Всё, что ты должна и всё - что ты хочешь

1.Обратная сторона его дивана

Она открыла глаза. Покосилась на будильник и улыбнулась - пять минут свободы и тишины. Относительной тишины. И относительной свободы. Тишину, время от времени, взгрызал храп Игоря. Вечно пьяного мужа. Ей уже не нужно было принюхиваться, к спящему рядом. Это время миновало. Перегаром пропахло всё, в когда-то её спальне: постель, одеяло, шторы. Этот запах преследовал и заставлял невольно вздрагивать от мысли, что и она сама впитала этот омерзительный дух.

А свобода? Она тихо, день за днем стекла по стеклу дождевыми каплями её уступок под приторный припев мужниного "воркования": "Лапусик, ты же не задерживайся дольше положенного - я же скучаю без тебя." Под этот припев исчезли походы с детьми в кино и театры, их посиделки в кафешках и драйв на концертах; встречи с друзьями и подругами... даже вечера с родителями и прогулки в одиночестве, которые она так любила. Под такие припевки она лишилась всего своего. Даже права потянуться спросонья в кровати, прогибаясь новому дню на встречу и принимая его со всей страстью и желанием, но она могла просто полежать, ещё не сорвавшись в очередной забег по кругу, глядя на мелькающие цифры будильника, отмеряющего секунды относительной свободы.

Как она дошла до того, что утро её перестало радовать? Куда делся рассветный задор? В какой песок стекло волнующее предчувствие нового дня? Она улыбнулась и нажала кнопку выключения будильника. Встала, накинула халат и вышла, встречать новый день, не оглядываясь на спящего мужа. Ей уже не хотелось любоваться этим мужчиной - мужчиной, который всегда скучал без неё и никогда по ней. И очень не хотелось, чтобы он сейчас проснулся и испортил её утро - утро с её семьей, частью которой он не потрудился стать. Она вышла на цыпочках из своей комнаты, прикрыла дверь и шагнула навстречу непрожитому дню.

Утро радовало: улыбками и шутками детей; отсутствием высокого давления и наличием аппетита у стариков; в меру крепким кофе; солнцем за окном и громогласным пением птиц. Даже младший в семье пёс (щен по имени Карат) порадовал отсутствием лужи в прихожей. Ольга расслабилась и, продолжая посмеиваться, вошла в комнату и быстро переоделась в костюм. Окрик Игоря застал её уже в дверях.

– …Лапусик, я так соскучился, дай я тебя поцелую, - муж выпростал руки из-под одеяла и раскинул их в приглашающем жесте. Но, Ольга оглянулась и, вернувшись, присела в кресло:

– Игорь, когда ты успел соскучиться? Мы не виделись от силы, - она оглянулась на часы за спиной, - четыре часа. После твоего предутреннего порыва страсти.

– Ну вот, проснулся и соскучился. Посмотри! - жестом фокусника он сорвал с себя одеяло.

«Блин, опять утренний стояк ...в моё рабочее время. Как же ты в молодости без меня обходился-то, а?» - взвыла она и скривив губы в улыбке процедила:

– Дорогой, а ты не мог бы по мне поскучать несколько иным способом?

– Ты хочешь сверху?

– Нет, дорогой, я сейчас совсем НЕ ХОЧУ! У меня мозг работой забит! А вот ты, например, встал бы для разнообразия в девять - хотя бы вольер починил, чтоб собаки цветы не вытаптывали. Я приеду с работы и увижу: мой муж по мне скучал! Он заботился обо мне, а не тупо сжигал время.

– Так, - Игорь подтянулся на кровати, подбивая под себя подушку, - Ты меня, говоришь, не хочешь? И с кем же ты тогда удовлетворяешься? А, лапусик?

Ольга встала, подняла с пола одеяло и кинула в супруга.

– Игорь, ты не мог бы меня, для разнообразия, иногда по имени называть? А то у меня чувство, что ты не помнишь, как меня зовут. А на работе - я работаю. Деньги там зарабатываю. Мне семью кормить нужно, а те что зарабатываешь ты, она подняла руку, предупреждая тираду мужа, – ты мужественно пропиваешь. Всё. Пока. Мне пора. И… можно, тоже для разнообразия - давай, я приду с работы, а ты трезвый… и, нет не приготовил ужин, а хотя бы отварил макароны?

Она развернулась и вышла из спальни, а потом и дом, тихо притворив дверь. К старикам не зашла, не хотелось видеть на их лицах констатацию фиаско её второго похода за любовью. Стыдно. Перед стариками и детьми было стыдно. Дражайший супруг не утруждался до пониженных тонов и финальную часть слышал весь дом. Она села за руль и уже через десять минут была в своем кабинете, обложившись чертежами.

А день задался. Работа закрутила её, не давая просачиваться глупым мыслям об неудавшемся бабском счастье. И она бежала, по давно выверенному пути лабиринта, не растрачивая время на рассуждения о смыслах и бессмыслицах жизни, привычно принимая на себя ответственность за свои решения. Когда уже забрезжил просвет в конце трудового туннеля, зазвонил телефон.

– …Оль, на работе? Я заеду?

– Давай.

Она отошла к окну, давая глазам отдохнуть от монитора. Сейчас Мага приедет, старый и хитрый друг, много раз пытавшийся подмять её своим обаянием, и сделать своей «вечной должницей».

– Душа моя, у тебя усталый вид, -мастер манипуляций живыми объектами улыбался ей даже теми зубами, которых не может быть в принципе.

– У меня нормальный вид для женщины, которая спит урывками по пять часов в сутки. Так что, дорогой, давай без реверансов… Что тебя к нам привело? В такое время? Только не надо про «жгучее желание меня увидеть и невозможность больше сдерживать его».

– Ты читаешь в моем сердце, - и он прижал руки к груди.

– Я читаю по твоей хитрой физиономии, что тебе что-то «из-под меня» надо и по возможности «бэзводмэздно» - то есть даром! Так что пей свой кофе и – говори, мал-чык!

– Оль, а тебя часто «стервой» называют?

– Бывает. А что, есть желание? И повод?

– Я, может, действительно - заехал просто посмотреть на тебя, - тихо произнес Мага, и, если бы не стольких лет знакомства, в его искренность можно было поверить, и Ольга покачала головой. – Плохо. Не верю. Оваций не будет. По делу давай.

– Скучно с тобой. Все-то ты понимаешь. – Развел руками мужчина, убирая улыбку с лица и переходя на деловой тон. – Есть тема.

– И конечно бесплатная.

– Помоги, а?.. – Снова включил обаяние посетитель. – Мне нужен генплан к завтра. Самое позднее завтра вечером.

– Почему, когда ты даешь не выполнимые обещания, я всегда та Золушка, что их выполнит?

Мага закатил глаза, вздохнул и снова вернулся к делам.

– Ладно, сколько?..

– Столько! – Оля растопырила пальцы на обоих руках и покачала ими пред носом мужчины.

Они расхохотались одновременно и ударили по рукам. Потом пили кофе, он блестел глазами и, уходя, погладив её по голове, сказал:

– Хорошо с тобой, только глаза у тебя всегда печальные, даже когда смеешься.

– Не придумывай. Иди с миром!

Ольга вздохнула, когда за ним закрылась дверь и посмотрела на часы…14.30. «Ещё повоюем!» Очень много надо успеть. Успеть сделать. Делать, делать, делать... В пять вечера заглянула Наташа и поинтересовалась:

– Ольга Викторовна, я Вам ещё нужна?

– Что, уже пять?! Нет, иди, конечно…

Следом в кабинет ввалились детки и не дали снова погрузиться в работу. А по дороге они заскочили в магазин «за хлебом». Часа через полтора, пиная перед собой тележку, Ольга брела через гипер-пупер-маркет и задавала себе вопрос: «А замужем ли ты, дорогая?»

Добравшись все-таки до дома, Ольга остановила машину у закрытых ворот. Закрытые ворота - хороший знак… Надежда - что Игорь трезв. Сын вышел и открыл ворота. Муж сидел на скамейке и курил. Он снова был пьян… Она подошла и села рядом. Ребята молча разгрузили машину и ушли в дом. Она достала сигарету из пачки и закурила.

– Почему?..

– От счастья.

– Ты …счастлив? – она задохнулась от недоверия, в тайной надежде, что вот сейчас ей показалось и нет радостных нот в голосе. Что сейчас она посмотрит в его глаза и увидит там иронию, прочтёт хоть какой-то скрытый от неё подтекс, и он ей скажет, наконец, почему он пьёт… ежедневно. Пьёт и пребывает в каком-то странном состоянии эйфории. Но, взгляд наткнулся только на сияние чистого удовольствие от жизни. Два года ежедневной муки видеть, как он с каждым днем все больше спивается, уговоров, унижений и попыток помочь… А он, оказывается - пьет от счастья. Какого счастья? Счастья жить, перетекая с кровати на диван, а с дивана на кухню? Без смысла, без цели, без желания что-либо сделать, сделать не потому, что тупо – «надо», а потому, что руки чешутся и душа просит. Да и потому, что «надо» - ведь этого тоже нет. Жить, справляя нужду: поесть, поспать, попить, заняться сексом. Именно - заняться сексом, точнее – потрахаться. Они давно не занимаются любовью, он примитивно трахает её, когда у него в том нужда. И он - счастлив?

«Всё! Больше не могу!»

– Игорь, я сейчас пойду, соберу твои вещи, – она затянулась сигаретой, как будто это был последний глоток воздуха на Земле, - потом приготовлю ужин, и мы поужинаем. Спать я сегодня буду в гостиной. Пожалуйста, не скандаль - не надо волновать стариков и детей. А утром ты уедешь. И никогда больше не вернёшься! А потом, …уже без меня, …ты бросишь пить.

2. «Николашка»

Ещё в фойе Мага услышал женский голос, играющий обертонами в блюзе. Музыка звучала ненавязчиво, без ресторанного пафоса, не мешая посетителям есть, наслаждаться вкусом блюд и напитков. Именно из-за этого ощущения, что музыка звучит только в сердце и ни к чему тебя не обязывает, но в тот момент, когда ты в ней нуждаешься, она словно берёт за руку и приглашает на танец, мужчина и любил этот ресторанчик. Он шагнул в зал и вдруг не поверил своим глазам – Ольга, Ольга Викторовна сидела за угловым столиком, вполоборота к нему и что-то цедила из круглого бокала. В одиночку.И Мага сделал шаг к ней.

– Оль! Ты что тут делаешь?

– Пью! Неужели все ещё не заметно?

– И что же ты пьёшь? – слегка склонился к женщине.

– Последние полчаса Ольга Викторовна пьёт коньяк. – Мага оглянулся. Молодой парнишка, видимо официант, держал графин с коньяком. "Грамм двести…" - прикинул Мага.

– Оль, а почему ты пьёшь коньяк?

– Видимо, потому что не люблю водку и виски, – расхохоталась женщина и откинулась на спинку кресла.

– Черт! Ты зачем так набралась? Ты же лыка не вяжешь?

– Я? Я и лыко вяжу, и тебя, между прочим, вижу. Так и будешь стоять или попросить второй бокал? – она приподняла подбородок и уставилась снизу-вверх, на всё также стоящего чуть сбоку и сзади, мужчину.

– Второй бокал и поесть. Меню дай, – окликнул Мага парнишку, отошедшего к барной стойке. Потом, передумав, махнул рукой, останавливая. – Оль, посиди минуточку, я сейчас.

Она цыкнула языком и улыбнулась:

– А кто сказал, что я куда-то спешу? Правда, и ждать я тебя не обещала… – И Ольга старательно, высунув кончик языка от напряжения, налила коньяку в бокал, приблизительно половину графина. Обняв его ладонью снизу, она покачала его, согревая коньяк и, прикрыв глаза, выпила. Одним глотком. Рукой, наплевав на этикет, подцепила ломтик лимона, присыпанный молотым кофе и сахаром, и со вкусом закусила…

– Ни фига себе! Оль! Что ты делаешь?

– Ты уже спрашивал, – она повернулась к нему и, продолжая слизывать сахар с пальцев, удивленно вскинула брови, – пью!..

– Черт! Пойду поесть закажу! – Мага встал и решительно двинулся к стойке, но женщина продолжила свою мысль.

–…Видимо, потому, что не люблю водку и виски, - Ольга расхохоталась и, запустив пятерню в тщательно уложенную прическу, взлохматила волосы. Мага смотрел, как вот так презрев условности, она освобождала их на виду у публики, засвидетельствовать ему не приходилось. Происходило что-то совершенно немыслимое, то что не укладывалось в его голове. Он привык видеть её в состоянии «застёгнута на все пуговицы». На все. И эмоционально. И внешне. Полное абсолютное самообладание в любой ситуации. Мужчина тряхнул головой и отвернулся к официанту:

– ...Давно пьёт?

– У неё была встреча. Кофе и бокал сухого... Потом гости ушли, и она заказала мартини.

– Много?

– Да нет, – парень заглянул блокнот, – трижды по коктейлю, фифти-фифти мартини и персиковый сок. А потом сказала: "Да ну их всех! Давай коньяк!" и… вот.

– Что вот?

– Два по двести.

– Лихо! Она же не пьёт ничего крепче мартини с соком! Это все знают. А ты не видел, она сама приехала? Или её привезли?

– Сама. Но вы не волнуйтесь... Мы бы ей такси вызвали.

– А Надя где? Куда она смотрит?

– А вот Надежду Васильевну она и ждёт.

– Понятно. Так, давай-ка нам курицу в чесночно-имбирном, гарнир там какой-нибудь, фруктов и …"николашку" принеси ещё. Надька коньяк только им закусывает и вот подругу... Черт! Я лет десять не видел, как она закусывает коньяк. Десять лет. А кто догадался?

– Сама попросила. Сделали.

– Ну, давай парень, быстро!

Мага оглянулся на стол. Ольги не было, хотя сумочка лежала на столешнице.

– Слушай, парень, ширму поставь. Надя придёт – скажешь ей, где она.

Оля вернулась минут через пять. Проведя пальцем по краю ширмы, она села. Влажные пальцы застыли на столе. Мага смотрел на её руку: пальцы мелко вздрагивали, то ли в такт музыке, то ли в такт её мыслям. А Мага попытался вспомнить, когда же видел последний раз лак на её ногтях?

Все его женщины тратили уйму времени на поддержание своих или наращенных ногтей массу времени, но на Олиных руках практически никогда лака не было. Однажды он ее спросил почему. Что же она ему тогда ответила? Ах, да - он вспомнил водопад ее смеха, даже не смеха – хохота: "О чем ты, друг! Я - рабочая лошадь! Ты, когда-нибудь видел рабочих лошадей с маникюром на копытах?" За десять лет знакомства он видел её руки и в цементе, и земле. Он видел эти руки, подбрасывающими детей. Он видел эти руки, ворочающими лежащую в больнице мать, где она жила пару недель. Он только не видел, не помнил, лак на её ногтях. Ему безумно захотелось наклониться и поцеловать её ладонь, именно её в защищенную от всех мягкость, но он знал, что она не позволит. Эта женщина не позволит. "Черт! Что у неё произошло? Отчего она набралась, как прачка! Дом? Работа? Мужчина?" - он поднял глаза и посмотрел на Ольгу. "Чёрт, она умылась. Сколько ей? Я же не знаю, сколько ей!"

– Ну, что друг мой Мага? А не желаете ли даму оттанцевать? – И она откровенно расхохоталась ему в лицо.

– А, пожалуй! – Мужчина отодвинул стул и встал, протягивая руку. – Ольга, правда, пойдём!

Второй раз за вечер он думал о том, что Надька терпеть не могла "механическую музыку" и в её ресторане всегда пели вживую. Она всегда говорила: "Под «мафон» где-нибудь в другом месте спляшете!» И к ней действительно шли не плясать. Музыка не мешала - ни вкушать, ни говорить, ни танцевать.

Рука легла на Ольгину талию, будто всегда там находилась.

– Ты неплохо двигаешься. - Олина ладонь скользнула по плечу Маги. - Саш, знаешь, я всегда знала, будет ли мне хорошо с кем-то в постели, только один лишь раз с ним потанцевав…

– Ты что, поэтому меня и пригласила танцевать? Тест на совместимость?

– Нет. Просто, захотелось потанцевать с другом, - и Ольга хихикнула.

– Оля, что у тебя случилось?

– Ничего Саша. В этой жизни ничего... Хорошая музыка. Как у тебя дела? Давно ты, что-то, не заезжал.

– Оль! Не заговаривай мне зубы. – Женщина отстранилась и растянула губы в улыбке:

– Ни за что. Пойдем, выпьем. Музыка закончилась.

Он попробовал поддержать её за локоть, но она мягко высвободила его и твердой походкой пошла к столику.

"Чёрт! Столько выпила, а идёт как канатоходец, ни одного неверного движения!"

Сев за стол, она качнула графинчик и, повернувшись к бару, взмахнула рукой, привлекая внимание.

– Серёжа! Повтори!

– Оль!..

– Расслабься, Саш, – женщина растопыренной ладонью поставила барьер между ними и совершенно трезвым голосом сказала, – нет на земле того, кто меня перепьет сейчас...

В зале хлопнула дверь и раздался голос Надьки: "Где она?" И тут же послышались стремительно приближающиеся шаги. Надька влетела за ширму и зачастила:

– Оль, прости, я спешила и одному придурку зеркало снесла. А он дубина гайцов вызвал... и батарейка села...

Лицо Ольги вдруг сморщилось, как печёное яблоко, она зажмурила глаза и заплакала. Надька кинулась на пол и обняла её колени.

– Оля, ты плачь, плачь! Мага уйди! Она тебе потом не простит, - Саша встал и вышел из-за ширмы.

"Да что же у нее стряслось? Никогда ее не видел такой!" Пошарив по карманам, он вынул пачку сигарет и вышел на улицу. На крыльце стоять не хотелось, и Мага отошел за угол. У служебного входа курил Петрович, Надькин шеф-повар.

– Привет. Плачут?

– Плачут. Я Ольгу такой никогда не видел.

– Сеньку поминают.

– А кто это?

– Ольгин муж. Единственный, кого она любила. И любит. До сих пор. Он в Афгане погиб…

3. Ласточка

Какое утро!.. Она так любит эти часы... Дом в котором все спят. И она бы спала, но птицы на её окне начинали свои песни с первыми лучами солнца, и она никогда не сердилась на них, как бы поздно не легла спать. Летом она и шторы никогда не задергивала. Пусть солнце светит. Это так приятно просыпаться от мягкого касания солнечного луча, согревающего застывшую кожу. "Ну, что девочка, подъем? Иначе ты всё пропустишь!" Оля несколько раз перекатилась по кровати, меняя позы так, как это делает кошка. Кровь застучала в голове... Теперь пауза, глубокий вдох и подъем. Ольга рассмеялась и натянув белые шорты и майку, пошлепала босиком на кухню. Осторожно, чтобы не дай бог, никого не разбудить поставила джезву на плиту и всыпала на дно сахар и замерла в ожидании начала подтаивания и появления пузырьков. И в кипящую карамель тонкой струйкой полилась ледяная вода, сковывая кружево карамели и растворяя её в себе. Теперь всё быстро пару мерных ложек кофе... Турка снова встала на огонь. И женская рука потянулась за любимой чашкой, достала её с верхней полки. И ломоносовский фарфор на какой-то миг поймал солнечный луч и заставил его запутаться в кобальтовой сетке и принял в себя горячий поток кофе. Ритуал нарушать нельзя. Она подняла чашку на уровень глаз, вдохнула запах и отсалютовала солнцу. "Доброе утро. И день будет таким!"

Быстро сложив на поднос блюдце с сыром и плошку с медом, стакан ледяной воды, чашку и джезву со второй порцией, Оля выскользнула на улицу. Устроившись на террасе в шезлонге и вытянув ноги, она вдохнула утро, трепет листьев, цветущую сирень и безоблачное небо. Запрокинула голову и увиделавъющихся над её головой ласточек. Парочка заботливых родителей сновала и сновала из гнезда и обратно. "Надо же, я не заметила даже, когда вывелись. Скоро полетят, наверно." Ольга потянулась и, запустив руку в волосы, прочесала их растопыренной пятерней. "Опять обросла. Скоро будет не уложить... Может отпустить? Пусть отрастут, как раньше…" Память мгновенно отреагировала, выхватив из прошлого Сенечку, молодого и улыбающегося ей глазами. И привычно вспомнилось, как они с девчонками сидели на скамейке и грызли семечки.

Парни стояли в сторонке, о чем-то переговариваясь и покуривая. Тишину улицы взорвал яростный рев.

– Твой едет!

– Мой? И вовсе он не мой!

– Твой, твой! - рассмеялись подружки, - он так на тебя смотрит, когда ты не видишь!

– Привет! - бросил Сенька парням, обойдясь без традиционного ритуала пожатия рук, – Оль, ну-ка садись, ты же хотела посмотреть на Оку, поехали быстро!

Оля оглянулась на подруг и сестру, к которой приехала на свадьбу. Первый раз сама: без мамы и папы, и тётка строго на строго наказала старшей присматривать за ней.

– Езжай! Конечно, езжай! – Хмыкнула старшая, и Оля радостно вскочила и устраиваясь на сиденье "Явы".

– Держись крепче! Да не так, обними меня.

Руки обхватили спину парня, а Олину грудь обожгло. В свои семнадцать она никогда ещё не прикасалась к парню сразу столькими частями тела.

– Крепче держись, Оль! - мотоцикл рыкнул и рванул вперед.

– Ой! - от неожиданности руки чуть не разжались.

– Крепче, Оль, крепче!

Скорость и бьющий в лицо ветер пьянили, вызывая в душе дикий, безудержный восторг. Захотелось издать боевой клич индейцев, ритмично рвя похлопыванием ладони по губам, поднимающееся из глубины души ликование. Олька просто расхохоталась ветру в лицо!

Сенька тоже захохотал:

– Чумовая!

...Сенька выбрал для знакомства с Окой прекрасное место. Река в этом месте делала поворот и подмыла один берег.

Остановив «железного коня», он медленно разжал стиснутые руки Оли.

– Ой! – девчонка, покраснев, соскользнула с мотоцикла и рванула к обрыву, и прячась от своей неловкости за бурным восторгом, закричала:

– Ух, ты! Мамочки, как красиво!

– Красиво. Я знал, что тебе здесь понравится, - Сеня подошёл и встал за её спиной, осторожно провел рукой по её волосам. Оля вздрогнула, оглянулась.

– Растрепались. Я их освобожу? - и он потянул резинки, стягивающие её косички. Запустил в волосы пятерню и провел снизу-вверх, распуская. Его ладонь в какой-то миг обняла весь её затылок, и тут же он, стремительно развернув девчонку к себе, поцеловал…

...Ольга убрала руку от волос. "Надо постричься! Сегодня же! И покороче, чтоб на дольше хватило". Рука потянулась к сигаретам. Тихо щелкнула зажигалка, и взвился легкий дымок, смешивая горечь и сладость воспоминаний. "Всё! Пора. А то скоро станет жарко и будет поздно поливать цветы!" – Оля решительно встала и направилась к шлангу.

За поливкой её и застал Мага, войдя в приоткрытую калитку.

– Оль, привет!

Женщина на миг повернула голову, кивнула и тут же вернулась к поливке:

– Привет! Что привело?

– Оля, надо посмотреть фундаменты на одном из коттеджей. Сомнения есть.

– Саш, ты знаешь железное правило: "Суббота - не рабочий день". Это что, не подождет до понедельника? И вообще, есть сомнения - разбирай!

–- Что разбирай?! Их отлили! Оль, поехали. Туда и обратно. Ты даже не переодевайся, я тебя отвезу и привезу. Оль, ну я тебя очень прошу. – Мага говорил и медленно шел, выбирая куда поставить ногу в лабиринте цветов и виновато говорил и Ольга буркнула первое, что пришло в голову:

– У меня ноги грязные.

- А я их тебе вымою и за мокасинами схожу. – И Мага, выхватив у неё шланг, присел на корточки и стал смывать грязь с её ног.

- Чёрт знает, что! - Ольга топнула ногой. - Руки убери! Сейчас же! И жди!

Она вернулась через десять минут. Закованная в джинсы, с гладко зачесанными волосами и очками на пол-лица:

– Поехали. Но ты меня за это завезёшь по дороге на рынок. Творога хочу, - снова буркнула Ольга, усаживаясь в Ниссан Маги.

– …И ты меня из-за этого из дому выдернул? Что такого экстренного? Отлили, ну и отлили, поливайте, укрывайте, снова поливайте. То, что самовольно сборный на монолитный поменяли? Ввалю в понедельник прорабу. Ничего непоправимого не произошло. На всякий случай сделаем арматурный пояс. И чертежи поправим. Всё! Вези меня.

На обратном пути выгуляв Ольгу по рынку, Мага сгрузил все купленное в машину... Оля, плюхнулась на сидение рядом и махнула рукой:

– Водитель, поехали! - и со смехом откусила от большой груши.

– Ах, хах хааошо, что гвуши... теперь круглый год! – прожевав, закончила она фразу.

– Отлично, - подтвердил Мага, выруливая со стоянки.

– Можно я буду некультурной свиньей? – и она, опустив стекло, выкинула огрызок, - красота!

Мага хмыкнул, поражаясь совершенно иной, непривычной, казалось давно понятной женщиной и вдруг неожиданно даже для себя сказал:

– Может... заедем, искупаемся? Жарища! – и тут же почувствовал себя пацаном: прыщавым и не целованным. А Ольга снова его удивила:

– А поехали! Я место знаю. Я тебе покажу. Мы туда ходим каждый день купаться с детьми. Десять минут пешком от дома.

За окном машины проносились уже тронутые легкой желтизной скорого созревания поля и покосившиеся столбы с провисшими проводами. Видимо в России никогда не дойдут руки до самой себя. Она, как мать Тереза, продолжает помогать всему миру, а собственные деревни всё также остаются без дорог, без газа и с выключенным в дождь электричеством.

– Так, Сашка, притормаживай, сейчас будет свороток!

– Что будет?

– Поворот будет. Вот здесь. А теперь аккуратненько на второй вниз. – Ольга, за рулем не твой Сенечка, а я. Ты только говори направо, налево.

– Прямо! И больше там дорог нет, держись направления.

Проехав вдоль реки метров семьсот, Оля махнула рукой.

– Стоп машина, - и, дождавшись остановки, открыла дверь и отпустила ноги на землю.

– Красота! - выкрикнула она, запрыгала, вытряхивая себя из джинсового плена и начала спускаться вниз к реке.

– Оль, ты чего футболку не сняла. Меня стесняешься?

– Вот еще! Прошли те времена, когда я стеснялась своего тела, - и она, сойдя по сходням, тихо влилась в воду.

Мага стоял на берегу, не спеша раздеваться, посасывая сигарету и наблюдая, как Ольга без бурных всплесков плывет.

– Баттерфляй?

– Что? - Ольга перевернулась на спину и замерла на воде, раскинувшись звездой. – Нет, я плаваю лягушкой-царевной.

– Баттерфляй. Бабочка. Действительно, выглядит, как плывущая лягушка, – пробурчал под нос Саша. "Понятно почему она футболку не сняла - она без лифчика. Во дает!" – и начал стягивать брюки.

Ольга продолжала лежать на спине и заглядывать в небо. Её лицо расслабилось и не выражало ничего, кроме огромного покоя. Спрыгнув со сходней, Сашка широкими взмахами преодолел расстояние до Ольги.

– Не брызгайся!

– Ты же по уши в воде!

– Ну, и что! Все равно не брызгайся! – и Оля, хлопнув ладонью по воде перед Сашкиным носом, перевернулась и нырнула.

"Чёрт! Во дает!" - покрутив головой, Мага нырнул следом. Когда он вынырнул, Ольга уже подплывала к мосткам.

– Эй, ты куда? А ну, стой! – и он, смеясь, погнался за ней. Догнал в тот момент, когда она уже поднималась на последнюю ступеньку и, согнувшись, искала опору рукам на мокрых сходнях. Схватил поперек талии и дернул на себя. Барахтаясь и отбиваясь, Ольга ушла под воду, придавливая собой Магу. Он поднырнул под неё. Выдернул из воды. Прижал к себе. И больше не раздумывал. Накрыл её губы своими. Пусть. Даст пощёчину? Пусть. Пусть... Мгновение первого прикосновения. Отторжения. Её руки упёрлись ему в грудь, и вдруг глубокий тяжелый вздох. И эти же руки взвились, словно крылья, обвивая его шею. И теперь её губы уже не прогоняли его, а наоборот …просили?

Мага не стал раздумывать. Приподняв её и обхватив за талию, он выбрался на мостки, и понёс на берег. Благо на расстоянии видимости никого не было. Одной рукой сдернув с сидушки машины плед, он опустил Ольгу на него.

И заглянул ей в лицо. На нём была написана жажда и …любовь? Она уже не просила, она требовала любви! И он… – он дал ей все, чем мог поделиться.

"Чёрт! Ну, дает! – В очередной раз резанула мысль. – Она не прекращает удивлять...»

Ольга изогнулась и глубоко вздохнула. Повернувшись на бок, заглянула в глаза Саше и проговорила, рубя предложение на отдельные слова:

– Ты. Мне. Подходишь. Я. Тебя. Беру! – И захохотав, легко поднялась. Втряхнула себя в штаны, и на ходу натягивая мокрую футболку, пошла в сторону деревни.

Сашка лежал на правом боку и глядел ей в след.

– Знать бы мне с кем ты сейчас занималась любовью, девочка...

4. Ночь

Телефон заерзал по столу и огласил зал боем курантов. Ольга скосила глаза на дисплей и продолжила пить чай.

– Ну, посмотри, посмотри что там! - вздохнула Надюха.

– А что смотреть и так знаю. Мага.

– Ух! – Надя откинулась на кресле и стукнула себя ладонью по лбу, – а я всю голову сломала. Опять черти в глазах пляшут, а в окружении никого не поменялось. Всё те же на тех же местах. А черти пляшут. У вас, что? Было?

– Без комментариев.

– Значит – было, – Надежда махнула рукой в сторону бара, – Сережа пусть нам чайку с имбирем принесут. И молочка.

– И как он?

– Без комментариев, – усмехнулась Ольга.

– Говорят он потрясающий любовник!

– Говорят.

– Оль, мы дружим всю жизнь! Ты можешь сказать честно. Он хороший любовник?

– Врут.

Лицо Надюхи вытянулось.

– Врут значит… То-то ты лыбишься. Или на безрыбье и рак?..

– Надь, отстань. Нормальный мужик. Руки, ноги, голова. Все, как у всех.

– И что тогда? Сердце не бьется?

– Бьется. Иногда бьется… А потом ожидание. Когда забьется снова…

– И?

– И ничего. Надь, ну что я тебе могу сказать?.. Звонит. Приезжает. В глаза смотрит. Все ищет там что-то. Или ведет себя так, будто я ему принадлежу. Я? Разговариваю. Встречаюсь. Не отвожу глаз. Жду чего-то. Вчера вдруг поймала себя на мысли, что хочу, чтобы он приехал с цветами. Не приехал. Вернее, приехал, но без цветов. Приехал, поцеловал меня ...нежно. Потом порешал все свои дела. В свою пользу. Сказал: «Душа моя, я скучаю», – и отчалил.

– Дела… И что?

– И – ничего, – Ольга вытряхнула из пачки сигарету и прикурила. – Ни-че-го. Нельзя заниматься сексом с друзьями, понимаешь? Друга теряешь. Навсегда. Уже не будет, как прежде. Любовь? …Лю-бовь! Любовь может и не случиться, а дружбы той, легкой, не обременённой предыханиями и волнениями, а главное неловкостью – не будет. – Ольга щелкнула ногтями по поверхности стола, будто по клавишам рояля. – Любовь, – пропела она в тональности Бизе и она затянулась сигаретным дымом, прижав кисть левой руки к лицу, глядя мимо подруги.

– Может тебе пора влюбиться? Я помню, как он бесился, когда ты выходила замуж за Игоря. И пока жила с ним. Сам не понимал, что происходит, но – бесился. Так забавно было на него смотреть, – Надька отставила чашку и захохотала, – помнишь его лицо, когда он увидел обручальное кольцо на руке? «Оля, ты купила себе новое кольцо? – Нет, муж купил. Я замуж вышла». У него лицо менялось со скоростью звука… Как у него желваки играли на лице! – и Надька снова захохотала.

– Ну, ладно. Надюш, поехала я. Спасибо за обед.

– Не на чем! Заходите еще, – продолжая хохотать покивала головой подружка. – Эй, Оль, влюбись! Пора уже! Влюбись! Тебе всегда шла легкая придурь в глазах! Ольга оглянулась. Высунула кончик языка, свела глаза к переносице и часто задышала.

– Такая? – и обе дружно захихикали.

Оля достала из комода ночную рубашку. Мягкую и обволакивающую. «Для себя». В ней всегда снились цветные и радостные сны. Ворох шелково-кружевного безобразия небрежно сдвинула в сторону и задвинула ящик. Такая удача – сегодня можно лечь пораньше. На домашних фронтах затишье. Все дома. Никого не надо ждать, усиленно изображая безразличие к предоставленной детям свободе. Как бы ни старалась, когда они не дома, рука непроизвольно стискивает телефон, предлагая позвонить и спросить: «У вас всё в порядке?». Сегодня все дома. Сенька спасает мир, гоняя очередных врагов по компьютерным делам. Катька читает. Можно и себе устроить отсыпную ночь.

Телефон вздрогнул первыми аккордами, когда Оля натягивала рубашку на голову. «Черт! Кому не спится?»

– Слушаю!

– Привет, душа моя… Не спишь?

– Видимо, еще нет. А что?

– Может, прокатимся?

– Не поздновато? Куда мы поедем? Город уже спит! Все закрыто. Не в Макдональдс же?

– Нет. Мы поедем в другое место. Выходи!

– Хорошо. Сейчас оденусь.

С сожалением посмотрев на разобранную постель, лежащую на подушке книжку, Оля начала разоблачаться.

– Вот и выспалась, дорогая. Ладно, высплюсь еще, – ящик комода был выдвинут, и рука торопливо начала поиски чего-нибудь эдакого из, еще пять минут назад отвергнутого, белья.

«Красное, белое, черное? Шоколадное! …Джинсы? Джинсы! О ресторане речи не было, значит – джинсы».

Проведя рукой по волосам, Ольга вышла на улицу. Машина Маги стояла у ворот.

– И куда мы едем?

– Привет! – Сашка перегнулся через сиденье, открывая Ольге дверь, – сюрприз. Садись быстрей! Мы сейчас заедем в круглосуточный по дороге. Там, в принципе все есть, но может, быть ты чего-нибудь хочешь? – и он ей подмигнул, – Так, что ты хочешь?

– Спать! – и Ольга рассмеялась.

– Спать, так спать! Попозже только!..

– Приехали. Выходи! – Сашка открыл дверку машины и протянул Ольге руку.

– Это чей дом?

– Какая разница? Моего друга. Иди ко мне, – он обхватил ее голову руками и, прижавшись к ее губам своими, не разжимая рук, стал пятиться к калитке. Так они и дошли до входной двери и Мага развернул Ольгу спиной к стене, так же, не отрываясь от ее губ, открыл дверь. Легонько подтолкнув ее к дверному проему, прошептал ей в лицо:

– Входи!

Оля переступила через порог и он, подхватив ее под мышки, вытряхнул из туфель, вновь продолжая целовать. Олины ноги уперлись во что-то.

«Диван?», – возникла подсказка – и все здравые мысли ее покинули. Мага уже стягивал с ее ног джинсы…

– Я в душ. Где тут душ?

– Выйдешь из комнаты и сразу направо.

– Ты неплохо ориентируешься в доме своего друга.

– Наверное, часто бываю? – с иронической ноткой протянул Мага.

– Видимо – да! – ответила Ольга, включая воду. Вытираться чужими полотенцами не хотелось, хотя, судя по проутюженным сгибам он были чистые. Оля протянула руку, провела по ткани рукой и …отдернула. Не хотелось. Так, нагая, и пошлепала обратно. Войдя в проем, освещенная со спины светом, льющимся из ванной, она вдруг была остановлена его восклицанием:

– Стой!

– Что?..

– Постой так! Ты – прекрасна!

Ольга остановилась и прижала грудь руками:

– Черт! Испугал! Я думала – хозяева приехали.

– Приехали. Это мой дом.

Оля споткнулась и встала.

– Что? – неуверенно спросила. – Повтори.

– Это мой дом. Я здесь живу.

– Ты привез меня к себе домой? – Олина рука нащупала выключатель и нажала. Свет залил комнату. Она стояла, не в силах отлепиться от стены. Взгляд блуждал по периметру комнаты, выхватывая картинки: брошенный шелковый шарф, цветным пятном свернувшийся у кресла; игрушку, упавшую с разложенного дивана («А я ещё думала, что мне царапает спину…»); поднос с недопитым чаем.

– А… где все? – севшим в мгновение голосом спросила Оля.

– У меня же и квартира еще. А к ней мать приехала. Я их и отвез.

– И на обратном пути заскочил ко мне… – Оля отлепилась от стены, подошла и подняла плавки. Спокойно встряхнула их и надела.

–…Чтобы ночь не пропала даром! – Она подхватила бюстгальтер и ее руки сцепили крючки с петлями за спиной.

– …И разложил меня на диване, на котором сидит твоя семья, – руки привычно натягивали джинсы на еще влажные ноги.

– …На котором твой сын играет в машинки. А твоя жена пьет чай и смотрит телевизор… – голова Ольги показалась из ворота свитера.

– Мило, – она развернулась и вышла из комнаты.

– Ты куда?

– …В свою постель!

5. Время уйти

– Оля?.. – Мага выходил из банка и успел заметить знакомое пальто в дверях кофейни. Ольга исчезла в проеме двери.

…Они не виделись уже несколько месяцев. Ей теперь всегда удавалось не бывать там, где он рассчитывал ее увидеть. По работе все это время приходилось общаться только с ее инженерами и помощницей. Ее Наташа всякий раз вежливо сообщала, что «вам обязательно перезвонят…». Но Ольга не перезванивала. А по окончании рабочего дня ее телефон оказывался «вне зоны».

В конце концов, он плюнул. Не хочет встречаться – ее дело. Но сейчас мгновенное узнавание царапнуло невольно возникшим воспоминанием.

«…Ты куда? – В свою постель!..» И ее уход, вначале воспринятый как очередная выходка. И пришедшее затем беспокойство. И ожидание, что она вот-вот вернется. Покурит – и вернется: «Ну, куда она пойдет? Противоположный край города, даже не город уже – пригород…» Но – не вернулась. А затем было катание по улицам, в ее поисках… и ее молчание. Сколько? Месяца четыре?..

Саша направился в кафе. Уже войдя, убедился – да, не ошибся, она. Выбирает пирожные навынос, на стойке дымится чашка с капучино.

– Девушка, не многовато ли сладкого для такой красавицы?

Спина Ольги мгновенно застыла, но она не оглянулась.

– Здравствуй, Саша, – и, взяв чашку и пакет со сладостями, пошла к столику.

– А, вам, молодой человек?

– Кофе, двойной черный.

Саша, подхватив чашку, подсел за Олин столик:

– Привет!

Ольга усмехнулась и подняла глаза:

– Привет! Я, кажется, уже здоровалась…

– Оля, я… я не спрашиваю – почему? Я понял… Оля, вернись. Ты нужна мне.

– Я? Ты не ошибаешься? Тебе нужна я? А, может – все проще? – Олина рука потянулась к сумочке, нашаривая сигареты.

Покопавшись, Ольга вынула их, покрутила пачку и, видимо вспомнив, что «здесь не курят», отложила.

– Мы взрослые люди, Саша. Очень давно взрослые. Пора научится называть вещи своими именами. Тебе нужна не я… Разве что – тело. Да и тело – вряд ли… Скорее, вечное проклятие мужчин – покорить не покоренное – может, это не дает покоя? Ты, Саша, расслабься и живи спокойно. В мире есть еще много непокоренных вершин. А меня, пожалуйста, обойди стороной. И иди вперед. Пусть я останусь той горой, которая не пришла к Магомеду…

Дверь кафе хлопнула и к их столику стремительно подлетела Катька:

– Привет, ма! Здравствуйте, Александр Евгеньевич! Как поживаете?

– Замечательно! Катя, знаете, а вы очень похожи на маму – я как-то раньше не замечал…

– Знаю, – девушка улыбнулась, – Александр Евгеньевич, а можно вам вопрос задать? Почему вас все зовут «Мага»?

Саша усмехнулся:

– Я, в юности, занимался крав–магой. Это израильская система самозащиты и рукопашного боя. Тогда я был так увлечен, что говорил об этом, не умолкая. И, в конце концов, стал «Магой». Правда, сейчас уже все навыки растерял. Пропускаю удары, – и Саша снова взглянул на Ольгу.

Но та поставила чашку на стол:

– Нам пора. Рада была повидаться. – Она встала из-за стола, подхватив пакет и сумочку. – Знаешь, мы недавно «Гарри Поттера» пересматривали. Дамблдор там, в одной из серий, хорошо сказал: «Всегда есть выбор между тем, что легко и тем – что правильно». Да, и еще я забыла сказать – мы закончили твой проект. И продолжать сотрудничество в дальнейшем – не собираемся.

Ольга повернулась и вышла из кафе. Уже на улице, садясь в машину, Катя спросила.

– Мам, а почему ты с ним не будешь больше работать?

Ольга закурила и запустила двигатель:

– Потому, что однажды наступает такой момент, когда надо уйти навсегда. – Она выжала сцепление. – Всегда наступает…

…явиться или кануть без следа, быть полубогом или полугадом для женщины, что спит с тобою рядом – всегда есть выбор. Выбор есть всегда… ©

6. Шторм

– Оль, слава богу, ты приехала, - Петрович махнул рукой выходящей из машины Ольге.

– Что? Очередная любовная лодка разбилась о рифы непонимания?

– Разберешься, – Петрович, лукаво улыбаясь, затянулся и протянул Ольге пачку сигарет, – по крайней мере, теперь я уверен, что сырный суп не будет снова пересолен, а курица будет в меру промаринована. Да и девочки перестанут искать несуществующие пятна на скатертях и по сто раз перестилать столы.

– Нет, я – свои. Интересно, что ж у нее там? Вчера была еще такая счастливая. Вся радостью переливалась. Ладно. Разберемся, утешим, успокоим. Ты прав, не впервой.

Докурив, Ольга вошла в зал через служебный ход. Картина не блистала замысловатостью. Надюха расхаживала взад-вперед по залу, перед ней стайкой сбились ее "ненаглядные девочки", с обреченным видом переживающие очередную «бурю в стакане».

– Надежда Васильевна, Вас можно отвлечь? – Надюха обернулась, а девочки мгновенно заулыбались. Всё! Для них гроза закончилась. Они любили свою хозяйку. В обычное время она была улыбчивой и всегда понимала, когда людям нужна ее помощь. И накрывало ее нечасто. Но, каждый раз – феерично, поэтому "девочки и мальчики", работавшие с ней со дня открытия, знали – бурю надо пережить.

– Надежда Васильевна, Вы меня обедом не угостите? В своем кабинете? – Ольга подмигнула и повернулась в сторону подсобных помещений.

– А что, как обычно, за столиком, тебя не утраивает? – протянула Надька. Она была похожа на, вставшую листом перед травой и удивленно косившую глазом, Сивку-Бурку.

Встряхнув головой, опять же – как лошадь гривой, Надюха уже спокойным голосом изрекла:

– Петрович, нам как обычно. И сырный суп не забудь!

– Так он же пересолен!

– Кто сказал? – и Надежда Васильевна величественно понесла свое шикарное тело в сторону кабинета. А тело у нее было действительно шикарное. Случайно забредя в ее ресторан, и однажды разглядев ее умопомрачительный бюст, мужчины становились постоянными посетителями. Некоторых это не устраивало, и они начинали "штурм цитадели". Кто-нибудь помнит не взятую штурмом или длительной осадой цитадель?

– Ну? По какому поводу построение на плацу? Только мне не вкручивай про то, что клиент должен быть потрясен и ошеломлен.

– И клиент – тоже, – Надя, присев в кресло напротив Ольги, протянула руку к сигаретнице, отщелкнула сигаретку и прикурила. Откинувшись на подголовник, устало закрыла глаза, и выдохнула струйку дыма.

– Уставший дракон на отдыхе, – рассмеялась Ольга, – ну, колись, что? Из-за работы ты бы так не искрила.

– Конечно, нет…

В кабинет зашла девочка с подносом и быстро сервировала журнальный столик, по обе стороны которого сидели подруги.

– Может? – Надя выразительно повела глазами в сторону барной стойки, видимой в проеме двери.

– Нет. Я за рулем. Рассказывай, давай!

– Оль, кажется, мне Федька мозг парит.

– То есть – парит? Пообещал жениться и не женится? Пообещал круиз по Средиземноморью и не везет? Или? Ты, по-моему, ни на что подобное и не рассчитывала. Или рассчитывала?

– Ты чё, дура? Какой – замуж? Какое – Средиземноморье? Я же не вчера родилась! Да и не пойду я больше замуж! Оль, ты вот, когда с Магой встречалась, ты как к его жене относилась? – вдруг спросила Надька, пристально вглядываясь в лицо подруги. На какое-то мгновение Олино лицо стало похоже на посмертную маску, потом ресницы дрогнули, возвращая жизнь лицу.

– Что ты хочешь знать? – голос остался спокойным, вот только каким-то безжизненным, как звук игры ветра бамбуковой занавеской.

– Оль, ты ревновала Магу?

– Нет.

– Нет?

– Нет, – Ольга вытряхнула из своей пачки «кентушку» и прикурила, – Надь, понимаешь, когда ты любовница… – да не перебивай, я помню, он всегда говорил – любимая женщина, но это ничего не меняет в сути. Если женщина занимается сексом с мужчиной, который не является ей мужем, в глазах общества – она … да что я тебе рассказываю, ты это сама многократно проходила…

– Ты не ответила, – Надя заерзала в кресле, устраиваясь поудобнее. Туфли отлетели в сторону и, поджав ноги, она наконец-то затихла, – ты ревновала к жене?

– Нет.

– Но, ты же не могла не представлять, как он с ней… Ну – живет.

– Зачем? Там, где нет меня – то их мир, я никогда не хотела его разрушать. Там, где я и он, это – наш мир. И я не хочу его разрушать.

– Ты говоришь в настоящем времени, – брови Надюхи удивленно поползли вверх.

– Оговорилась – он разрушил этот мир. Пока они не пересекались, оба мира были живы. Если пересеклись, то кто-то должен уйти. Я выбрала себя… Так что там у тебя? Что Федька?

– Да, ну его! Одна там ему названивает постоянно… А у него даже голос меняется! Весь такой – мурлыкающий мартовский кот! Мур–мур–мур!.. И глазки так, аж светятся! А я спрашиваю: «Кто?», он глаза закатывает и что-то там про налоговую нести начинает.

– Надя, ты себя видела, когда ты с Ростехнадзором общаешься? Ты же похлеще мартовской кошки выгибаешься.

– Я? Так я же для дела!

– Так и он, может – для дела.

– Но я, как кошка, не выгибаюсь же при нем…

– Значит он честнее тебя и не ханжа. Ты вот, скольким посетителям в день своим бюстом перед носом водишь с одной целью – чтобы он стал постоянным посетителем твоего ресторана? Ты же на клиента смотришь так, будто обещаешь ему райское блаженство! Прямо здесь и сейчас! А отворачиваешься, и вся благодать с твоего лица сползает рваным чулком...

Она помолчала.

– Да и не верю я, что ты все это затеяла сегодня только из-за банального "Ему там звонит какая-то…" – передразнивая интонации Надькиного возмущенного голоса, добавила Ольга, – так в чем дело, подруга? Мне-то можешь "по ушам не ездить"... Надька, как-то сразу расслабилась и закрыла глаза. На ее лице разлился покой и губы тронул легкий намек на улыбку. Бывает у людей такой выражение лица. За мгновение до момента раскрытия тайны... Когда сознание, распираемое изнутри тщеславием от знания чего-то неведомого остальным, больше не в силах сдерживать себя и предвкушает этот сладкий миг...

"Сейчас!.. Время тайны истекло! Сейчас…"

– Оля, я – беременна. Это – случилось. Я буду матерью. Понимаешь, Оль, столько лет, столько попыток, столько мужчин и …ничего. Мне – сорок три. Первая беременность. Я – буду матерью…

Ольга встала, открыла форточку и села в свое кресло.

Надежда молча провожала ее передвижения взглядом, пока та, наклонившись к Надькиному лицу, строгим голосом не произнесла:

– Конечно – будешь. И я за этим прослежу!

7. Кто дура? Я – дурра? Да… я –дура…

– Ты когда собираешься сказать Федьке?

– Не знаю… Оль, правда, не знаю. Может быть никогда. Я не знаю, как ему сказать. Ведь у него есть жизнь без меня. Та в которой мне нет места. И я тоже, как и ты, не хочу ничего разрушать.

– Но, он – отец! Он имеет право знать, что у него будет ребенок, Надь, так нельзя.

– Оль, да я понимаю. Но я, как представлю, что я скажу – и всё! Конец! Ему надо будет что-то решать, что-то делать, предпринимать какие-то шаги. А если он просто – не обрадуется? Что тогда? Вначале я тянула, чтобы срок стал таким, когда аборт уже невозможен.

– Ты что, Надь? Ты же всегда мечтала о детях! Ты же безумно любишь Катьку и Сеньку! Ты бы не смогла!

– Олюш, поэтому и не сказала ему сразу. Испугалась, что смогла бы… Если бы он сказал… Или я, или – он. Оль, я как-то к нему приросла. Он странный. У него принципы. Но я привыкла. Приросла. Я не лезу в его жизнь, не задаю вопросов, не взваливаю на него свои. Он звонит – еду, или он приезжает. Не прошу задержаться, не уговариваю остаться. Я же понимаю, что там, за моим порогом у него другая жизнь. Жизнь без меня… Правильная. Размеренная. Выверенная. Для которой я не подхожу. – Она остановилась, придерживая ладонью совершенно плоский пока живот. И еще. Ты знаешь, мне кажется, что будет мальчик. Я хотела его всегда в честь моего папы назвать, а теперь я думаю пусть будет Федька. Когда он уйдет, то всё равно останется.

– Может не уйдет, Надюш? А может, будет девочка!

– Если девочка, то будет Олюшка.

– Ооооллююшка!

– Да, именно так, нараспев. Сеня всегда так говорил… Ооооллююшка… И ты так больше никому не позволяла себя называть.

– Позволяла. Саше. В минуты страсти. У него даже интонации те же. Мне иногда казалось, что я Сенин голос слышу.

– Ой!

Ольга мгновенно подхватила подругу под руки.

– Ну, ты что? Надюш, ты под ноги смотри, тебе теперь все время надо смотреть под ноги. Падать нам совсем нельзя. Беречь наше чудо надо, мамаша! Скользко! Семените девушка, некому на вас здесь смотреть. В перинатальном все в таком положении, здесь это никого не удивит.

Ольга была неправа. Сидя в машине на стоянке за ними пристально наблюдал Мага. Все Ольгины маневры вокруг машины с открыванием дверей и подаванием руки Надьке не остались незамеченными. Да и то, что подруги шли до странности медленно, а потом и вовсе пошли под руку, вызвало легкое недоумение. Первой была мысль, что они приехали, кого-то навестить, но… гололед его Ольгу не заставил бы сменить аллюр. Гарцевание было не в её стиле. Обычно она неслась в стремительном галопе и её волосы трепал ветер. Что-то было не так! И не с ней! Надька? А, что может случиться с Надькой? Упала? Идут в «травму»? Только, когда подруги стали подниматься по ступенькам крыльца, его вдруг осенило! «Не может быть! Ну, Федор дает! И молчит!». Выудив из кармана сотовый, он нажал кнопку вызова.

– Привет! И что же ты не хвалишься?

– Чем? Вроде всё, как всегда. Чем хвалиться, Саш?

– Да я понимаю, не время ещё хвалиться. Когда родится – тогда и будешь!

– Кто родится? Сань, ты там пьян, что ли?

– Не понял. Так ты не в курсе? Надька не сказала? Они с Ольгой только, что в перинатальный приехали. А здесь, брат, бывают с визитами только по одному поводу. Ольга не беременна. Я точно знаю. У неё никого после меня не было. Я присматриваю за ней. Да и суетится она вокруг Надежды. Значит Надька. А Надька с тобой спит и больше ни с кем. Барышни у нас с принципами.

– Теперь я не понял. Она ничего не говорила. У перинатального говоришь? Я не далеко. Я сейчас подъеду. Подожди меня.

Минут через пятнадцать машина Федора плавно припарковалась рядом с Сашкиной. Друзья, совершив ритуальные похлопывания друг друга по спине и перекурив, сели в одну машину.

– Как думаешь, правда? Ей же уже за сорок. Как думаешь, выносит?

– Они крепкие девочки, Федь, выносит. Я был бы счастлив, если Ольга родила бы от меня. Но ты же её знаешь.

– Что? Так и не позвонила ни разу?

– Нет. Не позвонила. Один раз случайно встретились в администрации. «Здравствуйте, Александр Евгеньевич! Извините, я спешу!» – и все! Была такова. Даже мускул ни один не дрогнул, в глазах, показалось, что тоска мелькнула на мгновение и всё.

– Идут! Смотри, хохочут! Все, видимо, хорошо!

Федор решительно вышел из машины и окрикнул.

– Надя!

Женщины остановились и закрутили головами. Надя нашла глазами окликнувшего и побдеднела:

– Федь? Ты что тут делаешь?

– А ты? И когда ты мне собиралась сказать?

– Никогда, Федь… Я… Я не хочу, чтобы ты из-за меня разводился. Я не буду разрушать чужую семью. Никогда.

– Разводился? С кем?

– Ну, с женой. С кем же разводятся?

– Только такая дура, как ты, Надь, может полгода спать с мужчиной и ни разу поинтересоваться, а женат ли он.

– Дура? Я – дура? – Надька всплеснула руками, ткнула себя пальцем в грудь и рванула к машине, в которой уже сидела Ольга, прогревая движок, – Поехали. Быстро!

– Как скажешь, – Ольга выжала сцепление и тронулась, – что он тебе сказал?

– Он сказал, что я – дура, – Надька заревела, по–детски всхлипывая и растирая кулаком слезы, – Оль, я – дура! Дура! Он прав. Он не женат, а я ни разу даже мимоходом не спросила! Мы же выше этого. Я не хотела входить в его жизнь, как в избу и однажды увидеть, как ты – его жизнь без тебя. Прости...

8. День рождения

– Оль, открой, пожалуйста, я стою у твоей калитки и звоню, в твой чертов звонок, уже минут десять.

– Сейчас, Надь, – Ольга отложила сотовый и потерла глаза рукой. «Подъем!» – скомандовала себе и встала.

– Надюш, ты, что код замка забыла?

– Забыла. А звонок что?

– Батарейка села. Мы же им не пользуемся. Некому нам звонить в звонки. Что случилось-то? Тебе уже нельзя за руль. Счет пошел на дни.

– Я думала ты ко мне заедешь сегодня…

– Да, я знаю – мой день рождения. Прости, дорогая, что тебе пришлось тащиться ко мне. Я просто уснула… хотя, да, ты права, я не хотела никого видеть. Хотелось просто темной комнаты, теплого одеяла и спать. Прости меня. Как ты себя чувствуешь? Как малыш?

– Нормально. Доехали! Корми нас! Снова хотим есть! – рассмеялась Надька.

– Ну, пошли! Будем праздновать. Нет! Праздновать не будем! Нечего праздновать. Будем ужинать.

– Почему нечего? День рождения.

– Надь, это не праздник. Это – очередное подведение итогов. А итоги неутешительные – «Одын. Савсэм одын…»

– Да, брось ты! Ты – одна? У тебя Катька! У тебя – Сенька! У тебя мама с папой!

– У меня – работа, работа, работа! Я полдня улыбалась приклеенной улыбкой, слушала бред о том какая я замечательно-исключительная. Слушала слова, в которых не было ни одного звука искреннего. Поздравляли потому, что надо поздравить! Начальство, заказчики, подрядчики, подчиненные. А праздник? Где праздник? Почему каждый год ждешь чуда в день рождения? А чуда нет! От детства осталось? Это безумное ожидание чуда?

– Сашка звонил?

– Нет. Сашка не звонил. И почему он должен позвонить? В память о том, чего нет, и не может быть? Знаешь, как хочется чуда? Хочется, чтобы в дверь позвонили и сказали: «Это Вам!» – и протянули…

– Извините, пожалуйста, у вас открыто, а звонок не работает, наверное, я звонил, – обе подруги повернулись на звук голоса. На пороге кухни стоял паренек и держал в руках корзину белых роз.

– Ты кто?

– Я вот цветы привез для Ольги Викторовны Васниной. Кто из вас – Ольга Викторовна?

– Я. От кого цветы?

– Я не знаю. Я только развожу. Вот, возьмите… и распишитесь, пожалуйста.

– Пожалуйста. Спасибо, – Ольга быстро черкнула в протянутой бумажке, – калитку захлопни.

– Аббалдеть! – протянула Надька, – так что там тебе должны были протянуть? – улыбаясь, проговорила Надюшка.

– Надь, твоя работа? Протянуть должны были корзину белых роз…

– Не моя. Точно – не моя. Я бы с собой приволокла, если б знала, что ты об этом мечтаешь.

– Да не мечтаю я. Просто пришло в голову. У меня ощущение нереальности. Бред какой-то! Помнишь «Тутси», когда Дастин Хоффман с ней впервые заговорил. Героиня, стояла и говорила о том, как она устала от постоянных игр, как ей хочется, чтобы к ней подошел парень и просто сказал то, что он от нее хочет… А когда он подошел и сказал ей те слова, она... она выплеснула на него вино. Вот и у меня сейчас такое же чувство. Только не знаю я кому в лицо плеснуть холодной водой. Разве, что себе. Ладно–пустое. Куда бы теперь эту погребальную красотишшу пристроить?

– А давай из неё цветов надергаем и в вазы расставим. И знаешь, я, пожалуй, поеду.

– С ума сошла? Никуда ты не поедешь. Иди, приляг, что-то ты мне не нравишься, милая. Как день прошёл? Что Федор? Так и молчит?

– Нормально прошел. Анализы пришли. Федор молчит. Сказал, что ребенка признает, но меня не простит. И сказал, что потребует тест на отцовство. Я его потеряла, Оль. Да, я его потеряла.

– Ну, что ты, дорогая, он любит тебя. Он просто очень сильно рассердился. Это пройдет, точно, поверь мне. Простит. И все у вас будет хорошо… Честное слово, я знаю.

– Знаешь, Оль, мне его так не хватает. Прежнего. Позвонит, спросит, как я себя чувствую, и трубку кладет, и голос, отстраненный какой-то. Пустой. Без красок. А мне так хочется, чтобы он, как раньше – обнял, взял за подбородок и в глаза посмотрел. Давай, что ли, правда спать? Что-то мне сегодня тяжко.

– Давай, давай, солнышко. Пойдем. Ты у Катьки ляжешь или со мной?

– У Катьки. Мне теперь все время тесно. Буду вертеться и тебе мешать.

– Это я буду вертеться и тебе мешать, Надюш… Так что там с анализами? Мне нужно что-то знать и волноваться?

– Ну, что ты, Олюшка... Лучше не волноваться. Рано знать и волноваться. Спать хочу. Нормально всё. Всё, как должно быть.

Телефон зазвонил, как всегда именно в тот момент, когда сон, мягким кошачьим боком прилег рядом и начал свое тихое урчание.

– Да, слушаю, – слегка хриплым от сна шепотом ответила Ольга.

– Оль, с днем рождения тебя.

– Спасибо, Саш, но он был вчера.

– Сегодня, Оль. Еще десять минут – сегодня… Оля, выйди, пожалуйста. Я хочу тебя поздравить.

– Саш, я не приму подарка.

– Я знаю. Выйди. Поговорить надо о Надьке и Федоре.

– Хорошо. Жди.

«Да что ж за день такой!» – проворчала Ольга, натягивая джинсы. Тихонько, чтобы не разбудить Надюшу, она спустилась вниз и вышла на крыльцо. Рука скользила по стене в поисках выключателя, когда ее накрыла другая, горячая и чужая рука, вторая скользнула под футболку, и в ухо выдохнул Сашкин голос:

– С днем рождения, желанная.

– Отпусти.

– Нет, – его лицо зарылось в ее взлохмаченные волосы, – нет. Я скучаю по тебе. Мне тебя так не хватает. Сашка развернул Ольгу и прижал к стене.

– Не отпущу. Больше никогда. Ты нужна мне… Скажи: «Да».

– Я пожалею об этом уже утром.

– Хорошо. Но сейчас скажи: «Да». А утро вечера мудренее…

– Да, – и ее руки сомкнулись на его шее. Сашка довольно заурчал, подхватил ее подмышки, и сделал движение в сторону улицы. Оля замотала головой, не отрываясь от его губ, и потянула за воротник по направлению к двери.

Поднявшись в Ольгину спальню и тихонько притворив дверь ногой, Саша осторожно уложил её поверх одеяла и стянул футболку. В дверь осторожно поскреблись и она распахнулась.

– Ребята, извините меня, но у меня воды отошли. Позвоните Феде. Мне страшно…

9. Надежда

– …Федор, привет! У Нади воды отошли. Она сейчас у Ольги. Оля помогает ей одеться. Ты, давай, собирайся. Она очень боится.

– А ты – как там? В смысле, ты-то, что там делаешь?

– У Ольги день рождения. Приехал поздравить. Мы выезжаем.

– Куда?

– Черт, да ты проснешься или нет? Надя рожает! Мы – в перинатальный. – Уже? Что-то, я, брат... Я быстро. Вы поаккуратнее.

Сашка сунул телефон в задний карман брюк и снова вошел в дом. Дом звенел тишиной, изредка нарушаемой какой-то возней за дверью Катиной комнаты и редкими то ли вздохами, то ли стонами Надюшки.

– Оль, вы готовы?

– Да, Саш, помоги, – Ольга вышла за дверь Катькиной комнаты, в которой она одевала Надьку, – Саш, мне не нравится она, что-то. Какая-то она вялая. Ты, может быть, отнесешь ее в машину?

– Конечно, Надюш, – Саша, широко улыбаясь, решительно открыл дверь, – поехали? Держись за мою шею, не бойся, я – сильный. – Бережно поднял и понёс Надю вниз по лестнице.

– Оля, ты там все найдешь, дома. Я приготовила все, – тарахтела Надя, выворачивая голову из-за Сашкиного плеча и, не отрываясь, глядя на подругу, – сумка в детской стоит. Это, в чем из роддома забирать.

– Конечно, дорогая, я все найду. Ты только не волнуйся, все будет хорошо.

– Оль, ты же тоже рожала ночью? Знаешь, я вот думаю, а почему дети почти всегда ночью на белый свет просятся? Саш, постой минутку, я хочу на небо посмотреть.

– Надюш, ну, какое небо? Нам торопиться надо. Спорим, Сашка не сумеет роды принять?

– Ничего-ничего, Надюшка, смотри на небо, я постою пока, а ты, давай, машину подгони. Я ее за углом оставил. Не в ваших же игрушках ехать? Наде лечь надо.

– Спасибо, Саш. Яркие какие. И почему мы так редко смотрим на звезды?

– Спим мы, Надь, когда звезды яркие.

– Саш, только ты ее не бросай больше, пожалуйста, – зашептала Надюшка Маге на ухо, – она тебя любит. Я знаю. Я ее всю жизнь знаю. И я знаю, когда она любит. Она Сеньку любила очень. Всю жизнь любила, он всегда рядом был с ней. И когда она замуж выходила и детей рожала, и жила с отцами детей, и когда убеждала всех, что любит их. Но держалась только за память о Сене. Это он ей не дал с ума сойти от горя. А сейчас он ушел. Память о нем – нет, а он ушел. И ты же ее любишь. Я вижу. Она ведь – единственная, да? Единственная и желанная, да? Не потеряй ее. Она гордая очень. Она не скажет…

– Да, Надюш, она – единственная. Я тоже это понял. Я ведь развелся, Надь.

– Я знаю. Федя сказал. Но она не знает. Я хотела, чтобы ты сам ей сказал.

– Сегодня хотел.

– Ты ей скажи. Скажи. Не о том, что развелся. Ты о любви ей скажи. Ей очень нужна любовь.

– Ты дыши, Надь, дыши глубже. Больно, наверное?

– Я потерплю, Саш. Немного осталось терпеть.

Оля затормозила у калитки, и Саша бережно переложил Надюшку на заднее сиденье. Закрыл дверцу и обернулся к Оле. Та топталась у закрытой двери и смотрела на Надежду сквозь стекло.

– Олюшка, поехали. Ты врачу позвонила?

– Да, Саш, поехали. Ты только аккуратненько езжай. А, врачу?.. Да, позвонила. Она уже выехала. Операционную готовят.

– Не волнуйся, поехали.

Машина плавно затормозила у приемного покоя перинатального центра. Машина Федора уже стояла на стоянке, а он сам кинулся к подъехавшему автомобилю.

– Надюш, ты как? Больно? Ты не волнуйся, я рядом. Саш, отойди, я сам. Держись, малышка. Все будет хорошо.

– Федя, я договорилась. Тебя пустят на роды. Ты пойдешь со мной.

– Пойду, конечно, родная. Это же наш первый ребенок.

– Шутишь, я больше не смогу…

– Сможешь, родная, сможешь. – Сказал он, перекладывая ее на каталку. – Куда везти?..

– Подождите, надо оформить карточку.

– Девушка, некогда нам карточки оформлять. Нам рожать пора!

– Откуда Вам знать, папаша, пора или не пора? Доктор сейчас посмотрит и скажет.

Оля взяла готового взорваться Федора за руку.

– Федь, ты не волнуйся, сейчас Наталья спустится и вас заберет, я уже позвонила. Надюш, ты как?

– Нормально, Оль... Я, правда, не знаю – как это?..

– Ну, если шутишь, то значит, действительно – нормально. Ты держись. Вон Наталья идет.

Действительно, от лифта по коридору, стремительно приближалась женщина лет сорока:

– Ксюша, переодень молодого отца. Он – с нами. Надюш, мы тебя сейчас тоже переоденем быстренько. Ты как? – Она привычно взяла лежащую женщину за запястье и высвободила часы на левой руке, – частит. Но ничего. Ты не волнуйся. Поехали переодеваться.

– Оля, ты помнишь наш разговор, когда мы сюда приезжали первый раз?

– Помню, конечно. А что?

– Ничего. Потом скажу.

– Ну, давай! Ни пуха, ни пера, – Оля быстро наклонилась с Надюшке и поцеловала, – с богом, милая.

– Ну, вот... И что я должна сказать? Ты уж меня куда-нибудь в одно место определи. Или к черту, или к богу.

– Это меня, Надь – к черту… А тебя – к богу.

– Девушка, Вас, кажется, Ксюша зовут? Где у вас руки помыть можно? – и Сашка вытянул ладони, с засохшей уже кровью, вперед.

– Саша, а что у тебя с руками?

– Это Надина. Мне бы ополоснуть…

– Надина? У нее, что – кровотечение?

– Ну, у нее же воды отошли… А что? Что-то не так? Так не должно быть?

– Не должно, Саш. У тебя сигареты есть?

– Вы же бросили?

– Откуда ты знаешь?.. Так есть или нет?

– Есть. Пойдем на улицу. Девушка, обычно кесарево сколько делают?

Девчонка оторвала глаза от прикрытой журналом регистрации книжки, и с гордым видом отличницы продекламировала:

– Обычно, операция длится двадцать минут. Если нет осложнений. Но, учитывая подготовительный период: осмотр, подключение систем, вывод из наркоза, то – от часа до двух.

– Пойдем, покурим. А потом я организую нам кофе.

– Нет, иди руки мой, а сигареты мне дай. Я на улице тебя подожду.

– Хорошо, иди. Только не уходи больше, – он наклонился и чмокнул ее в нос, – я скоро.

…Ольга мерила шагами коридор, а Сашка, уставший время от времени ловить ее и пытаться успокоить, сел в кресло и стал ждать. Больше ничего не оставалось. Только ждать.

Двери лифта распахнулись, из него вышел Федор и прислонился к стене. Ольга мгновенно бросилась к нему:

– Что? Федя, что? Кто родился?

– Девочка. Оля, а о каком разговоре шла речь? Что Надя тогда сказала?

– Сказала, что если девочка будет, то она хочет назвать ее Олюшка. А если мальчик – Федор. Федь, ты что-то не о том. Надя – как?

Федор поднял на нее глаза в которых плескалась пустота.

– Оля, можно я назову ее – Надежда?

– Федь, я думаю – вы с Надей это потом решите. Как прошло?

– Не решим, Оль – Надя умерла. У нее оказалась аллергия на наркоз. Мгновенная остановка сердца…

10. Утро следующего дня

Ночь заливала щедро выплеснутыми чернилами окна. Изредка в окно заглядывал молодой месяц, вырвавшись из плена туч, еще с утра затянувших небо. Он заглядывал в глаза Ольге, будто спрашивая: «Ты как?»- и снова, потеряв бдительность, тонул во мгле. А Ольга продолжала стоять в окна, забыв отдернуть тюль. Видимо так проще, не видеть своих глаз, наполненных болью. Боли было через край и ее надо было отдать ночи. Но весь сегодняшний день прокручивался и прокручивался в голове, вырывая застывшие черно-белые снимки…Ветер, рвущий ленты на венках и корзинах цветов…Раскисшую землю, лежащую унылым холмом рядом с ямой – последним приютом Надьки…Надюшки…Заплаканные и испуганные лица Надюшкиных девочек…Уныло курящего Петровича. Одну за одной…Фигуру Федора, прижимающего Надежду с своей груди и ежеминутно: то открывая угол одеяла, закрывающего ее мордашку, то спохватывающегося, что ветер ее разбудит, и вновь бережно накрывая ее…Руку Сашки, держащую за локоть… И раздражение. Хотелось стать рядом с Федором, закрыть собой Надежду от порывов ветра, но эта рука, прижавшая ее локоть к своему боку, удерживала от попыток.

Сашка подошел и обнял Олю. Она вздрогнула и оглянулась. Его губы коснулись виска и прошептали: «Ты устала. Пойдем спать!» и ладони заскользили по спине. Неожиданно обжег стыд за неуместность его ласки, и взгляд заметался по гостиной. Катька, воркующая над малышкой. Сенька, повзрослевший за эти дни и сейчас сидящий в кресле, наклонив голову и смотрящий куда-то в пол застывшим взглядом, с руками повисшими плетями между раздвинутых коленей. Федор, в углу дивана, откинувший голову на спинку и смотрящий в потолок.

– Катюш, попробуй укачать Надюшку. Ей пора спать. Сеня, сделай всем чаю, –Ольга подняла глаза и шепотом сказала, – Саш, ты потом езжай домой. Не надо форсировать. Спасибо тебе за поддержку, но не торопи меня.

– Хорошо. Как скажешь. Справитесь?

– Шутишь? Конечно.

– Федя, я тебе постелю на диване. Тебе надо выспаться, – Ольга подошла к сидящему Федору и присев на корточки заглянула ему в глаза, – Надюша сегодня со мной поспит. Я вас не отпущу сегодня, хорошо?

– Я тогда поеду. А вы укладывайтесь.

– Езжай. Спасибо тебе за все, – Оля встала, и подойдя к Маге, поцеловала его в щеку.

– Проводи!

Ольга накинула на плечи шаль и вышла следом. Как только дверь мягко щелкнула язычком замка, губы Сашки нашли ее. Его поцелуй зазвенел в тишине святотатством. Ольгины руки уперлись в грудь и отодвинули Сашку, освобождая губы от плена.

– Уезжай, Саша, ты прав. Я очень устала. Все устали. Надо укладываться спать.

– Хорошо. Я не спрашиваю: "Почему?" Отдыхай.

Мага повернулся, и его тень заскользила по ступенькам крыльца, на миг освещенным, снова вынырнувшим из смоляной черни неба месяцем.

– Уходи, Саша. Прости, – прошептала Ольга. Она постояла еще на крыльце, выудив из кармана ставшую снова привычной пачку сигарет, закурила, выдыхая белые облака дыма в тягостную черноту ночного неба, а потом решительно открыла дверь в дом.

– Ну, что дорогие, давайте по чайку и всем спать. Все очень устали.

– Мам, я Надюшке персональную койку соорудила. Сеня мне два кресла сдвинул в комнате. Можно она у меня пока поспит?

Ольга и Федор одновременно подняли друг на друга глаза и кивнули.

– Пусть, Катюш, ты только сразу же нас буди.

– Хорошо, – Катюшка заулыбалась, – она такая хорошенькая. Вылитая тетя Надя. Ой! – ее рука вскинулась, закрывая рот.

– Она ее копия, Кать, не пугайся. Все нормально, –прокашливаясь после долгого молчания сказал Федор.

– Федь, ты поживи у нас пока. Всем так будет лучше. А?

– Спасибо, Оль... я подумаю.

– А тут и думать нечего. Так будет лучше для всех. А то мы нашу маму совсем видеть перестанем, – пробасил Сенька.

Ольга растянулась на койке поверх покрывала не раздеваясь. Сил на ритуальные переодевания не было. Рука скользила, поглаживая шелк.

– Что же ты наделала, подруга. Как ты могла нас оставить?

– Я уж боялась ты со мной так и не заговоришь… Помнишь, как в детстве, когда мы ссорились. Ты никогда не заговаривала первая. Мне всегда приходилось подлизываться к тебе и первой начинать разговаривать?

– Конечно, помню. Знаешь, сколько раз за эти три дня я об этом вспомнила?

– Знаю. Я тоже думала об этом. О нашем детстве. Мне так жаль. Жаль , что заставила тебя снова пройти через это. Но, я правда не знала про аллергию. А потом все так быстро произошло. Ты присмотришь за ними?

– Присмотрю, Надюш. Ты не уйдешь?

– Пока нет. Тебе от Сенечки привет. Он тобой гордится.

– Спасибо. Ты скажи ему, что я люблю его.

– Он знает, Олюшка. Ему слова не нужны. Ты только просыпайся давай, там моя дочь описалась и сейчас заорет. Так что поднимайся, пока она не подняла весь дом.

Ольга открыла глаза. В окно бил яркий луч солнца. Начиналось утро следующего дня.

11. Дорогая

Ольга спустилась на кухню, держа в одной руке пакет с использованными памперсами, а другой прижимая к животу две молочные бутылочки. Катька складывала в посудомоечную машину грязную посуду. Сенька и Федор допивали чай.

– Уснула?

– Да. Она привыкла уже к ежедневному ритуалу. Памперс, кроватка, шторы, свет, бутылочка и – спать. Она у нас молодец!

– Умничка. Оль, может, проедемся до Надиного ресторана? А то мы туда приезжаем только счета подписать, наскоками. Персонал без хозяйского присмотра расслабляется.

– Федь, может завтра? – сказала Ольга. Если честно, то каждый раз переступая порог наследства маленькой Надежды, она ждала звонкого смеха ее матери и неизменной фразы: «Девочки, мальчики, нас нет. Но покормить нас вам придется…»

– Знаешь, ма, Федор прав. Говорят, там певцов увольнять затеяли и поставят пластмассовую коробку для музыки. Езжайте!

– Точно, вас же там никто не ждет, а тут – такой неждан прилетел.

– Сень, ты опять новое словцо изобрел? Ладно, пойду надену что-нибудь соответствующее.

– Надень, надень, а то мы тебя в платье опять забыли.

Ольга, не мудрствуя лукаво, натянула первое попавшееся в шкафу платье, стянула волосы в жгут и заколола их шпильками. «Все же в длинных волосах есть своя прелесть…» – улыбнулась она зеркалу, мазнула по губам помадой, чуть их оттенив, и спустилась по лестнице.

– Рекордные сроки. Три минуты. Ребята, ваша мать потрясающая женщина.

– А то мы не в курсе, – рассмеялся Сенька, – мы же с ней с рождения.

– Да-да-да… – пробарабанила по столешнице пальцами Катя.

– Ну что же, мадам, карета подана, – и Федор, склонившись в поклоне, взмахнул призрачной шляпой.

– Шуты гороховые! Поехали уже. Кать, Сень – не расслабляйтесь…

Сев в машину, Ольга вынула из сумочки сигареты и прикурила. Она так и не смогла бросить курить после Надиной смерти. Правда, в доме больше не курила, а бегала на крыльцо, трусливо льстя себе, что так она курит значительно реже. В сумке завозился телефон.

– Да, слушаю.

– Оль, хочешь, я сейчас приеду? Прокатимся. Или я останусь на ночь. Позови!

– Саш, ты что, пьян? Куда ты поедешь! Не надо приезжать. И, вообще, я не дома. У меня дела в городе.

– Ооооооля, я… я хочу на тебе жениться. А – выходи за меня!

– Саш, ты точно пьян.

– Ну и что? Да, пьян. Но я сейчас хочу тебя видеть, – Ольга вздохнула и потерла рукой висок. Она видела, как Федор непроизвольно скашивает на нее глаза и вся эта ситуация... короче, "комедия абсурда".

– Хорошо. Я подумаю. Завтра. Если ты будешь трезв и все это мне повторишь. Но – завтра!

Ольга отключила телефон. Бросив его в сумку, она достала следующую сигарету и закурила.

– Что сказал?

– Замуж позвал.

– Он развелся еще до Надиной смерти.

– Я в курсе. Нет! Он мне не говорил – но я знаю. Мне Надя во сне сказала.

– Значит, тебе она тоже снится, – не спросил, а спокойно констатировал Федор.

– Да.

Через полчаса они вдвоем входили в ресторан. В практически пустом зале гремела "музыка"...

– Это что? – брови Ольги полезли на лоб, – Федь, это что? Надюшка же терпеть этого не могла. Кто разрешил? – повернулась она к скучающей за барной стойкой девушке. "Новое лицо", – машинально отметила Оля.

– Постоянный клиент заказал.

– Постоянные клиенты, милая, в борделе. А здесь – ресторан. Один из лучших ресторанов города, имеющий свой стиль. А вы его превратили в кабак. И где этот постоянный «клиЭнт»? – Ольга повела рукой на скудных посетителей: компанию молодняка, сидящую в углу за сдвинутыми столиками, и парой за бамбуковой ширмой.

– Он… Они... в малой "банкетке".

– Мило. Федя, пойдем, посмотрим на "клиента".

"Банкетка" – малый банкетный зал, располагалась в глубине. Вход в нее был прикрыт ширмами, чтобы посетители чувствовали себя свободней, если небольшая компания хотела посидеть уединенно. Помещение часто пустовало, но Надюшка упорно его сохраняла. Она любила, когда постоянные посетители отмечали в ее ресторане семейные праздники. Ольга решительно зашагала в сторону ширм и резко отдернула, закрывающие дверной проем, бархатные шторы.

На одном из окружающих стол темно–синих диванов полулежала, игриво запрокинув голову на подлокотник, голая девица, которую тискал... Мага. Ольга застыла в проеме, перекрыв собой вход. Рука Федора легла ей на плечо.

– Оль, пойдем, – Сашка оторвался от девицы и вскинул голову.

– Здравствуй, дорогая...

– До-ро-га-я, растягивая слова проговорила Ольга и …захохотала. –ДОРОГАЯ! А девушка, видимо, дешевая, – Ольга развернулась на каблуках и, отодвинув Федора, вышла.

Федор, подняв руки на уровень груди, символически поаплодировал:

– Ну, ты брат, и идиот… Детка, бельишко собери, и – вон отсюда, – процедил он сквозь зубы и вышел.

В зале Ольги не было. Девица у стойки вопила на официанта:

– Она меня уволила! Да кто она такая? Меня увольнять!

– Она здесь хозяйка и ты, действительно, уволена, – проходя мимо, сказал Федор, – и, видимо не ты одна. Кое-кто тоже потерял свое место... в ее жизни.

12. Иди!

Ольга устало привалилась к косяку двери в прихожей, разглядывая идиллию на кухне. Сенька тормошил смеющуюся Надежду. Катька наливала в тарелку борщ Федору. Тот, взахлеб что–то рассказывал и все хохотали.

Оля наклонилась и потянула язычок молнии на сапоге. Неделя вышла тяжелая. Разъезды, разъезды, разъезды... Встречи. Необходимость улыбаться и разговаривать. Только приходя домой и закрыв дверь, можно было снять дежурный оскал с лица. Стереть его, как излишки губной помады салфеткой. Правда последние недели и дома приходилось "держать спину".

Ольга разогнулась и потерла лицо руками, стряхивая непрошеные мысли.

– Привет! А меня кормить будете?

– А как же! Садись, давай! Ты что будешь?

– Как все. Сень, дай мне нашу барышню.

– Руки мыла? – в три голоса задали ей вопрос... и захохотали. А малышка уже тянула ручонки и требовательно гудела: "Ы!"

– Сейчас. Сейчас, золотко, капелька ты моя, сейчас. Сейчас мама помоет руки и возьмет тебя.

– Вообще-то, я думала, она меня будет мама звать, – проворчала Катюшка, – я же с ней больше всех вожусь.

– Вообще-то, я думал, мы ей скажем, что ее мама умерла, – вздохнул Федор.

Ольга встала и пошла к кухонной мойке. Открыв кран и подставив под струю руки, она закрыла глаза. Вода стекала с ее ладоней, а Оля так и стояла не двигаясь.

– Прости. Я не знаю, как у меня вырвалось. Конечно, мы скажем, что ее мама умерла. И расскажем Наде все о ней. О том, какая она была. И научим смеяться так, как смеялась ее мама. Прости меня, Федь, я не имела права, – Ольга встряхнула руки и вытерла их о полотенце, – простите меня. Я... Я пойду, прилягу. Был тяжелый день.

– Оль!

– Мам, а есть?

– Потом. Все потом, – Ольга подхватила до пути сумку и зашагала в свою комнату.

Тихо прикрыв за собой дверь, она с силой отшвырнула ни в чем не повинную сумку, и бумаги, вырвавшись из кожаных тисков, светлыми птицами порхнули по комнате. Жаль, но полет их был изначально безнадежен и потому они быстро опали, застелив белым ворохом пол.

"Смета... Проще распечатать заново", – она устало вздохнула и мысленно плюнула – "Потом. Все потом".

– И что ты себе позволяешь? Ты как посмела не взять на руки мою дочь, когда она этого хотела?

– Привет, Надь. Ты права, она – твоя дочь. Я перешла границы.

– Да, ты перешла границы! – Надька, нахмурив брови, сидела в кресле-качалке, покачиваясь и подбрасывая ногой рассыпавшиеся листы.

– Я знаю. Я не имела права. Мне надо было их сразу отпустить. Но, Надь... я не смогла. На Федора страшно было смотреть. А Надюшка всё глядела и глядела на меня твоими глазами… Надь, я не могла с ней расстаться!

Надька резко встала, а пустое кресло, стукнувшись спинкой о стену, качнулось и замерло. Надька потянулась, закидывая руки за голову, и обернулась к ней:

– Знаешь, я так хочу тебя обнять... но не получится. Олюшка, ты сделала все правильно... Без тебя им бы пришлось худо. И Феде... И малышке. Ты, как всегда, взвалила на себя все, но это не ноша, Оль... Это – счастье. И не только твое. А ты просто упертая дура, поэтому и не понимаешь... А Федя, он, по-моему, уже понял. Вот только Надюшку ты все же научи смеяться, как я смеюсь. Ты иди к ним... и не отпускай. НИКОГДА. Они этого не хотят. Иди.

Оля тряхнула головой и встала с кровати. Надя все также стояла посреди рассыпанных бумаг и смотрела ей в глаза. Смотрела и улыбалась.

– Иди! – рассмеялась Надька, – иди!

Оля спустилась вниз. На кухне было тихо. На столе стояла налитая для нее тарелка. Она двинулась к ней и вдруг заметила, что у мойки стоит на коленях Федор, засунув руку под столешницу.

– Что ты там делаешь? – сделала она шаг в его сторону.

– Забилась. Чищу, – Федор повернул лицо к Ольге и привалился спиной к ее коленям. – Оля, мамой Надежда будет звать тебя. Я так решил…

– Нет.

13. Снежный вальс

В мягком теплом конусе света уличного фонаря кружили стайки снежинок. Этот танец завораживал, и Ольга всё не могла оторвать от него взгляд. Уже пару часов, как она должна была быть дома, но после того, как последний из сотрудников покинул офис, Оля закрыла его изнутри. Прошла по кабинетам, гася свет и вернулась к себе, включила компьютер и тоже щелкнула выключателем верхнего света, собираясь поработать в тишине и вдруг увидела неспешное падение с высот белых хлопьев. Пожала плечами и выключила настольную лампу. Достала сигареты, подошла к окну, распахивая его, прикурила и не двинулась больше с места, прислонившись к фрамуге окна. Жесткое дерево рамы вдруг стало ей вдруг плечом друга. Молчаливого и верного. Не торопящегося вывалить на тебя свои проблемы. Не перебивающего. А главное - не сбивающего с мысли.

– Идеальный друг, – хмыкнула Ольга, – когда-то таким был Сашка со своим талантом появляться всегда в тот момент, когда он не был ждан, но был жизненно необходим. И я все испортила сексом. Вот бы… Нет, нет. Не надо больше никаких «вот бы». Это я погорячилась, господи. Не нужно впутывать и его в… Куда? В сюда, господи. Пусть живет себе своей жизнью. Долго и счастливо. И желательно подальше от меня. Я приношу с собой хаос.

Оля выщелкнула очередную сигарету из пачки и черкнула спичкой о коробок, зажигая огонек. Прикурила, втягивая дым нервным, глубоким вдохом. Залюбовалась живым трепетом огня на кончике догорающей спички и вытянула руку на улицу, давая ей догореть дотла на свободе. И только обжегшись последним всполохом, разжала пальцы. Вдруг фары машины, стоящей на стоянке напротив, мигнули дальним светом, ослепив на миг и заставив зажмуриться. Хлопнула автомобильная дверь. Звонок на охране взорвал тишину. Открывать глаза не хотелось. Мало ли кто там ходит. Подумалось: «Пусть снова будет тишина».

Чуть слышные шаги и как завершение - телефонный звонок, окончательно разрушили хрупкую гармонию одиночества без всякого сострадания. Оля ответила на звонок с незнакомого номера и очень знакомый голос сказал ей на ухо:

– Впусти меня, душа моя.

– Саша…

– Открой. Мы оба знаем, что я никуда не уйду. Ты не захочешь становиться темой для обсуждения вахтерш. Да и…- а Ольга уже стояла у двери. Она щелкнула замком, открывая офис, и придержала дверное полотно, не давая ему стукнуть о стену. Мага стоял, уперев левую руку в косяк двери, опустив голову с прижатым к уху телефоном и глядя себе под ноги. Он явно был готов к долгой осаде, был так сосредоточен на том, что говорил, что даже не сразу заметил, что дверь полуоткрыта и удерживается только Ольгиной рукой, и поэтому он продолжал говорить, - нам пора поговорить, милая. Хотя бы не о нас. А просто поговорить под чашку чая или кофе. Я не верю, что ты не скучаешь по мне.

– Я скучаю, - голос прозвучал буднично и очень устало. Ольга вздохнула и сделала шаг назад, - входи.

Они замерли, вглядываясь друг в друга, а потом Сашка переступил порог и потянулся рукой к её щеке. Оля сделала еще один шаг назад и чуть заметно покачала головой «Нет. Нельзя.», повернулась к гостю спиной и пошла обратно в кабинет, на ходу нажимая клавиши выключателей и освещая офис.

– Пусть так. Пусть полная иллюминация. Главное впустила и говорит. - Вздохнул Мага и прикрыл за собой дверь офиса. Ольгу он нашел в приемной, она заглядывала в чайник, проверяя его на наличие воды. Обернулась и застыла на какой-то миг, несколько раз закрыла и открыла глаза, словно, не веря им и проверяя что перед ней действительность или морок, а потом спросила:

– Чай?

– Да хоть уксус, лишь бы из твоих рук.

– Нет. Уксуса нет. Яд есть, но пару капель, и для себя. Не дам.

– Что случилось?

Ольга не ответила. Сосредоточенно, даже сведя брови к переносице, она выбирала сорт чая, заваривала его, ошпарив чайник, доставала чашки и сервировала стол для переговоров. И только разлив напиток по чашкам, оглянулась на гостя и махнула рукой, приглашая.

– Ты прав. Случилось. Система случилась и опекунский совет случился, Саш.

– То есть. У Надюшки есть отец. Какой совет? Каких опекунов? Не понял.

– Мы тоже в шоке. Федор от нас съехал. Вернее, сделал попытку вернуться домой, но бдительные старушки у подъезда решили, что он украл младенца из коляски в супермаркете…

– Что сделал? Что за бред?

– Украл младенца в супермаркете. Бабушки сериал смотрели на днях и бдят теперь. Вызвали милицию. Федя сразу не открыл. Памперс менял и созванивался с кандидатками в няни. В итоге… представитель власти зол и раздражен, бабульки подпирают тылы, чтоб не убёг, документов нет на ребёнка.

– Как нет?

– Так. Справка о рождении и смерти матери.

– И что теперь? Решит всё Федор.

– Пытался. Его адвокат ему посоветовал на мне жениться, потому что опекунский совет холостому мужчине ребенка не отдаст. А мне – да, я мать двоих детей и стало быть умею с ними обращаться. Но я должна быть официально в браке, иначе никак.

– За меня выходи. Хочешь на колено встану и… А собственно почему «И»? Встану.

Сашка медленно встал, не отрывая взгляда от застывшего в ошеломлении Олиного лица и пошел к ней, обходя стол. Сунул руку в карман и остановился на расстоянии вытянутой руки. Вынул руку из кармана и положил на ладонь левой бархатную коробочку, а потом открыл крышку и начал опускаться на колено перед сидящей столбом Ольгой. Она вдруг вздрогнула и закусила губу, качая головой из стороны в сторону. «Нет». Она встала, делая шаг назад и снова заваливаясь на стул. И протянула руку вперед, останавливая мужчину:

– Саша, нет. Не говори. Не делай. Ничего не делай. Нельзя. – она всё-таки встала, почти столкнувшись лбами с Сашкой. Выпрямилась и твердо повторила. - Нельзя. Не говори сейчас слов, от которых будет щемить сердце и у тебя, и у меня. Мне придется принять это предложение. Страсти улягутся. Федор усыновит собственную дочь и каждый уйдет в свою жизнь. Нам придется принято это… или не принять.

– Ты именно поэтому тут сидела в потемках и не ехала домой? Думу думала?

Ольга пожала плечами и качнула головой.

– Хорошо. Руку дай.

Ольга завела руки за спину и выпрямила ее до хруста.

– Олюшка, дай руку. Без обязательств. Без обещаний и признаний. В качестве подарка к дню рождения. Не возражай. Пожалуйста. Мне важно, чтобы оно было у тебя на пальце.

– Хорошо. Пусть будет.

14. Можете поцеловать невесту ​

Фёдор позвонил Ольге в офис и назвал время и место. Та говорила, зажав мобильник между ухом и щекой, и продолжала прерванное занятие – подписывание кипы альбомов, подготовленных к экспертизе проекта.

– Нет. Заезжать за мной не нужно. У меня есть дела в это время в городе. Я не опоздаю. Встретимся в ЗАГСе.

И вот теперь они бракосочетались, сидя напротив и не глядя друг на друга в крохотном кабинетике заведующей отдела. Взгляд Ольги уже пошёл по второму кругу, ощупывая стены, шкафы, цветы на подоконнике, неизменно возвращаясь к часам на стене. Пухленькая блондинка, которая встретила Ольгу улыбкой, теперь время от времени поднимала глаза от заполняемых регистров и бланков, вздыхала и смотрела на Фёдора с сочувствием. Наконец, последняя буква была вписана в предназначенное ей место, и она протянула журнал регистрации брачующимся. Ольга быстро, решительно поставила свою подпись первой. Фёдор на миг задержал свой взгляд на ней и размашисто подмахнул свою. Милашка, вздохнула, расплываясь в улыбке и произнесла:

– Поздравляю. Жених, можете поцеловать невесту.

Фёдор вскинул голову, на миг сведя брови к переносице, задумавшись и удивившись одновременно, и вдруг встал, потянув Ольгу за собой, прижал её к себе правой рукой и решительно припал к губам, удерживая левой затылок. Женщина ошеломленно уставилась в его глаза. Инспекторша восхищено вздохнула.

– Мы можем уже забрать документы? – Оля провернулась в мужских объятьях и уставилась немигающим взглядом на работницу ЗАГСа.

– Минуточку. Сейчас свидетельство распечатаю.

– Я подожду на улице, если можно. Мне не здоровится.- И, не дожидаясь ответа, вышла вон из кабинета.

– Что она себе позволяет? Что значит «жених может поцеловать невесту»? Я ему таких прав не давала. У нас договорной брак, без супружеских обязанностей. - Ольга открыла окно и закурила. Практически тут же дверь заведения распахнулась, и Федор начал спускаться вниз.

Женщина не стала выходить из машины и спросила:

– Что дальше? В опекунский?

– Да, дорогая. Следуй за мной.

Опекунский совет не обрадовал. Инспектор, с которым вел предварительные переговоры юрист Федора, ушел в отпуск. Офис встретил не ласково, окриком о не приемном дне. Федор всё же порывался задавать вопросы и одна из уставших женщин, разгребающих вороха бумаг на столе, вдруг взорвалась криком:

– Сегодня поженились и хотите стать опекунами? Мы еще посмотрим с чего это такое рвение? Денег девочки захотели и фиктивно поженились? Вы нам с начала докажите, что ваш брак настоящий. Что вы сейчас здесь делаете? Вам за свадебным столом сидеть положено сейчас. У вас же… любовь? Вот идите и празднуйте! Где кстати собираетесь это делать? А мы приедем и посмотрим какие у вас там искренние чувства и можно ли вам ребенка доверить?

– Но она…- начала было говорить растерявшаяся Ольга, но Федор её одернул в прямом смысле. За рукав. И обняв за талию, попятился к выходу.

– Конечно приезжайте. Проезд Тюльпанов дом 3.

– Что ты позволяешь, Федор? Уж второй раз за час. И вообще, я поехала на работу. Знаешь ли быть невестой утомительно. – Ольга вывернулась из мужских рук и щелкнула сигналкой машины.

– Ээ… жена, не опаздывай к ужину.

– Всенепременно, муж, - Ольга закрыла дверь машины и какое-то время смотрела на лыбящегося Федора. Вздохнула, вставила ключ в замок и завела двигатель. Плавно тронулась и медленно выехала со стоянки. – Надюха, Надюха, что ты в нем нашла? Надеюсь мой брак с отцом твоей дочери будет скоротечным.

Федор возник в проеме двери кабинета часа за полтора до конца рабочего дня. С букетом роз. Даже не так - плотно стянутые упаковочной лентой штук сто роз перекрывали дверной проем. Ольга вздохнула и встала из-за стола.

– Театральные эффекты. Федь, в какой момент ты поглупел? И как я могла такое пропустить? Ты же все время на глазах. – Женщина протянула руки и приняла охапку. - Давай сюда.

Донесла до стола совещаний и положила. Вынув из органайзера ножницы, разрезала ленту и придержала рассыпающиеся на свободе цветы.

– Зачем?

Федор усмехнулся, подходя к рассыпанному вороху роз на столе и на миг задержал взгляд на цветах. Протянул руку и взял одну из них, поднес к носу и втянул воздух ноздрями, прикрыв на миг глаза, а потом протянул цветок Ольге, широко улыбнулся и медленно произнёс:

– Я никогда не был женат. Но ты же не думаешь, что я не задумывался, как это могло бы быть?

– Хмм… забавно. Действительно не думала. – Ольга приняла цветок и шагнув к стенному шкафу открыла дверцу. Вынула высокую вазу для одного цветка и поставила его. Из того шкафа достала бутылку питьевой воды и вылила в вазу. И только после этого продолжила. – И почему ты решил, что пришло время отыграть сценарий? Со мной. В фиктивном браке. Может рано исполнять тайные желания?

– Милая, чьи тайные желания пока рано выполнять?

Ольга и Федор одновременно обернулись на входящего в кабинет Сашку, а тот махнул рукой на заваленный розами стол:

– А это что за гербарий? По какому случаю? Что за дела?

– Это свадебный букет. Был. - Развёл Фёдор руками. – Но Ольга его распотрошила.

– Значит свадебный… - Мага остановился и повернулся к Ольге.

– Рано или поздно это бы случилось. Федор договорился, чтобы это случилось сегодня.

Ольга развела руками и открыла шкаф, доставая пальто, и продолжила.

– Саша, это тот случай, когда раньше сядешь, раньше выйдешь. А сейчас поедем праздновать. Служащие опекунского совета грозились пожаловать и лично удостовериться в большом и светлом чувстве будущих родителей. Будем источать любовь, преданность и нежность… на публике. – Она встала перед Сашкой и протянула ему пальто. – Помоги одеться. Пора.

Он распахнул пальто и обнял им Ольгу. Погладил её плечи после того, как её руки погрузились в рукава и прижал её к себе.

– И это на глазах у законного мужа. – Укоризненно покачал головой.

– Федор, ты не переигрываешь? – бросил через плечо Сашка. – Что делать с цветами, дорогая?

– Наташа! - позвала Оля секретаря. - Раздай цветы девочкам.

15. Всё было даже не плохо ​

Всё даже не плохо. Даже напряжение, сгущающееся в офисе, и усилившееся на парковке тихо сошло на нет, как не родившаяся молния, стекает по громоотводу в землю. Ольге было странно видеть в тот момент старых друзей, замерших у своих машин, в настороженном ожидании. Всего-то оставила их наедине (вахтерша на выходе протянула письмо из налоговой, и Ольга замешкалась на минуту). Но, когда спустилась с крыльца и увидела эту картину, непроизвольно улыбнулась.

– Что стоим? Кого ждём? Неужели меня? – рассмеялась она и щелкнула сигнализацией на своей машине. – Видели бы вы, как вы глупо выглядите со стороны. Вы бы еще открыли бы двери пассажирские. Каждый в своей машине. По коням, мальчики.

Оля уселась на водительское сиденье в своей машине, хлопнула дверью, завела машину и не дождавшись, когда кто-нибудь из мужчин тронется, выехала с парковки. Так и ехали – гуськом. Впереди Оля, а следом Сашка и Федор, перегоняя друг друга при первой же возможности.

– Детский сад. Штаны на лямках. – фыркнула женщина, наблюдая этот цирк и вдавила педаль газа, свернула направо и тут же нырнула в проходной двор. Вряд ли кто-то из мужчин знал этот путь к Надюшкиному дому, и Ольга расслабилась. У Надиного подъезда остановилась и сунула руку в бардачок, подцепила за брелок ключи и вышла из машины. Задрала голову на подружкино окно и тут же почудилось: Надька открывает раму и свешивается, смеется и орёт шепотом: «Жди. Я минут через пятнадцать. Батя покурит и ляжет спать».

– Ладно, хватит стоять. Иди давай, а то сейчас явятся и всё испортят.

Домофон пискнул. Подъезд тут же наградил запахом старости и вечным строительством коммунизма. А еще он пах детством, и женщина не стала торопиться. Так и дошла до Надюхиной двери. Стальной, но с узкой прорезью для корреспонденции.

«– Зачем тебе? Надюш, ну зачем? Сейчас никто не пишет писем и не подсовывает под дверь.

– Отстань, Оль. – Она Встала на цыпочки и театральным жестом повела рукой. – Я жду письма. Оно обязательно придет…»

«Интересно, пришло долгожданное письмо? И от кого?» -подумала Оля, преступая порог и включая свет. Захлопнула дверь и оглянулась. Пахнет пыльной розой. Два запаха смешались с странный аромат ожидания и скорби.

Оля разулась и сняла пальто. Поставила розу в вазу, всегда стоящую на столе и достала пылесос.

– Не обижайся подруга, но я вышла замуж за твоего любимого мужчину. Понарошку. Ну, это ты и так уже знаешь. Но штамп в паспорте это не отменяет и совершенно неуместный наглый поцелуй в ЗАГСе тоже. Поэтому прости. Не за штамп. Он-то как раз был необходим. А вот поцелуй… это уже табу. Мы с тобой еще в детсаду на мизинцах поклялись чужого не брать. Он не в курсе? – Ольга резко развернулась и уставилась в смеющиеся глаза Надюхи на старой фотографии. Надя. Оля. Сеня. Он стоял в центре, обнимая обоих девчонок и обе сияли от счастья.

Оля подошла ближе, привычно гладя по щеке Сеньку, и еще раз улыбнулась подружке.

– Я уберусь у тебя. Знаю, что ты терпеть не можешь, когда прикасаются к твоей пыли, но… в общем я уберусь?

… Уже стоя в дверях женщина оглянулась на, так и стоящую в пустой вазе розу, вынула её и даже сделала пару шагов на выход, а потом вернулась. Набрала воду в вазу и поставила её на место вместе с цветком.

– Пойду. Даже не знаю, что меня ждет дома. И если честно, подруга, то я как-то потерялась – есть ли у меня дом. Никогда не знаешь, что и кто тебя в нём ждёт.

Стоило выйти из машины, как тут же Олю оглушил пьяный хор голосящих во всю глотку мужчин. Коверкая слова романса, они вопили:

«Милая,

ты услышь меня.

За столом сижу

я с гитарою.

Ну взгляни ж ты на нас

Хоть один только раз,

Ярче майского дня

Чудный блеск твоих глаз!»

– О боже, что же теперь делать. Я надеялась, что они по домам разъедутся.

¬– Детка, что у тебя опять происходит? Отец не спит. Он уже даже порывался идти утихомиривать твоих гостей, но Сенька сказал, что это твой понарошечный муж блажит и мы… Ты не хочешь ничего рассказать?

– Понарошечный, мам. Чтобы Федор мог удочерить собственную дочь было необходимо, чтобы он состоял в браке. Вот и пришлось. Сейчас я их угомоню. В опеке пошутили, что приедут проверять: фикция это или реально новая ячейка общества. Вот и изображают мальчики буйную радость. Прости. Я сама только днём узнала, что Федор договорился с ЗАГСом.

– Олюшка, так тебя поздравлять или как?

– Мам, ты шутишь. Игорь был последний в списке «Поиски любви и счастья в личной жизни». Пойдем, а то замерзнешь. А я разберусь и потом к вам приду. Успокой папу. Сейчас я звук в балагане выключу.

Оля сняла пальто, проводила взглядом семенящую по коридору маму и вошла в гостиную.

– Привет.

Сидящие в обнимку на диване перед накрытым столом Федор и Сашка мгновенно перестали голосить. Катька, прижимающая спящую на её плече Надюшкой, вздохнула и закатила глаза к потолку. Оля ей чуть заметно кивнула и дочь встала и пошла наверх.

– Так, дорогие гости, не надоели ли вам хозяева? Не пора ли вам пора? Детям и старикам давно пора спать.

– А ты где шлялась, жена? – пьяно хохотнул Федор и Ольгу передернуло.

– А ты не заигрался в роль мужа, любимый мужчина моей подруги? А? Думаю, ожидаемых зрителей сегодня не будет, и ты можешь… - Оля перевела взгляд на созерцающего её Магу и продолжила, - можете вызвать такси и проследовать по своим домам. Все устали. Всем нужно отдохнуть.

Сашка встал и потянул за локоть друга.

– Федь, поехали, правда. Сеню попросим нас отвести. А машины пусть здесь остаются. Поехали.

– Езжай. Я не поеду. Здесь у меня дочь. Жена. И даже есть койко-место.

16. Я требую исполнения...

Казалось, что ромашковое поле не имеет границ и она упала в него, раскинув руки. Солнце палило нестерпимо и ветерок, холодивший тело легкими касаниями, вдруг уплотнился и упал на распластанное на земле тело, как ватное одеяло, вдавливая его в неё. В какой-то момент захотелось его сбросить с себя или хотя бы уползти в тень, под крону громадного дерева и спрятать от жары хотя бы голову, но не получалось. Ольга попробовала согнуть колени и упереться ступнями в землю, но одеяло уже давило бетонной плитой и ноги не слушались. Дышать становилось всё трудней. Пересохшее горло уже не пропускало воздух, и женщина поняла, что это сон и нужно проснуться, выпить воды, открыть окно и избавиться от кошмара. И она, не открывая глаза, попробовала сесть, но руки дернулись безуспешно, а запястья обожгло.

– Что за… - Ольга открыла глаза и запрокинув голову, посмотрела назад. Её руки были привязаны к изголовью кровати. – Что за…

– Тшшш. Не шуми, любезная супруга, переполошишь весь дом.

– Что? – Женщина сделала попытку согнуть колени и подтянуть тело выше , но и ступни обожгло болью. – Что происходит? Ты рехнулся, Федор? Быстро развяжи меня и вон из моей комнаты. Вон отсюда! – прошипела Ольга. Кричать действительно нельзя, в этом новоиспеченный муж был прав. Невозможно было даже представить последствия. Мама. Отец. Катька с Сенькой. Как им объяснить и как успокоить? Мало того, что они испугаются. Мало того, что стыд будет жечь, как клеймо. Старики просто не переживут такого. Это их запросто добьёт. И женщина снова заговорила, пытаясь заболтать, отвлечь, успокоить, вразумить мужчину, который навалился на неё всем телом и сейчас пытался выдернуть из-под себя и из-под ее тела край ночной сорочки:

– Федор, я всё понимаю. Просто хмель ударил в голову. Бывает. Давай ты сейчас меня развяжешь и пойдёшь спать, а я обещаю, что ни словом, ни взглядом тебе не напомню. Скажем так – ты пошутил. Пошутил же? Развяжи и иди спать.

– Не так быстро, дорогая, я требую исполнения супружеского долга. Ты забыла, милая, у нас первая брачная ночь и мы всем пообещали, что брак настоящий.Ведь пообещали?

– Боже, что ты несёшь? – Ольга сорвалась с выбранного тона и снова попробовала сдвинуться, но ткань поползла, и женщина снова застыла, вдавливаясь в матрас. Она снова перешла на полушепот и как можно спокойнее продолжила. – Федь, ну что ты несёшь?

– Я? Чушь. Но я теперь – муж. Ты – жена. И я хочу тебя. Вот так просто. Супружеский долг. Я пришёл его получить, и я получу.

Он вдруг встал с кровати и Ольге показалось, что всё-таки это была плохая, пьяная шутка и что ножницы, лежащие на комоде, Федор берёт, чтобы разрезать то, чем он её привязал. Вот сейчас он это сделает, улыбнётся и всё закончится. И всё вернётся на круги своя.

Но нет. Фёдор наклонился и разрезал ткань сорочки полностью открывая тело.

– Мы не будем шуметь, да? Пусть все спят, да?

Ольга закрыла глаза и перестала сопротивляться. В голове набатом зазвучала Цветаева, и женщина успела до первого толчка подумать можно ли увеличить звук.

Вздрогнешь — и горы с плеч,

И душа — горе’.

Дай мне о го’ре спеть:

О моей горе’.

Черной ни днесь, ни впредь

Не заткну дыры.

Дай мне о го’ре спеть

На верху горы…

В сознание пробилась тишина и ощущение свободы. Ольга шевельнула затёкшей рукой и опустила её. Потом вторую. Потом открыла глаза. Фёдор лежал на боку и смотрел на неё со странной смесью жалости и нежности.

– Прости. Но в моей семье не бывает фиктивных браков. Мужчины в нашей семье женятся единожды. Раз и навсегда. И в твоей жизни больше не будет Сашки. В твоей жизни буду я, дети, родители, и наш общий дом.

17. Вы «летите» из Домодедово

Ольга свернула на служебную парковку и остановилась. Ниссан Федора притормозил и даже мигнул правый поворотник, но потом машина, словно одумавшись, рванула вперед, и Ольга выдохнула, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Ей нужна помощь и просить её не у кого. Нельзя никого ни во что вовлекать. Никто не должен ничего знать и даже догадываться. Нельзя. Ни истерик. Ни выяснений отношений. Ни слёз. Ни разговоров по душам. Нельзя поплакаться маме. Нельзя пожаловаться отцу. Дети? Рано им разрушать веру. Сашка вообще не должен ничего знать. Ей нужно подумать. Одной. Такое она могла рассказать Надьке, но её-то и нет. Вдруг защипало в носу, захотелось ткнуться подруге в плечо и пожалеть себя. И вдруг Ольга выпрямилась и повернула ключ зажигания, ткнула пальцем в монитор смартфона и на бодрое Наташкино «Доброе утро, Ольга Викторовна!» проговорила:

– Наташ, а что у меня сегодня?

– Ничего. Я всё раскидала. Всем позвонила. Всех предупредила. Все встречи перенесла… и вас мы сегодня не ждём. – В динамике звякнула чайная ложка, потом скрипнуло кресло, и помощница расстроено протянула:

– Не ждали.

Ольга невольно усмехнулась и успокоила.

– Не ждали и не ждите. Но два «но». Первое – работа должна продолжаться. Второе – для… – женщина помедлила, подбирая слова, и продолжила, – моей семьи я на выезде.

– На каком? – Наташка растерялась окончательно.

– Не тупи, милая, у тебя было расписание на сегодня. Вот и следуй ему. Мне сбрось тоже, я должна быть в курсе где я и с кем встречаюсь в это время. Мне не звони. Мне нужно побыть одной. Как-то не получается это с момента…

– Я поняла, Ольга Викторовна. Я всё поняла.Для семьи – вы работаете в поте лица. Для всех остальных – вы в трехдневном отгуле по случаю бракосочетания, согласно действующего законодательства.

– Трёхдневном? – Ольга шумно вдохнула и спросила. – Наташ, как на счёт командировки на три дня для моей семьи? Если в течение часа придумаешь и замотивируешь необходимость лично моего присутствия где-нибудь в тьмутаракани и практически немедленно, то будет тебе премия.

– Переговоры в БелГПИ? Верхний уровень. Витебск?

Ольга ошарашенно пялилась в монитор телефона, слушая как ассистентка бойко настукивает по клавиатуре.

– Вот. Самолёт через пять часов. До аэропорта два часа. Мне самой позвонить… семье?

– Нет. Не нужно. Уж это я как-нибудь сама. Позвоню из «аэропорта после регистрации». – Хмыкнула Ольга. – Спасибо, Наташ, прости, но подарок из Витебска я тебе не привезу.

– Я переживу. Отдыхайте. Вы «летите» из Домодедово.

Ольга кивнула и отпустила сцепление, возвращаясь домой за вещами в командировку и предупреждением о ней родителей.

18. Вот теперь можно и повыть

Ольга вышла из дома и подала водителю такси чемодан. Свою машину она оставила во дворе. «Липа должна быть убедительна», – так часто говаривал старый друг, бывший военный, и женщина давно усвоила, что тезис действительно рабочий. Поэтому водитель и получил новую вводную, уже отъехав от дома на приличное расстояние. Ольга вынула из сумки телефон и сделала вид, что читает сообщение, покашляла привлекая внимание и обратилась к водителю:

– Ой, вы меня подбросьте, пожалуйста, на Введенскую. Муж подруги сказал, что нас сам отвезёт.

Таксист скрипнул зубами, но возмущаться не стал. Ну сорвался денежный вызов – бывает, это жизнь, но Ольга, рассчитываясь, сумму удвоила в знак извинения. Сама. Сунула деньги и ещё раз пробормотала: «Извините, пожалуйста.» Молча забрала чемодан и не спеша пошла к подъезду. И теперь поднималась по лестнице и удивлялась, что только вчера делала тоже самое, где-то подспудно предчувствуя что-то нехорошее. Поднялась. Повернулась к двери и уткнулась в щель для писем лбом. Замерла, как перед очень трудным разговором, словно ища слова, извинения, оправдания тому, что случилось. Этажом выше щелкнул замок, и женщина отпрянула, достала ключ и быстро вошла, прислонившись уже к внутренней стороне двери. Изнутри та была мягкой и пахла Надькой. И Оля сползла по ней, как оседала не раз, когда-то, в руках подруги, села на пол и тихонько заскулила, выпуская, наконец, свою боль наружу. Когда первая волна пошла на убыль, сняла обувь, и держась за стену повела себя в комнату. Надьки больше не было. Держать за руку; хватать за локоть и прижимать к своему боку; поднимать, вцепившись в подмышки, и вести словно слепую - было некому. Только одни плечи могли нести Олину ношу, как свою, и не сломаться. Надины. И теперь её нет и это нужно принять окончательно. А потом выстоять в одиночку.

Оля прислонилась к дверному косяку и уставилась на розу в вазе, не понимая, что с ней не так. Отмахнулась от назойливой мысли и сделала пару шагов, садясь на диван. Получилось не очень, на самый край и женщина снова сползла на пол. Легла, прижав колени к животу и обняв их руками, заговорила.

– Твой любимый мужчина за мою доброту сегодня ночью взял плату. Взыскал супружеский долг. Представляешь, Надь, я ему задолжала супружеский долг. – Она замолчала, словно давая собеседнику осмыслить сказанное, обреченно вздохнула и продолжила. – Когда успела? Представляешь, привязал меня спящую к кровати. Я так устала, что ничего не слышала. Мне снилось ромашковое поле и летний жаркий день. А он привязал. Ленточками шелковыми. Белыми. Сука. И не спишешь на то, что это было по-пьяни. Что человек не соображал, что делал. Что поддался внезапному порыву. Не скажешь. Где он взял эти ленточки? В моем доме таких нет. Не было и нет. Смешно. Я теперь звезда. Почему? Он имел меня в позе «звезда». Одно радует, не стал целовать. Одного раза хватило... Не говори, что я не виновата. Виновата. Я только сейчас поняла, что мудр наш народ. Сучка не схочет... всё правильно. Нельзя быть доброй. Они принимают доброту за согласие. Надо всегда... как мне тогда мозгоправ говорил? «Олюшка, нельзя никогда верить в иллюзию дружбы с особями противоположного пола. Мужчина не умеет дружить с женщиной. Он или любит её, или хочет. Другого не бывает. А бывает ещё и считает её своей. У вас всегда должна быть черта, за которую только вы можете впустить. Нельзя, чтобы были нарушители ваших границ.» А я впустила, Надь. Я подпустила. Он же твой. Ты его. А я его в свой дом впустила, Надь. Он же отец Надюшки, как я могла не подпустить? Я его жалела. Я ему помогала. И значит сама хотела. Заигрывала. Прости... И сказать могу только тебе. Никому нельзя. Ты и я... как всегда.

Ольга перевернулась на спину и еще долго всхлипывала и что-то бормотала чуть слышно, глядя на люстру над головой, не замечая течение времени, и вдруг вздрогнула, понимая, как закоченела на полу. И вдруг осознала, что разбудил её звук, задёрнутых Надей штор и она даже помнит, как та говорит:

– Оль, ты бы встала и легла в кровать. Простынешь, милая. Давай. Сама. Поднимайся. И бельё постели себе. Разденься и спи. Тебе надо.

Ольга села, поняв, что в какой-то момент заснула, и теперь окончательно просыпалась, пыталась вспомнить были или нет задёрнуты шторы, когда она пришла. Не вспомнила. Встала и пошла в спальню. Открыла шкаф и достала бельё. Включила свет и сделала, как было сказано: постелила, разделась, легла. Засыпая вдруг вздрогнула всем телом и поспешно выключила свет. Не нужно, чтобы светились окна, мало ли кого этот свет привлечёт. Вдруг вскочила и побежала в прихожую, защёлкала замками, задвинула засов, подумала и вставила ключи в замки, повернув их вполоборота. «Я брежу!» – одёрнула себя и вернулась в постель. Вдруг накатил страх и брезгливость. Память начала снимать блоки, засаднили ободранные запястья, ступни. Затошнило...

Ольга резко подбросила себя на кровати, садясь, и так же резко встала. Не включая свет дошла до ванны, щелкнула выключателем и пустила воду. Опустила в него свое тело.

– Никто. Никогда. Не будет за меня решать. Я принадлежу только себе. Повыла и хватит.

19. Твою ж... ​

Сашка вышел из квартиры и прислонился к двери с обратной стороны. Он даже не предполагал, что дверь за последние сутки не раз оказывалась точкой опоры. Сашка стоял и пытался понять и принять то, чему стал свидетелем. Не получалось отфильтровать чувства и просто сложить два и два. Как-то ничего не складывалось. Вчера был друг. Сегодня друга нет. Это же вычитание? Или сложение? Положительного и отрицательного числа. Хорошего человека и... Мозг отказывался сказать «плохого человека». «Сашка и Федька – друзья навек», так было написано ими мелом на стене школы в 5-ом классе. Так выцарапано гвоздём на стволе дерева за школой в 7-м. В 10-м на парте уже было вырезано ножиком. Друзья. Никогда ничего не делили. Ничего не брали. Они даже шлюшек в кабаках никогда не трахали на двоих. Каждый свою. А тут? Что это сейчас было? В голове не прояснялось. Захотелось стукнуться головой о стенку, и мужчина даже наклонил голову вниз, увеличивая амплитуду, но остановился в последний момент, вдруг представив, как вздрогнет всем телом Оля. У неё так бывало во сне, когда она металась в своих страшных снах и кричала. Всегда в начале было это – она вздрагивала всем телом, как от удара, а потом начинала отталкивать его от себя, отползать, поджимать колени. Всегда. И только сейчас он понял, что это было. Это было эхо насилия. Он всё- таки прижался затылком к стали двери. Ему было необходимо ледяное спокойствие железа. Он стоял, упершись взглядом, в глазок двери напротив, а холодный пот понимания стекал по его спине. Это случилось не впервые. Оля, его любимая женщина, уже проходила это и выжила. Не так. Выстояла. А он снова вернулся к началу – «я ничего не знаю о ней».

За дверью вдруг защелкали замки и Сашка отшатнулся, делая шаг на лестницу, ведущую вверх, но дверь не распахнулась. Вместо этого проскрипел давно не смазанный засов, а потом снова провернулся механизм замка. Сашка склонился и посмотрел в скважину – ригель ключа был в замке и явно в пол-оборота. Боится. Боится до ужаса. Отстранённое равнодушие с каким она говорила с Надькой было защитной реакцией, а сейчас на неё накатило всем ужасом случившегося, и она тонет в этом страхе. Осознание этого сжало виски болью и Сашка понял, что не уйдёт. Будет сидеть на ступеньке и беречь её покой. И жалко только одного, того что нельзя ей об этом сказать. И в этот момент медленно встал на своё место засов, повернулись ключи и ригели покинули пазы замка. Сашка облегченно выдохнул и улыбнулся. Оля борется. Он прижался ухом к металлу и прислушался. Тишина. Стремительный бег. Стук двери ванны. Вот полилась вода. Тишина. Тишина. И снова легкий хлопок защелки о косяк, приглушенный звуком стекающей воды.Тишина. Тишина. Тишина. Сашка посмотрел на часы. Прошло пара часов и вынул ключи из кармана. Осторожно открыл дверь и вошёл, решив, что ляжет на диване, а утром соврёт, что проезжал мимо и... решил цветы полить. Или просто не хотел ехать домой. Соврёт. Главное - пусть спит спокойно. И он будет спокоен за неё. Он вдруг понял, что это такое счастье быть просто спокойным за жизнь любимого человека. Он уже снимал второй ботинок, когда из Надькиной спальни раздался Надькин голос:

– Олюшка, мне тут как-то тревожно и предчувствия плохие мучают, поэтому я тут решила тебе кое-что сказать. В общем, милая, я сейчас поеду тебя в днюшкой поздравлять. Я... ладно, если что-то пойдет не так и... ну... в общем в кладовке коробка со старыми игрушками. В ней поройся, если что. И... прости меня. Но тест на отцовство сделай. Прости, но меня терзают смутные сомнения, что новости будут неожиданные и не все радостные.

И Надюхин голос хихикнул и Мага явственно представил, как она пожимает плечами и смотрит своими щенячьими глазами. И захотел увидеть это своими глазами. Он, как был в одном ботинке шагнул в проём двери. Ольга сидела на кровати и неотрывно смотрела в монитор ноутбука подруги. Медленно повернула голову, и они оба, в один голос сказали:

– Твою ж мать...

20. Уговорил

Ольга опомнилась первая.

– Ты что тут делаешь, Саш? – она слегка отодвинулась на кровати, подтягивая одновременно и ноги, и ноутбук на коленях.

Сашка хмыкнул и наклонился, снимая второй ботинок, и буркнул:

– Домой идти не хотел. Решил переночевать у Надюши. Соскучился.

– Что ты сделал?

Сашка отбросил ботинок и сел на край кровати, поворачивая к себе ноут.

– Я соскучился по Надюшке. Она не только твоя подруга была, Оль. Она и моя. А ещё она была...– он замолчал, подбирая слова, – не знаю даже, чем: ниткой, которая нас связала; или звеном цепочки, или жилеткой, в которую всегда можно было ткнуться. Иногда мне казалось, что она непрозрачное стекло, в которое мы стоим, уткнувшись лбами, а она охлаждает наши разгоряченные умы. Она даже своим последним днём, последними часами и минутами продолжала нас связывать. Оль, мне её так не хватает. Я ничего не понял, что она сказала, но её голос...

Сашка вскинул голову, ловя взгляд женщины, и слегка дёрнул головой, словно стесняясь своей просьбы.

– Оль, давай еще раз послушаем её голос.

Ольга медленно кивнула. А Мага подхватил ноутбук и пересел на кровати ближе к женщине, подвигая её, и устраиваясь рядом. Обнял за плечо, прижал к себе и положил лэптоп на её и своё колено.

– Ну, поехали? – Спросил он, одновременно касаясь губами женского виска и запуская повтор видео. – Соскучился.

Ольга зажмурилась, почувствовав, что под веками собираются слёзы и привычно загоняя их внутрь, но Сашка вдруг погладил её по плечу, привычно и уютно, снова коснулся губами виска и вдруг сказал:

– Ты поплачь, не прячься. Я тоже, если позволишь. Мы же её и не оплакали с тобой. Всё время суета была. Ритуалы. Шок. Малышка. Ты, плачь, желанная, плачь.

«Олюшка», - Надя вздохнула именем, заканчивая Сашину фразу и Оля заплакала, отпуская себя и боль. Саша обнимал, лишь изредка поглаживая по плечу и согревая дыханием, понимая, что плачет она сейчас не только по подруге, но и по себе. Вдруг вспомнились Надькины слова «Оля, ты плачь, плачь! Мага уйди! Она тебе потом не простит», сказанные однажды в её ресторане и порадовался, что смог удержать лицо и не дать ей усомниться в случайности своего прихода. Нельзя. Нельзя! Немыслимо позволить ей начать сомневаться в том, что он хоть что-то знает или догадывается. Если хоть тень жалости проскользнёт на его лице, в глазах, словах – она не простит. Она могла плакать только с Надькой. Только с ней она могла быть слабой. Надо, надо как-то научиться быть Надькой. Сашка хмыкнул этой мысли. Оля уже почти не плакала, лишь время от времени всхлипывала и нужно было это заканчивать.

– Оль, а кладовка — это где?

Женщина мгновенно подобралась и села ровнее. Повернулась в Сашкиных руках и совершенно спокойно сказала:

– Это здесь, Саш. Поглядим?

– Да, милая, только давай с начала чаю. Я не ел со вчерашнего дня.

– Почему? – вдруг напряглась Ольга.

– Не попалось ничего съедобного на глаза. Некогда было. Пойдём?

– Давай. Я тоже не помню, когда...

Мага слегка отодвинулся и заглянул в женские глаза.

– Девочка, давно я тебя не носил на руках.Покатаешься? Ты же не дойдёшь сама до кухни.

Ольга ошеломлённо уставилась на мужчину, кивнула, тут же отрицательно замотала головой и снова кивнула:

– Нет. Ты иди за чаем. Я в кладовку искать коробку с игрушками. Встречаемся с тобой и подносом здесь. На кровати.

– Нет. Показывай кладовку. Показывай коробку. Идем в гостиную на пол... и кухня рядом.

– Уговорил. Мне еще нужно отзвониться домой, что долетела я нормально, в гостиницу заселилась и иду спать.

– А мы где? – Сашка удивлённо приподнял брови и улыбнулся.

– В Витебске. Завтра совещание в БелГИПИ. – На полном серьезе ответила Ольга. – С результатами совещания я тебя завтра ознакомлю.

– Хорошо. Только, пожалуйста, ближе к обеду.

21. Я всегда люблю навзрыд

Мага не пустил Ольгу на кухню. Подложив ей подушку под спину, завернув одеялом и подвернув его ей под ноги, он оставил её звонить домашним. И теперь курил, приоткрыв форточку, слушая её бодрый оптимистичный щебет в телефонную трубку, вычленяя фальшивые интонации. «Держится. Надо же, как она держится. Если бы я не стал невольным свидетелем её слабости, то и сейчас бы, как бабуин, был уверен, что она счастлива, довольна жизнью и беспечна. Господи, спасибо, что дал мне её увидеть настоящей... Спасибо.»

Саша сделал последнюю затяжку и затушил сигарету. Оля бодро прокричала телефону «Пока, пока. Завтра позвоню» и мужчина подхватил чайник. Чашки, тарелки с бутербродами, вазочка с вареньем, плошка с мёдом, нарезанный кубиками сыр, утыканный зубочистками и крохотная кобальтовая вазочка с веточкой цветущей комнатной фиалки – давно стояли на придвинутом к дивану столике. Диван был разложен и даже застелен чистым бельем, лишь на подлокотнике продолжало лежать, сброшенное им пальто. Сашка решительно вошел в спальню. Ольга сидела с закрытыми глазами, поникшая и снова ушедшая в себя, и Сашка шагнул, подхватывая её на руки, вместе с одеялом и прижимая к себе. Вернулся в комнату и усадил Олю, снова подкладывая ей под спину подушки и укрывая одеялом. Замер на миг, а потом стал медленно поворачивать голову, ощупывая взглядом мебель. Вернулся в спальню и оттуда крикнул:

– Оль, где у Надюхи шерстяные носки? Не поверю, что у неё их нет.

– Есть, конечно. В кладовке старый, еще её мамы, шкаф. Внизу два комодных ящика. В нижнем. А зачем тебе?

– А коробка Надина в кладовке где? Как она выглядит?

– На этом же шкафу. Сверху. Я сейчас приду, только распеленаюсь.

– Сиди смирно. Я уже всё нашёл. И иду.

Сашка сунул пару носок себе в карман и подхватил коробку.

Через минуту вернулся, поставил коробку и сам сел на пол. Аккуратно развернул одеяло и надел Оле носки. И снова обернул одеялом. И наткнулся на немигающий взгляд.

– Зачем ты это делаешь, Саша?

– У тебя ледяные ноги. – Хмыкнул Сашка и пожал плечами.

– Зачем ты это делаешь, Саша? – повторила Ольга, сделав в этот раз «зачем».

– А ты не знаешь? – чуть дёрнул головой мужчина и усмехнулся. – Ты же знаешь. Или хочешь услышать?

– Хочу, – буркнула чуть слышно женщина и сползла вниз, на пол.

– А ты неплохо так подготовилась к белорусскому подполью, можно сидеть до победного конца. – И Федор сбросил на пол еще пару пледов и диванные подушки, подкатил поднос с чаем и горкой сложенной снедью. – Готова?

Ольга улыбнулась и потянула к себе коробку. Сняла крышку и заглянула внутрь. Сверху лежал стандартный лист, сложенный пополам. Оля дотронулась до него пальцами, оттягивая как можно дольше незнание. Сашка не торопил. Пальцы погладили бумагу и решительно взяли её в руки, тут же разворачивая.

– Читай вслух.

Женщина кивнула и все же подтвердила словами.

– Хорошо.

«Значит предчувствия меня не обманули, а я так надеялась, что через несколько дней сомну эту бумажку и попрошу копию анализов. Что ж… Олюшка, заранее прошу прощения. За всё. Хорошо бы ты была сейчас не одна. Я так надеюсь, что не одна. Хорошо бы, чтобы было кому тебя подхватить и прижать к себе. И не отпустить. Я… да ладно, читай…»

Оля замерла, неотрывно глядя на бумажку в своих руках, на слова, написанные таким знакомым почерком и попыталась уложить их в осмысленном порядке. Получалось плохо. Сашка отреагировал мгновенно, переместившись за Олину спину и прижав её к своей груди, обнял, положив левую руку ей на живот, и решительно забрал листок. Еще раз перечитал и отложил в сторону. Прижался губами к затылку женщины и прикрыл глаза. «Жаль. Кажется, будет новая боль. Боль по ещё свежей, но может быть она притупит предыдущую? Главное, не давать ей погружаться.»

– Олюшка, давай я продолжу? Может там ерунда какая-нибудь? Просто истерика предродовая и стечение обстоятельств? А может вообще что-нибудь из разряда «Я украла у тебя фантик от жвачки в третьем классе. Прости. Прости, прости». Ты же помнишь, как Надьку штормило с первого дня её беременности? Это же было какое-то гормональное цунами. Волной смывало всех.

– Думаешь? А я нет. Надька не умела просить прощения. Слова: «прости», «извини», «я была не права» – в её исполнении были сплошным лукавством, просто дань традиции. Она их говорила перед тем, как сделать все наперекор, по-своему. А тут… Она реально просит прощения, словно осознает, что времени у неё другого может не буть. Это даже не просьба о прощении. Это … покаяние. Но в чём? В чём ей каяться? Она всегда была рядом. Всегда первая протягивала мне руку помощи, даже когда я просто не желала вставать и лежала там, где упала, именно она меня принуждала жить. Я не понимаю за что её простить и это пугает.

– Не изводи себя попытками разобраться. Это её последняя воля. Мы прочтём и всё встанет на свои места. И сделаем это вместе – даже это Надюха предусмотрела, так что давай теперь я почитаю.

Сашка протянул руку и не глядя взял, лежащее сверху – тетрадь на девяносто шесть листов, явно еще советскую, с темно–коричневой коленкоровой обложкой и пропечатанной, полу истёршейся ценой.Обложку украшал ярко-розовый стикер в виде стрелки с надписью: «С начала ЭТО». Тетрадь была не полна. Большая часть листов была вырвана. Сохранённые для прочтения записи начинались со слов:

«Купила платье на Веткину свадьбу. Красивое! Думаю, Сэм не устоит, будет ошеломлён, поражен и повержен. Потеряет голову и очнётся на брачном ложе. Со мной!»

– Кто такой Сэм? – удивлённо поднял брови Мага.

– Понятия не имею. Ветка кто знаю. Сестрица моя – Виолетта Николаевна. На её свадьбе мы с Надей и познакомились. Нет-нет, мы не дружили всю жизнь. Не ходили в одну группу в детсаду, не писали в один горшок и даже не сидели за одной партой. Мы даже не были знакомы до Веткиной свадьбы. Я даже не жила в этом городе.Вета выходила замуж с помпой. С ношением приданного через всю улицу в дом жениха. Её первый муж жил почти напротив их дома. Сосед. Тётушка расстаралась: перина, подушки, шелковые покрывала. Всё это неслось демонстративно, под монотонное завывание «Как девка замуж выходила…» Не ржи! Самой смешно. Мне тогда было шестнадцать. Только что закончила школу и верила в «большую и светлую, одну и на всю жизнь…» – Оля повозилась немного в Сашкиных руках и вздохнула. – Читай дальше…

«О! Я попала в яблочко! Надо было видеть ошалевшее лицо Сэма и моей маменьки! А тётя Валя ошеломила всех. Развлекла всю улицу. А матушку чуть кондратий не хватил. Кажется, к моей свадьбе с таким размахом она не готова. А мне свадьба не нужна. Надо ей это втолковать. И приданного мне достаточно одного – подушки, на которую можно было бы положить две головы. Я так Сёмке и скажу.»

Сашка перевёл дух, сообразив кто этот загадочный Сэм и продолжил, не давая Ольге вставить слово.

«А гостей–то, гостей понаехало. Кажется, тётя Валя выскребла всю свою родню из всех углов. Понаехали. Ирки, Маринки. Ольки– Светки. Выстроились вдоль забора, как манекены в витрине, и смотрят на нас как на дур деревенских своими нарисованными глазами. Одна ушла, правда, с малышней на качелях качаться. Сама, наверно, недавно сиськами обзавелась, а так сопля–соплей. Худая, как доска от качелей. Ни рожи, ни кожи, да и сиськи – два прыща. Пацанка с косой.»

– Это о ком она так не ласково? Хотя какая разница? Ты-то чего притихла? Читаю дальше?

– Это у меня «ни рожи, ни кожи». Я была на качелях с малышней. И Сэм…– Оля глубоко вдохнула и забыла, как дышать на какое–то время, – Сэм – это кажется мой Сенечка. Катин отец. Но…

– Это тот, что в Афгане?

– Он. – Ольга завертелась в Сашкиных руках, отодвигаясь, пытаясь встать.

– Сидеть! Куда собралась?

– Курить хочу. В сумке должны ещё быть.

– Сиди. Всё уже здесь, я предполагал, что будет необходимость. Сиди, не ёрзай. Счас всё будет.

Сашка прижал Ольгу покрепче к себе и подтянул её вместе с собой к дивану. Протянул руку и вытащил из кармана, лежащего плаща, пачку сигарет. Прикурил одну за другой две и задал вопрос:

– Оль, тогда получается, что Надя знала Семёна раньше? И именно в него была влюблена?

– Получается. Но получается, что я это не знаю. – Она пожала плечами и прикусила губу. – Я с обоими познакомилась в тот день. На свадьбе Виолетки. И я их обоих полюбила. На всю жизнь. Любимый мужчина. Отец моей дочери и лучшая подруга. Всё. Ничего другого я не видела. Мы никогда не ругались. Один единственный раз мы соперничали. В танце. Она меня подначила. Кто кого перетанцует. Пошла на меня буром и не давала мне даже развернуться и уйти, все время становилась передо мной. Так и кружили друг перед другом. Она не оставила мне даже шанса уйти, всё время заступала дорогу. И я, вдруг, поймала какой–то азарт и пошла на неё. А она смотрела мне в глаза и отстукивала каблуками ритм. Я не любила никогда все эти половецкие пляски, сам знаешь, но тут стояла насмерть, словно от того, что я не сдамся, что–то зависит. И вдруг всё закончилось. Музыка. Время. Всё остановилось. Сеня протянул руку, притянул к себе и повел в танце. Надька рассмеялась, так заливисто, словно только что сбылось её самое большое желание и крикнула: «А ты ничего так! Не сдалась». И ушла. Или я просто уже никого в тот день не видела, кроме Сенечки? – Ольга снова вздохнула и продолжила: – Читай дальше.

– Думаю, милая, танцы не повод для просьб о прощении. Мне кажется это…

– Предыстория.

– Именно так. Читаю.

«Вот же выдра малолетняя! Накачалась на качелях, джинсы сняла и платье надела. Любуйтесь – «скромняшка в мини». Сидит такая милашка. Маленьких опекает. К парням не пристает. Компот и лимонад пьёт. А у самой ноги от ушей и эти… Кобели! Все как один стойку сделали. А этой дела нет. Придёт поест и на качели книжку читать. А свора кобелья глаз не сводит. Но она–то ничего не делает. Она даже не смотрит в их сторону. Не интересно ей еще. Не доросла пока. Может завтра не придёт? Или уедет со всем? Пусть только явится. Я ей устрою. Опозорю. Поди и танцевать не умеет. Попляшет она у меня завтра.»

«Не упала. Таращилась по началу, как на больную и всё наровила из круга выйти, обойти меня стороной. Ха! Счас я уступлю. Мне не нужно, чтобы сбежала – мне нужно, чтобы или сбежала, или показала, что неумёха. А эта? Головой повела и снизошла. Приняла вызов. Дура! Какая я дура! Только масла в огонь подлила. Ну походила бы она туда–сюда и свалила в свои края, а я её на показ выставила. Сенька и рассмотрел. Раньше просто любопытничал. А тут всё. Руку протянул и не отпустил от себя. Так и водил её за собой за руку. И эта ошалела. Глаза, как два колодца. Я видела.

Он её потом домой к тётке отвёл и сидел полночи у дома, под кустом сирени на пне. Курил. Пас. Вот же!.. дура. Завтра Ветку спрошу, как эту звать, а то их там десяток. Дура.»

Ольга вздрогнула, словно проглотила всхлип, но сдержалась и промолчала. И Сашка продолжил.

«Не выпускает. Не выпускает руку. И не подпускает никого к ней. И всё время к себе прижимает, словно под руку, как под крыло прячет. Меня так никогда не обнимал. Мамка тоже увидела и тёте Вале шепнула. Та, как вылети на крыльцо и заори: «Сенька, руку убрал, быстро! Хватит мне племяшку на глазах у всех обнимать – не засватал ещё, чтобы руки протягивать. Олька, марш домой! Всё матери расскажу. Ишь ты, скромняшка наша, обнимается и от людей стыда не ймёт».

Ох, я и ухохоталась. Тётка её, как козу хворостиной гнала, а эта – Олька, голову опустила и бормочет…»

– «Я не обнималась. Сеня просто руку мне на плечо положил, чтобы я не мёрзла». Я тогда так сказала. Представляешь, Саш, я не понимала тогда, что люди и так обнимаются. Я думала, что объятья – это другое.

– Какое? Покажи. – И Сашка чуть отодвинулся. Женщина повернулась в его руках к нему лицом и прижалась грудью к его груди, забросив руки ему на плечи. Сашка потянулся к ней губами, но она рассмеялась и вернулась в прежнее положение. – Объятия. Это только так в моем тогдашнем понимании и… поцелуев я тогда не знала. А тогда я потом полночи искала описание объятий во всех десяти книжках, какие нашла у тётки. Но, среди них читабельным был только Тургенев и я зачиталась на всю ночь.

– Ладно. Буду обнимать как умею, не по твоим правилам. Но в следующий раз предупрежу: «Оля, это объятия», – и он расхохотался.

– Вот же… Что я ему? А что он – мне?

– А он тебе всегда. В любой момент. И сколько хочешь.

– Читай уже. И держи меня крепче.

Сашка улыбнулся и коснулся губами её волос, боясь потревожить хрупкое … Спокойствие? Доверие?

«Не приходит! Дома не застать. На улице не появляется. Эта, Олька, тоже не уезжает. Сидят каждый вечер со своими у тёткиного дома, разговаривают. Яблоки грызут. Болтают. Смеются. Эта изредка голову повернёт и смотрит в конец улицы, туда, где Сенькин дом. Смотрит, смотрит, но не спрашивает ни у кого ничего. Посмотрит и всё. И снова болтает со всеми. Я Ветку спросила про неё. А та смеётся. Говорит, малахольная она у них, только книжки и читает. И уедет скоро.

Я вот думаю и чего я завелась? Ведь правда уедет. Что ей делать тут? Домой! К папе с мамой. Когда только? Надо мамке намекнуть, чтоб у подружки своей вызнала. У тётушки Вали.»

«Сэм сегодня, как в старые времена, явился на Ямахе своей. Аж дымится весь. Подъехал и мотор не глушит. Говорит доске своей: «Поехали, я обещал тебе Оку показать». Когда только успел? А эта! Ха! Она тут же и взгромоздилась. Правда, что ли ждала, что вот–вот подъедет? Вот же цирк! Сэм сразу по газам и покатил… И всё. Не дождались. Так по домам и разошлись. Не буду же я одна сидеть на скамейке? Хотя, чего самой себе врать? Вернулась. И еще посидела, подождала. На своей уже скамейке. С неё и его дом видно и её тётки. Мать меня там и разглядела. Папку на работу собирала, а я во всей красе, зарёванная… Мамка к тёть Вале побежала. Ох. Счас что-то будет.»

– А я-то всегда задавалась вопросом, с чего это меня мокрым полотенцем тогда отходили. – Хмыкнула Ольга. – Тётка стегала и приговаривала: "Пигалица малолетняя, домой! У него невеста есть, а он у неё последний шанс замуж выйти. Если этот не возьмёт – никто больше не возьмёт. Девка шальная, но добрая. Сердце у неё золотое. А тут ты нарисовалась... Домой, милка, домой. Олька, я в Москву уже позвонила. Надя тебя встретит и домой сопроводит." И хлещет, и хлещет: то словом, то полотенцем, а я всё пытаюсь ей сказать, что это я – его невеста. Это меня он замуж позвал сегодня, и я ему сказала: "Да". А она только смеется. Такси подъехало, и она меня в него запихала. С вещами. А потом в поезд. Не в электричку. Из той можно выйти на следующей и назад вернуться, а поезд идёт без остановок до самой столицы. А там тётя Надя. Та из рук не выпустит. Они все такие.

– А как же? Замуж? Сенечка? Катя?

– Просто. Я ему письмо написала "на деревню дедушке". Он же на одной улице с тёткой жил. Номер дома знала. Имя тоже. И всё. Фамилией не озаботилась. Забеременеть успела, а фамилией не поинтересовалась. Никто же в ту ночь не думал о паспортных данных. Ночь. Ока. Первый поцелуй. Первое признание в любви. Я до сих пор помню, как его дыхание щекочет волосы на шее. Я и беременность не сразу заметила. Да и как заметить, если не знаешь ничего об этом? Хорошо "старшие товарищи" заметили, подсказали и даже обещали помощь с абортом. Так что я и написала от отчаянья письмо. Город, улицу, номер дома и большими буквами "Сенечке". Хорошо ума хватило обратный адрес на конверте написать. И он приехал. Я уже и надежду потеряла. Ребенок. Правда уже семнадцать исполнилось. Неделя оставалась до решения окончательного быть или не быть Катьке. Ночами: то мечтала, что приедет, то плакала, что убью своего ребенка. А днём, как отец говорил «тряпку таскала», за то, что вместо поступления в институт у тётушки загостилась. Он меня от разочарования во мне в уборщицы определил. В поликлинику. Ну, в ту, где "старшие товарищи", у которых глаз-алмаз. В тот день я на работу шла, к семи утра, а он на скамейке сидит. Как всегда: спокойный, молчаливый, уверенный. Ночью приехал. Прошёлся по городу, с пацанами поговорил, где ЗАГС выяснил. Взял за руку и повёл туда прямиком.

– А паспорт? А папу–маму спросить?

– Паспорт в сумке лежал. На аборт без документов не берут. А папу-маму он решил, потом уведомим, потому что мы теперь сами папа-мама. И регистраторшу в ЗАГСе тоже он... и моя справка о беременности.

Ольга замолчала, прикрыв глаза, и спрятав эмоции. Так, не открывая глаз она и продолжила спустя долгие секунды, минуты? Время остановилось, в ожидании её слов. И они прозвучали. Глухо. Печально. Несокрушимо.

– Знаешь, он был единственным мужчиной, в котором я не успела разочароваться. Он не путал мне мысли пустыми обещаниями. Он сразу взял на себя за меня ответственность. Он мне не изменил. Он не дал мне ощутить нужду. Он был всегда честен со мной. Он... он просто не дал мне повода его разлюбить. Он ушёл навсегда, когда наши чувства ещё даже не дошли до пика. Мы не достигли вершины, с которой все катится под откос или переходит в ровное спокойствие сосуществования рядом. Я иногда позволяю себе думать о нём. Мечтать, как мы бы смогли прожить нашу жизнь вместе? Нашу любовь от начала до конца... Как? Ничего не смогло случиться такого, что бы он упал с пьедестала, на который я вознесла его образ.

– А потом?

– Потом? В тот день? Потом он привёл меня за руку в мой дом. Поклонился отцу и матери. Сказал, что не знал ничего. И что виноват в том, что не знал и в том, что поверил, что я сбежала, не простившись. И что он уже всё исправил и взял женой. И берёт меня сегодня же с собой, по праву мужа и отца нашего ребёнка. И что у нас поезд через пару часов, а потом повернулся ко мне и спросил: "Ты хочешь что-нибудь из родительского дома взять? Если "да" –поторопись, поезд ждать не будет. А нет, так купим". – Ольга улыбнулась воспоминанию. И ткнула пальцем на фото на стене. Вон он. Мальчишка совсем.Папа, когда узнал, что он погиб, знаешь, что сказал? Такой мужик сгинул ни за что. А тогда молча вынес деньги, что собирали на свадьбу мне и отдал ему. Почему-то сразу понял, что не пустит по ветру. И мы уехали сюда, в этот город. Он ввёл меня в дом родителей, ведя за руку. Помню Надька с мамой своей чай пили с его мамой. И говорили о чём-то громко. С улицы было слышно, но слов не разобрать. А мы вошли и все смолкли. А Сеня спокойно так говорит: "Знакомьтесь. Ольга. Моя жена. Отныне и вовеки". И всё. А потом Афган. Нет, учебка была перед ним, конечно. Я не ездила. Сроки подходили. Он запретил. И на присягу. И перед отправкой. Берёг.

– А Надя?

– Не знаю, Саш. Ничего не видела. Ничего кроме него. Всё время, как во сне. Сеня. Сенечка. Вместе. Бережёт. Не надышится. К тётке моей сходил. Все точки расставил. Папа приехал – добавил. И вычеркнул. Из нашей жизни. И я больше не вписывала её. Счастлива была до звёзд в глазах. Не долго. А Надя всегда рядом. Всегда. Ни словом. Ни делом. Как-то не заметно встала рядом, на Сенечкино место и стала точкой опоры.

– Действительно. Точка опоры. Ты ей. Она тебе. Вы всегда друг друга подпирали собой. И втиснуться между вами было просто невозможно. Пробовали многие, знаем. Ну, что, дальше?

"Ненавижу. Не–на–ви–жу. Ненавижу, ненавижу. Только перестал слова цедить. Только замечать меня начал снова и вдруг сорвался. А потом привёз эту. Ненавижу"

"Беременна? Эта? Они же один раз всего и были вместе. Она никуда не отходила с ним даже до того. И сразу? Я же с ним со школы ещё. Да, изредка, не каждый день, а так по настроению. Его, конечно. Но как? Вот так и вдруг, и сразу? Почему не я? Может правду говорят, надо чтобы любил... и хотел ребёнка? Где-то там, внутри себя. Почему так? Почему с одними живут годами и не хотят, а с другими – увидел и захотел продолжение себя в ней? Чтобы боготворил. Чтобы – глаз не оторвать, и рук, и губ. И чтобы каждую секунду все мысли о нём, о неё, о них... Не получилось со мной так. Он смотрит на неё, а в его взгляде всё: хочу, люблю, боюсь за тебя, сберегу, закрою от всех бед, моя. И ведь смотрит не в глаза. Нет. Издали. Смотрит со спины, а эта вдруг краснеть начинает: ушами, шеей, щеками... чудно. Словно туда куда он посмотрел только что её солнышко поцеловало следом. Жарко. А потом оборачивается и начинает бледнеть. У этой всегда жуткий страх его потерять. Она смотрит на него с таким восторгом, а в глубине страх, что его отберут. Она на него всегда смотрит, как в последний раз. Взглядом ощупывает, как слепые руками, чтобы запомнить на век... Может потому, что ему повестка пришла и он в армию идет?»

Голос Сашки дрогнул и ему тут же откликнулся Олин всхлип.

– Я не знала. Саша... я правда не знала. Я даже не предполагала. Это не зависть, Саш. Это любовь. Это её верхняя точка. Мало кто умеет так любить, чтобы смочь отпустить, благословив, позволить быть счастливым с другим и не словом, ни делом не выдать своих чувств. Я не знала. Я, правда, не знала, Саш. – Повторила Ольга.

– Думаю, никто не знал. Вы же обе – кремень. Вас не расколоть. Из вас только искры летят при попытках. – Он вынул руку и погладил её по волосам. – Давай прервёмся. Чай совсем остыл.

– Да. Давай. А потом продолжим. Надо всё это прочесть, раз Надя этого хотела. От начала до конца.

Сашка перевернул страницу и хмыкнул:

– А до конца не так уж и много. Тут снова нет многих страниц. Аккуратно отрезано ножницами.

– Тогда читай сразу. Думаю, дневник – единственное место, где она плакала, вот слёзы свои она и отрезала. Она бы никогда не простила никому, что видели её плачущей.

– Однажды, она мне сказала практически тоже самое о тебе. «Иди, Саша, отсюда. Когда она в себя придёт, то не простит тебе, что ты видел её слабой».

– Ты видел. И я простила. И её простила уже сейчас, не зная всё до конца, даже не догадываясь за что. Но дочитать придётся. Боюсь, там не только разбитое навсегда сердце.

«Еду. Еду. В поезде уже. Я еду к нему. Слух прошёл, что после учебки всех в Афган. Хоть ещё разок посмотреть в его глаза. Вот бы смочь сказать ему, что люблю его. Люблю навзрыд. До закушенной губы, чтобы не чувствовать боли, когда он смотрит на жену. До слёз, спрятанных за умиление, когда он стоит на коленях и целует её живот, где только что пошевелился ребёнок. Я завидую! Боже, как я ей завидую, но...не обижу. Никогда и не за что. Я просто посмотрю ему в глаза.»

22. Я буду благодарна тебе вечность ​

«Изголодался. И по пирожкам, и по самогонке мамкиным. И по телу бабьему. Видела. Видела, как тяжелеет взгляд, чем дальше, тем больше. Могла бы остановить всё разом, словом одним, именем. Не сказала. Промолчала. Просто шагнула и скользнула рукой под ремень и заткнула рот поцелуем. Не оттолкнул. Взял и оскоромился, легко без сожаления, на выдохе. Быстро. Резко. Без взглядов, ласк, слов. Правда, наверное, не меня. Её. Позвал в конце глухо, вбивая себя в меня, содрогаясь в конце. Оттолкнул. Сбросил. Буркнул: «Не было ничего». Другая бы выла. Я пою. У меня праздник. Ольке только как в глаза смотреть? Она же поймёт. Поймёт? Или нет? До сих пор же ничего не поняла, может и сейчас пронесёт?

Она сейчас секрет в секрете. Ходит и разговаривает со своим животом. Про папу рассказывает, как любит он её. Дочку. Я смеюсь, как можно знать за ранее? Может сын там? А может два? А эта ходит и улыбается. «Главное, знаешь, что? Главное, чтобы ты была счастливой и всё.» Смотрю на неё и выть хочется. Вот бы попробовать, как она. Даже приснилось в поезде, что сидим. На диване. Смеемся, одёжки детские перекладываем и гладим животы друг друга. «Вот папка обрадуется, что вы у нас такие умные, красивые и любите друг друга.» А потом давай обниматься, под дурацкий смешок: «И мы». Проснулась: поезд стучит колесами, ветер воет, ночь, мне скоро выходить.»

Сашка перевернул страницу и обнаружил еще обрезанные корешки других. Оля молчала, уставившись в одну точку, и мужчина начал читать следующую запись, думая об одном, чтобы Ольга выдержала.

«Намечтала! Сбылось! Боженька, я лечу! Спасибо! Спасибо! Спасибо! Клянусь! Никому ничего не скажу. Олька родит, и я тихонько уеду. Притаюсь где-нибудь далеко-далеко и не буду больше в их жизни мельтешить. Семён будет вечно помнить, что дал слабину. Не хочу быть любимому вечным укором. Да и Оля... она не заслужила. Это я протянула руку. Он бы справился. Нет его вины. Только моя.»

Сашка перелистнул и снова обнаружил пробел. Даже не хотелось задумываться, что Надя оставила себе и богу. Были там мечты, слёзы, самосуд или трусливая радость достижения... Хотя последнее, точно не про неё. Чего-чего, а трусости у неё не было.

«НЕТ Этого не может быть Нет. Они не могли все. Может Сеня всё-таки жив? Господи. Пусть телевизор соврал и это не Сеньку несли сейчас и говорили, что их расстреляли практически всех. Это враньё! Не верю. Просто показалось. Просто похож. Письмо. Надо ждать письмо Оле. Это враньё»

«Правда. Его больше нет. Я не могу даже представить, что люди могут вот так стрелять по машинам с людьми, как по пустым бутылкам? Зачем? Зачем, господи. У него же жизнь была. Любовь была. Жена. Вот теперь дочь есть. Мамки только почти нет. Оля лежит и в потолок смотрит. Ждёт Сеню. Сказала, что так и будет лежать пока он не вернётся, а потом они вместе поздороваются с дочерью. Я не знаю, что делать. Она лежит, как мёртвая.»

«Уговорила её покормить Катю. Да, я имя ей дала. Олька не поняла даже. Просто лежала, когда я ей называла имена. Сказала Катя, а она заплакала. Я так радовалась, что она заплакала. Я и сунула ей малышку. Усадила и подпёрла её своей спиной. Так и сидели, смотрели каждая в свою стенку и плакали в голос. С ней можно плакать по нему и не бояться. И её дочь можно держать на своих руках и думать, что она моя. Ночью приблазнилось, что она умерла, а я капельку свою родила краденую. И я мама. И деток у меня двое. И оба мои. И Семёна.»

«Дрянь я, господи. Не прощай мне мои мысли и глупые мечты. Она ведь и правду умирает. Не телом, душа истлевает. Только и жизни в ней осталось, что смотреть на Катю и по личику гладить. Раньше взглядом так Сеню гладила, как незрячая. Сейчас дочку так гладит, словно на века запоминает.

Господи, я вену краденое. Ты только не оставь меня в желании спасти её. Ведь если я капельку свою рожу, я её просто своими руками закопаю. И сбудется мой сон: я и двое деток мои. И оба от любимого. Господи! Не нужно сон в руку. Я верну, что не должна была брать. Прости только».

Сашка не выдержал и вздрогнул. Заглянул сверху в лицо Ольге, в её зажмуренное лицо, со стиснутыми в отчаянье ресницами, из-под который всё равно текли слёзы.

– Саша, читай, пожалуйста, я не смогу, а мы обязаны. Ради неё. Саша... пожалуйста.

«Я его убила. Я убила своего ребёнка. Я убила память о своей любви. Не в больнице. Не нужно, чтобы болтали. С доктором договорилась частным порядком – дала, ему, козлу, иначе не соглашался, а потом он меня «очистил от плода ненужной страсти», прямо на том же столе, на котором накануне отъимел. С души воротит. Переживу. Мне бы только Олюшку вытащить теперь, а то уже заговаривается. И Сениной маме надо помочь. Она даже слезу уронить не может – Оля плачет. Истекла уже вся слезами, да и кажется, не ими, а жизнью. Удержать нужно. Удержать. Нужно вырвать её оттуда, где каждый угол – Сеня. Всё поменять. Жилье. Место. Учиться отправить. Семён её отцу слово давал, что она в институт поступит и выучится. Вот я и сдержу слово. За него. И за подлость свою. Родителям её не отдам. Она мой якорь. Она и Катька – всё что у меня есть.»

Саша отложил тетрадь и молча прикурил две сигареты.

– Ты как?

– Я думала, что я камень, а она дерево на ветру. И это я её держу, она за меня прячется, но я ошиблась.

Ольга потянулась и взяла тетрадку в свои руки, погладила страницы, перелистывая, и закрыла.

– Нечего прощать. И некому. Ни ей. Ни Сене. Он знал, что идёт на смерть. Ну, случилось напоследок, да и с кем он был в тот момент. Кого видел? Да и видел ли? Просто так, случилось на дорожку. На долгую память. Она права, в тот момент я бы не простила. Не поняла бы и не приняла бы. Ей бы отдать меня отцу-матери, а время бы сделало своё дело и меня бы сделало какой-то другой. А Надя видишь, как распорядилась. Мы с ней вместе возвели Сенечку на пьедестал и молились на него. Обе. И никто не мог с ним сравниться. Теперь я понимаю. Мы никому не оставили шанса. И, по большому счету, нам и не нужен был никто. Я была такая порядочная... Захотела сына – родила. Сенькин отец был очень внешне похож на Катиного отца, и родился отражением в зеркале: и своего отца, и Сенечки. Родила и развелась. И кто у нас подлей? Я ли? Надя ли? Мы все рано или поздно получаем по заслугам. Каждый получает то, что выпускает в мир. Бумеранг...

Ольга затушила сигарету и повернулась к Саше лицом. Она уже не плакала. Глаза были сухи и взгляд твёрд.

– Саш, мы дневник сожжём. Не хочу, чтобы ещё кто-нибудь читал. В нём нет ничего постыдного. Для нас с тобой. А посторонний человек... не нужно вынимать ключ из замочной скважины, не будем искушать возможностью подсмотреть, не понять и осудить. Дети тоже не должны это читать. Эта история их искорёжит. Мы вот и то едва держимся.

– Да. Иди одевайся. Сходим в парк, сожжем все. Себя проветрим и здесь не надымим.

Оля повернулась и как-то по-старушечьи встала на четвереньки, а потом опёрлась на диван, вставая. Уселась и потянула коробку с елочными игрушками к себе. Поверх них лежал еще один листок, с розовой стрелкой и надписью: «Теперь ЭТО». Под встревоженным мужским взглядом Оля его взяла, развернула и начала мысленно читать: «Установление биологического родства для одного из родителей при отсутствии другого...» Все поля вокруг распечатанных результатов были исписаны Надиным почерком. Оля нашла начало и начала читать так же про себя

«Оля, Олюшка, прости. Но девочка моя не Федоровна. Думаю, что кода ты всё это найдёшь и прочтёшь, будет немножко поздно, но...»

Строчка вильнула и переместилась на другое поле.

«Федор. Федор – несгибаемый мудак и боюсь, что он причинит тебе боль. Ты главное пойми сразу – он не отец. Господи, я очень надеюсь, что отец сейчас сидит рядом.»

Оля невольно вздрогнула и посмотрела на Сашку. Несколько раз моргнула, глядя в его лицо, и вернулась к листку.

– Что? – спросил он и пересел на диван, обнял женщину и быстро прочитал написанное. Оля повернула листок еще раз.

«Он не знает. И не помнит. Пьян был в хлам и ещё не успел влюбился в тебя без памяти. Меня Федор унизил, и я решила ему ответить тем же. А тут Сашка и подвернулся. Он просто спал. Я пришла. Сделала, что нужно. А у него отличные рефлексы. В общем шторы никто не раздергивал. Свет не включал.»

Оля, снова повернула листок, и они оба дочитали.

«Не отдавай дочь Федору. Не достоин. Себе забери. Вырастите её с ее отцом. И его не смей бросать. Он только с тобой может быть собой. Прости...те».

– Оля. Олюшка. Ольга Викторовна. – Голос Сашки твердел с каждым словом. – Я тебе не изменял. Я вообще не помню ничего такого...

– Саша, я поняла. Я сразу поняла.

Оля ещё раз перечитала всё написанное и улыбнулась смеющемуся лицу Нади на фотографии:

– Я буду тебе благодарна тебе вечность. Ты, как всегда вовремя. Спасибо.

23. Я хочу это сделать молча

Ольга встала и очень медленно сняла обручальное кольцо с пальца и положила его на стол.

– Я бы выкинула его, но хочу вернуть его глядя ему в глаза. И главное молча. В полной тишине. И никогда больше не слышать голоса Фёдора и не видеть его никогда. – сказала Ольга, и подбирая лист с анализом и рефлекторно складывая его по линии изгиба. Розовая стрелка исчезла с глаз, а на обратной стороне обнаружились ещё несколько строк.

«Оль, ты только не пори горячку. Запасись козырем, сделай анализ. Саша, пусть сделает. И, кстати, я вас поздравляю – он всегда хотел общего с тобой ребёнка...

Я бы очень хотела, чтобы ты этого не читала, но... я люблю тебя. Удачи тебе в бою.»

– Что? Что там? Ещё что-то?

– Да. У меня твой ребёнок и как порядочный человек ты обязан на мне жениться... – Ольга запустила в волосы пятерню и потерла ладонью лоб, с улыбкой. – Я правда немножко замужем. И не помню момент зачатия этого ребенка. За то помню многое другое. – Она рассмеялась и продолжила, сменив интонацию. Громче и звонче. – И всё во мне вопит, чтобы я хватала ребенка и бежала куда глаза глядят, или строила башню, без окон и дверей, и больше никогда не впускала никого в свою жизнь. Но Надя... – Она замолчала и Сашка стоял с смотрел, как её глаза наполняются слезами и не проливаются, потому что она, кусая губы, всё выше и выше поднимает подбородок. Замолкает и смотрит в потолок. – Но Надя поздравляет нас с нашим общим ребёнком. И я не знаю, как жить дальше. Я больше не знаю, как жить дальше. За последние несколько часов мой мир рухнул. Саша, я не знаю, как мне дальше жить...

Саша шагнул к ней и прижал к себе, гася начинающуюся истерику.

– Я думаю, что, наконец-то, счастливо, Ольга Викторовна. Ты главное скажи мне согласна на счастливо?

– Да.

– Ну и славно. А теперь спать. – Он чмокнул её в нос, переводя всё в шутку. – И не смей ко мне приставать сегодня. Спать. Спать. Спать. Я сегодня отец новорождённого ребёнка и просто не способен делать других.

Он сдержал слово и Ольгу больше не во что не вмешал. И она никогда не узнала, что в ту ночь он долго лежал рядом, закрывая её от всего. И, когда она перестала всхлипывать во сне, и наконец, уснула – он встал и, тихо прикрыв за собой дверь, вышел. Фёдора он нашёл в ожидаемом месте. В Надином ресторане. Сашка подошёл и сел на стул верхом, лицом к бывшему другу, за его стол и бывший друг совсем не удивился его приходу.

– Ты знаешь. – Федор оторвал взгляд от стоящего перед ним стакана и посмотрел в глаза Сашке. Кивнул то ли своим мыслям, то ли официанту, привлекая его внимание. Официант не отреагировал, и Федор окликнул его. – Сережа, водки. Грамм... Бутылку. Ледяной. Пожалуй, водки сейчас будет верней. – Он прокрутил стакан в ладони и отодвинул от себя. И утвердился окончательно. – Ты знаешь. Не буду оправдываться. В тот момент показалось, что так будет правильно. Что именно так будет правильно. Муж. Жена. Дочь. Да с довеском, но они уже взрослые совсем. Подружимся. Вдруг. Накатило. Поверилось. Показалось, что сбылось, о чем мечталось. Добрая. Умная. Красивая. Понимающая. Заботливая. Самостоятельная... Рискнул. Вдруг.

– Вдруг? И поэтому ты принёс с собой белые шелковые ленточки, которыми привязал её руки и ноги к кровати?

Официант подошёл и молча поставил рюмки и заиндевевший бутылку водки на стол. Сделал шаг назад и остановился, ожидая указаний. Сашка, продолжая смотреть в упор на Федора, бросил через плечо официанту:

– И не стойте здесь над душой. – Говоришь: добрая, умная, красивая, понимающая, заботливая... не твоя. И даже не моя. Я вообще не в счёт. Она была просто не твоя. Ни при жизни Нади, ни после её смерти. Нельзя начинать строить что-то новое, думая, что это место, куда ты пришёл пустое. Не бывает пустых мест. Даже в чистом поле до того, как человек туда приходит, что-то, да есть уже. Камень или дерево. Трава зелёная или стрекоза на полевом цветке. И всё это на своём месте. И там гармония есть. Уже есть. До тебя. А ты пришёл, с тобой гармонией этой поделились, а ты за это плату взял. Да ещё сказал, что это её долг. За то, что с тобой просто поделились добротой, заботой, участием.

– Это она тебе сказала? Про долг...

– Про супружеский? Нет. Это она Надьке сказала. Она всё Надьке сказала, а я...

Сашка встал, бросил пару купюр на стол и отмахнулся, прощаясь:

– Ладно. Будь здоров.

– Значит решил её себе оставить?

– Ты не понял. Она не вещь. Её нельзя взять, прибрать к рукам, присвоить и оставить себе. Разрешит быть просто рядом и попытаться сделать её чуть-чуть счастливей – я попробую. Нет? Просто буду беречь её, чтобы никто не сделал её хоть чуть-чуть несчастнее.

А потом он ехал и размышлял о том, как права была Надька – не всю правду нужно Оле рассказывать и особенно не нужно рассказывать ту, которая делает её несчастной. Эту ей можно сказать уже потом. После... И вообще, хватит с неё уже... пусть будет счастлива по своему желанию.