Всеслав

1.

Начато в лето 6916[1] от Сотворения мира

1.

края обрыва высокого берега Идлани, с которого открывался лучший в окрестностях Стóлицы вид на довольно широкую в этом месте реку, подперев рукой голову со светлыми кудрями, лежал на молодой траве юноша. Локоть его опирался на поблёскивающую богатой вышивкой свиту[2], постеленную на пытающуюся отойти от поздних заморозков землю. Пальцы же придерживали сдвинутую на затылок шапку червлёного[3] сукна. Лучи неторопливого в этом году весеннего солнца весело метались между серебряной пряжкой пояса и чеканкой пристёгнутых к нему ножен, валяющихся в полусажени[4] от торчащего в земле ножа с рукояткой моржовой кости. Чуть ниже по склону серели островки ещё нерастаявшего снега.

Глядел он на воду и вспоминал, как отроком убегал сюда смотреть на постоянство перемен в одной и той же реке. Вот она, окаймлённая вмёрзшим в лёд камышом, кажется безжизненной, вот влачит в половодье брёвна, ветки, и целые деревья, а то и чей-то челн вместе с мостками, к которым он был привязан, а вот несёт на себе, как говорят, к морю, гружёные лодьи[5]. Глянуть бы, какое оно, море. Потом отвлёкся на стремительно набирающего высоту сокола. Хищник дважды пытался сбить чайку, но удача от него ускользала. Узнать, чем закончилась охота, помешал знакомый весёлый голос:

– Негоже тебе, княже, самому разъезжать. Один ты у нас, запа́сного нету.

– Не боись, Ерёма, там дружинников двое под кустом стерегут, отсюда же обрыв прикрывает. Всё, как ты учил. Сзади, если что, неприступно, а тут свои. – Да вижу я, что науку мою помнишь, ворчу по-стариковски, для порядку. А ты ж теперь князь. Велишь ещё меня батогами запороть за то, что гонял тебя до седьмого поту. Князь вскочил и обнял седого, но крепкого кряжистого воина в короткой епанче[6] поверх лёгкой кольчуги. – И за это не боись, Ерёма. Я тебе больше скажу, – продолжай гонять. Хочу, чтобы меня дружина не только за род уважала. Мне над ними княжить, а у меня ещё и усов-то путных нет, поэтому вбивай в меня умения, не жалей, тебя отец мой ко мне для этого приставил. Вот стану лучше тебя, выделю тебе светлицу в детинце[7], зря что ли батюшка его строил, будешь там свистелки ребятишкам вырезать и ворчать, сколько захочешь. А не понесла б отца нелёгкая за тем вепрем, и я бы ещё о свистелках думал. – Да, князь Велеслав, Царствие ему Небесное, – оба мужчины перекрестились, – ещё много лет мог бы править, но Господь рассудил, что под твою руку мы отойти должны.

Оба расположились на траве. Князь лёг лицом вверх, а старый воин, хрустнув костями, сел по-татарски у него в ногах. – Ты слыхал, воевода, что купцы сказывают? – спустя какое-то время спросил юноша. – Языками-то они чесать горазды, что тебя, княже в думу ввело? – А не ты ли учил, что нужно к ним прислушиваться, потому что от соглядатаев сведения не всегда доходят, да и проверять их надобно. А коли сопоставишь с тем, что гости[8] иноземные поведают, можно всю правду уразуметь. Так вот, вчера они с дарами захаживали и поведали, что море в эту зиму замерзало, чего и старики не припоминают. Мы-то по батюшке моему горевали да меня в князья обряжали, по сторонам взглянуть недосуг было. А теперь всё яснее становится. Сам посуди, на Великодень[9] снег лежал. Бывает такое. Но на днях Пятидесятница[10], а в низинах сугробы. Жито в это лето не уродится. Что делать будем?

– Смердов хоронить, княже. Повымрет люд православный. – А что в Писании сказано про малых сих[11]? – Княже, я ж грамоте не обучен, а по памяти что-то там про воду холодную. – Хорошо, скажи тогда, сколько зерна на один злат[12] купить можно? – Ну, как торговаться, но всяко не больше семи ка́дей[13] жита. – А сколько народу можно семью ка́дями в год прокормить? – Если жрать от пуза не будут, то человек десять. – То есть, если за лето успеют овёс-горох вырастить, семьи на две должно с трудом хватить, а ведь ещё и на посев оставить нужно будет. – Куда ты клонишь, княже? – А туда клоню, что всей казны княжеской людям на прокорм не достанет. – Ну ты хватил, княже. Где казна и где люди. С чего это ты их из казны кормить будешь? Это они тебя кормить должны. – А я, знаешь ли, люблю хорошо кормиться, а вот ежели кормить меня станет некому, я и тебя, и дружину с пустым брюхом оставлю. Разумеешь? Как повымрут с голоду людишки, кто подати платить будет? Кого в ополчение собирать, коли ногайцы опять придут? А от того, что я замыслил, к нам не только ногайцы могут пожаловать. – Княже, – Еремей подвинулся поближе, – уж не в набег ли ты собрался? – А что, старый разбойник, кости размять захотелось? Не в этот раз. Надеюсь, до такого не дойдёт. – Князь резко вскочил, – поедем, казначея потревожим.

Хорошо мчаться на лучшем в твоей волости коне, хорошо сознавать, что никто тебе не указ, хорошо видеть, что Ерёма, обучавший сидеть в седле, отстаёт на самом деле, а не прикидывается, чтобы польстить государю.

Врываться к казначею не стали, отправили к нему отрока с приглашением у князя отобедать. Тимофей был поставлен на это место ещё Любославом Бранеславовичем, дедом Всеслава, и берёг княжескую казну уже третье поколение господарей. Заслужил старик уважение.

За накрытым узорной скатертью столом сидело только трое – князь, воевода и казначей. Когда трапеза дошла до пирогов, из слуг в горнице остался лишь глухонемой виночерпий. Князь Велеслав его лет десять назад у ногайцев выкупил.

– Призвал я вас, боярин мой честный и воевода верный, совет держать. Вести тревожные приходят, упредить беду хочу. – Сказывай, княже, – провёл украшенной перстнями рукой по окладистой бороде казначей, – только не говори, что жениться удумал, эта весть для казны самой тревожной будет, потому как разорение сплошное. – Не такая мрачная весть у меня, – хохотнул Всеслав, – но без ваших голов не справиться мне. Доносят, что холода урожай сгубили и уже к зиме голод нас ждёт, други мои. Вижу я два пути – пустить всё на волю Божию, авось как-то прокормится народец, либо укротить беду. Вспомните сон фараонов про тощих коров[14]. А нам и спать не нужно, и Иосифа спрашивать. Без того уже знаем, какие коровы грядут, – князь встал и принялся ходить вдоль стола, – беда сия не одних лишь нас коснётся, в соседних землях тоже неурожай, то бишь нужно будет ждать набегов от черкасов[15] и ногайцев, им ещё хуже придётся. За ними илийские подтянутся и будут у нас глад, война, а с таким числом смертей и мор[16] не за горами. Но упредив беду, мы и людей для будущей жизни сохраним, и княжество выстоит. – А скажи, княже, – Тимофей перестал гладить бороду и поставил тяжёлый кубок на стол, – тебе самому это в голову пришло али надоумил кто? – Самому, – слегка растерялся юноша, – вот над рекой сегодня. Казначей поднялся, подошёл к князю, пристально посмотрел ему в глаза, потом опустился перед ним на колени и произнёс: – Слава Тебе, Господи! Слава! Дал Ты земле нашей достойного госпо́даря. Клянусь, княже, служить тебе верой и правдой! – Тут он вытащил из-за пазухи нательный крест, поцеловал его, вновь спрятал на груди, поднялся и, повернувшись к воеводе, добавил, – береги его, не дай Бог что с ним случится, я лично прослежу, чтобы с тебя шкуру спустили. Как поступать мыслишь, княже? Всеслав уже взял себя в руки и спросил: – На сколько хватит казны, если подати не собирать? – Вон ты что удумал! Ну, ежели его дружинники коней поберегут да есть поменьше будут, года на два должно хватить. Покойный князь, царствие ему небесное, когда детинец строил, поистратил, конечно, дедом твоим нажитое, но коровы были тучны. – Мыслю, нужно будет крестьян ото всех податей на этот год освободить, а боярам, вотчинникам[17] и слугам вольным[18], всем, кто мне крест целовал, это довести и запретить любые поборы на их землях под страхом потока и разграбления[19]. – А не круто берёшь, княже? – А иначе не выжить. У тех же, кто захочет после таких известий на вольный выход, людишки поперемрут, а потом ты, Ерёма, к ним с дружиной наведаешься и земли их в казну отойдут. Казначей снова убрал руку от бороды. – Мало этого будет, княже. – Мало, Тимофей Симеонович, мало, потому я о черкасах и вспоминал. Дорога к ним через нас идёт и другой вообще нет. Лишь фряги[20] морем могут что доставить. Мыслю заездное мыто[21] поднять, а что с этого наживём, то ратникам нашим передавать на кормление. Войны всё равно не миновать, так мы наших служилых людей поддержим. – А Идлань цепью перегородить не думал, княже? – снова подал голос воевода, – по ней много лодей, челнов да плотов мимо нас снуёт, пускай тоже делятся. – А скажи, Еремей Алексеевич, – задумчиво глядя в кубок произнёс хранитель княжеской казны, – как там Сонюшинское княжество поживает? Их ногайцы ещё не совсем разорили? – Да как поживают, перебиваются помаленьку. Только орда на востоке появится, все сразу бегут в Сонюшин, запираются во граде и смотрят со стен, как избы да клети[22] горят. – А живут они по-прежнему на то, что с реки собирают? – Ну да, за проход берут да рыбу ногайцам продают, когда те на них войной не ходят. – Видишь, княже, – Тимофей подал знак виночерпию, – подождал, пока тот наполнит кубок, сделал небольшой глоток, довольно крякнул и продолжил, – Всякий гостевой[23] сплав по реке — и лодьи, и челны, и плоты — сперва в Сонюшине мыто оставляет, а уж что осталось, к нам везёт. Не то, чтобы это было несправедливо, но нам-то проку с того нет. – после следующего глотка он повернулся к воеводе, – а что, Ерёмушка, сонюшинские так конной дружиной и не обзавелись? Сколько у них ратников? – Десятка четыре да смерды с дубьём, когда набег. – А до них сколько ходу? – Остановись-ка, Тимофей Симеонович, – перестал ходить вдоль стола Всеслав, – то, что ты сейчас сказать хочешь, должно от князя исходить. Так сколько там до них, Ерёмушка? – Два дневных перехода[24], княже. – А мы можем эти переходы ночными сделать? Проснётся Сонюшин, а ему уже и врата вынесли. – Ежели сможем незаметно подойти, подожжём стены, а врата можно и не трогать. – Так слушай мою волю княжескую: до завтрашнего вечера собрать дружину в изгон[25]. Собирай втайне. Куда да зачем, не говори. Пойдём одвуконь[26]. Заготовь стрел достаточно и зелья для пожога[27]. Так-таки в набег… А пироги Палажка знатные делает, возьму ещё, пожалуй.

[1] 1407 от Рождества Христова.

[2] Традиционная восточнославянская верхняя распашная одежда из домотканого сукна, представляющая собой старинную разновидность кафтана.

[3] Красного.

[4] Здесь и далее сажень – примерно, 1,75 м.

[5] Парусно-гребные суда.

[6] Верхняя одежда, без рукавов, вид плаща или накидки.

[7] Укреплённая часть города, крепость.

[8] Так называли иностранных торговцев.

[9] Пасха

[10] В 1407 г. – 15 мая. Здесь и далее – по юлианскому календарю.

[11] Мф.10:42

[12] Вымышленная денежная единица, золотая монета, в ту эпоху, обычно – венгерский либо венецианский дукат.

[13] Мера объёма. 1 кадь жита = около 840 литров = около 230 кг

[14] Быт. 41:17-41

[15] Автохтонный народ Северного Кавказа, говорящий на адыгских диалектах абхазо-адыгской языковой семьи.

[16] Отсыл к четырём всадникам Апокалипсиса. Откр. 6:1-8

[17] Владелец вотчины (родового, наследственного земельного владения на Руси).

[18] Категория служилых людей, не связанных с князем строгой обязательной службой и обладавших так называемым «правом выхода»

[19] Форма наказания, когда преступник вместе с семьёй лишался всех прав и изгонялся, а его имущество разорялось соседями.

[20] Генуэзцы и Венецианцы.

[21] Ввозная пошлина.

[22] Хозпостройки.

[23] Торговый, купеческий.

[24] Один дневной переход – 25-30 км.

[25] Набег

[26] Когда всадник ведёт в поводу второго коня для смены, иногда, на ходу.

[27] Зажигательный состав на основе серы, смолы, бересты, масла и других легковоспламеняющихся компонентов.

2

2.

Полк собирался в дубраве, в двух верстах от стен, выходили с вечера по одному – по двое, дабы без слуху лишнего. – Я, княже, велел хворым да у кого конь не подкован в детинце на страже остаться, но полторы сотни набралось. – А пошто у тебя, воевода, полсотни коней боевых не кованы? Как воротимся, каждую седмицу[1] выводи дружину на двор конно и оружно, лично буду коней и доспех проверять. И у тебя тоже. Сам же меня учил, как дóлжно быти. – Грех мой, княже, оплошал пред тобою. Расслабились ратники мои, да и я доспех притупил. Вся вина на мне. – На тебе, Еремей Алексеевич, на тебе. Хорошо, что сейчас прояснилось и до беды не довело. Ты мне слуга ближний, но княжество в обиду не дам, время суровое идёт. В Сонюшине полон брать не будем. Продать не успеем, а кормить нечем, – князь решил, что строгости достаточно, – мы не землю под себя подводить идём, а разорение чинить. Надобно нам, чтобы града того там впредь не стояло. Потому коней, что на дворе найдёте, доспех ратный, казну и закрома княжеские вычистить и вывезти в нашу корысть. Людей простых, кои супротиву не чинят, разгнать. Тех же, кто нас оружно встретит, до единого на мечи поднять. А князя их с семьёю – как Бог даст, коли убежит, не ловить, встанет биться – тут уж чья доля. – Мыслю, княже, к рассвету будем на Коровьей Гари, там жилья вокруг нет, а деревья густо растут. Места не гиблые, но тихие. На днёвку станем и соглядатаев, что я в Сонюшин ещё вчера заслал, дождёмся.

Тем временем последние дружинники присоединились к рати. Огней не жгли, тишину нарушали лишь редкие всхрапывания коней. Князь выехал перед строем: – Други мои! Идём, куда велю, творим, что велю. На десницу[2] Божию уповаем.

Подъехал воевода и негромко произнёс: – По два коня в ряд, гуськом за мной. И лишь половинка луны, иногда проступающая в разрывах облаков, молча наблюдала за серой змейкой из людей и животных.

Вёл себя Всеслав на людях подобающе, всё же его со младых ногтей готовили править. Деда он почти не помнил, образ крепкого седого старца, к которому его иногда подводили, был каким-то смутным и расплывчатым, сильнее в памяти отпечатались похороны, когда его при большом скоплении народу вдруг кто-то поднял на руки и поднёс ко гробу для последнего поцелуя. Он тогда так испугался, что зажмурил глаза и не увидел дедова лица. Ребёнком он был поздним, родился, когда отцу уже перевалило за тридцать. Брат и две сестры умерли во младенчестве, ещё до его появления на свет, а после княгиня родить уж не могла, да и преставилась, когда ему было десять. Князь больше жениться не стал, а Еремею велел глаз с наследника не спускать, чтобы род не прервался. Как в седле сидеть статно да как перед войском речь держать, Ерёма его на примере отца обучал. Отец же раз в одну-две седмицы призывал сына к себе и рассказывал, что он над народом не просто так поставлен, а на то воля Господня и нужно обязательно это доверие оправдать, потому как нет никого меж князем и Богом, не на кого, кроме дружины, надеяться и ответ держать придётся напрямую. Так же и грех за всё княжество на себя брать нужно, когда людей убивать приходится. Не ратник грешник, а князь, что его вооружил и на рать направил. Именно эти слова отцовские он сейчас обдумывал, ведь изгон этот неправедный, если пристально поглядеть. Такого же православного соседа приходится разорять, чтобы своей земле пользу принести. И идут, аки тати[3], ночью. Без вызова на брань[4]. Первое воинское дело и таким получается. Но нет сейчас ни времени, ни возможности для долгой войны с осадой или же для красивой битвы в чистом поле. Рога тощих коров уж из Идлани показались.

Путь лежал в обход селений и любого жилья. Под утро, высланный Ерёмой разъезд принёс весть о том, что до Коровьей Гари меньше двух вёрст и там как раз есть подходящая по величине поляна. Так что рассвет застал ратников лежащими вповалку на свободных от остатков снега клочках земли.

– Вели слово молвить, княже. Воевода с князем от неожиданности схватились за ножи. С ближайшего к ним дуба спрыгнули двое в крестьянской одежде. – Чтоб вас, окаянные! Лазутчики мои это, княже. – Ну молви, человече, – отозвался князь.

Нескладный детина с рыжей всклокоченной бородёнкой подошёл поближе и начал рассказывать: – Град, княже, на холме стоит, над водою. Деревянный, о трёх углах. Длинная стена – саженей двести, вдоль реки идёт, вторая – саженей сто, в ней врата, третья – саженей сто пятьдесят-сто семьдесят, под ней склон холма крутой, обрыв прям. – Лазутчик нагнулся, вырвал несколько пучков травы, утоптал землю, взял в руку сучок и принялся изображать увиденное, – на каждом углу вежа[5], у той стены, что над обрывом – ещё две, у той, что с вратами – над ними. Во граде четыре десятка ратников. Выходят на караул очерёдно. Два десятка службу несут, два десятка отдыхают. Сейчас все на длинной стене. За рекой следят, чтобы мыто мимо не проплыло. Служить ленятся, некоторые на стенах спя́т, особенно, ночью. У каждого меч, копьё, щит. Броней[6] без нужды не носят. Врата на ночь запирают. Засов мощный, створки из толстого дуба. На подворье – храм Божий, княжеский терем, конюшня да гридница[7], всё из древа. Храм стоит на камне. Посада[8] али слободы при граде нету, дворня по клетям при тереме обитает. Дозволь, княже, теперь Нечаю добавить. – Подходи ближе, Нечай и добавляй, что ведаешь.

Второй соглядатай, комкая в руках шапку, вытянул руку в сторону восходящего солнца. – Вон тама дозор у них первый, версты три отсюда. Я случайно наткнулся. По дровяной куче заприметил. Сами дозорные на большом дубе сидят, там прогалина широкая перед ним, а под деревом дрова вот эти, чтобы зажечь, коли лихо какое. Дозорных трое. Один службу несёт, один спит, один кашу варит. А ближе ко граду, версты за три от ворот ещё дозор такой же, но там уже вежа во поле стоит, вокруг деревьев нет. Есть и другие вежи, но вдалеке. Дым да огонь заприметят, а ратников впотьмах не разглядят. – У нас на пути, сталбыть вот этот дозор на дубе и одна вежа во поле? – уточнил воевода. – Да, Еремей Алексеевич, так и есть. – Ладно, ты, Нечай, спать иди, но недалече, вдруг ещё понадобишься. А ты возьми с собой кого хошь да воротись во град. Мы на заре его брать хотим, коли управишься охрану над вратами порешить, ответь на крик кукушки дважды по два.

– Что думаешь, воевода? – Думаю, что ко вторым петухам нужно всем полком у этой вежи быть. А перед закатом ближайший дозор на ножи поднять. Там главное – к дровам дозорных не допустить и уйти никому не дать. – Не поздно перед закатом-то? Целый день впереди. А вдруг конь заржёт? – А вдруг их сменять придут али еду подвезут. Коня-то за три версты[9] могут и не услышать, мертвецы же у дозорного огня точно всполошат. А ежели вырежем и тех, кто придёт, их во граде до ночи хватятся. – Уговорил, речистый. Ты стражу выставил? – Да нешто я, княже, дважды за день оплошаю. – Вели им любого, кто приблизится, калика ли перехожий, бабка ли с внучкой лыко драть пошли, рубить на месте. Вот сей же час обойди всех и поведай княжье слово, а я вздремну.

Храп полутора сотен глоток не привлёк внимания дозорных и крестьянам местным повезло – никого злая доля в лес не понесла. Поели холодной каши и хлеба, чтобы не разводить костров, и к вечеру четверо дружинников с Нечаем во главе двинулись к чужому дозору.

Нечай пошёл просто на дозорных, как беззаботный путник, возвращающийся в град. Дозорные признали в нём давешнего прохожего и, ничего не заподозрив, завели с ним разговор, где, мол, был, что видел. Личный воеводин соглядатай отвечал обстоятельно, в красках расписывая, как полдня просидел на дереве, спасаясь от медведя, на которого наткнулся во-он за тем пригорком: «Медведь-то об эту пору коренья роет да муравейники потрошит, а нету ничего, ещё, гляди, снег не везде сошёл». Пока в начинающихся сумерках сонюшинские решали, как быть, вдруг и к ним медведь пожалует, ратники ползком преодолели с двух сторон прогалину и замерли саженях в пятнадцати от кучи дров. Услышав, как дважды по два раза прокуковала кукушка, Нечай поднял вверх руку. Дозорные так и полегли с вопросительным выражением на лицах, чего ты, мол, руками машешь? Одному стрела пробила шею, другому вошла точно в глаз. Третьего, спящим в шалаше, порешил через пару мгновений лазутчик. Он вытер нож о свалившегося с дерева дозорного и подал знак ратнику, чтобы кукушка могла звать остальное войско.

Пока выреза́ли дозор, воевода возвестил рати волю княжью – град пожечь, полон не брать, безоружных не бить. – Вяжи коням храпы[10], други мои, да трогай помалу.

Перед вторыми петухами полк стоял в ста саженях от опушки леса, примыкающего к полю со сторожевой вежей, по которому уже полз Нечай с подружием.

Дозор сей впал в великое небрежение. Спали все. Тех, что на земле, порешили разом, а третий посапывал, аки дитя, укрывшись от ночного ветерка за сплошным заборолом[11] вежи и снизу был не виден. Лазутчик знаками велел четырём стрелкам наложить стрелы на тетивы да навести луки на вершину, после чего сильно стукнул ногой по лесенке, дозорный в испуге выпрямился и был пронзён сразу в четырёх местах.

Почему знак подавали кукушкой? Да кто впотьмах разбираться станет, что птица эта не ночная. Зато уж больно хорошо у нечаевских воинов куковать получалось.

Поводные кони с кошевыми людьми[12] остались в лесу. А весь полк вскоре стоял вокруг вежи. Ратники под тихий перезвон тысяч железных колец надевали кольчуги. Кроме двух десятков. Эти взяли лишь сосуды с зельем, луки да колчаны со стрелами. К третьим петухам они уже лежали у дороги в ста саженях от ворот, тогда как полк, стоящий в поле за версту, ждал условного знака. По уговору, если кукушка из крепости ответит, нужно было, подойдя без опаски, облить врата и стену зельем, дождаться, когда с той стороны откинут засов, поджечь и держаться, пока полк, увидевший огонь, эту версту проскачет. Ежели кукушка промолчит, обливать и поджигать придётся закрытые ворота, причём, скорее всего, караул уж в готовности стоять будет да из луков в них целить. Тогда выпустить несколько горящих стрел вверх, чтобы воевода готовился к приступу.

Кукушка с надвратной вежи ответила. Дважды по два раза. Сто саженей пробежали вмиг, добротно облили полотнища ворот да брёвна стены и снова закуковала блажная ночная птица, отодвигай, мол, засов. Не успели трижды выдохнуть, как в тишине раздался деревянный скрип и вместе с ним крик: «Измена!» Зелье вспыхнуло сразу, но со стороны длинной стены уже бежали стражники и летели стрелы. Одна из них впилась в спину рыжебородого соглядатая, бывшие с ним двое дружинников благополучно выскочили. Теперь двум десяткам нужно было не дать страже закрыть пылающие врата. Откинув подальше в сторону бревно засова, лучники, молясь, чтобы хватило стрел, держали на расстоянии сонюшинских ратников. Но в граде уже поднялся переполох. Челядь[13] высыпала на двор и в отблесках разгоревшегося на всю высоту стены с надвратной вежей пламени замелькали белые рубахи дворовых девок, визжащих: «Пожог! Горим!» И тут раздался топот сотен копыт и брязг железа, во двор, сбивая с ног и рубя всех, кто подворачивался, начала влетать кованая рать. Полтора десятка стражников остались на приречной стене и сыпали оттуда стрелами, несколько коней уже метались по двору обезвершенными, один хрипел от боли, лёжа у крыльца княжеского терема с торчащим в шее копьём.

Воевода велел трубить отбой. Полк вытек через пылающие врата на дорогу и встал дугою в поле.

– Дождёмся, княже, пока солнце взойдёт. Мы так сами своих порубим. Сейчас развиднеется, пеши пойдём да пожжём стену эту приречную вместе с караулом и всё, что там ещё осталось. Глядишь и дворня разбежится, чтоб под ногами не путалась.

– Добро, Еремей Алексеевич. Они уж никуда не денутся. Мыслю, нет больше Сонюшина.

[1] Семь дней (неделя)

[2] Правая рука

[3] Как воры.

[4] На бой.

[5] Башня.

[6] Индивидуальное защитное облачение из металла.

[7] Помещение для гридей, казарма.

[8] Часть города, находившаяся за пределами крепостных стен.

[9] Здесь и далее – около полутора километров.

[10] Чтобы незаметно пройти мимо вражеских постов, коням туго перетягивали ноздри. Это не давало животным громко фыркать или ржать.

[11] Сплошное защитное ограждение.

[12] Те, кто берёт на себя заботу о конях, не участвующих в битве.

[13] Слуги, дворня.