Все круги ада

Глава 1 "Яшка"

Глава 1. Яшка

«Но даже мертвые, прежде чем упасть,

Делают шаг вперед -

Не гранате, не пуле сегодня власть,

И не нам отступать черед.

За нами ведь дети без глаз, без ног,

Дети большой беды;

За нами - города на обломках дорог,

Где ни хлеба, ни огня, ни воды».

Николай Тихонов

Обстрел начался, как всегда внезапно, на рассвете. Хотя, что у нас, у русских, происходит иначе? Внезапно в декабре приходит зима, а в июне так же крайне неожиданно наступает лето. Как обычно, нас это сильно напрягает и страшно удивляет. Ну это так – мысли вслух. Вообще-то обстрелы у нас тут уже неделю как идут, но этот был даже не обстрел. Не знаю таких слов, которые смогли бы передать сие страшное злодейство, но ближайшее по смыслу, видимо будет «адская мясорубка». Такие обстрелы, наверное, бывают только перед штурмом. А штурма этого давно уже ждали все и даже вроде как бы и готовились к нему. Но, к сожалению, в основном – в отчётах и донесениях начальству. В остальном всё происходило как обычно: «Шапками закидаем».

Рядом со мной, в нашей уютной каменной пещерке, на которую мы наткнулись, выгрызая чуть ли не зубами в скале траншею полного профиля, спит сладким сном кучерявый пацанчик по имени Яшка. Хотя кучерявым он был, наверное, в той далёкой мирной жизни, а тут все стригутся на лысо, чтобы живности негде было заводиться, да и в случае рукопашной, или ранения, те волосы только помехой будут.

«Э-э-эх, молодость-дурость, и бомбёжка ему нипочём. Хотя наше логово фрицу сложно вскрыть, наверное, разве что пушка-дора накроет.

Братишки на днях с вылазки, из-за линии фронта, вернулись, рассказывали, что фриц в Бахчисарай то ли Дору, то ли Дуру какую-то приволок, чудище коих белый свет ещё не видывал, грозился выкурить ею нас за пару дней.

Да-а-а, похоже, третий штурм будет посерьёзней первых двух: шибко мы их фюреру поперёк горла стали.

Вон даже мой Яшка проснулся. Он совсем ещё пацан, клянётся, что восемнадцать давным-давно ему стукнуло, а на вид лет шестнадцать, не больше. На бритой голове проскакивают кучерявые завитки, а из-под пилотки сверкают чернючие проницательно-ехидные глаза.

– И шо мы имеем там с фрица, дядь Мить? – томно потягиваясь, прошепелявил он.

– Шо-шо! Кое-шо. Кишку нам, похоже, пускать будет гад, – огрызнулся я.

– Да ты, дядь Мить, не кипешуй, у нас на каждого хитрозадого фрица болт с газовой резьбой заранее заготовлен, – хихикнул пацан.

Со свода нашей пещерки посыпался песок и камушки. Видать, совсем рядом долбануло крупным калибром.

Ну, да как говорила моя горячо верующая бабуся: «Бог не выдаст, свинья не съест».

Яшка зажёг фитиль в самодельном светильнике из снарядной гильзы и начал усердно вычищать свой трофейный пулемёт.

Ещё при обороне Одессы морячки налетели на обоз фашистов и прихватили на память МГ - 34 с десятком сменных стволов и большим запасом катушек с патронами. Поскольку оба они – и пулемёт, и Яшка – были бойцами нестроевыми, то полюбили друг дружку с первого взгляда, окончательно и бесповоротно.

Так пацан с этим аппаратом и отступает до сих пор, всеми правдами и неправдами спасая смертоносный прибор от поползновений наших дотошных трофейщиков.

Неожиданно мысль промелькнула: «Как этот малыш умудряется справляться с такой здоровенной бандурой?»

Хотя, конечно, надо отдать ему должное: справлялся он с ней весьма виртуозно.

Наши с ним ячейки всегда были рядом. Яшка, как правило, выпускал всегда короткую очередь – по два-три патрона – после чего очередной вражина неуклюже падал, напоследок эдак жизнерадостно взмахнув руками, а мой паршивец ехидно шепелявил на чистопородном одесском жаргоне: «Енто тебе, Ганс, прывэт от моейной тётушки Рахили». После следующей очереди было что-нибудь типа: «С любовью и уважением, от Одессы-мамы». Потом, как правило: «На вэчную память от дедушки Моисея». Я как-то спросил его: «Где ты так метко стрелять научился?»

А он мне, эдак ехидно улыбаясь: «Папашка мой гопником работал на Молдаванке, всё меня себе на смену готовил, дабы династия не прерывалась, учил стрелять из всего подряд, что с гражданской осталось. Да вот не оправдал я его надежды, оказался слишком добрым и впечатлительным ребёнком, даже мушку-дроздофилку не обижу».

Брешет, конечно, но меткости от этого у него не убавляется.

Я смеюсь в ответ и ехидно эдак подмечаю: «И что же, тот фриц повреднее твоей мушки-дрыстафилки будет?»

А он так серьёзно: «Н-е-е-е, дядь Мить, данная тварь к живым организмам не имеет ни малейшего отношения, она наверное всё же ближе к инфекции будет, и я чувствую себя великим дохтуром, ампутируя енту вреднючую заразу».

Вроде все. Грохот начинает стихать и уходить куда-то вглубь наших позиций. Сосёт под ложечкой, рука сама, непроизвольно осеняет лоб крестным знамением, а губы шепчут: «Спаси нас Господи и помилуй».

На что Яшка ехидно смеётся: «Дык... неувязочка выходит похоже. Нам вот, дядя Митя, в школе говаривали, шо нетути никакого Бога на небе вроде бы как».

– Цыц ты, анчихрист, не буди лиха, пока тихо, и типун тебе на язык на всякий случай. Это вашей школе он не нужон был, а здесь без его никак нам не справиться с нечистью фашисткой.

Хотя, конечно, я и сам атеист махровый со стажем.

Ну, конечно же, не с рождения. Крестили как положено, тогда всех до одного ещё в младенчестве крестили. В церковь регулярно таскала бабка за ухо по воскресным дням.

Урок Божий даже в школе был у нас. Но вёл тот урок крайне несимпатичный жирный поп с хроническим перегаром и дежурной розгой в руке. Из всех его афоризмов мне запомнился лишь один: «Битие! Одно лишь единое битие определяет сознание учащегося», – и обязательно при этом розгой по ладони себя похлопает, мордатый.

Тогда-то я и понял и даже окончательно убедился, что нет никакого Бога. Иначе как бы он принял к себе на службу такого подозрительного работника, да ещё и с такой красной мордой лица.

Потом, в гражданскую, в партию вступил. И пошёл воевать за народную власть и правое дело. Не до Бога было. Стреляй себе да стреляй, не до философиев с религиями. Да и партия, она тоже подтвердила: «Нетути никакого Бога, а если где и есть, то это наверняка сама коммунистическая партия и есть».

Вроде всё ясно, вроде и вопрос исчерпан. Но как-то во время бомбёжки, когда от немецкого самолёта уже отделилась чёрная точка, и летит она, постепенно превращаясь в огромную бомбу, при этом дико верещит и целится прямо тебе в твою бритую голову – ну тут уж о-о-очень хочется, чтобы Он всё же был и хотя бы чуточку изменил траекторию её полёта в другую сторону.

Или лежишь ты на голой землице, как на витрине магазина кусок колбасы какой-нибудь «любительской», али «докторской», и, как назло, лопатка твоя сапёрная недавно, во время рукопашной у немца в черепной коробке застряла, некогда было вытаскивать, а фриц, похоже, чует это, гад, не дремлет, а замышляет чтой-то недоброе. Мины свои сеет щедро и густо, и разрывы к тебе всё ближе и ближе подбираютси… Мина, она, тварь, такая! Осколки вдоль земли стелет, и ты уже почти что всем своим нутром чувствуешь кусок горячего железа, торчащий из твоей тощей фигуры.

«О-о-осподи, помилуй!!!» – вырвется само порой. Хорошо, что никто этого не слышит за грохотом разрывов. А то ведь так и за антисоветскую пропаганду могут привлечь и к мракобесам даже причислить. Вон перед самой войной безбожную пятилетку организовали под дело борьбы с этим самым мракобесием. По этому поводу почти всех попов, случайно переживших гражданскую, доистребили. Думали, что все наши беды от них, проклятых, только вот лучше жить что-то не стали. Может, и ни при чём те попы были? Может быть, именно за это наше злодейство тот Бог нам фашиста и попустил? А могёть быть и есть Он где-то там, на небесах? И таки, могёть быть, рано или поздно за всё это наше злодейство с нас же и спросит?

Грохот взрывов наверху прекратился. Пытаюсь отодвинуть глыбу, которая закрывает вход в нашу берлогу. И вот, гад, беда то какая приключилась – присыпало нас тут, похоже, заживо захоронило. Подползает пацан и ломиком ловко выворачивает заслонку. Та с грохотом и клубами белёсой пыли рушится внутрь.

Напяливаем на головы каски. У Яшки к трофейному пулемёту, видимо, для полноты картины, и каска немецкая полагается. Ну вылитый Ганс, или даже Фриц какой-нибудь из предместьев Берлину, или Мюнхена. Выползаем на волю… А там полная жуть и дикий мрак. Прямо я бы даже сказал: «Марсианский пейзажик». Был я как-то до войны в Москве, в планетарий водили нас на экскурсию, так там на Марсе примерно такая же картина и была показана ка тут.

Как будто кто-то гигантским плугом перековырял сначала пашню, а потом выжег всю стерню. От наших траншей осталось лишь воспоминанье. Черно, как ночью, от туч пыли и облаков гари, и со всех сторон несутся дикие, нечеловеческие стоны и крики: «Сестра! Сестра! Помогите! Умираю!»

В таком аду если что и выживет, то, наверное, лишь совершенно случайно. Поначалу, когда только пришёл в ополчение, страшновато было, а потом как-то втянулся, попривык, и даже страх прошёл, осталась только одна назойливая мысль в голове: «Лишь бы только не остаться мне калекой».

Яшка деловито поволок пулемёт за ремень в ячейку, как какую-то собачку Жучку. Благо, что ячейку его почти не накрыло при бомбёжке.

Моя рядом раздулась до невероятных размеров. Ну, ничего, дело енто поправимо, чуть подровняю, если успею до атаки, а если что, то и так сойдёт, мало нас в живых тут осталось, да похоже недолго осталось и нам белый свет уже коптить.

Но, подровнять уже ничего не успел. Засвистели пули, и вдалеке, следом за тремя угловатыми серыми коробками, надсадно гудящими своими мощными моторами, показалась цепочка фигурок песочного цвета. «Румыны», – мелькнула радостная мысль. Они такие придурковатые кастрюли на голову напяливают. Такие наши пожарники до революции носили. Издалека видать их, и прицеливаться удобно. Хорошие, отзывчивые люди, одним словом.

Это уже повеселее будет. Фрицы, те понапористей будут, а с этими романопитеками завсегда приятно побеседовать по душам об жизни, и как она коротка иногда бывает да скоротечна.

Проснулись наконец и наши артиллеристы. Видать, не всех их тем жутким обстрелом накрыло. Вокруг немецких танков вздыбилась серыми фонтанами земля. Вот один закрутился на месте, а второй приостановился, и, видать, с перепугу начал как ошалелый палить во все стороны; третий же продолжил упорно ползти в нашу сторону, но всё медленнее и медленнее: шибко подъём у нас тут крутой для него оказался.

Надо подпустить гадов поближе, а то моя трёхлинейка 1906 года выпуска с двуглавым орлом на казёнке и надписью «Сестроръцкiй оружейный заводъ» не любит маленькие цели. Думаю, в слона бы она легче попала, чем в эту песочную крыску.

Ну, за неимением слона и эта ондатра сгодится.

Долго выбираю подходящего клиента. Учитываю сразу множество факторов. Шоб симпатишный был, упитанный, идейно-подкованный, конечно же. Одним словом, настоящий, «породистый вражина».

Вот и он наконец, «счастливчик». Этот верзила меня вполне устроит, не хотелось бы с ним ненароком встретиться в рукопашной.

Плавно эдак нажимаю на спуск… Э-э-эх, не попал, но, видать, совсем немного не попал. Где-то моя пулька над ухом у этого породистого бугая пролетела и на что-то даже намекнула ему небось.

Верзила будто вспомнил, что забыл в землянке погасить примус, а может, просто обосрался, съев чегось нестерильного на завтрак, да за бумажкой кинулся, но в один прыжок он, развернувшись на месте, неожиданно резво для его тучной комплекции бросился тикать в обратную сторону.

Ну н-е-е-е, так не гоже, мы так не договаривались, не люблю трусов, досылаю новый патрон… на выдохе… плавно… Отдача.

О-о-о! Так-то оно будет правильнее, кабанчик покатился кувырком, пару раз дёрнулся и притих под кустиком, жизнерадостно задрав вверх ноги в рыжих ботинках.

«Спи спокойно, дорогой друг. Как тебе и обещал твой бесноватый фюрер, вот тебе кусочек крымской землицы. Да – с видом на море и на горы одновременно. Лежи и наслаждайся!» – от всей души и чистого сердца пожелал я ему на прощанье.

Так я на этом процессе прощания сосредоточился, что, видно, последнюю фразу произнёс громко вслух, к превеликому удивлению моего Яшки.

Тот, посмотрев на меня с недоумением и полусмеясь, прокричал в ответ сквозь грохот разрывов:

– Дядь Мить, ты что там под нос себе бормочешь? Колдуешь? Али фашистам зубы заговариваешь?

– Глуп ты, Яков Моисеевич, как сибирский валенок. Я тут решил тебе подсобить маленько. И даже один пламенный привет передал гадам от твоего героически замученного ими в славном городе Одессе дедушки Моисея.

– А-а-а, – понимающе промычал пацан и растянул рот в счастливой улыбке аж до самых ушей. – Ну тогда совсем другое дело! Я вот сегодня тоже с десяток приветов отправил с вечерней лошадью. Хотя лишний горячий, дружеский привет в заднице у фашиста никогда не помешает.

Теперь уже мы оба прыснули со смеху и, бодро работая локтями, поползли на новую позицию. Старая была сильно уж засвечена, и вокруг неё вился целый огненный смерч из пуль и осколков.

А один из уцелевших танков, остановившись прямо напротив нас на расстоянии броска гранаты, что-то явно недоброе замыслил, сердито урча мотором и докручивая пушку в нашем направлении.

Но оползти далеко не получилось. Разрыв снаряда пришёлся прямо над бруствером окопа, откуда мы всего секунду назад пытались смыться. Нас полузасыпало землёй и изрядно оглушило.Если бы подоспевшие нам на выручку ребята не закидали тот танк гранатами, так бы он по нам сверху и проехался, закатав в землю окончательно.

Яшка, устанавливая на новом месте свой пулемёт, весело ржёт как конь, при этом открывая рот как оглушённая рыба, потом не по ситуации весело выдаёт очередной перл, глядя в сторону яростно горящего танка: «Енто вам господа фашисты привет от моей тёти Цили из-под славного города Бердичева, но не от меня лично, а боевые товарищи мои просили передать с вечерним дилижансом.»

Прям детский сад какой-то, а не игра со смертью получается.

Тут я немного вернулся на грешную землю. Как же противно свистят пули, почти как комары, только кусают больнее. Ещё пару моих обойм и Яшкиных коробок, добиваем самых медлительных и непонятливых румынских бегунков – и внезапно наступает полнейшая тишина.

Отбили вроде. Надо срочно тикать обратно в нашу нору: сейчас минами, твари, посекут.

Только об ей, заразе, подумал, а она легка на помине. Шмя-я-як слева – пристреливаются, гады. Следующая будет справа, третья – наша с Яшкой.

Пацан, похоже, уже перечислил всю свою многочисленную родню, вплоть до царя Давида включительно, но тикать чтой-то не торопится, увлёкся, похоже, малыш. Хватаю стервеца за ногу и тащу в пещеру: по-другому не пойдёт – слишком впечатлительный ребёнок.

Матерится гадёныш яростно, аж мои нежные уши вянуть, но не сопротивляется особо, чисто для порядка.

Только нырнули вниз – сверху ка-а-а-к рвануло! Со свода нашего укрытия посыпались камни и песок.

«Опять успели», – устало констатировал я, понимая, что всегда успевать не получится, и от этого как-то кошки в душе зашкарябали.

Вспомнилась жёнка с дочками. Как они там? Не накрыло ли бомбой? В городе, недалече от нашего дома, есть две большие пещеры, там они и прятались от бомбежек.

Когда в последний раз выскочил на побывку, чуть облагородил им быт: камнями заложил немного вход в большую жилую пещеру и в виде двери навесил одеяло. Оно хоть и юг, а по балке от моря тянет холодом по ночам.

Младшая моя дочурка, Галка, ухватилась за меня, когда уходить уже собрался, слёзки льёт и причитает: «Па-а-а-па!» Я молчу. Она: «Папочка-папуля!» Молчу. Она снова: «Папочка, папулечка, кгасотулечка!» – тут и мёртвый не выдержал бы.

– Что, родная? – спрашиваю.

– Ты только не умигай, родной, мы тебя осень юбим, ты нас не бляса-а-ай!

Чуть сердце не остановилось от этой тирады… Как же я их люблю.

Невольно подкралась тварь-тоска: может быть, уже – «любил»? Нет-нет и сто раз нет! Всё, что угодно. Пусть лучше меня разорвёт в клочья, чем один волосок с их головы упадёт. Фашист проклятый! Сколько ж ты, гад, бед нашим людям принёс! Восьмилетний ребёнок уже знает, что жизнь может внезапно окончиться от случайно залетевшего осколка бомбы, или от пулемётной очереди фашистского лётчика, специально выискивающего в развалинах детишек. Сколько ж их, таких малышей, побило, пока матери в госпиталях и в подземных цехах помогают фронту, а те дети сами по себе бродят. Только и слышишь: «Того больше нет, того ранили, того покалечили».

Вот придумала малышня себе занятие по силам. Обходят разрушенные дома, ищут, что может раненым пригодиться, несут в госпиталь и, если вдруг какой металл попадётся - в литейку тащат, на переплавку. Потом из них мин да гранат наклепают наши, глядишь, одним-другим гадом и меньше станет.

Умолял жену эвакуироваться на Большую землю – она ни в какую. Говорит: «Не оставим тебя, без нас ты точно пропадёшь, а все вместе должны выжить. Бомбёжки нам не страшны, привыкли поди уже за столько-то времени. Наши городские власти вон клянутся, что Севастополь не сдадут ни в коем случае, даже парад пытались устроить на 23 февраля, да фриц бомбёжку неожиданно начал, весь показушный праздник им обломал, хорошо хоть, народ стреляный, вовремя залегли, без жертв обошлось».

Помню я парад тот. Посчастливилось поучаствовать…

– Дядь Мить, ты видел, как я того фраера в фуражке подсёк? Хоть и с третьего раза, но достал гада, видать стреляный воробей был, от пулек моих всё уклонялся, уклонялся, пока в землю мордой лица и отклонился – прервал мои мрачные мысли пацан. Это он про офицерика похоже. Был такой клиент, отмучился, хай земля ему стекловатой, али даже колючей проволокой будет. У фрицев офицеров раз в пять поменьше чем у наших будет, и ежали их пару-тройку штук прикончить во время атаки, то пехота дальше не идёт, как правило.

– Сам ты фраер Яшка, хвастаться некрасиво, гордость есть самый большой грех, и наказание за неё проклятую, по полной программе тебе будет и здесь, и возможно в жизни вечной, как моя бабуся говаривать любила.

Яшка обиженно надул свои пухлые губки.

– Вечно ты, дядь Мить, всё малину... испортишь. Нет никакой жизни вечной, вот завтра грохнут нас фрицы и всё кончится на этом.

«Типун тебе на язык стервец. Пацанёнок совсем, жить бы да жить ему ещё», – промелькнуло внезапно в моей голове, отчего стало совсем как-то грустно и в горле застрял комок.

– Тут есть кто живой?! – раздался женский голос снаружи, и в наши апартаменты просунулась растрепанная рыжая голова медсестры Маруси.

Совсем ещё девчонка. Удрала из дома от отчима-алкаша. Жили они от нас за две улицы, возле самого кладбища. Бабы судачили, что бил он её – нажрётся и лупасит флотским ремнём почём зря, аж до крови мутузит, гад. А та вырвется и на кладбище спрячется у священника местного в сторожке, пока этот горе-папаша не проспится.

Вроде и мать её бил, пока не забил до смерти, но как-то отмазался, подлец. В каких-то органах работал, а им всё прощается, падлюкам.

А здесь она как у себя дома, среди отцов и братьев. Каждый норовит чем-то вкусненьким угостить, порадовать малышку.

Вывозили Маруську пару раз с передовой в город, но день-другой – она снова здесь, вроде и не увозили никуда. Потом свыклись, только когда начальство приезжало, прятали девку в дальней землянке, пока не уедут.

Раненым при ней и стонать-то стыдно было. Сколько ж она их спасла, родная? И где только силы в её хлипкой фигуре берутся?

Поставили даже как-то на довольствие её, одежонку солдатскую на вырост подобрали, даже старшина умудрился как-то наркомовские сто граммов на неё выбить.

Да только и не нюхает она: говорит, мол, Боженька обидится. А пайку свою втихую старшине Вернигоре подливает – огромному хохлу с чёрными казацкими усищами. Тот усиленно делает вид, что ничего не заметил, приглаживает усы, и с дежурным тостом: «Щоб наши диты за вагоны не чиплялись! – отправляет содержимое кружки внутрь своего бездонного желудка, громко выдохнув после этого, как небольшой паровоз, со словами: – Каждый можэ выпыть, да не каждый апосля крякнэ».

Глаза моего Яшки плотоядно загорелись, как у мартовского кота средней блудливости:

– Мадемуазель, мы имеем большую, даже огромную, радость видеть вас у нашего шалашу! – счастливо прошепелявил он.

– Да заткнись ты, кот мартовский! – тормознул я его, как обычно ехидно ухмыляясь в усы.

Маруся счастливо улыбнулась во все свои красивые зубки – единственное светлое пятно на её закопченном лице – самой лучезарной улыбкой, которую можно было себе только представить, радостно пропищала:

– Ж-и-и-ивы!!! Живы!!! Родненькие вы мои-и-и! – как-то даже немного по-бабски всхлипнула она, и две дорожки счастья покатились из её симпатичных глазок, оставляя белые бороздки на чумазой физиономии.

– Мадемуазель! Слухи о нашей с дядь Митей, преждевременной, кончине изрядно преувеличены врагами нашей социалистической родины. Давай ка я тебя лучше поцалую напоследок, сестрица.

– Тьфу ты, дурачок языкатый, прекрати сейчас же глупости всякие болтать про «напоследок». Ты ещё доживёшь, пока у тёти Цили восьмой наследник появится.

– Ну во-о-от, опять ты всё испошлила… – ржёт пацан.

– Помолчи ты, паясник. «Как там у нас потери?» — спросил я девчушку.

– Ой, страшные, дядь Мить. Молодых, тех, что с последним пополнением к нам прибыли, почти всех побило, чудные они какие-то, одного из них убило, а все вокруг собрались в кружок, что-то галдят по-своему. Всех их вторым снарядом и накрыло, только клочья в разные стороны полетели.

– Я так и предполагал, когда их прислали, не долгожители, похоже, где-нибудь в тыловой части им цены бы не было, но на передовую их точно нельзя было посылать. Ну да все там будем, упокой Господи их души грешные, – пробормотал я, крестясь. Завтра фрицы двинут егерей вместо румын, а те наверняка и до нас дотянутся.

Сверху посыпалась земля, и в лаз просунулась закопченная голова нашего ротного:

– Жива, пехота? – хриплым басом просипел он. Говорить мешала окровавленная повязка на шее.

«И этого цапнула, зараза», – отметил я, только сейчас осознав, что на нас Яшкой ни одной новой дырки после такого душегубства не прибавилось.

– Дежурить посменно, – снова прохрипел ротный. – Могут ночью диверсантов в нашей форме забросить, как это они на соседнем участке обороны вчера сделали, а нам кровь из носу, завтра ещё денёк до темноты надо продержаться. Приказ пришёл, завтра вечером, если доживём конечно, из окружения будем выходить, через Южную бухту к инкерманским штольням.

– Да, знам мы, знам, – жеманно протянул Яшка. – Не первый раз, чай, замужем, – ехидно добавил он вслед удаляющему ротному.

Мы с Машуткой прыснули с этого клоуна, а он так гордо:

– Ну неужто бравый пулемётчик Яков Цигель не заслужил всего один наградной поцелуй?

Машутка, устало улыбнувшись, выползла из нашего логова.

– Ты спи, еврейская твоя морда, у меня всё одно бессонница, тебе фрица завтра бить, а с меня толку мало, в свои сорок пять я на кузне всё зрение подсадил, больше патроны перевожу.

– Ну что я вам имею-таки ответить? Насчёт еврейской морды вы даже где-то и не правы. Евреи, они в основном в тылу сидят, складами заведуют, да денщиками при начальствах героически воюють, а я – гражданин СССР, при чём совершенно русской национальности, раз здесь с вами, причём на голом энтузиазме, почитай, добровольцем. Слышал стих, дядь Мить? Видишь трёх богатырей? Средний – Муромец – яврей. Вот и я тоже – советско-русский, былинный богатырь «Яков Одессовец», только в руке у меня заместо копья – пулемёт системы МГ. Если случайно жив останешься, так и заявишь потомкам. Заодно поведаешь ентим самым потомкам, сколько ты с тем богатырём Гансов с Фрицами, и прочими Адольфами, приговорил к высшей мере, и тут же привел приговор в исполнение.

– Спи уж, «болтун – находка для шпиёна». Сам доживёшь, сам и расскажешь.

– Не-а, – пробурчал сквозь сон Яшка, – меня завтра кыкнут фрицы, чуйка меня никогда не подводит.

– Да спи уже ты, анчихрист, пусть лучше у тебя три типуна на языке вылезет, только живи, черномазик, – в сердцах матюгнулся я.

Хотя в словах его был какой-то резон. Пулемётчик всегда был желанной добычей для немецкого снайпера, или артиллериста. И то, что мы с Яшкой до сих пор выходили из всех передряг живыми и невредимыми, было скорее похоже на чудо какое-то. Только фриц пристреляется и накроет нашу лёжку, а мы уже давным-давно уползли и с другого фланга режем поганцев.

Взяв винтовку, я выполз из пещерки на свежий воздух. Хотя вместо свежести он «благоухал» ароматами тротила всех марок и сортов. Подозрительно тихо было на нашем участке, а слева и справа разрывы ушли далеко в тыл. Плохо дело, видать, линию нашей обороны-таки прогрызли гады. Похоже, нам приходит большой каюк. Завтра будут чисто добивать, просто бомбами завалят, перемелют на фарш, закопают живьём, и прощевай как звали.

Я-то уже пожил своё, и в гражданскую повоевал, семью создал, двух прекрасных малышек родила мне моя Олюшка, а эту малышню шибко жалко. Мало их после этой бойни, похоже, останется в живых. Вспомнились снова жена с дочками. Как они без меня будут там? Комок подкатил к горлу. Ладно, хватит соплей, надо жить, пока живётся. Утро оно, как говорится, вечера мудреней.

Чуть забрезжил рассвет, снова началось всё с самого начала. Сегодня было светопреставление пуще вчерашнего. Сыпали бомбы сверху, с самолётов, пушки били беспрерывно. Как я и полагал, с нами решили кончать без потерь, но с праздничным фейерверком.

Наша пещерка на удивление оказалась стойкой, выдержала сама, и нас с Яковом Моисеичем уберегла. К обеду обстрел начал понемногу стихать. В таком аду, какой они нам тут устроили, ничего не может выжить по определению. Думаю, будут сегодня они идти к нам в гости, как на прогулку. Тут мы их с товарищем Цигелем и приголубим.

– Вставай, оболтус, косить немчуру пора, – пырнул я его в бок.

Тот потянулся, как кот шелудивый, и проворчал:

– Последний раз в жизни хотел выспаться, и то не дали, совесть должна ж быть, хоть в минимальном количестве.

– Поползли, языкатый, кончай глупости балаболить.

То, что мы увидели наверху, уже нельзя было описать словами. Если где-то и есть ад, то там раза в два посимпатичнее будет. Присмотрели две отдельные воронки поаккуратнее и залегли. Ждать пришлось недолго.

Как я и предполагал, сегодня уже пошли егеря. Эти гады по трупам пройдут, не остановятся. Но для нас с Яшкой главное, это что б поближе подошли, патронов впритык уже осталось.

Вяло постреливая по сторонам, егеря шли беспечно, почти что как на прогулке, под прикрытием танков.

«Прям как в «Чапаеве», когда-то белогвардейцы-каппелевцы шли, – промелькнуло в моей голове. – Музыки только для полноты картины не хватает. Но мы сейчас енто дело с Яков Моисеичем для вас поправим. И сыграем, и споём, только плясать «кадриль», али «цыганочку с выходом» будете успевать.

Яков дал длинную очередь, я с удивлением глянул на него. Что-то на него не похоже, еврей, а патронов не жалеет, промелькнула очередная глупость. Он, как бы прочитав мои мысли, грустно как-то улыбнулся, растянув рот до самых ушей и начал привычно и сосредоточенно щёлкать короткими очередями.

– Это вам за Одессу-маму! – последняя фраза, что отпечаталась в моём мозгу, перед тем как всё моё сознание ушло в какой-то неестественный, яркий свет и рвущий барабанные перепонки грохот.

Мелькнула мысль: «Наконец-то отмучился! – и сразу другая: – Если думаю, значит, пока ещё жив».

Сколько прошло времени, непонятно, но с трудом разомкнув спёкшиеся ресницы, я увидел то, чего в самом страшном сне и врагу не пожелаю никогда увидеть.

Яшка лежал на дне воронки, весь в серо-белой известковой пыли и ярко-красной крови, скрючившись, а рядом с ним лежали его посечённые осколками сапоги с остатками ног. Я, видевший сотни смертей, тут не смог сдержать рвоту. Чуть отпустило. Откуда ни возьмись в воронку нашу кубарем скатилась Маруська.

Вытянув из сумки жгуты, стиснув зубы, в каком-то яростном неистовстве она начала перетягивать Яшкины огрызки. «Страшный сон, встрепенись, это только сон», – уговаривал я сам себя. С моего лба текла кровь, заливая глаза. Голова горела огнём, будто на ней развели костёр.

Вдруг откуда-то сверху донёсся гортанный крик на ломаном русском:

– Рус, здавайс! Тогда мы не будет вас убивайт.

«Надо найти Яшкин пулемёт, – промелькнула первая здравая мысль. – Фрицы уже где-то совсем рядом».

А они легки на помине, гады. Прямо мне под ноги, на дно воронки, смачно шлёпнулась граната с длинной ручкой, через долю секунды – ещё одна. Всё, кранты, теперь точно конец… Механически, как будто кто-то управляет моими движениями, хватаю их в обе руки и, со всей дури, броском через голову возвращаю обратно хозяевам.

«Очень, очень медленно» – «Кажется, получается!» – «Нет, не успеваю! Медленно очень!» – истерично проскакивают в голове одна за другой мысли. «Смирись с неизбежным концом», – приходит наконец запоздалая - паническая.

Мучительно долго тянется следующая доля секунды – но наконец-то, два громких хлопка, следом поросячий визг, и… неожиданно всё смолкло, наступила смертельная тишина. Наверное, я потерял слух. Нет, вот опять где-то рвануло, похоже, действительно всё стихло.

У Машутки шок прошёл и началась истерика. Трясущимися руками вколола Яшке трофейный укол, разведчики угостили, сказали, только на крайняк.

Пацан слега застонал и приоткрыл засыпанные известковой пылью веки.

«Я уже здесь, или ещё там?» – первое что прошепелявил он.

Машутка стала выцеловывать его лицо, обливая горькими слезами.

– Живо-о-ой, живо-о-ой! – причитала она в истерике.

Солнце начало прятаться за горизонт, похоже, мы ещё один день отвоевали у смерти. Сверху снова послышалось шуршание, я резко выдернул из-за пояса свой револьвер, но в воронку занырнул чёрный от копоти главстаршина Вернигора и с украинским акцентом произнёс:

– Хлопцы, вылазты, що раскрылестились? Приказ прийшёл: отходыты до своих.

– Кто-то есть ещё, кто живой остался? – равнодушно, как-то даже отречённо и обыденно спросил я.

– Да трое тики у нас и осталося: я, Сашка Верещагин и Мустафа Алимор. Мы точно живы, плюс вас трое будэ с Марусей, – пробасил старшина.

– Двое… точнее два с половиной, – прохрипел только что пришедший в себя после укола Яшка. – Только вы со мной далеко не уйдёте, я уж лучше здесь останусь. Про тётю Бузю им напомнить забыл, как-то неудобно очень даже получилось.

– Молчи пацан! – грозно рыкнул на него Вернигора. – Или все выйдем, или все тут поляжем, третьего не дано, и это не обсуждается, – пробасил он.

– А вот тут позвольте с вами поиметь противоположное мнение, – прошепелявил Яшка, вытягивая откуда-то из-за пояса трофейный парабеллум.

– Шо-о-о!!! – взревел старшина, разорвал тельняшку у себя на груди с криком: – Да стреляй, гадёныш, а я тебя ни в коем рази не оставлю!

Яшка приставил ствол пистолета к своему виску и торжественно объявил:

– Дамы и господа, ежали вы не вернёте мне мой любимый пулемёт и за нанесённую моему повреждённому организму ещё и моральную рану не доплатите пару гранат, я-таки за себя не ручаюсь.

Мы все застыли как вкопанные. Слова кончились. Все стояли, молчали, и у всех почему-то текли слёзы.

Первый раз за всю войну я не знал, что делать дальше. Горький ком стоял в горле, сердце кто-то сжал щипцами, в глазах запекло, только этот гамнюк лежал и ехидно улыбался, глядя на свои кровоточащие огрызки.

Жгуты, видно, плохо держали, кровь начала вновь сочиться. Машутка вытянула из-под бушлата исподнюю рубашку и, разгрызя её зубами, стала остервенело мотать сверху.

Яшкин пулемёт был почти цел, только погнуло катушку с патронами. Я её выкинул и, вставив последнюю полную, на пятьдесят патронов, пристроил МГ к брустверу.

Пацан, как змея, на руках подполз к нему, и такое чувство, что он всю жизнь к этому готовился, у меня возникло. Озорно обернувшись и улыбнувшись, даже сквозь адскую боль сверкнув чёрными глазищами, нараспев произнёс:

– А зараз, господа хорошие, желаю увидеть вашу быстро удаляющую за горизонтом корму.

Ком у меня так и стоял в горле, мы все обречённо молчали, пока я нарушил тишину, выдавив из себя фразу:

– Ты, это... Ты… прости меня старого идиёта, сынок, прости ради Христа.

– Да за шо, дядь Мить?

– Дык за еврея прости меня, за аспида, анчихриста, за всё плохое, если можешь… Прости, сынок.

– Я повторяю, не надо сантиментов, дамы и господа, и я-таки жду, однако. Я тоже к вам весьма привязался, и не выдавливайте из меня слезу.

Все как-то дружно шагнули к нему, на что он приставил пистолет сразу к виску со словами:

– Две гранаты, обещанные за моральный ущерб, передайте с Марусей, и кругом все марш!

Вернигора трясущимися руками снял с пояса последние две лимонки, передал Машутке – и первым выполз из воронки.

Мария положила их возле пацана и, обняв его голову на прощанье, беззвучно зарыдала. Видно было, как содрогаются её плечики.

Яков Моисеевич нежно, но настойчиво отстранил её от себя и сам как мне показалось смахнул предательскую слезинку.

– Не рвите мою нежную, лирическую душу на портянки, мадемуазель, и не поминайте лихом, – сказал он хриплым, дрожащим голосом и отвернулся в сторону.

Ребята уползли в темноту, только мы с Марусей никак не могли пошевелиться и стояли в воронке как оглушённые. Яшка вдруг резко повернулся и неестественно твёрдым голосом спросил у меня: «Дядь Мить, вот ты мне ответь только на один вопрос: «Есть ли Бог там куда я ухожу?»

- Да, наверное, есть Яков Моисеич… По всем признакам есть он.

- Тогда попроси своего Бога что бы простил он мне жизню мою мерзкую, в которой я ничего хорошего то и не сделал. Прожил я её как скотина какая-то. Ел, пил, веселился и матюгался, пакости людям делал, а хорошего вот никак не припомню что бы я в этой жизни чего сотворил. Даже, наверное, похуже я скотины той, та хоть не матерится.

- Так это не мой Бог. Он для всех людей добрый отец и слышит каждую нашу просьбу к нему направленную, как мне кажется. Ты вот сам и попроси, только от всего сердца и от всей души проси, он тогда точно услышит. Моя бабуся много раз повторяла, что нет грехов непрощённых, а есть только нераскаянные. Да, вот ещё вспомнил, она как-то рассказывала, что первым в рай вошёл разбойник, тот похлеще тебя был, руки по локоть в крови у него были, и вот когда распяли его на кресте рядом с Христом он на последнем издыхании простонал: «Я получил то, что я заслужил, и место мне теперь в самом аду, каюсь я в своих грехах, прости меня Боже. И ты помяни меня Иисус, когда придёшь в царство своё».

- Я всё понял. Спасибо Дмитрич! Как-то от души сразу отлегло и помирать теперь не страшно. А зараз уходьте быстрее, догоняйте наших.

Мы с девчонкой поползли догонять ребят. Время потерялось, либо было далеко за полночь, либо уже накануне рассвета. Фриц стрелял люто во все стороны, трассеры с шипеньем проносились над нашими головами, непрерывно взлетали осветительные ракеты.

Ползли очень медленно, местность была вся изрыта огромными воронками, в которые мы постоянно проваливались, как в преисподнюю. Повсюду попадались разбитые орудия и разбросанная амуниция. Брезжил рассвет.

Только успели шмыгнуть в ближайший лесок и поднятся на ноги, сзади стрельба усилилась и вскоре в неё явственно вклинились короткие очереди Яшкиного пулемёта. Все шли на цыпочках, а Вернигора малахольно бубнил:

– Фрицы… Яшка, фрицы... Фрицы, а-а-а! Гаденыш, родной! – и снова: – Яшка!..

Сашка с Мустафой стиснули зубы с такой силой, что, кажется, слышен был их скрежет.

Я непроизвольно считал Яшкины пары, где-то к пятидесяти ближе сбился, остановился и зажмурился…

Взрывы двух гранат прозвучали почти одновременно. Всё, это был конец.

Машутка рухнула на колени и беззвучно зарыдала, хлипкие плечики вздрагивали как в лихорадке.

– Ты, это, ты, э-э-э, сестрёнка не плакай, а тож серденько кровью обливается, я ентими самыми руками глотки буду рвать гадам, покуда последнего не разорву, – прорычал Вернигора и сжал перед её носиком две свои волосатые кувалды. – Клянусь тебе, Яшка, всех порву, тварей! – добавил он, уже глядя куда-то в небо.

Дальше шли молча, сквозь деревья уже просматривалась водная гладь Южной бухты. Иногда где-то высоко в небе шелестел снаряд и бухал по другую сторону бухты.

Неожиданно послышался рёв моторов, и на просёлочную дорогу прямо под нами выползла колонна фашистских танков. Мы еле успели схорониться, но пронесло, не заметили.

Старшина тихонько причитал:

– Эх, гранатку бы, а лучше парочку.

– Может, сразу тебе гаубицу с мортирой? – не удержался я.

– Э-э-эх, ничего ты, папаша, не понимаешь! Мне Яшка как брат був родной, мы с ним с самой Одессы пятились раком, думали, здесь уж накрутим фашисту бейца. Да, видно, не судьба. Эх, Яков ты Моисеевич, зачем же ты так? Я бы тебя, как ляльку, на руках нёс хоть до самого Берлину.

Колонна прошла, мы, перескочив через дорогу, двинулись напрямик, через лес, к Инкерманскому мосту через бухту. Ну вот вроде и почти дошли. Увы, картина нам открылась, не внушающая особого оптимизма.

Мост был зверски разорван в клочья, похоже, наши сапёры приложились, или фрицы успели разбомбить, но переправляться пришлось вплавь на кусках досок. На другом берегу вырисовывалось уже всё как на ладони.

С одной стороны Инкерманских штолен расположилась встреченная нами колонна танков. С противоположной же, как в потревоженном муравейнике, бегали люди.

– Там, дядь Митя, госпиталь в штольнях большой, раненых – тысячи, наверняка и с медикаментов что-то осталось, надо вашу голову промыть и перевязать, как бы заражения не было, – пропищала Машутка.

Уже подплывая к берегу, я заметил там что-то необычное. И Вернигора тоже обратил на это внимание.

– Похоже, взрывать собираются, – прошептал старшина. – Вон, сапёры провода разматывают.

– Это ж как взрывать? – неуверенно спросила девчушка дрожащим голосом. – Товарищ главстаршина-а-а, как это взрывать? Там же раненые, наши, бойцы, товарищи наши, нельзя их… того, они ж кровь свою проливали в боях за Родину!

– Да помолчи ты, не скули, и без тебя тошно, – ругнулся на неё Вернигора – Выбора у них другого нет, похоже, вон видишь уже танки немецкие в двух шагах, а в штольнях боезапаса ещё на пять лет войны осталось небось, немцы если всё это добро захватят нам на голову и обрушат после.

Мы уже почти достигли берега, когда неожиданно раздался дикий, рвущий перепонки грохот. Огромная скала, в катакомбах под которой находился госпиталь и флотские минно-торпедные склады, медленно поднялась вверх и со страшным стоном опустилась обратно в клубах пыли и гари. Все замерли, как заворожённые.

– Всё! – вырвалось у девчонки. – Они их всех убили?!

– Нет, медалями наградили! – не к месту буркнул я.

Под прикрытием огромного облака из серой пыли, поднятого взрывом, мы стали торопливо грести к берегу, пока не достигли мелководья. Надо было срочно уходить, иначе нас накрыли бы с того берега, там уже стали появляться первые фашистские мотоциклетки.

Выбравшись на берег, быстрым шагом, почти бегом мы помчались в гору мимо большого склепа, который когда-то был госпиталем.

«А танки, похоже, тоже скалой накрыло», – как слабое утешение отметил я про себя. Всё чаще и чаще из клубов пыли и дыма стали попадаться бегущие наши солдаты, кто с оружием, кто налегке, почти все раненые. И все куда-то спешили, видимо в надежде вырваться из этого пекла.

Глава 2 "На линии ДОТов и ДЗОТов"

Шли мы быстро, почти что бежали, было какое-то нехорошее предчувствие, что фрицы нас могут в любой момент опередить. Все молчали, вроде каждый на своём горбу нёс по огромной глыбе после гибели Яшки и того взрыва штольни, вместе с ранеными.

Изредка над нашими головами пролетали самолёты, и каждый раз с надеждой мы смотрели в небо: «Вдруг наши?» Но на всякий случай плюхались в ближайшую канаву. И иногда совсем не напрасно. Случалось, что над головой хлестнёт свинцом едкая пулемётная очередь.

К счастью, все пока целы. Силы наши на исходе. Еле бредём дальше: вторые сутки в боях, практически без отдыха. Бойцов, отступающих вместе с нами, становится вокруг всё меньше и меньше, сворачивают кто куда: кто в сторону города, кто к Сапун-горе. Скоро осталась только одна наша, маленькая группа.

Куда мы бредём? – Неизвестно. Наверное, наши ноги управляют нашими головами. Канонада почему-то звучит со всех сторон, кроме той, откуда мы совсем недавно вышли. Похоже, немцы уже везде успели просочиться. Выйдя на вершину горной гряды, мы с ужасом увидели, как через севастопольскую бухту быстро снуют немецкие десантные баржи. Похоже это крах обороны. То, чего наше командование так отчаянно боялось, всё-таки произошло. Главное нам теперь выйти к остаткам своих войск, и при этом не напороться на фашистов, или на наше минное поле, наверняка все подходы к нашим позициям, если таковые ещё где-то остались, тщательно заминированы.

Вспомнилось окончание второго штурма – нас тогда от роты побольше чем сейчас осталось - аж семь человек. Пополнение пришло, а в окопах почти никого и нет. Капитан, их приведший, всё охал и ахал: «Как же вы оборону держали? Семь то человек? Тут же на каждый квадратный метр по две воронки приходится.»

Тогда из молодого пополнения Яшка мне и приглянулся. Чёрненький, кучерявый, ну прямо как кукольный негритёнок с бездонными бусинками чёрных глаз из лавки с игрушками моего детства.

Пулемёт его был с ним почти одного роста. И кто доверил ребёнку эту смертоносную машину? Приходилось и мне пару раз с пулемёта пострелять. Правда, из нашего, с Дегтярёва. Если на ходу стрельнёшь, то отдачей тебя назад откидывает, а этот малец как-то ухитрялся стрелять, да ещё и без промаха к тому же.

Я тогда, помню, возмутился: «Что вы тут за детский сад устроили?»

А его ехидно спросил: «Ты, малец, давно мамкину сиську сосать то бросил?" - А Яшка мне в ответ: «Вы, папаша, язык то свой паскудный попридержите. Я фрицев положил побольше, чем в Содоме с Геморрой, вместе взятых, их было когда-то.»

Все стоявшие вокруг краснофлотцы попадали, корчась от смеха. Больше всех смеялся его друг, «щирый хохол» (как он сам себя называл) - главный старшина Вернигора. Именно он заступился за пацанёнка, когда его после кровопролитных боёв под Одессой собирались отправить в тыл.

Этот кучерявый мальчонка в самый критический момент боя тогда объявился, когда все краснофлотцы уже пристегнули штыки и приготовились рвануть в «последний и решительный». Тут на правом фланге крайне неожиданно для фашистов громко забарабанил пулемёт системы Дегтярёва изрядно прорежая строй полупьяных гренадёров, с сытыми, довольными мордами. Это явно было для них большущей неожиданностью.

И главное так хитро застучал: «Стук-стук» - и каска вместе с её содержимым устремилась ввысь. Снова: «Стук- стук» - фарш, «стук-стук» - капут. Тут нервы у них и сдали, а может, что заподозрили неладное, но эти шакалы буквально растворились в эфире, жизнерадостно махая пятками.

Хотя не все конечно, и ещё пару «стук-стук» нашло своих клиентов. Поскольку нашего пулемётчика вражеский снайпер снял ещё в самом начале боя, командир послал Вернигору разведать обстановку на предмет воскрешения того бойца. Моряк пробрался в стрелковую ячейку, а там какой-то цыганчонок за пулемётом, а рядом тот самый, убитый пулемётчик лежит.

И этот чёрненький так вольготно и приветливо говорит: «Вы уж извиняйте, граждане краснофлотцы, я тут немного шороху навёл. Вспомнилась тётя Циля, вернее то, что от неё осталось, после прямого попадания фашистской мины, и как-то категорически захотелось ентим гавнюкам прощальное «прости» послать».

Старшина стоял, разинув рот, и было такое впечатление, что он привидение увидел.

«Та..ты…енто як жеж так можливо? - коверкая русский с украинским, промямлил он.

- И хто ж это стики гадов замордовав? — затравленно оглядываясь по сторонам промямлил здоровяк.

- Дык цэ ж я, звиняйтэ, будь ласка, передразнил его пацан - тоже переходя на ридну мову.

Этот глупейший из всех диалогов прервал визг приземляющейся мины. Моряк кинулся на пацанёнка сверху и прикрыл его своим телом. Осколки с диким визгом зароились вокруг. Ещё одна… другая… последняя. Стихло.

Так они и встретились - богатырь Вернигора и маленький чёрненький Яшка.

Всё забываю глав старшину спросить, как его звать, а то так помрём и не познакомимся.

- Зовут то тебя как глав старшина?

- Чого? - пробасил он в ответ, с трудом выходя из оцепенения.

- Имя, брат, есть у тебя? объясняю на пальцах. И-м-ь-я, брат, имя?

Тот спохватился:

- Пэтром маты кликала, вроде бы когда-то.

Маруська, мечтательно закатив свои голубые глазки, пропищала:

– Кифа. И на камне сем… Это моё самое любимое имя

- Якась ты дурна дивка, пробурчал богатырь, божевільна мабуть.

- Ой простите меня, товарищ главстаршина, замечталась я.

- Ладно, прощаю, - пробасил Петрусь, - Я сьогодні зъив уже двух малЭньких плутовок на завтрак, третью исты не буду, живи, крошка, покаместь я не проголодаюсь снова.

Все дружно заржали, осознав комичность ситуации.

Вон оно, как странно устроен человек! Только что была кровь, грязь и страдания, смерть махала косой налево и направо, снося головы, а чуть отпустило, и жизнь снова берёт своё.

Тут я крикнул: «Фрицы»!

Неожиданно из-за поворота дороги прямо на нас выскочил немецкий мотоцикл с коляской. С перепугу мы дружно плюхнулись на землю, а немец, подумав видимо, что мы заняли боевую позицию, шустренько крутанулся на месте, подняв на попа коляску, и с бешеным энтузиазмом рванул обратно.

«Всё смешалось в доме Облонских» - промелькнула в голове услышанная когда-то фраза. Мы продолжали лежать, усталость была такая дикая, что чёрные круги перед глазами стояли, и встать не было ни малейших сил.

«Это плохо, что они уже здесь. Похоже, нам кранты: опередили гады, - пробормотал главстаршина. Давайте братцы, подобьём бабки, как говорится, прикинем, скольких гадив мы с собой успеем ещё утащить,» - грустно добавил он после короткой паузы.

Дружно начали шарить по карманам и патронташам, но результаты не принесли особого оптимизма.

У меня полный наган и две обоймы к винтовке. Вернигора, Верещагин и Мустафа собрали все патроны к своим ППШ и, разделив их поровну, насчитали по два десятка на брата. У Машутки - трофейный браунинг с запасной обоймой. Да уж, совсем негусто. Две минуты хорошего боя - и полный капут нам гарантирован. Выбора нет, надо рвать дальше к нашим, и как можно быстрее, пока мотоциклист не подогнал подкрепление.

Вот уже вдалеке виден хутор Дергачи, а от него дальше вроде бы идёт линия последней обороны перед городом, когда-то построенная по всем правилам военной фортификации. И тебе окопы - полный профиль, и ров противотанковый имеется. Воюй и радуйся на здоровье. Здесь мы фрица и тормознём, если, конечно, доберёмся туда живыми и наши ещё там. Главное - не наскочить на свои же мины. Наверняка сапёры тут их понатыкал уже.

Пригнувшись, двигаемся дальше. Изредка над головой свистят пули, но видимо бьют пока не прицельно. Мы в небольшой лощинке пока-что находимся. Туго придётся, когда на открытое место выйдем перед самыми нашими окопами.

Когда над бруствером наших окопов уже стали различаться чёрные точки бескозырок, Маруська кинулась вперёд бегом, на ходу крикнув: «Дядь Мить, в меня стрелять наши не будут: у фрицев женщин в армии не бывает».

Мы залегли. Маруська бежала по открытой местности, петляя как зайчик, прыгая через воронки. Вот, рядом с ней пули стали поднимать фонтанчики пыли. Один фонтанчик, второй, третий… «Гад, снайпер похоже бьёт, сейчас достанет девку, сволочь фашистская,» - в сердцах вскрикнул я.

Матросы в наших окопах, видя, что дела её совсем плохи, открыли встречный огонь по фашистам, пули свистели над головой чуть ли не задевая нас.

Я зажмурил глаза, поняв, что сейчас произойдёт. Выстрелы прекратились. Открыл глаза - девчонки уже не было видно. Она то ли погибла, то ли прыгнула в противотанковый ров перед нашими окопами.

«Эх, малышка, малышка, жить бы тебе ещё да жить!» — проскочила горькая мысль. Мы поползли к нашим окопам, стиснув зубы. «Хоть бы под дружеский огонь нам не угодить» - мелькнуло в голове.

Когда осталось совсем немного и вокруг нас начали кучно ложиться немецкие мины, вскочили в полный рост и побежали.

Растяжка противопехотной мины появилась совсем неожиданно. Её зацепили все, но остановиться уже было невозможно.

«Это конец!» - последнее, что успело промелькнуть в моей голове перед грохотом взрыва.

Верещагин, сделав невероятный кульбит в воздухе, накрыл грудью эту мину. В тот же миг она разорвалась с оглушительным треском.

Все упали, а бедного Сашку подкинуло взрывной волной и как-то неестественно плавно опустило на землю, будто какой-то повреждённый манекен, безжизненно раскинувший руки и ноги.

Вернигора схватил его под мышку и полетел вперёд, как когда-то былинный Черномор, наверное, летал. В одной руке был раненый Верещагин, во второй - ППШ, и его ботинки пятьдесят второго размера мелькали с такой скоростью, что вряд ли какая, самая шустрая пуля за ними поспела бы. Бескозырка послушно летела за ним следом, предусмотрительно привязанная ленточками к шее.

Всёёё!!! Кувырком через бруствер, я - на главстаршину, а сверху – «щучкой» нырнул Мустафа. Санька был ещё жив. Он что-то пытался прошептать окровавленными губами, но мы поняли только: «Братишки…Живите…Отомстите».

Дальше началась нечленораздельная речь, глаза его закатились, и краснофлотец Верещагин, отмучившись, отправился в вечные райские обители, судя по выражению счастья, появившемуся на его окровавленном лице. Трясущимися руками я закрыл его глаза, в горле стоял комок, в сердце - игла раскалённая.

Скольким же я так глаза им закрывал, и всё время спрашивал: «Почему не я Господи? Почему этот пацан? Всё бы отдал, чтобы оказаться лежать вместо него, а он пусть бы жил дальше, пацан ведь совсем ещё». Остальные все вроде живы, мало того, практически без новых повреждений, сколько там у меня их было до этого, сбился со счёту.

Встаём на ноги, и тут!!! Оооо, чудо!!! Маруська!

«Живы, родненькияяя» - со слезами тянет она, размазывая их маленькими кулачками по своему миленькому, грязненькому, но такому родному личику. «Воистину Золушка,» - мелькнуло в мозгу.

«Попелюшка ты наша родная!» - простонал Петрусь.

Увидев распростёртого Верещагина, девчонка закусила губу до крови и осела на дно окопа. Пилотка сползла с её головы, бело-рыжие волосы с вплетёнными в них кусками грязи и сгустками засохшей крови развевались налетевшим свежим морским бризом – «Белоснежка и семь чёрных гномов - мелькнуло в голове. Нет, шесть чёрных в бушлатах, и один я, зелёный, в ватнике - пролетела очередная глупость.

Моряк с двумя кубиками на петлицах строго спросил: «Вы чьих будете, товарищи?»

Вернигора, вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал: «79-я отдельная морская стрелковая бригада, первый батальон, вторая рота». Потом с горечью добавил: «Всё, что от неё осталось после недели боёв».

– Младший политрук Раков - ответил военный, приложив руку к фуражке. «Всех вышедших из окружения командование приказало доставлять в землянку к особисту. Оставьте личное оружие здесь и следуйте за мной, товарищи - как-то уж больно негостеприимно, а может быть, по морскому уставу сухо скомандовал он.

«Свежие, только с корабля сошли на берег, видать пороха ещё не нюхали,» - опять защемило под ложечкой. Смертники, одним словом. Нет, я ни секунды не сомневался, что они будут биться до последнего вздоха, только в окопах несколько иная специфика боя, чем на корабле, и этот последний вздох обычно слишком уж быстро к ним приходит.

«И много вышло наших уже к вам из окружения?» - спросил я нашего провожатого.

- А ты часом не шпион немецкий, зачем тебе знать это? - подозрительно покосился на меня наш сопровождающий.

– Нет, мы не шпионы, но когда госпиталь инкерманский взорвали, много с нами было отступающих, а тут у вас вроде никого и не видно уже, - пробормотал я.

– Как это госпиталь взорвали, там же раненых не счесть сколько было? - остановился, развернувшись ко мне в недоумении политрук.

– Так ваши же и взорвали, похоже, из «Морской инженерной службы», судя по их нашивкам.

– Ты хочешь сказать, что наши взорвали наших же раненых, провокатор фашистский? - гневно сверкнув глазами, он начал демонстративно расстёгивать кобуру.

Тут между нами вклинилась Машутка, и схватив его за руку с пистолетом, принялась быстро тараторить скороговоркой со слезами: «Мы плыли через бухту на досках, мост тогда уже взорван был, почти подплывали к берегу. Видим, с той стороны бегают морячки и кричат, что бы уходили все раненые из госпиталя, бо им приказано взорвать флотские артиллерийские склады, что бы немцам не достались. А как они могут уйти, когда они все тяжёлые, ходить не могут? Я сама туда своих раненых тяжёлых отвозила. Никто и не вышел, а они взорвали, а там и танки немецкие с другой стороны уже были, их тоже завалило, и наши все раненные тоже все погибли».

Повисла тяжёлая, гнетущая пауза, моряк засунул свой ТТ обратно в кобуру, трясущимися пальцами долго не мог нащупать застёжку. «Дааааа, дела,» - только и смог вымолвить он. Дальше все шли молча.

Идём, пригнувшись за своим провожатым, окоп полный профиль, отводы к ДОТам - всё как положено. Мелькает мысль: «Неужто тормознём здесь фрицев?» Следом другая: «Скорее нет, чем да». Вот наконец мы и пришли к штабной землянке, вырытой по всем правилам полевой фортификации прямо под оградой старого английского кладбища времён первой обороны Севастополя. Я облегчённо вытер пот со лба со словами: «Ну всё, вроде бы спаслись, а уже и не верилось даже, что такое возможно».

Глава 3 "Особый оперуполномоченный политотдела армии"

Сопровождающий офицер привел нас в просторную, но насквозь прокуренную землянку, освещённую лишь мерцающим светом самодельной коптилки, сделанной из снарядной гильзы. В полумраке угадывались силуэты нескольких людей, но их лица разглядеть было невозможно в пелене табачного дыма.

Когда мои глаза немного привыкли к полумраку, обнаружился и сам особист, в кожаном плаще, перепоясанный портупеей. Он сидел в тёмном углу блиндажа и нервно смоктал папироску, демонстративно пуская вонючий дым чуть ли не нам в лицо, что само по себе мне как-то сразу не понравилось. Физиономии почти не было видно, только блестели из темноты колкие глаза его, полуприкрытые и с хищным прищуром. А вот скрипучий, на редкость гнусный голос его, мне вдруг кого-то шибко напомнил, копаюсь в памяти…нет, не вспомню. Слишком уж много их промелькнуло за последнее время мимо меня.

Хотя, нет, таки вспомнил. Вспомнил наконец это скрипучее существо. Видать не совсем мне эта война память отшибла.

А дело было так. Я тогда только пришёл в ополчение, а немчура уже под Бахчисараем был. И вот послали меня как-то на командный пункт полка с донесением. В бункере где располагался тот КП, находилось несколько командиров, я нашёл того, к которому был послан: так и так, должил - представился. Такой то, сякой то, принёс то-то, и то-то. Отдал, и собрался уже было уходить, но тут дверь этого КП со свистом раскрывается и влетает какой-то седой командир, весь окровавленный. В руке он судорожно сжимает наган, и сразу кидается к соседнему столу, там, где этот хорь возлегал, вульгарно развалившись в кресле, как какая-то барышня лёгкого поведения.

Рядом с ним, на лавочке, почти такой же похожий, но тощий сильно, хотя нет - этот больше на кузнечика был похож, или на долгоносика даже, с гладко зачёсанными набриолиненными волосами и с тонкими усиками "а ля Гитлер", чистил пилочкой ногти его ординарец.

И этот седой, прямо с порога, сотрясая наганом кидается на хоря с криком: «Разлеглась тут, мразь???!!! А там всех моих курсантов на гусеницы фашистских танков намотало, да в клочья порвало. Они к тебе каждую ночь теперь будут приходить и по куску твоей гнилой печёнки отгрызать, пока и не издохнешь. Тваааарь! Ты, гад, их в штыки на танки кинул, что бы свою задницу прикрыть. Видел бы ты как они умирали. Все остались лежать под теми вражескими танками, но ни один не побежал с поля боя. Но все их детские жизни на твоей поганой совести будут висеть весь остаток твоей гнилой жизни. Хотя сомневаюсь, что в твоём мерзком организме такой орган, как совесть, вообще имеется.»

Выкрикивая это, он весьма энергично, и совсем не двусмысленно, махал наганом с взведённым курком прямо перед носом у хоря, а тот панически вжался в кресло, и из-под письменного стола что-то стало растекаться по полу.

Тут, прямо у меня над ухом, неожиданно грохнул выстрел, и горячей свежей, резко пахнущей кровью забрызгало мне всё лицо. От этого жуткого запаха смерти у меня на мгновение помутился рассудок.

Я в гражданскую множество смертей насмотрелся, и сам рубал головы шашкой налево и направо, но тут, видимо от неожиданности происшедшего, просто куда-то отъехал, и рухнул без сознания как подкошенный.

Очнулся уже лёжа на полу, рядом с телом седого командира. Санитары дали что-то едкое понюхать, сознание понемногу возвратилось.

Денщик, с дымящимся пистолетом системы ТТ, заискивающе суетился возле хоря, как мне показалось даже: повизгивая и похрюкивая.

«Его рук дело» - пронеслось в голове. Встал я на ноги, и кое-как, шатаясь, да спотыкаясь побрёл обратно, в свою часть.

Кузнечик, догнав меня в пару прыжков, ядовито прошипел на ухо: «Ты живой, пока немой. Понял, рядовой? И запомни»,- с присвистом прошипел членистоногий – «Товарищ капитан второго ранга сам покончил с собой!» - это он уже добавил с неприкрытой угрозой в голосе.

- Да пошёл ты…, кааазёл членистоногий! - это только я и смог выдавить ему в ответ, своими пересохшими губами, но зато выдавил эту фразу от чистого сердца, полным ненависти и презрения голосом. И побрёл спотыкаясь дальше, всеми фибрами души ощущая смотрящее мне в спину дуло его пистолета.

«Если бы не прибежавший на звук выстрела караул, этот гад пристрелил бы меня, не задумываясь» - грустно мелькнуло тогда в голове. Такая вот была наша первая встреча.

«Документы, фамилии, звания, войсковые части» - знакомый скрипучий голос из тёмного угла неожиданно прервал мои грустные воспоминания, и по его интонации сразу стало ясно - ни ничего хорошего нас впереди не ожидает.

– Мы представились.

- Почему без приказа покинули расположение своей воинской части, и оставили свои позиции!!!???

«Нет, нет, и ещё раз нет, всё что угодно, только не это. Стоило ли столько раз умирать и воскресать, чтобы потом эта скрипучая гнида, счастливо пыхкая своей папироской, и презрительно ухмыляясь, разрядила в тебя свой пистолет? - пронеслось вихрем в моём мозгу.

Вернигора, как-то весь съёжившись, и явно неготовый к такому неожиданному повороту событий, сбивчиво, скороговоркой начал бормотать: «Був приказ, мы не без приказу отошли со своих позициев, посыльный принёс ёго у вечери», коверкая русские слова с украинскими, промямлил он, и после паузы продолжил, - «Аккурат перед тем як ротного нашего миною накрыло, вин так и казав: «Усё, отвоевались хлопци, приказано выходить ночью из окружения».

- Казав, мазав!!! - истерично заскрипело существо из своего тёмного угла, «Хто казав, что мазав?» - передразнил он главстаршину.

- Ротный наш сказал, что пришёл приказ, отходить на Южную сторону города, к инкерманским штольням. Когда мы до них, до тих штолен дошли, их у нас на глазах наши же и взорвали — прохрипел главстаршина срывающимся голосом.

— Врёёёшь мразь!!! - взвизгнуло существо из темноты. Не было такого приказа. В ваш сектор обороны было послано всего два приказа, и оба одинакового содержания: "Стоять насмерть!". И ни одного приказа отступать никто вам не посылал. Вы сами позорно бежали, трУсы вы и дезертиры, и понесёте своё заслуженное наказание, при чём по всей строгости законов военного времени!!! - продолжала визжать эта тварь из преисподней.

- Кроме вас никто больше сюда не вышел, значит все ваши боевые товарищи до сих пор там бьют фашистскую гадину на своих позициях, а вы позорно бежали. "Трусы вы поганые и дезертиры!" - повторило это существо, наверное свою любимую фразу.

- Нет там больше ни наших боевых товарищей, ни позиций наших нету, всё и всех фриц разворотил бомбами и снарядами. И патронов у нас осталось на пять минут боя. И штыков нет, что бы пристегнуть их и бессмысленно подохнуть под фашистскими танками, как те курсанты, которых ты когда то туда загнал, гад - не удержался мой язык, и наговорил мне и себе ровно на одну высшую меру наказания.

Дикий поросячий визг: «Молчааать, сволочи!» - был мне ответом.

- Тааак! Подонки! И бабу значит с собой смотрю приволокли, подлые трУсы и дезертиры! Поразвлечься небось надумали? Я вам устрою веселье свооолочи! - продолжала визг эта человекообразная гадина, увидев нашу бедную, испуганную Маруську.

У той, из её прекрасных глазок, неожиданно брызнули слёзки, беспомощно открылся ротик, пытаясь что-то ответить, но она только беззвучно шевелила трясущимися губами и судорожно хватала, как рыбка выброшенная на берег, ртом воздух.

Внезапно глаза её загорелись звериным блеском, и столько было в них ненависти, что хватило бы растопить половину льдов в Антарктиде, ну ежели не половину, то третью часть - гарантированно.

Она прекратила плакать, строго сжала в тонкую ниточку свои губы, решительно вытянула откуда-то из потаённых складок безразмерного бушлата свой трофейный браунинг, и протянула его этому ничтожеству со словами: «Сразу стреляй меня гнида, я завсегда помереть готова» - и голос её прозвучал так жёстко и неожиданно, вроде как с автомата полоснула она эту тварь.

Существо из темноты, неожиданно громко икнуло, и сделало небольшую паузу. Видимо ему неожиданно вспомнилось, как жизнь коротка всё же, и так ему от этого похоже стало грустно, что аж икота напала.

Но сразу же после этой секундной, вынужденной задержки, оно разразилось самым мерзким из набора своих визгов: «Караульный!!! Почему не изъяли у дезертиров оружиееее!!!??? Разоружить немедленно! В карцер всех, а с утра всех в расход, расстрелять их перед строем! Всех! Всех! Всех! К стенке этих негодяев, всех до одного!»

Создать карусель

Глава 4 "Последняя ночь в жизни"

«...Будет последним это свиданье, Крайняя ночь в столь уютном тепле. Молчать и терпеть - хуже всех испытанье, Пора собираться на встречу во мгле».

Разоружив, нас втолкнули в какой-то тесный свежевырытый блиндаж, с дверью из грубых досок, через щели между которыми сюда проникали тонкие полоски света. Пахло свежевырытой землёй и спокойствием. Мы вытянулись на глиняном полу, и это случилось с нами впервые с самого начала немецкого штурма.

Сколько ж это дней прошло? — Хоть убей, но не могу вспомнить. Все они слились в единый, жуткий комок, бешеной стрельбы, горьких потерь и подлых предательств. Лежали все молча.

Создать карусель

Слова теперь были явно лишними. Молчание нарушил Мустафа: «Дядь Мить, скажи дарагой, а что он сказал с нами будет дэлать? Он так громко визжал, что я толком ничего и не понял».

– Что будет, что будет? - А ничего с нами уже не будет. Завтра выведут нас всех на солнечную полянку, и группа боевых товарищей приведёт его приговор в исполнение.

- Это как же так? Мы же ведь за Родину грудью стояли там, на Мекензиевых горах. До последнего почти патрона стояли. Если бы остались с Яшкой, это бы ничего не изменило. Патронов всё равно уже не было — не понял, или не хотел понять пацан.

- Кого это волнует парень? Кыкнут нас завтра, как собак бешеных, это по-русски я тебе говорю, а если по-татарски, то, наверное, «секир башка» сделають, или даже возможно «кирдык» нам будет, но смысл примерно такой же.

В назидание остальным несознательным трудящимся, что бы боялись больше своих врагов, чем чужих. И вообще… дай хоть одну ночку в жизни порадоваться этой кратковременной жизни, хотя б напоследок.

Вспомнились эти же слова, произнесённые Яшкой накануне его гибели. Ненадолго я ж тебя пережил, бравый пулемётчик Яков Цигель. Вот мы завтра с тобой и встретимся Яков ты Моисеевич.

Молчание длилось неопределённое время, благо, что это время как бы замерло от неожиданно случившегося с нами подлейшего из предательств. Надо же мне было ляпнуть такое. Теперь из-за моего длинного языка погибнут ни в чём неповинные ребятишки.

Мустафа вдруг вскочил, плюхнулся на колени перед дверью, потом переполз в другой угол, бормоча: «Гдэ тут восток, гдэ восток?»

Наконец он затих, что-то непонятное бормоча себе под нос.

«Бедный пацан» - мелькает в голове. И не жил ты ещё толком, краснофлотец Алимор Мустафа, а уже похоже помирать пора тебе пришла.

Как-то глупо всё у нас всё же вышло, думали спаслись, ан нет же, из огня да в полымя. Стоило ли столько мучиться? Всё равно конец один.

Мустафе легче, его Там ждёт его Аллах. Маруську её Бог, которого она носит на верёвочке на шее, и, наверное, в сердце тоже. А вот меня кто ждёт? В Бога я сильно не верю, разве что только под бомбёжкой, да и как коммунисту со стажем, мне по штату не положено. Партия сказала: «Нет», значит нет. Хотя может и партия ошибается, вон сколько троцкистов постреляли, вредителей, а ведь в той же самой партии они все и состояли. Поди теперь разберись кто из них прав, а кто виноват.

Хотя нет, мне пока что туда нельзя, меня Олюшка, жена ждёт, девчушки мои ждут. Пока живы они, и мне надо жить, хотя бы ради них. Вспомнилось как последний раз прощались, глаза наполнились предательской влагой. Сердце защемило, как они будут там сами, бабское то царство? Ничего, девки поплачут и забудут. Все там будем, вопрос времени. Стало как-то немного полегче.

Главное в любом деле, это нет, не вовремя смыться, а точка обзора. Оно бывает глянешь с одного ракурса – «Жо…а», а зайдёшь с другого края – «Та же жо…а, но вид спереди», - ехидно пронеслось в мозгу. Ладно, надо спать. Какое счастье, просто так вытянутся, зная, что недолго уже осталось мучиться, и не прикидывать этой миной тебя накроет или следующей. Что-то только не спится.

Вспомнил вторую свою встречу с этим горластым супчиком. Погнали нас с передовой в тыл как-то. Благо фриц тихо сидел. Парад решили на 23 февраля устроить, дабы о победах своих великих отрапортовать на самый верх.

Показушники и лизоблюды всегда любят пыль в глаза пустить. Смотрю, стоит эта кракозябра на трибуне и диким голосом верещит: "Товарищи бойцыыыы…", что-то втирал про партию, великого Сталина, долги и патриотизм. Родину-мать, падлюка, припомнил для красного словца.

Обычная стандартная лапша для изливания с трибун на светлые уши трудящихся.

И тут вдруг на самом интересном месте кто-то как завопит: «Воооздух!»

То ли был тот самолёт, то ли шутканул кто, только эта крыса кубарём с трибуны и под ноги своих же трудящимся бууух, да рыльцем своим в землю-матушку уткнулась.

Короче конфуз великий вышел тогда с ним. Вот вспомнит ему после войны всё это Иосиф Виссарионович, мало не покажется. Да только, наверное, с того парада в живых никого и не осталось уже, никто не вспомнит, и не засмеётся, я похоже был последним, и меня завтра тоже не будет, дотянулся-таки, видать узнал. Гнида!

Лучи солнца в щелях стали понемногу угасать, меня начало клонить в сон, по всему телу разлилась приятная, лёгкая дремота.

Создать карусель

Пред мои очи как живой предстал Яшка, в руках держал он крест, только почему-то вместо черноволосого, он стал совершенно белым и с длинными волосами.

- Сынок, когда ж ты поседеть то успел так? - воскликнул я.

- Да всё нормально дядьмить, просто в этом, вашем мире, всё ни так как оно есть на самом деле, загадочно произнёс пацан.

- И что же? Капут нам всем завтра будет? - не удержался я от мучившего меня вопроса.

- Всё будет только так как оно запланировано Свыше, и ни как иначе - загадочно произнёс пацан и стал как бы уплывать вдаль, превращаясь в белое облачко, пока и не исчез из виду.

Я проснулся в холодном поту, хотя ночь была жаркая и душная.

Первая мысль – «Где это я? И куда делся с пояса мой верный друг - револьвер, системы "наган"?» Но тут боль от свежих ран быстро вернула на землю, мою изрядно подпорченную фюрером память.

«Это ж надо ж такому присниться?» - вспомнил я свой то ли сон, то ли бред. Сразу почему-то припомнилась старая книженция, что валялась у нас в чулане, и даже фамилия её автора запомнилась.

Тьфу ты забыл, что-то помесь моста с польским шляхтичем, как же его, вот точно под конец жизни склероз приходит. «Аааа, вспомнил», слегка фыркнув от радости вспомнил я, и даже непроизвольно произнёс вслух: «Мостоевский».

Старшина сочувственно произнёс: «Кошмары Дмитрич? Совесть небось напоследок мучит? Грешки какие свои припомнил?»

- Неее, - отвечаю я. – Мужика вспомнил одного, его тоже, как и нас, к расстрелу приговорили, или вроде даже к повешенью, ну не принципиально. Так вот он там и описывает свои последние минуты, и так жутко это ожидание расписал, аж за сердце дерёт.

– Дядьмить, так ежали его повесили, то как же он все написал потом про это? - спросил Мустафа недоумевающе.

– Так мабуть не за то место, что надо, его подвесили, оно и оборвалось, а сам вин живий остался - подвёл теоретическую базу Вернигора под мои философские размышления.

Всё прыснули со смеху, несмотря на всю трагичность сложившийся ситуации.

- Таааак! Товарищи, вам не кажется, что вы слишком веселы для потенциальных покойничков? - спросил я строго.

- Так воно ж и радостно с того, що завтра враньци усё и закинчится - перешёл Петрусь на ридну мову.

Все снова обречённо примолкли. Маруська даже вроде как всхлипнула слегонца. Опять сердце прищемило.

«Точно Бога нет, иначе бы он не сгубил так бессмысленно эту светлую, чистую душечку».

- Не хнычь Мария, - строго сказал я, "Может ещё всё и образумится. Тебя то уж точно не тронут.»

- Дааа я ничё…, я так…, я больше не буду, мне без вас и жизнь та не нужна, вы мне роднее родных все стали. Кроме вас у меня никого на всём белом свете и не осталось - как маленькая пропищала девчонка, всхлипывая. - Я вот… (теперь это уже можно сказать, мы всё равно завтра все умрём), я вот лю..., лю..., нет, вот мне нравится наш товарищ главстаршина, который Пётр.

Мне всегда в детстве снилось, что меня начинает пороть флотским ремнём отчим, а тут врывается он, мой герой, хватает меня на руки, а я плачу, плачу, горько так, прегорько, а потом уткнусь в его широкую грудь, пахнущую теплом и силой, и так мне хорошо сразу становится... Просто нет таких слов, которыми можно передать это счастье.

Все снова замолчали. Богатырь сквозь зубы произнёс: «Це неправильный сон тебе приснився. Я бы сначала тому кату глотку вырвав, и только потом тебя на руках унёс. И так бы до самой смертушки носил и целував. Каждую твою ранку зацеловал, перецеловал бы.

Все снова притихли. Смерть уже нетерпеливо поглядывала через щели в дверях нашей тюрьмы. И похоже на то, что ждать ей оставалось совсем недолго.

Создать карусель

Глава 5 «Нет ребята! Смерти нет! Смерти нет, ребята»

Сон наш прервал скрежет открывающейся двери, и голос охранника: «Тузов Дмитрий Дмитриевич, кто тут из вас?» Маруська пронзительно пискнула и кинулась мне на шею со слезами: «Дядьмить, как же так, родненький? Фрицы нас били, били - не убили, теперь свои расстреляют»?

- Да успокойся малышка, никто меня не расстреляет, по крайней мере на ночь глядя. Помнишь, что чудище сказало? С утреца, да перед строем, что бы другим не повадно было дезертировать. А сейчас ночь, зрители все ещё спят, шкуры наши дырявить особого резона ему нет, значит что-то другое придумал. Может пить просто ему захотелось с бодуна, а крови моей хлебнёт, что б жажда не мучила, да успокоится. Так что не спеши хоронить старикашку Бигнера, худые они гады шибко живучие. Помнишь у Кощея Бессмертного сколько тех жизней было? Он и сам толком не ведал сколько их припасено было на чёрный день. По всем заначкам припрятаны были», - сказал я, включив свою самую обаятельную из своих улыбок.

Мустафа сквозь зубы, в сердцах произнёс: «Нехороший он человек! Шакал он поганый!!! Собака плешивая, и свинья грязный! Покарай его Аллах!»

Мой конвоир, как-то чересчур дружелюбно настроенный, что мне в данной ситуации показалось верхом цинизма, привёл меня в ту же самую штабную землянку. Только там сейчас находился лишь какой то, седой как лунь, флотский командир, петлиц его я не рассмотрел в полумраке.

«Присаживайтесь Дмитрий Дмитриевич» - как-то тоже нарочито дружелюбно произнёс он. Потом в сердцах добавил: «Убыл… гнида!!! Смылся товарищ старший политрук. Приказ передали по рации, чтобы всему командному составу, от майора и выше, срочно прибыть в район тридцать пятой батареи для эвакуации на Большую землю. При этом соблюдать полную секретность, чтобы не вызвать ненужную панику среди личного состава. Тот сразу руки в ноги и тикать вприпрыжку, ещё моих двух краснофлотцев для сопровождения себя любимого прихватил".

У меня чуть не отвалилась челюсть, даже обе чуть не отвалились похоже, верхняя и нижняя, от такого неожиданного поворота хода событий.

«А вы меня не помните?» - тихо спросил он, и пододвинулся ко мне поближе, так что бы я в свете коптилки смог лучше рассмотреть его седую голову и знаки различия капитана второго ранга. Но хотя его лицо и шибко напоминало мне кого то, я никак не мог вспомнить, сколько ни силился, кого именно. Слишком всё до сих пор было на нервах, и висело на волоске, а я ещё до конца не осознал, что тут сейчас произошло очередное чудо в моей жизни.

-…Мы у вас в ремонте на Севастопольском морском заводе стояли. Не помните? - продолжил мой собеседник.

- Неет. Не припоминаю. Хотя вроде что-то и есть знакомое.

– Вы тогда на кузнице парторгом цеха были, и сильно нас выручили. Не помните?

- Да нет же, не припоминаю.

- Вал гребной погнутый вы нам выровняли. Уникальную, я бы даже сказал, ювелирную работу проделали с многотонной железякой. Опять не помните?

- Да нет, столько кораблей через меня прошло, а валов гребных и того побольше…

- Мы с вами тогда ещё пол ведра спирта приговорили за ночь, обмывая успех этого нашего, почти безнадёжного дела.

- Ааааааа! Тезка мой! Дмитрий Петрович! Ты ли это?

- Я Дима, я, только вот поседел как белый лебедь за это время, мало кто узнавать стал. Подорвалось наше судно. На своей же мине и подорвалось.

Создать карусель

У нашего командующего параноидальный страх перед немецким флотом, которого в принципе и нет почти на Чёрном море, кроме трёх-четырёх итальянских торпедных катерков, и пары десятков десантных барж типа "Зибель". А он всё море минами засеял с перепугу. Да так хаотично засеял, что сам теперь не знает где у него те мины установлены, похоже. Половина нашего флота на них уже напоролась. Вот и мы попали на такую дуру рогатую. Всю ночь в море проболтались, пока наши обнаружили, да подобрали... Двое нас со всего экипажа и выжило. Вот я и стал всего за одну ночь совсем белым.

А я вот тебя сразу узнал, твои метр девяносто роста, при 70 кг веса, ни с кем не спутаешь. Уникальный экземплярчик. И язык у тебя всё такой же острый, и, как и раньше, такой же без костей, похоже. Так и не притупился со времени нашей последней встречи. Помню, как мы с тобой тогда ржали, обмывая ремонт, я аж живот со-смеху надорвал.

Хотел вчера было вмешаться в вашу милую беседу с этим уродом, да подумал, что он всё равно скоро смоется, и поминай как звали. Поэтому и не стал его провоцировать на новые мерзости. А так рука чесалась взять его за шкирку, и уткнуть его, его поганой мордой, с его же папироской, да прямо в тот стол за которым он восседал.

Ну теперь расскажи, как там на передовой дело было? А то я сводку смотрел, там пишут, что типа наши части героически сопротивляются противнику, но не сдают своих позиций.

– Нет Дима, ни позиций нет, ни частей не осталось. Всех под чистую выбило, и сами позиции перепахало все. Мы, когда уходили, один раненый пацанёнок, с оторванными ногами отход наш прикрывал, земля ему пусть пухом будет. - Помолчали снова. Помянули Якова Моисеича.

-…а что с нами делать будешь, тезка? - спросил я после долгой паузы.

– Мы с тобой Дмитрич ещё повоюем, покосим фашистскую сволочь. Я думаю у этого супчика к тебе небось личный интерес имелся?» - спросил он, вопросительно взглянув мне прямо в глаза. Чем же ты ему так насолил? Что он под роспись нашкрябал приказ: «Расстрелять дезертиров перед строем и доложить личным донесением. Знакомый, что ли?»

- Дааа, было дело под Полтавой - процедил я сквозь зубы. Коротко рассказал о нашей первой и второй встречах, особо не вникая в подробности.

Снова помолчали… «Ну ты мне Митя Америку открыл"- процедил он сквозь зубы, я конечно подозревал, что он редкий подонок, но то что ты говоришь ни в какие рамки не лезет.

Я, когда услышал, что комиссар училища застрелился, не поверил. Он всегда для меня был образцом коммуниста, да думаю и для большинства курсантов то же. И почти каждую лекцию заканчивал одними и теми же словами: «Самое подлое, что может сделать коммунист для своей Родины, это бессмысленно уйти из жизни, не прихватив с собой ни одного врага.

А потом читаю приказ по Приморской армии – «Предательски погубив своих подчинённых, в связи с полным своим непрофессионализмом, застрелился по трусости и осознав всю степень своего предательства"… ну что-то типа такого спонтанного бреда, который размазывают по тарелке, когда надо что-то сказать, а сказать нечего. Никто из наших не поверил конечно… но как-то не по себе всем стало.

Ладно, война всё спишет, да по своим местам расставит. Вижу вы обстрелянные бойцы, а у нас каждый штык на вес золота. Краснофлотцы наши, все в основном новобранцы в окопах, только с кораблей сошли. И все как один рвутся в бой, а оно как говорится: «Где тонко там и рвётся».

- Я, командир линии дотов и дзотов капитан 2 ранга Сергеев, если ты подзабыл мою фамилию. С документами твоих ребятишек я ознакомился, вот возвращаю их тебе, раздашь своим хлопцам. Оружие своё заберёте у старшины в хоз-землянке. Боезапас получите у того же старшины, он же вас и накормит, скажете, что я приказал. Нет ли среди вас пулемётчика случайно опытного на "дегтярь", а то наши больше патроны переводят, опыта маловато?

- Есть! Конечно есть. Главстаршина Вернигора. Он с тем пулемётом всю войну не расставался, он ему и папа, и мама, и бабка с дедкой был. Только пару дней назад фашист как решето его пулемёт подырявил - бодренько произнёс я.

- Я вот Дима всё думаю, откуда у этого приказа на эвакуацию ноги растут? - спросил я после долгой паузы своего тёзку. Это либо немецкая провокация, либо наши крысы решили смыться с тонущего корабля, а всю ответственность свалить на средний комсостав, выхватив его с линии фронта.

- Похоже больше на второй вариант, - ответил капитан чуть поразмыслив. «Если бы фрицы прислали, то не стали бы на секретности заострять внимание. Им наоборот, паника даже на руку больше была бы. Хотя и так будет паника, обязательно будет, как только прознают, что их бросили тут погибать как стадо баранов, без питания, патронов и командиров.

– Да, мне тоже так кажется - произнёс я после минутного молчания.

– У меня к тебе такой вопрос имеется: «Расскажи, ещё раз, поподробнее, что там всё же произошло на Мекензиевых горах? Ведь нас уверяли, что Севастополь фрицу взять не удастся никогда. Запасли они патронов и снарядов ещё на пять лет обороны, как рассказывали. Народа нагнали в два раза больше чем тех фрицев было. ДОТов и ДЗОТов на каждом бугре понатыкали. Как же могло выйти то, что так жидко обосрались мы?»

- Я немного помолчал, собираясь с мыслями, потом ответил: «Народу то они много нагнали, но только из южных братских республик почти все, по-русски не бельмес, сидят кружочком как на именинах, чаи гоняют, может и ребята хорошие, но нестроевые бойцы они, где нибудь на кухне, или в обозе, им бы может цены не было, но на передовой им точно не место. Да и боезапаса впритык почему-то дали. Все боестолкновения заканчивались примерно одинаково: «Расстреляли боезапас, пошли в рукопашную, смерть, или плен».

ДОТы наши, их штурмовые орудия с прямой наводки за два-три снаряда выжигали. Внутри только фарш на стенках оставался. Это те, которые сборными из камня были. А те, которые из бетона отлили, половина так недостроенными остались, а на остальных амбразуру, для улучшения обзора сделали огромной и со скосом вовнутрь. Откуда бы снаряд не летел, его туда прямо засасывает.

А фашист в этот раз шутить совсем не собирался. Первые два штурма были баловством по сравнению с третьим. Хоть и есть пословица, что снаряд дважды в одну воронку не падает, тут раз по пять падал, пока всех нас и выбил.

– Даа, уж, протянул Дима. Как думаешь, сколько мы здесь продержимся? Тут и ров противотанковый, доты, дзоты, окопы полный профиль, боезапаса на долго припасено - обратился он ко мне.

- Я думаю не попрёт фриц в лоб. Шибко тут бетона много наши залили, да ров противотанковый слишком глубокий, чтобы его в лоб штурмовать. Будут нас мочить с флангов и с тыла.

Мы, когда с Инкермана поднимались в гору, оттуда прекрасно было видно, что немец уже через бухту десант переправлял, которого так ваш адмирал и боялся. Утёр нашему морскому адмиралу нос, ихний сухопутный генерал Манштейн, однако, так вот прямо этим десантом морским в душу его и плюнул.

Наши правда немного постреливали, но больно жиденько, совсем без энтузиазма. Теперь видать уже переправился, гад окончательно, на Южную сторону, а значит зашёл к нам в тыл.

И всё что нам в этих условиях остаётся сделать, это занять круговую оборону и подороже продать свои жизни. Ну и учесть конечно, что будут нас с самолётов в основном бомбами засыпать, фриц он людишек то поболее нашего бережёт, да и сами они пришли сюда не умирать, а нас убивать.

Поэтому и надо нам зарыться поглубже, и замаскироваться поосновательнее. Мне кажется, что это старое английское кладбище, что в твоём тылу находится, идеально подойдет для круговой обороны. Оно и на пригорке, и склепы глубокие нарыты, есть где спрятаться от бомбёжки. Главное успеть за ночь хорошо подготовиться, да боезапас туда перенести.

– Хорошо, согласен, тебе и карты в руки, займись планированием огневых точек, я распоряжусь, что бы твои указания выполнялись безоговорочно - сказал мой собеседник вставая.

Мы вышли из душной землянки. Стояла чудная июньская ночь, до одури пахло сиренью, заросли которой были здесь в огромном количестве. Сказывалась близость к старинному кладбищу, куда эту сирень любили наши высаживать раньше. И дарованная мне Всевышним, сверхсрочная жизнь, была такой прекрасной. Видимо потому и прекрасной она казалась, что сверхсрочно её мне Господь добавил. Оно ведь пока смерть не начнёт своей косой щекотать тебя нежно за ушком, и не оценишь, насколько прекрасна твоя жизнь...была.

Разрывы вдалеке поутихли, и о войне напоминали только зарева пожарищ, мерцающие со стороны Севастополя.

Дима отдал нужные приказания и закипела работа. Кладбище превратилось в гигантский муравейник. Кто-то снимал гранитные плиты и сооружал из них подобия дотов, кто-то таскал ящики с патронами, морячки даже подшучивали, типа: «Весь сон покойничкам перебили», всем своим видом выказывая презрение к опасности. Работа наша каторжная не прекращалась до самого рассвета, к этому времени всё что нужно было приготовлено, и тщательнейшим образом замаскировано.

Глава 6 "Если встретишь фашиста - убей"

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Ты молчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят.

Раз фашиста убил твой брат, —

Это он, а не ты солдат.

Начал брезжить скоротечный южный рассвет. Все морячки были расквартированы мною по уютным склепам, и дружно храпели после бессонной ночи. Наши все устроилась на левом фланге кладбища, отсюда хорошо просматривалась вся округа, вплоть до самой Максимовой дачи.

Вернигора так замаскировал своё пулемётное гнездо, что с двух шагов было его не различить. И теперь оттуда выглядывали лишь ботинки 52 размера и доносился его богатырский храп.

Алимор дремал полусидя, рядом с ним, зажав свой верный ППШ под мышкой. Одна Маруська как бабочка порхала между своими закладками с бинтами и лекарствами, проверяя всё ли у неё в полной боевой готовности.

Правый фланг я отдал под команду лейтенанта Ракова, того, который нас первым встретил, и чуть не пристрелил меня как провокатора. Горячий парнишка, искренне готов умереть за Родину. Думаю, он не дрогнет, лишь бы по горячности своей дров не наломал. Ещё раз я обполз всю нашу оборону по кругу, всё вроде красиво, но как говорят фатальные оптимисты: «Вскрытие покажет».

Еле стащил с морячков бескозырки и заставил натянуть каски. Тут будет явно не до понтов, а бессмысленно помереть это удел дурака. Наша задача помереть с великой пользой для Родины. Не для партии с вождями её всякими, разными, красивыми и не очень, а что бы наши дети жили по-людски, а не в рабах у фашистов ходили.

Как только окончательно рассвело, пошёл замес. Как я и предполагал фрицы начали день с прощупывания наших флангов с тыла. Справа сначала сунулись, зашли из города со стороны Лабораторной балки. Но там видать Дима им задницу надрал по полной программе, было много стрельбы, но довольно таки быстро всё стихло.

Потом с противоположного фланга зашли, от Максимовой дачи, и там видать посерьёзнее мясорубка произошла. Лапотники, один за другим, чёрной тучей заходили на бомбометание. Грохот разрывов слился в сплошной рёв, всё затянуло гарью и копотью.

Над нами постоянно висит воздушный разведчик - «рама», видимо местечко наше приглянулось, но на ответку не шибко хочется им напороться. Часам к десяти "рама" улетела, и со стороны города в нашу сторону двинулись три танка, снова сопровождаемые пехотинцами в рыжих куртках.

Опять румыны. И это хорошо. Идут как шакалы, трусливо прячась за танками, боязливо оглядываясь по сторонам и время от времени останавливаясь. Только бы не спугнуть гадов, пусть поближе подтянутся, тут мы им прятки с догонялками и устроим.

Когда уже фигурки стали различаться отчётливо, приполз политрук Раков. Истерично потребовал отдать приказ открыть огонь, но в ответ был послан мною по полной программе, и весь пышущий яростью уполз к себе, отчаянно гребя локтями.

Когда до ближайшего танка осталось метров сто, на правом фланге вдруг резко тявкнуло противотанковое ружьё. Румыны залегли, один из танков завертелся на месте, остальные стали истерично палить по позиции ПТРщиков Ракова.

Через пару минут всё стихло, теперь я уже, пышущий яростью пополз туда. Картина перед глазами моими открылась весьма плачевная. Вся позиция была искромсана снарядами, а в луже крови лежал сам Раков, и два мёртвых краснофлотца с искорёженным противотанковым ружьём. «Эх, политрук, политрук, и ради одной гусеницы ты двоих ребят загубил и сам сгинул? Зря ты так, сволочь!» - горько выматерился я в пол голоса, без тени сожаления по усопшему выскочке, и пополз обратно, по пути пинками загоняя в склепы новых торопыг со словами: «Сидите там как мыши теперь, пока авианалёт не окончится».

Юнкерсы не заставили себя долго ждать, насыпали каждый по паре жменей мелких бомбочек, и довольные, с чувством выполненного долга подались восвояси.

На поле боя пошла снова движуха. К оставшимся двум танкам подтянулись ещё два, а подбитый потянули в тыл тягачом. Остальные же продолжили свой последний путь, но уже более решительно, видимо посчитав, что с нами покончено, окончательно и бесповоротно. Когда уже стали различаться лица вражеских солдат, а танки обогнули кладбище справа и слева, я дал команду Вернигоре, по-тихому свистать всех наверх, но по возможности не обнаруживая себя, и без моей команды не стрелять под угрозой расстрела.

Главстаршина, несмотря на свои богатырские габариты, неслышно, как ужик пополз припугнуть всех любителей быстрых побед. Когда тот вернулся, и залёг за свой «дегтярь», я в сердцах перекрестившись, аккуратно, чтобы не засветиться, высунул ствол свой мосинки из укрытия и влупил ближайшего румына чуть ли не в упор.

Видимо попал в яблочко, потому что тот как бы развалился на фрагменты. Каска в одну сторону, винтовка в другую, сам в третью. Тут же поле боя наполнилось диким рёвом и сумасшедшей стрельбой.

Танки остановились и тупо стали крутить башнями, выискивая цели. Но не тут-то было. Два вспыхнули почти одновременно, бронебойщики постарались, остальные два стали резво пятиться обратно. Пехота побежала назад ещё быстрее танков. Но мы их слишком долго ждали, что бы кто-то далеко отбежать успел.

"Я был однажды в схватке рукопашной,

один раз наяву и тысячу во сне.

Кто говорит что на войне не страшно,

тот ничего не знает о войне"

Наши морячки, сняв, и демонстративно откинув в сторону свои каски, натянув бескозырки, с диким воплем бросились румынам наперерез. Вернигора одним прыжком выпорхнув из своего пулемётного гнезда, со всей богатырской своей дури, на которую был способен, зашвырнул связку гранат под ближайший танк, после взрыва этих гранат, в танке видимо сдетонировал боекомплект, и вражеская машина с яростным грохотом, просто рассыпалась на куски. И столько дури было у этого нашего богатыря, что мне даже подумалось, если бы даже гранаты не взорвались, танк бы по любому развалился.

Создать карусель

Затем он прикинул одной рукой вес своего пулемёта, но передумав видно, сунул его второму номеру, а сам, схватив валявшийся рядом дрын, выпрыгнул на головы врагов. Дубина разлетелась от первого же удара о голову убегающего, но и голова фашиста так же смачно разлетелось в дребезги.

В два прыжка настигнув второго, богатырь поднял его в воздух, как полено, и переломил надвое. Всё это время, бежавший за ним след-вслед шустренький татарчонок из своего ППШ кончал особо непонятливых врагов. Последний танк засыпали бутылками с зажигательной смесью, а выскочивших танкистов успокоили навеки.

Создать карусель

Мамалыжники, увидев эту дикую стаю чёрно-полосатых чертей, выпорхнувшую на их румынскую голову, что-то явно заподозрили неладное, и побросав оружие с дикими от ужаса глазами неслись туда, откуда пришли.

Но всего через пару минут всё было с ними кончено. Ни один больше не возвышался над землёй, все тихо и мирно лежали на поле боя. Морячки возвращались возбуждённые и счастливые. Вернигора явился весь в кровищи с ног до головы, и притащил длинный трофейный окровавленный штык-нож, видимо на вечную память о его предыдущем владельце, и этот клинок в его здоровенной ручище смотрелся как перочинный ножик.

Создать карусель

Маруська истерично метнулась к нему, разрывая на ходу перевязочный пакет, но здоровяк, ухмыльнувшись в казацкие свои усы, покровительственно ей заявил: «Дивчина, не суетись ты так, в мэнэ тики малэнька дырочка в руке, остальная кровь на мне цих пацюков, и мабуть заразны якись, лучше не трогай». Маруся разорвала пакет, перевязала ему руку, а затем стёрла с его лица гремучую смесь из пота, крови и грязи, после чего смачно чмокнула в щёку, чуть по-бабски, счастливо пропищав: «Жив мой товарищ главстаршина».

«Все быстро по норам, сейчас нами уже займутся всерьёз. Через пару минут прилетит стая, бомбить будут» - прокричал я что было сил. Ребята хоть и неохотно, но полезли в глубину склепов.

«Теперь здесь будет мясорубка каких свет не видывал» - только успел подумать я, как небо наполнилось рёвом моторов и визгом летящих бомб. Первая бомба накрыла штабную землянку, и судя по высоте фонтана, поднятой ею земли, была она килограмм не меньше пятисот. Второй разрыв пришёлся почти по нашей позиции. Последнее что отпечаталось в памяти, это дикий грохот, неимоверная боль, и мертвенная тишина, пришедшая вслед за этим.

Глава 7 "В этом мире всё не так, как может показаться сначала"

Сознание вернулось ко мне резко: яркой, радужной вспышкой. И первое, что удивило, это то, что пропала дикая боль от многочисленных ранений. Лицо ласково обдувал прохладный ветерок. «Надо открыть глаза» - проскочила первая тревожная мысль. «Сначала проверь наличие нагана» - предусмотрительно ответила ей вторая. Рука судорожно потянулась за пояс, где должен был привычно располагаться мой верный друг, но тут внезапно совсем рядом раздался звонкий, до боли знакомый смешок, сопровождаемый словами: «Вот врут поди там у вас человеки, что горбатого могила исправит. Твои, Дядьмить, горбы, даже танком похоже уже не выровнять».

«Яшка»!!! – чуть не взвизгнул я от счастья, и растопырил свои глаза на полную катушку.

Создать карусель

Яков Моисеич сидел рядом со мной, на берегу мирно текущей речки, опять белёсый весь, кучерявый как барашек, какой-то весь воздушный, светящийся счастьем, и с улыбкой ярче солнечного света.

«Ну что осклабился, гадёныш»? - пробурчал я, изо всех сил пытаясь скрыть свою дикую радость от этой неожиданной встречи, и непроизвольно растягивая рот до ушей в улыбке.

– Грешно смеяться над старым и больным человеком - продолжил я смеясь.

– Енто ты там, внизу, был старым-больным - загадочно произнёс пацан. «А тут, ты в меру молодой, и без меры здоровый. Так что не придуривайся, никто тебе всё равно не поверит».

– «Дык я…того…типа, помер, что ли? – промямлил я, как загнанный заяц, дико озираясь по сторонам.

Ответом мне был новый взрыв звонкого заразительного смеха этого кучерявого субчика. Когда приступ истеричного хохота у него прошёл, я услышал следующее, от чего у меня вместе с обоими челюстями, ещё и уши отвисли: «В этом мире всё не так, как может показаться сначала. И нет смерти никакой, Дядьмить, есть переход из временной жизни в вечную, и тебе пока этот переход перейти ну ни как не светит. Ты тут типа как на экскурсии, ну или на побывку прибыл между боями, уже почитай как неделю без отдыха плесень фашистскую утюжишь».

– Дык, тогда что ж выходит, Яков, и Бог наверное есть? - робко пробормотал я.

- Есть, есть, не волнуйся, и Бог есть, и ангелы имеются, и даже некоторые с рогами-копытами бывают, типа вроде и «ангелочки» но с генетическими отклонениями. А так-же ангел-хранитель к каждому, там внизу у вас приставлен, только ты своего давно профукал, ещё когда в партию атеистов напросился, да церкви разорял. С тех пор как перекати-поле и катишься по жизни. Куда ветер подует, туда и несёт тебя лукавый, и некому на путь истинный тебя направить. Но я вот тут кое какие меры принял, подсуетился немного, и напросился в Небесной канцелярии к тебе в Хранители что б назначили. Мне, как «положившему живот свой за дрУги своя», пошли навстречу. Долго правда не подписывали ходатайство, бюрократии и здесь хватает.

Потом взвесили все «за» и «против». Просчитали твои добрые, и твои злые дела. Кинули на весы. Добрые таки чуточку перевесили, но не обольщайся, совсем немного перевесили, ну сааааамую маленькую малость.

Потом учли мои медицинские заслуги на почве хирургического вмешательства в борьбу с раковой фашисткой опухолью, и пошли нам обоим навстречу, так сказать, по многочисленным просьбам и пожеланиям трудящихся, (как у вас там внизу модно говорить), в моём единственном лице.

Теперь я тебя буду за ручку вести по той жизни, что б не заблудился ты в ней окончательно и бесповоротно. Если что непонятно, али беда какая приключиться намечается, ты только вспомнишь про меня, а я уже на правом плече твоём сижу, ситуацию контролирую.

Только самокрутку сперва выкини, от её вони у тебя на левом плече целое кодло черномазых, генетически покалеченных, с рогами-копытами, на запах собирается, визжа и похрюкивая от восторга, а для меня это типа отравляющего вещества что то, на пушечный выстрел не могу приблизиться» - отчеканил Яков как по писаному, да так складно, как вроде пулемёт Максим отстучал.

- Ну делааааа - только и смог вымолвить я. «А как же я, урод, сомневался в Боге, можно сказать даже хулИл его вместе с этой самой партией. Как же мне такое простить можно было»? - промямлил я.

- Дык ты ж на словах то может и хулил, заблуждаясь, а душа у тебя таки в нужном месте находилась. В самом сердце, а не в желудке, как бывает у некоторых. А ОН слова не шибко то и слушает, он с Душой на прямой телефонной связи находится, так что не парься, всё нормально. Да и нет там у вас таких, что бы без греха были.

Искал ОН пару тысяч лет назад хотя б одного, типа «праведника», что бы в блудницу тот кирпичом запустил, да так ни один и не нашёлся, что бы реальным праведником оказался.

А с тех пор если что и изменилось, то явно не в лучшую сторону. Для того эта Земля и создана была в своё время, что бы человеки пакостей натворили по полной программе, да все тяжкие грехи на себе испробовали, ну и пострадали от этого конечно, чтобы здесь потом не повадно было с нечистой силой дел никаких иметь общих.

Ведь что такое грех? Это ножик, которым человек себя колет по своей природной тупости, или раскалённая сковородка на которую садится человек своей голой пятой точкой, по своей же природной глупости.

А Бог, по любви своей отцовской, смотрит на это со слезами, и умоляет: «Ну не коли ты себя сынок ножичком, ты ж можешь дырочку лишнюю сделать, и вся кровушка вытечет. Да и на сковородочку раскалённую ту не садись, ты ж можешь некоторые неприятности на свою филейную часть поиметь».

А тот человечишка слушает и смеётся, ну а потом, пожинает то, что посеял, конечно. Да и ещё истерит при этом: «И за что ж меня любимого, то Бог наказал?».

А Бог только смотрит сверху, и с укоризной говорит: «Я ж тебя родной предупреждал, а ты меня бедолага не слышал, да и не могу я своего сына наказывать, я слишком тебя люблю дорогой мой, и счастья тебе одного лишь желаю, но ты не хочешь и слышать меня бедненький».

«Вот такой примерно расклад получается», - продолжил Яшка после некоторого молчания. "Адам с Евой, вон не знали, чем это может обернуться, и решили здесь попробовать подурковать. Всё у них крайне печально тогда закончилось».

Помолчали снова.

-Эх, как же хорошо здесь - промелькнула мысль: «Неужели снова обратно возвращаться придётся?»

- Еще как придётся - ответил Яков Моисеич.

-Так ты гадёныш зачем мысли мои читаешь? Не по-честному это, подслушивать то - пробормотал я со смущением. Тот прыснул пуще прежнего, аж за живот схватился со смеху.

-Так это у вас там мысли спрятаны, а тут они все как на ладони, крупными буквами у тебя на лбу написаны.

- А мы победим фрица? - нарочИто громко подумал я.

– С салютом победите. Разгромите фашиста в щепки, даже не сомневайся, Дмитрич, но не скоро, аж в сорок пятом году, аккурат когда день святого воина Георгия Победоносца совпадёт с днём воскресения Сына Божия, и дарует Господь Великую Победу нашему русскому народу. А примет капитуляцию фашистов главнокомандующий по имени Георгий. Только твои партийные товарищи, что бы народ не уверовал случайно, отодвинут её на пару дней, а вот англичане не побояться уже седьмого мая объявить о Победе, хотя те англичане к нашей победе особенно и непричастны.

Ну это всё на их совести пусть и останется. Они за своё сами ответят.

-О! - воскликнул я,

- С каких это пор ты в русские записался, былинный еврейский богатырь Яков Одессовец?» - спросил я, ехидно улыбаясь.

Тот снова заржал, потом сделался совершенно серьёзным и отчеканил:

- Это там, внизу, вы делите друг-дружку по национальностям, вернее не вы сами, а враг рода человеческого вам так внушает. Делит, что бы потом друг с другом лбами сталкивать.

А здесь, в вечности, всего то две национальности и есть, это «Люди» и «нЕлюди».

И «русский», это вообще не национальность, это состояние души такое.

– Ну ты пацан даёшь! – смущённо пробормотал я: «Как ты за два дня так научился всей этой премудрости?»

- Опять же вы папаша заблуждаетесь. Время это что то типа гармошки такой. Оно у вас исключительно в мозгу формируется.

Это у вас там типа два дня прошло, а тут времени и нетути, ни какого, тут типа всегда одна «вечность».

Я тебе не могу объяснить, что это, просто нет в вашем языке таких слов и понятий, чтобы это осознать, да и умишка ваш слишком слабенький, чтобы это вместить, перегреется, да и заклинит быстро, даже заглючить может, не дай Бог. Потому то и было вам когда-то сказано: «Ум человеческий должен соблюдать меру познания, чтобы не погибнуть».

«Ну ладно Дмитрий Дмитрич» - произнёс Яшка каким-то чересчур официальным тоном,

«Засиделся я тут с тобой по старой памяти, а мне сегодня наших ещё аж двадцать девять человек тут встречать, с кладбища вашего английского, свежепреставленных.

Погостил, пора и честь знать, но всегда помни там, что ни один человек не проживёт на секунду больше, чем ему отведено Богом, меньше может, но те, которые попытаются искусственно сократить срок своей жизни, так им лучше было бы и не родиться вовсе, так им шибко сложно здесь после этого будет.

И ещё одно запомни: "Бог никому и никогда не попускает испытания выше его сил, так что держись там и Веруй, остальное всё приложится естественным путём".

После этих слов, запавших почему-то мне в душу, картина перед моими глазами начала расплываться и темнеть, пока не превратилась в сплошное чёрное пятно, а вместе с чернотой вернулась и дикая боль от ран, вдобавок ко всему, тело было сковано какими-то тисками, что не могло даже пошевелиться, а голова оказалась неестественно запрокинута назад, до такой степени, что аж шея задеревенела.

С трудом разлепив веки, я понял, что меня присыпало взрывом той, второй бомбы, а голову зажало гранитное английское надгробье, которых множество было здесь, и если бы не каска на голове, то раздавило бы мою бестолковку в лепёшку. Снизу наискось легла другая плита, и придавила остальное тело, только в районе лица осталась небольшая щель, через которую пробивался тусклый свет.

Правая рука смогла расшевелить рыхлую землю и дотянуться до подбородка, чтобы расстегнуть ремень каски и освободить голову из плена. Проникающий в мой склеп свет перекрыла чья-то тень. Настроив резкость, я инстинктивно почуял опасность, и попытался протянуть руку к нагану, увы мне до него не удалось дотянуться, но зато зацепил висящую на поясе последнюю лимонку. Тут же поборол искушение выдернуть чеку, и покинуть этот мир с треском. Пришёл на ум Яшкин наказ.

«Интересно, было это на самом деле, или причудилось мне в беспамятстве?» - пронзило мой ум воспоминание о видЕнии. Ладно, сейчас не до этого, потом разберёмся, в любом случае живым этим гадам меня не взять, я достаточно насмотрелся как эти твари с наших пленных шкуры сдирают, и звёзды штыками на спинах рисуют.

Тень, закрывавшая мою дыру, двинулась вперёд, и я ясно рассмотрел спину фашиста, в чёрном кожаном плаще, с эсэсовской цепью на шее, и висящим на портупее здоровенным револьвером. «Ну вот теперь уж точно кранты», — подумал я, судорожно сдирая лимонку с пояса.

Глава 8 "Расправа"

Лимонку, хотя и с большим трудом, но всё же получилось дотянуть свободной рукой до рта, где мне, как ни сложно это было сделать, таки удалось зубами выдернуть кольцо, продолжая сжимать рычаг предохранителя в руке. Ещё немного поизвивавшись я смог наконец то просунуть руку с гранатой в щель между завалившими меня плитами. Осталось совсем чуть-чуть: только разжать руку, и она бы как мячик покатилась прямо под ноги фашистов.

А их, гадов, там уже изрядно прибавилось. И что самое жуткое, они, разбившись на пары, вытаскивали из полуразрушенных склепов за ноги раненых и покалеченных краснофлотцев, шагах всего каких-то в десяти-двадцати, от моего склепа.

Мордатый эсэсовец, с мерзкой, лоснящейся от жира, самодовольной рожей, в кожаном плаще и в каске, на которую были напялены мотоциклетные очки, (именно его я приметил первым из своего укрытия), похоже руководил этой расправой. Потому что морячков подтаскивали сначала к его ногам, тот вкрадчиво так, с мерзким акцентом повторял одну и ту же фразу: «Ти есть русский морской герой, ти будешь служить великий фюрер, или мы тебя будем убивайт». Те, у кого сил было побольше, пытались дотянуться кулаком до его жирной морды в ответ на сладкие увещевания. Кто был совсем обессилен, просто выражали свои чувства, наделяя этого урода весьма неприличными эпитетами, смысл которых он может и не понимал, но глядя на выражение их лиц, давал команду своим румынским шестёркам, и те, тщательно связав колючей проволокой матросам руки и ноги, торопливо сталкивали их, ещё живыми, в яму, боясь наших морячков, хотя и изрядно покалеченных, но не побеждённых.

Выждав момент, когда наших раненых в поле моего зрения не наблюдалось, я уже чуть было не выкатил лимонку этим гадам под ноги, но тут, с правой стороны, почти что под моей амбразурой неожиданно зашевелилась земля, и разверзнув её, кто то неуклюже выполз на поверхность. Я с трудом узнал в этом приведении нашего малыша Мустафу. Его, ещё совсем недавно чернявая голова, почему-то стала наполовину белой, видимо от каменной пыли пропитавшей окровавленные волосы.

Создать карусель

Он уткнулся головой в колени, и ухватился двумя руками за голову. «Похоже контузия» - подумал я с горечью,

«Как бы предупредить пацана об опасности?» - промелькнула новая мысль.

Кричать бесполезно, только привлечёшь внимание врагов. Хотя, здоровенная куча камня, вывернутая авиабомбой, пока закрывала его от фашистов, но рано или поздно они конечно же и до него доберутся, это было лишь вопросом времени.

Неожиданно румыны возле воронки дико загоготали. То, что я увидел, остановило остатки моей крови в моих жилах. Гады приволокли к мордатому нашу маленькую Маруську. Рука её безжизненно висела вся окровавленная, пилотки на голове не было, и светлые её волосы стелились по земле, с плеча свисала сумка с красным крестом. Не смотря на её неприглядный вид, она так и осталась красавицей, что видимо и фрицу сразу бросилось в глаза.

Он, как похотливый кобель, чуть ли не подпрыгнув на месте, вытащил откуда-то из складок своего жирного туловища шоколадку и протянул её девчонке со словами: «Кушайт шоколад русский красавица. Немецкий офицер хотеть подарить тебе жизнь. Ты будешь выполняйт все мой пожелания, ты будешь работать, как это есть сказать по-русски? - долго пережёвывая русские слова, это чудище наконец самолюбиво крякнуло и произнесло: «Ты будешь мой шлюшка работать».

До девушки наконец то дошёл смысл его увещеваний, и она отвесила ему такой взгляд, который был равносилен пощёчине. Тщательно пережевав остатки шоколадки, она всю эту чёрно – красную, кровавую массу выплюнула фрицу прямо в его гнусную рожу.

«Аааааа!!!»- заверещал немец в истерике, как недорезанная свинья. Его помощнички, тут же наперегонки кинулись вытирать мерзкую харю фашиста, но тот растолкав их обеими руками, выхватил пистолет, и выстрелил малышке в грудь. Он остервенело стрелял и стрелял в неё, уже распростёртую на земле... Уже давно в барабане закончились заряды, а он всё щёлкал и щёлкал бойком по пустым гильзам…

Вдруг прямо над самым моим ухом прогремел дикий вопль: «Мааааруся!!! Ааааа! Шайтааан!!!» - дальнейшую тираду заглушил грохот выстрелов автомата ППШ.

Это был татарчонок, про которого я совсем забыл, а он похоже пришёл в себя и видел все подробности этой кровавой расправы.

Голова фашиста разлетелась вдребезги как переспелый арбуз, остальные крысы кинулись врассыпную, но пацан полосовал их в хвост и в гриву, одной длиннющей очередью размером во все семьдесят патронов в барабане.

Когда закончился диск в автомате, тот резко его откинул, вставил новый, и нажал на спусковой крючок снова.

«Остановись!!!» - крикнул я что есть силы.

ППШ, хорошая машинка, но два диска подряд, это для него гарантированный приговор.

И действительно. После десятка выстрелов, в затворе раздался скрежет и тот замер навсегда.

Видимо перекосило затворную раму, и один патрон догнал второй при подаче. Такое случалось и раньше, причём сплошь и рядом.

Парнишка, отбросив уже бесполезный автомат в сторону, выхватил из подсумка гранату РГД, резко выдернул кольцо, и запустил её в сердцах за насыпь, куда спрятались недобитые враги. Она ещё не успела разорваться, а Мустафа уже схватил вторую, выдернул кольцо…

Выстрел, оглушительно прогремел откуда-то сзади меня. На спине пацана вспух кровавый пузырь, и краснофлотец Алимор Мустафа, успев в последний раз обернуться, рухнул на спину замертво. Слёзы застилали мне весь видимый горизонт, горло пересохло, голова готова была разорваться в клочья, а в груди застыл истерический вопль.

Не знаю сколько времени прошло, но послышались осторожные шаги, и в поле моего зрения появились два румынских солдата, с винтовками наперевес, трусливо крадущиеся к телу Мустафы. Один прицелился, и попытался было выстрелить ещё раз, но второй, судорожно его останавливал, указывая на гранату без чеки, зажатую у парня в руке, громко выкрикивая какие-то проклятия, и дико жестикулируя руками.

Тут я наконец-то вспомнил и про свою лимонку, зажатую в руке. Совсем не без труда разжал стянутые судорогой от перенапряжения пальцы, так долго сжимающие её родимую...

Граната, как мячик, бойко покатилась по наклонной плите, и мягко плюхнулась прямо под ноги этим уродам. Последнее, что я успел увидеть перед взрывом, это их дико перекошенные от ужаса хари, и разинутые в последнем вопле рты.

Глава 9 "Прощайте друзья"

Сколько я пробыл в этот раз без сознания, одному Богу известно. Может час, а может и всего пару минут. Опять привиделся Яшка, снова белый и снова весь светящийся, куда-то отчаянно спешащий. Попытался было его окликнуть, но тот только отмахнулся: «Некогда мне Дмитрич,» - обронил он на бегу: «Работы по горло. Тем более, что хранить тебя пока не от кого, а хоронить ещё вроде как рано. Так что ты сам там управишься, чай не впервой».

Придя в сознание, я первым делом почувствовал, что произошли какие то изменения в моём, совсем недавно, безнадёжном положении. И стало оно уже не таким и безнадёжным.

Оказывается, взрывная волна помогла нижней плите, придавившей меня, сползти вниз по склону, и теперь я был всего лишь слегка припорошен рыхлой кладбищенской землёй, которую быстро скинул с себя и как полупомешанный выполз на поверхность.

Сразу же споткнулся о тело одного из румын, из тех, что застрелили Мустафу. Этот не подавал уже признаков жизни. Граната ему явно пошла на пользу. Второй румын ещё дёргался в судорогах. Пришлось помочь этой твари успокоиться при помощи его же карабина, который я, от всего сердца, вогнал ему в пузо чуть ли не до самого затвора. И это его, похоже, немного успокоило. Больше и этот гад не дёргался.

Создать карусель

Наш малыш Мустафа, весь какой-то внезапно повзрослевший, строгий и удивительно спокойный, лежал на спине почти как живой, хотя огромное кровавое пятно на груди доказывало обратное.

Пуля похоже была разрывная, и не оставила ему ни малейших шансов на жизнь.

Лёгкий ветерок ворошил его чернявые кудри, и было такое чувство, что это его, так почитаемый им при жизни Аллах, нежно трепал пацана по волосам, перед тем как поселить в свои самые лучшие Небесные Обители.

Стиснув зубы, я одним движением трясущихся растопыренных пальцев закрыл его остекленевшие глаза.

Невольно пришла на ум, недавно услышанная от Яшки фраза: «Ибо нет больше той любви, как если кто положит душу свою за дрУги своя».

На негнущихся, но подкашивающихся ногах, я медленно двинулся дальше. И тут же наткнулся на пулемётное гнездо Вернигоры. Вернее на то место где оно когда то находилось. Оно было всё искромсано и почти что полностью засыпано, а о том, что главстаршина там же и остался, приняв геройскую смерть, свидетельствовали лишь ноги, в ботинках 52 размера, торчащие из земли наружу.

Слегка разворошив грунт не слушающимися руками, мне стало понятно, что помочь я ему уже ни чем не смогу. Тогда, присыпав землю обратно, я тихо прошептал: «Спи спокойно краснофлотец главстаршина Вернигора, которого маты Петром кликала. Вечного тебе плаванья… В том мире.. "иде же несть ни болезнь, ни печаль, а жизнь бесконечная"..- почему то вспомнились слова, которые я услышал, когда отпевали в церкви мою любимую бабушку.

Передавай там поклон моему боевому товарищу Якову Моисеевичу Цигелю. Думаю, что мы скоро свидимся с вами всеми окончательно. Шатаясь, я уже чуть ли не дополз до воронки-братский могилы, на краю которой лежало то, что осталось от нашей маленькой Маруськи.

Создать карусель

Подняв её бездыханное тело, я осторожно, как бы боясь потревожить её сон, перенёс поближе к нашему главстаршине, и присыпав обоих землицей, произнёс с горечью в сердце: «При жизни у вас детки не получилось, так хоть здесь будете рядом, ребятки вы мои дорогие. Царствия вам Небесного родные вы мои сотоварищи».

До этого мне казалось, что нет уже в мире такого горя, которое смогло бы выдавить горькую слезу из моих пересохших, воспалённых от бессонницы, очей. Но похоже я сильно ошибался. Слёзы лились ручьём из глаз, застилая весь видимый горизонт.

Выйдя из оцепенения, я поплёлся дальше по кладбищу. Живых среди наших уже не было никого. Я сполз в воронку, в надежде, что там ещё кто то дышит. Но мои надежды оказались напрасны. Похоже, что эти твари с перепугу морячков ещё и шпыряли штыком для верности.

Неожиданно появилось такое тревожное чувство, что с минуты на минуту сюда подоспеют на звук стрельбы враги, а мне с моим наганом, уже и угостить их будет практически не чем.

Обшарив всю округу, я подобрал единственный не повреждённый немецкий карабин, остальные посекло осколками гранат. И проверил наличие в нём патронов. И сразу стало как то немного поспокойней на душе. Хоть и говаривал когда то мой дед, лихой рубака-кавалерист:"Огнестрельное оружие даёт человеку ложное чувство самосохранения". Но я, как то с винтовкой, всегда поспокойней себя чувствую.

Уже изрядно вечерело. Согнувшись в три погибели, от всего произошедшего со мною за последнее время, на подкашивающих от усталости ногах, я побрёл в сторону Максимовой дачи. Усталость была такой невероятной, что даже не было ни малейшей возможности поднять карабин и повесить его на плечо и я тащил оружие следом за собой по земле.

Так, в полубессознательном состоянии и продвигался я, в случайно выбранном направлении, инстинктивно прячась за редкими, оставшимися в живых, деревьями и кустарниками.

Уже почти опустилась на землю ночь, когда вошёл в небольшой то ли лесок, то ли в лесополосу.

Только успел подумать, что вроде бы выбрался, как над самым ухом, почти как пулемётная очередь прозвучал громкий голос: «Стой, кто идёт! Руки вверх! Иначе буду стрелять!»

- Свой я, свой, заплетающимся языком ответил я, - бросая карабин, и всё же поднимая на всякий случай руки вверх.

- Свои у тебя по спине ползают - было мне неожиданным ответом, и радости в этом голосе как то совсем не присутствовало.

Напротив меня, в полутьме первых сумерек, стоял здоровенный, не в меру упитанный красноармеец, в новенькой, с иголочки красноармейской форме, как то неуклюже держащий трёхлинейку с пристёгнутым штыком на изготовку.

Подозрительная чистота его формы и нереальная упитанность инстинктивно заставили меня насторожиться, и как в скором времени оказалось, сделал я это совсем не напрасно.

Всё дело в том, что в последние дни перед немецким штурмом, нам выдавали на сутки всего то по триста грамм хлеба и пол котелка какой-нибудь горячей жидкой бурды с редко плавающими в ней крупинками, под громким названием «суп».

Разжиреть с такого харча явно бы не получилось, даже при огромном желании. А вот у этого подозрительного бугая почему то получилось, и меня как-то сразу же затерзали смутные сомненья.

Резкое движение приклада его винтовки, я не столько увидел, сколько инстинктивно почувствовал на подсознательном уровне, и на какую-то ничтожную долю секунды смог опередить ублюдка, совсем немного отвернув свою голову в сторону.

Хотя приклад меня всё-таки слегонца достал, удар получился скользящим вдоль головы, и я хотя и упал на спину, но это произошло скорее от усталости и неожиданности, чем от самого удара.

Мордоворот гнусно заржал, и в этот момент от ближайшего дерева отделился ещё один, чуть похудее этого, и не спеша подошёл к первому.

В свете яркой Луны, на его шее я узрел эсесовскую цепь, а в руке немецкий автомат.

Оба начали счастливо что то болтать по-немецки, но из их базара, я понял лишь одну фразу: «Русише швайне». Кровь вскипела в моих жилах, очень хотелось незамедлительно вцепиться обеим в горло, и давить этих хищных пауков со всей оставшейся дури.

Но собрав всю свою волю в кулак, поборов приступ ярости, я посчитал, что будет правильнее притвориться обездвиженным. При этом медленно и незаметно вытянул свою финку из-за голенища сапога.

Весело щебеча, эти двое имели неосторожность приблизились ко мне на расстояние вытянутой руки.

Первый, тот, что был в нашей форме направил мне в грудь винтовку, слегка ткнул меня штыком в грудь и счастливо произнёс: «Пиф, паф, ой-ой-ой, умирайт, зайщик…»

- Мооой!- резко добавил я в рифму, перекатываясь в сторону. Но за миг до этого от всей души дернув за ствол его винтовки одной рукой, так что боров фактически сам лёг на мою финку, которая была предусмотрительно зажата во второй.

Я еле успел вывернуться из под его падающего тела, и сделав атлетическое упражнение, которое в моём детстве назвалось «берёзка», лупанул каблуком ботинка прямо в кадык второго.

Тот от неожиданности рухнул как сноп, и в какую то долю секунды, я уже сидел на нём, мертвой хваткой сжимая его гусиную шею. Раздался хруст позвонков, я хотя худой и кашляю, но кузнецом пол жизни не зря отпахал, хватка всё ещё осталась бульдожья, и на сей раз она мне шибко пригодилась. Фриц обмяк и затих. Я вернулся к первому, он что-то ещё хрипел по-немецки.

Создать карусель

Выдернул финку из его бока, я снова со всей дури вогнал её обратно. Я исступленно тыкал и тыкал, остервенело вкладывая в каждый удар всю свою накопившуюся за последнее время ярость: «Это тебе падла за Марусю! Это тебе тварь за Яшку! За Мустафу! За главстаршину!...Гори в аду гадина фашистская!» - бормотал я себе под нос, и ткнув последний раз, обессилено рухнул рядом с бездыханным трупом врага.

Чуть отдышавшись и придя в себя от всего пережитого, огляделся по сторонам. В десяти шагах от меня, на опушке леса поблескивал их мотоцикл с коляской.

Мысль промелькнула как молния: «Вот вас то мне и надо». Подойдя к аппарату, я порадовался, что частенько помогал соседу возиться с очень похожим, но только нашего производства. Мы правда его больше чинили, чем ездили, но опыт дорогого стоит.

Повернул гашетку расположенную над фарой, и совсем неожиданно на приборке многообещающе загорелась лампочка. Откинул заводную лапку, дернул раз, другой, третий...

Мотоцикл мощно заурчал, а я чуть было от радости сразу не прыгнул за руль, но спохватившись, вернулся к фашисту, вывалил его тушу из кожаного плаща, в котором тот был одет, содрал с головы каску с рогами и напялил на себя.

Автоматик прихватил тоже, ехидно подумав: «Пригодится в хозяйстве», повесил его на шею. Легко вскочил в седло… Вот и первая проблема. Я как ни старался, никак не мог воткнуть передачу. Пару раз заглохнув, наконец-таки включил, по всей вероятности это была вторая, мотоцикл резко дёрнулся и громко рыча рванулся вперёд.

Попытался переключиться, но ничего не вышло, решил, что доеду до Казачьей бухты и так. Хотя, конечно, трезво понимал, что по территории занятой врагом, проехать десять километров с наглой рожей, шансы у меня совсем ничтожные.

Создать карусель

Несмотря на мои опасения, поездка проходила без каких-либо серьёзных осложнений. Видимо кожаный плащ, да каска с рогами, имели какое-то магическое воздействие на немцев и особенно на их союзничков - румын.

Но главную роль в этом деле конечно сыграла не столько немецкая форма, которую я так предусмотрительно напялил на себя, сколько моя безразмерная, хроническая наглость. И всё это в совокупности дало мне неплохой шанс вырваться из этой мышеловки живым.

Под конец, совсем потеряв страх и совесть, я решил навестить свою семью в их противобомбовой пещере. Очень хотелось увидеть малышню и попрощаться с женой, в полной уверенности, что прощание это будет навсегда.

Я обгонял колонны танков и гужевых повозок, выталкивая на обочину глупых румын, которые не смели даже пикнуть в сторону своего повелителя.

Одному мамалыжнику я даже с превеликим наслаждением переехал ногу, и под его истеричные вопли рванул дальше.

Наконец достиг своей Карантинной балки. Тут, на всякий случай выключив фару, чтобы, не привлекать внимания фашистов, я по знакомой до каждого камушка дороге, лихо подкатил к пещере, в которой оставил свою Олюшку с дочками, дабы те не попали под фашистские бомбы.

На шум мотоциклетного двигателя она выскочила мне навстречу из своего подземного жилища, но тут-же, узнав меня, и увидев надетую на мне каску с рогами и фашистский плащ, ноги её подкосились как ватные, и она бы наверняка рухнула плашмя на камни, если бы я не подхватил свою любимую уже возле самой земли.

Глава 10 "Я с ним на веки..."

"Я с ним навеки. Я его жена -

Надежный тыл в любую непогоду.

Его любовь ко мне – вот та цена,

Которой ради, я – в огонь и в воду!

И если вдруг настанет день такой,

Когда решит громить он бастионы,

Стоять я буду тихо за спиной.

Смиренно подавать ему патроны!"

© Светлана Чеколаева

Подхватив жену в последний момент, я быстро занёс её в пещеру и осторожно положив на импровизированную койку, сделанную из снарядных ящиков, принялся усиленно шлёпать по щекам. В свете коптилки, её, почему-то обожжённые, ресницы дрогнули и показались полные боли, слёз, и непонимания глаза.

- Митя…ты…ты, с ними, с этими гадами…с фашистами? - чуть ли не простонала она. "Как же ты мог?"

- Дура!!! Как ты такое могла даже подумать? - в сердцах матюгнулся я. «Это я для маскировки у одного фрица одолжил. Ему всё равно уже без надобности, а мне получилось в этом маскарадном дерьме через все их посты проскочить.

Эти твари уже повсюду. По крайней мере от Максимовой дачи аж до Куликова поля сплошной колонной идут.

– А наши ж где тогда? Где наши то родной? Что же теперь будет - забилась она в истерике. «Ведь наше командование чуть ли не каждый день клятвенно обещало, что Севастополь не сдадим ни при каком раскладе, и враг найдёт себе здесь могилу»…

Ответить я ничего не успел. В балке под нашей пещерой внезапно разразилась неестественная, дикой интенсивности перестрелка. Было такое чувство, как вроде кто то пытался салютовать своей победе из всех стволов и калибров.

Судорожно схватив свой автомат, я уже было кинулся к выходу, но Ольга схватив меня за полу плаща, удержала и быстро произнесла: «Не выходи, это не стрельба, это Серёга Мешков свой склад подпалил, приказ такой пришёл: «Уничтожить всё, если поступит такой приказ, что бы немцам не досталось.

Они всем взводом целый день его минировали, а когда уже шнур запалили и в машину вскочили, из облака вдруг немецкий бомбардировщик выскочил. Кинул гад всего одну бомбу, но и ту умудрился им точно в кузов положить. Прямо на наших с дочками глазах это и произошло.

Мы кинулись к разбомбленной машине, а там всех в клочья, а Серёга в кабине с шофёром сидел, это его и спасло, хотя и ему тоже порядком досталось. Мы прибежали, а он лежит на земле, а из спины осколок торчит, и он ещё стонет. Еле-еле успели затащить его сюда, в пещеру , как склады и начали взрываться. С тех пор то затихают, то с новой силой взрываются снова, уже почти день так. У Серёжи я осколок вытащила, а он до сих пор без сознания тут лежит в конце пещеры.

– Что же ты дура-баба натворила! - в сердцах воскликнул я. «Скоро здесь фашисты будут, зароют его живым, и тебя вместе с нашими малышками за компанию рядом прикопают.

— Митя! - со всхлипом, истерично, отозвалась она. «Что я по-твоему должна была его бросить там умирать? Ведь это же он, твой старый друг детства. Он же нас сюда пустил спрятаться от бомбёжек. Он же и пайком своим делился с нами, иначе бы мы просто с голода померли, наверное. А я ему должна была нож в спину засунуть, рядом с тем осколком? - уже почти прокричала жена.

Я замолк призадумавшись. В голове билась единственная лихорадочная мысль: «Что делать? Как выйти из этой безвыходной ситуации». Но ничего путного не приходило на ум, да и наверное не могло прийти в принципе. Просто не было выхода ни одного из этой тупиковой ситуации.

Любой из вариантов заканчивался смертью, отличаясь лишь её причинами, но ни как не конечным результатом.

Загрузить их в мотоцикл и увести с собой? – вообще без вариантов. За первым же поворотом - либо наши, либо эти кыкнут не раздумывая.

Бросить их здесь? – тут лежит наш офицер раненый, тоже до первого фашиста.

«Что делать, что делать, что же делать»? — яростно пульсировала жилка на лбу.

Жена первой прервала гнетущее молчание: «Может не тронут немцы? Серёга уже в возрасте, форму мы с него стащили, напялили твоё гражданское, может и не убьют?

Да и на меня с малышками, тоже рука не поднимется может быть? – вопросительно произнесла Ольга.

– Это у людей бы не поднялась — прошипел я сквозь зубы. «А это нЕлюди. Их и зверями то сложно назвать.

Скорее бЕсы из преисподней. Они кровью нашей питаются похоже, и пустить её, это для них любимейшее из наслаждений.

"Маруську, нашу соседку, совсем девчонка была ж, помнишь наверное? - Так подырявил фашистский гад её как решето из своего нагана... Сволочь!!!" - в сердцах выпалил я.

Та закрыла рот ладонью, что бы не зарыдать и смотрела на меня так, что у меня остатки моего дряхлого сердца кажись разорвались в клочья.

Я подошёл к своим малышкам. Те, видимо после кошмаров последних дней, спокойно спали, мирно вытянувшись в ящике от снарядов, обняв друг-дружку и мирно посапывая.

И очень мне захотелось завыть в полный голос. От злости к фашисту, любви к ним, и полнейшего моего бессилия что то изменить в их судьбе. Теперь я уже, практически потеряв сознание, рухнул на землю.

-Что с тобой родной? Ты ранен? - прохрипела она, проводя рукой по повязке на моей голове.

– Да, чепуха это. Царапнуло немного, но скорее это не от раны, а от усталости и от голода. Не спал - не помню сколько, и не ел примерно столько же - еле смог я выдавить из себя заплетающимся языком, теряя сознание.

Пришёл в себя лишь после того, как она поднесла к моим губам кружку с водой. Жадно глотнул и сознание вернулось обратно. Опять мозг пронзила та же страшная мысль: «Что же мне с ними делать»?

Неожиданно меня осенило. Я кое-как стал на нетвёрдые ноги и строго скомандовал: "Берём Серёгу и несём в малую пещеру".

Аккуратно, что бы не причинить ему лишние страдания, мы взяли его под руки. Но видимо ранение было гораздо серьёзнее, чем показалось в начале, потому что он после этого так и не пришёл в себя. Дыхание его было хрипящим и прерывистым, так что я, многое повидавший за последнее время, грустно констатировал: "Не жилец Серёга. В госпитале может быть и вычухали его, но здесь ему точно кранты".

С превеликим трудом мы вынесли его из нашей, и затащили в пещеру рядом, поменьше и поглубже. Я замаскировал, чем попало, вход в неё, со словами: «Что бы ни случилось, вы должны остаться жить. А он пока без сознания, пусть здесь полежит. Время от времени приглядывай за ним, но только уходя, маскируй получше».

После этого я стёр со стены пещеры чёрную копоть, которой здесь было в огромном изобилии, и измазал сажей лицо дочек и жены, под её непонимающим взглядом.

«Фриц он себя шибко любит. Возьми ещё вот эту тряпку с кровью, что от перевязки Серёги осталась, засунь себе в нагрудный карман, и кашляй в неё что есть сил, когда они на горизонте покажутся. Туберкулёза эти твари как огня боятся» - только успел произнести я, как откуда-то сверху, со стороны города, послышался знакомый рокот мотора, похоже, фашистского танка.

Этот звук я в жизни ни с чем не спутаю. Мерзкий рёв, с надрывом и постреливанием. Сколько буду жить столько буду его помнить. Резко задув коптилку, я пулей выскочил из пещеры, и залёг на обочине, недалеко от входа, взяв автомат на изготовку.

Секунды тянулись часами, и я был в полнейшем шоке. Мысли роились как мухи:

«Начну стрелять – их сгублю. Сдамся... – нет, не дождутся гады, это не вариант однозначно. Бежать – слишком поздно. И увидев убегающего солдата, эти гады вне сомненья прикончат тут же меня всех моих девок на месте. Да и без мотоцикла я никуда и не убегу, не успею, рассвет уже на пороге, а до наших, километров минимум пять-шесть осталось.

И тут я взмолился к последней инстанции: «Яяяяяшка!!!» - пролетела истеричная мысль. Она ещё не закончилась, а в нашей балке, похоже что огонь добрался до снарядов крупного калибра, разразилась такая сумасшедшая стрельба, что фашистские танкисты, видимо дико перепугавшись, со скрежетом врубили заднюю, и на полной скорости кинулись наутёк.

«Фууу. Пронесло. Слава тебе Господи» - пробормотал я, вытирая пот со лба. И тут только заметил, что моя верная супруга лежит рядом со мной на боевой позиции, вторым номером.

Я вскочил, поднял её с земли и горячо произнёс: «Мне… надо к нашим… какой же я был дебил, что послушал тебя, и не отправил вас на Большую землю. Никогда себе этого не прощу. Прощай любимая. Главное - постарайся любой ценой выжить, и девчонок наших уберечь. Мне без вас, родные вы мои, нечего больше будет делать на всём белом свете».

Она кинулась мне на шею со слезами и горячо прошептала: «Родной мой, единственный мой! Я верю, верю, верю, что всё у нас будет хорошо» - последние слова прошептала она скороговоркой, захлёбываясь горькими слезами.

«Господь не оставит, остальное всё приложится. Я Его за тебя все ночи молила, видать он меня всё же услышал, раз ты до сих пор живым в том аду остался. Надеюсь и дальше не бросит. Иди, и возвращайся к нам с победой» - произнесла она, осеняя меня крестным знамением.

Я уже было вскочил на мотоцикл, но неожиданно заглянул в коляску, открыл багажник, а там недельный запас провианта фашисты припрятали. В основном галеты, но это лучше чем ничего.

Мы перетащили всё это добро в пещеру. Я попросил жену распотрошить пачки и сжечь упаковки от них, что бы фрицы не стали интересоваться их происхождением, и не навредили девчонкам.

Она пообещала всё это немедленно сделать. Напоследок впилась губами в мои губы, и были они горько-солёными от её горючих слёз. Охрипшим голосом я прошептал: "Прощай любимая. Постарайся выжить и детей сберечь. Мне ведь без вас нечего будет больше делать на всём белом свете" - ещё раз повторил я эту тираду, как какое то заклинание. После этого, стиснув зубы, и закусив до крови губу, я включил зажигание и рванул что было сил навстречу опасности и полной неизвестности.

Глава 11 "Пионерский лагерь"

Я неистово давил на газ своего мотоцикла, несясь по просёлочной дороге вдоль нашей Карантинной балки. Из глубины которой, время от времени, вылетали трассеры, и раздавались взрывы догорающих боеприпасов.

«Это сколько ж лет фрица можно было бы этим добром бить? И так бесславно всё уничтожить. Что бы врагу не досталось" - пронеслась в голове горькая мысль.

Как же горько видеть всё это головотяпство доморощенных адмиралов с пролетарскими фамилиями, и идеологически-правильных, но бездарнейших в военном деле генералов.

Больше всего в этот миг мне хотелось наскочить на мину, чтобы не видеть этого дикого краха и страшного позора.

Вспышка перед глазами… и все проблемы позади. Но нет, не дождёшься гад фашистский, я тебе ещё кишку пущу напоследок.

За такими горькими размышлениями я не заметил, как доехал до конца нашей балки, где она почти выровнялась и закончилась небольшим учебным аэродромом.

К аэродрому этому примыкал весьма странный оборонительный комплекс, который мы, местные, в своё время прозвали «Форт Новикова». По имени прораба, который руководил его возведением когда-то.

Форт, конечно это звучит через чур громко. На деле это были два бетонных двухэтажных ДОТа по периметру, соединённые между собой ходами сообщения. А так же несколько бетонных бункеров между ними.

Всё это сооружение было тщательно окружено тремя рядами колючей проволоки. А уж бетона тут было вылито, наверное, не меньше, чем на линию Мажино в своё время. Хотя никто особо и не верил, что фриц может дойти досюда, и это хозяйство когда-то сможет пригодиться.

Подъезжая к сему доморощенному форту я выключил фару, что бы наши не полоснули по ней из пулемёта сгоряча, и уже намеревался было бросить мотоцикл, чтобы дальше идти пешком, когда с удивлением увидел, что ворота, из колючей проволоки, защищающие въезд открыты настежь, а возле них лежат тела убитых наших солдат.

Заглушив мотоцикл, я скатил его в кювет, и крадучись пошёл по этой сумрачной территории, в одной руке сжимая трофейный автомат, в другой держа наготове финку и стараясь избегать открытой местности, ибо полная луна делала ночь светлой почти что как день.

Зайдя в громаду первого ДОТа, я, взяв автомат наизготовку, остановился и прислушался. Но, только ветер неистово завывал в пустых амбразурах.

Тихонечко, двинулся внутрь. Идти бесшумно было сложно, пол был завален гильзами от крупнокалиберного пулемёта, а чуть дальше, у амбразуры я и сам пулемёт увидел, одиноко и грустно вглядывающийся в даль.

«Прямо жуть какая-то» - подумалось мне. Холод струился между моими лопатками и мертвенным льдом сковало душу.

«Надо уходить отсюда, что-то здесь не чисто, шибко похоже на ловушку» - промелькнула трусливая мысль.

Я обратил внимание на огромный запас патронов, хранившийся в предбаннике ДОТа. «Да тут фрица легко год можно сдерживать с таким добром и в таком укреплённом месте, но где же наши то все подевались?» - уже более отчётливо оформилась тревога, повиснув в воздухе чёрной удушающей пеленой.

Не найдя в ДОТе ничего достойного моего внимания, я тихонько вернулся на территорию форта. Осторожно ступая, с пятки на носок, что бы случайно не шумнуть, и не засветиться, двинулся практически на ощупь по ходу сообщения.

Траншея была вырыта в полный профиль, глубже двух метров под землю, и идти пришлось в кромешной тьме. Дойдя до развилки, я повернул в ту, которая вела в тыл форта. Пока наконец и наткнулся на приоткрытую железную дверь бункера, откуда шёл тошнотворный запах и веяло могильным холодом.

Немного поразмыслив, я всё же рискнул войти туда. Вонь была столь же нестерпимой, как и темнота.

Чиркнул трофейной зажигалкой и хлипкий огонёк выхватил из темноты снова штабеля с боезапасом, а также стоящий посреди помещения самодельный стол, за которым сидел, уронив голову на руки, какой-то морской офицер. Подойдя ближе, я понял причину запаха. Он выстрелив себе в висок, лежал в луже крови, которая и источала этот нестерпимый смрад. Рядом лежал его пистолет, и поблескивала прикреплённая к рукоятке именная табличка.

Зажав нос, и почти теряя сознание я пулей выскочил наружу, тем самым потерял бдительность, и тут же получил за это по заслугам.

Сапёрная лопатка со свистом разрезав воздух, лупанула меня по каске с рогами, которую я уже несколько раз собирался выбросить, но только сейчас возрадовался, что не совершил эту глупость. Лопатка, скользнув по каске, и только слегка меня оглушив, улетела в сторону, а вслед за ней скатилось что-то непонятно-взъерошенное, какого-то рыжего оттенка, блестевшее в лунном свете.

Я вскинул автомат… и тут это недоразумение, полудетским голоском, полным ненависти, прошипело: «Стреляй, стреляй фашист проклятый, смотри как умеют умирать комсомольцы».

Я опешил от этой неожиданности, облегчённо выдохнул и опустил оружие. Взял это рыжее существо за шкирку, и давясь от смеха произнёс: «Ты чьих будешь, человеческий детёныш? И на счёт фашиста ты явно погорячился. Я рядовой рабоче-крестьянской красной армии, а ежели тебя мои каска и плащ ввели в заблуждение, то енто я на барахолке прикупил по случаю.

Один долговязый распродавался, собираясь в дальний путь. И говорит мне: «Берите дорогой Дмитрий Дмитрич, там куда я еду, подогрев мне обеспечит принимающая сторона, сковородки и так там горячие, так что, пользуйтесь на здоровье» — бодренько произнёс я эту длинную тираду, трясущимися от пережитого страха руками поджигая трофейную сигарету.

- Так это.., это..,вы, наш, что ли? – голоском полным надежды и недоверия пропищало это рыжее порождение комсомола.

-Это смотря кого вашими считать - съязвил я. «Если ты про детский садик ваш, то я давненько его бросил, чисто из практических соображений. Просто в кроватку перестал помещаться. Вы что тут творите, гадёныши малолетние? Родина вам доверила целый стратегический объект, только бейте фрица на здоровье, бейте и бейте, а вы как кисейные барышни расслабились. Один себе пулю в лоб пустил, второй на сапёрной лопатке летает, да земляков по балде ею лупит, а воевать за вас кто будет?» - продолжил я. «Что тут у вас за безобразие такое происходит? Можешь мне сынок объяснить? Звать то тебя как, малыш? Или «комсомолец» и есть твоё настоящее имя?»

- Вася я. Василий. И тоже рядовой Красной армии я, раненый в этом ДОТе, во время авианалёта. Мы по самолётам противника стреляли. Я был вторым номером при пулемёте, а фриц бомбой кааак дал по нам!

Мне осколок в руку и залез, ну меня в медсанбат и утащили, я там лежал, а потом, среди ночи заварушка началась. Приехало начальство, собрали всех командиров в штабе, загрузили в полуторку и увезли куда-то. А наш командир, товарищ капитан первого ранга, не поехал с ними, кричал что они предатели, потом пошёл в бункер бомбоубежища и пустил себе пулю в лоб.

А потом старшина наш и говорит: «Это они нас бросили и поехали фрицу сдаваться, надо и нам туда поспешить, пока живы. Фашисты цивилизованные люди, они нам свободу от большевиков несут».

Тут и началась мясорубка. Кто-то кричал, что надо сдаваться, кто-то, что надо тикать в Казачью бухту, там идёт эвакуация, и командиры наши мол все туда уже подались.

Потом отовсюду стрельба началась. Но что было дальше я не видел. Нас, раненых докторша в медбункере закрыла, а снаружи старшина долго кричал что она должна сдаваться с ним идти, он за неё перед фрицами словечко замолвит, а она вытащила свой пистолет, и сказала, что отстрелит ему… ну не важно что, но он ушёл матюкаясь, а мы ещё долго слышали стрельбу со всех сторон, а к ночи, вот я вышел на разведку, вижу фриц крадётся. Я и решил взять языка, что бы выяснить обстановку»...

Я чуть было не подавился от дыма сигареты и хохота, а наконец придя в себя, язвительно спросил его: «И нафига тебе дополнительный язык, длиною в два метра, куда ты его пристроить собирался, он же за тобой по земле бы волочился?»

Тот не оценил мой юмор, а только горько произнёс: «Вы всё шуткуете дядька, а мене совсем не до смеха как-то».

– Ладно, не плачь, малыш, минута смеха заменяет пол кило морковки, а я три дня не емши. Нет ли у вас, чего в топку бросить? И много ли вас тут раненых на всю голову осталось?

– Еда у нас есть, пойдёмте покажу, а нас тут пять человек раненых и врач - тётечка с нами осталась - промолвил Василий вставая, и потирая ушибленную раненую руку.

Мы пошли по другому ходу сообщения, пока и снова уткнулись в железную дверь, запирающую второй бункер. Пацан три раза стукнул и протяжно, ехидно улыбаясь, произнёс: «Мария Ивановна, это я Василий, открывайте, я вам языка привёл».

Дверь натужно скрипнула и начала медленно открываться, когда же она приоткрылась настолько, что меня уже можно было рассмотреть в свете самодельной керосинки, неожиданно в щель высунулась женская ручонка, судорожно сжимающая пистолет системы ТТ, и выстрелила куда-то, приблизительно в направлении полной Луны.

По тому, что Луна всё-же продолжала светить, я догадался, что она промахнулась, и привычным движением ухватившись за ствол, одним, не раз опробованным в рукопашной, рывком, вывернул пистолет из её цепких объятий.

«Вы мамаша не суетитесь так резво. Свой я, красноармеец, ночи просто прохладные, вот плащик и накинул, так что вы не пугайтесь особо» - проворчал я, распахивая дверь одним рывком до конца. Там действительно лежали ещё четыре раненых пацана, и смотрели на меня с испугом, полными ужаса глазами, как перепуганные зайцы. Видимо в мерцающем свете коптилки я выглядел демоном из преисподней.

«Вы можете меня, конечно, пристрелить», — сказал я заплетающимся языком, и протягивая даме свои документы, а так же возвращая её пистолет. «Но если я сейчас же не упаду и не засну, то вам не придётся о меня и руки марать, я сдохну совершенно добровольно», - это было последнее, что я смог произнести непослушным языком, уже падая на кушетку.

Сколько я был в этом сне-забытьи, даже не могу сказать примерно. Очнулся без плаща, каски и автомата, но с гложущим душу предчувствием неотвратимо надвигающейся беды.

Нащупав на поясе свой наган, вскочил мгновенно, как на пружинах, и тихо подкрался к приоткрытой двери.

За дверью не ярко светило послеполуденное солнце, и где-то совсем рядом дробно грохотал крупнокалиберный пулемёт.

Пробежав на цыпочках по ходу сообщения я налетел на нашу врачиху, которая куда-то вглядывалась в даль приложив к глазам полевой бинокль.

Я скромно кашлянул, и проговорил: «Доброго здоровичка мадам, что это вы тут творите такое?»

Она чуть не подпрыгнула от неожиданности, но потом виновато улыбнулась, и бодренько произнесла: «Рада видеть вас живым и невредимым Дмитрий Дмитриевич, помню вас по гражданке, вы у нас на Севморзаводе работали.

Вы когда рухнули на койку, мне показалось, что у вас и пульса нет уже. Поначалу даже обрадовалась, что фриц добровольно перекинулся, потом посмотрела ваши документы и всё поняла. Даже вспомнила, где мы с вами виделись до войны, стало ясно, что вы наш, из окружения выходите, и наверное не спали долго».

– Вы жутко проницательны мадам. Примерно так оно и было. И сколько я не спал, так и не помню уже, наверное, столько же, сколько не ел, но есть как-то не хочется совсем.

– Это я вас глюкозой накачала внутривенно, боялась, что процесс обезвоживания необратимым будет, и помрёте таки - произнесла она гордо.

-Ну за это вам большое человеческое спасибо - расплылся я в своей самой добродетельной из улыбок. «Теперь смотрю вы тут кого-то ещё лечите, при помощи бинокля и пулемёта» - съязвил я.

Она улыбнулась и протянула бинокль мне.

Там, вдалеке, где-то на противоположном конце аэродрома нещадно коптил фашистский бронетранспортёр.

- Это вы его так ловко «исцелили? - восхищённо промолвил я.

- Нет, я только корректирую, это мои раненные, из ДОТов угощают фрица - смущённо сказала она.

-Ну вот и дожили наконец то до матриархата. Бабы с фрицами сами теперь лееегко справляются.

Нафига вам вообще те мужики-доходяги нужны?» - попытался я пошутить, но вспомнил про своё бабское царство, осёкся и замолк.

Тут, по ходу сообщения к нам вприпрыжку прибежал такой же молодой как Василий, с перевязанной головой, и похоже, с моим автоматом в руке. Он восторженно, по-детски произнёс: «Ну мы и всыпали им, Мария Ивановна, побежали как суслики в разные стороны».

Увидев меня, он сконфузился, и смущённо покосился на свой автомат, который ещё ночью был моим. «Пользуйтесь, пользуйтесь, молодой человек, мне не жалко, я такие пукалки не уважаю, как по мне, то меньше полкового миномёта для меня и не оружие вовсе, а эту фигню подобрал чисто, что б добро не пропадало, но с радостью отдам в добрые, заботливые руки» - весело так я пацана успокоил, чем и заслужил в ответ его благосклонную улыбку.

- Вы что ж там творите, пиянэры и школьники? Опять со спичками баловались небось? Вон автомобиль фрицам подпалили, похоже! Фулиганы!» - укоризненно произнёс я.

– Дааа. Это мы ему врезали - расплылся он в лучезарной улыбке.

- Ну ладно, показывайте своё хозяйство, будем критиковать вас в хвост и в гриву.

Пацан вопросительно посмотрел на врачиху, но та утвердительно кивнула головой, и мы бодренько двинулись на звук стрельбы.

За пулемётом стоял мой рыжий крестник Василий, и счастливо улыбаясь цокал короткими очередями в сторону аэродрома.

- Ты куда палишь, стервец - укоризненно произнёс я.

– Так фашисты ж там - указал он куда-то наверх в амбразуру.

– Аааа, понятно, а то я не вижу никого, думал ты по воронам с чайками лупишь - съехидничал я.

– Неее. Они были сначала, а я как влупил, так и загорелась их машина, а они тиканули кто куда.

- Ну в общем ты конечно молодец, но тормози. Пулемёт не любит когда его долго пользуют, перекура требует, а то стволов тебе не напасёшься.

Оставь напарника тут на шухере, а мы с тобой прогуляемся по форту, обстановку разведаем, да поможешь мне мотоцикл в безопасное место перекатить, вдруг ещё пригодится.

Мы вышли во двор форта. Солнце катилось к закату.

«Вот меня как рубануло, если бы не эти ребятки, то фашисты уже давно с моей шкуры барабан бы сварганили» - пришло запоздалое раскаяние.

Ну да всё хорошо, что хорошо кончается.

«Пошли пацан, пока фрицев не видно, заграждение на дороге вернём на место, а то живёте тут как на вокзале, заезжай кто хочешь, типичный пионерский лагерь» - пробурчал я.

Заграждение было совсем не тяжёлое, и пацан его легко сам задвинул на место. Только успели убрать на обочину тела наших солдат, погибших видимо в той перестрелке с дезертирами, как над головой засвистели пули.

Мы пригнулись и кинулись назад под прикрытие ДОТов. На бегу подхватили мой мотоцикл, и не заводя, покатили его в дальний угол форта.

Стрельба прекратилась, и я решил осмотреть свою технику. Открыл бак, там половина бензина ещё плескалась, что меня несказанно порадовало, я всё время боялся, что топливо вот-вот кончится. Всё проверили, завели, и за работой просмотрели как наш второй номер, выскочив на дорогу, принялся резво открывать ворота перед полуторкой, набитой солдатами в нашей новенькой форме, и с винтовками в руках.

Я вспомнил того мордатого диверсанта из леса, и подумал, что это очень похоже на подставу. Неожиданно ёкнуло в груди, и я что было сил заорал пацану: «Не смееееть!!!»

Но было слишком поздно, прозвучала пара выстрелов, и наш бедный солдатик растянулся рядом с машиной на дороге, беспомощно раскинув руки.

Я вскочил за руль мотоцикла и дёрнул заводную лапку. Пацан непонимающе на меня уставился, но я его так резко дёрнул за рукав, что он жёстко приземлился прямо в коляску, и мы, под свист пуль, отчаянно устремились к запасному выходу из форта.

Глава 12 "Море. Ну или «моменто-море», если быть точным".

Я снова нёсся как сумасшедший по просёлочной дороге. На этот раз я точно знал куда мне надо. - Мне надо было только лишь добраться к берегу моря, и подгоняло меня назойливое предчувствие, что сзади кто-то есть у нас на хвосте.

Увы, далеко отъехать у нас с Василием не получилось. Двигатель мотоцикла начал работать с перебоями, подозрительно фыркать, пока ему не надоело это грязное занятие, и он не заглох окончательно.

Мы, с моим напарником, мгновенно соскочили и шустренько поволокли своего спасителя в придорожные развалины.

И как оказалось сделали это совсем не напрасно, а очень даже вовремя. Предчувствие моё как обычно меня не обмануло.

Как только мы спрятались, по дороге мимо нас на полной скорости пронеслись два таких же мотоцикла, по три фрица в каждом, плюс пулемёт на каждой коляске.

«Фууу! Опять проскочили» — выдохнул я с облегчением, и вытер пот со своего лба.

Василий мой всё никак не мог отдышаться и пыхтел как загнанная кляча, жадно глотая воздух и открывая рот, типа хотел что-то мне высказать, но не мог.

Обессилев, мы как подкошенные свалились в траву и стали думу думать горькую. Мне даже в один прекрасный момент ясно послышалось, как шевелятся и скрипят извилины в голове у моего рыжего друга.

И так он думал, думал, и думал, пока и отвесил мне целую словесную пощёчину: «Дядя Митя, мы поступили не по-комсомольски, мы предали наших товарищей, мы их бросили там умирать на поле боя, а сами позорно сбежали, мы трУсы и предатели, а ведь я комсомолец, а вы так и вообще коммунист, и нет нам теперь прощения» - выдал он на одном дыхании, весь пылая благородным гневом.

Я даже немного опешил от такого поворота событий. Мне почему-то казалось, что он как минимум должен меня отблагодарить за то, что я так отважно спас его рыжую шкуру от лишних пулевых отверстий.

Долго размышлял я над его словами, молчал, а потом так ответил ентому неблагодарному отпрыску: «Ты малыш похоже бредишь» - начал я спокойно, чтобы не расстроить ребёнка окончательно.

«С чем ты выручать товарищей своих то собрался? Ты вот даже винтовочки какой захудалой не прихватил с собой, а мой наган у этих диверсантов, кроме приступа смеха, точно не вызвал бы никаких других эмоций.

Но я не думаю, что кто-то из них от этого смеха окочурился бы, поэтому нам надо было срочно делать ноги, чтобы зайти с другого конца, и ещё хотя бы одному — другому кишку успеть пустить перед тем, как самим в мир иной отправиться.

Ну а на войне, как это ни прискорбно, оно так частенько бывает, что кто-то погибает.

Докторшу могут и не тронуть немцы. ДокторА они любой власти нужны. Хотя на кого попадёт, конечно.

Эти, что в нашей форме были, в кузове грузовика, ещё те головорезы, думаю даже профессионалы они, и собаку на убийствах съели. Как-то в самом начале обороны, в Балаклаве, то ли эти, то ли их коллеги, целый гарнизон Южного форта ночью вырезали.

Один пацанёнок только и спасся. Убийцы они профессиональные. Просочились каким-то образом в казарму, где рота охраны спала. Пока те спали, они каждого в сердце тыкали финкой с хитрым таким, трехгранным лезвием, а один боец на животе спал, и когда его тыкнули в лёгкое, тот только потерял сознание, а потом выскочил в окошко, добрался до наших и рассказал, что там произошло.

И если бы не этот выживший, то может быть до сих пор никто не узнал бы, как им тот форт неприступный удалось захватить.

А ты, дурачок, на них с голыми руками идти собрался. Медвежатник ты доморощенный. Даже хуже. Те хоть с рогатиной на медведЯ ходили, а ты с голыми руками, да против целой стаи.

Это тебе не меня, наивного-доверчивого в языки брать, там тебе и шагу ступить не дали бы, порубали бы тебя как капусту, или порвали бы как Тузик грелку» - сказал я Василию поучительно, и щёлкнул по носу для лучшего усвоения этой воспитательной беседы.

Он ничего не ответил, лишь виновато промолчал. Похоже до него только что начало доходить из какой неприятной ситуации мы с ним только что выкарабкались.

Осмотрели мотоцикл. Это была жесть какая-то!

В центре бака, прямо у меня между ног пулевое отверстие, через которое весь бензин и ушёл.

Пару сантиметров бы повыше… и в лучшем случае спать бы мне дальше только стоя.

А в худшем… Ну не.., этот вариант не рассматривается, лучше уж тогда сразу бы в голову.

И так, попала эта зараза в бак, хорошо хоть он не рванул, а только вытек бензин.

Теперь осталось лишь избавиться от нашего спасителя, что бы фрицы им не воспользовались в дальнейшем. Испортив всё, что только можно, мы столкнули мотоцикл в зловонную лужу коих множество оказалось в наших развалинах.

Та проглотила сие чудо фашисткой техники, жадно чавкнув при этом. Заползли в какую-то щель, и решили отлежаться и дождаться темноты, чтобы двигаться дальше, к спасительному морю.

Море было сейчас единственным спасением в нашем случае. Да и раньше на нём вся оборона держалась. Оттуда приходили патроны и снаряды, еда и пополнение. Одним словом, приходила надежда.

В отличии от суши, с которой только летели бомбы, снаряды, да фрицы табунами брели.

Мы не доехали буквально метров двести-триста до обрыва над Рыбачьей бухтой, но возможно, это нас остановил наш Яков Моисеич, потому что, как только мы выдвинулись по первой темноте вперёд, сразу же засекли фашистскую засаду, притаившуюся на холме, прямо над этой бухтой.

Создать карусель

Фрицы вырыли кольцевой окоп, по центру которого стоял пулемёт, его они легко могли перемещать в любом направлении по кругу. И как только в море, в секторе их обстрела, появлялось какое-либо самодельное плавсредство с нашими, они неспеша, короткими очередями, с явным удовольствием, крошили его, пока там прекращалось всякое шевеление. Ночь была лунная и отменная видимость помогала им творить своё злодейство.

И хотя с их позиции море было и так, как на ладони, они время от времени подсвечивали местность световыми ракетами. Вот появился очередной плотик с нашими. Поднялась стрельба, и я чуть не задохнулся от ненависти и бессилия. Хотелось сразу же накинуться на этих гадов, и мочить их чем попало.

Но в этот раз их было больше чем обычно, а меня меньше чем обычно. Нет, я остался тот же, но мне достался довесок рыжего колера, сковывающий мою стратегическую инициативу. И нам ничего не осталось другого, как приступить к разработке плана дальнейших действий.

Внимательно осмотрев и изучив местность в свете очередной ракеты, я насчитал их три группы по несколько человек в каждой.

Двое, которые были поближе к нам, пускали осветительные ракеты.

Двое, те что расположились над самым обрывом, контролировали передвижение наших в море, и наводили пулемётчиков.

И ещё двое, видимо это их основные силы - на самом гребне, залегли в окопе возле пулемёта.

Если всё получится как я задумал, то нам с пацаном удастся их всех перещёлкать как куропаток в порядке живой очереди.

Жаль конечно, что кроме моего нагана и финки, оружия больше не имелось в наличии. Но на безрыбье… снова раком рыбу фашистскую сделать попытаемся.

Я проверил наличие патронов в нагане, и протянул его пацану, со словами: «Будешь страховать меня. Стрелять только лишь, когда мне конкретно глотку начнут резать, а ещё лучше, когда уже наполовину перережут.

Если вдруг надумаешь выстрелить раньше, то будь уверен - я тебя обязательно сам загрызу потом.

При чём независимо, останемся мы живыми, или нет. Ферштейн?»

Тот кивнул головой, но как-то очень уж нерешительно, и у меня от этого грустно засосало под ложечкой.

Но увы… выбора всё равно никакого не наблюдалось, и мы выдвинулись в сторону ракетчиков.

Когда до них оставалось метров не больше десяти, я дал команду пацану замереть, а сам змейкой пополз вперёд, стараясь создавать как можно меньше шума.

На моё счастье, и на несчастье тех что были в море, совсем неожиданно яростно застучал их пулемёт и последние пару метров я преодолел под шумок, одним затяжным, звериным прыжком.

Враги так были увлечены охотой, что даже не успели ничего понять, и уж тем более что-то предпринять. Я в каком то неистовом раже, одному, при приземлении, ногами сломал шею, а другому в тот же миг вогнал финку в спину, похоже попал в самое сердце, что этот гад даже пискнуть не успел.

Чуть отдышался, и тут, совсем неожиданно, безо всякой команды, подползает мой пацан. Я от неожиданности, с перепугу чуть не пырнул его ножом, но вовремя спохватился и просто врезал ему по лбу в сердцах. Он же, при виде этих дохлых уродов, дико блеванул. Тогда я, весь пышущий благородным гневом, выхватил свой наган у этого сопляка из рук и стащил самого горе-вояку на дно окопа, со словами: «Лежи здесь, рыжее недоразумение, и не пытайся больше шевелиться или двигаться, пока я не позову, и смотри у меня, не вздумай больше проявить инициативу».

Взяв у свежепреставившегося фрица ракетницу, я её зарядил, и прихватив пригоршню ракет в карман, пополз в гору, туда, где на высотке притаились пулемётчики.

Те, так самозабвенно крошили наших моряков, что меня снова разобрала какая-то, дикая, нечеловеческая ярость, и вскочив в полный рост, я рванул к их позиции.

Заметили они меня лишь в последний момент, когда у них не оставалось уже ни малейшего шанса, один даже попытался было развернуть пулемёт, но перевернул цинк с патронами и запутался в пулемётной ленте, это его и сгубило. Если бы бросился наутёк, хоть какой-то шансик остался бы ему спасти свою шкуру.

Я одновременно выстрелил в обоих, из ракетницы и нагана, потом добавил одному ещё раз, промеж глаз рукояткой. Откинул тело пулемётчика в сторону, вернул пулемёт на его старое место и с превеликой радостью, засадил жирную очередь в окопчик наблюдателей.

Там даже дёрнуться не успели. Василь опять подполз без команды. Весь перепуганный, и взлохмаченный, как загнанный зверёныш.

Я в наказание взгромоздил на него пулемёт, сам схватил полный ящик патронов, и мы кубарем кинулись под обрыв.

К сожалению, мы опоздали, и порешили фашистов слишком поздно. На волнах качался самодельный плотик и два бездыханных изрешечённых тела лежали в нём. Вокруг плавало множество убитых наших. Похоже фрицы давненько тут упражнялись в своём кровавом ремесле.

Столкнув в воду тела погибших морячков, мы погрузили на их плот пулемёт и начали что есть сил грести обломками досок, которые плавали вокруг в огромном количестве.

Время от времени мы натыкались на плывущие тела убитых наших, это были и матросы, и солдаты, и только что погибшие, и изрядно распухшие, видать не первый день тут плавали.

Василь мой смотрел на всё это морское военное кладбище, широко открытыми, полными ужаса глазами и разинув рот. Боясь, как бы он не рехнулся, я попытался его подбодрить: «Не дрейфь парнишка, все там будем, они чуть раньше, мы позже, но не факт, что им сейчас там (указав пальцем вверх) хуже, чем нам тут здесь (указал пальцем вниз). Какая ни есть, а всё-таки стабильность… и уверенность в завтрашнем дне».

Видя, что мои слова не производят на него ни малейшего впечатления, я бросил это грязное занятие, и продолжил исступлённо грести дальше. Ночь была лунная, и наш плот с берега виднелся похоже, как на ладони, но поскольку скорость его была крайне низкая, я не рискнул грести в открытое море, а двинулся вдоль берега.

Где-то в район бухты Омега, крайне неожиданно для нас, над головами засвистели пули, и мы кубарем посыпались в воду. Как только движение наше замерло, замер и пулемёт на берегу.

«Ну твааарь, щяяя я тебе засандалю…» - прошипел я, прилаживая трофейный МГ на сошки, и прикладываясь к прикладу. Вправив ленту, приказал пацану помахать над головой доской. Он только успел её поднять, как та разлетелась, разбитая пулями в щепки.

Тут уж я оторвался по полной. Одну длинную очередь, но от всей души и чистого сердца, чуть левее, и чуть правее от того места откуда шли трассеры. Всё кончилось мгновенно. Попал, не знаю, но штаны промочил гарантированно фашисту.

Дальше пришлось грести одним веслом по очереди, теперь и без того наша невысокая скорость изрядно поуменьшилось.

Рассвет мы встретили на траверзе маяка что в бухте Казачьей, и поскорее направились под защиту отвесных скал Голубой бухты, где вроде бы должна была находиться наша тридцать пятая береговая батарея, на которую и собирали когда то весь наш командный состав для эвакуации.

Тела наших бойцов, попадались всё чаще и чаще, пока возле берега вода не превратилась в сплошной кисель из мёртвых тел, плавно качающихся на волнах, и было такое жуткое чувство, что они, просто лежат отдыхая, и о чём-то мирно беседуют.

Тут даже меня, видавшего всякое, объял ужас, а пацан просто потерял дар речи, и казалось, что он просто чокнулся. Преодолев оцепенение, я принялся расталкивать тела и протискиваться к берегу, до которого оставалось совсем немного, пока мы наконец и упёрлись в камни, прямо под бронированной дверью, ведущей в казематы батареи.

Мы бросили свой плот, выскочили на берег и принялись истерично барабанить в закрытую дверь, пока оттуда не раздался глухой, недовольный возглас: «Кто такие? Что надо?»

- 79-я отдельная, стрелковая бригада морской пехоты — мы. "Принимай пополнение братуха» - радостно отчеканил я, в темноту приоткрытой двери, откуда воняло бензином, веяло холодом, и выглядывал закопченный ствол автомата ППШ.

- Документики есть какие? Бригада ты, морской пехоты. У тебя есть какие документы? - недовольно пробурчало чумазое приведение в тельняшке из-за полуоткрытой двери.

Я протянул в его сторону свой открытый партбилет, чем вызвал его дикий истошный вопль: «Ещё одна гнида прибилась к нам. А все ваши, партейные, ещё намедни за море подались, в тёплые края, а нас подыхать тут бросили» - мерзко прошепелявил он.

Вне себя от бешенства, я схватился за наган, но тут, чуть повыше двери, со стороны моря полоснула очередь из крупнокалиберного пулемёта.

Мы с пацаном, щучкой, не касаясь земли, в один миг влетели в щель полуоткрытой двери, которая только из-за своей массивности, не успела закрыться и раздавить нас пополам. При этом сшибли с ног нашего встречающего, «добрейшего» из добрых человека, как я сразу догадался с его первых фраз.

В полной темноте каземата раздался властный зычный голос: «Товарищи! Без команды огонь не открывать, патроны беречь, дайте им подойти вплотную, и короткими очередями. Патронов впритык осталось».

Глаза мои немного привыкли к полумраку каземата, и различили седого командира, в морском кителе, и с перевязанной головой. А возле амбразур, стояли матросы в тельняшках, прильнув к пулемётам, и напряжённо вглядывались в море, откуда к нам на полной скорости приближались итальянские торпедные катера, с фашистскими десантниками на палубе, нещадно стреляя из всех пушек и пулемётов.

Глава 13 «От Советского информбюро…»

Встретивший нас морячок, перепоясанный крест-накрест пулемётными лентами, весь прокопченный, с гримасой ненависти на лице и окровавленными бинтами на голове, обыскал Василия и меня. Забрав мой наган, с последним патроном, что я приберёг для себя, и финку, он стволом автомата указал направление, куда нам надо было идти.

Идём вдоль тускло освещённого мерцающими лампочками туннеля, напрочь забитого раненными, лежащими вдоль стен, так что посередине остаётся лишь узкий проход.

В нос бьет адская смесь запахов, сотканная из гниющих тел, вони бензина, и ещё чего то специфического, что присутствует во всех подземельях. Дышать здесь практически нечем.

Дойдя до тупика туннеля, матрос заставил нас стать лицом к стене, открыл массивную железную дверь и подтолкнул стволом автомата в какой то тесный бункер, еле освещённый тусклой лампой под потолком. Напоследок он процедил сквозь зубы: " Как по мне так пристрелил бы я вас с превеликим удовольствием, но против начальства не попрёшь, к сожалению. Не дозволил товарищ капитан третьего ранга в расход вас пустить. Так что посидите пока здесь, "пехота...морская". Щя побыренькому фрица отгоним, тогда и решим что с вами, подлюками партейскими, дальше делать." Он вышел, и захлопнул за собой бронированную герметичную дверь с такой силой, что у нас даже заложило уши.

Мы рухнули на бетонный, успокаивающе-прохладный пол, как подкошенные. Слишком много за последние сутки нам пришлось пережить, что бы оставались ещё какие то силы, моральные, или физические.

"Эххх, сколько ж меня будут свои к стенке то ставить? Когда ж наконец закончится это форменное безобразие?" - грустно пронеслось в мозгу.

Прошло совсем немного времени, как мы оказались в этой бетонной мышеловке, а снаружи похоже началось светопреставление. Несмотря на герметичность двери, оттуда был слышен дикий грохот стрельбы, разрывы гранат, а потом раздался чудовищной силы взрыв, сотрясший всё подземелье так, что откуда то сверху посыпались нам на голову куски бетона.

Погасла наша полудохлая лампа, всё окутала кромешная темнота, и полная леденящего ужаса тишина. Подождав немного, я, не выдержав неизвестности, подскочил на ощупь к двери и навалившись на неё плечом, попытался открыть, но не тут то было. Мой товарищ попытался мне помочь, но увы, дверка эта и прямое попадание бомбы наверняка бы выдержала. Мы с пацаном начали дружно барабанить по гулкому железу со всей дури. Но вскоре осознав бессмысленность этого занятия, окончательно обессилев, рухнули на бетонный пол и задумались над своим незавидным положением.

Я вспомнил аналогичный случай из своего детства. Был у нас в гимназии один учитель. Уж не помню что преподавал нам сей несчастный. Но уж больно был он помешан на археологии и истории. Всё своё свободное время пропадал на раскопках древнего города-полиса Херсонеса, развалины которого начинались прямо в нашей Карантинной балке.

И когда нам надоедало его нудное преподавание очередного урока, я робко поднимал руку, и смиренно эдак произносил: "Уважаемый Олег Геннадиевич! А не смогли бы вы поведать нам хоть немножечко, самую капельку, из жизни вашего любимого полиса Херсонеса?"... И это был кульминационный момент в нашем уроке. Он в корне менял ситуацию в классе.

Теперь мы уже были не простыми оболтусами-гимназистами, а он не тщедушным 0лег-генадичем, со скрюченным мизинцем на левой руке, а внезапно становились гордыми и свободными гражданами, не менее свободного и ещё более гордого города-государства с романтическим именем Херсонес-Таврический. А наше "Чёрное море", что плескалось под окнами школы, мгновенно преображалось в некий мифический субъект с фантастическим названием "Понт Эвксинский".

Уже давным-давно был закончен урок, а мы все как заворожённые слушали его повесть о тех временах, и появлялось навязчивое чувство, что он был участником, ну или как минимум очевидцем, всего того, что он нам рассказывал. И был он там ни больше, ни меньше, а старейшиной полиса по имени ТИрон Эвксинский.

Что он нам только не рассказывал. Всего и не припомнишь. Но мне лично запала сцена, когда этот самый правитель, в преддверии последнего штурма Херсонеса кочевниками-скифами, уже последней, третьей линии обороны городской стены, решил провернуть одно весьма щекотливое дельце. И вот он, этот правитель, снимает со стен, на которых и обороняться уже почти что не кому было, отряд защитников из десяти рабов. Заводит их в городскую подземную сокровищницу.

Там навьючивает на них всё золото, которое в ней имеется, и открыв потайную дверь, заводит всю эту колонну в подземелье, по которому они долго-долго бредут на заплетающихся от непосильной тяжести ногах. Сам же идёт легко и уверенно по известному лишь ему одному маршруту, держа высоко над головой ярко горящий факел. Наконец, после длительного и весьма изнуряющего пути они достигли конечной точки маршрута - какой то огромной купольной пещёры, с круглым отверстием в самой высокой части свода, через которое едва проникает солнечный свет.

Все скидывают свой ценный груз на центр пещеры, и падают обессиленные рядом. Когда рабы приходят в себя, то вместо правителя видят лишь догорающий его факел, и в ужасе пытаются вернутся по этим катакомбам обратно. Но факел догорает, и найти обратный путь становится невозможным без подсветки в принципе. В конечном итоге все они срываются в бездонный колодец, и на этом его грустное повествование заканчивается. Мы некоторое время сидим как оглушённые под впечатлением всего услышанного. Потом кто то задаёт робкий вопрос: "А как же казна? Казну ту, нашёл потом кто то, или нет?"

На что учитель, немного подумав, многозначительно ответил: "Увы...сие мне не ведомо. Да думаю и никому из смертных тоже. Один всевидящий Бог это знает. Но с той поры почти 500 лет прошло, и не факт, что кто то не добрался до неё в конце концов."

Вот это то повествование и вдохновило нас с товарищем стать очередными искателями сокровищ. Вооружившись факелами мы спустились по верёвке в один из бесчисленных колодцев, находившихся в черте города. Как я и предполагал, у самого дна колодца, воды в котором уже давно не было, присутствовал подземный ход, по которому мы и пошли. Закончилось тогда всё очень грустно. Туннель был очень дряхлым и в один ужасный момент нас накрыло оползнем. Последнее что отпечаталось в моей памяти, это как вроде пошёл дождь, но вместо капель сверху сыпались булыжники. Мой напарник там и остался под завалами, а мне каким то чудом удалось выбраться, а потом, даже живым и почти что невредимым вернуться обратно. С тех пор у меня и появилась болезнь, как доктор заумно высказался "клаустрофобия" - вроде бы. То есть боюсь я панически всяких подземных помещений. И если случается в такие попадать, то у меня начинается чистое помешательство, со всех щелей, как мне кажется, меня всякая нечисть атакует.

И вот примерно в такую подземную полость мне и посчастливилось попасть в этот раз.

Василий мой, дрожащим голосом, заикаясь спросил: «Дядя Митя?…Это?.. Это конец?»

- Паникёров к стенке - насколько это было возможно, шутливо, ответил я. Всеми фибрами души пытаясь скрыть истерическую дрожь в своём голосе. «Отдыхай, пока есть такая возможность, за нами придут рано или поздно, либо те, либо другие».

А про себя, с животным ужасом подумал: «Если конечно нас не завалило тут на веки вечные, и кроме трупных червей никто к нам больше не наведается в гости».

Больше всего нас угнетала полная тишина и неопределённость там за дверью. Так прошло неизвестно сколько времени, пока наконец то послышалась какая-то возня снаружи.

Я вскочил как ужаленный, снова начал неистово барабанить в дверь и что-то кричать. Неожиданно запоры пронзительно громыхнули, и наша герметичная дверь медленно начала открываться. Как только она чуть приоткрылась, оттуда пахнул такой дикий запах палёного мяса и горелой тряпки, что я чуть было не упал на пороге, а пацан видимо потерял сознание и начал оседать на меня.

Интуитивно подхватив его на руки я, задержав дыхание, кинулся по памяти, на ощупь, в коридор, к месту откуда мы сюда пришли, чуть было не сбив с ног того, кто нас пытался выпустить из этой бетонной мышеловки. На последнем издыхании я почти что подскочил к амбразуре, выходящей наружу, попытался сделать глоток воздуха… и потерял сознание.

Пробуждение было страшным. В горле горело, в голове болтался кирпич, глаза никак не могли открыться полностью. Надо мною склонилось какое-то жуткое чудище с продолговатым лицом и висящим хоботом. От неожиданности я снова ушёл в небытие. «Наверное я уже в аду, и это тамошние черти меня оприходуют» - мелькнула бредовая мысль. Снова пришёл в себя только от дуновения свежего воздуха.

Чудище махало каким-то опахалом надо мною и разгоняло клубы дыма, давая мне возможность продышаться. Наконец я пришёл в себя окончательно. Чудище оказалось человеком в противогазе. Увидев, что я пришёл в себя, он снял противогаз, и я узнал того седого капитана третьего ранга, со строгим взглядом и грустным выражением лица, который давал команды морякам при нашей первой встрече.

«Что здесь случилось?» - еле выдавил я из себя иссохшей глоткой. Капитан молча откупорил свою фляжку и смочил мне губы живительной влагой. Я судорожно попытался отпить из неё ещё, но он быстро убрал флягу со словами: «Нельзя, это всё что у меня осталось».

Дальше он продолжил, спокойным, каким то даже безразличным тоном: «Сволочи эти, залили бензин в нашу вентиляционную систему и взорвали, был объёмный взрыв, и почти все кто были на верхних уровнях погибли. Остались только те, кто был возле бойниц, и в нижнем ярусе, в герметичных казематах, да вот вас двое».

Я сел, голова ещё кружилась, но уже меньше. Василий распластался без признаков жизни, рядом. Я со всей дури принялся лупасить его по щекам, пока тот застонал и веки его дрогнули. «Жив курилка» - радостно прохрипел я, и сам попытался встать на подгибающихся ногах.

Картина вокруг меня была ужасающей. Все раненые лежали бездыханными, бесформенными обгорелыми кучами. На многих ещё дымилась одежда. Из живых увидел только седого и «добряка» братишку, встретившего нас у входа, с сильно обгоревшим и распухшим лицом.

Я протянул седому руку со словами: «Дмитрий Тузов, ополченец, член партии».

– Очень приятно. Семён Епифанов, капитан третьего ранга, тоже коммунист» - ответил он как-то стеснительно и, почему то шёпотом, добавил: «Про партию не надо, а то бойцы могут неправильно понять, насмотрелись тут всякого…», горько прибавил он, возвращая мне мой наган и финку.

И после некоторого молчания, сквозь зубы продолжил: «…Насмотрелись как коммунист адмирал Ноябрьский, да вместе с коммунисткой Сориной, в женских плащах, по головам раненых, скакали зайцами, спеша на самолёт, а наши вдогонку им слали проклятья, да короткими очередями лупили. Кто в воздух, а кто и чуть пониже».

Помолчали. Слова были явно лишними. «Ветров!» - это, кап-три, обратился к нашему моряку-провожатому, - «Покажи товарищам наше хозяйство и поставь их на довольствие, только смотри там у меня без всякого волюнтаризма до шовинизма»-полушутя, полусерьёзно бросил ему вдогонку.

Моряк насмешливо протянул: «Поняяятно. Есть без волюнилизьма всякого-разного.

За мной, пехооота… морская» — и ловко скаканул вниз по лестнице, ловко перебирая руками поручни, а ногами не касаясь ступеней.

Видимо, в глубине подземелья уже наладили вентиляцию, потому что по туннелю неестественно сильно потянуло свежим воздухом, выгнав жуткие запахи наружу. Василь мой, дрожащим голосом спросил Ветрова: «А если снова фрицы, того, нас бензином рванут?». Тот с насмешкой ответил: «Не плачь парнишка. Больше не рванут, уже взорвали все шахты вентиляционные, некуда бензин теперь лить тот, разве что, если каждому из нас лично в жо. Но для этого неплохо бы им поймать нас сперва» - грустно пошутил тот.

В нижний ярус взрывная волна не очень сильно проникла, и тут народ был хоть и изрядно поджарен, но в основном почти что живой.

Радист тщетно пытался наладить связь, видимо с Большой землёй, громко, и не совсем цензурно кляня всех виновных в этом безобразии, начиная с Ома и Фарадея, и кончая Гитлером. Наконец его ругательства потонули в треске эфира и обрывках хриплых фраз из динамика:

«От Советского Информбюро… 3 июля…закончена героическая оборона Севастополя… советские войска потеряли с 7 июня по 3 июля 11.385 человек убитыми, 21.099 ранеными, 8.300 пропавшими без вести, 30 танков, 300 орудий, 77 самолётов... Остальные бойцы и командиры… из Севастополя эвакуированы…"

Радиостанция, беспомощно хрюкнув напоследок, окончательно замолкла. А в бункере повисла пронзительно-тревожная тишина, которую нарушил лишь истеричный возглас моего Василия: «Всех эвакуировали… это как? А нас как же? Забыли? Мы наверное опоздали к эвакуации?»

- «Все эти, типа эвакуированные… половина на морских волнах качаются, а вторую половину в плен фрицы ведут. Сказки это всё про серого бычка. «Про-па-ган-да», называется. Живи паря… Пока живётся. Не долго уж осталось» - произнёс с горечью в голосе,поучительно растягивая слова, стоявший рядом матрос в окровавленной, обгоревшей тельняшке.

Нам с пацаном дали по пайке, состоящей из сахара, разбавленного морской водой, и приправленного какой-то пылью от сухарей. Как мы ни были гОлодны, но эту гремучую смесь невозможно было пропихнуть в рот.

- Водички бы глотнуть - прохрипел мой Василий, облизывая растрескавшиеся губы.

- Дык вон цельное море рядом плещется, пей не хочу, - съехидничал тот же матрос, но потом видно пожалев парнишку, вытащил откуда-то из шхеры малюсенькую бутылочку, накапал с десяток капель в пробку и протянул моему напарнику.

Потом, видимо для наглядности, открыл кран расположенный над умывальником, но оттуда вместо пресной воды потекла бурая жижа с едким запахом сероводорода. Под неодобрительные возгласы обитателей нашего кубрика: "Кончай Петрович народ честнОй газами травить, и так дышать нечем."

Мой Василий с ужасом на всё это посмотрел, и вопросительно уставился на меня, видимо молчаливо требуя прояснить эту неадекватную ситуёвину.

В ответ я ему поучительно, как первокласснику, произнёс: "Авось", это наше самое любимое и родное русско-советское слово. Воды в цистерны налили небось под завязку, а помыть те цистерны перед этим забыли. Понадеялись что дедушка "авось" всё это за них сделает. Там водица и затухла похоже.

Матрос услышав мою трактовку происшедшего аж крякнул от удовольствия и одобрения: "Ну ты папаша похоже провидец какой то, в самое яблочко угодил. А ещё этот "авость" сухарей впритык заготовил, вон одна пыль осталась от их присутствия на нашей славной батарее, но зато для каких то ему одному ведомых целей притарабанил сюда две машины сахара-песка.

Наверное что бы нашу безвременную кончину подсластить хотя бы немного. Вот и потчуем вас теперь тем, чем богаты. Плюс морская водица, без ограничений. Ну и сами это же едим, то что Бог послал, как говорится. Ежали он есть тот Бог конечно.

Матрос Ветров указал нам наше место на полу в бетонном кубрике, со словами : «Отмывайтесь, вон полный умывальник прекрасной "свежайшей" воды, да отсыпайтесь, пехота. Ночью может и на прорыв пойдём. Мабуть в последний раз помыться да поспать придётся. На тот свет надо по возможности симпатишными и привлекательными попадать. Мало ли сколько времени там акклиматизация продлится. Да и пословица такая есть: «Встречают по одёжке…» — мрачно хохотнул братишка.

Потом помолчал, и специально для меня добавил: «Я лично за тобою буду следить в том бою. Член партии ты наш распрекрасный. И если вдруг случайно надумаешь слинять куда нибудь, как почти все ваши енто уже сделали, то предпоследняя пуля твоей буде, бо последнюю я уже за собой зарезервировал.

Глава 14 "От жизни до смерти расстояние всего лишь в два пальца"

Несмотря на хронический голод и застарелую жажду, мы с моим Василием весь день проспали как убитые. И ни кто нам особо в этом занятии не препятствовал. Лишь под вечер, а это можно было понять только по корабельным часам, висящим под потолком, нас разбудил матрос Ветров, сегодня уже не так кровожадно настроенный как накануне, со словами: «Вставай пехота...морская, хватит валяться, не в санаторий чай попали. Развалились тут как барышни в борделе». Мерзко хохотнув при этом.

Пацан подскочил как ужаленный, и спросонья пробормотал: «Что, время уже пришло? Уже на прорыв пойдём?»

На что моряк снисходительно улыбнулся, и ехидно ответил: «Не торопись помирать паря, прорыв перенесли на завтра, сегодня заместо прорыва идём под обрыв, патроны да оружие с трупаков собирать. Они тем несчастным уже без надобности, а нам ещё могут пригодиться. Иначе завтра и прорываться не с чем будет».

В бункере, за то время пока мы спали, произошла куча весьма оптимистичных изменений. И главное из них, это то, что какой-то доморощенный «кулибин» наладил серийное производство пресной воды, соорудив какого-то, неестественно огромного железного монстра, из канистр, баков и шлангов.

Это чудище топили артиллерийским порохом, которого на батарее был 100-летний запас. Изобретатель с гордостью и под возгласы одобрения присутствующих подкидывал порох снизу в топку, а из шланга капала вожделенная влага. Её отмеряли маленькими мензурками. Когда очередная посуда наполнялась, изобретатель подчёркнуто торжественно спрашивал: «Кому?», счастливчик называл фамилию, получал свою пайку, и трясущимися руками переливал драгоценную жидкость в свою флягу, или просто в бутылку, если не имел фляги, или просто выливал себе на язык.

Так и мы с пацаном получили по пайке этого ценного продукта научной и конструкторской мысли. Василий всосал её одним залпом, я же слегка обмочил свои пересохшие губы, чуть прополоскал рот, а остальное, осторожно перелил во фляжку, подобранную в большой куче мусора, лежащей во взорванном туннеле, и плотно закрутил пробку.

И почему то мне пришла на мою ехидную память старинная русская поговорка, глядя на того "кулибина": "Голь на выдумки хитра".

Подкрепившись, тем же сахаром с пылью от сухарей, что и в прошлый раз, но уже разбавленными пресной водой (оказалось вполне съедобное кушанье, если без соли и перца есть), мы пошли на поиски патронов и всего остального, что смогло бы нам помочь ещё хотя бы разок пободаться с фрицем.

Только подошли к выходу из бункера, оттуда пахнуло морем, хотя и слегка разбавленным запахом тления многочисленных тел, но всё равно после спёртого и отравленного воздуха казематов это показалось чем-то сверхъестественно свежим, аж даже покалеченная моя голова немного закружилась.

Дальше разбрелись по берегу в одиночку, чтобы охватить побольше площадь поиска.

Наверху, над нашим обрывом фрицы, видимо с перепугу, постоянно пускали осветительные ракеты, и время от времени швыряли вниз гранаты с длинной ручкой. Скорее в профилактических целях, чем в надежде кого либо ещё из нас замочить тут.

Но мы весьма успешно приноровились с ними справляться. На фоне звёздного неба эта гадость всегда была заметна как неизвестный летающий объект, а задержка взрывателя была весьма длительной, и как правило завидев летящую гранату, или услышав звук от её удара о землю, можно было успеть залечь за ближайший камень, коих вдоль берега было не счесть. Игра со смертью в прятки продолжилась. Счёт пока был ничейный.

Темень под обрывом стояла кромешная, и патроны пришлось искать чуть ли не на ощупь. Чаще всего они попадались в подсумках мёртвых бойцов, или на телах краснофлотцев, в виде пулемётных лент.

Я уже набрал почти полную сумку от противогаза, и собрался было поворачивать обратно, но тут увидел ещё одну группу погибших пограничников. Двоих я тщательно обыскал, но ни одного патрона при них так и не нашёл, уже начал было ощупывать третьего, с распухшей до плеча от гангрены рукой, и неестественно подогнутыми под себя ногами.

Но тут я чуть не сделался заикой, когда он, здоровой рукой ухватив меня за рукав, иссохшими губами хрипло простонал: «Братишка.., родной…Христом-Богом молю тебя, пристрели, нет сил моих больше терпеть эту муку бесконечную».

Я был в полном шоке, но едва лишь придя в себя, заикаясь пробормотал: «Нееет, брат, не могу я, выше моих сил это, в тебя стрелять, рука просто не поднимется, при всём моём желании, если даже такое желание и появится, нажать на курок».

На что тот отрывисто, с хрипом и присвистом прошипел: «Ты фашист! Нет, ты хуже фашиста. Фашист бы мне точно не отказал в этой милости. А я и так уже давным-давно покойник, которые сутки гнию тут, уже и со счёта сбился.

"Молю тебя, братишка, родной, пристрели, нет сил терпеть больше. Ну что тебе стоит, на курок тот нажать?" — уже жалобно продолжил он.

Я, собравшись с силами, трясущейся рукой достал свой пистолет, в котором осталось всего два патрона, попытался было прицелиться ему в голову, но потом беспомощно опустил, развернул, и рукояткой вложил наган в его здоровую руку.

На что он, благодарно прошептал мне, горячим шёпотом: «Спасибо братишка. Прости меня за наглость, но сделай напоследок ещё одну милость.

Просто запомни: «Нас было трое, пограничников, Сергиенко, Исмаилов, и я, Потапов. Сначала нас было больше, но после неудачной попытки прорваться в лес к партизанам, осталось лишь трое. Мы били фрица до последнего патрона, а когда кончились патроны, обнялись и бросились сюда, вниз, с вершины скалы.

Им повезло, они вот сразу.., а я вот до сих пор…подыхаю.

Запомни браток, а то потом наши потомки скажут, что мы бежали, или даже сдались врагу, но это будет ложь. Ты просто запомни и постарайся выжить. Иначе смерть наша была напрасной. Выживи любой ценой, Христом-Богом заклинаю тебя брат!

Расскажи нашим детям и расскажи это нашим внукам. "Иначе гибель наша была напрасной, если когда-нибудь про это забудут они» - последнюю фразу повторил он дважды.

Что произойдёт дальше, смотреть было выше моих сил, поэтому я быстро отполз под самый обрыв, и это меня в дальнейшем спасло.

Как только прогремел выстрел, сверху немедленно посыпались гранаты. Я укрылся за скалой, и особого вреда они мне не причинили, хотя если бы и убили, то сильно и не расстроился наверное, после всего увиденного и пережитого.

Подождав немного, пока фрицы наверху успокоятся, я подполз к парню. В его бездонных глазах отражались звёзды, а на лице исчезла гримаса страдания, а было написано одно лишь спокойствие и умиротворение. Закрыв его глаза, и вытащив из ещё тёплой руки, свой наган с последним патроном я скорбно произнёс: «Царствия вам Небесного пограничник… Потапов со-товарищи". Потом про себя добавил: "Прости браток, забыл даже спросить как твоё имя".

Я ещё прощался с погибшим героем, когда сверху начали падать капли, а в свете выглянувшей Луны, я чётко различил силуэт фрица в каске и с автоматом, которой нагло мочился с высоты на наших покойников.

Меня обуяла какая то дикая злоба, но я продолжал стоять как парализованный от такой наглости этого ползучего гада, до тех пор пока эта тварь окончательно, потеряв нюх, начала эдак весело и жизнерадостно напевать бодренький мотивчик, что то типа: «Дойтчлен, зольдатен, энд унтер офецирен»… И мне даже показалось, хоть и происходило это почти что в полной темноте, что на его мерзкой морде расплылась самодовольная, счастливая улыбка.

Моя рука действовала автоматически, и это действие похоже происходило независимо от моей воли, и ведома. Она направлялась какой-то мощной, и неподвластной мне силой.

Я поймал его на мушку револьвера, и даже уже попытался нажать было на спуск. Но фашист плясал в прицеле как зайчик, так дико колотилось моё сердце от ненависти ко всему ихнему кодлу.

Тогда я бросил это неблагодарное занятие, вспомнил что патрон в барабане всего один-единственный, и надо его использовать только так, что бы потом не было мучительно больно(или наоборот, что бы было таки ему это самое: и мучительно, и больно).

Припал к скале, положил руку с наганом на упор, остановил все свои чувства, мысли и дыхание. Даже сердце замерло, боясь меня случайно потревожить. Мысленно я даже обратился к своему верному другу-нагану с просьбой: «Не подведи браток, отомстим за наших братишек»...

Так ласково и нежно как в тот раз я никогда больше в жизни не нажимал на спусковой крючок. Выстрел!..

Похоже мой револьвер меня таки услышал, и даже в чём то пошёл мне на встречу. Видимо мы с ним попали туда, куда и целились, потому что, этот урод сложился как перочинный ножик, встрял головой в землю, и дико завизжал при этом, как недорезанная свинья.

И что характерно, это то, что вид его шибко мне напомнил геометрическую фигуру из начальной школы под названием «треугольник», так по крайней мере мне показалось с первого взгляда.

Потом приглядевшись повнимательнее, вторым взглядом, я поправил: «…таки всё же - "равнобедренный треугольник"». Ну и окончательным ответом, всплывшим в моём ехидном мозгу было: «…С отстреленной гипотенузой».

Дикий вопль откуда то сверху: «Гааанс!!!» (это видимо напарник подстреленного мною фрица выразил своё отношение к этому весьма досадному (для него) недоразумению) — вывел меня из оцепенения, и опять спас, потому что в этот раз гранаты сыпались как яростный летний дождик, или даже горох из мешка.

А стрельба была из всех стволов и калибров, какие только имелись в наличии у них там, наверху. Но я успел отскочить под нависающий обрыв и укрыться за скалами. И лежал там, чему то счастливо улыбаясь, и на душе весело щебетали птички. Осколки и пули роились как мухи, выбивая каменную крошку и полосуя меня ею по лицу. Но счастье таки меня переполняло почему то через край.

Правда немного портили эту идиллию поросячие визги, доносившиеся откуда то сверху. Но если и портили они мне картину, то портили совсем немного, и мне даже этот визг со временем больше чем пение птичек почему то понравился. Привык наверное.

Когда первый залп немного поослаб, я не стал дожидаться второго, или пока они наконец вызовут дальнобойную артиллерию, либо наведут на мою персону тяжёлую авиацию, да ещё подгонят сюда крейсера с линкорами, а рванул трусцой обратно к батарее. Вернулся я туда благополучно, без особых приключений, но под большим впечатлением от всего произошедшего.

Тут производство воды уже было поставлено на поток, выпуск этого добра принял промышленные масштабы, и соответственно норма выдачи этой живительной влаги увеличилась вдвое.

Свалили собранный боезапас в одну общую кучу, и мне даже перепала жменя патронов для моего верного друга-нагана. Он радостно их засосал в свой барабан и хищно щёлкнул фиксатором, мол: "И так, я снова в игре. И на чём мы там остановились в прошлый раз?"

Василий нашёл себе трёхлинейку, и ему полагалось две обоймы к ней из общей кучи. А так же нам всем вручили по две гранаты местного разлива, с гордо выдавленными на верху рубашки буквами «Ф 2». Производства местного оборонного ведомства, под руководством, не ко сну вспоминаемой верной коммунистки товарища Сориной, так шустро тикавшей на самолёт, вместе с остальными ответственными товарищами, зелёненького цвета, весьма гламурного вида, но был у них лишь один малюююсенький недостаток: "Все прекрасно знали, что пользоваться ими крайне опасно. У них было два варианта срабатывания. Либо она взрывалась в руке при взведении ручки. Либо не взрывалась вообще, ни при каких обстоятельствах. Но как колотушку её можно было прекрасно использовать в рукопашной". И это внушало некоторую надежду в исходе нашего практически безнадёжного мероприятия.

Немного подкрепившись и испив свежей водицы, мы с Васильком вытянулись на прохладном полу и дружно захрапели с чувством выполненного долга, и в предвкушении предстоящей нам последней атаки.

Не знаю, сколько я спал, но, когда меня пнули в бок, подскочил как ужаленный, и сразу схватился за револьвер. Надо мной стоял наш седой командир, и приложив палец к губам прошептал: «Дима не шуми, мужикам надо выспаться, ночь тяжёлая будет. Ты же местный, скажи, где можно подняться по скале наверх, чтобы фрицам в тыл зайти незаметно»?

Спросонья я плохо соображал, поэтому немного помолчал и сначала глотнул водички из фляги. И таки вспомнил, как мы в детстве поднимались по расщелине в скале почти до самого верха, но последний кусок пути надо было карабкаться по отвесному участку, да ещё с обратным уклоном. И было это очень сложно и опасно. Один раз мой одноклассник, Валера Оверчук, даже сорвался оттуда и погиб. Но в принципе можно было рискнуть, оно того точно стоило. Если идти в лоб на пулемёты, то у нас бы не было не малейших шансов.

Тропиночка от батареи на верх была очень узенькой, а там на выходе, нас уже с нетерпением ожидали фашистские хищники. Яростно скаля свои зубы, и до краёв полны решимости поквитаться с нами за недавно препарированного мною Ганса.

— Да. Знаю... Вроде знаю такую шхеру, но там смогут только хорошо подготовленные ребята пройти, правда сложно и днём это сделать, а ночью так и совсем шансов мало. Хотя, если другого выхода нет, то можно рискнуть - задумчиво произнёс я.

— Есть у меня на примете двое серьёзных ребят, поведёшь их. Втроём вам надо замочить пулемётчиков с правого фланга и развернуть их пулемёт против левого, когда мы начнём подниматься снизу - сказал седой задумчиво. -"Возьмёшь это, может быть? С наганом ты там сильно не разгуляешься" — спросил капитан, протягивая мне немецкий автомат.

- Нет, с автоматом совсем нет шансов забраться на эту скалу, да и финка там нужна будет больше, чем что-то другое - ответил я.

- Ладно, по рукам, отдыхай, через пару часов выступаете. Ночи в июле у вас тут слишком коротки, что бы долго тянуть резину.

Больше я заснуть конечно же не смог, и когда пришли нас будить, я уже был готов как пионер. Попрыгал на месте, ничего не грюкнуло, - норма. Кап-три привёл двух крепышей с немецкими автоматами. Мы познакомились с ребятами, один был Виктор, второй - Николай. Познакомившись, стали думать как будем дальше действовать.

При них была парашютная стропа, которой мы решили связаться на всякий случай для страховки, если кто вдруг сорвётся при нашем импровизированном восхождении. Я провёл короткий инструктаж, главным пунктом которого было, что если нас услышат, то погибнем не только мы, но и все остальные. Нам было отведено, нашим командиром, всего два часа на выход в точку, после чего ребята отсюда пойдут в лобовую атаку, а мы должны ударить в тыл фрицам.

Но "не всё коту масленица", и в этот раз всё пошло наперекосяк с первого момента. Сразу за порогом мы случайно шумнули, но это ещё пол беды. Беда пришла позже, когда мы прозевали прилетевшую на шум сверху гранату. Она разорвалась очень близко. Меня слегонца контузило, а Виктору распороло осколком руку чуть повыше локтя. Перевязав его, я потребовал что бы он возвращался на батарею, но он стиснув от боли зубы, наотрез отказался это сделать, и пошёл с нами дальше.

В полной темноте щель в скале оказалось найти совсем не просто. А найдя её, я ужаснулся тому, на какую высоту нам придётся забраться. Днём это место выглядело не так устрашающе, как сейчас. Выше были только звёзды, а внизу хищно пенилось море, разбиваясь об острые камни.

Сняв гимнастёрки, что бы легче было карабкаться, мы связались стропой, перекрестились, и пошли вверх.

Я первый, ребята в связке за мной. Время текло неумолимо быстро, а мы ползли непозволительно медленно, и похоже отведённые нам два часа должны были кончиться с минуты на минуту, а нам ещё осталось пройти самый опасный участок с голой, отвесной скалой.

Я уже было зацепился за последний выступ, когда неожиданно, где то в районе батареи, разразилась дикая стрельба, и в тот же миг, моя стропа, дико натянувшись, рванула меня вниз. Я висел всего лишь на двух пальцах, и смерть уже нежно щекотала меня по голой спине, а там у выхода из батареи гибли мои товарищи под кинжальным огнём фашистских пулемётов.

«Это конец, моё предчувствие меня не обмануло, и похоже лежать мне рядом с погранцами, там, внизу» - последнее что мне пришло в голову, когда пальцы уже были готовы соскользнуть с уступа.

Глава 15 "Последний и решительный"

Неожиданно стропа резко ослабла. После этого, мне, каким то чудом всё же удалось зацепиться за уступ и второй рукой. Трясущиеся от гигантского перенапряжения ноги, ещё секунду назад безнадёжно болтающиеся в воздухе в предсмертных судорогах, неожиданно нащупали небольшую точку опоры.

Это уже было что то. Самым сложным оказалось вытянуть из спасительной расщелины пальцы левой руки. Она, эта трещинка, похоже меня и спасла, ибо была слишком узкая, что бы пальцы смогли оттуда самостоятельно выскользнуть под тяжестью непосильного груза из двух здоровых мужиков, висящих на мне.

Но расплатою за моё спасение были два сломанных пальца. Как мне показалось сначала, вполне адекватная цена за продолжение жизни как таковой.

Последним усилием воли я всё же выкарабкался оттуда, и наконец то перевалившись через гребень, обессилено распластался на вершине скалы. И хотя я был спасён, победа моя была теперь совершенно бессмысленна. Что я здесь, изрядно покалеченный, смогу сделать против кучи фашистов, да ещё и с пулемётами?

«Ребята погибли, ты вроде бы почти жив, но что ты сам, один, сможешь теперь тут сделать?» - более отчётливо сформулировалась в голове паническая мысль.

И как бы в ответ на этот немой вопрос, неожиданно послышался откуда-то снизу, из тёмной бездны, горячий, прерывистый шёпот: «Дима, помоги мне, подай руку».

Я, перегнувшись в темноту обрыва, здоровой рукой, наощупь, стал искать протянутую мне руку и наконец нащупав её, со всей своей дури потянул парня наверх. Не знаю как у меня хватило сил, но я таки втащил его на вершину.

Видать после всего пережитого, тот тоже рухнул рядом со мной как убитый, но чуть отдышался и горько произнёс: «Витя сорвался, пытался зацепиться, и когда отчаялся, что бы нас не утянуть, вырезал себя из связки. Он висел полностью на тебе, а на моей стропе ещё слабина была. Я думал, что когда он от тебя отрежется меня потянет вниз, и уже приготовился его удержать, а оказалось, что и он это тоже предусмотрел, поэтому сначала отрезался от меня, а уж потом от тебя, и ушёл в бездну без единого звука".

Слова тут были явно излишними. Смерть выкосила ещё одного бойца из наших рядов, но война на то она и есть война, что бы творить своё чёрное дело. Надо спасать остальных ребят идущих на эту же смерть, там, под пулемётами.

Стрельба на выходе из батареи немного уменьшилась, но мы таки смогли вычислить расположение вражеских пулемётных точек.

Фрицы оказались очень предсказуемы в своей тактике. Их "орднунг"(порядок) похоже их самих и сгубит когда-нибудь. Так же, как и в Карантинной бухте, здесь за каждым пулемётным гнездом был вырыт окопчик, в котором сидели ракетчики. Только здесь уже было три таких точки, расположенные с трёх сторон. Две на высотках по флангам от тропинки с батареи, и одна прямо напротив, на возвышенности.

Мы решили бить их как обычно, в порядке живой очереди, начиная с ближних от нас. Фашисты похоже чувствовали себя здесь в полной безопасности, обрыв сзади них был тупиком, а скала здесь уходила вниз метров на двадцать, не меньше. И ни один фриц в здравом уме, видимо не мог предположить, что какой то сумасшедший сможет здесь попытаться вскарабкаться. Но что для фрица сумасшествие, для русского - обычное дело.

В идеале было бы, конечно, захватить центральный пулемёт, и с него покрошить два остальных, но нам бы не удалось незаметно до него добраться, минуя тех, что сидели на нашем фланге. Решили рискнуть и начать с ближайших. Одним броском, мы с напарником, выждав промежуток между ракетами, с финками в зубах влетели в окоп сигнальщиков. Те не успели даже пикнуть напоследок. В десяти шагах впереди маячили спины пулемётчиков. Мы поползли в их сторону, и были уже в нескольких шагах, когда подо мною грюкнула пустая консервная банка, и на этот шум к нам повернулся второй номер у пулемёта. В свете пущенной ракеты, мы были видны как на ладони, немец схватил карабин, и начал уже прицеливаться, но я опередил его выстрелом из своего верного друга-нагана. Второго, того что был за пулемётом, тут же пригвоздил к земле короткой очередью, мой напарник из своего автомата.

Вскочив в окоп, я хоть и больно зашиб ногу при падении, и пальцы покалеченные невыносимо горели, из последних сил крутанув пулемёт, одной длинной очередью прошелся по вражеским окопам напротив. Ракетчики видать поняли что дело плохо и кинулись было бежать, но и их я скосил второй очередью. Тут я изрядно просчитался. Погнался за количеством и принялся кромсать троих убегающих, упустив из вида последнего за пулемётом, чем тот и не преминул воспользоваться. Пули жизнерадостно эдак взбили фонтанчики пыли вокруг меня, затем я ощутил удар в пулемёт, и наконец сильнейший тычок в голову. От этого я на секунду потерял сознание и скатился на дно неглубокого окопа.

И это похоже был конец. Пулемётчик из верхнего окопа начал разворачивать ствол своего пулемёта в мою сторону, и это мероприятие как обычно очень мне напомнило кадры старинного дореволюционного ещё синематографа. Кадры там сменялись рывками и очень медленно. Точно Яшка когда то высказался, что время создаётся у нас в мозгу и иногда растягивается как гармошка.

Я в своём неглубоком окопе был перед фрицем как на ладони, и уже ощущал, как пули вспарывают мои кишки... Тут неожиданно раздалась автоматная очередь и ствол пулемёта прекратил своё душераздирающее движение. Мой парнишка оказался не промах. Я и не заметил, когда он успел туда проскользнуть.

Вернув пулемёт на его старое место, мой напарник полоснул по пулемётчику напротив, но то ли второпях плохо прицелился, то ли прицел сбился - промахнулся. А немец видать был опытным дуэлянтом и встречным огнём настиг его первый.

Но наши видимо догадались, что тут у нас происходит, и начали медленно втягиваться в узкий проход, сбоку от батареи, по тропинке которая была завалена телами тех, которые туда пошли первыми, пока мы не подоспели.

В окоп последнего пулемётчика полетела туча гранат, и как это не удивительно, но одна всё же взорвалась, покончив с этим гадом. Мне стало даже немного стыдно за плохое мнение о товарище Сориной, производившей эти самые гранаты. Мысленно я даже попросил у неё прощения за клевету, с напраслиной, и поблагодарил за так вовремя взорвавшуюся когда ей и положено гранату с гордым названием "Ф-2".

Впереди всех, прихрамывая шёл наш седой командир с маузером в руке, видимо серьёзно раненый в ногу. Каждый шаг похоже ему причинял нестерпимую боль, но он стиснув зубы, даже попытался мне улыбнуться.

Поравнявшись, мы горячо обнялись, и он в сердцах произнёс: «Если бы не вы, братцы, то лежать бы нам всем сейчас на той тропинке. Жив коли буду, представлю вас к наградам».

- Да особо и некого уже представлять - грустно констатировал я - Один я только и остался.

Мы рассредоточившись цепью и в едином порыве, вдохновлённые недавней победой, рванули цепью вперёд по степи. Рядом со мной бежал матрос Ветров с ручным пулемётом наперевес, и на ходу, задыхаясь, мне хрипло прошептал: "Прости... меня... братишка.., если сможешь.., что, я - последний мерзавец, в тебе сомневался.., и не суди строго". На что я коротко ответил: "Уже. Уже всё забыл. Ничего и не было. Проехали брат и забыли".

Я, как местный житель, знавший эти места в совершенстве, трезво понимал на сколько малы наши шансы. Ведь что бы прорваться к партизанам, нам предстояло сначала сразиться со всей 11 армией генерала Манштейна, и преодолеть километров пятнадцать по открытой местности.

Но надежда, как всегда, умирает последней. Главное на данном этапе, было проскочить совершенно открытое пространство между Казачьей и Камышовой бухтами. Вдалеке уже виднелись какие то заросли и развалины, в которых легко можно было бы наверное укрыться, и организовать оборону.

Но тут предательски рано начал брезжить рассвет. "Эххх, как же коротки в ваших краях южные ночи, в июле то месяце" - вспомнилась мне, совсем недавно, произнесённая нашим командиром пророческая фраза.

Мы бежали молча, со штыками наперевес, и почти что уже проскочили половину пути до тех развалин, когда вокруг начали плотно ложиться мины. Видимо немцы заранее предусмотрели такой поворот событий, и поле это было хорошо пристреляно.

Вот мина слева...мина справа... теперь должна быть третья, которая будет моей. Я щучкой, с разбега, нырнул в глубокую воронку, и похоже, что вместе со мной туда же следом шлёпнулась и та самая, третья мина. Яркая вспышка перед глазами, и вслед за ней наступила полнейшая тишина.

В забытьи мне показалось, что я вернулся в своё далёкое детство, и там мы с пацанами весело играем в прятки. Даже причудилась какая то весьма странная считалка: «Айн плен, цвайн плен, драйн плен, и следом автоматная очередь».

Когда это повторилось во второй и в третий раз, я понял, что это мне не кажется, а всё происходит наяву.

С трудом открыл глаза, уже рассвело окончательно, голова дико пекла, глаза были залиты засохшей кровью. А осколок той злосчастной, третьей мины, нагло торчал у меня из живота, и тоже горел нестерпимой болью.

Приподнявшись над землёй, я неожиданно ясно увидел что там происходит на самом деле. Наши ребята лежали по всей степи разноцветным, безжизненным ковром, и по этому ковру шли автоматчики в немецких касках, беспристрастно произносили ту роковую считалку, и на счёт "три" пристреливали того, кто был ещё жив, но не в силах был подняться на ноги.

Грустно провернув барабан своего верного друга-нагана, я увидел там лишь чёрные отверстия пустых гильз. Похоже даже и застрелиться не получится. Выйдя из оцепенения, я вытащил из кармана брюк партбилет, и вместе с наганом и финкой засунул всё это богатство под большой камень в своей воронке.

Когда наконец подошла моя очередь, показался и надо мной фашист, да затянул свою поминальную считалку, на счёт "два" я таки встал на нетвёрдые ноги и приподнял свои покалеченные руки. В голове помутилось от боли, и я начал было падать, но всё же каким то чудом устоял на ногах.

Автоматчик окатил меня с ног до головы диким, застарелым перегаром, После этого он простучал меня по карманам, содрал с меня поясной ремень, и ничего не найдя, стволом своего автомата указал направление куда мне надо было идти в этот самый "плэн". Потом он больно ткнул меня в бок этим стволом, и в этот раз произнёс одно лишь короткое слово: «Плэн».

Я побрёл в указанном им направлении. Там уже собралось несколько таких же израненных как я, и как это ни странно даже появился медик в форме офицера итальянского королевского флота. К нему подходили наши раненые, он ловко их перевязывал, и оказывал другую необходимую медицинскую помощь.

Я подошёл тоже. Он перевязал мне голову, и с наглой мордой и легкой улыбкой на лице, резко выдернул торчащий у меня из живота осколок. От неожиданности и боли, я рухнул без сознания. Пришёл я в себя когда тот поднёс мне под нос что то с ядовитым, убойным запахом, который наверное и мёртвого бы поднял из гроба гарантированно. Когда я наконец поднялся, он виновато мне улыбнулся, потом залил дырку от осколка какой-то гадостью и приложив к дырке тампон, ловко примотал его бинтом.

Когда он закончил своё колдовство, я его ошарашил, произнеся слова благодарности: «Грация сеньоре». Он с удивлением спросил: «Ви есть итальяно»? На что я ответил: «Нет я русский, но моя бабка родилась в Неаполе, дед привёз её из заграничного военного похода, и потом с ней обвенчался. Она меня потом и заставляла читать книги написанные по-итальянски, и вот похоже на то, что сегодня это мне пригодилось».

- Я Джулио - протянул он мне свою ладонь.

- Не ЦезАре? – спросил я его.

Тот грустно улыбнулся в ответ, и с горечью в голосе произнёс: «Увы, мне есть далеко до нашего великого предка. Он был правитель, а я в прислуге у немцев состою. Я буду сопровождать ваша колонна, если что будет совсем плёхо, обращайся. Как тебья называть?»

- Димитрий - ответил я.

- Не Донской случайно - съехидничал мне в пику итальяшка.

- Увы, мне тоже далеко до моего великого тёзки. Я всего лишь Тузов - подыграл я ему с грустной улыбкой и отошёл.

Нас выстроили в шеренгу по четыре, и какой-то "талантливый" оратор, видимо из отдела пропаганды (у фрицев наверняка что то похожее должно быть), при больших чинах и регалиях, начал нам вешать видимо стандартную, дежурную немецко-фашистскую лапшу на уши. Что то типа, что мы мол великие героические воины, и его фюрер дарует нам с барского плеча жизнь, только сначала мы должны соблюсти одну небольшую формальность: вытолкнуть из нашего строя всех командиров, коммунистов и евреев.

Я стоял в первой шеренге и почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, оглянулся. Мой старый знакомый Ветров как мне вдруг показалось, пристально на меня смотрел, видимо взвешивая все за и против, выдавать меня немедленно, или потянуть с меня кишки немного неизвестностью.

«Не дождёшься гад!» - мысленно ответил я ему, и сделал первым шаг вперёд из строя. Рядом со мной вышел из строя прихрамывая наш седой командир, потом откуда-то сзади, расталкивая здоровых мужиков, протиснулся и мой щуплый комсомолец Василий, с перевязанной рукой.

А следом, яростно работая локтями, протиснулся и сам братишка Ветров, стал впереди меня, закрыв меня своей мощной грудью, и до боли сжав мою ладонь в своей руке.

Следом ожил и зашевелился весь наш строй. Бойцы всё выходили и выходили, пока и все вышли.

Фашисты о чём-то между собой бурно посовещались. И главный фриц снова вкрадчиво продолжил лить свой сладкий яд на наши покалеченные изнутри и снаружи души: «Ви ест настоящий герои. Мы вас будем лечить, и вы будет иметь великий честь послужить наш великий фюрер. Ему нужны такий как вы, настоящий герой. Вы будет иметь всё что будет только ваш русский душа пожелать: вотка, деньги и женщины. Я вас не имею торопить с ответом. Вы может подумайть ровно дейсять минутен».

Когда он замолчал, из строя вышел, сильно прихрамывая наш седой командир, весь окровавленный, но всё с той же лёгкой улыбкой на устах. И произнёс, совершенно неожиданную для нас, да и для фрица, такую пламенную речь: "Я, как их командир, отвечу вам за всех своих подчинённых: "Мы все согласны служить великому фюреру вашему".

Потом развернулся к нам и грустно произнёс, на этот раз только для нас: «Отцы и братья! Мы славно били этих фашистских гадов! И если бы нас не предали, бросив здесь без воды и патронов, то мы бы наверняка разбили их, а не они нас. Но надо признать своё поражение, и послужить теперь ихнему фюреру, так, как он это честно заслужил».

У наших отвисли челюсти, в его адрес послышалась нецензурная брань и возмущённый ропот. Но седой уже никого больше не слушал, а шагнув в сторону немца, прихрамывая брёл и спокойно продолжал говорить: «Я согласен служить твоему фюреру по гроб жизни».

От этой неожиданно произнесённой фразы, рот фрица расплылся до ушей, и он даже что то презрительно сказал своим подчинённым, кивнув в нашу сторону. Хоть я и не сильно разбираюсь в их языке, но моя жена была учительницей немецкого и я кое чего успел нахвататься. Фашист примерно так сказал: "Этих славянских животных сложно победить в бою, но зато их элементарно можно обдурить. Что с них взять? - Дикие люди. Тупиковая ветвь развития человечества."

Когда до самодовольно улыбающегося фашиста осталось всего пару шагов, седой одним длинным прыжком как разъярённый тигр набросился на немца и вцепился зубами в его глотку. Они покатились под откос, а вокруг как перепуганные тараканы бегали фрицы рангом поменьше, что-то истерично крича и стреляя в воздух.

Они исполосовали спину капитана в клочья, думаю он умер мгновенно, но фашисту это уже не помогло. Хватка нашего командира была смертельной, и зубы его сведённые судорогой смерти им так и не удалось разжать, сколько они не пытались.

Так они и остались лежать рядом, примирённые смертью. Озверевшие немцы начали стрелять в воздух над нашими головами и нам под ноги. Мы попадали на землю и так лежали пока они успокоились. Потом нас подняли ударами прикладов и погнали по пыльной дороге. Так началась эта печальная, для многих из нас последняя, дорога смерти.

Глава 16 "Дорога смерти"

Нас выстроили в здоровенную колонну и погнали по пыльной дороге мимо городских развалин. Охранники шли по обеим сторонам примерно в десяти шагах от нас. Пара полицаев с винтовками, из продавшихся фрицам наших бывших соотечественников, чередовалась с парой немцев с автоматами, или с итальянским карабинером.

Руководил колонной суровый немецкий офицер с зверским, обезображенным шрамом, запыленным лицом. Он бодро гарцевал на здоровенном немецком мерине, и постоянно сновал взад-вперёд колонны, когда где-то вдруг раздавались выстрелы.

Было ещё двое других фрицев, они вальяжно, типа как на прогулке, шли с злобными овчарками на поводках, которые постоянно скалили на нас свои огромные клыки.

Колонна очень медленно ползла, утопая по щиколотку в белой инкерманской пыли. Многочисленные раненые, которых поддерживали под руки их товарищи, сильно сбавляли темп движения. По началу обессилевших и упавших загружали в санитарную телегу в хвосте колонны, а когда её заполнили до краёв принялись за дело падальщики.

Похоже у фашистов просто не было другого выхода, кроме как прибегнуть к их услугам. В госпиталь наших раненых пленных уж наверняка бы никто не принял. Своими ранеными у них всё было до отказа забито, небось. Так мы основательно им наваляли.

И теперь, когда кто-то из наших падал, полицаи тут же выхватывали его под руки из колонны, затаскивали в кусты, и там зверски забивали дубинками. Видимо для того, что бы выстрелы не привлекали сурового вояку на коне, который явно не приветствовал это смертоубийство, и смотрел на него сквозь пальцы лишь по безвыходности своего положения.

А в хвосте нашей колонны так же медленно плелась медицинская телега, запряжённая хилой клячей, под командованием моего земляка Юлия, который был совсем не Цезарь, а даже наоборот, в прислуге у фашистов. Мне даже однажды показалось, что он со слезами на глазах наблюдал за всеми этими зверствами.

Колонна была неимоверной длинны, и голова её терялась далеко впереди, в клубах белой едкой пыли. Мы с моим Василием еле хромали рядом, не давая упасть друг другу. Дико горели раны. Поломанные пальцы распухли и почти не слушались. От боли, голода и жажды, видимо наступило полное отупение, и единственное желание, которое у меня ещё оставалось, это поскорее бы это всё чем то закончилось. При чём было совершенно без разницы, хорошо это закончится, или плохо.

Рядом с нами шли охранниками два мордатых полицая из бывших наших соотечественников. Они себя требовали величать ни больше ни меньше, как пан Гриць, и пан Тарас. Возможно были они откуда то с западной Украины, и русские слова перемешивали и коверкали каким то придурковатым, малопонятным нам суржиком.

Похоже их связывало нечто бОльшее, чем совместное предательство, потому что они частенько зажимались, и нежно перешёптывались, уединившись от глаз начальства. А самым противным был момент, когда они дарили друг - дружке весьма недвусмысленные взгляды, или воздушные поцелуи.

Нас они ненавидели в сотни раз больше, чем фашисты. Где то подобрав в развалинах дубовый стул, они его разломали, и вооружились его ножками. Дальше они соревновались в том, кто за сколько ударов размозжит голову очередному упавшему раненому. При этом они крякали от удовольствия, и счастливо верещали: «На тоби москалику». Или: «Жри на здоровье, коммунистик и надобраничь».

Идущие рядом с ними конвоиры-фрицы и те демонстративно воротили морды от этого изуверства. А начальник колонны, застав их как то в момент очередной расправы, смачно плюнул в придорожную пыль и резко пришпорил коня, что бы наверное не высказать своё к ним отношение. Похоже на то, что фрицы ни как не могли понять, как же можно так сильно ненавидеть своих соотечественников, как нас ненавидели эти два, новоиспечённых "пана".

Эххх! Жаль что не всех панов мы успели порубать в гражданскую. Вот теперь и приходится страдать за свою преступную халатность. Вспомнился бородатый анекдот на эту тему: "Встретились два уголовника:

- Тебе за что дали такой большой срок?

- Та ни за что почти, за чепухню, за халатность.

- Двадцать лет за халатность???

- Ну да. Именно за халатность: "Двоих зарубил, а третьего по халатности упустил, он меня и сдал падлюка."

Хотя эти двое, когда я шашкой рубал ихнего папашу-пана и не родились ещё похоже.

Это их зверство тем более было странным, потому что совсем недавно, аккурат перед окончанием штурма, сам Манштейн, то ли увидев нашу стойкость и мужество, (а потом ещё увидев как нас тут подло бросило помирать наше командование), то ли по иной причине, но издал приказ, запрещающий расстреливать советских пленных. Если конечно не было угрозы для жизни конвоиров, или попытки убежать, - как рассказывали наши ребята.

Видать и эти двое полицаев были в курсе того приказа, но как обычно эти скользкие угри выкручивались примерно так: «А вас, падлюк, никто стрелять и не собирается. Дубовая ножка стула, это совсем даже не винторез, и даже не наказание. Вот ведь дубовой корой даже понос лечат. И мы вас ентими дрекольями тут тэж малёха лечим, да мозги вправляем.., или выправляем".

Больше всего меня поразило насколько разное было отношение к нам-пленным у всей их разношёрстной братии. Проходя мимо нас, горластые румыны, больше похожие на орангутангов, зачастую кидали в нас камнями и истерично выкрикивали что-то, скорее всего проклятия в наш адрес.

Был когда то я в зоопарке, так там один похожий человекообразный своими фекалиями в посетителей кидал. Ну да эти, похоже не достигли ещё высшего уровня обезьяньего совершенства. Но уж проклятия эти мамалыжники лили нам на головы неисчерпаемым мутным потоком.

Вот уж точно когда то Бернард Шоу сказал: «Ненависть - месть труса за испытанный страх».

Бывало попадались и понурые, почерневшие от пролитой крови, и от бесконечной стрельбы, изрядно запыленные солдаты-окопники, вяло бредущие мимо. Глядя на них, на лицах некоторых я с удивлением видел даже тень сочувствия и сострадания. Видать понимали бедняги, что и сами могли сейчас быть на нашем месте. А может быть даже предчувствовали, что рано или поздно такое обязательно случится, как многократно случалось и до сих пор в истории Российской Империи.

Что меня поразило больше всего, так это то, что у этих потрёпанных строевиков почти ни у кого на лице не было написано ненависти к нам. Видать не все шли на ту войну добровольцами. У кого то небось и капля совести завалялась, и здесь они очутились чисто из под палки.

А мы вот их ненавидели всеми фибрами своей души. Потом я нашёл этому объяснение: «Ведь это не мы пришли на их землю убивать, а их пригнали сюда как стадо хищных волков ради чьей то «великой» идеи, и ради этой гадости они гнили в окопах и погибали под нашими пулями».

Один раз, встречный броневик, видимо управляемый водителем чехом, проезжая мимо, сделал крутой разворот в нашу сторону, и выдавив из нашей колонны с десяток человек, размазал их по дороге.

Конвоир-немец обложил его в три этажа, а тому козлу, его «геройство» похоже дикую радость доставило. Я сначала было подумал — случайность, но этот гад высунулся из кабины и счастливо прокричал: «Слава Чешски! Русски- парасята!»

Вооот ты гад европейский. Дааа, похоже тут вся Европа снова собралась, как в своё время и Наполеон их к нам приводил. И кончат эти твари, даст Бог, как и те в своё время кончили. Потом снова на сто лет пропадёт желание нас завоёвывать.

Время от времени кто-то из пленных пытался выскочить из колонны и скрыться в ближайших развалинах, но раздавалась короткая автоматная очередь, которая не оставляли ему ни малейших шансов на спасение. Один раз вырвалась целая группа, и пару человек успели скрыться таки. За ними провожатые спустили своих собак, следом рванули и сами. Через минуту раздалась пара очередей, и довольные фрицы вернулись обратно, ведя на поводках своих собак с окровавленными мордами.

Иногда в наши ряды вливалась новая колонна пленных. Похоже, что наша 35 батарея была последним очагом сопротивления в районе Севастополя, и фрицы разделавшись с ней, погнали нас в общую колонну вместе с теми бойцами, которые были пленены раньше.

После одного такого слияния, я услышал обращённые ко мне насмешливые слова: «Оооо! Вот так встреча! Тузов Дмитрий, коммунист. Какая удача. Фрицы за каждого сданного коммуняку пятьдесят грамм хлеба к пайку добавляют. Повезло мне крупно. Помнишь меня, сволочь краснопузая?»

Я еле смог поднять голову и с трудом узнал своего сослуживца по морскому заводу, Дорофеева, а имя, как ни старался, так и не смог вспомнить. Помню только, что почти на каждом партийном собрании он как правило клеймил позором тех, кого сверху приказано было заклеймить. Причём независимо, виноваты они были или нет.

«Вот гниль, быстро же ты перекрасилась!» — это всё на что хватило моих сил ему ответить. Тот только расплылся в счастливой улыбке и мерзко улыбаясь, продолжил: «Нас вчера через город гнали, и там на площади Пушкина, на виселице висела твоя сука-жёнушка, с двумя маленькими сучатами, на верёвках болтались, ветром качало их. Весело, весело так качались» - счастливо прохрипела это гадина и залилась гнусным ядовитым смехом.

"Нееет"!- вырвался дикий вопль из моей продырявленной утробы. "Всё что угодно, только не это!" - в глазах почернело, сознание меня покинуло, и вернулось только тогда, когда мои переломанные пальцы сжались на глотке этого ублюдка.

Но силы были явно не равны, и ему, хотя и с большим трудом, но удалось вывернуться. С круглыми от ужаса глазами он ринулся к охраннику и истерично заверещал: «Господин немец, господин немец, тут коммунист, спасите меня, помогите. Убивают!!!»

Фриц, видимо подумав, что это нападение, решил не искушать судьбу и короткой очередью таки шибко помог ему спастись, и даже успокоиться на веки вечные, а также выдал ему положенную в таком случае пайку, которую он честно заслужил. Эта гадина так и встряла головой в белую придорожную пыль, набив себе ею полный рот. Кто-то из наших констатировал глубокомысленно: «Вот тебе и доп-паёк, пятьдесят граммов. Да ещё беленького хлебушка. Кушай не обляпайся на здоровье, гнида».

Всё!!! Дальнейшая моя жизнь потеряла остатки какого либо смысла. Все кого я когда либо любил, все, все до единого, были мертвы. Не осталось ни кого. Ноги подкосились, и сознание уплыло в сторону, этому способствовал так же и удар головой о землю, при падении. Единственной моей мечтой в этот миг было: "Сдохнуть".

Гармошка времени снова растянула свои меха, и я вспомнил как моя, теперь уже покойная, Олюшка вытащила этой зимой меня за уши из пасти смерти. Ранение у меня тогда было очень серьёзное. Жизнь угасала хоть и медленно, зато стабильно. Она же при малейшей свободной минутке, вместо того что бы отдохнуть перед заступлением на смену в госпиталь, чуть живая от усталости, приползала к моей койке и беззвучно рыдала, пряча лицо, что бы наверное меня не расстраивать. Сердце моё тогда стучало с каждым разом всё медленнее и медленнее. Пока наконец и замерло окончательно.

От сердца к кончикам пальцев побежала волна мурашек, а когда она достигла своей конечной цели, то из того же остановившегося сердца, к тем же кончикам пальцев потекла волна леденящего, какого то неземного холода. Жена, видимо увидев мою кончину, издала такой истеричный вопль: "Неееет!!!"- что моё бедное сердце, видимо с перепуга, сжалось и снова забарабанило как заячий хвост. После этого мне стало чуть полегче, а скоро я и совсем выздоровев, вернулся на фронт.

"И вот теперь её больше нет. И девчушек моих нет..., и больше не будет никогда" - пронеслось в моём сгорающем от горя мозгу.

Сквозь своё полуобморочное состояние я еле-еле слышал причитания и мольбы моего Василия: «Дядя Митя, вставай, убьют же сейчас, вставай родной! Умоляю!"

Тут у меня над ухом раздался свист дубины, и мой Василий, прикрывший меня, и подставивший под удар свою голову вместо моей, рухнул замертво прямо передо мной.

Какая-то неведомая сила заставила меня всё же подняться. Встав на ноги, я сжал кулаки, харкнул прямо в морду фашистского холуя, и в сердцах произнёс, с ненавистью глядя прямо в гнусную рожу Грица: «Бей и меня, гнида фашистская, гореть тебе в аду тварь ты вонючая!»

Тот, явно не ожидая такого поворота событий, сначала испуганно и нервозно поёжился, потом надев себе на морду маску благородного гнева, сделал демонстративно-глубокий замах ножкой стула...

Вдруг откуда-то сзади грохнул пистолетный выстрел, на лбу полицая появилась красная дырка, и он замертво рухнул мне прямо под ноги. Его напарник истерично вскинул свой карабин, и выстрелил куда то в хвост колонны на вскидку, но видимо не попал, снова трясущейся рукой попытался передёрнуть затвор, но тут подскочивший на коне начальник охраны, прискакавший к нам на звуки выстрелов, пригвоздил его из своего «вальтера» к земле.

Соскочив с коня, немец подбежал к нашему фельдшеру, стоявшему позади меня, и придерживавшему рукой рану на плече, из-под которой сочилась кровь. Они о чём-то бурно побеседовали между собой, потом фриц пнул в сердцах ногой убитых полицаев, со словами: «Русише швайне», забрал их оружие, и вскочив на коня поскакал в голову колонны.

Юлий, подойдя ко мне, а ноги мои снова подкосились и я лежал в придорожной канаве, подал мне свою здоровую руку, помог подняться и довёл до санитарной повозки, кое как раздвинул наваленных в неё раненых, уложил между ними меня , и тут я окончательно потерял сознание.

Глава 17 "В лагере"

В себя я пришёл от громкого трёхэтажного мата, при помощи которого седой возница пытался заставить нашу клячонку взобраться на крутой подъём. Я сполз с телеги и чуть было не растянулся на земле, перед глазами поплыли чёрные круги, голова заныла от тупой боли, но я удержался на ногах и осмотрелся вокруг.

На подъём наша телега с ранеными никак не могла выползти, хотя спереди лошадь тянул за уздечку наш пленный солдат, а сзади упирались в неё Юлий, здоровым плечом, и охранник в немецкой форме. Увидев, что я выпал из телеги, охранник было снял карабин с плеча, но Юлий ему что-то сказал, и тот успокоился.

«Ну ка потеснитесь граждане фрицы» - нарочито бодро произнёс я, со всей дури упираясь спиной в задок телеги. Дело пошло повеселее, и хотя медленно, но мы-таки выползли на пригорок. Впереди показался пыльный хвост нашей колонны, и мы бодро двинулись догонять её.

Я шёл, держась за телегу, рядом с Юлием с перевязанной рукой. Охранник отстал от нас на пару шагов.

- Ты, это…, я тебе конечно благодарен, что ты меня спас, но как-то мне и жить особо уже не зачем. Моих жену и дочек твои фашисты повесили, всех с кем я был дружен — вы убили тоже. Остался я один как перст, и зачем, а главное как, мне теперь жить, не представляю себе, - скороговоркой, сбивчиво пробормотал я.

- Ну ты не прав Димитр - ответил итальянец после долгой паузы. «Жить всегда для чего-то надо, если эта надобность отпадает, то жизнь сама заканчивается, автоматически, без твоего желания. А пока она продолжается, надо жить дальше несмотря ни на что. И убивайт себя есть страшнейший из грехов в христианстве, если ты не знал про это.

Да и не мои они фашисты. Я всего лишь есть врач. Для меня нет коммунист и фашист, есть только больные и здоровые. Я вот сегодня первый раз имел большой беда, я есть убивайт человек - продолжил он задумчиво.

- То не человека ты убил, а раздавил паука ядовитого. Знал бы ты сколько этот, типа человек, своих соотечественников замочил, побольше любого другого фашиста, наверное. Россия всегда славилась своими иудами. Всю её историю враги поражались той жестокости, с какой одни русские убивали других. По крайней мере в прошлую войну так оно и было. И эта война, похоже не исключением будет. Тогда мы их били, теперь они нам возвращают должок, пока последнего не пришьют, не успокоятся похоже - высказал я на одном дыхании наболевшее.

- Проклятая война - продолжил доктор после паузы. "Ради бесноватый фюрер и дурак Муссолини миллионы люди убивайт друг-друга и умирайт сами. Когда же это есть кончаться? Глупый фашисты не учить история, поэтому они не знать, что русский медведь всегда имеет приходить, что бы забрать обратно, то что у него украли.

Дальше шли молча.

- Димитр, ты есть коммунист? - нарушил молчание фельдшер.

– Да, коммунист. При чём убеждённый коммунист - безразлично ответил я.

- Значит тебя будут убивайт - мрачно констатировал итальянец.

- Значит будут убивайт - спокойно передразнил я его.

- И меня вместе с тобой, ведь это я тогда спас тебя, там на дороге, так что, если начнут разбираться, и выяснят, что я тебя защищать, а ты есть коммунист, нас поставят к стенка вместе рядом - произнёс мрачно Юлий.

- Это уже значительно хуже, я как-то и не подумал об этом - смущённо пробормотал я.

Тот начал рыться в своей походной сумке, потом вытащил оттуда изрядно обгоревшую солдатскую книжку, и протянул её мне со словами: «Вот, держи, ты теперь есть рядовой Калашников Дмитрий Петрович, 1901 года рождения, уроженец Красноярский уезд, Енисейской губернии. Ты служить в 386 стрелковая дивизия. Фото сгорел, поэтому выучи всё что есть здесь написано, и живи пока живётся, туда ты всегда успевать будешь попадайт.

- Подробности, если будут тебя спрашивать, ты не помнить из-за контузия, ты потеряйт свой память - скороговоркой проговорил итальянец, безжалостно коверкая русские слова, опасаясь, видимо, что я не приму его помощь.

- Спасибо тебе, добрый итальянский доктор - ответил я ему, безразлично взял обгоревшую солдатскую книжку и пробежал взглядом её содержание. «Вроде всё понятно. Прорвёмся. Спасибо тебе ещё раз» - поблагодарил я его и грустно улыбнулся.

- Не меня ты должен благодарить, а Бога. Это Он руководит всеми наши поступки и дела. Но ти наверное не веришь, что есть Бог, как и все ваши коммунист?

Я всерьёз задумался над его словами, а потом ответил так: "Я в Бога не верю. Хотя нет, в далёком детстве что то похожее было, но чисто из под палки было это. Бабка сказал:"Веруй". А в кого, почему и зачем не объяснила мне. Потом партия сказала, что бог и есть эта самая партия, и даже заповеди строителя социализма с заповедей Моисея почти дословно передрала. Ну я и не верил что есть другой Бог вместо этой партии.

А сейчас я тем более не верю, потому что уверен окончательно и бесповоротно, что Он таки есть, и следит не только за нашими делами, а и за мыслями нашими. Я уже раз десять должен был сгинуть, а вот нет Его воли Великой, и никто мне до сих пор смертельной раны так и не нанёс. Хотя все мои уже там, у него, на Небесах, похоже. Бережёт Он меня для какой то неведомой мне, одному ему известной цели".

Итальянец видимо был в шоке от моей исповеди, и вроде даже пытался что то ответить, но лишь беззвучно шевелил губами и произносил непонятные фразы на своём языке, из которых я разобрал лишь: "О Езус Мария".

Дальше шли молча. Уже вечерело, когда наша колонна втянулась в загородку из колючей проволоки, где-то в районе Бахчисарая. Мы с нашим седым возницей разгрузили раненых на землю, попрощались с доктором и рухнув на ещё горячую после дневного зноя землю, сразу забылись тревожным сном.

Впервые за последние дни приходил Яшка, опять куда-то сильно спешил этот торопыга, посоветовал быть мне поосмотрительнее, дабы не отплатить чёрной неблагодарностью моему спасителю, и растаял в туманном облаке.

Под утро по балке, где расположился наш лагерь потянуло могильным холодом, и мы спасались только тем, что плотно сбились в кучу, не давая друг-другу замёрзнуть.

С рассветом откуда-то потянуло запахом горелой каши, и к нам завезли походную кухню. Из которой принялись раздавать по черпаку какого-то жидкого клейстера с ядовитым запахом непонятной каши и гнилой картошки.

Мало у кого сохранилась посуда и набирали эту незамысловатую еду кто куда. Кто в пилотку, кто в кусок материи, а кто и прямо в раскрытые ладони.

Когда этот импровизированный завтрак закончился, ворота открылись и сюда ворвалась целая свора чернявых джигитов, выряженных в новенькую немецкую форму. Они принялись шастать между пленными в поисках командиров, коммунистов и евреев. Найденных вытаскивали за забор, и возвращались за новой добычей.

Недовольных в лучшем случае угощали прикладом, но чаще просто тупо пристреливали, и шли дальше. Это были явно не люди, а хищные звери, которым постоянно нужна была кровь собратьев для самоутверждения. Они плохо говорили по-русски, но из уст их лилась такая отборная матерная брань, что уши вяли.

Где-то ближе к обеду к нам вернулась медицинская бричка с нашим добрым доктором, который принялся в меру своих ограниченных возможностей помогать раненым. Рядом складировали тех, кто умер за ночь, или был застрелен живодёрами уже после. Когда набиралась куча трупов побольше, их грузили на телеги и вывозили за ограду. Джигиты стали сбивать из пленных группы по 20-30 человек, и выводить их на дознание, как они сами выражались, и обратно оттуда уже никто не возвращался.

Я пристроился на земле напротив санитарной телеги итальянца и лениво возлегал на солнышке, когда вдруг в руке одного пацана из наших, идущего на перевязку блеснуло что-то металлическим блеском. Тут же, я как ошпаренный подскочил в два прыжка, и ухватил того за руку в самый последний миг. Когда он уже готов был всадить кусок заточенной проволоки в спину Юлию.

Итальянец обернулся на шум, но совершенно безучастно как-то глянул, и продолжил перевязывать раненого.

Вырвав заточку из рук пацана, я сразу узнал о себе много интересных фактов, и про свою маму, и про бабушку, и как он их всех имел вместе со мною, при чём в крайне извращённой форме. Шибко хотелось ему впечатать разок промежду глаз, но как-то рука не поднялась.

Чисто по-дружески я его развернул и дал от всей души, весьма приличный подсрачник, от которого тот покатился кубарем не переставая материться.

Скрутив пальцами заточку в виде пружины, я засунул её под солому в телегу, и весело подмигнул Юлию.

- Ты есть мне отдавайт долг? - с грустной улыбкой поинтересовался доктор.

- Нее. Я просто не люблю, когда в добрых докторов Айболитов пытаются куски проволоки загонять, чьи бы они не были - съязвил я.

- Ну всё равно, я есть тебя благодарить - ответил Юлий с грустной улыбкой на лице.

- Не надо благодарностей сеньор, просто постарайся быть поосторожнее - ответил я с покровительственной улыбкой.

Следующая ночь прошла почти спокойно. Только под утро кто то из наших попытался убежать, но был засвечен охраной. Их быстро поймали. Спустили овчарок. И эти дьявольские твари в собачьем обличии зверски рвали пацанов на куски под счастливый гогот охранников.

Весь лагерь проснулся и нервно ёжился от этого сатанинского представления, а также от холода, которым потянуло под утро по балке снизу. Видимо сама природа была в шоке от этого изощрённого зверства, потому что посреди лета на земле вроде как даже заморозки высветились белёсым инеем.

Жизнь и смерть в нашем лагере дружно ходили рядом, держась за ручку. Постоянно кого то убивали, или уводили, но ни один так и не возвращался. И сложно было понять кому повезло больше: тому кто уже ушёл, или тому кто пока остался.

Сегодня утром Юлий заявился темнее чёрной тучи. Поманив меня пальцем к себе, он долго молчал, не зная с чего начать.

Потом мрачно произнёс: «Ты есть в расстрельные списки. Тебя выдавать ваш предатель, он сказал, что ты есть коммунист, и твой настоящий фамилия есть Тузов. Коммунистов и евреев немцы всех будут убивайт, тебе надо срочно убежайт, что бы спасайт свой жизнь. Я тебе будет помогайт» — произнёс эту тираду он на одном выдохе, единым потоком горячих слов.

Я грустно усмехнулся и ответил: « Сегодня ночью двое попытались уже убежайт, куски от них вон лежат между ограждениями. Так что проще дождаться пока фашисты пристрелят меня без лишних отягчающих обстоятельств. А тебе я и так благодарен за подаренную мне однажды уже жизнь, но так не может продолжаться вечно.

В конечном итоге «убивайт» будут и тебя вместе со мной. А мне бы не хотелось тебе отплатить чёрной неблагодарностью, за то, что ты для меня уже сделал. Тем более, что как я тебе уже говорил, мне жить больше особо то и незачем. Поэтому оставим всё как есть. Не парься и успокойся».

Тот укоризненно посмотрел на меня и недовольно помотал головой: «Ти есть ушедший с ума. Жить надо всем, и ты не можешь умирайт, ты есть мой друг».

— Всё, проехали, на этом и закончим — закончил я этот грустный разговор и отошёл в сторону.

— Нет, я так не буду согласен, я буду что то придумывайт, что бы спасать мой друг Дмитрий — пробормотал он себе под нос. Не столько наверное для меня, сколько для успокоения себя.

Конец первой книги