Время жить

Рождение и разочарование

Когда я наконец увидела своего первенца, мою дочь, первым что я отметила было то, как сильно она отличается от моей сестры. Я помню, как мама принесла огромный розовый сверток нам в квартиру однажды поздно вечером. Тогда мне было десять с половиной лет. Из яркого кокона, украшенного атласной лентой, виднелись красные пухлые щечки. Глазки были сонно прикрытыми. От сестренки пахло чем-то теплым, и сам воздух вокруг нее будто пропитывался умиротворением и спокойствием.

На лице же моей дочери сосредоточилась гримаса жуткой боли, возможно даже глубокой обиды или гнева – так мне тогда показалось. Ее рот был искривлен в перевернутую дугообразную фигуру, натянутые губы обнажали беззубые десна. Крик ее, прерываемый иногда кряхтением и бульканьем, бил в самые уши. Глаза были так сильно прищурены, что по уголкам их сложились морщинки.

Впервые прижав полуонемевшими руками девочку к себе, я и сама заметила, как мои глаза заслезились, а горло предательски сжалось.

Акушерка, находившаяся в тот момент ближе всех, подала мне платок. Желая меня успокоить, она начала тихонько приговаривать различные слова утешения и вместе с тем поздравления. Она и остальные женщины в палате были очевидно уверены в том, что плачу я от внезапно охвативших меня радости и нежности к своему малышу. Однако, как только я об этом подумала, к моим слезам прибавились также глухие всхлипы. Ни люди, окружавшие нас вокруг, ни сама моя дочь наверняка и не догадывались о том, какие чувства я испытывала в этот момент.

Завернутое в мягкую пеленку тельце все было покрыто некой влагой, в складках на шее застыли светлые кусочки корочки. Сам младенец, в отличие от моей сестры, пах и вовсе чем-то неприятным.

Еще до родов я была твердо уверена в том, что полюблю ребенка с самого первого взгляда. Однако в тот момент, глядя на это маленькое существо, я могла ощущать лишь легкое отвращение.

Чувствовала я еще бесконечные жалость и стыд.

Жалость – по отношению к надрывающемуся малышу, который, если судить по выражению его лица, испытывал в данный момент невыразимые муки. Мне без преувеличения казалось, что успокоить девочку окажется чем-то совсем нереальным, так как плач ее был вызван болью. Так я во всяком случае по началу предполагала. Возможно, неаккуратная акушерка повредила моему ребенку ручку или ножку. А возможно, что вина лежала и вовсе на мне. Вполне вероятно, что из-за моих неправильных действий во время потугов малышка испытала невообразимые страдания, отчего теперь и плакала.

Однако люди, находящиеся в помещении, будто не обращали внимания на истошные крики, и все продолжали заниматься своими делами, из чего я сделала вывод, что никакой травмы не было, и подобные вопли при появлении на свет были в порядке вещей. Оснований предполагать обратное у меня не оставалось.

Стыдно было от осознания того, что я, как мать, испытывала по отношению к ребенку такие чувства. Из-за того, что нежность и ласка не находили себе места в моей душе. И вместе с тем, сердце у меня сжималось от осознания того, что я не полюбила дочь с первого взгляда.

Сколько я себя помню, все вокруг всегда говорили о том, что всю боль словно рукой снимает сразу же после появления ребенка на свет. Только вот я все так же продолжала испытывать адское жжение внизу живота и пустоту внутри. Будто все органы провалились куда-то вниз.

Знакомые мне матери при всяком удобном случае вечно упоминали о том, как они буквально с самого первого взгляда влюблялись в своих детей.

Я же никак не могла сопоставить два образа в своей голове: образ того ангелочка, придуманного мной во время беременности, и образ, увиденный мной сразу же после родов. Этот мокрый комочек, сжавшийся у меня на руках, совсем не походил на детей, виденных мною ранее. Осознание этого сдавливало мне грудную клетку, но я все же пыталась улыбаться в ответ на все звучащие поздравления, раздающиеся, казалось, сразу со всех сторон.

Женщины в белых халатах поспешно приводили родильную палату в первоначальное состояние. Уже совсем скоро мне предстояло освободить помещение и потихоньку перебраться в соседнее, где мне было необходимо провести еще некоторое количество дней в ожидании выписки.

В этот момент мне хотелось как можно скорее попасть домой. Или хотя бы выйти на улицу, на свежий воздух, подальше от этой душной комнаты, да и от родильного дома как можно подальше.

Главное – убраться от этих розовых стен, от больничного запаха, от решеток на окнах. Никогда не любила больниц. По ошибке своей я считала, что места, где рождаются дети, должны хотя бы на вид быть более дружелюбными и не такими угнетающими. Но, стоило мне сюда попасть, как я убедилась в обратном.

Весь низ будто полыхал огнем. Сама я и не заметила, как ребенка уже пристроили к моей груди и показывали, как правильно держать головку во время кормления.

Голова кружилась, и я все никак не могла привыкнуть к осознанию того, что я наконец стала матерью.

***

На пятый день Ляля и я уже с нетерпением ожидали свободы. Ляля с соской лежала в маленькой люльке, недавно накормленная и убаюканная, а я старательно украшала себя всяческими заколками, накладными ресницами и серебряными колечками. Капилляры в глазах от нервов и усталости лопнули, веки слипались. И мне было очень некомфортно с ярким макияжем на лице, таком опухшем за все эти дни. Я казалась себе нелепой сонной коровой, и такое сравнение было очень кстати, учитывая набухшую от кормления грудь.

Изменения в моем теле, произошедшие из-за пережитых беременности и родов, печалили меня. До этого всего я считала, что моя первоначальная фигура вернется, стоит мне только избавиться от круглого живота. Однако реальность оказалась не так мила, как мне бы того хотелось.

Как же я стыдилась себя в этот момент! Ведь я надеялась встретить мужа вся цветущая, красивая, одним словом, собиралась предстать перед ним как само воплощение женственности. С наимилейшей дочерью на руках, у которой были бы его глаза, его нос, возможно, что даже его ямочки на щеках. Но увы, Ляля не могла похвастаться ничем из вышеперечисленного. Глазки – серые, нос-кнопка – крошечный, да и само личико так и осталось все каким-то морщинистым. Ножки-ручки, тесно связанные пеленкой, также не отличались особой гладкостью. Все это, я надеялась, было временным, младенческим. В этом же меня всякий раз убеждали медсестры и соседка по палате. Мол, как подрастет немного – так и разгладится, похорошеет. Станет, как и все дети однажды, пухленькой маленькой девочкой с красивым милым личиком и с абсолютно гладкой, нежной кожей.

Мне, однако, верилось в это с трудом. И вина грызла меня всякий раз, как я смела задуматься о внешности своей дочери и о моих чувствах к ней.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я почти совсем уже закончила с прической. По ту сторону трубки Арсений спешил обрадовать меня тем, что они с Варей уже вот-вот приедут.

До выписки оставалось около получаса, и все это время я как-то тупо смотрела по сторонам, то на Лялю, то в окно, наблюдая пасмурную погоду.

Пребывание в этой тюрьме, однако, оказалось весьма недолгим. Дни прошли чересчур стремительно. Все как один. Разница только – солнце или луна за решетками.

Мне наложили швы. Ляля, по словам врачей, – сущий ангел. Здоровый и крепкий ребенок. Никаких отклонений в ее развитии обнаружено не было. Собственно, и сама беременность протекала достаточно гладко.

Одной медсестре и вовсе было жаль с нами расставаться. Лялечка всякий раз, как женщина оказывалась рядом, находилась в бодрствующем состоянии. И при малейшем приближении этой добренькой толстушки, девочка начинала внимательно ее рассматривать. Да так спокойно вглядывалась, будто мысли читала. Этим и умиляла отчего-то многих.

Со мной же, наоборот, ни минуты спокойствия. Все слезы, всхлипы, недовольные гримасы. И тяжко так было, считай, одной, в совсем чужих стенах. У соседки по палате у самой младенец капризный оказался. Так что, несмотря на ее огромный опыт (ребенок-то отнюдь не первый уже), женщина помогала мне очень и очень мало.

Тех знаний, что я получила из прочтения книги «Мать и дитя», оказалось совсем недостаточно. И спустя почти что неделю пребывания в роддоме я так и не обрела полной уверенности в своих действиях. Держать на руках, укачивать, менять пеленки – все эти действия казались такими трудными. И постоянно присутствующий страх сделать что-то не так не покидал меня ни на миг.

Время выписки все близилось. Муж даже успел настрочить небольшое СМС о том, что они с Варей уже на месте и ожидают моего торжественного выхода.

Где-то за пятнадцать минут до назначенного времени дочке начали менять ее “домашние одежки” на более праздничные и теплые пеленки. Верх всего этого украшал розовый сверток с такой же розовой лентой, завязанной в тугой бант. Малышка, хоть и проснулась от внезапного переодевания, на чужих руках вела себя относительно спокойно. Крика не подняла, чуть похлопала глазками и по итогу снова заснула.

В общем коридоре, где располагался вход в родильный дом, уже стояли Арсений и моя маленькая сестренка Варя.

При моем появлении оба ахнули, и Варя аж запрыгала на месте, смотря на меня во все глаза и хлопая в ладоши.

Низенькая медсестра быстро протопала по направлению к мужу и всучила ему нашу драгоценную дочь. Тот тотчас начал вглядываться ей в лицо, чуть ли не соприкасаясь своим носом с ее.

Я же в первую очередь присела обнимать сестру. Нити от привязанных к ее запястьям воздушных шаров тут же запуталась в моих волосах и кое-каких элементах одежды. Но это вовсе не смущало меня, так как я была в этот момент очень счастлива. Все благодаря тому, что моя дорогая Варя оказалась рядом в такой важный для меня день.

Арсений в какой-то момент оказался подле нас и тут же заявил:

– Мы тебе сейчас, моя хорошая, и цветы вручим. За все твои старания, – и чмокнул меня в губы, как только я осторожно приподнялась с корточек.

Цветы? С чего вдруг цветы?

Но не смотря на свой немой вопрос, я все же взяла пестрый букет роз в руки. Протянула мне его стоящая до этого чуть в отдалении женщина. Наверное, еще одна медсестра.

Арсений тихонько продолжил рассматривать Лялю и вдруг, усмехнувшись, снова обратился ко мне:

– Уши, нос, глаза – все твое.

Я, к стыду своему, невольно обиделась на такое замечание. По мне так, ни на кого она похожа не была. Но вслух говорить ничего не стала. Только слегка улыбнулась, чтобы никого не смущать.

– Дайте посмотреть! Дайте посмотреть! – потянулась к нам снизу Варя.

Арсений пригнулся, чтобы девочка как следует рассмотрела свою племяшку. Варю явно восхитило то, что она увидела. Молча и как бы, задержав дыхание, рассматривала она мое дитя.

Я же, стараясь не заплакать, в тот момент только и могла что наблюдать за своей сестрой. Ведь я знала, что должно было последовать за этой торжественной встречей. А именно – неминуемое расставание. Вполне возможно, что надолго.

– Давайте же я всех вас наконец-то сфоткаю, – произнесла, улыбаясь, медсестра. Та самая, что протянула мне букет.

Арсений потихоньку достал из своей черной мужской сумки небольшой фотоаппарат и протянул ей.

– Где нам лучше всего встать? – оглядывая ярко освещенное фойе спросил он.

– Так давайте выйдем-то из помещения. Там, напротив дверей, как раз и фоткаются все обычно.

Мы вместе с женщиной направились на улицу.

Был конец сентября. Погода стояла достаточно хмурая и неспокойная для того чтобы вынудить нас разодеться в легкие курточки, да в осенние пальто.

Фотосессия прошла достаточно быстро, после чего наша небольшая орава погрузилась в темно-зеленый автомобиль. Арсений сел за руль, мы с сестрой и Лялей – сзади. Младенец, за неимением детского кресла-люльки (мы с мужем заблаговременно приобрели только сидение для деток постарше), располагался прямо у меня на коленях. Варя все продолжала с восторженным любопытством и даже как-то смущенно рассматривать его.

– Как дела то у тебя? – тихонько спросила я, поудобней устроив руки, чтобы те не затекали.

– Да все нормально, – кратко ответила сестра.

– Как мама, дядя Гоша? – при сестре я всегда старалась называть отчима Гошей, чтобы лишний раз не напоминать ей о наших с ним разладах.

– Тоже хорошо.

При этом она как-то печально уставилась на меня.

Мне не хотелось распылять слова и время на такие мелочи, как пустые разговоры. И больше всего я все же мечтала о том, как бы мне выудить из девочки побольше ответов на куда более интересовавшие меня вопросы. Но боюсь, что мне было бы невыносимо горько заставлять свою маленькую сестренку возвращаться мысленно во все те события, что пережила наша семья в последний год.

Внезапно Варя слегка вздрогнула и как-то потупившись, уставилась на свои туфельки и сложила руки в замок.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила я.

Девочка грустно взглянула на меня и с упавшим голосом ответила:

– Мама запретила мне разговаривать с тобой.

От такой новости меня будто парализовало.

Как? Она ведь не может так поступить. Просто не может!

Видно было, как Арсений прослушивался к нашему разговору.

Пустыми глазами я осматривала лицо своей сестры, ища в нем хоть намек на ложь или обман. Но, очевидно, Варе не было смысла так нещадно надо мною потешаться.

Ладно у меня с мамой и отчимом отношения так себе. Но при чем здесь моя сестра? Что я сделала? Подобные мысли начали крутиться в моей голове, сменяя одна другую.

Мне было невыразимо обидно. В услышанное не хотелось верить. Я боялась, как бы ребенок на руках не начал просыпаться. Начни он кричать, я бы не смогла найти в себе силы успокоить его.

К несчастью, дорога до родительского дома была недолгой, и уже спустя минут десять после нашей посадки в авто, снаружи показались знакомые дворы.

Какой-то камень почувствовала я в грудной клетке. Что-то сжалось глубоко внутри, стоило только проехать мимо этих гаражей, кустарников, да обшарпанных строений, таких похожих на все остальные вокруг, но все же чем-то теперь для меня так особо выделявшихся.

– Ой, мама…

Я посмотрела налево, в окно моей сестры, и увидела знакомую фигуру в черных велосипедках и с короткой стрижкой.

В лице матери прослеживалось явное недовольство, пожалуй, что даже злоба. Понятно из-за чего она так негодовала. Сестра слегка побледнела, глядя куда-то себе в ноги. Весь ее вид походил на приговоренного к жестокому наказанию.

Как только машина остановилась, озлобленная женщина тут же дернула ручку двери, схватила Варю и потянула так, что та неловко вывалилась на асфальт, заморав при этом свои белоснежные колготки.

Стоило только девочке твердо встать на ноги, как дверь захлопнулась. И мама потащила за руку мою не оказывающую сопротивления сестру по направлению в подъезд.

Я, не теряя ни минуты, отстегнула ремень, положила сверток на сиденье рядом, где секунду назад сидела Варя, и метнулась вон из машины, прямо в сторону удаляющихся родных.

– Ты не можешь так со мной обойтись! – вскричала я, уже практически добежав до них.

Мать игнорировала. Одна Варя оборачивалась ко мне, да пыталась понемногу сбавить шаг. Что было, впрочем, совсем бесполезно, учитывая такую внезапно проснувшуюся решимость в душе этой властной жестокой женщины. Привязанные шарики все так же колыхались где-то у них над головами.

– Да остановись же ты, – и я отчаянно потянула маму за плечо, принуждая ту обернуться ко мне.

Упрямица скинула мою руку и зашагала дальше, все так же целеустремленно глядя на подъездную дверь и уже доставая ключи.

– Скажи мне, что я такого сделала? – уже просто стоя громко вопросила я, стараясь не терять последние крупицы самообладания.

Но дверь распахнулась, и мои надежды услышать хоть какой-либо внятный ответ исчезли также, как и две фигуры в подъездной темноте.

Какое-то время я просто молча смотрела на серое здание. На этот дом моего детства, где я росла вместе с Варей, и где теперь мне не было места.

Нос и глаза защипало, и я пошла обратно к машине.

Задняя дверца машины была отворена, и видно было как Арсений стоял там, нагнувшись над нашей дочерью. Такой же покинутой на какой-то момент своей матерью, какой внезапно оказалась и я сама. Мужчина из всех сил старался успокоить плачущую малышку, при этом даже не утруждаясь поднять ее на руки.

Я молча отодвинула его в сторону и начала карабкаться на сиденье. Стыдно описывать такое, но из-за моих недавних резких движений низ заболел так, будто туда пролили кислоту. Все дело в швах, подумала я.

Ляля вся раскраснелась и орала так, будто задыхалась, что иногда с ней случалось.

Глотая слезы, я начала расстегивать пальто и пуговицы на платье так, чтобы пристроить младенца к груди.

Арсений тихонько наблюдал за всем этим, ничуть не сконфужевшись от вида сосущего ребенка и так бесцеремонно распахнутой груди.

– Как ты? – только и вымолвил он.

– Поехали скорее домой.

Без лишних разговоров мы отправились в нашу семейную обитель.

Наши первые дни

К моменту нашего приезда домой Ляля уже успела успокоиться.

Арсений раскрывал перед нами двери, рассказывая при этом обо всех прошедших без нас событиях. В основном что-то, касающееся работы и других не менее важных пунктов его социальной жизни.

Мое душевное состояние на сегодня было окончательно поколеблено недавней сценой. И ничего уже не могло поднять испорченное настроение.

Я тихонько устроилась на диване в гостиной. Тушь потекла, ресницы неприятно склеивались. Стараясь пока не обращать особого внимания на беспорядок на лице, я начала аккуратно развязывать узлы и банты на многочисленных пеленках дочери. Аккуратно сняла шапочку. Темные волосики Ляли прилипли к голове от пота. Муж наблюдал за всем этим у меня из-за спины.

После я на минуту оставила родных, чтобы привести уже саму себя в порядок.

В зеркале я совсем не узнала себя. Помимо очевидных недостатков от пережитого волнения (в виде испорченного макияжа и покрасневших глаз), я обнаружила, что и само мое лицо как-то по-особенному опухло. В роддоме я гораздо меньше обращала внимания на такие свои изменения во внешности. До этого момента меня волновали в основном растянувшийся живот и многочисленные рубцы на коже. Однако среди домашней обстановки мои отеки особенно подчеркнулись. Ранее из этого зеркала на меня смотрело лишь худое угловатое лицо с острым носом. Теперь же я отчетливо разглядела, как черты мои расплылись в более округлые формы.

Я рассеянно подумала о том, что мне бы не помешало скинуть вес.

Надо признать, что ни во время беременности, ни до, я и представить себе не могла, что меня постигнут такие изменения. Всегда казалось, что только неухоженные так могут запустить себя. И оставаться в “своем теле” при таких обстоятельствах не является чем-то особенно трудным. Тут я здорово ошиблась.

В тот момент, когда я уже вытирала лицо полотенцем, в ванную заглянул Арсений с телефоном в руках.

– Аль, мне нужно отлучиться. По делам, я скоро.

– Что? Но мы только приехали! Ты разве не хочешь провести с нами побольше времени?

Я пристально взглянула ему в глаза. Думаю, по моему лицу без труда можно было понять, что я думаю на весь этот счет.

– Вечером буду дома, – не отнимая трубки от уха быстро произнес муж и поцеловал меня в щеку.

Я лишь молча наблюдала за тем, как он быстро обулся и выбежал в коридор.

И так, я осталась одна.

Но, не успела я окончательно разочаровался, как из гостиной донеслись жалобные всхлипы. Это Ляля начала недовольно ворочаться, распахивая и без того уже раскрытые пеленки и царапая своими рукавичками порозовевшие щечки.

Я тут же направилась к ней.

День был долгий и изнурительный. На новом месте Ляля чувствовала себя беспокойно. Крики ее не утихали ни на миг. За бесконечными укачиваниями и кормлениями я и не заметила, как время наступило позднее. А Арсений так и не пришел…

***

Дни все так же летели как один. Арсений не задерживался дома надолго, и мы с Лялей восполняли эту потерю как могли.

Примерно к концу недели к нам пожаловала одна гостья. А именно моя подруга Клепа.

Клепа, к большому сожалению, не могла присутствовать на выписке из-за своей болезни. Что-то связанное с горлом. Однако после своего выздоровления девушка поспешила наверстать упущенное и явилась к нам на первых же выходных, дабы поприветствовать новорожденную.

– Какая зайка, какая маленькая зайка! – мяукала она около колыбели.

Я же пыталась аккуратно оттянуть неугомонную в другую комнату, чтобы та нечаянно не разбудила младенца.

– Ну, как оно прошло? – сидя уже на кухне поинтересовалась Клепа.

Девушка налила себе огромную кружку растворимого кофе без молока и расположилась рядом со мной на полукруглом диване около обеденного столика.

– Очень больно. Я как будто все еще чувствую, как оно из меня вылазит, – сразу начала было я.

Глаза девушки расширились, будто она только сейчас узнала о шокирующей правде жизни.

– Бедная, как хорошо, что это все уже позади, – только и ответила она.

– Расскажи мне пожалуйста лучше о себе, об учебе. Мне как-то тошно уже думать только об одном ребенке, да о прошедших родах, – попросила я.

– Да ну, я думала молодые мамочки только и могут что о детях своих щебетать.

– Возможно это и так, но мне пока что правда неприятно вспоминать обо всем этом, – только и могла отвечать я.

Клепа печально улыбнулась на это и по своему обыкновению понеслась рассказывать обо всех подробностях жизни из нашего училища. Преподаватели, студенты, занятия – все это яркими красками вновь всплывало в моей памяти. Хоть я и оставила это заведение относительно недавно, моя новая реальность успела почти полностью вытеснить все прежние отголоски воспоминаний.

– Как жаль, что ты так рано ушла! У нас некоторые новые преподы такие забавные. Ты бы видела! И стоило тебе покидать нас ради звания “первая родившая в группе”?

Я с умилением посмотрела на свою дорогую подругу и тотчас же заявила:

– Я ведь не из-за этого ушла, и ты это прекрасно знаешь. Да и что эти преподаватели? Подумаешь! У меня новая жизнь началась, гораздо лучше прежней.

Я вспомнила о нашей первой встрече с Арсением. О том, как мы были влюблены, как были счастливы. Совсем не те эмоции, что испытывала я, находясь в техникуме, да в отчем доме.

– Ну да, я бы и сама не отказалась от всего этого.

Клепа мечтательно оглядела кухню. Та хоть и не была особо просторной, но выглядела довольно уютной. Светлые обои, линолеум без особых дефектов, синий мягкий диванчик. Одним словом, не бабушкины обои, да мебель. Все чисто и без лишних изысков.

Я не стала обижаться на подругу, хоть та и явно имела в виду мое новое финансовое состояние, а не куда более романтичные соображения. Как не крути, а Клепа была в еще более “нищенском”, если так можно выразиться, положении чем я. Жила она с одной лишь мамой, уже достигшей пенсионного возраста. И, в отличие от меня, у девушки даже собственной комнаты не имелось. Обе женщины ютились в довольно тесной однушке.

Клепа с самого начала моего романа с Арсением взяла на себя непростую задачу как можно скорее нас посватать. «Лишь бы ты ни в чем не нуждалась», – так она мотивировала свои действия. Собственно, подруга и по сей день оставалась довольной всеми своими предпринятыми усилиями.

– Ну а все-таки, как у вас с ним? – слегка качнув своей рыжей головой куда-то в сторону поинтересовалась она.

Конечно, речь шла об Арсении.

– У нас все хорошо.

– Часто звонил, пока вы в роддоме находились?

– Конечно… Учитывая его вечную занятость, – неопределенно дополнила я.

– Ну и отлично. Наконец, ты обрела все то, о чем так сильно мечтала.

Я с нежной улыбкой взглянула на Клепу, которая в этот момент делала очередной глоток кофе. Было видно, что действие это ей давалось с трудом, учитывая недавно только пережитую болезнь. Но что поделаешь, если такая возможность, как просто выпить чашку кофе, может реализоваться только в гостях. Да и то, крайне редко.

Благодаря словам подруги, я наконец-то слегка приободрилась, и наш с Лялей вечер прошел относительно спокойно.

***

С тех пор Клепа довольно часто навещала нас, когда находила свободное от учебы и работы время. Девушка и сама в будущем планировала стать матерью и очень охотно училась у меня необходимым умениям.

Раз даже подарила Ляле прорезыватель для зубов. «Еще пригодится», – пояснила она.

Дочь постепенно привыкала к новой обстановке. С любопытством рассматривала она люстры и подаренные отцом погремушки. Очень скоро девочка и спать стала намного спокойнее, чем раньше.

На следующую неделю после выписки муж также начал больше времени проводить дома, что меня несомненно радовало. Вечерами он старался брать Лялю на руки как можно чаще. Во всем мне помогал. В общем, был настоящим героем, в котором я так отчаянно нуждалась.

Ночью нас правда разделяла стена: Арсений перебрался на диван в гостиную, чтобы детские крики не мешали ему спать. Ведь он был единственным, кто обеспечивал нашу небольшую молодую семью, и его нельзя было слишком сильно утомлять в свободное от работы время.

Описанное положение вещей меня вполне устраивало. Единственное что огорчало – это отсутствие контакта с родственниками. У Вари не было своего телефона, и я знала, что никак не смогу навестить ее сама. Тот случай с выпиской был подарком моего мужа. В остальном же, я больше не могла рассчитывать на ближайшую встречу со своей сестрой, как сильно бы не желала этого.

По матери я скучала, хоть и старалась этого не признавать. Все-таки женщина нанесла мне огромную обиду. И я не собиралась прощать ее в ближайшее время.

С грустью и сожалением я вспоминала те дни, когда все было еще более-менее нормально. Хоть я и не за что бы не поменяла своего выбора, окажись я внезапно в прошлом, все-таки, что-то тяготило меня. Я бы очень хотела, чтобы все еще могло перемениться.

Ведь я отчаянно не могла понять, когда я только успела допустить ошибку. Все что произошло между мной и моими родителями до рождения Ляли казалось мне сплошным недоразумением, в котором я ну никак не могла быть виноватой.

Все что мне оставалось – это надеяться на лучшее. Ждать, что моя мама однажды поймет, как сильно она меня оскорбила, и что она была не права, выбрав вместо меня отчима.

Как все начиналось

Иногда бывает такое, что ты просто не можешь начать новый день. Лежишь на кровати, вперив пустой взгляд в потолок, при этом силясь найти в себе хотя бы крошечный запас энергии дабы прекратить это бессмысленное занятие.

А меж тем видишь, как комната сверху донизу наполняется яркими красками, уже полностью очистив себя от остатков прошедшей ночи, и не можешь отыскать в себе хоть малейшее желание продолжать эту бесконечную череду таких похожих друг на друга дней.

***

Из соседней комнаты то и дело доносились голоса родителей, которые уже успели встать с постели и с присущей им пунктуальностью принялись за ежедневную рутину – мама начала привычную субботнюю уборку (ее голос иногда перемещался куда-то в сторону ванны или кухни, где она, очевидно, брала тряпки и чистящие порошки с остальными необходимыми ей инструментами и возвращалась обратно в гостиную). Отчим, как обычно, разлегся на диване перед орущим телеком и ждал, когда же суетливая жена наконец-то переберется со своими делами в другое место, подальше от него.

И вот, когда негромкие шаги в очередной раз раздались рядом с дверью, отделяющей мою небольшую комнату от остального внешнего мира, мать с легким упреком произнесла:

– Аля, уже десятый час, тебе скоро на рынок!

После этого еще немного постучала костяшками пальцев по лакированному дереву и удалилась в сторону кухни.

Я, не зная как противостоять давлению куда более старшей женщины в семье, с неохотой встала и принялась за свою уже привычную ежедневную деятельность: приведение постели в порядок, переодевание (отчим ругался, когда видел меня в одной ночнушке, щеголяющей по, так называемой, «общей территории»), умывание, заплетение волос в приличную (опять же, по мнению отчима) прическу. Все эти действия только еще больше укрепляли мою уверенность в неминуемости проживания этого дня по уже изначально прописанному кем-то другим сценарию. Дальше только скучная повседневность.

Выполнив все утренние мелкие задачи, я направилась на кухню, где мать старательно намыливала раковину колющей черной губкой, разбрызгивая капли воды по краю стола.

Я заварила себе чай и сделала бутерброды с маслом, после чего постаралась начать непринужденный разговор:

– Мама, может я себе уже другую работу подыщу? Твои платья мало кому нужны.

Мать сердито уставилась на меня, явно не одобряя предложенное.

– Ну а куда еще девке, да без образования? – парировала она.

Мама с большой неохотой отпускала меня куда-либо за пределы своего зрения. И «работа» эта была лишь очередным способом занять меня на летнее время. Чтобы не гуляла, не знакомилась и не позорила семью глупыми выходками, на которые были порой горазды мои сверстники.

Я, не отчаявшись, ответила:

– Ленка, одногруппница, в модели устроилась. При том что ростом ниже меня.

– Дура, для модели не один только рост, но еще и внешность порядочная нужна. Ты же у меня как мышь блеклая.

Я оскорбилась. Мать часто ругала, то за одно, то за другое. Но когда дело касалось внешности, то тут я почему-то всегда особенно обижалась. Даже когда догадывалась о том, что мама говорит это отговорки ради.

Не доев последний бутерброд, я быстро запила все оставшееся чаем и пошла к выходу из кухни.

Но тут мне навстречу выбежала Варя. Девочка только проснулась и, вся взлохмаченная, прижалась по обыкновению ко мне. Варя была очень жизнерадостным ребенком. И каждое утро старалась наградить всех домочадцев своими объятиями, да поцелуями.

– Аля! Мне такой сон приснился! – громко начала было она. – Мне снилось что тебя принц забрал!

– Куда забрал? – Тут же встрепенулась мама.

Она была таким человеком, что и слышать ничего не хотела ни о каких ухажерах, пока мне не исполнится как минимум лет двадцать. Плюс, обязательное условие – получение высшего. А это, все были в курсе, станется еще совсем нескоро. Так что принцы так и так откладывались на очень далекое будущее.

Я закатила глаза. До такой степени меня третировали все эти ее подозрения насчет моей возможной ранней (опять же, по ее мнению) потери целомудрия.

Однако Варе подобные высказывания вполне сходили с рук. Сама себя она могла благодаря своей пока еще не утерянной детской невинности представлять хоть царевной с огромным количеством поклонников. В будущем, конечно. На то она была натурой романтичной. Такая вся из себя принцесса-мечтательница. У которой то и дело вспыхивали тайные безобидные симпатии в отношении то одноклассников, то других каких знакомых мальчишек.

– В замок! – Варя мечтательно сложила ручки на груди.

Снова овладев собой, мама только лишь погладила дочку по голове, как бы показывая этим действием, что та у нее была пока еще совсем глупенькая.

– Нашей Але рано еще. Сначала нужно самой человеком стать, а потом уже с принцем знакомиться, да в замок ехать, – со вздохом сказала она.

Мне было неловко выслушивать такие соображения на мой счет, и я поспешила покинуть родственниц, пока Варя еще чего не придумала.

К несчастью, необходимые мне пакеты с тряпьем на продажу лежали в гостиной, около дивана, на котором на данный момент лежал отчим. И мне, по его же учениям, следовало подойти к нему, громко и четко поздороваться, после чего только я могла забрать необходимое и покинуть злосчастное место. Сие мероприятие мне естественно, нисколько не понравилось бы. Ведь я находила старика Георгия весьма отвратительной и нахальной личностью.

С самого первого его появления в этой квартире мы невзлюбили друг друга. Мужчина обходился со мной очень и очень строго. Куда строже матери, хоть я и считала ее до того времени весьма своенравной женщиной. Не такой ласковой, как остальные мамы.

Однако, несмотря на всю свою строгость ко мне, Варвару он любил и даже баловал, как и полагается любить и баловать свою единственную драгоценную дочурку.

И все же, вся та строгость, которую он выказывал мне в первые годы нашего знакомства, не идет ни в какое сравнение с тем, как он начал было обращаться со мной после одного случая, произошедшего с ним пару месяцев тому назад.

Дело было в том, что всю свою жизнь он проработал на одном предприятии, в последние годы которое держалось разве что еле-как на плаву. И одними из последних там оставались он, да его приятели.

Случилось такое, что в один не очень удачный день отчим получил производственную травму, отчего более не смог работать. Предприятие вскоре окончательно обанкротилось, и из-за этого мужчина начал испытывать какие-то излишние угрызения совести, что выражалось в его участившихся попойках, да в, видимо, скотском отношении ко мне. Будто я была в чем-то виновата.

Так или иначе, вред, причиненный здоровью, практически полностью был возмещен. Что до остального, то отчим не желал ничего знать ни о пенсии, ни о поиске другого доступного для него заработка, а все лишь хандрил, да обвинял всех вокруг в случившемся с ним.

В эти месяцы я с крайней неохотой оставалась в одном с ним помещении. До того неприятно было, когда тобою вечно помыкали, да то и дело норовили оскорбить или обвинить в чем-либо.

Вот и сейчас я на минуту задержалась перед входом в комнату, чтобы отдышаться и собраться с мыслями перед тем как выдавить из себя это жалкое «Доброе утро». Ведь до всего что угодно докопаться может. То рожа кислая, то еще что не так.

Но вот, я и собралась.

– Доброе утро, – и наклонилась скорее за пакетами подле него.

Тот придирчиво и как-то свысока окинул меня раздраженным взглядом. По телеку шла незнакомая мне около политическая передача.

– Доброе, – буркнул он и с недовольной миной переключил канал.

Я с облегченной душой собрала все что мне было нужно и вышла из квартиры.

Сегодня, к счастью, мне больше не предстояло заговаривать с этим человеком снова.

Рабочий день и неожиданное открытие

В коридоре пахло чем-то протухшим. Сморщив нос, я постаралась как можно скорее покинуть эти бесконечные затхлые коридоры и очутиться на улице. На дворе стоял август две тысячи первого года. Солнце грело и светило во всю, окутывая своими лучами многочисленные серые коробки зданий, заглядывая в окна затаившихся жителей. День обещал быть жарким, люди быстро сновали туда-сюда, спеша спрятаться от летнего зноя внутри какого-нибудь помещения. Кое-какие ребятишки уже вышли качаться на железных синих качелях, расположенных около входа в мой подъезд.

Я тихонько пошлепала в сторону рынка, а точнее – местного базара, где жители нашего небольшого городка торговали всем, чем только придется.

Там же работала и знакомая моей семьи, Марфа Андреевна. Пожилая женщина, в прошлом – подруга моей покойной бабушки. У нее была своя собственная палатка, где она каждый день торговала закупленными с разных городов тканями, одежками, да и всякими порой безделушками.

С тех пор как отчим потерял работу, а новый заработок искать отказался, мать забеспокоилась, что денег вскоре может не хватить на семейные нужды. И потому решила продать свои кой-какие вещи, которые она уже давно не носила. По молодости она часто шила, и бабушка ей мастерила кучу разных подарков. И вот, пришло время от этого всего избавляться.

Дорога на базар составляла по меньшей мере столько же расстояния, сколько требовалось бы преодолеть автобусу для развоза пассажиров на две-три остановки вперед. Но, вместо того чтобы воспользоваться общественным транспортом, родители, да и отчасти я сама, предпочитали, чтобы я ходила пешком. Лишних денег у нас не было даже на дополнительный билет. И я не собиралась тратить те запасы, которые скопились у меня за всю мою непродолжительную жизнь.

Шла я по обыкновению медленно, потому что выходила намного заранее положенного. Да и цель моя была вовсе – прийти как можно позже, чтобы не выслушивать жалобы бабы Марфы и по возможности больше времени провести в одиночестве. Вне дома, вне нежелательного общества.

Погода слишком скоро начала становиться невыносимой. На лбу моем уже появлялись первые капельки пота, и я то и дело смахивала налипшие пряди волос в сторону.

Поход на такие расстояния был не очень-то удобен, учитывая мою единственную летнюю обувь – обыкновенные летние шлепанцы, которые, чуть что, норовили убежать вперед без меня, оставив свою хозяйку босой.

Наконец, впереди показались расставленные пластмассовые столы и небольшие брезентовые домики с продавщицами, преимущественно женского пола. Большинство бабушек продавали то, что выращивали своими силами на своих же огородах: всяческая зелень, огурцы, помидоры, морковь и так далее. Многие женщины торговали результатами своего ручного труда: вышивки, часто изображавшие церковные мотивы, разноцветное вязание, украшения из ленточек и многое другое. Один мужчина, как на настоящей ярмарке, громко призывал купить арбузы и персики.

Я прошла далее и обнаружила Марфу Андреевну на своем привычном месте. Бабуля уже с раннего утра разложила товар и сидела на крохотном стульчике, читая тоненькую книжицу, на вид очень старую.

Я коротко поздоровалась с ней и начала вытаскивать мамины тряпки и раскладывать их на край столика, который предназначался специально для меня.

Баба Марфа продолжала сидеть как не бывало. По идее, мы должны так провести с ней бок о бок часов пять, после чего женщина удалится к себе домой, а я продолжу так сидеть еще некоторое время, следя и за ее, и за своими вещами одновременно. И так до вечера.

Справа от нас располагалась высокая, довольно грузная женщина, продающая здесь, как и многие другие, овощи со своей собственной грядки. Звали ее Анфиса, и персона она была крайне разговорчивая. Приходила она сюда очень часто со своим маленьким сыном, который отчего-то плохо приживался в детском саду и которого не с кем было оставить на выходных. Ребенок, хоть и был весьма тихим, однако то и дело сшибал что-то своим мячом.

– Вова, веди себя хорошо! Ах, Марфа Андреевна, вы и представить себе не можете как тяжело так целый день горбатиться. На огород уже сил моих не остается, старшие не помогают. Одни несчастия. Да и представьте себе, недавно наш пес какого-то кошака загрыз. А ведь он на цепи все время, за ограду не ходит. Этот Мурзик к нам сам зачем-то залез, Бог его знает зачем. А детям жалко так, да и не знаем, чей кот то был. Может, и уличный вовсе…

И так далее, и так далее.

Невольно мне вспомнились те моменты, когда и моя собственная бабушка сидела так со своими тряпками (она на машинке до самой смерти шить умела, никакой артрит ей в этом помешать не мог). Создавала всякие ночнушки, платьица из воздушной ткани, да тем и подрабатывала.

С особым сожалением подумалось мне, что некоторые из ее работ и сейчас так свисаются с прилавка, точно что-то ненужное.

Отчасти ведь это и было так: за несколько недель моего такого пребывания здесь, на этой точке, выкупили всего только одну ситцевую ночную рубаху. В ней мама, кажется, спала еще до того как забеременела Варей. Я бы и сейчас ее себе забрала, и ходила бы в ней. Однако такова была воля моей матери – все на продажу, нечего тряпкам без толку лежать.

Стоило мне только об этом подумать, как к нашей палатке подошла молодая женщина с огромной панамой на голове. Она долго так рассматривала вещи, разложенные на столе и, после небольшого отбора, приложила к себе взятое из моей кучи желтое платье в цветок. Ткань была довольно тянущаяся и сам крой при этом свободный. Так что и на глаз было видно, что данная вещь молодой особе была как раз.

– За сколько продаете? – поинтересовалась она.

Спустя несколько довольно непродолжительных минут оживленного торга, устроенного, как не странно, по инициативе соседки-Анфисы, платье было аккуратно сложено в пакет незнакомки, после чего оно, к счастью или сожалению, навсегда покинуло поле моего зрения.

– Это тебе твоя мамка сказала такие цены устанавливать? Да я бы это в треть дороже кому угодно подсунула! – гордая собой заявила Анфиса. – Я помню, как Люба именно над этим платьем трудилась. Долго так, со всеми советовалась, как бы воротничок покрасивее приладить, да пуговки, те что на груди, выбирала все. Все-таки в подарок твоей матери. Неблагодарная она у тебя все-таки.

Женщина сухо сплюнула и покачала головой, как бы показывая все свое неодобрение.

И тут я не выдержала:

– Расскажите мне, пожалуйста, что-нибудь о бабушке. Какой вы ее помните?

Анфиса, без всяких сомнений, еще должна была помнить о моей бабушке. Бабе Любе. Марфа Андреевна, хоть и была ее подругой, пока та еще была жива, однако, все же ностальгировать о прошлом не любила. Да и в целом умела говорить она только о своих болезнях, да о работе. О бабушке, такое чувство, и вовсе почти что забыла.

– Ах о Любке-то. Хороший человек, я помню, был, хороший. Жаль только, что с матерью твоей такой конфуз случился. За этим лишь исключением больше за ней никаких грехов не помню. А так, и работящая такая, и добрая-добрая. Тебя больше всего на свете любила.

От этих слов мне стало сразу как-то тепло на душе. Одно только смущало – о каком таком грехе говорила Анфиса? Насколько я помню, из бабушкиных рассказов, именно моя мать была виновницей их раздора. Из-за того, что та по молодости себя слишком развязно вела, да в один день сбежала из отчего дома, оставив бабушку совсем одну. Но, спустя некоторое время, баба Люба все-таки нашла в себе силы простить блудную дочь и отныне всеми силами старалась с ней помириться. Но этого ей, к сожалению, так и не удалось добиться при жизни.

– Почему вы говорите, что моя бабушка в чем-то виновата? – не удержалась я от вопроса.

– Да ведь выгнала она твою мать из дома. Ясное дело, дитя себя скверно повело. Но все же, как так, родную дочь – и за дверь? Я бы такого себе ни за одну детскую выходку не позволила.

Тут она прижала к себе своего сынишку, который уже начал мучиться на жаре и платком стала вытирать пот с его мокрой головы.

Бабушка выгнала маму из дома? Такого я себе и вообразить не могла.

Как моя всегда такая милая и ласковая бабушка могла так поступить?

Воспоминания о бабушке

– Сашенька, посмотри, какие тебе цветочки больше нравятся? Желтые или белые?

Это бабушка так интересовалась, какую ей ткань лучше всего выбрать. Ее работа, шитье, помимо небольшого заработка приносила ей и огромное удовольствие. Многие годы она проработала в различных ателье, чиня и исправляя чужую одежду. Однако вскоре все больше и больше начала работать на себя.

Вот и сейчас мы ходили с ней по одному городскому рынку, ища что-то необыкновенное. Бабушка мечтательным теплым взглядом окидывала коробки с образцами. Ее более всего привлекали однотонные ткани с нежными узорами. Из них получались особенно миловидные женские платья и летние сарафаны.

Я, как могла, полагаясь лишь на свое видение прекрасного, старалась помочь своей старушке. А она, в свою очередь, никогда не смела сомневаться в моем выборе. Я чувствовала себя особенно ценной, когда к моим словам прислушивались, а моему мнению полностью доверяли.

– Конечно, белые!

Я ткнула пальчиком в кусок хлопковой ткани. Красивого такого голубого цвета, на котором были изображены пучки белых соцветий. Что-то вроде черемухи. Похожие деревья росли у бабушки во дворе. Весной мы по нескольку раз срезали с них веточки и ставили в стеклянную бутылку, наполненную водой. Такая самодельная ваза располагалась обычно на одном из столиков в гостиной, где баба Люба обычно работала.

«Цветы создают особое настроение», – говорила она. И мне нравилось, что мы обе сходились во мнениях, что нет ничего лучше уличных, диких растений. Мне нравилась эта черемуха, разросшаяся сама собой у нас во дворе, и за которой никто особо не следил. Нравились ромашки и одуванчики. И первые весенние цветы всегда радовали глаз.

Мама любила розы и тюльпаны, и чтобы те непременно были спрятаны в ярких целлофановых обертках. Такие цветы ей часто дарили на день рождения и восьмое марта.

Это было лишь одно из того, что нас объединяло. Поэтому я намного больше общалась и делилась именно с ней, чем с мамой.

Я еще с минуту подождала, пока баба Люба договорится с продавцом. И когда яркая материя была наконец приобретена, мы за ручку направились в сторону дома.

По дороге я все гадала, что же бабушка будет делать на этот раз. Как только я спрашивала у нее об этом напрямую, старушка лукаво отвечала, что я непременно узнаю позже, а пока что это – большой сюрприз.

Около подъезда нас встретили Мурзик и Бяша. Это были два полуодомашненных кота, которые иногда заходили к бабушке в квартиру для того чтобы покормиться. Один короткошерстный и полосатый, другой – пушистый с вечно свалянной шерстью. Последнего я иногда вычесывала, когда тот приходил в особо неопрятном виде. С обоими я иногда гуляла по улице. Коты гладились, узнавали нас издалека и громко мурлыкали.

Как только мы приблизились, Мурзик громко мяукнул. Так он обычно здоровался. Бабушка ласково погладила его по голове и, еле как разогнувшись, скомандовала мне впускать всех.

Я пропустила вперед двух питомцев и бабу Любу с пакетами, придерживая перед ними тяжелые подъездные двери.

Бабушкин дом мне особенно нравился. В нем никогда не было грязно, даже на общей территории. Все жильцы принимали личное участие в соблюдении порядка в коридорах. Деревянные полы и лестницы регулярно подметались и вымывались. Паутина и пыль со стен и потолков вычищалась. Если лампочка вдруг начинала мигать, один из соседей-мужчин тут же заменял ее на новую. Так что в помещении всегда было приятно находиться.

Бабушка жила на первом этаже. Ее дверь располагалась справа. Туда мы прошли сами и впустили питомцев. Те сразу побежали в сторону кухни.

Пока баба Люба раскладывала покупки у себя в спальне, я разливала по двум мискам теплое молоко с подоконника и нарезала на небольшие кусочки колбасу.

Долго я наблюдала за тем как Мурзик и Бяша лакомятся. Коты, хоть и были вечно голодными, свою уличную свободу на домашний уют не променивали. И по долгу в помещении не оставались, сразу после еды всегда просились на улицу.

Я могла только мечтать о том, чтобы и в моей квартире поселился кот или какое другое животное. Дело было в том, что мама питомцев не одобряла. Да и к тому же только недавно вселившийся к нам на тот момент отчим ее горячо в этом поддерживал. Ну куда же без него.

Из соседней комнаты до меня донесся зов бабушки. Оставив гостей, я пошла проведать, что там у нее такого случилось. Баба Люба раскладывала на столе картонные кусочки выкройки и рассматривала выбранную мною ткань. Заметя, как я вошла, она жестом попросила меня подойти поближе. Я послушалась.

– Какой бы воротничок ты себе хотела, милая? – бабушка ласково посмотрела на меня и показала варианты, которые у нее имелись.

Я мысленно попыталась представить себе, какое бы я хотела платье или сарафан. Очень скоро я пришла к заключению, что хочу круглый вырез с таким же круглым плосколежащим воротником. Похожее платье было у моей мамы. Желтое, с рукавами до плеч.

Мне каждый раз доставляло огромное удовольствие то, насколько бабушка была внимательна ко мне, и как она, несмотря ни на что, никогда не забывала баловать свою дорогую внучку.

Мне всегда было интересно, почему мама не может с такой же благодарностью отнестись ко всему тому, что баба Люба делала для нее. Почему она каждый раз так недовольно принимала ее подарки. Почему была поначалу против нашего с ней общения. Только после рождения Вари мама начала часто оставлять меня у бабушки. До этого мы виделись с ней разве что по праздникам. И уже с самого начала нашей такой внезапно окрепшей дружбы я была глубоко очарована такой своей искренней, щедрой родственницей.

Бабушка запомнила мой выбор и отложила все нужные материалы в сторону.

Вместе мы принялись за чай с вареньем. В отчем доме у нас редко имелось сладкое, и я была рада, что здесь мне было дозволено есть все что я только захочу.

Бабушка с невероятной любовью рассматривала меня, пока я наливала очередную кружку кипятка из чайника.

Неожиданно она промолвила:

– Вот смотрю я на тебя, Сашенька, и думаю, как же ты на мать все-таки похожа. Когда она такого же возраста примерно была. Сейчас она, конечно, на саму себя не похожа.

– Почему не похожа? – поинтересовалась я.

– Мужики потому что ее испортили.

Я невольно смутилась, а бабушка, не обращая больше ни на что внимания, продолжала сокрушенно:

– Да все ведь из-за меня так вышло. Не пускала никуда, вот она сама и ринулась куда глаза глядят. И неважно совсем, как там с ней обращаются.

Мне казалось, что в уголках глаз у нее появились слезы. И без того морщинистое лицо ее еще больше скукожилось. И на лбу прорезалась чересчур глубокая складка. Я впервые не знала, как себя повести рядом с этим человеком. Когда мама плакала, к ней было просто опасно подходить. А тут не угадаешь. Может, мать в нее пошла.

Я стала смотреть в пол, когда бабушка начала обмакивать мокрые глаза носовым платком. Все эти перемены в ее настроении меня сильно встревожили. Про себя я решила, что в случае чего сама ни за что не должна поднимать подобных тем при разговоре с этой женщиной.

Мы немного помолчали, после чего баба Люба встала и куда-то ушла. Я, немного погодя, последовала за ней.

Оказалось, что она зачем-то полезла к себе под кровать. Я тихонько ожидала в дверном проеме, затаив дыхание.

Наконец, она достала из-за дальней стены небольшой деревянный сундучок с орнаментом на крышке. Присев уже сверху на матрас, бабушка похлопала рядом с собой по поверхности одеяла, приглашая меня сесть рядом.

В коробочке лежали украшения. Все золотые, некоторые – с яркими камушками. Я с любопытством разглядывала все это.

Баба Люба дрожащими руками раскладывала все эти сокровища на кровати, перебирая их и меняя местами. Попутно рассказывала случаи из своей жизни. У каждой драгоценности была своя история. Какая по наследству досталась, какая – в подарок на памятное событие.

– Выбери себе что-нибудь. Что хочешь.

Я в изумлении уставилась на старуху. Бабушка по всей видимости вскоре поняла, что я смущалась, и сказала, пожав плечами:

– Да ты не смотри так. Они же мне теперь не нужны.

– Как не нужны? А память?

– Память у меня в голове хранится. А золото может в нехорошие руки попасть после того как я уйду.

Я в растерянности начала вглядываться в эти ряды сверкающих на солнце украшений. Кольца я брать не хотела, так как не знала какого размера у меня будут пальцы, когда вырасту. Ожерелье у бабушки было лишь одно, и потому я выбрала серьги. Золотые, с синими камушками.

– Их твой дедушка мне на женитьбу подарил.

Я еще какое-то время пыталась отказаться от такого дорогого подарка, но баба Люба оставалась непрекословной.

– Мочки всегда еще можно успеть проколоть, – сказала она, прикладывая к моим детским ушам серьги. – А так, как раз молодым их только и носить.

Вечером на прощание бабушка крепко меня обняла и в напутствие проговорила:

– Не будь такой же как мать, когда сама вырастешь. Веди себя хорошо, с плохими людьми общение не води. Уважай себя, выбирай себе в спутники только тех, кто будет готов нести за тебя ответственность.

Я с улыбкой прошептала, что все поняла. Сережки в кармане грели мне руку. Бабушка чмокнула меня в лоб и отпустила.