Всё на кон. Том 1

Глава 1. Брэг

— ...и вы понимаете, что я вам предлагаю, мистер Вейн? Понимаете или нет?

Говорили по-английски, на старый лад. Такому учат в наших школах, отчего за границей частенько смеются над выпускниками. Мне английский давался легко, спасибо двадцати годам ночного эфира с британцами и американцами, но непривычная литературность всё равно резанула по ушам. Я поднял глаза.

Напротив, через круглый стол, сидел старик. Рваньё на нём было честное, с прожжённым рукавом и бахромой на вороте. Зато руки, лежавшие на сукне, оказались белыми и чистыми, с аккуратно подпиленными ногтями, и с лохмотьями никак не вязались. Над нами шипел бронзовый газовый рожок, в жёлтом свете которого у старика блестела на лбу испарина.

Я смолчал, не собираясь говорить прежде, чем разберусь с происходящим. Ситуация напоминала те, которые бывали раньше, когда меня посреди боя перекидывали в эфир чужого альянса. Там я сперва пытался понять, кто в канале главный, а кто так, сторонний зритель, а всё остальное ждало.

Главным, судя по голосу, хотел быть старик, только выходило у него неважно. Зритель нашёлся сбоку, у стены. За маленьким столиком сутулился человек в зелёном козырьке и чёрных нарукавниках. Пальцы у него были в чернилах, к тому же от него на весь угол тянуло каким-то лекарственным запахом. В голове мелькнуло слово «камфора». Перед ним стоял стакан, который он поднял с таким затаённым превосходством, что сразу становилось ясно, кто здесь единственный трезвенник и как он этим гордится.

На сукне, между двумя рядами карт, придвинутых ко мне и старику, лежала только сдвинутая к краю колода. Ни денег, ни расписок на столе не было, и на что здесь играют, я пока не понимал. А ведь играл я!

— Мистер Вейн, мистер Вейн... — Старик постучал белым ногтем по сукну возле самых моих карт и ответа ждать не стал. — Да вы послушайте только, что я вам говорю!

Сохраняя прежнее выражение лица, я кинул взгляд на руку, касающуюся края карт, и вонзил длинный ноготь большого пальца в первую фалангу указательного. Больно стало сразу и по-настоящему, а на коже осталась белая вмятина. Бредятина... Реанимация, морфий, под ним и не такое видят. Свободной рукой я полез за отворот фрака, под жёсткую от крахмала манишку, туда, где полагалось липнуть датчикам. Под пальцами нашлась одна гладкая ткань… Сердце стучало ровно и нагло, по-молодому, а в груди, где совсем недавно всё рвалось от боли, было легко и приятно. Ни следа от привычной невралгии, никакого напоминания об изжоге...

Последним, что я помнил ясно, была белая строка на мониторе: «Клан „Полярная Ночь“ распущен». Сразу за ней под грудиной пришла боль, такая, что слово «инфаркт» я додумать уже не успел…

По привычке я сунул руку в карман брюк за телефоном. Вместо телефона под пальцами оказались монеты, три тонкие и четыре широкие, увесистые. В жилетном кармане болталась пустая цепочка. Раз часов на ней не нашлось, я пошарил глазами по стенам. Над головой у человека в козырьке нашёлся резной домик с гирями-шишками. Под крышей домика была приоткрыта дверца, а за ней чернела дыра. Часы с кукушкой, из которых кукушку вынули, показывали без пяти двенадцать.

Газовый рожок, медяки в кармане да кукушка без кукушки отбрасывали меня лет на полтораста назад, если не дальше. Про такое я прочитал с полсотни книжек, на телефоне в перерывах между рейдами, и называлось это там коротко: попал. Куда и в чьи руки, я решил выяснять потом. Разбор вылета у нас всегда делали на базе, потому что в бою на него не было ни минуты. А сейчас, судя по тому, как частил старик, шёл бой.

Он тараторил, почти не заботясь, слушают ли его, но из его скороговорки понемногу всё же проступала ставка.

— Вы помните ставку, не так ли? Вы поставили всё. Всё, что имели... за свои двадцать три года... что имеете и что будете иметь. Мистер Скрэгг слышал.

— Слышал, — подтвердил человек в козырьке и пригубил из стакана. — Слово в слово.

— А я поставил сущность. — Старик облизнул губы. — Свою. Против вашего «всего». Вы согласились. Вам поздно отступать, не так ли?

Что такое сущность, я понятия не имел. Почему двадцатитрёхлетний мистер Вейн поставил против неё свою жизнь, включая будущую, я ещё мог понять. Для этого хватало провести языком по нёбу, где ещё держался портвейн. Удивляло меня скорее то, что мне было всё равно. Минуту назад я сползал с кресла, держась за грудь, так что бояться за «всё, что буду иметь» у меня не получалось. Я даром получил эту жизнь, мне ли бояться крупных ставок?

— Но вы же ещё так мало пожили, мистер Вейн, — заторопился старик и подался ко мне через стол. Лицо его было бесстрастно, а глаза показались мне фальшивыми стекляшками. — И сейчас в вас говорит яд алкоголя. Я буду милосерден, ведь, видит Бог, я сам когда-то был таким же! Мировая, всё по правилам, со свидетелем. Отдайте мне двадцать лет, и разойдёмся. Встанем и разойдёмся, будто ничего и не было.

— Двадцать лет чего?

Я выдавил вопрос хрипло и на полтона выше, чем привык, так что едва не обернулся посмотреть, кто это сказал.

— Жизни! — Старик хлопнул ладонью по сукну и обнажил поразительно белоснежные зубы в аккуратной улыбке. — Чего же ещё? Вашей жизни!

— Многовато. — Я откинулся на спинку стула и повёл плечом, разминая затёкшую шею. — Я столько, может, и не проживу.

— Вы пьяны.

— Не без этого.

Скрэгг хмыкнул в стакан. Старик метнул взгляд на меня, потом на мои карты, всё так же лежавшие на столе рядом с ладонью, и заговорил, пялясь куда-то сквозь меня.

— Проживёт он... Проживёт, ещё как проживёт, сорок лет у него впереди, ты же видишь, какой он... Нет. Молчи. Не жадничай. — Он поднял глаза. — Десять. Десять лет, мистер Вейн, только потому, что вы мне нравитесь, и встаём из-за стола. Вы ещё молоды — у вас останется тридцать. Завтра вы проспитесь и поймёте, что это моё предложение служит вам благом!

Пока он говорил, у него ходил кадык, вверх и вниз, как поплавок на Исети, когда клюёт мелочь. Я следил за этим кадыком и тянул паузу.

— А курс какой? — поинтересовался я наконец.

— Курс? — Старик захлопал глазами. — Какой ещё курс, при чём тут курс, курс для лавочников... Мистер Скрэгг, он надо мной смеётся!

— Мистер Вейн изволит шутить, — отозвался Скрэгг, не поднимая глаз от стакана.

Я не шутил, просто тянул время, вбросив случайный вопрос. В чужой стране я всегда первым делом спрашивал курс, вот вопрос и выскочил сам. Но достаточно было спрашивать, тянуть время и пытаться осмотреться, пора бы уже взять себя в руки и выиграть эту партию.

Над головой у Скрэгга щёлкнуло. Часы захрипели, пока внутри проворачивалась пружина. Потом пустая дверца хлопнула раз, другой, и полночь прошла без всякой кукушки. Взгляд старика на мгновение стал загнанным, его плечи слегка дрогнули.

— Кукушку кошка съела, — сообщил Скрэгг в пространство. — Ещё при покойном короле. А механизм хороший, немецкий.

Старик выпрямился, лишившись любого намёка на эмоции.

— Чёрт, я спешу. Пять лет, и бог со мной и с вами. Вы поймите, вы же разумный молодой человек, хоть по вам и не скажешь, вы даже в карты свои не заглянули, а я заглянул, я своё знаю. А вы не знаете ничего. Пять лет в двадцать три года пустяк, вы их пропьёте раньше, чем заметите, я же для вас стараюсь, слышите? Решайте сейчас, или мы вскрываемся, и ваша жизнь закончится.

Он сыпал словами всё быстрее и всё гуще, а мне с каждым его словом становилось спокойнее.

В «Еве» дрогнувшего командира было слышно задолго до того, как у него начинали гореть корабли. Он переставал приказывать и принимался объяснять: «Парни, смотрите, тут такая ситуация, давайте мы сейчас аккуратненько...» Объяснять обычно начинали тогда, когда флот уже кончился. Этот момент я слышал по голосу, когда сам говорящий его ещё не понимал до конца. Стас, мой заместитель и родной племянник, весь последний месяц тоже много объяснял. Его я как раз прослушал…

С сильной рукой не торгуются. Правило сложилось в голове само, только вслух я его не произнёс. Старик торговался, значит, руки у него не было.

В свои карты я так и не заглянул. Лицо мне досталось чужое, а чем оно выдаёт хозяина, я ещё не разобрался. Пусть уж лучше и оно ничего не знает. Я подобрал карты со стола, продолжая держать их рубашкой вниз. На рубашке был якорь, а моя рука не дрожала.

— Нет, — только и сказал я. В груди появилось чувство окрылённости, свободы. Той самой свободы, которая ощущается, когда от тебя уже ничего не зависит.

Старик осёкся на полуслове. Небрежно закрыл рот и скорчил скорбное лицо.

— Нет? Пять лет, и вы мне говорите «нет»?! Да вы хоть понимаете, от чего вы сейчас...

— Вскрываемся.

— Мистер Вейн желает видеть карты, — перевёл Скрэгг на здешний язык и отставил стакан, поднимаясь, чтобы лучше видеть происходящее.

Одним движением я перевернул карты и увидел их одновременно со всеми. Девятка пик и девятка червей при трефовом валете давали пару. В покере, в который мы резались на сигареты в казарме под Чебаркулём, с такой рукой можно было рисковать.

Старик выкладывал свои медленно, по одной, пока на последней карте его белые чистые пальцы всё-таки не дрогнули. Легли тройка бубен, шестёрка треф и восьмёрка пик, мелочь разных мастей, из которой ничего не сложишь.

Во мне поднялось удовольствие победителя. Оно было давно знакомо по эфиру, где я не раз слышал, как на том конце у врага садится голос. Секунду мне было стыдно за это удовольствие, но потом и это прошло…

Скрэгг дважды кашлянул в кулак и поднялся.

— Пара девяток против старшей восьмёрки, — отчеканил он по-протокольному. — Игра объявлена при свидетеле, правила оглашены, шансы у обеих сторон были равны. Игра за мистером Вейном. Засвидетельствовано мной, Иезекией Скрэггом. — Он чуть приподнял стакан. — Находящимся в трезвом уме и твёрдой памяти.

От затылка вниз у меня пополз холод, медленно, позвонок за позвонком, по самому хребту. Я выпрямился на стуле. Когда озноб дошёл до поясницы и пропал, под рёбрами слева, там, где у прежнего меня постоянно ломило, разошлось горячее тепло.

Скрэгг тем временем перебрался к нашему столу и сгребал карты. Я скользнул взглядом по его рукам в чернилах и жёлтым зубам, которые он показал, подравнивая колоду о сукно. Вот тогда я вдруг и узнал о нём такое, чего глазами не увидишь. Этот человек дорожил каждым пенсом. Ну хорошо, что ростовщик Скрэгг трясётся над пенсами, я сказал бы и минуту назад. А тут я почти держал его жадность в ладони и чувствовал её вес так же хорошо, как чувствуют набитый кошелёк, сунутый в руки.

Я зажмурился, но вес остался, точно относящийся к этому немолодому уже мужчине. Тогда я открыл глаза и отвернулся к стене, к часам с пустой дверцей. Но руку всё равно тянуло к столу, пока Скрэгг сопел рядом. Глаза тут были ни при чём…

Стоило перевести взгляд на старика, как чувство соскользнуло с него, ни за что не зацепившись. Передо мной сидел самый обыкновенный усталый человек в рванье, которому больше нечем было дорожить. Ну да, подумалось мне, он ведь только что проиграл всё, что у него было. Имелась и вторая версия, похуже, только додумывать её сейчас не хотелось.

Про себя я окрестил эту штуку безменом. Были у бабушки в саду такие весы с крючком, очень забавные на мой детский взгляд. Подвесишь сетку с картошкой, и стрелка ползёт, показывая вес. Шкалы у моего безмена, правда, не было, инструкцию к нему тоже не приложили, но показывал он чётко. Было удивительно вот таким вот шестым чувством ощущать столь эфемерную вещь, как человеческая скупость.

Старик смотрел на меня, и на лице у него, странное дело, проступало облегчение, почти радость. Он стал похож на путника, которому после долгой дороги наконец разрешили сесть у камина и сладко вытянуть ноги. На губах его заиграла снисходительная усмешка:

— Вы ведь даже не знаете, что выиграли, мистер Вейн.

— Ну так просветите.

Он усмехнулся шире, качнул головой и промолчал. Встал, запахнул на груди свои лохмотья и не спеша двинулся к двери. На пороге задержался, оглянувшись, будто хотел добавить ещё слово, однако только кивнул Скрэггу и вышел.

Старик

Старик выбрел из переулка за театром и в первый миг не различил столбов, такой густой туман лёг на Хеймаркет. Фонари висели в тумане сами по себе, и с каждого чёрной тряпкой свисал траурный креп. Он остановился на углу и запрокинул голову, подставляя лицо сырости.

Со стороны Сити, из-за крыш, бил колокол Святого Павла. Звонили с самого утра, потому что хоронили герцога. До самой ночи старик просидел в задней комнате ломбарда, вздрагивая на каждом ударе. Теперь он стоял и слушал, опустив плечи, и на очередном ударе даже не моргнул.

Когда с угла потянуло печёной картошкой и углём, старик побрёл на запах. У жаровни сидела торговка в мужском пальто, и над котлом у неё валил пар. Пошарив в лохмотьях, старик выудил пенни и протянул ей. Торговка смерила его взглядом, рваньё и чистые руки, решила, что пьян, но монету прибрала и сунула ему картофелину в бумажном кульке.

Картофелина обожгла ему пальцы. Старик ахнул, перебросил её из ладони в ладонь и расхохотался. Смех вышел громкий, на весь угол, и двое подмастерьев у стены обернулись. Не обращая на них внимания, он вгрызся в картофелину прямо с кожурой. Она оказалась рассыпчатой и горячей до слёз, но он жадно глотал рассыпающуюся мякоть и радостно похихикивал, прислонившись к холодной стене.

Пятьдесят лет он ел на ходу, в каретах и на пароходах, а за столом садился спиной к стене, и вкуса не запомнил ни разу. Эту картофелину он ел посреди улицы, медленно, на виду у всего Хеймаркета, потому что впервые за полвека ему не нужно было ни прятаться, ни торопиться…

Доев, он скомкал бумагу, сунул её за пазуху и обернулся. В глубине переулка сквозь туман жёлто светилось окно ломбарда. За стеклом двигалась сутулая тень в козырьке, от конторки к прилавку и обратно. Старик смотрел на окно долго. Потом засмеялся снова, тише, и покачал головой, словно над чужой ошибкой, которую уже поздно исправлять…

Он поднял драный воротник и неспешно побрёл в туман, в сторону реки, по-новому оглядываясь вокруг.

Минуты две после того, как за стариком закрылась дверь, я сидел за пустым столом и приходил в себя. Тепло под рёбрами держалось ровно, не убывая. На всякий случай я положил туда ладонь, проверяя, не почудилось ли. Из-за занавески, отделявшей заднюю комнату от кассы, доносился скрип пера. Скрэгг строчил быстро, с нажимом, шуршал песком по бумаге и снова скрипел. Наконец за занавеской хрустнул сложенный лист, а немного погодя хрустнул второй. Две записки, значит. Кому Скрэгг пишет в первом часу ночи, через минуту после того, как у него на глазах кончилась Игра? Наверняка я знать не мог, зато в «Еве» точно так же строчил донесения чужой шпион, стоило у нас в ангаре появиться новому кораблю.

Занавеска отдёрнулась.

— Мило-орд, — пропел Скрэгг и поклонился, насколько позволяла спина. — Милорд, позвольте вас поздравить! Прошу к кассе, милорд, там светлее, и бумаги под рукой.

Минут десять назад я был для него всего лишь мистером Вейном, и вот уже я «милорд»! Я отметил этот факт у себя в голове и встал, придерживаясь за край стола. Голова кружилась, но на душе было легко и свободно. Я выиграл что-то невероятное, и дело было даже не в неведомой «сущности» странного старика. Мне снова было двадцать три года, а впереди, если верить тому, с кем я недавно играл, ещё сорок! Вот это было настоящим чудом. Великолепным, незаслуженным вторым шансом, который я не собирался упускать.

Касса оказалась тесной конторой, перегороженной прилавком с медной решёткой. Сначала я нашёл глазами входную дверь, с колокольчиком под притолокой и поднял взгляд к решётке. Над ней в чёрной рамке висел лист плотной бумаги с печатью и гербом. Проходя, я разобрал на нём крупные буквы: «Королевская палата расписок. Лицензия». Под самой рамкой, в клетке, спала канарейка, сунув голову под крыло. На чёрной доске у стены мелом было выведено: «Курс дня по „Таймс“: 5 шилл.» Курс тут, оказывается, всё-таки водился, и старик зря от него отмахивался. Чего именно курс, на доске написать не потрудились, раз здесь это и так знал каждый. На скамье у остывшей печки, подтянув колени к подбородку, спал мальчишка лет двенадцати в огромных деревянных башмаках. Заметить его мне удалось, только когда я чуть не задел скамью коленом.

Скрэгг юркнул за прилавок, развернул к себе толстую книгу в коленкоре и обмакнул перо.

— Новый Игрок, милорд! — Он торжественно кашлянул, раз и другой. — За тридцать два года в моём заведении первый! Первый на всём Хеймаркете! Вы теперь, милорд, человек с будущим.

— Только что у меня, говорят, было всё будущее. — Я кивнул на занавеску, за которой остался зелёный стол. — Целиком.

— Ах, милорд, так то было до Игры! — Скрэгг всплеснул нарукавниками.

— Вы, я смотрю, единственный трезвый в этом... заведении, — заметил я и навалился на прилавок. Голова ещё плыла, и деревянная доска пришлась очень кстати.

— Свидетелю иначе нельзя, милорд! — Скрэгг расправил плечи, насколько сумел. — Без трезвого свидетеля любую Игру оспорят в Палате, зато моё слово там знают и ценят. Кхе-кхе, тридцать лет ни капли после, кхе-кхе, шести вечера. Только лимонад.

— Сочувствую.

Кашель у него, как я заметил, приходился строго на цифры. Он то ли не расслышал моего сочувствия, то ли сделал вид, и заскрипел пером по книге, приговаривая вслух:

— Игра, брэг, ставки оглашены, исход засвидетельствован... Доля заведения, кхе-кхе, десятая, с обеих сторон, по лицензии, милорд, у меня всё по лицензии. Со старого джентльмена я свою долю получил вперёд.

Он выдвинул ящик, и внутри звякнули монеты. Канарейка тут же выдернула голову из-под крыла и залилась такой трелью, что мальчишка на скамье дёрнул во сне башмаком.

— А с моей стороны? — спросил я.

— С вашей стороны, милорд, выигрыш такой, что десятину от него, хе-хе, не отрежешь. — Скрэгг осклабился во все жёлтые зубы. — Запишу за вами. В книжечку.

Он ткнул пером в рамку над решёткой.

— Теперь о деле, милорд. Королевская палата расписок, Сомерсет-хаус, на Стрэнде. Новый Игрок обязан явиться туда и встать на учёт, кхе-кхе, в тридцать дней. Формальность, пустяк, пошлина небольшая.

— А если я загуляю и не явлюсь?

— Тогда неприятности, милорд. — Скрэгг вздохнул так сочувственно, будто неприятности уже стояли за дверью.

— Какие?

— Да разве милорд собирается гулять, кхе-кхе, тридцать дней кряду? — Он ласково улыбнулся и промокнул строчку. — Мы до них не доведём.

При слове «Палата» безмен у меня в ладони дёрнулся, хоть и самую малость. Похоже, тут Скрэгг недоговаривал, и делал это с удовольствием.

— А теперь, милорд, с вашего позволения, неприятное.

Он нырнул за занавеску в углу, где виднелась конторка, и загремел там жестяными коробками. Пока он гремел, я решил погонять свой безмен на полигоне. Новый фит я всегда сперва гонял по мишеням и только потом тащил в бой, иначе он подводил меня там в самую неподходящую минуту.

Сперва я уставился на рамку с лицензией и ничего не ощутил, ладонь осталась лёгкой. Тогда я выгреб из кармана монеты и разложил на прилавке: три серебряных шиллинга с молодой королевой в профиль и четыре пенса, тёмные и широкие. На них безмен тоже не шелохнулся. Вещей он, выходит, не взвешивал вовсе.

Канарейка, ещё не успокоившись после звона, косилась на меня бусиной глаза. На неё ладонь не потяжелела ни на грамм, о чём я почти пожалел. Чем, интересно, дорожит канарейка?

Потом я попробовал на себе. Закрыл глаза и спросил себя, чем дорожу я сам, но безмен промолчал. Наверное, на хозяина он не работает, решил я, так же как бабушкин безмен не взвесил бы сам себя. А может, и работает, просто дорожить мне пока нечем…

Мальчишка на скамье заворочался и подтянул колени. Едва я на него покосился, руку потянуло вниз, неожиданно сильно для такого заморыша. Дороже всего ему были башмаки, огромные, явно с чужой ноги, зато крепкие, на толстой подошве. Он и спал прямо в них, наверное, чтобы не стащили.

Скрэгг вынырнул обратно с жестяной коробкой. Проходя мимо скамьи, он, не глядя, пнул её по ножке.

— Копыта подбери.

Он сказал это резко, совсем не так, как говорил со мной. Мальчишка, не открывая глаз, втянул башмаки под скамью, а Скрэгг уже снова улыбался мне. Он откинул крышку и шлёпнул на прилавок стопку бумаг, перехваченных розовой тесьмой. На мои монеты он покосился и деликатно отвёл глаза.

— Векселя достопочтенного Эдмунда Вейна, милорд. Ваши, то есть.

Эдмунд… Хоть имя теперь узнал.

Я развязал тесьму и пролистал стопку, цепляясь глазами сначала за суммы, как привык на работе с накладными. Мельче полусотни фунтов среди них не попалось ни одной. Почерк на всех листах был писарский, ровный, зато подписи шли размашистые, с росчерком. По ним я почти видел, как Эдмунд ставил их, не читая. Внизу у каждого значилась дата. Лондон, сентябрь. Лондон, октябрь тысяча восемьсот пятьдесят второго года…

Газовый рожок и кукушка, съеденная при покойном короле, легли на эту дату очень гладко. Впору было гордиться своей прозорливостью и способностью определить эпоху с точностью до десятилетия. Погиб во мне великий историк...

— Вы уж простите, милорд, что в такую ночь, — журчал Скрэгг, — когда весь Лондон в трауре и его светлость герцога Веллингтона только нынче положили в соборе Святого Павла... Только срок по векселям из-за траура не переносят.

Веллингтон остался у меня в памяти со школьного учебника, где стоял рядом с Ватерлоо. Выходило, что я угодил прямиком на его похороны! Мысль была слишком большая, чтобы разбираться с ней здесь, у прилавка, с долгами Эдмунда, то есть моими, в руках. Поэтому я отложил её туда же, где уже ждал вопрос про мои новые, чувствительные к желаниям, пальцы. Пусть полежат вместе.

— Итого, милорд. — Скрэгг кашлянул дважды и отвёл взгляд. — Две тысячи триста фунтов.

Канарейка в клетке залилась трелью, хотя монет никто не трогал. Скрэгг покосился на неё с нежностью.

— Слово знает, — хмыкнул я.

— Птица с понятием, милорд. — Он погладил прутья пальцем в чернилах. — Кхе-кхе, две тысячи триста фунтов, это, с вашего позволения, приличный дом в Брайтоне. С видом на море.

Канарейка снова пискнула. На словах про море лицо у Скрэгга на миг стало мечтательным. Безмен же в моей ладони налился так, что пришлось перенести вес на локоть. Домом в Брайтоне, которого у него пока не было, он дорожил сильнее, чем всеми своими пенсами разом.

— Сами-то уже присмотрели? — поддел я.

— Куда мне, милорд! — Скрэгг замахал руками. — Я человек маленький, при конторе.

Безмен с ним не согласился. Это была настоящая мечта, такая маленькая и искренняя, что впору было умиляться сохранности такой детской наивности в старом ростовщике.

— Срок, кхе-кхе, семнадцатого декабря, — продолжал Скрэгг. — Я сверялся с календарём, милорд, день в день.

— А потом?

— Потом, милорд, будем надеяться, ничего и не будет. — Он развёл руками в нарукавниках и помолчал, глядя на векселя. — А если будет, то Уайткросс-стрит. Долговая тюрьма. Сыро там, и общество, между нами говоря, самое неприятное. Но у меня есть к вам предложение, да.

Три шиллинга и четыре пенса лежали на прилавке возле векселей, и смотреть на этот мезальянс было даже весело. Я перевёл взгляд на мужчину, всем своим видом показывая, что внимательно его слушаю.

— К чему нам Уайткросс-стрит? — Скрэгг перегнулся ко мне через решётку, и лекарственным запахом потянуло сильнее. — Игроку, милорд, нужно место. Можно, конечно, сунуться на Сент-Джеймс-стрит, в клубы. — Он мотнул пером себе за плечо, в запотевшее окно. — Только там свои Игроки, старые, и новичков они, с вашего позволения, кушают.

— Кушают?

— Целиком, милорд. С запонками. — Скрэгг скорбно кивнул на герб у меня на манжете. — А у меня дело. Ко мне ходят люди, милорд, с векселями и с годами, годы я беру по курсу, всё честно, и всем нужен Игрок. Вы играете, я свожу. Ваша доля, кхе-кхе, десятая. Остальное идёт в погашение долга, и к сроку, глядишь...

Он подсунул мне лист, уже исписанный, с пустым местом внизу, и пристроил рядом перо.

— Десятая доля, — повторил я. — Мне.

— Пока долг не погашен, милорд. Потом обсудим.

Безмен в ладони потяжелел так, что заныло запястье. Договор был нужен Скрэггу позарез, наравне с Брайтоном, и нужен прямо сейчас, этой ночью, пока я пьян и плохо понимаю, что подписываю. Если противник так сильно хотел, чтобы я прыгнул к нему через гейт, прыгать было нельзя, потому что на той стороне меня ждал ганк. Это я выучил раньше, чем научился водить флот.

Я отодвинул перо мизинцем.

— Сутки. Подумаю.

— Милорд, к утру, с вашего позволения, обстоятельства могут и перемениться, а бумага у меня готова, только подпись поставить...

— Сутки.

Скрэгг моргнул. Из-под любезности на миг выглянуло другое лицо, злое и голодное, и тут же спряталось обратно.

— Сутки, милорд, разумеется. До завтрашней полуночи. Я подожду.

— Договорились, — сказал я на русском.

На незнакомом слове Скрэгг поднял брови, но переспросить не решился. Я сгрёб с прилавка свои монеты. Отходя, я скользнул глазами по конторке за откинутой занавеской и наткнулся на бронзовую собаку-пресс-папье. Из-под неё торчали уголки двух сложенных записок.

— Лимонада себе налейте, мистер Скрэгг, — бросил я. — Отметить. Ночь у вас сегодня удачная.

Скрэгг улыбнулся, но глаза его на долю секунды метнулись к пресс-папье.

— Непременно, милорд. Благодарю. Ваше пальто, милорд.

Из ломбарда я вышел, не попрощавшись, и колокольчик над дверью звякнул мне в спину.

В переулке меня прохватило холодом, мокрым, ноябрьским, с запахом угольного дыма и конского навоза. За десяток шагов из головы от него выдуло половину портвейна. Поднимая воротник, я разглядел, что пальто Эдмунда было с потёртыми обшлагами и лоснилось на локтях. На губах непроизвольно возникла улыбка. Достопочтенный, запонки с гербом, а пальто как у завхоза!

Переулок вывел меня на улицу, под тусклые красноватые фонари. Отчего они так светят, я понял, только когда разглядел на каждом чёрную ленту крепа. Улицу при таком свете я различал шагов на двадцать, не дальше. Я шагал мимо закрытых лавок, ставня за ставней. Сам того не заметив, я начал прикидывать, где между ними чернеют подворотни, куда в случае чего можно нырнуть. По мостовой ещё тянулись люди, усталые, в чёрном, кто с ребёнком на руках, кто под руку. Все они шли с одной стороны, будто их выпустили из одних дверей. С похорон, сообразил я, а раз уже перевалило за полночь, то и с поминок по пивным. Весь Лондон сегодня хоронил герцога, пока мистер Вейн сидел в задней комнате ломбарда и ставил на кон самого себя.

У тёмной витрины суконной лавки я остановился. Из стекла на меня смотрел высокий молодой человек с непокрытой головой, темноволосый, с ямочкой на подбородке. Цилиндр Эдмунда, должно быть, ушёл в заклад вместе с часами с цепочки. Лицо выглядело на те самые двадцать три года, о которых говорил старик, красивое, породистое, с капризной складкой у рта. Когда я потянулся его потрогать, в стекле руку поднял Эдмунд Вейн. Я провёл пальцами по гладко выбритой щеке, по чужим скулам и почувствовал только, что щека тёплая и всё-таки моя.

Есть хотелось жадно и весело, до слюны, как уже лет десять не бывало. С тех пор как я похоронил сестру, еда шла у меня по часам, между совещанием и рейдом. Ещё мне нужно было выпить приличного вина вместо этого портвейна и выспаться в тепле до самого обеда. Жить в этом теле хотелось сразу и всего, как в двадцать лет, хотя я уже успел забыть, каково это…

В морозилке у меня дома осталась пачка пельменей, купленная на субботу. Выбросить её теперь было некому… Я постоял у витрины, пережидая, пока схлынет жалость к самому себе, и двинулся дальше.

Чтобы не думать о пельменях, я принялся разглядывать людей.

Кебмен на козлах у театра, закутанный по самые глаза, берёг свою лошадь, старую гнедую кобылу, которая дремала, свесив голову. Вес у этой заботы был спокойный, хозяйский. Когда мимо протащилась женщина с ребёнком на руках, руку мне оттянуло так, будто я поймал падающий мешок муки. Хлыщ в высоком цилиндре, которого водило от стены к фонарю, выше всего ставил свои бакенбарды. Я чуть не рассмеялся ему вслед. А старый солдат в выцветшем красном мундире, с медалью на груди, ковылявший позади всех, дорожил покойником, которого сегодня похоронили.

Своя тяжесть была у всех до одного. Пустым из всех, кого я повидал за эту ночь, оказался только старик, но тот просто оставил всё на зелёном сукне.

Я стоял посреди ночного Лондона в пальто с потёртыми обшлагами, с тремя шиллингами в кармане и долгом размером с дом в Брайтоне, и мне было хорошо. Немного стыдно, но хорошо. Двадцать лет я водил людей, но тот, кого я вырастил себе на смену, за одну ночь вывел казну и сдал клан врагам. Хватит с меня! Служить я не собирался никому, ни Скрэггу с его десятой долей, ни кому другому. Сутки на ответ у меня были, а пока можно было и пожить.

Я уже нащупал в кармане тяжёлый медяк и повернулся к жаровне на углу, откуда несло печёной картошкой, когда за спиной, в переулке, хлопнула дверь ломбарда и звякнул колокольчик.

Из тумана во весь дух вылетел мальчишка и пронёсся мимо, едва не задев меня локтем. По башмакам я узнал в нём того, что спал на скамье у печки. В кулаке у него белела сложенная записка. Он припустил по мостовой туда, куда Скрэгг тыкал пером, когда пугал меня клубами Сент-Джеймс-стрит. Тяжёлые подошвы гремели по камню на всю улицу.

Я так и стоял с медяком в руке и смотрел, как туман съедает его спину…

Глава 2. Чужое имя

Дверь затряслась под кулаком так, что в умывальнике звякнул треснутый кувшин. Следом сквозь доску ко мне пробился женский голос, запыхавшийся после крутой лестницы и смертельно обиженный.

— Достопочтенный должник! Я знаю, что вы там, я ночью слышала, как вы по полу топали! Шесть недель, сэр! Шесть недель ни пенни!

От первого же удара я дёрнулся в кресле и задел ногой кочергу. Она съехала с решётки и брякнула о каминную плиту. От этого звяканья похмелье, притихшее было к утру, снова заныло в затылке. Всю ночь я просидел у камина всё в том же фраке, разве что манишку расстегнул. Так я и глядел, как в решётке дотлевают угли, которые сам же и разжёг спичками с каминной полки. Планы гулять всю ночь, накрывшись медным тазом рефлексии.

Ночью дорогу сюда мне подсказал счёт от сапожника, нащупанный в кармане пальто: «Достопочтенному Э. Вейну, Пантон-стрит, над табачной лавкой». Ключ лежал в том же кармане, под счётом. А картошки мне так и не досталось. Пока я глазел вслед мальчишке, торговка успела засыпать угли и укатить жаровню. К утру голод разыгрался так, что сводило желудок…

— Доброе утро, мэм, — отозвался я. За бессонную ночь я охрип, так что ответил солидно, совсем не по моему положению. — Шесть недель, понял вас. К понедельнику всё будет.

— К понедельнику! — За дверью ахнули. — Вы и в прошлый понедельник так говорили! У меня, у миссис Брум, сэр, не богадельня!

— Богадельню я бы узнал. Там хотя бы кормят, — съехидничал я.

За доской замолчали. Я слышал, как хозяйка сопит и переминается, а ступенька под ней скрипит раз, потом другой.

— Кормят... Да вы хоть ели вчера, горе вы моё? Весь Лондон по герцогу плакал, а вы небось опять до утра... — Тут она спохватилась, и тепло из её голоса пропало. — Не-ет уж! Жалеть вас я не нанималась! Покойный мистер Брум, упокой его Господи, джентльменам вовсе не сдавал. Наплачешься, говорил, с ихним фасоном.

— Дальновидный был человек.

— Не смейтесь над покойником!

Придержавшись за спинку кресла, я встал. Пока она перечисляла добродетели мистера Брума, я побрёл осматривать хозяйство, которое досталось мне вместе с долгами.

Набралось его на две комнаты. В первой, где прошла ночь, я обвёл глазами камин, стол и два кресла с вытертыми подлокотниками. Продать тут, как я прикинул, было нечего, разве что кочергу… Сквозь щели в полу тянуло из лавки табаком, крепким и сладковатым. Стоило ветру ударить в стекло, как камин пыхал мне в лицо дымом. У окна я протёр пальцем глазок в закопчённом стекле. Насколько хватало глаз, за мокрой черепицей торчало столько труб, что над городом от них стояло одно бурое облако. Хвосты дыма все до одного клонились к западу, даже над золотыми буквами театральной вывески, которую я различил кварталах в двух между крышами. Раз дым тянет на запад, сообразил я, ветер дует с востока, оттого камин и плюётся.

По старой привычке я начал инвентаризацию со склада, то есть со шкафа во второй комнате, где за распахнутой дверью виднелась кровать под линялым пологом, так никем и не разобранная. В шкафу на плечиках висели два сюртука и жилет в лиловую полоску. Я пощупал сукно и помял край в пальцах. Сюртуки ещё послужат, а за жилет Скрэгг, пожалуй, и шиллинга бы не дал. Да и я бы не дал, если говорить начистоту. Шляп не нашлось ни одной. Зато на шкафу стояла круглая шляпная коробка без крышки, где, свернувшись так, что торчало одно ухо, спал полосатый кот. Цилиндр, выходит, и правда ушёл в заклад, а коробку Эдмунд оставил под жильца…

— ...и уголь за октябрь, сэр, и прачке, и за молоко, которое вы не пьёте, а оно киснет!

— За молоко, которое я не пью, платить не готов, — бросил я в сторону двери. — Давайте так, миссис Брум. В понедельник за две недели, остальное по частям.

Двадцать лет я выбивал у поставщиков отсрочки по платежам. Сам этот тон, когда обе стороны знали, что денег нет, был мне родным.

— За четыре! И уголь отдельно!

— За две, и уголь в счёт.

— За три, и бог с вами!

Наш торг разбудил кота. Он выбрался из коробки, потянулся, спрыгнул со шкафа на пол и через порог прошествовал в первую комнату. Там он вскочил на кресло, оттуда на стол, прошлась по бумагам и уселась на самый верхний счёт, который был от портного, если я правильно оценил вензель. Когда я двинулся следом и потянул счёт за уголок, кот басовито мявкнул и прижал уши. После этого он только плотнее придавил вензель полосатым животом.

— Герцог у вас? — встрепенулась за дверью миссис Брум.

— Который?

— Опять у вас, бесстыжий! Гоните его, сэр, он мне все шляпы в доме перепортил!

Кота, как выяснилось, звали Герцогом.

— Не могу, мэм. Он стережёт ценную бумагу.

— Какую ещё бумагу?

— Счёт от портного.

— Тьфу на вас!

Герцог зевнул мне в лицо и остался сидеть, где сидел.

Над умывальником висело зеркальце в облупленной раме, прибитое так низко, что мне пришлось согнуться, чтобы увидеть лицо целиком. Вешали его, должно быть, под рост покойного мистера Брума. Плеснув в таз из треснутого кувшина, я умылся ледяной водой, от которой затылок на минуту отпустило. Только после этого я вгляделся в зеркало как следует.

Ночью в витрине я разглядел себя мельком, а теперь, при сером утреннем свете, проступили подробности. Тёмные волосы торчали вихрами, глаза оказались серые, светлые, в красных с перепоя прожилках. Чтобы разглядеть остальное, я скинул фрак и стянул через голову рубашку. Плечи были широкие, рост приличный, но живот… Живот у достопочтенного Эдмунда был мягкий и белый, как непропечённый калач, и нависал над поясом брюк. В двадцать три года! Когда я с отвращением ткнул в него, палец так и утонул…

Зато руки мне достались такие, что я засмотрелся. Я повертел ими перед зеркалом: пальцы длинные, ладонь узкая, и запястье ходило легко и гибко. Когда я потянулся к кувшину, пальцы взяли ручку одними кончиками, будто мне подали колоду. Руки были ловкие, красивые и бесполезные, без единой мозоли. Должно быть, Эдмунд давненько уже не работал своим трудом, живя на то, что выигрывал. Или то, что ещё не проиграл, если судить по нынешнему состоянию. Лудомания до добра его не довела.

Я потрогал гладкую кожу под глазами, где у прежнего меня давно залегли мешки, потом твёрдый подбородок с ямочкой, на котором не было седой щетины. Тут меня и разобрал смех. Сорокадвухлетний начальник отдела логистики с больным сердцем стоял полуголый над тазом в Лондоне тысяча восемьсот пятьдесят второго года, с чужим пузом и чужими долгами, и щупал себе скулы. Я хохотал, держась за край умывальника, пока не закололо в боку.

— Он ещё и смеётся! — возмутились за дверью. — Смейтесь, смейтесь, сэр. В понедельник поглядим, кому будет смешно!

— В понедельник за две недели.

— За две, — проворчала она, и под дверь, шурша, пролезла сложенная бумажка. — Это вам, ещё затемно занесли. Мальчишка какой-то, башмаки как у пожарного.

Вниз по лестнице заскрипели её шаги.

Эти башмаки мне запомнились ещё ночью, когда их хозяин пролетел мимо меня с запиской в кулаке. У Скрэгга за занавеской из-под пресс-папье тогда торчали уголки двух записок, значит, утренняя была уже третьей. Я подобрал бумажку и бросил на стол к остальной почте, после чего взялся за всю стопку разом.

Счета пришли от двух портных, от сапожника, перчаточника, виноторговца с Пикадилли (где бы это ни находилось) и платной конюшни, где Эдмунд держал лошадь, которой у него давно не было. На каждом стоял вензель, а через один шла приписка «повторно». Эдмунд задолжал всем, кто хоть раз подавал ему пальто или седлал лошадь.

Из-под счетов я вытянул плотный конверт с красной печатью. На сургуче сидела птица с поднятым крылом, та же, что у меня на запонках. Внутри оказался лист, где крупным прямым почерком, без обращения, были выведены четыре строки:

«Ваших долгов род на себя не примет. Содержание прекращено. В дом на Гросвенор-сквер не являться. Сестре не писать».

Подписи не стояло. Её заменяла та же птица, оттиснутая внизу листа. Так у нас на складе увольняли по статье, приказом, где стоит одна фамилия и ни одного «уважаемого». Отец Эдмунда, судя по гербу, закрывал счёт сына, причём торопливо. Похоже, у фамилии на носу была сделка, к которой чужой долг липнуть не должен. Свадьба это будет или заём под землю, из четырёх строк было не вычитать. Но строчка про сестру стояла последней, а в приказ последним у нас всегда ставили самое важное…

Когда я следом развернул розовый листок, фиалкой от него пахнуло так густо, что Герцог чихнул. Почерк скакал, буквы заваливались — даже мне, не особо знакомому с рукописным английским, становилось понятно, что писали это торопливо, под влиянием сильных эмоций.

«Милый! Мои сорок фунтов, и до субботы, не позже. Мадам Ларю шьёт мне костюм к пробам и без денег не воткнёт ни булавки. Не вынуждай меня играть сцену у тебя под окнами, я её прекрасно играю. Твоя К.»

Кто такая К., оставалось гадать, но пробы, костюм и сцена указывали на театр, чью вывеску я видел из окна. Единственная бумажка в стопке, где Эдмунда звали милым, и та просила сорок фунтов. В кармане у меня лежали три шиллинга и четыре пенса…

Не будем унывать, это же смертный грех.

Записка Скрэгга выдала себя запахом ещё до того, как я её развернул.

«Милорду с совершенным почтением напоминаю, что срок нашей беседы истекает нынче в 12 часов ночи. Бумага готова, перо очинено. И. С.»

Я сунул её под Герцога, к портному. Пусть стережёт обоих. Сперва завтрак, а Скрэгг подождёт до полуночи, раз уж сам обещал.

В шкафу нашлась и более-менее свежая рубашка, хоть и с заштопанным манжетом. Я повязал галстук, как сумел, влез в сюртук и накинул пальто. Потом я рванул на запах жареного мяса, который тянулся от Пантон-стрит до самого Хеймаркета.

Чоп-хаус стоял на углу, под вывеской с нарисованной отбивной, такой румяной, что я свернул к нему, ни о чём больше не думая. Внутри зал перегораживали дубовые стойла с высокими спинками, похожие на церковные скамьи. Под ногами у меня шуршали опилки, а в глубине, у решётки над углями, повар в шапке ворочал мясо длинной вилкой. Жир шипел и стрелял. От этого звука у меня свело скулы. Я забрался в стойло у стены, откуда видна была дверь. Сверившись с меловой доской над стойкой, я заказал официанту в длинном фартуке баранью отбивную, почки, два яйца и пинту портера. За всё это я отдал два шиллинга и два пенса, большую часть моего капитала.

Отбивную принесли на оловянной тарелке, с косточкой, в лужице сока. Почки лопались под ножом, а портер оказался густой и горький, с кофейной пеной. Я уплетал всё жадно, обжигаясь. Каждый кусок отдавался в животе таким радостным кваканьем, что сперва мне стало стыдно перед официантом, а потом весело. Давно я уже не завтракал так, что после не надо было бежать ни на работу, ни в рейд. Дома я ел стоя у плиты, одним глазом в телефоне, где к вечеру уже собирался флот. Что именно было в тарелке, я потом и вспомнить не мог…

В соседнем стойле джентльмен в чёрном доел своё, расплатился и ушёл, оставив на столе «Таймс», сложенную вчетверо. Перегнувшись через перегородку, я утянул газету себе. Первая полоса шла в траурной рамке, отчёт о похоронах тянулся колонка за колонкой. Я пробежал его глазами. Процессия шла от Конной гвардии до собора Святого Павла, с полками и оркестрами, а бронзовая колесница посреди всего этого увязла у Мальборо-хауса. Тут я хмыкнул, потому что хоть в чём-то здешняя логистика оказалась мне родной. Дальше я листал, пока не наткнулся на колонку «Светская Игра». Капитан Р. в одном из клубов Сент-Джеймс-стрит проиграл вчера в вист полтора года жизни и, по общему мнению, держался молодцом. Писали это бодро, так у нас писали о футболе.

На денежной полосе мелким шрифтом шли консоли, цены на пшеницу и курс гамбургского векселя. Там же нашлась строка, ради которой стоило перелистать всё остальное: «Курс дня жизни (здоров., взросл.) 5 ш. Ирландский 4 ш. 3 п.».

Ночью у Скрэгга та же цифра стояла мелом на доске. Печатали её тем же петитом, что и пшеницу, сразу под консолями, как самую обычную вещь. А всё-таки не зря у меня вырвался тот глупый вопрос! Здесь торговали человеческими днями, и любой лавочник мог прочесть курс за завтраком…

За перегородкой с другой стороны говорили по-английски с таким густым ирландским выговором, что я не сразу разобрал слова. И надо же! Кто бы там ни сидел, они, видимо, тоже читали Таймс.

— Неделю, Мик. Одну неделю! Мэри пишет из Корка, что у малого опять грудь, а угля в доме нет.

— Неделю ему. А по четыре с тремя пенсами за день, как за свинью на ярмарке, тебя это не смущает? Англичанину-то пять дают.

— Да хоть по четыре! Неделю я тут и не замечу, а им там на эти деньги до весны угля хватит.

— Дурень ты. С конца ведь отрежут, не с начала.

— А мне с конца не жалко. В конце я и так буду старый.

Я привстал и покосился на них поверх перегородки. Тот, что хотел продать неделю, был совсем молодой, рыжий, с потрескавшимися от извести руками. Я задержал на нём взгляд, и безмен оттянул ладонь чуть не до стола. Дороже всего этому парню было письмо из Корка, которое лежало у него за пазухой, я это почти видел. Портер вдруг показался мне горче, чем был… Я сложил газету и вернул её на соседний стол.

Из чоп-хауса я вышел сытым, с одним шиллингом и парой медяков в кармане. Почти сразу через улицу донеслась знакомая песня.

— Дама на столе, джентльмены, дама на столе! Шиллинг ставишь, два берёшь, кто зорче, тот и при деньгах!

Пели её по-английски, но мотив я узнал бы на любом языке. На пороге напротив дымил вертлявый человечек в клетчатом жилете, с перстнем на мизинце. Над ним висела вывеска с усатой головой в выцветшем тюрбане. Заметив меня, он выронил трубку, поймал её на лету и раскинул руки мне навстречу.

— Милорд Ве-ейн! Сам милорд Вейн, господа, к нам в «Сарацина»! Какая честь, милорд! Джем Пратт, ваш покорный, неужто не помните? Вы ещё в сентябре изволили меня обыграть... почти обыграть, милорд, ей-ей, почти!

Скрэгг произвёл меня в милорды после Игры, а этот, судя по всему, держал меня в милордах с сентября. За каждое такое слово Эдмунд, надо думать, платил отдельно… Изображать пьяного мне почти не пришлось. Ноги после портера и бессонной ночи и так заплетались, поэтому я просто качнулся, расплылся в улыбке и хлопнул его по плечу.

— Дже-ем! Старина Джем. Как же, как же…

— Прошу, милорд, прошу к огню!

Внутри я сразу отыскал глазами двери. Одна, входная, осталась у меня за спиной. Вторая пряталась за стойкой и вела, судя по сквозняку и кудахтанью, во двор. Только потом я разглядел остальное. «Голова сарацина» оказалась низким залом с почерневшими от дыма балками и опилками на полу. У камина грелись кебмены в пелеринах, мальчишка-мясник в синих нарукавниках и двое отставных солдат с одной трубкой на двоих. За Пратта, случись что, никто из них в драку бы не полез, как и хозяин за стойкой, плотный и лысый, который мирно тянул из чашки. Судя по форме посуды, там был чай. Во всяком случае, я бы джин из фарфора пить не смог.

Стол у Пратта, поставленный у окна, где посветлее, оказался бочкой, накрытой доской и зелёным сукном, протёртым до плеши. На сукне под оловянной кружкой лежала пятифунтовая бумажка, а рядом столбиком стояли десять соверенов. Деньги выложили на виду ради одного, чтобы на них смотрели, вот я честно и посмотрел.

Рядом с бочкой топтался румяный парень в фермерском балахоне, громко дивился лондонским чудесам и уже держал в кулаке выигранные полкроны. Фермер был хоть куда, вот только сапоги на нём были городские, узконосые и начищенные. В таких по навозу не ходят.

Таких фермеров я знал по отцовской истории. Каждый раз, когда он заводил её за праздничным столом, мама выходила на кухню. Девяносто третий год, Шарташский рынок, трое на картонном ящике, дама червей, за которую отец отдал аванс за месяц. На десерт он берёг финал. Через неделю на тот же рынок пришёл отцовский бригадир Петрович. Он прижал ладонями две карты, открыл третью и забрал у шулеров всё, что было на ящике. Заодно отец учил, куда смотреть: на руки, а ещё на того, кто громче всех радуется выигрышу.

— Дама червей, джентльмены! — Пратт махнул ею перед залом, шлёпнул на сукно и тут же погнал по кругу три карты, скрещивая и разводя. — Где дама? Кто зорче? Кто при деньгах?

Руки у него порхали, как у кассирши в супермаркете у моего дома, когда та не глядя выдавала сдачу. Кебмен ткнул пальцем в среднюю карту и проиграл шестипенсовик. Фермер в городских сапогах выиграл ещё полкроны и заорал так, что солдаты обернулись. Сам я следил за перстнем, который на каждом прогоне мелькал у края манжеты и снова пропадал.

— Милорд? — Пратт крутнулся ко мне, сияя. — Для разогрева, по маленькой?

— Поду-умаю, — промычал я. — Пусть сперва фермер ещё выиграет.

Зал грохнул смехом, а громче всех Пратт, который тут же обернулся к стойке.

— Сэ-эм! Кружку милорду, за счёт заведения!

Пока он кричал хозяину, фермер шустро склонился над бочкой, приподнял край одной карты, подглядел и загнул даме уголок. Потом он подмигнул мне и зашептал, жарко дыша луком:

— Гляньте-ка, сэр, уголок! А он-то и не приметил!

— Глазастый, — согласился я, глядя на его узконосые сапоги.

Фермер ухмыльнулся во весь рот, ничего не поняв, и отвалил от бочки. Пратт вроде бы и правда ничего не заметил. Он сгрёб карты, показал залу даму с загнутым уголком, будто так и надо, и кинул её к двум другим. Наживку мне поднесли под самый нос.

— Ставлю.

— Вот это по-нашему! Шиллинг, милорд? Полкроны? Для разгону можно и...

Я вывернул карман над бочкой. Шиллинг и пара медяков глухо стукнули о сукно.

— Всё, что у меня есть. Против всего, что у тебя на столе.

Кебмены у камина заржали в голос. Пратт тоже хохотнул, но в глазах у него, когда он покосился на пятифунтовую бумажку под кружкой, мелькнуло живое беспокойство.

— Пятнадцать фунтов против шиллинга, милорд? Шутить изволите!

— Ты же с утра кричишь, что кто зорче, тот и при деньгах. Я зоркий. — Я икнул для убедительности. — Условия мои. Хозяин! Ты сегодня трезвый?

Лысый за стойкой приподнял чашку.

— До темноты ни капли, мистер Вейн. У меня касса.

— Тогда слушай. Дама на столе, это Джем сам кричит с утра, и все слышали.

— Кричит, кричит! — загалдели у камина.

— Я пьяный, поэтому выбираю сразу две карты.

— Две? — Пратт поперхнулся смешком. — Да так любой...

— Любой трезвый. А я пьяный, мне можно. Если дама под моими двумя, Джем отдаёт всё, что на бочке. Если нет, забирает мой шиллинг и рассказывает всему Хеймаркету, как обул Вейна.

Пратт облизнул губы. Я видел, как он прикидывает, переводя взгляд с фермера на карты и дальше на кебменов, которые ждали, чем кончится. Откажи он сейчас пьяному лорду при всём зале, и его утренняя песня про зорких не стоила бы и пенни. Да и бояться ему, судя по тому, как он косился на загнутый уголок, было нечего.

— Для милорда что угодно! Слыхали, джентльмены? Две карты милорду!

Карты снова пошли по кругу, а я смотрел на перстень. На втором прогоне он мигнул у манжеты как раз тогда, когда ладонь Пратта на миг легла на даму плашмя. Дама нырнула в рукав, а из-под того же обшлага на сукно скользнула другая карта, уже с загнутым уголком. Глаза у Эдмунда были молодые и зоркие, глаза человека, который ни разу не сидел ночами перед монитором. Без них я бы и не разглядел.

Три карты легли рубашкой вверх. С загнутым уголком лежала левая.

— Ну, милорд? — Пратт развёл руками, и перстень блеснул. — Где дама?

Ну уж, дружок, коснуться карт я тебе не дам.

Я накрыл ладонями левую карту и среднюю. Правая лежала к средней вплотную, так что я, не отрывая ладони, дотянулся до неё мизинцем, поддел за край и перевернул резким щелчком. Трефовая семёрка.

— Не дама, — объявил я. — Значит, дама у меня под ладонями. Выигрыш мой.

В «Сарацине» стало слышно, как трещат в камине поленья. Улыбка у Пратта осталась на месте, только глаза над ней сделались совсем трезвыми.

— Поднимите ладони, милорд. Пусть джентльмены посмотрят.

Я наклонился к нему через бочку, так близко, что учуял его помаду, и заговорил вполголоса, чтобы слышал он один:

— Подниму, Джем, мне не жалко. Обе. Только тогда весь «Сарацин» увидит, что под ними дамы нет. И на столе её нет. Где же она тогда, у тебя в рукаве?

Едва он уставился на меня, ладонь мне оттянуло тяжестью. Пятнадцать фунтов Пратту было жалко, но куда дороже ему была вот эта бочка у окна, кебмены, мальчишка-мясник и солдаты. Они грелись у его огня по-свойски и ходили сюда каждый вечер. И каждый вечер они уходили от него с пустыми карманами, зато довольные. Безмен тянул тяжело, ведь на этой бочке у Пратта стояла вся его жизнь…

Пратт обвёл взглядом зал. Его завсегдатаи смотрели на нас, разинув рты, пока фермер в городских сапогах пятился к двери. Я молчал и Пратта не торопил.

— Милорду везёт! — Пратт хлопнул ладонью по сукну и звонко, с почти незаметной натугой, рассмеялся. — Видали, джентльмены? Вот как играют настоящие господа!

Он сдвинул ко мне кружку, бумажку и столбик соверенов. Пальцы у него были холодные, а перстень на мизинце сидел так туго, что под ним побелела кожа. Я прибрал и свой шиллинг с медяками. Кебмены хлопали меня по спине, а хозяин за стойкой отсалютовал чашкой чая. Пратт же всё это время улыбался мне вслед, во всяком случае, его улыбку я чувствовал лопатками до самой двери.

На пороге тепла под рёбрами вдруг прибавилось. С ночи оно тлело там ровно и слабо. Теперь же оно поднялось разом, словно у керосинки подкрутили фитиль, и разлилось до плеч. Я замер в дверях, придерживая створку, и прижал ладонь под левое ребро. Пятнадцать фунтов лежали в кармане обычным грузом бумажки и монет. Грело же меня, видимо, то, что я выиграл ночью у старика, его сущность, чем бы она ни была. Она жила теперь во мне и прибывала от игры. Только ведь сегодня я ни разу не сказал «Игра»… То ли хватило трезвого хозяина с его чаем и условий, которые слышал весь зал, то ли сущности слова были вовсе не нужны? Вторая версия мне нравилась меньше, но я оставил обе.

Днём Хеймаркет показался мне совсем другим городом. Креп с фонарей ещё не сняли, зато лавки открылись. Я фланировал мимо витрин, прикидывая, что из них мне теперь по карману. У часовщика под стеклом лежали карманные часы, как раз на мою пустую цепочку. Но стоили они дороже всего моего выигрыша. Цепочка пока подождёт. Я отошёл от витрины под грохот омнибусов, обклеенных рекламой ваксы и пилюль, а у театра под мелким дождём дремали на козлах кебмены. Рука у меня лежала в кармане, на хрустящей бумажке, пока я решал, как жить дальше.

К Скрэггу я не пойду. Десятая доля, пока не погашен долг, означала работать на чужую корпорацию за кормёжку. А на дядю я отпахал своё. Мелькнула мысль поискать место конторщика, ведь склад я мог вести с закрытыми глазами. Но я её прогнал, едва она оформилась. Пожить мне хотелось сейчас, пока тело молодое и в кармане хрустит!

Миссис Брум, когда я положил ей на ладонь деньги за две недели, ахнула, всплеснула руками и назвала меня голубчиком, а потом, опомнившись, достопочтенным. Так она и стояла в дверях своей кухни, не решив, ругаться ей или угощать. Остальное я оставил при себе, а пятифунтовую бумажку так и не разменял. У шляпника на Хеймаркете я разжился подержанным цилиндром, потому что с самого утра на мою непокрытую голову оглядывались даже кебмены. В Берлингтонской аркаде я выбрал перчаточника, чьего счёта в моей стопке не было. Там нашлась пара серых лайковых перчаток, таких тонких, что сквозь них прощупывался шов на кармане. За перчатки я заплатил наличными, отчего приказчик проводил меня до двери с поклонами. Потом я обедал в таверне у Ковент-Гардена ростбифом с кровью под бутылку кларета, приличного, как я себе и обещал ночью у витрины.

На третьем бокале я поймал себя на том, что расставляю кебменов «Сарацина», кого на разведку, кого на подхват. Я тут же себя одёрнул, потому что больше никого вести не собирался. Хватит, откомандовал своё!

Полночь, до которой Скрэгг обещал ждать, застала меня в постели Эдмунда. Я спал без снов, впервые с той ночи у монитора, а ответа ростовщику так и не дал. В субботу я проснулся далеко за полдень и, ещё не открыв глаз, ощупал руки. Пальцы были длинные, гладкие, чужие… Ночь ничего не вернула на место. Минут пять я лежал, глядя в линялый полог. Наконец я решил отложить мысли о Екатеринбурге на потом, раз поделать тут всё равно ничего было нельзя, а за окном пахло жареными каштанами. Через четверть часа я уже ел их прямо из кулька на крыльце табачной лавки, обжигал пальцы и не жалел.

К вечеру дождь припустил всерьёз. Миссис Брум, подобревшая от денег, сама принесла наверх чайник, гренки и сахарницу. Уходя к себе вниз, она оставила Герцога у меня, сказав, что в кухне ему скучно. Я сидел у камина с чашкой и слушал, как дождь сечёт стекло. Под рёбрами держалось всё то же тепло, слабое, но ровное, когда на лестнице застучали каблуки.

Шаги были лёгкие и быстрые. Гостья поднималась следом за хозяйкой и на ходу отчитывала миссис Брум, молодо и звонко, с таким знанием дела, что ей позавидовала бы завуч из моей школы.

— Нет, докладывать не нужно. Нет, миссис Брум, я сестра, хотя от кредитора, признаю, отличаюсь мало. И уберите, пожалуйста, свечу от моей вуали, она и без того мокрая.

Сестра, которой мне велено не писать, явилась сама. Отставив чашку, я немедля перетащил кресло к стене, чтобы сидеть лицом к двери. В «Еве», попадая в незнакомую систему, я тоже первым делом держался поближе к станции, чтобы в случае чего успеть задокаться.

Дверь распахнулась без стука. Влетела девушка в тёмном шерстяном платье, слишком простом для дочери человека с гербом на сургуче. На вуали её шляпки дрожали капли. Когда она откинула вуаль на поля, я увидел своё лицо, каким оно смотрело на меня ночью из витрины, только тоньше в носу и скулах, да поострее в подбородке. Лет девятнадцать-двадцать, вряд ли больше.

— Эдди. — Она стряхнула с подола воду. — Тётя спит в кебе. Проснётся, скажет, что Нелли губит свою репутацию, и опять уснёт, так что минут двадцать у нас есть. Кебмен, правда, насвистывает, а от свиста она просыпается.

Так я узнал имя сестры, первое из всей чужой родни, если не считать собственного.

— Принято. — Я кивнул на второе кресло. — Садись. Чаю?

— «Принято»? — Садиться она не стала. — Ты теперь говоришь, как янки с ливерпульского парохода. Сколько ты должен?

— А как же «здравствуй, братец»?

— Как ты поживаешь, видно ещё с лестницы. — Она дёрнула подбородком в сторону стола, где Герцог опять грел собой счета. — Сколько, Эдди? Отец ищет мне жениха. Денежного.

— Уже?

— Не перебивай, у меня двадцать минут. Чем больше ты должен, тем толще кошелёк понадобится жениху, а при толстом кошельке отец не станет спрашивать, нравится ли он мне. Итого от твоего долга зависит, за кого меня продадут. Так сколько?

На слове «продадут» безмен потянул так, что я чуть не опустил руку на подлокотник. Право самой сказать «нет» весило для этой девушки больше, чем домик Скрэгга в Брайтоне. Мне почему-то совсем не хотелось ей врать…

— Две тысячи триста. Срок семнадцатого декабря.

Пока я прикидывал, много это или мало по здешним меркам, она уже считала вслух.

— Две тысячи триста. Под пять процентов это сто пятнадцать фунтов в год, только чтобы долг не рос, если тебе вообще кто-нибудь даст под пять, в чём я сомневаюсь. Хартфилд-парк заложен до Благовещения. — Она выждала, будто проверяла, кивну ли я. На всякий случай я кивнул.

— С таким братом баронет из Кента с подагрой мне теперь не по карману. Остаётся Манчестер. — Она поморщилась. — Хлопок. Человек, который говорит дворецкому «ваша светлость»! Безвкусица.

— Быстро ты.

— Не смеши меня. Это ты медленный. Отец тебе писал?

— Писал.

— И сколько строк?

Я невольно улыбнулся и опустил голову. Видимо, скуп на общение отец был не только с пропойцей и должником.

— Четыре.

— Расщедрился. Мне на день рождения он написал три, и одна была о погоде.

— Он ещё и печать приложил, — добавил я. — На случай, если не узнаю почерк.

Нелли посмотрела на меня внимательно и наконец подошла к камину. Она так и осталась в перчатках, только протянула руки к огню.

— Чаю я выпью, раз ты сегодня такой любезный. Тётя дома наливает мне с таким лицом, будто платит из своих.

Я налил ей и себе. Она тут же придвинула ко мне сахарницу, но я вернул сахарницу на место.

— Не надо.

— С каких это пор?

— С похорон. Траур.

— Ты кладёшь четыре куска. И пятый грызёшь.

— Бросил. — Я отпил пустого чаю и постарался не поморщиться.

Она пила, глядя на меня поверх чашки, и проверяла, трезв ли я. Отказ от сахара в её глазах тянул по меньшей мере на белую горячку. Взгляд её скользнул дальше, к креслу, которое я придвинул к стене.

— Ты пересел.

— От окна дует.

— Раньше тебе дуло в спину, и ты не жаловался.

— Раньше я был глупее.

— Пока не заметно. — Она кивнула на стол, где из-под Герцога торчал розовый уголок. — А это что? Фиалками несёт на всю комнату. Актриса?

— От портного. У них теперь мода надушивать счета, чтобы легче читалось.

Вышло гладко, сказалась практика совещаний. Только Нелли, пока я говорил, почему-то смотрела мне на губы и ждала, на каком слове я споткнусь… Потом она очень аккуратно поставила чашку на каминную полку.

— Ты так же обещал маме склеить чашку с незабудками. Помнишь? Сказал, что к утру будет как новая.

Про чашку я, конечно, ничего не помнил, зато за двадцать лет планёрок научился держать лицо.

— Чашку разбила ты.

— Я?!

— Ты. А выпороли меня. Так что за тобой должок. С процентами.

— Мне было семь! — Глаза у неё сузились, но продолжила она всё так же деловито. — И чашка стоила шиллинг. Если уж ты заговорил о процентах, то за двенадцать лет при пяти годовых это шиллинг и девять пенсов, и платить их будешь ты, потому что держал её ты.

— Вычти из моих двух тысяч трёхсот, — безразлично хмыкнул я, но внутри невольно уважительно кивнул. Отличные навыки счёта, должен сказать. Я так в двадцать, наверное, и не смог бы.

— Это мне в убыток. — Она едва заметно усмехнулась. — Ты и раньше так торговался?

— С тобой я раньше не торговался. Ты всё равно обсчитаешь.

— Вот это похоже на правду.

Кажется, она мне нравилась… Охать над братом Нелли явно было некогда. Она пришла за цифрой и получила её, а всё остальное было у неё вроде сдачи. С таким союзником, думал я, в этой жизни можно освоиться вдвое быстрее. Про родню и клуб она одна расскажет больше, чем Скрэгг за год. Внизу, под окном, засвистел кебмен, длинно и фальшиво.

— Тётя скоро проснётся, — сказала Нелли, не оборачиваясь к окну. Она так и стояла у камина, грея руки в перчатках. — Отец, между прочим, продал моего пони. Ещё летом, когда закладывал парк. Ты учил меня прыгать на нём через канаву за конюшней, помнишь?

— Помню, конечно.

— Как его звали?

Я ляпнул первое английское имя, какое пришло в голову:

— Бобби.

Свист под окном оборвался. Нелли отвернулась от огня и стянула перчатки, потянув за кончики пальцев, сначала с левой руки, потом с правой. Подойдя к столу, она положила обе рядом с розовой запиской. На среднем пальце правой у неё темнело чернильное пятно, натёртое пером явно не за один вечер. Она села в кресло напротив, впервые с тех пор, как вошла, и сложила руки на коленях.

— Мой брат это знал.

Кочерга, лежащая на полу, в этот момент показалась мне неплохим выходом.

Глава 3. Цена молчания

Ладони у меня разом взмокли, и я вытер их о колени. Мысль о кочерге ушла, стоило мне только подумать, что убирать труп сестры и тёти будет очень утомительно. Хотя кого я обманываю? В жизни никого не убивал.

Нелли потянулась к столу, где возле её перчаток стоял мой чайник. Её собственная чашка осталась на каминной полке, поэтому она по-хозяйски налила себе в мою. За разговором чай успел остыть и подёрнулся серой плёнкой, какую даёт здешняя жёсткая вода. Нелли отпила и поставила чашку точно посередине блюдца. Хозяйничала она так, будто это я заглянул к ней в гости, да ещё незваным.

Отпираться дальше было глупо, ведь на любом новом вранье она поймала бы меня так же легко, как на враньё про пони. Она уселась напротив, вместо того чтобы звать наверх хозяйку. Значит, одного скандала ей было мало. Я промолчал и откинулся на спинку кресла, лениво раздумывая над своим будущим.

Герцогу тем временем надоело греть счета. Спрыгнув со стола, кот обнюхал подол гостьи и улеглся ей мохнатой жопой на ботинок. Жаль, мне это не особо поможет.

— Не бойся, к отцу я не пойду. — Нелли разглядывала меня поверх чашки. — Он пригласит врачей, тебя увезут в частный дом для умалишённых, в Хокстон или ещё подальше. Отец будет только рад, это ведь дешевле твоих долгов. А я останусь одна… С ним и с Манчестером.

— А так ты не одна?

— А так у меня есть ты, кем бы ты ни был. Не льсти себе, я просто перечисляю, что у меня осталось.

Когда она загнула палец, я наконец разглядел вблизи чернильное пятно на среднем.

— Эдди заикался, когда врал. Начинал на втором слове, а на третьем краснел. Про надушенного портного ты соврал очень гладко.

— Может, я научился. — Я дернул уголком губы, сдерживая улыбку, лезущую на лицо из-за такой глупой попытки оправдаться. И такой же глупой попытки девушки выдать свои интуитивные выводы за детективные способности.

— За два дня? Ты? — Она не стала ждать ответа. — Табаком здесь тянет снизу, из лавки. А на каминной полке ни крошки сигарного пепла, хотя Эдди курил с пятнадцати лет и сыпал его куда попало. — Она загнула второй палец.

— Денег не было, уже два дня без табачку сижу, — вздохнул я, больше забавляясь, чем действительно пытаясь оправдаться.

— И темноты он боялся. В двенадцать лет спал со свечой, в двадцать три тоже, только врал, что читает. А у тебя в спальне свеча целая, ни одного натёка.

Я покосился на открытую дверь спальни. Свеча у кровати и правда стояла нетронутая, с белым фитилём. И когда только Нелли успела туда заглянуть, да так, что я не заметил?

— И последнее. — Нелли извлекла из ридикюля тетрадь в клеёнчатой обложке, разбухшую от закладок, и распахнула её у себя на колене. — Тетрадь расходов Эдди. Веду с девяти лет, потому что больше было некому. Вот сорок второй год, шесть шиллингов на крикетную биту. Вот сорок девятый, два фунта «на подарок сестре ко дню рождения». Подарка я так и не увидела.

Я наклонился к тетради. Против каждой суммы стояла роспись «Э. Вейн», всякий раз одинаковая. Последняя буква уходила в тугой завиток, похожий на поросячий хвостик. Пока я разглядывал этот хвостик, Нелли вложила мне в пальцы карандаш.

— Распишись.

— Пять фунтов, и мы не будем проверять. — Уже не скрывая ухмылки, я уверенно положил карандаш на стыке листов, показывая, что отказываюсь от предложения.

— Он три месяца отрабатывал его в Итоне, чтобы было как у отца. Ставил и пьяный, и с похмелья, и левой рукой. — Нелли вынула карандаш и захлопнула тетрадь. — Кто ты?

Ложь у меня кончилась на пони, а за правду меня увезли бы в Хокстон с ещё большим удовольствием. Только Нелли пришла за другим. Ей надо было понять, с кем она садится за стол, кто её новый союзник, появившийся вместо непутевого братца. На её месте я спросил бы о том же.

— Я из другого мира и века, — признался я. — И из другой страны. Там меня свои же… в общем, предали свои. А сюда я не просился. Очнулся в четверг ночью за карточным столом, уже в этом теле.

Серые глаза снова прошлись по мне от вихров до домашних туфель, только теперь медленно. Наверное, она решала, посылать за врачом сразу или погодить…

— Из какого века?

— А тебе это что-нибудь даст?

— Цифру. — Она постукивала карандашом по закрытой тетради.

— Из двадцать первого.

— Миссис Брум сказала бы, что в тебя вселился нечистый. Она мне всю лестницу рассказывала, как ты заплатил ей за две недели, а Эдди не платил ей шесть недель. Нечистый ты или нет, мне сейчас всё равно, у меня осталось минут десять. — Тут она запнулась. — А где он сам?.. Эдди?

Я пожал плечами.

— Я проснулся в нём, а куда подевался хозяин, мне не доложили.

Невидимый безмен потянул так, что я навалился на подлокотник. Только что она разобрала брата по косточкам, раздробила их в муку и прикинула, где закопать, чтобы растения росли лучше. Но для неё Эдди весил куда больше, чем она показывала, и уж точно не по заслугам. Секунду Нелли смотрела в огонь. Потом она раскрыла тетрадь на чистой странице и лизнула кончик карандаша. Плакать при мне она не станет, во всяком случае сегодня. Воспитание истинной леди.

— Итого, — отчеканила она, уже выводя на странице первую строку. — К делу. Первое. Треть всех твоих выигрышей идёт на моё имя.

— С чего ты взяла, что я собираюсь играть?

— Ну откуда-то ты взял, чтобы заплатить за две недели, а?! Вчера утром у тебя не было ни шиллинга, а через несколько часов ты отдал за две недели разом. Значит, ты играешь, и делаешь это получше, чем мой брат. Второе. Отец не продаёт мою руку, ни Манчестеру, ни баронету с подагрой. Начнёт продавать, ты ему мешаешь, как сумеешь. — Карандаш заскрипел по бумаге. — И третье. Я твой партнёр и знаю, что ты затеваешь. Заранее, раньше «Таймс».

Я выгнул бровь, выражая безмолвное удивление такой наглостью.

— А мне что за…

— Молчание. — Карандаш у неё так и не остановился. — И уроки, как быть Эдмундом Вейном. Кто кузен, кто только набивается, и кому ты должен в клубе. Без меня тебя раскусят в первом же салоне, я вот управилась за десять минут.

Условия она выложила чётче половины поставщиков, с которыми мне доводилось торговаться. Флот в этой сделке, допустим, был у меня, зато карта была у неё. Без такого штурмана я завяз бы на первом же гейте.

— Десятая часть, — вклинился я, пока она ещё писала.

— Треть.

— Пятая, и стряпчему плачу я.

— Треть. Стряпчему платишь ты, иначе я в убытке.

— Четверть. Долг ведь тоже гасить из выигрышей, а две тысячи триста к семнадцатому декабря сами себя не соберут.

— Треть. — Она даже не подняла глаз от тетради. — Долг твой, я его не делала.

Я замолчал, пробуя на ней старый приём. На совещаниях у нас тот, кто не выдерживал паузы, обычно первым и уступал. Нелли тем временем дописала строчку, дважды её подчеркнула и уставилась на меня, вертя карандаш в пальцах. По стеклу шуршал дождь, потом в камине с шорохом осело полено, а Нелли всё ждала… Паузы она, как выяснилось, держала лучше меня.

— Ладно, — сдался я. — Тогда чай. Он мой, вычту его из твоей трети.

— Чай я пила до подписания, так что по закону гостеприимства он в расходы партнёрства не входит.

— Тогда следующая чашка пойдёт уже по договору.

— Пить его я больше не стану. Он холодный, с плёнкой и без сахара, раз уж ты у нас в трауре. — Она подняла на меня глаза, серые, мои собственные, только холоднее и злее. — Итого ноль. Треть.

Я расхохотался. Герцог дёрнул ухом у неё на ботинке.

— Принято, партнёр. Раз уж ты должна знать заранее, слушай. Завтра я иду в Сомерсет-хаус, в Палату расписок.

— Зачем?

— Вставать на учёт. Дают тридцать дней, а тянуть я не люблю.

Нелли медленно вложила карандаш в сгиб тетради.

— Ты… Игрок?

— С четверга.

— С четверга, — повторила она, и впервые за вечер я увидел её растерянной. Продлилось это недолго. — Тогда с третью я продешевила. Но слово держу, пусть будет треть.

Она снова взялась за карандаш и приписала строку.

— И к какому стряпчему ты меня поведёшь? У отца ведь свой.

— Потому и не к отцовскому. Мистер Сайлас Хобб, Клеркенуэлл, адрес пришлю. Он брат мисс Хобб, нашей гувернантки, которая умерла позапрошлой зимой. Его вычеркнули из списка атторнеев.

— Прекрасная рекомендация. За что?

— За то, что отказался подделать завещание одному лорду. — Нелли пожала плечом. — Честный и исключённый. Ему некому меня продать, отец таких на порог не пускает, а свет с ним не здоровается. Я выбрала его ещё летом, когда отец заложил парк.

Я уважительно кивнул. Нельзя было не уважать предусмотрительных людей, которые являлись на переговоры с готовым юристом в кармане.

— Первый урок бесплатно, — бросила Нелли, пряча тетрадь. — Пони звали Бисквит. Он был рыжий и кусался.

— Бисквит, — повторил я. — Запомню.

Под окном снова засвистел кебмен, ещё длиннее и фальшивее, чем в прошлый раз. Услышав его, Нелли поднялась и стряхнула Герцога с ботинка. Потом она протянула мне руку по-мужски, ребром ладони вперёд, и ждала, не опуская её.

Меня на миг придержало в кресле, ведь всего двое суток назад я зарёкся верить людям. Последний раз я от души жал руку Стасу, в тот вечер, когда давал ему доступ к казне клана… А теперь передо мной стояла девятнадцатилетняя шантажистка, которая только что оттяпала у меня треть. Хуже всего было то, что она мне нравилась.

Я встал и пожал ей холодную и сухую ладонь. Сменив домашние туфли на ботинки, я проводил Нелли вниз, до кареты, открыл дверь и улыбнулся на прощание.

Наутро я, как и обещал Нелли, собрался в Палату. Из-за шкафа я вытащил каким-то чудом не проданную ещё трость Эдмунда, лёгкую, из темного дерева, с потёртым серебряным колпачком. Ещё на Хеймаркете мне бросилось в глаза, что джентльмен с пустыми руками выглядит на улице почти таким же голым, как с непокрытой головой. До Стрэнда я дошагал под воскресный колокольный звон, привыкая к весу трости в руке.

Сомерсет-хаус вытянулся передо мной во весь квартал серым камнем с колоннами. Сколько я ни шарил взглядом по фасаду, окна в нём были тёмные все до одного. Сквозь чугунные ворота я разглядел пустой двор, где ветер гонял по плитам мокрые листья. Я подёргал створку, но заперли её на совесть. Корона по воскресеньям, видимо, отдыхала, как и все её подданные. Сбоку, в нише под аркой, мне всё же попалась низкая дубовая дверь с медной доской: «Королевская палата расписок. Подъезд для вновь явленных Игроков. Приём во всякий день». Задрав голову, я увидел над дверью вырезанный в камне герб, корону и под ней игральную кость, повёрнутую к улице шестёркой.

За дверью оказалась комната в одно окно, чистая и холодная, как приёмная зубного врача. Уже с порога я пожалел, что не взял шарфа, потому что возле нетопленой печки в углу не нашлось ни полена. Прикрывая за собой дверь, я услышал, как в тишине тикают на стене часы. Поперёк комнаты, отгородив окно, стояла конторка. За ней, кутаясь в шарф, горбился худой молодой человек с длинным бледным носом. Перед ним лежали стальное перо, чернильница и стопка бланков, выровненная по краю так, что наш кладовщик расцеловал бы клерка в обе щеки. На медной табличке у края конторки значилось «Мистер Тиддл, клерк». Манжеты у мистера Тиддла сияли белизной, и после чернильных пальцев Скрэгга это бросалось в глаза.

— Воскресенье, сэр, — уныло сообщил он вместо приветствия.

— Заметил. — Я кивнул на окно у него за спиной. — Весь дом спит, а вы на посту?

— Тридцать дней, сэр, исчисляются подряд, воскресенья включительно. Так установлено с тысяча шестьсот девяносто четвёртого года. — Дату он выговорил так, будто тот год лично испортил ему все воскресенья. — Поэтому дом закрыт, а подъезд Игроков открыт всегда. Нынче дежурю я, хотя тётушка в Ислингтоне подаёт ростбиф ровно в два.

— Палате следовало бы присылать вам ростбиф сюда. По особой форме.

Тиддл добросовестно поразмыслил.

— Такой формы нет, сэр.

— К сожалению.

Безмен на нём тянул ровно и солидно, в сторону конторки. Мистер Тиддл явно ценил стальное перо, с которого не падало клякс, выше тётушкиного ростбифа. Я его вполне понимал, потому что и сам всю жизнь ценил инструмент, который меня не подводил.

— Ваше имя, сэр?

— Эдмунд Вейн.

— Вейн... — Тиддл выдвинул ящик, пробежался пальцами по корешкам и вытянул тонкую папку. — Вейн, достопочтенный Эдмунд, Пантон-стрит. Да. Сведения о вас поступили в пятницу, к открытию. Мы ожидали вас не так скоро, сэр, обыкновенно вновь явленные тянут до последней недели.

— Кто сообщил?

— Палата источников не раскрывает, сэр. Источнику выплачено согласно объявлению.

— И много выплачено?

— Согласно объявлению, сэр. — Он поправил стопку бланков, хотя она и так лежала ровно.

Я не успел спросить, что за объявление. Тиддл уже развернул ко мне толстую книгу в кожаном переплёте и велел положить на неё правую руку. Он зачитывал присягу по бумажке, а я повторял: обязуюсь объявлять Игру вслух при трезвом свидетеле, соблюдать правила, оставлять шанс другой стороне и в срок платить пошлины Короне. Последнее он отчеканил с особенным чувством.

Потом пошли графы. Я следил, как имя, возраст и адрес ложатся в бланк буква к букве. Выводя в графе «отец» слова «граф Хартфилд», Тиддл почтительно приосанился. Перо шло по бумаге ровно, ни разу не царапнув. С моих слов он вписал дату явления, ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября, и свидетеля, «И. Скрэгг, лицензированное заведение, Хеймаркет». На следующей графе перо остановилось.

— «Каким путём явлена сущность», — прочёл Тиддл и поднял на меня глаза. — В процессе игры или ещё в младенчестве?

— Я её выиграл.

Тиддл моргнул.

— Выиграли.

— В брэг. У старика, в задней комнате у того же Скрэгга.

— Пусть будет первый, — решил он и склонился над бланком. Потом обмакнул перо, склонился над полями и мельчайшим муравьиным почерком вывел сбоку от графы новый вариант: «выиграна в брэг у лица, назвать себя не пожелавшего, в лицензированном заведении, при трезвом свидетеле». Он морщился над каждой буквой и то и дело отводил перо, проверяя, не вылезла ли строка за край листа. Кляксы не вышло и на полях.

— Пошлина за внесение в реестр, сэр, пять фунтов.

— За то, что я уже есть?

— За то, что вы теперь записаны, сэр. Есть вы или нет, Палату не касается.

Я выложил ему пятифунтовую бумажку, которую так и не разменял с пятницы. В кармане у меня после неё осталось семь фунтов с мелочью. Тиддл поднёс бумажку к окну, проверил водяной знак, убрал в жестяной ящик и выписал квитанцию. Затем он подышал на печать и впечатал её в свидетельство. На бумаге остался лиловый оттиск, корона над костью. Следом Тиддл подвинул ко мне через конторку тонкую брошюру в серой обложке.

— «Наставление вновь явленному Игроку», сэр. Прочтите непременно. С этой минуты оно почитается вам известным, о чём я делаю отметку. — Он и правда поставил в папке галочку.

— А взыскивает кто?

— Там всё сказано, сэр.

Сказано там было не всё. Я начал читать ещё у конторки, а дочитывал уже на ходу, по пути к двери. На первой странице крупным шрифтом, под римскими цифрами, стояли четыре правила: Игра объявлена вслух при трезвом свидетеле, правила известны обеим сторонам, шанс есть у обеих сторон, ставки равнозначны или почитаются таковыми. На последнем я хмыкнул, потому что под словом «почитаются» помещалась, по-моему, половина лондонских афер! В «Сарацине» я так и не сказал вслух слова «Игра». Под рёбрами после выигрыша всё равно потеплело, но об этом брошюра молчала…

Дальше говорилось, что банк Игрока, оставленный без Игры, убывает. Я машинально прижал ладонь к левому боку. Тепло держалось там всё такое же ровное, только, кажется, стало жиже, чем в пятницу, как чай, в который третий раз доливают кипятку. Ещё одна страница предупреждала, что Игроку с большим банком мелкие ставки не подобают, ибо неуважительны и влекут взыскание. А кто его налагает? Ответа и тут не нашлось. Потом шли свидетели, за ними юнцы до двадцати одного года и замужние дамы. Тем дозволялось играть только с согласия отца или мужа, а отец был вправе и сам поставить годы несовершеннолетнего. Следом начинались лицензии ломбардов и порядок жалоб. Тут я уже читал по диагонали, выхватывая одни цифры.

Если коротко, в брошюре нашлось четыре правила, три страницы о пошлинах и ни слова о том, кто приходит взыскивать за мелкие ставки… Да и кто, чёрт возьми, взыщет с человека, способного выиграть годы жизни, умотать на край света и доживать свой век там? А то и два, или три, если я правильно понимал ценность ставок, которые может сделать Игрок.

Выйдя, я чуть не задел плечом доску объявлений. Её повесили снаружи, у самой двери под козырьком, в расчёте на улицу. Перед ней уже топтались двое оборванцев. Тот, что постарше, в солдатской шинели, подпоясанной верёвкой, слюнил огрызок карандаша и выводил на клочке газеты адрес. Второй, мальчишка с обмотанной тряпкой шеей, читал ему по слогам:

— Кон-то-ра воз-на-граж-де-ний... подъезд с Лан-кас-тер-плейс... по буд-ням с де-ся-ти...

Я заглянул им через головы. Объявление, судя по пожелтевшим краям, висело давно. «Королевская палата расписок выплачивает вознаграждение в 50 фунтов стерлингов за достоверные сведения о новоявленном Игроке, не вставшем на учёт. Сведения принимаются от всякого лица». Вот, значит, о каком объявлении говорил Тиддл…

В ту ночь в задней комнате нас было трое. Старик ушёл в туман раньше, чем за занавеской заскрипело перо, а сам на себя я не доносил. Одна из двух записок под бронзовой собакой, надо думать, ушла сюда и принесла ростовщику пятьдесят фунтов… Скрэгг продал меня в первую же ночь, ещё до того, как предложил десятую долю. Потом он ласково давал мне сутки на раздумье, наверняка зная, что своё получит к утру.

Во мне поднялась неприятная, тихая злоба. С такой я вносил в отдельный список тех, кто сливал врагу наши координаты. Вычёркивать оттуда мне пока никого не приходилось. Скрэгг обещал записать меня в свою книжечку, что ж, теперь и у меня для него завелась своя.

Мальчишка шмыгнул носом и уставился на меня, на мой цилиндр и трость, долгим оценивающим взглядом. Приподняв перед ним шляпу и неприятно улыбнувшись, я зашагал прочь. Пусть ищут себе другого Игрока, этого уже продали.

Посреди Стрэнда я обогнул церковь, торчавшую прямо на мостовой. Кебы с омнибусами тоже обтекали её с двух сторон. У старика в кожаном фартуке, жарившего каштаны возле церковной ограды, я взял кулёк за пенни. Каштаны жгли пальцы сквозь бумагу и перчатку. Чуть дальше стояла полосатая ширма кукольника, которому и воскресенье было не указ. Вокруг ширмы толпилась детвора, мальчишки-рассыльные да двое в одинаковых матросках, по виду удравшие от няньки. Пристроившись позади них, я слушал, как за ширмой визгливо, через пищалку, орёт герой сцены. Он уже отлупил констебля и теперь сцепился с крокодилом, зелёным, с красной пастью. Крокодил щёлкал деревянными зубами и норовил утащить связку сосисок. Кукла молотила его палкой, пока зверюга не сложилась пополам и не рухнула за край ширмы. Дети завизжали так, что у меня зазвенело в ушах. Я хохотал вместе с ними, давился горячим каштаном, дул на пальцы и снова заходился смехом. Когда кукольник обошёл публику со шляпой, я бросил туда шестипенсовик. Закинув в рот последний каштан, я побрёл дальше.

До темноты я бродил по городу и глазел с Вестминстерского моста на баржи. На ужин я взял устриц в подвальчике у Ковент-Гардена, где их вываливали дюжинами прямо на мрамор. Ну надо же, устрицы, подумалось мне. Но на вкус те оказались так себе, поэтому всех моллюсков я не доел, нескольких положив на скамью, рядом со спящим растрепанным мужчиной. Если не утащат, авось, и порадуется.

К одиннадцати, когда я возвращался домой, для входа осталась лишь калитка во двор из переулка за Пантон-стрит — парадный вход миссис Брум запирала к десяти.

Темень в переулке стояла выколи глаз, поэтому я пробирался почти на ощупь, ведя рукой по мокрому кирпичу. Свет давал один фонарь над калиткой, да и тот мигал через раз. Вне его жёлтого пятна я не различал ничего дальше трёх шагов. Под ногами чавкало, а над самой головой скрипел на одной петле ставень низкого окна. Ветер с Пантон-стрит гонял его по кирпичу туда и обратно. Когда ставень хлопнул у самого уха, я пригнулся и выругался вполголоса. На полпути я учуял странный, сладко-кислый аромат.

Я остановился и только потом вспомнил, почему. Так пахло в пятницу, в «Сарацине». Это была помада для волос одного конкретного человека. Я сбавил шаг и вгляделся. У калитки, под фонарём, от стены отделилась тень шире двери. За спиной, у входа в переулок, зашаркали и встали сапоги…

— Милорд, — окликнул из темноты Джем Пратт.

Теперь он обошёлся без всяких «изволите». Когда он шагнул к свету, у него на мизинце блеснул перстень. Намерения его были ясны, как день — в конце концов, вряд ли кто-то будет сторожить человека в переулке, чтобы угостить его хорошим пивом.

— Джем, — отозвался я. — Поздновато уже для дамы на столе, не находите? Может, отыграетесь в другой раз?

— Пятнадцать фунтов, милорд. И ещё за обиду, потому что весь Хеймаркет третий день надо мной смеётся. — Он кивнул тени у калитки. — Деньги отдадите сами. За обиду мальчики возьмут.

— За обиду... — повторил я. — А это сколько костей по курсу?

Пратт промолчал и осклабился, только рука с перстнем ушла обратно в карман, перед этим махнув молодцам, которых жулик позвал на подмогу.

Переулок был шага в два шириной, где уж тут разминуться. Впереди, у калитки, стоял самый крупный из троих, с короткой дубинкой у бедра. Позади топтался второй, пониже, зато шире в плечах. Пратт держался сбоку под фонарём и рук из карманов не вынимал. Сам он лезть в драку явно не собирался.

Нда...

Не спеша, палец за пальцем, я стянул перчатки и сунул их в карман пальто. Лайка была тонкая, дорогая, и рвать её о чужие зубы было жалко. Почему-то во мне теплела уверенность, что ударить я успею, и этот удар будет успешен. Неразвитое тело Эдмунда имело один неоспоримый плюс — оно было молодым, и этот факт кружил мне голову вот уже третий день.

— Денег при мне нет, — протянул я вполголоса, оглядывая противников. Кто инициатор? Нет, не передний, вес на пятке... — Так что ты их не получишь. А мальчикам пора…

Договорить мне не дали. За спиной у меня зачавкали сапоги. Задний сорвался с места первым. Резко крутанувшись, я махнул переложенной в левую руку тростью, целясь по голове противника. Легкую трость, не сумевшую набрать достаточный импульс, он остановил одной рукой. И тут же согнулся от мощного пинка в пах. Бил я не жалея — любой гуманизм вытек из организма от приливной волны адреналина. От этого удара он сломался в поясе и отпустил мою трость, и я успел повернуться обратно.

Громила от калитки был уже рядом. Дубинка свистнула, метя мне в висок, но я ушёл к стене, отчего она лишь глухо врезалась в кирпич. В левой руке у меня так и была трость Эдмунда. Перехватив её, я коротко ткнул колпачком ему в горло, всем весом, как учили колоть штыком на плацу. Целил я, правда, в лицо, но попал даже удачнее. Громила захрипел, выронил дубинку и схватился за шею обеими руками. Но защититься от практически такого же пинка в пах, каким был награжден его товарищ, он смог, вовремя спрятав сокровенное за толстым бедром, а потом бросился на меня, пытаясь достать злым мельтешением рук, от которых я прикрывался своими, радостно скалясь.

Мне было весело, по-дурному, как в восемнадцать, когда кровь стучала у меня в ушах и казалось, что меня ничто не берёт!

Только после того, как кулак хорошо приложился к моим ребрам, я понял, что дышу ртом, широко, со свистом, и всё равно не могу надышаться… Дыхалки у этого тела не было вовсе. Брюхо достопочтенного Эдмунда, которым я брезговал у зеркала, висело на мне мешком. К тому же жгло лёгкие, а руки поднимались всё медленнее, и на каждый замах уходило вдвое больше сил. И хорошо, громила ничего не мыслил в боксе, а то лежать мне тут уже полминуты назад!

Сзади на меня резко навалился тот, кто вроде как должен был валяться на земле, и прижал мне локти к бокам. Не давая ему закрепить захват, я откинул голову, вбивая затылок в его лицо. Руки, держащие меня, ослабли, и я вывернулся, добавив ему кулаком по челюсти. Костяшки и запястье резануло болью, но мне показалось это неплохим разменом.

За этой вознёй я упустил из виду громилу от калитки, а он тоже продышался. Его кулак вошёл мне под рёбра слева, туда, где жило тепло. В глазах побелело, а воздух вышел из меня разом, весь, так что я сел на мокрые камни. Второй удар достал меня уже на земле, в тот же бок. Я перевернулся на спину, поджав ноги к груди и пряча за руками голову с ребрами. Кто бы что ни говорил, а эта поза лучше, чем типичная поза эмбриона, который подставляет совершенно беззащитный затылок под пинки озлобленных вражин.

Сапоги били куда попало, а из-под фонаря покрикивал Пратт:

— Карманы, карма-аны смотрите!

Надо мной склонился силуэт, и пальцы полезли мне под пальто. Я ткнул пальцами врастопырку, надеясь попасть в глаза, но бессильно мазнул по щеке. К счастью, этого хватило, чтобы воришка сел на задницу, пытаясь избежать травмы глаз. Пользуясь возможностью, я повернулся в сторону другого, и распрямил ногу, впечатывая небольшой каблук тому в колено. Громила взвыл, и попытался отомстить пинком с другой ноги, но попал по ягодице, что было пусть и обидно, но не очень-то и больно, а самое главное — не травматично.

Тут из-за угла заорали:

— А ну стоять, падаль конюшенная! В навоз вас всех, в навоз по самые уши!

По переулку загрохотали сапоги. В свет фонаря влетел рыжеусый здоровяк в расстёгнутом пальто, с непокрытой головой. С разбегу он пнул сидящего рядом со мной так, что того отнесло к стене. Нападавший треснулся головой и и ткнулся лицом в грязь, подвывая и зажимая пальцами голову.

Пратт не стал ждать, чем кончится. Его каблуки простучали в дальний конец переулка и затихли за углом. Громила с отбитым коленом заковылял следом, держась за стену и подволакивая ногу.

Я ещё полежал, слушая, как тело отзывается острой болью на каждый вдох. Чёрт возьми, надеюсь, что не переломал... А ведь может, и переломал. Без рентгена-то кто скажет? А до его изобретения... Эээ... Да черт его знает, тут я не знаток.

Потом сел и первым делом хлопнул себя по карману. Монеты под ладонью звякнули. Бычок до них добраться не успел! Рёбра под пальцами прощупывались целые, так что я оптимистично диагностировал ушиб, хотя воздуха в грудь входило только до половины… Здоровяк возвышался надо мной, расставив ноги, шумно дышал и утирал рукавом нос. Бренди от него разило за три шага.

— Живой? — Он нагнулся, вгляделся мне в лицо и вдруг захохотал. — Тпру-у! Эдди Вейн! Эдди Вейн в навозной луже!

— Я… тоже рад, — прохрипел я.

— Гарри Блейк. — Он протянул руку и рывком поставил меня на ноги. — Колдстримский полк, капитан. Ну? «Гренвилл», вист в октябре! Ты мне три гинеи проиграл и до сих пор зажимаешь.

За последние два дня я «вспомнил» и Джема Пратта, и мамину чашку с незабудками. После них ещё одно знакомство далось мне легко.

— Гарри! Ещё бы не помнить. Три гинеи за мной.

Цилиндр, купленный в пятницу, плавал в луже тульёй вниз и набирал воду. Я выудил его, вытряс и нахлобучил обратно, потом подобрал из грязи трость. У заднего, лежавшего ничком у стены, на каждом выдохе вздувался под носом кровавый пузырь. Отрубился, то-то подвывать перестал.

— Этот дышит, — сказал я. — Перевернём на бок, а то захлебнётся и помрёт.

— Да что с ним возиться? — Гарри махнул грязной ладонью. — Ещё и нянчиться с ним!

Но всё-таки ухватил бедолагу за плечо и вместе со мной перекатил на бок.

— Очухается, сам уползёт.

— Если очухается. Впрочем, не буду играть в мать Терезу.

— В кого?

— Аа... — махнул рукой уже я, досадливо поморщившись. — Ты её не знаешь.

Костяшки на правой руке у меня кровили. Довольно долго, пожалуй, все тридцать лет, ещё со школьной секции бокса, я ходил со следами мозолей на костяшках, то пропадающих, то появляющихся снова, как появлялось у меня время заглянуть в секцию. Теперь кожа на них снова саднила, и мне от этого почему-то было спокойнее.

Утирая усы, Гарри никак не мог удержать платок, так плясали у него пальцы. Меня и самого после драки потряхивало. Только у Гарри руки дёргало крупно, до самых локтей, и ни на усталость, ни на бренди я бы такую дрожь не списал… Он перехватил мой взгляд, скомкал платок и сунул обе руки в карманы пальто поглубже. Сломанный нос и плечи у него показывали, что дрался он явно не первый год. Спрашивать было рано, так что я отложил вопрос на потом.

— Ну ты и дерёшься! — Гарри мотнул головой на убежавших противников. — Лежа, да не сдашься! А в Итоне ты от крикетного мяча бегал.

— С тех пор подучился. Мяч хотя бы не требовал с меня пятнадцать фунтов. — Я осторожно ощупал бок. — Доклад о потерях: двухсотых нет, трёхсотый один, это я.

— Чего?

— Убитых нет, раненый один.

— Трёхсотый! — Гарри заржал так, что из окна над нами высунулась голова в ночном колпаке и тут же убралась. — Это где ж так говорят?

— У янки с ливерпульского парохода.

— К чёрту янки! — Он саданул меня по плечу, забыв про мой бок, и я охнул. — По коням! Точнее, на ноги! Такое надо обмыть, а «Гренвилл» в двух шагах.

— В таком виде? — Я развёл руками. С обшлагов у меня капала жижа, спина отягощалась ей же, цилиндр и трость также побывали в грязевой ванне.

— В каком ещё виде? В Итоне ты на латынь и похуже являлся. Членство у тебя до Нового года оплачено, сам в сентябре хвастал. — Он прищурился. — Или опять зажмёшь, как три гинеи?

Пить в клубе с человеком, который знал Эдмунда лучше меня, было рискованно. Вдобавок Скрэгг пугал меня клубами Сент-Джеймс-стрит, где, по его словам, старые Игроки кушают новичков целиком. Зато этот рыжий только что полез за меня в драку против троих, а это — чертовски сильная заявка на звание доброго приятеля. Бок ныл, к тому же в ботинках хлюпало, и вообще самочувствие было дерьмовым, поэтому мысль о том, чтобы залить в себя горячительного, была весьма соблазнительной.

— По коням, то есть, на ноги, — согласился я.

До Сент-Джеймс-стрит мы дошли за десять минут. Гарри шагал широко, а я поспевал за ним, прижимая локоть к боку. При каждом шаге ушибленный бок и ягодица отдавали болью. Гарри же, сунув руки в карманы, всю дорогу перекатывал в правом что-то увесистое, постукивавшее о пуговицу. Когда я скосил глаза на карман, он вынул эту штуку и показал на ладони. Там лежала сплющенная мушкетная пуля, тёмная, отполированная пальцами до блеска.

— Дедова, — буркнул он. — С Ватерлоо. Из ноги у него вынули. Ношу на счастье.

— Помогает?

— Не мне, так тебе, — хмыкнул он в усы и сунул пулю обратно, а с ней и руку. Я кивнул. Без него мне точно бы пришел конец.

Сент-Джеймс-стрит открылась мне широким склоном к дворцу. После темени переулка я сощурился, потому что газ здесь горел щедро, на каждом столбе, не в пример Хеймаркету. Вдоль тротуаров ждали кебы с зажжёнными фонарями. Лошади хрупали овсом в торбах, а кебмены грелись, притопывая. По этой веренице я понял, что господа тут засиживаются до утра. В высоких окнах клубов горел свет, а в одном из них, на втором этаже, я разглядел склонённые над столом силуэты. Когда мы подошли к «Гренвиллу», швейцар в синей ливрее с галунами оглядел с крыльца мою руку с ободранными костяшками и цилиндр в грязных разводах. Потом он распахнул перед нами дверь.

— Мистер Вейн. Капитан Блейк.

Капитана он назвал заметно теплее. Безмен на швейцаре тянул к галунам на рукаве, выслуженным, судя по весу, долгими годами. Я невольно фыркнул, но тихо, практически незаметно. Удивительно, какая я всё-таки известная персона...

Лакей принял у Гарри пальто, у меня трость с цилиндром и понёс к вешалке у стены, даже не покосившись на грязь. Прямо передо мной на второй этаж поднималась широкая лестница с дубовыми перилами. Запрокинув голову, я повёл взглядом по развешанным вдоль неё портретам, где были сплошь парики да напудренные щёки. Под каждой рамой поблёскивала медная табличка с именем и годами: «Клубный Игрок „Гренвилла“, 1749–1786». Лица у всех были разные, зато смотрели они одинаково, сверху вниз и немного мимо, как господа на прислугу.

Сверху донеслись шаги вперемежку со стуком трости, неторопливые, с расстановкой. Идущего я ещё не видел, а до меня уже дошёл запах лимона, свежий и резкий посреди сигарного дыма.

По лестнице спускался седой джентльмен, ни разу не взявшись за перила. Трость его легко подпрыгивала, стуча по ступеням. Сначала я разглядел серебристые бакенбарды и узкое длинное лицо, потом пышный галстук, мало чем отличающийся от банта. Тонкая сухая рука лежала на трости, и набалдашник под ней отливал в газовом свете тёплым янтарём.

Гарри рядом со мной вынул руки из карманов, вытянул их по швам и, наклонившись ко мне, шепнул одними губами:

— Сэр Джаспер Крейн.

Имя мне ничего не говорило. Зато лакей у вешалки резко повесил мой цилиндр и замер, а швейцар за стеклом двери отвернулся к улице, делая вид, что не пялился вовнутрь только что.

Седой джентльмен спустился почти до самого низа и остановился на ступеньку выше меня, так что смотрел теперь чуть сверху.

— Позвольте мне, мой юный коллега, первым в этих стенах поздравить вас с тем, что вы стали Игроком, — сказал он так тихо, что мне пришлось вслушиваться, — и выразить надежду, что мистер Тиддл не слишком утомил вас нынче утром своими графами.

Я приосанился, насколько это было возможным при моём внешнем виде, а голова стала ясной-ясной от напряжения. По привычке я ждал тяжести в ладони. Возле Тиддла и швейцара безмен отзывался исправно, а здесь ладонь так и осталась лёгкой… Чутьё соскользнуло с сэра Джаспера, ни за что не зацепившись, точно так же, как в четверг со старика в ломбарде. Только вот тот на моих глазах проиграл то единственное, чем дорожил, а этот стоял в тёплом вестибюле, дорогом костюме и совсем не походил на того, кто лишился смысла жизни.

Для безмена он был пустой.

Глава 4. Клубный Игрок

Сэр Джаспер налил себе из серебряного кувшинчика горячей воды, выжал над стаканом ломтик лимона и опустился в кресло. Мне он не предложил ничего, хотя на подносе нашлось бы место и для второго стакана. Сесть меня тоже никто не приглашал. Самостоятельно выбрав кресло напротив, у стены, я уселся и положил руки на колени, чтобы мокрые обшлага не капали на сукно. Ушибленный бок при этом отозвался тупой болью, но охать я себе не позволил. Ладонь у меня на колене оставалась такой же лёгкой, что и внизу в вестибюле. От этой пустоты меня знобило хуже, чем от сырости, ибо тот, кто сидел передо мной, человеком быть не мог.

Ещё у подножия лестницы он позвал наверх меня одного, двумя пальцами, по-хозяйски игриво. Гарри остался внизу, а я пошёл, не решившись идти против неизвестности. Пока мы поднимались, мне всё казалось, что напудренные клубные завсегдатаи провожают меня глазами со всех рам до самой площадки.

Карточная оказалась тесной комнатой с одним окном, задёрнутым бордовой шторой. Дверь в ней тоже была одна, та, в которую мы вошли. Другой выход я по старой привычке поискал глазами сразу и не нашёл. Всю стену справа занимал шкаф красного дерева из узких ящичков с медными ярлыками, на которых значились годы. Ближний был выдвинут на ладонь, и в щели я разглядел тесный ряд карточек. Все они были исписаны бисерным почерком и пожелтели по краю.

Пока я разглядывал интерьер, сэр Джаспер извлёк из жилета золотые часы на цепочке. Открыв крышку, он положил их возле стакана циферблатом вверх, так, чтобы видеть стрелку, не поворачивая головы.

— Партии, — пояснил он, перехватив мой взгляд, направленный на ящичек. — Все, что сыграны за этим столом, с пятьдесят второго года прошлого века. Комитет любит, чтобы всё было записано. Я и так помню каждую, но... Бюрократия.

С пятьдесят второго года прошлого века набегало ровно сто лет. Сам он выглядел лет на шестьдесят максимум, и то с хорошей такой натяжкой. Я поленился спорить и лишь отметил про себя, что в этих ящиках лежит целый век чужих проигрышей. И откуда он, кстати, знал о Тиддле, если Палата источников не раскрывает? Зато в ночь на пятницу я своими глазами видел мальчишку Скрэгга. Тот с запиской в кулаке припустил как раз в эту сторону, к Сент-Джеймсу. Не на этот ли самый стол легла вторая записка из-под бронзовой собаки?

— Позвольте мне начать с простого, мой юный коллега, — продолжил сэр Джаспер так тихо, что я подался вперёд. — Наставление Палаты, смею полагать, объяснило вам немногое. Клуб держит своего Игрока, как держит повара. Члены, желающие сыграть, садятся со мной по таксе, которую утверждает комитет…

— Почём?

— Об этом спросите у комитета, там любят циферки. — Сэр Джаспер даже не сбился. — А клуб берёт с каждой Игры свою долю. В январе комитет меня переизбирает. Тридцать лет подряд он находит, что я готовлю сносно. Хотя, должен сказать, у нас давненько уже не появлялось новых Игроков.

— А посторонних на кухню пускают?

— На кухню пускают того, кого выбрал комитет. — Он чуть наклонил голову. — Второго повара здесь не держали ни разу за сто лет. Я бы помнил.

Когда он пригубил из стакана, ломтик лимона качнулся у края. Глядя на него, я невольно сглотнул, потому что пить мне после переулка хотелось до сих пор.

— И не смущайтесь, — добавил он. — Внизу вы пробовали меня оценить. Все поначалу возлагают слишком много надежд на новые силы. Первую неделю новички взвешивают даже кошек.

На это замечание я почесал подбородок, невольно признавая правоту собеседника. Канарейку у Скрэгга я в ту ночь взвешивал, было дело…

— Мы друг для друга пусты. — Сэр Джаспер повёл в воздухе сухими пальцами. — Чутьё не берёт Игрока, оно соскальзывает с нас, как капля с вощёной бумаги. Вы получили в руки силу, и пока не поймёте даже, насколько она велика, как бы я ни бился вам объяснить. Но ваша сила капризна и обернется против вас, стоит вам сесть за стол с человеком более опытным и умелым. Не обязательно даже Игроком. Поэтому советую вам научиться читать по лицам, это принесёт вам гораздо больше пользы. Я вот в своё время научился и не пожалел.

— Тогда читайте, — разрешил я. — Только рожа моя с похмелья, и буквы, боюсь, неразборчивы.

Он остался серьёзен и, отставив стакан, сложил обе руки на набалдашнике.

— А теперь, если позволите, маленькая стариковская слабость. Тот джентльмен, у которого вы выиграли в четверг. Каков он был собой?

— Старый. В лохмотьях.

— Руки?

Я насторожился. С чего бы ему спрашивать про руки так сразу, если он заранее не знал, что ищет? Перед глазами у меня встали белые пальцы на сукне и подпиленные ногти, которые с рваньём никак не вязались.

— Две, — буркнул я. — По-моему.

— Какие, мой юный коллега.

— Чистые, без украшений.

Пальцы сэра Джаспера на янтарном набалдашнике чуть сдвинулись и замерли. Больше в нём ничего не шелохнулось, даже бровь. Только я двадцать лет слушал, как люди в эфире задерживают дыхание перед тем, как сказать что-то важное, и знал эту паузу замешательства.

— Выговор? Он не показался вам иностранцем?

— Он показался мне человеком, который проигрывает.

— И что он сказал напоследок? Дословно, если вас не затруднит.

«Вы ведь даже не знаете, что выиграли, мистер Вейн». Фраза всплыла сама, вместе с усмешкой, с которой старик запахивал свои лохмотья. С какой стати мне было её отдавать? Раз старик так дорог сэру Джасперу, пусть тот платит за него отдельно, как за любой товар.

— Пожелал спокойной ночи.

Сэр Джаспер изучал меня секунд десять, не мигая. Обо мне самом он так ничего и не спросил, даже из вежливости. А ведь разбитая рука была у меня на виду ещё внизу. Про старика же расспрашивал вопрос за вопросом, с пристрастием. Стало быть, цену мне здесь назначали по старику, а сам я шёл в придачу, как ящик к бутылкам…

— Жаль, — обронил он наконец. — Если это тот, о ком я думаю... Впрочем, вы утомлены, и я не стану вас задерживать. Я хочу купить вашу сущность, мой юный коллега. За пятьдесят тысяч фунтов.

Мне показалось, что я ослышался, потому что сказал он это тем же тоном, каким рассказывал про повара.

— Пятьдесят…

— Тысяч, — кивнул он. — Сразу. Через Английский банк, на ваше имя, наутро после Игры. Форму, в которой это делается, предоставьте мне. Я видел её дважды, и оба раза Палата приняла бумаги без единой помарки. Пятьдесят тысяч в консолях дают полторы тысячи годовых. Дом в Мейфэре с конюшней, а прочие удовольствия вы подберёте себе сами, в ваши годы это нетрудно. Хватит лет на сто, если вы столько проживёте.

Во рту у меня разом пересохло. На зелёном сукне передо мной лежала та самая жизнь, которую я выпросил себе в ночь на пятницу, когда стоял у витрины суконной лавки в пальто с потёртыми обшлагами. В этой жизни был хороший портной и квартира в Олбани. О такой Эдмунд, судя по счетам, только мечтал. Часы у часовщика на Хеймаркете, на которые я облизывался в пятницу, теперь можно было купить вместе с часовщиком. Долг Эдмунда уместился бы в эти деньги двадцать раз с лишним. Играть больше не пришлось бы, драться в переулках тоже. Наутро я проснулся бы богатым бездельником и жил бы себе в удовольствие… Меня так и тянуло сказать «да», пока он не передумал, поэтому я вцепился в подлокотники.

Только в «Еве», игре, на которую я положил жизнь, меня давно отучили продавать по первой цене, особенно той, которая тебе нравится. Тот, кто предлагает за твой корабль втрое против рынка, да ещё сразу и наличными, знает про твой трюм больше тебя, и первым делом надо лезть туда и смотреть, что ты везёшь. Здесь за то, что лежало у меня в трюме, давали пятьдесят тысяч. Предлагал же их человек, при виде которого швейцар отворачивается к улице. Сам я пока вовсе не знал цены своему грузу, так откуда её знал он? Старик и тот ушёл от меня посмеиваясь… Этот же седой джентльмен тридцать лет жил на клубной таксе и ни разу, держу пари, ни за что не переплатил.

— Щедро, сэр Джаспер, — протянул я и аккуратно откинулся на спинку, чтобы не беспокоить ребра. — Очень щедро. Только я ведь ещё и не начинал. Выиграл в четверг, а сам поиграть так и не успел. Дайте хоть покататься сначала, а о цене потом.

— Вы отказываете.

— Осторожно отказываю, заметьте. Даже вежливо, не сжигая все мосты.

Сэр Джаспер молча глотнул воды, и мне вдруг стало ясно, что другого ответа он сегодня и не ждал. А цифру он выложил на стол лишь затем, чтобы я её запомнил.

— Разумеется, — согласился он. — Предложение остаётся в силе. Цена, правда, со временем может поменяться. Банки ведь тают, вы это, смею полагать, уже почувствовали.

Тепло под рёбрами с пятницы и правда стало жиже, хоть я весь день гнал от себя эту мысль... Впрочем, ничего воистину ценного в моём банке не лежало, поэтому беспокоиться особо не стоило.

— Зачем Игроку вторая сущность? — поинтересовался я.

— Вы спрашиваете покупателя, куда он денет товар, хотя сами товара ещё не продали. — Сэр Джаспер поставил стакан на сукно. — В мои годы так не торговались.

— Мне искренне любопытно, сэр! — Я поднял руки в жесте «трезубца», показывая открытые ладони. — Я знаю только азы, но достаточно, чтобы понимать — усиление сущности ничего дать Игроку не может. Банка у меня ещё как такового нет, если я правильно понимаю, о чём речь, а способность оценивать и без того работает отлично. Тогда для чего?

За шторой, со стороны Сент-Джеймсского дворца, ударили часы. Они били гулко, с оттяжкой, и я покосился на бордовую ткань. Прибрав со стола свою луковицу, сэр Джаспер достал из жилетного кармашка крошечный ключ. Потом он принялся её заводить оборот за оборотом, будто меня в комнате уже не было. Пружина под его пальцами тихо стрекотала. На двенадцатом ударе он защёлкнул крышку.

— Доброй ночи, мистер Вейн. Внизу вас ждёт капитан Блейк, а бренди клуб наливает за свой счёт.

Вниз я спускался медленнее, чем поднимался. Колени у меня подрагивали, и на площадке пришлось придержаться за перила. Только на лестнице до меня по-настоящему дошло, от чего я отказался с такой отчаянной лёгкостью. Пятьдесят тысяч остались наверху, вместе с Джаспером. Жалеть о них я себе запретил хотя бы до утра.

Гарри перехватил меня у подножия лестницы и заглянул в лицо. С расспросами он повременил и потащил меня за локоть в утреннюю комнату. Утренней её звали, наверное, за то, что из неё расходились под утро. Меня с порога потянуло к камину размером с деревенскую печь, где трещали поленья, потому что сюртук под пальто тоже промок и холодил плечи. Над спинками кресел у огня торчали три рыжие макушки. Пока Гарри волок меня через комнату, я успел разглядеть высокие окна на Сент-Джеймс-стрит, по стёклам которых ползли капли. У среднего окна стоял резной пюпитр с раскрытой книгой в коже, толстой и тяжёлой даже на вид. Над ней, почти прижавшись носом к стеклу, сгорбился щуплый молодой человек в жилете с павлиньими разводами.

— Фредди! — гаркнул Гарри. — Глянь, кого я из навоза выудил!

Когда молодой человек крутнулся на каблуках, монокль выпал у него из глаза и закачался на шнурке. Лицо было мальчишеское, со вздёрнутым носом и пухлыми губами, а виски совсем седые. Под глазами у него залегли морщины, будто он лет двадцать пил и не высыпался. По губам и по щекам ему было лет двадцать пять, не больше. Где он успел нажить седину, которая на этом лице казалась чужой, взятой взаймы у кого-то вдвое старше? Расспрашивать о таком при всех было всё равно что лезть человеку в бумажник, так что я промолчал.

— Эдди! — Фредди вставил монокль обратно, но тот выпал снова. — Эдди Вейн, старина, ты откуда? От тебя несёт конюшней! Отпад!

— Гарри говорит, навозом.

— Тем более отпа-ад!

Одна из рыжих макушек у камина поползла вверх. Следом из кресла поднялся человек такой величины, что на миг мне почудилось, будто встаёт сам камин. Рыжая борода закрывала ему полгруди, а когда он выпрямился, ниже жилета у него качнулся клетчатый килт, зелёный с красным. Из-под килта торчали голые колени, красные и шишковатые. Я впервые видел живого шотландца в килте и, признаться, загляделся. Двое его соседей, помельче, тоже рыжие и тоже пьяные до икоты, вставать из кресел не стали.

— О-ох, парень! — прогремел великан на всю комнату. — Вейн! Гарри врёт, что ты дрался! Ты? Клянусь Килбрекеном, Фредди божится, что ты в Итоне падал в обморок, когда тебе мазали рожу сажей!

— Сегодня обошлось, — хмыкнул я. — Сажи не было.

— Тише, лэрд, — поморщился Фредди. — Ты разбудишь епископа.

— Какого ещё епископа?

— Того, что в библиотеке. Спит над «Морнинг пост».

Лэрдом, выходит, называли этого великана. Великан помянул епископа по-гэльски, раскатисто и с таким удовольствием, что перевода не требовалось. Гарри тем временем уже расписывал всем драку в переулке. Громил в его рассказе стало аж пятеро, и каждый, судя по описанию, мог бы ушатать Джеки Чана, Брюса Ли и Чака Норриса одновременно. Отдельно он изобразил Пратта, на цыпочках, с поджатыми к груди руками.

— Пратт этот кости со свинцом держит, весь Хеймаркет знает, — добавил он, разливая бренди. — А за руку никто не поймал, пальцы у него как у фокусника. Но драпанул он, видали бы вы! Каблуками по мостовой, что твой мерин подковами!

Я запомнил про свинец. Пока же я по плеснул из стакана на ободранные костяшки и зашипел сквозь зубы, когда их ожгло. От первого же глотка старого мягкого бренди бок заныл тише. Потом я устроился в кресле спиной к стене, чтобы видеть дверь.

— Он сел к стене, — сообщил лэрд своим рыжим. — Видали? Раньше садился к окну, чтоб на него смотрели с улицы.

— И сахару в бренди не просит, — подхватил Фредди. — Эдди, ты же всегда клал сахар даже в херес!

— И дерётся, — припечатал Гарри.

— Я знаю, в чём тут дело! — Лэрд грохнул кулаком по подлокотнику, отчего его стакан подпрыгнул. — Он ударился головой. Удачно! У нас в Пертшире говорят, что ушибленная голова варит лучше целой. Мой дядя упал с лошади и заговорил по-латыни, а до того двух слов связать не мог!

— Обо что ударился, по-твоему? — полюбопытствовал я.

— О дно бутылки, парень. Обо что ж ещё!

Комната грохнула хохотом. Я смеялся вместе со всеми, а сам ждал, кто первым скажет вслух, что Эдди подменили… Пусть уж будет бутылка, решил я, версия ничем не хуже прочих.

Фредди тем временем метнулся обратно к окну и опять прижался к стеклу носом.

— Тихо! Две капли. Видите? Левая и правая, наверху. — Он ухватил с пюпитра перо. — Десять гиней на левую, что первой добежит до рамы! Кто против? Никто? Трусы! Ну и ладно, тогда я сам против себя. Должен же я сегодня хоть где-то выиграть!

Он начал последнюю фразу весело, а договорил тише. Седые виски блеснули у него в газовом свете… Я хлебнул бренди, отвёл глаза и со стаканом в руке перебрался к пюпитру.

Из-за плеча Фредди книгу было видно целиком. Записи шли столбцом, разными почерками, с датами: «Лорд Ф. М. ставит пять гиней против капитана Б., что епископ скажет в проповеди „воистину“ более двенадцати раз. Уплачено». «Сэр Т. Г. ставит пятьдесят гиней, что герцог Веллингтон переживёт лорда Р. Уплачено с прискорбием». Почти против каждой строки стояло «уплачено».

— И что, все до одного платят? — не поверил я. — Даже за епископа?

— Платят, куда денутся. — Гарри фыркнул в стакан. — Долг по книге — долг чести, его отдают раньше портного. Зажмёшь, и из клуба вон. А портной что, портной подождёт.

— Мой с Пасхи ждёт! — Фредди так и не оторвался от стекла. — Святой человек!

Пока капли ползли, я пригляделся к стеклу. Снаружи его затянуло лондонской копотью, по которой наискосок шла промытая полоса, след прежних дождей. Вода по ней скатывалась вдвое быстрее, чем по копоти, а правая капля висела как раз над самым краем полосы.

— Гинея на правую, — бросил я рыжим у камина. — Против любой вашей.

Рыжие поставили на левую, по-моему, из чистого шотландского упрямства, лишь бы не соглашаться с англичанином. Правая капля въехала на полосу, рванула вниз и первой ткнулась в раму.

— Выиграл! — заорал Фредди. — Правая! Я выигра-ал!

— Ты ставил на левую, — заметил Гарри.

— На правую!

Фредди сцапал книгу и уставился в собственную запись. Монокль снова выпал. «Лорд Ф. М. ставит десять гиней на левую каплю против лорда Ф. М.».

— Я… проиграл, — выговорил он и захлопал глазами. — Самому себе. Десять гиней! Записать! Немедленно записать, что я должен себе десять гиней! Долг чести, старина! Впервые в жизни я хоть кому-то заплачу раньше портного!

— А если ты себе не заплатишь? — хмыкнул я. — Вызовешь себя на дуэль?

Тут уже ржали все, даже официант у двери отвернулся к стене, прыская в кулак. С этой минуты меня и понесло. Я командовал официантами в полный голос: бренди лэрду, мне холодной говядины с хлебом, ещё свечу к окну, а то капель не видно. Те носились исправно, пока лэрд ревел «он раскомандовался!», а стол покатывался со смеху над каждым моим словом. Мы ставили на всё подряд, вплоть до того, какой официант войдёт первым и сколько раз епископ в библиотеке всхрапнёт до трёх. Сам я ставил мелко, по гинее, от силы по две, и только на деньги. Я помнил брошюру Тиддла и то, что в ней сказано про мелкие ставки при большом банке. Только мой банк пока был тоньше свечного фитиля… Зато рыжие пили, а я присматривался. Хромой официант всегда входил вторым. Епископ же храпел на каждом вдохе, так что до трёх счёт перевалил бы за тысячу.

К семи утра оба рыжих спали в креслах под длинную гэльскую песню, которую лэрд выводил в камин. У меня в кармане лежало около пятидесяти фунтов их денег. Тут же, не вставая, я выложил из них три гинеи Гарри на подлокотник.

— Это ещё что? — Гарри приоткрыл один глаз.

— Октябрь, вист. Без процентов, извини, проценты у меня теперь сестра считает.

— К чёрту проценты! — Гарри сгрёб монеты. — Беру, раз уж ты такой честный стал. Ударился, видать, и правда.

За окнами посерело. Я проводил глазами до самой рамы последнюю каплю, на которую никто уже не ставил. Тут я и поймал себя на том, что жалею о несделанной ставке… Фредди спал за столом, подложив под щёку книгу пари, которую так и не вернул на пюпитр.

В вестибюле меня одевал уже другой лакей. Он подошёл так неслышно, что я заметил его, только когда у меня за плечами распахнулось моё же пальто. Оно было сухое и тёплое, его всю ночь сушили у печки. Обернувшись, я разглядел высокого лысеющего человека с бакенбардами котлетами. Синяя ливрея сидела на нём так безупречно, что рядом с ним я сам себе показался пятном. Он подал мне цилиндр, вычищенный за ночь щёткой так, что от разводов не осталось и следа. Следом пришёл черёд трости с протёртым до блеска серебряным колпачком. За такую работу полагалось платить. На работе я годами совал на чай грузчикам и водителям фур, всегда в руку и глядя в глаза, чтобы человек видел, от кого это. Я и сообразить не успел, как тут принято у джентльменов, а два шиллинга уже легли лакею прямо в ладонь.

Он промолчал, только задержал руки у меня на плечах на секунду дольше нужного, оправляя пальто, и я почувствовал эту заминку.

— Спасибо, Перкинс, — зевнул у меня за спиной Гарри.

Я шагнул на крыльцо, в сырой рассвет, и думать о лакее перестал на первой же ступеньке.

До Пантон-стрит я доплёлся по пустым улицам, где гремели бидонами одни молочники. Дома я проспал до полудня. Когда я продрал глаза, под дверью белела записка, а Герцог уже сидел на ней, подвернув под себя хвост. Почерк был мелкий и твёрдый. Буквы стояли в строке ровно, одна к одной.

«Мистер С. Хобб, Сент-Джонс-сквер, Клеркенуэлл, над переплётчиком, чердак. Сегодня в три. За ожидание он берёт отдельно, платишь ты. Итого не опаздывай. Н.»

В Клеркенуэлл кеб докатил меня за шиллинг, мимо мастерских, где за окнами сутулились над столами часовщики с лупой в глазу. Всё равно я опоздал, потому что лестница к Хоббу шла через весь дом, четыре этажа крутых ступенек. С каждой площадкой ступеньки становились всё уже и темнее. К третьей площадке ушибленный бок у меня разнылся так, что дальше я лез, держась за перила. Наверху я толкнул низкую дверь и упёрся в бумагу. Кипы её стояли на полу и даже на холодной печке, каждая перетянута тесьмой, как поддон на складе перед отгрузкой. Повернуться тут было негде, но я оценил порядок. Задрав голову, я углядел над собой окошко в крыше, откуда шёл весь здешний свет и по которому стучал дождь.

Из-за конторки вырос худой лысый человек в сюртуке с чернильными манжетами. На носу у него сидели одни очки, на лбу другие, а третьи висели на шнурке поверх жилета. Он снял с носа одни и опустил со лба другие. Оглядев меня сквозь них с головы до ботинок, он вернул обе пары на место.

— Мистер Вейн. Вы опоздали на семь минут, что я отмечаю без упрёка, но с оговоркой. — Он ткнул пером в единственное кресло у окна, свободное от бумаг. — Леди Элинор предупредила меня, что вы явитесь, и предупредила также, что вы станете торговаться. Торговаться я не намерен. Садитесь.

— Принято.

Хобб сдвинул брови,, но переспрашивать не стал. Продавленное кресло оказалось тёплым. Когда я пощупал стену за спинкой, рука наткнулась на горячую печную трубу, поднимавшуюся, видимо, от нижних жильцов. Пока Хобб раскладывал листы, я от нечего делать достал гинею и покрутил её в пальцах. Монета дважды выскользнула и укатилась под кресло. Оба раза, пока я, кряхтя, лез за ней, Хобб молча пережидал с пером на весу.

— Раз уж мы тут надолго, может, перекинемся в карты, пока вы пишете? По маленькой, чтоб не скучать.

— Я не играю в карты, мистер Вейн. — Он сменил очки на те, что висели на шнурке, и склонился над листом. — Карты суть договор без нотариуса. Стороны полагаются на память и добросовестность друг друга, тогда как в Лондоне, смею вас заверить, недостаёт и того и другого. Итак. Означенный траст учреждается в пользу леди Элинор Вейн, девятнадцати лет. Треть выигрышей достопочтенного Эдмунда Вейна поступает на её имя. Распоряжается ими она сама по достижении двадцати одного года, а до того исключительно через доверенное лицо, то есть через меня. Что разумеется под выигрышами?

— Деньги.

— Деньги по Играм или по всяким пари? Видите ли, Игрок выигрывает также годы и свойства, а годы в Английский банк, с вашего позволения, не положишь. Эрго, в означенную треть годы не входят. Я записываю «денежные выигрыши». Далее. Треть до вычета доли заведения или после?

— После. Иначе я буду платить сестре с денег, которых…

— …не получали. Разумно. С оговоркой: «после вычета законной доли заведения, засвидетельствованной письменно». — Перо скрипело, не останавливаясь. — Далее. Слово «сама» я вычёркиваю, его можно прочесть двояко. Пишу: «единолично и без согласия какого бы то ни было мужчины, будь то отец, брат, муж или опекун».

— Брат тоже?

— Особенно брат, мистер Вейн. Так пожелала леди Элинор.

Так он и шёл по бумаге, слово за словом, с каждым споря, как таможенник с контрабандистом. «Распоряжается» превратилось у него в полстроки, «выигрыши» в целую строку. Под стук дождя в окошко над головой труба так грела мне спину, что впервые с переулка бок у меня перестал ныть. Веки от этого тепла начали слипаться. На словах «буде таковой появится» я закрыл глаза на минуту…

Когда я снова их открыл, за окошком уже стемнело. Хобб посыпал лежавший перед ним лист песком, стряхнул его и перевязал появившуюся вдруг стопку красной лентой. Перед ним стояла зажжённая свеча, которой до этого не было.

— Вы проспали сорок семь минут, — сообщил он, ничуть не удивившись. — Я переписал набело. Ожидание, по нашему уговору с леди Элинор, за ваш счёт, но за сон я денег не беру, так как сон не есть ожидание. Подпишите здесь, здесь и на полях.

Я подписал там и тут, а на полях вывел свою закорючку и вспомнил Тиддла. Корка на ободранных костяшках натягивалась от каждого росчерка, так что на последней подписи я поморщился. Хобб назвал гонорар, две гинеи и шиллинг за переписку. Выписав квитанцию, он оторвал корешок и вложил его в пухлую папку, перетянутую бечёвкой. На обложке крупным писарским почерком значилось: «Прошение о восстановлении в списке атторнеев. Квартал IV, 1852».

— Прилагаете? — не удержался я.

— Каждый квартал. Квитанции о гонораре, полученном честно, с оговоркой: за работу, исполненную лично. — Он погладил папку ладонью. — Комитет их покуда не читает. Покуда.

На Пантон-стрит меня дожидалась вторая записка за день, засаленная, нацарапанная на обрывке афиши. Миссис Брум протянула её двумя пальцами, держа на отлёте, и тут же обтёрла руку о передник.

— Принёс мальчишка с Хеймаркета, сэр, босой, весь пол мне истоптал. Покойный мистер Брум таких дальше крыльца не пускал.

«Милорду с нижайшим почтением. Переулок дело прошлое, мальчики погорячились, ей-ей. Прошу реванша на костях, завтра вечером, задняя комната «Сарацина». При всём зале, чтоб по-честному. Ваш покорный Дж. Пратт».

«По-честному» было подчёркнуто дважды. Я хохотал так, что Герцог выглянул из шляпной коробки на шкафу и воззрился на меня с осуждением. Отсмеявшись, я прижал ладонь к рёбрам слева, и тут же пожалел, что так развеселился — разболелось ещё пуще прежнего, чему не помогало то, что тепло моего неведомого «банка» практически рассеялось. Шёл уже четвёртый день без Игры, и брошюра Тиддла не врала, что банк без Игры убывает… Игра подвернулась сама, да только с чего бы Пратту звать меня в свой зал, чтобы честно проиграть? Да и кости... Совершенно недавно я слышал про эти кости.

Наутро, позавтракав в чоп-хаусе, я купил у табачника на Хеймаркете пару костей за два пенса. Выбрал самые обычные, костяные, с чёрными точками, какие гремят в любом трактире. Табачник косился, пока я катал их по прилавку, но обе честно ложились как попало. С мальчишкой-рассыльным я отправил записку Гарри в казармы. Вечером капитан Колдстримского полка ждал меня у театра, уже под хмельком и в самом весёлом расположении духа.

— Когда я сниму левую перчатку, роняешь кружку, — наставлял я его по дороге. — Чем громче, тем лучше. Изобразишь пьяного дурака?

— Есть пьяный дурак! — Гарри козырнул. — Тут и изображать почти нечего.

В «Сарацине» бочка у окна стояла пустая, накрытая своим плешивым сукном. Лысый Сэм за стойкой приподнял нам навстречу кружку чая и мотнул головой на дверь у себя за спиной. За ней оказалась задняя комната, низкая и прокуренная, с настоящим столом посередине и свечами в бутылках. Вдоль стен уже теснились знакомые кебмены, мальчишка-мясник в нарукавниках и оба отставных солдата с одной трубкой. Я сразу отметил второй выход, дверь напротив, во двор. В её проёме переминался констебль в синем фраке и цилиндре, с трещоткой у пояса, и держал наготове ладонь. Сэм протиснулся к нему и сунул туда несколько шиллингов. Ладонь тут же сжалась и ушла за борт фрака, а сам констебль отвернулся.

— Ежели на улице с костями споймают, сэр, сорок шиллингов штрафу, — просветил меня кебмен у стены, понизив голос. — А тут Сэм ему платит, и катай хоть до утра.

— Ми-илорд! — Пратт выкатился из угла, раскинув руки. — Сам милорд, джентльмены! Зла не держим, милорд, ей-ей, не держим!

Пратт улыбался не уже, чем в пятницу, только глаза над улыбкой оставались сухими и злыми. В углу, вытянув ногу на табурет, сидел громила из переулка с замотанным коленом. При виде него ушибленный бок у меня тупо и тяжело заныл, в том самом месте, куда пришёлся его кулак. Гарри тоже его заметил и громко рыгнул в его сторону.

— Кости, милорд, — зачастил Пратт. — Кто больше, по одному броску. И чтоб по-честному, у каждого свои. Мои вот, старые, счастливые. — Он выложил на стол две кости. — А милорду из стакана Сэма, какие изволите.

— Твои позволишь подержать?

— Мои? — Улыбка у него не сдвинулась, только пальцы на миг прикрыли кости. — Для милорда что угодно!

Он щелчком подкатил мне ближнюю. Когда кость легла мне на ладонь, я покатал её пальцем. Интересно... Кость как кость, совершенно обычная. Или... Да, чувствую. Грань с одной точкой тяжелее прочих. Брось их, и они лягут единицей в сукно, а кверху выглянет шестёрка.

Едва я поднял глаза на Пратта, как безмен в ладони потянул уже другой тяжестью. Пятнадцать фунтов весили для него мало, обида и того меньше. Дороже всего он ценил свои пальцы. Они его кормили и гоняли по бочке даму, так что без них он остался бы просто вертлявым человечком в клетчатом жилете. Забавно, совсем недавно мне казалось, что бочкой он дорожит больше всего. Хотя, то было тогда, а это — сейчас.

— Сэм! — окликнул я через плечо. — Ты сегодня трезвый?

— Чай, мистер Вейн. — Сэм возник в дверях с кружкой. — При вас мне трезвым выгоднее.

Я встал. Объявлять Игру вслух мне ещё не доводилось, так что первое же слово вышло у меня хриплым и пришлось откашляться.

— Тогда слушайте все. Объявляю Игру. Кости, кто больше, один бросок. Джем бросает своими, я из стакана Сэма, при ничьей перебрасываем. Ставка Джема — ловкость его рук. Моя ставка — тысяча фунтов из моих будущих выигрышей.

В комнате стихло.

— Ло-овкость, — протянул Пратт. — Это как же, милорд? Пальцы вам, что ль, отдать?

— Пальцы оставь себе. Мне нужно то, что в них.

Улыбка у Пратта дрогнула. Он покосился на кость у меня в ладони, потом на вторую, на столе. Тысяча фунтов, по моим прикидкам, кормили бы его у бочки лет на десять вперёд. К тому же в свой свинец он верил крепко.

— Вот это по-нашему, милорд! — Он хлопнул ладонью по столу. — Слыхали, джентльмены? Идёт!

Я сел и неторопливо, палец за пальцем, стянул с левой руки перчатку.

— Сэ-эм! — взревел Гарри у меня за спиной. — Эля! Всем эля, я угощаю!

Он сорвался с места, зацепил сапогом ножку стула и рухнул на пол вместе с соседним табуретом. Пиво из грохнувшей об пол кружки плеснуло солдатам на сапоги, а Гарри помянул их мать и всех кобыл её конюшни разом. Вся комната обернулась на грохот, Пратт тоже. Он мгновенно повернул голову на шум, по привычке зазывалы, который глаз не спускает с зала. На это я и рассчитывал.

Накрыв ладонью вторую кость Пратта, я смахнул её в снятую перчатку вместе с первой. Из складки подвернутого манжета я выудил свою пару и выложил на сукно. Пальцы у Эдмунда были длинные, только ловкости в них не нашлось бы и на пенни. Одна моя кость вывернулась и покатилась к краю. Я рванулся за ней и поймал её у самого обреза стола. Когда Пратт снова повернулся к столу, передо мной лежали две кости с чёрными точками, с виду ничем не отличимые от его собственных. Разве что чуть-чуть менее пожелтевшие от времени. Хотя кто ж это различит, при таком-то убогом освещении?

— Хороши, — одобрил я, кивнув на них. — Счастливые, говоришь?

Если читать брошюру буквально, шулерство тут не каралось, пока у второй стороны оставался шанс. Джем мне его оставлять не собирался, а я ему вернул ровно половину, по-честному, о чём он и просил в записке.

— Милорд первым, — оскалился Пратт.

Я потряс поданный Сэмом кожаный стакан и опрокинул его на сукно. Кости раскатились, щёлкнули друг о друга и легли тройкой и четвёркой. Семь. Середина, ни то ни сё, ведь честные кости били её ровно так же часто, как ей проигрывали. Под столом я невольно стиснул перчатку с его костями… Сердце резко забухало в груди.

Идиот! Дебил... Добровольно, вот так, чтобы зацепить противника, я поставил то, что потянуть не смогу. Ещё один огромный долг...

Пратт довольно осклабился и сгрёб со стола свои, как он думал, кости. Кулак у него на миг замер, будто горсть показалась ему легче обычного. Только весь зал уже смотрел ему на руки. Моё сердце практически встало в ожидании броска. Семь — это ни то ни сё, и шансы проиграть у меня велики. Ровно половина, но пятьдесят процентов — не та цифра, с которой мне хотелось бы рисковать. Он встряхнул кости в кулаке и метнул с вывертом кисти. Таких особых бросков у каждого лудомана штук по пять наберётся. А нет, все равно делают свои маленькие ритуалы. Проскакав по сукну, первая легла пятёркой, а вторая крутанулась на ребре и показала единицу.

— Шесть! — выдохнул кебмен у стены.

Пратт уставился на эту единицу так, будто она плюнула ему в лицо. Потом он поднял глаза на меня. Возразить ему было нечем, ведь скажи он вслух, что его кости должны были лечь шестёрками, весь зал узнал бы, почему.

— Игра за мистером Вейном, — объявил Сэм и пристукнул кружкой по столу. — Засвидетельствовано.

Сперва у меня закололо подушечки пальцев, будто я отлежал руку и в неё возвращалась кровь. Потом тепло под рёбрами плеснуло вверх, к плечам, и стекло по рукам до самых ногтей. Я достал из жилета шиллинг. Монета сама перелезла с указательного на средний, оттуда на безымянный и побежала по костяшкам обратно. Я же смотрел на собственную руку и не узнавал её. Для проверки я остановил монету и повёл её снова, медленно, думая о каждом пальце. Она тут же сбилась и упала на сукно. Стоило мне перестать о ней думать, как она снова побежала! Выходило, что руки знали своё дело лучше головы и в её подсказках не нуждались.

Я подцепил верхнюю карту из колоды Пратта, лежавшей на краю стола, и она пропала у меня в ладони. Когда я показал Гарри пустую руку, тот вытаращил глаза. Двадцать лет назад в Екатеринбурге я отдал бы за такие руки месячную зарплату. Вот кому бы показать этот фокус, так шестилетнему Стасу, который тогда ещё смотрел на меня снизу вверх… Тут меня кольнуло, что Стас остался в две тысячи двадцать шестом, но восторг оказался сильнее, и я засмеялся вслух.

А Пратт таращился на свои руки. Подтянув к себе колоду, он хотел развернуть её веером тем движением, которое проделывал, наверное, тысячу раз. Но карты посыпались у него с ладони на колени и на пол. Пальцы у него одеревенели и не держали даже колоду. Мне было его почти жаль, но только до тех пор, пока я не покосился в угол, где его громила так и сидел, вытянув ногу на табурет.

Дверь из общего зала распахнулась так, что ударилась о стену.

— Мисс Морланд! — заорали кебмены в два голоса. — Мисс Морланд, ура!

На пороге стояла молодая женщина в театральном плаще, малиновом, подбитом потёртым мехом, а из-под капора у неё выбились рыжеватые волосы. Она обвела комнату взглядом, выцепила меня и двинулась прямо ко мне. Кебмены расступились перед ней, как статисты перед примой, а Гарри, сидевший в луже эля, присвистнул. Чем ближе она подходила, тем яснее я различал у неё на носу веснушки, проступавшие сквозь пудру, и тем меньше мне нравилось, как она держит сложенный веер. Я и встать не успел, как веер свистнул и хлестнул меня по щеке так звонко, что солдаты у стены одобрительно крякнули. Следом на меня пахнуло фиалкой, густой, той же, что от розовой записки под Герцогом. Так вот кто писал мне про сорок фунтов!

— Сорок фунтов! — Голос у неё был хриплый, поставленный, привыкший докрикиваться со сцены до галёрки. — Мои сорок фунтов, милый! И объяснения, будь любезен, при всех, раз уж ты прячешься по задним комнатам! В субботу премьера, аншлаг, полный аншлаг, Тиббс от счастья рыдает в кассе, а третья ложа слева пустая до самого занавеса! Я весь первый акт играла в эту ложу! — Она прижала веер к груди и передразнила томный басок, явно мой: — «Китти, клянусь, буду в ложе с букетом, Китти, деньги к субботе!» Где ты был, Эдди?

— Мисс Морланд, — начал я, поднимаясь, — поговорим снаружи, и я…

— Мисс Мо-орланд! — Она крутанулась к кебменам так, что плащ хлестнул по табурету. — Слыхали, джентльмены? Была «Китти, душа моя», а нынче, извольте, мисс Морланд! Снаружи!

Зал притих, а кебмены у стены так и разинули рты. Такого представления в «Сарацине», похоже, не давали даже за деньги. Щека у меня горела, только подсказать мне было некому, ведь Нелли сидела у себя на Гросвенор-сквер. Куда подевался сам Эдмунд, мне так никто и не доложил. Кем она ему приходилась? Что он ей наобещал, кроме ложи и букета?

— Ну? — Мисс Морланд упёрла веер мне в грудь.

Глава 5. Устойчивость к алкоголю

Китти пересчитывала мои пятифунтовые бумажки уже по второму кругу. Она поднимала каждую к лампе, щурилась на водяной знак и лишь потом укладывала на край столика. В другой руке у неё был кусок сахара, от которого она откусывала мелко, с хрустом, по-беличьи. На меня она так ни разу и не взглянула. Сесть мне пока не предлагали. Я стоял у двери со шляпой в руках и, признаться, получал от этого удовольствие. Давненько меня не заставляли топтаться у порога за мои же деньги…

Из скандала в «Голове сарацина» я вчера выкрутился двумя фразами. При всём зале я признал, что должен мисс Морланд сорок фунтов до последнего пенни. Там же я назначил уплату у неё в гримёрке, из рук в руки, без кебменов в зрителях. Сегодня после репетиции я явился сам и выложил на столик восемь бумажек, на которые утром в конторе на Стрэнде обменял соверены рыжих шотландцев. Жилет у меня от этого заметно отощал, зато щеке больше ничего не грозило.

Пока Китти шуршала деньгами, я разглядывал, куда попал. Гримёрка была не больше чулана, с единственной дверью, а правую стену ей заменяла дощатая перегородка, оклеенная старыми афишами. Сквозь эту перегородку до соседей наверняка доходил каждый вздох, поэтому я на всякий случай взял её на заметку. Тем более что за ней как раз шелестели бумагой и позвякивали ключами. Угол занимало зеркало, а на крючке рядом висел костюм Коломбины в пёстрых ромбиках. Юбку в двух местах прихватили свежими нитками, крупным торопливым стежком.

На шестой бумажке Китти задержалась дольше прочих. Она вертела её у самой лампы так и этак, а под конец даже понюхала. Я и сам не заметил, как затаил дыхание, хотя банкноты были настоящие и утром мне их отсчитали под расписку. Потом легла на край столика и эта.

— Сорок, — объявила наконец Китти. Сложив бумажки вдвое, она сунула их за корсаж и только тогда подняла на меня глаза. — Садись, милый. Теперь можно.

Сесть оказалось не на что, кроме плетёной корзины с костюмами, которая жалобно скрипнула, едва я опустился на крышку. Китти крутанулась ко мне на табурете вместе со всеми юбками. После репетиции она стёрла пудру только наполовину, поэтому с одной щеки на меня глядели веснушки. Рыжеватые, они были под стать волосам, которые она заколола кое-как.

— Ну? Деньги я вижу, давай поговорим.

— О чём?

— О ложе. — Она ткнула в мою сторону огрызком сахара. — Третья слева, бархатная, я сама её выбирала. Оттуда меня видно в профиль, а в профиль я лучше. Весь первый акт я играла пустому бархату!

Что ещё Эдмунд наобещал ей сверх ложи, откуда мне было знать? Раз так, пусть рассказывает сама, а моё дело подбрасывать дров. Так я когда-то разговаривал с клиентами, у которых мой отдел терял фуру. Сперва я давал человеку выговориться до конца, потому что лишь тогда мне становилось ясно, на какую сумму он выставит претензию.

— А до ложи? — подкинул я. — Давай уж разом и по порядку. Чтобы я знал, за что ещё краснеть.

— По порядку! — Китти фыркнула, и с губ у неё слетела сахарная крошка. — Слыхала, Коломбина? — Она кивнула на костюм. — Он желает по порядку. Изволь. В октябре ты взял у меня сорок фунтов на верный вист. Верный! Мадам Ларю шила мне платье к пробам под твоё честное слово, а в субботу явилась ко мне на Друри-лейн за деньгами. В сентябре ты обещал свозить меня в Брайтон и уснул в кебе посреди Вестминстерского моста. А в августе…

— Августа, пожалуй, хватит.

— А в августе ты сидел вот так.

Китти вдруг обмякла на табурете, выпятила подбородок и приспустила веки, сонно и сыто, будто пастор после воскресного обеда. Она заговорила томным ленивым баском, растягивая каждое слово:

— Ки-итти, душа моя, ну что такое сорок фунтов между нами? Пы-ыль. Подай-ка хересу. И сахару, сахару, два куска…

Вышло похоже до неприятного, потому что то же лицо я каждое утро брил перед низким зеркальцем на Пантон-стрит. Только у Китти оно выходило капризнее. Мне стало за прежнего хозяина так неловко, что, ничего умнее не придумав, я рассмеялся.

— Смейся, смейся. — Китти выпрямилась и снова стала собой. — А у меня в этом сезоне решается Лидия. Весенняя комедия, главная роль, первая в жизни, хватит с меня горничных с двумя репликами! Мне нужно было платье к пробам и букет из третьей ложи, чтобы Тиббс видел, как за мной ходят джентльмены. Тиббс раздаёт роли тем, за кем в ложах сидят джентльмены. Ему так спокойнее за кассу.

Она выложила свой интерес на столик так же честно, как я свои бумажки, чем мне и понравилась. Потом Китти прищурилась на меня поверх сахара и замолчала, что с ней, судя по всему, случалось нечасто.

— А ты стал смешнее, — заключила она. — И старше. Лет на десять, ей-богу. Раньше ты извинялся, как ребёнок, которого застали в кладовой с банкой варенья. А теперь...

— Возможно, — согласился я и, не думая, подцепил кусок сахара из кулька у неё на столике. Потом я пустил его по костяшкам тем же ходом, что в «Сарацине» шиллинг. Кусок перелез с указательного пальца на средний, оттуда на безымянный и нырнул обратно. Китти удивлённо вскинула брови и цапнула меня за запястье.

— А ну, стой. — Она развернула мою руку к лампам и медленно провела пальцем по костяшкам, будто искала, где у них шов. Пальцы у неё были тёплые и сухие, с жёсткой мозолью на подушечке. — У тебя же карты из рук падали. Где ты так выучился?

— В дурной компании. — Я пожал плечами, не отнимая руки. — Вчера, у Сэма.

— У Пратта?! — Глаза у неё загорелись. — Так это правда! Весь Хеймаркет болтает, что Джем теперь колоду в руках не держит, и проигрался новому Игроку! А это ты! Ну-ка, дай сюда.

Она выудила сахар у меня из пальцев. Теперь кусок побежал уже по её руке, быстрее моего, пока на мизинце не пропал совсем. Китти показала мне одну пустую ладонь, затем вторую, а сахар нашёлся у меня за ухом.

— Отец держал балаган в Ламбете, — пояснила она, хрустнув трофеем. — В пять лет я глотала шпагу. Деревянную, правда. Так что не задавайся, милый.

Она снова взяла мою руку и подалась ближе, отчего меня обдало фиалкой и тёплой пудрой. Руку я оставил ей, хотя тянуться навстречу не спешил. С Китти торопливость обошлась бы мне дороже сорока фунтов. Мне нравилось, что деньги у неё шли вперёд поцелуев. Значит, с ней выйдет договориться, а в этом я всю жизнь чувствовал себя увереннее, чем в ухаживаниях. Китти разглядывала меня, склонив голову набок, будто прикидывала, пойдёт ли новая декорация к старой пьесе. Улыбаясь, я выдержал этот взгляд.

За перегородкой раскатисто, с оттяжкой закашлял мужчина, и следом звякнули ключи.

— Тиббс! — Китти вскочила, оттолкнув мою руку. — Кыш, милый. В коридор, живо!

— А дальше?

— «Сударь, вы забываетесь! Ступайте прочь, покуда я не позвала отца!» — продекламировала она, выпихивая меня за дверь обеими ладонями. — Это из Лидии, не обольщайся. Дальше занавес.

В коридоре за сценой горел единственный рожок, да и тот вполнакала. Я пробирался боком, потому что вдоль стены стояли задники, почти все повёрнутые лицом к кирпичу. С крайнего на меня глядел нарисованный угол венецианского канала с облупленной гондолой. Тут рабочий сцены протащил мимо бухту верёвок и выругался, задев меня плечом. Пропуская его, я прижался к Венеции. Не успел я надеть шляпу, как из соседней двери выкатился плотный коротышка в бархатном жилете бутылочного цвета. На поясе у него при каждом шаге брякала связка ключей на цепочке. По ключам и по кашлю я сразу опознал Тиббса. Следом выскочила Китти и вцепилась ему в рукав.

— Мистер Тиббс! Лидия. Вы обещали подумать до четверга.

— Я подумал, мисс Морланд. — Тиббс высвободил рукав и пригладил на нём бархат. — Лидию играет мисс Тэлбот.

— Тэлбот! Она на прошлой неделе перепутала второй акт с третьим и объяснилась в любви не тому! А мне в субботу хлопал полный зал!

— Хлопал, — согласился Тиббс.

— Тогда я ухожу в «Олимпик». Там мне дадут Лидию, а захочу, так и Розалинду.

— До конца сезона вы никуда не уходите, милочка. — Тиббс похлопал себя по жилету, под которым, видимо, грелся контракт. — Пункт девятый. Голос и лицо мисс Морланд принадлежат театру до конца…

— Я этот пункт наизусть знаю!

— Вы знаете. — Тут он покосился на меня через её плечо, и ключи у него звякнули. — А джентльмен, может статься, и не знает. Пойдёте хоть куда, так неустойка в годовое жалованье. Я так всю труппу держу, от суфлёра до примы, и пока никто не жаловался.

Тиббс углядел у себя в коридоре постороннего, вроде как джентльмена, и тут же, при мне, запер своё добро на ключ.

— Тогда прибавка, — тут же нашлась Китти. — Четыре шиллинга в неделю.

— Ни пенни.

— Три. За субботний аншлаг.

— Аншлаг делает пьеса.

— Пьеса! Пьеса у вас идёт двадцатый год, и двадцатый год на неё никто не ходит, пока я не выйду в третьем акте. Два шиллинга, и я забуду, что вы обещали мне Лидию при костюмерше.

— Шиллинг.

— Шиллинг и новые чулки для Коломбины. Старые заштопаны так, что из партера видно.

— Шиллинг. — Тиббс тронул ключи на поясе. — А чулки за ваш счёт.

— По рукам, жмот вы этакий.

Она торговалась с криком и с хваткой торговки из Ковент-Гардена, у которой отбивают последнюю корзину яблок. Китти вытрясла из него шиллинг в неделю, а Лидия так и осталась у мисс Тэлбот. Пока они хлопали по рукам, я не сводил глаз с пухлой пятерни Тиббса, которая весь разговор пролежала на связке. Безмен у меня в ладони качнулся сам собой. Касса весила для Тиббса больше всей труппы вместе с суфлёром и мисс Тэлбот. Китти же шла у него примерно по цене хорошего задника… Мне стало за неё досадно, но я оставил это при себе.

Китти даже не обернулась мне вслед. Надев наконец шляпу, я выбрался служебным ходом мимо швейцара, дремавшего над газетой. Снаружи, в переулке, сеялась мелкая холодная морось.

До Сент-Джеймс-стрит я дошёл пешком. К полуночи я уже сидел в курительной «Гренвилла». Под потолком слоями висел сигарный дым, сквозь который дальнюю стену я различал с трудом. Кожаное кресло подо мной было продавлено так глубоко, что в нём, верно, успело посидеть не одно поколение пэров. Пили за выигрыш старого майора из библиотеки. Красный от счастья, он сидел во главе стола и всем по очереди втолковывал, что тридцать лет проигрывал в вист собственному шурину. Нынче же он наконец взял у шурина роббер и на пальцах показывал, как пошёл с бубен. Кларет носили бутылками, пока из-за двери бильярдной сухо щёлкали шары. Тем временем Гарри у меня за плечом тёр рукавом пуговицу жилета, хотя та и без того блестела.

Лэрд сидел напротив, расстегнув жилет, и глушил кларет стаканами.

— Этот лэрд, — шепнул мне Фредди, уронив монокль в бокал и выудив его двумя пальцами, — в Перте перепил офицеров Чёрной стражи. Всех! С полковником! Полковника потом везли в казарму на тачке!

Услышав такое, я, разумеется, стал наливать себе наравне с лэрдом. Кларет шёл мягко, как компот. Молодое тело принимало его охотно, а всё вокруг с каждым бокалом делалось смешнее. Голова у меня оставалась ясной, по крайней мере мне так казалось, зато язык обгонял её на полкорпуса. Я растолковал майору, что вист англичане изобрели затем, чтобы молчать за столом хотя бы по закону. Майор от этого хохотал до икоты.

Лэрд тоже решил блеснуть. Грохнув кулаком по столу, он объявил на всю курительную, что знает шутку про пастора, овцу и бочку. Потом он размазывал её минуты три, с подробностями. Под конец он захохотал сам, громче всех. Остальные вежливо улыбнулись, а майор кашлянул в салфетку.

— И с тех пор овца ходит в другую церковь, — вставил я.

Вокруг захохотали. Лэрд смеялся вместе со всеми, только глаза у него на миг стали детскими и обиженными, как будто старшие не дали ему досказать. Я запомнил это про запас, хоть и был уже хорош.

К третьей бутылке меня развезло, как на дембеле. Курительная поехала по кругу вместе с креслами, пока газ в рожках расплывался золотыми кляксами.

Из бильярдной выплыл господин с кием в руке. Даже сквозь кларет я разглядел, какой он высокий и холёный, лет сорока. Он шёл неспешно и на ходу мазнул мелом по кончику кия, выбелив себе подушечки пальцев. Сюртук сидел на нём без единой морщинки, а бакенбарды ему, похоже, ровняли по линейке. Когда он повернулся к рожку, в галстуке у него блеснула булавка с бриллиантом в горошину. Я прикинул, что одна эта горошина стоит дороже всего, что лежит сейчас у меня в жилете. Судя по мелу, он весь вечер не отходил от стола и кий из рук не выпускал. Он оглядел наш стол, будто лужу, которую ему придётся обходить, и задержал взгляд на мне.

— А, вот и он, — протянул господин, ни к кому в особенности не обращаясь. — Наш новый Игрок. Тот самый, что играет с кебменами на шиллинги. Как это… демократично, Вейн. Вы, говорят, и гинею иногда ставите? Целую?

— Эшби, — зашипел мне в ухо Фредди, ухватив меня за рукав. — Лорд Эшби. Лучший кий в клубе, Эдди, он на бильярде полклуба обстриг, не связывайся…

Только я уже связался. Пьяный, я говорил много и с наслаждением, и каждое слово казалось мне блестящим.

— Милорд, — начал я, поднимаясь и придерживаясь за спинку кресла, потому что пол качнуло, — милорд, на шиллинги начинают все. Вот вы, к примеру, тоже когда-то начинали, хотя по вам, конечно, не скажешь, вы, по-моему, так сразу и родились, с кием и с бакенбардами…

Курительная прыснула. Эшби дёрнул углом рта.

— Мило. Тогда сыграем всерьёз. Бильярд, до ста очков. Мои пятьсот фунтов против четверти вашей удачи. Если, разумеется, Игрок не боится стола, где карту в рукав не спрячешь.

Пятьсот фунтов! Сегодня я отдал Китти сорок, а теперь мне почудилось, что эти пятьсот сами лезут ко мне в жилет. Да что такое против них четверть удачи, если не сущая мелочь, сдача с соверена? Весело и легко мне было настолько, что я любил весь клуб, даже Эшби с его линейкой!

— Идёт! — Я хлопнул ладонью по столу, чудом не угодив в бокал. — Флот, внимание! Э-э… джентльмены. Лорд щедр. Лорд щедр, как… как… Ладно, неважно. Слушайте все! Объявляю…

Слово застряло в кларете, и я начал заново, погромче:

— Объявляю бильярд! То есть Игру. Игру объявляю на бильярд. Ставка лорда пятьсот. Моя ставка четверть моей… этой… как её…

Договорить мне Гарри не дал, потому что подхватил меня сзади под мышки и поволок спиной вперёд через всю курительную. Пока мои каблуки скребли по ковру, опрокинулось кресло. Я ещё успел услышать, как Эшби протянул вслед: «Гвардия нынче служит в няньках, как трогательно», и за столом засмеялись. В вестибюле лакей распахнул перед нами дверь. Гарри выволок меня на крыльцо и дальше, на мокрую Сент-Джеймс-стрит, где меня после курительной обдало холодной моросью.

У первого же фонаря меня вывернуло. Гарри держал меня за воротник, чтобы я не ткнулся носом в мостовую. При этом он костерил меня так, что извозчик ближнего кеба обернулся с козел с уважением.

— Мерин ты сивый, — рычал Гарри. — Кобыла ты жерёбая, недоуздок тебе в зубы! Четверть удачи! Эшби этим кием двадцать лет никому не проигрывал, он бы с тебя подковы снял на глазах у всего клуба! Ты бы потом на каждой лестнице падал!

— Я… о-объявлял, — выговорил я в мостовую.

— Ты мычал, как телок в загоне. К чёрту! Дыши.

Пока меня выворачивало второй раз, в голове понемногу прояснилось. Вместе с ясностью пришёл стыд. Четверть удачи я чуть не отдал за пьяный кураж, за то, чтобы курительная посмеялась над чужими бакенбардами. В «Еве» я без разговоров, в тот же вечер, снимал с флота командиров, которые выходили в эфир под градусом. Иначе было нельзя, потому что пьяный командир в эфире сливал людей за минуту. Нынче снимать полагалось меня самого… Так стыдно мне не бывало с первого увольнения на срочной, когда я напился, потерял пилотку и наутро стоял перед ротным с опухшей рожей.

— Мой косяк, — выдавил я Гарри, когда смог выпрямиться. — И спасибо.

— Есть за что, — буркнул он и вытер мне рот моим же платком. Лакей тем временем вынес на крыльцо моё пальто со шляпой, и Гарри сам впихнул меня в рукава. — По коням. Кеб тебе возьму, герой.

Утром меня накрыло похмелье, да такое, что больно было моргать. Свет из окна резал глаза, а всякий звук отдавался прямо в висках. Даже Герцог, ворочаясь в шляпной коробке на шкафу, шуршал невыносимо громко… В дверь забарабанили, после чего миссис Брум внесла на подносе бутылку содовой и стакан.

— Содовая, сэр! — затрубила она на весь этаж. — Мальчишка от аптекаря принёс, шесть пенсов, да за прошлую неделю уголь, да кувшин, который вы, достопочтенный сэр, расколотили ещё в октябре! Покойный мистер Брум, упокой Господи его душу, тоже по четвергам пил содовую. Пейте уж, пока шипит!

Содовая драла горло мелкими иголками, зато с каждым глотком в висках стучало чуть тише. Лёжа с холодным стаканом у лба, я думал. Вино в этом городе стояло на каждом столе, от клуба до последнего трактира. Значит, Игру мне предложат и в следующий раз, когда я буду хорош, и через раз тоже. Нажиться на неопытном Игроке желали многие. Шулера тут можно было углядеть, но что я мог выставить против кларета, кроме совести, которая к третьей бутылке засыпала первой? Где мне взять голову, которую не берёт вино? Я знал, у кого в Лондоне голова крепче всех. Такая сидела на плечах у рыжего великана из курительной.

К вечеру я отлежался настолько, что выбрался в клуб на вист. Карта шла мне до самого закрытия. Из напитков я брал одну содовую, к большому удивлению партнёров, а из еды осилил только тарелку бульона. Между робберами Гарри и сообщил мне, что лэрд по пятницам обедает дома, в Олбани, и гостей не ждёт.

В пятницу утром я разослал две записки. Первую Хоббу, с просьбой быть вечером в Олбани трезвым свидетелем, ожидание за мой счёт. Вторую Фредди, потому что пропустить такое он бы мне не простил. Хобб ответил одной строкой, что будет в семь и лимонад принесёт свой. От Фредди пришло три слова, накорябанные на бегу: «Занят, старина, адски!»

Перед выходом я спустился к миссис Брум и попросил кружку молока и кусок масла. Она уставилась на меня так, будто я снова попросил отсрочки.

— Масла, сэр? В молоко?

— В молоко.

— Горе вы моё, — вздохнула она и поплелась за маслом.

Я выхлебал молоко стоя, у неё на кухне, большими глотками, причём масло липло к нёбу жирной плёнкой. Классика. Напиваться до упаду мне было категорически запрещено, и не пить — тоже. Не поймут.

Олбани оказался тихим двором в стороне от Пикадилли. Стоило мне войти в ворота, как грохот кебов за спиной заглох. Швейцар провёл меня крытой галереей и кивнул на первую же лестницу. Поднявшись к лэрду и шагнув через порог, я задрал голову. Со всех стен на меня глядели оленьи рога, штук двадцать, а на одних висел шотландский берет с пером. В углу у кресла, в дубовой кадке, торчала чахлая пальма, такая же неуместная среди рогов, как я в этом веке. Земля под ней растрескалась от сухости, потому что пальму, видно, не поливали с лета. Я сразу отметил и то, что кресло стоит к кадке вплотную. На козлах у камина лежал бочонок с медным краником. На днище бочонка было выжжено «Пертшир». Пахло торфяным дымом и псиной, хотя собаки я так и не углядел. Вот они какие, комнаты в Олбани. Эдмунду с его долгами тут не сдали бы и чулана…

Хобб уже сидел в углу за ломберным столиком, куда его усадил лэрд, едва услышав моё имя. Он успел разложить бумагу с перьями и выставить аптечную склянку с лимонадом. Посреди комнаты меня встречал лэрд, в рубахе и жилете, огромный, на полкомнаты, раскинув ручищи.

— Ох, парень! — загремел он. — Вейн! Сам пришёл!

— За реваншем, лэрд. За среду.

Лэрд взревел от восторга на весь Олбани.

— Я знал! Клянусь Килбрекеном, я знал! Я на это десять гиней в книгу поставил, а Фредди, болван, принял! — Он сгрёб меня в объятия, от которых ушибленные рёбра у меня заныли заново. — На что играем? Только не на деньги, парень. Деньги мои в Пертшире, под закладной, и вылезать оттуда не желают.

Я поглядел на лэрда. Безмен в ладони тут же потянул вниз. Тяжелее всего у лэрда весила его голова, ведь его самого до сих пор не перепил ни полк, ни клуб. Этим он гордился не меньше, чем родословной. Однако почти вровень тянуло другое. Что именно, я понял, только когда вспомнил овцу в другой церкви и его обиженные глаза в курительной. Лэрд завидовал… Ему хотелось, чтобы над его шутками смеялись так же, как над моими.

— На твою голову, — сказал я. — Устойчивость к выпивке. Целиком.

Лэрд перестал улыбаться и поскрёб бороду.

— А ты что ставишь?

— Умение шутить.

Он долго смотрел на меня сверху вниз, пока под бородой у него ходили желваки.

— Шутки, — повторил он наконец непривычно тихо. — Надо мной клуб не смеётся, парень. Смеются, когда я падаю. А когда шучу, кашляют в салфетку. Над тобой же ржут даже официанты. Голова против шуток. По мне, это честно. Идёт!

Он махнул рукой. Я его отчасти даже понимал. Не пьянеть — это хорошо, но быть душой компании гораздо приятнее, тем более, что первое великан испробовал сполна, а второе никогда не давалось ему в руки.

Ставки стоили друг друга, вот мне и сделалось слегка не по себе. Ведь, чёрт возьми, кто я без умения шутить? Без юмора? Вечно злой и недовольный угрюмый мужик. И ставил я сейчас чуть ли не часть своей личности. Хотя нет, никаких «чуть». Часть личности и ставил.

Я встал посреди комнаты, под рогами. На этот раз слова у меня легли ровно, одно к одному.

— Мистер Хобб, вы трезвы?

— Абсолютно, мистер Вейн. С оговоркой на лимонад, который несколько кисловат.

— Тогда слушайте. Объявляю Игру. Кто кого перепьёт. Пьём виски из бочонка лэрда, чарка за чаркой, по очереди, наливает хозяин. Кто откажется, пропустит или не поднимет чарку, тот проиграл. Ставка лэрда: устойчивость к алкоголю. Моя ставка: умение шутить.

— Идёт! — гаркнул лэрд первее всех. Абсолютная логика — если Играть в то, в чём противник хорош, он никогда не откажется. — Слыхал, стряпчий? Идёт!

Хобб сменил очки и заскрипел пером. Лэрд тем временем нацедил из бочонка две оловянные чарки, полные до краёв, и одну сунул мне.

— У нас в горах говорят: что тебе суждено, то мимо не пройдёт! — объявил он и опрокинул свою.

Я махнул свою следом. Виски ободрал горло торфяным дымом и отдал копчёной рыбой. Огонь ушёл вниз и увяз там в молоке с маслом.

— Покулум примум, — провозгласил Хобб, записывая. — Лэрд Килбрекена. Покулум примум, мистер Вейн. Номер первый, означенный.

— Чего он бормочет? — громыхнул лэрд.

— Латынь, — пояснил я. — Он нас нумерует.

— Регистрирую, — поправил Хобб, не поднимая головы. — Нумеруют овец, мистер Вейн.

После третьей чарки лэрд встал во весь рост, повернулся к окну, за которым, по его словам, лежал Килбрекен, и поднял чарку к северу.

— За Килбрекен! За его холмы и его овец, и чтоб ни одна железная дорога…

Пока он стоял к нам спиной, я повернул кисть над подлокотником. Дальше работала выучка Пратта, так что мне оставалось только смотреть. Полчарки беззвучно ушло в кадку с пальмой, в сухую землю. Когда лэрд обернулся, я уже допивал остаток.

Шулерство здесь было законным, о чём я, косясь на пальму, себе и напомнил. Я сливал примерно половину через раз, но и того, что доставалось мне, хватило бы уложить роту. Шанс у лэрда оставался, да ещё какой!

К седьмой чарке лэрд раскраснелся до цвета печного кирпича. Мне же начало казаться, что пол в Олбани не такой уж ровный… Когда внизу во дворе швейцар запирал ворота на ночь, лязг засова дошёл до меня глухо и с опозданием.

— Виски, — возвестил лэрд, — изобрели шотландцы!

— Ирландцы, — возразил я из чистой вредности. Остановить развязавшийся язык было уже трудно. — Монахи, лэрд. Святой Патрик привёз, а может, и сам гнал, святые ведь много чего умели, особенно по пятницам…

— Святой Патрик?! — Лэрд грохнул чаркой по столу, не пролив ни капли. — Патрик был шотландец! Его ирландцы украли, как и виски!

— А Ной?

— Ной был шотландцем, клянусь Килбрекеном! Иначе зачем ему виноградник?

— Из винограда гонят бренди.

— Потому что англичане не умеют гнать из него виски!

Хобб, не поднимая головы, скрипел пером.

— «Имел место спор о первенстве в изобретении означенного напитка, — зачитал он вслух. — Лэрд Килбрекена утверждает, с оговоркой, что праотец Ной был шотландцем. Мистер Вейн возражает в пользу ирландского духовенства. Вопрос оставлен открытым ввиду отсутствия документов». Покулум септимум.

На девятой лэрд вдруг потянул носом и уставился в угол, на кадку.

— О-ох, парень, — протянул он с изумлением. — У меня пальма пахнет Пертширом.

У меня запылали уши. Я сидел к пальме ближе всех, а земля в кадке после стольких чарок, наверное, уже хлюпала… Лэрд долго таращился на неё, потом захохотал и хлопнул себя по колену.

— Даже пальма у меня пьёт! Ей тут, бедняге, больше и пить-то нечего, кроме Пертшира! Вот это шутка, а? Это ведь шутка?

— Отличная, — сказал я совершенно искренне. Лэрд просиял так, что мне на миг стало его жаль.

На двенадцатой Хобб поднял голову от протокола и оглядел нас сперва сквозь одни очки, потом сквозь другие.

— Прошу прощения, джентльмены. Покулум дуодецимум… — Перо замерло над бумагой. — Я затрудняюсь установить, чья чарка была выпита последней. Протокол обязан быть точен, эрго, во избежание оспаривания в Палате, я вынужден просить повторить обе.

— Обе! — возликовал лэрд. — Вот это закон, парень! Обе!

— П-последним пил я. — Язык у меня уже ворочался с трудом, но паника отрезвляла хозяина-дурака, как могла. — Вы же сами…

— Я видел две чарки, и обе пустые. Кто из вас опустил свою раньше, протоколу неизвестно. — Хобб обмакнул перо. — Обе.

Теперь Хобб глядел на нас не отрываясь, с пером наготове. А лэрд больше не вставал для тоста и сидел напротив, раздувая ноздри. Слить было некуда… Повтор двенадцатой пришлось выпить честно, до дна. Молоко сдалось на середине чарки.

Комната поплыла уже по-настоящему. К тринадцатой я держался за край стола обеими руками. Рога на стенах раздвоились и медленно поплыли по кругу ярмарочной каруселью. Лицо лэрда то наплывало на меня, то уходило в торфяной туман. Слитое в кадку там и осталось, зато остальные чарок десять сидели во мне. Столько не выдержал бы никакой классический секрет. А что, если через пару чарок я буду сидеть под этими рогами без единой шутки в голове, унылый, как Тиддл над бланком? От этой мысли меня затрясло сильнее, чем от виски.

Лэрд набулькал четырнадцатую сам, расплескав по столу, и встал.

— За Килбреке-ен!

И он запел. Песня была гэльская, раскатистая, во всю его широченную грудь. Про холмы или про девушку, разобрать я не мог. Пока лэрд раскачивался в такт, держа перед собой полную чарку, я трясущейся рукой, расплескав виски на манжету, поднял свою и влил в себя остаток, зажмурившись.

Когда я открыл глаза, лэрд как раз допел куплет и опускался на ковёр. Садился он медленно и с достоинством, будто верблюд в пустыне. Потом он прилёг на бок, прямо под стол, и затих. Он так и держал в кулаке полную чарку на весу, и виски в ней даже не колыхался. Через мгновение из-под стола донёсся храп.

Хобб отложил перо и поднялся. Прошествовав к столу, он нагнулся, разглядывая спящего сквозь очки.

— Означенный лэрд Килбрекена чарку не поднимает, — констатировал он. — Выжидаю минуту, с оговоркой на храп.

Он и впрямь достал часы и выждал, пока я цеплялся за стол, а лэрд под ним выводил носом гэльскую мелодию дальше.

— Минута истекла. Эрго Игра за мистером Вейном. Заношу в протокол.

Сперва меня будто окатили из ведра колодезной водой прямо в лицо, так что я задохнулся и разинул рот. Холод прошёл по лбу и по затылку, а оттуда внутрь, в самую муть. С первым вдохом рога на стенах встали на место, следом выровнялся пол, а ещё через вдох я различил каждую морщинку на лице Хобба и чернильное пятно у него на манжете. Хмель резко просел, как будто бы я только накатил одну или две чарки. От всего вечера остался только торфяной привкус на языке да тепло банка под рёбрами, которое заметно погустело.

«А ведь это же нечестно», — подумалось мне. По отношению к Игрокам. Устойчивость к алкоголю у великана была всегда, и не убывала с каждым днём без Игры. А мне вот, чтобы поддерживать это чудодейственное свойство, придется продолжать играть.

Подняться у меня вышло так легко, что я сам себе не поверил. Для проверки я прошагал по ковру прямо, вдоль узора, до самого камина, а там обернулся. Ноги держали твёрдо, а голова была ясная.

— Поразительно, — заметил Хобб, разглядывая меня поверх очков. — С вашего позволения, я отмечу и это. С оговоркой, что сам этому не верю.

Вдвоём, кряхтя, мы выволокли лэрда из-под стола и в два приёма взгромоздили на диван, укрыв клетчатым пледом. На втором приёме ушибленный бок у меня отозвался так, что я охнул, ведь хмеля во мне уже не было ни капли. Я разжимал ему пальцы по одному, вынимая чарку, но даже во сне он держал её ровно. Лэрд всё так же улыбался под пледом, а я думал, что лучшая голова Лондона теперь моя и против кларета у меня наконец нашлось средство покрепче совести. А во что эта голова обойдётся самому лэрду? Об этом я старался не думать…

Наутро лэрд явился ко мне на Пантон-стрит к одиннадцати, румяный и свежий. Прямо с порога он прогремел, что голова у него трещала до рассвета, а потом как отрезало, и такого утра без боли он не помнил лет десять. Он твердил это всю дорогу до чоп-хауса на Хеймаркете и то и дело щупал себе лоб, словно боялся, что боль просто опаздывает.

— Ни капли, парень! Десять лет каждое утро как молотом по наковальне, а нынче голова пустая и звонкая, хоть вместо колокола вешай!

В чоп-хаусе было людно и жарко от решёток, где шипели бараньи отбивные. От одного этого шипения у меня свело пустой желудок, потому что со среды я толком не ел, если не считать тарелки бульона. Официант, щуплый малый в длинном фартуке, не спрашивая, плеснул лэрду напёрсток хереса, какой тут подают к супу. Лэрд по привычке хлопнул его одним глотком и замер.

Глаза у него поплыли, а щёки налились малиновым до самой бороды. Великан медленно и торжественно воздвигся из-за стола.

— Девушка с острова Скай! — грянул он на весь чоп-хаус и запел.

Лэрд пел громогласно, с топотом, отбивая такт сапогом по дощатому полу, так что на соседних столах подпрыгивали кружки. Песня была, судя по его лицу, о любви, и обращался он прямо к официанту. Тот стоял с подносом у груди, и глаза у него метались то ко мне, то в потолок. Зал сперва притих, потом захлопал в такт, а к последнему куплету аплодировал уже весь, вместе с поваром в дверях кухни.

К пудингу лэрд протрезвел так же внезапно, как опьянел. Утерев усы, он выдернул у официанта счёт. Пробежав его глазами раньше, чем тот успел достать карандаш, лэрд ткнул пальцем в середину.

— Шиллинг лишний, малый. Отбивных было три. Четвёртую ты, видать, сам съел, пока я пел.

— Так это, сэр, за п-песню… то есть за беспокойство…

— За песню я тебе сам заплачу.

Официант покраснел до ушей и черкнул поправку. Платить лэрд взялся за обоих, хотя у меня в жилете после четвергового виста и пари по книге снова набралось фунтов пятьдесят пять. Тот самый отбитый шиллинг тут же ушёл официанту на чай за терпение.

— Трезвая, парень, — шепнул мне лэрд, постучав себя по лбу. — Совсем трезвая голова! Я и забыл, какая она бывает. Раньше ж и пьянел, и отходил долго, а тут... Как же хорошо!

Он сиял на весь чоп-хаус. Лэрд, который отбил у официанта шиллинг, нравился мне куда больше Эшби с его пятью сотнями.

До вечера я отсыпался у себя после Олбани. Ближе к девяти я поднялся по ступеням «Гренвилла», где, судя по гулу из-за дверей, за лэрда собирались пить все, кто успел услышать про чоп-хаус. В утренней комнате горел газ, а высокие окна на Сент-Джеймс-стрит с темнотой совсем почернели. У пюпитра с книгой пари, спиной ко мне, стоял Фредди и диктовал лакею, который писал, согнувшись над страницей.

— …что епископ скажет в проповеди «воистину» не менее двадцати раз! Двадцати, понял? Нет, пиши двадцать два, он в прошлое воскресенье разошёлся. Против капитана Б., десять гиней!

Фредди звенел на всю комнату по-итонски, как всегда. Я остановился в дверях, собираясь его окликнуть, и тут наткнулся взглядом на Фредди в тёмном стекле.

Окно отражало комнату, только глуше, и над пюпитром в нём висело лицо Фредди, подсвеченное снизу. Я сморгнул, решив, что это газ так ложится на стекло, но отражение осталось прежним. Седина, которая ещё в среду держалась на висках, поднялась на темя и легла там пепельной полосой. Морщины у глаз стали глубже и резче. Одна протянулась к самому виску, хотя в прошлый раз, разглядывая его в упор, я её не видел. Мальчишеский вздёрнутый нос на этом лице казался теперь совсем чужим…

Под рёбрами, там, где грел банк, у меня вдруг стало зябко.

— Эдди! — Поймав меня в стекле, Фредди обернулся и захохотал, слишком громко для утренней комнаты. — Старина! Герой Олбани! Лэрд пьян с напёрстка, весь Хеймаркет знает, он пел официанту! Отпад!

— А тебя в Олбани не было. Занят был?

— Адски! — Монокль снова сорвался у него с глаза. — Я же писал, старина. Я сейчас, только… Томас, пиши двадцать два и подчеркни!

Хлопнув меня по плечу, он умчался к камину, где уже звенели бокалами. Лакей посыпал запись песком и отошёл, оставив меня у пюпитра одного.

Перелистнув страницу назад, я нашёл вчерашнее число. Фредди я видел совсем недавно, а всё он записывал сюда... Первой под ним шла размашистая запись лэрда, с кляксой посередине: «Лэрд К. ставит десять гиней против лорда Ф. М., что мистер В. до воскресенья попросит реванша за кларет в среду. Уплачено».

Фигня, я перевёл взгляд ниже. Там стояла строка другим почерком.

«Партия лорда Ф. М. с сэром Дж. К. Ставка не оглашается. Доля клуба уплачена».

Я прочёл её ещё раз. В брошюре Тиддла была страница про годы, которую я в Палате пробежал по диагонали. Там мелким шрифтом стояло, что проигранные годы сразу добавляют лет организму, будто бы тело идёт по неумолимой реке времени вперёд. Тогда эта строка меня не касалась, потому я её и проскочил. Теперь я приложил её к записке «адски занят», а заодно к пепельной полосе на темени. Выходило, что прошлой ночью, пока лэрд пел мне про Килбрекен, Фредди сидел наверху, в тесной карточной с одним окном и шипящим газом, и проигрывал Крейну годы…

Сколько он ему проиграл и ради чего, разве такое вычитаешь из книги? Я стоял над ней совсем трезвый и впервые пожалел о своей новой голове, потому что пьяным мне не пришлось бы так ясно видеть этот казённый почерк…

— Старина! — завопил у меня за спиной Фредди. — Ну где ты там? Пьём за лэрда!