Вселенная-2025

Глава 1 Тень

Что что, а ледорубы меня всегда привлекали. Эстетически нравились. Но не как средство для того, чтобы лазить по отвесным скалам. Хотя и это было удивительно и интересно. Привлекали они меня как оружие. Знаю, звучит смешно, но есть в них что-то оригинальное. И если вы думаете, что ледоруб — оружие так себе, то спешу вас заверить — им можно убить. Буквально недавно, сидя как обычно с утра на толчке и листая новости, наткнулся на занимательную историю, как один некогда бывший альпинист, чуть подвыпив, поссорился со своей женой и, не сдержав эмоции, загнал этот самый ледоруб прямиком ей в голову, да так, что потом его еле как достали из её черепушки.

Это я к тому, что всё может быть оружием в умелых руках, и даже, казалось бы, безобидной лыжной палкой можно убить. Тем более есть у меня ещё одна история, как раз связанная с этим, но, пожалуй, как-нибудь в другой раз.

Лучше расскажу вам о том, как я очутился здесь, не прям здесь, в этой комнате, оборудованной в лучших традициях футуризма, а в целом в этой ситуации.

Ведь я не знаю, что будет, когда огромный циферблат на стене закончит свой отсчёт, и буду ли я собой, когда вновь открою глаза в этой замурованной комнате.

По природе своей я человек неконфликтный. Не знаю, связано ли это с тем, что я по натуре добрый, ну знаете, из тех, кто редко отвечает отказом на просьбу, тот самый любимчик милых бабушек и незаменимый помощник в делах, за которые никто в здравом уме не захочет браться. Ну или же я просто трус, считающий, что подчиниться чужой воле куда проще, чем перечить и бороться с окружающей тебя действительностью.

Это и не важно, так или иначе это сформировало меня как личность сугубо созерцательную, безынициативную, одним словом — неудачником.

Но это я сейчас так говорю, раньше бы я так сказать не смог, ведь ни один неудачник не признается, что он неудачник. У такого типа людей всегда найдётся тысяча жалких оправданий, почему не стоило делать то или иное, выходящее за рамки его никчемной примитивной жизёнки. Да, точно, именно жизёнки, ибо такое назвать жизнью язык не повернётся.

Представьте: Музыка. Да-да, та самая мелодия, пронизывающая спёртый проперженный воздух спальни, в сотый, а то и в тысячный раз. Этими звуками меня будут будить в аду после смерти. А ещё будильников должно быть несколько, потому что сонное сознание отказывается принимать весь этот абсурд.

Каждый будний день с нежеланием, я бы даже сказал, с омерзением, я мирился с условиями, навязанными мне средой, а иногда ещё и в выходные — полнейший абсурд. Ладно, не буду вас и далее мучить детальным описанием своего жалкого прозябания.

Начать стоит с того дня, когда мне на голову упал гироскутер. Обычно я веду себя аккуратно, слоняюсь по залу туда-сюда, перекладываю вещи с места на место и бегаю курить каждый раз, когда стрелка отбивает новый час — имитация работы. В это я преуспел хорошо. Но бывают случаи, когда никак не отвертеться.

Обиджон или же, как он попросил себя называть, по-простому, — Олег, был нашим кладовщиком. Его вечная улыбочка, будто он хранитель какого-то тайного знания, которое простым смертным неведомо, никогда не вызывала у меня доверия. И неспроста — в этом я позднее убедился. Есть у меня такой дар — видеть людей насквозь. В себе не всегда разобраться выходит, но вот других, как открытую книгу, читаю.

Бывает, сидишь с ним, куришь на поддонах, а он как затянется, так и причмокивать начинает, улыбается. А что спросишь, он всегда отвечает, прицыкивая:

— Да, Макс, да...

Максим — это моё имя.

Обычно, если нужно что-то достать на складе с верхнего яруса, мы просим Олега. Ибо это не работа консультанта — лазить по стеллажам, а погрузчиком я пользоваться не умел, да и не хотел уметь. Потому что если раз покажешь, что умеешь, — всегда это делать будешь.

Но тут не отвертеться было. У Олега приёмка, и клиент какой-то нервный попался, а я вот эти все скандалы не переношу, настолько, что готов по шатким лесам лезть — это меня и сгубило.

Из последнего помню, как стою на этих лесах, дрожу как лист на ветру, а рукой пытаюсь выудить коробку с гироскутером из-под кучи других и как вся эта груда сыпется на меня.

Очнулся я уже в больнице. Врач, пытая меня фонариком, уверял, что я ещё легко отделался. Не соглашусь. Тошнота, головокружение и головная боль, будто бригада строителей пытается проштрабить твою бошку изнутри.

Черепно-мозговая травма средней тяжести — заключил врач, после осмотра, оплачиваем больничный — подумал я, отправляясь на назначенное мне МРТ.

Магнитно-резонансная томография, скажу я вам, это та ещё штука. Лежишь в этой капсуле как труп, а вокруг всё гудит и перед глазами плывёт — мысли только о том, как побыстрее отсюда свалить. В какой-то момент думал, там и сгину. Не люблю замкнутые пространства. Они нагоняют на меня тревогу. Особенно теперь, когда я вновь и вновь попадаю в эту тесную комнату без возможности покинуть её по своей воле.

Вечер того дня мне запомнился отчётливо. На улице уже стемнело. Мне приспичило отлить. Выйдя из палаты, я очутился в длинном коридоре. Сжимая в руках пластиковый стаканчик с водой из-под кулера, я не спеша продвигался вдоль кабинетов. Окна были слегка приоткрыты. Периодические порывы ветра трепали жалюзи. Веяло прохладой и запахом хлора. Обезболивающее начало постепенно действовать. Потянуло в сон. Я начал часто моргать, но, протерев глаза, до меня дошло — моргал не я, а свет.

Вдруг лампы погасли. Лишь тусклый лунный свет, падая на пол, не давал тьме поглотить всё пространство. Тогда я впервые встретил то, что являло собою затмение. Резкий запах, пробирающий до костей, и нестерпимый писк в ушах всегда предшествовали её появлению. Еле видимая, аморфная тень, бурлящая у моих ног. Щелчок.

Глава 2 Крысиные бега

Сноуборды, лыжи, коньки — такое множество вещей для столь же большого количества занятий. Совру, если скажу, что никогда не представлял, как мчу по снежному склону или выполняю пируэты на льду. Что тебе в голову не взбредёт, лишь бы заполнить пустоту, вызванную скукой. Разница лишь в том, что мои фантазии никогда не перерастали в действия. Будто всегда не хватало какого-то компонента, чтобы уравнение наконец-то сложилось и сподвигло меня к покупке инвентаря, который я почти каждый день впаривал другим, чья формула привела их в мой отдел спорттоваров. Эта мысль мучила меня именно до того дня, ибо именно тогда пазл наконец-то собрался.

Палата для "особо активных" пациентов ничем не отличалась от обычной, кроме решёток на окнах и фиксирующих ремней на кровати. Как оказалось — я переехал. Это мне рассказала медсестра, которая принесла завтрак и, убедившись, что я более не проявляю агрессии, ослабила ремни на запястьях. С её слов, прошлым вечером я обезумел и пытался выбраться через аварийный выход, всё крича про какой-то "фалс", чем здорово рассмешил местных санитаров.

Всё это звучало как какой-то бред, но мой лечащий врач, явившийся после завтрака, уверил меня, что при таком диагнозе, как у меня, травма лобных долей мозга средней тяжести, такое случается. Из хорошего, если что-то есть хорошего в этой ситуации, он сказал, что нужды в операции нет, но мне нужен покой и принимать седативные, если приступы вновь дадут о себе знать.

Меня это особо не парило, главное, что угрозе жизни нет, а за мою реабилитацию платит работодатель. Почти что курорт, но с нюансами. Одним из таких нюансов был Серёга — мой коллега по несчастью, который заехал ко мне из-за нехватки отдельных палат.

Серёга, как мне показалось на первый взгляд, был типом заурядным. Из-за широко расставленных глаз и дурацкого рыжего чубчика лицом он напоминал сову. А когда он улыбался, выпячивал свою верхнюю челюсть так, что обнажались его бледно-розовые дёсны.

Сначала мы лежали молча — присматривались. Но скука взяла верх, и я завязал разговор. Диагноз у него был аналогичный моему, только обстоятельства наших травм разные — он навернулся с электросамоката, пытаясь объехать резко выскочившую на его пути бабульку.

В палате для буйных он также очутился по схожей причине — внезапно, среди ночи попытался вырваться из больницы, при этом что-то неразборчиво лепеча.

Почти весь день мы разговаривали о разного рода вещах. Я долго и заунывно жаловался про работу консультантом, о несправедливости мира, раскладывал про свою философию минимального действия и наслаждения малым. Серёга поддержал мою концепцию, рассказав про свою работу фотографом, и навалил про свою идею запечатления мира в моменте, жизни одним днём и отражения своего видения в вещах или что-то типа того. В общем выдал какую-то словесную муть, но по вайбу мы совпали.

С того самого дня мы всегда держались вместе. Думаю, это и помогло нам выжить до сих пор.

В тот же вечер нас наконец-то выпустили покурить, чего мы слёзно выпрашивали в течение всего дня. Тогда я вновь убедился, что все судьбоносные диалоги происходят в курилках.

Мы разговорились о детстве. Серёга рассказал, как отец водил его на стадион смотреть футбол. Это воспоминание всплывает всё чаще, но он никак не может вспомнить название этого стадиона. У меня было похожее воспоминание — как-то раз отчим тоже взял меня на футбольный матч. Места у нас были такие, что разобрать, что там происходит на поле, было почти невозможно, пахло пивным перегаром и горелым маслом, но этот эпизод всё равно отзывался теплотой в сердце, и каждый раз, проезжая мимо на автобусе и наблюдая за ребристым купольным зданием, просыпалось желание всё бросить и попасть вновь туда, увидеть простор зелёной травы и ровные ряды пластиковых стульчиков.

"Но как же назывался тот стадион?" — ломали мы голову, выкрикивая разные созвучные наименования.

Пока вдруг ко мне не пришло озарение. С будоражащим трепетом я произнёс заветное слово: "Фалес".

Пазл собрался.

Было достаточно лишь одного взгляда в блестящие озорным огнём глаза Серёги, чтобы стало ясно — наши мысли сходятся.

Затушив окурки об урну и не проронив ни слова, мы рванули к металлическому ограждению. Я подсадил Серёгу, а потом забрался сам, держась за его протянутую руку. Спустя мгновение мы уже бежали по тротуару, шлёпая тапками по асфальту, одетые лишь в футболки и шорты. С собой у нас не было ничего, кроме телефона Серёги, да и тот исчез под конец дня.

Отбежав на достаточное расстояние от больницы, мы сбавили шаг. Серёга полез в телефон и, подняв глаза, скомандовал:

— Туда, сядем на те самокаты.

Прежде я никогда не пользовался этим новомодным транспортом, опасаясь не разобраться, как его включить и как на нём ехать, тем самым растеряв остатки своего достоинства и денег.

Чуть покопавшись в телефоне и поругав лагающий интерфейс, два самоката с характерным звуком были разблокированы и готовы к использованию.

Посмотрев, как я рассеянно разглядываю свой транспортный агрегат, Серёга подошёл и показал, куда нажимать, и мы, оседлав своих железных коней, двинули прямиком к стадиону.

Управлять электросамокатом оказалось достаточно просто. Не отпуская кнопку старта, мы неслись по пешеходной дорожке, лавируя среди единичных прохожих. Свет фонарей и придомовых вывесок смешались в весёлую чехарду красок. Охваченный ветром, я следовал за ныряющей в ночную мглу фигурой, и только периодически мигающий красный стоп-сигнал не давал мне полностью потерять его из виду. Так продолжалось до тех пор, пока из-за горизонта не выросло огромное тускло подсвеченное здание, напоминающее собой гигантскую белую тыкву, украшенную гирляндой. Это был стадион "Фалес".

Мы припарковались недалеко от запасного выхода и, не теряя времени, поспешили внутрь. Как и ожидалось — дверь была открыта. Идя почти на ощупь по широким проходам, мы увидели свет, идущий из длинного коридора.

Тяжело было объяснить, что двигало нами. Всё казалось таким очевидным — всегда кажется. Позже, сидя в лесу с Серёгой, мы обсуждали это. Те знания и чувства, что направляли нас, являлись какой-то аксиомой — не было ясно, откуда они возникли, как им сопротивляться и нужно ли им сопротивляться вообще.

Выйдя наружу перед нами открылся обширный вид поля. По центру в свете прожекторов стояло несколько человеческих фигуры.

Без сомнения и страха, наполненные лишь чувством манящего предвкушения, мы двинулись вперёд.