Все мои имена: между строк и снов

Глава 1. Питер Пэн улетел — я остался

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]

«Это не дневник. Это попытка упорядочить абсурд. Начнём с главного: я НЕ сумасшедший. (Надеюсь) Просто многослойный.»

Рождение чистокровного наследника — это всегда событие. Праздник для всех двадцати восьми священных семейств.

В нормальное время гости собирались бы в роскошно украшенном поместье новоявленных родителей с бокалами лучшего вина из фамильных погребов, дарили бы вышитые вручную комбинезоны, дорогие амулеты и приговаривали с приторными улыбками: «Счастья вашему малышу!».

Но Драко Малфой родился не в нормальное — в катастрофически неправильное время. Он появился на свет 5 июня 1980 года, после двух мучительно долгих суток схваток у молодой матери, Нарциссы. Люциус запретил ей рожать в больнице Святого Мунго.

Почему? Годами позже Драко придёт к выводу: отец просто не знал, что в очередной момент взбредёт в голову их безносому властителю. А вдруг Тот-Кого-Нельзя-Называть нападёт даже на больницу? Да и Малфои — из тех, кто государственным учреждениям не доверяет в принципе. Даже если они с мраморными стенами.

«Мунго хоть и элитно, но там лечатся всякие: магглорождённые, полукровки, падшие аристократы. Это уже снижение чистоты пространства», — отзывался Люциус.

Данное решение почти стоило ему жизни супруги.

Тёмный Лорд, разумеется, не был тогда настроен надолго отпускать своего приближённого. Уже через пару часов после родов Люциус оставил сына кутаться в слезах (Драко надеется, что по большей части — слезах счастья) и в объятиях ещё обессиленной жены, потому что был вызван. И праздновал. Да-да, именно так он потом объяснил это сыну, когда тот по-детски невинно спросил про вечеринку в честь его рождения.

— Разумеется, праздновал. Разнёс к чёрту памятник в центре Лондона. Была феерия!

И действительно, в те годы Малфой-младший не слышал ни о чём более впечатляющем. Люциус взорвал не абы что — Питера Пэна в Кенсингтонских садах. Фейерверком. Как в сказке: мальчик улетел в небо, оставив за собой сверкающую волшебную пыль.

Символично, — подумал юный волшебник, когда услышал эту историю впервые. — Один мальчик улетел, другой — только родился.

Радовался ли Волан-де-Морт рождению наследника чистокровных и верных Малфоев? Скорее всего, нет. И слава Салазару! Потому что Драко и представить себе не мог семейную колдографию прекрасных белокурых молодых родителей и новорождённого сынишки с этим безносым и лысым крокодилом посередине.

Да, странное было время.

Тёмный Лорд уже давно отбросил человеческую оболочку и превратился в нечто. Он был на пике силы, страха и влияния. Разгар террора.

Пожиратели Смерти устраивали взрывы, нападали на магглорождённых и магглов, пытали, убивали. Орден Феникса защищал, собирал сведения, организовывал скрытые операции. Маггловские происшествия — обвалы мостов, взрывы газа, пожары — часто на самом деле были магическими атаками. Министерство пыталось делать вид, что контролирует ситуацию.

Никто, конечно, ничего не контролировал.

Позже, когда мальчишка Малфой прочтёт хроники того времени, он отметит: «Олухи и недоумки. У одних — истерия, у других — паника, у третьих — тяга к крови. Всё это — не война. Это хаос, затянувшийся на десять лет».

И всё же Драко поймал удачный момент, чтобы вылезти в этот кровожадный мир. Он успел вскочить в последний вагон. Родись он на пару месяцев позже, и его отец, в попытке выслужиться, вполне мог бы лично принести сына своему Лорду на блюдечке с золотой каёмочкой. Это предположение Драко сделает много лет спустя, когда узнает о пророчестве Трелони, сделанном в конце лета 1980-го. Пророчестве, что предрекало рождение ребенка, способного победить Темного Лорда.

Если бы он оказался ребёнком из пророчества… Но Волан-де-Морт выбрал Гарри Поттера. И на самом деле Драко мог бы даже поблагодарить Поттера за его жертву. В какой-нибудь параллельной вселенной. Ведь именно благодаря его существованию Малфой получил шанс на нормальное, пусть и недолгое, детство.

[Заметка терапевта, 1996 г.]

{Попробуй не объяснять. Просто наблюдай. Даже хаос имеет форму, если не пытаться его склеить.}

Итак, Драко рос здоровым, но, как рассказывала Топси, очень крикливым младенцем.

Пророчество сбылось. Волан-де-Морт пал. Министерство, как всегда, проснулось поздно, но шумно: Пожирателей начали отлавливать. Те, в свою очередь, начали активно сдавать друг друга ради сокращения срока в Азкабане или, представьте себе только эту глупость, полного освобождения. Министерские идиоты!

Некоторые сбежали за границу, другие затаились. А Люциус Малфой вышел сухим из воды. И надо признать, Драко восхищался его изворотливостью. Ну, правда, как ему поверили? Империус? Серьёзно? А способности у него к окклюменции эти клоуны из министерства не проверили? Или сделали поблажку, мол, молодой отец?

Нет, Драко знал правду. Отец научил. Всё дело в деньгах. Во влиянии, в шантаже, в манипуляциях, в нужных знакомствах и в подкупе. Это были уроки, которые он пронёс с собой сквозь всю жизнь. И даже был готов искренне поблагодарить отца за них.

Когда после недолгого ареста Люциус вернулся в Малфой-мэнор живым, невредимым и оправданным, образовалась этакая картина счастливой, чистокровной, порядочной семьи: заботливая мать, уважаемый отец и очаровательный ребёнок. И всё же это была лишь весёлая карикатура на уродливую любовь. И чем старше становился Драко, тем больше сомневался, что готов принять эту их любовь.

[Из личных записей: ноябрь 2002 г.]

«Она не учила меня, как быть хорошим. Она учила, как быть достойным. Разница пришла позже. Сложная, но важная».

Нарцисса не раз говорила сыну, как жалеет, что не видела его первых шагов и не слышала первых слов. Драко не обижался. Он понимал: ей требовалась реабилитация после всего стресса войны, в ходе которого проходила беременность, после тяжелых родов, а также переживаний о судьбе мужа и сестры даже после исчезновения Тёмного Лорда.

Первые два года жизни ему заменяла всех и сразу эльфийка Топси: няню, кормилицу, мать, отца, а иногда даже лошадку. Бедняжка старалась как могла: кормила, переодевала, пела странные колыбельные, мяукала на потолок, чтобы развлечь. Именно её голосом, вероятно, прозвучало первое слово Драко. (Нарцисса всю жизнь предпочитала об этом не думать.)

Но позже, оправившись, мать вернулась к привычной роли хозяйки Мэнора и взяла воспитание сына в свои хрупкие, но железные руки. Она читала ему книжки перед сном, учила выводить первые буквы, развивала малыша всесторонне: от сборки пирамидки из кубиков до различий между французской и британской розой. Леди Малфой учила наследника не просто говорить — произносить. Не просто кланяться — преподносить себя.

Когда Драко вырос, он понял: в те годы Нарцисса стала матерью не только для него, своего единственного сына, но и для ещё двоих малышей. Тео и Пэнси часто гостили в Мэноре, и, хотя он искренне любил проводить время с друзьями, в порыве детской ревности иногда дулся на мать.

— Пэнси приедет на следующей неделе, — могла сказать Нарцисса за очередным уроком по правильному положению чашки в руке, поправляя складки на скатерти. — Ты ведь не против, если она поживёт у нас пару дней? Девочке не хватает тепла.

Она произносила это тем же тоном, каким обычно просила эльфа сменить шёлковые занавески в салоне: мягко, буднично и без возможности возражения.

Будучи совсем маленьким, Драко обижался и бурчал:

— А зачем ей вообще сюда приезжать?

Позже, овладев взрослым искусством наблюдения, он понял: когда Пэнси была в их доме, ему следовало быть чуть вежливее, чуть послушнее. Мама это ценила.

Маленький Драко не до конца понимал, почему родительница так нежна с чужой девочкой. Пэнси часто путалась в обращениях. Однажды она назвала Нарциссу «мама», и та замерла — не от ужаса, нет, а от чего-то иного. От какой-то тени на сердце. Тогда он вышел из комнаты. Просто захотелось.

Люциус же воспитывал наследника. Словно миниатюрную, усовершенствованную версию себя. Так же, как когда-то Абраксас воспитывал Люциуса. Как деда воспитывал прадед. А того — его отец. И так далее, в глубину веков.

Как только Драко уверенно выпрямил спину и перестал бояться смотреть взрослым магам в глаза, отец повёл мальчика по светским приёмам, как по полю битвы: ужин в доме Гойлов, выставка у Гринграссов, охота с Ноттами, прогулка с Паркинсонами — всё это было не развлечением, а практикой, уроком, тренировкой.

Это было не просто воспитание — это была дрессировка. И она работала.

Надо сказать, Поттеру вновь стоило отдать должное: благодаря его трагично спасающему рождению ни один из тех уроков не состоялся в тени Тёмного Лорда и его собраний с трупами магглов вместо скатертей на столах.

Если Нарцисса была вечерним светом в оранжерее — мягким, умиротворяющим, идеальным, — то Люциус был ледяным порывом северного ветра. Тем, после которого щёки горят, дыхание перехватывает, а шаг становится чётче. Но таким, за которым невозможно не идти.

— Драко, запомни: власть — не в заклятиях. Власть — в том, кто говорит первым, и в том, кто умеет молчать последним.

Эту фразу отец повторял так часто, что она отпечаталась в голове Малфоя-младшего чуть ли не раньше, чем «Силенцио!» или «Крючком и запястьем, Драко, не маши как маггл!».

С раннего детства мальчик был втянут в мир чистокровной политики и игр влияний. Впервые он попал на дипломатическую встречу, когда ему было шесть. Бархатная манжета щекотала запястье, воротник костюма душил с преднамеренной элегантностью, а желудок сжимался в эдакую чистокровную тревогу.

Но Люциус лишь бросил:

— Ты — Малфой. Остальное неважно.

И с тех пор Драко знал, что важно.

Малфои — истинные члены Голубого Общества, по которым фамильная гордость течёт гуще, чем кровь. Им не отказывают, им кланяются. С ними заключают сделки, на которых держится половина магического мира. Ребёнок знал свою родословную не только по портретам и протяжным монологам отца, но и по книгам, где фамилия Малфой обязательно выделялась жирным курсивом, а иногда и со сноской: «см. также: могущество, деньги, чистота».

«Малфой не спрашивает, он утверждает»

— Подслушано в Мэноре ровно за три секунды до того, как у кого-то началась паническая атака.

Драко узнал, что волшебник, прежде чем научился говорить это слово. Никто не объяснял, ему просто сообщили. И точка.

Его первого магического выброса ждали с таким напряжением, будто он — не маг, а неудачное зелье, которое вот-вот вспыхнет. Когда на шестом году жизни наследника в доме Малфоев впервые самопроизвольно взлетели книги, Люциус заявил, что это «момент славы». Отец, кажется, впервые за много лет позволил себе настоящую эмоцию: аж брови дёрнулись. Для Люциуса — почти истерика. Топси утверждала, что он чуть не прослезился. Наверное, она преувеличивала.

Дра-ко Мал-фой. Достойный по праву рождения. По праву крови, по праву имени… О, как малыш бахвалился своим происхождением! Уверенность в собственной исключительности проросла в нём раньше, чем первый зуб. Гордость, элегантность, контроль — не просто добродетели, а его крёстные. Три кита Малфоевского воспитания.

Отец и дед гордились младшим наследником. Ну конечно, они гордились! Создали очередной безупречный фарфор для фамильной витрины.

Но был один нюанс. Один крошечный, едва заметный сбой в идеально выстроенной системе.

Сны.

Сначала обычные: рыцари, драконы, мальчишеские подвиги с деревянными мечами. Но чем чаще у мальчика случались магические выбросы, тем чаще приходили другие сновидения — странные, смазанные, как плохой колдоснимок.

Не было лиц, не было имён. Только эмоции и ощущения: смех, свет, грязные руки, стиснутые зубы. Девочка в серой мантии, с книгой подмышкой. Шум — тонкий, звенящий, как стеклянный звон. Иногда — танец. Иногда — слёзы. Иногда — взгляд, полный страха, и руки, связанные верёвкой. Иногда — хриплый кашель в маленькой библиотеке и запах вишни.

Драко не знал, что это. Не знал, кто. Но во снах волшебник был другим. Будто кто-то знал его лучше, чем он сам. И принимал не из-за имени, герба или статуса — просто так.

Конечно, ребёнок не мог придавать этим иллюзиям большого значения.

Многое ли люди помнят о своём детстве?

Драко Малфой лучше всего помнил сны.

[Из личных записей: февраль 1997 г.]

«Во сне всё было проще. Там я не был Малфоем. Я был просто… мальчик.»

***

Драко сидел в тени дуба на мягкой, как подушка, траве, вглядывался в дорожку к дому. Ждал, но никто не приходил. Задремал, окружённый летним теплом, освежающим ветром, запахом яблок и щебетом птиц, когда с характерным хлопком материализовалась эльфийка, и с ней собака, которая, возможно, собиралась вот-вот научиться разговаривать, потому что уже была размером почти с саму служанку.

Он воскликнул с искренним восторгом, протягивая руки к собаке, чья радость была столь же бурной, сколь и беспорядочной. Эльфийка запищала, всеми своими крошечными конечностями пытаясь удержать поводок. Она что-то говорила, но птицы щебетали так громко!

Малфой насторожился, приподнял бровь и переспросил. Но, честно говоря, его больше интересовал в тот момент один грач, величественно пролетевший мимо.Эльфийка продолжала тараторить, явно теряя над собой контроль, и он, с сочувствием великодушного лорда, мягко прервал её. Она обрадованно отпустила поводок и исчезла, хлопнув по воздуху, как по щеке.

Подняв глаза, мальчик заметил силуэт за занавеской особняка. Призрак? Шпион? Он поклонился. Идеально, как учили. Пусть подумают, что кланялся солнцу или дому, или духу репутации. Выбирать зрителю.

Собака тем временем носилась у его ног. Он снял ботинки, закатал штанины и, потрепав её за ухом, пустился бегать — с ней и от неё. Роса щекотала щиколотки, ветер трепал рубашку, солнце слепило глаза, липкие следы питомца оставались на одежде. И он смеялся. Беспомощно, искренне, до слёз.

Здесь была совсем другая обстановка. Никаких выговоров. Никаких уроков. Никаких «ты не оправдал». Только мальчик и собака. И небо, дарующее ощущение свободы, эмоции детства и чувство лёгкости.

Как будто он знал, что это нельзя повторить.

Совсем иное место. Не Мэнор и даже не Уилтшир. Здесь не было ни Тео, ни Пэнси, ни даже Топси. И уж точно ни одной собаки у них не было. Может, это Нотт так разыгрывал Драко? Сейчас вот выскочит из-за дерева и как начнёт смеяться! А собака вдруг обратится в домового эльфа Добби!

Но ничего не происходило. И это было не так уж важно…

Он играл с собакой, что-то приятное говорил ей, звал догнать. И вот животное повалило его в траву. Он барахтался, отбивался, пытался вырваться из поцелуев собачьей любви. Потом сел, отряхнулся, обулся. Мама говорила, что Драко быстро растёт. Ноги и руки были непривычно большие — он запутался в шнурках. Разумеется.

Перед глазами возникли детские ботиночки: скромные розовые девчачьи туфли. Но Драко не видел таких у Паркинсон или сестёр Гринграсс. Только в театре. Поднял на девочку глаза и прищурился. Но не смог рассмотреть — так ярко светило солнце!

Без тени стеснения она уселась рядом на траву, зажала его ладонь между своими тёплыми руками и зажмурилась. Что-то шептала, но ветер унёс слова.

Где-то наверху громко зашумела листва на дереве. И ощущение покоя, странного, сильного и плотного, как чай с мёдом, разливалось по его груди. Драко казалось, что это мгновение можно растянуть, сделать вечностью.

И он бы остался.

***

Глава 2. Двоюродный дядя с тёмного континента

«Слушай. Учись. Делай выводы. Говори только, когда необходимо.»

— Люциус Малфой, когда всегда.

Своего сына Люциус воспитывал в атмосфере сдержанного сожаления: мол, «всё было бы иначе, если бы Тёмный Лорд добился своего». И при этом палец о палец не ударил, чтобы того вернуть. Уж точно не в восьмидесятых, будучи убеждённым в том, что Реддл умер в Годриковой впадине.

В его изложении имя Волан-де-Морта звучало как имя двоюродного дяди, уехавшего на дальние земли и неожиданно скончавшегося, — с оттенком светлой скорби, уважения и лёгкой досады. После таких речей отец обычно отдалялся, бросив на прощание своё привычное:

— Не разочаруй.

Нарцисса никогда не произносила имя Тома Реддла вслух. Она делала паузу или просто говорила: «он». Тишина после этих слов казалась куда тяжелее.

И в такие моменты Драко вспоминал, как Тео однажды пришёл в Мэнор с теневой полоской фиолетового синяка под воротом рубашки. Никто ничего не сказал. Но именно тогда Драко впервые осознал, что бывает холод не от ветра и не от мрамора полов, а от чьего-то молчания.

В те годы ходило множество слухов. Некоторые утверждали, что Гарри Поттер не выживший, а новый восходящий тёмный маг. Люциус не просто верил, а мечтал, строил схемы, продумывал маршруты к власти. Что если Поттер — наш новый властелин? И как бы к нему приблизиться первым? И чем чаще отец упоминал гипотезы о превосходстве Поттера, тем меньше Тео Нотт проводил времени в поместье Малфоев.

Маленький наследник рос в окружении этих теорий и планов, возвышающих Мальчика-который-выжил в ранг святого как для сторонников Тёмного Лорда, так и для его противников.

Северус Снейп, крёстный Драко, — по настоянию матери, очевидно, — появлялся в Мэноре примерно раз в год. Обычно в день рождения мальчика. Он приносил книги или редкие ингредиенты для зелий в качестве подарка. Оставался максимум на пару часов. Ни сантиментов, ни улыбок — только взгляд, который мог бы заморозить чай.

Малфой-младший даже Северуса пытался представить рядом с той девочкой из сна. Глупо, конечно. Но во сне она тоже была молчалива, как будто знала что-то, чего не знали взрослые. И Драко время от времени, не специально, замечал в незнакомках схожие движения или кудри. Всё мимо.

С презрительной вежливостью крёстный выслушивал идеи Люциуса, после чего напоминал юному Драко:

— Такие теории нельзя озвучивать в обществе. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы у твоего отца возникли… неудобства.

Мальчик к нему относился двояко. С одной стороны, Снейп — полукровка, о котором и сам отец отзывался с пренебрежением, но приговаривал: «Стратегически верно», — как будто выбор крёстного был очередным шагом к мнимому величию. С другой стороны, Северус вызывал безусловное уважение и опасение не только у детей, но и среди гостей родителей. Сам Драко, возможно, подсознательно боялся, но также восхищался им. Не всей душой, разумеется. Но этим лицом — каменным, как статуя, этим тоном, как будто весь мир — это полянка, которую можно поджечь взглядом. Снейп пах зельями, пылью и разочарованием. Умел замолчать так, что в комнате становилось шумно. Но он был настоящим волшебником: умный, ледяной, всегда в чёрном. В голове малыша он жил рядом с легендами: Мерлин, Морозный Северус и Бездушный Банкир из страшных сказок.

Мужчина был язвителен, но терпим. Особенно к Нарциссе. С ней он говорил иначе: уважительно, даже мягко. Но стоило повернуться к детям, как голос менялся, словно остужался, а слова становились точнее, чем лезвие его любимого зельеварочного ножа. Снейп точно знал, как попасть в самое слабое место собеседника — с хирургической точностью и литературным вывертом. Он любил делать вид, что не замечает шалостей ребят, выгораживая их своим равнодушием:

— Я пришёл, когда всё уже было решено.

И гувернантки с родителями могли в ответ только руками разводить, пока дети тихо прятали смешки.

На своём восьмом дне рождении Малфой даже услышал от крёстного:

— Если будет необходимость… И ты не окажешься совсем неповторимым идиотом, я научу тебя паре трюков.

И Драко решил: крёстные бывают хуже.

Когда ребёнок, воодушевлённый странным намёком на обучение, побежал к друзьям, чтобы похвастаться, он застал сцену вручения подарков. Не ему — Пэнси и Тео. Мама часто вручала им маленькие презенты. Драко знал это. Но сейчас он заметил, что в руках у Нотта был его старый шарф, а у Паркинсон — деревянный меч, с которым он сам играл всего год назад.

Его шарф. Его меч.

Малфой не сказал ни слова. Даже не моргнул. Только после праздника тихо спросил у матери:

— Ты меня всё ещё любишь?

Нарцисса сразу поняла, о чём речь. Она обняла сына и прошептала:

— Конечно, люблю. Но для тебя это просто шарф, который колется, и меч, которым ты больше не играешь. А для них — это как сокровища. Как знак, что здесь им рады. Что они — не чужие.

Драко кивнул. Не дёрнулся, не заплакал. Но он знал: это был его шарф и его меч. Его.

«Маленькие трагедии чистокровных обычно пахнут дорогим парфюмом и пылью от репутации.»

— Подслушано в буфете у Гринграссов

Глава 3. Щелчок по запястью — тоже диалог

[Из личных записей: июль 2000 г.]

«Я не знал, кто она. Но она знала меня. Это страшнее всего.»

***

Драко часто слышал о школе волшебства от родителей и крёстного, но никогда там не был. И всё же был уверен: это библиотека Хогвартса. И она была поистине величественна: готические арки, парящие под потолком, сквозь которые проникал мягкий рассеянный свет, создавали впечатление храма, воздвигнутого в честь знания. Тысячи книг, аккуратно расставленных, заколдованных, дремлющих, ворчащих, дышали пылью веков и мудростью поколений. Он восхищался ею, как одной из самых потрясающих библиотек, где ему только доводилось бывать.

За столом напротив сидела она — девушка с кудрями, которую он знал давно и очень хорошо. Он не видел — слишком мало света в этой части зала — но точно знал: она, как всегда, с прямой спиной, чуть наклонённой шеей и безупречным пучком, читала.

Как она читала в такой темноте? У неё глаза кошки? Или специальное заклятие?

Блики её волос казались отблесками солнечного затмения.

Он скучающе вздохнул. На полированном столе отразилось дыхание, а шершавый пергамент, взлетев, пощекотал ладонь. Пахнет старостью, прохладой, чернилами и вишней. У неё чудесный парфюм с запахом вишни.

Перо дрожало в её пальцах, пока она усиленно пыталась что-то решить. Что же у неё не получается? Может, помочь? Он протянул руку не столько с намерением вмешаться, сколько с сочувствием. Однако ещё до того, как прикоснулся к книге, получил по запястью щелчок. Элегантно, с достоинством, но решительно.

Кудрявая подруга что-то зашептала, не поднимая глаз. Страницы книги с оглушающим хрустом перевернулись за соседним столом. Он ответил усмешкой, откидываясь на спинку стула. Фразы не столь интересные, как потолки этого зала. Парень смеялся беззвучно, пока подруга охраняла пергамент, будто в нём был заключён артефакт неимоверной силы.

Атмосфера пылала азартом и невысказанным вызовом. Улыбка сама собой расползлась на лице. Чуть склонив голову, он решил, что не будет бегать за ней по библиотеке, чтобы отнять книгу.

Хотя почему бы и нет? Вчера Пэнси бегала за ним по читальне Малфоев, крича так, что разбудила все портреты, когда Драко отнял её личный дневник.

Кто-то за соседним стеллажом громко откашлялся, вырывая его из грёз. Мальчик встал. Всё-таки он очень быстро растёт — ещё немного и нагонит отца! Но прежде чем успел отойти от стола, заметил, как из-за стеллажей вышла другая девушка, обмотанная зелёными лентами мантии и тяжёлым парфюмом, как у бабули Друэллы. Сопровождали её две подруги, одетые будто на приём у министра, а не в библиотеку.

Он внутренне сжался. Предвидя, что что-то случится.

Незнакомка уверенно направилась к нему. Её свита остановилась чуть позади. Это выглядело смешно, но Драко стало некомфортно, он нахмурился.

Молодая леди что-то сказала, подойдя так близко, что он даже не мог рассмотреть её лицо. Звук чужих шагов барабанил по перепонкам, заглушая слова. Он сделал шаг назад и задышал ртом. Ещё чуть-чуть, и Драко стошнит от этого едкого запаха! Она склонилась к нему ближе. Тревога окутала его, когда девушка с ужасным парфюмом прошептала ему что-то на ухо, положив свои руки на его плечи. А Малфоя волновало только, как бы её парфюм не остался на его рубашке.

Слишком жарко. Даже его уши вспыхнули. Драко ощущал такое сильное раздражение! Почти злость.

Противно пахнущая особа, поправив его жёлтый галстук, наконец заметила соседку и что-то сказала ей. Ему это не понравилось. Но подруга ответила сама. Звук собственного сердца отдавался эхом в его ушах громче всех диалогов. Другая одарила её снисходительной улыбкой, но отступила, словно по команде.

Когда она удалилась, кудрявая девушка молча уставилась в книгу. Было неловко, но, поколебавшись, он всё же приблизился. Короткий диалог оставил только чувство сожаления и досады, после него оставалось только кивнуть и испариться. И тогда Драко вновь ощутил тоску — лёгкую, тонкую, как плёнка воды на коже.

Они знакомы уже давно?

А ещё он помнил: в этой библиотеке всё пахнет вишней. И это не запах чернил.

***

Глава 4. Свет поглотил её

[Из личных записей: август 1997 г.]

«Вспоминать страшно. Но страшнее — не вспомнить. Я пишу, чтобы не исчезнуть в себе.»

Время шло, и Малфой-младший подрастал: хоть до половины роста отца всё ещё не дотягивал, зато уверенности в своём превосходстве у него уже было с лихвой. Мир казался простым и удобным, когда каждый знал своё место. Особенно если это место выше всех остальных.

Когда они были младше, Тео почти всегда сидел на краю — не жизни, конечно, а ковра: собирал головоломки или просто молча наблюдал, как Драко с Пэнси носились по комнате, изображая драконов, героев и, разумеется, побеждённых (этот титул регулярно отходил эльфам). Друг был где-то рядом, но не совсем с ними. Он словно слушал музыку за стеной.

Только однажды — однажды! — Нотт присоединился к игре. Тогда Драко позволил ему быть героем. В обмен на его печенье, конечно. Сделка была честной.

Но теперь Тео приезжал реже. А Пэнси уже не хотела играть в драконов, её больше интересовали дневники и мантии. Наследник старейшего чистокровного рода тоже убрал деревянных героев в сундук: доставал их только по ночам, когда снились особенно неясные, тревожные сны. Те, от которых просыпаешься со сжатыми кулаками и чувством, что тебя забыли где-то.

Теперь он чаще ходил с отцом на светские мероприятия, где гостей звали по родословной, а не по имени, и всё больше времени уделял письму, математике и ежедневным попыткам уложить волосы назад — с переменным успехом.

Иногда, когда они бывали в чужих поместьях, где комнаты заполнялись шелестом платьев, выдохами духов и девичьим смехом, он ловил взглядом кудри — светлые, рыжие, тёмные — и почему-то задерживался. Не искал, конечно. Просто замечал. И каждый раз чувствовал лёгкое разочарование, сам не понимая от чего.

После десятого дня рождения встал логичный и, разумеется, важнейший из всех возможных вопрос: в какую школу волшебства отправить единственного отпрыска?

Само собой, обсуждение велось так, будто вариантов масса. Хотя, по сути, это был один из тех случаев, когда решение уже принято, просто все делают вид, что его ещё обдумывают.

Люциус, не изменяя себе и своим ценностям, настаивал на Дурмстранге. Директором там был старый друг семьи — Каркаров, человек, в котором сочетались три вещи, столь важные для отца: связи, репутация и оттенок безумия. К тому же учебное заведение славилось куда более вольным обращением с Тёмной магией. А магглорождённых туда и вовсе не принимали. Великолепно. Почти рай.

Но у этой прекрасной, идеологически выдержанной картины была одна скверная слабость — мнение жены. Нарцисса, как водится, выглядела хрупкой и благоразумной, и именно поэтому её «нет» означало капитуляцию для любого уважающего себя Пожирателя Смерти.

Она не желала, чтобы сын учился так далеко, где-то на ледяной окраине Европы, где детские пальцы мёрзнут даже от мыслей о домашнем задании. И, возможно, её слегка смущал дурмстранговский уклон в Тёмное, о котором знали все и, конечно, говорили шёпотом, но с восторгом.

В итоге, после серии спокойных бесед между супругами, включающих стеклянный взгляд, тонко вздёрнутую бровь и ледяную тишину в Мэноре, было решено: Драко отправится в Хогвартс.

Как однажды сказала Нарцисса со всей мягкостью, присущей взбешённой чистокровной леди:

— Если я родила тебе сына, Люциус, ты хотя бы позволь мне выбрать, кого из директоров он возненавидит.

Мальчик тогда долго думал, почему он должен ненавидеть директора, но спрашивать у матери не стал. В конце концов, он пришёл к выводу, что оба директора ужасны в магии или не чистокровные волшебники.

Люциус, скорее всего, скрипя зубами и уничтожив взглядом семейный портрет, уступил. В Хогвартсе тогда как раз правил Дамблдор — магглолюб, пацифист, старый безумец в цветастых робах, то есть идеальный кандидат на должность врага номер один.

Самого Драко, конечно, никто не спрашивал. Но на том этапе он был даже рад: Пэнси и Тео собирались учиться вместе с ним, а значит, скучно точно не будет. Он бы даже с нетерпением ждал учёбы, если бы знал, что значит «терпение».

Спустя несколько месяцев Малфой, конечно, уже жалел, что отец не настоял на заявке в заграничную школу.

«Всё, что ты чувствуешь, важно. Даже если ты не знаешь, как это сказать.»

— Нарцисса Малфой в период прилива материнских чувств

***

Бальный зал в незнакомом поместье словно сошёл с иллюстрации к сказке, которую бы ему никогда не дали прочитать — слишком простолюдинской. Всё в нём сияло, пахло и раздражало.

Высокие потолки, расписанные тончайшими золотыми завитками и парящими гиппогрифами, отражались в отполированном паркете, как в ледяном зеркале. Канделябры — старинные, наверняка французские и очень дорогие — держали восковые свечи с такой стойкостью, будто на них смотрел сам Мерлин. По стенам свисали гирлянды из свежей хвои с вплетёнными серебряными лентами и миниатюрными леденцами в форме крылатых ключей.

Драко здесь не нравилось.

Он прятался в самом тёмном и дальнем углу зала, стараясь стать мебелью. А лучше — тенями. Воздух был душным, как в маминой оранжерее. Пахло горячим воском, алкоголем и напыщенностью.

Дети были при параде. Странный выбор наряда из прошлого века, впрочем, выбрали не только юные наследники, но и взрослые. Леди Малфой тоже любила устраивать маскарады. Девочки в пышных платьях, похожих на сладости; мальчики в камзолах и сюртуках, волосы зачёсаны до боли. И у всех одинаковые, выученные улыбки. Драко знал такую улыбку по себе. Противно.

Мальчик удивлялся, откуда у него такое нежелание участвовать в этой театральной игре сегодня.

Портреты на стенах смотрели на него с выражением, в котором смешались и брезгливость, и лёгкая скука. Может, они не узнали Малфоя? Стоит ли ему представиться мёртвому незнакомцу в рамке? Пожалуй, нет.

Драко чувствовал себя одиноко. И холодно.

Голоса глушились тканями, шумом посуды, скрипом туфель, но то тут, то там прорывался визгливый смешок или жеманный вздох. Он обращал внимание на мелочи: как у одной девочки соскальзывает перчатка, и та в панике оглядывается; как у мальчика сползает галстук, и тот прячет это за стаканом сока; как пожилой волшебник в углу подливает себе шампанское.

И только фигура, кружащаяся между гостей, казалась настоящей. Драко знал: это была его подруга. Пэнси? Рассмотреть никак не удавалось: так быстро она перемещалась.

Белое платье, кружевные рукава, волосы аккуратно уложены, как у идеального фарфорового ангела. Свет от свечей ласкал её движения. Всё в ней будто светилось. Казалось, что даже зал освещался ею одной.

Он следил за ней. Надеялся, что она подойдёт, бросит хотя бы взгляд, хотя бы фразу — что угодно, чтобы он не чувствовал себя частью портьеры. Это ведь Малфой! Он интереснее! Но девочка кланялась то одному гостю, то другому, не обращая на него внимания. Он отвёл взгляд.

Посреди зала стояла ёлка с золотым чешуйчатым драконом на верхушке вместо звезды. Игрушки были исключительно стеклянные, ручной работы и, наверное, семейные реликвии. Некоторые из них, казалось, могли шевелиться, если слишком долго на них смотреть.

Вокруг царило ощущение… величественной принуждённости. Всё было дорого, красиво, идеально. Как Драко привык, но почему-то давило.

Он прислушался к запахам. Пахло хвойной свежестью, горячими вафлями, слишком крепким глинтвейном и дорогими духами. Временами побеждала лаванда одной леди, отчего слегка подташнивало. Девочка в белоснежном платье, казалось, вылила на себя весь флакон парфюма, потому что оставляла за собой стойкий след вишнёвого благоухания. Чуть терпкий, сладкий, как варенье.

Мальчик закрыл глаза, фокусируясь на этом аромате, и, вдруг почувствовав его особенно отчётливо, распахнул. Подруга стояла перед ним и, видимо, что-то говорила, но звук терялся в общем гаме толпы и чужом хохоте.

Платье её так светилось, что не было видно лица. Она чуть склонила голову. Пыталась его рассмотреть? Он буркнул нечто невнятное, расправляя плечи. Её улыбка расплылась теплом в его груди. Это заставило Драко засмущаться. Впрочем, диалог был не важен, хоть и вызывал усмешку.

Рядом с подругой Малфой чувствовал себя в разы увереннее. Поднял подбородок, как учил отец, рассмеялся — настоящим смехом. Но когда мельком взглянул в сторону, заметил строгий, скользящий взгляд чьих-то синих глаз, как предупреждение и сразу стушевался.

Она вздохнула. Он опустил глаза, но внутри всё озарилось от её поддержки. Захотелось обнять подругу. Это ведь Пэнси?

Ещё пару фраз, а после девочка кивнула и ушла. Свет поглотил её. Драко снова остался один, но уже не чувствовал себя одиноким.

Зал заиграл музыкой. Такой громкой, что захотелось закрыть уши. Но она танцевала, будто не касаясь пола. Так красиво! Малфой думал подойти ближе, рассмотреть, похлопать.

Внимание было только на выступающей, и он не сразу заметил, как к нему подошёл кто-то из старших мальчиков: безукоризненный костюм, ледяная улыбка, бокал в руке. И — бульк! — жидкость пролилась ему на грудь. Случайно или не очень, но весь костюм промок и теперь противно прилипал к телу. Он зло посмотрел на парня. Хотелось ударить мальчика, несмотря на уверенность в проигрыше.

Парень что-то сказал, но громкие аккорды съели весь смысл. Осталось только чувство ярости. Он сжал губы, сдерживая ругательство, стиснул кулаки. Все едкие слова застряли в горле. Драко хотел, он почти шагнул, но музыка стихла, и подруга повернулась. Вдруг стало стыдно, противно, тошно.

Он ушёл. Сквозь зал и вонь духов. Слишком жарко, тесно, неправильно.

Ему здесь не место. И осознание этого жгло изнутри, как удар по щеке, подгоняя выплеснуться злые слёзы.

***

[Заметка терапевта, 1998 г.]

{Ты хочешь перестать чувствовать или хочешь понять, почему больно?}

Глава 5. Печать сургучная, а эго — хрупкое

Нас больше ранит не то, что с нами происходит, а то, как мы это себе представляли. — Ален де Боттон

Своего письма из школы Драко ждал больше, чем самого одиннадцатилетия. Настолько, что проснулся в шесть утра 5 июня 1991 года и тут же проверил подушку, тумбочку, подоконник, дверную ручку, даже клюв домашней совы, но конверта нигде не было.

Он расплакался. Тихо, но трагично. Уже успел решить, что его не приняли. Что он, единственный наследник одного из старейших родов, позорно вычеркнут из магического реестра как бракованная палочка.

Топси успокаивала его почти два часа, увещевая, что в Хогвартсе, дескать, ведётся волшебная ведомость, куда автоматически попадают все дети, у которых были магические выбросы. Драко неуверенно кивнул. И в этот момент, как по команде, в комнату вошёл Добби, торжественно неся конверт с сургучной печатью, который наконец доставила сова отца. Мальчик вырвал письмо с таким энтузиазмом, что эльф едва не свалился.

Дрожащими пальцами вскрыл его и почти сразу расстроился. В письме не было ни слова о его происхождении: ни «наипрекраснейший», ни «почтенный», ни «мы гордимся возможностью обучать отпрыска благороднейшего семейства». Просто стандартное «Уважаемый мистер Малфой». Даже Уизли, которых так часто упоминал отец, наверняка, получат точно такое же. В конверте лежали: приглашение, подробности о платформе 9¾, список учебников и инвентаря: мантии, котёл, палочка и прочее неоригинальное барахло.

Ни намёка на индивидуальный подход. Всё это сильно смахивало на массовую рассылку.

До поездки в школу оставалось ещё три месяца, но Драко уже хотел отказаться от вечеринки в честь дня рождения, настолько был охвачен идеей срочно начать собирать сундук. Впрочем, празднование всё-таки состоялось, и он провёл его с тем же письмом в руках, как с трофеем, который показывал каждому гостю, пока Люциус сжёвывал раздражение вместе с лимонным тартом.

«Нарцисса, не порть ему хребет любовью.»

— Люциус Малфой. Искренне считает, что позвоночник формируется приказами.

Перед самым поступлением Северус Снейп стал бывать в поместье всё чаще. Драко сначала думал, что крёстный просто соскучился, но, подслушав один из разговоров, понял: отец решил войти в Попечительский совет Хогвартса. Официально — чтобы быть ближе к сыну. Неофициально — чтобы подобраться к Дамблдору и, наконец, сместить этого бородатого старика с поста. Или, на худой конец, усложнить ему жизнь.

Люциус искренне опасался, что в Хогвартсе наследник может прочитать какую-нибудь книжонку, где браки с магглами подаются как романтическое достижение, а не как катастрофа, и опорочить благородное семейство Малфоев. Драко даже однажды увидел, как Нарцисса закатывала глаза при очередном упоминании об этом.

Один из вечеров Северус провёл наедине с крестником. Малфой болтал без умолку: о Слизерине, естественно, о Кубке дома, о квиддиче. После рассказа крёстного он всё ещё был в ярости, что первокурсникам не разрешают приносить свои мётлы, несмотря на то, что мальчик давно и прекрасно летает. Снейп слушал молча, время от времени вставляя лаконичные «Хм» или «Разумеется». Но когда дело дошло до советов, мужчина, как всегда, перешёл в режим философа-ассасина:

— Сила, Драко, не в голосе и не в палочке. Сила — в непроизнесённом.

— Вы имеете в виду молчание?

— Я имею в виду паузы. И взгляд. Когда ты умеешь заставить других говорить за тебя, потому что сам молчишь.

Северус говорил так, будто у слов был вес. Не звук, не интонация — именно вес. Каждое его «да» звучало как приговор, а каждое «нет» — как заклятье. И Драко тогда впервые подумал: «Научусь. Или, как минимум, украду этот тон».

Юный Малфой всё чаще не просто подслушивал, но и участвовал в разговорах отца с крёстным. Из них он узнал, например, что слово на букву «г» запрещено при матери. При Северусе — тоже. Отец каждый раз резко обрывал себя и переходил на более благородную формулировку: «магглорождённые». Что было почти вежливо.

Магглы в рассказах Люциуса представлялись чем-то между неотёсанными болванами и живыми экзотическими тварями из заповедника: с дубинами в руках, куском мяса в зубах и гнездом на голове. Мать, разумеется, говорила сдержаннее — отстранённо, холодно, как будто о погоде:

— Бескультурье и вульгарность.

Драко в детстве думал, что «вульгарность» — это, возможно, какая-то форма кожной болезни. Или особая манера смеяться, которая портит лицо.

Но чаще Нарцисса вовсе избегала темы магглов и магглорождённых. Она мягко переводила разговор на другое, с тоном, похожим на мелодию вечернего вальса. Обычно на кого-то из его друзей:

— А как там Тео? — спрашивала Леди Малфой почти без пауз. — Или Пэнси? Девочка давно не писала.

Этот голос — тихий, обволакивающий, чуть приглушённый — раздражал Драко больше всего. Потому что это был тот самый голос, которым мама утешала Паркинсон, когда та приезжала с очередной ссадиной или истерикой после письма от своего отца. Голос, в котором звучала не просто забота, а какая-то особая нежность, запасная, не для него. Он тогда замолкал. Не спорил и не ревновал. Просто становился тише.

[Из личных записей: июнь 1999 г.]

«Я устал быть ролью, а не человеком».

***

Это был ясный день. Солнце разливалось мёдом по холмам, а воздух пах сухой травой и предчувствием чего-то нового. Ещё тепло, но уже ощущалась осень — пряная, терпкая, как сушёные яблоки. Карета мчалась по воздуху, и он, устроившись на мягком сиденье, качался взад-вперёд. Салон экипажа был мягким, с запахом карамели и книг.

Рядом, в тени, сидели мужчина и женщина в странных костюмах. Слова, которыми они перебрасывались, заглушались воем ветра. Дорога была живописной, как на страницах альбома. Но настоящая магия началась, когда они проехали через арку, скрытую под старыми вязами. Мир вдруг расцвёл.

На поляне раскинулся передвижной рынок, будто вырезанный из сказок: шатры из шёлка цвета ночного неба, флаги с парящими гербами, таблички, сами печатающие цену на пергаменте, миниатюрные совы-курьеры носились между витринами, над которыми вились фейерверки в форме фамильных знаков. Вдалеке слышался звон арф — без арфистов, разумеется.

Драко никогда не был на таких рынках, только видел в книжках.

Лавки с летающими амулетами, магические атласы, ткани с памятью, компасы правды, кольца-защитники, кулоны-переводчики древних языков, свежесобранные ингредиенты, ароматические отвары, яркие таблички, свитки, пузырьки — всё светилось, вращалось, щёлкало, мурлыкало, дёргалось и приглашало: «Подойди, только подойди!».

Мужчина, сидевший ранее в карете, уже мрачно кивал кому-то вдалеке. Мальчик шёл между рядов, стараясь не отставать. Он вёл себя достойно. Когда они подошли к главной аллее, женщина что-то шепнула мужу и отвлекла его на разговор с портным.

Драко, пользуясь возможностью, скользнул к самой живой и интересной части ярмарки — лавке с волшебными зверями: летающие коты, совята с глазами-лампочками, флоббер-черви, скручивающиеся в сердечки при каждом взгляде.

Наблюдал за ними с восхищённым придыханием, когда рядом оказался мальчик помладше, лет шести. Странно, почему они примерно одного роста? Рыжеватый, в аккуратной жилетке, с цепочкой от часов и тоже с завязанным бантом на мантии.

Он выдал самую обаятельную улыбку из арсенала и что-то спросил у подошедшего. Мальчик пожал плечами. Шум арф и толпы заглушал их голоса, но чувство восторга и некого авантюризма не покидало Драко, который наклонился к клетке, где котёнок крутился в воздухе, как мыльный пузырь. Неожиданное ощущение грусти за зверька прошлось по нему от шеи к рукам.

Когда он уже взял мальчика за руку, рядом вырос кто-то выше, с чересчур выглаженным воротником, и что-то сказал приятелю. А затем перевёл взгляд на него Драко, будто тот уже успел провиниться. Решив сделать вежливый полупоклон, он протянул руку, как учили. Но рукопожатия не последовало. Вместо него — усмешка. Драко не понял причины смешка, который слышался сквозь общий гам оглушающе громко.

Малфой злился, старший мальчик тоже; а второй колебался, потом посмотрел с тем самым выражением: смесь жалости и неловкости. И ушёл… Драко хотел возмутиться, но старший юноша продолжил говорить быстро, неразборчиво и кивнул на клетку с совятами. А после тоже ушёл. Его сапоги цокали по земле, как приговор.

В тот момент Малфой чувствовал себя словно выскобленным изнутри и остался стоять. Куда-то делась даже способность ровно дышать. Не всё из произошедшего было понятно, но Драко стало так обидно, словно его отвергли.

Он не заплакал, пока не нашёл уже знакомую женщину, рядом с которой было удивительно спокойно. И тогда, уткнувшись в её юбку, захныкал. Тихо, стараясь быть достойным. Горло сжало так, точно проглотил клубок шерсти.

Вместе они ушли с ярмарки. А чувство несправедливости и горечи, словно он не заслуживал чего-то, осталось вместе с Драко.

***

Глава 6. Переупакуй тревогу — и в путь

«Поттер? Поживём — увидим!»

Эксперты обсуждают слухи о «Мальчике-который-выжил» Газетный выпуск 30 июля 1991 г.

За оставшиеся летние месяцы от бесконечного жужжания Драко насчёт школы устали все. Родители притворялись, что слушают, Топси периодически теряла слух и даже Пэнси, которая обычно выдерживала любые его монологи, начала просить пощады.

Поэтому Малфой был искренне рад наконец отправиться в Косой переулок — не столько за покупками, сколько за новыми жертвами, которым можно будет преподать истинно верные (то есть его) представления о предстоящей учёбе.

Но радость резко улетучилась, когда отец обронил замечание о магглорождённых и их маггловских родителях, которых можно случайно встретить в магазине. С этого момента Драко передвигался по Косому переулку, будто по минному полю: осторожно, величественно и с ореолом священного чистокровия. Он отскакивал от каждого прохожего, чьё одеяние казалось ему подозрительно «немагическим». Ведь уже усвоил, что магглорождённые пагубно влияют на здоровых чистокровных волшебников.

Иногда Драко выискивал в толпе ровесниц с кудрявыми волосами и почему-то присматривался. Не узнавал, нет. Просто смотрел чуть дольше. Ждал, что вот-вот проявится знакомый вишнёвый аромат. Но ничего. Потом отводил взгляд. Всё равно не та.

Покупки шли отлично: новенькие сапоги из драконьей кожи, пергаменты, мантии, котёл последней модели — всё, естественно, только лучшее. Малфои не торгуются и не спрашивают цену. Они одаривают магазины своей покупательской способностью.

Драко приставал ко всем продавцам с рассказами о Хогвартсе, новых покупках и «мой отец сказал», «мой крёстный поведал». Торговцы с учтивостью, которая только была возможна, пытались продать Малфоям как можно больше и как можно скорее выпроводить их из лавки.

Оставалось ещё купить палочку и мантию. И как раз в лавке мадам Малкин его и настигло первое фатальное знакомство: там Драко впервые встретил великого Гарри Поттера. Но он, конечно, не знал об этом тогда об этом. Знай он, с кем говорит, поступил бы иначе? Промолчал? Начал бы свою игру в манипуляции, которым учил отец? Или был бы более заискивающим?

Магазин был полностью в лиловых тонах, как будто мадам Малкин сбежала из больничного крыла Святого Мунго с занавеской на голове. Работницы ловко орудовали нитками и булавками, приговаривая:

— Не двигайся и не отвлекай, иначе получится как у бедного мистера Крэбба — одна штанина короче другой.

Мать осталась в лавке магических растений, отец ушёл за своими книгами. Юноша остался один и был готов заговорить хоть со стеной, но тут хлопнула дверь.

В магазин вошёл мальчик с ужасной причёской и в одежде, которая, как казалось Драко, пережила несколько пожаров. Его поставили рядом. Мантия у него ещё не была готова. Отлично — можно завязать беседу. Вежливо, импозантно, но настороженно: вдруг это маггл, и он вытащит иглу, которой подцеплена ткань, и кинется на волшебника? Поразмыслив, Драко решил, что пока рядом взрослые-портнихи, он под защитой.

Однако незнакомец не проявлял агрессии. Он вообще выглядел довольно… уныло. Стоял вполоборота, что даже рассмотреть его лицо можно было с трудом за этой «причёской».

— Привет. Ты тоже в Хогвартс?

— Да, — буркнул тот.

Малфой начал расспрашивать аккуратно, с выражением лёгкой скуки, как будто просто интересовался, а не оценивал потенциальную угрозу. Мальчик выглядел совсем безобидно, но отвечал так, словно соревновался с Драко: кто кому менее интересен? Диалог не задался. Можно было и покультурнее общаться с почётным представителем волшебного мира. Раздражение начало поглощать Драко всё сильнее с каждой новой паузой в их неуклюжем диалоге. А когда такое происходило, из его рта, как и сейчас, выпадали только саркастичные глупости.

— Только посмотри на этого! — воскликнул Малфой, когда в окне показался странный мохнатый гигант, напоминающий бродячего попрошайку.

— Это Хагрид, — улыбнулся мальчик, явно симпатизируя этому чудику, — он работает в Хогвартсе.

— О, я слышал о нём, — протянул Драко, припоминая рассказы Северуса о фрике-любимчике директора. — Он что-то вроде слуги, не так ли?

— Он хранитель ключей.

— Да, точно, — Малфой ухмыльнулся, когда в голове всплыли звуки их с Пэнси хохота под истории крёстного. — Я слышал, что он какой-то дикарь — живёт в хижине на территории школы, время от времени напивается, пытается колдовать и в итоге поджигает свою кровать.

Мальчику шутка не пришлась по вкусу. Но настоящим ударом стало:

— У меня нет родителей. Они умерли.

В тот момент мозг выдавал только мигающую табличку: «Ошибка. Подходящего ответа не найдено».

Малфой почувствовал себя настоящим глупцом. Ему ещё не приходилось встречать подобное заявление. Мог бы и помягче с ребёнком, Поттер. Однако собеседника распознал позже. Слишком поздно. Драко открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

В голове промелькнуло сразу всё: мама, целующая его в лоб перед сном, отец, кладущий руку на плечо перед представлением, их голоса за ужином, запах маминых духов, скрип отцовской трости по мрамору… И тут этот мальчик: в обносках, с растрёпанными волосами и у него нет ничего из этого.

— О, — выдавил Драко, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — Прости… — выпалил слишком громко, слишком официально, будто цитировал учебник хороших манер. Слова застряли где-то между горлом и языком, как будто кто-то разом вытащил из него все заученные фразы.

Рубашка вдруг стала слишком тесной в воротнике. Драко сглотнул, но комок в горле не проходил. Нужно что-то сказать. Что угодно. Только не стоять как истукан. Он попытался сменить тему на что-нибудь привычное, что волновало его всю прогулку и первое всплыло в голове — например, на отвращение к магглорождённым. Но мадам Малкин вскоре закончила с мальчиком, возможно, тоже почувствовав эту неловкость.

Незнакомец спрыгнул с подставки, дёргая себя за рукава и не глядя на Драко. Даже не кивнул на прощание. Просто развернулся и ушёл, как будто Малфоя здесь и не было. Дверь хлопнула снова, а он стоял на подставке, обёрнутый в длинную ткань, чувствуя себя идиотом.

— Ну что, мистер Малфой, продолжим? — мадам Малкин суетилась вокруг, прищипывая булавками подол, а Драко смотрел в окно, где растворилась спина мальчика. И злился на себя самого. Можно было просто промолчать. Промолчать и не влезать. Но молчать Драко Малфой не умел.

Больше в тот день Малфой к незнакомцам не лез.

Родители, пришедшие оценить работу мисс Малкин, слегка насторожились: сын, обычно болтающий без умолку, вдруг замолк, словно прикусил язык. Но расспрашивать не стали. У Малфоев не принято устраивать допросы на публике. Только мама произнесла с привычной мягкой торжественностью:

— Теперь последняя и самая важная покупка!

Драко изобразил улыбку, хоть и чувствовал себя сдутым шариком. Всё-таки мысль о том, что впереди его ждёт самый важный этап становления настоящим волшебником, должна действовать как заклинание для поднятия духа.

В лавку Оливандера он плёлся так, будто на ногах у него были гири, а не сапоги из драконьей кожи. Но стоило открыть дверь, как всё изменилось. Запах стоял особенный: пыль, старое дерево и острая нота, будто в помещении недавно резали гром. Магия ударила в кожу сразу — необузданная и кроткая, агрессивная и податливая, обволакивающая и колющая, словно стая зверей, которая одновременно урчит и оскаливается. Это были десятки, нет, сотни палочек, каждая из которых казалась живой и нетерпеливой. И где-то среди них одна единственная дышала и ждала именно его.

— О, юный мистер Малфой, а я всё ждал, когда же вы меня посетите! — выглянул из-за стойки старичок и обратился к нему. Именно к нему, а не к родителям. Драко чуть растерялся, но тут же величаво улыбнулся, кивая в знак приветствия. Сегодня он главный.

Юнец сразу возгордился: в магазин зашли только ради него. Мать осталась у входа, сияя, как будто он уже совершил величайшее открытие века. Отец стоял за спиной — неподвижный, серьёзный, словно хранитель секретных протоколов Министерства.

Было несложно узнать в этом пожилом волшебнике узнать хозяина лавки. Оливандер выглядел довольным и чуть скукожившимся, как будто владел магазином со времён изобретения самой первой волшебной палочки. И, что самое странное, он будто подтанцовывал, когда подходил к гостям, как музыкант, который вот-вот исполнит любимую партию.

— Мистер Оливандер, — произнёс отец, наклонив голову, будто удостаивал старика дипломатического приёма. — Как верно вы подметили: нам нужна палочка для моего сына — наследника Малфоев, — слово «наследника» прозвучало, словно в лавку вошёл не ребёнок, а ходячий родовой герб. Люциус сделал паузу и, смягчившись, добавил: — Но вы, конечно же, знаете своё дело.

Старик прищурился на старшего Малфоя, но покорно кивнул. Когда же перевёл взгляд на Драко, глаза его засияли азартом — опасным, как у коллекционера, который только что обнаружил редкий экспонат.

— Интересно… какая же выберет Малфоя, — пробормотал он, растягивая слова так, будто примерял не деревко к мальчику, а мальчика к мировому порядку.

Драко, конечно же, предупредили: палочка не подстраивается под прихоть волшебника, а ищет в нём своё отражение. Это как знакомства на маскарадном балу: необходимые действия с риском потерять время впустую, несколько нервных клеток и чувство собственного достоинства. Но наблюдая, как владелец магазина метался по полкам, выхватывая коробки с такой скоростью, будто вытряхивал не драгоценные артефакты, а старые носки, мальчик всё чаще переступал с ноги на ногу, сжимал край новой мантии и всё сильнее подозревал, что лавочник подбирает волшебный инструмент так же, как домовые эльфы подбирают тряпки для пыли.

После четырёх неудачных попыток, прожжённой дыры на мантии отца и горы обёрток на стойке Оливандер замер возле очередной полки, нахмуренно оглядывая Малфоев, словно вспоминал, как каждый из них выбирал собственную палочку.

— А может, я совсем не то ищу? — пробормотал он и вдруг метнулся к другому концу лавки, как мышь, почуявшая кусочек сыра.

Случилось. Одна палочка словно ожила, тонкая, из боярышника, с волосом единорога внутри. Драко сжал рукоять и почувствовал лёгкий толчок в пальцы, приветственный, как рукопожатие. Или как «наконец-то, где же ты пропадал?». Мгновение и он был абсолютно уверен: это правильный выбор.

— Прочная. Верная. Сложна к тёмным чарам, — шептал продавец, чуть наклонив голову, будто вынес вердикт не товару, а самому волшебнику.

С восторгом парнишка обернулся к родителям. Мама прижала руку к груди, её глаза блестели, словно это она только что нашла свою палочку. Отец же нахмурился едва заметно, но промолчал. Драко решил, что это из зависти: его обретение точно лучше. Юный волшебник с упоением ощупывал лакированное дерево, не в силах оторваться, и наслаждался новой связью, такой ясной и крепкой, что хотелось думать — теперь он точно готов к любым свершениям.

Когда семья вернулась в Мэнор, Нарцисса всё ещё светилась, как будто она сама вернула себе юность. Люциус же попросил наследника прогуляться, что почти всегда означало важный разговор с выматывающей лекцией. Он провёл сына в сад, вынул свою палочку из трости с тем самым жестом, который всегда казался слишком театральным, и долго рассказывал, из чего она сделана, сравнивал с новообретённой покупкой, показывал, как легко подчиняется его руке и какую мощную магию она может творить. Словно пытался показать не древко, а тайну её сердца.

Оставалось только покорно слушать, но периодически вырывались уставшие вздохи: все эти истории Драко слышал уже десятки раз. Отец, пожалуй, никогда не уставал повторять свои легенды, как проповедь, прочитанную столько раз, что слова стали не смыслом, а ритуалом.

Люциус сам себя оборвал, уставившись вдаль, и внезапно присел, чтобы быть наравне с сыном:

— Ты уже знаешь, что в нашей семье эта палочка передаётся по наследству. И однажды она станет твоей, — его голос был тише обычного. Отец дождался кивка и продолжил: — Драко, этой палочкой творили многие заклятья. И не всегда придерживались светлых искусств. Но она служила верой и правдой многим поколениям Малфоев, — он взял тонкое древко чада и сжал его вместе с детской ладонью, пристально глядя в глаза. — Но у каждого волшебника есть первая палочка. Твоя… достойна. Магия выбрала тебя. Мы не перечим её выбору. Но тебе придётся постараться, чтобы суметь защитить себя ею. Чтобы она стала не твоим пределом, а твоей силой. Чтобы ты смог справиться со своей ролью. Ты понимаешь, о чём я говорю, Драко? — Ребёнок, смятённый этим неожиданным напором, всё же кивнул. Люциус шумно выдохнул, раздувая ноздри, и отрезал коротко, поднимаясь: — Отлично.

Что бы не думал отец, Драко понимал: маг без палочки, как зельевар без котла. Рецепты в голове есть, но без чана выйдет только приложить подорожник к ране. И чтобы волшебная палочка, как и котёл, не просто были дополнением к красивой картинке, а оружием, нужно практиковаться. Теперь и он должен стараться больше.

Все последующие дни он не уставал вертеть свой инструмент колдовства в руках, любуясь, как свет играет на лакированной поверхности. Казалось, палочка принадлежала ему уже очень давно. У Малфоев всегда всё лучшее, и вот теперь у Драко было лучшее.

«Ты не обязан быть удобным, чтобы быть нужным».

— Пэнси Паркинсон. Умеет выживать даже в галстуке и маске.

Последняя неделя перед школой выдалась для Драко особенно нервозной. Он трижды просил Добби переупаковать сундук, четыре раза спрашивал у отца, придёт ли Северус провожать его, и восемь раз просыпался посреди ночи — от снов, где снова была девочка с кудрями и запах вишни.

Он даже хотел написать Тео, просто чтобы спросить, волнуется ли тот тоже. Но что за нелепость: с чего бы Тео волноваться? Он ведь всегда выглядел так, будто всё под контролем. Даже когда молчал слишком долго.

У Нотта наверняка всё уже лежало по списку, составленному отцом ещё в июне. Пэнси, конечно, завернула свои книги в ленты, чтобы было веселее. А Тео… Тео разложил всё по пунктам. У него всегда были инструкции отца. С печатью. И, скорее всего, угрозой на полях.

Когда наступило 1 сентября, Драко был полон решимости: больше никаких фиаско, никакого чувства отвержения. Только триумф!

Платформа кишела народом. Драко всерьёз опасался быть затоптанным под поезд. Но отец шёл впереди, как ледокол, расталкивая детей, взрослых, чемоданы и сов, чтобы освободить путь жене и наследнику. Добби семенил где-то позади с сундуком и лицом политической жертвы.

Мама выжимала из сына последние сантиметры привязанности:

— Пиши каждый день! Я буду скучать, солнце! Будь хорошим мальчиком! И скажи Тео и Пэнси, что я буду ждать писем и от них!

Драко, бледный от смущения, всё же не мог оттолкнуть разволновавшуюся мать — отец бы не простил. Люциус молча стоял с тростью, кивая одним и морщась на других.

— Будь Малфоем, — произнёс он, будто благословляя сына на крестовый поход, и похлопал по плечу.

Драко уже ступил в поезд, но вдруг рванул обратно и обнял обоих. Мать уткнулась в его макушку, отец вздохнул. Трогательно и немного неловко. Годы спустя Драко будет вспоминать этот момент, как один из самых эмоционально мощных в его жизни, для призыва патронуса.

— И не забудь: Тео и Пэнси тоже волнуются. Ты можешь быть для них примером, солнце.

Он кивнул. Хотя внутри всё сжалось. Примером? Не уверен, что он готов. Особенно — для Тео.

Драко поправил мантию, выпрямил спину и вошёл в вагон. Всё как учили. Только сердце дрогнуло. Что, конечно, никто не заметил.

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]

«В тот день я впервые шагнул в поезд, будто в чью-то чужую жизнь.

И уже подозревал: выходить обратно будет некуда».

Глава 7. Драко Малфой и Проклятье Гриффиндорского купе

[Из личных записей: февраль 1997 г.] «История не начинается со слов. Она начинается с молчания».

Если эта катастрофическая повесть началась не с рождения Драко Малфоя, то, пожалуй, она стартовала в этом поезде 1 сентября 1991 года.

Малфой-младший решил, что не подведёт отца, особенно после того, как увидел его грустную, почти человеческую, улыбку через окно купе. А ещё у него зрел план: сдружиться с Гарри Поттером.

Наивный глупец.

В Хогвартс-экспрессе Драко занял место рядом с друзьями: Пэнси Паркинсон, Теодором Ноттом и Грегори Гойлом. Там же он впервые встретил Винсента Крэбба. Тот сразу вызвал у него смешанное чувство жалости и удобства. Юный волшебник великодушно решил, что будет помогать Крэббу и другим своим друзьям выйти в свет достойными людьми. То есть быть его друзьями, что уже само по себе огромная честь.

Поездка была долгой. За окном мелькали зелёные поля, ручьи, далёкие деревушки. У всех детей глаза были с чайные блюдца: куда-то едут, на поезде, с совами и прочей живностью. Тео молчал, будто кто-то заранее проклял его на «тихую службу». Пэнси болтала без умолку. Грег и Винс кивали в такт, одновременно и слушая, и, вероятно, думая о еде, на которую регулярно падал их взгляд. В коридорах суетились дети. Один искал жабу, другой — тележку со сладостями. Прошла девочка с каким-то стеклянным прибором, точно в поисках духов. Всё было шумно, ново, захватывающе.

Малфой думал, как бы найти Гарри Поттера, о котором не прекращали трещать и его друзья, и, казалось, вовсе весь поезд, когда к ним в купе вошла она. Девочка, чей голос почему-то привлёк его внимание.

Драко повернулся и замер.

Дежавю. Неуловимое, настырное.

— Ну почему вы все такие невнимательные?! ЖА-БА! — чётко, по слогам, повторила незнакомка с невозможным объёмом кудрявых волос. — Мальчик по имени Невилл потерял свою жабу. Он уже второй круг бегает!

Девочка тараторила, как радио. А он не мог понять, откуда такое яркое чувство дежавю? Точно не встречал её раньше? Аромат её духов казался подозрительно знакомым. Такие волосы — густые, кудрявые, каштановые — будто на неё случайно пролили зелье для усиления густоты. Аккуратное лицо, испорченное разве что чересчур выдающимися зубами. Новенькая школьная форма. И голос такой важный, властный, будто она — самая высшая аристократка среди чистокровных аристократов. Тон, как у строгой преподавательницы, а её уверенность — устрашающая. Она явно считала себя самой важной в поезде.

И Малфой её узнавал. Хотя быть этого не могло. Де-жа-вю.

— Я не видел жабу, — наконец выдавил Драко из себя и не понял, почему его голос вдруг стал таким тихим. Он прокашлялся, возвращая себе важный вид, выпрямился. — Кто ты?

— Грейнджер. Гермиона Грейнджер. — Он не знал такой фамилии. И звучала она как-то… не родовито. Может она из другой страны? — Если вы не видели жабу…

— Откуда ты? — перебил он, сдвинув брови. Она замерла на долю секунды, потом прищурилась.

— Из Лондона. Я живу в Лондоне. Какие-нибудь ещё вопросы к моей личности, или вы сначала представитесь, как подобает вежливому обществу?

О, да. Уверенность, прикрывающая страх. Драко знал этот трюк. Отец научил. Только девчушка забыла спрятать руки, которые столь сильно сжимали мантию, что и выдавало её волнение.

— Не может быть, — фыркнул он. — Я знаю все волшебные семьи Лондона. Могла бы врать чуть умнее, прежде чем обвинять нас в невоспитанности.

Он встал. Медленно, театрально. Сделал паузу, наблюдая за тем, как она пытается оформить свою мысль в слова. Мальчик надеялся, без брани.

— Я Малфой. Драко Малфой. Это Пэнси, Тео, Грег и Винс, — перечислил он, будто представлял свой дом на дуэли. — Мы все — из Британии. Так что…

— А тебе не приходила в голову мысль, что я из немагической семьи? — выпалила она в наступлении. Парень сел обратно, нет, почти упал на сиденье, поражённый её дерзостью. — Мои родители обычные… Вы называете нас… магглами. И я, между прочим, всё равно уже выучила половину школьной программы!

Магглорождённая прямо перед ним! И он разговаривал с ней! Добровольно!

Драко не знал, какую эмоции испытывать: страх, ужас, кошмар, горе — и заменил их все привычной реакцией:

— Проваливай! — бросил он, отвернувшись к окну. Потому что если не можешь победить, то надо хотя бы выглядеть так, будто тебе ужасно скучно.

Малфой ведь только пару часов назад клялся не подвести отца, и тут же заговорил с магглорождённой! И как он не заметил её гнезда на голове? Драко был в бешенстве от сложившейся ситуации. Надо исправить как-то положение. Надо найти Поттера и подружиться с ним!

— Грег, Винс, за мной! — скомандовал он, подобно отцу на министерской встрече.

Словно отлаженные часы, они поднялись и пошли за ним. У кого-то по дороге выудили информацию о том, где искать юную знаменитость. Как Люциус отталкивал людей на платформе, так его отпрыск расталкивал людей сейчас. Наконец он замер у нужной двери. Вдох. Спина прямая. Лицо скучающее, как у благородного, обидевшегося на чай.

Он ожидал увидеть одинокого, потерянного мальчика. Уязвимого. Готового к предложениям дружбы. Поттер должен был быть напуганным ребёнком, сбившимся с пути. А Драко — стать его провожатым, ментором, практически крёстным.

Сюрпризом для него стало присутствие в купе не только Мальчика-который-выжил. Тут сидел не абы кто, даже не магглорождённый или полукровка — Уизли! Кроме того, Поттером оказался тот самый мальчик, который раздражал Малфоя ещё в магазине Мадам Малкин: нахальный, неопрятный и слишком живой.

Партия была испорчена заранее.

Драко сделал ещё один вздох и начал диалог, который должен был случиться, но который пошёл совершенно не по плану.

— Думаю, ты не захочешь дружить с теми, кто не понимает, как устроен этот мир, Поттер, — обронил под конец Драко с важным равнодушием. Почти по-отцовски.

— Думаю, я сам решу, — отрезал Гарри.

Да, Малфой разозлился. Да, сказал что-то обидное, чего не собирался. Но и его понять можно: он дал совет, действительно важный, между прочим, а его отшили. Он — Драко Малфой! Ему не отказывают.

И всё. Почти подрались, почти прокляли. Почти подставили плечо. Но в итоге — враги. Драко был отвержен: позорно и без права на реванш.

Мальчики вернулись обратно в своё купе. Лицо каменное. В груди всё клокотало.

Он же пытался. Он ведь предложил. А в итоге — подвёл отца. И, что хуже всего, самого себя.

Отказ Поттера и его дружба с Уизли — проклятым именем в доме Малфоев — всё это разом перечеркнуло надежды, что Гарри станет «тем самым», новым, улучшенным Тёмным Лордом, но без змей и с носом.

Наивные Пожиратели. Наивный Драко.

Это должно было быть началом великой дружбы, а получилось начало войны.

К концу поездки Пэнси немного сумела поднять ему настроение с помощью комплиментов и печенек.

А сам замок казался вытащенным из древней гравюры. Мрачный, величественный, как будто выкованный из сказки. Аж сердце ёкнуло.

И тут удар судьбы. Встречал их не Снейп, которого так не хватало в эти минуты, а какая-то старуха в причудливом наряде — Профессор МакГонагалл. Это было преступление крёстного. Катастрофа масштаба факультета.

Кроме Слизерина Малфой и других-то факультетов не знал. Зато известный змеиный дом изучил досконально и мог рассказать всю его историю и о самых влиятельных студентах, начиная с 991 года и заканчивая прошлым четвергом. Он бы мог провести экскурсию. Северус бы одобрил. И шляпа — мудрейшая из тряпок — распределила юнца в родовой факультет. Слава Салазару, хоть это пошло по плану.

Драко наблюдал за ней, потому что она его бесила и раздражала. Манерой? Вопросами? Уверенностью? Магглорождённостью? Он не собирался в этом разбираться. Ещё не время.

Грейнджер, Уизли и Поттера распределили на Гриффиндор. Отлично. Они теперь официально — враги. Игра началась.

Но если бы одиннадцатилетний Малфой знал, что кошмар этого дня не закончится с распределением и даже после отбоя, он бы выпил не три, а тринадцать флаконов бодроперцового зелья.

Чтобы больше никогда не видеть снов.

Глава 8. Надоедливое, знакомое, противно привлекающее лицо

[Из личных записей: октябрь 1998 г.]

«До этого ночи были хаосом. Но теперь у этого хаоса было имя.»

***

Снова Хогвартс. Снова первый день учебного года.

Студенты, фейерверки, груда нервных, но нарядных одиннадцатилетних ребят, трясущихся в своих новых мантиях. И сотни глаз, и две тысячи свечей, парящих над головой. Большой зал блистал огнями, витал аппетитный аромат тыквенного пирога, а потолок отражал звёздное небо с таким энтузиазмом, что кто-то даже споткнулся, задрав голову слишком высоко. Столы ломились от яств: уже блестели серебряные подносы с жареным цыплёнком, картофелем и дымящимся пудингом.

Всё это в ожидании не еды, нет, а новоприбывших детей, чьё волнение возвышалось в воздухе, как лёгкий пар над супом. Пахло жареной индейкой, потными студентами и ещё — страхом.

Первокурсники стояли у входа, восторженные и бледные одновременно. И это выглядело почти умилительно.

Но Драко был не среди первогодок. Он сидел в глубине зала — не у слизеринского стола, как следовало бы, а… Хаффлпафф? Почему? Сидел там с прямой спиной и напускной невозмутимостью, как положено, но не замечал диалогов за общим гамом и нетерпением.

И не сразу отметил, что чётко видит лица: каждую веснушку на лице рыжеватой девушки за столом Гриффиндора, прыщ на подбородке мальчика из Слизерина, румяна на щеках у девушки с Рейвенкло.

Как только первогодки вошли в зал, он нашёл взглядом её. Девочка с кудрями.

Это была чёртова Гермиона Грейнджер?!

Но нет — не совсем она. Только… выглядела эта особа опрятнее и… достойнее?

Почему Драко уже за столом Хаффлпаффа, а Гермиона среди первокурсников? Их глаза встретились, и ему даже показалось, что она светится — не магически, а… ну, внутренне.

Он перебрасывался незначительными фразами с… друзьями с Хаффлпаффа? Драко хотел развернуться и рассмотреть лица собеседников, однако он не отрывал взгляд от этого надоедливого, такого знакомого, такого упрямого и такого противно привлекающего лица.

Но эта Гермиона выделялась! Она не шепталась, не цеплялась за подружек, не щебетала, как прочие. Девочка держалась с благородством, достойным чистокровных семей. Вошла в зал, будто маршировала сквозь толпу поклонников. Кажется, её маггловские родители репетировали с ней этот проход всё лето.

И всё же — она. Грейнджер…

Парень подавил усмешку от необоснованной гордости. Щёки её слегка зарозовели, но ни один мускул на лице не дрогнул. Кудрявые волосы, некогда идеально собранные в причёску, теперь упруго прыгали на плечах. Но подбородок был высок, руки — сложены, походка — безупречна.

Профессор, чьё лицо Драко не было знакомо, вывела детей к Распределяющей Шляпе.

Та была ворчлива и не в настроении, стояла — или всё-таки сидела? лежала? — на высоком бархатном табурете, а потом вдруг загудела песней. И этот гам звенел в ушах.

Рядом кто-то зевал, кто-то аплодировал. Мгновения перед распределением по факультетам. Он затих, как будто этот древний головной убор сейчас будет решать его собственную судьбу на ближайшие семь лет.

Но это было не так! Малфой уже распределён на Слизерин. И должен сидеть за столом своего факультета! Драко хотел бы встать, крикнуть, повернуться — сделать хоть что-то! Однако он сидел, не двигаясь. И наблюдал за Гермионой Грейнджер, но с более элегантной причёской.

Профессор вызывала детей по одному, а шляпа с обычным ей спокойствием распределяла их по разным факультетам. Ученики приветствовали новых участников овациями и криками. Однокурсники, сидевшие рядом с ним, болтали, но все звуки тухли, не достигая сознания Драко.

Нечёткий шум. Всё как в аквариуме. Слова преподавателя, стоящего у Шляпы, разбиваются о потолок и тонут в аплодисментах.

А у него в этот момент застыло всё внутри. Малфой не услышал, как профессор зовёт Грейнджер, но понял, что речь идёт о ней. Всё звучало гулко, ощущалось телом — и пугало своей неправильной правдой.

Казалось, весь зал обернулся именно к ней. Точно в Гермионе Грейнджер в эту самую секунду сосредоточилась вся вселенная. Только стук собственного сердца отдавался в ушах, параллельно бою маленьких каблучков, поднимающихся по ступенькам.

Выпрямился, чуть не свалил при этом бокал с тыквенным соком. Откуда такая неловкость? Девочка восходила к софе, будто к алтарю: спокойно, гордо, с достоинством. Подбородок вздёрнут, взгляд вперёд, образцовая осанка. Нарцисса бы одобрила. Каждый шаг, словно пройденный пункт кодекса. Всё в ней — от линий мантии до положения губ — говорило: «Я знаю, кто я».

И всё-таки магглорождённая волновалась. Драко знал это. Может, её выдали руки, снова слишком сильно сжимающие ткань мантии?

Друзья перешёптывались, что в общей тишине зала звучало как жужжание шмелей. Он выплюнул что-то, чтобы приятели заткнулись, и они подняли руки в жесте капитуляции.

Профессор подняла Шляпу. Воздух в Большом зале словно стал гуще. Он забывал дышать. Или просто не решался. В голове — шум, как от взмахов стаи сов, а в груди — нечто неуместно щемящее. Кажется, у него потемнело в глазах. Очарование магглов?

Может её хоть сейчас вышвырнут из зала? Как чужую? Как позорницу, что лишь притворяется ведьмой?

Шляпа провозгласила своё решение, едва коснувшись кудрявой макушки. Стол Рейвенкло взорвался приветствием.

Несмотря на возмущение Малфоя — Грейнджер не выглядит слишком умной для такого факультета, — внутри что-то отпустило. Он моргнул. Потом ещё раз. И ещё — на всякий случай. Чтобы убедиться, что не ошибся.

Рейвенкло. Не Гриффиндор. Не факультет, принимающий всякий смрад, вроде магглорожденных, не факультет глупых и легкомысленных борцов за наигранную справедливость, а факультет, где ценят ум, идеи, оригинальность.

Каждый за тем столом хотел увидеть и поздравить Грейнджер. Аплодисменты, выкрики не утихали, даже когда профессор позвала следующего ребёнка.

И во всём этом шуме — лёгкое, почти невидимое движение: Гермиона оглянулась и встретилась с его взглядом. Она улыбнулась ему! Отвратительно! Тихо. По-своему, как будто говорила: ну вот, всё на своих местах.

Но она не на своём месте! Драко горел от ярости! Его обманули! Их всех обманули!

Однако он выдохнул. И Малфой почувствовал, как с него слетает напряжение. Вишнёвый аромат её духов добрался даже сквозь мясные пироги, пудинги и жареные колбаски.

На возвышение поднялся директор. Не Дамблдор в разноцветных шторах, а другой, неизвестный, более статный, во всей красе: подбородок к потолку, взгляд снисходительный, голос бархатный и усталый. Профессор произнёс речь, но все звуки его голоса таким эхом рикошетили от стен зала, что Драко не понял ни слова. Шум поднялся вновь: тарелки наполнились едой, кубки — соком, ученики — разговорами.

А он сидел на скамье, глядя на стол Рейвенкло. На неё.

Гермиона Грейнджер — магглорождённая с гнездом на голове, голосом учителя и надменным лицом сидела теперь всего в нескольких метрах от него. И больше не было ни отца, ни деда, ни матери, ни крёстного, чтобы защитить наследника. Теперь они будут видеться каждый день. И это надо исправлять.

Но противоположно мыслям в груди что-то успокоилось. И Драко не нравилось, что это чувство у него возникло при взгляде на Грейнджер.

А спокойное ночное небо под потолком зала теперь казалось жестокой насмешкой над достоинством чистокровного Малфоя.

***

Глава 9. Профилактика сновиденческой заразы

[Заметка терапевта, 1996г.]

{Если ты не можешь рассказать мне — расскажи себе.}

Драко проснулся второго сентября в лёгкой панике. Почему он видел это? Что вообще это было?

Он припомнил свой сон: там был Хогвартс, свечи, чьё-то распределение… лицо Грейнджер? Но из мыслительного процесса его выдернул Блейз Забини, который ни с того ни с сего начал нараспев выводить гимн Хогвартса. Малфой запустил в него подушкой со словами:

— Или ты заткнёшься, или я перееду в другой мир, где тебя не существует.

Но, по правде, Забини ему даже нравился: спокойный, со своей головой на плечах и абсолютно не навязчивый, что уже редкость.

К завтраку Малфой и думать забыл о своём причудливом сне. Но в Большом зале, как, впрочем, и во всём замке, говорили только о Гарри Поттере. И стоило ему кинуть взгляд на гриффиндорский стол, как он снова наткнулся на лицо Грейнджер. Ну конечно.

Та суетилась, приставала к каждому с видом профессорской ассистентки и вела себя так, словно уже подала заявку на пост министра магии. Она разительно отличалась от Грейнджер-из-сна. Драко раздражённо фыркнул.

Позже с облегчением отметил: её, похоже, избегают.

Начались долгожданные учебные будни. Преподаватели, как и предупреждали отец и крёстный, не особо внушали доверие. Флитвик был ниже даже Бэркли с Хаффлпаффа. Квиррел рассказывал сказки о вампирах и при этом заикался, будто его укусили за язык. Как он при таком заикании произносил заклинания? Чудик. Бинс — вообще призрак, причём самый скучный из имеющихся в замке. Спраут — ходячее воплощение хаоса, раздражала своей беззаботностью. МакГонагалл… пугала непоколебимостью.

Только трое преподавателей вызывали уважение: Снейп (ну, потому что Снейп), профессор Синистра по астрономии (всё, что касалось звёзд, выглядело важным) и мадам Хуч, потому что мётлы, дисциплина и стальная трость.

Разговоры о Поттере лезли в уши, как слизни: липкие, назойливые и слишком громкие. Драко начинало трясти от того, с каким восторгом о нём судачили даже преподаватели. Даже преподаватели! Чтобы посмотреть на мальчика-который-выжил, студенты вставали в очередь, как на распродажу мандрагор, а учителя то и дело вертели шеями, выискивая в толпе его шрам.

— Между прочим, он даже не единственный звезда-первокурсник! — бурчал Драко за завтраком, зло отрезая масло. — Просто очередной герой с рекламной обёртки.

Радостно было наблюдать, как у Поттера и его рыжего довеска Уизли вечно что-то не получалось: то лестница ускользнёт, то дверь сбежит, то один застрянет в гобелене, а другой потеряет сову. Как только они ещё не перепутали свои головы? Малфой бесконтрольно расплывался в улыбке всякий раз, когда замечал, как эти двое не могут справиться даже с простейшими задачами.

Но особенно порадовал его урок зельеварения, где Снейп, крёстный и образец воспитания, публично унизил Поттера за первые пять минут. Словно бы только этого и ждал с августа. И как вишенка клубничка на торте — снял с вражеского Гриффиндора баллы за эту наглую всезнайку Грейнджер. Прекрасно! Правильно, Северус, пусть соблюдают иерархию. Всё как по учебнику: «Как ставить врагов на место — вводный курс».

На перемене после урока Драко нагнал Забини у колонн:

— Ты ведь не просто сидел там, да? Ты наблюдал, — спросил он вполголоса, будто о чём-то серьёзном. — Ты заметил, как Снейп смотрел на Грейнджер? А потом на Поттера? А потом — на нас?

Блейз вскинул бровь, но ничего не ответил, и только пристально его рассматривал.

— Только тебе он не сказал ни слова, — продолжил мальчик, с лёгкой ухмылкой. — Значит, ты умеешь быть незаметным. Это… редкий дар. В Слизерине такое ценят!

Блейз просто кивнул без благодарности, без веселья и ушёл в сторону спальни. Но Малфой уловил лёгкий огонёк интереса в его глазах. Отлично. Пусть Блейз чувствует себя «отмеченным» — особенным, но при этом втянутым в игру. Как легко установить контроль через безобидную дружелюбную похвалу. Инвестиция — вот чем он считал Блейза. Отец бы одобрил.

Гриффиндор, как и говорили родители, оказался факультетом глупых везунчиков.

Квота на хаос. Пэнси полюбила обсуждать их всеобщую неопрятность и, надо признать, делала это с талантом.

— Смотри, Драко снова играет короля, — однажды язвительно заметила она за завтраком, скользнув взглядом по слизеринскому столу.

— А ты — принцесса на грани переворота? — лениво отозвался Блейз, не поднимая головы от тарелки.

— Я — советник. Тебя туда не звали, — отрезала она, слишком спокойно, чтобы это было просто шуткой.

Гойл и Крэбб предпочитали молча жевать, скорее всего, в знак согласия. Тео и Блейз иногда отделялись, что тоже задевало Малфоя. Нотт уходил в молчание и прятался за конспекты, а Забини всякий раз отводил взгляд при упоминании чистокровности, магглов и даже Люциуса. Это немного раздражало. Малфой-то хотел быть связующим звеном. Лидером. Точкой притяжения! Но пока даже гравитация работала с перебоями.

— Дам им время, — заявил он Пэнси. — Пусть адаптируются. Потом встанут в строй.

Пока же Драко решил заняться расстановкой приоритетов и изгнанием неугодных из его прекрасного мира. Начать следует с тройки: бесящий Поттер, его домашний лопух Уизли и личный триггер Малфоя — Грейнджер.

«Судят не по поступкам, а по тому, кого ты бесишь».

— Пэнси Паркинсон, специалист по стратегической антипатии.

Магглорождённая Грейнджер преследовала Драко во снах. Причём молча. Страшнее не придумаешь.

Она не говорила, а если говорила, то он не мог разобрать ни слова. Просто была. Молча, как призрак. Как навязчивая мысль, от которой нельзя ни проснуться, ни отвернуться.

Юный школьник не знал, кто были все эти люди, которые теперь проявлялись в сновидениях чётко, но их лица запомнил. Особенно её. Сначала — образ был туманный, неуловимый, будто виделся сквозь запотевшее зеркало. Теперь — всё яснее, как наведённый заклинанием мираж. Слишком ясно.

Ему часто являлась девочка с кудрявыми волосами и звонким смехом, которая вместе с ним забиралась на деревья, играла на качелях, каталась на коне и помогала ему с заданием по арифметике. Иногда это была молодая девушка, танцующая с ним на балу в каком-то замке или плачущая в пустом кабинете по зельеварению. Совсем иному, чем в реальности.

В одних снах Грейнджер смотрела на него с фотографии в красивом платье с нежной улыбкой. В других, стоя на коленях с завязанными руками, смотрела на него с ужасом в глазах и о чём-то беззвучно молила. В третьих — брала его руки в свои и тянула куда-то. Её кожа ощущалась бархатом в его ладони, и тепло разливалось по всему телу. А порой ему снилась старушка с личной библиотекой, неразборчивым почерком и хриплым смехом. И Драко всё ещё не понял, была ли эта старая дама Гермионой.

Но в каждом сне — её лицо. Без диалогов, без имён, без объяснений. Только движения, только чувства, только звуки — далёкие, глухие, как будто через ткань.

И всякий раз Малфой просыпался на грани, чувствуя злость на себя, на неё, на воздух вокруг. Сон был пыткой. И что хуже — непрекращающейся.

Он стискивал зубы, засыпая, как будто этим мог отгородиться. Но грёзы всё равно накатывали, как дурной прилив. А самое противное — он не мог контролировать эти миражи. И благодарил Салазара, что сновидения приходили не всегда длинные. Порой только пару кадров, будто с колдографии, или фантомное ощущение без картинки вовсе.

В какой-то момент Драко начал подозревать, что это не просто сны. Что Грейнджер что-то на него наслала. Ну конечно! Может, она подмешала что-то в тыквенный сок? Может, было что-то не так с теми печеньями, которыми Пэнси поделилась в первый день? Или, возможно, каждый раз, когда магглорождённая открывала рот, оттуда выскакивало крошечное невидимое существо, которое залезало в мозг благородному чистокровному мальчику и начинало там плясать?

Бред. Очевидно. Но пугающе логичный.

Всё сходилось: Грейнджер — магглорождённая. Магглорождённые хотят вытеснить чистокровных. Он это слышал. Конечно, не от учителей — от взрослых, которые знали, как устроен мир. Тогда думал — страшилки. А теперь? Теперь это его личная трагедия.

Малфой злился. Больше всего на себя, потому что не мог противостоять ей. Ни во сне, ни наяву. В реальности заучка была как МакГонагалл в детской версии: голос — как колючка, фразы — как копья. Всё по учебнику, всё по правилам, всё с уверенностью министра. А во снах — молчание. Только взгляд. Только прикосновениея. Только вишнёвый аромат.

Как-то за ужином Малфой так боялся снова увидеть её во снах, что всячески пародировал поведение Грейнджер. Однокурсники смеялись, что-то добавляли про гриффиндорцев, Блейз внимательно впитывал каждую реплику, словно вот-вот собирался вставить ироничную фразу, но в итоге поддакивали лишь Крэбб и Гойл. Однако задачей Драко было спугнуть очередную ночь с магглорождённой и поэтому он возвращался к теме «Противная заучка» снова и снова.

— Ты слишком часто о ней говоришь, — заметила Пэнси, кидая взгляд на гриффиндорский стол. — Хочешь, я ей что-нибудь подсыплю?

Паркинсон улыбалась, но глаза выдали лёгкую тревогу, будто она боялась, что Драко теперь будет говорить о Грейнджер чаще, чем о ней.

— Обязательно, — слащаво улыбнулся Малфой в ответ, понимая, что подруга всегда готова поддержать. Но ещё Драко осознал, что если одна заметила его одержимость, то заметят и другие. — Только постарайся не натравить на нас МакГонагалл.

— Ну я же с тобой согласна, Драко, — эхом отозвалась Паркинсон. — Просто предлагаю помощь.

И Драко решил молчать. Потому что нельзя сказать вслух, что тебя мучает Грейнджер. Родители подумают, что он сошёл с ума. Друзья — рассмеются. Медики — начнут копаться. А Снейп… Снейп всё понял бы и разочаровался. А этого парнишка не вынес бы…

Так что он хранил молчание и вынашивал план расплаты. И случай представился сам собой. Урок полёта на метле. Прекрасный день для маленькой, изящной мести.

Причины были идеальны:

1. Урок проходил с Гриффиндором — следовательно, его интерес к «событию» выглядел естественным. Никакой навязчивости.

2. Малфой прекрасно летал. Поттер, возможно, вообще ни разу не держал метлу в руках. Уизли — очевидно, нищ и неуклюж, как столб. Грейнджер… да, она, вероятно, даже не поймёт, с какой стороны к метле подходить. Типичная магглорождённая ошибка.

3. Это может стать публичным унижением. С фиксацией победы в виде снятых баллов.

И нет, Драко не собирался никого сбрасывать. Не идиот. И имущество школы портить тоже не планировал — отец бы, конечно, покрыл ущерб, но репутационные потери? Нет уж. Он хотел блистательно, по-аристократически, по-слизерински унизить. Тонко — словом, улыбкой, баллами. Всё, как учили.

Поначалу его афера пошла не по плану. Гарри Поттер с первой же попытки вызвал метлу — уверенно и быстро, почти… красиво. Малфой почувствовал укол раздражения. Ну и пусть. Это только разминка. Главное — правильно выбрать момент.

И момент пришёл. Непредсказуемый Невилл Лонгботтом устроил переполох: неуклюже взмыл в воздух, закрутился, зашатался, и — бабах! Бонусом к трюку — сломанное запястье и скорый визит в больничное крыло.

Мадам Хуч, несмотря на внешний вид грозной преподавательницы, оказалась на удивление мягкой женщиной и, к глубокому разочарованию Драко, не сняла с гриффиндорцев баллы. Вместо этого она покинула площадку, велев остальным «не сметь даже думать» подниматься в воздух.

Профессор была слишком наивной. Ну кто оставляет авантюрных первокурсников одних? Если нет свидетелей нарушения — нет нарушения. Очевидно, она плохо знает одиннадцатилетних.

Малфой чувствовал, как у него поднимается настроение. Он, поддразнивая, хотел просто унизить Поттера среди однокурсников — показать, что знаменитый мальчишка не такой всемогущий. Но Гарри оказался тем самым героем из сказки: спас игрушку-напоминалку друга, вдохновил толпу, почти получил овации.

И вот теперь — финал! Наказание МакГонагалл. Драко не ожидал её появления, но такое положение дел его устраивало ещё больше — можно считать один из трёх пунктов выполненным. Он мысленно уже готовился к сцене изгнания с фанфарами и выносом чемоданов.

— Малфой! — окликнула его Грейнджер. Голос разрезал воздух, как кинжал: звонкий, обвиняющий, будто она уличила его в нарушении древнего магического кодекса. — Это ты! Это ты его спровоцировал! Ты обязан рассказать всё профессору МакГонагалл!

Он не сразу повернулся. Придал лицу скучающее выражение, достойное семейного герба, как будто его только что оторвали от размышлений о судьбе волшебного законодательства. Затем медленно, с достоинством развернулся к ней.

— Обязан? — переспросил Драко с притворным удивлением. — Прости, а ты кто у нас теперь — школьный следователь?

— Ты прекрасно понимаешь, что Гарри взлетел только из-за тебя, — Гермиона фыркнула, сжав кулаки. — Ты нарочно провоцировал его! Ты… ты нарушил правила!

— Нарушил? — Драко приподнял бровь. — Ну знаешь, нарушение — это слово с таким… юридическим весом. А ты — обычная первогодка. С… громкой манерой говорить.

— Я просто требую справедливости, — выплюнула она.

— А я — просто напомню тебе, — мальчик шагнул ближе, — что слизеринцы не помогают гриффиндорцам. Особенно когда те мнят себя аврорами-любителями.

— Ты трус, — выпалила Гермиона, чуть дрогнув.

— Зато ты слишком храбрая, видать, — отрезал он. — Опасное хобби. Тем более для тех, кто не умеет молчать.

В этот момент мимо прошёл Блейз Забини. Он окинул сцену взглядом, в котором с трудом скрывался интерес, и тихо произнёс в сторону Драко:

— Мог бы хотя бы притвориться, что не взбесился. Ради приличия.

Малфой бросил на него испепеляющий взгляд, но ничего не ответил.

Грейнджер резко повернулась, её пружинящие, вьющиеся волосы взметнулись и мазнули в опасной близости к его лицу. Он дёрнулся, как от разряда тока. Чисто рефлекс. Точно не от страха. Просто… она подошла слишком близко.

Драко невольно вдохнул. И ощутил этот запах чёртовой вишни. Как во снах. Он застыл, сжав челюсти. Почему она вечно молчит во снах, но наяву не затыкается?! Почему её голос режет по мозгу в реальности, а во сне — тишина?!

И вдруг он понял: это и было решением.

Если Гермиона Грейнджер замолкает по ночам, значит, всё, что нужно — это никогда не разговаривать с ней в реальности. Никогда больше. Ни слова.

Никаких споров, реплик, язвительных замечаний. Игнор — оружие благородных. Профилактика сновиденческой заразы.

Повернулся и пошёл прочь гордой походкой. Или почти гордой. За спиной послышался голос Блейза, негромкий, но не настолько, чтобы Драко его не услышал:

— Если это не начало трагедии в трёх актах с пощёчиной в финале, то я не сын своей матери.

Тео что-то ему пробормотал в ответ — Драко не разобрал и не хотел.

Шёл, не оборачиваясь, как человек, у которого абсолютно точно всё под контролем. Кроме снов. И этой чёртовой вишни.

С этого момента — ни звука, ни взгляда, ни жеста. До самого выпуска. Или до тех пор, пока она, наконец, не перестанет являться в его снах.

Справится? Конечно. Он — Малфой. Это в крови.

[Заметка терапевта, 1996 г.]

{Ты и правда думаешь, что избегание — это стратегия?}

Глава 10. Филч, ты живёшь зря

«Интеллект — это то, как ты решаешь проблемы, а не вспоминаешь факты».

— Профессор Филиус Флитвик, личность ростом с первокурсника, но умом выше всей башни Рейвенкло.

После Истории магии, где профессор Бинс монотонно вещал о какой-то древней бойне, Драко оказался в одном углу рядом с Блейзом. Тео куда-то испарился (опять с книгой), а Крэбб и Гойл ещё собирали вещи. И это был шанс.

— Слушай, — начал Малфой, растягивая слова и облокачиваясь на перила, будто между ними завязался случайный разговор, — твоя мать ведь была в Мракоборческой комиссии, верно? Или это её третий муж? Я путаюсь, честно.

Забини чуть нахмурился, но не дёрнулся. Только взглянул на Малфоя так, как смотрят на ястреба, застрявшего в декоративной решётке, — с лёгким шоком и непониманием, как он вообще здесь оказался.

— Я просто слышал, — продолжил первокурсник с мягкой улыбкой, — что у тебя чуть ли не самый непредсказуемый род. Не каждый может так отличиться. Такое не забывается.

Это не было оскорблением. Почти. Но однокурсник понял подтекст. Драко наблюдал, словно профессор, препарирующий нового студента. Улыбка была простой, слова — закручены, как завиток серебряной трости. И всё это было необходимо, чтобы установить статус: кто оценивает, а кто — объект оценки, чтобы была понятна расстановка позиций в этой игре. Безобидное, но колкое поддразнивание под видом светской беседы и намёк на уязвимость — вот формула власти из тени.

Блейз приподнял бровь.

— Зато ты всегда знаешь, кто я такой. В отличие от большинства твоих… друзей, — Забини перевёл взгляд туда, где Гойл боролся с пирожком.

Малфой рассмеялся.

— Ты умеешь удивлять. Мне это нравится, — он кивнул, словно делал заметку в каталоге: интересный экземпляр. И одиннадцатилетний Драко хотел его себе в коллекцию — поставить на полочку рядом с Грегом и Винсом.

Почти готов к экспозиции. Но не трогать. Пока.

К вечеру Драко уже десять раз прокрутил свою историю о героическом провале Поттера на уроке Мадам Хуч. Каждый раз — чуть ярче, чуть унизительнее, чуть драматичнее. Друзья слушали молча. Возможно, из солидарности, возможно, из страха, а возможно, просто потому, что Грег ел.

Все ожидали истерик и перешёптываний на ужине. Но в Большом зале было подозрительно… обыденно.

— Вот сейчас начнутся всхлипывания, Поттер над тарелкой расплачется… — надеялся юный волшебник.

Однако нет. Крэбб указал на стол Гриффиндора: Поттер спокойно болтал с Уизли — всеми тремя — и не выглядел опечаленным или хотя бы пристыженным, даже, кажется, смеялся.

— Что он вообще делает в замке? Его разве не выгнали уже?! — возмутился Грег.

Малфой встал резко, шумно, напоказ. Он не мог проиграть публично, значит, должен победить красиво. Кивнул друзьям: вперёд.

— Последний ужин, Поттер? — с ленцой спросил он. — Когда вернёшься на поезде к своим… магглам?

— Теперь, когда ты снова на земле и с тобой твои маленькие друзья, ты стал намного храбрее, — холодно бросил Поттер.

Малфой хмыкнул. Ах, вот как… Великий и могучий Гарри Поттер дрожит перед двумя первокурсниками, которые едва умеют завязывать галстук?

Он скользнул взглядом на товарищей. Те стояли по бокам с привычной суровостью, как ожившие гаргульи с семейных гербов. Если и поняли, что речь о них, замерли молча и только хмурились. Вряд ли «маленькие» из уст Поттера звучало как описание — видимо, не очень элегантная издёвка. Гриффиндорец, кажется, всерьёз считает их угрозой? Занятно. Учитывая, что Винс вчера чуть не расплакался над заданием по трансфигурации, а Грег до сих пор шарахается от пчёл, как от аврора с ордером.

Ну да — Крэбб и Гойл внушали страх из-за своих габаритов. Возможно, они бы и правда могли в этом животном маггловском мире побить дубинками Поттера. Но это ведь Грег и Винс — представители чистокровных семей! Они не станут махать кулаками, словно необразованные магглы. Джентльмены, если на то пошло. Особенно если эти джентльмены подчиняются Малфою. А Малфой, как известно, честь держит выше уровня боевых рефлексов. Мы в ответе за тех, кого приручили, и все дела…

— Ну, извини, Поттер, не все в этом зале родились с лицом кандидата в святые. У нас тут есть… мужественность, — заступился он за друзей.

Запах вишни ударил в нос. Вот только не сейчас!

— Я бы в любое время сразился с тобой один на один, — сказал Драко, вдохнув сквозь зубы. И тут ему пришла в голову гениальная идея: — Сегодня, если не трусишь. Дуэль волшебников. Только палочки и никакого контакта, — он заметил замешательство на лице маленькой знаменитости и наслаждался каждой секундой. — В чём дело? Никогда не слышал о дуэли волшебников, полагаю?

— Конечно, слышал, — вмешался Рон. — Я его секундант. А твой кто? Эхо?

Драко смерил взглядом своих. Кто из них сейчас умнее, чтобы не сболтнуть лишнего? Впрочем, они оба молчат.

— Крэбб. Встретимся в трофейной комнате, она всегда открыта. В полночь, ладно?

Он развернулся, бросив Поттеру последний лениво-пренебрежительный взгляд, и удалился. Ему даже на мгновение стало жалко Гарри — настолько тот был сбит с толку.

Но ничего — Малфой научит его жизни.

Когда Грег и Винс спросили, как они проберутся сквозь весь замок ночью мимо Филча, Драко понял, что придётся присматривать за этими двумя всю оставшуюся учёбу, иначе они станут такими же жалкими идиотами, как и Поттер с Уизли. Естественно, он растолковал всё друзьям.

Пэнси, захлёбываясь, зашептала:

— Это был шедевр! Чистый, остроумный шедевр! Ставлю шоколадную жабу — Поттер не дойдёт до трофейной живым.

На выходе путь перегородила Грейнджер. Малфой узнал запах быстрее, чем понял, кто стоит перед ними. Он трусливо задержал дыхание и отпрянул, словно столкнулся с привидением. Спокойно. План «Игнорировать» в силе.

Но девочка тоже молчала. Просто стояла, сжимая в руках учебник так, будто собиралась забить им кого-нибудь. Ни страха, ни гнева. Только решимость. Как будто уже написала донос и осталось подписать.

Пэнси, не вынося пауз, шагнула вперёд:

— Что, сбежала даже библиотека, и тебе не с кем поговорить?

Гермиона, кажется, почти обрадовалась, что не пришлось выбирать собеседника.

— Передай Малфою, — строго сказала гриффиндорка, — что он собирается нарушить правила. Уже дважды за сегодня. И я это заметила. Скажи, что я всё расскажу преподавателям!

Драко фыркнул. Так вот в чём причина её паузы — она тоже решила его игнорировать. И даже не смотрит на него. Они сговорились. Все они. Как же бесит! Зачем она вообще полезла в это?!

Он собирался пройти мимо, но Грейнджер встала на его пути:

— Я расскажу Снейпу! Ты понял, Малфой?!

Мальчик отшатнулся:

— Страх потеряла?! Даже не смей ко мне прикасаться!

— Снейп не поверит тебе, — рассмеялась Пэнси. — Он верит только фактам. И Малфою.

И, конечно, как только Северус упоминался, то сразу появлялся во плоти, словно выходя из тени. Может, на него наложено заклятье на призыв?

— Что же такого небывалого может рассказать мне мисс Грейнджер, что мисс Паркинсон хохочет, как слизеринский шут?

Драко уже представил, как его план рушится на мелкие куски. Думал, как бы вымолить снисхождение у этой глыбы льда под кодовым называнием «крёстный». Девчонка, если быть честным, тоже колебалась, то ли испугавшись профессора, то ли решая что-то для себя.

— Они… придумывают прозвища, — выпалила Грейнджер, явно оступившись в своих же угрозах.

Снейп лишь поднял бровь и пошёл дальше. А благородно отступившая от запугиваний первокурсница мотнула волосами и исчезла восвояси.

Когда они свернули за угол, Пэнси резко остановилась и повернулась к Блейзу. Пальцы вцепились в мантию — не его, свою — но выглядело так, будто она сейчас бросится в бой. Её щёки горели, губы подрагивали от сдерживаемой злости. Драко знал этот взгляд: что-то между «оскорблённой леди» и «разъярённой мантикоры».

— Ты не мог хотя бы раз поддержать? — прошипела она так, что воздух вокруг будто стал суше. — Всё время отмалчиваешься, как будто это тебя не касается.

Блейз стоял, скрестив руки, чуть откинувшись назад, как на параде. Не защита — поза наблюдателя. Он не бился за место в центре, но умел так встать, чтобы центр сам перед ним раскрылся.

— А ты поддерживаешь достаточно за нас обоих, — лениво отозвался он. — Декана тоже чуть не переорала.

У него была эта манера — говорить так, будто изрекает нечто важное, хотя это просто остро́та. Драко невольно отметил: бровь Забини поднялась на полтона, губы едва тронула ухмылка. Он явно развлекался.

— Я хотя бы не сижу, как ваза, и не взвешиваю каждое слово на весах эстетики! — отрезала Пэнси, делая шаг вперёд, будто собиралась дать пощёчину, если не словом, так взглядом. У неё блестели глаза — не от слёз, от уколотого самолюбия.

Драко скосил на неё взгляд. Вот она — настоящая Паркинсон. Гримаса кокетки — это для уроков, а это было что-то более хищное. И Блейз, как назло, это поджигал.

— О, прости, — с притворным сочувствием протянул он. — Я думал, у нас на факультете ценится изящество, а не визг.

Забини слегка склонил голову, будто вручал собеседнице букет из шипов. Пэнси зло прищурилась.

— Назови меня визгом ещё раз — и сам будешь пищать, когда Поттер снова тебя обставит, — ядовито выплюнула она, щёлкнув языком, как кнутом.

Укол попал точно — Драко почувствовал это по тому, как уголки губ Блейза чуть дрогнули, хоть он и попытался сохранить маску безразличия. Но что-то промелькнуло. Блеск раненого самолюбия? Или просто азарт?

— Тогда ты наконец сможешь вступиться за меня, — отозвался он спокойно, — кто-то же должен быть моим телохранителем, если не Крэбб.

Он кивнул в сторону огромного Винса, который в этот момент зевнул и ударился лбом о стену. Пэнси закатила глаза.

Драко стоял чуть в стороне и молчал. Он не вмешивался — не потому что не мог, а потому что это было красиво. Словесный поединок, тонкий, изящный, как балет на клинках. Они вцепились друг в друга, как две кошки на одном подоконнике, и никто не собирался отступать. И всё же Малфой ощущал: за колкостью слов было нечто ещё — пульсирующее напряжение. Восхищение, завуалированное злостью. Почти интерес.

Он усмехнулся про себя. Это не ссора. Это признание в симпатии — слизеринским языком. Через иглы, через дерзость. Малфой чувствовал, как между ними проходит молния — сверкающая, но пока безопасная. Пусть играют в свои дуэли. Его битва только начинается.

— В следующий раз она пожалуется на то, что мы смотрим в её сторону, — фыркнул Блейз, когда они вернулись в общежитие.

Пэнси тогда долго возмущалась:

— Она сумасшедшая, правда же? Ненормальная. Ей бы в Мунго, а не в Хогвартс!

И Драко нравилось, что кто-то наконец озвучил его мысли вслух. Позже он с самым благодушным видом настучал Филчу про «злоумышленников», и, довольный, впервые за две недели отправился спать с ощущением, будто вселенная всё-таки в порядке.

Хотя всё равно не мог понять: почему Грейнджер не побежала к Снейпу жаловаться? Она же живёт за правила! Но всерьёз разбираться в этом не хотел. Ему достаточно было одного: план работал. И скоро он наконец избавится от заносчивого выскочки, от его рыжего довеска и, конечно, от той, кто раздражал его уже не первый месяц и даже не первый год.

Он терпел мифы о Поттере с малых лет: сказки, слухи, вздохи взрослых. А теперь ещё и в Хогвартсе?! Ну уж нет.

Малфой был доволен. Почти. Как человек, который загнал кошмары под кровать, но не осмелился заглянуть туда.

В ту ночь Гермиона Грейнджер снова появилась во сне — вручала ему подарок. День рождения? Новый год? Неважно. Важно, что он снова проснулся злым. А ещё — от звука смеха… Тео?

Оказалось, Тео и Блейз успели так сдружиться, что у них уже были внутренние шутки. Это подпортило настроение. Конечно, Драко радовался, что друг больше не молчит часами, как бывало раньше, но… был укол. Лёгкий. Как будто кто-то сел на его место.

Он зло сверкнул на них глазами и отправился на завтрак — с ощущением скорой победы. Юный волшебник был готов пустить скупую слезу по ушедшему болвану-который-выжил-и-не-дожил-до-конца-второй-недели. Половину завтрака Малфой провёл с выражением такой внутренней радости, будто выпил флакон амортенции.

И всё было бы прекрасно, если бы в зал не ввалились Поттер и Уизли — живые, не в плену, без синяков и, что хуже всего, в превосходном настроении. Сонные, уставшие, но весёлые. Весёлые! Как такое возможно?! Что они делали ночью? Катались верхом на гиппогрифе?

— Почему, почему, Филч, ты живёшь в этом замке, если не ради таких моментов?! — риторически сетовал слизеринец Гойлу.

Драко пыхтел и ворчал целую неделю. Он сделал всё правильно! Всё! Так почему мир снова выбрал Поттера? Неужели мальчик-который-выжил правда такой везучий и всемогущий?

Гарри снова сидел в центре, как будто всё происходящее должно было вертеться вокруг него. Слизеринец ненавидел это. Даже если бы сам был не против, чтобы вокруг него всё вертелось.

Он выглядел мрачнее, чем Нотт в дождливую среду. Всерьёз подумывал наведаться к завхозу, чтобы вытрясти из него правду. Даже хотел написать отцу. Но всё это выглядело бы слишком… по-детски. А Малфой не скулит. Он действует.

Тео и Блейз особо не разделили его негодование — скорее всего, потому что не были в курсе деталей плана. Или, как заподозрил Драко, просто предпочли остаться в стороне. Зато Пэнси, Грег и Винс бодро кивали и искренне поддерживали его мнение о везучих недоумках с Гриффиндора.

Иногда он замечал, как Забини что-то шептал Нотту, и тот смеялся так, будто не Малфой, а загадочный новый приятель теперь знал правильные слова. Но юный волшебник старался отгонять от себя подобные мысли: он всё ещё Малфой!

В день совиной почты Нарцисса прислала посылки. Не только Драко, но и Тео с Пэнси. На открытке — аккуратным знакомым почерком: «С наилучшими пожеланиями от леди Малфой».

Нотт улыбнулся впервые за три дня. Паркинсон расплакалась. От облегчения, наверное. Или от леденцов с начинкой из лаванды. Кто знает. А Малфой почувствовал, как внутри разрастается что-то странное и тёплое. Почти как… удовлетворение. Или даже — гордость.

Но, разумеется, всё внимание зала перехватила не всхлипывающая Пэнси, а огромная посылка, которую несли шесть сов. Естественно — Поттеру.

Малфой сразу насторожился. Что это за спектакль? Вместе с Крэббом и Гойлом он отправился на разведку. Метла! Поттеру, первокурснику, прислали новенькую метлу! И, разумеется, разрешила МакГонагалл. Ну естественно.

Драко еле сдержался, чтобы не завыть от негодования. Вместо этого собрал свою мини-дружину, чтобы устроить тактический рейд в кабинет декана. В класс зельеварения они влетели как стая голодных филинов:

— Поттер — первокурсник! У него не может быть метлы! Он не может играть в квиддич! — с возмущением начал Малфой.

— Только если ему не выдали официальное звание святого, — флегматично поддакнул Блейз с вежливой яростью.

— Это же абсолютно нечестно! Почему нам не дают никаких привилегий?! — вскинулась Пэнси. Возможно, она хотела давить на жалость, но ошиблась в выборе оппонента. Снейп не повёл и бровью.

— Ну тогда хотя бы дайте нам пирожков больше, чем гриффиндорцам, — пробурчал Грег.

— И масла! — добавил Винс.

— Это… возмутительно, — хмуро вставил Тео. На лице — целая революция.

Снейп слушал их с ледяным терпением. Две минуты — личный рекорд.

Потом тихо произнёс:

— Молчать, — все резко смолкли, дожидаясь вердикта декана. — Я понимаю ваше негодование, — процедил он с таким видом, будто только что наступил на слизня. — Но вы не первые и, к моему глубокому сожалению, не последние, кому я отвечаю: директор лично разрешил Поттеру летать.

Драко едва не взорвался. Они снова заголосили, но Северус лишь повысил голос:

— Если хотите такую же благосклонность — придумайте что-то гениальное. Или родитесь с рубцом на лбу. А теперь — вон. Пока я не наложил на вас Силенцио до следующего семестра.

Первокурсники вышли, шипя, как недовольные коты. Но ощущение несправедливости их сплотило.

— У неё голос, как у гоблина-писаря, — мрачно заметила Пэнси о Гермионе. — Только гоблин, пожалуй, вежливее.

— И почерк, как будто у неё в руке живёт дятел, — добавил Блейз с ленивой грацией эстета, косясь на Малфоя.

— Поттер и Уизли привлекают слишком много внимания, — раздражённо подытожил Винс.

— Я бы на твоём месте сказала Снейпу, что Поттер украл метлу, — подхватив его за руку и уже тише, сказала Паркинсон с видом озабоченной погодой леди.

— Соврать Северусу? На такое только гриффиндорцы решатся, — удивился Малфой. — Почему? Зачем?

— Потому что я хочу, чтобы ты победил. Всегда.

Он не ответил, просто улыбнулся и потрепал подругу по волосам, как в детстве, чувствуя жар в ушах.

И вдруг — облегчение. Драко понял: он не один. А в войне за метлу — даже это иногда победа.

Глава 11. Публичная похвала: выживший после

«Жалкое зрелище. Попробуешь ещё раз?» — Северус Снейп, автор нетипично вдохновляющих ругательств.

***

Это был кабинет зельеварения. Драко точно знал, потому что здесь преподавал Снейп. Всё как прежде. И всё же иначе.

Здесь было прохладно, влажно и пахло терпко: смесь пыльной плесени, кипящей крапивы, сушёной мандрагоры — и потными, зашуганными студентами.

Копчёный потолок, пол в пятнах, но в меньшем количестве, чем у Северуса. Свет пробивался сквозь узкие прорези, отбрасывая длинные тени. Комната казалась пещерой, полной бормочущих котлов и тяжёлого тумана. Каменные стены впитывали каждый шорох, усиливая скрип пера или журчание пузырящихся смесей. Сотни колбочек, флакончиков, баночек, вазочек, котелков были равномерно разложены по всем поверхностям.

Малфой сидел прямо, с выправкой благовоспитанного юного джентльмена. Светлые волосы спадали на висок, в пальцах — кусочек сушёного дудника. Он вертел его, прищурившись. Пахло анисом, но что-то смущало. Нахмурился, сверился с инструкцией, но слова расплывались на странице от бликов котлов. Тогда он заглянул в котёл перед ним. Настой бодрости. Драко знал рецепт. Крёстный проводил для него мастер-классы.

В кабинете было двадцать первокурсников — хаффлпаффцы и слизеринцы. Но на нём галстук жёлтый — не слизеринский. Не его. Он это понял не сразу, но осадок остался.

А где же кудрявая всезнайка? Драко просмотрел студентов ещё раз: Грейнджер здесь не было. Кто-то мешал не тем концом палочки, кто-то капал через край. Один из слизеринцев уронил ступку, и та с оглушающим грохотом покатилась под стол. Он поморщился.

Профессор, сухопарая, незнакомая женщина, напоминала Малфою странную смесь МакГонагалл и Снейпа: нос крючком, собранные в строгий пучок тёмные волосы, прямая спина и очки. Щёлкая каблуками по каменному полу, она ходила меж парт, как коршун над добычей. Её цепкий взгляд следил за всем сразу: ученики, ингредиенты и даже стрелки на часах.

Его настой был почти готов. Ещё капля, которая с характерным, но очень громким «бульк», опустилась в общую массу, и пар окрасился в нужный оттенок. Почти идеально.

Почему Драко занервничал? Это из-за Грейнджер? Она сейчас появится?

Огляделся и заметил соседку. Русая девочка из Хаффлпаффа. Скромная, с мягкими чертами и кожей, покрасневшей от жара котла. Милая. Не Гермиона. Локоны её спадали на глаза, но она отчаянно пыталась разглядеть страницу, прилипшую к другой от пара.

Что-то не так. Драко захотелось уточнить, что происходит, но слова с его губ срывались таким тихим шёпотом, что он и сам не услышал их за журчанием десятка варев.

Пшшшш. Варево у девочки опасно затрепетало. Он замер.

Девочка, которая, кажется, всё-таки расслышала его реплику, повернулась с вопросом в глазах. Он лишь молча покачал головой. Даже если бы Малфой захотел повторить, не вспомнил бы, что именно сказал.

Огляделся ещё раз: студенты слишком заняты своими задачами. Очередной его шёпот спрятался за шуршанием страниц чьей-то книги. Он перехватил её ступку, проворно кинул щепотку жжёного угля, добавил две капли настоя мха, а потом нужный корень. Однокурсница не мешала его махинациям и лишь с интересом наблюдала. Пар потемнел, но настой не взорвался. Он улыбнулся, когда облегчение прошлось по позвоночнику.

Было очевидно, что девочка что-то сказала, но её слова утонули в стуке каблуков профессора. В то же мгновение весь класс повернулся на них. Неловко. И почему-то страшно. Он выпрямился. Все замолкли. Шёпот, смех, бульканье — всё исчезло. Соседка замялась.

Спокойно, но с подгибающимися коленями, он начал что-то отвечать незнакомому учителю. Однако собственный голос тонул в грохоте дыхания. После затянувшейся паузы ученики с охотой зашептались, пока женщина не вынесла свой вердикт. Слизеринцы выглядели недоумевающе, хаффлпаффцы — одобрительно. Кто-то даже похлопал по парте.

И вот оно — странное ощущение. Его хвалят. Драко знает. Публично! За дело, которого Малфой даже не понял.

Женщина направила его к другим студентам. И вот он уже ходит меж парт, помогая то одному, то другому.

А внутри — гордость и тепло. За себя.

И это не связано ни с кем. Ни с Грейнджер, ни с Пэнси, ни с Тео. Только Драко в этом неизвестном, но знакомом кабинете, и чувства облегчения и признания.

***

«Слова — оружие. Используй их умнее, чем волшебную палочку». — Из домашнего учебника риторики, глава вторая: «Манипуляция через дикцию».Автор: Люциус Малфой.

Время шло своим чередом, и учебные будни медленно, но верно засасывали студентов Хогвартса. Драко со своей новоиспечённой командой гриффиндороненавистников продолжал отпускать в сторону враждебного факультета едкие комментарии. Особенно удачно это шло в сопровождении нудного бормотания профессора Бинса.

Однажды в середине октября, на особо тоскливом занятии по истории магии, Тео, сидя рядом с Блейзом, начал вести в тетради личный реестр обидных, но изящных прозвищ:

Грейнджер — «Википедричка»;

Поттер — «Глазной мальчик»;

Лонгботтом — «Невежда ДлинноГлаз».

— А что насчёт «Шрамоголового»? — предложил Малфой, лениво покручивая перо.

— «Бледно-бедный», — скривилась Пэнси, кивая в сторону Рона.

— «Дворняга», — дипломатично добавил Блейз, подмигнув. — Вежливо, но с намёком.

Их компания хихикала, как настоящие заговорщики, будто составляли план побега из Азкабана, а не каракули на полях. Так родился «Чёрный лист» — дневник, который вскоре стал символом их неформального клуба.

— Клуба кого? — переспросила тем вечером Пэнси, переписывая каракули на чистовик.

— Вышестоящих, конечно, — парировал Драко, смотря на неё с напускным высокомерием. — Кого же ещё? Мы же явно на голову выше этого цирка.

Забини, прыснув, глухо зааплодировал. Малфой выдал название так, словно то была шутка, но в тоне сквозила непоколебимая уверенность. И это каким-то образом закрепилось.

В дневник записывали самых занудных рейвенкловцев, чрезмерно старательных хаффлпаффцев, нелепые шутки, неуместные вопросы, гипотетические причины смерти школьных привидений и, конечно, неприличные ответы для учителей. А ещё — планы «наказания», тайные обиды и просто наблюдения. Блейз предложил вести список «Кому можно подлизываться», Тео рисовал карикатуры (особенно удачная вышла на Квиррелла), Пэнси записала туда Гермиону, а Драко — Поттера.

Само собой, подписались вымышленными именами. Они же не дураки.

К обеду очередного долгого дня в голове у Малфоя уже крутились три варианта, как можно унизить Поттера на следующем уроке. За столом Вышестоящие обсуждали «Чёрный лист», перешёптывались, вносили предложения. Всё было под контролем. Почти.

Крэбб с набитым ртом что-то пробубнил Гойлу, тот фыркнул, бормоча в ответ, как обиженный барсук:

— Сам ты… не думай, что умный только потому, что больше говоришь!

— А ты не думай, что молчание — это стратегия, если ты просто забываешь слова, — обиженно буркнул Грег.

Драко уже собирался окликнуть их, но Пэнси его опередила: спокойно, даже не поворачивая головы, произнесла:

— Вы двое, если не прекратите звучать, как два неудачных зелья, я придумаю вам новые прозвища. Обещаю, попадёте в «Чёрный лист» первыми.

Грег напрягся, Винс замер с открытым ртом.

— Не беспокойся, Винс, — добавила она с хищной улыбкой, — у тебя уже есть заготовка: «Жвачка с интеллектом».

— Эй! — возмутился он.

— Не «эй», а «благодарю, мисс Паркинсон, за заботу о моём репутационном облике», — она даже не посмотрела на них, аккуратно вытирая перо о край пергамента. Интонация была слишком знакома: не то от Нарциссы, не то от самого Драко. А может, это и была сама Паркинсон. — Учитесь говорить, как люди, а не как фонарные столбы.

Драко едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Она управляла Крэббом и Гойлом без палочки — только интонацией и превосходством. Настоящая слизеринка. И, как бы ни раздражало это его лидерское чутьё, он всё равно был ею доволен.

Естественно Чёрный лист держали в строжайшем секрете. Но, как оказалось, любой секрет, однажды раскрывается, и очень громко.

К концу октября всё в очередной раз пошло не по плану. Пэнси, которой вручили дневник на хранение, забыла его. Даже не у себя в спальне, а на скамейке во дворе. Чёрный лист пошёл по рукам.

Началось: кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то (внезапно!) дописывал свои идеи. Никто не знал, кто автор, но обсуждал весь Хогвартс. Как Снейп или Филч только не отобрали дневник?

Драко даже почувствовал себя тайной звездой. Не то чтобы он хотел славы — ну ладно, немного. Парнишка не особо боялся потерять несколько баллов, если вскроется их причастность: Слизерин, как и семь лет прежде, лидировал с большим отрывом в чемпионате школьного кубка. Но больше всего его пугала перспектива того, что скажет отец.

— Надо было вести его на французском, — бурчала Паркинсон. — Тогда хотя бы половина школы не поняла бы, что про них написано.

— А может, на латыни? — предложил Блейз, качаясь на стуле. — Всё равно никто, кроме Снейпа, не осилит.

— В таком случае мне бы пришлось тратить часы на исправление ошибок Крэбба, — цокнул языком Нотт.

Драко усмехнулся, но не вмешался. Он любил, когда они спорили — живые, уверенные, будто не было ни позора, ни страха. Пусть смеются. Ему тоже нужно было забыть.

И вот, сидя на лавке в школьном дворе, Малфой опять услышал… запах вишни.

Грейнджер, со злостью в глазах и пунцовым лицом, прошла мимо и ворвалась в толпу учеников, словно дикая кошка на бродяг. Она вырвала дневник из рук третьекурсников, перелистала и выдала язвительное:

— Забавно. Всё написано с такой уверенностью, как будто автор с детства слушал лекции о статусе, — после чего скрылась, бросив на наблюдающего слизеринца недовольный взгляд.

Мальчик так и не понял, знает ли она, кто автор, и чего она вообще от него ожидала.

— Вот и отлично, — пробормотал Драко. — Может, теперь исчезнет из школы. И из снов. И из головы.

И он почти поверил, что это к лучшему. Гермиону избегали даже свои, она раздражала Снейпа, Поттер на неё косился. И Малфой тоже игнорировал. Всё было хорошо. Пока однажды он не увидел её в коридоре с заплаканным лицом. Так он и остановился, словно в него бросили патрификусом, и не смог выдать ни чего-то язвительного, ни просто проигнорировать увиденное.

Укол. Словно вина за слёзы Грейнджер, такие же живые, как у Пэнси, лежала на нём.

Нет. Всё к лучшему.

«Если ты слышишь шёпот совести — заткни её подушкой. Или Крэббом.» — Школьная народная мудрость (автор не установлен)

На празднике в честь Хэллоуина всё было чудесно. Пэнси спорила с Блейзом, к какому факультету принадлежит Пивз. Тео, Грег и Винс обсуждали разнообразие накрытого стола. Драко рассуждал о квиддиче с Флинтом.

И никакого запаха вишни. Благословение небес.

До тех пор, пока в зал не ворвался профессор Квиррелл, неожиданно — и без заикания — выкрикнув:

— Тролль! В подземелье!

Подземелье?! Это же Слизерин! Малфой подскочил, намереваясь бежать к Снейпу, но тот уже исчез. Самый храбрый декан Хогвартса ушёл сражаться один. Разумеется.

Всё кончилось почти сразу. Старосты проводили студентов обратно в общежития, объявили об устранении угрозы, праздник продолжился. Сладости никто не отменял.

Пэнси проскользнула к нему, когда остальные уже обсуждали тролля, угощения и чьи-то неудачные шутки.

— Я верну его, — прошептала она, облокотившись на подлокотник кресла. — Заберу завтра утром, пусть только положат обратно. Или придумаю что-то.

Драко не сразу ответил. Продолжал смотреть в пламя, будто угадывал в нём форму той самой страницы, которую теперь читали пол-Хогвартса.

— Не стоит. Уже неважно, — голос прозвучал глуше, чем он хотел.

— Но это я… — она замялась. — Я его оставила. Всё испортила.

— Глупости, Пэнс, — он отмахнулся, но не резко. — Через день найдут кого-то новенького для слухов. Хватит подставляться.

Она чуть склонилась вперёд, заглядывая в лицо:

— Ты на меня злишься?

Он едва заметно дёрнул бровью, устало выдохнул.

— Немного раздражён. Но ты же не Грейнджер, чтобы устраивать трагедию на пустом месте, — перевёл взгляд на Нотта, который беззвучно хихикнул над очередной репликой Забини. — Просто будь осторожнее.

Пэнси кивнула. Её глаза чуть потеплели. И хотя он не сказал ни одного утешительного слова, она всё поняла.

Ночью Тео, взвинченный и тихий, делился тревогами с Блейзом.

Драко лежал, делая вид, что спит, и слушал. Молча. Не мешал, просто думал.

Он Малфой. Он должен быть лидером. Тео — его друг.

А со следующего утра заметил: Гермиона подозрительно часто стала появляться в компании Уизли и Поттера. Раздражение накатило, когда мальчик осознал, что они сдружились.

Теперь она была с ними. Эти двое приняли её, а он… он всё ещё делал вид, что не замечает.

Глава 12. Поттера в президенты, Забини — в совет директоров, Грейнджер — на пенсию

[Заметка терапевта, 1998 г.]

{Ты всё ещё действуешь по чужим правилам. Твоих я не вижу.}

Подошло время открытия сезона квиддича. За завтраком в день первого матча, когда разговор снова свернул на любимую всеми тему «мальчика-который-выжил», Драко хмуро вставил:

— Поттер пытается очаровать всех. Даже Забини, я слышал. Странно… Ты ведь обычно выше таких игр. Или это только кажется?

Малфой оставил фразу в подвешенном состоянии — вроде бы похвалил, но на самом деле поддразнил Блейза, уколов в самоидентичность. Тот помолчал пару секунд — достаточно, чтобы даже Гойл напрягся, — а затем рассмеялся:

— Если он правда меня очаровывает, значит, это худшее приворотное зелье. Надеюсь, у него чек остался.

Туше.

Большинство слизеринцев были заняты едой или обсуждением, у кого родители купили лучшую метлу. Драко же, рассеянно ковыряясь в тосте, прокручивал в голове наставление отца, сказанное ещё летом: «Если хочешь, чтобы кто-то помог, сделай так, чтобы это выглядело как их собственный выбор. Или как признание заслуг. Лучше всего — и то, и другое».

Он дождался момента, когда за столом на секунду стихли разговоры, и с ленцой, как бы невзначай, бросил:

— Забини, кстати, справляется быстрее всех. Видели, как он зелье сварил за три минуты?

Блейз чуть приподнял бровь, не отрываясь от булочки с корицей.

— О, теперь ты мной восхищаешься? Прямо записываю!

— Просто констатирую факт, — пожал плечами Малфой и тут же повернулся к остальным. — А вы, Крэбб, может, в следующий раз не будете проливать котёл?

Слизеринцы хихикнули. Забини не ответил, но уголок его рта дёрнулся.

К одиннадцати часам ученики собрались на трибунах. Первый матч: Слизерин против Гриффиндора. Крэбб и Гойл тащили с собой закуски. Блейз стоял чуть в стороне, задумчиво ковыряя перчатки. Драко знал, что его компания не особо интересовалась игрой, — Нотт, Паркинсон и Забини собирались просто отсидеться, как зрители. Но у Малфоя были иные планы.

— Забини, ты с нами? — небрежно бросил Драко.

— Я не фанат воздушной акробатики с дубинками, — буркнул Блейз, не оборачиваясь. — Увижу и так. Спасибо.

Однако Драко нужен был другой ответ. Он усмехнулся:

— А если Поттер проиграет? Пропустишь такое зрелище?

— А если выиграет? Ты тоже будешь смотреть? Праздновать?

— Вот именно поэтому ты мне и нужен, — восторженно произнёс Малфой, играя бровями. — Для баланса.

Блейз всё ещё не двигался. Ладно, пора включить обаяние.

— Слушай, ты говоришь умно, выглядишь прилично и не жуёшь во время диалога, — Драко понизил голос, будто раскрывал тайну. — Я могу взять Крэбба и Гойла как сопровождающих лиц, но у них… другая атмосфера. Ты же выглядишь как человек, которому доверяют. А мне это нужно.

Забини, как обычно, сначала с интересом вглядывался в собеседника и только потом усмехнулся:

— Так значит, не ради квиддича?

— Ради меня, — с лёгкой улыбкой ответил Малфой.

Однокурсник медленно закатил глаза и надел перчатки:

— О, Мерлин, ты и правда всё-таки политик… Ладно! Но если будет скучно — ты покупаешь мне шоколадных лягушек неделю.

— Считай это пассивным доходом. Хотя скучно точно не будет, — кивнул Драко.

За ними пошли и Нотт с Паркинсон.

Матч действительно скучным не оказался. Во-первых, гриффиндорцы — эти поклонники самоуправства — притащили уродский плакат с надписью «Поттера в президенты!». Тео скептически оценил художественную часть, а Пэнси возмущалась:

— Какой ещё президент?! Мы в Британии!

Во-вторых, Грейнджер устроила театральный марафон по трибунам. Носилась, словно потеряла Конституцию магических прав. Гойл утверждал, что она врезалась в него так, что он чуть не уронил тыквенный пирог — самое святое.

В-третьих, на трибунах внезапно вспыхнул настоящий пожар. Малфой на миг насторожился — крёстный сидел где-то в эпицентре. Но Снейп, как всегда, справился с ситуацией с видом человека, которому и самый противный гоблин Гринготтса не испортит вечер.

И наконец — кульминация. Поттер устроил цирковое шоу: крутые виражи, ловля воздуха лицом, гибкость кошки под эликсиром адреналина. Всё шло по сценарию Забини:

— Ещё немного, и он начнёт жонглировать.

А потом акробат проглотил снитч. Именно так. Словно решил: «Если уж быть героем — то до тошноты». Буквально. Гриффиндор, разумеется, победил, оставив соперников с унизительным разрывом в сто с лишним очков и ощущением, что они стали массовкой в персональном шоу мальчика-символа.

На обратном пути к замку Блейз, насвистывая, вдруг сказал:

— Ты ведь знал, что я раскушу твои манипуляции?

— Знал.

— И всё равно продолжил?

— А ты всё равно пошёл, — хмыкнул Драко. — Ну что, в следующем году в команду? Винс хочет на вратаря, я — ловец. Станешь загонщиком?

— О! Прости, приятель, — он фальшиво поклонился. — Я эстет, индивидуалист! А квиддич — это для толпы, не для элиты.

Забини начинал нравиться Драко всё больше. Он был умён, язвителен, точен в словах и не стремился быть на передовой, но всегда был где-то рядом.

Временами юный волшебник думал: может, быть лидером — это не про то, чтобы всех вести, а про то, чтобы кто-то шёл с тобой добровольно.

[Из личных записей: сентябрь 2000 г.]

«Иногда ты узнаёшь человека задолго до встречи с ним. Просто не можешь объяснить, как это возможно».

***

Слишком душно, слишком ярко, слишком… беспардонно. Драко вдруг осознал, что это точно не Лондон, Уилтшир или Хогвартс.

А сам Малфой вырос, возмужал и разгуливал в глуши с каким-то темноволосым мальчишкой лет одиннадцати. Драко бы хотел моргнуть, чтобы проверить, исчезнет ли этот ребёнок, но в веках словно застряло стекло, и он только смотрел.

Резкий переход из пасмурных шотландских просторов в обжигающе жаркое поселение был почти шоковым. Как только они оказались у края деревни, мальчуган радостно вскрикнул, аж в ушах задребезжало. Парнишка отбросил волосы назад, точь-в-точь как Тео в детстве, и внутри Драко что-то сжалось от странного узнавания.

Солнце жгло кожу. Воздух казался густым, насыщенным ароматами лаванды, тёплой пыли, далёких оливковых рощ и чего-то чуть копчёного — то ли местной кухни, то ли старых костров. Каменные улицы петляли между выбеленными домами.

Малфой, в слишком плотной для местного климата тёмной одежде, чувствовал себя как в парной. Морщился то ли от жары, то ли от встреченных… магглов? Какого чёрта они среди этого сброда делают? Но глупые магглы, похоже, были ослеплены чарами маскировки.

На возвышении виднелся замок. Ребёнок радостно шёл, подпрыгивая и напевая какую-то песню. Как бы Драко ни пытался расслышать их короткие диалоги или текст композиции, что-то всё время перекрывало звуки: скрип камней под подошвой, эхо в пустых улочках, звуки готовки из какого-то дома. Но странное чувство гордости, тепла и… любви?.. разливалось по телу каждый раз при взгляде на этого мальчишку. Малфой чувствовал с ним крепкую, почти братскую связь, словно с Ноттом раньше.

На перекрёстке двух узких улиц, в тени раскидистого дерева, они заприметили кафе. Внутри пахло кофе, ванилью, лимоном и слегка вишней. Драко оглядел кафе в поисках источника аромата — Грейнджер. За одним из столиков сидела парочка молодых людей — видимо, это единственное место, где парень мог бы устроить подобие свидания, а в углу, у окна, — старушка. Она выглядела отстранённой, но бдительной, как кошка на солнце. И больше никого. Кудрявой тучи здесь не было.

Он вежливо обратился к девушке-продавщице в фартуке с брызгами краски. Тоже не Гермиона. Та, ярко улыбаясь, показала меню. Парнишка долго водил пальцем по видам мороженого, глаза разбегались.

Драко чувствовал, как из его рта вырываются слова, но звон ложки, ударившей о фарфор, перекрыл всё сказанное. Он резко обернулся. Старушка смотрела прямо на них: рот приоткрыт, глаза округлены. В замешательстве он улыбнулся ей, но машинально проверил карман — палочка была на месте. Кожа на затылке отозвалась покалыванием, когда взгляд старушки прошёлся по ним, как пальцы, ищущие трещины.

Мальчик что-то воскликнул и, не дожидаясь разрешения, уселся к ней за стол. Он сделал юноше замечание? Но ответ ребёнка ударил, как гром, заставляя застыть. Только сердце ёкнуло.

Мальчуган без конца тараторил, а Драко никак не мог сосредоточиться на смысле слов. Удивление, смятение, волна нервозности и опасения накрыли его с головой, словно опустили на дно Чёрного озера. И Малфой терялся в догадках, что же вызвало столь бурные эмоции? Выбор мороженого? Соседство с незнакомкой? Страх за малыша в этом логове магглов?

Под восторженное бурчание мальчика он расплатился, забрал заказ, присел рядом и перевёл взгляд на старушку, пытаясь рассмотреть её. В нос остро ударил запах вишни.

Малфой уже видел это лицо, но картинки всё время двигались и мешались между собой, потому он не мог определить детали. Но сейчас Драко наконец детально рассматривал её.

Старушка выглядела так, словно была хозяйкой этого места: статная, властная, но мягкая, что свойственно престарелым людям. В её лице читалась не только мудрость, но и лёгкая ирония. Чем-то она напоминала Драко бабулю Друэллу.

В каждом движении — точность, но без резкости. Её пальцы были украшены кольцами с янтарём, лунным камнем и черепаховой оправой. Строгое, элегантное платье на ней бледно-синего цвета с рунами на подоле, зачарованной тканью и платком у шеи выглядело так, будто в нём каждую деталь выбрали со смыслом или для вида. На шее тонкая серебряная цепочка с круглым медальоном, в седцевине которого переливался красный рубин, притягивая взгляд. От одного взгляда на него по коже почему-то прошёл озноб. Её фигура казалась почти хрупкой, но в осанке оставалась гордая выправка — не от дресс-кода, нет, а от внутренней дисциплины. Шляпка-клош с россыпью магических перьев украшала голову. Простая с виду, но стоило приглядеться — и они мерцали в ритме дыхания. Аккуратный пучок кудрявых седых волос, будто отполированных серебром выглядывал из под головного убора. Полное морщин лицо, подведённые губы и брови. На носу — очки в тонкой золотой оправе с чуть розоватыми стёклами. Казалось, они могут видеть сквозь ложь. Волшебница, без сомнения.

Драко так обрадовался, что они не одни среди кровожадных магглов, что порывался всё время что-нибудь сказать, но только открывал рот — слова терялись. Он заворожённо рассматривал собеседницу.

Эта старушка — тоже Гермиона Грейнджер. Становилось понятно, почему волшебница так раскована среди магглов. И выглядела она так, словно молодая душа была заперта в старом теле.

Он наконец прервал щебетание мальчишки и обратился к Гермионе. Она усмехнулась, он — сдержанно улыбнулся. Юнец занялся поеданием мороженого, радостно позвякивая ложкой о тарелку. Малфою подумалось, что так мог бы вести себя Тео в альтернативной вселенной.

Драко чувствовал нервозность, словно хотел и не хотел чего-то одновременно, но ещё даже не определился, с чем конкретно борется. И всё же решился: слова резко выскочили из уст. Он отвернулся к окну, мучаясь с тем, чтобы не покрыться красными пятнами от смущения. Но Грейнджер-старушка молчала, только брови чуть приподнялись.

Они немного поболтали, а Малфой, уже не пытаясь вникнуть в смысл разговора, силился понять, как же маленькая Грейнджер превратилась в старуху?

Когда солнце клонилось к закату, они распрощались.

А в груди у Драко расплывалось странная, тихая душевность — как будто этой встрече суждено было случиться тысячу лет назад. Или через тысячу лет снова. Или завтра на уроке трансфигурации.

А может, это просто была долгожданная вечерняя прохлада, просто деревня на краю света или неугомонный ребёнок, рядом с которым хотелось улыбаться.

***

Глава 13. От табурета до короля драмы — один нервный срыв

[Заметка терапевта, 1997 г.]

{Вы требуете от других присутствия, но сами бежите от собственных мыслей. Не кажется ли вам это… двойными стандартами?}

К ноябрю компании среди первогодок уже окончательно оформились.

Золотое трио — Грейнджер, Уизли и Поттер — излучали самодовольную решимость спасать мир и получать выговоры.

Ловкачи — Финиган и Лонгботтом — взрывали и опрокидывали всё, что попадалось под руку.

Отстающие — Крэбб, Гойл, Эббот — продолжали бороться с гравитацией и текстом.

Умники — Патил, Голдстейн, Макмиллан — ходили с выражением, будто уже претендуют на места в Визенгамоте.

Манерные — Булстроуд и Гринграсс — практиковали скуку как форму аристократического давления.

Остальные — просто уродцы.

«Вышестоящие» тоже относительно сформировались. По крайней мере, Малфой полагал, что перемирие с Забини поставит всё на свои места. Блейз оказался не просто полезным союзником, но и неожиданно тонким собеседником. Он легко поддерживал колкости Драко, с энтузиазмом подключался к язвительности Пэнси и был единственным, кто умудрялся не спровоцировать Нотта на побег при каждом появлении.

Но Драко этого было мало. Слишком мало. Он помнил слова матери, ставшие ему последним напутствием на учебный год: «Ты можешь быть для них примером». И он, конечно, хотел. Хотел быть этим самым примером. Проблема была в том, что вместо примера он чувствовал себя пособием по магглофобии на реабилитации. Ему снилась магглорождённая. Его пытались затмить на каждом шагу Поттер и его клоуны. А Тео… Тео избегал его с точностью шпионской операции.

Нотт делал это профессионально. Или просто забывал, что избегает Малфоя, и изредка прогуливался с ними до зельеварения, прежде чем снова исчезнуть в сумерках библиотеки. И всё же он держался в стороне. Дружить, по-видимому, можно, но только если никто не видит. Похоже, так Тео воспринимал свои четыре месяца в одиночестве: быть рядом с другими — да, но при этом оставаться невидимым. Драко понимал, что Теодор — замкнутый, отстранённый, тревожный и сложный. Но раньше между ними была связь. Они могли сидеть в тишине и всё равно чувствовать, что говорят на одном языке. Это была гармония. Сейчас же — белый шум. Тео даже не сидел рядом, не говоря уже о поддержке или их простых беседах.

Письма от Нарциссы приходили регулярно. Иногда с посылками — не только для Драко, но и для Тео, Пэнси и даже однажды для Блейза, Винса и Грега. «Ты — моё солнце», — писала она. «Будь светом». Свет, как оказалось, плохо работает в условиях эмоционального блэкаута в виде игнора со стороны твоего бывшего лучшего друга, который предпочитает притворяться, что тебя не существует.

Малфой перечитывал то письмо несколько раз, как будто с пятого прочтения должны проявиться тайные строки. Какие-нибудь: «P.S. Сон с магглорождённой не означает апокалипсис» или «P.P.S. Не душись больше этим остролистом, от тебя в комнате пахнет, как в магическом отделе Сельпо». Но — увы. Ни одного намёка. Ни капли конкретики. А Драко всё ещё был далёк от мастерства Северуса в искусстве чтения между строк.

И однажды, на пике своего психоанализа, он заснул с письмом в руке, как настоящая королева драмы. Или король. И ему снова приснилась Грейнджер. Книжный червь в чудесной шляпке, потому что даже во снах она не могла быть нормальной. Там, где другие девочки из снов смеялись или сплетничали, она учила «Историю магии» и поправляла перчатки.

Проснулся он, разумеется, в бешенстве. Запах вишни, как назло, будто остался на пергаменте. Малфой чуть не разорвал письмо — от ярости на себя, на маму, на магглорождённую и вообще на весь мир. На Нарциссу — за её намёки такие тонкие, что теперь он ворочался по ночам и гадал, как по кофейной гуще, где в этом всём хоть одна строчка про него. На Грейнджер — за то, что всё портит. За то, что влезла в его сны, в голову, в подкорку. И даже в письмо от матери. На себя — за то, что допустил это.

А потом — ещё один прекрасный день: зельеварение, котёл, слизь, запах варев, вишни и пота.

— Странно, что Малфой на неё не наорал, — прошептала Падма Патил за соседним столом. Не ему. Но Драко услышал. Конечно, услышал. — Обычно он её сжигает взглядом.

Простая реплика. Обычная фраза из толпы. Но попала, как заклинание без защиты. Он резко поднял взгляд и бросил в сторону однокурсницы холодное:

— Извини, Патил, не заметил, что в нашей школе читают мысли. Или ты теперь — инспектор по взглядам?

Падма растерялась. Рон фыркнул. Гермиона даже не повернулась.

А Драко отвернулся к котлу и сделал вид, что занят. Он не был. Он был в бешенстве. Потому что ему не нужна была Грейнджер. Не нужна. У него и так полный комплект: сны, письма, зачёты, тревожность, и друг, который снова исчез, как будто в него встроен портключ.

Малфой дал Нотту время. Время привыкнуть к школе, к постоянной близости — и днём на уроках, и ночью в одном общежитии, найти друзей, показать себя, привыкнуть к перемирию с Блейзом. Дал время быть. И дождался того, что Тео начал избегать уже не только его, но и всех Вышестоящих. Лишь Пэнси он отвечал чуть более осмысленно, чем «ага» и «не сейчас».

К середине ноября Драко сдался. Это была суббота. Он с героическим терпением помогал Крэббу и Гойлу освоить элементарные заклинания, чтобы те не завалили зачёт и не уронили рейтинг факультета. Тео вошёл в библиотеку, бросил на них взгляд и прошёл мимо, словно Драко был частью мебели. Сел в дальнем углу.

Малфой взбесился:

— Всё, — процедил он. — Я больше не табурет.

Отправив Винса и Грега за новыми учебниками (сделав вид, что это добровольно), сам направился к Нотту.

Тео вздрогнул, когда Малфой позвал его по имени, будто не ожидал, что его выбьют из привычной тишины. Потом выпрямился, сцепил пальцы и постарался выглядеть равнодушным. Но Драко заметил, как слишком уж резко тот отдёрнул плечо, когда рядом прошёл студент из Хаффлпаффа.

— Ты отдаляешься. Опять, — произнёс он без злобы, просто констатируя, как погодные условия.

Тео поднял взгляд. Тот самый взрослый, опасливо-спокойный взгляд, который обычно сопровождается молчанием. И Нотт молчал. Поджимал губы, силился найти способы отступления в окружающих предметах, перо в кулаке опасно скрипело. И когда Драко решил, что друг не заговорит вовсе, и развернулся со вздохом, чтобы уйти, услышал:

— Мой отец просил… держаться подальше. От тебя.

Что? Малфой замер. На секунду показалось, что он ослышался. Потом почти рассмеялся, но, посмотрев на лицо собеседника, понял, что тот не шутит.

— Я, по-твоему, заразен? — тихо, почти усмехаясь, спросил Драко

Тео покачал головой:

— Я пытался сохранить… баланс. Между нашим былым общением и тем, что он от меня требует. Но недавно пришло письмо с…

— Инструкциями, — догадался Драко. Естественно, с инструкциями. Возможно, ещё и с угрозами. Он помнил, как это бывает.

Нотт кивнул:

— Да. Отец очень чётко обозначил… свою позицию. Говорит, ты слишком… под влиянием Нарциссы, — Тео говорил медленно, оступался, сбивался, хватал воздух ртом, точно задыхался, и делал паузы. Будто подбирая слова. Будто заменяя строгие строчки письма на приемлемую для дружеской беседы речь. Будто всё ещё боялся задеть Малфоя. — Говорит, что ты… хочешь, чтобы я стал таким же. И… что твой отец… превозносил Поттера над Сам-Знаешь-Кем. А теперь ты… ты якобы делаешь всё, чтобы привлечь внимание Мальчика-Который-Выжил.

Какого Салазара?!

Нечто горячее поднялось в груди и застряло где-то между злостью и растерянностью. В груди вспыхнуло горячо. В голове — ни одной связной мысли, только это нелепое обвинение, которое крутилось и не умещалось. Драко услышал собственный голос раньше, чем успел подумать.

— Антиох Нотт ревнует меня к Гарри Поттеру? — мальчик прищурился. — Это даже по меркам слизеринских драматургов свежо!

— Он считает, что ты играешь в его сторону. Привлекаешь внимание. И что это… может плохо закончиться.

Малфой уставился в пол, обдумывая услышанное. Потом облокотился на стол так, чтобы не смотреть на Тео, и буркнул:

— Люциус может поговорить с твоим отцом, хочешь?

— Не надо! — резко отозвался Нотт, схватив его за рукав. Отпустил сразу, будто обжёгся. Отряхнул, сел. — Просто… Просто сделай вид, что нашей жизни вне Хогвартса не существует. Пожалуйста, Драко.

Малфой сглотнул, заглянув в глаза друга. Пожалуй, это была самая длинная их беседа за последние полгода.

— Ну, ты хоть признаёшь, что она у нас была. Прогресс, — невесело усмехнулся он, резко разворачиваясь на каблуках.

Тео не ответил. Только опустил глаза. И всё.

Драко же весь вечер не мог перестать думать об этом диалоге. Руки тряслись, а нога отбивала неизвестный ритм под столом, пока он не сорвался на Крэбба и Гойла и не прекратил занятие.

Вечное присутствие Грейнджер и отсутствие Нотта, почти доконали его.

Но вечером, за ужином, Тео сел ближе. Не рядом и не напротив. Просто на несколько человек ближе, чем обычно. И этого Драко хватило, чтобы не наорать на Винса за то, что тот опять залил мантию тыквенным соком. Это, в конце концов, тоже был прогресс.

[Из личных записей: апрель 2003 г.]

«Если правда делает тебя врагом, значит, ложь делает другом?»

Ноябрь сжалился над Хогвартсом и наконец перевалился в декабрь. Дворы завалило снегом, а Чёрное озеро покрылось льдом — настолько толстым, что даже самый отчаянный гриффиндорец не рискнул бы проверить его на прочность.

А вот Гермиона Грейнджер, кажется, нашла способ обойти законы физики: она не просто чаще появлялась в библиотеке, а, похоже, вообще оттуда не выходила. Хотя, если быть честным, это Драко Малфой стал чаще там появляться. Не из интереса к магглорождённым, а исключительно ради подготовки к зачётам: разгром от Снейпа он бы не пережил.

Грейнджер не обращала на него ни малейшего внимания. Ни взгляда, ни кивка, ни капли раздражения. И это бы должно радовать… Но, увы: его стратегия великого игнора проваливалась каждый раз, когда он засыпал, потому что она всё равно появлялась во сне. Намеренно, неуместно, с выражением лица, как будто у него есть ответы на все вопросы. А в те ночи, когда её не было, Драко только сильнее напрягался, будто ждал подвоха: вдруг она из-за угла вынырнет с нравоучением и книжкой в руках? Круглосуточный кошмар.

Он начал ложиться позже, вставать раньше, лишь бы меньше видеть снов. Всё это вылилось в комбо: мешки под глазами, рассеянность, неуёмное количество ненависти ко всему и всем. И особенно к тем, кто говорил «спокойной ночи». Потому что какая, простите, ночь? И вечное раздражение. Хотя ещё вопрос, в чём заключалось его причина: в отсутствии сна или в его навязчивом присутствии.

Блейз в своей обычной манере озвучивать всё, что видит и думает, как-то бросил:

— Ты выглядишь так, будто тебя выжали и забыли на солнце.

Драко тогда только закатил глаза. Пэнси посоветовала сходить в больничное крыло. И он закатил глаза ещё раз.

Однажды, снова заметив магглорождённую в библиотеке, юноша так взбесился, что почти пошёл на преступление — в смысле, собрался поговорить с ней.

Малфой решительно поднялся, направился в сторону своего личного триггера и… где-то на полпути внезапно осознал ужасное: он совершенно не знает, что сказать. Что вообще можно предъявить человеку за присутствие в собственных снах? «Перестань существовать»? «Прекрати пользоваться вишнёвым шампунем»? «Можешь хотя бы во сне вести себя как человек»? «У тебя слишком громкая аура»?Это ведь даже не спор. Это клиника.

Он замер между стеллажами, кипя от раздражения и собственного идиотизма. Потому что, во-первых, у него был план — игнорировать. Во-вторых, Салазар, она опять смотрела в книгу! И выглядела так, как будто ни при чём. Как будто это Драко врывается в её голову, а не наоборот. А в-третьих, Грейнджер вдруг медленно подняла голову. Не прямо на него, но почти. И он, не дожидаясь взгляда, развернулся на каблуках и сбежал. С достоинством. Настолько, насколько вообще возможно сбежать с достоинством, если ты Малфой, а объект твоего раздражения даже не знает, что её существование тебя триггерит.

Каждый раз, когда он заходил в читальню, начинал дышать сквозь зубы. То ли от злости, то ли от страха, что тот самый вишнёвый аромат переберётся через всё помещение прямиком в его нос. Этот запах, кстати, Драко уже мог учуять за ползала. Хотя, может, это была просто галлюцинация. Или проклятие.

Всё время ходил, как шпион на территории врага. Скручивался где-нибудь в углу, делал вид, что усердно учит трансфигурацию, но взгляд постоянно цеплялся за заучку, а мысли упорно возвращались к анализу снов.

Записывать их означало признать, что они есть. А Малфой не собирался. Какое ещё «сознание»? Это всё… случайности. А ещё любое упоминание Грейнджер — это компромат. На него.

Драко бесился, чиркал на пергаменте, не замечая, что лист вот-вот порвётся от его усердия, но сидел, хоть и с каменным лицом и сжатыми кулаками.

В таком положении его нашли друзья. Пэнси гордо вышагивала, вертя «Чёрным листом» напоказ. Блейз со своей вечной усмешкой брёл следом, перекинув руку через плечо Тео, который выглядел так, будто его волокли на казнь или тащили в кабинет Снейпа с пустым котлом. Что было почти равноценно.

— Угадай, кто принёс тебе сладенькое! — запела Паркинсон, плюхаясь напротив Драко.

— Лучше угадай, кто виновен в потере пяти баллов у Слизерина, — буркнул Нотт, присаживаясь рядом с ней в позе недовольного ребёнка: нога на ногу, руки сомкнуты на груди, полуоборот к собеседникам, как будто в любой момент сорвется и побежит.

— Ты бы видел, что она вытворила ради этого! — усмехнулся Блейз, явно наслаждаясь хаосом. — Шпионаж, драма, немного театр! Я почти заплакал.

— Неважно! Главное, я достала наше сокровище, — отмахнулась Пэнси, ловко раскрывая блокнот.

— Неважно?! — Тео повернулся к ней, возмущённо подвинувшись ближе. — Она залезла в общежитие хаффлпаффцев!

— Без разрешения, без сопровождения и без здравого смысла, — Блейз гордо усмехнулся. — Ещё пара таких походов, и тебя начнёт уважать даже МакГонагалл.

Пэнси хихикнула:

— Я потеряла Чёрный лист — я его и вернула!

У Драко округлились глаза:

— Ты была… в их общежитии?

— Драко, ты бы только видел это ущербное зрелище! — Паркинсон зажмурилась с видом эстетки на помойке. — Декор будто выбирали гномы в депрессии. Мебель в цветочек. Подушки с цитатами. Запах, как если бы булочку уронили в компот и забыли достать!

— Я видел, — буркнул он. Хотя видел он это во сне, и вообще-то в кошмаре. Осознание произнесённого застало его слишком поздно.

— Что? Когда? Ты тоже проникал туда? — заинтересовалась подруга.

— Э… нет, — протянул Малфой. Хотя ответ был "да". Но он никогда не признается в этом. — Тут куча литературы про Хогвартс. Видел картинку, — солгал Драко и тут же перевёл тему, видя неубеждённых друзей. — Неважно. Лучше расскажи, как ты туда пробралась?

— Она — шпионка мирового масштаба! — провозгласил Блейз с искусственным пафосом.

— Она украла мантию Хаффлпаффа, — сухо уточнил Тео.

— Нет! — хлопнула ладонью по столу Паркинсон.

— Местами даже симпатичная. Особенно в чужой мантии, — не забыл подметить Забини.

— Блейз, ты ревнуешь, что не тебя выбрали в герои дня? — лениво отозвалась Пэнси.

— Я просто реалист, Пэнс. Я знаю, что герой дня — это обычно тот, кто выжил, а не тот, кто влез в спальню к врагам, перепутав их с друзьями.

— Я не перепутала! — обиделась она. — Они просто… туговаты на сообразительность. Недалёкие. Кто-то оставил мантию на перилах. Я же воспользовалась ситуацией. Накинула — и пошла за группкой: Ханна, Сьюзен, Джастин. Туповаты, но милые. Если бы не запах прелого пирога и обои в цветочек, могла бы остаться.

— Ты ещё и имена запомнила? — Драко несмело усмехнулся.

— Врагов надо знать в лицо! — парировала она. — Я выяснила, что дневник в последний раз был у хаффлпаффцев. Всё просто: пробралась, нашла, взяла, — хвасталась девочка.

— И где же ты умудрилась потерять баллы? — прищурился Малфой.

— Эта благородная дура решила признаться! — вздохнул Тео.

— Я не воровка, я — слизеринка! — гордо заявила Пэнси. — Перестаньте ныть, мы же не какие-то там хаффлпаффцы, мы тут Вышестоящие, в конце концов! Хотела вернуть мантию, но у выхода столкнулась с какими-то старшекурсниками. Объяснила всё, даже придумала, что принесла им её обратно, но они обозвали меня самозванкой. Тогда я назвала их «занозами факультетской морали». Одна оказалась старостой! Минус пять баллов.

— Старостой? — переспросил Блейз.

— Да. И с ней был ещё парень: высокий, с таким «геройским» выражением лица. Даже вежливо возразить было обидно, — задумчиво припоминала Паркинсон, глядя куда-то в потолок. — Пф, хаффлпафф, — вдруг опомнилась она и тут же отвернулась.

Тео посмотрел на неё, прищурившись, но после хмыкнул:

— Хаффлпаффский Принц Чести. Или у них там конкурс был? — Пэнси пожала плечами, Блейз скептически приподнял бровь. Драко же удивился такому разговорчивому настрою друга. — Снейп тебе потерю баллов не простит, — предрёк Нотт.

— Зато мы простим, — кивнул Блейз. — Если пообещаешь впредь называть старост «архивными недоразумениями».

— Или «заплесневелыми добродетелями», — подала идею Пэнси. — Вежливо, но унизительно.

— В следующий раз оскорбляй позаковыристее, пусть поломают голову, — посоветовал шёпотом Блейз.

— А вы как узнали? — поинтересовался лениво Драко.

Тео замялся на стуле, Паркинсон отвела глаза, а Забини, как ни в чём не бывало, ответил:

— Она прибежала вся взвинченная, орала: «Где Драко?!» и отказывалась рассказывать подробности, пока не найдём тебя.

Брови Малфоя взлетели к волосам. Пэнси тут же покраснела. Нотт, как обычно, хотел сбежать.

— Ладно, — остановил его Драко. — Давайте глянем, что там нового.

Он не знал, было ли это прощение или перемирие. Но впервые за долгое время Тео хотя бы участвовал в общем обсуждении. И этого, чёрт возьми, было уже немало, чтобы в Малфое снова проснулась надежда.

Они долго смеялись, рассматривая новые записи, пытаясь расшифровать зачёркнутое, гадая, кто кого как назвал и почему. Даже нашли упоминания самих себя. Разделили всех учеников на группы и придумали имена каждой. Для своих оппонентов четвёрка тоже придумала прозвища:

«Мракозавры» — Пэнси о хаффлпаффцах.

«Золотое трио» — сначала иронично от Драко, затем закрепилось у всех.

«Сказочники» — Тео о Поттере и его секте приключений.

«Храбренькие» — Блейз о гриффиндорцах, спорящих с мебелью.

Драко даже думать забыл о Грейнджер, а когда вспомнил, её уже не было. И впервые подумал: может, стратегия замещения работает лучше стратегии игнора? Заменить её мысленно друзьями, учёбой, дурацким гимном, носками, котлом, да хоть ящерицей на подоконнике. Главное, не думать о ней. И тогда она уйдёт. Сама. Навсегда. Как зубы в детстве. Основное правило — не шевелить.

[Из личных записей, январь 2001 г.]

«Я думал, если не говорить о снах — они исчезнут. Но сны — не воспоминания. Их не запечатаешь. Они тихо срастаются с тобой, пока ты не замечаешь, что живёшь внутри них.»

Глава 14. Ты молчать умеешь?

«Сила в крови, Драко. Не забывай, кем ты родился».

— Люциус Малфой, лектор курса «Генеалогия как религия».

Следуя принятому решению, Малфой сосредоточился на реальных врагах — тех, кто шумел, мешал жить и портил воздух в коридорах, а не на тех, кто приходил по ночам. Конкретно на Уизли и Поттере.

Если Перси Уизли раздражал, но всё же вызывал опасливое уважение (всё-таки префект), то близнецы чаще заставляли ухмыльнуться. В глубине души Драко даже мог бы похвалить их за изобретательность, если бы они не были такими… ну, Уизли: бедными, шумными, рыжими. Отступниками. Он их презирал, конечно, но иногда завидовал вместе со всеми смеялся с их выходок.

А вот младший Уизли — это была совсем иная история. Рыжий щенок, вечно бегающий за Поттером, виляющий хвостом и тявкающий. Не раздражал — бесил. Особенно своим фанатизмом и отсутствием чувства меры.

Накануне Рождества, когда Большой зал уже утопал в еловых гирляндах и сверкающих чарах, Малфой умудрился вывести его из себя окончательно. Достаточно было пары слов о финансовом состоянии Уизли, и вот уже Рон кидается на него с кулаками, даже не посмотрев, что рядом стоят Крэбб и Гойл. Драко недовольно расправил плечи, когда мантию испачкало Уизливское бешенство: щенки, как известно, не умеют держать дистанцию.

К счастью, рядом оказался Северус — многоуважаемый крёстный. Он незамедлительно сорвал с гриффиндорцев баллы за такое наглое и совершенно маггловское нарушение правил школы, как драка. Или её попытка. Поттер, разумеется, молчал. Может, всё же понимал, что своего питомца натренировал плохо? Или это так действует влияние магглорождённой на чистокровных?

Грейнджер? Не вспоминал. Совсем. Даже мельком. Только видел на занятиях её вечно поднятую руку, но тут же отводил взгляд, будто девочки не существовало вовсе. Только дышал через стиснутые зубы так часто, словно у него хронический насморк. Только не мог избавиться от снов, как бы ни старался.

Зачёты были сданы на отлично. Даже Винс с Грегом справились, пусть и тащили герб Слизерина внизу списка. Каникулы наступили почти триумфально.

И всё бы ничего, но на дне сундука Драко нашёл странную записку без подписи. Ровный, аккуратный почерк. Слишком красивый для Булстроуд, слишком опрятный для Пэнси, слишком девчачий, чтобы быть от Тео. Признание. Ни намёка на имя.

Он почему-то подумал о Грейнджер. И тут же мысленно отругал себя. Во-первых, бред. Она не могла попасть в общежитие Слизерина. Во-вторых, даже если бы могла, неужели она? И зачем?

Кто это был, так и осталось загадкой. Не то чтобы Малфой сильно старался разгадать.

Он только надеялся, что Мэнор, с его безупречными залами, холодным мрамором и родовой магией, сотрёт из его головы одно конкретное лицо.

Драко скучал по времени, когда сны были безликими. Когда всё было абстрактно, спокойно, почти естественно. Как фоновая музыка. Как детские сказки, про которые никто не спрашивает, веришь ли ты в них. Мягкие, ненавязчивые и неразрушительные. Нормальные.

Теперь же сны имели лицо. И запах. И всё это раздражало, потому что конфликтовало с самой сутью — с тем, кем наследник чистокровного рода должен быть.

Он молчал, но молился, чтобы библиотечный кошмар остался там, в Хогвартсе, а не тянулся за ним в родовое поместье.

«Когда все вокруг теряют головы, Малфой сохраняет выражение лица. Главное — лицо.»

— Блейз Забини, эксперт по выдержке и выдержанному сарказму.

В поезде, разумеется, всё пошло не по плану. Драко рассчитывал на тихий путь без нежелательных лиц (Уизли и Поттер ведь остались в школе), без ссор и уж тем более без надоедливых запахов. А получил очередной сюрприз от судьбы в лице Грейнджер.

Он заметил этот аромат сразу: смесь книжной бумаги, чернил и — почему, Мерлин?! — вишни. Она стояла в проходе, прижав к груди сумку с книгами, будто они могли защитить её от холодных слизеринских взглядов. Малфой же предпочёл сыграть в свою любимую игру: «Грейнджер? Не вижу, не слышу, не существую». Он прошёл мимо, не дыша, не глядя, не признавая. Практически медитировал на небытие. Или на спасение.

Пэнси, конечно же, не разделяла его дзен.

— Осторожно, Грейнджер, не урони свою родословную. Всё равно подбирать нечего, — бросила она в спину. Драко ухмыльнулся колкости подруги.

Грейнджер резко обернулась. Обычно она делала вид, что не слышит, но не сегодня. Видимо, у кого-то нервы сдали раньше времени. Или каникулы на горизонте.

— Лучше быть без родословной, чем без мозгов, — бросила гриффиндорка с вызовом.

— Сказала девочка, читающая учебник по трансфигурации в коридоре, — фыркнула Пэнси. — Хочешь, зачитаем надпись на обложке вслух? Или тебе шпаргалку передать?

— Зачитайте, что у вас в голове. Хотя там, боюсь, пусто.

Блейз, наблюдавший всю сцену с ленивым интересом, хмыкнул:

— Надо будет попросить приготовить попкорн. Это явно будет затяжное шоу.

Грег подмигнул Винсу и с театральной серьёзностью шепнул:

— Я ставлю на заучку. У неё больше артефактов в руках.

Винс рассмеялся глухо, но быстро замолк, получив от Пэнси осуждающий взгляд.

В этот момент в разговор вмешался Тео. Он вышел из купе, словно тень: тихо, но с хищной точностью, будто давно подслушивал.

— Вы хотя бы не шумите. Кто-то же пытается заснуть от скуки, — сказал он, смотря не на Гермиону, а на Паркинсон. — Или ты всё ещё думаешь, что ехать домой — это праздник?

— Тео… — Пэнси нахмурилась. — Не начинай.

Он ничего не ответил, только опустил глаза и прошёл мимо, будто не слышал. Но Драко мельком отметил: пальцы Нотта всё ещё сжимали манжету, как будто в ней было что-то важное. Это движение — привычка, будто кто-то мог отобрать у него то, что он прятал.

Грейнджер наблюдала за ним с опаской и интересом. Остановившись вполоборота возле неё, Тео спросил:

— Интересно, ты считаешь себя храброй или просто наивной?

— А ты кто? Очередной хороводный призрак в мантии? — ответила Гермиона вопросом на вопрос с явным раздражением.

Нотт помедлил, рассматривая магглорождённую, будто ожидал от неё ответа.

— А ты, похоже, правда веришь, что кто-то в этом поезде ждёт твоего мнения, — бросил Тео, продолжая путь. И голос у него был почти ледяной. Слишком ровным, чтобы быть безопасным. И это, пожалуй, тревожило.

Драко всё это время стоял, как всегда — сдержанно, чуть поодаль, молча наблюдая. Он хотел пройти мимо, слиться с обивкой стен. Но внутри поднимался тот самый гул, как перед бурей. Малфой чувствовал, как между ним и Гермионой натянута нить — та, что тянулась из снов. И с каждым словом она пульсировала, намереваясь прорваться в реальность.

А ещё Драко боялся, что Грейнджер вдруг обернётся и скажет вслух, что эта проклятая нить между ними — настоящая, что она тоже чувствует её. Что знает про сны, про него — про всё! Она ведь всезнайка. И весь этот тщательно выстроенный фасад хрустнет, как зелье в перегретом котле.

Было благословением, что она молчала во снах.

— Гораздо лучше, чем пустая наследственность и полная голова мусора, — распрямив плечи, подытожила Гермиона. — Какой смысл быть чистокровной, если не можешь даже логически мыслить?

Блейз вяло аплодировал.

— О, началась часть с цитатами. Подайте кто-нибудь чай, я жду театральной сцены!

Драко хотелось вставить что-то — что угодно: колкость, угрожающее «заткнись» или хотя бы: «Ты меня бесишь, прекрати быть в моей голове». Но язык словно прилип к нёбу. Это была не просто сцена. Это было наваждение: туманное, знакомое, слишком личное.

— Прекратите, — сказал он наконец. Тихо, но твёрдо. — Она не стоит потери баллов. Оставьте её в покое.

Грейнджер бросила на него нахмуренный взгляд, который Малфой отказывался как-либо интерпретировать. Он не хотел спасать её от гнёта друзей. Он просто хотел, чтобы они дальше делали вид, что не существуют друг для друга.

— Ну конечно. Спаситель заучек и котят, — усмехнулась Пэнси.

Компания бы могла припомнить ему, что они уже не в Хогвартсе и баллы никто не снимает, но в этот момент в коридоре появилась Луна Лавгуд — воплощённое вмешательство судьбы. В своём платке с бахромой, с брошью в виде радужной зюзюки и с лицом полной луны — в прямом и переносном смысле.

— Привет, Гермиона, — сказала она со странной, беззаботной улыбкой, хотя ничего весёлого явно не происходило. — Не хочешь пересесть ко мне? У папы вышел новый номер «Придиры». Там есть рецепт торта, вызывающего воспоминания о прошлых жизнях.

Повисла тишина. Даже поезд будто поехал тише. Гермиона потерянно моргнула.

— Ну, здравствуй, Луна, — с усмешкой сказал Блейз. — Рад, что ты пришла. Ты, как всегда, кстати.

— Э… ладно. Звучит, — Грейнджер последний раз посмотрела на слизеринцев, — по крайней мере, лучше, чем это.

И ушла вместе с Луной, оставив после себя напряжённую пустоту и надоевший запах. Только перед тем, как скрыться за дверью, ещё раз нахмурилась, окинув взором Малфоя. В её взгляде не было ни вызова, ни злости. Только вопрос или, может, благодарность. Драко отвернулся раньше, чем успел это осознать, раньше, чем гриффиндорка смогла что-то сказать. А может, она уже всё сказала этим взглядом. К несчастью.

Пэнси закатила глаза, Тео фыркнул, Грег с Винсом переглянулись, словно ждали аплодисментов.

— Что ж, конфликт исчерпан, — объявил Блейз. — Луна спасла день. Пойду отмечу. Кто со мной?

Все постепенно разошлись: кто-то — в раздражение, кто-то — в показное безразличие, кто-то — в тихую усталость. Драко остался с Ноттом. Тот стоял у окна, вертел в руках перо, будто не знал, зачем оно ему, и бубнил себе под нос:

— Сумасшедшая заучка… носится тут, будто кто-то снова жабу потерял. Хотя… кто-то ведь действительно потерял. Навсегда.

Драко слышал, подумал даже, что это сказано для него. Но в тот раз не понял, о чём речь. О Грейнджер? О жабе? О Нотте? Он хотел спросить, но промолчал. Тео говорил загадками, и разгадка его не радовала. Неуверенно шагнул ближе:

— Всё в порядке?

Друг пожал плечами и чуть насмешливо произнёс:

— А разве когда-то было? — он повернулся к нему, и в голосе звучало нечто острое. Почти как у отца. — Всё равно дома об этом никто не узнает. Ты же молчать умеешь? Или ты только на уроках слушаешь?

— Умею, — тихо сказал Драко.

Возможно, он молчал даже о большем, чем сам Нотт.

Тео посмотрел на него долгим, тёмным взглядом. Ни улыбки, ни благодарности, только тень на лице.

— Пожалуйста, — сказал он, и голос стал сухим, едва слышным. Почти шершавым, как пергамент под ногтями. Словно просил не только хранить тайну, а спрятать улики его самой тёмной части. Той, которую не видела даже Пэнси.

Драко не ответил, просто кивнул. Он не знал, как провернуть всё это, как соврать матери, как не выдать друга, как сохранить этот чёртов баланс. Но кивнул, потому что не согласиться было бы предательством.

После возвращения в купе Малфой долго молчал, силясь понять не то, что Нотт говорил, — а то, что он держал в себе.

А впереди был Мэнор. Дом, где не снились кошмары. Где всё, казалось, имело своё место: картины — на стенах, фамильные портреты — в галерее, тайны — в подвалах.

Мальчик надеялся, что стены подскажут, как правильно себя вести. Что мать не почувствует, как он меняется. Что отец не заметит, как Драко путается в собственных мыслях.

Что Тео не замкнётся навсегда.

Что Грейнджер — просто случайность.

Что сны — не болезнь.

Он слишком много думал. А всего-то хотел, чтобы кто-нибудь расставил всё по местам. Пусть даже — дом.

«Ты возвращаешься не туда, где тебе рады, а туда, где тебя ждут. Это не всегда одно и то же.»

— Тео Нотт. Пакует чемодан в ад по старому адресу.

Глава 15. Всё ещё здесь, всё ещё их, всё ещё Малфой

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]

«Некоторые дети рождаются с криком. Другие — с репутацией»

Нотт первым выскочил из поезда, махнул на прощание, будто вычеркнул всё, что было внутри, скатился в толпу и растворился — как чернильное пятно на мантии, которое ты вроде бы уже стёр, а оно всё ещё заметно.

Остальные последовали с Драко к чете Малфоев. Нарцисса и Люциус уже ждали на платформе, будто были приглашены не за ребёнком, а на парад выставочных наследников. О чём-то тихо спорили — скорее всего, о цвете бокалов на предстоящем балу или о том, достаточно ли впечатляющим получился фонтан с огненными павлинами в бальном зале.

Малфой расправил плечи и шагнул вперёд — с тем самым выражением лица, которое, по мнению отца, всегда должно идти впереди имени.

Когда мать заметила Драко, её лицо смягчилось — или приняло одну из заранее подготовленных масок. Она прижала его к себе, утопила в шёлке, запахе жасмина и нескончаемых «мой мальчик, как же ты…». Он улавливал обрывки: «семья», «скучала», «ужасные слухи», — но они не складывались в осмысленные фразы, только в ощущение того, что его тщательно ощупывают на трещины. И в этот раз Драко вовсе не стеснялся и даже не думал отталкивать маму. Он скучал.

Дом — как бы он его ни маскировал (Хотя и делал вид, что возвращается в стены, а не в чувства) — всё ещё был тем местом, где можно не держать палочку наготове. Не в рождественские праздники 1991 года.

Драко выдохнул в плечо матери, отрешённо наблюдая, как по другую сторону платформы кто-то суетливо подталкивал тележку с клеткой, и поймал взгляд Грейнджер. Она изучала его так, будто искала формулу. Малфой отвернулся в раздражении. Думал ли он о ней? Конечно, нет. Просто… поймал взгляд. И всё. Но губы скривились не от чудесных духов матери, а от осознания, что он всё же заметил её.

Нарцисса отстранилась с глубоким вздохом и чмокнула Драко в лоб. Пэнси стояла чуть позади, но мама уже протягивала к ней руки — с той же мягкой улыбкой, с какой только что обнимала сына. Он не знал, почему это задело. Наверное, потому что не всё хотелось делить.

Люциус подошёл ближе. Тонкий профиль, выверенное движение. Провёл рукой по волосам сына — быстро, почти невзначай, но это был жест, которого не хватало. Драко прикрыл глаза, глотая это касание как доказательство: всё ещё здесь, всё ещё их, всё ещё Малфой.

— Всё в порядке? — спросил отец. Голос был тихим, но натянутым.

Драко заглянул в ледяные глаза. Что именно имелось в виду? Самочувствие? Успеваемость? Поведение? Или… соответствие фамилии?

— Да, — ответил он. Просто и нейтрально.

Следом мальчик представил Блейза и Винса. Нарцисса включилась моментально. Вопросы посыпались, как на допросе, но с улыбкой: об успехах, любимых предметах, кто сидит рядом за столом, какой у них режим сна и шапки. Особенно — шапки. В общем, засмущала их как могла. Она улыбалась, наклонялась, принимала вид радостной матери, но он знал: то была проверка. Кто достоин быть вблизи Малфоя, кто украшает окружение её сына, а кто нуждается в замене.

Люциус спросил только о родословной. Блейз, как всегда, не дрогнул, ответив полушуткой. Винс промычал нечто утвердительное. И отец, с удовлетворённым «хм», начал искать в толпе их родителей, вглядываясь в толпу так, будто на приёме рассматривал списки жертв.

В какой-то момент, после вежливых покашливаний Гойла и попытки Паркинсон завести разговор о погоде, мама не выдержала:

— А где Тео?

Драко едва заметно дёрнулся. Конечно, она спросила. Конечно, именно сейчас. Он уже почти придумал версию про внезапную простуду, но его опередил Блейз, лениво потягивая воздух с выражением скучающего благородства:

— Устал от нашей болтовни и сбежал к своему отцу.

Сказано было без намёка на драму — с той лёгкой усмешкой, которой обычно сопровождают вежливую ложь или неприятную правду. Была ли фраза шуткой или чистосердечным признанием, осталось загадкой даже для Малфоя.

Нарцисса, услышав это, слегка наклонила голову, как будто прислушалась к чему-то невидимому. На её лице не дрогнул ни один мускул — только глаза на мгновение потемнели, словно в них промелькнула мысль, которую она решила не озвучивать. Драко отвёл взгляд. Он знал: так мать смотрела на портреты, за которыми прятались заклятия, и на слуг, которых подозревала в предательстве.

Когда вся эта «официальная часть» с мисс Забини, мистером Гойлом и мистером Крэббом закончилась и формальности были соблюдены, Драко, его родители и Пэнси отправились в Мэнор. Нарцисса договорилась с мистером Паркинсоном, чтобы девочка провела с ними обе недели зимних каникул. Хотя мальчик подозревал, что отец подруги особо не проявлял сопротивления.

— Пэнси будет чувствовать себя как дома, — сказала мама с той интонацией, с которой обычно говорят: «Теперь у тебя есть канарейка. Не забывай кормить».

Малфой не знал, радоваться ли этому. С одной стороны, Пэнси — часть их жизни. С другой — слишком вездесущая часть. Но спорить с решением матери было всё равно что спорить с античным артефактом, который решил, что ты теперь его новый жрец — только подчиняться и надеяться, что тебя не принесут в жертву.

Паркинсон шагала чуть впереди, чопорно и чинно, как будто уже возглавляла праздничный ужин.

Драко поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз видел её отца рядом. Кажется, в прошлом году или в позапрошлом? Нарцисса тогда сказала что-то про «трудности у мистера Паркинсона», а потом замолчала так, будто сказала лишнее. Пэнси же не задавала вопросов. Просто продолжала делать вид, что у неё всё под контролем.

«Иногда единственная семья — это та, с кем ты ругаешься за ужином и прячешься за их спиной на войне»

— Пэнси Паркинсон, знает цену лояльности.

Рождество прошло почти в узком семейном кругу: родители, бабуля Друэлла, сам Драко и Пэнси. Почти камерно, почти душевно. Если считать душевным место, где никто не разговаривает просто так.

Мэнор напоминал лежачего больного в праздничном колпаке и мантии — всё ещё величественный, но усталый. Эльфы, под строгим контролем Нарциссы, изо всех сил пытались вдохнуть в дом настроение: в каждом зале — по ёлке, в каждом углу — по ветке, в каждом движении — выверенность. Игрушки на ёлках двигались и переговаривались друг с другом, обеденный стол сиял идеально выглаженной скатертью, и даже потолочные люстры меняли оттенок в зависимости от времени дня. Всё выглядело дорого, искусно, элегантно и чуть-чуть мёртво. Без перебора эмоций, которые были присущи украшениям в Хогвартсе перед отъездом учеников. Там кричали, дурачились, гоняли снежки прямо в холле. Здесь — всё было как надо, без глупостей. У Драко даже проскочила мысль, что магглам проще: у них, возможно, вообще не хватает воображения на рождественские праздники.

Паркинсон с утра уже сияла, как будто успела выспаться, нарядиться и выиграть конкурс на лучший взгляд «я ни капли не волнуюсь, правда». Она принесла ему подарок: аккуратную коробку с серебряным бантом и с печеньем в форме змеи внутри.

— Чтобы твоя репутация не голодала, даже если ты сам вдруг на диете, — сказала подруга с видом, будто вручает личный герб, и поцеловала в щёку.

Драко ухмыльнулся, поблагодарил. Мелочь, но с продуманной насмешкой. Типично для Пэнси.

Позже он заметил, как она передаёт Добби свёртки и записки — осторожно, как будто не хотела, чтобы кто-то видел. Он, разумеется, увидел. Но делать вид, что не заметил, было частью воспитания.

Наверное, одна из записок для мистера Паркинсона, который так и не прислал ей даже холодной открытки. Вторая, возможно, для Тео. Она волновалась за него в поезде, и Малфой знал это, но не стал ни успокаивать ложью, ни добавлять ей причин для волнений. Были и ещё какие-то упаковки: одна — розовая, как для Булстроуд или Гринграсс, вторая — со смешной ленточкой, точно для Гойла или Крэбба. Или наоборот, в этом вся Пэнси.

А позже они скооперировались: написали письмо Блейзу вдвоём, полное насмешек, двусмысленных намёков и внутренних шуток. Спустя всего несколько часов пришёл ответ: просто пустой лист, который при разворачивании начинал заливисто смеяться. Малфой с Паркинсон тогда катались по полу от смеха, а Топси только вздохнула и сказала:

— Надеюсь, этот Забини хотя бы безобиден.

Письмо Пэнси приклеила к стене в своей комнате — той самой, которую мама держала для неё с шестилетнего возраста. Драко иногда задавался вопросом, кто тут на самом деле наследник. Но вслух, разумеется, не говорил.

От остальных ответы так и не пришли. Ни от Тео, ни от кого-либо ещё. Пэнси старалась не показывать, что переживает. Однако в её «всё в порядке» было слишком много старания.

Когда вечером из камина с яркой вспышкой вынырнула бабуля Друэлла, Драко невольно напрягся. Он уже не был тем мальчиком, который слетал с кресла и бросался ей навстречу с криком «Бабушка!». Сейчас он знал: преждевременные проявления чувств в этой семье могли быть восприняты как слабость. Или хуже, как неуместная демонстрация.

Она была всё той же: строгой, высокой, как мраморная статуя из семейного склепа, с лицом, будто выточенным из клинка. Пронзительный взгляд скользнул по присутствующим: оценила Нарциссу (и осталась довольна), задержалась на Люциусе (что-то поджала в губах), отметила Пэнси (уголком глаза, как старший смотрит на птенца чужого гнезда, случайно выкормленного вместе с родными) и только потом подошла к Драко.

Ему на миг почудилось, что сейчас она вытащит палочку и… Но вместо этого Друэлла молча сжала его плечо — крепко, как будто проверяя, не развалился ли он за первый семестр. Уголки её губ дрогнули, почти в одобрительной улыбке. От неё всё ещё пахло терпкими духами и старыми пергаментами. И мальчик, сам не замечая, чуть выдохнул, расслабляясь от этого знакомого запаха, — точно после экзамена, который прошёл лучше, чем ожидалось.

Ужин выдался шумнее, чем он надеялся. То есть — всё было по протоколу: сервировка с золотыми узорами, блюда сменялись с хореографической точностью, вино наливалось с нужного угла. Но за столом чувствовалась внутренняя вибрация, как будто за каждым тостом что-то скрывалось.

На десерт принесли пирог с яркой вишнёвой начинкой. Драко мельком посмотрел на блюдо, но не взял ни кусочка — его мысли были заняты далеко не сладким вкусом праздника.

Темами разговора, разумеется, стали школа и «гнусный упадок нравов» в лице Поттера, Уизли и хаффлпаффцев — отдельно, в сдержанном презрении. И ещё загадочная упрямость рейвенкловцев, не желающих признавать очевидное величие чистокровной магии. Нарцисса поморщилась, когда Драко, в духе хогвартской искренности, признался, что Поттер теперь в списке его врагов. Но ничего не сказала, просто коснулась бокала, будто сдерживая тост за так и не случившуюся дружбу.

Он не стал упоминать Грейнджер. Не потому что боялся — хотя, может, и поэтому. А потому что ждал. Вдруг мама или отец сами скажут, словно они тоже видят эти сны. Но стол молчал. Даже когда они говорили, всё вокруг звучало как пауза между строк.

— Интересно, что изменилось сильнее — школа или ты? — между делом спросила бабушка, и Драко пожал плечами, тоже задаваясь этим вопросом.

Пэнси, вся в зелёном и с напудренной серьёзностью на лице, слушала маму с тем вниманием, которое Малфой-младший помнил только по себе. Когда-то, совсем маленькая, она и правда звала Нарциссу «мамой» — всерьёз, без игры. Сейчас так уже не делала.

Но когда Нарцисса поправляла Пэнси воротник, укутывала в плед или спрашивала, не простудилась ли она, у Драко что-то сжималось внутри. Не из ревности — из какого-то недосказанного чувства, как если бы тебя чуть-чуть отодвинули в сторону, чтобы повесить новый портрет рядом с тобой. Он был старшим и знал, что должен делиться вниманием. Просто не всегда хотел.

— Ты теперь не только мальчик из рода Малфоев, — произнесла Друэлла, откусывая пряник с такой грацией, будто казнила его, — но и представитель крови Блэков.

Она всё время вспоминала деда Сигнуса — ныне покойного, но, по её словам, «всегда наблюдающего». Наследник представлял его как полупрозрачную тень с прищуром, висящую в углу у камина. Иногда он даже проверял.

А отец за игрой в шахматы, в которой, как обычно, не давал сыну возможности выиграть, попытался больше узнать о Поттере:

— Гарри Поттер, — проговорил он, не отрывая взгляда от доски. — Каков он на самом деле?

Драко пожал плечами:

— Не как мы. Не как вы. Ни на кого не похож.

Он рассказал о попытке дружбы, о том, как Поттер выбрал Уизли. Не драматизируя, но и не сглаживая. Люциус двигал фигуры с той лёгкой снисходительностью, с какой пожимают руки младшим партнёрам в делах, где ставка — вся компания. Отец выслушал молча, даже не глядя на сына.

— Война окончена, — произнёс он наконец, словно комментировал партию. — А значит, теперь нас судят не за верность, а за манеры.

Драко уловил: это был приказ — сдерживаться, улыбаться, проглатывать. А ещё понял, что отец говорил не с ним, а сам с собой. С памятью о том, кем он был до падения Лорда.

Он поставил короля под удар. И не спас.

Когда пришло время открывать подарки, Драко с мягкой, почти шутливой галантностью предложил Пэнси быть первой.

— Леди — вперёд. У нас тут не Хаффлпафф, но традиции чтят, — кивнул он с театральной серьёзностью.

Друэлла хмыкнула одобрительно, будто он сдал первый экзамен в жизни взрослого мужчины: все Блэки — джентльмены, даже если иногда хочется швырнуть галантность в огонь.

Подарок был выбран заранее и тщательно: небольшая коробочка с зачарованной заколкой-змеёй, чувствительной к настроению. На ней не было ни лишних завитков, ни жемчужных слёз — только металл, зелёный камень и немного магии. То, что должно было сказать: «Ты — моя армия, даже если прячешься за локонами».

Пэнси, конечно, пустила слезу. Люциус закатил глаза, но повернулся к окну — демонстративно, как будто интересовался погодой, а не пытался не видеть, как у его сына вдруг включился характер. Нарцисса молча подошла, поправила заколку в волосах девочки, и взгляд её в этот момент был мягким, как кружево на салфетке.

— Спасибо, ма… миссис Малфой, — прошептала Пэнси едва слышно, почти на автомате.

Драко вздрогнул. Фраза прозвучала слишком… естественно. Как будто была не случайной оговоркой, а привычкой. Как будто то, что он считал своим, уже давно поделили.

Родители вручили ему подарок позже — карманные магические шахматы. Элегантный дорожный набор в футляре, фигурки переделаны: чёрные — змеи, белые — гриффоноподобные существа. Всё выглядело солидно, достойно, по-малфоевски. На крышке выгравировано: «Хороший ход начинается с расчёта, ошибка — с эмоций.» Драко усмехнулся. Подарок, казалось, был выбран не для него, а для мальчика, которого хотели вырастить. И всё же он был не против, а просто принял. Как принял бы меч, который тебе полагается по статусу, даже если ты предпочёл бы метлу.

А вот его подарок был другим, личным. Он сделал его сам — последние ночи, упрямо не ложась спать, лишь бы не видеть Грейнджер. Волшебная карта любимых мест в Мэноре, на старом пергаменте, с лёгкими заклинаниями: при касании всплывали короткие фразы, почти воспоминания.

«Здесь я нашёл свою первую змею».

«Тут мама показала мне лунный свет в зеркале».

«Отец сказал, что шляпа — не повод для гордости, если она чужая».

Это был его способ сказать: «Я помню. Я благодарен. Я с вами, даже когда не рядом. Я — Малфой.»

Нарцисса долго сидела рядом на софе, поглаживая его волосы. Расспрашивала, как он зачаровал пергамент, как выбирал места, смеясь, особенно над «змеёй».

— Ты как будто немного потерянный. Всё в порядке, Драко? — спросила она, но мальчик ушёл от ответа, показывая новое воспоминание. Потому что если мама начнёт спрашивать, он боялся, что всё расскажет.

А Люциус… поблагодарил. Сухо, сдержанно, со вздохом, будто сын вручил ему чертёж старого дома, который он когда-то любил, но теперь считает непрактичным.

Ближе к концу вечера бабушка вручила свой подарок — том с родословной Блэков, обитый кожей, с геральдикой и названиями, звучащими как проклятия. Она развернула его на коленях, гордо демонстрируя детям великих волшебников и волшебниц рода.

— Вот, — указала она тонким пальцем. — Троюродная тётка Драко, Эвантра, обладала даром сновидения. Её предсказания до сих пор хранятся в архиве Отдела Тайн.

У Малфоя пересохло во рту. Он попытался сдержать выражение лица, но губы скривились сами.

— Я это уже слышал, — бросил Драко и ушёл, будто рассматривать свой подарок, а на самом деле — спрятаться от внимательного взгляда бабушки и от своих мыслей.

В какой-то момент он услышал, как за его спиной нарастают голоса. Друэлла и Люциус спорили. Негромко, но отчётливо: сдержанная ярость, перемежающаяся с глухими репликами о семейной силе, о влиянии, о правильных союзах.

Отец сжимал трость так, как будто в любой момент мог разбить ею мрамор пола. Бабушка поднимала бровь всё выше, словно собиралась улететь. Нарцисса металась между ними, как дирижёр без партитуры, всё время напоминая, что в комнате дети. И наконец:

— Дети, идите наверх. Пора отдыхать, — сказала она.

Так Рождественский семейный ужин закончился. Не хлопушками, не песнями, не смехом, а тихим уходом вверх по лестнице с подарками в руках и странным ощущением, что в доме что-то сдвинулось. Незаметно, но необратимо.

Когда они остались вдвоём, Пэнси немедленно заняла позицию у зеркала: то поправляла волосы, то ловила свет на заколке, будто репетировала будущую презентацию себя миру.

— Думаешь, Нарцисса разрешит надеть это и на бал? — прищурилась она к своему отражению.

— Думаю, мама позволит тебе возглавить бал, если попросишь правильно, — лениво отозвался Драко, устроившись в кресле с ногами, как в осадной башне.

Пэнси засмеялась звонко, но не фальшиво. Она всегда умела чувствовать, когда можно. Необъяснимо, но метко.

— Просто хочу, чтобы всё было идеально, — сказала она уже тише, сжав пальцы на ткани. — Чтобы они все думали: «Вот она, мисс Паркинсон. Вот как надо»!

Он пожал плечами, устало, почти по-взрослому:

— Они всё равно так подумают. Потому что ты уже решила, как им думать.

Пэнси улыбнулась. Потом вдруг замерла и уставилась на него, будто пыталась разгадать тайну, которой он сам не знал.

— А ты?

— А я просто должен быть, — ответил он. — Это, вроде как… не обсуждается.

Она не ответила, позволив комнате заполниться понимающим, привычным молчанием. И в этой тишине была вся разница между ними. Пэнси старалась понравиться, искренне и страстно, чтобы доказать, что она достойна. А Драко просто старался не испортить фасад, чтобы не оказаться ниже ожиданий. Он хотел бы её лёгкость или уверенность. Вместо этого — фамилия, стыд за сны и шахматы, в которых проигрывать нельзя.

Перед сном Паркинсон забежала к нему ещё раз, чтобы обнять, поблагодарить за подарок и вечер, сказать: «Ты самый лучший». Она прижималась крепко, уткнувшись носом в его рубашку. Драко стоял, не шевелясь, чувствуя в груди что-то тёплое и странное. Когда Топси заглянула в комнату, она всплеснула руками:

— Мисс Пэнси! Это слишком поздно для игр! Спать давно пора! И господину надо отдыхать!

Паркинсон надулась, но послушно побрела в коридор. Драко заметил, как она шмыгнула носом. Эльфийка покачала головой и прошептала ему:

— Девочки тоже тоскуют, господин.

Топси, пожалуй, радовалась возвращению наследника больше, чем все Малфои вместе. Она приносила ему тайком вкусности с кухни, без конца шептала: «Всё будет хорошо» — и гладила по руке, когда он просыпался среди ночи от очередных кошмаров. Кошмаров, в которых снова и снова всплывало лицо Грейнджер в главной роли. Иногда в огне, иногда в снегу, всегда слишком ясно.

Порой Нарцисса, заходя в комнату, заставала их с эльфийкой за чаем и тихими разговорами и смотрела дольше, чем нужно. Не строго, не зло, просто так, будто вспоминала, что часть детства сына прошла мимо неё.

— Спасибо, Топси. Я дальше сама, — говорила она с идеальной улыбкой, которая, тем не менее, не оставляла слуге права на возражение.

Отец, как водится, не вмешивался. Хотя и поглядывал на эльфийку с тем выражением, которое оставляло мало сомнений: настоящий домовой эльф не ластится к детям, он служит.

Новый год обещал быть масштабным, как всегда. Нарцисса Малфой не устраивала просто вечеринки — только такие, которые потом обсуждали весь сезон до самого следующего её пиршества. Каждый раз что-то незабываемое: иллюзорные двойники гостей, портретные маскарады, ожившие сады или ритуалы на удачу, которые заставляли стариков из рода Флинтов хвататься за сердце. И встреча 1992 года готовилась с особым размахом: сотни гостей, тонны сплетен, маски из улыбок, невообразимые украшения… И, возможно, очередной сюрприз от хозяйки Мэнора.

Драко уже знал, какое желание тихо прошепчет в полночь.

«Больше никогда не видеть снов».

Глава 16. Он слышал не её. Он не слышал её

«Ты не обязан быть сильным всё время. Просто не забывай, кто ты есть».

— Нарцисса Малфой, голос из детства, шепчущий сквозь шторм.

***

Они аппарировали на окраину зимнего леса — в белоснежную тишину, где воздух пах дымом и елью, а мороз кусал лёгкие изнутри. Снежный покров был слишком ярким, слишком хрустящим. Всё вокруг выглядело, как картинка из старинной маггловской книги, нарисованная, чтобы напугать чистокровного ребёнка.

Он шёл сквозь сугробы, неловко переваливаясь в чужой, нелепо огромной шубе — не в меру мягкой и чуждо уютной. Явно не магической и сшитой не по меркам благородства. Белизна забивалась в ботинки, в рукава, и каждый шаг вопил: «Ты здесь чужой».

Поначалу Малфой не понимал. Просто чувствовал напряжение в позвоночнике и лёгкое отвращение, как если бы оказался в месте, где не должно быть волшебства. Внезапное осознание ударило в грудь: это было не просто затерянное поселение на севере Британии — это был маггловский мир, маггловская деревня.

Дома перекошенные, как будто не выдержавшие даже лёгкого заклятия стабилизации. Звуки чужие, невидимые, угрожающие, словно скрипела сама реальность. Снега неприлично много, точно природа решила пошутить над тем, кто считал декабрь в Мэноре «суровой зимой».

Зубы сжались плотно. Драко хотел бы остановиться, отвернуться, сделать вид, что перепутал координаты, закрыть глаза, чтобы не видеть совершаемой ошибки, сказать: «Нет, спасибо». Но он упрямо шёл вперёд, к той леденящей душу реальности, и сугробы не спрашивали разрешения хрустеть под его ногами.

Грейнджер, конечно, шла рядом. Щекотала ноздри своими духами с вишней и каким-то детским вареньем — раздражающе мило. Как всегда, непозволительно спокойная. Ни одного движения плеч, ни намёка на тревогу. Можно представить, что они шли не по вражеской территории, а возвращались домой.

Домой? У Малфоя кольнуло в груди нечто странное и неприятное. Она что, правда, считает это своим прибежищем?

В какой-то мере всё складывалось. Причёска у неё всегда была подозрительно дикой, а характер — как у капризной бестии. Ну и, конечно, маггловская деревенька идеально объясняла, почему она так плохо разбирается в приличиях.

А сейчас на ней была похожая шуба: мохнатая, уродливая, с воротником, больше похожим на меховую звериную пасть. Шапка, тоже меховая, практически закрывала её лицо. Варежки — смехотворные, вязаные, но тёплые. И этими варежками она мёртво вцепилась в его руку, будто Драко — точка опоры. Он вздрогнул, возможно, от холода, от этого нежного жеста или от того, что не мог (или не хотел?) её оттолкнуть.

И тут Малфой заметил странное: магглорождённая была ниже него, почти на голову. Хотя совсем недавно в Хогвартсе они стояли рядом, и разница казалась еле заметной. И… Гермиона выглядела старше. Не одиннадцать, не двенадцать — лет двадцать, может.

Что за чушь?

Скосил на неё взгляд — колючий, быстрый. Или, по крайней мере, надеялся, что тот был таковым. Они говорили. Наверное. Он видел, как шевелятся её губы, как розовеют щёки, как дыхание паром вылетает наружу и клубится между ними. Но не слышал ни слова. Всё заглушал снег: густой, звонкий. Он трещал под ногами, как ледяное стекло под заклятием. Завораживающе красиво и оглушающе громко.

Когда вступили в маггловскую деревню, резко донеслись запахи угля и старой древесины. Воздух был такой плотный, вязкий, как тёплое молоко перед сном. И неожиданно на одной из досок, прибитых к стенду, он заметил что-то вроде расписания. Почерк кривой, слова расплывались от инея.

Приподнял бровь и взглянул на свою спутницу. Драко хотел спросить, зачем они здесь, но в этот момент девушка шагнула ближе. Не резко, не театрально — просто подхватила его под руку, прижалась, словно так было всегда.

Варежки коснулись запястья. Жар от них пронзил через рукав, как обжигающее заклинание. Он даже дыхание задержал — перехватило горло от такой наглости. Не потому что приятно, а потому что непонятно. В её глазах отражалась белая земля и что-то ещё — странное, человеческое. Ответил… чем? Полуулыбкой? Это вышло само. Малфой не хотел.

Они шли по селению медленно. Драко ощущал, как две половины его существа дерутся между собой. Одна злится, шепчет, что это ловушка, ошибка, что магглорождённой нельзя верить. Вторая греется сквозь ткань, мороз, ароматы и мысли.

Сунул руку в карман и нащупал какие-то бумаги. В рукаве — палочка. Выдохнул. Волшебная палочка была с ним. Значит, он — всё ещё волшебник, чистокровный, Малфой. Это немного успокаивало, но общее напряжение всё равно не исчезло, просто ушло глубже, как корень в мёрзлую почву.

А деревня была… сказкой. Но не светлой и приторной, а настоящей: потрёпанной, пыльной, с горелыми краями. Фонарики были заключены в стеклянных банках, церковь скрипела, как старая дверь в библиотеке, песни плавали между печками и ёлками, как пар от картофельного пюре. И нечто ещё ощущалось вместе с зимней стужей — жирное, сытное, пугающе насыщенное. Холод щипал за всё, что не прикрыто: за мочки ушей, за запястья, за кончик носа. Солнце било в глаза, отражаясь от снежного наста с такой яростью, точно пыталось выжечь ему зрачки. А хлопья под ногами потрескивали особенно важно: «Не торопись, мальчик. Здесь всё иначе».

Всё было слишком красочным, сочным, полным жизни. Чересчур.

Тревога нарастала. Она поднималась внутри, как зелье в котле, который нет возможности снять с огня. Всё кричало: «Нет. Нет! ФАЛЬШ!».

Но… красивая.

Дети носились с оглушительным визгом в странных, смешных, но тёплых ботинках, в бумажных масках: чёртики, ангелы, домовые. У кого-то вместо рогов — сосульки. Дедушки в меховых тулупах, как маленькие короли, плавно раскачивались на санках и не выглядели так, будто когда-либо собирались с них слезать. Женщины, одетые в цветастые платки, пели песни, и их мелодии плыли, как туман.

Мир был абсурдно живым. Таким, каким в Мэноре, пожалуй, не был никто и никогда. Эта реальность принимала Драко. И это было страшнее всего.

Малфой догадывался, что внутри появлялось что-то… опасное. Словно открыл дверь, а за ней — тепло, свет, жизнь. Только ты туда не должен идти. Ему нельзя здесь быть. Ему не положено это испытывать. И от этого хотелось не убежать, а сломать всё — прежде чем сломает его.

Он шёл осторожно, как будто в любой момент на него может накинуться маггл. Смотрел на сельскую местность, как человек, который долго верил, что таких мест не бывает, и вдруг оказалось: бывают. И, что ужасней всего, Малфою это нравилось. Больше, чем он готов признать. Больше, чем позволительно.

Перевёл взгляд: Гермиона стояла, запрокинув голову, и разглядывала облупленную вывеску на здании. Буквы плыли в снежинках. На щеке у неё застыла пара таких зимних узоров. Ресницы слиплись, нос стал абсолютно по-маггловски розовым, дыхание вырывалось рвано. Казалось, она вот-вот превратится в сосульку. Драко, поджав губы, отметил, что, скорее всего, сам уже выглядит как снежная статуя — только менее уверенная в себе.

Девушка прижалась щекой к его плечу и улыбнулась уголком губ. Он хмыкнул, не доверяя себе на большее. Где-то ближе заиграла та же странная мелодия — неумелая, но притягательная. Это приятное бренчание заглушало их разговор.

Спутница посмотрела на него снизу вверх — и в этом взгляде не было ни вызова, ни игры. Только искорка света. Драко хотел бы отстраниться, сказать что-нибудь язвительное, как умел, зацепить её, как раньше. Напомнить: он — Малфой, она — Грейнджер. Так не принято. Так не бывает.

Но… не смог. Потому что ощущение «нормальности» оказалось слишком сильным. Потому что этот взгляд, эта улица, этот воздух с дымом и мандаринами — были правильными. Как если бы это место было его. Как если бы Грейнджер была своей.

Из одного жилища вдруг донёсся нарочито театральный хохот. Дверь распахнулась, и на улицу вывалился старик в красной шубе с белой бородой, хлопающей по груди. За ним — дети, визжащие, метающие снежками, яркие, неуправляемые, несдержанные.

Он инстинктивно вздрогнул. Драко ожидал услышать чёткую, членораздельную речь, запретное «Молли!» или «Джон!» — что-нибудь, что разрушит, разоблачит. Но ничего. Старик только подмигнул ему и под весёлый скрежет снега исчез за поворотом.

Магглорождённая, похоже, потешалась: губы дрогнули, глаза засветились, плечи затряслись. Малфой поймал себя на том, что смотрит. Засматривается.

И вдруг понял: он слышал не её. Не слышал её. Ни смеха, ни слов, ни дыхания — только звон колокольчиков и ржание лошадей из ниоткуда.

Сон.

Но сущий, проклято осязаемый.

Драко знал это, точно знал. И всё же ничего не поменялось: не исчезло ощущение нормальности, они не стали вновь детьми, слова не выходили из его рта и маггловская деревня не растворилась.

Гермиона фыркнула, небось снова собиралась доказать ему, что он неправ и нарушил школьный устав, священный свиток и здравый смысл заодно. Он зашептал, даже не разобрав что. И, прежде чем успел подумать, что делает, поцеловал её в шапку, туда, где прятался висок.

Сквозь мех. Сквозь мороз. Сквозь себя.

Она улыбнулась.

Драко застыл.

Что это было?! Кто это сделал? Он? Почему?! Зачем?!

Волшебник гадал, кто в этот момент управлял его телом. Однако точно понимал: сам бы не решился.

Хотелось заорать, оттолкнуть, стереть прикосновение. Но руки были слишком тяжёлые, действовали словно по инерции, по чьей-то указке. Он ощущал себя пассажиром, гостем в собственном сне, в собственной голове. И в груди было удивительно спокойно, а тошнота не подступала к горлу. Вот это было… странно. И так, чёрт возьми, естественно, что хотелось завыть!

Малфой сдался, подчинился.

Вдвоём пошли дальше, рука в руке, якобы так и должно быть. И снег под ногами уже не скрипел угрожающе — он тихо, приятно похрустывал. Детский хохот не раздражал, успокаивал. Воздух стал почти съедобным: ломким, мятно-сосновым, как леденец из детства. Всё вокруг искрилось. А мысль: «Это всего лишь бредовый сон» — успокаивала всю нервозность. И почти — разум.

Он затащил Грейнджер на ледяную горку. Драко вдруг подумалось, что там будет лучшее место погребения для кудрявой бестии: столкнуть её с этой невысокой ледяной скалы и задушить в снежном насте! Чтобы не чувствовать! Чтобы стереть это наваждение! Но не стал.

Катались на санках: неэстетично, весело, точно всегда умели. Гермиона сначала фыркала, отнекивалась, поджимала губы, вздрагивала от холода. А после неожиданно сама — с насмешкой, с дерзким взглядом — толкнула его и скатилась. Оглянулась с тем самым выражением, в котором жили непослушные дети и лучшие шутки жизни. Он догнал, захихикал.

Потом снежки полетели в них отовсюду. Местная малышня напала с визгом. Они упали в сугроб, задыхаясь от оглушительной радости, как будто это была самая яркая дуэль в жизни волшебника.

Так, как не разрешают себе в «приличных» кругах. Так, как не смеются в Мэноре. Малфой боролся с этим чувством изо всех сил. И тем не менее он не мог перестать смеяться. Сердце скакало, отбивая о рёбра какой-то особенный танец.

И в какой-то момент забыл, что притворялся.

Где-то в глубине дёрнулся вопрос: когда всё это стало реальным? Изменила ли их поведение вымышленная ситуация? Или они сами вписались в роли слишком органично? Но неожиданно понял: притворство сделало их доподлинно живыми, тёплыми, пахнущими, уютными.

В эти минуты Драко не воспринимал себя чистокровным, наследником, Малфоем. Грейнджер не была магглорождённой. Были просто он и она — смеющиеся, пыхтящие, счастливые до обмороженных кончиков пальцев.

Малфой вроде как отпустил себя. Позволил. Не ей — себе.

Драко не думал о родословной, о проклятиях, о том, как выглядит со стороны. Просто… был. Заснеженный, краснощёкий, смешной. Полноценный.

Когда пальцы стали деревянными, а нос казался живым индикатором температуры, став чувствительнее заклинаний, они сбежали в какой-то амбар — старый, покосившийся, но удивительно согревающий. Внутри пахло воском, жаром от печки и, к сожалению, капустой. Иной раз Малфой бы пожаловался, но сегодня вдохнул поглубже, потому что запах был гостеприимным.

На импровизированной сцене дети ставили что-то, что вряд ли одобрил бы профессор Бинс или хоть какой-нибудь теолог: пастухи в тулупах, чёрт в гетрах и, очевидно, с реальным хвостом, ведьма с крючковатым носом и метлой спорила с архангелом. Царь в финале с гиканьем улетел в печку под бурные аплодисменты. Дети визжали, кто-то хлопал, кто-то падал с табуретки.

Но это было фоном, потому что всё его внимание занимала Грейнджер. Как она смотрела! Не просто — наблюдала, а смотрела, словно шестилетка на фейерверк. Казалось, каждый костюм был для неё чудом, а каждый ребёнок — открытием. В душе он ругал её за наивность, а глаз не мог отвести от детской радости, словно она тоже наконец расслабилась и разрешила себе быть. Подпрыгивала от восторга, пыталась, наверное, подпевать, краснела от своей же фальши и выглядела бестолково. Глупо. Совершенно по-маггловски.

Разве таким можно удивить чистокровного волшебника? Разве Малфоя?

И всё же он следил за ней, точно за зверюшкой на выставке. И даже улыбался. Как будто смотрел не на девчонку из-за спины Поттера, а на кого-то… знакомого, живого, домашнего.

Это вселяло страх.

Дом. Мысль всплыла, как осколок льда из глубины.

Драко подумал: если где-то и существует дом, то он, возможно, мог бы быть вот таким, как сама эта деревня: без тени над головой, без портретов и вечно наблюдающих эльфов, а наполненным принятием, завораживающим, парадоксально смешным. Может быть, даже с привкусом капусты и дуновением дыма, с голосами, от которых щекотно, с руками, в которых можно забыться. Надёжным. Домом, в котором никто не напоминает, кто ты, где можно испытывать чувства, где не надо подбирать слов. Местом, где не нужно ничего доказывать.

Даже если всё это неправда. Даже если сон. Плевать. В этом сне он был дома.

И от этой мысли внутри всё осветилось, верно весь Мэнор вдруг вспыхнул огнями. Не декоративными, не световыми ловушками, а теплом. И оно разлилось по груди, по рукам, в самые подмёрзшие части души.

Малфой испугался. Он не хотел этого чувства, не верил ему. Но отогнать не мог.

Стало больно. Потому что тепло уже просочилось. Потому что теперь придётся либо остаться, либо проснуться. А Драко не хотел ни того, ни другого.

В общем ритме хоровода, когда все вновь вышли на улицу, он уловил движение — еле заметное, но неправильное. В толпе, среди платков, масок, тулупов, кто-то следил. Не как прохожий, не как зевака, случайно задержавший взор на паре чужаков. Этот взгляд был слишком пристальным, слишком сосредоточенным, как у надзирателя, который знал: кто они, откуда, что делают посреди этого кричащего веселья, и куда в конце концов направляются. В этом взгляде было что-то чужое, слишком осознанное, как будто не человек стоял, а напоминание.

Обрывок реальности, пробившийся в иллюзию.

Малфоя обдало волной мурашек, словно кто-то незримо провёл пальцем вдоль позвоночника — медленно, намеренно, с неприятной лаской. Мороз, ещё минуту назад уютный, свежий, вдруг превратился в жестокую хватку, как если бы весь воздух вокруг сжался в тугую, невидимую петлю, которая затягивалась вокруг горла, давила тихо, но неумолимо.

Ужас не вспыхнул, а вполз под кожу: холодный, липкий, настырный. Он застыл, верно кто-то зафиксировал его внутри проклятья. Не дышал — точнее, пытался, но каждый вдох резал горло, а кислорода становилось только меньше. Плечи напряглись, точно поднимались сами собой. Сердце билось где-то не в груди, а ближе к гортани, пульс отбивал сигналы тревоги, звенел в висках.

Наклонился к Гермионе — близко, почти вплотную — и что-то прошептал. Не слова даже, нет, а чувство — тонкое и тревожное. Она, отзываясь на его незримое заклинание, тоже напряглась, чуть вздрогнула. Но почти сразу лицо её снова стало спокойным, даже беззаботным, как у актрисы, уже привыкшей играть на публику. Драко и сам давно научился так делать. И повторил это снова.

С видом заинтересованного туриста он разглядывал деревянные украшения на фасадах, но шаг за шагом приближался к фигуре. Двигался тяжело, заторможено, будто пробирался сквозь вязкую среду. Грудь сжалось от ледяного веяния, но внутри было жарко. Мир сводился к одной фигуре — старику в отдалении.

Что-то изнутри кричало: «Нельзя! Нельзя подходить. Нельзя смотреть». Но ноги двигались сами.

Малфою вдруг стало зябко. Не от снега, а от ощущения, что кто-то сейчас сорвёт с него кожу. Что всё, что он чувствовал, окажется чужим, вшитым, ложным.

И тогда время остановилось.

Сначала звук стал вязким, как патока. Затем замерли дети, костёр застыл в искрах, музыка оборвалась. Даже дыхание больше не вырывалось изо рта. Снежинки замедлились, зависли в воздухе, медленно закружились и пошли вверх, к небу, как в сломанной перемотке. Цвета гасли, словно бы закончилась краска в той самой книге. Даже яркие платки женщин поблекли.

Всё вокруг начало отматываться назад: шаги, смех, прохожие люди, хоровод вокруг ёлки, повозки с лошадьми. Вселенная обернулась вспять, как перевёрнутая бутылка, только заклинание обратного действия не было в его власти. Дети выпрыгивали из сугробов, снежки летели обратно в руки, воск на свечах восстанавливался. Гермиона, веселясь, отходила, пятилась, растворялась в этом нелепом обратном танце времени, примыкая к мужскому силуэту. Не к Малфою.

А он стоял — один, забытый, как сорванная пуговица.

И незнакомец не исчез. Остался.

Только они, двое, замерли в этой кривой воронке времени, как две застрявшие детали проклятого механизма.

Старик поднял голову и словно вырос в размерах. Хотя нет, это Драко превращался вновь в себя — в одиннадцатилетнего ребёнка. И в следующий миг он почувствовал: варежки великоваты, пальцы не достают до дна рукавов, шея тоньше воротника.

Перед ним возвышался дед Абраксас Малфой в своей обычной жуткой статности. Глаза, гнетущие и мёрзлые, вцепились в него взглядом, от которого не отмыться. Казалось, мужчина ни разу даже не моргнул, не отмахнулся ни от единой снежинки в этой метели.

Не живой, но и не мёртвый.

Это был не просто дед. Это был весь род. Вся его ледяная суть. Будто даже в его зрачках отражался герб Малфоев.

— И этого ты хочешь? — голос звучал, возможно, изнутри черепа, потому что губы старика были сомкнуты в кривую, недовольную гримасу. Лишь звук ударял в барабанные перепонки, плотный, как земля над гробом. — Быть изгнанным из рода?

Мальчик пошатнулся и полетел назад — не в сугробы, а в пустоту. В бездну. Хлопья впивались в шею. Шуба исчезла. Он был уже в зелёной домашней пижаме.

Ребёнок уменьшался, Абраксас рос. Взлетал, как башня, как статуя из страха. И казалось, скоро раздавит букашку-внука своим чистокровным каблуком.

А вокруг всё так же в обратном направлении двигались люди, за которыми он наблюдал, судя по всему, не один час, с которыми играл в снежки, катался с горки, смотрел спектакль. Он видел Гермиону, с которой ходил рука об руку, с которой смеялся в снегу, коченел на холоде и грелся в её объятиях.

Но теперь она уходила, исчезала, шла прочь, растворяясь во времени.

А внутри Драко всё протестовало: «Нет. Нет! НЕТ».

Что именно хотел удержать, оставалось за пределами сознания. Но он был уверен, что уже терял.

***

[Заметка терапевта, 1997 г.]

{Чувство вины — это не покаяние. Это контроль.}

Малфой очнулся в Мэноре, в своей кровати, в холодном поту. От собственного крика.

Горло саднило, как если бы он вопил всю ночь. Простыни были смяты, словно после погони.

Всё выглядело по-прежнему: плакат Слизерина, метла в углу, стол с книгами. Всё как надо.

Но в темноте мерещилась иная тень — не Сигнуса, о котором недавно упомянула Друэлла, не та, к чьему взгляду юноша почти привык. Эта была тяжелее, суше, как затхлый запах старого табака и перегара лечебных зелий. Абраксас. Он никогда не применял к внуку физического наказания, но одно его мнение о «мягкотелом Люциусе» годами висело в воздухе, как кнут, который не ударил, — и всё равно больно.

Драко проснулся, а голос деда звучал то ли отголоском сна, то ли из тени под кроватью, то ли где-то глубоко внутри него самого. Пульс совпадал с тем тоном, каким старик сказал: «Быть изгнанным из рода».

— Нет… — выдохнул Драко и качнул головой, словно бы мог вытряхнуть мираж ночи. — Нет. Нет!

Снег. Сон. Грейнджер. Стыд. Дед. Боль. Ярость. Всё спуталось.

Глянул на свои руки — снова маленькие, без глупых вязаных варежек — и не узнал их сразу. Как будто не своё тело, не та кожа, не те пальцы. А капли слёз упали прямо на них. Или это след растаявшей снежинки с его волос? Малфой заметил, как кисти дрожали, вероятно, помнили что-то, что мозг старался забыть.

Он в ужасе зажал лицо в ладонях и уткнулся в подушку. Она пахла домом: не дымом, не хвоей, не вишней, а каким-то цветочным ароматом, потом и Мэнором. Его выбросило из того места, как с поломанной метлы в буре.

Драко не должен был чувствовать. Это было предательство. Против крови, имени, рода. Против дедушки, отца и себя.

Грейнджер. Это всё она! Конечно, виновата она. Кто же ещё?! Гермиона Грейнджер — разрушительница снов, враг рода Малфоев и, видимо, специалист по проникновению в подсознание. Эта проклятая, мерзкая, вкрадчивая выскочка! Пробралась в его голову, как вирус.

А дед… дед просто пытался защитить. Да и почему Абраксас вообще появился? Что он там делал?!

Глупый сон! Абсурдный! Просто проделки воображения. Но почему же так больно?

Что он делал в этом сне? Почему не отпрянул? Почему не отбросил её руку? Почему ему было весело? Почему поцеловал её в шапку?

Взревев, Драко отшвырнул подушку. Сел, вскочил. Ледяной пол на секунду показался снежным настом, он отдёрнул ноги, но тут же разозлился на себя за иррациональные мысли. Не было никакого снега и хруста под ногами! То был лишь сон!

Подбежал к сундуку. Сунул руки внутрь, желая найти что-то, что успокоило бы его так же, как раньше, но лишь стал выкидывать всё подряд: рыцаря, снитч, фигурку волшебника от Тео, дудку Пэнси, глупую сову, дурацкого гиппогрифа, нелепую игрушечную карету… Всё не то! Он даже сам не особо понимал, что хочет отыскать. Как будто среди всей этой дряни прячется волшебная кнопка, которая отключила бы сновидения. Или хотя бы выкинула Грейнджер из его сознания. Хлопнул крышкой, пнул сундук. Тот не шелохнулся, а нога заболела. Драко озверел, ударил ещё раз. Потом пошёл к столу и смахнул книги, чернильницу, перья.

— Глупая, чёртова магглорождённая! — ругался он сквозь стиснутые зубы. — Что ты мне показала?! Что это было?! Зачем?!

Казалось, дед в углу усмехался. Или это была просто темнота.

Драко остановился в центре комнаты — маленький, босой, злой. И очень, очень одинокий.

Малфой уже тянулся к метле, готовый выдрать из неё каждую ворсинку, лишь бы избавиться от наваждения, как вдруг: ХЛОП! Появилась Топси. Он встрепыхнулся, метнулся и случайно стукнул её метлой. Настолько сильно, что эльфийка свалилась на пол.

— Ой! Простите, хозяин, простите Топси! — запищала она с заспанным взглядом, с тревогой в голосе.

— Топси! — Драко упал рядом, всё ещё плача. — Прости! Прости, я… Я не хотел…

Он снова задохнулся в рыданиях, прикрывая лицо локтём и всхлипывая.

— Нет-нет! — затараторила эльфийка. — Это Топси плохая! Это Топси испугала господина! Лучше накажите Топси! Вот, вот — книжкой можно!

Она суетливо протянула увесистый том. Драко не выдержал, обнял её, прижал к себе и заплакал ещё сильнее. Слуга немного растерялась, но, расслабившись, видимо, понял, что господин не злится на неё и не собирается наказывать, быстро опомнилась и осторожно, чуть поглаживая его по голове, зашептала:

— Всё хорошо, господин. Это просто дурной сон. Топси сейчас чай принесёт. Господин хочет имбирный? С мёдом?

А Малфой не хотел чая. Он желал покоя. И внутри гудела только одна мысль:

«Я ненавижу Гермиону Грейнджер. Ненавижу. Ненавижу!»

Повторял снова и снова. Как будто мог этим словом стереть, вырезать из памяти чужие прикосновения, взгляды, улыбки. Как будто слово — нож.

Эльфийка укачивала Драко в объятиях своих крошечных конечностей, словно её господин снова стал младенцем. Блаженная тишина между шёпотом и его всхлипываниями наполнялась повторяющейся мыслью о жгучей ненависти.

Но внутри что-то всё равно сопротивлялось. Тепло. Воспоминание, которого Малфой не хотел. Сон застрял в горле, как рыбья кость. Не проглотить, не вырвать — только жить с ней.

Даже если сам он не до конца верит в это чувство, Малфой будет повторять себе эту простую истину, как молитву, как заклинание, которое однажды, он уверен, сработает.

Глава 17. Маленькая трагедия на фоне весёлого фарса

[Заметка терапевта, 1996г.]

{Тишина — самый надёжный способ не сказать лишнего. И не услышать себя.}

Величие и масштаб новогодней вечеринки леди Малфой, несмотря на все старания организаторов, не принесли Драко ни покоя, ни надежды, ни даже иллюзии, что всё не так уж скверно. Всё в этом вечере сияло: хрусталь, наряды, родовые фамилии, — кроме одного — желания быть частью происходящего.

Пэнси лезла со своими раздражающе заботливыми вопросами из серии «Ты точно в порядке?», как будто он не стоял в идеально выглаженной мантии с идеальной малфоевской ухмылкой.

Отец, как заведённый, нашёптывал:

— Держи лицо.

А Тео… Тео, конечно, явился. Но весь вечер демонстративно держался поближе к отцу, будто боялся, что если оторвётся, то распадётся на молекулы. Не перекинулся ни словом ни с Пэнси, ни с Нарциссой, а уж с Драко — и подавно. Нотты вели себя довольно отрешённо с хозяевами празднества и остались только на официальную часть, после чего холодно откланялись, будто были не гостями в мэноре, а случайно заблудились на званом ужине.

Люциус тоже был весьма странным: всё время кривил губы в полуухмылке, больше похожей на спазм, и норовил увести жену подальше от некоторых гостей. Но Драко всё же заметил, как мама пересеклась взглядом с Теодором: в её лице на миг промелькнули сожаление, злость и даже… почти тоска.

Паркинсон, стоя рядом, хлопала ресницами с таким отчаянием, что казалась готова или заплакать, или взорваться. Пока что держалась, но в воздухе пахло грозой. И пудрой. Малфой не до конца понял причину такой бурной реакции подруги: не приехавший мистер Паркинсон, игнор Тео или тот факт, что Дафна Гринграсс надела похожие туфли.

И всё же, несмотря на мрамор, глянец и фамильные традиции, ощущение дома — того самого, из сна, — не приходило.

Кстати говоря, поверье о загаданном в новогоднюю ночь желании, которое якобы должно исполниться, — полнейшая чепуха. Уж если Малфой и загадывал, чтобы Грейнджер исчезла из его снов, то толку от этого было как от рождественской открытки от Поттера: красиво, бесполезно и раздражающе.

Он, конечно, никому не сказал о кошмарах. Даже Пэнси. Особенно Пэнси. И Топси просил молчать. Эльфийка хмурилась, пыталась протестовать, пока Драко, сорвавшись, не перешёл на приказной тон. Тогда её уши поникли, глаза округлились, но она перестала спорить и только поклонилась, покорно произнося:

— Как прикажете, господин.

Ужасно. Он слышал себя и всё равно не остановился.

«Ты — лицо рода Малфоев. Веди себя соответствующе».

— Люциус Малфой, автор методики «Как быть памятником при жизни».

Возвращение в Хогвартс тоже вышло довольно неоднозначным. Народу на платформе было меньше: видимо, праздничные обмороки всё же выбили кого-то из строя. И, наверное, именно поэтому родители позволили себе более расслабленное и тёплое прощание.

Мама долго шепталась с Пэнси, а отец и вовсе положил руку Драко на плечо — что-то невообразимо сентиментальное. Но всё равно не обошлось без стандартного репертуара:

— Не разочаруй, — сказал Люциус, как благословение и приговор в одном флаконе.

— Будь хорошим мальчиком. И присматривай за друзьями, солнце. Не слишком ярко, но не отлучайся. Просто… будь рядом, если сможешь, — добавила Нарцисса с той самой ласковой строгостью, которую наследник боялся больше, чем крика.

Всё это в вольном переводе с родительского на человеческий означало: «Ты Малфой. Помни об этом и веди себя как должно».

Грейнджер он на платформе не заметил. И свою наблюдательность великодушно списал на тактический склад ума, блестящий контроль над вниманием и продуманность.

В вагоне Грег, Винс и Блейз обнаружили их с Пэнси практически моментально, как будто у них была встроенная навигация. Все трое наперебой делились событиями каникул, каждый громче другого, явно соревнуясь в степени бессмысленности рассказов. Малфой, развалившись в углу, устало наблюдал за этим звуковым штурмом, размышляя, сколько мандрагор понадобилось бы, чтобы заткнуть Крэбба гуманно.

Тео появился только через полчаса после отправления. Стоял в дверях купе, словно изгнанник на пороге собственного прошлого: сгорбленный, в школьной форме, точно надетой с чужого плеча, и со взглядом приговорённого к этикетной пытке. Пальцы его мяли край мантии так, точно там был потайной выход.

Казалось, он боялся, что его выставят за дверь, как предателя.

Пэнси замерла, взгляд её был одновременно тревожным и угрожающим, как будто она ещё не решила, броситься ли обнимать Нотта или отвесить ему пощёчину. Смотрела то на него, то на Малфоя, безусловно перекладывая ответственность за реакцию на «главного».

Крэбб и Гойл переглядывались с выражением людей, которых забыли посвятить в суть драмы. А Блейз, как обычно, всё понял первым и с театральной тяжестью откинулся на спинку кресла, вскинув брови в сторону Драко, и тихо протянул:

— Смотрю, у нас неожиданные гости. Кто забыл выдать ему пропуск обратно в стаю?

Малфой был теперь, похоже, официально негласным лидером. И узнал об этом последним. Подчёркнуто небрежно выпрямился, убирая руку с подлокотника, на котором до этого весьма неаристократично висел, и оглядел вошедшего.

Тео стоял в дверях, будто ждал, что его позовут. Не Пэнси, не остальные, а именно он. Драко на секунду почувствовал это — странное ожидание. Не мольбу и не вину, а как будто мальчик говорил: «Скажи, что мне можно вернуться». Но он не сказал. Потому что сам не знал, может ли.

— Нотт.

Малфой знал, как Тео корёжит, когда его называют по фамилии. Но Драко был зол. Или обижен. Или и то и другое. Ему казалось, что бывший лучший друг уже определился со стороной, на которую играет, но теперь терялся в догадках, зачем же тогда Нотт пришёл к ним?

Теодор вздрогнул, будто его окликнули на дуэли. Покачал головой, словно ещё не решил, сражаться ли за право сидеть рядом с бывшими друзьями. Вид у него был, мягко говоря, не праздничный: тени под глазами, худой, как сова в линьке, и почти прозрачный. Всё в нём кричало: «Пожалей меня!» — и Малфой ненавидел себя за то, что почти поддался.

Вопреки этому, голос слизеринца прозвучал ровно:

— Драко… — он словно в последний момент сбился с отрепетированной фразы, снова отвёл взгляд, прочистил горло. — С наступившими вас… всех праздниками, — и даже попытался улыбнуться. Выглядело это как болезненный тик, но жест засчитан.

Малфой знал это выражение: сам недавно выглядел точно так же, когда возвращался с платформы, — сражённый и поломанный. Только у него ещё был эльф, чтобы склеивать осколки. А у Тео — он. И Пэнси.

И, чёрт подери, Драко всё ещё был зол!

Он оценил ожидающих друзей ещё одним взглядом, прежде чем ответить:

— Взаимно, Тео, — не ответил улыбкой, но кивнул с достоинством короля, возвращающего опального вассала на службу.

Нотт просиял, зашёл и сел рядом с Паркинсон. Та тут же схватила его за руку, будто с последней встречи не две недели прошли, а как минимум пара жизней. Он чуть дёрнулся, но не отстранился. Лишь взгляд его стал на миг острым, словно проверяющим, а потом Тео будто смирился с прикосновением подруги. Пальцы Пэнси осторожно скользнули по его запястью, как будто проверяя, цел ли. Почти как мать, ощупывающая сына на предмет трещин. Почти как Нарцисса.

Сидели они теперь, как маленькая трагедия на фоне весёлого фарса.

— Прелестно, — Блейз хлопнул ладонью по колену. — Осталось только музыку из оперы включить и выдать кому-нибудь яд.

— А он чего такой бледный? — прошептал Крэбб, наклоняясь к Гойлу.

— Может, сдохнуть собирается, — отозвался тот в точности таким же шёпотом. Драко вскинул бровь.

— И если что, — сухо добавил он, — вы следующие.

Пока новоиспечённый лидер демонстративно выпрямлялся, до него долетел обрывок шёпота:

— …ты хотя бы мог написать…

— Я не мог, Пэнси. Мне запретили.

Он сделал вид, что не слышал. Хотя именно это было причиной, по которой захотелось заорать.

— Ну, лучше поздно, чем никогда, — философски протянул Блейз, возможно, не первый раз наблюдавший подобные драмы.

Компашка синхронно повернула к нему головы с выражениями, в которых сочетались «что это было?» и «какого чёрта?».

— Ой, да ладно вам, — фыркнул Забини. — Всем нам не хватало нашего тёмного облачка в купе. Без него слишком светло. И скучно.

Они рассмеялись. Было в этом что-то… почти утешительное.

Всё вроде встало на свои места. Они снова были вместе — его стая. Даже Крэбб и Гойл не раздражали своими невыносимыми воплями и способностью обсуждать одну и ту же тему трижды подряд, будто в надежде, что в этот раз они поймут, о чём говорят. Пэнси вызывала у него лишь знакомое чувство надёжности и комфорта, от которого немного сладко ныло под рёбрами. А Блейз, как ни странно, был особенно разговорчив и явно соскучился: ни одной ядовитой фразы, не разбавленной ироничной улыбкой. Даже Тео, сидящий тихо в углу, был чем-то вроде якоря.

Как будто, пока они все здесь, всё ещё можно контролировать.

«Если враг не замечает твоего существования — это или победа, или личный кризис».

— Анонимный слизеринец

Но, конечно, смех и относительное спокойствие не могли длиться вечно. В школе Драко настигла старая проблема — Грейнджер.

Она, похоже, приросла к Поттеру и Уизли, как рог к троллю, и даже во время перемен не расставалась с книгой. Более того, теперь за ней, как загипнотизированные, бродили, читая, и оба её спутника. И это уже было не просто раздражающе — это выглядело как эпидемия.

В том числе его личная эпидемия, потому что, казалось, даже учебники в библиотеке после неё оставляли запах вишни.

Малфой, конечно, помнил завет отца: «Сдерживаться, улыбаться, проглатывать», но это было выше его сил.

— Неужто заучке удалось заразить вас мозгами? — с ленивой усмешкой бросил он.

Мерлин… Это должно было прозвучать как насмешка, а звучало как восхищение, плохо завёрнутое в сарказм. Беспокойные сны с магглорождённой плохо влияли на него.

Уизли, конечно, зарычал, Поттер вопросительно изогнул бровь, а Грейнджер даже не снизошла до того, чтобы поднять на него глаза, только тихо опустила веки и вздохнула, просто перевернув страницу, будто Драко был особенно шумным клопом в библиотеке. Грег хмыкнул. Пэнси и Блейз, наоборот, переглянулись с лёгким удивлением.

— Да брось, Драко, — Паркинсон сложила руки на груди и фыркнула. — Там и заражать-то нечем. Ни ума, ни вкуса. Сплошная печаль.

— Ты права, — легко согласился он, хотя отлично знал, что подруга ошибается.

Всезнайка дышала ему в затылок в гонке за первое место по зачётам. И даже во снах помогала ему готовиться к занятиям.

Рон, взбешённый, уже шагнул вперёд, но Грейнджер спокойно, и не поднимая глаз, положила руку ему на плечо. Вся её поза говорила: «Не трать время. Мы выше этого».

И они ушли. Без споров. Без сцен.

Какого Салазара?!

— Похоже, кто-то растерял всю гриффиндорскую храбрость за каникулы, — лениво протянул Забини и направился вместе с Грегом в сторону кабинета Бинса.

Драко остался стоять. Что-то было… не так. Что-то очень сюрреалистичное в их спокойствии. В том, как Грейнджер его проигнорировала после той сцены в поезде, когда она взорвалась с одного тычка. В том, как Уизли вдруг послушался, как пёс на поводке. В том, как Поттер взглянул на него — нахмуренно, будто знал что-то, чего не знал Малфой.

Он очнулся, когда Пэнси окликнула его уже в третий раз.

[Из личных записей: апрель 2003 г.]

«Я не знал, что можно быть таким злым и при этом не ненавидеть».

Спустя несколько недель после начала второго семестра Снейп задержал Драко по окончании совместного урока зельеварения с гриффиндорцами. Повод — очередной, не слишком тонкий выпад Малфоя в адрес Золотого трио. Мальчик, конечно, своего крёстного не боялся, но отчётливо знал: разочарование Северуса гораздо страшнее крика. А в этот раз — чувствовалось: что-то пошло не так.

— Драко, чего ты пытаешься добиться? — устало протянул декан, когда класс окончательно опустел. Голос был вибрирующий, хлёсткий, пугающий ровностью, как шаги по пустому коридору Мэнорской галереи.

Малфой замер. Потом попытался шутливо обернуть ситуацию и практически залез на преподавательский стол в поисках несуществующей ошибки в тесте:

— Что? О чём вы? Что-то не так с моей работой?

— Нет, — Снейп неторопливо отстранил его на допустимую дистанцию, сложил руки в замок, — я о твоём зацикленном интересе к Поттеру и его друзьям. Зачем ты продолжаешь цепляться к ним?

Это прозвучало почти как обвинение в одержимости. Драко вполнакала закипел. Он-то думал, сейчас будет нотация о структуре эссенции из луковиц гремучей лилии, а вместо этого — допрос с элементами морали. Таких глупых вопросов от уважаемого профессора юный волшебник точно не ожидал.

— Профессор, — начал Малфой с достоинством человека, обвинённого в вандализме за то, что поправил фамильный герб, — это просто… они сами лезут под руку. Гриффиндорцы, понимаете?

Снейп скептически приподнял бровь, будто не услышал ничего нового.

— Я понимаю, — отрикошетил он тоном человека, уставшего повторять базовые вещи, — что к мистеру Уизли у тебя вполне предсказуемое отношение: фамилия слишком часто звучит в речах твоего отца, — юноша едва не подавился воздухом. — Поттер задел твоё самолюбие. Но мисс Грейнджер — вот тут ты меня озадачил. Она же далеко не единственная магглорождённая в школе. Чем она так тебя задела?

Драко с усилием сдержал кривую усмешку. Отлично. Он — под микроскопом. Сколько ещё Снейп будет анализировать его агонии? Может, крёстный ещё и про сны знает?

— Она просто… держится рядом с Поттером, — поспешил оправдаться мальчик, — и постоянно оказывается под ударом. Сама виновата.

— Допустим, — медленно протянул Снейп, будто разжёвывал яд. — Но что касается Поттера: мне казалось, я довольно внятно объяснил твоему отцу, почему играть с этой фигурой на доске опасно. Я надеялся, он передаст это тебе, мистер Малфой.

— Но, Северус…

Тонкий взгляд мужчины, ледяной и обескураживающе точный, перерезал фразу напополам. Парнишка инстинктивно выпрямился.

— Нет, Драко, — жёстко отрезал Снейп. — Ты оставишь это «Золотое трио» — или как вы их там ещё называете? — в покое. Так будет безопаснее. И для тебя, и для всей твоей семьи. Ты меня понял?

Малфой поймал себя на мысли, что Чёрный лист, возможно, в прошлом семестре побывал и в руках декана, но тот вольно отпустил его гулять дальше по Хогвартсу.

Он кивнул:

— Да, крёстный, — сквозь зубы. Потому что перечить не посмел, но бурчал внутренне: безопасность звучала почти как наказание.

Мальчик зло накинул сумку на плечо и уже почти шагнул к выходу, когда голос догнал его:

— Напомню, к слову, что твой друг носит фамилию Нотт, Драко, — Малфой остановился, не оборачиваясь, ожидая пояснения, но Северус, как всегда, говорил загадками. — И я буду судить следующий матч по квиддичу. Надеюсь, моё внимание не понадобится на трибунах среди слизеринцев?

— Конечно, профессор, — буркнул он.

И, не выдержав, хлопнул дверью — с тем эпическим вызовом, на который способен только подросток с фамилией в несколько сотен лет. Ошибка. Щелчок, и ухо болезненно дёрнуло в сторону, как будто дверь хлопнула именно по нему.

— Ладно-ладно! Простите, крёстный! — затараторил Драко, и чары тут же спали.

Разъярённый, обиженный и, что самое унизительное, отчитанный в присутствии пустого класса, он направился в библиотеку вместе с Пэнси. Там они должны были встретиться с остальными Вышестоящими, чтобы подготовиться к очередному тесту.

Разумеется, Малфой не сказал друзьям ни слова о разговоре с деканом. Решил, что запрет касается исключительно его. Остальные ведь не обязаны соблюдать субординацию, если прямо не велено?

Интерпретировать правила в свою пользу, искать лазейки — вот чему его точно научил отец.

На обратном пути судьба как назло подкинула идеальную мишень — непутёвого Лонгботтома. Гриффиндорец. Бестолковый. Не Поттер. Прекрасно.

Мальчишка, как обычно, уронил все книги, которые нёс из библиотеки, и теперь судорожно собирал их с пола, будто боялся, что страницы разбегутся. Не он ли снабжал Золотое трио этими нескончаемыми талмудами, которыми они так обеспокоены?

Пэнси, встала в отдалении вместе с другими, нервно поигрывала локоном и, кажется, уже начинала скучать.

— Лонгботтом, — протянул Драко, глядя сверху вниз на однокурсника, — а я всё думал, на ком бы попрактиковаться в заклинаниях.

Шутка, конечно. Или почти шутка. Снейп ведь не говорил ничего про Лонгботтома…

— М-Малфой?.. — пробормотал тот, скомкав одновременно обращение, страх и привычную попытку сбежать. Он мог бы быть избранным, но стал только посмешищем. Хотя, возможно, именно это его и спасло.

Но слова мальчика утонули в резком, отрывистом:

— Силенцио.

Заклинание вылетело из палочки Тео, и это было странно: слишком быстро, уверенно и… вовремя. Почти так, как будто он делал это каждый день. Или не раз видел пример для подражания. Драко даже не успел моргнуть, как Невилл уже пошатнулся, ища свою палочку, и вновь рассыпал книги по сторонам.

Ладно. Обратного пути нет. Он бросил связывающее заклинание на всякий случай, отчего мальчик упал с глухим ударом. Гриффиндорец беззвучно задёргался, как гусеница в липкой паутине.

Малфой поморщился, Крэбб прыснул в кулак. Гойл фыркнул. Пэнси прищурилась и поинтересовалась вполголоса:

— Он там не убился?

— Жить будет, — небрежно отозвался Драко, уже роясь в груде рассыпавшихся книг.

Что они ищут? Что изучают? Чем так озабочена Грейнджер, что взяла на поводок своих безмозглых друзей? Названия были скучными: «История магии», «Самые древние волшебники», «Великолепие колдовства».

— Что ты ищешь? — лениво спросил Блейз, облокотившись на стену и наблюдая за происходящим с видом эстета. — Будь добр, не распаковывай его душевные травмы при мне. У меня слабый желудок.

— Смотрю, чего не хватает этому уродству, — бросил Драко, мельком осматривая жертву на полу. Увечий, к счастью, не было. Зато всё выглядело поразительно чисто: аккуратный удар, молчаливый свал, книги в сторону, свидетели — свои.

Тео возник сбоку тихо, как всегда. Руки в карманах, лицо спокойное до пугающего равнодушия. Он молча уставился на Лонгботтома, глянул на Драко, а потом вдруг, совершенно буднично, присел рядом с гриффиндорцем на корточки.

Нотт сделал это, как будто не задумался о данном шаге. Как будто тело двигалось по инерции, как раньше, когда они действовали в паре без слов. Было в этом что-то привычное. Слишком привычное, чтобы не насторожить.

— Ты никому не скажешь, — произнёс он, не повышая голоса. — Если не хочешь больших проблем. А ты не хочешь, правда?

В голосе Тео не было угрозы. Не было и жалости. Там вообще не было ничего. Как в ледяной воде: будто друг смотрел сквозь толстое стекло, откуда-то из другого мира. Драко почувствовал, как по позвоночнику пробежал неприятный холодок. Он нахмурился. Невилл затряс головой, как кукла с расшатанным механизмом.

— Тео… — тревожно, тихо произнесла Пэнси.

Но Драко поднял руку, не глядя на неё, остановил. Сам не понял, зачем — может, хотел посмотреть, что будет? Может, надеялся, что Тео… очнётся? Желал узнать, чего слизеринец хочет добиться? Почему выглядит заинтересованным в этом маленьком шоу?

Друг обернулся через плечо, посмотрел на него и, видимо, подметив что-то своё, ухмыльнулся. Почти весело. Но как-то… не так.

— Отлично, — бодро отозвался он и поднялся. Развернулся и пошёл, как будто ничего не произошло. Как будто просто спросил у прохожего время.

— Ты… не хочешь снять с него заклятие? — спросил Драко медленно, почти растерянно. Он понятия не имел, что взбрело в голову другу, но искренне пытался разобраться.

— Зачем? — Нотт даже не обернулся. — Само спадёт. Или кто-нибудь найдёт бедолагу. Это же не что-то серьёзное.

И ушёл.

— Ты это слышал? — пробормотал Блейз, почти беззвучно, обращаясь к Драко. — Потому что я надеюсь, мне это привиделось.

Крэбб с Гойлом переминались с ноги на ногу, словно не знали, рассмеяться им или испугаться. Паркинсон уставилась в пол, будто вовсе не видела всей сцены, но пальцы её подрагивали. Блейз, при всей своей склонности к театральности, замолчал. Только брови у него чуть дрожали — и это было, пожалуй, самым страшным.

Драко подошёл к Лонгботтому. Присел, как Тео, и поёжился от этого сравнения. Гриффиндорец лежал, как сломанный стул, и дышал часто, будто проглотил зелье страха.

— Хэй, Невилл, — тихо произнёс Малфой, почти ласково. Он не знал, зачем шепчет, но голос сорвался сам. — Это был я. Слышишь? Только я. Никого больше не было. Понял?

Невилл замер, даже не дышал будто, потом еле заметно кивнул. Глаза у него были круглыми, как стеклянные бусины. Драко выпрямился, но движения давались с трудом, как будто к спине привязали гирю. Стряхнул с мантии пыль, которой не было, обернулся к ошарашенным друзьям. Голос его прозвучал глухо, будто из-под воды:

— Всё нормально, — сказал Малфой. Это была ложь, и он слышал её по звону в ушах. — Идём.

Блейз не сдвинулся. Посмотрел на него — долго, без фраз. Потом коротко кивнул.

— Нормально? — пропищала Пэнси, голос её дрогнул, и Драко впервые за долгое время услышал от подруги не сарказм, а настоящий страх. Она судорожно схватила его за руку, как будто боялась, что и он исчезнет. — Ты видел его глаза? — спросила Паркинсон еле слышно. — Это же не Тео. Не наш Тео. Это было… будто он ушёл куда-то. Или кто-то его подменил. Драко, так нельзя.

Малфой не нашёлся с ответом. Потому что сам не знал: что именно нельзя, кому, и отчего само это слово звучит так ужасно. Гадал, как оправдать произошедшее: просто усталость, просто у Тео были плохие каникулы, просто провалил тест по истории магии, просто совпадение.

— Драко… если он пропадёт, ты пойдёшь за ним? — шептала подруга, требуя подтверждения его лояльности.

Он снова промолчал. Не смог ответить. Не понимал. Хотелось бы ответить «да», но не знал, будет ли ему позволено.

Всё ещё стая. Всё ещё Малфой. Но внутри, как будто треснул идеальный прежде фарфор. Незаметно. И с каждым движением крошился дальше.

Мальчик ещё раз бросил взгляд на Лонгботтома, потом на коридор, в котором исчез Нотт. Что-то в приятеле было не так. Но что именно, он пока не ведал. Или не хотел знать. А может, боялся.

Но сейчас друг был важнее гриффиндорца, важнее выговора от профессора и даже важнее собственных правил.

Глава 18. Мантра утренней свежести: ненавижу

***

Комната была тиха, если не считать тиканья часов, которое раздражало пуще всего.

Тик-так. Тик-так.

Старинный камин остывал, оставляя в воздухе пепельную горечь. Мебель — простая, дешёвая, с кривыми латунными ручками и неуютным викторианским креслом. Тяжёлые портьеры слабо колыхались от сквозняка. Снаружи клубился серый вечер.

Тик-так. Тик-так.

Драко сидел за столом и что-то усердно писал. Возможно, то было письмо матери с просьбой помочь Тео? Или послание отцу, где наследник пытался выяснить подробности о семействе Ноттов? А может, это было сообщение Грейнджер, где мальчик просил наконец оставить его в покое?

Тик-так. Тик-так.

Только руки были слишком большие для первокурсника, а буквы никак не формировались в слова, снова и снова расплываясь в кляксах. Малфой раздражённо выдохнул, с усилием выпрямился, огляделся. Паркет был усыпан скомканными листами бумаги. Чернила давно въелись в подушечки пальцев.

Тик-так. Тик-так.

Из ящика стола торчал вскрытый конверт, когда-то смятый, но сейчас тщательно выровненный. Взгляд на него отзывался тупой болью, как будто внутри что-то напомнило о себе, верно колючка под сердцем.

Тик-так. Тик-так.

Хотелось спросить, почему всё случилось именно так? Почему всё исчезло, прежде чем успело стать чем-то большим? Почему молчание вдруг стало ответом?

Тик-так. Тик-так.

Газеты, валявшиеся неподалёку, пестрели смазанными заголовками. На снимках сам Драко, но взрослый, ярко улыбающийся, держался уверенно, как положено, смеялся, приветствовал других за бокалом. Волосы были длиннее и слегка завивались, костюм причудливый, будто с маскарада.

И это было чертовски странно — видеть своё лицо в перспективе ещё минимум десятка лет.

Тик-так. Тик-так.

Но особого интереса эти газеты тем не менее не вызывали. Скорее тошноту, словно смотреть на себя было физически больно.

Тик-так. Тик-так.

Потянулся к новому листу. Перо — как последний способ удержаться, бумага — как единственный слушатель. Слова не появлялись, сколько бы Драко ни макал стилус в чернильницу.

Тик-так. Тик-так.

Скомкав испорченный вариант, он подавил раздражение и снова предпринял попытку начеркать хоть рисунок. Теперь образовалось пятно, но пигмент уже высох. Очередная неудача сложилась в сдавленный ком и пополнила архив отчаяния у ног.

Тик-так. Тик-так.

Он вновь и вновь выводил фразы, которые сразу становились нечитабельными. Вроде бы даже появлялись первые одна-две буквы, но не задерживались на поверхности и словно бы впитывались в бумагу. Руки уже тряслись от негодования.

Тик-так. Тик-так.

Ещё попытка. Почти отчаянная. Попытка выразить что-то невыразимое. Он писал долго, старательно, словно описывал весь последний год. Потом замер, не зная, стоит ли выбросить писанину, продолжить её или просто отложить эту затею до времён более спокойного состояния души.

Тик-так. Тик-так.

Попробовал прочесть хоть слово — опять всё плыло в глазах. Как? Он даже сам себя не может понять? Ну почему?! Может, это зачарованный пергамент? Может, чья-то злая шутка? Может, просто краска действует только на светлые эмоции?

Тик-так. Тик-так.

Часы тикали упрямо, как будто насмехаясь над его раздумьями.

Тик-так. Тик-так.

Не выдержав, он злостно зашипел на циферблат, который, казалось, своими стрелками подгонял его пульс. Резко поднялся, направил палочку на раздражающий предмет, отсчитывающий не первый круг его попыток подобрать нужные слова. От взрывного заклятья разлетелись мелкие осколки. Несколько упали прямо в чернильницу. В воздухе повис запах латуни и перегретого дерева.

Не было привычного запаха вишни.

Он остался стоять в тишине, силясь всё осознать. Но казалось, противное тиканье продолжало отдаваться эхом от стен.

Выдохнуть. Нужно было выдохнуть, успокоиться. Малфой ведь не станет поджигать комнату, чтобы избавиться от своего позора?! Бред. Точно сходит с ума из-за письма. Или из-за невозможности быть услышанным даже в письме. Он нервно хихикнул, массируя висок и всё ещё держа исписанный лист в другой, немного трясущейся, руке. Упал в кресло. Потом коротко хмыкнул и пробормотал сам себе нечто, что затерялось в груде проваленных результатов.

Откинулся на спинку, перевёл взгляд на окно. Последний неудавшийся набросок выскользнул из рук.

Снаружи висело свинцовое небо, медленно затягивая неизвестную улицу серой ватой. А в отражении он увидел себя — человека гораздо старше, возмужавшего, усталого, странно сосредоточенного, как будто работающего над какой-то загадкой. Очень отдалённо похоже на лицо мальчика, который мог часами улыбаться, общаясь с друзьями.

Очередной смешок прорвался сквозь стиснутые зубы. Потом ещё один. И снова. И вот он уже нервно смеялся, массируя глазные яблоки запястьями, то ли чтобы не расплакаться, то ли от нежелания смотреть на собственное отражение.

Всё же рука опять потянулась к бумаге. К чёрту! Драко напишет то, что польётся, пусть руки сами действуют. Может, даже закроет глаза.

Он надеялся, что пальцы выводили нужные завитки: о страхе, о боли, о доме, о друзьях и недругах. О том, чего Малфой не скажет вслух.

Письмо даже не пытался перечитать. Странное чувство тоски и радости смешивалось внутри. Он запечатал конверт лёгким движением палочки, поймал его в воздухе и на миг прижал ко лбу, будто заклиная шёпотом. Наверное, на скорую доставку.

Отдал послание сове — все его чувства без адресата — и остался стоять у окна, наблюдая, как птица улетает вдаль. В сторону тучи, которая по всем признакам предвещала бурю. В сторону случайного получателя, который, скорее всего, и не ждёт письма. В никуда из ниоткуда.

Он едва заметно раскачивался, будто удерживал равновесие на краю. Стоит ли вообще продолжать бороться, если бессилие перед этой бурей не победить?

***

«Варварство на страницах: маггловские идеи в книгах для детей?»

Новая волна паники среди чистокровных родителей. Газетный выпуск, 22 февраля 1992 года.

После случая с Лонгботтомом Тео вернулся в своё обычное состояние: молчаливое, замкнутое и подозрительно нормальное. Будто ничего не произошло. Будто ни один гриффиндорец не валялся без звука на полу с глазами размером с блюдца.

Но иногда, если смотреть невзначай, Драко улавливал, как друзья, и Нотт в частности, краем глаза косились на стол львят. Не в упор, нет, а так, будто проверяли, живы ли. Особенно Невилл — всё ещё целый, всё ещё мямлящий и вздрагивающий при каждом чихе в радиусе пяти метров.

Сам Лонгботтом теперь обходил их компашку стороной, и, если честно, Малфой даже гордился этим. А вот Рон шипел при каждой встрече, как если бы его прокляли на вечный гастрит, Поттер всё чаще хмурился, сверкая шрамом особенно устрашающе, с эффектом драматической молнии, и Грейнджер… Эта, как всегда, играла в прорицательницу. Смотрела на него с прищуром, будто вычисляла, где у него кнопка «сожги себя к Мерлину».

Всё внимание только ему, как будто Крэбб и Гойл были просто мимо проходящими шкафами. Слизеринец в долгу не оставался и отвечал взглядом со всей возможной презрительностью. На остальных из Вышестоящих они будто не тратили ни капли мозговой активности.

И слава Салазару. Драко выдохнул с облегчением, когда стало ясно: Невежда ДлинноГлаз решил сохранить подробности позора в тайне. Возможно, из трусости. Возможно, из инстинкта самосохранения. Или, может, просто потому, что всё ещё собирал свои книжки по всей школе и не нашёл слов.

Снейп, к удивлению, не сказал крестнику ни слова: ни шёпотом, ни в лоб, ни под видом случайной лекции. Просто смотрел на него с той самой утомлённой строгостью, от которой юноше становилось одновременно спокойно и тревожно.

Декан вообще выглядел довольно устало и, как заметил мальчик, уделял особое внимание Поттеру. Чересчур пристальное. Возможно, надеялся, что, если наблюдать достаточно долго, надоевшая знаменитость сама испарится. Или, наоборот, теперь у Северуса какая-то сверхсекретная миссия по защите идиота со шрамом от толп фанатов.

Хорошо бы, чтобы нашёл повод вытурить его с треском: за несанкционированную второсортную звёздность или за нарушение школьной эстетики.

Когда подошёл день матча между Хаффлпаффом и Гриффиндором, Малфой, поколебавшись, всё же спросил у Тео, пойдёт ли тот. Ответ, разумеется, был отрицательным — короткий, сухой и без намёка на сожаление. Пэнси сразу поддержала его:

— Я тоже не пойду, — вмешалась она, перекладывая прядь с плеча на плечо. — Там и так ясно, кто победит.

Подруга обернулась, будто выискивая кого-то за столом — возможно, Миллисент. Что-то быстро ей кивнула и даже улыбнулась, но та ответила неопределённым полувзглядом и тут же вернулась к разговору с Гринграсс. Паркинсон опустила глаза к тарелке, слишком быстро, как будто просто не досолила яйца. Или хотела сделать вид, что всё равно не ждала ответа.

— Ты просто не хочешь мёрзнуть, — пробормотал Блейз, бросив взгляд не столько на Пэнси, сколько в её сторону. Потом, будто и не заметив ничего странного, добавил: — Впрочем, да, пожалуй, и я останусь. Без горячего шоколада и камина вся эта ваша спортивность теряет смысл.

Драко понимал их нежелание оставлять Тео без присмотра и поддержки, потому настаивать не стал.

Да и зачем? Он сам хотел насладиться матчем. Не то чтобы он особенно болел за кого-то, нет. Но было в этом определённое эстетическое удовольствие — смотреть, как его крёстный официально уничтожает гриффиндорцев при всём честном народе.

Он схватил Крэбба и Гойла за шкирки, вытолкал на трибуны. Если и страдать, то коллективно.

И вообще, у него было сразу несколько благородных причин пойти:

· Поддержать Снейпа (морально, конечно, не физически — флаги только для гриффиндорцев);

· Проверить Лонгботтома (не то чтобы он беспокоился о непутёвом мальчишке, но убедиться, не растрепал ли тот лишнего, стоило);

· Поглумиться над гриффиндорцами (в рамках допустимого, с учётом недавней нотации от декана);

· Ну и заодно выяснить: действительно ли Хаффлпафф умеет держать метлу не только для сушки носков.

На удивление этой ночью он впервые за долгое время выспался. Сон выдался без кудрявой гостьи из мозгосжигающих кошмаров, без вишни, без проклятого хруста страниц, который его подсознание упорно приписывало Грейнджер.

В этот раз всё было иначе: серое небо, свежий ветер, капли дождя на щеках и ощущение полёта, свободы. Чужая форма, конечно, немного резала глаза, но даже она не смогла испортить чувство настоящего, почти телесного покоя.

И пусть это был лишь сон, всё же Драко проснулся с лёгкой, почти нелепой уверенностью: сегодня будет хороший день. Всё-таки сны без Грейнджер — лучшее, что может случиться с разумным слизеринцем.

[Заметка терапевта, 1997г.]

{Может быть, ненависть — это была единственная безопасная форма привязанности, которую вы себе позволяли?}

К удивлению Малфоя, на матч пришёл чуть ли не весь Хогвартс. Даже Дамблдор присутствовал, как обычно, вырядившийся так, будто собирался не смотреть квиддич, а вести бал русалок. Очевидно, ничто не могло остановить старика, если он уже настроился посидеть на сквозняке и пощёлкать глазами в сторону гриффиндорской трибуны.

Толпа гудела, как котёл с варевом, все лезли в один проход, никто не смотрел под ноги. Крэбб и Гойл шли впереди, расталкивая студентов, будто это их прямой долг.

Драко мельком заметил высокого парня с выцветшим золотым шарфом, который хлопал с такой страстью, будто лично судил матч.

— Видишь этого? — шепнул он Гойлу. — Вот он, хаффлпаффский Мессия с завышенной самооценкой. Если честно, кажется, он уже заранее знает, что побеждать — это удел избранных. Остальным остаётся лишь хлопать.

Всё шло по плану: матч, Снейп в роли судьи, унижение Поттера — три в одном. Настроение было почти праздничным.

До тех пор, пока в толпе не мелькнул вихрь знакомых кудрей, а воздух, пропитанный потом, мандаринами и кухонным дымом, не прорезал тот самый, до отвращения узнаваемый вишнёвый запах. Пробился, как заклинание через щит, — неожиданно и в цель. Драко даже запнулся на ступеньке. Настроение… не испортилось. Просто стало каким-то неправильным, подозрительно неровным.

Маршрут изменился без обсуждений. Ноги сами свернули вбок, как будто у них были собственные приоритеты. Друзья не сразу заметили отклонение от курса, хотя, казалось бы, платиновая голова — не гриб среди травы.

Драко изо всех сил убеждал себя, что просто хотел быть ближе к полю. Или проверить, как держится Невилл, — исключительно в рамках социального эксперимента. Тот, кстати, был рядом с Грейнджер. А она — рядом с этим вечно красным недоразумением.

— Я никогда не видел Снейпа таким злым, — пробурчал Уизли, вращая глазами, как гоблин без чувства меры.

Ну конечно. Как иначе. Это было почти приглашение. Провокация, завёрнутая в тупость. Малфой вздохнул про себя. Под предлогом защиты чести крёстного пихнул рыжего локтем и тут же натянул на лицо выражение фальшивой вежливости:

— Ой, прости, Уизли. Я не заметил тебя.

Ложь, очевидная и намеренно небрежная, как и его маска. Чисто для внутреннего удовольствия.

Рон уставился так, будто хотел в него чем-нибудь кинуть. Гермиона бросила взгляд — короткий, изучающий, почти настороженный, без привычной дерзости последних дней. И тут же отвела глаза. К Поттеру.

Какое. Наглое. Кощунство.

Слизеринец подавил раздражение. Сел ближе — гораздо ближе, чем диктовал здравый смысл. Почему? Ну, Лонгботтом же там. Это был план. Или совпадение. Или план. В любом случае, совпадение.

Он ненавидел Грейнджер. Должен был. Решение принято, подтверждено внутренним приговором, запечатано мысленным контрактом — окончательным и бесповоротным. Малфой ведь так и чувствовал, правда? Презрение, отвращение — всё как надо, всё по списку. Волшебник почти тренировался повторять эту мантру каждое утро перед зеркалом: «Ненавижу. Рад, что её не было в моём сне. Рад».

И всё же Драко смотрел. Разумеется, с лицом, будто кто-то вылил ему в сапоги зелье для роста бородавок.

Её щёки вспыхнули от холода, волосы путал ветер, голос — знакомый, раздражающий, громкий. Он ненавидел этот голос. Он должен был его ненавидеть. Он радовался, что не услышал его ночью. Правда. Это был очевидный, взрослый прогресс.

— Как думаете, как долго в этот раз Поттер продержится на метле? Хотите поспорить? — сладко поинтересовался Драко у подошедших Крэбба и Гойла. Те ответили идиотским хихиканьем. — А ты, Уизли?

Это был вызов — тонкий, изящный, как полёт снитча. Он бы поддел и магглорождённую, но правильнее делать вид, что её не существует. Она и есть ничто для него! Но рыжий безмозглый гриффиндорец не ответил, потому что Грейнджер вцепилась в его предплечье. Не чтобы успокоить, а чтобы… показать, что он ей важен.

И вот тут внутри что-то нехорошо дёрнулось. Как будто кто-то аккуратно ткнул палочкой в живот — не больно, но с намёком. Как-то странно заныло, будто всё внутри спуталось. Может, Драко просто замёрз? Или съел что-то не то? Или… вообще непонятно что это было. Малфой даже подумал, что ему срочно требуется либо уборная, либо медкрыло. Либо экзорцист.

Потому что…

Злосчастное дежавю накрыло, как неправильно брошенное заклинание: не туда, не тем, и уже поздно отменять.

Вчера ночью, во сне, она держала за руку почти так же его, Драко. Легко, но крепко. Она смотрела тогда не на Поттера, а на него. Не как враг, не как на ходячий урок, а как… как будто была на его стороне.

Малфой тряхнул головой. Отогнал это чувство, как назойливого домового эльфа. Чушь. Сон — отдельная вселенная. Во сне другая. Она — не Грейнджер.

Между тем на поле Снейп штрафовал то одну, то другую команду с таким лицом, будто лично судил семейный ужин с Люциусом или будто хотел вывести обе команды в минус. Студенты Слизерина почти любовались этим зрелищем: декан работал идеально. На трибуне кто-то застонал от несправедливости. Малфой бы посмеялся, если бы не… если бы не всё остальное.

Он не знал, кто ведёт в счёте. Да и какая, в сущности, разница, если каждый раз его взгляд возвращался к её руке, всё ещё на плече Уизли.

Жест был простой и доверчивый. Безумный. Даже Пэнси, которая почти жила в Мэноре, не позволяла себе такого. А тут — вот так, на публике, вслепую.

Драко фыркнул. Чистокровный волшебник не станет так… демонстрировать. Не станет так доверять. Ни при каких обстоятельствах.

Как будто не нашли другого момента, чтобы выставить напоказ эту свою жалкую львиную преданность.

А потом Грейнджер скрестила пальцы на коленях — странная маггловская манера. Каким-то неловким движением, будто забыла, что находится в магическом мире. Он скривился. Противная магглорождённая! Без вкуса, без изящества. Всё при ней!

А запах всё не уходил. И волосы путались, будто ветер знал лучшую причёску.

Отвратительно.

Мальчик зажмурился, сжал кулаки. Нет, он просто не выспался. Или матч скучный. Или все вокруг дышат слишком громко! Бросил взгляд на Грега — тот ковырял в зубах. Винс чесал ухо палочкой.

Вот она — элита факультета. Прекрасно. Великолепно. Малфой и интеллектуалы.

Драко никак не мог сосредоточиться ни на Поттере, который, по всем расчётам, должен был проиграть под чутким контролем Снейпа, ни на Хаффлпаффе, о котором думал с самого пробуждения, ни на Лонгботтоме, который сгорбился так, будто Малфой лично уронил его с метлы.

Взгляд вечно возвращался к наглой заучке, которая так отчаянно переживала за Гарри, как будто ждала, что Северус в любой момент сорвёт мантию и ударит мальчика учебником. В спину, да ещё и с размаху.

Всё же отличная команда неудачников собралась на враждебном факультете. Тоскливое зрелище.

— Знаешь, как, по-моему, отбирают людей для команды Гриффиндора? — обратился он не столько к Гойлу, сколько к этим самым гриффиндорцам. Приятель поднял брови в немой просьбе подсказки, и Драко чуть не закатил глаза. — Они все вызывают жалость. Поттер без родителей, близнецы Уизли — без денег… — взгляд упал на скорченную спину Невилла. Того и правда хотелось пожалеть. Но точно не Малфою это делать. — Лонгботтом, тебе следовало бы присоединиться к команде, у тебя ведь нет мозгов, — сказал он с намёком на недавнюю их стычку.

Невилл колебался, словно вспоминая заученную реплику. В этой неуверенности почудилось отражение Тео в детстве. Сейчас Нотт, судя по последним событиям, не был уже так нерешителен.

— Я стою двенадцати таких, как ты, Малфой! — выкрикнул покрасневший мальчик, и у Драко аж брови вверх взлетели.

ДлинноГлаз дёрнулся слишком поздно и неуверенно. Живое напоминание о Тео. О той паузе перед заклинанием. О взгляде, от которого становилось не по себе.

И Малфой должен был — нет, хотел — рассмеяться.

Он захохотал с секундной задержкой, как над очередной шуткой про «храбреньких». Следом смех подхватили и друзья, будто им дали команду «можно».

— Лонгботтом, если бы мозги были… — начал Малфой, ловя испуганный взгляд парня. Что-то зазвенело внутри, когда слизеринец вспомнил, что оппонент уже многое пережил благодаря их общему знакомому, — золотом, — он передумал наводить страх и сменил тон на привычный сарказм, — ты бы был беднее Уизли. А это о чём-то да говорит.

— Предупреждаю, Малфой, ещё одно слово… — послышалась угроза от Уизли, которая, если честно, была скорее плачевной, чем устрашающей.

Недруг не договорил, хотя в этот раз Драко было бы приятнее услышать никчёмное предостережение, чем распознать резкий возглас Грейнджер, вцепившейся в Рона с таким трепетом, будто он был её единственной опорой.

Дежавю пробежало по желудку и опустилось к позвоночнику. Варежки, сугробы и Грейнджер из сна встали перед глазами яснее, чем Поттер, несущийся за снитчем. Кулаки сжались сами собой. Мысли о доме, разрушенной комнате в Мэноре и колыбельной Топси наполнили сознание.

И тут Драко едва не застонал.

Почему?! Почему она вот так сидит, такая чёткая, волнующая, будто вся эта школа — её сцена, а он — просто занавес? Почему пахнет ею воздух? Почему он думал о Гарри, о Невилле, о планах… но оказался вот здесь?

Почему он здесь?!

Малфой ведь ненавидел её! Он ведь не забыл, как правильно? Не забыл.

Она — магглорождённая без вкуса и манер. Приволокла в школу свои дурацкие привычки! Складывала пальцы, словно мама перед упрёком, но без упрёков. Просто по-своему. И это бесило!

И всё равно его взгляд — туда. К ней.

Почему она молчит? Почему не спорит? Почему друзья её рядом, а она будто не улыбается? Почему Драко всё это замечает?!

На лице не дрогнул ни один мускул. В момент, когда все встали глянуть, что происходит на поле, Малфой даже не перевёл взгляд на ловца Гриффиндора, который, похоже, был близок к победе над Хаффлпаффом, Слизерином, Снейпом и над ним лично.

Даже у этого чёртового Уизли была своя функция в этой дешёвой пьесе. Он только подталкивал друзей к этим демонстративным глупостям. Верный рыжий Дворняга!

— Повезло тебе, Уизли, — сквозь сжатые зубы сказал Драко, отводя взгляд от сцепки Грейнджер и Рона. — Поттер, наверное, заметил монетку на земле.

Он добавил ленцы в голос и протягивал гласные, потому что Нарцисса как-то сказала, что так голос будет звучать увереннее.

— Всё, Малфой, тебе конец, — рявкнул Рон.

И прежде чем слизеринец успел победно улыбнуться, как делал это обычно, бешеный однокурсник уже напал на него! К счастью, Драко тоже был заведён, так что Рон получил по носу, пока два огромных друга, которых так боялся Гарри, не могли справиться с малышом Невиллом.

Гермиона даже не оглянулась. Или сделала вид, что он не человек, а порванный плакат. Только после её крика о победе Уизли слегка ослабил хватку, что и стало его ошибкой: кулак противника прилетел ему в челюсть.

Зато крёстный заметил потасовку и разогнал их заклинанием.

— Ненавижу, — бормотал Малфой, пытаясь остановить кровь из носа, глядя, как Грейнджер, кружась в счастливом танце, накинулась с объятиями на Патил.

Он ушёл в медкрыло раньше, чем декан смог бы побить его сам. Очередных нотаций ему было уже не избежать, но сейчас Северус слишком занят на поле, бросив на крестника лишь взгляд с подтекстом: «Ты мне ещё объяснишься».

Когда вышел с трибуны, воздух стал другим. Как будто зима врезалась в горло. Только почему-то всё дрожало внутри. И не от холода. Что-то пошло не так. Очень не так. Слизеринец топал, оставляя за собой капли крови и чувство досадной несостоятельности.

В этом матче проиграл не Поттер, и не Хаффлпафф. Проиграл он. И самое раздражающее: никто этого даже не заметил.

Глава 19. Не всем везёт остаться целыми

«Потеря контроля — первый шаг к поражению»,

— Люциус Малфой, чемпион в номинации «Не дёрнулся ни разу с 1963-го».

Это был долгий день, но нотации Снейпа, пожалуй, тянулись уже целую вечность.

— Ты хоть понимаешь, что значит слово «покой»?! — в который раз возмущался мужчина, словно надеялся, что с десятого раза понимание всё-таки пробьётся сквозь голову Малфоя.

Если честно, сначала Драко было обидно: за лёгкую победу Поттера, за то, что драку так и не позволили закончить, за противную магглорождённую, которая снова сделала вид, будто он невидимка. Хотя это она ничего не значит для него!

Затем стало страшно, потому что Северус влетел в больничное крыло с Невиллом, болтающимся на заклинании левитации, как дохлая курица. Причём курицу декан уже явно словил, и цыплят, наверняка, тоже, а теперь собирался добить петуха.

А потом — просто тошно. Потому что всё это мальчик уже слышал от самого себя. С приправой из вины, стыда и злости. Такой противненький коктейль. Без сахара, конечно.

— Ты такой же упрямый, как твоя мать, и такой же одержимый, как твой отец. Ну что за проклятие на меня свалилось, когда я познакомился с Нарциссой… — Снейп уже не злился, а скорее устало вздыхал, как человек, которому в десятый раз приносят треснутый котёл с тем же составом внутри в надежде, что он вдруг начнёт варить эликсир правильно. — Клянусь, ещё одна подобная выходка, после которой кто-нибудь окажется на больничной койке — и я лично отправлю запрос на твоё исключение.

Обычно Северус не тратил слов. Он был из тех, кто мог распылить в порошок одним взглядом, и предпочитал поступать именно так. Говорить много казалось ему недостойным. Он даже Люциусу с трудом выдавливал больше трёх слов подряд. Но не с Нарциссой. И, видимо, не с крестником.

Мальчик не знал точной причины выборочной разговорчивости Снейпа и раньше никогда даже не задумывался об этом. Возможно, потому что Нарцисса — единственная, кого зельевар уважал по-настоящему. А Драко — потому что её сын. А, возможно, потому, что не на кого было больше кричать.

Это было странной привилегией — слышать так много от человека, который предпочитает молчать. Почти как редкое зелье: ты знаешь, что оно опасное, знаешь, что лучше бы не открывать, но всё равно хранишь.

— Крёстный… — попытался вставить юноша, зная, что это бесполезно.

Он силился объясниться, оправдаться, защититься, аргументировать уже раз двадцать. Но крёстный — это не родители. С ним нельзя выкрутиться, надавить, пожаловаться или сослаться на традиции рода. Северус даже на фамилию Малфой не реагировал как положено.

Хотя, если подумать… слизеринец ведь не нападал! Просто ответил. Просто оказался в нужном месте с нужным лицом. Просто стал частью этой глупой, дешёвой пьесы. Театр абсурда, действие первое.

Но правила текущей игры маленький волшебник знал. И больше не собирался проигрывать сегодня ни в одной партии.

— Даю слово Малфоя, — процедил он, как будто вручал себя в залог. — Больше ни одной драки. Разве что дуэли. По правилам! Всё. Хватит с меня медицинских коек на этой неделе.

— И? — профессор шутки, как обычно, не оценил и приподнял бровь в манере, подозрительно напоминающей мамину.

— И я помню, что Поттера и его друзей трогать нельзя, — отрапортовал парнишка с пафосом провинившегося пажа. Едва удержался, чтобы не поклониться.

— Опасно. Я говорил, что это опасно, Драко, — декан вздохнул так тяжело, будто надеялся этим выдохом снести весь Хогвартс или вытеснить надоевшего студента из больничного крыла, или хотя бы сдуть ватку, всё ещё затыкавшую нос Малфоя. — И твоё состояние тому прямое доказательство, — добавил он, мрачно скривившись, и перевёл взгляд на сопящего гриффиндорца. — Ты хоть понимаешь, насколько вы могли покалечить… Лонгботтома? — голос Снейпа прозвучал резко, но запнулся на полусекунду перед фамилией, верно, только сейчас всерьёз осознал, как близко всё было к необратимому. Казалось, он вот-вот заведётся снова и пройдётся по всей ситуации в одиннадцатый раз.

— Да, Северус, — буркнул Драко, устало моргая.

Честно говоря, он был настолько вымотан, что с радостью бы заснул прямо здесь, стоя. Даже если приснится Грейнджер. Хотя нет, нет… Нет, лучше без неё. Всё лучше без неё. Лучше уж смерть!

— Следи за своими друзьями, — процедил Снейп, бросив острый взгляд в сторону выхода.

Там как раз прошаркал Квиррел. Вид у него был такой, будто он случайно подглядел семейный скандал и теперь будет до конца года притворяться приведением. Декан, вздымая мантии, молча удалился вслед за коллегой, не обернувшись — как всегда: драматично, как оперный Призрак, но без музыки.

Мальчик со вздохом перевёл взгляд на бессознательное тело однокурсника. Идиоты так заигрались, что в пылу драки кто-то толкнул Лонгботтома со ступенек. Тот грохнулся затылком, сломал себе пару костей и теперь валялся с забинтованной черепушкой, как раненый солдатик из набора.

Мадам Помфри влила в него какое-то зелье, и он сразу отключился, перестав кряхтеть. Сама целительница, побледнев при виде разгневанного Северуса, благоразумно ретировалась. Возможно, чтобы не смущать. Или, скорее, чтобы не смущаться самой под преподавательским взглядом, которым можно было поджечь больничные простыни.

Драко подошёл к койке. Он не знал, зачем. Может, чтобы убедиться, что Лонгботтом не умер. Может, чтобы убедиться, что он сам — ещё не монстр.

Внешне этот растяпа и правда никак не напоминал Тео: был крупнее, щекастее, с короткими волосами и вечно неаккуратно заправленной рубашкой, будто он так и не понял, что Хогвартс — не место, где можно ходить как попало, и что взгляд на него — это тоже форма языка.

Нотт-младший был строже. Даже в детстве друг всегда выглядел как с иголочки, словно лишнее напоминание о неправильно застёгнутой манжете могло привлечь гоблина из леса, который сожрал бы его с потрохами.

Малфой тоже выглядел опрятно. Но не по убеждениям, а по инструкции. Отец в любой момент мог бросить: «Это мой наследник. Будущий лорд Малфой». А это значило: никаких пятен, складок, растрёпанных волос и недовольных выражений лица. Только фасон, только хладнокровие. Сын должен выглядеть презентабельно.

Но всё же было что-то общее между Тео и Невиллом. Драко с интересом рассматривал пострадавшего, которого до недавнего времени даже не воспринимал как фигуру на доске. Просто Лонгботтом. Просто гриффиндорец. ДлинноГлаз обычно отличался только нерасторопностью, неаккуратностью, забывчивостью и вечно напуганным взглядом.

Взгляд… Да. Будто он знал, но не говорил что-то важное. Как будто его прижали к стенке не слизеринцы, а кто-то другой, крупнее. Как будто он давно боялся и уже привык это прятать.

И Малфой был готов поспорить, что его так покоробил там, на стадионе, именно испуг в собственную сторону. Такой знакомый. Такой похожий на один конкретный страх. Ведь глаза у Тео и Невилла были похожи: карие. Только у друга они были темнее, почти чёрные. Но в детстве, в те редкие моменты, когда Нотт смеялся, радужки будто светлели на тон. И Драко было противно от мысли, что эти же глаза смотрели на него в прошлом семестре с примесью страха.

И от этого ощущения было мерзко. Потому что Малфой не хотел, чтобы на него так смотрели.

Грейнджер на него так не глядела, даже когда они спорили. Но это неважно. Слишком много чести.

Да. Именно поэтому Драко не хотелось пугать этого полуживого гриффиндорца. Даже если он — идиот. Даже если он — слабак. Даже если он — Лонгботтом.

Который, впрочем, решил не дожидаться жалости и внезапно распахнул глаза, будто в него кто-то вдохнул жизнь. Так резко, что у слизеринца подкосились колени.

— Салазаровы шляпки, Лонгботтом! Ты так пугаешь, что Пивз бы от тебя сбежал, — выдохнул он, прижав руку к груди. — Ты хоть предупреждай, когда оживаешь. Ещё чуть-чуть, и мне понадобилось бы зелье от шока. Или материнские объятия. И ни того, ни другого ты не заслужил!

Невилл зажмурился, застонал и, судя по выражению лица, испытывал сразу три вида боли: от света, от бинтов и от самого факта, что проснулся. Или, возможно, от лекарств, которые перестали действовать.

Малфой со вздохом плюхнулся на соседнюю койку, натянув лицо, в котором была смесь раздражения и тошнотворного сожаления. Будто он лично только что проиграл войну: с ваткой в носу, синим пятном на подбородке и атмосферой человека, который слишком молод, чтобы так горько разочаровываться в окружающих.

Драко, конечно, не собирался извиняться. Он вообще ничего плохого не сделал. Ну, технически. Правда, Нарцисса бы всё равно схватилась за сердце, услышь она, что вытворял её ребёнок и возле библиотеки, и на трибунах, и вообще.

А отец… Отец бы, скорее всего, не повысил голос. Но посмотрел бы с тем холодным разочарованием, которое хуже крика. Не за то, что сын дрался, а за то, что позволил себя втянуть. Не за то, что Драко напал на «слабых», а потому что позволил себе быть замеченным, потерял лицо, действовал импульсивно, а не с расчётом. За то, что смешался с чернью, что игрался на глазах у всех, вместо того чтобы тихо, красиво и со вкусом манипулировать и в конце концов раздавить.

Всё, что нарушало контроль, стратегичность, внешнюю безупречность, вызывало презрение у Люциуса.

Унизить кого-то ловкой фразой или намёком? Прекрасно.

Поставить оппонента на место словом, политикой, связями? Замечательно!

Но лезть в драку, быть участником школьного скандала, оказаться в медкрыле из-за Грейнджер и Уизли? Позор на имя семьи.

Малфой младший уже почти поднялся, чтобы уйти, сохранив, разумеется, лицо и остатки достоинства. Но Лонгботтом всё ещё лежал, мутно глядя в потолок, и это было… раздражающе жалко.

В груди неприятно зудело. Как складка на идеально выглаженной мантии. Хотелось что-то сказать. Хотя бы гадость. Или что-то язвительно-утешительное — хуже, чем гадость.

— Ты удивил всех. Даже себя, наверное.

— Что?.. — переспросил Невилл, медленно фокусируя взгляд.

Малфой закатил глаза. Похоже, гриффиндорец не сразу понял, кто с ним говорит. И слава Мерлину! Лучше пусть вообще не вспомнит этот разговор, иначе опять разболтает всё Золотому трио, а Драко потом будет ловить эти непонятные взгляды от Грейнджер, будто он очередная формула.

— Ну… не сплоховал. Хотя я и ставил на то, что ты просто расплачешься и убежишь.

— Я… я не…

— Неважно, — Драко закатил глаза повторно.

Что ж, Тео точно изменился не зря. Малфой бы, скорее всего, не выдержал рядом такого разгильдяя. Сейчас Нотт мог одним взглядом заткнуть кого угодно. Даже его.

— С твоим упрямством и хотя бы чайной ложкой ума ты бы мог быть опасен, Лонгботтом, — усмехнулся он. — К счастью, у тебя только упрямство.

— Это… это комплимент?

— Мерлин, нет. Упрямство — это удел храбреньких идиотов. Но, бывает… срабатывает.

Слизеринец поднялся, выкинул окровавленную ватку, стряхнул невидимую пыль с мантии:

— В следующий раз не теряй книжки. И не лезь к тем, у кого преимущество. Не всем везёт остаться целыми.

— Мне казалось, Гермиона… — начал было Лонгботтом, но Малфой рванул плечом:

— Ни слова Грейнджер.

И развернулся, не дожидаясь ответа. Надеясь, что Невилл и правда не вспомнит этот разговор или, по крайней мере, с кем говорил.

Это был не жест сочувствия, а вынужденный разговор. Он никому не поможет.

На выходе из больничного крыла дверь едва не ударила его в плечо — с той стороны заходили двое: Грейнджер и Уизли. Настороженные, резко замолчавшие.

Гермиона чуть отпрянула, будто не ожидала столкновения, а потом быстро распрямилась, точно хотела что-то сказать, но опоздала. Или передумала. А может, просто увидела выражение его лица.

И вечно она носит карандаш за ухом. Она что, не знает про перья?

Малфой взглянул мимо. От синяков и крови на лице Рона не осталось и следа — наверное, вездесущая подруга уже подлечила его сама.

Он кивнул — то ли Уизли, то ли себе — и прошёл мимо, не оборачиваясь.

Вот тебе и примирение. Пусть даже не вздумает обрадоваться — Драко просто признал победителя драки. Благодарить стоит Северуса за долгие нотации и вправку мозгов под нужным углом.

За закрывающимися дверями — приглушённо, почти интимно — он уловил:

— Невилл, как ты? — голос Грейнджер звучал слишком заботливо.

— Тебе что-то сделал Малфой? Угрожал? — Рон же звучал так, как будто ещё не отошёл от первой драки, но, казалось, уже был готов ко второй.

Слизеринец горько усмехнулся и ускорил шаг, словно можно было убежать дальше, чем позволяли стены Хогвартса. Угрожал? Если бы Драко знал, как себе угрожать, давно бы выспался.

«Быть добрым — это не слабость. Это сила, если умеешь её скрывать»,

— Нарцисса Малфой, женщина, у которой сострадание всегда в перчатках.

Драко шёл по коридорам вальяжно — в теории. На практике это был чуть покачивающийся шаг мальчика, который устал морально, физически и, что хуже всего, эстетически. Ему казалось, что всё вокруг кричаще безвкусно: свет, стены, звуки, лица. Даже пол. Особенно пол. И только одна мысль держала его в вертикальном положении: «Не упади. Малфои не падают. Даже если им хочется лечь и умереть прямо тут, между фреской и помятым второкурсником».

Обычно его сопровождал кто-то из друзей: Блейз с насмешкой, Тео с молчанием, Пэнси с комментариями, Грег с просьбой помочь с заданием или Винс с жалобами. Но сейчас никого. Даже этих вечно визжащих гриффиндорцев нигде не было видно. Они, наверное, до сих пор праздновали. Грейнджер, возможно, уже отбивала чечётку вместе с Поттером и рыжим. Ну и ладно.

В этот момент резкий возглас за поворотом выбил из него остатки ленивой гордости. Малфой замер, навострил уши — и точно: голос Гойла, грубый, бухтящий, с явными нотками угрозы. Конечно. Гойл и Крэбб — как две дремлющие бомбы, и вот одна из них снова зажужжала. Почему, Мерлин, всё в этой школе взрывается именно рядом с ним?

Он прикрыл глаза, потёр переносицу и тихо застонал, размышляя, стоит ли вообще появляться в том коридоре. Северус только что отпустил его из больничного крыла, нагрузив целым томом сарказма и мрачных предсказаний. И что теперь? Новый скандал? Новый пострадавший? Новый повод для отца сказать: «Ты опозорил фамилию, Драко. Даже твоя манжета смотрит на тебя с осуждением»? Его верные товарищи явно задумали устроить ему третий круг ада.

Юноша остановился, колеблясь. Ну, побьют кого-то. Ну, отчислят Винса и Грега. Большая потеря? Не особенно. Зато какая тишина будет! Но… репутация будет подпорчена. Да и не он ли в начале года пафосно пообещал самому себе, что превратит друзей в «лучшую версию себя»? Что будет лидером, достойным имени, а не просто командиром глупцов?

«Следи за своими друзьями», — язвительно передразнил он Снейпа. Легко сказать, да сложно исполнить! Особенно если твои друзья — два милашки весом с гиппогрифа и мозгом в три слоя слюды. Не лезть же ему туда с криком: «Остановитесь, это неправильно!». Он не Грейнджер, в конце концов. Сосуд жалости был успешно истрачен на Лонгботтома. Одного спасённого с идиотским выражением лица вполне хватит на день.

И пока он решался хоть на какое-то действие, услышал ещё один голос — холодный, сухой, слишком спокойный для происходящего:

— Это глупо. Если вас отчислят, кто тогда будет носить сумки Малфою? Я не буду.

Тео. До одури уравновешенный. Как чаши весов, где по обе стороны презрение.

Драко моргнул. Во-первых, от неожиданности. Во-вторых, от правды: он ведь действительно иногда просил Грегори подхватить свитки. Ну, разочек. Или пятнадцать. От того, что руки устали! Или ему снился кошмар!

Но всё равно — Тео? Тот самый, который месяц назад сорвался на Невилла без какой-либо весомой причины? Теперь он звучал как камень: отчуждённый и неподъёмный. Удивительно: не жалость, не гнев — контроль.

И тут Драко стало интересно. Почти как в театре, когда не ты на сцене, а кто-то другой позорится. Он осторожно выглянул, чтобы лицезреть сцену целиком, затаившись, будто шпион. Или, если быть честным, трус.

Крэбб и Гойл, два добрых полубарана, нависли над каким-то хаффлпаффцем. Тот выглядел так, будто случайно чихнул не в ту сторону и оказался не в том месте, в не то время. Ужасная ошибка. Не лучшее решение — привлекать к себе внимание рядом с Винсентом, если ты вдвое меньше его ростом. А большинство людей вдвое меньше Винса.

— Ну, может, для разнообразия и сам поносит, — буркнул Крэбб, всё ещё держа мальчишку в тисках. В его голосе не было привычной покорности, только усталость. Обида, может быть.

Драко вздрогнул. Не столько от самой дерзости, сколько от того, как это прозвучало — будто он не командир, а обуза. И в этой тени между словами что-то кольнуло сильнее, чем Малфой ожидал, словно задело чем-то больше кулака.

Судя по замершим позам, слова Нотта особого эффекта не возымели. Типично. Грег и Винс могли подчиняться голосу авторитета, но только если он сопровождался выражением «сейчас будет больно».

Малфой мог бы вмешаться. Взять всё под контроль. Бросить что-то короткое и властное, как учил Северус: «Прочь», «Хватит», «Идиоты». Но впервые не захотел. Для начала, просто не было сил на хоть какие-то действия или слова. Да и потом, было любопытно, что скажут они. Что сделают? Кто они без него?

Поведение Тео заставляло насторожиться. Создавалось ощущение, что у друга не было сочувствия к жертве, но определённо были логика и мозги. Следом к Нотту подошёл Блейз: руки в карманах, улыбка на пол-лица, будто он не вмешивался в драку, а выходил на дефиле. Но улыбка была не та, что хочется ловить, — скорее оскал, опасный, острый.

— А вы хотели пятно на мантии? — лениво бросил он. — Драко всё равно не оценит. Никто не оценит.

Типичная поза, типичная усмешка. Но Малфой заметил, голос — слишком ровный, без тени иронии, едва ли не злой. Бывало Забини шутил так, что хотелось извиниться. Завидовать Блейзу? Глупо. Но всё же: как же легко ему удавалось быть рядом, ничего не теряя. Словно весь этот бардак не касался его по-настоящему.

Крэбб, впрочем, не оценил шуток. Он, кажется, только крепче стиснул мантию несчастного. А Гойл сжал кулаки, как булыжники перед броском. О, отличная идея: заткнуть уши, зажмуриться и влепить кому-нибудь по лицу — вот лучший способ решения всех мировых проблем. Помочь им заявку в Визенгамот составить, что ли?

Когда Нотт и Забини сделали шаг вперёд, Малфою на секунду показалось, что стоять в стороне — идея не из лучших. Может, всё-таки вмешаться? Хотя бы ради собственной шкуры. Но вмешиваться не понадобилось: ситуацию спасла Паркинсон.

Она шагнула вперёд быстрее всех, будто стараясь выровнять позиции, вернуть себе роль наблюдателя и судьи, пока кто-то другой не занял её место.

— О, благородная подлость, — бросила она, скрестив руки, будто собиралась спрятаться за ними от происходящего. — Нас бьют, и мы бьём ниже пояса? Зачем? Чтобы Поттеру было веселее?

Девочка произнесла это с такой ядовитой лаской, что Гойл заткнулся даже не от смысла, а от интонации. Драко не сдержал ухмылки: его подруга умела покрасить воздух в стыдливый розовый оттенок без заклинаний вовсе.

Грег стоял, нахмурившись, как мальчик, который забыл, зачем вообще ввязался в драку.

— Он про Снейпа плохо сказал, — пробормотал он, отведя взгляд. — Я… просто не люблю, когда так.

А что бы сказала Грейнджер? Наверное, что-то вроде: «Отвратительная мотивация, и ещё хуже — исполнение. Полное отсутствие причинно-следственных связей». Хотя нет. Стоп. Это у Малфоя какие-то связи в голове перепутались, раз он думает сейчас про ненавистную магглорождённую!

— Салазар всемогущий, — пробормотал он себе под нос, — ещё чуть-чуть, и начну цитировать её правила на сон грядущий…

Драко мог бы поспорить, что Винс и Грег просто растерялись. Их впервые отчитывали не учителя и не он сам, а свои — Вышестоящие.

Это сбивало с толку. Малфой всегда думал, что они слушаются, потому что он — лидер. Так ему казалось ещё в поезде: он впереди, остальные — за ним. Приказы, манипуляции, власть — всё как надо. Но в этот момент друзья будто сами знали, что делать. Без него. Может, и правда выросли? Или просто устали ждать, пока он соберётся?

— Отпустите мальца. У Драко и так проблем хватает, — спокойно бросил Нотт, точно его мнение было законом.

И Драко чуть не подавился воздухом, когда Крэбб с Гойлом, с небольшой паузой, и правда отпустили хаффлпаффца.

Несостоявшаяся жертва метнулся в сторону, но не к выходу, а прямиком к Малфою. Слизеринец поспешно вышел и натянул ухмылку, надеясь, что она не слишком кривая. До этого момента его друзья были заняты друг другом, но теперь все взгляды разом обратились к неожиданному свидетелю конфликта.

— Ух ты. А судьи кто? — протянул он с насмешкой, глядя на хаффлпаффца, переполненного злостью и обидой.

Вид у него был такой, будто он вот-вот либо заплачет, либо разразится праведными поучениями. Впрочем… Драко знал это лицо. Он и сам так выглядел, когда отец устраивал разнос. Или Снейп. Или — ладно уж — Грейнджер на уроках.

— Держи своих псов на привязи, — прошипел мальчишка.

— А ты держи язык за зубами. Пока не остался без того и другого, — бросил в ответ Малфой. — Прочь отсюда, пока мы добрые. Такое редко бывает.

Первокурсник ретировался за угол, будто за ним гнались все слизеринские привидения сразу.

Драко чувствовал на спине чей-то прямой и внимательный взгляд. Обернувшись, сразу встретился с карими глазами. Грейнджер. Конечно. Чего ещё ожидать от субботы?

Она стояла в полутьме у витража, как будто случайно оказалась тут. Однако Малфой был уверен, что гриффиндорка всё видела: сцену, его, не драку — её не случилось — но почти.

— Вообще-то Джастин прав, — вдруг прозвучал её голос, мягкий, но чёткий. — Ты должен строже держать своих прихвостней. Ты же вроде их главный? Так веди себя как главный.

Драко скривил губы, удивлённый и возмущённый тем, что Гермиона вмешалась.

— Вообще-то они и сами знают, что делать. Без меня, — бросил он, чувствуя, как внутри у него возникает странное напряжение.

Грейнджер на миг нахмурилась так, словно собиралась что-то возразить, однако отступила. На лице её не было ни осуждения, ни страха, только странное сосредоточенное выражение. Будто он — противная задача, которую не хочется решать, но она всё равно уже лежит на парте. Хорошо, что успел собрать лицо до её взгляда.

— Вспомни солнышко — вот и лучик! — улыбнулся Блейз. Он перевёл взгляд за Малфоя, усмехнулся, чуть наклонив голову. — А где твои друзьяшки, Грейнджер? Испугались наметившейся потасовки?

Пэнси фыркнула, подшучивая:

— Грейнджер, ты теперь надзираешь за школьной дисциплиной? Или просто решила сменить круг общения?

Гриффиндорка бросила взгляд на Блейза, потом на Пэнси.

— Я просто наблюдаю, — сказала она, и, кажется, это было обращено не столько к ним, сколько к себе. — Похоже, у вас тут социальная иерархия уровня паучьего улья. Любопытно. — Она снова посмотрела на Малфоя, как на стеклянную пробирку: — Иногда полезно понимать, как работает яд.

Это был укол в его сторону — интеллектуальный, точный — и этот укол не прошёл мимо. Как комариный укус, но в самое сердце: вроде ерунда, но чешется и бесит.

Слизеринцы переглянулись. Кто-то фыркнул. Пэнси закатила глаза. Малфой издал неразличимый звук: слишком резко, чтобы это было насмешкой, слишком тихо, чтобы это был смех.

— Пусть тебе тогда снятся пауки, магглорождённая, — буркнул он себе под нос, не громко, но достаточно, чтобы Гойл хрюкнул в ответ.

Он не знал, услышала ли она. Малфой сузил глаза. Он хотел… нет, ему нужно было понять, рассказал ли Лонгботтом. Не было очевидных признаков, будто рассказывал. Но мог ли? Мог. Особенно ей. Таких, как Грейнджер, хлебом не корми — дай собрать очередной пазл. Особенно, если фрагмент — ты сам.

Слизеринец дёрнул уголком рта и развернулся на каблуках. Пусть смотрит, если хочет. Всё равно она ничего не поняла. И не поймёт. Магглорождённая.

Тео же задержал взгляд на Гермионе и на мгновение напряжённо сжал челюсть. Малфой гадал, повторится ли вспышка гнева Нотта. Но тот промолчал и просто кивнул другу. Драко ответил тем же: этой благодарности — молчаливой и быстрой — вполне хватит. А может, то было только поощрение.

Гойл и Крэбб переглянулись. Кажется, оба ждали, что Малфой их отчитает.

— Мы ж просто… — начал оправдываться Грег, но замолчал, позабыв аргументы.

— Всё нормально, — отрезал Драко. — Только не подставляйтесь. Без разрешения.

Он не стал никого критиковать. Прошёл мимо, окинув каждого взглядом.

Его команда. Его стая. Его друзья. Вышестоящие. Во плоти!

Мальчик знал: если бы они и вправду кого-то избили, слух об этом добрался бы до Люциуса быстрее, чем сова с посланием. А вот весть о том, что его друзья остановили драку — возможно, не дойдёт вовсе.

Значит, могут. Без него или ради него, всё равно — могут. Драко не сразу понял, что чувствует. С одной стороны, немного пугало, как будто потерял контроль, а с другой — странное облегчение от того, что они справились без его приказа. Словно он научился отпускать, но не готов был признать это вслух. И всё же… всё же гордился!

Малфой не знал, в какой момент Грейнджер ушла, но когда покосился в ту сторону, её уже не было.

— Что вы здесь вообще забыли? — лениво поинтересовался он.

— Шли искать твои конечности, — отозвалась Пэнси, подстраиваясь под его шаг. — Говорят, ты подрался с гриффиндорцами, и один из участников драки в медкрыле. Вместе со Снейпом.

— Мы решили, если это не ты без сознания, значит, тебя четвертовал наш великодушный декан, — добавил Блейз. Драко хмыкнул: это было близко к правде.

— Так, всё в порядке? — изогнул бровь Нотт.

— Да, — протянул задумчиво Малфой. — Но мне нужен изящный план мести Золотому Трио.

Он ухмыльнулся так широко, что даже ссадина на подбородке болезненно натянулась. Пэнси чуть заметно кивнула, как будто уже перебирала в голове варианты. Драко мог поспорить: в её схемах Грейнджер играла не последнюю скрипку.

— Но без рукоприкладства! — добавил он строго, обернувшись к Винсу и Грегу. — Я обещал крёстному.

— Стоп. Крёстному?! — взмахнул руками Забини. — Ты ещё успел связаться с крёстным?

— Северус — его крёстный, — спокойно вставил Тео.

Драко удивлённо моргнул. Он не ожидал, что это скажет Нотт, и тем более вслух.

— Декан Слизерина — твой крёстный?! И ты мне это только сейчас сообщаешь?! — выпучил глаза Блейз. — А где же тогда наши почести, привилегии, автоматические «Превосходно» по всем предметам?

Малфой взглянул на него с мягким, почти отеческим скепсисом:

— Ага. Северус скорее голову мне откусит, чем поставит оценку за красивые глаза.

— Или нам откусит, если мы вообще заикнёмся, — фыркнула Пэнси. — Я один раз попробовала. Он посмотрел на меня так, будто я предложила убить Поттера. Хотя, надо признать, это не худший вариант.

Они хихикнули, представляя тот разговор.

Драко обычно не стремился делиться подробностями своей жизни, даже самыми безобидными. Связь со Снейпом, как и многое в его семье, была вещью интимной, неприкосновенной. Но, похоже, всё слегка менялось. Словно между ними — между всеми — появилось что-то вроде доверия. И он не стал протестовать.

Раньше Малфой думал, что держит их рядом, как держат свору: повадками, привычками, ожиданиями. Но теперь… Теперь они не бежали за ним. Они замирали, сдерживали, говорили без приказов, без взглядов. Может, они и правда шли рядом? По инерции. Или по выбору?

Мысль показалась странной, непривычной, почти обидной. И всё же чуть-чуть грела.

[Из личных записей: ноябрь 2002 г.]

«Всё под контролем. Только не факт, что моим».

Глава 20. Тонкая вуаль ревности: коллекция весна–зима

[Из личных записей, ноябрь 1996г.]

«Мы не выбирали друг друга, как друзей — мы были вынуждены стать семьёй».

Зима для слизеринцев выдалась действительно холодной. Не столько из-за погоды за стенами Хогвартса, сколько из-за того, что происходило внутри. Однако с приближением весны, казалось, даже глаза Вышестоящих начали оттаивать.

Сложно было не заметить: Пэнси всё чаще оставалась в гостиной, болтая с Забини. Послушать — будто спорили, язвили друг другу, а на деле они явно тренировали какую-то свою версию дипломатии: взаимной, утомительной и явно не смертельной. Почти как Грейнджер с Поттером.

Иногда он краем уха улавливал, как Тео и Грег вполголоса обсуждали свои творческие натуры. И как же Малфой удивился, когда, подслушав одну из таких бесед, понял, что Гойл ведёт дневник. Не «Чёрный лист» со списками слабых мест и тактиками запугивания, а настоящий, личный, где Грег записывал, как устроен Хогвартс, описывал учеников и… природу. Природу!

Драко бы непременно рассмеялся — вслух, громко, на публике — если бы Грег ему такое поведал. Всё-таки чистокровный волшебник, романтика на пергаменте и сентенции про первый снег — звучит как рецепт общественного самоубийства. К счастью для всех, слушателем Гойл выбрал Нотта.

Винс, к удивлению, вдруг оказался полон гастрономических озарений и при каждом приёме пищи с важным видом рассказывал Блейзу или Грегу, как бы он переделал это и то блюдо. Если бы, конечно, был шефом в школьной кухне, а не одиннадцатилетним первокурсником с грязью под ногтями и крошками на мантии.

Впервые за долгое время чувствовалось, как жизнь будто вернулась в слизеринскую гостиную. Словно тень, лёгшая между ними зимой, начала отступать. Малфой не знал, кто был её источником. Может, он сам. А может, стал причиной её отступления.

Точно почувствовав оттепель, Пэнси, девочка, которая раньше будто растворялась в их мальчишеской компании, начала всё чаще задерживаться за столом с Гринграсс или что-то оживлённо обсуждать с Булстроуд. На первый взгляд, вливание в школьную женскую иерархию — всё по заветам предков. Но иногда она делилась с Драко своими сомнениями: шёпотом, вслух, без слоя насмешки. После подобных разговоров Малфой подмечал: за этой активностью часто стояла нерешительность, несвойственная Паркинсон. Словно она не до конца верила в правильность выбора, но продолжала, как будто боялась чего-то не успеть.

Именно тогда Пэнси впервые попросила его передать письмо Нарциссе — о «тонкостях общения среди девочек», как она сказала, криво усмехнувшись. В другой раз приложила к письму вырезку из журнала с пометкой: «Такое вообще можно носить на бал?»

Малфой, конечно, посмеивался и не придавал этим девчачьим консультациям большого значения. Но всё же запомнил, как лицо подруги будто разрывалось между энтузиазмом и отвращением, когда она возвращалась после этих попыток «поговорить с подругами».

Сам юноша чувствовал себя… странно. Почти горд их общением, сближением, этим душещипательным братством. Только вот тонкая вуаль самолюбия и ревности, как назойливый плед с чужого плеча, никак не хотела спадать с души.

Удовлетворяющее одиночество, которое начинало раздражать.

Будто все Вышестоящие были ближе друг к другу, чем к нему. А он выпал, стал призраком на фоне славной компании — чуть скучным, но всё ещё эффектным. Достаточно лишь подуть ледяным презрением в нужную сторону — и вот уже все взгляды обращаются к нему. Приятно всё же быть Малфоем.

И, конечно, не придавал значения ни шагу Пэнси, который всякий раз подстраивался под его, ни ироничным запискам Блейза, которые тот передавал на занятиях, ни положению теперь Тео за столом на обеде (гораздо ближе, чем в начале учебного года), ни взглядам Грега и Винса, когда те искали его одобрения, прежде чем засмеяться над собственной шуткой.

Быть может, он ошибался? Быть может, это не они отдалились, а он просто стоял чуть в стороне, принимал их привязанность как должное, как нечто само собой разумеющееся?

Драко привык к тому, что они смотрели на него, шли за ним, слушали. И не знал, как быть, если переставали оглядываться в его сторону. Почти, как будто он исчезал. Не то чтобы волшебник страдал, конечно, но… любопытно, что за жизнь такая — вне центра внимания?

И пусть он не осознавал этого до конца, но, возможно, всё дело было не в них. Малфой ведь никогда не учился быть рядом. Только — впереди.

Мальчик старался не мешать, не грустить, не чувствовать. Он просто был. Как всегда, поблизости и немного выше — всё с той же нахальной ухмылкой, снисходительными замечаниями и высокомерными речами.

Сидел на уроках истории магии, где профессор Бинс монотонно перечислял прежних преподавателей и директоров Хогвартса, будто вызывал их из могил, а Малфоя передёргивало: то ли от странно отдающихся эхом фамилий с перебором согласных, то ли от собственных мыслей.

И однажды, особо ветреным мартовским днём, стал невольным свидетелем той ситуации, в которой горло сжимается, язык прилипает к небу, а дышать становится особенно трудно, — слёз друга. Событие, которого он не должен был видеть и не хотел бы никогда.

Каждое воскресенье Драко отправлял сову с письмом для матери. Иногда Паркинсон просила его захватить и собственное. Но в тот день всё было неожиданным откровением.

— Драко, захвати и моё письмо для Нарциссы, — небрежно бросил Тео, сидя в кресле общежития, как будто это был обычный, совершенно рутинный и, разумеется, не подлежащий обсуждению ритуал.

Малфой сперва подавился удивлением, потом почти захлебнулся торжеством. Он даже успел почувствовать себя важным, почти как старший брат или министр магии, или, как минимум, король писем.

— Что? — переспросил Драко, когда до него наконец дошёл весь масштаб происходящего, а ком из горла провалился куда-то в желудок.

Тео взглянул на него настолько невозмутимо, что захотелось поджечь хотя бы один край пергамента. Как будто это он, Нотт, был потомком древнего рода, а Малфой — штатная сова с графиком дежурств.

— Сам отправь. Я тебе не посыльный, — фыркнул он, отклонившись от протянутого письма с выражением абсолютного презрения, и вышел в сторону совятни. Без драмы, без пауз, без обещаний вернуться.

Драко знал, что поступил подло. Нарцисса ждала этого письма. Возможно, даже лично задушила бы сына взглядом, узнай, что он его не отправил, — в лучших традициях семейной педагогики. Понимал, что для Тео это был шаг. Большой шаг. Шаг в сторону. Шаг навстречу.

И всё равно ушёл, злясь на себя, на него, на воздух. Он не мог точно сказать, почему так поступил. Наверное, ждал… чего-то. Объяснения? Извинения? Или хотя бы это дурацкое, невыносимо необходимое «пожалуйста».

— Драко! — Тео догнал его уже на улице. Выскочил в весеннюю стужу, не потрудившись накинуть мантию. В руках — всё то же письмо, как нечто безмерно важное. Для него, а не для Нарциссы. — Это…это… просто возьми, — бормотал он, задыхаясь и протягивая запечатанный конверт с аккуратно выведенной надписью «Для леди Малфой».

Драко сжал челюсть. Он хотел взять. Правда. Хотел бы отправить, хотел бы увидеть, как этот неприступный слизеринец наконец улыбается хоть уголком рта. Но не смог. Будто к его запястьям, висевшим безвольно вдоль тела, были привязаны утяжеляющие цепи — тяжёлые, ржавые, цепляющиеся за гордость, упрямство или имя. Почти кандалы.

— Зачем? — нарочито безэмоционально спросил он.

Мальчики уставились друг на друга. Без заклинаний, но почти с дуэльным эффектом.

Друг закусывал щёку, морщил лоб, сжимал письмо пальцами — и всё это, казалось, означало одновременно: «Я сейчас закричу», «Я сейчас убегу» и «Я сейчас что-нибудь сломаю». А может, ничего не означало. Просто дрожали руки на холоде.

— Это ведь нетрудно, — сквозь зубы выдохнул наконец Нотт, отводя взгляд и отступая на несколько шагов назад.

Тео не злился — он вжимался в себя. Как будто каждое слово Драко было попыткой дотянуться до него, а Нотт отшатывался, не желая, чтобы кто-то даже касался швов.

Рука с письмом бессильно опустилась, будто сам конверт стал вдруг неподъёмным, как свинец. Щёки его раскраснелись от ветра и, возможно, от ярости, или от стыда, или от всего сразу.

— Ты просто… опять строишь из себя высшую силу. О, наш великий Малфой!

Драко вздрогнул: от слов, от интонации, от того, с какой точностью Тео попадал в цель. В голосе друга проскользнули те самые холодные, колкие нотки, которые были характерны для речей Антиоха Нотта. Только у взрослого они звучали как приговор, а у мальчика — как бунт.

— Я?! — вскинулся Малфой. Брови резко взлетели вверх. В груди запульсировало что-то неприятное от растерянности или от удара по гордости.

— А кто же ещё? Драко Малфой, лорд одиннадцатилетней важности! — Нотт всплеснул руками, верхняя губа его подрагивала. — Такой… требующий! Всё внимание — сюда! Все взгляды — сюда! Не перепутайте! Не приведи Мерлин, обидим Его Превосходительство!

Друг говорил резко, но сам будто отступал назад: шагами, плечами, кожей. Как будто защищал не себя, а тайник, до которого нельзя дотрагиваться.

Драко повёл плечами. Где-то на периферии сознания его что-то предупреждало: «Стоп. Прекрати. Это твой друг». Но он уже сжал кулаки и чувствовал, как уши налились жаром.

— А ты, Нотт, не лучше! Надутый до самой сердцевины палочки! Вспыльчивый, как бомбардир в зельеварении! — рявкнул он, чуть не сорвав голос. Малфой и не помнил, были ли у них когда-то прежде ссоры. И уж точно не хотел её сейчас. Но острые обращения, издевательские слова вылетали сами собой. — Что, берёшь пример со своего отца?

Тишина. Не звенящая — глухая. Снежинки кружили в воздухе, тихо ложась на плечи, на волосы, на край письма, которое парнишка всё ещё держал, теперь уже смятое, чуть влажное от пальцев. И только рваное дыхание резало громкостью по перепонкам.

Тео смотрел на него долго. Опять молча. Почти спокойно. Никакой истерики, никакой злости — все эмоции будто потухли разом. Он просто стоял, кивал своим мыслям, морщил лоб и сжимал конверт так, что пергамент начал рваться у краёв. Потом вдруг заговорил очень тихо, словно потерял все силы. Без обвинений, без нападок, как если бы просто констатировал что-то безнадёжное:

— Думаешь, я не понимаю, чего ты от меня хочешь? — Нотт скривился, когда Малфой не ответил.

Драко не знал, действительно не знал. Или не хотел знать. А может, просто не нашёл слов, которые звучали бы достойно. А когда не находишься с ответом оппоненту, лучше выслушать его предположения. Молчать, чтобы заставить говорить других.

— Думаешь, ты такой важный, потому что ты — Малфой? — юноша щурился, словно пытался поймать в ответ по меньшей мере намёк на понимание. — Думаешь, мне не хватит смелости признаться?..

В чём — он не уточнил. И Драко не спросил. Ждал, нахмурившись, силясь понять смысл хоть одного предложения друга.

Нотт шагнул ближе. Ботинки чуть заскользили по мерзлой гравийной дорожке. Малфой даже вытащил руки из карманов — был уверен, что сейчас пойдёт в ход кулак. Но Тео просто хлестнул его письмом по груди. Пальцы у того дрожали, словно он не знал, бить или удержать. Драко как-то автоматически поймал послание и даже не понял сразу, как оно оказалось в руках.

— Да подавись ты своим упрямством! — выдохнул приятель с надрывом, почти сквозь зубы.

И ушёл, ступая через грязные пятна полурастаявшего снега, не оглядываясь назад. Он не просил третий раз. Он сдался. Это было хуже.

Драко не стал смотреть ему вслед. Важно направился в совятню, сжимая в руках смятую бумагу, в которой, казалось, пульсировало что-то большее, чем текст. Что-то, что невозможно было отправить совой.

Он очень давно не злился так на друга. Возможно, с тех пор, как Тео отказался играть в всадников драконов на его седьмом дне рождения. Тогда всё закончилось шоколадной палочкой в лоб и громким: «Я больше с тобой не дружу!». Сейчас всё было… по-взрослому: ужасно серьёзно и совершенно глупо.

Малфой многое мог стерпеть в товарище, мог даже простить кое-что ужасное, вроде невежества в подборе галстуков или внезапного срыва злости на Лонгботтоме. Но пренебрежение собой — нет. Ни за что.

С чего вообще всё началось? Он же видел: друзья могут справляться и без него. Уже понял, что не центр их жизней. Даже почти смирился с этим. Почти. Почему тогда от простого «возьми письмо» всё внутри разразилось так, будто его снова отодвинули, как учебник истории на краю парты?

Нотт буквально отдал приказ! Он не имел права! Разве Драко похож на сову?! На патронуса?! Разве не Малфои отдают приказы?! Разве он должен был слушаться? Должен был относить это письмо? Это он должен распоряжаться, кому, куда и сколько писем отправлять! А тут — «возьми». Без «пожалуйста», без «прости». Без элементарной вежливости!

И тем не менее, добравшись до башни сов, Малфой лёгким мановением палочки привязал оба письма к лапке филина. С самым скучающим выражением лица, на какое был способен. Будто это не имело для него никакого значения. Абсолютно. Ни малейшего. Он просто был великодушен, как и подобает наследнику благородного рода. Только пальцы слегка подрагивали, когда гладили мягкое оперение посыльного.

Перед тем как выпустить птицу, Драко ещё раз посмотрел на второй конверт — тот самый, слегка помятый от их спора. Почерк Нотта был аккуратный, выверенный, почти жеманно-правильный.

Что вообще было в этом письме? Конечно, всё, что касалось семьи Малфоев, имело для Тео особую значимость в последнее время. Но зачем именно вместе с его письмом? Это попытка признания? Просьба о посредничестве? Очередной намёк на сближение? Это как-то… слишком.

Волшебник обвёл взглядом помещение, пытаясь отыскать птицу Ноттов, но, как назло, пернатых было слишком много: всех цветов, размеров, родословных.

Почему он не задал эти вопросы прямо? Почему раздражение прорвалось, как трещина в стекле, и мгновенно всё испортило? Что имел в виду Тео? Можно ли просто… вскрыть конверт и узнать всё из строчек образцового, как у библиотекаря, почерка однокурсника?

Драко не стал.

Прежде чем успел натворить очередную глупость, Малфой отпустил пернатого друга и вышел из совятни, не оборачиваясь.

«Они не звали меня матерью и не звали по имени. Зато всегда приходили ко мне первыми».

— Нарцисса Малфой, женщина, к которой шли за утешением, не называя его по имени.

Март, как и положено, не радовал ни яркостью красок, ни теплом, ни снежной эстетикой. Был он мокрым, тягучим и ветреным, как рассерженная гувернантка в поместье Паркинсон. И всё же пели птицы: громко, невпопад, почти назло — особенно раздражающе на фоне серого неба и луж, в которых отражались кривые башни замка.

Во внутреннем дворе Драко вдруг застыл. На отдалении стояли двое.

Пэнси аккуратно завязывала шарф Тео так, как это делала Нарцисса. Щебетала что-то, скорее всего, несущественное, но ободряющее. Как будто пыталась заговорить паузу, в которой могли бы раздаваться всхлипы. Нотт стоял как-то неловко: втянув голову в плечи, будто не знал, как держать себя в теле, глаза опущены, руки по швам. Слизеринцы выглядели растерянно, дрожали от холода или от чего-то другого, спрятанного глубже.

А потом Тео резко отвернулся — быстро, как будто от ветра. Или чтобы спрятать слёзы. А может, хотя бы не дать им упасть при свидетелях.

Это было… невыносимо неприятно. Больно. Почти физически.

Блейз появился из ниоткуда: подошёл со спины тихо, будто крался специально. Как призрак, только гораздо язвительнее. Оценив всю ситуацию, нахмурился, но быстро вернул нейтральное выражение лица.

— Ты отказался? — спросил он, будто речь шла не о чувствах друга, а о втором десерте.

Из Драко рывком вышел весь воздух, как из проколотого пузыря. Похоже, Забини знал.

— Да, — буркнул он, перехватив взгляд собеседника. Потом зачем-то добавил, как будто это что-то меняло: — Но всё равно отправил.

Блейз кивнул без осуждения или злорадства. Будто так и должно было быть. Словно знал, как всё закончится. И от этого Малфою захотелось ударить — фразой, жестом, чем угодно, потому что это значило, что он — проиграл.

— С чего он вообще решил, что я должен был? — спросил Драко слишком резко, как будто на него вдруг закричали. — Его мать умерла, вот он и примостился к моей. Думает, мы теперь связаны навсегда? Мы ведь не… братья.

Слова соскользнули с губ, как лёд с крыши, и ударили глухо. Малфой замолк. Кулаки сами собой сжались до боли в костяшках, а лицо перекосило, будто в него швырнули ледяной ком.

Забини не ответил. Его облик словно помутнел, как колдографии в газете, из которых вдруг ушла вся анимация. Он не побледнел, не вспыхнул, просто стал другим. Точно, это был не Блейз, а его тень — неуверенная и пустая.

Он открыл рот, но не сказал ничего, снова сомкнул губы. Глаза метались по лицу Драко, будто слизеринец пытался найти хоть что-то, за что можно зацепиться. И не находил. А потом посмотрел в сторону. Медленно, будто поворачивал не голову, а целый мир.

Там, где сидели Пэнси и Тео, что-то было неправильно. Девочка обнимала слизеринца за плечи крепко, точно хотела собрать из осколков. Она вязла в чужих эмоциях, как в грязи, и всё равно не отходила. Нотт не шевелился. У него был вид… куклы. Как у человека, который понял что-то слишком рано. Он стоял так, будто боялся, что если выпрямится, то треснет пополам. Паркинсон, казалось, готова расплакаться первой.

Они не заметили невольных свидетелей их момента. И Малфой не знал, чувствовать ли облегчение от этого.

Драко стало тошно от самого себя. От того, как легко сказанное вышло. Как будто он специально хотел ударить туда, где будет больнее. Но он не хотел. Не в этот раз. Он просто… просто…

Обжигающие слова застряли в горле и не давали возможности даже оправдаться. Что-то противно защекотало в носу. Наверное, остатки зимнего мороза. Малфой прочистил горло, медленно расслабил пальцы. Произнёс почти шёпотом:

— Ты знаешь, что было в его письме?

Блейз помедлил. Смотрел, как будто снова что-то выискивал на его лице. Но голос был нарочито будничным:

— Не-а, — лениво протянул он и вдруг ухмыльнулся, быстро, будто только для себя. Как человек, который очень хотел быть выше драмы, но уже был слишком вовлечён. — Но переписывал он его раз пятнадцать. Всё твердил: «Она же поймёт? Правда ведь, поймёт? Он же согласится?». В какой-то момент я даже начал подозревать, что он влюблён в Поттера. Или, что хуже, в Лонгботтома, — Забини надтреснуто рассмеялся, но Малфой даже бровью не повёл. А потом перевёл взгляд на компаньона, и улыбка Забини тут же испарилась, оставив на лице лишь её слабое эхо. — Я предполагал, что речь о нашей главенствующей змейке, но убедился только, когда он решился спросить тебя сегодня утром. — Драко просто кивнул. — И ты, я решусь предположить, тоже не знаешь, о чём Тео переписывается с твоей матерью?

— Нет, — нахмурился Малфой. — Я понятия не имею. Я же не провидец.

— Но ты мог спросить.

Реплика зазвенела в сознании Драко, но не находила там места.

— Не мог, — выдохнул он, сжав зубы. — Хотел. До дрожи. Но… не мог, — Малфой покачал головой, как будто пытался распихать все мысли по своим местам.

— Ну конечно, наш Слизеринский принц не мог снизойти до расспросов, — протянул Блейз с лёгкой насмешкой, но в голосе его, как ни странно, не было злобы. — Хотя ты трясся над ним, как Грейнджер над своими эссе.

От сравнения Драко покоробило. Он огрызнулся:

— Когда Тео последний раз вообще говорил о личном?!

— Дай подумать… — однокурсник театрально поднял палец. — Никогда!

Малфой закатил глаза, но согласился, выставив челюсть вперёд:

— Вот именно, Забини. Слизеринцы не умеют открывать душу.

— А ты уверен? — он кивнул в сторону Пэнси и Тео, которые уже чему-то робко улыбались. — Может, это просто ты не готов?

Драко фыркнул. Настолько натурально, насколько позволяло самообладание. Но сердце упрямо забилось громче и, возможно, чуть реже, будто каждый раз перескакивало какую-то преграду. Он не стал ничего отвечать или ждать продолжения разговора, сразу засунул руки в карманы и пошёл прочь.

Малфой чувствовал себя как памятник в парке, вокруг которого перестали водить экскурсии. Он всё ещё был на пьедестале, но поклонников становилось всё меньше. Он давал Вышестоящим повод быть гордыми, но они стали находить причины гордиться и друг другом.

Всё это было уже чересчур.

Если его команда больше не нуждалась ни в командах, ни в командире, то, вероятно, командный вид спорта — не для Малфоя. Если это была команда, то он теперь — болельщик.

[Заметка терапевта, 1998г.]

{Ты ведь не злился на них за то, что они близки. Ты злился, потому что ты — рядом, но не с ними. Как будто ты в стеклянной клетке. Сам построил, сам не можешь выйти.}

Глава 21. А теперь смотрим сюда

«Когда ты не знаешь, что делать, — делай то, что приказал бы я».

— Люциус Малфой, великий и ужасный внутренний голос.

Ни Тео, ни кто-либо из ребят не сторонились Драко. Это он сторонился их.

Не представлял, как теперь жить с новым раскладом ролей — без сценария и с потухшими прожекторами. Как продолжать обычные будни, будто бы ничего не изменилось? А ведь изменилось всё. Только никто не сказал, как именно.

Конечно, Малфой по-прежнему командовал Грегом и Винсом, отпускал колкости в адрес Золотого трио, хмыкал в сторону Квиррелла и его внезапной популярности. Он по-прежнему носил на лице выражение надменного короля, пусть и сдвинутого с табурета. Но ему срочно нужно было напомнить всем — и себе — что он всё ещё может влиять на других, что он не потерял хватку.

В те дни Драко даже не особо вникал в разговоры, которые сам же и начинал. Просто отвлекался ими от гнетущих мыслей.

— Думаешь, в следующий раз заика и вовсе на пол упадёт? — фыркнул он как-то после занятия по защите от тёмных искусств, чуть не задев Квиррелла плечом, когда тот поспешно проползал мимо, прижимая чемодан к груди.

— Уже почти упал в понедельник, — поддержал Крэбб.

— Если бы у меня так тряслись руки, я бы ими не размахивал, — лениво добавил Малфой, даже не оглядываясь. Он и так уже знал, что где-то позади должны были выплывать из класса и другие слизеринцы, а если точнее — Вышестоящие.

— Он, наверное, боится и собственного отражения, — хрюкнул Гойл, и оба прыснули от собственного остроумия.

— Может, если бы вы хоть раз слушали, чему он пытается учить, — вмешалась Гермиона, появляясь из-за спины, — вы бы поняли, что у него намного больше храбрости, чем у вас, — закончила она, упрямо глядя в глаза.

Малфой обернулся плавно, глубоко втягивая воздух с привкусом зловредной вишни.

И, разумеется, гриффиндорцы не ходили поодиночке: Трио вырастали из-за плеч друг друга, как грибы.

— Серьёзно? — Драко сложил руки на груди и приподнял бровь.

Отлично. То, что медик прописал: бессмысленный, но яркий спор с недругами. И, к счастью, не по его инициативе — обещание крестному формально оставалось в силе. Вот и шанс показать им всем, что он ещё тот самый Малфой. Что даже сломанный механизм может лязгать зубами.

— Ты называешь храбростью то, что он заикается от каждого хлопка двери?

Гермиона поджала губы, колеблясь между разумом и упрямством. Гарри шагнул вперёд:

— Я не знаю, может, он просто хочет выжить. Не каждый может быть героем, — сказал он тихо и спокойно, как будто неожиданно решил открыть великую тайну или собственную душу врагу. Драко даже опешил, почти рот открыл от удивления. Но Избранный тут же нахмурился, опомнившись, и продолжил: — Он, по крайней мере, не тратит время на издёвки.

— А, точно, Поттер, ты ведь его маленький фанат, — сощурился Малфой. Он не мог понять причину этого свежевозникшего восхищения откровенным уродством. Даже Лонгботтом испускал больше храбрости. — Может, попросишь автограф на подушечку?

— Лучше просить автограф у профессора, чем смеяться над ним за спиной, — сказал Рон, уже слегка покраснев. У Малфоя чуть не сорвалась колкость насчёт финансовой выгоды такой принципиальности, но он вовремя себя остановил: нельзя. Сморщенный в презрении нос слизеринца, Уизли, по всей видимости, посчитал своей победой. — Он заслуживает уважения.

— Он заслуживает увольнения, — отрезал Драко почти снисходительным тоном. Может, эти трое и правда поверили, что этот фрик в тюрбане защищает школу? От кого, интересно? От Снейпа? Смешно. — Поверь, если его вышвырнут, «спасибо» скажем не только мы.

— Тебе бы сказали «спасибо», если бы ты хоть раз заткнулся, — рявкнул Рон, моментально вскипая.

Поттер сжимал челюсти, Уизли краснел, а Грейнджер выглядела так, будто только что сделала вычет в равенстве. Всё у неё сводится к уравнениям! Даже чужие эмоции. Верно, она пыталась раскодировать то, что не укладывается в её логическую картину мира. Драко почти наслаждался этим зрелищем, пока Гермиона не протянула руку между ними, словно отталкивая воздух:

— Не стоит. Он просто ищет повод, — хмыкнула она, поднимая подбородок выше.

В голосе Грейнджер звучала эта особенная интонация, будто его реакция будет записана в блокнот. Как в прошлом месяце, когда она смотрела на маковое зелье, пузырившееся на плите: брезгливо, но с интересом. Эта её вечная дотошность с прищуром.

Малфой бросил на неё насмешливый взгляд. Надеялся, что тот был больше высокомерным, чем уязвлённым. Стало противно, потому что она была права. Потому что Квиррелл, каким бы жалким он ни был, действительно был лишь поводом зацепиться за реальность, за привычную позицию. Драко скривил губы и на миг прикрыл глаза, возвращаясь в свой дзен ненависти. Он чувствовал, словно его чистят пинцетом. И на открытые швы заливают настой злости.

— Ты, как всегда, знаешь всё. Даже, когда тебя не спрашивают, — прошипел юноша сквозь зубы, думая о том, что магглорождённая даже во снах не переставала тыкать его в учебники и поучать всему подряд: от катания на коньках до правильного ведения конспектов.

— А ты, как всегда, не знаешь ничего, но всё равно лезешь, — парировала Грейнджер, вытягивая из воспоминаний.

Малфой замер на полсекунды, сузив глаза, будто хотел всё ей высказать. И не сказал ни слова. Фраза попала слишком точно. Или вовсе мимо. Драко так и не понял. Только махнул рукой:

— Идём, — бросил Грегу и Винсу. — Здесь снова запахло добродетелью.

И совсем тихо позади услышал:

— Странно. А я думала, тут пахнет страхом.

Драко резко обернулся и тут же налетел на Винсента. Даже не извинился. Виноватым казалось всё вокруг, кроме него. И последнее слово за собой оставить не удалось: Золотая троица уже направлялась дальше по коридору.

Буря разошлась так же быстро, как началась. И снова пауза. Как будто весь смысл спора был не в словах, а в тишине после.

На самом деле, здесь витал аромат вишни — сладкий, липкий, как чужая показная правота. И, возможно, да, страх. Может, от Квиррелла?

Нотт, Забини и Паркинсон, как оказалось, наблюдали за стычкой издали и, вероятно, обсуждали именно её. Свою критику Малфою, однако, не поведали, но и прежнего одобрения он не услышал. Тео кивнул слишком формально, как будто их общение теперь сводилось к протоколу. Пэнси как-то горько ухмыльнулась, словно хотела бы прокомментировать, но не стала. А Блейза взгляд Драко не распознал.

Вот только до следующего класса они дошли все вместе.

«Твоё молчание не делает тебя умнее. Только осторожнее».

— Северус Снейп, профессор, в чьих паузах чаще всего прячется приговор.

Очевидно, Блейз — будь он неладен, гремучая смесь язвительности и любопытства — всё-таки раскрыл Тео, что Драко отправил письмо. Ответ от Нарциссы пришёл через четыре дня после вылета филина из башни сов в Хогвартсе. Видимо, матушке тоже потребовалось время, чтобы не залить пергамент слезами облегчения. Или, что куда вероятнее, чтобы как следует обдумать ту самую проблему, о которой просил её Нотт-младший. Насколько наследник знал, мальчик был ей не менее дорог, чем Пэнси.

Тео слегка дрожал, когда брал ответное письмо в руки: от предвкушения или от волнения — непонятно. Читать в Большом зале он не стал. Просто поймал взгляд Драко и кивнул. На миг показалось, что он даже почти улыбнулся. Наверное, показалось.

Потом Нотт сослался на плохое самочувствие, спрятался за балдахином и не издавал ни звука. Даже когда Забини запускал в него словесные шуточки на грани оскорбления, а иногда, честно говоря, далеко за гранью.

— Впечатляет. Ни одного слова за последние шесть часов. Ты тренируешься быть загадкой или просто боишься ответа? — тянул Блейз лениво, свернувшись у себя на койке с каким-то итальянским журналом. Диалога, разумеется, снова не случилось. — Если ты собрался говорить только с письмами, скажи, где подписаться. Или мне тоже ждать ответа неделю?

— Оставь его, — пробурчал Малфой, лёжа на кровати.

Не приказ, нет. Скорее, как кто-то, кто давно привык нести за них ответственность, как за непредсказуемых, шумных, младших. Но сейчас всё было иначе: не просто контроль над шумной стаей. А чувство, что он отвечает за тишину, за боль, которую никто не озвучивал.

Пэнси, судя по всему, еле сдержалась, чтобы не влететь в мужское общежитие, не задушить Нотта объятиями и не устроить драму на весь факультет. Малфой был уверен: сейчас приятелю не до нежностей.

Паркинсон не встала ни на чью сторону, но что-то промелькнуло: взгляд, пол-оборота, задержка дыхания. И всё же ничего. Только отмахивалась:

— Мне всё равно. Пусть сидит со своими книгами. Если ему нормально, мне тем более.

Пэнси как-то неловко улыбалась Булстроуд, но тут же отводила взгляд, будто запоздало вспоминала, что злиться теперь полагается на всех сразу. Или хотя бы притворяться, что ты за тех, кто не устраивает сцен.

И от этого было ещё хуже.

Контроль не стоил ничего, если за твоей спиной люди рушились молча.

Что именно было в письме Тео, Драко не знал. Как и не ведал, что конкретно ответила ему леди Малфой. В послании сыну она об этом не обмолвилась. Или обмолвилась, а он, как идиот, снова не распознал её тонких, излюбленных намёков.

«Солнце моё! Я рада, что ты в порядке. Профессор Снейп написал, что ты хорошо справляешься с учёбой. Слушайся его, если не хочешь, чтобы нам с отцом приходилось.

Я получила второе письмо. И, думаю, поняла, почему оно пришло не напрямую.

Порой боль говорит чужими руками.

Если тебе довелось вмешаться, я надеюсь, ты поступил элегантно.

Время от времени достаточно одного жеста, чтобы остаться в памяти. Даже если никто не будет знать, чей он был.

В таких делах важнее не содержание, а мотив. Я ценю твою осторожность.

То, что между вами, всё ещё живо, даже если об этом не говорят. Просто не спугни.

Иногда молчание — лучший способ остаться честным. И добрым.

Мне бы очень не хотелось, чтобы ты вмешивался больше, чем нужно.

Ты умный мальчик, солнце. Прекрасно знаешь, когда достаточно просто передать письмо.

И, будь добр, Драко, не делай из чужих слов пророчества.

Всё, что сказано, весит ровно столько, сколько ты решишь ему придать.

Тишина друга — это не всегда знак отдаления или предательства. Бывает, это его способ попросить о присутствии без допроса и услышать без слов.

Береги себя. Не торопись всё понимать. Неуверенность — не слабость. Это роскошь, которую могут себе позволить только сильные.

Твоя мама,

Нарцисса Малфой».

Он хмыкнул, слишком усталый, чтобы злиться на себя снова. А может, и правда, не всё нужно понимать сразу?

В любом случае, на следующее утро Нотт был почти как обычно. Или притворялся, что был. Это, в общем-то, одно и то же. Как и положено слизеринцам, они просто замолчали ситуацию. Сделали вид, будто её и не было. Насколько известно, это их высшая форма сочувствия.

Но Малфоя всё равно грызли сомнения. Он замечал, с какой странной тревогой на него смотрит Паркинсон, даже если через секунду та уже сияла фальшивой улыбкой. Видел, как Грег и Винс слегка притихли, словно усохли — не по росту, а по влиянию. Инстинкт у них звериный, всё чувствуют. Улавливал задумчивый, долгий взгляд Тео и гадал, связан ли тот с загадочным письмом, с ним или с чем-то ещё.

Ну почему он не прочитал это проклятое письмо, когда была такая возможность?! Почти данное разрешение, почти просьба! Но если бы он сделал это, назад бы пути не было.

А теперь уже поздно: ни мать, ни друзья, ни сам Нотт не спешили что-то объяснять. Это выводило Малфоя из себя. И даже не потому, что он хотел знать, а потому, что он уже понимал, что не узнает.

На перемене Пэнси теперь чаще стояла рядом с Дафной и Миллисент, но молчала, перекладывая учебники из одной руки в другую. Увидев Драко, чуть приподнимала брови — не то в приветствии, не то в вопросе, — но не делала ни шага. Один раз Дафна что-то ей сказала, и Пэнси быстро кивнула, словно поймала что-то реальное и верное.

Паркинсон всё ещё иногда сидела с ними за столом. Но каждый раз чуть с краю. И каждый раз с выражением, будто проверяет, правильно ли выбрала.

Как-то на уроке Флитвика Пэнси уселась рядом с Малфоем, будто случайно. Положила учебник так, чтобы почти задеть его локоть.

— Я думала, ты будешь с Тео, — сказала она, не глядя.

— Я тоже так думал, — коротко бросил Драко.

— Это всё из-за письма?

Он чуть повернул голову, и в его взгляде было что-то такое, что она поспешно опустила глаза:

— Прости. Я, наверное, не должна…

— Наверное, — отрезал юноша.

Подруга больше не заговорила.

А ещё был Блейз — с вечно оценивающим взглядом и сияющей улыбкой, будто в любой момент Скиттер выскочит из-за угла и скажет: «А теперь смотрим сюда». Эта персона, казалось, не замолкала ни на минуту.

— Нет, вы просто проявите воображение! — увлечённо говорил он. — Скажите мне, каким будет Хогвартс через сто лет? Слизерин всё ещё будет лучшим факультетом? А какие блюда будут подавать в Большом зале?

Он обращался то к одному, то к другому, то ко всем сразу. Не задавал вопросов, не копался, не требовал объяснений. Обходил острые темы, как будто они были не табу, а просто дурным вкусом. Только и делал, что возвращал им фон — привычные ритмы, в которых можно было дышать. Разговаривал обо всём, кроме главного. И этим, как ни странно, охранял их молчание.

В понимании Малфоя это рвение совершенно не вписывалось в реальное положение дел. Как бы Забини ни хотелось, чтобы они стали такими же «друзьяшками», как золотое трио, — не получится. У них не тот сценарий и не те роли.

И всё же это срабатывало. Даже Пэнси переставала щёлкать замки на своей сумке, а Тео впервые за час поднимал глаза, выходя из очередной эмоциональной изоляции.

Как-то Драко заметил Паркинсон, идущую рядом с Гринграсс, когда мимо прошёл Тео. Она не смотрела на него, но будто подалась чуть в сторону, как если бы боялась зацепить чужое настроение. Улыбка на её лице держалась слишком долго — на ту долю секунды, когда уже начинала казаться неестественной.

Вечером того же дня Миллисент поймала Паркинсон в общей гостиной и заметила, что она не пришла на традиционное чтение «Ведьминого круга».

— Ой, я… — начала было Пэнси, нащупывая оправдание, но затем махнула рукой. — Просто не успела. Всё это…

Она не договорила. И никто не стал уточнять, что именно «всё это». Драко решил не слушать их болтовню, ушёл в общежитие и долго лежал на кровати, спрятавшись за балдахинами.

Фраза Блейза: «Ты мог спросить» — всё ещё зудела у Драко в голове, как назойливая мошка в три часа ночи. Особенно в те моменты, когда он ловил себя на том, что перебирал в памяти голоса, взгляды, движения друзей и, что хуже всего, сожалел.

Ты мог спросить. Мог. Ведь стоял рядом, смотрел, дышал. Всё — кроме одного. Теперь это звенело между ними громче крика. А мог ли всё ещё?

Он не рушил этих смешных попыток Блейза реставрировать нормальность. Не останавливал, не издевался. Хотя это точно мог бы. Наверное, потому что внутри тоже хотел хоть немного, хоть иногда, чтобы это сработало.

И, странное дело, иногда казалось, будто именно Блейз держит их всех вместе, не своей громкостью, а устойчивостью. Как тепло от камина, которое не замечаешь, пока не отойдёшь.

Стильный подход. Почти раздражающе завидный.

И хотя Драко ни за что бы не сказал это вслух, порой проскальзывала мысль, будто Блейз старше их всех. Даже его.

Если не получается возглавить — контролируй изнутри. Он всё ещё Малфой: по крови, по роду, по стилю жизни.

Но жизнь, как Драко уже понял, — это вечный конкурс на худший поворот событий. И он, похоже, был в финале.

[Заметка терапевта, 1997г.]

{Иногда ты — не тот, кто говорит, а тот, кто проглатывает. Вопрос в том, сколько раз ты успеешь, до того, как тебя начнёт тошнить.}

Когда голова занята сновидениями, чужими письмами, анализом взглядов друзей и стратегией по удержанию своей собственной репутации, преподаватели начинают звучать как белый шум. Сначала Гарри попался на крючок Снейпа. Теперь — Драко у МакГонагалл.

Профессор не была злой или несправедливой. Что хуже — она как раз была умной, безупречной в трансфигурации и совершенно бесстрастной в раздаче выговоров. Жёсткая, как сухой мороз: не видно льда, но дышать тяжело.

Так что Драко стоило быть внимательнее.

Задание было элементарное: мышь трансфигурировать в чашку. Но у Малфоя в голове, как назло, снова вспыхивали воспоминания: старуха-Грейнджер, гуляющая с ним под руку по набережной; Тео с Пэнси, смотрящие друг на друга, как будто у них был свой невидимый язык; Грег, у которого снова всё валится из рук…

Мышь упрямо отказывалась становиться чашкой. То выходила кружка с усами, то блюдце с шерстью. Потом — чашка с лапками. В конце концов, в порыве раздражения, Драко запустил в неё «Бамбарду», и та с облегчением разлетелась по столу осколками мелкой керамики, как будто сама была не прочь закончить эту пытку.

Словно мышь сказала: «Без меня, ребят». И Драко её понимал, потому что к концу этой проклятой недели он сам едва держался.

Однокурсники застонали, друзья переглянулись. МакГонагалл подошла, сверкая очками, которые точно могли стрелять непростительным.

— Мистер Малфой, если вы не в состоянии превратить мышь в чашку, не стоит делать вид, что виновата мышь, — процедила она, поправляя очки и записывая что-то на пергаменте.

С задних парт раздался смех. Хаффлпаффцы хихикали украдкой, даже свои, Слизеринцы, охрабревшие от внезапной коллективной неловкости, позволили себе пару ехидных смешков.

Рефлекторно Драко выпрямился, поднял подбородок и мысленно собрался выдержать всё с гордо скрещёнными руками. Хотел парировать, уже втянул воздух, но слова не пришли. Он смотрел на чашку, а видел письмо, друзей, слёзы и пыль.

— Профессор, — вмешался Блейз, лениво протягивая слова с фирменной расстановкой, — просто он тренирует альтернативную школу магии.

Драко так и застыл, уставившись на приятеля неверящим взглядом. МакГонагалл приподняла бровь. Видимо, заинтересовалась.

— Там мышь превращается не в чашку, а в повод для обсуждения за ужином, — добавил однокурсник с невозмутимым лицом.

Класс заулыбался, когда Малфой обернулся проверить реакцию. Смех стал не злым, а почти дружелюбным. И Драко, к своему удивлению, тоже слегка усмехнулся.

— Ваша забота о друге похвальна, мистер Забини, — произнесла профессор, едва заметно прочищая горло. Её губы стянулись в тонкую линию, словно она сама сдерживала улыбку. — Тем не менее, обоим — дополнительная практика после уроков.

Малфой глянул на Блейза. Меткой реплики в ответ всё равно не нашлось.Только после занятий, когда класс опустел, а МакГонагалл зарылась в пергаментах, он тихо произнёс:

— Не думал, что ты вмешаешься. Обычно ты — наблюдатель, а не участник.

— Не подумай, это не ради тебя, — пожал плечами Забини, без обычной улыбки, без позы. — Ты опять не спросил, но я отвечу, — вздохнул он с видом человека, объясняющего основы арифмантики неразумному кролику. — Просто я ненавижу, когда мыши выигрывают.

Драко хмыкнул. Кивнул. Не поблагодарил, потому что, наверное, не должен был. Наверное. Он уже не был уверен ни в чужих действиях, ни в своих. И эта нерешительность раздражала даже больше, чем оценка профессора.

Раньше Блейз был частью Тео и Пэнси, кем-то внешним, дополнением. Но теперь… теперь Малфой впервые увидел его отдельно, самого по себе, и не смог не признать: Забини — это не просто нейтрал, это стабильность. Тот, кто видел, но не судил, кто вмешивался, когда надо, и отходил, когда можно.

И Драко позволил себе подумать: а если он и правда часть команды? Что если Блейз Забини, тот кого Малфой просто принял, на самом деле видит в нём друга? Не выгодного приятеля, не жалкого однокурсника, не мост между для Тео и Пэнси, а своего друга? Что-то неожиданно тёплое шевельнулось в груди. Блейз защитил его. Не потому что надо было, не из расчёта, а просто потому что они друзья. Настоящие друзья. И Малфой впервые не знал, достоин ли он этого.

Он пока не понимал, что делать дальше, но ему захотелось попробовать. Потому что Блейз остался.

Может, болельщики тоже важны? Особенно если в самый паршивый день они всё ещё болеют за тебя.

Глава 22. Восклицание дикобраза и другие пасхальные традиции

«У меня был один сын. Но в доме жило трое детей. Сердце, к счастью, не умеет считать.»

— Произнесено Леди Малфой шёпотом, чтобы не услышали портреты предков.

Когда они были маленькими, Пасха в Мэноре проходила без беготни с корзинками, потому что Люциус считал это маггловской глупостью. А значит, и Драко занимал идентичную позицию. Хотя в глубине души ему, возможно, и было любопытно, что там за беготня. Но вслух он этого, разумеется, не признавал.

Нарцисса же неизменно настаивала на «правильных» пасхальных приёмах: с канделябрами, канапе и как минимум пятью чистокровными семействами, чтобы выглядело прилично. В зависимости от воспитания дети делились на два типа: слишком натренированные или слишком напуганные. Будущие министры или будущие артефакты.

Каждый год леди Малфой устраивала для детей особый турнир. В её исполнении это звучало «развлечением для младших гостей», но Драко всегда казалось, что всё это ради них троих: ради него, Пэнси и Тео. Ради тех, чьё детство чаще всего терялось где-то между именем и наследством.

На серебряном подносе появлялись три заколдованных яйца. Одно открывалось от правильного ответа на загадку, другое отзывалось на нужное слово, третье срабатывало, если на него посмотреть правильно. Иногда они легкомысленно тыкали пальцами, и это тоже работало. Магия, как выяснилось, ценит намерения и определённую долю наглости.

Суть была в том, чтобы не только получить сладость, но и угадать, какое яйцо самое ценное. И главное — понять, с кем можно не делиться. Победитель получал трофей и моральное превосходство на весь день. Особенно в чаепитии.

Люциус сдержанно наблюдал за этими забавами из-за хрустального бокала: он не одобрял показных детских игр, но всегда подливал огневиски тем отцам, чьё раздражение Нарцисса предпочитала не замечать. Зато одобрял, когда Драко побеждал, и даже мог подарить сыну довольную ухмылку. А когда побеждал Тео, делал вид, что пьёт за здоровье Нотта-старшего. В общем, все оставались при масках.

Тогда мальчик сражался всерьёз и не хотел уступать ни Пэнси, ни Тео.

Сейчас всё было иначе. Вышестоящие снова сидели вместе за слизеринским столом, и если бы ради их смеха понадобилось отобрать у хаффлпаффцев праздничный караван — Малфой бы сделал это с удовольствием. Особенно у тех, кто в розовых мантиях и с ушками.

Он молча благодарил Блейза — тот незаметно, без драм и разоблачений, склеил их круг обратно. Почти как заклинанием, разве что тише.

— Если бы ты и дальше дулся, я бы нашла тебе замену, — фыркнула Пэнси, откусывая ухо шоколадному зайцу. — Прямо по анкете: «холодный, язвительный, с незакрытым гештальтом».

— Боюсь, Пэнс, я незаменим, — отозвался Драко, окидывая всех взглядом триумфатора.

Они посмеялись. Не из вежливости, а потому что могли. Это было… странно. Необязательно, неболезненно — именно весело.

Впрочем, он знал: Паркинсон действительно пыталась найти себе спасательный круг. И, в очередное подтверждение его теории, она встала из-за стола и направилась прочь. Мальчики остались на своих местах, с интересом следя за подругой.

От стола рейвенкловцев уже раздался вой Дафны:

— Лонгботтом, ты мне юбку испортил!

Малфой вскинул бровь. От юбки до катастрофы у старшей Гринграсс обычно было два вдоха. Невилл что-то бормотал — пытался извиниться. Драко не обратил бы внимания на очередной эмоциональный всплеск, если бы Пэнси не бросилась туда первой. Она не вмешивалась сразу — оценивала. У подруги было острое чутьё — такие не поддаются истерике. По крайней мере, на людях. Она могла прикрикнуть, не скупилась на кислые мины и едкие выражения. Но всегда сперва примеряла чужие конфликты на свою репутацию, прежде чем ринуться в атаку.

— Пэнси! Пэнси, ты видела?! — голосила Дафна. — Мама мне лишь на прошлой неделе новую прислала!

Булстроуд придерживала подругу за плечо и кидала в Невилла взгляды, способные прожечь дыру в камне. Паркинсон с сочувствующим участием рассматривала пятно, хмурилась, но в развернувшуюся драму вступать не спешила.

Малфой поймал взгляды друзей: Тео, Грега, Блейза, Винса. Ухмыльнулся каждому. Нотт встал первым, направился в сторону конфликта. Драко тоже было дёрнулся, но Забини настойчиво зашептал:

— Расслабься, дружище. Здесь же учителя, — он кивнул на преподавательский стол, натянуто улыбнувшись. — Тео ведь умный.

Умный — да. Взрывоопасный — тоже да. Однако Драко помедлил. Гойл с Крэббом переглянулись, готовые вставать, но Малфой мотнул головой:

— Пока сидим. Наблюдаем.

Сцена тем временем набирала обороты с элегантностью выброшенного под откос поезда.

— Слушай, ты, недоразумение с волшебной палочкой, теперь пойдёшь с эльфами вручную отстирывать весь мой гардероб! — заорала Дафна, потрясая кружевами, точь-в-точь как уликами на суде Визенгамота. — Это стоило дороже всей твоей гриффиндорской гордости, между прочим. Так что приготовь щётку и чувство вины.

— Лонгботтом, ты сейчас на два проклятия от похода в больничное крыло с фингалом, — рявкнула Булстроуд, обрывая мямлящего парня. — Выбирай слова. У мадам Помфри плохое зрение: не заметит, если у тебя под глазом что-то новое образуется.

Ошарашенное лицо Невилла было наблюдать почти комично. Но от нового витка извинений его спасла Луна. Она поднялась спокойно, неожиданно, переключая внимание на себя. В шапке с длинными кроличьими ушами она выглядела в духе подарка от Пасхального Бунни, но странным образом идеально вписывалась в этот балаган.

— Я знаю рецепт чудесного зелья, — объявила рейвенкловка. — Оно отмывает даже следы вракчиров с одежды. Правда, пахнет луковыми чешуйками и корнем грязнослова. Хотя, если юбка выдержала гриффиндорца, то и зелье переживёт.

Уточнять, кто такие вракчиры, никто не стал. Драко почти жалел об этом — интересно было, сможет ли она объяснить это с тем же выражением священного откровения?

— Полоумная, засунь свой рецепт… — начала Миллисента, но была бессовестно прервана самым спокойным голосом.

— Ой, мне кажется, маленькие леди не должны так выражаться, дражайшая однокурсница, — протянул Тео с напыщенной вежливостью, которую явно подслушал у собственного отца.

Он встретился взглядом с Невиллом, и тот буквально дёрнулся. Верно, от звука фамилии «Нотт» у него начиналась аллергия. Драко напрягся, протяжно выдохнул и встал.

— Идём.

Контролировать ситуацию с дистанции, конечно, почётно, но лучше — лично. Позади басовито вздохнул Блейз:

— Пасха, говорили они… Мир и шоколад, говорили они…

Какой мир? У Гриффиндора проблемы с равновесием, у Рейвенкло — с реальностью, у Слизерина — с самообладанием. Прекрасный праздник.

Пэнси, уже стоявшая в центре событий, вскинула бровь — и не просто в сторону Лавгуд, но и на них. Чёткий сигнал: «Спасибо, мальчики, но на этот пьедестал я залезу без вашей кавалерийской атаки». И в этом взгляде было столько достоинства, сколько вообще можно вложить, пока кто-то орёт про юбку.

— Нет, правда, Лавгуд, твои безумные идеи сейчас вообще не к месту, — отрезала она, окинув рейвенкловку оценивающим взглядом с привкусом лимонного уксуса. — Тебе стоит быть осторожнее: ещё чуть-чуть, и тебя примут за одну из декораций Большого зала.

Драко одобрительно хмыкнул, подходя ближе с Винсом и Грегом на подхвате. Блейз шаркал позади, воплощая элегантную скуку.

Невилл попытался что-то сказать — голос звучал не лучше сломанной флейты. Луна мягко сжала руку гриффиндорца и спокойно произнесла:

— Спасибо, Паркинсон. Мне приятно, что ты заметила. Ты всегда очень наблюдательна в своём остром стиле.

Блейз, не успев остановиться, споткнулся, театрально подняв брови. Тео усмехнулся, как будто лично выиграл маленький спор с судьбой. Драко прищурился: либо Луна вела какую-то свою, исключительно рейвенкловскую игру, либо ей было всё равно. И то, и другое опасно.

Пэнси моргнула один раз, второй. Казалось, она пыталась понять, похвалили её или всё же унизили.

— Острый… стиль? — переспросила она с подозрением. — Это комплимент?

— Конечно! Прямо как иглы дикобраза, — пояснила Луна. — Восхищение с осторожностью. Очень по-слизерински.

Миллисента прыснула. Дафна ткнула её локтем в бок, но и сама сдавленно фыркнула. Пэнси покраснела, но не от стыда — от негодования. Её выставили в неприглядном виде перед подружками, перед мальчиками, перед всеми зрителями. Это уже почти казус.

— Лавгуд, ты только что сравнила меня с дикобразом?! А кто ты тогда? Я бы предположила… надоедающую муху. Не иначе!

— О, это интересное сравнение, — задумалась Луна, театрально поднося палец к подбородку. — Никогда не думала о себе в таком ключе. Но если так, то, может, я — зеркальная муха? Или неуловимая? Та, что кружит над шампанским на приёмах. Вечно не там, где её ждут. — Она вернула взгляд Пэнси и расплылась в улыбке. — Получается, мы с тобой похожи.

Пэнси прикусила губу — не обиженно, а так, будто собирается что-то взорвать. Малфой знал этот взгляд: ледяной, уверенный, самодостаточный. Такой был у Нарциссы в те вечера, когда она не позволяла Люциусу вмешиваться в её дела. Он сжал пальцы. Паркинсон справится. Но если Лавгуд перейдёт черту… Пусть она только посмеет углубиться в эту тему!

Сзади кто-то хмыкнул — по тону Тео, не Грег. Но никто не рванулся. Подруга велела стоять.

Тихо, но без заикания Невилл подал голос:

— Она не надоедает. Просто… не каждый умеет её слушать.

Драко вскинул брови, на миг позабыв о недавнем уколе в сторону подруги. Булстроуд уже готовилась оттаскивать всех за воротники. Луна же, не замечая накала, повернулась к Невиллу:

— Это было очень доброжелательно. Спасибо. Ты сегодня особенно… ясный.

Ясный? Отлично. Они ещё и сюсюкались, ровно как парочка из гриффиндорской сказки. Этому шоу не хватало только ленты с сердечками. Или арфы. Нет, арфа — это уже слишком.

Пауза зависла, подобно сгущённому заклинанию. Даже Блейз, который обычно умудрялся находить комментарий ко всему — от модных тенденций до смертельных проклятий, — молчал. Тишину прервал голос, которого Драко ждал с тем же энтузиазмом, что и встречи со сквибом-лекарем:

— Я бы поздравил всех с Пасхой, — протянул Поттер с притворной улыбкой и насторожённым взглядом, — но, кажется, вы здесь явно не подарками обмениваетесь.

Позади него, как всегда, тенью шли Грейнджер и Уизли. Гермиона выглядела, будто её оторвали от важного философского диспута с шоколадным пирогом, а Рон, по обыкновению, дожёвывал на ходу с выражением пострадавшего за правду. Драко скривился: знакомая картина.

— О, Гарри! — озарилась Лавгуд, повернувшись к нему так, точно он был воплощением самой Пасхи. — Ты не совсем прав. Невилл как раз вручал мне шоколадное яйцо, когда случилась вся ситуация.

Невилл покраснел. Тео напрягся так, словно шрамоголовый обязательно сейчас кинется на него. Плечи его были подняты, как у зверя, готового броситься. Видно было, что мышцы напряжены, хотя лицо оставалось спокойным. Забини закашлялся, спрятав смешок в кулак.

— Подарки от Лонгботтома, — заулыбался он. — Так трогательно, аж зубы сводит! — Потом наклонился ближе к Малфою. — Может, кулаки и под запретом, — прошептал Блейз, — но моральные пощёчины всё ещё в школьной программе.

Поттер перевёл взгляд на Драко — ждал чего-то. Фейерверка? Слизеринец лениво отмахнулся, растягивая слова:

— Вот что я хочу знать, радужный кролик на голове — это признак безумия или новый тренд от Хаффлпаффа?

Он говорил спокойно, но взгляд метнулся к преподавательскому столу. Северус переговаривался с МакГонагалл, но неотрывно следил за ним краем чёрных глаз. Обещание не лезть в драки всё ещё горело в памяти красной заметкой.

Ответа не последовало. Его фразу встретили одни подозрительные взгляды, точно бы Малфой вытащил на свет зловредный артефакт.

— Поттер, — процедила Дафна, сверкая глазами, — твой дружок испортил мне праздничный наряд.

Гарри оглядел сначала её, потом Невилла — тот всё также держал в руках опустевший стакан и выглядел так, будто готов был извиняться вечность.

— Он вроде как уже сказал «прости», — пожал плечами Гарри. — Так что, вероятно, пора перестать рыдать над юбкой и отнести её эльфу?

Грейнджер резко дёрнула Невилла за руку:

— Гарри прав. Не устраивай сцену, а элементарно вымой свои одежды. Пятна от сока — ещё не основание для сбора суда присяжных, Гринграсс.

Обращение было к Дафне, но взгляд коснулся слизеринцев: Драко или Тео?

Рон фыркнул, закатывая глаза:

— Ну да, конечно. Гринграсс и работа руками? — Но под взглядом взбешённой ведьмы осёкся. — Ещё скажите, что Малфой теперь за доброту отвечает. Прям весь из себя заботливый и взрослый!

Дафна смотрела, будто решала, испепелить гриффиндорца или проигнорировать.

Уизли бросил на Драко такой взгляд, словно проверял, нет ли у него таблички: «Я теперь хороший, правда!» или «Извиняю и сочувствую по субботам». Приятно, конечно, когда тебя записывают в добряки. Особенно без спроса. Но что за чертовщина?!

— Доброта? Заботливый? Взрослый? — Малфой приложил руку к груди в притворном смущении. — Уизли, я тронут. Правда. Но если ты решил записаться ко мне в друзья, боюсь, придётся занять очередь. Кажется, Поттер тоже куда-то потерял свой номерок.

Он скользнул взглядом по Золотому Трио, оценивая с победной улыбкой их кислые лица. Тихая радость в уголках губ начала спадать, едва глаза наткнулись на наморщенный нос Грейнджер. Такой прищур, словно та разочаровалась.

У Драко внутри желудок сделал кульбит. Так значит, они знали? Он бросил взгляд на Лонгботтома — тот виновато пялился в пол, видно, пытался имитировать ковер в Малфой-мэноре. Прекрасно! Длинноглаз и слил их беседу в больничном крыле. Идиот! А теперь Грейнджер ходит и смотрит, якобы рентген у неё в глазах. Чудесно. По её мнению, теперь Малфой — тот, кого нужно разоблачать? Просто прекрасно, Салазар его! Он выпрямился, как перед дуэлью. Раз уж репутация всё равно катится в бездну, он хотя бы не даст утопить её молча.

— Всё ещё веришь, что в споре побеждает логика? — оскалился он в сторону своего постоянного триггера. — По тебе этого не скажешь.

— От тебя я логики и не жду, — отрезала Гермиона и чуть крепче сжала руку Невилла.

Их противостояние взглядами длилась недолго. Пэнси выразительно цокнула языком:

— Не знала, что у гриффиндорцев теперь такие стандарты: логика, жалость и… юбки в пятнах. Волнующий, должно быть, набор.

Гринграсс и Булстроуд захихикали.

— Ха! — выступил вперёд Рон. — А у вас, слизеринцев, стандарт один — высокомерие на пустом месте. Ещё и с привкусом плесени! — Он покосился на Поттера и пробурчал, вытирая руки о мантию: — Мерлин, и всё это из-за какой-то юбки… Неужели эти змеёныши правда думают, что кому-то нужны?

— Почему же твои братья не купили тебе нормальную мантию? — вскинулся Драко, чувствуя, что раздражение выстреливает из груди прямо в язык. — Неужели ты им даже не нужен?

Рон взвился мгновенно, выскакивая из собственных ботинок, в попытке дотянуться до Малфоя. Тео, зеркаля, шагнул вперёд, Гарри схватил друга за рукав, а Гермиона и Пэнси в унисон вскрикнули, верно дирижируя этим цирком.

— Я каждый раз говорю вам, что этот аристократичный болван не может быть лучше, чем кажется! — взревел Рон, откидывая со лба чёлку.

Драко скривился: герой без страха и ума, как же.

— Поосторожнее с тушей, Уизли, — хмыкнул Грег, — а то распугаешь всех девочек в радиусе Большого зала.

Драко кивнул, точно бы ставил галочку в ведомости остроумия.

— О, поверь, Уизли, если Драко — болван, то ты, очевидно, моль, — лениво бросил Нотт, пряча руки в карманы.

По правде говоря, Малфой знал: в одном из них уже сжималась палочка. Такие вот меры предосторожности. Внутри друга что-то бурлило, и этот шторм ещё не стих.

— Расслабься, Тео, — протянул Драко. — Если бы он сказал хоть подобие вменяемого, я бы сам удивился. — Он скривился на рыжего, которому уже нашёптывала Грейнджер, вероятно, аргументы в пользу душевного равновесия. — Хотя, к твоему сведению, Уизел, у тебя практически опять получился комплимент! Стоит только опустить неуместное в мою сторону «болван». Это больше по твоей части.

— Так, стоп! — возмутился Гарри, вновь сдерживая Рона. — В чём конкретно ваша проблема?

— Наша проблема? — переспросила Дафна, нервно вскидывая руки.

— Проблема скорее ваша, — парировала Пэнси. — В этом доходяге и… — Она резко повернулась, собираясь эффектно ткнуть пальцем в Лавгуд, но та исчезла. — А где она вообще?

Паркинсон моргнула, будто сбилась с заранее отрепетированной реплики. Все начали озираться, словно рейвенкловка должна была объяснить весь смысл произошедшего. Винс заглянул под стол. Драко и сам скользнул взглядом по залу — Лавгуд и след простыл.

— Уже уходит, — Блейз кивнул на Луну, спокойно беседующую с Падмой и направляющуюся к выходу. — Пожалуй, нам стоит поучиться у неё избеганию конфликтов, — философски изрёк он.

Поттер вздохнул:

— Ладно. Невилл извинился, Луна ушла, юбка подлежит восстановлению. Официально считаю конфликт закрытым.

— С каких пор Поттер теперь у нас ещё и судья? — фыркнул Драко.

Гарри даже не остановился:

— Малфой, с тобой никто не спорит. Просто всем надоело.

Драко едва заметно прищурился. Наглец! Хоть бы один раз этот очкастый тип не вставил шпильку. Но, к его собственному удивлению, Малфой признал необходимость завершения этого недоконфликта. Особенно когда Северус уже откровенно пялился в их сторону.

Невилл остановился на миг и посмотрел на Малфоя: взгляд был виноватым, но честным.

— Лонгботтом, ты ещё здесь? — с ленивым презрением бросил Драко.

Поймал ещё один странный взгляд Грейнджер. В этот раз не рентген. Скорее микроскоп. Холодный, цепкий. Он почти слышал, как она внутри себя скрипит зачарованным пером.

— Пойдём, Рон, Невилл, — сказала она устало. — У нас, в отличие от некоторых, есть дела. И мозги.

И они ушли. Почти комично. Почти проигрышно. А Драко впервые не определился, на чьей стороне остался: проигравших или победителей?

Пэнси проводила взглядом удаляющуюся Лавгуд и повернулась к Дафне:

— Я всё равно не верю, что она настоящая.

— Почему? — рассмеялась Гринграсс.

— Потому что у неё всё слишком по-настоящему, — заключила Паркинсон и хладнокровно, как профессионал, откусила шоколадному зайцу голову.

— Как она там себя назвала? Неуловимая? — усмехнулся Блейз, всё ещё глядя в сторону дверей.

— Муха, — буркнула Миллисента, сложив руки на груди.

— Вечно не там, где её ждут, — добавил Тео задумчиво, но уже с тем оттенком иронии, с каким говорят про жизнь в целом.

— Она точно с Орла? — пробормотал Винс. — Ускользнула, как настоящая змеюка.

— Ага, хотя сама и стала начальной точкой конфликта, — согласился Драко.

Очевидно, Лавгуд запомнилась не радужными кроличьими ушами, даже не странностями, а тем, как умудрилась разложить всех по местам, не дотронувшись ни до одного.

Булстроуд и Гринграсс поспешили уйти, чтобы восстановить наряды и чувство собственного достоинства. Гойл кивнул Паркинсон с лёгкой насмешкой:

— Пережила?

— Едва ли, — закатила глаза Пэнси. — Спасибо, что были рядом.

Тео усмехнулся, когда все вернулись к своим местам за столом:

— Турнир Трёх Яиц был куда безопаснее.

Драко откинулся на скамье, обводя взглядом своих. Пэнси дожёвывала зайца, Тео расслабленно откинулся на спинку, Блейз лениво помешивал тыквенный сок. Молчание больше не давило.

Он так и не понял, кто сегодня выиграл. В этой истории никто до конца не уловил, что вообще произошло. Но, кажется, это было уже неважно.

«Сны — это мозг без фильтра. Как гриффиндорцы, но ночью.»

— Пэнси Паркинсон, коллекционер метких сравнений

***

Нервозность ощущалась во всём: в постукивании ноги, в беспокойных взглядах на уже знакомые, но всё так же безымянные лица спутников, в том, что Драко до сих пор не снял перчатку. Та вспотела, пальцы внутри, вероятно, закипали. Что-то тревожило его, но угрозы не было ни в обрывках разговоров, ни в мерцании пейзажа за окном. Как всегда, он не разбирал слов — только смотрел на движущиеся губы, пытаясь угадать. Всё представлялось подозрительно нормальным.

Когда карета наконец замерла, дверцу распахнул эльф — древний, словно манускрипт, и такой же мрачный. Именно тогда Малфой понял: причина его волнения ждёт снаружи.

Темноволосый мужчина вышел первым — прямой, как и его трость. Женщина с выпавшими из-под шляпки прядями того же цвета, что у Драко, следовала за мужем плавно и грациозно. Мальчик, естественно, заупрямился: всё внутри сопротивлялось. Тогда спутница наклонила к нему голову, зашептала, бросив короткий взгляд зеленоватых глаз на мрачный особняк позади. Казалось, голос сорвался — парнишка прохрипел в ответ.

Здание выглядело неизвестным, но неправильно знакомым. В окне на втором этаже за тюлем стоял силуэт. Холод пробежал по его затылку. Тот не скромно наблюдал за прибывшими, а оценивал. Как профессор во время экзамена, где на кону не оценка, а твоя участь.

Он бросил последний умоляющий взгляд взрослым: может, ошиблись особняком? Но брови мужчины сдвинулись над светлыми глазами так, что выбора не осталось. Пришлось выйти из повозки.

Солнце било в лицо, воротник натирал шею, костюм сидел так, будто его шил враг. Он шагал между двумя взрослыми, точно между сторожевыми псами, стараясь не косить глазами на фасад дома, который явно был недоволен их визитом.

Некомфортно. Зябко. Нервно.

Эльф проводил их в гостиную. Там всё кричало о дороговизне, отчуждённости и странном узнавании: антикварная мебель, угрюмые картины, ковры с узором «никогда сюда не проливай чай». Время здесь тикало как-то недоверчиво: несомненно, каждую секунду нужно было сдавать на оценку. Драко не слышал разговоров, зато ловил собственный пульс, гулкий, подобно барабану.

Когда вошли хозяева, он вскочил и чуть не уронил стул. Кивнул. Странный жар взлетел в лицо: Малфой вдруг почувствовал себя не гостем, а обвиняемым. Он мял пиджак, искал, куда деть руки, и в итоге сложил их за спиной, наравне с провинившимся студентом.

Взрослые обменивались репликами — бессмысленный шум на фоне скрипа паркета. Женщина поправляла шляпку, мужчина изображал оживление. Пожалуй, они могли обсуждать хоть погоду: важнее было не сказать ничего лишнего.

И Грейнджер! Гермиона Грейнджер, совсем маленькая, в нелепо пышном голубом платье с бантом, в котором она выглядела словно праздничный десерт. Удручающе мило. Кудрявые волосы, уложенные в причёску, напоминали попытку превратить бурю в симфонию. Он рассмотрел странный герб на корсете — смесь Гринграссов, Лавгудов и маггловского креатива. Волшебная геральдика для бедных.

Она была той ошеломляющей тенью в окне. А теперь просто-напросто девочка, стоящая с такой непоколебимой уверенностью, как будто её семья владеет этим миром, а она — одна из старейшин, призванная утвердить реальность. Изучала его слишком пристально из-за спин… кого? Неужто её маггловские родители?! Нет, быть не может, чтобы у магглов были такие особняки!

Он перевёл взгляд на её, возможно, мать: такие же тёмные кудри, но собранные в тугой пучок. Женщина выглядела одновременно как директор, актриса и фея со злыми намерениями — выверенные черты лица, не передающие эмоций, но светлые глаза фиксировали, казалось, любую оплошность. Цвет её платья менялся при свете, точно зелье, которое вот-вот испортится. Волшебное? Что за фокусы?! Святая Грейнджер протащила волшебное платье в мир магглов?!

Женщина поймала его взгляд и сощурилась, должно полагать, читала его мысли. Или знала о ненависти Малфоя к её дочери.

Юноша поспешно отвёл глаза на мужчину рядом: сдержанный, ухоженный, в мантии странного зелёного оттенка. Его волосы переливали блеском, контрастируя более светлым оттенком, чем у жены. От него веяло уверенностью и усталой властью, спрятанной в прищуре карих глаз. Хозяин поместья даже воздух вокруг себя делал важнее, пропуская через вздернутый горбатый нос. Совсем не похож на необузданных магглов. На Драко тот не посмотрел. Так, наверное, даже лучше.

Миссис Грейнджер обратила на себя внимание, указывая на дочь. Девочка шагнула вперёд и сделала идеальный реверанс. Удивительные знания для магглорождённой!

Драко приготовился к холодному взгляду, колкости, фырканью. Но она смотрела прямо в глаза: без вражды, без страха. И сказала что-то — губы двигались, звука не было. Он хотел ответить с насмешкой и привычной ноткой превосходства, но вышло нечто между шёпотом, икотой и жалобой. Сам не понял, что пробормотал. Кивнул, посмотрел в пол и притворился, что изучает ковёр.

Женщина рядом с ним положила руки ему на плечи, верно представляла экспонат. Стало тошно. Драко чувствовал, что раскраснелся. Он — не её. Он — Малфой. И вообще, он здесь случайно.

Беседа взрослых продолжилась. По интонации она напоминала не обсуждение деловых предложений, а «приём пищи в порядке субординации». Гермиона всё ещё смотрела. Не злобно, не смущённо, а скорее озадаченно, никак пыталась вычислить, кто он такой на самом деле.

И Драко вдруг понял, что сам этого не знает.

Обед стал отдельной пыткой.

Их, по какой-то неведомой Малфою причине, посадили отдельно от взрослых. Скорее всего, никого больше не поразили эти дискредитирующие детей указы. В комнате с нарочито изысканной сервировкой, за слишком большим столом, он сидел напротив Грейнджер и пытался держаться как обычно, но ощущал себя жертвой научного эксперимента.

Пот на ладонях — почти физическое доказательство дискомфорта. Каждый столовый прибор казался литым из чугуна. Он, разумеется, уронил ложку: удар о керамику отозвался в ушах, как судебный приговор. Настолько громко, что это, вероятно, автоматически считалось признанием в слабости.

Он пытался держаться с достоинством — если, впрочем, это вообще было возможно, сидя под надзором ещё одной странной мисс и эльфа, напротив девочки, которую терпеть не мог.

Женщина у окна контролировала обстановку с полуулыбкой. Наверное, дети — её особая магическая дисциплина. У неё был диковинный наряд, с глубокими карманами в верхних юбках, где ведьма явно держала волшебную палочку и пару энциклопедий. Узкие линзы очков на ёё прямом носу скрывали все эмоции голубоватых глаз. Но по строгой причёске солнечных волос, отстранённости и надлежащему для светских кругов положению рук, Малфой почти был уверен, что за ними приставили бдить тётушку или гувернантку.

Драко не мог объяснить, почему напрягся: вроде бы женщина ничего не делала, кроме как наблюдала. Но был какой-то отблеск в её взгляде или в лёгкой усмешке, как если бы он уже проиграл, а она заранее об этом знала.

Неловкость в воздухе была густой, оседала в суп, прилипала к губам и пряталась в паузах. Зачем он здесь?

Грейнджер двигала губами, возможно, интересуясь жизнью безупречного аристократа. Он отвечал неразборчивым бормотанием, сочиняя на ходу, как бы ответил, если бы действительно захотел.

Видимо, разочаровавшись, она метнула взгляд на гувернантку и… на эльфа?! Потрясающе! Он, Драко Малфой, проиграл в рейтинге собеседников домовику. Великолепно. Нет, он бы не стал говорить с ней, и всё же… Почему она выбрала роболепствующего эльфа, а не добивалась его расположения?

На её лице была та самая раздражающе уверенная полуулыбка, с которой Драко обычно щеголял сам. Какое-то внутреннее равновесие, будто её превосходство — это аксиома, а его присутствие — всего лишь лишнее доказательство.

Малфой раздражался с каждой секундой всё сильнее. Что она себе позволяет?! Кто дал ей право так смотреть?!

Он стиснул зубы, вытянул спину, выдавил из себя нечто язвительное — по губам чувствовалось, что сказал кое-что вполне достойное. Даже демонстративно бросил вилку в тарелку, и та лязгнула с предательским грохотом. Аж полегчало. Ненадолго.

Брови Гермионы взметнулись так высоко, что ей, возможно, потребуется заклинание, чтобы вернуть их на место. Эльфийка вздрогнула. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и воззрился в потолок с выражением «я вас всех переживу». Странное ощущение закрутилось в груди от вида растерянности и даже доли отвратительного страха в глазах девочки, но отступать было поздно.

Грейнджер метнула взгляд к эльфу, потом — к женщине у окна. Та вздохнула и, ни на секунду не нарушив идеальной осанки, шагнула вперёд. Снисходительно, как взрослая, обречённая на работу с неразумными существами. Начала говорить, мягко улыбаясь. Пожалуй, противно, но странно успокаивающе. Звон посуды, которую убирала эльфийка, заглушал все слова.

Женщина обратила свой взгляд на девочку, из которого исчезло покровительство и осталась лишь педагогическая строгость. И та, похоже, засмущалась, теребя салфетку, пролепетала… извинения? Юный волшебник не разобрал сразу — голова была тяжёлой. Но потом заметил, как она сжала губы в тонкую линию и опустила взгляд. Жест, который Пэнси использовала, когда не хотела извиняться вслух, но была вынуждена. И Малфой точно осознал: это было извинение. Не услышал — прочитал по лицу, по напряжённым уголкам рта.

Гермиона извинилась перед Драко? Здесь свет должен сойтись клином! Или, как минимум, Мерлин восстать из могилы.

Глаза бегали по лицу Грейнджер в поисках подтверждения своих домыслов. Может, она назвала его «идиотом» в своей привычной манере? Всё-таки, как обычно, высмеяла его? Вероятно, Драко просто показалось.

Но в ответ не более чем открытое и растерянное… что? Примирение? Просьба? Молчаливое «давай не будем»? Малфой ведь остался в выигрышном положении в итоге их очередной словесно-молчаливой дуэли. И ожидал услышать привычное внутреннее ликование, радость, усмешку, гордое: «Да! Так тебе!». Но он чувствовал только странную горечь в гортани.

Если бы в этот момент потолок рухнул, это выглядело бы вполне логично. Он чуть подался вперёд. Внутри защемило. Настоящее чувство вины — редкий, неприятный гость. Наверное, это за невежество собеседницы. Может, за свою вспыльчивость. Или за то, как это выглядело со стороны. Драко перегнул. И выглядел глупо.

Отец бы, увидев такую сцену, отрёкся бы от него на месте: за слабость, за попытку понять, за всё это скопом.

Юноша сжал руки в кулаки под столом, глубоко вдохнул и, вероятно, принял извинения. Пусть всего лишь внутри. Пусть с надеждой, что никто и никогда об этом не узнает.

Она улыбнулась немного неловко, но с каким-то своим внутренним достоинством: не демонстративным, а тихим; не по-золототройски, без высокомерия и без самодовольства.

Это неправильно. Так не должно быть. Они не друзья. Они вообще не должны были оказаться за одним длинным столом под видом политических переговоров.

Грейнджер — магглорождённая, пропитанная до корней волос своими убогими правилами. Малфой — чистокровный волшебник, наследник рода, на нём ответственность, которую она никогда не поймёт. Их места в мире выстроены заранее.

Его губы шевелились — Драко знал, что выдыхал связную речь, но не слышал себя и не мог остановиться. Слова лились сами, будто за него. И только чувствовал: челюсть упала, плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Фразы исчезали, не успев закрепиться в сознании, словно пар на стекле, но всё равно оставляли след, проступая внутренним узором. Всё то, что накопилось за без малого год знакомства, вытекало почти честно, без защиты, без выкрутасов: накипевшее, наболевшее, настоявшееся.

И чем больше говорил, тем слабее становилось это внутреннее напряжение — извечный малфоевский контроль. Однако осталась одна тонкая жила тревоги: а вдруг она использует это? А вдруг засмеётся? Вдруг сейчас побежит к родителям, крича: «Уберите это убожество от меня!»? Скажет, что он жалок? Вдруг она раскритикует его слабость?

Но Гермиона не засмеялась, не сбежала, не закатила глаза, не вздыхала, подобно взрослым. Она слушала, искренне стараясь понять. И в её глазах была не жалость, а сочувствие. Без унижения.

После они говорили долго о чём-то совсем незначительном. Не спорили, не бились за правду, а откровенно раскрывали части себя. Он даже — Салазар, прости — посмеялся. Сам.

Это была капитуляция.

По всей видимости, он только что, совершенно непреднамеренно, сдружился с Грейнджер. С той, кого изначально записал в идеальные враги и должен был придерживаться этого и дальше. С той самой, которую должен был ненавидеть.

***

[Из личных записей: апрель 1997г.]

«Она смеялась во сне. Неужели в этом есть что-то настоящее?»

Глава 23. Закрой глаза — и всё равно заметишь

[Из личных записей: февраль 1998г.]

«Я всегда считал, что прозвище — оружие. Оказалось, это был якорь».

Пасхальные каникулы пролетели феерично и закончились быстрее, чем хотелось бы. С возвращением занятий у учителей, по мнению первокурсников, будто включился режим «срываем шкуры с отстающих».

— Я теперь верю в энергетических вампиров, — мрачно заявил Блейз, потирая висок. — Снейп их предводитель. Высасывает силы взглядом.

Северус выглядел особенно недовольным, и Драко терялся в догадках, чем заслужил это хмурое расположение крёстного. Обещание дистанцироваться от гриффиндорцев он сдерживал безупречно: первым не лез, провокации устраивал дозированно. И всё равно декан смотрел на него, как на щенка, притащившего в гостиную дохлую крысу. И почему это ощущалось как разочарование, а не победа?

Драко снова взялся за подготовку Грега и Винса к экзаменам — в этот раз аж за два месяца. И вовсе не потому, что заметил: Грейнджер уже вторую неделю исправно сидит в библиотеке, оттачивая свой внутренний облик «главного друга экзаменов».

Гриффиндорка тоже занималась. Разумеется, не помогала слизеринцам, а заседала с Уизли и Поттером. Иногда одна.

Они снова часто пересекались в читальном зале. Драко уже не задерживал дыхание, но неизменно морщил нос, когда вишнёвый запах добирался до него, как назойливый продавец, влезающий в карман без приглашения. Приходилось буквально жевать этот аромат, скрипя зубами: отрицать его существование уже не представлялось возможным.

Гермиона по-прежнему приходила в его сны — всё чаще в образе студентки Рейвенкло, с тем же рвением к знаниям, но с куда меньшей болтливостью. Это раздражало и одновременно забавляло, потому что, когда Грейнджер-из-реальности засиживалась в тёмном углу с книгами, спрятавшись за свои безумные локоны, она удивительно напоминала ту самую девочку-с-кудрями, что когда-то приносила покой его снам. Теперь же парнишка уже не просил, чтобы этот щемяще знакомый силуэт обернулся: он слишком хорошо знал, чьё ненавистное лицо увидит.

Конечно же, Драко не смотрел. Однако боковым зрением косился, как любой нормальный человек, у которого терпимость к вишнёвой вони заканчивается на отметке «душит». И всякий раз, замечая её за стеллажами, Малфой сжимал пальцы и резко отворачивался, чувствуя себя так, будто кто-то проверяет его на прочность.

Штормёна.

Слово вырвалось само, как порыв ветра перед налетающей бурей. Колючее, злое, точное. Как и Грейнджер, сметающая всё на пути: слова, правила, авторитеты, чьи-то нервы. Обосновалась в библиотеке и вечно торчит здесь, как баннер с надписью: «Закрой глаза — и всё равно заметишь». То кидается в спор, то внезапно замолкает с видом просветлённой монахини, будто знает всё. Бесит.

И ненавидеть магглорождённую было правильным решением. Так его учили, и так было проще. Проще, чем признать, что дело не в её происхождении, а в том, как она умудряется влезать в голову.

После того дня Драко даже не заметил, как начал мысленно примерять это прозвище:

«Штормёна опять решила просветить мир».

«Штормёна вот-вот прогнёт под себя преподавателей».

«Штормёна опять лезет, куда не звали».

Вслух не произносил, потому что… Потому что для всех привычнее было «магглорождённая», «заучка» или сухое «Грейнджер», которое звучало, как занозистая крошка сладкого печенья, попавшая не в то горло. Но для себя подмечал точность подобранного нарицания.

[Заметка терапевта, 1998г.]

{Быть злым — иногда способ не показаться уязвимым. Это работает?}

В один из таких однообразных дней, скреплённых бессмертными фразами: «Винс, смотри на пример, олух!» и «Грег, не спеши прыгать к практике, неуч!», Малфою стало настолько тягостно сидеть над одним и тем же заданием третий час подряд, что он едва не врос в библиотеку, как пыльный том из запретной секции.

Распределив задания между Гойлом и Крэббом, Драко углубился в дебри стеллажей в поисках новых, более внятно разъясняющих зельеварение пособий. Запас нервных клеток закончился ещё на вопросе Грега: «А какой это предмет?»

Он набрал приличную стопку самых простых учебников и, устало вздохнув, огляделся. На столе лежала чья-то открытая книга — очередной невежда не стал утруждаться убирать за собой. Скорее всего, библиотекарь мисс Пинс сегодня устроит кому-то разнос. Мальчик уже потянулся за волшебной палочкой, чтобы одним лёгким мановением отправить том на его законное место, когда взгляд упал на название главы, написанное крупными, чуть стёртыми буквами: «Навязанный сон. Распознавание магического вмешательства».

Стоило ему сунуть нос в первый попавшийся том, и на тебе — ровно то, о чём предпочитал не думать. Библиотечные боги явно решили развлечься за его счёт.

Слизеринец оглянулся, точно ожидая увидеть шпиона, подложившего ему приманку, но никого рядом не было. Поставив стопку отсортированных книг на стол, Малфой чуть замешкался, а затем осторожно коснулся страницы, будто проверяя, не жжётся ли.

«Сны, вызванные магическим воздействием, часто проявляются в виде образов, не поддающихся рациональному осмыслению, однако отчётливо воспринимаемых телесными ощущениями: чужое имя во рту, чужая боль в конечностях, чужая нежность за грудиной.»

Текст притягивал, как чужое письмо, которое вроде бы было нельзя читать, но взгляд уже заскользил по строкам. Каждое второе слово звучало слишком знакомо, чтобы быть случайностью, и слишком опасно, чтобы признаваться в этом даже самому себе. Драко не знал, бред это или зацепка, но мысль уже укрепилась, как репей за манжету: оторвёшь, только оставив след.

«В ряде случаев подобные сновидения являются следствием воздействия непрямых заклинаний. Однако существуют и иные методы, включая регулярное внедрение в сознание, последовательное введение магических зелий (порой обладающих разрушительным эффектом) и запретных чар.

Наиболее коварными оказываются образы, приходящие под маской утешения и покоя. Как указывала Изабелла Чаттертон в «Трактате о снах и подменённых воспоминаниях» (1907): «каждое чужое слово, сказанное вашим голосом, — уже признак того, что вы перестали быть единственным хозяином в своём разуме».

Известны эксперименты магов, применявших блоки сознания и зелья сна без сновидений или бодрствования, однако результаты их оказывались крайне непредсказуемыми. К примеру, окклюменция обеспечивает защиту сознания, но не предоставляет возможности отличать собственные мысли от внедрённых, особенно если вмешательство производится тонко и маскируется знакомыми образами.

Учтите, что для успешного распознавания таких чар необходимо предварительно идентифицировать природу наложенного воздействия. Наиболее эффективными…»

Дочитать не успел. Кто-то наклонился, и рядом прозвучал спокойный голос:

— Уже выбираешь предметы на третий курс, малец?

Драко резко захлопнул книгу и обернулся. Высокий хаффлпаффец с яркой улыбкой стоял у стола, глядя сверху вниз. Ну конечно. Для полного счастья ещё не хватало барсука с хорошими манерами. Никакой насмешки в голосе не ощущалось, но всё равно: «Малец»?

— Эй, я не запомнил страницу!

— Восемьсот Восемьдесят восьмая, — пробормотал Малфой, нахмурившись.

— Понравилось чтиво? — парень подвинул книгу к себе. Первокурсник мельком глянул на название: «Заклятие сна: от простого морока до проклятия личности».

— Не особо, — скривился слизеринец. — Как по мне, больше похоже на бред для отделения душевнобольных в Мунго.

— Ух, — сощурился незнакомец с хитрой улыбкой.

— Драко, — вмешался Винс, выглянувший из-за стеллажа. Он бросил оценивающий взгляд на хаффлпаффца, выпрямился, но, видимо, не счёл того угрозой физической или репутационной. — У Грега снова почти истерика из-за неправильного ответа. Ты подойдёшь? Или мне его в общежитие увести, пока мисс Пинс не заглушила его Силенцио?

Малфой закатил глаза:

— Мерлин, заткни его какой-нибудь булкой, — проворчал, складывая руки в карманы. — Я сейчас приду.

Крэбб ретировался, а Драко не спешил двигаться, подозрительно щурясь то на закрытую книгу, удивительно подходящую под его ситуацию, то на жизнерадостного старшекурсника, который тоже явно никуда не торопился.

— Ого, змеи и правда держатся вместе? Подготовка к экзаменам или миссия по спасению друзей от провала? — студент осмотрел его с ног до головы. — Ты — Драко Малфой, не так ли?

Что за улыбка? Что его рассмешило? Над младшекурсником потешался?

— Тебе какое дело до меня и Слизерина? — зашипел Драко, уже жалея, что не ушёл сразу. — Читай свои дурацкие книжки и не лезь туда, где не ждут.

— Воу-воу, — поднял руки хаффлпаффец. — Спокойнее, приятель. Я же в хорошем смысле, — он озарился пуще прежнего, потом наклонился и зашептал: — Они ведь и правда слушаются тебя, надеются на тебя.

Шатен выпрямился, а Малфой так опешил, что не нашёл едкости в ответ.

— Это прекрасное качество, не теряй его, — продолжил тот.

Слова были тёплые, словно кто-то поставил рядом чашку горячего шоколада и потрепал за плечо. На лице собеседника не было умиления, скорее мягкое уважение. Без соперничества, без покровительства, без надменности, которые юноша часто замечал у старшекурсников.

— Не нужна мне твоя похвала, — буркнул Малфой.

Парень забрал книги, накинул сумку на плечо и кивнул:

— Ну конечно. И помощь тебе не нужна. Но если что, обращайся: я не отмахнусь. — Развернулся к выходу, но вдруг остановился и добавил: — Меня, кстати, Седрик зовут. Седрик Диггори. До встречи, Не-Драко-Малфой.

И, подмигнув, удалился, не дожидаясь ответа. Чудик. Он правда, думал, что Малфою может понадобиться его совет?

Диггори. Слизеринец знал эту фамилию, хоть и не встречался с ним лично. Кто не знал? Уже давно записан в тетрадь «безопасных». Но никто не предупреждал, что наследник окажется… таким. «Почётные, но мелковаты», — как-то сказал отец. Потому Драко и не ждал от младшего Диггори ничего особенного. Малфой был готов к обороне и ждал привычного: что старшекурсник усмехнётся в ответ, ткнёт в фамилию, припомнит что-то про семью или, в худшем случае, пустится в нравоучения.

Седрик оказался обычным хаффлпаффцем без особых заслуг, простым, как и его отец, вероятно. Но при этом произвёл странное впечатление: мягкий и вместе с тем сильный человек, который никак не вписывался в привычные рамки.

Странный. Драко ведь не друг ему. Даже не «приятель». Они вообще были не знакомы. Но почему-то ни обид, ни давления — ничего. Только странное ощущение, что кто-то, кто не «взрослый», всё равно оказался взрослее. Будто знаменитая фамилия для Диггори не имела веса, а важен был сам первокурсник, который с друзьями готовился к первым экзаменам.

И именно это выбивало из колеи больше, чем любая едкая шутка.

С неопределённым «Хм» Драко вернулся к Грегу и Винсу, успокаивая взрыв эмоций первого и терпеливо выслушивая жалобы второго. Словно боец, который уже давно привык быть единственным думающим элементом в компании.

Но едва он успел что-то объяснить друзьям или обдумать произошедшее, как на горизонте возникла кудрявая бестия. Она выплыла из-за стеллажей, словно дух библиотеки с персональным грозовым фронтом.

Малфой невольно напрягся и выпрямил плечи. В руках у неё лежали его книги — те самые, что он аккуратно набирал для друзей всего несколько минут назад и благополучно оставил где-то между полок и студентов. Идиот!

Гермиона с высоко поднятым подбородком подошла к столу слизеринцев и без лишних церемоний плюхнула кипу учебников на стол.

Драко приподнял бровь, наблюдая, как она молниеносным взором оценивала разбросанные конспекты, верно охотница за ошибками.

Потом девочка встретилась с его взглядом, скрестила руки на груди и подняла брови, будто спрашивая: «Ну что, скажешь «спасибо»?»

Драко упрямо хмурился и молчал.

— Не волнуйся. Я никому не скажу, что ты умеешь читать.

Её поддёвки резали по привычке, но под кожей всё равно шевелилось что-то похожее на азарт. Ненавистный, но цепляющий.

Да что она себе позволяет?! Не только вездесущие заучки обладают хоть какой-то мозговой активностью.

С ледяной отстранённостью, как истинный мастер сарказма, он произнёс:

— Весьма великодушно с твоей стороны. А я, пожалуй, никому не скажу, что ты иногда умеешь молчать.

— Это называется «думать», ваше чистокровное величество. Я бы предложила научить, — парировала она, — но предполагаю, ты слишком напыщен, чтобы я выдержала твою компанию.

Ох, если бы Грейнджер только знала, как часто она жила у него в голове. Словно назойливый таракан, которого никак не выгнать.

— Предполагаю, ты слишком упряма, чтобы признать очевидное превосходство других, — усмехнулся юноша.

Гермиона хмыкнула, словно отобрав невидимый приз за лучшую реплику:

— О, думаю, это обоюдные мысли, — и, мотнув волосами, развернулась, направляясь к своему царству в другом конце читального зала, как королева, покинувшая покорённый дворец.

— Штормёна, — почти беззвучно выдохнул Малфой, глядя ей вслед, как будто проверяя, как это слово ложится на язык. Звучало прозвище почти как заклинание, вызывающее одновременно боль и интерес.

Гойл и Крэбб переглянулись, ожидая пояснений, но Драко лишь отмахнулся, наклонившись к конспектам. Он не собирался придавать их стычкам большого значения.

И всё же мысли о внедрении в сознание никак не оставляли. С усилием воли он переключился на чтение «300 применений слизняковой настойки», но отбросил книгу, когда словил себя на мыслях: «А что бы она сказала? Отвратительно слизисто, Малфой».

Могла ли магглорождённая, хоть и принципиальная всезнайка, наслать на Драко сложное заклятие ещё до занятий в Хогвартсе? Мог ли ей кто-то помочь? Поттер? Уизли? МакГонагалл? Возможно, ему действительно стоит спросить совета у Диггори?

Все эти сны, молчаливые, но яркие и чёткие, однозначно были чьим-то злым проклятием. И Малфою предстояло выяснить, как от них избавиться. Потому что, вероятно, если он вскоре не исцелится, то потеряет себя в этой странной привычке ловить невидимое тепло чужих рук и ждать его, как ждут летний дождь в полуденный зной.

«О, Драко, опять мыслишь, как младший министр. Это мило».

— Пэнси Паркинсон, официально не впечатлена с 1991 года.

Первый раз Драко насторожился, когда увидел лесничего — огромного, неотёсанного, неуклюжего и что-то прячущего — в библиотеке, да ещё и рядом с его любимым знаменитым мальчиком. Но, превозмогая себя, вспомнил об обещании крёстному и не стал докапываться. В конце концов, заботиться о бродячих гигантах в читальне — это явно не его профиль.

Однако несколько дней спустя он случайно услышал от Рона — ну, как услышал, скорее подслушал, с характерной долей невольного шпионажа, — разговор о драконе. Настоящем, огненном и почти мифическом существе.

После первого же урока золотое трио, как дикие лани, бросили свои сумки и помчались прочь из замка. Малфой, не успев объяснить что-либо своим собственным «полководцам», рванул следом. Естественно, по всем мотивам разведки: осторожно, дистанционно, чтобы не заметили раньше времени.

Ещё на пригорке он понял: гриффиндорцы направляются к хижине Хагрида. Слизеринец помедлил, колеблясь и наблюдая, как полувеликан дружелюбно приветствует первокурсников и закрывает за собой дверь. Драко никогда не подходил к этому пристанищу бедности и несостоятельности. И не собирался. Но окна были плотно зашторены, а вся четвёрка слишком подозрительно озиралась по сторонам.

Любопытство — та самая мерзкая, но неизбежная штука, — взяло верх. Он тихо двинулся к объектам наблюдения. Не хотел, честно. Но если эти глупцы собрались совершить очередную ошибку, юный волшебник считал своим долгом знать об этом первым.

— Драко! — просипел раздражённый голос Пэнси позади. Мальчик рефлекторно обернулся и зашипел, показывая друзьям жест молчания.

На пригорке собралась вся группа Вышестоящих, удивлённо переглядываясь. Блейз почти готов был лопнуть от желания прокомментировать странное поведение друга. Можно было буквально почувствовать, как у него загорается задорный огонёк насмешки. Тео, напротив, выглядел измотанным, будто он уже видел это шоу тысячу раз и больше не испытывал ни малейшего удивления. Как обычно, впрочем.

Малфой махнул им рукой и повёл всех за собой, не потому что он героически вдохновлён миссией, а скорее чтобы никто не отвлекался на ерунду и не устроил катастрофу раньше времени.

— Что мы тут, собственно, делаем? — поинтересовался Грег, которому явно требовался подробный инструктаж.

Потому что, скажем прямо, непонятно ведь, зачем Драко, обычно изящно избегавший любой дурости, вдруг погнался за Золотым трио, а теперь ещё и подкрадывался к домишке лесничего, будто на секретной операции.

— Заткни пасть и смотри во все дырки, которые найдёшь в этой лачуге, — злостно отозвалась Паркинсон. Гойл послушно кивнул, как будто понял, что умные вопросы тут никто не любит.

Малфой с трудом сдержал закатывание глаз, когда, вопреки приказу, все пошли в одну сторону — за ним, как загнанные гусята за гусыней.

Они столпились под одним из окон, и в голове Драко мигом промелькнуло воспоминание — очень далёкое, почти как из другой жизни, когда он, Тео и Пэнси играли в авроров, выслеживающих преступную группировку эльфов в Мэноре. Тогда Нотт был почти так же заинтересован.

Заглянув в окно, Драко обнаружил его плотно зашторенным, но через маленькую щелочку смог разглядеть обстановку внутри. Он, конечно, не ожидал увидеть в крохотном доме сорокаметрового дракона, но рассчитывал на что-то внушительное.

Вместо этого увидел Гермиону, Рона и Гарри, заворожённо наблюдающих, как из огромного чёрного яйца на не менее огромном столе вылупляется нечто размером с его собственную голову. Оно уютно устроилось в руках лесничего, как избалованный котёнок. Только этот «котёнок» был чёрным, покрытым блестящей чешуёй и время от времени пускал дым из ноздрей, будто жаловался на недостаток зрительского внимания.

Обстановка внутри выглядела удивительно умиротворённой для такого зрелища: что-то вроде тихого воскресного утра, когда все ещё не проснулись и едва ли собираются шевелиться. Малфой едва успел насладиться моментом, или, по крайней мере, внимательно рассмотреть, что там происходит, — как сбоку послышалось шебуршание:

— Дай посмотреть! — протянул Блейз, словно тот самый дракон — его личная драгоценность.

— Ты наступил мне на ногу! — возмутилась Пэнси, явно не в настроении терпеть невнимательность.

— Ауч! Смотри, куда лезешь! — ощетинился Винс, толкнув Грега с видом человека, решительно уставшего от детского лепета.

— Что там? — прошептал Тео, явно не менее заинтригованный, чем остальные. Он стоял рядом, но всё равно будто чуть в стороне, привычно обхватив локоть ладонью — жест, от которого трудно избавиться, когда что-то давит изнутри.

Драко отошёл в сторону, чтобы все по очереди могли заглянуть в щёлочку, шепча: «Вау!», «ЧТО?!», «Мерлинова борода!» и «Какого чёрта?!» — набор абсолютно необходимых комментариев для подобного мероприятия.

Пока шум не достиг критической отметки, Драко решил глянуть ещё раз. Как назло, именно в этот момент взгляд Хагрида встретился с его, и полувеликан побледнел — даже казалось, будто немного сжался в размерах, что было чем-то из ряда вон выходящим.

— Бежим! — скомандовал он, и все дружно помчались вверх по склону, будто за ними гнался отдел Министерства.

Малфой только единожды оглянулся: на крыльце хижины стояли угрюмый Рон, растерянный Хагрид, расстроенный Гарри и насупившаяся Гермиона, которая, судя по всему, уже предсказывала подобный провал. Нет, ну у неё буквально на лице было написано: «Я же говорила» — и явно не в первый раз.

Он отсалютовал им с лёгкой насмешкой, выхватил сумку из рук Гойла и, хохоча, убежал с ребятами обратно к замку.

— ДРАКОН! — взорвался Винс, едва они перевели дыхание.

— ДРАКОН! — с не меньшим энтузиазмом подхватил Грег.

— Тише вы, — шикнул Малфой, хотя сам едва сдерживал улыбку.

— Ты видел что-то более впечатляющее? — Пэнси, задыхаясь не то от бега, не то от смеха, чуть ткнула его пальцем в грудь. — Я, конечно, не часто хвалю Гойла и Крэбба за сообразительность, но сейчас даже у меня слов нет!

— Поддерживаю, — лаконично вставил Тео, будто выдал приговор. — Но только потому, что спорить сейчас лень.

— У меня слова есть, — Блейз заговорил с видом, будто собирался огласить новый магический закон. — Это. Было. Крышесносно.

— Знаю, Забини, знаю, — протянул Малфой, оглядываясь в сторону хижины, будто мог снова увидеть ту сцену.

— Ты видел эти когти?! — ахнула Пэнси.

— А зубы, будто их точили! — подхватил Грег.

— И скорлупа… чернее ночи, — мечтательно выдал Тео.

Драко хмыкнул. Видел. И даже если бы захотел забыть, вряд ли смог бы.

— Это был, наверное, лучший день в моей жизни! — тараторил Блейз. — Ну, кроме последнего развода моей матери. Даже Хогвартс со всей своей величественностью не сравнится с тем чудом, что мы видели!

Малфой тоже не видел ничего более поразительного. Он бы с радостью стоял к этому существу так же близко, как Золотое трио, чтобы рассмотреть каждую деталь. Но с другой стороны… Дракон! Маленький, да, но всё равно дракон. В деревянной хижине, в Хогвартсе, полном детей. И, к слову, запрещённый законом.

— Согласен, — протянул он, продолжая путь к замку.

— Но? — прищурилась подруга.

— Но ни слова об увиденном, пока я не решу, что с этим делать, — отрезал Драко.

Паркинсон остановилась так резко, что чуть не сбила Винса. Её глаза округлились, будто он только что заявил, что собирается бросить квиддич ради вязания.

— Ты в своём уме?!

— Да, Пэнси. И, похоже, только я понимаю, насколько это правильный вариант. Во-первых, нужно переварить. Во-вторых, Северус сказал не лезть к трио.

— Но речь не о трио, а о… — начала было она.

— Вот именно, — перебил Драко. — В-третьих, это незаконно. А значит, мы или свидетели преступления, или соучастники. Либо у нас в руках очень весомый аргумент для давления.

— Давления на кого? — приподнял бровь Блейз. — На… это маленькое чудище? На Хагрида? Или всё-таки на Золотое трио?

— О ком ты заботишься, Драко? — лениво спросил Тео, но в голосе что-то дрогнуло. — Только не говори, что о Поттере или магглорождённой, а то я решу, что тебе стоит проверить лоб на наличие жара.

Драко не знал ответа. Ему вспомнился разговор с другом в конце ноября, когда выяснилось реальное отношение старшего Нотта к Малфоям. С тех пор юноша часто ловил себя на том, что невольно проверяет, всё ли с Тео в порядке.

Слизеринец никогда не думал, что у него будет реальный инструмент, чтобы раз и навсегда вышвырнуть мальчика-который-выжил из Хогвартса. Раньше он только и мечтал об этом. Так почему сейчас не бежит к Дамблдору, МакГонагалл или хотя бы к Снейпу?

— Я забочусь о себе в первую очередь, — нахмурился он. — А значит, и о вас, дурни.

Шёл, будто всё ещё бежал. Плечи тянуло назад, словно там, в хижине, осталось что-то, что Драко так и не осмелился назвать. У золотоглазого существа с крохотными коготками. И, что раздражало до скрежета зубов, у троицы на крыльце. Почему он просто не сдал их? Почему всё внутри протестовало?

Малфой мог бы всё сделать, как обычно. Он знал, что мог. Но не стал. И не понимал: из страха или из чего-то совсем другого. Может, просто не хотел быть тем, кто всегда первым вытаскивает волшебную палочку из кобуры.

Глава 24. Драконий секрет, скрытый за улыбкой Малфоя

«Хогвартс: место, где дети учатся летать, падать и строить иллюзии превосходства.»

— Теодор Нотт, человек с реалистичными ожиданиями.

Полмесяца Драко с удовольствием наблюдал за Золотым трио, словно за тремя кроликами, которых кто-то случайно выпустил в волчью стаю. Они ходили нервные, дёрганые, как будто каждый шаг отдавался эхом по всему Хогвартсу, и это забавляло его куда сильнее любых шуток Пивза.

Две недели подряд они таскались к леснику в хижину (конечно, к дракону), а Малфой боролся с соблазном пойти следом. Удача и так уже однажды сыграла на их стороне, не выставив напоказ Вышестоящих прямо на месте преступления. Надеяться на повторное чудо было бы так же глупо, как ждать приличий от гриффиндорцев.

Четырнадцать дней обе стороны, каждая со своим «гениальным штабом», вынашивали коварные планы друг против друга. И всё же, надо признать, это были редкие часы относительной тишины: буря откладывалась, и Драко наслаждался этой зыбкой передышкой.

Его друзья, к слову, держались удивительно дисциплинированно: не заводили разговор о новорожденном драконе, пока он сам не бросал наживку. Вместо прямого названия придумали удобное кодовое слово — «огненный». Слово многозначное: и Хагрид подходит, и Поттер, и даже Филч в минуты вдохновения. Умно. Хотя Драко и доверял своим, мысль о том, что кто-то ненароком ляпнет лишнее, скребла в затылке, как нарастающая заноза.

Когда же удавалось найти пустой кабинет и устроить маленький тайный совет, всё превращалось в фарс с узнаваемыми ролями: Пэнси щурилась, словно уже вкушала на языке будущую сплетню, и без сожалений отшивала новых подружек, спеша за ним; Блейз закусывал губу и потирал ладони, будто собирался пересчитать каждое слово; Винс хихикал, точно услышал детский анекдот; Грег предавался воспоминаниям о сказках, где драконы скорее милые, чем опасные; а Тео… ну, Тео упрямо опускал глаза, фыркал и изображал полное равнодушие. Впрочем, Драко был уверен: именно Нотт больше всех сгорал от любопытства к драконам.

— Ну и какое великое предложение ты озвучишь в этот раз? — мрачно бросал Тео, скрестив руки на груди, и почти тут же выдавал робкую улыбку, словно спохватывался: они ведь не враги друг другу. — Только без тех, где ты герой, а остальные — подставные фигуры.

— Тео, остынь, — каждый раз тянул Блейз, лениво закидывая руки за голову. — Пусть человек почувствует себя следующим Мерлином, пока мы все не утонули в его блистательном плане.

Вся эта игра напоминала шахматы, где очередь наконец дошла до хода Малфоя. Только фигуры были живыми, упрямыми и совершенно не хотели двигаться так, как он задумал. Один ход мог бы обрушить весь лагерь противников, другой — выставить его посмешищем.

В глубине души Драко чувствовал, что это шанс отыграться за целый год обид: за нелепое обожание Поттера, за изуродованное правило мётел в пользу «избранного», за мучительные сны, которые наслала эта чересчур умная Грейнджер, за драку с Роном, после которой он вдруг научился жалеть Невилла и уже не мог не видеть в нём зеркало Тео, а это было хуже наказания в подземельях. За каждую колкость, за каждый украденный миг спокойствия.

И поэтому он медлил, не жалея времени. Не боялся, конечно, а просто любой уважающий себя Малфой тщательно просчитывает стратегию. По крайней мере, именно так он объяснял свою паузу и друзьям, и самому себе.

Вопрос был только один: кто сидит за другой стороной шахматной доски? Дракон? Хагрид? Поттер с его двумя спутниками? Или, что хуже всего, сам Драко Малфой?

Вновь и вновь перебирал в голове варианты. Северус? Нет, идти к нему означало получить нагоняй только за то, что не пришёл раньше. Закричать на всю школу? Бесполезно — хаос поглотил бы всё, и никто не узнал бы, что именно Малфой разоблачил Поттера. Украсть дракона? Смешно — рискнуть собой, друзьями и школьной репутацией ради тупоумного чудища.

Он не желал дракона — существо милое, но опасное; ему совсем не место в школе. И не завидовал трио, которые, несмотря на подозрительные взгляды в сторону Слизерина, выглядели довольно сплочёнными и были явно больше увлечены тем, чтобы их не подожгли, чем тем, чтобы их не раскрыли. И уж точно Драко не собирался делать из этой тайны вопрос доверия. Тайны — это валюта, и хранить её ради Поттера? Даже звучало оскорбительно.

Да, Малфой прекрасно знал, как правильно. Но знал также: в первом серьёзном ходе нельзя промахнуться, иначе партия закончится быстрее, чем успеешь щёлкнуть пальцами. И он всё выжидал и наблюдал. Тянул время, словно за шахматной доской, где каменные фигурки уже сами нервно постукивают копытцами по клеткам и шепчутся: «Ну, решайся же».

Поттер выглядел уставшим, точно его мучил какой-то выбор мирового масштаба. Хотя Драко подозревал, что это просто хроническая магглокровная тупость и недосып. У Уизли всё было проще: он краснел всякий раз, как попадался на глаза, словно жаба, которую кто-то сварил наполовину.

И вот, что странно, Грейнджер была взвинчена как никогда. Казалось, она даже больше нервничала, чем Рон и Гарри вместе взятые. Губы вечно поджаты, гнездо на голове стало больше, точно там роились миллионы мыслей одновременно, создавая центрифугу; круги от недосыпа под глазами и вечные острые взгляды и замечания — даже учителям.

Как-то на перемене Драко стал свидетелем того, как Гермиона увлечённо спорила с профессором Флитвиком о теории чар. Она уверенно поправляла взрослого мага. Сумасшедшая!

— Профессор, но в трактате «История первых чар» сказано: ни одно заклинание бессмертия не создавалось без применения тёмных искусств!

Малфой закатил глаза, но с раздражением подметил, что она права.

— Да, но я говорил о возможности синтеза, мисс Грейнджер, — терпеливо объяснял Флитвик, — о том, как можно использовать стандартные чары и эксперименты с рунами, магическими артефактами и легендами.

— Но, профессор, мне казалось, легенды — всего лишь сказки. Вы так не считаете?

— Не все сказки — легенды, — улыбнулся чудаковатый эльф, поправляя очки. — И не все легенды — сказки. Иногда именно невозможное открывает путь к невероятному.

Мальчик не стал вслушиваться. Штормёны и сказок в его жизни и без того хватало. К тому же, дать себя поймать на подслушивании — это уже слишком для Малфоя. А Грейнджер наверняка обвинила бы его даже в том, что он случайно дышал рядом.

И ещё не понятно, что больше её выводило из себя: предстоящие экзамены и замедление в подготовке к ним из-за новообразовавшейся проблемы, внезапный «драконий секрет», рушащий все законы и правила, или же стычки со слизеринцами.

А слизеринцы не упускали возможность поглумиться над разъярённой всезнайкой.

— Кто-нибудь, напомните ей, что ум и волосы можно расчёсывать одновременно, — сладко протянула Пэнси, коварно переглядываясь с Дафной.

Малфой ухмыльнулся. Сначала глаза скользнули по волосам Грейнджер, а потом, почти невольно, взгляд зацепился за свиток перед ней. Гриффиндорка и с пером управлялась не лучше, чем с расчёской: почерк действительно корявый, перо рвало пергамент, оставляло кляксы, строчки плясали, будто она только начинала овладевать письмом.

— Их там, в маггловской школе, не учат писать? — лениво бросил он, кривя губу. Громче, чем следовало, если Драко хотел остаться незамеченным. Он не хотел.

Гермиона, конечно же, услышала, резко выпрямилась, перехватила перо крепче, но не обернулась.

— О, Драко, — протянул Блейз с ленивой усмешкой. — Только не говори, что ты не знал: магглы перья не используют.

Малфой вскинул бровь. Не знал. Но как, спрашивается, это знал Забини? Тот бросил взгляд на Грейнджер:

— У них нет такой тяги к прекрасному, как у нас. Они пишут карандашами и… этими, автоматическими ручками. Не спрашивай, как они называются, я всё равно не запоминал.

— Шариковые, — наконец обернулась Грейнджер, сверкая глазами. Конечно, оскорбление можно было бы проглотить. Но не поправить ошибку? Это выше её сил. — Автоматические ручки называются шариковыми. И, к слову, Забини, они куда сподручнее и удобнее перьев.

— Удобнее, — с сухой насмешкой повторил Тео, прокручивая палочку между пальцев. — Значит, ты просто из вредности мучаешься с пером? Или пытаешься доказать, что «вписалась»?

— Да, носишь карандаш за ухом, а не эту, свою шариковую, — подхватила Пэнси, чуть наклонившись в сторону гриффиндорки, словно давала оценку её образу для модного журнала. — Выглядит, кстати, отвратительно.

Паркинсон скользнула взглядом к Малфою, и он позволил уголку губ дрогнуть: обоюдное согласие было достигнуто без слов.

— Потому что я теперь часть волшебного мира, как бы вы, снобы, ни противились этому, — вспыхнула Грейнджер и отвернулась.

Слизеринцы лишь тихо усмехнулись друг другу и вернулись к своим занятиям.

Но Драко отметил: карандаш за ухом Штормёны не исчез. Более того, она, верно, из принципа и упёртости, убрала волосы, чтобы его было видно лучше. Как прямой маркер её магглорождённости, как знак чужака. Возможно, немой вызов всему Хогвартсу. И, как ни странно, символ того, что она не собиралась прятаться.

«Мир держится на лестницах. Главное — никогда не забывать, кто на ступеньке выше».

— Люциус Малфой, архитектор иерархий.

Это было забавно — насмехаться над неуверенными гриффиндорцами, когда на руках у тебя все тузы, и никто даже не подозревает, что их партии уже решены.

Но в четверг второй недели Драко заметил, что у Рона повреждена рука: опухшая, словно воздушный шарик, в два-три раза больше обычного, и явно не от перенасыщения сладкими пончиками за завтраком; с зелёным оттенком, как будто какой-то иллюзорный грибок поселился на коже. Перевязка была сделана коряво — видимо, сила рук друзей превышала их медицинские способности. Было несложно догадаться: рыжего цапнул дракон.

В этот момент все шутки и забавы испарились, словно дым от потухшего камина. Больше не оставалось времени на раздумья, на хитроумные планы или театральные паузы. Потому что вдруг стало ясно как день, что дракон — настоящий, не игрушка, он опасен. Даже если эти чудики верили в обратное, Драко обязан был вмешаться.

Хотя бы ради Пэнси, которая с особым интересом изучала рану Уизли, будто рассматривала редкий минерал, а не страдание однокурсника. Складывалось впечатление, что она восхищалась этой гримасой боли на лице Уизли при его упорном молчании — каменная тупость в чистом виде.

Поймав Паркинсон за локоть на перемене, Малфой предупредил:

— Не вздумай лезть в эту историю. Я всё сам решу.

Подруга нахмурилась, недовольно надула губы, как малютка, которую поймали за воровством конфет с праздничного стола, но послушно кивнула.

А вот Тео сжимал челюсти так, словно Драко прижал его к стенке. Вечно недовольный друг — роскошная головная боль, но выяснять причинно-следственные связи уже было некогда: Рон отсутствовал на следующем занятии, так как был отправлен в медкрыло. Или помер — в глазах Малфоя ситуация была почти равноценна.

Для начала слизеринец решил наведаться к больному, ослабшему и отделённому от стаи. Предлог придумался мгновенно:

— Мадам Помфри, я только хочу забрать одну из его книг, что он по случайности прихватил у меня.

Помфри, как он уже успел заметить, была добра и наивна, с пропорцией проницательности примерно один к десяти, поэтому пропустила без вопросов, лишь напомнив: «Не тревожь больного».

Младший из Уизли лежал на койке, почти лишившись сил, но с лицом, как будто сам Салазар снизошёл к нему с укором — нахмуренно и озабоченно. На секунду Драко даже ощутил лёгкую жалость: мальчик тяжело дышал, непривычно побледнел до оттенка просроченного пергамента и еле шевелил конечностями. Но это чувство длилось ровно до того момента, пока гриффиндорец не нашёл в себе силы заговорить:

— Чего тебе, Малфой? — выплюнул он, словно пытаясь выбросить боль вместе с речью.

— О, Уизли, — протянул Драко, оскалившись, — как недружелюбно. Всего лишь хотел поинтересоваться твоим состоянием.

Рон прикрыл глаза и слегка отвернул голову, то ли из-за действия лекарств, то ли от естественного отвращения к слизеринцу. Цивилизованного разговора не предвиделось. Значит, придётся действовать по-старинке: выводить на эмоции.

— А ещё поинтересоваться, — продолжил Драко голосом шипящего кота, — насколько же вы идиоты, раз продолжаете нянчиться с этим чудищем? Ты действительно допустишь, чтобы твоего обожаемого избранного и магглорождённую постигла та же участь на больничной койке, если не в похоронной процессии?

— Только не надо лживых, праведных речей под видом заботы! — вспыхнул Уизли, и в глазах его мелькнуло что-то, что заставило ком застрять в горле.

— Заботы? О ком? О вас, идиотах гриффиндорских? — фыркнул Малфой, подступая к тумбочке, где собеседник оставил книги. — Салазар, упаси! Ты правда настолько наивен или умело изображаешь дурачка?

Он схватил одну из книг, скривился от её потрёпанного вида и заменил на более подходящую под легенду. Рон оскалился и дёрнулся, чтобы ударить, но тут же застонал в унисон с накатившей болью. Драко сжал губы в попытках сдержать лицо.

— Оставь мои вещи, — прокряхтел мальчик. — И признай уже, что завидуешь Гарри. — Он тут же усмехнулся, будто мысль перебила боль. — Ты не любимец публики, Малфой. Пора смириться. И Гермионе ты завидуешь, потому что она умнее. — Открыл глаза, нашёл взгляд Драко, ошарашенного дерзостью. — Но ко мне что прицепился? Вечно за отцом прячешься! Продолжаешь его политику? Это твой путь? Быть продолжателем скошенной дорожки Люциуса? Все помнят, на чьей стороне был твой папаша, Малфой!

Казалось, Рон тянул слова прямо из чужих уст — наверное, у братьев подслушал, да так и не понял, как ими пользоваться.

Нет, ну это уже слишком. Каким бы терпением ни обладал Драко, каким бы жалким и страдающим ни выглядел Рон, он не смел так отзываться о его семье!

Малфой подскочил к лежащему молниеносно. Заклинание даже не возникло в мыслях, а палочка уже оказалась у лица Уизли, словно решила взять инициативу на себя. Позорно теперь убирать её назад, потому пусть служит устрашающим сегментом:

— Уизли, пойми наконец, — процедил сквозь зубы Драко, голос шипел, как змея, — вы для высшего круга аристократов как помойная яма. В отличие от тебя и твоей жалкой семейки, Малфои стоят на горе и управляют всей этой мышиной вознёй. — Слова сами срывались с языка, острые и холодные, будто их заранее отточили за него. Драко даже не всегда понимал, откуда всплывали эти мысли. — Ты думаешь, что твоя семья хоть что-то значит для настоящих магов? Ты — грязь для нас, Уизли! Так что, если не хочешь сгореть в адском пламени гнева священных двадцати восьми, советую фильтровать слова о моей семье!

Вот теперь Малфой дышал тяжело через рот, выпуская чуть ли не облачка пара от закипевшего внутри негодования. А Рон, к общему бешенству ситуации и до ужаса неправильному восхищению, не дёрнулся. Он переводил взгляд с палочки у носа на слизеринца и обратно, но упорно молчал, только челюсти чуть крепче сжал и убрал глупую усмешку с лица.

— А сам-то? Священные двадцать восемь? К твоему сведению, мы, Уизли, тоже чистокровные волшебники, — наконец произнёс Рон спокойно, почти равнодушно. Словно шёпот ветра сквозь занавеску. Так, что даже палочку, угрожающе потрескивающую эмоциональным накалом, захотелось убрать. — Да что ты знаешь о моей семье не из уст своего почитаемого отца? Что ты знаешь о своём отце не из его собственных рассказов?

— Заткнись, Уизли! — взревел Малфой и вдруг ощутил, что его пальцы дрожат.

Что? Лицо прошибла нервная ухмылка. О чём говорил этот дурень? Драко, конечно же, знал своего родителя. Он понимал своё место в мире, выучил наизусть всю свою родословную. Превосходство — не просто слово, а естественный порядок вещей. Так было всегда. Так будет всегда. Так и должно быть.

Так о чём судачил этот больной? Может яд дракона уже проник в его мозг? Неужели он верил, что Драко к своим одиннадцати с половиной годам не знал об участии Малфоев в магической войне? Абсолютно точно знал — отец любил вспоминать то время. Он многое рассказывал… Люциус рассказывал… Лорд Малфой рассказывал…

В голове сразу роем всплыли обрывки фраз отца, который, как дирижёр, управляющий своей личной историей власти, повторял: «Я был в гуще событий», «Наш род всегда был в первых рядах», «Я видел слабости министров», «Мы всегда знали, на чьей стороне будущее», «Мы выше остальных», «Я знаю цену предательству».

И как мать регулярно напоминала: «Твоя задача — быть достойным, а не знать все грязные подробности», ловко выводя тему в сторону или вовсе вытаскивая мальчика из комнаты.

— Что ты несёшь? — голос сорвался на шёпот, глаза прищурены, палочка уже опущена.

— Так мне говорить или заткнуться? — нахмурился Рон, победно приподняв уголок губ.

Ну уж нет. Малфой не проиграет Уизли. Ни за что. Сейчас всё это неважно. Придётся поставить себе ещё одну задачу в список: подумать над… неоднозначными провокациями этого рыжего недоноска.

Драко глубоко вдохнул, выпрямил плечи. Снова натянул нейтрально-ехидное выражение лица. Лёгкий скрип каблуков по холодному полу, лёгкое покачивание книги. Малфой давал понять простую истину: «Я здесь, и всё под контролем».

— Хватит играть, Уизли. Что ты сказал мадам Помфри об укусе? — голос тихий, но каждый слог резал воздух. — В жизни не поверю, что она согласилась прикрывать вашу бандитскую шайку.

— А ты, выходит, прикрываешь?

Рон покосился на книгу, всё ещё сжатую в руках слизеринца, глаза бегали, как мыши в лабиринте. Драко отметил каждый едва заметный нервный тик: губа дёрнулась, пальцы сжались, дыхание сбилось. Надо будет сжечь эту книгу, чтобы жизнь мёдом не казалась.

— Отвечай, иначе я сам пойду уточню. Ещё и во всех подробностях. — Малфой улыбнулся, вплетая в это действие весь яд, словно способный парализовать.

Уизли долго хмурился, глаза метались по комнате, но наконец тихо произнёс:

— Я сказал, что это был укус Клыка.

— Кого? Клыка? — переспросил Драко, поднимая бровь и чуть усмехаясь.

— Пёс Хагрида, — цокнул рыжий, едва заметно стиснув челюсти.

— Весьма неожиданное прикрытие для чудовищного, ядовитого укуса. — Слизеринец бросил взгляд на столик с лекарствами: запах настоек и трав бил в нос, заставляя вздрагивать. — Неужто целительница поверила в это?

— Не твоё дело, — отмахнулся Рон, но пальцы на здоровой руке всё ещё сжимали простынь.

— Ладно, — выдохнул Малфой, добавляя тонкий лёд в собственный голос. — И что вы собираетесь делать с этим полыхающим, миленьким существом, опасным для жизни? Когда Хагрид избавится от него?

— Это. Не твоё. Дело, — скрипел челюстями Рон. В его глазах мелькнула искра раздражения, смешанная с беспомощностью.

— Не хочешь говорить, значит? Хорошо. Посмотрим, будет ли Дамблдор так же благосклонен к Поттеру, когда узнает о столь вольном нарушении закона магического мира! — зашипел Драко и, сунув книгу под мышку, развернулся на каблуках.

— Ты не смеешь, Малфой! Отдай книгу! Это не твоё дело! — услышал он в спину. Кровать под гриффиндорцем противно заскрипела, словно поддерживая звук испуга.

— Уже моё, — спокойно ответил Драко, останавливаясь на пороге, — потому что я, судя по всему, лучше всех понимаю, чем это может кончиться.

Пусть воспринимает, как хочет: как угрозу или как обещание. Он не позволит друзьям вляпаться в эту историю, пострадать физически или репутационно из-за того, что сам изначально поддался непонятному, неправильному потоку эмоций.

На выходе столкнулся с Невиллом, который снова прибежал жаловаться на синяк. Слизеринец помахал мадам Помфри книгой, и из неё, словно по злой прихоти, выпало письмо прямо к ногам Лонгботтома.

— Мистер Малфой, — спохватилась женщина, не глядя, забирая письмо у удивлённого гриффиндорца, — это, кажется, ваше, дорогой.

Драко скривился в лёгкой ехидной улыбке, беря сложенную бумагу. Любовные записки? Просьбы о деньгах? Нет. Чистая, холодная стратегия: в конверте была чёткая инструкция по поимке контрабанды дракона уже в эту субботу — письмо от некоего Чарли, вероятно, одного из братьев Рона.

Отлично. Он и сам хотел доказать себе, что способен управлять партией. Если всё пойдёт по плану, Малфой убьёт сразу несколько зайцев: избавится от дракона, обезопасит друзей, испортит репутацию всей семейки Уизли, заслужит похвалу от отца, выгонит Золотое трио из школы и напомнит всем, кто тут настоящие хозяева.

Пора брать всё в свои руки. Как всегда.

Глава 25. Идеально при должном исполнении

«Сначала будь убедителен для себя. Остальных убедит твоя уверенность».

— Люциус Малфой, мастер внутренней рекламы.

Драко едва удерживал улыбку. Всё складывалось слишком удачно, и вкус триумфа уже нежно обжигал язык — терпкий и сладкий, словно карамельная тянучка, застрявшая между зубов. Азарт — вещь опасная, особенно когда понимаешь, что шансы на успех почти стопроцентные.

Из Медкрыла Малфой вернулся на урок ЗОТИ чуть задумчивым, возможно, слегка сбитым с толку непредвиденными высказываниями Уизли, но настроение его было приподнятым. Он вошёл в класс широкими, почти королевскими шагами, сжимая в сумке книгу с письмом. С трудом удерживал себя от того, чтобы не промурлыкать какую-нибудь победную мелодию, глядя на шепчущихся, понурых и усталых Грейнджер и Поттера. Хотелось подмигнуть им, чтобы окончательно сбить с толку и без того растерянную аудиторию.

Но мальчик сдержался и прошёл к своим, поймав удивлённые взгляды друзей.

— Где ты был, о довольный лорд? — выдохнул полушёпотом Блейз. Драко хитро ухмыльнулся, оставив вопрос без ответа.

Пэнси перегнулась через парту.

— Ты знаешь, что с рыжей дворнягой?

— Пэнси… — улыбка моментально сошла с лица, остались лишь сощуренные глаза. — Я же говорил: не лезь в это.

— Ладно-ладно, — цокнула она, подняв руки, и вернулась к своим записям.

Когда Квиррелл вошёл, он поздоровался с классом, даже не поднимая глаз. В голове у профессора, должно быть, был кто-то, кто считал себя мудрее всех. Драко скривился, представив, сколько веса преподаватель каждый день наматывает на свою макушку.

Тео же помрачнел сильнее самого сурового гоблина в банке Гринготтс. Он не сказал ни слова, ничего не спросил. Как и Драко. Нотт угрюмо черкал свои непостижимые каракули, бросая время от времени косые озирания на друга. Малфой уже предвкушал, что в следующем шедевре Теодора будет изображён он сам. Возможно, с тонким слоем иронии, едва заметной для неподготовленного глаза. И почти обрадовался, когда после долгих и заикающихся объяснений Квиррелла Нотт нашёл, на ком спустить своё недовольство, и самодовольно ухмыльнулся в сторону Гарри:

— Не волнуйтесь, профессор, у вас есть хотя бы один преданный обожатель. Причём самый известный! Возможно, он даже посоперничал бы с вами в укрощении диких существ.

Класс захихикал: фраза была двоякой и, для непосвящённых, косо поддевала семейку Уизли и прочих «чудиков», которых Святой Поттер собирал вокруг себя. И всё же она шла вразрез с договорённостью среди Вышестоящих — не поднимать тему дракона.

Однокурсник даже не проследил за реакцией Избранного, который резко повернулся, или Грейнджер, которая крепко схватила друга за мантию, возвращая на место. Сразу после колкого выпада друг перевёл взгляд на Драко, словно ожидая… чего? Одобрения? Тео обычно в таких вещах не нуждался. И всё-таки Малфой ухмыльнулся. Потому что так было правильно, потому что никто не должен догадаться, что слизеринец среди этих самых «посвящённых». Однако Нотт продолжал смотреть на него, и с каждой секундой ухмылка на его лице становилась всё более ядовитой. И теперь уже не в сторону Гарри.

— С-с-спа-с-сибо, мис-стер Нотт-т, давайте м-мы вернёмся к-к теме… — заикался Квиррелл, робко сжимая книгу.

Но Тео было откровенно плевать на бормотания учителя.

— Что, Малфой, больше не в настроении? Или боишься обидеть своего любимчика? — оскалился он, словно бросая вызов. Мол, не потерял ли Драко позиции и ориентиры.

Что это? С чего вдруг такая враждебность? Что Малфой успел сделать? Он же, чёрт возьми, только и делал, что вытягивал их всех из неприятностей! А этот… словно ищет, куда вонзить нож.

— Отдаю сейчас тебе это право, — Драко сощурился, будто великодушный судья, вручавший подсудимому верёвку для собственной петли. Нотт удивлённо дёрнул губами, собираясь, видимо, выдать новую издёвку.

— Мальчики, — предупреждающе прошипела Пэнси с холодной вежливостью, опасно похожей на ядовитую леденцовую глазурь. — Если не заткнётесь, я заберу себе право проверить, у кого череп толще.

Оба синхронно вернулись к своим конспектам, оставляя лёгкое, но острое напряжение в воздухе. И только царапанье пера о пергамент говорило, что жизнь в классе не остановилась. Но Малфой не забыл. И Тео не отпустил.

После лекции Нотт первым выскочил из класса, а Драко рванул следом. Позади раздавались спешные шаги остальных. Настигнув друга, Малфой резко втащил его в пустой коридор, вжимая в стену. Тот сопротивлялся вполсилы, махал руками лениво, верно, заранее знал, как поступит приятель.

— Что происходит?! — рявкнул Драко, отпуская ткань мантии.

Тео дышал тяжело и даже не пытался успокоиться. Посмотрел тёмными глазами, будто чужими.

— Что происходит? Серьёзно? Может, это ты нам всем ответишь, Малфой?! — взревел он, и Драко на миг отшатнулся: в голосе звучала не просто злость, а почти личная обида.

В каждом слове друга слышалась откровенная дерзость, и она резала самолюбие лучше кинжала. Но сильнее всего давило то, что Малфой не понимал причины, не знал, за что его держат врагом. Оттого и злился вдвое сильнее.

— Хэй, потише, ребята, — подоспевший Блейз с приклеенной улыбкой встал в полушаге между ними, не вмешиваясь, но ясно давая понять: не будет стоять в стороне, если дело пойдёт дальше разговора на повышенных тонах. — Ещё чуть-чуть, и Пивз тут устроит фанфарный марш.

Мальчики не удостоили Забини ответом.

— Я пытаюсь всё держать под контролем! А что ты делаешь?! — Драко с усилием ткнул приятеля пальцем в грудь, будто этого одного хватало для приговора Визенгамота. — У нас была договорённость по поводу огненного!

— Да плевать я хотел на твою договорённость! — взорвался Нотт. — Ты не договаривался со мной. Ты приказал! Будто, кроме тебя, тут никто думать не умеет!

Друг смотрел так, будто требовал боя. Он кричал слишком громко для коридора, и в этом крике было что-то нарочито вызывающее.

Малфой едва ровно стоял: внутри всё клокотало, но он не мог позволить себе отступить. Юноша словно копировал ярость Тео, отражал, не разбирая, что в ней чужое, а что своё.

Блейз снова вклинился театрально-саркастичным тоном:

— Ох, да это же прямо премьера нового спектакля: «Драко и Тео: коридорные страсти».

Но Драко заметил, как пальцы Забини сжались на краях мантии, как он чуть наклонил голову, оценивая каждый шаг друзей. И смех — это всё, что Блейз мог себе позволить, чтобы выпустить напряжение.

— Судя по всему, не умеет, — рыкнул Драко, опять игнорируя Забини, — если ты серьёзно считаешь, что я действую против вас! Идиот.

Нотт даже не попытался ответить — шагнул вперёд, будто намеренно стирая границу. Малфой не дрогнул: пальцы сами впились в мантию оппонента. Треск дорогой ткани ударил по ушам. Тео дёрнулся так, будто хотел ударить, но пальцы вцепились в край чужой одежды, сжимая ткань до скрипа. И лишь потом он толкнул Драко в плечо.

Блейз в ту же секунду прыгнул между ними, намереваясь помешать потасовке, но лишь задел плечо одного из них. Ничего серьёзного, по мнению Драко, не произошло бы, потому что они всё ещё были теми же мальчишками, которые катались по полу в борьбе за лучшего солдатика. Да только сейчас слизеринцы рванули друг друга почти одновременно — коротко, рывками. Спина Малфоя скользнула по холодному камню стены, удар отозвался в рёбрах, но он не отпустил хватки. Тео тоже держал цепко, и в его взгляде не было ни игры, ни дружбы, только злость, что прожигала, как кислота. На миг Драко даже ощутил, что вот-вот они рухнут вместе, сцепившись, как щенки, но без привычного финала в виде смеха.

— Мальчики! Тео! — тон Пэнси пронзил воздух где-то поодаль, как визгливое заклинание. — Чего вы стоите?! Ну же, кретины, разнимите их!

Грег, дёрнувшись с места, подскочил первым: его массивные руки сомкнулись на плечах Нотта и потащили назад, как мешок с пирогами. Винс протиснулся между ними, отцепляя руки Малфоя от помятой одежды. Забини, выдохшийся за пару секунд, крутил головой от одного к другому, словно не веря, что всё это всерьёз.

— Ну и тупицы же вы оба!

— Придурки, настоящие придурки! — верещала подруга, стуча каблучками по камню, словно колотила в набат. Тео и Драко уже были зажаты в тисках Крэбба и Гойла, но положение у обоих всё ещё было таким, будто, дай волю, и они снова ринутся друг на друга. — Почему так сложно просто поговорить?! Тео, что тебя так разозлило?

Нотт всё ещё дёргался в захвате Грега, пыхтел, будто разъярённый бычок, и наконец выдохнул зло, так, чтобы каждое слово звенело, как удар по стеклу:

— Да потому что этот гениальный игрок в доверие держит нас за идиотов! Думает, мы не в силах сохранить этот проклятый секрет дракона!

В груди кольнуло неприятное чувство, словно друг вонзил шпагу туда, где не было защиты. Слова были громкими, но звучали они слишком заготовлено, будто речь была отрепетирована. Малфой поджал губы: Нотт мог быть резким, упрямым, вздорным, но уж Теодор точно должен знать, что Драко не считает его идиотом. Так, в сердцах сказал…

— Тео! — взвилась Паркинсон, а потом, обречённо покачав головой, почти выдохнув раздражение, повернулась к Драко: — А с тобой что не так? Расскажи уже, что задумал, потому что видишь же, чем заканчиваются твои тайны!

— Я не обязан говорить, чтобы быть правым.

Малфой не хотел отвечать из чистого упрямства. Желал наказать молчанием, даже если изначально и думал поведать всем свой план. Но Пэнси смотрела так требовательно, а усмешка Нотта раздражала настолько, будто он действительно знал ответ заранее.

— Да брось, приятель, — простонал Блейз, закинув голову к потолку, словно взывая к небесам, чтобы те послали ему друзей посговорчивее.

— Ладно! — выдохнул Драко с той театральной усталостью, какую обычно копировал у отца. — Хотите знать мой план? Хотите знать, что будет с этим мелким чудищем? Пожалуйста! Безмозглый Уизли даже не догадался избавиться от улик. Поэтому у меня есть реальное доказательство, что вся их рыжая семейка замешана в этой грязной истории. Да отпусти ты уже меня! — Он резко выдернул руку из пальцев ошарашенного Винсента, разглаживая смятую мантию, и скользнул взглядом на Тео, зависшего в объятиях Грега. — И будет легко поймать их. В полночь. В эту субботу. Золотое трио передаст огненного на Астрономической башне.

Малфой почувствовал, как их взгляды тяжело легли на него. Не слова, а только этот давящий немой вопрос: «Ты правда это сказал?». На секунду показалось, что все они дружно забыли, как разговаривать. Ну, разве что глаза у Паркинсон стали больше, чем у совы на почте.

Первым заговорил Грегори, осторожно отпуская Нотта:

— Так это… контрабанда драконами, да?

— Гойл! — взвизгнула Пэнси, как треснувший котёл.

— Что? — обиделся тот. — Я думал, мы уже сняли запрет на это слово после Тео…

Нотт поморщился и, поправляя перекошенную мантию, уже спокойнее спросил:

— Ладно. Значит, идём к Северусу и наконец всё выкладываем? Или сначала перехватываем?

— Нет, — Драко резко отвёл взор, будто там, на стене, был куда более интересный узор, чем лица друзей. — Я иду один.

— Что?! — взорвалась подруга, будто её обдало кипятком. — Один? Ты издеваешься?!

— То и значит, Пэнс, — скривил губы Драко. — Не делай из себя настолько уж дурнушку, подобно твоим подружкам.

— Дружище, я всё ещё не понимаю, — тихо, но настойчиво вмешался Блейз. — Как ты собираешься поймать их троих, с драконом, один?

— Не троих. — Малфой с хищной неторопливостью поднял с пола ранее упавшую сумку. — Уизли в лазарете. Значит, либо Поттер один, либо с этой своей зубрилой. Эффект неожиданности будет на моей стороне. — Он посмотрел на Тео. Тот ссутулился, словно хотел вжаться в пол, и впервые за весь разговор смиренно молчал. — По крайней мере, связывающее заклинание и простое «Силенцио» мы уже практиковали.

Речь была уверенной, но в груди колотилось так, будто сердце само пыталось вырваться наружу. Драко не хотел, чтобы Вышестоящие участвовали в этом, но нуждался в их… поддержке, наверное.

— Но мы можем… — начал Винс, сложив руки на груди, словно уже превратился в стену, которую ничто не пробьёт.

— Не можете, — отрезал Малфой, холодно и резко. — Вы все не можете в этом участвовать.

Нотт молча прошёл мимо, намеренно задев его плечом. Толчок был слабым, но неприятным, словно пощёчина. Драко поморщился.

— Тео, куда ты? — тревожно окликнула Пэнси, но друг не ответил. Из-за угла лишь донёсся раздражённый голос:

— Свали с дороги, Лонгботтом!

— Пусть идёт. Остынет, — Драко устало провёл рукой по лицу и помассировал переносицу. Всё же он доверял Нотту и надеялся, что тому не взбредёт в голову пойти жаловаться Снейпу или кому-то ещё. Не до такой же степени всё плохо. — А вы слушайте: вы не можете в этом участвовать, потому что, если всё сорвётся, баллы снимут с каждого. Мы и так на втором месте в Кубке школы, а Снейп косится на нас, будто мы лично высиживаем дракона у себя под кроватью.

Спорить никто не стал: молчали, переглядывались, но не пререкались. Однако это молчание не спасло им баллы. К ужину выяснилось, что Теодор сцепился с каким-то рейвенкловцем, и Слизерин лишился пятнадцати очков.

Драко был уверен: и причина, и повод, и искра, и пылающий факел в той драке носили фамилию Нотт. Он долго возмущался, жаловался, корчил презрительные гримасы, но Тео больше не отвечал, будто между ними выросла стена. Друг просто смотрел на Малфоя — долго, слишком внимательно. И от этого взгляда стало хуже, чем от всех потерянных баллов: в нём не было ни злости, ни поддержки, только молчаливое, равнодушное «я всё понял».

Это оказалось хуже любых поражений: когда даже свои вдруг перестают играть по твоим правилам.

«Пунктуальность — не магия, а уважение ко времени других».

— Профессор Минерва МакГонагалл, хранитель хронологии и терпения.

Только глупец стал бы полагаться на удачу в деле, где на кону репутация. Драко Малфой не был глупцом. Он рассчитал всё до мелочей. Трижды за последние два дня юноша поднимался наверх астрономической башни, шаг за шагом вымеряя время подъёма, словно дуэлянт выявлял время нападения противника. С каждым разом он снова и снова ловил себя на том, что дыхание сводит в груди. От того, что ставка не позволяла сдаться. Достал с самого дна сундука дедовские часы с тяжёлым циферблатом и цепочкой, похожей на верёвку висельника. Дважды следил за Грейнджер. Конечно же, только потому, что засекал время её визитов к Хагриду. Один раз дошёл и до портрета Полной Дамы — не ради любезности, а чтобы отмерить шаги Поттера и прикинуть, каким маршрутом тот пойдёт к башне. И всё это время Драко оттачивал заклятие бесшумных шагов. Он слишком хорошо знал цену поражению, чтобы позволить себе легкомыслие.

И всё бы хорошо, если бы не привычка профессора видеть больше, чем хотелось бы ученикам.

— Чем ты занят, Драко? — голос, как игла, вонзился ему в затылок, поймав мальчика прямо во время наблюдения за Гермионой.

Снейп, как всегда, смотрел на него с прищуром, будто сквозь замочную скважину души.

— Блюду закон, крёстный, — лениво скривил губы мальчик. — Кто знает, что себе в голове надумают эти гриффиндорцы, да?

Но Северус, по своему обычаю, отнёсся к иронии с презрительным равнодушием. Развернулся, мантия взметнулась, словно тень сама оторвалась от стены.

— Меня больше волнует, что творится у тебя в голове. Но Нарцисса убьёт меня, если я туда полезу.

Драко проводил его кривой ухмылкой и сжал челюсти. Избавиться от внимательного, вездесущего наблюдателя стало ещё одной задачей в длинном списке. Впрочем, там уже числилось и другое: приставить Грэга к Тео почти как эскорта, чтобы тот снова не вляпался в неприятности и заодно окончательно не замкнулся в себе. Серьёзных подвижек в возвращении Нотта на орбиту Вышестоящих пока не наблюдалось, но, по крайней мере, новых проблем он не создавал. Уже победа.

«Ошибки делают только те, кто рискует. Малфои не рискуют — они управляют теми, кто ошибается».

— Люциус Малфой, эксперт по чужим падениям.

Вечер субботы подкрадывался слишком быстро. Пэнси и Блейз не оставляли попыток предложить свою помощь, и в конце концов Драко согласился, но на своих условиях:

— Если вы такие смелые, займитесь тем, что действительно имеет значение, — ухмыльнулся он. — Посмотрим, сможете ли вы запутать Снейпа.

План они разработали блестящий: безопасный для репутации, но броский настолько, чтобы отвлечь (или привлечь) самого Северуса. Забини, как выяснилось, знает о ядах и воспламеняющих смесях куда больше, чем приличествует одиннадцатилетнему мальчику. Его идея: небольшое представление — фейерверк, искры, крики и аплодисменты лично от него. Блейз должен был сперва развлечь общую гостиную глупыми анекдотами, завлекая каждого, затем демонстративно углубиться в книгу в ожидании главного действия, а тем временем Пэнси подольёт в увлажняющее средство для волос Булстроуд приготовленную смесь. Забини готовил зелье для особой прощальной шутки, но тут случай сам располагал. Как только волосы Миллисенты начнут искриться, пушиться и поджигать всё вокруг, Блейз, как герой-спаситель, побежит за профессором. Дальше всё будет просто: ночь нравоучений и уборки под пристальным надзором Северуса обеспечена. По их расчётам, декан не станет лишний раз отнимать баллы у собственного факультета перед финишной прямой в погоне за Кубком школы, тем более что сама ситуация будет похожа на несчастный случай. Идеально при должном исполнении.

Чем ближе становился час выхода Малфоя, тем колче становились слова Паркинсон. Она сыпала их то в адрес девчонок, то в сторону Блейза, который тщетно пытался усмирить её, размахивая руками и перебивая шутками, будто пытался заглушить ураган.

— Думаю, тебе под силу выдать это за чистую случайность, — протянул Драко с едва заметным вызовом, наблюдая, как Пэнси морщит лоб. Улыбнулся в полсилы, будто подбадривая и испытывая одновременно. — Сделай свою задумку настолько реалистичной, насколько ты можешь казаться невинной.

— Я… я не знаю, Драко, — выдохнула подруга. Голос её дрожал, но глаза сверкали, как огоньки свечей. — Мы ведь даже не проверяли это снадобье. А вдруг Миллисента лысой останется? Хотя, конечно, ей это только на пользу… — её губы сжались в язвительную улыбку, но в нахмуренных бровях сидела настоящая тревога. — А если Снейп догадается? — И вдруг она бросила быстрый взгляд на Малфоя. — Может, мне намеренно стоит сделать всё так, чтобы он понял, кто устроил этот фокус? Посмотреть, как он оправдает крестника своей любимой Нарциссы?

Паркинсон хотела поддеть, но Драко видел, что боится она по-настоящему, и почему-то слабо улыбнулся, ощутив странный трепет в груди. Глупое чувство, от которого хотелось тут же прикрыться маской. Расслабив лицо, он выдавил тихим голосом:

— Всё ты знаешь, Пэнси, ты умница. — Сжав руку подруги в поддерживающем жесте, Малфой постарался придать голосу уверенности: — Северус не догадается. Просто будь естественной. И проследи, чтобы никто не вышел этой ночью из общежития. — Быстро прочистил горло, будто слова запершили странным послевкусием: непривычным и выбивающимся из роли. — Хотя, если ты всё же умудришься спалиться, не переживай. Я буду смеяться последним!

— Ты слышала, Паркинсон? — протянул Забини, развалившись в кресле и глядя в потолок. — Просто будь естественной. Представь, будто это обычный вечер, когда ты отравляешь воздух в нашей гостиной.

Девочка уже вскинулась защищаться, когда ленивым голосом, приподняв подбородок, её перебил Малфой:

— Осторожнее, она кусается. Не ровен час — и тебя уже не существует. — Друг наигранно опустил уголки губ, словно сдерживал свой комментарий или улыбку, и в капитуляционном жесте поднял ладони. Пэнси гордо хмыкнула, сложив руки на груди. — Но ты прав, — добавил Драко с наигранно задумчивым выражением, проверяя карманные часы. — Тогда ты, Блейз, остаёшься вместе с ней.

— О, дорогой, нет-нет-нет, — лениво отмахивался Блейз, будто пытался отогнать собственную судьбу. — Я на такое не подписывался. Провести неизвестно сколько времени с Паркинсон? Меня потом и в гобеленах не найдут.

Но Малфой уже направлялся к двери, бросая через плечо:

— Не подведите. Без вас я не справлюсь.

Это было почти правдой. Он, конечно же, при любом раскладе попытался бы проскользнуть к Астрономической башне, но с помощью друзей план выглядел более надёжным. А значит, им нужно было добавить мотивации.

[Заметка терапевта, 1998г.]

{Ты умеешь молчать. Почти так же хорошо, как хочешь, чтобы тебя услышали}

Всё выглядело просто: переждать первый патруль в старом заброшенном школьном туалете, пробраться к лестнице, ведущей на астрономическую башню, поймать Поттера с поличным и встречать утро победителем, поглощённым лаврами восхищения и благодарностей. Однако весь план мог сорваться из-за любого пустяка: скрипа двери, болтливого портрета или, не дай Салазар, привидения.

Был в Хогвартсе один такой туалет, на который Драко по счастливой случайности наткнулся за эти дни. Его по необъяснимым причинам никто не чинил — безупречное забытое всеми место. Однако вскоре причина объявилась: прозрачная, холодная и назойливая, как самый настойчивый вопрос на экзамене.

— О, ты хочешь сбежать? — протянула призрак, кружась в воздухе. Слизеринец отшатнулся, но не подал виду своему возмущению: шум был роскошью, которую нельзя себе позволить. — Как романтично! Наверное, со своей первой любовью? Я бы тоже хотела, но, видимо, навеки привязана к этому месту. Я — Миртл, а тебя как зовут?

— Драко Малфой, — после затянувшейся паузы произнёс он, наморщив нос и сжав зубы, понимая, что деваться уже некуда: не перестраивать же сейчас план на ходу из-за какого-то нелепого фантома. — Ты меня не выдашь?

— Дра-ко Мал-фой, — повторил силуэт, захихикав. — Я тебя не выдам. Если ты со мной поболтаешь.

Это был скрытый ультиматум. Он втянул губы и раз за разом пытался вдавить в себя привычную маску терпения. Туалетная стражница вела себя так, будто это был его личный экзамен по выдержке. Каждый её хихикающий вздох пронзал нервы, словно стрелы, и в мыслях Драко мелькало желание направить на привидение поток «Агуаменти» заклинание, материализующее воду в виде струи из конца палочки., даже если результат был бы столь же бесполезен, сколь и удовлетворителен. Миртл, казалось, не знала, что такое «личное пространство», и это было хуже любой пытки скукой.

Так юноша и скоротал оставшиеся до полуночи часы, наблюдая за необычной болтливостью призрака. Против своей воли он ловил себя на том, что некоторые её слова, хоть и сквозь надоедливое стрекотание, пробивают толстую стену его внимания. По всей видимости, полупрозрачная девочка одобряла непроницаемое обличье первокурсника, запертого в одном с ней помещении. Пожалуй, об этом позорном эпизоде он умолчит, когда будет пересказывать историю поимки Поттера.

И всё шло почти идеально: Драко успешно покинул заброшенный туалет и прошмыгнул в нужный коридор. Он уже ожидал гриффиндорцев, спрятавшись за чьими-то доспехами. Да только путь был пуст, а ноги заныли от долгого сидения в одной позе. Малфой осторожно выглянул и, наконец, полностью выпрямился, расправляя отёкшие конечности.

Глянул на карманные часы — без пятнадцати полночь. По лестнице подниматься ещё восемь минут, учитывая вес дракона и хилость избранного. Значит, золотой мальчик опаздывал. Неужели Грейнджер решила прихорошиться перед встречей со старшими? Или гриффиндорцы решили оставить дракона себе? Малфой едва сдерживал насмешку: «Они же не могут быть настолько толстолобыми, правда?» Но мысль о том, что дракон уже мог разорвать их на части, заставила его напрячься. Стоило ли сменить позицию?

От досады он пнул стену каблуком, размышляя о дальнейших действиях. И тут, как по зову судьбы, из стены выплыл тот, кого Драко никак не мог вписать в свои расчёты. Пивз — маленький вихрь бедствий, живой кошмар на миниатюрных ногах, мешавший не только жизни студентов, но и их секретам.

— Вот ты и пришёл… — пробормотал Драко, стараясь не выдать дрожь от раздражения. — Куда без тебя, о Великий Архитектор Хаоса? — Внутренне он уже рисовал в голове инструкцию, как отправить полтергейста обратно в стену, и внешне лишь рвано вздохнул, пряча дрожащие пальцы в карманы.

— О, Минерва будет в бешенстве! — захихикал Пивз, кружась, словно гордый художник, выставляющий напоказ своё «творчество» в виде анархии и нервных срывов.

Малфой смотрел на короля подлых шуток, ощущая, как голова вдруг стала тяжёлой, словно на неё поставили фамильную вазу. Двигаться было рискованно: один неверный шаг — и всё может разлететься вдребезги с оглушающим треском. В мозге пульсировал лишь один вопрос: «Что делать?». Но ответа не было. Пивз вился под потолком, напевая свою назойливую песенку, и каждая нота пронзала насквозь.

Нужно бежать! Сейчас же! Драко сорвался с места. Ноги будто свинцом утяжелились, но в то же время подталкивали к бегству, точно сам ад побуждал его к спасению. Ловушка, которую слизеринец подстроил для Поттера, с единственным путём входа и выхода, обратилась против него самого. Едва завернув за угол, он столкнулся с деканом Гриффиндора.

— Мистер Малфой! — голос её завибрировал, точно она прямо сейчас собиралась показать всё великолепие трансфигурации, обернувшись пумой, готовой к прыжку. — Что вы здесь делаете в столь поздний час?! Почему вы не в кровати?

— Я… я проверял… — он запнулся, словно крошечная дрожащая фигурка под давлением горы правил. И ощущение было, что сердце вовсе не справилось и отключилось. — То есть, я шёл… Профессор…

Оправдания выпали из головы, как вывалившийся из рук хрустальный бокал: грохот глухо отдавался в ушах, а в животе закрутилась спираль страха. Драко сделал попытку просто убежать, но МакГонагалл схватила его за ухо, как куклу за ниточку. Хотелось запротестовать: между прочим, ухо у него слишком ценное для наследника Малфоев, чтобы его вот так дёргали! Но боль прожгла слух и лоб одновременно остро.

— Вы будете наказаны! — её тон был как стальной хлыст. — И я снимаю двадцать баллов со Слизерина! Шататься ночью по школе — как ты смеешь…

Тогда Драко, сжимая челюсти, взвизгнул, словно рвущаяся струна:

— Вы не понимаете, профессор! Гарри Поттер придёт сюда, и у него дракон!

Сердце вновь забилось, да так, будто пыталось вырваться из груди на свободу, но не было времени ждать, пока собственное тело справится со страхом. Терять было уже нечего. План рухнул, как карточный домик под дуновением ветра, и последовать совету Нотта, раскрыв всё учителям, казалось меньшим злом.

— Какая чушь! Как ты смеешь так лгать! — тон её взмыл выше: скорее от обиды за Поттера, чем от недоверия ему. — Пойдём, я поговорю о тебе с профессором Снейпом, Малфой!

Ведьма тянула его за собой, причитая о невоспитанности и наглых обманах, которые терпеть не может. Прямо как закоренелая гриффиндорка. А Малфой старался скрыть дрожь в руках и подстроить свой шаг под её, чтобы не остаться без органа слуха. Но без труда представлял, как этого же уха его лишит декан собственного факультета.

Однако катастрофа обошлась малой кровью. МакГонагалл, после краткого и ёмкого: «Слизерин потерял двадцать баллов за ночные прогулки», быстро ретировалась, высказав всё своё недовольство одним лишь нахмуренным взглядом и выразительным цоканьем каблуков по кафелю, словно отмеряла минуты до смертного приговора.

А Драко принялся оправдываться сквозь тошноту в желудке. Он рассказал всё: про дракона, про письмо, про гениальный план века, снабжённый доказательством. Снейп, разумеется, слушал это с лицом человека, которому в громкоговоритель одновременно читают «Поэму о сельском хозяйстве» и бьют молотком по наковальне. Он задал несколько уточняющих вопросов, но участие Вышестоящих Драко удачно обошёл стороной. Конечно же, профессор отчитал студента, догадавшись, кто был точкой отсчёта суматохи в девичьем крыле.

— Малфой… если ты говоришь правду о драконе, то твоя ночная прогулка — меньшее из зол. Но в следующий раз приходи ко мне сразу, а не устраивай идиотскую самодеятельность. Мне стоило бы снять с тебя ещё пятьдесят баллов только за позор, который ты навлёк на Слизерин в глазах Минервы, — протянул крестный, потирая переносицу так, словно надеялся стереть вместе с головной болью и первокурсника. — Но думаю, письмо твоим родителям произведёт куда больший эффект. — Мальчик внутренне сжался, представляя, как отреагирует отец: сразу повесит портрет сына в коридоре позора. — А теперь прочь. — Снейп махнул рукой, будто отгонял домового эльфа, который не вовремя появился с подносом. Но стоило Драко ступить к двери, как голос, по обыкновению, догнал его в спину: — И держись в стороне от профессора Квиррелла.

— Этого мямлю… — вырвалось у мальчика почти автоматически. Однако, наткнувшись на тяжёлый, липкий взор крёстного, в котором таился целый арсенал зелий и проклятий, Малфой моментально пересобрал лицо в благовоспитанную гримасу. — Кхм. Профессора Квиррелла? Почему?

Северус задумчиво поджал губы, словно решая, какая ложь убедительнее прозвучит для ребёнка: успокаивающая или пугающая. Но, видимо, даже его мастерская многослойность дала сбой посреди ночи.

— Я всё сказал, — выдал наконец Снейп.

Драко, кивнув и недовольно сморщив подбородок, направился к выходу. Что ж, загадочность — тоже метод.

Отправившись в опочивальню, Драко так и не понял, поверил ли Северус хоть слову про дракона. В гостиной, уже клюющими носами, его дожидались Пэнси и Блейз. Он пообещал им завтра всё изложить с полным драматизмом. Ночь выдалась длинной, тянущейся, как лекция Бинса. И, разумеется, виноваты в этом были гриффиндорцы. А как иначе?

Но Малфой всё же взял своё. На утро Хогвартс гудел: львиный факультет дружно потерял 150 баллов. Драко, естественно, не преминул раздавать «интервью» в коридорах. С удовольствием описывал свою отважную вылазку, опуская некоторые детали, и всем поведал, как знаменитый Гарри Поттер увёл троих товарищей из постели прямиком в лапы декана. Концовка была особенно пикантной: Поттер — посмешище, Гриффиндор — на последнем месте, Слизерин снова впереди. Мир восстановил равновесие. По крайней мере, в глазах Малфоя.

И он смаковал этот момент, как гурман последний кусочек крем-брюле: медленно, с чувством собственной непогрешимости.

Школа дружно возненавидела Избранного. Даже Седрик Диггори — сама ходячая честность и сдержанная улыбка Хаффлпаффа — бросил в сторону гриффиндорского стола взгляд, полный презрения. Слизеринцы, напротив, аплодировали и орали: «Спасибо, Поттер, мы у тебя в долгу!» — так, будто им раздавали бесплатные мётлы. Невилл весь опух от слёз, Гермиона осела в себя и даже на уроках сидела непривычно тихо.

Драко испытывал разную смесь эмоций, видя их лица: от злобы до жалости. Но в итоге решил, что причина такого внутреннего сумбура в неудовлетворении, ведь дракона-то он так и не поймал.

Только Теодор упорно не вписывался в праздник жизни. Игнорировал Малфоя, как скучную статуэтку, и лишь раз бросил ему фразу:

— Отличный лидер. Я и не знал, что наша цель — угробить остатки баллов.

— Кто бы говорил, Нотт, — скривился Драко, не признавая, что избегал глаз друга. — Ты и сам устроил драку, стоившую нам целых пятнадцать кровью и потом заработанных баллов.

На этом разговор схлопнулся, как книга, которой надоел собственный текст. Тео ушёл в демонстративное молчание, а Драко списал всё на его привычную тоску по школьной арифметике очков. Сделал вид, что его это не задевало. Разумеется, задевало. Что-то давило на грудь — чужое, липкое, но стоашно личное. Будто Тео воздвиг барьер, и Малфой не решался даже попытаться перелезть. Он снова поймал себя на том, что не спрашивает, не выясняет. Просто отвечает на удар, потому что легче отразить, чем понять, зачем он был нанесён.

Вышестоящие чувствовали, что Нотт избегает открытых разговоров с Малфоем, но никто не лез. И слава Мерлину! Драко едва держал равновесие между ночными авантюрами и собственным самомнением. Стабилизировать ещё и чужое недовольство он явно не был готов. Даже если речь шла о лучшем друге.

— Не сейчас, — вмешался Блейз, прерывая их, и задорно ковырнул вилкой яичницу. — Я ещё не успел рассказать, что творилось в девчачьем общежитии!

— Ты вздумал рассказывать? — вскинулась Пэнси. — Мне кажется, что тебя там как раз-таки не было, выпендрёжник! — Забини закатил глаза, но махнул рукой, дозволяя подруге стать рассказчиком. — Я всё сделала, как договаривались, — важно начала она. — Но именно вчера Трейси Дэвис тоже решила опробовать тот лосьон. А он уже был смешан с зельем! Так что вместо одного потенциального очага пожара мы получили двух огнедышащих девиц в пижамах.

— Я чуть не свалился со стула, когда увидел этих пламенных фурий и тебя, Пэнси, мечущуюся между ними с видом… испуганной слонихи! — разразился хохотом Блейз, утирая слёзы. — Если бы я не знал Снейпа, я бы решил, что и он едва сдержал смех, когда застал эту картину.

Вереница событий оказалась на удивление занимательной. Сцена в голове у Драко выглядела столь нелепой, что он не удержался от усмешки. Перевёл глаза на преподавательский стол и силился представить Северуса с улыбкой. И тут же отмёл: нет, у крёстного в наборе были лишь саркастичные комментарии и абстрактные намёки. В точности как и прошедшей ночью.

Казалось, маленькая шалость первокурсников сказалась не только на деканах Гриффиндора и Слизерина, но и на других профессорах, словно каждого вытащили из сладкого сна патронусом с срочной новостью о ночных суматохах. Особенно понурый после беседы с Северусом был Хагрид. Драко не знал, что удалось выяснить крёстному, но подозревал, что лесничий всё отрицал сквозь заикания и слёзы. Квиррелл, к слову, тоже выглядел так, будто его отчитала МакГонагалл за ночные прогулки: бледный, тощий, трясущийся. Возможно, он получил выговор от Снейпа, который с каким-то особым вниманием следил за коллегой. «Держись от него подальше», — сказал крёстный. Драко обречённо вздохнул. С этим головастиком в тряпичной башне действительно что-то было не так. К счастью, это не его забота.

Экзамены надвигались, как грозовая туча, и мысль о том, что скоро можно будет покинуть Хогвартс, казалась почти сладкой. Он порядком устал от всех событий прошедшего учебного года. На мгновение Драко позволил себе расслабиться, почти поверив, что на этот раз школа даст передышку… Наивная надежда, конечно, достойная первокурсника.

Но пауза не длилась долго: вскоре Малфой и Нотт получили записки от декана. Кривые буквы складывались в сухой приговор: «Вестибюль. 11 вечера. Мистер Флитвик встретит для наказания».

Драко едва успел прочитать свою записку, как заметил, что у гриффиндорцев за столом тоже пошли перетасовки: Невилл сдувал слёзы, Гарри морщился, а Гермиона метнула на него взгляд, полный недоумения и лёгкого осуждения, но тут же опустила глаза, словно сама себя наказала. Отлично, школа разбрасывает неприятности щедро.

Ну всё, считай, праздник окончен.

Глава 26. Часть 1. Спасибо, Хогвартс. Психотерапию оплачивать будете вы

«Забывшись, думал я во сне, Что у бегущих лет Над той, кто всех дороже мне, Отныне власти нет.»

Уильям Вордсворт

***

Голова кружилась, словно кто-то ударил по затылку. Дышать было тяжело, точно камень внутри застрял. И осколок упал по глотке прямо в сердце, заставляя замереть в полусогнутой позе. Драко не мог понять, отчего же ему так плохо, что даже уши горели?

Он тряхнул головой, заморгал, возвращая себе дыхание и спокойствие. Руки стали непривычно большими, а босые ноги увязли в грязи. Осмотрелся, шагая, покачиваясь. Где это он очутился?

Вся округа освещалась столбами воды, заколдованными наподобие декоративных украшений на каком-нибудь приёме Нарциссы. Только эти столбы окружали неизвестное озеро, на берегу которого он и находился. А внутри каждого такого столба двигались картинки, похожие на колдоснимок, только они не повторяли сюжет по кругу. Сверчки проворно трещали где-то в кустах, а трава щекотала голые ступни.

Волшебник наконец выдавил что-то из себя, глотая ком в горле. К кому обращался? Разумеется, к Грейнджер.

Девушка сидела на корточках у кустов на опушке, осторожно перекладывая с руки на руку крошечного светлячка. Гермиона была одета в непривычно женственное платье тёмного оттенка фиолетового. Она снова была старше. Слабый ветер, доносившийся с той стороны, передавал слегка развеянный запах её вишнёвых духов.

Перевёл взгляд. Через картинку на столпе мог рассмотреть каждую веснушку, каждую кудрявую прядь Грейнджер. Губы её шевелились в шёпоте, почти как будто она разговаривала с самим воздухом. Малфой поражался, какая же странная магия, словно передаёт отображение в реальном времени. За спиной спутницы виднелись сотни звёзд ночного неба, а сбоку… Он прищурился и сделал шаг ближе. Сердце внутри гулко стукнулось о стенки рёбер и затихло. Сбоку от магглорождённой сгущалась тень с двумя красными хищными бликами.

Крик Малфоя пересёкся с резким вскриком Грейнджер и потонул в шелесте листвы. Вода в озере задёргалась рябью, словно сама природа пыталась предупредить их об опасности. Гермиона наотмашь бросила защитное заклятье, которое словно впитался в сущность монстра. Отступила, инстинктивно оглядываясь в поисках спасения, и встретилась взглядом с Драко. А после упала. Идиотка! Её ведь сожрут сейчас!

Да, Малфой ненавидел магглорождённую. Да, считал, что она не имеет права находиться в магическом обществе. Но Драко не желал ей смерти. По крайней мере, не на его же глазах!

Все запахи и звуки исчезли, словно его поместили в вакуум. А возможно, это всё было воздействием монстра? Может, мысли сами начали крутиться в голове быстрее, смешиваясь с растущим ужасом?

Казалось, он словно попал в мир замедленных действий, или время растянулось. Потому что бег в сторону Грейнджер чувствовался недостаточно быстрым, и эмоции на её лице запечатлелись слишком последовательно и явственно. В то же время тварь, обволакивающая своими щупальцами девичье тело, была до жути стремительной. А светлячок, покоившийся прежде на ладони Гермионы, улетал неимоверно устало.

Неуклюжая девчонка, не успев подняться, оказалась в объятиях тьмы. Девушка неотрывно глядела в алые глаза существа, а Драко наблюдал, как оно будто поглощает её целиком, накрывая собственным мраком. Какие-либо очертания монстра казались иллюзорными, кроме этих глаз и щупалец, растекающихся по земле и воздуху. Трава вокруг покрывалась слабым инеем и теряла цвет, словно сама ночь втянула ноги волшебника в свои тёмные покрывала.

Что это за чертовщина?!

Может, монстр избавляет мир от магглорождённых? Может, сам Малфой наслал какую-то проказу на Грейнджер? Может, этот ужас сейчас обернётся чьим-то чистокровным духом?

Но Драко ведь ничего не делал! Он не прикасался к Грейнджер! Не чувствовал неправильного тепла к ней! Он вообще почти не думал о Штормёне. Хотелось просто закричать и убежать. Но бросить однокурсницу вот так, чтобы на него потом повесили все обвинения Дамблдор, Поттер и, возможно, даже Снейп?

А где все взрослые? Где гриффиндорцы, любящие бросаться на самые несуразные подвиги? От чего не сработали какие-либо защитные чары? Они здесь есть вообще? Почему никто не спешит на помощь? На крик Малфоя? На её вопль? Он что ли сам должен кидаться на это… А что это вообще? Драко пытался найти любое объяснение, любые признаки знакомого чудища, но в голову не приходило ничего, кроме страшилок, рассказанных Ноттом или Крэббом. Время стремительно убывало, а Гермиона бледнела в объятиях монстра.

Салазар! Малфой понятия не имел, что нужно сделать. Абсолютно не был уверен, что сможет хоть как-то помочь. Но от вида терявшей жизненные признаки девочки его колени подкашивались, а воздух не хотел продвигаться в лёгкие.

Развернулся, скользя по илу и мокрой траве, выхватил волшебную палочку, чтобы поразить монстра. Однако поймал на прицел светлячка. Отчаянно дёрнул рукой, собираясь сбросить жучка, и тот приземлился прямо на лоб Грейнджер.

Монстр в ужасающем танце расползался по окрестности. Драко не успел даже осмыслить, что произошло, — только почувствовал, как что-то сдвинулось в воздухе, — и отточенным движением волшебного древка толкнул водяной столб между собой и чудовищем. Просто чтобы было хоть что-то. Хоть какая-то преграда.

Голова вдруг закружилась с новой силой, ноги налились тяжестью, а перед глазами всё поплыло. Силы внутренние, магические и физические покидали Малфоя быстрее, чем осознавались собственные действия, словно чудище и из него вытягивало всю жизненную энергию.

Он сжал челюсти, понимая, что эта полупрозрачная водяная стена не убережёт его. Что-то солёное и горячее вспыхнуло во рту — Драко и не понял сразу, что прикусил язык. И сделал то, что в любой другой момент счёл бы непростительной грубостью: сплюнул. Прямо рядом с тварью. Тёмное, почти чёрное пятно в ночи.

Монстр дрогнул. Словно услышал этот непристойный характерный звук. Один его алый глаз медленно блуждал по округе, словно дрейфуя по телу, второй — удерживал Грейнджер под контролем. Драко, повинуясь страху, с усилием мотнул волшебной палочкой, готовясь уже сражаться и за собственную жизнь. Но, видимо, неправильно произнесённое заклятие, разрезало не чудище, а столб перед ним напополам. Брызги от воды расплескались по траве.

Монстр заверещал, сотрясаясь и расползаясь в тенях деревьев, а грудь Драко пробил долгожданный вдох. Время вернулось к привычному ритму, словно вакуумный шар, задерживающий все движения, вдруг лопнул.

Волшебник ещё несколько секунд стоял, не понимая, чего оно испугалось. Ответ сам пришёл в голову Малфоя — знакомый и логичный: это всё кровь. Чистокровная кровь — не то, что у магглорождённой, которую тварь жевала без всякого труда.

Суматошным движением палочки он притянул Грейнджер к себе, чтобы вместе рухнуть в траву. Парень обхватил её лицо дрожащими ладонями, боясь увидеть кровь.

За спиной с шумом рухнули водяные столбы, и по озеру пошла рябь, напоминая о реальности. Как далеко ушло чудовище? Сколько у них есть времени? Ждать ли им спасителя?

Драко чувствовал, как собственный хрип резал горло, когда начал рассматривать магглорождённую. Девочка выглядела ужасающе. Её тело застыло, словно в Петрификусе. Глаза были в ужасе расширены, расфокусированы, смотрели сквозь него. Только кончики пальцев — чёрные, будто обмакнутые в чернила, — выдавали настоящие повреждения.

Нет. Нет-нет!

Он тряс её за плечи, водил руками по лицу, снова и снова хрипя что-то между проклятьем и мольбой. Гермиона не очнулась, не посмотрела, не пошевелилась. Драко судорожно пытался вспомнить хоть какие-то лечебные чары, но в голове звенела пустота. Трясущейся рукой начертил над ней руну дезинфекции, которую знал каждый чистокровный мальчишка, — Скоргуфи — и всё. Остальное было либо слишком сложным, либо требовало зелий, а их у него не было. Мерлин, где же Снейп, когда он так нужен?!

Попытался отмыть эти пятна: трансфигурировал камень в миску, зачерпнул воды, пожертвовал свой нагрудный платок. Не помогло. Пятна на её коже росли, расползаясь: уже на щеках, на шее, на плечах. Пальцы почти целиком утонули в чёрной гнили. Он вновь и вновь бормотал нечто неразборчивое, в панике хватаясь то за собственную голову, то беспомощно водя руками над телом девушки, не зная, куда деть пальцы и магию.

Что, ради Салазара, делать?!

В кустах снова послышался шорох. Ветер? Или тварь вернулась? В любом случае, надо валить отсюда!

Схватив палочку, он вызвал зеркало, чтобы посмотреть, не появились ли и у него подобные пятна. В отблеске серебра мелькнуло его собственное, искажённое паникой лицо. Драко выглядел старше. На полсекунды он застыл, не узнавая собственного отражения, но в темноте снова послышалось шебуршание.

Зеркало не стал убирать, — повесил в воздухе, не в силах разбираться с этим в данный момент. Он подхватил девушку на руки, обещая себе убить её лично, если она очнётся. Грейнджер была до ужаса холодна. И Малфой был уверен, что такими холодными могут быть призраки, а не живые люди. Волшебник сорвался на бег, лавируя между деревьями.

Не знал, куда направлялся, просто желал убраться подальше от этого места. Острые камни впивались в босые ступни, но Малфой не обращал на это должного внимания и лишь проклинал каждую ветку на дороге, каждый сантиметр кожи, прикасающийся к магглорождённой, каждую мысль о том, что не успеет, что она… Нет.

Всё тело было слухом и дыханием. Любая тень казалась засадой, любой треск ветки — дыханием чудовища.

Штормёна молчала. Молчала, когда они выбрались к какому-то поместью, когда трава сменилась каменной плиткой, молчала, когда горячие слёзы Драко падали на её лицо. Мокрое платье хлестало Малфоя по рукам, отрезвляя разум. Чернильные пятна с кожи Грейнджер расползались теперь и по глазам: белки затягивались тёмными вкраплениями, как бумага чернилами.

Нет-нет-нет!

Драко не желал быть причастным к чьей-либо смерти! Даже если это магглорождённая. Даже если одна из Золотого Трио. Даже если он её… ненавидит.

Хотел позвать на помощь. Больше всего Малфой нуждался в том, чтобы отдать кому-то эту ношу, эту ответственность, это разрывающее грудную клетку чувство абсолютной беспомощности. Кому угодно! Пусть даже этому самодовольному Поттеру! Пусть разъярённому Уизли, который только и знает, как кулаками махать! Пусть запуганным слугам или строгим взрослым! Кому угодно!

Кричал, почти падая и задыхаясь слезами. Гортань резонировала, как натянутая струна. И ни одного голоса в ответ. Только красивая мелодия вальса доносилась из ярких окон особняка. Он надрывался, из последних сил неся обездвиженное тело. И чувствовал, как расходились мурашки от ощущения чужой ледяной кожи или простой безысходности.

Эльф возник прямо перед ним, ахнул и исчез. В следующее мгновение из дома вылетел мужчина в элегантном, но довольно устаревшем костюме. Нет, Драко уже его знал. Это отец Гермионы. Наконец-то! Он спасёт! Он поможет! Он… Магглы ведь могли помочь?

Бокал с вином мужчины хрустнул о плитку, брызги залили наряды гостей, вызвав стройный ропот недовольства в толпе зевак.

Напряжение внутри Драко достигло пика и лопнуло: подбородок затрясся, руки заныли, ноги опять подкосились. Он звал маггла, едва удерживая тело Гермионы. Надеялся, что звал, потому что горло хрипело, но ни единого слова не прорывалось сквозь гул в ушах.

Мистер Грейнджер наконец бросился вперёд. Его сухие и властные руки скользнули по лицу дочери. Взгляд, которым тот одарил Малфоя, резанул по лицу, как проклятый клинок. Он выхватил дочку и, гаркнув что-то толпе, скрылся в особняке.

Драко не мог вдохнуть. Он рухнул на колени, отчаянно открывая рот в немом крике, рукавом вытер слёзы и сопли, оставив на ткани влажные разводы.

Нет… Это всё было напрасно? Он не смог? Она?..

Прижал руку к груди, силясь вытеснить, выскрести это липкое ощущение… вины?

Толпа не расходилась: одни столпились на крыльце, вторые прильнули к окнам, другие уже обступали его. Шёпот нарастал, словно прибой, но никто не покидал места.

Малфой ощущал на себе изучающие, обвиняющие взгляды. Он стоял на влажной от росы лужайке и пытался найти опору хоть в себе, хоть в других. Лица расплывались из-за пелены слёз, и ни одного знакомого или сострадающего. Да и с чего бы?

Смерть Гермионы Грейнджер теперь на его руках.

***

[Заметка терапевта, май 1998г.]

{Эмоции не подчиняются законам крови. Просто дыши}

Драко был уверен: апогей раздражения — это маггл с глазами пустыми, как у животного, мальчик, ошибочно возвышенный до Избранного, или та самая магглорождённая выскочка, вечно тянущая руку к звёздам, которых она не заслуживала. В худшем случае — Уизли, любой: рыжий, шумный и потому одинаково невыносимый. Но, как оказалось, жизнь приготовила для него новый эталон досады: скрюченный сквиб, бубнящий о пытках с жаром инквизитора, и друг, нахохлившийся в своём гробовом молчании, словно у него траур по здравому смыслу. Всё это вместе превосходило его терпение в несколько раз, как драконий огонь превосходит свечку.

Малфой явился к месту отработки, указанному в сухой записке Снейпа, минута в минуту. И теперь уже некоторое время упражнялся в нелепой игре в переглядки: Филч сверлил его жадным обожанием наказаний, Тео отвечал мрачным презрением к миру, а сам Драко вдруг ловил себя на мысли, что желает скорейшего появления гриффиндорцев.

Золотое трио явилось с позорным опозданием на три минуты и отвратительной заменой Уизли на Лонгботтома. Существенно ничего не поменялось, и всё же чувствовалось иначе. Завхоз, ворча как испорченная кофемолка, прошаркал в подсобку за лампой. Поттер подходил с подозрительным прищуром. Грейнджер вцепилась в его локоть, словно в последний учебник в библиотеке, и упорно глядела в пол.

Слизеринец позволил себе задержать на ней взгляд, выдыхая. Живая. Всё ещё первокурсница с балаганом вместо причёски и гриффиндорской формой, сидящей на ней как на вешалке. Просто сон. Но что с ней? Похожа на лунатика, шагающего в бреду. Салазар её разберёт! И откуда здесь взялся Невилл?

— А ты что здесь делаешь, ДлинноГлаз? — лениво усмехнулся Драко, вложив в улыбку яда больше, чем в зелье Снейпа. — Что натворил? Запустил в Флитвика летающей книгой? Или Квиррелл решил, что ты издеваешься над его заиканием?

Грейнджер, разумеется, вспыхнула, как котёл на огне, и наконец отцепилась от Гарри, метнувшись к Невиллу. Поттер, сжав кулаки так, что костяшки побелели, процедил:

— Молчал бы, Малфой.

— Мы все здесь по твоей вине, Малфой! — злостно выдохнула Гермиона.

Драко почти рассмеялся. Почти — потому что не хотел подарить им такого удовольствия.

— Что, Поттер, ты и этого наивного бедолагу втянул в свои крестовые походы? — приподнял он бровь. Грейнджер уже что-то торопливо щебетала Лонгботтому на ухо, сама краснея от досады. Поттер отвернулся, словно боялся собственных слов. А ДлинноГлаз смотрел на Малфоя с неподдельным удивлением, слишком честно, слишком прямо, словно у него в глазах не зрачки, а открытая дверь. — Знаешь, Лонгботтом, — протянул Малфой с нарочитой снисходительностью, — уж ты-то, такой правильный, должен был образумить своих друзей от… их фирменной дурости.

— Пф, — сбоку донёсся смешок Теодора. — Драко, ты правда не соображаешь? Как думаешь, откуда МакГонагалл узнала о твоей ночной авантюре?

— Там был Пивз. Он…

И тут пазл сложился в единую картину. Полтергейст появился всего на несколько секунд раньше профессора — он не мог сдать первокурсника. А вот во время ссоры Вышестоящих в коридоре, после ЗОТИ, когда ушёл Тео… Получается, тогда Нотт специально прикрикнул на Лонгботтома, чтобы предупредить Малфоя. Но Драко не обратил на это внимания, потому что был занят анализом плана и реакции друзей. Легкомысленно, как глупый маггл, списал это на нервные тики Тео — кричать на всех, кто попадается.

— Выходит, не такой уж ты внимательный лидер, Малфой. Упускаешь детали, — скривился Тео, засунув руки в карманы так глубоко, будто там у него был запас храбрости.

— Ах ты!.. мелкий!.. — Драко успел сделать два шага к Лонгботтому, который выглядел так, словно готов был рухнуть в обморок от одного слова. Но Поттер мгновенно встал стеной, Гермиона — живым щитом, а Нотт схватил за плечо. И вот уже вся эта тройка отважных рыцарей грудью защищала своего дрожащего пажика. — Да я тебя!..

— Хочешь ещё баллы потерять?! — взвился Тео.

— Ниже Поттера и Гриффиндора не упадём, можешь не переживать, — процедил Драко, вырвав руку из захвата.

— Прекратите, мистер Малфой, пока я не назначил для вас личное наказание! — просопел Филч, торжествующе подняв лампу, как древний артефакт. — Следуйте за мной.

Они продвигались в полной темноте, ориентируясь только на монотонное дребезжание голоса завхоза и его тусклое освещение. Теодор тащился позади, и Драко чувствовал, как ему на спине прожигают дыру. Друг смотрел так, будто ждал, когда он оступится. Поттер, разумеется, шёл рядом с Филчем — бесстрашный герой при свете коптилки, почти спаситель человечества. А Гермиона под руку с Лонгботтомом напоминала няньку, убаюкивающую телёнка перед бойней.

И чего этот трус вообще забыл в Гриффиндоре? Драко ведь не сделал ему ничего ужасного. И не сделал бы! Ну, потряс бы за мантию, ну, сказал бы парочку «ласковых» слов — и конец истории. Балбес!

— Это ты, Филч? — прогремел где-то впереди голос Хагрида, от которого листья на ветках, казалось, тоже вздрогнули. — Поторопитесь, я хотел уже начать.

О, только не это! Малфой, разумеется, не боялся этого лохматого гиганта, но перспектива провести ночь, копая грядки у лесничего и слушая его убогие песенки, казалась хуже, чем делить парту с Лонгботтомом. Самая позорная ночь в жизни Драко. Он скривился, словно в него запустили жалящим заклинанием. Точно в противовес, лицо Поттера осветилось такой идиотской улыбкой, что Малфой едва не оглох от внутреннего скрежета.

— Думаешь, что вы будете наслаждаться временем с этим болваном? — протянул Филч, тоже заметив радость гриффиндорца. — Тогда подумай снова, мальчишка. Вы пойдёте в Запретный лес. И я сильно удивлюсь, если вы вернётесь целыми.

— Запретный лес? — Драко остановился, поражённый наглостью школы и этого полулысого сквиба, который смеет так говорить с волшебниками! Снейп не мог отправить крестника в кровожадный лес, к которому сам директор запретил приближаться! Слова застряли в горле, и голос, дрогнув, предал его. — Мы не можем идти туда ночью. Там водятся всякие… оборотни, я слышал.

— Это твои проблемы, — пожал плечами Филч, почти подпрыгивая от счастья, будто ему подарили новый набор кандалов. — Надо было думать об оборотнях прежде, чем ты влип в неприятности, не правда ли?

Драко трясло. От страха? Возможно. От ярости? Безусловно. Он готов был плюнуть в морщинистое лицо этого наглеца, только бы доказать, что Малфоев так просто не ломают.

— Пора, — раздался голос Хагрида, теперь совсем рядом. Возле его ног тёрся лохматый пёс, похоже, тот самый Клык, а на плече висел арбалет — нелепое украшение к его звериной внешности. — Я уже полчаса жду. Всё в порядке, Гарри? Гермиона?

Малфой закатил глаза так высоко, что почти увидел собственный мозг. Ну конечно, у них всё в порядке! А остальные дети, очевидно, остались для полувеликана невидимыми в темноте. Удобно же: видеть только тех, кто тебе нравится.

— Тебе не следует быть с ними слишком дружелюбным, Хагрид, — прошипел Филч, и в каждом звуке слышалась злобная искра. Он обошёл взглядом стройную шеренгу учеников и премерзко усмехнулся, когда остановился на Грейнджер и Лонгботтоме. — В конце концов, они здесь, чтобы понести наказание.

Хагрид нахмурился, чуть наклонившись вперёд, и Драко внезапно трезво понял: это не какой-то добродушный бродяга — перед ним стоял полувеликан, который мог бы раздавить юношу вместе с его возмущением, не заметив.

— Вот почему ты опоздал, да? Читал им лекции, а?! — рыкнул лесничий, и его слова ударили по ночи, как уханье совы: неожиданно и отчётливо. — Тебе тут не место. Ты своё дело сделал, дальше я ими займусь.

— Я вернусь на рассвете, — оскалился Филч. — За тем, что от них останется.

Фонарь его отдалялся, нервно подрагивая в темноте. А Малфой стоял и пытался прикинуть, чего же всё-таки боялся больше: этого сверкающего зубами завхоза, огромного грозного лесничего или задокументированно опасного леса, который, похоже, живым шёпотом записывал приговоры?

— Я не пойду в этот лес, — выпалил он, поворачиваясь к Хагриду.

Потому что, правда, как можно добровольно нырнуть в брюхо ночи, где каждая тропинка — это обещание неприятностей? Неужели друг Святого Поттера рисковал здоровьем своим и студентов? Где в этом хоть капля инстинкта самосохранения?!

— Пойдёшь, если хочешь остаться в Хогвартсе, — отрезал полувеликан так бескомпромиссно, будто ставил печать. — Ты совершил ошибку, и теперь должен за неё заплатить.

Слова висели в воздухе, тягучие и липкие, как паутина. Это что, вся альтернатива, которую может предложить школа волшебства? Да ещё и для Малфоя?! Для чистокровного волшебника?!

— Это работа для прислуг, а не для студентов, — важничал он, подражая отцу: голос ровный, дедуктивный и наполовину приказ. — Я думал, мы будем писать эссе или заниматься чем-нибудь приличным. Если бы мой отец узнал…

Но Хагрид, этот недоумок размером с дом, перебил его с явной обидой в голосе на всю родословную Малфоев:

— Расскажи-ка ты, как принято в Хогвартсе, — прогремел он, сжимая арбалет. — «Написание эссе»?! Какая от этого польза? Делай что-нибудь полезное или убирайся. Если думаешь, что твой отец предпочёл бы твоё исключение, то проваливай обратно в замок и собирай вещи! Давай же, иди!

Великан махал рукой так свободно, будто в ней и не было оружия, направленного на ребёнка. Польза? Для него, этого громоздкого недоразумения природы, учёба выглядела бесполезной роскошью, как фарфоровая статуэтка в хижине.

Драко скрипнул зубами, сжал кулаки и застыл, высчитывая выигрышный ход в голове. Отец отмажет. Люциус найдёт способ надавить на Хагрида, на Дамблдора, на весь мир, если понадобится. Он отыщет вариант вышвырнуть их всех, чтобы оставить сына в победителях. Отец всегда так делал, и слизеринец верил в это так же непоколебимо, как верил в своё право на место у семейного стола. Но что будут шептать потом? Что Драко, наследник древнейшего рода, побоялся зайти в лес в компании с четырьмя однокурсниками, огромным охранным псом и полувеликаном? Гермиона с Поттером и Уизли будут умирать от хохота, дёргая друг друга за рукава. Мысль жгла, как монета, зажатая в кулаке слишком долго.

Гриффиндорцы во все глаза таращились на Малфоя. Тео шагнул ближе. Не сказал ни слова и не подал руку помощи, но бросился тенью рядом, напомнив о себе одним только взором. Если Драко отступит, то может потащить за собой и Нотта. А другу достанется не только от однокурсников, на которых ему в общем-то плевать, но и от Нотта-старшего. Малфой глубоко вдохнул, будто втягивая в себя силу, выпрямился, ощущая, как сердце колотится в груди барабаном, расслабил кулаки и яростно глянул на лесничего. Он что-нибудь придумает. Как-нибудь справится.

— Ладно, — наконец отмёл Хагрид, тоже сбрасывая эмоции. — Тогда слушайте внимательно. То, что нам предстоит сегодня, опасно, и я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Предупреждение тяжестью повисло между ними. Всей дружной гвардией, состоящей в основном из детей, они подошли к опушке леса. Ночь вдохнула глубже, и дикая тропинка, казалось, ждала их, раскрывая зубастую пасть жутких ветвей. Ветер, выходящий из тёмных дебрей, не пах ничем приятным: пустой и сырой, как дыхание склепа. Когда лесничий опустил свой фонарь ниже, первое, что бросилось в глаза Драко, — серебряные капли на земле. Тео с интересом шагнул вперёд, а Гермиона упрямо подняла подбородок, будто бросала вызов самой тьме.

— Смотрите, — прогудел полувеликан. — Видите то, что блестит на земле? Серебряные капли? Это кровь единорога. Там, в лесу, кто-то сильно ранил его. Уже второй случай за неделю. В прошлую среду я нашёл одного мёртвым. Мы попытаемся найти бедняжку. Может быть, нам удастся спасти его от страданий.

С каждым словом Хагрида дышать становилось всё труднее, а к горлу подступала желчь. Драко знал многое об единорогах, благодаря интересу Пэнси. В детстве она часто просила Нарциссу рассказать о них. И даже Люциус однажды снизошёл до легенды, где упомянул, что только самый страшный монстр способен поднять руку на столь чистое существо. Драко сглотнул, стараясь подавить рвотный спазм.

— А если то, что навредило единорогу, найдёт нас первым? — выдохнул он, пытаясь спрятать детские сказки в самый дальний угол памяти.

— Ничто живое в лесу не причинит вам вреда, пока вы со мной или с Клыком, — покачал головой Хагрид.

Со скептицизмом Малфой перевёл взгляд на пса. Сравнил размер, зубы, прикинул скорость и, мягко говоря, не впечатлился. Но это лучше неповоротливого лесничего, наверное. Встретился глазами с Тео: тот стоял рядом, прикусывая губу. Он тоже должен был помнить те рассказы из детства.

— И держитесь тропы, — продолжал инструктаж Хагрид. — Теперь мы разделимся на две группы и пойдём по следу в разных направлениях. Кровь повсюду, должно быть, он бродит ещё с прошлой ночи, по крайней мере.

Разделиться? Он совсем крышей поехал? Или Хагрида тоже дракон цапнул, только ближе к мозгам? Драко вытаращился на лесничего, и шок, похоже, был написан у него на лице. Но мужчина выглядел абсолютно серьёзным. О, Салазар, если у тебя есть хоть капля сострадания — дай знак, как им выжить в этом балагане!

— Мне нужен Клык, — быстро заявил Малфой.

— Ладно, — протянул полувеликан, лениво почесав бороду, — но предупреждаю: он трус.

Блеск. Угрюмый Теодор, трусливый огромный пёс и Драко с рвотными позывами. Команда мечты для смертельно опасной прогулки по Запретному лесу в поисках полудохлого мифа. Хоть в хроники школы вписывай.

— Мы пойдём с Гарри, Гермионой и Невиллом в одну сторону, а Драко, Теодор и Клык — в другую, — заключил лесничий.

— Хагрид, — впервые подала голос Гермиона, и, разумеется, нравоучительным тоном. Малфой чуть дрогнул от неожиданности и нахмурился собственной реакции. — Ты не можешь отправить их одних. Клык не сможет проследить за ними, помочь в случае чего.

— Беспокоишься, Грейнджер? — скривил губу Тео. — Хочешь пойти с нами?

Нет! Мерлина ради, нет! Драко смотрел на гриффиндорку и чувствовал, как подрагивали пальцы в кармане, будто там шевелилась змея. Грейнджер поймала его взгляд, и Малфой будто наяву увидел её образ, лежащий в грязи. Нет! Она не может! Это может повториться! Вынести подобный стресс снова? Нет, ни за что! Челюсти сжались до хруста. Если она пойдёт с ними, они непременно вляпаются во что-то жуткое. Штормёна должна остаться с Хагридом — этим самодовольным гарантом безопасности, который всерьёз считал поход в лес учебным мероприятием. Пусть это будет на его совести!

— Нет, — верно, прочитав его мысли, отрезала девочка. — Я всего лишь рационально соотношу наши силы. Хагрид явно способен защитить нас больше, чем Клык. Значит, чтобы уравнять перспективы, с вами должен пойти кто-то ещё.

Она посмотрела сперва на Невилла — тот с усердием изображал куст полыни, потом на Гарри, который глупо моргал так, будто Грейнджер только что заговорила на Парселтанге. Видимо, тоже не понимал причину такой заботы о слизеринцах.

— Ну, в таком случае, лучше уж Мальчик-который-выжил, чем мальчик-который-спотыкается-о-собственные-шнурки, — заметил Драко.

Тео резко дёрнулся, словно его стукнули под дых. Казалось, он был одновременно удивлён, оскорблён и уязвлён.

— Серьёзно, Малфой?

— А что, предпочтёшь Лонгботтома, который даже фонарь не сможет нести от тремора рук из-за страха на тебя, на меня и на каждую ветку? — поднял бровь Драко, не понимая такой реакции друга.

— Ты ведь сам боишься темноты не меньше него. Просто врёшь убедительнее, — хлёстко бросил Нотт.

У Малфоя будто отняли воздух. Во-первых, это наглая ложь: он не боялся, а стратегически избегал. Разница принципиальная! Во-вторых, это обвинение? Нотт что, решил выставить его трусом при гриффиндорцах? Те уже косились, морщились и переглядывались, словно это он тянет время, а не пытается спасти их жизни от идиотских решений полувеликана.

— Ладно, — проворчал Хагрид, хлопнув арбалетом о плечо так, что Невилл вздрогнул. — Гарри пойдёт с вами. Если кто-то найдёт единорога — выпускайте зелёные искры. Если попадёт в беду — красные. Ну-ка, потренируйтесь.

Все послушно, а Драко с очередным закатыванием глаз, вытащили волшебные палочки, чтобы послать две партии искр в небо. Возможно, кто-то не спящий сейчас в замке увидел внезапный салют и решил, что первокурсники отмечают праздник непослушания.

— Отлично. Будьте осторожны. Вперёд.

И на этом они разошлись, а все безопасные минуты их наказания закончились.

Глава 26. Часть 2. Спасибо, Хогвартс. Психотерапию оплачивать будете вы

[Заметка терапевта, февраль 2000г.]

{Ты слишком часто объяснял поведение других. Когда ты в последний раз объяснял своё?}

Тёмный лес шуршал листвой, попахивал сырым мхом и чем-то неприятным, металлическим, словно ржавчина пролилась на землю. Клык плёлся впереди, время от времени задирал морду и втягивал воздух так старательно, будто пытался вынюхать смысл этой прогулки. Стоило огню фонаря Хагрида раствориться в тенях, Драко не выдержал:

— Ну что, Поттер, доволен своей ночной экскурсией? — выплюнул он, едва удерживаясь, чтобы не прикусить язык от собственного энтузиазма. — Гляди, не сбей режим сна, а то, не дай Мерлин, проспишь тренировку по квиддичу. Мой отец ещё узнает об этом клоунадстве! В этом Хогвартсе работают сплошные недоумки.

Гарри только фыркнул, буркнув своё дежурное: «Заткнись, Малфой». Произносил он фразу с такой частотой, будто это было семейное заклинание против тёмных сил. Тео же подозрительно молчал, губы кривились, шаги отдавали деланной лёгкостью, словно он изображал равнодушие для зрителей, которых здесь, кроме комаров и комков страха, всё равно не было.

Да что с ним такое?! Сначала кидает обвинения, потом бросается с кулаками, а следом уходит в молчание — это что за Ноттовский цикл жизни?

Малфой скалился то в сторону Поттера, то Нотта, словно искал за что зацепиться когтями. Но оба хранили молчание, и только Клык подвывал в унисон его жалобам так старательно, что казалось, пёс репетировал роль второго голоса в их маленьком хоре отчаяния.

— Знаешь, Святой Поттер, — чопорно тянул Драко, вкладывая в каждое слово сардоническую вежливость, — теперь гриффиндорцам придётся призывать всю чёрную магию, чтобы отвоевать обратно сто пятьдесят баллов, любезно потерянных не без твоих усилий. Тебя уже успели поблагодарить за такой вдохновляющий марафон позора к концу семестра?

Гарри ускорил шаг, неся фонарь словно корону над своей миссией и выслеживая следы крови единорога. Слизеринцы плелись следом, и каждый шаг отдавался мрачной тенью на мшистую землю.

— Вечно лезет, куда не надо, — зашипел Нотт.

Да! Наконец-то друг включился. Поймал волну. Одумался.

— Ты только посмотри на него, — выплюнул Драко с лёгким, но колючим смехом, поравнявшись с Тео. — Думает, что если он «избранный», то может тащить нас чёрт знает куда.

— А ты думаешь, что твоя фамилия даёт тебе право командовать всеми, — Тео продолжал путь, даже не глядя на собеседника.

Холодное жало пронзило грудную клетку Драко. Он остановился, скрестив руки.

— По крайней мере, я умею думать.

Нотт сделал ещё пару шагов по инерции, тоже остановился, нахмурившись:

— Ага, прямо видно. — Он достал волшебную палочку и лёгким движением отправил ввысь огонёк Люмоса, который дрожал в воздухе, как нервное сердце. — Особенно, когда ты потерял двадцать баллов за безрассудную вылазку.

Оба застыли, взгляды столкнулись, как два меча, острых и холодных. Где-то вдали хрустнула ветка, но никто не обратил внимания. Гарри, обернувшись в нескольких метрах от них, с цоканьем закатил глаза:

— Поспорьте ещё, а я пока найду убийцу единорогов, — буркнул он и пошёл дальше с Клыком. — Кажется, даже с ним спокойнее, чем с вами, слизеринцы.

Малфой проводил глазами удаляющуюся спину Поттера с фонарём и псом, прикидывая, насколько хватит освещения у Люмоса приятеля. Тео усмехнулся, покачав головой:

— Боишься потерять свой образ в глазах Избранного?

Грудь защемило, словно от нелепости сказанного внутренности подскочили, сжавшись узким кольцом.

— Что? — прохрипел Драко. Друг смотрел в сторону, словно сквозь пространство. Малфой скрипнул зубами, делая глубокий вдох, и разжимая кулаки. — Не то время и место, чтобы разделяться. — Голос срывался, выдавая, что он сдерживал одновременно страх и ярость. — Закрой рот и следуй за мной.

— Хватит изображать лидера! — сорвался на крик Нотт, хватая его за руку. — Ты играешь в Люциуса, а факультет тонет!

— Лучше играть в отца, чем стоять в стороне и ныть, — процедил Драко, сбрасывая ладонь. Глаза сверлили Тео насквозь.

Приятель усмехнулся так гадко, словно скрипнула старая дверь, и толкнул Малфоя.

— Мой отец был прав: Малфои всегда играют на два фронта. Может, он ошибался во многом, но не в этом… — слова Тео резали воздух, как холодные лезвия. Драко бегал по лицу друга, не веря, что тот взаправду произнёс это, и ощущал каждую реплику, как удар по внутренностям. Он пятился назад, но Нотт двигался навстречу с такой спокойной злостью, будто сам лес поддерживал его. — Поздравляю, ещё чуть-чуть, и тебя можно будет номинировать на премию имени Лонгботтома за особый вклад в позор факультета! Верный последователь Малфоевской стратегии выживания!

— И это ты мне про отца говоришь?! — оскалился Малфой, скривившись в горькой усмешке. — Сколько времени прошло с тех пор, как твой последний синяк зажил? Месяц? Уже соскучился по родительским объятиям?

— Но и ты ведь никому не сказал!

Тео настиг его, оттолкнув с силой, и вновь шагнул следом. Драко выпрямился, изо всех сил сдерживая руки при себе. Он — аристократ. Он — старший, даже если Тео крупнее. Он — Малфой. И даже когда слова вонзаются в грудь, он не даст им править собой. Теодор — не враг ему. Правда?

— Всегда молчал! — прорычал Нотт, словно от этого крик становился бронёй. — Потому что невыгодно иметь слабого друга, верно?!

Реплика — толчок, обвинения — иглы, протыкающие тело насквозь.

— Хватит.

— Ты и о проделках Поттера умолчал, потому что слушать друга — слабость, да? — ещё один удар в плечо, точный и холодный.

— Прекрати, Нотт, — цедил Драко сквозь зубы, снова и снова отступая, словно по лесу скользят тени его собственных сомнений. Пытался поймать ладони друга, убрать, остановить.

— Ну и посмотри, где мы, а?! — зарычал Теодор, сотрясая руками воздух. — В Запретном лесу, ищем тёмную магию, что убила единорога! В итоге ты никого не спас: ни дракона, ни Пэнси, ни себя, ни меня! Никого!

Он ткнул Драко с таким отчаянием, что тот, споткнувшись о корни и запутавшись в ногах, всё-таки рухнул на землю. Под веками промелькнуло обездвиженное, запятнанное тело девочки с кудрями — призрачный кадр, застрявший между настоящим и кошмаром.

— Салазар… — Малфой мотнул головой, словно стараясь стряхнуть этот образ вместе с ощущением собственного остервенения. Пытался вдохнуть, поражённый действиями друга, картинками подсознания и задевшими словами.

Нотт стоял над ним, тяжело дыша, будто каждое слово вырвалось ценой физических усилий. Он смотрел сверху вниз, и в тёмных глазах вертелась смесь гнева и растерянности. Друг взмахнул руками:

— Ах да, я забыл: ты спас Поттера и его тупую подружку. Но разве ты помог кому-то ещё?

Одна, две, возможно, три секунды Драко, поднимаясь с земли, старался расслабиться, выдохнуть, осмыслить. Не получилось.

Он рванулся вперёд с рыком, будто от этого броска зависела жизнь. Свалил Тео и, усевшись сверху, сразу зарядил по челюсти. Костяшки загудели болью, но Малфой, тряхнув рукой, лишь сильнее вцепился в друга, приподнимая за грудки и крича:

— Я пытался! Ясно? Я пытался!

Долго Теодор не терпел на своём лице дыхание однокурсника: перекатился, наваливаясь на него, и тоже схватил за грудки, сотрясая о землю, словно порывался вытряхнуть скрытые тайны.

— Пытался что?! Понравиться гриффиндорцам?! Завоевать внимание и одобрение Поттера?! Это план Люциуса?!

Пытался стабилизировать поведение Тео, пытался защитить друзей от слухов, пытался отогнать раскол Вышестоящих, пытался дать Пэнси почувствовать семью, пытался подружиться с Поттером, пытался вытащить Грега и Винса из интеллектуальных ям, пытался не огорчить родителей, пытался избавиться от снов… Пытался даже спасти Грейнджер-из-снов. Он так много всего пытался!

Драко ногой столкнул Тео с себя, и тот повалился на землю лицом. Малфой пополз по зелёному мху следом, хватая друга за ногу, хрипя от напряжения:

— Да насрать мне на Поттера! Что ты к нему прицепился?! — Но Нотт не отступал: пнул Малфоя в скулу, усаживаясь в более подготовленную к нападению позу. — Отлично! Нападаешь ещё и на близких? Антиох запудрил тебе мозги?

— Не трогай отца! — отчеканил Тео, оскалившись.

— Тогда и ты не лезь к моему! — зло выдохнул Драко, поднимаясь на четвереньки.

— Люциус — трус!

Тео не дал Драко и вздохнуть: запрыгнул ему на спину, как клещ, и они вновь покатились по мху, хватая друг дружку за мантии, волосы, лицо. Ветки хлестали по щекам, словно свистки судей, ветер свистел в кронах, точно зрители на трибуне, а лес втирался в их драку, делая ставку на тишину.

— Ты же знаешь, как я отношусь к семье, Драко! — кричал Тео, когда оказывался в выигрышной позе, когда слова вдруг становились оружием или когда просто удавалось говорить членораздельно. — Но мы с тобой не братья, не так ли?

Собственные фразы, сказанные когда-то в порыве обиды, зазвенели в сознании как осколки стекла. Рот наполнился слюной, словно язык ещё помнил вкус реплики — горький и странно металлический. Возможно, то была просто кровь.

Тут же прилетел резкий удар в бок. Задохнувшись от боли, Малфой сбросил с себя Нотта, поворачиваясь на другую сторону, чтобы ослабить давление на ушиб. Но Тео напоследок толкнул Драко в спину, и тот покатился по лесной подстилке прямо в сырую землю, которая, казалось, пыталась проглотить и злость, и гордость, и досаду. Проигрывать не хотелось, но и мысль о страданиях друга не приносила утешения. Лишь чуть тянуло под ложечкой от желания, чтобы противник хоть немного почувствовал ту боль, которая резала изнутри застрявшими в лёгких разочарованиями.

— О, прекрасно, — проворчал Драко, торопливо выплёвывая гадость изо рта, — теперь у меня грязь в зубах! Спасибо, Тео!

— Ты заслужил съесть целое ведро грязи! — прозвучал голос Тео, и слова ударили так же больно, как и кулак.

Они барахтались, как игрушки, бренчащие в сломанном заклятье танца. Драко потерял счёт времени, не представляя, где они, и придёт ли кто-то их искать.

В какой-то момент Малфой понял, что слабый свет Люмоса потух. Ночь проглотила их, оставив лишь шорохи и собственное дыхание. Где-то на задворках сознания пролетела мысль, что они могут упасть в какой-нибудь ядовитый плющ или обычный куст крапивы. Но она быстро покинула разум: было не до ботаники, когда Нотт в очередной раз зарядил ему локтем в грудь, пытаясь выкарабкаться.

Наконец Малфой оказался сверху, прижимая соперника к земле. Заломил руку, дёрнул за волосы на затылке:

— Стоп.

Оба жадно хватали кислород, будто сами стали загнанными зверями в этом лесу. Драко ослабил хватку и, когда Тео кивнул, отпустил, свалившись рядом.

«Ты не один, Драко. Даже когда кажется, что остался только страх».

— Нарцисса Малфой, женщина, которая не отпустила руку даже в аду.

Слизеринцы лежали в темноте на мягкой, но колкой подстилке из хвои, тяжело дыша, слыша только своё сердцебиение и ночное гудение. Но на самом деле, каждый слышал другое: собственные реплики, удары, то, что не отмотаешь назад.

— Как ты мог такое сказать об отце? — Драко сорвался на хрип, сам удивляясь, что голос дрожит. — Отец впустил тебя в дом, он… он практически воспитывал тебя!

— Он не воспитывал меня, — отрезал Нотт, сплёвывая. — Он смотрел сверху вниз. Будто я — чья-то прихоть. Милостыня.

— Но мама воспитывала! — вскинулся Малфой, принимая этот нож в сердце. — Она любила тебя! Любит.

Тео отвёл взгляд, стиснув зубы, очевидно, не найдя компромисса с совестью, чтобы спорить с этим.

— Она не моя мать, — сказал он тихо, так, будто слова застревали в горле и царапали изнутри.

Драко не мог препираться с фактами, но, как оказалось, они болезненно опустошали. В голове роились тысячи мыслей, главным страхом из которых было то, что Тео уже отказался от семейства Малфоев. Вероятно, прошло несколько минут, прежде чем он обрёл голос.

— Те слова… про братьев. Прости. Я… — сглотнул, осторожно потирая пылающую щёку, сел, украдкой взглянув на друга. Тот тоже поднялся, но упрямо смотрел в сторону, кулаки сжимались и разжимались, будто пальцы никак не могли отпустить злость. — Я так не считаю, Тео.

Молчание расползлось между ними, густое, как туман. Нотт наконец обернулся, вытер кровь с носа тыльной стороной ладони. Драко ждал кивка, насмешки, нахмуренных бровей, толчка в плечо или снова удара — хоть чего-нибудь. Но Тео оставался камнем: лицо непроницаемое, глаза — непрочитанные страницы.

— Я доверял тебе, Драко. Больше всех. Всегда, — наконец выдохнул он, с кривой усмешкой оглядев обоих, помятых и в грязи. — Даже сейчас.

Неуверенная, побеждённая улыбка растаяла так же быстро, как появилась, отдавая пространство пустоте. Казалось, весь лес замер, заглох, будто сама ночь решила дать им шанс договорить то, что вечно гнило под кожей.

Нет, хватит недомолвок. В следующий раз Нотт и вправду может придушить его.

— Тогда скажи, что происходит? — тихо спросил Малфой.

— Ты правда не понимаешь? — Тео нахмурился, встретив его взгляд.

Драко отрицательно мотнул головой, уже предчувствуя, что ответ его не порадует.

— Значит, всё-таки за двадцать баллов мы тут морды бьём? Честно, я бы отдал ещё тридцать, лишь бы не валяться в грязи, — попытался улыбнуться, но челюсть подозрительно болела, так что он поднёс руку, ощупывая и шипя.

Тишина зрела, как нарыв. Тео сжимал и разжимал губы, будто слова были осколками, которые ранили язык. Наконец он бросил:

— Ты предал меня. Я встал на твою сторону, а не на сторону отца! Я рискнул! Я выбрал тебя. А твой выбор пал на Поттера, а не на нас, твоих друзей.

Глаза Драко метались по лесу, привыкшие к темноте: уже вырисовывались очертания деревьев, ветви тянулись к студентам, словно подслушивали. Пахло чем-то еловым, и он надеялся, что здесь нет муравьёв. И тут же резкий порыв ветра ударил холодом, точно сам лес осудил его.

Признание Тео звенело в груди, будто туда забили струну: фальшивый звук — не горький и не мягкий, а как-то сразу оба. Потому что за злостью друга стояла не ненависть, а вера, обернувшаяся обвинением. Малфой снова всё сделал не так. И виноват оказался он: и в драке, и в обиде Теодора, и в той напряжённости, что тянулась между всеми Вышестоящими.

Первым порывом было защититься: хлестнуть колкостью, выдать яд, ткнуть в слабое место, припомнить провалы Тео и собственные обиды, перевесить вину обратно. Так легче. Так привычнее. Он уже набрал воздух в грудь… и замер. Что дальше? Очередной виток этой бессмысленной дуэли?

Нотт сорвался именно потому, что полез на рожон ради него, пошёл против отца, а потом подумал, что доверие ушло «в никуда», и теперь чувствовал себя преданным. Это была не злость, а раненая привязанность. И Малфой вдруг понял: в глазах друга он стал злодеем. И только ему теперь чинить то, что пошло трещинами.

Драко встал на ноги, отряхнул мантию, прежде чем ответить:

— Тео, я никогда не выбирал Поттера, — осторожно начал он. — Моя ставка всегда была на… нас. На всех Вышестоящих. Просто иногда мои цели совпадают с… — Малфой криво усмехнулся, поворачиваясь к другу, всё ещё сидящему на земле, — с великими гриффиндорскими идеалами.

Смешок Нотта вырвался неуверенным выдохом. Он мотнул головой, точно не верил оправданиям.

— И какая у тебя цель?

Драко замолчал. Вопрос ударил куда глубже, чем все кулаки. Это был тот парадокс, которым юный наследник не раз интересовался. Он спрашивал совета у родителей, у крёстного, даже у Блейза. И у всех были цели: репутация, сила или богатство. Всё казалось правильным, но ничего не отзывалось в груди.

За этот год Малфой оброс тайнами, интригами, правилами и схемами, как деревья в этом лесу мхом. И больше всего хотелось выбраться на поляну, где ярко и открыто, а не каждый шаг скрывает очередную ловушку. Узнать, откуда этот запах вишни, на что способны друзья, что скрывают родители и как существовать Драко в этом мире.

— Цель? — переспросил он, выдыхая. На губах мелькнула лёгкая, усталая улыбка. — Узнать всё. Всю правду. Потому что правда — как свет в этом лесу. Без него спотыкаешься, падаешь, разбиваешь колени… А иногда и всё остальное. — Юноша пожал плечами, опуская взгляд на сжатые пальцы. — Вот и вся моя великая стратегия: искать фонарь, чтобы не вляпаться в очередное дерево.

Тео помолчал. Лицо у него было странное, будто хотел возразить, но не знал, как.

— А если фонарь покажет что-нибудь страшное? — спросил он тихо, почти не глядя. — Что тогда?

Драко наклонил голову, не понимая, к чему тот клонит:

— Тогда будем знать.

— А если потом не получится забыть? — Тео пожал плечами, и в этом движении было больше растерянности, чем дерзости. — Может, иногда лучше не знать? — Он махнул рукой, точно отгоняя комара, и поспешно отвернулся.

Да. Определённо порой легче не знать. Но только до тех пор, пока вопросы не начнут пожирать тебя изнутри.

— Может, — закивал Драко. — Вот и узнаем, чья стратегия выживания долговечнее.

Он протянул руку, и Тео принял её, поднимаясь с коротким кивком. Вероятно, хотел что-то добавить, но слова застряли в горле, и Нотт только хмурился, издавая неразборчивые звуки, мялся, то окидывая взглядом Малфоя, то отводя глаза.

Ветер нарастал, шевеля их одежды, и Драко поёжился: от холода или от неловкости — он и сам не понял. После драки, их первой настоящей драки, оставалось странное ощущение, как будто они вывернули души наизнанку, а теперь не знали, куда девать эти торчащие нитки. Адреналин ушёл, обиды отзвучали, откровения повисли в воздухе, а дальше наступала тишина. Лишняя и тягучая.

Они стояли друг напротив друга, неуклюже перебирая пальцами одежду, волосы, палочки, словно искали хоть какое-то занятие, кроме того, чтобы смотреть в глаза. Драко проверял ушибы с видом величайшего стратегического манёвра, а Тео, прежде не вступавший в столкновения с друзьями, похоже, смущался ещё сильнее. Прекрасное новшество для их отношений.

— Ты…

Но довести разговор до логического завершения не получилось. Абсолютную, вязкую тишь леса разорвал лай. Глухой, рваный, с хрипотцой — тот самый звук, когда собака чувствует чужое. Не белку, не кролика — что-то большее.

Мальчики переглянулись, и у обоих читался один и тот же ужас: они ведь всё ещё в Запретном лесу. А значит, вокруг полно тварей, для которых они — даже не закуска, а бесплатное дополнение к меню. И не было какой-либо защиты или даже простого освещения.

— Может, он голосит от радости? — с отчаянной надеждой предположил Тео.

— Да, конечно, — Драко вскинул брови. — Радости от того, что сбежал из лачуги Хагрида.

Они одновременно подняли палочки, прорезая пространство дрожащим светом Люмоса, и бросились туда, где слышался лай. Примерно на полпути Драко, поймав внезапную мысль — а что, если пёс бежит не к ним, а наоборот, от кого-то? — резко зашипел:

— Тео! Тео! — но друг мчался вперёд с видом героя трагедии, совершенно не собираясь тормозить.

Когда они наконец увидели Клыка, тот с поджатыми ушами мчался прямо к ним. Малфой автоматически напрягся, хотя правильнее было бы выдохнуть: за псом не следовал ни монстр, ни чужак с проклятой аурой. Только этот лохматый охранник, дрожащий всем телом.

Нотт присел, хлопая зверя по шерсти, гладя так, будто хотел вытащить из него хоть крупицу спокойствия. Пёс тяжело дышал, поскуливал, и в каждом звуке слышалась недовольство, как будто он хотел пожаловаться сразу на весь мир.

Взгляд Драко скользил по сторонам в поисках движения, звука, хотя бы намёка на опасность. Лес обступал их одинаковыми чёрными стволами, будто специально стерев ориентиры. Ветки смыкались так плотно, что небо исчезло, как крышка над клеткой. С тропинки они сошли давно, и по плотности чащи было ясно: границы замка остались где-то далеко позади.

Потерялись. А рядом — никого.

— Где Поттер? — выдохнул Драко спустя несколько секунд тишины, когда вслед за Клыком никто так и не появился. Он возненавидел, что услышал панику в собственном шатком голосе. Тео напрягся, медленно поднялся с земли и подобрал палочку. — Клык, где Поттер?

Малфой почти рычал, но вместо желаемого ответа пёс жалобно поджал хвост и издал что-то нечеловеческое, больше похожее на стон. Холодный ветер прошёлся по их ногам, как чужие ледяные пальцы. Неудавшийся охранник резко сорвался с места и рванул в сторону чащи. Но, пробежав несколько метров, снова обернулся с лаем, явно подзывая их за собой.

— Тео! — Драко едва не сорвался на визг, когда друг метнулся следом. — Тео, стой! — Он сделал лишь пару шагов в направлении напарника. Нотт, к его облегчению, действительно остановился и обернулся. — Что ты?.. Куда… — слова застряли в горле. Неужели Тео совсем не понимал? Они первокурсники, с базовыми знаниями самозащиты от заики в тюрбане да гувернанток. Что они могут? Разве что устроить врагу приступ смеха. Малфой поджал губы, собираясь с мыслями. — Нам нужно найти Хагрида и остальных.

Друг мотнул головой в сторону, откуда донёсся ветер, туда же, откуда вернулся пёс. В его глазах была та самая тревога, которая делает живот холодным. Потом Тео снова уставился на Драко, нахмурившись.

— Ты боишься?

Драко вскинул подбородок, но упрямо стоял на месте.

— Там может быть что угодно. Зачем нам идти туда, откуда сбежал охранный пёс?

Лицо Тео вытянулось, будто он внезапно что-то осознал. Например, что собирался бежать на помощь Поттеру. Гарри Поттеру, которого они, вообще-то, ненавидели.

— Ты же хотел знать всё. Хотел знать правду, не так ли ты сказал? — грудь друга тяжело вздымалась, а Люмос на палочке дрожал, точно бы в такт сомнениям. У Малфоя по позвоночнику поползли мерзкие мурашки, словно лес сам приложил холодные руки к его спине. Он застыл, боясь шевелиться. — Так чего топчешься?! Как ты собираешься бороться за свою цель, если всё время намереваешься сбежать и спрятаться?

Нотт раздражённо выдохнул, не заметив никакой реакции со стороны собеседника. Переминался с ноги на ногу, не решаясь ни бежать, ни подчиняться голосу разума, то есть Малфою.

— Я не хочу, чтобы ответственность за смерть самого знаменитого однокурсника легла на меня, — сказал он наконец и шагнул к Клыку, который скулил и оборачивался.

Уже отвернувшись, Нотт всё же бросил взгляд через плечо. А Драко смотрел, не моргая. Сердце словно сжалось, а холодные мурашки обернулись обжигающим электрическим током. Это был тот самый парализующий страх из кошмара: на коленях, под изучающими взглядами, без права на защиту. В памяти мелькнули лица: расплывчатые, обвиняющие… и Гермионы среди них больше не было. Малфой сжал палочку так крепко, что костяшки побелели.

Друг хмыкнул не зло, а скорее с тем самым лукавым оттенком, который всегда бесил и одновременно обезоруживал:

— Это ведь лучше, чем сидеть в стороне и ныть… правда?

Он ушёл за псом. Шаг быстрый, уверенный, как будто именно там, где Гарри, вероятно, столкнулся с чем-то опасным, и был ответ. И с такой точностью процитировал самого Драко, что внутри что-то треснуло. Тео словно протянул ему зеркало: вот твои слова, Малфой, вот твоя игра.

И да, он был прав. Никто не принесёт знания на серебряном подносе, между тостом и утренним «Ежедневным пророком». Если Драко и правда хотел владеть ситуацией, правдой, силой — он не мог довольствоваться случайными обрывками, подслушанными репликами или чужими забытыми книгами. Тот, кто полагается на случай, всегда плетётся в хвосте. А знание — это рычаг, это оружие. Это то, что делает Малфоев Малфоями.

Губы сжались, искривляясь то под одной, то под другой мыслью и эмоцией. Драко терпеть не мог, когда его толкали на спешные решения. Но и остаться — значит признать, что Гарри исчез по их вине. Кроме того, где Хагрид — тоже неизвестно. А разделяться сейчас было глупо и опасно. И, в конце концов, как он мог отпустить Тео одного? Мама бы этого не простила. В лучшем случае слизеринцы найдут Поттера, запуганного каким-нибудь енотом, и здорово посмеются над ним. А в худшем… их найдёт лесничий.

Красные искры взвились из его палочки. Драко сорвался с места и бросился следом за другом, освещая себе путь трепещущим огоньком Люмоса.

Глава 26. Часть 3. Спасибо, Хогвартс. Психотерапию оплачивать будете вы

[Из личных записей: июль 1997г.]

«Я думал, сны — это способ забыть. Оказалось, они просто шепчут вперёд.»

Драко всегда бегал быстрее прочих. Тем не менее даже без этого догнать Тео оказалось проще простого: стоило ему услышать шаги позади, как он сбавил темп и даже выдавил ободряющую ухмылку, будто они шли не в самое сердце кошмара, а на прогулку после обеда. Но и Клык сбавил ход — лапы мягко скользили по мокрой земле, а из пасти вырвался низкий, угрожающий рык. Через пару шагов пёс улёгся, прижав уши и вперившись взглядом в темноту.

Шаги мальчиков глухо гремели по влажной местности. Звук был чужим, слишком тяжёлым, будто сама земля стонала. Малфой резко дёрнул Нотта за рукав и показал вниз: серебряные, ещё влажные следы крови змейкой уходили сквозь кусты. Тео вскинул на него нахмуренный взгляд, но молча кивнул. Между ними мелькнуло то самое молчаливое взаимопонимание, которое в последнее время куда-то ускользало. Слизеринцы разом погасили Люмос и, затаив дыхание, пробрались к пригорку, за деревьями которого скрывался ответ.

А ответ оказался хуже вопроса.

На чёрной лужайке лежал единорог. Белая грива спуталась и намокла, а вокруг расползлась вязкая лужа крови. Огромные глаза, ещё недавно полные света, опустели.

— Великолепно, — прохрипел Драко, чувствуя, как внутри всё коченеет. — Сказки умерли прямо у нас на глазах.

Они не успели. Малфой ощутил мандраж, прокатившийся по телу, застрявший спазмом в кистях, и с усилием напомнил себе, что это не сон. Что рядом Тео, и он не один. Но от этого легче не стало: красота, убитая так грязно и бесчеловечно, давила сильнее любой тьмы и оставалась тяжестью в затылке. Это было… неправильно. Слишком печально и так чертовски извращённо, что злило. Хотелось отвернуться, но глаза держались за каждую деталь, словно нарочно пытали мозг. Драко не впервые видел тёмную магию, но эта сцена из грустной легенды в чистом виде: она глушит, пугает, но цепляет. И от этого злость в груди становилась горячей, как ожог.

Поттера видно не было. Но тем не менее ощущение чужого присутствия впивалось в кожу, в кости. Драко знал, почти физически ощущал: надо уходить. Сейчас. Немедленно. Кошмар начинал оживать, даже без проклятого запаха вишни.

Нотт, выглядевший бледнее белого единорога, заворожённо глядел на одинокое тело. Он сделал шаг, собираясь выйти из укрытия, но Драко поймал его за локоть и, с расширенными от ужаса глазами, помотал головой, одними губами проговаривая: «Ты рехнулся?» Тео наклонился вперёд, и в его глазах мелькнул блеск — тревожное сочетание страха и любопытства, словно сама темнота тянула его ближе.

— Оно… красивое, — тихо выдохнул Нотт.

— Оно мёртвое, — зашипел Малфой, дёрнув его сильнее, чтобы вернуть в реальность.

Пытался утащить друга обратно в тень, намереваясь уйти как можно быстрее и как можно дальше. Но Тео стоял, точно вросший в землю. Взгляд обречённый, будто уже принял: тьма всегда рядом, и однажды она всё равно позовёт.

Драко кинул ещё один взор на мифическое существо, которое уже не защитит ни лес, ни их. Да так и застыл, невольно подражая приятелю.

Из кустов к трупу единорога выплыла тень. Огромная, вязкая, чёрная, словно сама ночь решила выйти на охоту. Очертания её ломались, изгибались, как будто их рисовал безумный художник дрожащей рукой.

Малфой не мог пошевелиться. Даже вдохнуть был не в силах: лёгкие словно обледенели.

Всё повторялось.

Тьма скользнула по телу единорога, щупальцами перебирая его, и затем полностью накрыла, жадно проглотив сияние белой гривы.

Всё повторялось.

Пальцы Драко до боли впились в локоть Нотта. Малфой не сразу осознал, что держит его так, будто удерживал себя самого на краю.

Всё повторялось. Только теперь рядом была не Грейнджер, а Тео — ближайший друг. И именно поэтому уходить надо было без промедлений, любой ценой. Драко не имел права допустить ту же развязку. Где Хагрид? Куда делся Клык? Почему этот идиот-Избранный всегда опаздывает, когда действительно нужен?!

Всё повторялось!

Во рту Драко осела странная тяжесть, будто кто-то сдавил челюсть, чтобы не дать отвести глаза. Голова наливалась ватой, пальцы на палочке подрагивали, словно он держал её не своей рукой, а чужой омертвевшей конечностью. Мир пошёл рябью — не от страха даже, а от мерзкого дежавю, которое вгрызалось в кожу холодными зубами.

Огонёк света, словно чья-то заблудшая душа, всё же привлёк внимание юношей. У Малфоя проскочила надежда, что этот свет разгонит тьму, как в сказке. Но уже спустя несколько мгновений сквозь переплетение ветвей пробился фонарь. В поле зрения возник Поттер: заплутавший, ошарашенный, застывший, как и слизеринцы, в изумлении. Мальчик почти опустошённо глядел на тень, точно из него выкачали всю гриффиндорскую львиную суть.

Он… он прогонит её? Если Поттеру удастся избавить их от этого монстра, Драко обещал себе, что перестанет доводить его по крайней мере до следующего семестра. Пусть только эта дрянь уберётся!

Тео дёрнулся. И это движение рвануло из оцепенения и самого Малфоя. Он быстро заморгал, прикидывая, смогут ли они тихо, не привлекая внимания, отступить, спрятавшись обратно в лес, раствориться в ветках и мхе. Всё тело было напряжено, будто уже на низком старте.

Но тварь встрепенулась, резко обернулась на Поттера, освещённого жёлтым пятном фонаря, и, бросив уже измученную жертву, двинулась к нему. В тот же миг Гарри скривился в болевом спазме, схватился за голову и рухнул на колени, словно кто-то вырывал из него позвоночник.

А Малфой остекленел. Верно, вакуумный шар вновь начал своё действие. Хотя, вероятнее, это были всего лишь проделки разума.

Если бы всё ограничивалось Тео, задача проста: схватить за шкирку, утащить прочь, и пусть хоть сам лес сгорит. Но Поттер… Его появление перевернуло всё. Внутри вспыхнула ярость, и первая, самая естественная мысль: «пусть сожрёт Избранного, мне всё равно — лишь бы Тео выжил». И тут же, будто по черепу стукнуло, вернулось недавнее сновидение: грязь, вишнёвый запах, Грейнджер, которую Драко не удержал. Её неживой взгляд и чужие осуждающие лица. Сердце болезненно сжалось: ещё один раз — и он окончательно ничтожество. Малфой судорожно втянул воздух, ощущая внезапную сухость на языке. Чёртова дилемма: вызволяя Поттера, укрепишь его геройскую корону; бросив — останешься с клеймом предателя. Но одно он понял точно: позволить сценарию повториться не может. Пальцы уже впились в палочку, готовую сорваться с места, а в голове вертелась почти молитва: «Ну же, Поттер, прояви свою исключительность!»

— Поттер! — выкрикнул Нотт, сам ужаснувшись такой глупости.

— Не высовывайся, — с паническим шёпотом Драко потянул друга за рукав и сам метнулся за дерево.

Чудовище скользнуло в их сторону, и у Малфоя, будучи вне его видимости, осталось ровно две секунды на принятие решения. Бежать — смешно, сражаться — самоубийство.

Он взмахнул палочкой и выпустил красные искры, но не вверх, а в сторону, в самую гущу леса, сбивая тварь с толку. Возможно, это станет сигналом и для Хагрида. Вспышка прожгла темноту и исчезла вдали, а Драко затаил дыхание: заметило оно или нет?

Поттер очень вовремя закряхтел — не как герой, а как мальчишка с раскалывающейся головой, снова обращая на себя внимание теневого монстра. Уже Нотт, сместившийся к другому дереву, швырнул в мрак ещё один веер искр, разрезав ночную тишину.

Драко поймал его взгляд, кивнул. Слаженность вернулась, пусть и в этой агонии. Им главное продержаться, пока Хагрид не соизволит вспомнить, что он лесничий, а не любитель чаепитий.

— Вставай, Поттер! — рявкнул Малфой, стараясь перекричать собственный страх. — Двигайся, придурок!

Где-то вдалеке взвыл Клык, добавив хаоса. Тео снова сменил позицию и запустил искры, словно они играли в странную дуэль с самим лесом. Малфой, поймав момент, рванул к другому дереву, ближе к Шрамоголовому, и проклинал каждую секунду этого порыва. Потому что не представлял, что делать следующим шагом? Тащить его на себе, что ли? Или объяснять, почему Избранный сдох, пока Драко и Тео играли в прятки в темноте? Что за бесполезная знаменитость?!

А что в это время будет с Тео? Что вообще они творят? Каким образом два слизеринца, искренне ненавидящие Поттера, вдруг оказались втянутыми в его проблемы? Точно не из желания геройствовать. Скорее, смерть единорога произвела на них такое впечатление — слишком уродливая картина, чтобы остаться безучастным.

У Драко не было гриффиндорской смелости, зато абсолютно точно был слизеринский ужас потерять контроль. Потому что если Святой Поттер останется без своей шрамоголовой целостности, обвинят в этом несомненно их. И плевать, кто на самом деле убил единорога.

[Из личных записей: апрель 1997г.]

«Милосердие — странная слабость. Оно не делает меня сильным. Но делает живым».

Но прежде чем тварь окончательно выбрала жертву, прежде чем слизеринцы успели добраться до Поттера, лес содрогнулся от топота. Гулкие удары копыт били по земле так, будто сама чаща решила встряхнуть непрошеных гостей. Из дебрей вырвалась огромная фигура — кентавр. Мощный, словно выточенный из ночи и лунного света, он возвысился над монстром, встав на задние ноги. Тварь вздрогнула, словно распалась очертаниями, и метнулась прочь. Лук в руках кентавра натянулся, сухожилия дрогнули, и стрела со свистом прорезала воздух. Но убийца единорога метался, скользил, и выстрел ушёл мимо. Тогда мужчина бросился следом.

Сердце Драко одиноко ухнуло в груди, а потом пульс начал подниматься к горлу. Он застыл, не смея оторвать взгляд от столкновения чудовищ. Восхищение и страх прошли по коже мурашками, словно его одновременно окунули и в огонь, и в воду.

Когда теневая сущность скрылось, кентавр остался. И это «остался» пугало не меньше. Малфой резко огляделся: вдруг тварь решила сменить жертву и наброситься на Нотта? Друг стоял неподалёку, среди стволов, такой же напряжённый. Глаза Тео следили за каждым движением кентавра — защитника или нового хищника?

Драко судорожно втягивал воздух. Вместе с мурашками по телу поднималось и другое: чужие слова, чужие образы. Тео тоже должен был помнить рассказы Нарциссы: кентавры — стражи леса, мудрые, как сами звёзды, и сильные, как буря. Но память тут же подбросила иную картину: Люциус в охотничьем кресле, бокал в руке, презрительный смешок при упоминании волшебства подобных разумных рас. И Антиох тогда был рядом. Разговоры велись о том, что кентавр — всего лишь удобная тварь: оседлать бы его, чтобы загонять гоблинов и травить великанов ради смеха. Мальчик поёжился. Сейчас перед ним стояло не «удобное животное» и не герой сказок. Перед ним было существо, рядом с которым даже тьма предпочла сбежать.

Малфой бросил взгляд на Поттера: тот всё ещё стоял на коленях, вцепившись в голову, будто хотел вырвать оттуда боль, и не замечал ничего вокруг. А кентавр уже развернулся и рванул галопом прямо к нему. Ну почему этот идиот вечно валяется?!

— Поттер, твою мать, вставай! — выкрикнул Драко, спеша вниз с пригорка и почти выронив палочку.

Вживую он кентавра ещё никогда не видел и понятия не имел, чего можно ожидать от этой расы. Да, мужчина только что спугнул монстра, но от этого не становился менее опасным. Просто его опасность хотя бы имела знакомую форму, а не вязкие очертания тьмы. В этом и было единственное утешение: со знакомым врагом проще дышать.

Поттер стонал и корчился, словно получил копытом по голове ещё до спасения. Малфой приблизился, украдкой озираясь на парнокопытного спасителя: тот остановился в нескольких метрах, словно намеренно предоставив пространство. Но даже на этом расстоянии казался невозможным — как гора, умеющая двигаться.

Драко старался проглотить страх вместе со слюной. Что делать с гриффиндорцем? А если Поттер так и останется валяться? Если тень уже успела проникнуть в его сознание? Как это объяснить потом другим? Что все скажут? «Избранный умер у вас на глазах, молите о пощаде»? Прекрасно, вот только у Малфоя ещё не было привычки падать так низко.

Он осторожно присел на корточки, и в груди похолодело от боязни увидеть на Гарри те самые пятна, что покрывали Гермиону во сне. Слизеринец сжал кулак до боли, чтобы унять дрожь, и быстрым, отточенным движением начертил руну Люмоса. Луч света скользнул по телу однокурсника. Чисто. Руки, лицо, шея мальчика были чистыми. Драко выдохнул с таким облегчением, что сразу разозлился.

— Поттер, ради Мерлина, ты что, решил на нас повесить свою никчемную смерть?! — рявкнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Что? — прокрехтел Гарри, отнимая руки от шрама и моргая, словно вылез из постели после сытного сна, а не из-под лап кошмара.

Малфой устало покачал головой. Отлично. Теперь у него официальная причина развить фобию на всё: на темноту, на пятна и на гриффиндорцев с синдромом трагического обморока. Спасибо за воспитание, Хогвартс. Счёт за лечение нервов пришлёте родителям.

Позади послышался нервный топот: четыре лапы, каждая как барабан, отбивающий тревогу. Драко обернулся, глядя на кентавра снизу вверх: тот стоял, сложив руки на груди, словно злорадствующий над каждым неверным шагом мира. Не двигался, не говорил, не направлял лук на первокурсников и даже не хватал их за грудки, но его неподвижность была грознее любой атаки.

Малфой, пользуясь редкой передышкой, разглядывал необычную фигуру. Светлые волосы молодого мужчины переливались в остром сиянии Люмоса, и этот же свет превращал лицо в маску хмурости и скрытой ярости.

Дикий. Отец всегда так отзывался об этих всех «полулюдях». Драко покрепче перехватил волшебную палочку. Что может с ним сделать этот громила, если только захочет? Разорвать напополам? Откусить пальцы? Повесить на ветку, как тренировочную мишень для стрельбы из лука? И что может сделать сам слизеринец? Он же просто олицетворение маленького паука рядом с живой горой мускулов и безумия. Малфою точно следует набрать мышечную массу.

В памяти всплыли разговоры: кентавры вроде бы могут противостоять магии, у них есть своя защита. Или это просто слухи, придуманные взрослыми, чтобы удержать детей подальше? Но факт оставался фактом: ощущение собственной никчёмности прижималось к груди, как мокрая рубашка.

— Назад! Отойди от них! — голос Тео прорезал воздух, жёсткий и властный.

Малфой даже не заметил, не услышал, как Нотт спустился с возвышения. Палочка направлена, взгляд колючий, пропитан презрением. Вот только однокурсник явно переживал, хоть и пытался показаться уверенным: грудь вздымалась часто, рука чересчур напряжена — ни одно заклятье не выйдет верным. Мужчина же посмотрел на мальчика с такой холодной снисходительностью, будто разглядывал мелкого грызуна, дерзнувшего бросить вызов соколу.

— Нотт, не надо, — Поттер уже поднимался с колен, схватившись за Драко, как будто последний был опорой в этом лесном хаосе. Малфой скривил губу, отпрыгивая так резко, что Гарри едва не свалился вновь. Ну да, теперь-то он хватается за его руку, словно только этого и ждал. — Опусти палочку. Он спас меня. — Избранный выглядел потерянным, словно только сейчас к нему возвращались мысли в мозги. Если они в принципе были. Он с удивлением огляделся, подзывая Клыка. — Вообще-то всех нас.

Тео помрачнел сильнее прежнего, когда к нему обратился гриффиндорец. Он лишь сильнее сжал волшебное древко, но бросил взгляд на Драко. Тот наморщился, поджав губы, оценил всё ещё непробиваемого, но спокойного кентавра и коротко кивнул. Нотт, с поднятой палочкой наготове, подошёл ближе к одногруппникам и опустил оружие, только когда Клык потёрся о его ногу. Теодор с удивительной скоростью находил общий язык с животными, но всё же имел привычку всегда быть настороже при других магических расах. Даже при Топси.

Кентавр, поводив по всем строгим взглядом, фыркнул, как настоящий конь, и прищурился на Поттера:

— Ты в порядке? Вы все?

— Да, спасибо, — Гарри поправил очки, с недоверием оглядывая спутников, будто не верил, что те правда здесь. — Что это было? Кто-нибудь видел лицо?

— У него не было лица, — вырвалось у Драко. Желание обговорить случившееся оказалось куда мощнее привычных продуманных споров.

Тео кивнул, не сводя глаз с мужчины, но теперь его взгляд был уже не угрозой, а интересом, словно перед ним стояла редкая магическая статуя, которую хочется изучить до последней рунной линии.

Кентавр нервно поджал губы, игнорируя вопросы.

— Ты мальчишка Поттер, — указал он подбородком на Гарри, затем ткнул пальцем правее. — Ты, видимо, Малфой. — Драко брезгливо отступил, не понимая, боится ли, удивляется или презирает то, что его узнали. Мужчина перевёл взгляд на Тео и нахмурился. Почти выплюнул: — А ты выродок Нотта. Странная компания, Поттер.

Слов он явно не старался подбирать. Его отношение ко всем читалось и по позе, и по выражению лица, но выбранная реплика взбесила Малфоя, несмотря на попытки держать вид, что всё под контролем.

— Может, и сам представишься, раз уж мы тебе «знакомы»? — выпалил он, с нажимом на последнее слово, не оставляя места сомнениям.

Откуда взялась эта смелость, Драко не знал. Скорее, это был адреналин и смесь ярости и обиды за Тео. Нотты, судя по всему, не были любимчиками у кентавров. И Малфой сделал заметку: при случае выяснить у друга, с какой ещё нечистью их семейство не в ладах. Вдруг это полезная информация, если Хогвартс продолжит устраивать такие экскурсии в пасть чудовищ?

Тео, однако, потупил взгляд, закусывая щёку. Мужчина долго молчал, изучающе разглядывая их, и наконец представился с такой гордостью, словно объявлял титул:

— Моё имя Фиренц.

— Мило, — холодно протянул Драко, скрестив руки. — И как же ты нас нашёл, Фиренц?

— Кто-то кричал про Поттера. И распугал пол-леса ярким заклятьем, — сухо ответил тот, метнув на них взгляд полный упрёка, от которого захотелось втянуть голову в плечи. — Странно. Вас не должно было быть здесь. Звёзды не говорили об этом.

У Драко по шее пробежали мурашки. В голосе кентавра было не осуждение, а уверенность, едва ли не… знание.

— Но мы здесь, — отчеканил он, сжимая пальцы в кулак, словно этим можно было защититься. Он чувствовал, как Поттер сверлит его взглядом, но не отвёл глаз от Фиренца. — Так что теперь, арестуешь нас по распоряжению звёзд?

— Возможно, — медленно ответил тот, чуть нахмурившись. — Только вот интересно… почему же?

Драко колебался, взгляд метался между мраком леса и лицом мужчины. Краем глаза уловил, что Поттер и Нотт тоже ждали его вердикта. Воздух тяжелел, будто ждал ответа, и даже Клык затаил дыхание.

— Стечение обстоятельств, — отрезал Малфой наконец.

Фиренц кивнул с усмешкой.

— Точно. Вам лучше вернуться к Хагриду, — кентавр прислушался, нагоняя страха на первокурсников. Казалось, что сама чаща шепчет ему о грядущем. — Лес сейчас неспокоен. Особенно для тебя, Поттер. Вы можете ездить верхом? — спросил Фиренц, и в его голосе прозвучало нетерпение. — Так будет быстрее.

Брови Поттера взметнулись к шраму, Тео распахнул глаза так, будто собирался ими трансгрессировать из леса, а Драко не смог удержаться: рот открылся от удивления. Конечно, он умел ездить верхом. Но верхом на кентавре? Это звучало как два взаимоисключающих правила. С одной стороны — мечта любого чистокровного: подчинить себе дикого, гордого и непокорного. С другой — он слишком хорошо помнил материнские истории, где такой жест считался оскорблением, за которое кентавр мог свернуть шею, не моргнув. И злить этого рослого полузверя-получеловека явно не стоило. Кто знает, сколько в нём от первобытных инстинктов, а сколько от разума.

— А ты… позволишь, Фиренц? — заговорил Тео. Голос у него прозвучал слишком осторожно, почти робко, будто проверял древнюю ловушку в склепе. На редкость благоразумный вопрос, и Малфой был с ним полностью солидарен. Особенно учитывая, что Поттер, этот гений доверчивости, уже кивал, делая шаг вперёд.

Кентавр хмыкнул, а потом, словно самому себе, пробурчал:

— Вы всего лишь дети.

И, согнув передние ноги, протянул Поттеру ладонь.

— Стой, Поттер! — Малфой едва не всплеснул руками. — Ты серьёзно?! Доверяешь дикому кентавру? И куда он нас повезёт? Своим друзьям на растерзание?

— Я сказал: к Хагриду, — невозмутимо отрезал Фиренц, будто вся детская паника для него была лишь жужжанием комара.

Драко скривился, с раздражением задаваясь вопросом, могут ли кентавры говорить больше пяти слов в одном предложении.

— У нас Клык, — добавил Малфой, кивая на пса, который в подтверждение важно тявкнул.

— Побежит следом, — без тени сомнений пожал плечами Поттер и, к величайшему разочарованию Малфоя, вскарабкался на спину кентавру.

— Я не заставляю, — Фиренц обвёл взглядом пространство, задерживаясь на бездыханном теле единорога. — Можете остаться здесь.

— Ну да, звучит крайне заманчиво, — фыркнул Драко и посмотрел на Тео. Тот лишь пожал плечами и жестом пригласил его залезать первым.

— Такими темпами ты не доживёшь и до следующего курса, Избранный, — процедил Малфой, едва усевшись за спиной Гарри.

— А ты переживёшь, если я всё-таки доживу? — ухмыльнулся Поттер, не оглядываясь.

Тео карабкался последним. Он всё ещё косился на кентавра так, словно ждал, что тот в последний момент встряхнёт плечами и сбросит их в темноту. Но Фиренц лишь чуть кивнул, спокойно и терпеливо дожидаясь, пока все займут места.

На миг мелькнула мысль пустить зелёные искры, как учили, но какой в этом толк? Красные-то Хагрид проигнорировал. Да и сам единорог уже не нуждался в помощи или лечении. С горечью Драко отметил, что, похоже, взрослые всё равно приходят только тогда, когда шум начинает мешать им. Так что оставалось одно: держаться самим.

«Даже самые красивые монстры предпочитают порядок в своих делах».

— Блейз Забини, эстет катастроф.

Дорога была до жути напряжённой не только из-за бешеного галопа кентавра, когда ребята вынуждены были вцепиться в одежды друг друга с уверенностью, что от этого зависела их жизнь, и не только из-за надсадного лая Клыка, который изо всех сил пытался поспеть. Даже не молчание давило сильнее всего, а тот момент, когда Фиренц внезапно сбросил скорость: прямо перед ними из темноты выросли двое коренастых кентавров, явно старше и куда суровее.

— Фиренц! Что ты творишь?! — прорезал ночную тишину гневный крик черноволосого, и даже деревья вздрогнули. — У тебя люди на спине! Как тебе не стыдно? Ты что, обычный мул?

Мышцы Фиренца напряглись, копыто с силой ударило по земле так, что у Драко в груди всё отозвалось гулом.

— Ты осознаёшь, кто это? — низко бросил он. — Это мальчишка Поттер. Чем быстрее он и его друзья покинут лес, тем лучше.

В обычный день Драко бы разразился язвительной тирадой о том, что его снова игнорируют ради Избранного, и обязательно бы высмеял того, кто назвал его другом Поттера. Но сейчас он почти съёжился, стараясь стать незаметным. Сжал зубы, молясь, чтобы кентавры не обратили внимания, что рядом с Гарри — Малфой. Тео сжал его плечо так крепко, будто собирался выломать.

— Что ты им наговорил? — прорычал старший. — Помни, что мы поклялись не восставать против небес. Разве звёзды не ясно предсказывают, что грядёт?

Драко вцепился в спину Поттера. Да, чудесно! Устроили собрание Старейшин прямо здесь, посреди леса, где, между прочим, их только что собиралась сожрать тень.

Фиренц вскинул голову, но молчал. Рыжеволосый кентавр рыл землю копытом с особой яростью. Кажется, Малфой нашёл новое прозвище для Рона.

— Уверен, Фиренц считает себя правым, — процедил рыжий мужчина.

Черноволосый топнул так, что земля затряслась. Они все действительно выглядели дикими. По сравнению с ними их провожатый казался почти ручным.

— И к лучшему! Что нам до них? Кентавры должны читать небеса, а не бегать по лесу, как ослы, за человеческими детёнышами!

Фиренц вдруг встал на дыбы, и мальчиков едва не стряхнуло с него. Клык где-то поблизости жалобно заскулил, словно на него чуть не наступили.

— Ты не видел единорогов, Бэйн?! — рявкнул Фиренц, вытянув руку в сторону, где осталось тело прекрасного, но уже погибшего создания. — Разве не понимаешь, зачем его убили? Или планеты не показали тебе этой тайны? Я восстаю против того, что творится в лесу, Бэйн, да. И люди будут рядом со мной, если потребуется.

Где-то между паникой и затаённым дыханием Драко с изумлением отметил: даже у кентавров своя политика, свои интриги и вечные споры — как у людей. Интересная мысль… слишком примечательная, чтобы не поделиться с отцом при случае. Но времени обдумывать её не было: Фиренц уже сорвался с места, унося их прочь от разъярённых сородичей, и ребята снова судорожно хватались за его спину и друг за друга, чтобы не свалиться.

Малфой через плечо оглянулся на Нотта. Он смотрел хмуро, напряжённо, явно тоже что-то обдумывал, но не торопился озвучивать. Драко и сам не горел желанием открывать рот: уж лучше промолчать, чем нарваться на внимание кентавров. Даже когда Фиренц сбавил скорость, оба слизеринца предпочли держать язык за зубами.

Разумеется, тишину нарушил Поттер:

— Почему Бэйн так зол? И от чего ты всё-таки нас спас?

Фиренц ничего не ответил, лишь отводил ребят от низких веток. Но Драко заметил, как напряглись его плечи и сжались челюсти. Не самое вдохновляющее зрелище для тех, кто в буквальном смысле сидит у него на спине. Лес вокруг, будто сжимался, и Малфой не был уверен, ведёт ли их кентавр к спасению или прямиком в берлогу очередного монстра. Рядом, задыхаясь и недовольно повизгивая, бежал Клык — пёс явно не был в восторге от такой непривычной скорости прогулки. Поттер снова попытался:

— Единорога так просто убить? Мы используем рог и волос единорога на зельях. Но кровь?.. Это мог быть вампир? Оборотень?

— Нет, — коротко и настороженно ответил Фиренц, скользя взглядом по теням. — Единорога не так просто поймать.

— Но то чудище поймало. Оно боится кентавров? — сразу зацепился Гарри.

Фиренц промолчал. Запрокинул голову и уставился в просветы между ветвями.

— Марс сегодня был необычно яркий.

Мальчики синхронно вскинули головы к небу и, разумеется, ничего, кроме веток, не увидели: ни яркой звезды, ни намёка на смысл. Малфой раздражённо сжал пальцы на мантии Поттера и едва не шикнул: если сейчас спросит про планеты, он сам его тут оставит. Гарри, в попытке понять, известно ли что-то слизеринцам, бросил на них взгляд через плечо, но быстро вернулся обратно:

— Почему оно напало сначала на единорога, а потом на меня?

— Невинные всегда становятся первыми жертвами, — ответил Фиренц, не меняя тона и шага. Чудесно. Теперь у них философский клуб при факультативе «Как умереть в лесу». Драко закатил глаза и всерьёз подумывал пнуть кентавра каблуком, чтобы тот наконец сказал хоть что-то внятное. — Вам лучше не знать. Иногда неосведомлённость — это милость, — добавил мужчина, и от этого стало только хуже.

Малфой фыркнул, ёрзая, и покосился на Тео:

— Ерунда! Все знают: кровь единорога сохранит жизнь, но навсегда проклянёт душу.

Поттер резко обернулся, ловя каждое слово. Драко с удовольствием отметил, как на его лице отразилось раздражённое удивление — вот оно, чувство, когда настоящие волшебники знают то, о чём сам Избранный даже не слышал.

— И только тот, кому нечего терять, кто настолько отчаялся, что готов пожертвовать всем ради своей выгоды, способен на подобное деяние! — с нарочитым пафосом процитировал Тео, высовываясь из-за плеча Малфоя так, словно вещал перед трибуной.

— Ваши семьи слишком хорошо знакомы с отчаянием, — резанул Фиренц, ударяя копытом, но не сбавляя шаг. — На вашем месте я бы помолчал.

Тео стиснул пальцы на плече Драко так сильно, что тот поморщился и дёрнул им, приводя друга в чувства.

— Именно единорог… Разве не любое убийство проклинает душу? — нахмурился Поттер, наконец-то напрягая извилины. Драко не сомневался: Шрамоголовый заметил неприязнь кентавра к Нотту, но решил приберечь это наблюдение для будущих споров. Очень по-гриффиндорски.

— Поттер, — устало выдохнул Малфой, чувствуя, что сарказма в нём уже на исходе. — Тебе правда надо объяснять, почему убить чистое и беззащитное редкое магическое существо — это больший грех, чем раздавить улитку? Хотя, если подумать, и улитка, наверное, тебе бы симпатизировала.

Гарри кивнул с такой серьёзностью, что Драко захотел стукнуть его головой о ближайшее дерево — так глядишь, гриффиндорец станет воспринимать его слова как житейскую мудрость.

— Но кто вообще способен на такое? — снова повернулся Поттер к Фиренцу, рассуждая вслух. И Драко поймал себя на том, что задаёт тот же вопрос. Если отключить эмоции и картинки подсознания, тварь не могла быть просто мифической «тенью». Это был кто-то. — Разве смерть не лучше проклятой души?

— Так и есть, — глухо согласился кентавр, наконец перестав увиливать. — Только если вам не нужна такая жертва, чтобы протянуть до чего-то более мощного… до силы, способной подарить настоящую жизнь.

Казалось, Гарри слишком хорошо понял, о чём говорил Фиренц. Он резко поднял голову, догадка почти сорвалась с языка, но он вовремя прикусил его и кинул быстрый взгляд на слизеринцев через плечо.

— Что? — не выдержал Драко, слегка встряхивая Поттера.

— Ничего, — отмахнулся Гарри, хотя голос дрогнул. — Просто… такие вещи обычно интересуют тех, кто слишком уж хорошо понимает цену крови.

Это звучало как бред. Это и было бредом. Логичным, но абсолютно бессмысленным. Малфой закатил глаза, понимая, что не дождтся разъяснений, и зевнул. Слишком уж насыщенной получилась эта ночь: чудовища, кентавры, философские клубы. Он мечтал только о подушке и о том, чтобы сны обошлись без монстров.

«Порой страшнее всего не смерть. А то, что живые продолжают дышать так громко».

— Пэнси Паркинсон, жрица парадоксов.

Когда впереди замелькал фонарь и послышались оклики, Фиренц наконец остановился, опускаясь, чтобы дети могли спуститься. Вдали уже маячили фигуры Хагрида, Невилла и Грейнджер. Избранный сполз первым и кинулся навстречу подруге.

— Гарри! Гарри, ты в порядке?!

Грейнджер неслась по тропинке с палочкой наперевес, верно готовая в одиночку сразиться хоть с тенью, хоть с драконом. Волосы метались, как живые, глаза горели, почти утопшие в беспокойстве. Но она выглядела… живой. И, вроде, целой. Даже радостной.

— Мы заметили искры, но они били в разные стороны, потом птицы полетели и…

Драко скривил губы и спустился следующим, бросая Фиренцу неловкое:

— Спасибо.

Тем временем Гарри всё ещё успокаивал переволновавшуюся подругу. Грейнджер обнимала и трясла Поттера так, будто проверяла, не потерял ли он где-нибудь половину души. Её руки ощупывали, глаза бегали, дыхание сбивалось, и она… Она была слишком привязана к Поттеру. Слишком.

— В следующий раз я пойду с тобой, понял?! — строго отрезала девочка и вновь прильнула к другу в объятия, успокаивая своё дыхание.

Поттер что-то щебетал ей в кудри, приветствуя Хагрида и Невилла. Бросил рукой в сторону, в красках описывая все приключения. Драко хмыкнул и с трудом удержался от показательного цоканья, когда Клык с радостным лаем бросился на Хагрида. А Гермиона всё цеплялась за своего друга, глубоко дыша. Она лишь один раз поймала взгляд Драко и сразу отвернулась. Быстрее, чем он смог распознать её мысли, потому что Гарри, вновь гладил подругу по волосам.

Это выглядело почти интимно. Как чужая территория, куда Драко не имел права даже заглядывать. И всё же взгляд цеплялся сам. Он ярко мог себе представить, что с ними сделала бы Грейнджер, если бы они вернулись без гриффиндорца.

Малфой слабо улыбнулся: это было странно узнаваемо. Он точно знал, что Пэнси тоже бы на куски порвала тех, кто оставил бы его или Тео в опасности. Только сперва разорвала бы и их самих — для профилактики.

Тео спускался особенно настороженно и аккуратно. Он остановился, на миг ещё раз взглянув на кентавра, и коротко кивнул.

— Прошу детально запомнить эту ночь, — провёл по ним взглядом Фиренц, поднимаясь. — Удачи, Гарри Поттер. Звёзды и раньше читали ошибочно. Надеюсь, это как раз тот случай.

Фраза Фиренца звучала слишком в духе наставлений взрослых. Однако Малфой понимал: эту ночь будет забыть невозможно.

Глава 27. Шоу от мистера Нотта

«Слабость — роскошь для тех, кто может себе её позволить. Мы не из их числа».

— Произнесено Люциусом с балкона особняка под звуки грозы и аплодисменты портретов предков.

Было верхом наивности полагать, будто Драко и Тео сумеют добрести до кроватей тихо, без приключений и лишних свидетелей. Хогвартс, конечно, любил превращать самые простые маршруты в квесты, но на сей раз препятствием оказался не сам замок, а здравый смысл.

Сперва они свернули в больничное крыло, тепля слабую, едва живую надежду, что им не придётся вытаскивать мадам Помфри из постели. Колдомедик оказалась бодра и настороже, словно всю ночь сидела на стуле, прильнув ухом к двери в ожидании именно их прихода. Стоило створкам чуть скрипнуть, и она выстрелила из-за перегородки, будто патронус. Мальчики, конечно, благоразумно не стали посвящать её в детали того, как лес выжал их до костей. История, сочинённая на ходу, выглядела почти правдоподобной: мол, споткнулись дружно на склоне и полетели вниз кубарем. Что, к слову, было не так уж далеко от истины.

Помфри, к счастью, не устроила допрос с пристрастием, но и не упустила случая превратиться в целый хор из причитаний: про безответственность, про невнимательность к собственному здоровью и про то, что ей, бедняжке, придётся теперь латать их кости. На деле латать там было почти нечего: ссадины, ушибы, пара вывихнутых суставов — полный ассортимент для неудавшейся экскурсии. Драко наблюдал, как её палочка выписывает точные движения над рассечением на руке Тео — никакой суеты, только выверенная последовательность. «Эпискеи» прозвучало небрежно, но кожа послушно затянулась, оставив лишь розоватый след. Изящно. Эффективно. И, главное, без лишних свидетелей.

По мнению Малфоя, таскаться по школе с видом избитого котёнка было сродни публичному признанию в упадке духа. А это, как известно, позор хуже провала. Было бы куда разумнее научиться подобному самому, чтобы не зависеть от расписания медкрыла и не объясняться с Помфри каждый раз, когда Слизерин решает преподать кому-то урок. Или когда урок преподают им.

Разумеется, остальные Вышестоящие уже караулили их в гостиной, рассыпавшись вокруг стола с магическими картами. Атмосфера там напоминала предвкушение охотничьей стаи: каждый готов был вцепиться зубами в подробности отработки, чтобы потом ещё неделю перемывать этой истории кости.

Пэнси спрыгнула с дивана так резко, будто её подбросило пружиной, едва они показались в проёме. Пристальный взгляд с головы до ног, словно у портнихи на примерке, нашёл пятна на мантиях, затерявшиеся от самих ребят, и брови тут же сдвинулись в недовольную складку. Но ненадолго: один изящный взмах палочки, и следы ночных похождений растворились, будто их и не было. Только после этого Паркинсон позволила себе улыбнуться и выдохнуть с облегчением. И даже голос её прозвучал мягче, чем, вероятно, она того хотела:

— Блейз предложил заключить пари на суть вашего наказания. Так что будьте любезны, сохраните мои галлеоны.

— На что вы ставили? — Драко хмыкнул, скользнув по друзьям ленивым, почти высокомерным взглядом, словно проверял, у кого хватило фантазии придумать самую нелепую версию.

Винс уже приоткрыл рот, чтобы похвастаться своими доводами, но Тео опередил его:

— А если никто не угадал, то все галеоны переходят нам с Драко?

Он стоял неожиданно близко, и это бросалось в глаза. Драко фыркнул, точно пытался этим звуком скрыть радость. Глаза Паркинсон чуть расширились, и вся её выверенная до миллиметра твёрдость на секунду дала трещину. Естественно, она заметила перемену во взаимоотношениях друзей, и в её взгляде мелькнула тревожная надежда, будто подруга наконец дождалась исхода, в который не до конца верила. Но уже через миг Пэнси выпрямилась и спрятала эмоции в привычной осанке, словно за Протего.

— Ещё чего! — возмутился Блейз, с ленивым шиком откинувшись на диван. Взгляд его скользнул по парочке с интересом, но ни одна мышца лица не дрогнула. — Если Снейп настолько избирателен в наказаниях, то мы все ему по уши должны. Но, думаю, за этот год мы его изучили достаточно.

Драко рухнул на диван, закинув ноги на подлокотник, и прикрыл глаза. Точно утомлённый император, вынужденный выслушивать шутов.

— Сомневаюсь, что полная личина Северуса известна хоть кому-то.

— Тогда, может, мы просто оставим все галеоны себе? — настороженно подал голос Грег, как всегда опоздавший с предложением, но гордый собственной находчивостью.

— Так. Давайте сперва узнаем, в чём же заключалось их наказание, — строго вмешалась Пэнси, скрестив руки на груди и вперив взгляд в Нотта так, как если бы собиралась вытрясти из него признание силой.

Тео ухмыльнулся, подошёл к дивану и махнул рукой, требуя места. Малфой нехотя сдвинулся, сопровождая перемену положения тяжёлым, преувеличенно мученическим вздохом.

— Мы ловили убийцу единорога.

Слова Нотта прозвучали сухо настолько, что на миг повисла тишина. Но вместо драматической паузы оба «наказанных» прыснули со смеху. Вероятно, так рвано пробивалось напряжение ночи.

— Ну, мы скорее от него бегали по всему Запретному Лесу, — добавил Драко, фыркнув и скользнув взглядом по вытянувшимся лицам. Даже Винс замер, позабыв теребить карты в руках.

— Извиняюсь, что вы делали? — изогнул бровь Забини. — А то мне послышалось, что вас отправили на самоубийство.

— Вы же несерьёзно? — прыснула Пэнси, пытаясь вывернуть сомнение в ухмылку. Но глаза её выдавали больше, чем губы.

— Серьёзней некуда, милая Пэнси, — устало и тепло протянул Драко и откинулся на подушки с видом героя, пережившего трагедию и теперь обязанного поведать о ней публике. — И да, Блейз, тебе не послышалось. По сути, всё так и было.

Они пустились в рассказ о своём ночном приключении, щедро приправленный запоздалыми мыслями, несказанными репликами и намёком на примирение.

— А Поттер, как всегда, влез туда, где его никто не ждал, — закатил глаза Малфой, — и, разумеется, в самый неподходящий момент.

Вышестоящие слушали с голодным вниманием, как будто каждое слово можно было разложить по полочкам и потом смаковать снова. Лица вытянулись, брови метнулись вверх, и казалось, им было физически больно держать рот закрытым. Блейз время от времени кривил губы так, будто его поили чем-то мерзким, а Грег угрюмо хмурился, будто пытался осознать, как именно они остались живы.

— C’est la honteс, Поттер не отличит «merci» от «merde», — причитал Гойл, закатывая глаза так, что все покатились с хохоту.

Когда повествование коснулось Фиренца и странной аналогии политической системы в обществе других магических рас, Крэбб слушал с открытым ртом, подсаживаясь к ним практически вплотную, чтобы точно не упустить ни единого звука.

— Но по старинным законам кентавров, они никогда не нападают на детей и считают убийство невинных тягчайшим из преступлений, — абсолютно уверенно произнёс Винс непривычно высоким голосом. Однако, поймав взгляды друзей, пожал плечами, и тише добавил: — Так гувернантка говорила.

Драко вытянул лицо в удивлении и, пользуясь случаем, спросил:

— Ты расскажешь, что за личные размолвки у Ноттов с кентаврами?

Тео замялся, поджал губы, словно держал на языке что-то горькое и ядовитое. Малфой ждал, не торопя. А Пэнси кидалась взглядом от одного к другому, после чего произнесла с демонстративной небрежностью:

— Да ладно, кому это интересно? Тео, если не хочешь…

— Нет, я расскажу, — перебил друг. Голос звучал жёстче, чем ожидалось, но дрожал где-то под кожей. — Просто… я всё ещё сам не знаю, как к этому относиться. — Он скользнул взглядом по лицам друзей, будто проверял, выдержит ли их молчание. Кивнул самому себе, решаясь: — Один из них… Он… Один кентавр гостил у нас, как это называл Антиох. Он чем-то насолил отцу. Может, запретил охотиться на своей территории.

Горькая ухмылка исказила лицо Тео, а у Драко внутри неприятно потяжелело, как старый сундук, спрятанный, чтобы не навлечь беду. Кажется, он навлёк. И так подозревал неладное, но услышать вслух оказалось хуже.

— А может, просто сделал предсказание, которое оказалось не к месту. Но в итоге… отец поймал его. Не убил. Зато держал в клетке несколько месяцев. На показ гостям. — Нотт говорил короткими обрубками, будто каждое слово было ножом. — И он учил меня, что… как… Отец показывал разные способы «добычи информации». — Тео хмурился, прикрывал глаза, почти выдавливал из себя продолжение. — Нет. На самом деле, он издевался. Повторял, что кентавры — это дикие животные, ошибочно наделённые магией. Что они хотят истребить нас. И я видел это. Каждый раз, когда задерживал на кентавре взгляд, он бросался к решётке. Заклятья его удерживали, но он выглядел диким, опасным… страшным. — Нотт на миг замолчал, потом пробормотал тише: — Но, сейчас думаю, возможно… Возможно, он просто боялся. Или злился. Я бы тоже злился, если бы меня посадили в клетку. — Он усмехнулся, поднял глаза, но на лицах друзей увидел только серьёзность и тени. Ни просвета, ни смеха. Тео нервно сглотнул, но продолжил, хотя голос стал почти шёпотом: — Поэтому я так отреагировал там, в лесу. Я боялся…

Нотт осёкся, прикрыл глаза, будто наказывал себя за слабость, которую так не любит. Все молчали, даже дышали осторожно, пока он говорил.

— Я боялся, что он нападёт на вас. Меня трясло, даже там, на возвышении. А когда Фиренц посмотрел прямо на меня, я понял, что он уже знает, кто я. Всё знает. И когда мы благополучно выбрались, мне вдруг стало так… стыдно. Перед ним. Потому что он был… ну, Фиренц оказался нормальным, что ли. Чудаковатым, опасным, сердитым — да. Но человечным. Больше, чем отец когда-либо позволял мне увидеть. Понимаете?

Глаза Паркинсон уже блестели. Она судорожно втягивала воздух и поджимала губы, стараясь удержаться на грани, как будто стояла на тонкой ледяной корке, где шаг в сторону означает провалиться или в рыдания или в срочное гневное письмо мистеру Нотту.

Тео замолчал, но во взгляде читалось: что-то внутри него сдвинулось. Не рухнуло, не сломалось — именно сдвинулось, как тяжёлый камень, который вдруг покатился с места, оставив за собой пустоту.

Однако Драко не удержался от другого вопроса, пытаясь всё это сопоставить в своей голове:

— Когда это произошло? Ну, клетка…

— Около трёх лет назад, — как ни в чём не бывало констатировал друг, уставившись в невидимую точку, будто снова рассматривал железные прутья перед собой. — Мне было девять.

Малфой нахмурился. Девять лет… не тот ли самый это период, когда Нарцисса запретила ему с Пэнси идти на день рождения Грега под предлогом «неэлегантности торжества»? Он бросил на Гойла взгляд, но ничего не сказал: тот, похоже, думал о том же.

— И что случилось с кентавром? — натянутым, почти дрожащим голосом спросила Пэнси, слегка склонив голову. — Мистер Нотт… отпустил его?

— Я не знаю, — пожал плечами Тео. — В один день клетка просто исчезла вместе с кентавром. И никто больше не поднимал эту тему.

Пэнси не выдержала: протянула руку и сжала ладонь друга. Нотт дёрнулся, будто она ткнула в рану, но через секунду обмяк, позволив жесту остаться. Даже попытался натянуть на губы подобие улыбки — кривое и слишком быстрое, как плохо наложенный камуфляж.

— Салазар, приятель, — Блейз устало потёр лицо ладонью, будто хотел стереть с кожи все лишние эмоции. — Знаете, что я вынес из этого рассказа? Никогда не соглашаться на приглашение в гости к твоему отцу. Даже если он предложит бесплатное шоу.

— Ну, — глухо усмехнулся Тео, — Антиох ведь не Нарцисса Малфой, чтобы ходить к нему за зрелищами.

Шутка прозвучала сухо, но смягчила атмосферу, и разговор постепенно свернул на более привычные темы: Поттера, который снова что-то замышлял; Грейнджер, неожиданно притихшую в последние дни; Невилла, воспоминание о котором вызвало у Драко новую волну злости; и даже Хагрида, который на прощание необъяснимо кивнул слизеринцам, словно признал в них что-то, о чём они сами ещё не знали.

Часы гнали их к рассвету. Пэнси удобно устроилась, положив голову на колени Драко и тыкая его локтём под рёбра каждый раз, когда шутка не приходилась ей по вкусу. Винс зевал так широко и так часто, что казалось, он ждёт, когда ему прямо в рот из воздуха упадёт еда. А Блейз, утративший пыл иронии, всё больше напоминал статую, лишь изредка оживавшую ради саркастической гримасы.

— С ума сойти! — вдруг почесал лоб Крэбб. — А я был уверен, что вас заставят оттирать портреты по всему замку.

Гениальная простота этого предположения, контрастировавшая с реальной драмой, обрушилась на них как последний комичный штрих. Они разразились хохотом, искренним и освобождающим. Словно смех сам решил завершить сутки, которые длились вечность.

Засыпая той ночью, Драко поймал себя на странном беспокойстве: всё закончилось куда лучше, чем могло бы. Слизерин по-прежнему держал лидерство, Малфой не был причастен ни к чьей смерти, ведь даже Грейнджер оказалась живее всех живых. С Тео удалось выбраться на новый уровень дружбы, а Вышестоящие терпеливо дожидались их возвращения, будто Малфой действительно был для них кем-то важным.

Но что-то неумолимо щемило, как будто под рёбрами поселился мелкий, но упорный холодок. Малфой долго ворочался, пытаясь понять его первопричину. Страннее всего было то, что мысль о снах с Грейнджер уже не пугала его так, как раньше. Он свыкся с ними. И именно это — привычка — напрягала куда больше, чем сами сны.

[Из личных записей: апрель 2001г.]

«Может быть, всё было бы иначе, если бы я тогда не отвернулся?»

На следующее утро провинившихся, сонных и голодных студентов, потащили в кабинет декана, будто наказание не закончилось ночью в лесу, а просто сменило декорации. Первокурсники сбивчиво рассказывали всё, что произошло, перескакивая от одного к другому. Северус слушал учеников с видом человека, который уже знает конец истории, но из вежливости позволяет актёрам доиграть сцену. Его голова была чуть наклонена, глаза — полуприкрыты, как у змеи, что терпеливо ждёт, пока мышь сама подойдёт к пасти.

Профессор без особого энтузиазма отметил их жалобы на Филча, недовольно поджал губы на моменте разъединения с Поттером, словно это было личным оскорблением его планов на вечер. Однако момент с тенью и кентаврами заставил Снейпа оживиться — ровно настолько, насколько вообще способен оживиться человек, у которого в венах, вероятно, течёт настой пустырника. Вопросы возникали на моментах, на которых сами мальчики особо не зацикливали внимание в минуты опасности. Теперь же они старательно пытались вспомнить, откуда вышла тень, как именно наклонилась к жертве, чем пахло, в какую сторону исчезла и осталось ли что-то на месте преступления.

Иногда Снейп просил повторить детали, и у Драко промелькнула подозрение: а не нарочно ли крёстный направил их в Запретный лес «разведчиками»?

— Я ничего не делаю без цели, мистер Малфой, — сказал Северус, не дав и секунды подумать, будто вытащил ответ прямо из головы мальчика. — Так почему бы мне было не соединить приятное с полезным, где приятное — ваше наказание, а полезное — ваша помощь… с «тенью»? — его губы сжались, будто он не предполагал такой трактовки, но решил не спорить со студентами.

Мужчина говорил мягко и лениво, но именно в этой лености и пряталось то, что заставляло дрожать воздух.

— Что?! — взорвался Драко, позабыв, что они с крёстным не одни. — Ты рисковал нами! Мной!

Снейп медленно поднял взгляд. Его брови взлетели, как чёрные птицы, а потом плавно сошлись на переносице.

— Вы забываетесь, мистер Малфой, — произнёс он тихо, и этот хриплый тембр звучал страшнее крика. — Я не обязан перед вами отчитываться. Даже перед тобой, Драко.

Мальчик не мог поверить в услышанное. Он обернулся на Тео, который с расширенными глазами то ли от осознания коварности планов собственного декана, то ли от неловкости присутствия в семейной драме стоял молча, заламывая пальцы и переводя взгляд с друга на профессора и обратно. Но свидетель, тем более когда он был уже давно знаком с Северусом за пределами школы, не имел столь большого значения в этой ситуации в глазах Драко. Мир слегка накренился. Грудь жгло, уши горели, а внутри поднималось что-то острое, горячее, обидное — чувство, от которого хотелось одновременно шипеть и выть.

— Ты мой крёстный, Северус, — выдохнул он, голос дрогнул, предательски сорвавшись на писк. — Как ты мог?! Мы могли умереть там! Я думал, ты то уж точно всегда будешь на моей стороне!

Снейп резко встал. Мантия вздрогнула, как всполох чёрного пламени. Лицо натянулось, будто он окунул его в чан с ледяной водой. На миг во взгляде мелькнуло что-то живое — не гнев и не раздражение, а точно отражение давнего укора, знакомого слишком хорошо, чтобы не отпрянуть. Но мгновение сгорело, и перед слизеринцами вновь стоял только декан, без права на слабость.

— Драко, — начал он и замолчал. Показалось, что Северус ищет правильное слово, но потом губы сомкнулись привычной стальной линией. — Не всё, что я делаю, ты можешь и должен понять. В Хогвартсе ты мой студент. Декан не обязан оправдываться перед студентом. — Мужчина позволил себе крошечную паузу, наверное, проверяя, дошло ли. Дошло. Но хотелось топать ногами от досады. — Однако… — выдохнул тихо, — я признаю: ваше наказание обернулось опасным приключением. Я не ожидал, что «тень» объявится. Это моя ошибка. — Снейп произнёс это без доли мягкости, и всё же сама фраза звучала, как редкая трещина в его броне. — К тому же прогулка пошла вам на пользу. Судя по тому, что вы больше не стоите в противоположных углах комнаты с мистером Ноттом.

Драко мысленно застонал. Конечно. Сколько ещё раз нужно наступить на эти грабли, чтобы усвоить простую истину: крёстный знает всё и обо всех? Иногда казалось, что Снейп играет в шахматы сразу с сотней фигур, и у каждой из них расписаны ходы на год вперёд. И Малфой, будь он даже ферзём, всё равно оставался фигурой в его игре.

Юный волшебник восхищался этим, завидовал до боли и всё равно упрямо пытался найти лазейку, как обойти его. Он хотел научиться так же предугадывать, контролировать, держать в руках все нити. Но стоило ему только сформулировать вопрос, как Северус уже держал в кармане ответ. Это было не просто раздражающе — это было унизительно восхитительно.

Под задумчивым взглядом преподавателя, который цеплялся за спины, как липкий дым, слизеринцы покинули кабинет. Главное намерение на утро было простым: унять желудок, который ворчал громче, чем привидения на Хэллоуин.

Шагали молча, переваривая услышанное. Тео бросил на Драко быстрый взгляд — осторожный, проверяющий. Малфой усмехнулся в ответ, лениво и привычно, как будто ничего не произошло. Всё хорошо. Снейп прав. Они помирились с другом, наказание позади, урок вынесен. Крёстный даже признал ошибку, и это что-то значило.

Но радость была какой-то надломленной, как ветка, что ещё держится на дереве, но уже хрустнула. «В Хогвартсе ты мой студент». Значит, даже крёстный — не безусловная опора. Даже он делит Драко на роли: крестник там, студент здесь. Малфой хотел злиться, но получалось только устало. Список взрослых, которым можно доверять безоговорочно, становился всё короче. Скоро в нём не останется никого.

Драко потёр переносицу, пытаясь стереть давящее чувство. Не сейчас. Сейчас нужно было просто дойти до Большого зала, сесть, съесть что-нибудь и притвориться, что мир не пошатнулся. Маска Малфоя держалась на месте — проверено годами, отточено до совершенства. Надел, застегнул, и никто не узнает, что под ней.

Но в Хогвартсе глупо надеяться на спокойный шаг. За поворотом в затылок прилетело:

— Малфой!

Драко застыл, чуть сгорбленный, будто его поразили проклятием. Но через секунду осознал, чей голос прозвучал, распрямил плечи и развернулся медленно, с той презрительной важностью, какой владели только Малфои.

Грейнджер шла к ним быстрым, почти маршевым шагом, придерживая сумку на плече и нервно поджимая губы. Удивительно бодрая, как обычно сосредоточенная. Малфой оценил её взглядом, точно ожидал увидеть, что она будет оставлять кровавый след за собой. Но ничего. Живая и неугомонная.

Она не обращалась к Драко напрямую с сентября, будто намеренно избегая его фамилии как триггера. Всегда «он», «этот аристократ», «тот слизеринец» или просто брошенное «вы» на всю компанию. И он не жаловался, наоборот, считал это маленькой победой. Услышать собственную фамилию из уст Штормёны было… как-то противоестественно. Как если бы школьный призрак вдруг заговорил голосом твоей матери.

В животе что-то невольно дёрнулось, но Драко спрятал это в привычной позе: руки в карманы, лёгкая усмешка. Он кинул взгляд на Тео, словно приглашая свидетеля разделить с ним абсурд момента. Нотт с недоумённым видом тоже развернулся, и брови его взметнулись в неозвученном вопросе.

— Так-так… Мисс Всезнайка снизошла до разговора с простыми слизеринцами, — протянул Малфой вкрадчиво. — Что дальше? Объявишь войну во имя Поттера? Или ты пришла просветить нас, потому что без твоих гениальных замечаний утро окажется неполным?

Грейнджер резко затормозила прямо перед ними, вцепившись в ремешок так, будто тот мог удержать её решимость. Что-то сжала в губах, заглянула каждому из них в глаза и вдруг взорвалась, всплеснув руками:

— Я вас не понимаю, слизеринцы! То кидаетесь на беззащитных, то защищаете, но даже себе в этом не признаётесь; держитесь вместе, будто развалитесь, если хоть на шаг отойдёте друг от друга, а потом обходите стороной, высвобождая злость на остальных; суётесь туда, куда вас никто не звал, подслушиваете, подставляете, смеётесь, а потом ещё храните тайны, которые могут спасти чью-то жизнь…

Слова летели, как горох о стену, но стена на этот раз расползалась по швам, как и уверенность Драко. Девочка тараторила так быстро, будто боялась, что её собственная смелость убежит первой. Малфой мог лишь глупо моргать, точно выбитый из колеи дирижёр, у которого оркестр внезапно заиграл свою симфонию. Почему-то вспомнилась их первая встреча в поезде: тогда она тоже неслась, строя из себя важную персону, заранее зная, что никто так не считает. И всё говорила и говорила, пока он её не оборвал. Вот и сейчас Драко пытался ухватиться хоть за единое её слово, но стоило придумать язвительный ответ к одному, как новая фраза сметала заготовку.

Тео пришёл в себя быстрее:

— Ты пришла нас оскорблять, Грейнджер? — спросил он ровно, но в глазах уже скользнула тень, обещавшая, что в запасе есть ответ пострашнее.

— Нет! Я просто… — девочка запнулась, теребя пальцы. Карандаш всё ещё торчал за ухом, как неуместная подпись к её драматической речи. — Вообще-то я хотела поблагодарить.

Лицо Драко вытянулось, словно гравитация внутри него на миг сошла с ума и решила потянуть всё вниз: челюсть, мыслительный процесс и даже самообладание.

— Что? — выдохнул он. Хотелось, чтобы это прозвучало ядовито, но вместо этого вышло так, будто его пнули под дых. Малфой тут же натянул ухмылку, как мантию наспех: — Ты нас с Поттером перепутала? У нас, между прочим, нет уродливого шрама и маниакальной страсти к неопрятности.

Тео фыркнул, а Гермиона сверкнула глазами и прикрыла веки, будто вытаскивала из памяти тщательно заготовленную реплику. На выдохе прозвучало:

— Спасибо, что спасли моего друга. Вам обоим, Теодор. — Она повернулась к Нотту, и тот едва заметно дёрнулся, сменяя ухмылку на каменное, нахмуренное лицо. Драко на миг показалось, что друг начнёт оборачиваться в поисках некого Теодора, о котором говорила гриффиндорка. — Правда. Спасибо, что спасли Гарри. Он всё рассказал мне. Если бы не вы… неизвестно, успел бы кентавр. Гарри, конечно, слишком упрям и скорее пленник первого впечатления, чтобы сам подойти, но я знаю…

Драко едва не поперхнулся воздухом. Грейнджер… благодарила? Она что, репетировала это перед зеркалом?

— Эй-эй-эй, — Тео встрепенулся, размахивая руками, будто отмахивался от роя пчёл. — Стоп!

— Мы не спасали твоего Поттера, Грейнджер, — сдвинул брови Малфой, оглядываясь, чтобы никто, не дай Мерлин, не услышал и не превратил их в героев-спасителей. От такой репутации не отмоешься никогда.

— Но я уверена, что это именно так, — упрямо возразила девочка, не отводя глаз. Этот прямой взгляд был как заклятие «Левиоса»: неприятно подвешивало где-то посередине, не давая ни уйти, ни отшутиться. Если честно, это было весьма и весьма дискомфортно.

— Грейнджер, — процедил Драко сквозь зубы, — Мы. Никого. Не спасали.

— А если начнёшь болтать об этом всей школе, — подхватил Нотт и сделал шаг вперёд. Гермиона инстинктивно отпрянула, снова схватившись за сумку, как за щит. Драко, уловив этот явный признак страха, хоть и праведного, поймал Тео за руку, придерживая от дальнейшего наступления. Чтобы… что? Защитить Грейнджер? Защитить друга от неё? Если бы Малфоя спросили, он бы вряд ли нашёлся с ответом. Нотт бросил на него резкий взгляд, но всё же выпрямился и закончил с той же жёсткой интонацией: — считай, сама напросилась.

Драко покосился на Всезнайку. Нет, ему было всё равно. Совершенно. Он оценивал её реакцию только за тем, чтобы понять, как Тео воздействует на недругов. Чистый научный интерес: как её глаза расширяются, как она глотает воздух, как пытается снова собрать себя в кучу. Гермиона нахмурилась, качнула головой и выдала с прищуром:

— Тогда расскажите, как всё было по-вашему?

— Не твоё дело! — слишком поспешно сорвалось у Драко, будто язык сам рванулся вперёд, пока мозг ещё думал, стоит ли.

— Нет, моё! — взвилась она, но тут же сбавила тон, словно заметила, что истерика плохо смотрится с аккуратно затянутым галстуком под мантией. — Там был мой друг! И он чуть не погиб, как тот единорог, так что отвечайте!

— Не твоё дело, магглорождённая, — почти пропел Тео, выдавив из слов мелодию издёвки и уже поворачиваясь спиной.

Малфой двинулся за ним, но позволил себе чуть задержать взгляд на гриффиндорке. Что ей движет? Что ей нужно от него? Ну почему она просто не оставит его в покое?! Всё в Штормёне раздражало: голос, осанка, этот дерзкий блеск в глазах и ненавистный аромат духов. Но в каждом её движении было что-то, что мозг не успевал разложить на части. Что-то слишком знакомое. Иррациональное. Драко сжал челюсть, словно это помогло бы вернуть контроль, и пошёл за другом быстрее, чем требовалось.

Далеко уйти всё равно не удалось. Грейнджер, как настоящий терьер, обогнула их и снова встала поперёк дороги, указав на них пальцем, будто это была волшебная палочка.

— Отвечайте! — прошипела она. Пришла благодарить, а теперь злилась. Это было почти комично. — Вы вообще определитесь, кто вы такие? Знаете, правда ведь сближает. Так что признайтесь хотя бы сами себе!

Драко окинул взглядом этот угрожающий, но до смешного безобидный жест, и театрально закатил глаза, ясно осознавая, что девчонка не отступит.

— Слушай, — лениво повернулся он к Тео, — гриффиндор ведь славится упорством? Или это я путаю с упрямством?

— По-моему, все их «храбренькие» — это верные племянники упрямства, — почти ласково протянул Нотт, глядя на Гермиону так, будто собирался выдать ей похвалу… только наоборот.

— Мы спасали себя, умная твоя шевелюра, — после некоторой паузы наконец обронил Малфой, будто снизошёл до милостыни. — Подумай сама: на кого свалились бы все подозрения, если бы Поттер сгинул, а мы оказались последними, кто видел его живым? Если бы мы просто оставили его там, что было бы с нами? Выгнали бы из Хогвартса? Заперли под арест? Лишили фамилии? — Он говорил почти искренне, и даже самому себе это казалось сомнительной идеей. Наверное, просто хотелось покончить с этим разговором и стереть её голос из головы. Тем более что все аргументы сам должен разложить по полочкам. — И это ещё самые безобидные варианты, Грейнджер. Так что напряги свои мозги и скажи: на кой нам заботиться о доходяге, ошибочно ставшем кумиром дураков?

Гермиона хмурилась, следя за каждым движением. Злость тенью прошлась по лицу, но она промолчала, закусывая щёку так, будто хотела проглотить собственные слова. Драко уже подумывал, что проще обойти её, чем ждать, когда она переварит новую порцию информации, но та вдруг кивнула резковато, словно ставила точку:

— Ладно, скрытные аристократы. Если вы так цепляетесь за свою маску бессердечности, пусть так и будет. Главное — я сказала, что хотела. Благодарность вы услышали. А теперь можете снова воображать себя напыщенными придурками! — Она развернулась, мотнув гривой, как боевой жеребец, и на прощание Драко уловил её бормотание: — И зачем мне всё это?..

А слизеринцы, оба застывшие в неверии, остались провожать её спину взглядом.

— Ущипни меня, а то я решу, что сошёл с ума. Или что это сон. Нет, хуже — кошмар, — пробормотал Тео, передёрнув плечами. Малфой ткнул его в бок, получив в ответ сдавленное «ух». — Спасибо. Не сон.

Но сам Драко не был в этом уверен. Весь разговор отдавал его безумными сновидениями: те же нелепые эмоции, та же абсурдная логика. Только на этот раз Штормёна не молчала — благодарила. И это было сродни кошмару — тому, что не отпускает, даже когда просыпаешься.

«Когда Люциус говорил: «Они не твои», — я молчала. Потому что сердце знало иначе»

— Нарцисса Малфой, знает цену невысказанному.

Нотт так ничего и не съел за завтраком. Он размазывал джем по тосту методично, как алхимик, который пытается добиться идеальной пропорции света и тьмы, но в итоге всё равно отдал его Винсу.

— Ты ответил отцу? — напомнила Пэнси, потягивая чай с таким достоинством, будто сидела на приёме у самой Королевы, где даже ложке полагалось держать спину прямо.

— Ещё нет, — спокойно отозвался Драко. — Думаю, напишу сегодня: наказание принял, ошибку осознал, но считаю отработку чрезмерной мерой за столь ничтожный проступок. Может, отец натравит на Дамблдора кого-нибудь из Министерства? Пусть проведут проверку таких ценных кадров, как Филч или Хагрид. Было бы… воспитательно.

— И что, обошлось без громкоговорителей даже? — поднял брови Винсент.

— Чтобы Малфои опустились до крика? — фыркнул Грег. — Для этого мир должен перевернуться.

— И Снейп надел бы красный галстук, — подтвердил Драко.

— Слизеринский принц неприкосновенен, — чопорно протянул Блейз тоном, достойным зала суда.

— Кто? Драко? — Пэнси почти захлебнулась смехом. — О, Блейз, не называй его так, а то он поверит.

— Всё не так, — запротестовал Драко, но улыбка всё же прорвалась, как живучий росток сквозь трещину в идеально отполированном мраморе. — Просто отец предпочитает холодную тактику жгучим эмоциям. Тео, подтверди.

Друг поднял глаза от тарелки, моргнул пару раз, будто возвращался издалека.

— Что? А… Да-да, всё так.

Блейз прищурился, но быстро переключился, возвращая внимание к себе:

— О, так вот почему ты всегда такой мистер-меня-не-вывести-из-равновесия-Малфой.

Драко прыснул, поджав губы, но взгляд всё равно тянулся к Нотту, который не был особенно включён в их приятный и слегка язвительный утренний дискурс. Однокурсник, по всей видимости, сидел на дне собственных грёз, куда ни один смех не доносился. Малфой надеялся, что тот просто не выспался. Потому что ещё одного виража на этой капризной карусели, именуемой дружбой, он мог не стерпеть.

Когда, насытившись, Драко растянулся в улыбке, отодвигая тарелку, чтобы магия Хогвартса её забрала, Тео вдруг сказал спокойно, будто между делом:

— Моя мать оставила мне письмо.

Вилка выскользнула из пальцев Гойла и со звоном упала на тарелку.

— Что? — икнул он, то ли от неожиданности, то ли от переедания.

Все взгляды метнулись к Нотту. Даже Забини перестал крутить в руках бокал. Тео молчал пару секунд, потом добавил глухо, с паузами, будто через силу:

— Она знала, что не выживет. Я его не читаю. Не хочу знать, что там.

— Это… то письмо, — осторожно спросила Пэнси, поёрзав на стуле, — которое тебе прислала миссис Малфой?

Драко был безумно благодарен подруге: вопрос прозвучал вслух за всех, кто не решился. А сам вдруг понял, что перестал дышать, бездумно открывая рот в попытке выдавить хоть что-то.

— Да. Я думал, что готов прочесть, но не смог тогда.

— Ты не знаешь, что там? — закивал Забини, как если бы точно понимал, что беспокоило друга. — Инструкции? Заметки? Тайны? Коды? Или что-то личное?

— Нет, не знаю, — Тео заламывал пальцы, потом натянуто улыбнулся, снова посерьёзнел, словно не знал, какую маску использовать. — Вернее, я знаю: то послание от Нарциссы оказалось просто её собственным письмом. Не моей матери.

— Подожди, — нахмурился Грег. — Так Нарцисса просто… заменила? Она не могла… Как?

Нотт отстранённо покачивался на скамье, будто пытался убаюкать самого себя, заглушая внутренний галдёж. Уголки его губ едва заметно приподнялись, когда он сфокусировался взглядом на какой-то точке — далёкой, ненастоящей, которую только он и видел.

— На моём десятилетии Нарцисса призналась, что у неё хранятся письма от матери. — Голос звучал ровно, но пальцы барабанили по столу, выдавая напряжение. — Я так обрадовался… точно она воскресила её. Но потом уточнила, что, по её мнению, мне ещё слишком рано отдавать их. Мы много говорили об этом. В итоге решили, что я снова подумаю о прочтении, когда поступлю в Хогвартс.

Он бросил короткий взгляд на Малфоя. И Драко ощутил, как в горле сжимается ком. В груди жгла не вина даже — стыд, неловкость, будто он сам лично украл у Тео письма миссис Нотт.

— Всего год, — закусила губу Паркинсон, ­— не так долго.

Тео подождал, пока за их спинами прошла группа шумных второкурсников, и только тогда продолжил чуть тише:

— И я так подумал. А потом всё стало сложнее. Отец всё реже разрешал мне бывать в Малфой-Мэноре. Словно… догадывался о чём-то. Потом вовсе запретил… — Он осёкся, закусив щёку, будто выбирал, что именно способен произнести вслух. — Ну, Драко знает.

Подруга удивлённо метнула на Малфоя быстрый взгляд — острый, верно вдруг осознала, что есть тайны, в которых она не замешана.

— Что… знает? — робко уточнил Винс, будто боялся спугнуть доверие.

Нотт глубоко вдохнул, решаясь на что-то неприятное, и выдохнул коротко, рывком:

— Ладно. Вы тоже имеете право знать. Отец дал мне наставление прошлым летом — длинную лекцию о том, что меня ждёт в школе, как держать планку, кто достоин внимания, кто — порицания… Но главным был запрет на общение с Драко. И я… — Тео сдулся, как шарик, глядя прямо на Малфоя. Молчание сгустилось, словно вязкая паутина. — Драко, прости. Я так и не извинился.

— Ты и не должен, — отрезал Малфой, и сам удивился, сколько в этом было горечи. Челюсти свело, пальцы вцепились в край скамьи. Тупая боль снова пронзила солнечное сплетение, будто вскрылась рана, только успевшая затянуться. Очень хотелось написать отцу, заставить его высказать всё Антиоху, выбить из него хоть слово объяснения. Но Тео просил не делать этого. И Драко держал слово.

— В общем, я сторонился Драко. Я правда не хотел рушить нашу дружбу, но решил, что мы можем… не знаю, забыть всё? — Нотт горько усмехнулся, словно глотнул густой, застоявшийся воздух, который застрял где-то между лёгкими и сердцем. — Это, конечно, было глупостью. Драко тот ещё надоедливый тип.

— Точно, — хмыкнул Блейз, но тут же осёкся, заметив, что Тео даже не усмехнулся. — Извини.

— А на зимних каникулах отец узнал обо всём и… Он разозлился. — Тео сжал кулак, впиваясь ногтями в собственную кожу так, будто хотел втиснуть весь страх и обиду внутрь, превратить их в твёрдый, осязаемый камень. Глаза Крэбба округлились, но чувство самосохранения, наверное, дало ему сигнал промолчать. — После праздников я видел вас ещё там, на платформе. И Нарцисса меня заметила. Она послала мне обеспокоенный патронус с просьбой писать ей, если вдруг захочется поговорить.

— Это в её духе, — тихо заметила Пэнси, опуская глаза, словно боясь, что их свет ослепит кого-то своим теплом.

Драко помнил: у его матери патронус — крохотный колибри, лёгкий и быстрый, словно маленький лучик света, который должен был осветить тёмный путь. Прекрасная миниатюрная птичка, с которой он игрался будучи совсем малышом. И был правда рад, что этот свет затронул и друзей.

— И тогда я вспомнил о нашем разговоре и письмах матери. Сначала даже подумал, что мне всё приснилось… — Тео сложил руки на краю столешницы, глаза скользнули по поверхности, как по зыбкой глади воды. — Это какое-то время гложило меня, но я должен был знать правду. Понимаете? Должен. Мне так хотелось просто… Какой бы чудесной Нарцисса ни была, она всё же не моя мама, понимаете?

Они закивали. Грег тихо шепнул что-то положительное, поджимая губы, словно проглатывая тяжёлое, горькое слово поддержки. Драко до боли прикусил язык. Это была правда Тео. И его долг — принять её без вопросов, без споров, несмотря на то, как тяжело это было слышать.

— Это нормально, дружище, — неожиданно серьёзно произнёс Блейз, упираясь взглядом в салатницу, будто пытался разглядеть там не отражение свечи, а то, что прячется внутри Тео. — Хотеть узнать своего родителя. Нормально.

Иногда Забини поражал: с каким пугающим мастерством он умел попадать в самые потаённые места души. И в такие моменты, когда он не пытался казаться шутом, это попадание ощущалось почти как заклинание: без наигранной лёгкости, без привычной усмешки, резкое и непреодолимое. Его слова не ранили, но отзывались дрожью, как будто касались старого шрама, который не болит, но помнит боль.

Постепенно пропадала уверенность, что Нотт действительно разговаривал с ними. Тот метался взглядом по пространству зала, не задерживаясь ни на ком, и говорил быстро, запинаясь на вдохах, будто боялся, что молчание задушит его раньше, чем он успеет всё выговорить. За каждым откровением, ещё не успевшим осесть, уже рождалось новое. Казалось, Тео долго выискивал этой минуты — возможности наконец раскрыться, распахнуть грудь настежь, пусть даже сквозь швы и прутья клеток.

— Я сначала отнекивался от этой идеи. Думал, мне уже это не нужно: ни Нарцисса, ни мать. А потом не заметил, как написал письмо. Держал его у себя, будто талисман, перечитывал до дыр, менял слова, возвращал прежние, пока не выучил его наизусть. И всё же отправил самый первый вариант — тот, что, как мне казалось, хотела бы услышать Нарцисса: не официальную просьбу, а живое признание. — Он выдохнул, как после долгого бега. — Проблема была даже не в тексте, а в том, что отец отслеживал мою сову. Так что, когда Нарцисса получила письмо вместе с твоим, Драко, и увидела, что внутри… — Нотт опустил взгляд. — Наверное, сделала неверные выводы. И прислала мне не письма матери, а только свой ответ.

Он вытащил из кармана сложенный пергамент, смятый, как будто прошедший через сотню сомнений, и бросил его на стол с нарочитой небрежностью. Бумага скользнула по столешнице и застыла — тонкий прямоугольник, в котором, казалось, билась тишина.

Прежде чем кто-то решился протянуть руку, Драко резко поднялся; скамья скрипнула, будто возмущаясь этим внезапным движением. Пальцы сжались, схватили конверт почти жадно. То самое письмо. То самое, из-за которого весной пролегла пропасть между ними. Тот чёртов ответ матери, который жёг его сознание несколько месяцев, как заноза под кожей, как шёпот, не дающий заснуть. Заметив резкость своих движений и недоумённые взгляды, Малфой прокашлялся, будто возвращая себе контроль, и, стиснув челюсть, глухо произнёс:

— Я прочту первым. Оно всё же от моей матери.

Спорить никто не осмелился, и он вскрыл конверт. Пергамент развернулся с тихим шелестом, как будто вздохнул: устало и нежно, верно, и сам знал, что в нём спрятано нечто, способное изменить дыхание комнаты.

«Дорогой Теодор,

Ты просил, и я отвечаю. Но не так, как ты, возможно, надеялся.

У твоей матери действительно остались письма. Не одно — много. Они у меня. Я храню их все, так же, как храню память о ней. Но я не могу отдать их тебе сейчас. Понимаю, мне не дано решать, каким должен быть твой путь, но всё же прошу: подумай ещё раз.

Вместо этого я отправляю тебе данное письмо, чтобы ты знал: правда есть. Она ждёт тебя, и она останется с тобой в тот момент, когда ты сам осмелишься её принять.

Запомни, Тео: эти письма не принесут облегчения. Они — не прощание, а память, и память может ранить.

Когда придёт время, ты сам попросишь их у меня снова. Тогда я отдам. Обещаю.

Пойми, ты не обязан нести этот груз в одиночестве. Я уверена, что ты найдёшь людей, которые смогут быть рядом, чтобы поддержать.

Ты — умный мальчик. Умнее, чем тебе кажется. Я верю, что ты поймёшь, почему я поступаю именно так.

С теплом,

Нарцисса Малфой»

Прочитав, Драко опустошённо осел, облокачиваясь локтями на пустеющий стол. Воздух вокруг стал гуще, тяжелее, и даже пыльные солнечные полосы, скользившие по дереву, будто замерли, прислушиваясь.

Он не хотел выпускать письмо — держал его так, словно в этих тонких листах таилась не просто чужая история, а последний осколок чего-то своего: памяти, права знать, семейных тайн, которые теперь переставали принадлежать ему одному. Пальцы застыли, как будто удерживали не бумагу, а собственную нерешительность.

Ребята, настороженные и любопытные, тянулись ближе. В их взглядах читалось и напряжение, и то детское желание узнать, что скрыто под чужой печатью. Драко понимал: это письмо не его. Оно пришло из другого мира, из другой боли, и он был в этой истории лишь звеном между ними. Аккуратно сложил пергамент, будто боялся задеть что-то хрупкое, и без лишних слов передал конверт первому, кто протянул руку. Письмо пошло по кругу, задерживаясь у каждого, словно проверяя, кто готов услышать правду.

Взгляд застрял на узоре столешницы, где волокна дерева вдруг показались похожими на чьи-то прожилки — пульсирующие, живые, тянущиеся сквозь толщу времени. Он глотал воздух коротко, как если бы боялся, что вместе с ним проглотит ком, застрявший в горле. Мысли вязли, превращаясь в тяжёлую, неподатливую массу.

Сдержанная отстранённость матери в письме к ребёнку, которого она фактически взрастила, разбавлялась тонкими, почти неслышными нотами нежности. Но общий смысл был ясен: Нарцисса — связующий ключ к иной стороне Тео. К тому мальчику, что остался в детской кроватке при занавешенных зеркалах и остановленных часах. Она стояла на границе между Антиохом и его женой, между Тео и Малфоями, между счастьем и знанием, между неведением и болью. И это было невыносимо. Чертовски невыносимо. Особенно то, что непосредственный наследник даже не предполагал о существовании каких-то писем. Почему-то Драко почувствовал себя слегка преданным матерью, которая никогда не упоминала хотя бы дружбы с мисс Нотт.

— Ты злишься? — настороженно спросил он, голос дрогнул.

Тео уже ждал его реакции и непонимающе вздёрнул бровь:

— На кого?

— Не знаю… На Нарциссу, что не прислала оригинальные письма, на свою мать… по многим причинам, — Драко неопределённо качнулся, чувствуя странную тяжесть. Наверное, всё же много съел на завтрак. — Или на меня?

— Нет, — друг мотал головой, словно даже не задумывался об этом, и Драко с облегчением выдохнул, закусывая губу. — В этом нет никакого смысла. Я всё ещё не готов.

Однако почему-то верилось не до конца. Когда Нотт отвёл взгляд, где-то под рёбрами Малфоя всё равно что-то сжалось: не из-за сомнений, а из-за понимания, как много ещё между ними молчания.

Вопросы метались в голове, словно шальные совы в пустом зале. Возможно ли, что Тео будет продолжать общение с Драко ради благосклонности Нарциссы, чтобы иметь доступ к письмам родной матери? Или это просто доброжелательная привычка, которой не нужны никакие скрытые мотивы? Было ли на Миссис Малфой обязательство присматривать за младшим Ноттом, или это исключительно её желание? И что тогда насчёт Пэнси? Была ли девочка тоже частью какой-то договорённости Нарциссы? Отец всегда говорил, что нужно оберегать мать, но как это делать, если Драко, оказалось, по сути, ничего о ней не знает?

Рваный выдох Паркинсон, когда она прочла письмо, сорвал Малфоя с петель собственных размышлений, словно вихрь пробился сквозь глухие стены сознания.

— Ты не хочешь хранить их у себя? — голос Блейза всплыл почти из ниоткуда. — Сможешь прочесть, когда будешь готов.

— Как ты себе это представляешь? — горько усмехнулся Тео, взмахнув рукой. — «Хэй, отец, мне тут передали письма матери, так что пусть полежат, пока я не решусь их прочесть. Но ни в коем случае не лезь!» Да он бы их сжёг в тот же миг. Антиох считает мать слабачкой, которая бросила нас. Так что пусть Нарцисса и дальше их хранит.

— Тео, — осторожно подал голос Винсент, ловя взгляд друга. — Мои соболезнования.

Тео кивнул тихо и благодарно. Грег, почесав нос, переглянулся с Паркинсон. Она нервно постучала ложкой по чашке, как будто пыталась преломить тишину и всё же не могла озвучить свои мысли.

— Прости, друг, — голос Гойла звучал глухо, будто исходил из самой диафрагмы. — Я не знаю, как тебе помочь.

— Всё нормально, — отозвался Нотт, снова кивая. — Я… Мне ничего не нужно. Только не пиши в своих дневниках обо мне! Просто решил последовать совету Нарциссы. К тому же кое-кто сказал, что правда сближает.

Драко нахмурился, точно зная, откуда эта цитата. Блейз, кажется, только вернув себе силы говорить, фыркнул и подал Тео пирожок:

— Могу поспорить, что ты общался с гриффиндорцами, — он вздёрнул бровь и почти тыкнул угощением в лицо друга. У того не осталось выбора, кроме как схватить протянутое, если он не хотел быть измазанным. — На. Он с яблоком. Лучше, чем письмо.

Драко не мог больше сидеть. Ему срочно нужно было… пробежать марафон, не меньше. Вставая, произнёс тише, чем обычно:

— Если когда-нибудь решишься — дай знать.

Нотт улыбался. Без улыбки, конечно же, но взглядом. Это такое странное чувство, когда на лице собеседника не меняется ни один мускул, но ты уверен: он улыбается, потому что глаза светлеют, а на душе становится спокойно.

И впервые за долгие месяцы Драко ощутил, что Тео тянется к нему. Не полностью, не окончательно, но достаточно, чтобы понять: не всё потеряно.

[Заметка терапевта, март 1997г.]

{Ты всё ещё думаешь, что быть нужным — это слабость?}

Глава 28. Маленькое преступление во имя правды

[Заметка терапевта, 1996г.]

{Мы доверяем не людям, а своей картине мира. И когда она трещит, мы рушимся вместе с ней.}

Системе образования, Хогвартсу или хотя бы отдельным преподавателям стоило бы проявить жалость к первокурсникам. По мнению Малфоя, это было бы элементарным проявлением здравого смысла: первый год, первые экзамены, первая настоящая паника от ответственности и столь большого потока конкурентов. Но нет — им дали шанс потеряться в конспектах.

Драко ещё никогда не нервничал так, как в последние недели. Он, заразившись всеобщей эпидемией тревожности, утопал в записях, словно пытался спастись ими от потопа невежества. А заодно топил туда и своих друзей-бездельников. Те, видимо, решили, что первое место Слизерина в гонке за Кубок школы — повод расслабиться.

— Ну, правда, Драко, мы уже пятый час занимаемся, — простонал Винс, растягивая гласные, будто собирался завыть. — Я устал. И хочу есть. Давай хоть сменим зельеварение на трансфигурацию. Я с удовольствием трансфигурирую эти конспекты в пончики.

— Помолчи, — процедил Малфой, даже не поднимая глаз. — То, что у тебя, Винс, трансфигурация выходит лучше, не значит, что ты этим пончиком сдашь экзамен Снейпу. Ты до сих пор путаешь свойства четверолистника с рябиновым соком.

— Зато я выучил всю Историю магии, — гордо сообщил Грег, откидываясь на спинку стула. — Если Бинс снова спросит про восстание гоблинов, я готов. Даже записал в стихах!

— В стихах? — заинтересовался Винс.

— Ну… рифмы помогают запомнить. «Когда гоблины ковали меч, волшебники бежали прочь…»

— Мерлин, — простонал Драко, подпирая лоб ладонью, — я начинаю понимать, почему у нас общие баллы не растут.

Начало июня нервно вибрировало во всём Хогвартсе. Замок будто впитал в себя чужое беспокойство: стены звенели от шёпота, пергамент скрипел от усталости, и даже портреты смотрели подозрительно сосредоточенно.

Студенты занимались где попало: в коридорах, в пустых классах, на подоконниках, в нишах между доспехами. Кто-то — на лужайке, растянувшись под солнцем, кто-то — внутри здания, где запах чернил и пыли смешался в новый сорт отчаяния. Малфой, разумеется, выбирал библиотеку. Там были книги, возможность подглядеть чужие заметки и, что особенно ценно, подслушать чужие страхи. К тому же, если за примеченным столом в забитой читальне уже кто-то сидел, один хмурый взгляд его компании решал вопрос в пользу слизеринцев быстрее любого заклинания.

В такие дни факультеты раскрывались яснее, чем на церемонии распределения.

Слизеринцы шли поодиночке — каждый сам себе союзник и противник, с выражением лица: «Я справлюсь, а вы — нет».

Гриффиндорцы, напротив, кучковались до невозможности, и шум от их коллективных повторений стоял за три коридора. Близнецы Уизли устроили собственное шоу — азартную игру с лимонными конфетками за правильные ответы. Сладости, по слухам, приносили удачу, но, судя по воплям проигравших, больше напоминали эксперимент с ядом. Глупо. И, к сожалению, забавно.

Рейвенкловцев теперь можно было опознать не только по синим галстукам, но и по обязательному и совершенно уникальному предмету, по которому они учили материал. Они выглядели как выставка способов выжить в академическом аду. Одни шептались с портретами, другие крутили перед собой карточки, словно из шоколадной жабы, третьи зачитывали формулы вслух, будто заклинания от паники. Один «гений» придумал заклинание, чтобы конспекты сами вращались вокруг его головы. И Малфой лично видел, как тот, дезориентировавшись, слетел со ступеней, как мандрагора без корней. Впрочем, большинству орлят хватало тихого фанатизма: они учились так, точно от их оценки зависела судьба мира.

Пэнси, разумеется, имела собственную версию происходящего и ежедневно жаловалась на Лавгуд, которая «совсем спятила», помогая Лонгботтому искать паучков-покровителей знаний. Драко не сомневался: пауки тут — самые здравомыслящие существа.

А хаффлпаффцы — отдельная песня, и, пожалуй, самая фальшивая. Пледы, чай, улыбки, словно экзамены — это праздник дружбы, а не бойня за оценки. Они делились конспектами, помогали друг другу и, похоже, получали от этого удовольствие. Малфой не мог понять: это врождённая наивность или сектантский обряд поклонения доброте?

Среди этой ярмарки душевного спокойствия Драко несколько раз натыкался на Седрика Диггори — образцового барсука, любимца всех: студентов, преподавателей, даже Снейпа, что уже само по себе было подозрительно. Хаффлпаффец неизменно кивал первокурснику с безупречной учтивостью. И каждый раз Малфой чувствовал, как под лопатками неприятно шевелится раздражение. Слизеринец кривил губу и отворачивался, будто боялся, что старшекурсник прочтёт его мысли.

С каждым днём Малфой выходил из себя всё легче, точно раздражение стало рефлексом. За трое суток до экзамена по травологии он снова сорвался: велел Крэббу готовиться самостоятельно, если тому так нравится страдать и мешать всем остальным. Тот замер от неожиданности, после резко сменил тему и, пробормотав что-то, благоразумно ретировался. Вышестоящие давно разошлись, оставив Драко добивать до совершенства свои знания о строении магических растений: женьшеней, мандрагор и прочих зелёных кошмаров. Большая часть программы уже была ему знакома из-за Нарциссы, которая обожала растения и умела превращать любую клумбу в лекцию по магической ботанике. Возможно, именно поэтому наследник не мог позволить себе оценку ниже «Превосходно». Даже если ради этого приходилось терпеть грязь, шипы и зубастые побеги, пытающиеся откусить манжету.

Библиотека была тише, чем обычно. Где-то вдалеке шептались такие же недоучившиеся студенты или те, кто пришёл обменять учебники, как будто новые страницы могли искупить их недалёкость. Малфой опёрся подбородком на ладонь и прикрыл глаза, повторяя в уме очередную фразу: «Каждое растение требует индивидуального подхода. Для получения семян Снегоцвета следует пощекотать стебель». Замечательная глупость — щекотать стебель! Ещё чуть-чуть, и профессор Спраут начнёт советовать целовать корни для вдохновения.

Не успел мысленно прогнать следующую строку, как кожа на шее едва ощутимо зачесалась: кто-то подошёл. Без запаха вишни, без скрипа сапог — тревожно чисто. Напрягся, обернулся уже нахмуренным.

Рядом стоял Диггори, словно случайно задержался, проходя мимо. Тот самый — сияющий, безупречный, как колдография министра в первый рабочий день. Он улыбнулся, достал из книги аккуратно сложенный лист и продвинул его по столу.

— Старые вопросы по экзаменам, — прошептал он, будто совершал преступление. — Не уверен, что в этом году совпадут, но по ним удобно тренироваться.

Драко замер, гоняя в голове варианты, что старшекурсник попросит взамен. Услуги? Замолвить словечко перед Северусом? Люциусом? Это план старшего Диггори — вписаться в доверие к Малфоям через связь наследников? Или очередная благотворительная миссия Хаффлпаффа — спасать всех, кто выглядит уставшим? Но Седрик не выглядел интриганом и свои условия не озвучивал. Взгляд у него был прозрачный, как вода. И от этого становилось не по себе. Слизеринец лёгким движением открыл пергамент и пробежался по строкам. Вопросы действительно напоминали экзаменационные.

— И что это значит? — сухо спросил он, поднимая глаза. — Что ты хочешь за них?

— Что ж, — усмехнулся Диггори, пытаясь спрятать улыбку за серьёзным видом. У него бездарно получилось, если быть честным. — Этого и следовало ожидать от Малфоя: всё на сделках.

— Не тяни, — выплюнул Драко. — Говори сразу условия. И предупреждаю: мой отец не станет обеспечивать твоему место в Визенгамоте только потому, что ты сунул мне клочок пергамента.

Улыбка постепенно сползла с лица хаффлпаффца. Малфой почувствовал, как привычная почва вернулась под ноги: презрение. Чёткое, надёжное, знакомое. С этим уже можно было работать.

— О как, — спокойно произнёс Седрик, выпрямляясь. — Это уже почти оскорбительно. — Он говорил без раздражения, без тени показного благородства, просто констатировал факт. — Не всем нужны манипуляции и сделки, чтобы совершить доброе дело, Драко.

Диггори верил в то, что говорил. Малфой не верил. Но старшекурсник не стал спорить. Вместо этого слегка тряхнул головой и продолжил:

— Успокойся, малец. Считай, я просто проникся к твоей персоне уважением. Ты упорнее многих хаффлпаффцев, знаешь ли. — Он отстучал пальцами по столу какой-то свой ритм, как будто отбил запятую в разговоре, и уже через секунду направился к выходу. — Не убивай себя, — бросил Седрик на прощание. — Это всего лишь первый курс.

Только когда тот скрылся из поля видимости, библиотека снова втянула воздух. Драко схватил так необходимый клочок пергамента. Бумага была настоящей, вопросы — тоже. Только ощущение от происходящего осталось нереальным.

Диггори явился как чёртов ангел-хранитель: без приглашения, без выгоды. И исчез, оставив за собой раздражающее послевкусие долга. Язык щекотало желание поблагодарить — настоящее, неуместное и опасное. Слизеринец подавил его, развернул лист и почувствовал, как внутри снова шевельнулся азарт к изучению этих глупых трав. И теперь у Малфоя был козырь в рукаве. А если наивный Седрик не поимел с этого выгоды — что ж, это его проблемы.

— Как бы тебя, Диггори, твоя же добродетель не убила, — пробормотал Драко и усмехнулся.

«Никогда не поддавайся чужой истерике. Побеждает тот, кто умеет стоять неподвижно, пока остальные бегают в панике».

— Северус Снейп, мастер неподвижных побед.

Драко не мог позволить себе расслабиться — отец ждал от него безупречных результатов. А значит, и Вышестоящие не могли позволить себе быть незаинтересованными, даже если весь год честно притворялись именно ими. Вопрос престижа. Или, если быть точным, вопрос выживания его репутации.

Разумеется, Малфой думал прежде всего о себе, но, как любой хороший стратег, втягивал остальных в свой порядок. После обеда он неизменно загонял их в библиотеку и не выпускал до самого ужина — получалось что-то вроде добровольного заключения с чернилами вместо надзирателей.

Каждый справлялся по-своему. За Тео можно было не волноваться, потому что он, как бы ни бушевал вне уроков, зубрил до потери сна. Будто от оценок зависела температура воздуха в доме Ноттов. Драко подозревал, что это недалеко от правды. Блейз лениво вертел перо, словно оценивал не себя, а экзаменатора. Что движет Забини, не знал никто: он не стремился к вершинам, но у него, казалось, не было и капли сомнений в своих успехах. Малфой готов был спорить, что все предметы у друга будут «Выше среднего».

А Пэнси придумала сотню способов списать — крошечных, аккуратных, как ювелирная работа. И однажды вечером принесла их Драко с блеском в глазах, будто делилась тайной операцией века. Малфой оценил продуманность, но понимал: пользоваться она ими не станет. Это была страховка — защита от собственных дрожащих пальцев.

— Пэнси, тебе они не нужны, — цокнул Драко языком, наблюдая, как она снова перебирает шпаргалки. — Ты слишком умна, чтобы так рисковать.

Паркинсон неуверенно улыбнулась, словно ждала именно этих слов.

— Возможно, — призналась она, закусив щёку и теребя конспекты. — Но я хочу отправить результаты отцу. Он, наверное, ждёт отдачи за деньги, вложенные в гувернантку.

Драко поджал губы и не ответил. Только сжал ей плечо чуть дольше, чем позволялось. Пэнси писала отцу каждый месяц. И, может быть, эти экзамены были её последней попыткой вызвать хоть какой-то отклик: письмо, открытку, призрак внимания. Но оба понимали, что это маловероятный исход.

Поддержку, которой так не хватало ей самой, Паркинсон щедро раздавала друзьям. Она могла и пнуть Грега с Винсом, чтобы те перестали валять дурака и повторили конспекты, и затеять часовой спор с подругами о «правильной тактике поведения на экзамене». Иногда её язвительность напоминала хорошо отточенное зелье: капнешь чуть больше — и уже дымится.

Особенно доставалось Блейзу. В один из вечеров он, как обычно, развалился в гостиной, окружённый ореолом самодовольства, а Пэнси обрушила на него поток ядовитых замечаний: про его лень, про равнодушие, про то, что у него даже перо пишет с выражением скуки. Забини обречённо вздыхал, молчал, но в конце концов не выдержал:

— Может, помолчишь хотя бы пять минут?!

Малфой и Паркинсон синхронно вскинули брови, впервые услышав от Блейза тон, который можно было бы назвать криком.

— Забини, — протянул Драко предупреждающе, уловив, как растерялась подруга.

Да, Пэнси умела вывести кого угодно из себя, но в доме Малфоев мальчиков учили, что крик на девочку — всё равно что добровольная виселица. Блейз, конечно, мгновенно всё понял: разгладил брови, поджал губы и вновь замолчал. Паркинсон лишь фыркнула, будто ничего не случилось, и выдала:

— С тобой — скучно. С собой — невозможно.

Они сцепились взглядами — коротко, искряще, почти дуэльно. Драко, предчувствуя, что сейчас придётся тушить очередной пожар, устало прикрыл глаза и… И не угадал. Оба вдруг прыснули, потом расхохотались. Такие нервные срывы точно не входили в семейный кодекс Малфоев. Он только вздохнул и поднялся. Пусть сами разбираются — всё равно эти двое уже не кидаются друг в друга заклятиями. Или пока что…

В спальне, за полуопущенным балдахином, Нотт не первый час сидел, уткнувшись в конспекты. Юноша бормотал что-то себе под нос, и казалось, если сейчас его не остановить, он выучит наизусть не только учебники, но и собственные нервные окончания. Иногда Тео уходил в учёбу так глубоко, что забывал о еде, отдыхе и даже о существовании других людей. Малфой не понимал такого самоистязания, но страх друга перед провалом был объясним: слишком многое могло повлиять на настроение Антиоха.

Сложно было не заметить, с каким трепетом Паркинсон следила за Ноттом после его недавних признаний. Не навязывалась и не ходила хвостиком, как за самим Малфоем. Не критиковала, как Забини, не шпыняла, как Крэбба, и даже не косилась, как на Гойла. У неё будто к каждому был отдельный ключик. И для Тео он заключался в её собственной персоне. Если она замечала, что друг не завтракал, о чём непременно сетовала Драко с видом старшего надзирателя, то подсаживалась к нему за обедом с двумя тарелками:

— Если ты не поешь — я не поем, — заявляла она, складывая руки на груди и глядя с вызывающей серьёзностью. — А я голодная.

И Теодор непременно вздыхал, откладывая перо, и покорно приступал к трапезе. Пэнси же победно улыбалась — той самой улыбкой, в которой было больше тревоги, чем торжества. Драко видел, как она строит очередную гримасу, как будто бросает вызов всему залу, но взгляд её скользил к Нотту — на долю секунды, тихо, почти с мольбой.

Иногда казалось, что Паркинсон притворялась сильной, чтобы хоть кто-то поверил в это. Включая её саму.

Пожалуй, на фоне всей этой нервной круговерти только сны оставались стабильными. Грейнджер, чаще всего в голубом галстуке, неизменно молчала, оглушая Малфоя запахом своих духов. В реальности же он не мог избавиться от ощущения, что Штормёна вот-вот появится в поле зрения с травмами и на последнем издыхании. И каждый раз Драко гадал: что бы он сделал на самом деле? Сбежал бы? Накричал? Замер от ужаса? Ответ знать не хотелось. Поэтому он держался ближе к своим.

Иногда ловил на себе быстрые взгляды гриффиндорки и не понимал, чего ради. Она тут же отводила глаза, будто пойманная на краже мысли. К драклу её мысли! Что у неё творилось в голове, он не собирался разбираться.

Но всё же было одно раздражающее обстоятельство: порой она смотрела на слизеринцев дольше. Из-за Тео. На Тео. Это было странно и неожиданно. И, чёрт, Малфой сердился, потому что теперь в этой абсурдной истории с Грейнджер оказался втянут и его лучший друг. Сама гриффиндорка избегала Вышестоящих, не предпринимала больше попыток этой глупой благодарности или разговора.

Всё казалось обычным. Почти так, как и должно быть в идеальном мире. Настороженно спокойно. Верно, за этой суетой кто-то уже незаметно переставлял фигуры на доске.

«Не трать время на объяснения. Пусть мир догоняет твои намёки».

— Люциус Малфой, профессор недосказанности.

То ли лимит тревожности был исчерпан, то ли подготовка действительно дала плоды, а может, и правда сработали конспекты Диггори, но экзамены были сданы легко. Проще, чем Драко себе представлял.

Профессор Спраут, казалось, сама мечтала отпустить их к солнцу и червям. Снейп, напротив, был придирчив до святости. Хотя, возможно, это его естественное состояние, а не временное помешательство. Квиррелл же вообще будто присутствовал телом, а мыслями скитался где-то между своим тюрбаном и паникой.

Единственное, что осталось беспокоить слизеринские нервы, — это гриффиндорская заучка. Грейнджер громко делилась своим облегчением с друзьями, и Малфой, естественно, подслушал. Не потому что ему было интересно, а потому что нужно знать соперника. Поттер же выглядел растерянным и слегка поломанным, что внушало слабую, но приятную надежду, что Избранный завалил парочку предметов.

После последнего экзамена у Бинса весь Хогвартс словно выдохнул в унисон. Две недели — и объявят результаты. А дальше свобода на два месяца. Слизеринцы в тот день шумели везде: сбрасывали конспекты с башни Рейвенкло, носились наперегонки к Чёрному озеру, щекотали щупальца гигантского кальмара и отпускали колкости, острые, как иглы ежевики. Мир наконец вернулся к привычным законам — солнце, смех, сплетни и возможность дышать без запаха чернил. Даже Малфой позволил себе роскошь не думать.

С молчаливого одобрения Снейпа и под клятвой, что Блейз больше не устроит пожар ради развлечения, студенты получили отсрочку отбоя и собрались в общей гостиной. Кое-кто из старших присоединялся к ним, но после уходил к своим товарищам. Флинт, напротив, прилип надолго, с увлечением обсуждал с Драко прошедший сезон, вполголоса ругая нового ловца Гриффиндора и жалуясь на мётлы, которые «ещё Салазар, должно быть, лично выбирал».

— Пиздецки несправедливо, что Поттеру досталась «Нимбус-две-тысячи», — ворчал он. — Весь матч строится на скорости, а у нас — одни сраные музейные экспонаты.

— Вовсе не в мётлах дело, — лениво отозвался Малфой, откинувшись в кресле и поморщившись от употребления обсценной лексики. — Вам чтобы выиграть, нужна не новая метла, а новая команда.

Драко не сомневался, что убедить отца подарить всей команде Слизерина новейшие мётлы будет проще простого. Особенно если в составе окажется его сын. Нужно было только мягко подкинуть эту идею Маркусу, чтобы тот на будущий год вспомнил разговор.

— У нас нормальная команда, — буркнул Флинт, сжав неровный ряд зубов и не сразу улавливая подтекст.

Драко еле сдержал желание закатить глаза. Шестикурсник не был проницателен, успешен в учёбе или почитаем среди одногодок. Он вызывал только тяжёлый вздох и поджатые губы у собственного декана, который весьма прозрачно сомневался в способности студента закончить школу, и всё же ценил его как капитана. Но первокурсник быстро уловил выгоду даже в таких знакомствах.

— Конечно, — мягко согласился Малфой, будто вовсе не спорил. — Просто отец говорит: «Всё рушится из-за тех, кто боится перемен».

— Твой отец? — переспросил старшекурсник, и в голосе уже слышалось заинтересованное рычание.

— Да. Мы с ним часто обсуждаем квиддич. Я писал ему о школьных командах.

— Ну ни хрена себе, — пробормотал Флинт с мрачноватой усмешкой. — Малфои, значит, и до нас добрались.

— Он любит знать, как тут обстоят дела. — И это была чистая правда, но Драко сделал вид, что зевал, будто разговор не стоил усилий. — Но вы правы, конечно. Зачем менять то, что работает, — бросил он с лёгким равнодушием.

Флинт нахмурился.

— Никто не говорил, что нельзя попробовать что-то новое, — пробурчал он, уже явно обдумывая услышанное. Маркус смотрел настороженно, пытаясь понять, шутит ли первокурсник. — Но и разгильдяя я в свою команду не возьму. Даже если у него будет чёртов «Нимбус-три-тысячи».

— Разумеется, — вежливо кивнул Малфой, как человек, у которого нет цели, но есть терпение дождаться, пока мысль дозреет сама.

Позже вечером, когда Вышестоящие остались одни, разговоры потеплели, а смех стал громче. Драко с Винсом играли в магические шахматы; Грег показывал Пэнси представления заколдованных мыльных пузырей; Блейз, как всегда, активно критиковал, бесцеремонно вваливаясь то в один, то в другой разговор, то давая весьма несуразные советы каракулям Тео.

— Грег, ты бессмертный, что ли? — возмутилась Паркинсон, глядя на него так, будто собиралась собственноручно доказать обратное. Гойл виновато и немного гордо улыбнулся, исподлобья смотря на подругу. — Даже я не рискнула списывать! Я МакГонагалл боюсь не меньше пауков!

— Пауков? — усмехнулся Блейз, откусывая лапу шоколадной лягушке. — Пэнси Паркинсон, да ты сама напоминаешь паучиху со своей собственной ядовитой сетью сплетен.

— Тогда берегись моих ловушек, Забини, — фыркнула она, прищурившись. — Но пауки — это правда мой кошмар.

— Не верю, — коротко констатировал Блейз.

— Поверь, — вмешался Тео, не отрываясь от зарисовки карикатуры на Патил. — Она до сих пор дёргается, если рядом проползает хоть какая-то тварь.

— Подтверждаю, — лениво заметил Драко, размышляя, стоит ли рискнуть и пойти конём. — Раньше мы с Тео или Грегом специально искали пауков в саду, чтобы ими пугать маленькую леди Паркинсон.

Малфой поймал взгляд надутой Пэнси, и та показала ему язык. Блейз расхохотался, но сквозь приступы удушья всё же повторил:

— Всё равно не верю.

— О! — вскрикнул Винс, подскакивая так резко, что шахматные фигурки возмущённо покачнулись. — Есть способ проверить!

Он умчался в спальню. Минуты через две послышалось раздражённое:

— Да вали уже! — от Деррика, судя по голосу.

Винс вернулся, сияя, как победитель. В руках он держал фиолетовый куб, переливающийся изнутри.

— Вот!

— И что это? — Пэнси тут же заинтересовалась, отбирая новую игрушку из рук товарища и рассматривая её со всех сторон.

— Стерека! — воскликнул Блейз, пытаясь выхватить странный предмет из рук подруги. Но та ловко увернулась, недовольно шикнув. — Сейчас-то, Паркинсон, мы узнаем все твои истинные страхи! И Деррик, выходит, прятал это сокровище столько времени?

— Что? — переспросила Пэнси, ловя взгляд Малфоя в попытке понять, знает ли он, о чём речь. Драко лишь пожал плечами.

— Ему, кажется, родители прислали на день рождения, — пояснил Винс, уже устраиваясь на полу, будто начинался великий ритуал.

— Кто-нибудь объяснит, что это вообще такое? — нахмурился Тео, откладывая блокнот и поглядывая на переливающийся куб.

— Вы серьёзно не знаете? — изумился Блейз, осматривая друзей, будто они только что признались, что не умеют читать. Уверенно при этом выглядели лишь Винс и Грег. — Oh, mio Dio! Сome mai?!С итал. : «О боже! Почему?!» Стерека! Чем вы вообще занимались всё детство в своей унылой Британии?

— Ну, знаешь, — упёрла руки в бока Пэнси, — всякой ерундой вроде правил этикета, знакомства со светом и изучения основ магии.

Забини показательно закатил глаза и фыркнул.

— Так, — вмешался Грег, решительно забирая у подруги куб и усаживаясь рядом с Винсом. — Не отвлекайтесь. Сейчас всё объясню. — Он похлопал по ковру в ожидании, пока остальные рассаживались кругом. — Стерека очень проста, на самом деле. Мы произносим простое обещание говорить правду или выполнять действие, которое загадано кубом или предыдущим игроком. Нарушишь — куб сам накажет.

— Накажет? — прищурился Тео.

— Ну да, — подхватил Винс. — Мы сами задаём тип наказания. Например, заклятие стихосложения: соврал — и пять минут говоришь исключительно рифмами.

Тео коротко и беззвучно усмехнулся, будто услышал нечто до абсурда банальное:

— Что ж, по крайней мере, правила здесь ясны с самого начала. Уже прогресс.

Пэнси скользнула по нему быстрым взглядом, но промолчала.

— С этим разобрались, — буркнул Драко, скрестив ноги. — А если я не хочу отвечать? Или выполнять глупости, которые вам взбредут в голову?

Допустим, пять минут, если он вдруг получит наказание, мог бы просто молчать. Но всё же проигрыша, даже косвенного, хотелось бы избежать.

— Э, нет, друг мой, — хищно улыбнулся Блейз. — Так не пойдёт. Или говоришь, или делаешь, или получаешь заклятие. Выбирай.

— И как понять, кто победил? — не унимался Малфой, глядя на куб с подозрением, будто тот мог его укусить.

— Здесь нет победителей, — философски пожал плечами Грег. — Только азарт и травмы самолюбия.

— Игра заканчивается через пять раундов, — добавил Винс. — Проверено: после пятого все уже или смеются, или клянутся друг другу в вечной ненависти.

— Ну что? — хлопнул в ладони Блейз. — Играем?

— Играем! — первой вскрикнула Пэнси. Глаза её уже блестели предвкушением.

Тео ухмыльнулся. Драко вздохнул, но всё же кивнул — скорее из любопытства, чем из желания участвовать. Шесть палочек одновременно коснулись куба. Он вспыхнул мягким сиреневым светом, и комната на мгновение затихла, будто замок сам приготовился слушать.

Сначала всё казалось забавным и необычным, почти очаровательным, словно кто-то тайком раскрасил привычную серость Хогвартса в кислотные тона. Они начали с вопроса про первую ложь. Нотт, как будто вдохновлённый призраком поэзии, сразу ушёл в стихи, спотыкаясь о собственные рифмы, а Блейз, с притворной невинностью ангела-хулигана, признался, что разбил погребальную вазу с прахом прадеда и, конечно же, повесил всю вину на эльфа.

На втором круге, когда вопрос коснулся любимого места, Грег, слегка романтизировавший жизнь в Хогвартсе, признался, что теперь это именно школа. На что получил не наказание куба, а праведные пять минут насмешек друзей.

Третьим по счёту прозвучал обещанный вопрос от Блейза про страхи. Секретов почти не осталось: Грег боится ос, Тео — темноты, Винс — резких звуков, Блейз — поцелуев. Драко, собрав остатки своего самоконтроля, признался, что боится выглядеть глупо. Глупость, казалось, преследовала его как тень даже в этих безумных играх. Пэнси, после мучительных раздумий и недвусмысленных взглядов в пол, наконец выдала:

— Одиночество, — проговорила она тихо. — Пожалуй, это пугает меня больше, чем пауки. Но с пауками одиночество — в разы хуже!

Четвёртый вопрос вывел Винса, который был обречён говорить стихами следующие пять минут. А Блейзу вернулась карма от Драко:

— Признавайся, наш вечно шутливый друг, — ухмыльнулся он, — как выглядел твой самый жуткий ночной кошмар?

Забини лишь отшутился и вместо ответа предпочёл выполнить действие — заставить всех участников левитировать, словно продолжение экзамена Флитвика. Для кого это в итоге было наказанием, а для кого развлечением, так и не сошлись в едином мнении. Но благо, ни один не рухнул. Хотя, по выражению лиц, казалось, что именно этого Блейз и добивался.

Всё это время Малфой удачно выбирал формулировки, ловко варьируя между полуправдой, которую бы принял куб, и оттенком загадки, оставлявшей ему право опровергнуть любые домыслы друзей. На вопрос про первую ложь отшутился: «Отрицание подслушивания». Любимое место? Беседка в саду Мэнора — правда, но не вся. Ночной кошмар? «Смерть на моих руках» — и замолчал, не уточняя, чья. Ответ про страхи был почти душещипательным. Драко знал себя, друзей и то, насколько может раскрыться. Но пятый, завершающий раунд, потребовал выбрать действие. Потому что он просто не знал ответа на него.

— Да ладно тебе, — скептически протянул Тео. — Что сложного в вопросе про самое яркое воспоминание?

— То, что моя жизнь насыщенная, — оскалился Драко, демонстрируя привычную смесь раздражения и превосходства, — и воспоминаний много. Я выбираю действие.

Куб указал совершить маленькое преступление. Малфои не крадут. Это удел тех, кто ничего не имеет. Нарушить правило — другое дело: закон создан для всех, но не для тех, кто способен его обойти. Поэтому он решил пойти против того же правила школы, за которое, как он считал, повторного наказания от декана не получит, — прогуляться ночью по школе. Однако друзья тут же заподозрили шулерство: просто гулять по школе — и где же тут ограничения? И отправили его на третий этаж, к запретной двери, к которой директор строго-настрого запретил приближаться ещё в сентябре.

— Если дотронешься до двери и вернёшься живым, — ухмыльнулся Блейз, ловко поддев, — можешь считать, что победил.

Пэнси, единственная разумная душа в этой компании, попыталась придумать альтернативу, вернуть парням мозги, предложила пойти вместе с Малфоем. Но её голос, против четырёх мальчишек, весил примерно столько же, сколько пёрышко на ветру. Драко, скривив губы в почти презрительной улыбке, отправился один.

[Из личных записей: октябрь 1999г.]

«Кажется, я стал кем-то, кому верят. Случайно».

На самом деле, Драко был уверен: победа у него в кармане. Ну а где же ещё ей быть, если не у Малфоя? Все профессора уже давно разошлись по своим логовам, студенты спали как убитые, пережив тревоги и наказания, а Снейп… Снейп, разумеется, не настолько безумен, чтобы снова отправить его в Запретный лес. Второй раз подряд — это было бы уже личное оскорбление. Да, конечно, рисковать ради игры глупо. Но ведь дело было вовсе не в игре. Драко просто не хотел снова быть тем, кто отступает.

Коридоры вились один за другим, будто насмехаясь, щекотали лицо внезапными порывами ночной прохлады и выдували из головы все рациональные доводы. Каменные стены шептались, затягивая в свой заговор. Он не боялся заблудиться: за год выучил Хогвартс почти так же, как собственную родословную. Но с каждым вздохом в груди всё тяжелее оседало нечто липкое и густое. Предчувствие.

Малфой несколько раз останавливался, намереваясь просто плюнуть и вернуться в общежитие с выражением «я просто проверял, всё ли в порядке». В голове крутились десятки изящных оправданий, сотни остроумных выпадов на тему чужой глупости. Но ноги, вопреки рассудку, снова и снова несли его вперёд.

На последнем повороте заветного третьего этажа он замер, вглядываясь в темноту. Пусто и тихо. Драко выдохнул, сделал шаг. Потом ещё один. Ускорился. Всего тридцать шагов до двери: коснуться, доказать, что не трус, и можно бежать обратно, обязательно высказав всё недовольство затеей Блейзу. Двадцать шагов — и он победитель. Десять — и не нужно будет писать матери: «Всё хорошо, мама, я просто снова чуть не умер». Пять — и он… застыл. Резко, как если бы кто-то из тьмы дёрнул за невидимую ниточку.

Окаменел, не смея даже моргать, потому что из-за двери донеслось утробное, мерзко-нечеловеческое рычание. Слуха коснулась кривая, будто сломанная, мелодия, ужасно не подходящая этому моменту. И, наконец, — скрип. Такой, от которого мурашки пробирают даже по коленкам.

Инстинктивно Драко сделал шаг назад, поспешно погасил слабый Люмос, но глаза, предательские глаза, не могли оторваться от двери. Что-то там шевелилось. Шорох. Короткий вздох. И вот из двери вырвалась в пространство фигура затаившегося.

Глухой удар. Дверь захлопнулась с таким звуком, точно сам замок раздражённо велел: «Не смей». В темноте медленно плыла фигура — сутулая, сгорбленная, словно сама ночь решила выйти погулять. Она опустилась к полу, потянула за собой… тело? Человеческое? Сердце грохотало так громко, что Малфой всерьёз подумал: сейчас его услышат.

Звякнула палка — не то оружие, не то волшебная палочка, не то просто чья-то дурацкая нога. Некто, вышедший из запретной комнаты, пошатнувшись, рухнул рядом.

Секунды тишины прорезал голос — дрожащий, живой, до неприличия реальный:

— Всё хорошо, Рон. Мы выбрались, слышишь?

Грейнджер. Он точно знал. Это она. И её голос, вынырнувший из темноты, прозвучал почти как благословение для разыгравшегося воображения Драко. Если, конечно, благословения вообще бывают такими дрожащими. И девочка его не заметила.

— Грейнджер? Какого чёрта?! — Малфой зажёг Люмос, прищурился от резкого контраста света.

Гриффиндорка взметнула руку к лицу, будто свет был не просто заклинанием, а каким-то испытанием. На ощупь искала палочку, потом замерла, медленно поднимая на него взгляд — усталый, растерянный, как у человека, который уже слишком многое видел за один день.

Это была всего лишь Грейнджер. С её вечным бедствием на голове. С метлой у ног. С мятой мантией, в пыли и грязи. С бездвижным телом Рона Уизли.

— Малфой… — её голос был тише дыхания. Скорее догадка, чем уверенность. Она осела, выдохнув остаток сил. Губы задрожали, и по щеке скатилась одна-единственная, но, наверняка, не первая слеза. — Помоги.

В этой короткой просьбе было столько отчаяния, что ноги сами вероломно сделали два шага к ней, пока мозг, перепуганный до холодного онемения, судорожно искал хоть какой-то план.

— Ты… — начал он, но слова рассыпались.

Что вообще собирался спросить? «Ты в порядке?» Но ведь жива, двигается, говорит, и какое ему, чёрт возьми, до этого дело? «Ты убила чудовище? Или этого рыжего?» Глупость — последний рык не был предсмертным, а друга, кажется, она пыталась привести в чувства. Может, «ты сошла с ума? Или, хуже, свела с ума меня»?

Девочка уже утирала слёзы рукавами, оставляя на лице смазанные пятна осевшей пыли. В слабом освещении они виднелись чёрным цветом.

— Рон, пожалуйста, очнись! Очнись, Рон! — шептала она, тряся мальчишку за плечи, гладя по волосам, по лицу, как будто прикосновениями можно было вернуть жизнь.

Всё это было жутко. Не только из-за одиночества темноты и сгустившегося воздуха с привкусом крови. Хуже было другое: сон, который Драко поклялся забыть, вновь управлял его сознанием, находя странное отражение в реальности. Словно тонкая трещина между мирами вдруг распахнулась настежь. Он чувствовал себя так, будто кто-то бросил в него Конфундус, Ступефай и Империус одновременно.

— Он… живой? — наклонил голову Малфой, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы подло дрожали.

— Да! — взорвалась Грейнджер, будто его вопрос был самым глупым из всех возможных. Она вскинула на него взгляд, сощурилась, пытаясь рассмотреть за светом его палочки. Подбородок дрожал, но слёзы больше не текли — просто застыли в глазах, сверкая как стекло. — Ему нужно в медкрыло! Королева стукнула его! У него, наверное, сотрясение!..

— Что? — коротко выдохнул Драко, уже сомневаясь, что вопрос про сумасшествие был бы лишним. — Как вы там оказались? Какая, к Салазару, королева?!

— Мы… пытались спасти, — вновь начала всхлипывать Гермиона. — Я не смогла остановить его! Пришлось пожертвовать рыцарем, чтобы пройти дальше. Я не хотела… Ну помоги же, Малфой!

Она обернулась к нему и тут же опустила взгляд. Практически требовала жалости. Хотя просила, скорее, за друга. Это выбивало воздух из груди. Магглорождённая не должна была вызывать сочувствие. Это уже не сон. И Драко, впервые за долгое время, осознавал, что теперь сам выбирает, как реагировать. Но именно это и злило: его будто вынуждали поступить «правильно». Манипуляция, прямая и наглая, да ещё от неё!

— Тебя тоже по голове стукнули? — зашипел он. — С чего мне помогать вам?! Беги за помощью к своему Святому Поттеру!

Но вместо ожидаемого возмущения девочка вдруг дёрнулась, будто молнией ударило, быстро поднялась и вскрикнула:

— Гарри! Он там! — Она кинула взгляд в темноту коридора, в сторону своих планов, и снова на слизеринца. — Позаботься о Роне, я должна…

— Ты реально свихнулась?! — уже не сдерживался Драко. — В чём дело? Где Поттер? Что, ради Мерлина, происходит?!

— Я… я не могу тебе рассказать, — тяжело дышала Гермиона, метаясь взглядом между бездыханным Роном и ним. — Просто отнеси его в медкрыло, Малфой.

Она бросилась в ночь, не оборачиваясь. Почему-то показалось, что теперь её «Малфой» звучит как заклятье — обезоруживающее, нарочно брошенное. Драко сжался почти целиком: губы, шея, челюсти, ладонь на палочке.

— Ты никуда не пойдёшь, магглорождённая, — проговорил он, почти чеканя слова. Голос гулко отдался эхом от каменных стен, грозясь разбудить всех обитателей замка. Грейнджер, к счастью, остановилась. — Пока не расскажешь, что происходит, я и пальцем его не трону.

Гермиона вздрогнула, словно забыла своё клеймо. Или впервые вспомнила, кто он. Повернулась медленно, тоже сжимая волшебное деревко.

— Ты не оставишь его умирать, — отрицала она, будто проверяя чужую совесть.

Это было глупо. Глупо, потому что он и сам знал, что не оставил бы. Не смог бы. И глупо, потому что Грейнджер каким-то образом тоже знала. А значит, играла на этом.

— Проверим? — оскалился Драко.

— У меня нет на это времени, Малфой!

— Тогда поторопись с рассказом!

Молчание стало почти ощутимым, как натянутая струна. Любой звук — шаг Филча, скрип двери, песенка Пивза — мог оборвать её. Но оба упрямо сверлили друг друга взглядами.

— Я не могу доверить тебе такую информацию, — первой опустила взгляд Гермиона.

— Ты доверяешь мне своего друга, — бросил он, кивнув в сторону Уизли, — и при этом говоришь, что не можешь доверить мне историю ваших ночных прогулок?

Малфой не знал, что именно произошло за той дверью, но был уверен в одном: что-то здесь не сходилось. Грейнджер, вылетевшая с телом друга, в грязи и слезах, несла чушь, а после бросала его разбираться с последствиями. Ну уж нет. Он не обязан спасать их. Он обязан сохранить себя.

Просто поверить ей — значило признать, что все его ночные видения были чем-то большим, чем только сны. А это — уже не любопытство. Это — безумие. И если уж Драко выбрал искать правду, то теперь хотел найти её сам, а не позволить Грейнджер диктовать правила.

Гермиона поджала губы, будто собиралась откусить собственное упрямство.

— Ладно, — выдохнула она, — слушай внимательно, повторять не буду. И ты обещаешь позаботиться о Роне. — Малфой нахмурился и повёл подбородком в знаке согласия с видом человека, которому доверяют тёмную реликвию без чека. — Снейп, твой чёртов декан и любимый учитель, пытается украсть артефакт, дарующий жизнь. Он хочет отдать его Волан-де-Морту, — отрапортовала гриффиндорка, и имя сорвалось с её языка, как спичка по шершавой коробке. Искры страха мелькнули в карих глазах. — Остановить его может только Дамблдор, а мы… мы пытались лишь задержать! Там, за дверью, — она заговорила быстрее, захлёбываясь словами, — испытания от каждого преподавателя: трёхглавый пёс, дьявольские силки, летучие ключи, грёбанные живые шахматы, тролль, зелья в огне и, Бог знает, что ещё! Рон пострадал, потому что пожертвовал собой. А Гарри… — голос сорвался, словно смычок соскользнувший со скрипки. В глазах девочки снова набирались слёзы. — Он остался там. И я не знаю, успеет ли директор. Поэтому у меня нет времени на тебя, Малфой! Помоги нам! Помоги мне! Молю тебя!

Драко поджал губы. Холодок скользнул под одежду, заставляя повести плечами. Он искал в лице гриффиндорки признаки лжи: хоть учащённое моргание, хоть скрытую издевательскую улыбку, хоть трещину в её истеричной вере. Но там плескались лишь страх, отчаяние и мольба. Кивнул самому себе, как доктор, поставивший диагноз. Превосходно. Значит, Грейнджер окончательно сошла с ума. Вот только… почему же хотелось верить?

Качал головой, будто стряхивая наваждение. Безмолвно отрицая всё сказанное. Однако что-то мешало высказаться. Грейнджер так безрассудно обвиняла его крёстного в пособничестве Тёмному Лорду, что хотелось кричать. Это даже не абсурд, это издевательство над здравым смыслом. Но Малфой лишь рыкнул:

— Ты лжёшь.

Простая истина, объясняющая всё. Фраза, на которую легко полагаться. Удобная. Спасающая. Как бинт на рану.

— Нет! — взвизгнула она. — Малфой, послушай…

Гермиона сделала шаг вперёд, наивно протягивая руки, но мальчик отшатнулся, и она одёрнула сама себя. Пальцы Драко стиснулись в кулаки. Воздух несмело прорезал запах вишни, будто кто-то распылил зелье против трезвого рассудка.

Слизеринец усмехнулся. Показалось, что всё вокруг — жестокая насмешка: обвинения Снейпа, весь разговор, игра, что привела его сюда, появление гриффиндорцев, неоправданная вера Грейнджер и вообще её существование!

Все вокруг пытались им управлять: Снейп, отец, даже друзья задавали вопросы, на которые у него не было ответов. Проще было бы уйти. Бросить разбираться с этими тайнами и опасностями. Но Драко остался. Не потому что поверил, а потому что никому не позволит знать больше, чем он.

Позади раздался стон — глухой, жалобный, как протест судьбе, и они оба дёрнулись от неожиданности. Конечно же, Уизли, этот живучий прыщ, пришёл в себя и уже ощупывал голову. Малфой направил на него свет и, кажется, заметил кровь среди рыжей макушки.

— Рон! — кинулась к нему Грейнджер, помогая приподняться.

— Гермиона… — простонал он, морщась. — Где Гарри?

Грейнджер бросила быстрый взгляд на Драко, будто тот стал теперь свидетелем, судьёй и врагом в одном лице, и заговорила поспешно, почти на одном дыхании:

— Он остался там, внизу. Я помогла пройти ещё два испытания, но дальше не смогла. Нам нужно в совятню, чтобы сообщить Дамблдору. Ты можешь идти?

Гриффиндорец медленно, чуть рассеянно кивнул и попытался встать, но, заметив слизеринца, будто забыл, как дышать.

— Чёрт, Малфой… Что ты здесь делаешь? — глаза его на миг расширились, а потом брови нахмурились в презрении и ненависти. — Ты помогал Снейпу, не так ли?!

А слизеринец стоял. Просто стоял, как вкопанный, и пытался вместить в себя новую вселенную, где его крёстный — злодей. Смешно. Почти оскорбительно.

— Рон, не сейчас! — мотнула головой Гермиона, но слова растворились в пустоте.

Ситуация была до нелепости абсурдна. Снейп — предатель? Бред. В памяти были десятки воспоминаний о том, как мужчина терпеливо учил Драко пользоваться разделочным ножом, как бесконечно выслушивал мальчишечьи жалобы, как разговаривал с матерью тихим, уважительным голосом, как глаза его теплели при победной улыбке крестника. Но в противовес, словно нарочно, всплывали сотни насмешек над Лонгботтомом, отречений от жалоб Грейнджер, хищной холодности при виде Поттера. Раньше казалось — обычное факультетское соперничество.

Теперь всё трещало, как старая оболочка. Малфой пытался ухватиться хоть за одну уверенность, но каждая превращалась в вопрос. Разве не декан собственного факультета отправил первокурсников в Запретный лес? Разве не Снейп всегда держал в голове сотню ходов вперёд и никому не показывал доску? Разве не Северус говорил загадками даже с членами семьи? С Драко? Он просил не донимать Золотое трио, но сам с усилием следил за ними, потому что не хотел кидать тень подозрений на крестника? Или потому что сам хотел выделиться перед Лордом? Закрывал глаза на шалости слизеринцев, отпустил Чёрный Лист гулять по школе, постоянно оставлял двусмысленные намёки.

И Поттер… в лесу он что-то понял. «Такие вещи обычно интересуют тех, кто слишком уж хорошо понимает цену крови», — сказал Гарри тогда. Избранный уже тогда подозревал Северуса. Он знал. И не только он — всё Золотое Трио с самого начала косились на Снейпа. Декан не вмешался, когда они издевались над Невиллом в январе. Но спустя месяц удосужился недовольно прочитать лекцию, когда тот чуть не помер во время публичной потасовки на матче. Потому что надеялся на иной исход? На то, что крестник сможет…

Нет. Драко с ужасом перевёл взгляд на свою волшебную палочку, зажатую в руке. Деревко показалось неимоверно тяжёлым, словно само сопротивлялось тёмным мыслям. Несмотря на ярые оправдания, нежелание принимать даже возможность такого поворота судьбы, где-то в груди заколыхался червячок сомнений. Душераздирающий, болевой, пробивающий дыру в лёгких.

Правда вдруг стала похожа на стекло: смотришь — и видишь отражение, а не суть.

— Это… всё правда? — выдохнул Малфой, не глядя ни на кого.

— Что именно?! — наклонил голову Уизли. — Что твой декан решил воскресить Сам-Знаешь-Кого? Или что мы пытались его остановить?

Слизеринца словно толкнули в грудь. Мир качнулся, и привычная логика пошла трещинами.

— Хватит, Рон! — злилась Гермиона, вновь пытаясь поднять друга. — Ты разве не видишь? Он ничего не знал.

Уизли недовольно надул щёки, но промолчал, пристыженный. Шатаясь, он всё же встал и облокотился на подругу.

— Заткнись, — пробубнил Малфой. Просто, чтобы гриффиндорка знала: он не нуждается в её защите.

Гермиона повернулась к Драко, глаза блестели решимостью и лёгкой угрозой одновременно:

— Если не собираешься помогать, уходи, Малфой. Здесь небезопасно.

Шаркая, они направились к лестницам. Идиот Уизли шёл на чистом упрямстве и, вероятно, на последних силах. А Драко остался один, освещаемый собственным Люмосом. Почему всё неприятное всегда происходит в темноте? Малфой должен был просто развернуться, бросив напоследок что-то жестокое, и отправиться в кровать.

Он подошёл к запретной двери, медленно протягивая ладонь к холодной ручке. Чего хотел? Проверить монстра? Найти за дверью Снейпа? Выполнить глупое задание Стереки? Едва коснулся, и тут же раздался чей-то рык. Малфой с ужасом отпрянул, словно шагнул в пропасть.

В отдалении коридора звучали уговоры Гермионы потерпеть, ведь «скоро всё закончится». Драко в этом сильно сомневался.

Ничего не заканчивается. Всё, что имеет начало, затягивается в хаос, перерастает в новый клубок проблем. И чем больше пытаешься разобраться, тем сильнее запутываешься.

«Магглорождённые обожают драму», — твердили дома. Но в её голосе дрожала не ложь, а растерянность. Если это правда… значит, Снейп лжёт. А если лжёт — зачем? Что, если Северус — тот, кому Драко доверял жизнь и секреты — действительно не лучший человек? Нет, конечно, Снейп никогда не был душкой, но… что если гриффиндорцы не лгут? Что, если крёстный тоже играет в чью-то игру? Если он помогает Тёмному Лорду — должен ли Драко? А если Поттеру?

Малфой должен был просто развернуться и отправиться в кровать. Но как жить дальше, не выяснив, кто на чьей стороне? Можно ли доверять близкому человеку? Что стоит за словами взрослых, которые учат, как жить?

Не давая больше себе времени на размышления, Драко бросился следом за гриффиндорской парочкой. Он помогал не Гермионе — себе. Себе из тех времён, когда ещё верил каждому слову взрослых. И да, пожалуй, это даже неплохой способ завершить игру: помочь врагам в достижении общей цели. Маленькое преступление во имя правды.

— Я с вами, — сообщил Малфой, вставая рядом. Оба уставились на него так, будто он только что вышел из портрета Слизерина и предложил подписку на пожизненное унижение. — Не надо так на меня пялиться, — зашипел Драко. — Это не ради вас. И уж точно не ради Поттера. Я просто хочу знать, что происходит.

— Ещё бы, — фыркнул Уизли, и в этом звуке было больше рыжего презрения, чем кислорода. — Не ты один.

— Тогда помогай, — хмыкнула Грейнджер и ловко вывернулась, скидывая с себя руку Уизли. Тот покачнулся, как недоведённое до ума заклинание, и Драко по чистой инерции подхватил его. Блестяще, Малфой, теперь ты санитар совести гриффиндорцев. Хмуро глянул на заучку, скривил губу, но только цокнул, перекидывая руку Рона через свои плечи. — Неважно, ради кого, — зашептала Гермиона, немного поведя плечами, когда вес вислого на ней ослаб. — Просто… спасибо. Идём скорее.

Троица спускалась по лестнице, и каждый шаг звучал как приговор трезвому рассудку. Он, Драко Малфой, наследник древнейшей семьи, тащил раненого Уизли, пока всезнающая Грейнджер маршировала впереди, спеша спасти Поттера. И если бы он был тем самым бездумным гриффиндорцем, наверное, мог бы просто отпустить её поскорее выполнить поручение. Но Малфой точно не был таким. И ему нужны были ответы.

— Какой у вас план дальше? — процедил слизеринец, когда они достигли первого этажа, а Рон стал хромать так демонстративно, будто пытался этим вызвать аплодисменты. — Сообщите Дамблдору? А потом что? Обратно подпирать дверь?

— Какое тебе дело? — выдохнул Уизли, остановившись. Он выглядел так, будто вот-вот присядет на пол, обидится и умрёт.

— Да потому что нам ещё подниматься в совятню, тупица, — рявкнул Драко. — А следовательно, тащить тебя по минимум сотне ступенек. Я считал.

— Я могу пойти сама, — кивнула Грейнджер, глядя то на одного, то на другого, как на два разных типа безнадёжности.

— Ты не пойдёшь одна, — хором оборвали мальчики.

Малфой поспешил объясниться:

— Я не позволю тебе оставить меня в дураках.

— Никто не оставляет тебя в дураках, — нахмурилась Гермиона.

— Ты сам прекрасно справляешься, — довольно подметил Уизли.

— Слушай, ты, дворняга, — Драко резко сбросил его руку, и Рон мгновенно пошатнулся, кое-как восстановив равновесие, — я здесь не по доброте душевной, а только ради правды. Сомневаюсь, что Снейп смог обмануть ди…

— Директор! — продолжила за него Грейнджер и рванула вперёд, будто заклинание осознания ударило её в спину.

По вестибюлю, расправив мантию, широким шагом шёл Дамблдор. Молча, сосредоточенно, как буря в человеческом обличье. Его взгляд скользнул по ним с подозрением — коротко, как проверка, дышат ли ещё.

— Гарри пошёл за ним, не так ли? — произнёс директор без тени сомнения.

Гермиона и Рон поспешно кивнули. Драко не сдержался, шагнул вдогонку за старым волшебником:

— За кем? — выкрикнул он в удаляющуюся спину. — Ответьте! Это Северус? Там, с Поттером?

Дамблдор остановился лишь на секунду, посмотрел поверх очков, и голос его прозвучал сухо, почти шершаво:

— Вам следует позвать профессора Снейпа на третий этаж, мистер Малфой.

И пошёл дальше, вверх по лестнице, оставляя после себя осадок смысла, который не успели догнать.

— Так… — робко протянул Рон, глядя вслед. — Кто тогда с Гарри в подземелье?

— Идиоты! — рыкнул Драко и сорвался с места в родной слизерин. К кабинету декана. К крёстному. К истине.

Ну конечно, это не Снейп! Как он мог вообще допустить эту мысль? Как?! Что на него нашло? Эта Штормёна со своими духами? Подкошенный Уизли? Да, они с Северусом недавно повздорили, но ведь всё решилось. Северус — не святой, но и не лжец. Это Снейп — его опора, учитель, тень, которая всегда рядом.

За поворот до кабинета декана Малфой врезался в высокую фигуру. От неожиданности отшатнулся на пару шагов назад, почти потерял равновесие.

— Драко? — нахмурился Снейп, поднимая палочку. Свет Люмоса прорезал коридор, выхватывая из темноты встревоженное, недовольное очертание лица. — Позволь узнать, почему среди ночи ты…

— Крёстный! — выдохнул первокурсник и почти рухнул мужчине на грудь, обвив руками талию. Сжал изо всех сил, будто боялся, что декан сбежит, испарится, сольётся с сумраком замка.

Снейп застыл. Несколько долгих секунд — ни движения, ни звука. Потом осторожно положил руку на плечо мальчика.

— Я не знаю, что случилось, — тихо произнёс он, прочищая горло, — но надеюсь, что ты не искал меня среди ночи из-за дурного сна.

Слёзы облегчения не слушались. Горло сжимало, дыхание рвалось, а нос предательски шмыгал. Драко торопливо вытер рукавом следы своей привязанности — глупо, по-детски, но не смог иначе.

— Нет… Просто Грейнджер появилась… с Уизли в обмороке… они говорили о Поттере… — мальчик запутался в словах, — я… не понял, Северус. Но Дамблдор ждёт тебя на третьем этаже!

Этого хватило. Глаза профессора мгновенно расширились. Он резко отстранил мальчика, направил на него палочку, будто проверяя: цел ли, не под заклинанием ли.

— В общежитие, Драко, — коротко уронил Снейп. — Немедленно. И не смей выходить, пока я не вернусь.

Волшебник зашагал прочь, стремительно и устрашающе, как всегда. Без объяснений, без лишних слов. Только приказ — короткий и колючий, как щелчок палочки. Но в этот раз в его голосе дрожала не власть. В нём таилась тревога.

[Из личных записей: май 1997г.]

«Я не враг. Просто я другой. И слишком поздно это понял».

Глава 29. «Если бы» душат сильнее лекарств

«Ты можешь делать выбор, но помни, что последствия — всегда наши».

— Нарцисса Малфой, чья любовь — это не объятия, а вечный апелляционный суд.

Куб Стереки действительно принял действие Драко, и Блейз торжественно провозгласил его первым победителем в игре без победителей. Почётная, но абсолютно бесполезная победа, вроде ордена за участие в катастрофе. Впрочем, это было последнее, что занимало Малфоя.

Мысли его бродили далеко от комнаты, где пахло прогретым воздухом, шоколадными пирожными и лёгкой магией. Снейп, Грейнджер, Поттер — всё спуталось в голове в единый узел, тугой, как нерв на запястье. И чем больше он пытался распутать происходящее, разложить по полкам и поставить аккуратные ярлыки, тем отчётливее осознавал: полки эти горят, а ярлыки слипаются от жара.

Почему крёстный так всполошился, едва услышав про третий этаж? С чего вдруг Золотое трио решило, что именно Снейп злодей, а не, скажем, кто-нибудь менее гениальный? Правда ли, что в Хогвартсе спрятан артефакт, способный даровать жизнь? Или это очередная гриффиндорская байка, сотканная из смелости и глупости в равных пропорциях? И действительно ли Тёмный Лорд, тот самый, имя которого взрослые шептали, верно боялись разбудить, пробрался в школу, чтобы выкрасть его? Что бы изменилось, если бы час назад Малфой просто не согласился на эту глупую Стереку? Может, уже он бы спал в своей кровати, а не стоял, как герой неудачного приключения, с пересохшим ртом и дрожью в пальцах?

Вокруг гремели знакомые звуки. Грег с жаром доказывал Винсу, что Малфоя наверняка поймала мисс Норрис, а Блейз уже уговаривал Тео устроить ещё один раунд. Но вперёд выступила Пэнси — единственная, кто, кажется, заметила, что Драко вернулся не только запылённым, но и надломленным.

— Тихо! — скомандовала она, сжимая ладони. — Драко, что случилось? Тебя видели?

Он моргнул, не сразу осознавая вопрос.

— Нет, — выдавил наконец, опускаясь на диван, словно тот был последним островком безопасности. — То есть… да. Но было не до наказания.

— Что это значит? — нахмурился Тео, вглядываясь в Малфоя, будто хотел прочитать ответ прямо с его лица.

Друзья повернули к нему головы с настороженным ожиданием. Драко колебался. Грейнджер ведь упоминала, что не могла доверить информацию… Да и директор с крёстным выглядели так, точно каждое лишнее слово может что-то разрушить. Возможно, ему следовало просто отмахнуться, отправить их в опочивальню, а самому дождаться Северуса. Малфой поднял взгляд и попытался изобразить привычную ухмылку, чтобы так и поступить. Но стоило увидеть в глазах товарищей тревогу, вся показная расслабленность слетела, как ослабевший щит. Да что это с ним? Ведь перед ним не случайные зеваки, а его друзья. И прямого запрета не было.

— Я… — начал он, но голос предательски дрогнул. Ухмылка рассыпалась, слова застряли в горле, никак не решаясь выйти на свет. Драко уронил лицо в ладони, вдавливая пальцы в глаза, как будто мог выжать из них хоть каплю ясности. — Салазар, я понятия не имею, что произошло! Кажется, Поттер опять спасает мир от Сами-Знаете-Кого…

Он начал с самого начала, не забыв всё-таки высказать своё недовольство игрой и публичным отречением от неё. Без лишнего пафоса, но и без стеснения в деталях. Рассказал обо всём: про коридор, где стены дышали опасностью; про рык за дверью, что предвещал беду; про обморочного Уизли, перемазанного собственной кровью. Попытался воссоздать сумбурную речь Грейнджер: сбивчивую, отчаянную, с обвинениями в сторону Снейпа. Разумеется, слегка упростил собственное участие в транспортировке рыжего тела по замку — не хватало ещё выглядеть героем спасательных работ. Зато с почти болезненной точностью пересказал встречу с директором и крёстным: каждое слово, каждый взгляд.

— О, Мерлин, на миг я правда допустил возможность, что мой крёстный решил захватить мир! — выдохнул Драко, театрально откинувшись на спинку дивана. В компании друзей говорить об этом было легче. Будто сам факт произнесения превращал кошмар в анекдот. Хотя всё внутри ещё трещало, как пергамент над огнём. Он сцепил руки в замок, поднимая их к потолку, как если бы хотел удержать в этих тисках остатки здравого смысла, а потом несколько раз с шумом опустил ладони на голову. — Какой же. Я. Идиот!

— А это, — осторожно подал голос Грег, — не так? Я о Снейпе, конечно, а не что ты…

— Нет! Разумеется, не так! — взорвался Малфой, подбрасывая руки в воздух. — Захватывать мир? Это предполагает общение с людьми. Много людей. Северус скорее выпьет удушающее зелье, чем добровольно проведёт свыше пяти минут в обществе, где больше двух человек.

Дрова в камине тихо треснули, верно, поддерживая сарказм. Повисла тишина, густая, как утренний туман, в котором слова звучали бы слишком громко. История казалась одновременно нелепой и пугающей. И от этого только реальнее.

— Не стоит доверять грязнокровке, — произнёс Нотт с почти монашеским спокойствием, озадаченно перебирая нитки на рукаве мантии.

Все головы повернулись к нему. Слово не ново, как пыль на семейных гербах, но странно рикошетило внутри.

— Это что, оскорбление? — наклонил голову Блейз, будто проверяя перевод.

Пэнси прищурилась и фыркнула:

— Это ярлык низших, закреплённый у них в крови.

— А, — протянул Забини, усмехаясь и удобно устраиваясь на подлокотнике. — Так это у вас вроде ругательства, да?

— Блейз, ты с какой планеты сошёл? — скривился Винс, не поняв, шутит ли приятель.

— Я вроде упоминал, что вырос в Италии, дружок, — беззаботно подмигнул мулат. — У нас нет в лексиконе таких… привязанностей к крови.

Драко пожал плечами, не найдя, что ответить. Ему вдруг почудилось, что воздух стал плотнее, как перед грозой. Он задумался, почему вообще это слово звучит так. Подобно удару по стеклу: звенит, но не разбивается.

— Тео прав, — тихо произнёс Малфой, словно возвращаясь в безопасную оболочку. — Я не должен был даже допускать мысль, что грязнокровка знает, о чём говорит.

Он вздрогнул от собственного голоса. Оборот оказался холодным и правильным. Как чужой костюм, который жмёт, но хорошо сидит. Если бы у него была вторая попытка, он, возможно, сказал бы иначе. Возможно.

— Но Грейнджер далеко не глупа, — беззаботно заметил Блейз, вертя палочку в пальцах. — К тому же гриффиндорка. Серьёзно думаешь, она нарочно тебя обманула?

Хотелось фыркнуть. Подтвердить, что только на это она и способна. Но Драко лишь нахмурился и отвёл взгляд. Правда имела противную привычку стоять посередине: не в белом, не в чёрном, а где-то в зыбкой серой зоне, где ложь прикрывается здравым смыслом. Он хотел правды. И обрамлять её собственной субъективной ложью — глупо.

— Как бы я ни смеялась над этой заучкой, — закатила глаза Пэнси, — Забини, пожалуй, прав. Она… — подруга на миг замялась, точно сама себе не верила. — Чёрт, да у неё же все предметы на отлично! Даже у Снейпа! Я уверена, что она и экзамены на «превосходно» сдала! — Поймав взгляд Драко, который не скрывал удивления и интереса, она опустила глаза и подытожила тише: — У неё должны были быть основания, чтобы сделать такие выводы.

— Верно, она ведь мозг в их компании храбреньких, — хмыкнул Грег, явно довольный собственной формулировкой.

— Она магглорождённая, — отрезал Тео, будто ставил жирную точку.

Но аргумент повис в воздухе, не производя ожидаемого эффекта.

— Драко, ты же сам рылся в учебниках Невилла зимой, — напомнил Блейз, лениво подкидывая волшебное древко. — И что, нашёл там инструкцию «Как воскресить самого себя»? Может, было там что-то про артефакты или «жили они долго и богато»?

— Его книжки… — протянул Малфой, пытаясь воспроизвести в памяти конкретно название томов, а не всю сцену целиком.

— Точно! — вскинулся Винс. — Когда Тео…

Он не успел закончить. Взгляды, строгие и недовольные, сбили его на полуслове.

— Что? Когда я, что? — изогнул бровь Нотт. Тон был слишком ровным, неестественно лёгким. Почти устрашающим. — Ну чего вы? Дайте парню договорить.

Крэбб тут же сжал губы, будто пытался удержать слова физически. Паркинсон, если бы владела невербальной магией, уже бы воспламенила что-нибудь неподалёку от него, чисто для разрядки.

— Тео, остынь, — выдохнул осторожно Забини, перестав вертеть волшебную палочку. — Никто не собирается тебя обвинять.

— Обвинять? — переспросил Нотт, как что-то смешное. — В том, что я… отвёл беду в лице Лонгботтома? О! Или в том, что напал на него?

Реплика рухнула, как железный знак дома — с ярким звоном, после которого наступает тишина. Блейз сжал челюсти, Пэнси сокрушённо прикрыла глаза, а Грег пихнул Винса локтём. Верно, можно было физически сбить с него промах.

— Нет, — поспешно зашептал Крэбб.

— Но это так, — равнодушно пожал плечами Теодор. — Не лги мне, Винс.

— Да, — выдохнул Драко. И в этом выдохе было всё: усталость, раздражение, вина. — Да, Тео. Ты напал на него. Так что ты хочешь услышать? Мы табуировали эту тему. Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Спустя полгода?

Малфой машинально потёр друг о друга ладони, которые всё ещё помнили холод той зимней сцены.

Тео приподнял голову, и в его глазах сверкнуло это самое железо: непрогибаемое, уверенное, долговечное.

— Я помог тебе.

Сказанное отразилось эхом по комнате, выбивая воздух из груди. Грег и Винс переглянулись растерянно, виновато, как дети, случайно ступившие в старое проклятье. Все поняли: один неверный шаг — и случится взрыв.

— Ты… пустил заклятье в безоружного, — Драко прикрыл глаза, потому что пронзительный, абсолютно непонимающий взгляд друга прожигал сильнее любого колдовства, — потому что помогал мне?

— Не только, но… — кивнул Нотт. — Ты ведь несколько дней подряд не сводил глаз с Золотого Трио. Всё порывался отобрать у них те книжки.

Так и было. И что теперь — признать, что Тео просто подыграл ему? Защитил, как понимал? Помогал вот так? Напугав до полусмерти не только несчастного Длинноглаза, но и всех друзей? А если бы Малфой тогда не зациклился на этих книгах, взорвался бы Тео всё равно? Или просто нарисовал бы особенно злую карикатуру на Спраут и пошёл спать, удовлетворённый местью на бумаге?

— Тео, тебе не кажется, — Драко замялся, подбирая слова, точно искал безопасный маршрут. Голос чуть дрогнул, а губы пересохли, — что это было… слишком? Я не просил. Невилл мне был не нужен. Запугивать и издеваться — разные понятия…

Нотт нахмурился, челюсть нервно перекатилась, будто под кожей шевельнулся зверь.

— Это не было слишком, — прохрипел он. И этот звук сорвался не от сомнений, а от давней, выстраданной убеждённости. — Я знаю, где проходит грань. И это ещё не был её край. Я знаю.

Неожиданно подумалось, что комната стала тесной. Слишком много воздуха, слишком мало слов.

Драко откинулся на спинку дивана, не сводя взгляда с друга. Он не знал, что именно творилось в поместье Ноттов: бывал там всего несколько раз, потому что даже Люциус предпочитал проводить встречи в любом другом месте. Но догадывался, что там, внутри, жили твари пострашнее любого монстра из леса. И в такие минуты ему хотелось сделать невозможное: забрать друга, запереть в Малфой-Мэноре, спрятать где-нибудь под кроватью, между старым ковром и детскими страхами. Туда, где даже отец не дотянется.

— Раз уж мы заговорили об этом, — размеренно начал Грег, — Тео, ты ведь точно знал, как применять заклятье, верно?

— Грегори, — Паркинсон с предупреждением приподняла бровь. В её голосе мелькнула знакомая материнская строгость.

— Не из книжек, — опустил глаза Нотт и кивнул, как человек, только что вспомнивший неприятный секрет.

Гойл аж засветился. Глаза у него вдруг сверкнули озорством и интересом, как у мальчишки в кондитерской.

— Научишь?

— Грег! — взвизгнула Пэнси, словно одного слова было достаточно, чтобы разнести мир по швам.

Воздух у Малфоя вырвался рывком. Гойл замкнулся, как если бы кто-то с силой сжал его плечо. Тео лукаво ухмыльнулся, Винс вздрогнул и затем машинально потёр ухо, будто децибелы, изданные Паркинсон, превысили норму. Блейз глухо рассмеялся, соскользнув с подлокотника:

— А что? Я бы тоже не прочь попрактиковаться, — выдыхал он сквозь смешки. — Может, пару тихих минут в гостиной организуем? Ради науки!

— Так, стоп! — подняла руки Паркинсон. — Никто никого не будет учить!

— Пэнси, — философствовал Винс, — не бывает «ненужных» заклятий. Умение — оно как подушка: никогда не знаешь, пригодится ли.

— Нет. Но… — она повернулась к Тео, заглядывая ему в глаза. Голос её зазвучал на несколько тонов ниже, точно вымученный. — Я испугалась, Тео. Правда.

Ухмылка с лица Нотта сползала медленно. Словно он всё ещё пытался ухватиться за маску, но у него плохо получалось.

— Испугалась? — свёл брови Теодор, и в тоне читалось недоумение, как будто он услышал о себе какую-то легенду. Жуткий миф. — Меня?

Подруга набрала больше воздуха в грудь, прежде чем ответить:

— Я испугалась за тебя. — Она покачала головой и сжала его руку. — Не делай так больше.

Нотт судорожно сжал губы, брови дрогнули, но ответа не последовало. В его молчании было что-то, похожее на шрам: исходной раны не видно, но чувствуешь.

— Она права, — надавил Драко, ощущая в глотке шероховатость. — В прошлый раз всё обошлось. Но твоё желание помочь запустило цепочку событий, в результате которой мы имеем благодарящую нас Грейнджер и обвинённого Снейпа…

— Что? — выплюнул Винс, перебивая. Глаза его вытаращились от несостыковки мироздания. — Грейнджер вас благодарила?

— Так и твой следующий выбор соперника, — продолжил Малфой, укоризненно покосившись на Крэбба, — может привести к чему-то. Ты выбираешь не просто противника или жертву, ты выбираешь последствия.

Тео сосредоточенно разглядывал друзей, поправлял воротник, словно собирал на нём новые грани, думал, взвешивал. В конце концов, не торопясь, кивнул. Тихо и решительно, верно поставил подпись под договором.

— Так, — протянул Блейз, сверкнув глазами, как математик, вычисляющий формулу чужого греха, — а вот здесь поподробнее. — Он будто шагнул в разговор из другого мира, не замечая тяжёлого воздуха. Только азарт головоломки. — Тео запугал ДлинноГлаза, тот, естественно, наслушался пафосных речей о достоинстве и чести, потом полез в драку на матче, но проиграл. Так? Скорее всего, он затаил обиду. Ну, я бы точно затаил. Следил за нами, узнал и доложил о планах Драко поймать дракона. Логично? — Он обвёл всех взглядом, с видом профессора, требующего подтверждения очевидного. — Но при чём тут Грейнджер?

— Во время наказания в лесу, — подсказал Тео, — Драко вместо Лонгботтома выбрал Поттера в свою команду.

— Точно, — подтвердил Малфой, поёживаясь от воспоминаний. — Я решил, что вам лучше не пересекаться лишний раз. А Грейнджер… надумала, что мы намеренно спасли её дружка. Будто мы его личная охрана.

Он облокотился локтями на колени и помассировал виски. Сложилось бы всё так же, если бы Драко просто выбрал Невилла и позволил Тео вцепиться в него?

Как всё-таки нелепо: целый замок заговоров, древней магии и ужасающих существ, а к концу всего подвела одна девчонка, решившая, что слизеринцы способны на альтруизм.

— Ставлю десять галеонов, — хмыкнула Пэнси, скрестив руки, — что эти трое точно так же собираются у камина и обсуждают нас. Только, я полагаю, в сопровождении криков, объятий и крошек от печенья на диване.

— Я не понял, — нахмурился Грег, стряхивая упомянутые крошки, точно был застигнут на месте преступления. — А как это всё повлияло на подозрение Снейпа?

— Ещё в лесу, — ответил Драко, — Поттер уже намекал на свои догадки. Расспрашивал Фиренца про кровь единорога. Сомневаюсь, что кентавр стал бы отвечать первогодке… — Он тяжело вздохнул, припоминая то путешествие. — И именно мы с Тео рассказали ему, для чего кровь используется на самом деле.

Оплошность зафиксировала Пэнси, постукивая ноготками по полу и недовольно скривив губы. Малфой прикусил язык. Надо было промолчать. Мог ли он просто закрыть свой рот и промолчать? Один раз — всего один. Но нет, Малфои не молчат. Они стреляют знаниями, демонстрируя превосходство, комментируют, поддевая самолюбие противника, и, видимо, подкидывают врагам факты, как угощение к чаю.

— Дай угадаю, — ухмыльнулся Блейз, вальяжно облокотившись на спинку локтём и смотря на Драко почти влюблённым взглядом, — они уже подозревали Снейпа?

— Думаю, да, — подтвердил Малфой, припоминая те уроки философии в лесу. Подражая писклявому голосу Избранного, процитировал под сдавленные смешки: — «Такие вещи интересуют тех, кто хорошо понимает цену крови». — Насторожившись, изогнул бровь. — Но откуда ты…

— Не ты один у нас наблюдательный, — перебил Забини, с наслаждением растягивая слова. — После февральского матча, когда мы вас искали, ещё до встречи с Грегом и Винсом, — уточнил он, махнув рукой, — я пошёл проверить квиддичное поле. И представляете, какое зрелище меня ожидало? Наш многоуважаемый декан, крадущийся в Запретный лес с настроением летучей мыши, а следом твой личный герой, Поттер, летящий за ним на метле с видом рыцаря-спасителя. — Блейз театрально развёл руками. — Весьма трогательно. И, я полагаю, против правил. Это ведь запрещено: летать вне квиддичного поля?

— Он следил за Северусом? — Драко удивился даже не самому факту, а насмотренности друга. — Тогда очевидно, что они подозревали его уже давно. И ты молчал?

— Это не моё дело, — безмятежно пожал плечами Блейз, — как профессор распоряжается своим досугом.

Малфой прищурился, глядя в камин, где угли шевелились, будто чьи-то глаза. А что бы изменилось, узнай он всё раньше? Думается, что ничего, ведь он верил верит крёстному.

— Но ведь помощником Сами-Знаете-Кого оказался не Северус, — подала голос Пэнси, скрестив ноги и нервно покачивая стопой. — Правда? Тогда кто?

— Тот, кто умеет ловить единорогов, — размышлял Тео.

— Ставлю на Бинса, — без тени смущения заявил Блейз, указывая в воздух, словно там висела табличка с именем подозреваемого. — Устрашающий тип. Да и в истории магии, наверное, есть пара глав о жестоких охотниках на единорогов.

— Ему бы самому не помешал артефакт, дарующий жизнь, — скептически подметил Грег.

— А что вообще за артефакт? — нахмурился Винс. — Всезнайка не упомянула мимоходом?

— Нет, — раздражённо закатил глаза Драко. — Конечно, нет.

И почему, ради Салазара, она не сказала?! Он бы, пожалуй, направился сразу в библиотеку, а не торчал здесь, среди фраз, от которых пахнет страхом и недосказанностью.

— Меня больше интересует, — задумчиво буркнул Тео, — как они вообще о нём узнали?

— Всё-таки, — протянул Драко, подперев подбородок рукой, — думаю, нашли что-то в своих бесконечных талмудах. И если Северус не объяснит всё лично, придётся опять допросить ДлинноГлаза.

Не будь декан Слизерина его крёстным, они бы даже не надеялись узнать хоть что-то. Но у Малфоев всегда есть привилегии. Даже в Хогвартсе.

— Ах, — театрально вздохнул Блейз, — слушай, Драко, а твой отец знает, что мы спасали Поттера не меньше, чем его рыжая охрана? Просто интересно: это повышает наши шансы на наследство или, наоборот, Люциус теперь нас проклянёт?

Первой прыснула Пэнси, прикрывая рот ладонью. Смех сорвался неожиданно: нервный, звенящий, заразительный. Вырывался, как воздух из лёгких после долгого погружения. За ней засмеялись остальные. И вот уже вся комната взорвалась хохотом, сбивая остатки напряжения, смывая тьму, что липла к ним весь вечер. Хохот, в котором они должны были утопить и страх, и неопределённость, и тяжёлые воспоминания.

«Контроль — это не объяснение, а обладание истиной».

— Люциус Малфой, для которого монолог — единственная допустимая форма диалога.

Первые рассветные лучи уже пробивались сквозь толщу чёрного озера за окнами слизеринской гостиной, и тусклое стекло поблёскивало, будто вода пыталась поделиться с подземельем своим утренним дыханием. Даже старшекурсники, прослывшие среди младших неуязвимыми ночными дозорными, уже вернулись с дежурств и, проходя мимо, не преминули цокнуть языками: мол, первогодкам давно пора в постели. Но Вышестоящие лишь лениво отмахнулись от них, как от навязчивых мух. Под конец учебного года, это, в действительности, никого уже не интересовало.

Тео чиркал пером по блокноту: короткие, резкие штрихи, точно хотел выцарапать из бумаги ответ на вопрос, который не давал покоя. Блейз, не теряя чувства прекрасного, уговаривал Грега нарисовать на лице спящего Винса очки и молнию — «для баланса исторической справедливости». Пэнси, полусонная, привалилась к Драко, заторможенно морща нос, когда тот опять хихикал. Она отказывалась уходить: в её понимании пропустить хоть слово было бы преступлением.

Стоило Северусу появиться в проёме, как все мгновенно выпрямились. Даже Винс, разбуженный безжалостным локтём под рёбра, застыл в защитной стойке, словно готовился отбиваться от невидимого врага. Малфой едва удержался, чтобы не закатить глаза: рефлексы у Крэбба работали быстрее мозга.

Декан хмуро оглядел первокурсников, голодных до новостей, и взмахнул палочкой, пробормотав заклинание. Слов Драко не расслышал, но заметил, как стены пошли лёгкой рябью, как если бы под кожей комнаты пробежал холодок. Заглушающее заклинание. Он узнал его по вибрации воздуха: отец пользовался тем же, когда разговоры становились слишком важными для лишних ушей.

— Признаюсь, я питал слабую надежду, что вы уснёте в ожидании, — уронил Снейп на выдохе. Он потёр переносицу, по-видимому, стирая с лица усталость ночи. — Мистер Малфой, было так сложно держать язык за зубами?

— Вы не давали прямого указа на это, профессор, — Драко вскинул подбородок, пряча под привычным жестом сбившееся дыхание. Голос странно хрипел, словно за ночь успел покрыться ржавчиной. На миг губы крёстного дрогнули, сложившись в нечто среднее между усталой ухмылкой и тенью одобрения. — Что там произошло? — спросил Малфой, и сам не понял, звучит ли это как требование или как просьба. — На самом деле.

Взгляд, которым одарил его мужчина, не был злым или раздражённым. Это был взгляд человека, измеряющего глубину вод, в которые просится плыть его подопечный.

— Всё, что вы должны знать: проблема устранена, — наконец сказал он. — Беспокоиться больше не о чем.

Показалось, что фраза упала в комнату, в качестве камня в ту самую глубину: с глухим эхом, от которого только сильнее звенело в ушах. Но Снейп не ушёл. Он стоял и ждал, когда волна реакции накроет его.

— Беспокоиться не о чем? — Малфой горько хмыкнул и вскочил, будто его подбросила злость. Готов был кинуться вслед за преподавателем, если тот захочет в буквальном смысле уйти от ответа. — Ты серьёзно? Кровавый Уизли, запуганная Грейнджер и обеспокоенный Дамблдор намекают на обратное.

— Директор Дамблдор, Драко, — почти машинально поправил Северус. — Моего слова тебе недостаточно?

Запечатывая все ненужные слова, Малфой поджал губы и задумался, знает ли Снейп истинное отношение гриффиндорцев к нему?

— Она подозревала тебя, крёстный, — тихо отчеканил он. — Они думали, что ты способствуешь Его воскрешению.

Если бы не доверие Грейнджер, у Драко не было бы ни единого аргумента.

Снейп молчал, сощурившись. Его чёрные глаза, словно щупальца, обследовали лица первокурсников. Проскочила мысль, что Снейп ищет на них трещины: следы страха, недоверия, паники. Но находил лишь усталое ожидание.

— И ты поверил? — спросил он коротко.

— Нет! — почти выкрикнул Драко, шагнув вперёд. Воздух дрогнул, словно комната выдохнула вместе с ним. Северус едва заметно расслабил плечи. Малфой опустил глаза, колеблясь. Что теперь? Просить? Сдаться? Выдавить из себя это ужасное «пожалуйста»? Найти аргументы? — Я помню, что ты декан, а я здесь студент, — выговорил он медленно, — и ты не обязан отчитываться передо мной… Но… — юноша запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты не можешь просто сказать, что беспокоиться не о чем. Я уже втянут в это. Мы все. — Фразы вырывались неровно, будто выныривая из-под толщи паники. — Я слышал рык монстра за той дверью. Разговаривал с теми, кто пострадал. Видел панику в твоих глазах и страх в глазах директора. И ты хочешь, чтобы я просто… уснул? — Малфой мотнул головой, набирая воздуха в грудь. — Я не ребёнок, чтобы верить в утешительные сказки. Я помню всё. Но подумай, крёстный: Грейнджер уже рассказала мне свою версию. Поттер явно считает тебя злодеем. А я — единственный, кто ещё готов тебя слушать. — Голос его дрогнул, но не от страха, а от осознания силы момента. Если Драко не подберёт нужных слов, Северус оставит его в неведении. — Неужели ты хочешь, чтобы я, как и они, складывал пазл из обрывков и слухов? Действовал по наитию?

Снейп стоял неподвижно, наверное, подражая статуе Мерлина во дворе. Лишь глаза его, скользя от одного угла к другому, неизменно возвращались к крестнику. Возможно, он и правда пытался подобрать слова. А может, придумывал способ отступления. В любом случае, Пэнси помогла нарушить молчание:

— Профессор Снейп, — обратилась она, и в голосе было слишком много желания спрятать эмоции, — Поттеру удалось? Или…

— Да, — резанул Северус. — Тёмный Лорд исчез. Мистеру Поттеру удалось задержать его до прихода директора Дамблдора, который… легко с ним справился.

Судорожный выдох издал то ли сам Драко, то ли Пэнси позади. В висках стучало одно и то же: а если бы не удалось? Как бы они отреагировали? Вернулся бы к ним Северус? Один или в компании Реддла и его подельника?

— Кого задержал Поттер, профессор? — уточнил Винс, хмурясь, будто заранее готовился к очередной нелепости. — Кто помогал Сами-Знаете-Кому вернуться?

Декан выпрямился и замер, словно щит, готовый отражать реакцию студентов.

— Квиринус Квиррелл.

Наверное, Малфою послышалось. Иначе как объяснить, что даже воздух в комнате перестал шевелиться? Однако такое же безмолвное непонимание отразилось на лицах друзей, когда он обернулся. Нет, это бред.

— Что? — выдохнул он, чувствуя, как по лицу скользит нервная усмешка. — Ты смеёшься над нами, крёстный? Этот… жалкий, раболепствующий, трепещущий от сквозняка сумасшедший заика пытался возродить Его? В одиночку?

Тишь и поджатые губы учителя стали им ответом. Драко вглядывался в лицо крёстного, ожидая положенного замечания о недостойном отзыве о профессоре, колкой лекции о воспитании, хотя бы тяжёлого вздоха. Но Северус ничего не говорил. И ухмылка на лице Малфоя постепенно таяла.

— Быть не может, — запоздало и неуверенно подхватил Гойл, натужно усмехаясь. — Он бы за собственным тюрбаном ничего не заметил.

— Да, профессор, — смешком выдохнула подруга, — очень смешно.

— Я похож на шута, мисс Паркинсон? — изогнул бровь Снейп.

Комната вновь наполнилась дребезжащим в ушах молчанием, словно декан поставил разговор на паузу. Вероятно, это вовсе не тишина так отдавалась в перепонках, а собственные попытки осознания, мысли и все обрывки фраз, когда-то списанные на паранойю взрослых. Предостережения, что уже отзвучали, но эхом доходили до ума только теперь. «Держись подальше от профессора Квиррелла», — догонял Драко голос Северуса в спину, звучавший тогда как придирка. Казалось, этот же звук толкал его сейчас. Запоздало, но сильно.

— Ты знал, — сорвалось с губ Малфоя. Не вопрос, а обвинение, обожжённое уверенностью.

— Подозревал.

Драко слабо кивнул и отвернулся. Конечно, подозревал. Кто бы сомневался: Снейп, вечно знающий больше, чем говорил.

— Как давно? — хрипло спросил Тео, не поднимая глаз.

— А директор? — добавил Винс, в голосе которого просквозила детская растерянность.

Блейз нервно прыснул, пытаясь вернуть лёгкость:

— Попечительскому совету Хогвартса стоит тщательнее проверять преподавательский состав.

— Хватит, — отрезал Снейп, нахмурившись. — Директор и мистер Поттер справились с Квирреллом и Сами-Знаете-Кем. Остальное вас не касается.

Не касается. Их целый год учил человек, который мог в любой момент убить студента за неверный ответ или косую шутку. Чему бы мог научить их Квиррелл, если бы не притворялся немощным? Одобрил бы это отец? Испытывали бы восторг слизеринцы? Но их это, естественно, не касается. Малфой сжал губы. Директор справился. Поттер справился. Всё, как обычно. Только почему от этого хотелось не гордиться, а вымыть руки до крови?

— Но как? — вырвалось у Драко, который всё ещё не мог оторвать взгляд от узора ковра. — Как Поттеру удалось это? И, прошу, не говори, что нас это не касается, иначе мы присядем ему на мозги.

Снейп слабо усмехнулся:

— Это ведь Мальчик-Который-Выжил. Похоже, шрам на его лбу — не единственное доказательство его… исключительных способностей.

— Исключительных способностей? — едва не по слогам повторил Грег, и это прозвучало почти обиженно. В его голосе читалось то же замешательство, что застыло на лицах остальных. Даже Пэнси подняла голову.

Северус Снейп хвалил Поттера — анекдот года!

— У мистера Поттера, насколько вы могли заметить, особый дар: избегать смерти в смертельно опасных ситуациях, — протянул Северус, чуть поведя головой, словно вычерчивая руну в воздухе. — И дар этот берёт своё начало в древнем оберегающем заклятье, наложенном его матерью ещё в младенчестве. — Он поджал губы, небось пожалел о сказанном. — И, пожалуй, в унаследованной от отца упрямой манере идти туда, где смерть уже ждёт. — Смерив студентов строгим взглядом, добавил: — Именно поэтому, я вам настоятельно советую оставить Золотое трио в покое.

Наставления звучали уже знакомым сюжетом, и в большей части не зацепили разум.

— Что… — сбился Малфой, чувствуя, как язык вдруг стал непослушным. — Что за заклятье?

Профессор чуть приподнял подбородок, как человек, решающий, сколько правды допустимо в разговоре с ребёнком.

— Я не знаю.

— Крёстный, — Драко шагнул ближе, намереваясь опять уговаривать.

— Я не знаю, Драко, — сталью в голосе перебил Северус. В его лице читалась та противоречивая эмоция родительского бессилия, которую сложно охарактеризовать. Он отвёл взгляд к русалке, проплывающей за окном. Тень её мелькнула и исчезла, словно и она подслушивала разговор. — В своё время это заклятье могло бы спасти не одну жизнь. Но я его, к сожалению, не знаю. Вероятно, оно ушло в века вместе… с миссис Поттер.

Ребята перевели взгляды на окно вслед за деканом. За стеклом плескалась тусклая вода, и в ней отражались все их мысли — иронично искажённые, будто само озеро насмехалось над ними.

Молчание опустилось на комнату тяжёлым покрывалом. Оно пахло гарью, ночной тревогой и чем-то необратимым: осознанием, что Гарри-чёртов-Поттер снова спас мир. И это уже не предположение, надежда или сплетня из уст взрослых — это их время, их реальность. Теперь они свидетели и писцы современной истории. И в ней, увы, не нашлось места ни одному из них.

Оберегающее заклятье… Драко подозревал, что это была магия на грани запретного: слишком сильная, слишком древняя, наверняка тёмная. Иначе каждый первый был бы таким одарён с самого рождения. Странно только, что древнейший род Малфоев не был наделён этими знаниями. Или знания эти были утеряны где-то между полками библиотеки и непоколебимой уверенностью в том, что их чистокровность сама по себе — величайший оберег?

А если бы у Поттера не было этого оберега? Драко представил, как всё могло сложиться иначе — без этой случайной магической защиты, без подоспевшего директора, без шрама, делающего мальчика символом. И в этом «иначе» было что-то тревожно притягательное, как пустое место в шахматной партии, где мог стоять он.

— Чего всё-таки Сами-Знаете-Кто хотел? — осторожно спросил Грег, проверяя, насколько профессор позволит приоткрыться занавесу тайны.

Тёмные глаза блеснули лезвием в сторону неугодного вопроса — быстрым, холодным, безошибочным движением. Малфой сразу понял: крёстный вот-вот уйдёт от прямого ответа. И поспешил вставить хоть что-то, прежде чем дверь доверия между ними снова захлопнется.

— Г-Грейнджер говорила об артефакте, дарующем жизнь, — голос вибрировал, грудь тяжело вздымалась. Драко осознал, что, как бы ни храбрился, эта ночь его подкосила. Слышать про Тёмного Лорда, видеть ужас однокурсников, обсуждать возможность предательства близких — всё это было чересчур. Ещё чуть-чуть, и руки начнут позорно подрагивать. Он сжал кулаки. — Это Ему было нужно? Директор Дамблдор хранил всё это время тёмную магию в стенах школы? Втайне от всех?

— Это не тёмная магия, — вздохнул Северус. Видимо, выпускал вместе с воздухом остатки терпения. — И в секрете от учеников. Преподаватели были частью тайны и участвовали в её охране.

Драко коротко выдохнул. Конечно. Всё-таки у Северуса были тайны. Всегда были. И, разумеется, он не поделился ими с первокурсником, пусть даже фамилия у того — Малфой. Ладно, он был готов принять это. Наверное. Беседа о доверии явно не сегодня.

— И всё же, — поднял голову Блейз, словно заметил забытую детальку пазла. — Что именно это было, профессор? Что вы все охраняли? Если уж вы собрались делать из нас хранителей тайн, хотелось бы хотя бы знать, что мы не должны знать.

Разговор вёлся вымученно, будто после каждой фразы следовало дать лишние секунды на осмысление. И Северусу явно откровения тоже не давались легко. Он долго молчал, точно решал, не слишком ли велик будет урон от правды.

— Философский камень.

Не исключено, что даже озеро за окном перестало двигаться. Тишина накрыла их плотным колпаком, давя своим напряжением. До тех пор, пока тоненький писк Пэнси не пробил его, как игла воздушный шар:

— Это ведь легенда!

Снейп ничего не ответил, но взгляд его чуть смягчился, как если бы он вновь вспомнил, что разговаривает лишь с детьми. Ребята переглядывались, и в каждом взгляде чувствовалась смесь восторга и скептицизма. Мир вдруг стал шире, чем казался минуту назад. Может, декан принёс камень с собой? Малфой почти ожидал, что сейчас Северус достанет его из кармана: чёрный и сияющий.

— Радует, что вы знакомы с легендами, — задумчиво произнёс Северус. Голос его звучал снисходительнее, но по-прежнему держал дистанцию. Радовался он, видимо, не столько их эрудиции, сколько тому, что не придётся объяснять всё с самого начала.

— Не все легенды — сказки, — пробормотал Драко, сам не понимая, откуда всплыл этот афоризм.

— Верно, — кивнул Снейп. — Николас Фламель создал камень и вместе со своей женой прожил более шести веков, питаясь его эликсиром жизни. И именно это свойство понадобилось Тёмному Лорду.

Фламель… шесть веков… жизнь из флакона. Драко ощутил, как эти слова оседают внутри, будто тяжёлые монеты в копилке, к которой он не имеет ключа.

— И как? — нахмурился Тео. Голос звучал сдержанно, но в нём угадывалось нетерпение. — Удалось сохранить его?

Снейп сощурился, словно пытался выискать подоплёку в вопросе:

— Директор договаривается об его уничтожении.

— Что?! — опешил Винс, точно ему сообщили, что ликвидируют не артефакт, а весь смысл магии. — Это же… великая реликвия!

— И она опасна, мистер Крэбб, — холодно отчеканил Снейп. — Если у вас есть идеи, как спрятать камень так, чтобы ни одна тёмная душа больше не узнала о его существовании, изложите их директору при первой же возможности.

Винсент осел под взглядом декана, будто из него выпустили воздух. Поймал взгляд Малфоя, но тот лишь чуть качнул головой: спорить бесполезно, а злить информатора — себе дороже.

— Долгожители, говорите… — лениво протянул Блейз, откинувшись в кресле. — Шестьсот лет брака? Думаю, уничтожить камень гуманнее, чем продлить такое.

Никто не засмеялся.

Уничтожить. Артефакт, способный даровать золото и бессмертие, будет уничтожен. Философский камень — легенда, сказка, чудо, на котором держались мечты алхимиков и помешанных, — просто сотрут в порошок. Величайшее сокровище, которое могло бы принадлежать Малфоям по праву крови и амбиций, станет пылью на ветру. Из-за безумца, решившего повторить свою войну. И остановили его не менее безумные гриффиндорцы.

Драко не знал, что должен чувствовать. Облегчение? Разочарование? Пустоту?

Отец всегда говорил о величии Тёмного Лорда с той особой ноткой в голосе: не совсем восхищение, но и не осуждение. «Он был силён, Драко. Помни это». Но та тварь в лесу, скользящая по земле, высасывающая жизнь… Силён ли тот, кто прячется тенью, питается кровью беззащитных существ и убегает прочь, завидев противника сильнее ребёнка? Разве сильные используют заикающихся неудачников как марионеток? Это было величие? Это то, за чем следовал Люциус Малфой?

И мама… мама однажды оборвала такой разговор. Люциус рассуждал о былых временах, а она просто взглянула на него резко, как удар хлыста. А потом тихо сказала: «Ты слишком мал, чтобы понимать те времена. И слава Мерлину, что так».

Теперь же Драко понимал: она не про возраст говорила.

Поттер остановил Его. Снова. Одиннадцатилетний мальчишка с дурацкими очками и вечно растрёпанными волосами дважды победил величайшего тёмного волшебника. Что-то в этом казалось очень, очень неправильным. Или, может, наоборот, слишком правильным.

Но Драко не мог понять, с какой стороны смотреть. А если директор не договорится? Что тогда? Неужели им снова ждать в следующем году нового заику в тюрбане?

Он не хотел в этом участвовать. Он просто хотел, чтобы всё стало как раньше: без загадок, без чудовищ, без крови единорогов. Чтобы не приходилось выбирать, в чьей правде жить. Ему всю жизнь намекали, что идеи Лорда правильные. А тут выясняется, что его крёстный, практически кумир, и директор, вроде как, великий волшебник, всего пару часов назад выступали против него. А тот самый Лорд — монстр, пьющий кровь единорогов. И где-то между ними он, Драко Малфой, мальчишка с фамилией, которая вдруг перестала быть ответом на все вопросы.

— Ты помогал ему? — тихо спросил Малфой. И надеялся, что Северус сам догадается, кому «Ему».

Заторможенно переведя на него взгляд, мужчина прищурился и не сразу выдал ответ:

— Я пришёл, когда всё уже было решено.

Драко едва заметно дёрнулся. В точности такой же фразой крёстный выгораживал детей перед мистером Ноттом, когда ребята в порыве игры сняли и разрисовали портреты. Ложь. Снейп намеренно солгал, скрывая, на чьей он стороне. От крестника? Или от студентов?

— Как они всё-таки догадались? — прозвучал, скорее всего, риторический вопрос от Пэнси.

Северус благополучно съехал с темы и перевёл взгляд на Паркинсон. Уголок его губ на миг поднялся, точно он оценил наблюдательность.

— Стечение обстоятельств и гриффиндорская удача, полагаю.

Удача? Если испуг, паника, кровь и просьбы о помощи врага считались удачей, то Малфой, пожалуй, обойдётся без неё. Не то чтобы она вообще когда-то к нему благоволила… Видимо, всё-таки придётся разыскать Лонгботтома. И желательно, чтобы поблизости не было повидавших жизнь гриффиндорцев, которые…

— А что с гриффиндорцами? — Драко вдруг понял, что Снейп ни разу их не упомянул. И от этого холодок пробрался под рукава рубашки.

— Все трое доставлены в лазарет, — кивнул Снейп, похоже, этого вопроса и ожидавший. — Мистер Поттер под личным присмотром мадам Помфри. Мистер Уизли встанет на ноги через несколько часов, как только отоспится. А мисс Грейнджер… отделалась лёгким испугом и истерией. Приняла успокаивающее зелье и была вскоре отправлена в общежитие под надзором мистера Уизли. Старшего, того, что префект, — уточнил он, чуть закатив глаза. Драко хмурился, сам не понимая, зачем вообще спросил. Может, надеялся, что парочка имён из списка академических конкурентов исчезнет? Крёстный, кажется, уловил ход мыслей слизеринцев, и поучительно бросил: — Мисс Паркинсон, не смейте даже думать о ночном визите с расспросами. — Поймав её взгляд, добавил: — Гриффиндорская башня будет под особым наблюдением. Если так уж хотите «насесть им на мозги», наведайтесь завтра в лазарет с гостинцами, открытками и прочей атрибутикой для героев дня. Сейчас нет причин для беспокойства.

— Но они будут, — хмуро кинул Нотт. — Не так ли, профессор? — Он неспешно поднялся на ноги и встал рядом с Драко, словно этим повышая значимость своих слов. — Сами-Знаете-Кто вновь объявился спустя столько лет, а потом вы говорите, что он «исчез». Не «сгинул», не «побеждён». Исчез. Нам действительно нечего опасаться, по-вашему мнению?

Тревожное молчание оседало на комнату медленно. Снейп сложил руки за спиной и долго поджимал что-то в губах, не разрывая зрительного контакта с Теодором.

— По-моему мнению, мистер Нотт, — отозвался Северус поучающим тоном, в котором усталость превратилась в ледяное терпение, — вам всем стоит перестать пропускать уроки ЗОТИ. Тогда опасаться будет нечего. — Он скользнул взглядом по каждому, проверяя, все ли запомнили, и громко выдохнул: — Эту тему я вам настоятельно рекомендую не поднимать и не распространять. А сейчас всем не мешает поспать.

Одним движением палочки Снейп снял заглушающее заклятие. Воздух в гостиной дрогнул, как струна, и вновь наполнился далёким шумом воды за стенами. Мантия его хлестнула по полу, и он исчез за аркой, не прощаясь.

У Драко проскочила мысль, что Снейп, возможно, репетировал речь с директором — так гладко она ложилась. Но даже тщательно отшлифованные фразы не могли затушить осадок, который они оставили.

Уставшие, нагруженные и смятённые, они отправились по кроватям. И Мерлин свидетель, ни одна мысль Малфоя не приносила ему покоя.

[Заметка терапевта, июнь 1998г.]

{Ты не боялся правды. Ты боялся того, кем станешь, узнав её.}

Драко так и не смог уснуть. Мысли копошились под кожей, как муравьи, и стоило попытаться их стряхнуть, они лишь больнее впивались в разум. Впервые за последний год он был по-настоящему недоволен отсутствием сна.

Когда часы пробили шесть утра, юноша сдался. Поднялся с постели, откинув одеяло, как белый флаг, и устало протёр глаза. Даже тишина в башне казалась живой: дышала, подслушивала, ждала, когда он снова усомнится в каждом слове, услышанном за ночь.

Хогвартс в это время выглядел непривычно пустым. Стены будто сжимались, чтобы сохранить тепло остывших каминов. Кое-где шуршали эльфы, натирая окна до хрустальной прозрачности, а в коридорах мелькали тени нескольких студентов — таких же, как он, бессонных пленников своих мыслей. Вид у них был удручающий, с синяками под глазами, словно и они бежали по коридорам от собственных кошмаров.

Первокурсник думал пойти в Большой зал, чтобы утопить сознание хотя бы в шуме и запахе еды, но вспомнил, что завтрак только через полтора часа. Прекрасно. Ещё девяносто минут на то, чтобы сойти с ума от скуки и самокопания. Малфой порадовался хотя бы тому, что прошлой ночью выиграл у Крэбба упаковку «Берти Боттс» — единственный приятный итог вечера, если не считать того, что их всех не убили. Правда, он до сих пор не понял: Винс поддался из жалости или просто оказался глупцом, которому судьба всё время подсовывает плохие карты.

Вознамерился выйти во двор, вдохнуть холодного утреннего воздуха и выветрить из памяти всё, что застряло там с ночи: запах подземелий, пыль коридора, медный привкус крови и резкую вишнёвую ноту страха. Всё это смешалось в воспоминании, как отвратительное зелье, которое невозможно развести ни водой, ни временем.

Была бы у него сейчас метла, он бы улетел. Хоть на пару кругов над башнями — прочь от сырости, от мыслей, от этой ночи. Но мётлы первокурсникам запрещены. Всем, кроме, конечно, везунчика Поттера. Чёртового любимца судьбы, который этой ночью спас если не весь мир, то по крайней мере Хогвартс.

Что бы случилось, если бы Драко всё-таки сумел вытеснить Поттера из школы ещё в начале года? Если бы герой всё-таки свалился с метлы и переломал свои драгоценные избранные косточки? Подошла бы его отчитывать Грейнджер? Или просто устроила бы поминки по здравомыслию? Вознамерился бы Малфой её игнорировать? Наоборот, заметил бы впервые?

Изменилось бы хоть что-то, если бы Филч оказался чуть расторопнее и поймал Гарри во время ночной вылазки на выдуманную дуэль? Если бы Тео не положил начало Чёрному листу, то прятала бы Штормёна свои слёзы в туалете? А если бы Драко тогда решил оправдаться за этот насмешливый список перед ней? Хотя бы попытался бы объяснить, что это была просто шутка? Не геройская, не остроумная, но шутка. Собралось бы тогда вообще Золотое Трио в известном уже составе? А Вышестоящие?

Если бы Антиох не проложил между Ноттами и Малфоями трещину, стал бы Тео нападать на Лонгботтома? Увидел бы Малфой схожесть между ними? Узнал бы Драко в себе ту же ярость, ту же усталость? Оказался бы он тогда на трибунах квиддичного поля? Начал бы намеренно провоцировать Рона? Или послушался бы совета отца и крёстного? Остался бы внизу, сдержанный, послушный, идеальный Малфой — гордость рода и раздражение собственной совести. Ссорился бы Драко с Тео?

Что, если бы сны с кудрявой девочкой оказались просто снами — без намёков, без смысла? Если бы этой девочкой была кто-то другая? Или если бы она никогда не улыбнулась? Если бы снов вообще не было? Следил бы он так пристально за Грейнджер? Узнал бы о драконе? Оказался бы на наказании в Запретном лесу? Даже если так, то что было бы, если бы Тео не оказалось там? Спасал бы Драко согнувшегося пополам от боли Поттера? А если бы не спас? Если бы Гарри сгинул там? А что, если той тенью в лесу, безжалостно высасывающей кровь единорога, был не Квиррелл, а кто-то другой? Или что-то другое? Может, их было больше? Может, страх — это не враг, а целая армия, и сегодня ночью они победили лишь одного?

Узнал бы Драко хоть крупицу правды, если бы не играл в эту глупую «Стереку»? Если бы Грейнджер вышла из-за той двери всего на пару минут позже? Если она бы не решилась ему довериться? Осталась бы жива?

Вопросы множились быстрее мыслей. Казалось, сама реальность играет в шахматы с его прошлым: переставь фигуру — и всё поле изменится.

А как бы выглядело это утро, если бы Драко встретил не победившую смертельные опасности гриффиндорку, а воскресшего, сломившего гриффиндорцев Тёмного Лорда?

Дра-ко Мал-фой. Достойный по праву рождения. По праву крови, по праву имени… Отец следовал за Реддлом, а значит, Драко, его прямой наследник, находился бы в милости Лорда. Наверное. Ведь Волан-де-Морт пал, а Люциус всё ещё жил на свободе и в роскоши. Это ли не доказательство, что сила — понятие условное?

Мысль о том, что Реддл мог выйти из-за той двери живым, устрашающим и всемогущим, больно сжала грудь. Не обозлился бы Лорд на Малфоев? Не решился бы отыграться, отомстить, показать, кто тут главный? Как бы поступил Драко? Преклонил колени? Зажался бы в ужасе? Следовал бы за крёстным? Как Драко должен был бы поступить? Должен же быть хоть какой-то запасной план.

Альтернативы кружились, как метла в вихре, а ответы рассыпались, не успев появиться.

Если бы всё с самого начала шло по планам Драко, и Поттер ответил бы на то дурацкое рукопожатие ещё в поезде, спасал бы слизеринец в компании Золотого трио Философский камень? Или хотя бы знал бы о нём заранее?

И привели бы его сейчас ноги к дверям больничного крыла? Малфой не знал, как оказался здесь. Он бродил по ещё сонному замку, размышляя и сжимая в одном кармане пачку конфет, а в другом — палочку. Инстинкт по-прежнему твердил, что угроза может выйти из-за любой двери. Но двери были заперты.

А теперь просто стоял тут, не зная, позволено ли войти. И если бы вошёл… что бы сказал? «Привет, Поттер, рад, что ты не сдох»? Или: «Спасибо, что не дал Тёмному Лорду вернуться, пока я был первокурсником»? Абсурд. Даже для Малфоя.

— Малфой? — послышался робкий голос сбоку.

Драко едва не подпрыгнул от неожиданности и обернулся. Лонгботтом, как оказалось, обладал поразительной способностью: не только выглядеть как серая мышь, но и двигаться так же бесшумно.

— Тебе бы бубенчик на шею повесить, ДлинноГлаз, — процедил Малфой, возвращая самообладание. — А то однажды кто-нибудь тебя от неожиданности ударит. Только к Винсу не подкрадывайся — он и намеренно добавит пару синяков.

Гриффиндорец стоял, чуть нахмурившись, настороженно, будто боялся, что Малфой сейчас выхватит палочку и начнёт дуэль на рассвете. В руках он держал горшок — аккуратный, как детская игрушка, из которого выглядывали живые побеги.

— Что это у тебя? — лениво протянул Драко, уже потянувшись рукой к растению.

— Ты тоже к Гарри? — одновременно спросил Невилл.

Малфой замер, опешив.

— К Поттеру? С чего бы мне… — несмело ухмыльнулся юноша, но глаза вновь коснулись двери медпункта, до которой он так и не дотронулся. Сколько же он тут стоял — минуту? десять? час?

— Это Прыгающие Лампочки, — с какой-то нежностью соскочил с темы Лонгботтом, чуть покачав горшок. — Думаю, Гарри они понравятся. Они забавные.

Название звучало знакомо, и Драко пытался вспомнить, откуда. Растение выглядело безобидно: фиолетовая луковица, чуть блестящая от влаги, и длинные, гибкие стебли, которые покачивались, словно пытаясь поймать солнечные блики. Почти умиротворяющее зрелище… Малфой протянул руку, чтобы коснуться, но один из стеблей быстро вытянулся и, хлестко ударив его, обвился вокруг запястья, притягивая к себе.

— Ай! Что за… — вскрикнул Драко, пытаясь вырваться. Лонгботтом крепче вцепился в горшок и сдавленно хихикнул. Больной герболог насмехался над ним! — Убери эту дрянь, Лонгботтом! Немедленно!

Невилл не спешил. На его лице мелькнула улыбка — не злая, а скорее растерянно-забавная, как будто он сам не ожидал, что Малфой станет жертвой цветочного нападения.

— ФлипендоФлиппендо — отталкивающий сглаз. Некоторые эффекты: отбрасывает человека или существо; способно оглушать некоторых существ, например гномов, пикси, огненных крабов и чертенят; применяется для разбивания хрупких предметов и активации переключателей., — спокойно произнёс он, удерживая горшок одной рукой.

Когда он вообще успел достать палочку?

— Ты мог бы и побыстрее! — Драко дёрнул руку, и стебель мягко разжал хватку.

— Мог бы, — безмятежно согласился Невилл и, чуть склонив голову, добавил: — Тебе бы научиться словам «пожалуйста» и «спасибо», Малфой.

Гриффиндорец пожал плечами, убирая палочку и поглаживая стебельки. Они, к удивлению, его не били и не опутывали. Растение не только не сопротивлялось, но и довольно шевелило листьями, как кот, урчащий от ласки.

— Будет меня поучать какой-то… Ты не заикаешься, — с удивлением отметил Драко, потирая схваченную безумным растением руку.

— А это… — протянул гриффиндорец, чуть нахмурившись и глядя исподлобья, — Гермиона поделилась со мной своим успокаивающим зельем. Только меня, в отличие от неё, не клонило в сон. Вот я и решил навестить Гарри.

Ещё раз оглядев мальчика с ног до головы, от всклокоченных волос до грязных ботинок, Малфой действительно подметил, что тот не трясётся от страха, говорит ровно, но будто стеснён собственным телом. Неуверенность его не заключалась в заикании. Скорее наоборот: заикание было следствием неуверенности.

— Принимай зелье почаще, — хмыкнул Малфой. — Глядишь, и за гриффиндорца сойдёшь.

Шутка прозвучала привычно, но на вкус казалась горьковатой, как перекипевшее молоко. Он сглотнул, раздумывая, почему не стало легче.

— Ты… — поджал губы Драко, скользнув взглядом к арке лазарета, — знаешь, что произошло?

Невилл поднял глаза, прищурился, но ответил честно:

— Да. Гермиона рассказала.

— Мне тоже, — признался на выдохе Драко, облизывая пересохшие губы.

Взметнувшиеся в удивлении брови Лонгботтома могли бы стать подарком. Но оба мальчика молча повернули головы к двери, понимая, что последствия этой ночи лежат сейчас там под действием обезболивающих зелий. Несколько мгновений они просто стояли рядом, не глядя друг на друга. Два первокурсника, связанные одной бессонной ночью и чужой храбростью.

Что не так? Почему Драко не мог решиться войти в эту чёртову дверь? Не мог же он теперь и дверей бояться… Может, нерешительность ДлинноГлаза заразна? Хотелось бы, чтобы это и стало верным ответом, но он понимал, что стоял здесь и до прихода гриффиндорца. Или дело не в Лонгботтоме, а в том, что за дверью придётся увидеть? Не легенду, не соперника, а мальчишку, которому просто повезло пережить ночь, что могла закончиться иначе. Надо ли Малфою вообще туда? Чтобы что? Посмотреть на спящего Поттера? Нет, возможно, было бы приятно увидеть растерянность и страх при его пробуждении, но Драко ведь не Кровавый Барон, чтобы пугать спящих студентов. Хотя, вероятнее, бьющее по лицу и хватающее за руки растение Лонгботтома испугает Шрамоголового больше.

— Так, — протянул Малфой, просто чтобы разрезать опутывавшую их тишину, — в подарок Поттеру ты принёс эти… трясунки для ботаники? — Он наклонил голову, изучая растение с видом эксперта. — Больше похоже на неумелую попытку придушить ослабшего Избранного.

Палец его указал на горшок, и стебли, словно обидевшись на обвинение, вздрогнули и зашевелились активнее, точно искали на ощупь своего недруга. Один вытянулся к нему, будто собираясь дать пощёчину. Драко поспешно одёрнул руку, спрятав её обратно в карман, где уже привычно покоилась палочка — его универсальный аргумент в спорах с флорой и фауной.

Гриффиндорец насупился, но затем слабо улыбнулся, опять успокаивая растение.

— Не совсем, — протянул Лонгботтом с непрошибаемым спокойствием. — Для Гарри у меня есть упаковка «Плюшек Феи». Бабуля прислала. А это для Рона.

— ДлинноГлаз, да ты полон сюрпризов! — Теперь была очередь Малфоя взметать брови к потолку. Но, возможно, чуть театрально. — Решил убрать сначала его друга? Признаюсь, я тоже так думал. Но рыжик оказался живучим.

Невилл выглядел слишком довольным и слегка коварным. Драко впервые в жизни подумал, что этот тихоня вполне способен на преступление малой тяжести.

— Они не опасны, на самом деле, — поспешил оправдаться однокурсник. — Просто… с характером. Если не знаешь, как с ними обращаться, могут немного… пощекотать нервы. —усмехнулся он. — А Рон это заслужил.

— Ого, — протянул Малфой, правда заинтересовавшись теперь. — И чем же Уизли успел тебя оскорбить? Я-то думал, вы там в Гриффиндоре все вяжете друг другу шарфы из дружбы и взаимопонимания. Да и казалось, вы с ним хорошо спелись. Этакие друзья навек.

— Мы не друзья, — хмуро обрубил Невилл, вызывая ещё больше изумления. Гриффиндорец чуть задумался, переступая с ноги на ногу и глядя куда-то в пол, и добавил: — Наверное. В любом случае, они вообще-то оглушили меня, когда я попытался остановить их вылазку этой ночью.

— Что? — Драко аж словами подавился.

— Ну… — Лонгботтом поморщился, будто вкус слов был неприятным. — Они ведь спасали… — Он запнулся, не в силах договорить, и Малфой кивнул, поняв. — Но я, между прочим, провёл всю ночь на холодном полу! Без сна. И с затёкшей шеей. — Драко не мог представить, могут ли его брови взметаться выше с каждым предложением собеседника. Но выяснилось, что могут. — Вернее, оглушила меня Гермиона. Но Рон её подначивал! А с Гермионой мы уже всё обсудили.

Малфой отступил на шаг и осмотрел некогда заику с мало скрываемым шоком. Перевёл взгляд на злосчастную узорчатую дверь медкрыла. Гриффиндорцы оглушают своих. Слизеринцы лезут в драку друг с другом. Может, в этом замке все сходят с ума в равной степени?

Он хмыкнул, не удержавшись:

— Ха! А ещё слизеринцев в жестокости обвиняют!

Звук смеха отозвался под потолком коридора, как будто сам замок фыркнул.

Драко не успел считать реакцию Невилла. Дверь вдруг взвизгнула петлями, как возмущённая сова, и в проёме появилась профессор МакГонагалл. Она замерла строгая, прямая, как стрела, выпущенная из арбалета дисциплины. Деканша смерила обоих учеников взглядом, приподняла бровь, которая, казалось, обладала отдельной волшебной силой, и холодно произнесла:

— Мистер Малфой. Мистер Лонгботтом. Что вы здесь делаете?

Если бы Драко не знал, кого она прячет за закрытой дверью, обязательно бы напрягся от того, как нервно бегают её глаза. Но он знал. К сожалению.

— Я хотел навестить Гарри, профессор, — подняв свои щенячьи глаза, заявил Невилл с искренностью, которой можно было бы лечить больных совестью. — Гермиона мне всё рассказала. — Увидев, как вторая бровь профессора поползла к линии волос, он поспешно добавил: — Не сердитесь на неё. Я стал невольным участником. Она просто… не могла иначе. Я только хотел навестить друзей и отдать им гостинцы. Они ведь рисковали собой.

Лицо Минервы смягчилось, словно она винила себя в произошедшем ночью. В чём-то Драко был с ней согласен. Профессор поджала губы, оглядела пустой коридор и коротко кивнула Невиллу.

— А вы, мистер Малфой? — перевела она ожидающий взгляд на слизеринца. — Только не лгите мне, что тоже успели сдружиться с мистером Поттером и мистером Уизли.

— Ну… в каком-то смысле, я тоже стал невольным участником, — пожал плечами Драко, стараясь, чтобы это звучало беспечно. — Я…

Рука в кармане сжалась на упаковке «Бертти Боттс», что издала ненужное и удивительно громкое шуршание в ещё спящем замке.

— Он со мной, профессор, — поспешил вклиниться Невилл, поймав его взгляд.

МакГонагалл нахмурилась, но, после короткой паузы, вновь кивнула и отошла в сторону, освобождая проход.

Малфой задался вопросом, что бы он сделал, если бы профессор не разрешила пройти? Если бы здесь не было Невилла? Если бы он в принципе здесь не оказался? Стоило дверям хлопнуть за спиной, а запаху медикаментов пробиться в нос, как Драко пожалел о своём решении. И казалось, все эти «если бы» душили его сильнее запаха лекарств.

Глава 30. Лабиринт из зеркал

«Зачем тратить жалость на тех, кто её не заслужил? Лучше сохрани её для зеркала».

— Люциус Малфой, наставник холодного отражения.

Концепция больничного крыла не пугала Малфоя. Он не боялся белых ширм, которые, аккуратно поджатые, стояли рядами, словно излишне старательные слуги, оберегающие покой маленького спасителя мира. Не робел при виде Поттера — героя, который опять всех спас, но теперь лежал за одной из перегородок, как за кулисами. Тот даже во сне наверняка косил под мученика. А мадам Помфри в своём нелепом чепчике больше напоминала оживший чайник из сказки, чем кого-то, способного внушать страх.

И всё же что-то здесь заставляло двигаться тише, дышать мягче, думать осторожнее. Лазарет будто втягивал в себя каждый атом и не отпускал обратно.

Драко стоял между койками Поттера и Уизли, как на мостике между двумя безднами, и не имел ни малейшего понятия, как его сюда принесло. Может, хотел убедиться, что ночь была реальной, а не очередной кошмарной фантазией? Или подтвердить, что в героизм действительно лезут только умалишённые, защищённые древней магией или очень плохо воспитанные? А может, просто чтобы не перекручивать все эти мысли по кругу, лёжа в кровати и сдирая все заусенцы с пальцев до крови? Кажется, впервые он хотел, чтобы кто-то другой просто проснулся.

— У вас пятнадцать минут, — сообщила мадам Помфри, едва услышав о разрешении МакГонагалл.

Пятнадцать минут — это слишком много. За это время можно дважды Лувр ограбить. Здесь вообще всего было слишком: слишком много дребезжания флаконов где-то в дальнем конце лазарета, слишком много размышлений в голове, слишком много зелий в воздухе, пахнущих тревогой и обмороком, слишком много событий за ночь. И уж точно слишком много гриффиндорцев вокруг одного благородного представителя Слизерина. Хотя двое из троих всё равно пребывали в стазисе, Малфой считал, что слизеринцы отправили сильнейшего в это логово соперников.

Он перекатывал в голове шутки, одну колючее другой, нервно сжимая пальцами вспотевшую упаковку Берти Боттс и рукоять волшебной палочки. Бледные лица однокурсников можно было бы легко высмеять: вот и шрам на лбу Поттера легче увидеть, словно он позировал для портрета, и рыжие веснушки на лице Уизли выделились особенно отчётливо, и оба мальчика выглядели так, будто их мукой припудрили для школьного спектакля про них же самих. Будь они в сознании, Драко обязательно сравнил бы их с японскими гейшами, о которых болтала Пэнси. И, очевидно, посоветовал бы Уизли сохранить такую бледность, чтобы хоть раз в жизни не выглядеть как переспелый помидор.

Мысленно отрепетировал ещё пару колкостей, но голос так и застрял в горле. Атмосфера не располагала. Шутки Блейза работали везде: в гостиной, на уроках, даже на похоронах, наверное. А у Драко остроумие требовало подходящей сцены, освещения, внимания публики. Здесь же, среди запаха бинтов, зелий и вязкой тишины, слова теряли и смысл, и свой яд.

Зато Невилл выглядел здесь удивительно органично. Слишком естественно для человека, который обычно существовал в пространстве с той же грацией, что и испуганный кролик в поле мандрагор. Среди белых тонов лазарета он мельтешил между койками почти уверенно, что-то безостановочно рассказывая спящим героям. Будто они могли услышать, а главное, понять его благодарность, волнение и сердитое возмущение одновременно.

— Это ведь был ты? — сухо бросил Драко, скрестив руки. — Ты снабжал их учебниками, из которых они и узнали про…

— Да, — спокойно кивнул Невилл, пристраивая на тумбочку Уизли горшок с Прыгающими Лампочками. Растение тут же встряхнуло листья, как будто хотело поздороваться со своим новым хозяином. Или, вероятнее, залепить ему пощёчину. — Гермионе нельзя было брать больше пяти книг из неучебной секции. Она попросила меня. — Он поднял взгляд от созерцания бледного Поттера, и, растягивая губы в какой-то чересчур понимающей улыбке, заставил Драко почувствовать, как неприятно сжимается горло. — Я… был рад помочь. Даже если меня не посвятили в их секреты. Всё равно чувствовал себя частью их команды. — Гриффиндорец, обойдя койки, уже укладывал заранее подготовленную упаковку Плюшек феи на тумбочку Гарри, будто раздавал подношения. — Но моя помощь им перестала быть нужна. Они нашли то, что искали. И я…

— Остался за бортом, — закончил за него Драко, едва ли не буднично.

— Точно, — грустно ухмыльнулся Лонгботтом, едва заметно кивнув. — Неважно. Я всё равно им благодарен.

Переступив с ноги на ногу, Малфой потупил взгляд. Был ли он сам благодарен? Ответа не находилось: вроде да, а вроде они и дураки.

Лонгботтом разгладил простыню на койке Поттера так бережно, будто ткань была частью важного ритуала, и молча опустился на стул между двумя героями без сознания. Сложил руки на коленях, замер. Верно, ожидал, что однокурсники сейчас одновременно откроют глаза, потянутся, и они вместе бодро попрутся на завтрак, обсуждая новые подвиги. Он выглядел ошеломляюще спокойным. Точно уже вжился в роль посетителя больных.

— Ты выглядишь так, словно это нормально: вот так сидеть и таращиться на них, — не долго думая, озвучил Драко свою мысль.

Вздрогнув, Невилл медленно обернулся через плечо. И взгляд его, эти до возмутительного честные карие глаза, Малфой мог поклясться, вдруг стал темнее. Как у Тео в моменты, когда в нём проклёвывалось воспитание отца. Драко поджал губы и отвёл взор, не смея больше докапываться. Жизнь дороже.

— Ты положишь конфеты? — произнёс наконец Невилл уже таким обычным голосом, будто никаких хмурых теней в нём не вспыхивало. — Или решил съесть их прямо здесь назло больным?

Шуршание упаковки в этот раз полоснуло по ушам громче, чем раньше. Малфой коротко кивнул, облизнув пересохшие губы.

— Так бы и поступил, но боюсь, мисс Помфри потом будет причитать МакГонагалл о моём «коварстве», — усмехнулся он. — А та — Снейпу. А он уж мне мозги проклюёт.

Лонгботтом промолчал, отвернувшись. Драко в очередной раз переминался с ноги на ногу. Сапоги неприятно поскрипывали. Всё-таки вытащил одну-единственную упаковку сладостей. На секунду застыл: Поттеру или Уизли? Мальчик-Который-Выжил, ведь всё же, оправдал свою популярность. Поджал губы на собственную глупость и, преодолев расстояние в два больших шага, положил гостинец рядом с «Плюшками Феи». Пальцы дрогнули, уши загорелись. Он тут же отдёрнул руку, будто упаковка Берти Боттс могла обжечь. Поттер, конечно, умел заставлять окружающих чувствовать себя идиотами. Даже без сознания.

— А Рону? — ровно спросил Невилл.

— Я похож на почитателя Уизли? — скривился Малфой.

Точно поняв, какая вражда пролегла между их семьями, Лонгботтом кивнул и поправил простыню однокурсника, дружбу с которым отрицал. Так осторожно, словно боялся, что кто-то заметит в этом признание.

Малфой не видел больше смысла находиться здесь. Ему вообще не следовало здесь появляться. Он развернулся к выходу, едва сдерживая себя, чтобы не опуститься до бега, и ускорил лишь дыхание.

— Иногда мне кажется… — донёсся за спиной голос Невилла. Драко вздрогнул. Остановился с тяжёлым выдохом, сложив руки в карманы. Стоял секунду, вжав язык в нёбо, чтобы не выругаться. Затем, вскинув брови, медленно развернулся на каблуках. Невилл смотрел на него серьёзно, ожидая зрительного контакта. — …что ты забываешь, кто ты, Малфой.

Кажется, у Драко нервно дёрнулся глаз. Он расправил плечи, сжав кулаки, готовый уже выплюнуть что-то ледяное, обидно-точное, как обычно. Чтобы никогда больше этот бывший заика не посмел его поучать. Достаточно. Но, вместо этого, к своему собственному удивлению, вдруг согнулся в приступе сдавленного смеха. Живот так сжало, что он упёрся одной рукой о собственное колено, а второй схватился за рубашку. Мадам Помфри пришлось несколько раз шикнуть, прежде чем слизеринец сумел обуздать свой порыв.

— ДлинноГлаз, — выдохнул он, выпрямляясь и всё ещё улыбаясь, как маньяк. — Не шути так, а то у меня уже живот болит. Я почти решил, что ты берёшь уроки юмора у Блейза.

Невилл же смотрел на него серьёзно, слегка укоризненно и, судя по всему, не понимал веселья собеседника.

— Я не шучу, Малфой.

— Ну правда, хватит, Лонгботтом.

— Иногда мне кажется, что ты забываешь, кто ты, — упрямо повторил гриффиндорец, и Драко снова хмыкнул. Но недавней забавы в этот раз не возникло. Малфой напрягся, прищурившись. — Именно тогда ты становишься… сносным, — продолжил Невилл, сжимая кулаки на коленях. Он горько ухмыльнулся и махнул рукой, обводя помещение. — А потом ты вновь давишь на больное, словно не знаешь собственную семью.

— Лонгботтом, — процедил Драко, перекатывая челюсть. — Будь осторожен со словами о моей семье. Не то окажешься на соседней койке. Понял?

Невилл нахмурился, но промолчал, быстро отвернувшись.

— Вот, видишь, — пробубнил он, словно ставя точку. — Что и требовалось доказать.

Малфой не стал перечить. Ушёл, хлопнув дверью назло шипящей Помфри, больным храбрецам-дуракам и слишком много о себе возомнившему Лонгботтому.

За поворотом он остановился и прижался лопатками к холодной стене. Камень чуть остудил кожу, но не мысли, не злость. Драко знал, кто он. И не смел забывать. И уж точно не неудачнику Невиллу нравоучать его.

Но вопреки ярости что-то внутри противно копошилось. Ведь по какой-то причине все вокруг словно считали своей обязанностью напомнить Малфою: в его собственной семье были секреты, которых он не знал. Пока.

«Ты, кажется, хочешь быть спасённым. Но от кого?»

— Блейз Забини, наблюдатель с бокалом драматургии.

Поттер не приходил в себя десять дней. По мнению Малфоя, ничтожно мало для героя, который, судя по восторженному визгу всей школы, спас чуть ли не весь мир. Что уж там: с таким апломбом ему могли бы разрешить и месяц полежать, ради приличия. За эти дни успело произойти больше, чем за все экзаменационные недели.

Слухи поползли уже на первом завтраке — жирные, неповоротливые, как улитки на тёплой стене. Студенты носили их от стола к столу, от сокурсников к соперникам. И с каждым новым пересказчиком в этой сломанной переписи шепотки становились всё громче, крепли, набирали мышцы, пока не стали похожи на гул улья. Казалось, нервозность разливалась из общего чана вместе с тыквенным соком: стоит зачерпнуть кружку — и получишь ложку тревоги в придачу.

Учителя делали вид, что ничего не происходит. Будто перед ними не панический рой, а всего лишь очередная сказка, придуманная студентами для них же самих. Вот только отсутствие Поттера, смущение Уизли и бегство от расспросов Грейнджер говорили громче любых призывов к самообладанию. Как следствие, подозрения лишь подтверждались.

Снейп переловил каждого из Вышестоящих по отдельности и устроил короткий, но очень содержательный допрос. Никто, как и договорились, рта не раскрывал. Северус, правда, всё равно изящно намекнул на использование сыворотки правды, отчего у Грега и Винса щёки побелели. Но слухи несмотря ни на что множились. Откуда — загадка. Хотя кандидатов было хоть отбавляй: Грейнджер, Лонгботтом, вся семейка Уизли, ночные дежурные, равнодушные призраки. Да хоть сами преподаватели. В Хогвартсе тайны просачивались активнее, чем протекали старые чайники в гостиной Хаффлпаффа.

Поэтому было ожидаемо к обеду увидеть у медкрыла очередь поклонников Поттера. Массовая креативность, как это обычно бывает, хромала: сладости, игрушки, открытки — вся эта скучная терапия для героя. Но находились и те, кто умудрялся поразить даже Малфоя. Близнецы Уизли, например, уговаривали мадам Помфри пронести поющее сиденье для унитаза «в целях восстановления морального духа». А Лавгуд принесла башню из журналов «Придиры» такой высоты, словно всерьёз рассчитывала, что Гарри там всё лето проведёт.

Драко не мог объяснить, как сам постоянно оказывался в том самом коридоре, точно его туда магнитом тянуло. Вероятно, он просто хотел быть в курсе событий. Возможно, ему нравилось смотреть, как у всех дёргаются уши от волнения. Он закусывал язык и упорно надеялся, что его презент затеряется среди ординарных подарков.

Новая волна поттеромании его, конечно, раздражала. Но стоило мимо пройти очередной группе учеников, придумывающих всё более фантастические небылицы, как Малфой гордо хмыкал. Он-то знал правду. Видел последствия. И гадал, что же скреблось внутри: не то чувство несправедливости из-за всеобъемлющего внимания к персоне спасителя; не то желание рассказать всем, что он тоже был причастен к становлению героя; не то страх, что многочисленных подарков Поттер может и вовсе не увидеть.

К ужину Драко уже был готов гаркнуть на первого встречного, кто только посмеет заикнуться о Поттере, Волан-де-Морте или очередной нелепице, в которой безумие Лавгуд переплеталось с наивностью Диггори и жестокостью учебника по истории магии. Шум зала давил на виски, как будто кто-то аккуратно вставил в голову два тугих винта и решил закрутить их до отказа. Но даже друзья не могли перестать перетирать эту тему.

— Как думаешь, Снейп расскажет, договорился ли директор? — шептала Малфою в правое ухо Пэнси, как назойливая стрекоза.

От запаха еды мутило. Но он героически водил вилкой по тарелке, уверяя всех, что еда — это не пытка.

— Вот у него и спроси, — буркнул Драко, намереваясь предпринять ещё одну отчаянную попытку донести вилку до рта. Естественно, тщетную.

— Думаешь, Грейнджер знает, кто был там… внизу? — в левое ухо тут же зашептал Блейз, поглядывая на гриффиндорский стол, словно там раздавали истину в сахарной глазури.

Вилка внезапно стала слишком тяжёлой, словно кто-то незаметно прикрепил к ней гирю. Малфой прикрыл глаза, тяжело вздохнул и, проглотив раздражение вместо мясного рагу, выдавил:

— Она точно должна знать, что это не Снейп. — Он нашёл взглядом Гермиону. Та сидела удручённая, сгорбленная и пыталась есть. Но постоянно прерывалась всё новыми и новыми вопросами однокурсников. — А Квиррелл, — продолжил юноша, — единственный преподаватель, которого сегодня нет. Уверен, она сложила два и два.

— Я сегодня видел несколько десятков сов, — перегнулся через стол Грег, провожая взглядом вилку в руках Малфоя, будто та вот-вот должна раскрыть тайны мироздания. — Думаете, все сообщают слухи родителям? Вы писали уже своим?

— Хватит! — сорвался Драко. Попытка поесть провалилась с оглушительным треском: он бросил вилку в тарелку так, что та зазвенела, как вызов на дуэль. Винс подскочил на скамье, точно его ударили током. — Я уже по горло сыт этой историей. Не хочу ни думать, ни обсуждать, ни писать. Довольно!

Правда заключалась в том, что Малфой действительно вознамерился обо всём сообщить отцу сразу же, как вышел из медкрыла утром. Но ничего не вышло. Просто не получилось выдавить ни слова. Точно в одном из его безумных снов, он сидел над пергаментом битый час, а слова расплывались, словно их облизал дождь. Не мудрено, Драко же двое суток не спал. Потому решил отложить эту идею, пока наконец не восстановит баланс сна.

— Драко, мы же просто… — начала Пэнси, нервно сминая рукава мантии и оглядываясь на любопытные головы вокруг.

— Нет, — отрезал Малфой, быстро поднимаясь на ноги.

По-хорошему, это он должен был успокаивать друзей, быть старшим, быть голосом здравого смысла, направлять, давать указания. Но от прежней решительности осталось только пепелище. Внутри — пусто. У него больше не было сил.

В проходе столкнулся с Тео.

— Ты куда?

— Наелся, спасибо, — пробурчал Драко и двинул прочь из Большого зала, чувствуя, что если останется хоть на минуту, то взорвётся, как передержанное на огне зелье.

Секреты, недомолвки, догадки — вся эта зудящая, как мошкара, стая крутилась в голове противным жужжанием. А внешний шум школы только подстёгивал к штурму сознания всё яростнее.

Он скучал по музыке. По той утешающей, уравновешивающей мелодии, которая всегда замедляла мир для него одного, отдавая пространство звуку симфонии. На струнах можно было оставить тревоги и эмоции, как сброшенную кожу, без слов, без острот, без мыслей.

Малфой сбежал в библиотеку — единственное место, которое, как казалось, хоть отдалённо напоминало тишину посреди хаоса. Ему нужно было немедленно чем-то занять мозг и руки. Может, попрактикуется, составит список, отрепетирует речь для отца — да что угодно, лишь бы не прокручивать случившееся в тысячный раз.

Контраст между безмолвием среди книжных стеллажей и коридорным шумом отрезвлял, как летний дождь, внезапно хлынувший в душный полдень. Драко вдохнул глубоко, с наслаждением, и окинул взглядом читальный зал. После экзаменов студенты появлялись здесь куда реже. Приходили только, чтобы сдать учебники или, как он сейчас, поймать хоть каплю покоя.

Вытащив пергамент, Малфой начал выписывать всё, что мешало ему спокойно закрывать глаза ночами. За двенадцать лет он ни разу не пытался упорядочить свою жизнь. Ему казалось, что всё уже упорядочено за него. Но больше это не работало.

1. Сны.

Перо зависло над бумагой. Это была основная проблема, нервный узел, от которого, казалось, тянулись нити ко всем остальным событиям. Если раньше его сновидения не мешали жить, а наоборот, предлагали другую реальность, альтернативный мир, где он мог быть кем-то ещё, то с сентября, с тех пор, как в них появились лица, всё перевернулось. Присутствие Грейнджер нагло влезло ему в сознание. Непрошеное, липкое, настырное, как и она сама в реальности.

Плавно перекручивая перо между пальцев, Драко нервно отбивал каблуком ритм под столом.

Но почему сны изменили форму? Нормально ли вообще чувствовать там запахи, тепло, звуки так отчётливо, будто он не во сне вовсе? Почему всё слышится, но слова рассыпаются, словно их кто-то утаивает? Как избавиться от сновидений? Как хотя бы ослабить влияние Грейнджер?

Малфой ещё в апреле вернулся в библиотеку, собираясь выпросить ту книгу в личное пользование. Увы, по его смутному описанию мадам Пинс только смерила его оценивающим взглядом и сообщила, что нужный том — продвинутый учебник для третьего курса. Это означало, что младшекурсникам требовалось разрешение преподавателя.

Ну да, конечно. И у кого он должен был его выпросить? У Снейпа? Тот бы сразу начал ковыряться в мотивах, как в ингредиентах перед варкой зелья: откуда интерес, зачем, почему и что Малфой скрывает. У этой безумной преподавательницы прорицания? А вдруг она действительно могла по одному взгляду на первокурсника выудить всё о нём — его секреты, его сны, его страхи? Нет, Драко, конечно, скептически относился ко всем этим лирическим танцам вокруг звёзд, карт и судьбы. Его собственная судьба была расписана по пунктам ещё до того, как он начал ходить. Возможно, ещё до того, как вообще появился на свет. Но в этом году «вдруг» случалось так часто, что он не хотел давать ещё одному «вдруг» шанс ударить по голове. Просить совершенно стороннего преподавателя Малфой не стал просто потому, что те всё равно перенаправили бы его к Снейпу: если студенты и не знали о их семейных связях, то преподаватели, скорее всего, всё же были в курсе.

Всё это уже было обмозговано по несколько раз. И тогда Драко решил просто приходить в библиотеку и надеяться, что тот том опять кто-то оставит. Или, хотя бы, что он случайно наткнётся на читателя «Заклятий снов». Но потом началась кутерьма с драконом, затем — с Тео, позже — экзамены… В общем, было уже не до подстерегания третьекурсников. Хотя, надо признать, он продолжал машинально сканировать обложки всех книг у проходящих мимо студентов. Опять же, вызывать подозрения, спрашивая у всех и каждого — сомнительная идея.

Был ещё Диггори. Ведь Седрик с самого первого знакомства предлагал помощь и, более того, однажды действительно помог. Но в этом как раз заключалась проблема: Седрику ничего не было нужно от Малфоя. Когда юноша весьма прозрачно указал на выгоду от его семьи, тот едва ли не обиделся. Драко не мог предложить что-то взамен. Деньги — слишком нагло для святоши Диггори. Собственное общество — слишком большая цена, общественно значимая, обязывающая. Да и сам первокурсник не горел желанием. Даже если бы Малфой умудрился договориться с крёстным насчёт высокой оценки по зельям для Седрика, это было бы бесполезным. Потому что у Диггори и так высший балл — уже проверял. Оставалось просить, давить на жалость, врать про интерес к предмету или к самому Седрику. И всё это — одинаково отвратительные варианты.

Не было очевидного решения этой проблемы. Но что-то сделать Драко должен был.

Очередной пункт пополнил список:

2. Малфой.

Волшебник усмехнулся, перекатывая перо в руке. Удивительно, что полностью выученная родословная не давала ответов на простейшие вопросы о своих родителях. Вернее, виднелись только верхушки айсберга — все эти глянцевые факты, которые может вычитать любой чистокровный сноб из справочника. А вот фундаментальные вопросы о самых родных оставались непроглядным туманом. То, что его действительно интересовало, лежало глубже: в жизни родителей, когда самого наследника ещё не существовало.

В чём заключалась роль Люциуса во времена войны? Что он конкретно делал? Чем был полезен Лорду? Как встал на его сторону? Как в этом всём участвовала Нарцисса и участвовала ли вообще? Почему мама умалчивала о дружбе с миссис Нотт? Откуда эта почти материнская забота о Тео и Пэнси?

Что ещё они скрывают от того, кому должны будут отдать своё наследие? Речь ведь не о финансовом состоянии, а о всех тайнах, которые он потом будет так же скрывать.

Если общая картина раньше устраивала Драко, то теперь, когда, казалось, все вокруг знали о его семье больше, чем он сам, хотелось изучить подробности. И проблема заключалась в том, что юноша не был уверен, пожелают ли родители впустить сына в свой мир.

Мимо прошла парочка рейвенкловцев, оживлённо шепчущихся — вероятно, очередная теория на тему, что же там спасал Поттер. Драко вынырнул из мыслей и, недовольно проводив их взглядом, макнул стилус в чернильницу.

3. Слизеринцы.

До одури глупо. Отец бы раскритиковал этот пункт. Как, впрочем, и весь список. Но каким-то образом Драко стали волновать не только Пэнси и Тео, но и совершенно неожиданно образовавшиеся Вышестоящие.

Порой они раздражали до скрежета зубов. Лезли, цепляли, спорили, действовали на нервы. Но именно эти ребята сумели подарить Малфою островок спокойствия. Даровать поддержку, которую он никогда не просил, но на которую почему-то начал рассчитывать.

К собственному изумлению, Драко заметил: у каждого из них были свои демоны. И, как бы иррационально это ни было, ему хотелось… нет, не позаботиться, не отблагодарить, но стать кем-то надёжным и для них.

Быстрым движением он зачеркнул и дописал. Словно боялся, что его поймают за моментом искренности. Или что сам передумает.

3. Слизеринцы. Вышестоящие. Друзья.

Если честно, он уже жалел, что сорвался за ужином. Это было топорно и нелепо. Может, предложить им позже дополнить Чёрный лист? Но пока — другой список.

4. Крёстный.

Малфой нахмурился, сам не понимая, зачем вообще вывел этот пункт. Здесь ведь всё прозрачно: Снейп — учитель, наставник, волшебник из круга чистокровных. Всё. Слизеринец потянулся, чтобы вычеркнуть, но перо дрогнуло, так и не дотронувшись до пергамента.

Морозный и отстранённый Северус всё же был частью жизни Драко. И крестник доверял ему. Но он фактически не знал о мужчине ничего. Малфой-младший даже ни разу не был у него в гостях. Все их встречи ограничивались приёмами, редкими визитами Снейпа в Малфой-мэнор для мастер-классов по зельям, да этим учебным годом, когда они жили под одной крышей.

Стало даже неловко: а где вообще жил Северус? Не мог же он торчать в школе круглогодично. Или мог? Что мальчик по большому счёту о нём знал?

Северус — гениальный маг, который, как и отец, видел силу и дальновидность Тёмного Лорда. Был на его стороне, потому что это логично для сильных и умных. А после падения Лорда он, как и Люциус, проявил невероятную хитрость и выдержку, чтобы остаться на свободе и даже заслужить доверие дурака Дамблдора. Стратегия уровня гения, ничего личного. Иначе и быть не могло.

Такой премудрый волшебник, как Снейп, никогда не касался односторонних мнений, не сводил разговоры к примитивным категориям добра и зла. Он говорил о силе, о контроле, о влиянии. Его пособием для Драко была не лекция о морали, а трактат о том, как удержаться на ногах при любой власти и при любых обстоятельствах.

И этот же человек, глядя ему в глаза, соврал меньше чем двенадцать часов назад. Может, Малфою показалось? Может, не было той заминки? Вероятно, Северус действительно пришёл слишком поздно, чтобы что-то изменить.

Драко резко мотнул головой. Никакого оформленного вопроса у него не было. И никакого конкретного секрета, чтобы держать обиду или, не дай Мерлин, сомневаться в Снейпе. Но Малфой всё равно оставил пункт как есть. Будто все недомолвки и маленькие разочарования года аккуратно сплелись в это единственное слово.

На самом деле, пятый пункт должен был стоять первым. Но писать его было так же страшно, как и думать о нём.

5. Тёмный Лорд.

Одно упоминание Волан-де-Морта заставляло дыхание сбиваться. Не столько от ужаса, сколько от какого-то тяжёлого, дрожащего уважения.

«Он был силён»; «Всё было бы иначе, если бы Тёмный Лорд добился своего»; «Такие теории нельзя озвучивать в обществе»; «Ты ещё слишком мал» — и прочие, прочие реплики старших волшебников, сказанные на разный лад, но с одинаковым подтекстом.

Почему Он исчез? Все взрослые, которые касались темы войны в присутствии ребёнка, лишь пожимали плечами, но повторяли, что Его уважали, боялись и возносили. Они все забывали упомянуть, что заставил Его исчезнуть годовалый младенец.

Драко и не посмел бы ставить под сомнение величие Тёмного Лорда. Это даже не обсуждалось. Но раньше никогда не погружался в изучение хронологии, стратегии, средств, самой ткани войны. Знал одно: война была неизбежна из-за наплыва магглов и их покушения на права чистокровных магов. Эту простую истину, в разных интерпретациях, но с одним смыслом, повторяли все, кому не лень. Уж очень уверенно, чтобы подвергать её сомнению.

И проблема не решилась. Усугубилась.

Гермиона Грейнджер с её проклятыми снами — прямое доказательство маггловского вмешательства, маггловской угрозы. Если бы Тёмному Лорду удалось заполучить Философский камень, и при условии, конечно, что он бы, узнав Малфоя, не испепелил бы его на месте, смог бы Он помочь избавиться мальчику от сновидений? Мысль была безумная. И всё же цепляла воображение.

Учитывая, что Малфои сейчас живут в спокойствии и достатке, был бы отец рад возрождению Волан-де-Морта?

На столе лежал пергамент с коротким списком проблем юного Драко, за которым скрывались сотни вопросов, тысячи недосказанностей и тайн:

1. Сны.

2. Малфой.

3. Слизеринцы. Вышестоящие. Друзья.

4. Крестный.

5. Темный Лорд.

И ни к одному пункту у него не было ни ответа, ни плана, ни даже направления. Только ощущение, что всё это уже начало расти быстрее, чем он сам.

[Из личных записей: январь 2003г.]

«Сильный человек, как меня учили, не просит.

Но что делать, когда сила закончилась, а необходимость — нет?»

Удача — штука ветреная: то лениво машет рукой, то делает вид, что тебя не знает. Бестолковый будет надеяться на случайную встречу с ней. Умный же хватается за любой её порыв. Даже если ради этого приходится проглотить гордость.

Сложенный вчетверо список шуршал в кармане, впитывая пот с ладони Драко, пока тот покидал библиотеку. Остановить процесс генерации мыслей было невозможно — они упорно бегали в голове, как садовые гномы, — но хотя бы удалось выстроить их в шеренгу. План был прост до обидного: продвинуться хоть на шаг. Хоть по одному пункту. Сначала устранить наметившуюся, если не ссору, то щель между ним и друзьями. Слишком глупо терять людей из-за своей же раздражительности.

Малфой и не знал, на сколько прилип к читальному столу, но по неспешно стекающим студентам стало ясно: ужин уже закончился. Тишина в библиотеке то и дело нарушалась шепотками, скрипом половиц, шелестом страниц. Дверь распахнулась так резко, словно собиралась вступить с ним в дуэль, и почти снесла с ног.

— Ой, извини, — быстро пролепетал рейвенкловец, едва скосив взгляд на младшекурсника.

В руках у незнакомца была книга, которую он, кажется, боялся потерять, как маньяк — любимый артефакт. За его спиной левитировали несколько учебников; один из них проскользнул у самого темени Драко. Он проводил парня взглядом, в котором мирно уживались недовольство и презрение, и вспомнил, что и самому пора бы сдать учебники, и друзьям напомнить. Вышел в коридор, скрежеща зубами из-за невнимательности некоторых одарённых голов.

Уже через пару шагов раздражение споткнулось о чистое удивление. То самое ощущение, когда удача чувствуется на кончиках пальцев, но мозг не может в неё поверить и упрямо шепчет: «Нет, ну это слишком».

К библиотеке направлялся Диггори в компании двух однокурсников и россыпи левитирующих за ним книг, свитков, учебников. Хаффлпаффцы, как и многие, спешили освободиться от учебных материалов сразу после окончания экзаменов. И среди этих стопок наверняка должно было быть «Заклятье сна» — учебник третьекурсников по прорицанию. Тот самый, который Малфою нужен был как воздух.

Он слегка прищурился, стараясь разглядеть желанный том среди других. Недавно исписанный пергамент, казалось, не просто отяжелял карман. Список будто прожигал ткань и оставлял ожог где-то на самой личности Драко. Страшным оказалось осознание, что вторая возможность прочитать зацепившую книгу может случиться только через два года, на третьем курсе, когда слизеринец сам получит эти учебники. Или, вероятно, вообще не будет такого шанса.

— Диггори! — окликнул Малфой и быстрым шагом направился навстречу. Излишне быстрым, если честно. Но, к счастью, никто не стал мерить его шагомерной линейкой.

Хаффлпаффцы синхронно вскинули головы, будто увидели на пороге не Малфоя, а сбежавшую мантикору.

— Это что, Малфой? — пробормотал один из друзей Седрика, искренне недоумевая. Слизеринца это интересовало примерно так же, как погодные сводки у магглов.

— Надо поговорить, — выдохнул Драко, когда они поравнялись и невольно застопорились посреди коридора.

Сердце колотилось так яростно, словно пыталось выбить грудную клетку наружу и удрать без хозяина. Возможно, оно отговаривало Малфоя от этой затеи. Но отступить сейчас, прикрывшись гордостью, было бы ещё большим унижением. Его уже заметили. Слова уже сорвались. Стрелу не вернёшь в колчан.

Седрик поднял брови, но легко кивнул однокурсникам:

— Идите. Я догоню. — Ребята окинули Драко недоверчивым взглядом, но послушно скрылись в библиотеке. Лишь когда дверь за ними закрылась, Диггори сунул руки в карманы и лениво произнёс: — И тебе привет, Малфой. Чем обязан такой чести?

В его тоне что-то кололось: то ли лёгкая насмешка, то ли осторожная обида. Драко не разобрался. Он, к сожалению, плохо разбирался в эмоциях людей, когда собственные пытались его задушить. Скулы сводило, спина выпрямлялась сама собой, будто собирался не говорить, а принимать вызов.

— Одолжи мне книгу, — отчеканил он. Брови Седрика подпрыгнули в удивлении, и Малфой пояснил: — Ту, про сны. Для третьего курса.

— А-а, — протянул старшекурсник, ухмыляясь и почёсывая затылок. — Значит, понравилось чтиво? Никогда бы не подумал, что прорицания тебя зацепят.

— Нет, — качнул головой Драко, но, спохватившись, смялся: — Да. — Юноша так и не понял, что хуже: честность, которая выставляла его беззащитным, или ложь, в которой он увязал по горло. У Малфоя не было стратегии, репетиции перед зеркалом, продумывания ходов и вероятных ответов Диггори. Чистая, отчаянная и оттого бездарная импровизация. От собственного унижения хотелось кипеть. Жар поднимался к щекам, и Драко прикрыл глаза, будто мог затушить его изнутри. — Просто дай.

— Прости, малец, — пожал плечами Седрик, не понимая, что у Драко не просто образовательное любопытство, а почти одержимость. — Мне нужно их сдать. Если бы ты подошёл раньше…

— Диггори, — перебил его Малфой и задохнулся своими же словами. Он переменил ногу и поднял взгляд, почти умоляя. Что, если задуматься, было омерзительно. — Ещё ведь есть время до крайнего срока. Я верну. Что хочешь — проси. Только… она нужна мне.

Потеряв всю непосредственность улыбки, Седрик долго разглядывал первокурсника. Словно взвешивал на весах совести имя и просьбу.

— Зачем?

— Говорю же: что хочешь — проси, — процедил Драко, а потом, вспомнив наставления отца, нехотя добавил: — Постараюсь выполнить.

— Да не мне зачем это, — Седрик устало закатил глаза. — Тебе зачем она?

Конечно, Диггори не был глуп и наверняка понимал, что Малфой мог попросить разрешение у учителя, родителей или дождаться своего третьего курса. Но просил у него. Драко только опустил взгляд, качая головой. Искренность и доброта хаффлпаффа вдруг показались тоже оружием. Противным, наивным, ненадёжным, но ужасно попадающим.

— Я… — открыл рот Малфой, но слова кончились. Губы сомкнулись, а ногти впивались в ладони от осознания, что у него не подготовлено ни подобающих причин, ни роковых угроз, ни выгодного предложения. Куда-то подевалась даже привычная надменная тень, за которой можно спрятаться. — Она нужна мне для личного исследования.

Так и не осмелившись снова заглянуть в глаза, Драко смотрел куда-то между плечом и подбородком собеседника. Ждал вердикта Седрика. Воздух вокруг стал таким плотным, что он почти слышал, как тот гудит в ушах.

Диггори шумно выдохнул, запрокинул голову к потолку, будто искал там подсказку. Потом оглянулся по пустому коридору и молча вынул из своей левитирующей стопки нужный том.

Драко на миг задержал дыхание, пока протягивал руки к заветной книге. Пальцы дрожали не от триумфа, а от неверия и непонятной тяжести — смесь стыда, облегчения и страха перед тем, какие ответы он может найти.

— Я должен сдать его до следующей пятницы, — заговорщически прошептал Седрик и дождался кивка, прежде чем отпустить учебник.

Обойдя слизеринца, Седрик направился вслед за однокурсниками в библиотеку. Не ожидая ни объяснений, ни благодарностей, ничего не прося взамен. Опять.

[Заметка терапевта, 1997г.]

{Некоторые двери заперты изнутри. Но ты сам держишь ключ}

На второй день комы Поттера ничего не изменилось. Малфой вновь проходил мимо медкрыла, лицезря ту же самую сцену: очередь, шепотки и дежурные с новой обязанностью разгонять любопытных студентов от героя. Мадам Помфри глядела на учеников со странной смесью эмоций на лице: гордость, строгость и умиление.

Драко ушёл, закатив глаза. Глаза, кстати, слипались, потому что он спал всего пару часов, еле оторвавшись от долгожданного трактата о снах. Вся книга была в большей степени основана на теории и посвящена разновидностям сновидений: фантазийные, пророческие, эмоциональные, зеркальные и прочие никому ненужные различия. Больше походило на энциклопедию бессонницы. Он судорожно листал страницы, пытаясь как можно быстрее отыскать главу о причинах, которая бы была точным доказательством воздействия на него Грейнджер. А ещё лучше — способам защиты. Но академический слог, множество имён, дат и изобилие новых заклинаний лишь подгоняли в царство Морфея. И вот, прежде чем успел заметить, Малфой снова увидел старушку-Гермиону во сне.

А уже утром его разбудил Гойл, который, казалось, колебался между моралью и здравым смыслом, никак не решаясь, что же писать родителям о случившемся.

— Ты предлагаешь врать им? — со смущением спросил он, когда Драко склонился над столом, диктуя текст.

— Нет, Грег, не врать, — нахмурился Малфой, с трудом подбирая слова, словно выбирал оружие в схватке с бюрократией. — Просто некоторые подробности мы опустим. Твоему отцу вовсе не обязательно знать, что я таскался ночью по школе с двумя гриффиндорцами. Важны факты, понимаешь?

Вскоре к ним присоединился Винс, раздав свою заначку шоколадных лягушек. Он писал, не задавая вопросов, но каллиграфично выводя каждую букву. Пэнси тоже подошла к письму мистеру Паркинсону с энтузиазмом. Хотя Малфой сомневался, что письмо в принципе будет прочтено, она была полна надежд, что такие сплетни несомненно заинтересуют адресата. Тео же, напротив, заявил, что справится сам, и сидел, обдумывая каждое слово, будто его мозг был точной машиной для взвешивания последствий. А Блейз с лёгкой иронией в голосе объяснил, что матери будет интересен этот рассказ постфактум.

Сам же Драко так и не сумел сформулировать для отца подробный отчёт. Он ограничился буквально несколькими строками, прося подробности выведать у Северуса. И всё же понимал: если по приезде отец потребует доклада, он выдаст всё.

В итоге Малфой вернулся к «Заклятьям снов» только ближе к полудню. Не желая посвящать друзей в своё сомнительное и, скорее всего, не гарантирующее результат исследование, он выждал момент, когда за ним никто не увяжется, и тихо отправился во двор Хогвартса. Там, спрятавшись в тени огромного, словно древний хранитель, и самого отдаленного чёрного тополя, погрузился в книгу.

На свежую голову текст воспринимался чуть проще, хотя всё ещё приходилось перечитывать предложения по несколько раз, чтобы ухватить мысль. Том был огромен — больше тысячи страниц, и у Малфоя попросту не было времени на столь обширное чтение. Слабая надежда тёплой искрой мелькнула в голове: возможно, на каникулах Топси отыщет в библиотеке мэнора ещё один такой же учебник. А если нет… придётся ловить суть, цепляясь лишь за несколько строк на странице.

«Стоит сперва выделить связь…»

«Прежде всего обращайте внимание на окружающих…»

«Самые сильные чары действуют под непростительными заклятьями…»

Малфой фыркнул, вспоминая: отцу удалось избежать Азкабана только потому, что он настаивал на том, что находился под Империусом. Исследовал ли Люциус эту тему заранее? Знал ли, как ощущается мир под этим заклятием? Ведь судя по этому учебнику, реальность пробивается сквозь дурман, но твоё тело не может с нею взаимодействовать, не согласовав с наложившим заклятие.

Порыв ветра заставил поёжиться в тени. Или, возможно, то были мысли о том, что сам Драко тоже мог находиться под этим проклятьем. Могла ли Грейнджер наложить непростительное, ещё не посетив ни одного урока Хогвартса? Может, у неё был тайный магический наставник ещё до школы? Малфой нахмурился, проговаривая про себя команду: «поднять руку». Поднял. Всё как положено.

Или заучка просто позволяла думать, что всё под его контролем? Ведь каким-то невероятным образом Драко оказывался в нужном месте и в нужное время на протяжении всего года: он пересекался с ней в библиотеке, наткнулся на эту книгу, был пойман МакГонагалл при попытке сдать Поттерского дракона, потом, сам себя не узнавая, помог Избранному выжить в лесу, а после, словно по воле неведомого фокуса, очень уж удачно для гриффиндорцев, выбрал нужное действие в Стереке. Был ли у Малфоя хоть какой-то реальный выбор? Или вся его жизнь подчинялась желаниям Штормёны?

Тряхнув головой, Драко перевернул страницу. Нет, это было абсурдно. Она — первокурсница, грязнокровка, и… он сам выбирал. Это он выбрал отнять игрушку у Лонгботтома на первом занятии по полётам. Это он решил вытурить Поттера из школы. Это он хотел знать правду, и именно поэтому последовал за Тео в лесу, оседлал кентавра вслед за Гарри и тащил Рона по замку, следуя за Гермионой. И именно он придумал прозвище «Штормёна» для Грейнджер. Она не могла всё это ему диктовать. Не могла отнять у него право на выбор. Не могла.

А вот видеть эти сны, Малфой точно не выбирал. И потому, с лёгким раздражением и внутренним смешком, вернулся к чтению.

«Анализом снов занимаются колдомедики на протяжении десятилетий…»

«Если вы не уверены в природе, не следует спешить с зельями…»

«Некоторые монахи восточных культур, помогают понять собственное отношение к сновидениям…»

Буквально через строчку книга снова и снова подталкивала к долгому, изматывающему исследованию: виды, подвиды, типы, первоисточники, качество сна, галлюцинации в реальности, вкус еды в сновидении — всё до последней крупицы следовало записать. И, судя по мнению автора учебника, словно амулет, положить под подушку. Потому что иначе Драко понятия не имел, зачем создавать ещё одну книгу из дневника анализа снов. Становилось смешно и грустно одновременно. Малфою нужно было лишь решение. Быстрое, действенное, ясное, как вспышка молнии, а не мучительно-педантичный трактат.

«…сновидения, возникающие при перекрёстных магических следах, нередко ощущаются как чужая память, пропущенная через собственный эмоциональный фильтр».

Он перечитал строку трижды, чувствуя себя абсолютным идиотом, который пытается понять язык взрослых. Как чужая память может мешаться с твоей собственной? Что значит «перекрёстные магические следы»? Причём тут своя боль и чужая нежность? Полная чушь. И всё же рука задержалась, а глаза заскользили по строкам, надеясь ухватить хоть малейшее объяснение.

«В единичных случаях фиксировались двунаправленные ментальные контакты, возникающие не через чары, а в результате перекрёстных магических следов (например, связанных артефактов или древних клятв). Такие связи трудно классифицировать: они не похожи ни на прорицание, ни на подменённые воспоминания, ни на осознанные воздействия. Сновидения могут сопровождаться телесными ощущениями, дежавю, повторяющимися образами незнакомых лиц и эмоциональными всплесками, не совпадающими с реальным стимулом».

Малфой хмыкнул. Это не было объяснением. Это было просто научной страшилкой. Клятв он не давал, артефактов под матрасом не прятал. В раздражении перелистнул страницу, чуть помяв уголок. Книга словно насмехалась над ним и его попытками вытащить хоть крупицу ясности из этой академической головоломки.

Раздел «Защитные практики от ментального вмешательства» вдохнул в Малфоя долгожданное предвкушение. Одно лишь название заставляло сердце биться чуть быстрее.

«При подозрении на внедрение образов рекомендуется освоение базовых техник защиты сознания. Однако даже начальные упражнения окклюменции требуют предварительного обучения у мастера, иначе риск усугубить вмешательство возрастает».

Подозрение у Малфоя однозначно было. Практически сигнал сирены, ревущий прямо внутри. Нужно было только доказать гипотезу, а дальше уже отец поможет избавиться от источника.

Окклюменция? У мастера? Усугубить? Сама мысль о защите словно превращала мозг в лабиринт из зеркал, где можно заблудиться и нарваться на чужую боль. Что может быть ещё хуже, чем остаться один на один со своими снами в черепной коробке, рассказав о своей слабости кому-то, кто должен научить, и при всём этом ещё не быть уверенным, что не закрепишь у себя новых «гостей»?

Однако дальше оказалось, что хуже быть может:

«Для определения природы воздействия мастера используют мягкую легилименцию, позволяющую фиксировать тончайшие следы вмешательства. Без наставника диагностика невозможна».

Легилименция? Это вроде что-то по типу связи мыслей… Малфой откинул голову назад, упираясь затылком в ствол дерева. Солнечные лучи пробивались сквозь крону, играясь с листвой, грелись на щеках и шептали о свободе, которую он почти не чувствовал. Ему нужно было вновь заглянуть в библиотеку, чтобы уточнить суть практического применения легилименции и окклюменции.

Драко не мог никому сказать. Уже поздно. Он хранил с шести лет безликую кудрявую девчонку для себя. Трепетно прятал её от мира, как самое личное и ценное сокровище. Не говорил о ней никому. Не рассказывал даже Топси, когда та успокаивала его после кошмаров, где та девочка отдалялась или вовсе отсутствовала. Он молчал. Это казалось правильным раньше — иметь что-то своё, что не могли высмеять или вычеркнуть из него. Не могли выбросить, как хлам, как детскую шалость, игрушку, которую следует оставить дома, когда ты идёшь на важную министерскую встречу.

Но теперь, когда безликая кудряшка обрела долгожданный лик, Малфой просто боялся. Страх стал осязаемым, как ледяной ветер, сжимающий виски. Потому что лицо этой девочки принадлежало магглорождённой. И Драко скрывал этот факт слишком долго. От него же отрекутся, если узнают, что его поработила грязнокровка! Или сразу отправят в отдел для психбольных в Мунго. И ещё неизвестно, что хуже.

Только одно было ясно совершенно: если он не научится защищать голову, кто-то научится ею пользоваться.

Глава 31. Никто не возразил

[Заметка терапевта, апрель 1997г.]

{Страх выглядеть глупо — это страх потерять маску. А под маской — ребёнок, который просто хочет, чтобы всё было хорошо}

Переполох, вызванный комой Поттера, не утихал уже третьи сутки. Толпа у медкрыла не редела — наоборот, росла. За выходные старшекурсники успели прогуляться в Хогсмид и скупить там половину сладостей Британии в качестве гостинцев для героя. Блейз, естественно, начал вести статистику.

— Видел? Видел? — подпрыгивал он на месте, указывая пальцем в мимо спешащую парочку рейвенкловцев. Так вдохновенно, словно они несли не коробку конфет, а раненого гиппогрифа. — Гарантирую, они тоже идут к мадам Помфри, ожидая, что их больная голова — это прекрасный предлог, чтобы ненароком увидеть Поттера. Это уже шестнадцатая упаковка «Берти Ботс», если я не ошибаюсь!

— Магазины там, наверное, уже озолотились и подготовили золотые таблички «В благодарность мальчику, который лишний раз потерял сознание», — фыркала Пэнси.

— Не знаю насчёт «озолотились», — поморщился Драко, — но годовой финансовый план они точно закрыли. Для торговцев болезненные приступы Поттера — прямо звезда удачи.

— Может, предложить моей матери открыть магазинчик в Хогсмиде? — согласно кивал Забини, вновь провожая взглядом студентов с нелепыми открытками.

— И что? — вскинул бровь Крэбб. — Нанять вышибал, чтобы не унимался поток посетителей?

— Зачем же так грубо? — ухмыльнулся Блейз, растягивая слова. — Наоборот, будем повышать эмпатию лозунгами вроде: «Во имя больных и раненых — скидка 5%». — Он театрально нахмурился и снизил голос: — А что, Винс, уже подработку ищешь? Бедняжка! Малфой-то тебе не платит…

Закатив глаза, Драко с ленивой ухмылкой наблюдал, как Грег пытается подсчитать, за сколько часов он смог бы уничтожить все гостинцы, что сейчас стекаются Избранному в палату. Тео с ангельской мордочкой путал его, делая акцент на несущественных моментах:

— Но тебе ещё нужно оставить время на питьё, иначе челюсти слипнутся, — тянул он, задумчиво глядя в потолок, будто высчитывал траекторию падения звезды. — Это около минуты на три-пять глотков в перерыве между каждой новой упаковкой… Или даже между каждыми тремя конфетами из упаковки. А сколько в упаковке конфет?

И Грег, сосредоточенно жмурясь на воображаемую таблицу умножения, абсолютно серьёзно кивал, как будто слушал профессорскую лекцию.

— Лучше подсчитайте, на каком вы месте в рейтинге первокурсников, — бросил им Драко.

В понедельник вывесили первые экзаменационные результаты. У первокурсников — травология. Толпа у стенда бурлила и полыхала эмоциями: одни взвизгивали и прыгали на друзей в порыве счастья, вторые тихо поджимали губы, другие прикрывали лицо, не сумев сдержать слёз.

Пэнси прилипла к своим подружкам, Тео всё ещё доедал завтрак с Грегом, а Блейз ускользнул выуживать у Лавгуд статистику сладких преподношений Поттеру по Рейвенкло. Малфой, вполне уверенный в том, что выдал как минимум высшую оценку, шёл через толпу неторопливо, величественно, будто был не учеником, а приглашённым инспектором. Винс привычно раздвигал ему пространство плечами.

Но дыхание у Драко всё равно коварно сбилось, пока он искал свою фамилию в списках. Конечно же — «Превосходно». И, разумеется, не у него одного. С такими же баллами рядом числились Невилл Лонгботтом, Сью Ли, Ханна Аббот и, естественно, Гермиона Грейнджер. Пять первокурсников с высшим баллом. Пятеро. То есть никакого триумфа первого места — так, делёжка на равных. И среди этой пятёрки — магглорождённая.

Последняя, кстати говоря, стояла неподалёку, не отрывая взгляда от списка и светясь своей победой так, что хотелось надеть солнечные очки с самозатемняющимися стёклами. Рон висел у неё над ухом и что-то возбуждённо щебетал. Она кивала, едва заметно отступая, когда плечами и локтями мимо пробивались новые отчаянные души, пытающиеся рассмотреть свои оценки.

Не было ни единой причины скрежетать зубами. Но мерзкий звук, вырвавшийся у Малфоя, всё равно противно отдался в ушах. Казалось, сама Грейнджер насмехалась над ним одним своим присутствием — этой беззаботной самодовольностью! Этим отчаянным счастьем! Этим своим вонючим вишнёвым ароматом! Грудь вдруг опалило изнутри.

— Ну надо же, кто здесь, — громко, нараспев протянул Драко, заставляя всех окружающих стать невольными свидетелями. — Всезнайка Грейнджер, — объявил он торжественно, как представляют нового актёра в постановке. — Радуешься высшему баллу?

Разумеется, все взгляды проследили за тем, как лицо гриффиндорки теряет радость. Брови её сошлись на переносице, а челюсти сжались. Превосходно. Пусть боится его слов. Пусть ощущает вес всеобщего внимания, следующего за ним.

— Отвали, Малфой! — тут же выступил вперёд Уизли, заслоняя подругу плечом.

— Уф, — показательно надулся Драко, сводя брови, точно его незаслуженно обидели. — Уизли, я только приветствую, — он растянулся в ухмылке, ловя поддерживающее хихиканье кого-то позади. — Кстати… как там дела у Поттера? — оба гриффиндорца побледнели, и Малфой слащаво улыбнулся. — Понимаешь, мы-то все решили, что вы двое не отходите от койки Избранного. Вас ведь два дня не было слышно и видно. А тут получается, что вы просто отдыхали от наплывшего внимания! — развёл руками Драко. И в подтверждение его слов несколько голов из толпы закивали. Снова повернувшись к гриффиндорцам, он невинно захлопал глазами. — Неравнодушные волновались тут, между прочим. А вы только сейчас показались. Видимо, пришли праздновать сданные экзамены, — сощурился, взял паузу, прежде чем выдать финальный аккорд со всем накопившимся ядом: — пока ваш обожаемый друг борется за жизнь. Так выходит?

Драко поймал взгляд Гермионы, проверяя свою теорию. Едкие слова лились легко, привычно, почти с наслаждением. Но он намеренно затронул её дружка. И если Грейнджер правда управляла им, то сейчас должна приказать ему заткнуться, отнять голос, дёрнуться к палочке, прошептать заклинание.

Ну давай! Ну же! Сделай же хоть что-нибудь!

Но она лишь подняла подбородок — вызывающе, без тени страха. Как будто сперва приглашала его перейти черту. Сама напросилась.

— А может, — протянул Драко, скривившись, — ты специально убрала соперника в рейтинге? Очень по-гриффиндорски!

Словив общее удивление, ужас и порицание в одном коротком «Ах!», парочка застыла, будто их кто-то заморозил. Уизли, казалось, закипал изнутри, как томатный суп, который вот-вот шмякнет о потолок. Но первой взорвалась Грейнджер.

С каким-то непонятным звуком она, сократив расстояние между ними всего в два шага, всё же выхватила палочку, но не обвила руну, а направила ту ему прямо в лицо, как холодное оружие. Неумело, дрожащей рукой, но с такой жуткой уверенностью, что сердце Малфоя ухнуло куда-то в ботинки.

Он машинально поднял руки, отступая на те же два шага. Толпа в унисон ойкнула и отпрыгнула в сторону, словно имели дело не с магглорождённой, а с напряжённым обскуром. Хотя, вероятно, они отпрянули не из-за самой взбешённой Грейнджер, а из-за того, что происходит. Первокурсники не наводят палочки друг на друга. Это уже не перепалка — это нарушение всех школьных и не только школьных приличий.

Услышав, как Винс шагнул вперёд, почти рыча, Драко остановил его коротким движением кисти. Магглорождённая ничего не сделает. Не посмеет. Однако ком в горле грозился выскользнуть писком.

Безусловно, не такой реакции Малфой ожидал. Хотя, если так судить, Грейнджер и не была для него чем-то предсказуемым. И всё же был уверен: она точно не станет ничего делать. Это ведь не Драко покалечил её друга. Штормёна должна была понимать, что он лишь указал на правду. И её тяжело поднимающаяся грудная клетка подкрепляла это убеждение.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! — прошипела Гермиона. В её глазах блестели слёзы ярости, голос дрожал, а губы скривились в бессильной ухмылке. — Ты не был там! Ты не видел его лица!

Сжав челюсти сильнее, Малфой вдохнул глубже. Он был там. Он видел. Но, к удивлению, Невилл не стал распространять этот эпизод. Вот уж истинная загадка природы.

Однако ответить не давало другое озарение: Грейнджер в этот момент не управляла им. Это её собственная ярость дышала на него. Не приказ в голове Драко. Юноша хотел, чтобы девчонка объяснилась, но она молчала. Хотел, чтобы отступила — она шагнула ближе. А она точно хотела, чтобы он замолчал, но он продолжал говорить.

Значит… либо Грейнджер не управляла им через Империус вовсе, либо выбрала крайне странный момент, чтобы перестать. И это прозрение выбило его из колеи куда сильнее палочки у горла. В висках запульсировало, глаза отказывались моргать, цепляя каждую веснушку на носу разъярённой девчонки, а в ушах звенело что-то противное. Как вопрос: если не Империус Грейнджер, тогда что на него влияло?

Только когда резкий вдох с противным ароматом пробился в лёгкие, гомон толпы обрушился на него штурмом. Будто круг замкнулся, оставив его в той же точке. Драко моргнул трижды, прежде чем удалось вернуть хмурость на лицо.

— Гермиона! — вцепился гриффиндорке в локоть Уизли, оглядываясь на шепчущуюся толпу. Кое-кто убежал в поисках преподавателя или старосты. — Не надо!

Возможно, Рональд и отговаривал подругу, но сам кидал такие взгляды, что не оставалось сомнений: поджёг бы лично.

— Да, Грейнджер, — мягко, почти ласково согласился Драко, аккуратно отодвигая её палочку от своего лица. — Нервы у тебя ни к чёрту. Послушай своего последнего друга и прекрати эту показушную истерику.

По тому, с какой покорностью Штормёна опустила древко и отступила назад, кутаясь в поддерживающих объятиях Уизли, Малфой бы мог сказать, что победил. Или что именно он подчинил её себе. Будь воля Драко, он бы ещё и заставил её извиниться: желательно громко и при свидетелях. Вот только речь девочки не была продиктована его желаниями.

— Какой же ты придурок, Малфой, — не отрывая взгляда, с горечью бросила Грейнджер.

— У меня, по крайней мере, друзья все целы, — хмыкнул Драко, когда Уизли уводил подругу.

Не совсем довольный собственной репликой, оглядел толпу. Мнение той раскалывалось на части, как треснувшее зеркало. Пара слизеринцев ухмылялась, подмигивая ему, как будто он совершил подвиг. Кого-то из рейвенкловцев уже было не оторвать от соседа, с которым они лихорадочно строили новые теории. Пухленькая хаффлпаффка смотрела на него так укоризненно, словно он украл у неё котёнка. А некоторые, посерев, просто уходили, пока их тоже не приплели к стычке.

Гермиона вдруг замерла. Рон что-то ей поспешно говорил. Предположительно, что-то о том, какой Малфой противный тип. Но это не работало, не успокаивало. Драко видел, как девчонка сжимает кулаки, как сутулятся плечи, как что-то ломается внутри неё. Вырвавшись из рук Уизли, она развернулась и крикнула:

— Чтоб ты знал, Малфой! — завладев вниманием любопытных собравшихся, подняла подбородок и добавила с той же яростью: — Чтобы вы все знали! Нас не пускают к нему. Из-за вас! — Палочка в её руке взметнулась, будто Штормёна обвиняла уже не слизеринца, а весь Хогвартс. Толпа взорвалась новыми вздохами. — Если бы вы не пытались придумать сотню способов пробраться в медкрыло, чтобы удовлетворить своё мерзкое любопытство, — выпалила гриффиндорка, — нам бы разрешили увидеть Гарри! Мы бы могли… — Грейнджер запнулась, губы её задрожали сильнее. Казалось, она вот-вот пустится в рыдания. Но лишь сдавлено закончила: — …просто быть рядом.

С хлёстким взмахом кудрей она схватила Рона за руку и направилась прочь. Толпа расступалась перед ними, как перед войском, оставившим после себя дым и тишину.

Нахмуренный Драко снова поймал внимание однокурсников. И, если честно, уже не был рад, что начал потасовку прилюдно. Мелькнули пару виноватых взглядов тех, кто и вправду дурили Помфри несуществующими болячками. Штормёна попала в точку.

Убрав руки в карманы, Малфой вздёрнул подбородок и запоздало хмыкнул:

— Как удобно, — громко бросил он в спину удаляющимся гриффиндорцам, — винить во всём окружающих! Настоящим друзьям хватило бы конфундуса. Ну или разрешение МакГонагалл. Но для этого нужна смекалка, а не истерики!

Несколько учеников поддержали смешками, но большинство молчало, словно не хотели оставлять отпечатков пальцев на чём-то липком. Ребята зашептались, разбредаясь по группкам.

Драко расправил плечи. Последнее слово за ним, но победа ощущалась слабо, как далёкий солнечный луч в пыльной кладовке — бесполезный, подсвечивающий грязь, неуместный. Винс похлопал по спине, словно выражал свою гордость и поддержку одновременно.

Уже когда и они развернулись к выходу, с места, где стояла Штормёна, послышался знакомый голос:

— Она, кстати, смотрела не на свои результаты, — пожал плечами Блейз. Поймав взгляд Малфоя, пояснил: — Она искала оценку Поттера. У него, если интересно, «приемлемо».

С того дня, какие бы результаты ни выставляли, Грейнджер не появлялась у стенда. Или же их с Драко пути больше не пересекались. Что, разумеется, было лишь счастливым стечением обстоятельств.

Но помимо этого, выяснилось, что Грейнджер неплохой оратор. Ведь очереди в медкрыло резко прекратились.

«Если хочешь сохранить уважение — никогда не умаляйся перед теми, кто ниже тебя».

— Люциус Малфой, вероятно, в ту секунду, когда официант всё же принёс ему не тот сорт вина.

Дневной крик филина — это плохая примета. Но хуже неё — десятки сов, летящих к Хогвартсу сплошным потоком утром понедельника, будто сами небеса решили устроить мрачный салют.

К четвертому дню Поттеровой комы до всех родителей уже долетело достаточно весточек со слухами о произошедшем, шёпотов и панических обрывков правды, чтобы осаждать школу письмами. На Хогвартс опустилось странное, почти траурное затишье. Нет, это не Поттер откинулся. Это письма, неустанно падающие на столы преподавателей и залетающие к ним в кабинеты, создавали такую атмосферу надвигающейся бури, которую Малфой-младший не чувствовал с последней встречи в министерстве, где побывал с отцом.

Когда утром вторника семейное кольцо нагрелось резко, едва не до боли, Драко почти охватила паника. У него не было особого инструктажа на такой случай, потому что он попросту не предполагался. Когда ему выдали семейную реликвию, сказали только, что это на «крайне важный случай». На этом подробности и заканчивались. А что вообще считается «крайне важным»? Смертельная опасность? Болезнь? Похищение? Воскрешение Тёмного Лорда? Падение чистокровного мира? А если всё сразу?

Мигом закрыв изучаемый том, Малфой побежал к кабинету крёстного, расталкивая нерасторопных слуг и не обращая внимания на причитающих вслед ему учителей. Сердце стучало как бешеное, грозясь выпрыгнуть из глотки.

— Профессор Снейп! — колотился он в дверь, дёргая за ручку. — Профессор!

В кабинете декана не было. Или тот просто заперся, зарывшись в ответах взволнованным родителям.

Тогда Драко развернулся и сорвался к Большому залу, надеясь, что найдёт Северуса там. Он взбегал по ступеням, минуя группки мерно прогуливающихся учеников, перепрыгивая миссис Норрис и не отвечая на возмущение портретов. Кажется, даже перепугал Пивза, который, сквернословя на всех известных языках, летел следом за ним ещё два коридора.

На верхнем пролёте Малфой замер, тяжело дыша, точно наткнулся на стену. В лёгких горело, щёки пылали, но руки и ноги обмякли в облегчении. Отец был здесь.

Сначала, как предупреждение, он увидел знакомую трость: серебряная рукоять змеи сверкнула в свете витражей, будто меч, который всегда указывает на центр внимания. А следом — его самого. Люциус Малфой входил в школу, будто это был его забытый летний дом, а директор — временный арендатор. Рядом шагал незнакомец, но в тот момент Драко не замечал никого, кроме родителя. Тот даже не сразу заметил сына.

— Драко? — приподнял он одну бровь, оглядывая с головы до ног. — Я, конечно, просил тебя явиться, но вовсе не обязательно было жертвовать своим внешним видом.

Вот, что это было: сигнал ко встрече. Сына, конечно же, предупредил всего за несколько минут до своего появления. Как будто иначе во Вселенной пропала бы вся тайна. Никто не должен был знать?

Драко кивнул и глубоко вдохнул, пытаясь привести дыхание в норму. Пальцами быстро пригладил волосы, расправил мантию, будто снова становился частью чётко натянутого семейного портрета, и встал рядом с отцом.

— Добрый день, — произнёс он, складывая руки за спиной. Представляться первым Драко, разумеется, не собирался — для этого нужно быть, как минимум, совершеннолетним, как максимум, безрассудным.

Незнакомец выглядел старым. Лет… тридцати. Но шевелюра у него была такая густая, что казалась результатом либо чёрной магии, либо злоупотребления дорогими средствами от облысения. Мантия едва сходилась на округлом животе.

— А, вот и наследник Малфоев, — произнёс мужчина тем тоном, каким обычно объявляют подачу основного блюда. — Добрый день, юноша, — мягко протянул он, но улыбка вышла скорее усталой, чем радушной.

— Всё верно, министр, — отозвался Люциус, кладя ладонь на плечо сына. — Это мой наследник, Драко Малфой. Драко, это министр Прайс, представитель отдела магического образования.

— Да-да, — горделиво усмехнулся Прайс, словно само произнесение его должности уже было комплиментом. — Ваш отец возлагает на вас весьма большие надежды, юный мистер Малфой.

Драко хмыкнул, благодарно склоняя голову. Это своего рода тоже был комплимент. Пусть и слегка завёрнутый в пергамент чиновничьей важности.

— Знаю, министр, — он бросил короткий взгляд на Люциуса и расплылся в официальной улыбке. — Стараюсь оправдывать. — Рука отца чуть сжала его плечо, как предупреждение, знакомое и без слов: меньше самодеятельности. Драко чуть заметно кивнул, сцепляя пальцы за спиной крепче, чем приличествует вежливому сыну. — Могу я вам чем-то помочь, отец?

— Нет, Драко, — протянул Люциус, уже оглядывая главную галерею так, будто проводил ревизию замка на соответствие чистокровным стандартам. Портреты, студенты, колонны и призраки — всё попадало под холодный прицел его взгляда. — Ты уже помог, когда прислал мне письмо. — Он наклонился чуть ближе, прищурившись так, что Драко даже не пришлось догадываться: это взгляд, обещающий неприятный разговор дома без свидетелей. Добавил тише: — Правда, я несколько разочарован тем, что мне пришлось тратить время ещё и на выяснение подробностей у твоего декана. — Драко замер, но не дрогнул. Только плечи стали чуточку прямее. Люциус продолжил уже вслух, снова принимая неизменную стальную маску. — И всё же твоя наводка оказалась своевременной. Оказывается, в попечительском совете Хогвартса родители некоторых учеников уже были взволнованы нынешней обстановкой. — Он повернулся к министру и улыбнулся так вежливо, что это могло быть как извинением, так и предупреждением. — Мне потребовалось лишь немного времени, чтобы согласовать мелочи, но теперь мы здесь.

Драко сжал губы, собирая пазл воедино. Глаза бегали между хитрыми, маслянистыми ухмылками двух мужчин.

— Значит, это внеплановая проверка? — уточнил он, хотя ответ уже витал в воздухе.

— Всё верно, — кивнул Прайс. По тому, как отец и министр обменялись взглядами, у Драко внутри что-то знакомо хрустнуло. Это была не проверка. Это была охота. — Подскажите, мистер Малфой, нам стоит проверить что-то конкретное? Есть что-то, что вас беспокоит?

Драко закусил губу, раздумывая. Что-то конкретное? Ну да, совсем чуть-чуть… Мальчика, который четвёртые сутки лежит в коме из-за своего же оберега. Или стаю чудовищ под школой — привет, философский камень и всё, что его охраняет. Или, может быть, стабильность психики студентов? Вроде стремления лезть к смерти, подавленной агрессии или… ну вот этих ненормальных снов, которые случаются у некоторых.

Особенно было обидно, что о его беспокойствах спрашивал чужак, а не отец. Но и тот интересовался не о состоянии ребёнка, а скорее о нарушениях школы, которые заметны только обитателям замка. Им нужно было то, что в школе может пахнуть скандалом. Настоящим, взрослым, министерским. Ведь если отец связался с Северусом, то уже в курсе подробностей ночи.

— Филч, — отчётливо произнёс Драко. — Проверьте сквиба, что работает здесь. На предмет… психических расстройств.

Люциус тяжело вздохнул. Это был звуковой эквивалент поднятой брови.

— Драко, нас не интересуют твои личные неприязни…

— Но он правда похож на психа! — перебил отца Драко и сразу пожалел о своём порыве. Чересчур громко, излишне эмоционально. Люциус поджал губы, метнув на сына короткий, предупреждающий взгляд. Но обрывать мысль было бы ещё большим оскорблением. — Просто… — понизил голос Драко, проглатывая горечь, — кажется, у него помешательство на наказаниях. А он, между прочим, работает с детьми…

Министр замешкался, исподлобья поглядывая на реакцию Люциуса, будто искал в его лице разрешение на смех или строгость.

— Ладно, мы… посмотрим, — натянуто произнёс он. А затем чуть наклонился, переходя на заговорщицкий шёпот, словно делился планом по ограблению банка, а не проверке школы: — А сейчас нам пора. Нам бы хотелось осмотреть замок, пока никакой старик не увязался за нами.

— О, думаю, я могу вам помочь в этом, — из-за спин мужчин вырос Дамблдор, разворачивая обёртку от конфеты. И прежде чем кто-либо моргнул, он закинул лимонную дольку в рот. Когда Прайс и Малфои обернулись, директор пояснил с непоколебимой улыбкой, будто все присутствующие забыли, кто тут главный: — Осмотреть замок. Прекрасная идея. Как удачно, что я именно сейчас решил немного размяться. — Он сказал это тоном экскурсовода, ведущего группу туристов через заповедные болота. — Лимонную дольку? — Дамблдор, не мешкая, выудил из кармана ещё пару конфет. В ответ получил только ленивое презрение, от которого дольки будто сами спрятались обратно в ткань мантии. — Ну, ладно.

— Директор Дамблдор, — едва сморщив губы перед улыбкой, Люциус вытянулся в струнку под пристальным взглядом профессора, который глядел поверх очков-половинок. Дамблдор невозмутимо кивнул в качестве приветствия, и отец продолжил, слегка перекатив челюсть и явно лукавя: — Рад встрече. Мы прибыли, чтобы…

— Я слышал, зачем вы прибыли, — директор оборвал его так мягко, что это прозвучало ещё более унизительно. Никакого изменения в голосе. Точно бы отвечал очередному ученику, пойманному в коридоре после отбоя. Драко внезапно задумался, сколько же на самом деле лет этому человеку, если тридцатилетние мужчины кажутся ему детьми? Да он, наверное, помнит основание Хогвартса лично! — Но спешу вас порадовать: Филча проверять не надо. У него действительно психическое расстройство. — Брови всех троих собеседников тут же подскочили, а Драко даже не смог удержаться, чтобы не приоткрыть рот в удивлении. — Расстройство это называется перфекционизм. Очень тяжёлое. Особенно для окружающих.

Прайс выпустил из себя долгий «э-э-э», в котором слышалось искреннее сожаление о том, что он когда-либо согласился на эту «проверку». Но, учитывая выражение его лица, Драко почти видел, как за его спиной тихо шелестел золотой чек от Люциуса и аккуратно подталкивал министра вперёд.

— Хорошо, директор… — протянул Прайс, словно всё ещё надеясь, что ситуация перестанет усложняться. — Тогда пройдёмся? Думаю, юному мистеру Малфою вовсе не стоит знать подробности наших разговоров. — Он приложил руку к сердцу и наигранно улыбнулся, верно собирался вручить Драко грамоту «Самому непосвящённому».

— Конечно-конечно, — Дамблдор грациозно указал рукой вперёд, позволяя мужчинам пройти первыми. Его жест был настолько учтивым, что любой другой человек в замке почувствовал бы себя королём. Но министр и Люциус шагнули вперёд так, будто шли на беседу к дементору.

Отец бросил на Драко быстрый взгляд, сжимая трость сильнее обычного. Предупреждение? Намёк держать ухо востро? С Малфоями не угадаешь: одно выражение лица — три варианта трактовки.

В любом случае, Драко пару раз «случайно» пересекался с ними в коридорах. Он видел, как Дамблдор вышагивал по замку в своей обычной манере, будто прогуливался по собственному саду, где каждый камень приветствует его с поклоном. Слышал хриплый, кашляющий смех министра, напоминавший старую скрипучую дверь. И ощущал, как постепенно тухнут волны самодовольной победы, исходящие от Люциуса.

Было совершенно очевидно, что они навестят Поттера. Малфой укрылся в тени колонн, изображая погружённость в книгу. Хотя буквы сливались в единый шум, как вода в фонтане. И он не ошибся: мужчины действительно отправились к Избранному. Правда, по пути едва не налетели на испуганную, заплаканную Грейнджер возле медкрыла. Министр долго её о чём-то расспрашивал, словно тряс старый сундук с надеждой, что выпадут нужные сведения. Дамблдор мягким движением отправил гриффиндорку восвояси. Драко разрывался между желанием побежать за ней, чтобы выведать подробности их разговора, и остаться здесь, чтобы увидеть или услышать что-то важное от самих взрослых. Пока размышлял, Штормёна уже растворилась в коридорах.

Когда взрослые вышли из медкрыла, показалось, что Прайс стал мрачнее тучи. Точно увидел не мальчика в коме, а собственную карьеру, стоящую на шаткой лестнице. Драко до одури хотелось спросить у отца результаты этой прогулки по замку. Но ещё сильнее — не знать вообще.

Позже мужчины скрылись в кабинете директора. Слизеринец спустился в холл и решил ждать Люциуса там.

Лишь после обеда, когда Прайс исчез за углом, отец отозвал сына в сторону:

— Ты неплохо справился. Но впредь не перебивай меня при посторонних. — Драко кивнул, сжав челюсти так крепко, что они заныли. — Ты написал, что Поттер спас Камень, — продолжил Люциус, прищурив глаза. — Как?

Драко открыл рот, готовый всё выдать, но понял, что самого процесса он так и не знал. Первокурсник видел только последствия. В конце концов, просто пожал плечами.

Люциус тяжело вздохнул, постукивая тростью по плитам. Сухие удары звучали как приговор.

— Этот старик ведёт свою игру, Драко. Запомни: ни в Хогвартсе, ни в мире никто не защитит тебя, кроме тебя самого. — Люциус заглянул в глаза сына и сжал его плечо. Не как предупреждение, почти как проверка, услышал ли. Почти по-отцовски. — Оставшуюся неделю будь осторожен. Ты мои глаза и уши в этом замке, Драко. Я не хочу писать Северусу, чтобы выведать подробности. Я хочу, чтобы ты был моим первоисточником. Ты справишься?

Коротко кивнув, Драко хотел уже спросить, не заберёт ли отец его домой. Но сдержался. Осталась всего неделя, которую он вытерпит, чтобы с гордо поднятой головой спуститься с поезда на вокзале уже второкурсником.

Были сотни вопросов к отцу: про сны, про Поттера, про войну, про Малфоев, про чистокровных и других… Но не здесь и не сейчас. Драко только закусил губу:

— До скорой встречи, отец.

Они распрощались, а слизеринец ещё долго бродил по школе, примеряя новую роль. Отец доверял ему. Или проверял?

Но визит Люциуса оказался только второй волной этого наплыва проблем для учителей.

Утро следующего дня принесло третью, куда более шумную. Строгие родители, цокая каблуками, словно мини-армия ценных пород лошадей, один за другим устремлялись по коридорам Хогвартса к профессорам, деканам и директору. Все, как один, поджимали губы и кидали недовольные, подозрительные взгляды на учеников, от которых хотелось проверить, застёгнута ли на тебе рубашка. Стоило же им увидеть своё чадо, как они расплывались в облегчающей, слезоточивой улыбке, раскрывая руки для объятий. Будто не могли подождать всего неделю до официального окончания учёбы.

Нескольких из таких особо ретивых посетителей Драко застал за попыткой подкупа мадам Помфри, чтобы увидеть лично Поттера. Бедняжка Помфри, натерпевшаяся манипуляций от студентов, была вынуждена строго отказывать теперь их родителям. Принципиальность, как характеристика, звучит красиво, но порой Малфой задавался вопросом: как можно не уцепиться за шанс улучшить собственное благополучие? Особенно если монеты сами тянутся к рукам.

Никто из родителей Вышестоящих не явился. Зато миссис Гринграсс компенсировала за всех. Она верещала в кабинете Снейпа так, что, казалось, своим воплем всё же пробудит Поттера из комы. Вот она, настоящая магия — способность услышать сплетню за пятьдесят миль и примчаться, чтобы раздуть её до размеров дракона.

Дафна, сидя под дверью декана, сжималась всё сильнее, пытаясь спрятать свою красноту. Пэнси, увидев её, подошла, протягивая руку, точно к раненому зверю:

— Дафна… Ну чего ты раскисла? — она бросила на Драко быстрый взгляд и понизила голос: — Я понимаю, как тебе неуютно. Но я здесь, если ты хочешь…

— Не надо! — огрызнулась та, отворачиваясь. — Не лезь, куда не звали! Что ты там понимаешь?! Тебе то откуда знать, как я себя чувствую? У тебя нет родителей!

Слова упали, как глыба льда. Паркинсон отшатнулась, словно получив пощёчину. Не оправдывалась, не кричала, просто ошарашенно, зло и, вероятно, разочарованно смотрела на свою, так называемую, подругу. Малфой, напротив, в два шага сократил расстояние, нависнув над Дафной.

— Замолчи, Гринграсс! — прошипел он сквозь зубы. Слизеринка подняла подбородок, пытаясь сохранить лицо, но глаза отвела. Дышала шумно, прерывисто, то ли от ярости, то ли от обиды. — Верещишь тут, подобно своей маменьке. Ты правда думаешь, что после такого ты лучше неё? — Драко увидел, как её глаза заблестели от слёз, но холодно добавил: — Ещё и Пэнси что-то позволяешь говорить…

— Я сказала всем известную правду, — выдохнула Дафна, пытаясь держать оборону.

— Видимо, в вашем доме не учат культуре молчания.

Гринграсс сжалась, как будто Малфой ударил её. Открыла рот, но ничего не сказала. Схватив Паркинсон за локоть, Драко утащил её прочь. В тот вечер подруга была особо ядовитой, цепляя даже Тео.

Когда последние родители наконец покинули замок, Хогвартс выдохнул. Малфой стоял у окна пустого коридора и наблюдал, как кареты скрывались за воротами.

Зачем они все прибыли? Чего хотели добиться? Даже отец приехал, привёз министра, устроил проверку и… ничего не изменилось. Хогвартс жил так же. Камня больше не существовало. Квиррелл исчез. Поттер всё ещё лежал без сознания. А Дамблдор по-прежнему улыбался, как кот, который съел канарейку и теперь мурчит. Директор вообще всё контролировал. Ходил по школе, как хозяин лабиринта, и, кажется, заранее знал результат любой проверки. Даже лимонные дольки предлагал так, будто они тоже были частью его хитроумной игры.

Драко вертел семейное кольцо на пальце, будто закручивая собственные мысли по спирали. Отец хотел, чтобы сын был его глазами и ушами. Но что он мог увидеть или услышать, если даже Люциус Малфой ничего не добился? Что искать? Следы взлома на третьем этаже? Шепотки о Квиррелле? Или, может, то, что Снейп так и не рассказал отцу: как на самом деле был уничтожен Лорд?

Кольцо впивалось в палец, точно напоминая вопрос отца: «Ты справишься?» Драко не знал ответа. Но отрицательного быть не могло.

«Если все вокруг носят маски, настоящий друг — тот, кто позволяет тебе иногда снять свою».

— Грегори Гойл, открыватель очевидного, но не проговорённого.

За учебный год Драко посетил все матчи по квиддичу. Шесть штук — не то чтобы подвиг, но вполне достойно для человека, который ещё умудрялся успевать учиться, строить интриги и следить, кто на кого косо посмотрел за обедом.

Он приходил, чтобы оценить будущих соперников, посмотреть на команды поддержки, просто отвлечься от однообразных учебных будней. Да и в конце концов потому, что квиддич — хороший способ не думать.

Но ещё ни разу Малфой не видел трибуны такими пустыми.

Матч Гриффиндора против Рейвенкло провели в четверг, не отходя от расписания, на шестой день комы Поттера. И несмотря на то что дружественной поддержкой гриффиндорцы мало чем отличались от хаффлпаффцев, ни Грейнджер, ни младший Уизли не посетили матч. То ли Избранный действительно был не так скверен в квиддиче, то ли с потерей мальчика-символа гриффиндорская команда утратила всё своё бешенство, то ли Рейвенкло решили засунуть свою эмпатию и сочувствие в ящик на время матча, однако Орлята со свистом разгромили соперников. Это было быстро, эффектно, радостно, но почти даже скучно.

После матча Вышестоящие остались на трибунах в полном составе — растянулись на скамьях, прыгали по доскам, отпускали комментарии обо всех подряд и просто нежились под мягкими солнечными лучами. Воздух уже пах свободой и свежескошенной травой — той самой, которой пахнут каникулы.

— Чанг вообще в своём уме? — фыркнул Грег, указывая на ловца Рейвенкло. Та выходила с поля прочь. — Это же надо так пролететь мимо снитча!

— Она его искала целый час, — сокрушённо добавил Тео. — Час! Ну вы серьёзно?!

Пэнси закатила глаза:

— Она расслабилась, так как гриффиндорцы вообще не старались. Джонсон промахнулась по воротам трижды!

— Потому что один из близнецов Уизли рыдал на скамейке, — заметил Драко. — Я так и не разобрался, кто именно.

— Они, наверное, сами себя путают! — усмехнулся Блейз. — Но ничего, скоро всех их долго ещё не увидим, — вздохнул, спрыгивая со скамейки. Она пошатнулась со странным дребезжанием. — Через неделю все снова вернёмся к родителям.

Драко поморщился. После визита отца и нашествия остальных гостей слово «родители» звучало тяжелее обычного.

— К чайным приёмам, — скривилась Пэнси. — Гувернантка мне уже прислала расписание наших занятий в тридцать восемь пунктов. Я сожгла его.

— К бесконечным визитам в гости, — вздохнул Грег, вытянув ноги. — Мама уже сказала, что «в этом году мы должны появиться в обществе чаще». Отца даже приглашать не будут: он всё равно всегда молчит.

— К охоте и практике, — добавил Тео, не отрываясь от своей зарисовки квиддичного поля.

— У Антиоха для тебя, наверное, уже подготовлен фамильный лук и мел для ритуалов, — толкнул его в плечо Драко.

Тео, чуть не выронивший карандаш, хмыкнул:

— Есть такой моментик, не поспоришь…

Винс долго молчал, отсечённый от общего разговора невидимой стеной. Потом пожал плечами и бросил коротко:

— К отцу.

Эта фраза, глухая и плоская, как камень в стену, заставила всех притихнуть. У Драко похолодели пальцы — слишком знакомый родовой холод. Слышно было, как кто-то на дальних трибунах уронил кошелёк с монетами, и те разбежались, прячась от хозяина под скамейки и дощечки.

Поймав взгляд Малфоя, Винс поспешно отвернулся, будто боялся, что контакт глазами случайно сорвёт с него какой-нибудь фамильный секрет. Семейство Крэббов жило в Ирландии. Что там происходило за закрытыми шторами чистокровных особняков, оставалось лишь догадываться. И, судя по тому, как Винс втянул голову в плечи, — лучше не догадываться вслух.

Драко не знал, к чему возвращался он. К урокам мамы? К традициям? К приёмам с отцом? К обязанностям? К ночным разговорам с Топси? К идеалам?

Солнце падало на трибуны так, словно пыталось что-то подсказать. Но никто не услышал.

Блейз слегка откашлялся, словно собирался объявить о начале заседания собственного министерства:

— Ну… раз уж нас всех опять раскидают по разным концам света, предлагаю следующее. — Забини сел ровнее, подняв подбородок. — Торжественно поклясться, что будем держаться вместе. Хотя бы по письмам. Хотя бы через пару морей и две границы.

Тео поднял глаза, в уголках которых темнело недоверие, когда он прищурился.

— Какая вдохновляющая речь, Забини, — протянул Нотт, но в голосе не было издёвки. Скорее, осторожная готовность.

— Давай без клятв, — скривился Драко, оглядев друзей. — Клятвы — это… — он хотел сказать, что они опасные, слишком похожи на оковы, что могут сработать во вред. Но губы не послушались. Поэтому просто выдохнул: — Не надо клятв.

Их дружба не должна быть ещё одним договором с пунктами и последствиями. Она держалась на другом. И все это прекрасно понимали.

Несколько секунд никто не решался подхватить оборванную мысль. Но Пэнси всегда умела заканчивать за него то, что он бросал на полуслове.

— Тогда просто будем, — сказала она уверенно. — Вместе.

Грег кивнул слишком быстро, словно боялся, что кто-то передумает. Винс буркнул: «Ну да», будто это было самое очевидное решение в мире. Тео тихо хмыкнул — едва улыбка, почти нет.

Блейз облокотился на спинку скамьи так важно, словно и не сомневался, что за ним будет последнее слово:

— Ну, значит решено! Держимся за Малфоя. У него неудач больше, чем у Грега попыток решить арифмантику, но он всё равно выходит сухим из воды. — приподняв брови, он подставил лицо солнцу. — Стабильность, я считаю.

— Эй! — возмутился Грег, но, как обычно, расхохотался первым.

От смеха стало жарче. Пэнси прижала ладонь ко рту, Тео покачал головой, но уголки губ дрогнули, Винс фыркнул громко, как всегда. Драко тоже улыбнулся: широко, по-настоящему, так, как он позволял себе только здесь, среди своих.

Баловство медленно стекало, словно мёд с ложки. Солнце было яркое, поле — пустое, а воздух — прозрачный, как что-то важное, что не хочется спугнуть.

И кто-то — никто уже не вспомнит, кто — тихо бросил:

— Главное, чтобы если кто-то тонет… мы тонули вместе.

Никто не возразил.

Глава 32. Символ победы и поражения

[Из личных записей: ноябрь 1999г.]

«Самая опасная ложь — это та, которую ты рассказываешь самому себе, чтобы утро казалось светлее».

Скоротечность времени — чувство неприятное, гадкое, почти пугающее. Особенно когда тебе двенадцать, и ты вроде ещё ребёнок, но время уже носится мимо тебя так, будто у него собственный Нимбус в крови.

В начале года казалось, что времени море. Только получил письмо из Хогвартса, только успел обновить мантию, ещё пахнущую новой тканью и родительскими ожиданиями. Первые моменты всегда знаменательны и звучат громче остальных: первая встреча с магглорождённой, с живой легендой, с будущими друзьями, с величественным замком, который умел давить величием и вдохновлять одновременно. Первый урок, первая похвала, первая ссора. Первый сон.

Но дальше время набирало скорость Хогвартс-экспресса, когда тот несётся по рельсам с таким рвением, будто опаздывает в собственную историю. И внезапно весь учебный год промелькнул: драки, смешки, стычки, домашки, попытки казаться старше. Даже десять дней поттеровской комы пролетели быстрее, чем хотелось. Драко и сам не понял, в какой момент начал вести отсчёт.

В пятницу, седьмой день комы героя, Малфой сжимал «Заклятье снов» так, словно книга могла в любую секунду удрать. За прошедшую неделю он фактически сросся с этим томом: спал с ним под подушкой, таскал на завтрак, пропускал посиделки с друзьями ради ещё одной главы. Он даже пытался освоить Редуцио, чтобы уменьшить её и таскать в кармане. Но ошибся в руне, и учебник, будто бешеная жаба, начал отпрыгивать от стен, удаляясь по коридору, пока Флитвик не укротил его парой взмахов. У Драко потом горели от стыда уши ещё два часа. После этого решил, что любые магические эксперименты над книгой, от которой зависит твоя психическая целостность, — идея не то чтобы проигрышной тактики, а прямо катастрофической.

Из семи отведённых дней Малфой выжимал всё, как из лимона над зельеварочным котлом. Исписал два пергамента мелким, нервным почерком: имена, практики, редкие упоминания окклюменции и легилименции. Десятки раз бегал в библиотеку. Иногда так быстро, что мантию развевало, как флаг. Мадам Пинс дважды выгоняла его из закрытой секции; один раз — с такими эмоциями, что Драко задумался, не прокляла ли она случайно весь его род.

И всё равно недостаточно. Безумно мало!

Эта ограниченность времени, знаний, доступа выворачивала изнутри. Поэтому в последний, оговорённый с Диггори день Драко долго сидел, сжимая книгу в руках, хотя прекрасно знал, где найти старшекурсника.

Вихрем в голове кружились мысли о своих же снах. Самый простой вариант — Империус от Грейнджер — оказался ошибочным. Глупо даже признавать, что он всерьёз об этом думал. Значит, это что-то более легальное, тонкое, заковыристое и менее изученное. Что-то сложнее. Нерешённым также оставался вопрос: кому и зачем это нужно? Честно говоря, кроме Штормёны, в голову никого не приходило. Разве что ещё какое-нибудь магглорождённое отребье. Но отребья обычно не владеют сложными практиками работы со сновидениями.

Так или иначе, в этой книге ответов больше не было. Он вытряс из неё всё, что мог. И, следовательно, она больше была не нужна Малфою. Правда. Абсолютно не нужна. Да.

Но ради Мерлина, как же трудно было разжать пальцы!

Седрик стоял у входа в Большой зал, непринуждённо болтая с парой старшекурсников. Завидев Драко, он коротко кивнул и подошёл навстречу:

— Эй, малец. Принёс? — Малфой молча протянул книгу. Пальцы упирались до последнего, словно решили устроить собственный манифест против расставания. — Спасибо, что не забыл, — улыбнулся Диггори, принимая том. Пролистал несколько страниц, проверяя, не оторвал ли младшекурсник уголки и не повредил ли заклинанием переплёт. — Нашёл, что искал?

— Не знаю, — честно выдохнул Драко.

Седрик схлопнул обложку и посмотрел на него так, будто видел дальше, чем сам Драко когда-либо решался заглянуть. Потом лёгким движением потрепал его по плечу:

— Значит, искал не то.

И ушёл, помахав кому-то в толпе и оставив Малфоя стоять с пустыми руками и тяжёлым, как мокрый плащ, удушающем чувством упущенной возможности. Хотя формально он ничего не упустил: всё прочитал, всё выписал, всё проверил. Но где-то под кадыком зудело: мог больше. Должен был больше.

Это ощущение вцепилось в него мёртвой хваткой на все выходные — восьмой и девятый дни поттеровской комы. Драко мысленно окрестил их «тревожно-собирательными».

Хогвартс бурлил предотъездным хаосом: студенты сновали по замку, как испуганные пикси, собирая вещи из всех уголков, куда они успели распихать учебники, перья и забытые шарфы. Одни пытались вспомнить, кому одолжили свитки, другие — выяснить, кто у кого стянул личные припасы, а третьи — разобраться, кто кому задолжал в рамках «честной сделки». Иногда, как в случае с Лонгботтомом, всё вместе.

Невзирая на то, что ничего нового студенты за год не приобрели, каждый сундук закрывался с таким стоном, будто внутри прятали живого тролля.

Проходя мимо гриффиндорской башни, Малфой уловил, как близнецы Уизли пытались впихнуть в чемодан что-то подозрительно шипящее и дымящееся.

— Фред, оно не влезает!

— Влезет, — уверенно заявил тот, — если сильнее надавить!

Закатив глаза, Драко поспешил дальше. Дикари. Сам он, конечно же, не стал напрягаться и поручил собрать свои вещи домовым эльфам ещё вчера.

А тревога была везде: результаты последних экзаменов всё ещё не вывесили, письма от родителей продолжали прилетать остаточным потоком, и Поттер всё ещё лежал в коме. И от этого школа шумела как большой улей, в котором кто-то потревожил матку.

Прогуливаясь с Тео важным и неторопливым шагом, Малфой замечал не только беснующихся от предвкушения каникул учеников, но и обеспокоенных профессоров. Те передвигались так, словно каждая минута пыталась улизнуть от них в соседний коридор.

Именно тогда взгляд и упал на Грейнджер с Уизли. Они решительно маршировали по подземельям, явно забыв, что здесь обитает Слизерин. Гриффиндорка держала в руках очередную книгу, которую по причинам, понятным только её тревожному гению, до сих пор не сдала в библиотеку. Уизли семенил позади, цепляясь за край её мантии, как испуганный эльф за штанину хозяина, и что-то без конца щебетал.

Первым делом Драко решил, что они направлялись портить настроение Снейпу, потому что Грейнджер была недовольна результатом экзамена. Ну или, в случае всезнайки, получить ещё одно «Превосходно» просто потому, что может. Но нет. Даже Северус не смог придраться и капитулировал перед её работой на экзамене, наградив высшей оценкой.

Кстати говоря, это обстоятельство раздражало не меньше, чем её существование: Гермиона сдала все экзамены на высший балл. Особенно досадно это было на фоне того, что у самого Драко по Заклятьям и ЗОТИ вышло всего лишь «Выше ожидаемого» — новая причина его личных трагедий и будущих поднятых бровей Люциуса.

Так что, куда и зачем направлялись гриффиндорцы, не могло не заинтересовать. Разумеется, Нотт и Малфой обменялись быстрым, многозначительным взглядом и тут же последовали за парочкой. Притаились за колонной настолько естественно, будто колонна выросла в конце коридора специально для таких случаев. Голоса были приглушёнными, но подойти ближе значило выдать себя. И потому Драко довольствовался ролью гобелена-наблюдателя.

Грейнджер с Уизли остановились у двери декана Слизерина. Парнишка, осмелев без свидетелей, дёрнул подругу за рукав сильнее:

— Гермиона, он откажет! — взвыл Рон. — С какой стати Снейп вообще станет нам помогать?! — Ответ он, возможно, и получил, но услышал его только дух подземелий, поскольку Грейнджер выдохнула слишком тихо. — Не унижайся перед ним! Ты сама справишься!

И вот, когда обе слизеринские макушки всё-таки высунулись из-за колонны, попали ровно на момент взрыва.

— Я первокурсница, Рон! Не всемогущая ведьма! — сорвалось у девчонки так резко, что стены будто дрогнули. — Речь идёт о здоровье нашего друга, а не о… баллах! Ты понимаешь, насколько это рискованно? — Уизли сжался, ссутулив плечи и сложив руки в карманы, словно хотел стать незаметнее собственной тени. Гермиона же, дыша рвано, продолжила: — Если они уже что-то придумали, тогда это… — она потрясла книгой в воздухе, — это будет запасным вариантом. Я не могу просто… ничего не делать.

Дверь кабинета с тихим скрипом отворилась, и на пороге появился Северус, кутаясь в своих нескончаемых чёрных мантиях. Драко и Тео одновременно втянули головы — синхронно и профессионально. Когда основные приветствия прозвучали, слизеринцы высунулись уже чуть осторожнее.

— С чего вы решили, что это зелье может помочь мистеру Поттеру? — протянул декан, уже перелистывая принесённый том.

Затаив дыхание, Малфой прислушался, что же ответит Грейнджер. Ведь это именно то, что хотел знать отец: как Поттер спас Камень, как он выжил, как победил Лорда. Но она… либо молчала, либо потеряла голос, либо сформулировала мысль так тихо, что даже заклинание Сонорус«Сонорус» (Sonorus) — заклинание из вселенной Гарри Поттера, которое увеличивает громкость голоса. бы не помогло.

— Мы не знаем наверняка, профессор, — послышался чуть дрожащий голос Уизли. — Мы можем вам только рассказать, что он говорил о своей боли в шраме перед тем, как…

— Подождите, — прервала его МакГонагалл, вырастая из-за спины Снейпа. — Думаю, мадам Помфри, будет интересна эта информация, верно?

Она оглянулась в кабинет, дождалась ответа и жестом пригласила гриффиндорцев внутрь. Там, судя по нескольким фигурам, которых можно было увидеть сквозь проём, проходило целое негласное собрание. Когда друзья Поттера вошли в кабинет, Малфой на долю секунды встретился со взглядом крёстного. Тот, прищурившись, едва заметно качнул головой. А в следующую секунду дверь захлопнулась.

Коридор будто выплюнул воздух, а вместе с ним и обоих слизеринцев. Тео выругался себе под нос, что-то бормоча быстрыми, сбивчивыми нотами.

— О чём они говорили? Это зелье для Поттера? С ним всё настолько плохо? — он сыпал вопросами, дёргая Драко за плечо так же отчаянно, как минуту назад Рон дёргал Гермиону.

Но Малфой уже не слушал.

Прислонившись к холодным камням, он смотрел куда-то сквозь Тео. В ушах глухо шумело, как будто коридор стал длиннее, а звуки дальше. Дыхание проваливалось тяжёлыми комками. Мысль, старая, липкая и неприятная, вернулась, как волна, которую никто не ждал.

Что если смерть случится вот так — рядом? Не с незнакомцем из газет. Не с «другом» отца. Не с портретом в учебнике. А здесь. В школе, где он жил. С мальчиком, которого знал лично.

Драко всегда считал, что смерть — это чужая проблема. Она была где-то там: в газетах, в шёпоте родителей, в биографиях великих идиотов. Но стоило ей приблизиться вплотную — всего на расстояние одной двери, одного мальчишки, которого он знает по имени, — как внутри что-то неприятно сжалось. И тогда кто-то в недрах сознания зашептал: «Эй, а ведь это уже почти ты». Смерть переставала быть «чужой», когда становилась «рядом».

Он мельком взглянул на дверь, за которой взрослые решали судьбу Поттера — мальчика, который умудрился стать символом победы и поражения одновременно. Там знали больше. Там решали больше. А ему — снова только ждать. И считать дни, будто от этого что-то изменилось бы.

— Драко? — тихо позвал Тео, щёлкая пальцами перед лицом.

Малфой вынырнул из мыслей и коротко хмыкнул.

— Ну вот, — ухмыльнулся он, чуть вскинув подбородок. — Грейнджер унижается перед Снейпом. Надо же! Думал, у неё хватит гордости.

— Драко, — простонал Тео, — это же серьёзно!

— Всё серьёзно, если смотреть глазами параноика, — отмахнулся Малфой. — Но это дело взрослых. Нас туда не пустят, даже если Поттера будут будить тёмным ритуалом.

Малфой оттолкнулся от стены, встряхнул мантию и натянуто усмехнулся. Но друг не разделял его безмятежности. Тогда, не теряя усмешки, Драко попытался подбодрить, насколько сам был в состоянии:

— Да ладно тебе, Тео. Это не наша трагедия. Поттер ведь Избранный. У него оберег, помнишь? Вот ещё увидишь, он всех нас переживёт, засранец! — Когда Тео приподнял один уголок губ, он фыркнул легче: — Пойдём. Если сейчас не успеем в столовую, Грег съест всё сладкое. И крайний день перед каникулами мы запомним не как «тайный совет профессоров», а как «день, когда остались без десерта», — дружелюбно толкнул Нотта в плечо, вызывая слабую ухмылку. — А это уже настоящая трагедия!

Шутка прозвучала натянуто и фальшиво даже для его собственных ушей.

Малфой шагнул прочь первым, как будто мог сбежать не только от разговора, но и от мыслей. Уже ожидая, что сожаления всё равно догонят. Наяву или во сне.

Тео фыркнул, покачав головой, но поравнялся с другом. Они двинулись по коридору, оставив за спиной то, что в любом случае было решено без детских ушей.

А уже следующим вечером Гермиона смеялась впервые за десять дней.

[Заметка терапевта, апрель 1997г.]

{То, что ты называл стратегией, было тем же, что в других называл несправедливостью.}

Зелёный. Драко решил, что его любимый цвет — зелёный.

Не потому, что так положено слизеринцу. Не потому, что это цвет семьи. А потому что в утро последнего дня Хогвартс утопал в зелёных и серебряных лентах, змеиных фигурках, гербах, как будто сам замок надел праздничную мантию в их честь.

В тот момент, когда Малфой зашёл в Большой зал на праздничный ужин, что-то тёплое и густое разлилось в груди, словно растаявший шоколад. Улыбка сама расползлась по лицу — наглая и неприлично довольная. Слизерин победил. Его факультет победил. Он победил.

Вышестоящие шли следом, рассыпая гордые ухмылки всем недовольным представителям других факультетов.

— Смотри под ноги, Малфой, — фыркнул Блейз, хотя сам глядел в потолок, как будто ожидал, что лично Салазар вот-вот опустится и благословит их всех. Драко, рассмеявшись, столкнулся с ним плечами. — Ты светишься, как новогодняя ёлка, — продолжил Блейз. — Может, тебе ангела над колпаком повесить?

— Выбери самого печального гриффиндорца, — наигранно задумавшись, фыркнул Малфой.

— Какая ёлка? — нахмурился Винс, чей мозг воспринимал любые метафоры как прямое руководство к действию. В руках он уже набирал себе булочек со всей длины слизеринского стола. — Сейчас конец июня…

— Вот именно, мой сладкий друг, — развернувшись на пятках и продолжая путь спиной вперёд, подтвердил Забини. — Ещё слишком рано!

— Или поздно, — вставил Тео, задумчиво глядя на преподавательский стол.

Блейз поиграл бровями, будто прикидывал траекторию временного парадокса, и важно кивнул — мол, аргумент принят.

— Садитесь уже, философы, — цокнула Пэнси, указывая подбородком в сторону мест первокурсников.

С Миллисентой и Дафной дружба её подкосилась. Паркинсон не была из числа всепрощающих, но и истеричностью не славилась. Так что предпочла тактику воздержания от бесед с ними для хладнокровности ума. И уселась между Малфоем и Ноттом, будто те были башнями в её осадной крепости. Драко не стал комментировать. Тео тоже. Иногда молчание — лучшая поддержка.

Разговоры за столом велись активно. Грег подтрунивал над гриффиндорцами, подмечая каждую разочарованную гримасу львят и пафосно декларируя их надутое недовольство с такой точностью, будто репетировал весь год. Винс хохотал так, что порой казалось: из него вылетит обратно только что зажёванная булочка с творогом. Пэнси морщила нос при каждом взгляде на Крэбба, но всё равно смеялась, когда Грег озвучивал и её мысли.

Флинт где-то с другого конца стола громко благодарил команду Слизерина за прошедший сезон, но тут же срывался в ругательства на проигрышные подачи. Получался вихрь гордости вперемешку с обидой, как будто кто-то взболтал его эмоции ложкой. Заметив взгляд Малфоя, он вскинул бокал и, усмехнувшись, отсалютовал ему. Драко кивнул в ответ, совершенно неуверенный, что в бокале старшекурсника плескался всего лишь тыквенный сок.

За столом Гриффиндора что-то громко бабахнуло. Финиган отшатнулся, отчаянно размахивая руками, будто пытался отогнать собственную неудачу. Его брови дымились.

— Опять, — с ленивым презрением фыркнул Тео, не удостоив даже полноценного взгляда.

А Лавгуд с обеими Патил, вместо того чтобы реагировать, колдовали над горячими блюдами: жареная курица отплясывала чечётку на столе Рейвенкло, а варёная кукуруза крутилась, как заведённая музыкальная шкатулка.

Диггори лишь один раз встретился с Малфоем взглядом и, слегка кивнув, сразу отвернулся к друзьям хаффлпаффцам. Драко нахмурился. Что это было? Признание? Или просто вежливость? А может, он выразил почтение победе Слизерина? Седрик явно не понимал своего отношения к Малфою. Впрочем, Драко к нему — тоже.

Но в один момент все звуки превратились в снежный ком. Нервный шёпоток, будто просквозивший зал резкой, холодной волной, покатился от стола к столу, сливаясь в одно: «Это же Гарри Поттер!» И тут же всё гудение стихло, а взгляды метнулись к проходу.

Гарри Поттер очнулся. Гарри Поттер, который дважды победил Тёмного Лорда, стоял в проходе, заламывая пальцы и краснея, будто внимание было для него самым большим испытанием. Гарри, Салазар его, Поттер, живой и невредимый, быстрым шагом следовал к гриффиндорскому столу, очевидно, желая провалиться под пол или стать одной из парящих свечей.

— Живой, — выдохнула Паркинсон. Слово сорвалось с её губ, будто она сомневалась, что вообще умеет говорить.

Удивление это было или благоговение, Драко так и не понял. Он сам-то не мог произнести и звука. Что-то неприятное и тянущее ворочалось в груди. Не зависть и не злость. Что-то другое. Облегчение? Но почему, ради Мерлина, он должен испытывать облегчение от того, что Поттер выжил?

Избранный не был ему ни другом, ни даже хорошим приятелем. Малфой не входил в число тех, кто благоговел перед его «легендарностью». Напротив, они постоянно враждовали и сцеплялись. Но несмотря на это всё, ощущение было такое, словно из груди аккуратно вынули ледяной нож. Потому что смерть, уже затаившаяся в тенях замка, вдруг отступила. Склонила в почтении голову и сделала шаг назад. Передумала. И ученики, включая самого Малфоя, смогли вдохнуть полной грудью. Этот синхронный вдох расколол помещение на тысячи возбуждённых шёпотков, которые поднялись, как стая птиц.

На фоне вновь возродившегося всеобщего рокота в Большом зале, пожалуй, их компания выглядела пугающе тихой. Подозрительно собранной. Но всё, что Драко мог сейчас — это встретиться глазами со своими — коротко, хмуро, как будто сверялись: «Ты тоже это видел?» — и проследить за Золотым трио, исчезающим в красно-золотой толпе. В этот раз он хотел запомнить каждый их шаг.

Блейз вдруг прыснул, наклоняясь через стол:

— Драко! Драко! — поймав его внимание, Забини растянулся в хищной улыбке. — Ну что, этот сойдёт тебе в качестве ангела на колпак? Или взять кого-то из его друзей? Кого предпочтёшь: Уизли или Грейнджер? Оба слишком румяные, но что поделать…

Малфой лениво отмахнулся от смешков мулата и выпрямился, собирая ускользнувшую концентрацию.

— Смотрите-ка, даже не шатается! — ухмыльнулся он. И сам не был уверен: прозвучало ли это как издёвка или как странное уважение. — Его, вероятно, накачали всеми возможными зельями, чтобы он не рухнул на входе.

Как и многие другие, слизеринцы не отрывали взгляда от Избранного и его друзей. Драко обращал внимание на мелочи. Как Грейнджер еле сдерживается, чтобы не подпрыгивать на месте, и оттого бескультурно ёрзает на скамье. Как все четыре Уизли хлопают Поттера по плечу, а Рон, судя по всему, слишком сильно, так что Гарри чуть заваливается. Как Гермиона хватает Избранного за руку и с полными счастья глазами щебечет ему что-то в этой какофонии звуков. Как Мальчик-который-дважды-выжил робко улыбается ей и сам тянется обнять подругу, приглаживая непослушные девичьи кудри, которые немедленно вздыбились обратно.

— Хотел бы я такие же восстанавливающие зелья, — пробормотал Нотт, видимо сам не замечая, что произнёс мысли вслух.

— Почти воскрешающие, — кивал Грег.

Тео разом побледнел — быстро и резко, будто кто-то выдернул из него весь цвет. Он поджал губы и поманил пальцем Драко.

— Могли ли они использовать тот камень для того зелья? — спросил едва различимым шёпотом.

Малфой нахмурился, переводя взгляд на преподавательский стол. Снейп невозмутимо кивал речи мадам Хук, пережёвывая ужин с особой тщательностью. И не отрывал взгляда от Поттера.

— Не знаю, — так же тихо выдохнул Драко. — Но если да… — он не закончил.

Потому что не хотел даже мысленно переступать ту черту, когда ненависть окончательно спутается с восхищением. Если это правда, то Грейнджер — не просто надоедливая всезнайка. Она добралась до такого, о чём они могли только мечтать. И учителя ей помогли. Какие ещё правила можно забыть, если ты — любимчик Дамблдора?

— Что? — фыркнула Пэнси, которая, сидя между ними, просто не могла не услышать или промолчать. — Вы совсем спятили? Северус же сказал…

— Тц! — шикнул на неё Малфой, уловив, как косится на них Гринграсс. Он выпрямился и показательно громко хмыкнул: — Неужели Поттеру даже медаль никто не вручит? Упущение со стороны организаторов…

— Да подожди ты, — Блейз отмахнулся, вытягивая шею, как цапля, чтобы рассмотреть кого-то в толпе. — Сейчас все запоздавшие полезут за своими подарками и устроят Поттеру отдельный пир!

— Или Финиган с Уизли запустят фейерверк! — подхватил Винс, расплываясь в кривой, но искренней ухмылке.

Но ни пира, ни подарков, ни обещанных фейерверков так и не случилось. На подиум поднялся Дамблдор. В этот раз он был в вызывающе розовой мантии, будто собирался вести балет, а не школьное собрание. Гул в Большом зале мгновенно стих. Директор прислонил палочку к горлу и провернул её, регулируя громкость собственного голоса. Первый же звук вырвался оглушающе, как порыв ледяного ветра из Северно-Ледовитого океана. Мужчина поморщился и чуть открутил громкость обратно.

— Ещё один год прошёл! — бодро объявил он, оглядывая студентов. — И я вынужден побеспокоить вас хриплой болтовнёй старика, прежде чем мы сможем насладиться пиршеством. — Несмотря на предупреждение, Винс продолжал ковырять шоколадный торт, будто боялся, что он исчезнет, если не охранять его ложкой. — Какой это был год!

Закатив глаза, Вышестоящие прыснули одновременно. Первый год в школе чародейства и волшебства был для Малфоя, как и для его друзей, действительно ещё «каким» знаменательным. Но больше такого не надо. Хотелось, чтобы следующие курсы прошли спокойнее и хоть чуточку предсказуемее. Если судьба позволит, без камней с бессмертием, тёмных лесов и однокурсников, шатающихся между жизнью и смертью.

— Если он так радуется уничтожению артефакта, — скривился Забини, — я понимаю, почему слухи о нём дошли аж до Италии.

— До Италии? — оживился Грег. — И что там говорили?

Но Блейз только приподнял уголок губ — «я в курсе, но вам, нищебродам, не расскажу» — и снова вернул внимание старику.

— Надеюсь, — вещал Дамблдор, — что ваши головы теперь немного полнее, чем были. У вас впереди целое лето, чтобы привести их в порядок и опустошить перед началом следующего года. — Когда рядом с директором материализовался эльф со свитком, Драко вытянулся, будто тем самым мог разглядеть список раньше остальных. Директор поблагодарил слугу, бегло прочитал строки и нахмурился глубже, чем обычно. — Итак, — продолжил он, — похоже, пришло время разыграть Кубок школы. Очки распределились следующим образом: на четвёртом месте Гриффиндор с 312 очками; — Студенты вяло зааплодировали, а Малфой растянулся в победной улыбке. — На третьем — Хаффлпафф с 352 очками; у Рейвенкло — 426. — С каждой новой цифрой шум становился всё гуще и плотнее, словно Большой зал сам надувался этим волнением. — А у Слизерина, — торжественно произнёс директор, — 472!

Слизерин взорвался. Шквал криков, топот, хлопки, взмах мантиями, кто-то, кажется, чуть не опрокинул тыквенный кувшин — всё слилось в один ревущий водоворот.

Драко, улыбаясь на все тридцать два, поднял кубок с тыквенным соком и отсалютовал им Снейпу, чтобы позже с грохотом и ликованием опустить на стол. Крёстный сдержанно качнул головой, но губы сложились почти что в улыбке. Почти.

— Мы выиграли! — орал Крэбб, пытаясь одновременно хлопать Гойла по спине и не раздавить его.

— Мы молодцы! — бил в ладоши Блейз, освещая всех своей улыбкой.

— Мы заслужили это, — кивнул Тео, и глаза его вновь светлели на пару тонов. Будто весь этот год наконец отпустил его плечи, позволив выпрямиться и вдохнуть глубже.

— Да-да, молодец, Слизерин, — позволив факультету пару секунд погреться в собственном триумфе, Дамблдор снова привлёк внимание.

Но тон… что-то в его тоне было не так: слишком ровный, слишком подготовленный, слишком довольный. Драко почувствовал неладное по самому краю слуха, как будто в гимне победы вкралась фальшивая нота. Он не сразу придал этому значение, и улыбка его слегка померкла, лишь когда он заметил, как напрягся Северус: губы тоньше, чем обычно, плечи — чуть каменнее.

— Мне нужно добавить несколько запоздалых баллов, — прокашлявшись, продолжил директор.

У Малфоя брови подскочили выше идеально приглаженной линии волос. Блейз уронил челюсть на уровень столешницы. А Винс, выразив коллективную боль слизеринского народа, охнул:

— Разве так можно?

Но старика в переливающихся робах было не остановить:

— Дайте-ка подумать… Да! — глаза Дамблдора озарились опасным огоньком. — Сначала мистеру Рональду Уизли за лучшую партию в шахматы, которую Хогвартс видел за многие годы, я присуждаю Гриффиндору пятьдесят очков.

Крики гриффиндорцев разрезали пространство. Даже было слышно, как вопил Перси Уизли, сияющий, будто его лично избрали министром магии:

— Мой младший брат, знаете ли! — тыкал он пальцем от рыжей макушки брата к своей груди. — Мой младший брат! Прошёл гигантские шахматы МакГонагалл!

Драко поджал губы и сложил руки на груди столь академически строго, что мадам Пинс наверняка бы одобрила. Пэнси оскорблённо вскинула бровь, как будто её лично лишили приглашения на бал. Дафна с недоверием вытягивала шею, словно собиралась попасть в Книгу рекордов. Слизеринский стол упорно молчал. Гриффиндор перепрыгнул на третье место в соревновании за Кубок школы.

Но что хуже, Малфой помнил. Помнил кровь на рыжей макушке после того самого выигрышного раунда в шахматы. И помнил истошную мольбу Грейнджер помочь. Сквозь зубы, но надо было признать: Рон заслужил.

Но не пятьдесят за раз, ради Мерлина!

— Во-вторых… — продолжил Дамблдор, будто только разминаясь. — Мисс Гермионе Грейнджер…

Переводя взгляд, Драко затаил дыхание. Грейнджер тоже замерла, гордая и сияющая, словно звезда, которая, конечно же, должна светить ярче всех. И ведь директор мог сказать что угодно, и всё было бы правдой: за высшие оценки по всем экзаменам, за упорность, с которой она шла напролом правилам и нормам, за искренность даже в ораторском деле, с которой управляла толпой, за исключительную преданность, с которой бросалась на помощь Поттеру. Да хотя бы за силу, с которой она держится внутри головы Малфоя, не желая вылезать.

Но Дамблдор сказал что-то совсем абстрактное, словно подцепил ходящие по школе слухи:

— …за использование холодной логики перед лицом огня я присуждаю Гриффиндору пятьдесят очков.

Гермиона в ту же секунду прикрыла лицо руками, качая головой. Прятала то ли слёзы, то ли красноту от смущения. Восторг Гриффиндора не утихал добрые несколько минут. А в груди Малфоя что-то неотвратимо сжималось, мешая вдыхать воздух так же ровно, как прежде. «Холодная логика»? Это уже откровенная насмешка. Да она первой бросалась в драку! Если это логика, то Драко — профессор истории магии по ночам.

— Он что, издевается?! — взвилась Пэнси, будто директор лично вылил ей на голову ведро ледяной воды. — Какой к Салазару «огонь»?! Где была её логика, когда она возилась с Огненным?!

— Это уже не важно, — лениво отрезал Блейз, опираясь подбородком на ладонь, словно всё происходящее было скучнейшим спектаклем, и он заранее знал финал.

— Что?

— Посмотри, куда Дамблдор клонит, Паркинсон, — терпеливо пояснил Забини. — Он идёт по списку.

— Он назвал двоих из Золотого трио, — тихо кивнул Драко, хотя внутри у него уже поднимался знакомый, очень малфоевский холодок предчувствия.

Когда Пэнси непонимающе вздёрнула бровь, вмешался Тео:

— У Гриффиндора сейчас 412 баллов, — подсчитал он. Все глянули на стол Рейвенкло, которые так же чуть притихли, подсчитывая результат.

— Следующим будет Поттер, — пробурчал Грег, совершенно лишая момент интриги.

И, словно по сигналу, Дамблдор торжественно вскинул руки:

— На третьем месте — Гарри Поттер!

За драматичную паузу, которую растягивал директор, Драко готов был швырнуть в него горсть винограда. И всерьёз задумался: если кинет, попадёт в очки или в бороду?

— За чистое мужество и выдающуюся храбрость я присуждаю факультету Гриффиндор шестьдесят очков.

Шум ликующих, прыгающих, радостных, бешеных гриффиндорцев казался далёким. Грохот этого восторга перекрыл даже звон столовых приборов. Казалось, где-то там, в красно-золотом углу, взорвалось варево из идиотизма.

— Четыреста семьдесят два, — обречённо прошептал Тео и на какое-то время застыл, даже не вдыхая. — Как у нас.

— Директор ведёт Гриффиндор к победе, — растерянно выдохнула Пэнси, будто только сейчас осознала, что Дамблдор — не просто «сказочный старик», а стратегический противник.

— Но это ведь нечестно! — не выдержал Винс, размахнувшись так, что кубок с соком описал драматическую дугу и окатил Талботта Уингера. Тот разразился визгом и ругательствами. Драко, убрав последствия эмоционального всплеска друга, смерил однокурсника взглядом, которым мог бы и поджечь его праздничную мантию.

— В следующий раз, Малфой, — проворчала Миллисента, — держи свой сарказм провидца при себе! «Медаль ему! Медаль! Ха-ха! Какое упущение!» — передразнила она. — Лучше бы сам медаль нам принёс, раз уж на то пошло.

— Помолчи, Миллисента! — зашипела Пэнси. И даже её выглаженная причёска почти встала дыбом, как у разъярённой кошки.

Драко медленно сжал челюсти. Взгляд стал холодным, стеклянным.

— Булстроуд, — выдохнул он чересчур ровно, — если хочешь ещё раз потренироваться в пародиях, я с радостью дам тебе сценарий. С диалогами. — Малфой едва заметно улыбнулся: слишком вежливо, чтобы это было безопасно. — Но сейчас сидеть и молчать — лучший подарок, который ты можешь сделать факультету. Не испорти вечер, — оценив реакцию, добавил привычным сарказмом: — А медаль ты бы всё равно уронила.

Пэнси прыснула, а Миллисента осеклась, втянув голову в плечи. Блейз тихо ударил кулаком по столу, чтобы не расхохотаться вслух. Драко вернул взгляд туда, где толпились гриффиндорцы.

— Мальчик-который-выжил, Избранный, Самый молодой ловец, Герой, Победитель, — скрежетал Малфой. — Да он, похоже, коллекционирует титулы как редкие открытки. Сколько имён ему нужно, чтобы быть довольным?!

Защищать Поттера не спешил никто. Головы закивали дружно, как будто это был старый ритуал — подтверждать недовольство Малфоя, когда тот кипит.

Отвернувшись, Забини тихо прыснул в кулак. Заметив, как Драко прожигает его взглядом, прокашлялся, но не смог сдержать улыбки:

— Зато ты у нас носишь почести Слизеринского Принца, — протянул он масляным тоном.

Пэнси фыркнула, но уголки губ всё же дрогнули.

— Заткнись, Забини, — выдохнул Драко, даже не пытаясь возмутиться. Сил на душевные порывы не осталось.

Дамблдор молчал, позволяя буре эмоций вымести себя. Студенты ликовали, возмущались, хлопали, фыркали. Но стоило директору поднять руку и балаган схлопнулся. Даже Симус, стоящий на столе, сполз вниз.

— Есть разные виды мужества, — пропел Дамблдор, включая профессорский тон, который всегда ощущался странной смесью мёда и яда. — Чтобы противостоять врагам, требуется огромная храбрость. Но не меньше, чтобы противостоять друзьям. Поэтому я даю десять очков мистеру Невиллу Лонгботтому.

Грег поперхнулся соком так громко, что звук напоминал чихнувшего гиппогрифа. И жидкость выплеснулась через нос, что стало последним гвоздём в крышку его достоинства.

Гриффиндор буйствовал, будто их победа была непонятна ещё когда очки присвоили Грейнджер.

— Лонгботтом?! — выдохнул Тео, будто ему сообщили, что школьную программу отменили, а экзамены придётся сдавать всё равно.

— Мне кажется, — пискнула Пэнси, — или этот тютя и сам не понял, за что его наградили?

Вот тут-то Блейз разразился хохотом, что даже согнулся пополам, уткнувшись лбом в стол. Драко же застыл, вспоминая, как Лонгботтом, по его рассказам, провёл страшную для всех ночь. Пытался остановить друзей. Дерьмовый подарок за смелость.

Интересно получается. Ведь Тео, Блейз и Пэнси остановили драку Грега и Винса в январе. Блейз остановил Драко от ссоры с Тео в марте. Драко остановил Вышестоящих от распространения слухов о драконе. Пэнси, как Невилл, пыталась остановить друзей той ночью, пыталась отговорить Драко от прогулки по замку. Они все спасали и защищали друг друга от ошибок. Не всегда удачно, не всегда правильными методами. Но они пытались. Если бы директор знал об этом, он бы и каждому слизеринцу прибавил баллов? Или такая дружественная арифметика касалась только любимого факультета?

— Это значит, — прогремел Дамблдор, снова собирая на себе все глаза, — что нам нужно немного сменить обстановку.

С хитрой миной он хлопнул в ладоши. В одно мгновение зелёные драпировки стали алыми. Серебро сорвалось, как опавшая чешуя, и превратилось в золото. Огромная Слизеринская змея исчезла. А её место занял не менее огромный гриффиндорский лев.

Слизеринский стол погрузился в траур, сравнимый, пожалуй, только с похоронами достоинства Флинта после последней неудачной подачи.

А Драко, глядя на исчезающую змею и появляющегося льва, вдруг понял, почему он должен был ненавидеть своего директора. Почему отец так долго спорил с матерью о Хогвартсе. Почему говорил, что Дамблдор — опасный волшебник.

Не потому, что несправедливый. А потому, что он всегда побеждает.

[Из личных записей: ноябрь 1996г.]

«Они оставили нас с пустыми руками. И это было лучшее, что они могли для нас сделать. Потому что теперь наши руки были свободны, чтобы браться за новое».

Последний вечер слизеринцы провели дружными, как никогда за весь год. Сидели кучнее обычного, шутили громче, возмущались синхронно. Даже те, кто обычно держался особняком, придвинулись ближе к общему костру недовольства.

Благодарить за это стоило не только Поттера, но и весь тот разношёрстный сброд, который он таскал за собой. Удивительно, как Гарри мог объединять не только друзей вокруг себя, но и врагов по другую сторону баррикад. И эта традиция расцвела пышным, почти торжественным ядом.

Вероятно, Снейп, зайдя в их общежитие тем вечером, смог ощутить на коже густую, вязкую раздражённость, которой они успели напитать воздух.

— Я рад, что не нашёл вас оплакивающими этот сомнительный приз, — протянул декан тоном, от которого стекло могло покрыться инеем. — И представить не могу, какие зелья способны уравновесить разбитого и хладнокровного слизеринца.

Это было даже похоже на шутку. Драко был уверен: если в мире и существовало зелье, выключающее эмоции, Северус не просто знал рецепт, он, наверное, выпивал чашечку за завтраком.

Ребята дружно хихикнули. С дальнего угла послышалось:

— Да пошёл он!

Кто-то из старшекурсников не сдержался. Кого имели в виду: Поттера, Дамблдора или, упаси Салазар, самого Северуса, предпочли не уточнять. Снейп поднял бровь, но промолчал.

— Но это ведь всё равно нечестно, профессор, — резонно подметила Пэнси, сложив руки так, будто готовилась подавать апелляцию в образовательный суд.

Все и так знали: кое-кто сейчас сидел под балдахином, обиженный на весь мир и при этом свято уверенный, что никто не догадается. Слизеринская гордость не позволяла показывать расстройство даже своим.

— В жизни вообще мало справедливости, мисс Паркинсон, — заготовленной репликой отозвался Северус из категории «я говорю это каждый год». — Для вас это будет уроком. Ведь, по сути, именно такие недотёпы, как мистер Лонгботтом, вносят главные коррективы в планы.

— ДлинноГлаз принёс Гриффиндору всего десять баллов! — возмутился кто-то из старшекурсников. Голос был такой запоздало-оскорблённый, будто речь шла о потере наследства.

— Мистер Поттер, мистер Уизли и мисс Грейнджер, к вашему сведению, — разъяснял декан, — были награждены лишь формально. Директор Дамблдор всего лишь вернул Гриффиндору баллы, которые они же умудрились потерять по неизмеримой глупости. — Он прошёлся по молчаливым студентам расчётливым взглядом и произнес чётко: — Насколько вы помните, вы шли вровень с Гриффиндором до их оплошности. Ваше поражение — заслуга мистера Лонгботтома. Его десяти баллов. В следующий раз постарайтесь не допустить столь… трагикомической ситуации. Похоже, у вас наконец появились настоящие конкуренты.

Замечание прозвучало как ложка уксуса в общий котёл настроений — неприятно, но ровно то, что нужно по рецепту. И никто спорить не стал.

Снейп тяжело вздохнул, будто то, что он собирался сказать, было наказанием ему самому. И начал свою явно традиционную, официальную, до боли знакомую надувшимся старшекурсникам напутствующую речь. Про то, что они «должны не отупеть за каникулы», и что «колдовать вне школы нельзя, если нет семнадцати лет». На слове «семнадцати» кто-то в толпе подавился смешком, а остальные вздохнули так дружно, будто это был хоровой номер. Все недовольно погундели, но с законом спорить бесполезно.

— Ну да, — начал Драко причитать Блейзу, когда декан исчез за дверью, — уверен, что удача Золотого трио развалится, если убрать одно из слагаемых.

— Слагаемых? — Блейз нахмурился так, точно никакая математика не входила в его планы на вечер.

— Убери Рона — и Поттер при смерти в лесу, — терпеливо разъяснил Драко, как обычно диктовал домашку. — Убери Поттера — и Уизли валяется без сознания.

— Если выдернуть одну руну, всё заклинание развалится, — распластавшись в кресле, подхватил Тео. — Вот и всё их геройство.

— Но всюду была эта вездесущая заучка, — пренебрежительно махнула рукой Пэнси, словно ожидала, что Гермиона по её велению выпрыгнет из ближайшей стены с поднятой рукой и правильным ответом.

— Именно, — кивнул Драко. — Если Всезнайка Грейнджер вдруг пропадёт, их компашка не сможет использовать и двух чар подряд.

— То есть заменить? И на кого? Ты сам хочешь спасать мир? — усмехнулся Забини. — Приятно было бы прослыть героем, а?

— Нет уж, увольте, — фыркнул Малфой.

Но нелепая мысль всё же вспыхнула: он среди этой троицы. Картинка была абсурдной, будто кто-то сложил пазл из деталей нескольких разных наборов. Поттер бы косился на него с недоверием. Уизли бы огрызался. А он… Возможно бы узнал, зачем Грейнджер появлялась в его снах… Он, Малфой, в роли… сотрудничества. Тут же мотнул головой, точно отгонял назойливую мошку. Думать об этом было глупо. Особенно в последнюю ночь перед каникулами.

Раздражение ещё висело в воздухе, но пробивалось что-то другое: непривычное, тихое, тянущее под ложечкой. Может, лёгкая печаль. Может, тень привязанности. Может, осознание, что этот их первый год, каким бы диким он ни был, уже подходил к концу.

Вышестоящие пережёвывали несправедливость в десятый раз: не то чтобы оставалось что обсуждать, а просто цепляясь за любой предлог, чтобы не заканчивать этот вечер. Но время не остановить.

Поздней ночью, когда Грег и Винс бубнили от усталости такие злостные реплики, что даже стены закатывали глаза, они всё-таки разбрелись по кроватям. И в тишине, которая наполнила Слизерин, чувствовалось: что-то важное уходило, растворяясь между балдахинов в рассветных лучах. Но и то, что оставалось, тоже было их.

А утром чемоданов в спальне уже не было. Всё отправили на перрон заранее, не оставив даже шанса вцепиться в ручку и заявить, что ещё не готов.

Первокурсники спустились к озеру. Там Хагрид уже ждал их у лодок.

— Ну что, ребятки, — прогудел он, — обратная дорога! Садитесь, не стесняйтесь.

И что удивительно, даже не нахмурился отдельно на слизеринцев. Почти повод занести день в календарь чудес.

Лодки вновь тихо скользнули по Чёрному озеру, но уже в обратном направлении. Солнечным летним утром вид на замок вызывал странную щемящую боль в груди и робкую улыбку. Не то надежда на будущее, не то печаль уже прошедшего. Мерещилось, что озеро больше не было чёрным. Оно сияло, почти зеркальное, так что замок в отражении выглядел как забытая мечта, в которой они провели десять сумасшедших, шумных, незаменимых месяцев.

Тео присел рядом с Драко, тоже разглядывая башни Хогвартса. Но быстро опустил взгляд, перебирая в пальцах свою волшебную палочку.

— Было не так плохо, да? — вяло пожал он плечами.

— Ну… — протянул Драко и криво усмехнулся. — За исключением нескольких моментов.

Всего пары смертей, пары тайн, пары идиотских поступков и нескольких бесящих гриффиндорцев — сущие пустяки.

— Я бы не хотел переводиться, — поспешно признался Нотт, словно боялся, что слова убегут.

— Что?

Тео облизал пересохшие губы, собираясь с мыслями.

— Отец завёл тему… про Дурмстранг, — понизил он голос, точно озвучивал проклятие. — И сказал, что Люциус тоже думает о том, чтобы перевести и тебя. — Нотт опустил глаза, но повторил уверенно: — Я бы не хотел переводиться. И… я рад, что и ты поступил в Хогвартс.

Малфой обвёл глазами однокурсников, соперников, Вышестоящих, возвращая взгляд к замку. Проблемы, на самом деле, у него были и до Хогвартса: со снами, с собственной семьёй и с друзьями. Просто именно в этом месте Драко вырос достаточно, чтобы начать разбираться с ними.

— Я тоже, — чуть помедлив, кивнул он. — Отец может думать, о чём хочет. Но мама уже не позволит ему менять решение.

— Надеюсь, — тихо ответил друг.

— Тео, — Драко положил руку ему на плечо и заглянул в глаза. — Тут ты и Пэнси. Мама не позволит перевести меня.

Друг замолчал, но спустя долгую секунду улыбнулся и закивал так активно, что чуть не уронил палочку. Глаза его тут же нашли Пэнси: она оживлённо объясняла Грегу, какой портрет в какой башне вызывает у неё физическое страдание. Блейз спорил с ней, размахивая руками, будто отмахивался от несуществующих итальянских духов. А Винс, метающийся взглядом между ними, пытался вставить хоть слово, но вечно подвергался перебивкам от друзей. Не обижался, а только глаза закатывал.

— Иногда я завидую ей, — неожиданно выдал Тео с улыбкой. Малфой, не понимая, о чём речь, наклонил голову, и Нотт пояснил: — У неё нет… обязанности быть кем-то для кого-то. Это её выбор.

Драко перевёл взгляд на беззаботно смеющуюся Пэнси. Он так и не разобрался, куда делся мистер Паркинсон и насколько сильное влияние оказывал на дочь. Но она тоже не ощущала себя такой свободной, как о ней думал Тео. Отсутствие давит не меньше, чем присутствие. Просто по-другому.

— Она может провести с тобой и Нарциссой всё лето, — продолжал Тео. — Или запереться в поместье и не бояться… никого.

— Ты тоже можешь, — слишком быстро выдал Драко.

— Нет.

— Сможешь, — твёрже повторил Малфой, точно ставил подпись под договором. — Я поговорю с родителями. — Тео хотел возразить. Его глаза метнулись вверх, воздух уже со свистом пробился внутрь, но Драко качнул головой. — Я больше не собираюсь молчать, Тео. Теперь всё будет иначе.

Сказал это тихо — без бравады, без надменности. Так говорят не угрозы, а обеты. И он давал его не отцу, не друзьям, а себе.

Лодки шли медленно, будто давая каждому шанс оглянуться ещё раз, услышать шум воды, запомнить башни. Хогвартс сиял так ярко, что щемило под рёбрами. Как если бы замок прощался с ними, но обещал встретить вновь.

Тот же маршрут в обратную сторону ощущался перемоткой времени. Словно всё могло снова быть как прежде. Только они уже не были прежними.

Ненависть к Поттеру, тревожные сны, вопросы без ответов — ничто не исчезло, поднимаясь с Драко к поезду. Но теперь это был не груз, а список задач на следующий год. И самое главное, он уже знал, с чего начать. С того, что не изменилось: с друзей, с зелёной мантии на плечах и с упрямой уверенности, что Малфоев не сломить так просто.

Драко думал, что Хогвартс — это просто школа. Оказалось, это место, где ты учишься не только магии, но и себе.

«Чтобы дотронуться до чистоты, нужно самому сначала сгореть».

— Нарцисса Малфой, чья жизнь доказывает: можно остаться безупречной, даже стоя рядом с пламенем.

***

Боль вспыхнула мгновенно. Словно выныривая откуда-то из толщи самого сознания. Начиналась с кончиков пальцев на правой руке и просачивалась волнами по всему телу. Обжигало так яростно, что у Драко на миг потемнело в глазах. Казалось, рука обратилась в пепел, оставив лишь призрачное воспоминание о конечности.

До слуха донёсся чей-то рёв. В другой ладони что-то контрастом обжигало холодом, намереваясь вырваться. Но пальцы сжимались лишь сильнее, подстрекаемые приступами боли.

Мир дёрнулся, сплющиваясь в точку, где смешались боль, адреналин и первобытный ужас. А затем тело провалилось в ледяную пустоту. Через секунду кожу обдало прохладой.

Сотрясаясь от шока, он выронил палочку. Металлические прутья выскользнули из пальцев, ноги подкосились, и он рухнул на спину, прижимая обугленную руку к груди и крича. Кричал и вопил, захлёбываясь слюной и мысленными мольбами о том, чтобы это прекратилось. Агония, длящаяся секунды, ощущалась как долгие часы расплаты.

И только тогда открыл глаза.

Под низким свинцовым небом в закатных лучах возвышался полуразрушенный маяк. Кожу резали порывы морского бриза. Этот холодный ветер был жестоким контрастом пеклу в руке.

Боль никуда не ушла, но инстинкт самосохранения сработал тоньше мысли. Увидев промелькнувшее чёрное пятно, волшебник сгруппировался и перекатился в сторону. В ту же секунду, на место, где лежал, с топотом опустились две пары ног.

Конь, чёрный, как смола, носился по периметру крошечного острова. Он бешено тряс головой, пытаясь сорвать с себя металлическую уздечку. С его гривы, пылающей, словно спустившееся на землю солнце, сыпались искры, поджигая сухую траву. Несколько попали на мантию, оставив тёмные пятна, но ткань, к счастью, не вспыхнула. Из темечка существа, переливаясь красно-жёлтыми бликами от огненной гривы, проглядывал чёрный нарост: то ли рог, то ли след чьей-то попытки убийства.

Драко не мог думать ни о чём, кроме всепоглощающей боли. Она была острым шумом, заглушающим всё. Трясущейся левой рукой, сквозь стиснутые зубы и собственные стоны, он наложил на страшный ожог беспалочковое замораживающее заклинание. Не знал, что умеет это делать, но, видимо, отчаяние научило в моменте.

Прошла вечность, прежде чем смог подняться на ноги, не отрывая взгляда от адского существа. С губ срывались слова — вероятно, ругательства, но их заглушало пронзительное ржание и оглушительный поток ветра.

На правом боку твари мелькало светлое пятно, которое невозможно было разглядеть, пока она металась в поисках выхода. Драко даже подумал, что это сердце. Он сделал несколько осторожных шагов, пытаясь приблизиться, но жеребец каждый раз шарахался, заходясь в новой ярости.

Когда демон всё же замедлился, взгляд ухватил форму пятна. Это был отпечаток руки. Отпечаток его собственной, обожжённой до мяса руки! Эта тварь обожгла его!

Но вместо гнева, на который Малфой почти настроился, его накрыла волна испуга и странного, щемящего опустошения. Под чёрной шкурой, обугленным следом, будто сквозь пепел, проглядывала чистейшая белая шерсть.

Как у единорога.

Мысль ударила тихо, но сокрушительно. Нет, это не было чудовищем по своей сути. Это было чистое создание, намеренно искалеченное тёмной магией. Это и был единорог.

И что это значит?! То, что Драко должен помочь бедному существу? Как? С чего вдруг? Зачем?

Разве… у него получилось бы?

Вероятно, он мог бы позвать на помощь. Можно ли каким-то образом покинуть этот проклятый остров? Он бы… Малфой бы и хотел помочь, но понятия не имел, как!

Искры с гривы уже подожгли основание маяка, и огонь, подхваченный ветром, жадно пожирал старые доски. Морской бриз лишь раздувал пламя, а волны яростного шторма бились о скалы далеко внизу, не в силах достичь пожара. И Драко не был уверен, что сможет со своей травмой наколдовать достаточно мощный поток Агуаменти, не истратив весь запас магии.

Но и единорог, в каком бы уродливом обличье он ни был, тоже был в западне. Островок, словно тюремный каземат, запирал его в бушующем океане. Могла ли тварь сгореть от собственного огня? Испытывал ли единорог мучения от своей формы? Страдал ли от собственных ошибок?

Кто сотворил это из невинного существа? Квиррелл? Тёмный Лорд? Должен ли тогда Драко даже пытаться помочь?

Но они здесь вдвоём.

Да и что Малфой мог?! Плыть по дикому шторму? Призвать метлу и надеяться, что она успеет долететь прежде, чем он сгорит заживо? Ведь даже отца не удалось бы позвать по фамильному кольцу, потому что того не было на пальцах! Волшебник бросил взгляд вокруг — в отдалении виднелись голые утёсы.

Никто не придёт на помощь.

Этот остров станет погибелью для них обоих. Грудь вдруг сжалась, в глазах всё поплыло. Чувства бессилия и уязвимости заполняли тело, как самый противный сироп.

Нужно собраться. Драко необходимо было вновь начать дышать и просто подумать. Вдох, ещё один и снова.

Если только все байки про сказочные силы единорогов вдруг не окажутся правдой… Но как пробиться к чистой душе единорога, скрытой в этом демоническом теле? Утихнет ли огонь, если единорог вырвется из лап тёмной магии?

Как ему помочь?

Драко не знал, получится ли, но безысходность толкала на безмозглые поступки. Он мог хотя бы попробовать. Пошатнулся в сторону травы, уже не дымящейся, а охваченной растущим пожаром, и попытался найти свою волшебную палочку. На это ушло несколько тщетных попыток отыскать место приземления и пара долгих минут.

И… палочка оказалась не его. Чужая. Но поразительно удобно укладывалась в руку.

Схватив её, он всё-таки направил в сторону единорога поток воды. Может, чернота просто смоется? Существо сперва застыло, оглушённое, а затем забилось в новой, неистовой ярости. От его шкуры поднимался пар, и было похоже, что волшебник не охладил, а обжёг его.

Это до дрожи бесило Драко. Ведь это он испытывал адскую боль, а не этот чёртов испорченный единорог! Надрывал глотку, пытаясь нацелиться на страдающее от боли животное. Заморозка тоже не сработала: разбилась о его раскалённую шкуру мелкими льдинками. Он выводил руну за руной, не будучи уверенным, что знал хотя бы половину из них. Но только больше разволновал тварь. Тогда Малфой сосредоточился и попытался обездвижить мечущееся животное. Лишь с пятой попытки заклинание легло верно.

Хромая, он сумел подобраться ближе. Руки дрожали сильнее с каждой секундой. Обожжённая ладонь невыносимо горела под тонкой леденящей коркой. Драко был почти уверен, что лишился руки. Но очередная неизвестная руна, словно чужая палочка сама управляла рукой волшебника, сработала: спустя мгновение воздух над единорогом вспыхнул россыпью тёмных символов. Не один, не десять. Тысячи. Глядя на дребезжащие знаки, хотелось надеяться, что он просто ошибся в руне. Потому что иначе они обречены.

Ужас охватил Малфоя сильнее агонии, почти выбивая кислород. Или то был просто дым, вставший поперёк трахеи. Он ухватился за уздечки. Металл уже начинал раскаляться, но боль отрезвляла.

Пожар разгорался вокруг всё свирепее. Жар от огненной гривы резал воздух. Земля на острове превратилась в чёрный пепел. Даже под множеством удерживающих чар единорог продолжал бороться. И только белое пятно ладони на боку напоминало, что всё это обратимо. Оно пульсировало, то ли вновь затягиваясь чернотой, то ли, наоборот, раздвигая границы.

Подняв голову, волшебник заглянул в белёсые глаза существа.

Драко не помнил, как оказался на этом острове. Тревога от этого вопроса должна была подстегнуть его к действиям: к бегству, к собственному спасению, к убийству твари, если это нужно для сохранения собственной жизни. Он мог уйти. Мог. Вопрос: позволено ли?

Но вместо этого губы изогнулись в кривой ухмылке. И будто навязанная мысль пронзила сознание: всё так, как и должно быть.

Собираясь с мыслями, он оглянулся: горящий остров посреди ледяного океана выглядел театрально-нереальным. Точно сцена, заранее приготовленная для его последнего акта. Сквозь треск огня доносился нарастающий грохот волн. Шторм, неотвратимый, как судьба, бился о скалы, и в его рёве слышался чей-то настойчивый, неразборчивый голос, подгоняющий к решению.

Не обречённость, а обида застилала глаза не пролившимися слезами. За бессмысленные попытки что-то изменить, за бесцельные шаги по уже выложенному кем-то другим маршруту, за безрезультатные импульсы, только усугублявшие ситуацию. Ошибка на ошибке и без плана дальнейших действий — вот краткое описание жизни Малфоя.

Но было удивительно спокойно. Смиренно. Если всё предопределено, то Драко отказывался бороться.

В тот же миг, когда палочка выскользнула из его здоровой руки, единорог встал на дыбы. Грива хлынула огненным водопадом, опаляя кожу. Верёвки вспыхнули, разрываясь. Уздечка с грохотом лопнула. Рёв существа ударил в утёсы и отозвался глухим рокотом в груди.

Драко, машинально отшатнувшись, заметил остатки верёвок и, повинуясь внезапному озарению, схватил их. Сквозь боль, сквозь жар, превозмогая себя, он вскинулся на спину единорога.

Не отказывая себе в крике, он вцепился в существо, чувствуя каждой клеткой тела невыносимую боль. Леденящая слабость накрывала пульсирующими волнами: он отдавал свою магию искалеченному созданию. И с каждой новой волной единорог всё меньше брыкался.

Сознание уплывало, уступая место видениям. Мелькали лица: младенец, женщина с книгой, кудрявая девушка с распахнутыми объятиями и знакомой улыбкой. Вспышки пламени вокруг превращались в десятки глаз, провожавших его взглядами: влюблёнными и осуждающими, полными зависти и сострадания. Мир сузился до огненного хора, звучавшего в его крови.

Пламя вокруг билось последними судорогами, теряя свою силу. Но Малфою это уже не могло помочь.

Тьма сомкнула его веки. Он рухнул на белоснежную спину существа, ощутив под щекой мягкость шерсти. Истощённый, опалённый и пустой. Обжигающе холодный отрывистый вдох пронзил лёгкие. А после пришла заветная и милосердная безмятежность.

С последним выдохом из его губ сорвалось то, что когда-то называлось жизнью. Почудилось, что это его душа, как феникс, вырывается из пламени и растворяется в прохладе вечера, пока сам Драко Малфой сгорал в результате своих выборов.

И только один белоснежный единорог был спасён в ту минуту, когда солнце окончательно опустилось за горизонт.

***

[Заметка терапевта, апрель 1997г.]

{Ты думал, это конец истории. Но это было только начало вопросов, на которые у тебя не будет ответов ещё очень долго.}