Время выбирать

Пролог. Сказание о пяти богах

Зрит Восток, а Запад помнит,

Север рубит, Юг читает,

Середина всех считает.

Кто на троне — тот и знает.

Детская считалка, записанная в Дун-Ардахе¹

В тот вечер столица праздновала совершеннолетие младшего принца. Корона выкатила на площадь бочки с вином, на перекрёстках горели костры, и музыканты, не умолкавшие с полудня, играли уже кто во что горазд. У одного из костров, на опрокинутом ящике из-под селёдки, сидел седой сказитель, и вокруг него собирались дети, подмастерья и те из горожан, кому вино ещё не отбило охоту слушать.

* * *

— Ближе, ближе к огню, пока не прогорел. Да не толкайся ты, рыжий, места всем хватит… А что селёдкой тянет, так это от ящика, не от меня. Эту сказку рассказывал мне дед, а ему — его дед. Каждый, кто нёс её до меня, что-то по дороге терял, а что-то добавлял от себя. Так что не спрашивайте, всё ли в ней правда. Расскажу, что знаю.

— Врёт он всё, — сказал кто-то из подмастерьев, но на него зашикали.

— Мир, говорят, велик. Больше, чем человек обойдёт за жизнь, и больше, чем обойдёт за десять. Наш материк в нём — что щепка в пруду. Что лежит за водой, не скажет ни один моряк: кто уплывал искать её край, тот либо возвращался ни с чем, либо не возвращался вовсе. Одни уверяют, что там пустота. А мой дед клялся, что за океаном есть земли побольше нашей, со своими королями и богами, чьих имён мы не слыхали. Правда, он же клялся, что поймал однажды сома величиной с лодку, так что судите сами.

Богов много, дети. Больше, чем пальцев у всех, кто сидит у этого костра, — и у тебя, рыжий, тоже, хотя ты их, гляжу, грызёшь усердно. Есть такие древние, что помнят время, когда не было ни людей, ни рек, а есть молодые — их храмы ещё пахнут свежей стружкой. Случалось, земля переходила от бога к богу, как поле — от отца к сыну. А случалось, переходила, как город — к тому, кто взял его приступом. Где прадеды приносили дары одному, правнуки несут их другому, и никто уж не помнит почему. От иных же королевств не осталось и названий. Старики толкуют, будто однажды там на трон сел человек, которого не коснулось благословение. Боги отвернулись, а время стёрло и короля, и королевство, как трактирщик стирает с доски имя должника, который уже не вернётся.

Нашей земле досталось пятеро. Откуда они взялись, о том сказители спорят до хрипоты, а иной раз и до драки. Знаю одно: материк боги поделили, как пирог на именинах, — каждому по куску, и каждый косится на чужой.

Первым всегда называют Сэйрина, потому что он поднимается раньше всех. Живёт он на востоке, там, где рождается утро. Видели небо за миг до рассвета, когда ночь уже уходит, а день ещё медлит? Оно тогда фиолетовое, точно королевский плащ. Это и есть взгляд Сэйрина. Судьёй рассвета его зовут оттого, что каждое утро он оглядывает людей и прикидывает, кто чего стоит. Он избрал род Эвранов, наших государей, и окрасил глаза их детей в цвет того самого неба.

Вторая — Аргента. Она обитает на западе, куда уходит спать солнце. Её зовут хранительницей луны: она помнит всякое слово, когда-либо сказанное под небом, и не прощает нарушенных клятв. Роду Зефранов досталось от неё лунное серебро в глазах и наказ: «Серебро не терпит спора». С тех пор у них трон получает первенец, и никто не возражает. Перечить луне — всё равно что приказывать приливу повернуть вспять.

— А если первенец дурак? — спросили из темноты.

— Значит, будет король-дурак. Зато законный. — Сказитель выждал, но никто не засмеялся. — Ну и ладно. Зефранцы считают, что дурак на троне всё равно дешевле войны.

Третий — Блодгар, кровавый страж. Про него скажу коротко: северяне и сами не любят долгих речей. Край его — север, где снег чаще краснеет от крови, чем от заката. Борейнам он оставил глаза цвета рубина и слово: «Трон держит тот, кто удержит его мечом». Корону там не наследуют, её завоёвывают. Хотите подробностей — езжайте в Рёдборг и спросите сами.

Четвёртый — Асман. Царствует он на юге, где в полдень и тени-то не найдёшь. Асман — око неба: он прозревает судьбу всякого задолго до рождения. Нотарам он дал глаза зелёные, как морская вода…

— Синие, — буркнул рыжий. — В прошлом году нотарский принц с посольством проезжал, я сам видел. Синие у них глаза.

— Синие так синие. Цвета южной лазури, стало быть. Старею. — Старик потёр лоб. — А слово Асмана гласит: «Небо само укажет избранного». Тамошние жрецы ночи напролёт читают звёзды, и кого звёзды назовут, тот и сядет на престол, будь он хоть младшим из сыновей, хоть ещё в пелёнках. А покуда король пускает пузыри, за него, понятное дело, решает храм.

И наконец, пятый — Зуннар. Он пребывает в самом сердце материка, где сходятся все дороги, и зовут его вечным солнцем. Говорят, он явился последним и потому уселся посередине — приглядывать за остальными. Миттарам он подарил глаза цвета янтаря, в котором застыл солнечный луч, и заповедь: «Солнце светит всем равно». Поэтому в Миттаре короля выбирают знатные дома².

Боги давно не ходят среди людей. Устали, верно, от нас. Но обряд они нам оставили³. Когда у короля рождается дитя, его несут в святилище, и весь народ смотрит. Жрец поднимает младенца к алтарю, и бог глядит на него в ответ. Если в ребёнке течёт кровь рода, глаза его меняют цвет и остаются такими до смерти. Пройти обряд можно лишь однажды, и обмануть его нельзя. Кровь не врёт, дети. Врут люди.

Костёр осел. Сказитель пошевелил угли палкой, и искры взметнулись к темнеющему небу, туда, где над крышами светились высокие окна королевских покоев. Где-то позади уронили пустую бочку, и она с грохотом покатилась по мостовой.

— Вы спросите, какую же заповедь дал Сэйрин. Её я нарочно приберёг напоследок. У прочих богов ясно сказано, кому править. А наш Сэйрин сказал только:

«Трон примет самый достойный».

И ни полслова о том, кто решает, достоин ли.

Слышите колокола? Значит, процессия уже тронулась. Нынче младшему сыну короля исполнилось восемнадцать, и с этого дня у нас два взрослых принца. А кто из них достойнее, пусть рассудит Сэйрин. Если, конечно…

Старик покосился на стражника, что подпирал стену у винных бочек, и не договорил.

— Ну, чего расселись? Бегите смотреть процессию, пока не прозевали.

Примечания

¹ «Крепость на высоте» (старое наречие). Столица Эврана.

² Совет знатных домов Миттара собирается по смерти короля и избирает нового среди потомков королевского рода, прошедших обряд. Именно они и носят янтарные глаза. Голосование, по слухам, длится от трёх дней до трёх лет — в зависимости от щедрости кандидатов.

³ Обряд пробуждения крови. Совершает его жрец бога — покровителя рода.

Глава 1. Взгляд Сэйрина

Эвран есть королевство, на восточном краю материка лежащее, от моря до Гленморских лесов. Правят там короли из дома Эвран, коим, по преданию, сам Сэйрин, судья рассвета, глаза в фиолетовый цвет окрасил. Престол же у них не первенцу отходит, как в Зефране заведено, но тому из сыновей, кто достойнейшим себя явит. Оттого всякое поколение королевское в соперничестве живёт, а двор — в шёпоте и ставках.

Столица Эврана, Дун-Ардах, на скале над рекою стоит, и храм Сэйрина в ней выше всех крыш поставлен, дабы Сэйрин город первым видел. Говорят, что и судит он его первым.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Финниан

Колокола Дун-Ардаха били так, что у Финна дрожали рёбра.

Он ехал во главе процессии на белом жеребце, которого отец подарил ему к этому дню, и старался держать спину так же прямо, как держал её король Лоркан на всех парадных портретах. Получалось скверно. Жеребец, существо благородное, но к колокольной меди непривычное, на каждый удар фыркал и прял ушами. Финн же то и дело оборачивался на крики и на лица в окнах, а принцу на портрете этого делать не полагалось.

Город сошёл с ума. На перекрёстках горели костры, у выкаченных на площади королевских бочек толпились горожане с кружками и ковшами. С балконов сыпали лепестки, и они липли к конским гривам. Девчонка лет семи вырвалась из рук матери и подбежала почти под копыта, протягивая помятый венок из синих цветов. Стражник дёрнулся её оттеснить, но Финн успел первым: нагнулся в седле, взял подарок и повесил на луку. Толпа взревела, как после выигранного сражения.

— Осторожнее, ваше высочество, — раздалось слева. — Ещё один такой венок, и половина столицы захочет за тебя замуж.

Тиб, как и положено компаньону¹, ехал на полкорпуса позади. За одиннадцать лет он ни разу не сократил этого расстояния, хотя Финн все эти годы звал его ехать рядом. Ради праздника Тиб даже пригладил тёмно-русые вихры, и вид у него от этого был непривычно чинный. Только карие глаза смеялись по-прежнему.

— В жёны мне нужна только одна, — сказал Финн.

— Знаю, знаю. Слышу о ней с того дня, как тебе стукнуло десять. — Тиб улыбнулся. — Завтра наконец скажешь это королю сам. Уже как мужчина.

Финн промолчал, но рот сам собой расползся до ушей. Завтра его слово станет словом короны, и никто больше не скажет ему «подожди, пока подрастёшь».

У одного из костров толпа стояла гуще. Процессия замедлилась, и сквозь гул донёсся охрипший голос сказителя:

— …и с этого дня у нас два взрослых принца. А кто из них достойнее, пусть рассудит Сэйрин…

Финн повернул голову и успел заметить седую всклокоченную шевелюру и детские лица, подсвеченные огнём. Потом дети сорвались с мест и побежали вдоль процессии, выкрикивая его имя.

— Слышал? — Финн поморщился. — «Кто из них достойнее». Будто о скачках.

— Для них это и есть скачки, — легко отозвался Тиб. — В каждом трактире ставки. В «Трёх жаровнях», говорят, на тебя ставят вдвое реже, чем на Кайрана. Не бери в голову. Люди тебя любят. Смотри сам.

Финн посмотрел. К нему тянулись руки, ему улыбались из дверей беззубые старухи, а громче всего кричали в бедных кварталах, где кричать было, в общем-то, не о чем. Старшему брату, Кайрану, было двадцать семь. Народ его уважал: Кайран давно заседал в совете, судил споры честно и слов на ветер не бросал, а лорды его побаивались. Но любили Финна — за то, что он помнил по именам дворцовых конюхов и наклонялся с седла за детскими венками. И он тут же пообещал себе, что никогда не даст людям повода об этой любви пожалеть.

Колокол над храмом ударил снова, и у Финна опять задрожали рёбра.

* * *

Храм Сэйрина стоял на восточном холме. У дверей процессия остановилась: дальше Финну полагалось идти одному.

— До рассвета, — сказал Тиб, принимая поводья. — Не усни там. Если Сэйрин придёт на тебя посмотреть, а ты храпишь, выйдет неловко.

— Боги давно не приходят смотреть.

— Тем более не стоит давать им повод обидеться.

Финн фыркнул, и стало легче.

Внутри было тихо. Городской шум остался за тяжёлыми дверями и доносился глухо, как из подвала. Старый жрец подвёл принца к алтарю, поставил перед ним одну-единственную свечу и удалился, не сказав ни слова. Жрецы Сэйрина вообще говорили мало. Злые языки утверждали, что из скупости: слово, мол, тоже чего-нибудь да стоит.

Алтарь стоял прямо под восточным окном, высоким и узким, как бойница. По краю алтарного камня шли слова, которые Финн знал раньше, чем научился читать:

«ТРОН ПРИМЕТ САМЫЙ ДОСТОЙНЫЙ».

Он опустился на колени. Пол был холодный, как и положено камню в храме, где ночью не топят ради умерщвления плоти и экономии дров. Начиналось бдение².

Первый час мысли прыгали с одного на другое: толпа, девочка с венком, слова, которые он завтра скажет отцу об Айслин. Говорить надо будет твёрдо, без просьб. Потом и это ушло, и остались только свеча и надпись на алтаре.

Самый достойный.

Лет в десять он спросил на уроке у Энгуса Ардриха, главного советника отца, что это значит. Тот отложил перо и ответил: «Тот, кто сможет вынести самые тяжёлые решения, ваше высочество». Тогда Финн ответа не понял. Теперь был уверен, что понял прекрасно: старик просто искал оправдание жестокости. Достойный защищает слабых и не меняет людей на выгоду.

К середине ночи колени перестали болеть и просто онемели. Свеча прогорела до половины. Финн смотрел в чёрное окно и думал о матери. Королева Валерия как-то рассказывала ему, что у неё на родине никаких бдений нет и никаких гонок тоже: трон получает старший, вот и весь сказ. «Серебро не терпит спора». «А у вас каждое поколение дерётся само с собой, — добавила она тогда с лёгким презрением. — Как волки». Финн в тот раз обиделся за свой народ. Теперь, в пустом храме, ему впервые послышалась в её словах тревога.

Он не хотел драться с Кайраном. Ему нужно было лишь одно: чтобы брат хоть раз посмотрел на него не сверху вниз. Но если ради этого придётся доказать всему Эврану, кто из них достойнее, — что ж. Докажет.

Он не заметил, как начало светать. Сначала окно просто перестало быть чёрным, потом посинело. А потом узкая щель в камне вдруг налилась фиолетовым, и свет лёг на алтарь, на высеченные буквы и на руки Финна.

Взгляд Сэйрина. Цвет его собственных глаз.

* * *

За спиной заскрипели двери.

Первым вошёл отец. Король Лоркан был в простом тёмном плаще и без венца: в храме Сэйрина корону не надевали, ибо судил здесь не король. За ним шла мать, и даже в полумраке было видно, как блестят её серебряные глаза. Следом — Кайран с женой, леди Бриджит, и Энгус Ардрих, брат покойной матери Кайрана, высокий, прямой, седеющий у висков. Позади зевали в рукав лорды в дорогих плащах: им-то этой ночью дали поспать.

Финн попробовал подняться и едва не упал: ноги за ночь превратились в два полена. Чья-то рука подхватила его под локоть. Это был Кайран.

— Спокойно, — тихо сказал брат. — Первые шаги всегда такие.

Финн высвободил руку резче, чем собирался. Первые шаги. Как ребёнку, который учится ходить. Даже сегодня, даже здесь Кайран не удержался от наставления. Брат помедлил, потом пожал плечами и вернулся к отцу.

Обряд оказался коротким. Жрец назвал его полным именем — Финниан из дома Эвран, так его звали разве что в грамотах, — и спросил, что он видит в окне. Финн ответил, как учили: «Рассвет и суд». Потом повторил клятву — служить Эврану словом, мечом и совестью, — и голос его ни разу не дрогнул, чем он втайне был горд. Лоркан шагнул вперёд и надел ему на палец тяжёлый перстень с аметистом³ — такой же носил Кайран.

— Сегодня ты стал мужчиной, сын, — сказал король так тихо, что услышал один Финн, и в уголках его фиолетовых глаз собрались знакомые с детства морщинки. — Сделай так, чтобы я гордился.

Финн сглотнул. А подняв глаза, наткнулся на взгляд Энгуса.

Советник смотрел на него, прицениваясь, как барышник на конской ярмарке смотрит на трёхлетку. Финн упрямо выдерживал этот взгляд, пока Энгус первым не отвёл глаза, и остался этим очень доволен.

Когда они вышли на ступени, солнце уже стояло над крышами, а внизу, на площади, гудела толпа, так и не разошедшаяся с вечера. На миг он ослеп.

А потом увидел её.

Айслин стояла среди знатных семей у подножия лестницы, рядом с отцом, графом Гленмором. Бледно-голубое платье, солнце в светлых волосах. Она подняла глаза и улыбнулась — тихо, только ему.

Он забыл и про ноги, и про Энгуса. Восемь лет он ждал дня, когда сможет сам, не спрашивая ничьего позволения, просить её руки. И вот она здесь, в десяти ступенях от него.

Глашатай ударил жезлом о камень. Площадь стихала неохотно, волнами, и когда тишина докатилась до самых дальних рядов, он набрал в грудь воздуха.

— Люди Эврана! Сегодня перед ликом судьи рассвета принц Финниан из дома Эвран принёс клятву и стал голосом короны! Все сыновья короля Лоркана достигли совершеннолетия. И по слову Сэйрина да примет трон самый достойный!

Кричали его имя, имя Кайрана, а то и просто так, потому что праздник и вино бесплатное. Финн оглянулся на брата. Кайран стоял ступенью выше, спокойный, будто ничего особенного не случилось, и смотрел на него. Как всегда, сверху вниз.

Внизу толпа расступилась, и Тиб помахал ему, ухмыляясь во весь рот. Он, конечно, простоял у дверей храма всю ночь.

Весь день Финна передавали из рук в руки, как праздничный кубок. Послы, старшины гильдий, лорды с жёнами и дочерьми спешили поздравить и, поздравляя, присматривались. Финн отвечал, улыбался, впервые приложил новый перстень к грамоте — о помиловании двух мелких воришек по случаю праздника — и к полудню перестал различать лица. Отца он видел лишь издали: короля ни на минуту не отпускали то советники, то гости. Поспать ему дали час, не больше.

К вечеру в большом зале дворца зажгли столько свечей, что неделей позже казначей схватится за голову. Музыканты на галерее подтягивали струны. У стен шелестели шелка и перешёптывания. Ел Финн в последний раз вчера, до храма, и вспомнил об этом, только когда мимо пронесли блюдо с жареными перепелами. Голода не было, только лёгкость в голове, как от вина, которого он ещё не пил.

По обычаю бал открывал тот, в чью честь его давали⁴, и весь зал гадал, кого Финн выберет.

Он знал, чего от него ждут. Дочь герцога Даргела стояла в первом ряду, в алом, как герб её дома, с видом невесты, которой осталось лишь примерить корону. Её отец ещё днём, на приёме, дважды отыскал повод сообщить принцу, как рад его дом этому совершеннолетию. Стоит пригласить её на первый танец, и весь двор решит, что младший принц заключил союз с домом Даргелов, а значит, всерьёз вступил в борьбу за трон.

Финн вежливо кивнул ей на ходу и прошёл через весь зал.

Айслин стояла у дальнего окна, в стороне от знати поважнее, как и подобало дочери графа. Она была в белом, с тонкой серебряной вышивкой по лифу. У виска из уложенных волн выбился непослушный светлый локон. Зелёные глаза смотрели чуть удивлённо, словно она всё никак не могла поверить, что мир бывает таким красивым. Сколько Финн её знал, он так и не привык к тому, что она существует на самом деле.

Зал стих, когда он остановился перед ней и поклонился.

— Леди Айслин. Окажете мне честь?

Она вспыхнула, и пальцы её легли в его ладонь — лёгкие, прохладные.

— Ваше высочество… все смотрят, — прошептала она.

— Пусть смотрят.

Заиграла музыка. Айслин танцевала легко, едва касаясь пола, и не сводила с него глаз.

— Вчера вы были как рыцарь из баллады, — сказала она. — Когда взяли венок у той девочки… Я видела из окна. А потом всю ночь молилась, чтобы в храме вам не было холодно.

Финн рассмеялся, и старая графиня у колонны осуждающе поджала губы.

— Ваши молитвы не помогли. Там было холодно, как в леднике.

— Ой. — Она так искренне огорчилась, что Финну стало стыдно за шутку. — Тогда буду молиться усерднее… А вам нравится моё платье? Я выбирала его три месяца. Матушка говорила, что белое — это слишком смело, а я сказала: пусть, ведь такой день.

— Оно прекрасно, — ответил Финн.

В ней не было ни капли придворной игры, ни единого слова с двойным дном. После целого дня среди лордов, которые взвешивали каждую его улыбку, как менялы монету, с ней было легко.

На повороте танца за её плечом мелькнули лица: мать с вежливой непроницаемой улыбкой, побагровевший герцог Даргел, усталый Энгус. И Тиб у стола с вином. Тиб поднял кубок и подмигнул.

Завтра он поговорит с отцом. С утра.

За высокими окнами над Дун-Ардахом давно стояла ночь.

Примечания

¹ Компаньон — сверстник из знатной семьи, с детства воспитываемый при королевском сыне. По обычаю в процессиях едет на полкорпуса позади принца и не выравнивается с ним, пока тот не прикажет. Финн приказывал. Безрезультатно.

² Ночь, которую королевский сын в день совершеннолетия проводит в храме Сэйрина на коленях, до первого света. Считается, что на рассвете бог смотрит на него через восточное окно и выносит суждение.

³ Перстень голоса. Его носитель вправе говорить и подписывать от имени короны. Такие перстни носят король и совершеннолетние принцы.

⁴ Так называемый первый круг. Выбор пары для первого танца при эвранском дворе принято толковать как заявление — о союзе, о симпатиях, а то и о намерениях.

Глава 2. Чужие улыбки

Королевский совет Эврана из двенадцати мест состоит, и места те наследственны. Первое по чести принадлежит дому Шеннах, ибо род сей старше самих Эвранов, второе — Ардрихам, третье — Даргелам. Однако же честь и сила в совете эвранском редко за одним столом сидят. Говорят при дворе так: Шеннахи имеют голос, Даргелы — копья, Ардрихи же — память, и последнее из трёх опаснее прочих.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Кайран

Кайран понял, что сделает брат, по лицам вокруг.

Он стоял у колонны с кубком, к которому так и не притронулся, и смотрел на зал. Лица за мгновение до события говорят больше, чем лица после. Дочь герцога уже приподняла руку для поцелуя. Её мать уже обменялась взглядом с мужем. А младший принц уже смотрел поверх их голов туда, где у дальнего окна белело платье графской дочки.

Кивок на ходу — вежливый, каким удостаивают стражника у дверей. И дальше, через весь зал.

Кайран медленно выдохнул.

Весь день Даргел обхаживал Финна у всех на виду, и даже слуги перешёптывались. Любви к младшему принцу герцог не питал: он ненавидел Ардрихов¹, а значит, и всякого, в ком текла их кровь. В Кайране она текла по матери. Зато у Даргела имелись три тысячи копий, серебряные рудники и привычка ничего не забывать. Лучшего союзника Финну не сыскать во всём Эвране. И вот на глазах у всего двора мальчишка вытер об этого союзника ноги.

— Он влюблён, — тихо сказала Бриджит. Жена стояла на шаг позади и смотрела на танцующих с той мягкой улыбкой, которую обычно берегла для их детей. — Взгляни на него, Кайран. Он же сияет.

— Вижу.

— Вспомни себя в его годы.

Кайран вспомнил. В его годы он уже сидел в совете и знал наперечёт, сколько копий у каждого за столом. Вслух он, однако, сказал другое:

— Влюблённость — не политика.

Бриджит повернулась к нему, и он знал, что она видит больше, чем ему хотелось бы. За шесть лет брака она научилась читать его без подсказок.

— Не всё на свете политика.

— В этом зале — всё.

* * *

Герцог Шеннах подобрался так, как подбираются к чужому костру: бочком, с улыбкой, готовый и присесть, и откланяться. Бархат на старике был того покроя, что гремел при дворе лет двадцать назад, а цепь с гербом на груди — такой толщины, что ею впору запирать крепостные ворота. Шутили, что она стоит дороже всех его земель.

— Ваше высочество. Изумительный вечер. Изумительный юноша ваш брат, принц Финниан. Столько… огня.

— Герцог. — Кайран слегка наклонил голову. — Огня в нём хватает.

— И сердца, сердца тоже. Народ такое любит. — Старик пожевал губами и вкрадчиво продолжил: — Хотя сердце, разумеется, ещё не всё. Чтобы править, нужна и голова. И опыт. И, конечно, друзья, на которых можно положиться. Старые, проверенные друзья.

Он умолк, оставляя принцу место для ответа. Кайран его не занял. Эту игру он знал. Дом Шеннах² был старше самих Эвранов, и старик не упускал случая напомнить об этом на каждом пиру. Земель у них почти не осталось, людей тоже, зато уцелели имя и место в совете. Нынче имя и голос выставлялись на торг, и почтенный герцог прикидывал, кто даст больше.

— Вы мудрый человек, — сказал Кайран. — Уверен, вы сумеете разглядеть достойного, когда придёт время.

Разочарование мелькнуло в выцветших глазах лишь на миг. Потом старик раскланялся и уплыл дальше, к следующему костру.

— Стервятник, — произнёс голос за спиной. — Завтра он подойдёт к твоему брату с теми же речами. Только там слушатель окажется попроще.

Энгус встал рядом, и Бриджит, вежливо улыбнувшись ему, отошла к дамам.

— Дядя.

— Не здесь, — поморщился Энгус.

На людях полагалось звать его лордом Ардрихом, и племянник это помнил. Просто иногда слово срывалось само, как в детстве.

— Ты видел лицо Даргела.

— Видел.

— Это хорошо для нас. — Советник произнёс это без малейшей радости, как говорят о погоде. — И плохо для королевства. Мальчик не понимает, что отныне каждый его шаг записывают, а промахи складывают в копилку.

— Поймёт.

— Да? — Энгус повернул голову и посмотрел на него тем взглядом, от которого племянник в детстве начинал заново проверять уроки. — Ты его защищаешь. Снова.

— Он мой брат.

— Он твой соперник. С нынешнего утра — прежде всего. Дом Ардрих стоит за тобой. Мой брат передал это сегодня, и я повторяю его слова. Но за тем, кто тратит время на оправдание чужих ошибок, долго стоять не станут.

Энгус направился к королю, прямой, как пика. Кайран смотрел ему вслед и не находил, что возразить.

* * *

После третьего танца он нашёл Финна у стола с вином. Раскрасневшийся, с влажными висками, брат смеялся над тем, что вполголоса говорил ему Тиберий Гарвах. Стоило Финну заметить старшего, как смех утих, и Кайран отметил это так же спокойно, как отмечал всё остальное.

— Ваше высочество. — Гарвах поклонился ровно настолько, насколько полагалось, ни на волос ниже.

— Гарвах. — Кайран повернулся к брату. — Хотел поздравить тебя сам, без глашатаев. Ты хорошо держался утром в храме. Лучше, чем я в своё время.

Это была правда. Сам он когда-то перепутал слова клятвы. Заметил один Энгус и потом целый месяц припоминал. Финн о том не знал. И, судя по сузившимся глазам, не поверил.

— Благодарю, — сухо отозвался он.

Следовало на этом остановиться. Кайран понимал — и всё же продолжил, понизив голос:

— Завтра отправь Даргелу подарок. Недорогой, но со своей печатью. Книгу для его дочери, сокола, что угодно. И позови его на охоту. Ты обидел человека, который хотел стать твоим другом, а такие, как он…

— Я сам решу, с кем мне танцевать. — Финн не повысил голоса, но уши у него запылали. — С сегодняшнего утра — сам. Или ты пропустил церемонию?

Тиберий тихо кашлянул, словно прикрывая смешок. Потом легко тронул друга за локоть:

— А охота — это мысль. Даргел полвечера рассказывал про своих соколов. Позови его ими похвастаться, и он простит тебе даже танец.

К удивлению Кайрана, брат фыркнул и оттаял. Совет был тот же самый, только от друга Финн его принял. Кайран мысленно отдал гарваховскому мальчишке должное: с Финном тот ладил, как никто во дворце. И уж точно лучше старшего брата.

Тиберий, всё ещё усмехаясь и не отпуская правой локтя друга, бросил в рот последний орешек с блюда, сгрёб левой со стола кубок и сунул принцу.

— За охоту. И чтобы соколы Даргела оказались хоть вполовину так хороши, как он о них рассказывает.

Финн рассмеялся и принял кубок. На брата он больше не смотрел.

* * *

На балконе было холодно и тихо. Музыка долетала сюда приглушённой, а внизу, на площадях, ещё догорали костры, и город походил на рассыпанные угли.

Кайран опёрся локтями о каменные перила. Шея затекла ещё днём, над прошениями, и на холоде заныла сильнее.

С этого балкона он когда-то показывал трёхлетнему Финну фейерверк³. Держал малыша на руках, хотя руки к концу вечера отваливались, и тот визжал от восторга и при каждом хлопке прятал лицо у него на плече. Потом младший годами ходил за ним хвостом — в конюшни, в фехтовальный зал, даже на уроки Энгуса, где сидел в углу тише мыши и не понимал ни слова.

Когда это кончилось, он уже не помнил. Не было ни ссоры, ни случая, о котором можно сказать: вот здесь. Просто однажды он заметил, что брат больше не улыбается, когда он входит в комнату. И что любое его слово Финн слышит как упрёк.

Может, дядя прав, и иначе быть не могло. Изречение Сэйрина легло между ними в тот самый день, когда младший появился на свет и девятилетний Кайран из наследника превратился в одного из двух. Тогда он не понял, что это значит. Он просто радовался брату.

Теперь понимал. И видел то, чего не видели ни толпа на площади, ни сам Финн: в этой гонке проигравший теряет всё.

Значит, гонку надо выиграть.

За спиной зашуршали шаги. Молодой слуга мялся на пороге, держа в руках что-то синее и помятое.

— Ваше высочество, простите… Конюхи нашли на луке седла принца Финниана. Не знают, выбросить или…

Кайран взял венок. Синие цветы за сутки совсем поникли, один стебель выбился и торчал в сторону, как непослушная прядь. Он бережно заправил его на место.

— Не выбрасывай. Отнеси в покои брата. И не говори, кто велел.

Слуга поклонился и исчез. Кайран ещё немного постоял, глядя на огни внизу, а потом вернулся в зал, где его уже ждали чужие улыбки.

Примечания

¹ Старинный герцогский дом. Герб — серая печать на сером поле; люди Ардрихов носят серые плащи, а сами Ардрихи, как правило, и глаза серые. Из этого дома происходила первая жена короля Лоркана, Орла, мать принца Кайрана.

² Так, по крайней мере, следует из родословных, которые хранят сами Шеннахи. Проверить их, впрочем, некому.

³ Огненная потеха, искусство которой пришло в Эвран из Миттара. Стоит дорого, а потому устраивается лишь по самым большим праздникам.

Глава 3. Два перстня

Дроморская марка¹ есть северный щит Эврана, меж Борейном и землями королевскими положенная. Держат её маркизы Дроморы, коим корона вверила перевал и стражу на нём. Плату же за проход по оному, именуемую дорожной податью, маркизы берут не в казну, но на жалованье той страже, ибо сказано: щит, коего не кормят, щитом быть перестаёт.

Северяне же перевал сей зовут не иначе как воротами, и полагают, что ворота рано или поздно открываются.

Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»

Лоркан

Перстень с аметистом снимался туго. За тридцать лет он врос в палец, как корень в камень, и король давно уже не расставался с ним даже ночью. Но сегодня всё-таки стянул: хотя бы на час ему хотелось побыть просто отцом. Перстень лёг на стол рядом с другим, поменьше, — детским перстнем Финна, который жрец снял с него утром в храме.

Два фиолетовых камня тускло поблёскивали в свете свечи.

За стеной ещё играла музыка: молодёжь собиралась танцевать до рассвета. В кабинете было тихо. Лоркан покинул бал, едва это стало прилично. Сорок восемь лет — ещё не старость, но после целого дня на ногах спина напоминала о каждом из них, а о некоторых — дважды.

Дверь открылась без стука. Так в этот кабинет входил только один человек во всём Эвране. Королева всегда ждала разрешения, словно за девятнадцать лет так и осталась здесь гостьей.

Энгус молча прошёл к низкому шкафу, достал бутыль тёмного стекла и наполнил два кубка. На балу лили приторное вино, а здесь держали горькую северную настойку² — ту самую, которую они впервые стащили из дворцовых погребов в тринадцать лет.

— Ты ушёл рано, — сказал он, протягивая кубок.

— Я король. Мне можно.

— Ты старик, — поправил Энгус и опустился в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. — Мне можно сказать.

Лоркан усмехнулся в кубок. Любого другого лорда за такие слова вывели бы из дворца под руки. Энгус же говорил их сорок лет, с того самого дня, когда восьмилетнего мальчика из дома Ардрих привели во дворец и объявили юному принцу, что отныне это его друг. Его высочество тогда огрел новоявленного товарища деревянным мечом по уху. Маленький Ардрих спокойно отобрал меч и сообщил, что так его держат только девчонки. С тех пор мало что изменилось. Разве что мечи стали настоящими.

— Говори, — сказал Лоркан. — Ты ведь не за настойкой пришёл.

— За настойкой тоже. — Советник отпил и поморщился, как морщился с тринадцати лет. — Твой сын сегодня плюнул в лицо Даргелу.

— Он пригласил на танец девушку, которая ему нравится.

— Это и есть плевок в лицо Даргелу. Только Финн этого даже не заметил. — Энгус отставил кубок. — Лоркан, ты видел их сегодня. Один весь вечер считал чужие копья и чужие обиды. Другой танцевал. Ты знаешь, кого из них я хочу видеть на троне.

— Знаю. — Король покрутил кубок в пальцах. — Того, в ком течёт кровь Ардрихов.

Сказано это было спокойно, и всё же Энгус умолк. Потом заговорил тихо:

— Будь Кайран глупцом, я первым пришёл бы сюда и сказал тебе об этом. Ты знаешь. Я служу Эврану, Лоркан, и дом Ардрих тут ни при чём. Назовёшь Финна — буду служить Финну до конца. Но королевство ты этим похоронишь. Не сразу. Лет через десять, когда нас обоих уже не будет рядом.

Лоркан почувствовал, как к лицу приливает кровь, и подождал, пока отпустит. Следом пришла мысль куда менее приятная: Энгус, скорее всего, прав. Валерия говорила то, что было выгодно ей, а он всю жизнь говорил то, что есть.

— Он молод, — произнёс наконец король. — Мы в его годы были не умнее.

— Мы в его годы воровали настойку и о троне не думали. — Голос советника чуть смягчился. — А выбрали всё-таки тебя. И ты стал хорошим королём, потому что умел слушать. Финн не умеет. Он слышит только тех, кто с ним согласен.

Лоркан промолчал. Над столом висел маленький портрет, который он не снял ни после второй свадьбы, ни после просьб Валерии. Девушка в зелёном, с такими же серыми глазами, как у брата. Орла. Ей было девятнадцать, когда она родила Кайрана и не дожила до утра.

Энгус проследил за его взглядом, но ничего не сказал. О сестре он не заговаривал никогда, даже здесь.

— Я ещё не решил, — сказал король. — И не решу, пока не увижу обоих в деле. Не на балу, Энгус. В деле.

— Справедливо, — согласился Энгус. — Только не тяни. Дела не станут ждать, пока ты выберешь.

Он вынул из-за отворота сложенный лист и положил его на стол — аккурат между двумя перстнями.

— Из Дромора³. Пришло вечером, пока все пили за здоровье твоего сына. Борейнский отряд сжёг две деревни у перевала. Маркиз ответил как смог, и теперь северяне считают, что начали мы.

Лоркан развернул донесение. Короткие строки, выведенные солдатской рукой: сколько убито и сколько людей у маркиза ещё осталось.

— Третья стычка за лето, — заметил король.

— И не последняя. Борейн уверен, что мы слабеем. У них так заведено: кто не отвечает ударом, тот слаб, а их бог Блодгар слабых не жалует. — Энгус смотрел в упор. — Война на севере обойдётся нам дороже любого мира. Даже самого неприятного.

— Я помню.

— А помнишь, чего он будет стоить?

— Я сказал: помню.

На этот раз в голосе короля прорезалось такое, что Энгус предпочёл отступить. Он сложил лист и спрятал обратно.

— Тогда переговоры в Дроморе. До зимы, пока перевал открыт. Кого ты пошлёшь со мной?

Лоркан смотрел на два перстня, большой и маленький.

— Решу утром. Иди спать, Энгус. Ты тоже не молодеешь.

Советник хмыкнул, допил настойку одним глотком и вышел.

Король ещё долго сидел один. Потом выдвинул верхний ящик стола и достал другое письмо — старое, мягкое на сгибах, со сломанной красной печатью северного двора. Начал перечитывать, но на середине сложил и убрал обратно.

* * *

Финн явился с рассветом. Лоркан так и не ложился и сидел над бумагами, когда стражник доложил о принце. Ответить король не успел: сын уже вошёл.

Финн тоже не спал, под глазами у него залегли тени, но лицо сияло. Глядя на него, Лоркан вдруг вспомнил себя в том же возрасте, на пороге другого кабинета, с таким же лицом. Его отец в тот день прекрасно знал, с чем он пришёл.

— Отец. — Финн стоял очень прямо, новый перстень блестел у него на пальце. — Я хотел поговорить с вами как… теперь, когда я… — Он запнулся, рассердился сам на себя и начал заново. — Я хочу поговорить с вами о своём будущем.

О чём пойдёт речь, Лоркан знал. Со вчерашнего вечера это знал весь двор. Король отложил перо.

— Сын…

Дверь снова распахнулась. На пороге стоял гонец, по пояс в грязи, с серым от усталости лицом, а за его спиной растерянный стражник, который не успел его задержать.

— Ваше величество. Из Инвермары⁴. — Гонец рухнул на одно колено, не то из почтения, не то оттого, что не держали ноги. — В Килбреке… в деревне под Инвермарой… Мор, ваше величество. Люди сгорают за два дня и чернеют. Стража закрыла дороги, но… стража тоже болеет.

Потрескивал фитиль.

Лоркан медленно поднялся из-за стола. После бессонной ночи в глазах на миг потемнело, и он переждал, опершись ладонью о стол.

— Собрать совет. Немедленно. Лорда Ардриха — в первую очередь. — Он обернулся к сыну и на миг ощутил облегчение — и тут же устыдился. — Поговорим позже. — И стражнику, уже другим голосом: — Принц Финниан идёт со мной.

Разочарование на лице Финна продержалось недолго. Сын расправил плечи: его впервые звали за стол совета.

— Да, отец, — сказал Финн и первым шагнул к двери.

Примечания

¹ Марка — пограничная область королевства, которой правит маркиз.

² Её называют «горечью»: настаивается на можжевельнике и северных травах, крепостью превосходит любое вино. При эвранском дворе считается напитком грубым и подаётся разве что солдатам и тем, кто пьёт не ради вкуса.

³ Перевал у Дромора — единственный удобный путь между Эвраном и Борейном.

⁴ Инвермара — портовый город на восточном побережье Эврана.