Всевольг и Чудь Белоглазая

Глава 1. Дорога в Житин

Солнце стояло в зените, когда Всевольг выехал на гребень холма.

Он натянул поводья, и гнедой конь по кличке Туй, подарок Хепона – коневода из Кавитура, послушно замер, поводя влажными ноздрями. Ветер дул с юга, теплый, густой, пропахший полынью и сухой травой. Внизу, насколько хватало глаз, расстилалось поле — огромное, золотое, колышущееся, как шкура огромного зверя. Спелые колосья клонились к земле, и над ними, в прозрачном мареве, дрожал воздух.

Всевольг смотрел на это поле и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

Он покинул Кавитур месяц назад. Месяц — срок немалый, когда едешь неспешно, не гонишь, даешь коню отдыхать, самому себе — думать. За спиной остались леса, где прошло его детство, деревня старого кузнеца, где он стал мужчиной. Впереди лежал мир, которого он почти не знал.

Над полем, высоко в синеве, парил орел.

Всевольг поднял голову и долго смотрел на него. Птица описывала широкие круги, держась восходящих потоков теплого воздуха, и в ее полете было столько свободы, столько безмятежной, вековечной мудрости, что у молодого витязя перехватило дыхание.

Он закрыл глаза.

И сделал то, чему научил его много лет назад старый друид.

Воспоминания взорвались яркой вспышкой. Всевольг улетел мыслями в далекое прошлое. И, вот, он снова слышит голос учителя.

— Закрой глаза, мальчик.

Голос Древомудра был тихим, но в нем слышалась твердость, которая не терпела возражений. Всевольгу тогда едва минуло семь, и он сидел на траве, поджав под себя босые ноги, и слушал.

— Что ты видишь? — спросил друид.

— Ничего, — честно ответил мальчик. — Темноту.

— А если не глазами?

— Как это — не глазами?

Древомудр присел рядом, положил тяжелую ладонь ему на макушку. От ладони исходило тепло, и Всевольгу показалось на мгновение, что он слышит, как бьется сердце старого друида — медленно, глубоко, как бьется сердце самого леса.

Древомудр был высок — под два метра, — и даже в глубокой старости он не согнулся, не съежился, не утратил той особой, величавой стати, что бывает у старых деревьев, которые пережили не одно поколение людей. Он был не худым, но и не толстым — вполне в теле, как говорят о людях, чья плоть помнит и тяжелую работу, и сытную лесную пищу, и долгие годы, прожитые в ладу с природой. Широкие плечи, крепкая грудь, мощные руки — все в нем говорило о мощи, которая не ушла с годами, а лишь углубилась, стала спокойнее, терпеливее, опаснее. Под просторной мантией угадывалось тело человека, который мог и меч поднять, и дерево с корнем выворотить, и пройти по лесу день, не зная устали. Лицо его было словно вырезано из старого, выбеленного временем дерева — глубокие морщины прорезали лоб и щеки, оставляя нетронутыми лишь глаза, которые смотрели на мир со спокойной, всезнающей мудростью.

Но главное в его облике была борода.

Седая, густая, она спадала с подбородка тяжелой, почти неподвижной волной и достигала колен. В бороде этой, казалось, сплелись все оттенки старости: серебро инея, пепел костров, молочная белизна утренних туманов. Она была тщательно расчесана и разделена на три пряди, которые иногда заплетались в свободную косу, но чаще просто струились по груди, касаясь коленей, когда старик сидел.

Волосы его были такими же седыми, как борода, — длинные, густые, собранные на затылке в низкий хвост и перехвачены кожаным шнуром, сплетенным из тонких берестяных лент. Иногда, когда ветер гулял по лесной поляне, седые пряди выбивались из плена и кружились вокруг его головы, и тогда казалось, что вокруг старого друида клубится туман или сам дух леса обнимает его за плечи.

Но самые удивительные у Древомудра были глаза.

В молодости они, должно быть, были яркими, как весенняя листва, но годы углубили их, как углубляют русло реки, и теперь они стали цветом древнего леса в час заката — темно-зелеными, почти изумрудными, с золотистыми искрами, которые вспыхивали, когда друид смотрел на огонь или на солнце, пробивающееся сквозь листву. В этих глазах жила такая глубина, такая древняя, спокойная мудрость, что тому, кто встречался с ним взглядом, становилось одновременно и жутко, и радостно — словно он заглянул в самую сердцевину мира, где время течет иначе и где деревья помнят то, что люди давно забыли.

В правой руке Древомудр всегда держал посох.

Это был не просто посох — это было произведение искусства, выросшее, казалось, из самой земли, а не вырезанное человеческой рукой. Длинный, выше роста самого друида, он был сделан из древесины, которую невозможно было опознать — то ли древний дуб, то ли ясень, росший еще до Великой Беды, то ли и вовсе дерево, которого больше нет на свете. Древесина была темной, почти черной, но сквозь тьму проступали золотистые прожилки, похожие на молнии, застывшие в янтаре.

Вся поверхность посоха была испещрена рунами.

Они вились по стволу спиралями, переплетались, расходились и сходились вновь, образуя сложный, древний узор, который нельзя было прочитать, но можно было чувствовать. Руны были не вырезаны — они были выжжены с невероятным искусством, и каждая из них имела свой цвет и свою глубину: одни светились тусклой медью, другие отливали серебром, третьи казались провалами в черноту, из которой не возвращаются даже сны. Между рунами, в промежутках, были вырезаны изображения животных — волк с оскаленной пастью, орел с расправленными крыльями, медведь, стоящий на задних лапах, лось с ветвистыми рогами, рысь, припавшая к земле перед прыжком. Каждый зверь был сделан с такой тщательностью, с таким знанием повадок и характера, что казалось — стоит заговорить с ними, и они ответят.

Верхняя часть посоха была особенно искусной.

Вверху посох расходился на три ветви, как молодое деревце, пустившее побеги. Ветви эти были живыми — в том смысле, что они не были мертвой древесиной, а сохраняли гибкость и даже выпускали листья по весне. Они переплетались между собой, образуя подобие короны, и в этой короне, в самом центре, был закреплен кусок горного хрусталя — прозрачный, чистый, с искрой внутри, которая мерцала своим, не зависящим от солнца светом.

Одежды Древомудра соответствовали его сути.

Длинная мантия, спадавшая почти до земли, была сшита из тяжелой, добротной шерсти тусклого зеленого цвета — цвета мха на старых камнях, цвета лесной тени в полдень, цвета того неуловимого оттенка, которым окрашен воздух в глубине чащи. Ткань была плотной, прочной, хранившей тепло даже в самую лютую стужу и спасавшей от дождя в осеннюю непогоду. Но главное в мантии была не ткань, а вышивка, покрывавшая ее сложным, многослойным узором.

По подолу, по рукавам, по вороту вились травы и цветы, вышитые зелеными, коричневыми и золотыми нитями. Здесь можно было узнать и клевер, и папоротник, и дубовые листья с желудями, и тонкие, изящные ветви березы. Между ними прятались звери — волк выглядывал из-за стеблей, орел парил над кронами, лось застыл в вечном беге. Вся мантия была картой леса, его тайной летописью, зашифрованной в узорах.

Но самым главным украшением была вышивка на груди.

Там, где бьется сердце, желтыми нитями — такими яркими, что они, казалось, светились собственным светом, — было вышито Древо Жизни. Корни его уходили вниз, в подол мантии, ствол поднимался к горлу, а крона раскидывалась по плечам, и в ветвях ее, среди золотых листьев, прятались птицы и звери, солнце и луна, звезды и облака. Древо было вышито с таким искусством, с такой любовью к каждой детали, что глядя на него, хотелось верить, что оно настоящее, что оно растет на груди старого друида и питается его мудростью, как земля питается дождем.

— Есть разные способы видеть, — сказал Древомудр. — Глазами видят все. Даже звери. Но есть другое зрение — духом. Когда ты смотришь не на мир, а из мира. Понимаешь?

Всевольг не понимал, но кивнул. Он привык доверять учителю.

— Там, высоко, летит орел, — продолжал Древомудр. — Ты его не видишь, но он есть. Он видит землю с высоты. Каждый камешек, каждую травинку. Он видит зайца, который замер в траве, и мышь, которая крадется к своей норе. Он видит всё.

— Я хочу так видеть, — прошептал Всевольг.

— Тогда распахни дух. Отключи всякую мысль. Стань всем и всюду, словно ветер. Ветер касается всего. Даже птиц. Представь орла. Коснись его, как ветер. Стань частью его.

Всевольг закрыл глаза и представил орла. Он не знал, как выглядит птица — он никогда не видел ее вблизи. Но он чувствовал ее. Где-то высоко, в синеве, было что-то большое, сильное, свободное.

Сначала ничего не произошло. Потом мир качнулся.

Всевольг перестал чувствовать свое тело. Ноги, руки, живот — все исчезло, растворилось, осталось только странное, пьянящее чувство полета. Он падал, нет — он летел. Земля вдруг стала далекой, плоской, как стол, а лес — зеленым ковром, расчерченным серебряными нитями рек. Он видел зайца, который замер под кустом, и лису, которая кралась по опушке, и рыбу в прозрачной воде ручья.

Он был орлом.

— Вернись, — голос Древомудра донесся откуда-то издалека, с той самой земли, которая осталась далеко внизу.

Всевольг не хотел возвращаться. Ему было так легко, так свободно в этом теле, лишенном тяжести, лишенном страха, лишенном всего, что делало его человеком. Он хотел остаться здесь, в вышине, навсегда.

— Вернись! Сузь дух до границ своего тела! — повторил друид, и в голосе его прозвучала сталь. — Или затеряешься!

Страх вернулся. Всевольг испугался — не высоты, не полета, а того, что он может потерять себя, забыть, кто он есть. И в этот миг он снова стал собой. Он лежал на траве, дрожа всем телом, и не мог понять, где у него руки, а где крылья.

Древомудр помог ему сесть, подал воды из фляги.

— Ты справился, — сказал друид. — Но запомни: никогда не теряй себя. Ты не орел, ты человек, который смотрит глазами орла. Как только забудешь это — не вернешься.

Всевольг запомнил. На всю жизнь.

Воспоминания закончились. Он открыл глаза.

Мир вокруг изменился. Он все еще сидел в седле, все еще держал поводья, но он уже распахнул дух и был ещё и орлом одновременно. Глаза Всевольга изменились, стали орлиными. Витязь взирал с высоты, чувствуя воздушные потоки. Орлиное зрение увлекало своей пронзительностью. Каждый колос на поле был отчетлив, каждая травинка на склоне холма. Он видел, как ветер пригибает стебли, как в их тенях копошатся жуки, как далеко, на восточной оконечности поля, крестьяне заканчивают жатву и собирают снопы.

Он видел глазами орла.

Всевольг улыбнулся, позволил себе еще мгновение этого полета, этого всеобъемлющего, ясного зрения — и мягко, осторожно, как учил Древомудр, сузил дух до границ своего человеческого тела.

Конь фыркнул, переступил копытами, словно чувствуя его настроение.

— Ну что, — сказал Всевольг, потрепав Туя по шее. — Поехали?

Он направил коня вниз, к дороге, что уходила в густеющий на горизонте лес.

Лес встретил его прохладой.

Дубравы сменились сосновым бором, где пахло смолой и нагретой хвоей. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими золотыми лучами, и в этих лучах танцевали мошки. Дорога сузилась, превратилась в наезженную колею, уходящую в зеленый сумрак.

Всевольг ехал неспешно, прислушиваясь к лесу. Птицы щебетали, где-то стучал дятел, в кустах шуршало что-то мелкое и суетливое. Жизнь кипела вокруг, и это наполняло его чувством покоя, почти счастья.

К вечеру он решил сделать привал. Но прежде — добыть еды.

Он спешился, привязал Туя к молодой березе, снял с плеча лук — хороший, составной, из мореного дуба и рога, подарок его друга – лучника Нуоли, как и колчан с десятком стрел, что висел на поясе.

Всевольг огляделся, выбрал место на опушке небольшой поляны и сел на пенек, закрыв глаза.

Он искал не глазами — он искал духом.

Лес раскрылся перед ним, как книга. Он чувствовал каждое дерево, каждую корягу, каждую нору в земле. Мышиная возня под корнями старой сосны, белка, замершая на ветке с орехом в лапках, лисица, крадущаяся вдоль ручья. Но ему нужно было не это. Ему нужно было что-то крупное, на прокорм.

Вокруг было тихо. Мыши, белки, мелкая лесная живность. Но дальше, к югу, где ручей разливался в мелкое болотце, он заметил движение. Крупное, тяжелое. Кабан.

Всевольг сузил дух. Открыл глаза.

— Есть, — сказал он сам себе.

Он поднялся с пенька и бесшумно двинулся в ту сторону, где видел кабана. Но убивать его из лука сразу не стал. Сначала — проверить, как работает другая наука Древомудра – Живая Земля.

Он опустился на одно колено, коснулся ладонью земли. И воспоминания снова нахлынули.

— Положи руку, — сказал Древомудр. — Не просто положи. Наполни почву живой энергией души.

Всевольгу было десять. Он довел до вполне сносного уровня умение Распахнутого Духа, позволявшего ему быть единым с животным миром – видеть глазами птиц и зверей, слышать их ушами. Но с растениями дело шло туго. Умение Живая Земля никак не хотело достигать даже базового навыка.

— Я чувствую, — сказал он, прижав ладонь к теплой, влажной земле. — Она живая.

— Живая, — кивнул друид. — Но не так, как зверь. У зверя есть воля, есть желания. У растений — терпение. Оно не спешит, не боится, не хочет. Оно просто есть. Ты должен стать таким же.

— Я не умею быть терпеливым, — признался Всевольг.

— Научишься. Земля научит.

Древомудр сел рядом, скрестив ноги, и положил свою ладонь поверх ладони ученика.

— Закрой глаза, — сказал он. — Чувствуешь корни?

— Да. Они уходят глубоко.

— Проникни в них. Это не Распахнутый Дух. Чтобы достичь умения Живая Земля нужно быть не легким, растворенным в ветре, а тяжелым, но источающим. Твой дух сужен до тела, но жива льется потоком в корни.

Всевольг коснулся ладонью травы. Закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом он почувствовал, как будто прилип к земле, будто его рука приросла корнями. Он почувствовал корни, как продолжение себя. Что-то шевельнулось глубоко под землей — медленно, неохотно, как старик, которого разбудили после долгого сна.

— Они привыкли к медленной жизни. Но ты ускорь их, — прошептал Древомудр.

Всевольг пустил импульс и корни откликнулись. Они поползли вверх, толстые, узловатые, обвивая его ладонь, поднимаясь из земли, как змеи из спячки.

— Хорошо, — сказал друид, убирая руку. — Теперь отпусти их. Им в тягость такая скорость.

Всевольг разжал волю, и корни медленно уползли обратно в землю, оставив на ладони комочки влажной грязи.

— Ты справился, — улыбнулся Древомудр. — Но помни: земля никогда не помогает за просто так. Будь готов расплатиться своей живой. Всегда держи наготове еду.

Всевольг запомнил и это. Живая Земля – очень полезное умение. Корни повсюду, опутывают собой весь мир и могут вырваться в любом месте. Единственный недостаток этого навыка – это траты. Жива – энергия жизни, что идет от души и питает тело. Именно ее приходится отдавать, если хочешь управлять корнями. Если увлечься, то можно и в голодный обморок упасть.

Воспоминания снова ушли. Витязь коснулся земли ладонью и закрыл глаза.

Жива полилась невидимым потоком из тела Всевольга. Через руку прямо в корни. Он чувствовал их, глубоко под лесной подстилкой, сплетенные в сложную, древнюю сеть, которая помнила все, что происходило в этом лесу за сотни лет.

Корни дрогнули и двинулись.

Всевольг не видел, что происходит в пятидесяти шагах от него, за кустами орешника, но он чувствовал. Он чувствовал, как из земли вырвались толстые, жилистые корни старого дуба, как они обвили ноги кабана, когда тот наклонился к ручью напиться. Кабан взвизгнул, рванулся, но корни держали крепко — не навсегда, но на несколько мгновений.

Этих мгновений хватило.

Всевольг резко оторвал ладонь от земли и схватил лук, натянул тетиву до уха. Он видел сквозь кусты, видел, как кабан бьется, пытаясь освободиться. Стрела сорвалась с глухим звоном и вошла зверю точно в бок, за лопатку, в сердце.

Кабан дернулся раз, другой и затих.

Корни разжали хватку и медленно уползли обратно в землю.

Всевольг поклонился лесу.

Он подошел к добыче, опустился на колено. Кабан был крупный, летний, хорошо откормленный. Всевольг попросил у него прощения и помолился, как учил Древомудр. Он быстро и умело разделал тушу, отложив несколько кусков на ужин, остальное упаковав в мешок на завтра. В Житине, можно будет продать мясо или обменять на хлеб.

Витязь вернулся к коню, развел костер на поляне, насадил мясо на прут и устроился у огня, наблюдая, как капли жира падают на угли, шипят и взметаются маленькими языками пламени.

Мясо шипело на пруте, и жир, падая в огонь, взметался маленькими золотыми языками. Всевольг сидел у костра, вытянув ноги к теплу, и впервые за долгий день позволил себе расслабиться.

Он был молод — не исполнилось еще и двадцати, — но в его облике уже чувствовалась та особая, суровая стать, которую дают не годы, а труд и пережитые опасности. Длинные русые волосы, выгоревшие на солнце до цвета спелой пшеницы, были собраны сзади в низкий хвост, перехваченный простым кожаным ремешком. Несколько прядей выбились из плена, падая на высокий лоб и обрамляя лицо, загоревшее до бронзового оттенка долгими месяцами странствий.

Светло-серые глаза его, сейчас спокойные и полуприкрытые в усталости, смотрели на огонь с той странной, глубокой внимательностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть не только наружу, но и внутрь себя. В них отражалось пламя, и казалось, что в этих глазах — серых, как осеннее небо перед снегом, — тлеет собственный, негромкий огонь. Взгляд их был ясен и тверд, но в глубине таилась какая-то невысказанная печаль, словно Всевольг помнил что-то, чего не помнили другие, или знал то, что было скрыто от обычных глаз.

Нижнюю часть его лица украшала небольшая бородка — вернее, не бородка даже, а густая русая щетина, которая не успела разрастись в настоящую бороду, но уже придавала его облику мужественности и той легкой, небрежной дикости, что отличает вольных витязей от княжеских дружинников, гладко выбритых и расчесанных. Щетина эта, чуть более темная, чем волосы на голове, вилась мелкими кольцами, и в свете костра отливала медью.

Одет Всевольг был просто, но со смыслом — так, как одевают себя люди, привыкшие полагаться только на свои силы. Легкие кожаные доспехи, темно-коричневые, почти бурые, плотно облегали его широкую грудь и плечи. Кожа была мягкой, но крепкой, многократно проваренной в воске, — такой доспех не сковывал движений, но надежно защищал от случайного удара. Под ним виднелась простая льняная рубаха, потемневшая от пота и дорожной пыли. Поверх доспехов был накинут бежевый плащ — добротный, но без излишеств, из плотной шерсти, защищавшей и от ночного холода, и от летнего зноя. Плащ был заколот на правом плече простой бронзовой фибулой, и его край, выгоревший на солнце почти до белизны, лежал на коленях Всевольга, собирая капли упавшего жира.

Сапоги его были того же бежевого оттенка, что и плащ — из мягкой, хорошо выделанной кожи, с высокими голенищами, удобные и для верховой езды, и для пешего хода. Они были щедро смазаны жиром, и теперь, в свете костра, на их поверхности играли теплые, медовые блики.

Но главное, что приковывало взгляд, был меч.

Он лежал рядом с Всевольгом, в ножнах, но даже в покое этот клинок казался живым. Ножны были обтянуты черной кожей с тисненым узором из переплетающихся ветвей и листьев — память о лесе, где прошло его детство, и о Древомудре, научившем его чувствовать живую природу, и управлять ею с осторожностью. Но главное искусство таилось в навершии и гарде.

Навершие рукояти было выточено в виде головы сокола.

Птица смотрела вперед, с той спокойной, хищной уверенностью, которая отличает истинного охотника. Соколиные глаза были инкрустированы двумя крошечными янтарями, и в свете костра они вспыхивали глубоким, медовым огнем. Клюв был чуть приоткрыт, и казалось, что сокол вот-вот вскрикнет — резко, пронзительно, как кричат они в вышине, когда замечают добычу. Перья на голове были проработаны с такой тщательностью, что казались живыми — каждое перышко, каждая бороздка, каждая деталь.

Гарда меча, защищавшая руку, была стилизована под расправленные соколиные крылья. Они расходились в стороны широким, уверенным взмахом, и концы их чуть загибались вверх, как у птицы, готовой к броску. Перья на крыльях были выкованы с той же тонкой работой, что и на голове, — ярусы перьев переходили один в другой, создавая иллюзию движения, полета, стремительной атаки. Крылья были стальными, но в свете огня казалось, что они отливают золотом и бронзой, и тени от них плясали на траве, словно живая птица билась у ног витязя.

Сам клинок был скрыт в ножнах, но даже сквозь кожу угадывалась его сила. Этот меч некогда принадлежал Асдаргу, старому кузнецу. – Такие сейчас не делают, – любил повторять он. Асдарг рассказывал, что этому мечу может быть даже больше трехсот лет. Он достался ему ещё в молодости. Его создали во времена, когда за людей все делали чудо-механизмы, и буквально за пару мгновений. Да такого качества, что кузнецу во век не выковать, и из такого металла, что не знает ржавчины, а лезвие не затупляется. Этот меч был подарен Всевольгу Асдаргом со словами: – Держи. Я уже стар и мне он уже ни к чему. А тебе сослужит добрую службу. Берги его и он будет беречь тебя. У каждого великого меча в нынешнюю темную эпоху есть имя. Этот меч я назвал Рассекающий Сокол.

Для Всевольга его клинок был не просто оружием — он был продолжением души Всевольга, его крыльями, его когтями.

Всевольг опустил взгляд на рукоять, коснулся пальцами соколиной головы. Металл был холодным, но под пальцами чувствовалась скрытая, глубинная теплота — как у живого существа, притихшего в ожидании.

Он улыбнулся чему-то своему, отломил кусок подрумянившегося мяса, положил в рот и жевал медленно, глядя в огонь. Пламя отражалось в его серых глазах, и казалось, что в них горит собственный, ровный свет — неяркий, но устойчивый, как светильник в дальней келье отшельника. И было в этом свете что-то древнее, что-то такое, что не куется в горне и не дается на поле боя — что можно только выносить в себе, как вынашивают тайну, или обрести, как обретают дар.

Он сидел у костра — молодой витязь с соколиным мечом на поясе и серыми глазами, в которых жила память леса. И было в его облике что-то от птицы — та же собранная, внутренняя тишина перед полетом, та же готовность сорваться с места в любой миг, стоит лишь ветру позвать.

Но сейчас он отдыхал. Пламя лизало угли, мясо шипело, и звезды одна за другой зажигались над лесом, провожая уходящий день.

Всевольг откинулся спиной к стволу дерева, прикрыл глаза, и тени от соколиных крыльев на гарде легли на его колени, словно живая птица укрыла его своим крылом.

Солнце клонилось к закату. Лес наполнился густыми, длинными тенями, и в этих тенях угадывались очертания незнакомого, таинственного мира. Дневные птицы смолкли, уступая место ночным. Где-то вдалеке ухнула сова.

Мясо подрумянилось, зазолотилось, и витязь отломил кусок, жуя медленно, с наслаждением. Хорошо. Спокойно.

Он уже собрался подбросить в костер еще веток, когда услышал шаги.

Много шагов. Тяжелых, уверенных, не скрывающихся.

Всевольг не обернулся. Он продолжал сидеть к костру, спокойно отрезая ножом кусок мяса.

Из чащи вышли шестеро.

Мужики — крепкие, заросшие щетиной, в драных кафтанах, с дубьем и ножами за поясами. Разбойники. В этих лесах они всегда водились, особенно ближе к княжествам, где дороги не охранялись дружинами.

— Здорово, путник, — сказал первый, самый крупный, с рваным шрамом через всю щеку. — Ужинаешь?

— Ужинаю, — ответил Всевольг, не поднимая глаз.

— А нас не позовешь? Мы тоже проголодались.

— Мясо еще есть, — спокойно сказал Всевольг. — Можете взять. В мешке.

Разбойники переглянулись. Такого они не ожидали.

— А может, мы не только мяса хотим? — осклабился второй, помоложе, с кривым зубом. — Может, нам и конь твой приглянулся? И меч на поясе. И то серебро, что в суме звенит.

— Меч не отдам, — сказал Всевольг. — Коня тоже. А серебра у меня немного, могу поделиться.

— Ах ты щенок! — взревел шрамоватый. — Мы тебе по-хорошему, а ты!

Он выхватил дубину, и остальные последовали его примеру. Пятеро, шестой остался чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу.

Всевольг вздохнул.

Он не спеша отложил нож, поднялся, отряхнул колени. Рука легла на рукоять меча, но вынимать его он не торопился.

— Я не хочу никого убивать, — сказал он. — Уходите.

— А мы хотим! — крикнул шрамоватый и замахнулся.

Всевольг двинулся.

Это было быстро. Очень быстро. Он не доставал меча — достаточно было рукояти. Первый удар он принял на перекрестье, отбил дубину в сторону, и тут же, разворачиваясь, нанес ответный — не лезвием, плашмя, но с такой силой, что разбойник взвыл и выпустил оружие из разбитых пальцев.

Второй кинулся с ножом. Всевольг ушел в сторону, перехватил руку, дернул, и разбойник, вскрикнув, упал на колени, прижимая к груди вывернутое запястье.

Третий и четвертый напали вместе. Всевольг присел, пропуская дубину над головой, и в прыжке достал второго — рукоять меча встретилась с виском, и разбойник рухнул как подкошенный. Третий получил удар в живот, согнулся пополам, и Всевольг, развернувшись, рубанул его кулаком по спине.

Оставшиеся, что стояли в стороне, побледнели и бросились наутек, не дожидаясь своей очереди.

Шрамоватый, держась за сломанные пальцы, попятился, глядя на Всевольга с ненавистью и ужасом.

— Кто ты? — прохрипел он.

— Путник, — ответил Всевольг. — Уходи. И больше не нападай на тех, кто сильнее тебя.

Разбойник выругался сквозь зубы, пнул ногой своего товарища, который пытался подняться с земли, и оба, прихрамывая и охая, скрылись в чаще.

Всевольг проводил их взглядом, потом вернулся к костру, подбросил веток. Мясо еще было теплое. Он отрезал новый кусок, съел, запил водой из фляги.

Тишина вернулась в лес.

Он сидел у огня, и в его ушах все еще звенело эхо недавней схватки. Уроки старого друида не прошли даром. Всевольг научился сохранять духовное равновесие и не убивать понапрасну. Древомудр бы его похвалил, а Асдарг бы сказал, что он слишком мягок.

Всевольг помнил, как впервые пришел к Асдаргу и переступил порог кузницы в Кавитуре.

Ему тогда было двенадцать, и он пришел пешком из самого сердца Дивьего Леса, семь дней пробираясь через чащобы и болота, потому что старый друид сказал: «Дорогу найдешь сам. Ты теперь умеешь спрашивать у земли». И земля привела его к деревне, затерянной у подножия Скалистого хребта, где дым от кузнечных горнов смешивался с утренним туманом, а звон молота разносился по округе, как колокольный звон.

Кузница стояла на отшибе, у самой кромки леса. Стены ее были сложены из грубого камня, крыша крыта дранкой, почерневшей от копоти. Из трубы валил густой дым, и воздух вокруг дрожал от жара. Всевольг остановился у порога, перевел дыхание и постучал.

— Войди, — раздался голос изнутри — низкий, хрипловатый, но в нем чувствовалась такая сила, что у мальчика мурашки побежали по спине.

Он толкнул тяжелую дверь и вошел.

Внутри было полутемно, только горн пылал в углу, разгоняя тьму багровым заревом. Воздух пах раскаленным металлом, угольной пылью и еще чем-то неуловимым — древним, как сама земля. Посреди кузницы, у наковальни, стоял человек.

Всевольг ожидал увидеть немощного старца, согбенного годами. Асдарг оказался иным.

Он был высок — даже выше Древомудра, — и широк в плечах так, что казалось, будто в груди его уместилось два сердца. Грудь и руки его были обнажены, и на коже, загоревшей до цвета темной бронзы, виднелись десятки шрамов — старых, побелевших от времени. Тело его было телом воина — каждый мускул, каждая жила проступали под кожей, как корни старого дуба, и в этой сухой, жилистой силе было что-то от древних исполинов, о которых рассказывал Древомудр.

Но самое странное открылось Всевольгу, когда он опустил взгляд ниже.

Левая нога Асдарга была заменена протезом.

Он стоял на искусно сделанной конечности из металла, который Всевольг не смог бы назвать сталью. Металл этот был светлее обычной стали, отливал матовым серебром и казался легким, почти невесомым, хотя по тому, как уверенно держалось на нем тело старого воина, становилось ясно — протез этот прочнее любой человеческой кости. Составлен он был из множества тончайших пластин, которые двигались с тихим, едва слышным шелестом, повторяя каждое движение живого тела. В колене и ступне были вделаны сочленения, позволявшие ноге сгибаться и разгибаться с той же плавностью, что и настоящая. На внешней стороне бедра, на том месте, где металл переходил в живую плоть, Всевольг заметил едва различимые письмена — тонкие, изящные знаки, выгравированные с такой тщательностью, словно их наносил не кузнец, а ювелир.

И точно такой же — или, вернее, такой же искусный, но иной по форме — протез заменял Асдаргу правую руку от плеча.

Рука эта была чудом кузнечного искусства. Пальцы, длинные и тонкие, сжимали рукоять молота с той же силой и уверенностью, с какой живые пальцы сжимали бы оружие. В сочленениях плеча и локтя, под тончайшей сетью металлических сухожилий, мерцали вставки из того же странного, светящегося изнутри камня, что Всевольг видел на обломках летающей машины в лесу. Когда Асдарг поднимал руку, камень этот вспыхивал слабым голубым светом, и металлические пальцы сжимались с такой силой, что молот, казалось, мог раздробить наковальню.

На плече, там, где протез соединялся с телом, была выбита еще одна руна — знак, который Всевольг не узнал, но который показался ему древнее всех знаков, что он видел в книгах Древомудра.

— Что уставился? — спросил Асдарг, и в голосе его прозвучало не злое, но тяжелое веселье. — Протезов не видал?

— Нет, — честно ответил Всевольг. — Таких не видал.

— Таких больше ни у кого нет, — сказал старый кузнец и опустил молот на наковальню. — Не уцелело.

Он сделал шаг вперед, и Всевольг впервые увидел его лицо.

Лицо Асдарга было лицом человека, прожившего не одну человеческую жизнь. Кожа, обтягивающая высокие скулы, была покрыта сетью морщин — глубоких, как трещины на высохшей земле. Короткая седая борода, жесткая и колючая, обрамляла мощную челюсть. Но главное, что приковывало взгляд, были глаза — светлые, прозрачные, как горный хрусталь, с узкими зрачками, которые смотрели на мир с той спокойной, нечеловеческой древностью, что бывает у самых старых деревьев или самых старых камней.

Один глаз Асдарга был закрыт — через левый глаз тянулся шрам от виска до скулы, пересекая пол-лица. Но, несмотря на шрам глаз смотрел остро, цепко, и в этом взгляде было столько выжившей, неугасшей силы, что Всевольг невольно выпрямился, чувствуя себя так, будто на него смотрит не старый калека, а нечто гораздо более древнее и опасное.

— Древомудр прислал? — спросил Асдарг, оглядывая его с головы до ног.

— Да.

— Худой, — констатировал кузнец. — Как прут. И что мне с тобой делать?

— Научите меня биться, — сказал Всевольг.

Асдарг усмехнулся, и в усмешке его мелькнуло что-то хищное, нестариковское. Металлические пальцы его правой руки сжались с тихим звоном.

— Биться? — переспросил Асдарг. — А ты знаешь, что значит биться по-настоящему?

— Я знаю, — твердо ответил Всевольг.

Старый кузнец прищурился — единственным глазом, прозрачным и острым, — и долго смотрел на мальчика. В этом взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Только холодная, прицельная оценка.

— А ведь и, правда, знаешь, — сказал он, наконец. — Что ж, бери молот. Пока не научишься ковать свой собственный меч, в руки его не получишь.

Только много позже Всевольг узнал, кто такой на самом деле Асдарг Острый Глаз.

Древомудр рассказал ему об этом холодным зимним вечером, когда они сидели у огня в его лесной обители, и за окном выл ветер, заметая сугробами старые тропы.

— Асдарг старше, чем кажется, — сказал друид, помешивая угли длинным прутом. — И он не просто старый воин, мальчик. Он Астур.

— Астур? — переспросил Всевольг, впервые слыша это слово.

Древомудр кивнул, и лицо его в свете огня стало похоже на древнюю маску — ту, что хранят в святилищах и достают только в самые важные ночи.

— Были когда-то такие воины, — сказал он. — Раса долгожителей, которую называли астурами. Не бессмертные, как цари Атлани или князья Турра, не друиды, как я, не маги, как те, кто учил меня. Но они могли жить до пятисот лет, а то и больше. И у них были способности.

— Какие способности? — шепотом спросил Всевольг.

— Астуры были воинами, каких мир больше не видел, — ответил Велимудр, и в голосе его прозвучала странная нотка — смесь восхищения и горечи. — Они были быстрее, сильнее, выносливее обычных людей. Говорят, один астур мог сражаться с сотней простых воинов и выйти победителем. А десяток астуров в паре с парой магов...

Он замолчал, глядя в огонь, и Всевольг затаил дыхание.

— Десяток астуров мог противостоять механизированной армаде Атулани, — продолжил друид тихо. — Две сотни солдат в доспехах с усилителями. Боевые машины, которые летали над полем боя и сеяли смерть. Каменные големы, которые шли стеной, сокрушая всё на своем пути. Десяток астуров останавливали эту армаду. Понимаешь?

Всевольг не понимал до конца, но кивнул. Он чувствовал, что речь идет о чем-то великом и страшном.

— Астуры были элитой воинства Объединенных Великих Княжеств Турра, — сказал Древомудр. — Самыми лучшими из лучших. Они носили доспехи из легендарной стали, которую не могли пробить ни меч, ни стрела. Они владели оружием, которое сейчас называют магическим, хотя в те времена его называли иначе — технологией. У них были летательные машины быстрее ветра. И они были верны своим князьям до последней капли крови.

Он помолчал, потом добавил, и голос его стал глуше:

— А потом наступила Большая Беда.

— Война? — спросил Всевольг.

— Война, — кивнул Древомудр. — Война между Союзом Великих Княжеств Турра и Атуланью. Два великих мира, два великих народа, каждый по своему. Говорят, что туры и атуланцы создали оружие, способное уничтожить всё живое. Лучи смерти, которые пронзали землю до самого сердца. Кристаллы силы, которые черпали энергию из недр планеты. И в последней битве, когда обе стороны применили всё, что у них было, произошло то, что теперь называют Великой Бедой.

— Что произошло?

— Кристалл Атулани, — сказал Велимудр, и в его голосе вдруг послышался страх — древний, нечеловеческий страх, который не мог вытравить из себя даже тот, кто прожил три сотни лет. — Кристалл Тиамат. Сердце Атулани. Он вышел из-под контроля. Никто не знает, что случилось — то ли лучи смерти ударили в него, то ли атуланские жрецы перестарались. Но в один день и одну ужасную ночь Тиамат высвободил свою силу. Земля содрогнулась, небо раскололось, и волна огня и воды прошла по всему миру. Атулань ушла под воду за несколько часов. Великие Княжества Турра сгорели дотла. Другие земли...

Он замолчал, покачал головой.

— Других земель больше нет, — закончил он. — Теперь мир покоится на руинах былой мощи. И находится в мерзости запустения.

— Мерзости запустения? — переспросил Всевольг, не понимая.

— То, что ты видишь вокруг, мальчик, — это осколки великого мира, — сказал Древомудр. — Нынешние княжества — жалкие деревушки по сравнению с тем, что было. Их князья называют себя великими, но они не знают даже сотой доли того, что знали простые ремесленники в Атулани и княжествах Турра. Их дружины — это горстка мужиков с дубьем, а не механизированные армии, которые умели сражаться на земле, в воде и в небе.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Астуры же теперь не более чем израненные старики. Их осталось так мало, что можно пересчитать по пальцам одной руки. И каждый из них — живой памятник тому миру, который мы потеряли.

— Асдарг, — прошептал Всевольг. — Он астур?

— Да, — сказал Древомудр. — Один из последних. И он старше, чем ты думаешь.

— Сколько ему?

— Меньше, чем мне, — усмехнулся друид. — Но немало. Поговаривают, что ему около трехсот лет. Он был воином в последней войне, Всевольг. Он сражался в битве, когда пало одно из величайших княжеств Турра, чье название ныне носит простая деревня. И он потерял там ногу и руку.

— И поэтому у него протезы? — спросил Всевольг.

— Да. Протезы из стали, которую больше никто не умеет ковать. По видимому, он их нашел где-то под руинами Кавитура.

Велимудр замолчал, глядя в огонь. Потом добавил тихо:

— Теперь ты понимаешь, к кому я тебя отправил, мальчик? Асдарг — это не просто старый кузнец. Это последний из великих воинов. И если он согласился учить тебя, значит, увидел в тебе то, что заметил и я.

— Что?

— Потенциал, — сказал друид. — Потенциал стать таким, каким были астуры, возможно.

Теперь, сидя у костра в лесу по пути в Житин, Всевольг вспоминал эти слова и улыбался.

Он вспоминал, как в первый год в Кавитуре боялся даже смотреть на протезы Асдарга — на эту диковинную сталь, которая двигалась как живая, на голубое свечение камней в сочленениях, на древние письмена, выгравированные на металле. Но потом привык. И понял, что для старого кузнеца его протезы были не напоминанием о потере, а оружием — таким же, как меч или молот.

Асдарг мог металлической рукой сжать железный прут так, что тот гнулся, как глина. Мог ударить протезом ноги так, что доски настила разлетались в щепки. Но при этом он мог держать в металлических пальцах хрупкую стеклянную флягу, не раздавив ее, и мог погладить рукой голову щенка, прибившегося к кузнице, так, что тот визжал от удовольствия.

— Такой стали ни одному кузнецу не выковать, — говорил Асдарг, глядя на свою правую руку, — И мне тоже. Но это не значит, что нужно опускать руки и ничего не делать. Постепенно мир восстановится. А пока мы будем делать, что можем. Так что бери мальчик и куй пока горячо.

Воспоминания закончились. Всевольг посмотрел на свои руки. Чистые. Ни крови, ни царапин. Шестерых разбойников он отпустил живыми, с легкими ранами — достаточно, чтобы запомнили урок, но не настолько, чтобы кто-то умер от потери крови или заражения.

Асдарг бы, наверное, проворчал: «Мягок ты, мальчик. В настоящем бою враг не побежит, если ты его только по рукам ударишь».

Но сейчас был не настоящий бой. И Всевольг не хотел начинать свой путь с убийства.

Он подбросил в костер сухих веток, и пламя взметнулось выше, разгоняя сгущающуюся темноту. Над головой, в черном небе, уже зажглись первые звезды.

Молодой витязь достал из сумы кусок хлеба, бережно завернутый в чистую тряпицу, отломил половину, съел с остатками мяса. Потом привалился спиной к стволу дерева, вытянул ноги к огню.

Завтра он будет в Житине. Завтра начнется что-то новое.

А пока — тишина, лес, костер и дорога, которая ждет.

Всевольг закрыл глаза и позволил сну забрать его в свои объятия. Меч лежал рядом, под рукой, рукоятью к ладони. Конь тихо перебирал копытами у березы. Костер потрескивал, догорая.

И в той зыбкой, пограничной дремоте, когда сознание уже скользит в сон, но еще цепляется за явь, к нему пришли воспоминания.

Он снова был мальчишкой, сидел на коленях у Древомудра в его лесной обители, и вечерний свет просачивался сквозь листву, раскрашивая всё вокруг в цвета старой бронзы. Вопрос тот вертелся у него на языке давно, но всё никак не решался сорваться. Всевольг тогда впервые увидел, как в деревню пришли чужие люди — купеческий обоз с женщинами и детьми, — и увидел, как маленькая девочка держит отца за руку, а мать поправляет ей волосы. И что-то острое, болезненное кольнуло его тогда в груди.

— А у меня были родители, учитель? — спросил он, глядя на свои босые ступни, перепачканные лесной землей.

Древомудр долго молчал. Он сидел на пне, перебирая сухие травы, и пальцы его, узловатые, как корни старого дерева, замерли на мгновение.

— Были, — сказал он наконец. Голос его был тих, но в этой тишине чувствовалась тяжесть прожитых лет.

— Где они?

Друид отложил травы, повернулся к мальчику. В его глазах, зеленых и глубоких, как омут, Всевольг увидел что-то, чего не мог тогда понять. Сожаление? Боль? Или ту древнюю, вековечную печаль, которую носят в себе те, кто пережил слишком многих?

— Я нашел тебя младенцем, — сказал Древомудр. — В лесу, глубоко в чащобе, куда даже звери редко заходят. Была осень, листья уже опадали, и в воздухе пахло дымом и железом.

Всевольг затаил дыхание.

— Твоя мать лежала на земле, — продолжал друид, и голос его стал еще тише, словно он говорил с самим собой. — Она была мертва, мальчик. Уже несколько часов, может быть, больше. Но тело ее было нетронуто — ни звери, ни птицы не приблизились к ней. Лес хранил ее, как хранят святыню.

— А она была красивая? — спросил Всевольг шепотом.

— Очень, — ответил Древомудр, и в его старческих глазах что-то дрогнуло. — Одета она была как княгиня — в тяжелый шелк, расшитый золотыми нитями. Таких тканей нынче не делают ни в одном княжестве. А на лице ее было спокойствие. Такое спокойствие бывает у тех, кто уже знает, что смерть — это не конец.

— Как ты понял, что она моя мать?

Древомудр указал на грудь мальчика, туда, где под рубахой бился на шнурке тяжелый медальон.

— Она держала в руках сверток. А в свертке был ты. Ты не плакал, когда я подошел. Ты смотрел на меня своими серыми глазами, и в них уже тогда было что-то такое, — он замолчал, покачал головой. — Я взял тебя на руки, и в тот же миг услышал ее дух. Он еще не покинул это место, понимаешь? Тело не жило, но дух оставался — тот, что просит, напоминает, наставляет. И он попросил меня позаботиться о тебе.

— Она говорила с тобой?

— Не словами. Духи говорят иначе — чувствами, образами. Я почувствовал ее любовь к тебе, мальчик. Такую сильную, что она не угасла даже после смерти. И я дал обещание.

— А отец? — выдохнул Всевольг. — Ты знаешь, кто мой отец?

Древомудр покачал головой.

— Нет, мальчик. Кто твой отец — я не знаю. Быть может, он погиб там, откуда она прилетела. Быть может, он остался в той стране, из которой она бежала. Этого я не ведаю.

— Прилетела? — переспросил Всевольг, не поняв.

Друид поднялся с пня, прошел к краю поляны и долго смотрел в небо, туда, где сквозь кроны деревьев пробивался вечерний свет.

— Я совершил над ней погребальный обряд, — сказал он, не оборачиваясь. — По всем древним традициям, со всеми почестями, какие только знал. Сложил костер из сухих дубовых веток и березовых поленьев, положил ее тело на самый верх, накрыл белым полотном, расшитым листьями и желудями — тем полотном, что хранилось у меня для самых последних проводов.

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивают сучья в костре, у которого они сидели.

— Я читал над ней слова, которые читали еще мои учители, когда мир был другим. Слова на древнем языке, что старше всех людских наречий. Я звал огонь, и огонь пришел — чистый, жаркий, милосердный. Он принял ее тело и поднял дым к небу, чтобы душа нашла дорогу к предкам.

Всевольг слушал, не дыша. В ушах его стоял звон, как бывает, когда долго смотришь на пламя.

— Когда костер прогорел, я собрал ее пепел в глиняную урну, — продолжал Древомудр. — Выбрал место на поляне, где растет молодая береза — тонкая, белоствольная, которую солнце ласкает с утра до вечера. Выкопал ямку у самых корней и рассыпал пепел, смешивая с землей, чтобы она стала частью дерева, частью этого леса, частью этого мира, в который она прилетела.

Он повернулся к мальчику, и в глазах его стояла тихая, вековая печаль.

— А потом я нашел камень. Гладкий, серый валун, что лежал у ручья, омываемый водой много лет, пока не стал гладким, как шелк. Я приволок его к березе, вкопал глубоко, чтобы стоял крепко, веками. И на том камне я вырезал знак.

— Какой знак? — прошептал Всевольг.

Древомудр указал на его грудь, туда, где под рубахой висел медальон.

— Тот же, что на твоем камне. Сокола с расправленными крыльями, летящего к солнцу. Я не знал ее имени, мальчик. Но символ у нее хороший. Это надежный оберег от всякого зла. И я подумал: пусть этот камень будет ей памятником. Пусть сокол сторожит ее покой, как сторожит он тебя.

Он помолчал, потом добавил тихо:

— Я посадил ту березу не случайно. Береза — дерево женское, светлое, оно хранит души матерей, что ушли раньше времени. Ее корни пьют ту же землю, что хранит пепел твоей матери. Ее ветви тянутся к небу, куда ушла душа. Если захочешь — я покажу тебе это место. Ты можешь приходить туда, когда захочешь побыть с ней.

Всевольг часто ходил к той березе.

Он вырос вместе с деревом — сначала мальчик приходил к тонкому, хрупкому саженцу с белой корой, обвязывал его берестой, чтобы ветер не сломал. Потом березка окрепла, потянулась вверх, и Всевольг, уже подросток, сидел в ее тени, прислонившись спиной к гладкому, прохладному стволу, и слушал, как шелестят листья. Он не знал ее лица, не знал ее голоса, не знал даже имени. Но в шелесте березовых листьев ему иногда чудились слова — тихие, ласковые, каких он никогда не слышал от сурового Древомудра.

Он приходил к поминальному камню, что стоял у подножия березы, и подолгу молчал. Камень был гладкий, серый, с вырезанным на нем соколом — точь-в-точь таким, как на его медальоне. Пальцы Всевольга сами находили на камне знакомые очертания: расправленные крылья, гордую голову, зоркий глаз. И каждый раз, когда он касался резьбы, ему казалось, что он касается руки матери — той руки, что держала такой же камень у своей груди.

Он рассказывал ей обо всем. О том, как научился смотреть глазами орла, как впервые победил Асдарга в учебном бою, как выковал свой первый меч, который разлетелся на осколки, и как старый кузнец не стал его ругать, а только положил руку на плечо и сказал: «Ничего. В следующий раз получится».

Мать не отвечала. Но Всевольгу казалось, что она слышит. Что она смотрит на него из шелеста листьев, из мягкого света, что падает сквозь ветви, из самого воздуха, пропитанного запахом бересты и лесных трав.

Однажды, когда ему было уже пятнадцать, он сидел у березы, и ветер доносил запах железа с той стороны леса, где, по рассказам Древомудра, упала та странная летающая машина. Всевольг знал это место — он бывал там, видел обломки, уже поросшие мхом и плющом, видел рваный металл, который не брала ни ржавчина, ни время. Видел странные письмена на обшивке — знаки, которых не было ни в одном языке, известном ему.

И однажды он спросил Древомудра прямо:

— Что там упало, учитель? Откуда прилетела моя мать?

Друид тогда долго молчал. Потом сел на свое любимое место — старый пень, источенный жуками, — и заговорил.

— Это была летающая машина, — сказал он. — Такие создавали во времена Атулани и Великих Земель Турра. На таких стальных птицах летали князья Турра — высокие, светловолосые люди, и Атуланцы, которые строили города в облаках и черпали силу из кристаллов, что добывали в недрах гор.

— Турра? — переспросил Всевольг. — Я не слышал о такой земле.

— И не услышишь, — вздохнул Древомудр. — Ее больше нет. Как нет и Атулани. Как нет многих земель, что были до Великой Беды.

— Что это за Беда?

Велимудр посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах отражалась такая глубина времени, что у Всевольга перехватило дыхание.

— Сто лет назад, мальчик, мир изменился. Навсегда. Были страны, где люди летали выше облаков, где железные повозки двигались без лошадей, а свет зажигался одним прикосновением пальца. Были города, которые сверкали стеклом и металлом, и в них жили те, кто считал себя богами.

Он помолчал, и голос его стал глуше.

— А потом наступила Ночь Огня. Говорят, люди сами создали оружие, способное уничтожить всё. И они его применили. Земля содрогнулась, небо раскололось, и волна огня прошла по равнинам, смывая города, как волна смывает песчаные замки. Атулань ушла под воду за один день и одну ночь. Земли Турра горели три дня. Древних лесов, таких, как наш Дивий Лес, почти не осталось. Лишь пустыни, молодые леса, да моря.

— А ты? — прошептал Всевольг. — Ты видел это?

Древомудр не ответил. Но в его молчании было всё.

Поговаривали в окрестных деревнях, что Древомудру неведом возраст. Кто говорил — триста лет, кто — пятьсот, а самые смелые шептали, что друид помнит времена, когда в лесах еще водились драконы, а по рекам плавали корабли из стран, которых теперь даже на картах не сыщешь. Всевольг не знал правды. Он знал только, что учитель его видел мир иным — более великим, более светлым, более страшным.

И что в этом мире, до Великой Беды, жила его мать. Летала на стальных птицах. Носила шелка, расшитые золотом. И бежала от чего-то или к кому-то, когда смерть настигла ее в глухом лесу, где не было ни городов, ни дорог, только вековые дубы да тихие ручьи.

Всевольг очнулся от воспоминаний.

Костер почти догорел, только красные угли тлели в пепле, разгоняя тьму на несколько шагов вокруг. Ночной лес жил своей жизнью — где-то ухнула сова, в кустах прошуршало что-то мелкое, ветер шевелил ветви, и они тихо, жалобно скрипели.

Он машинально коснулся рукой груди. Под рубахой, на тонком кожаном шнурке, висел медальон — теплый от тела, тяжелый, чуть шершавый от времени. Всевольг вытащил его наружу, поднес к тлеющим углям.

Камень цвета неба — глубокий, чистый, лазурный, как летнее небо над полем, — тускло блеснул в красноватом свете. Он был оправлен в светлый металл, незнакомый Всевольгу — легкий, но невероятно прочный, не тускнеющий от времени и не царапающийся от ударов. На камне была вырезана искусная работа — сокол с расправленными крыльями, тот самый, что потом стал навершием его меча.

Всевольг провел пальцем по резьбе, чувствуя каждую линию, каждое перышко. Медальон этот был с ним всегда. Древомудр надел его на шею младенцу в тот самый день, когда нашел среди обломков летающей машины, и с тех пор Всевольг не снимал его ни на миг. Даже в бане, даже в бою — медальон всегда был с ним, прирос к груди, стал частью его, как сердце или дыхание.

Он не знал, что означал этот камень. Не знал, был ли он родовым знаком, оберегом или просто украшением. Но иногда, в минуты глубокой тишины, когда Всевольг сжимал его в ладони, ему казалось, что он чувствует тепло, которое не могло исходить от простого камня. Тепло чьих-то пальцев, державших его до него. Тепло матери.

Он вспомнил поминальный камень у березы — гладкий, серый, с вырезанным соколом, таким же, как на его груди. Он вспомнил, как в детстве подолгу водил пальцами по той резьбе, повторяя линии крыльев и хвоста, как учился различать каждую деталь, каждую черточку, выбитую рукой Древомудра много лет назад. Казалось, что камень хранит в себе не только пепел матери, но и его собственную, мальчишескую тоску по той, кого он никогда не знал.

— Кто ты была? — прошептал он в ночь. — Откуда ты прилетела? И что искала в этом лесу?

Тишина не ответила. Только угли тихо потрескивали, рассыпаясь в пепел, да где-то далеко прокричала ночная птица, принявшая лунный свет за рассвет. А в шелесте березовых ветвей над ним ему почудился слабый, едва уловимый ответ — такой же тихий, как шорох листьев, и такой же неуловимый.

Всевольг сунул медальон обратно за пазуху, лег на плащ, подстелив под голову седло. Меч лежал рядом, соколиная голова на навершии тускло блестела в свете умирающего костра.

Костер догорел. Угли покрылись пеплом, и только тонкая струйка дыма поднималась к звездам, теряясь в черном небе. Лес затих, убаюканный ночной прохладой.

Всевольг спал, и во сне ему привиделась береза на лесной поляне — высокая, стройная, с белым стволом, который светился в лунном свете. Ветви ее мягко шелестели, и в этом шелесте слышалось что-то успокаивающее, древнее, материнское. У корней березы стоял серый камень с вырезанным на нем соколом — точь-в-точь таким, как на его медальоне. И чей-то тихий голос, похожий на шелест листьев и трепет березовой коры, прошептал ему что-то, чего он не запомнил, но что осталось в нем теплом, разлившимся по груди, там, где под рубахой бился камень цвета неба с вырезанным на нем соколом.

Лес спал вокруг, и в этом сне было что-то древнее, доброе, охраняющее.

Впервые за долгие годы Всевольг чувствовал, что он там, где нужно.

Глава 2 Чудий лес

Княжество Житин встретило Всевольга не звоном мечей, а запахом свежего хлеба и навозной жижей, в которой вязли колеса телег. Дорога, петлявшая между полей, вывела его к деревянным стенам посада — высоким, рубленым из вековых сосен, с башнями по углам, на которых лениво переминались с ноги на ногу стражники. Стены эти видали виды: местами бревна почернели от времени, местами были залатаны свежим деревом, но в целом крепость выглядела надежной, крепкой, поставленной на совесть теми, кто знал цену покою.

Всевольг въехал в ворота, миновал ров с подъемным мостом — сейчас опущенным, ибо день был мирный, — и оказался на торговой площади. Здесь жизнь била ключом. Мужики в грубых сермягах и лаптях везли на телегах зерно, бабы в расшитых передниках продавали холсты, глиняную посуду, крашеные нитки. Кузнец звенел молотом в открытой кузнице, выковывая подкову, и рыжие искры летели на мостовую, шипя в лужах. Пахло сеном, лошадиным потом, печеным хлебом из ближней пекарни и кислыми щами — нехитрым варевом, что тянуло из раскрытых окон корчмы.

Но было в этой суетливой, привычной жизни что-то такое, что резало глаз опытному страннику. Люди не поднимали глаз на лес. В Кавитуре, в Дивьем Лесу, лес был кормильцем, защитником, соседом — к нему ходили как к живому, с почтением и опаской, но ходили. Здесь же, стоило взгляду упереться в темнеющую на горизонте стену деревьев, лица омрачались, разговоры умолкали, и люди торопились по домам, словно боялись, что ночь настигнет их на открытом месте. Лес за околицей казался не частью живого мира, а стеной, за которой начиналось что-то чужое, враждебное, то, о чем не говорят вслух и стараются не думать перед сном.

Всевольг спешился у корчмы — добротного сруба с покосившимся крыльцом и закопченным окном. Привязал Туя к коновязи, потрепал по шее. Конь фыркнул, переступил копытами, косясь на лес умным темным глазом. Словно тоже чуял то, что люди предпочитали не замечать.

Внутри корчма оказалась полна народу. За длинными столами сидели возчики, мелкие торговцы, несколько дружинников в потертых кольчугах. Горели свечи в железных светцах, чадили масляные лампы, и над всем этим висел густой, многослойный запах — кислого пива, жареного лука, мужского пота и дешевого табака, который курили заезжие купцы.

Всевольг заказал хлеба, меду и похлебки. Баба-стряпуха, дородная, с красными от жара руками, принесла ему миску дымящегося варева и ломоть ржаного хлеба, посыпанного крупной солью. Он сел у окна, чтобы видеть и площадь, и дверь, и принялся за еду не спеша, с тем сосредоточенным удовольствием, с каким едят люди, привыкшие, что горячая пища — не всегда обычное дело.

Рядом, за соседним столом, сидели трое мужиков в грубых сермягах, перетянутых веревками. Лица их были обветрены, руки в мозолях — землепашцы, видать, пришедшие в посад по делам. Они говорили вполголоса, наклоняясь друг к другу, и в их шепоте было что-то от той особой, глухой тревоги, которая не выкрикивается на площади, а тлеет в углах, как головня под пеплом.

— Снова пропали, — сказал один, самый старый. Борода его, седая и редкая, топорщилась на остром подбородке. — Кузнецова дочь с подружками за ягодами пошла. Намедни еще, третьего дня. И ни одна не вернулась.

— Может, заблудились? — робко предположил второй, помоложе, с жидкими усами и испуганными глазами. — Лес-то большой.

— В своем-то лесу? — усмехнулся третий, коренастый, с плечами как коромысло. — Где с пеленок грибы собирают, где каждую тропку знают? Нет. Точно вам говорю. Это Чудь Белоглазая.

Всевольг, не оборачиваясь, навострил уши.

— Князь дружину туда отправлял, — продолжал старик, понижая голос до шепота. — Десяток лучших воинов, с воеводой во главе. И что ты думаешь? Тишина. Ни слуху, ни духу. Кони потом без седоков выбежали, из чащи. Гривы — колтуном, глаза — дикие.

— А что за Чудь Белоглазая? — спросил Всевольг, оборачиваясь и глядя на мужиков в упор.

Те вздрогнули. Старик оглядел его — молодого, плечистого, с мечом на поясе и серыми глазами, в которых не было ни страха, ни спеси, а только спокойное, твердое любопытство. Видать, что-то в этом взгляде успокоило мужика, потому что он вздохнул, почесал затылок и махнул рукой.

— Ты, парень, видать, издалека?

— Из Кавитура, — ответил Всевольг, отодвигая миску. — Иду, куда глаза глядят.

— Ну, тогда слушай, кавитурец. Есть у нас тут, за околицей, Чудий Лес. Так исстари зовется, может, с тех пор, как Житин наш построили. И сколько существует наш город, столько о Чудьем Лесе пугающих былин сказывают. Говорят, живет в глубине лесной народ Чудь Белоглазая. Глаза у них белые, как молоко парное, волосы — тоже белые. Кто их завидит, так сразу они исчезают, а после них чудище огромное появляется. Видал я одного издалека, когда еще молод был, далеко за грибами ходил. Вымахивает с добрую сосну, руки — как колоды, а в глазах — огонь белый, ровно свеча в тумане. Шаг шагнет – земля дрожит.

— И никто с ними так и не совладал? — спросил Всевольг.

— Князь наш, Доброзор, пытался. Дружину слал. Больше не шлет. Боится людей терять. Теперь просто людям наказывает за околицу не ходить и в лес не соваться. А кто ослушается — сам виноват.

— А что же князь? — спросил Всевольг. — Неужто так и сидит сложа руки?

— Князь? — старик усмехнулся невесело. — Князь у нас хороший, справедливый. Да только что он сделает, если сила там не живого люда? Воевода, говорят, из леса тогда кричал, а что кричал — никто не разобрал. Только эхо по лесу покатилось, и стихло. С тех пор ни слуху, ни духу.

Мужики тихо вознесли мольбы своим богам. Всевольг допил мед, бросил на стол медяк и поднялся.

— Спасибо за рассказ, — сказал он. — Разберусь я с вашей Чудью.

Мужики переглянулись, покачали головами.

— Эх, молодо-зелено, — вздохнул старик. — Ступай, парень, к князю, может, он тебя надоумит. А один в тот лес не суйся. Пропадешь ни за грош.

Всевольг усмехнулся краем губ, поклонился и вышел.

Княжеский терем стоял на высоком холме, в самом сердце посада, окруженный дубовым частоколом с заостренными кольями. Стены его были рублены из отборного леса, коньки крыш украшены резными причелинами, а над воротами висела доска с вырезанным родовым знаком — соколом, держащим в когтях лук. Всевольг на миг задержал взгляд на этом знаке, тронутый странным, необъяснимым родством. Сокол. Тот же, что на его медальоне, что на мече, что на камне у березовой поляны. Может, это просто совпадение, а может, в мире есть вещи, которые повторяются, как узоры на ткани, сотканной единой рукой.

Стражники на воротах — двое молодых парней в кожаных доспехах, с секирами на плечах — переглянулись, когда Всевольг назвался и сказал, что хочет видеть князя. Но что-то в облике витязя, в его спокойной уверенности, заставило их не гнать, а проводить до гридницы.

Князь Доброзор оказался мужчиной лет сорока, с усталым, но еще крепким лицом, обрамленным русой бородой с первой сединой. Одет он был просто — в домотканую рубаху, подпоясанную тисненым ремнем, без княжеских знаков. Сидел в резном кресле у окна, и на столе перед ним лежала раскрытая книга — рукописная, на пергаменте, с выцветшими буквами. При виде Всевольга он отложил книгу, прищурился, разглядывая гостя цепким, привыкшим оценивать людей взглядом.

— Кто таков? — спросил князь, не вставая с кресла. Голос его был глуховат, но тверд. — Чего тебе надобно, путник?

— Я слышал о вашей беде, княже, — сказал Всевольг, склоняя голову в поклоне. — О лесе, что людей губит. О чуди белоглазой. Я хочу пойти в тот лес и разобраться, что там творится.

Князь усмехнулся, но усмешка вышла невеселой — горькой, как полынь.

— Молод ты еще, парень, чтобы смерть искать. У меня десяток бывалых воинов с воеводой ушли — и ни один не вернулся. Что ты один сможешь?

— Смогу, — спокойно ответил Всевольг.

Князь посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то — надежда, может быть, или любопытство, или то и другое вместе. Потом он вздохнул, тяжело, как вздыхают люди, которые уже отчаялись ждать помощи.

— Ин ладно. Ежели совладаешь с чудью — получишь вознаграждение. Золотом, серебром, чем скажешь. А ежели нет... — он махнул рукой. — Помянуть тебя будет некому.

— Не поминайте, — сказал Всевольг, разворачиваясь. — Я вернусь.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и в спину ему смотрели усталые глаза князя, который, быть может, уже мысленно простился с ним, как с мертвым.

Чудий Лес встретил Всевольга тишиной.

Стоял полдень. Солнце стояло высоко в зените, заливая мир ярким, почти ослепительным светом. Но под сенью вековых елей и сосен царил зеленоватый сумрак — густой, прохладный, какой бывает только в самых глухих чащобах, куда не проникает ветер и где воздух застаивается, как вода в омуте. Пахло прелой листвой, грибами, влажной землей и еще чем-то сладковатым, неестественным, что заставляло ноздри тревожно раздуваться. Этот запах не имел названия — он был похож на аромат увядающих цветов, смешанный с металлической горечью, и он просачивался в легкие, оседал на языке, вызывая смутную, необъяснимую тоску.

Всевольг шел медленно, положив руку на рукоять меча, но не вынимая его. Он прислушивался к лесу — не ушами, а тем внутренним чутьем, которому научил его Древомудр. Но лес молчал. Не пели птицы — ни звонких синиц, ни дятлов, стучащих по коре, ни кукушек, считающих кому-то лета. Не шуршали в кустах зверьки, не трещали сучья под лапами невидимых зверей. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной, словно боялся потревожить то, что спало под сенью древних крон.

Только изредка, в тех местах, где мох на камнях был особенно густ, Всевольг замечал странные следы — не звериные, не человеческие. Кто-то волочил по земле тяжелые, неуклюжие ноги, оставляя в мягкой почве глубокие борозды, похожие на те, что остаются после волокуши с дровами. Но эти борозды были шире и глубже, и края их оплывали, словно земля сама пыталась затянуть рану, нанесенную чем-то непомерно тяжелым.

К вечеру он углубился в чащу настолько, что солнечный свет почти перестал пробиваться сквозь кроны. Вокруг стояла тьма, густая и вязкая, и только кое-где, в просветах между ветвями, виднелось бледное, выцветшее небо. Всевольг уже начал подумывать о ночлеге — о том, чтобы найти сухой бугор, развести костер, поставить на огонь похлебку, — когда услышал волчий вой.

Вой был близким и злым. Не тем тоскливым, протяжным воем, которым волки перекликаются в лунную ночь, а коротким, отрывистым, полным ярости и азарта. Это был боевой клич стаи, загнавшей добычу.

Всевольг двинулся на звук, бесшумно ступая по мшистому ковру. Рука его сжимала рукоять меча, но он не вынимал клинок — чутье подсказывало, что здесь, в этом молчаливом, мертвом лесу, шум битвы может разбудить то, что лучше не тревожить.

Вскоре за деревьями показалась небольшая поляна, залитая лунным светом, который пробился сквозь разрыв в кронах. И Всевольг замер, вжавшись спиной в шершавый ствол сосны.

На поляне семеро волков сбились в круг.

Это были крупные матерые волки, с шерстью, которая в лунном свете отливала не серым, а каким-то зловещим, синеватым блеском. Глаза их горели желтым огнем, и из пастей капала слюна. Они сбились в круг, ощетинившись, прижав уши, и в центре этого круга, прижавшись спиной к старому пню, стояла девица.

Она была невысокой, хрупкой на вид, но в этой хрупкости чувствовалась не слабость, а что-то другое — какая-то странная, нечеловеческая гибкость, словно тело ее было создано не для тяжелой работы, а для быстрых, неуловимых движений. На ней была одежда, какой Всевольг никогда не видел. Не домотканая рубаха, не кожаный доспех, а нечто облегающее, отливающее серебром, как рыбья чешуя на солнце. Материал девичьей одежки был гладким, без единого шва, и он мерцал слабым, внутренним светом, то разгораясь, то угасая, словно дышал.

Светлые, почти белые волосы девицы были собраны на затылке в тугой узел, и в свете луны казалось, что они светятся сами по себе — холодным, мертвенным светом, похожим на свечение гнилушек в болоте. Лицо ее было бледным, почти прозрачным, с тонкими, точеными чертами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не одно «но».

Глаза. Девичьи очи пугали.

Даже издалека, в тусклом лунном свете, Всевольг увидел, что глаза у нее необычные. Радужка была серебристо-белой, без цвета, без зрачка, и смотрела она ими прямо на волков с удивительным, почти жутким спокойствием. Казалось, девица не боится смерти. Или, быть может, она уже видела ее так часто, что страх притупился, превратился в холодную, выверенную готовность.

Волк-вожак, огромный матерый зверь с седой шерстью на загривке и шрамом через всю морду, припал к земле, готовясь к прыжку. Мышцы его перекатывались под шкурой, хвост вытянулся струной, и в горле клокотало низкое, угрожающее рычание.

Всевольг не стал доставать меч.

Он опустился на пахнущую гнилью землю, скрестил ноги и закрыл глаза. Он не стал бороться с волками силой — он поступил иначе, как учил его Древомудр много лет назад.

Он распахнул дух. И стал везде и всем. А потом сузился до одного волка.

Это было нелегко. Стая чувствовала чужого — их чутье было обострено до предела, и в сознании вожака бушевала ярость, смешанная с голодом и древним, инстинктивным страхом перед чем-то неестественным, что исходило от этой странной девицы. Но Всевольг был обучен лучше. Он не подавил сознание вожака, не сломал его волю — он слился с ним, стал им на мгновение. Он почувствовал запах девицы — незнакомый, не похожий ни на человеческий, ни на звериный, запах металла и чистого снега, запах чего-то, что не принадлежит этому лесу, этому миру. Он почувствовал голод стаи, ее настороженность, ее древнюю, неистребимую ненависть к тому, что пахнет чужаком.

И тогда он заговорил.

Не голосом, а тем древним языком, что старше всех людских наречий — языком образов, чувств, инстинктов. Он заговорил с волками, как с равными.

«Оставьте ее».

Вожак оскалился, показывая клыки длиной с палец. Его сознание ответило волной непонимания и ярости. «Она чужая. Она не пахнет лесом. Она не пахнет кровью. Она пахнет смертью».

«Она под моей защитой», — сказал Всевольг, и вложил в эти слова всю силу своей воли, своего духа.

«Ты чужой тоже, — рыкнул вожак. — Но ты пахнешь силой. Ты пахнешь лесом и зверем. Мы уйдем. Но если она вернется...»

«Она не вернется одна».

Волк посмотрел на него сквозь полуприкрытые веки — желтыми, немигающими глазами, в которых не было ни злобы, ни благодарности, только холодная, древняя мудрость зверя, пережившего не одну зиму. Потом он развернулся, тявкнул коротко, отрывисто, и стая растворилась в чаще, как тени. Через мгновение поляна опустела, только примятая трава да глубокие следы лап напоминали о том, что здесь только что шла охота.

Всевольг открыл глаза, поднялся и стряхнул с колен приставшие травинки.

Девица смотрела на него.

Она не плакала, не дрожала, не бросилась благодарить. Просто смотрела этими странными белыми глазами, и в них не было ни страха, ни удивления, ни облегчения.

— Кто ты? — спросил Всевольг.

Она молчала. Только смотрела, и в этом молчании было что-то тягостное, как в молчании леса вокруг.

— Как тебя зовут?

Молчание. Она перевела взгляд с его лица на меч, на руки, снова на лицо. И в белых глазах мелькнуло что-то — оценка, быть может, или надежда, тут же погашенная.

— Ты из тех, кого называют Чудь Белоглазая? — спросил он, понизив голос.

При этих словах девица вздрогнула, и на лице ее промелькнуло такое выражение, словно ее ударили. Она сделала шаг назад, прижалась спиной к пню, и в ее позе появилось что-то звериное, загнанное — готовность если не защищаться, то хотя бы не просить пощады.

Всевольг поднял руки, показывая, что не угрожает. Ладони открыты, пальцы растопырены — древний знак, понятный и зверю, и человеку: «Я не враг».

— Я не причиню тебе зла, — сказал он мягко, как учил его Древомудр, когда нужно было успокоить раненое животное. — Я пришел помочь. Расскажи, что здесь происходит. Кто ты? Почему ты одна в этом лесу?

Девица открыла рот, словно хотела что-то сказать, но не издала ни звука. Губы ее шевельнулись, но горло, казалось, сдавило спазмом. Потом она медленно покачала головой и опустилась на землю, прислонившись спиной к дереву. В этом движении было что-то такое, отчего Всевольгу стало не по себе — не угроза, не опасность, а глубокая, давняя усталость существа, которое уже перестало ждать помощи.

Всевольг вздохнул. Он огляделся, выбрал сухое место у корней старой сосны, собрал хворост — сухих веток в этом лесу было много, словно сама смерть прошлась по кронам, — и развел костер. Огонь занялся не сразу — лесная подстилка была влажной, пропитанной той самой сладковатой гнилью, но в конце концов пламя взметнулось, разгоняя тьму и наполняя поляну теплом и треском.

Всевольг достал из дорожной сумы хлеб — ржаной, зачерствевший за день, — и вяленое мясо, нарезанное тонкими ломтями. Протянул девице. Она взяла, но есть не стала — только держала в руках, глядя на огонь. Хлеб так и остался лежать на ее ладони, а мясо она мяла пальцами, не поднося ко рту.

— Ладно, — сказал Всевольг, усаживаясь поудобнее у костра. — Не хочешь говорить — не говори. Но хоть имя свое назови. Я — Всевольг.

Девица посмотрела на него и вдруг едва заметно улыбнулась. Улыбка у нее была печальная, тонкая, как трещинка на льду, но в ней промелькнуло что-то живое, что-то от настоящего человека.

Она снова покачала головой, но на этот раз в жесте не было отказа — только сожаление.

— Немая, что ли? — пробормотал Всевольг, вглядываясь в ее лицо. — Ну и ладно. Отдохни. Завтра разберемся.

Он подбросил веток в костер, устроился поудобнее, прислонившись спиной к стволу, и закрыл глаза. Но спал чутко, как его учили — вполглаза, вполуха, готовый вскочить при первом же шорохе. Меч лежал рядом, рукоятью к ладони, и сквозь дремоту он чувствовал его холодное, надежное присутствие.

Всевольг хоть и молод был, но перед молодками не краснел. С юношества он научен был Древомудром держать в узде свое тело и всяческие животные страсти подавлять, не позволяя мыслям управлять его сутью. Мудр был он не по возрасту, словно старец.

Проснулся Всевольг от того, что почувствовал: что-то изменилось.

Костер почти догорел, только красные угли тлели в пепле, разгоняя тьму на несколько шагов вокруг. В сером предрассветном сумраке деревья стояли как стражи — неподвижные, молчаливые, отбрасывающие длинные, причудливые тени. Воздух был сырым и холодным, пахло росой и тлеющей древесиной.

Девицы не было.

Всевольг не стал вскакивать с криком. Он остался сидеть, прикрыл глаза и опустил ладонь на землю. Ладонь легла на влажный мох, и он почувствовал, как холод пробирается сквозь кожу, как где-то глубоко, в темноте, сплетены корни — старые, узловатые, помнящие то, что люди давно забыли.

Он применил умение живой земли.

Корни откликнулись не сразу — они были медлительны, сонны, не привыкли к такой спешке. Но они помнили. Земля помнит всё. Каждый шаг, каждое падение, каждую каплю крови, пролитую на нее. Она помнит, как девица тихо встала, как огляделась, как накинула капюшон своего серебристого комбинезона — и исчезла. Но не совсем.

Перед внутренним взором предстали силуэты. Корни показывали очертания девицы. Каждый ее шаг был подсвечен в темноте земли. Она ушла на восток.

Всевольг поднялся, накинул плащ на плечи, проверил, на месте ли меч, и двинулся в ту сторону, куда указали корни. Он шел быстро, но бесшумно, ступая на мягкие подушки мха, огибая сухие ветки, которые могли выдать его треском. Вскоре он понял, что девица совсем недалеко — он не видел ее, но чувствовал, чутьем, как волк, как старый лесной зверь, для которого лес — дом, а каждый запах — книга.

Он снова коснулся земли, на этот раз не спрашивая, а приказывая.

Корни взметнулись из-под мха, как змеи из спячки, хватая что-то невидимое за ноги. Раздался вскрик — негромкий, сдавленный, но в нем было столько неожиданности, что Всевольг едва не улыбнулся. И воздух впереди колыхнулся, словно кто-то сбросил с себя покрывало, сотканное из лунного света.

Девица проявилась из пустоты.

Она стояла, опутанная корнями по щиколотку, и смотрела на Всевольга с испугом и гневом. Капюшон ее комбинезона был накинут на голову, и когда она его сбросила, Всевольг заметил, что края капюшона и манжеты мерцают слабым голубоватым светом — таким же, какой он видел на обломках летающей машины в Дивьем Лесу.

— Невидимка, — сказал он, кивая на комбинезон. — Хитрая штука. Где взяла?

Девица молчала, но в ее белых глазах уже не было той затравленной покорности, что прошлой ночью. Теперь там горело что-то другое — упрямство, гнев, даже гордость. Она дернулась, пытаясь освободить ноги, но корни держали крепко.

— Я не враг тебе, — повторил Всевольг, делая шаг вперед. — Я пришел помочь. Но если ты будешь убегать, я не смогу тебе помочь. Понимаешь?

Она смотрела на него долго. В тишине было слышно, как потрескивают корни, как далеко, в чаще, кричит какая-то ночная птица. Потом, видимо, что-то в его лице заставило ее поверить — может, глаза, серые и спокойные, может, руки, которые не касались меча, а были открыты и пусты. Она кивнула и сделала знак рукой — отпусти.

Всевольг шевельнул пальцами, и корни разжали хватку, медленно, неохотно уползая обратно в землю. Девица села на землю, обхватила колени руками, и в этой позе — сжавшейся, защищающейся — было столько боли, что Всевольг невольно присел рядом.

И она, наконец, заговорила.

Голос у нее был тихий, хрипловатый — словно она долго молчала и забыла, как звучат слова. Или, быть может, голос ее был сорван криками, которых никто не слышал.

— Меня зовут Соула, — сказала она, и имя прозвучало как выдох, как вздох облегчения, словно сама способность говорить была для нее даром, которого она себя лишала долгие годы.

— Соула? — переспросил Всевольг. — Странное имя. Не наше.

— На древнем языке это значит «свободная», — ответила она, и в голосе ее прозвучала такая тоска по этой свободе, что Всевольгу стало не по себе.

— Свободная, — повторил он, пробуя имя на вкус. — А от кого ты свободная, Соула?

Она подняла на него белые глаза, и в них впервые появилась глубокая, давняя боль — такая, что казалось, она въелась в эти глаза, в эту белизну, как ржавчина въедается в железо.

— От Амфера, — сказала она, и имя это прозвучало как проклятие. — Жестокого великана, который живет в глубине леса. Под землей. Он забирает людей. Всех, кто входит в Чудий Лес. И делает их своими рабами.

Всевольг присел рядом, положив меч на колени, и жестом показал — рассказывай. И Соула рассказала.

Голос ее был тих, прерывист, как ручей, пробивающийся сквозь камни. Она говорила медленно, словно каждое слово приходилось выталкивать из груди, преодолевая многолетнее молчание.

В глубине Чудьего Леса, в самом сердце, где вековые сосны смыкают кроны так плотно, что солнечный свет не пробивается даже в полдень, есть вход в подземное царство. Вход этот сторожат каменные стражи — огромные истуканы, которых Амфер называет «големами». Они не живые, но двигаются, видят, хватают. Каждого, кто забредает в лес достаточно далеко, они хватают каменными руками и уносят вниз, в темноту.

— Сначала человек ничего не чувствует, — говорила Соула, и пальцы ее теребили край серебристого рукава. — Ему надевают на голову серебряный обруч. Тонкий, легкий, почти невесомый. День-два он ходит, как обычно, только жалуется на головную боль. А потом глаза начинают белеть. Радужка светлеет, становится молочной, мутной, как вода в болоте. И воля уходит. Человек перестает быть собой. Он становится пустым. Послушной тенью, рабом, готовым выполнять любую прихоть Амфера.

— И много их? — спросил Всевольг.

— Сотни, — ответила Соула, и в голосе ее прозвучала глухая, сдавленная боль. — Люди из княжества, купцы, которые сворачивали с дороги, даже дружинники князя Доброзора. Я знаю это, потому что пока их глаза не побелели они рассказывали о себе. Все они теперь там. Внизу. Они носят Амферу еду, строят ему залы, полируют полы, которые и так блестят, как зеркала. Они поклоняются ему, как богу. И они улыбаются, Всевольг. Они всегда улыбаются. Это самое страшное. У них нет причин для радости, но обруч заставляет их улыбаться, когда они смотрят на Амфера. И эти улыбки — мертвые. Как у кукол.

Всевольг сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

— А ты? — спросил он, глядя в ее белые глаза, а потом на лоб, свободный от каких-либо украшений. — Ты тоже носила обруч?

Соула медленно покачала головой. Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону, в темноту леса, и в профиль ее лицо было похоже на лицо статуи — прекрасной, но безжизненной, вырезанной из старого, выбеленного временем камня.

— Я родилась там, — сказала она тихо. — В неволе. Мои родители были среди первых, кого поймали. Мама была уже с обручем, когда носила меня. Она не помнила, как ее зовут. Не помнила, откуда она. Не помнила даже, что ждет ребенка. Она просто ходила, улыбалась и носила подносы Амферу. А когда родилась я, она даже не удивилась. Просто взяла меня на руки, как берут любую вещь, и понесла дальше.

Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как далеко в лесу скрипит под ветром старая сосна.

— Я родилась с белыми глазами, — продолжила Соула, касаясь пальцами виска. — Обруч не надевают на новорожденных. А когда я подросла, оказалось, что обручи на меня не действуют. Может, потому что я родилась в неволе, может, потому что магия Амфера не берет тех, кто уже отмечен ею с рождения. Я не знаю. Я только знаю, что вижу мир не так, как другие.

— Как — не так? — спросил Всевольг.

— Я вижу свечение, — сказала она. — Вокруг всего есть свечение. У деревьев — зеленое, у зверей — золотое, у людей — красное, живое, пульсирующее. А у тех, кто носит обруч, оно тускнеет, становится серым, как пепел. И я вижу, как обруч давит на это свечение, гасит его, забирает волю. И я научилась обманывать обручи. Делать вид, что я покорна. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Кланяться, когда нужно кланяться. И при этом оставаться собой.

— Как же ты сбежала? — спросил Всевольг, и в голосе его прозвучало уважение, которое он не пытался скрыть.

Соула погладила рукав своего серебристого комбинезона. В ее прикосновении было что-то почти нежное, словно она гладила не ткань, а живое существо.

— Это одеяние Амфера, — сказала она. — Он хранил его в своей сокровищнице. Говорил, что это осталось от старого мира, из страны Атулани, что утонула в пучине. Он надевал его иногда, когда хотел почувствовать себя прежним — царем, повелителем. Одеяние умеет менять размер.

Она улыбнулась — тонко, печально.

— Я украла его, когда он спал. Оно делается невидимым, если накинуть капюшон. И оно подчинилось мне. Когда я его одела, оно изменилось в размерах, уменьшилось под мой рост, обтянуло тело, как вторая кожа. И я прошла незамеченной мимо стражей. Мимо всех. Я шла по коридорам, и никто меня не видел. Ни стражи, ни рабы, ни сам Амфер. Я вышла на поверхность и увидела небо.

Она замолчала, и в глазах ее, белых, мутных, вдруг блеснули слезы.

— Я никогда не видела неба, Всевольг. Я родилась под землей. Я думала, что мир — это камни, золото и вечный, ровный свет кристаллов. А тут оно было синим. Огромным. Бесконечным. И в нем плыли облака, и дул ветер, и пахло лесом. Живым лесом. Я шла и плакала, и не могла остановиться. А потом пришли волки.

— И ты не пошла к людям? — спросил Всевольг. — Почему?

Соула медленно качнула головой, и этот жест был тяжелее любого вздоха. В её молчании таилась боль.

Всевольг сжал челюсть, мысленно отступив на шаг. Он понял: сейчас лучше оставить эту рану нетронутой.

— Амфер, — сказал витязь, возвращая разговор к главному. — Расскажи о нем. Что он такое? Откуда взялся?

Соула поджала губы, и на лице ее появилось выражение, которое Всевольг не мог прочитать — смесь страха и отвращения, как перед чем-то мерзким, но неизбежным.

— Он часто похваляться, что был царем в Атулани, — сказала она. — Самым красивым и самым могущественным. Он говорит об этом постоянно. Каждый день. Он сидит в тронном зале перед зеркалом и смотрит на себя. И заставляет всех смотреть на него и восхищаться. Если кто-то отводит взгляд, обруч сжимается, и раб падает на колени в судорогах. Я видела это много раз.

— Атулань, — тихо повторил Всевольг. Древомудр рассказывал ему о древних землях, что ушли под воду в наказание за свою гордыню. О машинах, которые двигались сами, о городах, что летали в небе, о людях, которые считали себя богами. — Значит, Амфер оттуда?

— Он говорит, что был свидетелем Великой Беды, — кивнула Соула. — Что он поднял свой летающий остров в небо, когда начался катаклизм, и летел три дня и три ночи, пока ураган не утих. А когда спустился, Атулани уже не было. Только вода. Бескрайняя, соленая, мертвая вода. Он упал здесь, в этом лесу, много лет назад. И начал строить свое новое царство. Под землей, потому что, говорит, мир стал слишком грязным, мерзким и примитивным. Не достойным его величия.

— Сколько ему лет? — спросил Всевольг.

— Я не знаю. Он не стареет. Или стареет очень медленно. Говорят, он живет здесь уже сотни лет. Может быть, с самой Великой Беды. Его корона… — она запнулась, и в глазах ее мелькнул страх. — Его корона дает ему силу. Белая корона, которая сияет. Она всегда на его голове. Он никогда ее не снимает. Даже когда спит. Я думаю, она как-то наполняет его силой. Именно корона Амфера заставляет обручи работать, а тех, кто их носит, выполнять любой его приказ.

Всевольг поднялся, потянулся, разминая затекшие плечи. Спина ныла после ночи на земле, но это была приятная, знакомая боль — боль человека, который привык спать на голой земле и не жаловаться.

— Веди меня к нему, — сказал он.

Соула вскинула голову. В ее белых глазах мелькнул ужас — чистый, неподдельный, от которого у Всевольга кольнуло в груди.

— Ты с ума сошел? — прошептала она. — Амфер! Он огромен и силен! Его жезл мечет смерть! Он убьет тебя, Всевольг! А еще белоглазые големы! Эти каменные чудища очень сильны, не знают устали, не знают пощады!

— Может быть, — согласился он спокойно, и в голосе его не было ни бравады, ни ложной отваги — только простая, спокойная уверенность человека, который уже принял решение. — А может, и нет. Я обещал князю разобраться с чудью белоглазой. И я разберусь.

Он протянул ей руку.

— Ты хотела быть свободной, Соула. Твои родители хотят быть свободными. Все эти люди хотят вернуть свои глаза и свою волю. Я могу им помочь. Но мне нужен проводник.

Соула смотрела на его руку долго — так долго, что Всевольг уже начал думать, что она откажется. Потом она медленно, с какой-то неуверенностью, словно не веря, что это происходит на самом деле, вложила в его ладонь свою — холодную, тонкую, с длинными бледными пальцами, на которых не было ни одного кольца, ни одной царапины.

— Хорошо, — сказала она. — Я проведу тебя. Но ты должен слушать меня. И ты должен пообещать…

— Что?

— Если поймешь, что не справишься, — уходи. Не умирай зря, Всевольг. Я слишком многих видела мертвыми.

Он усмехнулся — невесело, но твердо.

— Не собираюсь я умирать, Соула.

Они не успели сделать и десятка шагов.

Лес взорвался треском сучьев и тяжелым, утробным гулом, от которого земля задрожала под ногами. Из-за деревьев, ломая молодые сосенки, как тростинки, выступила огромная фигура, с руками, которые касались земли, и с белыми фонарями вместо глаз. Каменный страж.

Земля содрогалась от каждого его шага. Мох слетал с его плеч клочьями, обнажая серый, грубо отесанный камень, покрытый трещинами и какими-то древними письменами, что мерцали тусклым голубым светом. Глаза его — две круглые светящиеся впадины — шарили по поляне, и там, куда падал этот свет, трава начинала дымиться.

— Беги! — крикнул Всевольг, выхватывая меч. — Прячься!

Соула накинула капюшон и исчезла из виду, словно ее и не было. Но Всевольг знал, что она рядом — он чувствовал ее дыхание, ее запах, ее страх, который она пыталась скрыть.

Страж наступал. Его огромные руки взметнулись вверх и обрушились вниз, как молоты, с такой силой, что воздух засвистел. Всевольг откатился в сторону, чувствуя, как ветер от удара обжигает щеку. Кулак стража пришелся в землю, и там, где опустилась каменная глыба, образовалась воронка глубиной в локоть, и из трещин брызнула вода.

«Могучий, — подумал Всевольг, вскакивая на ноги. — Но медленный. Как все каменные».

Он пригнулся и побежал прямо на стража, уворачиваясь от второй руки, которая обрушилась на то место, где он только что стоял. Мечом он не мог пробить каменную плоть — это было бесполезно, клинок только звякнул бы о камень, высекая искры, и не более. Но у него было другое оружие.

Он коснулся ладонью земли.

Корни взметнулись из-под ног стража, как змеи, разбуженные в зимней спячке. Толстые, жилистые, они оплели его лодыжки, поднялись выше, к коленям, сдавили каменные ноги мертвой хваткой. Страж на мгновение замер, пытаясь разорвать путы. Корни трещали, некоторые лопались с сухим, громким звуком, но держали — в них была сила земли, древняя, медленная, но неодолимая.

Всевольг отошел назад, тяжело дыша. Жива уходила из него быстрее, чем хотелось бы. Он чувствовал, как слабеют руки, как в висках начинает стучать кровь.

Страж рванулся еще раз — и корни лопнули, как гнилые веревки. Каменные ноги высвободились, и страж сделал шаг вперед, сминая остатки пут в пыль.

— Очень могучий, — прошептал Всевольг, отступая.

Он огляделся. Поляна была окружена деревьями, но с одной стороны, за спиной стража, возвышался холм, поросший старыми, корявыми соснами. На вершине холма, вросший в землю по самую середину, лежал огромный валун — серый, замшелый, величиной с добрую избу.

Всевольг быстро закрыл глаза, распахнул дух, нашел глазами старого медведя, спавшего в берлоге в тридцати шагах от поляны. Зверь был огромен — лохмат, тяжел, с шерстью, свалявшейся в колтуны. Всевольг стал частью животного.

«Проснись, — позвал он. — Проснись и помоги».

Медведь взревел, вываливаясь из берлоги. Он был огромен, лохмат, и в его маленьких глазках горел не медвежий, а человеческий разум. Всевольг был в нем, управлял им, как кукловод, но не ломая, а ведя за собой, как ведут по лесу слепого.

Медведь взобрался на холм, тяжело переваливаясь с боку на бок, уперся могучими лапами в валун и толкнул. Камень покачнулся. Медведь толкнул снова — и валун сдвинулся с места, медленно, неохотно, как старик, которого подняли с постели. Потом покатился вниз, набирая скорость, сминая кусты и молодые деревца, подпрыгивая на кочках.

Каменное чудище подняло голову слишком поздно.

Валун ударил его в грудь. Раздался треск, похожий на гром среди ясного неба. Каменное тело стража развалилось на части — голова покатилась в кусты, оставляя за собой светящийся след, руки и ноги отделились от туловища и рухнули на землю с глухим, тяжелым стуком. Из разлома посыпались искры, какие бывают при ударе железа о кремень, и запахло паленым — резко, неприятно.

Всевольг отпустил медведя, и тот, фыркая и отряхиваясь, побрел обратно в берлогу.

Страж был разбит.

Всевольг подошел к обломкам и опустился на колено. Внутри каменного тела не было ни крови, ни плоти. Были металлические стержни, шестерни, тускло мерцающие кристаллы, впаянные в камень, и тонкие, как паутина, провода, которые тянулись от груди к голове и к конечностям. Один из кристаллов еще немного померцал и погас.

— Машина, — прошептал он, отводя руку.

Соула проявилась рядом, сбросив невидимость. Лицо ее было бледно, губы сжаты, но в глазах, белых, мутных, горело что-то новое — не страх, а удивление, смешанное с надеждой.

— Да, — сказала она. — Все стражи такие. Амфер говорит, что их создали в Атулани. Они не живые. Слуги, которые не устают и не старятся.

Всевольг поднялся, стряхивая с колен каменную крошку.

— Сколько их? — спросил он.

— Десятки. Может, сотни. Я не считала. Они стоят в коридорах, у входа, в тронном зале. Некоторые спят, некоторые бодрствуют. Амфер управляет ими через корону.

Она замолчала, словно испугавшись собственной мысли.

— Значит, я разобью эту его корону! — решительно утвердил Всевольг.

Молодой витязь посмотрел на обломки голема, на кристалл, который догорал в груде камня, испуская последние, слабые вспышки. Древомудр рассказывал ему о древних машинах, о землях Атулани, что утонули, покарав себя за гордыню и непослушание исконным заветам. Всевольг думал, что это сказки, басни для детей, чтобы те не лезли в темные углы. Но вот она, сказка, лежит у его ног — камень и металл, шестерни и кристаллы.

— Значит, не сказки, — пробормотал он.

— Что? — не поняла Соула.

— Ничего, — он встряхнул головой, прогоняя мысли. — Показывай вход. Времени у нас немного.

Им пришлось еще два часа брести по лесу.

Чем дальше они углублялись, тем темнее становилось под сводами деревьев. Сосны и ели сменились старыми, разлапистыми дубами, чьи кроны смыкались так плотно, что даже в полдень здесь царил зеленоватый, густой сумрак. Воздух стал тяжелым, влажным, пахло не лесом уже, а погребом — сыростью, гнилью, чем-то древним и давно забытым.

Соула шла впереди, бесшумно ступая по мшистому ковру, и Всевольг удивлялся, как легко она движется в этом чужом, враждебном лесу. Она знала каждую тропку, каждый поворот, каждое дерево. Она выросла здесь, под землей, но лес знала так, словно он был ее домом.

Наконец они вышли к холму, поросшему старыми, корявыми дубами. В центре холма, вросший корнями в землю так глубоко, что казался частью самого холма, стоял дуб — огромный, древний, с раскидистой кроной и стволом таким толстым, что десять человек не смогли бы обхватить его. Кора его была покрыта странными наростами, похожими на лица — то ли выдумка природы, то ли следы чьей-то древней работы.

— Здесь, — сказала Соула и подошла к стене корней, что свисали с холма, как щупальца гигантского спрута. Только подойдя вплотную, можно было заметить, что за этими корнями скрывается не земля, а гладкая каменная стена, сложенная из огромных, идеально подогнанных друг к другу блоков.

Соула нажала на один из блоков. С тихим шипением, похожим на вздох, стена разошлась, открывая широкий и высокий проход, уходящий вниз. Вниз вели каменные ступени, широкие, стертые, словно по ним ходили тысячи лет, и освещены они были бледным голубоватым светом, который струился из стен, из потолка, из самих камней.

— Спускаемся, — сказал Всевольг. — Ты идешь впереди. Показывай, где стражи.

Соула кивнула, накинула капюшон и исчезла. Но Всевольг чувствовал ее — дыхание, шаги, легкое мерцание ее присутствия, как чувствуют тепло очага в зимнюю стужу.

Они спустились в длинный коридор, вырубленный в скале. Стены здесь были гладкими, как стекло, и светились изнутри ровным, спокойным светом, без теней, без мерцания. Пол был выложен плитами черного и белого мрамора, и каждый шаг Всевольга отдавался глухим, далеким эхом, уходящим в глубину.

Первого стража они заметили издалека. Тот стоял у поворота, неподвижный, как изваяние — огромная каменная фигура, покрытая золотыми письменами, с белыми огнями вместо глаз. Соула шепнула из пустоты:

— Он не спит. Он ждет. Они всегда ждут.

Всевольг присмотрелся. Страж был похож на того, что напал на них в лесу. Только теперь при освещении можно было лучше рассмотреть его. В его нагрудной пластине, прямо в центре груди, горел белый камень — яркий, пульсирующий, как живое сердце.

— Слабое место — шея, — прошептала Соула. — Я видела, как один из стражей вышел из строя, когда Амфер разгневался и ударил его жезлом по шее. Камень погас, и страж рассыпался.

Всевольг кивнул. Он подождал, пока страж, повинуясь какому-то неведомому приказу, медленно повернется, открывая спину. В три прыжка, бесшумно, как лесной зверь, он преодолел расстояние. Страж начал разворачиваться, его рука, тяжелая, как кузнечный молот, взметнулась для удара, но Всевольг уже был у него за спиной. Он вскочил на каменные плечи, нашел пальцами щель между головой и туловищем — узкую, едва заметную, но достаточную, чтобы вонзить меч — и ударил.

Клинок вошел по самую рукоять. Из шеи стража посыпались искры, белый камень на груди вспыхнул в последний раз ярким, ослепительным светом и погас. Истукан замер, превратившись в обычную статую — тяжелую, неподвижную, мертвую.

— Получилось, — выдохнула Соула, появляясь рядом.

Дальше они двигались так же. Всевольг действовал быстро и безжалостно — подкрадывался, запрыгивал на спину, вонзал меч в сочленение. Стражи гасли один за другим, превращаясь в груды мертвого камня. Всевольг считал: семь, двенадцать, восемнадцать. Жива уходила из него с каждым прыжком, с каждым ударом, но он не останавливался.

Они миновали длинный зал, где рядами стояли неподвижные истуканы — десятки, сотни, выстроенные в идеальные шеренги, как войско перед битвой. Всевольг смотрел на них и чувствовал, как холодок пробегает по спине. Если эти проснутся все сразу, ему не выжить. Даже с его умениями, даже с помощью Соулы. Но Соула вела его тихими коридорами, минуя главные залы, туда, где стражи стояли поодиночке, и каждый следующий падал так же тихо, как и предыдущий.

Потом они вышли в галерею, нависавшую над огромным помещением.

Всевольг замер.

Внизу, на широкой площади, выложенной мраморной плиткой, двигались люди. Сотни людей. Они ходили туда-сюда, неся на подносах еду, полируя и без того блестящие полы, складывая в штабеля какие-то ящики, переставляя с места на место тяжелые вазы. Все они двигались плавно, без лишних движений, с той жутковатой, механической плавностью, которая бывает у кукол или у сомнамбул. И глаза у них были белые, как у Соулы — мутные, молочные, безжизненные.

— Дружинники, — прошептал Всевольг, увидев бородатые лица со шрамами, которые могут быть только у воинов. — Живы.

— Живы, но не живут, — ответила Соула.

Она стояла рядом, сбросив невидимость, и смотрела вниз на медленно движущиеся фигуры. В ее белых глазах стояли слезы — тихие, прозрачные, как роса на утренней траве.

Глава 3 Царство Амфера

Галерея, на которой они стояли, тянулась вдоль стены подземного зала, как балкон в храме. Внизу, на мраморном полу, выложенном черно-белой шахматной клеткой, двигались фигуры. Они перемещались в каком-то жутковатом, замедленном ритме, напоминающем ход заводных кукол, у которых вот-вот кончится пружина. Они не разговаривали, не переглядывались, не поднимали глаз. Каждый был занят своим делом, и каждое движение было точным, выверенным, но совершенно безжизненным.

— Они точно живые? — спросил Всевольг, глядя, как бледные фигуры в серебристых обтягивающих одеждах таскают тяжелые ящики, переставляют вазы, полируют и без того сияющий пол. Они были стерильно чистыми — от них уже даже не пахло человеком. От них пахло металлом и тишиной.

— Живые, — тихо ответила Соула, и в ее голосе прозвучала такая глубокая, усталость, что Всевольгу стало не по себе. — Если это можно назвать жизнью. Они не чувствуют ничего. Им все равно, что есть. Все равно, где спать. Все равно, как жить. Обручи убили в них все желания. Всё, кроме желания служить.

Она замолчала, глядя вниз на медленно движущиеся фигуры, и в ее глазах — белых, мутных, словно запорошенных снегом, — отразилась боль, которую невозможно выразить словами.

— В детстве для меня это все казалось естественным, — продолжила она, и голос ее стал тише, словно она рассказывала сама себе страшную тайну. — Я думала, что мир — это камни, золото и вечный ровный свет кристаллов. Но когда лет в одиннадцать я впервые вышла в лес на сбор ягод, я увидела другой мир. Настоящий, живой. Воздух пах не железом, а травой. Солнце было теплым, а не холодным, как эти кристаллы. Потом я увидела людей, что забрели в лес. Они были совсем другими, не такими, как мои родители, не такими, как все в царстве Амфера. Их глаза были живыми. Они смеялись, ссорились, боялись.

Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

— Я подошла к одной девушке и коснулась ее. Она испугалась. Но я успела почувствовать настоящего живого человека. А потом пришли стражи. Я увидела, как превращают свободных людей в рабов. Как одевают серебряные обручи, и как их глаза становятся белыми. Как они перестают быть собой.

— А ты? — спросил Всевольг, глядя на ее профиль, на тонкие, точеные черты, в которых сейчас не было ничего от бездушной куклы.

— Поскольку обручи на меня не действовали, я делала вид, что такая же, как все. Я рано это поняла, и это меня спасло. Я научилась улыбаться, когда нужно было улыбаться, и кланяться, когда нужно было кланяться. Но внутри я оставалась собой. Однажды, на сборе ягод, мне удалось уйти далеко, и страж не сразу заметил моего отсутствия. Я увидела город живых людей — Житин.

В ее голосе появились новые нотки — светлые, трепетные, словно она вспоминала нечто священное.

— Я тогда украла платье одной девушки, которую схватили стражи. Всю одежду они сжигают, но мне удалось схватить его из кучи, приготовленной на сожжение. Я вышла из леса, переоделась и начала рассматривать их — настоящих, живых людей. Я смотрела на них, слушала их речи. Меня никто не замечал. Я делала так много раз.

Она запнулась, и лицо ее исказилось.

— Но однажды меня заметили. На меня начали кричать, называть Чудью Белоглазой. За мной погнались. Я успела убежать в лес. Там меня уже поджидал страж. Он напугал моих преследователей, и они убежали. Так я поняла, что люди никогда не примут меня. Ведь я не такая, как они. Я Чудь Белоглазая. Но и здесь я тоже не хотела оставаться.

Всевольг слушал, и в груди у него нарастала глухая, тяжелая ярость. Он смотрел на рабов внизу, на их пустые лица, и думал о том, что каждый из них — это чей-то отец, мать, брат, сестра. Каждый из них когда-то смеялся, любил, надеялся. А теперь они просто вещи.

— Я не вижу среди них детей и стариков, — поинтересовался он, хотя уже догадывался об ответе.

Соула вздохнула, и этот вздох был тяжелее камня.

— Никаких детей и стариков. Я была единственным ребенком. Амфер решил оставить меня ради забавы, как я потом поняла. Он хотел посмотреть, что из этого выйдет. А тех, кто состарился… — она замолчала, и по щеке ее скатилась слеза — прозрачная, чистая, как роса. — Стариков удаляют.

Она закрыла лицо руками, и плечи ее затряслись в беззвучном плаче. Всевольг не знал, что сказать. Он просто стоял рядом, чувствуя себя беспомощным перед этой чужой, многолетней болью. Наконец, когда она немного успокоилась, он спросил:

— Где твои родители?

— Там, — Соула указала в дальний конец зала. — Отец работает ремонтником. Он был кузнецом в княжестве. Обручи иногда подают в наши умы необходимые умения и знания. Конечно, стражей ремонтируют специальные ниши с тонкими стальными щупальцами. Но иногда они выходят из строя. Такие, как мой папа, чинят механизмы.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Я научилась взаимодействовать с обручем. Остальные не могут, но я научилась задавать мысленные вопросы и получать ответы. В моем уме просто появлялись образы, знания, умения. Я научилась читать и писать. В том числе и на древнем атуланском языке. Я увидела историю Атулани. Я все узнала про Великую Беду — катастрофу, разрушившую мир двести лет назад.

— А твоя мать? — Всевольг остановил увлекшуюся рассказом Соулу. Его живо интересовал этот вопрос. Ведь у него не было родителей. Он никогда не знал материнской ласки, не видел настоящего отца. И сейчас, глядя на девушку, которая хоть и росла среди рабов, но знала, кто ее родил, он чувствовал странную, щемящую зависть.

— Мать прислуживает в верхних покоях, — сказала Соула. — Она подает Амферу еду и вино. Они заботились обо мне. Но всегда как-то без чувств. Как я потом с возрастом поняла. Они всегда мало разговаривали. Они только отвечали, когда я их спрашивала. Но отвечали всегда монотонно, безжизненно.

Она замолчала, глядя на Всевольга. Потом, словно решившись, спросила:

— А у тебя есть родители, Всевольг?

— Нет, — мрачно ответил витязь. Он расстегнул ворот рубахи и достал медальон, висевший на груди. — Это все, что осталось от них.

Соула взяла медальон в руки, бережно, словно боясь повредить. Синий камень цвета летнего неба тускло блеснул в свете кристаллов. Сокол с расправленными крыльями, вырезанный на нем, казалось, парил в бесконечной выси.

— Я знаю этот символ, — прошептала она, и в глазах ее вспыхнул живой, острый интерес. — Обруч показывал мне его. Это герб княжества Локос — самого сильного княжества из Объединенных Княжеств Турра. Атуланцы больше всего ненавидели именно это княжество. Именно Локос оказал самое могучее сопротивление их армиям. Локос был самым развитым княжеством. В Локосе были машины, не уступающие, а в чем-то даже превосходящие машины Атулани. Локос славился своими летательными аппаратами. Их называли Вышними Соколами. Пилотов таких летающих машин называли Соколиными Асами.

У Всевольга загорелись глаза. Сердце забилось чаще. Впервые он узнал что-то о символе, который носил на груди с самого рождения. Древомудр лишь отворачивался, когда я спрашивал, и говорил, что всему своё время. А кузнец Асдарг хмурился и отмахивался: «Не гляди на символы прошлого, живи настоящим».

«Я решил, что они не знают. Но как не знать герб самого могучего княжества прошлого мира, в котором они жили? Может, они специально не хотели мне рассказывать? Чтобы не возгордился?»

— То есть ты получается локосец! — воскликнула Соула.

— Получается так, — задумчиво отозвался витязь.

— А что стало с твоими родителями?

— Про отца ничего не знаю, — сказал Всевольг, возвращая медальон на место. — А мать погибла. Меня нашел еще младенцем у ее мертвого тела у обломков, как ты говоришь, золотого сокола, мой учитель — друид Древомудр. Он вырастил и воспитал меня, став отцом.

— Значит, кто-то из Локоса уцелел после Великой Беды! — Соула взглянула на него с горящими глазами. — Это здорово.

Но Всевольг только покачал головой. В его серых глазах мелькнула тень. Он чувствовал, что тайна его происхождения — это не просто история о славных предках. Это что-то более глубокое, более сложное. Что-то, что еще предстояло узнать и понять.

— Пойдем, — сказал он. — Покажи мне все.

Они прошлись по залам царства Амфера, и Всевольг дивился всему, что видел. Взгляд его тонул в сводчатых потолках, уходящих вверх на сотни локтей, — там, на самой вершине, мерцали кристаллы, создавая иллюзию звездного неба, но звезды эти не знали ни восхода, ни заката, они горели ровно и вечно. Свет лился отовсюду и ниоткуда — мягкий, ровный, не знающий ни теней, ни сумерек. Он проникал в самые дальние углы, омывал колонны из черного мрамора с золотыми капителями, на которых были вырезаны сцены из жизни Атулани: цари, принимающие дары, летающие корабли, парящие над облаками, битвы, в которых люди сражались с машинами. Фонтаны били не вверх, как привык видеть Всевольг, а закручивались в причудливые спирали, подчиняясь невидимой силе, — вода текла против законов природы, скручивалась в тугие жгуты, распадалась на тысячи мельчайших капель, которые дрожали в воздухе, словно роса на паутине, и снова собирались в струи. А за прозрачными стенами оранжерей, под кристаллами, что светились мягким голубоватым огнем, росли цветы невиданной красоты. Лепестки их были алыми, как кровь, синими, как глубина моря, серебряными, как луна в безоблачную ночь, и каждый цветок источал сладкий, приторный аромат, от которого кружилась голова и мысли начинали путаться, словно их кто-то невидимый перебирал, как четки. Всевольг провел ладонью по мраморной колонне — камень был гладким, отполированным до зеркального блеска, и в его глубине, казалось, тлел слабый огонь. «Как здесь красиво, — подумал он, — но какая же здесь смертельная тоска».

Соула показала ему место, где ели люди-вещи. Именно так Амфер называл порабощенных — «вещами». Огромный зал, вытянутый в длину, напоминал трапезную монастыря, где вместо молитв — тишина, а вместо братства — одиночество. Стены его были сложены из того же черного мрамора, что и колонны, но здесь камень не блестел — он был матовым, холодным, впитывающим свет, как губка впитывает воду. Вдоль стен тянулись длинные столы из полированного камня, гладкого, как лед, и за ними, на таких же каменных стульях, сидели люди. Они не разговаривали — их уста были сомкнуты, только челюсти двигались в каком-то жутковатом, замедленном ритме, пережевывая пищу, которую они не чувствовали. Люди с подносами, одетые в одинаковые серебристые одежды, двигались между столов с механической плавностью — они накладывали еду в тарелки, разливали питье в кубки, убирали пустую посуду. И все это происходило в полной, гнетущей тишине. Ни одного слова, ни одного вздоха, ни одного случайного взгляда. Только стук ложек о каменные тарелки — сухой, однообразный, похожий на капли дождя, падающие в пустой колодец. Только мерное, механическое чавканье десятков ртов, жующих без аппетита, без радости, без жизни. Всевольг смотрел на это и чувствовал, как внутри него поднимается тошнота — не от вида еды, а от той пустоты, той жуткой, бездушной правильности, с которой эти люди поглощали пищу. Они не наслаждались. Они просто выполняли функцию, как камни в стене или шестерни в механизме.

Но тишины в царстве Амфера не было. Постоянно, каждое мгновение, каждый миг, здесь играла музыка. Она исходила отовсюду и ниоткуда — из стен, из потолка, из самого воздуха, насыщенного звуком, как вода насыщена солью. Это были слащавые, тягучие мелодии, сплетенные из переливов арфы, томных вздохов флейт и звона тысяч маленьких колокольчиков, которые, казалось, рождались в голове у слушателя, а не снаружи. Музыка эта была прекрасна — но той особенной, болезненной красотой, которая завораживает, как взгляд змеи, и заставляет забыть, кто ты есть и зачем пришел. Она проникала в голову не через уши — она впитывалась в кожу, текла по жилам вместе с кровью, оседала в костях сладкой, липкой тяжестью. Мысли под ее воздействием начинали течь медленно, вязко, как патока, разлитая по холодной поверхности. Хотелось закрыть глаза, опуститься на пол, забыть обо всем и просто слушать — слушать этот бесконечный, ласкающий, усыпляющий звон. Всевольг поймал себя на том, что его веки тяжелеют, а рука, лежащая на рукояти меча, расслабляется. Он встряхнул головой, стиснул зубы до хруста и схватился за амулет. Пред взором возник символ Сияющего Сокола. Музыка отступила, но не исчезла — она осталась где-то на границе сознания, жужжа, как надоедливая муха, и Всевольг понял, что этот звук — не просто развлечение для слуха. Это было оружие. Тихое, сладкое, усыпляющее оружие, которое делало рабов еще более покорными, а их мысли — еще более пустыми.

Они зашли в место, где готовилась еда для Амфера. Это была не просто кухня — это был храм чревоугодия, выстроенный с той же холодной, величественной роскошью, что и все остальные залы. В центре, под сводчатым потолком, откуда свисали кристаллы, похожие на сосульки, стояли огромные стальные печи без огня. За прозрачной слюдой, такой чистой, что казалось, будто ее вовсе нет, можно было видеть, как внутри этих печей вспыхивала ослепительная вспышка — белая, режущая глаз. И, в следующее мгновение на подносах, выдвигающихся из недр, появлялись огромные пироги с румяной корочкой, караваи хлеба, рассыпчатые и душистые, сложные кушанья из мяса и овощей, источающие пар. Здесь же, по соседству, находилась и обычная кухня — с очагами, котлами, вертелами. И здесь тоже трудились люди-вещи, но не одни. Вдоль стен, неподвижные, как изваяния, стояли каменные стражи — те самые, которых Всевольг уже научился обходить, — и их белые глаза тускло светились в полумраке, освещая ряды медных кастрюль и железных противней. Люди-вещи резали овощи — ножи двигались в их руках с пугающей, безупречной точностью, каждый ломтик был одинаковой толщины, каждый кусок — идеальной формы. Они месили тесто, и руки их месили в едином ритме, словно все они были частями одного огромного механизма. Они жарили, варили, парили, тушили, и каждое движение было выверено, как танец, но в этом танце не было ни страсти, ни вдохновения — только холодная, бездушная сноровка. Амфер явно любил поесть — это читалось во всем: в размерах печей, в количестве блюд, в сложности приготовления. Но Всевольг, глядя на эти горы еды, на эти кипящие котлы и шипящие сковороды, почему-то подумал не о великане, а о тех, кто эту еду готовил. О людях, которые когда-то, быть может, были лучшими поварами в своих деревнях, гордились своим искусством, радовались, когда их стряпню хвалили. Теперь они стояли у плит с пустыми глазами и бессмысленными улыбками, и единственное, что осталось от их мастерства, — это точность движений. Но не душа. Не любовь. Не тепло.

— Ты видела его? Амфера? — спросил Всевольг, когда они остановились перед огромными двойными дверями из полированного металла, такого гладкого, что в нем отражались их расплывчатые фигуры.

Соула кивнула. В ее белых глазах промелькнуло что-то, похожее на страх, но она быстро взяла себя в руки.

— Он любит восседать в тронном зале. Он или стоит перед зеркалом, или валяется в спальнях, что неподалеку. Купается в своем искусственном озере. Он очень красивый, Всевольг. Но красота его — как лед. Она не греет, она обжигает. И он знает об этом. Он заставляет всех смотреть на него и восхищаться. Тех, кто отводит глаза, он наказывает.

— Как?

— По-разному. Может запереть в темной комнате на много дней. Может заставить стража ударить. А может… — она замолчала, сглотнула, и на бледном лице ее проступили красные пятна. — Может заставить самого провинившегося наказать себя. Обручи позволяют ему всё.

Всевольг сжал рукоять меча. Он еще раз взглянул на рабов внизу. Среди них он заметил мужчину со старым шрамом пресекающим все лицо — должно быть, бывшего воеводу, которого князь Доброзор посылал в лес. Теперь воевода мыл полы на коленях, и на лице его застыло выражение блаженного, пустого покоя.

— Пойдем, — сказал Всевольг. — Покажи мне, где этот тронный зал.

Они пошли дальше, углубляясь в недра подземного царства. Коридоры становились шире, выше, богаче украшенными. Стены здесь были покрыты золотыми пластинами, на которых была вычеканена странная, завораживающая вязь: летающие города с острыми шпилями, уходящими в облака; корабли без парусов и весел, парящие над водой; люди в одеждах, похожих на ту, что носила Соула, с высокими прическами и бледными, надменными лицами. Атулань. Погибший мир, который Амфер так отчаянно пытался воссоздать под землей.

— Он не выходит на поверхность, — шепнула Соула, когда они миновали очередной коридор, где у стен замерли каменные стражи. — Говорит, что воздух там грязный, а свет — тусклый и поганый. Он живет здесь уже… я не знаю сколько. Десятилетия. Может, сотни лет.

— Сотни? — удивился Всевольг.

— Он не стареет. Или стареет очень медленно. Я не знаю, как ему это удается. Может быть, из-за короны.

— Короны?

— Белая корона, которая сияет. Она всегда на его голове. Он никогда ее не снимает. Даже когда спит.

Всевольг запомнил это.

Наконец они вышли к огромным двойным дверям. Двери были приоткрыты, и оттуда доносилась музыка — та же сладкая, тягучая мелодия, но здесь, у самого источника, она звучала громче, навязчивее, почти болезненно. Она проникала в голову, заставляя мысли путаться, а волю — слабеть.

— Тронный зал, — прошептала Соула. — Я не могу пойти с тобой дальше. Если он меня увидит…

— Я понял, — кивнул Всевольг. — Жди здесь. Если услышишь шум — уходи. Найди выход и беги к князю. Расскажи ему всё.

— Нет, — твердо сказала Соула. — Я не уйду без тебя.

— Соула…

— Я сказала — нет. — Она впервые повысила голос, и в нем прозвучала сталь, выкованная годами притворства и выживания. — Я не хочу быть свободной ценой твоей смерти. Я и так слишком долго смотрела, как другие умирают.

Всевольг посмотрел на нее, на ее белые глаза, в которых горело такое живое, такое человеческое упрямство, что он невольно улыбнулся. В этой улыбке не было веселья — только тепло, которое он редко позволял себе.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда смотри в оба. Если что пойдет не так — накидывай капюшон и прячься.

Он развернулся и толкнул створки. Тяжелые двери, подчиняясь его усилию, бесшумно разошлись в стороны, открывая путь в самое сердце царства Амфера. Всевольг шагнул вперед, и тьма зала поглотила его, как вода поглощает камень, брошенный в глубокий омут.

— Постой.

Голос Соулы, сорвавшийся на шепот, ударил в спину, как стрела. Всевольг замер на пороге, не оборачиваясь. Он чувствовал — в этом шепоте было что-то такое, что нельзя было игнорировать. Страх. Настоящий, ледяной страх, который она пыталась сдержать, но не могла.

Он обернулся. Соула стояла в тени створки, бледная, как полотно, и в ее белых глазах металась тревога. Она кусала губы, словно не решалась сказать то, что должна была сказать, и от этого колебания воздух между ними, казалось, сгустился, стал тяжелым, как вода.

— Что еще? — спросил Всевольг, возвращаясь на шаг. Голос его был спокоен, но в глубине серых глаз уже зажглась настороженность.

Соула оглянулась — инстинктивно, по-звериному, — словно боялась, что их подслушивают сами стены. Потом приблизилась вплотную, почти коснулась его плеча, и заговорила так тихо, что он слышал скорее дыхание, чем слова:

— Там с ним еще три девицы.

— Девицы? — переспросил Всевольг, и бровь его удивленно приподнялась. Он ожидал чего угодно — новых стражей, ловушек, магии, — но не этого.

— Такого же роста, что и он, — продолжила Соула, и в голосе ее проступила странная, смущенная нотка, которая никак не вязалась с тем ужасом, что царил в этом подземном царстве. — Великанши. Они всегда рядом с ним. Почти всегда… — она запнулась, отвела взгляд, и щеки ее, бледные как снег, вдруг окрасились слабым румянцем. — Почти всегда полуголые. Он с ними… — она снова замолчала, сглотнула, и слова давались ей с видимым трудом. — Он с ними часто занимается всяческими непристойными вещами.

Всевольг почувствовал, как к лицу его приливает кровь. Не от смущения — он был воспитан Древомудром в строгости и чистоте, но плотские дела были ему не в диковинку, о них говорили и в Кавитуре, и на постоялых дворах. Его смутило другое — то, с какой неловкостью, с какой детской, почти невинной стыдливостью произносила эти слова Соула. Она выросла среди рабов, видела страдания и смерть, но то, что происходило в покоях Амфера, оставалось для нее чем-то постыдным, запретным, о чем даже думать было стыдно.

— Но это не главное, — быстро сказала она, словно торопясь перешагнуть через это смущение. — Главное — они опасны. Я уверена, что они не настоящие.

— То есть? — Всевольг нахмурился.

Соула подняла на него глаза, и в них он увидел не просто страх — он увидел память о чем-то, что заставляло ее содрогаться даже сейчас, в относительной безопасности.

— Я однажды спросила у обруча про них. И обруч ответил. Он показал мне образы, слова, знания. — Она говорила быстро, торопливо, словно боялась, что не успеет сказать главное. — В Атулани создавали почти настоящих людей. Кукол. Но без души. Их тела были совершенны — сильны, быстры, неуязвимы для усталости и боли. Они не старели, не болели, не сомневались. Они были созданы для услады и для защиты. Обруч называл их «аутома».

— Автоматы? — переспросил Всевольг, вспомнив странное слово, которое однажды обронил Асдарг, говоря о древних машинах.

— Да. Они не живые, но выглядят как живые. Дышат, двигаются, говорят. У них есть подобие воли, но нет души. Нет того, что делает человека человеком. — Соула схватила его за руку, и пальцы ее, холодные как лед, вцепились в его предплечье. — Я видела, Всевольг. Я видела, что они могут.

— Что?

— Однажды, — голос Соулы упал до шепота, и в нем зазвучала глухая, сдавленная боль, — один из рабов случайно обронил поднос с едой. Прямо перед Амфером. Он упал на колени, начал извиняться, но Амфер даже не посмотрел на него. Он только кивнул одной из них. Самой высокой. Светловолосой.

Соула замолчала, и Всевольг увидел, как побелели ее костяшки на его руке.

— Она улыбнулась, — прошептала Соула. — Улыбнулась так же, как улыбается Амфер — красиво и пусто. А потом выхватила огромный меч. И одним ударом… — она запнулась, сглотнула, и слезы выступили на ее белых глазах, делая их еще более странными, еще более чужеродными в этом мире, где слезы были признаком живого. — Одним ударом разрубила несчастного пополам. Он даже не успел вскрикнуть.

Тишина повисла между ними, тяжелая, как нависшая туча. Всевольг слышал, как стучит сердце Соулы — быстро, испуганно, — как стучит его собственное — ровно, но с каждым ударом все тяжелее.

— Они улыбались, — повторила Соула, и в голосе ее прозвучало что-то похожее на ужас перед чем-то неестественным. — Все три. Они смотрели, как он умирает, и улыбались. Амфер сказал, что «вещь» была неуклюжей и заслужила замену.

Она отпустила его руку и отступила на шаг, словно вдруг осознала, что сделала что-то непозволительное.

— Я не знаю, можно ли их убить, — сказала она, глядя в сторону. — Они не такие, как стражи. Стражи — камни и металл. Их можно сломать. А эти. Они как живые. Они двигаются быстрее, чем кажется возможным. Они чувствуют опасность. И они не знают страха.

— Ты боишься за меня? — спросил Всевольг, и в голосе его прозвучала не насмешка, а удивление. Он не привык, чтобы кто-то боялся за него.

— Я боюсь, что ты войдешь туда и не выйдешь, — просто ответила Соула. — Ты не знаешь, что тебя ждет. А я знаю. Я видела их каждый день. Я видела, как они смотрят на людей — как на мух, которых можно раздавить. И если Амфер прикажет, они раздавят тебя, даже не задумавшись. Потому что им не о чем задумываться. У них нет души, Всевольг. Нет жалости. Нет сомнений.

Всевольг помолчал, глядя на нее. В ее белых глазах, таких странных, таких нечеловеческих, он видел сейчас только одно — страх. Не за себя. За него.

— Три девицы-великанши, — медленно проговорил он, словно примеряясь к этой мысли. — Полуголые. Опасные. Без души, но с мечами.

— И с копьями, — добавила Соула тихо. — У одной копье. У другой — сеть. Металлическая сеть, которая опутывает и режет. Я видела, как они тренируются. Они быстрее, чем кажется. Намного быстрее.

Всевольг опустил руку на рукоять меча, провел пальцами по соколиной голове, чувствуя под пальцами холод металла и ту глубинную, скрытую теплоту, которая всегда была в этом клинке.

— Спасибо, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая серьезность, что Соула вздрогнула. — За то, что сказала. Теперь я знаю, чего ждать.

Он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила, но он не стал приближаться. Он просто посмотрел ей в глаза — эти странные, белые, пугающие глаза, которые видели так много ужаса, но сохранили способность бояться за другого.

— Жди здесь, — сказал он. — И если услышишь, что началось — уходи. Не жди меня. Найди выход и беги к князю. Расскажи ему всё про Амфера, про кукол, про обручи. Пусть люди знают, что здесь было на самом деле.

— А ты? — прошептала она.

— А я войду, — сказал Всевольг, и в голосе его не было ни хвастовства, ни отчаянной храбрости. Только спокойная, твердая решимость человека, который уже выбрал свой путь и не собирается с него сворачивать. — Я обещал князю разобраться с чудью белоглазой. И я разберусь. С Амфером. С его стражами. С его куклами. Со всем, что встанет между мной и этими людьми.

Он развернулся и шагнул к дверям. На пороге задержался на мгновение, обернулся через плечо.

— Я сделаю, что должен, — сказал он, и в серых глазах его мелькнуло что-то похожее на усмешку, но не насмешливую, а скорее ободряющую, как у старшего брата, который собирается прыгнуть в ледяную воду, зная, что это больно, но зная и то, что это нужно сделать.

Он уже положил ладонь на створку, готовясь толкнуть ее, когда пальцы Соулы снова вцепились в его руку — на этот раз сильнее, почти до боли. Он обернулся и увидел, что лицо ее стало белее снега, а в белых глазах застыл такой ужас, какого он не видел даже тогда, когда она рассказывала о каменных стражах и куклах-великаншах.

— Постой, — прошептала она, и голос ее сорвался, превратился в хриплый, едва слышный выдох. — Я забыла. Я не все сказала. Есть еще кое-что.

Всевольг замер, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Он уже понял, что если Соула останавливает его во второй раз, значит, она вспомнила о чем-то по-настоящему страшном.

— Говори, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал.

Соула сглотнула, и горло ее дернулось, как у человека, который пытается проглотить ком, застрявший в горле. Она говорила быстро, торопливо, словно каждое слово могло стать последним:

— У Амфера есть пес. Огромный такой. Не как те волки в лесу. Не как псы, которых я видела в Житине. Он… — она запнулась, и глаза ее расширились, словно она снова видела то, о чем рассказывала.

— Рассказывай, — сказал Всевольг, чувствуя, как напрягается каждая мышца его тела.

— Я долго не могла понять, что он такое, — продолжила Соула, и в голосе ее появилась странная, задумчивая нотка, словно она сама впервые складывала разрозненные куски в единую картину. — Он не похож на стражей — те каменные, мертвые, их создали в мастерских. И не похож на тех великанш — они куклы, без души, без сердца. А этот пес…

Она замолчала, собираясь с мыслями, и в белых глазах ее мелькнуло что-то похожее на озарение.

— Он живой, Всевольг. Я поняла это не сразу. Долго не могла понять, почему он так отличается от всего, что принадлежит Амферу, помимо людей. А потом поняла. Его не создавали. Его просто переделали.

— Переделали? — переспросил Всевольг, и в голосе его появился живой интерес.

— Он был обычным псом, — сказала Соула, и слова ее лились теперь ровнее, увереннее, словно она нащупала истину и держалась за нее. — Большим, сильным, но обычным. Амфер нашел его или привез с собой, не знаю. Но потом он его изменил. Увеличил. Сделал выше обычного в три раза. Сделал его лапы толще, челюсти мощнее, клыки длиннее. Он как будто растянул его, наполнил какой-то силой, которой в обычном псе быть не может.

Она помолчала, и голос ее стал тише, словно она боялась, что пес услышит ее даже сквозь закрытые двери.

— Шерсть его черна как смоль, а глаза горят красным, как угли в печи. Когда он рычит, кажется, что земля дрожит. Когда он бежит, камни трескаются под его лапами. Я видела однажды, как он прыгнул от одной оконечности огромного зала до другой — легко, как щенок через лужу. Амфер вложил в него столько силы, что, наверное, хватило бы на десяток обычных псов.

— Но он живой? — уточнил Всевольг, и в голосе его прозвучало что-то, чего Соула не смогла распознать.

— Да, — твердо сказала она. — В нем осталась жизнь. Я видела это. Он дышит, как живой. Он ест, пьет, спит. Он чувствует боль. Однажды он поранил лапу об острый камень, и он лизал рану, как обычная собака, и скулил, пока Амфер не приказал ему замолчать.

— Как ты поняла, что он живой, а не созданный? — спросил Всевольг, и в глазах его зажглось то спокойное, прицельное любопытство, которое Соула уже начинала узнавать.

— Я видела, как он спит, — ответила она. — Стражи не спят. Куклы не спят. Они просто отключаются. Стоят, замирают, ждут. А этот пес спит. По-настоящему. И видит сны. Я слышала, как он скулит во сне, как дергает лапами, словно за кем-то гонится. А однажды… — она запнулась, и в глазах ее мелькнуло что-то уязвимое, почти детское. — Однажды я подошла к нему, когда он спал. Я была совсем маленькой и не понимала, что он опасен. Я просто хотела погладить собаку, как гладила дворовых псов, когда тайком выбиралась в Житин.

— И что? — спросил Всевольг, затаив дыхание.

— Он проснулся, — сказала Соула. — Посмотрел на меня своими красными глазами. Я замерла, думала, сейчас умру. А он посмотрел на меня, понюхал и снова закрыл глаза. Положил голову на лапы и заснул дальше. Он не тронул меня. Может, потому что я была ребенком. Может, потому что я пахла не так, как взрослые, которых он убивал по приказу Амфера. Я не знаю. Но в тот момент я поняла — в нем осталось что-то от настоящей собаки. Что-то, что Амфер не смог вытравить.

Всевольг слушал, и в голове его складывалась картина. Пес. Огромный, сильный, искалеченный, превращенный в оружие. Но живой. Не машина, не каменный страж, не кукла без души. Живой. А значит…

Он медленно улыбнулся. Улыбка вышла хищной, уверенной — такой, какой Соула еще не видела на его лице. В глазах его зажегся тот самый огонь, который загорался у него перед боем, когда он уже знал, как победить.

— Ты говоришь, он живой, — сказал Всевольг, и в голосе его зазвучали новые, твердые нотки. — Значит, у него есть душа. Не такая, как у человека, но живая, звериная. А значит, с ним можно соединиться.

— Соединиться? — переспросила Соула, не понимая.

— Вся живая природа едина. Души животных едины с природой. Человек тоже может быть един с природой. Нужно просто распахнуть дух, — сказал Всевольг, и в его серых глазах отразился свет кристаллов, делая их похожими на два серебряных клинка.

Он положил руку на рукоять меча, и пальцы его легли на соколиную голову привычно, словно она была частью его самого.

— Я распахну дух и попробую стать единым с этим псом, — сказал он, глядя Соуле прямо в глаза. — Сольюсь с ним духом, и поговорю с ним на том языке, который он поймет. Если в нем, конечно, Амфер не убил в нем душу до конца — я смогу достучаться до него.

— Ты хочешь… переманить его? — прошептала Соула, и в голосе ее прозвучало изумление, смешанное с надеждой.

— Я хочу напомнить ему, кем он был, — ответил Всевольг. — Амфер сломал его, сделал оружием, игрушкой. Но если в нем осталась искра — та самая, что объединяет всех живых существ, — я смогу достучаться до него. Пес, который служит из страха и боли, всегда может вспомнить, что значит быть свободным.

Он замолчал, и в глазах его промелькнуло что-то, чего Соула не смогла прочитать. Боль? Гнев? Или память о чем-то, что он сам пережил?

— Древомудр учил меня, — сказал он тихо. — Никогда не ломать чужую волю. Это путь Амфера. Путь труса. Настоящая сила — не в том, чтобы заставить служить. А в том, чтобы разбудить в живом существе желание быть рядом. Идти за тобой по своей воле.

Соула смотрела на него, и в ее белых глазах отражалось что-то новое — не страх, не тревога, а что-то похожее на зарождающуюся веру.

— Ты думаешь, у тебя получится? — спросила она.

— Я не думаю, я знаю, — честно ответил Всевольг.

Он положил ладонь ей на плечо — легонько, по-дружески, как делал это с братьями по оружию в Кавитуре.

— Благодарю, — сказал он. — Ты мне очень помогла.

— Ты должен знать, на что идешь, — просто ответила она. — Я не хочу, чтобы ты умер, Всевольг. Я не хочу быть свободной ценой твоей смерти.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в глазах его, серых, как осеннее небо, мелькнуло что-то теплое, человеческое — то, что он редко позволял себе показывать.

— Я не умру, — сказал он. — Я обещаю тебе.

Он развернулся и толкнул створки. Тяжелые двери, подчиняясь его усилию, бесшумно разошлись в стороны, открывая путь в самое сердце царства Амфера. Всевольг шагнул вперед, и тьма зала поглотила его, как вода поглощает камень, брошенный в глубокий омут.

Соула осталась стоять у входа, прижимаясь спиной к холодной стене, и сердце ее колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Она накинула капюшон, и комбинезон, послушно мерцая, скрыл ее от чужих глаз. Но сама она видела всё. Сквозь прозрачную ткань капюшона она смотрела, как Всевольг идет по черно-белому мрамору к возвышению, где на золотом троне восседал ее мучитель.

И она видела их. Трех великанш, замерших у подножия трона, как изваяния. Они были прекрасны — высокие, стройные, с длинными волосами и безупречными лицами. Первая светлая, вторая краснокожая, а третья вообще с синей кожей и зелеными волосами. На них было надето так мало, что это казалось оскорблением самой плоти — лишь золотые обручи на бедрах и груди, да тонкие цепи, звенящие при каждом движении. Но в их глазах, голубых, красных, зеленых, не было ни мысли, ни чувства, ни души. Только холодная, совершенная пустота.

У ног трона, свернувшись огромным черным клубком, лежал пес. Он был огромен — даже лежа, он казался больше взрослого мужчины. Шерсть его отливала синевой, как вороново крыло, и дышал он тяжело, глубоко, как кузнечные меха. Из пасти, приоткрытой во сне, свисал длинный розовый язык, и острые клыки, каждый размером с палец Всевольга, тускло поблескивали в свете кристаллов. Пес спал, но даже во сне его лапы подергивались, словно он гнался за кем-то в кошмаре, и тихое, жалобное поскуливание временами вырывалось из его груди.

Она смотрела на Всевольга, и она знала — этот человек, с серыми глазами и мечом, на котором вырезан сокол, не был похож на тех, кто приходит умирать. Он похож на тех, кто приходит освобождать.

Соула сжалась в комочек в своей невидимости, и молилась — всем богам, о которых ей рассказывал обруч. Она молилась тому живому свету, который видела только в лесу, тому теплу, которое ощутила, когда Всевольг впервые посмотрел на нее не как на Чудь Белоглазую, а как на человека. Она молилась, чтобы он выжил.

Глава 4 Бой с куклами Амфера

Тронный зал Амфера был огромен. Своды его уходили вверх на такую высоту, что терялись в полумраке, и только кристаллы, впаянные в каменный потолок, мерцали далекими, холодными звездами. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным сладкими ароматами благовоний и той приторной, усыпляющей музыкой, что лилась из невидимых источников. Пол из черного и белого мрамора был отполирован до зеркального блеска, и в нем отражались колонны, трон, фигуры великанш и сам Всевольг — маленький, одинокий, с мечом в руке, шагающий по шахматной клетке, словно пешка, брошенная на доску.

Всевольг шел медленно. Он не спешил. Он давал себе время рассмотреть зал, привыкнуть к свету, к музыке, к тому давящему, неестественному спокойствию, которое царило здесь. Рука его лежала на рукояти меча, но клинок оставался в ножнах. Он смотрел на трон.

Трон стоял на возвышении из пяти ступеней, вырубленных из цельного куска черного камня с золотыми прожилками. Сам трон был чудом — или безумием — ювелирного искусства: золото, серебро, драгоценные камни, переплетенные в причудливый узор из летящих птиц и парящих кораблей. На спинке трона, над головой сидящего, был вырезан герб Атулани — распустившийся цветок с тремя лепестками, каждый из которых был инкрустирован своим камнем: рубином, сапфиром и изумрудом.

На троне восседал Амфер.

Всевольг ожидал увидеть чудовище. Он увидел человека.

Великан был огромен — даже сидя, он возвышался над стоящими рядом великаншами. Его тело было безупречным, как у античной статуи: широкие плечи, мощная грудь, руки, покрытые сухими, рельефными мышцами, которые перекатывались под белоснежной кожей при каждом движении. Лицо его было красиво той холодной, хищной красотой, которая не знает возраста — высокий лоб, прямой нос, четко очерченные губы, тяжелая челюсть, гладко выбритая, без единой морщины. Волосы его, длинные и светлые, как белое золото, были распущены и падали на плечи тяжелой, блестящей волной.

Но главное, что приковало взгляд Всевольга, была корона.

Белая корона сияла на голове Амфера ровным, пульсирующим светом, похожим на лунный свет, застывший в кристалле. Она была сделана из металла, которого Всевольг не знал — белого, переливающегося всеми цветами радуги, как перламутр, но твердого, как алмаз. В центре короны, надо лбом, горел камень — прозрачный, чистый, с искрой внутри, которая мерцала своим, не зависящим от внешнего света огнем. От короны исходила сила — Всевольг чувствовал ее кожей, каждой клеткой своего тела, как чувствуют приближение грозы. Она давила на сознание, шептала на ухо сладкие, успокаивающие слова, обещала покой, забвение, счастье без боли и свободу без выбора.

Всевольг стиснул рукоять меча, и холод металла привел его в чувство.

Амфер смотрел на него сверху вниз, и на лице его играла легкая, снисходительная улыбка. Он не удивился появлению чужака. Он не разгневался. Он смотрел на Всевольга, как смотрят на забавную букашку, заползшую на праздничный стол, — с любопытством, с легким презрением, с уверенностью, что в любой момент можно ее раздавить.

— Ну и ну, — произнес Амфер, и голос его зазвучал в тишине зала — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, которая делала его почти гипнотическим. — Кажется, к нам пожаловал гость. И не просто гость, а воин. С мечом, даже с двумя глазами, и, судя по тому, как он здесь оказался, не совсем глупый.

Он наклонил голову, и корона на его челе вспыхнула ярче, на мгновение ослепив Всевольга.

— Но ты, должно быть, плохо осведомлен, мальчик, — продолжил Амфер, и в голосе его зазвучали стальные нотки. — В моем царстве не любят непрошеных гостей. А те, кто приходят с мечом, обычно остаются здесь навсегда. И чаще всего не целыми, а разрубленными на куски.

Он усмехнулся собственной шутке, и три великанши у подножия трона улыбнулись в ответ — той самой мертвой, механической улыбкой, о которой говорила Соула.

— Я пришел не гостем, — сказал Всевольг, и голос его прозвучал в тишине зала твердо, без страха. — Я пришел освободить этих людей.

— Освободить? — Амфер откинулся на спинку трона, и смех его — низкий, раскатистый — заполнил зал, отражаясь от стен и потолка многократным эхом. — Освободить? Вы слишите, мои милые? Этот маленький человечек в обносках пришел освободить моих рабов!

Великанши засмеялись — тонко, звеняще, как смеются куклы, у которых нет души, но есть голосовые связки, умеющие воспроизводить звуки. Пес у ног трона зашевелился, поднял голову, и красные глаза его, горящие как угли, уставились на Всевольга. Он не рычал, не скалился — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то более страшное, чем любой рык.

— Освободить, — повторил Амфер, и смех его оборвался так же внезапно, как начался. Лицо его стало серьезным, и в глазах — синих, глубоких, как море в шторм, — вспыхнул холодный, расчетливый гнев. — Ты хоть понимаешь, мальчик, что эти люди были никем, пока я не дал им цель? Они были грязными, голодными, глупыми крестьянами, которые жили в грязи, умирали от болезней в тридцать лет и молились своим деревянным богам, которые никогда не отвечали. А я дал им смысл. Я дал им порядок. Я дал им долгую жизнь в служении величию, которое они никогда не могли бы даже вообразить.

Он встал с трона.

Это было медленное, величественное движение, полное достоинства и силы. Даже без короны Амфер был бы впечатляющим зрелищем — его рост составлял не меньше четырех метров, и каждое движение его было исполнено той особой, текучей грации, которая бывает у хищников, знающих свою силу. Он спустился на две ступени вниз и остановился, глядя на Всевольга сверху вниз.

— Посмотри на них, — сказал он, и рука его — большая, с длинными пальцами, унизанными перстнями, — указала куда-то вбок, туда, где в проеме между колоннами виднелся зал с рабами. — Они счастливы. Они не знают боли, не знают страха, не знают сомнений. Они служат, и в этом служении они обрели покой, которого никогда не знали на поверхности. А ты хочешь отнять у них этот покой. Зачем? Ради чего? Ради иллюзии свободы, которая принесет им только страдания?

Всевольг смотрел на него, и в груди у него поднималась глухая, тяжелая ярость. Не та ярость, что застилает глаза и толкает на безрассудство, а холодная, ясная, как лезвие его меча.

— Они не счастливы, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Они мертвы внутри. Ты украл у них не боль, ты украл у них жизнь. Человек без выбора — не человек. Человек без страха — не человек. Человек без любви — не человек. Ты превратил их в вещи. А вещи не могут быть счастливы. Они могут только не страдать. Это не одно и то же.

Амфер замер.

На лице его мелькнуло что-то — удивление, может быть, или любопытство, или что-то более сложное, что Всевольг не смог прочитать. Потом великан усмехнулся, и усмешка эта была холодной, как полярный лед.

— Интересно, — сказал он, и в голосе его зазвучала новая, задумчивая нотка. — Ты говоришь как один из них. Как те, кто учил меня, что сила — это не власть, а ответственность. Как те, кто учил меня, что величие — это не служение себе, а служение другим. Я слышал такие речи давно. В другой жизни. В другом мире.

Он сошел с последней ступени и оказался на одной плоскости с Всевольгом. Теперь разделявшее их расстояние сократилось до десяти шагов, и Всевольг впервые смог оценить истинные размеры великана. Амфер был огромен — его голова находилась на уровне второго этажа, его плечи были шире, чем длина вытянутых рук Всевольга, и каждая мышца на его теле была словно выточена из камня. Но в глазах его, синих и глубоких, не было ни безумия, ни жестокости — только холодная, расчетливая уверенность.

— Но ты не из них, — продолжил Амфер, делая шаг вперед. — Ты даже не из этих жалких княжеств, которые называют себя великими. Ты кто-то другой. Я чувствую это.

Он остановился, прищурился, и взгляд его стал пронзительным, почти рентгеновским.

— Этот меч, — сказал он, и голос его изменился — в нем появилось что-то новое, что-то похожее на узнавание. — Я знаю эту работу. Это не кузница вашего времени. Это сталь Атулани, или, может быть, княжеств Турра. Древняя сталь, которую никто ныне не может ни создать, ни даже повторить. Откуда он у тебя, мальчик?

— Не твое дело, — ответил Всевольг, и рука его сжала рукоять.

— О, нет мое, — усмехнулся Амфер. — Потому что, когда ты умрешь, этот меч станет моим. А я коллекционирую такие вещи. Они напоминают мне о временах, когда мир был велик, а люди — могущественны. Когда мы летали выше облаков и строили города, касавшиеся звезд.

Он замолчал, и на лице его промелькнуло что-то — тоска, может быть, или сожаление, или просто усталость существа, которое живет слишком долго и помнит слишком многое.

— Но довольно разговоров, — сказал он, и голос его вновь стал холодным, властным. — Ты убил моих стражей. Ты проник в мое царство. Ты посмел поднять руку на мою собственность. За это полагается смерть. Но я милостив.

Он поднял руку, и его перстни и корона засветились белым светом — таким же, что горел в глазах каменных стражей.

— Сними свой меч, встань на колени и поклянись мне в верности, — сказал Амфер, и в голосе его зазвучали бархатистые, гипнотические нотки. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Силу. Бессмертие. Женщин. Богатство. Я сделаю тебя своим воеводой, и ты будешь править этими жалкими княжествами от моего имени. Тебе не придется проливать свою кровь здесь, на этом прекрасном полу. Ты будешь жить в роскоши, какой эти люди даже вообразить не могут. Соглашайся, мальчик. Это единственный разумный выбор.

Всевольг посмотрел на перстни на руках великана, на корону, пульсирующую мертвенным светом, на трех великанш, застывших в ожидании, на пса, который смотрел на него красными, горящими глазами. Потом он перевел взгляд туда, где за колоннами, в соседнем зале, двигались люди-вещи с пустыми глазами и мертвыми улыбками. Он вспомнил рассказ Соулы о том, как стариков «удаляют». О том, как ее отец чинит механизмы, не помня, что когда-то был кузнецом. О том, как ее мать разносит подносы с улыбкой, которой не чувствует.

— Я выбираю свободу, — сказал Всевольг, и меч его вышел из ножен с тихим, певучим звоном. — Для них. Для себя. Для всех.

Амфер вздохнул. В этом вздохе не было ни гнева, ни разочарования — только легкая, почти скучающая досада, как у человека, который предлагал ребенку конфету, а ребенок вместо этого запустил в него камнем.

— Жаль, — сказал он. — Ты мог бы быть полезен.

Он опустил руку, и перстни перестали пульсировать. Потом он повернулся к трем великаншам, застывшим у подножия трона, и кивнул — легким, едва заметным движением головы.

— Развлеките его, — сказал он, и в голосе его зазвучала скука. — Но не убивайте сразу. Мне интересно посмотреть, на что способен этот маленький воин.

Он поднялся обратно на трон, откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Корона его сияла, и в этом сиянии лицо великана казалось лицом бога — холодного, равнодушного, взирающего на битву, как на спектакль.

Три великанши вышли вперед.

Теперь Всевольг мог рассмотреть их лучше. Первая, светловолосая, с кожей цвета слоновой кости и глазами, похожими на куски льда, держала в руке меч — длинный, широкий, с рукоятью, украшенной рубинами. Она была одета в золотые обручи на бедрах и груди, да тонкую цепь, обвивавшую талию и спускавшуюся до колен. Волосы ее, светлые как лен, были распущены и падали до пояса тяжелой, блестящей волной. Она была прекрасна — той пугающей, неестественной красотой, которая не знает изъянов.

Вторая была краснокожей, с волосами цвета воронова крыла, заплетенными в тугую косу, и глазами, горящими алым, как раскаленные угли. В руках она держала копье — длинное, с наконечником, который пульсировал тусклым красным светом. На ней было еще меньше одежды, чем на первой — только золотая цепь, обвивавшая бедра, да пара браслетов на запястьях. Каждое движение ее было плавным, текучим, как движение змеи, готовой к броску.

Третья была синекожей, с волосами цвета молодой листвы, распущенными и струящимися по плечам, как водопад. Глаза ее были зелеными, яркими, как изумруды, и в них не было ни мысли, ни чувства — только холодная, совершенная пустота. В руках она держала сеть — тонкую, металлическую, с ячейками размером с палец, и на каждом узле этой сети сверкала маленькая, острая звездочка. Сеть была сложена на ее предплечьях, готовая расправиться в любой момент.

Все трое улыбались.

Они смотрели на Всевольга, и в их глазах не было ни злобы, ни ненависти, ни даже того холодного любопытства, с которым хищник оценивает добычу. В их глазах было ровно ничего. Они были прекрасны, как греза, и пусты, как смерть.

Всевольг поднял меч.

Рассекающий Сокол тускло блеснул в свете кристаллов, и соколиная голова на навершии, казалось, смотрела на великанш с тем же холодным, хищным вниманием, что и его хозяин. Всевольг сделал шаг вперед, и еще один, и еще — медленно, плавно, как учил его Асдарг. Он не спешил. Он давал себе время войти в ритм боя, почувствовать вес меча, расстояние до противника, пульс крови в висках.

Светловолосая двинулась первой.

Она не бежала — она скользила, как тень по воде, бесшумно, плавно, с той неестественной, пугающей грацией, которая бывает у хищников, знающих, что они быстрее любой добычи. Меч ее взметнулся вверх и обрушился вниз с такой силой, что воздух засвистел.

Всевольг принял удар на клинок.

Звон металла разнесся по залу, отражаясь от стен и потолка многократным эхом. Сила удара была чудовищна — Всевольг ощутил, как дрогнули его руки, как напряглись плечи, как позвоночник пронзила острая, короткая боль. Он отступил на шаг, гася инерцию, и в тот же миг краснокожая атаковала сбоку.

Копье ее двигалось быстрее, чем казалось возможным. Оно не кололо — оно резало воздух широкими, размашистыми дугами, и наконечник его, пульсирующий алым светом, оставлял в воздухе светящиеся следы, которые медленно гасли. Всевольг ушел вниз, пропуская острие над головой, и в прыжке рубанул мечом по древку. Лезвие встретило сопротивление — не дерева, не металла, а чего-то упругого, живого, что вибрировало под ударом, гася силу. Копье дернулось в руках краснокожей, но не сломалось.

— Прочные игрушки, — прошептал Всевольг, отступая.

Светловолосая снова пошла в атаку. Меч ее описывал круги — широкие, плавные, и в этом движении было что-то гипнотическое, завораживающее. Всевольг парировал, уходил в сторону, снова парировал, и каждый удар отдавался в его руках глухой, ноющей болью. Сила великанш была нечеловеческой. Они не уставали, не замедлялись, не ошибались. Каждое их движение было выверено, как танец, и в этом танце не было ни страсти, ни импровизации — только холодная, математическая точность.

Синекожая ждала.

Она стояла чуть поодаль, сложив сеть на предплечьях, и зеленые глаза ее следили за каждым движением Всевольга, за каждым его шагом, за каждым вздохом. Она ждала момента, когда он ошибется, когда устанет, когда откроется. И Всевольг знал — если сеть накроет его, это конец. Он видел эти острые звездочки на каждом узле, и он понимал, что они сделают с его телом, если он запутается в серебристой паутине.

Он отступил еще на шаг, и еще, и еще, отводя удары меча, уклоняясь от выпадов копья. Он двигался между ними, как вода между камнями, и каждое его движение было экономным, точным, лишенным всего лишнего. Но он чувствовал, как уходит сила. Жива, таинственная энергия жизни, что текла в нем от рождения, убывала с каждым ударом, с каждым прыжком, с каждым отчаянным, рваным вздохом.

Он сделал то, чему научился давно — распахнул дух.

Мир вокруг изменился. Он перестал видеть великанш как отдельных существ — он видел их свечение, то самое, о котором говорила Соула. И то, что он увидел, заставило его похолодеть. Свечение великанш было мертвым. Не тусклым, как у людей-вещей, не серым, как пепел, — его не было вовсе. Вместо него была пустота. Черная, холодная, абсолютная пустота, которая тянулась к нему, пыталась поглотить его собственное свечение, погасить его, как гасят свечу, задувая пламя.

Они не были живыми. Они были дырами в мире, и в эти дыры утекало все живое, что попадало в их поле.

Всевольг сузил дух, возвращаясь в тело. В голове звенело, в висках стучала кровь, но он понял, что нужно делать. Их нельзя победить в открытом бою. Они сильнее, быстрее, выносливее. У них нет усталости, нет страха, нет сомнений. Но у них нет и того, что есть у него — нет связи с живым миром, нет корней, уходящих в землю, нет ветра, что шепчет на ухо, нет земли, что чувствует каждый его шаг.

Он снова отступил, и на этот раз сделал то, чего они не ожидали.

Он опустил меч.

Рассекающий Сокол лег на мраморный пол с тихим, печальным звоном, и в наступившей тишине этот звон прозвучал как похоронный колокол. Три великанши замерли на мгновение, их механические мозги, должно быть, просчитывали эту странную, нелогичную ситуацию. Воин, который бросает оружие в бою? Это было за пределами их алгоритмов.

Всевольг опустился на одно колено и коснулся ладонью пола.

Пол был холодным, гладким, мертвым — мрамор не отвечал, не чувствовал, в нем не было жизни. Но под мрамором, глубоко, на глубине многих локтей, была земля. Настоящая, живая земля, та самая, что помнила, как над этим местом росли деревья, как текли ручьи, как дышали звери и пели птицы. Земля, которую Амфер заковал в камень и золото, но не смог убить до конца.

Всевольг позвал ее.

Жива полилась из него рекой — горячей, жгучей, выжигающей вены изнутри. Он чувствовал, как слабеют руки, как темнеет в глазах, как сердце начинает биться неровно, с перебоями. Но он не останавливался. Он вливал в землю свою жизнь, свою силу, свою душу, и земля откликалась.

Корни пробили мрамор.

Сначала это был едва слышный треск — как лед под ногами весной. Потом по черно-белой плитке побежали тонкие, извилистые трещины, и из каждой трещины, из каждой щели, из каждой царапины, что появилась на идеальной, отполированной поверхности, полезли корни. Тонкие, как нити, и толстые, как змеи, они росли на глазах, оплетая колонны, взбираясь на стены, протягиваясь к трону, к великаншам, к самому Амферу, который вскочил с трона, и на лице его впервые появилось не любопытство, а страх.

— Что? — прошипел он, и корона его вспыхнула ослепительным белым светом. — Что ты делаешь?!

Всевольг не ответил. Он не мог говорить — язык его стал деревянным, губы не слушались, и все силы уходили туда, вниз, в землю, которая наконец-то проснулась после долгой, мертвой спячки.

Корни обвили ноги светловолосой. Она дернулась, пытаясь освободиться, и меч ее взметнулся вверх, рубя по корням с той же холодной, механической точностью. Корни падали, истекая соком, но на их месте вырастали новые, еще более толстые, еще более цепкие. Они лезли из каждой трещины, из каждого шва, из каждой щели, и вскоре великанша по колено увязла в живой, пульсирующей сети.

Краснокожая пыталась пробиться к Всевольгу. Копье ее сверкало в воздухе, разбрасывая корни в стороны, но каждый срубленный корень давал жизнь троим, и троим, и троим. Она продвинулась на шаг, на два, но на третьем ее ноги намертво вросли в пол, и копье выпало из рук, опутанное тонкими, как паутина, корешками.

Синекожая бросила сеть.

Серебристая паутина развернулась в воздухе, сверкая острыми звездочками, и полетела прямо на Всевольга. Он видел, как она приближается, чувствовал, как воздух дрожит от ее движения, и знал, что не сможет увернуться. Он вложил в корни все, что у него было, и у него не осталось сил даже поднять голову.

Но сеть не достигла цели.

Из пола, прямо перед Всевольгом, взметнулась стена корней — толстых, узловатых, переплетенных в непроницаемую броню. Сеть врезалась в нее, острые звездочки впились в живую древесину, и корни сомкнулись вокруг нее, сжимая, давя, ломая металлические ячейки. Сеть затрещала, звездочки посыпались на пол, звеня, как мелкие монеты, и через мгновение от нее остались только обрывки, свисающие с корней, как порванные струны.

Синекожая сделала шаг назад — первый шаг за весь бой. В ее зеленых глазах, пустых и холодных, мелькнуло что-то, что можно было принять за страх, если бы у нее была душа, способная бояться. Но у нее не было души. Это был просто сбой в программе, просчет, ошибка, которую ее механический мозг не мог обработать.

Всевольг поднял голову.

Он смотрел на трех великанш, опутанных корнями по пояс, по грудь, по шею. Они еще двигались — руки их дергались, пальцы сжимались и разжимались, головы поворачивались в разные стороны, словно они искали выход из ловушки. Но корни были сильнее. Они сжимались, сдавливали металлические тела, и из суставов великанш посыпались искры, брызнуло какое-то масло, запахло горелым и озоном.

— Стой! — крикнул Амфер с трона. — Я приказываю! Не смей!

Всевольг поднял глаза на великана. Тот стоял на верхней ступени, вцепившись в подлокотники трона так, что побелели костяшки. Корона его сияла ослепительным белым светом, и этот свет пульсировал в такт его дыханию — тяжелому, неровному, полному гнева и страха.

— Они не люди, — сказал Всевольг, и голос его прозвучал тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Они куклы. У них нет души. Они не чувствуют боли. Я не убиваю живых.

Корни сжались в последний раз.

Три великанши замерли. Свет погас в их глазах — сначала в голубых, потом в красных, потом в зеленых. Их тела, прекрасные и пустые, обмякли, повисли в корнях, как тряпичные куклы, из которых высыпались опилки. Изо рта синекожей выползла тонкая струйка дыма, светловолосая уронила меч, и клинок, звеня, покатился по мраморному полу, оставляя за собой искры. Краснокожая замерла с поднятой рукой, и копье ее, пульсировавшее алым светом, погасло, превратившись в обычный кусок металла.

Корни разжались.

Тела трех великанш рухнули на пол с глухим, тяжелым стуком, и в тишине, наступившей после этого падения, было слышно, как далеко, в недрах подземного царства, что-то гудит, скрежещет, ломается — словно вместе с этими тремя куклами дала трещину вся система, весь этот искусственный, выстроенный на крови и страдании мир.

Всевольг поднялся на ноги.

Он шатался — голова кружилась, в ушах звенело, и перед глазами плыли темные пятна. Жива, которую он вложил в землю, не вернулась к нему, и тело его было пустым, как выжатый лимон. Но он стоял. Он взял в руки Рассекающий Сокол, и клинок, казалось, узнал его, отозвался тихим, певучим звоном.

Он посмотрел на Амфера.

Великан стоял на верхней ступени трона, и лицо его было белым, как полотно. В глазах его, синих и глубоких, не было уже ни снисходительности, ни скуки, ни холодного величия. Там был страх. Настоящий, животный страх существа, которое вдруг поняло, что оно не бессмертно, что его власть — это карточный домик, который рухнет от первого же порыва ветра.

— Ты… — прошептал Амфер, и голос его сорвался, превратился в хриплый, сдавленный шепот. — Кто ты такой?

Всевольг поднял меч, и соколиная голова на навершии тускло блеснула в свете кристаллов.

— Я тот, кто освобождает, — сказал он. — И сейчас я освобожу тебя.

Амфер отступил на шаг, и впервые за все время его движения были не плавными, не величественными, а дергаными, неуклюжими, как у загнанного зверя.

— Не подходи! — крикнул он, и корона его вспыхнула, выбрасывая сноп белого света. — Я — царь Атулани! Я — властелин этого мира! Я…

Он не договорил.

Из-за трона, из тени, что падала от высокой спинки, вышла черная тень. Пес.

Он двигался медленно, тяжело, опустив голову и прижав уши. Красные глаза его горели в полумраке, как два угля, и из пасти, приоткрытой, капала слюна. Он был огромен — даже больше, чем казалось издалека

Глава 5 Пес

Пес был огромен — в холке он достигал груди Всевольга, а в длину, наверное, был больше доброго коня. Шерсть его, черная как смоль, отливала синевой в свете кристаллов, и каждый мускул перекатывался под ней, как канат под парусиной. Лапы его были толщиной с руку взрослого мужчины, а когти, втянутые в подушечки, оставляли на мраморном полу глубокие царапины при каждом шаге.

Глаза его горели красным, как угли в печи, и в них не было ни мысли, ни чувства — только тьма.

Он остановился между Амфером и Всевольгом, заслонив великана своим огромным телом, и зарычал. Рык его был низким, утробным, он рождался где-то в глубине чудовищной груди и вырывался наружу вместе с клубами горячего, зловонного пара. От этого рыка, казалось, дрожали стены и каменный пол вибрировал под ногами.

Всевольг сжал рукоять меча. Пальцы его, еще минуту назад дрожавшие от усталости, сомкнулись на соколиной голове с новой, отчаянной силой. Он знал, что почти не осталось сил. Знал, что каждое движение сейчас будет стоить ему дороже, чем обычно. Но он также знал то, чего не знал Амфер: этот пес был живым.

А значит, с ним можно было говорить.

Всевольг опустился на одно колено. Меч он не бросил — клинок остался в руке, острием в пол, но поза его была не боевой, а скорее примирительной, как у человека, который не ищет схватки, но готов к ней. Он закрыл глаза, и, не обращая внимания на рык, на запах паленой шерсти и звериного пота, на тяжелое, горячее дыхание, что обдавало лицо, он распахнул дух.

Он стал ветром. Он стал светом. Он стал всем и ничем, растворился в мире, а потом сузился до одного — до того, что было перед ним.

Он коснулся сознания пса.

Это было не похоже на то, что он чувствовал, когда становился орлом или медведем. Те звери были дикими, свободными, их сознание было чистым, как родник, — в нем были инстинкты, желания, страх и радость, но не было того, что отравляло душу человека. Сознание же пса было иным. Оно было темным, запутанным, как лабиринт, в котором кто-то нарочно переставил все стены. Всевольг чувствовал боль — глубокую, хроническую, въевшуюся в каждую клетку этого огромного тела. Чувствовал страх — не тот, что перед смертью, а тот, что перед хозяином, перед болью, перед безумием, которое подкрадывается, когда ты уже не понимаешь, кто ты. И чувствовал тьму — тяжелую, давящую, которая заполняла сознание пса, как чернила заполняют пролитый на бумагу свет.

Но глубоко, очень глубоко, под слоями боли и страха, под этой тьмой, которую Амфер вливал в него годами, теплилась искра. Маленькая, слабая, почти угасшая — но живая. Искра того, кем он был когда-то. Того, что в нем осталось человеческого — нет, не человеческого, а живого, настоящего, того, что Амфер не смог вытравить до конца.

Всевольг заговорил с ним.

Не словами — слова были слишком грубы для этого разговора. Он говорил образами, чувствами, тем древним языком, что старше всех людских наречий, — языком, на котором говорят звери, когда делят добычу или предупреждают об опасности, языком, на котором говорит земля с корнями и ветер с листвой.

«Я не враг тебе», — сказал он.

В ответ пришла волна — не мысль, не чувство, а что-то более примитивное, более древнее. Боль. Страх. И сквозь них — глухое, отчаянное: «Уйди. Уйди, пока можешь. Он заставит меня. Он всегда заставляет».

«Я пришел освободить тебя», — сказал Всевольг, и вложил в эти слова всю свою силу, всю свою волю, всю ту надежду, что жила в нем с детства, когда он сидел у камня с вырезанным соколом и шептал матери слова, которых она уже не могла слышать.

Сознание пса содрогнулось. Искра в глубине вспыхнула ярче на мгновение, и Всевольг успел увидеть — мельком, как вспышку молнии в ночном небе, — образ. Дом. Деревянный, с резными наличниками, у самой кромки леса. Дети, двое, бегают по двору, смеются, и один из них, маленький, светловолосый, кидает ему, щенку, тряпичный мячик. Тепло. Счастье. Имя, которое он забыл, но которое помнило его сердце.

А потом тьма обрушилась с новой силой.

Пес зарычал — на этот раз громче, яростнее, и в рыке этом слышалась не только угроза, но и боль, и отчаяние, и что-то похожее на мольбу. Он мотнул огромной головой, и красные глаза его, горящие как угли, уставились на Всевольга с ненавистью и страхом.

«Не надо, — прорычало его сознание, и в этом рыке не было уже ничего человеческого. — Не надо. Слишком больно. Уходи. Или я убью тебя. Он заставит меня. Он всегда заставляет».

Всевольг открыл глаза.

Он смотрел на пса в упор, и в его серых глазах, усталых и запавших от потери сил, горело что-то, чего не могла погасить никакая тьма. Упрямство. Или вера. Или то и другое вместе.

— Я не уйду, — сказал он вслух, и голос его прозвучал в тишине зала твердо, несмотря на усталость. — Я не оставлю тебя здесь. Ты был свободным. Ты был счастливым. Ты помнишь это. Я знаю, что помнишь.

Пес отшатнулся.

Это было странное, почти человеческое движение — он отступил на шаг, словно ударенный, и в красных глазах его мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Но тут же тьма снова накрыла его, и он оскалился, показывая клыки длиной с палец Всевольга, из пасти его вырвался рык, такой низкий и мощный, что, казалось, воздух задрожал.

— Хватит! — крикнул Амфер с трона. В голосе его звучало торжество, смешанное с облегчением. — Ты не сможешь его переманить! Я вложил в него столько боли, столько страха, что он мой навеки! Он мое лучшее творение! Мой верный пес! Убей его! — приказал он, и корона его вспыхнула ослепительным светом. — Убей его сейчас!

Пес замер.

Все его огромное тело напряглось, мышцы вздулись под черной шерстью, и он снова зарычал — но на этот раз в рыке его не было ярости. В нем была боль. Невыносимая, разрывающая боль существа, которое хочет одного, а вынуждено делать другое.

«Прости», — шепнуло его сознание, и это было последнее, что услышал Всевольг, прежде чем пес прыгнул.

Прыжок был стремительным.

Всевольг едва успел откатиться в сторону, чувствуя, как ветер от огромного тела обжигает лицо. Когти пса высекли искры из мраморного пола там, где он стоял мгновение назад, и каменная крошка брызнула в разные стороны, хлеща по щекам, как картечь.

Пес развернулся мгновенно — несмотря на размеры, он был быстр, быстрее, чем казалось возможным. Его лапа мелькнула в воздухе, и Всевольг, не успевший подняться на ноги, принял удар на меч. Клинок зазвенел, как наковальня под молотом, и сила удара отбросила его к колонне. Спина врезалась в камень, из легких вышибло воздух, и перед глазами поплыли красные круги.

Пес уже был рядом.

Он не лаял, не рычал — он двигался молча, сосредоточенно, как машина для убийства, которую наконец-то запустили. Пасть его разинулась, обнажая ряды клыков, и Всевольг, оттолкнувшись от колонны, ушел в сторону, чувствуя, как горячее, зловонное дыхание обжигает шею.

Он откатился по полу, вскочил на ноги и снова поднял меч. Руки его тряслись. Не от страха — от усталости. Каждое движение давалось с трудом, каждый вздох был коротким, рваным, и жива, которой и так почти не осталось, уходила с каждым ударом сердца.

Пес снова прыгнул.

Всевольг не успел увернуться. Он только успел выставить меч перед собой, и клыки пса сомкнулись на клинке с лязгом, от которого заложило уши. Сталь заскрежетала о сталь, и Рассекающий Сокол, выдержавший триста лет и не знавший ржавчины, запел тонко, пронзительно, как живое существо, которому причиняют боль.

Всевольг держал рукоять обеими руками, упираясь ногами в пол, и пес тянул его, волоча по мрамору, как тряпичную куклу. Когти его скребли камень, оставляя глубокие борозды, и он мотал головой из стороны в сторону, пытаясь вырвать меч из рук Всевольга, сломать его, раздавить.

— Стой! — прохрипел Всевольг, чувствуя, как трещат суставы, как кровь стучит в висках. — Стой! Я не хочу биться с тобой!

Пес не слушал. Красные глаза его горели безумием, из пасти капала слюна, смешанная с кровью — его собственной, потому что острые края меча порезали ему десны, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только приказ. Приказ, который горел в его голове, как раскаленное железо, выжигая все остальное.

Всевольг сделал то, чего пес не ожидал.

Он отпустил меч.

Рассекающий Сокол выпал из его рук, и пес, не встретив сопротивления, дернулся вперед, теряя равновесие. Клинок вылетел из его пасти и, звеня, покатился по полу, а Всевольг, воспользовавшись мгновением, метнулся вперед и вскочил псу на спину.

Пес взревел.

Это был не рык — это был крик, полный ярости и боли. Он взвился на дыбы, как конь, пытаясь сбросить седока, но Всевольг вцепился в густую шерсть на загривке, сжал ногами бока, и держался, как учил его Асдарг — не мертвой хваткой, а живой, текучей, уходящей от каждого толчка, как вода уходит от камня.

Пес метался по залу.

Он бился о колонны, пытаясь содрать Всевольга о камень, и тот едва успевал уклоняться, перехватываясь руками, перекидывая ноги с одного бока на другой. Он чувствовал под собой горячее, вздрагивающее тело, чувствовал, как бешено колотится огромное сердце, как ходят ходуном бока, как каждый вздох пса становится все тяжелее, все прерывистее.

— Сдавайся! — крикнул Всевольг, когда пес на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. — Ты не сможешь меня сбросить!

Пес рванул вперед, к стене, и Всевольг едва успел пригнуться, чувствуя, как каменная кладка царапает спину. Он перехватил руку, подтянулся выше, к самой шее, и сжал коленями мощную грудь, мешая псу дышать.

— Слышишь меня?! — крикнул он, наклоняясь к самому уху. — Я не враг тебе! Я пришел освободить тебя! Всех вас!

Пес замер.

Он стоял посреди зала, тяжело дыша, с открытой пастью, из которой капала на пол кровавая слюна. Красные глаза его, горящие как угли, смотрели прямо перед собой, и в них, впервые за все время, мелькнуло что-то, кроме тьмы. Непонимание. Или надежда.

— Освободить... — прохрипел Амфер с трона, и голос его был полон ярости и ужаса. — Ты не можешь его освободить! Он мой! Я создал его! Я вложил в него столько...

— Заткнись, — сказал Всевольг, и это слово прозвучало в тишине зала, как выстрел.

Он слез со спины пса, медленно, осторожно, не делая резких движений. Меч его лежал на полу в десяти шагах — он видел его, чувствовал, как клинок зовет его, но не пошел за ним. Вместо этого он опустился на колено перед псом, поднял пустые руки и посмотрел ему в глаза.

— Я не хочу биться с тобой, — сказал он, и голос его был тихим, спокойным, без тени страха. — Я хочу поговорить с тобой. По-настоящему. Как живой с живым.

Пес смотрел на него. Красные глаза его горели, но в их глубине, там, где была тьма, что-то менялось. Что-то сдвигалось, ломалось, как лед на реке весной.

— Ты хочешь, чтобы я победил тебя в бою, — сказал Всевольг, вспоминая ту немую, отчаянную мольбу, которую почувствовал в сознании пса. — Ты сказал: сначала одолей меня, потом говори. Я сделал это. Я на тебе верхом сидел. Ты выдохся, а я еще стою. Значит, я тебя одолел.

Пес опустил голову.

Это было странное, почти человеческое движение — он не рычал, не скалился, просто опустил огромную голову, прижал уши и замер. Дыхание его стало ровнее, глубже, и в этом дыхании уже не было ярости, только усталость. Такая глубокая, вековая усталость, которая бывает у тех, кто слишком долго нес непосильную ношу.

— Хорошо, — сказал Всевольг. — Теперь говори.

Пес поднял голову и посмотрел на него. В красных глазах его, горящих как угли, не было уже ни безумия, ни ярости. Там была боль. Такая огромная, что, казалось, она заполняла все его тело, каждый мускул, каждую кость, каждую клетку его искалеченной, переделанной, чуждой ему самому плоти.

И он заговорил.

Это не были слова в том смысле, в каком говорят люди. Это были образы, чувства, воспоминания, которые хлынули из него, как вода из прорванной плотины, и Всевольг, распахнувший дух, принял их в себя, как принимают удар.

Он увидел щенка.

Маленького, черного, с белым пятнышком на груди, который тыкался носом в ладони маленького светловолосого мальчика и визжал от восторга. Дом у леса. Резные наличники, которые отец мальчика вырезал своими руками. Запах свежего хлеба из печи. Имя — у пса было имя, Всевольг услышал его, оно было простым, ласковым, каким называют тех, кого любят. Он услышал его, но не запомнил — оно было не для него, оно было для тех, кто любил.

Потом он увидел ночь.

Лес, черный, страшный, с деревьями, которые двигались, как живые, и огнями, которые горели там, где не должно быть огней. Маленький мальчик — теперь уже не такой маленький, но все еще ребенок — бежал за отцом, который выскочил из дома с топором в руке, потому что стражи уносили его жену, мать мальчика, ту, что пекла хлеб и называла пса по имени. Пес бежал за ними. Он не знал, что такое страх. Он знал только, что его семья в опасности, и он должен быть с ними.

Стражи схватили его, когда он бросился на них.

Они были каменными, холодными, их руки сжимали его так, что трещали ребра, и он лаял, рвался, кусал каменные пальцы, пока не сломал зубы. А потом была тьма.

Всевольг почувствовал это — тьму, которая стала его миром. Колба из прозрачного камня, заполненная водой, холодной и соленой, как море. Он плавал в ней, и провода тянулись от его тела к стенам, и электричество, горячее, жгучее, проходило сквозь него, перестраивая кости, удлиняя лапы, утолщая хребет. Он кричал, но никто не слышал — вода поглощала звуки, и только пузырьки воздуха поднимались к поверхности, лопаясь с тихим, жалобным звуком.

Потом была клетка.

Маленькая, тесная, в ней нельзя было ни лечь, ни встать, только стоять, согнувшись, и смотреть на свет. А свет был везде — белый, режущий глаза, без теней, без тьмы, без покоя. В этом свете он забыл, как выглядит ночь. Забыл, как пахнет земля после дождя. Забыл, как звучит голос мальчика, который зовет его по имени.

Потом были газы.

Газы струились в клетку через трубки, и воздух становился сладким, липким, и мысли начинали течь медленно, вязко, как патока, а потом исчезали совсем. Он забыл дом. Забыл лес. Забыл запах хлеба из печи. Забыл имя мальчика. Забыл свое имя. Осталась только боль и приказ. Всегда приказ. Делай то. Иди туда. Убей этого. Молчи. Стой. Смотри. Служи.

А потом были иглы.

Они втыкали их в шею, в спину, в бока, и вливали что-то горячее, что жгло вены, меняло кровь, делало ее другой — черной, густой, медленной. После уколов мир становился красным, и хотелось рвать, кусать, убивать, и это желание было единственным, что осталось от него самого.

Всевольг открыл глаза.

Он стоял на коленях перед псом, и щеки его были мокрыми. Он не помнил, когда плакал в последний раз — может быть, никогда. Но сейчас слезы текли по его лицу, и он не вытирал их.

— Я освобожу тебя, — сказал он, и голос его сорвался, превратился в хриплый, сдавленный шепот. — Клянусь. Я освобожу тебя. И всех. Всех, кого он сломал.

Пес смотрел на него. В красных глазах его, горящих как угли, больше не было тьмы. Там была только усталость и что-то, похожее на благодарность.

— Я помогу тебе, — сказал пес.

Это были не слова — это было чувство, образ, который Всевольг принял в себя, как принимают дар. И в этом образе он увидел Амфера — не великана на троне, а испуганного, жалкого человека, который сжимал в руке золотой меч и трясся от страха, потому что его власть рушилась, как карточный домик, и он не знал, что делать без нее.

Всевольг поднялся на ноги.

Он подошел к мечу, поднял его, и Рассекающий Сокол, узнав руку хозяина, тихо, певуче зазвенел. Он повернулся к трону.

Амфер стоял на верхней ступени, и в руке его, длинной и бледной, сверкал клинок — золотой, ослепительный, с рукоятью, усыпанной рубинами. Глаза его, синие и глубокие, были полны ужаса и бешенства. Корона на его голове пульсировала белым светом, бросая на стены дикие, пляшущие тени.

— Ты! — прошипел он, и голос его был полон яда. — Ты посмел! Ты посмел украсть у меня мою собственность! Моего пса!

— Он не твоя собственность, — сказал Всевольг, делая шаг вперед. — Он живой. Он не вещь.

Амфер спустился на одну ступень, сжимая золотой меч обеими руками. Меч был огромен — длиннее, чем рост Всевольга, — и в руках великана он казался игрушкой, но лезвие его, тонкое и острое, сверкало, как солнечный луч, преломленный в капле воды.

— Я создал его! — крикнул Амфер, и голос его сорвался на визг. — Я вложил в него столько силы! Я сделал его совершенным! А ты пришел и разрушил мою работу!

Он спустился еще на ступень, и еще, и еще, и теперь он стоял на полу зала, в десяти шагах от Всевольга. Золотой меч был поднят над головой, и в свете кристаллов он казался языком пламени — ослепительным, смертельным, прекрасным.

— Я убью тебя! — закричал Амфер. — Я разрублю тебя на куски и скормлю псу! А потом я найду новую куклу! Новую! Лучше!

Он занес меч для удара.

Всевольг видел, как напряглись мышцы великана, как золотой клинок взметнулся вверх, готовый обрушиться вниз, разрубить его, уставшего, обессиленного, не способного даже поднять руку для защиты. Он видел, как сверкает лезвие, как пульсирует корона, как глаза Амфера горят безумием. И он знал, что не успеет. Не успеет поднять меч. Не успеет отступить. Не успеет даже закрыть глаза.

Но пес успел.

Черная тень метнулась между ними, быстрее, чем казалось возможным для такого огромного тела. Клыки пса сомкнулись на руке Амфера, той самой, что держала золотой меч, и раздался хруст — сухой, громкий, как треск сухой ветки под ногой. Амфер закричал. Крик его был высоким, пронзительным, полным боли и ужаса, и в этом крике не было уже ничего от царя Атулани — только животный, слепой страх.

Золотой меч выпал из разжавшихся пальцев, ударился о мраморный пол, высек сноп искр и замер, тускло поблескивая в свете кристаллов. Амфер отшатнулся, прижимая к груди окровавленную руку, и глаза его, синие и глубокие, были полны слез.

— Ты! — прохрипел он, глядя на пса. — Ты! Моя собственность! Мое творение! Как ты посмел?!

Пес не ответил. Он стоял между Всевольгом и Амфером, огромный, черный, с горящими красными глазами, и в его позе не было уже ни покорности, ни страха. Он стоял, как страж — не тот, кто охраняет рабов, а тот, кто охраняет свободу.

— Иди сюда, — сказал Всевольг, и голос его был спокоен, но в этой спокойствии слышалась такая сила, что пес, не раздумывая, подошел и опустился на колени, подставляя спину.

Всевольг вскочил на него, как на коня, вцепившись в густую шерсть на загривке. Меч он не бросил — Рассекающий Сокол был в его руке, и клинок, казалось, пел от радости, узнавая волю хозяина.

— Отступим пока. Мне нужно передохнуть, — сказал Всевольг, и пес рванул с места.

Они летели по коридорам подземного царства, и ветер свистел в ушах. Пес бежал быстро, легко, несмотря на размеры и усталость — он знал эти коридоры, каждый поворот, каждую дверь, каждую тайную тропу. Он бежал туда, где, как знало его сердце, можно было найти спасение.

За спиной, далеко, слышался крик Амфера — яростный, полный ненависти. Но крик этот с каждым мгновением становился тише, и вскоре он стих совсем, растворившись в гулком эхе подземных залов.

Пес бежал.

Они миновали галерею, где стояли рядами каменные стражи — неподвижные, безжизненные, с погасшими глазами. Пес бежал по хорошо освещенным коридорам, мимо залов, где застыли в изумлении люди-вещи, поднимая пустые, белые глаза на невиданное зрелище — пса, который нес на спине человека.

Они вылетели в оранжерею.

Это был огромный зал под стеклянным куполом, сквозь который пробивался желтый, почти настоящий солнечный свет, исходящий от ярких больших кристаллов. Вдоль стен росли деревья и цветы, каких Всевольг никогда не видел — огромные, с алыми лепестками, с синими, с серебряными, и все они пахли сладко, приторно, усыпляюще.

Но пес бежал не к цветам.

Он бежал к центру зала, где под куполом, прямо под толстым лучом золотистого кристалла, бил фонтан. Вода в нем была не обычной — она светилась. Мягким, голубоватым светом, который струился по поверхности, как жидкое серебро, и в этом свете было что-то теплое, живое, настоящее. Вода пахла не хлоркой, не тиной — она пахла лесом. Землей. Дождем. Тем, что было до.

Пес остановился у самого края бассейна, опустился на колени, и Всевольг, не спрашивая, понял. Он сполз со спины пса, пошатнулся, едва удерживаясь на ногах, и посмотрел в светящуюся воду.

— Что это? — спросил он.

«Живая вода, — ответил пес, и в его сознании не было слов, только образы, но Всевольг понял все. — Амфер хранит ее для себя. Но она может исцелить любого. Опустись в нее».

Всевольг не стал медлить.

Он снял меч, положил его на край бассейна, сбросил плащ, доспехи, сапоги и шагнул в светящуюся воду. Она была теплой — не горячей, не холодной, а той особенной, живой теплотой, которая бывает у тела матери, прижимающей к себе ребенка. Она обняла его, обволокла, проникла сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. И он почувствовал, как усталость уходит, как силы возвращаются, как жива – магическая энергия жизни, наполняет его заново, струясь по венам, как светлая, чистая река.

Он закрыл глаза и позволил воде нести его.

Пес сидел на краю бассейна, опустив огромную голову на лапы, и красные глаза его, горящие как угли, смотрели на Всевольга с чем-то, похожим на надежду. Впервые за много лет, может быть, впервые с той ночи, когда он бросился спасать своих хозяев и попал в лапы к стражам, он чувствовал, что не один. Что есть кто-то, кто видит в нем не оружие, не вещь, не собственность — а живое существо. С душой. С памятью. С правом на свободу.

Всевольг открыл глаза. Он чувствовал себя обновленным — не просто отдохнувшим, а заново рожденным. Жива текла в нем полной, могучей рекой, и он понимал, что это место, этот бассейн с живой водой — не просто сокровищница Амфера. Это было что-то большее. Может быть, остаток того мира, который погиб во время Великой Беды, который Амфер сохранил только для себя.

Он вышел из воды, и светящиеся капли стекали с его тела, падая на мраморный пол, и там, где они падали, из трещин пробивались тонкие, зеленые ростки. Трава. Настоящая, живая трава, которую не видел этот зал, наверное, сотни лет.

Взгляд Всевольга упал на брошенную у края одежду, а затем на пустую флягу, висевшую у пояса. Мысль была мгновенной и дерзкой. Он нагнулся, схватил флягу и, вернувшись к бассейну, с жадностью окунул ее в светящуюся глубину. Сосуд наполнился с тихим бульканьем, и в его горлышке заплескалась та же самая субстанция, что только что вернула его к жизни. Он плотно закрутил крышку, чувствуя в ладони тяжесть бесценной ноши. Это было не воровство. Это было право выжившего забрать с собой кусочек чуда на всякий случай.

Пес поднял голову. Красные глаза его, горящие как угли, смотрели на Всевольга с чем-то, похожим на удивление — и на надежду.

— Ты изменился, — сказал пес.

Это были не слова — это было чувство, образ, который Всевольг принял в себя, как принимают свет после долгой тьмы. И в этом образе он увидел себя со стороны — светящегося, полного силы, с глазами, в которых отражалась не его собственная мощь, а что-то большее, древнее, то, что течет в жилах земли с момента ее рождения.

— Это вода, — сказал Всевольг, стряхивая с рук остатки светящейся влаги. — Она вернула мне силы. И даже больше.

Он поднял меч, и Рассекающий Сокол отозвался тихим, певучим звоном, словно тоже почувствовал перемену. Всевольг провел пальцем по лезвию — сталь была холодной, но под пальцами чувствовалась та же живая, глубинная теплота, что и в воде бассейна.

— Теперь я готов, — сказал он, надевая доспехи и застегивая плащ. — Вернуться и покончить с этим.

Пес поднялся на лапы. Он был огромен — даже стоя на полу, он возвышался над Всевольгом, и в его глазах, красных и горящих, больше не было тьмы. Там была решимость.

«Я пойду с тобой», — сказал пес, и в этом образе не было вопроса. Это было утверждение. Решение, принятое раз и навсегда.

— Ты уверен? — спросил Всевольг, глядя ему в глаза. — Он сделал тебе больно. Очень больно. Если ты пойдешь со мной, тебе придется смотреть на него. Слышать его голос. Возможно, снова чувствовать ту боль.

Пес опустил голову. На мгновение в его глазах мелькнул страх — древний, въевшийся в самую душу, тот, что не проходит даже тогда, когда цепей больше нет. Но он поднял голову, и страх ушел. Осталась только решимость.

«Я боюсь, — честно сказал пес. — Но смерть лучше, чем вечный страх. Я хочу быть свободным. По-настоящему. Не только телом».

Всевольг положил руку на его огромную голову, провел пальцами по жесткой, колючей шерсти, и пес прикрыл глаза, подставляясь под ласку, как обычная собака, а не чудовище, созданное безумным царем.

— Тогда идем, — сказал Всевольг. — Вместе.

Он вскочил на спину пса, и тот, не дожидаясь команды, рванул с места.

Они летели по коридорам, и теперь Всевольг чувствовал себя еще более решительным, и еще более могучим, чем прежде.

— А теперь давай покончим с этим гадом! — утвердил молодой витязь вслух.

Пес, не сбавляя скорости, свернул в боковой коридор, который вывел их к главному залу с другой стороны.

Они ворвались в тронный зал, как буря.

Амфер стоял у подножия трона, поливая руку живой водой из серебряной амфоры. Рана на руке затянулась за пару мгновений. Золотой меч валялся на полу, в трех шагах от него. Великан восстановив руку, что-то прошептал, раскрыл кисть и оживший клинок, вспорхнул, как послушная птица прямо в руку атуланскому царю.

При виде Всевольга и пса он отшатнулся, и лицо его исказилось злостью. Корона на его голове вспыхнула ослепительным светом.

— Ты! — прохрипел он. — Ты вернулся! Он осмотрел человека, увидев его вновь полного сил, потом перевел взгляд на пса. Амфер догадался, что только одно может так быстро и качественно излечить. И это фонтан с живой водой. И пес знал где находится фонтан.

— Ну и как тебе моя водица? А пес? Как тебе мой пес? Правда, он умница? Все знает, где что у меня тут в царстве, — с неестественным весельем безумца произнес Амфер.

— Хороша водица. И пес тоже, — сказал Всевольг, спрыгивая со спины пса. — Я искупнулся. Да, взял еще немного с собой на про запас. И пса я освободил. Теперь он сам по себе. Ты не против?

Глаза Амфера сузились, а рот еще больше искривился.

— Против, — прошептал он, как змея, и голос его был полон презрения. — Вылей воду обратно. Это моя вода. И пес мой. Они принадлежат мне. Как все здесь. Здесь все мое!

— Вода может и твоя. Но пес теперь не твой, — сказал Всевольг, поднимая меч. И тем более люди, коих ты поработил, не твои.

Он сделал шаг вперед, и Амфер отступил, с важным видом, вновь усевшись на золотой трон, воткнув меч куда-то в специальную для него нишу.

— Ты думаешь, что выиграл? — сказал Амфер, перекинув ногу на ногу. — Нет, мальчик мой, игра только началась.

Атуланский царь улыбнулся, хищной, дьявольской улыбкой.

Молодой витязь не дрогнул, сжав рукоять меча еще крепче.

— У тебя есть выбор, — сказал Всевольг, останавливаясь в трех шагах от великана. — Сними корону. Отпусти всех, кто носит обручи. И уйди. Уйди туда, где никто не будет твоим рабом. Живи, как живут все. Или умри здесь, на этом полу, как твои куклы.

Амфер громко рассмеялся. Его смех разнесся пугающим эхом по сводам зала, многократно повторяясь.

Глава 6 Каменный царь

Смех Амфера разнесся по тронному залу, многократно отражаясь от высоких сводов и возвращаясь обратно искаженным, зловещим эхом. Великан откинулся на спинку золотого трона, запрокинул голову, и корона на его челе засияла особенно ярко — пульсирующим, бешеным светом.

— Ты забавен, человечишка, — произнес он, оборвав смех так же внезапно, как и начал. Глаза его, синие и глубокие, сузились, превратившись в две ледяные щели. — Ты пришел в мое царство, убил моих стражей, сломал моих кукол, украл моего пса, искупался в моей живой воде — и теперь предлагаешь мне выбор?

Он медленно поднялся с трона, возвышаясь над Всевольгом, как скала над ручьем. Но рука его, та самая, которую залечила живая вода, дрожала — едва заметно, но Всевольг увидел. Пес, замерший рядом с витязем, тихо зарычал, и в рыке этом слышалась не угроза, а торжество.

— Выбор, — повторил Амфер, растягивая слово, как тягучую патоку. — Ты говоришь о выборе, мальчик, который даже не знает, с кем имеет дело.

Он поднял правую руку, и пальцы его, длинные и бледные, коснулись виска, где пульсировала корона. Белый свет вспыхнул ярче, и на мгновение Всевольгу показалось, что сам воздух вокруг великана загустел, стал вязким, тяжелым, как ртуть.

— Ты думал, это всё, на что я способен? — прошептал Амфер, и в шепоте этом слышалось безумие, долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся на свободу. — Каменные стражи? Куклы? Пес? Это лишь игрушки, мальчик. Игрушки для развлечения. А теперь ты увидишь настоящую силу.

Всевольг сжал рукоять меча. Пес припал к земле, готовый к прыжку. Где-то за колоннами, в тени, затаилась Соула — Всевольг чувствовал ее присутствие, едва уловимое мерцание ее невидимой плоти.

— Я не боюсь тебя, — сказал Всевольг, и голос его прозвучал ровно, без вызова, но и без страха. — Мне плевать на твой рост! Плевать на твои игрушки! Плевать на многочисленную стражу и хитроумные ловушки! Да у тебя много всего этого. Ни у что! Пойми: Истинное могущество за тем, кто идет по пути правды и храбрости. Твой путь – это путь лжеца и труса! Я все равно одолею тебя! Возможно, для чего-то подобного я был рожден.

Время замедлилось.

Вихри прошлого вторглись в сознание Всевольга. Он ясно запомнил то раннее утро перед началом его странствий.

Слова Амфера, его безумный шепот, его угрозы — всё это вдруг отдалилось, будто провалилось в глубокий колодец, из которого доносилось лишь слабое, едва различимое эхо. Свет кристаллов померк, тени сгустились, и мир вокруг Всевольга потерял очертания, расплылся, как акварель под дождем.

Он вновь стоял на пороге кузницы Асдарга в Кавитуре. Было раннее утро — последнее утро перед его отправкой в большой мир. Солнце еще не успело взойти из-за Скалистого хребта, и только бледная, молочная полоса зари тлела на горизонте, подсвечивая кромку леса, за которым начиналась неизвестность. Небо над головой было темно-синим, почти черным, и только на востоке, там, где за горными вершинами просыпался новый день, оно начинало светлеть, наливаться нежным, робким светом.

Кузница пахла углем, раскаленным железом и старым деревом. Горн догорал, угли в нем тлели малиновым светом, отбрасывая на стены пляшущие, причудливые тени. Асдарг сидел у открытой двери на перевернутой колоде, положив металлическую руку на колено, и глядел в светлеющее небо. Живой глаз его, прозрачный и острый, следил за последней звездой, которая еще мерцала на западе, над верхушками сосен, отказываясь уступать наступающему утру.

Древомудр стоял у горна, опершись на свой высокий посох, и седая борода его, разделенная на три пряди, светилась в отблесках угасающего огня, как древнее серебро. Ворот его мантии был расстегнут, открывая вышитое на груди Древо Жизни, и в свете углей золотые нити вспыхивали живым, пульсирующим светом.

Всевольг — молодой витязь, которому предстояло сегодня покинуть дом, стоял между двух своих учителей.

Он был одет в дорожное: легкие кожаные доспехи, бежевый плащ, сапоги из мягкой, хорошо выделанной кожи. Меч его, Рассекающий Сокол, висел на поясе, и соколиная голова на навершии тускло поблескивала, поймав отблеск углей. Рядом, у порога, стоял Туй — гнедой конь, подарок Хепона, — уже оседланный, с притороченными к седлу сумами, полными сухарей, вяленого мяса и запасной одежды.

Всё было готово. Но что-то удерживало его здесь, на пороге кузницы, не давая сделать последний шаг в предрассветные сумерки.

— А может, мне остаться? — спросил Всевольг, и голос его, обычно твердый и уверенный, дрогнул. Он смотрел на своих учителей — на старого друида, который нашел его младенцем в лесу и вырастил как родного сына, и на старого кузнеца-астура, который научил его держать меч и не бояться боли. — Может, не время еще? Может, я не готов?

В кузнице повисла тишина. Слышно было, как потрескивают догорающие угли, как где-то далеко, в лесу, просыпаются первые птицы, и как тихо, едва слышно, вздыхает Туй, переступая копытами у порога.

Асдарг поднялся с колоды. Металлическая нога его, отливающая матовым серебром, тихо шелестнула сочленениями, когда он шагнул вперед. Живой глаз его смотрел на Всевольга с той спокойной, суровой мудростью, которая бывает у людей, видевших слишком много смертей, чтобы бояться разлуки.

— Не следует мечу залеживаться в ножнах, мальчик, — сказал он, и голос его, низкий и хрипловатый, прозвучал в тишине, как удар молота о наковальню. — Хорошая сталь тускнеет без дела, как и дух воина.

Он подошел к Всевольгу, положил тяжелую ладонь — живую, теплую, с узловатыми пальцами — на его плечо. Всевольг почувствовал эту тяжесть, и она была привычной, родной, как в детстве, когда Асдарг ставил его на ноги после тяжелого боя и говорил: «Ничего, мальчик. В следующий раз получится».

— Я не хочу вас бросать, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучало что-то мальчишеское, давно забытое, то, что он прятал глубоко внутри, под слоями стали и упрямства. — Вы оба... вы для меня как отцы. Я не помню родителей. Только вас. Что я буду делать без вас?

Асдарг усмехнулся — невесело, но тепло.

— А мы никуда не денемся, — сказал он. — Кавитур стоит на месте уже триста лет. И мы с Древомудром жили здесь задолго до того, как ты появился на свет. И еще постоим, даст бог. А ты ступай. Мир велик. А твой меч еще не пел настоящей песни.

Он отнял руку и отошел к горну, взял кочергу, помешал угли. Искры взметнулись к потолку, рассыпались золотым дождем и погасли, не долетев до почерневших балок.

Древомудр, до сих пор молчавший, шагнул вперед. Посох его тихо стукнул о земляной пол, и руны на его поверхности вспыхнули на мгновение тусклым, глубинным светом — медным, серебряным, черным.

Он подошел к Всевольгу вплотную. Всевольг смотрел на него снизу вверх — на его седую бороду, на его глаза, зеленые и глубокие, как омут, на лицо, изрезанное морщинами, как древняя кора. От Древомудра пахло лесом — мхом, грибами, прелой листвой и чем-то еще, неуловимым, древним, что было старше любого человека, старше самого Кавитура, старше, может быть, самого мира.

— Я долго изучал тебя, Всевольг, — сказал друид, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась сила, которой не могли поколебать никакие ветры. — Не зря я дал тебе это имя.

Он положил ладонь на плечо Всевольга — легкую, почти невесомую, но от этого прикосновения по телу витязя разлилось тепло, как от костра в зимнюю стужу.

— Всевольг, — произнес друид, и имя это прозвучало как заклинание. — Твое имя означает Привольный. Это значит, что ты — тот, чей дух не терпит уз. Я назвал тебя так не потому, что ты был свободен — младенец, которого я нашел в лесу, не мог быть свободным или несвободным. Я назвал тебя так потому, что увидел в тебе то, что не видел ни в ком другом в последние двести лет.

Всевольг замер. Он слышал эти слова впервые — Древомудр никогда не говорил о его имени так открыто, так прямо.

— Твой дух не может слишком долго сидеть в гнезде, — продолжил друид, и глаза его, зеленые и глубокие, смотрели в самую душу Всевольга, как смотрят в чистый родник, чтобы увидеть дно. — Ты рожден, чтобы познать то, что находится за горизонтом. И если ты останешься здесь, в Кавитуре, ты зачахнешь. Не телом — духом. А это страшнее любой смерти.

Он сжал плечо Всевольга чуть сильнее, и в этом пожатии было столько любви — той особенной, молчаливой любви отца, который отпускает сына в большой мир и не знает, увидит ли его снова, — что у Всевольга перехватило дыхание.

— Не переживай за нас с Асдаргом, — сказал Древомудр, и в голосе его прозвучала легкая, едва заметная усмешка. — Мы свое уже отжили. Мы пережили свои приключения, видели то, что тебе только предстоит увидеть, и прошли там, где тебе, может быть, идти не придется.

Он обернулся на Асдарга, который стоял у горна, опершись на кочергу, и в свете углей его металлическая рука блестела, как лезвие меча.

— Мы не немощные старцы, Всевольг, — продолжил Древомудр, поворачиваясь обратно к витязю. — Асдарг и одной рукой может перековать подкову быстрее любого деревенского кузнеца. А я еще могу заставить лес петь песни, которые он пел до Великой Беды. Мы можем позаботиться о себе. Не волнуйся.

Он помолчал, и в глазах его, зеленых и глубоких, мелькнуло что-то — не грусть, нет, скорее светлая, тихая печаль, как бывает у тех, кто смотрит вслед уходящему кораблю и знает, что не увидит его парусов уже никогда.

— Я научил тебя всему, что тебе необходимо, — сказал он. — Далее ты сам разовьешь свои навыки. Дорога научит лучше любого учителя. Люди, которых ты встретишь, — лучше любой книги. А битвы, которые ты выдержишь, — лучше любого тренировочного боя.

Он поднял руку с плеча Всевольга и коснулся его груди, туда, где под рубахой висел медальон — синий камень цвета неба с вырезанным на нем соколом.

— Я чувствую, что ты не случайно попал ко мне и Асдаргу, — сказал Древомудр, и голос его стал тише, почти шепотом. — Ты избран самим Провидением. Или, быть может, вышними богами. А для чего — я уверен, ты узнаешь сам.

Он отступил на шаг, и его седая борода качнулась, коснувшись посоха. В свете умирающих углей лицо его казалось ликом древнего пророка — суровым, мудрым, просветленным.

— Иди, Всевольг, — сказал он. — Смело ступай, молодой витязь. Я буду молиться за тебя. Лес будет молиться за тебя. И земля, по которой ты ступаешь, будет хранить тебя, потому что ты — ее часть. Не забывай этого. Где бы ты ни был, кем бы ты ни стал — ты всегда будешь частью этого леса. Этой земли. Этой жизни.

Асдарг подошел к ним, тяжело ступая металлической ногой. В его живом глазу блеснуло что-то, похожее на влагу, но он быстро моргнул и сжал губы, прогоняя слабость.

— Возьми, — сказал он и протянул Всевольгу небольшой кожаный кисет. — Здесь несколько серебряных монет. На дорогу. Не много, но хватит, чтобы первое время не голодать.

— Я не могу, — начал было Всевольг, но Асдарг перебил его тяжелым, властным жестом.

— Можешь, — сказал он. — И возьмешь. Потому что я тебе даю. А от стариков подарки не отказываются. Это к худу.

Всевольг взял кисет. Кожа была теплой от рук Асдарга, и монеты внутри тихо позвякивали — серебряный, чистый звук, который обещал сытный ужин и тепло ночлега в незнакомых краях.

— Береги меч, — сказал Асдарг, глядя на Рассекающего Сокола. — Он не простой. Это сталь Турра, мальчик. Таких мечей больше не делают. Он помнит то, что мы забыли. И он выберет тебя, если ты будешь достоин. Не опозорь его.

— Не опозорю, — ответил Всевольг, и в голосе его прозвучала твердость, которой не было несколько минут назад.

Асдарг кивнул, отступил и отвернулся к горну, делая вид, что занят углями. Но Всевольг видел, как дрогнули его плечи — едва заметно, на одно мгновение.

Древомудр обнял его.

Это было крепкое, сухое объятие — пахнущее лесом, мхом и древностью. Всевольг прижался щекой к жесткой шерстяной мантии, и в этот миг он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого старый друид держал на руках в лесу, глядя на мертвую мать и на обломки летающей машины.

— Ступай, — прошептал Древомудр в его макушку. — Ступай и помни: ты не один. Мы всегда с тобой. В твоем сердце. В твоем мече. В твоей крови.

Он отпустил Всевольга, отступил, и в его глазах, зеленых и глубоких, стояли слезы — прозрачные, чистые, как утренняя роса на листьях березы.

Всевольг шагнул к порогу.

Туй фыркнул, коснулся его плеча теплыми, влажными ноздрями, словно спрашивая: «Ну что, хозяин, готов?»

Всевольг потрепал коня по шее, вскочил в седло — легко, привычно, как делал это тысячи раз — и взялся за поводья.

Он обернулся в последний раз.

Асдарг стоял у горна, не оборачиваясь, и только его металлическая рука, отливающая матовым серебром, тихо поблескивала в полумраке. Древомудр стоял на пороге кузницы, опершись на посох, и его седая борода светилась в свете последних углей, как древнее знамя.

— Берегите себя, — сказал Всевольг, и голос его сорвался.

— Ступай, — ответил Древомудр. — Ступай.

Всевольг развернул коня и выехал в предрассветные сумерки.

Он не оборачивался больше. Но спиной чувствовал их взгляды — два взгляда, которые провожали его в большой мир, два сердца, которые оставались в Кавитуре, но уходили с ним.

Когда Всевольг выехал на гребень холма, откуда открывался вид на бескрайнее поле, солнце наконец взошло. Первый его луч — золотой, ослепительный — пробился из-за Скалистого хребта и ударил прямо в грудь молодому витязю, осветив его лицо, его доспехи, его меч. Соколиная голова на навершии вспыхнула, как живая, и на мгновение Всевольгу показалось, что он сам стал частью этого света — такого же чистого, такого же сильного, такого же неудержимого.

Он поднял голову к солнцу, прищурился, и в его серых глазах отразилось пламя нового дня.

Конь фыркнул, переступил копытами, и Всевольг, легко коснувшись поводьев, направил его вниз, к дороге, что уходила в густеющий на горизонте лес. Сзади осталась кузница, в которой догорал последний уголек. Сзади остались двое стариков, которые смотрели ему вслед, пока он не растворился в золотом сиянии восходящего солнца.

Воспоминания схлынули так же внезапно, как и нахлынули.

Всевольг снова стоял в тронном зале Амфера, сжимая в руке Рассекающего Сокола. Время вернулось в свое русло, и мир обрел прежние очертания — колонны, кристаллы, золотой трон на голове исполинского голема, Амфер, замерший в своем прозрачном колпаке с открытым ртом.

Время потекло, как прежде. И, вот, вновь слышны угрозы Амфера

— Посмотрим, — усмехнулся атуланский царь.

Великан рассмеялся снова — но на этот раз смех его был иным. В нем не было ни веселья, ни безумия, ни даже злобы. В нем было торжество. Холодное, расчетливое торжество человека, который знает, что его главный козырь еще не сброшен на стол.

Амфер опустил правую руку на подлокотник трона и что-то нажал — Всевольг не увидел, что именно, но услышал тихий, едва уловимый щелчок, похожий на звук замыкающегося замка.

И в тот же миг воздух вокруг трона сгустился, задрожал.

Из ниоткуда, из самого золота и камня, начал вырастать прозрачный колпак — гладкий, блестящий, как стекло. Колпак накрыл трон и самого Амфера, отрезая его от мира прозрачной несокрушимой стеной.

— Что... — начал было Всевольг, но не договорил.

Пол под ногами дрогнул.

Сначала это было едва заметное колебание — как будто где-то глубоко, в недрах земли, проснулось что-то огромное и потянулось, разминая затекшие члены. Потом дрожь усилилась, превратилась в гулкую, низкую вибрацию, от которой зазвенели кристаллы на стенах, а с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Пес взвизгнул и отступил на шаг, прижимая уши. Всевольг устоял на ногах, но с трудом — мраморные плиты под ним ходили ходуном, как палуба корабля в шторм.

А потом из-под пола начало что-то вырастать.

Сначала это был просто звук — тяжелый, утробный скрежет, похожий на рев пробуждающегося зверя. Мраморный пол в центре зала треснул, разошелся длинной, извилистой трещиной, из которой повалил густой, серый дым, пахнущий озоном и раскаленным камнем. Трещина расширялась и из темноты, из самой глубины, поднималось нечто.

Всевольг смотрел и не верил своим глазам.

Сначала показалась макушка — круглая, гладкая, из темно-серого камня, испещренного золотистыми прожилками. Потом лоб — покатый, тяжелый, с глубокими впадинами вместо глаз. Потом нос — широкий, плоский, как у древних идолов, что стоят на перекрестках в глухих деревнях. И наконец, когда из разверзшейся земли показались исполинские плечи, Всевольг понял.

Трон Амфера сверкал короной на главе каменного чудища.

Огромная, каменная голова, поднималась из недр на мощной шее, сложенной из гигантских блоков, скрепленных между собой светящимися жилами металла. Голова росла, поднималась все выше и выше, и вместе с ней поднимался и сам трон — золотой, сверкающий, накрытый прозрачным колпаком, в котором восседал Амфер, как паук в центре паутины.

Когда чудовище поднялось на полную высоту, зал, еще недавно казавшийся огромным, вдруг стал тесным. Каменный великан возвышался на добрых двадцать локтей — его голова, на которой золотой трон выглядел крошечной короной, почти касалась свода. Тело его было сложено из тысяч каменных блоков, каждый величиной с добрую телегу, и между блоками пульсировал тот же голубоватый свет, что горел в глазах каменных стражей.

Руки великана были чудовищны — каждая длиной с добрый десяток саженей, с кулаками, размером с небольшую хижину. Ноги, толстые как стволы вековых дубов, уходили куда-то вниз, в темноту, и каждое движение этих ног заставляло дрожать весь подземный зал.

Амфер рассмеялся — на этот раз его смех был слышен даже сквозь прозрачный колпак. Он откинулся на спинку трона, положил руки на подлокотники, и на его лице, красивом и пустом, застыло выражение хищного, всепоглощающего восторга.

— Знакомьтесь! — провозгласил он, и голос его, усиленный каким-то неведомым устройством, разнесся по залу, как гром среди ясного неба. — Это Каменный царь!

Великан-голем медленно поднял правую руку и сжал кулак. Каменные пальцы сомкнулись с таким скрежетом, что у Всевольга заныли зубы.

— Вы меня разозлили, — продолжил Амфер, и в голосе его уже не было ни насмешки, ни снисхождения — только холодная, лютая ярость. — Ты, человечишка, посмевший украсть мою собственность. И ты, мой бывший пес, посмевший поднять зубы на своего хозяина.

Он наклонился вперед, и колпак над ним чуть дрогнул. Глаза Амфера горели — не синим уже, а белым, тем самым белым светом, что исходил от его короны.

— Я вас раздавлю.

И Каменный царь наступил.

Огромная ступня, размером с добрую телегу, обрушилась на то место, где только что стояли Всевольг и пес. Мраморный пол треснул, разлетелся осколками, и в воздух взметнулось облако каменной пыли. Удар был такой силы, что Всевольга отбросило к стене, а пес, взвизгнув, едва успел отпрыгнуть в сторону, оставляя на полу глубокие царапины когтями.

Всевольг вскочил на ноги, отряхиваясь. В ушах звенело, перед глазами плыли разноцветные пятна, но он видел главное: Каменный царь замер на мгновение, переступая с ноги на ногу, а Амфер в прозрачном колпаке на его голове что-то делал руками.

Всевольг прищурился, разглядывая.

Амфер управлял големом с помощью двух устройств. Правой рукой он держал круглый золотой шар — гладкий, блестящий, переливающийся в свете кристаллов. Когда великан поворачивал шар, голем поворачивал голову. Когда сжимал — голем сжимал кулаки. Левая же рука Амфера лежала на левом подлокотнике золотого трона, и пальцы его то и дело нажимали на какие-то кнопки, вделанные в золото. Каждое нажатие вызывало новое движение голема — шаг, удар, поворот.

— Пес! — крикнул Всевольг, вскакивая на ноги. — Ко мне!

Пес не заставил ждать. Он подбежал, припал к земле, и Всевольг, не теряя ни мгновения, вскочил ему на спину, вцепившись в густую шерсть на загривке. Пес рванул с места, и они понеслись по залу, уходя от очередного удара исполинской ступни.

Каменный царь бил огромными руками.

Кулаки его обрушивались на пол с такой силой, что мраморные плиты взлетали в воздух, как щепки. Там, куда падал удар, оставались воронки — глубокие, с рваными краями, из которых сочилась вода и поднимался пар. Весь пол тронного зала превратился в лунный ландшафт — кратеры, трещины, груды раскрошенного камня.

Пес скакал между этими воронками, как горный козел, не сбавляя скорости. Он был быстр — быстрее, чем казалось возможным для такого огромного тела, — и каждое движение его было точным, выверенным, рожденным годами тренировок и боли. Он уворачивался от ударов, скользил между падающими кулаками, перепрыгивал через разверзшиеся трещины, и Всевольг на его спине держался, сжимая коленями мощные бока и прижимаясь к шерсти, чтобы не слететь.

— Вокруг него! — крикнул Всевольг, и пес послушно свернул, описывая широкий круг вокруг Каменного царя.

Они бежали по периметру зала, а голем поворачивался, следуя за ними, и каждый его шаг сотрясал землю. Амфер в прозрачном колпаке на его голове крутил золотой шар, нажимал кнопки, и лицо его было красным от напряжения и ярости.

— Бегаете, как крысы! — заорал он, и голос его разнесся по залу, многократно усиленный. — Но крыс тоже давят!

Каменный царь занес руку для удара — и в этот момент Всевольг заметил движение у стен.

По всему периметру огромного зала, там, где в гладких стенах были едва заметные швы, начали открываться двери. Тяжелые, каменные, они раздвигались с глухим скрежетом, и из каждой, из темноты, выходили стражи.

Не один, не два — десятки.

Всевольг насчитал их быстро, пока пес скакал между воронками. Тридцать, сорок, пятьдесят — они выходили из всех дверей, выстраиваясь в шеренги, и их белые глаза горели в полумраке зала, как звезды в ночном небе. Обычные каменные стражи — такие, каких Всевольг уже научился убивать, зная их слабое место.

— Пес, стой! — крикнул Всевольг.

Пес замер, взрыхлив когтями мраморную крошку. Всевольг спрыгнул с его спины, и в тот же миг первый страж бросился на них.

Он был огромен, но не так, как Каменный царь — ростом в два человеческих роста, с руками, которые касались пола, и с белыми, пульсирующими глазами. Он занес кулак для удара, но Всевольг уже был в воздухе.

Он перепрыгнул со спины пса прямо на плечо первому стражу, вскочил на его каменные плечи, нашел пальцами щель между головой и туловищем — узкую, едва заметную, но достаточную, чтобы вонзить меч — и ударил. Рассекающий Сокол вошел по самую рукоять. Из шеи стража посыпались искры, белый камень на груди вспыхнул в последний раз ярким, ослепительным светом и погас. Истукан замер, превратившись в обычную статую, и Всевольг, оттолкнувшись от его плеч, перелетел на спину следующему.

Пес, поняв замысел, тоже не стоял на месте. Он прыгал между стражами, сбивая их с ног могучими ударами лап, а когда страж падал, Всевольг уже был рядом, вскакивал на его грудь и вонзал меч в шею. Они работали как одно целое — пес сбивал, Всевольг добивал.

Стражи падали один за другим.

Десять. Двадцать. Тридцать.

Всевольг прыгал с одного на другого, и меч его сверкал в свете кристаллов, как молния. Он больше не чувствовал усталости — живая вода, которой он напился в оранжерее Амфера, текла в его жилах, наполняя каждую клетку неиссякаемой силой. Он был быстрее, чем когда-либо. Сильнее. Выносливее. Каждый удар был точен, каждое движение — экономно, каждый прыжок — смертоносен.

Жива, магическая энергия жизни, фонтанировала в нем, но теперь не боялся потерять ее, он мог позволить себе роскошь таких расходов. Теперь он знал, где взять новые силы.

Это продолжалось долго.

Всевольг сбился со счета, когда пали тридцатый и сороковой стражи. Пес хрипел, но не сдавался, сбивая очередного истукана, и каждый удар его огромных лап разносил каменные плиты в щебень. Амфер в прозрачном колпаке кричал что-то, крутил золотой шар, нажимал кнопки, и Каменный царь бил по залу, пытаясь попасть в быстрых, неуловимых врагов, но они были слишком малы, слишком проворны, и каждый его удар уничтожал только своих же стражей.

— Не стойте на месте! — орал Амфер, и голос его срывался на визг. — Окружите его! Возьмите в кольцо!

Но стражи были глупы — или приказы, отдаваемые через корону, доходили до них искаженными. Они двигались хаотично, натыкались друг на друга, и Всевольг пользовался этим, перепрыгивая с одного на другого, как по камням через горную реку.

И вдруг он увидел.

Каменный царь, разворачиваясь для очередного удара, случайно задел одну из колонн, что поддерживали свод зала. Это была одна из девяти исполинских колонн — толще любой из тех, что Всевольг видел в своей жизни. Казалось, даже Каменный царь не мог бы сломать ее. Но он задел — просто скользнул плечом, нечаянно, в азарте боя.

И трещина пошла вверх.

Тонкая, извилистая, она побежала по мрамору колонны, от основания к вершине, и там, наверху, каменный потолок, на котором крепились светящиеся кристаллы, дрогнул. Едва заметно, но Всевольг заметил.

С потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Всевольг замер на плече очередного поверженного стража, поднял голову и посмотрел наверх. Потолок был сложен из огромных каменных плит, скрепленных между собой металлическими балками. На этих плитах крепились кристаллы, дававшие свет, и вся эта конструкция держалась на четырех колоннах — тех самых, что стояли по углам зала.

Девять колонн.

Одну Каменный царь уже повредил.

Всевольг спрыгнул с плеч павшего стража, вскочил на спину пса и наклонился к его уху.

— Пес, слушай, — сказал он быстро, почти шепотом. — Видишь колонны? Если их сломать, потолок рухнет. На него.

Пес поднял голову, посмотрел на колонны, потом на Каменного царя, который возвышался над ними, как гора, и в красных глазах его мелькнуло понимание.

«Что нужно делать?» — спросил он, и в образе этом была готовность — полная, безоговорочная.

— Надо разозлить его, — сказал Всевольг, сжимая меч. — Заставить бить по колоннам. Если он сломает их все, потолок не выдержит.

Пес кивнул — огромной головой, тяжело, но решительно.

«Я умею злить, — сказал он, и в образе этом было что-то похожее на усмешку. — Он меня ненавидит. Сейчас я разозлю его еще больше».

Пес рванул с места.

Он не бежал больше вокруг Каменного царя — он бросился прямо на него, с лаем, с рыком, с той отчаянной, бешеной смелостью, которая бывает у зверей, когда они защищают тех, кто им дорог. Он подбежал к исполинской ноге голема, взвился на дыбы и вцепился зубами в каменную лодыжку.

Зубы его, длинные и острые, скрежетнули по камню, высекая искры. Он не мог прокусить камень — это было невозможно, — но сам жест, само нападение, само оскорбление было таким дерзким, таким невероятным, что Амфер заорал от ярости.

— Ты! — закричал он, и лицо его, и без того красное, стало багровым. — Ты, паршивый пес! Я вырву твои зубы один за другим! Я заставлю тебя жрать свои собственные клыки!

Он крутанул золотой шар, нажал на кнопку — и Каменный царь занес ногу, чтобы раздавить пса. Но пес уже отскочил, быстрый как молния, и огромная ступня обрушилась на пустое место, разнеся мраморный пол в щебень.

Всевольг, все еще сидящий на спине пса, поднял меч и крикнул, что было сил:

— Эй, Амфер! Ты говорил, что был царем Атулани? Атулань утонула! А ты улетел, так как плавать не умеешь! Ты даже пса не смог удержать!

— Молчать! — заорал Амфер, и корона его вспыхнула ослепительным белым светом.

Он нажал на кнопку, и Каменный царь, развернувшись, ударил кулаком по тому месту, где только что бежал пес. Но пес уже был у другой колонны — той, что стояла на противоположной стороне зала. Он не просто бежал — он дразнил, подставлялся, и в каждом его движении было столько вызова, столько презрения, что Амфер терял остатки разума.

— Стоять! — кричал он. — Стоять, я сказал!

Но Каменный царь был неуклюж. Он бил, промахивался, бил снова, и каждый его удар приходился либо в пол, либо — Всевольг надеялся на это — в колонны.

Первую колонну голем сломал случайно.

Он занес руку для удара по псу, но пес вильнул в сторону, и кулак, величиной с небольшую хижину, обрушился прямо на центральную колонну — ту самую, что уже была повреждена. Раздался треск — такой громкий, что заложило уши. Колонна раскололась надвое, и верхняя ее часть, огромная, многотонная, рухнула вниз, сметая все на своем пути.

Потолок дрогнул.

На этот раз сильнее. С него посыпались не только крошки, но и целые куски камня, и один из кристаллов, сорвавшись с креплений, упал вниз и разбился вдребезги, осыпав зал тысячами сверкающих осколков.

— А ну стойте?! — закричал Амфер, и в голосе его впервые прозвучал не гнев, а страх. — Я вас раздавлю, как мух! Я сказал стоять!

Но Всевольг и пес не останавливались.

Они носились по залу, как бешеные, и Каменный царь бил за ними, круша все на своем пути. Вторая колонна пала через минуту — голем, пытаясь достать пса, ударил локтем, и колонна разлетелась, как спичка. Третья рухнула, когда голем, разворачиваясь, задел ее плечом. Четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая.

Потолок застонал.

Это был звук, которого Всевольг никогда не слышал — низкий, протяжный стон, будто сам камень, из которого был сложен свод, оплакивал свою гибель. Трещины побежали по потолку во все стороны, соединяясь, пересекаясь, превращая гладкую поверхность в паутину расколов.

— Нет! — закричал Амфер, вскакивая с трона. — Нет! Ах вы хитрые подлые крысы!

Он крутанул золотой шар, нажал на все кнопки сразу, и Каменный царь, повинуясь отчаянному приказу, замер. Но было поздно.

Девятая колонна, последняя, не выдержала напряжения.

Она рухнула сама — без удара, без толчка, просто не выдержала тяжести, которая обрушилась на нее после гибели трех сестер. Мрамор раскололся, и огромные каменные глыбы посыпались вниз, поднимая облака пыли.

А потом рухнул потолок.

Это было похоже на конец света. Тысячи тонн камня обрушились вниз, сметая все на своем пути. Крики Амфера утонули в грохоте, который, казалось, слышали даже на поверхности, в далеком Житине. Кристаллы взрывались, разлетаясь осколками, и зал погрузился во тьму, рассекаемую только вспышками ломающегося света.

Всевольг и пес едва успели отскочить к стене.

Они прижались к ней, и камни падали рядом, осыпая их градом осколков и пыли. Всевольг закрыл голову руками, пес прикрыл его своим огромным телом, и в этой кромешной тьме, в этом грохоте, в этом аду, они ждали, когда всё кончится.

А потом наступила тишина.

Оглушительная, звенящая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко капает вода и как скрипит песок под ногами.

Всевольг открыл глаза.

Зал превратился в руины. Колонн не было. Потолка не было — там, где он был, теперь зияла черная дыра, и сквозь нее, высоко-высоко, виднелось ночное небо с россыпью звезд. Кристаллы погасли, и только редкие, уцелевшие осколки еще мерцали в пыли, как умирающие светлячки. Пол был завален камнями — огромными глыбами, мелкими обломками, каменной крошкой, в которой утопали ноги по щиколотку.

Двери, через которые высыпали стражи, закрылись. Видимо, обрушение повредило механизм, и каменные створки захлопнулись, отрезая путь новым големам. Последние из стражей, те, что остались на ногах, метались по залу, но без приказов они были слепы и беспомощны. Всевольг и пес добили их быстро — двух, трех, пятерых, — и когда последний страж рухнул на колени и погас, в зале наступила тишина.

Всевольг опустил меч и огляделся.

Рядом с ним, из пустоты, проявилась Соула. Она сбросила капюшон, и лицо ее было бледным, перепачканным пылью, но в глазах, белых и странных, горело торжество.

— Это я закрыла двери, — сказала она, и в голосе ее звучала гордость, смешанная с облегчением. — Пока вы бились с големом, я добежала до управляющего щита. Надела обруч, и он подсказал мне, как это сделать.

Всевольг хотел что-то сказать — поблагодарить, обнять, или просто улыбнуться, — но не успел.

Из-под груды камней, с того места, где рухнул потолок на Каменного царя, донесся звук. Тихий, скрежещущий, похожий на скрежет металла о камень.

Всевольг замер.

Пес оскалился, припадая к земле. Соула вскрикнула и отступила, накидывая капюшон.

Гора камней зашевелилась.

Сначала это было едва заметное движение — будто где-то глубоко, под тоннами мрамора, что-то дышало. Потом что-то вырвалось. Золотой трон, накрытый прозрачным колпаком, вылетел из-под завалов, как пробка из бутылки шампанского.

Он поднялся в воздух — невысоко, на несколько локтей, — и завис над грудой камней, вращаясь вокруг своей оси. Колпак, защищавший Амфера, был покрыт трещинами — глубокими, расходящимися во все стороны, как паутина. Сквозь них было видно лицо великана — бледное, искаженное яростью и страхом, с глазами, в которых горело безумие.

— Это еще не конец! — закричал Амфер, и голос его, искаженный треснувшим колпаком, звучал глухо, но различимо. — Ничтожные черви! Вы думали, что победили? Вы думали, что этот жалкий обвал остановит меня?

Он вскочил с трона, и колпак, не выдержав, треснул окончательно. Прозрачные осколки посыпались вниз, звеня, как разбитое стекло, и Амфер остался незащищенным — но живым. На голове его сияла корона, в руке — золотой меч, и глаза его горели белым светом.

— Посмотрим, как вы справитесь со следующим испытанием! — крикнул он, и в голосе его слышалась все та же самоуверенность, смешанная с ненавистью.

Одна из самых больших золотых дверей — та, что стояла в дальней стене зала, уцелевшая при обрушении, — раскрылась по мысленному велению Амфера. Всевольг почувствовал это — не увидел, а именно почувствовал, как от короны отделилась невидимая волна, как она коснулась замков, и двери, подчиняясь, разошлись в стороны, открывая темный, уходящий вниз проход.

Амфер полетел к дверям, продолжая сидеть на золотом троне. Как оказалось трон был способен и на это. Летать.

Золотое кресло, сверкая в свете уцелевших кристаллов, плавно, почти неспешно, двинулось через зал к распахнутым дверям. Амфер сидел в нем, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами, и лицо его было лицом человека, который только что проиграл битву, но еще не проиграл войну. Корона на его голове сияла ровным, спокойным светом — она больше не мигала, не пульсировала, словно безумный царь взял себя в руки и снова обрел подобие контроля.

— Вы еще ничего не видели! — крикнул он, не оборачиваясь. Голос его, отражаясь от стен разрушенного зала, звучал глухо, но в нем уже слышалась не прежняя ярость, а что-то другое — холодная, расчетливая злоба. — Это лишь начало! У меня есть еще залы! Еще ловушки! Еще армии! Вы сдохнете в моем царстве, букашки!

Трон влетел в темный проход, и золотые двери, повинуясь мысленному приказу, начали медленно закрываться, отрезая героев от беглеца.

— Он уходит! — крикнула Соула, сбрасывая невидимость. Лицо ее было бледным, перепачканным пылью и копотью, но в белых глазах горел огонь.

Пес, замерший рядом с Всевольгом, зарычал — низко, утробно, и в рыке этом слышалась не только ярость, но и что-то похожее на нетерпение. Красные глаза его, горящие как угли, были прикованы к закрывающимся дверям, и каждая мышца его огромного тела напряглась, готовая к прыжку.

Всевольг смотрел на закрывающиеся двери. Золотые створки, тяжелые, массивные, украшенные чеканными изображениями летающих кораблей и парящих городов, уже сошлись наполовину, оставляя лишь узкую щель, в которой таял свет улетающего трона.

Время снова замедлилось.

Всевольг чувствовал, как стучит его сердце — ровно, мощно, как кузнечный молот. Жива, таинственная энергия, что текла в его жилах после купания в светящемся фонтане, переполняла его, искала выхода, требовала действия. Он сжал рукоять Рассекающего Сокола, и меч отозвался тихим, певучим звоном — словно тоже говорил: «Да, хозяин. Пора».

Он посмотрел на Соулу. На пса. На руины зала, в котором они только что сражались с каменным великаном и его армией. На груды поверженных стражей, на разбитые кристаллы, на потолок, которого больше не было, и на звезды, которые мерцали в проломе, как глаза древних богов, наблюдающих за этой битвой из вышины.

— Он прав в одном, — сказал Всевольг, и голос его прозвучал в тишине твердо, без тени сомнения. — Это еще не конец.

Витязь шагнул вперед, и шаг этот был легким, почти танцующим — живая вода делала свое дело, возвращая ему силы, которые, казалось, были утрачены навсегда. Пес поднялся с земли, подошел к нему, и Всевольг, не сговариваясь, вскочил ему на спину.

— Но мы не отпустим его, — сказал он, глядя на золотые двери, которые уже почти сомкнулись. — Не сегодня. Не здесь. Не после всего, что он сделал.

Соула шагнула к нему, накинула капюшон, и серебристый комбинезон, мерцая, скрыл ее от глаз. Но Всевольг чувствовал ее рядом — тепло ее тела, биение ее сердца, ее дыхание, ставшее ровным и спокойным.

— Ты готова? — спросил он, хотя ответ знал заранее.

— Я ждала этого всю жизнь, — ответила Соула из пустоты, и в голосе ее не было страха — только решимость.

Всевольг схватил Соулу за руку и одним движением закинул ее к себе за спину. Теперь они были вдвоем верхом на псе.

Пес взревел — не рыкнул, а именно взревел, как боевой конь перед атакой, и в этом реве слышалась не ненависть к Амферу, а нечто большее. Свобода. Та самая свобода, которую он потерял много лет назад, когда каменные стражи схватили его в лесу, и которую он наконец обрел сегодня, в лице человека, что сидел на его спине с серыми глазами и мечом, на котором вырезан сокол.

— Вперед, — сказал Всевольг.

Пес рванул с места.

Они летели по залу, перепрыгивая через груды камней, через тела поверженных стражей, через трещины, разверзшиеся в мраморном полу. Ветер свистел в ушах, пыль забивалась в глаза, но Всевольг не закрывал их. Он видел золотые двери, которые уже почти сомкнулись — оставалась щель шириной не больше локтя, узкая, темная, за которой таял свет улетающего трона.

— Не успеем! — крикнула Соула, и в голосе ее прозвучала тревога.

— Успеем! — ответил Всевольг, сжимая коленями бока пса.

Пес прыгнул.

Это был прыжок, который, казалось, длился вечность. Всевольг чувствовал, как напряглись мышцы под ним, как огромное тело оторвалось от земли и полетело вперед, разрезая воздух, как нож — масло. Золотые двери приближались, щель становилась все уже, уже, уже — и в последний миг, когда, казалось, уже ничто не могло их спасти, пес влетел в проход.

Золотые створки сомкнулись за ними с глухим, тяжелым звоном, отрезая путь назад.

Всевольг оглянулся через плечо. Там, за дверями, остался разрушенный зал, груды камней, звезды в проломе потолка — и тишина. А здесь, впереди, начиналось новое испытание.

Глава 7 Хищники Нарциссариона

Золотые двери захлопнулись за ними с глухим, тяжелым звоном, от которого содрогнулись стены. Эхо прокатилось по коридору, затихая где-то вдалеке, и наступила тишина — не та, что была в тронном зале, полная напряжения и ожидания, а другая, живая, наполненная странными, незнакомыми звуками.

Всевольг огляделся.

Они стояли на пороге мира, который просто не мог существовать здесь в подземном каменном царстве.

Впереди, насколько хватало глаз, простирался лес. Но это был не тот лес, к которому привык Всевольг — не сосновый бор Кавитура, не дубравы Житина, не тихие, светлые рощи, где пахло грибами и прелой листвой. Это были джунгли.

Огромные деревья вздымались к небу, их стволы были толщиной с добрый дом, а кроны, сплетенные из огромных, сочных листьев, уходили так высоко, что терялись в розоватой дымке. Воздух был влажным, тяжелым, насыщенным тысячью запахов — цветов, которых Всевольг никогда не видел, плодов, которых никогда не пробовал, и еще чего-то сладковатого, приторного, что кружило голову и заставляло сердце биться чаще. Ветви деревьев свисали вниз, переплетаясь в причудливые арки, и с них капала вода — не дождь, а обычная, утренняя роса, которая скапливалась на огромных листьях и падала вниз, на мягкий, покрытый мхом и папоротниками грунт.

Пахло здесь не лесом — пахло оранжереей. Но оранжереей безумной, гигантской, с точки зрения Всевольга, где природа, казалось, сошла с ума, увлекаясь гигантизмом.

Но не это поразило Всевольга больше всего.

Он поднял голову — и замер.

Вверху, над кронами деревьев, было небо.

Настоящее небо.

Оно было не синим, как над Кавитуром, не серым, как перед грозой, не черным, как в безлунную ночь. Оно было розовым — нежным, глубоким, переливающимся, как внутренность жемчужной раковины. По этому розовому небу плыли облака — тонкие, перистые, золотистые на краях, и в просветах между ними виднелась бесконечная, манящая глубина.

— Не может быть, — прошептал Всевольг, не веря своим глазам. — Мы под землей. Как здесь может быть небо?

Соула, стоявшая рядом, сняла капюшон. Лицо ее было бледным, но в белых глазах горел странный свет — не страх, не удивление, а что-то похожее на давнюю, выученную память.

— Это не настоящее небо, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо, как у человека, который повторяет заученный урок. — Это иллюзия. Но очень старая. Очень искусная.

Она указала вверх, туда, где над кронами деревьев, в самой вышине, сияло солнце. Оно было красным — кроваво-красным, как закат над морем, — и свет его, падая на розовое небо и облака, создавал невероятную, почти болезненную красоту.

— Красный кристалл, — сказала Соула. — Огромный, размером с добрую телегу. Он висит под самым потолком этого зала и движется по специальным направляющим, скрытым в камне. Он имитирует движение солнца — восход, зенит, закат. И цвет его меняется в зависимости от времени суток. Сейчас он красный, потому что наступает вечер.

Всевольг прищурился, всматриваясь в красное светило. Оно действительно двигалось — медленно, почти незаметно, но неуклонно, клонилось к горизонту, которого здесь не было, и тени под деревьями становились длиннее, гуще, зловещее.

— Амфер создал это? — спросил он, все еще не в силах отвести взгляд от розового неба.

— Обруч рассказывал, что эту оранжерею, создали древние мастера Атулани, — ответила Соула. Ее голос дрогнул, и Всевольг почувствовал, как она придвинулась ближе, почти касаясь его плеча. — Как и его летающий остров — Нарциссарион. Так называлась страна, которой он правил в Атулани. Он говорил, что его остров был жемчужиной столицы царства, и джунгли эти были его гордостью. Садом, в котором он гулял, когда хотел побыть один. Дикий уголок природы Нарциссариона, закрытый в каменных стенах.

— Глупо запирать природу. Рано или поздно она найдет выход, — утвердил Всевольг, оглядываясь.

Джунгли жили своей жизнью. Где-то в глубине, за стеной папоротников, плескалась вода — может быть, ручей, может быть, водопад. Птицы — или существа, похожие на птиц, — перекликались в кронах странными, гортанными голосами, похожими то на смех, то на плач. Воздух дрожал от насекомых, невидимых, но назойливых, которые звенели над ухом, заставляя вздрагивать.

Пес, до сих пор молчавший, вдруг поднял голову и принюхался. Шерсть на его загривке шевельнулась, и Всевольг увидел, как напряглись мышцы под черной, отливающей синевой шкурой.

«Амфер здесь, — сказал пес, и в образе этом не было вопроса — только утверждение. — Я чую его. Он пролетел над лесом. Там, — он мотнул огромной головой куда-то вправо, в глубину джунглей, где деревья смыкались особенно плотно. — Но быстро. Очень быстро. Он не останавливается».

Всевольг прищурился, вглядываясь в ту сторону. В розоватом свете умирающего дня трудно было что-то разглядеть — тени сгущались, и джунгли превращались в сплошную стену мрака, из которой доносились только звуки: шелест листьев, треск сучьев, чьи-то далекие, нечеловеческие крики.

— Мы должны спешить, — сказала Соула, и голос ее дрогнул. В нем появилось то, чего Всевольг не слышал в ней раньше — страх. Настоящий, животный страх, который она пыталась сдержать, но не могла. — Нам нужно пройти этот лес как можно быстрее. Здесь, — она запнулась, сглотнула, и белые глаза ее расширились, — здесь водятся хищники.

— Какие хищники? — спросил Всевольг, кладя руку на рукоять меча.

— Древние, — ответила Соула, и слово это прозвучало как приговор. — Они прилетели с Амфером из Атулани, и тут живут, и множатся. Я спрашивала обруч, но он отвечал, что тут уголок диких лесов Нарциссариона – одного из десяти царств Атулани. Говорил только, что этот зал закрыт для всех, кроме самого Амфера. Никто из рабов никогда не был здесь. Никто.

Она посмотрела на Всевольга, и в ее белых глазах отразился красный свет кристалла-солнца, делая их похожими на две кровавые луны.

— Я спрашивала обруч про этот зал много раз. Он рассказывал мне об Атулани, о Нарциссарионе, о джунглях, которые росли на летающем острове. Но когда я спрашивала про хищников, обруч замолкал. Или отвечал загадками. Я поняла только одно: они опасны. Очень опасны. И Амфер не хочет, чтобы кто-то знал о них больше, чем необходимо.

Всевольг кивнул, сжимая рукоять меча. Пес замер рядом, готовый к прыжку, и в красных глазах его, горящих как угли, отражалась та же настороженность, что и в глазах Соулы.

— Тогда не будем медлить, — сказал он. — Пес, ты идешь первым. Ты чуешь опасность лучше нас. Соула, ты рядом со мной. И смотри в оба — ты видишь то, чего не вижу я.

Он вскочил на спину пса, протянул руку Соуле. Она помедлила мгновение, потом вцепилась в его ладонь и села позади него, обхватив руками за пояс. Тело ее было холодным и дрожащим, и Всевольг чувствовал, как сильно бьется ее сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы.

— Держись крепче, — сказал он. — Пес, вперед.

Пес шагнул в джунгли.

Они двигались медленно, с опаской, вслушиваясь в каждый шорох, вглядываясь в каждую тень. Тропы здесь не было — только мягкий, покрытый мхом и опавшими листьями грунт, который пружинил под лапами пса, как подушка. Ветви нависали над головой, образуя зеленый свод, сквозь который пробивался красноватый свет умирающего дня.

Джунгли жили.

Мимо них проползла огромная многоножка — длиной с руку Всевольга, блестящая, черная, с тысячами ножек, которые шевелились в унисон, создавая жутковатый, гипнотический ритм. Соула вскрикнула и прижалась к спине Всевольга, и он почувствовал, как ее пальцы вцепились в его плащ.

— Это просто многоножка, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не бойся.

— В Атулани они были маленькими, — прошептала Соула. — Обруч говорил, что они безобидны. Но здесь всё иначе.

Они поехали дальше. Джунгли становились гуще, темнее, и красное солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя только багровую полосу на розовом небе. Тени удлинялись, превращались в чудовищ, которые подстерегали за каждым кустом, за каждым стволом.

Всевольг почувствовал это первым — не ушами, не глазами, а тем внутренним чутьем, которому научил его Древомудр. Что-то изменилось в воздухе. Запах стал другим — более резким, металлическим, с примесью чего-то гнилостного, сладковатого.

— Пес, стой, — сказал он шепотом.

Пес замер, как вкопанный. Шерсть на его загривке встала дыбом, и из груди вырвалось низкое, утробное рычание.

«Там, — сказал он, и в образе этом была тревога. — Впереди. Три. Большие. Быстрые. Запах... незнакомый. Похож на запах змеи, но не змея. Что-то другое».

Соула всхлипнула, прижимаясь к Всевольгу еще крепче.

— Я боюсь, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Я не хочу здесь умирать. Не сейчас. Не после того, как мы почти победили.

— Не умрем, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучала такая уверенность, что Соула на мгновение поверила. — Пес, приготовься.

И тут они вышли из-за деревьев.

Три тени скользнули между стволами, бесшумные, быстрые, как молнии. Всевольг не успел разглядеть их толком — только мелькнули длинные хвосты, блеснули в красном свете чешуйчатые спины, сверкнули желтые глаза с вертикальными зрачками.

Они были выше человека. Каждый — ростом с доброго коня, но стояли на двух ногах, мощных, мускулистых, с огромными когтями, которые вонзались в мягкий грунт, оставляя глубокие следы. Тела их были покрыты чешуей — не зеленой, как у ящериц, а серо-коричневой, с темными полосами, которые делали их почти невидимыми среди стволов и папоротников. Головы были вытянутыми, пасти — полными острых, как бритва, зубов, и из этих пастей вырывалось шипение — низкое, угрожающее, похожее на шипение раскаленного железа, опущенного в воду.

Они окружили героев — трое, с трех сторон, оставляя только один путь к отступлению, но Всевольг знал, что это ложь. Как только они повернут назад, хищники бросятся.

— Ящеры, — прошептала Соула, и голос ее дрожал. — Обруч показывал мне их. Но я не помню их название. Но они охотятся стаями. Они быстрые. И умные.

— Умные — это хорошо, — сказал Всевольг, вынимая меч. — Значит, они понимают, когда имеют дело с тем, кто сильнее. Плохо, что, скорее всего, я не смогу с ними договориться. Распахнутый дух тут мне не помощник. Я не чувствую единства с этим лесом.

Он спрыгнул со спины пса, встал на землю, и Рассекающий Сокол запел — тихо, пронзительно, готовый к бою. Пес оскалился, припал к земле, и из его пасти вырвалось рычание — низкое, мощное, заставившее одного из ящеров отступить на шаг.

— Соула, держись за псом, — сказал Всевольг, не оборачиваясь. — Не слезай. Если что — он тебя вынесет.

— А ты? — крикнула она.

— А я буду драться.

Первый ящер бросился.

Он двигался быстрее, чем казалось возможным для такого крупного существа. Прыжок — и вот уже чешуйчатое тело в воздухе, пасть разинута, когти передних лап, коротких, но мощных, тянутся к горлу Всевольга.

Всевольг ушел вниз, пропуская ящера над собой, и в прыжке рубанул мечом по брюху. Рассекающий Сокол вспорол чешую, как нож — масло, и из раны хлынула темная, густая кровь, пахнущая медью и гнилью. Ящер взвизгнул — пронзительно, по-звериному — и рухнул на землю, взрыхлив когтями мох и папоротники.

Второй напал сбоку.

Всевольг не успел развернуться — только выставил меч перед собой, и челюсти ящера сомкнулись на клинке с лязгом, от которого заложило уши. Сталь заскрежетала о зубы, и Рассекающий Сокол запел — тонко, пронзительно, как живое существо, которому причиняют боль. Всевольг рванул меч на себя, и клинок, выскользнув из пасти, рассек ящеру щеку, оставив глубокую, кровоточащую рану.

Ящер отшатнулся, зашипел от боли, и в этот миг пес прыгнул.

Огромная черная туша обрушилась на чешуйчатого хищника, сбивая его с ног. Клыки пса вонзились в шею ящера, и раздался хруст — сухой, громкий, как треск сухой ветки под ногой. Ящер дернулся раз, другой, забил хвостом, ломая папоротники, и затих.

Третий, самый крупный, замер на мгновение, оценивая ситуацию. Желтые глаза его, вертикальные зрачки, перебегали с пса на Всевольга, с Всевольга на мертвых сородичей. Он зашипел — громко, угрожающе, но в шипении этом уже не было уверенности. Было что-то другое — неуверенность, может быть, или страх.

— Уходи, — сказал Всевольг, поднимая меч. — Уходи, пока можешь.

Ящер отступил на шаг, развернулся и исчез в джунглях так же внезапно, как и появился. Только шелест листьев и треск сучьев выдавали его путь — быстрый, панический, полный ужаса.

Всевольг опустил меч. Руки его дрожали — не от страха, от напряжения. Жива, которую он черпал из фляги после боя с Каменным царем, еще не истощилась, но каждое движение давалось с трудом, каждый удар требовал сил.

— Пес, как ты? — спросил он.

«Цел, — ответил пес, отряхиваясь. Кровь ящера — темная, густая — стекала с его морды, падая на мох. — Но они быстрые. Слишком быстрые для своего размера».

Соула сползла со спины пса, подошла к Всевольгу. Лицо ее было бледным, как мел, но в белых глазах горел уже не страх, а что-то другое — решимость, может быть, или благодарность.

— Ты ранен? — спросила она, оглядывая его.

— Нет, — ответил Всевольг. — Их зубы не достали меня.

Он посмотрел на мертвых ящеров. Те лежали в переплетении папоротников, и их чешуя, еще недавно серая и неприметная, теперь отливала багровым в свете умирающего дня.

— Идем дальше, — сказал он, вытирая меч о мох. — Нужно успеть пройти этот лес до того, как стемнеет окончательно.

Он снова вскочил на пса, помог подняться Соуле, и они двинулись дальше — медленнее, чем раньше, еще более осторожно, вслушиваясь в каждый шорох, вглядываясь в каждую тень.

Джунгли становились темнее. Красное солнце почти скрылось за горизонтом, и розовое небо потемнело, налилось фиолетовым, почти черным. Кристаллы в потолке — те, что имитировали звезды, — начали загораться один за другим, разбрасывая по лесу бледный, мертвенный свет.

Они проехали еще немного — может быть, четверть часа, может быть, больше, — когда лес снова взорвался треском и рыком.

Но на этот раз рык был другим.

Он был низким, мощным, он рождался где-то глубоко в груди чудовища и вырывался наружу, сотрясая воздух, заставляя дрожать листья на деревьях и землю под ногами. Это был рык, от которого кровь стыла в жилах, а сердце пропускало удар.

— Что это? — прошептала Соула, и голос ее сорвался.

Всевольг не ответил. Он смотрел туда, откуда доносился рык — в глубину джунглей, туда, где деревья расступались, образуя небольшую поляну.

И оттуда, из темноты, выступила тень.

Она была огромной — больше любой из тех, что Всевольг видел в своей жизни. Даже Каменный царь, при всей своей мощи, казался рядом с этим существом неуклюжим и неповоротливым. Это было тело — массивное, мощное, покрытое чешуей, которая отливала зеленым и коричневым, как старая бронза. Оно двигалось на двух ногах — толстых, как стволы вековых дубов, с огромными когтями, которые вонзались в землю, оставляя глубокие воронки. Голова была чудовищной — огромная, с челюстями, которые могли раскрыться так широко, что могли бы проглотить человека целиком. Зубы — длинные, острые, как кинжалы, — торчали из пасти, даже когда она была закрыта, и на них, в свете кристаллов-звезд, поблескивала слюна.

Но самыми страшными были глаза.

Маленькие, желтые, с вертикальными зрачками, они горели в темноте, как два угля, и в них не было ни мысли, ни чувства — только голод. Древний, ненасытный голод, который не знал насыщения.

И передние лапы — маленькие, почти игрушечные по сравнению с огромным телом, но с когтями длиной с палец Всевольга — беспомощно взмахивали в воздухе, словно пытаясь схватить то, что было недосягаемо.

Огромный ящер вышел на поляну и замер.

Прямо перед ним, не успев убежать, стоял один из тех мелких ящеров, что напали на героев раньше. Он был ранен — Всевольг видел кровь на его боку, — и он не мог двигаться быстро. Он зашипел, пытаясь отпугнуть чудовище, но в шипении его не было угрозы. Был только страх.

Огромный ящер наклонил голову, и его пасть раскрылась — медленно, почти неспешно, как раскрываются ворота темницы. И в следующее мгновение челюсти сомкнулись на теле мелкого ящера, раздавив его, как ягоду.

Хруст костей разнесся по джунглям, гулкий, страшный.

Соула закричала.

Это был не просто крик — это был вопль ужаса, вырвавшийся из самой глубины души, крик существа, которое увидело смерть в ее самом первозданном, неистовом обличье. Она закрыла уши руками, сжалась в комок на спине пса, и кричала — громко, пронзительно, не в силах остановиться.

Всевольг схватил ее за руку, дернул, прижимая к себе.

— Тише! — прошептал он, и голос его был резким, властным. — Тише, или он услышит нас!

Но было поздно.

Огромный ящер поднял голову от растерзанной добычи и посмотрел прямо на них. Желтые глаза его, маленькие и злые, уставились на героев, и в них, впервые, появилось что-то, кроме голода. Любопытство. Или узнавание.

— Пес, беги! — крикнул Всевольг.

Пес рванул с места.

Они летели через джунгли, ломая папоротники, перепрыгивая через упавшие стволы, уворачиваясь от низко нависших ветвей. Огромный ящер бежал за ними. Он был быстрее, чем казалось возможным для такой туши — каждый его шаг сотрясал землю, каждое движение ломало деревья, которые попадались на пути.

И он орал.

Это не был рык — это был рев, такой мощный, что воздух, казалось, сгущался и дрожал, как желе. Он проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, заставляя внутренности сжиматься от ужаса. Соула зажимала уши, но рев пробивался сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь самую душу, и она кричала в ответ — не в силах молчать, не в силах терпеть этот звук, который, казалось, длился вечность.

— Держись! — крикнул Всевольг, сжимая коленями бока пса.

Пес вильнул вправо, потом влево, уходя от огромной пасти, которая щелкнула в том месте, где они только что были. Челюсти сомкнулись с лязгом, от которого зазвенели кристаллы-звезды в вышине, и запах гнилого мяса ударил в ноздри.

«Он не отстает! — крикнул пес, и в образе этом была паника. — Я не могу бежать быстрее!»

— Нам не нужно бежать быстрее! — ответил Всевольг, оглядываясь. — Нам нужно найти укрытие!

Он увидел его — расщелину в скале, поросшей мхом и лианами, узкую, но достаточно глубокую, чтобы спрятаться. Но до нее было еще добрых сто шагов, а огромный ящер уже настигал их.

— Влево! — крикнул Всевольг.

Пес свернул, и огромный ящер, не успев повернуть, врезался в группу деревьев. Стволы треснули, как спички, и на землю рухнула целая роща, подняв облако пыли и листьев. Это дало им несколько мгновений — достаточно, чтобы добежать до расщелины.

— Прыгай! — крикнул Всевольг.

Пес прыгнул, и они влетели в расщелину, как пуля. Стены сомкнулись вокруг них, узкие, скользкие от влаги, и Всевольг спрыгнул с пса, прижимая Соулу к себе, чтобы она не ударилась о камни.

Снаружи ревел ящер.

Он ходил вокруг расщелины, топал, рычал, пытался просунуть голову в узкое отверстие, но челюсти его были слишком велики, чтобы пролезть. Он скреб когтями по камню, оставляя глубокие борозды, и от его дыхания, горячего и зловонного, воздух в расщелине становился тяжелым, почти невыносимым.

— Он не пролезет, — прошептала Соула, прижимаясь к Всевольгу. — Не пролезет?

— Не пролезет, — ответил он, хотя уверенности в голосе не было. — Но он может ждать. Сколько угодно.

Они сидели в расщелине, прижавшись друг к другу, и слушали, как ящер ходит снаружи, как рычит, как скребет когтями по камню. Время тянулось медленно — минуты казались часами, часы — днями. И когда Всевольг уже начал думать, что они застряли здесь навсегда, рев стих.

Ящер ушел.

Не потому, что потерял интерес — просто где-то в джунглях раздался другой звук, более привлекательный для его голодного нутра. Крик. Чей-то предсмертный крик, полный боли и ужаса.

— Он нашел другую добычу, — сказал Всевольг, вылезая из расщелины. — Идем. Быстро.

Они вышли из укрытия и побежали дальше — не на псе, потому что в густых зарослях пес не мог разогнаться, а пешком, продираясь сквозь лианы и папоротники, спотыкаясь о корни, хватаясь за ветви, чтобы не упасть.

Джунгли были полны опасностей.

На них нападали с боков мелкие ящеры — те, что поменьше, величиной с собаку, но с такими же острыми зубами и быстрыми движениями. Они выскакивали из темноты, щелкали челюстями, царапали когтями, и Всевольг отбивался от них мечом, рубя, колотя, отбрасывая в сторону. Пес рвал их зубами, разбрасывая окровавленные тела в разные стороны, и рычал — не переставая, низко, угрожающе, как боевой конь, которого загнали в угол.

Соула бежала за ними, не отставая, и в ее руках, сжатых в кулаки, не было оружия, но в глазах, белых и странных, горел такой огонь, что мелкие ящеры, встречаясь с ним взглядом, на мгновение замирали — и этого мгновения хватало, чтобы Всевольг или пес успели убить их.

Они бежали, сражались, бежали снова, и когда, казалось, силы уже на исходе, джунгли расступились.

Они вышли на поляну — большую, круглую, с вытоптанной землей и сломанными деревьями по краям. В центре поляны стоял ящер.

Но не тот, от которого они убегали.

Этот был другим.

Он был огромен — не меньше, чем тот, с чудовищной головой, — но сложен иначе. Тело его, массивное и приземистое, покоилось на четырех ногах, толстых, как колонны, с широкими, плоскими когтями. Голова его была украшена тремя рогами — одним, длинным, на носу, и двумя, покороче, над глазами. Задняя часть головы была покрыта огромным костяным воротником — широким, веерообразным, с зазубренными краями, который делал ящера похожим на древнего царя в короне.

Он стоял неподвижно, глядя в глубину джунглей, откуда доносился рев — приближающийся, угрожающий.

Тот самый. Огромный ящер с маленькими передними лапами.

Он вырвался из зарослей, ломая деревья, как тростинки, и замер на краю поляны, напротив рогатого великана. Желтые глаза его сузились, из пасти вырвалось облако горячего, зловонного пара, и он зарычал — низко, угрожающе, бросая вызов.

Рогатый ящер ответил.

Его рык был другим — не таким громким, не таким пугающим, но в нем слышалась уверенность. Уверенность существа, которое знает, что его броня — лучшая защита, а рога — лучшее оружие.

Они стояли друг напротив друга — два титана, два хищника, два властелина этого безумного, воссозданного под землей мира. И воздух между ними дрожал от напряжения, от ненависти, от древнего, как сама жизнь, инстинкта — убить или быть убитым.

— Они сейчас начнут, — прошептала Соула, прижимаясь к Всевольгу.

— Да, — ответил он, не отводя глаз. — И нам лучше быть подальше, когда это случится.

Он потянул Соулу за руку, и они, крадучись, пригибаясь, двинулись вдоль края поляны, обходя гигантов по дуге. Пес шел рядом, опустив голову и прижав уши, и в его красных глазах, горящих как угли, отражалось то же напряжение, что и в глазах Всевольга.

Они почти добрались до противоположного края поляны, когда титаны сошлись.

Удар был страшным.

Огромный ящер с маленькими передними лапами бросился вперед, разинув пасть, но рогатый встретил его грудью, подставив под удар свой костяной воротник. Челюсти лязгнули по кости, высекая искры, и рогатый, развернувшись, вонзил свой длинный носовой рог в бок противника.

Кровь хлынула фонтаном.

Огромный ящер взревел — от боли, от ярости, от того древнего, неистового гнева, который поднимается из самой глубины существа, когда ему причиняют смертельную рану. Рев его был таким мощным, что земля под ногами задрожала, а с деревьев посыпались листья, кружась в воздухе, как испуганные птицы.

Рогатый ящер не отступал.

Он налегал всей своей тушей, вгоняя рог все глубже, и из раны хлестала темная, густая кровь, заливая землю, пахнущую медью и смертью. Передние лапы огромного ящера, смешные и короткие, царапали воздух, пытаясь достать противника, но рогатый был слишком низок, слишком приземист, чтобы эти когтистые, но беспомощные конечности могли причинить ему хоть какой-то вред.

— Бежим! — крикнул Всевольг, и они рванули к краю поляны.

Пес бежал первым, прокладывая путь сквозь папоротники и лианы. Соула, вцепившись в руку Всевольга, бежала за ним, спотыкаясь о корни, но не падая — какая-то неведомая сила держала ее на ногах, страх, может быть, или отчаяние, или то и другое вместе.

За спиной слышались звуки битвы — рев, треск костей, хруст чешуи, удары тел, от которых содрогалась земля. Два титана крушили друг друга, и лес вокруг них превращался в руины — деревья падали, как спички, земля вздыбливалась, и в воздух взлетали тучи пыли и обломков.

Всевольг обернулся на мгновение — и замер.

Огромный ящер с маленькими передними лапами, тот самый, что преследовал их, лежал на боку, и его огромная голова, с челюстями, которые еще недавно внушали ужас, теперь беспомощно стучала по земле, как выброшенная на берег рыба. Рогатый ящер стоял над ним, и его длинный рог, окровавленный, торчал из груди поверженного врага. Он был жив — ранен, но жив, — и он смотрел в сторону беглецов своими маленькими, злыми глазами, но не двигался. Его битва была здесь. Его победа — здесь.

— Он не пойдет за нами, — сказал Всевольг, хватая Соулу за руку. — У него есть добыча поважнее.

Они побежали дальше, углубляясь в джунгли, которые постепенно начинали редеть. Деревья становились ниже, листья — мельче, и сквозь кроны все чаще проглядывало розовое небо с кристаллами-звездами, которые горели теперь в полную силу, разбрасывая по лесу бледный, мертвенный свет.

— Я больше никогда не захочу есть мясо, — прошептала Соула, когда они остановились перевести дыхание. Лицо ее было белым, как полотно, и в белых глазах застыл ужас, который, казалось, не пройдет уже никогда.

— Привыкай, — ответил Всевольг, вытирая меч о мох. — Мир, в который мы идем, полон таких чудищ. Только они ходят на двух ногах и умеют говорить.

Он посмотрел на пса. Тот стоял, высунув язык, тяжело дыша, и красные глаза его, горящие как угли, оглядывали лес с настороженностью старого воина, который знает, что опасность может прийти с любой стороны.

«Они не пойдут дальше, — сказал пес, и в образе этом была уверенность. — Я чую. Их территория кончается здесь. Дальше — другое. Но что — не знаю. Запах незнакомый».

— Другой хищник? — спросил Всевольг.

«Или что-то пострашнее, — ответил пес. — Амфер не зря создал этот лес. Он хотел, чтобы никто не прошел. Никто, кроме него».

Всевольг кивнул, сжал рукоять меча и шагнул вперед, в темноту.

Они шли еще долго — может быть, час, может быть, два. Всевольг потерял счет времени в этой влажной, душной темноте, где каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась хищником, припавшим к земле перед прыжком.

Джунгли постепенно менялись.

Деревья становились выше, но тоньше, их стволы, покрытые колючками, тянулись к небу, как пальцы утопающего. Листья на них были мелкими, жесткими, и они шелестели на ветру — или на чьем-то дыхании, — создавая странную, завораживающую музыку, от которой хотелось закрыть глаза и забыться.

Воздух стал суше, жарче, и пахло здесь уже не цветами и гнилью, а чем-то другим — пылью, песком, древностью.

— Мы приближаемся, — сказала Соула, и в голосе ее прозвучало облегчение. — Я чувствую. Золотые двери близко.

Они вышли на поляну — последнюю.

Она была не такой, как те, что они видели раньше. Здесь не было ни травы, ни цветов, ни папоротников. Здесь был песок — мелкий, золотистый, переливающийся в свете кристаллов-звезд, как настоящее золото. Песок этот покрывал всю поляну, и в центре ее, на небольшом возвышении, стояли они.

Белые стены, уходящие за облака. И золотые двери.

Они были такими же, как те, через которые они вошли в этот безумный лес, — огромными, массивными, украшенными чеканными изображениями летающих кораблей и парящих городов. Свет, исходящий от них, был теплым, живым, и он манил к себе, обещая покой и безопасность.

— Мы дошли, — прошептала Соула, и слезы — благодарные, облегченные — потекли по ее бледным щекам.

Всевольг посмотрел на джунгли за спиной. Там, в темноте, все еще слышались звуки — рык, треск, чьи-то предсмертные крики. Битва титанов продолжалась, и кто выйдет из нее победителем, не знал никто. Но это уже не имело значения.

Они прошли и подошли к золотым дверям.

Неожиданно воздух перед ними замерцал.

Из ниоткуда, прямо из пустоты, начала складываться фигура — сначала смутный силуэт, сотканный из голубоватого, переливающегося света, потом четкие очертания, и наконец перед героями предстал Амфер. Он был таким же огромным, как в тронном зале, таким же надменным, с короной на голове и золотым мечом в руке. Но что-то в нем было не так — он казался слишком ярким, слишком чистым, и сквозь него просвечивали золотые двери.

— Голограмма, — прошептала Соула, хватая Всевольга за руку. — Искусственная иллюзия.

Всевольг, не раздумывая, скинул с плеча лук, натянул тетиву и выпустил стрелу. Она просвистела в воздухе, пронзила изображение Амфера насквозь — и вонзилась в стену за его спиной, взметнув сноп искр.

Стрела прошла сквозь великана, как сквозь туман.

— Я же сказала — иллюзия, — повторила Соула, и в голосе ее прозвучала легкая укоризна, смешанная с восхищением. — Кристаллы создают ее. Вон там, над дверями.

Всевольг поднял голову. Над золотыми створками, вделанные в каменную кладку, мерцали три небольших кристалла — голубых, прозрачных, пульсирующих ровным, спокойным светом. Именно они ткали эту призрачную фигуру, именно они делали ее почти живой.

Амфер рассмеялся. Смех его был таким же призрачным, как и он сам — он доносился отовсюду и ниоткуда, отражался от стен, множился, затихал и снова нарастал.

— Вы прошли все же мой лес. Похвально, — произнес он, и в голосе его звучало нечто среднее между уважением и презрением. — Ну и как тебе, маленький воин? Узрел мое величие! Только у меня есть лес в стенах дворца! Только я, Амфер, великий царь Атулани, повелитель Нарциссариона, смог сохранить частицу погибшего мира, в то время как вы, жалкие букашки, ползаете по поверхности и молитесь на гнилые пни!

Он раскинул руки, и изображение его на миг стало ярче, почти ослепительным.

Всевольг опустил лук, спокойно посмотрел на призрачного великана и ответил — ровно, без тени страха:

— Лес принадлежит всем и никому. А величия твоего я не вижу. Нет ничего величественного в том, чтобы прятать природу во дворце, будто лиса добычу в норе. Настоящее величие — это когда лес сам приходит к тебе, а не ты запираешь его за золотыми дверями.

Амфер замер.

Глаза его, синие и глубокие даже в голографическом изображении, сузились — медленно, угрожающе, как у хищника, который почуял запах крови. Губы его искривились, и из груди вырвался не смех уже, а рык — низкий, полный едва сдерживаемой ярости.

— Ах ты дерзкий щенок! — прошипел он, и голос его, усиленный кристаллами, разнесся по залу, заставляя вздрагивать листья на деревьях. — Ты смеешь учить меня, царя? Ты, который даже не знает, чья кровь течет в его жилах?

Он поднял руку, и изображение его вспыхнуло ярче.

— Вам все равно отсюда не выбраться! — закричал Амфер, и в крике этом слышалось уже не презрение, а торжество — холодное, жестокое, всепоглощающее. — На этом ваше приключение и этот мелкий бунт заканчиваются! Хищники Нарциссариона покорны моей воле! Я — их хозяин, их царь, их бог! И они разорвут вас на части!

Он наклонился вперед, и его огромное, сотканное из света лицо приблизилось к героям, нависло над ними, как скала.

— Прощайте, ничтожные букашки, посмевшие бросить вызов самому красивому царю, что не видел свет во все времена!

Изображение вспыхнуло в последний раз — ослепительно, бело, — и рассыпалось тысячами светящихся искр, которые медленно осели на землю, как снег, и погасли.

Кристаллы над дверями перестали пульсировать. Потускнели. Умерли.

Голограмма исчезла.

Но тишина после ее исчезновения была страшнее любых угроз.

И в этой тишине раздался звук — тяжелый, металлический, неумолимый. Это лязгнули замки. Золотые двери, к которым они только что подошли, захлопнулись с глухим, сокрушительным грохотом, и Всевольг услышал, как внутри них что-то щелкнуло, провернулось, замерло — механизмы, приводимые в движение волей Амфера, намертво запечатали выход.

— Он запер нас, — прошептала Соула, и лицо ее побелело, как мел. — Он запер нас здесь. С ними.

Джунгли пришли в движение.

Это было не то медленное, плавное движение жизни, которое Всевольг наблюдал раньше, когда листья шелестели на ветру, а папоротники покачивались в такт чьим-то невидимым шагам. Это было пробуждение. Яростное, голодное, неумолимое.

Из глубины леса донесся рык.

Один. Второй. Третий. И вот уже десятки голосов слились в единую, многоголосую какофонию, от которой кровь стыла в жилах, а сердце пропускало удар. Это рычали те, кого Всевольг убивал раньше — мелкие ящеры на двух ногах, быстрые и зубастые. Но к ним примешивались и другие звуки — шипение, свист, хлопанье кожистых крыльев.

Всевольг поднял голову и увидел их.

Из-за крон деревьев поднимались тени — не такие огромные, как тот титан, что сражался с рогатым ящером, но внушительные. У них были длинные, узкие тела, покрытые чешуей, перепончатые крылья, которые расправлялись во всю ширь, и пасти, полные острых, как иглы, зубов. Летающие ящеры.

Они кружили над поляной, высматривая добычу, и их белые глаза — горели в полумраке, как сотни белых вспышек.

— Их сотни, — выдохнул Всевольг, не веря своим глазам.

Джунгли кипели.

Из-за каждого дерева, из-за каждого куста, из каждой расщелины выползали, выбегали, вылетали хищники. Их глаза, еще недавно желтые и зеленые, теперь стали белыми — мутными, молочными, как у тех рабов, что носили обручи. Амфер подчинил их своей воле. Он загнал их в состояние тупой ярости, и теперь они не знали ни страха, ни сомнений, ни жалости.

Они знали только приказ: убить.

— К двери! — крикнул Всевольг, хватая Соулу за руку.

Они побежали к золотым створкам, но те были закрыты намертво. Всевольг ударил по ним кулаком — металл даже не дрогнул. Пес вцепился зубами в край двери, пытался открыть, но клыки его скрежетали по золоту, не причиняя ему вреда.

— Не поддается, — прохрипел Всевольг, вынимая меч. — Пес, прикрой спину!

Пес развернулся, оскалился, и первый ящер, выскочивший из зарослей, налетел на его клыки. Хруст, визг, и тело хищника рухнуло на землю, заливая песок темной кровью. Но на его месте были уже двое. Трое. Десяток.

Всевольг рубил мечом, и Рассекающий Сокол пел свою смертельную песню, разбрасывая чешуйчатые тела в стороны. Он загородил собой Соулу, прижав ее спиной к золотым дверям, и сражался — за себя, за нее, за пса, за ту свободу, которую они почти обрели.

Но их было слишком много.

Сотни ящеров бежали на троих. Летающие пикировали сверху, вцепляясь когтями в плечи, норовя выклевать глаза. Наземные лезли со всех сторон, и земля под ногами превратилась в месиво из крови, песка и растерзанных тел.

— Я не успеваю! — крикнул Всевольг, отбиваясь от очередного хищника. — Их слишком много!

Пес рычал, рвал, отбрасывал, но и он уставал. Красные глаза его, горящие как угли, уже не светились яростью — в них была усталость, граничащая с отчаянием.

— Соула, — крикнул Всевольг, не оборачиваясь, — если есть что-то, что ты можешь сделать — делай сейчас!

Она не ответила.

Он обернулся на мгновение — и замер.

Соула стояла у дверей, и в руках ее был обруч.

Тот самый — серебряный, тонкий, мерцающий бледным светом. Она держала его перед собой, как священный предмет, и лицо ее было белым, как полотно, но в белых глазах горела решимость — холодная, спокойная, неумолимая.

— Что ты делаешь? — крикнул Всевольг, отступая к ней. — Зачем ты взяла эту проклятую вещь?

Соула подняла на него глаза. В них не было страха — только боль, которую она уже привыкла терпеть, и знание того, что другого выхода нет.

— Я не люблю надевать этот обруч, — сказала она, и голос ее был тихим, но твердым. — От него у меня голова болит. Особенно когда Амфер бодрствует, а тем более злится.

Она помолчала, сжимая обруч в пальцах.

— Но сейчас он необходим.

— Соула, нет! — Всевольг протянул к ней руку, но она отшатнулась, прижавшись спиной к дверям.

— Ты не понимаешь, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то, чего Всевольг не слышал в ней раньше — твердость, граничащая с жестокостью. — Я кое-что попробую. Я так делала уже раньше. Мне это помогло сбежать.

Она поднесла обруч к голове.

— Не надо! — крикнул Всевольг, отбиваясь от очередного ящера. — Мы найдем другой выход!

— Нет времени! — ответила Соула и надела обруч.

Серебряный обод коснулся ее висков, и в тот же миг она вскрикнула — глухо, сдавленно, как человек, которого ударили по голове. Тело ее содрогнулось, ноги подкосились, и она опустилась на колени, вцепившись пальцами в песок.

— Соула! — Всевольг бросился к ней, но она подняла руку, останавливая его.

— Не подходи, — прохрипела она, и голос ее был чужим — в нем слышалось эхо, многократное, пугающее. — Я справлюсь. Я уже делала это.

Глаза ее побелели еще сильнее — если это было возможно. Радужки исчезли совсем, и теперь из глазниц смотрела чистая, непроглядная белизна, в которой, казалось, можно было утонуть. Обруч на ее голове засветился — слабо, мерцающе, в такт ее дыханию.

Она смотрела на двери.

— Я вижу их, — прошептала она, и в шепоте этом слышалось напряжение. — Механизмы. Шестерни. Замки. Все, что внутри. Обруч показывает мне.

Она подняла дрожащую руку и коснулась пальцами золотой створки.

— Я могу привести их в движение. Я знаю как. Мне нужно только...

Она закричала — от боли, от напряжения, от той нечеловеческой силы, которую обруч вливал в ее сознание, выжигая что-то внутри. Но она не отступала. Она стояла на коленях, прижимая ладони к металлу, и из ее груди вырывался хриплый, сдавленный стон.

— Открывайся! — прошептала она, и слово это прозвучало как заклинание.

Двери дрогнули.

Всевольг увидел это — едва заметное движение, легкую вибрацию, пробежавшую по золотым створкам. Потом внутри что-то щелкнуло — раз, другой, третий, — и тяжелые замки, которые Амфер запер своей волей, начали открываться.

— Еще немного, — прошептала Соула, и кровь потекла из ее носа — тонкая, алая струйка, падающая на песок. — Еще чуть-чуть...

Двери разошлись.

Не широко — всего на несколько локтей, узкую щель, в которую можно было протиснуться по одному. Но этого было достаточно.

— Бегите! — крикнула Соула, падая на песок. — Быстро!

Всевольг подхватил ее на руки, легко, как ребенка, и бросился к щели. Пес прыгнул следом, вжимаясь в землю, чтобы протиснуться в узкий проход. Ящеры настигали их — когти скрежетали по камню, пасти щелкали в сантиметре от пяток, но они успели.

Всевольг влетел в проход, за ним — пес, и в тот же миг Соула, собрав последние силы, снова коснулась дверей мыслью, переданной через обруч.

Замки лязгнули.

Двери захлопнулись — с грохотом, от которого содрогнулись стены, — и снаружи раздался визг разочарованных хищников, их когти заскрежетали по золоту, но створки не поддавались. Они были спасены.

Всевольг опустил Соулу на пол, присел рядом. Лицо ее было белым, как бумага, из носа все еще текла кровь, и глаза — белые, страшные — смотрели в потолок невидящим взглядом.

— Соула? — позвал он, касаясь ее щеки. — Соула, ты меня слышишь?

Она не ответила.

Она была в обмороке — глубоком, беспамятном, каком-то даже нечеловеческом. Обруч на ее голове все еще светился, пульсировал.

Всевольг не выдержал.

Он смотрел на Соулу — на ее бледное, бескровное лицо, на алые дорожки, тянущиеся от носа к подбородку, на обруч, который пульсировал на ее голове мертвенным, болезненным светом, — и что-то внутри него перевернулось. Ярость — холодная, слепая, неодолимая — поднялась из самой глубины, застилая глаза.

Он не думал. Он просто действовал.

Рука его метнулась к голове Соулы, пальцы сомкнулись на серебряном ободе, и он рванул. Обруч поддался не сразу — он словно прирос к ее вискам, впитался в кожу, стал ее частью. Но Всевольг был силен, и ярость удесятерила его силы. С глухим, чавкающим звуком обруч оторвался от головы девушки, и в тот же миг кровь из ее носа перестала течь.

Последняя капля упала на мрамор, и все стихло.

Соула вздохнула — глубоко, судорожно, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Лицо ее оставалось бледным, но больше на нем не было той мертвенной, восковой бледности, которая пугала Всевольга больше, чем любой ящер.

Обруч в его руке светился — тускло, угасающе, как догорающий уголек. Металл был теплым, почти горячим.

— Атуланское колдовство, — прошептал он с отвращением и занес руку, чтобы швырнуть обруч о мраморный пол, разбить вдребезги, растоптать, уничтожить.

Пес, до сих пор стоявший рядом, опустился на землю. Он лег около Соулы, положил свою огромную морду на передние лапы, и из его груди вырвался тихий, жалобный скулеж — негромкий, протяжный, полный собачьей тревоги. Он смотрел на девушку красными, горящими глазами, и в этом взгляде было столько беспомощности, что у Всевольга сжалось сердце.

— Не надо.

Голос Соулы был слабым, едва слышным — шепот, который мог развеять любой порыв ветра. Но Всевольг услышал. Он замер с занесенной рукой, обернулся.

Она лежала на полу, бледная, измученная, но глаза ее — белые, странные — смотрели на него с удивительной ясностью. И в них не было ни страха, ни боли — только спокойствие.

— Не разбивай его, — повторила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Он нам еще пригодится.

Она протянула дрожащую руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами, которые едва шевелились.

Всевольг колебался. Обруч в его руке казался живым — он пульсировал, дышал, и Всевольгу хотелось раздавить его, как ядовитую гадину. Но он посмотрел в глаза Соулы — в эти белые, бездонные глаза, которые видели то, чего не видел он, — и понял, что она права.

Он опустил руку и вложил обруч в ее ладонь.

Пальцы Соулы сомкнулись на серебряном ободе с неожиданной силой. Она прижала его к груди, как драгоценность, закрыла глаза, и на ее бледном лице появилось выражение странного, почти болезненного облегчения.

— Я научусь им пользоваться, — прошептала она, не открывая глаз. — Обещаю. Так, чтобы не слабеть.

Всевольг смотрел на нее, и в груди у него разливалось что-то теплое — не та ярость, что была минуту назад, а что-то другое, чему он еще не знал названия. Может быть, надежда. Может быть, уважение. Может быть, то и другое вместе.

— Ты почти умерла, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло.

— Почти не считается, — ответила она, и в уголках ее губ мелькнуло подобие улыбки.

Всевольг покачал головой, и вдруг вспомнил.

Он полез за пазуху, нащупал флягу — ту самую, что наполнил живой водой в оранжерее Амфера. Металл был холодным, но за ним, внутри, плескалось тепло — живое, пульсирующее, обещающее исцеление.

— Открой рот, — сказал он, откручивая крышку.

Соула послушалась. Он осторожно влил ей в рот несколько глотков светящейся влаги — не много, чтобы не захлебнулась, но достаточно, чтобы вода сделала свое дело.

И чудо свершилось.

Она словно прозрела.

Румянец — слабый, едва заметный, но живой — разлился по ее бледным щекам. Глаза, еще минуту назад мутные и усталые, засветились ясным, белым светом. Дыхание ее выровнялось, стало глубже, спокойнее, и руки, которые лежали на песке безжизненными плетьми, сжались в кулаки — слабо, но сжались.

— Живая вода, — прошептала она, облизывая губы. — Благодарю.

Она села — сначала неуверенно, опираясь на руки, потом прямо, расправив плечи. Белая кожа ее больше не казалась мертвенной — она отливала легким, персиковым румянцем, и даже губы, еще недавно синие и потрескавшиеся, порозовели.

Всевольг выдохнул — и только сейчас понял, что все это время не дышал.

— Получилось, — сказал он, и в голосе его прозвучало такое облегчение, что пес поднял голову и вильнул хвостом — впервые за все время, что они были знакомы.

Пес приподнялся, лизнул Соулу в щеку — шершавым, горячим языком — и снова положил голову на лапы, но на этот раз не заскулил, а замер с полузакрытыми глазами, и в его позе чувствовался покой.

Соула рассмеялась — тихо, слабо, но в смехе этом слышалась жизнь.

— Я думала, вы меня съедят, эти ящеры, — сказала она, утирая с лица засохшую кровь. — А вы меня живой водой отпоили.

— Мы своих не бросаем, — ответил Всевольг, пряча флягу.

Он помог ей подняться на ноги. Соула пошатнулась, но устояла, опираясь на его руку. Обруч она так и держала в другой руке — прижимала к груди, как младенца, и в ее белых глазах горел странный, новый свет.

— Пойдем, — сказал Всевольг, оглядывая новый зал, в который они попали. — Битва еще не закончена.

Соула кивнула, убрала обруч за пазуху, и встала рядом с ним. Пес поднялся, отряхнулся и занял место у ее ноги — охранять, оберегать, быть рядом.

Они сделали несколько шагов, и золотые двери за их спинами остались там, где были — закрытыми, надежными, отрезающими джунгли Нарциссариона с их хищниками, кровью и смертью.

Впереди была неизвестность и новые испытания.

Глава 8 Бой за свободу

Герои не успели повернуться, как их накрыло теплым паром.

Это было внезапно и оглушительно — шипение, вырвавшееся из десятка расщелин одновременно, и густое, влажное облако, которое окутало их с головы до ног, проникая под одежду, в волосы, в самые легкие. Пар был обжигающе горячим, но не настолько, чтобы обжечься, — словно кто-то невидимый решил устроить им баню прямо посреди подземного зала.

А следом хлынула вода.

Теплая, почти горячая, она полилась из тех же круглых расщелин, что и пар — из каменных выступов по обе стороны от золотых врат и сверху, с потолка, где в идеально ровных отверстиях клокотали невидимые источники. Вода омыла их с головы до ног, смывая кровь, пыль, пот, грязь джунглей и запах смерти.

Всевольг отплевывался и ругался сквозь зубы. Он стоял под этим неестественным душем, промокший до нитки, и пытался понять, издевательство это или предусмотрительность древних атуланских кудесников. Соула замерла, прижав руки к груди, и не знала, как реагировать — то ли благодарить, то ли возмущаться, то ли просто стоять и мокнуть.

А пес смешно распушился.

Его черная шерсть, промокшая насквозь, встала дыбом, превратив огромного зверя в пушистый шар с красными, горящими углями-глазами. Он трясся, разбрызгивая воду во все стороны, и выглядел при этом таким нелепым, таким обычным, таким собачьим, что Всевольг невольно улыбнулся — впервые за долгое время.

Потом пар и вода исчезли так же внезапно, как и появились.

Их сменил теплый ветер — сухой, пахнущий озоном и чем-то еще неуловимым. Он обволакивал их тела, выдувая влагу из одежды, из волос, из шерсти. Всевольг почувствовал, как его кожаные доспехи, еще минуту назад тяжелые от воды, стали легкими, сухими, и даже заскрипели — чисто, по-новому, как в первый день после выделки.

Он опустил голову, оглядел себя и удивился. Доспехи сияли. Не просто блестели — они сияли, как новые, без единого пятнышка крови, без царапин, без пыли. Даже плащ, бежевый и потертый, казался свежевыстиранным.

— Это что, была баня? — спросил он, не веря своим глазам.

— Похоже на то, — ответила Соула, отряхивая свой серебристый комбинезон. Он тоже сиял, переливаясь в свете кристаллов, как рыбья чешуя. Рабов так постоянно моют. Амфер очень брезгливый.

Пес фыркнул, отряхнулся в последний раз и вдруг замер, глядя куда-то вдаль. Глаза его расширились, и из груди вырвалось тихое, удивленное рычание.

— Что там? — спросил Всевольг, поворачиваясь.

И ахнул.

Они стояли на пороге огромного зала — такого огромного, что своды его терялись в вышине, растворяясь в голубоватой дымке. Но не это поразило Всевольга. Вместо стен здесь были прозрачные своды — толстые, изогнутые, из какого-то неведомого материала, твердого как камень, но прозрачного как стекло. А за этими сводами...

За ними плавали рыбы.

Огромные, пестрые, непохожие ни на одну рыбу, которую Всевольг видел в реках Кавитура. Они были красными, синими, желтыми, полосатыми, пятнистыми, с длинными плавниками, которые колыхались в воде, как крылья, и с глазами, которые смотрели на героев с любопытством и бесстрашием. Между ними неторопливо проплывали осьминоги — их щупальца извивались в медленном, гипнотическом танце, а кальмары проносились стремительными тенями, оставляя за собой шлейф серебристых пузырьков.

А там, в глубине, за стаей мелких, сверкающих рыбок, проплыла акула.

Она была огромной — длиной с добрую телегу, — и ее тело, серое, гладкое, скользило в воде бесшумно, как призрак. Глаза ее, черные и пустые, на мгновение встретились с глазами Всевольга, и витязь почувствовал, как холодок пробежал по спине.

А потом пришел кит.

Он был чудовищно огромен — его тело, темно-синее, с белыми пятнами на брюхе, заполнило собой полнеба за прозрачной стеной. Он проплывал медленно, величественно, и воздух в зале, казалось, дрогнул от его невидимого голоса — низкого, протяжного, похожего на звук горна.

— Это искусственное море Амфера, — проинформировала Соула, восхищаясь. — Это любимое место Амфера. Людей каменные стражи сюда вообще не пускают. Видела только пару раз через открытые двери.

Всевольг опустил взгляд ниже.

Пол, на котором они стояли, был прозрачным. Тонкий слой воды — не глубже пальца — покрывал его, отражая синий свет, который струился откуда-то снизу. Но под этим слоем, на глубине, Всевольг видел плитки — синие, переливающиеся, выложенные в причудливый узор из волн и спиралей. Весь этот колоссальный зал был бассейном. Огромным, размером с немаленькое озеро, бассейном, в котором, похоже, любил плавать Амфер.

— Он создал море под землей, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучало не восхищение, а что-то другое — может быть, ужас перед безумной роскошью, которая могла существовать только в воображении сумасшедшего царя. — Целый океан в подвале.

Около прозрачных стен, вдоль всего периметра зала, стояли статуи. Золотые, огромные, они возвышались на постаментах, сверкая в свете кристаллов, и каждая из них изображала Амфера. Вот он с мечом, поднятым над головой, в победном крике. Вот он на троне, с короной на челе, принимающий дары. Вот он верхом на крылатом ящере, с луком в руке. Вот он, обнаженный, прекрасный, как античный бог, выходящий из морской пены.

Десятки Амферов смотрели на героев золотыми глазами, и в их неподвижных, отполированных лицах было что-то жуткое, безумное — как в зеркалах, которые помнят слишком много отражений.

А в другом конце зала, на возвышении, окруженный золотыми статуями самого себя, сидел на троне Амфер.

Живой.

Он был в том же, что и раньше — без доспехов, в простой тунике, с золотым мечом, стоящим рядом с троном. Корона его сияла ровным, спокойным светом, и лицо его, красивое и пустое, выражало полную, абсолютную скуку. Он смотрел на водную гладь бассейна, на плавающих рыб, на проплывающих за стеклом акул, и разговаривал с зеркалом, что держал в левой руке. Но он говорил не со своим отражением, кто-то взирал на него и слушал.

Потом он поднял глаза и отложил зеркало.

И увидел их.

Увидел Всевольга — мокрого, чистого, с мечом в руке. Увидел Соулу — бледную, но живую, с обручем за пазухой. Увидел пса — огромного, черного, с красными глазами, которые смотрели на него без страха.

Лицо Амфера изменилось.

Сначала на нем появилось удивление — искреннее, детское, какое бывает у человека, который не может поверить в то, что видит. Потом удивление сменилось недоумением, недоумение — гневом, а гнев — бешенством. Чистым, ослепительным, всепоглощающим бешенством, от которого его красивое лицо исказилось, превратившись в маску ненависти.

— Вы! — закричал он, вскакивая с трона. Голос его разнесся по залу, отражаясь от прозрачных стен и возвращаясь многократным, искаженным эхом. — Вы! Как вы посмели? Как вы прошли мой лес? Как вы выбрались из джунглей Нарциссариона?

Он сделал шаг вперед, к краю возвышения, и его огромная тень упала на водную гладь бассейна, расколов синее зеркало надвое.

— Хватит бегать от нас, трус! — крикнул Всевольг, выходя вперед. Голос его прозвучал в тишине зала твердо, без страха. — Сдавайся. Твои игры кончились. Твои хищники не остановили нас. Твои стражи пали. Ты один. И ты проиграл.

Амфер замер.

Он смотрел на Всевольга сверху вниз, и в глазах его, синих и глубоких, метались молнии — гнев, ненависть, страх. Все вместе, перемешанное, как кровь с водой.

— Проиграл? — переспросил он, и голос его сорвался на шепот, полный яда. — Я? Амфер? Великий царь Атулани? Повелитель Нарциссариона? Проиграл какому-то щенку из Локоса, который даже не знает, как звали его мать?

Он усмехнулся — криво, безумно.

— Ты еще не видел, на что я способен.

Он схватил золотой меч.

Лезвие, длинное и широкое, сверкнуло в свете кристаллов, как язык пламени. И в тот же миг Амфер нажал на что-то на золотом троне — на едва заметную выпуклость на подлокотнике, которую Всевольг не заметил раньше.

Трон ожил.

Из его недр, из золотых боков, из-под сиденья, начали выдвигаться сегменты — один за другим, с тихим, шипящим звуком. Они складывались в воздухе, соединялись, защелкивались, и через несколько мгновений Амфер, стоящий рядом с троном, был одет в доспехи.

Золотые.

Сверкающие.

Они облегали его тело, как вторая кожа, — нагрудник с изображением летящего ящера, наплечники с шипами, поножи, наручи, шлем, который он не надел, оставив голову открытой, чтобы корона могла сиять во всей красе. Доспехи были легкими — Амфер двигался в них свободно, не чувствуя тяжести, — но выглядели они несокрушимыми, как будто их ковали не люди, а боги.

Амфер поднял меч, и золотое лезвие описало в воздухе сверкающую дугу.

— Теперь, — сказал он, и голос его, усиленный короной, звучал глухо, но торжествующе. — Теперь ты увидишь, что такое настоящая сила.

Он сделал шаг к краю возвышения, и в тот же миг вода в бассейне забурлила.

Из глубины, со дна, поднималось что-то огромное, белое, квадратное. Пузыри воздуха взметнулись к поверхности, лопаясь с громким, шипящим звуком, и водная гладь, еще минуту назад спокойная, превратилась в кипящий котел.

Платформа.

Белокаменная, идеально ровная, она всплыла из глубины и замерла в центре бассейна, возвышаясь над водой на несколько локтей. Это была арена — квадратная, с выщербленными краями, на которых еще виднелись следы крови — старой, въевшейся в камень.

— Арена, — прошептала Соула, и лицо ее побледнело. — Он хочет биться на арене.

По всему периметру зала, около золотых статуй, начали выдвигаться из пола огромные прямоугольные зеркала. Они поднимались бесшумно, плавно, и их поверхности, идеально гладкие, отражали свет кристаллов, создавая тысячи бликов, которые плясали на стенах и потолке.

А потом в зеркалах проявились тени.

Не лица — тени. Силуэты, сотканные из тьмы и света, которые двигались, дышали, смотрели. Девять теней — огромных, величественных, с коронами на головах и скипетрами в руках. Они заполнили зеркала, и от них исходила такая сила, такая древность, что воздух в зале, казалось, загустел, превратился в кисель.

— Смотрите, цари Атулани! — провозгласил Амфер, раскинув руки. Его голос разнесся по залу, и тени в зеркалах дрогнули, повернулись, уставились на него невидящими глазами. — Смотрите, как я сражу эту восставшую букашку, о которой я вам говорил.

Тени зарокотали — низко, глухо, как дальний гром.

Всевольг смотрел на зеркала, на тени, на Амфера в золотых доспехах, и в груди у него поднималась не ярость, а холодное, спокойное понимание. Он знал, что должен делать.

— Я пойду один, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что? — Соула схватила его за руку. — Нет! Мы пойдем с тобой! Пес и я — мы сильнее, когда мы вместе!

Пес зарычал в знак согласия, припадая к земле, готовый к прыжку.

Но Всевольг покачал головой.

— Нет, — сказал он, и голос его был тверд, как сталь его меча. — Это не ваша битва. Амфер прав в одном: я — из рода Локос. Это моя кровь, мое наследие, мой долг. Я должен сразиться с ним один на один, как полагается в честном бою.

Он посмотрел на Соулу, в ее белые, испуганные глаза, и улыбнулся — тепло, ободряюще.

— Ждите меня здесь. Я вернусь.

Он шагнул к воде.

Прямо перед ним, из синей глади бассейна, начал подниматься мост. Узкий, каменный, без перил, он тянулся от края бассейна к белокаменной арене, сверкая мокрыми боками в свете кристаллов. Вода стекала с него, падая обратно в бассейн с тихим, меланхоличным звоном.

Всевольг ступил на мост.

Первый шаг — мост дрогнул, но выдержал. Второй — вода вокруг зашевелилась. Третий — и из глубины, с боков бассейна, с гулким, металлическим лязгом начали открываться шлюзы — огромные, решетчатые, за которыми клокотала тьма.

И из этой тьмы выплыли акулы.

Они были огромными — каждая длиной с добрый корабль, — с серыми, гладкими телами, с пастями, полными зубов, с глазами, которые горели голодным, белым светом. Они выплывали из шлюзов один за другим, кружили в воде, выжидали, и их плавники разрезали поверхность, как ножи — масло.

Мост начал разрушаться.

Сзади, от края бассейна, камень трескался, крошился, падал в воду с громким, сокрушительным плеском. Трещины бежали вперед, догоняя Всевольга, и каждый его шаг был шагом по тонкому льду, который вот-вот проломится.

— Беги! — закричала Соула с берега. — Беги, Всевольг!

Он побежал.

Ноги скользили по мокрому камню, вода брызгала из-под сапог, а сзади, с грохотом и треском, мост рушился, падал в бассейн, поднимая тучи брызг. Акулы метались в воде, их тела ударялись о падающие камни, и кровь — темная, густая — окрашивала воду в багровый цвет.

Всевольг бежал, не оглядываясь, и видел только арену — белую, квадратную, с выщербленными краями, которая приближалась с каждым прыжком. Десять шагов. Пять. Три.

Мост кончился.

Он прыгнул — в последний момент, когда камень под его ногами упал, — и его тело, вытянувшееся в полете, пролетело над водой, над акульими плавниками, над разверстой пастью, полной зубов.

Он упал на арену, перекатился, вскочил на ноги.

Акула, самая огромная, выпрыгнула из воды следом — ее тело, серое и блестящее, взметнулось в воздух, пасть разинулась, чтобы сомкнуться на ногах Всевольга. Но он откатился в сторону, и челюсти акулы сомкнулись на пустоте, лязгнув зубами, как тысячи кинжалов.

Она рухнула обратно в воду, подняв тучу брызг, и скрылась в глубине.

Всевольг поднялся, отряхнулся. Меч был в его руке, сердце колотилось, как кузнечный молот, но он был жив. Он был на арене.

А Амфер уже летел на него.

Великан не пошел по мосту — он прыгнул. Его огромное тело, закованное в золото, перелетело через воду, через акул, через весь бассейн, и приземлилось на арену с такой силой, что белый камень треснул под его ногами. Золотой меч был поднят для удара.

— Умри! — закричал Амфер, и клинок обрушился вниз.

Всевольг откатился.

Удар пришелся в то место, где он стоял мгновение назад. Камень разлетелся осколками, и в воздух взметнулось облако белой пыли. Амфер, не мешкая, нанес второй удар — горизонтальный, широкий, который должен был рассечь Всевольга пополам.

Всевольг прыгнул.

Он прыгнул не назад, а вперед, под меч, и ушел вниз, пропуская лезвие над головой. Волосы его, русые и длинные, взметнулись от ветра, и он почувствовал, как холод металла коснулся макушки — на волосок от смерти.

Он откатился в сторону, вскочил на ноги, поднял меч.

Битва началась.

Амфер был огромен — его голова находилась на уровне груди Всевольга, а его руки были длиннее, чем рост витязя. Каждый удар его золотого меча был смертоносным — широкие, размашистые дуги, которые рассекали воздух с таким свистом, что, казалось, сам ветер кричал от боли. Всевольг уклонялся, парировал, отступал, и каждый раз, когда его клинок встречался с золотым лезвием, искры сыпались из-под стали, как звездопад.

Он был быстрее. Амфер был сильнее.

Он был ловчее. Амфер был выносливее.

Он был меньше. Амфер — огромен.

И еще эти акулы.

Стоило Всевольгу подойти к краю арены, как из воды выпрыгивала серая тень, пасть щелкала в сантиметре от его ног, и он отскакивал назад, теряя равновесие, давая Амферу возможность для новой атаки.

— Ты слаб! — кричал Амфер, нанося удар за ударом. — Ты жалок! Ты ничто без своих зверей, без своей девки, без своего пса! А я — царь! Я — бог! Я...

Он не договорил.

Всевольг нырнул под его меч, как ныряют под волну, и в прыжке рубанул по ноге Амфера — туда, где золотая поножь заканчивалась, открывая незащищенную икру.

Рассекающий Сокол полоснул по плоти.

Кровь брызнула на белый камень, алая на белом, как мак на снегу. Амфер взревел — от боли, от ярости, от неожиданности — и его меч, описав дикую дугу, обрушился на то место, где только что был Всевольг. Но витязь уже откатился, вскочил, и снова бросился в атаку.

Он понял.

Доспехи Амфера были совершенны — они закрывали все, кроме... икр. Там, где поножи кончались и начинались сапоги, оставалась узкая полоска незащищенной плоти — ладонь шириной, не больше. Но этого было достаточно.

Всевольг атаковал снова и снова, уходя от ударов, скользя, как вода между пальцами, и каждый раз его меч находил эту полоску — на левой ноге, на правой, на левой снова. Кровь текла по золотым доспехам Амфера, капала на камень, и великан, еще недавно такой уверенный, начал спотыкаться, оступаться, терять равновесие.

— Стой! — закричал он, и в голосе его впервые прозвучал страх. — Стой, я приказываю!

Всевольг не остановился.

Он сделал то, чему научил его Асдарг, много лет назад, в кузнице Кавитура, когда они тренировались на рассвете и старый кузнец говорил: «Если враг больше тебя — бей по ногам. Упадет — и ты с ним на равных».

Всевольг разбежался, упал на колени и проскользил по мокрому от крови камню прямо между ног Амфера. И в этом скольжении, в этом последнем, отчаянном движении, он рубанул мечом — с двух рук, со всей силы, которую давала ему живая вода, текущая в его жилах.

Рассекающий Сокол полоснул по икрам Амфера — по обеим сразу.

Кровь хлынула фонтаном.

Амфер закричал — высоко, пронзительно, как раненый зверь, — и его ноги подкосились. Он рухнул на колени, и удар его коленей о камень был таким сильным, что арена дрогнула. Золотой меч выпал из его рук, покатился по камню и замер у края, балансируя над водой, где акулы, привлеченные запахом крови, метались в бешенстве.

Всевольг вскочил на ноги.

Он не медлил. Он прыгнул на грудь поверженного великана, встал на него ногой, прижимая к камню, и уткнул острие Рассекающего Сокола в горло Амфера.

Лезвие коснулось кожи — холодное, острое, беспощадное.

— Сдавайся, — сказал Всевольг, и голос его был спокоен.

Амфер смотрел на него снизу вверх. Лицо его, еще недавно такое красивое и надменное, было бледным, перепачканным кровью и пылью. Корона на его голове мигала, пульсировала, как раненое сердце, и в глазах его, синих и глубоких, не было уже ничего — ни гнева, ни страха, ни безумия. Только пустота.

— Не убивай меня, — прошептал он, и голос его был детским, жалким. — Я дам тебе всё. Золото. Власть. Женщин. Я сделаю тебя князем. Царем. Богом. Только не убивай.

Он протянул дрожащую руку к Всевольгу, и в его глазах зажглась надежда — такая искренняя, такая отчаянная, что у витязя на мгновение сжалось сердце.

Но только на мгновение.

— Я не хочу твоего золота, — сказал Всевольг. — И не хочу твоей власти. Я хочу, чтобы ты отпустил их. Всех. Каждого, кто носит твой обруч.

— Я отпущу! — закричал Амфер. — Клянусь! Я прикажу снять обручи! Я...

Всевольг не дослушал.

Он замахнулся — и сбил с головы Амфера корону.

Удар был сильным, точным, и корона, сверкнув в воздухе, отлетела в сторону, ударилась о камень арены и покатилась к краю, где замерла, балансируя над водой. Свет ее мигнул раз, другой, третий — и погас.

Амфер замер.

Без короны он выглядел просто огромным, израненным человеком в золотых доспехах, который лежал на спине и смотрел в потолок пустыми, ничего не выражающими глазами.

Амфер зажмурился как капризный ребенок.

Всевольг убрал меч от его горла.

— Я не убийца, — сказал он. Но власти твоей пришел конец.

Он слез с груди Амфера, подошел к краю арены, наклонился и поднял корону. Она была тяжелой — тяжелее, чем казалась, — и холодной, как лед. Сокол на ее челе, вырезанный из белого металла, смотрел на Всевольга пустыми глазами.

Он поднял меч и ударил по короне.

Рассекающий Сокол разрубил ее надвое — с хрустом, с визгом, с вспышкой белого света, которая ослепила всех в зале. Осколки разлетелись в стороны, упали в воду, и акулы, привлеченные новым запахом, бросились на них, но камни были холодны и безжизненны.

И в тот же миг по всему царству Амфера, по всем залам, по всем коридорам, по всем клеткам, где томились люди-вещи, пронесся вздох. Тысячи вздохов — облегченных, освобожденных, полных боли и радости.

Обручи падали.

Они слетали с голов, падали на пол, разбивались, и были затоптаны ногами. И люди, которые носили их годами, десятилетиями, вдруг открывали глаза — и видели мир. Настоящий, живой мир, без белой пелены, без сладкой музыки, без вечного, усыпляющего покоя.

Они плакали. Они смеялись. Они падали на колени и целовали землю.

Три сотни людей очнулись от забвения.

Амфер лежал на арене, глядя в потолок пустыми глазами, и не двигался. Кровь из его ран все еще текла, но он не обращал на нее внимания. Он смотрел на осколки короны, которые плавали в воде, и что-то в его лице менялось — может быть, к нему возвращалось то, что он потерял много лет назад, когда впервые надел этот проклятый венец.

— Ты... ты разбил ее, — прошептал он, не веря своим глазам. — Ты разбил мою корону.

— Да, — ответил Всевольг, убирая меч в ножны. — Теперь будешь жить как все. Как жалкие букашки.

Он повернулся к краю арены, думая как ему перейти с арены на то место, где его ждали Соула и пес, когда за спиной раздался шум.

Амфер вскочил.

Он двигался быстро — быстрее, чем можно было ожидать от человека с перерезанными икрами, — и в его движениях была не сила, а отчаяние. Он добежал до своего золотого трона, который так и стоял на возвышении у края бассейна, и запрыгнул на него.

— Стой! — крикнул Всевольг, бросаясь к нему, но было поздно.

Амфер нажал на кнопку — ту самую, что спряталась в подлокотнике и трон ушел вниз, унося его в темную, непроглядную глубину, и теперь на его месте осталась лишь черная бездна — шахта лифта, уходящая далеко вниз, в самое сердце подземного царства. Оттуда тянуло холодом и древностью, пахло озоном и металлом.

— Сбежал, — прошептал Всевольг, и в голосе его прозвучала усталость, смешанная с решимостью. — Снова сбежал. Но на этот раз далеко не уйдет.

В этот момент золотые двери в противоположном конце зала распахнулись сами собой.

Не те, что вели в джунгли, — те остались закрытыми, намертво запечатанные механизмами, которые Амфер привел в действие перед побегом. Нет, это были другие двери — те, что вели в глубинные залы царства, туда, где томились рабы, где готовили еду, где спали и работали люди-вещи, не помнившие себя.

И в них вбежали люди.

Десятки, сотни — они вливались в зал, как река, прорвавшая плотину, — мужчины, женщины, старики, дети. Их глаза были прежними — карими, голубыми, зелеными, серыми, — и в них, впервые за много лет, горела жизнь. Обручи больше не сковывали их волю, не гасили свет в их душах, и теперь они смотрели на мир широко открытыми, испуганными, но живыми глазами.

Соула вскрикнула.

Она стояла на краю бассейна — там, где широкий каменный бордюр огибал синюю гладь, позволяя обойти воду, не касаясь ее. Она выбрала этот путь инстинктивно, и теперь бежала по нему, не чувствуя усталости, не замечая ничего вокруг, кроме двух фигур в толпе.

Она увидела их — женщину с белыми, как у нее, волосами, собранными в узел на затылке, и мужчину с жилистыми руками. Они стояли в толпе, растерянные, щурясь от яркого света кристаллов, и их глаза — карие у матери, серые у отца — шарили по залу, не веря тому, что видят.

— Мама! — крикнула Соула, и голос ее сорвался, превратился в хриплый, сдавленный всхлип. — Папа!

Она бежала по краю бассейна — по широкому, ровному бордюру, огибающему воду. Акулы метались за прозрачными стенами, но до них ей не было дела. Она бежала к ним — к тем, кого помнила с детства, к тем, кто смотрел на нее пустыми, белыми глазами каждый день, но никогда не видел, не узнавал, не обнимал.

Она врезалась в объятия матери, и женщина, еще не понимающая, что происходит, инстинктивно обхватила ее руками. Пальцы ее дрожали, губы шевелились без звука, а из глаз, карих, усталых, лились слезы — первые настоящие слезы за долгие годы.

— Соула? — прошептала мать, и в голосе ее прозвучало узнавание — такое слабое, такое хрупкое, но настоящее. — Соула... это ты?

— Я, мама, — рыдала Соула, прижимаясь к ней, вдыхая запах, который помнила с детства, запах хлеба и трав, которые мать растила в подземной оранжерее, не помня зачем. — Я пришла. Мы пришли. Мы освободили вас.

Отец, стоявший рядом, опустился на колени и обнял их обеих — своих женщин, которых не узнавал много лет, которые были для него просто тенями, просто вещами, просто частью интерьера. Его руки, грубые, мозолистые, дрожали, и он плакал — беззвучно, по-мужски, пряча лицо в волосах дочери.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня, дочка. Я не помнил тебя. Я не мог...

— Тсс, — Соула погладила его по голове, как маленького. — Всё прошло. Теперь всё будет хорошо.

Всевольг стоял на арене и смотрел на эту сцену. В груди у него разливалось что-то теплое — не гордость, не радость, а что-то другое, чему он еще не знал названия. Может быть, это было то самое чувство, ради которого стоило сражаться. Ради которого стоило жить.

Толпа рабов, только что вбежавшая в зал, замерла, глядя на арену, на поверженного Амфера, который лежал на камне и смотрел в потолок пустыми глазами, и на человека с мечом, который стоял над ним. Человека в простых кожаных доспехах, с русой бородкой и серыми глазами, в которых отражался свет кристаллов.

Соула поднялась на ноги, вытерла слезы и повернулась к толпе. Голос ее, еще недавно слабый и больной, теперь звучал громко и чисто.

— Смотрите! — крикнула она, указывая на Всевольга. — Вот кто вас спас! Его зовут Всевольг! Он прошел через все ловушки Амфера, убил его стражей, сломал его кукол, победил его хищников и сразил самого царя! Он разбил корону! Вы свободны благодаря ему!

Толпа замерла на мгновение. А потом разразилась криками.

— Всевольг! — закричал кто-то первый, и этот крик подхватили десятки, сотни голосов. — Всевольг! Всевольг! Всевольг!

Имя его гремело под сводами подземного зала, отражалось от прозрачных стен, в которых плавали рыбы и акулы, и возвращалось обратно многократным, ликующим эхом. Люди плакали, смеялись, обнимались, падали на колени и молились богам, которых снова вспомнили.

Всевольг стоял на арене, сжимая в руке окровавленный меч, и чувствовал себя неловко. Он не привык к такой славе. Он привык к тишине леса, к треску костра, к редким словам Древомудра и тяжелым взглядам Асдарга. А тут — сотни людей, которые смотрели на него, как на бога, и скандировали его имя.

— Хватит, — сказал он тихо, но его никто не услышал. — Не надо. Я просто сделал то, что должен был.

— Ты спас нас! — крикнула какая-то женщина из толпы, и ее голос перекрыл гул. — Ты вернул нам жизнь! Ты — наш герой!

Всевольг покачал головой, хотел что-то сказать, но не успел.

Земля дрогнула.

Сначала это было едва заметное колебание — как будто где-то глубоко, в недрах, кто-то тяжелый перевернулся на другой бок. Потом дрожь усилилась, превратилась в гулкую, низкую вибрацию, от которой задребезжали прозрачные стены и вода в бассейне пошла рябью.

Акулы заметались, забились о стены, и их пасти, полные зубов, раскрывались и закрывались в беззвучном крике.

— Что это? — крикнул кто-то из толпы.

— Землетрясение? — испуганно спросила женщина.

— Нет, — сказал Всевольг, и голос его, тихий, но твердый, перекрыл шум. — Это не землетрясение. Но оставаться здесь опасно.

Он разбежался и перепрыгнул с арены на край бассейна, где на каменном бордюре стояли Соула, ее родители и пес. Акулы в это т раз даже не стали пытаться выпрыгнуть из воды и попытаться укусить человека. Им было сейчас не до этого.

Всевольг подошел к Соуле.

— Нужно уводить людей, — сказал он, и в голосе его не было вопроса — только приказ. — Быстро. Это место вот-вот обрушится.

Соула кивнула, ее лицо, еще недавно розовое от радости, снова побледнело.

— А ты? — спросила она, и в голосе ее прозвучала тревога. — Ты идешь с нами?

Всевольг замер.

Он посмотрел на шахту — на черную, непроглядную тьму, уходящую далеко вниз, туда, где скрылся Амфер. В этой тьме, на самой грани видимости, еще мерцали отблески золотого трона — слабые, угасающие, как умирающие звезды. И в груди у него зажглось то самое чувство, которое всегда зажигалось перед боем — не страх, не азарт, а что-то другое, холодное, спокойное, неумолимое.

— Нет, — сказал он. — Я должен закончить то, что начал. Амфер ушел вниз. Я пойду за ним. Шахта приведет меня к нему.

— Ты с ума сошел! — крикнула Соула, хватая его за руку. — Эта шахта уходит неизвестно куда! Ты можешь разбиться, заблудиться, погибнуть! Амфер ранен, он без короны, он не опасен! Пойдем с нами, Всевольг! Ты сделал достаточно!

— Амфер всегда опасен, — ответил Всевольг, освобождая руку. — Пока он жив, он будет пытаться вернуть свою власть. Соберет новых стражей. Найдет способ восстановить корону. Поработит новых людей. Я не могу этого допустить.

Он посмотрел на пса, который стоял рядом, прижав уши, и красные глаза его, горящие как угли, смотрели на Всевольга с тревогой и преданностью.

— Ты останешься с ними, — сказал Всевольг. — Защитишь их. Выведешь из этого проклятого места.

Пес зарычал — не угрожающе, а скорее жалобно, как будто просил передумать.

«Я нужен тебе там, — сказал он, и в образе этом была боль. — Там, внизу. Амфер опасен. Ты можешь не справиться один».

— Я справлюсь, — ответил Всевольг, опускаясь на колено и обнимая пса за шею. Шерсть была жесткой, колючей, но под ней чувствовалось тепло — живое, верное, преданное. — А они без тебя погибнут. Сотням людей нужен надежный сильный защитник.

Он поднялся, посмотрел на Соулу.

— Иди, — сказал он. — Уводи их. Я догоню вас. Верь мне.

Соула смотрела на него, и слезы — прозрачные, чистые — текли по ее бледным щекам. Она хотела возразить, закричать, схватить его за руку и увести силой, но она знала — это бесполезно. Всевольг принял решение. И ничто не могло его изменить.

— Обещай, что вернешься, — прошептала она.

— Обещаю, — ответил он.

Она развернулась и побежала к выходу, увлекая за собой толпу. Пес, помедлив мгновение, взглянул на Всевольга в последний раз — красными, полными боли глазами — и рванул следом, догоняя людей, беря на себя роль вожака, защитника, пастыря.

— За мной! — кричала Соула, указывая путь. — Сюда! Главный выход там, через коридоры! Не отставайте!

Люди бежали за ней — сотни людей, мужчины, женщины, дети, старики, — и их топот сотрясал коридоры подземного царства. Каменные стражи, мимо которых они пробегали, стояли неподвижно — их белые глаза погасли, и они превратились в простые статуи, безжизненные, безопасные. Корона Амфера была разбита, и вместе с ней умерла сила, что оживляла этих каменных стражей.

— Не останавливайтесь! — кричала Соула, оглядываясь на бегу. — Мы почти у выхода!

Они выбежали из главных ворот подземного царства — туда, где кончался камень и начинался лес. Чудий Лес встретил их тишиной — странной, пугающей тишиной, в которой не было ни птиц, ни зверей, ни ветра. Но вскоре появились звуки землетрясения. Земля под ногами дрожала, содрогалась, проваливалась.

Пес завыл, и люди, услышав его вой, побежали быстрее.

Земля проваливалась у них за спиной. Там, где они пробегали мгновение назад, разверзались пропасти, падали деревья, и в воздух взметались тучи пыли и камней. Пес бежал последним, хватал зубами тех, кто спотыкался, вытаскивал их из-под самых ног проваливающейся земли, поднимал на спину и нес, не сбавляя скорости.

— Держитесь вместе! — кричала Соула, бежавшая впереди. — Не разбегайтесь!

Лес кончился внезапно.

Они выбежали на открытое пространство — на границу Чудьего Леса и Житина. Впереди, за неширокой полосой поля, виднелись стены города — деревянные, рубленые, с башнями по углам. На стенах горели факелы, и в их свете мелькали фигуры стражников, которые смотрели на лес широко открытыми глазами.

Князь Доброзор, разбуженный стражниками, выбежал на стену и замер.

Лес поднимался в воздух.

Медленно, величественно, с грохотом и скрежетом, вся подземная твердыня Амфера отрывалась от земли. Огромные куски почвы, с деревьями, с камнями, с ручьями, поднимались в небо, и в них, в этом летящем острове, угадывались очертания залов, коридоров, бассейнов.

— Боги, — прошептал князь, — Боги милостивые...

— Княже! — крикнул стражник, указывая на поле. — Люди! Там люди!

Из леса, из последних кустов, выбегали люди. Сотни людей — мужчины, женщины, дети, старики — вываливались на открытое пространство, падали на колени и целовали землю. Плакали. Смеялись. Молились.

Пес выбежал последним, таща в зубах женщину, которая застряла в корнях. Он поставил ее на землю, лизнул в щеку и рухнул на траву, высунув язык, тяжело дыша.

Соула опустилась рядом с ним, обняла за шею и заплакала — от облегчения, от радости, от того невероятного счастья, которое приходит только тогда, когда понимаешь, что ты выжил.

— Мы сделали это, — прошептала она, глядя на поднимающийся в небо остров. — Мы сделали это, пес.

Пес лизнул ее в щеку и закрыл глаза.

А Чудий Лес летел вверх.

Из земли вырывались огромные камни, корни деревьев, осколки мрамора и золота, и все это поднималось в небо, кружась в бешеном танце, как будто сама земля рожала на свет нечто новое, невиданное, чудовищное.

Глава 9 Наследие

Тем временем на поле у стен Житина творилось невообразимое.

Сотни людей — только что освобожденные рабы Амфера — стояли на коленях, смотрели на поднимающийся в небо остров – некогда подземное царства, и их тюрьму, и не верили своим глазам. Огромные куски земли, с деревьями, с камнями, с обломками мрамора и золота, отрывались от поверхности и летели вверх, кружась в бешеном танце, как будто сама земля рожала на свет нечто новое, невиданное, чудовищное.

— Что происходит? — крикнул кто-то из толпы.

— Царство Амфера поднимается! — закричала женщина, указывая дрожащей рукой на небо. — Он улетает!

Соула стояла у края поля, прижимая к себе мать и отца, и смотрела в небо. Сердце ее колотилось, как бешеное, и в груди росло странное, щемящее чувство — не страх, не тревога, а что-то другое, что не давало ей покоя.

— Всевольг там, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Он остался там. Внутри.

Мать, женщина с карими глазами и седыми прядями в русых волосах, сжала ее плечи.

— Доченька, — сказала она, и голос ее был полон боли и мольбы. — Ты не можешь туда вернуться. Ты только что вырвалась из этого ада. Мы только что обрели тебя. Не уходи.

— Мама, — Соула посмотрела на нее, и в белых глазах ее стояли слезы. — Он спас нас. Всех. Без него мы до сих пор были бы рабами с пустыми глазами. Я обязана ему. Я чувствую, что должна помочь. Мое сердце говорит мне, что он в опасности.

Отец, мужчина с жилистыми руками и серыми, усталыми глазами, шагнул вперед, взял ее за руку.

— Соула, — сказал он, и голос его был твердым, как сталь. — Ты не воин. Ты не умеешь сражаться. Ты только научилась пользоваться обручем, и то ценой своей жизни. Что ты можешь сделать там, где сам Всевольг едва справляется?

Соула вырвала руку.

— Я не знаю, — сказала она, и голос ее был полон отчаяния и решимости. — Но я должна попытаться. Он не бросил меня в лесу, когда волки чуть не разорвали на части. Он не бросил меня в джунглях, когда ящеры нападали. Он не бросил меня, когда я носила этот проклятый обруч и чуть не умерла. Я не брошу его.

Мать заплакала, отец опустил голову. Они знали этот голос — голос человека, которого нельзя переубедить. Так говорила только их дочь. Так говорила только Соула.

— Тогда мы пойдем с тобой, — сказал отец, поднимая голову. — Вместе.

— Нет, — ответила Соула, качая головой. — Вы не сможете мне помочь там. Вы нужны здесь. Вы помните, как жить на свободе, а я нет.

Она обняла их — обоих сразу, прижалась к ним, вдыхая запах, который помнила с детства, запах хлеба и трав, и слезы текли по ее щекам, падая на их плечи.

— Я вернусь, — прошептала она. — Обещаю. Я сильная. Я выжила там двадцать лет. Выживу и теперь.

Она отстранилась, вытерла слезы и повернулась, чтобы уйти.

И замерла.

Пес стоял в нескольких шагах от нее, огромный, черный, с красными глазами, горящими как угли. В зубах он держал серебряный обруч, который, видимо, подобрал где-то. Обруч тускло поблескивал в свете утренней зари, и его поверхность, еще недавно покрытая пылью, теперь была чистой и гладкой.

Пес подошел к ней, остановился и положил обруч к ее ногам.

— Что это? — спросила Соула, не понимая.

Пес ткнул носом в обруч, потом поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. В его красных глазах, горящих как угли, было что-то новое — не просто собачья преданность, а человеческая осмысленность, понимание, план.

Соула колебалась. Обруч ранее причинял ей боль. Но теперь управляющая обручами корона Амфера разбита, а значит обручи не так страшны, как раньше. И она вспомнила слова Всевольга: «Я не брошу тебя». И поняла, что не может бросить его.

Она достала из-за пазухи свой обручь и одела его. Она не услышала слов — она увидела образы, чувства, мысли, которые хлынули из сознания пса, как вода из прорванной плотины. И в этих образах она увидела себя — с обручем на голове, и пса — с обручем на голове, и они вдвоем бегут через поле, прыгают на падающие камни, летят вверх, к улетающему острову.

— Ты хочешь... — прошептала она, не веря своим глазам. — Ты хочешь, чтобы мы вместе надели обручи? Чтобы я могла слышать тебя?

Пес кивнул. Огромной головой, тяжело, но решительно.

— Хорошо, — сказала она, наклоняясь и поднимая обруч с земли.

Девушка с белыми глазами положила его на косматую голову. Обруч был больше, шире, предназначенный для огромной головы зверя. Она надела его на пса, и обруч, послушно изменив размер, плотно обхватил его череп, серебряным ободом, блестящим на черной шерсти.

Глаза пса вспыхнули.

Красный свет в них стал ярче, глубже, и в этом свете Соула увидела не просто собаку — она увидела личность. Разум. Душу.

Обруч предназначался для человеческой головы, но имел функцию примагничивания к живой ткани. Серебряный обод коснулся черной шерсти, и прилип к голове пса. В тот же миг мир вокруг изменился. Звуки стали громче, ярче, отчетливее — она слышала дыхание каждого человека в толпе, биение каждого сердца, шелест каждой травинки на поле. А потом она услышала голос пса.

«Я здесь», — сказал он, и голос его был низким, глубоким, с легкой хрипотцой, как у старого воина, который видел слишком много смертей.

— Ты... ты говоришь, — прошептала Соула, и слезы снова потекли по ее щекам.

«Я всегда говорил, — ответил пес, и в голосе его прозвучала легкая, почти незаметная усмешка. — Просто никто не слышал. А теперь мы оба с обручами и можем слышать друга без звуков.

«Теперь слушай, — продолжил пес, и голос его был спокойным и твердым. — У нас мало времени. Остров поднимается быстро. Если мы не успеем запрыгнуть сейчас, то не успеем никогда. Садись на меня. Держись крепко за гриву. И не бойся».

Соула обернулась к родителям. Мать стояла, прижимая руки к груди, и плакала. Отец сжимал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я вернусь, — сказала Соула. — Обещаю.

Она вскочила на спину пса, вцепилась пальцами в густую, жесткую шерсть на загривке. Пес подался вперед, припал к земле, и его мускулы, огромные, как канаты, напряглись под черной шкурой.

«Держись», — сказал он.

И рванул.

Ветер засвистел в ушах. Соула пригнулась, прижимаясь к шее пса, и они летели через поле — быстро, как стрела, пущенная из лука. Люди внизу кричали, махали руками, кто-то плакал, кто-то молился, но Соула уже не видела их. Она видела только остров — огромный, поднимающийся в небо, с которого падали камни, земля, деревья.

Они добежали до края поля — туда, где кончалась трава и начиналась черная, изрытая воронками земля бывшего Чудьего Леса. Земля дрожала, проваливалась, и из разверстых пропастей вырывались клубы пара и пыли.

«Смотри, — сказал пес. — Сейчас начнется».

Первый камень упал перед ними — огромный, размером с добрую телегу, вырванный из земли вместе с корнями и мхом. Пес отпрыгнул в сторону, и камень рухнул на то место, где они только что стояли, подняв тучу пыли.

«Прыгаем», — сказал пес.

Он прыгнул.

Соула зажмурилась, чувствуя, как тело отрывается от земли, как ветер свистит в ушах, как сердце уходит в пятки. А потом — удар. Тяжелый, сокрушительный, от которого заныли кости. Пес приземлился на камень — тот самый, что упал перед ними, — и его когти вонзились в землю, удерживая равновесие.

«Держись!» — крикнул пес и прыгнул снова.

Камень, на котором они стояли, уже падал вниз, в пропасть, но пес прыгнул раньше — на другой камень, больший, который летел вверх, поднимаясь к острову. Удар, еще удар, и Соула открыла глаза.

Они прыгали от одного падающего куска земли к другому — как по гигантским камням через бурную реку. Вверх, вниз, влево, вправо — пес двигался с такой скоростью, с такой точностью, что Соула перестала понимать, где верх, где низ, где небо, где земля.

«Там! — крикнул пес, указывая мордой вверх. — Видишь каменную платформу? Это часть дворца. Если мы допрыгнем до нее, мы на острове».

Соула подняла голову.

Высоко, очень высоко, на краю летящего острова, висела каменная платформа — ровная, квадратная, с выщербленными краями. До нее было далеко — может быть, сто локтей, может быть, больше, — и каждый прыжок приближал их к цели, но и каждый промах мог стать последним.

— Мы успеем? — крикнула Соула.

«Должны», — ответил пес и прыгнул.

Последний прыжок был самым длинным. Пес оттолкнулся от падающего камня, который уже почти достиг земли, и полетел — вверх, к платформе, к острову, к спасению. Соула вцепилась в его шерсть, зажмурилась, и в голове у нее стучала только одна мысль: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Удар.

Пес приземлился на каменную платформу, и его когти заскрежетали по камню, высекая искры. Он проскользил несколько локтей, едва не свалившись в пропасть, но удержался, вцепился в край, подтянулся и встал.

«Мы на месте», — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение.

Соула открыла глаза.

Они стояли на краю летящего острова — на каменной платформе, которая когда-то, видимо, была частью дворца. Вокруг них поднимались стены, сложенные из белого мрамора, с золотыми прожилками, а впереди, в глубине, виднелись коридоры и залы — те самые, по которым они бежали еще несколько часов назад.

Остров летел.

Внизу, далеко-далеко, виднелись поля, лес, реки, и маленькие, как муравьи, фигурки людей, которые смотрели вверх и махали руками. А еще дальше, за лесом, блестели на солнце стальные навершия деревянного частокола Житина — маленькие, игрушечные, но живые.

— Мы успели, — прошептала Соула, слезая со спины пса.

«Да, — ответил пес. — Теперь нужно найти Всевольга. Он там, — он мотнул головой в глубину дворца, туда, где темнел проход, уходящий вниз. — Я чувствую. Его запах. И запах Амфера. И запах крови».

Соула сжала кулаки, поправила обруч на голове и шагнула вперед.

— Веди, — сказала она. — Я готова.

Тем временем, внутри взлетевшего каменного царства, Всевольг прыгнул в бездну.

Это было мгновенное, безумное решение — шагнуть в черную, непроглядную тьму, куда унесся Амфер на своем золотом троне. Но Всевольг не колебался. Он знал, что должен это сделать. И он прыгнул.

Падение было долгим.

Ветер свистел в ушах, раздувая плащ, трепал волосы, и темнота вокруг была такой плотной, что Всевольг не видел даже собственных рук. Он падал вниз, в самое сердце подземного царства, и считал удары сердца — один, два, три, десять, двадцать.

Внизу показался свет.

Сначала это была едва заметная точка — тусклая, голубоватая, похожая на звезду в ночном небе. Потом точка росла, превращалась в пятно, в круг, в огромное сияющее пространство, и Всевольг понял, что летит прямо на свет.

— Меч! — крикнул он, выхватывая Рассекающего Сокола из ножен.

Он ударил клинком в стену — туда, где каменная кладка уступала место металлическим конструкциям. Лезвие вошло в металл с визгом, высекая сноп искр, и Всевольг, вцепившись в рукоять обеими руками, затормозил свое падение.

Клинок резал металл, как нож — масло, оставляя за собой длинную, извилистую борозду. Всевольг летел вниз, но медленнее, контролируя скорость, и вскоре его ноги коснулись твердой поверхности.

Он стоял на полу — металлическом, решетчатом, под которым пульсировал голубоватый свет. Вокруг него, насколько хватало глаз, простиралось огромное помещение, похожее на машинное отделение гигантского корабля.

Огромные металлические шестерни, размером с добрый дом, медленно вращались вокруг него, зацепляясь зубьями друг за друга, и их движение создавало низкий, гулкий звук, от которого вибрировали кости. Между шестернями, в специальных гнездах, горели кристаллы — синие, пульсирующие, в которых, казалось, текла сама жизнь.

Всевольг шел вперед, между вращающимися шестернями, пробираясь через узкие проходы, где с обеих сторон от него с грохотом и лязгом двигались гигантские механизмы. Воздух здесь был горячим, тяжелым, пахло озоном, маслом и чем-то еще — древним, забытым, тем, что когда-то двигало города Атулани.

Коридор кончился внезапно.

Всевольг вышел в зал — огромный, круглый, с высоким куполообразным потолком. И замер.

Пол и стены этого зала были прозрачными.

Всевольг стоял на стекле — или на чем-то, что было тверже стекла, но таким же прозрачным, — и под ним, далеко внизу, он видел землю. Поля, леса, реки, и маленькие, как муравьи, фигурки людей, которые смотрели вверх и махали руками. А еще дальше, за лесом, блестели на солнце стены Житина — маленькие, игрушечные, но узнаваемые.

Он смотрел на свой мир с высоты птичьего полета — нет, выше, гораздо выше, — и в груди у него разливалось странное, щемящее чувство. Он никогда не видел землю такой. Такой маленькой. Такой хрупкой.

А потом он увидел Амфера.

Великан сидел на золотом троне в центре зала, и его лицо было безумным, почти умиротворенным. Короны на его голове уже не было — Всевольг разбил ее на арене, — но доспехи, золотые, сверкающие, все еще облегали его тело, и золотой меч лежал на коленях, готовый к бою.

— Ты пришел, — сказал Амфер, и голос его был тихим, безумным. — Я знал, что ты придешь.

Всевольг поднял меч.

— Твое царство рушится, — сказал он. — Твои рабы свободны. Твоя корона разбита. Сдавайся, Амфер. Это конец.

Амфер усмехнулся — злобно, насмешливо.

— Конец? — переспросил он. — Нет, мальчик. Это только начало.

Он повернул правой рукой сферу, а левой нажал на кнопку — ту самую, что была вделана в подлокотник золотого трона, — и в тот же миг воздух вокруг Всевольга взорвался.

Поток воздуха — невидимый, но невероятно мощный — подхватил его, оторвал от пола и швырнул вверх, к потолку. Всевольг ударился спиной о прозрачный купол, выдохнул воздух из легких, и сила, невидимая, неумолимая, прижала его к стеклу, распяв, как бабочку в коллекции.

— Что... — прохрипел он, пытаясь пошевелиться, но поток держал крепко, не отпуская.

— Это устройство, — сказал Амфер, поднимаясь с трона. — Я называю его «Управляемый ветер». Оно создает поток воздуха, который невозможно преодолеть. Ни один человек, ни один зверь, ни одна машина. Ты будешь висеть там, пока я не решу, что делать с тобой.

Он подошел к прозрачной стене, посмотрел вниз, на землю, на Житин, на маленькие фигурки людей, которые все еще стояли на поле и смотрели вверх.

— Ты хотел знать правду, мальчик, — сказал Амфер, не оборачиваясь. — Ты, наверняка, хочешь знать кто ты на самом деле, и кто твои родители. Я расскажу тебе. Перед тем, как убить.

Всевольг дернулся, пытаясь освободиться, но поток держал его мертвой хваткой.

— Слушай, — сказал Амфер, и голос его стал громче, торжественнее, как у проповедника, обращающегося к пастве. — Слушай и внимай, к уничтожению, какого величия твои предки были причастны.

Он поднял руку, и вокруг его головы, из пустоты, возникла голограмма — огромная, во весь рост, изображающая мир, которого больше не существовало.

— Атулань, — сказал Амфер, и в голосе его прозвучала тоска. — Великая Атулань. Ты даже не представляешь, мальчик, какой она была. Города, которые касались облаков. Корабли, которые летали быстрее ветра. Оружие, которое могло уничтожить целые армии одним ударом. Мы были подобны богам. Еще чуть-чуть — и мы бы превзошли богов.

Он обернулся, и глаза его, синие и глубокие, смотрели на Всевольга с вызовом.

— Но эти проклятые княжества Турра, — продолжил он, и голос его стал жестче. — Они всегда мешали нам. Тысячелетиями. Они хранили заветы богов, говорили: «это нельзя, то нельзя». Они держали нас в клетке, когда мы могли взлететь выше звезд.

Голограмма изменилась. Теперь на ней был изображен человек — старый, с длинной белой бородой, в высоком головном уборе, расшитом рунами. Глаза его горели фанатичным огнем.

— Велиатт, — сказал Амфер, и имя это прозвучало как молитва. — Верховный жрец. Самый мудрый из нас. Он придумал, как сделать нас бессмертными. Как сделать Атулань вечной. Камень Тиамат — древний дар богов, источник неисчерпаемой энергии. Велиатт понял, что если поставить специальный храм Тиамата в еще одном месте, в центре земель Турра, мы сможем запустить процесс выработки энергии, останавливающий смерть. Мы станем бессмертными. Неуязвимыми. Вечными.

— Князья Турра воспротивились, — продолжил Амфер, и голос его наполнился ненавистью. — Они назвали это святотатством. Они собрали свои армии и приготовились к войне. Тогда мы — все восемь царей Атулани, кроме двух предателей, — объединились с Велиаттом и создали армаду, какой не видел свет.

Голограмма показала корабли — тысячи кораблей, летящих в строю, их корпуса сверкали золотом и серебром, а на палубах стояли воины в доспехах, с мечами в руках.

— И мы бы победили, — сказал Амфер, и голос его дрогнул. — Если бы не эти двое. Царь Сондал и царь Темлар. Предатели. Они переметнулись на сторону Турра. Предупредили их о нашем нападении. Повернули свои армии против нас.

Он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— А еще этот поганый колдун Тотра, — прошипел он. — Вместе с Сондалом и Темларом они тайно проникли на летающий остров Тиаматий — святилище Велиатта, где он готовил свой великий удар. Они проникли туда и остановили его. Не дали ему уничтожить объединенные силы туров.

Голограмма показала битву — корабли, падающие с неба, взрывы, огонь, людей, которые кричали и умирали.

— Велиатт хотел применить Гига-Луч Смерти, — сказал Амфер, и голос его стал тихим, почти благоговейным. — Перенаправить энергию кристалла Тиамата и одним ударом уничтожить всех. Все корабли туров, все их армии, все их княжества. Одним ударом. Но предатели помешали.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, слышно было только гудение механизмов и далекий, едва уловимый гул падающего острова.

— В итоге, — сказал Амфер, и голос его был полон горечи, — остров Тиаматий упал на Атулань. Кристалл Тиамат вышел из строя. И высвободившаяся энергия Гига-Луча ударила вглубь материка Атулани. И произошла Великая Беда.

Он повернулся к Всевольгу, и глаза его были полны слез.

— Атулань ушла под воду за один день ужасный день и одну ужасную ночь. Гигантская волна три раза прокатилась по всем землям нашего мира, разрушив все — и княжества Турра, и атуланскую армаду, и воинства туров. Проиграли все. Все, понимаешь? И те, и другие. Никто не выиграл.

Голограмма погасла.

— Казалось бы, всё пропало, — сказал Амфер, и в голосе его появилась странная, почти безумная надежда. — Но нет. Я выжил. Велиатт выжил. Все остальные семь царей Атулани выжили. И мы снова собираем силы. Велиатт и его выжившие жрецы сейчас достают со дна кристалл Тиамат. И теперь мы довершим незаконченное дело.

Он подошел к прозрачной стене, посмотрел вниз, на Житин, и улыбнулся — холодно, хищно.

— К сожалению, некоторые княжества также выжили. И они смеют по сей день пакостить нам, мешать нашим планам. Но главные поганцы, что портят нам жизнь — это проклятое княжество Локос.

Всевольг вздрогнул.

— Локос, — повторил он, и голос его сорвался.

— Да, — сказал Амфер, и глаза его сузились. — Локос. Твой медальон, мальчик, — это их поганый символ. Сокол с расправленными крыльями, летящий к солнцу. Герб князей Локоса.

Он подошел к Всевольгу вплотную, посмотрел на него, на витязя, что был припечатан потоком воздуха к потолку из белого мрамора.

— Ты хотел знать о своих родителях? — спросил Амфер, и в голосе его прозвучало злорадство. — Я расскажу.

Он протянул руку и коснулся медальона, висящего на груди Всевольга. Камень цвета неба, с вырезанным на нем соколом, блеснул в свете кристаллов.

— Этот медальон — княжеский символ, — сказал Амфер. — Такие носят только сам князь, его княгиня и их дети. Значит, твой отец — князь Соларион. А твоя мать — княгиня Эларис.

Всевольг замер.

Соларион. Эларис. Имена, которых он никогда не слышал, но которые отозвались в его сердце, как отзываются забытые мелодии, когда слышишь их спустя много лет.

— Я не знал, что у них родился еще четвертый сын, — продолжил Амфер, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Я знаю только, что княгиня Эларис пропала без вести девятнадцать лет назад. Соларион отправил на поиски своих старших сыновей — Равенора, Фалькира и Орфаэля — вместе с дружинниками. Они летали все эти девятнадцать лет на своих поганых кораблях и постоянно портили нам жизнь своими вылазками.

Он усмехнулся — криво, зло.

— Однако, Велиатту удалось буквально недавно убить их всех. Всех троих. И все их летающие корабли уничтожены.

Всевольг вскрикнул — не смог сдержать крик, который вырвался из самой глубины души. Братья. У него были братья. Три брата, которых он никогда не знал, которые искали мать, но нашли смерть, и он никогда не увидит их.

— Не бывать этому, — прохрипел он, дергаясь в потоке воздуха. — Не бывать вашему возрождению. Я уничтожу вас! Всех уничтожу!

Амфер рассмеялся — тихо, почти ласково.

— Скоро Локос падет, мальчик, — сказал он. — Велиатт убьет и Солариона тоже. Мы вновь запустим Тиамат, и Атулань возродится. Возможно даже удасться поднять весь материк со дна океана. Мы, цари, во главе с Велиаттом будем править всем миром. И никто, — он ткнул пальцем во Всевольга, — никто не сможет нам помешать.

Он продолжать сидеть на своем золотом троне.

— И теперь я избавлюсь от тебя, — сказал он, и голос его стал спокойным, деловым. — Но сначала я хочу тебе кое-что показать.

Он нажал на кнопку, и прозрачный пол под ним стал еще прозрачнее — исчезла даже легкая дымка, и Всевольг увидел все, что было внизу, с ужасающей, пугающей ясностью.

Житин.

Кратер, оставшийся после Чудьего Леса.

Люди — маленькие, как муравьи, — которые бежали по полю, спасаясь от падающих камней.

— Смотри, — сказал Амфер, и в голосе его зазвучало торжество. — Смотри, как я уничтожу эту поганую деревню и сбежавших рабов.

Он поднял руку, и вокруг его пальцев заискрилась энергия — синяя, пульсирующая, смертоносная.

Всевольг закричал — от бессилия, от ярости, от отчаяния. Он дергался в потоке воздуха, пытался освободиться, но ветер держал крепко, не отпуская. А внизу, в Житине, люди даже не знали, что смерть уже смотрит на них с высоты, готовая обрушиться в любой момент.

— Смотри, мальчик, — сказал Амфер. — Ты увидишь оружие богов. Луч смерти. Смотри, как в одно мгновение от этой деревеньки останется только дырка в земле.

Амфер почти нажал на кнопку на золотом подлокотнике, как все вокруг задрожало, и замерцали освещающие кристаллы.

— Что случилось? Гала покажи! — вскричал в безумии атуланский царь.

Послышался безжизненный женский голос, который отражался ото всех стен.

— Кто-то проник в зал центрального кристалла. Они выводят из строя системы подачи энергии.

— Недобитые букашки. Я их прихлопну, как надоевших мух. Лично прихлопну!

Глава 10 Соула и Сварт против Амфера

Тем временем Соула и пес бежали по коридорам летящего острова.

Обручи на их головах пульсировали в унисон, и в этом ритмичном мерцании Соула чувствовала странное единство с огромным черным зверем, мчавшимся рядом с ней. Она видела его мысли — не словами, а образами, чувствами, воспоминаниями. Видела, как он сканирует пространство впереди, как улавливает запахи, как просчитывает каждый шаг.

«Сюда, — сказал пес, и в образе этом была уверенность. — Я чувствую. Там, в глубине. Что-то важное. Что-то, что питает весь этот остров».

Соула доверилась ему. Она знала этот подземный мир с детства, знала каждый коридор, каждый зал, каждую тайную дверь. Но пес вел ее туда, куда она никогда не осмеливалась заглядывать. В самое сердце.

Они бежали мимо залов, где когда-то трудились рабы — теперь пустых, темных, с разбитыми кристаллами на стенах. Мимо галерей, где рядами стояли каменные стражи — неподвижные, с погасшими глазами, но все еще опасные. Мимо оранжерей, где цветы, лишившись заботливой руки, уже начинали увядать, роняя лепестки на мраморный пол.

Коридор становился все уже, все темнее, и стены его, еще недавно гладкие и отполированные, теперь были шершавыми, необработанными, как будто Амфер не успел или не захотел украшать эту часть своего царства.

«Здесь, — сказал пес, останавливаясь перед массивной золотой дверью. — За этой дверью. Я чую. Кристалл. Большой. Очень большой».

Соула подошла к двери, провела ладонью по холодному металлу. Дверь была гладкой, без ручек, без замков, без каких-либо видимых механизмов. Только золото — чистое, сверкающее, и на нем, едва заметные, проступали письмена на древнем атуланском языке.

Она прочитала их без труда — обруч перевел мгновенно.

«Цестал. Сердце Нарциссариона. Вход только для избранных. Смерть незваным».

— Цестал, — прошептала Соула, и в голосе ее прозвучало узнавание. — Я слышала это слово. Обруч показывал мне его. Это... это ядро летающего острова. Источник всей энергии. Если мы сможем его разрушить...

«Амфер потеряет власть над островом», — закончил пес.

— И возможно, над всем, что здесь есть.

Соула закрыла глаза, прижалась лбом к золотой двери, и обруч на ее голове засветился ярче — белым, пульсирующим светом. Она не приказывала ему — она просила. Просила помочь открыть то, что было закрыто для нее всю жизнь.

И обруч ответил.

Перед ее внутренним взором предстала схема замка — сложная, многоуровневая, с десятками механизмов, шестерен и кодовых комбинаций. Она видела каждый винтик, каждую пружину, каждую электрическую цепь, и она знала, что нужно сделать.

— Вот здесь, — прошептала она, касаясь пальцами определенного места на двери. — И здесь. И здесь.

Она нажимала на невидимые кнопки, поворачивала невидимые рычаги, и механизмы внутри двери щелкали, поворачивались, открывались. Замок за замком, засов за засовом — золотая дверь медленно, со скрежетом, начала отходить в сторону, открывая проход.

«Ты сделала это», — сказал пес, и в голосе его прозвучало восхищение.

— Обруч помог, — ответила Соула, переступая порог. — Полезная штука, когда не порабощает. Не стану я его выбрасывать когда одолеем Амфера. В хозяйстве пригодится.

Она замерла на пороге.

Зал Центрального Кристалла был огромен — куда больше, чем она себе представляла. Круглый, с высоким куполообразным потолком, он весь был пронизан светом — белым, чистым, ослепительным. Этот свет исходил от кристалла, который парил в центре зала, на уровне человеческого роста.

Цестал.

Он был прекрасен и ужасен одновременно. Прозрачный, как слеза, но внутри него клубилась энергия — белая, пульсирующая, живая. Она текла в нем, как кровь в жилах, переливалась, искрилась, и от нее исходило тепло — такое сильное, что воздух в зале дрожал, как над раскаленной печью.

От кристалла, тонкими, как паутина, нитями, тянулись кабели — золотые, серебряные, медные — и уходили в стены, в пол, в потолок, питая весь остров, все механизмы, всех стражей. Цестал был сердцем. И пока оно билось, царство Амфера жило.

— Мы должны остановить это, — сказала Соула, и голос ее дрогнул. — Мы должны разбить его.

Пес шагнул вперед, и его когти заскрежетали по каменному полу. «Да, — сказал он. — Разбить. Но сначала — отключить то, что питает механизмы. Иначе стражи проснутся и нападут на нас».

Соула кивнула и, не мешкая, бросилась к стене, где из кристалла тянулись основные кабели. Она не знала, что делает, но обруч подсказывал, вел, направлял. Она видела перед собой схему — красные линии, по которым текла энергия, и синие, по которым можно было эту энергию перекрыть.

— Вот здесь, — сказала она, касаясь пальцами массивного рубильника, вделанного в стену. — И здесь.

Она дернула рубильник вниз.

Что-то щелкнуло — громко, звонко, как выстрел. Свет в зале мигнул, стал тусклее, и где-то вдалеке, в глубине острова, раздался глухой, сокрушительный грохот — будто рухнула стена или обвалился потолок.

— Еще, — сказала Соула, перебегая к другому рубильнику. Пес давай!

Она дергала их один за другим, и каждый раз свет становился тусклее, а грохот — громче. Пес помогал ей — подпрыгивал, вцеплялся зубами в рычаги, которые были слишком высоко, и тянул их вниз, срывая с креплений. Металлические рубильники скрежетали, искры летели из-под его клыков, но он не отпускал, пока рычаг не падал, ломая очередную цепь, питавшую безумное царство Амфера.

И в этот миг, в этом бешеном, радостном сокрушении тюрьмы, к псу пришло воспоминание.

Оно было ярким, как вспышка молнии, — запах, звук, образ, которые вырвались из глубины сознания, прорвали тьму, что годами окутывала его разум. Запах свежего хлеба. Звук детского смеха. Образ мальчика — светловолосого, с карими глазами, который бросает ему, щенку, тряпичный мячик.

«Сварт! — кричит мальчик. — Сварт, ко мне!»

Пес замер.

Рычаг выпал из его зубов и со звоном покатился по каменному полу. Он стоял неподвижно, огромный, черный, посреди зала, и его красные глаза, еще минуту назад горевшие азартом битвы, вдруг затуманились, стали далекими, ушедшими в себя.

Соула, дернув очередной рубильник, обернулась на него.

— Сварт? — позвала она, но он не ответил.

Пес видел это — так ясно, будто это происходило сейчас, здесь, а не много лет назад, в другом мире, который уже не вернуть.

Он был маленьким. Очень маленьким — ладошки мальчика хватало, чтобы накрыть его целиком. Он лежал в корзине, сплетенной из ивовых прутьев, и корзина пахла лозой, солнцем и еще чем-то теплым, сладким — молоком, наверное, потому что где-то рядом, за тонкой деревянной стеной, мычала корова.

Пес открыл глаза — впервые, наверное, потому что мир вокруг был размытым, зыбким, как отражение в воде. Но сквозь эту дымку он увидел лицо. Мальчишеское, с пухлыми щеками и огромными карими глазами, которые смотрели на него с таким восторгом, с таким изумлением, будто перед ним было не беспомощное, слепое существо, а чудо. Настоящее чудо.

— Мама! — закричал мальчик, и голос его был звонким, как колокольчик. — Мама, он открыл глаза! Смотри, он смотрит на меня!

Маленькая рука — теплая, пахнущая медом и свежим хлебом — опустилась на его голову, погладила его, и он впервые в жизни почувствовал это — прикосновение, несущее не боль, не холод, а что-то другое. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а дыхание становиться глубже.

Он не знал тогда, как это называется. Теперь он знал. Это называлось любовь.

Он подрос. Теперь он выбирался из корзины сам — переваливался через край, падал на соломенную подстилку, вставал на нетвердые лапы и шел. Шел туда, откуда доносился этот запах — самый лучший запах в мире. Запах мальчика.

Он находил его везде — в доме, во дворе, в лесу, куда они ходили вместе с отцом. Мальчик никогда не прогонял его. Он брал его на руки — теплые, надежные, — и они вместе смотрели на мир. На высокое небо, на зеленые деревья, на быструю реку, в которой отражались облака.

— Ты будешь моим псом, — говорил мальчик, и в голосе его звучала такая серьезность, что щенок, не понимая слов, замирал и слушал. — Самым лучшим псом на свете. Я буду заботиться о тебе, а ты — обо мне. Хорошо?

Щенок лизнул его в щеку. Мальчик засмеялся.

— Я назову тебя Сварт, — сказал он, и в голосе его прозвучало торжество. — Сварт. Ты мой Сварт.

Человек и пес росли вместе. Мальчик становился выше, плечи его — шире, руки — сильнее. Пес — огромнее, его лапы — мощнее, его клыки — длиннее. Но ничего не менялось в их дружбе. Они все так же бегали по лесу, играли в догонялки, валялись в траве и смотрели на звезды.

— Сварт, — говорил мальчик, уже не мальчик, а отрок, положив голову на теплый бок пса. — Ты единственный, кто понимает меня без слов. Ты — мой брат. Может, не по крови, но по духу. Навсегда.

Пес лизал его в щеку, и отрок смеялся — тем самым смехом, который пес запомнил на всю жизнь, даже когда тьма стерла почти все.

А потом пришла беда.

Она пришла ночью — стражи вышли из леса, каменные, молчаливые, с белыми глазами, горящими в темноте. Они не кричали, не предупреждали — они просто шли, ломая деревья, как тростинки, и их тени падали на дом, закрывая звезды.

— Сварт, беги! — закричал мальчик, но пес не побежал. Он бросился на стражей, вцепился зубами в каменную ногу, и его клыки заскрежетали по камню.

Он не помнил, что было потом. Только тьму. Только боль. Только годы забвения.

Пес открыл глаза.

Он стоял в зале Цестала, и Соула смотрела на него встревоженными белыми глазами. Свет кристалла пульсировал, отбрасывая на стены пляшущие тени, и где-то далеко, в глубине острова, слышался гул — Амфер уже мчался к ним на своем троне.

Но пес не слышал этого гула. Он слышал только голос мальчика, который звучал в его голове, как колокол: «Сварт. Ты мой Сварт».

— Сварт, — тихо позвала Соула, касаясь его головы. — Ты где? Ты меня слышишь?

Пес медленно повернул к ней голову. Его красные глаза, горящие как угли, смотрели на нее, и в них не было уже ни азарта, ни ярости — только удивление. И благодарность.

— Я вспомнил, — сказал он.

Соула вздрогнула.

Потому что он сказал это вслух.

Не мыслью, переданной через обруч, не образом, который нужно было расшифровывать, а голосом. Настоящим, человеческим голосом — низким, хрипловатым, с легкой хрипотцой, но совершенно понятным. Слова выходили из его пасти тяжело, непривычно — язык, пасть, горло, годами служившие только для рыка и лая, вдруг подчинились новой, неведомой воле. Он говорил.

— Ты... ты говоришь, — прошептала Соула, не веря своим ушам. Она отступила на шаг, прижала руки к груди, и в белых глазах ее отразилось изумление.

— Говорю, — ответил пес, и уголки его пасти приподнялись в подобии улыбки. Слова давались ему с трудом — хрипло, прерывисто, но с каждым новым звуком все увереннее. — Я... я не знаю как. Но могу. Возможно обруч. Или излучение Цестала. Или то и другое вместе. Я вспомнил. И смог.

Он опустился на пол, вытянув перед собой лапы, и Соула опустилась рядом, глядя на него во все глаза. Она видела его мысли через обруч и раньше, но слышать голос — настоящий, живой голос — было совсем иным. Это было чудом.

— Как тебя зовут? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Сварт, — сказал он, и имя это прозвучало из его уст легко, привычно, как будто он произносил его каждый день. — Меня зовут Сварт. Так назвал меня мальчик. Мой мальчик.

В его глазах блеснули слезы — собачьи, прозрачные, чистые. Он моргнул, и они скатились по черной, жесткой морде, упали на каменный пол, оставляя темные пятна.

— Я вспомнил его, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Светловолосый. С карими глазами. Он бросал мне мячик. Он гладил меня по голове. Он говорил, что я его брат. Не по крови, а по духу. Навсегда.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и Соула не торопила его. Она сидела рядом, прижавшись плечом к его горячему боку, и ждала.

— А потом пришли стражи, — сказал он, и в голосе его зазвучала сталь. — Они забрали всех. И меня. Амфер превратил меня в оружие. Заставил забыть. Но теперь я вспомнил.

Он поднял голову и посмотрел на Соулу. В его красных глазах, горящих как угли, больше не было пустоты. Там была память. Там была боль. Там была надежда.

— Я знаю, что он жив, — сказал пес, и в голосе его прозвучала уверенность. — Я чувствовал его запах сегодня. Там, на поле, когда мы выбежали из подземелья. Среди освобожденных рабов. Он уже не мальчик — он взрослый мужчина. Но я узнал его. По запаху. По глазам. По тому, как он дышит.

— Твой хозяин жив, — прошептала Соула, и в голосе ее прозвучало восхищение.

— Не хозяин, — поправил пес, и в голосе его зазвучала твердость. — Друг. Он всегда был моим другом. А теперь я знаю, что он жив. И что у меня есть имя.

Он замолчал, и Соула увидела, как по его черной, жесткой морде снова скатилась слеза — такая же прозрачная, как у людей.

— Сварт, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное. Оно тебе подходит.

Она обняла его за шею, прижалась щекой к его горячей, колючей шерсти, и пес, замерев на мгновение, вдруг положил свою огромную голову ей на плечо — как в детстве, когда он был маленьким щенком и клал голову на колени мальчику, который назвал его Свартом.

— Я рада, — сказала Соула, и слезы текли по ее щекам, падая на черную шерсть. — Я очень рада, что ты вспомнил. Что у тебя теперь есть имя. Что твой мальчик жив.

— Я тоже рад, — ответил пес, и в голосе его слышалась улыбка.

Они сидели так несколько мгновений — девушка с белыми глазами и огромный черный пес, обнявшись среди обломков зала Цестала, — и в этой тишине, нарушаемой только далеким гулом приближающегося трона Амфера, было что-то теплое, живое, настоящее.

— Сварт, — сказала Соула, отстраняясь и вытирая слезы. — Отлично. Теперь я буду так тебя звать. Итак, Сварт, давай наведем тут порядок.

Она поднялась на ноги, поправила обруч на голове, и в ее белых глазах зажегся боевой огонь.

— Цестал ждет, — сказала она. — Амфер будет в бешенстве, когда узнает, что мы добрались до его сердца.

Пес поднялся, отряхнулся — и вдруг замер, принюхиваясь. Его красные глаза, еще минуту назад теплые и благодарные, снова стали холодными, настороженными.

— Он уже знает, — сказал Сварт, и в голосе его зазвучала тревога. — Амфер. Он летит сюда. Я слышу гул его трона. Он будет здесь через несколько мгновений.

Соула обернулась.

Из коридора, из темноты, вылетел золотой трон. Он двигался быстро, бесшумно, и на нем, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами, сидел Амфер. Его доспехи, золотые и сверкающие, были покрыты пылью и копотью, лицо — искажено яростью, а глаза — синие, глубокие — горели безумным, всепоглощающим огнем.

— Вы! — закричал он, и голос его разнесся по залу, отражаясь от стен и возвращаясь многократным, искаженным эхом. — Вы посмели! Вы посмели проникнуть в Цестал! Святая святых! Мое сердце!

Трон остановился у входа, и Амфер спрыгнул с него — тяжело, неуклюже, но все еще опасно. Золотой меч сверкнул в его руке, и лезвие, длинное и широкое, описало в воздухе смертоносную дугу.

— Я убью вас! — закричал он, бросаясь вперед. — Я разорву вас на куски! Я скормлю вас акулам! А-а!

Он бежал прямо на Соулу, и его меч был уже занесен для удара.

Пес прыгнул быстрее.

Он оказался между Амфером и Соулой в тот самый миг, когда золотой клинок должен был обрушиться на ее голову. Клыки пса лязгнули, вцепившись в лезвие, и сталь заскрежетала о крепкие зубы, высекая сноп искр.

— Пес! — закричал Амфер, пытаясь вырвать меч из его пасти. — Сейчас я тебя порублю на куски! Скотина-перебежчик!

Пес не разжимал челюстей. Он мотал головой из стороны в сторону, и его красные глаза, горящие как угли, смотрели на Амфера с ненавистью и вызовом.

Пес разжал челюсти и отпрыгнул назад.

— Я не пес, — сказал он.

Это были не мысли — это были слова. Настоящие слова, которые вырвались из его груди вместе с рыком, хриплые, нечеловеческие, но понятные. Амфер замер, его меч застыл в воздухе, и глаза великана расширились от удивления.

— Что? — прошептал он, не веря своим ушам. — Ты... ты заговорил?

— Меня зовут Сварт, — сказал пес, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я вспомнил. Запахи живого мира вернули мне память. Там, на поле, у стен Житина. Я вспомнил мальчика, который назвал меня так. Я вспомнил дом. Я вспомнил себя.

Амфер замер, и на его лице, еще недавно искаженном яростью, появилось что-то новое — недоумение, смешанное со страхом. Но длилось это недолго.

— Плевать, — сказал он, и его меч снова взметнулся вверх. — Как тебя зовут — не важно. Ты умрешь. Как и эта воровка.

Он бросился на пса, и Сварт едва успел отскочить, уходя от смертельного удара. Меч рассек воздух там, где только что была его голова, и золотое лезвие вонзилось в пол, высекая сноп искр.

— Сварт, берегись! — крикнула Соула, и в голосе ее прозвучал ужас.

Сварт прыгал, уворачивался, и каждый раз, когда меч Амфера проходил в волоске от его тела, он отвечал рыком — не страха, а ярости. Он был быстрее великана, но Амфер был сильнее, и его доспехи делали его почти неуязвимым.

— Сдохни, тварь! — заорал Амфер, нанося удар за ударом.

Соула смотрела на эту битву, и сердце ее разрывалось от бессилия. Она не могла помочь Сварту — она не была воином, у нее не было ни меча, ни силы, ни навыков. Но у нее был обруч.

— Обруч, — прошептала она, закрывая глаза. — Обруч, помоги мне. Чем я могу управлять в этом зале?

И обруч ответил.

Перед ее внутренним взором развернулась схема зала — каждая деталь, каждый механизм, каждый источник энергии. Она видела кабели, идущие от Цестала, видела рубильники, которые они уже отключили, и те, которые еще работали. И она видела главное — то, чего не замечала раньше.

— Я могу подключиться к Цесталу, — прошептала она, и в голосе ее прозвучало изумление. — Напрямую. Я могу управлять всем островом.

Она открыла глаза и посмотрела на кристалл, который парил в центре зала. Он пульсировал, переливался, и в его глубине, в самой сердцевине, Соула увидела искру — маленькую, белую, похожую на звезду.

— Я сделаю это, — сказала она и шагнула к кристаллу.

Амфер заметил ее движение.

— Стой! — закричал он, отшвыривая пса мощным пинком. Сварт отлетел к стене, ударился спиной о камень и рухнул на пол, жалобно заскулив. — Не подходи к Цесталу!

Он бросился к Соуле, занося меч для удара. Но она была быстрее. Она коснулась пальцами поверхности кристалла — и мир вокруг нее изменился.

Она стала всем и везде.

Она чувствовала каждую частицу острова — каждый камень, каждую шестерню, каждую каплю воды в бассейнах. Она видела коридоры, залы, комнаты, видела стражей, которые замерли в ожидании приказа. Она была Цесталом. А Цестал был ею.

И она увидела Сварта — он лежал у стены, пытаясь подняться, у него был сильный ушиб. И увидела Амфера и лезвие его меча, что неумолимо приближается к ее телу.

— Получи негодяй! — крикнула Соула, и это был крик, не простой девушки, это был крик воина.

Она рванула рычаг в своем сознании — тот самый, что управлял механизмами в соседнем зале, — и квадратная металлическая платформа, лежавшая у входа, сорвалась с места и полетела прямо в Амфера.

Великан не ожидал удара сзади. Платформа врезалась ему в спину с такой силой, что он отлетел вперед, выпустив меч из рук, и рухнул на пол, скользя по камню. Платформа, пронесшись над ним, врезалась в стену и замерла, сверкая металлическими боками.

— Что? — прохрипел Амфер, поднимаясь на ноги. — Как ты...

Он не договорил. Соула уже не слушала его. Она тянула другие рычаги в своем сознании, и по всему залу, из ниш, из-за колонн, из-под пола, начали выходить стражи.

Каменные стражи.

Их глаза были темными, пустыми — корона Амфера была разбита, и они не подчинялись ему больше. Но они подчинялись ей. Соула чувствовала это — каждую связь, каждую нить, которая тянулась от кристалла к каменным телам. Она дернула за эти нити — и стражи ожили.

— На него, — сказала она, указывая на Амфера. — Уничтожьте его.

Десятки стражей двинулись на великана.

Они были медленными, неуклюжими, но их было много, и их каменные кулаки, даже лишенные прежней силы, все еще могли нанести урон. Амфер отбивался — он поднял меч и рубил, колол, крушил каменные тела, и осколки разлетались в стороны, как град.

— Вы не смеете наподдать на меня! — орал он, разрубая очередного стража пополам. — Я — ваш хозяин! Вы принадлежите мне! Вы должны повиноваться мне, глупые каменные болваны!

Но стражи не слушали. Они лезли на него снова и снова, и Амфер, еще недавно такой уверенный, начал уставать. Его движения стали медленнее, удары — слабее.

— Хватит! — закричал он, отступая к стене. — Хватит!

Он добежал до сундука, стоявшего у стены — массивного, окованного золотом, с тяжелой крышкой. Пинком сбил замок, поднял крышку и запустил руку внутрь.

— Если вы не будете слушаться меня, — прошипел он, — я найду других, кто будет!

Он вытащил из сундука обруч.

Не один — целую охапку. Серебряные, тонкие, они свисали с его пальцев, как змеи, и их поверхность, еще недавно гладкая и чистая, теперь покрылась тонкими трещинами — не страшными, но заметными.

— Вы думали, что разбили корону, и всё кончилось? — закричал Амфер, надевая обруч на голову. — Нет! Обручи — это не только корона! Это сеть! И я — центр этой сети!

Обруч на его голове засветился — голубым, холодным светом, который пульсировал в такт его дыханию. Глаза Амфера изменились — они стали светиться тем же голубым светом, и в них не было ничего человеческого. Только власть. Только приказ. Только ненависть.

И стражи замерли.

Те, что еще стояли на ногах, вдруг остановились, их темные глаза мигнули раз, другой — и загорелись голубым. Амферовым цветом. Они развернулись и бросились на своих же собратьев — на тех, кто еще подчинялся Соуле.

— Что ты делаешь? — крикнула Соула, отступая.

— Я возвращаю себе то, что принадлежит мне по праву! — заорал Амфер, и его голос, усиленный обручем, звучал в голове Соулы, как раскат грома. — Ты думала, что можешь украсть мою власть? Ты, жалкая девка! Воровка!

Он махнул рукой, и голубоглазые стражи ринулись в атаку.

Соула, не мешкая, послала своих — белоглазых — навстречу. И две волны каменных воинов столкнулись в центре зала.

Это была битва.

Стражи рубили друг друга каменными руками, крушили головы, отрывали конечности. Осколки летели во все стороны, каменная крошка скрипела под ногами, и воздух наполнился гулом, треском и звоном разбиваемых кристаллов.

Амфер хохотал, стоя у стены, и его глаза, голубые и безумные, следили за битвой, как за спектаклем.

— Да! — кричал он. — Да! Уничтожайте друг друга! Мне не жалко! Я создам новых!

Соула сжимала кулаки, и обруч на ее голове пульсировал, впиваясь в виски тонкими иглами. Она не могла управлять стражами так же хорошо, как Амфер — он был опытнее, сильнее, безумнее. Но она не сдавалась.

— Держитесь! — крикнула она своим стражам, хотя знала, что они не слышат.

Битва длилась вечность.

Каменные тела падали одно за другим, и пол зала покрылся слоем щебня и пыли. Голубые глаза гасли, белые — тоже, и вскоре на ногах не осталось ни одного стража. Только груда обломков, только каменная крошка, только тишина, в которой слышно было, как где-то далеко капает вода.

— Ничья, — сказал Амфер, и в голосе его прозвучало торжество. — Твои против моих. Все мертвы. А ты осталась одна. Без защиты. Без оружия.

Он шагнул вперед, и его меч, сверкнул в свете кристаллов.

— Теперь я убью тебя, — сказал он, и голос его был спокойным, почти ласковым. — Медленно. С наслаждением. А твой дружок уже, скорее всего, издох в темнице отбросов.

Сварт, лежавший у стены, попытался подняться, но его ушибленная лапа подкосилась, и он снова рухнул на пол, жалобно заскулив. В его красных глазах, горящих как угли, был ужас — не за себя, а за Соулу.

— Беги, — прохрипел он, и в голосе его слышалась боль. — Беги, Соула. Я задержу его.

— Нет, — ответила Соула, и в голосе ее прозвучала сталь. — Мы не бросаем друг друга.

Амфер уже подходил к ней. Его меч был поднят для удара, и в его глазах, голубых и безумных, горело предвкушение.

Но Соула не сдавалась.

Она снова подключилась к Цесталу — в последний раз, собрав всю свою волю, всю свою боль, всю свою ненависть к этому безумному царю. Она потянулась к механизмам, к рычагам, к платформам — и нашла то, что искала.

Прямо под ногами Амфера пол раскрылся.

Он не ожидал — не успел отпрыгнуть, и его нога провалилась в пустоту, в шахту, уходящую вниз, в темноту. Он закричал, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но платформа, на которой он стоял, уже уходила вниз, унося его в глубину.

— Стой! — заорал он, но было поздно.

Платформа скрылась в темноте, и только крик — яростный, отчаянный — еще долго разносился по залу, отражаясь от стен и возвращаясь многократным, искаженным эхом.

Соула, шатаясь, подошла к краю шахты, посмотрела вниз. Там, в глубине, еще мерцал голубой свет — обруч Амфера, угасающий в далеке.

— Он не умер, — сказала она, и в голосе ее прозвучала горечь. — Он вернется.

— Тогда нам нужно уходить, — сказал Сварт, пытаясь подняться на трех лапах. Его правая задняя лапа волочилась по полу, оставляя кровавый след, но он не сдавался. — Быстро. Пока он не нашел другой путь наверх».

Соула подбежала к нему, обняла за шею, помогая удержать равновесие.

— Мы не сможем далеко уйти, — сказала она, оглядываясь. — Ты ранен. Амфер догонит нас.

Их взгляд уловил движение золотого трона, что остался без хозяина, но теперь начал разворачиваться. А потом трон и вовсе упорхнул, скрывшись за дверями.

— Иди без меня, — ответил пес, и в голосе его прозвучала такая глубокая, вековая усталость, что у Соулы сжалось сердце. — Я только задержу тебя. Если Амфер появится здесь я задержу его сколько смогу.

Соула задумалась на мгновение, и вдруг ее осенило.

— Источник с живой водой! — воскликнула она, и в голосе ее зазвучала надежда. — Оставайся здесь. Никуда не уходи. Я сейчас. Я быстро.

Она не стала ждать ответа. Она уже бежала — легкая, быстрая, как тень, скользя между колоннами, перепрыгивая через обломки камня, уворачиваясь от свисающих с потолка кабелей. Обруч на ее голове пульсировал, и она видела перед собой карту — каждый коридор, каждый поворот, каждую дверь.

— Только держись, Сварт, — прошептала она, сворачивая в знакомый проход. — Только держись.

Пес остался один.

Он лежал на каменном полу, привалившись боком к холодной стене, и его дыхание было тяжелым, прерывистым. Правая задняя лапа — сломанная, бесполезная — волочилась по камню, и каждый вздох отдавался болью в груди, в боку, в каждой клетке его израненного, истерзанного тела. Бой с великаном не прошел бесследно.

Кровь текла по черной шерсти, капала на пол, и в этой крови, отражающей свет кристаллов, он видел свое отражение — огромного, черного зверя с красными глазами, которые когда-то были карими. Карими, как у мальчика, который назвал его Свартом.

Он закрыл глаза.

И снова увидел его — светловолосого, веснушчатого, с вечно растрепанными волосами и смеющимися карими глазами. Он видел, как мальчик бежит к нему через поле, размахивая руками, и кричит: «Сварт! Сварт, ко мне!»

— Я помню тебя, — прошептал пес одними губами, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я помню тебя, мой мальчик. Хорошо, что ты жив. Что ты вырвался. Что ты теперь свободен.

Он открыл глаза и посмотрел на дверь, в которой скрылась Соула. Там, за этой дверью, было что-то, что могло спасти его. Живая вода — та самая, что исцелила Всевольга, та самая, что вернула его к жизни после боя с Каменным царем.

Если она успеет. Если Амфер не доберется до него раньше. Если он сможет продержаться.

— Я буду ждать, — сказал он себе, и в голосе его прозвучала сталь. — Я буду ждать, сколько смогу.

Соула бежала по коридорам, и время тянулось медленно, как патока.

Каждый шаг давался с трудом — ноги ее подкашивались, дыхание сбивалось, и обруч на голове пульсировал, впиваясь в виски тонкими, болезненными иглами. Она не привыкла так много бегать. Она не привыкла сражаться. Она была рабыней, которая научилась выживать, но не воином.

Но сейчас она была воином. Потому что кто-то другой нуждался в ней.

— Только бы успеть, — прошептала она, сворачивая в очередной коридор. — Только бы успеть.

Она влетела в зал с фонтаном — тот самый, где они с Всевольгом и Свартом останавливались после боя с Каменным царем. Вода в нем все еще светилась — мягким, голубоватым светом, переливаясь, как жидкое серебро. Воздух был теплым, влажным, пахло озоном и чем-то сладковатым, успокаивающим.

Соула не мешкая подбежала к бассейну, опустилась на колени и с ужасом поняла, что у нее нет ничего, чем можно зачерпнуть воду. Ни фляги, ни кувшина, ни даже простой глиняной кружки.

— Что же делать? — прошептала она, оглядываясь в отчаянии.

Взгляд ее упал на золотую статую Амфера, стоявшую у стены. Великан был изображен с мечом в руке, и у его ног, на постаменте, стоял золотой кубок — огромный, с вычурной ручкой, усыпанный рубинами.

Соула не раздумывала. Она подбежала к статуе, схватила кубок — тяжелый, холодный, скользкий, — и бросилась обратно к бассейну. Она зачерпнула светящейся воды, расплескав половину по дороге, и, прижимая драгоценную ношу к груди, бросилась обратно.

— Держись, Сварт, — шептала она на бегу. — Держись, я уже иду.

Пес лежал у стены, и время для него тянулось иначе — не медленно, а пугающе быстро.

Он слышал, как где-то в глубине острова, за тонкими каменными стенами, грохочет трон Амфера. Слышал его крики — яростные, безумные, полные ненависти. Слышал, как механизмы подчиняются его воле, как открываются и закрываются двери, как поднимаются и опускаются платформы.

— Он ищет нас, — прошептал пес, и в голосе его прозвучала обреченность. — Он найдет нас. Это лишь вопрос времени.

Он попытался подняться — в последний раз, чтобы встретить врага стоя, а не лежа. Но сломанная лапа подкосилась, и он снова рухнул на пол, взвыв от боли.

— Не могу, — прохрипел он, и слезы — собачьи, прозрачные — покатились по его черной морде. — Не могу больше.

Он закрыл глаза и приготовился к смерти.

— Сварт!

Голос Соулы, звонкий, отчаянный, ворвался в его сознание, как луч света в темницу.

Он открыл глаза.

Она бежала к нему — бледная, запыхавшаяся, с золотым кубком в руках. Светящаяся вода плескалась в кубке, разбрасывая вокруг голубоватые блики, и в этих бликах лицо Соулы казалось лицом ангела — не земного, а сошедшего с небес, чтобы спасти его.

— Я здесь, — сказала она, падая на колени рядом с ним. — Я принесла. Живая вода. Пей.

Она поднесла кубок к его пасти, и пес, собрав последние силы, приподнял голову. Светящаяся влага коснулась его губ, и он начал пить — жадно, захлебываясь, чувствуя, как тепло разливается по телу, как боль уходит, как кости срастаются, как мышцы наливаются новой силой.

— Пей, — шептала Соула, поддерживая его голову. — Пей, Сварт. Всё будет хорошо.

Он пил, и вместе с водой в него входила жизнь.

Глава 11 Всевольг против Брошенных

За несколько минут до того, как Соула и Сварт вступили в схватку с Амфером в зале Цестала, Всевольг уже падал в темноту.

Поток воздуха, подчиняясь воле безумного царя, швырнул его в раскрывшуюся расщелину, и витязь полетел вниз, в самую глубину летящего острова. Он пытался уцепиться за стены, но камень был гладким, скользким, не давал опоры. Витязь выхватил меч и использовал его как коготь. Рассекающий Сколок был выкован из несокрушимой стали. За двести или даже больше лет с того момента, как его выковали он даже не затупился. Всевольг скользил по стене туннэля, высекая мечом снопы искр, все ниже, ниже, в холодную, пахнущую плесенью и запустением тьму.

Удар был жестким.

Всевольг приземлился на что-то твердое, выдохнув воздух из легких, и на мгновение перед глазами поплыли красные круги. Он лежал на спине, сжимая в руке Рассекающего Сокола, и ждал, когда боль утихнет, когда дыхание выровняется, когда мир перестанет вращаться.

— Где я? — прошептал он, открывая глаза.

Вокруг была тьма. Не та, к которой он привык в лесах Кавитура, — живая, дышащая, полная шорохов и запахов. Здесь была мертвая тьма — давящая, глухая, как в могиле.

Всевольг поднялся на ноги, и его сапоги утонули в чем-то мягком, рыхлом. Он наклонился, провел рукой по полу, и пальцы его коснулись пыли — толстого слоя вековой пыли, которая, казалось, не знала ни метлы, ни человеческой ноги.

— Темница, — сказал он сам себе, и голос его прозвучал глухо, приглушенно, как будто стены впитывали звуки. — Он отправил меня в темницу.

Всевольг выпрямился, оглядываясь. Тьма была непроглядной — даже его зрение, привыкшее к лесным сумеркам, не могло разглядеть ни стен, ни потолка. Он чувствовал только камень — холодный, мертвый, давящий со всех сторон.

Он закрыл глаза и распахнул дух.

Он стал ветром. Он стал светом. Он стал всем и ничем, растворился в мире, и его сознание, легкое, как пух, понеслось в темноту, ища жизни. Любой жизни — человека, зверя, птицы, даже насекомого. Хотя бы червя в земле.

Ничего.

Пустота.

Он расширил радиус — десять метров, двадцать, тридцать. Ничего. Только камень. Мертвый, холодный, безжизненный камень, в котором не было даже мха, даже лишайника, даже крошечной трещинки, где могла бы затаиться жизнь.

Всевольг открыл глаза.

— Живая Земля, — прошептал он, опускаясь на колено и касаясь ладонью пола.

Он закрыл глаза и позвал — не словами, а тем древним языком, что старше всех людских наречий, языком, на котором говорит земля с корнями и ветер с листвой. Он позвал корни, траву, саму почву, которая помнит тепло солнца и прохладу дождя.

Ничего.

Под его ладонью был только камень — гладкий, холодный, мертвый. Ни корней, ни земли, ни даже песка. Только пыль — сухая, безжизненная, рассыпающаяся в пальцах, как пепел.

Всевольг поднялся, отряхивая колени.

— Ничего живого, — сказал он, и в голосе его прозвучало удивление. — Совсем ничего. Амфер создал место, где нет жизни. Совсем нет.

Он достал меч, и Рассекающий Сокол тускло блеснул в темноте — слабым, призрачным светом, который, казалось, не разгонял тьму, а только подчеркивал ее. Всевольг провел пальцем по лезвию, вспомнил слова Древомудра, которые тот шептал ему в детстве, когда учил чувствовать не только природу, но и то, что было до нее.

Всевольг вдохнул воздуха, успокоил сознание, должным образом настроился и произнес заклинание:

Огонь небесный, дух зари, В меч войди, во тьме гори! Силой ветра, силой земли, Свет роди, путь освети!

Он произнес заклинание — тихо, едва слышно, как учил его старый друид много лет назад, в лесу, у костра, когда ночь была такой же темной, а страх — таким же липким. Слова лились из его уст, как вода из родника, и каждое слово было наполнено силой — не той, что дается от рождения, а той, что добывается годами тренировок, пота и крови.

И меч засветился.

Сначала слабо, едва заметно — как светлячок в летней траве. Потом ярче, сильнее, и вот уже Рассекающий Сокол засиял, как факел, разгоняя тьму на десятки шагов вокруг. Свет был белым, чистым, и в нем Всевольг наконец увидел, где он находится.

Это была камера — огромная, квадратная, с высоким сводчатым потолком. Стены ее были сложены из черного базальта, отполированного до зеркального блеска, и в этом блеске отражался свет его меча, множась, дробясь, создавая тысячи бликов. Пол был покрыт пылью — толстой, серой, похожей на пепел, — и в этой пыли, там, куда падал свет, виднелись следы.

Много следов.

Следы ног — огромных, размером с добрый сапог, — которые вели из темноты в темноту, пересекались, путались, исчезали и появлялись снова. И в этих следах было что-то неправильное, неестественное, как будто ноги, их оставившие, не знали усталости и ходили здесь годами, десятилетиями, веками.

А потом свет меча упал на стены — и Всевольг увидел их.

Скелеты.

Они стояли вдоль стен — десятки, может быть, сотни, — и их костяные тела, высотой под три метра, застыли в неподвижности, как стражи, уснувшие вечным сном. Черепа их были повернуты в разные стороны, и в пустых глазницах зияла тьма — глубокая, бездонная, в которой, казалось, можно было утонуть.

Всевольг замер.

Он не слышал их. Не чувствовал. Ни жизни, ни магии, ни даже того слабого, едва уловимого свечения, которое исходит от любого живого существа. Они были мертвы. Абсолютно, окончательно мертвы. И в то же время — стояли.

— Брошенные куклы, — прошептал он, вспомнив трех телохранительниц Амфера, котовх ему . — Куклы, которые слишком стары, чтобы быть полезными. Но слишком живучи, чтобы развалиться.

Он сделал шаг вперед, и его сапог хрустнул по пыли. Звук был громким, неестественно громким в этой давящей тишине, и он разнесся по камере, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом.

Скелеты шевельнулись.

Всевольг увидел это — легкое, едва заметное движение, пробежавшее по костяным телам, как рябь по воде. Пальцы, сложенные из позвонков, дрогнули. Черепа повернулись — медленно, со скрежетом, от которого заныли зубы. И в пустых глазницах, там, где еще мгновение назад была только тьма, зажглись огни.

Синие.

Холодные, мертвенные, пульсирующие в такт неведомому ритму.

Всевольг поднял меч, и свет Рассекающего Сокола ударил в стены, отразился от черного базальта и осветил то, что он не хотел видеть. Скелеты брались за оружие. Кто — за меч, проржавевший, но все еще острый. Кто — за копье, с наконечником, покрытым слоем вековой пыли. Кто — за топор, с лезвием, на котором застыли темные, въевшиеся в металл пятна.

Они были вооружены. И они шли на него.

— Я не хочу с вами драться, — сказал Всевольг, и голос его прозвучал в тишине твердо, без страха. — Вы не враги мне. Вы такие же жертвы Амфера, как и те, кого я освободил.

Скелеты не ответили. Они продолжали идти — медленно, неумолимо, их костяные ноги ступали по каменному полу с глухим, тяжелым стуком. Десяток. Два десятка. Все, кто стоял у стен, теперь двигались к нему, смыкая кольцо, и их синие глаза горели в темноте, как звезды на ночном небе.

— Остановитесь, — сказал Всевольг, отступая. — Я не хочу вас калечить.

Скелеты не остановились.

Они бросились на него — все сразу, в едином, бешеном порыве, и их костяные руки, сжимающие оружие, взметнулись вверх, чтобы обрушиться вниз, раздавить, уничтожить.

Всевольг не отступил.

Он прыгнул вперед, под меч первого скелета, и Рассекающий Сокол, сверкнув в свете заклинания, рассек костяную шею пополам. Голова отделилась от тела, покатилась по полу, и синие глаза в ней мигнули раз, другой — и погасли.

Но тело не упало.

Безголовый скелет продолжал идти, его меч описал дугу, и Всевольг едва успел отскочить, чувствуя, как лезвие проносится в волоске от его груди.

— Что за... — прохрипел он, отбивая удар другого скелета, чье копье целило ему в сердце.

Он рубанул по руке, держащей копье, и костяные пальцы, сжимающие древко, разлетелись в стороны. Но копье не упало — его подхватила другая рука, целая, и скелет, не чувствуя боли, продолжал атаковать.

Всевольг отступал, и скелеты наступали, и их синие глаза горели в темноте, как угли в печи. Он рубил, колол, отбивался, и каждый его удар находил цель — кости разлетались, черепа раскалывались, конечности отделялись от тел. Но они не останавливались. Безногие ползли к нему, вцепляясь в его сапоги костяными пальцами. Безрукие пытались укусить его челюстями, в которых еще теплилась жизнь. Безголовые шли на ощупь, натыкаясь на стены, но не останавливаясь.

— Почему вы не падаете? — крикнул Всевольг, отбрасывая очередного скелета ногой. — Вы же мертвы!

Он заметил странность — не сразу, но заметил. Он не чувствовал в скелетах жизни. Ни капли. Ни искры. И не чувствовал магии — той, что двигала каменными стражами, питалась от кристаллов, подчинялась воле Амфера. Здесь было что-то другое. Что-то, чего он не понимал.

Он отрубил голову еще одному скелету — и в тот же миг, когда клинок коснулся костяной шеи, из-под позвонков брызнули искры. Мелкие, голубоватые, они рассыпались в воздухе, как звездная пыль, и погасли, не долетев до пола.

Всевольг замер, и в голове его щелкнуло.

— Искры, — прошептал он, отступая к стене. — Это не магия. Это машины.

Он вспомнил слова Асдарга, который рассказывал ему о древних механизмах Атулани, что приводились в движенние не силой чар, а силой энергии, бегущей по проводам, скрытым в металлических жилах. О металлических людях, которые не чувствовали боли, не знали усталости, не сомневались.

— Вы — брошенные, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучало понимание. — Амфер создал вас, а потом бросил, когда вы перестали быть ему нужны. Но вы не умерли. Вы просто остались. Здесь. В темноте. Ждать.

Скелеты замерли.

Все, как один, повернули головы к нему, и их синие глаза, пульсирующие холодным светом, уставились на Всевольга с чем-то, что можно было принять за узнавание.

— Зачем вам биться со мной? — спросил Всевольг, опуская меч. — Амфер же вас бросил. Он забыл о вас. Он оставил вас здесь гнить в пыли и тьме.

Скелеты молчали.

А потом они заговорили.

Это не был голос в том смысле, в каком говорят люди. Это был хор — десятки искаженных, прерывающихся голосов, которые вырывались из металлических ртов одновременно, сливаясь в единую, жуткую какофонию. Они звучали как сломанные механизмы, как заедающие шестеренки, как провода, по которым вместо слов бежали разряды.

— Мы... бро-о-о-шенные, — проскрежетал хор, и в этом скрежете слышалась боль — такая древняя, такая глубокая, что у Всевольга сжалось сердце. — Но мы... пре-е-е-данны... Амферу.

— Он не заслуживает вашей преданности, — сказал Всевольг, делая шаг к ним. — Он использовал вас, а когда вы надоели ему — выбросил. Как ненужные вещи.

— Амфер... на-а-а-ш повелитель, — ответили скелеты, и в их голосах не было сомнения. — Его во-о-о-ля... для нас за-а-а-кон.

— Он бросил вас!

— Мы пре-е-е-данны, — повторили они, и в этом повторении было что-то фатальное, неумолимое, как тиканье часов, которые нельзя остановить. — Мы не мо-о-о-жем... не быть пре-е-е-данными.

Всевольг понял, что разговоры бесполезны.

Он поднял меч, и свет Рассекающего Сокола ударил в потолок, разгоняя тьму, обнажая новые ряды скелетов, которые ждали своей очереди у стен.

— Тогда простите, — сказал он, и в голосе его прозвучала печаль. — Простите, что не смог спасти вас. Простите, что не смог объяснить. Простите, что вынужден вас уничтожить.

Он бросился в бой.

Это было не похоже на схватку с каменными стражами. Те были медленными, неуклюжими, и Всевольг знал их слабые места. Скелеты же были быстрыми, ловкими, и каждое их движение было непредсказуемым. Они не думали — они подчинялись программе, заложенной в них много лет назад, и эта программа была проста: убить любого, кто войдет.

— Раз! — крикнул Всевольг, рубя мечом по костяной руке, держащей топор. Кости разлетелись, топор упал на пол, но скелет ударил его другой рукой — кулаком, сложенным из позвонков, — и удар пришелся в плечо, отбросив витязя к стене.

— Два! — он оттолкнулся от стены, прыгнул, и в прыжке его меч описал дугу, снося головы сразу трем скелетам. Искры брызнули во все стороны, и головы, упав на пол, продолжали щелкать челюстями, пытаясь укусить его за ноги.

— Три! — он приземлился на корточки, уходя от копья, которое пронзило воздух там, где только что была его голова, и рубанул по ногам наступающего скелета. Кости разлетелись, скелет рухнул, но его руки продолжали ползти к Всевольгу, вцепляясь в его сапоги.

Тьма мешала. Свет меча выхватывал из темноты только то, что было прямо перед ним, а скелеты нападали с боков, сзади, сверху — они лезли из ниш в стенах, из люков в потолке, из трещин в полу. Их было слишком много, и каждый новый, падая, поднимался снова, если у него оставалась хотя бы одна целая конечность.

— Четыре! — Всевольг отбил удар меча, высек искры из клинка, и в этом мгновенном свете увидел, что его окружают. Десятки скелетов сомкнули кольцо, и их синие глаза горели в темноте, как звезды, готовые погаснуть, но не сдаться.

Он понял, что так не победит.

Он не мог уничтожить их всех — их было слишком много, а он был один. Он не мог перерубить каждую стальную кость, разбить каждый металлический череп, вырвать каждую искру из металлических жил.

— Пять! — он рубанул по очередному скелету, и клинок застрял в позвонках.

Всевольг дернул меч, освобождая его, и в этот миг чей-то кулак — железный, тяжелый — ударил его в спину. Он упал на колени, выронив меч, и в тот же миг десятки рук схватили его — за плечи, за руки, за волосы, за одежду.

— Шесть! — крикнул он, вырываясь, и в этом крике была не боль, а ярость.

Он отбросил скелетов, поднял меч, и снова встал в круг, сжимая рукоять побелевшими пальцами. Кровь текла из рассеченной брови, заливая глаз, и мир вокруг стал красным — багровым, пульсирующим, враждебным.

— Семь, — прошептал он, и голос его сорвался.

Пару раз его чуть не покромсали. Меч скелета прошел в волоске от его шеи, и он почувствовал, как холод металла коснулся кожи. Копье вонзилось в стену в том месте, где только что была его голова, и он, отпрыгнув, услышал, как наконечник заскрежетал по камню, высекая искры. Чья-то железно костлявая рука схватила его за плащ, рванула, и он, потеряв равновесие, упал на одно колено, едва успев выставить меч перед собой, чтобы принять удар.

Он устал.

Не телом — душой. Он устал сражаться с теми, кто не хотел его убивать, но вынужден был это делать. С теми, кто был жертвой, как и он сам. С теми, кто не знал, что творит, потому что их разумы были давно мертвы, а телами управляли механизмы, которые нельзя было уговорить, нельзя было переубедить, нельзя было пощадить.

Он закрыл глаза.

— Восемь, — прошептал он, и в этом шепоте не было уже ни ярости, ни боли, ни надежды.

И вдруг он вспомнил.

Он вспомнил кузницу Асдарга, залитую светом утренней зари. Вспомнил, как старый кузнец завязывал ему глаза грубой, шершавой тканью и говорил: «Теперь ты не видишь. Теперь ты чувствуешь. Меч — это продолжение твоей руки, а рука — продолжение твоего сердца. Не смотри на врага — чувствуй его».

Он вспомнил, как падал в грязь, спотыкаясь о камни, как Асдарх бил его деревянным мечом по плечам, по спине, по ногам, и как он, закусив губу до крови, поднимался снова и снова, пока не научился чувствовать. Пока не понял, что глаза — это не главное. Главное — это дыхание врага. Главное — это скрип его шагов. Главное — это свист его меча в воздухе.

— Девять, — сказал Всевольг, открывая глаза, и в голосе его зазвучала сталь.

Он закрыл их снова — на этот раз сам, навсегда, до конца боя. И мир вокруг него изменился.

Он не видел скелетов, но чувствовал их. Слышал, как скрежещут их стальные кости, как звенят их мечи, как свистят их копья. Чувствовал, где они, сколько их, куда они движутся. И его меч, Рассекающий Сокол, запел — тихо, пронзительно, как боевая труба.

— Десять, — прошептал он, и начал танец.

Это был не бой — это была смерть.

Он двигался между скелетами, как вода между камнями, и его меч, сверкая в темноте, находил каждую цель. Головы отлетали от тел, руки отделялись от плеч, ноги подкашивались, и скелеты падали один за другим, не в силах коснуться его даже краем оружия.

— Одиннадцать.

Удар влево — и череп раскалывается надвое.

— Двенадцать.

Прыжок — и под ним проносится копье, а его меч, описав дугу, сносит головы сразу троим.

— Тринадцать.

Кувырок — и он уходит из-под топора, вонзая клинок в костяную грудь, высекая сноп искр.

— Четырнадцать.

Разворот — и его меч встречает сразу четыре клинка, отбрасывая их в стороны, и он, не мешкая, рубит по ногам, валя скелетов на пол.

— Пятнадцать.

Он перешагивает через упавшего, уходит от удара сзади, и его меч, описав полный круг, рассекает воздух, снося головы всем, кто стоял вокруг.

Тишина.

Всевольг открыл глаза.

Вокруг него, насколько хватало света, лежали обломки. Кости, черепа, позвонки, ребра — все было разбросано по полу, перемешано с пылью и искрами, которые еще теплились в разбитых механизмах, угасая, как звезды на рассвете. Несколько скелетов — те, у которых еще оставались головы, но не было ног, — ползли по полу, оставляя за собой светящиеся следы, и их синие глаза, пульсирующие, как больные сердца, смотрели на Всевольга с чем-то, похожим на благодарность.

— Простите, — сказал Всевольг, опуская меч. — Простите, что не смог спасти вас.

Он перевел дыхание, вытер кровь с лица, и в этот момент где-то наверху, над потолком, раздался грохот — тяжелый, сокрушительный, от которого стены дрогнули, и с потолка посыпалась пыль.

Что-то большое упало.

Всевольг поднял голову и увидел, как в дальнем конце камеры, там, где тьма была особенно густой, рухнула стена. Каменные блоки разлетелись в стороны, и в образовавшийся пролом, кувыркаясь и ударяясь о камни, влетело тело.

Огромное тело.

Амфер.

Он упал на пол, проскользил несколько локтей, поднимая тучи пыли, и замер, раскинув руки. Его доспехи, золотые и сверкающие, были покрыты пылью и копотью, лицо — искажено ужасом, а в глазах — синих, глубоких — горело безумие.

— Нет, — прошептал он, оглядываясь. — Нет! Где я? Что это за место?

Он попытался подняться, но поскользнулся в пыли и снова рухнул на колени. Его меч — золотой, сверкающий — лежал в нескольких шагах, и он потянулся к нему, но не достал.

И тут он увидел их.

Скелеты.

Те, что еще ползали по полу, повернули головы к Амферу, и их синие глаза, пульсирующие холодным светом, уставились на него с узнаванием. Они поползли к нему — медленно, неумолимо, их костяные руки тянулись к его ногам, их челюсти щелкали, издавая искаженные, прерывающиеся звуки.

— По-о-о-велитель, — проскрежетали они, и в этом скрежете слышалась не угроза, а поклонение. — По-о-о-велитель... Мы пре-е-е-данны вам...

Амфер закричал.

Это был не крик воина, не крик царя — это был крик ужаса, отвращения, паники. Он отполз назад, прижимаясь спиной к стене, и его глаза, широко открытые, смотрели на ползущие к нему скелеты с таким ужасом, будто перед ним были не его старые слуги, а чудовища из самого страшного кошмара.

— Не подходите! — заорал он, отмахиваясь от них руками. — Не прикасайтесь ко мне! Я приказываю! Я ваш повелитель!

Но скелеты не слушали. Они ползли к нему, и их костяные пальцы уже касались его сапог, его поножей, его рук. Они облепляли его, как черви, и их голоса — искаженные, прерывающиеся — сливались в единый, жуткий хор.

— Мы лю-ю-юбим вас... Мы слу-у-ужим вам... Мы пре-е-е-данны вам...

— Отойдите! — закричал Амфер, и в голосе его слышались слезы. — Отойдите, отвратительные твари! Я не приказывал вам! Я не звал вас! Я бросил вас!

— Мы зна-а-а-ем, — ответили скелеты, и в их голосах не было обиды. — Но мы все рав-н-н-но пре-е-е-данны.

Всевольг смотрел на эту сцену, и в груди у него поднималось странное, смешанное чувство. Он не жалел Амфера — этот человек заслужил свою участь. Но он не мог смотреть без содрогания на то, как скелеты облепляют великана, как их костяные руки гладят его доспехи, как их черепа трутся о его ноги, как их голоса — сломанные, жалкие, хоть и не живые, — повторяют: «Мы преданны вам».

Амфер поднял голову и увидел Всевольга.

Он замер на мгновение, и в его глазах, еще недавно полных ужаса, зажегся новый огонь — страх, смешанный с ненавистью. Обруч на его голове, тот самый, который он надел в зале Цестала, светил как фонарь — ярко, пульсирующе, освещая его искаженное, бледное лицо.

— Ты, — прошептал он, и в голосе его прозвучало узнавание. — Ты здесь. Ты тоже здесь.

— Да, — ответил Всевольг, делая шаг вперед. Его меч, все еще светящийся, бросал белые блики на стены, на пол, на скелетов, на лицо Амфера. — Я здесь. И я вижу, что ты боишься.

— Я не боюсь! — закричал Амфер, пытаясь подняться, но скелеты держали его, облепив со всех сторон. — Я — царь! Я — бог! Я...

— Ты боишься своих брошенных кукол, — перебил его Всевольг, и в голосе его прозвучало презрение. — Ты боишься тех, кого сам создал. Тех, кого сам бросил. Тех, кто остался верен тебе, даже когда ты забыл о них.

Амфер попятился, прижимаясь спиной к стене, и его глаза, широко открытые, метались по камере, ища выход.

— Ну что, повелитель? — сказал Всевольг, и лицо его, освещенное светом меча, было страшным — не жестоким, а спокойным, как у судьи, выносящего приговор. — Боишься своих брошенных кукол?

Амфер открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

В стене, за его спиной, раздался треск — и камни разлетелись в стороны, открывая темный туннель. Из туннеля, сверкая золотом и высекая искры о камни, вылетел трон.

Золотой трон Амфера.

Он парил в воздухе, слегка покачиваясь, и его поверхность, еще недавно гладкая и блестящая, теперь была покрыта трещинами и сколами. Но он летел — быстро, бесшумно, и в его движении чувствовалась паника, как будто сама машина, созданная много лет назад, поняла, что ее хозяин в опасности, и бросилась на помощь.

Амфер не мешкая отшвырнул скелетов, подскочил к трону и прыгнул на него. Трон качнулся, выровнялся, и Амфер, вцепившись в подлокотники, захохотал — безумно, торжествующе.

— Прощай, щенок! — крикнул он, и трон рванул вверх, к пролому в потолке. — Ты сдохнешь здесь! С ними! С брошенными!

Он смеялся, и смех его разносился по камере, отражаясь от стен, многократно повторяясь, как заклинание. Трон уже почти скрылся в темноте, когда Всевольг рванул вперед.

Он не думал. Он просто прыгнул.

В последний момент, когда трон уже проходил через пролом, Всевольг ухватился за край — за золотой, гладкий, скользкий от пыли. Пальцы его соскользнули, но он успел перехватиться, подтянуться, и повис на троне, как на ветке, уносимый в неизвестность.

Амфер не заметил.

Он сидел спиной к Всевольгу, сжимая подлокотники, и его смех — безумный, торжествующий — заглушал гул механизмов и свист ветра. Трон летел вверх, вырываясь из темницы, и стены мелькали мимо, как в кошмарном сне. Каменные своды, золотые прожилки, пыль, вековая пыль, которая срывалась с потолка и оседала на лице, на одежде, на мече.

Всевольг висел на краю трона, вцепившись пальцами в золотой подлокотник. Внизу, в темноте, остались скелеты — брошенные куклы Амфера, которые ползали по полу, щелкали челюстями и повторяли: «Мы преданны вам». Наверху, сквозь пролом, уже виднелся свет — голубоватый, пульсирующий, знакомый. Свет Цестала.

— Ну же, — прошептал Всевольг, подтягиваясь. — Еще немного.

Он перехватился другой рукой, подтянул колено, встал на подножку трона. Амфер все еще не оборачивался — он смотрел вперед, туда, где разгорался свет, и его плечи тряслись от смеха, который никак не мог остановиться.

— Я вырвался! — кричал он, обращаясь к пустоте. — Я вырвался из этой дыры! Вы не заточите меня! Никто не заточит меня! Я — царь! Я — бог!

Трон вылетел из темницы и ворвался в зал Центрального Кристалла.

Свет ударил в глаза — ослепительный, белый, пульсирующий в такт чужому дыханию. Всевольг зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза, увидел их.

Соула и пес.

Они лежали на полу в центре зала — девушка с белыми глазами, бледная, изможденная, склонившаяся над огромным черным псом, который дышал тяжело, прерывисто, но был жив. Его красные глаза, горящие как угли, смотрели на влетевший трон с ненавистью и страхом.

— Амфер, — прошептала Соула, поднимая голову. В ее глазах, белых и странных, зажглась тревога. — Он здесь.

— Я здесь! — заорал Амфер, спрыгивая с трона. Его золотой меч сверкнул в свете кристалла, и он сжал рукоять так, что побелели костяшки. — Я здесь, ничтожные твари! И сейчас я с вами покончу! Раз и навсегда!

Он шагнул вперед, занося меч для удара, и его тень — огромная, чудовищная — упала на Соулу и Сварта, накрывая их, как крыло хищной птицы.

— Ты не тронешь их.

Голос был спокойным. Холодным. Неумолимым.

Амфер замер.

Он узнал этот голос. Он слышал его в тронном зале, в джунглях, в темнице. Он слышал его во сне и наяву, и каждый раз этот голос приносил с собой страх — липкий, холодный, от которого кровь стыла в жилах.

— Обернись, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучал приказ.

Амфер обернулся медленно, как во сне. Его глаза, синие и безумные, расширились, когда он увидел, кто стоит у него за спиной.

Всевольг стоял на золотом троне — на том самом, который только что вынес его из темницы. Его одежда была разорвана, лицо — в пыли и крови, но глаза — серые, холодные — горели огнем, который не могли погасить ни тьма, ни тысячи скелетов, оставшихся лежать внизу.

— Ты, — прошептал Амфер, и голос его сорвался. — Как ты... как ты выбрался?

— Ты сам вынес меня, — ответил Всевольг, спрыгивая с трона. Его сапоги ударили о каменный пол, и эхо этого удара разнеслось по залу, как звук похоронного колокола. — Твой трон. Ты был так занят своим спасением, что не заметил, кто уцепился за него сзади.

Амфер отступил на шаг. Его меч, еще недавно занесенный для удара, опустился, и лезвие коснулось пола, высекая искры.

— Цепкий щенок, — прошептал он, и в голосе его прозвучало отчаяние. — Ты должен был остаться там. Среди них. Навсегда.

— Я не твоя брошенная кукла, — сказал Всевольг, делая шаг вперед. — И я не прощу тебе все твои злодеяния. Пора за все ответить.

Он поднял Рассекающего Сокола, и меч, все еще светящийся белым светом, ударил по трону.

Удар был страшным.

Всевольг вложил в него всю свою силу, всю свою ярость, всю свою боль — за Соулу, за Сварта, за людей, которые годами гнили в рабстве, за скелетов, которых Амфер бросил в темнице, за мать, которую он никогда не знал, за братьев, которых убил Велиатт. Он ударил, и Рассекающий Сокол вошел в золото, как нож в масло, разрубая трон надвое.

Искры брызнули во все стороны — золотые, голубые, белые. Механизмы внутри трона заскрежетали, застонали, завыли, и трон, еще недавно парящий в воздухе, закачался, накренился и рухнул на пол с глухим, сокрушительным грохотом. Из его недр повалил дым — густой, черный, пахнущий горелым металлом и озоном, и в этом дыму, как в тумане, замер Амфер.

Он смотрел на обломки своего трона, и лицо его было белым, как полотно. Глаза — широко открытые, полные ужаса — перебегали с разбитого золота на Всевольга, с Всевольга на Соулу и Сварта, и обратно.

— Что ты наделал, — прошептал он, и в голосе его прозвучало неверие. — Ты разрушил мой трон.

— Довольно тебе сидеть на троне! Ты его не заслуживаешь! — сказал Всевольг, опуская меч. — Как и ту корону! Как и эти доспехи. Как и все эти хоромы с механизмами и куклами.

Амфер попятился.

Его рука, держащая меч, дрожала. Все тело его — огромное, закованное в золото — мелко тряслось, как в лихорадке. Он отступал от Всевольга, от Соулы, от Сварта, от обломков своего трона, и в его глазах, синих и глубоких, не было уже ничего — ни гнева, ни ненависти, ни безумия. Только страх. Чистый, животный страх, который не знает ни стыда, ни гордости, ни достоинства.

— Не подходи ко мне, — прошептал он, и в голосе прозвучало безумие. — Не подходи. Я... я приказываю. Я царь. Я...

— Ты никто, — сказал Всевольг, и слово это ударило Амфера, как пощечина. — Ты был кем-то в мире, которого больше нет. А здесь, в этом мире, ты — всего лишь безумный бессмертный избалованный ребенок.

Глава 12 Финальная битва

Амфер – почти проигравший царь, позорно пятился. Всевольг решительно, медленно, торжествующе наступал.

Соула поднялась на ноги, опираясь на плечо Сварта. Пес, исцеленный живой водой, стоял твердо — его сломанная лапа срослась, боль ушла, и в красных глазах, горящих как угли, горела решимость. Они надвигались на Амфера — девушка с белыми глазами и огромный черный пес — медленно, неумолимо, как сама судьба.

Амфер сжался, прижался спиной к холодной стене, и его губы задрожали. Он уже открыл рот, чтобы молить о пощаде — впервые в жизни, — как вдруг что-то изменилось в его глазах.

Страх не ушел. Но к нему добавилось что-то другое. Воспоминание. Мысль. Искра безумной надежды.

Улыбка расползлась по его бледному лицу — медленно, жутко, как трещина на льду.

— Вы думали, что победили? — прошептал он, и в шепоте этом слышалось торжество. — Вы думали, что я беззащитен? Что без короны я ничто?

Он закрыл глаза, и его губы зашевелились — беззвучно, но напряженно. Обруч на его голове вспыхнул голубым светом — ярко, пульсирующе, и этот свет, казалось, проникал сквозь стены, сквозь камень, сквозь сам воздух.

— Я — царь Атулани, — сказал Амфер, открывая глаза. В них не было уже ни страха, ни унижения — только холодная, безумная решимость. — И у меня есть то, о чем вы даже не догадываетесь.

Где-то в глубине острова, в дальнем зале, который никто из них не видел, сработал механизм. Тяжелые золотые двери распахнулись, и в них, освещенная синими кристаллами, стояла она.

Броня.

Царская усиленная броня Амфера — та самая, в которой он воевал против туров в последней войне. Она была огромной — пяти метров в высоту, — и ее золотые пластины, покрытые атуланскими рунами, мерцали в свете кристаллов, как чешуя дракона. На груди, пульсировал синий кристалл — такой же, как те, что питали стражей, но в сотни раз больше.

Броня ожила.

Синие кристаллы на ее поверхности вспыхнули один за другим, и броня, повинуясь мысленному приказу Амфера, оторвалась от пола и полетела — через залы, через коридоры, через все преграды, которые не могли ее остановить.

— Что происходит? — крикнула Соула, оглядываясь.

— Он призвал другое тело, — ответил Сварт, и в голосе его прозвучала тревога. — Я чувствую. Оно летит сюда. Большое. Пахнет железом и огнем.

Всевольг поднял меч, готовый к новому удару, но Амфер уже не смотрел на него. Великан смотрел в потолок, туда, где с грохотом и скрежетом пробивала себе путь его броня.

Золотые доспехи ворвались в зал, как метеор.

Большие, сверкающие, покрытые рунами, которые светились синим пульсирующим светом. Броня приземлилась на ноги перед Амфером, заслонив собой, и ее спина, сложенная из множества сегментов, раскрылась, как бутон лотоса.

Амфер шагнул внутрь.

Он вставил свое тело в торс — ноги в ноги, руки в руки, — и броня, послушно изменив размер, обхватила его, как вторая кожа. Сегменты захлопнулись с тихим, шипящим звуком, и золотые пластины, покрытые рунами, прильнули к его телу, защищая его отовсюду.

Голова Амфера накрылась полупрозрачным шлемом, за бронированным стеклом сиял обруч, и его лицо, красивое и безумное, смотрело на героев сверху вниз. Атуланский царь хищно улыбнулся, и из воротника брони, выдвинулась золотая маска — точная копия его лица, с тем же надменным выражением, с теми же холодными глазами. Маска застыла в немой, торжествующей усмешке, и Амфер, находясь внутри, улыбался той же улыбкой.

— Теперь, — сказал он, и голос его, усиленный броней, звучал как раскат грома, — теперь вы увидите, что такое настоящая сила.

Он поднял руку — и броня подняла руку вместе с ним. Пятиметровая золотая конечность, покрытая рунами, взметнулась вверх, и из запястья, с тихим, шипящим звуком, выдвинулся меч.

Длинный клинок, — и его лезвие, покрытое голубыми искрами, было наэлектризовано. Энергия текла по нему, как вода по руслу, и от каждого движения меча в воздухе оставался светящийся след, который медленно угасал.

— Берегитесь! — крикнул Всевольг, отступая.

Амфер бросился в атаку.

Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от такой махины. Броня не сковывала его — она усиливала, делала быстрее, сильнее, выносливее. Каждый его шаг сотрясал пол, каждая его атака была смертоносной.

Усиленный броненосец взлетел.

Всевольг не поверил глазам — Амфер оторвался от земли и полетел, как стрела, выпущенная из лука. Броня, оснащенная специальными левитирующими кристаллами, несла его над полом, и он кружил над героями, как хищная птица, высматривая добычу.

— Сдохните! — закричал он, и из его правой руки, из специального устройства в запястье, вырвался синий луч.

Луч ударил в пол в том месте, где только что стоял Всевольг. Камень расплавился, и образовалась воронка, из которой повалил дым. В воздухе запахло озоном и горелым камнем.

— В стороны! — крикнул Всевольг, откатываясь.

Сварт прыгнул, унося Соулу на своей спине, и синий луч прошел в том месте, где они только что были. Пес приземлился на четвереньки, оскалился, и его красные глаза, горящие как угли, следили за летающим Амфером.

— Он слишком быстр, — прохрипел Сварт. — Я не могу достать его.

— Тогда мы его достанем, — ответил Всевольг, поднимая меч.

Амфер спикировал вниз, как сокол, и его наэлектризованный меч описал смертоносную дугу. Всевольг прыгнул, уходя из-под удара, и в прыжке рубанул по ноге брони. Рассекающий Сокол встретился с золотой пластиной — и отскочил, высекая сноп искр.

Ни царапины.

— Бесполезно! — закричал Амфер, разворачиваясь для новой атаки. — Моя броня непробиваема! Она создана древними мастерами Атулани! Ни один меч, ни одна стрела, ни одна сила не может пробить ее!

Он ударил кулаком — и кулак брони, размером с добрую бочку, обрушился на пол, разнеся каменные плиты в щебень. Всевольг отскочил, но волна от удара подбросила его в воздух, и он, кувыркаясь, приземлился на плечо, выронив меч.

— Всевольг! — крикнула Соула, спрыгивая со спины пса.

Она подбежала к нему, помогла подняться, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, горела тревога.

— Я в порядке, — сказал он, поднимая меч. — Но ты права — эта броня слишком крепка.

Соула закрыла глаза, и обруч на ее голове засветился — ярко, пульсирующе. Она подключилась к механизмам зала, к платформам, к левитирующим конструкциям, и перед ее внутренним взором развернулась карта — каждая деталь, каждый рычаг, каждый источник энергии.

— Я попробую остановить его, — сказала она, открывая глаза.

Она дернула рычаг в своем сознании, и одна из металлических платформ, лежавшая у стены, сорвалась с места и полетела прямо в Амфера.

Великан не ожидал атаки сбоку. Платформа врезалась в него с такой силой, что он отлетел к стене, ударился спиной о камень и рухнул на пол, подняв тучу пыли. Но броня выдержала — на ней не осталось даже царапины.

— Глупая девка! — заорал Амфер, поднимаясь на ноги. — Твои игрушки не причинят мне вреда!

Он поднял меч и рубанул по платформе, которая все еще летела на него. Наэлектризованное лезвие рассекло металл пополам, и две половины платформы, сверкая искрами, упали на пол, задымившись.

— Еще! — крикнула Соула, и вторая платформа полетела в Амфера.

Он разрубил и ее.

Третью — тоже.

Четвертую — тоже.

— Бесполезно! — закричал он, отбрасывая обломки в стороны. — Ваши жалкие попытки не остановят меня!

Он взлетел и бросился на Соулу, занося меч для удара. Сварт прыгнул — быстрее, чем когда-либо, — и вцепился зубами в ногу брони. Его клыки заскрежетали по золотой пластине, высекая искры, но не смогли прокусить ее.

— Отцепись, тварь! — заорал Амфер, пиная пса.

Удар был сильным — Сварт отлетел к стене, ударился спиной о камень и рухнул на пол, жалобно заскулив. Его лапа снова была сломана — та самая, которую исцелила живая вода, — и он не мог подняться.

— Сварт! — крикнула Соула, бросаясь к нему.

— Не подходи к нему! — закричал Амфер, занося меч для удара.

Всевольг прыгнул между ними.

Он поднял Рассекающего Сокола и принял удар на клинок. Сила была чудовищной — его ноги подкосились, и он упал на колени, но удержал меч, не дал лезвию опуститься на голову Соулы.

— Ты! — прохрипел Амфер, налегая на меч. — Ты умрешь первым!

Он ударил ногой, и бронированная ступня врезалась в грудь Всевольга, отбросив его к стене. Витязь ударился спиной о камень, выдохнул воздух из легких и сполз на пол, не в силах подняться.

— Всевольг! — крикнула Соула, но не могла бросить Сварта.

Она стояла между псом и Амфером, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, горела решимость. Обруч на ее голове пульсировал, впиваясь в виски тонкими иглами, но она не обращала на это внимания.

— Ты проиграла, воровка, — сказал Амфер, спускаясь на пол. Его броня гудела, синие кристаллы пульсировали, и из-под золотых пластин вырывались клубы пара. — Твои друзья повержены. Платформы и каменные стражи сломаны. Ты осталась одна. Маленькая, беспомощная. Сдавайся.

Соула смотрела на него, и в ее глазах, белых и прекрасных, не было страха. Там была только ненависть — чистая, холодная, всепоглощающая.

— Я не сдамся, — сказала она, и голос ее был тихим, но твердым. — Я скорее умру, чем позволю тебе вновь править.

Амфер усмехнулся — и его маска, застывшая в немой усмешке, повторила это движение.

— Это можно устроить, — сказал он и поднял меч.

Соула закрыла глаза.

Она не молилась — она приказывала. Она подключилась к Цесталу в последний раз, собрав всю свою волю, всю свою боль, всю свою ненависть к этому безумному царю. И она увидела — не рычаги, не платформы, не механизмы. Она увидела сам остров. Каждый камень, каждую шестерню, каждый кристалл. Она была Цесталом. А Цестал был ею.

— Ты не победишь, — прошептала она, открывая глаза.

Она дернула рычаг в своем сознании — тот самый, что управлял гравитационными двигателями острова, — и мир вокруг них перевернулся.

Остров рванул вверх.

Это было не плавное движение, не медленное поднятие — это был рывок, резкий, неожиданный, сокрушительный. Все, что не было прикреплено к полу, взлетело в воздух — обломки камня, куски металла, осколки кристаллов. И люди.

Всевольг оторвался от пола и повис в воздухе, хватая ртом воздух. Сварт, заскулив, поплыл к стене, беспомощно перебирая лапами. Амфер, закованный в тяжелую броню, взлетел выше всех — его огромное тело, лишенное веса, поднялось под самый потолок, и он, растерянный, испуганный, бил руками и ногами, пытаясь найти опору.

— Что ты сделала? — закричал он, и в голосе его прозвучал ужас. — Что ты сделала, воровка?!

— Я сделала то, что должна была сделать давно, — ответила Соула, паря в воздухе.

Она снова дернула рычаг — на этот раз тот, что управлял стенами зала. Одна из золотых стен, та, что была обращена к земле, начала раскрываться, как створки ворот. Сегменты отъезжали в стороны, и за ними открывалась пустота — черная, холодная, бесконечная.

Небо.

Настоящее небо.

Остров летел вверх, и сквозь открывшуюся стену было видно, как далеко внизу, в бесконечной дали, мерцают огни Житина — маленькие, как звезды, но живые. Уже успел наступить вечер.

— Нет! — закричал Амфер, понимая, что она задумала. — Нет! Ты не посмеешь!

Он попытался взлететь, уйти от стены, но в невесомости его броня, тяжелая и неповоротливая, не слушалась его. Он барахтался в воздухе, как жук, перевернутый на спину, и его крики — яростные, отчаянные — разносились по залу, отражаясь от стен и возвращаясь искаженным эхом.

— Прощай, Амфер, — сказала Соула.

Она дернула последний рычаг — и поток воздуха, тот самый, что когда-то удерживал Всевольга на потолке, вырвался из невидимых сопел и ударил в Амфера с такой силой, что его огромное тело, закованное в золото, вылетело в открытую стену, как пуля.

Он летел в пустоте — огромный, сверкающий, беспомощный, — и его крик, высокий, пронзительный, полный ужаса и неверия, затихал вдали, становился тише, тише... И вдруг стих.

Соула закрыла стену. Сегменты сомкнулись с глухим, тяжелым стуком, отрезая пустоту, и гравитация вернулась. Все, что парило в воздухе, рухнуло на пол — обломки, камни, осколки. Всевольг упал на колени, хватая ртом воздух, и Сварт, заскулив, подполз к нему, уткнувшись мордой в его плечо.

— Мы сделали это, — прошептала Соула, опускаясь на пол. — Мы победили.

Но радость ее была недолгой.

— Соула, — сказал Сварт, поднимая голову. В его красных глазах, горящих как угли, зажглась тревога. — Он не падает. Я чувствую. Он... он стабилизировался.

— Что? — Соула подбежала к прозрачной стене, посмотрела вниз.

В черной пустоте, далеко внизу, мерцала точка — маленькая, синяя, пульсирующая. Она не падала — она зависла в воздухе, а потом начала подниматься.

— Нет, — прошептала Соула. — Нет!

Амфер летел обратно.

Его броня, покрытая синими кристаллами, сияла в темноте, как звезда. Он стабилизировал полет, активировал левитирующие кристаллы, и теперь поднимался к острову быстро, неумолимо, как возмездие. Его маска — золотая, торжествующая — смотрела на них снизу, и даже на таком расстоянии Соула чувствовала его ненависть.

— Он возвращается, — сказал Всевольг, поднимаясь на ноги. — Мы не можем его остановить. Наша сила не берет его броню.

— Можем, — ответила Соула, и в голосе ее зазвучала сталь.

Она закрыла глаза и снова подключилась к Цесталу. Но на этот раз она искала не рычаги и не платформы. Она искала оружие.

Обруч ответил.

Перед ее внутренним взором развернулась схема острова — все его системы, все механизмы, все тайны, которые Амфер скрывал от нее годами. И она увидела. В самом сердце Цестала, в глубине кристалла, была спрятана древняя система — та самая, которую хотел применить Амфер, и оставить от Житина дырку в земле. Та самая система, которая на счастье заклинила, благодаря усилиям Суолы и Сварта, ломающим рычаги, как раз в тот момент. Систему оказалось не сложно восстановить, что белоглазая героиня и сделала. Это было оружие. Очень мощное оружие. С Соулой заговорил некий голос. Это была Гала – искусственный интеллект, управляющий островом, и, в том числе и оружием.

— Вы хотите активировать Луч Смерти? — спросила Гала.

— Да! — решительно ответила Соула. Всевольг и Сварт удивленно обернулись на нее. Соула разговаривала с кристаллом.

— Вы успешно активированы в системе. Включаю Луч Смерти, — безжизненно и безразлично ответила Гала.

— Что ты задумала? — спросил Всевольг, подходя к Соуле.

— То, что должна была сделать давно, — ответила Соула, не оборачиваясь на Всевольга. Ее глаза светились ярким белым светом и смотрели в одну точку.

Она дернула рычаг в своем сознании — и остров содрогнулся. Он начал медленно разворачиваться, поворачиваясь вокруг своей оси, и открытый отсек, та самая стена, через которую она выбросила Амфера, повернулась к небу.

Амфер летел прямо на них.

Он увидел, что огромный кристальный зуб острова засветился. Крик атуланского царя — яростный, отчаянный — донесся сквозь пустоту, сквозь ветер, сквозь расстояние. Амфер изменил курс, полетел за уходящим вверх отсеком.

Соула ждала.

Она стояла у прозрачной стены, смотрела на приближающуюся синюю звезду, и ее белые глаза, странные и прекрасные, не мигали. Обруч на ее голове пульсировал, впиваясь в виски, но она не обращала на это внимания. Она считала.

— Десять... девять... восемь...

Амфер приближался. Его броня сияла, как солнце, и его крик — безумный, полный ненависти и страха — разрывал тишину.

— Семь... шесть... пять...

Всевольг подошел к ней, взял ее за руку. Сварт прижался к ее ноге, и его красные глаза, горящие как угли, смотрели в пустоту.

— Четыре... три... два...

Амфер был уже близко — так близко, что Соула видела его маску, его золотые доспехи, его руки, тянущиеся к ним.

— Один, — прошептала она.

Она дернула последний рычаг.

Из кристального зуба, максимально напитанного энергией Цестала, вырвался луч.

Он был белым — ослепительным, чистым, как свет рождения мира. Амфер не успел долететь до отсека. Как оказалось, хоть зуб и был обращен вниз, но Луч Смерти мог выстреливать в любую сторону. Белый луч прошел по касательной слегка задев, и оплавив несколько каменных выступов, и ударил в Амфера. Великан замер на мгновение в воздухе, как бабочка, наколотая на булавку.

А потом он начал рассыпаться.

Броня, золотая и сверкающая, пошла трещинами, и из трещин вырвался свет — тот же белый, ослепительный свет, что и луч. Кристаллы на груди брони взорвались один за другим, и осколки разлетелись в разные стороны, как звездная пыль.

Амфер открыл рот, чтобы закричать, но не успел.

Его тело — огромное, прекрасное, бессмертное — начало распадаться на частицы. Сначала исчезли руки, потом ноги, потом грудь, и только лицо — красивое, надменное, с синими глазами — оставалось еще мгновение.

Он смотрел на Соулу, и в его глазах, в последний раз, не было ни ненависти, ни страха, ни безумия. Только удивление.

А потом он рассыпался в прах.

Легкий, серебристый прах, который подхватил ветер и разнес по небу, как пепел угасшей звезды.

Луч прошел сквозь него, сквозь пустоту, и ударил в стратосферу, в самое небо. И там, на границе мира, он взорвался.

Фейерверк был прекрасен.

Огромные вспышки — красные, синие, зеленые, золотые, фиолетовые — рассыпались по звездному небу, окрашивая его в самые разные цвета. Они переливались, мерцали, гасли и вспыхивали снова, и в этом свете, в этом буйстве красок, было что-то торжественное, как будто сама вселенная праздновала победу.

Звезды, еще недавно бледные и далекие, засияли ярче. Хвост Дракона, который всегда был просто туманной полосой, вдруг стал отчетливым, живым, и в его глубине, казалось, зажглись новые звезды — те, что не видели никогда.

Соула смотрела на это небо, и слезы текли по ее щекам, падая на каменный пол.

— Красиво, — прошептала она. — Как красиво.

Всевольг стоял рядом, сжимая ее руку, и его серые глаза, усталые и запавшие, отражали этот свет.

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты смогла.

— Мы смогли, — ответила она, и в голосе ее прозвучала улыбка. — Все вместе.

Сварт поднял голову, посмотрел на небо, и его красные глаза, горящие как угли, впервые за много лет не видели в этом свете ничего, кроме надежды.

Остров летел в ночи, уносимый ветром в неизвестность. А внизу, на земле, люди смотрели вверх и кричали — от радости, от облегчения, от того невероятного счастья, которое приходит только тогда, когда понимаешь, что свобода наконец-то обретена.

Амфер больше не был угрозой.

Он был пеплом, развеянным по ветру, воспоминанием, которое умирало вместе с последними красками фейерверка.

Глава 13 Соратники

Радость от победы длилась недолго.

Всевольг стоял у прозрачной стены, смотрел на угасающие в небе разноцветные всполохи фейерверка, и в груди у него разливалось тепло — не то, что бывает от костра или от крепкого меда, а то, что приходит только после великой победы, когда понимаешь, что все жертвы были не напрасны.

Соула смеялась.

Она стояла рядом, прижимаясь плечом к его руке, и смеялась — звонко, заливисто, как ребенок, который впервые увидел снег. Ее белые глаза, странные и прекрасные, сияли в свете умирающих огней, и в этом сиянии не было уже ни боли, ни страха, ни памяти о рабстве. Только чистая, незамутненная радость.

— Мы сделали это, Всевольг! — крикнула она, оборачиваясь к нему. — Ты представляешь? Мы сделали это! Амфера больше нет! Его царство рушится! Люди свободны!

Она закружилась на месте, раскинув руки, и ее серебристый комбинезон, сверкая в свете кристаллов, переливался, как рыбья чешуя. Сварт, сидевший рядом, вилял хвостом — впервые за все время, — и его красные глаза, горящие как угли, смотрели на Соулу с теплом и благодарностью.

— Мы сделали это, — повторила она, останавливаясь.

И вдруг ее глаза закатились.

Это произошло мгновенно — она еще улыбалась, еще смеялась, еще сияла, и вот уже ее тело обмякло, ноги подкосились, и она начала падать.

Всевольг успел подхватить ее — в последний момент, когда ее голова уже почти коснулась каменного пола. Он подхватил ее, прижал к себе, и она повисла на его руках, легкая, как перышко, бледная, как полотно.

— Соула! — крикнул он, встряхивая ее. — Соула, ты меня слышишь?!

Она не отвечала.

Ее лицо было белым, губы — синими, и дыхание — слабым, прерывистым, как у человека, который вот-вот уйдет. Обруч на ее голове, еще недавно пульсировавший живым светом, погас, превратившись в простой кусок серебра.

— Что с ней? — спросил Сварт, подходя ближе. В его голосе звучала тревога — глубокая, собачья тревога, которая не знает слов, но знает сердцем.

— Переутомление, — ответил Всевольг, опускаясь на колени и аккуратно укладывая Соулу на пол. — Она слишком много сил отдала. Управление островом. Луч смерти. Это сломило ее.

Он посмотрел на потолок, где сквозь прозрачный купол было видно звездное небо — непривычное, чужое, с созвездиями, которых он не знал. Остров продолжал лететь вверх.

— Мы поднимаемся, — сказал он, и в голосе его прозвучала тревога. — Слишком быстро. Нужно остановить это.

Он поднялся, огляделся. Зал Цестала, еще недавно сиявший белым светом, теперь погружался в полумрак. Кристалл в центре зала пульсировал — неровно, болезненно, как раненое сердце. Его свет, еще недавно ослепительный, теперь был тусклым, угасающим, и с каждым мигом становился все слабее.

— Сначала нужно вылечить вас, — сказал Всевольг, поворачиваясь к Сварту. — Ты ранен. Я чувствую.

Он достал флягу — ту самую, что наполнил живой водой в оранжерее Амфера, — и открутил крышку. Светящаяся влага блеснула в полумраке, пахнущая лесом и дождем, и Сварт, понюхав, приоткрыл пасть.

— Пей, — сказал Всевольг, вливая воду в пасть пса.

Сварт пил — жадно, захлебываясь, чувствуя, как тепло разливается по телу, как кости срастаются, как боль уходит, как мышцы наливаются новой силой. Он пил, и его красные глаза, горящие как угли, светлели, становились яснее, живее.

— Хватит, — сказал он, отворачиваясь. — Я исцелен.

Всевольг отпил сам — несколько глотков, не больше, — и почувствовал, как жива, таинственная энергия жизни, наполняет его заново, как усталость уходит, как раны затягиваются, как сердце начинает биться ровнее, спокойнее.

— Теперь нужно разбудить Соулу, — сказал он, опускаясь на колени рядом с ней.

Он приподнял ее голову, осторожно влил ей в рот несколько капель живой воды — не много, чтобы не захлебнулась, но достаточно, чтобы вода сделала свое дело. Соула вздохнула — слабо, едва слышно, — и ее веки дрогнули.

— Соула, — позвал он, касаясь ее щеки. — Соула, очнись.

Она открыла глаза — мутные, усталые, но живые. В них, в этой белизне, зажглась искра — слабая, едва заметная, но живая.

— Всевольг... — прошептала она, и голос ее был тихим, как шелест листьев. — Что... что случилось?

— Ты потеряла сознание, — ответил он, помогая ей сесть. — Слишком много сил отдала. Но теперь все будет хорошо. Я дал тебе живой воды.

Она огляделась, и ее глаза, все еще мутные, расширились.

— Остров... — прошептала она. — Он все еще летит. Я чувствую. Мы... мы слишком высоко.

Всевольг поднял голову. Сквозь прозрачный купол было видно небо — темно-синее, почти черное, с редкими звездами, которые казались ближе, чем когда-либо. Воздух стал холоднее — не тем холодом, что бывает в лесу зимой, а тем, что пробирает до костей, до самого сердца.

— Мы в космосе, — сказал он, и в голосе его прозвучало неверие. — Остров долетел до космоса.

Соула попыталась подняться, но ноги ее подкосились, и она упала обратно на пол, вскрикнув от слабости.

— Не могу, — прошептала она, и слезы — прозрачные, чистые — потекли по ее бледным щекам. — У меня нет сил. Живой воды недостаточно.

Всевольг посмотрел на флягу. В ней осталось несколько капель — на донышке, едва прикрывающие металл. Этого было мало. Слишком мало.

— Надо еще воды, — сказал он, и в голосе его прозвучало отчаяние. — Сварт, ты знаешь, где источник? Тот, в оранжерее?

Сварт поднял голову. Его красные глаза, горящие как угли, смотрели на Всевольга с пониманием и решимостью.

— Я знаю, — сказал он. — Я принесу.

Всевольг замер.

Он смотрел на пса — огромного, черного, с красными глазами, которые смотрели на него с удивительной, почти человеческой осмысленностью, — и в голове его щелкнуло.

— Ты... — прошептал он, не веря своим ушам. — Пес, ты разговариваешь? По-человечески?

Сварт кивнул — тяжело, спокойно, как человек, который давно привык к этой мысли.

— Да, — сказал он, и голос его был низким, хрипловатым, но твердым. — Обруч помог. Или живая вода. Или все вместе. Я не знаю. Но теперь я могу говорить. И отныне называй меня Сварт. Это мое имя.

Всевольг смотрел на него, и в его серых глазах, усталых и запавших, зажглось удивление — и благодарность.

— Хорошо, Сварт, — сказал он, протягивая псу флягу. — Тогда помоги мне. Принеси живой воды. Быстро. Остров рушится.

Сварт взял флягу в зубы — аккуратно, чтобы не повредить, — и в его красных глазах, горящих как угли, зажглась решимость.

— Я вернусь, — сказал он, хриплым, преисполненным решимости и самоотверженности, голосом.

И пес рванул с места.

Он бежал по коридорам, и стены мелькали мимо, как в кошмарном сне. Зал Цестала остался позади, и начались другие залы — темные, холодные, с провалившимися потолками и треснувшими стенами.

Остров умирал.

Сварт чувствовал это — как чувствуют, когда больной перестает бороться и начинает тихо угасать. Цестал, главный кристалл, терял энергию. Его свет мигал — неровно, болезненно, как испорченная лампочка, — и с каждым мигом становился все тусклее, все слабее.

Механизмы, питавшиеся от него, отключались один за другим. Шестерни замирали, кристаллы гасли, и тьма, холодная, давящая, наступала со всех сторон.

А потом начала рушиться сама каменная твердыня острова.

Сварт бежал, и с потолка падали каменные глыбы — огромные, с добрую телегу, — и он едва успевал уворачиваться, прыгать, перекатываться, чтобы не быть раздавленным. Пол под его лапами проваливался, открывая черные, бездонные пропасти, и он перепрыгивал через них, чувствуя, как под его когтями крошится камень.

— Я успею, — прохрипел он, и в голосе его звучала сталь. — Я должен успеть.

Он влетел в оранжерею — ту самую, где они с Всевольгом останавливались после боя с Каменным царем. Здесь было темно — кристаллы, питавшие свет, погасли, — и только бассейн с живой водой еще светился, пульсировал, как живое сердце.

Сварт подбежал к бассейну, опустил флягу в воду, и светящаяся влага полилась в нее — медленно, тяжело, как жидкое серебро. Фляга наполнилась, и Сварт, вытащив ее, почувствовал, как тепло разливается по его зубам, по языку, по пасти.

— Есть, — сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение.

Он побежал обратно.

Путь назад был страшнее. Остров рушился быстрее — стены трескались, потолки обваливались, и пол, еще недавно твердый и надежный, превращался в зыбкую, ненадежную поверхность, которая проваливалась под его лапами.

Сварт бежал, перепрыгивая через пропасти, уворачиваясь от падающих камней, и в его красных глазах, горящих как угли, отражался свет умирающего острова.

— Держись, Соула, — прошептал он, прыгая через очередной пролом. — Держись, Всевольг. Я уже иду.

Всевольг ждал.

Он сидел на полу зала Цестала, прижимая к себе Соулу, и смотрел, как все вокруг рушится. Кристаллы гасли один за другим, стены трескались, и с потолка, с прозрачного купола, сыпалась мелкая каменная крошка.

— Держись, — шептал он, гладя Соулу по голове. — Сварт скоро вернется. Он принесет воду. Ты будешь жить.

Соула не отвечала. Ее дыхание было слабым, прерывистым, и ее лицо — бледное, бескровное — казалось лицом статуи, прекрасной и безжизненной.

Остров содрогнулся.

Всевольг поднял голову и увидел, как прозрачный купол над ними пошел трещинами — тонкими, извилистыми, как паутина. Сквозь трещины пробивался холод — тот самый, космический холод, от которого кровь стынет в жилах, а мысли замерзают на лету.

— Быстрее, Сварт, — прошептал он. — Пожалуйста, быстрее.

И в этот момент пес влетел в зал.

Он был покрыт пылью и каменной крошкой, его шерсть свалялась в колтуны, а в глазах — красных, горящих как угли — горел огонь. В зубах он держал флягу — полную, тяжелую, светящуюся изнутри.

— Я принес, — сказал он, опуская флягу на пол. — Живая вода.

Всевольг схватил флягу, открутил крышку, и, приподняв голову Соулы, осторожно влил ей в рот светящуюся влагу. Вода лилась — теплая, живая, пахнущая лесом и дождем, — и Соула пила, захлебываясь, чувствуя, как жизнь возвращается в ее тело.

И она ожила.

Ее глаза открылись — яркие, белые, полные жизни. Ее щеки порозовели, дыхание выровнялось, и она села — сначала неуверенно, опираясь на руки, потом прямо, расправив плечи.

— Что... что происходит? — спросила она, оглядываясь.

— Остров рушится, — ответил Всевольг, помогая ей подняться. — Цестал теряет энергию. Мы падаем.

Соула посмотрела на кристалл — тот мигал, пульсировал, и его свет, еще недавно тусклый и угасающий, теперь был неровным, болезненным.

— Я остановлю это, — сказала она и закрыла глаза.

Обруч на ее голове засветился — ярко, пульсирующе, — и она подключилась к Цесталу в последний раз. Она чувствовала каждую частицу острова — каждый камень, каждую шестерню, каждый кристалл. Она была Цесталом. А Цестал был ею.

— Работай, — прошептала она, и энергия, угасающая, умирающая, потекла по ее венам, по ее мыслям, по ее воле.

Кристалл вспыхнул.

Свет его стал ярче — сначала тусклый, едва заметный, потом ослепительный, белый, как солнце. Механизмы, остановившиеся, замершие, ожили. Шестерни закрутились, кристаллы засияли, и стены, еще недавно трескавшиеся и рушившиеся, перестали разрушаться.

Остров стабилизировался.

Но он не остановился.

— Мы падаем, — сказала Соула, открывая глаза. — Цестал не может удерживать нас на такой высоте. Мы падаем вниз.

— Как быстро? — спросил Всевольг.

— Слишком быстро, — ответила она. — Если мы не замедлимся, мы разобьемся.

Она снова закрыла глаза и подключилась к системе — на этот раз ища не стабилизацию, а спасение. И она нашла.

— Система самовосстановления, — прошептала она, и в голосе ее прозвучала надежда. — Цестал может восстановить все системы. Все. Но мне нужно время.

— У нас нет времени, — сказал Сварт, глядя в зияющие дыры в полу. — Земля приближается.

Соула открыла глаза и посмотрела вниз.

Там, далеко внизу, сквозь разрывы в облаках, виднелась земля — не та, что они покинули, не Житин, не Чудий Лес, а что-то другое. Тропические леса, раскинувшиеся до горизонта, и голубой океан, бескрайний, сверкающий на солнце.

— Мы улетели далеко, — сказала она. — Очень далеко. Тысячу километров от дома. Не меньше.

— Мы вернемся, — ответил Всевольг. — Но сначала — выживем.

Соула закрыла глаза и начала работать.

Она работала быстро — быстрее, чем когда-либо, — как профессиональный пилот, как древний мастер, который знает каждую деталь, каждый механизм, каждую тайну этого острова. Она подключалась к системам, восстанавливала их, настраивала, и Цестал, повинуясь ее воле, возвращал к жизни то, что уже умерло.

— Еще немного, — прошептала она, и пот капал с ее лица, падая на каменный пол. — Еще немного.

Но земля приближалась.

Всевольг стоял у прозрачной стены и смотрел вниз. Океан был уже близко — так близко, что он видел волны, видел белые барашки, видел тропические острова, разбросанные по синей глади, как драгоценные камни.

— Соула, — сказал он, и в голосе его прозвучала тревога. — Мы падаем слишком быстро. Еще несколько мгновений, и мы...

— Знаю! — крикнула она, не открывая глаз. — Знаю! Я почти закончила!

Сварт подбежал к Всевольгу, прижался к его ноге, и его красные глаза, горящие как угли, смотрели на приближающуюся землю с ужасом и надеждой.

— Мы разобьемся, — сказал он, и в голосе его прозвучала обреченность.

— Нет, — ответил Всевольг, положив руку на его голову. — Соула не даст нам разбиться.

Остров падал.

Ветер свистел в ушах, и сквозь трещины в стенах, в полу, было слышно, как ревет океан, как бьются волны о скалы. Земля приближалась — быстро, неумолимо, — и Всевольг зажмурился, готовясь к смерти.

Сварт зажмурился тоже.

И в этот момент Соула дернула последний рычаг.

Кристалл вспыхнул — ослепительно, бело, как солнце, — и энергия, чистая, живая, потекла по всем системам острова. Механизмы, еще недавно сломанные, мертвые, ожили. Шестерни закрутились, кристаллы засияли, и стены, треснувшие, рушащиеся, начали вновь соединятся между собой. Как магнитный конструктор. Деталь за деталью. Словно невидимый огромный ребенок собирал и все ставил на место.

Остров остановился.

Резко, внезапно, на высоте всего в несколько десятков метров над океаном. Волны бились о его основание, и брызги взлетали вверх, сверкая на солнце, как бриллианты.

Всевольг открыл глаза.

— Мы живы, — прошептал он, не веря своим ушам.

— Живы, — ответил Сварт, и в голосе его прозвучало облегчение.

Соула открыла глаза, улыбнулась — слабо, устало — и рухнула на пол, обессиленная.

— Я сделала это, — прошептала она. — Мы приземлились.

Всевольг подбежал к ней, помог подняться, и они втроем — человек, девушка и пес — подошли к стене, а Цестал сделал так, что она стала прозрачной. Они подошли, чтобы посмотреть на новый мир.

Остров стоял на мелководье, в нескольких десятках метров от песчаного пляжа. Вода была прозрачной, как стекло, и в ней плавали рыбы — яркие, разноцветные, непохожие ни на одну рыбу, которую Всевольг видел в реках Кавитура.

Берег был белым — песчаным, мягким, — и за ним начинались джунгли. Настоящие джунгли — такие же, как в зале Нарциссариона, но настоящие, живые, дышащие. Пальмы вздымались к небу, их кроны шелестели на ветру, и в их тени, в прохладе, угадывались тайны и опасности.

А в центре острова, над джунглями, возвышался вулкан — огромный, с дымящейся вершиной, покрытой облаками. Он был прекрасен и страшен одновременно, как напоминание о том, что этот мир — живой, дышащий, полный огня и жизни.

— Где мы? — спросил Сварт, оглядываясь.

— Не знаю, — ответил Всевольг. — Но это не Житин. И не Кавитур. Мы далеко от дома.

Соула, все еще подключенная к системе острова, закрыла глаза и прислушалась к своим ощущениям.

— Мы на другой стороне света, — сказала она, открывая глаза. — Тысячи километров от дома. Остров влетел в стратосферу и упал под углом. Мы переместились дальше, чем я могла бы себе представить.

Всевольг посмотрел на нее, и в его серых глазах, усталых и запавших, зажглась решимость.

— Мы вернемся, — сказал он. — Но сначала нужно выпустить их.

— Кого? — спросила Соула.

— Животных, — ответил Всевольг. — Тех, кто томился в залах Амфера. Я чувствую их. Акул, осьминогов, рыб, ящеров. Они тоже заслуживают свободы.

Соула посмотрела на него, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, зажглось понимание.

— Ты прав, — сказала она. — Я открою все врата.

Она закрыла глаза и подключилась к системе. Рычаги в ее сознании дернулись один за другим, и по всему острову — в залах, в коридорах, в подземельях — начали открываться шлюзы и двери.

Вода хлынула из открытых шлюзов водного зала.

Она была синей, прозрачной, и в ней, сверкая чешуей, плыли рыбы — огромные, пестрые, непохожие ни на одну рыбу, которую Всевольг видел в своей жизни. Они выплывали в океан — сначала робко, неуверенно, потом смелее, быстрее, и вскоре уже ныряли в глубину, наслаждаясь свободой.

Осьминоги выползали следом — их щупальца извивались в воде, и они, коснувшись дна, расправляли свои тела, меняли цвет, приспосабливаясь к новому миру. Спруты, огромные, с глазами, полными древней мудрости, выплывали последними, и их тени, скользящие по воде, были похожи на тени призраков.

Акулы вырвались из шлюзов, как стрелы. Их серые тела, гладкие и быстрые, пронзали воду, и они, выплыв в океан, кружили вокруг острова, привыкая к свободе, которую не знали никогда.

Всевольг смотрел на них, и в груди у него разливалось тепло.

— Свободны, — прошептал он. — Все свободны.

Потом открылись двери джунглей.

Ящеры выбегали на песчаный берег — сначала мелкие, быстрые, потом огромные, тяжелые, с чешуей, сверкающей на солнце. Они оглядывались, принюхивались, привыкали к новому миру, и в их глазах — желтых, зеленых, красных — не было уже ни злобы, ни страха. Только удивление.

Они разбегались по джунглям — кто в лес, кто к вулкану, кто к океану, — и вскоре их тени скрылись в зеленой чаще.

Сварт смотрел на них, и в его красных глазах, горящих как угли, зажглась тревога.

— Может, не стоило их выпускать, — проворчал он. — Некоторые из них очень опасны. Они могут причинить впоследствии много проблем.

Всевольг положил руку на его голову, потрепал жесткую черную шерсть, и Сварт замолчал.

— Жизнь, — сказал Всевольг, и голос его был тихим, но твердым, — какой бы она ни была, должна жить на воле. Эти ящеры не выбирали свою судьбу. Их создали, заперли, превратили в оружие. Они заслуживают шанса. Как и мы.

Сварт посмотрел на него, и в его глазах, красных и горящих, зажглось понимание.

— Ты прав, — сказал он. — Прости.

— Не извиняйся, — ответил Всевольг. — Ты верно сказал насчет их опасности. Но, возможно, они немного изменятся. Ведь даже самые грозные хищники ценят доброту и того, кто им ее подарил. Не так ли? Пес? Не так давно, кто-то тоже хотел меня разорвать на части? А? Сварт?

Пес стыдливо отвел взгляд и кивнул, в знак понимания.

Всевольг по-доброму рассмеялся.

Соула, услышав разговор витязя и пса, тоже захихикала.

Они вышли из острова — все трое, ступив на песчаный пляж. Солнце было жарким — жарче, чем в тех местах, где раньше жил Всевольг, — и воздух был влажным, тяжелым, пахнущим солью и цветами.

— Жарко, — сказал Сварт, высовывая язык.

— Привыкнешь, — ответил Всевольг, улыбнувшись.

Они стояли на пляже, смотрели на джунгли, на вулкан, на океан, и в их сердцах, усталых и израненных, зажглась новая надежда.

— Ты сможешь снова поднять эту махину в воздух? — спросил Всевольг, поворачиваясь к Соуле.

Соула посмотрела на остров — на его стены, на его башни, на его кристаллы, которые все еще сияли, пульсировали, жили.

— Да, — сказала она, и в голосе ее прозвучала уверенность. — Цестал восстановлен. Системы работают. Я смогу поднять его, когда понадобится. И я хочу вновь увидеть родителей.

— Мы обязательно вернемся домой, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучала твердость.

Он посмотрел на джунгли — на их таинственную, манящую глубину, — и на его лице, усталом и израненном, зажглась загадочная улыбка.

— Если, конечно, — сказал он, — здесь кому-нибудь тоже не потребуется наша помощь.

Соула посмотрела на него, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, отразилось солнце.

— Похоже, приключения и опасности сами находят тебя? — сказала она, и в голосе ее прозвучала улыбка.

Всевольг хотел ответить, но вдруг его лицо омрачилось. Какая-то мысль, давно забытая, затерявшаяся в водовороте битв и переживаний, вдруг вынырнула из глубины памяти и ударила в самое сердце.

— Туй, — прошептал он, и голос его дрогнул. — О боги... Туй.

— Что? — Соула посмотрела на него с тревогой. — Кто такой Туй?

— Мой конь, — ответил Всевольг, и в его серых глазах, еще недавно светившихся надеждой, зажглась боль. — Гнедой конь, подарок Хепона. Я оставил его у входа в Чудий Лес, когда мы спускались в царство Амфера. Он ждал меня там. А остров взлетел. Земля проваливалась. Лес рушился.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, слышно было, как волны бьются о каменное основание острова, как кричат в джунглях незнакомые птицы.

— Он погиб, — сказал Всевольг, и голос его был глухим, как камень, падающий в воду. — Я бросил его там. Он, наверное, провалился в пропасть или его завалило камнями. А я даже не вспомнил о нем до сих пор.

Он опустился на песок, закрыл лицо руками, и плечи его вздрогнули. Сварт подошел к нему, положил огромную голову на колено, и в его красных глазах, горящих как угли, зажглось сочувствие.

— Ты не мог его спасти, — сказал пес, и голос его был тихим, почти шепотом. — Ты сражался за свободу сотен людей. Ты не виноват.

— Виноват, — ответил Всевольг, поднимая голову. В его глазах, серых и усталых начали наворачиваться слезы. — Он был моим другом. Моим верным спутником. Он нес меня через леса и поля. А я даже не попрощался с ним.

Соула опустилась рядом, обняла его за плечи, и ее белые глаза, странные и прекрасные, смотрели на него с теплом и пониманием.

— Животные сильнее, чем мы думаем, — сказала она. — Может быть, он спасся. Может быть, он...

Она не договорила.

Потому что из глубины острова, из темных коридоров, из каменных недр, которые еще недавно рушились и умирали, раздался звук.

Гулкий, раскатистый, похожий на гром вдалеке. Он приближался — быстро, неумолимо, — и в этом стуке было что-то знакомое, что-то такое, от чего сердце Всевольга пропустило удар.

Топот копыт.

— Не может быть, — прошептал он, поднимаясь на ноги.

Стук становился громче, ближе. Он разносился по залам, отражался от стен, множился, и в этом эхе, в этом грохоте, слышалась жизнь — дикая, неукротимая, несломленная.

Из темного проема, из глубины острова, вылетела тень.

Конь.

Гнедой, с темной гривой, развевающейся на ветру, с глазами, горящими диким огнем. Он был весь в пыли — серая, вековая пыль покрывала его шерсть, делая его похожим на призрака. На его боках темнели ссадины, на ногах — запекшаяся кровь, а грива была спутана в колтуны. Но он был жив.

Туй. Он вылетел из проема, как стрела, выпущенная из лука, и его копыта застучали по каменному полу, высекая искры. Он мчался через залы, перепрыгивая через обломки, уворачиваясь от упавших колонн, и в его глазах, больших и темных, горело узнавание.

— Туй! — закричал Всевольг, и голос его сорвался.

Конь заржал — громко, радостно, как звон колокола в утреннем тумане, — и рванул вперед, к выходу, к свету, к свободе. Он вылетел на песчаный пляж, подняв тучу песка, и остановился перед Всевольгом, прядая ушами, поводя влажными ноздрями.

Всевольг стоял, не веря своим глазам.

— Туй, — прошептал он, протягивая руку. — Ты выжил.

Конь ткнулся носом в его ладонь — теплым, влажным, живым, — и тихо заржал, как будто говорил: «Я здесь. Я вернулся. Я не бросил тебя».

Всевольг шагнул вперед и обнял коня за шею — прижался щекой к его горячей, пыльной шерсти.

— Прости меня, — шептал он, гладя коня по гриве, по шее, по спине. — Прости, что бросил тебя.

Туй фыркнул, потряс головой, и его грива, спутанная и пыльная, взметнулась в воздухе, как боевое знамя. Он терся мордой о плечо Всевольга, и в его глазах, темных и глубоких, не было обиды — только радость.

Соула стояла рядом, прижав руки к груди, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, стояли слезы.

— Он выжил, — прошептала она. — Он действительно выжил.

— Как? — спросил Сварт, и в его голосе прозвучало удивление. — Как он смог выбраться? Остров улетел в дальнюю высь. Земля рушилась. Как он попал сюда?

Всевольг отстранился от коня, вытер скупые мужские слезы, и на его лице, усталом и израненном, зажглась улыбка — широкая, светлая, как солнце над океаном.

— Не знаю, — сказал он, гладя Туя по спине. — Может быть, он бежал за нами, когда остров взлетал. Может быть, запрыгнул на камни, поднимающиеся в небо. Может быть, какая-то волшебная сила помогла ему. Но он здесь. Он жив.

Туй фыркнул, переступил копытами, и его темные глаза смотрели на Всевольга с преданностью и любовью — той особенной, молчаливой любовью, которая не требует слов.

— Он прошел через весь этот ад, — сказал Всевольг, и в голосе его прозвучало восхищение. — Через рушащиеся залы, через падающие камни, через тьму и холод. И нашел нас. Нашел меня.

Он обнял коня еще раз, прижался к нему, и в этом объятии, в этом молчаливом прощении, было что-то такое, от чего у Соулы защипало в глазах, а Сварт отвернулся, делая вид, что рассматривает джунгли.

— Теперь мы вместе, — сказал Всевольг, отпуская коня. — Все вместе. И мы вернемся домой. Обязательно вернемся.

Туй тряхнул головой, и его грива, спутанная и пыльная, взметнулась в воздухе, как пламя. Он был грязным, исцарапанным, израненным — но живым. Живым, как и они.

Всевольг повернулся к океану, к джунглям, к вулкану, и в его серых глазах, ясных и твердых, зажглась новая решимость.

Но прежде чем сделать шаг в неизвестность, он обернулся к Соуле и Сварту. В его взгляде было что-то новое — не просто благодарность спутникам, с которыми свела судьба, а нечто большее. Уважение. Доверие. Признание.

— Соула, — сказал он, и голос его был серьезным, почти торжественным. — Сварт. Мы прошли через ад вместе. Мы сражались плечом к плечу, рисковали жизнями друг за друга, спасали и были спасены. Я не знаю, что ждет нас впереди — этот остров, эти джунгли, этот новый мир. Но я знаю одно.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и в тишине, наступившей после его слов, слышно было только дыхание океана да далекие крики незнакомых птиц.

— Отныне мы не просто попутчики, — сказал Всевольг. — Мы соратники. Я хочу, чтобы вы знали: я всегда помогу вам. Что бы ни случилось. Куда бы ни занесла нас судьба. Я пожертвую жизнью, если потребуется, ради вас.

Он посмотрел на Соулу — в ее белые, странные, прекрасные глаза, которые видели столько боли, но сохранили способность верить.

— Ты согласна идти со мной? — спросил он. — Не как рабыня, не как беглянка, не как случайная спутница. А как равная. Как соратница.

Соула смотрела на него, и в ее глазах, белых и глубоких, стояли слезы — не боли, не страха, а благодарности. Она кивнула, и голос ее, тихий, но твердый, прозвучал как клятва:

— Согласна.

Она шагнула к нему, положила руку на его плечо, и в этом жесте, простом и искреннем, было что-то такое, от чего у Всевольга потеплело в груди.

— Я всю жизнь мечтала увидеть мир, — сказала Соула, и голос ее стал тише, как будто она делилась самой сокровенной тайной. — Настоящий мир. Не камни и золото залов Амфера, не иллюзорное небо. А живой мир. С солнцем, которое не кристалл. С ветром, который не гонят механизмы. С дождем, который падает с неба, а не из труб в потолке.

Она посмотрела на океан — на бескрайнюю синюю гладь, на волны, которые набегали на песчаный берег, на белые барашки пены, которые таяли, как мечты.

— Я хочу познать настоящую жизнь, — продолжила она. — Узнать, каково это — быть свободной. Путешествовать. Видеть новые земли. Встречать новых людей. Учиться тому, чему не мог научить обруч. И если мне повезет... если мы все останемся живы...

Она замолчала, и слезы — прозрачные, чистые — покатились по ее бледным щекам.

— Я вернусь к родителям, — сказала она. — Не как беглянка, а как человек, который обрел себя. Который стал тем, кем хотел быть. Я расскажу им обо всем, что видела. О всех наших приключениях. Они заслуживают гордиться мной.

Всевольг сжал ее руку, и в его серых глазах, ясных и твердых, зажглось понимание.

— Они будут гордиться, — сказал он. — Я уверен.

Потом он повернулся к Сварту.

Пес стоял на песке, огромный, черный, с красными глазами, горящими как угли. Его шерсть, еще недавно свалявшаяся в колтуны, теперь блестела на солнце, и в его позе, в его взгляде, в его молчании чувствовалась сила — не та, что дается мускулами и клыками, а та, что рождается в сердце.

— Сварт, — сказал Всевольг, и голос его был теплым, как у старшего брата, обращающегося к младшему. — Ты прошел через боль, которую не каждый человек выдержит. Ты был, игрушкой, оружием. Но ты выжил. Ты вспомнил свое имя. Ты обрел себя. Я буду рад, если ты останешься с нами. Как равный. Как соратник.

Сварт смотрел на него, и в его красных глазах, горящих как угли, отражалось солнце — жаркое, южное, незнакомое.

— Я хочу стать вам верным другом, — сказал пес, и голос его был низким, хрипловатым, но твердым. — Не оружием. Не вещью. Не тенью хозяина. А другом. Тем, кто прикроет спину. Тем, кто разделит трапезу. Тем, кто будет рядом в радости и в горе.

Он шагнул вперед, и его огромная голова коснулась руки Всевольга.

— Я не знаю, что ждет нас впереди, — сказал Сварт. — Но я знаю одно: я хочу быть там, где вы. Потому что вы — первые, кто увидел во мне не зверя, не оружие, не чудовище. А живое существо. С душой. С именем. С правом на свободу.

— Ты уже стал нам другом, — ответил Всевольг, и в голосе его прозвучала улыбка. — Еще тогда, в тронном зале Амфера, когда ты встал между мной и его мечом. Ты выбрал свободу. И ты выбрал нас.

Сварт опустил голову, и его красные глаза, блеснули влагой.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Всевольг выпрямился, посмотрел на океан, на джунгли, на вулкан, и в его серых глазах, ясных и твердых, зажглась новая решимость.

— А теперь — моя очередь, — сказал он. — Я расскажу вам о своей цели.

Соула и Сварт смотрели на него, и в их глазах — белых и красных — отражалось солнце.

— Мой учитель друид Древомудр нашел меня в лесу, у тела мертвой матери, — начал Всевольг, и голос его стал глубже, серьезнее. — Он вырастил меня как сына. Я не знал своего отца. Не знал своей матери. Не знал, откуда я и кто я. Медальон на моей груди — единственное, что осталось от них.

Он коснулся рукой камня цвета неба с вырезанным на нем золотым соколом.

— Амфер рассказал мне правду, — продолжил Всевольг. — Мой отец — князь Соларион из Локоса. Моя мать — княгиня Эларис. У меня было три родных брата, которых, по словам Амфера, убил Велиатт — верховный жрец Атулани. И я — сын князя. Наследник рода, который сражался против тирании атуланских царей.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, слышно было, как волны бьются о каменное основание острова.

— Я хочу привести к ответу таких поработителей, как Амфер, — сказал Всевольг, и в голосе его зазвучала сталь. — Я хочу, чтобы те, кто сеет страх и боль, кто лишает людей свободы, кто превращает живых существ в вещи, — ответили за свои злодеяния. Велиатт и его жрецы все еще живы. Они хотят возродить Атулань. Хотят снова поработить мир. Я не допущу этого.

Он поднял руку, сжал кулак, и в его серых глазах, зажглось пламя.

— Если мне повезет выжить, — сказал он, — я найду своих родственников. Узнаю все о своих настоящих родителях. О том, почему они погибли. О том, за что сражались. И я продолжу их дело.

Он опустил руку, и его лицо, усталое и израненное, смягчилось.

— Это моя цель, — сказал он. — Моя мечта. Мое призвание.

Соула подошла к нему, взяла его за руку, и в ее белых глазах, странных и прекрасных, зажглась решимость.

— Мы поможем тебе, — сказала она. — Потому что теперь мы — соратники. А соратники не бросают друг друга.

Сварт шагнул вперед, положил свою огромную голову на плечо Всевольга, и в его красных глазах, горящих как угли, зажглась верность.

— Я с вами, — сказал пес. — До конца.

Всевольг посмотрел на них — на девушку с белыми глазами, на пса с красными, на коня, который стоял рядом и перебирал копытами, — и у него снова потеплело в груди, больше прежрнего.

— Тогда идем, — сказал он. — Идем навстречу судьбе.

Он повернулся к океану, к джунглям, к вулкану, и в его серых глазах, ясных и твердых, зажглась новая решимость.

— Ну что, — сказал он, и в голосе его прозвучал вызов. — Пойдем смотреть, что тут у них?

Конь фыркнул в ответ, как будто сказал: «Я с тобой, хозяин. Куда угодно».

Соула рассмеялась, и ее смех — звонкий, чистый — разнесся над океаном, над джунглями, над вулканом, который дымил вдалеке, обещая новые приключения.

— Пойдем, — сказала она.

И они пошли — человек, девушка, пес и конь, — по белому песку, к зеленым джунглям, к новой жизни, к новым тайнам, к новым приключениям.

Конец