Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 1

Наверняка в ней есть что-то хорошее, только в этот вечер я ничего не нахожу. Они выходят. Типичная пара в нашем клубе: он старше ее на две-три жизни, а она жмется к нему изо всех сил, словно дороже никого нет. Видимо, и правда не находит сегодня никого подороже.

Он смотрит вверх. Приезжих легко опознать в сезон дождей: они кукожатся от каждого раската, дергаются, когда небо над ними рассыпается; самые пугливые зажимают уши, словно гром остановит смешная преграда. Нам, родившимся здесь, подобные глупости не приходят в голову. И этот приезжий стоит так, словно город мой и его тоже; стоит так же, как я, заряжаясь стихией. Я едва сдерживаюсь, чтобы не затолкнуть его обратно, внутрь «Осколка», или усадить в машину. Он не вправе делать вид, что понимает наши грозы.

Она же родилась здесь. Я вижу это по ее скучающему лицу – вот и ливень в очередной, миллионный раз. Шум дождя и разбитое небо не страшит ее, но и не воодушевляет, все восхищение уже перетекло заглянувшему туристу, такой удачной находке. Слова ее летят ко мне, брошенные так же небрежно, как и прозрачная накидка на острые плечи:

– Я ноги промочу!

Она не зовет меня по имени, хотя еще несколько часов назад я был Жоржем, любимым менеджером любимого клуба, и она брала меня за руку, выпрашивая лучший столик, пусть этого я не помню: в клуб приходят сотни людей за вечер, но каждая девушка шепчет одно и то же из года в год, из вечера в вечер. И никогда, ни разу не было в их словах высокомерных ноток, которые я сейчас слышу. Я успокаиваю себя: этот снисходительный тон напускной и исчезнет вместе с приезжим.

Или же это один из признаков, и она цепляется за людей, выжимает из них пользу, а затем отпихивает ногой, вот как сейчас ее сверкающий каблук отталкивает капли дождя.

Я извиняюсь и отправляю помощника за дорожкой. Порядком намокший спутник притягивает ее, а она теряется на секунду, переживая о дорогом платье. Я хочу сказать: не переживай, он купит тебе сотни этих тряпок. Она, видимо, думает о том же и обвивает его в ответ. Они садятся в машину; он – довольный жизнью, она – его деньгами. Я же остаюсь и смотрю на лужи под ногами. Вода с неба смешалась с пылью тротуаров и стала непригодной. Совсем как люди. Я не могу вспомнить ее имя, но уже знаю: она станет следующей, кому я помогу. Нужно только убедиться, что она вписывается в профиль, не следует мне опираться на одно чутье.

Мама учила верить фактам, отец – следовать интуиции. И тут же мама возражала, что интуиции и не существует вовсе, это просто накопленный опыт, логические связи и здравый смысл. Побывав в тысячах ситуаций мозг с высокой точностью определит самый вероятный исход, вот и все, никаких «следуй за сердцем». Не зря так называемая развитая интуиция сопровождается высоким интеллектом в большинстве случаев.

– Фоновый анализ и синтез информации, не более, – говорила она.

– Пусть так, – соглашался отец, а сам подмигивал мне.

– А если интуиция хорошая, а интеллект не очень? – как-то спросил я.

И тут же спохватился, когда мама поморщилась:

– Я могу задать вопрос еще раз? Если то, что мы называем интуицией, и интеллект индивидуума не коррелируют между собой?

Ох как они расхохотались! Я растерялся, и разозлился, и застыдился – все одновременно. Вспомнил все эти красивые слова, мог даже написать их без ошибок, а они смеялись. Наверняка я использовал что-то не по назначению. Я мысленно раскрыл словарь на нужных страницах: коррелировать – «быть взаимосвязанным с чем-либо по отдельным параметрам», индивидуум – «человек как отдельная личность в среде других людей». Ну что не так? Успокоившись, отец объяснил, что смеялись они не над моей глупостью, а из-за контраста двух фраз, и я выдавил все же улыбку в ответ, хоть и не такую искреннею.

«Контраст». Я перекатываю слово. Не такое красивое как «феномен» или «коррелировать», и уж точно не «гипоталамус», но неплохое. Особенно если думать о контрасте, который вводят в вены, и тогда проступает информация о теле и его болезнях – емкое, нужное слово. До сих пор питаю слабость к значениям, вещам и людям, которые помогают.

Высокие стены «Осколка» загораживают небо, и приходится выйти из-под навеса, чтобы взглянуть на молнии. Через несколько секунд я расталкиваю толпу и забегаю обратно, чтобы не промокнуть полностью: менеджер лучшего заведения в городе обязан выглядеть прилично. Внутри полно людей, но перед входом их еще больше в любое время, что на прохладном рассвете, что в липкий полдень, словно каждый турист обязуется сделать десяток фото возле «Осколка».

Он впечатляет, не спорю. Высится над соседними домами, но громоздкости в нем нет, только легкость; сделан из обычного стекла, но все называют его хрустальным. Сказали это уже столько раз, что теперь и верят, будто слова, произнесенные многократно, добавляют правдивости. Так и говорят «хрустальная жемчужина» и не понимают, насколько словосочетание лишено смысла. Людям вообще не стоит верить: они и отражением солнца на стенах восхищаются, хотя молнии блестят на них куда лучше.

Клуб всегда был для меня огрызком, непутевой подделкой под рай; да и название ему дали с издевкой – не цельное, но лишь осколок чего-то настоящего. Теперь же он стал для меня символом, местом, где начнется новый мир, где уже начался мой путь. Напротив клуба новые дома наваливаются на останки старых – низких, больших, оставшихся со времен, когда жители не ограничивали себя в метрах. Я стою посреди этой кучи, где смешались пара костей старого города, стоящие вплотную высотки нового и бурлящий «Осколок». Идеальный город. Только люди неподходящие.

На рассвете я еду домой, где Астра ждет меня на террасе, а остальные еще спят. На юг дома редеют – в той стороне был наш прошлый город, который унесло волнами. Оттуда приходят плохие новости, и мало кто хочет жить там, пусть до разрушенного соседа сотни километров. Наверное, люди бы только порадовались, если бы эту сторону света заложили камнями. Был юг – и не стало.

Мой дом последний, дальше только пустые поля. Однажды в школе меня спросили, не страшно ли жить на юге. Раньше я даже не задумывался, но тогда сразу разрыдался от ужаса. Раз спрашивают такое, значит, стоит бояться. Позже я сидел с родителями на террасе, и они долго-долго объясняли, что пугаться не нужно: никакие волны не достанут так далеко. А те, что смогут, тем лишняя сотня километров не помешает, сказала мама. Я чуть снова не заплакал, но передумал и рассмеялся вместе с ней. Почему передумал и почему смеялась мама, я так и не понял.

Родители, перебивая друг друга, принялись рассказывать о старом доме, который был такой же, как и этот, только в смытом городе. По крайней мере, тогда они говорили, что отличается наш новый дом лишь подпорками, чтобы не затапливало. Стоило отцу упомянуть о потопах, как мама тут же стала жаловаться на дождь – как он идет целыми днями, как крадет солнце, как она не может уснуть, потому что капли и не думают останавливаться, но окна закрывать она не собирается, ведь нет свободы без открытых ставней. Она причитала, будто отец мог решить проблему, а он лишь улыбался. А затем начался ливень, и тут уж мы все расхохотались. Сидели счастливые без всякой причины, и отец порою подходил на край террасы и оттуда брызгал на нас водой. Я и думать забыл, что юга нужно бояться.

Я рос и думал, что это наш старый дом, только перенесли его немного в сторону. В сказках дома переносятся ураганами, наш же унесли волны. Но вскрывались несовпадения. Однажды родители решили поставить забор и ворота. Отец привез все необходимое, а мама взглянула на краску и сказала, что цвет не сочетается с сине-зеленым фасадом. Дом у нас был грязно-серым, и мама десятки раз возмущалась, что нельзя продавать такую краску в городе, где в году триста дождливых дней, а остальные шестьдесят пять – просто мрачные. Никак она не могла перепутать цвета, и я пошутил:

– Я думал, отец не разбирается в оттенках, а ты, оказывается, тоже.

Мама замерла, затем поворошила мои волосы и ушла в комнату. Целый день не выходила и притворялась больной, хотя с чего бы ей болеть, если минуту назад с ней все было хорошо. Отец запретил ходить к ней и попросил помочь с покраской. Ему и вправду нужна была помощь – выглядел он уставшим, хотя работать еще не начинал, только краску и привез. Сейчас я понимаю, каким наивным я тогда был. Но какими еще бывают мальчишки в девять лет? И хорошо, что не понял ничего.

За годы дома расходились не только в цветах. Не складывалось количество комнат, их расположение, окна в старом доме оказывались с пола до потолка, в новом – обычные. Несколько лет назад я уже не сдержался и спросил отца:

– Есть хоть что-то общее между домами, кроме террасы?

И тут же пожалел, потому что отец стал таким же уставшим, как и в тот день, когда мы красили забор. Лучше бы он пошутил, что я и есть общее.

Рожденный двумя городами, так частенько говорили обо мне родители, только смысла в этих словах я не находил, ведь родился через год после их переезда сюда. Я и сейчас строю догадки, отчего они меня так называли. Потому что мы так и остались здесь чужими? Не только родители, но и все, кто переехал сюда, спасаясь от наводнения. Чужими остались они, чужим стал и я. Словно через сотни километров тянулась нить к тому исчезнувшему городу, привязывала меня к нему, и оттого я считал родным то, что никогда не видел.

– Мы здесь чужие и останемся такими навсегда, – сказала однажды мама, и это была вторая неправда, которую я от нее услышал.

Я подъезжаю к дому и смотрю на террасу, на которую уже столько месяцев не выходит отец. Возможно, это родители были той нитью, и она все же порвалась, стерла любовь к несуществующему городу и создала новую, уже к этому. Я сигналю и жду, пока выйдет Астра, моя первая и любимая, хоть я не должен выделять кого-то. Она останавливается на террасе, и я любуюсь плавными движениями и уверенной позой. Русые волосы Астра заплетает в аккуратную косу и перевязывает фиолетовой лентой – цвет, который дал я, и который так ей подходит.

Я поднимаюсь на террасу и уже отсюда смотрю на редкие капли дождя. Надеюсь, скоро он станет сильнее: ничто так не успокаивает, как ливень на несколько часов. Астра молчит, и это умиротворяет почти так же, как дождь. В этом молчании столько заботы, хотя ей не терпится рассказать, как прошел ее день, и спросить, что же нового у меня. Мое сердце бьется в такт скупым каплям, и это хорошо. Я улыбаюсь Астре и спрашиваю:

– Как у вас дела?

Я слушаю ее рассказ, а потом заставляю себя войти внутрь: остальные скоро проснутся, и мы вместе пойдем завтракать. Затем нужно приниматься за работу, записывать факты, делать выводы, вся эта невероятно важная рутина. Астра замолкает, и я говорю чудесную новость, от которой она светится:

– Я почти уверен, что нашел следующую.

Глава 2

Диван отвратительный. Во-первых, оранжевый – цвет, на который у меня аллергия. Слова «аллергия» и «оранжевый» в одном предложении напоминают о неприятном, и я скатываюсь назад, к подушкам. Вот и вторая причина его отвратительности: диван обволакивает. Лучшее место, чтобы развалиться с бокалом вина, сидеть в обнимку и болтать до рассвета; худшее, если нужно устроить из него наблюдательный пункт. Хорошо, что цепи мешают забраться на него с ногами, расслабиться и забыть обо всем.

Я сажусь на самый край, чтобы видеть террасу. Жорж стоит слева, и я вижу только его руки. Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть и лицо тоже, но мне достается лишь клочок фиолетового платья Астры. Наконец они сдвигаются правее. Астра смеется и смотрит на Жоржа так, словно он ближайший друг, которому звонишь среди ночи, если вдруг грустно. И, если весело, тоже звонишь. Только это все напускное, иначе быть не может. Не понимаю, как Яков не рассмотрел ее талант. Вот тебе и лучший пиарщик города.Астра рассматривает Жоржа, прикасается к его плечу, смахивая соринку, заметную только ей. Видимо, просчитывает угол, куда лучше бить. Не знаю, почему она медлит – не ударит ножом, не стукнет чем-то тяжелым сзади, не выльет на него кипяток, когда готовит для всех чай.

Они возвращаются в дом. Астра чуть заметно улыбается мне. Отличная актерская игра. Обязательно уколю этим Якова, когда выберусь отсюда. Жорж освобождает ножку дивана от цепей, помогает мне встать и ведет к столу, чтобы привязать меня уже там.

– Время занятий. Готова?

Он ждет ответа, а я молчу, хотя за нежелание работать в команде и несговорчивость меня ожидает очередная ночь в передержке. Жорж уже готовится произносить эти пустые слова, чтобы затем тяжко вздохнуть. Любимое его занятие, помимо кражи девушек, – выдавливать из себя воздух с таким огорчением, словно он ответственный за судьбы миллионов, но никто этого не понимает. Астра снова улыбается мне.

– Готова, – отвечаю я, и Астра уходит за остальными.

Мой голос уже почти не хрипит. Первая неделя в доме оказывается обычным путем новой игрушки Жоржа, если хоть что-то из жизни здесь может считаться обычным. Три дня я провела в передержке одна, и он не торопился ко мне, когда я кричала и била в двери. Жорж приходил по своему расписанию и рассказывал сказки о прекрасном будущем, где все мы – я еще не знала тогда, кто «мы» – сыграем значительную роль. Только на четвертое утро он познакомил меня с остальными. Их было трое, и я думала, что так будет дальше. Астра, Сцилла, Нимфея – в таком порядке он их приволок. Я все спрашивала у них настоящие имена, но Сцилла отмалчивалась, а Нимфея и Астра заверили, что именно так их зовут.

Имена наши придуманные, а вот цепи настоящее некуда. Мои – насыщенного зеленого цвета, и в список «Плохой, плохой Жорж» я добавляю его отвратительное чувство стиля: выбрать зеленый для моей оливковой кожи то еще решение. И тут же смеюсь над своей глупостью: искать плохие качества у человека, который держит четверых девушек взаперти, серьезно? Я пытаюсь найти что-то хорошее в неудачном сочетании и думаю о том, что зеленый – это пробудившиеся листья, цвет священный. Зеленый – это о том, кто останется жив. И я уверена – цвет того, кто вновь обретет свободу.

Сцилле везет больше, васильковый удачно сочетается с ее полупрозрачной кожей и светлыми волосами. Фиолетовые цепи Астры и белоснежные Нимфеи лежат в трофейном шкафу. Скорее всего Астра протирает их дважды в день, так они блестят. Полки смотрят прямо на меня – две с цепями, семь пустых. Я должна выбраться отсюда быстрее, чем увижу переполненный шкаф. За дни, которые я здесь, Жорж ни разу не достает цепи Нимфеи или Астры, и я говорю ему:

– Можно прицепить табличку с днями. Вот ты не достаешь цепи Астры 18 дней, вот двадцать, а у Нимфеи 15, а потом она оступается, и ты все же надеваешь их. Потом…

Он кладет руки мне на плечи и успокаивает:

– Ты не права, никто не считает дни и не устраивает гонки за первое место. Они здесь дольше тебя, вот и все. Скоро твои цепи будут лежать на соседней полке, а не путать ноги. Наберись терпения.

Астра приводит Сциллу и Нимфею, и мы садимся за стол. Жорж включает видео с чужими неинтересными людьми. Он говорит, что записи пробуждают в нас эмпатию, помогают определить эмоцию и затем реагировать в соответствии с ней. Жорж может придумывать что угодно, но это бессмысленный набор слов, несуразные глупости, такие же, как и новые имена, и он просто сводит нас с ума.

В первом ролике мужчина рассказывает, что его обокрали неделю назад.

– Замия, что он чувствует?

Я уже не вздрагиваю от дурацкой клички, которую он мне дал, и отвечаю:

– Радость.

– Почему? Его ведь обокрали.

– Он разводится со своей женой, и они делят все пополам. Вот он и радуется, что ей теперь меньше достанется.

Я даже слегка горжусь выдуманной историей, только Жорж вздыхает и спрашивает Нимфею:

– Как ты считаешь?

– Страх, что это повторится снова. Он тревожится, не чувствует себя в безопасности в собственном доме.

– Прекрасно! – хвалит ее Жорж и переходит к следующему видео, а затем к еще одному.

Наверняка у него тысячи записей. Я дергаю ногой, когда представляю, сколько времени уйдет на обсуждение каждой из них. Мои цепи звенят, и Жорж просит вести себя тише. Я вспоминаю передержку и слушаюсь его. На следующем видео девушка рассказывает о рождении ребенка, и он снова интересуется моим драгоценным мнением:

– Замия, что чувствует девушка?

Лучшее место за столом у Астры, как раз напротив террасы. Мой стул стоит сбоку, но все равно видно кусочек неба. Не могу поверить, что такое же небо над «Осколком», и над моим домом, и над квартирами родителей и друзей, над любимым кафе и нелюбимым тоже. Я тянусь ближе к окну, чтобы зацепиться за этот клочок и оказаться как можно дальше отсюда.

– Замия, что она чувствует? – повторяет Жорж.

– Ненависть, – отвечаю я, пытаясь дотянуться к облакам.

– Почему? Она ведь улыбается.

– Она хотела мальчика. Не вышло, вот тебе и ненависть.

Придумывать легко, я это делаю с рождения. Можно было, конечно, сказать, что девушка счастлива – это любому видно, но разочаровывать неприятных людей, которые украли мое небо, увлекает до дрожи.

– Подумай еще раз.

Он упрашивает придумать ему другую версию, будто от правильных слов зависит мое будущее. Я отворачиваюсь от окна, чтобы ответить так, как он хочет. И смотрю в голубые глаза Жоржа. Теперь это единственное небо, которое у меня есть. Я ору, забывая о передержке, разговоре с Астрой и планах сбежать:

– Помогите! На помощь!

Никто не шевелится. Смотрят с участием, но не сильно заинтересованно, будто я поперхнулась, а они ждут, когда я откашляюсь. Ждут, когда я замолчу, когда снова охрипну. А я жду, когда же наконец поумнею: за дни вдали от «Осколка» стоило понять, что кричать – самое бесполезное занятие в мире.

Сцилла плачет, и это хорошо, хоть какая-то нормальная реакция. Нимфея старается выглядеть спокойной, но чуть копнешь – и там страх, который она детально описывала у ограбленного мужчины. Этого мало, я хочу, чтобы Жорж и Астра тоже испугались или разозлились, что-то помимо ее ровной спины и поджатых губ, что-то еще, кроме его огорченных вздохов. Я двигаю стол, но он слишком тяжелый, созданный для семейных обедов, а теперь за ним сидят четверо сумасшедших. Есть стул, которым можно ударить Жоржа, только цепи мешают. Я все же пытаюсь и падаю, не прекращая кричать – от злости и без особой надежды на помощь. Заканчивается все предсказуемо: Жорж тащит меня в передержку и оставляет одну, не забывая вздохнуть особо горестно.

Комната обшита звукоизоляцией и, кроме кровати, в ней ничего нет. С одной стороны, здесь нет Жоржа и его дурацких видео, с другой – никакого способа сбежать. Я провожу в ней три с половиной дня: очень удобно считать время по порциям еды, которые оставляют в выдвижном ящике двери. Наверное, мне стоит залаять, когда Жорж придет в следующий раз: у меня есть кличка, цепи и даже кормушка. Когда он заходит в комнату с обедом, я смотрю ему на переносицу, чтобы не видеть свободного неба у него в глазах, и говорю:

– Можно мне выйти отсюда?

Жорж кивает и возвращается с цепями. Он не удивляется: на его диване сидят трое, и наверняка каждая из них тоже кричала, а теперь они порицают мое поведение и внимательно прислушиваются к его словам. Я беру поднос с едой и тащусь в гостиную. Ноги слушаются плохо, и Жорж забирает тарелки, чтобы мне легче было идти. Астра и Нимфея улыбаются приветливо, словно я ездила за новым платьем, а не сидела в передержке.

Я не хочу, чтобы на меня смотрели лишний раз, поэтому стул не двигаю, лишь сажусь немного боком – как раз достаточно, чтобы не видеть неба в окне. На занятиях, а затем на ужине, и за завтраком я сижу точно так же, чтобы не отвлекаться на свободу за стеклом. Ночую я снова в передержке, но утром Жорж ведет меня в комнату и говорит:

– Вот и твоя спальня. Нимфея будет твоей соседкой и поможет обустроиться.

– Отлично, осталось перевезти вещи.

Он не улыбается, а в «Осколке» смеялся вместе с остальными. Дом делает из него слишком серьезного человека – и сумасшедшего заодно. Нимфея стоит рядом и сияет от гордости: раньше с новенькой целый месяц жила Астра, но Жорж так в ней уверен, что дает ей возможность помочь с моим воспитанием.

– Когда учишь кого-то, сама учишься в два раза быстрее, – улыбается он.

За завтраком Жорж говорит, что «Осколок» заждался его. Значит, мне не придется ночевать в этом доме еще одну ночь: как только он уедет, мы сбежим. Я сижу ровно, даже цепи не дергаю, а на занятии не отмалчиваюсь от его дурацких вопросов. Правда, обсуждает Жорж такие нелепые ситуации, что я скучаю по видео.

– Перед тобой на тротуаре лежит человек. Что ты сделаешь?

– Пойду дальше.

Он вздыхает – я снова не угадала. Видимо, честность его не интересует и стоит придумывать умилительные истории, где я веду себя как героиня.

– Нимфея, что ты сделаешь?

– Подойду ближе. Вдруг он споткнулся и упал. Или потерял сознание. Или на него напали и избили. В любом случае, нужно вызвать помощь.

– Правильное решение, – хвалит ее Жорж. – Замия, почему ты так не поступишь?

– Скорее всего он просто пьяный. Или это западня, и он нападет на меня, когда я подойду. Спасибо, мне такие риски ни к чему, пусть кто-то другой помогает. Почему сразу я, а?

Мой ответ не нравится никому, но Жорж молчит, остальные тоже. Мы обсуждаем следующую ситуацию, потом еще одну, снова и снова поток бесполезных примеров. Я стараюсь изо всех сил, лишь бы он уехал быстрее. Говорю так много, что голос снова хрипит, в этот раз не от крика. Когда Жорж встает наконец, я настолько измотана, что бежать никуда не хочу и стараюсь не думать о том, что каждый раз, когда его долго не было в клубе, он привозил сюда новую девушку и задавал ей те же вопросы снова и снова. Я спорю сама с собой, ищут ли меня. Скорее всего, нет. Вот если бы я звонила родителям чаще, если бы не игнорировала друзей неделями, если бы жила не сама в квартире, в полиции бы уже лежало заявление о моей пропаже, а в клубе бы опрашивали каждого, кто со мною знаком. Так хочется посмотреть на Жоржа, когда он врет полицейским.

– Нет, я ее не видел.

– Нет, я не знаю, где она может быть.

Он говорит, что я лицемерю, а сам-то!

Наконец Жорж заканчивает свой безумный опрос. Когда машина выкатывается за ворота, я вскакиваю:

– Астра, здесь есть телефон? Хотя обойдемся без него. Ты хорошо бегаешь? А вообще я и сама добегу. Сколько отсюда к ближайшему дому?

Никто меня не перебивает, никто никуда не собирается. Сцилла разворачивается к окну, Нимфея смотрит со страхом.

– Ты не можешь выйти отсюда, пока не излечишься, – говорит Астра.

Я киваю и пишу на бумаге: «Он записывает разговоры?» Наверняка Жорж поставил жучки и помчится домой, услышав о побеге. Астра протирает стол, чтобы на дереве не осталось ни единого пятна, Нимфея расставляет посуду, высохшую после завтрака, а я теряю терпение от этой медлительности:

– Нимфея, брось эти стаканы, бежать нужно! Давай…

– Жорж не записывает наши разговоры, нет нужды, – перебивает меня Астра. – Ты не можешь вернуться домой, пока не увидишь правильный путь.

– Ты ведь не воспринимаешь эту ерунду всерьез! Доставай ключи и побежали.

– Сядь, Замия, иначе мне придется запереть тебя.

Астра морщится, будто увидела пятно у меня на платье или выбившуюся прядь из хвоста, продолжает натирать стол, который и так уже блестит, и вздыхает, за что я готова ее ударить.

– Я понимаю, что тебе непривычно здесь все, непонятна цель Жоржа, но дай себе время и ты все поймешь. Не переживай, никто не требует от тебя исцеления за неделю.

Она может не беспокоиться, я уже все поняла: Астра сошла с ума, как и Жорж. Значит, придется рассчитывать на себя. И еще это значит, что у меня на одного врага больше. Неясно только, была ли она безумной в «Осколке» или это вина Жоржа. Мне кажется, я видела ее несколько раз в клубе, года полтора-два назад. И замираю, не решаясь спросить: ты перестала приходить в клуб, потому что оказалась в этом доме? Я не могу сейчас услышать ответ, который и так знаю.

– Я пойду в свою комнату, – и ковыляю в спальню, все еще не приноровившись к цепям.

– Ты не можешь, мы не закончили занятие, – кричит вдогонку Астра и идет за мною.

Она опережает меня, ведь цепи ей не мешают, и чуть наклоняется, чтобы закрыть двери на ключ. Этого достаточно. Я хватаю ее за косу, которую она так усердно плела утром, и бью о стенку. Не слишком красиво с моей стороны, но в этом доме не место любезностям. Голова ее стучит глухо и прекрасно, но сознания она, к сожалению, не теряет и достает перцовый баллончик. Дешевый такой, незамысловатая защита от нападающих, что вдвойне обидно: мой замечательный план рушится из-за сущей нелепицы.

– В самом деле, Замия!

Пока я задыхаюсь и плачу, она заталкивает меня в комнату и щелкает замком.

– Жоржу это точно не понравится, – слышу я из–за двери.

Вот и все, никаких криков, никакой мести – я бы не удержалась и ударила в ответ. Я валюсь на кровать и плачу из–за перца, провалившегося плана и, главное, неудавшегося разговора. Столько глупой уверенности, что Астра притворяется и освободит нас, как только появится возможность. Утром я представляла, что к вечеру буду в своей квартире, а Жорж за решеткой – пора и ему посидеть в передержке.

Зато теперь я знаю, что Сцилла так и будет сидеть за столом, не шевелясь. Она не станет планировать побег, но и мешать не будет. Нимфея принимает решения долго: я уже плакала из-за дурацкого перца, а она все еще сидела на кухне. Это минус, если она хочет бежать; плюс, если ее мозг уже тоже успел прогнить. Значит, устранить нужно только Астру. Я засыпаю, представляя, что подхожу к ней с осколком в руке.

Глава 3

Сложно не выходить из дома неделями. Сложно, когда на дверях замки, а на ногах цепи. Но сложнее всего – видеть рядом человека, которому привыкла доверять и который защелкивает теперь замки на дверях, замки на цепях. Жорж отвел меня в передержку сразу же после рассказа Астры, и я снова считаю дни по еде, которую ставят в кормушку. Через четыре овсянки Жорж пытается еще раз:

– Попробуем снова, Замия. Ну что хорошего в том, что ты сидишь одна, пропускаешь занятия и ни с кем не общаешься?

Я молчу, все равно мои слова ему не понравятся. Он ведет меня в ту же спальню. Теперь Нимфея боится меня: зверушка не только кричит и срывает занятия, но и нападает. В передержке я почти не спала, в этой комнате я, бывает, не просыпаюсь, пока Жорж не трясет меня – то ли нервы мои измотались, то ли привыкаю. И мне не нравятся оба варианта. Первые секунды самые ужасные: в полудреме подсознание воспринимает его если не другом, то хорошим знакомым, который поможет при случае и уж точно не причинит вреда. Затем я просыпаюсь окончательно, вижу цепи в его руках и каждый раз хочу разрыдаться, только утешить меня некому.

Проснуться в восемь, зарядка, душ, разговоры за завтраком, потом обучение, как Жорж продолжает называть бесцельно проведенные часы. Каждое действие обыденно до скукоты, все вместе – не жизнь, а дикий абсурд. Цепи зеленого цвета сопровождают меня с восьми утра, когда Жорж защелкивает замок вокруг щиколоток. Тяжелые звенья мешают на утренней зарядке. Когда я жалуюсь однажды, Астра лишь отмахивается:

– Считай это дополнительным утяжелителем, Замия.

И смеется, а Нимфея подхватывает смех. Превосходная шутка, обхохочешься. Я считаю зарядку чушью, как и все в этом доме, Астра же подбадривает:

– Ещё двадцать прыжков! Меняя физиологию, мы меняем психологию.

Фраза звучит ужасно. Впервые я слышу ее от Жоржа и поражаюсь: в клубе он казался таким нормальным, а теперь придумывает ерунду всякую.

Я быстро привыкаю к своему новому имени, видимо из-за его нелепости, и хожу себе как недо-страна. Оба мои имени объединяют буква – в новом одной не хватает, чтобы называться в честь страны, а в старом одна лишняя, поэтому мое имя пишут постоянно с ошибкой, сколько бы я не исправляла. Писали, правда, а не пишут. Прошедшее время становится таким сложным. Я решаю: Замия так Замия; звучит как жало, и это мне нравится. Марать свое настоящее имя я не собираюсь и прячу его на дальнюю полку в памяти, чтобы потом забрать. Лишь говорю Жоржу:

– Ты пропустил букву, если хотел назвать меня в честь страны.

– Не самая известная страна, чтобы даже знать ее название.

Он говорит это так удивленно, и я хочу сказать ему, что я умнейшая из гениев. Хочу сказать, что была в этой Замбии, вздернуть подбородок и уйти обиженной. Не хочу только вспоминать, как проиграла спор другу и запомнила на всю жизнь дурацкое, никому не нужное название. В том воспоминании я сижу, поджав ногу под себя, как делала с детства и как не делаю теперь, когда мешают звенья. Оно звонкое, как мое имя, и такое настоящее – только руку протяни и окажешься на мягких пошарпанных креслах, а напротив сидит тот самый друг, такой свободный, что я задыхаюсь на секунду от картинки.

Жорж ведет себя, как предусмотрительный менеджер «Осколка», который стал почти другом и частенько хранил для меня столик напротив входа. Самое видное место оставалось мне, если не приходила его любимица Марьяна. Месяцев пять назад она перестала появляться в клубе. Я думала, что она уехала, а когда Жорж привёз меня сюда – что увижу ее в соседней спальне. Но здесь ее нет, и я надеюсь, что хоть у неё сложилось все хорошо. Я все еще не могу поверить, что это тот же Жорж, который стоит сейчас напротив меня, поэтому придумываю сказку про братьев–близнецов. Мой настоящий Жорж стоит на террасе «Осколка», а этот самозванец. И от этого становится легче.

– Знаешь, я вовсе не хотел забирать у вас имена, но лучший способ объединить незнакомых людей...

– Незнакомых? – перебиваю я.

Мой подбородок становится чужим, сжимается, я готова разреветься в сотый раз за эти дни. Жорж на секунду замолкает, но затем продолжает:

– Лучший способ – отобрать у них что-то, заставить пожертвовать чем-то.

Я трясу цепями, но он не хочет понимать намёк.

– Не думай, что я радуюсь. Для меня это такая же потеря, как и для каждой из вас. И когда я принимаю жертву, то даю что-то взамен.

– Цепи?

– Ну нет же. Цели, я даю вам новые цели, смысл просыпаться утром. И, кстати, Замия – это цветок, как и ты теперь.

Не страна, а цветок. Что ж, мальчик нашел себе игрушки и дал им новые имена.

– А ты, значит, охраняешь хрупкие бутоны?

Он улыбается мягко, совсем как в клубе, и мой мозг говорит: это ведь Жорж, которого ты знаешь уже столько месяцев, он не сделает ничего плохого. Только цепи звенят об обратном.

– Ухаживаю, берегу и помогаю стать сильнее. Я не охранник, скорее садовник.

Я, разумеется, смеюсь, когда слышу это впервые, и думаю, что пойму все потом. Только каждый день он говорит одну и ту же чушь о том, что мы здесь из-за своего поведения, о воспитании и правильной дороге, в которую уже поверили остальные. Меня этот вздор не устраивает, и я придумываю десятки версий, почему он держит нас взаперти.

– Ты хочешь собрать себе гарем?

Он искренне ужасается, и я уточняю:

– Значит, для других?

Он мотает головой, и я забрасываю его другими вариантами. Когда я допускаю, что нас пустят на органы, Жорж смеется. Все предположения, которые я предлагаю, укладываются в шаблоны. Его же вариант – затаскивать девушек в свой дом, чтобы исправить город – звучит явно нестандартно. Я бы заслушалась такой историей, если бы за бокалом шампанского подружка прошептала мне:

– Знаешь, один чудак собирает людей, чтобы менять наш город к лучшему. Запирает в своем доме, учит правильным вещам и ждет, когда они перевоспитаются. Разве не забавно?

Я бы завороженно слушала, перебивая только краткими «ничего себе!», «серьезно?» и прочей ерундой. Даже помогла бы с названием, «Цепи и цели» звучит подходяще. Только для меня это не придуманная история, а абсурдная реальность.

Я перестаю думать над мотивацией Жоржа; пусть верит, что спасает нас, я же займусь побегом. Несколько дней я не кричу и веду себя прилично, чтобы Нимфея перестала меня бояться. На пятый вечер в новой комнате я решаюсь на разговор, только она разочаровывает: игнорирует все мои попытки продумать побег и обсуждает что угодно, только не план. Через несколько часов я вспыхиваю:

– Ты хочешь обсудить каждую деталь «Осколка»? Мы уже поговорили об общих знакомых, Жорже и даже о том, какой красивый вид открывается со второй террасы, а вот с остальных город видно хуже. Может, сначала убежим отсюда, а потом договорим?

Нимфея дергается и молчит.

– Это не проверка, ты можешь мне доверять. – Я смеюсь от своей глупости. – Ты должна мне доверять, у тебя просто нет другого выхода.

Она расстилает кровать. Я хватаю ее за руку.

– Мы должны бежать вместе!

– Прекрати, или я расскажу Жоржу.

И я решаю попытаться позже. Я валяюсь на кровати и думаю об Астре, моей главной неудавшейся сообщнице. В доме Жоржа ночи созданы не для сна, и мне все еще кажется, что в полночь она тихо приоткроет дверь и скажет:

– Пора, Замия, нам пора уезжать.

Я разбужу Нимфею и мягко накрою ее рот ладонью, чтобы она не закричала. Бежать придется в выходной Жоржа, иначе нам не на чем будет уехать. Мы заберем Сциллу, сядем в машину и оставим позади закрытые двери. Я убеждаюсь, что Жорж скован цепями, которые сам же выкрасил, заливаю все бензином и поджигаю. Он остается в своем доме навеки. Если настроение хорошее, то представляю, что приковываю его на террасе – в его святилище, около цветника, поближе к небу и дождю. Я ведь не монстр.

В очередную тоскливую ночь, когда по крыше снова стучат капли, а Астра так и не приходит, я намечаю побег. Удивительно, что я до сих пор замечаю дождь, он ведь льет постоянно. Сигнализации в доме нет, я точно знаю. Тут Жорж сглупил, конечно – экономить на таком, когда в доме полно краденных людей... Серийный вор обязан позаботиться об этом. Я выдавливаю стекло. Нимфея не просыпается или же притворяется спящей – мне все равно, главное, что она не зовет Жоржа. Я вылезаю через окно и плавно спускаюсь на землю. Все же зарядка — это хорошо, укрепляет мышцы, развивает гибкость. Славно, что Жорж заботится о нашем здоровье.

До забора шагов двадцать, и я проклинаю чертов юг, где люди могут позволить себе большой двор. Конечно, лучше ехать на машине, только я не знаю код, чтобы открыть ворота, да и ключей у меня нет. Я снова поражаюсь – подумать о коде и не сделать сигнализацию дома. И это меня называют не очень умной!

Я подхожу к забору. О нем Жорж тоже не подумал, мог бы сделать повыше и обнести колючей проволокой. Цепляюсь за крохотный выступ и тянусь к верхушке. Воет сигнализация, зажигается свет, поднимается шум. Как же правы те, кто называют меня глупышкой, как же правы.

Глава 4

Я оставляю цветы и еду в «Осколок». Когда Астра была одна, я оставлял ее в комнате; когда приехала Нимфея – закрывал их в разных спальнях. И даже когда появилась Сцилла, я все еще остерегался открывать двери. Затем решение все пришлось изменить. Я стал относиться к ним, как детям, которые не понимают еще жалости, не умеют раскаиваться, и один из способов научить их этому – оставить без присмотра, чтобы они взаимодействовали между собой. Сначала оставлял их в бывшем кабинете, а когда увидел изменения у Астры, то выпускал их в гостиную.

Дорогу в город так и не сделали. Решили, что не т смысла тратить деньги на то, что понадобиться нескольким семьям. И это отлично, лишь бы люди не перестали бояться юга, не то заселят своими серыми высотками землю, которая сейчас только моя. Правда, в нескольких километрах есть дом, но в нем никто не живет уже столько лет. Скоро он разрушится совсем, если кто-то о нем не позаботится. Астра вот могла бы там жить, когда полностью перевоспитается. Могла бы тоже помогать другим, как я. Соседний дом оживет, в нем появится десяток новых цветов и… Я подъезжаю к «Осколку» и одергиваю себя: нужно сначала выпустить первый букет, а не думать о сотнях.

В клубе все спокойно и размеренно, хотя первые минуты люди слепнут от крутящихся ламп и глохнут от музыки. Для меня этот шум и есть упорядоченность. Наладив однажды процесс, потом наслаждаешься его монотонностью. Сказал бы мне кто восемь лет назад, что я буду любить свою работу, я бы рассмеялся. Первые месяцы, когда я только пришел, то страдал от каждой минуты, проведенной здесь без пользы.

После школы я долго не думал, где учиться. Передо мною были мамины рассказы, как важен мозг человека, и еще важнее – вылечить его. Я готовился поступать на нейробиолога, сутками сидел на террасе и читал, все что мог найти. Мамины записи тоже, хоть и знал их практически наизусть. Это были скорее дневники, а не профессиональные заметки, но толку от них было больше, чем от учебников. Я видел не слова, написанные неряшливым почерком, а правильную дорогу. Заодно делал пометки в своих блокнотах и разрабатывал моторику рук, разумеется. Куда без этого.

Недели, когда я сдавал экзамены, выдались жаркими, а день, когда объявляли результаты, и вовсе палил нестерпимо. Именно дурацкая погода стала причиной моего провала. Никогда не доверяй солнечным дням, они приносят только плохие вести.

На следующий год я принес домой еще больше книжек и собирался поселится на террасе, пока отец не сказал:

– Ее здесь нет, Жорж. Ты можешь учиться в любой комнате, это терраса ничем не лучше других мест.

– Да тебе откуда знать…

И остановился, хотя сказал достаточно. Я еще не дошел к своей комнате, а уже раскаивался. Отец был прав: я сидел неделями на террасе и ждал чего-то. То ли что поумнею на месте, где сидела мама, то ли что она появится на дороге, и я увижу ее первым. Но я тоже был прав: отец не смыслил ничего в том, как устроен мозг. Через полчаса я пошел извиняться, все равно буквы в учебниках казались глупыми.

На первых двух экзаменах лил дождь, успокаивая, и, разумеется, я их сдал. На третьем выглянуло солнце, и тот экзамен я провалил. Четвертый я ожидал с опаской. Проснулся утром, а в окно уже светило круглое чудовище. Отец пришел бодрый, но без излишней самоуверенности. Некоторые родители говорят: пойди и покажи им, на что способен. Нет у них ни грамма сомнений, что все пройдет отлично. Мой отец был не таким, и за это я люблю его еще больше.

– Сегодня солнечный день, – сказал он.

Я промолчал. И без его слов видел, что день отвратительно солнечный. Отец вздохнул и сел рядом.

– Я знаю, как ты не любишь жару. Но трудности ожидают на каждом шагу и делают победу еще ценнее.

Солнце светило до того ярко, что в глазах щипало. Слова отца не особо помогали, куда ему было тягаться с монстром. Битва проиграна, стоило наглецу выкатиться посреди неба. Я был благодарен отцу за поддержку, но его попытка была бессмысленная. И лишь отвлекшись от солнца, я расслышал слова – не смысл, а каждое из них. Простые, затасканные, они звучали банально, и это было так непохоже на отца. Он всегда морщился от заезженных фраз, вот мама и я не видели в них никакой пошлости: кому нужна вычурность, если есть слова понятнее.

Отца должна была раздражать истертость сказанного. Я вышел из дома только из-за этого – когда кто-то верит в тебя так сильно, что меняет красивые фразы на примитивные, начинаешь и сам в себя верить. Около входа в университет уверенность моя развеялась, хотя ветра никакого не было. Жара становилась все сильнее, а слова отца удалялись, и я уже сомневался, были ли они на самом деле.

Я стоял с влажными ладонями и липкими каплями пота. Напротив висело солнце и загораживало двери. Иногда есть горы, которые не обойти, есть войны, которые не выиграть. Я отыскал тень и сидел там следующие шесть часов. Первый час еще верил, что соберусь с силами и войду, только чем больше минут протекало, тем меньше оставалось надежды. На втором часу я смирился и лишь ждал, когда смогу поехать домой. Вернулся я ближе к вечеру. Отец ждал меня на террасе, но ничего не сказал. Так мы и сидели молча, пока я не уснул, а проснулся уже утром, укутанный в одеяло. Через неделю я попросил отца научить меня работать с деревом. Он покачал головой:

– У каждого своя дорога, Жорж, просто нужно время отыскать ее.

Родителей лучше моих не отыскать, и я пытался быть хоть немного похожим на них. Мама посвятила себя помощи другим, и я хотел выбрать ту же дорогу. Раз не сложилось, решил стать как отец. Но он в который раз оказался прав – необязательно идти по тем же следам, чтобы стать похожим. Я кивнул и сказал:

– Пока я ищу свою дорогу, мы ведь можем сделать что-то вдвоем? Вырезать головы львов на перилах террасы, например.

Он потянулся на желтом кресле и улыбнулся:

– А давай смастерим полки в гостиную. Ты столько книг притащил, нехорошо, что они стопками в комнате пылятся.

– Их увезти нужно.

– Не стоит, Жорж. Не избавляйся от прошлого и принимай все части его – хорошие и не очень. Не стоит делать вид, что ты не заучивал учебники месяцами.

Я хмурюсь и молчу, потом соглашаюсь – возможно, книги пригодятся когда-небудь.

– Но львы хоть будут на этих полках?

– Вырежем оленей, – смеется он.

И я улыбаюсь тоже: отец выберет любое животное, лишь бы не из тех, кто приходит первым на ум. Странно, что он не предложил дикобразов. Мы сидели на террасе и пытались нарисовать, где те олени будут смотреться лучше всего. Тогда и дождь пошел, впервые за неделю жары. Чудесный был день.

Первые года три моей работы в клубе я уверял и себя, и отца, что это временно. Потом верить перестал и следующие четыре года ходил в «Осколок» от безысходности – не способный стать нейробиологом, зато смог прекрасно открывать двери клуба перед сотнями людей. Восьмой год все изменил, я стал тем, кем должен был стать, и к этому привели три года ожидания и четыре безнадежности. Прав был отец, как и всегда: трудности ожидают на каждом шагу, делая победу лишь ценнее.

Ко мне подходит Клара, чтобы переброситься пустыми фразами. Я вижу ее в клубе несколько раз в неделю. Ей около шестидесяти, и она развлекается на все оставшееся время. Для многих это годы заката, когда остаётся только смотреть на город из окна и вздыхать, каким уродливым он становится, хотя десять лет назад казалось, что уродливее некуда, но нет, все ухудшается. Может, он и становится хуже, только скоро все изменится.

Клара приходит в «Осколок» уже третий год, и все еще находятся люди, которые удивленно косятся: в таком-то возрасте и в клуб, смешно же. Каждый раз это задевает, будто смотрят они на меня. Должность менеджера не позволяет мне вмешиваться, зато через несколько минут я с удовольствием говорю:

– К сожалению, мест нет. Будем рады видеть вас в другой вечер.

И я позабочусь о том, чтобы этот вечер наступил лет через двадцать. Клара говорит, и ее слова оказываются водой, но не той, что с неба, которая очищает и придает силы, а той, что под ногами – ненужной, мешающей. Наконец ее внимание переключается на Якова, который стоит рядом. Он втолковывает что-то пареньку, а тот отказывается от каждого предложения. Зря упрямится, Яков лучший пиарщик города, и его идеи приносят хорошие деньги. Затем мальчишка жалуется громко, что пьяная компания заявилась на его выставку и испортила несколько картин.

– Так если бы пририсовали что-то стоящее. Монашек, например, у меня пара полотен, куда бы они вписались, и можно было бы перформанс из этого сделать.

Я морщусь от фразы – ну кто говорит «сделать перформанс»? Неправильное использование слов раздражает, видимо, только меня, потому что все смеются, а он продолжает:

– Они ромашки нарисовали, представляете? Куда мне с этими ромашками, а?

Хохот становится еще громче, но я отвлекаюсь, потому что снова вижу ее, уже не с тем приезжим, а в центре большой компании. Она смеется, как и все в клубе, ведь плохое настроение создано не для «Осколка».

– О, вот эта, в красном, одна из них. Сейчас я с ней поговорю.

Мальчишка тычет в ее сторону и пытается пробраться к ней, но я его останавливаю:

– «Осколок» не место для разборок. Успокойся, если хочешь еще раз сюда прийти.

Он бормочет что-то, но я не слушаю. Конечно, она была в той компании. Нарушение правил, поиск новых эмоций, извечная адреналиновая ломка – все это вписывается в портрет.

Молнии падают на нас в очередной раз, и она просит меня о помощи. Молчит и в то же время будто кричит слова прямо в ухо. Жаль, что я не могу ей сказать: извини, сейчас не самое подходящее время, Замия нуждается в моем внимании. Я расстроился из-за дурацкого, непродуманного побега, еще больше из-за того, что Астре было больно, но Замия пришла в дом меньше месяца назад, и ее попытки сбежать – неотвратимая часть перевоспитания. Четыре дня в одиночестве не помогли ей обдумать свой поступок, и она снова пытается сбежать, а мне опять ставить новое стекло в комнате. Это самый сложный период для Замии, и приводить в дом кого-то еще – худшее, что я могу сделать.

Я пытаюсь отыскать в толпе Якова, который отвлечет разговорами; пытаюсь смотреть на вывески, чуть согревающие своим огнем. Что угодно, лишь бы не видеть, как по черным прядям пробегают молнии. В конце концов я смотрю на небо, которое никогда не подводит. В этот раз оно отказывается меня спасать, и я смиряюсь с неизбежностью: мне все же придется вытаскивать ее отсюда.

Я слежу за ней несколько дней и на третий вечер нахожу подходящий момент. На центральных улицах забирать легче, чем в спальных районах. Там все связаны нитями, здесь же никому нет дела. Я выхожу из машины и здороваюсь. Она останавливается, но молчит: я все еще не Жорж для нее, любимый менеджер «Осколка», а очередной навязчивый человек, который мешает ей заниматься делами.

– Кое-кто очень хочет увидеть тебя.

Она узнает меня наконец и улыбается: разумеется, очередной поклонник приготовил ей сюрприз. Все они едут со мной без сомнений, хоть и стоит. Я открываю заднюю дверь, и она садится. Когда я наклоняюсь, она отодвигается и готовится отчитать меня за вторжение в личное пространство, но я вкалываю снотворное в ее запястье. Она медлит, затем упирается в меня руками, отталкивая. Они все так делают поначалу, просто теряются от внезапной возможности выйти на правильную дорогу. Странно, но ни одна из них не звала на помощь. Возможно, это не приходит им в голову сразу, но, что вероятнее, они знают – в нашем городе никто не поможет.

Я защелкиваю наручники, клею пластырь ей на рот и сажусь за руль. Всего лишь четвертый раз, а движения уже отточенные. Я думаю о ее новом имени, пока она минуту барахтается на заднем сидении, а затем засыпает. Они не могут оставаться со старыми именами, старыми одеждами, старыми надеждами. С надеждами, конечно, выходит предсказуемо, как рифма любовь-кровь, отец бы посмеялся от банальности, но я не стараюсь покорить кого-то гладкими строками. Этой заменой я убираю удручающие напоминания их прошлого, чтобы в новом доме у них все наладилось быстрее.

Обычно по дороге домой я слушаю цветочный справочник, чтобы выбрать имя, но не в этот раз. Я уже знаю его, стоило мне увидеть на террасе «Осколка», как чернильные волосы разлетаются в стороны, а затем укутывают ее практически до пояса. Я шепчу по памяти значение нового, правильного имени:

– Из-за странной и неповторимой красоты такку называют еще «летучей мышью» или «дьявольским цветком».

Я подъезжаю к дому и от радости, что помогу ещё одной девушке, чуть не ошибаюсь, когда сигналю. У меня всего два варианта условленных знаков, которые никто не разгадает: два коротких и три длинных, когда идет дождь, и наоборот, если не везет и жарит солнце.

Астра торопится. Она знает, что я привез новый цветок, но походка ничуть ее не выдает, лишь шаги выходят широкими, даже шире моих. Я открываю заднюю дверь машины, где уютно спит Такка. Первым делом снимаю замысловатые босоножки – каблук будто создан из капелек дождя, а по перемычке разбрызганы горошины воды. Хорошо, что она тоже любит ливни, так мы поладим куда быстрее. Вытаскивать Такку тяжелее, чем усаживать на заднее сидение. Ее ноги и руки длинные и мешают, словно их как минимум по четыре, и я аж запыхался, пока сгрёб ее в охапку. Она некомпактная, не хочет складываться, чтобы удобно было нести ее на руках. Я машу Астре, чтобы помогла мне, и она хмурится — это впервые, когда я прошу о поддержке. Четыре раз до этого мы шли вдвоем – я и мой цветок.

Она помогает завести Такку в дом и обустроить в бывшем кабинете, где теперь цветы приходят в себя после дороги. Еще недавно дом казался огромным и пустым, и если бы не терраса, где мы стояли с отцом и смотрели на дождь, а до этого сидели с мамой и вышивали, разрабатывая моторику рук, если бы не стол в царапинах там, где сидела мама, если бы… Да что там, каждый угол напоминает о родителях, иначе я бы продал дом и купил квартирку возле «Осколка». И вот прошло чуть больше года, а комнат уже не хватает. К сожалению, придется повременить с новенькими, иначе я буду жить на террасе.

Снотворное будет действовать до утра. Я выхожу в гостиную и сажусь около камина. Он уже не настоящий, не такой, как в детстве. Пришлось заменить на электрический после неприятного эпизода – столько людей в доме, столько эмоций, что лучше не провоцировать огнем. Немного жаль детских воспоминаний, но так лучше для цветов.

Астра садится рядом и уже не дергается от камина, не то, что раньше. Сначала она видела в нем возможность, и я получил легкий ожог. Затем она смотрела на него с раскаянием, а на меня виновато, хотя я ни разу не упрекнул ее. Несколько раз я спрашивал Астру, как она относится к огню. Мне важно было узнать, пыталась ли она просто сбежать, когда окунула меня в горящие угли, или же пламя звало ее. Манило ли оно Астру, когда она пыталась поджечь дом бывшего парня, с которым неудачно рассталась. Это было самым важным и об этом мы молчали, всматриваясь в уже ненастоящий огонь.

Астра рассказывает о каждой мелочи, произошедшей за день. Теперь она сидит прямо, волосы заплетены в аккуратную косу, платье выглажено и, главное, камин больше не смущает ее. Скоро я расслабляюсь: Такка приехала домой, я дал ей подходящее имя, Замия не пыталась сбежать. Сегодня точно отличный день, еще и гроза не обошла стороной.

Глава 5

Ночь провального побега – очередное подтверждение моей несообразительности. Почему я не подумала о том, что Жорж поставил сигнализацию на весь двор, непонятно. Легче было поверить, что он поскупился на охрану, понадеялся на замки и цепи. Я настолько верила в дурацкий план, что не подумала о мелочах.

Утро смешит меня, показывает, что хорошего отношения теперь я могу ожидать только от Жоржа – вот уж кто простит все прегрешения. Поведение Сциллы ничуть не меняется, она все так же безразлична ко всему, кроме окон. Я понимаю ее, ведь тоже вижу там кусок нашего украденного неба. Нимфея взирает на меня в немом ужасе; Жоржу бы понравилось такое выражение, он ведь любит заезженные фразы и пафосные сравнения.

Астра поджимает губы и мне кажется, что она вот-вот найдет ремень и накажет непослушную ученицу. Раньше я видела в ней превосходную актрису, только, оказывается, не обязательно уметь играть, если веришь во что-то. И она верила – то ли в Жоржа, то ли в его безумные слова.Теперь меня раздражает в ней все то, от чего я раньше недоумевала или над чем посмеивалась. Привычка разглаживать несуществующие складки, старательно заплетенные волосы. Походка и та бесит. Она протирает стол от каждой капли, протирает посуду, протирает вырезанных оленей на шкафу, и я все жду, когда что-то не выдержит и протрется до дыры. Она поправляет подушки, все вытряхивает, скребет, оттирает целыми днями, и я устаю уже только от того, что смотрю на нее. В ней усталости не видно, видимо, Астра вдохновляется уборкой так, как Жорж заряжается дождем. Я, как нормальный человек, восстанавливаюсь сном, стеклянной террасой «Осколка», встречами со старыми друзьями и знакомствами с новыми. Жорж забрал почти все, но спать мне еще разрешается, и я не упускаю ни единой минуты: так проходит больше времени, и, значит, спасение все ближе.

Астра и Нимфея готовят завтрак, а Сцилла и Жорж накрывают стол. Я не вижу смысла заморачиваться так трижды в день, когда можно оставаться на кухне, но он считает важным есть за большим столом в гостиной. Комната выглядит милым жилищем старой женщины с этими вышитыми подушечками, статуэтками, резьбой по дереву. Только все это ложь, эти салфеточки, подобранные в тон. Нет здесь милой старушки, здесь вообще никого милого нет. Ставлю на то, что дом достался Жоржу от родителей. Можно легко представить, как мать зовет его завтракать, они усаживаются за этот стол, и между овсянкой и какао отец рассказывает о важных вещах – что такое достойная жизнь, как помочь ближним и улучшить окружающий мир. Мать кивает и добавляет что-то о правильных поступках, и маленький Жорж, перемазанный вареньем, внимательно слушает и вырастает в Жоржа постарше, который крадет девушек.

Я единственная, кто не помогает с завтраком. После моих впечатляющих побегов Жорж защелкивает замок и на запястьях. Я спорю сама с собой: сразу ли он приготовил набор для ног и рук, и принюхиваюсь, нет ли запаха свежей краски на новых цепях. Они пахнут лишь несвободой, и я шиплю, когда он заносит очередные тарелки:

– Столько лицемерия в нашем спасителе.

Он стоит с дурацкими тарелками и хмурится.

– Цепи покрашены давно! Ты видишь будущее или заранее приготовил полный комплект? С самого начала решил, что мне понадобятся дополнительные цепи. Ты сам виноват в моем побеге. Кто я, чтобы спорить с предопределенностью.

Жорж расставляет тарелки, возвращает на место стакан, который я отодвинула от себя, и только потом говорит:

– Это был твой побег, твой выбор, и ты обязана взять на себя ответственность за него. И да, мне приходится готовить все заранее, а то ты бы дышала сейчас краской, приятного в этом мало.

– В этом доме из приятного лишь ворота, да и те закрыты.

Он выглядит обиженным и будто собирается перечислить все приятные здесь вещи, но лишь вздыхает и уходит на кухню, а я кричу вслед:

– Может, и ошейник есть? Выноси все сразу, что ты стесняешься.

Перепуганная Сцилла стоит с блюдом, на котором слишком аккуратно выложены фрукты, и не решается подойти, пока я не говорю:

– Если я нападу на кого-то, то точно не на тебя.

Она ставит тарелку на самый край и уходит на кухню, откуда долетают слова Нимфеи:

– Я пытаюсь учить ее, но ничего не получается, Замия лишь хамит в ответ. А теперь ещё и сбежать пыталась.

– Наберись терпения, – советует Жорж, – ты не можешь провести ее к свету за несколько недель, никто не может.

Она успокаивается, замолкает, а я удивляюсь этой дурочке – так беспечно верить пустым обещаниям. Астра утешает Нимфею, обнимает ее за плечи. Я сижу совсем рядом и все слышу, но это никого не смущает. Открытость, честность, порядочность – слова, которые Жорж должен написать на входе. Я бы предпочла увидеть их на его могиле.

Все садятся завтракать. Нимфея меняется с Астрой местами и пересаживается с привычного стула подальше от меня. Жорж говорит о прощении и смотрит на Нимфею. Она выдерживает несколько минут, а затем опускает голову и не поднимает до конца нравоучений. Я перебираю звенья цепей на руках, чтобы отвлечься: так хочется усмехнуться, но нельзя, нотации достанутся уже мне. Иногда мне кажется, что ему все равно, кого поучать. Когда он замолкает, Астра говорит:

– Жорж, пора что-то делать, ты пятый раз будешь ставить стекло.

Я, ошалев, смотрю на Астру. Никто не полезет через окно дважды, зная о сигнализации. Значит, каждая из них... Нимфея, наконец, поднимает голову и спрашивает:

– И ты тоже, Астра?

Она смотрит на Нимфею чуть снисходительно.

– Разумеется. Ты ведь не думаешь, что мой путь был легким.

Четыре выбитых стекла! И после этого Астра недовольна моим поведением, а Нимфея не хочет сидеть рядом. Я сдавливаю звенья и думаю, что с удовольствием сжала бы цепи вокруг их шей. Жорж улыбается, рассказывает обо всем, кроме наказания за побег, и это возвращает меня в реальность, оставляя от фантазий тошноту: до каких мыслей доводит несвобода.

Не знаю, что дождь нашептал Жоржу, но после побега он селит меня со Сциллой вместо Нимфеи. Я, разумеется, негодую, только он игнорирует мои возмущения и напоминает, как важно создавать прочные отношения с людьми.

Сцилла вторая, кого украл Жорж, и, по его словам, с ней не задалось с самого начала: она молчала неделями, отказывалась от еды и ее носили из комнаты в комнату – поспать, поесть, покупать. Теперь она бьется головой о стену по расписанию, которое знает лишь она. Но оно есть, расписание это; когда живешь в одной комнате, заметить нетрудно. Она частенько рыдает, и я успокаиваюсь под ее плач. Он стал привычным и что страшнее – уютным: я слышу ее всхлипы и знаю, что жива. Иногда мне хочется лечь с нею рядом и плакать вдвоём.

Мои разговоры о побеге учащают глухие стуки о стену и сдавленные рыдания. Вскоре я замечаю связь и замолкаю, хоть Сцилла – единственная, кто может выслушать: к Астре с планами соваться без толку, Нимфея избегает меня, а больше никого нет, и я надеюсь, что не будет. Надежды эти призрачны и глупы, но живучи. Все, как и полагается настоящим надеждам.

С таким букетом, как сейчас, я не могу рассчитывать ни на дружбу, ни на поддержку ни одной из них. Когда Жорж привезет следующую, я обязана добраться к ней первой. И тут же трясу головой, отгоняя мысли. Как можно выжидать новенькую, которая уже не украденная девушка, не жертва, а способ выбраться и вернуть свое небо обратно? Возможно, Сцилла бьется головой о стенку, потому что думала так же.

Вечером я читаю скучную книгу, но не откладываю ее. Заняться совершенно нечем, а у Сциллы три варианта поведения: биться о стены, рыдать или молчать. Подъезжает машина, и я дергаюсь так резко, что темнеет в глазах. Жорж уезжает после обеда, а возвращается под утро. Я не из тех, кто определит, где север, а где запад, или скажет точные минуты, взглянув на небо, да и солнце не выходит уже который день, все тучи и тоскливый дождь, который так любит Жорж, и все же время не подходит ему, слишком рано. Я едва успеваю дышать: нас все же нашли! Ворота поднимаются, и я бросаюсь на кровать, стараясь не завыть. Астра впускает машину во двор, значит, приехал Жорж.

– Глупо надеяться, – шепчет Сцилла с соседней кровати.

Первые слова за целый вечер и такие ужасные, лучше бы она молчала. Хотя, если подумать, нет в них жестокости, лишь принятие. Это моя вера в спасение, все эти «вероятно», «возможно», «может быть», призрачные шансы и надежда, которая не хочет ускользать, – вот, что по-настоящему жестоко. Спустя несколько минут я слышу шаги в коридоре. Неторопливые, аккуратные, чтобы поддержать новенькую, не дать ей упасть. Сцилла тоже их слышит, но не обращает внимания. Вполне объяснимо: я четвертая, а она вторая. Два раза – вот, значит, сколько отделяет меня от равнодушия. Еще две девушки, и я стану воспринимать все так же безразлично, как и Сцилла. Она ведь тоже думала раньше, что машина не по расписанию означает спасение, но привезли Нимфею, а затем меня.

Жорж и Астра уходят в гостиную. Он садится возле камина, который предусмотрительно заменил на электрический, зная, что любая из нас окунула бы его голову в пламя. Пусть не теперь, но когда-то. Он устраивается поудобнее в кресле и слушает отчет Астры за сегодня. Я не вижу ничего из этого, но привычки – его важная часть, это я помню еще из «Осколка». Около часа он отдыхает, хотя на самом деле прощается с доброжелательным Жоржем из клуба и натягивает кожу Жоржа-учителя.

Он болтал вчера оживленно, потому что уже предвкушал, как приволочет очередную девушку и усадит ее в передержку. Значит, я избежала наказания ценою новой кражи. Во рту появляется мерзкий привкус крови – я прокусываю губу, пытаясь не расплакаться. Считаю до пяти и выдыхаю, каждый раз повторяя: побег никак не способствовал краже. Эта новенькая – не моя вина, но ответственность не дает дышать.

Жорж открывает двери и зовет обедать. Он улыбается и держит в руках цепи, сегодня предназначенные только мне. Пока он замыкает замок вокруг моих щиколоток, Сцилла выходит. Она почти не реагирует ни на что в последние дни, и Жорж решает ее порадовать, оставляя васильковые кандалы в гостиной. Мы садимся за стол. Я все еще надеюсь украсть у Астры намёк – что время пришло, что она отомкнёт наши двери и вывезет отсюда. Жорж уходит за сервизом, который достает по праздникам, и я готова закричать:

– Давай же, Астра! Жорж давно тебе доверяет. Сколько еще девушек он должен привезти?

Я представляю, как на все праздники мы собираемся и благодарим Астру. На Новый год, и день города, и особенно на наши дни рождения будем восхвалять ту, которая спасла наши жизни. Я ковыряю запеченные овощи и мечтаю, а Жорж решает, что пришло время разговоров.

– Нимфея, не хочешь рассказать, как продвигаются успехи? Астра очень хвалила тебя сегодня.

Нимфея сияет от похвалы и щебечет чушь. Столько слов и никакого смысла, это нужно постараться. Она все говорит и говорит, пока Астра не уходит на кухню. И возвращается с мороженным. Я хочу упасть и никогда не вставать, когда вижу пять крохотных пиал. Она раскладывает праздничное мороженное с неприкрытой радостью. Сегодня Жорж привез новую девушку, сегодня для нее праздник. Я всматриваюсь в Астру, надеясь на свою ошибку. И, когда ничего не нахожу, смотрю на мороженное перед собой. После побега я никогда, никогда в своей долгой и счастливой жизни не прикоснусь к нему.

– Несправедливо, что перевоспитание достается только нам, – говорит Нимфея, – когда можно помочь сотням. Думаю, тебе стоит рассказывать людям о своем методе.

Я хохочу: до чего забавно здесь жить. Гибкость Нимфеи восхищает. Она решила, что выгоднее поверить в сказку о благих делах и поверила, искренне причем. Как тут не позавидовать? Я снова удивляюсь, как же удачно Жорж подобрал ей цвет. Белый – зеркальный, пустое полотно. И она такая же – пустая и лишь отражает других.

Никто не обращает внимание на мой смех – привыкли, как я привыкаю к цветам. Астра предлагает Нимфее еще мороженного за отличное предложение. Я пытаюсь закинуть ногу за ногу, как любила раньше, но теперь мешают цепи. Это хорошо, замечательно даже; в мыслях вертится слово «правильно», которое я отгоняю, у меня теперь на него аллергия. Как только я привыкаю к ситуации, железо напоминает о несвободе. Жорж сильно просчитался с кандалами, которые разрушают мнимую доброжелательность. Мороженное и цепи бесят до такой степени, что я плюю ненужные слова Жоржу:

– Было бы легче кормить нас таблетками. Почему бы тебе не найти такого же сумасшедшего врача? Пичкали нас хламом круглые сутки. Пара недель – и мы бы все перевоспитались.

– Я не собираюсь ломать ваше сознание, я только…

– Хочу вывести вас к свету, показать правильный путь. Найти себя в этой жизни. Можешь не повторяться, я слышала это сотню раз.

Жорж огорченно вздыхает, но молчит, не хочет портить праздник очередными нравоучениями. Ни за обедом, ни после он не упоминает новый цветок. Проходит два дня. Я уже думаю, что мне все померещилось, никого он не привел. И тогда Астра ведет нас в гостиную, где мы ждем Жоржа, словно прилежные ученицы. Астра слышит шаги, цыкает мне на всякий случай, видимо, ведь я ничего не нарушаю, и садится еще ровнее. Жорж выходит не один.

– Познакомьтесь, это…

Она не дает договорить Жоржу, ее рука скользит к его локтю с просьбой помолчать.

– Меня зовут Такка.

Голос обволакивает, а сама она выделяется даже среди нас, хотя мы все красивые. Кожа бледная, как у Нимфеи и Сциллы, но волосы чернильные, аж синевой отблескивают. Хрупкая и изнеженная – отлично для «Осколка», недостаток, когда перелазишь через ворота. Как бы мне не пришлось тащить ее на себе. И она получила самое красивое платье! Фиолетовый смотрится родным на Астре с ее рыжеватыми волосами, белое платье делает Нимфею неземной – она блондинка, как и Сцилла, с такой же полупрозрачной кожей, а со мной Жорж не угадывает, зеленый цвет капризный и подошел бы скорее Астре, но не моим темным волосам и загоревшей коже.

Я морщусь от своей глупости – обращать внимание на одежду, когда на ногах бренчат цепи, но цвет впечатляет: багряный до черноты или черный до красноты, я так и не понимаю. Только не внешность поражает больше всего, а ее спокойствие. Когда Жорж привез меня, я орала, пока не охрипла, пусть и без толку. Уверена, что и остальные вели себя похоже.

– Жорж мне все объяснил, и с большей частью я согласна. Наш город и правда жесток только из–за нас: мы забыли о морали, наши родители не привили нам ценностей, а мы в свою очередь ничего не передаем нашим детям. Все, что умели они, все, что умеем мы, – выживать. Обойти стоящих рядом, выгрызть себе жизнь получше. Я не разделяю методы Жоржа, кому понравятся цепи. И все же… Все же основа – верная, правильная. Мне предстоит долгий путь, но, уверена, вскоре Жорж сможет снять мои цепи, как уже сделал для некоторых из вас.

Такка не знает, но говорит она любимые слова Жоржа – вера, правильность. Я же бросалась совершенно другими, обидными. Возможно, поэтому она вышла из передержки на второй день, а я просидела пять, вышла на одно занятие, затем вернулась еще на четыре и наверняка это был не последний раз. Такка озадачивает. Если она действительно думает всю эту чушь, то не произойдет ничего интересного, сумасшедших тут половина. Если же изворачивается, с первых минут понимает, как себя вести и что нужно говорить, она станет союзницей, о которой я мечтала.

Чуть позже Такка впервые садится с нами за стол. Я надеюсь, что этих обедов и ужинов у нее будет значительно меньше, чем у меня, и стараюсь не думать, что верить в это – глупость, как и мысли о самом красивом платье. После ужина Астра раскладывает цветы на столе и собирает букет, которым восторгается Нимфея, а меня от него тошнит.

– Вот мы и собрались, – объявляет Жорж.

Так себе начало, словно кто-то из нас притащился к нему добровольно. Впрочем, я радуюсь намеку: Жорж собрал свой букет и других пока не будет. Слова заполняют комнату. Я слышу их второй раз, а для Жоржа это уже пятый. Наверняка он писал свою речь, начинал, комкал бумагу, переписывал заново, затем заучил и теперь никогда-никогда не собьется – ни с бесполезных предложений, ни со своей правильной дороги. Астра точно уже запомнила каждую фразу и могла заменить Жоржа, если он вдруг выдохнется или забудет слова. Только куда там, загорелся весь, на десяток речей хватит. Я стараюсь не зевать и вслушиваюсь – может, со второго раза все же найду хоть какой-то смысл.

– В нашем городе слишком много жестокости, которую мы воспринимаем как должное. Кого не спросишь, каждый назовет свои причины, почему так происходит. Но я скажу тебе правильную, Такка, — это все от недостатка совести. Как и для каждой сложной проблемы, здесь есть прекрасное простое решение – возродить эту совесть. Не думай, что у нас ничего не выйдет. Ты можешь сказать: какой толк от десятка совестливых людей? И я отвечу то же, что повторяла мне мама: каждый из нас нейрон, вместе же – мозг.

Второй раз звучит так же неубедительно, Жорж недоговаривает что-то важное. Сегодня он говорит эту чушь о нейронах, а меня пичкал унылым сравнением о прутьях, которые вместе превращаются в метлу. Конечно, для глупенькой Замии сгодится и такая банальность, сложнее примера она все равно не поймет. Вот Такка выглядит умнее, для нее можно придумать что-то поинтереснее. Я прокручиваю эту мысль несколько раз и злюсь на всех, даже Такка раздражает, хоть нам еще побег вместе планировать. Чтобы не цепляться за ненависть, я говорю:

– Вот, значит, кто воспитал такого доброго парня. Мама-врач с заповедью «Не навреди».

Жорж игнорирует мои слова, даже забывает сокрушенно вздохнуть и продолжает сваливать лавины бесполезных слов.

– Мне посчастливилось родиться в семье, где доброта, поддержка и понимание были самыми важными вещами. Вам повезло чуть меньше, но я научу вас видеть мир таким, каким показали его мне родители.

Спаси нас дождь от такой доброты, думаю я, но в этот раз молчу.

– Моя мать была нейробиологом, и, боюсь, я не смогу объяснить вам ее работу, но поверьте, она занималась тем, что однажды спасло бы мир. К сожалению, закончить проект она не смогла.

Жорж все же реагирует на мои слова и рассказывает о своей матери, которую не упоминал до этого. Он не говорит прямо о ее смерти, но все и так понятно. Новая информация что-то подсказывает мне, но я теряю нить из-за Астры, которая заплескала состраданием всю комнату. Ещё секунда – и кинется гладить его по голове, приговаривая: бедный, бедный мой Жорж. Такая дурочка. Его жизнь полна печальных событий, только кто обошелся без них? Жизнь полнится смертями, и от этого не убежать. Несчастные случаи подстерегают на дорогах, опухоли обвивают тело, убийцы готовят свои ножи. Все мы живем со своими печалями, с исшкрябанной судьбой, кто больше, кто меньше.

– Возможно, вы думаете, что совесть не так уж важна, это ведь не воздух и не вода. Только противоположность совести – безразличие, и каждая из вас видит последствие этого. Такка стала пятой, кто присоединился к нам, и разве есть кому-то дело? Разве начались поиски пропавших девушек? Одной больше, одной меньше – вот как думают люди.

– А, может, нас ищут, но не могут найти. Ты бы точно не рассказал, – говорю я.

– В городе живут миллионы, они могли бы найти вас за несколько дней, только люди без совести не думают о бесполезных девушках. Город спит, но ему придется проснуться.

Я бросаю недоверчивое «Ну конечно!», разворачиваюсь к окну и наблюдаю за вечным дождем. Капли успокаивают, а слова Жоржа нет. Я не хочу ему верить, только не слышу машину, которая заберет нас отсюда. Есть только Жорж, цветы и дождь. Всем плевать. Он продолжает говорить, но я слышу только капли, бьющие о стекло. Цветы молчат, и я думаю, может, им тоже плевать, может, только я хочу свободы? Тогда они недостойны побега, тогда их судьба – сидеть в клетке и слушать проповеди.

Глава 6

На стеллаже уже не хватает места для папок, и пора бы смастерить еще один. Обычно мысль о новых полках не вызывает столько радости у людей, но для меня это символ того, что все идет правильно. Мой дом еще недавно пустовал, а сейчас я ючусь в крохотной гостевой спальне, потому что свою отдал цветам, впрочем, как и родительскую. Кабинетом тоже пожертвовал, а громадный красный стол перетащил в эту комнату со светло-сиреневыми стенами, и от такой гаммы пришёл бы в ужас любой человек с развитым вкусом. Ничего, диссонанс можно потерпеть, зато у цветов есть место, где они приходят в себя после переезда.

Иногда я думаю: может, все эти перестановки ради света в каждой комнате? Ради заполненного дома, ради того, чтобы не чувствовать себя одиноким. Бывает, накручиваю себя и лишь спустя несколько часов прихожу к очевидному выводу — это все ради спасения их и общества в целом.

Двенадцати квадратных метров не хватает для кровати, полки, которая упирается в потолок, метрового стола и громоздкого кресла – я думал взять стул поменьше, но так привык за все эти годы тонуть в кабинетном коконе, что не решился. Открыв двери, сразу оказываешься на кровати: пришлось передвинуть ее, чтобы стол втиснулся вдоль окна и было удобнее смотреть на дождь, пока я разбираю ежедневные отчеты. Поначалу было непривычно работать в крохотной комнатушке, но чего не сделаешь для спасения других. Пока я усаживаюсь в кресло, десятки листов бумаги падают. Неряшливость не в моем стиле, но я не раздражаюсь, скорее вижу в этом отголоски матери, у которой хаос возникал из трех предметов, что всегда меня завораживало: только что был порядок, но стоило ей зайти в комнату, как стулья оказывались перевернутыми, подушки валялись на столе, а ложки падали под диван, где их находили спустя недели, да и то только потому, что все искали очередную потерянную мамой вещь.

Я откладываю воспоминания на потом и проверяю домашнюю работу своих цветов. Им не помогут только разговоры, нужны еще и упражнения. Они пишут ежедневные отчеты: с малейшими деталями, с эмоциями, которые испытали, автоматическими мыслями и с предложениями, как им исправить свое негативное отношение и укрепить позитивное. Я морщусь, взглянув на отчет Замии: лист смят, как обычно, а сегодня еще и край надорван. Ну и как добавлять такой огрызок в папку? В графе «Эмоции» нет никаких изменений, те же ужасные три слова: ненависть, раздражение, скука. Последнее пугает больше всего – нет никого хуже, чем скучающий социопат.

После несуразных попыток бежать я вписываю в папку Замии очередное подтверждение личностного расстройства: «нереалистичные цели». Я говорил ей десятки раз, что она выйдет отсюда, когда исправится, но Замия упорно пытается сбежать и затем разочаровывается. Потому что нужно ставить перед собой посильные задачи. Например, продумать ежедневный отчет, научиться понимать новую эмоцию. Да многое можно сделать, но любовь к грандиозным и невыполнимым планам – неотъемлемая часть социопатической личности.

Отчет Такки идеально ровный, с изящным почерком. Через секунду глаза отыскивают слово «надежда», и я уже не вижу ничего другого. Переживания о Замии улетучиваются, хотя нельзя ставить одну выше другой, но я ничего не могу поделать с радостью, которая все затмевает. С надежды начиналось перерождение Астры. Затем Нимфеи. Теперь я вижу это слово у Такки и не сомневаюсь, что она станет следующей, кто ступит на правильный путь. Ливень такой сильный, стеной просто, и я представляю, что за занавесью капель стоит отец, дождь просто скрывает его. Я улыбаюсь и говорю:

– Еще одна, отец.

Ответ я не слышу, ведь капли такие громкие. Ну и пусть, я все равно знаю, что он говорит, и вижу ответную улыбку. Мама всегда глумилась над погодой, чего я не понимал, ведь каждый дождливый день для меня счастливый, значит, в этом городе у меня много-много радостей, и отчет Такки лишь напоминание тому. Поразительно, что о счастье нужно напоминать, но, к сожалению, таков человеческий характер – забывать хорошее, помнить о плохом.

Ужасные вещи не дают о себе позабыть. Жить в городе, который пришлось выстраивать среди небольших городков и деревень, трудно. Жить и все время чувствовать себя чужаком – тяжело. Но жить там, где тебя окружают психопаты и социопаты – невыносимо. И, главное, никто ничего не делает. Хотя, если есть лестница, она обязательно куда-то приведет. В нашем городе она пока стремится вниз.

Мама хорошо объяснила мне, почему так выходит: бывает, один человек так важен, что спасаешь его всем миром, а потом погибают миллионы, и не чувствуешь ничего. Она говорила, что никакой это не феномен – мое любимое слово до десяти лет – а вполне объяснимое явление. Сказала название, которое я успешно позабыл, впрочем, как и большую часть сказанного. Запомнил лишь ее смех, когда она задирала голову вверх, поближе к небу, словно нужно было показать кому-то наблюдающему оттуда, что она смеется. И руки ее запомнил – она их берегла, будто они были самой важной ее частью, хотя я знал даже в двенадцать лет, что главное в ней – интеллект. И сердце, разумеется, но так со всеми матерями. Мы, бывало, сидели на террасе и пытались вышивать подушки, чтобы украсить немного дом, хотя мама говорила, что мы разрабатывали моторику рук.

А еще я запомнил все признаки социопата и психопата, виновников всего, что происходит с нашим городом, их различие и терапию, которая могла помочь социопатам. Психопатам никто не мог помочь из-за деформации их мозга – как этот смятый пирог, сказала однажды мама, вытаскивая бесформенную массу с проплешиной в середине. Отец готовил куда лучше, хоть он и не занимался моторикой рук.

У психопатов не было надежды, пока мама не занялась проблемой. Не одна, конечно, с таким даже она бы не справилась сама. Группа людей, чьи имена я давно позабыл, своими мозгами решали проблемы мозгов других. Я тогда восхитился не только мамой – это дело привычное, но и ее коллегами, которые решили спасти безнадежные тысячи. Я преклонялся перед мамой все больше и больше, будто не хватало мне сердца ее и любви для восхищения. Однажды, когда мы вышивали очередные подушки и обе выходили немного уродливыми, мама сказала, что ей придется остаться на какое-то время в своей сокровищнице, как я называл ее лабораторию. Я растерялся тогда от такой неопределенности и спросил:

– Надолго – это сколько?

Она любила, когда я уточнял все подряд, расспрашивал об условиях, допытывался причины. Только в тот день моя пытливость не порадовала ее, и я не дождался привычного жеста – указательного пальца, который тыкал в меня и, казалось, одобрительно восклицал «О!». Вместо этого она в очередной раз уколола пальцы иголкой, и я едва сдержался, чтобы не напомнить – твои руки бесценны, мама, аккуратнее.

– Не знаю еще, Жорж. Может быть до лета?

До лета было четыре месяца, а, значит, почти бесконечность по меркам двенадцатилетнего мальчишки. А для мальчишки, у которого не было друзей, даже больше бесконечности. Когда мы заканчивали вышивать, мама рассказала шутку, которой посмеялась только она. Теперь, спустя шестнадцать лет, я убежден – она сделала это, чтобы я в последний раз посмотрел на ее голову, все так же поднятую к небу. Мама задирала ее повыше, хоть и не верила в бога. Я тоже не верил, как и отец, как и весь наш город, который смыло водой. И в этом новом городе находилось слишком много любителей уколоть — вот ваше наказание за неверие, все эти десятки волн.

Спустя годы воспоминания о маме унесла вода. В пятнадцать лет их было много, куча мелких деталей. Я помню, что они были, но какие – нет. С каждым годом они стекали в землю вместе с дождем, и теперь мне остался какой-то десяток: вышивания, неудавшиеся пироги, привычка собирать на столе кучу посуды и звенеть, переставлять, заглядывать во все чашки, ловить насмешливый взгляд отца, у которого все приборы занимали отведенные места и устраивались параллельно. Смех ее остался, разумеется. А еще психопаты, которым она должна была помочь, но не сложилось.

До двадцати пяти лет о целях особо не думаешь. Ну я не думал, по крайней мере. Но вот тебе двадцать семь, и ты совершенно один, потому что мама не вернулась в то лето, как и в следующие шестнадцать, а болезнь отца вылечить не смогли. Двадцать семь, пожалуй, отличный возраст принимать серьезные решения и искать свое место в мире. В городе, где вокруг меня сплошные – за редким исключением – психопаты и социопаты, жить невозможно. «Отсекай неподходящие варианты и ищи главное», говорила мама. Значит, все, что мне оставалось сделать – исправить виновников, чтобы стало легче дышать.

Я заканчиваю с отчетами и, воодушевленный отчетом Такки, выхожу из спальни. Мы садимся в гостиной – я и мои цветы. Родители старались перенести старый дом в новые стены: олени, вырезанные отцом, бесценные картины, нарисованные мамой – тоже для улучшения моторики, повторяла она, не для красоты же, толстый ворс ковров, по которым ходишь бесшумно. Правда теперь я сомневаюсь все больше и больше, есть ли хоть что-то от прошлого дома.

– Жорж, почему я?

Замия повторяет свой вечный вопрос и разрушает уют. Типичное поведение социопата – их эгоизм возведен в абсолют, и они не способны говорить ни о чем другом, только о себе. Я медлю несколько секунд, ведь все еще зол на нее из-за дурацких попыток побега, и тут же вздыхаю: знал же, что некоторые из них потребуют больше времени и терпения. Не все приходят в этот дом готовые измениться, не все такие, как Астра или Нимфея.

Иногда я подбираю неподходящие имена. Как с Замией – ее стоило назвать Монстерой, столько от нее неприятностей. Затем я вспоминаю, что Замия – растение токсичное, и чуть улыбаюсь, потому что все же угадал с именем, а затем хмурюсь – нет ничего хорошего в ядовитости, которая не дает ей исправиться и мешает другим. Только бы яд не разъел ее!

Я медлю еще от того, что любой мой ответ ей не подходит, хотя я объясняю сложные вещи простыми словами: когда голоден, ты ешь; когда жажда – пьёшь. Я забираю их по этой же причине – необходимость, отсутствие других вариантов. Какой момент стал для меня переломным, я так и не осознал. Столько лет наблюдал, куда катятся люди без совести с мыслями только о себе, стоял и ничего не делал, а затем все чаще стал вспоминать слова мамы, что все беды от социопатов и психопатов, но она найдёт способ исправить нарушенные связи в их мозгах. Поначалу я лишь вздыхал и сокрушался, что так и не сложилось, но затем... Затем решил, что метод маминой команды помог бы тысячам, но кто мешает мне начать с десятков? Их способ научный, мой же более нестандартный. Раз уж проблема города в социуме, придётся всмотреться в его части, то есть людей, и эти части нужно разложить на детали, обточить, выстроить в верном порядке, чтобы получился правильный человек, личность достойная. Моя задача в этом проста – предложить им исцеляющее пространство и указать направление.

Хотя Замия может спрашивать, почему я забираю именно девушек. Разумеется, у меня много версий и одна основная – они слабее, их легче забрать. Это биологический факт, в нем нет никакого снисхождения: родители с детства приучили меня обращать внимание на личность, а не на пол. Но такой ответ мне не подходит, он словно намекает на что-то нехорошее – что я причиняю им вред, что забираю их против воли. Технически согласия не дала ни одна из них, но иногда спасение невозможно без решительных мер. Больного следует изолировать, чтобы он не заражал сотни, вот и все.

Смущение скатывается в комок где-то в желудке, когда я ищу объяснение снотворному, которое им вкалываю, и цепям, которые надеваю каждое утро. С человеческим телом вообще так смешно: ощущения возникают на крошечных участках мозга, но не остаются там, а спускаются ниже.

Цепи и снотворное мешают логическому ряду, значит, я упускаю какие-то детали. Как же не хватает родителей, чтобы они указали на недостающие части. Я пытаюсь представить разговор с отцом, но ничего не выходит: слишком много людей вокруг, и я не могу сосредоточиться. С мамой даже не пробую, ее уже столько лет нет рядом. Когда человек пропадает из жизни сравнительно недавно, то можно выстроить фразы, которые он бы сказал, ведь характер его знаешь, реакцию на слова тоже можно предугадать. За столько лет, проведенных вдали от меня, мама могла сильно измениться, поэтому вообразить диалог не выходит. Приходится нащупывать правильные ответы самому, и я все же отвечаю:

– Ты не видишь очевидного, Замия. Я достаю из вас настоящее, пусть для этого мне приходится отсекать ненужные куски.

Астра ободрительно кивает, сплетая в букет цветы, срезанные с кустов на террасе. В груди щемит. Так, наверное, мать смотрит на рожденного ребенка, так смотрит художник на завершенное полотно.

– Букет выходит удивительным, – говорит Нимфея.

Она следующая, кто найдёт свой путь, с каждым днем это становится все заметнее. Астра улыбается и отвечает:

– Я могу научить тебя. А еще лучше, если мы будем учиться все вместе. Что скажешь, Жорж?

– Отличная идея.

Астра сияет. Это я должен говорить ей спасибо, но именно она засыпает меня благодарностью каждую минуту. За новый путь, за дом, за обретенных друзей – «Осколок» именно то место, где всегда чувствуешь себя одиноко в окружении сотен. Хотя были и такие, кто дружили тесно. Сбивались в стайки, выходили на улицу и под ливнем водили продрогшими плечами, обсуждая знакомых. Снимали комнатушку на десятерых, делили одежду и переживания. К такому букету неразлучных подружек не подступиться и придется спасать их потом, спустя мучительные месяцы, а то и годы.

Мы сидим в зале, как и каждый вечер уже почти полтора года. Тогда, правда, в самый первый, нас было двое – Астра и я. Пусть она отодвинула это в сторону, куда подальше в своих воспоминаниях, я помню: она вопила и пиналась, точно так же, как Замия, как и каждая из них, кроме Такки.

Их стулья добротны, и я благодарен отцу за то, что он сделал их поудобнее да попрочнее: защелкивать замки на широких ножках намного легче. На троих из них цепи, Астра и Нимфея сидят без них на диване. Для Астры это привычное дело, а вот Нимфея ходит без них двенадцатый день и все еще смущается. Я не вижу в ней снисхождения к другим, не таким старательным, но все же напомню о смирении.

Столешница уже покрылась пятнами, а по углам сверкает, что заледеневшее озеро. Стол уже почти два года как опустел со стороны окна, и место отца никто никогда не займёт. Я практически вижу его с чашкой по левую руку и тарелкой справа, никогда по-другому. Мама смеялась с этой привычки – вот еще одно из немногих оставшихся воспоминаний о ней. Сама она разбрасывала все вокруг, и я бы не удивился тарелке, поставленной на чашку. За этим столом отец учил меня уважать людей, помогать слабым, говорил те вещи, которые помогли мне определиться с правильной дорогой. Слова его я помню, словно сидели мы с ним вчера.

«Если видишь кого-то, кто нуждается в твоей помощи, помогай».

«Если кто-то совершает ошибку, покажи ему верный путь».

И я помогаю, отец, увожу с опасной дороги. Только их сотни в нашем клубе, а сколько по городу – кто знает. Я всего-то один человек, и силы мои ограничены. Мой призрачный отец успокаивает меня:

– Доброта начинается с маленьких поступков.

Когда он сказал это впервые, я спросил:

– Ты помогаешь любому, кто попросит, но сколько раз ты получил что-то взамен?

– Добрые дела не делают с надеждой на ответные поступки. Ты делаешь их только искренне, иначе что это за доброта? Не ищи выгоды и не жди ничего в ответ. Если кто-то сделал хорошее и тебе – прекрасно; для этого человека в первую очередь, так он получает спокойствие и чувство того, что нужен кому-то в этом городе.

С отцом я попрощался почти два года назад. Как раз в сезон ливней, а в тот апрель они и вовсе не прекращались. В последние минуты он упросил меня вытащить его на террасу. Я продрог, а ему все было нипочем.

– Не зря ты так любишь дожди, Жорж. Они самое вдохновляющее явление природы, смывают с нас грязь и боль, все наши грехи. Вода очищает.

Болезнь сожрала его быстро. Врачи отправили домой, стоило прийти на консультацию, и тогда ожидание – все, что мне осталось. Я начал ждать около дверей больницы, на нашей террасе я все продолжал ждать, и даже когда ожидать стало нечего, я все равно ждал. Стоял на террасе и придумывал новую Атлантиду с людьми талантливыми, как моя мама, где все болезни лечатся так же легко, как и обычный кашель. Отчего-то город был всегда солнечным в моих фантазиях. Что ж, и у идеала есть недостатки. Его стоило выдумать тем, кому не по душе наши грозы, кто мечтает о жаре и придумывает место, где всегда светит солнце. Или у кого умирает отец.

Я смотрю на цветы. Кто-то уже шагает по правильному пути, кто-то только присматривается, а кто-то, к сожалению, и вовсе отворачивается. Мечтать о чужих городах легко, но результатов это не приносит. А вот изматывающая кропотливая работа вознаграждает меня такими, как Астра.

Замия злится, а я лишь вздыхаю, наблюдая за очевидным проявлением социопатической характеристики: грубить и раздражаться, когда их желания не осуществляются. Терапия социопатов так и осталась экспериментальной, так что часто я действую наощупь, не опираясь на факты. И немного облегчаю себе задачу с самого начала: выбираю тех, кто моложе. Мозг человека меняется всю жизнь, клетки обновляются, но чем раньше начнешь, там удачнее результат. Взять Клару, к примеру – сколько часов терапии ей бы понадобилось? Годы и годы. Хорошо, что у нее нет признаков социопата.

Моя главная задача – научить цветы эмпатии. Процесс длительный, но вполне осуществимый. Одни уроки направлены на тренировку внимания: часто мы не сопереживаем другим, потому что поглощены своими чувствами. По понедельникам мы рассматриваем ситуации, где нужно концентрировать внимание на других. В среду же изучаем жесты, мимику, тон сказанного – то, что не говорят слова, но выдают движения и звуки. Пятнице достается моя нелюбимая часть. Мы учимся натягивать на себя лживую эмпатию. На одну и ту же ситуацию у двух людей может быть разная реакция. К примеру, Замия не может понять, что чувствует Нимфея, и я должен указать на эмоции, помочь разобраться. Мне не по душе поддельное сочувствие – будто прописываешь код в программе, но что поделать, худшему дню недели худшая часть терапии.

Также важным шагом в терапии будут отношения – как их строить, как сделать их здоровыми. И это то, что я понимаю благодаря родителям, лучше примера не найти. Сначала я привожу Замию к Нимфее, а затем переселяю к Сцилле – так она научиться взаимодействовать со всеми, будет больше доверять и поймет быстрее, как важны крепкие связи.

На первых занятиях цветы считают программу глупой. Это нестрашно. Когда человеку говорят вещи, с которыми он не согласен, первая реакция мозга – отвергнуть их. Цветы не виноваты в том, что не принимают мою терапию сразу, это лишь химическая реакция, чтобы защититься. Они не разбираются в тонкостях мозга, но ничего стыдного в этом нет, даже мама не знала все тайны. Зато она рассказывала достаточно о зеркальных нейронах. Мозг социопатов отличается от обычного, но даже у таких людей они присутствуют. Когда кого-то бьет током, а наблюдающий морщится – это их работа. Когда ты зеваешь, человек напротив зевает в ответ; когда люди улыбаются, обжигаются, роняют тяжелое себе на ногу, бьют другого – ты реагируешь, и это работают зеркальные нейроны.

Эгоизм – одна из характеристик социопатов, и тут на помощь приходит мой альтруизм. Точно так же я работаю с совестью: у них ее нет, а у меня в избытке. Главное, чтобы не было помех, поэтому я привожу Астру одну: некому будет сбивать ее с правильной дороги, придумывать побеги и отвлекать от занятий. Когда я увидел ее выздоровление, то привез Нимфею. Сцилла, к сожалению, не отзывалась на терапию, и у меня возникла первая дилемма: стоит ли привозить других, пока она не исцелилась? Я сомневался долго, до самого дня рождения Замии, пока не осталось другого выбора.

Теперь я привез Такку и уже знаю, что ошибся, нельзя привозить новый цветок в пространство, где нет единогласия. Замия будет отвлекать ее, а Сцилла останется в стороне. Надеюсь, что наших голосов – Астры, Нимфеи и моего – все же хватит, чтобы помочь Такке.

– Давайте обсудим эгоизм, – говорю я.

Замия фыркает, но я готов к этому. Легче всего мечтать о несбыточной Атлантиде, где все болезни лечат, но это не приносит результата. Я медленно выдыхаю и начинаю объяснять.

Глава 7

В моем расписании ничего не меняется, те же видео, проповеди, еда, зарядка и бесконечные разговоры. Жорж заставляет нас писать ежедневные отчеты, и я сопротивляюсь, разумеется – день, второй. Он вздыхает, укоряет, повторяет, как это важно. Когда я не притрагиваюсь к листу бумаги в восьмой раз, он уводит меня в передержку и говорит успокаивающе, хотя пора бы накричать:

– Тебе придется сидеть здесь, пока ты не будешь готова писать отчеты, как и все остальные.

Он считает это наказанием, я – избавлением от их чудесного общества и радостно считаю свои овсянкодни. Передержка становится моим вторым «Осколком», столько времени я в ней провожу. Я больше не кричу и не пытаюсь ударить его, но он требует все больше уступок. Жорж наказывает за обсценную лексику – он называет маты своими научными словами, после которых нужно вымыть рот. Наказывает, когда я отказываюсь писать отчеты. Наказания, наказания, только в чем мое преступление? Я морщусь от пафосной мысли и, когда Астра оставляет шестую порцию в кормушке, вздыхаю, как Жорж, ненавижу себя за это, но соглашаюсь на дурацкие отчеты. Теперь каждый день я шкрябаю «Ненависть» вдоль листа бумаги, а Жорж качает головой и снова вздыхает. Сам виноват, он не уточнял, что именно я должна писать.

Завтраки делят нас на два лагеря. Жорж, Астра и Нимфея болтают, Сцилла молчит и все смотрит в окно, как кошка. Я не вмешиваюсь в разговор: стоит мне сказать пять слов, как четыре из них окажутся неправильными, и я отправлюсь в передержку. Такка тоже неболтливая, только изредка вставляет реплики, которые оказываются к месту, в отличие от моих. Я так и не понимаю, действительно ли она выбирает путь исправления или хитрит, но на всякий случай приписываю ей мудрость – чем меньше слов, тем умнее кажешься. Правда думаю, что за люди попадались Такке: она единственная, кто не вырывался и не орал по приезду, будто кража людей одна из разновидностей нормы. Нимфея наливает второй стакан сока, чтобы получить витамины, и отвлекает меня от мрачных мыслей:

– Что интересно, я все ворочаюсь, а Такка как ляжет вечером, так утром и просыпается в той же позе. Как можно ни разу не пошевелиться за ночь?

На мгновение я чувствую себя чрезвычайно умной и даже не шиплю, когда Нимфея произносит излюбленные «что интересно». Обычно я перебиваю и объясняю, что никому неинтересно, и тогда Жорж вздыхает и напоминает о вежливости. В этот раз я сдерживаюсь, ведь это действительно интересно. Все улыбаются, считают привычку спать и не шевелиться восемь часов кряду забавной, только не я. Не двигаться лишний раз, не вырываться из рук человека, который тебя украл, не пытаться бежать, а только соглашаться и соглашаться – с бесконечными лекциями, с цепями, с несвободой, да еще и восхищаться этим с первых дней. Либо Такка прочитала сотни книг «Как приручить маньяка», либо Жорж был не первым. Что если ей уже попадалось похожее чудовище, и она вырывалась, и отбивалась, и бежала – все впустую, пока не стала действовать по-другому? Если моя догадка правильная, то судьба Такки не особо вдохновляет.

Жорж заканчивает завтрак и дает нам полчаса, чтобы отдохнуть перед лекциями, а сам выходит на террасу. Я смотрю на Такку и придумываю ей истории. Что она охотится за маньяками. Что изучает странных людей. Что у нее отклонение, и она выискивает таких, как Жорж, потому что оказаться зависимой для нее необходимость. Что…Такка смотрит на меня и сбивает все мысли. Я не собираюсь отворачиваться, но все же не выдерживаю и подхожу к окну, а затем вижу книгу на столике, которую забыл Жорж. Астра просит Сциллу помочь с посудой, и я, находясь без присмотра, листаю огромный справочник цветов, который обхватить тяжело, не то, что поднять. Зато можно стукнуть Жоржа по голове при удобном случае. Гладкие, качественные страницы, яркие иллюстрации – своей дороговизной книга выбивается из этого дома с ажурными оленями на шкафу и вышитыми подушечками, разбросанными на диванах и креслах. Я листаю страницы, а затем нахожу свое имя, и мне оно нравится еще больше. «Весь цветок является ядовитым. Отравлению его ядом подвержены люди и животные». Переводится как ущерб. Отличный выбор, осталось только придумать, как причинить вред посерьезнее. Мысль эта отвлекает от того, что страницы почти бесконечны. Надеюсь, что Жорж никогда не дочитает цветочный справочник до конца. Возвращается Жорж, и я захлопываю книгу. День продолжается, и он такой же, как и вчера – еда, терапия, душевные разговоры, а за окном моросит дождь.

Я зеваю от скуки и тут же давлюсь воздухом. На моих ногах цепи, двери заперты, рядом со мной как минимум трое сумасшедших, если не считать Такку, а я сижу и скучаю. Бессмыслица какая-то.

Вечером нас уводят в комнаты. Та, которая никогда не откроет двери в полночь, наклоняется, чтобы снять с меня цепи. Я дергаюсь, и железо скользит по ее щеке. Выступает несколько капелек крови, и алый цвет бодрит меня. Я тут же извиняюсь, конечно, и виню в этом внезапную судорогу из-за отсутствия прогулок. Астра заверяет, что ничего страшного, ей совсем не больно. Очень жаль. Мы перебрасываемся лицемерием и выдаем его за правду: я играю в извинение, Астра – в то, что верит. Она желает спокойной ночи безмятежным голосом и уходит, хотя я знаю, что она бы с удовольствием обмотала зеленые цепи вокруг моей шеи. Когда двери закрываются и шаги затихают в коридоре, Сцилла говорит:

– Ты чересчур строга к Астре. Через несколько месяцев к его словам относишься по-другому, а она здесь уже больше года.

Я представляю, как Жорж вскрывает мой череп, перебрасывает нити мозга, как ему больше нравится, отрезает ненужное. Внутри холодеет, и я беспомощно шучу:

– И ты пытаешься выбить нравоучения о стенку?

Сцилла воспринимает шутку всерьёз.

– Может, я пытаюсь выбить глупости из своей головы.

– Что ты считаешь глупостями – лекции Жоржа или свою прошлую жизнь?

Она молчит, и в этом весь ответ, но мне он не подходит. Я решаю, что Сцилла оглохла, и повторяю вопрос снова и снова, а она все смотрит на меня. Раздается писк. Сцилла морщится, будто от боли, а затем я вижу, что сдавила ее руку и даже не заметила этого. Всхлип, и опять тишина, от чего я хочу уже сжать ее шею, а не руку. Подумать только, как один человек может так раздражать!

– Неужели так сложно ответить, чего ты бьешься о стенки?

– А что ещё я могу сделать?

– Как насчет побега? Сделать хоть что-то, а не пялиться в окно?

Я отхожу от Сциллы, ложусь на кровать и уговариваю себя заснуть. День, в котором единственное светлое пятно – поцарапанная щека Астры, определенно нельзя назвать удачным, так что пора с ним заканчивать. Еще и Сциллу обвинила в том, что она только в окна смотрит, хотя знаю уже, что она выбивала стекло тоже, как и остальные.

Утром я просыпаюсь в отличном настроении. Возможно, нужно просто смотреть на кровь Астры почаще. Кровать хоть и поуже тех, к которым я привыкла, но лежать в ней уютно, только приходит Жорж и торопит на зарядку. Обычно заходит Астра, но не после вчерашнего нападения – уверена, именно так она и рассказывала. Очевидно, что меня ожидает дополнительная лекция о хорошем поведении. Мы завтракаем привычной овсянкой, а потом Жорж расспрашивает нас о прошлом. Я слушаю внимательнее: хоть какое-то разнообразие, а не очередной разбор ненужных эмоций.

– Ну же, Замия, расскажи историю.

Его детство явно не из радостных, но к чему выпрашивать наши воспоминания, если они не станут его? И все же Жорж настаивает на чужих историях о чужих семьях. Я выбираю не самые счастливые – во-первых, не хочу делиться ими, от рассказа они словно становятся меньше. Я отгоняю «во-вторых», мне оно вовсе не нравится. Этот Жорж все еще так похож на того, из «Осколка», который утешал и говорил в паршивые вечера, что все будет хорошо, хотя сам же знал, что не будет, сам же закрыл замок на моих ногах. Я не рассказываю ему лучшие истории, потому что в них – семья, которой у него не было, которую он придумывает себе, забирая наши воспоминания. Мои родители всегда были рядом, и братья, и сестра. Я скучала, мне было грустно, меня раздражал вечный шум в небольшой квартирке, но я никогда не была одна.

Жорж вздыхает и повторяет, что хочет услышать истории, которые стараешься забыть. Я не могу связать это между собой: как рассказать забытое? Он хочет услышать, что в полных семьях, без пропавших и умерших родителей, тоже случаются плохие вещи. Нехорошо, конечно, с его стороны, но у меня не умирала мама в двенадцать лет. Я рассказываю о куклах. Нам с сестрой дарили одинаковые подарки всегда, чтобы никто не обижался, но однажды принесли разные упаковки и, конечно, сестра выбрала ту, что покрасивее. Ох и устроила я! Родители повторяли, что я заказывала именно такую, как они принесли, но разве я могла слушать их уговоры, если у сестры была лучше? Я описываю детали, удивляясь, как много вспоминаю, но Жорж вздыхает в очередной раз – эта история тоже недостаточно плохая. Я кусаю щеку изнутри, чтобы не рассмеяться, но так сильно, что выступают слезы. Жорж тут же извиняется, повторяет, что не обесценивает мои переживания, но мне нужно раскопать худшие моменты детства.

Он оставляет меня в покое, и я снова думаю, по какому принципу Жорж выбрал именно нас. Внешность отпала сразу: я смуглая, Астра осенняя, Сцилла и Нимфея – белее не найдешь. Возраст тоже не имел значения, мы все примерно одних лет, но не одногодки. И дело не в датах, потому что Нимфея все же однажды вспоминает прошлую жизнь и говорит, что день рождения у нее в марте, а я родилась в январе. Раса, внешность, возраст... Придумать сходу еще какие-то признаки не выходит. Вот мать Жоржа сразу бы определила принцип, по которому любимый сын крадет нас.

Он потерял родителей, но не у него одного случалось горе. Такка явно пережила немало плохого – так спокойно отнеслась к своей краже, так ровно лежит на кровати. Нимфея рассказывает, как ее унижал отец, Сцилла скорее всего и раньше была странной. Отсутствие семьи, насмешки одноклассников, чьи-то смерти – каждая хранит секрет, который стыдится доставать. Я же не оберегаю ничего.

Цепи глухо бьются о дерево: я пытаюсь встать со стула и подбежать к Жоржу. Я не понимала принцип, потому что не вписываюсь в типаж. Он выискивал трагедии, трещины, которые разломали нас, и это понятно, он сам такой. Они все могли перевоспитаться, ведь Жорж мог предложить им что-то лучше, интереснее, цели и намерения. Но мою жизнь чинить не стоит, и я кричу:

– Жорж, Жорж! Мне нужно сказать тебе кое-что наедине.

Он поднимает руку, чтобы не перебивала, и расспрашивает Нимфею еще минут двадцать. Я жду: лучше потерять время, чем попасть в передержку на весь вечер. Наконец он выводит меня на террасу.

– Что ты хотела сказать?

Я не понимаю его вопрос. Воздух валится на меня, давит на грудь, забивается в нос и рот, шевелит волосы. Я провожу рукой, пытаясь схватить его, такой он плотный, но ничего не выходит, разумеется. Небо совсем низко. И оно еще не свободное, нет, но все равно кажется, что можно достать его, если подпрыгнуть выше. Двор совершенно бескрайний: можно пойти в одну сторону, можно в другую. И всюду трава, и камни, и кусты непонятно чего. Вокруг всего много, а за воротами – еще больше. Там поле, дорога, какие-то животные, наверное. А если уж совсем мечтать, то вдали – город, мои близкие и знакомые.

– Замия!

Жорж снова крадет мою свободу окриком. Он будто показал мне шкатулку с драгоценностями и тут же захлопнул – не для тебя, не сейчас. Я вдыхаю настоящий воздух и обещаю себе небо, город и людей, нужно только не кричать и не пытаться ударить Жоржа.

– Ты зря меня забрал.

Конечно, я хочу сказать по-другому: «Ты зря меня похитил», «ты украл меня по ошибке». Только такие слова оскорбляют его, как неустанно твердит Астра, а мне нужно убедить его открыть ворота. Жорж вздыхает и явно собирается начать еще одну лекцию – для чего он меня увез, чего хочет добиться и так далее. Я не хочу слушать его до самого рассвета и перебиваю:

– Я была счастлива, Жорж. До того, как ты привез меня в свой дом, я была совершенно счастлива. Я все думала, что же общего у нас. Ты выбирал по какому-то признаку, правда? Только я никак не могла понять, типажи слишком разные. И вот я слушаю историю бедняжки Нимфеи, и меня озаряет – трагедия, несчастье, все эти жизненные перипетии.

Жорж улыбается одобрительно, когда я употребляю не самое распространенное слово правильно, а я не бью его в самодовольное лицо за это и продолжаю.

– Каждая из них страдала, убегала от чего-то в «Осколок», в красочную жизнь. Но не я, Жорж, слышишь? Я была счастлива.

– Не была.

Его тон уверенный, ведь он знает о моей жизни больше меня.

– Ты была несчастлива, как и они. Просто признайся себе в этом.

– Признаваться в том, чего не было? Ну уж нет!

Я не верю, что Жорж может причинить боль, но сейчас сомневаюсь в этом – он будто смотрит на монстра, хотя достаточно взглянуть в зеркало. Возможно, его перекосило так из-за сердечного приступа. Я представляю, как сжимаются его сосуды, как кровь не может протолкнуться к сердцу, и оно замирает, неспособное работать. Только Жорж разбивает мои надежды:

– Значит, все с гнильцой, кроме тебя?

«Разумеется» – ответить так легче всего, но пользы от правды никакой. Я представляю, что сказала бы Такка.

– Не гниль. Трагедия. Они все, да и ты тоже, столько пережили! А мне удалось этого избежать, и это не моя заслуга, всего лишь моя удача. Ты потерял родителей, но остался сильным и хочешь помочь другим. Только во мне ничего не потрескалось. Разве справедливо забирать твою помощь, когда кто-то нуждается в ней больше?

Я произношу чужие слова, те, что сказала бы Такка, и жду, когда доберусь в ванную и выполощу эту грязь во рту. Я вру. Мну в руках одну из подушек с кривым рисунком и вижу в ней обыкновенного мальчишку, который старался вышить лучшую картину в мире. От этого тошнота подбирается к горлу, будто мало там грязи.

– Заходи, продолжим обучение, – говорит Жорж.

Мне не нравится его новый взгляд. Он всегда смотрел на меня, как на ребенка, который раз за разом ломает игрушки, пытается откусить ножку стула, пинает собаку – что взять с несмышлёного человечка. Жорж воспитает, покажет, как нужно делать, а как не стоит. Теперь он видит того же ребенка, только помочь ему нельзя.

– Эта подушка – сплошное убожество. Надеюсь, это был не подарок маме на день рождения? – спрашиваю я.

Конечно, был, Жорж может не отвечать. Возможно, он подарил ее не на день рождения, а когда лил самый сильный дождь за последние десять лет, чем не праздник. Эта терраса – сокровищница Жоржа, и здесь он хранит самые дорогие вещи. Напротив меня стоит двенадцатилетний мальчишка, и я трясу цепями, чтобы напомнить себе: не Жоржа нужно жалеть.

Слова мои гадкие, бьют в самое больное, чтобы заглушить разочарование. На что я рассчитывала, когда говорила о трещинах и трагедиях? Ясно на что, я то и дело выбираю лучшие варианты из возможных. Что в доме не будет сигнализации. Что Астра ждет подходящий момент и вытащит всех нас. Что Жорж услышит, как я не подхожу ему, и выпустит меня.

Он открывает двери в дом, но я не шевелюсь. Пусть тащит меня за ногу, но небо это мое и воздух тоже. Я не могу променять их на закрытые комнаты. Мы возвращаемся в гостиную. Жоржу нелегко: я держусь за кресло на террасе, падаю и царапаю доски, ломаю невзрачный цветок в горшке – вот это случайно, за него толком не уцепиться. Кричу, разумеется, но даже эхо мне не отвечает. Жорж тоже.

Он молчит, когда заводит меня в спальню и запирает в ней. Странно, я ожидала передержку в наказание, но, видимо, он забывает о ней, все прокручивает слова о подушке. Силы мои остались на террасе, и я засыпаю.

Утром комната выглядит такой же сморщенной, как и всегда во время дождя. Ливень будто сжимает ее по углам, делает потолок ниже, а пол выше. Сцилла лежит на кровати, и я радуюсь, что она не бьется головой о стену. Сегодня я хочу притвориться обычной. Нормальная девушка заводит нормальный разговор. Пусть двери закрыты на замок, пусть мои ноги спутают цепями, стоит только выйти из комнаты, пусть. Я говорю Сцилле:

– Эй, просыпайся, соня.

С ней происходит что–-то странное: то лежала себе спокойно, но короткая фраза заставляет ее цепенеть, я вижу это даже со своей кровати. Подхожу к ней и думаю, что два несчастных слова не повод так коченеть. Пока не понимаю, что это ее настоящее имя. Мне полагается вскрикнуть, заламывать руки – все эти драматические жесты, которых было достаточно вчера на террасе. Вместо этого я сползаю на пол, и ее имя скатывается вместе со мной. Я все повторяю «соня-соня-соня», и мне кажется, что скоро я тоже буду биться головой о стенку. Соня не дышит, а из меня воздух выходит со свистом, будто я только пробежала последний километр марафона. Я думаю, какой идиотский вопрос задать Соне.

«Ты в порядке?»

«Как ты себя чувствуешь?»

«Я могу чем-то помочь?»

И еще думаю – это всего лишь дурацкое имя глупышки Сциллы. Что мне с него? Пытаюсь затолкнуть ее имя на ту же полку, где спрятала свое. А еще лучше – подальше, глубже собственной полки. Забыть и не думать о жизни, которая была у нас до этого проклятого дома. Купаться в прошлом – опасная затея, когда нужно думать о побеге.

Ничего не выходит, слишком отчетливо я вижу Соню в ее настоящей жизни, вернее, прошлой. Вот она стоит возле «Осколка» и хохочет, вот идет в любимый магазин. Вот сидит возле окна в своей квартире и собирает солнечные лучи, такие невзрачные, попробуй словить. С нею кошка – дымчатая, переливчатая и зовут её мягко.

– Ты любишь животных?

Она молчит. Вопрос глупый, но тут все глупое, Соня, – мы, Жорж, его правила и его правильная дорога. Она наконец отвечает:

– Кошек.

Я успокаиваюсь понемногу, довольная, что угадала.

– Серых?

– Можно и серых, но лучше белоснежных.

Я хочу спросить: «Таких, как одежда Нимфеи?», но сдерживаюсь. Из дымчатой кошка становится белой. Соня возвращается домой. Туда, где она хрупкая и нуждается в заботе, где мечтает о струящихся платьях, о квартире на высоком этаже, с которого видно осколок старого города. И наш любимый «Осколок» тоже видно, да. Она может ходить по комнате, может открыть двери и выйти на улицу. Можно – самое главное в картинке, где нет цепей.

Я смотрю на нее. Сцилла пропала, развеялась из-за неуместного угадывания ее имени, из-за дурацкого упоминания несуществующей кошки. Эта новая Соня – самое прекрасное, что я видела в жизни, ведь та жизнь, в стеклянных стенах «Осколка», уже не моя. Моя началась в этом доме, и все, что я могу — не позволить ей закончиться здесь. Я пытаюсь сделать придуманную Соню осязаемой, чтобы держаться за нее, когда Жорж добьется своего, и я-настоящая буду ускользать. Соня с белоснежной кошкой станет моим талисманом, якорем, который удержит.

Минута закончилась. Сцилла возвращается на место и больше не кажется мне прекраснейшим созданием. Снова девчонка, которая бьется головой по расписанию. Мой список желаний расширяется. Кроме побега и мести, застревает занозой: вернуть Соню еще на несколько минут. Получилось раз, значит, выйдет снова. Она не потеряна и, главное, не потеряна я.

Я тянусь к ней, чтобы схватить в охапку, хотя объятия – слабое утешение и уж точно не решение проблемы. И не успеваю, слышу шаги Жоржа, который и сегодня будет вести к правильной дороге. Он замирает, когда видит нас, и цепи летят на пол, так обеспокоился, бедняжка.

– Что случилось?

– Сцилла еще не вставала. А у меня ногу снова свело, вот и сижу на полу. Позавчера то же самое было, даже Астру нечаянно ударила.

Он не укоряет за поцарапанную щеку Астры, не вспоминает уродливую подушку и сцену, которую я устроила вчера, склоняется над моей ногой и хмурится.

– Сегодня обойдемся без цепей, не стоит нагружать щиколотку. Обещаешь вести себя хорошо?

Я киваю, и он беспокоится еще больше – где же моя радость от не надетых цепей? Не осталось у меня сил, Жорж, не осталось. Еще нет и девяти утра, а я уже выжата. Весь день он не отходит от меня и спрашивает о самочувствии. Я же делаю пометку: обязательно разыграть эту карту, планируя побег, бежать без цепей значительно проще. Следующие несколько дней звенья снова окружают мои ноги, но уже не раздражают так сильно. Моя каждая мысль о побеге, будто Соня поделилась своими силами в то утро. В тусклую пятницу я в этом убеждаюсь.

Глава 8

Я стою на террасе «Осколка» и теряю время. Внизу проходят люди, которые живут здесь десятилетиями, и половина из них выходит из дома без зонтов. Ничего их не учит – ни промокшая обувь, ни утерянная совесть. Погода душит солнечными лучами, и я хочу уйти внутрь, чтобы не слепнуть от света, но там уже шумят люди. Еще больше я хочу уехать домой. «Осколок» впервые угнетает меня, ведь в комнатах остались те, кто так нуждаются в моей помощи. Кроме Астры, пожалуй, она давно отдает взамен больше, чем получает. Я ценю это и во многом полагаюсь на нее, но так хочу увидеть, как она первая из букета открывает ворота и выходит за них – перерожденная, получившаяся свою совесть обратно. Я представляю, как Астра машет нам на прощание и держит в руках фиолетовые папки с отчетами и моими дружескими заметками. Порою я подталкиваю ее и говорю:

– Посмотри в окно, Астра. Там весь мир, и он шумит для тебя.

Она качает головой и остается. Мы все привыкали: я к помощи Астры, она к новой роли помощницы, и скоро радость из-за ее перерождения поутихла, вместо нее пришло умиротворение. Она прошла свой путь и уже не вызывает то ощущение счастья, как другие, которые еще не расцвели. Нимфея будет следующей, и я уже предвкушаю новый цикл: непередаваемый восторг от ее обновления, а затем спокойствие, что я сделал все правильно.

С четырнадцатого этажа открывается отличный вид на город, все такой же лоскутной, как и прежде. Диссонанс какой-то – еще одно слово, которым поделилась мама в мои далекие восемь и которое я сразу полюбил. С тринадцати лет я и город слились в единое целое – мы оба состояли из обрывков, которые не сочетались между собой. Почти два года назад я понял наконец свой путь, и город должен меняться вместе со мной, но отчего-то он стоит такой же, растерянный и растерявший, все пытается собрать себя из лоскутов, но лицо его выходит уродливым. Ничего, скоро я исправлю и его, не только себя.

В позапрошлом августе у меня возникла крайне неприятная мысль, которая так и осталась со мной, пугающая, беспристрастная: мама могла быть не права. Вернее, мама была не права. Когда я впервые это понял, словно нахлынули волны, смывая уже не город, а меня. Такого быть не могло и все же было. Ох и пожалел же я тогда, что отца рядом не было. Я скучаю за ним каждый день, но тогда… Тогда особенно. В тот вечер я стоял на террасе своего дома, опасаясь заходить внутрь. В комнатах не горел свет, скучал позабытый камин, а олени покрылись пылью. Мне бы убраться, но вместо этого я разозлился – почему я? Неужели больше некому? И ответил сам себе, что некому, разумеется, иначе не стоял бы я в темноте.

Я сел на верхнюю ступеньку. Мама стала иконой для меня и отца за годы, когда не вышивала со мною подушки и не разбрасывала вещи по дому. И я придумываю ее неправоту. Это легче легкого, вылить злость и обиду из-за того, что она оставила меня в детстве. Мое воображение не успокаивалось: и бросила нас мама ради своего бесценного проекта, а отцу сказала, что забирают ее принудительно; и любила она только своих психопатов, и, может, сама такой была. И, вообще, кто сказал, что она права была со своими туманными идеями?

На террасе стало страшно, хоть я знал каждую зазубрину. Вокруг ничего не светилось, ведь домов рядом не было. Пахло мокрой травой, но даже любимый запах не успокаивал. Никогда не верил в бога, но всегда верил в маму. И вот я подумал ужасные вещи о ней, но стоял все еще ненаказанный. Некому наказывать, шепчет голос, будто я и сам не знаю. Некому наказывать, разжигать камин, печь бесформенные пироги, вырезать рога оленей на шкафах.

Я улегся прямо на доски. Терраса создано для задушевных разговоров в цветастых желтых креслах, а вот спать на нем то еще испытание, но заходить в дом не хотелось. Я наказывал сам себя, этими шершавыми досками, сыростью, от которой скорее всего заболею. Шли часы, и небо уже собиралось посереть, а я все не мог заснуть. Вдруг меня осенило. Мама все же была неправа, и в этот раз мысль уже не пугала. Она неправа, что только ее проект мог помочь людям. С ним было бы значительно быстрее, никто не спорит, но я мог попробовать кое-что еще.

Я знал, от чего психопаты ведут себя настолько ужасно – миндалевидная железа не дает сигнал центральной нервной системе, вот и все. Я представлял маяк, который зажигает огни кораблю, но тот их не видит и идет по курсу крушения. Отец сказал бы, что сравнение ленивое и очевидное, но ему подавай красивости. И снова диссонанс – это мама должна плести паутину слов, а не он. Когда я сказал об этом, она объяснила:

– Когда работаешь с такими сложными и непонятными вещами, как мозг, все, что остается – это простые слова.

А затем сравнила мои глаза с морем, чтобы подтвердить, видимо, тезис, и отец расхохотался:

– Ты могла бы придумать что-то не настолько банальное.

Я замахал руками, отгоняя ажурные сравнения отца, и сказал вместо мамы:

– Зачем, если море — это лучшее, что есть.

Мама засмеялась, сказала, что я даже не видел море, откуда мне знать, что это лучшее в жизни. А мне и знать не нужно было, я ведь слышал это в ее голосе. Так что с детства распространенные сравнения я не считал неуклюжими, наоборот – зачем придумывать другие, которые, возможно, будут звучать интереснее из-за новизны, но не станут такими же точными, таким же удачными. Таким же правильными.

В детстве отец повторял мне: если ты видишь, что человеку тяжело, а ты можешь помочь, подойди и помоги. Психопатам я помочь не мог, их гипоталамус нарушен, и мне никак его не исправить. Гипоталамус – одно из моих самых любимых слов, лучше даже, чем феномен и диссонанс. Я частенько называл его гиппопотамусом. Сначала и правда путая, а затем, чтобы рассмешить маму. Удавалось, к сожалению, не каждый раз: иногда она лишь вежливо улыбалась, а, бывало, рассказывала о гиппопотамах. Я эти рассказы не любил – следом шли многие-многие животные, которых она видела, а я – нет. Слушать о китах и альбатросах было совершенно невыносимо, будто мои родители когда-то жили в сказке, а я только в реальности. Однажды я рассердился и не сдержался:

– Хорошо, что в нашем городе хоть какие-то животные есть, а то я бы только людей и увидел.

– Ох Жорж, извини. Я сокрушаюсь, что больше не буду стоять на корабле и огромные киты не забрызгают своими хвостами меня с ног до головы, а ты не видел их вовсе. Подожди, жизнь скоро наладится и поедем к морю. Только вот психопатов вылечим.

Она шутила так сотни, если не тысячи, раз, а когда забывала о них, отец напоминал и потом они улыбались вдвоем, такая себе шутка для своих. Прошли годы, и я знаю: никакая это не шутка. Психопаты и социопаты – не единственная, но главная проблема нашего мира. Я знал, что перенастроить железу психопатов мне не под силу, это задача биоинженеров, но кроме них мама занималась и социопатами, которых было куда больше, и уж они могли на меня рассчитывать. Правда, она говорила мне, что «социопаты» термин неверный и сразу изобличает непрофессионала. Асоциальное личностное расстройство, вот как правильно. Впрочем, я не ученый, поэтому использую привычное слово.

У психопатов нарушена их природа, а вот с социопатами постарались люди. Социопатическое общество растило все больше социопатов, замкнутый круг какой-то. Нужно увезти тех, кому я могу помочь, подальше, чтобы никто не влиял на них своими дурными поступками и лживыми словами, научить их сопереживать и раскаиваться – и все, готов хороший человек.

Я крутился на террасе, но в дом заходить не решался, словно на этих ступеньках стал внезапно гением, каким была мама. И таким же бесстрашным: люди сторонились южной части города, а она собиралась поехать к морю. Рядом никого не было, чтобы обнять или порадоваться моей улыбке, но это пока. Я нащупал наконец свой путь и уснул, не дождавшись рассвета. Утром идея показалась не такой уж гениальной, да и бесстрашие утекло куда-то в землю. Я обдумывал задачу неделями и ничего не мог решить, но однажды все на том же террасе призрачный отец говорит:

– Твоя мать была невероятным талантом, руководила проектами, вела за собою других. Любила науку почти так же, как и нас. Возможно, это и помешало ей. Знаешь, она привыкла полагаться на все эти числа и эксперименты, опросы и сканирования мозга. Стоило чуть добавить человечности. И я вовсе не говорю, что ей не хватало эмпатии. Проект следовало очеловечить, посмотреть на него с другой стороны.

– Как смотрю на него я?

– Как смотришь ты. Научные факты от матери, вера в людей от меня. Ты вобрал в себя лучшее, Жорж.

Я засмущался и старался не гордиться слишком из-за похвалы. Жаль, что терраса все так же пустовало и не с кем было поделиться радостью. Итак, я решил главную проблему и оставалось только приступить. Исправление психопатов навсегда останется в разработках мамы, я же примусь за корректировку социопатов. По сути, ничего тяжелого: если социопат воспитан обществом, стоит это общество убрать и перевоспитать личность, как раз в моем доме несколько лишних спален. Я даже чуть испугался, что все так удачно складывается.

– Прежде чем менять мир, начни со своего дома, – любил повторять отец.

И я начал. «Осколок» и раньше был моим местом, а теперь, когда из родного дома ушли родители, я никогда не смогу вырвать его из своей жизни. Вскоре я вижу Астру, понимаю, что именно она достойна стать первой, и наконец действую.

Для корректного анализа и постановки диагноза наблюдать за субъектом необходимо не меньше года, лучше два. Я долго взвешиваю «за» и «против». Слишком мало времени – тогда диагноз может быть ошибочным, но года и уж тем более двух у меня попросту нет.

Отец говорил: собери людей, заставь их пожертвовать чем-то и добьёшься доверия. Я выбираю им имена и выбрасываю старые, то же самое делаю с их одеждой. Мелочи, на самом деле, но им тяжело расставаться и с этим, поэтому новые имена начинаются на ту же букву, что и прошлые, запятнанные. Да, я слишком добр – не зря мама видела в моих глазах море. Она столько раз радовалась моим голубым глазам, а отец все подначивал ее:

– Ты не устаешь меня поражать. Знаешь ведь, что голубые глаза заложены генетикой, и все равно удивляешься.

– Могли быть и серые, цветом этого унылого города. Но мой Жорж не такой, – и говорит уже мне: – Если тебе хоть раз скажут, что голубой — цвет чего–то другого, а не моря, посмейся над дураком. Разве что небо может подменить его на время, но не заменит никогда. Ты сын моря, Жорж, моря и свободы.

Я слушал и представлял себя властелином этого моря, которое и не видел-то никогда. Звучало ужасно интересно, и я мечтал, что вырасту и однажды отправлюсь его покорять.

– Хорошо, что наш старый город унесли волны, а то мне бы нечего было открывать. Теперь берег смыло, все перемешалось и можно рисовать новую карту.

Отец порывается мне что-то сказать, но мама опережает, садится на пол и смотрит на меня снизу.

– То, что ты сказал — это эмоциональная глухота. Один из признаков психопатии и асоциального расстройства личности.

Она говорит это ровным тоном, ни грамма упрека или переживаний, но я все равно реву так громко, что отец не выдерживает:

– Ну же, Жорж, прекрати, трубишь так, что и слоны позавидовали бы.

Родители смеются, и я замолкаю, но трясусь: мама работала над способом, который помог бы тысячам незнакомых людей, а, оказывается, у нее под боком растет самый настоящий психопат.

– Ты зря расстроился, – говорит она. – Твои слова ужасны, эмоционально пустые, но это лишь несколько предложений из миллионов, сказанных тобою. Иногда мы говорим кошмарные вещи, но это не делает нас психопатами. Если таких слов или поступков оказывается много, тогда это уже признак. Но даже это не означает психопатию. Когда признаков набирается больше пяти – значит, пора присмотреться.

И я наблюдаю. Составляю списки вероятных кандидатов, создаю для каждого профиль и вписываю туда ситуации и реакции, чтобы мое решение опиралось на данные. Недостоверная или недостаточная информация ведет к краху любого эксперимента, повторяла мама. Я увеличиваю количество признаков до восьми, потому что пять можно найти практически у каждого в «Осколке», но столько людей попросту не поместится в мой дом. Я страдаю еще и от этого – помочь нескольким, отказать сотням.

Ко мне подходит Клара и разрушает уют. Оказывается, я все еще стою на террасе. Из полезного за последний час – только мои воспоминания о первых шагах по правильной дороге. Я собираюсь в зал, раз уж одиночество разрушено, но она сдерживает:

– Тебе точно не помешает немного солнца. Вид такой, словно за десятком родственников ухаживаешь.

Она тут же смущается, вспоминая, что вся моя семья – родители, да и та уже поредела на половину, а, может, и полностью. Клара не извиняется, но торопится перевести тему:

– Я видела девчонку, которая прошлой весной неделями не выходила отсюда. Забыла имя. Смугленькая такая, все косы плела замысловатые. Говорит, что здесь ей больше не место, за что благодарна тебе. Что ты ей такого наговорил?

– Я рад, что у Марьяны все хорошо. Ей и правда не стоит сюда приходить.

Я больше, чем рад. Марьяна, как и некоторые другие, отгоняют мои сомнения, когда я усаживаю девушек в машину, когда надеваю на них цепи и закрываю двери на замок. В минуты полной темноты, когда я отчаивался и думал бросить неблагодарное занятие, среди сотен находилась такая Марьяна, которая придавала мне силы. Снова и снова я забирался в тупик без единого просвета, снова и снова вставал и продолжал.

– Ты слишком нагнетаешь, «Осколок» не так уж плох, – говорит Клара.

– Плох. Это на тебя он не влияет, на меня. Но сотни людей еще не нашли свое место в мире и растворяются здесь навсегда, понимаешь? То, кем они стают, разрушает их, превращает в пустышки. Да весь наш город такой.

– Нормальный у нас город. Насмотрелся на клуб этот, понятно, почему все тебе кажутся эгоистами. И вообще, почему ты не поменяешь работу?

Она все равно не поймет. «Осколок» прогнившее место. Но разве ты отказываешься от дома только потому, что он разваливается? Ты берешь доски, песок и восстанавливаешь его. «Осколок» гниет из-за людей, и я увожу кого-то из них на юг, чтобы привести в порядок. Но я не могу ничего объяснить Кларе и молчу.

– Пожалуй, даже такое тусклое солнце напекло тебе голову. Идем лучше внутрь, – говорит Клара.

Она никогда не хочет обсуждать важные вещи и переводит все в шутку. Хорошо, что кроме такой эмоционально пустой реакции я не наблюдаю у нее признаков социопатии. Я представляю, как надеваю цепи ей на ноги, и становится стыдно, хоть для этого нет никакой причины. Видимо, и правда перегрелся на солнце. Мы заходим внутрь, где меня ожидает очередной вечер в окружении социопатов, которым я пока не могу помочь. Я едва дожидаюсь рассвета и с облегчением еду домой, где меня ожидают цветы. Океан состоит из капель, твердил всегда отец, а мама посмеивалась:

– Ты же не любишь избитые сравнения. Вот тебе получше – каждый из нас лишь нейрон, вместе же – мозг.

Я вижу свой дом и стараюсь провести параллель: каждая из них цветок, вместе же – букет. Получается нелепо: подход один и тот же, но смысл теряется. Я виню в этом усталость от работы и убеждаю себя, что мое сравнение ничуть не хуже родительских.

Глава 9

Пятница – отличный день. Те, кто страдают всю неделю на работе, выжидают ее еще с понедельника. Я же родилась в пятницу и считаю ее своим счастливым днем. Шестой день Соня молчит, даже о стенку не бьется. Я пытаюсь с ней говорить, но то утро остается единственным, когда она ненадолго становится настоящей. Я расспрашиваю ее о старой жизни, о друзьях, называю по имени. Даже рассказываю смешные истории о придуманной белоснежной кошке, соскальзываю в вымышленную жизнь Сони, и сама схожу с ума. Она не реагирует ни на что, но сегодня ее молчание закончится. Счастливый день все же, я даже побеги свои планирую на пятницу. Ни один из них не удался, правда, но я отмахиваюсь от занудного внутреннего голоса – он скоро будет, мой удавшийся побег.

Пятница помогает смириться с надоевшей овсянкой, непроницаемым лицом Такки и вернувшейся доброжелательностью Нимфеи. Позавтракав, мы идем на терапию, или лекции, или разговоры – Жорж называет украденное время по-разному, будто от этого меняется суть. Пока он на работе, руководит всем Астра, а Нимфея помогает. В перерывах они присматривают за мной и Таккой и сопровождают повсюду. Соне везет больше, Жорж не надевает ей цепи уже четвертый день, чтобы хоть как–то взбодрить.

Я полтора часа жду перерыв, чтобы не слышать монотонных слов Астры. У Жоржа выходит куда увлекательнее, хотя часами рассматривать ситуации и разбирать эмоции все равно бесполезное занятие – у меня своих переживаний полно, куда еще чужие. Наступает заслуженный перерыв на двадцать минут, но меня что-то тревожит, что-то помимо запертых дверей чужого дома. Нимфея идет на кухню, а через несколько секунд мы слышим крик и бежим к ней. Я не особо тороплюсь – ее переживания меня мало интересуют, да и цепи мешают.

Я всегда любила сочетание красного с голубым или оранжевого с синим. Выглядит интересно, ярко, не то, что очередные бежевые или серые тона, которые так любят в нашем городе, будто с этими дождями нам не хватает унылости. Вот только кровь на голубом платье Сони не смотрится. Бордовые струйки стекают на ковер и останутся там на года. Стекают по запястьям и по небесной ткани. Я стою и наблюдаю, дотечет ли ручеек до квадрата на ковре. И загадываю: добежит – значит, я скоро отсюда выберусь. К сожалению, в это время влетает Жорж, устраивает переполох, отталкивает меня в сторону, и судьба этого ручейка остается загадкой. Глаза Сони закрыты, но выглядит она спокойной, поэтому я не переживаю. Астра же все причитает:

– Я закрывала ящик. Закрывала!

И в этом я не сомневаюсь, Астра всегда проверяет несколько раз, надежно ли заперт стол. Значит, Соня продумала все заранее и стащила ключ, пока я придумывала истории из ее жизни. Нимфея все кричит, пока не замолкает наконец от резких слов Такки. Такка вообще единственная, кто ведет себя нормально: прикрикнула на Астру, скомандовала принести тряпки, а Жорж слушается, хоть и главный. Кошмар какой, все двигаются, всплескивают руками, всхлипывают и кричат. Я стою будто в невидимом стеклянном шаре, и никто меня не замечает. Зеваю и жалею, что ключи от моей комнаты у Астры: так хочется спать, а ведь проснулась бодрая несколько часов назад.

Я стараюсь не смотреть на пол, ведь вижу там себя. Вот мои темные волосы напитались кровью и становятся ещё тяжелее, вот смуглая кожа посерела. Я бездумно скольжу по стенам и мебели, а затем просыпаюсь: на столе лежат ключи от машины, забытые Жоржем в спешке. Куча небрежностей за сегодня, что от него, что от Астры. Такка видит, куда я смотрю, а затем разворачивается, чтобы заслонить меня от Жоржа. Астре не до меня, она склонилась над Сциллой; Нимфея причитает рядом – ну и сильные же у нее голосовые связки, до сих пор не охрипла.

Я хватаю ключи, заклиная цепи молчать, и открываю двери. Все происходит гладко, наверное, тот ручеек все же добрался до узора на ковре. Я выскальзываю из кровавой комнаты, прикрываю за собой двери, добираюсь к машине, и голова кружится от свободы, которая в нескольких минутах от меня. Пароль от сигнализации – дата кражи Астры, его первой и его любимой. Крайне романтический жест, что тут скажешь, мне обычно дарили драгоценности. Я набираю цифры, которые Нимфея выболтала раньше, и завожу машину. Воздух пузырится от счастья. Ворота поднимаются по миллиметру, но я уже чувствую, как разгонюсь на полную мощность.

Из дома вылетает Нимфея, забирая весь мой счастливый воздух. Меня хватает лишь на бестолковые «как же так, ну как же так?», которые я гоняю по кругу. Жорж, разумеется, выскакивает за ней и выволакивает меня из машины. Он тащит меня мимо кухни, где Астра перевязывает руки Сони, а Такка стоит на том же месте. Трусливое создание! Могла бы отвлечь Жоржа, могла бы остановить его, даже если бы пришлось кидаться с ножом, который все еще лежит в луже крови, ненужный, брезгливо позабытый. Я бы бросилась с ним на Жоржа! Пырнула бы его, лишь бы добраться до свободы.

Жорж отводит меня в передержку, но цепи не снимает. Теперь даже на кровати я как собака на привязи. Итоги моей счастливой пятницы: побег не удался, Соня попыталась убить себя. Два провала, один к счастью, второй нет. Я пытаюсь заснуть и не думать, смогла бы я поменять жизнь Сони на удачный побег.

Следующие дни проходят, как я и ожидала. Мои прошлые побеги оставались без наказания из-за их неуклюжести, но этот раз Жорж не прощает, слишком близко была свобода. Он укорачивает цепи, заваливает книгами и не разговаривает со мной. Я пропускаю завтраки, зарядки, лекции, обеды, задушевные разговоры, ужины и на двенадцатый день начинаю за этим скучать. Я вижу только Жоржа, который даже отпуск взял из-за плохого самочувствия, бедняжка. Когда обед приносит Астра, я даже радуюсь, но это проходит быстро, стоит ей спросить:

– Это ты подала Сцилле идею?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты каким-то образом уговорила ее порезать руки, чтобы отвлечь нас и сбежать. И тебе почти удалось.

Я немею, и она воспринимает это как согласие.

– Это низко даже для тебя, Замия! Выбрать самую слабую, шептать ей глупости, манипулировать. На месте Жоржа я бы никогда не выпустила тебя из этой комнаты.

Я плюю ей в лицо. Поступок детский и бесполезный, зато от чистого сердца. Пожалуй, я могла бы сделать то, о чем говорит Астра, если бы хватило хитрости. Могла так поступить с любой из них, но только не с Соней, которая сидит около окна и гладит кошку. Та белоснежна, и только лапки ее черны.

Астра вытирает лицо, задирает подбородок повыше и молча уходит. Я тащусь к кровати, нарочно лязгаю цепями погромче, хоть и без толку, все равно стены не пропускают звуки. Эти цветы явно заслуживают находится в доме Жоржа. Мою свободу – нашу с Соней свободу – украла Нимфея. Только вместо ненависти отчего-то приходит жалость, и я понимаю слова Жоржа: вы виноваты, но это не ваша вина. Они казались глупыми, но сейчас до меня доходит. Побег не удался из-за дурацкого поступка Нимфеи, только ее ли вина, что она не верит мне? В этом сумасшедшем цветнике каждая из нас теряет голову. Мне не нравится внезапная жалость к Нимфее, и я засыпаю, лишь бы не думать о ней. За окном еще светло, когда Жорж будит меня.

– Пора, Замия.

Я послушно поднимаюсь, хотя тон мне не нравится. Таким, наверное, говорили: «Мария-Антуанетта, пора». «Мария, пора». На этом мои познания заканчиваются, сколько бы книжек не заставлял читать Жорж. Я пытаюсь вспомнить имя еще одной королевы, которой отрубили голову: очередная Мария или же Анна? Я готова, хоть и не знаю, к чему. Иду спокойно и без слез. Толку спорить и сопротивляться, когда силы пригодятся для побега – или очередной тщедушной попытки.

Жорж открывает передо мной сначала двери передержки, а затем своего святилища. Забавное, неправильное место. Разве не полагается маньякам выбирать подвал для своих забав? Или недоманьяка, как Жорж. Или пока не маньяка. В любом случае, терраса с креслами, на которых разбросаны вышитые подушки, чудовищам не подходит. Навес отбивает очередной утренний ливень. Я до сих пор не понимаю привычки стоять на террасе, пусть и крытой. Брызги летят на тебя, и стоишь промокшая. Жорж бодр, полный сил, которых получит еще больше после подзарядки дождем. Это неправда, но он словно выпячивает свою силу – не стоит тягаться со мной, Замия.

Я уже привыкла к своей кличке. Отзываюсь на нее, словно собака, и даже в мыслях себя так называю. Мое настоящее имя мне не подходит, я-настоящая не позволила бы промывать себе мысли неделями. Жорж раскладывает нас на столе, перекраивает – тут ушивает, там прибавляет; подлиннее, покороче, эти рассуждения не годятся, нужно обрезать. Называет себя садовником, и это правда: он собирает цветы, состригает лишние листья, заливает формалином и хочет сделать нас прекрасным, застывшим букетом.

– Астра говорит, что попытка Сциллы – твоя вина. Ты уговорила ее.

Я слышу и последнее, непроизнесенное слово: покайся. Он говорит и говорит, затем замечает, что я дрожу, и накидывает плед мне на плечи. Умилительная картинка со стороны: мы стоим на террасе, ведем задушевные разговоры, я кутаюсь в теплую ткань, не хватает лишь большой чашки с чаем. Да еще свободы.

Жорж ничуть не боится дождя. Я, видимо, брежу, потому что мне кажется – он часть стихии, он сам ливень, который очищает и отпускает грехи. Жорж прав. И Астра, и Нимфея правы. Неправа лишь неудавшаяся беглянка Замия, которая своими дурацкими словами пробудила что-то в Соне, и она лежит теперь с перебинтованными запястьями. Руки вылечат, душу нет. Я говорю первое, что приходит в голову, только бы избавиться от дурацких мыслей:

– Что, если я никогда не стану правильной?

– У тебя столько времени, сколько понадобится.

Эти слова я слышу по-другому: «Я никогда не отпущу тебя, Замия». Что ж, этого стоило ожидать. Я надеюсь, что заболею после дождя, и тогда Жорж не будет приводить меня сюда хотя бы неделю. Стыд за порезанные руки Сони заползает вместе с каплями, вьётся рядом. Чем больше я мокну, тем он сильнее. Я чувствую себя водой, которую ставят в холодильник. Через полчаса появляется корочка и проломить ее легче легкого, а спустя час кусок уже не разбить. И страшнее неудавшихся побегов, страшнее кровавых ручейков на кухне оказывается страх замерзнуть и превратиться в льдину, которую не прошибить. Совсем как Астра или Нимфея. Посиделки на террасе выматывают, и я бормочу:

– Я просто угадала.

– Что?

Мне бы промолчать, только ливень вымывает из меня лишние слова.

– Угадала ее имя. Просто сказала: просыпайся, соня. И все.

Я захлебываюсь дождем. Хотя, к чему врать – захлебываюсь рыданиями, выплескиваю всю историю с Соней. Рассказываю даже про кошку, но не говорю, что она придуманная. Тону в жалости, но не в вине.

– Я невиновата, просто ляпнула. Не уговаривала резать руки. Как я могла? У нее же кошка.

Слова становятся бредовее, я сама уже не вижу в них смысл. А Жорж, напротив, собранный и спокойный.

– Вставай, скоро завтрак.

Я цепляюсь за подушки, и плед, и кресло. Не хочу уходить отсюда, где ливень смывает с меня все ужасное. Если нужно, буду держаться за деревянный настил – доски грубые, необработанные, и я найду, за что зацепиться. Жорж поднимает меня и говорит громко, почти по слогам:

– Это не твоя вина. Тебе многому нужно научиться, ты делаешь много ошибок, но в поступке Сциллы нет твоей вины. Предположение Астры неверное, но я и так это знал.

А я хочу сказать, что он ошибается и Астра права. Хочу рассказать, как мечтала о следующей девушке, которую он приведет, как она должна была стать моей подругой и сообщницей следующего побега. Раньше Жорж и я стояли на разных льдинах, и моя крохотная совсем, готовая потонуть. Теперь своими словами он перетаскивает меня к себе, туда, где места хватает, где крепко стоишь на ногах. Если я скажу ему, что ждала следующую девушку, то разобью доверие, разрежу нашу льдину, от нее отколется кусочек, на котором я снова буду трепыхаться и пытаться не утонуть. Я готова к этому, только капли забивают слова в горле. Дождь шумит, и я думаю — вот твоя инициация, Замия, в рядах правильных людей.

Завтрак и лекции я, конечно, пропускаю. Жорж уводит меня в комнату, не в передержку, аккуратно снимает цепи, и через несколько минут я засыпаю.

Глава 10

Когда я вижу Сциллу с перерезанными руками, то даже не удивляюсь – солнце светит так ярко, что должно произойти что-то ужасное. И происходит, разумеется.

Мне кажется неправдой, что я любил когда-то солнечные дни, а дождя сторонился. Но все же в это легко поверить, ведь мама ждала солнца, а каждому ливню удивлялась и с таким недоумением говорила:

– Неужели снова дождь? Сколько можно!

Зонтов она избегала. Отец все привозил их, каждый раз нового цвета, еще ярче прежнего, но маму было не подкупить. Так она и ездила без них, а потом жаловалась, что снова промокла. Так что я вполне мог поверить, что тоже не любил дожди, но отчего все изменилось, никак не вспомню.

Четвертый день Замия сидит одна в комнате. Четвертый день я чувствую себя хуже всех в этом доме и невольно задумываюсь, насколько правильна моя терапия. Не знаю, кто дальше от выздоровления: Сцилла, которая режет себе руки, или Замия, которая не только сбегает, но и делает кое-что намного хуже, если то, что говорит Астра будничным тоном, разливая по чашкам чай, – правда.

– Ты же понимаешь, что попытка Сциллы – это план Замии?

Я переставляю слова Астры, вглядываюсь в них, но смысла не нахожу.

– Жорж, ты слишком хороший человек, но я знаю, как можно манипулировать другими. Поверь, Замия подговорила Сциллу порезать себе руки.

– Ну что ты несешь!

– Подумай, Сцилла режет себе запястья, все заняты ее спасением, а Замия ускользает. Скажи мне, что это не было продумано.

–Ты ведь несерьезно!

– Я понимаю, что ты не хочешь верить в это, потому что видишь лучшее в людях. Но Сцилла вела себя спокойно, затем ты поселил с ней Замию, и через две недели у нас лужа крови на кухне.

– То есть Замия способна управлять людьми?

– Просто нужные слова в нужное время.

Ужасное предположение выглядит логичным, манипуляции – один из главных признаков социопатов. Я не могу это слушать и ухожу на террасу. Астра догоняет меня и шепчет стыдливо, будто раскаивается, что подумала о таком:

– Знаешь, если в одной тарелке лежит гнилое яблоко, остальные почернеют тоже.

– К чему ты ведешь?

– Нужно отпустить Замию.

Это уже слишком. Астра говорит вещи, хуже которых сложно придумать. Ее рука цепляется за мою, и я убираю ее мягко, чтобы она не видела моего разочарования. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, Астра говорит не то, что я слышу.

– Не огорчай меня, а то я подумаю, что ты разучилась понимать, для чего мы здесь. Весь наш город – корзина гнилых яблок, но я не могу оставаться в стороне и не спасать людей. Как я спасал тебя. Что, если я бы отказался от тебя, а?

Я хочу пожурить Астру, припомнить все ее проступки: разбитое окно, как она ударила меня однажды тяжелым подносом, который пришлось спрятать в коробку и отнести в гараж, хотя он был маминым любимым, поэтому и моим тоже. И дом она пыталась спалить – и нас обоих в нем. Как пыталась засунуть мою голову в камин, и мне пришлось заменить его на электрический.

Вместо этого я вспоминаю первые месяцы без отца. Май, июнь проходят в тумане. В июле я разбиваю цветник на террасе: мама всегда мечтала о саде, но была так занята проектом, что на это не хватало времени. Наконец цветник появился, только я уже подрос, а мама пропала. Пройдут еще месяцы прежде, чем кусты разрастутся. Прежде, чем я встречу Астру, заберу ее домой и научу правильным вещам. А вскоре и она меня научит – как сажать цветы, ухаживать за ними, поливать. С ней цветник перестал гнить. Если бы и с «Осколком» было так просто.

Не могу я отчитать Астру. Иногда даже правильные люди сбиваются с правильной дороги; иногда они говорят вещи, от которых приходишь в ужас. Я выхожу на террасу, сажусь в желтое кресло и достаю заметки, хотя предпочел бы разрабатывать моторику рук или – еще лучше – вспоминать, как мама радовалась канареечной обивке. Впрочем, она радовалась любому яркому цвету, лишь бы не серый, который был под запретом в доме.

Инцидент со Сциллой становится переломным для каждой из букета. Лучше всех повела себя Такка. Даже я поначалу растерялся, а она отреагировала моментально. Я пишу «Помощь близкому» в графе «Реакция» обычной синей пастой, но как же хочется мне разукрасить слова. Я колеблюсь несколько минут, но все же не трогаю – нет такого цвета, который передал бы всю важность краткой фразы. Можно написать ее красным, большими буквами, подчеркнуть и выделить неоновым желтым, только украшательства не сделают слова весомее.

Нимфея причитала и толку от нее было мало, но главное у нее все же проявилось – сопереживание, сочувствие. Эти «со» греют душу почти так же, как и помощь Такки. Замия воспользовалась случаем и пыталась сбежать, хотя это уже ее третий месяц здесь. Видимо, терапия не работает для нее. Видимо, я никак не могу достучаться к ней, и это удивляет – мы так хорошо общались в «Осколке». Если же слова Астры правдивы, то все еще хуже, чем я думаю.

И последняя Астра. Та, что всегда на первом месте, оказывается внизу. Она все повторяла, что запирала шкаф. Неважно, была ли ее вина в том, что Сцилла добралась к ножу, страшно лишь то, что Астра думала только о себе, о своих ошибках, о своих поступках. Я вздыхаю и пишу «Эгоизм, первое побуждение – выставить себя невиновной». Возможно, я зря выталкиваю ее из дома; возможно, она чувствует, что ей все еще нужна помощь и поэтому не уходит.

Мы прошли такой длинный путь с ней. Астра была первая, и я потратил сто восемнадцать дней, чтобы убедиться – она та, которой я помогу. Восьмого июля в съемной серой комнатушке около «Осколка» я делаю первую запись о ней и заканчиваю только в конце октября, сидя в желтом кресле на своей террасе. Мои наблюдения были хаотичны: я описывал ситуацию и в конце делал вывод, что это признак социопатии. Довольный прогрессом, я откладывал папку до следующего впечатления об Астре и шел заниматься делами – готовил, обедал, наконец стал присматриваться к дому: не стоит ли что-то починить? Некрасиво, если я приведу ее в запущенный дом.

Я прикручивал разболтанные дверки шкафов, оббивал стены кабинета звукоизоляцией или же просто стоял на террасе, и меня догоняло сомнение: действительно ли можно считать признаком социопатии ситуацию, которую я только что записал? И я оставлял дверки болтаться дальше, швырял гипсокартон, возвращался к записям, вычеркивал вывод и писал «Не является признаком социопатии».

Ночью я засыпал долго, а то и вовсе дожидался рассвета. Уставший шел завтракать, а затем оставлял недопитый кофе и бежал исправлять заметки. Писал тот же вывод, что и вчера, возвращался на кухню варить свежую порцию кофе и усаживался наконец на террасе с горячей чашкой, довольный и расслабленный. Повторялось все десятки раз. Вымотался я страшно за первый месяц, да и второй был не лучше. Тревожность стала частью меня, все чаще я задыхался без воздуха и выползал на улицу, где успокаивали капли дождя. Страх ошибиться сковывал меня, и это вовсе не было преувеличением. Бывало, немело все тело, и я часами не мог встать с кресла. Ошибки – часть жизни. Их совершаешь, делаешь выводы и идешь дальше. Не промаха своего я боялся, но его последствий – это чья-то жизнь, и если я ошибаюсь, если только я ошибаюсь… Сколько должно быть ситуаций, чтобы они вылились в признак?

Я снова и снова возвращался к дневникам мамы, перелистывал страницы в тысячный раз, пытаясь найти подсказку. Ответов не находил, лишь диаграммы и расчеты, путанные кривые, невнятные сокращения, цифры. Столько данных и ни единого совета. Я продолжал собирать информацию, как и полагается для эксперимента. Слово «эксперимент» мне вовсе не нравилось, кстати – оно словно обесценивало весь мой замысел и уничижало будущих подопечных.

Мое поведение было отвратительным в то время и, я уверен, сказывалось на работе, только все молчали и пытались ободрить. Даже Яков, который чувствительностью не отличался, и тот сочувствующе хлопал по спине. Он и помог мне больше всех, хоть и не нарочно. Я услышал, как он говорил кому-то:

– Ты ведь сам такой же.

Я замер. Слова относились ко мне, пусть говорил их Яков кому-то другому. Я раздражался от всего на свете: и от заискивающего тона, и от снисходительного, люди словно задались целью нервировать меня по любому пустяку. И вот я стоял и думал: я пытаюсь исцелить кого-то, когда сам такой же. Лицемерие и вранье – это раз. Окружающие прощали мне многое. Думали, что я скорблю за отцом, когда причина была вовсе не в нем. Импульсивность и раздражительность – два. Я нашел у себя два признака социопатии всего за несколько минут, хотя их быть не должно: я все же уговорил маму протестировать меня, так боялся, что у нее под боком растет психопат.

Советы уже были в маминых дневниках – диаграммы и цифры. Я знал, что не являюсь ни психопатом, ни социопатом только потому, что мама собрала данные и сделала выводы. Мне остается сделать то же самое. Я мог бы сказать, что озарение снизошло на меня, когда я сидел на своем террасе в любимом желтом кресле мамы – в самом подходящем месте, чтобы разгадать загадку и найти истину. Только решение проблемы приходит ко мне посреди зала, где меня постоянно толкают и вокруг оглушительный смех, а Яков пытается вовлечь в разговор. Наименее подходящее место оказывается правильным, и я усмехаюсь от диссонанса.

На рассвете я еду домой, но вместо сна собираю в кучу данные и создаю свою первую диаграмму, за которой последуют другие. Жаль, что родители не видят меня сейчас, такого увлеченного работой. Сначала я решаю наблюдать за объектом три месяца, но затем меняю базовую точку отсчета: кого-то я вижу через день, кого-то раз в месяц. Условия для всех должны быть равны, так что временным отрезком я выбираю тридцать встреч. После каждой я буду записывать мельчайшие детали, так и увижу – есть ли признаки или же это просто поступок. Сухая статистика и никаких сантиментов.

– Никаких сантиментов! – повторяю я вслух.

Говорю я это отцу, но без насмешки. Чувства – это то, что вылечит моих подопечных, но для начала мне нужно определить, кто они, эти самые подопечные. Слово вызывает такое же отторжение, что и «эксперимент». Я долго думаю, как их называть, но в голову ничего не приходит, пока я не выхожу на террасу, где все пытался высадить красивые цветы, и вспоминаю, как мама мечтала:

– Сюда посадим гладиолусы, а там будут мальвы.

– А справа розы, – добавляет отец и улыбается.

– Справа посадим тюльпаны. Хотя, знаешь, Жорж, пусть твой отец выбирает, он любит все нестандартное. Вот и посадит кактусы. Или картошку.

– Или розы, – повторяет отец. – Ты ведь любишь все избитое, что ж сажать, как не розы.

Столько любви было в этом подтрунивании. В детстве я этого не разглядел, разумеется, но сейчас понимаю. Отец выбрал бы цветок поинтереснее, но раз моя мама любит розы, он посадит десятки этих банальных роз. Не успел он, правда. Зато вышло у меня, и теперь Астра ухаживает за ними.

На Сциллу у меня уходит чуть меньше времени, чем на Астру – три месяца и четыре дня. Чтобы понять Нимфею, понадобилось десять недель. К этому времени я продумываю тактику получше: необязательно постоянно ходить за ними следом, когда в «Осколке» столько камер наблюдения. Так глаз у меня стало намного больше. Я вез копии записей домой и уже там работал с ними, просматривал кадр за кадром, отмечал жесты и мимику, тон их голоса.

Мои наблюдения становились надежнее, и я лишь жалел, что не подумал об этом раньше. Хорошо, когда письменные заметки подкрепляются видео. К сожалению, записи с камер хранились месяц, да и то так стали делать после крупного скандала, а раньше их удаляли уже на следующий день. Видеозаписей с Астрой не удалось достать, да и со Сциллой их было лишь несколько, зато с Нимфеей я скопировал все.

Когда я увидел Замию, то понял: нужно сделать то, что откладывал так долго, и пошел в родительскую спальню паковать вещи. Почти два года я заходил сюда раз в неделю, чтобы протереть пыль, но ничего не трогал. Выхода у меня не было: места становилось все меньше, а цветов больше. Складывая вещи, я замер около столика.

Отец предложил мне вырезать еще что-то, когда заболел. Я отказался: хоть он не сказал, что подарок станет прощальным, это «напоследок» чувствовалось за километры. Я отшутился, и он не уговаривал. Непокрашенная картинка с домами, и один вырезанный ярче других, а рядом пенится море. Дерево светлое, но я знаю: там все правильных сине-голубых тонов – и небо, и море, и дома. Я спрятал этот столик подальше – кому мне приносить по утрам кофе? И вовсе не потому, что эта резьба «напоследок», и не потому, что тот дом совсем не похож на наш, сколько бы не убеждали родители.

Подготовив комнату, я отдал ее Астре. Она расплакалась тогда, чего я точно не ожидал. Слова благодарности все звенели в голове, пока я ехал на работу, когда встречал первых гостей в «Осколке». Особенно отчетливо они звучали, когда я увидел Замию. Сложно сомневаться в решении, когда видишь его правильность: Астра исправилась, Нимфея менялась на глазах, и пришел черед следующего цветка.

В этом я ошибся: не стоило приводить Замию, когда я не наладил еще порядок в доме. Теперь Сцилла лежит в своей комнате с перебинтованными руками, а Нимфея или Астра постоянно рядом, хоть это все напоказ: ножи, драматичные позы на кухне. Я пересматриваю отчеты Сциллы и стараюсь не отвлекаться на дождь – капли всегда разные и этим завораживают. Я ищу слова «раскаяние» или «жалость» хоть на одном листе бумаги, но ничего не нахожу. Пока не доходит наконец, что важное совсем рядом. Порезы – это и есть попытка раскаяться. Сцилла точно не рассказывала никому из цветов, но я-то помню, что она сделала, когда была Соней. Она стояла в центре – все социопаты одинаковы и требуют повышенного внимания – и увлеченно рассказывала:

– Это все из-за моей тетки, она пожаловалась в полицию. Там над ней посмеялись, конечно, но все же неприятно. Она считает, что это моя вина. Смотри, моя троюродная или какая сестра – такая далекая, что родство и считать лень, все жаловалась и жаловалась месяцами. Нудила, плакала, портила всем настроение, рассказывала все свои проблемы. Прямо до мельчайшей, понимаешь? То двери она открыть не может, то посмотрели на нее не так, то посмеялись. Слушать же невозможно, я и сказала ей, что проще покончить со всеми своими проблемами. Она и покончила, что уж. Разрезала запястья, а нашли ее через несколько дней.

Позже, далеко за полночь, Соня стояла на улице одна, и я вышел, чтобы посадить ее в такси. Она шаталась слегка, столько коктейлей выпила, и я лишь повздыхал: последние несколько месяцев она каждую ночь в таком состоянии. И все же я нашел что-то позитивное в этой Соне, с ее запутавшимися локонами и высокими каблуками, из-за которых она вот-вот упадет.

– Ты раскаиваешься? Из-за того, что сказала своей сестре.

Она мерзко улыбается, тянет слова, как делают все напившиеся люди.

– Во-первых, троюродной сестре, не настоящей. Во-вторых, она сама так решила, кто ее заставлял. Я лишь посоветовала. Опять же, не я одна так думала, остальные просто слишком лицемерные, чтобы сказать в лицо.

Тогда я, разумеется, понял, что она присоединится к Астре. Вернулся домой и перенес вещи из кабинета, чтобы освободить место для Сони. И чтобы в итоге освободить ее саму. Теперь я сижу, заваленный отчетами, и не могу определить: ее порезы – привычная игра на публику или запоздалое раскаяние? Она не может попросить прощения, не у кого уже, и совесть видит единственный возможный вариант.

У меня чуть дрожат руки, когда я понимаю, что терапия все же работает для Сциллы, просто она исцеляется другим способом, не так, как Астра и Нимфея. Я так хочу позвать Астру, чтобы вместе порадоваться прогрессу. Это ведь не только моя заслуга. Только Астра повела себя не лучшим образом, когда увидела Сциллу в крови, не стоит хвалить ее сейчас. Я вздыхаю. Что ж, придется наслаждаться маленькой, но крайне важной победой самому. Так хочется порадоваться подольше, но я должен подумать о главной проблеме.

Скорее всего я опоздал с Замией, стоило привезти ее намного раньше. Может быть, это она должна была стать первой, а не Астра; может быть, она бы исправлялась гораздо быстрее, если бы я столько времени не паковал вещи родителей, если бы не занимался другими, не такими важными делами. Только отговорки все это, виновата лишь моя чрезмерная симпатия к Замии, которая мешала разглядеть признаки асоциального личностного расстройства.

Нужно что-то делать, она не может месяцами сидеть взаперти. Я встаю и только сейчас замечаю, что засиделся до рассвета. Замия покорно ждет меня в бывшем кабинете, смотрит так испуганно, и я хочу успокоить ее: не переживай, я никогда не брошу тебя. Разговор на террасе оказывается правильным решением: она раскаивается, рыдает так, что снова охрипнет, а как она боится, когда говорит мне, что никогда не станет правильной. Такое не сыграть, тем более ей. Чтобы решить задачу окончательно, я возвращаюсь к принципам мамы: когда не знаешь, чему верить, верь фактам. Остается только научить этому Замию.

Глава 11

С того кошмарного разговора на террасе проходит несколько дней. Астра забирает Соню к себе, я снова остаюсь одна, хоть и не в передержке. Я отсыпаюсь и не хочу выходить из комнаты, а Жорж все пытается вытащить меня каждый раз, когда навещает.

– Пора, Замия, все в порядке. Ты не уговаривала Сциллу, нет в этом твоей вины, значит, обучение должно продолжаться.

Я ленюсь спрашивать подробности его грандиозного плана. Все, что я вижу с утра до вечера, а затем и во снах – Соня, которая почему-то лежит под дождем. Капли размывают ее кровь, и потеки становятся прозрачными. Приходит Жорж шесть-семь раз в день, а когда уезжает в «Осколок», то заходит Нимфея. Астра не показывается. Пятое утро – какая ирония, счастливая цифра нашего букета – оказывается воскрешающим: я выбрасываю ерунду из головы, которую нашептал тогда мне дождь. Нет моей вины в ситуации с Соней, чего я только рыдала, не могу понять. Чудесный пятый день восстанавливает прошлую версию меня – ту, которая выбивала окна и лезла на свободу, которая хватала ключи и ломала дом, чтобы выбраться из него. Мысли о побеге снова возвращаются, и в этот раз я наконец продумаю детали.

Заходит Жорж, и я соглашаюсь пойти на завтрак. Нимфея щебечет приветствие, Астра кивает, Такка молчит. Соня будто не замечает моего появления, а вот я дергаюсь и отвожу взгляд от васильковых повязок на ее запястьях. Голубой – любимый цвет Жоржа, который он отдал Соне, а я все удивлялась, почему же не Астре. Наверняка, это добавляет ему переживаний – синева Соне не помогла, не обновила и только ухудшает ее состояние. Жорж смотрит на нее и вздыхает, и Астра шепчет так громко, что слышат все:

– Ты не можешь упрекать себя. Депрессия Сциллы не твоя вина. Откуда ты знаешь, что таких наклонностей у нее не было раньше?

Я пытаюсь встать, чтобы стукнуть кого-то из них, метнуть стакан, чтобы осколки порезали кожу, а еще лучше – задушить их цепями. Я спотыкаюсь о ногу Такки, которую она выставила намеренно. Ее я тоже не против ударить: если бы она не побоялась стать союзницей, переживая о своей репутации, если бы мы действовали вместе, появился бы шанс – их было бы всего трое. Он, Астра и Нимфея против меня, Такки и ножа. Любовь против ненависти, как участливо сказал бы Жорж. Он подходит к Соне, поправляет голубые бинты и обеспокоенно спрашивает:

– Ну что с тобой не так?

Я ору, и когда никто не поворачивается ко мне, понимаю, что крики мои лишь в голове. Скоро я не буду разделять реальность и фантазии, как Соня, у которой он спрашивает, что не так. А что так? Его благие намерения уже прожрали дырки в мозгу Сони. Хотя никакая она не Соня теперь, а снова Сцилла. Правда, это только в мифологии Сцилла была опасной, наша же режет руки по счастливым пятницам. Жорж садится рядом с ней и говорит с ободряющей улыбкой:

– Сцилла, у тебя глаза свободного человека. Мама мне всегда повторяла, что в голубых глазах плескаются волны океана, а, значит, и свободы. Взгляни вот на меня.

– У меня тоже голубые глаза, Жорж! – радуется Нимфея.

– И разве ты не свободна? Разве не счастлива?

Нимфея сидит без цепей, но до свободы ей далеко. Жорж лжет и даже не смущается. Хотя он не стыдится кражи людей, что ему такие мелочи. Его мать была права, у него и правда в глазах волнуется чертово море, словно это означает что-то хорошее. Вода — это всегда неприятность, когда промокшее платье, а когда смытый город. Жорж чувствует себя в праве увлечь нас всех на дно. Забирает, а затем выплевывает на берег округлые камешки и стекляшки – вроде и те же, только улучшенные. Вкладывает частицы, которых никогда не было. Скоро частиц этих станет так много, что они перевесят меня настоящую.

Мое трехглавое будущее сидит передо мной. Счастливая, свободная Нимфея, потерянная Сцилла и Жорж, который ведет нас по морскому дну. Три разных пути, и я не знаю, что из этого выбрать. Можно мне свою дорогу, Жорж?

– Мама, пожалуй, единственная, кто восхищался моими глазами. Другие люди все говорили, что я смотрю слишком пристально, и глаза мои ледяные, а я не видел в этом ничего пугающего, ведь холодная синева – это кусочек нашего настоящего города. Несколько раз, уже после апреля, когда умер отец, я даже слышал, что взгляд у меня, словно никого нет дома. Первый раз я посмеялся, затем пытался понять, что люди имеют в виду, ведь речь идет о моих же глазах, как меня там может не быть. Мама такой нелогичности даже не возмутилась бы, а просто залилась бы смехом.

– Должно быть, ты ненавидишь апрель теперь, – говорит Такка.

Да какая разница, пусть ненавидит хоть каждый день, нам от этого не легче.

– Только один апрельский четверг, остальные дни ни в чем не виноваты, – отвечает Жорж.

– Мы тоже ни в чем не виноваты, – не сдерживаюсь я, – но ты все равно нас украл.

Астра морщится, Нимфея пугается резкости моих слов, и даже Такка выглядит недовольной.

– Не украл, а предоставил вам возможность исправиться, – повторяет Жорж в сотый раз, продолжая глупые рассказы.

Он говорит о родителях, а я своих даже не вспоминаю. Не думаю о семье, друзьях, о любимом кафе, которое открывается в шесть утра, и люди стоят уже в такую рань. Если вечер в «Осколке» не сложился, я тоже стою в длинном платье и придерживаю подол; или в сверкающем коротком, в котором отражается даже такое тусклое солнце, как наше. И два брата ещё у меня, и сестра – родители будто страдали излишней справедливостью и родили поровну девочек и мальчиков. Угораздило же родиться среди такой толпы! А потом думаю – ну и хорошо, терять четвертую часть детей не так тяжело, как целую.

Я не вспоминаю ничего из этого, ни единой истории, потому что я лишь функция. Человек–задача, девушка-беглянка. Я ничего этого не вспоминаю, не вспоминаю, не… Нимфея удерживает мою руку: оказывается, я размеренно стучу цепями о стол. Вот как, наверное, вышло у Сциллы: начинаешь с безобидного, а заканчиваешь битьем о стены.

Я стараюсь отвлечься, вытаскиваю из хвоста прядь и пытаюсь выпрямить. Волосы выскальзывают, сворачиваются ленивыми змеями, стали такими непослушными без ухода. Будут ли они седыми, когда я выйду отсюда? Волосы – моя любимая часть. И, пожалуй, ногти. Две частицы тела, которые не приносят беды, от всего остального только и ожидаешь неприятностей: не сердце, так мозг или печень. И горло, и легкие – отовсюду может нагрянуть. Кожа, кровь – список бесконечен.

Когда Жорж уезжает наконец на работу, мы остаемся еще ненадолго на кухне. Астра достает крохотные кофейные чашки, а я говорю:

– Может, Жорж крадет любителей кофе? Может, это и есть общая черта, из-за которой он выбрал именно нас. Нимфея, ты его любишь?

Астра спотыкается, аж чашки дребезжат, а потом замирает с подносом, и я теряюсь – это шутка, очевидно же. Потом понимаю, что Астра думает вовсе не о кофе, и почти плачу от ее влюблённости: я столько часов потратила на ожидание, столько вечеров представляла, как она откроет двери и выпустит нас. Астра приходит в себя и недовольно одергивает меня:

– Ты должна быть благодарна, что Жорж выбрал….

Дальше я не слушаю, все равно она не скажет ничего толкового. День проходит, затем еще одни, а потом они склеиваются в ватный шар, и их невозможно посчитать. Какое-то время я остаюсь в комнате одна, Сцилла все еще живет с Астрой. Лишь однажды Жорж приводит Такку. Она доброжелательна, когда мы собираемся все вместе и когда остаемся наедине. Пробить вежливость мне не удается, даже когда я обвиняю ее в трусливости – нет чтобы поднять тот чертов нож и задержать Жоржа! Тон ее остается таким же дружелюбно-равнодушным, мои обидные слова не задевают ее:

– Не понимаю, о чем ты. Бегай себе, если ты такая любительница, а меня не впутывай.

Я фыркаю и отворачиваюсь, а затем все же не сдерживаюсь:

– Я собиралась вернуться, чтобы вытащить тебя отсюда. Тебя, и Сциллу, и почти переродившуюся Нимфею. Даже Астру, чтобы добиться для нее наказания. Теперь я не уверена, что не забыла бы о тебе по дороге.

И отворачиваюсь к стенке, упиваясь, как поставила ее на место.

– Не стоит говорить так о Нимфее и Астре. Ты завидуешь, что они продвинулись так далеко, это понятно, но все же некрасиво с твоей стороны.

Я разворачиваюсь к ней и чуть не слетаю на пол. Чертов Жорж мог бы поставить кровать пошире, я привыкла к совершенно другой. Такка держит книгу, которую явно не читает; лицо серьезное, а глаза улыбаются. Она врет и знает, что я не поверила ей ни на секунду.

Я рассматриваю ее. Спина прямая, хотя никого рядом нет и можно наконец расслабиться. Чернильные волосы заплетены так аккуратно, удивительно, что Астра не наградила ее за лучшую прическу. В громадные темные глаза я больше смотреть не хочу, ничего приятного там не найти. Шелестят страницы книги, а я возвращаюсь к неприятному: она лишь пинает упавшую. Неудавшийся побег сделал меня еще ненадежнее, и разумный человек подумал бы лишний раз, прежде чем связываться со мной. Такка, видимо, хорошенько поразмыслила и решила не подставлять себя такой дружбой.

На следующее утро она упрашивает Жоржа вернуть ее к Нимфее. Он соглашается и скоро приводит Сциллу обратно. Я очень надеюсь, что прошло несколько дней, а не недель. Я перестаю считать овсянку по утрам и отслеживаю время, царапая линии за кроватью. Только, бывает долго-долго всматриваюсь в них: ставила ли я черточку сегодня или это вчерашняя? Дни вязнут, липнут один к одному, и я сомневаюсь, важно ли это. Какая разница, на сколько дней Земля обернулась вокруг Солнца, если я все еще заперта в доме.

Есть два варианта: глупый и подходящий. Продолжать убегать, чтобы меня возвращали и наказывали. Или смириться и ждать, когда Жорж посчитает меня обновленной. Скормить свое время прожорливому чудовищу – на, подавись! Вырвать год и потом минусовать его из жизни. Пусть так и говорят: она не прожила не восемьдесят лет, а семьдесят девять. Подарить ему этот год и наслаждаться потом своей жизнью.

Я все думаю, где наскрести хоть стаканчик веры для глупого варианта, да хоть щепотку. У Жоржа ее достаточно, и он не скупится, все сыпет и сыпет, хватайте, гребите, сколько можете. Только я не могу. Я не верю в богов, людей, дождь. В себя тоже не верю, что каждый раз подтверждает очередной неудавшийся побег. В этих попытках нет веры, осталось только упрямство. Да еще я не хочу слышать прерывистое дыхание Сциллы. Мне все кажется, что однажды вдоха не будет и она рассыплется с очередным выдохом.

Жорж улыбается, когда приводит Сциллу. Она стоит чужая, непонятная. Правда, она такой и была: я ведь совершенно ничего о ней не знаю, мы говорили-то несколько раз. Сцилла придуманная, сотканная из моих фантазий и предположений. В ней ничего не поменялось, только запястья теперь обвивают голубые ленты. Я все думаю, чья идея была скрыть белые бинты цветными? Останавливаюсь на Нимфее и представляю, как Астра улыбается и приносит ей праздничное мороженное.

Я напоминаю себе который раз: попытка Сциллы – не моя вина, даже Жорж так считает. Мне ее немного жаль – так сочувствуешь бездомному или когда при тебе пинают белую кошку. Обычная человечность и ни грамма вины. Я хочу остаться с этой незнакомой Сциллой, но, когда Жорж запирает за собой двери, молчу. Слишком важный ответ я хочу услышать.

– Со…

Ее имя царапает горло, и я не могу его произнести. Второе, придуманное Жоржем, тоже не получается вытолкнуть, поэтому я вообще никак ее не называю.

– Скажи, ты же порезала руки, чтобы я могла сбежать?

Она молчит. Смотрит на меня, как на извечный дождь, без капли интереса.

– Ты можешь мне доверять. Пусть все говорят, что я не умею хранить секреты, они ошибаются.

Она не шевелится и забирает надежду, что все наладится. Что может наладиться, когда решаешь убить себя? Я теряю терпение и трясу ее.

– Ну скажи, что ты планировала побег для меня!

Она не реагирует ни на имя, ни на мои дергания. На голубых лентах показываются капельки крови – несмело, словно те первые весенние цветы, в честь которых Жорж назвал ее. Я прихожу в себя. Вернее, я так думаю, потому что через секунду размышляю: если снять бинты и давить запястья изо всех сил, истечет ли Сцилла кровью? И да, она все же остается Сциллой, никакой Сони с глупой кошкой. Я представляю, что сжимаю ее руки, выкручиваю, чтобы процесс шел быстрее – как винодел, который топчет виноград. Сцилла ничего не планировала, она просто решила покончить с Жоржем, этим домом и собой.

Я всегда ненавидела страх. Ноги стают мягкими, словно в них не остается ни единой косточки, руки немеют. Никакого контроля над собственным телом. Так и сейчас: мои руки уже дрожат, затекают, я их на весу не могу удержать, не то, что давить кровь Сциллы. Я думала, что у меня есть время. Много дождливых и несколько солнечных дней, когда я могу сбежать. Жорж не причинит вреда, лишь будет изматывать своими проповедями. Я бы планировала побеги, и в какой-то момент количество обязано перерасти в качество. Только Сцилла крадет это своим молчанием. Наверное, тогда безысходность впервые становится рядом со мной. Нет у меня времени. Есть исцеленные цветы, и теперь есть сошедший с ума, а я стою на перекрестке.

Стою и едва дышу от страха. Она мое будущее, один из вариантов, кем я стану. В дождливый вторник начну стучать головой о стену – или двери, для разнообразия. А через месяц-другой также проведу ножом по рукам. Или всегда можно выбить окно и полоснуть осколком, если шкафчики будут заперты. Наверняка, я выберу счастливую солнечную пятницу. Второй путь – стать Астрой или Нимфеей. Я теряюсь на этом перекрестке, где стоять и ненавидеть Сциллу гораздо легче, это ведь природный инстинкт. Страх приводит к смерти, ненависть – к спасению, и я цепляюсь за нее.

Я ложусь на кровать и отворачиваюсь к стенке, дышу глубоко и спокойно. Долго-долго, но не слышу, чтобы Сцилла шевелилась, и оборачиваюсь. Она стоит на том же месте, та же поза. Ну хоть биться головой не будет. Я снова отворачиваюсь от нее. Мне совсем не жаль.

За кроватью прибавляются ежедневные линии, а Сцилла так и ходит привидением. Жорж просит меня говорить с ней почаще. Мог бы и не стараться, я сама хочу помочь ей. Исправить не свою вину. Однажды она возвращается оживленная после разговора с Жоржем – чертов дождь сегодня не оставляет равнодушной даже ее.

– Удачный разговор? Выглядишь довольной.

И Сцилла впервые произносит сотни слов вместо привычного десятка:

– Я подошла на край террасы, а когда повернулась к Жоржу, нога скользнула по дереву, мокро же. Так больно было. Почему-то я придумываю смешную историю: будто девушка стоит на улице на высоких каблуках и ждет машину. Босоножки светлые и на них видны грязные капли, что ее раздражает. Она резко оборачивается и подворачивает ногу. Забавно, тоже левую, как и я сейчас, в том же самом месте, и я понимаю ее боль. Оказывается, у меня отличное воображение: я так ясно вижу босоножки телесного цвета, грязные потеки на них, стеклянные стены вокруг. Вижу каждую прядь волос, старательно уложенных вечером. Правда, уже раннее утро, и некоторые локоны растрепались. Тут Жорж зовет меня и отвлекает. Жаль, мне бы хотелось узнать ее поближе.

– Прекрати, ясно, что ты и есть эта девушка. Это твое воспоминание из «Осколка».

Только Сцилла говорит уверенно:

– Вовсе не я.

И тут я понимаю, что такое настоящий страх, хотя бояться мне совершенно нечего: комната все та же, уютная и с замками на дверях. Я все та же. Ничего не изменилось, значит, нечего бояться. Только не выходит. Страх – это вовсе не Жорж с его глупыми цветными кандалами и даже не порезанные запястья. Сцилла с ее невысоким ростом, небольшими руками, ступнями, вся она хрупкая статуэтка, эта Сцилла делает то, чего не смог Жорж. Я замираю от ужаса, ведь она действительно не видит себя прошлую. Стоит и распадается передо мной так отчетливо, будто молоко киснет: делится на две части, что-то оседает, что-то всплывает. Лучше бы она не говорила эти сотни слов, лучше бы ее ответами оставались «Хорошо», «Доброе утро», «Спокойной ночи».

Всю ночь мне снится, как я скармливаю морскому чудовищу куски своего тела. Отщипываю крохи, кидаю ему в пасть и меня становится все меньше. Волны вовсе не худшее, что ожидает меня. В этом доме слова «исцеление», «терапия», «надежда на возрождение» подстерегают на каждом углу, хлещут сильнее плетки, и чем правильнее они, тем меньше я становлюсь. Это осколки Жоржа, которые он вкладывает в нас.

Утром я даже не смотрю на Сциллу. Она не верит ни в свободу, ни в себя, ни в то, что жизнь когда-либо наладится. Это легко, но я не могу себе такого позволить. После завтрака я пытаюсь понять, ускользают ли воспоминания Такки и задаю вопрос, который она точно не ожидает:

– Ты помнишь свой язык? Тот, который первый.

Такка дергается, но мне все равно, что она родилась не здесь. В городе приезжих на это никто не обращает внимание. Я успокаиваю ее вопросом:

– Как будет «воздыхатель»?

Я не могу разобрать слово, потому что Такка комкает его на середине, когда понимает, о чем я, и фыркает.

– Такка! – укоряет ее Жорж и затем вздыхает.

Теперь мы уже смеемся обе, не обращая внимания на повторные одергивания Жоржа, а потом и Астры. Впервые за несколько месяцев я делю с кем-то смех, и становится так хорошо, что я не сдерживаюсь:

– Почему ты не хочешь бежать со мной?

Такка захлопывается в ту же секунду и отворачивается. Мой смех забивается в горле, оседает на стенках, спускается ниже и клубится внизу рядом с безнадежностью. Сильно я не переживаю, ведь Жорж скоро придумает или расскажет что-то такое, от чего хохот снова выберется наружу.

– Замия, ты так ничего и не написала! – укоряет меня Жорж.

Я смотрю на бумагу, где он расчертил три графы: «Ситуация», «Мысли», «Ощущения». Он так пытается нам помочь, что первая колонка уже заполнена, в ней все мои вчерашние действия. Я усердно вывожу «Не знаю» и «Ничего» в пустых клетках и отодвигаю от себя лист. Жорж садится рядом и смотрит прямо в глаза, хотя это невежливо, о чем я ему и говорю.

– Я лишь устанавливаю с тобой контакт, а не пытаюсь надавить.

Я фыркаю, а он продолжает смотреть, от чего глаза мои слезятся.

– Послушай, ты себе не помогаешь, когда пишешь «Не знаю». Ты должна работать лучше на занятиях, иначе это пустая трата времени.

«Ты должна сотрудничать, иначе просидишь здесь всю жизнь», слышу я. Волосы мои не только поседеют в этом доме, но и начнут выпадать. Вот я шаркаю в свою спальню, где сменилась уже сотня соседок. На ногах носки, ведь щиколотки покрыты мозолями от вечных цепей. Я не смотрю в окно, где когда-то была свобода, и ложусь на кровать, которая давно уже повторяет очертание моего тела. На стене чуть виднеются черточки, которые я шкрябала в свой первый год. Я плачу, хоть и не собиралась. Жорж чуть сжимает мое плечо и говорит:

– Я знаю, что ты стараешься. Просто постарайся еще сильнее, хорошо?

Он уходит помогать другим. Мои «Не знаю» на листе бумаги размываются от слез, а цепи привычно тяжелят ноги.

После занятия у нас час свободного времени. Выходить из дома, разумеется, запрещается, зато я могу фланировать – Жорж бы улыбнулся, услышав умное слово – из комнаты в ванну, а затем на кухню. Увлекательное приключение. Щедрая награда. Между гостиной и кухней закуток, где шепчутся Жорж и Астра, больше никто не понижает голос в этом доме. Я, разумеется, мчусь подслушивать. Конечно, это громко сказано, скорее пытаюсь скользить, придерживая цепи, которые норовят зазвенеть. Если Жорж увидит меня, мой несветлый образ почернеет еще больше. Я вспоминаю фильмы о шпионах, прилипаю к стене и надеюсь услышать что-то важное, а не безумный флирт Астры. Только я ошибаюсь, говорит она с Нимфеей.

– И она вернулась.

Я слышу, как громко выдыхает Нимфея, а Астра продолжает:

– Не о чем волноваться, но если кто-то узнает, что соседний дом не пустует... Если Замия узнает...

Будь спокойна, Астра, Замия уже узнала. Неясно, кто именно вернулся и почему мне знать не полагается, но какая разница,

– Я никому не скажу. Только что теперь будет делать Жорж?

– Он мне не говорил. И не думаю, что спрашивать его – хорошая идея.

Нимфея сразу же соглашается, а я скольжу обратно в гостиную. От услышанного я будто выпила стакан виски – жизнь снова посулила свободу. Не зыбкую, как раньше, а вполне реальную. Я воображаю соседний дом, и кто же туда вернулся. Уставшая от шума «Осколка» девушка? Милая старушка? Женщина, которая побродила по другим городам и решила вернуться домой? Мне подходит любая, лишь бы отвезла меня подальше от юга. Вот она заводит машину, я сажусь рядом, а не на заднее сидение, и ноги мои без цепей.

Астра провожает Жоржа в «Осколок», улыбается ему и, мне кажется, что вот-вот скажет: “Привези мне новенькую, Жорж”. Я знаю, что бы попросила у него. В сказке отец вез подарки своим дочерям, и младшая попросила цветочек. Вот бы нам отправить наше чудовище за цветами! Пусть привезет такку и сциллу, астру и нимфею. Меня, конечно, больше всего интересовала замия, остальные, к сожалению, не ядовиты. Я бы шепнула Нимфее, что привезти цветы было бы отличной идеей – символы, посаженные на террасе. Только где их достать.

За ужином Астра снова занимает место Жоржа. Нимфея сидит справа от нее, Сцилла слева. Самая успешная ученица и самая слабая. Самая проблемная сидит напротив. Наверняка, Астра не хочет упустить моего лишнего движения. Ее ожидает сюрприз, эту неделю я буду самым старательным цветком, чтобы за мной меньше следили. Она сидит в своем выглаженном платье, со строгим поднятым воротником. Фиолетовый замечательно сочетается с каштановыми волосами, о чем я говорю, не забывая улыбнуться. Астра пытается найти подвох в словах, но «Спасибо» все же выдавливает. Я одергиваю себя: не переигрывать, а то добьюсь ненужного результата и присматривать за мной станут даже ночью.

– Нимфея, принеси, пожалуйста, бинты, Сцилле нужно поменять повязки. – Говорит Астра, когда мы заканчиваем ужин.

Каждое ее слово разбивается волной вины. Я от них отодвигаюсь, стараясь не промочить ноги. Я не могу изменить день, когда Сцилла достала нож и полоснула свои запястья, так что лучше просто спрятать эти мысли. Список того, что нужно сложить в самый дальний угол памяти, все растет и растет. Скоро я смогу думать лишь о погоде – единственная тема, которая не сводит с ума.

Астра отводит Сциллу на диван, а когда Нимфея приносит бинты, просит ее помочь. За столом остаюсь я и Такка. Астра сидит неподалеку, но нас разделяют несколько шагов и этого достаточно. С дивана раздается смех Нимфеи: они разрисовывают бинты Сциллы какими-то глупостями. Лучше не придумаешь. Больше шума, Нимфея, больше! Сегодня первый раз ее болтовня не раздражает. Я наклоняюсь к Такке, но голос сильно не понижаю, шепот только вызовет подозрение:

– В соседний дом вернулась какая-то девушка. Если мы продумаем план вместе, все получится.

Она молчит, и мне приходится торопить ее с ответом.

– Не время игр, Такка. У нас появился отличный шанс.

– Твои побеги – сквозняки.

Я, разумеется, ничего не понимаю. Да и кто бы понял? Она любуется моей недогадливостью, затем все же объясняет:

– Думала, ты справочник наизусть уже знаешь. Угадай, какие условия лучшие для такки? Яркий рассеянный свет и полное отсутствие сквозняков.

– Не верю, что ты хочешь сидеть здесь годами.

– Мне не придется, а вот тебе…

Она не договаривает, но и не нужно, я знаю, что Жорж скоро распахнет перед ней двери.

– А как же я?

– Каждый ответственный за свое будущее, не этому ли учит нас Жорж?

Я шиплю десяток не самых вежливых слов, хоть в милом доме они под запретом.

– Какой запас!

Такка смеется и больше не обращает на меня внимания. Я дышу глубоко и размеренно, чтобы не наорать на нее. Она протирает стол почти так же тщательно, как Астра, а через минуту наклоняется за моей чашкой и говорит:

– Если тебе будет спокойнее, я вернусь за остальными, когда выберусь. Я вернусь.

Она может не говорить, кто не вернется. Фиолетовая лента в косе Астры, белоснежные кружева на подоле у Нимфеи – вот цвета невозврата. Невозвращения. Оба слова ссыхаются на языке от своей неправильности, но подходящие я не нахожу.

Нимфея придумывает очередную чушь и кричит нам:

– Эй, подходите сюда. Давайте каждая нарисует что-то на повязках Сциллы своим цветом.

Я подхожу и рисую зеленый цветок. Глупее не придумаешь. Тут же приходит мысль похуже: выйду и сделаю такую татуировку.

Умный человек делает выводы из своих ошибок. Ко мне это не относится, видимо, и я решаю – к черту план, к черту детали, и Такку туда же. Сегодня в соседнем доме кто-то есть, а завтра она может уехать, так что нужно действовать сейчас. Только за окном уже темнеет и я все же откладываю побег до утра. Я выдерживаю очередную овсянку на завтрак, дурацкие разговоры, дожидаюсь, пока Жорж снова уедет в «Осколок», сижу за столом на очередном обеде и наконец приходит время.

После обеда и занятий мы сидим в зале, где меня манит цветочный справочник на столе. Я говорю Астре, что мне нужно обсудить кое-что наедине. К счастью, она не выводит меня на террасу, как Жорж, а просто отправляет всех в спальни. Я стою рядом с полкой и пытаюсь не смотреть на грустные морды вырезанных оленей. Астра подходит ближе, и я почти урчу от удовольствия: какая выйдет насмешка, справочник остановит лучший цветок из букета Жоржа.

Книга летит ей в голову, и Астра падает. Оказывается, необязательно бить молотком, важен угол. Я выше Астры, и удар выходит отличным. Острый край книги царапает ее лоб, и появляются капельки крови. Она лежит без сознания, и я заталкиваю ей в рот тряпку, которую схватила заранее на кухне. Теперь никто не может мне сказать, что я не продумываю побеги.

Я мешкаю несколько секунд. Ее неподвижность и кровь сбивают с толку, и это сожаление меня радует – значит, Нимфея провозится с ней минут пять, не меньше. Убедится сначала, что с Астрой все в порядке, а затем побежит за мной. Я выбегаю на террасу. Ворота тормозят мой бег и только теперь я вспоминаю о ключах, вот же дурочка. Я тянусь наверх, путаюсь в идиотском платье, но все же цепляюсь за выступ. Воет сигнализация, но в этот раз мне плевать. Жорж на работе, Астра и так знает о побеге. Я перелажу и оказываюсь за пределами гостеприимного дома. Через несколько минут открываются ворота и выбегают Астра и Нимфея. Быстрые ноги – все, что у меня есть. У Астры же есть телефон, уверена в этом. Наверняка она позвонила Жоржу, и он уже мчится спасать меня снова.

Я скольжу по жиже, но такая же грязь под ногами у них. Хватаю камень – слишком маленький для серьезного оружия, но греет получше платья. Вбегаю в пролесок, путаюсь в ветках, но чувствую себя птицей, которая отлетела на безопасное расстояние и ружье ее не достанет. Или не отлетела: что-то разрывается в боку, и я падаю лицом в мох – мягкий, водянистый. Который никак не станет мокрее от моих слез.

Подбегает Астра. Я стараюсь не завыть и утыкаюсь в землю. Мох забивается в рот, вкус гнили отвлекает от неудачи. Астра пытается посмотреть мой бок, и вот теперь я вою, только не от разочарования, а от боли. На зубах шершавит мох, и я жалею, что это не ядовитый гриб. Никакая ты не беглянка, Замия, ты попытка. Замия-попытка.

Нимфея подбегает и причитает так же, как причитала около Сциллы. Толку от нее никакого, ни в побегах, ни в погонях. Минуты проходят, становится холоднее. Астра даже не удерживает меня, видимо, рана в боку выглядит не очень хорошо. Наконец приезжает Жорж и тащит меня к машине, а я пытаюсь ухватить кусок мха, горсть листьев – что-то на память о краткой свободе. Я отбиваюсь одной рукой, когда Жорж затаскивает меня на заднее сидение, но толку от этого мало. Обивка пахнет «Осколком», пахнет днем моей кражи. И я знаю, что третий раз я сюда не сяду.

Он заводит меня в дом, где нас никто не встречает, цветы ведь рассажены по комнатам. Я злюсь на Такку: могла бы придумать что-то и бежать, пока Астра и Нимфея занимались мной. Все такая же трусливая… Мысль не складывается, потому что Жорж спотыкается, сжимает меня крепче, задевая бок, и я ору. Он шепчет что-то успокаивающее, хотя в самую пору накричать. Не понимаю, как он может оставаться таким спокойным, когда часть цветника оказывается бракованной: я убегаю, Сцилла режет руки. Тут бы засомневаться в своих силах и придушить неудачные экземпляры, но он прощает все прегрешения еще до того, как их совершишь.

Астра возится с моей раной, затем хочет отмыть меня, но я не в силах распрощаться со мхом на ладонях, с листьями в волосах и прошу оставить меня. Я вижу ее недовольное лицо даже с закрытыми глазами и готовлюсь к отказу, но Жорж успокаивает ее, закрывает дверь, и я остаюсь одна.

Я верчусь, но уснуть не могу. Только здесь, на привычной кровати, ко мне приходят ощущения. Воздух, на который не обратила внимания, пока бежала. Дорога размыта дождями, в ней застряла глина и цвет выходит, как у крепкого кофе с ложкой молока. Дальше появляются редкие деревья с полуголыми ветками. Пусть это будут дубы, на березы и елки они не похожи, а других я не знаю. Растут они в несколько рядов всего, но даже в таком жалком пролеске я нахожу, на что напороться. Под ногтями застрял мох, в который я цеплялась без толку. В волосах несколько неживых листьев и тоненьких обломков веточек. Я вытаскиваю все это с любопытством и восторгом пятилетнего ребенка, который разворачивает подарки на день рождения.

Я засыпаю с этими уликами настоящей жизни: в доме Жоржа иногда кажется, что за воротами лишь фантазии, а все настоящее здесь. Завтракаю я сама, потому что Сциллу он опять переселяет к Астре. Перед занятиями приходит Жорж и выводит меня из комнаты.

– Снова поведешь под дождь?

– Не сегодня, там прохладно, еще заболеешь. С твоей раной этого нельзя допустить, но немного разговоров тебе только на пользу.

Он рассказывает о свободной воле человека, и каждые несколько минут у меня вырывается смешок, от чего бок болит ещё сильнее. Остальные сдерживаются, и я не понимаю, как. Не могут же они серьезно воспринимать тысячи слов о свободной воле и сидеть взаперти с цепями на ногах.

Рана не выглядит опасной, и я не понимаю, как она могла остановить меня. Вот из-за этого перебинтованного клочка тела я осталась лежать? Впрочем, можно добавить грязи, чтобы пошло заражение, только с моей удачей она воспалится так сильно, что я умру, не доехав до больницы, или, наоборот, Жорж меня вылечит, но восстановление затянется. Я не могу позволить себе это. Астра запрещает мне зарядку, и я злюсь, потому что мне нужны силы на следующий побег. Не знаю, каким он будет, но я буду сбегать до тех пор, пока не вырвусь из этого дома или не покалечусь так, что свобода мне не пригодится.

– Не вздумай что-то делать, – шепчет Такка, когда Жорж отпускает нас на перерыв.

– Что? Дышать, говорить? Можно сказать яснее.

Она морщится, но все же объясняет:

– Не вздумай делать что-то со своей раной.

Предсказуемость – удел глупых, и я не удивляюсь словам Такки. Замия и предсказуемость ее побегов.

Глава 12

Я слушаю рассказ Астры, все до единого слова, как бы не хотел вместо этого уйти на террасу, сесть в желтое кресло, слушать дождь и перебирать воспоминания. Как же так вышло, что прошлое – яркое и счастливое, а настоящее пропитано побегами, порезами и обманами, серое и тусклое, сколько бы я не разукрашивал цепи, не приносил разноцветные платья?

– Хорошо, Астра, я разберусь с этим. Как твоя голова?

Она морщится и бурчит что-то неразборчивое. Я все киваю, и тогда она повышает голос:

– С ней нужно что-то делать. Замия становится слишком опасной! Сначала Сцилла, теперь я. Ждешь, пока она кого-то убьет?

– Мы ведь разобрались, она не причастна к ситуации со Сциллой.

– Это ты так решил.

– Астра! – Я тоже повышаю голос, и она сжимается.

Я мог бы напомнить Астре обо всех ее проступках, но это нетактично, поэтому сдерживаюсь и ухожу в свою комнату. Нет смысла откладывать неприятные вещи на потом, от этого они не исчезнут. Я достаю папку Замии и пишу много-много ужасных фраз. Описываю ситуацию до мельчайших деталей и в конце вывожу совсем уж плохие слова: «Двуличие, манипуляции. Агрессия.»

Я вписываю признаки социопатии в ее файл и вспоминаю очередной мамин совет: чем больше данных, тем точнее результат. Я не сомневаюсь в диагнозе Замии, но какой толк в его правильности, если я не могу помочь. Возможно, я ошибаюсь с лечением? И я сижу, обдумываю различные техники. За обедом я почти не говорю, да и не ем тоже. Все перебираю в памяти записи Замии и не свожу с нее глаз, пока Астра не трясет меня за плечо и напоминает:

– Тебе пора на работу.

– Я сегодня не еду.

Они удивленно смотрят на меня, все пятеро – это впервые, когда я не появлюсь на работе без причины. Даже после смерти отца я пришел на следующий день и все пытались выгнать меня, чтобы погоревал как следует. Что толку, жизни не хватит для всех несчастий. Сначала ты горюешь, что мама не приезжает ни в первое лето, ни на следующее. Горе твое не заканчивается, просто через пятнадцать лет добавляется еще одно. Тогда я оставался в «Осколке» день за днем, без выходных. Снял себе коробку неподалеку, квартирой это сложно было назвать. Двадцать стандартных серых квадратов, ни террасы с желтыми креслами, ни вырезанных оленей на полках, и это радовало больше всего.

Астра хмурится, но ничего мне не говорит и напоминает цветам, что занятия начнутся через пятнадцать минут. Такка задерживается, мнется, но все же говорит мне:

– В попытке Сциллы есть кое-что хорошее.

Пока я ожидаю ужасных предположений, какие могут прийти в голову только социопатам, она продолжает:

– Теперь ты можешь быть уверен, что она не такая. Просто несколько признаков, которые нужно подправить, но не набор.

Я киваю, соглашаясь. Психопаты не стремятся к суициду, это правда. Значит, можно не волноваться за Сциллу – сколько бы листов я не исписывал заметками, все равно переживаю, что упустил какие-то признаки и спутал социопатию с психопатией. Через секунду я забываю о неожиданной радости. Я никому не говорил, по какому признаку отобрал их и привез на лечение. Социопаты хитрят и врут, стоит сказать им, что именно я хочу исправить, они мигом подстроятся под ситуацию, увидят рамки, в которые им нужно влезть, чтобы выглядеть нормальными.

Радость от того, что психопатия к Сцилле не относится, исчезает. Такка, которая должна стать следующей исцелившейся, наверняка врала мне с самого первого дня, когда придержала мою руку, призывая замолчать, и назвала свое новое имя. Она знала, что я исправляю социопатов, знала схему и как реагировать на терапию. Я не могу теперь доверять ни единому ее слову, ни единому поступку! Такка, которую я уже представлял своей следующей удачей, оказывается обманщицей. Ее перепуганное лицо усиливает ярость, и я выхожу из дома, подальше от нее. Я сижу на террасе до самого вечера, а потом собираю их в гостиной. Нет смысла скрывать то, что знает уже половина букета. Заодно проведу эксперимент с первым выпуском и посмотрю, как ведут себя те, кто уже знает о принципах моего выбора, и те, кто только сейчас их услышит.

– Замия, сегодня у тебя счастливый день.

Я улыбаюсь, чтобы создать непринужденную атмосферу, но получаю противоположный результат. Замия смотрит так, будто в руке у меня топор.

– Сегодня вечер откровенных разговоров, так что спрашивайте обо всем, что хотели спросить.

Все молчат. Астра предоставляет слово другим, Сцилла снова притворяется, что ее ничего не интересует, и я жду вопросов от остальных. Наконец Замия не выдерживает.

– Серьезно, никого не интересует, почему мы тут застряли? Хорошо. Жорж, почему я?

– Потому что ты знала меня раньше, легче поверить уже знакомому человеку. Вы же знаете, я не причиню вреда, а незнакомцу пока доверишься… Сплошная морока.

– Ты знаешь сотни людей, почему именно я? Не кто-то другой, а я закована в эти цепи, почему я сижу в этом доме?

– Вы уже знаете, что моя мама была нейробиологом…

– Не время увлекательных рассказов о твоих замечательных родителях!

Я не обращаю внимания на слова Замии и продолжаю:

– Все, что мне осталось от нее – это несколько воспоминаний, да пара подушек, которые мы вышивали с ней. Разрабатывай мелкую моторику рук, говорила она, и я старался, но, как вы видите по вышитым картинкам, не особо удачно.

Астра и Нимфея улыбаются. Такка тоже, только в ее искренность теперь сложно поверить.

– В годы, которые я помню, она работала над проектом, чтобы помочь людям. Кто представляет наибольшую угрозу обществу?

– Убийцы, – сразу откликается Нимфея.

– Тот, кто крадет людей, – ухмыляется Замия.

Я не поддаюсь на ее провокацию и говорю:

– Социопаты и психопаты.

– А социопаты тебе чем не угодили? Они просто не хотят общаться с людьми.

– Замия, ты знаешь, кто такие социопаты?

– Я же только что сказала. Те, кто не любит общаться с людьми. Сидят в своих комнатушках и на улицу не выходят. Странные, конечно, но, Жорж, не тебе упрекать людей в странностях.

– Ты путаешь с социофобией. Социопаты и психопаты выглядят обычными людьми, пока к ним не присмотреться. Они живут среди нас: дышат одним воздухом, здороваются по утрам, улыбаются самыми приветливыми улыбками. И ты никогда не заподозришь, что это все ложь.

– То есть, это просто люди, но ты решил называть их сумасшедшими, – не унимается Замия.

– Они врут и манипулируют. У них отсутствует эмпатия, и они всегда думают лишь о себе. И, главное, они ни в чем не раскаиваются. Они могут избить, украсть, убить, но никогда не станут сожалеть об этом.

– Да таких только в «Осколке» половина! – восклицает Замия.

– В этом вся и проблема. Когда половина людей не остановится ни перед чем, чтобы добраться к цели, это не может привести ни к чему хорошему.

– И все же наш город нормальный. Не идеальный, но…

– Замия, – перебивает ее Астра, – давай выслушаем Жоржа, а потом ты задашь все свои вопросы.

Моя умница с фиолетовой лентой в волосах. Замия драматично машет руками, чтобы цепи зазвенели погромче. Это любимая привычка социопатов – вечно привлекать к себе побольше внимания, и я должен уже давно привыкнуть, но не выходит.

– Итак, команда мамы работала над чипом, который исправит соединения в мозгу психопата и сделает его полноправным членом общества. Без медицинского вмешательства никак не обойтись, виной тому амигдала, которая у них работает неправильно.

– Амигдала звучит как имя для королевы, – говорит Нимфея.

– О, – радуюсь я и ловлю себя на том, что выставляю указательный палец, совсем как когда-то мама. – Эта маленькая железа и есть королева всего. Подумать только, такая крохотная, но, если с ней что-то случается, появляется столько проблем.

Я замолкаю на минуту. Когда мама впервые упоминает амигдалу, я говорю, что название больше подходит редкому животному.

– Разработки остановили, даже не добрались к испытаниям, только прототип и разработали. И город остался без спасения. Я далек от науки, поэтому психопатами должен заняться кто-то еще, но социопаты – другое дело. Я узнавал их в толпе и раньше, но сначала был слишком молод, затем слишком слаб, чтобы помочь им. Их становилось все больше, что неудивительно: социопатов воспитывает общество, которое начало гнить давно и дальше лишь разлагается. Кто воспитает достойного человека, если вокруг одни эгоисты, которые не знают, что такое сожаление и раскаяние? Не знают, как сопереживать другим. Не хотят помогать. Все, что есть в нашем городе – равнодушие и бездеятельность. Я хочу прекратить это и помогаю, как могу.

Восторженная Нимфея собирается аплодировать, но я качаю головой: не стоит. Астра оглядывает каждую, чтобы убедиться, поняли ли они меня, и говорит:

– А теперь время вопросов. Замия, наверняка у тебя их десяток.

Замия поднимает голову, и я злюсь, пугая самого себя: она едва сдерживает смех, а потом не выдерживает и хохочет так, что я вспоминаю вечер в «Осколке». На ней неоново-оранжевое платье и она только что поступила ужасно с девушкой, которая ей ничего не сделала. Замия заливалась бессовестным смехом, а Майя в клуб больше не приходила. Ужасный, гадкий смех. В тот вечер я добавил в ее файл запись, которая и стала определяющей, в тот вечер я осознал наконец, что должен спасти Замию. Теперь она сидит в цепях, но смеется так же бессовестно.

– Я столько времени пыталась понять, как ты нас выбираешь и с какой целью. Оказывается, все мои предположения намного правдивее бессмыслицы, которую ты рассказываешь.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вытащить ее на террасу и оставить там на ночь. Дождь помогает привести мысли в порядок. Кто знает, может он даже исцелит ее. Вместо этого я цепляюсь за слова отца: тебя всегда будут подстерегать неудачи, но ты помни о цели и просто иди к ней. Шаг за шагом, что может быть проще.

Замия все смеется и не прекращает истерику. Вздохнув, я делаю перерыв на полчаса и выхожу на террасу один. На небе ни единой тучи, солнце слепит, насмехается. Что ж, природа издевается надо мной под стать мерзкому смеху Замии. Не выдержав и десяти минут, я возвращаюсь. Если Замия до сих пор не успокоилась, то затащу ее в комнату отдыха, я не намерен больше терпеть этот издевательский хохот. Только она уже не смеется, лишь звенит цепями, чем раздражает остальных.

– Вижу ты уже успокоилась, Замия. Я понимаю, у каждого человека разная реакция на новую информацию, а я столько свалил на вас… Не переживай, тебе просто нужно время, чтобы уложить все в голове.

– Я не такая уж идиотка, какой ты пытаешься меня выставить, Жорж. Хотя лучше быть глупой, чем сумасшедшей. Люди сделали нас плохими, поэтому нужно избавить нас от людей, так? Это твоя грандиозная цель? Чего ты хочешь добиться в итоге, спасти пять испорченных девушек?

– Когда кто-то собирается повеситься, ты не говоришь: ох, это всего лишь один человек, не стоит на него тратить время, это же не сотня людей. Нет, ты спасаешь его, разумеется, если ты хоть немного смахиваешь на человека. И вот я спасаю каждую из вас, отвожу от пропасти, перерезаю веревку и отбираю яд. Это цепочка, Замия. Сначала одна, потом пять, потом двадцать.

– Как рак. От которого не избавиться.

Я морщусь от кошмарного сравнения и предлагаю свое:

– Как становление любого биологического вида. При достаточном количестве участников группа может развиваться дальше в геометрической прогрессии. Тебе стоит ознакомится с ней.

– С группой? – спрашивает Замия.

– С геометрической прогрессией, что уж тут может быть непонятного тебе.

Она дуется, а я осекаюсь и ругаю себя за вспыльчивость. Иногда я уверен, что Замия притворяется не очень умной и задает все эти дурацкие вопросы. Я умалчиваю, что для успешной популяции вида необходимо по крайней мере сто особей. Все происходит так медленно, не на это я рассчитывал. Сколько мне будет лет, когда я увижу сотую девушку? Я отмахиваюсь от прилипчивой мысли и продолжаю:

– В этом нет вашей вины. Когда есть одна идея, амигдала концентрируется на ней, и все ваши эмоции направляются в ту сторону. Но стоит появится нескольким идеям, ваш мозг раскалывается, не знает, что ему выбрать. В хоре голосов сложно разобраться, какой же правильный, и вы распыляетесь, вы сомневаетесь. Но теперь вы слышите только мой голос и понять, что верно, а что нет, значительно легче.

– С чего ты взял, что твой голос правильный? Дождь нашептал?

– Не стоит так, Замия. Я хочу, чтобы вы раскаивались, чтобы видели чужие эмоции, чтобы могли сочувствовать, чтобы...

Замия перебивает и трясет цепями:

– Как ты можешь так лицемерить? Это, – и сует цепи ближе, – это сопереживание по-твоему?

– Я огорчен цепям так же, как и вы.

– Что ты несешь! У тебя ни цепей, ни закрытых дверей, а тоже огорчен.

– Вы сами пришли к этим цепям. Я с удовольствием от них откажусь, только ты же первая убежишь.

Между прочим, я их даже разукрашивал, чтобы порадовать, привязать к новому цвету. Будто мне нечем больше заняться. Столько жертв, столько хлопот, а им все мало. Чем больше даешь человеку, тем больше он хочет.

– Я говорил со многими. В некоторых видел хоть толику сочувствия, и они остались там, на заполненных равнодушием улицах. Вы же… Каждая из вас плевалась ненавистью, плескала яростью. Вы были опасны для других. Что мне оставалось, как не излечить вас?

– То есть мне помешали пара слов, которые я не сказала? Это неправильно, Жорж. Просто неправильно. Я не должна сопереживать кому-то, или улыбаться лишний раз, или быть умной, или еще какой бредовый признак. Ты можешь придумать сотни причин, сотни оправданий, почему мы здесь. Но так быть не должно. Я не должна доказывать свое право на свободу.

Замия не повышает голос, говорит размеренно и полувопросительно, только последние слова произносит уверенно:

– Ты не можешь забирать мое право.

Ее слова правильны, но так всегда с социопатами – они вывернут правду под нужным им углом, а ты стоишь и ищешь в логичных предложениях подвох, который, безусловно, присутствует. Я стараюсь говорить так же спокойно, как и она, хоть мне порядком надоело оправдываться. Все равно что врач, который пытается объяснить, почему ему пришлось отрезать руку. Чтобы спасти все тело, чтобы спасти жизнь, неужели так сложно понять.

– Никто не говорит о правах преступника, когда мы отправляем его в тюрьму. Социопаты – угроза для общества, и вопрос не стоит, нарушаются ли чьи-то права. Главная задача – защитить людей.

Я говорю то, что должен сказать, но и сам сомневаюсь, верны ли мои слова. Вот и очередное подтверждение того, насколько опасны социопаты: своими манипуляциями Замия заставляет сомневаться в правильности моего пути. Я прошу Астру и Нимфею рассадить всех по комнатам, слишком много эмоций на сегодня, и не только у меня. Напоследок я подбираю нужные слова, чтобы хоть как-то сгладить истерику Замии:

Нет ничего хорошего в том, чтобы видеть мир серым. Когда перестаешь делить мир на белое и черное, когда ищешь причины плохого поступка, ты выкрашиваешь его в серый цвет. Вскоре ты точно так же ты поступаешь с добром. Оно становится таким же серым, как и плохие поступки. И спустя год или пять, или даже двадцать ты понимаешь, что в мире нет ничего, за что стоит цепляться. Все одинакового жуткого серого цвета. Вы – первые, кто исправится. Первые, кто докажет, что социопатия корректируется и мама была права. Первые, кто увидит, за что нужно цепляться.

Глава 13

Я лежу на кровати и прокручиваю выступление Жоржа уже который час. Бенефис просто. Я перекатываю смешное слово, раскладываю его по слогам. Обычные буквы, и я не понимаю, отчего оно звучит забавно.

– Устроим тебе бенефис, – говорит кто-то в мутном воспоминании.

Я помню, что хохотала тогда, хотя бенефис обещали не мне. Кто и кому – это важно вспомнить, но сколько я не пытаюсь, ничего не получается. Я повторяю слово сотни раз про себя, а потом десяток вслух – вот-вот и вспомню, с кем я стояла и кому это сказали. Делю дурацкий «бенефис», а потом замечаю, что стучу ногой по кровати в такт каждому слогу. В противоположном углу сидит Сцилла, которую Жорж снова вернул в мою комнату, и я заставляю ногу замереть. Пристально смотрю на нее и шиплю: лучше бы тебе не шевелиться. И сама не знаю, кому говорю – ноге своей или Сцилле.

Я все же вспоминаю, что сказал это Яков, даже интонации его всплывают – такие наигранно–удивленные. Яков – шутник. По крайней мере для тех, кто с ним не работает. Все предложения своим подопечным он начинает со слов:

– Многого вовсе не надо…

И все смеялись, кроме самого подопечного. Мы знали, что после этих слов будет десяток указаний. Многого вовсе не надо, просто запиши альбом и пусть в нем будет три-четыре хита. Просто нарисуй пятнадцать картин – больше уже никто не воспримет, а меньше – стены голыми останутся. Просто отработай год без выходных, потом о тебе все равно забудут, тогда и отдохнешь. Многого вовсе не надо, просто забудь о своей свободе и прошлой жизни. Меня знобит, и я оставляю в покое Якова с его поучениями и возвращаюсь к бенефису Жоржа.

Голос мой снова осипший. Только в этот раз горло болит не от крика, а от хохота. Это так забавно, но я уже не могу смеяться после выступления Жоржа. Я до последнего держалась, и когда он стоял такой чуть смущенный, но так откровенно гордившийся своим замыслом, даже тогда я молчала. Но когда Нимфея собиралась аплодировать, тут уж никакой нормальный человек бы не сдержался. То, что я смеялась одна, лишь подтверждает, что я живу в сумасшедшем доме.

Впрочем, глупость Нимфеи греет меня, она единственная, кто удивился словам Жоржа. Быть одной из глупышек еще куда не шло, быть самой глупой – хуже некуда. Она стыдилась себя и тысяч тех, кого Жорж считал социопатами, такое мучение у нее было на лице. Излечившаяся Астра одобрительно кивала, Сцилла смотрела в окно все время, и я так хотела спросить: в нем ты видишь выход на свободу или сотни осколков? Не спросила, конечно, страшно услышать ответ. Такка не выглядела удивленной, хотя мы двадцать минут слушали бред.

Вера Жоржа восхищает. Разумеется, если бы не пугала так сильно. Он раскрыл свои мечты и надежды и ни капли не сомневался – ни в своей правильности, ни в отличном результате. Теперь, когда я обдумала его слова, то замираю от страха из-за тех десяти минут на террасе, когда говорила ему, что во мне нет никакой трещины. Я заставила его сомневаться, социопат ли я или же настоящий психопат, вот что я сделала. Может ли он меня спасти или я обречена. Отлично справилась, что тут можно сказать, еще бы с побегом так научиться. Интересно, что бы он сделал, если бы я оказалась психопатом. Запер навеки одну в комнате? Закопал бы под любимой террасой? Точно бы не выпустил из дома такую угрозу любимому городу.

От признаний Жоржа мне легчает, хотя нет ничего хорошего в том, что он видит большинство людей социопатами или психопатами. Его видение мира, взлелеянное рассказами матери, приправленное поучениями отца, сложилось наконец в картинку. Раньше я смотрела на него, как древние люди на карту мира – нарисуем океаны там, где не знаем, есть ли земля, сделаем планету плоской, а держать ее будет черепаха или слоны. Его рассказ о разработках матери стер неясные пятна на карте, и планета стала привычной, круглой, с понятными континентами и без всяких черепах. Логика Жоржа странная, но понятная. Я наконец могу не искать этих общих признаков между цветами, не сводить нас к определенному типажу, не рассматривать трещины и не принюхиваться к гнильце. Каждая из нас могла вести себя совершенно по-другому, но Жорж все равно бы нас украл, стоило ему захотеть. Я снова вспоминаю его слова, в которых раньше не находила смысла:

– Вы виноваты, но это не ваша вина.

Нет ни гнильцы, ни вины. В нашем чудесном городе вероятность того, что я социопат – восемьдесят пять процентов, психопат – четырнадцать, а оставшийся процент останется святым людям, как его родители. Я успокаиваюсь окончательно теперь, ведь Жорж не собирается нас убивать, насиловать или разбирать на части. Можно даже не торопиться с побегом. Затем в очередной раз смотрю на Сциллу и вспоминаю ее ужасный рассказ о придуманной девушке.

Я отношусь к низшему сорту людей. Сорту неправильному, виду ущербному, требующему исправления. Мысли мои неправильны, действия мои не годятся, но, к счастью, меня подобрал Жорж, чтобы наставить на путь истинный. Он говорит о сочувствии, о раскаянии. И смазывает цепи. Произносит слова поддержки и замыкает ключом кандалы. Его идеи правильны, его методы убивают.

Так хочется обсудить идиотский замысел Жоржа, но не с кем. Сцилла молчит, и я едва дожидаюсь рассвета. Все увлекательные разговоры происходят за завтраком, обедом или ужином. Иногда ещё на занятиях. Потому что это все, что у нас есть – завтраки, обеды, ужины, занятия. За очередной овсянкой Жорж интересуется, есть ли у нас вопросы, и Такка спрашивает:

– Ты считаешь, что социопаты поддаются излечению?

Я удивляюсь. Обычно Такка не вмешивается, ползает по дну рыбой-чистильщиком – те никогда не высовываются и всегда выживают. Жорж оживляется и говорит быстро, проглатывая половину слов.

– Ученые работали над тем, чтобы исправить нейроны мозга у психопатов. Внедриться, переставить все на место, чтобы они стали достойными членами социума. Я не биоинженер, а вы не психопаты, поэтому никакого медицинского вмешательства не потребуется, мы все решим терапией. Я не могу рассказать всех деталей, сама понимаешь, смысла тогда не будет. Просто доверься мне, как Астра и Нимфея.

– И кража девушек, разумеется, помогает стать достойным членом общества, – говорю я.

– Пока что ты воспринимаешь это именно так, но скоро передумаешь, – отвечает Жорж.

Он такой радостный с самого утра, что даже не вздыхает от моих слов и улыбается вместо этого. Его улыбка совершенно неуместна, я не передумаю. Ожидания мои и Жоржа никогда не пересекутся, как те две параллельные прямые из занудного учебника математики. Он улыбается еще шире и даже подмигивает:

– Сложно менять себя, но ничего, я научу вас бесстрашию.

– Какому бесстрашию ты можешь научить, если сам трус? Я не видела, чтобы ты стоял на улицах и проповедовал. Легко вливать нам в голову всю эту несусветную чушь, когда мы сидим в цепях.

– Довольно. Ты ничего не понимаешь.

– Успокойся, Астра. Я буду объяснять, сколько понадобится. Ты проводишь в кандалах больше всех, и в этом только твоя вина, Замия. Я буду стоять на улице, когда люди будут к этому готовы. И ты будешь стоять рядом. Без цепей.

Умилительная картинка. Наверняка к тому времени у меня поседеют волосы. Или он так напичкает меня таблетками, что я буду солнечно улыбаться каждому жителю нашего дождливого города. Совсем как Жорж сейчас. Он не обижается даже на то, что действительно обидно. Хочется верить, что он сам подсел на таблетки, только спорю на свои цепи – причина в новой девушке.

Жорж все говорит, а я слушаю так же внимательно, как и Сцилла. Наконец мы начинаем терапию, а я пытаюсь не думать, какого цвета будет платье у новенькой. После занятий Астра вешает плакат на стену – такой яркий, как и все в этом доме, хотя ему положено быть черной плитой, памятником, кто мы и куда идём. На желтом фоне фиолетовые буквы – кажется, я знаю, кто выбирал цвета. А вот слова подобрал Жорж, это тоже понятно. «Раскаяние ведет к спасению». Я не знаю, смеяться или ужаснуться, поэтому так и стою с открытым ртом.

Осталось повесить доску, где напротив каждого имени Жорж напишет количество дней, проведенных без цепей. Астра точно не отказалась бы от цифр, которые подчеркнут ее превосходство. Я же хочу видеть, сколько дней прошло с моей кражи. Каждое утро количество едва заметных черточек за моей кроватью увеличивается, но дни плывут одинаковыми волнами и уже понемногу сливаются в один. Возможно, когда-нибудь двузначные цифры перерастут в трехзначные, а я не замечу.

Глава 14

Я оставляю цветы дома, а сам еду в «Осколок». Я не уверен, что поступил правильно, рассказав им о социопатах. Что ж, если не сложится с этим букетом, всегда можно исправить со следующим. Я приезжаю бодрый, настроенный обдумать хорошенько ситуацию с Замией: раз уж терраса мне не помогает, возможно, поможет второй дом.

– Многого вовсе не надо, просто сделай выставку лучше прошлой.

Яков стоит, окруженный своими подопечными. Говорит он это пареньку слева, а чуть в стороне я вижу второго художника, которому Такка изрисовала картины. Та выставка привлекла внимание, и мальчишка месяц ходил оглушенный овациями. Не стоит ожидать чего другого, если этим занялся Яков. Теперь же наш успешный куратор говорит о другой выставке уже следующему дарованию. Признаться, я бы и не отличил этих художников – мальчишки похожи, да и картины, наверное, тоже: яркая мазня для большего внимания. По взгляду, разумеется, сразу определишь, кто остался в прошлом. Пусть выставка была удачной, всегда нужен свежачок, повторяет Яков.

– В галерее место для четырнадцати картин, а у меня пятнадцать, – тянет новая, еще не загоревшаяся звезда.

– А кто тебя просил о пятнадцати, а?

– У меня новая подборка, как раз четырнадцать, – вмешивается ненужный художник.

Яков не называет их по имени, слишком много времени тратится на запоминание. Так и сыпет свои безличные предложения. Он отмахивается от мальчишки. Зачем ему ворошить угли, когда можно развести новый костер? И так раз за разом, парни и девушки меняются, этот новый художник скоро будет смотреть так же яростно и жалко, что и первый. Круговорот жизни на безграничной террасе «Осколка».

– Не нужна мне твоя пятнадцатая картина.

– Но она часть цикла, замыкает круг, – протестует мальчишка.

– Картин должно быть четырнадцать. Пятнадцатую можешь повесить в своей комнате, пусть замыкает там все, что ей заблагорассудится.

Яков оборачивается вокруг себя и вопрошает:

– Объясните же кто-то юному гению. Два ряда картин. Слева семь и справа семь, счастливые цифры. Послушай, у тебя два раза по счастливой семерке. Не порть ее неудачливым полотном.

Яков прав – семерка к счастью, хоть мама и повторяла, что цифры равноценны и двойка ничем не лучше восьмерки. Вот бы и у меня было семь цветов, только куда их разместить. Да еще попробуй уделить каждой внимание… Голос отца останавливает мои невнятные оправдания: хочешь собрать цельный букет – не ищи препятствия, а принимайся за дело.

Я замечаю девушку в слезах. Рядом стоят несколько мужчин, а посреди та, что смеется заразительнее всех. И да, смех этот заразительный, только его не хочется разделить. В нем я вижу заразу, которая поразила ее. Так же смеялась Замия, а до нее Сцилла, перед этим Нимфея и Астра. Ужасный, бессовестный смех, еще один признак болезни. Уверен, что она первая начала насмехаться над заплаканной девушкой. Пошутила, ничуть не беспокоясь о последствиях.

Я не помню имени, которым она называет себя сейчас, но уже мысленно раскрываю справочник на нужной странице. Как же проще становится подбирать имена. Помню, Астру я так и привез с ее прошлым именем и несколько недель не знал, как ее называть. Она стучала в окна безымянная, видимо, поэтому ее перерождение заняло столько времени.

«Канны – одно из красивейших, эффектных и длительно цветущих травянистых многолетников. Ценится за богатую листву, сильный рост, яркое цветение». Листва у нее и правда богатая: волосы спускаются ниже плеч, укутывая. «Сильный рост». Она выше меня на полголовы, хоть я и не низкий. «Яркое цветение». Волосы ее слишком светлые, а глаза карие, куда уж эффектнее? Смотреть на девушку уже гораздо приятнее, стоило подобрать ей правильное имя. И будет еще лучше, когда она наденет красное платье.

Теперь становится легче не только с именами, но и с распознаванием социопатов. Этот особый смех, эти ужимки и мимика – все дополняет портрет. Только я не тороплюсь и все равно собираю данные. Нет ничего важнее фактов, проанализированных и соединенных единственным подходящим образом.

Рядом с ней стоит очередной приезжий. В группе четко распределены роли. Он – главный, она стремится получить от него внимание, а остальные лишь оттеняют его. Он говорит с улыбкой, под которой я вижу презрение:

– Ваши европейские города так похожи. Побываешь в одном – и словно все объездил. Только этот другой. Такой нелепый, не город, а свалка: усадьбы затхлых семей, которые считают себя основателями; бесконечные районы высоток, где нечего делать, только изнывать от скуки; юг, где толком и нет ничего, ведь все его боятся, хотя смешно не использовать территорию. Забавный город, что тут скажешь.

Вроде он и хвалит: вот, я выделяю ваш город среди других, скучных и незаметных. Но это лишь снисхождение от представителя высшей расы. Вокруг все одобрительно улыбаются, и только я хочу ударить его. Хотел бы я посмотреть на их дома, всех этих приезжих, у которых города сплошные индивидуальности. Во многом он прав, разумеется, иначе слова не задевали бы так. Старые семьи хранят свои особняки и визжат о культурных достопримечательностях и истории, стоит только заикнуться о сносе. Они защищают свои дома, и я понимаю их, как никто другой. Только историю делают люди – тут я вижу насмешливый взгляд отца – а не камни. И я один из тех, кто сделает историю счастливой.

Это главное для меня, а не глупые слова очередного туриста. Я думаю о том, что терапия не помогает Замии, а, значит, мешает сделать историю счастливой. Что ж, нужно просто хорошенько обдумать другие варианты. Когда-то мне казалось, что научить цветы раскаянию – самая сложная часть, а теперь усмехаюсь давним страхам.

Я неделями тогда сидел за книгами, которые не выкинул после экзаменов благодаря отцу. Учебники не помогали, как не вдохновляли желтые кресла на террасе, и – худшее, что могло произойти – не спасал дождь. Я находился в очередной фазе отчаяния и был уверен, что в этот раз ничего не выйдет. Так, кстати, случается каждый раз. Волны накрывают, под первой думаешь, что не выберешься, а с десятой уверенность становится вовсе железной – уж эта точно окажется последней, сокрушающей, но в итоге всегда выбираешься на берег. Так случилось и тогда. Забросив книги и даже мамины дневники, не обращая внимания на пыльных оленей на шкафу, забывая о еде, я ворочался на диване, лишь периодически вставал, бесцельно ходил по дому, перекладывал вещи с одного места на другое, а затем ложился снова.

Я перебирал каждую книгу в доме, все надеялся отыскать там ответ. Однажды добрался до самой высокой полки и нащупал там альбом с фотографиями, которые старательно запрятал годы назад. Я не удержался и стал листать его. Каким счастливым ребенком я был! До двенадцати лет я щурился на солнце вовсе даже не со злобой, а улыбался, как обычный подросток. На тринадцатый день рождения довольный мальчишка пропал, а вместо него на десятках снимков лишь сгусток печали и ярости. Надеюсь, отец простил меня за те ужасные годы – видно, как я сторонюсь его, выворачиваюсь из-под руки, которая старается хоть немного приобнять. Он такой же потерянный на этих фото, но улыбается: ему есть для кого, пусть этот «кто-то» отодвигается при малейшей возможности.

Эти фотографии делают то, на что не способны учебники. В двенадцать я обожал весь мир, а в тринадцать с такой же силой ненавидел его. Меня спас отец, который нуждался в помощи не меньше. Все, что мне нужно в терапии с цветами – добраться к их внутреннему ребенку. Учебники психологии говорили об этом, но сухие факты не помогли, это сделали мои детские фотографии. И второе, главное, пожалуй, почему я так усердно отказывался от терапии для своих цветов и искал несуществующие выходы: мама в нее не верила. Все говорила, что это способ выкрутиться, научиться уловкам, подобрать чужие эмоции, чтобы выглядеть нормальным человеком. Что ж, и мама могла быть не права, это я, к сожалению, уже понял. Я стану лучше мамы. Аж дух захватывает от того, что я противоречу ей.

Все начинается с детства. Социопатов никто не любил и не видел в них личность. День за днем их ломали и обесценивали; недели перетекали в месяцы, в годы такого отношения, вот и выросли они такими. Их приучали, что они объекты, а они переносили такое же отношение на других. Они настолько не связаны с собой эмоционально, что не могут связаться с людьми. И в первую очередь не могут связаться с ребенком внутри себя. Мне нужно найти ту часть, которая более человечная, чем они сейчас, и за этим стоит отправиться в детские годы. Мог ли я стать тем, кто я сейчас, без любви родителей? Безусловно нет. Так как я могу требовать от других самим найти правильный путь?

С того фотоальбома терапия наконец стала вырисовываться. Первым делом им необходимо взять на себя ответственность за свои поступки. Они многое совершают без раздумий, а потом отмахиваются, что их вины нет, это обстоятельства так сложились, и преуменьшают свои грехи. О да, в этом они мастера. А вот когда они поймут свою ответственность, тогда придет раскаяние.

Важнее всего разделять стыд и раскаяние. Они выглядят одинаково, но база совершенно разная. Стыд – эмоция, когда ужасно не хочешь признаваться в своей ошибке перед людьми. Не хочешь показать, что ты не прав, не хочешь падать с трона, на который сам себя и усадил. Раскаяние – это ответственность за свой поступок, умение попросить прощения у того, кому причинил неудобства или боль. Стыд – то, чем полнится «Осколок», а вот раскаяния тут почти не отыскать. Так что мои занятия с цветами даже не терапия, а обучение эмоциональному росту, взрослению даже.

Наконец приходит мысль, где искать выход. Тут я удивляюсь: солнце светит ярко, в такую погоду не стоит ожидать толкового решения ситуации. Замия не хочет исправляться, а у меня осталось не так много способов, но терапия – тот же ящик с инструментами, значит, стоит докупить новые, которые точно помогут. Я вздыхаю от этого «точно».

– Жорж, ты должен искоренить все свои «конечно», «безусловно», «с уверенностью можно сказать», – повторяла мама. – Ученые так не разговаривают. Мы не говорим с уверенностью без данных, такими словами разбрасываются идеологи. Чтобы факт о чем-то свидетельствовал, необходимо провести эксперименты, собрать статистику, и лишь после ты можешь утверждать о признаке или шаблоне. Разбрасываться голословными тезисами – худшее, что ты можешь делать.

И как же она не права! Мне неуютно от того, что я снова нашел признаки ее неправоты. Как бы я ее не любил, поневоле задумаешься, не ошибалась ли она еще в чем.

Фотоальбом стал для меня переломным моментом. Значит, необходимо показать Замии ее фотографии. Для этого нужно вывести ее на террасу, дождь отлично на нее влияет.

Глава 15

Дождь ужасно на меня влияет, и Жорж это знает, но все равно тащит под мерзкие капли. Такая безграничная вера – в дождь, себя, в меня даже. Терраса раздражает теперь, после моей второй попытки убежать. Тогда я видела намного больше неба, деревья, мох – тот влажный мох я ощущаю до сих пор. Любимое место Жоржа становится для меня осколком вселенной, которая ждет меня за воротами. Тогда, в самый первый раз, когда я вышла сюда, то цеплялась за кресла и доски, лишь бы не возвращаться в гостиную. Теперь моя свобода увеличивается, но все так же ограничена метрами, как и спальня. Можно не смотреть на ворота и представлять, что на самом деле я свободна. Можно, но не стоит.

Над нами стеклянный потолок, и я уверена: он сам его сделал, чтобы видеть дождь лучше. Я часто представляла, как молния попадает в эту стекляшку, осколки падают на Астру, Нимфею, на каждую из них. Только на меня потолок никогда не упадет, даже если я просижу под ним столетие. Всегда кажется, что плохое может произойти с кем угодно, но не с тобой.

Мы усаживаемся, как давняя замужняя пара, и ничего, что мои ноги скованы. Он протягивает папку. Зеленую, разумеется. Я открываю и, не прочитав ни слова, говорю:

– Думала, что ты зеленым цветом будешь писать.

– А чем писать в папке Нимфеи тогда? – улыбается он.

– Зачем? Она ведь чистейшая.

– Она не всегда такая была.

– Только не нужно проповедей, что она была такая же и у меня есть шанс исправиться.

– То есть ты не хочешь слышать правды. Думаешь, она отличалась чем-то от тебя?

Я отмахиваюсь от его слов и открываю папку с конца. Всегда так делаю – толку знать, что было вначале, если меня интересует настоящее. Вот запись, как я ударила Астру книгой. Строчки ровные, ни восклицательных знаков, ни подчеркиваний, я так никогда не писала. Сплошные факты, чистовик без единой помарки, и выглядит он неправдоподобным. Я долго смотрю на итог, который вмещается в два скучных слова: «неконтролируемая агрессия». Едва сдерживаюсь, чтобы не обозвать Жоржа дураком, и пытаюсь говорить ровным тоном, но выходит все равно раздраженный:

– Это все глупости, Жорж. Я пыталась выбраться из дома, о какой агрессии идет речь. Когда тебя грабят, ты даешь сдачи, и это вовсе не нападение. Ты ведь не думаешь, что мне нравится кидаться книгами?

– В этой ситуации ты проявила сразу три признака социопата. Побеги и погони, разбитые окна – нестерпимая жажда адреналина. Лживость и манипулирование. Ты расставила ловушку для Астры, и она поверила тебе, потому что это правильно, верить людям. И третий – причинить боль другому человеку, который всегда поступает с тобой хорошо. Беспричинная агрессия. Забудь, что это твой поступок, посмотри со стороны. Ты ведь видишь, нигде нет моего оценочного суждения, моих эмоций. Просто взгляни на факты.

Я смотрю на таблицу моих побегов. Вместо логичного вывода «неудачная беглянка», «Замия–попытка» написаны глупые слова – «потребность в стимуляции».

– Да ты издеваешься!

– Посмотри внимательнее. Тебя раздражает рутина, устоявшееся расписание, еда и уроки в одно и то же время. Типичная характеристика социопатов, они делают все, чтобы избавиться от скуки.

– Я от цепей пыталась избавиться, а не от скуки.

– Они лишь следствие твоих мыслей и поступков. Изменишь мысли – спадут и цепи.

Снова этот поучительный тон, безграничная вера в свою правоту. Было бы неплохо, чтобы потолок упал на него прямо сейчас. Я поднимаю голову: ни единой трещины на стекле, ни молний, которые ударят Жоржа. Дурацкий день.

– «Неспособна спрогнозировать будущее». «Не анализирует информацию». Это что такое?

– Еще один признак. Социопаты неспособны учиться на ошибках, что каждый раз ты подтверждаешь своими побегами.

Когда он произносит слово «побеги», голос такой добрый и прощающий, что я почти улыбаюсь в ответ. Мои попытки выстраиваются унылым рядом, такие беспомощные, что Жорж должен сказать:

– Ну же, Замия, постарайся хоть немного продумать план, не торопись.

Только вместо этого он выводит свои обидные слова о том, что я неспособна учитывать будущее. Возможно, в этом он не ошибается, если смотреть на результат: цепи все так же обвивают щиколотки. Читать другие страницы я совершенно не хочу – мало ли, возможно, он прав в чем-то еще.

– Тебе нужно время осознать. Я могу оставить тебя здесь, только пообещай, что не будешь пытаться сбежать.

– Хорошо.

– Я серьезно. Это бессмысленно, дом на сигнализации. Если все же попытаешься, я оставлю тебя в комнате отдыха на две недели. Не хочу, ты не думай, но у меня не будет другого выхода.

– Хорошо, я же сказала.

За стеклянной дверью Астра поджидает Жоржа и торопливо говорит ему, когда он заходит в дом. Я не слышу слов, но долго думать не нужно, что именно. «Как ты можешь ее оставлять, Жорж. Она ведь заслуживает наказания, Жорж. Замия опасна для других и для себя тоже, Жорж». Не знаю, как он не сошел с ума, пока жил с нею вдвоем.

Я улыбаюсь и машу Астре. Дожидаюсь ее недовольного взгляда и возвращаюсь к толстой папке. Страницы из плотной бумаги, чтобы не потрепались, когда Жорж будет переворачивать их сотни раз. Сколько же плохих поступков я должна была совершить, чтобы листов было так много. Нигде не упоминается мое настоящее имя. Может, это к лучшему, оно не для этого дома. На первой же странице – краткая биография, записанная из моих слов, и четыре пункта.

Говорит, что отношения в семье хорошие. Какие-либо издевательства со стороны родителей отрицает.Поджоги или любовь к огню отрицает.Я хочу закричать: «Я помню это, Жорж! Помню, как ты спрашивал». Злая я была тогда и сказала ему:

– Да пусть сгорит хоть весь.

А он сразу интересуется, не поджигала ли я чего.

– Я ведь несерьезно. Кто будет сжигать весь город?

Издевательства над животными отрицает.И это я тоже помню. Я ждала машину у входа в «Осколок», а рядом мяукал котенок. Я раздраженно уворачиваюсь, когда о ноги трется мокрый комок с кучей бактерий. Я отхожу и спотыкаюсь:

– Мерзость какая, – шиплю я.

Хотя не считаю его мерзостью, разумеется, и в машине жалею, что не взяла котенка с собой. Неудачный вечер высосал сочувствие ко всем. Кроме себя, разумеется, жалости к себе хватало, но это всегда так.

– Не любишь животных? – спрашивает Жорж.

Я вздрагиваю, потому что не видела его. Как ему удается подкрадываться так незаметно?

– Таких не особо. Вот если ухоженные…

И собираюсь рассказать о любимых породах, но он перебивает:

– Таких и не жалко, правда. Некоторые люди вообще на них вымещают плохое настроение. А ты в детстве никогда не интересовалась, что у них внутри?

– Совсем дурак?

Возможно, я сказала слова посильнее этих, лишние коктейли и скучные вечера делают меня слишком болтливой. И моментально разозлилась еще больше: такая лексика мешает продуманному образу, к тому же с Жоржем лучше поддерживать хорошие отношения. Я хочу извиниться, но подъезжает такси, и не успеваю.

Промискуитет.Я читаю слово чуть ли не по слогам. Это от любимой мамочки, такое нездоровое увлечение гигантскими непонятными словами. Я открываю двери в зал и кричу Жоржу:

– Что такое промискуитет?

– Беспорядочные половые связи, – тут же откликается он.

– У меня были только порядочные.

Жорж даже не улыбается, да я и не надеюсь. Он даже в «Осколке» смеялся реже всех, а уж в этом доме и вовсе ходит серьезным, особенно когда речь идет о наших неправильных поступках. Я захлопываю двери и усаживаюсь обратно в кресло.

«Врет о дате своего рождения».

Я фыркаю – да какая разница? Ну изменила день, что с того, не год же, в двадцать четыре рано минусовать возраст. Да и как его не поменять, если он совпадает с днем города. Улицы стают оранжевыми от флагов и одежды, «Осколок» тоже. Никто и не заметит мой день рождения.

Жорж такую ерунду пишет, я бы покраснела на его месте, если бы кто-то прочитал.

«Не хочет работать, пытается выжить за счет других. Не подчиняется правилам, не видит авторитетов в других людях». Зачем работать, если можно не работать? Я ведь не краду деньги у кого-то. А даже если бы и крала, то явно не последние.

Страниц так много, и все исписаны моими проступками – в глазах Жоржа, разумеется, не моих. Я хочу вынести папку под дождь, чтобы размокла, а чернила вымылись. Вместо этого захлопываю ее, потому что читать бред сумасшедшего – самой сходить с ума. Изорвать дурацкие листы не выходит, зато теперь ясно, почему они такие плотные. Затея, конечно, глупая, как и мои попытки сбежать: Жорж просто распечатает новую версию и в этот раз бумага будет еще толще.

Я оставляю папку на канареечном кресле с двумя бледно-розовыми подушками – никакой гармонии, Жорж, никакой – и захожу в дом. Время занятий, но я бреду мимо учебников и вязких слов о совести. Он может усадить меня в передержку хоть на месяц, плевать. Нимфея что-то спрашивает, но я не обращаю внимания. Идиотский Жорж со своими идиотскими записочками испоганил настроение. Астра возмущена, кажется, даже волосы поднялись от негодования. Жорж удерживает ее и говорит, что терапия пройдет без меня. Мне все так же плевать, я тащусь в свою комнату.

Нужно сваливать отсюда быстрее. Не стремиться, хватит этих убогих попыток, а бежать так, что никто не остановит. Даже если придется покалечить при этом кого-то. Я падаю на кровать и обдумываю следующий побег. Раз я не могу спрогнозировать будущее, пора заставить того, кто это умеет.

Вариантов у меня аж целый один. На Сциллу я не могу рассчитывать: своими разговорами, планами, глупыми надеждами я разбивала ее, откалывала части похлеще Жоржа. Значит, нужно заманить Такку на свою сторону. Мне нечего ей предложить, заставить я ее не могу, шантажировать тоже не выйдет: она следует каждому правилу, придуманному Жоржем. Наверняка, даже не материться в мыслях. Но я ведь могу подстроить ситуацию, в которой она будет выглядеть хуже некуда, Жорж разочаруется в ней и тогда ей придется бежать со мной. Я уже представляю, как Такка умоляет меня взять ее с собой, как я буду диктовать условия, а она лишь кивать. Кто еще из нас будет выглядеть дурочкой. Мечтать о такой Такке увлекательно, но нужно придумать, что разочарует Жоржа. Ситуация должна быть ужасной – вот как со Сциллой, когда Астра считала, что я уговорила ее порезать руки. Интересно, может ли получиться такое во второй раз и обвинить в этом Такку.

Я резко поднимаюсь с кровати, сбегая с места, где приходят такие мысли, и стучу в двери, чтобы Жорж вывел меня из комнаты. Все именно так, как он говорил каждый день, пока я здесь: я готова сделать Сцилле – Соне – больно, лишь бы выставить Такку социопатом. Это манипуляция, гадкая и отвратительная, как я сама. Это неспособность сочувствовать – все равно, что на руках Сциллы снова появятся васильковые бинты, или она порежет себя так, что перевязывать запястья будет бессмысленно. Какая разница, если это приведет меня к цели.

Когда я успела превратиться в монстра? Я, Астра, Нимфея... Разные в своей чудовищности, мы связаны в уже подгнивший букет. Может, Жорж и в этом прав, выбирая именно нас. Я стучу цепями о двери: глупости, мерзкая идея воспользоваться состоянием Сциллы совершенно не моя. Не знаю, откуда она появилась, но я не такая.

Я выберусь и первым делом вернусь за Сциллой. Других тоже заберу. Астру отправят под суд, Нимфею на очередное перевоспитание. Я заберу всех, потому что не чудовище, но возвращаться я буду за Сциллой. Хотя нет: возвращаться я буду за Соней. Куплю белую кошку. Или лучше серую, назло, и буду таскать ее на встречи с Соней – она точно не обойдется без нормального лечения. Надеюсь только, что Соня выйдет оттуда когда-нибудь. Если она второй раз окажется в комнате с замком и расписанием... Я жмурюсь и отгоняю плохие мысли. Я убегу, вернусь за всеми, Соня полежит немного в больнице, а затем выйдет обновленной, стебель ее срастется. Я пинаю двери от злости: то негативные мысли, то ассоциация с цветами. Жорж так постарался, что еще немного, и мне придется лежать в соседней палате с Соней.

– Что такое?

Я смотрю на Жоржа и не понимаю, зачем он пришел, а потом вспоминаю, что сама позвала его.

– Выведи меня на террасу. Пожалуйста.

Он кивает и ведет меня на улицу. Терпеливый такой, не раздражается от моих прихотей. В отличии от Астры, которая смотрит еще враждебнее обычного. Дождь почти закончился, только редкие капли падают. Папка все так же лежит на кресле, но я боюсь подходить к ней и читать, что еще во мне плохого.

Чужие мысли, впечатанные в мозг, чужие правила, навешанные им. Жорж постепенно меняет мою ДНК, вмешивается в геном и ломает его. Я замираю: что это за слова такие – «геном», «ДНК». Они не мои, я просто не могу их знать. Руки немеют. Не цепи оказываются худшим в этом доме, вовсе нет, и не порезанные запястья Сциллы, не ее потерянные воспоминания. Вот оно, худшее – голова моя, а мысли чужие. Я тарабаню в стекла, и Жорж появляется моментально. Я дрожу, на лице моем капли дождя, которые он принимает за слезы.

– Отведи меня обратно в спальню! Уведи меня отсюда!

Он ведет меня в комнату без единого слова, Астра лишь разводит руками, отказываясь понимать, что с нами такое. Да кто бы мне объяснил, что происходит. Мысли о дурацком геноме не мои, как и идея обвинить Такку в порезанных руках Сциллы. Что же тогда мое, где в этом доме я?

Я захожу в комнату, но кровати избегаю так же, как отводила взгляд от зеленой папки на канареечном кресле. Скоро приходит Сцилла, а я даже не оборачиваюсь. Она лежит какое–то время неподвижно на кровати, потом засыпает. Оказывается, если не смотреть на Сциллу, не смотреть на кровать, где приходят дурные мысли, не смотреть в окно, где виднеется свобода, то вариантов немного. Я сижу на ковре и через несколько часов засыпаю, все так же на полу.

Следующим вечером все повторяется. Я завидую Сцилле – Сцилле, которая бьется о стены и режет руки! Она ведь спокойно засыпает на кровати, а я снова остаюсь на полу. Сижу и жду чего-то плохого. Жду, когда сломаю рога драгоценных оленей, или испорчу очередной отчет, или отвечу грубо, а Жорж меня накажет и посадит в передержку. Жду, когда кто-то из нас возьмет в руки нож, как Сцилла. Жду, когда я окажусь этим кем-то. Плохое обязательно придет, стоит лишь немного подождать.

Глава 16

Просыпаюсь я в отличном настроении уже третье утро подряд. Мой новый метод с Замией работает. Понемногу, крохотными шажочками, которые скоро превратятся в первый километр по правильной дороге. Мы собираемся за столом, Замия такая бледная, с кругами под глазами – значит, снова не спала всю ночь. Это радует, она явно думает о записях в моей папке, сомневается в своей личности и пытается выползти из кокона. Я дам ей еще несколько дней, а потом снова подтолкну в нужную сторону.

– Жорж, социопатия передается по наследству? – внезапно спрашивает Такка.

– Психопатами рождаются, социопатами становятся. Психопатия – врожденная аномалия мозга, но нет никаких доказательств, что она достается от родителей. Ergo, ты можешь не переживать за гены, которые передашь ребенку. Социопатия – другое дело, как я уже рассказывал. Это мы воспитываем социопатов, их характер и поведение – это наша ответственность. Но не переживай, ты скоро исцелишься и научишь своих детей только хорошему. А будешь сомневаться, всегда можешь посоветоваться со мной.

– А если уже есть ребенок?

– Ты слишком молода, чтобы иметь ребёнка.

Я тут же жалею о своих словах, нет у меня права так говорить. У каждого своя ситуация, а с воспитанием, которое она получила, ранний ребенок – закономерная вещь. Она не отвечает на обидные слова, лишь спрашивает через минуту:

– Скажи, какие пропорции социопатов у девочек и мальчиков? Поровну?

– Девочки гораздо реже обладают признаками социопатов, у мальчиков вероятность намного выше, так что…

Вздох, который Такка усердно прячет, сбивает мысль и не оставляет места для сомнений. Я пытаюсь говорить спокойно, но выходят бессвязные предложения. Астра спасает меня и отвлекает внимание цветов на новое задание, а я с позором убегаю в свою спальню. Больше всего я хочу посадить Такку в машину и вернуть домой. Там мальчик изо дня в день стоит на террасе или выглядывает в окно, если они живут в небольшой квартире и не могут позволить себе дом. Я вижу слезы, нечесаные волосы, измятую одежду – и надежду, что мама вот-вот появится.

Только она не появится, пока я не выпущу ее.

Дыхание мое сбивается, вздохи выходят рваными поначалу, пока я не заставляю себя дышать глубоко. Я помогаю этому ребенку: Такка кружила в «Осколке», разрисовывала чужие картины, уезжала дождливыми ночами и возвращалась на рассвете. Я забрал мать этого ребенка, но скоро верну ее совершенно другой – с вернувшейся совестью и развитой эмпатией.

Астра скребется в двери и напоминает, что нужно ехать на работу. Я и забыл совсем, утонул в переживании о мальчике Такки. Тучи понемногу заполоняют небо, и я еду в «Осколок» в гораздо лучшем состоянии, чем два часа назад. В клубе ждут новые люди, которым нужна моя помощь, и, крайне удивительно, там приходят отличные идеи.

Привычный шум, разговоры, Яков, который посмеивается над очередным дарованием – все это не успокаивает. Я думаю о ребенке Такки. Отошел ли он от окна и уже не ждет маму? Отодвигает ли еду, а потом запихивает ее жадно, хоть вовсе не голоден, но бабушка пообещала, что мама вернется, если он будет есть, учить уроки и играть с друзьями. Столько вероятных ситуаций, которых я не вижу. Клара подходит ко мне и в четвертый раз спрашивает, все ли у меня в порядке. Рассказать о ребенке я, разумеется, не могу, поэтому выплескиваю кучу детских воспоминаний. Она кивает, улыбается, расспрашивает о мелочах, которые я позабыл, но теперь вытряхиваю из памяти. «Посылаешь импульс своему гиппокампу», – сказала бы мама.

Клара не уходит, хотя, уверен, забавные рассказы Якова куда интереснее моих детских переживаний. Я едва сдерживаюсь, чтобы не обнять ее, и вываливаю очередную историю:

– Мама говорила, что я частица смытого города, ведь пахну соленым ветром, а в глазах моих плещется море. Нить эта надорвалась, когда она пропала. А со смертью отца и вовсе порвалась, не связать обратно. Я переживал — значит, я уже не сын моря и свободы?

Клара не смеется.

– Жорж, она ведь не пропала. Автомобильная авария, ничего загадочного. Странно, что ты водишь без проблем.

Обнять ее больше не хочется. Эта ложь без видимой выгоды – признак социопатии. Клара не может быть социопатом, она не может так со мной поступать. Я засовываю историю о непосаженном цветнике обратно в гиппокамп и говорю:

– Ничего странного, потому что ты это придумала. Ее вывезли в другой город. Кто бы отказался от гениального ученого.

– Я понимаю, так проще. Придумывать истории, ждать ее на день рождения или в дождливый день. И когда она придет под ливнем, все дожди покажутся лучшим явлением природы.

Я вспоминаю солнечный день, когда отец парился в сером костюме. «Он должен быть черным, но мы же знаем, какой цвет на самом деле траурный». Это отлично объясняет, почему я считаю солнечные дни серыми. Если бы было правдой.

– Поэтому нужно прощаться, Жорж. Как бы тяжело не было, стоит прощаться.

Я вежливо улыбаюсь и ухожу в зал. Не думаю, что «Осколок» подходящее место для Клары. Наверняка у нее полно других забот, а клуб только время отнимает. После работы я говорю охране, что Клару не стоит отвлекать от важных дел и пускать сюда, а сам впервые еду не домой: говорил же, что на террасе приходят отличные идеи. Пусть даже порой они проявляются в несуразных, глупейших словах тех, кого считал другом.

Я годами пытался искоренить в себе скептицизм – убийца надежд, как называл его отец, а мама закатывала глаза от вычурности и повторяла:

– Научишь ребенка плохому. Скепсис – это в первую очередь здравый смысл. Неотъемлемая часть процесса, необходимый инструмент здравомыслящего человека. Из-за него идеи становятся открытиями.

Этого я понять никак не мог. Недоверчивость и сомнение только путают руки, часто в прямом смысле, как у мамы. Меньше скептицизма – и она бы придумала, как помочь социопатам, а не заниматься только психопатами. Терапия, которую она бы разработала, вышла бы куда лучше моей.

– Неверно, – шепчет голос отца. – Да, пришлось повозиться со статистикой и этими непонятными диаграммами, но ты на правильной дороге.

Слова отца успокаивают, как и едва моросящий дождь, но я по-прежнему недоволен собой – опять эти сомнения. Я еду на восток от «Осколка», куда прежде заезжал всего несколько раз – что мне делать на узких улочках, забитых высотками? Дома кучкуются, окна соседей смотрят на тебя с пяти метров, дождь застревает на крышах и лишь редкие капли долетают до земли. Жуткое место. Но сегодня – самый подходящий момент, ведь важно прощаться, как говорят бывшие друзья.

Адрес Такки я нахожу за двадцать минут и вот уже сворачиваю на очередную улицу, похожую на предыдущие двадцать. Хорошо, что навигатор показывает маршрут, иначе я бы не нашел нужное место. Высотка такая же, как и сотни других – серая, и уже можно не говорить ничего дальше. «Что хуже мышиного цвета?», говорила мама. Я относился к невзрачному цвету как к базовому – отличное полотно, чтобы нанести яркие краски, но сейчас, оказавшись среди пепельной воронки, ежусь. Есть черные дыры, а есть куда хуже – серая дыра восточной части города угнетает намного больше.

Я выхожу из машины и задираю голову, пытаясь сосчитать этажи. Ничего не выходит, верхушка тянется к небесам, и я не могу упрекать ее в этом. Теперь я понимаю, как люди не замечают небо, они его просто не видят. Когда мама мне говорила об этом, я думал, что она шутила, но нет.

Бедные, бедные люди, они живут без дождей и неба, неудивительно, что среди них выросло так много социопатов. О психопатах я стараюсь не думать лишний раз, чтобы не расстраиваться. Перед домом полоска асфальта в метра три, на которой втиснули и лавочки, и подобие детской площадки. Качели были выкрашены в яркие цвета когда-то, но теперь обшарпались и стали под стать дому. Ни цветочных клумб вокруг, ни деревьев, и я поражаюсь: неужели людям не хочется сделать свой дом хоть немного привлекательнее?

Я знаю номер квартиры Такки, но не представляю, что говорить. И лишь надеюсь, что двери откроет не ее сын. Я мог бы соврать и сказать, что работаю журналистом и собираю информацию для статьи. Такка живет в моем доме шестую неделю, и переполох, который устроила ее семья после пропажи, улегся уже, очередная пропавшая девушка не может быть главной новостью месяцами. Только я не хочу врать. Могу, но это явное лицемерие – учить их эмпатии, правдивости, и юлить при первой возможности.

Несколько подростков залазят на качели, которые даже скрипят едва слышно, так устали за десятилетия. Я хочу сделать замечание, но вместо этого решаю узнать у них нужную информацию. Пусть они раздражают, но неприятный разговор куда лучше, чем столкнуться с ребенком. Я спрашиваю нет ли новостей о Такке. Приходится вспоминать ее прошлое имя, ставшее уже чужим для нее.

– А ты кто такой?

– Друг.

– Ты не похож на ее друзей, придумай что-то получше.

На тех друзей, которых они могли видеть, я уж точно не похож. Только я говорю правду – я действительно ее друг; единственный, возможно, кто хочет ей помочь. Я достаю деньги, чтобы узнать хоть что-то, и это помогает. Еще бы, разве существует город, где купюра не развязывает язык? Они не рассказывают ничего нового, но мне ведь нужно не это. Я спрашиваю:

– А что с ее ребенком?

– Так ты из тех друзей, от которых избавиться хочешь побыстрее, – смеется девчонка.

Ей везет, что спальни моего дома заняты, а ей на вид лет пятнадцать – слишком юная, чтобы с уверенностью говорить о социопатических признаках. Остальные хохочут тоже, и я едва разбираю ее слова:

– Нет у нее ребенка. Это она напугать тебя хотела, вот и придумала.

– У нее мальчик, – упрямлюсь я.

– Эй, проснись, тебе навешали, а ты готов верить. Этот мальчик ее племянник, приезжает иногда. Его ты и видел.

Можно подняться в квартиру Такки и убедиться самому, только я верю этой девчонке. Старые качели скрипят в такт насмешкам, на которые так щедры подростки. Я ухожу и сажусь в машину.

– Скептицизм – незаменимый помощник, когда вмешиваются чувства, – говорит мама.

Теперь я понимаю, почему ехал сюда. Тогда, после глупых слов Клары на террасе «Осколка», я решил, что нужно увидеть мальчика, убедить его, что с мамой все в порядке. Я бы многое отдал, если бы ко мне кто-то пришел, когда пропала моя мама. В таких случаях люди часто говорят: «Я бы все отдал!», но они любят разбрасываться пустыми фразами.

Я бы поговорил с сыном Такки и рассказал, что с ней все хорошо, она лишь немного задержится, ведь помогает с одним важным проектом. Возможно – я даже зажмурился тогда от такого варианта – возможно, ребенок бы не поверил, а я бы не выдержал и пообещал, что мама скоро приедет. Не могу удержаться, когда вижу, что другому человеку плохо, и помогаю, пусть зачастую делаю себе же хуже.

И вот теперь, когда машина тащится вдоль бескровных высоток с востока на юг, я знаю, почему действительно приезжал: убедиться, что Такка манипулировала. Отец сказал бы, что поездка сюда руководилась интуицией, мама – что дело в здоровом скептицизме. Неважно, как это назвать, я знаю главное: Такка обманула меня. Я подъезжаю к дому, окутанному запахом лжи. Нужно посигналить, чтобы Астра впустила меня, но я не могу собраться с силами. Мой чудесный дом, где была только любовь и никакого вранья. Цветы изуродовали его, измызгали когда-то чистые стены.

– Ты знал, что так будет, – говорит отец.

Я вздрагиваю. Не от его слов, нет, но от своих мыслей. Манипулирование и обман одни из основных характеристик социопата. Как я могу злиться от того, что является основой их личности? Пока что, разумеется. Я расстроился от вранья Такки, но это не должно удивлять. Моя ярость от того, что я слишком живо увидел ребенка, которого не существует; слишком четко представил, как он выглядывает в окно и поджидает маму. Такка знала, куда бить.

Я наконец сигналю, и Астра впускает машину.

– Что случилось? Ты подъехал и не посигналил. Я думала, что ты не один, что кто-то узнал о…

Астра так волнуется, даже прядь выбилась из косы. Я пытаюсь вернуть ее на место, но не выходит. Бестолковый день какой-то: в очередной раз разочаровался в Такке, еще и Астра переживала понапрасну.

– Все в порядке, – успокаиваю я ее.

И все действительно нормально. Не сегодня, так будет завтра, стоит лишь набраться терпения. Я снова вывожу Замию на террасу, и хватает лишь нескольких страниц ее поступков, чтобы она расплакалась. Я сажусь ближе, обнимаю ее за плечи и говорю:

– Все в порядке, Замия. Это сложно, принять такую ужасную часть себя. Но чем быстрее ты возьмешь ответственность за свои поступки, тем быстрее поймешь, чем они плохи. И больше никогда не будешь так делать.

Мы сидим долго, пока я не вижу Астру у дверей. Она не стучит, лишь терпеливо ждет, пока я закончу с Замией, хоть и расстроена чем-то.

– Что случилось?

Она мотает головой, и я знаю, чем ободрить ее. Я запускаю Замию в дом и вывожу на терраса Астру.

– Сегодня странный день, хороший и плохой одновременно. О плохом я расскажу на терапии, а хорошее я хотел приберечь на потом, но кому рассказать, как не тебе.

Она улыбается. Еще десяток таких улыбок и день станет не таким уж кошмарным.

– Я увидел еще одну.

Она улыбается шире. Мы понимаем друг друга с полуслова, и как же мне этого будет не хватать.

– Это замечательно, Жорж, я так за нее рада.

Мы стоим умиротворенные и слушаем редкие капли. Замерли в предвкушении, будто родители, которые узнали, что ожидают ребенка. Жаль только, что Астра не увидит тот путь, который пройдет новенькая.

– Придется переделывать кабинет. В комнатах совсем нет места, – говорит Астра.

Я медлю, затем все же набираюсь храбрости.

– Кабинет нужно оставить. Их еще столько будет…

Повисает пауза, и она вовсе не умиротворенная.

– Астра, ты давно уже готова вернуться в город.

Такого взгляда я не помню даже в первые дни, когда привез ее. Она была несчастной тогда, но сейчас Астра выглядит так, будто мечты ее разбились навсегда. Она молчит, лишь дергает волосок за волоском. Снова эта неприятная привычка, от которой, казалось, мы избавились давно. Когда я привез ее, Астра рыдала, а когда слез не оставалось, то дергала волосы. Тогда пришлось мне впервые заплетать ее, иначе бы ничего не осталось. Коса вышла ужасная, пряди торчали в разные стороны, но смотреть на нее было некому, а для меня было главным, чтобы Астра не нервничала и не издевалась над волосами. Она, разумеется, не сразу отказалась от дурной привычки, но с каждой неделей прическа выглядела все лучше. А сейчас – идеальная, каждый волос на месте. Я приглаживаю прядь, которую она выдернула, и говорю:

– Я бы никогда не отпускал тебя, если бы мог. Но это будет самым эгоистичным поступком в мире, правда?

– Я хочу помогать тебе. Хочу увидеть, как каждая из них перерождается. Как ты приводишь новеньких, и они тоже выходят на правильную дорогу.

– В первую очередь нужно думать о вас, а не о себе. Ты давно готова вернуться, а Канне нужен новый дом.

– Ты уже знаешь ее имя? Я думала, ты увидел ее сегодня.

Между первой встречей и днем, когда я нахожу подходящее имя проходят месяцы обычно, но не в этот раз.

– Представляешь? Увидел ее и сразу подобрал новое. Видимо, набираюсь опыта и становлюсь быстрее. Но я буду наблюдать за ней, конечно.

Она успокаивается, и мне не по себе.

– Астра, неужели ты думала, что я скажу тебе уходить завтра? Я бы никогда так не поступил. У тебя есть несколько недель подумать, куда ты будешь возвращаться и что делать.

– Ты ведь подскажешь мне?

Я вспоминаю, как просил отца научить меня работе с деревом и качаю головой.

– Нет, Астра, это твой путь и только ты знаешь, куда тебе идти. Не переживай, если это займет время.

Она молчит долго, но наконец соглашается, и мы возвращаемся к тем, кто еще не готов выпорхнуть из дома. Обед проходит привычно, я шучу, и Астра расслабляется. Когда приходит время терапии, я говорю:

– Сегодня я хочу поговорить детальнее о признаках социопатов. Скучный перечень из научного справочника вылетает из головы через несколько минут. Если же рассмотреть признак в разрезе ситуации, то запомнится он надолго. Представьте себе мальчишку, у которого пропала мать, и он днями сидит на одном и том же месте, чтобы не пропустить момент, когда она вернется. Несложно представить, правда? Вот я стою, уже повзрослевший мальчишка. И ему говорят, что в серых высотках востока есть такой же мальчик, который тоже ждет свою маму, которая куда-то подевалась. Взрослый мальчишка бросает дела и едет успокаивать мальчика. Что он почувствует, когда узнает, что ребенок – придуманный?

Такка нервничает, хоть сидит так же прямо. Не бледнеет, не кусает губы, не отводит взгляд, но я вижу, как ее правая нога чуть шевелится – наступает на носок, затем дважды на пятку и снова на носок. И аккуратно так, чтобы не звенели цепи. Забавно, никогда не видел, чтобы она делала это раньше.

– Такка, какие твои предположения? Видишь, как отлично выходит: ситуация одна, а полезностей целых две. Мы лучше усвоим очередной признак социопата и потренируемся понимать чужие эмоции.

Все догадываются, о чем речь, даже Сцилла прислушивается. Я приветливо улыбаюсь, но Такка все молчит.

– Он чувствует себя преданным, – не выдерживает Нимфея.

– Разумеется, – отвечаю я.

– Он рад, что мальчик придуманный. Рад, потому что на одного несчастливого ребенка меньше, – говорит Астра.

Ее глаза блестят от сочувствия. А я вспоминаю, что и в самом деле порадовался, что ребенок выдуманный. Просто забыл об этом, отвлекся на Такку – вот еще один момент, который подтверждает, что мы моментально забываем о хорошем, а в памяти остается плохое.

– Ярость, – наконец произносит Такка.

Я улыбаюсь еще приветливее.

– Ну что ты, Такка, никакой ярости.

Она не верит. В ней снова проступает очередной признак социопатии – недоверие к окружающим.

– Из-за таких поступков вы и попали на перевоспитание. Манипулирование – от рождения и до перерождения. Не переживай, Такка, все будет в порядке, просто перевоспитание займет чуть больше времени, чем я предполагал.

Глава 17

Моя голова гниет, и я не знаю, что с этим делать. Происходит все медленно, день за днем, как плесень появляется на стенках не вымытой посуды – это я хорошо помню, у меня на кухне был вечный беспорядок. Я все же засыпаю в кровати, но сон не приносит отдыха. Целыми днями сижу возле окна: оно успокаивает, я вижу в нем сотки осколков. Жорж не отходит от меня, все спрашивает, нужно ли мне что-то, хочу ли я посидеть на террасе.

– Или, возможно, ты хочешь побыть одна несколько дней? Я могу переселить Сциллу к Астре.

В этом предложении нет ни малейшей угрозы оставить меня в одиночестве, Жорж просто спрашивает, как лучше мне, но я сама не знаю. За хорошее поведение он дарит мне час свободного времени, и я слоняюсь по дому с запертыми комнатами – столько развлечений! На кухне нет ножей, а в зале справочника. Бежать становится все тяжелее, да и нужно ли. Я вожу пальцем по оленям, полкам, фальшивому камину, чтобы найти хоть воспоминание о пыли и уколоть этим Астру.

Что-то яркое лежит на террасе, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. Алые длинные цепи сохнут на солнце. Жорж заканчивает последние звенья на второй цепи покороче – эта явно для рук. Я хмыкаю, ничуть не расстроившись. Ничего удивительного, этого стоило ожидать.Ничего удивительного, это вкладывается в его шаблон.Ничего удивительного...

Я едва добегаю к умывальнику, прощаюсь с завтраком, и теперь полезная овсянка не впитается в организм. Глупая, глупая Замия, что толку от твоих переживаний?Я сползаю на пол, здесь хорошо и уютно. Так бы и пролежала до ужина, если бы не противный запах. Я вымываю раковину, а затем засовываю голову под струю. Вода холодит, успокаивает мысли и, кажется, даже волосы пружинят как прежде, а не висят унылыми лохмотьями. Если держать так голову долго, она перестает гнить.

– Замия, что ты делаешь?

Нимфея мешает уединению. Видимо, уже прошел час моей полу-свободы. Я не успеваю что-то придумать, как она уже зовет Астру, а та приводит Жоржа. Он вздыхает и моментально придумывает негативные последствия от холодной воды. Я почти не слышу слов, в голове все еще гул напора. Нимфея сушит волосы, чтобы меня не просквозило. Я даже не пытаюсь узнать, откуда в доме с запертыми дверями возьмется сквозняк. Разве что сквозит от моих побегов, как говорила Такка. Пряди лезут в глаза, шлепают по затылку; жаль, что они не могут превратиться в змей и укусить Нимфею – было бы забавно, заодно я бы оправдала ядовитость своего имени. Голова гудит сначала от воды, а теперь от фена и бесцеремонного обращения с моими волосами. Жорж довольно кивает. Еще бы, помощь другому, взаимовыручка – можно найти десяток бесполезных слов его одобрению.

– Смотрите, – говорит Жорж, – на этом примере, в этой небольшой, но необходимой помощи Замии мы видим, как важно поддерживать друг друга. Наше общество должно стать паутиной, где все между собою связаны, и каждый держит сеть вместе.

И снова мне достается заезженное сравнение с паутиной, никаких тебе метафор с нейронами, которые куда-то объединяются. Умные слова созданы для Такки, а для глупышки Замии лишь прутья да паутина. Мы начинаем занятия. Все продолжается по расписанию, словно и не блестели слишком ярко красные цепи на террасе.

В какое-то утро Жорж заходит оживленный, и я знаю причину этой радости.

– Я познакомился с девушкой, которой нужна наша помощь.

Почему он не может сказать все напрямую ради разнообразия? «Я встретил еще одну жертву» звучит гораздо правдивее.

Очередной цветок в букете Жоржа – вот как, оказывается, выглядит бесконечность. Я не замираю от ужаса, ведь уже насмотрелась на сохнущие цепи. Лишь лениво думаю, будет ли новый цветок таким же трусливым, как Такка, или мне повезет, и Жорж выбрал девушку, способную на десятки бесполезных попыток.

Астра не сдерживается и дергается. Конечно, зачем ей еще одна девушка, она и от прежних избавилась бы с радостью, чтобы навсегда остаться с Жоржем на террасе. Как же ты глупа, Астра. Ты была первая, и прошли десятки месяцев, прежде чем Жорж привез Сциллу. Если ты не смогла убедить его тогда, что – ты единственная и больше ему никто не нужен, то теперь уже поздно.

Лень это рассказывать. Страницы зеленой папки беспокоят меня куда больше. Не знаю, как Жоржу удалось развернуть мои поступки другой стороной, но сейчас я вижу в них эгоизм, наплевательское отношение к другим, эмоциональную глухоту. И тут же ежусь – снова непривычные слова в моей голове. Это Жорж так говорит, но я так думать не могу.

Он снова ведет меня на террасу, как бы я не отвлекала его. Я сажусь на кресло и верчу в руках подушку. Жаль, что дождь не идет, смотреть на него увлекательно. В принципе, подходит что угодно, лишь бы не возвращаться к папке: я не знаю, какое чудовище вылезет со следующей страницы. Жорж сказал прочитать хотя бы одну запись, чтобы не оказаться снова в передержке, и я открываю книгу моих преступлений.

В конце страницы итог: «Отсутствие раскаяния, желание причинить боль, агрессия». Такого точно не было, Жорж опять приукрасил ситуацию, чтобы вписать ее в папку. Я возвращаюсь к первым строчкам, чтобы убедиться в его лицемерии. «Выставила Марьяну расчетливой обманщицей». Дальше можно не читать. Ясно, откуда такой неутешительный итог: я задела его любимицу и теперь в моей папке чернеют глупые слова.

В «Осколок» я приходила от скуки. Каждый вечер тащилась в клуб танцевать, оказываться в центре внимания и пить коктейли в высоких бокалах, после которых город становился приветливее. А, главное, следила за девушками и их мечтами. Как только я узнавала, чего они хотят больше всего, сразу загоралась – мне тоже нужно. И важно получить это первой, вторых никто не вспоминает. Возможно, нехорошо забирать чужие мечты, когда своих нет, но ничего, это делает их сильнее.

Не любить людей вовсе нетяжело, они все время пытаются уколоть, помешать или посмеяться. Марьяна это делала отлично, еще и Жорж оставлял для нее лучший столик, бежал к ней, стоило ей махнуть рукой, и забывал об остальных, как только видел ее возле стеклянного входа. Приходила она почти каждый вечер и раздражала безмерно. Она болтала без умолку, а я выискивала в ворохе слов ее мечту, чтобы забрать себе. А когда нашла, то задумалась. Мечта была незамысловатая, как и сама Марьяна: уехать из города.

Подходящий вариант она нашла быстро. Какой-то несчастный турист приехал на выходные, но из-за Марьяны уже месяц торчал в «Осколке». Скоро он увезет ее отсюда и не придется смотреть на нее каждый вечер. Только это несправедливо: она станет счастливой, а я – нет.

Затем в одну ночь все внезапно изменилось. Кто-то рассказал ее мужчине, что любви особой у Марьяны нет, только расчет. Возможно даже, это я была, из-за коктейлей у меня просыпается не только любовь к городу, но и чрезмерная болтливость. Только это мелочи, а важным было то, что он уехал, Марьяна осталась и так расстроилась, бедняжка, что в «Осколок» больше не приходила.

Тогда я порадовалась, а сейчас думаю: лучше бы она уехала. Я сижу в доме с запертыми дверями и сигнализацией, а она и сюда добралась, смотрит на меня со страниц моей же папки. Ну как тут не возненавидеть ее еще больше.

Я слышу голос Жоржа, он что-то говорит Астре, она смеется в ответ. Сейчас он выйдет на террасу, а я от злости готова задушить кого угодно, его особенно. Такая реакция его не порадует, и я ищу другую. Вообще, крайне забавно, что мечта разбилась у Марьяны, а в цепях сижу я. «Диссонанс», сказал бы Жорж, если я правильно понимаю значение его любимого слова. Он заходит и весь смазанный какой-то, но улыбается. Я вытираю слезы и понимаю теперь, почему он расплывается перед глазами. И улыбка его тоже понятна: он любит, когда я плачу.

В доме все меняется. Мы едим в то же время, по пятницам Жорж все так же учит нас понимать эмоции других людей, но я чувствую перемены и виню в этом еще непросохшие красные цепи. Уже скоро за столом появится седьмой стул, седьмые приборы. Астра, наверное, готовит красивое алое платье. Мы смотрим очередное видео, изучаем надоевшие жесты и интонации, а в перерыве Такка садится рядом. Оказывается, изменений за три дня гораздо больше, чем я думала. Поменялось отношение Жоржа к ней, а вместе с этим мои шансы на скорый побег. Она смотрит украдкой по сторонам и ведет себя еще осмотрительнее прежнего.

– Пора подумать о побеге, – говорит Такка.

– Который снова не удастся.

– Ты так пессимистична, Замия. Так нельзя.

– Почему сейчас? Я предлагала тебе бежать, когда узнала, что в соседний дом кто-то вернулся. И до этого просила. Что изменилось? В неожиданные благие намерения сложно поверить.

– Неожиданные для тебя, запланированные для меня. Некоторым нужно немного времени, а не бить книгой по голове, не продумывая последствия.

Я вспыхиваю от напоминания провального побега, а Такка даже не скрывает улыбку. Она права, как и Жорж, я совершенно не умею прогнозировать будущее.

– Могло бы и получиться.

– Конечно, если бы ты учла хоть немного деталей. Не дуйся, по крайней мере ты инициативна.

Звучит как оскорбление, и я ершусь:

– Можешь не врать ради разнообразия. Думаешь, я настолько глупа? Да что я спрашиваю, думаешь, конечно. Ты ошиблась, Такка, глупо и беспечно придумала историю о ребенке, но Жорж узнал правду, и вся паутина, которую ты так усердно плела, она разорвалась вся. Жорж думал, что ты исправляешься, а это было лишь притворство. Хотелось бы мне знать, что он чувствует… Хотя погоди, сегодня мы как раз внимательно присматриваемся к чужим эмоциям и пытаемся разобрать…

– Прекрати!

– Хм, разочарование, обида от обмана, сомнения в том, что он может тебе помочь… Смотри, чтобы я первая не вышла за ворота.

Такка подвигается еще ближе и горячит ухо:

– Наш мальчик, давно потерявший мать, должен был откликнуться на ситуацию.

– И ты ожидала, что он выпустит тебя?

– Почему бы и нет?

– Глупые надежды оставь мне, а тебе стоит продумать план.

– Что продумывать, ты снова побежишь, вот и весь план. Побежишь ведь?

– Будто у меня есть…

Я пытаюсь придумать подходящее слово, но они все под запретом в нашем милом доме, и я говорю:

– Будто у меня есть выбор.

Если Такка скажет сейчас какую-то банальность вроде «Выбор есть всегда», я расцарапаю ее лицо. К счастью для нее, она лишь спрашивает:

– Ты все так же быстро бегаешь?

– Хуже, но этого будет достаточно.

– Только смотри под ноги. И по сторонам. И вообще смотри повсюду, Замия, это будет последняя попытка. Мальчик начинает злиться, что цветы не хотят исправляться. Удачные только первые две, а остальные…

– Ты сама виновата, придумала эту нелепицу о несчастном сыне.

– Я виновата, но это не моя вина, – ухмыляется Такка.

Я почти улыбаюсь в ответ. Почти, потому что все еще злюсь на нее – зачем она притворялась все эти месяцы, если в итоге мы сидим и обсуждаем побег. Мы могли дружить с самого начала, могли уже давно сбежать, Сцилла могла не резать руки, а мне не пришлось бы думать ужасные мысли, кого подставлять и кем жертвовать.

– Хорошо, значит, бегу я, а ты отвлекаешь Астру. Потом возвращаюсь с кем-то за тобой. Все-таки ты помогаешь с побегом.

– Ты бы вернулась, даже если бы я ничего не делала. И даже если бы мешала, тоже вернулась, Замия-глупышка.

Ничего нового, очередное упоминание моего ума.

– Могла бы что-то другое придумать, чтобы задеть меня.

– Зачем, когда старое действует? Тише, тише, задушишь цепями, которые предназначены другому.

Такка странная. Почему бы ей не быть доброжелательнее, раз уж мы придумываем побег? Я всматриваюсь в ее лицо, но оно ничего не выдает; вспоминаю интонации, но там лишь беззаботность и насмешка. А затем думаю – она дает самое ценное, дает свою честность, когда могла притвориться и быть веселее, сказать комплимент, пошутить по-доброму, а не плескать сарказмом. Хочется обнять ее, но это вызовет ворох подозрений, и я лишь надеюсь, что слова заменят объятья:

– Я вернусь, тебе же еще присматривать за выдуманным сыном.

Придуманная кошка Сциллы, придуманный ребенок Такки. Я лишь надеюсь, что ту нашу жизнь, в стеклянном «Осколке» и в серых высотках, мы не придумали.

– Ну ОК.

«Ну ОК», нужно запомнить эту гениальную фразу. Буду всегда так отвечать в самые душераздирающие моменты. Я все же улыбаюсь и могу поспорить на час свободного времени, что именно этого она добивалась. Мы ведь теперь так хорошо разбираемся в чужих эмоциях. За эту улыбку я хочу поделиться с ней чем-то, и все что у меня есть – мое имя.

– Меня зовут…

Я пытаюсь выдавить несчастные буквы, но имя впилось в горло и не может продраться. Я мотаю головой:

– Мое имя не для этого дома.

Такка молчит, а затем хмыкает:

– Пожалуй, мое тоже.

Предвкушение побега выдергивает меня из кошмарного состояния, еще бы не вспоминать о гадкой идее подставить Такку. Мысль эту я старательно запихиваю подальше своего настоящего имени. Еще немного, и я смогу убедить себя, что это придуманное воспоминание, а гнильцы во мне никакой нет. Ни гнильцы, ни склонности к манипуляциям. Зато есть быстрые ноги, которые спасут нас.

Занятия не кажутся такими уж занудными, а спальня выглядит приветливее, чем утром. Я уверена, что наш побег будет удачным, мои ноги и продуманный план Такки – залог успеха. Я валяюсь на кровати и мечтаю. Не о деталях, этим Такка пусть занимается: как открыть незаметно ворота, как отвлечь Астру и Нимфею, как не дать им позвонить Жоржу. Я переложила ответственность на Такку и думаю о более приятных вещах.

Например, воображаю побег в мельчайших подробностях. Я сбегаю от Жоржа без трещин, без явных нарушений психики. В интервью, которое я дам позже, рассказываю обо всех, кто помогал мне на пути к соседнему дому. Сначала черед Астры – вот я бегу и думаю, как мы добьемся наказания для нее. А ведь когда-то я представляла, что она придет в полночь и спасет нас, а мы будем благодарить ее на каждом празднике. Потом Жорж. Ненависть и жажда отомстить поддержат меня еще несколько километров, но до соседнего дома останется половина пути.

Тогда я подумаю о хорошем. Сначала Такка, которая не стремилась сотрудничать, а затем все же помогла. Следом Сцилла. Я, возможно, остановилась бы к тому времени, перешла на шаг, хоть каждая минута уменьшала шансы на спасение. Только образ маленькой девочки, которая бьется о стены, добавил бы силы. Пусть при этом Сцилла повыше меня и старше, кровь на голубом платье не дает забыть, кто из нас нуждается в заботе.

И вот мои силы исчезнут. Дом покажется, но добежать я уже не смогу. Возможно, буду уже ползти, по сантиметру вырывая спасение. И тогда подумаю наконец о себе – я не могу оставаться с чужим именем и с цепями.

В свое придуманное интервью я вставляю такие же придуманные факты – как упала и не могла подняться, но мысль о тех, кого спасу, все же подняла меня с колен. Немного героизма не помешает. Вот я рассказываю, как спаслась от маньяка. Стою храбрая такая, спасла себя и еще четверых девушек от ужасного менеджера «Осколка». Владельцам клуба не позавидуешь после этой истории, конечно, такое пятно на репутации. Я отмахиваюсь от чужих проблем и думаю, стоит ли показывать Такку равноценным партнером. Все же бежать буду я, значит, моя заслуга. Жорж бы сказал, что это недостойный поступок, будто я не знаю.

Будущее мое выглядит прекрасно. Жаль только, что Такка не знает еще, когда мы будем бежать. Нужно сказать ей, чтобы день не совпадал с каким-то праздником, иначе столько людей пропустят нашу историю. В мечтах я снова выгляжу прилично, только с платьем незадача. Пять цветов придется навсегда выкинуть из своей жизни в добавок к оранжевому. Затем вспоминаю цепи, которые сохнут на террасе, и вычеркиваю еще и красный. Жаль, он так мне подходил.

Новая пара цепей разрушает фантазию. Я ворочаюсь от огорчения. Я никому не расскажу о глупых мечтах этих, как и не скажу Такке, какой день выбирать – мне подходит любой, лишь бы сбежать отсюда. Это просто приятные мысли, чтобы не сойти с ума.

Жорж наблюдает за мной весь вечер, за завтраком и так расстраивается от моего хорошего настроения, что снова выводит на террасу, где меня ожидает проклятая папка. Я говорю, что не готова к новым страницам, но его терпение заканчивается сегодня. Я зажимаю уши, когда он начинает читать, тогда он связывает мне руки и угрожает передержкой, если я не буду слушать внимательно. Попасть туда на неделю, когда побег так близко, вовсе некстати. Я делаю вид, что слушаю его записи обо мне, а сама придумываю вопросы, которые задаст мне журналист. Стою такая смелая и…

– Замия!

Я проклинаю свое воображение: не стоило улыбаться, когда Жорж читает обо мне гадости. Он протягивает мне папку.

– Раз ты отвлекаешься все время, читай сама.

В очередной раз Жорж описывает ситуацию неправильно. И снова куча пугающих слов: «манипуляции», «агрессия», «стремление очаровать». Все ведь было по-другому.

Говорят, друзья – это хорошо. Люди либо врут, либо не дружили никогда. Я болтаю частенько с одной девчонкой и через несколько месяцев называю ее полу-подругой про себя. Вслух я, разумеется, такого не говорю, даже полу-дружба – это слишком близко. Несколько раз мы ходим в мое любимое кафе, о чем я жалею потом.

Мы стоим на террасе «Осколка», где же еще. Я внимательно осматриваю все закоулки, мало ли кто затаился там и подсматривает. Никого нет. Она все всхлипывает и говорит что-то неразборчивое: что она не сплетничала, просто ляпнула, не подумав. Как же, так я и поверила. Именно посреди десятка людей она вдруг вспоминает, что это я рассказала о Марьяне ее жертве. Яков смотрит насмешливо, и это еще можно пережить, а вот Клара бьет жалостью. Мне достается сочувствие от человека, который в свои почти сто лет убегает в «Осколок» от одиночества. Можно ли придумать что-то хуже?

Моя бывшая полу-подруга настолько глупа, что и правда могла просто сболтнуть лишнее. Только я ей не верю. Не здесь, не в «Осколке», где каждый пытается тебя подставить. Я бью ее по лицу. Легко, чтобы привести в чувство; легко, чтобы не сделать больно себе. Она не перестает плакать.

– Я просила тебя рассказывать всему миру? Разве друзья так поступают?

Она не хочет понимать, насколько провинилась. Любая информация, любое движение, фраза – все мигом оборачивается оружием. Ей кажется, что это просто рассказанная история, и неважно, что я выгляжу слабой и завистливой, что меня можно будет кольнуть этим, сделать больно.

Я бью ее по лицу, она ведь заслужила. Плакать она не перестает.

Воспоминание, конечно, не из лучших. Жорж смотрит на меня, я – на небо. Что я могу сказать? Клара влепила мне пощечину своей жалостью, и я не растерялась, ударила уже по-настоящему ту, до кого дотянулась. Нехорошо, но это защита себя. Я вздыхаю, Жорж тоже, и у него выходит куда горестнее.

– Можно мне вернуться в спальню?

Он кивает. Я быстро ухожу, пока он не передумал и не прочитал еще что-то гадкое. Уже лежа в кровати, я думаю о хороших своих поступках. Вот бы составить новую папку и вписать туда в сто раз больше слов, чем в зеленую. Число выходит безобразно большим, я даже не могу сложить его. В принципе, меня устроит любое количество хороших дел, главное, хоть на одно больше, чем записанных Жоржем.

Ничего не выходит. Поступки есть, но мотивы мои были не из лучших. Я кручусь на кровати, пытаюсь лечь удобнее, только нет такого места, где мне спокойно. Затея моя глупая, как и я. Я не могу ничего вспомнить, потому что нечего вспоминать. Я утешала подругу после очередного расставания и думала, что она пригодится мне потом. Защищала девчонку одну, потому что было интересно посмотреть, могу ли я противостоять идиотам, которые ее травили. Все, что подсовывает мне память, достойно оказаться в зеленой папке.

Я бросаю бесполезные попытки и выхожу из спальни. Прохожу мимо кошмарного оранжевого дивана, где сидят Нимфея и Сцилла, и иду на кухню за водой. Я даже не проверяю ящики. Все заперто и спрятано, второй раз Астра не позволит себе так оплошать. Все же взгляд скользит по столам, чтобы отыскать что-то пригодное для побега. Пустые гладкие поверхности, но я и не ожидаю любовно оставленного ножа или отвертки. Это все старая привычка. Ха, если подумать не такая уж и старая, пара недель только. На столике около громадных окон – чтобы не пропустить ни капли дождя – лежит ежедневник. Фиолетовый, значит, там глупые записи Астры. Я подхожу от скуки, уверенная, что ничего интересного в нем не увижу. Пять имен. Пять цветов. Краткие заметки напротив каждого: видимо, отслеживание наших проступков и свершений. Напротив Астры почерк другой, и в каждой завитушке виднеется одобрение Жоржа.

– Замия! Нельзя так делать, ты же знаешь. Чужие записи не для чужих глаз.

– Я не читала.

И я правда не прочла ни единого слова о нашем поведении. Астра писала на странной дате – восемнадцатого ноября. Непонятно, почему она раскрыла ежедневник именно на ней. Сегодня какое-то сентября. Я оборачиваюсь сказать, что она выбрала не ту дату. Вспоминаю девчонку из клуба, которая все путала месяца, разбрасывала их по году, меняла местами зиму и осень.

Затем доходит наконец. Ужас от этого несчастного восемнадцатого ноября похлеще того, когда я вижу Сциллу в крови. Астра не ошиблась, она никогда не ошибается. Я тороплюсь в спальню. Иду и подсчитываю дни, которые украл у меня Жорж. Выходит то сто шесть, то восемьдесят три. Глупые цифры не поддаются счету, текут между пальцами, как протекают мои дни в этом доме.

Я бегу к зарубкам за кроватью. Вожу по ним пальцами, складываю, но правильное число не выходит. Жорж привез меня девятого июля. Вчера было восемнадцатого ноября, значит, сегодня девятнадцатое. Должно быть сильно больше сотни, но царапин меньше. То ли я неправильно считаю, то ли я пропустила дни. Но как можно потерять столько дней!

Или же где-то спряталась ложь. Астра не может врать, нет смысла писать неправду в своем же дневнике. Жорж исписал десятки страниц примерами, Астра считает дни – правдивость своих слов они подкрепляют действительностью. Значит, врут зарубки. Значит, я вру сама себе.

Моя голова гниет, и я не знаю, что с этим делать. Происходит все медленно, день за днем, как плесень появляется на стенках не вымытой посуды – это я хорошо помню, у меня на кухне был вечный беспорядок. Я все же засыпаю в кровати, но сон не приносит отдыха. Целыми днями сижу возле окна: оно успокаивает, я вижу в нем сотки осколков. Жорж не отходит от меня, все спрашивает, нужно ли мне что-то, хочу ли я посидеть на террасе.

– Или, возможно, ты хочешь побыть одна несколько дней? Я могу переселить Сциллу к Астре.

В этом предложении нет ни малейшей угрозы оставить меня в одиночестве, Жорж просто спрашивает, как лучше мне, но я сама не знаю. За хорошее поведение он дарит мне час свободного времени, и я слоняюсь по дому с запертыми комнатами – столько развлечений! На кухне нет ножей, а в зале справочника. Бежать становится все тяжелее, да и нужно ли. Я вожу пальцем по оленям, полкам, фальшивому камину, чтобы найти хоть воспоминание о пыли и уколоть этим Астру.

Что-то яркое лежит на террасе, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. Алые длинные цепи сохнут на солнце. Жорж заканчивает последние звенья на второй цепи покороче – эта явно для рук. Я хмыкаю, ничуть не расстроившись. Ничего удивительного, этого стоило ожидать.Ничего удивительного, это вкладывается в его шаблон.Ничего удивительного...

Я едва добегаю к умывальнику, прощаюсь с завтраком, и теперь полезная овсянка не впитается в организм. Глупая, глупая Замия, что толку от твоих переживаний?Я сползаю на пол, здесь хорошо и уютно. Так бы и пролежала до ужина, если бы не противный запах. Я вымываю раковину, а затем засовываю голову под струю. Вода холодит, успокаивает мысли и, кажется, даже волосы пружинят как прежде, а не висят унылыми лохмотьями. Если держать так голову долго, она перестает гнить.

– Замия, что ты делаешь?

Нимфея мешает уединению. Видимо, уже прошел час моей полу-свободы. Я не успеваю что-то придумать, как она уже зовет Астру, а та приводит Жоржа. Он вздыхает и моментально придумывает негативные последствия от холодной воды. Я почти не слышу слов, в голове все еще гул напора. Нимфея сушит волосы, чтобы меня не просквозило. Я даже не пытаюсь узнать, откуда в доме с запертыми дверями возьмется сквозняк. Разве что сквозит от моих побегов, как говорила Такка. Пряди лезут в глаза, шлепают по затылку; жаль, что они не могут превратиться в змей и укусить Нимфею – было бы забавно, заодно я бы оправдала ядовитость своего имени. Голова гудит сначала от воды, а теперь от фена и бесцеремонного обращения с моими волосами. Жорж довольно кивает. Еще бы, помощь другому, взаимовыручка – можно найти десяток бесполезных слов его одобрению.

– Смотрите, – говорит Жорж, – на этом примере, в этой небольшой, но необходимой помощи Замии мы видим, как важно поддерживать друг друга. Наше общество должно стать паутиной, где все между собою связаны, и каждый держит сеть вместе.

И снова мне достается заезженное сравнение с паутиной, никаких тебе метафор с нейронами, которые куда-то объединяются. Умные слова созданы для Такки, а для глупышки Замии лишь прутья да паутина. Мы начинаем занятия. Все продолжается по расписанию, словно и не блестели слишком ярко красные цепи на террасе.

В какое-то утро Жорж заходит оживленный, и я знаю причину этой радости.

– Я познакомился с девушкой, которой нужна наша помощь.

Почему он не может сказать все напрямую ради разнообразия? «Я встретил еще одну жертву» звучит гораздо правдивее.

Очередной цветок в букете Жоржа – вот как, оказывается, выглядит бесконечность. Я не замираю от ужаса, ведь уже насмотрелась на сохнущие цепи. Лишь лениво думаю, будет ли новый цветок таким же трусливым, как Такка, или мне повезет, и Жорж выбрал девушку, способную на десятки бесполезных попыток.

Астра не сдерживается и дергается. Конечно, зачем ей еще одна девушка, она и от прежних избавилась бы с радостью, чтобы навсегда остаться с Жоржем на террасе. Как же ты глупа, Астра. Ты была первая, и прошли десятки месяцев, прежде чем Жорж привез Сциллу. Если ты не смогла убедить его тогда, что – ты единственная и больше ему никто не нужен, то теперь уже поздно.

Лень это рассказывать. Страницы зеленой папки беспокоят меня куда больше. Не знаю, как Жоржу удалось развернуть мои поступки другой стороной, но сейчас я вижу в них эгоизм, наплевательское отношение к другим, эмоциональную глухоту. И тут же ежусь – снова непривычные слова в моей голове. Это Жорж так говорит, но я так думать не могу.

Он снова ведет меня на террасу, как бы я не отвлекала его. Я сажусь на кресло и верчу в руках подушку. Жаль, что дождь не идет, смотреть на него увлекательно. В принципе, подходит что угодно, лишь бы не возвращаться к папке: я не знаю, какое чудовище вылезет со следующей страницы. Жорж сказал прочитать хотя бы одну запись, чтобы не оказаться снова в передержке, и я открываю книгу моих преступлений.

В конце страницы итог: «Отсутствие раскаяния, желание причинить боль, агрессия». Такого точно не было, Жорж опять приукрасил ситуацию, чтобы вписать ее в папку. Я возвращаюсь к первым строчкам, чтобы убедиться в его лицемерии. «Выставила Марьяну расчетливой обманщицей». Дальше можно не читать. Ясно, откуда такой неутешительный итог: я задела его любимицу и теперь в моей папке чернеют глупые слова.

В «Осколок» я приходила от скуки. Каждый вечер тащилась в клуб танцевать, оказываться в центре внимания и пить коктейли в высоких бокалах, после которых город становился приветливее. А, главное, следила за девушками и их мечтами. Как только я узнавала, чего они хотят больше всего, сразу загоралась – мне тоже нужно. И важно получить это первой, вторых никто не вспоминает. Возможно, нехорошо забирать чужие мечты, когда своих нет, но ничего, это делает их сильнее.

Не любить людей вовсе нетяжело, они все время пытаются уколоть, помешать или посмеяться. Марьяна это делала отлично, еще и Жорж оставлял для нее лучший столик, бежал к ней, стоило ей махнуть рукой, и забывал об остальных, как только видел ее возле стеклянного входа. Приходила она почти каждый вечер и раздражала безмерно. Она болтала без умолку, а я выискивала в ворохе слов ее мечту, чтобы забрать себе. А когда нашла, то задумалась. Мечта была незамысловатая, как и сама Марьяна: уехать из города.

Подходящий вариант она нашла быстро. Какой-то несчастный турист приехал на выходные, но из-за Марьяны уже месяц торчал в «Осколке». Скоро он увезет ее отсюда и не придется смотреть на нее каждый вечер. Только это несправедливо: она станет счастливой, а я – нет.

Затем в одну ночь все внезапно изменилось. Кто-то рассказал ее мужчине, что любви особой у Марьяны нет, только расчет. Возможно даже, это я была, из-за коктейлей у меня просыпается не только любовь к городу, но и чрезмерная болтливость. Только это мелочи, а важным было то, что он уехал, Марьяна осталась и так расстроилась, бедняжка, что в «Осколок» больше не приходила.

Тогда я порадовалась, а сейчас думаю: лучше бы она уехала. Я сижу в доме с запертыми дверями и сигнализацией, а она и сюда добралась, смотрит на меня со страниц моей же папки. Ну как тут не возненавидеть ее еще больше.

Я слышу голос Жоржа, он что-то говорит Астре, она смеется в ответ. Сейчас он выйдет на террасу, а я от злости готова задушить кого угодно, его особенно. Такая реакция его не порадует, и я ищу другую. Вообще, крайне забавно, что мечта разбилась у Марьяны, а в цепях сижу я. «Диссонанс», сказал бы Жорж, если я правильно понимаю значение его любимого слова. Он заходит и весь смазанный какой-то, но улыбается. Я вытираю слезы и понимаю теперь, почему он расплывается перед глазами. И улыбка его тоже понятна: он любит, когда я плачу.

В доме все меняется. Мы едим в то же время, по пятницам Жорж все так же учит нас понимать эмоции других людей, но я чувствую перемены и виню в этом еще непросохшие красные цепи. Уже скоро за столом появится седьмой стул, седьмые приборы. Астра, наверное, готовит красивое алое платье. Мы смотрим очередное видео, изучаем надоевшие жесты и интонации, а в перерыве Такка садится рядом. Оказывается, изменений за три дня гораздо больше, чем я думала. Поменялось отношение Жоржа к ней, а вместе с этим мои шансы на скорый побег. Она смотрит украдкой по сторонам и ведет себя еще осмотрительнее прежнего.

– Пора подумать о побеге, – говорит Такка.

– Который снова не удастся.

– Ты так пессимистична, Замия. Так нельзя.

– Почему сейчас? Я предлагала тебе бежать, когда узнала, что в соседний дом кто-то вернулся. И до этого просила. Что изменилось? В неожиданные благие намерения сложно поверить.

– Неожиданные для тебя, запланированные для меня. Некоторым нужно немного времени, а не бить книгой по голове, не продумывая последствия.

Я вспыхиваю от напоминания провального побега, а Такка даже не скрывает улыбку. Она права, как и Жорж, я совершенно не умею прогнозировать будущее.

– Могло бы и получиться.

– Конечно, если бы ты учла хоть немного деталей. Не дуйся, по крайней мере ты инициативна.

Звучит как оскорбление, и я ершусь:

– Можешь не врать ради разнообразия. Думаешь, я настолько глупа? Да что я спрашиваю, думаешь, конечно. Ты ошиблась, Такка, глупо и беспечно придумала историю о ребенке, но Жорж узнал правду, и вся паутина, которую ты так усердно плела, она разорвалась вся. Жорж думал, что ты исправляешься, а это было лишь притворство. Хотелось бы мне знать, что он чувствует… Хотя погоди, сегодня мы как раз внимательно присматриваемся к чужим эмоциям и пытаемся разобрать…

– Прекрати!

– Хм, разочарование, обида от обмана, сомнения в том, что он может тебе помочь… Смотри, чтобы я первая не вышла за ворота.

Такка подвигается еще ближе и горячит ухо:

– Наш мальчик, давно потерявший мать, должен был откликнуться на ситуацию.

– И ты ожидала, что он выпустит тебя?

– Почему бы и нет?

– Глупые надежды оставь мне, а тебе стоит продумать план.

– Что продумывать, ты снова побежишь, вот и весь план. Побежишь ведь?

– Будто у меня есть…

Я пытаюсь придумать подходящее слово, но они все под запретом в нашем милом доме, и я говорю:

– Будто у меня есть выбор.

Если Такка скажет сейчас какую-то банальность вроде «Выбор есть всегда», я расцарапаю ее лицо. К счастью для нее, она лишь спрашивает:

– Ты все так же быстро бегаешь?

– Хуже, но этого будет достаточно.

– Только смотри под ноги. И по сторонам. И вообще смотри повсюду, Замия, это будет последняя попытка. Мальчик начинает злиться, что цветы не хотят исправляться. Удачные только первые две, а остальные…

– Ты сама виновата, придумала эту нелепицу о несчастном сыне.

– Я виновата, но это не моя вина, – ухмыляется Такка.

Я почти улыбаюсь в ответ. Почти, потому что все еще злюсь на нее – зачем она притворялась все эти месяцы, если в итоге мы сидим и обсуждаем побег. Мы могли дружить с самого начала, могли уже давно сбежать, Сцилла могла не резать руки, а мне не пришлось бы думать ужасные мысли, кого подставлять и кем жертвовать.

– Хорошо, значит, бегу я, а ты отвлекаешь Астру. Потом возвращаюсь с кем-то за тобой. Все-таки ты помогаешь с побегом.

– Ты бы вернулась, даже если бы я ничего не делала. И даже если бы мешала, тоже вернулась, Замия-глупышка.

Ничего нового, очередное упоминание моего ума.

– Могла бы что-то другое придумать, чтобы задеть меня.

– Зачем, когда старое действует? Тише, тише, задушишь цепями, которые предназначены другому.

Такка странная. Почему бы ей не быть доброжелательнее, раз уж мы придумываем побег? Я всматриваюсь в ее лицо, но оно ничего не выдает; вспоминаю интонации, но там лишь беззаботность и насмешка. А затем думаю – она дает самое ценное, дает свою честность, когда могла притвориться и быть веселее, сказать комплимент, пошутить по-доброму, а не плескать сарказмом. Хочется обнять ее, но это вызовет ворох подозрений, и я лишь надеюсь, что слова заменят объятья:

– Я вернусь, тебе же еще присматривать за выдуманным сыном.

Придуманная кошка Сциллы, придуманный ребенок Такки. Я лишь надеюсь, что ту нашу жизнь, в стеклянном «Осколке» и в серых высотках, мы не придумали.

– Ну ОК.

«Ну ОК», нужно запомнить эту гениальную фразу. Буду всегда так отвечать в самые душераздирающие моменты. Я все же улыбаюсь и могу поспорить на час свободного времени, что именно этого она добивалась. Мы ведь теперь так хорошо разбираемся в чужих эмоциях. За эту улыбку я хочу поделиться с ней чем-то, и все что у меня есть – мое имя.

– Меня зовут…

Я пытаюсь выдавить несчастные буквы, но имя впилось в горло и не может продраться. Я мотаю головой:

– Мое имя не для этого дома.

Такка молчит, а затем хмыкает:

– Пожалуй, мое тоже.

Предвкушение побега выдергивает меня из кошмарного состояния, еще бы не вспоминать о гадкой идее подставить Такку. Мысль эту я старательно запихиваю подальше своего настоящего имени. Еще немного, и я смогу убедить себя, что это придуманное воспоминание, а гнильцы во мне никакой нет. Ни гнильцы, ни склонности к манипуляциям. Зато есть быстрые ноги, которые спасут нас.

Занятия не кажутся такими уж занудными, а спальня выглядит приветливее, чем утром. Я уверена, что наш побег будет удачным, мои ноги и продуманный план Такки – залог успеха. Я валяюсь на кровати и мечтаю. Не о деталях, этим Такка пусть занимается: как открыть незаметно ворота, как отвлечь Астру и Нимфею, как не дать им позвонить Жоржу. Я переложила ответственность на Такку и думаю о более приятных вещах.

Например, воображаю побег в мельчайших подробностях. Я сбегаю от Жоржа без трещин, без явных нарушений психики. В интервью, которое я дам позже, рассказываю обо всех, кто помогал мне на пути к соседнему дому. Сначала черед Астры – вот я бегу и думаю, как мы добьемся наказания для нее. А ведь когда-то я представляла, что она придет в полночь и спасет нас, а мы будем благодарить ее на каждом празднике. Потом Жорж. Ненависть и жажда отомстить поддержат меня еще несколько километров, но до соседнего дома останется половина пути.

Тогда я подумаю о хорошем. Сначала Такка, которая не стремилась сотрудничать, а затем все же помогла. Следом Сцилла. Я, возможно, остановилась бы к тому времени, перешла на шаг, хоть каждая минута уменьшала шансы на спасение. Только образ маленькой девочки, которая бьется о стены, добавил бы силы. Пусть при этом Сцилла повыше меня и старше, кровь на голубом платье не дает забыть, кто из нас нуждается в заботе.

И вот мои силы исчезнут. Дом покажется, но добежать я уже не смогу. Возможно, буду уже ползти, по сантиметру вырывая спасение. И тогда подумаю наконец о себе – я не могу оставаться с чужим именем и с цепями.

В свое придуманное интервью я вставляю такие же придуманные факты – как упала и не могла подняться, но мысль о тех, кого спасу, все же подняла меня с колен. Немного героизма не помешает. Вот я рассказываю, как спаслась от маньяка. Стою храбрая такая, спасла себя и еще четверых девушек от ужасного менеджера «Осколка». Владельцам клуба не позавидуешь после этой истории, конечно, такое пятно на репутации. Я отмахиваюсь от чужих проблем и думаю, стоит ли показывать Такку равноценным партнером. Все же бежать буду я, значит, моя заслуга. Жорж бы сказал, что это недостойный поступок, будто я не знаю.

Будущее мое выглядит прекрасно. Жаль только, что Такка не знает еще, когда мы будем бежать. Нужно сказать ей, чтобы день не совпадал с каким-то праздником, иначе столько людей пропустят нашу историю. В мечтах я снова выгляжу прилично, только с платьем незадача. Пять цветов придется навсегда выкинуть из своей жизни в добавок к оранжевому. Затем вспоминаю цепи, которые сохнут на террасе, и вычеркиваю еще и красный. Жаль, он так мне подходил.

Новая пара цепей разрушает фантазию. Я ворочаюсь от огорчения. Я никому не расскажу о глупых мечтах этих, как и не скажу Такке, какой день выбирать – мне подходит любой, лишь бы сбежать отсюда. Это просто приятные мысли, чтобы не сойти с ума.

Жорж наблюдает за мной весь вечер, за завтраком и так расстраивается от моего хорошего настроения, что снова выводит на террасу, где меня ожидает проклятая папка. Я говорю, что не готова к новым страницам, но его терпение заканчивается сегодня. Я зажимаю уши, когда он начинает читать, тогда он связывает мне руки и угрожает передержкой, если я не буду слушать внимательно. Попасть туда на неделю, когда побег так близко, вовсе некстати. Я делаю вид, что слушаю его записи обо мне, а сама придумываю вопросы, которые задаст мне журналист. Стою такая смелая и…

– Замия!

Я проклинаю свое воображение: не стоило улыбаться, когда Жорж читает обо мне гадости. Он протягивает мне папку.

– Раз ты отвлекаешься все время, читай сама.

В очередной раз Жорж описывает ситуацию неправильно. И снова куча пугающих слов: «манипуляции», «агрессия», «стремление очаровать». Все ведь было по-другому.

Говорят, друзья – это хорошо. Люди либо врут, либо не дружили никогда. Я болтаю частенько с одной девчонкой и через несколько месяцев называю ее полу-подругой про себя. Вслух я, разумеется, такого не говорю, даже полу-дружба – это слишком близко. Несколько раз мы ходим в мое любимое кафе, о чем я жалею потом.

Мы стоим на террасе «Осколка», где же еще. Я внимательно осматриваю все закоулки, мало ли кто затаился там и подсматривает. Никого нет. Она все всхлипывает и говорит что-то неразборчивое: что она не сплетничала, просто ляпнула, не подумав. Как же, так я и поверила. Именно посреди десятка людей она вдруг вспоминает, что это я рассказала о Марьяне ее жертве. Яков смотрит насмешливо, и это еще можно пережить, а вот Клара бьет жалостью. Мне достается сочувствие от человека, который в свои почти сто лет убегает в «Осколок» от одиночества. Можно ли придумать что-то хуже?

Моя бывшая полу-подруга настолько глупа, что и правда могла просто сболтнуть лишнее. Только я ей не верю. Не здесь, не в «Осколке», где каждый пытается тебя подставить. Я бью ее по лицу. Легко, чтобы привести в чувство; легко, чтобы не сделать больно себе. Она не перестает плакать.

– Я просила тебя рассказывать всему миру? Разве друзья так поступают?

Она не хочет понимать, насколько провинилась. Любая информация, любое движение, фраза – все мигом оборачивается оружием. Ей кажется, что это просто рассказанная история, и неважно, что я выгляжу слабой и завистливой, что меня можно будет кольнуть этим, сделать больно.

Я бью ее по лицу, она ведь заслужила. Плакать она не перестает.

Воспоминание, конечно, не из лучших. Жорж смотрит на меня, я – на небо. Что я могу сказать? Клара влепила мне пощечину своей жалостью, и я не растерялась, ударила уже по-настоящему ту, до кого дотянулась. Нехорошо, но это защита себя. Я вздыхаю, Жорж тоже, и у него выходит куда горестнее.

– Можно мне вернуться в спальню?

Он кивает. Я быстро ухожу, пока он не передумал и не прочитал еще что-то гадкое. Уже лежа в кровати, я думаю о хороших своих поступках. Вот бы составить новую папку и вписать туда в сто раз больше слов, чем в зеленую. Число выходит безобразно большим, я даже не могу сложить его. В принципе, меня устроит любое количество хороших дел, главное, хоть на одно больше, чем записанных Жоржем.

Ничего не выходит. Поступки есть, но мотивы мои были не из лучших. Я кручусь на кровати, пытаюсь лечь удобнее, только нет такого места, где мне спокойно. Затея моя глупая, как и я. Я не могу ничего вспомнить, потому что нечего вспоминать. Я утешала подругу после очередного расставания и думала, что она пригодится мне потом. Защищала девчонку одну, потому что было интересно посмотреть, могу ли я противостоять идиотам, которые ее травили. Все, что подсовывает мне память, достойно оказаться в зеленой папке.

Я бросаю бесполезные попытки и выхожу из спальни. Прохожу мимо кошмарного оранжевого дивана, где сидят Нимфея и Сцилла, и иду на кухню за водой. Я даже не проверяю ящики. Все заперто и спрятано, второй раз Астра не позволит себе так оплошать. Все же взгляд скользит по столам, чтобы отыскать что-то пригодное для побега. Пустые гладкие поверхности, но я и не ожидаю любовно оставленного ножа или отвертки. Это все старая привычка. Ха, если подумать не такая уж и старая, пара недель только. На столике около громадных окон – чтобы не пропустить ни капли дождя – лежит ежедневник. Фиолетовый, значит, там глупые записи Астры. Я подхожу от скуки, уверенная, что ничего интересного в нем не увижу. Пять имен. Пять цветов. Краткие заметки напротив каждого: видимо, отслеживание наших проступков и свершений. Напротив Астры почерк другой, и в каждой завитушке виднеется одобрение Жоржа.

– Замия! Нельзя так делать, ты же знаешь. Чужие записи не для чужих глаз.

– Я не читала.

И я правда не прочла ни единого слова о нашем поведении. Астра писала на странной дате – восемнадцатого ноября. Непонятно, почему она раскрыла ежедневник именно на ней. Сегодня какое-то сентября. Я оборачиваюсь сказать, что она выбрала не ту дату. Вспоминаю девчонку из клуба, которая все путала месяца, разбрасывала их по году, меняла местами зиму и осень.

Затем доходит наконец. Ужас от этого несчастного восемнадцатого ноября похлеще того, когда я вижу Сциллу в крови. Астра не ошиблась, она никогда не ошибается. Я тороплюсь в спальню. Иду и подсчитываю дни, которые украл у меня Жорж. Выходит то сто шесть, то восемьдесят три. Глупые цифры не поддаются счету, текут между пальцами, как протекают мои дни в этом доме.

Я бегу к зарубкам за кроватью. Вожу по ним пальцами, складываю, но правильное число не выходит. Жорж привез меня девятого июля. Вчера было восемнадцатого ноября, значит, сегодня девятнадцатое. Должно быть сильно больше сотни, но царапин меньше. То ли я неправильно считаю, то ли я пропустила дни. Но как можно потерять столько дней!

Или же где-то спряталась ложь. Астра не может врать, нет смысла писать неправду в своем же дневнике. Жорж исписал десятки страниц примерами, Астра считает дни – правдивость своих слов они подкрепляют действительностью. Значит, врут зарубки. Значит, я вру сама себе.

Глава 18

Я просыпаюсь около восьми, хотя приехал домой на рассвете. Спать тяжело, да и все тяжело в последнюю неделю. Сцилла практически не говорит, а теперь еще и мало ест. Эту игру на публику пора заканчивать, хотя иногда я сомневаюсь, что дело в показушности. Но факты говорят, что это либо представление, либо раскаяние. В любом случае, нужно обновить подход к ней, учитывая две возможные причины такого поведения.

Такка – моя надежда, которая писала правильные слова в отчетах с самой первой недели, оказывается обманщицей. Впрочем, я знал это, когда забирал ее. Каждая из них врала и манипулировала, просто не так искусно. Замия ведет себя странно: сначала я увидел изменения в лучшую сторону, а потом что-то произошло, и она стала смотреть с надеждой, будто опять замышляет побег. Неспособность социопатов планировать будущее весьма утомительная вещь, мне снова придется подтолкнуть ее в нужную сторону и разобраться с тем, что так бодрит ее. Астра и Нимфея радуют по-прежнему, но это уже не эйфория, а что-то привычное и его не хватает, чтобы подняться и продолжать работу. Только мысли о Канне помогают все же вылезти из кровати.

После завтрака и терапии цветы рассажены по комнатам, лишь Астра сидит в зале, склонившись над образцами ткани, которые я привез сегодня. Я улыбаюсь: такая сосредоточенная, хочет выбрать самый подходящий оттенок.

– Слишком много вариантов, да?

– Если бы я увидела ее фото, было бы гораздо легче.

– Так нельзя, ты ведь знаешь.

Я иду в спальню и возвращаюсь с цветочным справочником. Астра вздрагивает, хоть на нем нет ни капли ее крови, я все тщательно удалил. Я раскрываю книгу на нужной странице:

– Вот смотри, с греческого языка «канна» переводится, как «тростник», или «трубка» с латыни. Логично, потому что стебель очень похож на тростник. Наша Канна такая же – даже выше меня, стройная и гибкая. «Растение очень эффектно и отличается своей неприхотливостью». Сомневаюсь, что она неприхотлива, но выглядит крайне эффектно – такие белые, яркие волосы ниже плеч и карие глаза. Этого достаточно, чтобы выбрать нужный оттенок.

– Я просто не хочу ошибиться.

– Не переживай, Канна обрадуется новому цвету. О, слушай еще интересный факт – существует легенда, что цветок впервые вырос на месте костра, в котором индейский вождь сжег мирный договор, свернутый в трубочку. Видишь? Это знак, что Канна способна к перерождению, и где найти место лучше нашего дома. Ну же, Астра, неужели это не восхитительная новость?

– В твоем доме, не нашем.

– Не стоит так говорить, ты ведь знаешь, что это и твой дом. Мы будем очень рады, когда ты будешь приезжать в гости.

Астра комкает лоскуты, и часть из них летит на пол.

– Что-то ты рассеянная. Нездоровится?

– Просто устала немного. Красный цвет слишком яркий, не представляю, как смотреть на него постоянно.

– Да? Ну ничего, можешь не привыкать к нему.

Она не улыбается, а я снова убеждаюсь, что люди не понимают моих шуток. Я подхожу к шкафу и уже представляю алые цепи на полках.

– Есть идеи, что делать со Сциллой? – спрашивает Астра.

Мечты о новых цепях на полках улетучиваются, и я лишь вздыхаю:

– Ни единой. Она замыкается все больше. И ты заметила, что она и ест намного меньше? Как бы не пришлось кормить ее насильно.

– Возможно, будет лучше, если ты отвезешь ее домой. Не каждый эксперимент удачен.

– Эксперимент? Это ее спасение, а не какой-то опыт. И, знаешь, я мог бы поступить так с каждой, бросить на полпути и сказать: что ж, не все эксперименты удачные. Я мог так поступить и с тобой.

– А если привычные улицы помогут ей вернуться? Если она оживет от встреч с любимыми людьми?

– Астра, да что с тобой происходит? То говорила, что Замия гнилое яблоко, теперь – что нужно отправить Сциллу домой. Ты будто разучилась понимать наши цели. Я взял на себя ответственность за каждую из вас, а ты предлагаешь мне подкинуть Сциллу под двери ее дома, как оставляют младенцев у входа больницы. Ты действительно так ужасно обо мне думаешь?

Я молчу, а потом все же говорю неприятные слова:

– Ты специально говоришь эти вещи, чтобы я начал сомневаться в твоем перерождении и оставил тебя здесь?

Она вспыхивает так же ярко, как и будущее платье Канны.

– Или же думаешь отвезти Сциллу и тогда не нужно будет искать место для Канны.

Я почти уверен, что она станет оправдываться или обвинять меня. Только она совершенно спокойна, расстроена лишь, и в глазах отражается дождь:

– Ты ошибаешься, я просто хочу помочь Сцилле, как и ты. Я так боюсь увидеть ее в крови еще раз. Знаешь, иногда я просыпаюсь среди ночи и иду проверять ящики. Заперты ли они. Надежно ли. Бывает, что проверяю дважды – второй раз на рассвете, когда все еще спят, а ты вот-вот приедешь. Я повела себя не лучшим образом, когда мы нашли Сциллу. Думала о ящиках этих дурацких, когда она лежала в крови. Обвиняла Замию. Делала все, чтобы не брать на себя ответственность. Сцилла украла ключи, но я позволила ей, не усмотрела, хотя это основная моя задача.

Мне стыдно так, как давно не было. Наговорил ей кучу обидных слов только что, но Астра не обижается, лишь продолжает объяснять:

– Я хочу остаться не для того, чтобы смотреть за перерождением цветов. Это прекрасное явление, но в то же время – потакание моим желаниям. Я хочу остаться, чтобы исправить свою вину.

Я стою потрясенный. Подкатывает чувство гадливости к себе – я написал такие ужасные слова тогда в ее папке, а она терзалась все это время. Я обнимаю ее крепко и все шепчу:

– Нет в этом твоей вины. Ты не виновата.

Она впитывает мое утешение, как цветок воду. Ох если бы я знал, Астра, если бы я только знал, как ты винишь себя, я бы говорил эти слова целыми днями.

– Мне будет не хватать тебя, Астра. Твоей помощи с цветами, то, как ты поддерживаешь их. И как ты помогла мне… Я говорю, что не стал бы тем, кто я сейчас, без родителей, но после них ты — самый важный человек для меня. Без твоего перерождения я бы отказался от своей идеи, и столько людей остались бы брошенными. Каждая, кто выйдет за эти ворота после тебя — это твоя заслуга, такая же, как и моя. Ну же, Астра, не плачь.

Астра захлебывается слезами, и я ругаю себя. Я привык, что она самая сильная, что на нее можно положиться, и она для меня такая же опора, как и я для нее, если не больше.

– Я могу помогать тебе и дальше.

– Но за воротами весь мир…

– И он шумит для меня. Я помню, Жорж. Но, может, я не хочу этого шума?

– Ты боишься, что социопаты будут на тебя влиять. Не стоит, ты уже никогда не станешь, как они. Тебе страшно, но точно так же ты боялась первые дни, когда я привез тебя в этом дом. И посмотри теперь, посмотри, какой путь ты прошла.

Страшно поверить, сколько дней я не говорил ей слов, которые должен повторять постоянно. У меня осталось не так уж много времени прежде, чем она выйдет за ворота.

Я вздыхаю, когда замечаю папку на кресле. Замия оставила ее, снова отбрасывая свое спасение. Она не прочитала даже треть, и это никуда не годится. Я отдаю Замии столько своего времени, хотя мог бы потратить хоть часть его на Астру и напоминать ей, как же она расцвела. Я отвожу Замию на террасу каждый день и читаю вслух страницу, а иногда две. Первый раз, когда мы садимся на террасу, она кружит и не может усидеть на месте. Приходится защелкнуть цепи вокруг кресла, и тогда она затыкает уши руками. Я вздыхаю и приношу кандалы поменьше, чтобы окрутить запястья.

– Если начнешь петь, мне придется завязать тебе рот. Ты ведь не хочешь этого. Посмотри на себя со стороны: вместо того, чтобы обсуждать твои поступки, мы то и дело пререкаемся, а ты сидишь связанная, словно пленница. Ты не убежишь от этих страниц, мы разберем каждую запись, даже если придется сидеть недели.

Мне жаль видеть ее в цепях, но в «Осколке» меня ожидает Канна. Да и в доме проблем хватает помимо Замии: Сциллу мы снова таскаем из комнаты в ванную и на кухню, совсем как в первые недели, Такка разрушила доверие придуманным ребенком. Астра скоро уедет, и я смогу рассчитывать только на помощь Нимфеи. Я должен пробиться к Замии и тогда смогу привезти Канну.

Страницы подходят к концу. Замия ведет себя странно. Когда она металась из комнаты на террасу и обратно, когда не спала ночами и едва тащилась на завтраки, когда я не видел этого безумного блеска в глазах, этого неудержимого желания адреналина, которое выражалось в попытках сбежать, я думал, она понемногу исцеляется. Затем что-то происходит, и в ней появляется уверенность, которая ни к чему хорошему не приведет. Такая решительность у нее была в «Осколке», значит, она возвращается на исходную позицию. Шаг вперед, десяток назад, и я не могу это допустить.

Пора снова изменить метод, и хорошо, что у меня есть варианты. Люди воспринимают информацию разными способами, возможно, Замия просто не может сосредоточиться на страницах. В среду я включаю очередное видео, и все замирают, ведь стеклянные стены «Осколка» долгое время заменяли им дом. Такка пытается сесть удобнее, хотя на самом деле скрывает страх. Никто ведь не знал, что у меня есть записи из клуба. Сцилла смотрит с интересом, и я отмечаю на будущее: включить ее видео в новый подход терапии. Замия поражена больше всех, даже руки протянула к экрану в немом жесте. Хотя он не был бы немым, если бы не мой запрет на обсценную лексику. Мне любопытно, удержится ли она от матов, зная, что за это ее ожидает наказание. Рука ее падает на колени, зазвенев при этом цепями. Ох уж эти попытки привлечь к себе внимание на пустом месте, даже в такой важный учебный момент. Замия помнит о кабинете без окон и произносит лишь:

– Серьезно?

Я включаю запись.

В «Осколке» обычный час перед рассветом, когда все уже устали, обговорили каждого и даже устроили несколько потасовок, которые я сразу же приглушаю.

На вторую террасу – моя любимая, там открывается лучший вид на город, – выходит один из гостей. Он из тех крикливых созданий, которые поддерживают лоск и пафос даже за шаг до смерти. Был бы он львом, то обязательно с черной гривой, и неважно, что темный цвет сжирает больше энергии, которую нужно беречь в пустыне. Хотя куда ему до льва, он скорее амадин, который перед брачным сезоном меняет яркий наряд на оперение еще красочнее. Считают, что пестрые цвета отгоняют врага от гнезда, но это даже не половина правды, глупые птицы лишь стараются привлечь больше внимания.

Этому амадину на моей террасе удается вскружить голову десяткам девушек за один только вечер. Одна из них выходит следом за ним на балкон. Я видел эту запись не раз, но и без этого понятно, что произойдет. Она девчонка совсем еще, и какие-то из коктейлей были явно лишние. Хотя ей так не кажется, она уверена, что они придают ей храбрости. А на самом деле только глупости. Она шутит незамысловато, а он улыбается так снисходительно. Девчонка пытается его увлечь, только без толку, он уже нашел себе другую, с оперением покрасочнее. Она стоит перепуганная, слова теряет, не только голову. Он убирает ее руки двумя пальцами, аккуратно и презрительно, и уходит.

Возможно, он никому бы не рассказал об ее унижении. Возможно, похвастался бы перед несколькими друзьями. Только это все несбывшиеся вероятности, а реальность другая: Замия в темном углу снимает всю сцену.

Я должен уже привыкнуть, но нет, каждый раз вздрагиваю от ее улыбки – с такой подарки на день рождения распаковывать, а не наблюдать за чужими страданиями. Замия возвращается в зал, подходит к чужому столику и болтает так, будто за ним сидят ее лучшие друзья. Ее шутки встречают смехом, а не молчаливым презрением.

Я бы никогда не заподозрил ничего, если бы не вглядывался в каждое ее движение. Она в центре внимания, но еще пристальнее наблюдает за другими. Через несколько коктейлей Замия находит подходящий вариант. Одна из девушек рассеяна совершенно и мало что видит вокруг. Замия берет ее телефон, дожидается удачного момента и прикладывает палец девушки. Та и не замечает ничего, а Замия на всякий случай сжимает ее руку в притворном восхищении и хвалит платье. Глупо, но как же действенно.

Дальше совсем несложно: перекинуть видео и опубликовать на странице, поставив нужное время. На следующий день обсуждают обеих девушек – одну с наигранной жалостью, другую с открытым осуждением. Смеются над обеими. Смеется и Замия.

Она так проворна, я все выспрашивал ее потом, не воровала ли она в детстве, не жульничала в карты, не мошенничала ли. Она отрицала, конечно, но разве слова социопатов что-то значат.

Теперь Замия связана в моем доме и не смеется. Не плачет, правда, тоже, хотя не помешало бы: слезы не означают раскаяние, но выводят на правильную дорогу. Астра и Нимфея порицают такое поведение, конечно. Такка ужасается, но ее манипуляциям я больше не поддамся. Мне нужно основательно подумать, как с ней работать, когда я закончу с Замией. Я улыбаюсь Такке, и она дергается. Зря, в моей улыбке совсем нет ярости.

Хватает восьми видео, чтобы увидеть значительный прогресс в поведении Замии. Самодовольство и уверенность исчезают, она нервничает, пугается громких звуков и неожиданных окриков, становится такой неповоротливой, что скоро запутается в своих цепях. Это хорошо, первые шаги к раскаянию. И чтобы она шагала быстрее, я приберег главную запись.

Глава 19

Я сторонюсь бумаги – ежедневников, зеленых папок, да и вообще исписанных страниц. Чужие слова складываются в правду, мои мысли – нет.

Жорж включает очередное видео из «Осколка», где я громко смеялась и шутила, и он видит в этом стремление унизить других. Или же выберет ситуацию и представит ее как изощренную манипуляцию. Он и тут будет неправ, я не способна к продуманным планам, сам же говорил. Я смотрю на любимую террасу с интересом: какой же эпизод из моей жизни он вывернет и выставит под нужным углом. Пока я не вижу свое любимое платье – неоновый оранжевый выделяется даже среди привычной пестроты, пока я не вижу яркую помаду на губах, пока я не вижу цветы в волосах. Я переворачиваю стул, бегу к Жоржу, замахиваюсь цепями этими жалкими – толку от них никакого, только мешают.

– Ты не можешь это показывать. Это личное, Жорж. Ты не должен…

Все пугаются, разумеется, но не Жорж. Он удерживает мои руки и что-то говорит, только я ничего не вижу, кроме картинки, где я застыла в своем оранжевом платье. Ужасный цвет.

– Давайте сделаем перерыв, – говорит Жорж.

Звучит как предложение, только мы здесь ничего не решаем, толку говорить эти бесконечные «мы». Астра уводит Сциллу, Нимфея – Такку, а я остаюсь с ним.

– Я прочитаю все твои записи. Все, до единой, и потом мы вместе их обсудим.

Он молчит.

– Я буду писать тебе самые подробные отчеты каждый день, самые правдивые.

– Ты торгуешься, Замия. Как я могу верить в искренность твоих предложений, если ты готова на все сейчас?

– Давай посмотрим видео вдвоем. Ты и я, больше нам никто не нужен. Зачем им это видеть?

– Так нельзя, Замия. Ты обязана взять ответственность за свой поступок. Мы отложим просмотр на завтра, но это все, что я могу для тебе сделать.

Я замахиваюсь цепями, но без толку, с каждым днем я становлюсь все слабее в этом доме. А вот Жоржу хорошо, он питается своим дождем. Ненавижу воду – и ливни, и волны пытаются меня смыть.

На следующий день он собирает нас в зале, а мои цепи защелкивает вокруг стула. Я так и не могу вспомнить, какой день сегодня – счастливая пятница или тягучий понедельник. Да и смысла в этом нет. Я закрываю глаза, чтобы не видеть себя на экране. Вот бы зажать уши, но мои руки привязаны к стулу.

– Открой глаза, Замия.

Я мотаю головой.

– Мы будем смотреть запись снова и снова, пока ты не откроешь глаза. Ты должна посмотреть и послушать.

У каждого бывают неудачные дни. Это видео – всего лишь напоминание, что и у меня они были. Неоновое платье кажется таким неуместным, слишком радостным для того, что я собиралась сделать. Я не задумывала что-то плохое, она просто мне мешала. Забирала внимание, которое полагалось мне. Позволяла себе шутить надо мной. И будто этого было мало, уводила внаглую того, кого я заприметила первая.

Вот я заказываю коктейли, и официант приносит поднос с матовыми темными бокалами – красивыми, как и все в «Осколке». Я жду несколько минут, затем зову другого официанта и говорю, что с заказом ошиблись, нужно отнести их за другой столик – там, где сидит она. В черных бокалах подают ее любимый коктейль, но в тот вечер я прошу налить в них новинку из меню с яичным белком. Она к тому времени выпила уже достаточно и понимает не сразу, что коктейль совершенно другой. Я собираюсь подойти и объяснить: эти официанты, все перепутали, как обычно, налили в неправильный бокал, отнесли не за тот столик. Уже предвкушаю, как поменяется ее лицо, как насмешливо посмотрят на нее другие – выбивать сочувствие обманом можно, только если об этом никто не узнает. Но она задыхается и, кажется, совсем не притворяется. Вокруг нее все мельтешат, переворачивают стулья и бокалы, пока она пытается дотянуться к сумочке. Наконец кто-то догадывается вытащить из нее ручку и делает укол. Скорую все равно вызывают, ее увозят, а я остаюсь дрожать.

– Я подслушала разговор, что она врет о своей аллергии. Люди часто стремятся получить внимания побольше, а ей все мало было, вот и придумала себе особенность, потому что других в ней не было. Я просто хотела пристыдить ее.

Объяснение жалкое, совсем не похожее на правду, хоть это она и есть. В него не верит даже Нимфея, которая ревет. Что толку, хочу я спросить ее, если это уже в прошлом?

– Я знаю, что не должна была этого делать, дурацкая шутка. И мне очень жаль.

Жорж молчит.

– Хорошо, не шутка, я собиралась показать, что она обманщица. И не потому, что это плохо, на это мне плевать было. Просто она мне не нравилась, и я собиралась сделать ее смешной в глазах других. Унижение бьет по репутации больше всего, ты ведь знаешь, Жорж. Сколько в клубе таких было? Только подопечных Якова десяток. Над тобою посмеются всего лишь раз и уже никогда не будут воспринимать всерьез.

– Ты очень хорошо оправдываешь себя. И преуменьшаешь преступление, как свойственно всем социопатам.

– Ты что думаешь, я убивать ее собиралась или калечить?

– Выглядит именно так, – вмешивается Астра.

Я дышу глубоко, как Жорж учит на занятиях, но все равно хочу ударить ее.

– Похоже, что ты запланировала это заранее, – говорит Жорж.

– Это было спонтанное решение.

Я снова говорю правду, которой никто не верит. Светлая идея пришла ко мне в тот вечер после трех коктейлей. Хотя, конечно, унизить ее я хотела давно.

– Жорж, я правда очень сожалею. Теперь бы я никогда так не поступила.

Астра разглаживает придуманные складки на платье и говорит:

– Совсем недавно ты ударила меня книгой, я лежала в крови. И даже не хочу думать, что случилось бы, если бы Нимфея не спасла меня. Ты ведь сбежала. Вокруг тебя слишком многие травмируются – эта девушка, Сцилла, я. Ты делаешь людям больно, Замия, и наслаждаешься этим.

Я хочу напомнить ей, что нет моей вины в перебинтованных запястьях Сциллы, но это прозвучит еще одним оправданием.

– Я бы не трогала тебя, если бы нашла другой выход, чтобы бежать.

– И девушку эту не пыталась бы убить, если бы она не мешала, – говорит Жорж. – Ты снова перекладываешь ответственность на других, невиновных. Очередная типичная черта социопатов.

– Да не хотела я ее убивать! Послушай, я бы все изменила, если бы могла. Это ужасный, отвратительный поступок, и я раскаиваюсь в нем.

– Это стыд, а не раскаяние, – не соглашается со мной Жорж.

– Откуда тебе знать, ты мои мысли читаешь?

– Ты потом проверила, как она? Сходила в больницу и извинилась?

– Я не раскаивалась тогда. А теперь как я могу извиниться, – и трясу цепями, чтобы ему было понятнее. Жорж игнорирует их и говорит:

– Это не раскаяние. Ты была готова смотреть видео наедине со мной, торговалась, ставила свои условия. Все ради того, чтобы никто не увидел запись. Ты боишься чужих суждений, Замия, следовательно – это стыд.

Я молчу, потому что меня здесь нет. Пытаюсь представить интервью после побега, но все придуманные вопросы о том, раскаиваюсь ли я. Я не могу вообразить себя героиней, которая выбралась из дома монстра, не сейчас. Я стараюсь увидеть себя в любимом месте, но ничего не выходит. Раньше это был «Осколок», но не теперь. Пытаюсь вспомнить свою квартиру, но не могу войти в нее дальше входной двери. Ужасная странность. Возможно… Нимфея перебивает мысли своими всхлипами:

– Мне так жаль ее, эту девушку.

– Замия, скажи имя, – говорит Жорж.

Я теряюсь. Он же только что сказал его, другого у меня нет.

– Замия.

– Не свое, девушки, с которой ты так поступила.

И я теряюсь еще больше. Пытаюсь собрать буквы, чтобы получилось ее имя. Короткое какое-то; а, может, и нет, но точно не очень длинное. И непримечательное, иначе я бы запомнила. Значит, мягкое: твердые решительные имена мне нравятся, и я запоминаю их, примеряю на себя. Память меня подводит, я не могу вспомнить даже первую букву.

– Ты даже не захотела запоминать имя той, которой причинила столько боли. Что это, как не отсутствие раскаяние? Ее зовут Майя.

Я просто затолкнула ее имя подальше в памяти, как и всю ситуацию, что тут неясного. Дальше своего имени, дальше мыслей о том, что можно подставить Такку. Я собиралась навестить Майю в больнице. Возможно, даже признаться во всем, если бы хватило смелости. На следующий день в «Осколке» все обсуждают произошедшее.

– Забавно посмотреть на того, кто это сделал, – говорит Яков. – Ему или ей, правда, забавно вовсе не будет, несколько лет в тюрьме-то.

– Неужели это так серьезно? – задает кто-то вопрос, на который я не решаюсь.

– Попытка убийства, как ты думаешь. Несколько лет – это с очень хорошим адвокатом.

Я тихонько ускользаю и решаю не идти в больницу. Мало ли, вдруг я буду единственная, кто придет, и сразу выдам себя. К тому же я боюсь смотреть на нее. Так хочется объяснить, что все это – нелепая случайность, просто жестокая шутка, но никак не попытка убить. Теперь Жорж и цветы считают так же, как и Яков. Жорж останавливает запись. Ох и ухмылка у меня на застывшем кадре – вот не помню, чтобы я так улыбалась когда-то. Я не планировала поступить так с Майей, но теперь сомневаюсь: если я не помню своих жестов и выражений, может, я и это позабыла? Просчитала все заранее, а выпив несколько коктейлей осмелела. Может, и не было никакого разговора о том, что аллергия Майи вымышленная?

Жорж ведет меня в комнату, и по дороге я останавливаюсь перед плакатом, который обещает спасение, если я раскаюсь. Мне так важно его отыскать, сожаление это, пусть даже отголоски. Было ли оно? Было же. Я сожалела, что поступила так с Майей, точно помню. Или придумываю, что помню? Так сложно различить правду и желаемое. Я мну платье. Вот оно настоящее, ткань мягкая, чуть скользит. И тело мое настоящее, его я чувствую, особенно сейчас, когда не хватает дыхания. А вот раскаяние – оно не пойми какое.

Жорж возвращает меня в спальню, не в передержку, только это еще хуже. На этой кровати я думала, как подставить Такку и пожертвовать Сциллой, лишь бы добиться своего. За подушкой – отметки, которые врут. К окну я не подхожу, оно все так же состоит из осколков. На террасе папка с моими ужасными поступками, на кухне Сцилла резала себе руки из-за меня, а в гостиной я ударила Астру книгой. Вот они факты, прямо передо мной, и они не радуют.

Все, что есть у меня хорошего, лишь мои фантазии. Так приятно мечтать, что я спасу всех, воображать себя героиней. Представлять, что вернусь за Соней – о, эти благородные порывы, которые оказываются пустышкой. Я отодвигаю кровать. Ряд царапин разбегается, когда я пытаюсь сосчитать их снова. Вот десять, двадцать, пятьдесят, а тут не понять – то ли перечеркнутые дни, то ли я пыталась все стереть. Жорж говорит, что мир состоит из любви и прощения, но он ошибается. Ложь – вот, что нас окружает. Ею пропитан город, «Осколок», мои разговоры. Даже зарубки за кроватью и те врут.

Если ты не знаешь, во что верить, поверь фактам. И они говорят, что не врет только Жорж. Я просыпаюсь на рассвете и с нетерпением жду, когда откроются двери. Наконец поворачивается замок.

– Жорж! Жорж, мне нужна твоя помощь.

И тащу его, показываю все зарубки, все до единой. Он хмурится, конечно, и я машинально извиняюсь, а затем повторяю уже увереннее:

– Мне правда очень жаль, что я испортила стену.

– Ты ведь знаешь, дело не в этом.

– Я хочу все исправить. Мы можем перекрасить ее?

– Хорошо. Какой цвет ты хочешь?

Цвет священный, цвет пробудившейся природы. Цвет перерождения.

– Зеленый.

Я улыбаюсь с облегчением, как не улыбалась давно. И его улыбка еще шире моей, он даже не вспоминает вчерашнее видео. Чуть позже Жорж приносит краску. Нимфея заходит вместе с ним и вместо того, чтобы припомнить мои ужасные поступки, отодвигает кровать.

– Спасибо за помощь, Нимфея.

Голос мой уверенный и слова такие же. Страшно вспоминать, что поначалу все было по-другому. Нимфея улыбается, Жорж тоже, и все наконец становится хорошо. Не зря меня считают глупышкой, я столько времени отказывалась от помощи, хотя вот же она, прямо передо мной.Сама придумала себе проблемы, а вот если бы я с самого начала поняла замысел Жоржа… Так странно, что за день меняется все. Вот и дом кажется совершенно другим – дружелюбным, понимающим. Я вожу кистью по стене, выкладываю слой за слоем, и грубые царапины смягчаются, а потом и вовсе исчезают. Астра приводит Такку, и та зеленеет в тон моим новым стенам. Несколько секунд я любуюсь гармонией, а затем беспокоюсь:

– Тебе плохо? Это из-за запаха краски, наверное. Сцилла вернется к Астре, а я побуду в кабинете несколько дней, пока она выветрится, не волнуйся.

Понемногу лицо Такки становится обычного цвета, но выглядит она странно. И голос такой же надтреснутый, как стена, которую я крашу:

– Тебе ведь не нравился зеленый.

Когда-то, в далеком прошлом, да, но теперь все изменилось. Мне пришлось объяснять десятки раз, но я ведь никогда не отличалась сообразительностью. Я расстраиваюсь, когда вспоминаю об этом, и капаю краску себе на платье. Не только глупышка, еще и не аккуратная.

– К сожалению. Я все примеряла его к своей внешности, а ведь это не важное. Зеленый – цвет возрождения и что может быть лучше этого?

Такка хмурится. Вот же, я снова сглупила, так откровенно хвастаться.

– Извини, твой цвет тоже замечательный. Только посмотри, до чего насыщенный…

Она хмурится еще сильнее и уходит, не дослушав. Я вздыхаю, проклинаю свою неосторожность и возвращаюсь к стене. Бугристая поверхность разочаровывает так же, как и я.

– Жорж, ничего не выходит. Их не видно, зазубрин этих, но они остались там, под всеми слоями. Сколько бы я не красила, они все равно на месте.

– Нестрашно.

Он улыбается, и я верю, что, действительно, ничего страшного в этом нет.

Глава 20

Наконец кровать стала удобной, и я впервые высыпаюсь за все это время. Правда, тянусь спросонья нацарапать очередную черточку, а потом вспоминаю, что больше не нужно издеваться над стенкой. Жорж снова прав: дело в восприятии. Кровать осталась той же, но изменилось мое отношение, и теперь я могу нормально спать. Я вожу рукой по гладкой поверхности, выкрашенной в зеленый, и мечтаю, что однажды стану такой же целой.

– Не переживай, скоро и ты исправишься.

Жорж стоит около моей кровати с цепями, а я даже не слышала, как он вошел, так живо вообразила себя новую. Понадобились месяцы, но наконец я понимаю главное. То, что скрывалось за запертыми дверями дома, за цепями на ногах, за непонятными занятиями. Жорж заботится обо мне, когда больше некому. Ему неважно, хорошо ли я выгляжу, подходит ли мне платье, смешны ли мои шутки – это все для него мишура, ему важна лишь я и мои поступки.

– Исправить личность куда сложнее, чем замазать царапины, – вздыхаю я. Утро больше не кажется прекрасным.

– Просто поверь мне.

Я киваю. Соглашаться куда лучше, чем пререкаться постоянно. После завтрака Астра говорит, что пришло ее время выйти из дома. Я стараюсь не думать о том, что удерживала ее столько времени: стоило мне поверить наконец Жоржу, и теперь Астра может уезжать.

– Для начала я поеду в город на день и вернусь вечером. Конечно, я бы хотела, чтобы Жорж поехал со мной. Тяжело ехать туда и не знать, справлюсь ли я.

Она умалчивает о том, что Жорж не поедет с ней из-за нас – непослушных, ненадежных цветов. Не станет рядом, когда Астре нужна помощь. Так стыдно, что он не может рассчитывать на меня. Ох, если бы я поверила ему раньше…

– Разумеется, ты справишься, – убеждает ее Нимфея, и я киваю, соглашаясь.

Астра готовится к поездке. Нимфея смотрит восхищенно, Такка недоверчиво. А я даже не знаю, как смотреть. Все думаю: сколько мне понадобится времени, чтобы выйти за ворота такой же свободной и уверенной? Она уезжает на целый день и возвращается подавленная. Жорж уводит ее на террасу, и они говорят долго-долго.

– Жаль, что Астра уезжает, – говорю я Нимфее.

– Но ты ведь понимаешь, так лучше для нее. Ее ждут шумные улицы города, которому она может помочь. Нельзя оставаться в стороне, когда есть возможность что-то исправить.

Я соглашаюсь с Нимфеей, но ведь Астра столько может научить меня. Когда она заходит в дом, я спрашиваю ее:

– Астра. мы ведь увидимся с тобой? Когда я пройду свой путь и вернусь в город, ты поможешь мне?

– Конечно, что ты спрашиваешь.

– И я тоже, – говорит Нимфея. – А если ты вернешься первая, то поможешь мне. Это взаимопомощь, Замия, ты всегда можешь на нас рассчитывать.

Впервые за тягучие месяцы я в хорошем настроении. У Жоржа есть для меня план, а когда я вернусь в город, там меня будет ждать Астра и Нимфея, чтобы поддержать.

– Это так несправедливо, Астра. Каждая из нас может рассчитывать на твою помощь, но тебе никто не поможет сейчас. Ты вернешься и никого не будет рядом.

– Перестань, Замия, – вмешивается Жорж. – Астра сильная, намного сильнее меня, у нее все получится. Не стоит настраивать ее на плохой результат.

– Я не это хотела сказать, совсем не это…

– Ничего страшного, но все же давайте лучше порадуемся, что у Астры начинается новая жизнь. Она ведь первая, кто выйдет за ворота.

– Первая! – улыбается Нимфея.

Первая, и такой ее запомнят навсегда. Но быть второй или третьей ничуть не хуже, оказывается. Жорж уходит работать. Я рассматриваю вырезки, по которым Астра шьет платье. Нужно учиться этому, когда-то и мне предстоит кроить ткань. Такка подходит и шепчет:

– Замия, когда Астра закончит с красным платьем, а новые цепи высохнут, мы должны бежать.

Я хмурюсь, не понимаю, куда бежать-то, а затем вспоминаю.

– Ой. Я обещала тебе, знаю. И я должна быть ответственна за свои слова, но мне не нужно больше бежать. И тебе не нужно, поверь.

– Прекращай. Забудь эти слова об ответственности, забудь о новых стенах, собери это все и отложи в сторону. Самое главное сейчас – бежать.

Бежать вроде нужно, но не особо хочется.

– Извини, но я не могу. Я наконец понимаю, чего хочет Жорж. И тебе стоит прислушаться тоже, а не выдумывать истории о несуществующих детях. Ты ведь видела записи со мной – ложь и манипуляции ни к чему хорошему не приводят.

– Совсем недавно ты не обращала внимания на его слова.

– И жалею об этом. Ты ведь видела, как я поступила с Майей. Все, что Жорж сказал, правда. Я должна была извиниться, должна была раскаяться. И все же не встретилась с ней. Если бы не терапия Жоржа, я бы и не поняла, как плохо поступила.

– Нет у него никакой терапии, как ты не понимаешь. У него есть образ родителей, неудачные попытки стать биологом или кем он там хотел. Есть пустые комнаты, пустое терраса, город с плохими людьми. И есть желание доказать всему миру, что он способен на что-то большее, чем пускать людей в «Осколок».

– Ты неправа, Жорж хочет нас спасти.

– Нас не от чего спасать! Я не разбираюсь в социопатии и всех этих признаках, но Жорж ведь тоже. Он сложил свои знания в ужасную картинку, поверил в нее, потому что верить ему больше не во что.

– Он поверил в нас, и этого достаточно. Это забота, Такка. Каким бы я чудовищем не была, он никогда от меня не откажется.

– Ты поступила с Майей мерзко. Это факт, подлый и отвратительный поступок. Но он не делает тебя монстром, не делает социопатом, сколько бы Жорж не убеждал в этом.

Голова моя трескается, как стена в спальне, которую я уродовала все эти дни. Нельзя говорить с Таккой, она делает больно и наслаждается этим.

– Я – это зеленая папка с записями, это бесконечные видео из «Осколка». И я не хочу этим быть.

Я беру выкройки нового платья и несу их Астре, чтобы задать кучу вопросов. Она объясняет детально, и я успокаиваюсь. Ни побегов, ни попыток. В руках у меня гладкая ткань, а в голове ни единой мысли.

Следующее утро снова замечательное. Когда я исправлюсь, то перестану удивляться, что не все дни могут быть плохими. Жорж не едет в «Осколок, значит, сегодня понедельник. Я сажусь на оранжевый диван. Такка подстерегает меня и здесь, снова шепчет о побеге. Я думаю, не рассказать ли Жоржу обо всем, но, возможно, я могу ей помочь больше. И тут же морщусь – так эгоистично с моей стороны верить в то, что я помогу Такке за пять минут, когда Жорж пытается уже которую неделю.

– Астра просто так не уедет отсюда, поверь.

– Ну что ты говоришь, она даже в город съездила. И правильно, она исцелилась, Жорж показал ей правильную дорогу. Теперь очередь Астры помогать кому-то.

– Она не уедет отсюда, потому что не хочет.

– Да, она хочет остаться здесь и помогать Жоржу с нами, но…

– Прекрати, Замия, просто прекрати. Когда ты успела стать еще глупее прежнего! Она не уедет от своего драгоценного Жоржа, а на нас ей совершенно плевать. И раз уж нужно освободить место для новенькой в красивом алом платье, она это место освободит. Угадай, кто это будет?

– Нимфея?

Такка злится, хотя любому понятно – если не Астра, то Нимфея, остальным еще слишком далеко до исцеления.

– Ты, Замия. Она сделает все для того, чтобы ты освободила место.

– Почему не ты?

– Потому что это тобой Жорж увлечен так, что забывает об остальных. Астра избавится от тебя, и сразу две выгоды от одной глупышки Замии – свободно место в букете и внимание Жоржа снова вернется к ней. Тебе стоит ходить аккуратнее, чтобы на голову ничего не упало.

Я наконец понимаю, на что она намекает, и встаю:

– Это все твои социопатические признаки, это гниль в тебе говорит. Астра никогда так со мной не поступит, ни с кем из нас.

Она дергает меня за руку, пытается усадить. Нимфея снова оборачивается на нас, но раз Астра не запрещает разговор, то и она не станет.

– Тебе придется бежать, иначе ты не выживешь здесь.

Я вдыхаю, считаю до пяти и выдыхаю. Повторяю несколько раз. Я не имею права злиться на Такку, ведь сама была такой же недавно. Ей просто нужно помочь, а не указывать, в чем она неправа.

– Мы в безопасности здесь, и я тоже. Смотри, как мне доверяют. Жорж спокойно уезжает на работу, Астре не приходится следить за каждым моим шагом. Вот даже сейчас. Видишь, она не стоит рядом, не говорит Нимфее слушать наш разговор, не уводит нас по разным комнатам.

– И это очень странно.

– Ты видишь во всем манипуляции, скрытые смыслы, но лишь потому, что сама строишь нереалистичные планы. Прекрати это, Такка, и увидишь, насколько станет легче.

Слова Такки расстраивают меня, и я предлагаю Астре сделать разминку – меняя физиологию, как известно, мы меняем психологию. Такка едва машет руками и все смотрит на меня недовольно. Но я ведь хочу как лучше, что толку ей вариться в негативных эмоциях? После зарядки и обеда Нимфея предлагает сделать понедельник особенным, но Астра качает головой:

– Рано, я ведь не сегодня уезжаю.

– Почему бы нам не отпраздновать два раза? – спрашиваю я. – Сегодня и в другой день, когда мы будем провожать Астру.

– Действительно, – говорит Жорж. – почему бы и нет. Замия, поможешь Астре?

Я сияю и помогаю убрать со стола. Мы толпимся на кухне, а когда заходит Жорж, то вовсе не развернуться. Он хмурится над коробками мороженного:

– Жаль, осталось только шоколадное и малиновое. Фисташкового нет, Замия, я-то знаю, оно твое любимое.

Не помню такого. Я тянусь за стеклянной пиалой с розовым мороженным и говорю:

– Это же мое любимое.

Улыбаются все, кроме Сциллы. Нужно узнать, какое она любит больше всего, и напомнить Жоржу привезти его в следующий раз.

– Замия, отнесешь поднос? Только аккуратнее, тяжелый, – говорит Астра.

Я несу праздничное мороженное и едва дышу. Такка все вертится рядом, снова пытается шепнуть о побеге. Ну сколько можно! Есть дела и поважнее.

– Замия! – кричит Астра.

Наверняка я что-то положила не туда, перепутала или сломала. Я дергаюсь, и поднос летит на пол. Пиалы бьются вдребезги, а с ними и праздник. Я шарахаюсь, задеваю Такку. Она путается в цепях, поскальзывается на шоколадном и малиновом мороженном и наступает в середину осколков. Столько крови, ужас какой. Не может быть ее столько от крохотных пиал. Она падает на пол, а я стою. Подбегает Жорж, следом Астра и Нимфея. Сцилла подходит нехотя, глаза у нее такие большие. Ну да, она ведь не видела такую лужу крови раньше, не до того ей было.

Такка должна кричать от боли, но она молчит, лишь смотрит на Астру с ненавистью. Несправедливо, это мне должна достаться ее злость. Я плачу от своей неповоротливости, от беспомощности: Астра доверила мне поднос, а я даже с этим не справилась.

Осколки торчат из ступни Такки, а несколько воткнулись совсем сильно. Астра несет аптечку, и мы все вместе промываем ноги и вынимаем осколки. Командная работа — это просто замечательно. А потом я понимаю: такие мысли типичны для нарцисса. Жорж говорит, что эгоисты то и дело думают, как они выглядят в глазах других. И помыслы у них далеки от хороших, они выгоды во всем ищут – материальной или эмоциональной. Я так расстраиваюсь, что загоняю самый большой осколок еще глубже, и Такка вскрикивает.

Руки мои дрожат, извинения тоже. Я вытираю слезы и размазываю кровь по лицу. Что бы я не делала, все наперекосяк. Больше я ничего не трогаю, пока остальные помогают Такке. Лишь всхлипываю, и Нимфея тут же успокаивает:

– Эй, все будет хорошо. Неделя – и все заживет.

Астра кивает и добавляет:

– Возможно, даже несколько. Зарядку придется отменить, конечно, но ничего.

– Это моя вина, я виновата. Если бы я не была такой неуклюжей…

– Прекрати, ты просто оступилась, – перебивает Жорж. – Ты ведь не нарочно это придумала?

Я мотаю головой.

– Ну вот видишь.

– Да и я могла бы не кричать так, – вмешивается Астра. – Знаю ведь, что ты пугаешься громких звуков в последнее время.

Мало мне натворить глупостей, теперь еще и Астра винит себя. Я цепляюсь за ее платье, тут же оставляю пятна на нем. Видимо, мне проще уйти в комнату, лежать на кровати и не вставать, так я точно не сделаю ничего глупого.

– Нет, Астра, ты не должна так думать. Это дурацкая случайность и моя неповоротливость.

Она улыбается, и я надеюсь, что она не будет укорять себя сильно.

– Я поищу ткань. – говорит Нимфея.

И правда. Бинты обычные, белые, нужно перекрыть их. Нимфея приносит ленты того же цвета, что и платье Такки, и обматывает ногу. Теперь все выглядит правильно. Жорж уносит Такку, а я остаюсь вытирать мороженное и кровь. Стекло липнет к пальцам. Праздник испорчен.

Астра ведет Сциллу в спальню, чтобы она успокоилась. Нимфея садится рядом со мной и помогает.

– Возможно, я сделала это специально. Позавидовала Астре, что она стала первой, и навсегда испортила день, который должен был стать самым светлым. А он красный, Нимфея. Снова красный и снова виновата я.

– Но тогда ты бы уронила поднос на Астру, а не на Такку. Ты расстроена сейчас, вот и придумываешь всякое. Извинись, и все станет хорошо.

Вряд ли это поможет, но попытаться стоит. Я вымываю пол и иду к Жоржу.

– Я могу зайти в комнату Такки? Мне нужно извиниться.

Он улыбается, а когда-то только вздыхал от каждого моего слова.

– Отличная идея.

Довериться ему оказывается лучшим моим решением: теперь мне то и дело приходят в голову замечательные мысли. Я набираюсь смелости и прошу об огромной услуге:

– Ты можешь отвезти меня к Майе, чтобы я попросила прощения у нее?

Жорж молчит, и это хороший признак – по крайней мере, он не отказывает сразу.

– Возможно, позже. Сейчас слишком рано, ты ведь захотела извиниться только после видео. А задумывалась ли ты об этом раньше?

Я мотаю головой.

– Вот видишь. Настоящее раскаяние не может быть вызвано ситуацией, оно должно созреть в твоей голове без отягощающих обстоятельств. Я должен быть уверен в твоей искренности.

Он снова прав. Надеюсь, осознание не затянется надолго. Я захожу к Такке. Она шипит сразу же:

– Как ты могла, Замия? Ну как же ты смогла!

Я не понимаю, о чем она говорит, пока не связываю все нити. Такка собиралась бежать. Я толкнула ее, она повредила ногу и бежать уже не сможет. Но причем здесь я? Это несчастный случай, все знают, что я неуклюжая.

– Я нечаянно ведь.

– А Астра? Думаешь, она внезапно крикнула тебе? Дождалась, когда я рядом буду.

Тут уж я сержусь.

– Ну сколько можно обвинять Астру во всем! Зачем ей делать тебе больно?

– Чтобы убежала ты, а не я. Она ведь от тебя избавиться хочет.

– Какая разница, кто побежал бы. Мы бы вызвали врачей и вернулись сюда, любая из нас. Разве нет? Ты ведь так планировала.

– Но Астра этого не знает.

– Ты выдумываешь какие-то хитроумные планы, манипуляции. Я упала, ты наступила, Астра тут не причем.

– И снова ты не виновата, да?

– Виновата, я извиниться пришла. Но я не роняла поднос специально.

– Теперь ты должна бежать за нас обеих.

– Ну уж нет. Знаешь, даже хорошо, что ты поскользнулась, не будешь теперь думать о побегах и сосредоточишься на терапии.

– Которой не существует. Не знаю, можно ли перевоспитать социопатов, но безумный мальчик, который все еще ждет маму на террасе, точно не может сделать это. Не может исправить нас задушевными разговорами, сотнями видео, где мы учимся понимать эмоции других, вытаскиванием детских воспоминаний. И явно он не может исправить это цепями. Ты закована и заперта, Замия, о чем вообще говорить.

– Жорж надел на нас цепи, потому что мы не оставили ему выбора. Если бы он мог тебе доверять, они бы тебе не понадобились.

Голос снова уверенный, а слова мои – нет. Такка слышит это, пересаживается так близко, что бежать мне некуда, и говорит:

– Цепляйся за ненависть, – говорит Такка.

Я где-то слышала эти слова, но где – не разобрать.

– Цепляйся за ненависть, Замия. Если больше ничего не осталось, если ты теряешь себя, держись хотя бы за ненависть.

– Зачем мне цепляться, если я никуда не падаю?

Я не понимаю поведения Такки. В ненависти нет ничего хорошего, совершенно разрушающая эмоция, так Жорж говорит. Раньше она сама соглашалась с ним, а теперь придумывает нелепицу какую-то. Я не смотрю в ее черные глаза, выхожу из комнаты, иду к Астре и прошу прощения еще у нее. Эти извинения выходят куда приятнее, Астра совсем не обижается, что я испортила ее праздник.

Следующие несколько дней я гораздо активнее участвую в терапии. Все так замечательно, только Сцилла отказывается от еды и все так же молчит. Мы расстраиваемся из-за этого, даже Такка. Она снова подходит ко мне перед занятием. Ходит она теперь осторожно, опираясь на правую ногу сильнее.

– Сцилла выглядит совсем плохо.

– Жорж обязательно придумает новый метод. Ведь помог же он мне, хотя, казалось, не было никакой надежды.

– Единственный его метод – закрыть нас здесь и сводить с ума. Он свел с ума Астру, и она бегает за ним влюбленная. Свел с ума Нимфею, она слишком трусливая и готова поверить во что угодно. А Сцилла не может поверить, и он все давит на нее. Ты должна понимать, чем это закончится.

– Жорж все исправит.

– Знаешь, ты можешь загладить свою вину со Сциллой.

Я повторяю важные слова, записанные Жоржем на подкорку моего мозга.

– Это не моя вина.

– Можешь говорить себе, что угодно. Если тебе так лучше спится, почему бы и нет. Но я бы подумала хорошенько, может, у тебя талант залезать под кожу? Это ж надо – первый раз заговорила со Сциллой, и она пошла резать себе вены. Талант!

– Жорж говорит, что моей вины в этом нет, – настаиваю я.

И жмурюсь, потому что она собирается меня ударить. Только ничего не происходит, и я открываю глаза. Такка выглядит несчастной, что очень странно – это ведь она говорит неприятные слова, это я должна расстраиваться. У нее снова проблемы с голосом, он сухой и шершавый. Он часто так звучит в последние дни. Возможно, ей стоит пойти к Жоржу и попросить что-то от горла.

– Разве ты не должна помогать, когда можешь? – спрашивает Такка.

– Да, но причем…

– Сцилла чувствует себя нехорошо. Единственный способ спасти ее – показать врачу. Ты можешь загладить свою вину перед ней.

– Я же говорю, нет моей вины в ее порезанных запястьях.

– Но ты была причастна. Точно также ты можешь поучаствовать сейчас. Нужно позвать кого-то на помощь, вот и все. Даже не нужно показывать дом Жоржа, мы просто встретимся в том пролеске.

Напоминание жалит. Тогда я хотела сбежать и вовсе не слушала Жоржа. Ох и натерпелся он со мной. А теперь Такка уговаривает меня предать его. Я мотаю головой, но она не успокаивается:

– Твоя задача простая, нужно просто добежать к соседнему дому и позвонить в больницу. А я уговорю Астру выпустить Сциллу, иначе врачи приедут сюда. Но мы ведь не хотим этого, правда? Нам столько нужно научиться, Замия. Я хочу исправиться, но не могу рисковать Сциллой.

– Нужно уговорить Жоржа отвезти ее в больницу.

– Ты ведь знаешь, что не выйдет. Он слишком привязан к нам, но это не его вина. Так родители не могут отпустить ребенка, когда нужно. Его забота о нас слишком велика.

Она так уверенно говорит, что Сцилле станет хуже, будто знает детали, которые я упускаю. Или же вовсе не Астра хочет избавиться от меня, это Такка запланировала что-то ужасное для Сциллы. Я ведь тоже думала когда-то подставить ее, заставить порезать руки еще раз и заполучить Такку в союзницы.

Я запуталась. Когда не знаешь, что делать дальше, нужно опираться на факты. Порезанная нога мешает бежать Такке, виновата в этом я, она может не напоминать лишний раз. Сцилле нужно помочь – это два. И третий факт: терапия Жоржа помогает, я все же излечусь когда-нибудь.

– Ее ведь ждет кошка….

– Какая кошка?

Такка улыбается, и я улыбаюсь в ответ: вот же сочувствие в ее улыбке, вот же первый шаг к раскаянию. Все же мы можем стать подругами, как я мечтала вначале.

– Обычная, пушистая и белая кошка Сциллы.

– Столько времени прошло, она давно уже…, – Такка замолкает на несколько секунд. – Она уже давно заждалась Сциллу.

Сцилла стоит возле окна уже минут двадцать и не двигается. Я прекрасно знаю, что она в нем видит. Такка тоже, поэтому снова давит на меня:

– Ты побежишь ведь?

Я знаю верный ответ, но не могу вспомнить, почему он правильный. Я теряюсь: как что-то может быть правильным и неправильным одновременно? Это правильное «да» мне словно подсунули, я в него совершенно не верю и все же говорю:

– Да.

– Хорошо. Ты ведь беглянка, Замия, вот и будь ей.

Я давно уже не беглянка. Мой цвет – зеленый, цвет перерождения.

– Многого вовсе не надо…– говорит Такка.

Она останавливается и ждет моей реакции. Я молчу, мне нечего сказать на бессмысленные слова. Молчит и она, пока наконец не выдерживает:

– Яков.

Ах, да. Я столько раз смеялась над его словами и над недо-звездой, которой он говорил это. Даже странно, что не вспомнила сразу фразу. Такка наклоняется и говорит веско, будто делится самым важным секретом:

– Многого вовсе не надо. Просто беги быстрее.

Глава 21

Я приезжаю в «Осколок», проверяю, на месте ли персонал или кто-то все же не пришел на работу – безответственность у людей в крови. Захожу на кухню, останавливаюсь у бара, напоминаю охране не пускать Клару. И выхожу наконец поближе к небу.

Терраса пустует без Клары. Я вдыхаю, считаю до пяти и выдыхаю. Затем еще раз, снова и снова. Дышу я правильно, но все равно не помогает. Где-то внутри танцует Канна. И делает что-то гадкое, как положено асоциальной личности. Я не захожу в зал, чтобы наблюдать за ней, и причины у меня две. Во-первых, камеры все запишут. А, главное, нет того воодушевления, которое было с другими. Могу ли я ошибаться с диагнозом? И тут же отмахиваюсь от сомнений: нельзя полагаться на ощущения, когда речь идет о другом человеке. Записывай факты, рисуй диаграмму, делай выводы – вот и все, что нужно. Канна хранит секрет, который предстоит узнать. Каждая из них оберегает свои признак социопатии. Первые два разы я надеялся, что не найду никаких тайн. Все оказалось просто: если их нет, значит, я плохо ищу.

Возможно, теперь так и будет: с каждым новым цветком предвкушения будет меньше, а наблюдение, выбор нового имени, терапия – все это превратится в рутину. А, возможно, самое простое объяснение и есть верное: я хочу вернуться домой, где меня ждут. Где ждет Замия. Подумать только, мы работали над ее поведением месяцами без особых успехов, пока меня не осенило. Я тут же слышу, как коротко хмыкает мама, и в этом звуке столько скепсиса: никакое это не озарение, а кропотливая работа и стремление испробовать новые методы, даже когда ожидаешь неудачи.

В любом случае, изменения восторгают. Замия показывает бессмысленные черточки за своей кроватью, словно она пленница какая-то. Не успеваю я расстроиться, как она просит разрешения перекрасить их. Когда я слышу, какой цвет она выбирает, когда вижу счастье от правильного поступка, когда ее будущее наконец светлеет, эти моменты навсегда останутся со мной. Делюсь этим с Астрой, разумеется, а она предостерегает меня от преждевременной радости. Я кружу ее на террасе, деревянный пол скользит под ногами от недавнего дождя – все так прекрасно.

– В тебе говорит скепсис, Астра. Мама бы порадовалась.

Она улыбается в ответ, а потом говорит:

– Я хочу поехать в город на день, посмотреть, как там. И когда вернусь, мы обсудим, когда мне лучше туда вернуться.

Мне не нравится эта идея: я столько раз представлял, как Астра выйдет за ворота, с фиолетовой лентой в волосах, с правильными мыслями в голове. Выйдет, чтобы уже не вернуться. Это эгоистично, я знаю, поэтому соглашаюсь дать ей машину и уехать на день. Так ей будет лучше, а моя основная задача – закончить трансформацию и облегчить возвращение в социум. Астра уезжает на моей машине, я остаюсь с цветами. Так радостно: когда-то она лежала на заднем сидении, а теперь сидит за рулем.

Замия теперь сама перечитывает страницы своих ужасных поступков, мне даже не нужно ее уговаривать. Переживает она сильно, а я хочу сказать ей, что все в порядке, она не может корить себя за каждый проступок. Только нельзя: когда ты ведешь людей за собой, важно быть последовательным и предсказуемым.

Остальные цветы переигрывают. Сцилла привлекает к себе внимание голодовкой и молчанием, Такка – порезанной ногой. Они завидуют выздоровлению Замии, завидуют моей радости, когда я смотрю на нее. Так эгоистично с их стороны. С ними стоит попробовать тот же метод, что и с Замией: начать с записей в папке, затем перейти к видео. Я вздыхаю, потому что Сцилле практически нечего показать, я тогда еще не додумался делать ежедневные копии с камер «Осколка».

Не уверен только, что Такке этот метод поможет. Как увидеть результат, если ни ее словам, ни жестам верить нельзя? Я отгоняю картинку, где мальчик ждет у окна свою маму. Она манипулирует намного лучше Замии: прошло восемь дней с тех пор, как я раскрыл обман Такки и узнал, что ребенок придуманный, но все равно первое побуждение – поехать и помочь ему. Такка отлично плетет паутину, тут бы не задохнуться в ней.

Какая-то девушка подходит ко мне с глупым вопросом, и почему-то я путаю ее с Кларой, хоть между ними лет сорок разницы. Я отвечаю, что дела у меня отлично, и это правда – папка Канны становится все толще, а цветы радуют, кто больше, кто меньше, но все же. Она не отстает и пытается отвлечь пустыми шутками. Я отвечаю кратко, все еще надеюсь подумать о новой методике воспитания, и наконец она отворачивается к тем, кто повеселее. Далеко ей идти не нужно: рядом Яков уговаривает кого-то чересчур нарядного и недостаточно популярного:

– Послушай, чем тебе не нравится идея смертельной болезни? Твой новый альбом побьет все рекорды. Затем ты вылечишься. Врача найти несложно; вопрос только в сумме, которой мы его отблагодарим.

– Неужели ты больше ничего не можешь придумать? – возмущается парень. – И вообще, мой альбом отличный, к чему твой бестолковый пиар?

Очередная манипуляция от Якова. Ложь, на каждом шагу бессовестное отношение к людям. Масштабы пугают, и я ничего не могу с этим сделать. Я часто думаю о будущем. Отец говорил, что помочь даже одному человеку – это уже великое дело, но он бы согласился теперь со мной, что нужно что-то менять. С таким темпом, как сейчас, через пятьдесят лет я помогу сотне, не больше. Сто человек гораздо лучше, чем ни одного, но, когда ты хочешь большего и знаешь, что можешь, такие цифры не устраивают. Все, что мне нужно – придумать, как ускорить процесс. Я улыбаюсь: действительно, осталась самая малость.

Глава 22

В полдень, когда Жорж уезжает в «Осколок», Такка подходит с решительным видом, и я понимаю, почему проснулась в ужасе утром, хоть сегодня счастливая пятница.

– Уже?

– Конечно, я приготовила тебе воду и кроссовки, чтобы удобнее было бежать. Моя первая мысль спросить ее, где она взяла это, а потом доходит наконец. В этом доме я научилась стольким вещам.Как распознать социопата и психопата.Как ухаживать за цветами, чтобы они не гнили и не сохли.Как беречь щиколотки, чтобы цепи не натерли ноги.Как распознать сарказм.

– Попроси Астру вывести тебя на террасу. Платье оставишь на кресле, чтобы было видно из окна. Словно ты сидишь и читаешь.

– У меня нет другой одежды.

– Если бежать быстро, ты и раздетая не успеешь замерзнуть. Да не переживай, найду я тебе что–то.

– Какой смысл оставлять платье, если сработает сигнализация.

– Ее ведь можно отключить.

Она так гордится, что я не сомневаюсь: Такка знает код, и она явно раздобыла его нечестным путем. Это не вяжется со словами Жоржа о том, что мы не способны планировать будущее. Раз Такка это делает замечательно, выходит, что она не социопат? Голова кружится от сомнений, а ведь еще не побег. Зря я поддалась на ее уговоры.

– Замия, ты ведь хочешь помочь Сцилле, я же знаю. Иногда нужно сделать что-то неприятное, чтобы получить хорошее. Вот как Жорж привез нас сюда без нашего согласия и надел на нас цепи. Нехорошо ведь?

– Да, но…

– Но он помогает нам, и ради этого стоит потерпеть неудобства. Все, что нам нужно – это помочь Сцилле и действовать нужно сообща. Вместе мы становимся сильнее.

– Прутья ломаются по одному, но в связке они намного прочнее.

Такка улыбается криво, но это куда лучше, чем не улыбаться вообще.

– Именно.

Наверное, мне нужно просто думать о цели, тогда все будет намного проще.

– Какой код?

– Тебе он не пригодится, я сама отключу сигнализацию. Ну хорошо, если ты так любопытна – 1804.

– Год, когда обнаружили социопатов?

Она снова улыбается, на этот раз куда лучше.

– Почти. Как бы ты выбрала пароль?

– Дата рождения.

– То есть что-то очень важное. Код на воротах – день, когда он привез Астру. По крайней мере, раньше он был таким, ты ведь его набирала. Но новый нам и не нужен, ворота слишком шумят, так что тебе снова придется через них перелазить. Какая еще важная дата может быть у Жоржа? Что никогда не изменится?

– Его день рождения.

Такка раздражается от моей недогадливости и начинает объяснять слишком поспешно:

– Жорж ведь не эгоист выбирать такое. Апрельский четверг – день, когда он попрощался с отцом, и мне осталось только определить, какой из четырех четвергов.

Я смутно помню, как Жорж рассказывал, что ненавидит апрель, и до меня доходит наконец:

– Поэтому ты рассердилась тогда. Когда Жорж все рассказывал о четвергах в апреле, а я перебила, потому что мне неинтересно слушать было.

– И мне понадобилось еще кучу недель, чтобы отыскать правильный четверг. Зато Жорж помог тебе, а так бы я сбежала раньше и точно привела бы кого-то на помощь.

Она и сейчас так может сделать. Жорж говорит, что мы склонны к манипуляциям. Может, именно это она и планирует? Такка, видимо, читает мои мысли, потому что говорит мягко:

– Замия, я так не поступлю сейчас. Твое перерождение дает надежду. Если Жорж помог тебе, то поможет и мне, правильно?

Я киваю. После обеда я говорю Астре, что хочу перечитать записи моей папки.

– Теперь, когда я изменилась, мне нужно прочесть все заново. Увидеть ситуации с нужной стороны.

– Это ты правильно придумала. Я не буду тебя беспокоить, сиди, сколько нужно.

Астра снимает мои цепи, открывает двери и отворачивается к Сцилле. Я вздыхаю. Такка пыталась придумать, как отвлечь ее, но этого не нужно: Астра занята спасением одной из нас, пока я собираюсь бежать. За оранжевым диваном – он все еще пугает своим цветом – лежит красное платье новой девушки, которой скоро поможет Жорж. Я беру чужую одежду с собой на террасу и все повторяю, что тоже спасаю Сциллу.

Такка сказала подождать минут двадцать, а потом уже перелазить. Только откуда мне знать, сколько это – двадцать минут. Я открываю свою папку, чтобы прочесть две страницы и отмерить время, и думаю, что совсем скоро перестану быть глупой, ведь на бумаге столько мудрых слов Жоржа.

Жаль, что у меня не было умных подружек, возможно, так бы я поумнела раньше. Была одна, не подруга даже, просто гуляли иногда. Да и то она уехала. Я тогда еще пошутила что-то не очень хорошее и родители заперли меня на неделю. Я пытаюсь вспомнить дурацкую шутку, из-за которой семь дней не видела улицу, но не могу. И понимаю: это воспоминание другой девушки, как ты можешь посмотреть чужое, Замия?

Наверное, пора бежать. Я раздеваюсь и чувствую себя совершенно беззащитной. Красная ткань холодная и неприятная, хотя моя настоящая одежда пошита из такой же, только цвет другой. Я оставляю зеленое платье так, чтобы его было видно из кухни. Вместе с ним оставляю свою обретенную совесть и подхожу к воротам.

Собственно, многого вовсе не надо, я все еще хорошо подтягиваюсь, а забор не такой уж высокий.

Я оказываюсь за воротами, никто меня не преследует. Сердце сползает пониже, где ему и полагается быть, а то мешало в горле. Сигнализация не срабатывает. Я была уверена, что Такка знает код, но сомневалась, наберет ли она его. Я ждала подвоха: вот Жорж ожидает меня за воротами, а Астра выходит из дома и восклицает:

– Я ведь говорила, Жорж, она не хочет исправляться.

Небо затянет, Такка будет стоять рядом в платье чернее туч и улыбаться. Стоит Жоржу повернуться к ней, как она уже нацепит сожаление:

– Как жаль, Жорж, как жаль. Я так надеялась, что Замия больше не захочет бежать.

Ничего этого не происходит, даже туч нет. День не особо солнечный, но достаточно счастливый для быстрого бега. Я должна мерзнуть в неподходящем платье, но все вокруг обжигает. Бежать нужно наискосок, через пролесок, к соседнему дому, где помогут Сцилле, и все же я медлю. Столько вариантов: можно бежать прямо, можно свернуть на север, можно вернуться обратно. Эти «можно» кружат голову и мешают сдвинуть ноги с места, пока я не вспоминаю слова Такки: «Просто беги быстрее».

И я бегу, толку раздумывать. Это Такка любит поразмышлять, а потом выдать работающий план, мое же преимущество – быстрые ноги. С каждой сотней метров я все лучше понимаю, что это не попытка, а побег.

– Вот что значит действовать в команде, а не в одиночку, – улыбается в моем воображении Такка.

Я знаю, что должна радоваться, это возможность превратиться из Замии-попытки в Замию-беглянку, а затем в… Я отбрасываю настоящее имя, потому что не уверена, хочу ли его обратно. Мне не нравится воспринимать это как побег: я ведь бегу за помощью Сцилле и вернусь обратно. Острые камни царапают, босые ноги застревают в мокрой земле. Я задыхаюсь, хотя позади меньше трети пути, и смотрю вниз, чтобы убедиться – мои ноги свободны от цепей, а плетью хлещет воздух.

Это не бег, а пародия: ноги разъезжаются, бегут не по ровной линии, совсем не по правилам. Словно мне года два-три, и я хожу едва, не то, что бегаю. Раньше я не испугалась бы двадцати километров, не говоря уже о шести-семи – столько должно быть до соседнего дома. Я знаю физиологическую причину: просто давно не бегала, да и не ходила толком, это отвыкшие мышцы не хотят работать. А еще знаю настоящую.

– Если ты выдвигаешь тезис, следует его подтвердить, – говорит нам постоянно Жорж.

Что я и делаю. Разворачиваюсь, чтобы видеть дом Жоржа, и бегу в его сторону. С пятки на носок, не задирая высоко ноги – образцовая бегунья. Правильный бег в правильную сторону.

Обещание Такке жжет в боку. Один из признаков социопатического поведения – грандиозные замыслы и неспособность придерживаться запланированного. Возможно, я согласилась на побег только из-за вечной нехватки адреналина, вот и все.

Я вспоминаю голубые ленты, которые совсем недавно обвивали запястья Сциллы, и останавливаюсь. Будет только хуже, повторяла Такка последние дни, однажды бинты вовсе не понадобятся. Я отворачиваюсь от дома, где легко и понятно, а если что-то нужно объяснить – Жорж всегда рядом. Просто бежать быстрее не выходит, и я тащусь к деревьям. Каждый шаг выходит крохотным, будто я шагаю по морскому дну. Я добираюсь к уже знакомому пролеску и останавливаюсь возле ветки, которая тогда остановила меня. На ней до сих пор висят зеленые нити моего платья.

Есть кое-что еще, кроме обещания помочь Сцилле. То, что пугает меня, несет мои ноги обратно к желтым креслам, зеленой папке и голубым глазам Жоржа. Глупые бессмысленные вещи внезапно оказываются ценными – цвет одежды, которую я надеваю, сторону, в которую бегу.

– Обманщица, – качает головой Астра в моих мыслях. – Я знала, что твое раскаяние всего лишь игра. Только что ты сожалела о своих поступках, но стоило выйти за ворота, и ты уже мечтаешь вернуться к тому, от чего спас тебя Жорж. Снова будешь манипулировать, обманывать, делать больно другим. Снова не захочешь посочувствовать кому-то, только себе.

Я сажусь на мокрые листья и мотаю головой. Я могу быть достойным человеком с правильными мыслями в своей квартире, вовсе необязательно оставаться у Жоржа. В его доме Астра, которая хочет от меня избавиться, если верить Такке. Важнее всего – там Соня с зажившими запястьями, но придет день, когда я увижу новую кровь на голубом платье. В доме Такка, которая говорит, что достаточно бежать быстрее. Как же она ошибается! Этого слишком мало, сначала нужно получить право на побег, которого у меня его нет.

Сидеть хорошо, пусть даже платье промокло насквозь. Жорж говорил, что подниматься в гору с кем-то легче, чем в одиночку. Когда–то я мечтала о своем побеге и представляла, как другие будут поддерживать меня в мыслях. Мои фантазии снова не совпадают с реальностью: если хочешь добраться к цели – просто не думай ни о чем другом. Я встаю и бегу дальше, несуразно, кое-как. Забываю о голубых повязках и таких же голубых глазах, о зеленом платье и оранжевом диване, считаю вдохи и выдохи, и чужой дом оказывается совсем рядом.

Он не радует. Усталость заползает даже в волосы, ноги в крови, исцарапаны, дыхание все никак не приходит в норму. Я замираю в десятке шагов от дома: боюсь проснуться от того, что Астра зайдет в комнату и позовет на завтрак, боюсь ответственности, которая ждет меня за дверями. Я не успеваю постучать, как выходит девушка, словно она давно меня заждалась. Она кажется знакомой, но лица толком не разглядеть из-за больших очков и кепки. Я подхожу и вспоминаю, что нужно улыбаться при знакомстве. Начинаю говорить о машине и звонках, но она перебивает меня:

– Привет, Зои.

Я отступаю, дергаясь не от прошлого имени, но от голоса, который узнаю сразу. Только поздно, что-то бьет меня по голове, и я падаю.

Глава 23

Я еду домой, чтобы успокоить свой букет. Их будет шесть, как и должно быть. Тяжелая ноша, но посильная. Астра останется с нами, если захочет. Как я могу лишать ее помощи, если она в ней нуждается? Я вынесу полки с папками на террасу и буду работать там, а ночевать в комнате отдыха. В ней нет окон и не видно дождя, но приходится жертвовать многими важными вещами, когда есть цель.

Я подъезжаю и сигналю. Ворота открываются не сразу. Не Астра встречает меня на террасе, и это третья катастрофа в моей жизни. Нимфея заплакана, а я лишь думаю: хоть бы Астра просто упала или порезалась.

– Что случилось?

– Замия сбежала, – и она снова рыдает.

Этого не может быть, моя Замия красила стены в зеленый. Шутка такая неуклюжая, но я улыбаюсь: Замия уже готова посмеяться над своими неудачными попытками, и это хороший признак.

– Решили меня разыграть?

– Ну что ты, Жорж!

Никто не может так притворяться, даже Такка. Я принимаю наконец ужасный факт, но думать об этом буду позже. Я отодвигаю Нимфею слишком резко, она спотыкается о кресло, но даже не делает замечание. В доме пусто, но я все равно кричу:

– Астра!

Нимфея бредет следом и все еще всхлипывает.

– Где все?

– Астра пошла искать ее, а я присматриваю за Таккой и Сциллой. Мы надели на них цепи и закрыли в разных комнатах. Астра сказала, что она поищет час, потом побегу я, а она останется.

Я заглядываю в бывший кабинет, свою спальню, комнату Астры. Наконец отпираю двери в комнату Замии. Там сидит только Сцилла. В соседней спальне Такка, и выглядит она мрачно. Никакой надежды на розыгрыш. Я говорю снова слишком резко, хотя пора успокоиться и не пугать остальных:

– Такка, идем в гостиную.

От Сциллы невозможно добиться внятного рассказа, так она сжалась от ужаса. Что же ты сделала, Замия, ты снова перепугала ее. Я останавливаю мысли: не время винить сейчас кого-то.

– Такка, объясни, что произошло.

Она кривится и молчит. Главное, не поддаваться на эту игру и не сорваться, хотя больше всего я хочу вытрясти из нее нужные слова. Через несколько минут кто-то стучит в ворота. Это мой сигнал – два коротких, три длинных. Я тут же успокаиваюсь: раз сегодня шел дождь, ничего плохого точно не произойдет. Нимфея открывает ворота, и заходит Астра. Платье ее испачкалось, из косы выбились пряди, одна ладонь в грязи – видимо, падала, пока искала Замию. Она видит меня и сразу же сбивается на извинения, затем причитания, а потом рыдает точно, как Нимфея.

– Астра, твои переживания — это хорошо, но для них сейчас не время. Когда и как сбежала Замия? Где ты ее искала?

Такка злится, потому что на нее никто не обращает внимания, замахивается цепями и кричит мне:

– Астра и не думала ее искать, как ты не понимаешь!

– Ты ошибаешься, Такка, – говорит Астра, успокаиваясь. – Как я могу так поступить?

– Да ты готова все сжечь, лишь бы остаться с Жоржем.

Такка говорит ужасные слова, но я все же прислушиваюсь и размышляю вслух:

– Я бы увидел тебя, Астра. Замия бы бежала к соседнему дому, она ведь не знает, что там никто не живет. Для этого нужно бежать через поле, затем сквозь лес. Я бы заметил тебя, пока ехал. Где ты была? Ты знала, где нужно искать Замию в первую очередь. Знала, но не побежала.

Ужас царапает тело насквозь. Не наотмашь, а прошел повсюду тоненькой струей и уж потом разросся. Так, наверное, люди видели вдалеке цунами, застыли от страха и лишь потом его осознали. Я трясу Астру:

– Скажи, что ты не подстроила побег! Скажи, что ты не уговорила ее бежать. Скажи, что ты искала ее.

Бам — и вот первая волна накрывает город. Я уже знал, какими будут слова Астры.

– Как ты можешь думать такое, Жорж. Она подгнившее яблоко, но я бы никогда так не поступила. Я не верю, что Замия перевоспиталась, но я никогда… Слышишь, никогда бы не навредила твоей цели. Это слишком важно.

Бам — волна отходит, забирает дома, людей, деревья. Все разрушено. Остается чистый берег.

Остался я, такой же пустой, потерявший свой лучший цветок. Первый и самый прекрасный. Она говорит правильные слова, но я ей не верю, вот и все. Не нужно строить диаграммы, записывать факты, нужно лишь смотреть в лицо и видеть ложь.

– Все разрушено, – повторяю я вслух.

«Чип был бы надежнее, – слышу я голос матери. – Техника всегда надежнее людей. С ними столько заморочек, столько непредусмотренных вариантов».

Во взгляде Астры ни капли раскаяния, ни крох сожаления. Я воспитал чудовище еще хуже, чем оно было в «Осколке». Мне нужно сесть на террасе и хорошенько все обдумать, только благодаря Астре я не могу этого сделать. Замия бродит сейчас по лесу, напуганная и ненужная, в очередной раз сбитая с правильной дороги, и я должен найти ее как можно быстрее.

– Нимфея, помоги мне, – говорю я.

Все так неправильно. Это Астра помогала мне столько времени с цепями, а не Нимфея. Я достаю фиолетовые цепи, и руки мои дрожат от горя: впервые шкафчики опустеют.

– Ты должно быть шутишь, Жорж!

Укоризна в голосе Астры. Неверие, порицание, а сожаления так и нет. Я не слушаю ее, защелкиваю замок на ногах впервые за долгие месяцы. Затем смотрю на Нимфея и вздыхаю:

– Извини, но мне придется и тебе надеть цепи. Знай, твоей вины в этом нет, но я не могу рисковать, потому что ты можешь освободить Астру, пока я возвращаю Замию. Я закрою всех в комнате отдыха, а ты останешься здесь.

Нимфея кивает. Астра снова просит снять замок, а я стараюсь не смотреть на ее ноги. Я должен был дать ей фиолетовую папку с отчетами и проводить за ворота. Вместо этого я надеваю на нее цепи, а за ворота выхожу сам.

Лучший вариант – оставить всех в бывшем кабинете, откуда никто не сможет сбежать. Только они настолько непредсказуемы сейчас, я настолько не доверяю ни одной из них, что могу представить любую ситуацию. Даже такую, где Сцилла душит Астру или наоборот. Как же плохо, как же ужасно и неправильно все выходит. И хуже всего, я не могу поделиться этим с той, которая утешала меня всегда, потому что именно Астра – причина этого кошмара.

Я достаю телефон. Нимфея перепугана, но не одна она: знала бы, как я заставляю себя дышать.

– Нимфея, подожди до утра. Если я не вернусь, позвони. Тут только один номер. Клара поможет. Скажи только, чтобы она приехала сама.

Будет забавно, когда Клара разрушит не только мои воспоминания о маме, но и всю мою жизнь.

– Хорошо, – шепчет Нимфея.

Все молчат. Сцилле даже на это плевать, она переживает только о себе. Такка смотрит настороженно, черные глаза прищурены. Я практически вижу работу ее мозга, так усердно она просчитывает возможности сбежать или заставить Нимфею позвонить сразу же, как я уеду. Я вспоминаю тот ливень, когда увидел ее впервые. Жуткий и страшный для приезжих, даже я чуть поежился тогда. Знамение, вот что это было. Нельзя их сажать вместе.

– Нимфея, отведи Сциллу в ее комнату.

Она кивает. Нимфея подавлена, и я радуюсь: когда все рушится, всегда кто-то вытянет тебя из пропасти. Если Астра врет, если Сцилла так и будет отгораживаться, если Такка продолжит манипулировать, есть Нимфея, и этого достаточно. Все же отец был прав – один человек иногда больше, чем весь мир.

Я расстраиваюсь от того, что способен оценить ее только сейчас. Нимфея всегда была в середине. На занятиях не выделялась, отвечала только тогда, когда я спрашивал; в непонятных ситуациях, как со Сциллой или при попытках Замии сбежать, она никогда не находила решения. Но и не придумывала историй о мальчике, не била никого по голове и не резала себе руки.

Со мной остаются Такка и Астра, и я не могу решить, кто из них опаснее и кого оставить в кабинете. Совершенно невероятная ситуация, кто бы мог подумать… Я запрещаю эти мысли, они сейчас крайне разрушительны.

– Идем, Такка.

Я веду ее в спальню, защелкиваю цепи и на руках. Так много хочется сказать ей, но глаза ее по-прежнему черны и насмешливы. Я лишь вздыхаю и выхожу. За дверью все еще хуже, там ждет меня Астра. Я словно мифический герой со своими подвигами, которые мне не нужны и от которых никуда не деться. За каждой решенной ситуацией – новая, сложнее предыдущей; за каждой дверью – очередное чудовище.

Я смотрю на Астру. Половина меня, та, что досталась от матери, хочет ударить ее, вытрясти из нее плохое. Как она посмела разрушить все! Другая же часть, от отца, не разрешает. Я подхожу ближе. Вытираю кусочек грязи, прилипшей к щеке – столько маскарада, и все провалилось. Убираю мешающую прядь, целую в лоб и успокаиваю ее, хоть и не верю своим словам:

– Все наладится. Я вернусь, и мы все исправим.

Глава 24

Я снова взаперти, только это не уютный дом Жоржа с вырезанными оленями и вышитыми подушечками. Не комната, а коморка со стеллажами, заваленными пыльной ерундой. Лишь я и хлам, Астра бы такого не одобрила. Я снова в цепях, пусть и не настоящих. Майя связала меня какими-то тряпками. Я дергаюсь, пытаюсь освободиться, но не выходит.

– Не трать силы, Зои. Я два дня потратила, чтобы научиться надежно связывать человека.

Майя заходит незаметно, но вздрагиваю я не от тихих шагов, а от своего прошлого имени.

– Мне зовут Замия.

– Новое имя тебе не поможет, глупышка Зои, – смеется Майя.

Я не понимаю, как она оказалась здесь, но это к лучшему. Я ведь сама просила Жоржа отвезти меня к ней, чтобы извиниться. Конечно! Он не поехал со мной в город, зато упросил Майю прийти сюда. Только не сходится все равно: Жорж ведь не знал, что я сбегу. Разве что он сам бы отвел меня к ней чуть позже. От такой возможности глаза слезятся. Я потираю шишку, которая уже набухла. Майя стоит с битой, которой ударила меня. Новенькая совсем, явно сегодня купленная в магазине.

– Я вовсе не обижаюсь за это, – я указываю на голову.

– Нравится, когда тебя бьют? Могу ударить еще.

– Перестань. Я знаю, что ты не можешь мне доверять после того, что я сделала. Эта бита – оправданная предосторожность, но она тебе больше не понадобится.

Она не верит, да и кто бы так поступил на ее месте. В «Осколке» я то и дело врала – о своем настроении, о дне рождении; пускала неприятные слухи о тех, кто мне мешал, смеялась над шутками тех, кто был выгоден, пусть и не нравился.

– Это Жорж тебя позвал?

– Жорж? Жорж из «Осколка»? Нет, не он. Видимо, еще одна из твоих жертв. Вот, посмотри, что мне передали.

Майя показывает конверт с флешкой, и я знаю, какой вечер в «Осколке» на ней. И записка. Буквы уверенные, как и рука, которая их писала. Это я точно знаю, столько правильных слов было написано ею в фиолетовом дневнике. Вот как.

– Извини. Мне очень жаль, что так произошло, – и тут же исправляюсь. – Мне очень жаль, что я поступила так с тобой.

– Тебе жаль? Издеваешься надо мной, что ли? Ты пыталась меня убить, а теперь думаешь, что несколько пустых слов помогут тебе?

Она тоже считает, что я собиралась ее убить. Если еще нескольких человек скажут мне то же самое, я и сама в это поверю.

– Это была шутка.

Она быстро подходит и наклоняется. В глазах у нее почти такая же зелень, как и мое настоящее платье. А еще там столько ненависти, что я снова жалею о своем побеге. Ну что стоило мне побежать обратно, я ведь даже развернулась к дому Жоржа. Ответ простой, конечно: потому что я глупышка, даже Майя так считает.

– Ты просто пошутила, да? А если я так изобью тебя, что вся комната будет красной? Как твое красивое платье.

Платье не мое, я его украла, как и неположенную мне свободу. Вот поэтому Майя качает биту в руках и будет права, если ударит меня снова.

– Это была шутка. Жестокая, дурацкая, я не подумала о том, что это настолько повредит тебе. Но это была шутка, не попытка избавиться от тебя.

– Знаешь, я так долго готовилась к нашей встрече. Узлы вязала и долго думала, как же мне поступить. Все же ты хотела меня убить.

Я мотаю головой и бормочу оправдания в очередной раз, только она меня не слушает и достает пузырек.

– И я принесла тебе подарок взамен. Здесь яд. Не быстродействующий, не переживай, я успею отвезти тебя в больницу, тебя промоют и все будет хорошо. Если я захочу, разумеется. У меня был шанс тогда, в «Осколке», и у тебя будет, а то некрасиво получится. Не по-доброму.

Я молчу. Не дергаюсь, не пытаюсь к ней дотянуться.

– Ты действительно хочешь убить меня из-за глупой шутки?

– Но ты ведь хотела. По-твоему, я лучше?

Я вспоминаю чужие мечты, которые воровала и ломала.

– Лучше.

Майя удивлена моим признанием, а я – флаконом, который она принесла.

– Предположим, я готова поверить в эту ерунду. Где были твои извинения, Зои?

– Я боялась. Хотела, но Яков говорил, что за такую шутку посадить могут, и я струсила. Испугалась, что ты посмотришь на меня и поймешь, что это сделала я. Что я буду единственной, кто придет к тебе в больницу, и это будет признанием. Мы ведь не дружили, с чего бы мне тебя навещать?

– Ты могла что-то придумать. В крайнем случае сказала бы, что пришла полюбоваться моими страданиями. Никто бы не посадил тебя в тюрьму без доказательств. А откуда они, если ты так красиво все придумала. Стоило сказать, что ты выпила лишнее и перепутала заказы. Не придерешься ведь.

– Хорошо. Я могла бы выкрутиться, но ехать к тебе не было никакого желания. Я была совершенно другим человеком. И теперь я изменилась, теперь я знаю, насколько ужасным был мой поступок.

– Но что-то ты даже не позвонила. Снова пустые слова.

– Я не могла встретиться с тобой.

Я не могу рассказать о Жорже, она не поймет. Только Майя не расспрашивает меня о причинах, они ей неинтересны. Такой привычный эгоизм, Жорж и ее должен был привезти к себе домой, чтобы помочь.

– А что ты хотела мне сказать? Какие слова, по-твоему, исправили бы твою шутку? Если ты так усердно называешь попытку убийства.

Я выстраиваю слова, но они разлетаются куда-то. И я хохочу. В последний раз я так смеялась, когда Жорж объяснял о социопатах и психопатах. Теперь пришла очередь моего бенефиса, а я и предложения не свяжу. Майя бьет битой над моей головой, и кусочки стены невнятного цвета путаются в моих волосах, мажут платье. Нужно будет оттереть пятна, чтобы Астра не увидела.

– Совсем дурная! Еще одна шутка, да? Думаешь, тебя спасет кто-то? Ты сидишь связанная посреди глуши, я еле доехала сюда. Тут людей нет вообще, без толку кричать. Я могу избить тебя и бросить. Сколько ты протянешь тогда, а? Кому ты нужна? Ты не просто глупышка, ты идиотка.

Я знаю, кому я нужна. Через несколько часов приедет Жорж и найдет меня, только Майе не стоит об этом знать.

– Извини. Я просто не подумала, ты же сама говоришь, что я не очень умная. Я собиралась просить прощения, но о словах забыла. Решила, что простого «Извини» будет достаточно. Ну разве это не забавно?

Она садится напротив, положив биту на колени.

– Знаешь, у тебя точно проблемы с головой. Даже не замечала в «Осколке». Хочешь, чтобы я придумала за тебя?

– Нет, что ты.

Я успокаиваюсь и говорю. Как хотела, чтобы другие смеялись над ней. Как завидовала, что вокруг нее вертелось больше людей, чем возле меня. Как она была красивее, успешнее, и это ведь несправедливо, я тоже этого хотела. Как не видела в этом ничего плохого еще несколько дней назад – кто больше старается, тот больше получает, разве не так? И я уж постаралась с коктейлями, этого не отнять. Я только не знала, как объяснить мое прозрение. Не цепями же. А Майя спрашивала об этом снова и снова, но я никак не могу подставить Жоржа.

– Я не знаю! Ну бывает так, сегодня ты не понимаешь, а утром осознаешь все. Представь, как твои друзья четыре месяца говорят тебе, что это нехорошо. Что я должна поставить себя на твое место.

Она вертит биту, а потом встает.

– Возможно, я верю, что извинения твои искренние. Но ты так старательно умалчиваешь о причинах раскаяния, что это становится крайне интересно. Давай ты посидишь здесь, а утром я спрошу тебя еще раз. Или послезавтра, на завтра намечается шумная вечеринка. Сама знаешь, сколько времени нужно, чтобы подготовиться. Для тебя же лучше, если ты посидишь и обдумаешь извинение. Видишь, я слишком добра и даю тебе шанс.

Я засмеялась, затряслась. На слово «добро» у меня уже давно аллергия. Она не может так поступить. Нельзя запирать меня в очередном доме. Майя подходит слишком близко, и я цепляюсь за нее. Когда ничего не остается, нужно за что-то цепляться, так Жорж говорил. И Такка.

Такка, которая должна была насторожиться. Неспроста удобный момент для побега выпал в день, когда Жорж задерживается в городе. Ладно я не способна продумывать вероятные исходы, но Такка… Ответ очевидный, разумеется: она просто подставила меня. Сидела с Астрой, и они вместе писали эту дурацкую записку, что ужасная, кошмарная Замия будет ждать Майю в заброшенном доме. Астра хочет от меня избавиться, и Такка развернет это в выгодную для нее сторону, придумает, как выставить меня виноватой, а себя героиней. Жорж все еще расстроен из–за придуманного ребенка, и она не упустит возможность получить его прощение. С кем я связалась… Но, возможно, не стоит винить ее в предательстве. Что если бы тебе предложили свободу неделю назад, Замия?

Я так дергаю Майю за штаны, что она спотыкается и ругается.

– Не стоит говорить такие слова, они не приносят ничего хорошего.

– Иди ты, Зои, – она дергает ногой, а потом замирает: – Ты в монастыре, что ли, сидела? Или в секте какой-то? О, неужели ты пошла туда из-за меня, чтобы осознать свою шутку и покаяться? А говорила ведь, что сразу не поняла, как плохо поступила.

Она наклоняется ко мне близко-близко, я снова вижу цвет свободы в ее глазах.

– Это станет прекрасной историей в «Осколке»! Представляю, как все посмеются.

Майя хохочет. Наверное, Астра и Такка тоже. Сидят на террасе и насмехаются над глупышкой Замией. Тряпичные цепи достаточно длинные, чтобы я могла схватить Майю за шею и вытрясти глупый смех. Она мешкает несколько секунд, но этого достаточно.

Это моя свобода, и никто не может ее забрать – ни Жорж, ни Майя, ни Астра с Таккой. Она вырывается, но руки мои давно стали сильными: я пыталась снять цепи, перелазила через ворота, отбивалась от Жоржа, била Астру. Майя же своими и двери не открывала.

Некстати всплывает фраза, которую я слышала сотни раз: «Самое сложное – заработать свой первый миллион».Фразу можно перекраивать, как кроил нас Жорж.Самое сложное – родить первого ребёнка. Самое сложное – построить первый дом.Сегодня я могу чуть переиначить ее. Самое сложное — это первое убийство. И многого вовсе не надо, если дышать сильнее.

– Жизнь кончается смертью, Майя. И в этом нет ничего страшного.

И реву, потому что эта жизнь и есть страшное. Мои руки уже покраснели, а руки Астры такие же белые, чистые. Как же так, я добралась до ее уровня, она хотела избавиться от меня, я – от Майи, почему же руки наши не в крови?

Когда вас двое, а жизнь одна, достаточно просто дышать сильнее. Глаза Майи голубые, руки мои красные. Так быть не должно. Красный и голубой, совсем как тогда на кухне, где кровь стекала с запястий Сциллы на подол, а затем на ковер. Жорж убедил меня, что в том моей вины не было. Но теперь – это моя вина, и я виновата.

В глазах Майи все та же синева неба, хотя они должны быть зелеными, почти как мое старое платье. Я моргаю, и они наконец становятся болотными, ни цвета свободы, ни моря. В них лишь паника. Когда я опускаю руки, Майя отползает. Откуда у нее силы двигаться? У меня вот не осталось.

– Да ты психопатка просто! – хрипит она.

Больше ей сказать нечего, да и к чему. На меня никто никогда так не смотрел, даже после видео из «Осколка». Смотрели со страхом и презрением, Жорж даже с жалостью, но такого ужаса я не видела ни у кого. Так я ведь и не душила никого раньше. Майя поняла за час, что я такое, а я отрицала это месяцами. Она дотягивается до биты и все держится за горло. Наверное, болеть оно будет еще долго. Да и синяки останутся.

– Надеюсь, ты сгниешь здесь. Я могла бы вызвать полицию, ты села бы в тюрьму на ближайшие тридцать лет, но ты ведь больная, тебе и столько не поможет.

Майя дрожит вся, но тащится к двери, не оборачиваясь ко мне спиной. Зря, я ведь привязана, что я могу ей сделать. Она не видит позади себя флакон, спотыкается о него и так пугается на секунду, а потом понимает, что это лишь пузырек.

- Там вода, я ведь не совсем больная. Но как же я сейчас жалею, что не яд!

Она рыдает, я тоже за нею следом – это работа зеркальных нейронов, так Жорж говорит. Двери хлопают, а через минут десять – странно, там два шага ведь – машина уезжает.

Какой все же ужасный выдался день. А извинение еще хуже.

Я вспоминаю лица из прошлой жизни. Они плывут пятном, не разобрать ни одного, в отличии от моих слов – резких, отрывистых. Потом я вижу Сциллу – тогда, когда она впервые стала для меня Соней. А затем оказываюсь на террасе рядом с Жоржем, когда все кричала ему, что это не моя вина. Вот Такка, перепуганная такая, смотрит на новый цвет стен в моей комнате.

Руки мои все так же связаны, пусть и не зелеными цепями. Ими я держала Майю. И все складывается. Все наконец складывается. Вот он мой путь, от «Осколка» к дому, где ждала меня Майя. От резких слов в адрес каждого, кто не приносил пользы, до моих сильных рук на ее шее. Все так логично. Хотя это слово подходит Жоржу, а не мне. Все заслуженно. Жорж видел меня с самого начала, а я – нет. Пытался вывести на правильную дорогу, я же убегала. Он старался из всех сил, я отвергала помощь. Поступки и последствия.

Ни Жорж, ни Майя не собирались пятнать себя убийствами. Мы лишь сломаем тебя, Замия. Лишим свободы, лишим чувства себя, а затем выбросим в шумящий мир. Я должна ненавидеть их больше всех на свете. Еще можно подарить свою ненависть русой девушке с фиолетовой лентой. Астра, хрупкая Астра в платье без единой складки, с понимающей улыбкой, выздоровевшая и улучшенная Астра отправила меня на эту встречу. Жаль, что я не могу спросить ее: помогло ли тебе избавление от гнилого яблока, Астра? Заглушило ли оно твою ревность хоть ненадолго? Стоила ли моя жизнь этого?

Сегодня я добралась до ее уровня. Она, наверное, готовит ужин. Или собирает цветы в букет. Или пишет ровным почерком заметки о других, живых цветах в фиолетовый ежедневник. Ее чистые руки заняты, и она не чувствует вины. Я смотрю на свои. Они покраснели от усилий. Я знаю, кому полагается настоящая ненависть. Жорж прав, гниль – она во мне. В остальных тоже есть, но во мне ее столько, что я тону и никуда уже не денусь.

Я сижу, съежившись, и цепляюсь за тряпки, которыми связана. Сижу и вою. Так жаль все вокруг. Жаль Жоржа, что он не смог мне помочь, а я его подвела. Жаль Майю, которую я чуть не убила. Жаль, что я оказалась на это способной.

Мне не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть слова, которые определяют меня. Двуличие. Манипулирование. Агрессия. Вот мое трехглавое чудовище, и оно вовсе не морское.

Глава 25

Я еду к соседнему дому, в котором уже больше десяти лет никто не живет, и вижу следы шин на земле. Значит, все потеряно. Я даже не удивлен.

Моя машина останавливается на чужих следах от колес, и я все же выхожу, хотя толку в этом мало. Видимо, в доме остался телефон, и Замия все же дозвонилась кому–то. Ее забрали, и скоро заберут остальных. Теперь, когда я буду думать о крахе и неизбежности, следы от непрошенных колес всегда будут всплывать первыми.

Дверь не заперта. Я не слышу ни единого звука, но все же обхожу комнаты, а затем открываю кладовку и сразу же хочу захлопнуть рассохшуюся дверь. Замия смотрит на меня, но не видит. Она связана какими-то тряпками, на лбу шишка и уже засохшая кровь. Руки ее вытянуты, будто она избавиться от них хочет, но с ними все в порядке, только покраснели слегка.

Мой мозг натренирован отмечать мельчайшие детали, чтобы потом вписать их в папку, а сам я сползаю по шершавому косяку и сквозь тонкую рубашку чувствую каждую зазубрину. Через несколько моих рваных вздохов, через несколько вечностей я понимаю, что все в порядке. Непонятно, правда, что здесь произошло, почему она связана и – худшее – почему в таком ужасе. Я не могу подобрать слов. Все, что у меня есть – сплошные крики, цветы совершенно измотали меня сегодня. Я молчу и смотрю на испачканное платье Замии, такое же чужое, как и следы колес перед дверью, смотрю на исцарапанные ноги, а выше смотреть пока не могу. Она ведь предала меня, как и все остальные. Предала и каким-то образом уже получила за это наказание.

У ног Замии лежит записка, написанная почерком, которого не должно здесь быть. Я беру измятый лист – столько всего изменилось за несколько месяцев, а ее привычка издеваться над бумагой все же неизменна. Замия даже не шевелится. Уверенные буквы, написанные Астрой, рассказывают мне многое. Я думаю, какая новость может быть хуже этой. Разве что мама оказалась бы психопаткой, а отец мог бы продавать людей на органы – вот, пожалуй, и все, что могло быть кошмарнее этих строк. Астра не только подстроила побег, но и привела Майю прямо к Замии.

Я смотрю на записку Астры, и мозг формирует следующие записи в ее папке – осознанное решение, преднамеренность причинить боль. В папку Замии добавить нужно многое, но я пока не понимаю, что именно.

– Это Майя тебя ударила?

Замия молчит. Я тоже не хочу разговаривать с той, которая так ловко обвела меня своим притворством, своими покрасками стен, своими слезами, что я поверил в ее раскаяние. Но молчание ничего не решает, и я повторяю вопрос.

– Тише, Жорж, ты мешаешь слушать капли.

– Здесь нет никаких капель, нет никакого дождя.

Я все же кричу, но Замия не шевелится. Если бы я начал избивать ее, она и тогда бы не шелохнулась. Сегодня они все как с ума сошли, и обо мне, главное, никто не думает – плохо ли мне от такого отношения, задевают ли они своими словами, побегами и предательством. Сплошной эгоизм, квинтэссенция просто. Будто не было занятий, будто не обсуждали мы чувства других людей и как вести себя не стоит. Годы моих трудов смывает очередное цунами. С таким же успехом я мог бы все это время просидеть на террасе и ничего не делать. И пользы было бы гораздо больше, я бы хоть с удовольствием наблюдал за дождем.

– Ты извинилась?

Она улыбается как-то совершенно глупо, и я повторяю:

– Ты извинилась перед Майей?

– Я поняла тебя, Жорж. Извинилась, да. А потом пыталась задушить ее.

Я подскакиваю к ней.

– Зачем, Замия?

– Разве ты не видишь? Потому что я сгнила, Жорж. Ты не слышишь запах гнили?

Мои цветы сошли с ума и теперь хотят свести меня тоже.

– Объясни нормально.

– Я извинилась, она не поверила и сказала, что оставит меня здесь. Затем посмеялась надо мной. Говорит – твоя история понравится всем в «Осколке». И я просто хотела заставить ее замолчать. Руки были словно не мои, а меня здесь вообще не было. Была лишь цель – вот бы она заткнулась.

Теперь понятно, что у нее с руками. Да все в принципе ясно, кроме главного:

– Почему ты остановилась?

– Я не знаю.

– Глупости, ты просто не хочешь думать о неприятном.

Она не отвечает, только дрожит. Бессмысленно расспрашивать ее об этом сейчас. Я замечаю флакон рядом. Неужели и его дала Астра?

– Замия, посмотри на меня. Что это за флакон?

– Он для меня, не для Майи. Она принесла его мне.

– Чтобы?

– Чтобы я выпила, разумеется. Флакон за флакон. Ей белок, мне – яд. Она не поверила в мои извинения и правильно сделала, как видишь.

– Она хотела тебя убить?

– Нет, хотела, чтобы я получила по заслугам. Выпила таблетки и больше не проснулась. Или она отвезла бы меня в больницу, если бы поверила в мое раскаяние.

Майя пришла мстить, и это не должно меня удивлять. Проступок Замии тогда, в «Осколке», озлобил ее, спустил на ступень ближе к социопатии. Я должен был присматривать за ней тоже, а не только за своими цветами. Но она не появлялась в клубе, и я решил, что у нее все в порядке, просто не хочет приходить в место с неприятными воспоминаниями.

– Она заставляла тебя выпить его?

Мне не нужен ответ Замии. Я смотрю на шишку – вот удар биты, на исцарапанный подбородок в крови – вот ногти Майи. Столько ненависти в каждой отметке, никакие извинения Замии бы не помогли. Майя пришла за местью и помогла ей в этом Астра.

– Астра должна разделить ответственность с тобой.

– Ты не прав, Жорж. Я тоже подумала сначала, что она подставила меня. Мои руки красные, а ее, которые писали эту записку, остались чистыми. Разве это справедливо? Но она хотела помочь. Астра видела, как мне помогли твои записи, потом видео, а тот ужасный поступок с Майей стал переломным. Встреча с ней, мои извинения — это должно было помочь, вывести наконец на правильный путь. Астра виновата, но ее вины в этом нет.

Я улыбаюсь, услышав слова, которые говорил им сотни раз, а до этого еще чаще слышал от отца. Возможно, я вижу лишь плохое в поступке Астры, а она хотела помочь. Я ведь уже однажды ошибся с ней, когда Сцилла порезала себе запястья, а я написал в фиолетовой папке «Эгоизм, первое побуждение – выставить себя невиновной».

Замия так продвинулась в эмпатии, стала лучше понимать людей, но все это становится неважным, если она пыталась задушить Майю.

– И все же ты хотела сбежать.

Она молчит, потом выдавливает:

– Сцилле плохо. Ей нужно в больницу, она уже не воспринимает ничего. Я хотела позвонить, чтобы приехали врачи и помогли ей.

– И как бы ты забрала ее из дома?

Мне не нужен ответ.

– Это план Такки, так? Она бежать не смогла, поэтому уговорила тебя. Это манипуляция, Замия, как ты не видишь этого? Ты была ее шансом, и она придумала эту историю со Сциллой.

Она хмурится. Это первая нормальная реакция, которую я вижу в этом жутком доме.

– Неправда, мы хотели помочь.

Замия замолкает, а потом внезапно начинает рассказывать быстро-быстро, словно у нее минута осталась:

– Знаешь, каждые сто метров были такими тяжелыми. Я не могла этого понять. Моя форма сейчас не из лучших, но не настолько же. Тогда я развернулась, побежала обратно к нашему дому, и стало совсем легко. Потому что я бежала в правильном направлении.

Я пытаюсь не слушать ее.

– Только в твоем доме Сцилла ждала врачей, и я вернулась в лес.

Лучше бы я не слышал этого. Лучше бы не знал об Астре, не понимал мотивацию Замии. До чего обидно. Тратишь свою жизнь, чтобы улучшить общество, а оно предает из раза в раз. Самые верные оказываются предателями. Хуже всего то, что я не знаю, где ошибка. Мои методы правильны, а букет гнилой.Есть ли смысл работать с Канной, если предыдущие попытки не получились, я не знаю.Мне достались психопаты, а не социопаты.

Я развязываю Замию и увожу ее на улицу. Она сжимает флакон, который оставила Майя, и я не забираю его. Вероятно, это единственное правильное решение, и все же мне жаль. Даже не того, что у меня не вышло перевоспитать ее, а саму Замию.

Цветы становятся зеркалом своих жертв. Сцилла режет руки, как та дальняя родственница, которой она посоветовала покончить со всеми своими заботами. Теперь Замия сидит с флаконом, который когда-то давала Майе.

Мне приходит отличная идея. Я оставляю Замию на улице и захожу в дом. Комнат шесть. Две совсем маленькие, только кровать и поместится, зато остальные просторные. А в кладовке можно сделать комнату отдыха.

Я улыбаюсь. Был бы рядом отец, он пожурил бы меня – радоваться, когда столько ужасного принес день. Но отца давно нет, а вот Замии я могу помочь. Если она не решится выпить яд или что там намешала Майя, я посажу ее в одной из этих комнат и зашью стены изоляцией. Возможно, кто-то найдет способ помочь психопатам. А еще лучше – сам займусь этим. Найду людей, с которыми работала мама. Наверняка это несложно, Клара ведь без особых усилий нашла информацию о моей маме. Я отдам им все заметки и дневники, они возобновят процесс, а Замия будет ждать спасения в этом доме.

Придется приносить ей еду и книги, тратить на это часы, которые предназначены другим цветам, но это малость, что я могу сделать. А еще оставлю флакончик с таблетками. Всегда должна оставаться надежда и всегда должен быть выбор.

Где-то на подсознании я хочу, чтобы Замия не открывала пузырек. Я вспоминаю все случаи с ней. Даже в клубе были хорошие моменты, поэтому я медлил и не привозил ее домой. Самое горькое воспоминание совсем недавнее — вот она красит стену в правильный зеленый цвет, улыбается так искренне, и мне кажется, что все будет хорошо. Я стою в этом чужом доме и думаю: можно отвезти ее домой, оставить в кабинете, подготовить комнату здесь и потом перевезти. Слишком дорог был тот ее смех.Я тут же одергиваю себя за эту глупость. Замия должна взять на себя ответственность, а я – уважать ее выбор.

Глава 26

Я всегда считала, что крыша на террасе Жоржа никогда не упадет на меня. Но теперь стеклянный купол разбивается, и осколки летят на меня, укутывают, погребают. Каждая минута приближает ко мне Жоржа, и тогда все наладится. Вот он подъезжает к своим воротам, вот обнаруживает, что меня нет, едет за мной, вот наконец открывает двери давно опустевшего дома. Я задерживаю дыхание и слушаю: вдруг он уже приехал. Смешно – месяц назад я точно так же прислушивалась к подъехавшей машине, зная, что на заднем сидении кто-то есть, а несколько часов назад так же считала минуты, когда же я могу бежать. Только, возможно, он решит не ехать за мной.

– Я цветок в его букете, – шепчу я, – конечно, он вернется за мной.

Но это глупость. Я подставила Жоржа в очередной раз. Такка говорила, что я неумная, и оказалась права. Идиотка с планами о побеге, не видящая ничего вокруг. И Жорж прав. Он увидел во мне гниль еще до того, как я согрешила, и пытался спасти меня. День за днем он не бросал попыток, а я все отвергала его помощь. Все думала, что знаю лучше.

Он говорил когда-то, что можно потереть любого злодея, и обнаружится хороший человек. Только не осталось во мне ничего, сколько не три. Теперь я вижу, что Жорж пытался сделать, но слишком поздно. Вокруг воняет гнилью. Я осматриваю ноги, вдруг испачкалась пока бежала. Они чисты. Когда входит Жорж, до меня доходит наконец — это же я сгнила. Я хочу рассказать ему, но молчу. Разве это незаметно?

Он не порицает, лишь расспрашивает о том, чего я сама не знаю, а затем уводит на улицу. Я кашляю, пока не понимаю по удивленному лицу Жоржа, что это смех у меня теперь такой. Ну надо же, когда решил выбраться наружу.

Он вздыхает и уходит в дом, а я сижу на крыльце, простом, без ухоженных горшков с цветами, без розовых подушек, которые так не подходят канареечному креслу. Ложусь поперек ступенек и смотрю на небо. Мой последний смех ужасен, сиплый совсем, а вот мои последние звезды все так же прекрасны. В руке у меня флакон. Я и не заметила, что взяла его с собой. Смешно, оказывается, тело знает лучше, что мне нужно делать. Это правильно. Жорж не смог меня перевоспитать, как бы не пытался. Он сделал все, что мог, и не мне его винить. Теперь у него один лишь выход – избавиться от меня, но заставлять его сделать это – вот уж вершина эгоизма.

Мне хочется вернуться в дом Жоржа еще раз. Похвалить Нимфею, достучаться к Сцилле, повторить Такке еще раз, что она не права. Сказать Астре, что не виню ее, она просто показала, кто я на самом деле.Жаль, что этого последнего раза не будет. Скоро Жорж вернется, и ему придется решать. Абсолютно неэтично заставлять его делать это, когда я и сама могу.

В двух шагах от крыльца стоит машина Жоржа и светится внутри красным – там ключи, которые увезут меня отсюда. Я мотаю головой, чтобы не думать об этом. Это не мои мысли, это Такка могла бы так поступить даже после попытки убить кого-то. А потом говорю себе – неправда, это не Такка, нельзя сваливать на нее все плохие мысли. Это подлая, гнилая сущность моя, та, которая час назад давила горло Майи, это она вновь просыпается.

Запах гнили становится вовсе невозможным, не полежать расслабленной.

«Соня ждет, и ее кошка тоже», говорит Такка. Я даже не удивляюсь, откуда она знает настоящее имя Сциллы, и просто повторяю:

– И кошка тоже.

Я сгнила, ничто не исправит меня, и Сцилла все еще ждет помощь. Но кошка ее придуманная, как Майя придумала с этим флаконом, как я придумывала себе роль героини, которая всех спасет, как… Что-то совсем неправильно. Я прокручиваю мысль еще несколько раз и наконец нахожу главное – Майя подарила мне воду, а не яд. Что же мне теперь делать? И Жорж ничего не знает. Снова такой диссонанс – все логично, но совершенно неверно. Я открываю глаза, словно так легче искать правильный ответ. Жорж не зря меня оставил здесь одну с пузырьком. Но не стоит винить его в том, к чему я сама готова. Результат один и тот же, что же я дышать совсем не могу? Я снова расставляю факты. Я готова выпить яд, и Жорж оставил меня на террасе со ступеньками подгнившими, совсем как я. Он оставил меня одну, чтобы…

Вот и главное: Жорж оставил меня.

Оставил меня одну, хотя месяцами клялся, что всегда будет рядом. Сидит теперь в коморке той и ждет, когда я уже яд выпью. Ушел и не сказал ничего напоследок.

– Ты должна взять ответственность за свой поступок, Замия.

Или:

– Сердце мое разрывается, что я не смог тебе помочь.

Или:

– Жаль, что ты оказалась психопаткой, Замия.

Ни единого слова – ни поддержки, ни разочарования. К чему тратить на тебя слова, Замия? В этот раз смех у меня выходит получше. Не нашел Жорж ни дружеских объятий, не посидел рядом минутку, сжимая руку, чтобы ободрить. Хотя все понимал, все, когда видел подарок Майи у меня в руках.

Позади темнеют двери, там Жорж найдет замену флакону. А впереди мигает огонек. Оказывается, вовсе нет разницы, за что цепляться. Я встаю, опираясь на перила. Многого вовсе не надо. Я сжимаю бесполезный флакон. Красный огонек светит еще ярче.