Всем людям и Небесам

Глава 1

Что такое «смешанное чувство»?

Пожалуй, что впервые в жизни Франческо ощущал это в полной мере. Для простого банкира вроде него величайшей честью было принимать в своем поместье представителя высокой знати. Можно было подумать, что семья Атти удостоилась высочайшего внимания.

А с другой стороны — тиран Римини Сигизмондо Малатеста был известен своим крутым нравом, и попадаться ему на глаза — значило постоянно ходить по краю.

По тонкой грани между вознаграждением и страшной гибелью.

— Господин, для нашей семьи честь принимать вас у себя, и…

Тиран не удостоил его и взглядом.

— Соберите все свое семейство, синьор Атти. Немедленно.

Старый банкир сходу почувствовал, что не стоит ждать ничего хорошего от этого требования, — и оказался прав. Окинув взглядом его супругу, сыновей и сестер, Сигизмондо спросил сходу:

— Где она? Где ваша дочь?

Франческо поспешил поклониться:

— Господин, Изотте нездоровится, и…

Договорить он не успел. Отшвырнув его в сторону, Сигизмондо направился вглубь дома, и тщетно Франческо пытался остановить его.

Лежавшая на кровати в своей комнате, Изотта слабо шевельнулась при появлении гостя, но не смогла подняться. На первый взгляд она могла показаться целой и невредимой: не желая, чтобы соседи обсуждали скандал, отец не бил ее по лицу. Но наметанным взглядом опытного воина Сигизмондо сразу же заметил: под одеждой на ней нет живого места.

— Господин, моя дочь поступила необдуманно и непочтительно, — попытался объяснить Франческо, — Она вступила в внебрачную связь и опозорила честь семьи. Я преподал ей урок, и…

Он запнулся под ледяным взглядом тирана.

— Я немедленно забираю её в свою резиденцию. А этого… избейте и заприте. Мы решим его судьбу позже.

— Прости меня.

Это были первые слова, что сказала Изотта, когда поминутно кланяясь, выписанный из самой Тосканы лекарь покинул покои.

— Прости… Я потеряла ребенка. Твоего ребенка.

Всевластный тиран, пред которым трепетала вся Романья, порывисто схватил её за руку и прижался губами к её запястью.

— Да разве ж это твоя вина? Это я виноват. Я виноват, что не пришел вовремя.

— Ты не мог знать, — мягко ответила девушка, — Ты не мог знать, что отец узнает раньше, чем ты найдешь повод забрать меня в свою резиденцию. Я сама не понимаю, как…

— Значит, рассказали ему, — вздохнул Сигизмондо, — И он…

Тиран запнулся, не решившись сказать, как обошелся банкир с родной дочерью.

— Почему ты не сказала ему, чьего ребенка носишь? Если бы он знал, что ты моя… Он не посмел бы поднять на тебя руку.

— Но вся семья и прислуга услышали бы, — ответила Изотта, — Они услышали бы, и у тебя были бы проблемы. Я не хотела, чтобы ты…

— Разве это важно? — прервал её Сигизмондо.

— А как же иначе? — растерялась девушка, — Церковь… И Сфорца…

Репутация. Союзы. Политика. Когда-то он считал все это важным.

Ровно до того дня, когда нес ее на руках, избитую до полусмерти собственным отцом.

— Я справлюсь с любой угрозой, — ответил тиран, — Единственное, с чем я не справлюсь… это боль от потери тебя.

Он отвернулся.

— Мы ошибались с самого начала. Я… проявил малодушие. Но теперь я знаю, что нужно делать.

Salve iterum cunctis praelata Isotta puellis,

maxima nata tuis gloria temporibus,

deliciae merito ducis et solatia nostri,

laudibus est cuius iam mea musa minor.

Quae tibi iam forma, iam vita moribus arte

quaeve tibi ingenio par erit Italia?

Tyndaris illa quidem specie tibi, carmine Sappho,

Penelope cedet moribus ipsa tuis.

Ausa es tu rerum scitari femina causas

verbaque Socraticis vix adeunda viris.

Nunc primum, fateor, perfecto carmine sensi

deficere ingenium, docta puella, meum.

Et poteram, nisi nostra tuo sententia lussu

cogatur, tanto conticuisse loco.

At quoniam sic diva iubes, ego iussa subibo:

nam parere meum est, imperitare tuum.

Malo tibi ignarus rerum quoque, diva, videri,

quam minus ah votis moriger esse tuis.

Улыбался тиран Римини, слушая, как читает поэт свое последнее творение перед всем двором. Когда же Базинио де Парма закрыл черновик и почтительно поклонился, Сигизмондо Малатеста зааплодировал:

— Браво, браво! Ты не разочаровываешь меня, мой старый друг!

Переведя взгляд на сидевшую рядом с ним девушку, он поинтересовался:

— Тебе нравится?

Изотта улыбнулась слегка смущенно, поправляя платье, слишком роскошное для дочери банкира:

— Я не очень хорошо знаю латынь. Но в этих стихах… В них чувствуется жизнь. В них чувствуется душа.

— Естественно, — просиял тиран, — Ведь души всего этого города принадлежат мне. А моя душа — принадлежит тебе.

Вновь переведя взгляд на поэта, он приказал:

— Наградите его по достоинству. Так же, как Требанио, Порчелло и всех, кто достойно воспевает мою возлюбленную.

Улыбнувшись, он оглядел собравшихся. Хоть и проведший две трети жизни в военных походах, Сигизмондо Малатеста слыл покровителем искусств, и лучшие поэты Романьи искали его дружбы.

— Я хочу, чтобы все стихи, написанные в её честь, переписывались и распространялись. Хочу, чтобы вся Романья, нет, вся Италия воспевала красоту и добродетели Изотты дельи Атти. Хочу, чтобы эти стихи были посланием всем людям и Небесам о нашей любви.

— Распутство!

Без спроса выступил вперед посланник от Папского престола. Командующий гвардией взялся было за шпагу, но Сигизмондо жестом остановил его, позволяя продолжать:

— Сигизмондо Малатеста гневит Господа! Призывая Небеса в свидетели, он открыто заявляет о том, что живет во грехе и блуде с девицей Изоттой дельи Атти! Если так продолжится, неисчислимые бедствия обрушатся на Римини, как на Содом и Гомору!

Тиран слушал его — и улыбался, как будто бы слушал сейчас еще одни стихи.

— Браво, браво, — сказал он, — Ваше выступление, хоть и не столь поэтично, как выступления ваших предшественников, выполнено с такой страстью, с таким огнем… и что приятно, на чистом итальянском.

Посланник побагровел от гнева.

— Сигизмондо Малатеста! Ты понимаешь, что я только что сказал?

— Понимаю, — охотно кивнул тиран, — И знаете, синьор, определенное здравое зерно в ваших словах все же есть. С грехом и блудом пора заканчивать. Передайте своему господину, что я буду рад видеть его на своей свадьбе — сразу же, как маэстро Альберти завершит строительство семейного святилища.

— На свадьбе?..

Посланник нахмурился.

— При здравствующей жене ты собрался брать вторую? Это…

— Ну что вы, я что, по-вашему, магометянин? — прервал его Сигизмондо, — Вы, возможно, не в курсе. Моя супруга, Полиссена Сфорца, трагически утонула в пруду.

— Я ничего не слышал об этом, — еще сильнее удивился посланник, — Когда это случилось?

— Завтра.

— Я не люблю тех, кто нарушает договоры.

Именно этими словами приветствовал Сигизмондо Малатеста свою супругу во время ночной прогулки.

— Когда наши семьи заключали союз, мы договорились. Наш брак — чистая политика. Никаких личных чувств.

— Однако я должна дать вам наследника, — возразила Полиссена, — Не из чувств. Из долга перед династией.

Он покачал головой:

— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть. Мы оба знаем, что я говорю не об этом.

Перед холодным взглядом тирана трепетали все.

— Я знаю, что это вы. Вы дали понять Франческо дельи Атти, что его дочь забеременела вне брака. Именно тогда, когда один из слуг нашептал вам, что я готовлю почву для её переезда в резиденцию.

— Что ты готовишься поселить свою шлюху в соседних покоях, — почти прошипела Полиссена, — Что она родит тебе бастарда, и ты сделаешь его наследником.

— Я настоятельно не рекомендую вам говорить о ней таким образом, — припечатал он, в неосознанности коснувшись рукояти кинжала.

— А разве это не правда?! Она безродная, но теперь одета дороже, чем я! Почему? Только потому что тебе нравится спать с ней! Это и называется — «шлюха»! Женщина, которая не знает своего места!

— Не знает своего места?

Сигизмондо хмыкнул.

— Тогда это слово применимо и к тебе. Ты перешла черту, Полиссена. Ты убила моего ребенка.

— Твоего бастарда!

Полиссена расхохоталась, и глаза её пылали неуместным весельем.

— Ты думаешь, сын безродной девки хоть что-то значит. Так вперед! Расскажи это семье Сфорца! «Дорогой тесть, я хочу разорвать союз из-за того, что какой-то банкир проучил свою дочь»! Скажи это, и над тобой будет смеяться весь Милан!

Сигизмондо покачал головой:

— Ты так и не поняла одну простую вещь, Полиссена. Здесь не Милан. Здесь Римини.

Взвизгнула женщина, одним толчком сброшенная в холодную воду. Лицо её исказилось бешеным гневом:

— За такое унижение отец…

Тиран Римини не дал ей договорить.

Он надавил на неё сверху.

— Это не храм Господень.

Папа Римский Пий II осматривал свежепостроенный храм, и каждый взгляд на необычные иконы, на архитектурные решения в античном стиле, заставлял его хмуриться.

— Это не храм Господень, — повторил он, — Это языческое капище.

Сигизмондо улыбнулся:

— Зато это красиво. Обратите внимание на фриз. Это моя особая гордость.

Терзаемый самыми мрачными предчувствиями, Пий II внимательно оглядел фриз с буквами SI.

Это сочетание встречалось в храме неоднократно.

— S — это ведь «Сигизмондо», — не столько спросил, сколько констатировал он.

Тиран Римини довольно закивал:

— Да. А I — это «Изотта». Когда мы умрем… нас похоронят здесь вместе. И по моему приказу на её саркофаге напишут: «Divae Isottae Sacrum». Святилище божественной Изотты.

Папа Римский содрогнулся от подобного богохульства.

— Ты рассорился с Сфорца, — указал он, — И теперь бросаешь вызов мне. Ради чего?

Какое-то время тиран молчал.

— Скажите мне, Ваше Святейшество, — спросил он наконец, — Если Бог есть любовь. То почему он сотворил мир так, что люди смешивают любовь с позором?

Пий II не нашелся сходу что ответить. Зная не первый день этого циничного наемника, он меньше всего ожидал услышать такой вопрос.

А Сигизмондо продолжал:

— Когда-то я тоже так считал. Отец Изотты избил её ради чести семьи. Ради чести семьи он убил моего ребенка. И я подумал: какого черта? Любовь — это не позор. Любовь — это Бог.

Его глаза сверкнули фанатичным огнем.

— Я создал этот храм, Ваше Преосвященство. И посвятил его своей любимой. Потому что я не намерен больше никогда стыдиться своей любви. И я хочу, чтобы этот храм стал посланием об этом всем людям и Небесам.

— Бог покарает тебя, Сигизмондо, — только и смог сказать Папа Римский.

В ответ на это тиран улыбнулся:

— В МОЕМ Римини Бог — это я.