Аббат Верт

Всадник четвертой печати

Пролог

В горах громыхала буря. Холодные струи осеннего ливня обрушивались на крышу кареты, немилосердно хлестали коней и злили четверых насквозь промокших всадников. Всполохи молний на мгновения вырывали из ночного мрака узкую долину между гор, смятую ленту реки, небольшой городок и нависшее над ним аббатство святого Виталия, устремленное в небо шпилями и крестами.

Один из рыцарей спрыгнул с коня и забарабанил в массивные, окованные железными полосами двери.

– Отворяйте, лысые бездельники! – прорычал он.

Рокочущий гром прокатился по долине, шум ливня и ветер поглотили крик. Рыцарь продолжал колотить в дверь.

Через бесконечно долгие минуты отворилось зарешеченное окошко.

– Отворяй, толстяк! Ослеп? Не видишь гербов барона фон Вайстурма?

Окошко захлопнулось. Вновь потянулись минуты.

– Вы там еще и глухие? – рыцарь вскипел злостью. – Да я вам головы поотрываю, ленивые кастраты!

Жалобно скрипнув, дверь распахнулась. Из святой обители вышли четыре мокрых монаха в черных рясах и капюшонах, один держал фонарь, плащом прикрывая его от порывов ветра.

– Pax vobis, boni Christiani[1], - сказал негромко один из монахов, и добавил уже по-немецки, - мы ждали вас.

Обойдя рыцаря, монахи направились к карете.

– Господин барон, - монахи терпеливо ожидали, пока в окне появится недовольное лицо толстяка в шапероне, - дом[2] аббат ожидает вас.

Барон закряхтел, тщетно пытаясь самостоятельно выползти из кареты, один из всадников бросился на помощь. После барона под дождь вышел юноша в тирольской шляпе с мгновенно превратившимися в мокрые сосульки фазаньими перьями.

– Где ты? – буркнул барон, и мальчишка привычно подставил плечо.

Тяжело опираясь на спутника, сильно хромая на левую ногу, толстяк направился вслед за тремя фигурами в капюшонах.

– Вас, господа рыцари, и тебя, брат-возничий, - сказал четвертый монах, - прошу проследовать за мной. Странноприимный дом и конюшни вне святых стен.

В галерее путников ожидал аббат, одетый в простую черную рясу, скапулярий и плащ, только резной посох указывал на его высокий статус.

– Pax vobis, - аббат едва обозначил поклон.

– И тебе желаю здравствовать, - ответил барон, поклонившись в ответ.

– Не ожидали вас ночью.

– Буря задержала. Дорогу размыло, не думал, что и доберемся.

– Прошу в мою скромную келью. Я велел разжечь камин и согреть вина.

– Вино – это хорошо, - согласился толстяк.

Кряхтя и ругаясь, барон поднимался по крутой каменной лестнице на второй этаж.

Келья оказалась просторным помещением с простым деревянным столом посередине, камином у одной стены и большим деревянным крестом на другой. Молодой щекастый монах с пухлыми губами расставлял на столе блюда с хлебом, сыром, зеленью и оливками.

– Присаживайтесь, господин барон, - аббат отставил кресло, чтобы барону было проще сесть.

– Нога разболелась, - пожаловался фон Вайстурм, - все из-за бури.

Аббат сел в свое кресло с высокой резной спинкой, и молча дождался пока монах нальет горячее вино в кубки барону и его юному спутнику.

– Чем обязаны вашему визиту?

Барон осушил кубок и жестом показал: еще. Только после этого сбросил на пол плащ и шаперон.

– Я велел написать тебе письмо, господин аббат, - барон бросил недовольный взгляд на юношу. – Получил?

Аббат кивнул.

Недовольный взгляд переместился на хлеб и сыр.

– Я бы съел поросенка. Или жареного гуся.

Аббат сидел неподвижно как статуя.

– Мы не едим мясо. Но если будет угодно, я прикажу пожарить форель.

– Прикажи, - барон налил себе еще вина и заглянул в кувшин, - и пусть принесут глинтвейна. Продрог я.

Аббат лишь посмотрел на монаха и тот скрылся за дверью.

– Дело у меня к тебе, господин аббат, - барон вынул из-за пояса кинжал и отрезал кусок твердого ароматного сыра, отломил кусок хлеба. Скривившись, зачерпнул ладонью маринованные оливки.

Появился монах с кувшином.

– Хотел поговорить с глазу на глаз, - барон посмотрел на монаха, отошедшего к двери.

– Сказанное тобою не покинет этих стен. Говори без опаски.

Недавно разожженный камин зашипел, постреливая искрами.

– Конечно, - барон широко улыбнулся, отчего стал похож на жабу. – Это не связано с делами императора или папы, мне не интересны ваши политические игры. Я хотел бы поговорить об этом ублюдке, - он кивнул в сторону юноши, голодными глазами поглядывающего на сыр, но не решаясь протянуть к нему руку.

Аббат коротко посмотрел на юношу.

– Ублюдок моего драгоценного брата, - продолжал, жуя, барон. – Ты может быть знал его: Генрих фон Вайстурм, кафедральный каноник архиепархии Зальцбурга?

Аббат никак не отреагировал на вопрос.

– Нет? Ну и ладно. Братец мой, даром, что из ваших, - барон хотел добавить злую характеристику, но сдержался, - в первую очередь он из Вайстурмов, а значит, любил девок, - гоготнул, - послаще и помоложе, да и девки его любили. Скольких он попортил – черт знает.

Упомянув черта, барон с хитринкой в глазах посмотрел на аббата, но тот, казалось, не заметил.

– Сколько ублюдков наплодил – тоже. Но случилось с ним влюбиться, - барон хмыкнул и покачал головой. – Не иначе околдовала его та ведьма. Уже и не вспомню как ее звали. Братец говорил, красоты была неземной. Чертовка. Не нормально, когда потомок славного рода фон Вайстурмов словно пес виляет хвостом и не может надышаться на девку. Говорю тебе, ведьма! Обрюхатил, но не бросил. Дурак. Поселил недалеко от собора и каждый день бегал к ней, стыдливо прикрывая поповскую лысину. В положенное время родила ему вот этого, – барон даже не повернулся к племяннику, - да и померла в горячке. Говорят, что после смерти ведьмины чары рассеиваются, но не в случае с моим братцем. Всю свою любовь посвятил ублюдку. Говорил, похож он на нее. Воспитывать сына в Зальцбурге было не с руки, а потому перевез в Вайстурм «плод своей греховной страсти», - барон гоготнул и посмотрел на аббата, оценил ли тот его поэтический оборот.

Аббат безмолвствовал.

– Назначил ренту. Замечу, неплохую. Чуть ли не каждый месяц писал письма, справляясь о здоровье. Посылал слуг с подарками. Лет шесть назад привез учителя, какого-то важного магистра права из Парижа и целый сундук книг.

Опустошив очередной кубок, барон блаженно откинулся в кресле, поглаживая необъятный живот.

– Париж. Почему из Парижа? В империи своих университетов нет? Говорил, как появятся у ублюдка усы, отправит его в Сорбонну. Папа, говорил, да и почти все кардиналы учились в именно что Парижском университете. Мечтал мой обезумевший братец, что вот это, - барон обеими руками указал на опустившего голову юношу, - станет папой. Но чем черт не шутит?

Рыгнул и почесал живот.

– Сдался ему Авиньон!

Барон вновь с нескрываемым разочарованием отвернулся.

– И вот с месяц назад приходит из Зальцбурга письмо. Ни денег, ни подарков. Письмо! Пишут, братец мой заболел да и помер. Сразу после Успения. И что мне прикажете делать? Вот что, господин аббат? Магистра я выгнал, и ублюдка хотел прогнать. Хочешь в Сорбонну – иди, а что денег не дам, то само собой.

Барон знаком показал монаху, чтобы налил ему остывшего глинтвейна.

– Жена моя, фрау Альбертина, святая женщина, - хмыкнул, - набожная, из ваших, в ноги мне бросилась. Не погуби мальчика, молила. К милосердию взывала, Христом заклинала, о Божественной справедливости говорила.

Барон махнул рукой.

– Да какая, к чертям, Божественная справедливость? Посмотри, господин аббат, на мою ногу! Какое к черту, милосердие и Божественная справедливость? Я – Роберт, барон фон Вайстурм – некогда славнейший рыцарь империи! Гроза врагов и мечта юных дев, победитель турниров, лучший всадник и мастер меча! Я расскажу тебе о милосердии и справедливости, господин аббат. Я хорошо помню 1341 лето Господне… я не забуду его никогда. Мы гнали оленя. Самого прекрасного оленя, из всех что я когда-либо видел. Я! Лучший охотник по эту сторону Альп! Такого оленя мог заполучить только я. Ни самовлюбленный сопляк фон Штормберг, ни одноглазый дурак Вольфганг, ни другие худородные рыцари не были его достойны. Я! Только я! Я летел быстрее сокола, - барон выпрямился в кресле, сжал кулаки, - в руке пика, у седла арбалет. Олень уже близко. Красавец! Но…

Барон замолчал. Взор его потух, он бессильно откинулся в кресле.

– Мой конь споткнулся, упал. Я вылетел из седла. Если бы это была рыцарская сшибка, турнир или бой… Но я не был готов. Я переломал все кости…

Барон осушил кубок.

– Но я - фон Вайстурм! Барон. Славный рыцарь и волк войны! Я выжил. Увы, с тех пор мне не подняться в седло. Растолстел как боров…

Голос его задрожал.

– Рука моя ослабела… Меч стал тяжел, а охотничий арбалет пляшет как распутная девка и стрела летит куда угодно, только не в цель.

Барон стукнул кулаком по столу.

– Где справедливость, аббат? Где ваша хваленая Божественная справедливость и Христово милосердие? Почему я? Нет, ты ответь!

Аббат слушал внимательно, на его лице не отразилось ни единой эмоции.

– Miserator et misericors Dominus[3], - сказал он чуть слышно.

– Все ваши ответы такие. Ни черта не понятно.

Барон погладил больную ногу.

– Так вот я говорю о жене. Фрау Альбертина убедила меня устроить братова ублюдка хотя бы в монастырь. Едва я согласился, она тотчас начала рассказывать про известные своими библиотеками и ученостью аббатства. Знаешь, она у меня и читать умеет!

Барон жестом предложил выразить восхищение этим фактом. Аббат безмолвствовал.

– Но какой, к чертям, Санкт-Галлен если вот, поблизости Сан-Витале. Да, аббат?

– У нас не столь обширная библиотека как в славном аббатстве святого Галла, но никто не посмеет сказать, что аббатство святого Виталия чуждо учености.

– Вот и я ей о том же, - барон хлопнул ладонью по столу. – Так возьмешь его в монахи? К работе он не приучен, но зато латынь знает. А в качестве пожертвования забирайте и все его книги. Их много. Знаю, ваш брат ценит книги не меньше золотых монет. Мне это кажется странным, но у каждого свои причуды.

Аббат изучающе посмотрел на юношу. Высокий, худощавый, белобрысый, он весь сжался в своем кресле, словно ожидая удара.

– Как твое имя, сын мой? – спросил аббат на латыни.

Юноша поднял светлые глаза.

Имя.

Все пятнадцать лет в замке он был просто «ублюдок». Наверное только близнецы Мартин и Марта, дети главного конюха, сорванцы и непоседы, шумные и смешливые, увлекая гонять кур, охотиться на сурков или плескаться в холодном озере, называли его по имени.

…«Барт! - кричала девочка в венке из луговых цветов, - беги сюда! Смотри, что мы нашли», - Марта держала в руках испуганного ежа...

– Барт, - ответил юноша и добавил, поспешно перейдя на латынь, - Мое имя Бартоломеус, дом аббат, крещен в честь и память святого апостола Христова.

– Какие книги читал?

– Цицерона, меньше Вергилия. Так же «Жизнь италийских отцов» Святейшего папы Григория Великого[4] и буллу «Вера наша» Святейшего папы Бонифация[5].

Бровь аббата недоуменно приподнялась.

– Эту буллу для изучения выбрал твой отец или французский учитель?

– Того я не могу знать, дом аббат.

– О чем она?

– О том, что духовная власть выше светской.

– Лаконично, - аббат позволил себе одобрительно улыбнуться. – Понял ли, к кому обращена эта булла?

– Королю Филиппу Французскому[6].

– Знаешь ли, что произошло после?

– Король смог доказать, что папа ошибается, дом аббат.

– Как же?

– Рыцарская конница оказалась сильнее анафем.

Аббат удовлетворенно кивнул и повернулся к барону.

– Наш Устав предписывает испытывать новичков. Мы должны убедиться, что твой племянник, господин барон, склонен к простоте, послушанию и тихой, созерцательной жизни. Если Господь благословит, принесение обетов возможно не ранее, чем через двенадцать месяцев. Я извещу о времени пострига письмом.

– Решай сам, - отмахнулся фон Вайстурм, - год, или больше – мне все равно. А сейчас я хотел бы отдохнуть.

Аббат поднялся.

– Брат Альберт проводит тебя в покои. Если пожелаешь, форель и кувшин вина принесут туда.

– Конечно, желаю! – барон хмыкнул и потянулся к плечу Барта, подняться с кресла самостоятельно у него не получилось.

-----------------------------------------------

[1] (лат.). Мир вам, добрые христиане.

[2] Форма вежливого обращения, от лат. Dominus – господин.

[3] (лат.) Сострадателен и милосерден Господь (Псалтирь, CII:8, Вульгата) – русский перевод: «Щедр и милостив Господь».

[4] Святой Григорий I Великий (в православной традиции: Двоеслов), папа Римский (540-604 гг).

[5] Бонифаций VIII, папа Римский (1235-1303 гг), последний папа в Риме до Авиньонского пленения пап.

[6] Филипп IV Красивый (1268-1314гг), король Франции из династии Капетингов.

Часть 1. Нищие духом

– Ночная молитва, - резкий голос наставника новициев[1] вырвал Барта из сна. Казалось, он только лег, и вот опять вставать.

Наставник стукнул палкой о каменные плиты пола. Один раз, второй. Если не успеть подняться с холодной, сколоченной из грубых досок лежанки до того как монах стукнет в третий раз, эта ненавистная палка оставит очередной синяк на голых ногах юного послушника. И знание Цицерона, Вергилия, папских булл тут не поможет.

В келье новициев горел масляный светильник, выхватывая из октябрьской тьмы десять идущих двумя рядами лежанок, изголовьями к стенам. Два высоких окна, столь узких, что не протиснуться и ребенку, и между ними потемневший от времени крест. Шесть послушников уже поднялись, кто-то шумно зевал, кто-то путался в завязках плаща. Два монаха, ночующих в этой же келье, у самых дверей, молчаливо ждали, когда поднимется самый нерасторопный.

– Поторопись, - приказал наставник и палкой ударил Барта по ногам.

Пять дней назад Барт сменил синий камзол, теплые шосы и мягкие кожаные туфли на короткую, подпоясанную веревкой, серую рясу послушника, широкий плащ, просторный капюшон и сандалии. Пять дней назад брат Ульрих, наставник новициев, привел его в эту келью, указал на лежанку у окна и коротко бросил:

– Спать будешь тут.

– Прямо на досках? – возмутился тогда Барт.

– Спать разрешено только в установленные часы, если увижу тебя здесь в другое время… - вместо рассказа о последствиях, наставник поднял палку.

– Хотя бы тюфяк, - жалобно прошептал Барт.

– Радуйся, что не придется спать на камнях. Впрочем, если будешь много о себе думать, окажешься в келье кающихся, там познакомишься с подлинно святой жизнью… и тогда эта лежанка покажется тебе периной.

Барт оглянулся. Ни камина, ни очага. Сыро и отчаянно холодно.

– После первого снега выдадут одеяло и шерстяные носки, - голос брата Ульриха потеплел, видимо, он и сам мечтал о носках и теплом одеяле.

Барт посмотрел на свои озябшие ноги, пошевелил пальцами в сандалиях.

– А…

– Никаких вопросов, - резко перебил наставник, - молчание и послушание – вот главные добродетели монаха. Молчи и слушай. Все узнаешь со временем. А сейчас на работу!

Пять дней Барт выполнял самую грязную и тяжелую работу в коровнике, ел не досыта хлеб, сыр и вялую траву, запивая кружкой горького пива днем, и то же самое, только без сыра и пива вечером, страдал от холода... И молился.

По девять раз.

И днем и ночью.

После Повечерия послушники в сопровождении двух монахов и наставника брели в келью, чтобы завернуться в плащи на лежанках и, подложив под головы свернутые валиком капюшоны, погрузиться в сон. Барт ворочался на жестких досках, долго пытался закутать ноги, онемевшие от усталости, но едва он забывался неспокойным сном, как слышал резкий, ставший ненавистным голос:

– Ночная молитва.

Монахи и послушники молча шли в часовню, где медленно и вязко пели положенные псалмы и молитвы. Потом они возвращались в холодные кельи и спали еще три часа.

– Утреня, - звучал знакомый голос, а с ним неспешный, предвещающий боль, стук палки: один раз, второй, - поторопись! – и удар по ногам.

Ночь. Молчаливое шествие по коридорам и галерее до часовни. Псалмы и молитвы. Постоянно хотелось спать. Тягостное пение псалмов неумолимо ввергало в дремоту. Но стоило на пару секунд прикрыть ставшие невероятно тяжелыми веки или, не приведи Господь, зевнуть, брат Ульрих сверкал злыми глазами, обещая удар, теперь уже пониже спины.

Снова спать, если можно назвать сном мучительную борьбу с холодом.

Солнце еще не взошло. Небо над восточной горой едва начало светлеть. Колокол басовито объявил начало нового дня.

– Молитва первого часа.

Стук, стук, стук.

– Поторопись!

Из часовни в коровник.

Из коровника в храм на раннюю Мессу.

Время адорации – молчаливого созерцания, когда можно закрыть глаза и на пару мгновений рухнуть в подобие сна.

Снова в часовню: молитва Третьего часа. И сразу в храм на позднюю Мессу.

Раньше Барт бывал в капелле - замковой часовне Вайстурма - в лучшем случае раз в месяц, сидел на лавочке позади всех, даже не пытаясь вслушиваться в бормотание старого священника. Теперь ежедневно. Многократно. Раньше он был уверен, что тетка его, госпожа Альбертина фон Вайстурм, женщина подлинно святой жизни: она знала четыре молитвы, каждое воскресенье раздавала горсть медяков у портала капеллы и Великим постом носила только черные платья. Теперь же от него требуют знать наизусть полтораста псалмов, еще больше молитв, отдать все и не предпочитать никакого иного цвета в одежде, кроме черного – цвета сердечного покаянного плача о потерянном рае. Многочисленные правила, обилие молитв, к которым немилосердный брат Ульрих принуждал палочными ударами, душило Барта. Иногда хотелось закричать в лицо своему мучителю: «Зачем это все? Зачем так много?!», но он смиренным барашком шел, куда шли другие, и вместе с ними шептал в положенное время: «Christe, eleison[2]» и «Amen».

Из храма в коровник. Из заоблачных вершин, наполненных пением священных гимнов и кадильным дымом в грязь и вонь свежего навоза. Деревянная лопата, вилы, жесткая щетка. Барт знал: им не место в его жизни! Библиотека парижского университета, лютня и танцы, веселые друзья-студиозусы и не менее веселые подружки, забывшие как краснеть от смущения. А не вот это вот все!

Но из коровника Барт шел в часовню: молитва Шестого часа.

Из часовни – о, радость! – в трапезную. А потом целый час послеобеденного отдыха. Барт садился на скамеечке подле статуи святого Йозефа и дремал, наслаждаясь едва теплыми лучами осеннего солнца.

И снова в часовню: молитва Девятого часа.

Новиции собирались в схоле, чтобы читать вслух «Legenda Aurea[3]» Якоба Ворагинского[4] за малейшую ошибку получая оплеухи, а то и палки пониже спины. Благо, Барт умел неплохо читать, и оставался не бит.

Вечерня в часовне.

На ужин хлеб и зелень, сбрызнутая винным уксусом.

И снова часовня: Повечерие.

Как обычно, гуськом, спрятав ладони в рукава ряс, склонив головы, в молчании монахи расходились по кельям, чтобы поспать немного и услышать привычное:

– Ночная молитва.

День за днем.

Вся жизнь между часовней и коровником.

Год за годом.

Барту до слез стало жалко себя. Остро, до зубной боли, ему захотелось домой. Да! Домой. До этого мгновения он никогда не воспринимал замок Вайстурм домом. И все, от барона до последней поварихи не давали ему повода подумать иначе. Для них он всегда был ублюдком, нажитым блудливым каноником в неведомом, а потому непременно наполненном грязью, похотью и пьянством Зальцбурге. Барт всегда знал, что дом его где-то далеко. Тот дом наполнен отцовской любовью и памятью о его прекрасной матери. Красивой и чистой как святая Люция. Там много книг и музыки, а мимо окон там гуляют облаченные в атлас и бархат прекрасные дамы и гордые, усатые господа, опоясанные мечами.

Теперь же он мечтал о Вайстурме, чьи камни никогда, даже лютой зимой, не бывают такими холодными как здесь, в аббатстве…

О любимых бароном молочных поросятах с луком и яблоками…

О мягкой постели и теплом одеяле…

О Мартине и Марте, хохочущих и, сверкая пятками, бегущих к озеру…

…Марта подмигивает ему, Барту, дразнит, приподнимая юбку, оголяет соблазнительную икру, по малолетству не понимая смысла подсмотренного на конюшне жеста.

Барт уронил голову, вздрогнул. Он задремал, сидя под сенью святого Йозефа.

– Pax vobis, Bartholomeus.

Над Бартом возвышался ухмыляющийся послушник, остальные пятеро стояли поодаль в тени у восточной стены храма.

– Et spiritus tuus[5], - ответил Барт, поднимаясь со скамейки.

– Мы тут поспорили, - мальчишка оказался чуть ниже Барта и, не желая смотреть снизу вверх, отступил назад. Он перешел на немецкий.

– О чем? – без всякого интереса спросил Барт.

– Через сколько дней ты расплачешься, - мальчишка горделиво вздернул подбородок и растянул губы еще шире.

– Я не плакал, - Барт провел ладонью по щеке, проверяя, не потекли ли предательские слезы, пока он дремал.

– Людвиг Плакса сказал, что ты не продержишься и трех дней.

Маленький, лет десяти, курносый послушник с огромными глазами и длинными девичьими ресницами натянул поглубже капюшон, скрываясь от взгляда Барта.

– Рыжик и Толстый Марк поставили на четыре дня.

Два крепких мальчишки постарше, один огненно-рыжий, весь усыпанный веснушками, другой, несмотря на прозвище вовсе не толстый, одновременно подняли руки в приветствии.

– Йохан Долгоносик и Карл Молчун не участвовали в нашем споре.

Эти двое были самыми старшими, совсем уже взрослыми. Кто из них Йохан, было понятно сразу. Карл, высокий, болезненно худой и с изъеденными оспой щеками исподлобья смотрел на Барта, всем своим видом показывая неодобрение злокозненному нарушению Устава, предписывающего совершенное молчание вне пения псалмов и молитв.

– Я был уверен, ты начнешь размазывать слезы и сопли по щекам не позже, чем на пятый день, - кудрявый, черноволосый и черноглазый мальчишка обернулся к товарищам и потребовал подтвердить: - Так?

– Так, - пискнул Людвиг.

– Ночью я почти не спал, слушал когда ты начнешь всхлипывать и шептать жалобы в темноту. Обычно плачут именно ночью. Да, Плакса?

Людвиг помедлив, кивнул, было видно, как сильно он хотел скрыться от внимательных глаз Барта, но любопытство ему этого не позволяло.

– Вышло, ты крепче, чем показался мне в первый день. Если бы ты был из простых, то даже спорить не стали бы. Крыша над головой, хлеба всегда вдоволь, пиво, опять же каждый день. Работа? Да видимость одна, не работа. Мужики, вот они работают, а мы так, только ради соблюдения Устава. Ora et labora[6], знаешь ли. Но сказали ты из благородных: фон барон. Однако ж, погляди, наш ты человек, - мальчишка подмигнул, - Так?

– Так, - снова согласился Людвиг.

– Забыл совсем, - спохватился кудрявый, - меня зовут Лоренцо Неаполитанец. Laurentius, если по-латински. Кормилица говорила, что я королевский ублюдок и отправили меня сюда, на край земли, чтобы замечательные мои братья, принцы, не зарезали внезапного претендента на корону и не скормили бы труп невинного мальчика миногам. Знаешь, это такие огромные червяки. В тех краях, не поверишь, их едят.

Барт с нескрываемым скепсисом посмотрел на Неаполитанца. Тот заметил, подошел ближе и шепнул:

– А вот Людвиг верит.

Отодвинулся и продолжил громче:

– Вообще-то в Неаполе я ни разу не был, мать моя из тех мест. Мне четырнадцать. В аббатстве два года, - оглянулся на товарищей и добавил, улыбнувшись. – Среди новициев я за главного.

– Ясно.

Барт пожал плечами: за главного – так за главного.

Лоренцо взял Барта под руку и потянул к восточной стене храма.

– Там самое укромное место, а то выскочит Ульрих и получим мы с тобой палок за пустословие. Ты думаешь, он лютый дядька? Нет, он добрый. Наш человек.

Отойдя в тень, Лоренцо продолжал тараторить.

– Ты, я гляжу, освоился? Нет? Ну, я тебе все расскажу, у нас еще с четверть часа. Успеем. Это, понятно, храм. В воскресенье и по праздникам сюда приходят на молитву из города. Приходят и благочестивые юные девы. Длинные шеи, тонкие руки, - Лоренцо подмигнул. – Я потом покажу где встать, чтобы можно было их увидеть.

Задумался, на мгновение взглянув на Карла.

– Ну да ты недавно здесь, еще не соскучился.

Карл презрительно фыркнул. Людвиг хихикнул. Он был еще слишком мал, чтобы понимать, на что намекает Лоренцо, но уже знал, когда говорят про юных дев положено хихикать.

– Там, - мнимый сын Неаполитанского короля указал на трехэтажное здание, прилегающее к храму, - покои аббата. Сам он живет на втором этаже. Говорят, ты был в его келье. Правда? - Барт кивнул, по лицу Лоренцо пролетели попеременно восторг и зависть, но уже через мгновение он продолжал: - Так вот, на первом этаже сокровищница, на третьем – библиотека. В сокровищнице, понятно, золото и святыни, туда тебе не попасть, да и в библиотеку тоже. Иные монахи всю жизнь тут прожили, а в библиотеке ни разу не побывали.

– Я побываю, - уверенно сказал Барт.

Лоренцо, казалось, не услышал его слов.

– Дальше зал капитула. Он на первом этаже, над ним скрипторий. У нас сейчас целых восемь братьев-скрипторов. Думаю, это много, а вот старый отец Александр рассказывал, что в его молодости было в два раза больше. Но это когда? Тысячу лет назад. В те древние времена, все было иначе, больше и… - задумался, - строже.

Барт хотел сказать, мол, про тысячу лет он не знает, но со времен италийских отцов и Святейшего папы Григория Великого мало что изменилось. Однако промолчал.

– В южной стене, - продолжал Лоренцо, - кельи. На первом этаже братские, они такие же как наша, на десять человек. Всего братьев двадцать восемь, а келий четыре. Одна пустует. Старый отец Александр рассказывал, в его время монахов было столько, что спали по очереди, а сейчас, говорит, пришло время нечестия и скоро конец. История, говорит, подошла к завершению, и небо скоро свернется как кожаная книга, - Лоренцо выпучил глаза и со значением покачал головой, - и брошена будет в огонь!

Людвиг быстро закивал, соглашаясь:

– В огонь!

– На втором этаже живем мы, и рядом кельи отцов. Они живут по одному, только старый отец Александр живет с братом Адальбертом, - Лоренцо развел руками: - потому что стар и дряхл отец Александр. Ближе к часовне келья приора. Отец Климент ближайший помощник аббата, главный в аббатстве. Потому и prior[7]. Рядом келья ризничего, хранителя сокровищницы, отца Бонифация. Ты с ним осторожно, рта при нем не раскрывай! Даже я его боюсь. Кельи, дверь в дверь, библиотекаря и начальника скриптория. Они дядьки не от мира сего, разговаривают только друг с другом и только о книгах. Всегда на латыни, иногда на греческом, и никогда на человеческих языках, том же немецком. Если ты в храме или в трапезной наступишь кому-нибудь из них на ногу или толкнешь ненароком, они и не заметят. Я проверял, - шкодливо улыбнулся. – Ну и, конечно, келья Фрица… то есть брата Фридриха. Он монастырский келарь. Что там серебряные реликварии и золотые с рубинами потиры из сокровищницы или недоеденные крысами книги в библиотеке – все это пыль. Круги сыра, бочки соленой рыбы, сотни яиц, хлеб и пенная радость любого монаха – пиво – вот подлинное сокровище. Фриц – человек добрый, подружишься с ним, горя не будешь знать.

Карл нахмурился, Рыжик и Толстяк опустили глаза. Только Людвиг приоткрыв рот слушал Лоренцо, словно впервые попал в аббатство и знакомился с его обитателями.

– Дальше трапезная, там властвует брат Кристоф. Он то ли чех, то ли богемец, языка я его не разумею, а его латинский не сильно лучше моего. Но он – волшебник.

Толстый Марк перекрестился.

– Так зажарит самую простую рыбину с травами и лимоном, что и при дворе Неаполитанского короля не едали. Смотри, трапезная на втором этаже, а на первом кухня. В подвалах те самые бочки, мешки и сырные головы, о которых я уже сказал.

Лоренцо облизнулся.

– Тот маленький домик – лазарет, при нем живет наш лекарь, брат Лукас, любитель пустить кровь захворавшим братьям. Он грек и… - Лоренцо почесал нос, вспоминая сложное слово, - и мизантроп. Знаешь что это?

– Знаю, - гордо заявил Барт.

– Не любит он людей. Потому и сразу тянется за ножом, кровь, значит, пустить.

Людвиг испуганно поджал губы.

– Ну а там, вдоль всей западной стены, кельи, трапезная и мастерские конверзов. Знаешь кто такие конверзы? – и, не позволив Барту ответить «Знаю», поспешил рассказать. – Это мужики, живущие при аббатстве. Не в аббатстве, у них даже входа во внутренний двор нет, а именно при аббатстве. Они носят такие же как мы, новиции, рясы, короткие плащи и капюшоны, но в отличие от нас, им никогда не стать монахами. Латыни они не знают, едят и молятся отдельно от братьев, если заболеет один из них, то брат Лукас даже в лазарет не пустит. В воскресный день идут к Святой Мессе, но не причащаются, ибо смерды. Работают они с утра до вечера на самых трудных и грязных работах. Ловят и коптят рыбу у нашей реки, пасут овец на наших лугах, кормят наших кур, чистят дерьмо от наших коров…

– Я, - Барт поперхнулся, - я чищу дерьмо в коровнике!

– Это испытание первого месяца. Не переживай, скоро направят тебя на сыроварню или на мельницу. А может и на кухню. Там жарко и сытно. Работать на кухне – мечта! Ну а если, не приведи Господь, окажешься умником, как Долгоносик, будешь пергамент шлифовать и меловать. Пыльно и нудно.

– Мой труд переживет всех нас, - скрипнул Йохан, - и тех, кто будет после нас. Книги живут тысячи лет.

– Пока их не сожрут крысы, - отмахнулся Лоренцо.

Помолчал, оглядывая внутренний двор и постройки.

– Вот и все аббатство.

Вдруг черные глаза Неаполитанца заискрились хитринкой.

– Выходить за стены, понятно, нельзя. Да и не получится. Главные ворота под бдительной охраной брата Маттиаса, а разговоры он разговаривать не любит. Сначала огреет дубинкой, а это тебе не прутик нашего Ульриха, потом к приору отведет. И сидеть после этого неделю на хлебе и воде в подвале, безвылазно. В келье для кающихся. Спать стоя и думать о смерти, - Лоренцо тяжело вздохнул, вспоминая печальный опыт. Но уже через мгновение он продолжил заговорщицким тоном. – Второй выход через дом аббата. Этот выход не для нас выход. А вот третий – через кладбище.

– Помолчи, Лаврентиус! – повысил голос Йохан.

– Я ж и говорю: помрешь и все. Через кладбище на свободу.

Ударил колокол. Время молитвы Девятого часа.

– Вот ведь балбес! – воскликнул Лоренцо, хлопнув себя по лбу. – Имя-то мы тебе не придумали. Как звать-то?

– Бартоломеус из Вайстурма.

– Фон барон, - ухмыльнулся самозваный сын Неаполитанского короля. Запустил ладони в черные кудряшки, - Так-так. Фон Вайстурм… Вайс…

Лоренцо посмотрел на белоснежные волосы Барта, стриженные как принято у благородных, «под горшок».

– Будешь Белым! – провозгласил он. – Барт Белый. Согласны, друзья?

Восторженное согласие высказал только малыш Людвиг.

В час послеобеденного отдыха Барт поспешил к облюбованной им скамеечке. В этот день он не жалел себя, несчастного, не вспоминал Вайстурм, не мечтал о Париже, даже не дремал, вытянув уставшие ноги. Он ждал Лоренцо.

Из-за статуи святого Йозефа вышел матерый кот. Серый, а может просто грязный. Грозно он посмотрел на Барта, всем видом показывая, именно он, а не дом аббат здесь хозяин. В Вайстурме всегда было много котов, они охраняли от крыс баронские амбары, и Барту всегда нравились эти гордые, свободные, а отличие от псов, полные самоуверенности и силы маленькие пушистые хищники. Эту его симпатию разделяла и Марта. Дернув одним ухом, второе – отгрыз кто-то в драке, кот молчаливо разрешил Барту пожить здесь пока, и ушел по своим кошачьим делам в сторону сыроварни.

Барт подумал, что кот чем-то похож на Лоренцо. Где же он?

По галерее брели, сложив руки на животах и едва передвигая ноги, два почтенных монаха, с седыми венчиками на бритых головах, то библиотекарь и начальник скриптория что-то неслышно обсуждали. У лазарета молодой монах жаловался о чём-то брату Лукасу. Большой, толстый грек, единственный в аббатстве обладатель жесткой кудрявой бороды, равнодушными глазами взирал на пришедшего к нему брата, спрятав руки под скапулярием. Рыжик и Толстый Марк молча сидели прямо на траве, облокотившись на угловую колонну галереи, шептались, скрытые от ненужных взглядов.

Тишина, размеренность, безмолвие, бесстрастность.

Смерть. Смерть для греха, как написано в духовных книгах.

И только в горящих глазах Лоренцо Барт увидел жажду жизни. Детскую непосредственность и непреодолимое желание испытать этот мир на прочность.

Лоренцо появился во внутреннем дворе, вынырнув из узкого прохода между мастерскими и сыроварней. Уверенным шагом направился к Барту.

Хвостиком семенил малыш Людвиг.

Увидев Неаполитанца, Барт хотел вскочить, и устремиться ему навстречу, но усилием воли заставил себя сидеть. Подобрал ноги, сложил руки на груди, принимая безмятежный вид. Получилось плохо.

– Сидишь? - спросил Лоренцо, опускаясь на скамью.

– Сижу, - просто ответил Барт.

– Что нового?

Людвиг коротко хохотнул.

– Хорошая шутка, - отметил Барт.

– Пойдем, что покажу, - Лоренцо по-воровски оглянулся, и быстрым, уверенным шагом направился к восточной стене храма.

Сначала Людвиг, потом и Барт устремились вслед.

Аббатство, как принято издревле, было настоящей крепостью, Лоренцо подошёл к тому месту, где массивная крепостная стена упиралась в храм.

Подмигнув, сказал заговорщицким тоном:

– Смотри.

Бард посмотрел.

Камни крепостной стены здесь от времени ли, злонамеренными ли усилиями рук человеческих, потеряли былую гладкость. В Вайстурме, оседлавшем крутую скалу, а оттого неприступном, стены были высотой в четыре человеческих роста. Здесь – значительно ниже. Барт, оценив расположение щелей и уступов, понял: он с лёгкостью смог бы в минуту взлететь наверх.

– А что там? За стеной?

– Глазастый, - улыбнулся Лоренцо. - Кладбище. Братское. Оно тоже огорожено, но стена там скорее от коз и… и излишне любопытных пастушек.

– Ты собираешься убежать? - с нескрываемым ужасом густо замешанном на любопытстве спросил Барт.

– Куда? Зачем? - махнул рукой Неаполитанец. – Делать там мне нечего.

Лоренцо присел и приподнял ветку с жухлыми листьями, вероятно, принесенную прошлой бурей, отодвинул камень и из щели тайника достал кожаную полугалонную флягу. Вынул пробку, понюхал.

– Ммм… Spiritus vini[8], - помурчав, сделал два больших глотка. Протянул Барту. – Держи.

– Ты где это взял?

– Где взял, там ещё есть.

– Украл?

Барт вспомнил, как облизывался Неаполитанец, рассказывая про подвалы под кухней.

– Что ты! - Лоренсо изобразил искреннее негодование. – Воровство смертный грех! Тысяча лет в аду – не лучшая цена за полгаллона кислого вина.

Его улыбка и сияющие глаза говорили: это все шутка, игра, приключение, легкое дуновение жизни в этом задыхающимся от святости монастыре. Не преступление Устава – лишь безвинная шалость.

И сейчас Барт увидел в нем Мартина. С точно такими же светящимися хулиганством глазами протягивающего ему огромную дохлую гадюку и жарко шепчущего: «Барт! Давай подбросим ее на кухню! Представь, как будут визжать поварихи!» И поварихи визжали. Потом три дня ни Барт, ни Мартин не могли сидеть, спали на животах, но уже на четвертый прибежала Марта и с небывалым воодушевлением прошептала: «Бежим! Мартин пошел искать гадюку!»

Пил ли раньше Барт? Ему пятнадцать, а на дворе XIV век, конечно! Пару раз они с Мартином напивались до песен, больше похожих на крики, и безумных танцев состоящих из прыжков и вскидывания рук, заставивших Марту хохотать до слез...

То было в прошлой жизни. До подпоясанной веревкой серой рясы и ночного пения псалмов.

Барт взял флягу как если бы это была дохлая змея.

– А если узнают? – сказал, и удивился собственному испуганному голосу.

– Накажут, - пожал плечами Лоренцо. - Но не узнают. Если ты не расскажешь. Ведь ты не расскажешь? - и испытующе заглянул в глаза.

Вместо ответа Барт сделал поспешный глоток. Закашлялся.

– Пей! Не последнее.

Барт мотнул головой и вернул флягу.

– Ну как хочешь, - Лоренцо отпил еще и удовлетворенно чмокнул мокрыми губами.

– А мне? - пискнул Людвиг.

– Рано тебе. Пиписька еще не выросла.

Барт вернулся на свою скамейку. Не понимая причины, он злился. На себя. А заодно на Лоренцо, на эту свою рясу и даже на малыша Людвига. В попытке избавиться от неприятного ощущения, Барт посмотрел на голубое небо, на высоко вознесшийся крест на шпиле храма. Вкус кислого вина преследовал его, захотелось отплеваться и прополоскать рот холодной колодезной водой.

Внезапно он встретился взглядом со святым Йозефом.

«И зачем тебе это?» - спрашивали его полные печали и сострадания глаза.

«Но я же не сделал ничего плохого!» - беззвучно оправдывался Барт, но святой защитник Младенца Иисуса и Девы Марии молчал. Его занесенная в благословении десница казалась угрожающе воздетым перстом, сулящим суд и ад.

Ударил колокол, созывая братьев в часовню.

Одновременно ударят все колокола по всей вселенной, созывая мертвых на суд. И страшен будет тот день. Последний день этого мира.

Отец Александр смотрел на святого Йозефа и плакал. Слезы медленно катились из выцветших от времени некогда голубых глаз. Губы шевелились, молился монах или по-стариковски разговаривал сам с собою, того Барт не знал. Надо было оставить отца Александра в мирной тишине его молитвы, но Барт подошел ближе и, помешкав, сел на краешек скамейки, которую уже привык считать своей.

– Ангел, - старик посмотрел на Барта и улыбнулся, - ты пришел за мной? Слава Богу.

– Я не ангел, отец Александр, я Бартоломеус, новиций.

Отец Александр, казалось, не услышал.

– Как же я устал, милый мой ангел. Как же я хочу домой…

– Я не ангел, - повторил Барт чуть громче.

– В дом Отца моего возлюбленного… Он грозно отчитает за все мои многочисленные грехи, но потом обнимет меня, старого дурака, и скажет: «Ты пришел, сын Мой, Я ждал тебя. Ты был мертв и ожил, пропадал и нашелся[9]».

Барт решил не спорить.

– Нет, ты не ангел, - решил, наконец, отец Александр, - кто же ты, милый мальчик?

Барт снова представился.

– Новиций? - удивился старик. - Кто-то еще в наше страшное время ищет монашеской жизни? Странно.

Барт промолчал. Он не знал что сказать.

– Зачем ты здесь, мальчик? Скоро конец. Наша история дописана до конца и книгу эту пора свернуть как древний свиток… и бросить в очищающее пламя, где сгорят все грехи. Мои… твои… аббатов и римских понтификов… князей и императоров. Скоро.

Отец Александр прислушался к чему-то, обратив взгляд в небо над крестами храма.

– Трубят златокрылые ангелы, ты разве не слышишь?

Прислушался и Барт. Где-то далеко кричали два ворона, но их карканье никак не походило на грозный и величественный звук ангельских труб.

– Зачем ты здесь мальчик? - повторил свой вопрос отец Александр. - Путь монаха долог и труден.

Старик замолчал. Слезы продолжали катиться по щекам.

– Мне некуда идти, - почему-то сказал Барт, - мой дядя, барон фон Вайстурм обещал затравить псами, если я захочу вернуться.

– Некуда? Хм… А разве мир стал меньше? Я помню, он был огромен, - отец Александр горько улыбнулся, потом внимательно посмотрел на Барта. Глаза его высохли, – Обречен на великую скорбь тот несчастный, кто приносит вечные обеты лишь потому, что ему некуда идти. Крыша над головой и кусок хлеба – не та цена, за которую стоит продавать свою жизнь, сынок.

Старик говорил тихо, словно бы и не Барту.

– Там, внизу город… - задумался он, - я уже и не помню его названия. Там играют на лютнях, там пьют и поют, там девы выглядывают из окон, выискивая кого обнять, назвать мужем и кому подарить детей. Если ты мечтаешь об этом, тебе нечего делать в святых стенах.

– Я должен был учиться в Париже, - Барт понимал, что говорит чепуху.

– Париж. Да, слышал, - отец Александр вновь поднял взгляд в небо над храмом. – И почему ты не в Париже?

– Обучение в университете стоит больших денег.

– Заработай.

– Но я… - Барт замолчал.

– Я стал плохо видеть, мой мальчик, понимаешь ли, стар… - отец Александр, щурясь, оглядел юношу с ног до головы, - подскажи, у тебя есть руки?

Барт хотел было показать старику свои руки, но запоздало сообразил, что отец Александр вовсе не слеп. Посмотрел на ладони, покрытые первыми мозолями, заработанными в коровнике.

– А голова? – старик улыбнулся, - Я слышал в аббатство пришел мальчик, который умеет читать и писать. Ничего не знаешь про это?

– Умею, - прошептал Барт.

– Когда-то давно можно было заработать не только лопатой, топором или, прости Господи, пикой, но и пером. Сейчас, наверное, все иначе?

Барт ничего не ответил.

Несколько минут старик и юноша сидели молча.

– Отец, ты думаешь мне надо уйти? – прямо спросил Барт.

– Куда? – отец Александр тяжело вздохнул. – Книга дописана, конец истории приблизился.

Разговор получался странный, Барт решительно не понимал, что хочет сказать ему этот старый монах.

– Отец Александр, а давно ты принес свои вечные обеты?

– О, мальчик мой! Уже и не вспомню. Было это в те далекие времена, когда Римский папа еще был римским, а не продался французам, когда монахи искали христовой простоты и святости, а не золота и власти над князьями, когда над городами Святой земли еще возвышался крест[10], а не полумесяц.

Барт быстро посчитал, шевеля губами и загибая пальцы, скрытые в рукавах рясы.

– Шестьдесят лет назад! – воскликнул он, и через мгновение позволил себе усомниться: - Шестьдесят?

– Пусть будет шестьдесят, - равнодушно согласился старик.

– И все эти годы ты прожил здесь? В этих стенах?

Отец Александр огляделся, словно впервые увидел храм, кельи и крепостные стены аббатства.

– Да, в этих.

– И ты был несчастным все эти долгие шестьдесят лет? – Барту стало страшно, - Обреченный на скорбь оттого, что не решился бежать… туда, вниз в город, названия которого уже и не помнишь?

Барт понимал, что говорит жестокие слова, но ему не было жаль старика. На мгновение он представил, что и ему предстоит прожить взаперти всю свою жизнь, постоянно жалея, и с каждым годом все отчаяннее, что не хватило духу сбежать, взобравшись по уступам в крепостной стене, показанные ему Лоренцо.

– Несчастным? – тихо переспросил отец Александр, задумавшись на мгновение. – Почему же? Вовсе нет. Я прожил долгую и радостную жизнь…

– Радостную? – перебил Барт.

– Да, - отец Александр улыбнулся, - соблюдая заповедь. Помнишь такую: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите[11]»? Знаешь, мальчик мой, я пришел сюда не потому, что мне некуда было идти. Я пришел сюда в поисках подлинной, настоящей, осмысленной жизни. Не ради крыши над головой, куска хлеба и кружки пива – нет! Я искал Христа. Его света. Его любви. Его кротости. И знаешь, мальчик мой, нашел. В тишине молитвы. В неспешном пении Gloria in excelsis Deo[12]. В том святом и самом прекрасном из мгновений, когда я, презреннейший из грешников, дерзал вот этими вот руками, - отец Александр посмотрел на свои трясущиеся, высохшие от старости ладони с длинными крючковатыми пальцами, - возносить над алтарем истинное Тело распятого за меня и воскресшего для меня… Возлюбленного и Возлюбившего… - голос его дрогнул, - Господа Иисуса.

Барт смотрел на старика округлившимися от удивления глазами.

– Но это слишком сложно, - отец Александр кашлянул несколько раз, - давай я отвечу на другой твой вопрос.

– Какой?

– Ты видел ослика на нашей мельнице?

– Ослика?

– Он день за днем ходит по кругу запряженный в ворот жернова, - старик говорил медленно, в уверенности, что впереди - вечность. - Год за годом он бредет по снегу или в грязи, изнемогая от жары или лютой стужи. Знает ли он, что брат-мельник приносит пшеницу, а уносит муку? Понимает ли, что брат-пекарь замешав эту муку с водой, испечет жертвенный хлеб. Ведает ли, что дом аббат вознесет дело его трудов над алтарем и произнесет божественные слова, великие, страшные: «Сие есть Тело Мое[13]» и случится чудо преображения. Сам Господь, Бог и Владыка вселенной явится в реальности Евхаристии, чтобы вновь раздать Себя людям.

Старый монах перекрестился.

– Ослик, - старик прикрыл уставшие глаза и улыбнулся. - Может быть, он единственный настоящий монах в нашем аббатстве. Кроткий, смиренный. Довольствующийся соломой на обед и ужин, не жалующийся на холод хлева. Не требующий больше пива и не завидующий другим ослам… - отец Александр заглянул в глаза юноши, - в черных рясах и с бритыми лысинами.

Барт вспомнил, как он жалел себя несколько дней назад, сидя на этой самой скамейке.

– Но если бы наш брат ослик сказал себе: «Я не понимаю! Зачем я здесь?», если бы он ушел из мельницы, то смог бы явить нам Бога? Нет, милый мой мальчик, нет.

Нет, это было вовсе не бессвязное старческое бормотание выжившего из ума монаха.

Как в пророческом вдохновении Барт увидел хлебный кружочек в руках аббата. Аббат облачен в драгоценный орнат[14], у его ног преклонив колена два брата в парчовых, расшитых золотыми лозами ризах, но все трое блеклые и неважные сейчас, потому что случилось чудо. Высоко вознесенный Хлеб сияет ярче солнца, это уже и не хлеб вовсе. Пречистое и пресвятое Тело Христово.

А где-то недалеко, вне храма, наполненного светом святой славы, продолжает брести по кругу ослик.

– Я понимаю, - шепнул он, решив для себя, что уже сегодня он попробует молиться, а не просто бубнить слова пусть и известного ему, но чужого языка.

– Ночная молитва.

Барт вскочил прежде, чем проснулся. Удар палкой в этот раз получил Лоренцо. Неаполитанец лениво поднялся, поправил плащ и низко надвинул капюшон, полностью скрывая лицо.

Окинув взглядом новициев, брат Ульрих вышел из кельи, молчаливо предложив следовать за ним. Сначала братья, потом послушники выходили по одному, выстраиваясь в колонну. Когда пришла очередь Лоренцо, он замешкался.

– Иди, - Рыжик легонько толкнул его в плечо.

Лоренцо качнулся, наступил на край своего плаща и упал. Барт и Рыжик бросились на помощь, подняли, подхватив с двух сторон.

– Хорошо! - выдохнул Неаполитанец прямо в лицо Барту. От него разило кислятиной. Он был пьян.

– Соберись! - зло, сжав зубы, прошипел Барт.

– Не впервой, - Лоренцо выпрямился, расправил плечи и твердым, уверенным шагом направился в часовню.

Рано утром, после молитв Первого часа в квадратном зале капитула собрались монахи. Каждый день с первыми лучами солнца они собирались здесь, чтобы внимать мудрости Устава, слушать поучения аббата и исповедоваться в грехах.

Каждый брат знал свое место в стасидиях вдоль северной и южной стен. Новиции сгрудились у западной, а у восточной на возвышении стояли три резных черного дерева кресла. Центральное уместнее было бы назвать троном, достойным могущественных князей и гордых королей. На высокой спинке талантливый резчик изобразил три фигуры с золотыми нимбами. Бенедикт Нурсийский[15], поднял в благословении правую руку, в левой он держал большую книгу, на ней золотые литеры “Regula Benedicti[16]”. Справа и слева склонили головы Роберт, аббат Сито[17] и Одон, аббат Клюни[18], в руках посохи и запечатанными золотыми печатями свитки. Выше над троном распятие, выполненное тем же мастером, чьи руки всех всякой меры благословлены для служения Красоте. Золотой нимб, шипастый венец из потемневшего серебра, вверху золотом Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum[19] и семь звезд полукругом.

Кантор поднял руки, и хор запел «Gloria». Красиво, слаженно, вдохновенно.

На троне восседал аббат. В узорчатой альбе и высокой митре, в плувиале - тяжелом литургическом плаще, густо расшитом золотыми и серебряными нитями по багровому бархату. В его резном пасторале с навершием серебряной виноградной лозой, обвивающей золотой крест, с трудом угадывался посох пастуха. Аббат казался Самим Господом в славе пришедшим вершить Свой страшный суд. Справа от него грозный огнеглазый пророк Илия, слева древний седой Моисей и двадцать четыре старца, готовые услышать все грехи мира, а невидимые полки архангелов и ангелов поют Ему вечное славословие: «Sanctus, Sanctus, Sanctus! Dominus Deus Sabaoth[20]».

Барт, маленький, испуганный, в пропахшем коровником плаще, сжавшись, ожидал грозных, страшных слов: «Как ты вошел сюда, на пир Небесного Отца, приуготовленный праведникам?». И он промолчит, ибо нет у него слов оправдания. «Свяжите ему руки и ноги, - скажет тогда Пришедший судить, - возьмите его и бросьте во тьму внешнюю, где вечный плач и скрежет зубов[21]».

Молитва стихла.

Видение отступило.

Зал капитула. На троне аббат, справа от него привычно грозный приор, слева - старый отец Александр, уронивший чуть набок голову с седым нимбом вокруг свежебритой тонзуры. Не святые апостолы, не ветхозаветные патриархи нет – известные Барту монахи собрались здесь, не ангельское воинство – пели они же. Те, которых юный послушник видел дремлющими на молитве, жадно пьющими пиво в трапезной, выхватывающими из блюда рыбу побольше в воскресный день и изредка ругающихся друг с другом самыми грязными словами, какие есть в мирских языках и священной латыни. Но и среди них Барт не казался мерзейшим из грешников. Не сейчас, по крайней мере, не прямо сейчас златокудрые ангелы возьмут его и бросят в наполненный болью и серой мрак ада.

Аббат начертал в воздухе крест и к станку, на котором лежала книга в драгоценном переплете, подошел чередной монах. Сегодня им оказался брат Ульрих. Он поклонился аббату и раскрыл книгу.

– Устав святого отца нашего Бенедикта, - вовсе не резким: красивым, певучим баритоном прочитал брат Ульрих. - Глава сороковая. О мере пития.

Лоренцо ткнул Барта локтем в бок.

– «Всякий свой имеет дар от Бога: один – один, другой – другой. Потому мы с особенной осмотрительностью устанавливаем меру пития», - брат Ульрих читал неспешно, громко, тщательно выговаривая слова, - «…аббат всегда да имеет во внимании, чтобы не вкралось опьянение, ибо вино, как читаем, есть вещь вовсе не монашеская».

Лоренцо кашлянул, подавляя смех, закрыл рукавом рот.

А брат Ульрих продолжал:

– «Но как в наши дни нельзя убедить в этом монахов, согласимся, по крайней мере, не пить досыта, но воздержанно, потому что вино и мудрых доводит до отступления и падения».

– Нельзя убедить! - прошептал Лоренцо и прыснул от смеха.

Брат Ульрих запнулся, но лишь на мгновение, продолжил читать главу. Закончив чтение, он трепетно, как святыню, закрыл книгу, поклонился аббату и вернулся на свое место.

Аббат, слушавший главу Устава с закрытыми глазами, обвел взглядом зал. В нем не было гнева, скорее удивление.

– Вот уже восемь столетий, - сказал он негромко, как показалось Барту, даже лениво, - ежедневно, по всем бенедиктинским обителям христианского мира читается Устав святого отца нашего Бенедикта. С трепетом и любовью мы вслушиваемся в мудрые слова, обращенные к нам из благочестивой древности. В тщательном соблюдении Устава мы, как и наши предшественники, видим путь, ведущий к совершенству, о котором поучал в Евангелии некоего юношу Сам Господь. Зачем мы здесь, братья? В этой обители, носящей имя святого Виталия, хранящей его посох и крест? Мы здесь, чтобы идти путем праведников, путем, ведущим в Небесные чертоги Безначального Отца, Единородного Его Сына и Пресвятого Утешителя Духа. Идти путем Устава.

Аббат замолчал, разочарованно покачав головой.

– Уставом мы преодолеваем холод и голод, испытание плоти и терзания духа, тяжкие работы и драгоценнейший труд непрестанной, завещанной святым апостолом Павлом, молитвы. Но если Устав подвергается осмеянию, как он может быть основанием нашей жизни и уверением в праведности нашего пути?

Приор выпрямился в кресле, сжал кулаки, он стал похож на волка перед прыжком, готовым рвать и терзать жертву. Старый отец Александр смотрел светлыми, по-детски чистыми глазами то на одного, то на другого брата, его иссохшие, тонкие губы что-то бесшумно шептали.

– Брат, выйди. Признай грех, - аббат говорил все тише и тише, - и получи прощение.

В зале повисла плотная как хрусталь тишина.

Барт посмотрел на Лоренцо, тот и не думал ни в чем признаваться.

Через минуту поднялся брат Ульрих. Вышел на середину зала и поклонился аббату.

– Позволь сказать, дом аббат.

– Говори, брат мой.

– Моя вина, моя огромная вина, дом аббат...

Замолчал, чего-то ожидая.

– Боюсь, дом аббат, не все из новициев понимают спасительную силу наказания. Ты вручил мне их, дом аббат, для воспитания, как хозяин вручает своих сыновей рабу-педагогу, чья задача не сложна и не почтенна: довести детей до Учителя, подсказать как сесть у Его ног и сколь важно слушать Его наполненные бессмертной мудростью речи, - брат Ульрих явно тянул время, рассчитывая, что согрешивший послушник выйдет в центр зала. - Виновен я, дом аббат, в том, что не смог научить их тому, что утаенный грех ведет в ад, а исповеданный – изглаживается праведным наказанием.

Наставник новициев сделал паузу, но когда приор решился разразиться гневной тирадой, продолжил неуместно мягким баритоном.

– Я не видел того, кто смеялся над словами Устава, но я узнал его голос. Боюсь, дом аббат, оказаться лжесвидетелем, поэтому прошу юного брата выйти сюда и открыть свой грех.

Молчание.

Ульрих обернулся к послушникам.

– Может, кто-то из новициев желает помочь своего брату… и… другу, по малодушию вступившему на погибельный путь лжи и бесчестия?

Барт посмотрел на Лоренцо, тот изобразил на лице полнейшую невиновность и безучастность. Малыш Людвиг низко опустил голову и хмурился, Рыжик кусал губу, а Карл закрыл глаза и выпрямился как взошедший на эшафот.

...Лоренцо, улыбаясь, протягивает кожаную флягу: «Ведь ты же не расскажешь?»...

– Так кто же? - потребовал приор.

– Это был голос новиция Лаврентиуса, дом аббат, - брат Ульрих поклонился аббату и отошел к южной стене.

Лоренцо выпучил глаза в нарочитом удивлении.

– Так ли это, новиций Лаврентиус? - спросил аббат.

Помедлив, Лоренцо вышел на середину.

– Да, дом аббат. Это я посмеялся. Но…

Аббат подождал немного и спросил:

– «Но»? У тебя есть оправдание?

– Нет, дом аббат. Мне лишь показалось странным, что в таком важном документе... В Уставе! - говорил он неуверенно, - которым мы руководствуемся уже восемь столетий сказано… - Лоренцо набрал побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, - Сказано, что невозможно современных монахов убедить в губительности пьянства, а потому позволительно им пить... дабы не роптали.

Иные из почтенных монахов стали закрывать рукавами улыбки.

Улыбнулся и старый отец Александр.

– Братья! - аббат стукнул посохом, и улыбки исчезли. - Лаврентиус, по сто Ave Maria и Pater noster. И лишаешься пива до Рождества. Брат келарь, проследите.

Лоренцо поклонился. Барт заметил на его губах улыбку, Неаполитанец был безмятежен.

Отец Александр сполз со своего кресла и проковылял на центр зала.

– Я согрешил, дом аббат, - голос его дрогнул, - я задремал на молитве.

Тяжело вздохнул и покачал головой, словно не понимая, как это могло случиться.

– Девять раз.

Эти же слова он говорил вчера, и позавчера, и третьего дня. Вероятно, уже не первый год он каялся в том, что стар и немощен.

– Двадцать Ave Maria и четыре Pater noster.

Старик поклонился.

Что-то говорили и другие, но Барт их не слышал.

… «Помочь брату и другу»…

Лоренцо сидел на скамейке у статуи святого Йозефа. Увидев Барта, он махнул ему рукой, подзывая.

– Хороший денек, - сказал он. Поднес руку к лицу, словно в задумчивости, и откусил что-то спрятанное в рукаве.

– Ты не видел отца Александра? – спросил Барт, на его лице явственно читалась тревога.

Медленно, с наслаждением пережевывая, Лоренцо приоткрыл широкий рукав рясы и показал небольшой кусок сыра.

– Хочешь?

Ни разу за все дни его новой монастырской жизни Барт не ел досыта. Конечно же, он хотел. И этот кусочек в ладошке показался ему невероятно аппетитным. Барт задумался лишь на мгновение, соблазн был слишком велик.

– Так нельзя же, - он сел рядом и протянул руку.

– Угу, - Лоренцо откусил последний раз и отдал весь сыр Барту, - ты только не торопись, я то увидят.

Вроде обычный сыр, но сейчас вкуса ему добавлял запрет есть вне определенных Уставом времени и места – трапезной.

Барт посмотрел на Неополитанца, в этот момент он понял, что завидует ему. Кучерявый мальчишка научился жить здесь. Здесь! Мало того, он научился радоваться жизни. Не той радостью, о которой говорил старый отец Александр, иной, но радоваться!

– Тебя зовет Фриц, - Лоренцо проследил как Барт откусит от спрятанного в рукаве.

– Брат келарь?

– Да, брат Фридрих. Он у себя, - Лоренцо кивнул в сторону складов.

– Мне нужно поговорить с отцом Александром, - Барт старался жевать медленно.

– Тебя зовет Фриц, - упрямо повторил Лоренцо.

– Хорошо, я приду. Сразу после того как поговорю с отцом Александром, - Барт сам удивился твердости в своем голосе.

Лоренцо неодобрительно пожал плечами.

– Старик в храме. По обыкновению… медитирует[22].

– Я быстро.

Старик действительно был в храме. Низко опустив голову, он сидел в своем кресле, спал. И плакал во сне. Не решаясь нарушить святой сон монаха, Барт тихо подошел и сел в соседнее кресло.

Медленно шли минуты. Едва Барт решил, что старик так и проспит до удара колокола, созывающего монахов на молитву Девятого часа, тот повернул голову и тихо произнес:

– Что печалит тебя, мой маленький ослик?

– Отец мой, я согрешил и хочу исповедоваться, - сказал поспешно Барт заготовленную, многократно повторенную в уме фразу.

– Что помешало тебе сделать это в зале капитула?

– Мне было стыдно, - Барт покраснел, снова представив, как бы он говорил о своем грехе на общем собрании монастыря, под гневным взором приора и плохо скрываемыми усмешками новициев.

– Нет греха, которым следовало бы гордиться. Все грехи равно постыдны и противны Господу.

– Отец мой, я согрешил, - Барт стал говорить еще тише, хотя в храме были только они двое. – Сегодня ночью мне приснился Вайстурм…

И смущенно замолчал.

– Сны, - вздохнул старик, - Книга Премудрости говорит: сны – это суета и томление духа, верить им все равно как пытаться схватить тень или поймать ветер[23]. И с этим согласен и многомудрый Проповедник, - он помедлил, вспоминая слова святой Библии, - «Ибо во множестве сновидений много суеты, а ты бойся Бога»[24].

– Мне приснилась Марта… моя подруга из Вайстурма. Мы играли на лугу, - Барту было тяжело, но он решился идти до конца. – Она смеялась и обнимала меня… А я не сопротивлялся. Я хотел… хотел, чтобы она обнимала меня… Я боялся, что она разомкнет свои объятья и… Это было…

– Юность, - вновь тяжело вздохнул отец Александр.

– Отец мой, я испачкался во сне.

Старик и юноша сидели молча в сумраке храма.

– Когда-то очень давно, - медленно и тихо начал отец Александр, - мой добрый друг и соратник по нарушению Устава рассказывал мне как тяжело ему бороться с плотью. Он хотел стать святым… и я верю, сейчас он с Господом… Томас, да, его звали Томас. И он молился Богу и Пресвятой Деве, Йохану, крестившему Господа, и Бенедикту, основавшему наше братство, он просил избавить его от этой пытки. Много лет он взывал к милосердию неба и однажды ему явились два ангела. Они сказали ему: «Брат Томас, Бог слышит твои молитвы, но знай, искушение это дано для испытания твоей веры, чтобы молитвою, постом и покаянием сокрушая раскаленные стрелы лукавого ты возрастал в совершенстве. Как учат тому святые апостолы Павел и Якоб». Томас молил ангелов, чтобы они избавили его этого постыдного и тягостного испытания, и услышал: «Брат Томас, Бог дал нам власть отнять у тебя этот подвиг, но знай, приуготовленная на небе награда будет также отнята у тебя». Мой друг плакал и молил ангелов об избавлении…

– Что же было дальше, отец Александр? – воскликнул в нетерпении Барт.

– Ангелы облачили Томаса в альбу и перепоясали белым с кистями поясом, такие ты видишь на министрантах во время святой Мессы.

– И больше твоего друга не испытывал Господь?

– Испытывал, - старик сочувственно посмотрел на юношу, - но другими, еще более страшными испытаниями.

Барт хотел услышать и об этих новых, страшных испытаниях, но отец Александр начертал над его головою крест и прошептал:

– Молись, мой мальчик, борись. И да не оставит тебя милосердие Господа и заступничество Его Пресвятой Матери.

– Прости, отец, - в храме появился Лоренцо, - брата Бартоломея ждет брат Фридрих.

Барт встал, поклонился.

– Спасибо, отец.

Лоренцо дернул Барта за рукав.

– Скорее!

Он довел Барта до склада, почти впихнул того внутрь и затворил дверь.

Барт был тут впервые. Скрипучая лестница вниз, клети с массивными дверьми слева и за железными решетками справа, запертые на тяжелые замки. В конце длинного коридора тесная контора брата келаря, или как сказали бы в Париже, кабинет.

На огромном столе лежали толстые книги и, стопкой, большие деревянные доски залитые воском – церы, простая глиняная чернильница и пенал с растрепанными перьями, горели несколько масляных светильников, какие используют в скрипториях, не доверяя свечам. Единственное оконце под самым потолком, столь крохотное, что не пролезет и любопытная лисица, однако же, забранное железной решеткой, едва ли было способно прогнать мрак даже в светлый летний полдень, и служило скорее для доступа воздуха в этот каменный мешок. Мешок, набитый подлинным сокровищем аббатства, как сказал однажды Лоренцо, для многих более ценным, чем книги и реликвии. За столом сидел брат келарь, сверяющий написанное в открытой книге и цере. Словно не замечая вошедшего новиция, келарь недовольно хмурил брови и, стирая написанное на воске плоской стороной стилоса, тотчас делал пометки его острым концом.

– Ты звал меня, брат Фридрих? – подал голос Барт, подождав минуту.

Келарь поднял на него большие серые глаза. Только сейчас Барт заметил, что немолодой уже Фридрих удивительно похож на малыша Людвига, особенно большими глазами и длинными черными ресницами.

Братья? Слишком большая разница в возрасте. Отец и сын? Что за вздор!

– О! Мой юный брат Барт, - келарь приветливо улыбнулся.

Несмотря на годы, давшие о себе знать редкой пока сединой в светлых волосах, лицо его не знало морщин, а зубы, которые он не стесняясь демонстрировал широкой улыбкой, мало того, что все до одного были на месте, так еще и не почернели, как прилично для человека, чей возраст перевалил за тридцать пять, а то и все сорок лет.

Жестом он предложил Барту сесть на широкую скамью у дальней стены и сел рядом.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, мой юный брат? – спросил Фридрих глядя Барту в глаза.

Барт задумчиво пожал плечами.

– Ничего.

– Что-то случилось этой ночью, - как бы напомнил Фридрих, - тебя это тревожит весь день.

Как он узнал? Подслушивал разговор в храме? Донес Лоренцо?

– Тебе приснился сон, - доверительно, мягким голосом продолжал Фридрих, - не бойся, расскажи мне.

Келарь взял руку Барта и, помедлив, накрыл его ладонь своими чернильными пальцами.

– Демон похоти? – спросил Фридрих участливо. – Это нормально в столь нежном возрасте.

Барт в недоумении молчал.

– Ты называл его Мартином, - Фридрих говорил тихо, не сводя глаз с побледневшего новиция. – Мартин – это твой друг?

– Да, Мартин – мой друг, - пролепетал Барт.

– Расскажи мне о нем.

Что происходит? Барт решительно не понимал, к чему этот странный разговор, что за нелепые вопросы!

– Тебе снились те игры, в которые вы с ним играли?

Барт едва не задохнулся от негодования:

– Мне приснилась Марта, не Мартин!

Фридрих отпустил его руку. В серых глазах потухло былое участие, но он продолжал доверительно улыбаться.

Он говорил во сне! Осознание этого заставило сердце Барта на мгновение остановиться. Кто же его мог слышать? Да, Боже мой, все новиции! И брат Ульрих. А что они могли увидеть в свете обязательного фонаря, горящего в общей келье все ночи напролет? Ряса просторна, но не все она может скрыть.

Стыд залил лицо краской.

– Ну что ты, мой юный брат, - ворковал Фридрих, - Мартин или Марта, какая впрочем разница?

Он вновь протянул руку, но Барт не позволил ему прикоснуться к себе.

В ответ на этот жест голос Фридриха стал менее певучим:

– Месяц твоего испытания подошел к концу, а мне как раз нужен помощник. Ты же видишь, сколько у меня дел, - келарь кивнул на стол, заваленный книгами. – Ты умеешь читать и писать, слышал, научен и азам счета.

Барт отодвинулся, но едва ли на дюйм.

– Подумай. Не все же тебе за коровами убирать.

Фридрих придвинулся к Барту и наклонился к самому лицу юноши.

– У меня вдоволь сыра и вина, а сам я добр и щедр к послушным…

Барт вскочил и, задыхаясь, вскрикнул:

– Брат келарь!

– Что, мой юный брат?

– Я расскажу аббату!

– О чем же? – глаза его стали холодными, злыми, но губы продолжали улыбаться.

Встал и Фридрих.

– О демоне похоти, что приходит к тебе ночью? О Мартине, которого ты зовешь во сне?

– Ее зовут Марта! – прохрипел Барт.

– О моей доброте? – продолжал свою песнь Фридрих. – Или о том, что мне нужен помощник? Расскажи, - разрешил он, сделав приглашающий жест. – А может ты хотел бы рассказать аббату о тех срамных мыслях, что возникли у тебя во время нашего разговора?

Барт сопел, не зная, что сказать.

– Обо мне не беспокойся, я сохраню твою тайну, - келарь вернулся к столу и, хитро ухмыльнувшись: - Барт, хочешь еще сыра? Или может, вина?

Выйдя на свежий воздух монастырского двора, Барт не мог собрать разбегающиеся мысли. Что брат Фридрих хотел от него? Может, действительно ему нужен лишь только толковый помощник? Может, его доброе сердце сжалилось над вечно голодным юношей? Нет, то не был изматывающий лютый голод, который он нередко видел в глазах вайтурмских смердов ранней весной, но постоянный, напоминающий о себе уже через час после выхода из трапезной. Да и Лоренсо не мог бы предать его. Брата. Друга.

Лоренсо сидел на скамеечке у статуи святого Йозефа, о чем-то беспечно разговаривая с Рыжиком и Толстым Марком, стоящими перед ним. Увидев Барта, он удивленно поднял брови. Два новиция тоже посмотрели в сторону Барта, их просто распирало от любопытства.

Лоренсо махнул рукой, подзывая Барта, но тот вспомнил кусок сыра и спрятанную флягу вина, вспомнил нежные прикосновения брата Фридриха, - нет, именно, что Фрица! - и влажные губы, приближающиеся к его лицу. Юношу передернуло от отвращения.

Верить в самое мерзкое, в то, что Лоренцо продает себя за сыр и вино, не хотелось.

Бросив в его сторону полный презрения взгляд, Барт устремился прочь. Но скоро понял, он в ловушке. Крохотный монастырь окружен стеной, в нем он заперт, как барашек в тесной овчарне. Ноги сами принесли Барта к тому участку стены, что показал ему Лоренцо едва ли не в первый день знакомства. Недолго думая, Барт задрал подол короткой рясы, заправил его за пояс, и начал подъем к свободе. Взобравшись на стену, Барт посмотрел вниз, на кладбище, увидел дорогу к деревне с водяной мельницей и небольшой церквушкой. Дорога петляла по долине, унося мысли юного новиция все дальше от аббатсва Святого Виталия, к Зальцбургу, Майнцу и, наконец, к Парижу.

Налетевший ветер сорвал с головы капюшон, через горы в долину ползли грозовые облака.

Барт сел на край стены, свесив ноги и ждал приближение бури. Гром слился с ударом колокола, созывающего братьев на очередную молитву, а юный монашек сидел под струями ледяного ливня и мечтал о Париже.

Несколько дней Барт искал возможности поговорить с отцом Александром про тот неприятный разговор с братом келарем. Но все не находил слов. Тот холодный дождь остудил его метущиеся мысли. Что было у него, Барта, против брата Фридриха и тем более против Лоренцо? Только подозрения, домыслы. Келарь был прав, что он мог рассказать на капитуле? Да даже доброму старому отцу Александру?

Барт приходил в часовню и молча сидел рядом с дремлющим стариком.

– Отец, - наконец подал он голос.

– Ну что, мой маленький ослик, непросто работать на мельнице? – спросил отец Александр, проснувшись.

– Так я не на мельнице…

Старик не услышал.

– Что же терзает твое сердце, мой мальчик?

– Мне стыдно, - тяжело вздохнув, решился Барт, - я подозреваю брата в постыдном грехе.

– Некогда я уже говорил одному юноше, что всякий грех постыден. Когда же это было? Лет пятнадцать назад? – отец Александр замолк на мгновение, поднял глаза к распятию и слезно взмолился: - Боже! будь милостив ко мне, грешнику[25]! Терпит нас, грешников, Господь, но мера Его всеблагого терпения исчерпана, бездны гнева Его раскрылись, и вот уже один за другим выходят в клубах серного дыма четыре всадника Апокалипсиса…

Барт большими от ужаса глазами смотрел на старика.

– Но еще не конец, - прошептал отец Александр, надолго закрыл глаза.

Барт тихо сидел рядом, недоумевая, неужели из-за постыдной слабости брата келаря Господь уничтожит мир в очищающем огне Своего гнева и свернет небо как прочитанной до конца свиток.

– Грех брата нашего терзает тебя? Не твой? – переспросил старик, очнувшись.

Полными жалости и слез глазами он посмотрел на Барта и покачал головой.

– Много-много лет назад один маленький мальчик встретил святого. Босой, в выцветшей старой рясе, изможденный, словно не ел уже много дней, святой стоял на берегу ручья и проповедовал внимательным рыбкам и любопытным птичкам, сидевшим на ветвях ивы, - по обыкновению, отец Александр говорил тихо и неспешно. – Накануне святой проповедовал на соборной площади, но людям не показались интересными его слова. Он говорил о любви, и мальчик спрашивал себя, что может понимать в любви человек, не знавший объятий женщины? Он говорил о свободе, и мальчик недоумевал, как может говорить о свободе тот, кто избрал тесный путь монашеской жизни, подчиненной Уставу и наполненной запретами? Он говорил о счастье, и мальчик хотел крикнуть святому: «Ты бос! Ты не ел три дня! Твоя ряса прохудилась! Ты разговариваешь с рыбами и птицами! О каком счастье ты рассуждаешь?»

Старик улыбнулся своим мыслям.

– Но мальчик ничего не крикнул святому. Он сидел на траве и слушал. Слова, обращенные к нему, а вовсе не к птичкам или рыбкам, нашли свое место в его маленьком и восторженном сердце. Там, на берегу ручья, мальчик решил стать святым. Он захотел жить любовью, дышать свободой, быть счастливым.

Старик поднял глаза на крест, высоко поднятый над алтарем. Барт проследил за его взглядом.

– Мальчик вернулся в город и увидел, что тот наполнен грешниками. Он увидел кругом жестокость, жадность, невежество. Мальчик побежал в храм, где звучит Слово Божие и понял, что и здесь царствует грех. Министранты воровали монеты из ящика для пожертвований, а священник сразу после святой Мессы шел к растрепанным девицам, продающим себя за пару медяков. Мальчик устремился в монастырь, чтобы найти святость там, среди братьев, избравших путь непрестанной молитвы и самоотречения. Но там он увидел зависть, надменность, служение чреву и пьянство. Тогда мальчик воззвал к Господу… он молился и плакал: «Господи! Как же спастись?»

Старик перекрестил большим пальцем сердце.

– И Господь ответил ему.

– Что? Что сказал ему Господь? – от нетерпения Барт едва мог сидеть.

– В часовне он услышал псалом: «Спаси меня, Господи, ибо не стало праведного, ибо нет верных между сынами человеческими. Ложь говорит каждый своему ближнему, уста льстивы, говорят от лица притворно[26]». А на следующий день некий брат читал из Павловых посланий: «Нет праведного ни одного, нет разумевающего, никто не ищет Бога, все совратились с пути, до одного негодны, нет делающего добро, нет ни одного. Гортань их – открытый гроб, языком своим обманывают, яд аспидов на языках их. Уста их полны злословия и горечи. Ноги их быстры на пролитие крови, разрушение и пагуба на путях их, они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их[27]». Еще горше заплакал мальчик: «Господи! Господи, как же быть?».

Барту стало страшно. Он слышал эти слова, но раньше это было просто слова из непрекращающегося потока ежедневного пения и чтения, назидания и поучения. И только сейчас услышал. Как впервые.

– И вновь не оставил Господь того мальчика без ответа. Аббат раскрыл книгу и читал. Он вовсе не был похож на босоногого святого. Драгоценная парча орната, золотой перстень, расшитая самоцветами митра. Но слова его имели ту великую силу, заставившую мальчика у ручья искать святости. Эти слова не принадлежали ни босоногому святому, ни властному аббату, нет… их устами говорил Сам Бог.

Старик посмотрел на Барта и едва слышно прошептал:

– «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию[28]». Слышишь, мальчик, Господь пришел к грешникам. Ко мне, к тебе, к вороватым министрантам и ленивым монахам. Он пришел к нам и зовет к покаянию.

Отец Александр смотрел на Барта, но не видел его. Его взгляд был устремлен в далекое прошлое, к мальчику, дерзновенно требующему у Бога ответов.

– И снова воззвал мальчик к Господу: «Боже мой! Если кругом грешники и я среди них грешник, то где же искать мне святости?» и снова Господь ответил ему из святой Мессы: «Не придет Царство Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть[29]», - старик ткнул иссохшим узловатым пальцем в грудь Барта. – Там ищи. Не в брате своем ищи страсть к вину или постыдному пороку, но за своим сердцем следи. Плачь о грехах своих, взывай к Богу и однажды обретешь все, о чем слушали рыбки в ручье и птички на ветвях ивы.

– Отец мой! – Барт не смог удержаться: - Ты видел святого Антония Падуанского[30]?

Отец Александр печально посмотрел на Барта, тяжело вздохнул.

– Что ты! Разве ж я достоин подобной встречи?

----------

[1] Новиций (от лат. novus – новый) послушник, проходящий период испытания перед постригом в монахи.

[2] (лат.) Христос, помилуй (чин Св. Мессы).

[3] (лат.) «Золотая легенда» - сборник легенд и житийных историй. Написана около 1260 года. Одна из самых распространенных книг Средневековья, в XIV-XV веках – самая популярная книга после Библии.

[4] Иаков Ворагинский (1228-1298 гг), доминиканец, архиепископ Генуи, автор «Золотой легенды».

[5] (лат.) И духу твоему.

[6] (лат.) Молись и трудись (Девиз бенедиктинцев).

[7] (лат.) Первый, старший.

[8] (лат.) Дух вина.

[9] Притча о блудном сыне (Евангелие от Луки, XV:11-32).

[10] В 1291 году мамелюками захвачены последние города крестоносцев на Святой земле: Акра, Бейрут, Тир и Сидон.

[11] Первое послание к Фессалоникийцам святого Апостола Павла, V:16-18

[12] (лат.) Слава в вышних Богу – древний христианский гимн

[13] Тайносовершительные слова из чина Св. Мессы (Евангелие от Луки, XXII:19).

[14] Орнат – богослужебное облачение, аналог православной фелони.

[15] Святой Бенедикт Нурсийский (480-547 гг), реформатор западного монашества, основатель первого монашеского Ордена на горе Касино в 529 году.

[16] (лат.) Устав Бенедикта.

[17] Роберт Молемский (1027-1111 гг), католический святой, реформатор монашества, основатель Ордена цистерцианцев – ветви Бенедиктинского Ордена, первый аббат Сито (лат. Cistercium).

[18] Одон, аббат Клюни (878-942 гг), католический святой, реформатор монашества, основатель Клюнийской конгрегации – ветви Бенедиктинского Ордена.

[19] (лат.) Иисус Назорей Царь Иудейский.

[20] (лат.) Свят, Свят, Свят! Господь Саваоф (Книга пророка Исайи, VI:3)

[21] Притча о званных на пир (Евангелие от Матфея, XXII:1-14).

[22] Meditatio (лат.) от глагола meditari – обдумывать, размышлять, созерцать. Библейский термин, в католическое богословие введен в XII веке.

[23] Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, XXXIV:2, 5.

[24] Екклесиаст или книга Проповедника, V:6.

[25] Евангелие от Луки, XVIII:13.

[26] Псалтирь, XI:2-3.

[27] Послание апостола Павла к Римлянам, III: 10-18.

[28] Евангелие от Марка, II:17.

[29] Евангелие от Луки, XVII:20.

[30] Антоний Падуанский (1195-1231 гг.), католический святой, проповедник, один из самых известных францисканцев. В его житии есть эпизод, где он проповедовал рыбам.

Часть 2. Плачущие

Снег выпал в конце октября и, вопреки ожиданиям, не подумал таять.

Как и обещал брат Ульрих, всем выдали шерстяные носки и одеяла, но морозы усиливались, и однажды на капитуле брат лекарь ворчливо заявил, что мест в лазарете больше нет. Аббат приказал келарю выдать тюфяки и дополнительные одеяла, что порадовало братьев, но не сильно исправило ситуацию. На воскресной Мессе первой недели Адвента[1] пение не было слышно из-за непрекращающегося многоголосого кашля. В тот же день аббат повелел поставить в кельях жаровни и обязал деканов[2] следить, чтобы угли в них не остывали всю ночь.

Замерзали не только монахи. Полчища крыс хлынули в аббатство, спасаясь от лютой стужи. Армия храбрых котов, не первое столетие обороняющая съестные сокровища духовной крепости, поначалу давала достойный отпор хвостатым разбойникам, но скоро была вынуждена уступить военную инициативу по всей линии крепостных стен.

– Братья! Бежим, что покажу! – Лоренцо все всегда узнавал первым.

Все новиции, за исключением Карла, не раздумывая выскочили на мороз.

В углу, у пивоварни, припорошенный снегом лежал матерый кот. Барт еще не выучил имена всех «усатых братьев», как называл их Лоренцо, но этого, трехцветного, помнил. Швейцарец.

– Его крысы погрызли! - испуганно воскликнул Людвиг.

– Ага, - восторженно подтвердил Лоренцо, - когда они сожрут всех наших котов, то за нас примутся.

Людвиг округлившимися от страха глазами рассматривал Швейцарца, чей окрас стал еще более пестрым из-за обилия красного.

– И начнут с самых маленьких! – Лоренцо нарочито зловеще расхохотался, а у Людвига словно что-то сломалось внутри, он дернулся и беззвучно заплакал.

– Не верь ему, он врет! – попытался успокоить Малыша Барт.

Впрочем, не только его. Он и сам боялся! Истории о крысах съевших ребенка, слышали все. И всегда эти страшные истории, пересказываемые перед сном, в полной темноте или при свете луны, начинались одинаково. С мертвого кота…

С каждым днем усатых братьев становилось все меньше. Последний, самый молодой и самый трусливый, пытался спрятаться на кухне, но был изловлен братом Кристофом, благословлен и отправлен в крестовый поход.

Сокрушив извечного противника, крысы принялись разграблять завоеванное аббатство. Людей они не боялись и настолько обнаглели, что спокойно появлялись не только на кухне или в трапезной и теплой комнате, но даже в зале капитула!

– Нос спрячь, - шептал Лоренцо кутающемуся в одеяло Людвигу, - а то проснешься, а носа-то и нет. Крыса сожрала! – ему и самому было страшно, но признаться он в этом не мог. – Я видел одного такого. Помнишь, я тебе рассказывал?

– То был прокаженный, - пряча нос под одеяло, шептал в ответ Людвиг.

– Ага, утром увидим.

Но именно Лоренцо в одну из ночей разбудил в неурочный час едва не все аббатство.

– Крыса! Крыса! – кричал он, захлебываясь ужасом. – Она сидела на мне! Я видел ее глаза! Она хотела отгрызть мне нос!

Брат Ульрих снял со стены масляный светильник, осветил лицо трясущегося в рыданиях Неаполитанца и негромко, с будничным равнодушием произнес:

– Нос на месте.

– Но крыса!

– Время ночного отдыха. Таков Устав, - повесил светильник на его законный крюк и вернулся к своей лежанке у самой двери.

– С маленьких начнут, - хихикнул Людвиг, пытаясь унять дрожь, - и кто у нас оказался самым маленьким? Не я…

На третьей неделе Адвента до Рождества отец Александр сильно заболел. От слабости он едва мог ходить, и почти не покидал кельи. Первые дни он требовал, чтобы его приводили к поздней Мессе, хотя правильнее сказать, приносили.

Во время Рождественской Мессы на словах аббата «Hoc est Corpus meum», отец Александр упал на холодные плиты пола. Брат Адальберт недовольно вздохнул, возведя очи к небу, и, недовольно бормоча себе что-то под нос, принялся поднимать старика. Барт рванул через весь храм на помощь.

– Отец Александр! Отец Александр! – шептал он, усаживая старика на скамью.

– Ослабели ноги, - едва слышно прошептал отец Александр, - не могут более держать громаду грехов моих, - и вымучено улыбнулся.

Закончив произнесение формул, аббат повернулся, нашел взглядом виновника шума и, убедившись, что порядок восстановлен, вернулся к совершению Мессы. Сил, чтобы подойти к причастию у отца Александра не осталось. Сделав несколько тщетных попыток подняться, опираясь на брата Адальберта и Барта, он рухнул обратно на скамью и молча заплакал.

После Мессы Барт и келейник отца Александра брат Адальберт помогли старику дойти до его кельи. Он почти и не шел, едва переставляя ноги. Опустив старика на тюфяк и прикрыв его двумя одеялами, Барт побежал в лазарет, но лекаря встретил, едва выбежав во двор.

– Брат Лукас! Брат Лукас! – Барт едва не плакал, - Отец Александр!

Бородатый монах едва удостоил новиция взглядом.

– Брат Лукас! Что с отцом Александром? – не унимался Барт, когда они вошли в келью.

Лекарь молча опустился перед стариком на колени, взял в свои огромные лапы его истонченные ладони, прислушался, прикрыв глаза. Хмыкнул недовольно. Пощупал шею чуть ниже ушей, потом положил руку на грудь старика. Наконец, решил ответить:

– Болен старик.

– Он поправится?

– Милостив Господь и силен творить чудеса, - с жутким греческим акцентом проворчал, хмурясь.

Барт напросился помогать келейнику отца Александра брату Адальберту ухаживать за больным. Пришлось выносить ночной горшок, бегать на кухню за углями для жаровни, поправлять одеяла и следить, чтобы отец Александр не сполз с тюфяка, услышав призывающий на молитву удар колокола. В остальное время Барт сидел подле одра болезни и держал за руку того, кого считал единственным праведником не только во всем аббатстве, но и во всей империи.

– Холодно, - изредка говорил отец Александр, вымученно улыбаясь, - не помню таких холодов.

Барт приподнимал голову старика и подносил к его губам кружку с горячим вином, густо сдобренным специями и целебными травами.

– Когда я был молод, снег выпадал только перед Рождеством, - старик все чаще говорил о давно минувших годах. - Охладела вера в сердцах людей, остыла и сама вселенная.

– Его послушать, - отмахнулся брат Адальберт, не испытывающий никакого пиетета к умирающему священнику, - так в его молодости и снег был теплым, и рыбы в реке – вброд не пройти, и ячмень на полях высотой в семь локтей, из них колос все пять.

Спал старик плохо, часто просыпался. Открыв глаза и увидев сидящего рядом Барта, закутанного в плащ и одеяло, отец Александр пытался что-то рассказывать. Он шептал истории из своей далекой юности или грозные пророчества о гневе Господнем и скорой кончине мира, нередко его и вовсе было невозможно понять. Иногда он спрашивал Барта о Парижском университете, а однажды спросил: «Скажи, мальчик мой, далеко ли видно с крепостной стены?»

Когда отец Александр начал кашлять кровью, Барт побежал за лекарем, а брат Адальберт лишь хмыкнул:

– Аббата зови. Для последнего помазания.

– Старость, братец, старость, - сказал брат Лукас, неторопливо собирая в свою лекарскую сумку неведомые склянки и заворачивая в узелки таинственные порошки, - да и сколько можно?

– Сколько? – недоуменно буркнул Барт.

– Я пришел в Сан-Витале без малого тридцать лет назад, но и тогда отец Александр был уже стариком. Сколько ему лет? Бог знает. Мы уж и счет потеряли. Не сильно удивлюсь, если девяносто, а то и все сто. Пора и честь знать.

Барт вспомнил, как познакомился с отцом Александром. «Шестьдесят?» - вопрошал он тогда старика. Больше!

Приняв от аббата напутственное помазание, отец Александр окинул взглядом набившихся в его келью, скривил губы в подобие улыбки, и прошептал:

– Не сегодня.

Но гроб уже приготовили, а на братском кладбище очистили от снега площадку поближе к храмовой стене.

– Земля промерзла почти на дюйм, не меньше, - недовольно переговаривались монахи, - не мог до холодов отойти!

Приготовленные лопаты и заступы полежали день, другой, да и вернулись в сарай. Отец Александр передумал умирать.

Он все еще был очень плох. Ничего не ел, пил не больше пары глотков вина с травами. Сильно исхудал. Даже Барту, стало очевидно, если отец Александр и доживет до Крещения – это будет великим чудом милосердия Божия.

Силы в угасающем теле поддерживало только причастие, которое ежедневно приносил ему брат Андреас, библиотекарь. С фиолетовой лентой столы на шее и с золоченой коробочкой в руках он приходил в келью, молча, одним лишь властным жестом, выгонял и брата Адальберта, и Барта, и оставался там довольно долго. Сильно дольше, чем требовалось для причастия больного.

Однажды библиотекарь, прогнав брата Адальберта, велел Барту остаться. Произнеся положенные молитвы и положив частицу святой Хостии[3] на иссохший язык отца Александра, он произнес негромко:

– В 1322 лето Господне я был мальчишкой. Не старше тебя, - библиотекарь смотрел на отца Александра, но говорил не с ним. – Я пришел в аббатство, чтобы изучить богословие, философию, логику и все высокие науки, потому что знал, именно здесь, в этих святых стенах, светит яркий светильник подлинного знания, - Лоренцо упомянул однажды, что брат библиотекарь никогда не разговаривает на немецком, предпочитая книжные языки, сейчас же он говорил на родном Барту швабском. – Тогда я ведать не ведал кто такие Томас Аквинский[4], Вильям Оккамский[5] и Иоанн Дунс[6] Шотландский, я слышал только одно великое имя: Александр Фюссенский. Он… - брат Андреас нежно прикоснулся к ладоням отца Александра, сложенным на груди, - он стал моим учителем. Наставником. Духовным отцом. Он поделился со мною всей мудростью наук, какие доступны разуму смертного.

Старик спал. Умиротворенно. Едва заметно улыбаясь.

– Я скажу это тебе, новиций, только тебе, - голос библиотекаря стал строже, - и властью священника, данную мне Господом Богом, обязываю молчать! – он повернулся к Барту и посмотрел в глаза.

Несмотря на страшные слова запрещения, на его лице не было и тени гнева или злобы, которые ожидал увидеть Барт.

– Я хотел украсть у него знания и покинуть аббатство. Я хотел сделать карьеру в Риме, в те времена папа еще был Римским. Стать архидиаконом архиепархии Зальцбурга, а может и канцлером императора, потеснив – о, наивность юности! – Майцских князей-епископов. Горд! Прости мой грех, отец.

Он взял край столы и положил на ладонь спящего старца.

– Великий Александр Фюссенский… Этот кажущийся тебе несчастным старик, не словами, но всей своей жизнью показал мне, сколь ничтожны, глупы и презренны, - его голос вновь наполнился силой, - все высокие митры, все громкие титулы и вся преходящая, а потому пустая слава века сего… по сравнению с той радостью и красотой вечности, которую нам предлагает Господь. Не в многомудрстовании, не в ρητορική πολλιλεξική[7], - он сбился на греческий, но не заметил этого, - нет – в тишине сердечной молитвы. Да, брат мой, в молитве обретается подлинная, и снова скажу: подлинная радость. И смысл.

Монах повернулся к Барту, не отняв своей руки от ладоней старца.

– Отец Александр вчера и третьего дня умолял просить тебя остаться в аббатстве до конца времени. Он напомнил мне о моих обетах, и я сейчас прошу тебя о том, чего сам не понимаю. Он сказал, что ты покинешь наши святые стены, но я… он! Он простит тебя не торопиться. Он сказал, что ни Париж…

Брат Андреас нахмурился.

– Почему Париж?

И продолжил.

– Ни Рим, ни Зальцбург, ни Майнц тебе не нужны.

Монах встал, перекрестил спящего.

– Ищи Небесный Иерусалим, - прошептал он, и Барт не понял, к кому были обращены эти слова.

Когда брат Андреас ушел, Барт остался с отцом Александром. Вспоминая каждое услышанное им слово, Барт понимал, отец Александр приготовился к смерти, но не пожелал оставить полюбившегося ему новиция одного. Он поручил его своему старому ученику. Несмотря на крошечные размеры аббатства, мир новициев мало пересекался с миром отцов. Многократно в течение дня они встречались в часовне, в храме, в трапезной, но каждый знал свое место, а Устав не предполагал доверительных бесед. Даже в прачечной, где все братья стирали свои вещи каждый первый четверг месяца, в месте максимально свободном от жестких, ритуализированных предписаний, монахи и новиции общались, шутили и хохотали каждый в своей компании. И самым закрытым сообществом всегда были «ученые братья», спрятавшиеся от своих сомолитвенников и сотрапезников в мире книг и недоступных обычным смертным научных диспутов. В лучшем случае, лет через десять, превзойдя своих учителей, доведя до совершенства мастерство линовать пергаментные листы в скриптории и познав высокое искусство простого переписчика, можно было надеяться попасть в этот мир и, низко поклонившись библиотекарю, со всей учтивостью произнести: «Скажи, брат, не будет ли мне полезно узнать о мнении блаженного Августина [8], касающегося всеобщей греховности и исцеляющей благодати?».

Но вот, невероятное, библиотекарь сидит у ног мальчишки новиция и рассказывает ему о грехах юности, не повелевает – просит! – оставить мечты о Парижском университете, кардинальской сутане и власти над мирскими владыками.

Устав запрещает кому бы то ни было присваивать себе духовное руководство, поучать, обличать, наставлять в делах веры и благочестия. Это исключительная власть аббата. И он руководит, председательствуя на капитуле и произнося короткие проповеди на воскресной Мессе. Но не аббат ли пророческими устами сказал однажды: «Ибо милости хочу, а не жертвы, Боговедения более, нежели всесожжений[9]»? Отец Александр знал, как важна жертва покорности Уставу, и в то же время сколь прекрасны милость и Боговедение.

– Благодарю, отец мой.

Возможен ли рай на земле? Сейчас Барт в этом был совершенно уверен – может. Более того, он сейчас находился в нем, протягивая окоченевшие руки к огню.

Теплая комната. Одно из немногих помещений в аббатстве где изо рта не вырывались клубы пара, а зубы не стучали мелкой дробью. Келья аббата, лазарет и теплая комната. Одной стеной она примыкала к кухне, другой – глухой – к дому конверзов, куда в эти минуты набились «мирские братья» точно также, Брат знал это наверняка, протягивающие к жарко растопленному камину свои оледеневшие пальцы.

Каждую субботу монахи вооружались теплой водой, тряпками и щетками и вычищали все помещения святой обители, начиная от храма, заканчивая кельями. Вода быстро остывала, тряпки теряли от холода мягкость, а щетки норовили обледенеть, руки покраснели и горели морозным огнем, но кто поспорит с Уставом, предписывающим чистоту не только душ, но и келий?

Барт не мог не согласиться со старым отцом Александром: раньше было теплее, должно быть! Иначе пришлось бы обвинить святого Бенедикта в жестокости, а святого Виталия, основавшего это аббатство, в лютой ненависти к несчастным монахам, обрекая их на постоянную пытку холодом.

Монахи ворчали, кутались в плащи, натягивали поглубже войлочные шапочки, развешивали у огня промокшие рукавицы и носки из грубой, плотной шерсти, когда в теплую комнату вошел неизвестный брат.

– Пустите его ближе к очагу! – хрипло и привычно зло приказал вратарь, брат Маттиас, приведший странника едва держащегося на ногах. – Кто-нибудь, принесите горячего вина!

Черная, покрытая инеем ряса выдавала в страннике бенедиктинца.

Кто-то стащил с него сапоги, другой снял обледеневшие рукавицы и принялся растирать ладони, третий устремился на кухню.

– Это брат из Сан-Адона, - прохрипел вратарь, - я доложу аббату.

– Благодарю, благодарю, - шептал пришелец то на латинском, то на немецком, то на тирольском, то на иных неведомых Барту языках.

Осушив едва не весь кувшин, оттаяв, как снаружи, так, видимо, и изнутри, пришелец представился.

– Виктор, брат из Сан-Адона, - и, похлопав по сумке: - везу «Смертное письмо».

Лоренцо стоящий рядом пихнул Барта локтем и громко прошептал:

– Умер кто-то!

Брат Виктор кивнул.

– Сразу семеро, - и протянул опустевшую кружку, - сделайте милость, братья, налейте еще вина.

Трапезарий, брат Кристоф, нахмурился, но кивнул своим помощникам, мол, несите еще.

– Я обошел с этой скорбной вестью восемь монастырей нашего Ордена. Ваш – последний на моем пути.

– Семеро, - донеслось чье-то недовольное бормотание, - это же семь по сто поклонов и дополнительно Псалтирь читать… за семерых-то сколько будет?

– Сорок девять раз, - пробормотал другой недовольный брат.

– Что же вы, братья, ведь и нам помирать придется, так хоть помолится кто! – немолодой монах осуждающе покачал головой.

– Это в Сан-Адоне помолятся-то? – хмыкнул брат, посчитавший семь за семерых. – Жди.

– Бывал я в Сан-Адоне, там тоже люди.

– А померли как? – не смог сдержать любопытства Лоренцо.

В дверях появился келейник аббата.

– Брат Виктор, следуй за мной, - коротко бросил он.

Поспешно осушив кружку, брат из Сан-Адона удовлетворенно рыгнул, вытер рукавом мокрые губы.

– Страшная болезнь. Быстрая. Я и не слышал о такой. Видел как опухал язык во рту... они не могли ни исповедаться перед смертью, ни принять Святого Причастия, - показал головой монах и покинул теплую комнату.

Услышав о Причастии, Карл Молчун метнул в монаха полный злого презрения взгляд.

– Ибо недостойны! - почти беззвучно шепнул он. Барт впервые услышал его голос вне стен часовни.

– Бывал я в Сан-Адоне, - повторил монах, почесав пальцем испачканный чернилами нос, - совсем небольшое аббатство. Братьев, может быть, двенадцать или пятнадцать оставалось. У них же, и пяти лет не прошло, как случился пожар. Часовня загорелась. Братья бросились спасать реликвии, да не успели… Часовня обрушилась прямо на их головы. Сгорели человек десять…

– «Дождем прольет Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер – их доля из чаши[10]», - пробурчал Карл.

– То огонь, а это болезнь, - хмыкнул недовольный монах, ранее считавший дополнительные псалмы и поклоны, - И сразу семеро – дурной знак.

Помолчал и добавил как бы нехотя:

– В моей деревне от оспы померло в один год человек двадцать.

Услышав имя страшной болезни, все оградили себя знаком креста.

– По грехам, - почти беззвучно произнес Карл, отметины на его лице показывали – он встречался с оспой.

– Когда приходит оспа, то забирает каждого второго… - неуверенно начал скриптор с испачканным носом.

– Брехня, - отмахнулся его недовольный собеседник.

– …вот в Сан-Адоне как раз ровно половина.

– В мою деревню оспа приходила каждый год, но довольствовалась всегда малым, - недовольный вновь перебил скриптора. – Только однажды мы чем-то особенно разгневали Бога.

– Да все знают, что в Сан-Адоне братья годами трезвыми не бывают, - сказал кто-то, не поднимая головы и не снимая капюшона, в его голосе звучала злая зависть, - вина выпивают больше, чем вся конгрегация оливетов!

– «Смерть грешников люта[11]», - прошипел Карл.

– Как говорится, «Немногие избегнут оспы и любви[12]», - громко провозгласил скриптор по-немецки, перекрестил большим пальцем сердце и добавил уже по-латински, чуть менее уверенным голосом: - Да не испытаю я иной любви, кроме Твоей, Господи! «Любить другого было бы предательством; было бы огромной глупостью и грехом[13]».

Утром на общем собрании в зале капитула аббат принял из рук брата Виктора «Смертное письмо». Всем, даже Барту, было очевидно, аббат уже прочел письмо, но подобная церемония была необходима, чтобы подчеркнуть независимость аббатства святого Виталия. Так король, князь или барон принимает послов от равного.

Ветви, изросшие от изначального ствола Ордена святого Бенедикта, такие как цистерцианцы или клюнийцы, и объединяющие многие сотни монастырей по всей Европе, древней автономии предпочли жесткую централизацию. Цистерцианцы управляются из Сито, клюнийцы – из Клюни. Один аббат на сотни и сотни монастырей, в которых начальствуют приоры. Не всевластный отец, но старший брат. Каждый год из главного аббатства выходят к ним братья-визитаторы, проверяющие строгость дисциплины, количество одеял или качество подаваемого на обед вина. У тех же, кто сохранил наименование бенедиктинцев, в каждой монашеской обители свой аббат. Он великий господин и отец для монахов, его слово закон, и нет власти выше его. Наверное, только папа мог бы вмешаться, но из Авиньона виден лишь блеск императорской и королевских корон, золото епископских митр и красный бархат кардинальских шляп. Оттуда не рассмотреть слез, скрытых черными капюшонами. Единственное, что объединяет Орден – Устав. И верность святой церкви. А вот как исполнять: сколь строго и как подробно – то решает аббат. Барт слышал, что в иных бенедиктинских аббатствах едят мясо, надолго покидают святые стены, не скрываясь общаются с женщинами, совсем позабыли как ora, так и labora – пренебрегая постоянством молитвы, превратив мирских братьев в рабов, не помнят уже, что такое кормить ежедневно нищих и, страшно сказать, ставят отдельные кельи, кровати, спят не на тюфяках – на перинах. Даже парижский учитель Барта позволял себе смеяться над ленивыми и развращенными «черными братьями», предрекая скорый упадок некогда великого Ордена, отягощенного столь же несметными богатствами как и пороками.

В Сан-Витале все было иначе. По неведомой Барту причине аббат соблюдал Устав так же строго как цистерцианец и не позволял братьям забыть принесенные ими обеты как клюниец.

– Мы скорбим о смерти наших братьев из Сан-Адона, - сказал аббат, пробежав глазами свиток. – Боль одного из малых членов – это боль всего Ордена, всего Тела Церкви. Мы присоединимся к вашим скорбным молитвам о душах покинувших этот грешный мир, - аббат перечислил имена умерших монахов. – По традиции, освященной веками, каждый из братьев в священном сане совершит по семь заупокойных Месс. Те из братьев, кого Господь не призвал к страшному и славному служению пресвитера, прочитают по семь раз Псалтирь и совершат по сотне поклонов. И конверзы, хоть и не смеют прикасаться к книгам, присоединятся к нашей общей молитве по мере своих малых сил.

С этой традицией Барта уже познакомил Лоренцо. С видом мудреца тот рассказывал малышу Людвигу о дополнительных молитвах, поклонах и «дисциплинах», постоянно поглядывая то на Барта, слушает ли тот, то на Карла, молчаливо наблюдающего, не допустит ли Неаполитанец ошибки.

– Кто из вас, братья, - обратился аббат к собравшимся, - хотел бы взять на себя особый подвиг за возлюбленных наших братьев из Сан-Адона?

Зал капитула погрузился в тревожную тишину. Барт подумал, что некоторые боялись даже дышать, чтобы не стать внезапным молитвенником.

Но отмолчаться нельзя. Кто-то должен ответить на вопрос аббата.

– Благослови меня, дом аббат, - неуверенно произнес скриптор с испачканным чернилами носом. – Я знал одного из умерших, позволь поститься о нем до Рождества.

– Благословен Господь Бог наш, - прошептал аббат, начертав крестное знамение.

И тотчас обратился к брату Виктору.

– Возлюбленному моему собрату, аббату Сан-Адона передай целование мира и уверения в постоянной моей молитве о нем и врученном ему Господом Богом аббатстве.

Аббат передал свиток приору, тот протянул его посланцу из Сан-Адона.

Брат Виктор произнес ритуальные фразы, поклонился и спрятал «Смертное письмо» в сумку.

– Что за болезнь? – брат лекарь не выдержал и задал мучающий всех вопрос.

Приор вспыхнул. Сжал кулаки, метнул в лекаря яростный взгляд: в зале капитула можно говорить, только если разрешил аббат. И прежде, чем приор разразился гневными речами, аббат, не желая нарушать правил, разрешил. Кивком. Пусть и запоздало.

– Оспа? – с надеждой в голосе уточнил вопрос брат лекарь.

– Я чужд медицины, великочтимый дом, - брат Виктор, конечно же, отвечал не брату Кристофу, а самому аббату, - как и другим премудрым наукам. Аббатство святого Адона известно своей простотой. Но оспа известна и нам.

Он сделал паузу, наслаждаясь волнами жадного интереса к собственной персоне.

– Это не она.

– Кровавый понос?

Брат Кристоф продолжать задавать, как показалось Барту, вовсе ненужные и не важные вопросы. Но аббат не прервал его, значит, так надо.

– Мы принимаем любую болезнь как гнев Божий и возносим покаянный плач равно как о тех, кто погиб от поноса, так и о тех, кто покрылся черными бубонами в срамных местах, и умер в горячке, изрыгая кровь с желчью.

Услышав про «срамные места», Карл нервно дернул головой, соглашаясь со справедливостью Божественного гнева, на его лице Барт увидел презрение к умершим братьям.

– Черные бубоны, - прошептал лекарь, нахмурившись.

– Благословение Господа и святого отца нашего Бенедикта да пребудет с тобою, брат Виктор, - аббата рассказ о блюющих кровью и желчью, казалось, не заинтересовал. – До обители святого Адона, если я не ошибаюсь, девять дней пути. Если ты отправишься сегодня, то до Рождества поспеешь к родным святыням.

Брат Виктор открыл было рот, желая возразить, но аббат ему не позволил вымолвить ни слова.

– Брат келарь, - аббат повернулся к брату Фридриху, сидящему на месте больного отца Александра, - обеспечь провиантом на девять дней нашего брата, и фуражом его осла.

Аббат позволил себе улыбнуться:

– Не находишь, брат Виктор, очень удобно, что мы не францисканцы и не обязаны путешествовать пешком, да еще и босыми?

Брат Виктор поклонился и сделал неуверенную попытку что-то сказать, но аббат жестом предложил ему покинуть центр залы и обратился к приору:

– Какие еще вопросы сегодня нам надо обсудить с братьями?

Монах из Сан-Адона пробормотал:

– Я хотел бы просить тебя, дом аббат, разрешить мне остаться в обители до Рождества…

Но аббат сделал вид, что не услышал.

– Лекарь просит помощника, - приор вновь метнул злой взгляд на брата Кристофа.

Брат Кристоф поклонился и, дождавшись разрешающего кивка, вышел на середину залы, потеснив брата Виктора.

– Больница забита больными, - тяжело вздохнул лекарь, пожав плечами и разведя руки, - мне, дом аббат, нужен еще один толковый помощник. Новиций Бартоломеус хорошо показал себя, ухаживая за отцом Александром, да не оставит болящего милосердием Своим Господь.

Лекарь перекрестился, его примеру последовал и аббат.

– Новиций Бартоломеус? - аббат повернулся к келарю, - Брат Фридрих, не его ли ты просил в помощники?

Келарь посмотрел на Барта, облизнул губы.

– Да, дом аббат, он умеет читать и неплох в счете. Он послушен, - глаза Фрица заблестели словно в предвкушении, - и мог бы стать мне хорошим... - брат келарь снова посмотрел на Барта, снова облизнул верхнюю губу, - помощником.

Барту стало страшно.

– Нет, - сказал решительно аббат, нахмурился, перевел взгляд с келаря на Барта, - новиций слишком юн, чтобы «держать книги»[14], и слишком слаб, чтобы таскать мешки с зерном.

– Дом аббат, - почти выкрикнул брат Кристоф, - изучение медицины предполагает умение читать, думать и…, - кашлянул, - и желание помогать.

За эти три месяца, что Барт провел в аббатстве, ни разу лекарь не сказал ему доброго слова, ни разу по-теплому не посмотрел на него, ничего отеческого, дружеского – никогда. «Зачем тебе этот старик? Ему пора умирать», - единственное, что услышал Барт в коротких приказах и ощутил в оплеухах брата Кристофа. И тут такие… неожиданные слова!

– Уверен ли ты в этом мальчике? – спросил аббат, со вздохом посмотрев на брата келаря.

– На твое, дом аббат, благословение и молитву уповаю.

Аббат скривился как от зубной боли. Он любил формулы, но понимал, не всегда они полезны.

– Обучай, брат лекарь, новиция Бартоломея. Освобождаю его от всех трудов, кроме постижения медицинских наук и служения больным.

Барт посмотрел на брата Кристофа, желая взглядом показать свою благодарность, но тот не изволил на него посмотреть.

----------

[1] Адвент (от лат. Adventus – Пришествие) – предрождественский период, аналогичный православному Рождественскому посту.

[2] Декан (от лат. Decem – десять) – начальник кельи в средневековом монастыре.

[3] Hostia (лат. - «жертва»). Евхаристический хлеб. В православии: Святые Дары.

[4] Томас (Фома) Аквинский (1225-1274 гг.) – католический святой, доминиканец. Французский теолог, крупнейший философ Высокого Средневековья. Назван «Учителем Церкви», «Ангелическим доктором», «Вселенским доктором», «Князем философов».

[5] Уильям Оккам (1285-1347 гг.) – францисканец. Английский теолог, логик, один из трех крупнейших философов Высокого Средневековья.

[6] Иоанн Дунс Скот (1266-1308 гг.) – францисканец. Шотландский теолог, один из трех крупнейших философов Высокого Средневековья.

[7] (греч.) многословная риторика: [риторики полилексики].

[8] Святой Августин Аврелий (354-430 гг.), епископ Иппона Регийского в Сев. Африке. Один из важнейших латинских мыслителей Святоотеческого периода.

[9] Книга пророка Осии, VI:6.

[10] Псалтирь, X:6.

[11] Псалтирь, XXXIII:21.

[12] Von pocken und liebe bleiben nur wenige frei – средневековая немецкая поговорка.

[13]Dung aultre amer, nobis esset fallacia; magna esset stultitia et peccatum - строка из церковного песнопения «Tu solus», известного с XI в.

[14] Бухгалтерия (нем.) - от нем. Buch - книга, и halter – держать.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге