Вселенная метро: Алхимик
Глава 1
Только стрела летит по прямой линии,
Человек и зверь не знают прямых путей
С тех пор, как они когда-то свой рай покинули,
Чтобы тесный мир (что многих пустот пустей)
Наполнить телами, страстями, криком –
В однообразии многоликом.
Дозорный костер потрескивал, рассыпал искры, выплевывал маленькие щепочки, попадая на одежду расположившихся вокруг людей. Говорил Ферзь — здоровенный мужик, весь заросший темным жестким волосом. Он сидел на проржавевшем рельсе, скрестив ноги. Подле него лежал патрульный автомат с прикрученным проволокой фонарем, кожаная сумка и фляга. В свете костра автомат поблескивал вороненым стволом, тщательно смазанным свиным жиром.
— Заделать к чертям, — сказал Ферзь, сплевывая в костер. — Заделать — и конец проблеме! Не понимаю, че Семеныч тянет. Не заделаем, скоро все тут передохнем.
Собеседники Ферзя угрюмо молчали. Во-первых, начальник караула был не так уж и неправ: действительно за последний месяц проблема, которая поначалу казалась ерундовой, выросла и превратилась в угрозу всей станции. Во-вторых, Ферзь пользовался в народе не самой располагающей к протестам репутацией. Вспыльчивый и вечно озлобленный, начальник охраны был участником, а зачастую и зачинщиком подавляющего большинства свар и драк, то и дело случавшихся на станции. А уж если дело доходило до драки, то здоровенные волосатые кулаки быстро отбивали у любого охоту хоть в чем-то перечить их обладателю. Про это помнили. Помнили также громкое дело, когда около года назад Ферзь до смерти избил шмыгаря (курьер, носящий товар между станциями), пришедшего с Белорусской без ферзевого заказа. Оно, конечно, парень сам был виноват. Никто не верил, что он бросил сумки, убегая от «зеленого призрака», как он тогда говорил. Призрак — в этом почти никто не сомневался — был выдумкой, которых в подземельях ходило великое множество. Никто из стариков призрака не видел, хотя болтали про него много. Скорее всего, парень просто решил сэкономить пульки, полученные от покупателя, а тому сказать, что вот, мол, форс-мажорные обстоятельства стали причиной пропажи. Подобное мошенничество встречалось во всех многочисленных шмыгарских службах, которые курсировали по метро. Однако парень поступил опрометчиво, потеряв именно ферзевый заказ. Черт знает, что там было, в этом заказе, — только Ферзь напрочь сошел с рельсов — ударил паренька по голове, а когда тот упал, еще и ногами добавил. А парень — даром что здоровый лось — возьми да помри. Ферзя судили. Другого кого враз расстреляли бы — законы на станции суровые. Но Ферзь есть Ферзь. Он один из немногих, в прошлом прапорщик, заботился о станционном арсенале. В метро такие специалисты были, как и сталкеры, на вес золота.
Наконец тишину нарушил Алексеич. Это был мужик лет шестидесяти, когда-то крепкий, но уже потихоньку сдающий из-за радиации и скверной жратвы. По закону станции, он имел право не участвовать в дозорах, но частенько ходил добровольно, потому что любил посидеть у костра, потрепаться и выпить мутной сивухи, которую нелегально гнали на всех станциях в чудовищных количествах, несмотря на самые жесткие меры, которыми грозила бутлегерам администрация. Конечно, в северный туннель он в дозор не ходил, потому что именно оттуда ползли пауки — та самая проблема, вокруг которой в последнее время вертелось большинство разговоров.
— Заделать — значит отрезать северную ветку, — Алексеич глотнул из засаленного кожаного бурдюка, закашлялся. — На межстанционный закон всем плевать, ты прав. И северянам в первую очередь. Но шмыгарский цех поднимет шум. А если купцы проплатят вольницу? У нас тогда проблемка похлеще пауков будет. Кроме того, Ферзь, ты прекрасно знаешь, что пауки ползут не только из туннеля. За последнюю неделю заделали уже три трубы. А сколько их еще?
— Вольницу? — Ферзь презрительно скривился, — Это кого же? Сопляков, которые называют себя Гончими? Или тех засранцев, которые от самих же северян в прошлом годе драпали? Да если даже со всего севера соберут эту твою вольницу, я против них ополчение не поставлю. Патрулей хватит, потому что эти вояки тока пердеть слаженно умеют.
— Дурак ты, Ферзек...
Один из патрульных, казалось, спавший, неожиданно поднялся, присел к костру, и стало видно, что это девушка. Светловолосая, с не очень правильным, но запоминающимся лицом. Девушка зевнула, грациозно потянулась. Мешковатая мужская куртка почему-то не только не скрыла гибкости этого движения, но даже неведомым образом подчеркнула.
— Ферзек-дурачок, — девушку определенно не интересовало, почему лицо начальника охраны стремительно багровеет, — надо, дружок, уметь видеть немного дальше своего носа.
— Заткнись, шалава!
— Тут дело не в вольнице, а в бабках, понял? Шмыгари — это только начало. По северной ветке караваны идут, наемники, экспедиционные отряды и сталкеры. Если мы проход заделаем, то через месяц знаешь чего будет?
— Заткнись сказал! Закрой хлебало, пока я тебе его не закрыл! От баб, када они рот открывают, одна тока польза может быть. А при той пользе особо не потреплешься — рот занят. Ишь умная выискалась! Может, тебя в совет надо? Чтоб ты там умничала и политику выделывала?
— Ну, вот видишь, Ферзек, ведь можешь, если захочешь, и умное сказать. Я свою карьеру с тебя начну. Совет тебе дам хороший: ты если своего ума не набрался, не стесняйся у других попросить.
— Ах ты тварь бесстыжая! — Ферзь вскочил на ноги.
Девушка быстрым движением отодвинулась так, чтобы их разделял костер. Ферзь выхватил из рук Алексеича бурдюк, замахнулся. Внезапно лицо девушки побелело. Ферзь торжествующе ухмыльнулся. То, что ему вот так, запросто, удалось напугать наглую девку, несколько отрезвило его. Однако девушка вдруг вскочила и крикнула, одновременно указывая на что-то за спиной начальника охраны. Ферзь молниеносно развернулся.
Во тьму туннеля уходил широкий конус света от сигнального фонаря, выхватывая из мрака обломки ржавых труб и проводов, ветвящихся вдоль стен. И там, на границе света и тьмы, отчетливо нарисовалась высокая тощая фигура. Существо неторопливо и уверенно шло к костру. В его походке была странная, гипнотизирующая плавность. Девушка могла поклясться, что эти мягкие, тягучие движения были совершенно бесшумными, как у кошки. Хотя кто видел этих кошек? Говорят, на центральных станциях эти существа еще водятся, да только мало ли что говорят. Человек — а теперь все патрульные хорошо видели, что это был человек — подошел уже достаточно близко, чтобы можно было хорошенько его рассмотреть. Он был очень худ и оттого казался высоким, хотя росту был самого обыкновенного. Ферзь, к примеру, был выше, а уж в плечах шире раза в полтора. Темные волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая глубокие залысины. Кожа была сухая и какая-то выцветшая, будто бы старческая, однако же видно было, что пришелец вовсе не старик. На длинном и узком лице резко выступали скулы. Темные пигментные пятна на лбу выглядывали из-под повязки, надвинутой почти на самые глаза. Одет пришелец был в кожаную куртку, через которую было перекинуто крест-накрест два широких ремня с нашитыми карманами. В свете фонаря девушка различила тусклый блеск, который отбросило содержимое одного из карманов, однако разглядеть, что это было такое, ей не удалось. Незнакомец продолжал идти как ни в чем не бывало. Когда до костра оставалось шагов пятнадцать, Ферзь, державший свой автомат наизготовку, хрипло крикнул: "Стой!". Незнакомец остановился, и тут девушка наконец разглядела, что было в карманах на ремнях, а также на поясе пришельца — бутылочки. Маленькие плоские бутылочки темного стекла. Однако не успела она удивиться такой необычной экипировке незнакомца, как вдруг заметила что-то совершенно невероятное. Комок застрял у нее в горле. Рядом шумно выдохнул Алексеич. Повязка была не над глазами незнакомца. Она была на глазах. Ночной гость был слеп и, однако же, в одиночку путешествовал по туннелям метро. Это было что-то невероятное. То есть, в принципе, в туннелях такая тьма, что там и видеть особо нечего. А все-таки даже привычные ко многому шмыгари не полезут в туннель без тусклого налобного фонарика, питающегося от хитроумной динамо-машины, которая использует энергию человеческих шагов. Ферзь, разглядев, что к чему, слегка опустил дуло автомата.
— Чего надо?
Незнакомец как-то странно повел головой из стороны в сторону, потом сказал:
— Хочу переночевать у вас в гостевой, патрульный.
Голос у него был сильный, звучный.
— По ночному времени прохода на станцию нет. Проваливай, бродяга!
— Ферзь… — шепнула девушка.
— Заткнись, последний раз говорю, — прошипел тот. — Будешь перечить начальнику патруля при исполнении, поступлю с тобой по уставу, поняла, стерва?
— Так что же, прикажешь мне идти обратно в туннель, добрый человек?
— Мое какое дело? Хочешь пройти — гони пошлину.
— За что же?
— Ты дурочкой-то не прикидывайся. Идешь ночью, после отбоя, на себе несешь какие-то склянки. Стало быть, контрабанда. Не знаю, что там у тебя в этих склянках, однако сдается мне, не вода.
— И верно, не вода.
— Вот я и говорю. Значит так: треть этих своих дегустраций оставишь тут — тада проходи. А нет — проваливай.
— По твоему дыханию, солдат, я заключаю, что тебе на сегодня уже хватит дегустаций.
— Чево-о?
— Кроме того, — спокойно продолжал ночной гость, — в межстанционном уставе четко сказано: если человек, пришедший на станцию в ночное время, не представляет угрозы, патрульный обязан пропустить его за охраняемый периметр между внешним и внутренним кольцом охраны. Как видите, у меня при себе никакого оружия нет.
— Ввиду действующего военного положения, станция руководствуется собственным уставом, согласно которого пропуск на станцию всяческих бродяг и подозрительных типов остается на усмотрение старшего офицера патруля. Проще говоря, бродяга, либо гони пульки, либо ночуй перегоне. Только так, чтоб я не видел.
Девушка презрительно фыркнула. Никакого военного положения на станции не было, Ферзь просто решил по-сволочному обобрать пришельца. Однако возражать она не посмела. Ферзь, тем временем, отложил автомат, подошел к ночному гостю поближе.
— Хотя поглядеть на тебя, оборвыша, — сразу ясно, что никаких пулек у тебя нет. От таких, как ты, бродячих сказителей, прорицателей и прочих бездомных попрошаек никогда никакой пользы. Одни проблемы. А вдруг ты какую заразу принес? Давай-ка, проваливай — пока по-доброму прошу.
Незнакомец вновь странно повел головой из стороны в сторону. Девушка, внимательно разглядывавшая его, вдруг заметила странные перчатки на его руках. Сделанные из тонкой кожи, без пальцев, они были снабжены какими-то утолщениями и металлическими клепками. Внезапно странное предчувствие закралось в ее душу. Ферзь явно рисковал, приближаясь к незнакомцу так близко. Не смотря на то, что на фоне огромного начальника патруля пришелец выглядел щуплым, слабосильным стариком, в его спокойной и расслабленной позе ей на миг почудилась скрытая, до времени спящая сила, которая, словно сжатая в пружину змея, готова в мгновение ока нанести молниеносный удар. Ферзь явно не замечал этого, сбитый с толку слепотой и безоружностью пришельца.
— Ну, че встал? Пшел прочь, шпана!
Девушка сглотнула. Она уже знала, что произойдет в следующую секунду. Ферзьшагнул к незнакомцу и сильно толкнул его в грудь обеими руками. Вернее, попытался это сделать. Разглядеть движение незнакомца не удалось никому из сидящих у костра. Ферзь, чуть было не потерявший равновесие, споткнулся и сделал несколько неловких шагов в глубину туннеля. Незнакомец, невероятным образом извернувшись, оказался у него за спиной. Рассвирепевший начальник охраны развернулся. По его глазам, превратившимся в щелочки, девушка поняла, что шутки кончились. Мягким шагом, слегка раскачиваясь, Ферзь двинулся на противника. Тот спокойно стоял к нему вполоборота. Ферзь неожиданно резко сократил дистанцию, ударил. Он должен был попасть. И не попал. Удар пришелся в пустоту. Откуда-то сбоку внезапно возникла рука пришельца, схватила Ферзя за запястье, крутанула, и в следующий миг тот оказался на земле. Он выругался, хотел вскочить, но пришелец нагнулся и сделал рукой какое-то сложное движение. Что-то щелкнуло и на мгновение кулак незнакомца, находившийся в нескольких дюймах от лица Ферзя, окутало облачко белого дыма. Секунду или две Ферзь ошеломленно таращился на пришельца, потом тело его как-то разом обмякло. В воцарившейся тишине туннеля отчетливо прозвучал глухой удар. Это голова начальника охраны громко стукнулась о бетонное покрытие пола. Звук неожиданно привел в себя остальных. Алексеич трясущимися руками потянулся к автомату.
— Нет нужды хвататься за оружие, — голос чужака был все так же звучен и спокоен. — Вопреки случившемуся, я не представляю угрозы ни для вас, ни для станции. Ваш начальник очнется через час-полтора с легкой головной болью. Если потребуется, можете связать меня, я не буду сопротивляться. Все, чего я хочу, это чтобы мне позволили дождаться утра на территории станции, после чего я незамедлительно ее покину. Я сожалею, что пришлось поступить именно так, однако ваш нервный товарищ просто не оставил мне выбора.
Вдруг в голове у девушки что-то щелкнуло, она поняла, кто перед ней, хотя никогда прежде ей не доводилось видеть этого человека, и все же ее удивило, что она догадалась только сейчас.
— Вы… — безмерно удивленный голос Алексеича явно указывал, что и он догадался, кого именно судьба привела к патрульному костру. — Вы — Алхимик, да?
Незнакомец чуть повернул голову. Девушка поежилась. Она вдруг почувствовала, что ночной гость видит ее. Не глазами, а как-то иначе. По спине побежали мурашки. Ощущение пропало также неожиданно, как и началось. Уголок рта пришельца дернулся, пополз в сторону и застыл на узком лице кривой, но вполне искренней улыбкой. Алхимик улыбнулся, а потом медленно кивнул.
***
— Паршивые времена настали, — тяжко проговорил Семеныч, заваривая в жестяные кружки грибной чай.
В палатке, кроме него и ночного гостя, не было ни души. В углу на столе стояла электрическая плитка и несколько жестяных банок. Полотно палатки чуть слышно шуршало от легкого подземного ветерка. Под потолком, закрепленная на трубе каркаса, висела лампа, укрытая самодельным абажуром. Сидели на старых, местами продранных тюфяках. Семеныч был высоким, крепким мужчиной. Коротко подстриженные волосы были совершенно седыми, хотя на вид ему можно было дать лет 40-45. Говорил он веско, с расстановкой, как и подобает Главе Совета станции, Хранителю ключей от гермоворот. Никаких ключей, разумеется, не существовало, просто именно так звучал полный титул сидящего перед ночным гостем человека.
— Паршивые времена настали, — повторил Семеныч, протягивая гостю кружку. — Хотя, говоря по совести, здесь под землей, никогда по-другому не было. И не будет.
Алхимик бестрепетно взял раскаленную кружку пальцами, понюхал содержимое, отпил и слегка поморщился.
— Дрянь, — кивнул головой Семеныч, — Известное дело. Удивительно, что эти помои пьют по всему метро. Мда… но все равно закупаем эту труху регулярно, ее по уставу станции пить положено. Дважды в день. Витамины все ж какие-никакие.
— Цинга?
— Не только. Из-за недостатка нормальной жратвы в метро больше людей мрет, чем от радиации. Спасаемся чаем, да вот еще в прошлом месяце водоросли завезли. Слышал про водоросли?
Алхимик кивнул.
— Центральная лаборатория, говорят, вывела, — продолжал Семеныч, — Закупили, оборудовали аквариум, все как положено. Лампы поставили. Да вот пока не растут. Однако я почему-то не сомневаюсь, что вкус у них будет еще паршивее. Но делать нечего, будем жрать. Чтоб не передохнуть. Человек — он ко всему приспособиться может.
Семеныч кашлянул, сплюнул.
— На север идешь?
Алхимик снова кивнул.
— Про пауков-то слышал?
— Слышал только, что патрульные болтали. Потом эта девушка…
— Ее зовут Соня. Славная девчонка.
— Угу. Она, пока меня провожала, успела немного рассказать. Давно началось?
— Вообще, в этой части метро пауки всегда жили. Да вот в последнее время их с севера целые орды прут. Наш ботаник говорит, что это не пауки вовсе, а какие-то фаланги или как-то так. Только нам что пауки, что фаланги — все одно — мерзопакость. Повезло еще, что не ядовитые. Кусаются, правда, больно, но обычно обходится без осложнений. Беда в том, что там, где эта дрянь проползет, потом начинает такой серенький налет расти, вроде мха или плесени. Так вот этот мох органику жрет с такой скоростью, что уж не знаем, что и делать. Дважды твари на склад проползали, и оба раза месячный запас жратвы к чертям собачьим. Чего только не пробовали. Сначала к ботанику приставали:давай, мол, решай вопрос по-научному. Так этот идиот наварил какой-то дряни и отравил все, до чего пауки не успели добраться. А паукам хоть бы хны. На днях вот закончили новый амбар. Подвесной.
— Яйца находили?
— Находили. В туннелях, а как же. Все, что нашли, — пожгли. Только ничего это не дало: как лезли, так и лезут.
Семеныч махнул рукой, отхлебнул чаю. Потом отставил чашку и вопросительно поглядел на Алхимика. Тот сидел, держа чашку обеими руками, словно впитывая исходящее от нее тепло.
— Знаю, что ты сейчас скажешь, — произнес он, наконец. — Думаю, не часто у вас глава совета ночью лично гостей встречает. Особенно, если эти гости на патруль напали и старшему офицеру по морде надавали. Думаю, значительно чаще такие гости в будке сидят. А если и видят главу совета, так только на суде. А то и перед расстрелом.
— Что ты Ферзю врезал, — Семеныч неожиданно ухмыльнулся, — за это я тебе даже благодарен. И не я один. К сожалению, чем хуже живет народишко, тем больше власти у таких подонков, как он. Естественный, едрить твою, отбор. Из животного царства вышли, в него, в конце концов, и вернемся. Но пока еще человека со скотиной равнять рано. А значит найдется управа и на выродков, и на другие напасти. Знаешь, как в сказках: поначалу взглянешь — всюду хреново. А потом — раз! — и найдется какой-никакой героишка, который царство-государство родное из говна вытащит. Ненадолго, конечно.
— Семеныч.
— Ну?
— Догадываюсь, что ты обо мне слышал, только это…
— Да не об тебе речь, парень. О людях я говорил. В сказках, оно конечно, всегда герой есть конкретный. А в жизни, если хреново, только сами люди и могут себя из дерьма вытащить. Не потерять человеческий облик окончательно — вот он где, настоящий подвиг-то и спасение от зла. И потому то, что я про тебя слышал, оно куда важнее, чем то, что ты сейчас собирался мне сказать.
— Почему же?
— Потому что сказка — это надежда, парень. И когда она исчезнет, круг замкнется. А когда он замкнется, не останется уже больше ничего. Только тьма, клыки, когти, кровь и смерть.
В палатке повисло долгое молчание. Наконец, Алхимик поставил пустую кружку на пол, повел головой.
— Утром пойдем к вашему ботанику, — сказал он. — Послушаем, что за фаланги такие. Может пригодиться.
***
Утро на станции выдалось шумное, возбужденное. Весть о ночном госте разлетелась мгновенно и обсуждалась во всех подробностях.
— Слышь-слышь, говорят, Семеныч его лично встречал.
— А то! Он же ж его и вызвал, Алхимика-то. Пауков травить.
— Как ты его вызовешь, дубина? Это тебе не шмыгарь!
— Говорят, он до недавнего времени под Ганзой ходил, да разошлись дорожки.
— Брехня. Никогда Алхимик под Ганзой не ходил.
— Да он что, правда слепой?
— Слепой-то слепой, а Ферзю так приложил, что тот до сих пор пластом лежит.
— Ха-ха-ха, так ему, козлу, и надо!
— Заткнись, дурак! А если Ферзь теперь — того? Кто будет ополчение собирать? Ты что ли?
— Да видел я Ферзя, он утром поссать выходил. Стыдно, вот и сидит дома.
— А говорили, отравил Ферзя газами какими-то. А, Соньк? Ты ж видела?
— Уйди с прохода, не видишь, тяжелое несу!
— Дай я донесу, а ты скажи!
Соня поставила на пол корзину с бельем, вытерла пот со лба. Вокруг нее тут же собрались слушатели.
— Ну неси. Да смотри, раскидаешь — сам будешь перестирывать.
Оживленно переговариваясь, толпа направилась к складам. Соня шла в центре и в пятый раз пересказывала ночные события. Люди крутили головами, задавали вопросы. Встречные, кому было не до разговоров, ругались, потому что жаждущая новостей компания здорово затрудняла передвижение.
Станция Аэропорт была двухуровневая. По меркам метро ее население было колоссальным: больше 150 человек народу, считая детей и стариков. Когда-то станцию сильно перестроили. Вместо традиционного мостика по периметру и подвесных складов надстроили целый второй этаж. Внизу почти вся территория была заставлена палатками, между которыми располагались узкие проходы, день-деньской забитые народом, спешащим по своим делам. Тогда же переделали освещение. Округлые своды были забраны белым отражателем, купленным у Ганзы за баснословные деньги. Ряды мощных ламп, светивших в потолок, поддерживались стальными фермами на стенах. В результате днем, когда лампы включались, станцию заливал ровный яркий белый свет. Такое решение не только позволяло нормально видеть, но и было чрезвычайно полезно для здоровья. Лампы имели слабое ультрафиолетовое излучение, благодаря которому местное население куда меньше, чем на других станциях, страдало от кожных заболеваний, грибка и авитаминоза. Пол второго этажа был сварен из арматурных решеток, а также оборудован световыми колодцами, но все равно освещение внизу было значительно слабее. Поэтому большая часть жилых палаток помещалась наверху, а внизу были службы, котельная, склады, мастерские и лаборатория.
Семеныч застал Алхимика за какой-то странной гимнастикой: тот сидел на полу, сплетя ноги в узел и, казалось, ничего не делал. Однако, приглядевшись, Семеныч заметил, что загадочный гость дышит в каком-то странном ритме. Не прекращая своего занятия, Алхимик жестом пригласил его войти. Начальник станции вошел в палатку и вежливо сел в сторонке. Три коротких вдоха, потом длинный плавный выдох — это странное занятие продолжалась еще минут пять. "Как это у него ноги не затекают?" — подумал Семеныч. Наконец гимнастика закончилась. Алхимик потянулся, сделал уже знакомое Семенычу движение головой и пружинисто поднялся на ноги. Они вышли из палатки. Начальник станции смущенно обернулся к гостю. Из рассказов очевидцев вчерашнего происшествия он помнил про удивительную способность гостя ориентироваться по звуку, однако в шуме, гаме и толчее, царивших на станции, об этом нечего было и думать. К тому же само передвижение здесь было весьма специфичным. То и дело надо было перелезать через самые разнообразные предметы: штабеля арматуры, ящики, свернутые канаты, катушки с намотанной тканью и проводами. Под ноги что-то падало, дорогу блокировали люди, идущие со склада или на склад, повсюду вертелись дети всех возрастов. В воздухе висела густая смесь звуков, состоящая из грохота молотков, шуршания полотна, криков рабочих, детского смеха, перемежавшегося детским плачем, топота и ругани. Семеныч думал как бы поделикатнее предложить гостю взять его за локоть, однако выяснилось, что это ни к чему. Выйдя наружу, Алхимик повертел головой туда-сюда и вдруг издал короткий резкий звук "р-р-р-а-а!", после чего повернулся и своим уверенным плавным шагом пошел в глубину станции, с легкостью лавируя между препятствиями. Семеныч опешил. Ночной гость шел по станции так, будто ходил по ней последние двадцать лет ежедневно. Он переступал через самые незаметные препятствия на полу и даже не думал спотыкаться. Семеныч так увлекся наблюдением за ним, что споткнулся сам. И скорее всего, упал бы, если бы Алхимик не поддержал его в последний момент.
— Как у вас много народу, — сказал ночной гость. — Больше сотни человек, да?
— Сто пятьдесят, — ответил Семеныч. — Около трех лет назад сюда переехало население станции Сокол почти в полном в составе.
— Почему?
— Там случилась катастрофа. Почти все источники воды вдруг стали сильно фонить. Многие умерли. Остальные быстренько перебрались на другие станции, в основном — сюда. С тех пор мы всегда монтируем счетчики рядом с каждым источником.
— И вы пустили?
— Я сам оттуда, — улыбнулся Семеныч. — Конечно, не обошлось без проблем. Но мы были богатой станцией. Многое из того, что тут есть теперь, было построено на деньги, которые мы принесли с собой. Например, свет.
Он замолчал, внезапно вспомнив, что уж свет Алхимик точно никак не может почувствовать. Тот некоторое время шел молча, потом вдруг проговорил:
— И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
— Что?
— Ничего. Судя по запаху, мы уже пришли.
Семеныч хмыкнул, хотя в последней догадке гостя не было ничего удивительного: от лаборатории и впрямь разило самыми разнообразными запахами, большая часть которых, к сожалению, не отличалась утонченностью. Семеныч откинул полог и, подавив желание зажать пальцами нос, вошел. Внутри палатки горел яркий свет. На широких, покрытых листовым железом столах, громоздилась всевозможная химическая утварь: колбы, реторты, тигли, стеклянные трубки, глиняные ступы и прочая дребедень. На отдельном столике стояло одно из главных сокровищ станции — старенький тринокулярный микроскоп. В углу погромыхивал допотопный перегонный аппарат. Запахи формалина и хлорки солировали в хоре, сильно ударяя в голову. Над микроскопом склонился маленький тщедушный человечек. Сняв очки и близоруко щурясь, он пытался на ощупь попасть стеклышком с очередным образцом в паз. Семеныч кашлянул. Человечек выпрямился, повернулся к ним и надел очки.
— А, это вы, Павел Семеныч. Что, опять жалуются? Но что же я могу сделать? Я же вам говорил, что нужно как-нибудь провести вентиляцию.
— Это наш главный научный работник, — представил Семеныч человечка. — Мы зовем его Фаустом, хе-хе.
— Кто это с вами? — человечек снова снял очки и стал интенсивно протирать их полой халата.
Алхимик прошел в глубину палатки и несколько раз цокнул языком в разные стороны. "Осматривается," — понял Семеныч.
— Здравствуйте, — человечек вежливо наклонил голову, хотя не мог не заметить повязки на глазах гостя. — Меня зовут Дмитрий Воронцов. Хотя Фауста, кажется, теперь избежать не удастся. Вы хоть, Павел Семеныч, знаете, кто такой Фауст? Читали, э?
Семеныч усмехнулся и представил гостя.
— Наслышан, а как же, — кивнул головой ученый. — Ну, то есть, наслышан о ночном происшествии. Притом я, кажется, единственный на станции слышал обе версии, поскольку в пять утра меня разбудил взбешенный Ферзь. Требовал провести полное медицинское обследование, потому что у него якобы после ночного инцидента волосы выпадать стали. Осматриваю ему голову и действительно — выдран здоровенный клок. Вне всяких сомнений, самим владельцем и выдран в приступе delirium tremens. Я дал ему успокоительное.
— Черт с ним, с Ферзем, — Семеныч коротко взглянул на молчащего Алхимика. — Мы к тебе, Фауст, за сведениями. Расскажи-ка нам, что тебе удалось выяснить о наших многоногих друзьях.
— Фалангах? Извольте… впрочем, разрешите сначала поинтересоваться: почему Алхимик? Прозвище? Или же хмм… действительно ищете философский камень?
— Фауст…
— Алхимиком меня прозвали на юге метро, — спокойно сказал ночной гость.
— Понимаю. Что ж, коллега, давайте суммировать знания. Раз Павел Семеныч привел вас сюда, значит именно вы взялись решать нашу проблему. А проблема самая серьезная, уверяю вас. Итак, полагаю, события последних месяцев вам уже известны, а потому я не буду на них останавливаться. Разумеется, существа, которых я назвал фалангами, не имеют никакого отношения к отряду solifugae, встречавшемуся на земле до известных событий. Однако же есть целый ряд сходных, так сказать, черт, первая из которых — отсутствие ядовитых желез. Вторым важнейшим фактором является отсутствие рецепторов, отвечающих за чувство насыщения насекомого. Фаланга, попавшая в зону, где много пищи, обречена на смерть, поскольку будет есть пока не лопнет в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. После обоих эпизодов со складом продовольствия мы обнаруживали тела паукообразных с разорванными желудками. Как вы понимаете, насекомые такого размера, даже если их довольно много, не способны быстро уничтожить большой запас продовольствия. Но вот беда: оказалось, что твари распространяют какой-то неизвестный грибок, который справляется с запасами пищи значительно лучше, чем его разносчик. При этом грибок не брезгует практически никакой органикой, то есть жрет все подряд. Хмм… многие на станции подхватили этот грибок, очищая зоны бедствия, но оказалось, что человеческий организм легко справляется с ним. Вы не поверите, коллега, какое это было облегчение. В нашем мире вирусные, бактериальные и грибковые мутации представляют, как вы несомненно понимаете, куда большую угрозу, нежели монстры, которых, по крайней мере, можно утихомирить при помощи автомата.
— Если это намек на расширение научного бюджета, — перебил Семеныч, — то не думай, не мечтай.
— Я провел вскрытие нескольких особей, — повысил голос ученый. — И вы не поверите! Это существо существует — простите за каламбур — вопреки собственной физиологии. Видите ли, система желез…
— Не отвлекайся, Фауст.
— Терпение, Павел Семенович, я как раз перехожу к главному. В общем, в результате самых последних исследований мне удалось установить поразительную вещь. Сначала я думал, что грибок находится в симбиозе с фалангой, то есть попросту использует ее для распространения. Как, скажем, земные цветы использовали пчел, чтобы разносить пыльцу. Однако оказалось, что это существо — полифилетично. То есть сочетает в себе признаки различных органических царств. Если говорить проще, то наша фаланга — это полунасекомое-полугриб. Грибница с ногами. У меня были сомнения, но вскрытие полностью подтвердило мою догадку. В труде, который я составляю для потомков на досуге, этот вид фигурирует как insectomycota, то есть…
— Ну, понес. Слушай, Фауст, переходи лучше к тому, как бороться с этими твоими грибами.
— Увы, — ученый развел руками, — репеллент, который мне удалось составить в наших скромных условиях, оказался неэффективным. В этом нет ничего удивительного, потому что, собственно, устройство организма инсектомикота совершенно иное, нежели у обычных насекомых. Рискну предположить, что функция питания самого паука вообще чисто атавистическая. То есть эта дрянь лезет на склад потому, что ищет пищу не для себя, а именно для грибка. А сама нажирается в силу генетической привычки.
— Брр, ну и дрянь. Паукогрибы. Встречал ты, парень, что-нибудь подобное на юге?
— Я вообще-то мало что понял из вашего объяснения, Дмитрий, — сказал Алхимик. — К сожалению, я человек далекий от вашей науки. Однако если я правильно понял, проблема все-таки сводится к уничтожению пауков, а не той дряни, которую они распространяют?
— Я же объяснил, что на самом деле это единый организм и…
— У вас есть в лаборатории эти пауки?
— Есть. — Фауст презрительно оттопырил губу, поняв, что пришелец оказался обычным необразованным невеждой.
Он подошел к шкафу и вытащил банку. В формалине плавало крупное суставчатое тело паука зеленовато-рыжего цвета. Фауст подошел к Алхимику и протянул ему банку.
— Возьмите.
Однако Алхимик даже не пошевелился.
— А нет ли паука без банки? — Спросил он. — А еще лучше — такого, который ничем не залит?
Ученый с удивлением посмотрел на него, потом на свои руки. Непонятно было, каким образом загадочный гость узнал, что ему предлагают именно банку, учитывая, что он до нее даже не дотронулся.
— Кажется, есть один в холодильнике, подождите.
Он ушел за ширму и некоторое время копался там, после чего появился перед гостями с жестяным поддоном в руках. На поддоне лежала частично расчлененная тушка паука. Алхимик взял поддон и поставил на стол. Семеныч и ученый с интересом наблюдали за ним. Выпрямившись, Алхимик некоторое время молча стоял рядом со столом, потом медленно поднял руки, расстегнул и снял перчатки. Аккуратно положив их рядом с поддоном, он соединил ладони рук и поднял их к голове. Начальник станции и ученый переглянулись. Ученый открыл было рот, но Семеныч нахмурился и отрицательно покачал головой. Алхимик продолжал стоять у стола с соединенными руками и вдруг все его тело резко напряглось. Семеныч вздрогнул, увидев, как сухие предплечья гостя, разом покрылись толстыми канатами мышц. Это длилось всего несколько секунд, после чего Алхимик медленно опустил руки к поддону и почти коснулся лежащего на нем паука. Кончики длинных пальцев мелко подрагивали. Поводив руками над пауком, Алхимик несколько раз глубоко вздохнул и привычным жестом повел головой из стороны в сторону, потом поднял поддон и поднес к самому лицу. "Обнюхивает что ли?" — подумал Семеныч. Некоторое время было слышно только, как нервничающий ученый переступает с ноги на ногу и что-то бормочет себе под нос. Наконец Алхимик поставил поддон на стол, взял свои перчатки, надел их и повернулся к остальным.
— К сожалению, господа, для выполнения задачи мне потребуется сократить ваши запасы пищи, как минимум, еще на один мешок. И чем больше будет этот мешок, тем лучше.
***
— И-эх, не могу поверить, Семеныч, что ты дал этому проходимцу мешок жратвы и отпустил. Даже никого из наших с ним не послал.
— Он вернется, — проговорил Семеныч, задумчиво глядя во тьму северного туннеля.
— Как же, держи карман шире.
— А что до того, что я никого с ним не отправил, — начальник станции холодно посмотрел на Ферзя. — Так что же ты не вызвался, пока возможность была?
Начальник охраны только презрительно сплюнул на рельсы.
— Черт знает что, — тихо проговорил Фауст, временно покинувший свою лабораторию. — Может быть, алхимики нам и впрямь нужнее, чем химики.
— Что ты там бормочешь, ботаник?
— Алхимики древности, Павел Семенович, считали, что при помощи соответствующих действий можно преобразовать одну материю в другую. Знаменитый философский камень предполагал возможность получить золото из, например, меркурия, то есть ртути.
— Ну и что?
— А то, что в нашем мире материя преобразовывается по законам, о которых мы зачастую не имеем ни малейшего представления. И, к сожалению, крайне редко мы в результате получаем золото. Так, может быть, этому алхимику известно, как повернуть процесс вспять?
— Эх, Фауст, скажешь тоже. Ты бы лучше сделал что-нибудь, чтоб твоя лаборатория так не воняла.
— Кроме того… — ученый очень серьезно посмотрел в глаза начальнику станции. — Кроме того, алхимики часто прибегали к помощи духов и демонов. А в нашем положении, Павел Семенович, не приходится брезговать никакими средствами. Даже сверхъестественными.
***
Алхимик шел по туннелю. Тяжелый мешок сильно давил на плечи. Он уже миновал патрульный пост на сотом метре. Недовольные дозорные долго разбирали баррикаду из мешков с песком, которыми был завален туннель. Однако патрульный офицер, явно получивший соответствующие инструкции, был вежлив и корректен.
— Яйца там находили, — он махнул рукой на север. — В основном по левой стороне, метров триста отсюда. Там боковые ответвления, раньше, видать, инженерки были. Мы их как склады использовали, да ходить далеко. Кроме того, сыро там и радиация. Из тех помещений скорее всего и лезут.
— Найду.
— Удачи вам. И спасибо. Вы на этих-то не обращайте внимания, — он кивнул на хмурых солдат, — тяжко здесь, на северном фронте, а без баррикады нам сейчас до конца смены эту нечисть сдерживать придется. А у нас один огнемет, да и тот, честно говоря, не особо помогает.
Алхимик кивнул, пролез через полуразобранную баррикаду и зашагал во тьму. Туннель изгибался к востоку, задул прохладный ветерок. Как только последний отблеск патрульного костра пропал за поворотом, Алхимик остановился. Семеныч ошибался, полагая, что его таинственный гость не чувствовал света. Находиться на свету было для него также ощутимо, как для иного находиться в воде. Но он очень не любил этого ощущения, так же, как иной предпочитает остаться на берегу, хотя и умеет плавать. Особенно не понравился ему свет на только что покинутой станции — жгучий, палящий. Что-то было в этом свете чуждое Алхимику, что-то, от чего кожа саднила и сохла сильнее, чем обычно. И насколько же лучше и увереннее он чувствовал себя здесь, в темноте.
Пауки были повсюду. Они обращали очень мало внимания на одинокого путника, остановившегося посреди их царства. Алхимик вытащил из кармана на ремне маленькую бутылочку, снял пробку и перелил часть содержимого в один из цилиндров, прикрепленных к перчатке. Убрав бутылочку на место, он тщательно опрыскал себя со всех сторон, после чего, взвалив свою ношу на плечи, возобновил движение. С каждым шагом количество паукообразных увеличивалась. Их действительно обитало в туннеле великое множество. Если бы кто-нибудь мог сейчас видеть Алхимика, он поразился бы его странной походке. Стараясь до времени не привлекать к себе излишнего внимания, он шел осторожно, резко сворачивал, ступал то широко, то коротко, иногда даже что-то перепрыгивал. Наконец он достиг места, указанного дозорным. Слева туннель расширялся, оставляя узкую дорожку вдоль рельсов, засыпанную остатками сгнивших досок. В стене туннеля была маленькая дверка. С потолка беспрерывно капала вода, что было очень кстати. Подобный звуковой фон был для Алхимика примерно тем же, чем для обычного человека является ярчайший фонарь, освещающий все вокруг на несколько десятков метров. Под влиянием влаги стены туннеля утратили свой первоначальный облик, стали неровными и шероховатыми. Алхимик ощутил неприятное щекочущее чувство и понял, что пространство вокруг слабо фонит радиацией. Сняв с перевязи бутылочку, он открыл ее и сделал небольшой глоток прямо из горлышка. Не проглатывая жидкости, он вытащил другую бутылочку и тоже отпил из нее. Смешав получившийся коктейль тем способом, каким обычно используют зубное полоскание — то есть, просто поболтав его во рту, он проглотил едко пахнущую жидкость и шагнул к двери. Она подалась не сразу, хотя была не заперта. Влажность этого места спаяла петли крепче сварочного аппарата. За дверью оказался короткий коридор, оканчивающийся узким проходом, за которым была неожиданно обширная зала. Вдоль стен стояли какие-то стеллажи и сломанные стулья, валялись обрывки проводов. В углу лежала аккуратно свернутая змея резиновой эскалаторной ленты. И без того затхлый запах этого места дополнился какой-то кислой ноткой, и Алхимик сразу понял почему: повсюду были яйца. Довольно крупные, покрытые слизью гроздья яиц лепились по углам и в центре комнаты. Каждое яйцо лежало в округлой чаше, которая цеплялась длинными отростками за пол и стены. Если яиц в кладке было несколько, то поддерживающие их чаши сплетались вместе, образуя толстый ветвистый ствол, и вся конструкция становилась похожа на диковинный букет, выросший прямо из бетона. В западной стене помещения зияла огромная дыра, обрамленная паутиной разбегавшихся во все стороны трещин. Алхимик подошел к дыре и тихонько цокнул языком. На глубине нескольких метров дыра обрывалась каким-то помещением, геометрически ровной каморкой не более двух-трех квадратных метров. Однако каморка не была глухой. В одной из стен была точно такая же здоровенная дыра, которая уводила куда-то в толщу земли. Алхимик повел головой и произнес: "р-р-а-а-а!", чтоб проследить путь дыры как можно дальше. Широкий, почти в метр, лаз шел еще 5-6 метров на запад, после чего резко загибался книзу. До дна дыры Алхимик не достал. Впрочем лезть в дыру не было никакой необходимости. Став посреди комнаты, Алхимик развязал мешок и вывалил на землю содержимое, потом отошел на несколько шагов, опустился на пол и достал из-за пазухи небольшую костяную ступку. Из кармана была извлечена маленькая металлическая капсула. Отвинтив крышечку, Алхимик вывалил в ступку черную горошину и тщательно растер ее в порошок. Потом снял с перевязи очередную бутылочку и вылил почти половину содержимого в ступку. Забурлило и над костяным краем поднялось небольшое облачко пара. Алхимик аккуратно помешал в ступке, потом поднялся, подошел к куче еды на полу и вылил на нее получившуюся смесь. Почти тут ж в ноздри ударил резкий запах. Впечатление было такое, будто из темного подвала он перенесся в станционную кладовую, где под потолком висят десятки копченных свиных туш, стоят корзины с грибами и другой подземной снедью. Алхимик отошел в угол залы так, чтобы центр комнаты и дыра в стене были на виду, сел, скрестив ноги, и стал ждать.
Прошло совсем немного времени, и пауки начали сползаться в залу. Их поток становился все гуще и гуще. Вслушиваясь в постукивание десятков тысяч ног и скрежет хелицер, Алхимик понял, что здесь собрались разные виды пауков. Некоторые были крупнее обычной фаланги почти вдвое. Он продолжал ждать. Постепенно куча еды на полу превращалась в огромную шевелящуюся гору, в которой то и дело возникали воронки и водовороты. Поток тварей со стороны туннеля начал ослабевать, зато из дыры в стене лезло все больше и больше крупных фаланг, которые незамедлительно присоединялись к пиршеству. Вскоре уже почти половина залы была заполнена отвратительной шевелящейся массой насекомых. В воздухе стоял непрекращающийся скрежет и свист. Пауки схватывались между собой, сбивались в клубки. Алхимик поднялся. Медленным и осторожным движением он отцепил пояса бутылочку очень тонкого стекла. Коротко размахнувшись, Алхимик швырнул бутылочку прямо в центр шевелящейся массы насекомых. Раздался стеклянный треск, и стены залы осветила яркая вспышка зеленоватого света. Свист и скрежет на мгновение почти прекратились, а потом зазвучали с удесятеренной силой. Сквозь кучу насекомых начали пробиваться проблески зеленого пламени, и вдруг она вся разом вспыхнула, словно стог сена. Странный зеленый огонь начал вспыхивать и в других углах залы. Запылали гроздья паучьих яиц. Хоровод огоньков заплясал на полу — это горели насекомые, бегающие вокруг кучи. В зале стало очень светло, но температура сохранялась прежняя: зеленое пламя не давало жара. С неприятным чмокающим звуком гора пауков стала разваливаться. Насекомые брызнули в разные стороны, охваченные пламенем, однако далеко не уползали. Конвульсивно дергаясь, они застывали на полу, впустую щелкая жвалами. Помещение наполнилось тяжелым смрадом, весь пол был залит темной пузырящейся жидкостью, которую оставляли за собой горящие твари. Алхимик стоял не шевелясь, ни один паук не подполз к нему. Зеленое пламя стало постепенно угасать. Когда оно погасло совсем, в зале воцарилась мертвая тишина. Алхимик обошел вокруг оседающей кучи паучьих тел, осторожно ступая, направился к двери, но вдруг резко обернулся. В глубине пролома что-то шевелилось. Алхимик цокнул языком. С запада, со дна лаза, откуда появлялись самые крупные пауки, ползло нечто. Оно приближалось с невероятной скоростью. Послышался леденящий душу скрежет, из прохода посыпались на пол маленькие камешки и комья земли. А в следующий миг из дыры вылез чудовищный паук. Длинное округлое тело, заросшее грубым волосом, поддерживали десять коленчатых лап. Матка заскребла хелицерами и издала громкий свистящий звук. В отличие от своих недалеких сородичей она сразу почувствовала, что именно это высокое худое существо, вторгшееся в ее царство, представляет главную угрозу. Не раздумывая ни секунды, она бросилась на Алхимика.
***
Из-за паучьей напасти обед на станции с недавних пор выдавался порциями прямо на складе. Когда стало ясно, что съестное привлекает пауков, дозорным строго-настрого запретили брать еду с собой. Вместо этого в середине смены со станции приходил человек и приносил дневной паек. Соня, которой весь день не сиделось на месте из-за истории с Алхимиком, дождалась, пока поток людей немного иссякнет, и сразу же вцепилась в Алексеича, чтобы он отправил ее на северный пост с обедом. Начальник склада выдал ей большую корзину, в которой лежали припасы и большой термос с грибным чаем. Соня влезла в огромные армейские кирзачи, которые не мог прокусить ни один паук, вооружилась фонариком и отправилась на пост.
Патрульные сидели на мешках с песком и о чем-то оживленно спорили. Когда Соня подошла к костру, все вскочили на ноги.
— О, а вот и еда!
— Наконец-то! Не знаю, как вы, мужики, а я че-то последний час тока и думаю, когда же пожрать принесут! Даже будто запах еды чувствую…
— Сонь, а чего Алексеич тебя прислал? Северный туннель все-таки!
— Ерунда, — отмахнулась девушка, раздавая кружки. — Я не из тех баб, которые от одного вида паука сразу в обморок падают.
Все снова уселись на мешках и принялись активно жевать.
— Честно говоря не думала, что вы тут вот так запросто рассиживаетесь! Баррикада-то разобрана.
Дозорные переглянулись. Начальник охраны вылил остатки чая в костер.
— Сами удивляемся. Хотя, может, и опять навалятся. Такое спокойствие тут всего час, а до того этих тварей перло — ух! Думали за подмогой посылать.
— Слушайте, так может…
— Да не может, чтоб так быстро! Не волшебник же он, черт побери…
— А чем же тогда объяснить?
— Откуда я знаю? Может, нас испугались.
— Раньше как-то не пугались.
— Ну, значит еще чем-нибудь.
— Если они все туда за ним уползли, то не завидую я парню, — вставил молоденький дозорный, весь усыпанный веснушками. – Он, может, и ловкий, только что сделаешь, когда их столько? Поди загрызли уже…
— Не верю я, — Соня резко откинула волосы со лба, — что такой даст себя загрызть каким-то паукам. На дурака-то не похож! Значит, придумал что-то.
— Может, и придумал, — нехотя сказал начальник патруля, возвращая девушке пустую миску. — Хорошо б придумал. Мы б ему спасибо сказали.
— Ну, а если нет? — спросил веснушчатый.
— Ну, а если нет — все равно ему спасибо.
— За что?
— Да хотя бы за то, что пока они его там жрать будут, все равно времени порядочно пройдет, и когда уж попрут снова, так по крайней мере точно не в мою смену.
Назад Соня шла задумчивая и слегка раздосадованная. Она никогда не строила иллюзий по поводу жизни в метро — реальность этой жизни слишком часто напоминала о себе. На всех станциях люди не любили и боялись новостей, потому что новости почти никогда не бывали хорошими. Ежедневно где-то случались катастрофы: прорывы радиационных барьеров, нашествия мутантов, эпидемии. Поэтому первым правилом подземной жизни было — не привыкать к существующему шаткому равновесию. Потому что завтра это равновесие может рухнуть, и горе тому, кто окажется не готов. Главная катастрофа случилась давно, но те, кто полагал, что самое худшее уже позади и теперь задача выживших только в том, чтобы попытаться как-то восстановить порядок, были в лучшем случае бесконечно наивны. Те же, кто поумней, знали, что мир продолжает падать в бездну и что дна этой бездны не видать. А единственный способ быть твердо уверенным в том, что хуже уже не будет — это умереть. Но все же человек не может жить без надежды. И чем сильнее в нем отчаяние, тем сильнее эта надежда, потому что равновесие, благодаря которому существует разумная жизнь, не исчезает никогда. Эта надежда жила в легендах, сказках и мифах, возникающих в метро. У патрульных костров, на станционных сходках, в совете и в кругу семьи — всюду люди рассказывали друг другу истории. А в трудную минуту даже самые закоренелые скептики вдруг вспоминали эти истории, и им становилось легче. Алхимик и был такой легендой. Слишком уж он не походил на рядового обитателя этого мира, слишком многим отличался. И Соня поймала себя на том, что весь этот день она ждала, что случится что-то необыкновенное, что-то удивительное. Она ждала чуда. Слова патрульного офицера вернули ее к действительности, вырвали из фантазии, в которую она позволила себе погрузиться, и теперь ей было немного стыдно за себя. За свою наивность, за свое ожидание, а главное — за то, что даже это осознание не могло заставить ее перестать надеяться. Будь рядом Семеныч, он объяснил бы девушке, что только благодаря этой надежде человечество все еще держится, не смотря на все трудности подземной жизни. Но Семеныча не было.
С досады Соня с размаху наподдала сапогом здоровенной крысе, перебегавшей дорогу. Зверек с писком унесся в темноту. Вслед за крысой в темноту унесся сапог. Соня закусила губу и пошла дальше. Впереди уже был виден выход из туннеля. До него оставалось не больше двадцати шагов, когда вдруг из тьмы появилась огромная волосатая рука, схватила девушку за волосы и резко дернула. Другая рука тут же заткнула ей рот, предупреждая крик. Соня, извиваясь, вслепую ударила ногой. Нападавший зашипел, обдавая ее несвежим дыханием, но хватки не ослабил. Соня замычала, дернула головой, изловчилась и укусила человека за руку. Набрала воздуху, собираясь крикнуть, но в этот момент ей на голову обрушился удар такой силы, что вместо крика из горла вырвался лишь слабый хрип. В глазах у нее помутилось, ноги подкосились. Мужчина грубо схватил ее и поволок. В стене туннеля у самого выхода была маленькая дверца. Соня знала, что это одно из помещений станционного арсенала. Мужчина затащил ее в комнатку, тускло освещенную керосиновой лампой. Кроме столика и лампы в комнате был только старый диван, обтянутый выдубленной свиной кожей. Мужчина грубо толкнул Соню на диван, повернулся и быстро запер дверь. Соня упала на подлокотник, удар вышиб воздух из легких. Не в силах вдохнуть, она только бессильно разевала рот, словно рыба, выброшенная на берег. Перед ней стоял Ферзь. Он был сильно пьян — это было видно сразу. На покрасневшем от борьбы лице лихорадочно блестели совершенно безумные глаза.
— Говорил я, сучка, что посчитаюсь с тобой? — Ферзь злобно ощерился и шагнул к дивану.
Соня, наконец, смогла вдохнуть достаточно воздуха и заорала так, что задребезжала лампа на столе.
— Кричи не кричи, никто тебя не услышит, маленькая стерва. Я звукоизолировал дверь, еще когда только въехал сюда.
Девушка крикнула снова, но голос сорвался на тонкий визгливый хрип. Ферзь захохотал.
— Ну а что же это мы кричим? Что же не шуткуем? Ты же, сучка, такая веселая шутница, а? — Он нагнулся к ней и вдруг сильно ударил ее по лицу раскрытой ладонью.
Соня ничком упала на диван. От неожиданности на глазах выступили слезы. Ферзь поднял ее, крепко сжал за плечи.
— Настала моя очередь шутки шутить, стерва!
Он несколько раз встряхнул ее. Соня попыталась лягнуть его ногой в пах, но Ферзь легко уклонился, потом схватил ее за майку на груди и резко дернул. Старая майка лопнула с сухим треском, девушка болезненно ойкнула. Ферзь сильным движением развел ей руки и некоторое время рассматривал ее небольшие упругие грудки. Его ухмылка стала отвратительно плотоядной.
— Я собираюсь хорошенько проучить тебя, стерва. Так проучу, что все шутки позабудешь!
Он снова толкнул ее на диван. От ужаса Соня совершенно не могла собраться с мыслями. Внутри у нее все похолодело, голос страшно дрожал.
— Се-семеныч велит тебя расстрелять!
— Семеныч? Ха! Ничего твой Семеныч мне не сделает! Я единственный на станции могу собрать и возглавить ополчение! А ты кто? Ты — мелкая бесполезная сучка! Кроме того, скоро и до Семеныча очередь дойдет.
— Тебя никогда не в-выберут в с-совет!
— А может быть, не совет будет меня выбирать, — Ферзь расстегнул ремень на штанах, — может это я буду выбирать совет? А? Как тебе это нравится, шалава? Два месяца я выкармливал моих миленьких паучков, два месяца учил их находить дорогу к станционным складам, и теперь паучки вознаградят меня. Еще немного — и на станции настанет голод. А когда он настанет, то люди уже больше не будут слушать Семеныча. Они будут слушать меня. Потому что со мной и моим оружием у них будет все!
— Так это ты? Ты натравил на станцию пауков?!
— Именно я. И мои хорошие прожорливые друзья отлично справляются.
— Нет уже больше твоих пауков, Ферзек. Алхимик уничтожил их!
— Твой слепой дружок? Его поджидает в подземельях один сюрпризец. Скорее всего, он уже подох. Но ничего, сладкая моя, сегодня я его тебе заменю!
Ферзь бросился на девушку, подмял ее под себя. Одной рукой он прижал ее горло к дивану, другой нашаривал застежку на брюках. Соня изо всех сил колотила его по голове, но Ферзь не обращал на это никакого внимания. Поняв, что сейчас произойдет, девушка тонко заверещала и дернулась изо всех сил. Внезапно ее вытянутая рука коснулась какого-то обжигающе горячего предмета. Это была керосиновая лампа, стоящая на столике рядом с диваном. Соня резко напряглась, и ее пальцы сомкнулись вокруг раскаленной основы. Ферзь поднял голову, и в тот же миг она с размаху ударила его лампой по лицу. Лампа разлетелась вдребезги, обдавая Ферзя мгновенно вспыхнувшим керосином. По комнате прокатился дикий рык, начальник охраны скатился на пол и отчаянно пытался затушить горящее лицо, колотя по нему ладонями. У Сони горели плечо и предплечье, вся рука была в крови, но она не обратила на это никакого внимания. Быстро оглядевшись, она схватила с дивана длинный острый осколок, подскочила к катавшемуся по полу Ферзю. Тому удалось наконец сбить огонь, однако последствия удара были чудовищные: половина черепа была покрыта обуглившейся кожей и запекшейся кровью. Ферзь застонал и открыл глаза. В ту же секунду, вложив в этот удар всю ненависть, Соня вонзила осколок ему в шею. Стекло вошло неглубоко и сломалось, только тоненькая струйка крови потекла по щетине, огибая кадык. Соня в ужасе отскочила. Но Ферзь даже не пытался преследовать её. Вместо этого он вдруг кашлянул и попытался ухватить осколок за скользкий край. Струйка стала быстро увеличиваться, заливая ему шею и грудь. Ферзь захрипел и судорожным движением вырвал осколок. Кровь брызнула у него между пальцами. Ферзь скорчился и заскреб ногами, изо всех сил зажимая рану. Через минуту он затих. Соня попыталась встать, но ноги не держали ее. Она поползла к двери прямо по крови и стеклу, доползла, потянулась к задвижке, и в этот миг сознание покинуло ее.
***
Алхимик вышел на станцию поздно вечером. Его слегка пошатывало, так, что время от времени он вынужден был опираться на плечо сопровождавшего его дозорного. Дозорный, который недавно заступил в ночную смену северного патруля, смотрел на своего изможденного спутника почтительно и даже с легким испугом.
Несмотря на поздний час, освещение на станции было включено. Первый уровень был почти пуст.
— Почему ты остановился? — устало спросил Алхимик.
— Что-то случилось, господин, — сказал дозорный. — Свет должен быть уже час как потушен.
Они поднялись на второй уровень. Практически все население станции собралось здесь. Люди сидели, охватив широким прямоугольником центр станции. Не дожидаясь вопроса, дозорный пояснил:
— Экстренное заседание совета. Силы подземные, только б не война!
В середине прямоугольника стоял длинный стол, вокруг которого сидели пять человек — члены совета. Семеныч сидел, подперев голову рукой, взгляд его был невыразимо мрачен. Говорил толстый мужчина благообразного вида с длинной русой бородой. Его громкий, хорошо поставленный голос гулко отдавался под сводами.
— Порядок существует, покуда порядок соблюдается. Раз нарушив порядок, раз ослабив контроль, мы обрекаем себя на неминуемый хаос беззакония и анархии. Я полагаю, господа, что нет надобности напоминать вам примеры из новейшей истории. Недооценивать опасность подобных случаев — все равно что игнорировать трещину в плотине, закрывающей город от наводнения. Имеем ли мы право пожертвовать жизнями всего населения станции в пользу того самого гуманизма, о котором так красноречиво говорил Павел Семенович? Конечно же, нет! Иначе гуманизм станет попустительством! Станет произволом! Наши предшественники забыли об этом и навеки обрекли человечество на жизнь под землей! Мы не имеем права повторять их ошибки. Избежать их нам помогут только бдительность и закон!
Семеныч поднял голову.
— То-то ты, Евгений Николаевич, так ревниво и бдительно защищал закон, когда Ферзь прибил того шмыгаря в прошлом году.
— Я возражаю, — Евгений Николаевич смерил Семеныча взглядом, — против подобных сравнений. Ферзя оправдали большинством голосов. К тому же формально шмыгарь не был гражданином станции. А Ферзь — был. Позволю себе напомнить собравшимся, что без него станция оказывается в чрезвычайно уязвимом положении. Случись завтра вооруженный конфликт, мы можем не выстоять.
— Это была самооборона.
— Ты, должно быть, шутишь, Павел Семеныч. Мы уже заслушали показания девушки, и ее рассказ полностью исключает самооборону.
— Девушка была в состоянии аффекта. После того, как Ферзь рассказал ей, что именно он натравил на станцию пауков.
— Очевидная ложь. Нет ни единого доказательства виновности Ферзя в нашествии на станцию. Скорее наоборот, благодаря Ферзю, нашествие до сих пор удавалось сдерживать.
— А не противоречишь ли ты сам себе, Евгений Николаевич? То у тебя девушка говорит всю правду, давая показания, а то вдруг лжет?
— Не вижу никакого противоречия. Кроме того, мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать проблему пауков. Мы собрались…
— Извините, — сопровождавший Алхимика дозорный внезапно выступил вперед. — Извините, что прерываю. Я — дозорный недавно заступившего северного патруля.
— Как вы смеете прерывать члена совета, дозорный? Ваше имя!
— Меня зовут Андрей, и я имею важные сведения касательно нашествия. Услышав, что это может иметь отношение к настоящему делу, я решился вас прервать. Вот этот человек, — дозорный указал на Алхимика, — только что вернулся из северного туннеля. Он ранен, ему нужна помощь. Хочу заметить, что уже почти шесть часов на северном посту не было замечено ни одного паука.
Поднялся шум. Алхимика обступили со всех сторон. Члены совета в величайшем удивлении переглядывались. Евгений Николаевич пытался навести порядок.
— Тишина! Тишина на станции! Сбор еще не окончен!
Однако его никто не слушал. Люди вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть диковинного гостя, вопросы сыпались градом. Алхимик не отвечал, по всему было видно, что он чувствует себя скверно. Вместо него рассказывал дозорный. Он говорил о том, как час назад ночной гость едва дошел до патрульного костра и там чуть живой свалился на руки дозорных. Как несколько человек отправились в туннель и обнаружили там тушу огромного паука. Люди испуганно осматривали куртку Алхимика, продранную на боку и густо заляпанную черной жидкостью. Наконец волнениеутихло, и Семеныч громко объявил, что гостю необходим покой и что суд над несчастной Соней переносится на завтра. По его приказу включили ночное освещение, и толпа стало потихоньку расходиться. Семеныч увел Алхимика в свою палатку. Он хотел поговорить с гостем наедине, но тот, с трудом доковыляв до низкой лежанки, повалился на нее и мгновенно уснул.
Проснулся он часа через три. Стояла глухая ночь, снаружи не доносилось ни звука. За столом сидел Семеныч и тихо напевал что-то себе под нос. Перед ним стояла большая бутылка с мутной жидкостью и стакан. Алхимик лежал несколько минут, вспоминая дневные события.
— Хорошо, что ты проснулся сам, я уж думал будить тебя, — голос начальника станции выдавал довольно приличную степень опьянения. — Надо поговорить.
Алхимик ощупал бок сквозь дыру в куртке. Кажется, все было в порядке. Он осторожно поднялся и присел к столу.
— Мое время подходит к концу, парень, — Семеныч достал из-под стола еще один стакан, плеснул из бутылки. — Помнишь, о чем мы говорили с тобой той ночью?
— Помню.
— Я ошибся, парень. Давно, еще когда меня впервые выбрали в совет, я думал… черт побери, я думал, что мне удастся что-то сделать с этим мраком. Не с тем, который в туннелях, а с тем, который у людей в головах. И ошибся. А ты — слепой. Стало быть мрак тебя окружает все время. Но ты все равно как-то выходишь к свету, парень. Не знаю, в чем твой секрет. Но вижу, что путь твой особенный. Знаешь, что про тебя болтают?
— Знаю.
— Что ты ходишь по метро, ищешь способ вернуть себе зрение? Брехня все это — вот что я думаю. Думаю, прозреть для тебя все равно что для меня ослепнуть. Мы, парень, живем с постоянным ощущением того, что мы потеряли. И пусть уже никто толком и не помнит, каково это было — жить на поверхности, а все-таки иногда так и схватит за душу. Я когда был маленький, мы жили в Подмосковье, в таком большом деревянном доме. А вокруг — сад, лес, река. А в саду — деревья: яблони, вишня. Из тех, кто жил в том доме, никого уж в живых не осталось. Я потом и в других местах жил, но вот каждую ночь закрываю глаза и вижу эти чертовы яблони, жимолость, вижу, как я по травке босиком бегу до калитки. А потом посмотришь вокруг, парень, и жить не хочется. Потому и забывают. Специально забывают, чтоб не болело, не мучило. Видал ты эту сволочь на совете? Ну этого, бородатого. Тоже ведь когда-то на поверхности жил. Был, говорят, большим начальником. Тоже, наверное, когда-то босиком по траве бегал. Но ему, парень, проще было, чем другим. Он уже на поверхности про это забывать начал. А теперь видишь, какой он стал. Скоро они доберутся до меня, но пусть. Я сделал для этих людей не так мало и знаю, что по-своему они это запомнят и сохранят. Не знаю, что их ждет, но может, еще выкарабкаются. А вот Соня, парень... Засудят ее как пить дать. Засудят и казнят.
— Я не совсем в курсе, что с ней произошло.
— Соня убила Ферзя. Вот того, которому ты навалял давеча. Он пытался ее изнасиловать. И рассказал ей, что это он натравил пауков на станцию, прикормил их, чтобы под меня подкопаться. Я знаю девчонку много лет и не сомневаюсь, что она сказала правду. Но это не поможет. У Ферзя было на станции множество сторонников, так или иначе девушке не жить. Если только…
— Что?
— Если только мне не удастся уговорить тебя взять ее с собой.
В палатке повисло молчание. Начальник станции в упор смотрел на Алхимика.
— Семеныч, ты не знаешь моей дороги. Ты сказал, что я всегда выхожу к свету, но на самом деле путь мой ведет во тьму. В отличие от меня она не создана для жизни во мраке. Зачем же я возьму ее?
— Во мраке — нет. Но она создана для жизни, а не для смерти. А здесь ей не жить. Она будет тебе верным спутником, и, кто знает, может быть однажды ей представится случай отплатить тебе за то, что ты сделал для нас сегодня. Кроме того, я не прошу тебя таскать ее с собой всегда. Ты бываешь на разных станциях, проходил через Полис и наверняка вернешься туда. С тобой у девушки будет шанс обрести новый дом, друзей, судьбу.
— Я… — Алхимик неожиданно запнулся. — Я не привык к компании. Я не знаю, смогу ли я…
— А вот об этом, — прервал Семеныч с улыбкой, — не беспокойся совершенно. Об этом позаботится она. И будь уверен, у нее прекрасно получится. Ведь женщины, парень, они именно для этого и созданы.
***
Час спустя они вышли к патрульному костру северного туннеля. Семеныч коротко переговорил с патрульным офицером и подошел к Соне. Она была еще очень слаба, но новость приняла безропотно. Не было ни споров, ни слез. Сборы тоже не заняли много времени. Уходя со станции, она ни разу не оглянулась. И сейчас, глядя ей в глаза, Семеныч не мог прочесть в них ничего.
— Береги себя, дочка. Ты умная и хорошая девочка. Ты еще найдешь свое счастье, я уверен. И береги его, — он кивнул на Алхимика. — Силы ему не занимать. Но чем больше сила, тем незаметнее и коварнее слабость. Будь внимательна и добра, и тогда однажды ты окажешься для него полезней, чем кто-либо другой.
Семенычу показалось, что глаза девушки заблестели чуть сильнее, но может, это был просто отблеск костра. Он подошел к Алхимику и протянул ему руку.
— Благодарю тебя, парень. Ты сделал для нас очень много. Как сказочный герой, ты явился неведомо откуда и уходишь неведомо куда.Мы не забудем тебя. Я бы с радостью отдал тебе половину своего царства, но оно тебе ни к чему. Зато тебе досталась принцесса. Лучшая из всех. Береги ее.
Алхимик кивнул начальнику станции, повернулся и своей мягкой кошачьей походкой зашагал в туннель. Соня включила тусклый налобный фонарик и последовала за ним не оглядываясь.
Семеныч остался стоять рядом с патрульным фонарем, глядя вслед удаляющимся фигурам. Дозорный офицер что-то спросил у него, но он не расслышал. И даже когда фигуры вышли за пределы луча и канули во мрак, он еще долго стоял и смотрел им вслед, думая о чем-то своем.
Глава 2
Род приходит, тесня прежний род призрачный,
Чтоб самому исчезнуть волной в пучине,
Откуда не возвращаются даже призраки,
Ибо для этого нет никакой причины:
Круг повторяет круг, и большие числа
Не добавляют движению смысла.
— Честно говоря, я в растерянности, — повторила Франческа, нервно постукивая пальцем по столу.
Василий, младший лаборант, невольно засмотрелся на свою начальницу. Невысокая, черноволосая Франческа была удивительно хороша собой. В роковой для земли день она оказалась в Москве, приехав на стажировку из родного Палермо.
Уныние — один из семи смертных грехов. Среди прочих он кажется самым невинным и в этом его величайшее коварство и величайшая сила. И хотя он и числится последним, но на самом деле он — первый из всех, ибо уныние — дверь, за которой остальные грехи ожидают своей очереди. Разве не унынием претворяется блуд и алчность? Не оно ли основа обжорства и зависти? И разве можно представить себе гнев и гордыню без его тлетворного влияния? Когда люди оказались в подземных катакомбах метро, когда схлынули первые слезы по погибшим, когда выжившие впервые осознали, что их удел на многие годы — тьма подземных пещер — вот тогда-то уныние распахнуло свой серый саван и приняло в него людей, гася надежду и высасывая силы. И лишь очень немногие смогли противостоять его обессиливающей власти. Франческа была одним из таких людей. Она не поддавалась унынию никогда. Хотя ей — жительнице совершенно иной культуры, иного языка — должно было быть тяжелее, чем другим. Впрочем, русским языком обворожительная итальянка овладела в совершенстве. Чуткое ухо не уловило бы в ее речи и следа акцента, а может быть только немного нетипичные паузы и интонации. Когда Франческу спрашивали, как ей удается сохранить такой блестящий оптимизм и энергию, она отвечала: "От того, что в тот день я оказалась в России, мне только легче. Как-будто я приехала на экскурсию, поглядеть эти ваши античные советские дворцы! Кто знает, как выглядит сейчас мой дом? Лежит в руинах? Населен монстрами? Нет, слава богу, я никогда не увижу его таким".
Размышления Василия были прерваны громким стуком в дверь лаборатории. На пороге стоял невысокий плотный мужчина. Резкие и решительные черты его лица сильно контрастировали с сонным и невыразительным выражением глаз. Мужчина был в военной форме с нашивками, позволяющими установить его ранг полковника министерства внутренних дел Полиса. Звали его Сергей Сергеевич Шпротов. В руке у него был узкий кожаный портфель. Размерянным шагом полковник прошел в центр помещения, зацепив стул, до того стоявший у двери, аккуратно поставил его перед собой и сел, пристроив портфель рядом на полу.
— Докладывайте.
Франческа демонстративно отвернулась к столу и принялась переставлять находившееся в идеальном порядке лабораторное оборудование. Она терпеть не могла военных, а необходимость отчитываться перед людьми в форме с их снисходительным пренебрежением и чувством превосходства почитала за личное оскорбление. Полис хоть и сильно отличался в этом смысле от остального метро, все же своим благополучием и относительным спокойствием жизни был обязан военным. Франческа знала об этом, но ничего не могла поделать со своей неприязнью. Заметив, что начальница не собирается вести переговоры, Василий откашлялся и сказал:
— Еще не до конца все ясно, товарищ полковник. Мы…
— Конец меня пока не интересует, — отрезал Шпротов. На Василия он не смотрел, продолжая сверлить взглядом изящную фигуру начальницы лаборатории. — Начните-ка с самого начала.
— Хмм… Его обнаружила группа геодезистов Полканова. Северный штрек, где последние два года ведутся раскопки неожиданно уткнулся в участок подземной каверны, которая оказалась под обвалом. Вероятнее всего обвал случился очень давно. Полканов утверждает, что много десятилетий назад. Длинна завала согласно акустическому анализу составляет несколько километров. Группа уже собиралась бросить этот участок, когда обнаружили пещеру в одном из боковых ответвлений каверны. На расчистку потратили неделю. Когда группа вошла в пещеру, там обнаружили саркофаг.
— Саркофаг?
— Это ребята так его прозвали. На самом деле просто плоский кусок гранита, на котором лежал этот парень. С первого взгляда была ясно, что мертвяк: тощий, одежда почти истлела.
— Что еще обнаружили?
— У него при себе было кое-какое оборудование. В основном различные химические препараты в стеклянных бутылочках. Многие нам известны: спиртовые растворы, йод, марганец, растворы солей. Это уже потом здесь обнаружили по осадку в бутылочках. Почти все испарилось, ведь он пролежал там около двухсот лет.
— Двести лет? А вы ничего не путаете?
— Мы, — Василий вопросительно посмотрел на Франческу, однако начальница лаборатории, казалось, вообще не интересуется разговором. — Хмм… Мы тоже сначала сомневались, полковник. Однако дальнейшие находки и лабораторный анализ показывают, что…
— Какие находки?
— Во-первых, среди вещей этого парня было несколько субстанций или элексиров, которые… хмм… которые мы не можем идентифицировать.
— То есть как?
— Некоторые из них явно органического происхождения, но что это такое мы не знаем.
— Таак. Дальше.
— Ну а дальше мы обнаружили нечто фантастическое. Оказалось, что парень жив. Он находится в глубоком анабиозе, его сердце бьется невероятно медленно, не чаще двух раз в минуту. На коже обнаружены очень странные отложения, а большинство внутренних органов…
— Что за чушь ты несешь? Как это жив? Ты хочешь сказать, что эта сушеная мумия пролежала много лет под обвалом без еды и воды и до сих пор дышит?
Василий кивнул.
— Ох что-то слабо верится. Скорее всего вы, яйцеголовые, что-то опять напутали.
— Это звучит невероятно, однако же факты…
— Факты таковы, — перебил полковник, — что вся ваша чертова ученая братия вечно кричит, что наука — самое ценное, что есть в метро. А на проверку оказывается, что знаете вы не больше любого задрипанного шмыгаря. Да, пожалуй, шмыгарь еще побольшего вашего знает, потому что не сидит месяцами, обложившись всей этой вашей научной херней. Скорее всего обычный диггер. Залез в дыру, пересидел шум, а потом попал под обвал, тут-то до него и добралась радиация.
— Следов радиации не обнаружено. Хотя парень действительно немного отличается от человека. Главное отличие, пожалуй, глаза.
— Ну?
— У него нет ни бровей, ни ресниц, а веки почти на треть срослись, так что открыть глаза можно только при помощи скальпеля. Впрочем, их и открывать не нужно — глазной нерв атрофирован совершенно.
— Слепой диггер?
— Это не диггер, товарищ полковник. Думайте, что хотите, но этот парень лежал в той пещере задолго до катастрофы — в этом нет никаких сомнений. Да что катастрофа! Он был там до того, как в Москве была выкопана первая станция метро. В пользу этого предположения говорит еще и письмо.
— Письмо?
— Маленькая записка, которую нашли рядом с парнем. Взгляните, если угодно.
Василий подошел к столу и аккуратно взял с него маленький пожелтевший листок, на котором было всего несколько строк текста. Подойдя к полковнику он протянул ему документ. Шпротов взял листок и осмотрел его. Бумага была очень старая, совершенно пожелтевшая, буквы корявых строк еле читались. Прищурившись, полковник разобрал надпись:
Ego sum resurrectio et vita: qui credo in me, etiam si mortuus fuerit, vivet.
XII cum III et V
— Чушь какая-то. — Вынес приговор Шпротов.
— Это на латыни. — Пояснил Василий.
— Из книжки что ли выдрано?
— Нет, не из книжки. Это рукопись. — С издевкой произнесла Франческа.
— И что же, сударыня, означает эта надпись?
— "Я есть возрождение и жизнь. Верующий в меня не умрет никогда, но будет жить"
— И что это значит?
— Это цитата из Евангелия. Отрывок из воскресения Лазаря.
— Какого Лазаря?
— О Господи! — Франческа в негодовании поджала губы и снова отвернулась.
— Лазаря, воскрешенного Христом из мертвых, — подсказал Василий.
— И кому это адресовано?
Василий немного помолчал, задумчиво глядя на полковника, потом сказал:
— Нам.
— Вы, два чудика, утверждаете, что какой-то слепой идиот двести лет назад залез в пещеру, попал под обвал и написал нам письмо? Как он вообще мог что-либо написать?
— Письмо адресовано тому, кто найдет его. Конечно, здесь все очень странно. Но мы с госпожой Джиордано полагаем, что дело было так: парень пришел не с поверхности, а из ныне заваленной каверны. Обвал настиг его в той самой пещере, в которой мы его нашли. Поняв, что самостоятельно выбраться ему не удастся, он составил какой-то сложный эликсир из компонентов, которые зачем-то нес с собой. Этот эликсир и погрузил его в анабиоз, позволив ему продержаться под землей почти два столетия. Но перед тем, как выпить снадобье, он написал письмо тем, кто возможно откапает его в будущем. То есть, нам.
— И зачем он его написал?
— Чтобы мы могли разбудить его.
— Не иначе как рассчитывал, что Иисус лично откопает его и оживит во время второго пришествия.
— Нет. Там в конце письма есть приписка с цифрами. Эти цифры соответствуют пометкам, сделанным на нескольких бутылочках, найденных рядом с парнем. Некоторые испарились, но их мы сможем легко воспроизвести. А вот эликсир под номером 12 сохранился совершенно. Он как раз принадлежит к числу тех веществ, состав которых нам не удалось определить. Это письмо — рецепт. Смешав указанные вещества, мы получим средство разбудить спящего.
— Мистика, — покрутил головой полковник. — Прямо Алхимик какой-то… Ладно. Значит — будить или не будить. И как по-вашему?
— Мы с госпожой Джиордано за то, чтобы попытаться его разбудить, полковник.
— А если эта тварь проснувшись первом делом вцепится вам в глотку?
— Вы и вам подобные, конечно, ничего другого и не ожидаете, не так ли, полковник? — С вызовом заметила Франческа.
— Я и мне подобные, сударыня, всегда учитываем подобную возможность. Если б вы хоть раз рискнули сунуть свой прелестный носик в не охраняемый перегон, то поверьте, вы бы трижды подумали перед тем как отмахиваться от подобных предположений.
— Разумеется, полковник, необходимо принять меры предосторожности, — быстро вставил Василий, — однако уверяю вас, что при том состоянии организма, которое наблюдается у нашего пациента, он не в силах будет не то что бросаться на людей, но даже просто поднять руку.
Полковник долго молчал. Глядя на его бесстрастное лицо и сонные глаза, можно было подумать, что он уже забыл, о чем идет речь. Медленным движением он поднял с пола свой портфель, открыл его и вытащил оттуда папку-скоросшиватель. Оттуда же явились очки в потертом сафьяновом футляре. Открыв папку и нацепив очки, полковник погрузился в чтение. Франческа посмотрела на часы и с деланным равнодушием вернулась к своему столу. Пролистав папку почти до самого конца, полковник снял очки и спрятал обратно в футляр.
— К сожалению, сударыня, я вынужден отказать вам в вашей просьбе, — сказал он.
Франческа стремительно обернулась к нему. Василий сделал несколько шагов вперед, готовясь вмешаться, если вспыльчивая начальница бросится на Шпротова. Однако Франческа только пробормотала короткую фразу на итальянском, значение которой было ясно без всякого перевода. Полковник спокойно выдержал ее взгляд.
— Я внимательно выслушал все, что вы имеете сказать по этому делу и прихожу к выводу, что оживление этого Алхимика никакой пользы станции принести не может. По крайней мере пока что. Вот здесь у меня, сударыня, отчет по НИР за последний квартал, из которого очевидным образом следует, что результативность вашей лаборатории находится в весьма плачевном состоянии. По четырем из семи исследований результатов почти нет. По двум — нет совсем. Плохо работаете, господа. Полагаю, что ведение богословских дискуссий с нашим экзотическим гостем вряд ли позволит серьезно расширить ваш потенциал. Хотите что-то добавить?
Пылающий вгляд Франчески был ему ответом. Василий угрюмо молчал, теребя длинную родинку на шее.
— Как старший офицер безопасности Полиса приказываю составить подробный отчет по делу найденыша и установленным порядком переслать его в министерство в течении двух недель. У меня все.
Шпротов защелкнул пряжки портфеля, поднялся. Внезапно Франческа развернулась и, не говоря ни слова, выскочила в смежную с лабораторией комнату. На высоком оцинкованном столе лежал очень худой человек, укрытый простыней до самого подбородка. Василий, внезапно поняв, что задумала решительная начальница, бросился за ней.
— Франческа, не надо!
Шпротов спокойно вошел в операционную, лениво посмотрел на найденыша. Перевел взгляд на женщину. В руках у Франчески был шприц с жидкостью густого темно-синего цвета.
— Пойдете под трибунал, — раздельно проговорил полковник, и его сонные глаза внезапно приобрели совершенно волчье выражение. — Вы и ваш коллега.
Франческа подняла голову.
— Chi ha paura di ogni foglia non va nel bosco, colonnello. (волков бояться, в лес не ходить, полковник)
С этими словами она наклонилась над пациентом и ввела иглу в катетер. Василий вскрикнул и бросился к столу, но было уже поздно. Полковник даже не шевельнулся, только пристально глядел на дерзкую женщину.
— Я мог бы пристрелить вас на месте за неподчинение приказу, — процедил он. — Но тогда я лишусь возможности увидеть, как суд разжалует вас в прачки, госпожа Джиордано. Пожизненно. И ручаюсь вам, что на более ответственную должность вы отныне можете не рассчитывать.
Франческа обольстительно улыбнулась и уже собиралась ответить, когда неожиданно человек на столе пошевелился. По его телу пробежала волна дрожи. Лицо сморщилось, из носа и ушей потекла кровь. А потом человек закричал.
***
Алхимик и Соня продвигались на север. Оцепенение, навалившееся на девушку после того, как она очнулась в коморке Ферзя, постепенно отступало, но в голове по-прежнему не было никаких мыслей. В звенящей пустоте Соня слышала только дробное постукивание собственных ботинок. Алхимик, шедший впереди, скользил бесшумно словно тень. Время от времени Соне казалось, что в туннеле кроме нее никого больше нет и тогда она поспешно нащупывала узким лучом худую фигуру своего спутника. Ныла рука. На станции Фауст обработал ожоги и сделал перевязку. Боль была чудовищная, но сознание пострадавшей будто расслоилось, и боль пульсировала где-то на периферии, оставляя огромные пространства пустоте и безмыслию. И вот сейчас она возвращалась, накатывала волнами, заставляя забыть обо всем. Соня упорно шла вперед, сжимая зубы. Внезапно она резко остановилась, чуть не налетев на своего замершего посреди туннеля спутника.
— Что-нибудь случилось?
— Пожалуйста, сядь.
— Я могу идти дальше.
— Я знаю. Но терпеть боль ни к чему. Я могу помочь.
Соня присела на выступающую ржавую перемычку, скреплявшую толстый короб с трубами. Сев она почувствовала, что у нее страшно кружится голова. Тошнота подкатывала к горлу. Она несколько раз глубоко вздохнула и устало прикрыла глаза. Алхимик что-то быстро делал во мраке. Несколько раз Соня услышала тихий хлопок открываемых бутылочек.
— Откуда ты знаешь, что мне больно? — Спросила она.
— У тебя изменился ритм дыхания, — сказал Алхимик, бережно разматывая бинт.
Соня сдержала стон, когда он оторвал от раны влажную, пропитанную дезинфектантом накладку. Быстро ощупав ей плечо, Алхимик поднял с пола маленькую костяную ступку, зачерпнул пальцами прозрачную резко пахнущую мазь и толстым слоем стал наносить на обожженное предплечье. Соня шумно выдохнула. Она ждала, что мазь будет щипать, но вместо этого почувствовала пронизывающий холод и легкое покалывание, словно через руку пустили слабый ток. Боль стала утихать. Алхимик поднял с пола грязный бинт, зачем-то обнюхал его и скомкав швырнул в темноту.
— Перевязывать не будем. Рана должна дышать, а воспаления теперь можно не опасаться. Выпей вот это. Только глотай сразу, оно горькое.
— Что это?
— От излучения поможет. Здесь уже довольно сильный фон.
Соня проглотила едкую жидкость. Голова все еще кружилась, но чувствовала она себя гораздо лучше. В голове вспыхивало множество вопросов, но говорить совершенно не хотелось. Первым нарушил молчание он:
— Скажи, почему твоя станция называется Аэропорт? Воздушный хмм… порт.
Соня вытаращила глаза.
— Ты не знаешь, что такое аэропорт?
Он отрицательно покачал головой.
— Ну, — Соня на секунду замялась, — раньше на поверхности люди передвигались на большие расстояния с помощью огромных воздушных кораблей, которые летали высоко в небе и были похожи на птиц, с крыльями и все такое. Ну вот, а раз были корабли, то должны были быть и порты. Наверное над этой станцией как раз и расположен такой порт. Я и не знаю, честно говоря…
— Ты должно быть очень скучаешь по тому миру на поверхности?
Соня подвинулась и он сел рядом с ней. В полумраке казалось, что он задумчиво смотрит куда-то в глубину перегона.
— Я его почти не помню, — тихо сказала Соня. — Он был… Он был совсем не такой, как этот. А люди они ведь всегда такие же, как тот мир, в котором они живут. Обрывки воспоминаний остались, а вот эмоций нет. Как будто я совсем не тот человек, который это помнит. Понимаешь?
Алхимик протер ступку тряпицей, убрал за пазуху и пружинисто встал.
— Понимаю, Соня. Понимаю прекрасно.
***
Несколько лет назад Соня уже бывала на Соколе. Когда свет фонарика, рассеянный висящей в воздухе пылью, осветил высокие каменные своды, подпертые изящными гнутыми колоннами, в памяти девушки на мгновение воскрес прежний облик станции. Люди здесь жили богато, много богаче соседей. По слухам богатство проистекало из найденных неподалеку обширных подземных складов, соединенных со станцией потайными туннелями. Но даже если и так, то дело, конечно, было не только в этом. Подобные захоронения находили на многих станциях, а вот правильно распорядиться ими получалось далеко не у всех. Соколу повезло больше других, потому что с самого начала станцией управляли молодые и толковые руководители. Много лет Сокол являлся важнейшим экономическим и транзитным центром, через который товары шли на северные границы метро и обратно. Поговаривали даже о том, чтобы сделать станцию официальным форпостом Ганзы на зеленой ветке, но история как всегда распорядилась по-своему. От былого величия не осталось ничего. Уходя, люди забрали с собой все, что представляло хоть какую-то ценность. Станция стала темной, ободранной и постаревшей. Горы строительного мусора возвышались чуть ли не до потолка. Перрон был усеян крошкой разбитых плит, которые предприимчивые жители выломали из пола и вывезли на соседние станции в качестве платы за въезд.
Выйдя из-под свода туннеля, Алхимик незаметным движением выбрался на перрон. Соня ждала внизу, завороженно разглядывая грязную стену станции, покрытую тысячами надписей и рисунков. Многие изображения скрывались под толстыми слоями копоти — видимо на рельсах частенько жгли костры. Но многие сохранились. Соня никогда раньше не видела заброшенных станций, но, как и все жители метро, она знала, что информация на стенах является важным навигационным элементом этих опаснейших участков подземного мира. Опытный путешественник с одного взгляда мог найти среди бесконечного нагромождения символов условные знаки, предупреждающие о потенциальных опасностях, рассказывающие об обходных путях, ближайших торговых точках и даже самых последних новостях округи. От разглядывания стены ее отвлек тихий голос Алхимика, произнесший:
— Потуши фонарик.
Сначала Соня испугалась. Голос Алхимика был спокоен, однако подобная просьба могла означать, что тусклый свет привлекает внимание чего-то, чье внимание привлекать не следует. Да только потушить свет значит остаться в этом огромном зале в темноте. А если какая-нибудь дрянь тихонько подползет и за ногу цапнет? Конечно рядом Алхимик, который впотьмах ориентируется не хуже летучей мыши. Но Соне казалось, что стоит свету исчезнуть, как вместе с ним канет во мрак и ее чудесный спутник, как это бывало в туннеле. И тогда она останется один на один с темнотой. Она сделала над собой усилие и щелкнула выключателем. Темнота мгновенно залепила веки, зафосфорисцировала зеленью отпечатавшегося на сетчатке светового пятна. Однако через несколько секунд из мрака начали проступать смутные контуры окружающего. Контуры подрагивали, шевелились. Оглядевшись, Соня поняла, что где-то в дальнем конце станции горит огонь. Силуэт Алхимика резко вырисовывался на краю платформы. Он протянул ей руку, и она выбралась наверх. Они осторожно пошли вглубь станции, огибая препятствия и стараясь не шуметь. Внезапно тишину нарушил звук, который Соня никак не ожидала здесь услышать — смех. Смеялось сразу несколько грубых мужских голосов. Стало светлее. В полупрозрачной дымке четко вырисовывалась огромная гора, составленная из осколков железобетонных плит, консервных банок и прочего мусора — видимо, костер полыхал сразу за ней. Соня и Алхимик подобрались ближе. Голоса стали явственнее. Соня заметила у края кучи старую радиаторную решетку, через которую пробивались золотистые отблески пламени. На цыпочках она подошла к решетке, наклонилась.
На невообразимо грязном полу станции, почти у самых ворот ярко горел костер. Вокруг сидело шестеро мужчин. Четверо были высокими мордатыми молодцами, одетыми в кевларовые жилеты старого образца и увешанные всевозможным оружием. Пятым был тщедушный парень в грязной поношенной куртке и широких брезентовых штанах. На толстых стеклах его очков мерцал огонь. Шестым оказался импозантного вида высокий мужчина с гладко зачесанными волосами. Он сидел на небольшом складном табурете, который, судя по всему, принес с собой. Черные облегающие куртки вооруженной четверки были украшены эмблемой — белой изломанной молнией, и Соня сразу догадалась, кто это такие. Молния была знаком Гончих — одного из самых сильных северных братств наемников. На большинстве цивилизованных станций Гончии были вне закона, в чем не было ничего удивительного поскольку братство на две трети состояло из беглых преступников, опальных сталкеров и бродяг. Гончии брались за любую работу, не брезгуя разбоем и убийствами. В неспокойные годы, наступившие после развала Сокола, на севере возник немалый спрос на такого рода услуги и количество Гончих резко выросло. Братство состояло из пучков — небольших отрядов, количество бойцов в которых редко превышало 8-10 человек. Путника, встретившего Гончих в неохраняемом переходе, не ждало ничего хорошего. В лучшем случае он лишался всех своих вещей, не исключая одежды. В худшем — жизни. Кодекс братства регламентировал жесткие правила поведения только в отношении своих, а вышестоящее начальство с легкостью вручало украшенные молнией куртки самым отъявленным негодяям и головорезам.
— Давай-ка побыстрее, — сказал тот, что сидел на табурете. Судя по уверенным ноткам, звучавшим в его голосе, он был старшим.
Парень в очках поднял голову. Соня заметила, что он очень молод, лет наверное 16-17.
— Я… я не буду настраивать передатчик, — дрожащим голосом произнес он.
— Не будешь?
— Вы не можете меня отпустить, я слишком много видел. Когда ворота исчезнут, под натиском тварей не устоит ни одна из близлежащих станций. Вас будут искать, а я… я слишком опасный свидетель.
— Железная логика. И что же ты предлагаешь?
— Я все подготовлю, но вы должны будете отпустить меня в южный туннель. Когда я отойду на пятьдесят шагов, я прокричу вам параметры для калибровки частоты и… и…
Начальник отряда усмехнулся тонкими губами.
— Торгуешься? Правильно, парень. Люблю, когда торгуются. Знаешь, я когда-то жил на красной ветке, так веришь ли, больше всего меня бесила вот эта вот попытка отказать людям в самом естественном, что у них есть — в возможности иметь собственность. Ведь даже если ты последняя рвань, то какая-то собственность у тебя всегда есть. Например, твоя жизнь. Да. Жизнь — товар не хуже других. Всегда найдется тот, кто захочет его приобрести. Обычно, правда, это сам владелец и есть, не так ли?
— Вы не сможете подобрать комбинацию без меня…
— И такова твоя цена, дружок. Забавно, что ты меняешь свои знания на свою же собственную жизнь, согласен? Удивительно выгодная сделка, но, увы, недостаточно. У меня есть другое предложение. Ты сейчас же настроишь передатчик и за это умрешь самой легкой смертью из возможных. Потому что смерть — это ведь тоже товар, парень. И тоже не хуже других. Так получилось, что наша работа тесно связана с этим товаром. Естественно мы тратим много усилий на то, чтобы он не падал в цене. И, скажу тебе, мы достигли немалых успехов. Легкая смерть в обмен на твои знания — это очень выгодная сделка для тебя. Ты даже не представляешь насколько, ведь это товар экстра-класса! У тебя 5 минут.
Парень в очках всхлипнул. Соня видела, как у него дрожат руки. В свете костра она заметила маленькую коробочку, лежащую перед ним. Она перевела взгляд на ворота и похолодела. Стальная стена была вся обвешена продолговатыми цилиндрами, скрепленными целой сетью проводов. Никаких сомнений в предназначении цилиндров у нее не было. Должно быть коробочка была дистанционным пультом, который должен будет активировать взрывчатку. Гермоворота рухнут и тогда… Соня отпрянула от дыры и обернулась. В трех метрах от нее стоял мужчина в куртке с белой молнией. Он держал на изготовку автомат, дуло которого недвусмысленно смотрело девушке в лицо. Крик умер у нее на губах, не родившись. Мужчина кивнул головой в сторону костра.
— Иди!
Соня медленно огляделась вокруг, но Алхимика нигде не было. Бежать? На таком расстоянии шансы, что противник промажет были нулевыми. Соня вышла из-за кучи и засеменила к костру. Четверо бойцов мгновенно оказались на ногах.
— Это что за баба? — Начальник отряда окинул ее взглядом.
— Она подслушивала, — объяснил боец за спиной девушки.
— Как она прошла на станцию?
— Да местная небось. Я за входом все время наблюдал.
— Врешь. Не похожа на местную, слишком чисто одета.
— Я следил! Только на минутку отвлекся. Эта дрянь, которую мы утром жрали…
— Пшел на пост! Ну, сударыня, а вас прошу пожаловать к костру.
Один из бойцов, долговязый детина с многодневной рыжеватой щетиной на подбородке осклабился.
— Недурная девочка. Может пока пацан настраивает...
— Он через 5 минут закончит.
— Так и я не отстану, — загоготал рыжий.
— Заткнись. Привяжите ее к воротам.
Двое мужчин грубо потащили Соню к металлической стене. Начальник отряда неторопливо закурил, поднялся с табуретки и задумчиво прошелся вдоль костра.
— Ах, как неудачно, что вы оказались здесь именно сегодня и именно сейчас. Судьба, фатум? Или же простая случайность?
Соня не ответила. Она заметила, что молодой человек смотрит на нее во все глаза и что выражение лица у него очень странное.
— Молчите? — Продолжал начальник, — А ведь сейчас как раз самое время подумать о том, во что вы верите, а во что нет. Впрочем, все равно. У меня к вам только один вопрос: вы пришли на станцию одна?
Он подошел ближе. Наемники уже успели туго связать кисти девушки длинной пластиковой лентой, перекинув ее через какой-то штырь над воротами. Тонкий рифленый пластик болезненно впивался в кожу.
— Я одна.
Мужчина некоторое время оценивающе смотрел ей в лицо.
— Девичьи глаза не умеют лгать, — сказал он, растягивая слоги. — Но они способны прикрыть ложь очарованием, не так ли? Очарованием и соблазном. Вы двое, прочесать станцию.
Бойцы нехотя встали и скрылись в темноте. Начальник повернулся к пареньку.
— Георгий, у тебя осталось две минуты.
Парень продолжал молчать не отрываясь глядеть на Соню.
— Ты не расслышал? Смотри, я могу передумать относительно нашей сделки.
— Сделка отменяется, — громким, хотя и несколько дрожащим голосом произнес парнишка.
— Что?
— Девушка тут совершенно ни при чем. Отпустите ее или ворота останутся на месте.
— Итак, снова за стол переговоров? Это начинает утомлять, мой милый. Всему, знаешь ли, свое время и место. А посему позволь предложить тебе образец нашего товара.
Он повернулся к солдатам и коротко скомандовал:
— Отрежьте ему ухо.
Один из оставшихся бойцов, тот самый рыжеволосый здоровяк, поднялся, потащил из-за пояса нож, но в этот момент из темноты донесся крик.
— Капитан, здесь Черных! Кажется он мертв!
Рыжеволосый остановился. Начальник отряда повернулся к Соне.
— Сколько их?
Соня промолчала. Тогда он схватил ее за подбородок, сжал так, что челюсть затрещала.
— Сколько, говорю?
Соня не опустила глаз.
— Тебе хватит.
Капитан отпустил ее, повернулся к бойцам.
— Включите лампы, оружие на изготовку. Еремин, Андреев! Назад!
Темнота молчала. Начальник подождал немного и крикнул снова. И вновь никакого ответа. Капитан потянулся к кобуре, но в этот момент из темноты вылетел какой-то предмет. Подлетая к костру предмет блеснул в свете пламени ярким полированным боком. А в следующую секунду ударили автоматы. Невообразимый грохот ворвался в уши, эхо заметалось под сводами — звуковая волна искала выход и не находила. Казалось, что на станции одновременно стреляют десятки человек. Внезапно Соня увидела, что от костра, в который угодила маленькая бутылочка темно-зеленого стекла, начинают расползаться густые клубы дыма. Его было так много, что через несколько мгновений Соня уже не могла различить сам костер, а видела только яркое световое пятно в сплошной серой мути. Тени солдат маячили на фоне этого пятна и вдруг откуда-то сбоку налетела еще одна. Ее движения были настолько быстрыми, что дым закручивался, собираясь в маленькие воронки. Послышался треск и автоматная очередь оборвалась, наполнив помещение не менее оглушительной тишиной. Из мглы неожиданно вывалился тот самый рыжий. От сильного удара покрытых кевларом пластин загудела сталь гермоворот. Мужчина оттолкнулся от стены плечами, поднялся на ноги. Дым перед ним собрался в большое темное облако и из него бесшумно выступила высокая фигура. Рыжий выхватил нож и присел. Алхимик шел вперед. Дым, кружившийся у него под ногами, в сочетании с его необычной походкой создавали странную иллюзию — казалось, он летит над землей, не касаясь ногами поверхности. Рыжий напал. Нож блеснул в широком замахе. Алхимик на секунду остановился, но потом неожиданно прянул вперед, сокращая дистанцию. Рука рыжего с ножом встретилась с раскрытой ладонью в кожаной перчатке и бессильно отлетела в сторону. Алхимик сделал короткое движение, и боец с воплем отлетел обратно к стене, сполз по ней и захрипел. На разбитых губах повисла нитка розоватой слюны, глаза смотрели в разные стороны.
***
— Подведем итоги, — сказал Алхимик, усаживаясь перед костром и протягивая к нему руки. — В пучке было семь человек. Шестеро нейтрализованы. Начальник сбежал.
— Как сбежал?! — Соня в волнении вскочила на ноги. — Да ведь он же приведет других!
— Не приведет. Братство не разборчиво в заказах, но взрыв ворот здесь больше всего навредил бы именно наемникам. К северу расположены все их самые крупные становища. Однако уровень обороны там низкий, нет четкой организации и укреплений.
— Но все-таки как же ты позволил ему уйти?
— Когда начала действовать завеса он практически сразу дал деру в северный туннель. У меня был выбор: разбираться с остальными или преследовать командира, оставив вас двоих в компании вооруженных бандитов.
— Все равно его нельзя было отпускать! Зачем вообще кому-то понадобилось взрывать гермоворота?!
— Может быть, ответ есть у них. — Алхимик кивнул на двоих лежащих неподалеку бойцов.
Оба были крепко связаны той самой пластиковой лентой, следы от которой двумя багровыми браслетами охватывали Сонины запястья.
— Однако я бы особенно на это не рассчитывал. Но может быть ситуацию пожелает прояснить наш молодой друг?
Спасенный юноша в очках поднял голову.
— Меня зовут Гоша, — тихо сказал он. — Я хочу поблагодарить вас, господин, за то, что вы не поступили со мной, как с ними. Хотя я, может, виноват не меньше…
— Ты не виноват, — спокойно сказал Алхимик. — Я не первый раз сталкиваюсь с наемниками. Шантаж, угрозы — их традиционные методы. На твоем месте я поступил бы так же.
— Нет, — возразил Гоша. — В том-то и дело, что такой человек как вы, не попал бы в такую дурацкую ситуацию. И уж по крайней мере не стал бы содействовать этим бандитам в таком гнусном деле.
— Ты знаешь, почему они хотели взорвать ворота?
Георгий кивнул.
— Тут не обойтись без краткой предыстории. Моя родная станция — Лихоборы. Она расположена совсем недалеко от станции Войковская, но принадлежит параллельной ветке. Про нашу станцию очень мало известно в большом мире, поскольку сразу после катастрофы она была засекречена тамошней коалицией, как объект, представляющий особую важность. Так сложилось из-за того, что наша станция, построенная сравнительно недавно, было оборудована по последнему слову техники. Управление осуществлялось с помощью мощнейшего компьютерного сервера, контролировавшего автоматизированные системы практически по всей ветке. Служба безопасности, электрификация, транзитная автоматика — все осуществлялось там. Кроме самых обычных служб у нас оказались сосредоточены новейшие технические системы, например, самая современная защита от террористов, построенная на компьютерном алгоритме распознавания силуэтов пассажиров. В результате после катастрофы на станции оказалось сосредоточено достаточное количество технически грамотного персонала и, конечно же, огромное количество техники такого уровня, какого теперь не найти нигде в метро. Может быть, только у Полиса сохранилось что-то подобное, да и то вряд ли. Я — сын старшего инженера станции Лихоборы.
— Это похоже на правду, — проворчала Соня. — Я из твоих слов понимаю хорошо если каждое третье.
— Прошу прощения. Я практически никогда не покидал станцию, общался только со своими. Так случилось, что головной офис станции и часть лабораторий соединены с обширной сетью городских коллекторов. Многие из них были построены без учета данных, необходимых для того, чтобы выдержать происходившее на поверхности в день Катастрофы. Поэтому большинство обвалилось. Тем не менее, кое-какие проходы остались. Разумеется, в эти проходы строго-настрого воспрещен вход, а почти все туннели закрыты цифровыми замками.
— Какими замками?
— Цифровыми. Ну, электронными. К сожалению.
— Почему?
— Будь эти двери закрыты обычными ключами, я никогда бы не попал в эту проклятую историю, итог которой вы наблюдали сегодня здесь. Но цифровой замок — это вызов для всякого компьютерщика. Справиться с таким замком не просто, для молодежи это вроде экзамена на знание профессии. Разумеется, экзамена неофициального. Потихоньку от родителей мы взламывали замки и исследовали остатки скрывавшихся за ними туннелей. Один из таких туннелей оказался в превосходном состоянии. Подозреваю, что после катастрофы им пользовались. Мы исследовали его с одним товарищем. Туннель оказался довольно длинным и вел на запад. Когда мы дошли до конца, то обнаружили дверь, запиравшуюся точно таким же замком, как и дома. Мы открыли его. А с другой стороны нас уже ждали. Эти же наемники. Сначала они вроде как удивились, хотя и не могли случайно оказаться у входа — он хорошо замаскирован. Нас связали и провели на Войковскую. Потом был какой-то барак и там я впервые увидел его — Красса. Это он убежал в северный туннель. Красс не был наемником, но Гончии слушались его беспрекословно. Уже позже, из шифровок я узнал, что Красс привез на станцию много денег.
— Откуда же он пришел?
— Этого я не знаю. Могу только сказать, что точно не с севера и вообще, скорее всего, не с этой ветки.
— Откуда ты знаешь?
— Сейчас объясню. Узнав, что я программист, Красс потребовал наладить выход в метронет.
— Выход куда?
— Хмм… Трудно сходу объяснить. Проще показать. Пойдемте.
Парнишка встал и направился к краю платформы. Соня взглянула на Алхимика и тоже поднялась. Втроем они подошли к перегону и спустились на рельсы. Гоша подошел к стене у самого входа в перегон и открыл проржавевший распределительный щиток. Покопавшись в нем, он вытащил на поверхность петлю тонкого серого провода. Соня светила ему фонариком. Вдруг Алхимик тронул ее за плечо. Она поглядела на него, и ей показалось, что он выглядит слегка смущенным.
— Ты не могла бы...
— Да?
— Я не вижу, что он делает...
— Конечно! Прости, я просто еще не привыкла. Ты так свободно двигаешься, что я забываю...
Она сбилась и принялась в полголоса описывать гошины действия.
Из кармана широких брюк парень достал какой-то продолговатый полупрозрачный предмет. Больше всего он напоминал обычный пластиковый пакет аккуратно свернутый в рулон. Ловким движением Гоша развернул рулон, и у него на ладони оказалась прямоугольная пластина, тускло отсвечивающая желтым. Парень провел ладонью по краю пластины и вдруг покрывавшие ее вмятины и изгибы исчезли. Идеально ровная поверхность помутнела, а потом на ней выступил яркий белый рисунок — надкушенное яблоко. От неожиданности Соня отпрянула, однако Гоша сделал успокаивающий жест.
— Не бойся, это всего лишь планшетка.
— Я и не боюсь.
Яблоко погасло. Вместо него на пластинке замелькало множество непонятных букв и цифр. Гоша вытащил из кармана тонкий прозрачный провод. Один конец он подсоединил к своей пластине, а другой взял в руку и показал Соне. Вместо разъема провод оканчивался крохотным устройством. Больше всего оно напоминало изящную металлическую прищепку, из которой с обеих стороны торчали тончайшие штырьки. Гоша взял провод, торчавший из щитка, аккуратно прицепил к нему эту конструкцию и тут же на пересечении проводов вспыхнула маленькая красная лампочка. Соня смотрела на диковинный предмет во все глаза и вдруг штырьки по краям прищепки зашевелились, стали укорачиваться, погружаясь внутрь серого провода. Некоторое время они колебались, словно живые, а потом лампочка вдруг загорелась желтым цветом и почти сразу — зеленым. Штырьки застыли неподвижно. На экране стеклянной дощечки замелькали цифры, а внизу появилась цветная картинка, на которой было множество цветных изломанных линий.
— Это — витая пара, — пояснил Гоша. — До катастрофы по этим проводам передавалось огромное количество информации по всему метро. Почти все офисы и соответственно компьютеры были у поверхности, перед воротами и потому не сохранились. Но провода остались почти все. Кое-где есть обрывы, но схема дублируется множество раз. Цветные линии вот тут на экране — это проекция сигналов, проходящих по кабелю в данный момент. Когда-то линии обслуживались большими компьютерами — серверами. Они содержали огромное количество информации и позволяли пользоваться ею на расстоянии. Теперь серверов почти нет, но и без них по этим проводам циркулирует множество сигналов. Некоторые из них отправлены людьми и их можно прочесть. Это задача не из простых, потому что по проводам метронета проходит огромное количество посторонней информации. Когда система накрылась, в цепь продолжали поступать сигналы от компьютеров, управляющих подземными автоматическими системами. Этих сигналов и сейчас множество и для того, чтобы отфильтровать нужное порой приходится изрядно попотеть.
Соня осторожно коснулась провода.
— Я помню в детстве действительно были какие-то такие штуки, которые позволяли людям передавать информацию на расстоянии, — сказала она. — Только я не знала, что они до сих пор существуют.
— Об этом мало кто знает, — Гоша приосанился. — И еще меньше людей умеет с этим обращаться.
— То есть внутри метро существует связь, — уточнил Алхимик. — И с кем же хотели связаться наемники?
Гоша слегка стушевался.
— Вообще-то я точно не знаю. Мне удалось наладить связь и установить контакт на основе данных, которые у них были. Красс получил инструкции, но они были зашифрованы. Красс сказал, что он действует в интересах очень больших людей, и что если я помогу, то это будет очень полезное дело для всей ветки. Шифровка сохранилась у меня в планшетке. Той же ночью я ее раскодировал и узнал, что они собираются взорвать гермоворота. Крассу велено было подкупить пучок, добыть взрывчатку и ждать сигнала.
— Кто прислал письмо?
— Там в конце были только две латинские буквы — U и M. Разумеется, у меня был айпишник, но он был динамический, по нему не найти. Я мог бы отследить прокси, в метронете не так много возможностей пройти через другой сервак, но это мало что даст и…
— Ты несешь какую-то несусветную бредятину, — Соня потерла щеку. — Что делать-то будем?
Гоша тихо сказал:
— Когда я узнал, что они затеяли, то попытался убежать. Но меня поймали. Красс пригрозил, что если я проболтаюсь, то он убьет меня, а потом пойдет и убьет всех на Лихоборах. Я испугался и никому не сказал…
Алхимик положил ему руку на плечо.
— Не переживай, парень, — мягко сказал он. — Самого страшного удалось избежать. Однако ясно, что на этом дело не кончится. Взрыв ворот — это серьезно. Зеленая ветка спокойная, тут нет большой войны за ресурсы или землю, каждый старается выжить, как может. А значит заказ такого рода — часть какой-то большой интриги, корни которой следует искать не здесь. До конца ночи устроим привал, мы устали. А утром пойдем на Войковскую. Красс ушел туда, да и наша дорога ведет на север. Пойдемте назад.
Костер потрескивал, ночь близилась к концу. Гоша давно спал, лежа навзничь на своей постели и, казалось, едва дышал. Соня лежала на койке, устроенной из запасов одежды и кусочков поролона, нашедшегося в одной из заброшенных кладовых. Ей не спалось. Время от времени она поднимала голову и смотрела на Алхимика, сидевшего у костра с неестественно прямой спиной. Они познакомились всего лишь сутки назад. Соня ровным счетом ничего не знала об этом человеке, ни откуда он пришел, ни куда направляется. Казалось бы, теперь, когда они путешествуют вместе, можно было бы и спросить, но Соня почему-то не спрашивала. Одно она знала точно — куда бы не лежал его путь, она пойдет с ним. Он был чужим, в нем было слишком много непонятного, даже эта поза. Спит ли он? Или его сознание блуждает в тех далеких пространствах и измерениях, которые были его родиной? Она чувствовала, что Алхимик пришел издалека. В нем не было ничего из того, что так сильно проявлялось в людях под землей — ни страха, ни надежды, ни ненависти. Казалось, он весь был сделан из одного только спокойствия и уверенности. И так они были в нем сильны, что Соня почти физически ощущала, как вокруг них формируется невидимая граница, внутри которой она ничего не боялась, потому что здесь был он. А весь остальной мир с его мутантами, с его злобой и постоянной борьбой за жизнь был снаружи, бессильный преодолеть преграду. Но так было здесь. А каково было людям, лишенным этой защиты? Им, живущим в постоянном страхе перед неизвестностью, таящейся во мраке?
Она тихонько поднялась с лежанки и пошла в направлении перегона. Спустившись на рельсы, она приблизилась к стене. Свет костра уже почти не доставал сюда, и Соня вытащила фонарик. Под ногами поскрипывал мусор. Девушка наклонилась и подняла короткий деревянный обломок с обожженным краем. Штрихи на стене были блеклые, едва заметные, и она не была уверена, что кто-нибудь когда-нибудь сможет прочесть запись, но продолжала методично водить обломком по стене.
Когда она вернулась, у костра все было по-прежнему. Укладываясь, Соня еще раз взглянула на Алхимика. По его лицу бродила легкая полуулыбка, покрывая острые скулы тонкой сетью морщинок. Но хоть он и был где-то далеко, Соня знала, что это странное существо контролирует пространство на десятки метров вокруг и почувствует любую опасность лучше всякой сторожевой собаки. Она повернулась на другой бок, закрыла глаза и спокойно уснула.
Ей приснилось, что она летит сквозь пушистый рой синих облаков. То и дело по их поверхности пробегали отблески далеких молний. Лететь было легко и приятно. А потом она услышала голоса...
Глава 3
Солнце, луна, мириады звезд крошечных
Зря горят, стараясь людям светить в пути.
Человек живет наугад, как во тьме брошенный,
И не знает, куда и зачем идти.
Тому, кто слеп, ни к чему заря,
К чему свет тому, кто незряч.
Со времен возникновения Ганзы, казнь на ее территориях разнилась в зависимости от занимаемого осужденным положения. Традиционной казнью в метро всегда был расстрел, однако памятуя о том, что патроны являются основной валютой подземного мира, бедные станции чаще всего преступников попросту вешали. На кольцевой ветке повешение считалось самой позорной смертью и было уделом мелкой швали. Равноправным для всех было только величие самой смерти, а вот соответствующие проводы в мир иной надо было заслужить. Проворовавшихся чиновников расстреливали "тридцаткой", названной так по количеству патронов в одном рожке. Если чиновник проворовался в особо крупных размерах, либо был видным лицом и общественным деятелем, его расстреливали из четырех автоматов. Такая смерть считалась почетной и называлась четвертной. Почему-то мало кого смущало, что бренные останки убийц, насильников и мелкого ворья сохранялись в идеальном состоянии, в то время как высокопоставленные осужденные после процедуры превращались в кровавый бифштекс. Традиция есть традиция. Была, если верить слухам, и еще одна ступень, которая должна была, в случае необходимости, применятся в отношении высших руководителей государства и лиц, наделенных особыми полномочиями. Утверждали, что столь почетных господ положено расстреливать целым взводом, насчитывавшим по ганзейской моде ровно двенадцать человек. Однако за всю историю государства ни один кандидат, достойный подобной участи, расстрелян не был. Слабо верится в то, что эти люди никогда не совершили поступков, которые можно было бы счесть достаточной причиной для такого роскошного зрелища. Скорее всего, причины тривиально ограничивались тем фактом, что этим людям всегда удавалось расстрелять тех, кто мог бы их в подобных поступках уличить. Таким образом проявлялась высшая государственная справедливость, которая настолько сродни справедливости биологической и соответственно наиболее жизнеспособна.
Станислав Николаевич Мельников знал об этом не понаслышке. Вот уже больше четырех месяцев он сидел в ганзейской тюрьме на станции Октябрьская и у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить о различных видах справедливости и о величии смерти. За плечами у Станислава Николаевича было два долгих судебных разбирательства и четыре апелляции. Доводы защиты были убедительными, доказательства вины сомнительными, показания свидетелей неоднозначными, но шансов на спасение жизни не было никаких. Мельников знал, что невиновен. По крайней мере, в том, в чем ему предъявили обвинения. Но все это не имело ровно никакого значения, потому что Мельников понимал: за процессом стоят люди, которые, возникни у них такое желание, могли бы сожрать его с потрохами даже при наличие неопровержимого алиби. Просто в один прекрасный день такое желание возникло.
Мельников был умным человеком. По образованию он был экономистом и за свою долгую жизнь успел поработать и посмотреть на самые разные виды мироустройства. Неприметные статейки по реформированию плановой экономики, опиравшиеся на марксизм примерно также, как средневековые апокрифы опирались на Библию, открыли ему дорогу к высокому положению в 90-е и навсегда научили его одной простой истине: господствующая в стране доктрина всегда является абсолютной уже хотя бы потому, что может трактоваться совершенно противоположенными способами. Человек, постигший эту нехитрую истину, имел все шансы подняться в эпоху смены этой самой доктрины, и Мельников не упустил свою шанс. Талантливый управленец, он все чаще занимал высокие посты, но никогда не рвался к высшей власти или большим деньгам. Претворяемые в жизнь экономические законы интересовали его больше, чем люди и в итоге сделали идеальным чиновником — талантливым, работящим и неамбициозным. В девяностые Мельников попал в команду Гайдара и был замечен. Однажды Егор Тимурович подошел к своему молодому коллеге и сказал: "Если бы все наши чиновники были такими как вы, глядишь, может быть, мечты Столыпина о сильной России и не были бы столь бесплотны". Неамбициозность Мельникова делала его неуязвимым для фактора, ставшего краеугольным камнем в основании вечной недееспособности российской власти — привычке непременно начинать с нуля. Он сохранил свой пост на рубеже тысячелетий, по-прежнему предпочитая людям цифры, а роскошной жизни возможность спокойно работать.
Грубая арматурная решетка заскрежетала, открываясь. В камеру вошли двое. Двое других остались снаружи.
— Станислав Николаевич, прошу вас встать.
Мельников поднял глаза на вошедших. Стоявший перед ним лейтенант был в парадном мундире при полной выправке. Через плечо наискось шла широкая белая лента. Мельникв поднялся и подал конвоирам руки, однако офицер отрицательно покачал головой. Мельников равнодушно пожал плечами и направился к выходу.
Они шли тесными переходами, залитыми светом тусклых галагеновых ламп, свисающих с потолка. Коридор уперся в старую железную дверь, и лейтенант открыл ее своим ключом. Они вышли на станцию. Мельников огляделся и вдруг заметил то, на что не обращал внимания все эти годы: Октябрьская за несколько десятилетий практически не изменилась. Здесь почти не было построек, станция выглядела пустой, только в углах громоздились какие-то ящики и вдоль спуска на рельсы стоял низкий металлический заборчик. Казалось с широкой лестницы переходов вот-вот хлынет толпа пассажиров, наполнив пространство гулом и гомоном, звонками мобильных телефонов. А затем из перехода послышится нарастающий гром прибывающего поезда, и люди, стоящие на платформе, повернут головы, высматривая блеск фар во тьме туннеля. Мельников перевел взгляд в центр и увидел "волшебные ворота". Давным-давно мама рассказывала ему, что за этими воротами расположен вход в удивительную подземную страну, населенную таинственными существами. Небесно-голубой цвет освещал высокую закругленную арку, полыхал в просветах между черными прутьями декоративной решетки, притягивал взгляд, манил. Казалось, что там, за этими воротами и вправду скрывается какой-то удивительный и прекрасный мир. Мельников знал, что по замыслу архитектора, построившего станцию, ворота символизировали дверь в светлое коммунистическое будущее. Но для живущих в постоянном полумраке людей эта таинственная синева стала символом чего-то большего, хотя и куда более простого. Светлое коммунистическое будущее давно переместилось в ту же трансцендентную область, в которой пребывало множество подобных измерений и плоскостей, ставших точками, к которым тянулись вектора человеческих страхов и надежд.
Кортеж медленно двинулся в направлении ворот. Вот сейчас, еще несколько шагов и створки откроются навстречу, разливая небесное сияние по стертому граниту. Однако ничего подобного, конечно же, не произошло. Вместо этого офицер открыл неприметную дверку, прятавшуюся в уголке арки. Они прошли еще один короткий коридор и оказались в длинном узком помещении. Тусклые лампы в округлых пыльных плафонах давали совсем немного света, и в зале царил сумрак. В конце зала был небольшой деревянный помост и стояло несколько человек. Офицер за спиной Мельникова тихонько кашлянул, и они двинулись вперед. В середине залы конвой остановился, солдаты вытянулись, как на смотру. Офицер подвел Мельникова к маленькой лесенке, ведущий на помост. Наверху их ждал очень полный немолодой мужчина в очках и с брезгливой миной на лице. Судя по просторной черной мантии, это был судебный пристав. Оглядев Мельникова с ног до головы, пристав сделал едва заметное движение рукой, и тут же к нему подскочил молодой солдатик и вручил черную кожаную папку. Пристав открыл ее и еще раз взглянул на Мельникова, как бы приглашая должным образом сосредоточиться. Потом скучным голосом прочел:
— Станислав Николаевич Мельников. 28 июля 2033 года верховный суд Ганзы признал вас виновным по статьям: 66-й — измена государству, 72-й — участие в заговоре с целью свержения действующей власти, 14-й — организация террористических актов, а также 34-й и 33-й...
Приговор был длинный, изобиловал примечаниями и красочными подробностями преступной деятельности Мельникова. Станислав Николаевич устал и почти не слушал пристава. 72 года — немалый возраст, но никогда до сих пор Мельников не испытывал такого сильного физического истощения, как в эти 4 месяца. Работа всю жизнь была для него отдыхом, способом отвлечься от забот и житейских трудностей. Он мог работать сутками напролет и не нуждаться в другом отдыхе. Но теперь ему хотелось только, чтобы вся эта канитель, наконец, закончилась.
— … и приговариваетесь к смерти через расстрел. Приговор вступает в силу сегодня 22 августа 2033. Сейчас вам будет предоставлено последнее слово, вы можете сделать заявление, либо высказать пожелание…
Пристав поднял глаза на Мельникова, но тот лишь покачал головой. Традиция давать последнее слово осужденному всегда сопутствовала публичной казни. А что он мог сказать этому чиновнику, для которого все это давно превратилось в рутину? Мельников прислушался к себе и подивился собственному спокойствию. Внутри царила совершенная тишина, не нарушаемая ничем. Не было ни мыслей, ни страха. Значит все было так, как должно. Он позволил офицеру вывести себя в центр помоста. Между тем внизу выстроились солдаты с автоматами. Четверо. "Четвертная, — подумал Станислав Николаевич. — Почетная смерть. Ну что ж, посмотрим, что там, за волшебными воротами."
***
Когда раздался робкий стук в дверь, сидевший за огромным дубовым столом человек сосредоточенно писал что-то на листе бумаги, склонившись над зеленоватым сукном. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, не изменилось выражение узкого сжатого в нитку рта, не дрогнули пальцы на руке, сжимавшие дорогую перьевую ручку — ничто вообще не указывало на то, что он слышал стук, хотя в гулкой тишине кабинета любой звук мгновенно заполнял пространство. Стук затих, и через мгновение потревоженная тишина вновь опустилась на высокие стеллажи, уставленные книгами и глубокие бархатные кресла, стоявшие у самого настоящего камина. Но прошло минуты две-три, и стук повторился. Человек поднял голову и вопросительно посмотрел на дверь, словно ожидая от нее разъяснений. Дверь мужественно выдержала этот взгляд и промолчала. Тогда человек аккуратно завинтил ручку и сказал: "Войдите".
Дверь открылась ровно настолько, чтобы пропустить невысокого сутулого человечка. Серый костюм висел на нем как на вешалке. Остатки волос едва прикрывали обширную лысину, на которую тут же уселся блик, отбрасываемый изящными металлическими светильниками.
— Есть новости? — Отрывисто спросил человек, сидевший за столом.
— Мельникова полчаса назад расстреляли.
— Хорошо. — Мужчина поднялся из-за стола, подошел к открытому бару, вделанному в одно из отделений шкафа. — Значит дело закрыто.
Поколебавшись, он плеснул себе немного виски, поднял стакан и задумчиво произнес:
— Жаль старика. Великолепный экономист был.
Человечек у дверей вздохнул и уставился на собственные ботинки.
— Однако, — продолжал хозяин кабинета, — выбора не было. Слишком неосторожно, слишком многое не доглядели. Виновные будут наказаны по всей строгости. Это не должно повториться.
Человечек шумно сглотнул.
— Шифровок с севера не было?
— Нет.
— И никаких новостей?
Человечек грустно покачал головой.
— Плохо. Если до сих пор нет новостей, значит что-то пошло не так. А если что-то постоянно идет не так, как запланировано, то тому есть только одно объяснение.
Мужчина глотнул из стакана и поставил его на стол.
— Исаак Ньютон убедительно растолковал человечеству, что любое действие вызывает противодействие. Вопрос в том, с каким противодействием мы имеем дело сейчас. С одной стороны это может быть противодействие его величества случая. Рассчитывать вероятности полезно при игре в карты, но в серьезном деле это пустая трата времени, с ними надо просто мириться. Очень хотелось бы верить, что дело именно в этом, потому что другое объяснение предполагает противодействие осмысленное...
Мужчина замолчал и посмотрел на своего собеседника. Маленький человечек неловко потоптался и сказал:
— Осмелюсь предположить, что осмысленное противодействие вряд ли велось бы подобным образом. Если бы кто-то знал о проекте и пожелал бы воспрепятствовать его осуществлению, то наверняка он действовал бы по-другому.
— Это кажется очевидным. Если только…
— Что, босс?
— Если только в данном случае мы не имеем дело с третьим типом противодействия, сочетающем в себе первые два.
— Что вы имеете ввиду?
— Я имею ввиду, что кто-то шибко умный и шибко информированный может попытаться сопоставить разные куски головоломки и через них выйти на нас. На первый кусок он мог наткнуться совершенно случайно, а уже от него потянулась ниточка.
— Может и так, босс, но все-таки, чтобы сопоставить события, происходящие на разных концах метро, необходимо обладать возможностями сбора информации, которые очень мало кому доступны. Если кто-то будет копать в этом направлении, он очень быстро попадет в поле нашего зрения и тогда…
Он осекся под взглядом хозяина кабинета и неловко отступил к двери. Выцветшие глаза этого человека обладали странным эффектом — тот, на кого обращался их взор, почти сразу начинал ощущать себя неуютно и подавленно. Мужчина еще некоторое время смотрел на собеседника, лысина которого блестела все сильнее, покрываясь испариной. Привычным движением хозяин кабинета достал из нагрудного кармана какой-то предмет. Вошедший, как многие другие, знал о странной причуде этого человека, проявлявшейся в минуту раздумий. Предметом была тяжелая старинная золотая монета, настоящий немецкий гульден. Незаметный щелчок пальцев, и монета с жужжанием взвилась в воздух. Человечек завороженно следил за тусклым мерцающим кругляшом, на мгновение застывшим в высшей точке полета. Резкий хлопок прервал наваждение, монета исчезла в ладони хозяина. Человечек сглотнул. Он знал, что этот холодный пронизывающий взгляд будет ощущаться еще несколько минут после того, как он покинет кабинет, и нет никакого способа избавиться от него. Хозяин кабинета спрятал монету в карман и медленно произнес:
— Хотелось бы в это верить. Очень хотелось бы.
***
Никакого дозора при входе на Войковскую не оказалось. Ни мешков с песком, ни сигнального фонаря, ни солдатских окриков. На перроне у самого входа в перегон сидел, свесив ноги, одинокий страж и клевал носом. Когда путники вышли из туннеля и дозорный все-таки заметил их, оказалось, что он пребывает в том призрачном состоянии, которым во все времена одаривает человека пристрастие к алкогольным напиткам. Проще говоря, дозорный был пьян в дымину. Никакой осмысленной информации добыть от него не удалось, на большинство вопросов он отвечал нечленораздельными звуками, представляющими из себя смесь отрыжки, икоты и мычания, которое, по всей видимости, сопровождало любые попытки установить четкую нейронную связь в мозгу. Особое впечатление на дозорного произвела Соня, при виде которой его маленькие заплывшие глазки все-таки раздвинули распухшие веки. Не в силах объясниться с помощью речи, дозорный знаками выразил несколько скабрезных комплиментов в адрес девушки, получил увесистую оплеуху и предложил свои услуги в качестве провожатого по станции, после чего свалился на рельсы и остался там, предоставив путникам самостоятельно осматривать местные достопримечательности.
Алхимик объяснил, что Войковская является крупнейшим северным становищем для самого разного люда. Что основу населения составляют наемники, но опасаться, в принципе, не стоит, потому что если бы на станции не поддерживалось некоторое подобие закона, то местное население давно перегрызло бы друг другу глотки. В центре станции стояло высокое здание, представлявшее из себя удивительное произведение подземной архитектуры. Судя по всему, на постройку пошло все, что мало-мальски могло сойти за строительный материал. Дверь здания стояла открытой нараспашку, и оттуда доносился ровный гул голосов. Над дверью помещалась табличка, на которой большими корявыми буквами было намалевано: "СТАРЫЙ ДЕПО". Соня остановилась, с сомнением разглядывая нелепую постройку, надпись показалась ей не совсем грамотной, но Алхимик уверенным шагом направился ко входу.
Внутри здание оказалось неожиданно просторным. Вдоль дальней стены тянулась широкая стойка, за которой виднелись высокие шкафы, многочисленные бочки и ящики. У стойки на высоких стульях сидело несколько человек, спокойно потягивавших что-то из больших оловянных кружек. Сбоку располагалась массивная лестница, ведущая на второй этаж, покрытая немыслимо истрепанной красной ковровой дорожкой. Стоило путникам войти, как откуда-то вынырнул маленький плешивый мужичонка. Остатки почти совершенно седых волос клочьями торчали на его голове. Огромный мясистый нос составлял основное содержание его лица, маленькие бледные глазки с любопытством разглядывали гостей. В следующий момент мужичонка упал на Гошино плечо, сотрясаемый бурными рыданиями.
— Господи! — мужичок давился самыми натуральными слезами, трубно сморкался в воротник гошиной куртки. — Каждое утро я молю тебя только об одном: не дай помереть сегодня, Господи! Завтра. Завтра подойдет куда больше! Но сегодня позволь в последний раз насладиться всей прелестью жизни. Пусть только еще один вечер в компании друзей, пусть только самая распоследняя кружечка...
Гоша оторопело застыл, не зная, что предпринять. Соня заметила улыбки на лицах гостей, повернувшихся на истеричные вопли. Из-за стойки вышел огромных размеров мужчина и угрюмо сказал:
— Если в ваших карманах завалялось хоть что-нибудь ценное, советую за ними последить.
Слезы мужичка мгновенно высохли.
— Не верьте ему! — сказал он сиплым голосом. — Старый Сэмми никогда бы не посмел обидеть новых друзей.
Мужчина усмехнулся.
— Добро пожаловать к старому Депо, — сказал он, обращаясь к Алхимику. — Если вы насчет свободных комнат, то их нет и никогда не было. Но за 4 патрона можно ночевать в общей зале. А если желаете, то и наверху, у девочек, только это куда дороже выйдет. Еда и напитки к вашим услугам. А вот его, — палец хозяина указал на Сэмми, — рекомендую гнать сразу. И не дай бог вам купить ему выпивку. Ну?
— Старый Депо? Мне казалось, что правильно говорить "старое депо"... — сказала Соня.
В зале засмеялись, послышался свист и чей-то голос сказал:
— Это только на первый взгляд кажется, сестренка!
— Правильно будет так, как сказано. Старый Депо — это я, — хмуро сказал хозяин, ретируясь за стойку.
Соня прикусила язык. Сэмми уже тянул их к небольшому столику, приговаривая:
— Ничего-ничего, он так, для виду хмурится, а на самом деле наш хозяин добрейшей души человек, золотое сердце... А вот пожалуйте, лучший столик во всем заведении... А ну брысь, дамы, ишь расселись.
Две девицы смерили Сэмми презрительным взглядом и, постреливая глазами, поднялись из-за столика. На обеих были коротюсенькие юбочки, едва прикрывавшие бедра и чулки в сеточку. Одна из них задержалась у столика, подбоченилась и хриплым голосом проговорила:
— Раскомандовался, лысый черт. Эй, парень, ты ведь новенький, да? Не знаю тебя. А Светка Свиные Ножки всех знает на этой станции.
Физиономия у нее была припухшая, яркий макияж слабо маскировал грязную землистого цвета кожу. Соня посмотрела ей на ноги, ожидая увидеть вместо стоп маленькие копытца, но ноги у куртизанки были вполне нормальные и даже не лишены некоторого изящества.
— Если тебе что понадобится, кликни меня. А то захочешь поразвлечься немного, милости прошу наверх во второй нумер...
Соня возмущенно тряхнула головой и уже собиралась ответить, но вперед выскочил Сэмми и замахал руками на девицу. Светка смерила Соню насмешливым взглядом, грациозно развернулась и ушла по направлению к лестнице, где, как заметила Соня, стояло еще несколько девушек, опираясь на перила и вполголоса переговариваясь между собой.
Сели за столик.
— А почему хозяина зовут Депо? Он что, француз?
— Хозяин-то? — с готовностью откликнулся Сэмми. — Где ж француз? Наш хозяин считай всю жизнь проработал в депо. Поезда чинил. Просто в один день, говорит, что-то народу под землю шибко поналезло. И уходить не хотят. А что там катастрофы ли, войны или пандемии какие, это ему все до свечки. Какие катастрофы, если всю жизнь кроме родного депо ничего и не видел? Вот и вышла ему кличка — Депо.
— Ясно. Он вроде говорил про еду и питье?
— И еда, и питье — все в наличие имеется. Счас все принесу. А вы, позвольте поинтересоваться, к нам с выступлениями?
— В каком смысле?
— Ну, что не наемники, сразу видно. Я так думаю, раз нет музыкальных инструментов при вас, то либо с представлениями какими, либо будущее предсказываете. Счас-то публика вялая, день. А вот вечером вполне прилично можно собрать. С предсказаниями хуже. У нас тут каждый второй за патрончик будущее предсказывает хе-хе.
— Мы не предсказатели, — ответил Алхимик. — Идем на север и задерживаться особо не планировали.
— На север? Это куда ж дальше на север-то?
— В сторону Речного вокзала.
— И думать забудьте! Нету уже никакого Речного вокзала! Призраки и мутанты — вот и все, что там есть, а больше и нет ничего. А хужее всего в перегонах. Можете Стража встретить. А это верная смерть!
— Стража?
— Как, вы и про Стража не слышали?! — Сэмми возбужденно вскочил из-за стола.
— Нет, расскажи.
— Ни за что! И не просите! Нельзя рассказывать, накличешь беду. Он все слышит, все знает. Ночью явится и тогда конец всему.
— Что же он сторожит? — спросил Гоша, нервно оглядывая залу.
— А?
— Ну раз страж, значит должен что-то сторожить.
— Чего это?
Гоша не нашелся, что ответить. Сэмми понизил голос до шепота:
— Один только разочек видел его. Но уж до конца дней ничего страшней не увижу, хоть завтра переселяй меня в Кремль!
— Что же в нем такого страшного?
— Нет-нет-нет! Нельзя говорить!
— Ну и ладно, — легко согласился Алхимик. — Так как там насчет еды?
— Пожалуй, — сказал Сэмми, — большой беды не будет, если расскажу. Только тихонько, чтоб он не почуял. Но сперва надо чего-нибудь выпить.
Алхимик сунул руку за пазуху, выудил горсть патронов и высыпал в подставленную ковшом ладонь. Сэмми тут же умчался.
— Зачем ты ему дал так много? — Соня недовольно взглянула на Алхимика.
— Нам нужны сведения. Думаю, этот малый нам их предоставит. Кроме того, Семеныч вручил мне весьма солидную сумму за пауков.
— Это его-то похмельный бред ты называешь сведениями?
— Я не про стража говорю. Думаю, Красс где-то на станции. Надо как следует разузнать ситуацию перед тем, как что-то предпринимать.
— Что за пауки? — полюбопытствовал Гоша.
— Долго рассказывать.
— Насчет Красса, думаю, что он отправился к Гончим. У них штаб находится в северных подземельях станции. Там под основным уровнем пролегает несколько больших помещений, соединенных широким коридором. Несколько комнат отдано под склады и арсенал. Вход охраняется очень хорошо, там повсюду видеокамеры и не меньше дюжины охранников.
— Ну и что же? — Соня перевела взгляд на Алхимика. — Ведь он хотел взорвать ворота, а ты сам говорил, что наемники от этого пострадают первыми. Может просто пойти и рассказать им, как дело было?
— Все не так просто, Соня. Думаю, если он пошел туда, то уже изложил им свою версию истории, в которой в качестве взрывателей выступаем мы.
— Мы?!
Алхимик кивнул.
— Но зачем нам это понадобилось?
— А зачем это понадобилось ему? Мы не знаем и боюсь, что наших доказательств, включая гошины показания, может оказаться недостаточно. Красса кто-то финансирует. Деньги это всегда серьезный аргумент, когда имеешь дело с наемниками, а что до мотивов, то они могут быть у любого.
— И какие это по-твоему могут быть мотивы?
Алхимик пожал плечами.
— Более-менее ясно только одно: все упирается в политическую интригу. Взрыв гермоворот вероятнее всего привел бы к изоляции всей ветки к северу от твоей родной станции. На ликвидацию катастрофы ушли бы огромные средства и вряд ли совет Аэропорта согласится их выделить. Проще взорвать туннели.
— Слушайте, — Соня в волнении теребила прядь волос. — А ведь Ферзь предлагал сделать тоже самое, чтобы избавиться от пауков, которых сам же и натравил на станцию. Что если и он тоже участвовал в заговоре против северян?
— Может быть и так. Но кому и зачем понадобилось избавляться от северной ветки — вот вопрос.
Над столом повисло молчание. Гоша собирался что-то сказать, но в этот момент объявился Сэмми. В руках у него был нелепый деревянный поднос, по всей видимости когда-то бывший днищем большого деревянного ящика. На подносе стояло четыре больших оловянных кружки и какие-то плошки, от которых несся пьянящий аромат жареного мяса. Соня мгновенно позабыла обо всем на свете. Сэмми быстро расставил еду на столе и сразу же припал к кружке. Судя по его блестящим глазкам, одну кружечку за счет гостей он успел опрокинуть, пока добывал пропитание на кухне. Соня попробовала кусочек мяса, отдававшего каким-то незнакомым пряным ароматом, и подивилась его удивительной нежности и сочности. Вкус очень сильно отличался от жесткой и жирной свинины, к которой она успела привыкнуть дома. Сэмми, оторвавшись от кружки, усмехнулся и подмигнул ей.
— Нравится? — спросил он.
— В жизни не ела ничего вкусней, — Соня растерянно облизнулась. — Вы в чем-то ее вымачиваете?
— Кого?
— Свинину.
— Это не свинина. — Сэмми жадным взглядом посмотрел на сонину полную кружку.
— То есть как? А что же?
— Трук.
— Что-о?
Вместо Сэмми ответил Алхимик.
— Трук — это огромный мутировавший червь, которых иногда находят в туннелях.
Помещение таверны закружилось у Сони перед глазами, свет стал меркнуть.
— Удивительно слабо фонит, — сказал Алхимик. — Частенько бывает, что человеку, съевшему такое лакомство, недолго остается наслаждаться жизнью. Эти твари чертовски радиоактивны, потому что, по мнению многих ученых, ползут с поверхности. Однако этот практически совершенно чист, я бы почувствовал, если б доза была сильной.
Соня чудовищным усилием сдержала рвотный позыв, быстро отодвинула от себя тарелку и схватила кружку. Внутри оказался сильно разбавленный грибной самогон, который под землей называли вином. Самогон отдавал сильной горечью и ароматом земли. Сделав несколько глотков, Соня почувствовала, что дурнота немного отступила. Алхимик и Гоша спокойно продолжали есть, не выказывая никакого неудовольствия по поводу экзотического угощения.
— Ты обещал рассказать про стража, — напомнил Гоша, повернувшись к Сэмми. Тот сидел, с блаженным видом сложив руки на вздувшемся животе.
— Расскажу, счас все расскажу, — Сэмми икнул. От его тревоги по поводу "учуивания" не осталось и следа. Усевшись поудобнее и окинув гостей хитрым взглядом, он заговорил.
— Начать следует с того, что Страж — не мутант. К мутантам-то мы попривыкли. Вот уж сколько лет бок о бок живем с ними. Года два назад Полис выпустил бестиарий, в котором собраны почти все мутанты, населяющие метро и поверхность. Со многими из них мы научились бороться, а другие и под землю-то не полезут. А иных вот даже и едим, — Сэмми пододвинул к себе сонину полупустую тарелку. — Однако Страж — совсем другое дело. Все очевидцы сходятся во мнении, что Страж обитал под землей задолго до катастрофы.
Соня посмотрела на Алхимика и вдруг заметила, что его рука, лежащая на столе, при этих словах напряглась так, что побелели костяшки пальцев.
— Вы спросите меня, как он выглядит? — продолжал Сэмми, закусывая мясом подземного червя. — Так скажу вам, выглядит эта тварь, как огромный доисторический монстр. Когда-то миллионы лет назад на земле жили огромные хищные ящерицы, называвшиеся динозубрами.
— Динозаврами, — поправил Гоша.
Сэмми покосился на него.
— Так вот, я думаю, что Страж был как раз такой ящерицей, которая просто с тех самых пор жила глубоко под землей. Не так уж много людей видело Стража, а еще меньше таких, кто умудрился пережить встречу. Можете считать вам повезло, потому как другие только наплетут небылиц с три короба, а я вам расскажу то, что видел собственными глазами. Значит, с тех пор прошел уже почти год. Тогда отсюда на Водный стадион и еще дальше ходили шмыгари. Ну и я тоже ходил. Шмыгарь долго не живет — дело известное. Но у меня на опасность глаз наметанный, да и оберег у меня был — коготь библиотекаря. Очень сильный! Верите ли, однажды в сонный туман попал — и ничего. Проспал несколько часов прям посреди перегона и ни одна тварь меня не тронула, тока чуть крысы обгрызли. Но вот стали шмыгари в перегонах пропадать чаще обычного. Уж и тогда про Стража болтали, только ведь все думали, что враки. А отчего, почему пропадают, никто и не задумывался, мало ли? Вот ведь время-то было, тройной тариф за любой заказ без всякого скрипа давали. Да-а. Вот иду я однажды с грузом, отсюда ровно четверть перегона на север. Там туннель раздваивается, и ветка на восток уходит, в депо, где наш хозяин работал. Из того депо выход на поверхность когда-то был, но без гермоворот и потому его взорвали уже давно. Там подземные каверны есть, и куча всякой нечисти водится. С полкилометра параллельная ветка идет рядом с основной, разделенная только бортиком, а дальше уже в сторону уходит. И вот, значит, иду я и вдруг слышу, будто шорох такой в перегоне, как если бы огромный мешок по полу тащат. Останавливаюсь, слушаю, но оно сразу тоже затихло. Я опять иду, и опять начинает шуршать. Останавливаюсь и оно тоже. А ползет как-будто по той другой параллельной ветке. Я, значит, к стеночке-то подошел, а там трубы везде, но просвет между ними есть. Заглядываю и вижу: прям посередке ползет эта тварь. Едва в туннеле помещается. Сама длинная, лапы у ней по бокам, а на спине панцирь шипастый. Ползла-то она, вроде, не сильно быстрее меня, но как только я ее фонариком осветил — тут же грохот страшный слышу! Глядь, а твари-то и нет! Никакой поезд с такой скоростью по туннелю не бегает! А до места, где туннели соединяются, метров 100 не больше. Развернулся я, бросил груз и побежал обратно. В жизни с такой скоростью не бегал, а тут в какие-нибудь 10 минут до Стадиона добежал. Все мне казалось, что оно за мной гонится. Я потом 2 месяца к перегону даже подойти боялся, все думал, что было бы, если б она не в параллельном туннеле была, а в основном? Бросил я тогда всякую работу, да и запил. У меня ведь кое-какие сбережения были, на которые я собирался лавочку открыть. Только за эти два месяца я все сбережения пропил и остался ни с чем...
Сэмми всхлипнул и умолк. На Соню рассказ произвел впечатление, и она с жалостью смотрела на маленькую сгорбленную фигуру собеседника. Краем глаза она заметила, что Светка Свиные Ножки спустилась с лестницы и с интересом прислушивается к рассказу. Как только Сэмми умолк, она своей ленивой походкой подошла к столику и, усмехнувшись, проговорила:
— Ну что, ребятки, уши-то развесили? Наш Сэмми мастер байки травить. Поставьте ему еще стаканчик, так он вам и не такое расскажет. Ишь, лавочку он открыть хотел! Да у него больше трех патронов за раз и во всю жизнь не было, верно я говорю, Сэмми?
Коротышка оторвался от пустой кружки и злобно посмотрел на незваную гостью, но та и бровью не повела. Соня вдруг встрепенулась и тревожным голосом спросила Алхимика.
— Но ты ведь не собираешься идти туда, а?
Алхимик, как всегда, сидел очень прямо. Лицо его было спокойным, но Соне вдруг показалось, что рассказ произвел на него чрезвычайное впечатление. Во всей его позе появилась какая-то странная напряженность, собранность. Некоторое время он молчал, потом очень тихо произнес:
— Я должен туда идти, Соня. И как можно скорее.
— Куда? — Спросила Светка, присаживаясь к столу, — на север что ли? Ой, не советую. Трепотню и сказочки нашего Сэмми можно в расчет не принимать, но что в северные перегоны лучше не соваться это вам любой на станции скажет. Да и что вам искать на северных станциях? Сдается мне, что там уж повымерли все, ничего не осталось.
— Станции меня не интересуют, — сказал Алхимик. — Я должен изучить тамошние пещеры, если они в самом деле там имеются.
— Ты что, парень, сдурел что ли? Что ты там искать будешь? Стража этого?
— В самом деле, — запинаясь, проговорила Соня, — Ну зачем тебе туда идти? Ведь не можешь же ты со всеми тварями метро управиться!
— Управиться? — Светка хрипло засмеялась. — Ты что ли, парень, с тварями управляешься? Хе-хе, видали рыцаря, глаз нет вовсе, а лезет геройствовать! Ты хоть с собственными шнурками без чужой помощи управляешься?
Алхимик вдруг улыбнулся, и Соня заметила, что его скованность и напряженность исчезли, уступив место какому-то новому состоянию.
— Знаете что, — произнес он ясным голосом. — Давайте я тоже расскажу вам одну историю. Эта очень старая легенда, но может быть, услышав ее, наша гостья не будет так решительно судить о слепых.
Он выдержал короткую паузу и начал рассказ.
Притча, рассказанная Алхимиком в баре "Старый Депо".
В стародавние времена, когда мир был устроен иначе, далеко-далеко отсюда жил маленький народец. Был он немногочислен, но зато мужчины этого народа были сильны и искусны, а женщины красивы и умны, и потому жизнь его процветала. Потом мир начал стремительно изменяться: его пространства, которые были огромными и непреодолимыми, стали тесны, а время, которое было долгим и неисчерпаемым, помчалось во всю прыть как стрела на излете. Старики говорили, что так происходит оттого, что люди стали ненасытны и не знают меры, поглощая пространство и впитывая время как песок воду, и что от этого люди будут скорее умирать и скорее нарождаться заново, а значит, станут глупы, потому что мудрость нисходит на человека медленно.
Послушав совета стариков, народ ушел из тех земель и отправился искать места, куда бы не достигала человеческая глупость и алчность. Долго они шли и пришли наконец к самому краю земли. И так это было далеко, что не дотягивалась в те земли не только человеческая глупость, но даже свет солнца и звезд, и царила в тех землях вечная ночь. Прошло время. Люди научились жить под покровом темноты и вновь зазвучали во мраке песни на ныне забытом в большом мире языке.
В ту пору правил народом мудрый король. У этого короля была дочь — девушка удивительной красоты. И вот когда принцессе исполнилось 14 лет, страну поразило ужасное несчастье. Объявился в тех краях свирепый дракон Земляная Кость, ужасный обличаем и коварный поведением. Дракон нападал на подданных короля, сеял панику и внушал ужас одним своим видом, поскольку имел бессчетное количество черных щупалец, светившихся призрачным светом в самой непроглядной тьме. Тогда король кинул клич по своим землям, пообещав тому, кто истребит дракона, красавицу дочь в жены и корону после своей смерти. Многие польстились на награду, потому что красота принцессы легко затмевала страх. Они сражались с драконом и нашли свою гибель. Когда же сложили свои головы 99 отважных юношей, король сказал: "Хватит! Если так пойдет и дальше, то во всем королевстве не останется претендентов на трон и руку принцессы! Следующим сражаться с драконом буду я сам." Стоило ему произнести эти слова, как к высокому трону подошли двое. Один был высок и статен, ступал уверенно, а взгляд его синих глаз был холоден и тверд. Второй же был среднего роста и худощав, ступал мягко, а взгляд его был сокрыт ото всех грубой повязкой, ибо был он слеп. Первого король знал, поскольку тот был главным королевским военачальником, бесстрашным и опытным. Под его командой армия короля еще ни разу не потерпела поражение. Он сказал: "Мой король. Позволь мне быть следующим, кто выступит против свирепого дракона. Ибо я поклялся защищать королевство от опасностей и кому как ни мне выйти на бой, когда уже столько твоих верных подданных полегло в неравной битве. Ты знаешь, что ни разу еще я не уступал поля боя врагу и на этот раз не будет иначе." Король молча кивнул ему и обратил свой взгляд на второго. Тот сказал: "Мой король. Я охотник в твоих землях. Мое ремесло — осторожность и терпение. Кто знает, может быть именно эти качества необходимы для того, чтобы одолеть дракона?". "Но ведь ты слеп. — ответствовал король — Как же ты будешь сражаться с противником, которого не видишь?". И сказал охотник: "За пределами твоего дворца, мой король, многие слепы, ведь мы живем во тьме. Но тьма не только отнимает. Мрак обладает великой силой, которую никогда не постигнет зрячий." Усмехнулся король и ответил охотнику так: "Но разве не сказано в священном писании: они слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму." Охотник улыбнулся и ответил: "В писании также сказано: он же ставит тех слепцов выше пророков, потому что они видели Христа телесно, те же только умом созерцали Его." Задумался король над этими словами, а тем временем первый уже начал готовиться к битве.
Он облачился в самый крепкий доспех, опоясался тяжелым мечом, взял щит, искусно украшенный гербом королевства и отправился к месту обитания дракона, которое, как это было известно, находилось среди кварцевых скал, расположенных к югу от дворца. Подойдя к скалам, он ударил оголовьем меча по ближайшей скале, вызывая дракона, и такой силы был этот удар, что скала раскололась пополам, а звук породил долгое эхо. Не успело оно умолкнуть, как прямо из земли полезли тысячи щупалец и дракон всем своим ужасным обличаем предстал перед храбрым военачальником. Щупальца дракона устремились к герою, обволакивая его со всех сторон, но он поднял свой меч и рубил их сильными ударами, не давая прикоснуться к себе. Отрубленные щупальца валились на землю десятками и рассыпались в прах, но их место тут же занимали другие, и конца им не было видно. Долго продолжалась битва и никто не мог взять в ней верх. Но вот дракон, видя, что рука его противника не ослабевает и что по-прежнему с легкостью она поднимает тяжелый меч, втянул свои щупальца и превратился в огромный шевелящийся клубок. И подумал герой, что победа близка и что, хотя на вид щупалец не стало меньше, все же дракон ослаб и значит самое время атаковать. Подняв меч, он ринулся на дракона, но тот вдруг поднял все свои щупальца вверх, и тут же словно пламень охватил их и засияли они ярче солнца. Кварц, сокрытый в породе скал, пробудился и вспыхнул, заливая мрачное ущелье нестерпимо ярким светом. Герой упал на одно колено, пораженный этой вспышкой и закрыл руками глаза, потому что сияние, исходившее от чудовища, причиняло им ужасную боль. И увидев, что противник его беспомощен, дракон обрушил на него тысячи щупалец и вырвал из его руки острый меч, разбил щит и смял доспехи, словно они были бумажные. Так нашел свой конец храбрый военачальник.
Узнав об этом, король очень опечалился и понял, что тому народу, который бежал из большого мира, наступает конец. И если суждено людям одолеть дракона, то это будут уже совсем другие люди и другой народ. А тем временем, не дождавшись ответа, слепой охотник отправился к скалам. Не стал он, подобно военачальнику, облачаться в доспехи, но остался в своей старой охотничьей куртке, а из оружия было у него только его верное копье. Подойдя к кварцевому ущелью, юноша сел среди скал и стал ждать. Прошло немного времени, и вновь разверзлась земля, выпуская из себя чудовище. Заметив охотника, дракон выбросил вперед свои щупальца и хотел схватить его, но тот легко вскочил на ноги и отпрыгнул в сторону. Снова и снова дракон бросался на человека, но не мог достать его, потому что человек был необычайно скор и всякий раз избегал неминуемой гибели. Наконец поняв, что так ему человека не схватить, дракон выбросил свои руки вверх, и вновь они запылали нестерпимым светом, заливая ущелье белым огнем. Но слепой охотник не увидел вспышки и потому не растерялся, но услышал, что коварные щупальца больше не закрывают тела дракона, выползшее из недр и услышал ясно, как бьется ничем не прикрытое сердце подземной твари. Собрав все свои силы, он метнул копье и оно, пробив толстую шкуру, исторгло из тела дракона целый фонтан черной крови, которая залила ущелье и погасила сияние кварца. Дракон упал на землю и забился в предсмертных судорогах, круша все вокруг себя, и над полем битвы вознеслись огромные клубы пыли. Рушились скалы и стонала сама земля, ибо умирало ее детище, но охотник уцелел, бросившись прочь от места схватки.
Узнав, что дракон повержен, король не послушал своих министров, советовавших ему не давать простому охотнику обещанной награды, но сдержал свое слово. Король поступил так, ибо это действительно был мудрый король, и он понял, что неспроста охотник победил чудовище, перед которыми оказались бессильны лучшие из его воинов, но что на стороне охотника билось само провидение и глуп будет тот, кто ослушается его указаний. Он сам вложил руку своей дочери в руку охотника и провозгласил его наследником. А спустя 9 месяцев у охотника и принцессы родился сын. И был тот ребенок настоящим потомком своего народа. Придворные мудрецы прочли судьбу мальчика и сказали королю, что его ждут великие свершения, хоть и был тот мальчик от рождения слеп.
***
Соня не заметила, когда Алхимик закончил рассказ. Пока он говорил, она впала в какое-то полусонное оцепенение, которое теперь медленно отпускало ее. Она встряхнулась, провела рукой по лицу и ощутила на пальцах влагу. Слезы? Она что, плакала? Но отчего? Сам рассказ не очень ей запомнился, да и было ли что запоминать? Сказка как сказка, ничего особенного. Дело было в чем-то другом, но Соня никак не могла понять, в чем именно. Вдруг она заметила, что в помещении творится что-то странное. Большинство гостей стояли или сидели вокруг их столика. Многие вертели головами, терли глаза, а на лицах у них было написано величайшее изумление. Сэмми спал, уронив голову в тарелку. Давешняя куртизанка сидела, обхватив голову руками, плечи ее мелко вздрагивали. Старый Депо стоял у стола, а под ногами у него валялся поднос и в мутноватой лужице лежали осколки какой-то разбитой посудины. Когда она разбилась? Почему никто этого не заметил? Внезапная догадка вдруг осенила Соню — голос! Когда Алхимик начал говорить, она удивилась, услышав, как его голос вдруг изменился. В нем появилась странная вяжущая глубина. Казалось, что этот голос не просто заполнил все помещение, но и всю станцию, все метро, весь мир. Невозможно было укрыться или спрятаться от него, голос окутывал со всех сторон, наполнял, звал, требовал, а потом вдруг — исчез. Старая таверна рухнула, не выдержав напора, разбились стены станции, город медленно тонул в серой мгле, растворялся, погружаясь в волны пустоты, исчезал. И вот уже не осталось совсем ничего. А потом в пустоте стали возникать тени, сначала едва заметные, бестелесные, но постепенно проступающие все четче и четче. Тени складывались в образы и вдруг образы начали оживать. Почему-то Соня воспринимала их чувства и мысли, а потом вдруг поняла — она сама была точно таким же образом. И не одним, а всеми сразу. А потом... Что было потом?
Соня изо всех сил затрясла головой, отгоняя остатки наваждения. Сколько же прошло времени? Она подняла голову и встретилась взглядом с Алхимиком. Парадоксально, но "встретилась взглядом" было наиболее точным определением происходившего. Она чувствовала, что в данный момент все ее существо находится в сфокусированном пучке его внимания и воли, и знала, что он тоже чувствует ее взгляд. Едва слышно Алхимик прошептал: "Прости…"
Между тем обитатели таверны постепенно начали приходить в себя. Хозяин оторопело переводил взгляд с упавшего подноса на собственные руки и недоверчиво хмурился. Светка Свиные Ножки подняла голову, и Соня поразилась произошедшей в ней перемене. Куртизанка постарела лет на десять, в углу рта и на лбу прорезались морщины, а в движениях, до сих пор хранивших хищную грациозность, внезапно проступили скованность и неловкость. Гоша, запинаясь, проговорил:
— Это что такое б-было? Гипноз?
— Гипноз? — Хозяин хмуро поглядел на Алхимика.
— Сожри меня дьявол... — Светка осторожно распрямляла спину. — Нехреновый аттракциончик. Ты только в следующий раз предупреждай заранее, парень. А то так можно и дуба дать. У меня такое чувство будто меня... А, едрить твою...
— Друзья, — Алхимик смущенно наклонил голову. — Я прошу прощения за случившееся. Я позволил себе немного увлечься. Разумеется, хозяин, я компенсирую ущерб.
Трактирщик несколько смягчился.
— Ущерб невелик, — сказал он. — Однако ж действительно, в следующий раз извольте предупреждать публику насчет всей этой гипнотической чертовщины.
В таверне вдруг стало шумно. От столика, за которым сидели гости, стали поспешно отходить. Многие поспешили к выходу. Хозяин снова было нахмурился, но потом махнул рукой — ничего, вернутся. Соня тихо спросила:
— Так это и вправду был гипноз? Где ты научился этому?
Алхимик помедлил с ответом.
— Там, откуда я родом, — сказал он, наконец, — почти все умеют это делать. Таким способом у нас обучают детей.
— Неужто где-то на земле есть такое место?
— На земле такого места нет. — сказал Алхимик.
— Слушайте, — Гоша нервно хлопнул рукой по столу. — Мне кажется, что все это может весьма скверно кончиться. Эта история облетит станцию за несколько минут и естественно дойдет до Красса. Сдается мне, что он не станет медлить. Давайте-ка уходить.
Соня презрительно фыркнула, но Алхимик поддержал паренька.
— Ты прав. Надо уходить. С моей стороны было очень глупо так поступать. Ладно, что-нибудь придумаем. Пошли.
Они уже вставали, когда вдруг подала голос куртизанка, все еще сидящая рядом со спящим коротышкой. Вот уже некоторое время она молча смотрела на Алхимика, и выражение лица у нее было странное, задумчивое.
— Эй, погоди-ка парень. Ну куда вы сейчас пойдете? Можно переждать у нас наверху. Если кто придет, скажу, что ушли — у нас отдельный вход есть.
— Это слишком рискованно, — возразил Алхимик. — Если за нами придут, то разговорами дело не ограничится.
— Ну чего ты уперся-то? — Светка выпятила внушительный бюст. — Счас бы оттрахали меня побыстрому и пошел бы себе. Да не щерься ты, девка. Я ж его не под венец тащу. Твоим был, твоим и будет, а я так просто слегка поразвлечься предлагаю. А ваще-то, сама видишь — ничейный он будет, ведь дураку ясно — енопланетянин.
Соня впала в ступор и только бешено вращала глазами. Гоша неприязненно смотрел на Алхимика.
— Извини, — коротко сказал тот Светке. — Мы все-таки уходим.
— Как знаешь, — куртизанка пожала плечами. — А вообще жаль. Интересный ты мужик.
Соня вскинула свой небольшой дорожный мешок на плечо и шагнула к двери, когда снаружи вдруг донесся истошный вопль. Послышались звуки ударов и вопль оборвался. В ту же секунду на дверь обрушился сокрушительный удар, заставивший ее с жалобным скрипом отскочить к стене. За дверью маячило несколько фигур в кевларовых жилетах с молниями.
— Бегите! — крикнул Алхимик.
Соня повернулась в поисках путей отхода. За спиной ударила автоматная очередь.
— Сюда! — Светка стояла на лестнице и махала ей рукой.
Колеблясь, Соня взглянула на Алхимика. Мимо нее проскочил Гоша с перекошенным лицом.
— Живыми брать ублюдков!
— Давай! — крикнул Алхимик, и Соня бросилась в сторону лестницы. Оглянувшись, она заметила, как Алхимик поднял со стола кружку и швырнул ее проход. Послышался влажный чмокающий звук и автомат смолк. Соня прыгнула к лестнице и, ухватившись за перила, резко изменила направление, чуть не вывихнув плечо. Глянула вверх и — о чудо! — по лестнице сбегала куртизанка с охотничьей винтовкой в руках. Перегнувшись через перила, Соня посмотрела в залу. Из дверей лезли наемники, их было не меньше десятка. Один валялся на полу у самого входа. Соня видела, как другой наемник, споткнувшись о тело товарища и упав на одно колено, хрипло выругался и дал очередь из автомата. Она перевела взгляд, ища Алхимика, и увидела, что тот бежит в сторону лестницы. Он двигался резкими рваными зигзагами, ни на секунду не останавливаясь на одном месте. Светка Свиные Ножки вскинула винтовку и выстрелила. Ни один наемник не пострадал, однако выстрел привлек внимание. Грянули автоматы, и старая лестница мгновенно окуталась тучами расщепленного дерева. В одном дюйме от сониной руки пуля раздробила перила, и девушка, потеряв равновесие, почувствовала, что падает, но в следующее мгновение Алхимик оказался рядом. Соня почувствовала его пальцы на своем запястье, а потом ее рвануло вверх с такой силой, что рука чуть не вылетела из сустава. Наверху оказался длинный полутемный коридор и ряд дверей с обеих сторон. Алхимик не задумываясь бросился вперед.
— До конца и налево! — Светка тяжело дышала, изо рта вырывался хрип.
Побежали вперед. Сзади нарастал топот сапог. Коридор повернул в самый нужный момент — за спиной вновь застучал автомат. Алхимик подскочил к низенькой двери и сходу высадил ее ударом ноги. За дверью была крохотная комнатка без окон. В полу был узкий люк, над которым торчали ржавые прутья лестницы.
— Давай вниз!
Соня хотела возразить, но руки Алхимика уже поднимали ее и опускали в лаз. Следом за Соней, на лестницу прыгнул Гоша.
— Теперь ты, — скомандовал Алхимик куртизанке, но та отрицательно покачала головой.
— Иди, парень. Я их задержу. Сейчас не до пустого благородства. Ты им нужнее, чем я.
Алхимик схватил ее за руку, но вдруг застыл. Снизу донесся приглушенный сонин крик, а в следующую секунду голос Красса насмешливо произнес:
— Девчонку вперед послал? Ну что ж, вполне разумно, парень. Давай, спускайся. Учти, девка и пацан у меня на мушке, так что без фокусов.
Дверь распахнулась, в каморку вошли двое с автоматами наперевес.
— Этот? — Спросил один. — А что за девка?
— Шмара местная, не узнал что ли? Она, между прочим, с лестницы в нас палила.
— Ладно, все равно не попала. Хер с ней...
— Когда с ней, когда не с ней, — флегматично ответил боец и замахнулся на Светку прикладом, но Алхимик вдруг резко сказал:
— Она не стреляла. Вам нужен только я.
В его голосе был приказ. Наемник споткнулся и нерешительно замер на месте. Второй поднял автомат и скомандовал:
— Лезь!
Лесенка обрывалась на высоте около метра над полом станции. Напротив замерших с поднятыми руками Сони и Гоши широким полукругом стояло около дюжины наемников в черных куртках с автоматами. Красс стоял чуть впереди, скрестив руки на груди. Никакого оружия у него не было. Рядом с ним стоял огромного роста человек с густой черной бородой. Молния на его куртке была серебряной. Когда Алхимик спрыгнул на платформу, глаза Красса сузились. Некоторое время он молча разглядывал пленников, а потом с издевкой произнес:
— Добро пожаловать на станцию Войковская, господин Алхимик. Я догадывался, что это будет кто-то вроде вас.
— Алхимик? Что еще за Алхимик? — густым басом проговорил бородатый.
— Вот этого смахивающего на попрошайку мужичка с перевязью на груди разыскивают, насколько мне известно, секретные службы всех крупных государств метро. Крупных по крайней мере до такой степени, чтобы позволить себе эти самые секретные службы иметь.
— И кто же он такой?
— Шпион и диверсант.
Бородатый захохотал.
— Похоже, твоим государствам деньги девать некуда, коли у них секретные службы занимаются поимкой слепых дурачков.
Красс усмехнулся.
— Иван, — сказал он. — Я весьма настоятельно рекомендую твоим людям быть начеку. Потому что если, к примеру, сейчас из окна выглянет какая-нибудь местная шлюха, и твои вояки хоть на секунду отвлекутся на ее дряблые сиськи, этот слепой дурачок без труда свернет им шеи, как крысам. Не помогут ни автоматы, ни ваша хваленая выучка, которой, уж будем откровенны, вообще грош цена.
Бородатый угрюмо засопел.
— Следи за словами, Красс. Оно, конечно, мы с тобой договорились. Но я никому не позволю наезжать на моих бойцов и пусть за тобой стоят хоть какие службы, понял?
Красс проигнорировал угрозу.
— По мнению некоторых, Алхимика натаскали красные. Есть у них вроде бы какие-то лаборатории, в которых ставят эксперименты над людьми. Мне в это слабо верится, честно говоря. Но уж так повелось. Строишь утопическую империю зла, значит, непременно опыты над людьми проводить должен. Для таких опытов, впрочем, ни техники, ни знаний не хватит не то что у красных, но и у Полиса и Ганзы вместе взятых — это тебе не свиней выращивать.
— И чей же он по-твоему шпион?
— Не все ли равно, чей? — Красс пожал плечами. — В любом случае он играет против нас, а значит, ликвидировать его будет разумнее всего.
— То есть как это не все ли равно? — Бородатый повысил голос. — Где один, там и второй, и третий, и так далее. Если не остановить их сейчас, то рано или поздно они добьются своей цели.
— Рано или поздно это все равно случится. Если предначертано.
— Чушь собачья предначертания эти. Глаза надо открытыми держать — вот что я тебе скажу.
Красс некоторое время молчал, постукивая холеными пальцами по лацкану пиджака.
— Ты, Иван, знаком хоть немного с историей 20-го века? Нет? Я почему-то так и думал. Ну хоть про такое понятие, как "Холодная война" слышал? Гонка вооружений? Посмотри вокруг. Что ты видишь?
— Ну?
— Ну, что?
— Ну, станцию.
— Станцию, да. А еще что?
— Кончай трепать, Красс, дело говори.
— Так получилось, что когда Советский союз и американские штаты заполучили ядерное оружие, мир несколько раз был на грани ядерной войны. Причем не обязательно даже из-за какого-то конкретного конфликта, как, скажем, в 63-м. Например, однажды у американцев из-за сбоя сработала система оповещения о ядерной атаке. Малолетние гении, как вот этот вот мальчик, настроили ее коряво. И вот в один прекрасный день в Пентагоне начинают завывать сирены. Повсюду паника, военные бегают, суетятся, кто молится, кто звонит родным — прощается. Подняли в воздух президентский самолет — так по уставу положено. Смешно, однако, что президента на борту не было — не нашли. Вот. А в другой раз у русских то же самое было. И уже даже был отдан приказ открывать ответный огонь, но нашелся герой, который прямому приказу не подчинился и весь мир спас. Таких случаев и еще несколько было. Понимаешь, к чему я все это?
— А как же. Трепло ты, Красс — вот и треплешься.
— Эх, Иван-Иван. Ну вот подумай — ведь чудом только мир несколько раз спасали. И каждый раз на волоске висело. Но находился такой человек, который положение спасал, так? А потом уже холодная война закончилась. И казалось, что теперь-то уж миновало, да? А теперь посмотри вокруг еще раз.
— Ну и что?
— А то, что судьба мира была предрешена давным-давно. Да вот только не надо путать, дело тут не в мистике. Просто люди таковы, что спасти мир не было ни единого шанса. Никогда. Никакие религии, никакие социальные условия или научные открытия не могли этого изменить.
— Тебя послушать, так можно и вовсе ничего не делать, сидеть сложа руки и ждать покуда сдохнешь. Нет, Красс, такая философия не по мне. Вот ты сам говоришь: находился человек, который гибель мира-то оттягивал. А может Катастрофа-то и случилась только потому, что в нужный момент такого человека не нашлось? А все потому, что люди стали думать как ты. Нет уж, я предпочитаю действовать. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Заберем пташек вниз, а там хорошенько их повыспросим. И уж поверь, они все расскажут. Не встречал я еще таких, которые не рассказали б, если только спросить по-умному.
Красс некоторое время глядел на собеседника. Уголок рта у него кривился все больше и больше.
— Иван, — сказал он проникновенно. — Мой тебе совет: не берись за дело, если не уверен, что продумал все последствия.
Бородач нахмурился.
— Ты мне угрожаешь, Красс? Здесь ты на моей земле, понял? И здесь будет так, как я скажу. Твое нежелание разобраться в этом деле почему-то усиливает мое желание — наоборот — разобраться во всем. Возможно, у этих людей есть информация, которой ты не пожелал со мной поделиться, а?
Вдруг Соня неожиданно для себя самой подала голос:
— У нас есть информация! И очень важная!
Гоша тихонько застонал.
— Вот как? — осведомился бородач. — Гляжу, тебе, девочка, так и не терпится со мной поделиться. Ну, коли так — милости прошу в нашу штаб-квартиру. Тихо, Красс! Я сказал. И от слова не отступлю.
— Мы все расскажем, — Соня умоляюще поглядела на Алхимика. — Ты ведь расскажешь им? То, что рассказал нам? ТАК, как рассказал нам?
Алхимик молчал. Бородач с интересом переводил взгляд с одного на другого, потом коротко скомандовал:
— Конвой!
Наемники расступились, не опуская, однако, оружия. По приказу бородача двинулись в направлении северо-западного перегона. Пленники шли в центре. Соня хотела шепнуть несколько слов Алхимику, но грубый окрик заставил ее прервать фразу на середине. Подошли к краю платформы. Двое наемников, шедших впереди, ловко спрыгнули на рельсы и развернулись, подняв автоматы на пленников. Красс, до этого угрюмо шагавший в хвосте колонны, внезапно выпрямился и резко втянул воздух. Его породистый нос сморщился.
— Чем это так несет? — спросил он.
Бородач обернулся к нему и принюхался. Соня вдруг тоже ощутила сладковатый смрад, которым явно тянуло из перегона. Один из конвоиров, стоявших на рельсах, зажег фонарик на автомате и повернулся к туннелю, но в этот момент случилось нечто. Из глубокой тени под платформой послышался резкий царапающий звук, а в следующее мгновение оттуда выпрыгнула тощая длинная тварь. Соня вскрикнула. Тварь молниеносным движением взлетела на голову одного из наемников. Раздался чмокающий звук, тут же заглушенный пронзительным воплем жертвы. Наемник завертелся на месте и вдруг застыл, спазматически дергаясь. Из шеи, превратившейся в кровавое месиво, хлынула кровь, заливая гранитный пол. Тварь, сидевшая у человека на плечах, подняла голову. Она была чудовищно костиста. Пропорциями тела она отдаленно напоминала собаку, но выглядела так, как будто ее вывернули наизнанку. Позвонки на хребте топорщились острыми костяными гребнями, зубастая пасть ощерилась, демонстрируя свисающие с клыков лоскуты кожи. В следующую секунду один из охранников отчаянно завопил и, вскинув автомат, короткой очередью высадил целый рожок, целясь в монстра. Но еще прежде, чем он нажал на курок, тварь сжалась и скакнула куда-то в сторону. Пули калибра 7.62 скомкали тело наемника с разорванной шеей, отбросив его на стену туннеля.
— Стоять! — Вопил бородатый начальник, — Прекратить огонь! Это всего лишь...
Он не договорил и, выпучив глаза, уставился на туннель. Соня перевела взгляд туда же и увидела, как из темноты резкими толчками выбрасываются толстые блестящие щупальца. Их было много. Девушка зажмурилась и отчаянно затрясла головой. Кажется, она кричала. Огромные жирно блестящие черные канаты были настолько омерзительными, что ужас на секунду захлестнул ее целиком. Несколько мгновений она балансировала между обмороком и реальностью, а потом почувствовала рывок и боль. "Конец, — подумала Соня. — Оно схватило меня. Только далеко ему меня не утащить, потому что сейчас я умру от страха."
Близкий голос Алхимика проговорил:
— Соня, очнись!
Она открыла глаза и тихо сказала:
— Это он. Это дракон Земляная Кость. Он пришел за тобой, храбрый охотник...
Царящий на станции грохот вдруг ворвался ей в уши, подкинул, окатил ледяной волной адреналина. Соня пришла в себя, огляделась. Творящееся вокруг напоминало кошмарный сон. Из западного туннеля продолжали лезть щупальца. Наемники рассыпались по станции, отстреливаясь. С южной оконечности бежали люди, вооруженные кто чем. Совсем рядом с девушкой на полу лежал один из конвоиров с неестественно вывернутой шеей, на лице его застыло безмерное удивление. Алхимик скомандовал:
— Уходим! Назад, к таверне!
— Нет! — Вдруг возразил Гоша. — Не туда! Давайте к восточному туннелю, за мной.
Алхимик не стал спорить. Пригибаясь, они двинулись за пареньком. Соня попыталась найти глазами Красса, но в общем бедламе трудно было разобрать вообще хоть что-то. Внезапно со стороны западного туннеля послышались крики, перемежающиеся громкими щелчками. В пороховом дыму замелькали стремительные тени костлявых чудовищ.
— Бегом! — Алхимик, не сбавляя темпа, смешивал какие-то ингредиенты, с непостижимой ловкостью доставая и убирая бутылочки из кобуры.
Добежав до входа в перегон, Гоша не задумываясь спрыгнул на рельсы. На первый взгляд туннель был чист. За спиной нарастал гул боя. Тошнотворный запах усиливался с каждой секундой. Внезапно Соня почувствовала, как под ногами едва слышно дрогнула земля. Сразу же вслед за этим послышался грохот, который с легкостью перекрыл шум выстрелов и крики людей. Краем глаза она увидела, как от потолка оторвалась огромная старинная люстра и медленно летит вниз. Алхимик подхватил девушку и прыгнул на рельсы. Гоша уже скрылся в сумраке туннеля. Они снова бежали, но совсем недолго, буквально несколько метров вглубь. Гоша, стоя на коленях рядом с незаметной нишей в цементе, ковырялся обеими руками в каком-то проржавевшем щитке. Алхимик отпустил Соню и выпрямился во весь рост.
— Сколько тебе понадобиться времени?
— Сейчас. Я знаю код, он должен быть тот же самый...
— Поторопись. Оно ползет сюда.
Словно подтверждая его слова, по перегону пронесся резкий поток холодного воздуха, принесший знакомый запах. Заскрипели трубы, висящие вдоль стен.
— Что это т-такое?! — Соня из всей силы сжала зубы, чтобы не стучать ими.
Алхимик не ответил. Внезапно за спиной Сони раздался гошин крик, заставивший ее подпрыгнуть от неожиданности:
— Есть! Готово! Быстрее сюда!
Часть ниши беззвучно откатилась в сторону, открывая низкий темный проход. За дверью туннель расширялся, но Соня не смогла определить насколько сильно, поскольку своды тонули во мраке. Повернувшись, она увидела, что во тьме рядом с входом что-то светится холодным фосфорическим светом. Это был маленький прямоугольник, находившийся где-то на уровне ее груди. На прямоугольнике были цифры от 1 до 9 и еще какие-то символы. Гоша подскочил к прямоугольнику и стал быстро тыкать пальцами в цифры. Дверь дрогнула и стала медленно закрываться. Раздался щелчок, дверь закрылась.
— Они не откроют? — Соня облизнула пересохшие губы.
Гоша не ответил. Она видела его побелевшее лицо, подсвеченное голубым светом, исходящим от таинственных цифр. В темноте Соня слышала только свое собственное учащенное дыхание. Она постаралась дышать тише, и легкие отозвались мучительным жжением. Из-за двери долгое время не доносилось ни звука, но потом раздался какой-то приглушенный скрежет. Соня встрепенулась. С другой стороны по камню что-то шарило, царапало трубы, искало. На мгновение все снова стихло, но вдруг тишину нарушил громкий треск. Соня хотела броситься в глубину туннеля, но сразу же поняла, что с дверью ничего не произошло.
— Оно сломало щиток с той стороны, — хрипло прошептал Гоша. — Дверь теперь не открыть. Нам тоже.
Соня глубоко вздохнула. Панель с цифрами начала медленно гаснуть. Только сейчас девушка рассмотрела символы, изображенные на ней — звездочку и решетку. Прошла минута, и голубое сияние иссякло, оставив путников в полной темноте и тишине.
Глава 4
Но в душе живет, рвясь из глубин памяти,
Звук – огонек – вибрация – беспокойство,
От которого последний нищий на паперти
Порой вдруг видит себя входящим в войско
Тех, кто вечно ищет и не может найти,
Но погибнет, перестав идти.
Майор Виктор Личковский вышел из забытья, которое последние 4 года заменяло ему сон, ровно в 6 часов утра. Зверски болело все тело, а на подушке, роль которой выполнял свернутый валиком плащ, белели выпавшие за ночь волосы. Он сел на кровати. Рука автоматически протянулась к тумбочке и бережно подняла тонкое фарфоровое блюдце, расписанное бледными васильками. В блюдце горкой лежали разноцветные таблетки. Майор ссыпал таблетки себе на ладонь и отправил в рот, запрокинув голову. Лицо у него было бледно-зеленоватого цвета, острый подбородок зарос клочьями неровной щетины. Некоторое время Личковский сидел на кровати словно бы в оцепенении, потом вспомнил, какой сегодня день и поморщился.
Ровно в 6.30 утра заскрежетала тяжелая дверь, и майор вошел в огромное полутемное помещение лагеря. Здесь было много народу, горели костры, а в воздухе висел кисловатый запах подгоревшей сгущенки. У задней стены топталась испуганная группка новобранцев, тихо переговаривавшихся между собой. Заметив майора, курсанты затихли и поспешно построились.
— Слушай, чего скажу, — неприятный голос Личковского гулко разнесся вдоль строя. — По статистике, в московском метро и на поверхности ежемесячно гибнут десятки сталкеров. Вы, конечно, думаете, что каждый из них встречает костлявую, храбро глядя ей в лицо суровыми серыми глазами, и ни на миг не прекращает героической борьбы ради спасения человечества. Так вот, вынужден вас разочаровать, это ваше представление — полная херня. С одной стороны, численность населения метро непрерывно понижается, и это означает, что в самом скором времени эти земли, как и все остальное в мире, будут принадлежать монстрам с поверхности. С другой стороны, положительным фактором можно считать то, что в первую очередь гибнут те, кого, мать ее, природа обделила даже элементарным комплектом извилин вот здесь. — Майор выразительно постучал себя пальцем по лбу.
— Почти 80% сталкеров умирает, не дожив до 30 лет. Из этих 80% примерно 20% перерабатывают на говно мутировавшие зверюшки. Отчего умирают эти сталкеры? Чаще всего — от болевого шока. Сектор поверхности над нашей станцией состоит из 8 трансгенных экосистем. Однако стволовым видом 5 из них является щура. Думаю, что даже вы, долбоебы, знаете, что щура, которая выглядит, как мелкий безобидный клоп, способна прогрызть подошву стандартного армейского сапога за несколько секунд. Так вот! Если во время маневра, сталкер хотя бы на мгновение теряет бдительность, щура сжирает его заживо. При этом, едят они медленно, потому что вкусного долбоеба раздобыть удается не часто, и они хотят растянуть удовольствие. Бывали случаи, когда щуры жрали человека в течении нескольких часов, а он был еще жив.
Майор оглядел строй, похлопывая рукой по кобуре. Курсанты молчали.
— По вашим глазам вижу: вы думаете, что самое страшное уже услышали. И снова вынужден вас разочаровать: если кого сожрет щура, можете считать, что ему крупно повезло и сейчас я вам расскажу почему. Помимо кишок, костей и кретинизма ваше тело на 80% состоит из воды. Однократная ходка на поверхность дает в среднем дозу радиации около 20-25 рад, что равняется лучевой травме легкого порядка. Тем не менее, жесткое гамма-излучение, проникающее в ваше тело, ионизирует клетки воды, из которой это тело состоит. Что это означает? Это означает, что после 20-30 ходок вероятность того, что вы заработаете лучевую болезнь 1-й стадии будет составлять около 60%. Естественно, сталкер работает в химзащите, что снижает риск облучения примерно вдвое. Тем не менее, первые соматические изменения организма вы гарантированно получите примерно через год работы. Генетические — тоже, хотя это как раз не имеет никакого значения, потому что к концу первого года работы вы станете бесплодны с вероятностью 95%. Вы думаете, оно и к лучшему — одной проблемой меньше, да? Только учтите, что обычно стерильность особи мужского пола при облучении сопровождается полной или частичной эректильной дисфункцией. Объясняю для дебилов — стоять не будет, хоть ты армейский кортик к нему привяжи. Ну, а лучевая болезнь 2-й стадии и выше означает, что скорее всего вы сдохнете в станционном лазарете, выблевывая свои внутренности. Но и это еще не все! Помимо радиации на поверхности вас ждут десятки вирусов, болезнетворных бактерий и прочей дряни, о которой нам не известно практически ничего. Представьте себе такую ситуацию: вы идете в ходку. Пробираетесь в старенькую в аптеку, чтоб раздобыть необходимые лекарства и прослыть героем на родной станции. Положим, щура вас не съела, хер кое-как, но стоит и вот вы доперли лекарства до дома, и вас прямо-таки распирает от гордости. Да только вот через пару дней на станции начинается страшная эпидемия, от которой у людей глаза вытекают через жопу. Тут вы живенько вспомните все те упущенные возможности сдохнуть по-легкому, потому как, поверьте мне, страшнее, чем жестокость обреченных людей, нет ничего.
Майор надолго замолчал, не глядя на стоявших перед ним подростков. Самому старшему из них можно было дать лет 18. Младшему — 14, не больше. "Чертовы сопляки, — подумал он. — И ведь что бы я ни говорил, все равно каждый из них думает, что романтичнее и интереснее профессии сталкера в метро не сыщешь. Отыскать бы того, кто придумал эту сказочку, кто первым распустил такой слух. Отыскать и оторвать ему яйца..."
— Завтра начнется полугодовой курс для тех, кто, несмотря на все сказанное, захочет быть сталкером, — сказал он вслух. — Сбор здесь же, в 6.30 утра. И я надеюсь, — майор выдержал долгую паузу. — Надеюсь, что завтра здесь, на этом самом месте, вас будет стоять хотя бы вдвое меньше.
***
Соня не знала, сколько прошло времени с тех пор, как они покинули станцию Войковская и вступили в загадочный тоннель. Вокруг было по-прежнему совершенно темно, а сонин фонарик вместе с сумкой остался на покинутой станции. Туннель совсем не походил на обычный перегон: он был сух и широк. Пол был ровный и гладкий, вдоль стен не было ни труб, ни проводов. Крыс тоже не было, ровно как и другой живности, что особенно радовало путников.
— Туннель идет на северо-восток, — рассказывал Гоша, — Идти довольно долго. В конце будет цифровой замок и выход в распределительный зал, а оттуда уже мы попадем на Лихоборы. Вот только не пойму, почему нет света. Здесь под потолком лампы. Когда мы шли сюда, мне удалось подключить питание в распределителе. Конечно, его могли выключить, вот только кто? И зачем?
Он споткнулся и тихонько выругался себе под нос.
— Там на станции… — Соня решилась задать мучавший ее вопрос. — Эти щупальца, это был тот самый дракон, про которого ты рассказывал?
— Нет. — Спокойный голос Алхимика донесся из темноты. — Это было что-то из вашего местного зверинца. Тварь сильно фонила радиацией. А то, что я рассказывал, это всего лишь легенда, Соня.
— А по-моему очень похоже, — пробормотала девушка.
Некоторое время шли в молчании. Потом Алхимик сказал:
— Осторожно. Здесь туннель поворачивает влево.
— Скажите, — Гоша осторожно подбирал слова. — Как вам удается в вашем состоянии так уверенно передвигаться? Я читал, что раньше на земле были такие звери, которые жили в полной темноте и умели ориентироваться в пространстве по звуку, отраженному от объектов. Кажется, это называется эхолокация. Вы тоже так делаете?
— Ты очень многое знаешь, — мягко сказал Алхимик. — Но со мной все немного по-другому.
— Но как?
— Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет... Трудно объяснить. На самом деле вокруг меня огромное количество... света.
Соня, навострившая уши, ничего не поняла из сказанного.
— А мы можем научиться также ориентироваться в темноте? — спросила она.
— Можете.
— И что надо делать?
— Не надо пытаться смотреть. Надо видеть.
Соня закрыла глаза. Все оставалось по-прежнему, только стало еще неуютнее. Некоторое время она шла с закрытыми глазами и, как это всегда бывает, внутри нарастала уверенность, что сейчас она непременно споткнется или обо что-нибудь ударится. Вдруг она услышала голос Алхимика совсем рядом:
— Ты закрываешь глаза, но все равно пытаешься смотреть. Не пытайся. Сосредоточься на том, что внутри.
Соня честно попыталась сосредоточиться на своих ощущениях. Первое из них оказалось довольно банальным. Это был голод. Она вспомнила, что практически ничего не ела с тех пор, как они покинули Сокол. Сейчас она, пожалуй, не стала бы так категорически отказываться даже от жаркого из подземного червя, которое в итоге съел тот бедный старикашка из гостиницы старого Депо. Ее мысли автоматически переключились на обитателей таверны. Что с ними теперь? Неужели все они погибли под натиском этой мерзкой твари, выползшей из перегона? Может быть, кто-то успел уйти в сторону Сокола? Если так, скоро они прибудут на Аэропорт и расскажут о том, что происходит на севере, а там — кто знает? Может быть, проекты Ферзя и Красса обернутся реальностью даже без их собственного участия, и Север окажется в изоляции.
Мысли Сони переключились на Аэропорт. Иногда в темноте воспоминания становятся ярче и полнее, начинают выстраиваться в цепочки, оживляя моменты, которые, казалось, забыты навсегда. Соня вспомнила станцию такой, какой она была до перестройки и переселения. Для многих это было тяжелое время. Первая фаза адаптации только-только закончилась, наступила вторая. После решения самых насущных проблем: обустройства источников пищи, воды и лекарств наступило время, когда стали ощущаться последствия Катастрофы, затронувшие почти всех. Так бывает, когда в бою не чувствуешь ранения, опьяненный схваткой, а позже с удивлением обнаруживаешь кровь, и именно в этот момент вдруг накатывает усталость и боль. Отсутствие света, нормальной еды, радиация, болезни и уныние — все это неумолимо подтачивало волю выживших. Люди устали сражаться, и многие опускали руки, покоряясь судьбе и медленно угасая. Но были и другие. Соня вспомнила отца. Его образ, за много лет сильно потускневший, неожиданно предстал перед ней необычайно четко и ясно. Высокий, крепкий с густой бородой, в которой не было и следа седины, с неизменной трубкой, мундштук которой носил следы его крепких желтоватых зубов. Соня вспомнила, как отец учил сталкеров искать на поверхности его любимый сорт табака — у него всегда был запас на черный день. Он был станционным врачом, редким специалистом в своей области, что делало его незаменимым человеком в метро. Именно он выдвинул теорию трансгенных метаэкосистем, которая стала основой для робких попыток изучения последствий Катастрофы во всем подземном мире. Вместе со сталкерами он не раз поднимался на поверхность, разрабатывал и внедрял многочисленные технологии очистки воды и воздуха, но главное — лечил. Днем и ночью, легкораненых и тяжело больных, лечил тех, у кого была надежда и тех, кто с самого начала был обречен. Если пациент умирал, отец всегда страшно гневался, даже если подобный исход был очевиден каждому на станции. Безнадежных случаев, в которых ничего нельзя сделать, для него не существовало. Когда Соне было 8 лет, на станцию вернулась группа сталкеров, принесших с собой доселе неизвестный вирус. Отец подхватил его, а поняв это, изолировал себя и других заразившихся, и продолжал лечить. Он оставил подробнейший дневник с описанием всех стадий развития новой болезни. Последние страницы этого дневника сильно отличались от первых. Как будто почерк отца всегда легкий и изящный внезапно стал грубым и резким. Повсюду на бумаге были кляксы и росчерки — он ломал множество карандашей и ручек, заполняя листы. Позже некоторые ученые полагали, что это следствие болезни, но Соня знала, что дело совсем в другом. Это был гнев. Отец злился, понимая, что очередная схватка со смертью может быть проиграна. Изо всех сил он старался не показывать этого, но злость все равно выплескивалась наружу, от нее дрожали руки.
Между тем, с Соней начало происходить что-то странное. В голове появилось какое-то новое ощущение, словно сознание вдруг стало работать в нескольких параллельных режимах. Воспоминания стали смешиваться, накладываться друг на друга, образуя огромный многоцветный поток. А сама Соня была одновременно внутри и снаружи этого потока, была его частью и сторонним наблюдателем. Со смешанным чувством удивления, восхищения и страха она поняла, что этот поток — ее жизнь. Все ее существо, вся память, все эмоции стали цветными струями, сплетающимися в причудливый узор, похожий на яркую вышивку. Начало потока было светлым и красочным, простым и радостным. Чуть дальше узор становился более сложным, но куда более блеклым. Вот несколько серых и черных полос, радикально поменявших всю цветовую композицию — это смерть родителей. А потом — новая жизнь, работа, первая любовь, взросление. "Новые оттенки — это новые люди" — вдруг поняла Соня. — "Я — это не только я, я — это люди вокруг меня. Их судьбы вплетаются в мою и создают ее. Мы все — часть общей картины. И это картина... Это картина...". Внезапно Соня испугалась. Она почувствовала, что стоит на пороге чего-то огромного, чего-то, что может навсегда изменить ее жизнь. Она взглянула вперед и увидела, что на пути потока встает огромная стена серой мути, из которой выбиваются радужные струи. "Никакого будущего не существует, — подумала Соня. — Наша жизнь утекает в прошлое, но сами мы всегда остаемся на месте, у этой стены". На границе сознания пульсировало какое-то смутное ощущение. "Где я? Кто я? Зачем?..." — усилием воли Соня повернула внутренний угол зрения и поняла, что этот маленький пульсирующий огонек — реальность, которая изо всех пытается привлечь к себе ее внимание, сковать его, захватить целиком. На мгновение из этой реальности прорвался голос. Это был голос Алхимика, произносящий какие-то непонятные слова на незнакомом языке. Каждая фраза накатывала словно волна, оглушала, ослепляла, не давала сосредоточиться на огоньке, разбивала цепи, которыми сонино сознание было приковано к ее ощущениям. Соня сосредоточилась на источнике этого голоса и вдруг увидела говорившего. Но вместо загадочного худого существа она увидела шлейф слепящего белого света, уходящий в серую муть, скрывавшую будущее. Мгла клубилась, свивалась кольцами, жила, но там, где шлейф света проникал в нее — она отступала. Соня попыталась проникнуть взором за пределы завесы, и вдруг стена лопнула, растворилась.
Соня стояла на земле. Ее ноги утопали в мягкой зеленой траве, щекочущей щиколотки. Она подняла голову и увидела вокруг — деревья. Огромные высокие сосны мерно покачивались на ветру. А над соснами было небо, бескрайний голубой простор. Все вокруг было живым, все двигалось, изменялось. Мягко шелестели заросли кустарников, едва заметно шевелились лепестки цветов, а по траве проходили волны дрожи. У мира больше не было привычной монолитной формы, она исчезла вместе с тьмой. Соня дышала удивительно чистым воздухом, напоенным горьким ароматом цветов и чувствовала, как все вокруг дышит вместе с ней. Голова у нее закружилась, в глазах рябило от красок, а сердце бешено колотилось в груди. Она сделала робкий шаг, потом еще один. Впереди между деревьями виднелся просвет, за которым угадывалось открытое место. Неприметная тропинка, извиваясь среди огромных папоротников, уходила в ту сторону. Соня медленно ступила на тропинку и пошла вперед.
***
Когда на станцию полезли черные блестящие щупальца, Красс не растерялся. Он всегда знал, что дольше живет тот, у кого лучше развито чувство опасности, кто умеет прислушиваться к внутреннему голосу и поступает в соответствии с его мудрыми советами. И не важно, продиктованы эти советы неким биологическим механизмом выживания или какой-нибудь метафизической чушью — задумываться об этом в минуту опасности не следует. Думать будешь потом, когда унесешь ноги. Он развернулся и припустил к южному выходу со станции, не слушая окриков и не обращая внимания на поселян, бегущих на помощь наемникам. Мозг работал четко и ясно, как это всегда бывает, когда тело без остатка занято делом и просит голову временно не отвлекать его от своих прямых обязанностей. Красс размышлял над докладом, который сегодня же надо будет представить в Центр. Операция провалена — это плохо. С другой стороны, если бы Иван забрал пленников к себе и допросил как следует, возможно получилось бы еще хуже. Врать в отчете, разумеется, нельзя. Размах возможностей Центра — Красс знал это доподлинно — значительно превышает даже самые смелые его представления. Ложь может раскрыться и тогда ему несдобровать. С другой стороны, самый правдивый рассказ можно при помощи незначительных деталей повернуть так, что роль Красса предстанет в куда более выгодном свете. Он достиг края станции и, не задумываясь, спрыгнул на рельсы. Перегон Войковская-Сокол был пустынен и тих. Красс в последний раз обернулся и пожелал дотошному бородачу Ивану самой скорой и по возможности мучительной смерти.
В том, что Алхимик попал на Сокол случайно, Красс не сомневался. Будь по-другому, с ним бы не было этой девушки. Однако Центру знать об этом совершенно не обязательно. Красс попытался вспомнить все, что ему было известно об этом человеке до этой минуты. Сведений было маловато. По правде говоря, до сегодняшней встречи с Алхимиком, Красс подозревал, что редкие истории о слепом пилигриме московской подземки не более чем выдумка. Гоша выболтает все, что ему известно. Впрочем, известно ему не так много, даже с учетом прочитанных шифровок. Значит, для серьезных опасений время пока не настало. Тем не менее, к Алхимику у Красса был личный счет. Им придется заняться и для начала надо будет собрать всю возможную информацию. Все истории сходятся в том, что путь Алхимика начался из Полиса. Доверять фольклору, когда нужны факты, не стоит, но с другой стороны, Полис содержит огромные базы сведений обо всем, что происходит в метро. Даже если Алхимик там никогда не был, все равно начать поиск оттуда будет разумнее всего. Красс прибавил шагу. Здесь, в мире, который каждый день меняется, время дорого. Чтобы выжить, надо уметь не терять его попусту.
***
Борис Гарцев, старший инженер лаборатории кибернетики станции Лихоборы, проснулся в отвратительном настроении. Смутные серые тени, наполнявшие его сон, никуда не делись с пробуждением, а просто обесцветились и отступили на периферию сознания, обретая свою реальную форму — форму бесчисленного количества повседневных тревог и забот. Инженер по опыту знал, что в таком состоянии лучше посвятить рабочее утро общению с компьютером, чем с людьми. Поэтому совершив утренний туалет и первым добравшись до лаборатории, он сгреб оставленную со вчера пачку документов в ящик стола, запер на ключ и разбудил компьютер. На широкой закругленной панели монитора ярко вспыхнула просчитанная за ночь модель. Постукивая пальцем по пустой кружке, на дне которой чернело пятно высохшего кофе, Гарцев просмотрел ровные столбики цифр, хмыкнул и открыл реестр операций, совершенных компьютером за ночь. Пробежавшись по строчкам формул, Гарцев тихонько выругался, потому что проклятая машина проигнорировала часть инструкций и, проявив неуместную самостоятельность, пропустила огромный отрезок работы, который теперь предстояло считать отдельно. В раздражении инженер свернул окно с проектом и запустил сортировку. Чертовски хотелось кофе. Последнюю партию, которую удалось нормально очистить, доставили 2 месяца назад. Лаборант Поляков, растяпа, рассыпал кучу зерен, сломав полку в серванте. Может, если отодвинуть сервант, удастся их собрать? Уж на пару кружечек там наверняка наберется... Гарцев вздохнул. Вот так и проявляется зависимость: мозг начинает выстраивать химеры, а ведь он прекрасно знает, что за шкафом ничего нет — не раз и не два уже смотрел.
Сортировка запустилась и сообщила, что за ночь было обработано 48,6 терабайт новой информации. Что 84% составляют видеоматериалы самого разного характера, что удалось извлечь несколько новых программ, в основном плагинов для видеообработки и прочей чепухи. Ну а чего они хотели? Дата-центр, из которого были добыты стойки был частью какой-то рекламной студии. На совете он сто раз говорил, какую именно информацию они там добудут, но разве кто послушает? Конечно, их тоже можно понять — любая информация имеет огромную ценность. И потому если есть возможность добыть винчестер из компьютера, установленного хоть в прачечной, единственное содержание которого — экселевская таблица с заказами и куча пасьянсов — надо его добыть. Гарцев просмотрел списки обработанных документов. Докладные записки, сметы, договоры, частная переписка. Попалось несколько папок с личными фотографиями. С экрана монитора на инженера смотрел молодой светловолосый парень с грустными глазами, обрамленными удивительно пушистыми ресницами. Должно быть, когда-то все это скопище файлов составляло значительную часть его жизни. На рабочем столе одного из компьютеров нашелся файлик с потрясающей по силе чувства любовной перепиской. Текст был длинный и изобиловал такими захватывающими подробностями, что Гарцев невольно зачитался, забыв, как на днях публично отругал одного из подчиненных, пойманного за подобным занятием. Опомнился он только когда дочитал файл до конца, после чего поспешно закрыл сортировку и занялся сетью.
Компьютеры станции круглосуточно собирали скудный урожай информации из метронета, анализируя всевозможные сигналы и размещая результаты на большой цифровой карте. Улов был невелик. После Катастрофы большинство станций автоматически перешли на локальное управление и отключились от сети. Кабели, уходившие во тьму туннелей, гнили, были погрызены крысами или другими обитателями подземелий, поэтому регулярного сообщения не было ни с кем, кроме Полиса и нескольких ганзейских станций. Компьютеров в метро было мало. Возможность починить сломанные практически отсутствовала. Гарцев просмотрел статистику и уже собирался закрыть программу и вернуться к работе, когда что-то привлекло его внимание. Некоторое время он сосредоточенно изучал цифры, потом несколькими щелчками мыши вызвал на экран уже просмотренный реестр операций. Наконец, убедившись в первом впечатлении, он откинулся на спинку кресла и крепко задумался. Ситуация получалась странная. Программа зафиксировала определенный объем данных, поступивших в систему прошедшей ночью. Но объем обработанной и рассортированной информации был другим. Такое иногда случалось, когда компьютер натыкался на поврежденные сектора жестких дисков, собранных сталкерами, но в этом случае пропущенные места фиксировались в отчете, в котором сейчас ничего не было. Получалось, что компьютер по какой-то причине удалил часть поступившей за ночь информации, а Гарцев хорошо знал, что без специального вмешательства это невозможно. Вчера они с Поляковым последними уходили из лаборатории. Получить доступ к терминалу мог довольно большой список сотрудников, однако сделать это не оставив никаких следов, было делом куда как не простым. И все же факт налицо. Гарцев просмотрел все возможные системы учета доступа и не обнаружил ничего. Что же произошло? Системная ошибка? Вирус? Неожиданно его размышления были прерваны. Дверь лаборатории открылась, и вбежал взъерошенный Поляков. Выглядел он странно возбужденным, взлохмаченные волосы торчали во все стороны.
— Борис Георгиевич! Вы не поверите, что только что произошло!
Гарцев повернулся к лаборанту, собираясь сделать ему замечание за неоправданную громогласность с утра пораньше, но последовавшее объяснение заставило его мгновенно забыть обо всем.
— Вернулся! Гоша вернулся!
***
Они сидели в небольшой комнатке дежурного на низких металлических стульях. Большую часть узкого помещения занимал длинный стол, покрытый засаленной клеенкой, на которой сейчас стояла спиртовка с чайником. Гарцев смотрел на чайник, разглядывая размытое пятно собственного лица в потертом алюминии. Сидящий рядом майор Личковский пристально разглядывал сидящих напротив гостей, в основном странного худого мужчину с кожей старика и плавными движениями хореографа, которого Гоша представил Алхимиком. Соня разглядывала Гарцева, пытаясь понять, похож ли сын на отца. Гоша тоже смотрел на отца и думал о том, насколько тот постарел за последние годы. Лицо инженера худое и костистое заострилось еще больше, впалые щеки прикрывала редкая серая бородка, а под глазами и в углах рта пролегли резкие морщины. Алхимик, естественно, ни на кого не смотрел, но в то же время все присутствующие ощущали исходящую от него волну спокойного внимания. Личковский резко пошевелился и сказал:
— То, что вы рассказали, кажется совершенно невероятным. Однако сейчас меня беспокоит другое. Станция Лихоборы существует по закону Серой коалиции. Согласно этому закону доступ чужаков на станцию без особого ходатайства строго воспрещен. Мало того, вы попали на станцию, воспользовавшись туннелем, который состоит на особом положении и принадлежит к перечню объектов повышенной секретности. Уже одного того, что вы знаете, где находится вход в этот туннель достаточно для того, чтобы немедленно заключить вас под стражу.
— Это я провел их через туннель, — вклинился Гоша. — Но у нас не было другого выбора. Я же вам объяснил — если бы я этого не сделал, сейчас мы, вероятнее всего, были бы мертвы. Кроме того...
Личковский перевел взгляд на Гошу, и тот осекся на полуслове.
— Так или иначе, — раздельно произнес майор, глядя на Алхимика. — Вашу судьбу будет решать совет. Однако сведения, которые вы принесли, представляют исключительную важность, и потому я позволю себе задать вам несколько вопросов до официального слушания. Для начала я хочу знать, кто вы такой и с какой целью предприняли поход на север.
— Меня называют Алхимиком. Никто в метро никогда не называл меня другим именем, а получил я его на станции Университет, в том месте, которое повсюду зовется Полисом. Полагаю, что формально я принадлежу к юрисдикции этой станции.
— Вы попали в Полис после Катастрофы?
Алхимик кивнул.
— После. Но не одновременно с другими. Я пришел в метро издалека. Это трудно объяснить и заняло бы слишком много времени. Что же до того, с какой целью я предпринял поход на север, то тут все просто. Я ищу дорогу домой. Туда, откуда я пришел.
— Туда, откуда вы пришли... — задумчиво проговорил Личковский. — Скажите, кто-нибудь может подтвердить, что сюда вы попали именно из Полиса?
— Когда я оказался там, то сначала был очень болен. Меня лечила замечательная женщина доктор Франческа Джиордано. Она возглавляла тогда одну из крупнейших лабораторий станции. Боюсь, правда, что мое появление повлекло серьезный скандал между ней и администрацией. Я покинул Полис за несколько дней до официального слушания, на котором должна была решаться ее судьба, и я бы многое отдал за то, чтобы узнать, что там произошло. Эта удивительная женщина. Необыкновенный ум и по-настоящему светлая душа. В вашем мире осталось очень мало таких людей, к сожалению. А ведь именно на них лежит ответственность за его судьбу. Именно они несут в себе возможность вывести к свету тех, кто ныне бродит во мгле.
Личковский посмотрел на инженера, тот едва заметно кивнул.
— Значит доктор Джиордано может подтвердить ваши слова?
— Думаю, да.
— Какова ваша версия событий на Войковской?
— Я уже говорил вам. Это вопрос большой политики. Но, вопреки периодически возникающим у разных людей подозрениям, я не шпион и не специалист в этих делах.
— Политические заговоры зеленой ветки меня мало интересуют. Это нас не касается. Я имел ввиду события с появлением на станции этих щупалец.
— Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос. Что-то проникло в северные туннели с поверхности. А может быть оно жило в глубинах и подверглось воздействию радиации. Однако я позволю себе решительно не согласиться с тем, что инцидент с гермоворотами вас не касается. Связь налицо.
Повисла напряженная пауза. Личковский снова посмотрел на Гарцева, но инженер задумчиво теребил рукав и не заметил взгляда. Мысли его блуждали в основном вокруг обнаруженной пропажи данных в лаборатории. "Этому Алхимику явно что-то известно, — подумал он. — Вообще, все это очень странно. И как же Гоша оказался во всем этом замешан?". Гарцев поднял глаза и встретился взглядом с сыном. Гоша смотрел прямо, глаз не прятал. Наконец, майор нарушил тишину:
— Объяснитесь.
Алхимик странно повел головой, словно разминая затекшую шею.
— В гошиной истории, — сказал он. — Самым неожиданным для меня было то, что наемники ждали его у выхода из вашего секретного туннеля. Это не могло быть случайностью. Они ждали, что из туннеля кто-то появится. Кто-то, кто сможет наладить связь с центром, ответственным за проведение всей операции и наладить работу дистанционного управления взрывателем. Гоша оказался в неправильном месте в неправильное время. Однако именно благодаря этой случайности наемникам не удалось довести задуманное до конца. Без сомнения из туннеля должен был появиться кто-то другой. Кто-то, кто знал, что именно ему придется сделать на Войковской. И прийти этот кто-то мог только с вашей станции.
Гарцев вздрогнул и поднял глаза на Алхимика.
— Если я вас правильно понял, — голос майора был холоден как лед. — Вы намекаете, что на станции функционирует резидент заговорщиков, готовивших теракт на зеленой ветке? Но это невозможно. Серая коалиция никогда не вмешивалась в дела других государств и...
— Подожди, Виктор. — Инженер поднял руку, — Я пока что и сам многого не понимаю. Но, боюсь, господин Алхимик прав.
— Что ты такое говоришь?
— Теперь я понимаю, что все это — звенья одной цепи. Видишь ли, сегодня с утра я обнаружил небольшую пропажу данных в нашей системе. Сначала я думал, что это программный сбой, но любой сбой обычно фиксируется в реестре. Однако с учетом услышанного у меня не остается сомнений в том, что в системе кто-то покопался.
— И кто же?
Гарцев пожал плечами.
— С уверенностью можно утверждать только одно. Кто бы это ни был, у него есть доступ в центральную лабораторию, а это, как ты понимаешь, довольно обширный список подозреваемых, включающий, между прочим, и нас с тобой. Возможно этот человек должен был покинуть станцию, выполняя задачу, которую невольно взял на себя Гоша. Но, увидев, что туннелем кто-то воспользовался, он изменил план, опасаясь засады. Так или иначе, этот человек до сих пор на станции. И действует.
— Вы полностью повторили и мои соображения на этот счет, инженер. — Алхимик согласно наклонил голову.
Личковский, прищурившись, глядел на Гарцева.
— Значит как минимум один шпион на станции есть, — процедил он. — Вся эта история выглядит чрезвычайно скверно. Если доказательства нашей причастности ко всем этим событиям попадут не в те руки, для нас это может означать очень серьезный конфликт.
— Безусловно. Шпиона придется поймать. Вот только как?
Майор молчал. Ответ пришел с неожиданной стороны.
— Думаю, — звучный голос Алхимика заставил всех вздрогнуть и повернуться к нему. — Что с этим я мог бы вам помочь, господа.
***
Когда Соня вышла на платформу, празднование уже началось. Общими усилиями жильцов идеально ровное и по-футуристически простое помещение станции удалось преобразить до неузнаваемости. У высокого потолка было натянуто множество тонких нитей, из-за которых свет разлетался веселыми брызгами во все стороны, создавая паутинки узоров, тонущих в матовой поверхности стен. Эти стены, равно как и пол, были покрыты удивительным материалом, которого Соня никогда раньше не видела в метро. Гладкое светло-бежевое покрытие пропускало свет в себя и само начинало слабо светиться, как-будто внутри зажигался теплый огонек. Над помостом, установленным в центре залы, были укреплены огромные экраны, а на них... У Сони захолонуло в груди. Никогда в жизни она не видела такой красоты. На экранах, переливаясь бесконечными оттенками голубого и зеленого, сверкало море. Пенные гребни взлетали и падали, осыпались водопадами капель, стекали тонкими ручейками и вновь сливались с общим потоком. Завороженная, она застыла у входа, забыв обо всем, кроме этого величественного зрелища. Кое-где в кадре мелькали пляжи и деревья. Каменные скалы выступали из воды и уносились на такую головокружительную высоту, что невозможно было поверить в то, что такое вообще может существовать. Но главным все равно было море. В его движении была удивительная смесь вечного беспокойства, но одновременно и вечного спокойствия. Внезапно Соня заметила, что картинка начинает изменяться, подрагивать. Она испугалась, подумав, что изображение сейчас исчезнет, что все это был лишь мираж, а потом вдруг почувствовала на щеке что-то теплое. Коснувшись лица, она ощутила влагу и поняла, что это слезы. Машинально она лизнула палец, и соленый привкус на языке заставил ее вздрогнуть. Море, которого она никогда не видела и не знала, оно было в ней, внутри нее. Она закрыла глаза и попыталась увидеть его так, как учил Алхимик. Сначала в уши ворвался мерный шум волн, а потом совершенно неожиданно Соня уловила запах. Ни на что не похожий запах горечи, соли, прелых водорослей, сладковатый аромат известняка и рыбы. Соня открыла глаза и повернулась к стоящему рядом Гоше.
— Ты... ты это видишь?
— Что? — Гоша рассеянно посмотрел на экраны, — А, да. Это футажи. Ерунда, в общем-то. Вот погоди, я тебе кино покажу.
Соня смотрела на него с величайшим удивлением. Гоша пригляделся и ахнул.
— Эй, ты чего? Да что с тобой?
Соня отрицательно помотала головой. В этот момент к ним подошел Поляков и, шепнув Гоше несколько слов, увел его куда-то в сторону. Возле Сони остановился высокий старик в просторном сером одеянии. Мельком взглянув на Соню, он улыбнулся и произнес:
— Сразу видно, что вы здесь впервые.
Соня поспешно вытирала слезы.
— Что это? — спросила она.
Старик посмотрел в указанном направлении.
— Это море, — сказал он.
— Оно... настоящее?
Старик грустно усмехнулся.
— К сожалению нет. Это всего лишь картинка, моя дорогая. И она, увы, не более, чем эхо настоящего. Но для такого молодого и неискушенного зрителя как вы, я вижу, и этого довольно.
— Простите, я...
— Не извиняйтесь, — старик поднял руку. — Я понимаю, что вы чувствуете. Хотя для меня эти картинки нечто совсем противоположенное. Годы, знаете ли. Воспоминания выходят на первый план, а все, что пытается их имитировать, кажется насмешкой, искажением того, что когда-то сам видел и чувствовал.
Соня недоверчиво смотрела на старика, но его улыбка была настолько искренней, что невольно она улыбнулась в ответ.
— Да, — продолжал старик, — Но есть и свои плюсы. С годами приходит умение терпеть, а с ним приходит понимание. И это очень важно, ведь понимание это... как бы вам сказать — старик пощелкал в воздухе пальцами, подбирая слова, — Понимание — это возможность ощущать эмоции вместе с другими. Это то единственное, что позволяет сохранить вкус к жизни тогда, когда собственные эмоции немного притупляются. Впрочем, я слишком расфилософствовался, простите старика. Вы, если не ошибаюсь, спутница таинственного молодого человека, благодаря которому наш главный инженер вновь обрел своего сына. А зовут вас...?
— Соня.
— Софья-мудрость, стало быть. Добро пожаловать к нам на станцию. Вам повезло оказаться в числе очень и очень немногих избранных, допущенных к сокровищам прошлого, собирать которые — наша главная задача и призвание вот уже много лет. То, что вы сможете увидеть и узнать в наших хранилищах кропотливо собирали десятки отважных сталкеров, рискующих жизнью ради того, чтобы живущие под землей не забывали о том, откуда они пришли, кто были их предки и, — старик немного помолчал, задумчиво глядя на Соню, — И о том, какие ошибки послужили причиной нашей печальной участи. Десятки инженеров станции трудятся, разбирая и каталогизируя наши находки. И, конечно, это возможно только здесь, на станции, оборудованной самой лучшей техникой в мире.
— Вы собираете книги?
— Книги тоже. Но не только. Пойдемте, я покажу.
***
Гарцев находился в зале с самого утра. Формально он должен был следить за приготовлениями к празднику, но так получилось, что почти всем заправлял Поляков, потому что главный инженер был рассеян и задумчив. На станции собралось уже достаточно много народу, и инженер смутно вспомнил, что сейчас ему следует подниматься на сцену и произносить вступительную речь, однако вместо этого он продолжал стоять у стены с бокалом и разглядывать празднично одетых людей. В таком положении и застал его подошедший Личковский.
— Веселишься?
Гарцев рассеянно кивнул.
— Разве ты не должен сейчас говорить речь?
Инженер недовольно поморщился.
— Пусть Поляков говорит.
Майор устало оперся спиной о стену и критически оглядел собравшихся.
— Никак начал сомневаться?
— В чем?
— В том, что мы слепо доверились этому Алхимику, о котором ничего толком не знаем.
— Вижу, ты настроен скептически.
— А как я должен быть настроен? Боря, я отвечаю за безопасность всей станции, и я не привык, чтобы таким важным делом занимался неизвестный мне человек.
Инженер отвернулся от сцены и пристально поглядел на Личковского.
— Вроде, мы все согласовали. Чего это тебя вдруг подозрительность заела?
— Понимаешь, мне все не дают покоя эти его способности. Ну как может человек так свободно ориентироваться в пространстве, если он слепой? То да се, да гошины рассказы... С чего бы такому человеку помогать нам?
Инженер пожал плечами.
— Мы уже столько раз об этом говорили. По крайней мере, он предложил что-то весьма конкретное. С этим ты не будешь спорить?
Майор хмыкнул.
— Может и так. Только давай договоримся, пока не будет стопроцентной уверенности, мы ничего не предпринимаем.
— Само-собой. Никто и не говорил, что мы должны пустить все на самотек. Он и сам сказал, что мы должны всеми способами постараться избежать провокации.
— Это-то меня и беспокоит. Уж больно это кажется простым.
— Видимо, для него это действительно просто.
— Не слишком ли?
Инженер долго смотрел на собеседника и уже собирался ответить, но в этот момент откуда-то из толпы вынырнул Поляков.
— Борис Георгиевич. Ваш выход. Нет-нет, вы должны говорить. Вы ведь всегда говорите, люди же ждут.
Гарцев вздохнул и пошел вслед за неугомонным лаборантом. Майор остался стоять у стены. Между тем, в зале начала играть негромкая торжественная музыка. Люди, сбившиеся небольшими группками, стали оборачиваться к сцене. Гарцев был уже там. Он стоял со скучающим видом и ждал, пока наладят микрофон. Личковский пробежал глазами по знакомым лицам. "Неужели кто-то из них? — подумал он. — И почему я никак не могу свыкнуться с этой мыслью? Может быть потому, что я никак не могу поверить в то, что даже перед лицом неминуемой смерти люди все равно всегда остаются людьми, грызутся из-за своих мелких делишек, предают, шпионят, строят козни. Но ради чего?"
— Виктор?
Майор вздрогнул, едва не выронив бокал. Уже много лет никому не удавалось застать его врасплох. Он сосчитал до пяти и медленно повернулся. Перед ним стоял Алхимик с робкой улыбкой на губах.
— Простите, если помешал.
— Вы хотели мне что-то сказать? У вас уже есть информация?
— Пока что ничего определенного.
— Тогда что вы хотите?
— Понимаете, у меня сложилось впечатление, что вы не в восторге от того решения, которое я предложил вам два дня назад, когда мы прибыли на станцию. Слушайте, я прекрасно понимаю ваши опасения и если бы мне пришлось делать вашу работу, уверяю вас, я бы беспокоился ничуть не меньше.
— Если бы вам пришлось делать мою работу? Да что вы знаете о моей работе?
— Я знаю, что вы отвечаете за безопасность каждого жителя этой станции. И что вы тренируете молодых сталкеров, помогаете им выживать на поверхности, чтобы они могли помочь выжить другим.
— Помочь выжить другим... — Личковский раздраженно повторил последние слова Алхимика. — А вы знаете, что значит в нашем мире быть сталкером?
— Нет. — Тихо сказал Алхимик, — Я никогда не был на поверхности.
— Вы знаете, каково это — отвечать за безопасность людей, которые с каждым днем все больше теряют надежду и оттого готовы на любые поступки?
Алхимик молчал.
— Ежегодно в мою группу подают заявления порядка двадцати человек. Знаете какой средний возраст среди этих двадцати? 15 лет! Знаете, почему пацанята, у которых еще не начали расти волосы на лобке, лезут на поверхность? Нет? Так я скажу вам. Они лезут, потому что в головах у этих детей есть только один ингредиент – подростковая дурость! Рекрутинг сталкеров в Серой коалиции производится на добровольной основе. Но недостатка в добровольцах нету никогда. По закону я не могу отказать им, и поэтому больше шести лет я отправляю этих дурачков на медленную и мучительную смерть. После нескольких ходок их глаза становятся блеклыми, пропадает сон, а тех, кто все-таки умудряется уснуть, мучают кошмары, от которых они просыпаются в лужах собственной мочи. А ведь это те, кто должен поднимать наш мир, кто должен вернуть вот это, — майор махнул рукой в сторону экранов, забыв о том, что собеседник не может видеть ярко мерцающих картинок. – У этих детей никогда не будет собственных детей. Печальная же их ждет старость! И когда тридцатилетние старики с выпавшими волосами и зубами, с разъеденной кожей и крошащимися костями, поймут это, они выйдут на поверхность без оружия, предпочитая такую смерть медленному гниению во мраке! Не говорите мне, что вы что-то знаете о моей работе. Вы не знаете о ней ничего!
Алхимик долго молчал, а потом начал говорить. Он говорил тихо. Так тихо, что никто из случайно проходивших мимо них гостей не слышал сказанного. Он говорил долго. Так долго, что за это время Гарцев успел сказать свою речь и поздравить всех присутствующих с праздником дня рождения Серой коалиции. После инженера слово взяли старшие члены совета станции, говорившие о новых достижениях, об успешно завершенных проектах и дальнейших планах. Прозвучала история гостей, спасших Гошу от северных наемников, но никто не повернул головы в сторону майора и его собеседника. Раздражение на лице Личковского поначалу сменилось растерянностью, а затем удивлением. С величайшим вниманием он слушал говорившего Алхимика, не перебивая и не задавая вопросов.
***
Вот уже много лет первыми на станции просыпались лавочники. "Встаем с первыми петухами" — любил повторять старый Исаак — владелец неприметной палатки, расположенной сразу за мясными рядами. В час, когда ночь все еще господствует на станции и лампы горят в четверть накала, когда стараются урвать последние крохи беспокойного сна чиновники, ученые, свиноводы и военные; лишь торговцы и шмыгари неторопливо тянутся к своим палаткам. Мясники приступают к разделу туш, подвешенных на огромных железных крючьях. Во все горло зевают мальчишки-подмастерья, убирающие по традиции территорию вокруг палаток своих хозяев. Стараясь не шуметь, катят тачки угрюмые работники кузнечных и скобяных лавок. Старьевщики раскладывают чиненый товар на откидных столиках-прилавках, прикрывая скверно залатанные места другими вещами. Тихо стрекочет плитка дозорной кухоньки, у которой стоит и трет глаза молодой сержантик, заступающий в утренний караул.
Франческа всегда просыпалась рано. В детстве мама ласково называла ее mattiniero, как же это будет по-русски? Жаворонок? Сегодня Франческе приснился очень странный сон. В этом сне она летела сквозь плотную завесу синих туч, а потом слышала чьи-то голоса, разговор. Вроде бы ничего необычного, сон как сон, и все же было в нем что-то важное, только она никак не могла вспомнить, что именно.
Франческа бодро шла между рядами, переступая через лежащие на полу мешки, обходя носильщиков и здороваясь со знакомыми. Как всегда с утра в воздухе висел приятный аромат краски, свежих грибов, масла и дыма. На несколько минут она задержалась у лавки часовщика, пожелав владельцу доброго утра, понаблюдала, как Платон Егорович с неизменной линзой в глазу ловко орудует своими тонкими инструментами. Проходя по мясному ряду, заглянула к молодому мяснику Эркину и получила от него увесистый сверток в пожелтевшей от жира бумаге. В лавке старого Исаака было чисто, но Франческа, привыкшая к работе в лаборатории, начала с того, что тщательно протерла пыль. Разбросанные тут и там мелочи: жестяные кружки, инструменты, обрывки проволоки и прочая утварь были аккуратно водворены на свои места. Закончив с уборкой, Франческа подняла откидную часть палатки и закрепила на крыше, зацепив кольца капроновой веревки за специальные крючки. Наступала самая приятная и необременительная часть дня. Первые покупатели появятся еще не скоро и можно взять из массивного шкафа, стоящего в углу лавки, какую-нибудь старую пожелтевшую книгу или газету, которых там хранится великое множество, зажечь толстую, сделанную из свиного жира свечу из тех, что, горя, издают тихий свистящий шепот и читать-читать. Или наоборот — достать из ящика стола незаконченную статью и спокойно поработать над ней часок-другой, прерываясь только на то, чтобы налить себе кружечку горячего чая. А можно в очередной раз рассмотреть удивительную подборку вещей, которыми старый Исаак вот уже сколько лет торгует здесь на станции. Грубые стеллажи из нержавейки содержат в себе огромное количество диковин, у каждой из которых своя история. Спроси, например, владельца о том, какими путями попал к нему вот этот старый тяжелый подсвечник с отбитой позолотой, и он расскажет тебе про удивительную судьбу шмыгаря Питька, прошедшего все метро из конца в конец, побывавшего, если верить легенде, на всех станциях и видевшего собственными глазами множество чудес подземного мира. Эти истории — важнейшая часть товара старого Исаака. "Боюсь ли я воров? — посмеиваясь, повторял хозяин лавки. — Нет! Эта рухлядь ничего не стоит без моих историй. А истории — они все здесь и пока что ни одному взломщику не удалось проникнуть сюда непрошеным". И старый Исаак весело усмехался, постукивая себя пальцем по обрамленной седым венчиком курчавых волос голове. Чего только не было в этой лавке! Старинные фотографии, гравюры, пачки открыток в потертых альбомах, книги, фарфоровая посуда, связки ключей, бус, брелоков, гирлянды пластиковых цветов, деревянные и металлические фигурки, броши, перстни, амулеты, обереги, вазы и множество других предметов, теснившихся на полках и в сундуках. Если кому-то на станции нужен был подарок ко дню рождения или просто хотелось окунуться в атмосферу старинной жизни, повспоминать и поностальгировать — он шел в лавку к старому Исааку. Сталкеры, которым по какой-либо причине не удалось добраться до самых необходимых на станции вещей, тащили под землю все, что попадалось на пути, зная, что для любого предмета найдется свой покупатель. Именно они приносили львиную долю товара в лавку. Вообще-то, за подобный промысел на станции предусматривались серьезные наказания, потому что не прошедший соответствующей санобработки товар, мог стать причиной появления новых заболеваний или нежелательным источником излучения. Но к старому Исааку люди шли безбоязненно, потому что все знали: контролем чистоты товара здесь занимается доктор Франческа Джиордано, некогда начальник одной из крупнейших исследовательских лабораторий. Несмотря на таинственную историю, из-за которой Франческу отстранили от работы, никто не ставил под сомнения ее профессиональные навыки, и клиентов у старого Исаака значительно прибавилось с тех пор, как обворожительная итальянка устроилась помощницей в его лавку.
Франческа подняла с прилавка старую пожелтевшую газету. Со страницы на нее смотрел улыбающийся полный мужчина в панаме, державший за хвост огромную рыбину. Заголовок гласил: "Арсений Терехов об осеннем рыболовном сезоне в Астрахани". Уже не первый раз Франческа замечала, как самый незамысловатый текст удивительным образом переносит читателя прочь из подземного мира. Перед взором встают зыбкие пейзажи, силуэты людей и тени предметов. Мозг цепляется за любую возможность бежать из замкнутой клетки бетонных стен, вырваться на волю. Она не заметила, как у палатки остановилось трое мужчин. Один из них был высокого роста, его волосы были гладко зачесаны назад. На Франческу он не смотрел, повернувшись к ней строго очерченным профилем. Двое других стояли на несколько шагов позади него, с любопытством оглядываясь по сторонам. Высокий двумя пальцами поднял с прилавка старый бумажный веер, брезгливо осмотрел его и разжал пальцы. Веер со стуком упал на прилавок. Франческа оторвалась от заметки и подняла глаза на гостей. На тонких губах незнакомца застыла холодная улыбка.
— Госпожа Франческа Джиордано? — сказал он.
***
В помещении было темно. Кое-где мрак перемежался тусклым оранжевым светом диодных светлячков, слабо мерцающих среди широких столешниц, сделанных из гладкого матового материала. Время от времени в темноте раздавалось тихое поскрипывание. Звук был слабый-слабый, как будто из прохудившегося мешка сыпалось на каменный пол мелкое зерно. Иногда ему вторили другие звуки: тихо посвистывал ветер, гулявший в оцинкованных трубах, пощелкивали датчики температуры и влажности, переговаривались бесчисленные провода, аккуратно уложенные в длинные белые короба, избороздившие стены. Часто скрип раздавался сразу в нескольких углах комнаты и тогда казалось, что таинственные насекомые в чем-то подобные наземным цикадам устраивают свой концерт.
У входа в помещение висела плоская панель цифрового замка. В углу равномерно мигала зеленая лампочка, отсчитывая пульс невидимого обитателя таинственной пещеры. Внезапно с лампочкой что-то произошло: ритм ее пульсации резко ускорился, а потом — наоборот — замедлился и вдруг исчез вовсе. Панель вспыхнула ярким белым светом, заставив предметы бросить на стены длинные угловатые тени, а потом вновь наступила темнота. С тихим щелчком дверь отворилась. За ней зияла непроницаемая тьма, провал в пустоту, в которой глаз тонул не в силах уловить ничего. Хор цикад вновь зазвучал под толстыми сводами, заявляя свое равнодушие к нарушителям ночного спокойствия. Тьма, клубившаяся в проеме двери, вытянулась, мягко ступила в помещение и замерла, чутко вслушиваясь. Прошла минута, темный силуэт шевельнулся и плавно двинулся вдоль столов вглубь помещения. В центре тень на мгновение замерла, а потом решительно свернула в сторону и оказалась перед высокой металлической стойкой. Содержимое стойки скрывалось за тяжелой стеклянной дверью, сквозь которую смутно виднелись бледные пятна огоньков. В руках у человека неизвестно откуда появилась плоская дощечка. Поколдовав над ней, человек вытянул короткий провод и ловко подсоединил его к панели управления, установленной рядом со стойкой. Некоторое время ничего не происходило, а потом цикады неожиданно оглушительно зашелестели, наполняя помещение возмущенным треском. Человек низко склонился над планшеткой, быстро перебирая пальцами по экрану. В темноте он был почти неразличим в своей темной обтягивающей одежде. Прошло несколько мгновений, и вдруг ночную тишину прорезал резкий неприятный голос:
— Стоять на месте! Одно движение — открываю огонь!
Еще прежде, чем голос договорил фразу до конца, тень у стойки метнулась в сторону. В помещении вспыхнули фонари, и яркие пятна заплясали, ощупывая стены. Во вспышках света замаячили фигуры людей, на мгновение мелькнула седая щетина и дуло автомата.
— Сюда! — крикнул майор Личковский. — Фетров, дверь!
Фигуры заметались по комнате. Майор перемахнул через стол и мягко опустился на подогнутые ноги. В тот же миг незнакомец в черной одежде вынырнул неведомо откуда и оказался прямо перед ним. Майор ударил, попытавшись сбить человека с ног, но тот с непостижимой ловкостью увернулся. Какая-то сила подхватила Личковского и швырнула спиной на шкаф, в котором что-то жалобно задребезжало. Майор вскинул автомат, но фигура втянулась в узкий промежуток между столами и исчезла.
— Слева! — заорал Личковский, но удар спиной превратил крик в высокий хрип.
Блуждающие пятна шарили по стенам. "И как мы не догадались просто включить свет?" — подумал майор. Неожиданно луч одного из фонарей выхватил из темноты бегущего человека. Его голову закрывала черная маска с прорезью для глаз. Солдат в форме охранника станции вскинул автомат, но еще прежде человек в маске взмахнул рукой. В воздухе прошелестел тяжелый метательный нож, с хрустом вонзившийся в плечо незадачливого бойца. Тот охнул и тяжко осел на землю, схватившись за невесомую кожаную рукоятку, торчавшую рядом с ключицей. Человек в черном бросился вперед. От двери его отделяло всего несколько шагов, когда на пути внезапно выросла высокая худая фигура. Очевидно таинственный ночной гость знал, с кем его столкнула судьба. Хлесткий удар ногой оказался ложным выпадом. И в то же время в незащищенную шею бесшумно и стремительно летело ребро ладони левой руки. Однако удар пришелся в пустоту. Алхимик сделал неуловимое движение и оказался справа от тени. Человек в черном закружился на месте, но не потерял ни равновесия, ни фокусировки, мягко развернувшись навстречу противнику. В его руке на мгновение тускло блеснуло узкое лезвие стилета, сразу спрятавшегося в складках ткани рукава. Алхимик не поднимал рук, не пытался обмануть врага движением или выпадом, словно каменное изваяние застыв посреди залы. Человек в черном стремительно атаковал. Со стороны казалось, что еще мгновение и этот яростный натиск сомнет Алхимика, закрутит словно волна зазевавшегося плавца, швырнет о прибрежные скалы. Но Алхимик даже не дрогнул. Вся ярость морского прибоя разбивалась о скупые движения закованных в кожу рук. Человек в черном танцевал вокруг худой фигуры, извивался, приседал и подпрыгивал, нанося множество ударов, и ни один не мог достигнуть цели. В какой-то момент нападающий отпрянул было назад, но вдруг прыгнул. Грозно блеснул занесенный стилет. Алхимик вскинул руку, перехватив запястье обтянутое черной тканью. На мгновение обе фигуры застыли на месте, а потом раздался резкий хруст и черный человек покатился по полу. Его рука была вывернута под странным углом. Со всех сторону к месту схватки бежали охранники. Лучи фонарей ярко осветили темную фигуру, разметавшуюся на полу. Личковский, кряхтя, подошел к лежащему, сдернул с него маску и шумно сглотнул. Посреди комнаты без единой кровинки в лице лежал Поляков — неуклюжий и простоватый лаборант центральной лаборатории. Глаза его были закрыты, на лице застыло отрешенное выражение. Алхимик подошел к сгрудившимся солдатам. Поляков едва заметно шевельнул челюстью, и майор услышал тихий хруст. Он повернулся к Алхимику и хотел что-то сказать, но тот вдруг присел и сильно сжал челюсти лежащего, заставив того открыть рот. Личковский оторопело наблюдал за ним и уже хотел потребовать объяснений, но Алхимик вновь опередил его. Не поднимая головы, он хрипло скомандовал:
— Медика. Быстро.
Солдаты недоуменно переглянулись, не двигаясь с места.
— Вы слышали, что он сказал. Выполнять! — майор присел рядом с Алхимиком.
По коридору затопали тяжелые сапоги. Личковский пристально смотрел на Полякова и вдруг догадался.
— Капсула с ядом?
Алхимик кивнул. Его руки с фантастическим проворством вынимали из перевязи бутылочки, срывали пробки. Личковский сложил руки и попытался подхватить угасающий ритм сердца шпиона. Алхимик вновь разжал челюсти Полякова и влил туда небольшое количество прозрачной едко пахнущей жидкости, не давая ему выплюнуть. Майор нащупал жилку на стремительно бледнеющей шее бывшего лаборанта. Пульс практически не прощупывался. Они удвоили усилия, но тщетно. Когда через несколько минут рядом с ними опустился запыхавшийся старичок в белом халате, было уже поздно.
***
План Алхимика был достаточно прост. Когда Гоша вернулся на станцию, таинственный связной оказался в трудной ситуации. Было не понятно, что именно удалось выяснить сыну инженера, как ему удалось вырваться из лап наемников и — главное — какую роль сыграли в этой истории сопровождающие его люди. В такой ситуации разумнее всего было бы лечь на дно и не пытаться ничего предпринимать до выяснения обстоятельств. Шпиона необходимо было спровоцировать. Но сделать это надо было очень осторожно. Провокацию, поданную в виде публично распространяемой информации, шпион легко засечет, а значит надо было действовать целенаправленно. Гарцев возражал, говоря, что список подозреваемых будет исчисляться десятками, но Алхимик сказал — нет. "Дайте мне поговорить с этими людьми, — сказал он. — И я скажу вам, кто из них тот, кого мы ищем." В ответ на недоумение собравшихся, Алхимик предложил каждому из присутствующих загадать число от одного до десяти, а потом произнести вслух любой набор чисел, включающих загаданное. Недоумение сменилось изумлением, когда без всяких колебаний Алхимик угадал все загаданные числа. Эксперимент повторили, и вновь Алхимик выдал абсолютно правильные ответы. Требовательней всех оказался майор, но и он сдался после того, как Алхимик сообщил ему: "Вы хотели заставить меня подумать, что загадали семерку, — с улыбкой сказал он потрясенному Личковскому, — Но загадали единицу." Собравшиеся молча воззрились на него. "Ритм сердца человека — чрезвычайно насыщенный информацией фактор. Этому ритму подчинено в человеке абсолютно все. То, что вам скажет облик, жест или взгляд, мне скажет ритм. И поверьте, он может быть таким же разнообразным."
"В вашем мире — продолжал Алхимик — человек устроен таким образом, что главным источником информации для него является зрение. Каждый с детства учится видеть и интерпретировать увиденное правильным образом. Параллельно с этим развивается способность маскировать зрительный образ, имитируя характерные черты. Например, вы плохо себя чувствуете, но должны выглядеть собранным и готовым к серьезным делам и тогда вы натягиваете на себя маску строгости, отчуждения, маскируя за ней свою слабость. Но сердце выдает вас. Было бы кому услышать."
На совете, после ночных происшествий Алхимик сказал: "Он был очень опасным человеком. Но изощренность его подготовки оказалась и его слабостью. Он умел контролировать даже свой сердечный ритм, но именно это его и выдало. И все же мне беспокойно. Это всего лишь один шпион. Но при таком уровне подготовки, страшно подумать, какая организация за ним стоит. Боюсь, что недалек тот день, когда истинные намерения этой организации озаботят каждого жителя метро."
***
Майор Виктор Личковский вышел из забытья, которое последние 4 года заменяло ему сон, ровно в 6 часов утра. Он сел на кровати и протянул руку к блюдечку с таблетками. Рука дрожала. Майор выпил таблетки, и боль стала потихоньку утихать, отодвигаться на второй план, освобождая пространство для мыслей. Личковский вспомнил, какой сегодня день и поморщился.
Ровно в 6.30 заскрежетала тяжелая железная дверь и майор вошел в помещение лагеря. Горели костры, а в воздухе разносился аромат консервов, портянок и немытых тел. К майору быстрой походкой подошел высокий человек с нашивкой сержанта.
— Товарищ майор, разрешите обратиться!
— Вольно, — сказал Личковский. — Говори.
— Виктор Петрович, произошло нечто очень странное. Я бы не пустил их, но Глухов сказал, что мы не имеем права и...
— Стоп. — майор поднял руку. — Начни-ка сначала. Что случилось?
— Курсанты, товарищ майор. Все 19 курсантов забрали свои заявления!
Личковский перевел взгляд на дальнюю стену, около которой обычно горел костер новобранцев. Там было пусто.
— Товарищ майор! Разрешите, я сейчас же велю собрать людей! Такое самоуправство! Оно, конечно, присягу никто из них не давал еще, но ведь это же...
— Заткнись, сержант!
Личковский не смотрел на говорившего. Он смотрел на остывшее черное пятно на полу. На мгновение сержанту показалось, что на лице майора впервые за много лет проступило какое-то новое выражение: морщины на лбу разгладились, а бесцветные губы растянулись в подобие улыбки. Впрочем, в огромном помещении, освещенном несколькими кострами, это мог быть всего лишь отблеск одного из них.
Глава 5
Такой человек без конца странствует
(пусть даже по странной стране своей души)
В пространствах, населенных чудищами страшными,
Которых ему предстоит сокрушить.
Из них главные монстры: лень и трусость,
Злоба, зависть и тупость.
Со стороны моря дул сильный ветер. Эскадра, насчитывающая почти два десятка коггов, входила в пролив. Солдаты с арбалетами, стоявшие на форкастлях, уже могли различить береговые укрепления, хотя над морем висел серый промозглый туман. Ганс фон Бергенхельм зябко кутался в плащ, подбитый ондатрой, потирал руки и взволнованно вглядывался в очертания крепости, зловеще выставившей из тумана почерневшие стены. Вода за бортом была совершенно серого цвета в тон небу, затянутому тучами. Периодически начинал накрапывать дождь. Послышался звон колокола и когги, шедшие впереди, стали уходить в стороны, открывая дорогу идущим в хвосте. Трехмачтовый флагман, носящий имя святого Марка, на борту которого стоял фон Бергенхельм, величественно двинулся вперед. Огромный когг, созданный мастерами на верфях Любека был почти 40 метров в длинну и 10 в ширину, высота грот-мачты составляла 65 метров, а водоизмещение — 600 тонн. Этот гигант поднимал до 300 тонн груза и был оборудован 8 мортирами, установленными на почерневших деревянных лафетах. Палуба когга мягко качнулась, и Ганс фон Бергенхельм схватился за зубцы, покрывавшие борта ахтеркастля. В свои 17 лет юноша выглядел совсем еще молодым человеком, худощавым юнцом. На тонком бескровном лице не было и намека на усы или бороду, а светлые серые глаза излучали болезненную усталость. Но если кто присматривался к молодому человеку пристальнее, кто замечал глубокие складки в уголках рта и строгую осанку, тому никогда не пришло бы в голову заподозрить Ганса фон Бергенхельма в малодушной покорности судьбе, забросившей его так далеко от дома.
Четыре года назад отец, отдавая дань традиции, отправил сына в Любек. Изучение семейного дела должно было начаться с самого низа — работы на верфи, тяжелой, изнуряющей, но закаляющей душу. И молодой человек не уронил родовой чести, постигая сложное искусство кораблестроения, благодаря которому Ганза готовилась стать владычицей всей Балтики. От Виборга до Новгорода плавали ганзейские корабли, перевозя товары и провозглашая новую эпоху — эпоху торговых союзов, с которыми должны будут считаться не просто отдельные города, но целые королевства.
Не всем было по нраву такое положение вещей. Вальдемар III датский король не хотел и не собирался признавать силы какого-то там торгового объединения. Немецкие когги, пользующиеся датскими проливами, облагались громадной пошлиной, и все чаще и чаще доходило до столкновений. Наконец, в 1362 году Ганза устала терпеть такое положение вещей. Военный союз с Норвегией и Швецией должен был положить конец наглому своенравию Вальдемара и открыть море для свободной торговли. Ганзейский флот под командованием адмирала Виттенберга появился в Зунде, готовясь выступить против Копенгагена. Ганс фон Бергенхельм нахмурился, вспоминая тот день, когда отец получил известие о поражении. Почти полтора десятка боевых коггов погибло в бою против датских нефов. Остатки флота вернулись на родину, проклиная вероломность союзников и самоуверенность командира. Но Ганза умела учиться на ошибках. После поражения адмирала Виттенберга и его казни, любекский совет и не подумал отказываться от планов на свободное использование датских проливов. На сей раз совет не рассчитывал на помощь в войне и полагался только на собственные силы: в течении 5 лет верфи работали без остановки и теперь флот торгового союза городов вновь открыто бросал вызов королю.
Туман рассеивался. Линия волнореза и береговых укреплений четко вырисовывалась на горизонте. Ветер усилился, заставив тяжелые дождевые тучи на мгновение раздвинуться. В узкий просвет хлынули солнечные лучи, и на груди фон Бергенхельма ярко вспыхнул висящий на серебряной цепочке золотой кругляш. Молодой человек привычным жестом сжал его в руке. Это была тяжелая золотая монета, любекский гульден, как две капли воды похожий на своего флорентийского собрата. Такие монеты появились в Любеке совсем недавно, каких-нибудь 10-15 лет тому назад. На монете красовалась надпись "FLORE-LUBIC", служившая самым лучшим доказательством тому, что свободная торговля в самом скором времени станет основой новой Европы, богатой и сильной. Те, кто успеет подстроиться к новым временам выживут, остальных ждет печальная участь. Дания до сих пор не поняла этого. Дания была во власти аристократии, разобщенной, своевольной и чертовски самоуверенной горстки людей, не желающих приспосабливаться к переменам и не признающих других форм взаимодействия, кроме приказа и подчинения. Шел май 1368 года. Впервые в мировой истории целому королевству суждено было пасть в борьбе против ганзейского торгового союза городов.
***
Соня проснулась за несколько минут до будильника. Некоторое время она лежала в постели, вспоминая очень странный сон, который ей снился. Дело было даже не в содержании сна, наполненного неясными образами, обрывками голосов и видений, а просто в какой-то момент Соня осознала, что этот сон уже приходил к ней когда-то давно, много лет назад. Приходил точно таким же как сейчас. Дежавю дополнялось очень необычным и будоражащим ощущением, словно этот сон на мгновение создал туннель между прошлым и настоящим, позволив девушке не просто вспомнить какие-то события, но заново ощутить те эмоции, которые она испытала, увидев этот сон впервые.
Соня села на кровати, все еще пребывая во власти незнакомого чувства. На столике рядом с кроватью стоял стакан с водой. Девушка протянула руку и взяла его. Повинуясь неожиданному импульсу, пришедшему, казалось, откуда-то извне, она подняла свободную руку над стаканом ладонью вниз. Соня не задумывалась над тем, что она делает, мысли блуждали где-то далеко. Внезапно она почувствовала, как рука наливается жаром. Теплые ручейки побежали по фалангам пальцев, охватили кисть, поползли по предплечью. И вдруг вода в стакане резко помутнела. Соня в ужасе отдернула руку, лоб мгновенно покрылся испариной. Муть в стакане начала медленно рассеиваться, редеть. Соня, широко раскрыв глаза, наблюдала за ней, пока последнее пятнышко не растворилось без следа. Тогда она медленно, стараясь не дышать, поставила стакан обратно на столик и только тут заметила едва заметный дымок, поднимающийся от воды. В ту же секунду она ощутила, как сводит пальцы руки, которой она держала стакан. Вода в нем стала ледяной.
***
Они сидели за большим круглым столом в помещении одной из лабораторий. На столе была расстелена огромная карта Москвы, вся испещренная какими-то пометками и значками. Некоторые области были густо заштрихованы красными и синими чернилами. Соня обратила внимание на огромные ровные окружности, покрывающие некоторые участки. Кое-где окружности накладывались друг на друга, и в этих местах на карте были нарисованы маленькие прямоугольники с пометками вроде "G27xF13,5".
— Что это такое? — спросила она.
— Пересечение метаэкосистем, — коротко ответил майор.
Соня глубоко вздохнула. Она помнила, как отец объяснял ей таинственные законы, по которым протекает жизнь на поверхности. Там, где пересекались зоны сбалансированных видовых групп, возникали так называемые трансгенные интерсекции. Подчас в таких областях творились совершенно невообразимые вещи, объяснения которым не нашел еще ни один ученый. Между тем майор откашлялся и заговорил:
— Итак, точка, о которой предупреждали Полякова в послании, здесь. — Личковский ткнул пальцем в карту. — В принципе, это недалеко. Однако для любого подъема на поверхность должны быть исключительно веские причины.
Майор замолчал и обвел всех долгим взглядом. Никто не произнес ни слова, и Личковский продолжил:
— В послании указано, что в этом месте расположена одна из крупнейших московских геодезических лабораторий. Если это так, то полученные сведения обладают колоссальным стратегическим значением. Оборудование и информация, которые могли в этой лаборатории сохраниться, представляют для нас, подземных жителей, особую ценность. Добыча этих ресурсов — вне всяких сомнений достаточно веская причина для подъема. Я бы немедленно отдал соответствующий приказ, если бы не одно обстоятельство этого дела, которое необходимо прояснить. Это обстоятельство — отсутствие каких-либо сведений о лаборатории во всех наших информационных банках. Само по себе это еще ни о чем не говорит, однако учитывая характер событий, при которых мы об этом узнали, на ум приходят самые разнообразные соображения. Например, о сознательной дезинформации с целью... — Личковский не договорил и снова обвел всех взглядом.
— Не думаешь ли ты, что этот таинственный Центр заранее знал, что мы схватим их... шпиона. — Гарцев закашлялся и покраснел.
То, что шпионом оказался именно Поляков, с которым он несколько лет работал в одной лаборатории и про которого он и помыслить не мог ничего подобного, оказало на старика сильнейшее впечатление.
— Информация о лаборатории, — спокойно сказал Личковский, — Пришла к нам не просто так. Она пришла в связи с прибытием на станцию наших гостей. Пришла, как указание о предположительном направлении их движения. Мне бы хотелось, чтобы господин Алхимик прокомментировал эту ситуацию.
Все повернулись к Алхимику, тихо сидящему в углу комнаты рядом с Соней.
— Мне ничего не известно о лаборатории, — ясным голосом произнес он. — Однако меня беспокоит тот факт, что кто-то позволяет себе делать выводы о целях моего путешествия. Если я все правильно понял, то информация из этой лаборатории может каким-то образом расширить ваше представление о географии подземной Москвы. Если так, то это место действительно могло бы стать целью моего путешествия. Если бы не одно обстоятельство. Лаборатория находится на поверхности, а поверхность... чужда мне. О том, что там происходит я знаю только по рассказам других. Я не был там и, пожалуй, без особой необходимости предпочел бы не попадать туда вовсе.
Личковский некоторое время молчал, то ли ждал продолжения, то ли просто что-то прикидывал, но потом согласно наклонил голову.
— Ваша самая удивительная для меня способность, — сказал он. — Это ваше умение располагать к себе. Есть в вас что-то очень такое... искреннее что ли? Поставим вопрос по-другому: как вы относитесь к тому, чтобы стать частью экспедиционной группы, которая отправится в лабораторию?
— Куда? — Вскинулась Соня, — На поверхность что ли?!
Майор кивнул, не сводя глаз с Алхимика.
— Да вы что! — Соня сверкающими глазами обвела присутствующих. — Это же чистое самоубийство! Там же... Там же монстры, радиация! И ладно бы ради каких-нибудь лекарств или чего другого полезного, а то какая-то лаборатория, про которую вообще неизвестно есть ли она.
— Именно поэтому, сударыня, я и не предлагаю вам включиться в поисковую группу, — сухо сказал Личковский. — Всякий поход на поверхность — это риск. Но почти всегда это риск оправданный. Риск, благодаря которому люди в метро выживают.
Повисло молчание. Алхимик сидел, поводя головой из стороны в сторону. Внезапно Соне показалось, что она уловила... что? Эмоцию? Мысль? Ощущение было странным. Так бывает, когда в темном туннеле тебе на голову случайно падает капелька ледяной воды, просочившейся сквозь бетон свода. Ты вздрагиваешь, но в следующую секунду ощущение исчезает, растворяется и ты забываешь о нем. Соня попыталась сосредоточиться на этом ощущении, локализовать его. Кровь запульсировала у нее в висках, мурашки побежали вдоль позвоночника. Она уже знала, что он ответит.
— Я пойду с тобой, — сказала она, чувствуя головокружение. Все недоуменно посмотрели на нее. Алхимик молчал.
— Я пойду с тобой, — упрямо повторила девушка.
***
— Уже много лет метро посылает на поверхность сталкеров, — рассказывал майор Личковский, пока они шли по узкому темному коридору. — От успеха экспедиций часто зависит благосостояние всей станции. Поэтому вот уже много лет мы работаем над тем, чтобы обеспечить максимальную эффективность поисковых отрядов.
Соня заметила, что голос майора изменился.
— То, что вы сейчас увидите, — продолжал Личковский, — Это результат многолетней работы лучших инженеров, ученых и инструкторов. Подобная методика не применяется больше нигде. Естественно, для участия в такой экспедиции требуется длительная подготовка, потому что ключевым фактором ее успеха является идеальная синхронизация действий всех участников.
Он остановился перед высокой дверью, набрал цифровой код. Дверь медленно отъехала в сторону, открывая взору просторное светлое помещение. Весь потолок залы был забран металлическими фермами, на которых висело огромное количество различных приспособлений: кранов, кронштейнов, подвижных платформ, каких-то длинных суставчатых манипуляторов, цепных передач и отвесов. В зале были люди. Всего Соня насчитала 12 человек. Все они были заняты тем, что копошились у огромных контейнеров, стоящих на полу, выкладывали и собирали какие-то странные приспособления, тихо переговариваясь между собой. Каждый был одет в облегающий черный костюм с высоким воротником. Никто не обратил на вошедших внимания, все продолжали заниматься своим делом.
— Хочу представить вам моих ребят, — сказал Личковский. — Настоящие профессионалы, лучшие из лучших.
Они прошли в залу. Ближе всех от входа у высокого оцинкованного контейнера стояли двое парней. Огромного роста, светловолосые с удивительно похожими чертами лица. Приглядевшись, Соня поняла, что сходство не случайно: парни были близнецами. У каждого на плечах висела странная конструкция из светлого металла, эдакий каркас.
— Арсений и Роман Смирновы, — представил парней майор. — В отряде на них держится все. Они — "быки" — ядро отряда. Пока живы "быки" отряд может значительное время продержаться даже в полном окружении. Они — шкура отряда. Поэтому их защита является приоритетной задачей остальных подразделений и в первую очередь "волков".
Личковский по очереди представил еще шестерых мужчин. Василий Цинков или Цинк — высокий угрюмый брюнет с чудовищным шрамом, пересекающим левую щеку и доходящим до виска. Андрей Карасенко, Карась — стройный молодой парень с удивительно светлыми, почти белыми глазами. Евгений Румянцев — в противоположность своей фамилии очень бледный и уже немолодой мужчина с ввалившимися щеками и темными подглазниками, такими же, как у Личковского. Виталий Кузнецов — низенький улыбчивый брюнет с густыми сросшимися на переносице бровями. Алексей Колесников — высокий голубоглазый крепыш с длинным лицом и внимательным взглядом. Сергей Арабов — худой, но жилистый парень с очень длинными руками. У него не хватало одного уха. Все "волки" были коротко стриженными и крепко сбитыми, ступали уверенно и мягко. Все одарили Соню цепкими оценивающими взглядами.
— "Волки" — сказал Личковский, — Это основная боевая единица отряда. Это огневая мощь, обеспечивающая безопасность отряда при столкновении с противником. "Волки" — наши зубы. Ну и наконец, последний, но никак не менее значимый элемент — "воробьи".
"Воробьи" в отличие от "волков" и тем более "быков" все как на подбор оказались невысокими. Соня с удивлением заметила, что одним из них оказалась стройная девушка с темными коротко стриженными волосами. Личковский представил их. Девушку звали Ася Изнер. Кроме нее в отряд входили трое молодых людей: Саша Лыков — отчаянно рыжий парень со смешно оттопыренными ушами, Дима Стрельников — юркий малый с умными глазами и алебастрово-белыми зубами. Последнего "воробья" звали Юра Изнер, он оказался родным братом Аси. У обоих была совершенно одинаковая манера иронически улыбаться одной стороной рта.
— На долю "воробьев" — сказал Личковский, — приходится две трети опасностей, с которыми отряд может столкнуться на поверхности. "Воробьи" — наши глаза и уши. Итак, всего 16 человек.
— 16? — Соня сосчитала присутствующих. — Одного не хватает.
— С нами будет инженер, — сказал майор. — Без инженера в лаборатории делать нечего.
***
Она заметила его еще издали. Длинный коридор, соединявший лаборатории с жилыми отсеками и ведущим на станцию лифтом, был достаточно освещен. Соня почему-то сразу догадалась, что он ждет именно ее, что стоит здесь давно и может быть даже точно так же стоял вчера. Просто не дождался. Пока она подходила, он смотрел не на нее, а на какой-то висящий у двери щиток, ковырял ногтем полированную крышку. Она остановилась.
— Говорил с отцом, — наконец сказал Гоша. — Он категорически против, конечно. Сказал: на мою долю выпало уже достаточно приключений в этой декаде...
Соня не отвечала.
— Слушай, — продолжал он. — Я понимаю, почему он идет. Он ведь не такой, как мы. Он может даже и не человек совсем. У него свои цели и свой путь. Но ты... Тебе нельзя идти на поверхность. Ты даже не представляешь, что там творится!
Соня откинула челку со лба.
— Там, откуда я родом, — голос прозвучал резче, чем она намеревалась. — Люди знают о поверхности не меньше вашего. Пусть у нас нет такой техники, как у вас. Но в отличие от вас мы не прячемся от мира. Не запираемся на эти ваши... числовые замки!
— Цифровые...
— Да хоть какие! Чтоб ты знал: мне доводилось видеть такое, что тебе и во сне не приснится.
Гоша оторвался от щитка. Он явно не знал, что делать с руками: то засовывал их в карманы, то принимался мять какую-то складку на своей курточке.
— Я просто хочу понять, почему ты идешь с ним... Потому что он тебе... Потому что ты...
Соня почувствовала, что краснеет.
— Ничего ты не понимаешь! — запальчиво крикнула она. — Я иду, потому что... Я должна идти с ним, вот почему. Ты все равно не поймешь. Просто я должна помочь ему...
— Помочь ему? Чем? Из того, что ты рассказывала, скорее следует, что это он все время тебе помогает и...
— Он, кстати, и тебя спас от смерти!
— Да я же не отрицаю... Просто я все равно не понимаю, зачем ты...
— Зато я понимаю, — отрезала Соня. — Он спас мою родную станцию, а долг платежом красен! И если ты этого не понимаешь, то сказать мне больше нечего.
— Я только хотел сказать, что я бы хотел, чтобы ты... осталась бы здесь, а? Ведь у нас тут значительно лучше, чем на поверхности! И кто знает, чем кончится вся эта затея?
— Чем бы она не кончилась, я должна быть там. — упрямо сказала Соня. — Это все не просто так, понял? То, что он делает. Это для того, чтобы изменить что-то! Я верю, что он сможет... помочь всем... вообще всем, понимаешь?
Гоша опустил голову.
— Я боюсь. Боюсь за тебя, потому что... Мне небезразлично, что будет, понимаешь? С тобой...
— А я вот не боюсь. Больше. Раньше боялась. Того, что наверху, на поверхности. А потом поняла одну простую вещь. То, что сделало поверхность такой, какая она есть — это то, чего надо бояться на самом деле. И знаешь, оно больше не на поверхности. Это только последствия. А оно здесь, внизу. Оно среди нас, и мы так привыкли к нему, что уже и не замечаем. Оно — часть нас самих. А он... Откуда бы он ни пришел, там все по-другому, понимаешь? Но ведь он тоже человек, в этом я не сомневаюсь. Только он знает, как сделать, чтобы мы замечали это. То, что сделало нас такими. В нем этого нет совсем, в нем нет страха. Страха, с которого все началось. Я иду с ним, потому что он может научить меня видеть то, что важнее любой опасности. И не важно, что именно ждет нас там. Важно, что мы принесем туда с собой.
***
В сумерках город выглядел особенно пустынно. И страшно. Сквер был окружен низкими покосившимися домами. В провалах окон клубилась тьма, вдоль стен лежали горы мусора, обвалившиеся карнизы, стекло, консервные банки, обрывки ткани и проводов. Темные нагромождения были покрыты неприятным жирно блестящим налетом. Когда свет фонарика случайно падал на них, то казалось, будто они заламинированы.
Отряд спешно строился, когда Соня вдруг услышала в шлемофоне тихий вздох и голос Аси Изнер произнес:
— Север, северо-восток, 65 градусов.
Она ничего не поняла из сказанного, но заметила, что Личковский резко повернулся и стал пристально всматриваться во что-то у нее за спиной. Она тоже повернулась и стала смотреть. Серый остов пятиэтажного здания смыкался с низкими уродливыми гаражами. На фоне тусклого серого неба отчетливо были видны какие-то будки и антенны, торчащие из крыши дома. Сперва Соня внимательно всматривалась в высокие темные окна, ожидая, что вот-вот в них промелькнет что-то, что привлекло внимания девушки-скаута, но окна были пусты. Соня уже хотела спросить, в чем дело, но вдруг заметила что-то, отчего в горле образовался комок. В сером сумраке прямо над крышей дома проступила тоненькая бледная линия. Вслед за ней начали проступать другие, образуя пульсирующую сеть, висящую в воздухе. Паутина висела, переливаясь разными оттенками красного, ее края едва заметно подрагивали. Прошло несколько минут и она начала бледнеть, стягиваться. Ее колебания усилились, стали резкими, дергаными, пока она окончательно не растворилась.
— Аномалия, — Соня не распознала голос в шлемофоне. — Не припомню такой в классификаторе.
— Потому что ее там нет. — отрезал Личковский. — Трансгенная граница близко. Надо глядеть в оба.
Несколько отрывистых команд и "воробьи" скрылись во тьме арки, отделяющий сквер от проспекта. Отряд неподвижно замер. Соня вертела головой, пытаясь углядеть загадочную аномалию, которой не было в станционных классификаторах, но паутина больше не появлялась. В сквере стояла абсолютно непроницаемая, ватная тишина, нарушаемая только короткими односложными репликами, которыми обменивались скауты и майор. Начальник отряда стоял выпрямившись и смотрел на планшетку, тускло светившуюся в его руках. Соня знала, что туда транслируется сигнал с камер, укрепленных на шлемах "воробьев". Она также знала, что при желании Личковский может перевести изображение и звук на экран собственного шлема и видеть все точно также, как видят скауты, но сейчас в этом, видимо, не было необходимости. Прошло несколько томительных минут, а потом майор коротко сказал: "Пошли. Четверть шага". "Быки" синхронно двинулись с места. Над их плечами возвышались громоздкие прямоугольные конструкции, увешанные переплетающимися проводами и какими-то шлангами. Соня знала, что такая конструкция называется "базой". По словам майора "база" была передовым чудом техники, аналогов которой не было нигде в метро. Даже у Полиса. Но сейчас на Соню куда большее впечатление произвело не само чудо, а его операторы. "Быки" двигались совершенно синхронно. Казалось, что движениями их рук и ног управляет единый разум. Соня и представить не могла, какими тренировками достигается подобное. Обтекая "быков" с разных сторон, мягко двинулись "волки", чуткие, напряженные.
Вышли на проспект. Двигаться предстояло посередине улицы, потому что тротуар весь оказался завален грудами мусора. Стоило Соне выйти из тени арки, как она почувствовала легкое головокружение. Каким же огромным было окружающее пространство! Сквер ограничивал мир такими привычными стенами, но здесь все было иначе. Серое небо распахнулось над проспектом во всю ширь, дорога, покрытая грудами вывороченного асфальта, тонула в сизой дымке, сквозь которую смутно виднелись контуры каких-то зданий, покореженных фонарей, автобусных остановок и машин. Зрелище было завораживающим и страшным одновременно.
— Туман. — сказал Личковский. — Это хорошо. Восток, юго-восток. Четверть шага.
Соня огляделась и встретилась глазами с Гошей. Шлемофон был ему немного велик, как и ей, впрочем. Она ободряюще махнула ему рукой, Гоша кивнул. Двинулись по проспекту. Уже через несколько минут Соня начала чувствовать нарастающее напряжение и тревогу. Город казался совершенно пустым, безжизненным, но в темных проулках, в пустых окнах домов жила какая-то давящая угроза. Когда отряд остановился у настоящей баррикады, образованной вывороченным асфальтом и щебенкой, она огляделась и на мгновение ей почудилось какое-то движение в узкой щели между домами. Она вспомнила слова майора, сказанные во время последнего инструктажа: "Город — это почти человек. Он — плоть от плоти своего создателя. Все в городе пропитано человеком, все подчинено его мысли, все воплощает человеческие стремления. Но теперь город мертв. Умирая, город перестает принадлежать миру человека и начинает принадлежать другому миру, чуждому нам. Это страшно и это — одна из главных опасностей, поджидающих нас на поверхности. Каждый сталкер проходит серьезную психологическую подготовку, которая позволяет ему преодолевать страх перед поверхностью. У вас такой возможности нет. Ваша защита — люди вокруг вас. Они — часть вашего мира, они — ваш дом, когда вы на поверхности. Если становится особенно тяжело, думайте о них, старайтесь почувствовать их и старайтесь почувствовать себя частью отряда. Люди — ваша защита от мертвого города."
Внезапно она почувствовала прикосновение, резко обернулась и увидела, что Гоша стоит рядом с ней, робко дотрагиваясь своей рукой до ее руки, затянутой в толстую черную материю. Соня видела его глаза, блестящие за стеклом шлемофона. Гоша молчал. Соня вздохнула, неприятное, давящее ощущение понемногу отпускало. Поглядев через гошино плечо, она нашла глазами Алхимика, стоявшего рядом с командиром отряда. Внезапно тревога вновь охватила девушку. Что-то было не в порядке. Алхимик стоял очень прямо, высоко подняв голову и медленно поворачивая ее из стороны в сторону. Когда сонин взгляд остановился на нем, Алхимик как всегда неведомым образом почувствовав это, едва заметно кивнул девушке. В ту же секунду Соня поняла, в чем дело и, резко высвободив свою руку из гошиной ладони, бросилась к отряду. За последние несколько дней Соня научилась прислушиваться к своим ощущениям и сейчас она четко поняла, что Алхимик сохраняет спокойствие только чудовищным усилием воли, что оно не более, чем притворство. Она подошла почти вплотную к нему. Длинное костистое лицо, закрытое шлемом, не выражало ничего, но теперь она была уверена в своей догадке.
— Что случилось?
Личковский поднял голову. По выражению его лица Соня поняла, что сейчас последует жесткий выговор, потому что она грубым образом нарушала правила, категорически запрещающие переговариваться во время движения отряда. Но сейчас ей было совершенно все равно. Она повторила вопрос. Алхимик наклонил голову и вдруг Соня заметила на повязке, закрывавшей его глаза, мокрое пятнышко.
— Этот город... — его голос звучал как никогда глухо. — Здесь нельзя... нельзя никого спасти, Соня. Эта тяжесть, она везде, повсюду. Я не могу...
Соня повернулась к Личковскому.
— Мы должны вернуться.
— Нет! — голос Алхимика постепенно обретал прежнюю звучность. — Я справлюсь с этим. Это только моя проблема. Просто...
— Что? — шепнула Соня.
Алхимик поднял руки и дотронулся до собственного шлема, провел пальцами по стеклу и вдруг решительно начал расстегивать крепежи. Личковский дернулся, но промолчал. Алхимик снял шлем, медленно повел головой из стороны в сторону и вымученно улыбнулся.
— Не беспокойтесь за меня, — сказал он. — У меня есть средство против излучения. Может быть, не такое эффективное, как ваши, но так мне будет значительно легче.
Личковский поджал губы и отвернулся. Алхимик быстро смешивал ингредиенты своего антирадиационного коктейля.
Миновали завал и двинулись дальше. Соне казалось, что они провели на поверхностиуже несколько часов, но тусклый серый свет, лившийся сверху, не ослабевал. Начинался район с плотной застройкой. Остовы домов постепенно выплывали из сумрака и все плотнее смыкались вокруг отряда. Личковский приказал "воробьям" не отдалятся далее 30 метров от "быков". Соню угнетала царившая вокруг тишина. Отряд двигался практически бесшумно, даже тяжело груженые центровые ступали мягко, едва слышно. Соню не покидало ощущение, что это тяжелое безмолвие может в любой момент лопнуть и тогда... Она чутко вслушивалась в окружающее пространство. Постепенно ее слух начал улавливать даже самые слабые звуки: скрип тщательно подогнанной экипировки и мягкую поступь бойцов, дыхание Личковского, шедшего рядом и тихое сопение Гоши, шедшего позади. Исключением был Алхимик. Сейчас, когда он был освещен тусклым светом неба, Соня могла в подробностях рассмотреть своего таинственного попутчика. Алхимик шел, высоко поднимая ноги и ставя стопу совершенно плоско. Но его худые плечи и голова все время находились на одном уровне. Соня попробовала идти подобным и образом и пришла к выводу, что это невозможно. Еще одна загадка Алхимика оставалась неразгаданной.
Из мглы выплыл длинный уродливый дом из красного кирпича. Неожиданно Алхимик остановился и произнес:
— Слышите?
Личковский остановил отряд. Люди замерли посреди улицы. На встревоженном лице майора появилось озабоченное выражение.
— Ничего не слышу. — сказал он. — Где?
Алхимик махнул рукой по направлению движения. Соня изо всех сил вслушивалась и вдруг услышала. Где-то на самом пределе слуха возникал тихий мелодичный звон. Звук казался удивительно знакомым. Соня вдруг вспомнила, где она слышала подобное. В детстве у нее был маленький браслет, оставшийся от мамы. К тонкому серебряному обручу было приковано множество крохотных колокольчиков, издававших такой же нежный перезвон при ходьбе.
— Я слышу, — сказала она. — Колокольцы.
Алхимик медленно кивнул головой. Личковский, хмурясь, переводил взгляд с одного на другого. Вперед двинулись очень медленно. "Быки" шагали так, будто шли по морскому дну.
В тумане показалась высокая гора красного кирпича. Часть фасада когда-то обрушилась прямо на дорогу, украсив ее живописной горой камня и ржавеющих металлических скоб. Сквозь провал было видно кусок огромного помещения, дальняя стена которого тонула во мраке. Через несколько шагов музыку уже слышали все. Тихая печальная мелодия выплывала из дыры в стене и оседала на покореженном асфальте, уплывала в проулки. Личковский снова остановил отряд. Бойцы сгрудились вокруг командира, затравленно переглядываясь. Здесь, посреди мертвого города музыка звучала странно и даже зловеще. Впечатление усиливалось тем, что мелодия была очень необычной. Как-будто таинственные музыканты время от времени переставали слышать друг друга и играли каждый свое. В такие моменты мелодия начинала спотыкаться, сбиваться, превращаясь в царапающий ухо шум, звуки накладывались друг на друга, сталкивались и рассыпались без всякой гармонии. Но через некоторое время шум вновь преображался, в нем проявлялся ритм и печальная мелодия, словно ручеек, вновь начинала струиться, повинуясь руке невидимого дирижера. В ней почти не было повторяющихся моментов, словно вся она состояла из кусочков разных произведений, собранных в одном музыкальном калейдоскопе.
— Чертовщина какая-то, — сказал один из "волков", — Откуда здесь музыка? Да еще такая странная.
— Спокойно, — майор рубанул воздух рукой. — Ну, чего оробели-то? Просто случайно включилась аудиосистема на кремниевых батарейках. Ничего сверхъестественного.
Однако в голосе его звучало сомнение. Все зачарованно слушали музыку. Алхимик стоял немного наклонив голову. Личковский развернул планшетку и что-то прикидывал.
— Разве мы не пойдем посмотреть, что это? — спросила Соня.
— Нет. — коротко ответил майор. — Мы не должны отклоняться от маршрута. Наша дорога лежит вокруг здания, четверть километра дальше и поворачиваем строго на юг.
Отряд снова двинулся вперед. Однако уже через несколько шагов оказалось, что план майора все же придется скорректировать. Из мглы выступила огромная, в полтора человеческих роста баррикада, перегораживавшая улицу. Черные стальные балки, торчавшие из нее, зловеще ощетинились навстречу людям. Соня громко вздохнула — воздух над баррикадой вдруг задрожал, треснул и тонкая змейка прочертила в небе яркий багровый росчерк. Красная паутина стремительно росла, линии раздваивались, множились, образуя сложный рисунок. Кто-то из скаутов предостерегающе крикнул. Соня вдруг заметила, что баррикада шевелится. По ее поверхности проходили волны едва ощутимой дрожи.
— Щура, — сказал Личковский. — Здесь не пройти, отходим. Запад, северо-запад, полшага.
Около красного здания Личковский вновь скомандовал остановку.
— Мне нужно несколько минут, чтобы определиться, как пойдем. Дозоры 50-70 метров. Защиту поднять на 15%.
Скауты скрылись во мгле, "волки" рассредоточились по улице, занимая позиции, "быки" застыли посреди улицы. Соня с интересом наблюдала за братьями. "Быки" развернулись спиной друг к другу. Короткая манипуляция с "базами" и неожиданно пространство вокруг наполнилось тихим равномерным гулом. Соня обеспокоенно заозиралась, но бойцы не проявляли никакой тревоги. Майор замер напротив разрушенной части фасада, попеременно глядя внутрь загадочного здания и в свою неизменную планшетку. Прошло несколько минут. Внезапно таинственная музыка заиграла вновь. Соня уже успела забыть о ней и сейчас невольно вздрогнула, заслышав тихий перезвон невидимых колокольцев. Теперь она не сомневалась, что музыка играет где-то в глубине красного здания. Она подошла к Личковскому.
— Что здесь было? — спросила она. — До Катастрофы, я имею ввиду. Вы знаете?
Майор отрицательно покачал головой.
— Точно не знаю. Здание большое, несколько корпусов. Возможно какой-то завод или что-то в этом роде... Теоретически, мы могли бы пройти через него. Там должен быть выход во внутренний дворик, а оттуда — вход в другой корпус, из которого можно выйти на нужную нам улицу. Но что-то не нравится мне этот дом. Пожалуй, безопаснее будет попытаться обойти в другом месте.
Майор повернулся к остальным, но в этот момент в шлемофонах прозвучал голос одного из скаутов:
— Майор. С запада движется щура. Много. До нее не более 150 метров.
Личковский замер, но через мгновение решительно скомандовал:
— Стянуться.
"Воробьи" вынырнули из мглы почти одновременно. Личковский стоял выпрямившись и неотрывно глядел в черный провал здания.
— Странно, — произнес он. — Как будто нас специально загоняют внутрь...
— Загоняют? — Соня зябко передернула плечами. — Но кто?
Личковский не ответил. Положив одну руку на шлем, щелкнул каким-то рычажком и вмонтированный в металл фонарь осветил выщербленный кирпич стен ярким пятном.
— Слушай мою команду. Мы попробуем пройти через это здание. Держаться будем вместе. "Воробьи" идут в стяжке, не далее 10 метров. Двигаемся рывками. Готовность защиты максимальная. Наша цель — открытый проход во внутренний двор. Никакой самодеятельности, никаких лишних движений, но главное, — Личковский пристально посмотрел на Соню, — Ни единого звука! Полная тишина.
Как только Соня протиснулась вслед за остальными в узкий лаз между уцелевшей стеной и грудой красного кирпича, вокруг пала тьма. На мгновение ей почудилась, что она снова оказалась под землей, как будто этот шаг перенес ее в совершенно другое место. Она оглянулась, тусклая серая муть клубилась на пороге, не решаясь проникнуть в помещение. Фонарик на лбу поначалу только слепил, затемняя все, кроме крохотного пятна света, в котором плясал пыльный бетон пола, какие-то ржавые лестницы и трубы, но постепенно она привыкла и стала видеть куда больше. Обширный холл был уныл и пуст. Вероятно, когда-то здесь был гараж или склад, потому что под потолком висели обрывки ржавых цепей с крючьями на конце. Неожиданно пятно света наткнулось на один из таких крючьев, на котором висело что-то продолговатое. Соня задержала взгляд на этом предмете, пытаясь понять, что это и вдруг поняла. Желудок подкатил к горлу. Теперь у нее не оставалось сомнений — это был человек. Вместо ног виднелись только обрывки окровавленной одежды и остатки костей. Соня шумно сглотнула. Личковский подошел поближе, протянул руку. Соня испугалась, что сейчас он повернет труп лицом к ним, но майор только осторожно потрогал край одежды несчастного и сказал:
— Висит давно. Хотя и не слишком.
Вдоль стены над полом по всему периметру помещения проходил узкий мостик, сваренный из арматурных прутьев. Наверх вела лесенка. Широкий провал коридора виднелся в дальнем углу помещения и попасть туда можно было только поднявшись по этой лесенке и пройдя вдоль стены. Оценив ситуацию, майор вполголоса отдал команду и "воробьи" легко заскользили по ступеням.
Соню не покидало чувство тревоги, здание ей определенно не нравилось. Из головы не шли слова Личковского про ожидающую впереди ловушку. Насколько она знала ни один монстр с поверхности не обладал достаточным интеллектом для того, чтобы провернуть такую операцию, но уверена она не была. Что-то еще беспокоило ее. Она задумалась и вдруг поняла, что музыка, которую они слышали, стоя рядом с загадочным домом, больше не играет. В помещении царила полная тишина. Она открыла было рот, чтобы поделиться своим наблюдением с остальными, но вовремя вспомнила наказ майора и промолчала.
Дошли до входа в коридор. Там царила густая застоявшаяся тьма, которую с трудом пробивали лучи фонариков. По бокам располагалось множество дверей. Скауты вступили в коридор и Соня заметила, как в неровном свете каждый их шаг поднимает с пола маленькие облачка пыли. В слежавшемся топком воздухе все звуки были глухими и какими-то невыразительными. Люди по двое по трое втискивались в коридор, лучи фонарей из-за пыли становились объемными световыми конусами.
Неожиданно Соня оступилась, в последнюю секунду удержала равновесие и вдруг ощутила сильную пульсацию крови в висках. Пронзительное ощущение накатило внезапно, обрушилось на нее со всей силы, сбило и отняло дыхание, запорошило глаза и уши, подкосило ноги. Медленно, словно в трансе, она подняла голову, хотела крикнуть и почувствовала на губах кровь. Эта картинка: темный пустой коридор, мягко ступающие люди с автоматами наготове и конусы света, шарящие по стенам — все это вдруг впечаталось в мозг словно было выжжено каленым железом. Соня поняла, что мгновение назад пересекла какой-то невидимый рубеж, точку невозврата, что множество событий, которые еще не случились, теперь произойдут обязательно. Она не знала, откуда в ней это понимание, но знала, что имеет ко всему этому самое непосредственное отношение и еще она знала, что теперь погибнут люди. Кто-то поддержал ее под руку, помог подняться. Это был Алхимик. Они медленно двинулись вперед. "Воробьи" уже достигли поворота коридора, Соня услышала в шлемофоне встревоженный голос Личковского, велевшего им поторапливаться. Она выпрямилась и ускорила шаг, и вдруг вновь заиграла музыка. Казалось, звук идет со всех сторон, просачиваясь сквозь стены и потолок. Соня изо всех сил старалась подавить приступ подступающей паники, оглянулась через плечо и увидела, что Алхимик остановился посреди коридора. Соня тоже остановилась, хотя все ее существо требовало уносить отсюда ноги и как можно скорее. Внезапно Алхимик повернулся и медленно пошел назад. В его походке что-то неуловимо изменилось, исчезла всегдашняя мягкая уверенность, шаги были неловкими и неестественными. Соня закричала и бросилась за ним. Алхимик шел не просто назад, он шел к одной из дверей в стене коридора. Соня догнала его, когда рука в кожаной перчатке уже протянулась к тусклой металлической ручке двери. Соня изо всех сил вцепилась в Алхимика, встряхнула.
— Не открывай эту дверь! За ней смерть!
Она видела, как исказилось его лицо. Судорога свела мышцы вытянутой руки. Соня в ужасе схватила эту руку, и ей показалось, что она сделана из камня. Не было такой силы, которая могла бы сейчас сдвинуть эту руку с места. Соня поднялась на цыпочки и едва слышно прошептала:
— Вспомни!
Алхимик застыл посреди коридора, словно статуя. Соня вдруг поняла, что он не дышит.
— Вспомни! — закричала она изо всех сил. — Вспомни, вспомни немедленно!
Алхимик дернулся. По его лицу вновь прошла судорога. Внезапно он стал медленно оседать на пол. Музыка звучала бессмысленной какофонией звуков, в которых не было даже намека на гармонию. Соня подхватила обмякшее тело и потащила прочь от страшной двери. Подскочил майор, помог поднять лежачего.
Неожиданно пол под ногами ощутимо дрогнул. Соня подняла голову и увидела лицо Личковского. Это было лицо мертвеца: белое, безжизненное, с искаженным провалом раскрытого в беззвучном крике рта. Ужас охватил ее. Послышался отвратительный скрежет. Соня оглянулась и почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке. Двери коридора начали медленно открываться. За ними клубился непроницаемый мрак. Скрежет усилился, и Соня почувствовала, что сознание сейчас оставит ее. Дикий рев майора неожиданно перекрыл все прочие звуки:
— Бегом, мать вашу! Вперед, не останавливаться!
Они побежали. За поворотом коридор продолжался, но, к счастью, без всяких дверей в стенах. Они бежали вслепую, хотя Личковский пытался выдерживать строй. Алхимик едва переставлял ноги, двое "волков" поддерживали его под руки. Скрежет сзади постепенно нарастал, приближался. Наконец, за очередным поворотом они увидели, что коридор оканчивается двустворчатой дверью. Царапающий звук был уже совсем близко. Соня оглянулась и увидела, как из-за поворота выбрасываются две длинные суставчатые лапы. Острые когти со скрежетом впились в пол, кроша плитку. Сухожилия натянулись и в коридор мягко втиснулось кошмарное четырехлапое существо. В ту же секунду оглушительно грохнуло, туннель осветился яркой голубой вспышкой и тварь отлетела к стене, перебирая лапами как огромный тощий паук. Соня оглянулась и увидела, что один из близнецов, кажется это был Роман, стоит, направив в сторону монстра короткий раструб какого-то загадочного приспособления. Толстый шланг соединял прибор с "базой", издававшей сильное гудение. В следующую секунду "волки" открыли огонь. Тварь издала пронзительный стон, скребя когтями по стенам. Одна из пуль перебила суставчатую лапу, из обрубка резкими толчками выбрасывалась темная жидкость. Личковский что-то кричал, Соня не слышала, что именно — от страшного грохота заложило уши. Но в этот момент у нее перед глазами вспыхнула надпись: "отходим!". Девушка опешила, но потом сообразила, что майор попросту вывел на экраны бойцов сообщение со своей планшетки. Отряд медленно пятился к дверям. Из-за поворота появилась очередная пара клешней. Однако на сей раз тварь явно не торопилась. Ася Изнер с размаху высадила двери и перед отрядом открылся небольшой зал. Вниз вели три лестницы, а в дальней стене виднелись высокие металлические ворота. На экранах шлемофонов снова вспыхнула надпись: "вниз!". Через мгновение весь отряд был внизу. Личковский стоял у ворот.
— Не поднять. — коротко резюмировал он. — Придется выносить. Круговую защиту на полную. Аккумулируем для удара. "Волки" — позиции по периметру круга, "воробьи" и остальные внутри.
Долго ждать не пришлось. Створки дверей, через которые отряд попал в зал, неожиданно дрогнули. Метал застонал, а в следующее мгновение дверцы с грохотом сорвались с петель. Одна створка со свистом полетела в зал, чудом не задев никого из людей. Из коридора выскользнула размытая тень. Секунду она балансировала на остатках перил, а потом, распластавшись в длинном прыжке, перелетела практически через всю комнату и зацепилась за перила у боковой стены. Ее движения были настолько стремительными, что никто не успел ничего предпринять. Вслед за первой тенью в комнату влетела вторая и третья. Застучали автоматы, "волки" били в разные стороны, присев на одно колено. Соня вдруг заметила, что воздух вокруг отряда слегка вибрирует, искажая перспективу. Вероятно, это начала действовать защита, генерируемая "базами". В зале стоял страшный грохот, однако понять, достигают ли пули цели, было невозможно — твари ни на мгновение не останавливались на одном месте, перепрыгивая на огромные расстояния и цепляясь за что угодно. Одна из них вдруг спрыгнула на пол, оказавшись буквально в метре от границы защитной сферы. Соня разглядела небольшое округлое тело и четыре длинные суставчатые лапы, оканчивающиеся веером острых загнутых когтей. Тварь выбросила одну из лап в сторону отряда, и та резко удлинилась, словно раздвижное телескопическое удилище. Раздался громкий треск, и вокруг лапы заплясали голубые искры. Тварь дернулась и заскрежетала. "Волки" развернулись на цель, но существо резко присело, оттолкнулось и прыгнуло вверх. С потолка сразу посыпались куски отколотой штукатурки. Соня расширенными от ужаса глазами смотрела, как "волк", в которого метил удар костистой лапы, неловко выпрямляется, делает шаг в сторону и падает навзничь. Из пробитого горла толчками била кровь, заливая все вокруг. Кто-то грубо схватил ее за плечо, толкнул назад, ближе к центру круга. Люди стояли спина к спине, сбившись тесной группой. Одна из тварей прыгнула прямо в середину, но на сей раз защита сработала значительно лучше: рой голубых искр охватил монстра еще в полете и с силой выбросил за пределы круга. Но еще прежде, чем тяжелое тело ударилось о стену, из защитной сферы стремительно вылетел маленький снаряд. Помещение на мгновение осветилось зеленоватым взблеском, а потом монстр вспыхнул. Его лапы спазматически дергались, оставляя глубокие борозды в бетоне.
— Есть заряд! — услышала Соня и тут же на экранах шлемов вспыхнула надпись "Внимание!", а в следующее мгновение гул "баз" перешел в оглушительный рев. Раздавшийся взрыв больно ударил по ушам. Соня обернулась и увидела, что в металлических воротах зияет огромная дыра. Вывороченное железо свисало клочьями по краям пробоины, клубы пыли, поднятой взрывом, скрывали то, что находилась за ней.
— К воротам!
Отряд пятился к пролому. Видимость была практически на нуле. Соня посмотрела в зал, ожидая увидеть атакующих хищников, но зал был пуст. Твари исчезли так же неожиданно, как и появились. Может быть, их насторожила гибель одной из них? Кто-то подтолкнул девушку вперед, она нехотя пошла. Последним, что она успела заметить в этой страшной комнате, был труп мертвого "волка".
За стеной оказалось открытое пространство. Как только Соня протиснулась в проход, она поняла, что за время их краткого отсутствия на поверхности что-то изменилось. Люди нерешительно озирались по сторонам, многие смотрели вверх. Соня тоже взглянула туда и вдруг догадалась. На улице была ночь. Тусклый серый свет померк, уступив место лилово-чернильной тьме. Ни единая звезда не проглядывала сквозь нее. Сколько же времени прошло? Соне казалось, что весь путь сквозь красное здание занял от силы минут 15. Налобные фонари застревали в ночном сумраке, на расстоянии в пять метров уже трудно было что-либо разглядеть.
— Фаеры. — коротко скомандовал Личковский.
Вспыхнуло несколько световых шашек. Ася Изнер размахнулась, и световой шар по высокой траектории унесся во мрак. Вслед за девушкой шашки раскидали остальные скауты. Из тьмы медленно проступал широкий мощеный двор, окруженный грубыми корпусами зданий. Соня затравленно озиралась вокруг. Алхимик, выступивший немного вперед, вдруг развернулся и спросил:
— Огонь, который вы зажгли, его можно потушить? Сейчас?
Его голос звучал глухо. Соня обернулась к Личковскому.
— Нет, — сказал майор. — Его нельзя потушить. Да и поздно уже.
В небе вспыхнула красная нить. Она была такой яркой, что все на мгновение зажмурились. Сеть стремительно росла. Ее рост сопровождал громкий треск, какой бывает, когда рвешь кусок крепкого полотна. В свете аномалии и фаеров Соня заметила движение. Быстрые серые тени мелькали среди красных сполохов. Их было множество. И тогда она закрыла глаза.
В наступившей тьме первым, как всегда, изменилось ощущение пространства. Оно растянулось, раздалось во все стороны. Голос майора выкрикивал команды, лязгали автоматы, а потом все вокруг наполнилось сильным гудением, издаваемым "базами". Они вновь бежали, а вокруг нарастал явственный топот множества ног. Соня бежала, полностью сосредоточившись на своих ощущениях. Иногда отряд резко менял направление движения, но она не боялась сбиться. Прозвучал выстрел, словно первая капля сорвалась с переполненного водой тента, и сразу же вслед хлынул целый водопад. Сквозь хлопки Соня ясно слышала нарастающий шорох, то приближающийся, то — наоборот — ослабевающий. Звуков становилось все больше. То и дело она ловила яростный треск энергетического барьера, закрывающего отряд. Несколько голосов неожиданно разом выкрикнули какое-то незнакомое слово — она различила резкое сопрано Аси Изнер — и вдруг в спину ударил сильный порыв ветра. Он налетал порывами, и Соня явственно расслышала новый звук — хлопанье крыльев. Автоматы стучали, не умолкая. А потом все звуки перекрыл короткий взрыв, и Соня потеряла равновесие, потому что сквозь неплотно прикрытые веки увидела яркую голубую вспышку. Кто-то схватил ее за руку, дернул так, что на секунду она оторвалась от земли. Отряд бежал. Соня слышала голос Личковского, кричавшего: "Щура! Щура! Здесь щура, левее, мать вашу!". Крики. Снова голос: "Назад! Назад, бегом!". Зловещий скрип, удар, в лицо летит песок и какая-то липкая дрянь. Где-то рядом внезапно послышался тихий, но невероятно мощный удар. Земля ощутимо вздрогнула, и сразу же раздался оглушительный треск и грохот обвала. "Разбивай! Сейчас!" — и снова взрыв. Соню швырнуло на землю. Сознание на мгновение помутилось, звуки стали далекими, тусклыми. Она медленно перевернулась на спину и открыла глаза. Перед ней была пустота. Черно-лиловое ничто, в котором взгляд тонул не в силах зацепиться за что-нибудь.
Некоторое время она лежала, глядя в эту пустоту. В голове не было ни единой мысли. А потом пришел страх. В пустоте возник контур, черный резкий контур существа. Медленно наклонилась длинная уродливая голова, и на девушку уставились два маленьких желтых глаза. Вместо зрачков в них угадывались какие-то темные размытые пятна. Два ряда острых иглоподобных зубов торчали из пасти под странным углом. Страх парализовал девушку, она не могла пошевелиться, не могла даже закрыть глаза или закричать. Тварь зашипела, и в следующую секунду голубая молния смяла ее, отбросила прочь. Соня приподнялась на локтях.
Отряд был зажат в узком каменном проходе между домами. Над головой повисла широкая каменная арка. С одной стороны во мгле ворочалось что-то огромное, страшное, мелькали стремительные тени существ, похожих на то, которое только что поразила голубая молния. Отряд растянулся в цепь. Рядом с Соней вдруг возник Алхимик. Он рывком поднял девушку на ноги и молча указал направление. В его жесте был приказ. Соня медлила, она видела, что несколько бойцов бежит им навстречу, в том числе майор. Его костюм был покрыт серой пузырящейся слизью. Соня почувствовала прикосновение, обернулась. Это была Ася Изнер, темные глаза на бледном лице горели лихорадочным блеском. Она потащила девушку прочь в глубину переулка, и Соня поразилась железной хватке этих тонких девичьих рук. Оскалившиеся "волки" били короткими очередями, разрывая сумрак вспышками выстрелов. С неба вновь грянул оглушительный треск, и красная паутина резанула глаза, заливая все вокруг багровым светом. Соня оглянулась и ясно увидела Алхимика. Он медленно выпрямился, расправил плечи и вдруг показался девушке необычайно высоким. Выше людей, толпившихся вокруг, выше каменных стен, выше того, огромного, что пряталось во мгле. Соня остановилась. Ася вновь дернула ее за руку — напрасно. Алхимик медленно воздел руки, а потом неожиданно резким движением развел их в стороны. Яркая белая вспышка лишь на мгновение опередила чудовищный грохот. Арка над головой Алхимика и майора дрогнула, Соня видела множество трещин, стремительно покрывающих камень. А потом вся конструкция вместе с большим куском стены обрушилась вниз. Огромные куски камня, раздробленные кирпичи и арматура врезались в землю, накрывая людей и вздымая тучу пыли. Паутина в небе погасла, и в наступившей тьме слышалось лишь глухое ворчание обвала. Дороги назад больше не было. И тогда Соня наконец-то лишилась чувств.
***
Тучи, плотные синие тучи проносятся перед ней. Пронзительное ощущение легкости наполняет каждую клеточку тела. Тучи расступаются, но за ними все новые и новые, она стремительно пробивает их податливые сугробы, оставляя за собой лишь туманные обрывки и легкую прозрачную взвесь. Вперед и вниз, дальше, туда, где — она это знает — земля. Ей необходима земля. Она не помнит ничего, и это наполняет ее радостью. Зачем помнить? Она знает только одно: земля — там. Тучи становятся все плотнее. Свет с трудом пробивает тяжелые свинцовые стены. Она слышит голоса. Низкие голоса эхом отдаются под невидимыми сводами. Она не различает слов, но голоса все ближе.
— Опомнись. Ты хочешь, чтобы тебя поглотила тьма? Она ждет тебя.
— Пусть. Пришедший к свету да не убоится тьмы.
— Но ведь ты все равно не сможешь сделать ничего. Слишком поздно. Главное зло уже не остановить.
— Пусть так. Но среди них народятся те, для кого нет никакого зла. Они чисты.
— Ты погибнешь.
— Но зато они будут жить.
— Они никогда не поймут тебя.
— Поймут. Ты просто забыл. Они и есть мы.
— Ты знаешь, что это не так.
— Так. И всегда будет так. Потому что, как и мы, они всегда будут воспринимать свет и тень. Они созданы ими.
Молчание. Ей кажется, что она улавливает очертания огромного зала. Темные фигуры стоят, образуя круг. Всего — одиннадцать. Они совершенно неподвижны. Длинные плащи, на которых не дрогнет ни одна складка. Глубокие капюшоны скрывают лица. Она улавливает отражения далеких молний, а потом начинает грохотать гром.
***
Очнулась она внезапно. Ощущение было такое, что из забытья ее грубо вытолкнули в реальность. Над головой вновь была крыша — высокий ровный потолок. Он двигался. "Нет. Стоп. Это не потолок движется, — подумала Соня. — Это я сама. Вернее не сама, меня несут. То, что от меня осталось". Почему-то это мысль не вызвала никаких сильных чувств. Странное безразличие охватило девушку. Кто именно ее несет? Остатки разбитого отряда? Кто уцелел в бойне в переулке? Эти вопросы вихрем пронеслись в сониной голове и остались без ответа. Где-то в глубине тлела мысль, которая — Соня это знала — объясняет ее безразличие. Больше ничто не имело значение, потому что... Она обходила эту мысль, просто не думала ее. Люди, идущие по коридору, переговаривались. Соня не прислушивалась — никакие слова тоже не имели значения. Все, что было важного в мире, осталось где-то в другой жизни, которой больше не было и быть не могло.
Коридор закончился. Впереди открылась широкая полутемная зала, наполненная какими-то шкафами и загадочными приборами. Человек, несший Соню, остановился в дверях. Другие уже были в зале, осматривались, переговариваясь вполголоса. Кто-то подошел к Соне, и она с трудом узнала Асю Изнер. Девушка-скаут, недобро усмехаясь, произнесла: "Очнулась? Что ж посмотри ради чего погиб лучший отряд станции."
Соня не смотрела на нее. Она смотрела вглубь залы. Там что-то тускло светилось, что-то большое, высокое. Среди пыли и полок что-то двигалось. Соня напрягла глаза и разглядела высокий черный силуэт. Человек стоял совершенно спокойно, но не неподвижно. Вот он поднял руку, словно смотрел на часы. Этот жест показался Соне знакомым. Ася хотела сказать что-то еще, но увидев, что Соня пристально вглядывается в зал, повернула голову. И в этот момент грянул голос. Низкий голос, шедший со всех сторон, заставил всех присесть от неожиданности. Голос произнес:
— Здравствуйте, господин Алхимик. Я ждал вас, и вот вы пришли.
Глава 6
Он просыпается ночью в своей комнате,
В пещере, в лесу, в придорожной луже,
Таращась в обступающие тени темные,
С мыслями «Кому и зачем я нужен?
Кто я? Откуда? Почему все это?»
И прочими, на которые нет ответа.
— Папа, а куда делись все поезда?
У девочки были удивительно голубые глаза, вздернутый нос и светлые кудряшки барашком.
— Мама говорит, что раньше поездов было очень много, а потом...
— Интересно, что же говорит мама.
— А потом поезда уехали в волшебную страну Австралию, и что если я буду послушной, то и меня когда-нибудь увезут туда.
Мужчина ничего не ответил. Он пытался задубевшими от работы руками свернуть самокрутку из обрывка газеты и щепотки дрянного табака, который на всякой станции продают по патрону за пакетик. При этом табака в таком пакетике хорошо если одна пятая. Девочка болтала без умолку, рассказывала про страну Австралию, где всегда тепло и совсем-совсем нет крыс, про себя и свою куклу Зину, а заодно — про все вокруг. Совсем как мать. Мужчина рассеянно кивал, почти не вслушиваясь в болтовню дочери. "А действительно, — подумал он. — Куда делись поезда?".
До Катастрофы — это ему было хорошо известно — в метро было более пяти тысяч пассажирских вагонов. Ну, положим, большую часть разобрали на строительный материал. До сих пор сотни людей спят на жестких скамейках, покрытых коричневой кожей, хотя наибольшую ценность естественно представляли тележки, реостатные контроллеры, рессоры и колесные пары. Ганза начала скупать их в первые же месяцы после Катастрофы. Вскоре после этого появились чертежи малых ПГЭС, оборудование для которых продавали ганзейские торговцы, зарабатывая на этом баснословные деньги. Популярная в народе присказка "жаден как ганзейский купец" увековечила этот исторический этап развития подземной жизни. Но зато в метро был свет. Настоящий электрический свет, без которого люди не продержались бы и нескольких месяцев.
После света предстояло решить другую не менее серьезную проблему — продовольственную. Откуда ганзейцы раздобыли свиней? Как смогли вывести популяции, пригодные для жизни под землей? Этого толком не знал никто. Слухов ходило множество, один неправдоподобнее другого. Но как бы там ни было, а, видимо, правда это, что человек — самое живучее, что есть на земле и ко всему приспособиться может.
Приспособиться-то приспособились, да только ничему-то не научились. Неспокойно стало в метро в последние месяцы. В воздухе витала неопределенность. Перво-наперво, а уж это было самым несомненным признаком грядущих потрясений, между станциями все чаще передвигались войска. Это и раньше случалось достаточно регулярно, потому как фашистов, коммунистов и прочей сволочи хватало, но теперь все было как-то по-другому. Такие вещи передаются даже не в форме конкретных известий, а именно что ощущаются в воздухе, в котором слишком уж начинает пахнуть бедой. В такое время простой народ начинает тихонечко запасать самое необходимое на случай, если вдруг придется срочно бросить нажитое место и бежать. Хотя и не понятно, куда бежать — под землей выбор не велик. Кто побогаче, давно уже перебрался поближе к ганзейским границам, а то и на кольцо. Однако теперь, ходили слухи, на территорию Ганзы не пускали никого, если только у него не было высочайшего соизволения сверху. На границах вроде бы стояли целые лагеря беженцев, вовсю бушевали какие-то таинственные болезни. Люди голодали, и уж слишком часто можно было услышать про всякие ужасы вплоть до людоедства.
Другим несомненным признаком стало то, что в последнее время расплодилось множество новых сект и культов. Особенно на слуху была история, которую передавали во множестве от костра к костру об одной секте, которая, вроде бы, называлась «Судные братья». Секта было многочисленной и довольно-таки влиятельной в своем регионе. Были там какие-то сложные вычисления, по которым получалось, что уже вот-вот придет день, когда человечеству можно будет вернуться на поверхность и начать все заново. А всякий лишний день, проведенный под землей, понижает надежду на спасение, потому как душа через наземную радиацию должна очиститься от скверны и вознестись. И вот в один день несколько сотен человек открыли гермоворота и поднялись на поверхность. Больше о них никто ничего слышал. Сталкеры, работавшие в том регионе, только разводили руками: ни следов, ни людей; не иначе, как и впрямь все разом вознеслись на небеса. Однако же желающих последовать за ними было не много.
Мало кто мог похвастаться точным сведениями о причинах происходящего. Некоторые догадывались, но предпочитали помалкивать, понимая, что в подобной ситуации лучше не высовываться — дольше проживешь. На всех станциях множились интриги, эшафоты не просыхали от крови, и была та кровь все больше кровью людей, которые не сумели вовремя стушеваться, но наоборот слишком часто говорили то, что думали.
Между тем, как это часто бывает, ко всему прибавились и новые напасти: на окраинных станциях появились доселе невиданные монстры. Как с ними бороться никто не знал, откуда они взялись и почему появились только что — тоже оставалось загадкой. Тревожные вести доходили отовсюду и даже те, кто пока жил по-старому, невольно задумывались: что делать, когда общие беды дойдут до нас?
Сперва, как водится, искали виноватых. Так уж получилось, что взвалить вину за невзгоды на кого-то конкретного, есть способность для человека очень естественная. Злость укрепляет, дает силы. Тут уж не важно, что почти всегда виноватый без вины — какая-нибудь вина за любым отыщется. Ну а если подозрение на тебя пало — пощады не жди. Ведь так хочется верить, что наказав виноватого, как-нибудь и проблему исправишь, а не исправишь, так хоть злость выплеснешь и жить станет чуточку легче.
Когда мужчина с девочкой вышли на середину станции, стало ясно, что что-то произошло: здесь было много людей, горел большой костер и были слышны крики и брань. Мужчина взял девочку за руку и подошел посмотреть, что происходит. О том, чтобы отправить ребенка домой, он даже и не подумал. На станции все равно ничего скроешь, да и какой смысл? У костра уже сидели женщины, многие с детьми. Некоторые кормили грудью, прислушиваясь однако к происходившему. О том же, что происходит догадаться было не трудно — нынче такие сцены вовсе не были редкостью, а иной раз повторялись по несколько раз на дню. Худой, голый по пояс мужичонка, весь заросшей желтоватым волосом, стоял у самого края платформы и как-то истерически улыбался. В глазах у него плясали отблески костра. Перед ним стоял другой — крепко сбитый, в армейском камуфляже и тоже небритый. Он все время горячился, размахивал руками и вообще был, казалось, слегка не в себе.
— Да ты и украл! — кричал камуфляжный, — Ты! Ты! Больше и некому было!
— Да на что мне твои дурацкие сапоги? — оправдывался второй. — Что у меня, своих что ли нет?
Он выразительно тыкал пальцем вниз на свои ноги, обутые в старые прохудившиеся резиновые сапоги. Обвинитель же действительно был бос, демонстрируя всем желающим какие-то даже на удивление грязные ступни.
— А кто у моей палатки все утро крутился? Зачем крутился?
— Не крутился я! Проходил мимо разок, ну может два. Я вот к Матрене заходил.
— Врешь! У Матрены смена на весь день сегодня!
— Да я ж не знал! Я зашел, смотрю, нету ее, ну я и пошел. А твоя палатка на дороге, вот я дважды мимо нее и проходил.
Камуфляжный уже подошел почти вплотную к мужичку и тот беспрерывно нервно озирался на рельсы за спиной.
— Ты мне зубы-то не заговаривай, пес паршивый, — шипел камуфляжный, распаляясь с каждым словом. — А ну, сымай сапоги, сволочь!
— Совсем охренел, Василич? Не брал я твои сапоги! Эй, люди, ведь это ж грабеж!
Толпа заворчала, но как-то малоубедительно — никто не хотел вмешиваться. Рассудив, что мнение людей явно на его стороне, камуфляжный вдруг резко толкнул мужичка в грудь. Тот с отчаянным воплем рухнул на рельсы. Огромный Василич, не раздумывая, прыгнул следом. Послышалась возня, невнятные крики. Наиболее любопытные подошли к краю платформы посмотреть, как будут отбирать сапоги. Большинство, впрочем, осталось на местах — чем кончится было понятно с самого начала. Однако того, что произошло дальше, не ожидал никто. Прогремел выстрел. Все замерли на месте. Только мужичонка продолжал извиваться под огромным камуфляжным, стараясь натянуть наполовину сдернутый сапог. По рельсам шли двое. Мужчина и женщина. Вернее мальчик и девочка. Пистолет был, как ни странно, в руке у девочки. Худая в невозможно грязном черном облегающем костюме, она шла уверенно, высоко подняв голову, покрытую свалявшимися светлыми волосами. Камуфляжный, видя, что дуло пистолета направлено на него, медленно выпрямился. Мужичонка выкатился из под него и встал, потирая шею. Все молчали. Мужчина, державший за руку дочь, неожиданно шагнул к платформе.
— Беги, дура! — сказал он.
Девушка перевела на него взгляд светлых глаз. В них отражался вопрос.
— Беги скорее! Через минуту здесь будут Серые. Гражданским на станции запрещено иметь оружие, за это — каторга!
Но было уже поздно. Фигуры в серо-голубом камуфляже уже возникли в толпе, быстро продвигаясь к месту событий. Несколько таких же фигур появилось у входа в туннель, отрезая пришельцам путь к бегству. В наступившей тишине глухо прозвучал приказ бросить оружие и лечь лицом на рельсы. Молодой человек, видя, что девушка не бросает пистолет, неожиданно сделал несколько шагов и закрыл ее от хищно поблескивающих дул автоматов, которые держали в руках Серые. Девушка опустила руки, пистолет тихо звякнул, упав на обрубок шпалы и отчаянных пришельцев тут же скрутили. Камуфляжный Василич уже озирался в поисках мужичка в сапогах, но тот успел скрыться. Толпа потихоньку расходилась. Мужчина с дочкой повернулся и пошел прочь, качая головой.
***
Их бросили в маленькую грязную каморку. В углу было навалено какое-то тряпье, а единственным источником света было маленькое зарешеченное оконце на двери, выходящее в полутемный коридор. Конвоиры вели себя грубо и при этом все время молчали, словно немые. Едва за пленниками закрылась дверь, как всклокоченная и разозленная до последней степени Соня принялась в нее колотить и требовать справедливого разбирательства. Однако все было впустую. Если охрана и слышала крики девушки, то виду не подавала. Через полчаса Соня устало опустилась на пол у самой двери. Гошу, расположившегося на куче вонючего тряпья в углу, она почти не видела. Несколько минут прошло в молчании. Если бы в каморке было чуть больше света, то можно было бы увидеть румянец, проступивший на лице девушки. Наконец, она тихо сказала:
— Прости меня... Я, наверное, не должна была... В общем, прости.
— Простить? — гошин голос был спокойным и каким-то очень взрослым. — Глупенькая, я бесконечно восхищаюсь твоим поступком.
Соня почувствовала, что краснеет еще больше.
— Нет-нет, я все равно не должна была вмешиваться. Так глупо получилось.
Гоша не ответил, но она каким-то образом чувствовала, что он улыбается. «Как он изменился, — подумала она — Всего за несколько дней стал совсем взрослым».
— Вот ведь вляпались, — сказала она вслух. — Странная какая-то станция.
— По крайней мере не убили на месте, — сказал Гоша. — А это уже кое-что. Может, все еще разъяснится. Это ведь абсурд — ходить по метро безоружным. Откуда мы могли знать?
— Тот мужчина на станции сказал, что за это положена каторга. Интересно, какая тут может быть каторга? Свиней что ли выращивать? Ведь не уголь же они тут добывают.
— Думаю, скоро узнаем.
— Да уж... Черт, похоже мы тут застряли. А ты молодец. Знаешь, если б я знала тогда, на Лихоборах, что все будет именно так, то я, пожалуй, не стала бы говорить того, что сказала. А теперь ты из-за меня в этой дыре, в который мы черт знает сколько проторчим... Но я все равно рада, что ты здесь.
Гоша долго молчал, потом поднялся и присел рядом с девушкой, обнял за плечи.
— Ни одной секунды, — сказал он. — Я не жалел, что пошел вместе с тобой. И не пожалею никогда. Я много думал над тем, что ты мне тогда сказала, но только совсем недавно понял, что ты имела ввиду. И понял, что это относится ко мне в полной мере.
— Что же?
— Когда ты сказала, что должна идти с ним, что это твое призвание, что все остальное просто не имеет значения, потому что главное — там. Я спросил себя, что главное для меня. И ответ пришел сразу. И ответ этот был так прост и ясен, что я удивляюсь, как я не понял этого сразу. Не важно, где мы. Не важно даже, что с нами будет. Важно только одно: мы вместе.
***
В детстве Соня довольно много читала. Сталкеры регулярно приносили с поверхности книги, поскольку это был весьма ходовой товар. У многих появлялось даже что-то вроде зависимости, ведь книги позволяли ненадолго забыть о мраке и лишениях. Поначалу начальство на станциях поощряло чтение, но со временем стало ясно, что минусов от книг может быть куда больше чем плюсов. Чтение в полумраке вкупе с неразнообразной подземной пищей очень быстро сажало зрение. В первые годы после Катастрофы из-за этого ослепли сотни людей, после чего на большинстве станций были введены жесткие санкции за чтение в неурочное время. Но люди все равно читали, читали во время работы и краткого отдыха, в дозоре или у станка, читали при свете костра или карманного фонарика, читали, сживаясь с героями и упиваясь необъятными мирами, скрывающимися на пожелтевших страницах.
Больше всего Соня любила фантастику и бесконечное количество раз перечитывала все, что удавалось найти на станции. В их домашней библиотеке почти не было книг этого жанра, отец не любил их. Однажды, когда Соня спросила его о причинах, отец горько усмехнулся и сказал: "Фантастика это книги, написанные людьми, которым было мало того мира, который у них был. За редкими исключениями." Тогда она не поняла, что он хотел сказать, а отец не любил углубляться в эту тему. Только добавлял: "Реальность всегда интереснее, даже такая реальность как наша. Сейчас мало кто это понимает, дочка. И это беда."
Лежа на грубой подстилке, Соня вдруг вспомнила, что во всех прочитанных ею книгах герои, которые оказывались в заключении, первым делом начинали терять счет времени. Они не знали, сколько провели под замком, день сливался с ночью, и лишь скудная кормежка напоминала им о внешней жизни. И все же они всегда знали, что эта самая внешняя жизнь есть, и все они в конце-концов возвращались к ней. А к чему могла вернуться она? День и ночь в метро были понятиями весьма условными. На большинстве станций они различались лишь расходом электричества на освещение. Почти никто не считал дней недели, месяцы и даже годы — зачем? Завтра ничем не отличается от сегодня, никогда не выпадет снег, не прилетят птицы весной, не зазеленеет трава. Завтра будет лишь все та же вечная тьма, опасность и нужда, тот же страх и боль натруженных мышц.
Но теперь Соня знала, что на самом деле все не так. То, чего не смог объяснить ей отец, объяснил Алхимик. Даже сведенный до нескольких сотен километров темных туннелей, мир оставался бесконечно разнообразным. И происходило это благодаря людям. И не только таким, каким был сам Алхимик, но и таким как ее отец и как Гоша, и даже таким как она сама. Эти люди, сами того не замечая, меняли мир каждый день. У Алхимика — Соня знала это — была миссия. И теперь это ее миссия. Ее и Гоши. Пусть она не до конца знает, в чем она заключается, но она точно знает, что эта миссия требует от нее не забывать того, чему она научилась. И пока что этого достаточно. Здесь в камере следовать этой миссии не труднее, чем на свободе. Здесь у нее будет время вспомнить и проанализировать то, что с ними случилось. Соня начала вспоминать.
***
— Здравствуйте, господин Алхимик. Я ждал вас, и вот вы пришли.
Ася среагировала мгновенно. Ее автомат заглушил конец фразы, а через мгновение к нему присоединились остальные. Темная фигура, стоявшая в дальнем углу помещения, лопнула и со стеклянным треском рассыпалась в прах. Лучи фонарей забегали по стенам, выискивая источник голоса и не находили его. Но голос не исчез. Теперь в нем звучала насмешка:
— Советую всем выжившим экономить патроны. Уверяю вас, они пригодятся на обратной дороге.
— Не стреляйте, — Гоша бережно опустил Соню у стены. — Это всего лишь запись. А то, что вы расстреляли, было обычным экраном.
— Вообще, я удивлен — продолжал голос, — Трансгенная граница изменилась две недели назад. Вы находитесь практически в ее эпицентре. Пусть из лаборатории мои ребята вынесли все, что представляло хоть какую-то ценность еще месяц назад, но все же у вас есть возможность узнать такое, чего до сих пор не удалось узнать никому. Вот только сомневаюсь, чтобы кто-то из вас смог с этим знанием вернуться обратно, до сих пор это никому не удавалось.
Ася резко развернулась. В ее глазах плясали дьявольские огоньки, губы кривились в улыбке, похожей на судорогу. Девушка решительно направилась к Соне, поднимая автомат. Гоша молча загородил ей дорогу, но она быстрым движением ударила его прикладом под дых, и парнишка со стоном осел на пол. Соня подняла глаза и вымученно улыбнулась. Страха не было совсем.
— У тебя есть выбор, девочка, — Асин хрипловатый голос дрожал от бешенства, — Либо ты расскажешь мне все и получишь быструю, и безболезненную пулю в лоб. Либо ты будешь продолжать строить из себя святую невинность, и я сначала отдам тебя своим ребятам, а потом скормлю по кусочкам монстрам, ждущим нас снаружи.
— Не смей! — Гоша судорожно глотал воздух. — Личковский сам предложил ему участвовать в походе.
— Заткнись! Мы посреди трансгенной интерсекции. Знаешь, что тут бывает?
— Ты и сама не знаешь. Никто этого не знает. Но самое глупое, что мы можем сейчас сделать — это перебить друг друга.
К Асе подошел брат, положил руку на плечо. Ладонь была замотана окровавленной повязкой.
— Он прав. Не нам решать судьбу девочки, да и что бы там ни было, не верю я, что она завела нас в ловушку.
Поднялся шум. Все кричали друг на друга, пока вновь не заговорил голос.
— Не знаю, сколько вас пришло сюда. Но уверен, что если кто-то и выжил по дороге — так это вы, потому что я знаю вас, Алхимик (Ася нервно хихикнула при этих словах). Не могу сказать, что знаю таких как вы, потому что других таких нет. Вопреки тому, что выбраться из того положения, в котором вы оказались, невозможно, я знаю, что вы, пожалуй, и выберитесь. Вы удивительный человек. Но вы человек не нашего мира. Вы чужой здесь и вы сами это прекрасно знаете. Послушайте меня. Я знаю, что вы ищете, и я готов вам это отдать. Лаборатория, в которой вы находитесь — уникальна. Данные, которые здесь хранились и которые я извлек практически неисчерпаемы, в том числе почти 3500 квадратных километров подробнейших карт подземной Москвы, информация обо всех природных и искусственных туннелях, протянувшихся под этим некогда великим городом. Есть среди них и то, что вы ищете. Вы получите эти карты при одном простом условии: вы навсегда уйдете из московского метро. Подумайте, ведь это не ваша война. Уверяю вас, что все, что ни делается нами, как бы это не выглядело, делается на благо живущих в метро. Вы этого не поймете, но истина стара и банальна как мир: история процветания вида — это история жертв, принесенных ради этого процветания. А самые большие катастрофы человечества всегда проистекали из попыток построить на земле рай для каждого. Я заманил вас сюда, чтобы вы поняли — вот он построенный рай. Рай, в котором царит смерть и ужас, рай, в котором не осталось ничего человеческого, лишь тьма и скрежет зубовный. Чтобы выжить нам придется бороться, так, как мы еще никогда не боролись. Нам придется очиститься, нам придется принести в жертву все, что у нас было, чтобы заслужить второй шанс. Нам необходимо избавиться от слабых. По-своему, это даже гуманно. Вместо долгого и мучительного угасания, они умрут быстро, не успев нарожать тысячи уродов, обреченных на чудовищные страдания. Нам необходима чистота генома, потому что без нее наш вид обречен на полное вымирание. И это будет сделано. Поэтому я говорю: уходите к себе. В свой мир. И дайте нам возможность вернуть свой.
***
Довольно быстро выяснилось, что за каторга ожидала злополучных путников. Станция, на которой оказались Соня с Гошей выживала благодаря экспорту стекла. На нижнем уровне располагалась огромная стеклодувная мастерская, выпускающая самые разнообразные изделия, в основном посуду. Работали в мастерской несколько мастеров из числа жителей станции, а всю черную работу выполняли рабы.
По утрам их выводили из камеры и в сопровождении молчаливого конвоя вели в мастерскую. В помещении всегда стояла страшная жара, идущая от огромных стеклоплавильных печей, нагревающих сырье до 1300 градусов. Багровые отсветы плясали на стенах, на почерневших кафельных верстаках громоздились многочисленные инструменты: трубки, ножницы, сошки. В центре помещения протянулась толстая балка, к которой рабов приковывали длинными ржавыми цепями. Мужчины рабы в основном работали на розжиге и поддержании температуры печей, а также над приготовлением шихты — сырья, из которого выплавляли готовые изделия. Работа была трудной. Каждое утро в мастерскую доставляли мешки с песком, содой и известью. Песок и известь перед тем как замешивать нужно было перебирать и сушить. Этим занимались женщины. Это было чуточку легче — сортировка шла в смежном цеху и там по крайней мере было не так жарко. Вместе с Соней у сортировочного стола работали три женщины. Все они были значительно старше девушки, по крайней мере так могло показаться из-за спутанных грязных волос и морщинистых сероватых лиц. Соня пыталась заговорить с ними, но женщины молчали как рыбы. Причину объяснил ей один из мастеров — тот самый мужик, который кричал им, чтобы они убегали со станции. Выйдя из цеха на перекур, он поманил Соню пальцем. Когда она подошла, он отвесил ей довольно увесистый подзатыльник. Соня опешила, а мастер сквозь зубы произнес:
— Пусть думают, что я тебя отчитываю за что-то. — И едва заметно кивнул в сторону дверей, у которых стояло двое молчаливых охранников. — Мне жаль, дочка, но с Серыми шутки плохи. Тебе не следовало приходить на эту станцию, тем более не следовало вступаться за того мужика. Молчи. Ничего не говори. На станции это не поощряется поэтому не пытайся ни с кем заговаривать. Боюсь, правда, что это не сильно улучшит вашу судьбу. Ты наверняка недоумеваешь, почему вокруг все молчат? Молчит охрана, молчат рабы. В этом цеху молчат все, кроме троих мастеров. И в других цехах тоже самое. Это потому, что при посвящении в секту, которое тебе и твоему другу придется пройти максимум через неделю, вам, как и им всем, отрежут языки.
***
— Ушли, — невыразительным голосом произнесла Соня. — Бросили нас и ушли. Надо было тебе идти с ними. И что мы теперь будем делать?
Гоша молчал. После того, как голос смолк, разразилась страшная буря. Все кричали друг на друга. В конце концов, Ася Изнер заставила всех замолчать, выстрелив в потолок, и коротко объявила, что она не собирается подыхать в треклятой лаборатории, и что попытается пробиться обратно под землю. Всех выживших участников отряда, которых оставалось семеро, Ася приглашала с собой. Всех, кроме Сони. После того, что поведал им голос, защитник у девушки остался только один — Гоша. Он пытался спорить, но безрезультатно — Ася осталась непреклонна. Тогда Гоша объявил, что останется с Соней, что вызвало очередную бурю. Некоторые предлагали взять паренька с собой, хотя бы и связанным, но Ася сказала: «Надумал оставаться, оставайся и подыхай тут со своей маленькой шлюхой». И они ушли.
Из лаборатории было несколько выходов. Ася и компания выбрали западный. Двери выходили в переулок, через который отряд рассчитывал выбраться в парк, а оттуда добраться до ближайшего спуска в метро. Уходя, Ася бросила Гоше пистолет. «Окажешь подружке последнюю милость, когда до вас доберутся монстры» — сказала она. Оба «быка», Арсений и Роман погибли, а вместе с ними исчезла энергетическая защита и связь между шлемофонами. Это было странно, Гоша уверял, что система полностью автономна и что дело вероятно в аномальной активности этого места. Так или иначе они остались вдвоем. Гоша вынул из кармана пластинку прессованных сухих грибов, и они поели, а потом молча сидели, обдумывая свое положение. Где-то вдали неожиданно прозвучало несколько выстрелов, похоже отряд Аси столкнулся с кем-то из новых обитателей парка. А потом вновь наступила плотная вяжущая тишина. Соня по-прежнему пребывала в состоянии почти полного безразличия, но все же она оценила гошин поступок. С Асей у него еще были шансы выбраться, с ней — никаких.
— Трансгенная интерсекция, — спросила она, — О которой говорил тот голос. Почему это так опасно?
Гоша пожал плечами.
— Трудно объяснить. Видишь ли, из-за радиации жизнь на поверхности очень сильно изменилась. Знаешь, что такое экологическая ниша?
— Угу.
— Так вот. Раньше биосфера земли была сбалансирована благодаря тому, что у каждого вида было свое положение в природе. Этот баланс выстраивался в течении миллионов лет за счет эволюционных процессов. Катастрофа все изменила, но удивительным образом баланс продолжает существовать. По мнению некоторых ученых в его основе лежит некий принцип зональной регуляции. В разных местах на поверхности доминируют разные виды существ. Но как только какая-нибудь популяция начинает увеличиваться слишком быстро, начинают действовать какие-то загадочные механизмы, сокращающие популяцию путем прямого вмешательства. Я читал в сети одну статью, написанную какой-то умной теткой из Полиса. Она сравнивает эти механизмы со средневековой чумой, которая сдерживала безграничный рост популяции человека. Только нынешние регуляторы действуют совершенно особым образом и никто толком не знает, каким именно. Доподлинно ничего неизвестно, но по слухам в местах, где пересекаются зоны разных регуляторов, происходят очень странные вещи. Например, перестают действовать какие-то физические законы, возникают так называемые вакуумные окна и так далее.
— Вакуумные окна?
— Это когда в на какой-то территории вдруг исчезает воздух. И не только воздух, вообще любое вещество.
— Разве такое возможно?
— Кто знает? Теоретически может быть такое, чтобы в этой, например, комнате весь воздух неожиданно оказался сосредоточен в одной половине. А в той, где находимся мы, его совсем не осталось. Вероятность этого исчезающе мала, но в том-то все и дело, что в интерсекциях с вероятностями происходит что-то странное.
Немного помолчали. Наконец, Гоша поднялся, протянул Соне руку.
— Сможешь идти?
— Думаю, да. Вот только куда? Наверное разумнее всего будет идти вслед за Асей. Хотя не могу сказать, что сильно хочу встретиться с ней еще раз.
Гоша покачал головой.
— Идея не из лучших. Мы практически безоружны, а в той стороне дорога идет через открытое пространство. Там мы не продержимся и минуты. Но когда мы входили в здание, я заметил кое-что, что может нам помочь.
Они медленно двинулись по северному коридору. Наверху почти у самого потолка были окна, но на улице по-прежнему стояла ночь, и они освещали свой путь фонариками.
— Это здесь.
Гоша остановился и посветил на стену. Соня присмотрелась и увидела, что стена густо покрыта какими-то знаками, схемами и рисунками.
— Язык сталкеров.
— Да. В свое время я нашел в архиве множество таблиц с перечислением основных паттернов. Смотри: вот этот кружок — подпись. Судя по линии — сталкер был с красной ветки, с севера. А вот и дата, запись сделана почти четыре года назад. Уровень опасности желтый с градиентным смещением к центру. Значит граница уже тогда была недалеко.
Соня с удивлением смотрела на своего напарника. Ее саму всегда интересовали сталкерские знаки, знаменитый язык, скрепляющий негласно существующее братство исследователей поверхности. Сталкер мог быть с любой станции, фашистом или коммунистом, сектантом или волком-одиночкой, но наверху это было не важно. Важно было выжить. И потому у каждого сталкера всегда при себе был фломастер, баллончик с краской или на худой конец кусок угля.
Гоша между тем продолжал изучать надписи, бормоча под нос какие-то термины. Потом неожиданно замолчал и надолго задумался. Соня терпеливо ждала.
— Интересно. Смотри, здесь дан азимут ближайшей точки входа под землю. Вход ведет в коллекторы, залитые водой, что уже не слишком радует. Но смущает меня другое. Видишь вот эту подкову, а рядом с ней вортекс?
— Что?
— Вортекс, ну, воронка. На языке сталкеров она означает аномалию. Подкова это на самом деле магнит. Его всегда указывают, если координаты заданы через азимут, это значит, что надо учитывать поправку на магнитное склонение.
— И что все это значит?
— Это значит, что можно чертовски ошибиться с направлением. Тут еще даны кое-какие ориентиры...
Гоша вытащил планшетку. Соня смотрела, как его пальцы быстро бегают по виртуальной клавиатуре. Прошло еще несколько минут, потом Гоша поднял голову и сказал:
— Готово. Смотри сюда.
Экран планшетки был совершенно пуст. Гоша пальцем провел по нему ломаную линию.
— Это наше здание. Вот коридор, а вот выход. Через переулок под углом 30-35 градусов будет лестница на вершину пристройки около 4-х метров высотой. Нам надо наверх, потом почти 10 метров вдоль восточной стены и там должно быть окно. Оно на высоте 2,5 метров от поверхности, я тебя подсажу. Дальше по лестнице вниз, северо-восточный выход. Там открытое пространство, но не более 20 метров, мы увидим трубы. Вот здесь старая ЦТП, трубы уходят туда. Дверь должна быть открыта. В ЦТП есть вход в подвал. Он затоплен. Но оттуда есть вход в коллектор, а коллектор соединяется со старым комплексом депо. Оттуда мы попадем в метро. Идти надо прямо сейчас. Видишь вот этот знак? Это значит, что в ЦТП днем заходить нельзя. Не знаю, что это, но, видимо, по ночам оно охотится. Мы должны добраться до коллектора, пока не рассвело.
***
Этой ночью не заснуть — Соня поняла это в тот момент, когда их втолкнули обратно в камеру. Через неделю, а может быть и раньше им отрежут языки! Зачем нужен такой варварский обряд посвящения? И ведь это полностью ее вина! Необходимо срочно бежать с этой станции. Но как? У них нет оружия, а вокруг куча вооруженной охраны. Кроме того, единственное время, когда они могут свободно передвигаться — это ночью в закрытой камере. Соня посмотрела на Гошу. За несколько дней работы у печи молодой инженер довольно сильно изменился и не в лучшую сторону. Кожа на лице покраснела и стала шелушиться, глаза лихорадочно блестели. По ночам его начал мучать кашель, мешая спать обоим. После работы он обычно садился, прислонясь спиной к стене камеры и часами молчал, глядя в стену. Поначалу Соня очень удивлялась, что их не расселили, но все объяснилось очень просто — на станции не было свободных камер. Шла война. Об этом Гоше также рассказал мастер. Последний месяц южные туннели штурмовали регулярные войска соседней станции. Пока что все атаки отбивались более-менее благополучно, но все же в воздухе чувствовалась тревога, люди были угрюмы. Солдат перевели на двойные пайки и сделали это как водится за счет гражданских. Никто, естественно, не возражал, не желая лишиться языка. Любое свободомыслие на станции каралось строжайшим образом и, надо признать, дисциплина была железная.
Соня сидела у стены. Ей очень нужно было в туалет. В камере для этой цели стояло ведро в крохотном закутке у дальней стены, но Соня ужасно стеснялась Гоши и всегда терпела до последнего.
— Слушай, — сказала она. — А ведь ты — гражданин Серой коалиции. А эти ведь тоже Серые, разве нет?
Гоша не ответил. Соня и сама знала ответ. Власть на станции принадлежала секте, которая не имела никакого отношения ни к каким коалициям. Возглавлял секту некий человек со странным именем Пармений. Те редкие слухи, которые все-таки курсировали в народе, не давали полной картины. Собственно слух был всего один: якобы у этого Пармения у самого не было языка и в то же время он мог говорить, потому что был святым, которому бог даровал такую удивительную способность. Во все это слабо верилось, конечно.
Соня вздохнула, некоторое время поборолась с собой, потом встала и пошла к ведру. Гоша тактично отвернулся. Сделав свои дела, Соня подошла к нему и села рядом. Гоша молчал. Соня предпочла бы, чтоб он кричал на нее. Ощущение было настолько паршивым, что она едва сдерживалась, чтобы не заплакать.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь...
Он посмотрел на нее, и даже в темноте Соня разглядела воспалившиеся белки его глаз.
— Через неделю нам отрежут языки.
— Мы... Мы что-нибудь придумаем! Я... Прости меня, это я во всем виновата...
Слезы все-таки просочились из глаз, оставляя на грязных щеках две соленые дорожки. Гоша долго глядел на нее.
— Ты не поняла меня.
— Что?
— Через неделю нам отрежут языки, а значит лучшего случая может не представиться.
Соня ничего не поняла и вдруг ощутила его губы, прижавшиеся к ее губам. А потом все мысли исчезли, и осталась только тьма. Тьма и... свет.
***
У двери задержались почти на полчаса — надо было хорошенько осмотреться. Глазастая Соня разглядела нужную им лестницу — ржавую арматурную конструкцию, прилепившуюся рядом с кучей мусора. Гоша медлил, глядя в планшетку. Присмотревшись, Соня заметила, что руки у него слегка дрожат. Чтож, этот путь их заставляла выбирать необходимость.
— Готов?
— Д-да, кажется...
Выскользнув из дверей лаборатории, они устремились к лестнице. Соня бежала первой. До лестницы оставалось не больше 20 шагов, когда за спиной у нее раздался приглушенный вопль. Она обернулась на бегу и увидела, что Гоша двигается как-то странно, высоко подпрыгивая и стараясь ступать на землю только носками ботинок. Она поглядела вниз и — о ужас — земля под ногами шевелилась. Весь переулок был покрыт крохотными бугорками. Щура! Ковер из крохотных зубастых тварей беспокойно колыхался. Соня знала, что ночью щура пассивна и все же задержаться здесь хотя бы на несколько минут означало практически верную гибель. Соня бросилась к лестнице. Ужас казалось придал ей новых сил. Оказавшись у стены, она с разбегу подпрыгнула, ухватилась за перекладину. Инерция прыжка бросила ее на стену, дыхание на мгновение сбилось, но все же она подтянулась и полезла вверх. Гоша шел за ней по пятам. Внезапно ногу пронзила резкая боль. Соня вскрикнула и увидела, что на правом ботинке что-то копошится. Ужас и отвращение захлестнули ее с такой силой, что она чуть не выпустила из рук перекладину. Изо всех сил она заскребла вторым ботинком, и бугорок — слава богам — отвалился.
Через минуту оба оказались на крыше. Тщательно обследовав друг друга, двинулись между жестяных вентиляционных труб к нужной стене. Соня посмотрела наверх и уловила высоко в небе призрачные, едва различимые на таком расстоянии силуэты крылатых тварей. Рядом с ними во мрак уходила грязная кирпичная стена дома, покрытая темными пузырящимися наростами. Окно с выбитой рамой казалось крохотным черным провалом в ничто. Они крались вдоль стены, инстинктивно стараясь не шуметь. Добрались до окна. Гоша приблизил колпак шлемофона вплотную к сониному и сказал: "Я посмотрю, что там." Он подпрыгнул, ухватился за край подоконника, подтянулся и заглянул внутрь. Прошло несколько секунд, потом Гоша спрыгнул и доложил: "Ничего толком не видно, но лестница там есть. Давай". Он сложил руки замком. Соня осторожно поднялась, держась за стену, выпрямилась. Окно оказалось точно на уровне ее головы. Внутри чернели обшарпанные стены и торчали остатки перил вдоль узкой каменной лестницы. Соня без труда протиснулась внутрь и спрыгнула на площадку. Подошвы ботинок тут же прилипли к полу, вымазанному какой-то дрянью, и отрывались с неприятным чавкающим звуком. Соня выглянула в окно и вдруг услышала хриплый клекот. Одна из крылатых тварей, сложив крылья, стремительно неслась вниз.
— Быстрее! — крикнула она.
Гоша уже висел на подоконнике и, громко пыхтя, старался подтянуться на руках. Хлопанье крыльев раздалось совсем близко, Соня почувствовала ветер на лице. Гоша был бледен, она слышала, как он судорожно скребет ногами по стене. Соня потянула изо всех сил, и молодой инженер с грохотом рухнул на пол, а в следующее мгновение раздробленный страшным ударом кирпич брызнул осколками во все стороны. Соня попятилась. В окно просунулась длинная костистая голова, слегка повернулась, и на девушку уставился огромный бледный глаз. Гоша медленно отползал к лестнице. На первых ступеньках Соня помогла ему подняться. Тварь продолжала молча смотреть на них. Медленно пятясь, они начали спуск.
На последней ступеньке пролета Соня почувствовала, что ноги ужасно дрожат. Нужно было остановиться хотя бы на минутку. Гоша пощелкал в темноте выключателем, и на его шлемофоне вспыхнул тусклый огонек, осветивший обшарпанные зеленые стены и засыпанный штукатуркой пол. Почти все пространство крохотного пятачка занимала труба мусоропровода. Рядом было окно, закрытое тряпкой. Соня подошла к нему, дернула, и ткань мгновенно превратилась в труху, осевшую на пол облаком пыли. Снаружи была тьма. Соня вгляделась в смутные очертания улицы.
В предутреннем сумраке перед ней открылась мрачная картина: улица, заваленная двумя или тремя обрушившимися зданиями, остатки трамвайных рельс, вывороченный асфальт. Все это она уже видела. Но было в пейзаже что-то еще, что-то, отчего сердце подкатило к самому горлу. Соня застыла не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища. Вся улица двигалась. Обломки были покрыты шевелящийся маслянистой бахромой, в воздухе колебались тонкие цветные нити, от развалин тянулись клубы испарений, собиравшиеся плотной тучей метрах в десяти над землей. Взвесь крутилась и бурлила, в ее завихрениях вспыхивали тоненькие багровые молнии. "Где-то я видела что-то похожее..." — подумала Соня, а в следующую секунду все мысли вылетели из головы, потому что она увидела людей. Едва заметные на таком расстоянии, 8 или 10 человек, лиц не разглядеть, все одеты в странные лохмотья. И все неподвижны. Стоят по щиколотку в какой-то жиже и туман, обтекая их тела, поднимается вверх. Она пихнула Гошу локтем и молча указала на людей. Молодой инженер, уже некоторое время смотревший в ту сторону, с усилием отвел глаза. "Надо идти дальше" — сказал он. Соня поразилась нездешности его голоса и вдруг сама почувствовала странное оцепенение, волной прокатившееся по телу. В этот момент оконное стекло вздрогнуло, туман засветился ярче, и к небу всплыл большой черный клуб. Послышался громкий треск, и клуб разорвала багровая молния. Красная паутина с грохотом разрасталась над улицей. Багровые искры вспыхивали, вычерчивая сложный узор, линии свивались в спирали, и вдруг Гоша рядом с ней громко вздохнул, а в следующую секунду паутина лопнула с оглушительным хлопком. На улицу пала тьма, и Соня заставила себя отвернуться.
— Ни при каких обстоятельствах я не выйду на эту улицу. Уж лучше остаться здесь.
Гоша отозвался не сразу.
— Фракталы, — пробормотал он. — Это было какое-то выражение, функция... А знаешь, там среди этих людей я видел... Впрочем, не важно. Дом торцевой, возможно выход ведет куда-то в переулок. Мы должны попробовать.
Они продолжили спуск. Лестница оказалась в порядке, а того света, который выдавал гошин шлемофон, вполне хватало, чтобы не спотыкаться. На первом этаже царило запустение. Двери в квартиры были выломаны, на полу валялись ржавые батареи и покореженные трубы. Повинуясь внезапному импульсу, Соня вошла в одну из квартир. Это была тесная двушка с низкими потолками и обшарпанными стенами. Все поверхности были покрыты удивительно густым слоем пыли. На столике в прихожей лежала фотография в треснувшей рамке. Соня подняла ее и увидела девочку лет 5 со спутанными льняными волосами и обиженно оттопыренной губой. Соня рассмотрела фотографию, а потом машинально сунула ее в сумку на поясе и прошла в другую комнату. Здесь тоже царило запустение. Гоша, вошедший вслед за ней, вдруг спросил:
— Ты помнишь, где мы находимся?
— Что?
Гоша быстро подошел к ней.
— Понимаешь, у меня только что было такое ощущение, похоже на дежавю или не знаю что... Как-будто мы на самом деле... С этим местом что-то не так...
— Что? Гош, я не понимаю.
— Ты подумай, что мы сейчас с тобой видели? А ведь это всего в нескольких метрах отсюда! А здесь что? Пыль. Как будто здесь никого не было много лет... Слушай, это плохо... Это очень плохо...
Соня положила руки ему на плечи и легонько встряхнула.
— Спокойно! Я здесь. Посмотри на меня. Посмотри на меня!
Гоша вдруг обмяк. Соня усадила его на табуретку. Пыль, которую они подняли, медленно плыла в тусклом свете фонарика. Надо было идти дальше, но все силы как-то вдруг иссякли. Соня тоже присела, тяжело оперлась руками о грязный стол. Так они и уснули.
***
Она проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. На секунду вспыхнул и тут же угас панический страх, вместо него появилось какое-то странное новое ощущение, для которого у Сони не было определения. Она медленно подняла голову, вспоминая, где находится и что, собственно, произошло.
В комнате стоял полумрак, зыбкие очертания мебели почему-то казались знакомыми, хотя рассмотреть что-либо определенное было трудновато. Она сидела у стола, застеленного старой замусоленной клеенкой с выцветшим рисунком, на столе стоял большой заварочный чайник, три чашки и маленькое блюдце. Соня могла поклясться, что ничего этого на столе не было, когда она входила в квартиру. У окна в углу стояло большое плетеное кресло-качалка, а в кресле кто-то сидел. Соня присмотрелась и разглядела худого маленького старичка. Ссохшаяся кожа и ввалившиеся щеки, прикрытые серебристой бородкой. Старик задумчиво смотрел в окно. Соня замерла, разглядывая его. Старичок качнулся в кресле и произнес:
— Совсем не такой, каким ты его запомнила, так ведь?
Соня поняла, что обращаются к ней, но не поняла вопроса, и старик тут же пояснил:
— Мир, девочка, я говорил про мир. Как по-твоему, старый мир исчез или остался?
Соня молчала, старик терпеливо ждал. "Что я тут делаю, — лихорадочно думала она. — Откуда взялся этот старик и что ему нужно от меня?" Неожиданно Соня услышала собственный голос:
— Старого мира больше нет.
Старик покивал головой и спросил:
— А какой же тогда есть?
— Новый. — сказала Соня.
Старик скрипуче рассмеялся.
— Как же он может быть новым, девочка? Эдак и старые дырявые калоши за обновку сойдут.
Соня чуть подумала.
— Ну, значит просто другой.
— Другой? А что в нем другого?
— То есть как, что? Все!
— Ну как же все, девочка? Ведь он объяснял тебе и даже показывал. Неужели ты так ничего и не поняла?
— Вы про кого? Вы про Алхимика говорите?
Старик молча поманил ее пальцем. Соня подошла, взглянула в окно. В утреннем свете перед ней раскинулся дворик, окруженный липами. Автомобили, детская площадка, гаражи — обычный московский дворик. На площадке было несколько детей, а неподалеку на скамеечке сидели мамаши, степенно переговариваясь и время от времени поглядывая на качели, у которых выстроилась гудящая очередь. "Наверное, я все еще сплю, — подумала Соня. — Этот двор...".
— Вы знали Алхимика? — спросила она.
— Какая глупая кличка, — сказал старик. — Впрочем, это несущественно. Когда приходит человек, которому не все равно, остальное всегда несущественно. Он меняет нескольких, они меняют еще нескольких, а потом оглянуться не успеешь, как изменилось все. Ты должна была бы понять, ведь это очень известная история.
Соня почти ничего не поняла, но внутри вдруг стало нарастать чувство ни с чем не сравнимой особой какой-то торжественности момента, хотя старик говорил без всякого пафоса, даже как-будто слегка скучающим голосом. Он замолчал, а Соня мучительно раздумывала над вопросом, который необходимо было задать. Шестым чувством она понимала, что от ответа на этот вопрос может зависеть очень многое. Но старик вновь заговорил:
— Знаешь ли ты, что значат слова "сотворен по образу и подобию"?
Соня покачала головой.
— Они означают, что мир отражается в человеке точно также, как и в Боге. Только человек — зеркало меньших размеров. И подобно Богу человек создает, разделяя. Разделяя небо и твердь, свет и тьму. Очень тонка грань между осознанием и верой, между свободой и предопределенностью. Без человека они слились бы в одно. Чему следовать? К чему стремиться? Решаешь ты или решат за тебя? И кто решил, что тебе следует жить в том мире, в котором ты живешь?
— Не знаю. Разве кто-то может это решить? Разве не могло это произойти случайно? И какое мне дело до того, кто так решил, если все равно ничего нельзя изменить? Того мира все равно никогда уже больше не будет. А у меня никогда не будет того ощущения, которое он создавал одним своим присутствием. Ощущения, что я там, где должна быть. Ощущения, словно я — дома.
Старик глядел на нее, прищурившись. Долго не было слышно ни звука, а потом он сказал:
— Ты дома, девочка. Разве ты и этого не заметила?
Глава 7
И человек питает (смущен тождеством
Со всем живым) зависть к звериному роду:
За что людям – сознанье своего ничтожества,
А зверям – великая сила природы!
И биологии наглое торжество
Оскорбляет разумное существо.
Дмитрий Воронцов проснулся от ощущения, что в лицо ему светит яркое утреннее солнце. Когда он открыл глаза, никакого солнца, конечно, не оказалось — в душной палатке было темно, только чуть светились линии швов, покрытых раствором фосфора. Было рано, около половины седьмого утра. Воронцов — которого на станции все звали Фаустом или просто ботаником — чувствовал время кожей. И не только время суток, но и время года, была у него такая особенность. Бреясь, Фауст вспоминал распорядок наступающего дня: сперва к сталкерам в распределитель, потом можно немного поработать, часиков до двух, потом плановая проверка фильтров секторальных источников, которую дольше откладывать невозможно, потом заседание малого совета, на которое надо будет обязательно пойти, потому что уже окончательно ясно, что большой совет погряз в бюрократии, взяточничестве, кумовстве и ни на что не годен.
У распределителя шли последние приготовления к дневной вылазке. Угрюмые сталкеры бродили вокруг бочек с кострами, подгоняли снаряжение, курили.
— Эй, Фауст! Как погодка наверху? — окликнуло его сразу несколько голосов.
— Солнце. Есть что-нибудь для меня?
— Было вроде, у Папаши посмотри. А точно солнце? А то понимаешь, что-то поляризатор барахлит, сволочь... — Сталкер постучал здоровенным кулаком по шлему.
Воронцов пожал плечами и откинул полог. Внутри было жарко, пахло куревом, мужским потом и свиным маслом. Здоровенный бородатый Папаша, голый по пояс, с густо заросшими плечами возился под поднятым кожухом генератора.
— Это ты? — Папаша шумно отдувался, погромыхивая чем-то внутри машины. — Там под стойкой слева, я отложил. По адресам похоже ничего не было, но ты сам посмотри.
Воронцов кивнул, прошел вглубь палатки, взял со стойки толстую кожаную тетрадь, открыл ее и нашел записи за вчерашний день. Здесь было около десятка адресов, записанных разными почерками и пронумерованных аккуратными цифрами, проставленными заранее его собственной рукой.
— В свертке это что, с Головановского?
— Скорее всего. — Внутри всклокоченной бороды, появившейся над генератором, сверкнула ухмылка, — Но ты сильно-то не обнадеживайся, там вроде как опять перепутали упаковки.
— Что?! Да как же их можно перепутать? Я же тыщу раз говорил: красная! Не синяя, не зеленая! Красная, мать вашу...
— Слушай, — Папаша вдруг стал серьезным. — У меня в сан-блоке Журавль лежит. Что-то ему, понимаешь, вступило на обратном пути, ребята его почти километр на себе тащили. Посмотришь?
Фауст вздохнул, медленно сосчитал до десяти. Журавль... Тридцатилетний сталкер, которому он строго-настрого запретил ходки еще полгода назад и который, не смотря ни на какие запреты, продолжал ходить как ни в чем не бывало. "Все они такие, — подумал Фауст, — Приходят, жалуются, смотрят на тебя пустым взглядом... Они не хотят слов, не хотят диагноза... Зачем они приходят? Поверхность не отпускает от себя никогда. Я знаю это лучше, чем другие и все равно не могу понять."
Положив тетрадь, Фауст прошел в сан-блок. Здесь было чисто, резкий запах антирада пропитывал все вокруг. Журавль лежал на низкой койке, запрокинув голову и выставив кадыкастую шею. Фауст знал, что с ним, понял по выражению лица Папаши, еще до того, как тот сказал, в чем дело. Ребята могли бы бросить его там и, пожалуй, оказали бы ему услугу.
Журавль открыл глаза. Удивительно чистые, почти прозрачные. На щеке у него застыла слюна.
— Фауст, ты? Как погодка наверху?
— Здравствуй, Журавль.
Фауст подошел к кровати. Лоб Журавля был покрыт испариной, но серое лицо было спокойным и даже умиротворенным. Сухие обложенные губы слегка подрагивали.
— Смотри, вон там справа на тумбочке... Это я вчера нашел. Здорово, правда?
Фауст поднял со стола маленький блестящий предмет. Это была зажигалка. Обычная бензиновая зажигалка с монограммой на боку, с отполированными за годы использования краями. Он машинально крутанул колесико, и зажигалка неожиданно вспыхнула.
— Ребята заправили, — радостно пробормотал Журавль. — Это ж талисман мой теперь, мы ведь домой шли, когда я ее прямо посреди улицы увидел. А что по дороге домой найдешь, то тебя и потом к дому выведет, сам знаешь.
Фауст кивнул.
— Подхожу к ней, наклоняюсь, а потом чувствую — все, не разогнуться. Будто жила какая-то внутри лопнула. Но зажигалку-то я не бросил, конечно. Это ведь не просто так находка...
Глаза Журавля медленно закатились под верхние веки, губы дрожали все сильнее. Фауст стоял молча, в голове не было совершенно никаких мыслей. Журавль вдруг открыл глаза и отчетливо произнес: "Дай!", и Фауст поспешно вложил зажигалку в серую ладонь. Пальцы с обломанными ногтями сжались и застыли, белея костяшками.
Фауст развернулся и пошел к выходу. Теперь ясно, почему ребята притащили его обратно, хотя это не имеет никакого значения. Он откинул полог и внезапно услышал в отдалении выстрел. Папаша по-прежнему стоял рядом с генератором, но смотрел при этом на дверь. Прошло несколько секунд и снова выстрел, один, второй и вдруг тишина исчезла. Застучали автоматы, закричали люди, а потом все покрыл высокий протяжный вопль. Папаша бросился к двери, споткнулся, встал, сорвал со стены короткоствольный автомат и рванулся к пологу. Фауст — за ним.
Снаружи шел бой. Сумрака больше не было, мглу разрезали мощные лучи прожекторов. У самой палатки лежало окровавленное тело с неестественно вывернутой рукой. Сталкеры залегли за бочками, отстреливаясь в направлении прожекторов. Однако силы явно были неравны: судя по звуку, нападающие были вооружены ручными пулеметами. Фауст видел, как ткнулся головой в пол сталкер с барахлящим поляризатором. Из пробитой бочки потекла горящая жижа, заливая голову и плечи убитого. Папаша опрометью бросился вокруг палатки, однако через мгновение вернулся, бешено жестикулируя.
— Что там?
— Надо уходить, — Папаша наклонился, поднял автомат, сунул Фаусту. — Давай за мной, ботаник! Это вторжение, понял? Пленных не берут...
— Вторжение? Но я не вижу смысла...
— Заткнись! Уходим к станции.
Пригибаясь, они двинулись прочь от бочек, пока не уперлись в стену. База располагалась на участке запасных путей, проходивших в нескольких десятках метров от станции. Судя по всему, нападавшие были хорошо осведомлены и не пожелали оставлять сталкеров в тылу.
Повсюду грохотало, а из стены то и дело били фонтаны раздробленного кирпича. Здесь были люди. Они прятались за толстыми каменными сваями, поддерживавшими свод в этой части помещения, над которой — Фауст это знал — проходит ручей — один из главных станционных источников. Высокая арка открывала проход к шлюзу, через который можно было попасть в предстанционные помещения. Широкий коридор под аркой несколько метров шел прямо, а дальше был мост, перекинутый через рельсовую дорогу, по которой на базу доставляли снаряжение и инструменты.
Папаша сунулся к арке, но сталкер в глухом шлеме предостерегающее крикнул.
— Что? — не расслышал Фауст.
— На погрузке засели, — прокричал сталкер. — Не пройти по мосту! Там пулеметы!
Фауст сообразил, что враги, видимо, захватили платформу погрузки. Она была метрах в 30 от моста. Десятки пустых вагонеток и цепи блочных кранов были идеальным укрытием, а на мосту, как назло, вместо перил лишь крохотный поребрик, за которым не проползешь, не спрячешься. Оставался единственный проход — через бывшие офисные помещения, но для этого надо было выйти из-под защиты свай и идти прямо туда, откуда били прожектора и пулеметы нападавших. Они были в ловушке. Папаша выглянул за угол арки, и тут же с той стороны ударил пулемет. Папаша, изрыгая проклятия, выставил свой автомат и дал несколько коротких очередей вслепую.
— Надо прорываться! — крикнул он.
— Под пулеметами? Ты соображаешь, что говоришь?!
— Здесь мы окружены, болван! Это всего лишь вопрос времени, пока нас перебьют. Предлагаю вот что. Дымовые шашки есть? Кидаем, пропускаем первый шквал, им стволы все равно остужать надо. Потом цепью перебегаем. Кого-то конечно зацепит, но кто-то может и прорвется.
— А дальше? — сталкер стащил шлем, обнажив обширную лысину и вислые седые усы. — На выходе из перегона точно будут ждать. Думаю, что там заварушка уже вовсю идет.
— Может идет, а может внутреннее кольцо держится. В любом случае прорываться надо, а то поляжем тут все!
Сталкеры угрюмо переглядывались, но возразить явно было нечего. Быстро выстроились в цепь, приготовили шашки. Папаша обвел всех взглядом.
— Ну что, с божьей помощью?
— Давай! — вислоусый смахнул пот и вновь напялил шлем.
Папаша поднял шашку, но стоявший рядом Фауст внезапно перехватил его руку.
— Подожди секунду. Есть одна идея, пусти-ка меня.
Растерявшийся Папаша посторонился. Фауст коротко выглянул и тут же спрятался обратно. Запасные вагонетки скинули на рельсы и перевернули. Стволы двух или трех пулеметов хищно торчали из укрытия. Однако пулеметы его не слишком интересовали. Вдоль рельс тоже были сваи, уходящие в перекрытия свода. Фауст прикинул расстояние и решился.
— В палатке есть динамит, — сказал он, перекрикивая рокот пулеметов. — На днях должны были начать капремонт водоснабжения, потому что в резервуаре нашли здоровенные трещины. Одной шашки у ближайших от моста свай должно хватить, чтобы перекрытия рухнули.
— А нас не завалит? — Папаша опасливо покосился на потолок.
— Скорее всего нет. Резервуар идет в стороне от моста, там самое уязвимое место. Арка держит свод значительно лучше, она должна выстоять, я уверен. Ну, почти.
— Что-то мне это не нравится, — глухо начал один из сталкеров.
Но Фауст уже двинулся к палатке.
— Мне нужно двое добровольцев, — бросил он на ходу. — Надо предупредить тех, кто залег у сан-блока.
— Я пойду, — Папаша шагнул вперед. — Зачем двое?
— Журавль, — сказал Фауст. — Я совсем про него забыл...
Вызвался вислоусый. Втроем они быстро достигли палатки. Папаша пошел в обход, свистом созывая выживших. Фауст нырнул в палатку и побежал в сан-блок. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что Журавля с собой тащить уже не за чем. На мгновение Фауст даже почувствовал облегчение, но тут же устыдился и торопливо вышел.
Динамит нашелся в одном из ящиков со снаряжением, доставленным этим утром. Фауст взял несколько шашек, потом быстро осмотрелся, сорвал тряпку, укрывавшую полки с какими-то банками. В углу стояла бочка со свиным жиром для технических нужд. Фауст окунул туда тряпку и заткнул ей огромный деревянный стеллаж в центре палатки. Подумав, опрокинул всю бочку. Содержимое потекло по полу, жирно блестя и распространяя сильный запах. Фауст похлопал по карманам и сообразил, что у него нет огня. Несколько секунд он размышлял, стоя посреди комнаты, потом решительно прошел в сан-блок и подошел к Журавлю. Зажигалка так и была зажата у него в руке. Фауст наклонился.
— Пускай она ведет тебя к новому дому, Журавль. — сказал он, разжимая уже начавшие коченеть пальцы.
***
Соня проснулась рано. Привычка, воспитанная жестким распорядком Серой станции, имела все шансы сохраниться надолго. Если рабы продолжали спать, пока конвой, гремя ключами, открывал дверь, — их били.
Гоша уже не спал. Он лежал на боку и смотрел на нее из-под полуопущенных век, спокойно, но пристально, словно впитывая ее взглядом. Взгляд смущал, и Соня села, разминая суставы, затекшие от холода и жесткой подстилки.
Каждое утро начиналось с одного и того же разговора. Соня громко недоумевала, почему рабов нельзя содержать в более приличных условиях, памятуя об их ограниченном количестве и о том, что новых взять особо неоткуда, а эффективность труда могла бы существенно возрасти, будь в камере вода и удобные кровати. Гоша выражался в том смысле, что все это слишком способствует свободомыслию, а любой рабовладельческий строй держится в первую очередь на страхе и подчеркнутом социальном неравенстве. Дальше Соня начинала рассказывать, что бы она сейчас с удовольствием съела на завтрак, а Гоша затыкал уши и требовал прекратить измывательства. Этот разговор был своеобразным ритуалом, сохранявшим иллюзию нормальной жизни.
За разговором прошло немного времени. Вот-вот за ними должны были прийти, но в коридоре пока было тихо, и узники волей-неволей прислушивались к тому, что происходит за пределами камеры и старались сказать побольше, потому что впереди был день сплошного молчания, изнуряющей работы и страха. Про то, что их ожидало, они говорили только по вечерам, когда впереди была долгая жаркая ночь, когда между ними не было границ и преград, почему-то всякий раз заново выраставших утром.
Но вдруг Гоша сказал:
— Не знаю, чувствуешь ли ты это, но почему-то у меня в голове такая странная уверенность, что... Не знаю даже, как описать... В общем, что все будет хорошо. Глупость, да? Мы в плену, без оружия. Да даже если б оно и было, я пользоваться им толком не умею... И все же такое ощущение, про которое есть эдакая внутренняя уверенность.
— Я бы тоже не отказалась от такого, — Соня слабо улыбнулась.
— Понимаешь, я думаю, может это оттого, что мы все-таки оба были с ним... И оба были его учениками, пусть и недолго совсем. Я сначала от этого отбивался, потому что ты и он, у меня в голове все ужасно перепуталось. Ну, это поначалу, еще когда он ту историю рассказывал в таверне. А вот уже потом, когда шли на Лихоборы в темноте, помнишь?
— Помню.
— У меня, как и в таверне, был как бы сон. Только это был совсем другой сон. Он как бы был про меня, но про меня со стороны и знаешь...
— Гоша!
— Что?
— Мне кажется, не стоит это обсуждать тут. То, что было, это было для тебя и только для тебя.
Гоша послушно замолчал. Некоторое время прошло в томительном ожидании. Потом Соня сказала:
— Странно, они должны были бы прийти уже полчаса назад минимум.
— Может сегодня какой-нибудь праздник или... Или это из-за того, что мы, что нам...
Он не договорил, потому что за дверью внезапно раздался звук. По коридору бежал человек. Кирзовые сапоги на два размера больше, чем нужно вроде бы указывали на охранника, однако бежал он уж больно резво. Скоро к топоту сапог добавился еще один звук, резкий, шелестящий. Что-то пронеслось мимо двери, и охранник вдруг коротко взвыл, после чего послышалась невнятная возня, и топот возобновился, но уже за поворотом коридора. Он медленно стихал в отдалении. Узники сидели тихо, вслушиваясь во вновь наступившую тишину, и дождались — глухой удар пронесся по коридору, отражаясь от стен.
Узники переглянулись, после чего Соня подошла к двери и попыталась разглядеть хоть что-нибудь через неплотно пригнанные доски. В коридоре было темно, здесь не было ламп. Охранники всегда приходили с фонарями или даже факелами. Однако сейчас Соне показалось, что глаз улавливает слабое свечение где-то далеко справа, хотя понять, что это такое, она не могла. Соня ухватилась за ручку, дернула изо всей силы, напрасно. Дверь не поддалась. Соня почувствовала злость, но вдруг вспомнила, о чем говорил Гоша. Воспоминание накатило неожиданно и было таким отчетливым, словно она вновь оказалась там, в этом чудесном ни на что не похожем сне. Кажется это длилось всего только одно мгновение, а потом раздался громкий звенящий треск, она потеряла равновесие и ударилась о дверь.
Ручка замка обломилась, и Соня вдруг почувствовала волны ледяной дрожи, идущие от стены. Ошеломленный Гоша подошел, помог подняться, а потом легонько толкнул дверь, и та с тихим скрипом отворилась.
— Невероятно, — прошептал он. — Что ты сделала?
Соня не ответила. Теперь, когда дверь открылась, она вдруг почувствовала страх. Однако продолжать сидеть в камере и ждать, пока ситуация прояснится сама, казалось совсем глупым, и Соня потихоньку высунулась и оглядела коридор. Справа, у самого поворота она обнаружила источник света, который заметила, глядя сквозь доски двери. Это был факел, который, видимо, потерял охранник, убегающий от странного свистящего звука. Только вот что это был за звук? Соня подошла к факелу и подняла его. На мгновение ей показалось, что на километры вокруг нет, кроме них с Гошей, ни единой живой души. Огромный подземный комплекс был тих, только где-то вдалеке стучал метроном капающей воды, да гулял едва ощутимый сквозняк. Двери других камер в свете факела казались древними и не понятно было, есть ли внутри обитатели или быть может все они умерли уже много лет назад?
Соня зябко поежилась. Гоша напряженно вглядывался во мрак коридора. Надо было идти вперед навстречу неизвестности, выбираться с этой станции. А потом? Впрочем, это не так важно. Важно сохранить Путь, не сбиться, идти так, как шел бы он.
Они двинулись по коридору в том же направлении, в котором двигался охранник. Обычно рабов вели в другую сторону — туда, где был спуск в мастерские, проходящий по длинной лестнице, выдолбленной явно уже после Катастрофы. В мастерские можно было попасть и с платформы, но Соня отказалась от этого пути сразу, не раздумывая.
Коридор повернул и сразу стал слышен гул. Где-то далеко впереди зазвучали столь знакомые звуки выстрелов. На станции явно происходило что-то странное. Неужели бунт? Или может вторжение каких-то тварей из перегонов? По мере продвижения вглубь, звуки становились все явственнее. Они прошли наверное метров пятьдесят, когда в свете факела показался конец коридора, закрытый огромной дверью. На полу у двери что-то лежало. Соня подняла факел повыше и вздрогнула. То, что она поначалу приняла за кучу тряпья было охранником, вернее тем, что от него осталось. Страшный удар практически переломил человека пополам: разорванный живот и грудная клетка, из которой торчали обломки ребер, представляли чудовищное месиво. На полированном пластике двери осталось огромное кровавое пятно, ошметки внутренностей покрывали все вокруг. Этот человек в самом буквальном смысле оказался между молотом и наковальней, и если в роли наковальни выступила дверь, то в роли молота — то, что лежало рядом, впечатавшись в камень наличников, осколки которого валялись тут же. Существо было около метра в высоту и почти вдвое длиннее. Со всех сторон его покрывал панцирь с глубоким коричнево-желтым отливом. У основания панциря виднелись толстые, покрытые щетиной лапы. Спереди же существо рассмотреть было невозможно — от страшного удара панцирь раскололся, и все вокруг было залито густой бледной жидкостью. Гоша обогнул Соню и осторожно приблизился, осмотрел существо, потом дверь и удивленно присвистнул.
— Гляди, трещина!
— Где?
— Да вот же, в двери. Знаешь, что это за материал? Теперь понятно, почему мы ничего не слышали из камеры. Она почти не пропускает звук. А чтобы расколоть ее требуется удар невероятной силы. Что же это за тварь такая?
— Меня больше интересует, как мы тут пройдем.
— А ты уверена? На той стороне, кажется, жарко.
Гоша был прав. За дверью, вне всяких сомнений, шел бой.
— Может вернемся и попробуем уйти через мастерские? — Предложил молодой инженер.
— Нет, — Соня не знала, откуда у нее такая уверенность, но поворачивать было нельзя. — Мы должны пройти здесь.
Гоша пожал плечами, потом подошел и взял у нее факел. Некоторое время он пристально осматривал дверь, потом решительно направился к мертвому охраннику, наклонился, а когда выпрямился, в руке у него был ключ.
— Он не успел им воспользоваться. А мы возможно не успеем пожалеть, что сделали это. Ну что, открываю?
Соня кивнула. Гоша пошарил у двери, с коротким щелчком загнал ключ в скважину, повернул. Стоило тяжелой створке приоткрыться, как в коридор ворвался грохот. Выглянув вслед за Гошей, Соня убедилась, что дверь ведет прямо на рельсы, почти у самого начала перегона. Пол был засыпан огромным количеством мешков с песком, разбросанных как попало. Это могло означать только одно: заградительные баррикады прорваны, а значит — вторжение. Из перегона ярко били прожектора — типичный прием при штурме, не позволявший обороняющимся стрелять прицельно. Серые еще держали станцию, но Соня понимала: если нападавшие закрепятся на выходе из перегона — значит дело решенное. Впрочем, пока закреплению мешала вторая баррикада, из-за которой по нападавшим били пулеметы.
Свет прожекторов на мгновение закрыла стремительная тень, а затем на глазах изумленных наблюдателей из перегона вылетело существо как две капли воды похожее на то, которое валялось у двери. Оно неслось на огромной скорости прямо на баррикаду, и пули, по-видимому, не причиняли ему ни малейшего вреда. Раздался тяжкий удар, мешки с песком полетели в разные стороны, а бросившихся врассыпную людей тут же скосили автоматы. Не ушел ни один. Серые поспешно отступали вглубь станции. Из перегона показались нападавшие владельцы удивительных бронебойных жуков. Люди были закованы в необычные полупрозрачные скафандры и глухие шлемы. Соню и Гошу мгновенно заметили, автоматы тут же развернулись на новую цель. Глухой голос из-за шлема грубо скомандовал спуститься, и они послушно сошли на рельсы. С минуту их рассматривали, потом тот же голос равнодушно вынес приговор: "Ликвидировать."
***
Бросая шашку, Фауст не был уверен в успехе. Все-таки даже мощный взрыв работает как задумано только при правильном расчете расположения заряда, а взрыв в открытом пространстве вообще имеет минимальную эффективность. И тем не менее, результат превзошел все ожидания: шашка разбросала вагонетки, стоявшие рядом, разворотила рельсы и почти перебила одну из свай. Несмотря на заткнутые уши, все на мгновение оглохли и потому пропустили скрежет, с которым по потолку побежала трещина. Зато грохот обрушения слышали все — и свои, и чужие. Громадный пласт бетона, камня и грязи поднял вторую волну пыли, клубами хлынувшей в проход, а вслед за пылью ударила вода. Дыра продолжала расширяться, и Фауст уже решил, что дело плохо — водопад в шахте все увеличивался и увеличивался. Однако нападавшим определенно было хуже: поток добрался до них в считанные мгновения и никакой возможности спастись от него не было.
— Пора! — Папаша первым бросился через мост.
Вода уже захлестывала низкие перильца, но в целом проход уцелел. Фауст сосчитал выживших, оказалось всего семь человек. На базе работало около двадцати и особых сомнений относительно судьбы остальных у него не было.
Перебежали на ту сторону без всяких происшествий. Вымокшие сталкеры отряхивались, проверяли снаряжение. Фауст оглянулся и увидел сквозь завесу воды и пыли пляшущие на огромных сваях багровые отсветы пожара. А потом отсветы на мгновение стали белыми, пол ощутимо дрогнул и в уши со страшной силой ударила звуковая волна. С потолка посыпалась пыль, а сталкеры присели от неожиданности. "Все-таки приятно, — подумал Фауст, кашляя и сплевывая пыль. — Приятно внести корректировки в безупречный план противника."
Вошли в коридор, который, петляя, повел их к станции. Рокот воды не позволял услышать, что происходит впереди, но оглянувшись на лица попутчиков, Фауст не увидел и следа страха. Эти люди повидали на своем веку слишком много такого, по сравнению с чем маленькая станционная заварушка могла показаться детской забавой. Они были собраны и готовы к выполнению работы, а значит — к смерти. Фаусту тоже не было страшно. Он думал. Атака пришла с юга. Никакой логики в том, чтобы позволить зажать себя между все еще сильным севером и Ганзой не было, а предполагать, что сама Ганза предприняла поход против старых союзников рассудок просто отказывался. Зачем? Территории? Хилые ресурсные базы? Нет, это просто смешно. Единственная возможность крылась в неясных политических мотивах, о которых Фауст не имел и не хотел иметь ни малейшего представления. Но про это конечно знал Семеныч. Фауст надеялся, что начальнику станции если не известно, откуда пришла угроза, то, по крайней мере, известно, на какие рычаги надо давить теперь. Если повезет, то Семеныч уже сейчас ведет людей на Сокол. Там нет регулярных войск, значит можно будет продержаться какое-то время и спокойно обдумать ситуацию.
Коридор сделал последний поворот и раздался в стороны, открывая шлюзовой зал. Отсюда можно было выйти в перегон, где скорее всего либо продолжается бой, либо все уже закончилось и тогда единственное, что они смогут сделать, это присоединиться к погибшим сотоварищам.
Папаша построил всех в шеренгу и придирчиво осмотрел команду. Семь человек, четыре автомата, несколько стареньких ПМов и ножи. Защита есть только у двоих сталкеров, которым сегодня посчастливилось избежать ходки на поверхность. Не бог весть какая боевая сила, но загнанный волк, как известно, опаснее любого другого.
Проход шел через люк, закрывающийся массивной стальной крышкой с вентилем. Под ним была узкая лестница, так что при желании в этом зале можно было бы довольно долго обороняться. Впрочем, каждый в отряде понимал, что смерть от обезвоживания куда хуже, чем смерть от пули, и никто даже не заикнулся о том, чтобы остаться.
Папаша открыл люк и осторожно посветил вниз. Через минуту Воронцов уже спускался по лестнице, стараясь не наступить на голову идущему перед ним сталкеру. Внизу было темно, в крохотной каморке люди помещались с трудом. Теперь от перегона их отделяла последняя дверь, и все старательно задерживали дыхание, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. А за дверью — удивительное дело — не было слышно ни выстрелов, ни окриков. Между тем, слух улавливал какой-то странный шорох, словно по рельсам тащили туго набитые мешки и еще время от времени был слышен сухой треск, какой могли бы издавать гигантские четки. Воронцов сразу представил себе огромного монаха, одиноко сидящего посреди перегона и задумчиво постукивающего этими четками.
Папаша по очереди осветил лица собравшихся, и каждый, на кого падал луч света, кивал, подтверждая готовность.
— Умереть на родной станции — редкая удача для любого сталкера, — подитожил Папаша и распахнул дверь. Отряд ринулся в перегон. Сигнальные лампы горели в четверть накала, словно сейчас была ночь, в неярком свете были видны только смутные контуры тоннеля. И все же то, что они увидели, оказалось настолько неожиданным, что даже видавшие виды сталкеры на мгновение растерялись.
Уходящий в сторону Ганзы тоннель был темен и, вроде бы, пуст, хотя большую часть обзора закрывала здоровенная дрезина, оборудованная генератором и огромным прожектором, покрытым пуленепробиваемой сеткой. Ничего интересного в дрезине не было — их применяли при штурме повсюду в метро. Зато с другой стороны, на коротком отрезке перегона, ведущего к станции, расположилось целое стадо удивительных существ. Больше всего они напоминали огромных улиток, покрытых темными глянцевито поблескивающими панцирями. Их было около десятка, не меньше, и казалось, что в перегоне прямо из пола выросли диковинные грибы.
На шум из-за дрезины выскочили двое охранников, одетых в странные полупрозрачные скафандры и глухие шлемы. Увидев выбегающих буквально из стены сталкеров, они попытались оказать сопротивление, но тут же были сметены.
— Если дрезина здесь, значит станция захвачена... — Выдохнул Папаша.
— Поглядите-ка туда! Кажется, они нервничают.
Все повернулись в сторону выхода из тоннеля. Существа похожие на улиток действительно стали двигаться резче, глухой перестук панцирей гулял под сводами. У входа в перегон замерцали фонари, послышались крики людей. Было ясно, что противник сейчас сориентируется и их зажмут в клещи, потому что позади остался отряд, штурмовавший базу сталкеров, которому после взрыва у моста, придется идти в обход. Времени было в обрез. В голове у Фауста неожиданно щелкнуло.
— Свет! — Крикнул он, — Надо включить свет!
Папаша понял сходу, подскочил к дрезине, запрыгнул на подножку и рванул тумблер. Разогретая лампа вспыхнула мгновенно, заставив зажмуриться всех, кто оказался на пути. Но дальше произошло нечто странное. Спокойные и неторопливые улитки неожиданно встрепенулись, в туннеле оглушительно застрекотало, а потом стадо внезапно сорвалось в бешеный галоп. При явно немалом весе эти существа двигались с невероятным проворством. Люди, толпившиеся у входа, попятились к станции, но было уже поздно. Словно морской прибой обрушил всю свою ярость на прибрежные скалы, стадо мгновенно смяло маленькие фигурки и ворвалось на станцию. Папаша, бешено вращая глазами, кричал что-то неразборчивое, потом несколько раз выстрелил в воздух. Фауст понял первым.
— Скорее на дрезину! Они бегут от света!
Отряд мгновенно облепил конструкцию, сделав ее похожей на кусок мяса, оставленный в муравейнике. Четырнадцать рук схватились за рычаг и рванули его с такой силой, что дрезина жалобно заскрежетала. Скорость была не очень велика, но на стороне сталкеров был эффект неожиданности.
Бой за Аэропорт уже закончился. Среди сорванных палаток лежали трупы людей, в основном — станционных охранников. Фауст старался не смотреть на них, чтобы не узнавать знакомых. Таинственные захватчики в своих странных доспехах подняли крик, как только дрезина выехала из-под свода тоннеля. Их было не так много, хотя сквозь решетки потолка Фауст заметил, что большая часть на втором этаже, видимо, осматривает ратушу, грабит архивы и арсенал. Здесь тоже горел ночной свет, что, впрочем, было сталкерам только на руку — врагам сложнее целиться. А выстрелы не заставили себя ждать. Борта дрезины не могли считаться надежной защитой, только на передке был укреплен щиток, защищающий пассажиров от лобовой атаки. Один из сталкеров коротко дернулся и повалился на рельсы, разбрызгивая кровь. Папаша, рыча и изрыгая чудовищные проклятия, орудовал рычагом, который в его медвежьих лапах казался хрупкой тростинкой. Сталкеры пытались отстреливаться, но в основном все внимание приходилось уделять тому, чтобы удержаться — дрезина немилосердно тряслась и ходила ходуном. Жуки уже достигли дальнего входа в перегон, дальше подгонять их не имело смысла и кто-то ухитрился на ходу повернуть прожектор, направив его на лестницу, где засело три или четыре стрелка. Это немного помогло, и отряд с удвоенной силой навалился на рычаг. Папаша вдруг охнул, его плечо стало стремительно набухать кровью, однако он не прекращал работы. До тоннеля оставалось всего несколько метров, и в голове Фауста шевельнулась безумная надежда, но в этот момент дрезина вдруг подпрыгнула, накренилась и встала как вкопанная. Сталкеры полетели на рельсы. Фауст упал, ударившись головой и плечом о край платформы. Боль на мгновение ослепила. Кашляя и отплевываясь, он приподнялся и пополз к тоннелю. Черный провал звал к себе, манил. "Там можно будет отдохнуть, — думал Фауст. — Там можно будет лечь, закрыть глаза и наконец-то отдохнуть... отдохнуть..."
***
Эти несколько секунд Соня запомнила на всю жизнь. "Ликвидировать" — это звучало так просто и буднично, что девушка поначалу даже не поняла, что значат эти слова. Поняла, когда увидела, как солдаты поднимают автоматы, как прищуриваются их глаза за стеклами шлемов. В этих глазах не было ни злобы, ни ненависти, а только сосредоточение, необходимое для выполнения работы. Она повернула голову и увидела другие глаза: живые и бесконечно нежные. Хотела сказать несколько слов тому, с кем ее связала судьба и не могла — слова были не нужны. Их просто не хватило бы. В этом взгляде был удивительный объем смысла — вся жизнь, все желания и мечты, все страхи и надежды, все, что было и чего не было, но главное — радость. Радость, связанная с ней. Радость, с которой не могло сравниться ничто, которую не могла омрачить никакая смерть. Безбрежный океан радости, в котором все остальное становилось неважным, попросту несущественным. Исчезли автоматы, исчезла необходимость бороться, доказывать и спорить, исчезло метро и люди, а потом Соня увидела солнце. Его лучи пронизывали все ее существо, наполняли теплом и трепетом, она стала прозрачной, невесомой, она растворялась в этом потоке и невозможно было представить себе ничего более желанного и прекрасного. Несколько секунд растягивались и растягивались, пока не превратились в вечность, которая будет длиться столько, сколько она пожелает. Соня засмеялась, ей хотелось сказать, что она поняла, но это не имело никакого смысла, говорить в человеческом понимании этого слова, слабом и невыразительном, стало невозможно.
Гоша даже не взглянул на автоматчиков. Перед глазами был тот самый первый миг, когда его жизнь неожиданно и навсегда изменилась. Память снова и снова прогоняла перед ним заветную цепочку кадров: вот он сидит на каменной плите рядом с костром, держит передатчик, а внутри — липкий страх, от которого дрожат и не слушаются руки. Он пытается сосредоточиться и придумать выход из положения, а холодный высокомерный голос Красса всякий раз сводит на нет его попытки ухватиться за скользкий край надежды. Он бесконечно презирает себя за слабость, за этот страх и все равно ничего не может с ним поделать. И вдруг из-за кучи хлама выходит она, а за ней по пятам — наемник с автоматом. Походная кожаная одежда, сумка через плечо, на предплечье правой руки огромное красное пятно, спутанные светлые волосы и, наконец, — глаза. Ее глаза... Глаза, в которых нет и следа страха. Она смотрит на него равнодушно, взгляд скользит дальше, но внезапно его страх гаснет. Гаснет разом и навсегда. Вместо него вдруг приходит та решительность, которую мгновение назад он мучительно пытался в себе разбудить. Решительность, превращающаяся в необходимость, не оставляющую никакого выбора или сомнений. Он никому ничего не должен, он по-прежнему в ситуации, из которой нет выхода, но в то же время он просто принимает необходимость сделать все, чтобы спасти ее. Он счастлив, хочется смеяться от того, насколько это очевидно и просто.
И тогда, и потом он пытался понять, что же произошло. Почему эта девушка, совсем простая, обычная девчонка в одно мгновение изменила все? Вот и сейчас он думал об этом, ни на миг не заботясь о том, что жить им оставалось лишь несколько мгновений. А потом, словно откуда-то издалека, долетел приказ: "Отставить!" и поднимавшиеся автоматы дрогнули и опустились. Решительной походкой к ним приближался высокий человек, одетый в такой же полупрозрачный скафандр, что и остальные, но с двумя зелеными полосками на шлеме. Солдаты расступились, и человек, подойдя к пленникам, с минуту рассматривал их внимательными серыми глазами, после чего приказал: "Отведите их в какую-нибудь комнату. Не связывать. К двери часового. Я хочу с ними поговорить, как только закончим здесь."
Через час или около того дверь каморки, куда их препроводили бесстрастные солдаты, открылась и человек с полосками на шлеме вошел в комнату. Жестом указав на стулья, стоящие вокруг уродливого низкого столика, он сел сам. Воцарилось молчание. Гоша поглядел на Соню и понял, что она не начнет разговор из принципа.
— Хочу сразу пояснить, — сказал он. — Мы не с этой станции. Нас захватили случайно и заставили работать в местных стеклодувных мастерских. Никакого отношения к местным властям мы не имеем. Меня зовут Георгий, я со станции Лихоборы, входящей в Серую коалицию, которая была и остается нейтральным государством.
Человек, не отвечая, пристально смотрел на Соню. Гоша откашлялся и продолжал:
— Мы благодарны вам за спасение и полностью поддерживаем необходимость борьбы с рабским трудом во всех субъектах метро. Думаю, что никакой пользы вашей... организации мы принести не можем — ведь мы просто путники. Так что если вы не возражаете...
Человек поднял руку, и Гоша осекся на полуслове. Но рука не опустилась, человек поднес ее к голове, щелкнул застежкой на шее и медленно снял шлем. Гоша вскочил. Дело было не в лице человека — вполне обычном, украшенным черными усиками, спокойном и волевом — дело было в Соне. Девушка внезапно побледнела и резко втянула воздух.
— Здравствуй, Соня.
— Это ты?! Что ты здесь делаешь?
Мужчина неопределенно пожал плечами.
— Я мог бы задать тебе тот же вопрос. И думаю, что ответ был бы очень интересным. Ты ведь ушла с Аэропорта с тем человеком... Как его звали? Алхимиком, да?
— Да... Дома все хорошо?
— Все как всегда, — мужчина широко улыбнулся. — Хотя многие весьма тяжело пережили твой уход. Ты ведь знаешь о ком я, верно?
Соня метнула короткий взгляд на Гошу и промолчала.
— А где же Алхимик? — Продолжал мужчина, — Неужели дороги разошлись?
— Он погиб. — коротко ответила Соня.
— Вот как? Как же это могло случиться?
— Это случилось на поверхности, недалеко отсюда... Долго рассказывать.
— Чтож, время у нас есть.
Мужчина вдруг посмотрел на Гошу.
— Извините меня, — сказал он. — Я не представился. Меня зовут Олег Трофимов. Как вы уже, наверное, догадались я — гражданин той же станции, что и ваша очаровательная спутница.
Гоша хмуро кивнул.
— Но ведь если ты здесь, — спросила Соня, — Значит Аэропорт принимает участие во всей этой заварушке, так что ли? Неужели Семеныч на это пошел?
Мужчина мягко улыбнулся.
— Давай пока оставим этот вопрос, — сказал он. — Я все равно не могу разглашать детали операции, сама понимаешь. А с Семенычем все в порядке, не беспокойся, он жив и прекрасно себя чувствует.
Соня рассеянно кивала.
— У меня такое чувство, будто я ушла оттуда несколько лет назад, а ведь прошел всего месяц...
— Видимо, событий этого месяца хватило бы на несколько лет.
— Событий хватило бы на целую жизнь.
— Вот и рассказывай.
— Олег, что здесь происходит?
— Я же сказал, я не могу...
— Я понимаю. Меня не интересуют детали операции. Меня интересует общее положение вещей, положение Аэропорта, Ганзы, Полиса, красных, фашистов. За это время столько всего случилось, что я совершенно запуталась. Но я чувствую: в метро что-то происходит. Что-то глобальное. Я хочу понять, что именно и хочу понять, какую позицию занимают в этом небезразличные мне люди.
Олег немного помолчал.
— Мне не хотелось бы напоминать тебе о твоем положении, девочка. — сказал он наконец, — Но ты должна понимать одно: я не смогу вам помочь, если вы не пойдете мне навстречу. Ты все правильно поняла: ситуация довольно-таки напряженная. Но уверяю тебя, что бы мы не делали, мы делаем это ради блага жителей метро и в частности — жителей Аэропорта.
— Вы отдаете приказы о ликвидации захваченных в плен ради их же собственного блага?
Олег поморщился.
— Во-первых, подобные приказы отдаю не я. Во-вторых, война это война, девочка. Ты уже видела, по каким законам живет эта станция. Иногда бороться с такими людьми можно только жесткими методами.
— Война касается военных. Но ведь твои ребята видели, что мы не вооружены и очевидно относимся к гражданскому населению.
— Но вы-то как раз живы!
Олег опять немного помолчал.
— Ты всегда была упрямой, Соня. Совсем как твой отец. Повторяю еще раз: я не смогу вам помочь, если ты не будешь мне доверять. Ваше положение, если хочешь знать, еще далеко от того, чтобы считаться надежным и безопасным. Если ты откажешься сотрудничать, я буду вынужден поместить тебя под замок и подождать, пока ты станешь сговорчивее. И не смотри так, не я придумал правила этой игры.
— Но ты играешь по ним.
— Верно, играю. Думаешь, ты — нет? Если так, значит ты так и осталась наивной девчонкой. Весь вопрос лишь в том, играешь ли ты сама или играют тобой.
Соня внимательно посмотрела на него.
— А ты изменился, Олег. И не в лучшую сторону.
Мужчина усмехнулся.
— Я должен воспринимать это в качестве ответа на мой вопрос?
— Можешь воспринимать, как хочешь.
— В таком случае у меня нет выбора.
Олег поднялся, взял свой странный шлем.
— Ты останетешься здесь, — сказал он. — Пока я не решу, что с тобой делать. А может быть решение примут другие, посмотрим. Надеюсь, подумав, ты образумишься. А вот тебя, Георгий, я завтра отправлю обратно на Лихоборы. Мне необходимо кое-что передать совету станции. Посему прощайтесь, ребята. Как говорят сталкеры: дороги, разошедшиеся в метро, почти никогда не пересекаются вновь.
***
Он не помнил, как дополз до тоннеля, помнил тьму, ласково обнимавшую со всех сторон, помнил холод рельса и как прижимался к нему горящей щекой. Сознание то покидало его, то возвращалось, то вдруг повисало на тонкой ниточке, по которой, словно капли, медленно текли одинокие пустые мысли. Иногда ему казалось, что он слышит крики, но тьма искажала расстояние и звуки казались далекими, а кричать в ответ не было сил. Большую часть времени он продвигался на четвереньках, не смотря на то, что плечо страшно болело — если он пытался встать во весь рост, его начинало мутить и приходилось подолгу отдыхать, привалившись к трубам. В один момент он внезапно наткнулся на преграду: что-то гладкое и холодное расположилось на пути. Ощупав предмет, Фауст догадался, что перед ним один из таинственных жуков, благодаря которым они прорвались через станцию. Жук не проявил к ученому никакого интереса, а Фауст поймал себя на том, что не смотря на всю абсурдность ситуации, он пытается классифицировать это существо по своей еще не законченной системе. Лезть через жука было довольно трудно и, оказавшись на другой стороне, он почувствовал сильное головокружение, а потом его вырвало желчью, из чего он сделал вывод, что при падении несомненно получил сотрясение мозга. Привалившись к холодному панцирю, Фауст закрыл глаза, сознание вновь покинуло его.
Очнулся он от того, что кто-то довольно бесцеремонно похлопывал его по щекам. Свет фонарика болезненно резанул глаза, а потом знакомый голос весело произнес: "Оп-па-па, знакомое лицо!". Он узнал говорившего, но не по голосу, а по сопровождавшему речь запаху — кислому смраду браги.
— Василич?
— Привет, ботаник. Далековато ты забрался от своей лаборатории. Вижу, страсть к насекомым у тебя самая искренняя, коль скоро ты потащился за этим жуком в перегон.
При этих словах жук неожиданно зашевелился.
— Ого! — Василич с интересом рассматривал животное. — Да он у тебя и человеческую речь понимает.
— Погаси фонарик, — быстро сказал Фауст. — Эти жуки не любят света.
Василич пробурчал в ответ нечто неразборчивое, но фонарик потушил. Потом Фауст почувствовал, что его поднимают. Затекшие ноги едва слушались, но он послушно зашагал вперед, преодолевая вновь подступающую к горлу тошноту.
На подходе к Соколу их окликнули. Василич прокричал в ответ, и их пропустили за периметр. У входа громоздилась наспех собранная баррикада, над которой торчали стволы пулеметов. По всей станции горели костры и сновали люди, повсюду слышался детский плач и стоны раненых, стук молотков и ругань солдат. Женщины разносили воду и пищу, мужчины укрепляли баррикаду, подтаскивая мусор, скопившийся на платформе. На глаз здесь было человек 50 народу.
— Мне надо срочно поговорить с Семенычем.
Василич усмехнулся, дохнул перегаром.
— Не тебе одному. Только проблема в том, что нету его тут. Страшная была неразбериха, когда началось. Оборона не продержалась и десяти минут, а потом уж они повсюду были и действовали весьма прытко, сразу видно, профессионалы.
— Неужели Ганза?
— А кто ж знает? Надо было ноги уносить, а не мозгами ворочать. В северном дозоре я был, легко отделался, спасибо тому парню, который пауков от станции отвадил. Никогда до тех пор в северный не ходил, страшно было. А теперь всякому скажу: не бойся монстров, бойся человека с автоматом, вот уж монстр из монстров.
— Там раненые, — Фауст высвободился из рук Василича, прислонился к колонне. — Я должен помочь.
— Сперва надо, чтоб тебе самому кто-нибудь помог. Фауст, э? Ведь на ногах не стоишь!
— Мне бы только отдохнуть минутку и воды глоток.
Василич помрачнел.
— С водой тут сам знаешь как. Пока запас не вышел, надо уходить дальше. Совет уже заседает, но ясно, что тут оставаться нельзя.
— Так ведь раненые не дойдут...
— Если останемся, через пару дней уже никто никуда не дойдет.
— Проводи меня в совет, пожалуйста.
— Уверен? Если твои новости могут подождать, лучше б тебе прилечь сперва. Что-то у тебя глаза шальные совсем.
— Не болтай, веди!
— Как прикажете, барин...
Совет заседал у огромного костра, сложенного посреди относительно чистой площадки у подножия гермоворот. Здесь собралось довольно много народу, в основном — женщины. Они держались на расстоянии, но внимательно прислушивались к каждому сказанному слову. Из тех, кто сидел у самого костра, Фауст насчитал троих, входивших в состав совета покинутой станции, остальные были начальниками хозяйственных подразделений или военными.
Говорил полноватый мужчина в потрепанной, но по-прежнему элегантной одежде. Увидев подошедших, он прервал свою плавную речь и поднялся. Фауст подавил мгновенно вспыхнувшее внутри раздражение, но угрюмый кивок все равно выдал его с головой, однако мужчина и бровью не повел.
— Фауст? Рад, что вам удалось выжить.
Фауст не сел. Вместо этого он прошел к гермоворотам, тщательно оглядел стальную поверхность и провел рукой по обрывкам проводов, держащихся на полосках грязной изоленты.
— Как наши ресурсы? — Спросил он, не оборачиваясь.
— Воды и еды на четыре дня. Примерно столько же можно просидеть здесь с учетом радиационного фона, при условии, что сделаем чистку станции. 54 дееспособных человека, полтора десятка легкораненых и двое в тяжелом состоянии. Вооружить можем примерно треть.
— Эта баррикада, — Фауст махнул рукой в сторону южного перегона, — пустая трата времени. Вы видели жуков?
— Видели. Как раз собирался спросить вашего мнения на предмет, что можно было бы противопоставить этим тварям. А что до баррикады, так это азбука, Фауст, людей надо чем-то занять...
— Пусть бы лучше носилки для раненых делали.
— Так что вы скажете насчет жуков?
— Ничего. Кроме того, что вам, наверняка, и так известно. Жуки реагируют на свет. Думаю, если раздражитель не очень сильный, жук может попытаться его уничтожить, однако если свет достаточно яркий, жук убегает, сметая на своем пути все, что попадается. Лучшее средство для борьбы с жуками — более сильные лампы в дозорах. Только это все довольно бессмысленно: за мной никто не гнался. Если они и пойдут вглубь, то вряд ли сразу.
— Интересное предположение. К сожалению, ничем не подкрепленное.
— Фауст! — Голос больше похожий на рык медведя прервал оратора. — Жив, ботаник, рельсом мне поперек спины!
Не успел он оглянуться, как две медвежьи лапы сграбастали его и встряхнули так, что в глазах снова помутилось.
— Уж мы тебя искали, да без света толку немного было. Думали, лежишь себе в уголку с проломленным черепом, а то, сам знаешь, раз дороги разошлись...
— Я рад, что ты выбрался. Что с остальными?
Папаша посмурнел.
— Вдвоем мы дотопали. Остальные, брат, слишком медленно ногами двигали, а пуля, понимаешь, все одно шибчей.
Фауст сглотнул и кивнул головой. Вот так, кто бежал со всех ног, в того стреляли, а кто тихонько полз вдоль стеночки — жив-здоров. Причудливо судьба распоряжается в метро...
— Я должен осмотреть больных, — сухо сказал он. — Решайте без меня. Но свое мнение выскажу: нужно собираться и идти севернее. Здесь жить нельзя, возвращаться тоже пока нельзя. С наемниками договоримся, там же и информацию легче раздобыть. Следовательно никакого особого выбора все равно нет.
— Ошибаетесь, Фауст...
Советник не успел договорить. У костра вдруг стало шумно. Люди, сидящие по периметру вставали, уступая дорогу целой процессии из шести человек. Двоих Фауст знал, это были молодые ребятишки с Аэропорта. Четверых прочих узнать тоже было не сложно: ломаная молния на куртках говорила сама за себя. Наемников привел огромного роста человек, заросший клочковатой бородой, в которой начинала пробиваться седина. Он остановился в метре от костра и медленно обвел взглядом собравшихся.
Евгений Николаевич поднялся с места, обошел костер и протянул руку.
— Здравствуйте, Иван. Давненько мы с вами не виделись.
— Давненько! Считай с того момента, когда вы примкнули к ганзейской конвенции, приравнивающей моих людей к монстрам, поступать с которыми всякий приличный гражданин метро должен соответственно.
— Иван, время ли сейчас вспоминать старые обиды? Ведь сколько лет бок-о-бок прожили и, если не считать мелких инцидентов, вполне мирно.
— Ага. Пока вы своего шпиона ко мне не заслали. Ну того, слепого.
Фауст насторожился. Евгений Николаевич развел руками, на его лице сияла приторная улыбка опытного дипломата.
— Ей-богу, не знаю, о чем вы говорите, Иван. Никакого шпиона мы не посылали. У нас, сами знаете, транзитное соглашение, много кто через станцию проходит.
— Вижу ваше соглашение принесло станции мир и процветание.
Улыбка Евгения Николаевича стала еще приторней.
— Увы-увы, много есть сил в метро. И некоторые из этих сил совершенно не способны к конструктивному диалогу, в отличие, например, от нас с вами.
— Хватит, Евгений Николаевич! Перестань нести дурь! Никакого диалога у нас нет и не было. Ты знаешь это не хуже меня. Дело обстоит следующим образом: вас поимели и вы бежите. А куда бежите? Правильно, к нам, потому что больше бежать вам некуда. И нехера тут строить из себя партнера — у тебя нет ничего, что ты мог бы мне предложить!
Сидящие у костра переглянулись. Папаша наклонился к уху Фауста.
— Пойдем-ка отойдем, ботаник, хочу кое-что тебе показать.
Они отошли от костра под визгливый голос Евгения Николаевича. У спуска на рельсы Папаша остановился, вытащил фонарик и посветил на стену.
— Ты понимаешь сталкерские знаки?
— В самых общих чертах.
— Более чем достаточно. Писал кто-то молодой и неопытный — это ясно. Это даже не совсем сталкерский язык, а скорее просто картинка на определенную тему.
Фауст внимательно осмотрел блеклые штрихи, покрывающие стену. Потом повернулся к Папаше.
— Ты хочешь сказать...
— Именно. Возможно это нападение не такая уж неожиданность. Возможно оно — лишь часть чего-то большего, о чем мы, слепые идиоты, и не догадывались.
Фауст хотел что-то сказать, но внезапно осекся, вспомнив обрывки проводов, покрывавших гермоворота.
— Никто не любит новостей в метро, — сказал Папаша. — Но иногда мы забываем, что новости нужно знать. Их нужно знать, чтобы выжить в этом проклятом мире.
Глава 8
Или верит набожно уму гениев,
Под чью дудку пляшет сама природа,
Кто создал искусства, кто в неусыпных бдениях
Придумал для сирых идею свободы.
Но покой и воля хоть и греют отчасти,
Речь никогда не идет о счастье.
"Помни, девочка, история — величайшая из наук" — любил повторять Дон Фабио. Обыкновенно он говорил это, сидя в большом плетеном кресле, стоящем среди кустов сирени в саду ее родного дома в Палермо. "История есть движение людских страстей. Вот возьми, к примеру..." — и дед начинал длинный рассказ, в котором всегда было множество персонажей. Франческа привыкла к его голосу, хотя истории редко увлекали ее по-настоящему — люди из дедовых рассказов по большей части давно умерли, а вокруг девочки простирался огромный живой сад. К нему можно было прикоснуться. К истории тоже можно было прикоснуться, для этого дедушка давал трогать книги из своей библиотеки. Книги пахли пылью и тихо шелестели, когда она переворачивала страницы. Шелест истории был красив, но однообразен. То ли дело — живая природа. Она знала все растения, растущие в саду, наблюдала за его многочисленными обитателями, и их история ей была интереснее людской. А дед все рассказывал, и его голос сливался с монотонным гудением насекомых, шуршанием трав и скрипом деревьев.
Оказавшись в московском метро, Франческа частенько возвращалась в памяти к тем дням и все чаще думала, что, может быть, дед был прав. Как получилось, что здесь, в крохотном пространстве подземных тоннелей возродился весь двадцатый век? И почему именно двадцатый? Неужели эта страница так и не была дописана и перевернута? Неужели осталось еще что-то, что необходимо переосмыслить и принять? И как, как это принять? Историки всегда очень осторожно относились к экстраполяции, но в последнее время трудно было не примерять на себя опыт предыдущих поколений. Особенно, когда ты сама — участник исторических процессов. А в том, что она стала их участником, Франческа не сомневалась.
Размышляла она и над ролью личности в истории — темой, которой дед посвятил всю свою жизнь. Если история была движением человеческих страстей, то была ли личность одной только функцией, объективизирующий то, о чем другие думали? И не могло ли быть наоборот?
С тех пор, как Красс посетил Полис, ее жизнь круто изменилась. Франческа умела искать информацию, в конце концов, это первое, чему учится любой серьезный исследователь. Красс был умен, но неосторожен, а она умела читать между строк. Первым делом она установила, что он был объявлен в розыск по всему социалистическому лагерю. История была старой и довольно любопытной. Член политбюро, головокружительная карьера, потом таинственный приграничный инцидент, после которого Красс ненадолго исчезает, чтобы потом всплыть уже в рядах Ганзы. Франческу здорово повеселило всплывшее в одном из материалов обвинение в троцкизме. Да, коммунисты уже не те. Амбиции, сократившиеся до построения коммунизма в одном отдельно взятом куске подземных тоннелей, были смешны и жалки.
В Ганзе Красс работал также по красному направлению, что почти однозначно указывало на подсадного агента — обычному перебежчику никогда бы не доверили столь серьезного положения. Он пытался сунуться в большую политику, но с самого начала было ясно, что высота полета достаточная для красных, низковата для Ганзы. После этого Красс ушел в тень. Франческа склонна была полагать, что его завербовал кто-то из серьезных политических игроков, однако для того, чтобы просто составить список, нужно было хорошенько повариться на политической кухне или найти того, кто уже поварился, а это требовало немалых усилий. Как бы там ни было, Франческа была уверена: за спиной наемника стояли люди, собиравшиеся перекроить жизнь в метро на совершенно новый манер. Эти люди не чурались никаких методов, обладали колоссальным влиянием и шли к своей цели, не считаясь с потенциальными людскими жертвами. Казалось бы, что могла с этим сделать она — не политик, не борец — обычный исследователь. Самым разумным было бы подумать о спокойствии своих близких и своем собственном. Но почему-то ей это не удавалось. Невольно она начала искать людей, которые тоже не могли равнодушно наблюдать за происходящим. И нашла.
В темноте раздался тихий свист — сигнал! Франческа встрепенулась. Справа и слева от нее заскользили бесшумные тени. Облава началась.
***
По крайней мере ее не связали, уже хорошо. Пусть по бокам шагают двое охранников в своих прозрачных доспехах, пусть за каждым ее движением пристально следят — все это ерунда по сравнению с заключением на серой станции. Олег шагал немного позади и время от времени Соня чувствовала спиной его взгляд. Несколько лет назад он пытался ухаживать за ней, но не смотря красоту и стать было в нем что-то скользкое, и она отказала ему наотрез. С тех пор он вел себя с ней как бы немного свысока. "Неужели так и не простил? — вдруг подумала Соня. — Не потому ли я как дура тащусь с этим караваном неизвестно куда?". Впрочем, сам факт передвижения ее только радовал, за последние недели она вдоволь насиделась на месте.
Когда утром за ними пришли, оба были спокойны, собраны и готовы ко всему. Напоследок она протянула Гоше фотографию, найденную в квартире на поверхности.
— У сталкеров есть примета, — сказала она. — Найденное по дороге домой — к дому выведет. Пусть она выведет тебя ко мне.
Гоша посмотрел на фотографию, улыбнулся.
— До скорой встречи, Соня. Мне почему-то кажется, ждать не так уж и долго.
— Обычно вы, технари, не очень-то полагаетесь на чувства.
— Так оно и есть. Но в то же время мы привыкли доверять своему опыту. А опыт показывает, что ощущениям иногда нужно доверять.
Гоша в свою очередь протянул Соне планшетку, свернутую трубочкой.
— Погоди, не возражай. Я скоро буду дома, найду другую. А в этой собраны мои дневники, заметки и еще кое-какие мелочи. Может пригодиться.
— Но я не умею ей пользоваться.
— Сумеешь. Там все просто, а ты сообразительная, справишься. Кроме того, возможно она поможет нам связаться. Метро велико, но провода есть везде. Возьми вот еще шнур с клопом, помнишь, как пользоваться?
Соня кивнула, украдкой засовывая подарки в карман.
Когда это было? Несколько часов назад. С тех пор они почти без перерыва идут на юг, никого не встречая на своем пути. Ганзейская граница на станции Менделеевская должна быть совсем близко.
Соне в голову пришла неожиданная мысль. Она остановилась, и почти синхронно с ней замерли охранники по бокам. Соня видела, как на мгновение сжались их пальцы на автоматах. Тем не менее, она подождала, пока Олег поравнялся с ней и только тогда возобновила движение. Он покосился на нее, продолжая разговор с шагавшим рядом офицером:
— ...смотрел отчеты, там были цифры. Общая эффективность на 17% выше. Упругость такая же, но выше сопротивление при использовании термальных зарядов... Ты что-то хотела?
Последняя реплика явно была адресована ей. Соня вскинула голову.
— Хотела спросить, известно ли тебе и твоему коллеге, что демография метро последние пять лет сохраняет устойчивое отрицательное значение?
Олег промолчал. Его темные глаза смотрели на Соню выжидательно.
— Также известно ли тебе, что если не увеличить прирост, то в ближайшие пять лет наш вид окажется перед угрозой полного вымирания в этой части мира? Соответственно, ликвидацию гражданского населения любой станции можно квалифицировать как действия, направленные против человечества, а значит...
— Хватит! — Оборвал ее Олег. — Ты берешься судить о том, о чем не имеешь ни малейшего представления.
— Контраргументация — аж дух захватывает. Интересно, насколько твои ребята, те, которые идут в бой твоему приказу, согласятся с тобой.
По выражению его лица она поняла, что позволила себе лишнего.
— Отряд, стой!
Солдаты послушно остановились. В неярком свете фонарей Соня увидела, что тоннель раздваивается, люди внимательно смотрели под ноги, чтобы не упасть. Олег приблизился к ней, его глаза сузились.
— Запомни, девчонка, — прошипел он. — Здесь ты полностью в моей власти. Стоит мне приказать, и ты пополнишь собой печальную демографическую статистику.
Повернувшись к солдатам, он добавил:
— С этой минуты девчонка в статусе военно-пленного. Обыскать!
Не успела Соня и слова сказать, как ей заломили руки за спину. Подошел солдат и стал с профессиональным равнодушием ощупывать ее одежду. Соня попыталась его лягнуть, но державшие были начеку. Олег смотрел насмешливо, и она догадалась, что он ничего не забыл, ее унижение явно доставляло ему удовольствие. Обыскивающий ее солдат выпрямился, в руках у него была гошина планшетка. Олег подошел, взял планшетку и осмотрел ее. Потом поднял глаза на девушку.
— На твое несчастье, милая, я знаю, что это такое. Признаюсь, я удивлен, что такая вещь оказалась у тебя, хотя во всем метро их остались единицы.
Говоря, он зловеще растягивал слоги, и Соня вдруг поняла, чью манеру общения ей это напомнило.
— Не тронь! — Крикнула она. — Если он узнает, что ты прикасался к его документам, тебя расстреляют.
— Он?
— Красс. Может скажешь, что не знаешь такого?
Олег вздрогнул, невольно оглянулся на солдат, и Соня поняла, что попала в яблочко. Теперь важнее всего было сыграть убедительно.
— Понял теперь, почему я не могла сказать тебе раньше? Это задание под грифом UM!
Резкая пульсация в висках заставила ее замолчать. Соня закрыла глаза, ловя нужную ноту, настраиваясь, а в следующее мгновение упала ничком на рельсы. Олег вытаращил глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг голова одного из охранников резко дернулась, кровавый веер исполосовал окружающих россыпью красных пятнышек. Время замерло, с огромным опозданием до мозга дошел звук выстрела. Тяжелое тело медленно оседало на пол. Остальные еще только поворачивались, а выстрелы уже сыпались градом.
— Свободу метро!
Рядом с Олегом упал маленький предмет. Он бешено вращался, балансируя на краю шпалы, и его рифленая поверхность не оставляла сомнений в том, что это такое. Тело среагировало быстрее разума: Олег прыгнул к стене тоннеля, упал на рельсы, накрыв голову руками. Автомат болезненно ударил в бок. Взрыва все не было, сквозь грохот выстрелов прорывался истеричный вой раненого солдата, которому шальная пуля перебила локоть. Олег поднял голову и увидел слепящие вспышки в западном тоннеле. Они приближались. Он быстро, насколько позволял рельеф пола, пополз назад. На ногах не оставалось ни одного солдата, кроме парня с отстрелянным локтем, стоящего на коленях прямо посреди тоннеля. Было удивительно, как его до сих пор не изрешетили.
— Долой ганзейских оккупантов!
Нападающие быстро приближались, добивая раненых. Разномастно одетые, на рукаве у каждого голубая повязка. Олег знал, кто это — жалкая банда недобитков, называвших себя Сопротивлением. Пощады от них ждать было бесполезно, и он дрожащей рукой потянул к себе автомат. Высокий смуглый парень подошел к стоящему на коленях солдату, приложил к его голове ПМ — вой оборвался вместе с выстрелом. Автомат цеплялся за шпалу, никак желал привычно лечь в руку. Олег попытался унять дрожь, потом поднял голову — парень стоял над ним. Дуло пистолета смотрело Олегу прямо в лицо.
— Не стреляйте! — попросил Олег. — Я — офицер команды экспансии ганзейского союза станций! Я все скажу!
Смуглый парень очень неприятно улыбнулся — у него недоставало больше половины зубов.
— Я и так жнаю вшё, что ты можешь мне шкажать, мражь, — неразборчиво произнес он, нажимая на курок.
Наступила тишина. Партизаны быстро и деловито обирали трупы, снимали доспехи, не обращая внимания на пробоины. Над Соней склонились двое.
— Ээ, девчонка-то дышит. Пристрелить ее?
— Вшех приштрелить!
— Она вроде без доспехов... Может, не ихняя?
— А то чья же? Это группа экшпаншии, шлышал? Ну так вот — эти пленных вообще не берут. И мы их не штанем.
— Понял. Прости, милая...
— Не стрелять!
Из перегона скорой походкой вышла невысокая черноволосая женщина. Смугляк нахмурился.
— Нашколько мне помнитша, — сказал он. — Отрядом по-прежнему управляю я, а не вы, гошпожа Джиордано.
Женщина ничего не ответила, подошла к девушке, помогла встать. Соня подняла голову и встретилась с пристальным взглядом угольно-черных глаз. Брюнетка была фантастически хороша собой. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Соня почувствовала, как на нее сходит спокойствие. Чем-то этот взгляд был знаком ей, хотя она была уверена, что видит эту женщину впервые. Подошел солдат с веревкой, явно намереваясь связать сонины руки, но черноволосая нетерпеливым жестом отослала его прочь. Солдат остановился в нерешительности, оглянулся на смуглого. Тот, набычившись, подошел.
— Пошлушай, Франческа...
— Помолчи, Чарли. Эта девушка оправдывает всю нынешнюю чертову заварушку. Она оправдывает большинство заварушек, в которых мне довелось поучаствовать с вами.
— Ты ее знаешь?
Франческа усмехнулась.
— Нет, — сказала она. — Но у нас есть один общий хороший знакомый, не так ли, девочка? А может и не один.
***
Красс нервничал. В этой приемной нервничали все — это ему было прекрасно известно, но особо не успокаивало. Все потому, что у Красса для нервов были достаточно веские причины. В последнее время ему здорово не везло в делах. План по перекрытию северных веток пришлось спешно менять, по метро успели поползти слухи, и беженцы со всех станций шли в Ганзу сплошным потоком. Все из-за проклятого Алхимика, чей след окончательно терялся на Войковской.
Когда он получил весточку с требованием немедленно вернуться в штаб, то некоторое время серьезно размышлял о том, чтобы удариться в бега. Однако Красс знал: его отыщут. Отыщут вне зависимости от того, где он попытается скрыться. И когда это случится, участь его будет печальной.
В углу комнаты сидела надменная секретарша, спокойно заполняющая какие-то бланки. Кажется, выражение ее лица не изменилось бы даже если б он завалил ее на этот самый стол, задрав юбчонку до самого подбородка. Некоторое время Красс прокручивал этот сценарий в голове, пытаясь отвлечь себя от грустных мыслей. На столе у секретарши зазвонил селектор. Промычав что-то в него, она подняла глаза на посетителя и равнодушно кивнула на дверь.
Красс вошел. Все было как обычно. Хозяин кабинета сидел за столом и, не обращая никакого внимания на посетителя, сосредоточенно изучал какие-то бумаги. Красс окинул взглядом комнату, в очередной раз восхитившись мастерством неизвестного дизайнера, которому буквально из ничего удалось воспроизвести классический интерьер начала 20-го столетия. Ужасно хотелось начать оправдываться прямо с порога, но Красс знал, что здесь необходимо молчать, пока тебе не разрешат говорить, да и тогда не стоит торопиться, потому что от каждого сказанного слова будет зависеть его жизнь.
Хозяин кабинета закончил с бумагами и тщательно убрал письменный прибор. Потом поднял глаза и задумчиво произнес:
— Канцелярия настойчиво предлагает мне поставить здесь компьютер. Знаешь, почему я этого не делаю?
Красс молчал.
— Я не делаю этого потому, — продолжил хозяин кабинета, — что терпеть не могу компьютеры. Обработка информации — это основная функция человеческого мозга. Передав эту функцию машинам, люди утратили огромную долю собственного умственного потенциала. Подумать только, перед самой Катастрофой мы уже практически разучились писать от руки, да еще имели глупость именовать это развитием, прогрессом! И где здесь прогресс? Где здесь развитие? Умение думать и без того вещь редкая. Люди подразделяются на тех, кто думает и тех, кто делает. Это удобно и логично. Но почему-то всегда исполнители начинают пытаться думать самостоятельно. Таких нужно поправлять и направлять, нужно указывать им их место. Вот например: я даю четкое указание одному из своих подчиненных. Происходят некоторые обстоятельства, которые подчиненный считает игрой случая, действием неизвестных и неучтенных сил. Тогда вместо того, чтобы запросить дальнейшие инструкции, подчиненный начинает разворачивать собственную деятельность, не подумав о том, как эта деятельность согласуется с существующими планами руководства.
Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая тихим стрекотом огромных напольных часов. Красс стоял, опустив голову.
— Давай проследим за образом мыслей этого гипотетического подчиненного. С одной стороны он может подумать: "видимо, начальство неправильно оценило ситуацию, а раз я здесь, то я смогу начальство заменить. Ведь я же такой умный, я знаю, что будет лучше для всех". Или может он думает: "начальство отдает указания, не подумав. Начальство глупое. А если начальство отдает глупый приказ, то зачем я стану его выполнять?". Так? Хотел бы я посмотреть на компьютер, который сможет мне дать ответ на этот вопрос.
Красс заметил небольшое пятнышко на правом ботинке. Мучительно хотелось достать платок и стереть пятнышко, но он естественно не пошевелился.
— В нашей работе всегда есть место возможности исправиться. Любая работа должна делать человека лучше, должна поощрять его успехи и наказывать ошибки, чтобы человек знал: хорошая работа ведет человека к его мечте, плохая ведет в бездну. Теперь ты понимаешь, как важно ответить на вопрос, что думал подчиненный, совершая тот или иной поступок? Я склоняюсь к версии, что подчиненный думал, что он является кем-то, кем он на самом деле не является. Я думаю, что подчиненный забыл о своем месте, о своем долге, о своей ответственности. Он переоценил себя. Как правильно указать ему его ошибку? Как сделать так, чтобы он помнил?
Хозяин кабинета медленно открыл ящик стола и запустил туда руку.
— Есть старинный японский обычай, — сказал он, копаясь в содержимом ящика. — Самурай, провинившийся перед свои сюзереном, отрезает себе палец на руке. Отрезает и с поклоном подает его своему господину. Этот палец, а вернее его отсутствие — лучшее напоминание тому, кто думает, что он единственный распорядитель собственной жизни.
Красс оцепенел.
— Послушайте, вице-канцлер...
— Бывает также, что самурай отказывается от процедуры. Древние хроники об этом умалчивают, но я слишком давно живу среди людей и слишком хорошо знаю их природу. Что это означает? Это означает, что человек не хочет учиться, развиваться. Он не хочет вознестись к своей мечте и не хочет знать, как опасно падение в бездну. Он хочет блуждать во мраке собственных заблуждений. Такой самурай позорит своего господина, делает его путь искривленным, а самого его — недостойным. Такого самурая следует использовать по-другому, в качестве урока для других самураев, которые, в отличие от него, еще способны учиться. Нужно, чтобы они посмотрели, как человек падает в бездну, чтобы боялись и помнили.
Вице-канцлер вытащил из ящика и бросил на стол нож в потертом кожаном чехле.
Секретарша в приемной очень торопилась. Требовалось заполнить длиннющую ведомость, внимательно прочесть ее, исключив возможные ошибки, подписать и подшить. Она была слишком занята и сосредоточенна, чтобы обращать внимание на что-либо иное. И вообще, для ее работы излишнее любопытство могло быть исключительно вредным и опасным явлением. Поэтому она не оглянулась на дверь, не подняла головы и даже не поморщилась, когда из кабинета донесся дикий ни на что не похожий звериный вой.
***
— В метро не бывает случайных встреч. — Задумчиво проговорила Франческа. — Я начинаю думать, что случайного в мире вообще ничегонет. Так странно, стоило нам уткнуться в тупик, как появляешься ты.
В узкой комнатке стояли длинные уродливые диваны и маленькие столики. На них стояли жестяные миски, в которых подавали грибную похлебку. Соня жадно ела и слушала Франческу, нетерпеливо вышагивающую вдоль стола.
— Здесь у каждого своя история и у многих она полна загадок и неожиданностей, но твоя — особенная. Думаю, ты и сама это чувствуешь. Те, кто встречался с ним, кто слушал его — все люди необычной, неслучайной судьбы. Теперь многое прояснилось. Теперь мне ясно, что аннексия сопредельных с Ганзой станций планировалась давно. Вероятно, тот бардак, который постепенно начинает захватывать метро, спровоцирован тем же сукиным сыном, который сформировал и направляет команды экспансии. Не могу поверить, что они оказались настолько глупы! Как такое вообще могло случиться, ведь Ганза — олигархическое государство! Неужели они не понимают, что без налаженной торговли с регионами их благополучию скоро придет конец? Неужели там нет никого, кто объяснил бы дурням, что они готовы уничтожить хрупкое равновесие метро, после которого сил на восстановление может уже не хватить! Не верю! Не верю, что во всей этой проклятой шайке не нашлось хотя бы одного человека с мозгами!
***
Марат нервно огладил лацканы длинного казенного сюртука, в последний раз поглядел на себя в зеркало. Через десять минут начнется его первая смена в новой должности. Конечно, ему и раньше приходилось обслуживать деловые обеды, и все детали этикета известны ему на зубок, но впервые в жизни он обслуживает таких людей. Это, разумеется, огромная честь, но и огромное беспокойство тоже. Распорядитель мучил их целое утро, заставляя повторять порядок мероприятия и все те специальные мелочи, которые, собственно, и составляют удивительное явление истинного профессионализма, показывая всем сомневающимся, что самые обыденные вещи порой доступны вовсе не всякому.
Приемная-трапезная располагалась в обширном зале, находящемся в боковых ответвлениях, у перехода между кольцевым и радиальным направлениями станции Проспект Мира. Длинная узкая зала, половину которой занял огромный стол, покрытый белой скатертью, была хорошо освещена. На стенах висели позолоченные канделябры, которые, впрочем, никогда не зажигали. Они были декоративные.
Все места уже были заняты, когда вошел вице-канцлер с помощником. Шесть пар глаз, шесть внимательных взглядов поднялись на вошедших. Вице-канцлер коротко наклонил голову и своим энергичным шагом прошел к своему месту во главе стола. Его взгляд был непроницаем.
Марат поспешно отодвинул ему стул, налил в бокал воды из стоящего рядом хрустального графина. Конечно, он знал всех присутствующих. В этой зале собрались люди, которых на территории Ганзы знал каждый мальчишка. Вон тот высокий широкоплечий блондин с ясными глазами — Роман Дмитриевич Сидельников — министр индустриализации, представитель цеховых, инженер энергетик. Рядом с ним невзрачный Валерий Максимович Рыбников, экономист и финансист. Он возглавляет казначейское ведомство, сменив на этой должности покойного Мельникова. Совсем с краю примостился профессор Николай Яковлевич Лугаевский — известный биолог и физик. Профессор был одет в чудовищно накрахмаленный старинный костюм, воротник рубашки торчит колом, намертво фиксируя огромную курчавую голову. На другой стороне расположился очень толстый мужчина в форме — генерал Семенихин. Его багровую шею покрывали капли пота, которые генерал периодически промакивал платочком. Слева от генерала расположилась высокая красивая дама бальзаковского возраста — его жена. Мадам Семенихина не занимала ни одного официального поста в Ганзе, однако пользовалась значительным влиянием, а злые языки утверждали, что генерал со всей своей необъятной тушей, с легкостью помещается под изящным каблучком своей супруги и открывает рот исключительно с ее соизволения. Последним был молодой гладко выбритый господин с проницательным взглядом, звали его Андрей Михеев. Марат знал, что он возглавляет ганзейскую разведку.
Начало обеда протекало в молчании. Беседа началась, когда подали горячее.
— Неприятно говорить, но нас, господа, ожидает кризис. — тщедушный Рыбников вытер губы салфеткой.
— Чушь, — генерал презрительно скривил губы. — Вы, счетоводы, все в ту же дуду дуете, что и Мельников. Напомнить, чем он кончил?
— А вы, военные, как всегда, не желаете видеть дальше своего носа, — Рыбников неприязненно посмотрел на генерала. — А между тем, сегодня это уже объективная реальность, а не какие-то там домыслы.
— Объективная реальность? Не иначе, как вы знаете что-то, чего не знаем мы. Так поделитесь! Мастерские остановились? Свиньи перестали плодиться? Голод, мор, землетрясения?
— Извольте, поделюсь. Покупательная способность регионов упала до минимума. Экспорт на нуле. Парадоксальным образом устойчивость нашей валюты и отсутствие инфляции убивает нашу экономику.
— Бред.
— Нет, это не бред, генерал. — Огромных габаритов Сидельников с хрустом потянулся. — То, что вы не понимаете законов экономики, не означает, что их не существует. Пульки — расходный ресурс. Мы не можем увеличивать объем денежной массы, а значит нашему финансовому превосходству грош цена, особенно с учетом того, что наша индустриализация сейчас больше, чем когда-либо нуждается в поддержке государства. Но мне интересно другое. У вас, Рыбников, есть ремедиум от нашей хвори?
— Необходима новая валюта, пока мы еще можем ее обеспечить.
— Обеспечить чем?
— Нашими ресурсами. Для начала теми же пульками, а в перспективе и гос. собственностью: новыми предприятиями, заводами, транзитными компаниями...
— Ну, разве я не говорил? — Генерал обвел взглядом сидящих. — Слово в слово повторяет за Мельниковым. А я повторяю, что все это бред. Мы с легкостью заткнем дыру за счет притока дешевой рабочей силы в виде мигрантов, которые за свиное ухо готовы пахать по 20 часов в сутки.
— Замолчите, генерал. — Вице-канцлер устало потер переносицу. — Боюсь, предложенных мер недостаточно. Что касается плана Рыбникова, то он не решает проблему, а лишь оттягивает неизбежное. Нам необходимы более существенные меры, необходимо превратить радиальные станции в колонии, которые помогут нам так же, как в ХХ веке колонии помогли Европе выйти из кризиса индустриализации.
— Колонии? Вы предлагаете военную экспансию?
— Экспансия уже идет. Это на пользу всем и гражданам радиальных станций — в первую очередь. Пора кончать с феодализмом...
— И строить империю?
Вице-канцлер поднял глаза на Сидельникова и раздельно произнес:
— Именно. Ибо это единственная действенная антикризисная мера, которая работает.
— И порабощает десятки тысяч людей, превратив государство в слепую машину подчинения...
— Не драматизируйте.
— Боюсь, у меня есть для этого достаточно веские основания.
— Не думаю. Империи бывают разные. Римская империя обеспечила мир и процветание ряду собственных провинций на долгие годы, принесла достижения прогресса на заселенные варварами территории, развивала и защищала их.
— Лишив их всех прав и собирая с них дань.
— Последние годы убедительно показали, что цивилизованное самоуправление по плечу не всем государствам метро, а вот проблемы отдельных станций зачастую становятся коллективными. Ограничение свобод есть в любом обществе, и да, я считаю, что в нынешних условиях оно необходимо. Если мы хотим выжить, нужно более централизованное управление.
— Вряд ли этого удастся достигнуть без крови.
— Даже наверняка. Кому-то придется замарать белы рученьки, чтобы спасти ситуацию. Но не забывайте: на кону не свобода личности, совести и самовыражения, не власть и не деньги. На кону существование нашего вида.
Повисло долгое молчание. Наконец, Рыбников снял очки и тихо сказал:
— Неужели вы и вправду собираетесь тратить деньги Ганзы, стреляя ими в людей и при этом считаете, что это лучший способ защиты человечества? Создайте сильное индустриальное государство и через несколько лет к нему примкнет все метро, без единой пролитой капли крови! Если ХХ век чему-то нас и научил, так это простой истине: экономическая экспансия выгоднее военной.
— Мы не можем ждать так долго.
— Почему?
— Потому что уже сейчас на дальних рубежах метро царит голод и радиация. Вырождение вида. Если мы оставим все как есть, то через несколько лет ассимиляция мигрантов убьет нас генетически.
— На основании чего вы делаете такие выводы?
— На основании многолетних наблюдений за ситуацией.
— Для принятия решения такого масштаба этого недостаточно. Нужны независимые исследования, комиссии, референдумы в конце-концов...
— Время играет против нас. Быть может вам будет легче, если причиной гибели человека в метро станет банальная бюрократия. Но мне нет!
— Простите, что перебиваю, вице-канцлер, — сидящий с краю профессор, медленно поднялся из-за стола. — В подобных вопросах мнение науки редко становится решающим. И, может быть, и слава богу. Научный мир больше других пострадал от Катастрофы, и хотя нынче частенько в разговорах о преодолении кризиса я слышу слово "технократия", все же, думаю, под ней понимается не совсем то, что мы могли бы сейчас строить.
— Послушайте, профессор...
— Разрешите мне закончить, генерал. Я по образованию физик. Хочу привести аналогию, которая в процессе нашей встречи никак не выходит у меня из головы. Как вы знаете, одна из задач физики — нахождение общей Теории Всего. Ключевым барьером в поисках этой теории стало принципиальное различие проявлений физических законов в макро и микро масштабах. Быть может, хотя не берусь утверждать этого наверняка, это различие равноправно не только для физики? Не забывайте, московское метро — не содружество мировых держав. То, что работает для подобного содружества, не факт, что сработает для нас. Возвращаясь к вашей, вице-канцлер, идее о колониальном метро. Вы говорите, экспансия уже идет, но до сих пор те действия, которые Ганза совершала в качестве ответа на возникающие в метро процессы, никто не называл экспансией. Должен сказать, что смена риторики пугает меня больше, нежели сам факт вооруженных столкновений. Империализм, военная диктатура, ограничение свобод — это те самые слова, которые произносятся, когда условным "высшим благом" прикрывается готовность власти отстранить большинство от принятия важных решений. В принципе, отстранение беспокоит меня меньше, чем условность этого самого блага. По той аналогии, которую я имел вам привести, это может быть очень поспешная, необдуманная готовность. Та самая готовность, которой не всегда предшествует тщательное рассмотрение возможных последствий. А ведь именно таким последствиям мы обязаны тем фактом, что прямо сейчас все мы сидим в подземной комнатке на глубине нескольких десятков метров от поверхности земли, где нам, по замыслу создателя, должно было бы находиться. Откуда в вас уверенность, что эта самая экспансия принесет нам ту самую выгоду, о которой вы говорите? Откуда в вас уверенность в том, что эта экспансия вообще станет успешной?
Генерал шумно задвигался.
— Вы подвергаете сомнению квалификацию нашей армии, профессор?
— Боже упаси! Я только спрашиваю об источниках этой вашей уверенности в том, что никто в метро не сможет нам противостоять? Не слишком ли это самонадеянно? Не слишком ли это поспешный вывод? И насколько высокой может стать цена за эту поспешность?
***
Воздух в туннеле горячий. Когда десантник Бузунько по прозвищу Лишай втягивает его через тугой клапан шлема, он чувствует выступающие на висках капли пота. Слава богу, шлем сконструирован так, чтобы защитить глаза. Из-за долгой фокусировки на мнимом экране ломит виски. Изображение, передающееся с маленькой инфрачувствительной камеры, снабженной выпуклой 200-градусной линзой, кажется немного сплющенным. Монохромные черно-зеленые контуры едва заметно колеблются, видимо, в стене туннеля проходят кабели, генерирующие электромагнитное поле. Видимость около трех-четырех метров. Половина этого расстояния, согласно приказу, составляет плотность цепи, поэтому Лишай ясно видит спину десантника, идущего перед ним.
В наушниках раздается тихий сигнал, белые цифры индикатора коротко вспыхивают — осталось 250 шпал до первого КПП. Плотность эпюры на этом участке — 1840 шпал на один километр пути. Значит один шаг составляет 0,55 метра, но Лишай даже не смотрит вниз. Навык, приобретенный во время многочасовых изнуряющих тренировок, позволяет ему свободно перемещаться во всех стандартных эпюрах хоть бегом, хоть ползком. За спиной Лишая тащится выводок голиафов. Сонных жуков заставляют идти специальные ультразвуковые маячки, спрятанные на концах коротких жезлов, которые несут загонщики. В хвосте тянется оборудованная прожекторами дрезина, которую солдаты называют светлячком.
Шлюз, закрывающий КПП, снабжен камерами поэтому действовать надо быстро. Цепь останавливается и перестраивается. Для загонщиков формируют ровный проход. Все готово, но приказа пока нет. Лейтенант о чем-то спорит по рации. Лишай прислоняется к стене туннеля, разглядывая надписи, покрывающие свободные от кабелей участки. Чертовски хочется курить. Наконец, лейтенант заканчивает разговор и жестами подзывает к себе двоих. Они тихо переговариваются, соприкоснувшись шлемами, после чего десантники снимают плоские вещь-мешки и вытаскивают длинные плотные плащи, перекинув автоматы за спину. Лишай понимает, что это означает еще до того, как на экранчике появляется плановая корректировка: десантники попробуют проникнуть в шлюз и перебить охрану, не поднимая тревоги. Если это удастся сделать, то вероятность добраться до второго шлюза не обнаруженными существенно возрастает, а это может упростить все дело. Десантники снимают шлемы. Высокий курчавый сержант Евсеев и маленький плотный азиат по кличке Али. Оба — в парном взводе Бузунько. Они быстро переодеваются, становясь похожими на обычных пилигримов, широкие складки плащей надежно укрывают вооружение и доспехи. Выходя на рельсы, десантники зажигают маленькие карманные фонарики и неторопливо идут по направлению к шлюзу.
Над широкой стальной дверью горит узкая белая полоска, освещающая детали внешнего устройства шлюза. Штурмовики подходят ко входу, склоняются над небольшой металлической планшеткой, повисшей на впаянной в стену изогнутой трубе. Лишай внутренне подбирается, гасит посторонние мысли, хотя внешне он все так же спокоен и расслаблен. Дверь шлюза открывается, штурмовики входят по одному. Лишай машинально считает свой пульс, чувствуя биение жилки на сгибе руки, в том месте, где прозрачный резопласт нарукавника упирается в сухожилие. Через мгновение сержант появляется на пороге шлюза и делает несколько замысловатых движений руками. Лейтенант медлит в задумчивости, потом поднимает руку с встроенной клавиатурой и нажимает несколько клавиш. На экране Бузунько появляется короткая строчка приказа. Он мягко отталкивается от стены и вместе с тремя другими штурмовиками бежит к шлюзу. Десантники бегут быстро и практически бесшумно — 150 шпал, 100, 50... Двое остаются у двери, двое — и Лишай в том числе — сходу проникают внутрь.
За дверью, в левой стене тоннеля прорублена глубокая ниша, половину которой занимает стеклянный бокс КПП с окошками приема/выдачи документов. Металлические турникеты выключены, зубцы вертушек бессильно обвисли. Здесь пусто. От потолка и стен струится тусклый голубоватый свет, если верить датчику на шлеме — около 20-30 люкс. Пороговое значение интенсивности света для голиафов — 40 люкс, значит жуки будут нервничать, но все же останутся под контролем загонщиков. Лишай замечает, что свет идет не от ламп. Материал, которым облицован тоннель, слабо светится и кажется, что где-то в глубине стен и потолка горят тусклые голубые огоньки. Лишай диктует донесение и вскоре весь отряд у шлюза. Лейтенант входит внутрь, осматривается, задумчиво трогает стену, покрытую необычным материалом.
Теперь каждая секунда на счету, но лейтенант снова медлит. Лишай понимает в чем дело. КПП не может пустовать, это означает, что произошло нечто из ряда вон. И они не знают, что именно. А когда знаешь, что что-то произошло, но не знаешь, что именно лучше всего остановиться и некоторое время подумать. Лишаю не нравится тоннель. Рельсы поднимаются, плавно изгибаясь на восток. Голиафам трудно будет разогнаться в гору, к тому же следующий шлюз скрыт поворотом, хотя до него совсем близко.
Лейтенант вызывает штаб и сообщает положение. По его мнению лучше всего отправить ко второму шлюзу разведчиков, а отряд задержать еще на несколько минут здесь. Ответ Лишай, естественно, не слышит, но по выражению лица лейтенанта все и так ясно. Он еще пытается возражать, однако на середине фразы внезапно бледнеет и замолкает. Все дальнейшие его реплики сводятся к "Да!", "Так точно!", "Есть выполнять приказ!" и т.д., из чего Лишай делает вывод, что прежний план остается в силе.
Загонщики проводят голиафов через шлюз. Лишай видит, как огромные, покрытые жестким волосом лапы жуков, нервно подрагивают на свету. Через шлюз проводят дрезину. На экране шлема Бузунько появляется таймер. Через 40 секунд лампа светлячка загорится, погаснут жезлы загонщиков, и голиафы в панике бросятся вперед по тоннелю, уничтожая любые преграды на своем пути. Лишай вжимается в стену, позиция их взвода — перед жуками: только так они смогут достичь шлюза сразу после первой волны. 20 секунд. Все замирает. Лишай следит за отблеском голубого пламени на резопластовой перчатке и неожиданно замечает едва видимую пульсацию света. 10 секунд. Лишай вдруг вспоминает, что не выключил инфравизоры, поднимает руку и щелкает тумблером в нижней части шлема. Одновременно с этим звуком тоннель наполняется ровным гулом включившейся лампы. Сперва она горит совсем слабо, но постепенно обтянутое тонкой металлической сеткой блюдце наливается жаром. Лишай не отворачивается, потому что знает — автоматический поляризатор шлема защитит глаза. Голиафы, до того дрожавшие крупной дрожью, внезапно замирают, приподнявшись на своих уродливых суставчатых лапах. Лишай уже видел разбег этих существ, и всякий раз его завораживал именно этот момент: огромный жук совершенно неподвижен, словно каменная глыба и вдруг тяжелое тело срывается места, как будто им выстрелили из пушки.
Голиафы начинают разбег, стремительно набирая скорость. Лишай ждет, пока жуки пробегут мимо вжавшихся в стену людей и вдруг замечает, что в тоннеле что-то изменилось. Огоньки в глубине стен и потолка пришли в движение и собираются в небольшие ручейки, которые образуют яркие голубые пятна света. Со стороны шлюза поток огоньков становится все ярче и плотнее. Голиафы уже в нескольких метрах от двери, когда она внезапно раскрывается. За ней — свет. Такой яркий, что лампа светлячка кажется крохотным бледным пятном. Потолок и стены сияют нестерпимым белым огнем. Голиафы издают резкий скрежещущий звук. Один из них спотыкается и с грохотом врезается в стену шлюза, сминая металл и поливая все вокруг густой белесой кровью, двое других замедляют бег и останавливаются. Лишай вдруг понимает, что сейчас произойдет и снова изо всех сил вжимается в стену. Благодаря поляризаторам, он отлично видит происходящее, хотя датчик показывает больше 40000 люкс. Голиафы стремительно разворачиваются и несутся в обратную сторону, навстречу отряду. В этот момент из стен тоннеля выдвигаются черные короткие цилиндры. Один из них буквально в полутора метрах от Лишая, и тот с ужасом замечает короткую трубку вороненого ствола на подвижном гиро-шарнире. Уцелевшие голиафы проносятся мимо и врезаются в дрезину. Страшный удар сотрясает тоннель, стальная машина разлетается на куски, словно сделана из дерева. Лишай видит, как металлический кронштейн с расколотой лампой сбивает двух десантников, и в этот момент турели открывают огонь.
Десантнику Бузунько по прозвищу Лишай остается прожить последние 17 секунд своей жизни. Они кажутся ему очень долгими.
***
— U.M. — Франческа внимательно изучала гошину планшетку. — Все шифровки шли под грифом U.M. Там, на Соколе вы влезли в интригу, которая разбередила все метро. Неужели он знал? Неужели он так спешил, зная, что должно произойти нечто глобальное? Но как он мог об этом знать? Ведь это был совершеннейший ребенок. Он ничего не знал о нашей жизни, он не знал даже нашего языка, хотя выучил его всего за одну неделю.
Соня не комментировала, молча смотрела на итальянку.
— Когда вы сорвали операцию с гермоворотами, вы разрушили сложную, тщательно подготовленную конструкцию. Ничего удивительного, что после этого они занервничали, и события понеслись кувырком. Они торопятся и совершают ошибки. И в этом наш главный шанс, наша надежда.
— Но кто эти они?
— Если б знать. Но уверена, эти люди входят в совет Ганзы, поскольку очевидным образом Ганза участвует в этом деле. Думаю, что часть военных командиров находится в составе заговорщиков. Но где ядро? Кто дергает за все ниточки разом? Не знаю. Наша зацепка — север. Думаю, что неспроста операция началась на твоей ветке, Соня.
— Но ведь Аэропорт всегда был мирной станцией. Мы всегда работали вместе с Ганзой, мы даже были чем-то вроде филиала Ганзы на севере.
— Ты серьезно?
— Конечно! Большинство ганзейских товаров шло через нас и наши транзитные службы. А до того то же самое было на Соколе.
Франческа задумалась. Несколько минут прошли в полной, абсолютной тишине. Потом итальянка очень четко и очень медленно выговорила:
— Если то, что ты говоришь — правда, то мне обязательно нужно побывать у вас. Думаю, там отыщется следующая зацепка. Мы пойдем на Аэропорт и пойдем самым коротким путем. Через Ганзу.
Глава 9
Но тому, кто от жертвы пришел к милости,
Открывается сад (и хоть весь оборви!),
Где любовь – апофеоз несправедливости,
А справедливость – просто вид нелюбви,
Где живущий зряч, и навалом света,
А вопросов меньше, чем ответов.
Вице-канцлер был зол. Золотая монета, которую он по привычке подбрасывал пальцем, с шипением взлетала чуть не до самого потолка. В дверь тихонько постучали и вошел помощник.
— Информация подтвердилась? — Тут же спросил вице-канцлер, не поворачивая головы.
— К сожалению, да, — откашлялся помощник. — На серой ветке полный провал. Почти два взвода убитых.
Вице-канцлер промолчал, пожевывая губами. Наконец, он в последний раз подкинул монету, положил ее в карман и повернулся.
— Раз так, планы меняются. Наступление придется переформировать. Приоритет — север зеленой ветки. Мне нужны все станции, начиная с Войковской и далее, под моим полным контролем.
— Слушаюсь!
— Что еще слышно?
— Всюду беспорядки, господин. Люди недовольны из-за мигрантов, того и гляди начнутся... инциденты.
— Значит самое время показать, что власть может быть сильной.
— Вы имеете ввиду начать... Сегодня? Сейчас?
— Нет, — сказал вице-канцлер. — Для того, что мы задумали, требуются спокойные безлюдные переходы. Начнем сегодня ночью.
— Но, господин, разумно ли...
— Я приказал.
— Слушаюсь!
Помощник вышел, тихонько затворив за собой дверь. Вице-канцлер вновь повернулся к стене. Неприятное чувство, возникающее, когда рассчитанный и продуманный план приходится вдруг менять из-за неожиданно возникших обстоятельств, теснило грудь.
***
Таверна старого Депо была заполнена до отказа, в чем не было ничего удивительного, поскольку здесь разместилось почти две трети беженцев с Аэропорта. В помещении было жарко — по периметру поставили бочки с синтетическим горючим, а столы по большей части сдвинули в центр, выстроив из них большой четырехугольник. Девушки с верхних этажей, временно переквалифицировавшиеся в официанток, разносили оловянные кружки с горячей водой и чаем. Вино в этот вечер не подавалось. Делегация Аэропорта уже заняла свои места. У всех были уставшие осунувшиеся лица, некоторые спали, положив голову на стол. Фауст сидел в самом углу, разглядывая удивительное сооружение таверны, которое находил неожиданно уютным.
Двери раскрылись, в помещение вошли делегации наемников, представлявших свободные братства Севера. Впереди шел бородатый Иван. В свете последних событий, предводитель Гончих оказался в положении важной политической фигуры, что ему явно было по душе — он вышагивал с гордо поднятой головой и независимой миной на заросшей физиономии. Фауст разглядел несколько разных значков на рукавах вошедших. В геральдике он разбирался слабо, но знал, что у подземных братств довольно сложная иерархия. Некоторые кланы были всего лишь ответвлениями более крупных, хотя зачастую руководствовались собственными кодексами. Более-менее четко выделялись три большие группы: ломаная молния — знак Гончих, перекрещивающиеся рельсы — эмблема Ходоков и, наконец, трехлучевая звезда, вписанная в желтый шестиугольник, знак, похожий на эмблему гильдии сталкеров.
Наемники шумно рассаживались за столами, громко кричали, требуя вина и возмущались, получая слабозаваренный чай. Шум и гвалт прервался только после того, как поднявшийся на ноги Иван несколько раз выстрелил в воздух. В помещении повисла тишина, и тогда предводитель Гончих взял слово. Он поведал собравшимся историю нападения на Аэропорт и бегстве на Войковскую. В зале то и дело раздавался смех, и Фауст понял, что в общем и целом эти люди скорее рады проблемам соседей. Отодвинув стул, он поднялся.
— Хочу добавить к уже сказанному только одно. Мне кажется, многие из здесь сидящих полагают, что нападение на Аэропорт — дело, касающееся только самого Аэропорта. Мне придется вас разочаровать, случившееся затрагивает вас больше, чем вы думаете. У меня есть основание предполагать, что нападение на нас — лишь часть операции, цель которой дестабилизировать дальние регионы метро. Если Ганза санкционировала нападение...
— Причем тут Ганза, — перебил молодой наемник с раскосыми глазами, смерив Фауста насмешливым взглядом. — Ганза — торговый союз. Зачем им нападать на нас?
— Судя по вооружению и подготовке штурма, этим занималась не какая-нибудь шушера. Можно было бы предположить, что ганзейцы просто пропустили солдат через свои территории, но в этом случае мы бы знали о них. У меня нет никаких сомнений в том, что Ганза поддержала атаку в той или иной степени. Я не знаю мотивов, но знаю, что они на достигнутом не остановятся.
— Откуда такая уверенность?
— С вашим гражданским населением, вы всегда были легкой добычей, — проворчал другой наемник с лицом, украшенным черной эспаньолкой. — Другое дело — мы. Мы воины! Пусть попробуют взять нас с марша со своими жалкими тремя взводами, хотелось бы на это посмотреть.
— Дело даже не в имевшем место конфликте, — Евгений Николаевич тоже поднялся со своего места. — Вы забываете, что аэропорт был транзитным центром для всей ветки. Чем наемники планируют оборонять свои границы, когда у них закончатся патроны, позвольте спросить?
— Ишь хватил! — Иван обрушил пустую кружку на стол. — Чем мы будем оборонять наши границы это никого не касается. Выслушивать советы от людей, которые свои собственные границы защитить не сумели, я не намерен. А предположение о том, что эти ребята пойдут дальше, сдается мне, во многом продиктовано желанием столкнуть нас лбами. А может быть новые хозяева Аэропорта окажутся лучшими соседями, чем вы?
— Я бы на это не рассчитывал.
— У вас есть доказательства того, что экспансия будет продолжена?
Фауст задумался. Доказательств у него не было. Найденный рисунок на стене Сокола вряд ли убедил бы собравшихся. На лице Ивана появилась пренебрежительная ухмылка.
— У меня есть доказательства! — голос долетел от дверей таверны.
Все обернулись. У входа стоял молодой парнишка, лет наверное от силы 18. Голос принадлежал ему. За его спиной виднелись еще трое незнакомцев, одетых в черное.
— Это ты? — вытаращил глаза Иван.
— Как хорошо, что все в сборе, — юноша говорил без тени смущения. — Рад видеть вас, Иван, в добром здравии. Я уж думал, вам конец, когда те щупальца полезли из тоннеля. Позвольте представиться. Меня зовут Георгий Гарцев. Я представляю посольство Серой Коалиции, направленное к вам по не терпящему отлагательств делу. Из того, что здесь происходит, я делаю вывод, что проблема, с которой я прибыл, вам уже знакома. Отвечая на ваш, Иван, вопрос, скажу: они пойдут дальше. Точно также, как они пошли по нашей и другим веткам. Точно так же, как они пройдут по всему метро, если мы не сможем им помешать.
***
— Франческа?
— Мм?
— Куда мы идем?
— Увидишь. Красс уже добирался до меня. И ты, и я можем быть розыске, наши приметы наверняка известны. Значит входить на территорию Ганзы в том виде, в котором мы сейчас, не стоит.
Комнатка, в которую они пришли, была хорошо освещена. К одной из стен было прислонено огромное зеркало с отколотым краем. Перед зеркалом стояло несколько стульев. Их встретил высокий пожилой человек в черном фартуке с длинными мускулистыми руками и ежиком седых волос.
— Франческа!
— Здравствуй, Петя.
— Я знал, что придет день, когда это прекрасная шевелюра попадет в мои руки. Всегда мечтал стричь южанок. У русских волосы жиденькие тоненькие. Без химии и ежедневной укладки ничего с ними не сделаешь, а тут... Ух, давненько-давненько я не стриг таких красавиц!
— Если б не нужда, не видать тебе моих волос, старый пройдоха!
Мужчина усмехнулся, подошел к столу и стал аккуратно вынимать инструменты из черного кожаного саквояжа. Соня наконец сообразила, в чем дело и с любопытством наблюдала. Под конец Петя вытащил из саквояжа два роскошных старинных полотенца, подмигнул в зеркало.
— Проклятая радиация, — сказал он. — Я-то рассчитывал, что от нее волосы у людей будут расти погуще, вот тогда нашего брата ценили б побольше. Ан поди ж ты, выяснилось, что все наоборот: у кого чего было — и то выпадает.
— Ага, можешь продолжать рассчитывать, у парикмахеров впереди сплошной золотой век. Нам нужна маскировка, Петя.
— Красить? Как ты себе это представляешь, дорогая? С девочкой еще куда ни шло, типично среднерусские светло-русые волосы, крась в любой цвет. Но тебя-то ни одна краска не возьмет.
— Уверена, ты что-нибудь придумаешь.
Мужчина остановился за креслом Франчески, бережным движением поднял ей волосы. Задумался.
— Это будет ужасно, но делать нечего. Да и все равно выбирать не из чего.
— То есть?
— Из краски у меня есть только хна. Придется вам с подругой стать рыженькими. При твоих глазах и цвете кожи это, вероятно, худшее, что только можно придумать.
— Действуй. Ну, чего нахмурился? Волосы отрастают.
Петя вздохнул и принялся за дело. Соня смотрела, как он ловко размешивает краску в плоской посудине.
— Франческа, скажи, откуда берутся эти команды экспансии? Что Ганзе нужно от других станций?
— У меня нет однозначного ответа на твой вопрос, Соня. Я могу только догадываться о причинах.
— И что это за причины?
— Скорее всего, — нехотя проговорила итальянка. — Дело в экономической ситуации. Патроны 5.45. Цельнометаллическая оболочка из медного сплава, мягкий стальной сердечник, капсюль. Ганза не может сама выпускать такую продукцию, не хватает производственных мощностей. Сначала кольцевая линия скупила все, что можно было скупить в метро. Однако чуть позже значительную часть денег тупо расстреляли. В борьбе против мутантов, в межстанционных стычках и склоках. Дальние станции слабеют, Соня. А слабых захватывают более сильные, так всегда было.
— Но что они будут делать с захваченными станциями? Ведь тогда их проблемы станут проблемами Ганзы?
— Думаю, что проблемы захваченных станций никого особо интересовать не будут. Как и сейчас. Зато можно не сомневаться, что по крайней мере часть захваченных территорий будет переоборудована в рудники и сталкерские базы. В метро почти нет восполняемых ресурсов, Соня. Худо-бедно налажено производство пищи, но совсем нет дерева, почти нет железа, есть камень, но не хватает инструментов — нет сталелитиейных заводов. Огромные запасы, добытые вначале оккупации, истощаются, изнашиваются. Естественно трудится в рудниках и забоях будет местное население. Формально это не будет рабством, но в закрытых туннелях, где еду и воду выдают только за сдачу дневной нормы, выбора особого нет.
— И это то, против чего борется ваша организация?
Франческа кивнула. Петя, покрывающий краской ее сложно расчесанную на пряди голову, выругался.
— Многие считают, что жестокость и подчинение — это единственный шанс людей под землей. Высокая эффективность из-под палки. Но мы считаем по-другому. Мы думаем, что нет ничего страшнее потерянного человеческого облика. Нет ничего ужаснее, чем превращение людей в рабочий скот. К сожалению, не так много людей разделяет наши убеждения.
— Ты считаешь, что у нас есть шанс... переждать? Вернуться?
Взгляд итальянки, посмотревшей на нее из зеркала, был грустным. Очень грустным. Она долго не отвечала девушке, вместо нее неожиданно заговорил Петя.
— Ты спрашиваешь, заслуживаем ли мы второго шанса? Я отвечу тебе. Заслуживаем. Люди совершили огромное количество ошибок. Они извратили самые простые и самые светлые вещи, они убивали, жгли и насиловали. И чем разумнее становился человек, тем более изощренные формы принимало сотворенное им зло. Но одновременно с этим люди все же становились лучше. Очень медленно, крохотными шажочками, но все же становились. Мы обязаны делать то, что делаем для того, чтобы не дать отбросить себя назад, в темные века. Если это случится, то тогда и только тогда я скажу, что второго шанса мы не заслужили. Но пока что надежда еще есть. Вот смотри: иногда кажется, что под землей человек может заслужить уважение только когда в руках у него автомат. Но вот у меня в руках расческа и ножницы. Мы живем в безумное время, девочка, когда беспокойство о прическе не идет ни в какое сравнение с беспокойством за цельность головы, а все же я нахожусь среди людей, которые уважают и ценят мой труд, не так ли Франческа?
Итальянка улыбнулась и согласно кивнула.
— Вот об этом я и говорю. Пусть нас будет немного, да ведь много и не было никогда. А все-таки мы еще не совсем исчезли, не до конца растворились в человеческой злобе, в алчности и жажде власти, не все живем по закону джунглей. И слава богу, девочка. Ведь если не будет нас, давать миру второй шанс будет незачем.
***
Роман Дмитриевич Сидельников — член ганзейского совета, старейшина цехового содружества кольцевой линии — не спал. Огромные трехкомнатные апартаменты, которые Сидельников занимал вместе с супругой и тремя детьми, пустовали, поскольку в свете последних событий ему показалось разумным временно перевезти семью в более надежное место. Не то чтобы Сидельников опасался за их и свою безопасность, однако же он привык доверять собственным инстинктам, а инстинкты говорили ему, что время неспокойное. В такое время следует быть особенно внимательным.
Апартаменты Сидельникова располагались в одном из дополнительных комплексов станции Новослободская кольцевая. Квартира была полностью обставлена мебелью с поверхности, снабжена водопроводом и канализацией. В ней даже было окно! Правда, всего лишь одно единственное, но все же это было самое настоящее окно, располагавшееся в спальне супругов и выходящее в темную шахту, по которой когда-то текла вода. Чтож, у члена совета крупнейшего государства метро есть свои привилегии, и Сидельников не собирался от них отказываться.
Он сидел в огромном кресле и вяло припоминал детали памятного обеда на Проспекте Мира. С одной стороны Сидельников знал, что политика, предложенная вице-канцлером, может принести ему много выгод: производственные мощности резко возрастут, если часть внеганзейских мануфактур начнет работать на Ганзу. С другой стороны Сидельникову совершенно не улыбалась перспектива сосредоточения власти на кольцевой ветке в руках военных, а в том, что будет именно так, у него не было никаких сомнений. Необходимо было принять решение, но Роман Дмитриевич никак не мог склониться к какому-то определенному варианту. Не хватало какой-нибудь небольшой детали, соображения, фактора...
В тишине квартиры вдруг раздался приглушенный скрип. Слабый звук оказал на советника совершенно необыкновенное воздействие: унылое выражение слетело с его лица, будто сбитое щелчком, а сам Сидельников вскочил и осторожно подкрался к двери. Он долго слушал, сдерживая дыхание и наконец услышал тихий-тихий шорох. В квартире несомненно кто-то был. Не раздумывая ни секунды и не заботясь больше о тишине, Сидельников захлопнул дверь и запер ее на замок. Прошло не больше десяти секунд, и на дверь обрушился удар. Со стены свалилась картина в тяжелой золоченой раме. Сидельников затравленно оглядел комнату, и вдруг его взгляд наткнулся на окно. Тяжелые удары продолжали сыпаться на дверь, и он решился, хотя понятия не имел, куда ведет шахта и насколько она глубока. Сидельников подошел к окну, отдернул занавеску. Из-за старинной рамы на него смотрела глубокая, непроглядная тьма. Сидельников посмотрел на свое отражение в стекле и неожиданно ухмыльнулся. Та самая деталь, тот фактор, которого ему так не хватало для принятия решения, теперь он у него был.
Когда через несколько минут убийцы в черных масках ворвались в комнату, она была пуста.
***
Добраться до монтажной площадки было по-настоящему трудно. Настил из тонких досок прогибался, приходилось двигаться осторожно, придерживаясь рукой за край вала. Гоша шел медленно, чувствуя, как оттягивает плечо ящик с инструментом. Наверху была чистая площадка, в центре возвышалась стальная тренога, приваренная к металлическому настилу пола. Толстый силовой кабель обвился вокруг металлических ступней, кольцами свернулся на длинном пластиковом коробе.
Вслед за Гошей на площадку поднялся Яша, неся мешок с крепежом. Гоша сдвинул крышку короба и аккуратно вытащил длинный ребристый ствол, положил на пол, нашел металлические скобы с фиксаторами гирошарнира, подошел к треноге и принялся за работу. Яша подавал ему инструменты.
— Патроны придется вдвоем затаскивать, — сказал он. — Ящик слишком тяжелый.
Гоша не отвечал, ему попалось сложное место.
— Ты уверен насчет эффективности кинетических зарядов, — Яша подал новый ключ. — С учетом низкой скорострельности не лучше ли было бы поставить здесь обычный пулемет?
— Уверен.
— Но откуда ты можешь...
— Яша, — молодой инженер высунулся из-под треноги, — Поверь мне. Я своими глазами видел, как дверь из резопластика треснула от удара. У нас не так много патронов к этой красотке, но уверяю тебя, они пригодятся. Очень пригодятся.
Яша покрутил головой. Короткое приключение преобразило его друга до неузнаваемости. Гоша очень сильно вырос, в его голосе звучали совершенно взрослые интонации и уверенность. Он больше не был обычным подростком, с которым они вместе сбегали с занятий, он возглавил дипломатическую и союзническую миссию, убедил в ее необходимости членов совета, убедил отца. Яша поначалу немного завидовал другу, но его зависть мгновенно исчезла стоило Гоше предложить ему войти в состав делегации. Теперь они вместе участвуют в подготовке обороны целой станции. Шутка ли! От того, как они сделают свою работу, зависят десятки жизней. Яша подошел к краю площадки. Дувший из перегона ветерок, взьерошил волосы на его голове. Он взглянул вниз.
Баррикада занимала почти две трети перрона, у самого входа в перегон она была особенно высока. Из груды досок и старых труб торчали колесные пары и остовы вагонов, составившие ее фундамент. Высота баррикады была порядка двух метров. С внутренней стороны на насыпь были уложены доски, делавшие конструкцию похожей на крепостную стену, вдоль которой можно было передвигаться. Площадка с треногой была вершиной одной из двух башен, украшавших этот импровизированный замок.
Гоша закончил отладку гирошарнира, поднялся.
— Давай-ка проверим эту штуковину.
Вместе они приладили ствол к треноге, закрепили. Гоша подвел питание, щелкнул тумблером. На маленькой коробочке, стоящей под треногой, зажглась зеленая лампочка. Гоша вытащил из кармана патрон. Лишенный оболочки, он представлял из себя одну только пулю, отлитую из сплава стали с ферромагнтиком. Гоша снял фиксатор и неожиданно легко повернул тяжелую конструкцию в направлении входа в перегон. Яша прищурился. Гоша быстро прицелился и нажал на спуск. Раздался сухой приглушенный хлопок и кусок плитки, белые пятна которой чудом сохранились на стенах, разлетелся в пыль.
Яша радостно вскрикнул.
— Хо! Недурно вышло!
— А ты думал?
— Надеюсь, окажется эффективным и против резопластика. Потому как если не...
— Яша!
— Что?
— Что-что, не каркай, вот что.
***
В палатке командования было людно. Только что закончился очередной совет, и офицеры спешно покидали сборище, торопясь по подразделениям. Судя по сообщениям от разведчиков, атака могла начаться через несколько часов, а сделать надо было еще до черта. Иван был угрюм. Выбранная стратегия обороны оставляла слишком много "если", хотя имела и неоспоримые преимущества. Гоша не присутствовал на совете, сказав, что детали операции его особо не интересуют, а вот монтаж гауссов, которые лихоборцы привезли с собой на огромной плоской тележке, больше выполнить все равно никто не сможет, и лучше он, Гоша, займется именно этим, чем попусту чесать языком. Иван не возражал. Понимая, что с ганзейцами шутки плохи, лидер наемников был благодарен молодому инженеру за помощь, хотя и держался с ним несколько свысока. Кроме гауссов Гоша обещал еще какое-то трэкинг-оборудование, однако в подробности вдаваться не стал, объяснив это тем, что не уверен в его успешной работе. Иван и на это не возражал. Много, ох много усилий требовалось прилагать начальнику наемников, чтобы не показывать тревоги, терзавшей душу. Ганзейские войска — не купцы, не северная вольница. Это люди, прошедшие прекрасную подготовку и вооруженные лучшим из того, что могло быть найдено под землей.
Подошел Фауст — ученый исследователь, бежавший с захваченного Аэропорта. Аэропорт... Иван не питал иллюзий относительно потенциала собственной станции и знал, что в открытом конфликте с соседями, ему вряд ли удалось бы выстоять. И однако же, ганзейцам потребовалось не больше двух часов для того, чтобы захватить эту сильнейшую станцию зеленой ветки. Так что же тогда ждет их? Ганзейцы пройдут через станцию, как раскаленный нож сквозь масло. И ответственность за это ляжет на него. Почему, ну почему он не прислушался к тем, кто рекомендовал ему отправить к ганзейцам парламентеров?
— Сомнения грызут? — Фауст раскусил его сходу. — Думаете, напрасно мы тут стараемся? Ганзейцы увидят нашу баррикаду и весело посмеются над жалкими попытками воспрепятствовать их уже практически узаконенной гегемонии в метро?
Иван мрачно посмотрел на ученого и ничего не ответил.
— Иван, поостерегитесь делать поспешные выводы. Я видел ганзейских штурмовиков в действии, я стоял под их пулями и знаю, на что способны эти люди. Однако способности способностями, а наши люди тоже чего-нибудь да стоят. На Аэропорте немаловажную роль сыграл эффект неожиданности. Сейчас мы предупреждены.
— Предупреждены, — кивнул Иван. — Знаем, когда на голову нам свалится перегон. По-твоему от этого легче?
— Как ни странно, да. Кроме того, как было сказано в одной умной книжке, перегон просто так на голову никому не падает. Всегда есть причина, хоть она и не всегда видна нам самим.
— Что же за причина?
— Если б знать. Но вот какая штука, Иван. После некоторого размышления я прихожу к выводу, что знание причины — вторично. Куда важнее то, что происходит и еще важнее то, как ты принимаешь это. В данном случае важно, как люди принимают выпавшее на их долю испытание. По тому, что я вижу, смело могу сказать — принимают достойно.
— Хочешь сказать, мы заслуживаем шанса за одно только наше достоинство?
— В некотором роде.
— Странно слышать такое от ученого человека. Обычно вашему брату подавай факты, логику, да еще и результаты экспериментов в придачу.
— Вы правы, Иван. Чтож, может быть все это только один большой эксперимент?
— А мы что-то вроде лабораторных мышей. Только редко лабораторные мыши доживают до старости. И не думаю, чтоб это зависело от того, как они принимают выпавшие на их долю испытания. И что же, ботаник, у нас не так что ли?
Фауст улыбнулся.
— Скажу, когда узнаем результаты эксперимента.
Глава 10
Любить любовью крепче любой крепости,
Любовью, в свет превращающей тьму,
Отменяющей законы природы крепкие, –
Кто так способен любить – тому
Под ноги ляжет путь, как стрела, прямой.
И это – дорога домой.
— Внимание! — голос диспетчера мгновенно перекрыл прочие разговоры в палатке. — Внимание! Вижу сигнал! Головная колонна вошла в зону А.
Иван, Гоша и Фауст подошли к столу, на котором лежал плоский экран, поверх которого синим фломастером была нанесена карта станции и части перегона. Слева на карту медленно вползали подрагивающие зеленые точки. Они двигались цепью, сохраняя дистанцию. Гоша покрутил колесико настройки и точки стали резче.
— Идут цепью, — оценил Иван. — Если верить тому, что разглядели разведчики, то их будет минимум три взвода. Неужели они так и растянулись на весь перегон?
— Пожалуй, стоило бы ударить по ним, пока будет идти перегруппировка, но сейчас уже поздно об этом думать.
— Эх, мне бы хоть десяток пехотных мин, — посетовал командир наемников, после чего поднес ко рту рацию и скомандовал перекличку.
Все башни и участки баррикады доложили о готовности голосами разной степени бодрости. Гоша переминался с ноги на ногу. Ему смертельно хотелось сейчас быть там, на стене, встретить первый натиск неприятеля лицом к лицу, но он помнил об обещании, данном отцу и совету.
— Недурная штучка! — Иван взглянул на него благосклонно. — Хоть я бы предпочел что-нибудь менее зрелищное и более эффективное, к примеру, комплект мин с зарядом направленного действия. Но, надо признать, не зря твои ребята полдня путались под ногами у солдат в перегоне, развешивая эти датчики... Теперь мы видим ублюдков, а они-то нас нет.
Первая колонна уже полностью втянулась на экран. За ней следовала другая, в которой точки двигались парами.
— Думаю, — Фауст ткнул в точку покрупнее. — Что это наши старые знакомцы жучки. Чтож, наши шансы уже немножко выросли.
— Самонадеянность сильного, — Иван выпятил бороду. — Его же сильнейшая слабость!
Точки на экране начали перегруппировку: часть выдвинулась вперед, остальные наоборот отошли, формируя пространство для голифов. Их было уже не меньше трех дюжин.
— Так. Внимание, ребята, — командир наемников поднес рацию ко рту. — Вам оттуда с баррикады не видно, но через пару минут начнется атака ганзейских ублюдков на нашу станцию. Большой кучей идут, сукины дети! Чтоб все было ясно: эти людишки пришли к нам не в гости и не для того, чтобы предложить свою дружбу или, понимаешь, вспомоществование в нелегком деле выживания под землей. Они пришли к нам, думая, что мы жалкие дикари, недостойные быть свободными и самостоятельными. Они считают, что наше место в рудниках и забоях, и сегодня они здесь, чтобы загнать нас туда. От того, как мы их встретим, как угостим хлебом-солью их паршивые ганзейские задницы, будет зависеть, правы они в своем предположении или нет. Каждый из нас сегодня должен решить для себя: в праве ли он распоряжаться собственной судьбой, или его судьбу станут определять другие.
Иван говорил что-то еще, но Гоша уже не слушал. Откинув полог, он вышел из палатки.
Наспех переоборудованная станция выглядела жутко. Таверну старого Депо сломали, пустив здание на материал для строительства баррикады. Гоша видел солдат, занявших позиции на вершине стены, видел развернутые в направлении перегона стволы гауссов, готовых проверить на прочность резопластовые доспехи штурмовиков. Он прислушался — ни звука. Все замерло в ожидании, лица солдат были напряжены. Кто-то тронул его за рукав, он обернулся и увидел Сэмми — пьянчужку, рассказывавшего им о встрече со Стражем северных перегонов. Маленький человек выглядел усталым и грустным. Красные, воспаленные и совершенно трезвые глаза поблескивали в неярком свете станционных ламп.
— Вот так, парень, — сказал Сэмми. — Вот так выглядит конец эпохи. Ты ведь понимаешь, что это конец? И не так важно, выиграем мы эту битву или проиграем — метро уже никогда не будет таким как прежде.
Сэмми шмыгнул носом и пошел прочь, не дождавшись ответа. Гоша несколько секунд смотрел ему вслед, потом встряхнулся. Надо было идти в безопасную зону на нижних уровнях к Яше и другим, но он почему-то медлил. "Затишье перед бурей, — подумал он. — Затишье перед великой бурей, которая унесет десятки жизней. Но меня она не коснется, потому что я должен быть в другом месте, потому что я обещал..."
В голове щелкнуло. Не раздумывая больше, Гоша побежал к баррикаде. Одним махом взлетел по арматурной лестнице, положил руки на горизонтально лежащую сверху ржавую трубу и осторожно выглянул. Наемник с автоматом, стоявший рядом с ним, угрюмо покосился на парнишку, но промолчал. Гоша смотрел на фальшивое заграждение, перегораживающее пути, и ждал.
В палатке командования Фауст оторвался от экрана, взглянул вверх. Высоко над его головой, на поверхности наступало хмурое холодное утро нового дня.
***
Если бы не Франческа, Соня никогда в жизни не преодолела бы КПП на Менделеевской. Итальянка оказалась прирожденной актрисой. Когда она сунула фальшивые пропуска в окошко, Соня почувствовала, что у нее внутри все сжалось, но Франческа была невозмутима. Гремучая смесь изысканного снобизма пополам с откровенным хамством, которой она угостила офицера, вздумавшего задавать им вопросы, сделала свое дело. Офицер морщился от визгливых интонаций и в конце-концов махнул рукой, решетка открылась, и Соня нетвердой ногой ступила на территорию Ганзы.
Она сразу поняла: здесь люди живут иначе, нежели в других частях метро. Богато отделанные станции, наполненные чисто одетыми людьми, безопасные освещенные перегоны, по которым день и ночь курсировали купеческие караваны и шмыгари. Всюду шла торговля, а купить — хо-хо — можно было почти все, что угодно. Соня глазела по сторонам, и все вокруг казалось миражем, сном полным новых звуков и запахов. На Лихоборах она видела и не такое, но здесь не было тамошней чопорной строгости, все было обжитым, по-домашнему уютными.
Глядя на ошалевшую девушку, Франческа понимающе и немного грустно улыбалась. Соня вдруг посерьезнела.
— Погоди, я не понимаю... Неужели эти люди ответственны за появление команд экспансии?
— Люди? Нет, Соня, эти люди самые обычные. Просто им посчастливилось устроиться лучше других. Они не имеют к экспансии никакого отношения и скорее всего даже не знают о ней.
— Но кто-то должен знать. Разве найти его не наша важнейшая задача?
— До тех, кто знает, добраться вовсе не так просто. У проблемы экспансии все признаки большой политической интриги. Если так, то есть две стороны: заинтересованная и незаинтересованная. Если нам повезет, то в ближайшее время мы свяжемся с теми, кому экспансия может сильно навредить. Они — наши потенциальные союзники.
— Я поняла. Надеюсь, они не добрались до Аэропорта! Там и так последнее время было неспокойно, а тут еще и это...
Франческа задумчиво посмотрела на нее.
— Надеяться, пожалуй, стоит. Но готовым нужно быть ко всему.
Соня задумчиво глядела по сторонам. Вроде бы, все то же самое, что и везде: гранит, плитка и бетон, металлические рельсы и почерневшие шпалы, палатки, навесы и заборчики, отгораживающие все и вся. Она всмотрелась в лица прохожих и вдруг подумала, что эти люди уже давно воспринимают свою жизнь, как нормальную, что они привыкли к тем условиям, которые им навязало метро, освоились, стали своими. Пожалуй, подумала девушка, эти люди могут и не захотеть возвращаться на поверхность, если когда-нибудь такая возможность представится. Они чувствуют, что устроились лучше других, и это куда важнее того, что в общем и целом их жизнь далека от нормы, ведь они едят ту же осточертевшую свинину с грибами, моются дважды в неделю и работают, никогда не видя дневного света. Соня подумала еще немного и внезапно остановилась. Франческа в недоумении воззрилась на девушку.
— Но ведь я сама была такой, — прошептала Соня.
— Не поняла.
— Когда я жила на Аэропорте, я сама была как они, я воспринимала окружающее как должное, я привыкла к этому... — она повела рукой вокруг.
Франческа задумчиво кивнула.
— Я знаю, о чем ты говоришь, Соня. Пожалуй, это нормально. Ведь нужно было приспособиться.
— Нет! — Соня решительно покачала головой. — Это ненормально! Теперь я поняла, зачем он показал мне поверхность, зачем заставил меня вернуться туда. Потому что это не наш мир, смириться с этим миром значит перестать быть людьми. Кто лучше чем он мог бы понять нашу готовность жить под землей? Ведь для него этот мир — родной! Но он понял, что это не наше и не для нас. Он понял и показал мне, чтобы я знала, чтоб не забывала, куда мы всегда должны стремиться. Мы должны стремиться домой.
***
Все глаза теперь были устремлены на баррикаду у входа в перегон. Тоненькая — в один слой — эта баррикада должна была убедить нападавших, что станция использует традиционную систему обороны, против которой столь эффективно показали себя таранные жуки. Наемник, стоявший рядом с Гошей, выругался, наклонился к прикладу. Прошло несколько секунд, и они услышали. Стремительно нарастающий шорох заполонил коридор между баррикадой и стеной.
Фальшивое заграждение взорвалось. Гоша едва заметил желтоватый блеск панциря, скрытый разлетающимися в разные стороны мешками. Удар был так силен, что некоторые мешки едва не сбили солдат, притаившихся на гребне стены. Жуки, не останавливаясь, неслись по шпалам, однако смотреть им вслед не было времени — на станцию выскочили четверо штурмовиков с автоматами наперевес. На мгновение ганзейцы замерли, пораженные зрелищем высоченной стены, протянувшейся вдоль станции, а в следующую секунду стена извергла поток шквального огня, льющегося из десятков стволов. Двое штурмовиков погибли тут же, сполна расплатившись за промедление. Двое других успели принять единственно верное решение — прыгнули к перрону, рассчитывая, что гранит платформы защитит их. Напрасно. В углу, там, где когда-то проходил силовой рельс, заранее были навалены кучи песка и мелкий мусор, не позволивший прижаться к спасительной стене. Защитники стреляли, перегнувшись через гребень баррикады. Гоша заметил вспышки в перегоне. Один из наемников, высунувшийся особенно далеко, внезапно выронил автомат и кубарем полетел вниз, остальные попрятались за гребень.
Внезапно стало светлее, станционные лампы включили на полную. Из перегона выехала дрезина, со всех сторон закрытая резопластовыми щитами. На узкой платформе стояло четверо. В проходе загудело от рикошетов, дрезина тряслась и вздрагивала, но продолжала медленно двигаться вперед, расталкивая оставшиеся на полу мешки широким стальным бампером, как у старых паровозов. Штурмовик, стоящий на на дрезине, выставил автомат и выстрелил по баррикаде из подствольника. Ухнуло так, что заложило уши, баррикада тяжко осела, по щиткам дрезины забарабанил мелкий мусор. Гоша, надсаживаясь, заорал: "Гауссами по дрезине! Огонь, мать вашу!". Его услышали. Причем и свои, и чужие — по участку стены, за которым он прятался, захлопали выстрелы. Откашливаясь и отплевываясь, Гоша быстро пополз в сторону, поскольку пули запросто прошивали материал, из которого была сложена баррикада. Краем уха он улавливал характерные хлопки гауссов, бивших по цели, однако результаты стрельбы оценить было сложно — нападавшие уже пристрелялись к стене и поливали огнем каждого, кто хоть на мгновение высовывался из укрытия.
На досках, свесившись головой вниз, висел мертвый солдат. Взгляд Гоши на мгновение задержался на полных изумления глазах, скользнул выше и уперся в вытертую рукоять автомата. Не раздумывая, молодой инженер схватил оружие, и в этот момент послышался дружный рев защитников баррикады. Гоша выглянул за гребень стены и увидел, что боковая резопластовая плита, укрывавшая дрезину, лопнула, а сама конструкция замерла на середине станции. Осколки плиты и отражатель лампы были густо заляпаны кровью. Нападавшие, вышедшие было из-под свода тоннеля, спешно ретировались, оставив на рельсах одного из своих.
Бой внезапно утих. Гоша осмотрелся. Несколько убитых защитников станции, в том числе и тот, чей автомат он сейчас держал, валялись внизу, сброшенные солдатами, которым тела мешали передвигаться вдоль стены. Нападавшие потеряли почти вдвое больше и явно не торопились лезть на рожон. Снизу бегали люди, в том числе женщины и молодняк, подносящие патроны и перевязывающие легкораненых. Рядом с Гошей внезапно оказался Фауст. Ученый был без оружия, хотя заляпанные кровью рукава куртки говорили о том, что он тоже не отсиживался в палатке командующего пока шел бой.
— Передышка вроде, — проговорил Фауст. — Пока имеем шестерых наших и дюжину их убитыми. Однако праздновать рано — эти так легко не сдадутся. Они не ожидали увидеть баррикаду, но теперь уже знают, что к чему и будут осмотрительнее. Да, кстати, они нашли датчики, так что теперь мы их не видим...
— Следовало ожидать. Однако пока что все идет более-менее гладко.
— Не хвали день до заката.
— Может наверху как раз закат. Как знать?
— Нет, — Фауст покачал головой, — До заката еще весьма далеко. Нам повезло, что они не смогли развернуть фронт. Но все еще может измениться.
— Стало быть, не конец?
— Стало быть, нет.
***
На подходе к Проспекту Мира они увязли в плотной толпе людей, ожидающих прохода на станцию. Никогда еще Соня не видела столько народу разом. В тоннеле было светло, два ряда ламп эффективно разгоняли подземный мрак, вследствие чего перегоны мгновенно начали обрастать торговлей: повсюду крутились лоточники, продавцы воды и прочий люд. Встав на цыпочки, Соня разглядела железные решетки и угрюмых солдат, сдерживавших толпу. Маленький офицер время от времени неразборчиво покрикивал в мегафон. Толпа вела себя неспокойно, колыхалась и бурлила. Франческа разговорилась со старушкой, стоящей в самом хвосте очереди.
— А кто ж его знает, что происходит, доча, — сказала старушка, с третьего раза расслышав вопрос итальянки. — Болтают, что вроде как переворот или путч политический.
— Переворот?
— Ага. А раз нет возможности включить людишкам лебединое озеро по телевизору, — старушка неожиданно хитро глянула на Франческу, — То, вишь, как оно выходит. Во-он тот мелкий, что в мегафон кричит, видишь, у него повязка на рукаве, значит ихний, заговорщик. Вроде бы военные все под ними будут, хотя говорили, не только военные, но и цеховые тоже. Однако же батюшка Роман Дмитриевич неизвестно куда затерялся, вот цеховые и пришли выяснить, в чем дело.
Толпа снова заколыхалась. Офицер перестал кричать и таращился в сторону станции. Мины у солдат были каменные. У каждого за спиной недвусмысленно поблескивал автомат. Спереди загалдели, толпа немного подалась назад.
— Гляди, никак двинулось? — Здоровенный мужик, стоявший перед Соней, тягуче сплюнул на рельсы, вытер рот рукавом.
Действительно, офицер замахал руками, решетки чуть раздвинули. Соня и Франческа, увлекаемые общим потоком, двинулись к станции. Соне было немного страшно, со всех сторон ее плотно окружали угрюмые люди. Кто-то сильно отдавил ей ногу, другой чуть не заехал локтем в глаз. Черепашьим шагом дошли до решетки, откуда уже была видна часть станции. Люди стояли голова к голове, заполняя рельсы и платформу. Широкие колонны скрывали происходящее в середине, Соня слышала равномерный гул звукоусиливающей аппаратуры и тревожное гудение толпы, но пока, судя по всему, никто выступать не торопился. Солдат кинул взгляд на пропуск Франчески и нетерпеливым жестом поторопил их. Еще через 10 минут они втиснулись на платформу, поднявшись по узкой каменной лесенке, и встали в хвост очереди, втягивавшейся в ближайший проход между колоннами. Движение снова замедлилось. Невидимый микрофон затрещал, видимо, его уронили на пол. Толпа заколыхалась, а потом раздался приглушенный голос. Соня не расслышала начала фразы, но по интонации догадалась, что оратор просит людей немного потесниться. Микрофон снова затрещал, а потом раздался громкий зычный бас, заставивший толпу притихнуть.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал голос. — Меня слышно? Ага, ну, прекрасно. Вы пришли сюда, потому что наверняка прослышали про то же, про что и я. Что, дескать, тут у нас в Ганзе переворот какой-то, кто-то власть захватывает и прочую ерунду. Так вот, скажу вам: бред все это. Никакого захвата не было и не будет. Союзом по-прежнему управляет совет, хотя в нем и произойдут определенные изменения в связи с недавно открывшимися обстоятельствами, о которых вам сейчас все расскажут. Однако ж главное что? Главное, что сейчас нужно, это избежать угрозы беспорядков. Я уверен, что все вы здесь собравшиеся — разумные и честные люди, однако надо помнить, что на границах у нас неспокойно. А каждому известно: как только активизируется враг внешний, так сразу за ним действовать начинает и враг внутренний, подрывной, так сказать, элемент. Поэтому главное сейчас — не поддаваться на провокации, вести себя спокойно и рассудительно. Лучшее, что вы можете сделать — это вернуться к своей привычной жизни, к работе и семьям. А сейчас по поводу перемен в совете перед вами выступит сам господин вице-канцлер. Он даст все необходимые объяснения, обрисует, значит, ситуацию. Просьба не напирать, потому как места и так мало.
Соня боком втиснулась в толпу, вытянула шею и заглянула за край колонны. Выступавший, тучный мужчина с багровым лицом, как раз слезал с трибуны, организованной на ступенях перехода. Вокруг плотным кольцом стояли солдаты. Толпа смолкла, и в наступившей тишине по лестнице спустился высокий человек. Соня прищурилась, а в следующую секунду в ушах у нее загудело, челюсти свело судорогой, а глаза полезли из орбит, потому что человека этого она прекрасно знала. По ступеням спускался Семеныч — начальник станции Аэропорт.
***
Как и предсказывал Фауст, ко второй атаке ганзейцы подготовились лучше. Из перегона выскочило несколько штурмовиков, прикрытых большими резопластовыми щитами. Гоша ожидал, что они бросятся вдоль стены, чтобы занять позиции на дальней стороне платформы, однако ничего подобного не произошло. Штурмовики сделали буквально несколько шагов за пределы перегона, потом подняли оружие и дали залп. Заряды полетели через баррикаду, оставляя за собой дымные хвосты. Ганзейцы сделали еще один залп и поспешно отступили под своды тоннеля. Гоша развернулся, посмотрел вниз и вскрикнул. Он понял. Понял еще до того, как от упавших снарядов повалил густой белый дым, до того, как увидел корчащихся наемников, которым посчастливилось оказаться рядом, до того, как динамики станции проорали голосом Ивана команду "закрыть лица всем, что есть под рукой". Газовая атака! Гоша вырвал капсулу с защитной маской, которая находилась в воротнике его костюма, быстро натянул на голову прозрачный пузырь с крохотным пластиковым респиратором. Газ быстро распространялся. Гоша обернулся, посмотрел на рельсы и увидел, как из-под свода тоннеля выбегают штурмовики, много штурмовиков. Часть бросилась вперед, другие прикрывали их, встав на одно колено и обстреливая баррикаду.
На мгновение все смешалось. Защитники пытались отстреливаться, закрыв нос и рот рукавами курток. Некоторые, не выдерживая, бросали автоматы и опускались на доски настила, кашляя и захлебываясь слезами. Те, кому удавалось остаться на ногах, стреляли практически вслепую — едкий газ жег глаза не хуже кислоты. Гошин сосед, дико сквернословя, принялся поливать себе лицо водой из фляги. В следующую секунду ганзейская пуля угодила ему в череп, исторгнув из головы бедолаги фонтан крови и мозга. Когда он падал, Гоша заметил у него на ремне рифленую скорлупу лимонки. Он подскочил к еще дергающемуся телу, сорвал гранату с пояса, выдернул чеку и, не глядя, бросил гранату через стену. Грохнуло. Гоша видел, как по платформе мечутся люди, как, инстинктивно пригибаясь, пытаются добраться до какого-нибудь укрытия, затыкают глаза подобранными тряпками. Среди них он вдруг разглядел молодую девушку, которая без чувств лежала на полу в луже рвоты. Не раздумывая, Гоша спрыгнул со стены и в несколько скачков оказался подле девушки. Она была жива, синяя жилка на шее билась. Гоша сорвал защитный пузырь и неуклюже стал напяливать ей на голову. Глаза тут же страшно защипало, да так, что Гоша с трудом переборол желание бросить автомат и закрыть их хотя бы просто голой рукой.
Внезапно все звуки покрыл громкий протяжный вой сирены. Это был сигнал начала эвакуации. Гоша поднял глаза, потом, не раздумывая, подхватил девушку и побежал наискосок через платформу.
***
Как только дымовые шашки перелетели через баррикаду, Фауст понял, что дело плохо. В закрытом помещении они были обречены. Через десять минут половина войска будет недееспособна, ганзейцы возьмут стену и начнется резня.
В мусоре, до половины загнанное в грязь, торчало эмалированное ведро. Фауст схватил его и бросился к ближайшей шашке, прикрыв лицо рукавом. Ему удалось набросить ведро на дымящий снаряд и даже немного отползти в сторону, хотя легкие жгло как огнем, когда он услышал сирену. Фауст поднял глаза на стену. Они еще держались, наиболее стойкие продолжали стрелять. Вертелась гауссовая пушка, которой управлял Папаша. Вторая была пуста, видимо, артиллерист погиб. Фауст бросился к стене. В сутолоке лестницу опрокинули, и ему пришлось карабкаться наверх по стене вагона, оскальзываясь и ломая ногти на руках. Носоглотку жгло так, что дыхание превращалось в пытку. Судя по звуку, эпицентр сражения сместился ближе к северному перегону, туда, где баррикада была ниже всего. Фауст вскочил на платформу и тут же увидел артиллериста, лежавшего в огромной луже черной крови. Фауст дрожащими руками извлек магазин и стал набивать его патронами из стоящего рядом ящичка. Магазин без усилия встал в паз, Фауст рванул рукоять, разворачивая ствол в нужную сторону. Первый же выстрел оказался на удивление удачным, ганзейский пехотинец отлетел к стене, словно получил тараном и больше не поднялся. Из-за газа Фауст практически не видел противника, стреляя по темным пятнам, мечущимся на рельсах. Он стрелял и стрелял, безостановочно как машина, пока не расстрелял весь магазин. Когда он наклонился над ящичком с патронами, на площадку влетел предмет. В пылу боя, практически ослепленный, Фауст его попросту не заметил. Взрыв был не сильный, но все же Воронцова швырнуло прочь с башни. Он упал в кучу мусора, оглушенный и ослепший окончательно, очки где-то потерялись. Фауст вдруг вспомнил, что когда-то давным-давно он видел человека, который, будучи слепым, умудрялся видеть больше любого зрячего. "Как же его звали?" — подумал он, ощупывая бок и грудь. И то, и другое было липким от крови. Фауст вздохнул и закрыл глаза. Последним, что он видел, было солнце, внезапно пробившееся сквозь плотные иссиня-черные тучи.
***
Семеныч говорил, а Соня не могла поверить своим ушам. Он говорил о том, что в метро неспокойно, что беспорядки угрожают перерасти в вооруженный конфликт, которым наверняка воспользуются и фашисты, и красные. Что необходимо принять меры, и что эти меры уже приняты — в проблемные точки направлены отряды, задача которых помочь защитить мирное население. Что часть совета Ганзы оказалась не лояльна, в том числе — Сидельников — старейшина цеховых, что совет решил оперативно вмешаться, чтобы не допустить раскола. Соня не выдержала.
— Ложь! Все это одна огромная ложь!
Семеныч оглянулся на крик. Их глаза встретились, и Соня поняла все. В ее голове вихрем пронеслись события, до сих пор казавшиеся ей случайными, не связанными между собой. Теперь они внезапно выстроились в одну линию, начало которой терялось еще на станции Сокол. Фонящие источники и бегство на Аэропорт, директивы, объявляющие кланы наемников вне закона, заговор Ферзя и нашествие пауков и наконец — экспансия. Неужели урок никогда не пойдет впрок? Неужели даже здесь, загнанные в угол, люди по-прежнему останутся зверьем, не способным к компромиссу, к сосуществованию? Неужели даже самое последние пристанище, грязные подземелья, стали местом, ради власти над которым человек готов попрать все, даже здравый смысл? И неужели бюрократия и тупость всегда будут застить глаза, препятствуя элементарным правилам социальной гигиены?
Девушка выпрямилась, и народ невольно отступил в стороны.
— Как ты смеешь, как ты можешь говорить такое! Ты, хранитель ключей от гермоворот! Ты, поклявшийся защищать тех, кто слабее, тех, кто нуждается в защите! Ты, который столько раз рассуждал о потере человеческого облика и утративший его сам!
Семеныч поднял руку, указывая на девушку, ледяным голосом отдал приказ. Трое солдат, сорвавшись с места, врезались в толпу. Но Соня не собиралась отступать, холодная ярость переполняла ее. Девушка вдруг почувствовала в себе силу. Она окинула взглядом людей, стоящих вокруг и глядящих на нее с удивлением и страхом.
— Защитите меня, — в тишине голос прозвучал так четко, словно это она, а вовсе не Семеныч, стояла у микрофона. — Я должна рассказать вам об этом человеке, я должна рассказать вам правду. Защитите меня!
И люди — о диво! — повернулись, встали плечом к плечу. Она видела, как мгновенно напряглись их спины, как сжались кулаки. Она заговорила, и ее голос слышал каждый, кто находился в тот миг на станции. Замерли солдаты, упершись в людей, которые не собирались расступаться, замерли чиновники, стоявшие на лестнице, замерло даже само время. Голос околдовывал, погружал в себя, усыплял. Внимавшие ему постепенно переставали воспринимать окружающее, вместо этого перед их взорами вставали призрачные картины, быстро сменяющие друг друга. Из картин складывалась история, сюжет.
Никто не знал, сколько времени это продолжалось. Просто в какой-то момент сон прервался. Люди начали просыпаться, их взгляды становились осмысленными, они качали головами, стряхивая остатки наваждения, в недоумении осматривались вокруг. Бледный как смерть Семеныч выпрямился, ухватился за стойку микрофона. Его рука дрожала. Вся станция смотрела на него, на него одного. Из толпы вылетела консервная банка и со звоном отскочила от колонны. Семеныч дернулся, повернулся и бросился вверх по лестнице. Толпа прянула за ним. "Нет!" — крикнула Соня, но ее голос, который еще минуту назад звучал, казалось, по всему метро, внезапно утратил свою силу, потонул в реве толпы. Она рванулась к лестнице, но было уже поздно. Слишком поздно.
***
Когда Гоша добежал до входа в перегон, здесь уже началась давка. Испуганно вопили дети. Женщины, укутав их платками и одеялами, нервно озирались кругом. Гоша положил раненую девушку у стены и бросился к тоннелю. Потайная дверь была на месте, однако Гоша совсем забыл о сломанном щитке. От него остался лишь столб, из которого торчали разноцветные проводки. Гоша отчаянно забарабанил в дверь. Краем уха он слышал, как приблизились выстрелы, видимо, нападавшие преодолели баррикаду и были уже на станции. Мимо Гоши бежали женщины и дети, наемники и беженцы с Аэропорта. Бежали во тьму перехода, навстречу неизвестности, а он ничем не мог им помочь.
В отчаянии Гоша со всей силы пнул дверь, и та вдруг отозвалась. Створка бесшумно отъехала в сторону. За ней Гоша разглядел затянутые в черное фигуры. На их головах были шлемы, в руках — автоматы. Одна из фигур шагнула вперед, ступила в перегон. Гоша оторопело смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Алхимик улыбнулся свойственной ему робкой улыбкой. Несколько секунд они стояли молча, потом Гоша развернулся и с криком "За мной!" бросился назад, на станцию. У входа он заметил Яшу, подскочил к нему:
— Уводи людей на Лихоборы! Если успеешь, постарайся закрыть дверь!
Яша кивнул, открыл рот, чтобы что-то спросить, но Гоша уже не слушал. Он видел, что ганзейцы совсем близко. На баррикаде не оставалось ни одного защитника. Небольшая группка залегла в центре станции, не давая штурмовикам подойти к выходу из нижних уровней, откуда к тоннелю тянулась редкая колонна беженцев. Сталкеры с Лихоборов за его спиной мгновенно сориентировались в ситуации, рассредоточились. Алхимик остановился рядом с Гошей, спокойный, невозмутимый. Гоша улыбнулся, поднял автомат, который до сих пор без дела болтался у него за спиной, нащупал и передернул затвор. Вместе они бросились в самую гущу боя.
Эпилог
Они встретились в перегоне. Вчетвером. В месте, где сходились три разных тоннеля, а на перекрестке торчал старый семафор с выбитыми стеклами. "Путь, — подумала Франческа. — Эстетика вечного пути. Эстетика и метафизика. Раньше путь был метафорой, а теперь — вот он. Простой и конкретный. Но лишь избранные видят его таким, какой он есть". "Неправда, что под землей нет времен года, — думала Соня, шагавшая рядом с итальянкой. — Осень пришла. Я чувствую ее, чувствую в воздухе, в запахах, ощущаю пальцами, когда прикасаюсь к стенам. Мы привыкаем к этому миру, приспосабливаемся. И все же это не мой мир".
На перекрестке горел фонарь. На рельсах сидели двое. Один из них, несомненно, давно знал о приближении дам, но не подавал виду. Оба встали. Соня, хотя уже знала, не смогла сдержать громкого вздоха, бросилась вперед. Алхимик неуловимым движением подхватил ее, закружил.
— Черт тебя побери, неужели ты не мог дать знать?!
— Не мог, Соня. Вы должны были справиться сами, таков был уговор. И вы справились прекрасно. Вы все.
— Уговор с кем?
Алхимик неопределенно пожал плечами.
— Где же ты был все это время?
— Много где. Ужасно много всего надо было сделать.
— Благодаря ему, — тихонько подсказал Гоша, — большинство станций на пути экспансии оказались предупреждены и успели принять меры. Меня самого он вытащил от ганзейцев во время атаки на Лихоборы...
— Теперь я понимаю, — кивнула Франческа, — откуда на юге знали об опасности нападения. Знакомый инженер с Полиса прислал весточку.
Соня помолчала минутку.
— Ты уже знаешь про Семеныча?
— Знаю.
— Зачем же ему тогда потребовалась спасать меня?
— Ответ на этот вопрос нашел Гоша. Он больше нас всех понимает в этом.
Гоша поднял руку. Между пальцами тускло блеснула тоненькая металлическая пластинка.
— Вот зачем, — сказал он. — Я нашел его зашитым в твою старую куртку, которую ты оставила на Лихоборах перед тем, как идти на поверхность. Таким образом он хотел...
— ...проследить за человеком, которому под силу в одиночку справиться с нашествием подземной нечисти, ясно. Но ведь после этого мы попали в заварушку на Соколе, нарушив его план?
— В этом виноват Гоша, — сказал Алхимик. — По расчету Семеныча техник с Лихоборов должен был придти позже. А инструкции в метронете, наоборот, были размещены заранее. Вот и вышла путаница. Потом, когда через маячок Семеныч отследил, что мы оказались на Лихоборах, он решил вывести меня из игры, выманив на поверхность.
— Ясно. — Соня кивнула головой. — Так вот чей голос мы слышали в лаборатории. И что теперь?
Повисло короткое молчание. Соня в упор смотрела на Алхимика. Он улыбался, как показалось девушке, немного грустно.
— Я ухожу, Соня. Круг замкнулся, и теперь я должен уйти туда, откуда пришел. Впрочем, я больше не беспокоюсь за вас. Вы выросли, стали сильными и самостоятельными. Вы научились убеждать и вести за собой. Не забывайте, что сила — это всегда огромная ответственность.
На сей раз молчали долго. Соня боролась со странным щемящим чувством в груди.
— Но как же так, — наконец выдавила она. — Ведь еще столько всего нужно сделать!
— Немало, — кивнул Алхимик. — И вы сделаете это. Ты, Гоша, Франческа и те, другие, которые умеют идти к свету. Даже когда вокруг только тьма. Вы доказали это, доказали беспримерным мужеством, готовностью помогать и жертвовать собой. Это очень много.
— Но... Разве ты уже нашел путь домой?
Алхимик улыбнулся.
— Вообще-то я никогда и не терял его, Соня. Дом зовет меня, и где бы я ни был, я всегда слышу этот зов. Я родился под землей и умею говорить с ней. Вы же родились на поверхности и когда-нибудь должны будете вернуться туда.
— Но ведь мы еще увидимся?
— Не знаю. Ты уже умеешь очень многое. Может быть, мы сможем разговаривать. Может быть, нет. Но путь, Соня, всегда один. И в этом месте мой путь расходится с вашим. Не стоит грустить по этому поводу. Грустить стоит, когда плутаешь по бездорожью.
— Я... — Соня опустила голову. — Ты не знаешь всего. Я допустила ошибку, не смогла объяснить им... Я не имела права. Я убила его, хотя не имела права так поступать. Я не могу указывать путь другим.
Алхимик положил ей руку на плечо.
— Сила дается человеку за пройденный путь. Ты прошла его и многому научилась. Для тех, кто берет на себя ответственность за других, этот путь никогда не бывает простым. Но у тебя достаточно мудрости, чтобы найти правильную дорогу, даже если ты сбилась с нее. Ты стала взрослой, Соня, и теперь понимаешь, что все имеет свою цену. Стоило ли ее заплатить? Решать только тебе. Но одно я знаю точно: не заплатив, ты никогда не смогла бы двигаться дальше.
Все невольно посмотрели на черные провалы сходившихся перегонов. Холодный подземный ветерок едва заметно трепал края их одежды. Дальнейшее прощание было кратким. Соня плакала, не пытаясь скрыть слез, Гоша молча гладил ее по вздрагивавшим плечам. Алхимик в последний раз протянул ей руку, потом повернулся и своей мягкой бесшумной походкой зашагал в темноту, однако, сделав несколько шагов, обернулся.
— Не забывайте о своем предназначении, — сказал он, и его голос вдруг изменился, загремел под сводами тоннеля, — Illuminare his qui in tenebris et in umbra mortis sedent ad dirigendos pedes nostros in viam pacis.
— Что это значит? — Соня посмотрела на своих спутников.
— Это значит: "Просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира". — Сказала Франческа. — Вот только, что именно он хотел этим сказать?
Соня улыбнулась сквозь слезы и не сказала ничего, хотя совершенно точно знала ответ.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
