Время созидать

ПРОЛОГ. ЧИСТЫЙ ЛИСТ

Жара пала на Даррею внезапно. Она вонзилась в столицу раскаленным копьем, и небо стало как выцветшая синяя тряпка, крыши словно горели и плавились в потоках дрожащего воздуха.

Город задыхался. Задыхался от густой красноватой пыли и зловония, что поднималось с реки, от мыловарен и дубилен в ремесленных кварталах, от свалок и пожарищ – в бедняцких.

Полуденная тень приклеилась к стенам домов, замерла в ожидании дождя.

Замер на отметке «Сушь» и столбик барометра перед залом собраний Градостроительного ведомства. Барометр висел в простенке между окнами, поблескивая стеклом высокой колбы. Чтобы унять беспокойство, Тильда прохаживалась мимо и старалась думать о новых опытах математика Роберта Талла, атмосферном давлении и том, как эти знания смогут пригодиться ей. На самом-то деле математик хотел, чтобы струя фонтана на площади Сената поднялась выше, чем поднималась обыкновенно. А изобрел способ предсказывать бури.

Она остановилась напротив кадастрового плана города во всю стену, высеченного из мрамора, рассеянно рассматривала знакомые очертания Колец и районов за ними, отмечая изгиб реки и каналы, густую сетку улиц.

— Расслабьтесь, — сказали насмешливо за спиной, — вы же не экзамен держите.

Тильда вздрогнула и обернулась. В глаза бросилось крупное прыщавое лицо с огромным носом, взмокшая челка и тугой накрахмаленный воротник, отсекающий подбородок от черного сюртука.

— Ник, разве так заводят знакомство с красавицами? Любая девица предпочтет сбежать, а не слушать твои подгнившие остроты! — к прыщавому подошел другой – статный мужчина в синем. Он широко улыбался, хотя в улыбке скользила снисходительность. Еще бы! Тильда знала его: мастер Дерек Шанно, возводил Западный мост, построил здание оперного театра. И как она, дочь купца, не закончившая еще ни одного собственного проекта — посмела прийти?..

— Я к вашим услугам, госпожа, — мужчина поклонился, снимая шляпу и помахивая ею так, что длинные пышные перья касались пола, — надеюсь, вы не забыли меня? Мы были представлены друг другу прошлой весной на ежегодном балу. А моего незадачливого товарища зовут Николас Гренви. Но можете не утруждать себя запоминанием этого имени – примечателен в Николасе только его нос.

— Вы всегда так любезны со своими друзьями? — Тильда строго посмотрела на Дерека.

— А вы всегда так удручающе серьезны? – Дерек, напротив, улыбался широко. — Вам это не идет, поверьте. И признаюсь, я не думал, что вы тоже будете участвовать, госпожа Элберт.

Несколько других мужчин прислушивались к разговору с явным любопытством.

— К сожалению, это беда многих людей в наше время – они не думают.

— Вы слишком категоричны! – Дерек снова улыбнулся. – От этого случаются всяческие неприятные вещи вроде желудочных болезней. А я себе не прощу, если вы погибнете во цвете лет, потому что Даррея лишится красивейшей женщины и талантливого мастера.

— Еще как простите.

Дерек прижал руку к сердцу, делая вид, будто в него выстрелили.

— Что же вы со мной делаете! Я был влюблен! Мое сердце разбито! На сонет вы вряд ли согласитесь, придется сочинить в вашу честь трагическую поэму, в конце которой несчастный герой покончит с жизнью от неразделённой любви! «О дева, что смотрит на сей смертный мир, чьи очи, как горный родник, холодны, чьих губ не касались чужие уста, дай знак, что надежда моя не пуста»…

— Не знала, что вы творили под именем Като и жили тысячу лет назад.

— Подумать только, вы разбираетесь в древнеадрийской поэзии!.. – неподдельно восхитился Дерек Шанно. – Хотите прогуляться в Водных садах? Там более подходящее место для чтения стихов.

— Если вы не против, чтобы нас сопровождал мой сын.

Тильда начала терять терпение. Светские беседы всегда давались ей с трудом, а кривляния раздражали. Так вел себя старший брат, и его несерьезность, обернувшуюся для семьи долгами, она простить не могла.

— Прошу меня извинить, господин Шанно, вряд ли я сейчас хороший собеседник для такого блистательного молодого человека и именитого мастера, — проговорила Тильда как можно учтивее, поклонилась, давая понять, что разговор закончился, и пока мужчина не опомнился, быстрым шагом пересекла приемную и подошла к окну. Оттуда обдавало жаром, зато другие бледные юнцы не рискнут подойти – побоятся за свой «благородный» цвет лица.

На мастера Шанно она не оглядывалась, но лопатками чувствовала, что он смотрит в спину. И ведь вряд ли он хотел оскорбить ее! Но привычка бежать от подобных бесед, от разговоров, взглядов, пылких обещаний, которые никто, разумеется, не выполнит, давно срослась, скипелась с ней.

Тильда облокотилась на подоконник, глядя на каштан, на то, как зыблются пятна света и тени. Солнце жгло щеки, горячей полосой лежало на смуглых руках, зажигало серебро браслетов. А внутри все сильнее натягивалось что-то, кажется, тронь – зазвенит, как медный гонг у храма Созидающего. Когда же закончится эта пытка? Она ненавидела ожидание, неизвестность, ненавидела до дрожи в пальцах.

Духота приемной давила огромной пуховой подушкой, стены были хуже тугого корсета – не освободиться, не убежать. Зачем она пришла, да ещё вырядилась в лучшее платье, в лимонно-желтый шелк и кружева?.. Лучше бы вместо этой бесполезной затеи отправилась с сыном посмотреть на руины Ушедших или в Водные сады, там фонтаны, павлины, тишина и прохлада, там можно бросать мяч и не думать обо всех этих надутых индюках, которые стоят и смотрят на нее — будто ни разу в жизни не видели женщины!

— Как же, ученица Урсулы Хеден, ну да... гордячка... — послышалось за спиной. Кто-то хихикнул, наверняка, обладатель прыщавого носа.

— Не с теми разговорами ты к госпоже Элберт пристал! Не знаешь разве, что ей милее обсудить какой-нибудь трактат, чем флиртовать?..

Мальчишки. Какие же они еще мальчишки. Но были и другие – те, кто злословил за спиной, говоря в лицо приятные вещи, тихо ненавидел любого соперника, завидовал чужому таланту и при этом считал себя чуть ли не воплощением Созидающего на земле.

Тильда прикрыла глаза, чувствуя веками горячий солнечный свет. Сдаться? Этим напыщенным павианам? Нет уж. Пусть выкусят!

Позади скрипнула дверь.

— Господа... и дамы, — звучный, раскатистый голос сенатора Нирно легко доставал в самый дальний конец зала. Тильда медленно повернулась к двустворчатым дверям, украшенным знаками братства зодчих. И старалась смотреть не на лицо сенатора, а на скрещенные циркуль и линейку над его головой. — Мы рассмотрели ваши проекты и рады сообщить, что нами выбран проект госпожи Элберт. Остальным мы выражаем благодарность и верим, что ваши таланты еще послужат на благо городу.

— Да чтоб вас всех Безликий пожрал с этим городом пополам! — в сердцах выговорил Николас, хлопнул ладонью по колену и вышел, не прощаясь.

Недовольный, расстроенный гул голосов резко отодвинулся, стал приглушенным, как шелест волн. Мужчины забирали свои чертежи, поздравляли с победой, прощались и расходились. Больше никто не позволил себе высказать чувства.

— Мои поздравления, госпожа! Пришлите записку, если захотите прогуляться в Водных садах, — шепнул над ухом Дерек Шанно. – И я вовсе не против поиграть с вашим сыном в мяч.

Колкий ответ остался невысказанным.

— Госпожа Элберт? Прошу, — сенатор махнул рукой, приглашая идти следом.

— До встречи, господин Шанно, — Тильда кивнула мастеру на прощание и энергичным, решительным шагом вошла в ярко освещенный, просторный зал, одетый в гранит, дуб и мрамор.

Там за широким резным столом сидели члены братства зодчих, бритоголовые служители Многоликого в коричнево-оранжевых одеяниях; глава Градостроительного ведомства, пожилой и удивительно розовощекий Яков Литт разговаривал с сухопарым щуплым старичком из магистрата, чьего имени Тильда не помнила.

Напряжение сгустилось в воздухе, как перед бурей – никакого барометра не нужно, чтобы почувствовать эту надвигающуюся грозу.

Сенатор Нирно чуть улыбнулся ей, глава братства зодчих, Тиам Онхал, кивнул, поймав ее взгляд.

Яков Литт подошел к ней и с силой, удивительной для его преклонного возраста, пожал руку. Его светлые глаза улыбались.

— Рад! Ужасно рад, как ныне молодежь говорит! Птенцы должны покидать гнездо, а?

Пальцы захолодели, а кровь прилила к щекам. На столе лежали ее рисунки – передний и задний фасады храма, боковые фасады, разрез, план – квадрат с вписанным в него кругом – идеальные формы. Идеальное здание, выстроенное по всем правилам искусства эпохи Ушедших. И все эти именитые мастера рассматривали рисунки, передавали их друг другу, кто-то кивал головой, кто-то – хмурился.

Поверить было сложно. Невозможно!

— Я рад, что именно вы победили, — мастер Тиам Онхал встал, чтобы отодвинуть для нее тяжелый стул. В наступившей тишине ножки стула с визгливым стоном проехались по каменной плитке.

— Я не надеялась на победу, — просто ответила Тильда.

— Похоже, вы лукавите, — улыбнулся Яков Литт. — Господин Онхал рекомендовал вас как исключительно одаренную женщину. И если вспомнить, что вашей наставницей была великая Урсула Хеден... Так жаль, что она этого не видит...

Хорошо, что она этого не видит, поправила про себя его Тильда. Ведь Урсула всегда хотела, чтобы они вместе отправились в Хардию, изучать там секреты ремесла. Хардийцы достигли небывалых высот в естественных науках, в математике... Там было чему учиться, и было, на что смотреть – хотя бы на знаменитые Зиккураты...

— Господа, давайте уже перейдем к делу, — напомнил сенатор Нирно, стукнув несколько раз о стол небольшим деревянным молоточком. – Нам еще нужно обсудить вопросы насущного характера… Назначить в помощь госпоже Элберт мастеров-строителей…

По его тону было ясно, что вместо насущных вопросов он с большим удовольствием занялся чем-то более приятным.

— Прошу прощение, уважаемый Нирно, уважаемые мастера, — со своего места встал отец Грегор, представляющий священный Агорат. – Вопрос мой касается необыкновенности вида храма Многоликого, вдохновением для коего послужила, как я понимаю, эпоха Ушедших. Я впервые вижу, чтобы кто-то из ныне живущих и живших ранее мастеров использовал этот стиль.

Тильда ждала этого вопроса. Боялась его. Но как только вопрос прозвучал — он перестал пугать, и ответ замер на кончике языка.

Мастера и чиновники смотрели на нее с любопытством, готовые слушать. Тильда мгновение поколебалась, стоит ли ей говорить сидя, или лучше встать, и все-таки встала, от внезапной неловкости путаясь в пышной юбке. Но голос ее бы твердым:

— Для меня здание — единый организм. Как изъян в человеческом теле нарушает его целостность, так и изъян в пропорциях нарушает целостность здания. Вы все знаете, что на юге, в Файоссе, где я родилась и прожила до замужества, руины эпохи Ушедших встречаются очень часто. И я долгое время не могла понять, в чем секрет совершенства их построек. Люди думают, что Ушедшие строили с помощью некой божественной силы. Но это не так. Я много раз рисовала то, что сохранилось относительно целым, а потом нам с Урсулой пришло в голову измерить соотношения сторон, длины, ширины... И оказалось, что Ушедшие строили по точному математическому расчету, и никакого волшебства в том нет. В основе их планов лежали простые фигуры: круг, квадрат, прямоугольник. Поэтому стиль Ушедших прост, легок, воздушен, приятен глазу. Тяжеловесные украшения, все эти золоченые капители, эта наша помпезная и громоздкая архитектура — это все мешает видеть суть здания. А часто выглядит слишком неуместно в своей роскоши и стремлении показать другим державам, насколько мы богаты, как неуместны в такую жару плотные и тяжелые одеяния.

Щеки пылали, и под конец она немного охрипла от волнения. Некоторые из мужчин – кто действительно мучился в духоте зала от неудобной, слишком плотной одежды, сдвигали головы и перешептывались.

— Позвольте, вы же не считаете, что людям надо ходить по улицам голыми аки зверям! — возразил человек из магистрата. — Как-никак, сами вы все-таки одеты.

— Я бы с удовольствием носила в такую жару легкое платье времен Ушедших, а не корсет и три юбки, поверьте, господа, удовольствие я от этого получаю весьма маленькое, — ответила Тильда. — Красота, простота и удобство — вот то, что я хочу видеть в вещах, которые окружают нас. Простота и гармония камня и природы в зданиях, так, как строили наши предки. Кажется, мы об этом забываем. Храм на Долгом холме будет окружен зеленью и виден отовсюду. Главный купол синего цвета с серебряными звездами...

Рассказ захватил ее, и Тильда говорила горячо, убежденно, а перед глазами вставала картина, нарисованная некогда акварелью: в ярком летнем небе поднимаются колонны храма, стройные, гармоничные, они совсем не нависают и не подавляют – стремятся ввысь. И камень, известка, дерево, железо вдруг становятся больше чем просто здание. Сила чужих душ, молитвы и веры наполнит это место иным смыслом, неизъяснимой, непонятной ей, но великой тайной, огромной, древней как мир и прекрасной как сама жизнь. И простые люди, чья жизнь — борьба и тревоги — будут смотреть на храм, и чувствовать, что это действительно место, где бывает бог.

Молчание было ей ответом. За окном кричал что-то разносчик, тонко, почти нежно звенели о камень молотки рабочих, чинящих мостовую – будто кто-то играл на ксилофоне. Желтый солнечный свет затопил зал.

Но молчание длилось всего несколько невообразимо долгих мгновений, а потом Тильда услышала сухие хлопки – так благодарил ее за речь отец Грегор. Она опустилась на стул.

— Меня восхищает ваша смелость, — тепло улыбнулся он. – Она сродни смелости дев Нириана.

— Спасибо, — сенатор Нирно, напротив, одарил ее сухим кивком. – А сейчас мы с вами должны перейти к обсуждению места строительства…

— Было решено, что под храм город выделяет участок на Долгом холме на правом берегу реки, – Яков Литт оглядел собравшихся. – Или я чего-то не знаю?

Сухой старичок из магистрата дернул лысеющей головой так, будто не расслышал что-то:

— Долгий холм? Разве о нем шла речь?

— Не прикидывайтесь! Долгий холм давно нуждается в застройке. Там уже чуть ли не сто лет какие-то руины.

— Руины, между прочим, виллы Эндо… — вставил кто-то из мастеров.

— Агорат отказался выкупать у города эту землю, — сказал старик из магистрата. – Так как строительство на месте виллы Эндо слишком дорого для уважаемого Агората, — он кивнул татору Грегору, — и придется выкупать у семьи Эндо часть земель.

— Да как же так! Господа, вы же понимаете, что проект создается под определенную местность! – Тильда снова привстала, опершись ладонями о стол. – Изначально говорили о Долгом холме! Хотите придержать землю для более выгодного строительства?

— Вы судите о вещах, в которых ничего не понимаете, — человек из магистрата взглянул на нее холодно.

— Господин… Риттен, — Тильда наконец вспомнила его имя, — позвольте мне и уважаемым мастерам судить о том, какая земля подходит под строительство.

— Кроме того, в саду Эндо люди видели черные деревья, ростки зла. Вы понимаете, что это значит? – продолжил, не слушая ее, старик. – Разве вы хотите, чтобы про храм говорили, что он построен на прОклятом месте?

Снова воцарилась молчание.

— Я пошлю туда людей, дабы выяснить, в чем причина появления черных деревьев, — сдавленно проговорил отец Грегор.

Сенатор Нирно кашлянул.

— И где вы предлагаете строить храм? – Тильда смотрела то на представителя Агората, то на господина Дамьена. — Напоминаю, и татор Грегор меня поддержит, традиционно храмы Многоликому строятся на возвышенности.

— Это так, моя госпожа, но увы, город находится в…

— Мы хотим видеть ваш храм на площади Семи Ветров, — сказал человек из магистрата, — там, где недавно сгорели три доходных дома. Завалы мы расчистим, разумеется.

Тильда взглянула на план столицы, висящий на стене напротив. Площадь Семи Ветров — оживленное место, солнечное сплетение города. Возможно, те доходные дома «сгорели» не сами — впрочем, кто разберет? Эти дома горят постоянно, потому что строят их на скорую руку и из чего попало.

— Здание — это не только стены, окна и кровля, это еще и то, что здание окружает, — поднялся со своего места Тиам Онхал. — На Долгом холме храм увидит каждый приезжий, а в Бронзовом кольце доминантой является Канцелярия. Храм просто потеряется среди других домов.

— Значит, ваша с госпожой Элберт задача — сделать так, чтобы не потерялся, — жестко ответил сенатор Нирно. — Я верю, у вас это получится.

Тильда хотела возразить, но не стала. Радость от победы померкла, испарилась. Да и была ли она — эта победа — настоящей?

— Я конечно, очень уважаю главу Градостроительного ведомства, братство, Агорат и вас, сенатор, — человек из магистрата кивнул в сторону упомянутых людей, — но не кажется ли вам, что не место хм… молодой привлекательной женщине на строительной площадке, какой бы умной и талантливой она не была… Даже несмотря на пример Урсулы Хеден…

— Вас смущает мой внешний вид? Или вы беспокоитесь, что вам придется искать нового мастера-архитектора, если я вдруг убьюсь? – Тильда не смогла сдержать насмешливый тон в голосе.

— Я беспокоюсь о том, что там будет двести мужиков отнюдь не благородных манер!

Тильда глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

— Обещаю надеть мешковину и вымазаться сажей, если вы так боитесь, что кто-то будет ко мне приставать.

— Нам нужен тот, кто может не только красиво рассказывать, но и делать!

— Нам нужен тот, кому мы сможем доверять, — веско ответил господину Риттену Яков Литт. — Кто не растащит казну вмиг, как только возьмется за строительство. За все пять лет службы под моим началом госпожа Элберт ни разу не дала в себе усомниться.

— Что ж, это мы увидим.

— Обязательно увидите, — Тильда смотрела прямо в выпуклые, налитые кровью глаза старика. – Жаль, что терпение и умение ждать так редко встречаются в мужчинах.

Стук молотка о стол прекратил дальнейшую перепалку.

— Возвращаемся к вопросу места под строительство. Прошу согласных поднять руки и проголосовать за площадь Семи ветров.

Тильда понимала, что участь храма – и ее участь – решены, но все же порадовалась, что ни Яков Литт, ни отец Грегор, ни мастер Тиам рук не подняли. У нее были союзники. Поэтому свою подпись она ставила на документах, не колеблясь, перо не дрогнуло в руке, ни единой предательской капли не сорвалось с его кончика.

Что ж – она изменит проект, начнет заново.

С чистого листа.

1.

Саадар увидел Даррею пасмурным утром конца лета.

Это был огромный город, такой, в каких Саадар никогда до того не бывал. Крыши, крыши громоздились до небес, взбирались друг на друга, наползали и опадали, а надо всем этим торчали башни и шпили – не счесть за раз! «Город тысячи башен» — так и называли столицу Адрийской республики.

А в толпе перед Речными воротами кричали, что Даррея — это город тысячи возможностей:

— Да – торговле с южными островами Архипелага!

— Эфф Миро дает займы под самые низкие проценты! Контора на Шелковичной улице! Эфф Миро…

— Вступайте в адрийскую армию! Адрийская армия – путь к славе и победам! Гарантируем…

— Банк Республики — самый надежный банк в мире!

— Гарольд Арро сразится с медведями в нынешний эр-нани! Спешите купить места!

— Сенатор Алисия Келлин обещает, что к двести двадцатому году от дня основания Республики каждый гражданин будет обеспечен крышей над головой! Голосуйте за сенатора Келлин на выборах!..

— Хоть весь город обойдешь – раков лучше не найдешь!..

— Земли западного Рутена должны принадлежать Республике! Сенатор Рон Тарсо призывает…

Саадар не поморщился, даже бровью не повел – сколько уже наслушался таких речей! В громкие слова он, конечно, не верил, но твердо знал, что здесь, в этом муравейнике, какая-нибудь возможность да подвернется тому, кто внимательно смотрит по сторонам.

Поэтому он с любопытством слушал разговоры вокруг.

День как будто не ярмарочный, а народу-то! Телеги и подводы стояли в ряд перед воротами, а торговцы — кто смирно, кто нет — ждали своей очереди заплатить пошлину. Рядом возмущенно переговаривались двое, им вторили другие голоса. Никто не знал, отчего не пускают через ворота, все друг друга пихали, кричали, кто-то ссорился, кто-то даже вопил, что у него пропадает ценный груз. Какой-то человечек сновал в толпе, продавал обереги в виде мужских членов, Саадар еле от него отвязался.

Пахло речной водой, затхлой сыростью, несло откуда-то гнильем и чем-то сладковатым — как будто мертвечиной. Сине-белые республиканские флаги уныло трепыхались на ветру.

И вдруг откуда-то стройно грянула песня:

— Кукушка

Считает годы мне.

Смеется:

Погибнешь на войне!

Но я отвечу:

Вернуться мне домой

Пусть будет трудно.

Но я еще живой!

Саадар смотрел поверх голов, как идут мимо – нога в ногу – солдаты в синих мундирах, как на тонконогих поджарых жеребцах проезжают вайто. Блестят в кислом свете серого дня начищенные штыки. И вся толпа, которая возилась, шумела, говорила – вдруг разом смолкла.

Какой это отряд? Откуда они вернулись?.. Саадар смотрел вслед людям, которые могли быть его сослуживцами… Его пихнули в бок:

— Хватит зевать, деревенщина!

Оказывается, отряд давно уже прошел. Саадар пробормотал «простите» и побрел вперед, глядя поверх чьего-то вихрастого затылка.

За воротами открывалась широкая площадь, ровно замощенная хорошо подогнанными каменными плитами, и на удивление довольно чистая. Саадар одобрительно покачал головой: город явно строили на военный лад. Улицы широкие – баррикаду не возвести, прямые – сложно скрыться. Только башни эти несуразные – они для чего? Не воевать же...

Что говорить, хороша столица! Вот и дома – высокие, в четыре, в пять этажей, надо голову задирать, чтобы разглядеть, и все почти – каменные да со стеклами! Цветные ставни, шпили, флаги, фонари – чего только нет!.. Сквозь серость проступали яркие пятна дверных косяков, выкрашенных по традиции в синий, желтый и красный цвета.

Да, это не сонный ражад, где он жил в детстве, не маленькие деревушки и селения, где ему приходилось перебиваться случайными заработками, не южные провинции, куда забросила его жизнь вместе с отрядами генерала Оредо. Здесь люди постоянно куда-то спешили, улицы были полны прохожими: разносчики сновали туда-сюда, торговали с лотков на улицах, тоненькие девчонки продавали букетики маргариток.

Саадар купил один такой – для сестры. Они не виделись более семи лет: слишком далеко разбросала жизнь всех многочисленных братьев и сестер семьи Мариди.

Где она жила, знал лишь примерно. Найти бы местный отдел Канцелярии… Когда спрашивал у прохожих, ему отвечали – кто-то обстоятельно и охотно, кто-то — недовольно. А многие вообще косились с подозрением и говорили, что сами не знают город.

Наконец какой-то старик указал на приметное здание, похожее на гранитное надгробие.

С помощью чиновника с такой кислой рожей, будто ему под дверь нагадили, Саадар все-таки узнал нужный адрес, хотя и пришлось заплатить приличную мзду.

Недружелюбно встретила его столица. Начинающимся дождем и липким, совсем не летним, холодом, от которого ныли кости – в конце концов, он уже не мальчишка.

Саадар досадливо поморщился. Как время-то идет! Оглянуться не успел – вот и срок службы в армии – долгие двадцать пять лет! – подошел к концу, и ему всучили не слишком-то пухлый мешочек с монетами, пару башмаков и теплый плащ, и отправили восвояси.

Но в родные края Саадар так и не вернулся. Он почти и не помнил пыльную сухую степь и становище, постоянные кочевки, кислое кобылье молоко, заунывные песни. Он не молился Великому Сунне, не носил на шнурке его Глаз, не отпускал бороды, а вино пил, как и любой воин Республики.

Сестра вот только и осталась у него.

Порядочно проблуждав и едва не отчаявшись, он все-таки нашел улицу, где жила Джалия.

Это был тихий переулок — видно, что живут тут люди состоятельные, не богачи, конечно, но денежку имеют немалую. Дома крепкие, каменные, и дом Джалии – тоже аккуратный, чистенький, свежевыкрашенный. Настоящее семейное гнездышко, усмехнулся про себя Саадар, попомнив дымную, наполненную чадом юрту деда.

В обширном внутреннем дворе было пусто, да в такую погоду и неудивительно. Только старая дворняга сидела, вымокшая, под навесом, глядя на Саадара голодными печальными глазами. Почему-то ему показалось, что собака эта похожа на него самого.

В таких домах вход – сразу на второй этаж по лестнице. Саадар поднялся наверх, на деревянную галерею, и постучал в единственную ярко-синюю дверь.

Ему долго не открывали, но Саадар слышал, что кто-то там, за дверью, ходит, звучат приглушенные детские голоса и быстрый шепот.

— Я ищу Джалию Мариди! – громко произнес он и еще раз стукнул в дверь. – Я ее брат Саадар!

Дождь усердно поливал внутренний двор за его спиной.

Наверное, съехала отсюда Джалия. Что делать… Саадар разочарованно сплюнул. Вот она, последняя ниточка, и оборвалась. Жаль, хотелось свидеться да парой слов перекинуться…

Но вдруг дверь открылась, и на пороге появилась невысокая крепкая женщина с жесткими рыжеватыми волосами, собранными по обычаю степняков на макушке. Одета она была если уж не богато, то очень хорошо – зеленое платье из тонкой шерсти, на плечах яркая шаль. Она удивительно походила на Джалию, и Саадар мог поклясться всеми семью безднами, что это сестра. Он улыбнулся так широко и дружелюбно, как только мог, шагнул ей навстречу:

— Джалия! Я так рад!..

Но его остановил тяжелый и суровый взгляд сестры. Саадар мысленно обругал себя, что не привел в приличный вид одежду, потрепанную и грязную после долгой дороги. Ему стало неловко.

— Простите, господин мой, я вас не знаю, — резко произнесла она, но голос выдал ее – чуть дрогнул.

— Вот дела… — Саадар непонимающе уставился на нее. – Не признала, что ль, брата? Шрамов, конечно, на роже-то прибавилось за последнее время!..

Взгляд женщины стал хмурым. На пороге позади нее появился мужчина – крепкий и широкоплечий. Саадар смекнул, что не стоит упорствовать:

— Видать, госпожа, ошибся я. Прости, коли так. Сестру вот свою искал.

Думал он, что обрадуется Джалия, сколько лет не виделись, а ведь были дружны, да вот оно как! Не было радости в этой встрече.

— Мы переехали в дом три года назад, — ровно сказала женщина, глядя в пол. Большие красные ладони – совсем как у него самого, а пальцы терзают край вышитого передника. Хорошо живет сестра, и дом каменный, и серьги в ушах – не дешевые побрякушки. Зачем ей такая родня, как он? Бродяга, перекати-поле.

— Может, знаешь, куда уехала Джалия… Аранто, — Саадар не сразу вспомнил ее фамилию по мужу.

— Нет. Не знаю.

Грубо и резко сказанные слова заставили Саадара отойти на шаг назад. Потом – еще и еще, пока он не уперся спиной в перила галереи.

— Еще раз прости за беспокойство, моя госпожа, — Саадар кивнул, и не говоря ничего больше, спустился во внутренний двор. Там он постоял немного под дождем, потом – оставил на широком столе букетик маргариток и зашагал в сторону улицы, совершенно не понимая, что происходит. Обида и разочарование царапали изнутри, а на душе было скверно.

Но дождь охладил голову, и Саадар сказал себе: раз не хочет его сестра видеть, значит, так тому и быть! Люди все одинаковы, и в своей родне Саадар не сомневался – если уж братья выжили из ражада, то и сестра могла «забыть». А навязываться к неожиданно разбогатевшей Джалии он не собирался.

Саадар купил у лоточника лепешку с сыром – с утра ни крошки во рту – и побрел по улице, прикидывая, как теперь быть. Где-то высоко над головой зазвонили колокола.

Эти колокола напомнили ему, что он в Даррее, в столице Республики, городе, куда ведут все дороги. В Городе тысячи башен, тысячи удовольствий и тысячи возможностей. И если мир дал пинок под зад – может, он всего лишь указывает нужное направление?..

2.

— Какая неожиданная встреча, госпожа! Вот уж не думал увидеть вас здесь в будний день!

Тильда подняла голову от книги, в чтение которой углубилась. Перечеркивая прямой тенью парковую дорожку, перед ней стоял Дерек Шанно и улыбался.

— Я жду здесь отца Грегора, — она кивнула в знак приветствия и аккуратно закрыла книгу, заложив между страницами полоску бумаги. — А вы, похоже, праздно проводите время?

Дерек Шанно с еще более широкой улыбкой поклонился:

— Что ж, так оно и есть! Прекрасный день для того, чтобы проветрить новую шляпу. Но я забыл: вы не одобряете праздности и веселья.

Он скользнул по обложке взглядом:

— И ваши пристрастия отличаются завидным постоянством.

— Вы хотели сказать — незавидным занудством? — усмехнулась Тильда, убирая «Великую геометрию» Айна Эдни в сумку.

— Держу пари, так вы отпугиваете ухажеров в вашем скучном ведомстве. Ни за что бы не поверил, что эта… книга, с позволения сказать, интересна кому-то кроме ее автора.

— Я еще подумываю — не начать ли курить табак, чтобы отпугивать вернее.

— О! Хотите, одолжу вам трубку? — Дерек картинно начал копаться в карманах. — У меня прекрасный табак, с нотками вишни и малины, вот увидите, вам понравится.

Тильда покачала головой:

— Боюсь, сейчас у меня нет на то времени. Отец Грегор...

-...должен вот-вот притащить сюда свой длинный нос, длинные ноги и длинные скучные беседы. Позволите составить вам компанию, пока он вас совсем не уморил?..

— Вы полагаете себя более интересным собеседником?.. — улыбку при взгляде на Дерека Шанно сдержать было сложно.

— Я полагаю, что вам требуется компания в этот великолепный день! Ну же, госпожа Элберт, посмотрите, какую достойную картину мы будем являть, прогуливаясь рядом: самый обаятельный мужчина и самая привлекательная женщина столицы, — Дерек Шанно снова поклонился, — а еще цвет вашего платья изумительно гармонирует с цветом моего сюртука.

— Раз так, то пойдемте, мне действительно выпала редкая удача: с черным не сочетается почти ни один цвет, разве вот что желтый.

Они медленно двинулись по аллее, держась солнечной стороны. Дерек Шанно рассказывал свежие городские новости, но неизбежной темы обсуждения всех знакомых не касался.

Для хорошей, почти летней погоды Водные сады были удивительно пустынными. Впрочем, гуляющие наверняка выбирали более интересные маршруты — с фонтанами, гротами, статуями и павильонами по берегам прудов. Этот же уголок огромного парка мало кого мог привлечь однообразно тянущимися по обе стороны живой изгороди шпалерами.

Скоро их обогнали двое мужчин, бурно обсуждающих предстоящие выборы в Сенат, церемонно раскланялись с Тильдой. Тильда кивнула им — возможно, то были знакомые, но в последнее время память на лица, а может, и зрение тоже, ее подводили.

— За кого вы будете голосовать? — Дерек Шанно проводил мужчин долгим изучающим взглядом.

— Вам правда интересно? — Тильда обернулась к нему.

— Мне интересно, что вы думаете.

— Я думаю, что голосовать не за кого, но раз мне придется это сделать, то сенатор Келлин...

— Которая обещает снизить арендную плату за жилье в городе и ввести регламент на строительство выше пятого этажа?.. — Дерек Шанно закатил глаза, сделав вид, что изнывает от скуки. Тильда все-таки улыбнулась:

— Это вполне разумные предложения. Для тех, кто хочет здесь жить. Возможно, для вас доходные дома - всего лишь часть пейзажа, но несанкционированное строительство верхних этажей оборачивается убытками для города. И люди гибнут в пожарах. А что думаете вы сами?

Господин Шанно немного помолчал.

— Я долго жил в доходном доме, моя госпожа. Отличный вид сверху, и всегда можно изловить голубя или крысу на ужин, а если повезет - поймать лихорадку и умереть, освободив местечко для других, - невозмутимо заметил он тоном совершенно светским, будто рассказывал какую-нибудь забавную историю.

— Вот как… Я не знала, - Этого смуглого красивого мужчину с гладко выбритым лицом, нахальным прищуром и улыбкой, одетого по моде и со вкусом, сложно было представить в какой-нибудь комнатушке Застенья, делящим жалкий кров с обыкновенным работягами и даже - преступниками. Может, он шутил?

— Это неважно, - Дерек махнул рукой. - Я все равно уезжаю, моя госпожа. В Хардию. Вот так вот — все бросаю и уезжаю! Дела в столице закончены, и ничто не остановит меня от безумного путешествия через океан!

Тоненькая иголочка зависти впилась в сердце. Когда-то давно другой мужчина вот так же говорил о Хардии, звал с собой, уверяя, что там, за океаном, и есть настоящая жизнь.

Тильда прикрыла глаза. Прошлое — в прошлом. Дереку Шанно она ответила, как и обыкновенно, прямо:

— Вы смелый человек! Я завидую вам. Вдруг вы отыщите легендарную землю Террух?..

— Смотрю, вы сегодня в ироническом настроении, моя госпожа? Вас что-то тревожит?

— Меня все время что-то тревожит, знаете ли, я все еще мастер-архитектор храма Маллара.

Дерек остановился перед шпалерой и потрогал просунутую сквозь деревянную сетку веточку. Сорвал лист и начал разрывать его на мелкие части. Странный жест — раздумье, волнение?.. Потом вдруг лукаво улыбнулся:

— А вы бросайте своих скучных министров и таторов и тоже уезжайте! Вам вредит север. Ну какая здесь жизнь? Скучно. Жить надо так, чтобы днем поспевать работать, а ночью — веселиться на пирушках с друзьями! Вот такую жизнь я пою! Пою ее полноту и красоту, каждое мимолетное мгновение, которое упустить страшно!

В жизни все повторяется дважды — так говорят?..

— Вы счастливчик, — уже без иронии заметила Тильда.

— Но вы бы хотели уехать?..

— С вами?

— Да.

Тильда вдруг поняла — он не шутит. А ведь они всего лишь знакомые, которые иногда встречались на приемах, что устраивались братством зодчих, на диспутах в университете и на ассамблеях.

— Как бы лестно ваше предложение не было, я не могу бросить здесь семью. И храм.

Улыбка господина Шанно погасла, и он смотрел на нее со странным выражением — не то грусти, не то сожаления.

— Разумеется. Вы печетесь о своем детище, как и всякая мать. Только... Вы — не как мать и женщина, а как мастер — вы считаете его достаточно хорошим?

Тильда замерла: вопрос был неожиданным и точным.

— Какое это имеет значение?..

Дерек Шанно развел руками.

— Я не намерен критиковать вашу работу. Но я видел изначальный проект... В нем были вы — я мог представить, что за человек стоит за ним, а сейчас — не могу.

— Возможно, потому что вы никогда меня не знали, — с горькой усмешкой ответила Тильда.

Некоторое время они шли молча, и тень незаконченного разговора волочилась за ними, отягощая собой. Молчание становилось невыносимым, а сказать друг другу было уже нечего — все было сказано этим молчанием. Упреки и сожаления, и аргументы в неразгоревшемся споре — как все это обыкновенно!..

— Вы ошибаетесь, господин Шанно. Я не художник. Я занимаюсь ремеслом, — все-таки сказала Тильда, скорее себе, чем собеседнику. — Миру нужны не только великие художники. А здания строят не архитекторы, а те, кому хватает денег на возведение купола.

— Раньше вы говорили иначе.

— Это упрек?

— Всего лишь наблюдение, — Дерек Шанно примиряюще улыбнулся, поднимая ладони, показывая, что вступать в спор не собирается. — Я не отец Грегор, и не намереваюсь учить вас жизни. О! Вот и он: стоит только вспомнить. Что ж, госпожа, не стану вас отрывать от серьезных дел. А назавтра у меня прощальная пирушка, вы приходите. Кеннит Аро читает свою новую поэму! Отец Грегор, мое почтение, — он поклонился высокому бритому налысо мужчине в коричневом длиннополом одеянии.

— Прощайте, господин Шанно. Надеюсь, что в Хардии вы обретете счастье.

Там ведь совсем нет мздоимства, глупцов и законов, которые поворачиваются той стороной, какой необходимо, — добавила Тильда — уже про себя.

Мужчина махнул ей рукой и зашагал прочь легким упругим шагом с беспечальным видом человека, прогуливающегося по парку в ясный безветренный день.

И на миг — но на какой предательский, неправильный миг! — Тильда пожалела, что не ответила ему «да».

3.

Золотисто-алая нить праздничного шествия медленно тянулась сквозь серость и грязь Города тысячи башен.

Лил дождь.

Дорога к площади Справедливости казалась Тильде бесконечной. Вместе с другими представителями ремесленных братств она шла во главе процессии, рядом шагали художники, камнерезы и скульпторы.

Куртка вымокла насквозь, даже широкополая шляпа почти не спасала от потоков воды. Тильда только думала раздраженно, что шляпа это стоила немало, а теперь она еще и безнадежно потеряла весь свой нарядный вид. Скорее бы процессия достигла площади, и все закончилось! Подогретое вино, сухое платье и тепло камина – вот и все, что сейчас ей нужно.

Перед Тильдой шагали жрецы Многоликого – с выбритыми висками, в коричневых, подвязанных оранжевыми поясами, балахонах; они несли связки колокольцев, встряхивая их при каждом шаге. Это придавало шествию торжественность, но почему-то усыпляло.

Где-то позади трубы выводили бодрую мелодию, им вторили барабаны. Сразу за музыкантами шли богатые купцы-найрэ в расшитых жилетах и коротких плащах, за ними – ниархи в своих тяжелых и сложных многослойных церемониальных одеяниях алого и золотого цветов, потом – вся Золотая Сотня: сенаторы, послы, магистры. Замыкали шествие гвардейцы, и за ними уже двигались остальные. И вся эта процессия, как огромная змея, извиваясь, ползла по серым улицам под проливным дождем, и ее хвост был еще далеко, где-то у канала Пекарей.

— Погода в этом году просто ужасная, — вдруг обратился к Тильде незнакомый паренек в берете братства художников. – Дозволено ли мне будет поинтересоваться…

В его густых курчавых волосах блестели, как стеклянные бусины, капли дождя, вода стекала по смуглому лицу и заливалась за кружевной воротник, хотя вряд ли паренек обращал на это внимание. Не умолкая, он рассуждал о художниках, о выставках, о модных книгах, на которые у Тильды не было времени. «Вы читали «Летние ночи» Гарольда Конни? Говорят, сам Ла Ваэно будет ставить пьесу, и непременно с Мирой Танно в главной роли»… Он рассуждал о сотне вещей сразу, и Тильда только вежливо кивала в ответ. В конце речи юноша выразил восхищение ее работой.

— Надеюсь, ты не докучаешь госпоже Элберт разговорами об отвратительной погоде, — с ними поравнялся высокий седоволосый мужчина в сюртуке зеленого бархата. – Марек – невыносимый болтун.

Тильда приветственно кивнула Тиаму Онхалу. Он выглядел нездоровым, очень усталым, на впалых щеках – лихорадочно-яркий румянец. Время идет, думала Тильда. Слишком быстро идет. Могучий некогда, Тиам Онхал стал тенью самого себя. Да, ведь уже и седьмой десяток разменял... А она его помнила неутомимым в работе и неукротимым в буйных развлечениях. Когда он писал «Гибель «Южной звезды», то даже обрился налысо, чтобы не было соблазна пойти на очередную гулянку…

Теперь они шли рядом; дождь щедро поливал их, заглушая позади разговоры и смех, музыку и песни.

— Марек показался мне весьма вежливым и приятным в беседе юношей. Он хорошо знает литературу… И кажется, горячо увлечен своим делом.

— А вот это верно, — мастер Онхал склонил голову в знак согласия. – Лучшего ученика нельзя и пожелать.

Его слова прозвучали затаенным упреком: Тильда все еще не нашла себе ученика.

Некоторое время они шагали молча. В веселой, наполненной песнями и шутками толпе Тильда ощущала себя неуютно.

Тиам Онхал снова заговорил – слова ему явно давались с трудом:

— Знаешь, Урсула была бы счастлива.

Он не уточнял, чему, но оба знали – наставница Тильды, Урсула Хеден, умерла лишь незадолго до того дня, когда Тильда начала руководить строительством храма, посвященного Многоликому.

— И Маллар будет доволен, — заключил мастер Тиам.

— Лишь бы людям нравилось, — сдержанно ответила Тильда. – Но до окончания строительства еще так далеко…

Тиам Онхал мягко, но укоризненно улыбнулся — он всегда верил в предопределение и судьбу, верил в волю Многоликого.

— И ты, и я – все мы Кисти в руках Созидающего.

Тильда обернулась к нему.

— Поэтому ты изваял статуи для храма?

— Поэтому, — кивнул художник. Резкие черты на миг исказила боль.

— Ты в порядке? – Тильда придержала его за локоть, испугавшись, что Тиаму станет плохо посреди этой толпы. Но художник улыбнулся ободряюще:

— О да. Все хорошо, моя госпожа. Нет ничего более благородного… — произнес он, задумавшись, но через пару мгновений добавил уже более обыденным тоном: — Сорок лет прошло с тех пор, как я тут живу, а каким стал город!.. В этом – и твоя заслуга, моя госпожа.

Тильда кивнула – но без улыбки. Улицы города, пересекающиеся под прямыми углами, были для нее как решетка, как воплощение бездушного порядка, как символ страшного многоглазого и многорукого бюрократического чудовища, правящего Дарреей и Республикой со всеми ее провинциями и колониями.

Она же хотела видеть Даррею иной. Как в сочинениях великого Фредегара Норта о Городе-саде – цветущей и прекрасной.

Сам собой разговор сошел на нет. Тильда, мастер Онхал и его ученик шагали молча. Тильда думала о ритуале, который предстоит совершить Тиаму. Старый художник выглядел подавленным, и чем ближе они подходили к площади, тем сильнее он волновался.

— Ты… прости, что спрашиваю, но ты – готов? Выглядишь ты не очень хорошо.

Мастер помолчал. Тильда видела, как напряглась шея, как дрогнули губы.

— Нет. Не готов. Три года! Три года. Это моя лучшая работа.

Он отвернулся, вздохнув.

Ритуал – честь, но ни один творец не заслуживает того, чтобы собственными руками уничтожить свое творение.

В это время процессия достигла, наконец, цели. Полукруглую площадь с одной стороны обнимала мощная двойная колоннада Канцелярии. Чудовище, воплощенное в этом здании, царствовало над крышами, сквозь серость тускло блестел его тяжелый золоченый купол. Никуда вы не денетесь от меня, напоминало оно. Я – господин. Вы не вырвитесь из моих объятий.

На площади на специальном возвышении стояли мраморные воплощения Многоликого – каждая в человеческий рост.

Маллар Созидающий держал кисть и мастерок: «Будь творцом; ибо творцу открыты золотые мгновения вечности».

Маллар Воздающий заносил над головой меч: «И воздам я вору, убийце, лгуну. И воздаяние будет страшно».

Маллар Судящий клал на весы перо и камень: «Разделяю я черное и белое, благое и дурное. Но остерегайтесь судить слепо, либо не судите вовсе».

Маллар Прощающий протягивал руки ладонями вверх. «Лишь сердце прощающего искренне и открыто небу».

И лишь тот, кому предстояло стать Безликим, угрюмо, с вызовом взирал на Созидающего.

Жрецы остановились напротив статуй, и музыка смолкла, только стучал по камням дождь. Желтые и оранжевые пояса жрецов яркими пятнами выделялись на фоне светло-серых стен.

Наконец все участники шествия разместились на заранее отведенных местах, обступив статуи.

Верховный служитель Идринн подошел к Безликому и коснулся пальцами невидящих мраморных глаз. Его голос, звучный и сильный, разнесся по площади, над примолкшими участниками шествия, над зеваками, чьи головы торчали в окнах окружающих площадь домов.

— Эти изваяния установят в храме Многоликого, когда храм будет закончен. Вознесем хвалу Многоликому – Созидающему Маллару.

Словно по волшебству – а может, так оно и было – где-то в вышине, на башне Канцелярии, зазвонили колокола. Обычно их звук возвещал наступление полудня, но сейчас он медленно плыл и таял над притихшей толпой. Как и все, Тильда почтительно склонила голову, но рассматривала собственные башмаки и темную брусчатку под ногами. Ритуальные слова, соответствующие случаю, она повторяла с опозданием.

— Господин Онхал! Войдите в круг, прошу.

Краска мгновенно исчезла с лица мастера Тиама, он покачнулся, и ему пришлось опереться о руки Марека и Тильды, чтобы не упасть.

— Я… я не смогу, — проговорил он побледневшими губами, держась за грудь. – Сделай это вместо меня, — мастер Тиам вцепился в рукав Тильды. – Ты достойна. Сделай. Прошу.

Тильда непонимающе посмотрела на него. Ритуал следовало выполнять тому, кто изваял статую Безликого.

Татор Идринн замер в ожидании, и в ожидании застыла вся площадь. Остолбеневший Марек смотрел на Тильду широко распахнутыми глазами, не понимая.

Ей хотелось встряхнуть парня, залепить пощечину – чтобы очнулся и хоть что-то сделал!

— Найди лекаря, срочно! У него сердце прихватило! – Тильда дернула Марека за рукав так, что он едва не упал. Тот поспешно закивал, поддерживая учителя, стал пробиваться к одной из улиц, отходящих от площади лучами.

На нее неотвязно смотрело множество любопытных и удивленных глаз. Поднимаясь по ступеням, Тильда оглянулась – лица в толпе превращались в светлые пятна – чем дальше, тем более размытыми они казались.

Его Святейшество сразу все понял.

— Лишь во тьме виден свет, — нараспев, торжественно начал татор Идринн. – Лишь свет рождает тень. Как Многоликий, так и Безликий нужны нам, дабы баланс был соблюден. Но Безликий не имеет лица, ибо темное и злое лиц иметь не должно. Окажите нам честь, госпожа Элберт, — он протянул ей старинный шестопер, — закончите ритуал.

Тильда приняла из его рук оружие, очень тяжелое и холодное, от которого мороз шел по коже, и рука будто леденела, срастаясь с полированной рукоятью. Древняя легенда: Созидающий лишает Безликого лица – повторялась уже как ритуал, который неукоснительно соблюдался при возведении любого храма. Сердце вдруг забилось очень быстро. В эту скульптуру было вложено много труда и – души.

Вспышка, воспоминание юности: мастерская Урсулы Хеден, и Адриан, ее сын, размахиваясь кувалдой, разбивает статую прекрасной Лиины, олицетворяющей Юность, ту, для которой Тильда послужила моделью. Он бьет, пока на полу не остаются бесформенные куски мрамора, потом оборачивается к ней, застывшей на пороге… у него страшное лицо. Такое же, как у Безликого. Гордое. Непокорное. Лицо человека, потерявшего радость жизни.

Неужели… Неужели мастер Тиам специально воссоздал черты племянника в Безликом и Безымянном, племянника, которого так и не смог простить – ни за статую, ни за отказ от искусства?..

Нет, это всего лишь дурное совпадение, не более. Это всего лишь неканоничное изображение Безликого – слишком живое, будто, мраморный, он способен дышать, видеть, чувствовать боль.

Черный мрамор блестел от дождя. Застывший в камне, опутанный веревками Безликий с вызовом смотрел на Маллара, молчаливо вопрошая его: «За что?». Звуки пропадали в загустевшем воздухе. Тильда оглянулась на Тиама и в его взгляде прочла ответ на невысказанный вопрос.

— Прости меня, — шепнула она и размахнулась шестопером. И даже не зажмурилась.

Осколки мрамора брызнули во все стороны. Никто не двинулся, все смотрели, как будто видели впервые эту захватывающе-жуткую картину. Тильда еще раз занесла оружие для удара, и бог наконец стал Безликим.

4.

Арон сидел на бухте каната, закрыв глаза, и слушал, как плещет о борта вода, как мерно взмахивают, опускаются и поднимаются весла под ритм барабана. Этот плеск, удары о воду под дружное «раз, два, три!» усыпляли. Но если закрыть глаза…

…если закрыть глаза и прислушаться – то где-то далеко слышен рокот приближающегося шторма. Хлопают паруса и скрипит рангоут, и гремит топот множества ног вокруг. Корабельные пушки дают залп, другой, третий – это не гром вдалеке, это канонада вражеских орудий. И под ногами не палуба баржи, каких много ходит по Рэо к морю и обратно, а палуба настоящего военного корабля – с тремя высоченными мачтами, с желтоватыми парусами, сверкающего на солнце медью, как золотом.

— Даррея! – чей-то грубый окрик окатил Арона холодной водой. Арон заморгал, завертел головой, потом подскочил, прижавшись к борту, и наконец увидел сквозь туман очертания города впереди по реке. Вздохнул – и мысленно насовсем попрощался с великолепным летом, проведенным в доме дядюшки Юджина. Летом, вмещавшим в себя все: огромный сад с персиками и абрикосами, маленьких ящериц, морское побережье и скалы, залитые солнцем виноградники, поиски сокровищ в пещерах, длинные дни и короткие ночи.

Это несправедливо, это ужасно несправедливо – возвращаться в Даррею! К скучным урокам, конца-краю которым нет, к скучному городу, где и шагу без разрешения не ступить. Все пятидневье, которое он плыл домой, Арон надеялся, что баржа где-нибудь перевернется или про него забудут, но капитан – мамин знакомый, и следит в оба глаза, чтобы Арон никуда не делся.

Даррея все маячила впереди, и Арон смотрел на ее шпили с палубы, не отрываясь, пытался сосчитать их. Кто сосчитает до тысячи – у того исполнится заветное желание. Но в этот раз Арон насчитал только триста сорок один, когда вдруг Даррея надвинулась — и раз! – они плывут мимо складов, кузниц, мастерских. Все закопченное, рыже-черное, всюду дым, искры, в горнах и печах огонь, на лодках вокруг – народу!.. Стало слишком тесно даже для небольшой баржи, что уж говорить о других, огромных, тяжело груженых!.. И все вокруг кричат, торгуются, ругаются, даже дерутся.

Арон засмотрелся на одну из таких драк: двое сцепились прямо в лодке, мутузили друг друга кулаками, хрипели и выкрикивали что-то неразборчивое. Зеваки уже тут как тут: им только подавай зрелище. А дело-то всего лишь в нескольких мерах зерна. Дерущихся подбадривали криками, кто-то уже ставил деньги на победителя схватки, когда мимо прошла огромная баржа, и от волны легкая лодка качнулась — и перевернулась.

Так бесславно закончилась драка, и Арону было даже жаль тех двоих.

На причале Восточного порта его уже поджидал старик Эрин. В толпе Эрина заметишь сразу – он высокий, волосы белые, а лицо – коричневое. Вот увидел Эрина – и понял, что скучал и по старику, и по маме! Хотя мама-то вряд ли скучала, ей некогда.

— Господин Арон! Господин!.. – Эрин даже не кричит, но все оборачиваются на его зычный голос. Он подхватывает сумки с вещами, находит носильщика, платит, потом внимательно смотрит Арону в глаза.

— Вы стали выше. И похудели.

Арон улыбнулся: на два пальца за лето вырос! Штаны уже короткие, да и рукава куртки тоже.

Но кроме этого есть кое-что еще, в чем он изменился за летние месяцы. Кое-что, что горит в нем, бьется, рвется наружу. Арон держит это в себе, как сокровище, и оттого не может сдержать улыбку – и дрожь: а стоит ли рассказывать об этом маме?.. Поймет ли она?

Арон почти не смотрит на всю красоту по сторонам – насмотрелся! И на золоченые ограды в Жемчужном кольце, и на статуи конных рыцарей – мама заставляла учить историю, и он знал, что вон та – это император Квентин, который правил шестьдесят лет и присвоил территории до самых гор Кедраша. А те двое – сенаторы Гидеон и Нойрид, они остановили кровавую гражданскую войну. Вот еще одна – девушка льет воду из кувшина, и юноша пьет из горсти эту воду. «Аллегория знания» — так подписана статуя. Похожих по городу много. Это вроде как городская легенда: Рей Абр основал город на месте, где ему та девушка то ли привиделась, то ли на самом деле была.

Арон бросает в чашу фонтана мелкую монетку – на удачу. А проходя через ворота в Жемчужное кольцо, по привычке трет блестящий нос левому грифону.

Дома все знакомое, привычное. Ничего не изменилось за лето, только, кажется, не хватает пары картин в столовой. Арон и вспомнить не мог – а были эти картины? Что они изображали?..

Его сразу же отправили в купальню, где Эрин до обидного больно натер ему уши и шею мылом, и теперь Арон сидел в малой столовой, кутаясь в толстый халат, и пил теплое молоко с медом.

Он сидел так и смотрел в окно, пока сумерки не заползли в комнату, и Эрин не пошел зажигать фонарь над входом, а за забором не засветились огоньки. Арон начал дремать, глаза закрывались, а голова становилась тяжелой — но он ждал, так терпеливо, как никогда. И когда почти уснул за столом, твердые шаги смяли тишину. На плечо легла рука, и запахло дождем, миндалем, краской, каменной крошкой, отчего защекотало в носу. Арон поднял голову и увидел маму.

— Я рада, что ты добрался благополучно, — ее голос был таким же спокойным, как и всегда, но в нем действительно звучала радость. — Как себя чувствует дядя Юджин?

Глупые, неважные вопросы! За лето мама совсем не изменилась - та же прическа, синяя куртка с медными пуговицами, то же выражение лица - и не понимает, не видит главного: что он, Арон, теперь другой!

— Хорошо. Он просил передать братский поцелуй, — Арон хитро улыбнулся.

— Ах, вот как.

Она быстро наклонилась к нему – и Арон коснулся губами ее щеки. И замер, видя улыбку в уголках всегда строго сжатых губ.

Не перебивая, она слушала о рыбной ловле и лодках, уходящих в море ранними утрами, об апельсиновых деревьях и дядином доме, в котором так хорошо играть в прятки, о городе Ларте, где все пахнет смолой, рыбой и солью. Когда-то, когда мама была маленькой, она жила там. Хотя представить это Арон совсем не мог. Чтобы мама бегала наперегонки с дядей Юджином? Плавала в море? Собирала ракушки? Рисовала на берегу чаек?.. Арон расхохотался бы в лицо тому, кто такое скажет.

Стало совсем темно. Только одна свеча горит на столе, и дом сделался еще больше, он превратился в настоящего великана, в утробе которого водятся мыши и тайны.

У Арона еще не закончились истории, и спать ему совсем расхотелось, но мама встала из-за стола:

— А теперь – в кровать, уже поздно, — с этими словами мир начал медленно возвращаться на свое законное место, где она — прежде всего мастер-архитектор, а Арон — всего лишь школяр.

Он кивнул и устало поплелся наверх, и дорога казалось бесконечной — как будто он лез в гору. И решил, что ничего он не скажет, будет молчать, пока… А там он точно придумает, как быть. Мысли роились в голове — одна завлекательнее другой, возможности множились и разрастались, все – великолепные, блестящие, и вели они его вперед и вверх – к славе, богатству, далеким странам и загадкам, разгадать которые способен лишь он один.

Мама проводила его до спальни и остановилась на пороге.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала она.

Арон так и подскочил! Мама редко дарила ему что-то.

На кровати лежит большой сверток, и Арон несется к нему, разворачивает – и мороз по коже, и мурашки, и пальцы трясутся и холодеют. Его герой, великий генерал Тоймар, победивший Последнего императора, сделанный из дерева, отполированный и раскрашенный – как настоящий! И кольчуга, и доспехи, и даже морщины на лице! А руки и ноги двигаются, и в одной руке меч. Арон стоит, раскрыв рот. Потом все же вспоминает, что нужно быть вежливым:

— Спасибо.

Мама улыбнулась — уже по-настоящему, широко. Ведь это она сама сделала – вырезала из дерева и раскрасила.

И вдруг Арон будто что-то подтолкнуло, прямо в грудь пихнуло: скажи!

— Мама, я… я волшебник, кажется, — и тут же Арон зажал ладонью рот.

Что-то росло-росло внутри, увеличилось до размеров комнаты, целого города и огромного дождливого мира. А мама внимательно смотрела ему в лицо и молчала. И от этого молчания острая обида уколола больно и резко. Арон тоже молча поднял руку — и крохотный огонек вспыхивает на ладони, горит, трепеща, несколько мгновений и гаснет.

Мама глубоко вздохнула, и глаза у нее стали огромные и черные. Не удивленные и не злые, но очень грустные. И Арон вдруг горько пожалел о том, что сказал: она же совсем не понимает! И не поймет.

— Я бы не возлагала на это надежды, — сказала она. — В твоем возрасте магия может появиться и пропасть.

Арон заморгал. Его как за шкирку схватили и ткнул лицом в навозную кучу. С силой, от души ткнули. Он сглотнул, чувствуя, как щиплют глаза слезы.

— А если это по-настоящему?..

Мамин голос был спокойным, как и всегда.

— Если это по-настоящему, то Маллар благоволит тебе. И хочет, чтобы ты служил ему.

Она сделала какое-то странное, резкое движение, будто хотела обнять. Но не обняла. Только пожелала спокойной ночи, пообещав, что поговорит утром с татором, и ушла, унося с собой свои сложные взрослые заботы. С досады Арон пнул ножку кровати, но только больно, до слез, ушиб палец.

Смысл сказанных мамой слов медленно доходил до него: его отправят учиться в орден Служения или Исцеления, обязательно отправят, если таторы посчитают, что силы у него достаточно для служения Многоликому.

И от этого Арон пнул ножку кровати еще раз, посильнее, так, что от боли зарычал на себя и собственную глупость.

Деревянный генерал смотрел на него мудро и понимающе. Уж он-то точно знал, что такое поражение, но все равно никогда не сдавался.

5.

Утром с реки приползла серая хмарь. Даррея, утопленная в прокисшем молоке тумана, была сумрачна и неприглядна. Куталась в этот туман, как старая потаскуха в драную шаль, прятала морщинистое лицо в его складки.

С самого утра Саадар стоял в длиннейшей очереди в Военное ведомство Канцелярии. Сырость пробиралась под куртку, и Саадар думал об общественных купальнях, здание которых – на четыре квартала ниже, у желтоводной Рэо. В уме он прикидывал, во сколько ему обойдется посещение купален, и по всему выходило, что недешево – это же куском мыла и мочалкой запасись, одежду в стирку отдай, да чтобы за вещами кто присмотрел… Но армия приучила его к порядку. Слишком хорошо приучила – попробуй выбить эту привычку! Ведь привычка эта спасла ему жизнь, и не раз.

Люди в очереди – по большей части такие же ветераны. Кто за пенсией стоит, кто – точно так же, как и Саадар, надеется найти себе дело. Разговаривали негромко и вяло. Некоторые из солдат опирались на костыли. У одного все лицо было перекроено осколками пушечного ядра.

Оказалось, этот, с перекроенным лицом, служил с Саадаром в одном полку, и хорошо знал командарма Торгена. Они с Саадаром немного поговорили, вспоминая сражения под Мьетеном и у Берани.

— В столице я по делам, — говорил новый знакомец Саадара. У него была странная речь: очень громкая, а окончания слов он глотал. Глухой, похоже. Или почти глухой… – Мне земля положена, а эти гады все зажимают каждый кер и дело тянут. Каждый день сюда хожу, а толку?.. Не хочу я снова воевать, и так супружница бранится на чем свет стоит…

— А я бы вернулся в армию, — Саадар посмотрел в сторону статуи Последнего Императора на площади перед ведомством. Бронзовый воин дыбил огромного коня, застывшего в вечном движении вперед, на врагов Империи. Империи уже два века с гаком как нет, а Императору ничего – стоит, и как его только на переплавку не пустили… И арка Победы за ним.

В армии было проще. И понятнее. Но бывшие сослуживцы говорили, мол, в Даррее всегда найдется работа для такого, как Саадар – для отставного вояки, который всю жизнь только и делал, что убивал и калечил врагов. И он мог бы и дальше, только вот незадача – ветераны вроде него уже и не нужны особо, молодых да горячих полно. Кто же не захочет верно служить Республике?..

А такие, как этот вот с уродливым лицом, едва способный членораздельно говорить, или те, без ног и рук – кто? Огрызки.

К середине дня очередь дошла до Саадара.

Взмыленный лысеющий человек, чиновник ведомства, глянул на Саадара равнодушно поверх стопок бумаги, папок, сломанных перьев, тяжеленных томов Устава:

— Саадар Мариди… Мариди… Из Домара?

Саадар кивнул.

— Ничего. У нас ничего нет. Заходи через пару дней. А лучше – на следующем пятидневье.

Саадар разочарованно вздохнул. Конечно, не надеялся он попасть в личную охрану сенатору, но был уверен, что в городском охранении ему обрадуются. Но смолчал, видя, как раздражается чиновник, какой у него злой и затасканный вид.

Саадар вышел из ворот ведомства и побрел вдоль глухой кирпичной стены. Завернуть в купальни? Может, хоть вид поприличнее будет, да, правда, ненадолго…

А улицы города заманивали, кружили, запутывали. Бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, настырные менялы, купчины, торговцы всем, что только можно представить... Старые, обросшие мхом дома, где-то — поновее, где-то — совсем развалившиеся от древности, тесные проулки, вонь и грязь, бочки с тухлой водой - якобы на случай пожара, но на самом деле для того, чтобы выкидывать туда тухлятину. Босоногие ребятишки, снующие, где попало, весело пускающие кораблики в многочисленных лужах. Крик, гвалт, возня, суета. Словом, город.

Саадару хотелось проклясть его.

Не привык он к городской жизни, и казалось – вовсе никогда и не привыкнет.

Три пятидневья прошло, как он в столице, и деньги почти все вышли, а работы все не найти.

«Охранник? Нет, не нужен». «У нас есть вышибала». «Пошел к катропу, давай, вали-вали отсюда!» И это он слышал в каждой таверне, в каждом богатом доме, в каждой конторе. Вот и в ведомстве ничего определенного не сказали.

Но Саадар не унывал – он был уверен, что удача, рыжая лиса Ретта, все-таки повернется к нему хитрой усмехающейся мордой.

И она повернулась.

На небольшой площади у какого-то моста Саадар натолкнулся на толпу сплошь из бородатых мрачных мужиков, одетых так же бедно, как и он сам. Кто-то был с оружием, другие – с кирками, топорами или пилами. Все как будто ждали чего-то.

Саадару стало интересно.

— Чего тут такое? – он тронул за плечо одного из стоящих. Тот обернулся, глянул исподлобья, но ответил:

— Работы ждем.

— Какой?

— Какая будет, такой и ждем.

Оказалось, что это место, где собирались в надежде на удачу все, кто искал себе работу. Сюда же приходили те, кому работники были нужны. Саадар, немного подумав, присоединился к этим голодным людям, разделив с ними томительное, мрачное ожидание. Тут были крестьяне, каменотесы, рудокопы, бывшие подмастерья, странный люд с побережья… Оглядывали друг друга угрюмо, ревниво. Мимо проходили люди, иногда кто-нибудь останавливался – короткий разговор, и один из мужиков шел следом. Их забирали на день или два: в дубильни или на рыбный рынок, или в чей-нибудь дом помогать по хозяйству.

— Эй, вы! Каменщики тут есть? – выкрикнул появившийся из тумана человек в темной одежде. Трое мужчин сразу же подняли руки.

— Всего трое? – наниматель недовольно поморщился, оглядывая остальных. – Ладно, давайте, вам на площадь Семи Ветров. К храму Маллара.

Те пошептались меж собой, явно споря, но потом — согласно закивали и пошли за человеком в темном. Саадар остался стоять почти один.

Где-то высоко над головой глухо пробил колокол. Почти вечер. Ждать? Уйдешь – и может, пропадет шанс, а будешь стоять – шанс и не появится вовсе. Саадар поскреб заросший подбородок, потом обернулся к какому-то старикашке:

— Где это – площадь Семи Ветров?

Старик неопределенно махнул в сторону одной из улиц.

Саадар прошел мимо лавок, где продавали бумагу и перья, мимо лавок с оружием – туда бы он заглянул с удовольствием, да толку от того, что заглянет, денег-то все равно нет, мимо лотков с овощами и фруктами, свернул в какой-то узкий и извилистый, как кишка, проулок и выбрался на широкую улицу, по которой неспешно текла толпа. Она разбивалась, редела у огромных кованых ворот, а за ними – зелень, белые стены, позолота шпилей, флаги… А перед воротами открывалась площадь, и огромный недостроенный храм торчал там, как кусок сахара.

Саадар видел такие в порту, но там они были меньше и проще.

Крики, разговоры, стук молотков и визг пил. Пахнет свежим деревом и известью. Рабочие суетятся возле чанов с раствором, тащат вверх по наклонному настилу глыбы камня, укладывают ровно и аккуратно на стены… Сколько же здесь людей!.. И ведь охрана наверняка нужна! Саадар усмехнулся про себя.

— Скажи, приятель, где тут главный? — остановил он какого-то паренька. Тот мотнул головой в сторону:

— Мастер Элберт там, — хихикнул и пошел прочь, продолжая давиться непонятным смешком. Все же странные они, эти столичные, что ни говори. Саадар пожал плечами и зашагал куда указали.

— Мастер Каффи, это ваши обязанности, — издали услышал он низкий, перекрывающий шум вокруг голос. — А если вы не способны исполнять их сами, то найдите того, кто способен. Третий раз за пятидневье! Возможно, мне стоит взыскать с вас тут сумму, которую потребует братство каменщиков. Как вы считаете?

Другой голос ответил что-то неразборчиво и резко.

Саадар подался на эти голоса, обошел сложенные штабелем доски. У стены стояли двое – высокий мужчина и женщина — и спорили. Угораздило же его так не вовремя сунуться! С кем теперь говорить — всем не до того: наверху болтались обрывки тросов, а на земле, наполовину впечатавшись в жидкую грязь, лежала здоровенная балка.

Саадар стоял и слушал, как они обсуждают чьи-то раздробленные пальцы, сломанную руку и ненадежные блоки и тросы.

— Тебе тут чего? — наконец заметил его важный с виду здоровяк.

— Главный нужен.

— Катись отсюдова, не до тебя сейчас...

— Мастер Каффи, — осадила его женщина, — пусть скажет, чего хотел. — Ну? — она обернулась к Саадару. — Говори. Я здесь мастер-архитектор.

Знал, конечно, Саадар, что в столице чего только не увидишь, но чтоб огромной стройкой женщина заправляла — такого он не встречал. Но виду, что удивился, не подал — тут у людей свои порядки, чего пришлому в эти порядки лезть?..

А она была хороша, эта южанка, даже в пыльной одежде! Вслед такой засмотришься – высокая, статная, профиль - хоть на монетах чекань. Только вот лицо у госпожи, словно она пошлет далеко и прямой дорогой – наглухо застегнутое, неприветливое.

Саадар откашлялся.

— Звать меня Саадар, госпожа. Работу ищу.

— И что же ты умеешь делать, Саадар? — Женщина сощурилась, и морщинки собрались вокруг глаз.

— Я с оружием управляться умею. И еще я в шахтах Домара работал, видишь? Клеймо. –

Саадар задрал рукав и показал татуировку на предплечье: кирку. – Крепеж ставил. Стройка добрая, дай, думаю, попытаю счастья, авось, пригожусь.

— И зачем ты мне? У меня своих людей много, — резонно заметила госпожа, но взгляд на нем все же задержала – будто оценивала, сможет ли ей пригодиться немолодой, но высокий и крепкий мужчина с военной выправкой.

— Так еще одни руки разве будут лишними?..

Женщина не ответила. Обернулась к здоровяку:

— Мастер Каффи, идите уже. И давайте сюда людей, чтобы они эту катропову балку вытащили.

Мастер кисло улыбнулся, кивнул и пошел прочь.

На раздумья у Саадара времени не было — он взялся за балку с одного края, и чмокнула липкая жижа, выпуская добычу. Саадар поднял ее, будто не было веса в этом куске дерева, будто это обычное полено.

— Ну неси уж, раз взялся, — женщина смотрела невозмутимо, не меняя выражения лица. — Вон туда, — она указала куда-то в сторону.

В этот миг к нему подскочили двое крепких парней, попытались подхватить балку с другого конца, и Саадар не удержал ее – руки соскользнули. Балка одним концом плюхнулась обратно в мягкую грязь, и брызги окатили всех, кто стоял рядом.

— Твою!.. — Саадар проглотил ругательство. — Чего под руку полезли? Сам бы и справился.

Мельком взглянул в сторону госпожи. Она все с тем же выражением лица смотрела прямо на него. Ее прежде чистые блуза, штаны, волосы, лицо — все стало бурым.

— Я... э... ты прости, госпожа, что одежку попачкал, — проговорил он сдавленно, воображая, каких слов сейчас наслушается. Это только наемницам плевать, в какое дерьмо лезть – лишь бы платили исправно, а городские – кто их разберет? Тут все не по-человечески.

— Извинился? Отлично, — женщина достала откуда-то платок. – Ну и чего встали? Несите эту катропову балку куда следует, нечего по сторонам глазеть.

Она стала оттирать – не особенно удачно – грязь с лица. И Саадару ужасно захотелось в этой луже взять да и потонуть.

Двое попытались поднять балку.

— А ты чего стоишь? Иди, помогай.

— А я…

— А ты вроде работу искал? Ну так работай.

Саадар ушам не верил. Его взяли? Вот так просто? Да еще и после того, как…

Но госпожа злой или раздраженной не выглядела. Скорее – усталой.

— Видел высокого мужчину, с которым я говорила? Это мастер Каффи. Спросишь у него потом, что дальше делать. Пусть определит тебя, куда посчитает нужным. Плата небольшая, зато обед и пиво за наш счет. Надеюсь, впредь обойдешься без детских выходок? — с этими словами женщина повернулась и пошла прочь широким шагом.

Саадар видел, как она останавливается по дороге, разговаривает с каменотесами, отдает какие-то указания, вот они склоняются над необработанной глыбой камня, и госпожа недовольно качает головой. Потом выпрямляется, замирает, словно почувствовав, что он смотрит, но не оборачивается и идет в сторону своего навеса, где ее ждут какие-то люди.

— Это еще че, — похлопал его кто-то по плечу. — И не такое тут увидишь. Будем знакомы — Барт!

Саадар улыбнулся подошедшему парню.

— Саадар.

Обстоятельства складывались весьма удачно.

Даррея приняла его.

6.

В тот день Тильда возвращалась домой позже обыкновенного.

Она по привычке обернулась на внушительные стены храма, серые в сумерках, на его мощный гранитный хребет с выступающими ребрами колонн. Храм Маллара Многоликого дремал под моросящим дождем, и суетная рабочая жизнь медленно затихала в нем до следующего утра.

Тильда поджала губы. Строгие сдержанные линии ее рисунков стали зданием громоздким, неуклюжим и больше походящим на Канцелярию, чем на место, где каждый человек сможет почувствовать себя ближе к богу. Несомненно, храм будет красив, ведь она и другие мастера так стараются ради этого!.. Он будет белым цветком – среди шума и грязи столицы.

Но это – потом. Через десять, двадцать лет. Сейчас же заботиться стоит о том, чтобы вовремя поставляли камень для строительства, а каменщики и резчики правильно его обрабатывали, чтобы соблюдалась нужная толщина стен, не было никаких расхождений с расчетами – иначе арки просто рухнут, стены не выдержат нагрузки.

Эти заботы поглощали Тильду уже семь лет. И даже сейчас, когда кипучая суетная жизнь Дарреи подхватила ее и понесла вперед, она мыслями возвращалась к храму Многоликого. И если бы Тильда не знала город так хорошо, то непременно бы заблудилась в узких и широких улицах Жемчужного и Бронзового колец, и оказалась бы путаных, кривых переулках Застенья.

Но это был ее город.

Он скромно прятался в планах и чертежах на ее столе, но обретал плоть, стоило лишь выйти за дверь кабинета. Линии, нарисованные тушью, становились изломами крыш, карандашные штрихи превращались в камень и штукатурку.

Любила ли она этот город?..

На перекрестке Шпалерной и Ткацкой улиц, у самого моста через канал Ткачей, опрокинулась телега, и народ бестолково толпился вокруг, сминая раскатившиеся желтые яблоки. Босоногие ребятишки уже полезли под колеса и копыта, рискуя головами, хохотали и дрались в грязи за добычу, устроив шумную веселую возню. Повозку обходили стороной, хозяин кричал на все лады, откуда-то из переулка уже спешили солдаты городского охранения — их зычные голоса раздавались в соседнем переулке.

Сдерживая раздражение, Тильда медленно шла вместе с толпой, вливающейся узким ручейком на мост. Глядела в чужие затылки, надеясь поскорее высвободиться из этих тисков. Но то и дело кто-нибудь, как нарочно, останавливался, и казалось — конца не будет вялому движению куда-то в неизвестное.

— Фьялки, госпожа! Всего-то полмедяка!.. Госпожа, фьялки, гляньте, каки красивые!.. — неожиданный, резкий крик, как ножом, полоснул воздух.

Откуда-то сбоку к Тильде подскочило жалкое дрожащее существо, обернутое в многослойные тряпки: не то девочка, не то старуха.

— Госпожа, купите… — просипело оно, протягивая ей что-то среди уличной толкотни. – Всего полмедяка. Нигде таких не найдете!

Букетик цветов. Где она его взяла, эта бродяжка?.. В чьем саду?

— Бла-ародная госпожа захочет купить цвяточки… Украсить себя... — бормотала одни и те же слова уличная торговка. И как она безошибочно поняла, кто перед ней? В рабочей одежде, с тяжелой сумкой Тильда ничем не отличалась от сотен других горожан.

— Госпожа! — в голосе торговки было что-то уверенное, будто она точно знала, с кем именно говорит.

Отчего-то Тильда не могла отвести взгляд, хотя нищих в Даррее тысячи, куда ни пойди - везде наткнешься на калеку или безобразную, беззубую, как вот эта, старуху… Что-то неправильное, странное раздирало коготочками душу. Вспыхнул страх - на миг Тильда представила, что бродит по зимним улицам одна, замерзает и умирает от голода, привалившись к какой-то стене…

Тильда тряхнула головой, прогоняя наваждение, проверила часы в кармане - все в порядке, часы при ней.

— Отдам даром ради такой-то красоты, — вдруг согласилась торговка. Она схватила Тильду за рукав, неожиданно сильно и резко дернула к себе, так что сумка с чертежными инструментами слетела с плеча и больно врезалась ремнем в сгиб локтя. — Это от господина Коро. Привет.

«Торговка» смотрела на нее прозрачными, как лед, глазами ребенка на лице старухи, не мигая. Ждала ответа. Потом слабо улыбнулась, растянув в ниточку тонкие морщинистые губы, и отдала цветы.

— Что мне сказать моему господину?

Сегодня тринадцатый день месяца урожая — а долг господину Коро Тильда обещала вернуть после Долгой ночи. С чего бы ему напоминать о сроке?

Решил припугнуть, показать, что никуда она не денется.

— Скажите, что все в порядке, - Тильда улыбнулась. - И господину Коро не о чем беспокоиться.

“Торговка” понятливо кивнула - и пропала в толпе, мгновенно растворилась среди прохожих, будто и не было ее вовсе.

В руках дрожали на ветру фиалки - ее любимые цветы. Кто-то шел мимо, толкался и что-то недовольно говорил, даже — кричал, и только сейчас Тильда поняла, что стоит перед самым мостом и мешает людям пройти.

Ее покойный муж Гарольд был игроком. Свою страсть он и не скрывал, пропадая вечерами в самых сомнительных заведениях столицы, и постепенно богатое приданое, полученное от отца Тильды, утекало — на долги, на любовниц, на дурманящие разум зелья. И погиб муж как-то внезапно. Проигрался или просто ввязался в авантюру и стал неудобен, как свидетель – Тильда не знала. А когда Гарольд умер, оказалось, что он был должен огромную сумму господину Коро, и этот долг лег на плечи Тильды, как наследницы изрядно потрепанного состояния.

Десять лет Тильда всеми правдами и неправдами искала деньги, чтобы избавиться от этого долга, иначе Родерик Коро расправился бы с ней и ее сыном безо всякой жалости. Сердце его не знало сомнений и боли, а власть была сильнее власти Сената.

Тильда знала, что двери и решетки на окнах не защитят ни ее, ни сына.

Она поправила ремень тяжелой сумки и решительно зашагала в сторону Жемчужного кольца.

Всю дорогу ей казалось, что за ней кто-то идет, прячась за спинами прохожих. Один раз, обернувшись, она увидела, как какой-то мужчина скользнул в боковой переулок, а потом все та же полусогнутая тень, прижимаясь к стенам, последовала за ней дальше. Тильда усмехнулась про себя. Следят. Ну и хорошо – пусть Родерик Коро знает, что она не боится его.

У ворот дома Тильду встречал дворецкий Эрин. Он поклонился и доложил, что дома все в порядке.

— Что-то вы поздно, госпожа, я боялся за вас... – начал он ворчливо-доброжелательной скороговоркой, к которой Тильда привыкла с детства. — Сбегал на площадь, поспрашивал. А мне и говорит, мол, ушли вы… Ох, заставили вы меня поволноваться-то… Одна ходите, а сейчас вон, говорят, в переулке Красильщиков двух женщин убили, вывернули наружу все внутренности и… Сумку-то давайте сюда, что же вы… Тяжело же. Воду вот приготовил, она еще теплая, а ужин, наверняка, уже остыл...

— Прости за беспокойство, Эрин, — Тильда ласково улыбнулась, отдавая ему сумку. – Меня задержали дела.

По улыбчивому, в морщинах, лицу мужчины пробежала тень, серые глаза потемнели, словно их накрыли грозовые тучи. Но он лишь поднял фонарь повыше, чтобы осветить Тильде дорожку через сад.

— Все-то вы в заботах, госпожа! Сердце кровью обливается, глядя… Вы бы нашли толкового парня, вот хотя бы… как его зовут? Кажется, Матиас… Или Морис?.. Такой высоченный - вот его бы да пристроить в охрану...

— Эрин, — Тильда прервала его причитания, — с Ароном все хорошо?

Получив утвердительный ответ, Тильда снова улыбнулась:

— Хорошо! Распорядись подать ужин в столовую. Я скоро буду.

Дом встретил ее темнотой и тишиной – давящей и вязкой, как смола.

Фамильный особняк Элбертов был стар, его кости из крепкого дуба скрипели по ночам, его каменные зубы крошились, он лысел, теряя то одну, то две черепицы. Но он все еще поражал размерами и старинной строгостью. Угрюмый и тихий, он дряхлел медленно, с достоинством. Тильда же, несмотря на все выгоды своего положения мастера-архитектора, могла лишь содержать в относительном порядке одно, жилое, крыло. Слишком много места в ее жизни занимал долг Родерику Коро.

Она привыкла так жить, и многое – за давностью впитавшейся в кожу привычки – уже не замечала. Не замечала, как смотрят со стен многочисленные молчаливые предки Элбертов, провожая странными, потусторонними взглядами всех, кто жил в доме, словно взвешивают, оценивают и ставят пробу. Не замечала многолетней слежавшейся серости. Или не хотела замечать.

Тильда поднялась на второй этаж. Прошла длинным коридором, и вытертый ковер приглушил ее шаги. У двери в самом конце остановилась, глубоко вздохнула и, беззвучно распахнув ее, заглянула в неосвещенную спальню.

Темнота внутри пахла дождем и мокрым деревом.

Огонек свечи сразу же заколебался, готовый погаснуть – Арон оставил открытым окно.

На подоконник натекла целая лужа.

Свечу Тильда оставила у входа на сундуке. Закрыла окно, вытерла воду, задернула тяжелые шторы, чтобы меньше был слышен шум дождя, мимоходом подобрала и поставила на полку двух деревянных рыцарей, валяющихся на полу – ее подарок сыну. Она работала над ними несколько месяцев – вырезала, раскрашивала так, что рыцари в локоть высотой казались живыми.

Арон спал, раскинув руки, скомкав во сне одеяло. Тильда почти не видела его лица, но достаточно было того, что сын здесь, мирно спит. Ей хотелось пригладить торчащие волосы Арона – рыжие, такие же, как и у отца. Но она лишь постояла несколько мгновений над кроватью, потом поправила одеяло.

Над кроватью висели сложные конструкции из перьев, бусин, палочек и ниток, они покачивались от легкого сквозняка, дотрагиваясь до лица. Арон тащил в свою комнату всякий хлам: обкатанные морской водой камешки, ракушки, кривые коряги, перья, какие-то металлические скобы, поломанные ключи... Из всего этого он постоянно сооружал «магические» приспособления. Лирри ворчала, что в комнате Арона невозможно прибраться, потому что все углы завалены чем попало, и иногда Тильде приходилось брать – и выкидывать в мусорную кучу всю эту никому ненужную рухлядь.

Арон потом не разговаривал с ней – иногда целое пятидневье…

Усталость давила на плечи, отдавалась тупой болью в затылке. Но Тильда взяла свечу и подошла к столу, за которым Арон делал уроки. Там лежала раскрытая тетрадь, и Тильда стала вчитываться в неровные буквы и цифры, написанные карандашом. Это был домашний урок, и Арон справился с ним кое-как, записи пестрели ужасающими ошибками.

Горький ком подступил к горлу.

Она могла бы взять и решить эти примеры за сына – исправить неправильные ответы, ведь для нее это так легко! Не то, что для Арона, у которого никакой склонности к арифметике, которого учителя никогда не хвалили за прилежание в каких бы то ни было науках, кроме гимнастических упражнений.

Несколько мгновений Тильда колебалась. Потом закрыла тетрадь и положила ее обратно. Так она сделает только хуже – если решит задания за сына. Как бы она ни хотела помочь ему – не сейчас и не таким образом.

— Спи, — прошептала она неслышно. И некоторое время стояла, прислушиваясь к стуку дождя за окнами, к тому, как скребут по стеклам ветви кленов.

Нужно было возвращаться к делам: к конторским книгам и сметам.

Она наскоро смыла с себя грязь и пыль, переоделась в домашнее платье и спустилась к позднему – слишком позднему ужину.

Сидела в темной столовой за огромным, до блеска отполированным столом на двенадцать персон. В его поверхности отражались блики свечей, дробились в оконных стеклах, мерцали на бронзе старинных кубков.

Из темноты выступали массивные, богато украшенные – но пустые буфеты. Ни яркого блеска серебра, ни мягкого сияния фарфора.

Эрин принес теплые лепешки с сыром, фаршем и специями – такие, как готовят на юге, в ее родных местах. Тильда только сейчас поняла, что зверски голодна: с утра даже поесть времени не было. А аппетитные лепешки — тонкие, хрустящие, пахли так вкусно, что рука сама собой потянулась к ним. Это была память о Файоссе, о его пряных острых кушаньях, которые подают в саду, в увитых виноградом беседках. Один такой семейный ужин она помнила отчетливо и ясно, как будто это было вчера…

...За столом собралась вся семья. Обедали не в парадной столовой, и не в малой, а на воздухе, в беседке с голубым куполом и цветными стеклышками, так что свет солнца дробился на множество лиловых и желтых ромбиков на полу.

Во главе стола сидел отец. Он только что вернулся из удачной поездки – веселый, загорелый и огромный, кажется – еще больше обычного. Мама — подле него, тонкая и стройная, она звонко смеялась каким-то шуткам, то и дело касалась руки отца свой легкой золотистой ладонью. Братья отца и их жены, обе — северянки с голубыми прозрачными глазами и волосами желтыми, как масло — вот уж диковинка в их жарких краях! — сидели степенно, важно, неторопливо что-то обсуждая между собой. Бабушка и дед, все еще крепкие, жизнерадостные, спорили. Дед ругал порядки в столице, а бабушка смеялась: «Угомонись уже, старый ты пень, давно в отставке, а все туда же!».

Над беседкой – две огромные магнолии, их резные тени причудливо падают на дорожку, где маленькая Тильда и ее братья затеяли шумную игру в салочки. «Тильда! Юджи! Рин!» — зовет их мама, и они бегут к беседке, Тильда падает, ушибает коленку, но смеется, глядя на дырку в новом платье. «Ах, негодница, ты только посмотри!» — качает головой отец.

Оглушительно стрекочут кузнечики в траве, и солнце – большое и ласковое. Из кухни Миртл несет восхитительно пахнущее блюдо, и мама сама накладывает его всем, а потом они едят пироги с вишней, лепешки с сыром и фрукты. Все весело болтают о пустяках и о серьезном. Постоянно кто-то шутит, братья Тильды под шумок норовят стянуть побольше сахару. И день как будто застыл, замер одним золотым сияющим мгновением…

Замер, став хрупче и тоньше хрусталя – и разбился. Осколками стекла разлетелся по столовой, и Тильда вскочила из-за стола, так, что опрокинулся с грохотом массивный стул, разлилось вино. В окне напротив билось что-то черное, билось и кричало, громко, надрывно и страшно.

Только мгновение спустя Тильда поняла, что это ворон. Неведомым образом он пробил стекло и теперь отчаянно рвался в дом сквозь осколки, которые все больше впивались в тело.

Тильда бросилась к окну. Птица истошно вопила. Позади, в доме, захлопали двери – дом проснулся.

Она выталкивала ворона, но битое стекло резало руки, ворон пытался ухватить ее за одежду, нацелясь острым клювом прямо в лицо, и глаз его блестел бешено и злобно.

Но вдруг ворон резко дернулся вперед, крикнул хрипло, громко и пророчески – и упал на пол столовой, затих окровавленной грудой перьев. Перья и битое стекло усыпали пол, а Тильда стояла над птицей, и руки ее были в крови.

Порезы сильно саднило.

Эрин, подоспевший только сейчас, смотрел на нее с немым ужасом, его губы дрожали.

— Госпожа Тильда… — только и смог выдавить он. – Что же это…

— Это птица, Эрин, — Тильда обернулась: за дворецким маячила растерянная горничная. – Мэй, будь добра, убери это безобразие. Только осторожно. Эрин, принеси мне воду промыть порезы.

— Это Э-э-э-рме-ворон, — запинаясь, пролепетала девушка. – Т-т-точно. Он!

— Это просто птица, — с едва сдерживаемой тихой яростью ответила Тильда. — Или давай тряпку, и я сама это все уберу!

— Н-нет, госпожа, я все сделаю! – горничная справилась с испугом и побежала за водой.

Тильда устало опустилась на стул. Ковер был безнадежно испорчен – но ковер не жаль, он все равно был старый и не слишком красивый. А вот стекло в окне заменить на новое стоит немалых денег…

Дурная птица.

Эрме-ворон. Безумец, жрец, который сжег свой храм – вместе с другими жрецами, уверенный, что Безликий спасет его город от чумы. Но за то, что жрец внял голосу Безликого, Маллар превратил его в черного, как сажа, ворона, ворона, что обречен вечно приносить вести о бедах и горе, обреченного на ненависть людей.

Нет, глупости, россказни, как болтовня о проклятии, быть такого не может! Хватит с нее на сегодня. Лучше вернуться к привычным заботам. У нее нет ни права, ни времени на тягостные мысли о странных совпадениях и безумных птицах. Ей нужно написать письмо брату, просмотреть конторские книги, убедиться, что денег для господина Коро хватит. А еще написать отцу Грегору - попросить зайти и взглянуть на Арона.

Поэтому сейчас она пойдет работать.

7.

— Эй, эй, прекрати! Меня стошнит! Аро-о-он!

Крики Людо Арона только раззадоривали — и он все сильнее тряс дерево, так, что Людо повизгивал от страха, вцепившись в ветку. Бум! Сверху шмякнулась перезрелая груша — чуть по темечку не попала, за ней — еще одна. И Людо висел на этом дереве точь-в точь как груша, и такой же желтый от страха.

— Как ты будешь драться с рутенцами, а? — веселился Арон. — Они тебя на фарш порежут, если станешь так визжать!

— А дерево тут при чем?!

Себе, разумеется, Арон в военной кампании в Рутене отводил роль адмирала: он будет командовать армадой с моря, и ни один корабль рутенцев мимо не пройдет! По взмаху его руки будут стрелять пушки, ядра будут лететь в крепость на холме, а потом солдаты пойдут в атаку — и враг победит, сдастся, и тогда он сам возьмёт в руки вражеское знамя и скинет его в море на глазах у всех!

— Арон! — взмолился Людо, и Арон, очнувшись, решил, что на сегодня хватит.

На дереве у них было «гнездо» — почти как у моряков. Можно было влезть по веревочной лестнице, но Арон презирал простые пути. Он споро забрался по веткам к Людо, достал из кармана пирожок.

— На!

Людо, слегка заленоватый под цвет своей школьной куртки, посмотрел на него так, будто Арон предложил яд.

— Сам ешь свои пирожки, — буркнул. — Я тебя чего, просил дерево трясти?

Арон пожал плечами, в один укус сжевал пирожок, потом, уцепившись ногами за ветку, свесился вниз головой, покачался.

— Скучно, — объявил он. Перевернутый мир ходил маятником туда-сюда, перевернутые птицы плыли в море, превращались в китов и акул, а дым из трубы шел вниз и врастал в водную гладь. Деревья опирались листьями на небо, а сквозь листья лезло солнце, щекотало лицо. Остаться бы вот так висеть, как летучая мышь — да только в голове шуметь начинает от крови — не провисеть долго.

— Пошли сыграем в «квадраты», — услышал он то ли сверху, то ли снизу — как теперь разобрать?..

— Скучно! — Арон подтянулся и сел на ветку верхом. Кровь от головы полилась обратно, и в ней стало звонко, как в барабане.

— А в мяч?

— Скучно!

— Мне попугая подарили. Его можно говорить научить! Пойдем посмотрим?

— Выдумал! Пусть твоя сестра с ним и нянчится! Это для девчонок, — Арон сказал это так, будто никакие попугаи его не волнуют, но конечно, сразу же засвербило в животе от любопытства — но не показывать же это! И почему этому толстяку достаются такие роскошные подарки!.. Ему-то мама никогда попугая не подарит, как ни проси: нет у них денег на такие глупости — так и скажет.

Но у Арона тоже было чем похвастаться и без попугая:

— Мне тут Эрин знаешь что сказал? — зашептал он. — Что у нас в подвале старик Элберт, который Красная Борода, зарыл клад. Где-то в стене то есть спрятал. Там наверняка золото есть, а даже если только серебро — ты представь, какими мы станем богатыми!

Арон знал, на какую наживку ловить друга: тот страсть как любил истории о кладах и призраках. Глаза у Людо так и засверкали. Арон скармливал ему всякие Эриновы и собственные небылицы: про живые отрубленные руки в сундуках, про летающий стол, про древние кости, что стучат в новолуние и жаждут мести.

— А если нас застукают?

— Куда им! — Арон отмахнулся. — Я ведь колдун!

Людо уважительно вздохнул, а Арон улыбнулся победно: хоть в чем-то он первый! Людо учился гораздо лучше Арона, ему дарили попугаев и лошадей, красивые маленькие сабли и шпаги и толстые книги. Но у Арона была настоящая сила Многоликого.

— А...

— Ш-ш-ш, — Арон зажал Людо рот: кто-то шел по тропинке к беседке.

Взрослые шаги и голоса приближались.

— Арон должен быть дома, отец Грегор, — маму он не видел за разросшимися кустами, но ее голос слышал хорошо. — Но сначала я бы хотела с вами поговорить наедине.

Другой голос, тихий, мужской, ответил что-то неразборчиво. Отец Грегор? Тот высокий лысый старик, который иногда навещал маму, и они длинно обсуждали строительство и всяческие скучные книги?.. Арон помнил его: однажды татор Грегор даже угостил его жженым сахаром. У татора не хватало переднего зуба, и весь он был слеплен из пыли, старых пергаментов, засохшей лозы.

О Людо Арон и вовсе забыл, вытянул шею, слушал. Значит, мама татора позвала — к нему. Хотел уже слезать — и вдруг услышал:

— В роду Варрен не было ни одного человека, наделенного даром, — мамин голос, ровный, гладкий и блестящий, как изразец.

— А в семье вашего покойного мужа? — голос шершавый, как кора, нагретая солнцем.

— Нет. Я подняла архивы... Элберты тоже никогда не были наделены силой Многоликого.

Арон превратился весь в одно большое ухо, раскрывшее раковину в сторону беседки, куда прошуршали шаги. Про отца мама говорила редко, неохотно, да и про его семью тоже — Арон знал лишь, что он последний из рода Элбертов, а все остальные умерли.

— Редко, но такое случается.

— Отец Грегор... Мне кажется...

— Беспокойство за судьбу ребенка естественно для матери. Вы не желаете отдавать его в орден на обучение, и я понимаю вас. Но влияние Агората сейчас не так сильно, как прежде. Вы наверняка знаете, что Сенат готовит законопроект, в котором обучение магии сделают светским. Возможно, вашему сыну не приведется уезжать из дома.

— Меня беспокоит не сила Арона, а то... Что появилось вместе с этой силой. - Это ведь то, о чем я думаю?..

Голоса ненадолго умолкли. Что, что там происходит?! Вот бы увидеть сквозь листву, прожечь ее взглядом! Но такого Арон ещё не умел.

— Черные деревья не редкость ныне, — проскрипел голос татора.

Они с Людо переглянулись. Черные деревья — и как он это прохлопал в собственном саду! Арон припомнил, что вчера видел черные стебли у заднего крыльца, и они пахли порохом и темнотой.

— Это может быть связано с?..

— О нет! Не думаю. Они обыкновенно растут на местах, где проливали кровь. Предки вашего мужа были людьми вздорными, и, насколько мне известно, кровавые стычки случались часто...

— Тогда черными деревьями должен был порасти весь город, — ответила мама сухо, резко.

Внутри зрело что-то, чему названия не было - темное и густое.

— Скоро мы слезем? — рядом завозился Людо, шумно засопел.

— Сиди, сейчас приду!

Людо только пошлепал губами, говоря «убью, если долго будешь». — Хочешь, чтобы мама узнала, что мы подслушивали?

Людо отчаянно замотал головой.

Нужно было незаметно слезть с дерева и подойти к беседке с другой стороны так, чтобы его услышали и позвали, и Арон с успехом все это проделал. По дороге дугой обошел черные ростки, которые торчали из земли куриными лапами. Воздух над ними чуть дрожал, как над огнем.

— Рад вас видеть, молодой человек, — улыбнулся щербато отец Грегор, увидев его, стекла очков весело блеснули. Арон взглянул на маму: она сидела очень спокойно, сложив руки на стол, как какая-нибудь древняя статуя Лиины или ещё кого, Арон точно не помнил. Только бровь подняла на растрепанный аронов вид.

Арон поздоровался и тайком попытался пригладить волосы и заправить выбившуюся из-под ремня рубашку.

— Отец Грегор обещал посмотреть, настолько ли твой дар сильный, — сказала мама.

— Да-да, садитесь с нами, молодой человек, — татор похлопал ладонью по скамье рядом с собой.

Арон неловко потоптался перед беседкой, сел. Что с ним будут делать? Какое испытание устроит этот татор? Заставит глотать огонь или изрыгать его? Или во что-нибудь превратит? Арон читал про Шеймо из Саттори, которого учитель превратил в камень, и тому надо было найти нужное слово, чтобы расколдоваться. А может ему нужно будет наслать дождь? Или заставить двигаться что-то неживое?..

— Дайте мне руку, — просто и мягко попросил татор. На миг задержал его руку в длинных холодных пальцах.

— Я вас обрадую, моя госпожа... — он улыбнулся маме.

У Арона сердце скакнуло, и его так и подбросило на скамейке! Он владеет силой! Он станет учиться настоящей магии!

-...вам не придется расставаться с сыном. У него нет силы Многоликого.

До Арона его слова дошли не сразу. А когда дошли — внутри будто разорвало все на маленькие кусочки. Он оглох и ослеп, и руку отдернул, как из капкана, только железные челюсти уже раздробили кости.

— Я... Вот, постойте, поглядите! — Арон поднял калечную руку: ничего не случилось. — Я... и свет зажигать могу, и сдвинуть камень, и воду заморозить! Я...

— Это вспышка силы, молодой человек, это встречается, — начал ласково татор, и от этого тона только сильнее грызла обида. — Не расстраивайтесь так горько, вы забудете об этом, как и свойственно вашему юному возрасту. И станете...

— Я не маленький! — Арон вскочил. — Идите вы... в бездну!

За спиной ахнула мама, но сказать ничего не успела: Арон ураганом пронесся мимо, ввинтился в кусты, продрался через них, словно за ним гналось пушечное ядро. Убежать от мамы дело плевое, особенно если залезть на дерево и сидеть там. Мама никогда за ним не полезет, и Эрин не полезет.

— Вы сговорились! Обманщики!! — кинул он, не оборачиваясь, неясно кому. И вдруг с ужасом вспомнил про Людо, который и позор его видел, и слезть не может: боится. Мгновение он разрывался — прятаться или идти выручать приятеля, но Людо точно просидит тут до вечера, трясясь, как студень.

— Арон, пожалуйста, извинись, — его за плечо вдруг схватили жёсткие пальцы. Он поднял голову и увидел маму с лицом таким твердым, и оттого страшным, что тут же захотелось вывернуться и сбежать. Он пробормотал слова извинения, не глядя на предавшего его татора.

Теперь точно накажут, подумал уныло. А самое главное - ни за что! Ему просто не повезло, не получилось вызвать огонь, да ведь и раньше не всегда сразу получалось… А все они решили, что он тупица и врун.

Обида была такой горькой, что сбивала с ног. Но Арон нашел в себе силы посмотреть на маму.

— Там Людо сидит... На груше. Ты его не ругай только, ладно, он не виноват, мы просто…

Мама даже вида не подала, что удивилась. Сказала только:

— Иди в комнату. Останешься сегодня без ужина. И выучишь к утру наизусть всю вторую главу «Деяний Гедеона Нойберта».

Арон завыл, но сильные мамины пальцы уже тащили его за ухо в дом, на заклание древним старикашкам из учебников и к голодной смерти во славу несправедливости.

8.

Зрелище, представшее перед Тильдой следующим утром, приятным назвать было сложно. В ближайшем к стройке кабаке пьяным беспробудным сном спали люди мастера Уильяма, второго мастера-каменщика, — кто за столами, кто на скамьях, а кто и вовсе вповалку на полу. Гулянка накануне, похоже, вышла славная. Служка лениво сгребал к середине зала грязную солому и мусор с пола монотонными движениям – шурх, шурх.

От отвращения Тильду передернуло. Кто-то лежал в луже собственной блевотины, кто-то храпел на весь зал, и вонь стояла такая крепкая, что все же пришлось прижать к носу платок.

Тильда носком сапога приподняла чью-то изгвазданную шляпу.

— Как их тут не обчистили?

Мартин Каффи, стоящий рядом, развел руками:

— Может, брать уже нечего с них было.

— Дык они сняли весь кабак! Не знаю, чего уж они тут праздновали… Орали песни, но без девочек. Без девочек, — оправдывалась хозяйка, отводя взгляд и пряча руки под передником.

Тильда вздохнула:

— Ясно.

Перешагнув остатки глиняного кувшина, она направилась к двери. Хотелось выйти на воздух и грязно выругаться. Мало того, что мастер Уилл не появился утром, так еще и Мартин Каффи об этом ничего не знал. Замену каменщикам едва нашли!.. А эти валяются тут, вдрызг пьяные!

В зал, пригнувшись, вошли двое городских стражников, и Тильда повернулась к ним, указывая на мужчин за столами:

— Делайте с ними все, что требует закон в таких случаях.

Закон требовал прилюдного наказания на площади: заключения в железный короб с отверстием для головы и нравоучительными картинками на стенках. Каждый, кто проходил мимо, мог вдоволь насмеяться и кинуть в пьяницу гнилую репу или тухлое яйцо.

Стражники понимающе усмехнулись:

— Сделаем, госпожа.

Тот что повыше, широкоплечий парень в новом мундире с блестящими пуговицами, картинным жестом героя из любовной пьесы оперся о ружье. Тильда сделала вид, что этого не заметила. Стражник сделал вид, что ему совершенно все равно.

Ему хотя бы хватило соображения не предлагать «проводить госпожу, ведь город — место опасное»...

Второй мужчина приказал служке принести воды, и испуганный служка, бросив уборку, по стенке добрался до двери и шмыгнул во двор.

Оставаться в кабаке было уже незачем – стража сама все сделает, как положено, расстарается за щедрое вознаграждение. Она подошла к Мартину Каффи – тот стоял, мрачно скрестив на груди руки.

— Мастер Каффи, прошу вас проследить, чтобы Уильям и его люди получили свой заработок и больше никогда не появлялись на стройке.

— У них же дети! Жены! – оторопел мужчина.

— Видимо, о детях и женах они думали в последнюю очередь, когда устраивали гулянку в рабочий день. Второй раз за луну.

— Так же не делается! — мастер Каффи был одного с ней роста и смотрел прямо в глаза. И взгляд этот Тильде очень не понравился – в нем было неповиновение. Вызов.

— А как – делается? Попускается пьяницам и ворам? Вы слишком часто закрываете глаза на мелочи. Но это — не мелочь. Работа стоит.

— Я…

— Я подам докладную записку в министерство.

Разговор был окончен, и Тильда наконец вышла из душного зала на улицу. Она немного постояла, глубоко вдыхая кажущийся свежим после кабака воздух. Дети гоняли обруч, кто-то неспешно прогуливался вдоль витрин, кто-то, наоборот, спешил по делам. Деловитость, кипучая неугомонная энергия Бронзового кольца придавали сил. Жизнь шла своим чередом.

Сегодня предстояло много работы, и Тильда быстрым шагом направилась в сторону стройки.

Вместе с мастером-каменщиком Руфусом она отправилась в долгий путь по узким и шатким лестницам, поднималась на леса и спускалась вниз, осматривала буквально каждый дюйм стен, сложной системы опор, арок и колонн. Этот обычный обход стройки занял достаточное время, но нужно было удостовериться, что все в порядке, и она заглянула в каждый уголок, перекинувшись парой слов с каждым мастером.

— А это что такое? – Тильда остановилась посреди второго яруса лесов. Здесь проходила арка портала, и замко́вый камень пошел трещинами, что могло грозить обрушением не только портала, но и будущего свода.

Желание устроить выволочку Мартину Каффи все усиливалось: слишком много ошибок он допускал в последнее время. Это желание пульсировало в груди и на кончиках пальцев.

После осмотра стен Тильда позвала помощника. Они стояли под арками входа, и солнечные лучи едва пробивались сквозь взвесь пыли и каменной крошки.

— Госпожа Элберт, мы не укладываемся в сроки… — Мартин Каффи развел руками. Он выглядел растрепанным и каким-то нахохлившимся. После утренней истории с мастером Уильямом мастер-строитель, казалось, не горел желанием разговаривать с Тильдой.

— Вопрос о сроках решаю я и Великий Агорат, уважаемый мастер Каффи. А не ведомство, как бы вам того ни хотелось.

— Но вы требуете от меня невозможное, госпожа Элберт!

— Не невозможное – всего лишь необходимое, — сухо ответила Тильда. – Вы прекрасно понимали, что еще нельзя снимать опалубку, раствор не затвердел, но почему-то отдали вчера приказ ее снять. Вы хотите, чтобы эта арка рухнула вам на голову? Мастер Каффи, — в ее голосе зазвучали жесткие интонации, — ответственность за произошедшее полностью ложится на вас. Займитесь подпорками для арки и молитесь Многоликому, чтобы арка не развалилась.

— А может, это проклятье, — тихо, но зло проговорил сквозь зубы Каффи. Он сжал кулаки. – Проклятье Маллара!

Эти разговоры – что храм Маллара Многоликого проклят – ходили с самой закладки фундамента и уже давно наскучили Тильде. Она не верила в них, как и в те предрассудки, что были так сильны среди людей ее ремесла: что нельзя закладывать краеугольный камень дома в нечетные дни, что полынь, смешанная с раствором, спасет от пожара, что ступенек всегда должно быть нечетное количество…

Тильда же всегда надеялась на науку, находя в цифрах и формулах гармонию и постоянство, ибо нет ничего постояннее цифр и правильнее формул!..

Она хотела резко ответить мастеру Каффи, но громкий окрик заставил их обоих обернуться:

— Эй! Кто здесь главный?

На строительную площадку въезжали запряженные быками подводы, а к Тильде шел рыжебородый мужчина, размахивающий большим конвертом.

— Камень из Домара, — объяснил он, показывая на подводы. – Мне нужна госпожа Элберт, бумаги подписать.

Его взгляд остановился на Тильде. Рыжебородый легонько поклонился, пряча улыбку – или усмешку – в бороде.

— Восемь? – Тильда окинула взглядом подводы. – Обычно мы получаем дюжину.

— В этот раз, госпожа, меньше. Я только слежу, чтобы камень в целости доставили. И сопроводительные письма вот.

Он отдал Тильде конверт со смятыми, истертыми на краях листами.

Пока она читала, к ним подошел Руфус, мастер над каменщиками.

— Госпожа, постойте-ка, позволите сказать? – он недобро глянул в сторону рыжебородого, терпеливо ожидавшего, когда Тильда подпишет бумаги.

— Ну, говорите, — она отвечала, не поднимая головы от бумаг.

— Камень не из Домара. Айласский.

Пару мгновений Тильда непонимающе смотрела на главного каменщика и не могла понять – он шутит? Или говорит серьезно? Она еще раз взглянула на строчки, написанные ровным почерком неизвестного писца.

— Руфус, но по документам все в порядке. Взгляните, здесь все печати и подписи стоят как положено.

— А я у этого сучьего потроха сам сейчас спрошу, — лицо Руфуса налилось красным, и он схватил человека, приехавшего с подводами, за грудки. – Про печати да подписи. Откуда это дерьмо собачье, а?

— Д...д-домар! — выплюнул тот.

— Сейчас увидите, какой это Домар! – Руфус потащил рыжебородого к подводам, хотя тот яростно упирался, цеплялся за доски и какой-то мусор.

— Прекратите драку! – только и успела крикнуть Тильда, как Руфус оказался у подвод. Камень немного отличался цветом, но был похож во всем на тот, что добывали в каменоломнях Домара.

— Посмотрите! – главный каменщик ткнул пальцем в один из блоков. – Цвет другой и прожилки! Железные! Расколется – и все тут. И вес не выдержит как положено при нынешних расчетах!

— Руфус, вы уверены?

Если главный каменщик прав, то основные работы встанут самое меньшее — на три пятидневья. Тильда теперь и сама видела, что камень не из Домара.

— Да.

— Но документы на домарский камень. Как же так?

Домар и Айласс находились в разных провинциях, на расстоянии, равном нескольким дням пути верхом. Это не могло быть ошибкой.

— Договорами и поставками занимался господин Каффи, — Руфус, все еще держал рыжебородого. – Небось, с этим хмырем сговорились.

Краем глаза Тильда увидела, что Каффи медленно, стараясь казаться незаметным, отходит в сторону, за колонны.

Но убежать мастеру-строителю не дали. Его схватили, скрутили за спиной руки, и вот он стоит напротив Тильды – взгляд обжигает ненавистью, такой страшной, черной, дикой, что от этого взгляда становилось не по себе. Ноздри мужчины раздувались, борода топорщилась вверх, волосы торчали во все стороны.

— Мастер Каффи. Как это понимать? – Тильда не сдерживала угрозу в голосе. – Мне придется позвать городскую стражу. Вы пытались сбежать! Объяснитесь.

Взгляд мастера Каффи прожигал.

— Я. Жду. Ваших. Объяснений, — повторила Тильда – тихо и спокойно.

— Храм все равно проклят! – выдавил Каффи, – так что какая разница! Я давно это понял, как только проект увидел! Что Маллар будет недоволен! Что он обязательно нас всех тут угробит!

— Вы не ответили на вопрос. Я хочу знать, почему я, выделяя вам деньги, доверяя вам договоры с поставщиками, получаю камень ненадлежащего качества, который стоит, к тому же, в три раза дешевле домарского. Куда вы дели выделенные деньги?

Мужчина молчал, вздернув подбородок. Самодовольная, раздражающая ухмылка искривила его губы.

Видя, что отвечать Мартин Каффи не намерен, Тильда продолжила:

— Прекрасно. Думаю, мне стоит провести тщательнейшую проверку и привлечь людей из Казначейского и Судебного ведомств.

Лицо Каффи перекосила ярость, и Тильда отступила на шаг, несмотря на то, что его держали двое мужчин. Каффи никогда не отличался смирным нравом, и кулаки у него – что две дыни, такие и стену пробить могут.

— Во всяком случае, это место я получил сам! В постель к министрам мне ложиться не пришлось!

— Мне кажется, что дела, которыми вы занимаетесь с министром Айхавеном, именно так и называются – «ложиться в постель». Уведите его, — Тильда кивнула подоспевшей городской страже.

Мартин Каффи подозрительно спокойно позволил себя увести. За ним была сила, и Тильда понимала – какая. Затылок обдавал теплый ветер, но чудилось, что это дыхание чудовища, которое сидит, ожиревшее, в стенах Канцелярии, и смеется – над ней.

9.

У кабинетов Канцелярии – особый запах. Навощенного дерева, старого сукна, пыли, слежавшихся за долгие годы бумаг и пергаментов. Запах душных каморок, в которых сидят душные люди.

Сегодня этот запах казался особо настойчивым, застоявшимся, несвежим. Это было зловонное дыхание чудовища, именуемого «государственный аппарат».

Окна приемной министра Дорана Айхавена выходили во внутренний дворик, тихий и спокойный, и бурная жизнь города будто отодвигалась, оставаясь за толстыми стенами и узкими кабинетами, переходами, галереями, коридорами и залами скрипториев. Уныло бормотал дождь, оплакивая уходящее летнее тепло, и Тильда смотрела, как в лужах вздуваются пузыри – дождь будет долгим.

Время измерялось стуком каблуков по мраморному полу и глухим, далеким звоном гонга.

Слушая обрывки разговоров, Тильда нервничала все сильнее. Она не ждала приятной беседы – слишком хорошо ей была известна манера нового главы Градостроительного ведомства избегать прямых ответов, увиливать, юлить. Недаром гербом его дома была щука.

Скрип пера в углу вдруг прекратился, и Тильда ощутила, как обшаривает ее жадным взглядом невзрачный человечек, что сидел там за конторкой. Она обернулась, сильнее сжимая папку бумаг в руках, но тут из двери напротив вышел высокий мужчина в мундире и с поклоном произнес:

— Госпожа Элберт, господин Айхавен ждет вас.

Тильда кивнула и в душный сумрак кабинета.

Оттуда, из сумрака, сгустившегося позади массивного резного стола, поднялась ей навстречу тень, которая почти сразу приобрела знакомые черты невысокого, полноватого Дорана Айхавена. Тускло блеснуло золотое шитье на черном бархате сюртака, изумруды в золотой цепи сверкнули остро и холодно, ловя пыльные лучи света.

– Простите, что заставил вас ждать, госпожа Элберт, — господин Айхавен легко прикоснулся полными губами к ее руке. — Вы, как и всегда, очаровательны!

— Благодарю, — Тильда сдержанно кивнула в ответ, хотя ничего очаровательного в своем облике не находила.

Любезности, которые говорил министр, прогорклым крошевом скрипели на зубах. Сухие, как старые галеты, они раздирали горло.

— Я всегда с нетерпением жду вашего визита, ибо разговор с вами доставляет мне великое удовольствие, — продолжил Доран Айхавен, приглашая ее сесть в удобное кресло у окна. – Ум и красота редко сочетаются в женщинах, а вы, к тому же, еще и творец… Отчасти я вам завидую – вы созидаете, и имя Тильды Элберт будет вписано в историю как имя великого зодчего. Чего не скажешь о ничтожном слуге Республики.

Он с деланной скромностью склонил голову.

— Господин Айхавен, возможно, я при жизни не увижу храм Маллара в полной красе. Мы еще не закончили стены, а сколько лет уйдет на внутреннюю отделку… Но если у нас получится, я буду знать, что человек поднялся на одну ступеньку выше, — она немного помолчала. — Впрочем, это глупости. Важна политика и люди, а не куски камня. Пусть и прекрасные. Позволите же поговорить с вами о деле?

Крупное породистое лицо Дорана Айхавена поскучнело, а улыбка завяла.

— О, вы, южане, так нетерпеливы, — заметил он. – Это, верно, потому что солнце юга такое горячее – будоражит кровь и вселяет беспокойные мысли. Мы же здесь привыкли к медленному течению жизни…

Он откинулся на спинку кресла, сцепив перед собой руки и глядя не на Тильду, а мимо, на собственный портрет за ее спиной.

Но Тильда не обманывалась его мнимой расслабленностью. Этот человек не прощал просчетов, и он следил за ней внимательно, цепким взглядом чиновника высокого ранга.

— Как я понимаю, допущена ошибка. Сегодня нам привезли камень, по документам – из Домара, но мастер Руфус и другие мастера подтвердили, что камень айласский, — мягко, но решительно начала Тильда. – Но айласский камень, мало того, что отличается цветом, он имеет меньшую плотность и, следовательно, меньше подходит для строительства – легче крошится и хуже выдерживает нагрузку.

Тильда понимала, что министр Айхавен не нуждается в ее объяснениях, но все же говорила, потому что терпеть тишину, наполненную его многозначительным молчанием, не было сил.

— Вот бумаги, — она протянула Дорану Айхавену бумагу, скрепленную печатью. – От меня и моих мастеров. Здесь докладные записки и прошение о предоставлении именно домарского камня. И еще нам необходимы дуб, мрамор для колонн… Там все перечислено.

Нахмурившись, Доран Айхавен читал строки, написанные ее ровным строгим почерком.

Три удара сердца – невыносимо долгих и болезненных, так, что в груди словно осколки стекла – и, наконец, бесцветный, деловитый голос министра:

— Это немалая просьба, госпожа Элберт. Вы же понимаете, что решение будет не за мной. Мне очень жаль, что вам придется ждать…

— Простите, господин Айхавен, но как долго мне придется ждать вашего решения?

Вкрадчиво, по-кошачьи, зазвучал голос министра:

— Домар отказался от своих обязательств перед нашим ведомством, и теперь мы заключили договор с семьей Рейст, что для нас гораздо более выгодно, особенно в такое сложное время... Вы же понимаете.

Она понимала, о, она понимала! Айласский камень так дешев, потому что в их каменоломнях используют рабов. Наживаются на тех, кто попал в долги – что ж, это почти ничего не стоит. И даже не противоречит законам. Доран Айхавен и ей пытался навязать в рабочие осужденных, и эта попытка закончилась тем, что Тильде пришлось принять бригаду. Только вот умерли они быстро – их держали только на «жидком хлебе», и они работали, пока однажды просто не свалились…

А Доран Айхавен продолжал:

— …сие не вызывает у меня беспокойства, не должно беспокоить и вас. Объясните мастерам…

Тильда с силой сжала подлокотник кресла, так, что перстень больно врезался в палец. Спокойствие и выдержка, напомнила она себе.

— Разумеется, семья Рейст – одна из самых влиятельных в стране, сам наместник Дарреи принадлежит к ней, но, мне казалось, Рейсты знамениты серебряными копями, а вовсе не каменоломнями, — непринужденно заметила Тильда, делая вид, что не понимает, к чему клонит министр. – И я не понимаю, почему, раз мы разорвали договор с Домаром, меня не известили, более того, по документам мы все еще получаем домарский камень.

— Госпожа Элберт, вам известно, что у моего ведомства забот всегда по горло: нужно что-то решать с мостами в Бронзовом кольце, потом, дороги, снос этих несчастных стен, канализация, в конце-то концов… И главные улицы в Даррее давно уже пора расширить… Неудивительно, что какой-то из моих подчиненных что-то перепутал в бумагах.

Лживый ублюдок! Сказать бы ему все, что она думает, стереть это самодовольное кичливое выражение с его лица!..

— Возможно, вы посчитаете, что я сгущаю краски… Но вчера едва не погибли трое. Несколько блоков оказались неисправны, веревки не выдерживают даже небольшого веса. И это не говоря о камне. Дерево, что вы прислали нам, поражено древоточцем. Инструменты слишком быстро ломаются, кузнецы жалуются на плохое железо. Поймите, господин Айхавен,— Тильда постаралась придать голосу всю возможную убедительность, — я хочу построить храм Многоликого так, чтобы он стоял века. Только и всего.

Но Доран Айхавен был иного мнения. Его не интересовало, будет ли храм надежным, простоит ли он, служа людям, долгие годы. Возможно, делал он это еще и в пику Агорату, с которым у него были не самые дружественные отношения.

— Я понимаю, госпожа Элберт, — откликнулся, вставая, министр. – Разве способен я отказать вам в просьбе?.. Женщине, которая при желании могла бы подчинить себе любого сенатора одной улыбкой? Но увы, вам милее находиться в обществе грубых работяг. Разве они ведут себя честно? Ваш мастер-строитель, например? Он крал у ведомства деньги. А у вас, моя госпожа, при этом, огромные долги.

Тон господина Айхавена казался сочувствующим, даже – восхищенным. Он играл. Это были замысловатые игры Ретты, хитрой лисы, что путает ниточки, жонглирует судьбами, как клубками шерсти. Темные, жестокие игры.

Доран Айхавен стал главой ведомства два года назад - явился из своей провинции, словно выскочил на пружине из-под крышки табакерки. Они даже танцевали на приеме в ведомстве - Тильда хорошо запомнила его взгляд, полный превосходства и торжества: министерское кресло, которое он занял, сначала прочили ей.

Первая их стычка произошла почти сразу же после того, как Доран обжил кабинет Якова Литта – из-за расширения улиц в Железном кольце. Тильда тогда вытребовала у Сената личный контроль над ходом работ. Этого поражения господин Айхавен простить ей так и не смог.

Он ленивыми степенными движениями наливал вино в бокалы темного стекла.

— Трейское. Не такое хорошее, как то, что делают в ваших родных местах, конечно, — он передал Тильде бокал.

Доран Айхавен с улыбкой пригубил вино. Тильда тоже отпила глоток, не чувствуя ни вкуса, ни аромата.

— Благодарю. Но мне хотелось бы знать ваш ответ.

Броня Дорана Айхавена была непрошибаемой, крепкой, как металлический панцирь. Он говорил что-то отвлеченно-вежливое, но истинный ответ читался на его губах, невысказанный, но такой ясный.

Ему было все равно.

Злость разом схлынула, оставив разочарование — едкое и густое, как смола. И тогда Тильда решилась.

— Возможно, Сенат проявит большую заинтересованность в делах Градостроительного ведомства, чем его глава, – с холодным достоинством произнесла она. – И, возможно, кому-нибудь из сенаторов захочется проверить документы, касающиеся строительства, особенно, если вдруг что-то случится.

Доран Айхавен сладко улыбнулся, но его улыбка была улыбкой щуки.

— Да, будет прискорбно, если что-то случится, и виноватым посчитают мастера-архитектора, в чье ведение поступают деньги, выделенные на строительство, и чьи подписи стоят на всех документах, — спокойно уточнил министр. – Мне придется приехать к вам с проверкой... Ведь мы не хотим, чтобы о нас говорили, будто мы ничего не делаем, верно, госпожа Элберт?..

10.

С последнего урока Людо и Арон удрали.

Еще не прозвенел школьный колокол. Еще скрипели перья, старательно выводившие арифметические примеры. Еще не слышны были голоса старших и смех младших учеников в широких коридорах. Но Арон уже нетерпеливо ерзал на скамье, будто под ним – раскаленное железо.

Бежать! Скорее! Вон из душного класса, вниз по мраморным ступеням, в парк, и – еще дальше, дальше, по широкой Липовой улице, вдоль канала, вперед – и вверх!..

В кончиках пальцев, в ногах обосновался какой-то веселый зуд, жжение, не дающее покоя.

Людо пихнул Арона локтем в бок. Они переглянулись.

— Готов? – едва слышно шепнул Людо.

— Готов, — одними губами ответил Арон.

И они удрали. От скучных пыльных историй, от спряжений глаголов, от задачек и книг. Чувство опасности щекотало им пятки, заставляя прыгать, подтягиваться, бежать и таиться, ловко перелезать кованый забор в два человеческих роста, пока здание школы – массивное, кирпично-красное, не осталось совсем далеко.

Арон бежал быстро. Позади кричал что-то Людо, но не мог догнать.

— Стой! Подожди! – где-то на середине сонной Липовой улицы Людо все же докричался до Арона, и Арон остановился, чтобы перевести дух. Посмотрел на Людо. Тот наклонился и дышал тяжело, опираясь на колени, сумка болталась возле живота, и лицо раскраснелось, а волосы стали совсем мокрые.

— Мы… куда?

Арон огляделся. Жемчужное кольцо было известно ему так же хорошо, как собственный двор. Ничего интересного: высокие заборы и злые собаки.

— Айда в Бронзовое Кольцо!

Широкий рот Людо расплылся в улыбке.

— А ты там был?

— Нет. И что?

— А нас там не побьют?

Арон засмеялся:

— Мы сами кого угодно побьем!

И они побежали. Понеслись по улице, исполосованной светом и тенью, разбивая в многочисленных лужицах отражение неба. Как будто что-то огромное подталкивает в спину, тянет вперед что-то грандиозное, великолепное и – самую чуточку – страшное.

Улицы за Северными воротами не сразу делались у́же и темнее, не сразу начинали плутать, изгибаясь во всевозможных направлениях. Арон и Людо оказались среди уличных торговцев, вышедших за покупками служанок из богатых домов, спешащих на рынок горожан, попрошаек, ремесленников.

Арон только и успевал головой вертеть – сколько тут всего! На углу продавали какие-то волшебные шары – торговец уверял, что они из Алмарры. Шары в руках торговца меняли цвет – с красного на желтый и к зеленому, потом – синий, некоторые становились совсем черными.

— Предсказатели судьбы! Новейшие образчики, красный цвет – опасность, желтый – свидание, синий – деньги, черный – погибель! Берите! Не стесняйтесь! Три серебряка!

— Что-то дешево для шаров-предсказаний из Алмарры, — буркнул Арон, хотя поглазеть было интересно, и они некоторое время смотрели, как подходят прохожие, интересуются, берут в руки шары… Почти всем шар предсказывал деньги. Интересно, он сам – может предсказывать судьбу? Арон представил себя в ярком тюрбане с огромным рубином и усмехнулся.

— Есть хочется, — пожаловался, оглядываясь по сторонам, Людо.

Мимо прошел лоточник, и от его лотка так сладко пахнуло свежими булочками, что желудок у Арона едва не скрутился в жгут. А рядом продавали жареных кальмаров, пирожки, печеные яблоки, луковые кольца. Арон порылся в карманах – но безрезультатно: ни монетки.

— У меня ничего, — уныло сказал он.

— И у меня, — так же кисло кивнул Людо.

— Тогда?..

Арон посмотрел на удаляющегося лоточника, время от времени выкрикивающего: «Пирожки, булочки, калачи! Пирожки, булочки, калачи!» В пальцах закололо от сладкого и страшного предчувствия. Решаться надо быстро – булочки неспешной походкой уходили все дальше.

Главное — подойти осторожно, спокойно. Быстро схватить булку. Не бежать! Тихо отойти в сторону...

Спрятать булку в сумку. Изобразить скучающий вид.

Конечно, ничего им не будет за кражу булки, ну, за уши оттаскают – велика беда! Но уши тоже жаль. Поэтому, как бы не хотелось сорваться и броситься прочь, выдавать себя нельзя. Арон и Людо шли медленно, делая вид, что разглядывают витрины лавок, и только когда отошли достаточно далеко – расхохотались:

— А я и не знал, что ты так умеешь! – восхищенно заявил Людо. – Где научился?

— Если тебе денег не дают, то не такому научишься, — смеясь, ответил Арон.

У мамы Арон деньги воровать опасался, она считала каждый медяк, и у нее всегда все было аккуратно записано. А вот у слуг – пожалуйста, тем более, что слуги вечно думали друг на друга, и им в голову не приходило, что это сын их госпожи таскает монеты. А кладовая? Там всегда есть, чем поживиться – яблоки, варенье, изюм… Всего-то и надо – ночью вытащить из маминого стола ключ. Арон наловчился делать это все тихо, так что его ни разу не поймали.

Он с гордостью пересказывал Людо свои ночные вылазки, пока они шли по узкому переулку, с одной стороны которого тянулась высокая кирпичная стена без окон. Булка приятной тяжестью осела в желудке, выглянувшее солнце припекало затылок, и жизнь была прекрасна.

— Киньте монетку калеке…

Арон даже подпрыгнул от неожиданности. Поморгал: тонкий голосок доносился от кучи ветоши, набросанной у стены. Но оказалось, что это не ветошь, а какой-то бродяга, сидящий там, укрывшийся лохмотьями с вшитыми яркими лоскутами. В этой странной «одежде» он был похож на шута.

— Нет ничего, — бросил Людо, и они пошли дальше, но в спину им ударило:

— Воры! Думаете, не знаю? Думаете, не вижу? Обмануть хотели Эрме-ворона, а?

Арон остановился. Оглянулся. Бесформенная куча тряпья медленно принимала очертания: из нее выросли две покрасневшие руки – точно лапы, появилось бледное, заросшее бородой лицо с носом огромным и красным, как гриб, рот искривился в усмешке.

— Эй, он дразнит, — Людо дернул Арона за рукав.

— Ничего ты не знаешь, старикан, — буркнул Арон, резко отталкивая руку друга. От старика остро пахло лисьей норой: кровью, зверем. В Файоссе, в доме дяди, он часто ходил искать эти норы, выкуривал оттуда лисиц и вытаскивал лисят.

— Я знаю, что ты сдохнешь в море, — растрескавшиеся губы старика растянулись в жутковатой улыбке, обнажая желтые, но крепкие зубы. Глаза у него тоже были желтые, янтарные, птичьи. Борода топорщилась вперед и шевелилась от вшей.

Людо тянул его прочь, но Арон не двигался. Потом медленно наклонился к земле, взял камень.

— Если кто сдохнет, так это ты.

Камень ударился о стену, и старик захохотал.

— Да что ты творишь! Пошли! – голос Людо звучал как будто в отдалении.

Горячая волна гнева разлилась от затылка до пят. Арон сжал кулаки.

Еще один камень пролетел мимо цели, и смех старика стал еще громче, как будто кто-то выбивал дробь на барабанах.

— Ну! Сопляк! Кинь еще! – глумился сумасшедший, и его желтые глаза сверкали.

Камень. Еще один. Еще.

Последний попал старику в живот. Тот согнулся, выкрикнул что-то резкое и тут же выпрямился.

Но у Арона уже были полные руки камней, и он бросал их, бросал, пока старик сперва просто пытался увернуться, потом – защититься руками, потом – убежать, уползти, цепляясь за стену. Арон бежал за ним, и камни летели в цель.

— Что, ворон, улететь-то не можешь? – кричал ему вдогонку Арон.

Но старик хохотал в ответ, вопил, что он Эрме-ворон, что Арон умрет. И вся его семья умрет. И весь этот вонючий мерзкий город передохнет от чумы и проказы. Запах лисьего логова кружил голову и делал мысли смутными, нечеткими.

— Перестань! — Людо хоть и был слабее него, но с такой силой рванул Арона к себе, что тот чуть не упал. Это дало пару мгновений Эрме-ворону, и тот скрылся в темноте одного из проулков, откуда навстречу мальчишкам выскочила огромная – с собаку – крыса. Она встала на задние лапы, понюхала воздух и побежала прочь.

— Ты знаешь, что будет, если убить Эрме-ворона? – Арон не говорил – злобно шипел. – Его силу получишь, вот что! А теперь – что? Теперь мы с носом, он сбежал, превратится в птицу – и поминай как звали.

— Может, его силу нам даст это? – Людо протянул Арону что-то небольшое, прямоугольное. Книга. Она ухмылялась кожаным переплетом, поблескивала бронзой, как воин – доспехами. Видно, старикашка потерял ее, когда улепетывал.

Эта книга долго ждала, когда ее возьмут в руки.

Когда ее прочтут.

11.

— Всего три медяка! Три медяка – и вы сможете увидеть прекраснейшие и знаменитейшие башни Дарреи! Узреть Поющий фонтан и загадать желание в Древоликом лесу! Три медяка! Мост Тинно и площадь Сорока Повешенных! Три…

Пронзительные вопли уличного зазывалы липли, как грязь: хочешь отодрать, а не получается. Саадар даже головой потряс — до чего же мерзко кричал этот пройдоха! Будто по металлу скреб ногтями. Зачем платить ему деньги, Саадар не понимал: посмотреть на башни можно было и бесплатно, а в Жемчужное кольцо, где жили богатеи, без нужной бумаги не пускали. Вряд ли такая бумага имелась у этого горлопана.

Но чем ближе Саадар подходил к Застенью, где обитал, тем реже встречались такие зазывалы.

Здесь, на кривых улицах без названий, куда больше было нищих и бродяг. Они сидели у обшарпанных стен домов, завернувшись в свои лохмотья, и просили подаяние у сердобольных горожан. Некоторые выставляли напоказ язвы и нарывы, страшные гнойные раны, изжелта-красные, с запекшейся сукровицей, на которых гроздьями висели жирные мухи. Одни простирали руки и хрипели что-то неразборчивое, другие грозились концом света, третьи выли и жаловались на свою судьбу. Калеки, юродивые, бродяги — тут всем им было раздолье.

Именно здесь и начиналось Застенье: грязь, помои, уличные мальчишки с голодными и злыми глазами, старухи с отвратительными лицами, женщины в ярких обносках, выставляющие напоказ свое тело. И — могучий смрад от реки, от дубилен, от порта.

Саадар оглянулся на оставленные позади светлые улицы Бронзового и Железного колец. Не очень-то беспокоятся сановные господа о таких вот выгребных ямах, тут и стража-то лишний раз не пройдет. А вот ему выбирать не приходится — на хорошую комнату деньги еще заработать надо.

Он остановился напротив дома, где снимал комнатушку, деля ее с тремя такими же бывшими военными, как и он.

Из полуподвального оконца кабака скудный свет падал на подгнивший деревянный настил. Внутри, в слоистом табачном дыму, пили и дрались, играли в кости и снова пили. Пьяные выкрики долетали до него, приглушенные звонким стуком дождя.

В низкий зал набилось множество разного люда, было шумно, дым стлался под потолком. В огромном очаге жарился на вертеле поросенок, истекая жиром. Могучая смесь запахов жарящегося мяса, чада, пота и немытых тел оседлала сальным послевкусием на языке.

Саадар протиснулся в самый конец, где было чуть свободнее, нашел себе местечко за столом. С сожалением расстался с несколькими монетами. Хорошо хоть, еда оказалась вполне сносной, не подгорелой и не жесткой, щедро залитой чесночной подливкой — видать, мясо несвежее или вовсе не говядина, а собачатина – и то в лучшем случае...

Он ел, но краем глаза следил за тем, что творится вокруг. Слушал разговоры. Возможно, узнает чего интересное: задерживаться на стройке он не собирался. Платили там действительно скудно, и все деньги уходили на оплату комнатушки да на немудрящую еду. Саадат же надеялся на занятие более привычное - наняться в охрану или, может, вместо какого-нибудь мальчишки ввязаться в драку. Но двое соседей, что орали громче остальных, обсуждали какие-то другие дела.

— Мерзкая работенка, я тебе скажу. Целый день говно это за собаками собирать. Зато платят в дубильнях хорошо. Не жалуюсь! Раз в каждое пятидневье хожу Маллару молитву вознести. И новый сюртук купил себе!

— Это чего. Работка как работка. А мне приходится трупы вылавливать из канализаций. Слышал? Вчера троих туда… Важные шишки были. А все – того!

Оба захохотали, едва ли не согнувшись пополам.

— А что, не боишься, что «Рука» тебя словит и тоже – того? Говорят, в прошлое пятидневье эти ребята резню устроили. Из сточных труб дерьмо текло пополам с кровищей.

— Я их не видел, — протянул тот, что рассказывал про трупы. – Байки это.

— И город? Который в катакомбах? Тож не видал?

Его собеседник разочарованно что-то промычал в ответ.

Но Саадару стало интересно. Про катакомбы и на стройке болтали: что мол, в этих катакомбах люди живут. Беглые преступники, каторжники. В это Саадар верил охотно – где-то ведь надо всем им обитать? А Застенье и так кишело ворами да попрошайками.

Еще говорили – и уж на это он только смеялся – что живут там оборотни. И другая нечисть. И вся она под городом, под этими красивыми дворцами и виллами сенаторов, только и ждет случая, когда можно будет полезть отовсюду, из каждой дыры.

— Эй, приятель, сыграть с нами не хочешь? — за его стол подсели те самые двое. Наверное, увидели, что он слушает. Или просто совпадение…

— Во что? – без особого интереса спросил Саадар.

— В кости.

Не успел он оглянуться, как младший из двоих – рыжий с перебитым носом – уже доставал затертые кости и карты. Второй – лысый – ухмылялся.

Удача сама шла в руки. Саадар чуял это. Еще пару дней назад он неприкаянно шатался по городу, а теперь — и работу нашел, и жилье какое-никакое, пусть и рядом со складом рыбы.

А удачу — хитрую Ретту – надо было ловить за хвост.

— Давайте, чего б не сыграть! Дело!

Саадар нарочно говорил, как будто уже захмелел, хотя зорко следил за тем, что делают те двое.

— А ты, никак, ветеран? – спросил лысый. – Что, небось, хорошо вам сейчас? На казенных харчах? Сенат вам пенсию немалую положил, а?

— Угу, — кивнул Саадар. Пенсия! Он усмехнулся про себя. Если жалкую выплату, которую он получил, уходя из армии, можно назвать пенсией…

Сенат врал. И самое худшее, что ему верили. Разумеется, верили, ведь Рутен слишком далеко, а возвращались оттуда слишком немногие… Сенату удобно называть ту войну освободительной и праведной, хотя не было ни того, ни другого. Врал Сенат о том, что заставило командармов отозвать солдат с полей сражений. Врал о рутенских мятежниках, за которыми встал призрак далекой, но почти всесильной Алмарры с ее воинами-магами. Об оружии, которое этот призрак им дал.

— Ну, вы и храбрецы! Баба твоя гордится, небось? Что ты Рутен прошел? – лысый хлопнул его по спине, выражая одобрение.

— Угу, — кивнул Саадар. И сжал кулак. Но лысый то ли не заметил, то ли решил, что это ничего не значит. И продолжил:

— И я бы пошел, но туда кого попало не брали! А ты, я смотрю, сотником был?

Саадар запоздало вспомнил, что не подумал снять медные бляхи с ремня.

— Угу. Мой ход.

— Чой-то ты неразговорчивый! – хохотнул лысый.

— Я не любитель болтать, — Саадар кинул кости. – Тем более о Рутене. Так что извиняйте.

Ему не везло – три медяка уже ушли лысому. А тот, опьяненный вином и удачей, не хотел молчать.

— А давай-ка это… Споем! А? Ты же знаешь песню солдатскую! Как там – “и порастут поля сраже-ений желтоцвето-о-ом! И солнце будет греть, как со-о-отни лет наза-ад…”

Саадара как будто ударило в самое солнечное сплетение. Не думал он, что и здесь, в Даррее, поют эту песню. Случайность?

…Дымок костра, сухой и горьковатый запах трав, искры летят высоко в темное небо. За спиной – разговоры, песни, смех. Варится похлебка в походном котле у полевой кухни.

А рядом – лица друзей: Аме Риата, Корина Мако, Закари Медведя. Хмурые, веселые, усталые – сидят они вокруг походного костра. Аме Риат поет – сначала, как обычно, веселые и неприличные песенки из городских предместий, на которые все отзываются взрывами хохота, затем – их любимую.

Сердце каждого из них бередят эти слова, в каждой душе прорастают они. Каждый вспоминает под них свою нехитрую историю: полуголодное детство, тяжелую работу в каменоломнях или на рудниках, армию… Первую кровь и глаза врага, когда всаживали им по самую рукоятку меч в грудь или подрубали пушечными ядрами, как снопы сена – серпом. Глаза женщин, с которыми спали, греясь холодными ночами в объятиях тех, чьи имена забывались наутро. Переходы под дождем и в зной, битвы и вот такие же походные костры.

— Когда-нибудь все войны отгремят, и порастут поля сражений желтоцветом…

Все погибли. И Аме, и Корин, и Закари, и множество других, тех, кого он знал, с кем делил хлеб, с кем шел в бой, праздновал победы и смеялся над поражениями. Только ему одному – глупому – повезло.

— А что, много ты этих алмаррцев вшивых порешал? – лысый как будто понял, о чем Саадар думает.

— Много.

Саадар молча кинул кости – и в этот раз Ретта взмахом хвоста принесла ему удачу. Но лысый не расстроился:

— Уважаю! Жарить их, как собак! Что б кишки наружу, и чтобы они в собственном дерьме захлебнулись!

Тяжелый кулак врезался в грязную столешницу – со стуком подскочили кружки. Саадар поднялся. Гнев закипал в нем медленно, но неотвратимо.

— Любой алмаррский колдун выпустил бы из тебя кишки, даже не подходя на десять шагов. А мы… Трусы! Сунулись рылом куда не следует. И получили. Ха! Хорошо получили, крепко нам под зад дали! Трусливые задницы, вот мы кто!

Только сейчас лысый понял, что сболтнул лишнего. Побледнел, и губы его задрожали.

— Эй-эй, солдатик, я ж того… не хотел. Прости дурака!

Но рыжий, уже изрядно пьяный, выкрикнул невпопад:

— Слава Республике!

Саадар сгреб со стола выигранные деньги. Сунул их за пазуху. И схватил рыжего за грудки.

— Все, — твердо сказал он.

Лицо рыжего вытянулось еще больше, приобретя сходство с лошадиной мордой.

— Эй-эй, я свое не отыграл еще!..

— Не нарывайся. Я сказал – значит, все.

— Это ты нарываешься, солдатик! — завопил рыжий, пока его дружок пытался убраться подальше. Видя, что от драки не уйти, Саадар криво ухмыльнулся.

— Эй, мужики, машите кулаками на улице! — хозяин трактира встал рядом, за его спиной топтался здоровенный вышибала. Надо было уходить.

— Поговорим? - рыжий глянул зло.

— Поговорим.

Они вышли под дождь. И там весь боевой задор приятелей сразу как-то пропал.

Оставалось только смотреть, как они побледнели, как пробормотали что-то вроде «ах ты, сукин сын, вояка рехнувшийся» и бросились наутек.

12.

Часы на башне Канцелярии пробили час пополуночи, и Арон вздрогнул, хоть и ждал, когда прозвучит колокол. Он стоял за поворотом коридора, прислушиваясь к дому. На глухие удары колокола дом отзывался тишиной.

Там, за поворотом – кабинет, в котором мама хранит ключи ото всех комнат. И, разумеется, ему туда входить запрещено. Но ему очень нужен ключ от чердака, и поэтому – стоит рискнуть!

В десять мама заходила пожелать ему спокойной ночи, и Арон нетерпеливо наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц, мечтая, чтобы она скорее ушла и оставила его наедине с книгой, что лежит под кроватью.

Книга жгла его, и пальцы ныли от желания наконец раскрыть ее и прочесть.

Еще немного, шептал одними губами Арон. Совсем чуть-чуть. Осталось лишь пробраться в кабинет и вытащить ключ из стола. Как он делал не раз.

Из-под двери не видно было света, значит, мама давно ушла спать. Арон подобрался поближе, рывком, чтобы не шуметь, открыл створку – и обмер.

Горела единственная свеча, но ее света было достаточно, чтобы разглядеть, что мама уснула прямо здесь, за письменным столом, уронив голову на скрещенные руки.

Арона прошиб пот, и рубашка прилипла к спине. Почему мама здесь?! Если она проснется и увидит…

Раз. Два. Три. Арон считал удары сердца, выстукивающего дикий танец. Десять. Одиннадцать. Мама не просыпалась.

Арон досчитал до тридцати – и все-таки решился подойти ближе. Во всяком случае, он всегда может сделать вид, что зашел случайно. Он шел на цыпочках, стараясь не наступить на скрипучие паркетины. Каждый шаг был прыжком через лаву.

Связка ключей лежала на столе, слабо поблескивая в свете свечи. Может, ну его, этот чердак? Но Арон сразу же сказал себе: если хочешь колдовать по-настоящему – колдуй в самом подходящем месте. В подвал мог заявиться Эрин за настойкой, так что лучше чердака не было ничего.

Тихо, чтобы не выдать себя, он потянулся к столу. Несколько страшных мгновений он боялся, что заденет письменный прибор или поднос с чашкой, тот упадет с невероятным грохотом… Но обошлось. И связка ключей оказался в ладони.

Арон облегченно выдохнул. Теперь нужно было найти ключ от чердака – грубый потемневший от времени, с двумя зубцами, и снять его с кольца. Арон так же тихо занялся этим, от напряжения прикусив язык.

И вдруг — мама вздохнула во сне, пошевельнувшись, и что-то упало со стола, металлическая линейка или грифель. Арон попятился назад и чуть не уронил всю связку. Но мама спала очень крепко, и во сне ее лицо казалось не таким строгим, как обычно. Сердце колотилось, как безумное. А вдруг войдет Эрин или Мэй? Она точно заметит, что хозяйки нет в спальне! От этой мысли руки совсем ослабели, а коленки подкашивались. Но наконец – удача! Арон снял ключ и, выйдя за дверь, понесся по коридору в свою спальню так, будто за ним гнался сам Безликий.

У себя в комнате он сразу же бросился к кровати. Книга звала его. Она была надежно спрятана, и Арон стал шарить под кроватью рукой, но пальцы его ловили загустевший от пыли воздух.

Пропала! А может, мама уже нашла ее и выкинула? Или еще хуже – сожгла! Она ничего не понимает в этой магии, так что могла и сжечь! И тогда сила Эрме-ворона станет пеплом… А ему так нужна эта сила!.. Испробовать, узнать, понять!

Он полез под кровать. Где-то далеко, на башне Канцелярии, часы пробили четверть второго. Арон дернулся и больно ударился макушкой о доски. Но вот она, книга – в самом углу. Арон нащупал ее и схватил, вцепился так, будто тонул.

И почти сразу же под окном ухнула сова – целых три раза.

Чихая от пыли и стряхивая с себя паутину, Арон подошел к окну и раскрыл створки пошире.

— Людо?

— Я думал, эта псина меня сожрет, но потом я дал ей мяса, и она убралась, — ворчливо ответила ему темнота. – Чего так долго? Уговорились же в час!

— Скорее лезь! – зашипел Арон. – Потом расскажу.

Зашуршало снаружи, Людо пару раз ойкнул, но, наконец, его макушка показалась над подоконником, и Арон протянул ему руку.

Людо ввалился в спальню.

— Принес? – Арон уже забыл обо всех своих страхах, и ему не терпелось поскорее начать читать заклинания Эрме-ворона.

— Угу, еле стащил, — Людо раскрыл сумку, и они увидели маленький светоч, который разливал вокруг себя голубоватое сияние.

— Не боишься?

— Немного.

— И я. Идем! – и Арон потянул его в коридор.

— А слуги? – опасливо шепнул Людо, как будто боялся спугнуть чью-то тень.

Арон оглянулся, прислушался к дому – дом мирно дремал, обманчиво-тихий, но где-то в глубине дышат огнем печи, булькает вода в котлах, поскрипывают половицы, под которыми – мыши и сверчки, где-то бьется неугомонное сердце, замирающее лишь глубокой ночью.

— Спят! – таким же шепотом ответил Арон. – Не бойся. Они все старые. Ну, кроме Мэй, но она любит спать и вообще трусиха жуткая. Нас никто не увидит!

Он подумал, что может проснуться мама, и вдруг ей придет в голову зайти к нему в комнату… От этой мысли Арону стало не по себе, но идти назад было поздно.

Лестница на чердак нашлась не сразу – Арон долго не мог вспомнить, за какой из деревянных панелей скрывается неприметная дверца.

Замок, кажется, приржавел, и скрежет по металлу, казалось, раздается на весь дом. Но наконец Арон справился с затвором, и они полезли вверх, по лестницам, туда, где никто их не достанет, где никого нет, кроме пауков.

Во все стороны от света прыснули маленькие черные существа, едва мальчишки открыли дверь на чердак.

— Ой! – Людо отступил назад.

— Да ты не бойся, — пояснил Арон с видом знатока. – Это чернушки. Они не злые. И не обидят. Они сами страсть как людей боятся. Тут их гнездо.

— Тоже мне, — пробормотал под нос Людо. Он поднял светоч повыше, и чердак наполнился голубоватым сиянием и черными, искривленными тенями.

Это место – словно дверь в прошлое. Они стояли посреди чердака во весь рост, скрестив на груди руки и вдыхая сухие и тонкие запахи пыли, старого дерева, слежавшегося полотна. Тысячи прошедших дней хранились тут, спрятанные в ящики и рассохшиеся древние комоды, сундуки и мешки. Этот уголок дома был полон временем и воспоминаниями.

— Здесь? – спросил Людо. Пыль украла его звонкий голос, сделала глуше, взрослее.

Чердак тянулся через весь дом, уходил в темноту, огромный, похожий на извилистый тоннель, наполненный драконьими сокровищами. Только сокровища эти обветшали, не нужные своим хозяевам–драконам.

Но как не силен был соблазн броситься в этот тоннель с криками и смехом, и чтобы во все стороны – пыль, чтобы пауки спасались бегством, а летучие мыши носились под самой крышей, Арон помнил про книгу. И про то, зачем они сюда пришли - доказать, что он, Арон Элберт, настоящий маг.

— Перестань! – он дернул Людо за руку, когда тот стал рыться в сундуке, копаясь в каких-то почти истлевших тряпках. – Это потом!

— Смотри-ка! – не обращая на Арона внимания, Людо выудил из сундука старый холст. – Этот на тебя похож!

Он хотел было сразу же подрисовать кусочком угля роскошные, залихватски загибающиеся кверху усы и повязку через глаз, но Арон отобрал у него портрет.

Мужчина в доспехах глянул пристально и тяжело, будто знал Арона. Этот взгляд Арону не понравился, и он забросил портрет подальше в сторону.

— Ну. Какое заклинание попробуем?

Людо пожал плечами. И по его испуганному лицу стало ясно: боится.

— Знаешь, что? Если страшно – иди домой!

— Еще чего! И тебе все равно нужен светоч! Без него не получится, ты сам говорил! Только у тебя не выйдет! Эрме был сильным, очень сильным! У тебя такой силы нет! Ты не сможешь! Тебя вон даже в школу таторов не взяли!

В самое сердце Арона – огненным копьем – попали его слова. Вывернули все внутри.

Не взяли! А он и рад! Зачем ему эта школа? Молиться весь день и помирать от скуки?.. Никакая школа ему не нужна, потому что силу ему дал сам Эрме-ворон.

Молча Арон открыл книгу на нужной странице – даже не перелистывая, книга сама легла так, как надо, как верный пес, подставляющий бок, чтобы его погладили.

Это было заклинание призыва чужой души.

Что-то неуловимо изменилось вокруг: вроде тот же голубоватый отблеск светоча лежит на ее потрескавшемся кожаном переплете, но более тусклый, чем рядом, на полу. Пылинки в луче света над ней как будто мерцают. А тень от книги темнее и гуще, чем от других предметов.

Кончики пальцев холодеют, их начинает будто иголками покалывать.

Старинный доспех скалится из угла. Это доспех из кожи и металлических чешуек, его носил какой-то прадед, надевал в бой, и доспех выглядит старым и истрепанным.

Арон берет кусок угля – специально запрятал для этого дела – и начинает рисовать прямо поверх металла знаки, которые изображены в книге. Перерисовывает их старательно, каждую черточку, каждую точку. И под пальцами они становятся красные, набухшие, толстые, как дождевые черви.

Последняя линия. Людо за спиной притаился, не дышит, и они ждут, считая: один, два, три… десять. Двадцать. Ничего не происходит, все тихо, только где-то шебуршатся мыши.

Разочарование льется за шиворот холодной липкой струйкой, бьет в живот, душит. Но Арон не показывает, что задет, только вскидывает подбородок и усмехается:

— Наверное, это какой-то не такой ритуал!

— А ты уверен?.. – насмешливо откликается Людо.

Линии все еще светятся красным, но тускло, как угасающие угли. Пахнет чем-то пригоревшим, горьковатым и душным, запах лезет в нос, становится гуще и гуще. Откуда-то тянет сырой землей.

Все до одного волоски на коже встают дыбом.

Арон пятится за какой-то сундук, и вдруг пустой доспех с грохотом валится на пол, пытается подняться, но падает – отваливаются плохо закрепленные наручи и кираса, и шлем катится, подскакивая, по доскам.

От шлема ползет тень, она ширится, заключая в себя пыльное пространство, лезет, как мерзкое варево из котла — темными пузырчатыми потеками.

Арон пытается бежать, но спотыкается обо что-то и падает. Резкая боль втыкается в голову, и перед глазами пляшут золотые искры, пробивающие темноту. Он поднимается с грязного пола, слизывая с губ пыль пополам с кровью.

Людо тихо стонет рядом, пятясь к двери, как рак. У него разбит нос. Не раздумывая, Арон хватает его за руку, рывок – и в несколько прыжков они оказываются на лестнице, скатываются с нее кубарем, истошно вопя.

Дом сразу же просыпается, как растревоженный улей. В коридорах звучат шаги и голоса.

Арон и Людо несутся, не разбирая дороги, и вдруг кто-то преграждает им путь.

— Так. Меньше всего я ожидала увидеть здесь посреди ночи сына господина Хогга. Арон, изволь объяснить, что тут происходит.

Арон поднимает голову и видит над собой суровое лицо матери.

1.

Прошло пять или шесть дней с тех пор, как Саадар начал работать на стройке, и за это время он совсем привык и к работе, и к людям, что его окружали. Работа была тяжелой, но несложной: поднимать вверх, на стены, каменные блоки, а там каменщики укладывали их в ряд и скрепляли между собой железными скобами.

Люди же были разными, но все они — кузнецы, резчики, плотники, землекопы – напоминали Саадару военных: с первого взгляда жизнь большой стройки казалась слишком суетной и беспорядочной, но это была четко выстроенная жизнь, подчиненная точному, выверенному плану.

Совсем как в армии, усмехался про себя Саадар.

И как в армии, были здесь самоуверенные и излишне требовательные мастера, готовые загнобить за любую провинность. Были дерзкие и заносчивые подмастерья-лизоблюды, старающиеся насолить друг другу и выслужиться перед теми, кто выше их. Были простые работяги, такие, как он сам, стремящиеся лишь заработать на хлеб.

И Саадар диву давался, как умудряется госпожа Элберт всем этим заправлять, да так, что после той истории с мастером Каффи никто и пикнуть не смел в ее присутствии.

Хотя в отсутствии госпожи Элберт, как, например, сегодня, говорили всякое.

Саадар как раз шел на обед вдоль восточной стены, когда наткнулся на группку молодых подмастерьев, в голос над чем-то хохочущих. Один парень так совсем сгибался пополам от смеха.

— Эй, Саадар, глянь-ка, — подозвал его один из них. – Видал, что намалевали?

Саадар прищурился, рассматривая пятно на стене. Издалека показалось, что нарисованы две собаки, но как только он подошел ближе, пятно превратилось в непотребное изображение женщины и мужчины. В женщине легко узнавалась госпожа Элберт. Нарисовано было со знанием дела, почти как на тех картинках, что продают в Застенье за несколько медяков.

— Министр Айхавен и его подстилка, — с готовностью пояснил подмастерье и снова согнулся в три погибели от смеха. – Согревает его вместо женушки зимними ночами!

— Эх, меня б согрела! Вот это сиськи, а? — поддержал его приятель, с хохотом показывая на себе, какого размера, по его мнению, грудь госпожи Элберт. – Все бы отдал, чтобы такие пощупать!

— Ты их пощупаешь, а она тебя за это зарежет, — усмехнулся третий. – Как муженька своего зарезала. Не про тебя такая баба.

К ним подошли еще двое строителей. Один, постарше, из резчиков, неодобрительно покачал головой:

— Чего зубы скалите? Похабные картинки не видели?

— Таких – не видели! – смеялись в ответ подмастерья. – Эк Айхавен ее… Хорош он – сваи-то вбивать!

— И молотом по наковальне!..

— А вы хороши трепаться попусту! – осадил их резчик, но подмастерья не унимались, все громче, наперебой, кричали – одни – что она страшная ведьма, другие – что продажная женщина, третьи – что воплощение самого Безликого. Кто-то говорил, что она задушила мужа, кто-то — что пырнула его кинжалом, а может, отравила или наслала проклятие. А потом прикарманила себе все его денежки и живет припеваючи. Крутит шашни с министрами и спит чуть ли не с каждым сенатором. Ну, и понятно, ест на золоте. Ни чести, ни совести, ни порядочности у нее, разумеется, не было и в помине.

— Вы бы свои рты вонючие закрыли, а то говно валится! – не вытерпел Саадар. – Что вы как бабы базарные!

— А то что?

— А то я не в ответе за свой кулак.

Саадар не терпел такой вот болтовни за спиной: если хочешь что-то сказать – говори в лицо.

— Что, понравилась тебе госпожа подстилка? – насмешливо глянул на него один из парней.

— Тебе сейчас зубы свои жрать понравится!

Подмастерье осекся, лицо его резко изменилось. Саадар был крупнее и сильнее, и вряд ли кто-то сомневался в его умении обращаться с кинжалом.

— Чего вы тут бездельем маетесь? Работы нет? – позади возник мастер Руфус, старший по должности после арестованного Мартина Каффи. Посмотрел на стену и сказал только:

— Стереть. А ты, — он указал на Саадара, — пойдешь сейчас к госпоже Элберт и заберешь у нее ящик с заготовками и бумаги.

Подмастерья загоготали, как стая гусаков. А Саадар только пожал плечами. Надо – так надо.

Мастер Руфус вручил ему записку и пропуск в Жемчужное кольцо, объяснил, как найти дом госпожи Элберт и ушел – его позвали куда-то на другой конец строительной площадки.

— Ну что, сам напросился! – ядовито хихикнул за его спиной кто-то из подмастерьев. – Смотри, как бы она тебе чего не откусила!

— Чего пониже пупка!

— А может, тебе повезет и она тебе не откусит, а даст чего…

— Скажи ей, чтобы и мне дала!..

— Заткнись! – рявкнул Саадар и схватил за грудки того самого подмастерья, что зубоскалил больше всех, и встряхнул – как мешок картошки.

— Мр-разь!.. — заорал подмастерье, пытаясь вырваться.

Вокруг них собралась небольшая толпа, строители вовсю глазели на Саадара. Но он не смутился – оглядел собравшихся и еще раз встряхнул парня, уже и не сопротивлявшегося.

— Смотри, мальчишка, как бы голову не открутили, пока ты о людях дурное болтаешь! Ну-ка, повтори. Что ты там такое говорил?.. Язык проглотил? Ну-ну. Словами бросаться каждый из вас горазд, — Саадар сплюнул, показывая свое отношение к ним. – Сопляки!

Тем же мешком картошки подмастерье упал на землю.

А Саадар, не оглядываясь, широким шагом направился в сторону той улицы, что вела к воротам в Жемчужное кольцо.

Он шел быстро, чтобы успокоиться, чтобы прохладный ветер остудил разгоряченное лицо. И думал об услышанном – правда ли то, что наплели эти мальчишки. Слишком уж страшной они рисовали госпожу Элберт в своих россказнях, хотя слухи всегда делают чудовищ из людей. Могла ли быть чудовищем госпожа Элберт, Саадар не знал, но знал, какими бывают ниархи – чересчур гордыми и высокомерными, не знающими жалости и не способными на чувства.

Стража у ворот Грифона посмотрела на него косо, но пропустила, для верности несколько раз проверив пропуск. Они бы его и на зуб попробовали, будь пропуск на деревянной или металлической пластинке, а не на бумаге.

И как-то сразу объяснение мастера Руфуса вылетело из головы, только Саадар оказался за воротами – слишком много зелени и цветов, каких-то статуй, фонтанов, высоких кованых оград… Захотелось поскорее убраться отсюда, да хоть назад в Застенье, к закопченным домишкам, лезущим друг на друга, как опята на пне, к отбросам и сточным канавам. Лишь бы подальше ото всей этой чистоты и роскоши.

Широкие улицы подавляли и запутывали. Саадар никак не мог вспомнить – два поворота налево после ворот? Или один – налево, а другой – направо?

Все казалось одинаковым. Заборы, заборы – высокие, в два, три человеческих роста, а на улицах – почти никого.

Несколько раз Саадар стучался в задние калитки – но с ним даже говорить не стали. А важные господа, у которых он пытался спросить дорогу, смотрели на него презрительно и надменно.

Когда он в третий раз вышел к фонтану на небольшой площади, от досады на себя Саадар готов был плюнуть на все и вернуться на стройку. Он опустился на мраморный бортик, чтобы передохнуть – пока он тут бродил, прошло немало времени. Да еще и дождь начался. И вдруг Саадар увидел проходящего мимо человека, что катил перед собой тележку со всевозможными щетками. Саадар обрадовался ему, как старому знакомому.

— Особняк Элбертов? – почесал тот в затылке на заданный Саадаром вопрос. – Вон туда, прямо, и третий дом по правой стороне. Видишь, красная крыша? Во-от за ней. Там еще ворота такие, зеленые, с птицей.

Саадар поблагодарил дворника и зашагал в указанном направлении.

Он попытался представить, каким окажется дом госпожи Элберт – в конце концов, она мастер-архитектор, дом у нее наверняка самый красивый в округе. Или самый необычный. Или то и другое разом.

Задумавшись, он прошел мимо ворот с птицей. Вернулся. Вот особняк с красной крышей, вот зеленые ворота, за которыми — густо разросшийся сад. В глубине видны блекло-желтые стены мрачного особняка.

Перед ним был вовсе не роскошный дворец, который Саадар себе представлял.

Его впустил старый слуга и приказал ждать у заднего входа. Саадар оглядывался: часть дома явно была нежилой – на окнах закрыты ставни. Осыпается штукатурка. Но крыльцо крепкое, видно, по мере сил за домом следят. Вон и цветы у крыльца растут.

И все же – слишком тут гнетуще, особенно сейчас, когда идет дождь.

— Вот дела… — протянул Саадар под нос, привычно ероша короткие волосы.

— Ну, чего столбом встал? Пошли, госпожа тебя ждет! – окликнул его тот же привратник. – Вон, по дорожке прямо, дойдешь до беседки, госпожа там.

Он что-то проворчал себе под нос и, едва переставляя ноги, побрел через двор в другую сторону.

— Вот дела… — растерянно повторил Саадар, идя вглубь сада, в противоположность дому, ухоженного.

Наконец среди мокрых кустов утесника и сирени он увидел беседку, когда-то ярко раскрашенную, а теперь потемневшую от времени.

Там, склонившись над широким столом, стояла госпожа Элберт и что-то сосредоточенно вырезала из дерева. Саадар остановился, пораженный этим: он ожидал увидеть ее с книгой или бумагами, с вышиванием, на худой конец! В нарядном платье, какие носят тут, в столице, в окружении слуг, но вовсе не в одиночестве и за работой.

Разное болтали о госпоже Элберт на стройке, но единственное, что было правдой – никто этой правды не знал. А женщина в скромном домашнем платье и переднике совсем не походила ни на страшную ведьму, ни на ниарха, имеющего дом в Жемчужном кольце и голос в Сенате.

И Саадар на мгновение замер, засмотревшись на то, как увлеченно она работает.

2.

— Эй ты, трусливый таракан!

Слова летели вслед, как камни, больно ударялись в затылок, били в виски. От каждого слова Арон дергался, стискивал зубы, но старался не оборачиваться, не смотреть назад. Он знал, что сзади идет Рори, что он всего лишь дразнит его, смеется. Но чувствовал, как горят уши, и кровь приливает к щекам, и становится жарко.

— Видите? Таракан хочет спрятаться! – голос Рори стал резче и громче.

Они шли следом, но не очень-то и спешили, уверенные что Арон не сможет от них ускользнуть. Улица никуда не сворачивала, а до дома идти еще далеко, целых полквартала. Может, они отстанут?..

Но Арон чуял – не отстанут. Он слышал смех за спиной и кусал губу. Надо решаться. Их там человек пять, не меньше, и все, кроме Людо – старше него на два года. Высокие и крепкие.

Их взгляды, их насмешки будто прожигали в спине дыру, и спина невыносимо чесалась оттого, что они смотрят.

Была бы с ним книга Эрме-ворона! Но книга осталась на чердаке, и Арон так и не решился полезть туда снова. А то он бы показал им, на что способен! У них-то и никакой силы нет! Обычные мальчишки. А он, если захочет, станет таким же сильным, как Эрме!

— Эй!

Арон не оборачивался. Делал вид, что ему все равно.

— Что, бежать надумал? Трус, — Рори выплюнул это слово, как плюют косточки от вишни.

— Отстань, — зло бросил Арон.

С двух сторон улицы тянулись глухие заборы – не убежать, не перелезть. Рори и его дружки настигали Арона.

Краем глаза Арон увидел, что Людо смотрит в сторону и медлит. Предатель! Испугался после той истории на чердаке, решил не связываться! Арон развернулся к ним, решительно шагнул навстречу.

— Ну-ка, расскажи, как в твоем навозном хлеву живется? – Рори засмеялся.

— Хорошо живется, — буркнул Арон. – Не хуже, чем в твоем!

— То-то от тебя воняет, – тон Рори стал насмешливым. – Что, нравится дерьмо? Шлюхин сын. И вор.

Арон видел его злые глаза и тяжелый вздернутый подбородок. В ушах шумела кровь. «Убей», — шепнуло ему что-то темное за спиной и подтолкнуло вперед.

Арон бросился на Рори, и тот не успел отскочить.

— Только скажи еще что-нибудь! – кричал Арон. – И будешь ползать в своей блевотине и кровище!

Рори шлепнулся прямо в лужу, и Арон злорадно захохотал, глядя на то, как он пытается встать, но скользит и падает. Наконец он смог подняться. Даже сквозь облепившую его лицо грязь было видно, как он покраснел, он силился сказать что-то – и не мог. Словно растерял все свои колкие, острые слова, обидные и жалящие.

— Ты, — Рори презрительно скривил губы. – Таракан.

И ударил Арона в лицо.

Острая боль обожгла, что-то хрустнуло. Во рту стало солоно, и Арон сплюнул кровь.

Прыгнул вперед, схватил, дернул, укусил в плечо, Рори взвыл – и они покатились клубком по земле, безжалостно лупя друг друга.

Удар в живот, в солнечное сплетение. Пинок под ребра. Арон согнулся пополам от острой боли, вонзившейся в тело.

— Что б ты сдох, Рори!.. – Арон захлебывается криком. Его бьют дружки Рори – со всех сторон сразу: по носу, по голове, по спине… Арон крутится, как ужаленный пес, пытается ударить в ответ – но мимо. Хватает чьи-то руки и ноги, встает, падает… Дерется отчаянно, но сил уже почти нет.

И слышит, как издалека, смех мальчишек и сдавленные вскрики Людо. Предатель…

Еще один удар в грудь. Перед глазами пляшут дикие огненные круги, мир вокруг темнеет. И вдруг эту темноту прорезает вспышка. Слова сами возникают и срываются с губ, и только прохрипев их, Арон понимает, что это были слова заклинания.

Это Эрме! Эрме-ворон помогает ему!

— Что б вы все сдохли! – торжествующе кричит Арон. За что получает удар куда-то в бок.

Он не видит мальчишек, но слышит, как они ругаются, вопят и стонут. А потом – топот ног и тишина.

Тишина заложила уши, камнем упав на сонную улицу.

Только через некоторое время Арон понял, что начался дождь. Он лежал, скрючившись, и боль пульсировала в руке барабанным ритмом. В голове шумело. И слабость не давала подняться.

Веки слиплись и опухли – кто-то здорово засадил ему в глаз. Арон мстительно подумал, что Рори тоже хорошо досталось, а может, тот и в штаны от страха наложил, когда увидел настоящую магию.

Настоящую… Значит - он все-таки обладает силой! Значит, ошибся татор!

С трудом Арон встал. Сколько идти до дома? Сто, двести шагов?.. Дождь стоял стеной, и ничего не видно вокруг, кроме серо-зеленых пятен.

Мимо прогрохотал экипаж, обдав Арона грязными брызгами.

— С дороги! – крикнул возница, но из темноты кареты кто-то приказал ему придержать коней.

— Господин Элберт! – окликнули его, и Арон медленно повернул голову. Узнали! Сейчас потащат домой, а может, и драку видели… И тогда мама точно запрет его на всю жизнь под замком, чтобы мучился в компании задачек. Рассердится – и запрет! А если узнает еще, что колдовал - отправит в Отречение, тут и думать не надо.

Он попробовал пойти быстрее, но ступать было больно.

Из кареты выглянуло остренькое личико Унны Моор, их соседки, очень-очень старой соседки… Она щурила подслеповатые глаза, вглядываясь в Арона. Про Унну Моор говорили, что она безумная.

— Как твоя матушка? – словно не замечая ни крови, ни разодранной грязной одежды, как ни в чем не бывало, спросила госпожа Моор. – А брат? Он здоров? Слышала, сестра твоя уже вышла замуж…

Арон попятился. Шаг назад, еще и еще. Он взгляда госпожи Моор сердце замерло, и Арон забыл, как дышать. Старуха смотрела на него, но видела сейчас кого-то другого, кого знала очень давно, ведь у него не было ни сестер, ни братьев.

— Вы ошиблись, — пробормотал Арон.

— Гарольд, будь добр, передай матушке, что я загляну к ней на днях, — Унна Моор смотрела сквозь него. – Она обещала показать мне кружева из Мирита…

— Угу, — Арон кивнул, соглашаясь, чтобы поскорее от нее отделаться, и заковылял быстрее.

На этом Унна Моор потеряла к нему всякий интерес и приказала кучеру ехать дальше. Арон облегченно вздохнул. Повезло! Матери она ничего не расскажет. И если повезет еще раз, то он проберется домой незамеченным.

Вот и ворота с фениксом. И калитка сбоку, главное – незаметно пройти через сад к заднему крыльцу…

И вдруг что-то потянулось к нему, что-то темное, похожее на щупальца. Оно пробовало на вкус его кровь, трогало руки и лицо. Эти прикосновения делали боль слабее. Сладкий до тошноты запах шибанул в нос.

Темнота сгустилась под ногами, липкая и холодная. Она приставала к голым лодыжкам – почему-то на левой ноге не было башмака. Темнота что-то шептала ему. Арон пытался вырваться из ее лап, но тень крепко держала его. Арон побежал – так быстро, как мог.

Колени подкашивались, дыхание сбилось, но позади сверкали чьи-то глаза-угли, рычание неслось вслед, и Арон влетел во двор, как будто сам Безликий преследовал его. Не разбирая дороги, он мчался к крыльцу и совсем забыл о боли.

И не заметил, как врезался в человека, стоящего на веранде. Тот посмотрел на него грозно – огромный и страшный. И Арон окаменел, облитый ужасом.

3.

— Здравствуй, госпожа.

Саадар сказал это тихо, но Тильда Элберт все же услышала. Она подняла голову, выпрямилась и посмотрела на него хмуро и сосредоточенно, и как будто с молчаливым осуждением за то, что отвлек ее от работы.

— Здравствуй, — коротко и сухо ответила она. Откинула за спину тяжелую косу и поправила шаль, к которой прицепились стружки. – Что у тебя?

— У меня – письмо. От мастера Руфуса, — Саадар решительно шагнул к беседке, улыбаясь широко и дружелюбно, хотя прекрасно знал, что люди пугаются даже его улыбки – еще бы, вся рожа в шрамах.

Госпожа Элберт невозмутимо взяла у него коричневый конверт, чуть намокший с одного края, и вскрыла печать ножом, лежащим на широком столе. Пока она читала, Саадар с любопытством рассматривал резьбу по дереву, которую она выполняла. Узоры сплетались, перехлестывались, волнами набегали на края и разбивались. Но приглядевшись, Саадар вдруг понял, что это вовсе не узоры.

В облаках пыли вставали на дыбы кони, армии сходились в страшной сече, наступали друг на друга, и Саадар забыл обо всем, разглядывая человечков ростом в полпальца, а то и меньше – но таких настоящих! Они кричали от боли и горланили победные песни, падали и умирали, и копья протыкали тучи, а над далекими холмами стлался дым.

Саадар хотел протянуть руку и потрогать, но не решился.

— Битва при Тар-Эмисе в Рутене, — голос женщины, глубокий, с ноткой гордости, резко выдернул его назад. – Командарм Торген заказал мне это панно.

— Я… я был там, — пробормотал Саадар внезапно севшим голосом.

— О, — взгляд госпожи Элберт стал внимательным и серьезным. – Все было так? Мне пришлось восстанавливать события по чужим рисункам и гравюрам.

— Все было так, — Саадар опустил голову, чтобы не смотреть в ее темные глаза, не видеть это жгучее любопытство в человеке, которому должно быть все равно.

И хотя он понятия не имел, что такое гравюра, он помнил эту долину в распадке между горными хребтами. Он помнил бесконечные дожди, грязь по колено, в которой ели и спали – урывками, помнил непрекращающиеся атаки и отступления, атаки и отступления… Холод, болезни, скудную пищу, ожидание, которое страшнее самой битвы. Ожидание, что именно сегодня смерть не пройдет мимо, но всякий раз она проходила – день, два, и все последующие дни…

Саадар сжал кулаки. И вдруг понял, что госпожа Элберт смотрит на него вопросительно, будто ждет пояснения.

— Слишком хорошо я это помню, — тихо произнес он. Память не обжигала, но и время не дарило забвение.

Строгое выражение лица госпожи Элберт чуть смягчилось.

Как она смогла изобразить это, ни разу не увидев? Как сумела показать весь ужас, выразить всю боль, она, женщина, которая вряд ли видела подобное, вряд ли знала настоящее горе?

Саадар невольно провел ладонью по своим коротким, колким, как иглы, волосам – когда-то темно-русым, а теперь почти полностью седым. Поседел он после той самой ночи, когда алмаррцы положили весь его отряд.

— Пойдем, покажу, где забрать ящик с заготовками, — Тильда отряхнула с передника стружки и стала аккуратно собирать инструменты.

Саадар немного помедлил, глядя на ее руки в ссадинах и порезах, на то, как она двигается – как-то скованно, несвободно, потом взглянул ей в лицо и выпалил:

— Там же дождь, госпожа! Промокнешь ведь!

Тильда на миг замерла. Ее губы дрогнули в полуулыбке:

— Спасибо за заботу. Но я – не сахар, не растаю.

Саадар по-доброму усмехнулся:

— Да уж, верно, не сахар!

Госпожа Элберт неожиданно улыбнулась – очень сдержанно, одними губами, но искренне. Сделала знак следовать за ней и вышла под дождь.

Но когда она спускалась по ступенькам беседки, вдруг замерла, вцепилась в перила до побелевших костяшек пальцев. Закрыла на мгновение глаза. Потом выпрямилась – как будто проглотила одну из своих линеек, и зашагала впереди странным неровным шагом – медленно, с трудом.

— Эй, госпожа, что с тобой? – Саадар нагнал ее и заглянул в лицо.

— Все в порядке. Не стоит беспокоиться.

Саадар разочарованно пожал плечами и пошел следом, чуть отстав. Ему хотелось помочь, но он знал, что это невозможно. Вряд ли ниарх примет от него помощь, даже если нуждается в ней.

Чем ближе Тильда Элберт подходила к дому, тем напряженнее делался ее шаг. Как будто что-то тяжелое давило на ее плечи.

— Обожди здесь, — поднявшись на широкую веранду, куда выходила задняя дверь, женщина обернулась к нему, потом, подумав, прибавила: — Если голоден, то на кухне есть похлебка и лепешки.

И хотя от голода крутило желудок, а из полуподвала тянуло вкусным запахом мясной похлебки и хлеба с тмином, Саадар замотал головой так, что брызги полетели во все стороны:

— Не стоит беспокоиться, моя госпожа.

Он вернул ей ее слова, но она ничего не ответила. Только чуть наклонила голову и вошла в темноту дома. А Саадар остался стоять на веранде, крыша которой протекала в двух местах, и там под текущие струйки воды были подставлены ведра. На веранде пахло мокрым деревом и землей, и дымом из печной трубы, и свежим хлебом. И едва уловимо – теплым, как летний вечер, ароматом духов.

Удивительно – такой большой дом, а слуг почти нет. На стройке болтали о сундуках с золотом, которые госпожа Элберт прячет в подвалах, но сейчас верилось в это с трудом. Если что-то и есть в подвалах этого дома – то только темнота, мыши и пауки.

Саадар оперся о перила веранды, которые жалобно скрипнули под его весом. И вдруг заметил, что кто-то крадется через сад. Он тронул пояс и сплюнул от досады: шпагу-то уже не носил!.. Потянулся к сапогу за ножом.

За деревьями мелькала тень. Ближе, ближе… Саадар вгляделся: мальчишка. Уличный оборванец – интересно, как он оказался здесь? Перелез через стену воровать яблоки?

Но не похоже – он шел, опасливо оглядываясь, подволакивая ногу, но куда идти - знал. А за ним волочилось что-то темное, похожее на зверя, цеплялось к ногам, как липкая черная грязь. Какое-то колдовство, будь оно неладно! Зачесались ладони, и мороз пополз от мокрых досок, вцепился крючьями в руки и ноги.

Еще и малолетнего колдуна на его голову не хватало!

Мальчишка шел неровным хромающим шагом, от одного дерева к другому, прятался, но неумело. И вдруг – сорвался с места и понесся в сторону крыльца, спотыкаясь, чуть ли не падая, влетел на веранду… и остановился перед Саадаром, почти врезавшись в него.

— Эй, с дороги, — прошипел мальчишка.

— И кто же ты такой, чтобы мне приказывать? – Саадар усмехнулся. Но напряженно следил за мальчишкой, за тем, как у его ног шевелится тень.

— Дурак! Я Арон Элберт!

— А я сенатор, — рассмеялся Саадар.

— Да хоть Многоликий! Вали отсюда! Дай пройти!

— Интересно, что же скажет госпожа, — Саадар схватил мальчишку за руку, тот дернулся, но силенок вырваться у него явно не хватало. Только смотрел – как дикий зверек, пойманный в капкан – огромными округлившимися глазами. Он не мог быть сыном госпожи Элберт – не походил на нее совершенно: рыжий, зеленоглазый. Наверное, и веснушки есть, но все лицо в грязи и царапинах, так что не разобрать.

Видно, недавно он хорошо подрался – волосы слиплись от грязи и крови, мокрая одежда – изорвана почти в клочья, несколько пуговиц болтаются на честном слове. На одной ноге нет башмака. Но, кажется, одежки на нем были все же не бедняцкие.

— Отпусти! – прорычал мальчишка. – Ты!.. – он задохнулся, не придумав ничего крепче «вонючего козла».

Саадар спокойно ответил:

— Если ты сын госпожи Элберт, то я как раз тут твою матушку жду. Подождем вместе?

Мальчишка снова дернулся, лицо скривилось от боли пополам с яростью. Он крикнул что-то: резкое и грубое слово на чужом языке. Тень тотчас поднялась с пола и метнулась к Саадару, и вдруг что-то ударило его прямо по темечку — как будто яйцо на голове кокнули. Что-то холодное и склизкое потекло за шиворот, засочилось по спине. Мигом онемели руки и ноги, тяжелое оцепенение не давало даже пальцем пошевелить. Как будто вогнали по самую шею в сырую холодную землю, закопали, да так и оставили там. Как в шахтах Домара – когда Саадар вгрызался киркой в твердую породу, вырубал железную руду в узкой штольне, где лишнее движение — и ляжет на тебя огромная толща земли, камня, глины...

Мысли стали неповоротливыми, тяжелыми.

Мальчишка вырвался и дернул куда-то в сторону, но гневный окрик остановил его:

— Арон!

Краем глаза он ухватил движение рядом, и смог узнать в смутных очертаниях госпожу Элберт.

– Что… ты натворил?! – в ее голосе, жестком до отчаяния, звенел металл.

— Этот… он… — мальчишка мямлил в ответ, как-то сразу растеряв весь свой боевой пыл. – Он меня схватил!

Лицо Тильды Элберт вдруг стало страшным. Она то ли не верила, то ли просто не понимала, что случилось. Саадар попытался объяснить, но язык ворочался с трудом.

— Маллар всемилостивый, — пробормотала госпожа Элберт, подходя к нему. Теплый запах духов стал сильнее. – Что… что он сделал?

Заклинание стало понемногу отпускать– не такой уж и сильный, значит, мальчишка, чтобы надолго обездвижить взрослого мужчину.

— Ерунда, — Саадар попытался улыбнуться, но получилось пока криво.

— Я так не думаю. Что сделал мой сын?

Женщина смотрела на него грозно, но очертания лица почему-то плыли, как в волнах раскаленного воздуха.

— А я не понял, госпожа Элберт. Заклинанием каким-то хватил, что ли…

Тильда Элберт побледнела. И Саадар вдруг понял, что сболтнул лишнее. Он поторопился уверить ее:

— Да не боись, я привычный. А мальчонке рож… лицо кто-то расквасил хорошо. Вот он и испугался.

Рассказывать о том, как мальчишка бранился, Саадар не хотел. Он продолжал улыбаться – неловко, хотя внутри все переворачивалось при взгляде в потемневшие до черноты глаза Тильды Элберт. Глаза матери, которой невыносимо стыдно за сына.

Но она отчаянно старалась не показывать, как ей страшно и горько.

— Я не понимаю… Арон не имеет способности к колдовству, — тихо сказала женщина.

Саадар пожал плечами. Конечно, будь это ольмедийский колдун, так легко бы он не отделался, даже малолетние – они опасны, как сам Безликий. Хвала Маллару, мальчишка не знал своей силы, да и вряд ли хотел по-настоящему ударить. Саадар помнил, что бывает, когда колдун хочет убить. Даже слова, жеста не надо. Безо всяких красивых искорок и огня – все просто и страшно.

— Может, случайность, — заключил он.

Заклинание совсем отпустило – и Саадар прошел по веранде, разминая одеревеневшие ноги и руки.

Женщина наклонилась к мальчишке, которого крепко держала за плечо, твердо, не терпящим возражений тоном, сказала:

— Арон, извинись и иди в дом.

Мальчишка глянул на Саадара исподлобья, пробурчал что-то вроде «извини» и, отпущенный матерью, мгновенно скрылся за дверью.

— Мне очень жаль, что мой сын ведет себя, как невоспитанный и грубый дикарь, — голос Тильды Элберт бередил душу. Пытаясь отвязаться от едкого чувства, что все идет наперекосяк, Саадар махнул рукой:

— Видишь, живой я. Что там забрать-то надо? Показывай.

Госпожа Элберт указала на длинный ящик, стоящий у порога. Там же лежала и папка с бумагами, которую Саадар запихал за пазуху.

Тильда Элберт ни слова не сказала о том, что он должен молчать об увиденном. Но по выражению лица, по тому, как она держалась, было ясно: лучше языком лишний раз не чесать. Хотя он и так не собирался. Какое удовольствие в том, чтобы болтать о чужих горестях? Себе он лучше этим не сделает. А Тильда Элберт не походила на человека, прощающего подобные разговоры.

Она взялась за ручку двери. Собранная и как будто готовая к бою. Она была как большое дерево в тихую погоду. Непоколебимое. Крепкое. Такие деревья могут стоять сотни лет, а потом их вдруг валит обычный осенний ураган…

— Знаешь, дома люди выглядят иначе, — чуть смущенно произнес Саадар, высказав мучившую его мысль.

— Как же? – госпожа Элберт изумленно подняла бровь, но выражение ее лица не изменилось.

— Беззащитными. Они думают, что стены их защитят, и не боятся. Но ты, госпожа, — Саадар подошел и придержал перед ней массивную дверь, — выглядишь так, будто тебе приходится защищаться от этих стен.

Он чуть наклонил голову – в знак уважения, не задерживаясь больше, подхватил тяжелый ящик и шагнул в сад, в сырой мрак, стоящий между деревьями, в дождливую тишину, которая – как кость в горле. Ноги сами несли его прочь от этого угрюмого дома. Что-то застарелое, темное гнездилось тут, и как не поверить словам подмастерьев о той жути, что таскается следом за госпожой Элберт?.. Может, виной тому мальчишка, так непохожий на свою мать, может – сама эта мрачная громада, этот домище – Саадару не хотелось об этом думать.

И он был рад оказаться отсюда подальше.

4.

Тильда вошла в комнату сына и остановилась: Арон сидел на широкой скамье у открытого окна, а Мэй стояла перед ним на коленях, промывая ссадины. Остро и резко пахло целебными мазями, кровью и травами: зверобоем, душицей, пасленом.

— Спасибо, я закончу сама, — Тильда подошла к ней и взяла у девушки смоченную водой тряпочку. – Сходи к отцу Терку, попроси его прийти осмотреть Арона.

— Да, госпожа.

Горничная коротко кивнула и вышла, мягко прикрыв дверь. Тильда присела перед сыном, налила в тазик чистую воду.

— Не дергайся.

Арон скривил недовольное лицо. Он усиленно делал вид, что ему страшно больно, наверное, перед Мэй разыграл целую драму в нескольких действиях, рассказав о том, какие ужасные монстры за ним гонялись и как храбро он от них отбивался.

Тильда промывала ссадины от запекшейся крови, — сколько раз она делала это за последние годы? Привычно-осторожные движения – слишком горько смотреть в лицо сына – расцарапанное, с огромным синяком под глазом, с разбитой губой и сломанным носом. Казалось, каждое ее движение должно причинять ему нестерпимую боль. На руках, на ногах, на теле – синяки, как будто его били несколько человек, не жалея сил.

Руки дрожали и не слушались, заледенев, как от родниковой воды.

Ссадина на лбу у Арона были слишком глубокой.

— Придется зашивать, — сказала Тильда ровно. – Надеюсь, ребра ты себе не переломал. Позже отец Терк осмотрит тебя.

Арон дернулся, побледнел и закусил губу, но ничего не ответил. И молчал – упрямо, зло, болтая в воздухе ногой, делая вид, что ему все равно, следил за какой-то мухой, которая билась об стекло с нудным жужжанием. В глаза Тильде он не смотрел. Только шмыгал носом и крепче стискивал зубы.

Наконец Тильда закончила промывать царапины и бросила грязные тряпки в тазик.

Поднялась и села рядом с Ароном на мягкую скамью.

— Что случилось? – она была уверена, что Арон начнет рассказывать небылицы: так было почти всегда.

— Ничего, — буркнул Арон под нос, — не случилось.

— И ты не дрался?

— Дрался.

— С кем?

Арон молчал.

Тильда сжала губы: злость разгоралась в ней все сильнее и сильнее, словно просыпался внутри спящий дракон. Давно так сильно не злилась она, с тех пор, как…

Гарольд мертв, напомнила она себе. Мертв давно, накурился дурманящих разум трав и не проснулся наутро, не очнулся от своих страшных видений. И Арон – вовсе не ее покойный муж.

Но поверить в то, что Арона просто подкараулили и побили, было сложно. Скорее, он сам затеял драку, сам полез к другим мальчишкам, за что и получил!.. А магия - откуда такая сила?.. Неужели...

— Арон! С кем ты дрался? – повторила Тильда вопрос. – Ты пришел весь в синяках! Пытался колдовать! Что я должна думать?

— А не все равно? – выпалил вдруг сын, не поворачиваясь к ней. – Тебе же плевать на меня! Тебе на всё плевать кроме своих бумажек! Ты даже спишь в своем кабинете!

Арон вколачивал злые слова в нее, может, не понимая, что говорит, а может – делая это нарочно. Но слова ранили – больно и жестоко. Ранили до кости.

Тильда поднялась со скамьи, отступила на несколько шагов, пока не наткнулась на стул. Деревья за окном уже погрузили спальню в полумрак, и острый профиль Арона почти слился с этой темнотой.

— Не советую грубить мне, Арон, — самообладание стремительно покидало ее. — Мало того, что я тебя нахожу ночью в коридоре вместе с Людо, так еще и сегодня эта драка!..

На лице Арона пятнами проступила краска, светлые – отцовские – глаза превратились в щелочки. Он вдруг стал до того похож на ее покойного мужа, что рука дернулась к воротнику - дышать стало трудно. Перед ней словно возник из небытия Гарольд – такой же рыжий, крепкий, так же вздернут подбородок, и такой же ненавидящий и надменный взгляд.

Арон выдвинулся вперед, как будто собирался напасть. Сжал кулаки.

— Ну? Ты и на мне свои заклятия попробуешь? – тихо, со страшной угрозой в голосе, произнесла Тильда.

Ноздри Арона раздувались от гнева.

— Могу и попробовать! – заявил он.

Решение вспыхнуло мгновенно.

— Прекрасно! Сегодня же напишу дядюшке в Оррими, и отправлю тебя в орден Смирения. Поедешь туда! И будешь пробовать свои заклинания там!

Она сама не верила, что говорит это — даже если бы сын имел силу, она бы не отправила его в монастырь. Арон округлил глаза – и задохнулся, не смог ничего ответить.

— Я никуда не поеду! – Арон вскочил на ноги. От возбуждения он кричал так, что слышно, наверное, было во всем доме. – Еще чего! Я не собираюсь становиться татором! Это же… Это же на всю жизнь!.. Я не хочу!!

— Не обсуждается, — отрезала Тильда. – Поедешь. Никто тебя спрашивать не будет. Мне не нужно, чтобы ты распугивал людей своим колдовством! Отец Грегор говорил, что у тебя пройдет вспышка силы, что ты не можешь быть татором… А вот как оказалось! Каково – взрослого мужчину оглушить! Просто так!

— Он не хотел меня пускать домой!

— И правильно! Посмотри на себя! Одежду не починить! Башмак где-то потерял!

— Подумаешь!..

— Подумать тебе бы не мешало! – оборвала его Тильда. – Хоть раз!

Вид у Арон был непонимающий, кислый и злой одновременно. Он словно пылал, таким красным было его лицо, так неистово рыжели его короткие, торчащие во все стороны волосы.

— Ненавижу. Ненавижу тебя, — в глазах его стояли слезы, а голос звенел. – И храм твой ненавижу. Пусть он обвалится!!

На миг Тильда замерла.

— Что ж, в Оррими ты избавишься от моего общества, — слова горчили, как подгоревшая хлебная корка, но Тильда говорила. – И может, там тебя наконец научат манерам.

Они стояли друг напротив друга, и Арон тяжело дышал.

Глядя на сына, Тильда вдруг ужаснулась всему сказанному в сердцах. Но было поздно. Несправедливые, неправильные слова – как кирпичи, из которых можно выстроить высокую и крепкую стену.

Арон порывисто бросился к шкафу, достал с полки деревянного генерала Тоймара, и Тильда не успела ничего сделать, как он подошел к окну, что-то хрустнуло, и обломки полетели в сад.

Обернулся к ней, выпучив глаза цвета недозрелого крыжовника, глядя так, будто пригвождал навсегда к полу.

Успокоиться. Мыслить холодно. Вздохнуть.

— Ложись в постель, — ледяным тоном произнесла Тильда. – Сейчас придет лекарь. И ты наказан.

Но Арон продолжал стоять посреди комнаты, упрямо подняв исцарапанный подбородок.

— Я убегу, если ты меня в Оррими отправишь, — прошипел он.

И глядя в его решительное лицо, Тильда поняла: убежит. И ничто его не удержит – ни заборы, ни запертые двери, ни она сама.

…Слова загораются и гаснут, не находя выхода, застывают льдинками на языке. Превращаются в неподъемные камни, в тяжеленные гранитные глыбы.

Все замирает, словно попав под оглушающее заклятие. И Тильда видит, как медленно, будто во сне, распахивается дверь, в снопе света возникает темный силуэт, худой и сутулый на фоне янтарного прямоугольника.

Оцепенение резко разбивается, и оба они вздрагивают.

— Простите, госпожа, я стучал, но мне не ответили… — Тильда узнает в человеке, стоящем на пороге комнаты, лекаря Дариона Терка. За его спиной маячит Мэй, заглядывая в спальню через плечо мужчины.

— Госпожа, я сказала мастеру Терку заходить… — начала девушка и вдруг попятилась назад – видимо, так страшен был взгляд Тильды. Но Тильда ответила спокойно, хотя лицо горело:

— Спасибо. Отец Терк, проходите.

Пока лекарь здоровался, вынимал из сумки инструменты и склянки, пока мягко, но настойчиво уговаривал Арона сесть, Мэй прошептала:

— И еще, госпожа … К вам знатная дама. Ожидает в гостиной.

Тильда сдвинула брови, глядя краем глаза на сына, который что-то тихо отвечал целителю.

— Кто? – все же поинтересовалась она.

— Госпожа Корнелия Райнер, сенатор. Имеет к вам срочное дело.

* * *

Выйдя из спальни сына, Тильда прислонилась к стене и закрыла глаза. Глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но чувство было такое, будто внутри волнуется темная тяжелая вода, и никак ее не унять. Она постояла немного, глядя перед собой.

Обжигающая темнота внутри постепенно остывала.

Негнущимися пальцами Тильда сняла передник, перепачканный кровью, и усилием воли заставила себя спуститься по лестнице на первый этаж. Меньше всего ей хотелось сейчас видеться с чужими людьми, плести из незначительных пустых фраз рваное полотно разговора.

В большом мутном зеркале, что висело на лестничной площадке, она столкнулась со своим отражением – угрюмым и суровым. Сведенные к переносице брови и тяжелый взгляд не красили ее, и казалось, что тревоги и заботы лежат на ней старинным оплечьем, давят, пригибая к земле.

Корнелия Райнер ждала ее в полутемной гостиной, разглядывая картины на стенах, и обернулась, когда Тильда вошла в комнату.

— У вас весьма необычный дом, госпожа Элберт. Позднеимперский стиль, полагаю. В закатные дни Империи настроения в обществе царили упаднические, и это, разумеется, отразилось на искусстве. Все это черное дерево и бронза… Пожалуй, ваш дом – одно из последних мрачных свидетельств той эпохи, — заключила женщина.

— Что-то же должно напоминать людям, что империи рушатся – время от времени, — вежливо-холодным тоном ответила Тильда.

Корнелия Райнер улыбнулась на это — насквозь неискренне.

По долгу службы Тильде приходилось иметь дело с ниархами, министрами и сенаторами, но в дома знати она вхожа не была. Поэтому с Корнелией знакомство ограничивалось редкими встречами в Канцелярии и соседством: дом, а вернее, дворец Райнеров располагался через квартал от дома Тильды.

И что понадобилось от нее сенатору, Тильда не понимала. Мысли по кругу возвращались к Арону, к тому, что нужно написать письмо в монастырь Отречения в Оррими, знакомому настоятелю, к будничным и привычным заботам. Но, по крайней мере, ее гнев немного остыл, остуженный светским ледком госпожи Райнер.

— Надеюсь, я не отвлекла вас от работы? – кажется, Корнелия Райнер заметила ее рассеянность. В голосе сенатора звучали тщательно выверенные нотки сожаления.

— Я бы сказала, что сегодня вам повезло. Обычно я не бываю дома в это время, госпожа сенатор, — учтивость давалась Тильде как никогда тяжело. – Но и дома у меня всегда много дел.

— Не сомневаюсь, что так и есть, — и несмотря на то, что сказано это было ровно, Тильда почуяла за словами что-то подспудное.

Ледяное презрение сквозило в красивом тонком лице женщины, в обманчиво-расслабленной позе. Тильда отметила ее безупречный наряд: прекрасно пошитое зеленое платье с алыми маками по подолу и у ворота, со вкусом подобранные украшения, явно очень дорогие, но неброские. Корнелия Райнер умела произвести впечатление, а сейчас она явно надеялась смутить Тильду.

Дамы из света так предсказуемы.

— Тогда предлагаю не тратить время на любезности, — Тильда постаралась, чтобы это не звучало слишком резко, но по тому, каким застывшим взглядом Корнелия Райнер одарила ее, поняла, что женщина молчаливо ее осуждает.

— Хорошо. Предмет нашего разговора крайне неприятен мне, и я надеюсь на полное понимание с вашей стороны. На полное понимание, как матери. Думаю, вы догадались, что речь пойдет о моем сыне, — начала госпожа Райнер мягко и вкрадчиво.

— Простите, но я не понимаю, о чем вы, — так же вежливо, насколько могла, ответила Тильда. Но больно резануло в груди: значит, Арон все-таки подрался с сыном госпожи Райнер!..

Тильда вспомнила, что слышала что-то о Рори Райнере от Арона. Но что именно? Да, несколько месяцев назад он кого-то побил. Тильда не была склонна осуждать незнакомых людей, тем более – верить Арону с его постоянной ненавистью к кому-нибудь из сокурсников. Но тревожный звоночек все-таки прозвучал.

— Ваш сын уже вернулся? — Корнелия Райнер изящно приподняла бровь. В наблюдательности ей отказать было трудно, и улыбка скользнула в уголках губ при взгляде на платье Тильды, на рукавах которого засохли бурые пятна крови. — Я бы хотела с ним поговорить.

— Объясните, что произошло.

— Полноте, госпожа Элберт, вы прекрасно все знаете, — голос Корнелии Райнер стал жестче. – Речь идет о том, что ваш сын избил Рори. Причем очень жестоко. Я ожидаю публичных извинений от вас и от вашего сына, возмещения расходов на лекаря, а также хочу, чтобы вы забрали сына из школы.

Тильда с досадой подумала о том, что так и не выяснила у Арона обстоятельств драки.

— Мне хотелось бы думать, что вы понимаете вину вашего сына в произошедшем, — продолжила Корнелия Райнер. На ее холодно-надменное лицо смотреть было невозможно: такое превосходство читалось в нем!

— Я не могу судить о том, чего не видела своими глазами. А вы видели драку? Или знаете обо всем лишь со слов вашего сына?

Корнелия Райнер не изменилась в лице, но от неосторожно-резкого движения качнулись тяжелые золотые серьги.

— Я надеялась на ваше здравомыслие и понятия чести… Что ж. Видимо, таковых понятий для вас не существует. Тогда мне придется принять иные меры, — отбросив привычную ей дипломатию, заявила госпожа сенатор. — Вы понимаете, чем это грозит вашей семье?

Тильда устало вздохнула.

— Я не потерплю угроз в мой адрес или в адрес моего сына, тем более – необоснованных. Или вы называете здравомыслием подчинение лишь по тому только праву, что вы ниарх? Позвольте напомнить в таком случае, что перед законом Республики мы равны.

— Ваш сын использовал магию. Вы полагаете, это необоснованные угрозы? Он не контролирует себя. Он опасен.

И Тильда с ужасом поняла, что Корнелия Райнер права. Из-за чего бы не возникла драка, Арон не может себя сдерживать.

— Я знаю лишь одно: вы пришли в мой дом и угрожаете мне бездоказательно! Те же самые обвинения могу выдвинуть и я, учитывая, в каком состоянии вернулся мой сын, – резко ответила Тильда. И снова горячее и злое чувство поднималось внутри, билось в такт сердцу, и еще быстрее, быстрее… Захлестывало ее.

— Я жду извинений, — требовательно сказала Корнелия Райнер, вставая. Маки на ее юбке пришли в движение, заволновались, как от ветра. Они была ниже ростом, но даже поднимая голову, чтобы видеть лицо Тильды, смотрела сверху вниз. – И требую, чтобы ваш сын отправился туда, где таким, как он, самое место. В Отречение.

— Извинения вы не получите, пока не станут ясны обстоятельства драки, — отрезала Тильда. – И никакого права требовать от меня что-либо у вас нет. Напомню вам, что Маллар Судящий слеп, и ему нет дела до того, ниарх стоит перед ним или найрэ! Как, собственно, и мне!

Лицо Корнелии Райнер стало таким, будто она унюхала какой-то мерзкий запах. Голубые глаза сверкали льдом.

— О, видимо, все же ваш сын унаследовал дурные наклонности своего отца. Я помню господина Элберта – пренеприятнейший был человек. Так что я не удивлена.

— Может, прямо скажете, что он пошел в своего папашу – редкостного мерзавца? Не умеющего держать себя в руках? – голос Тильды стал высоким и зазвенел, ударяясь в стены комнаты. — Пьяницу и транжиру, известного по всем притонам Застенья? И в мать – шлюху, которая спит с каждым сенатором?

Лицо Корнелии Райнер сначала побледнело, а потом – лихорадочный румянец проступил сквозь слой пудры. Ее губы искривились.

— Вы… непозволительно грубы.

— Пожалуй, это не самое худшее, что можно сказать обо мне и о моем сыне, – очень четко и ясно ответила Тильда. Ее трясло от одного вида этой женщины, которая бесцеремонно пыталась влезть в дела ее семьи. – И указывать мне, как поступать с моим ребенком, вы не имеете права.

Они замолчали, глядя друг на друга. Тишина поглотила их, напряженная, колющая, больная. И Тильда стояла, упрямо глядя в глаза Корнелии Райнер, ведь иного оружия у нее не было. Спина болела от напряженной позы, боль дробила на куски колено, но Тильда не показывала этого.

Ничего не ответив, Корнелия Райнер повернулась и медленно и грациозно двинулась к выходу.

— Всего хорошего, — бросила она через плечо, и слово, скомканное и не поднятое, так и осталось лежать между ними.

Хлопнула дверь. Стало слышно, как сонно бормочет дождь за окном.

Тильда встала, отошла к окну, за которым короткие сумерки уже уступали место ночи. Посмотрела на портрет, что скалился со стены, сжала зубы от злости, в бессильной ярости ударила кулаком по резной спинке стула и устало опустилась на него.

Время шло, и ничего не происходило, и постепенно она стала успокаиваться. Душившая ее ярость сменилась пустотой. Арон и эта женщина, и господин Коро, и стройка – все мешалось в мыслях, прежде – таких ясных.

Осторожные шаги заставили ее поднять голову. Это был отец Терк.

— У Арона сломан нос, и мне пришлось зашивать рану на лбу, — деловито доложил лекарь. – Но он крепкий малый, на нем все, как на кошке, заживает. Стараниями Многоликого все будет хорошо.

— Спасибо, мастер Терк, — тусклым голосом ответила Тильда. Слишком много сил она сегодня отдала…

Лекарь ощутил это и обеспокоенно спросил:

— А вы, госпожа? Как ваше колено?

— Все так же.

— Позволите?..

Тильда кивнула. Лекарь начал осторожно ощупывать ногу, почти невесомо прикасаясь горячими и сухими ладонями к коже. От него неприятно пахло лекарственными порошками – как-то едко, но он прекрасно знал свое дело, к тому же – был из ордена Отрекшихся и практиковал целительство не только травами, но и с помощью сил Многоликого.

Многоликий… Сердце стукнуло слишком сильно и быстро.

— Мастер Терк… Вы полагаете, Арон может учиться вашему ремеслу?

Мужчина отвлекся от осмотра и глядел долго, не мигая. Потом ответил:

— Я полагаю, моя госпожа, что ему следует учиться. Но не в Отречении и не в Смирении. Его натура не сможет отказаться от земных благ и земных забот, — мужчина помолчал, но не получив ответа, продолжил, — А что касается ваших болей, то вот средство – должно их облегчить… — Он долго рылся в сумке, но наконец выудил на свет небольшой пузырек с мутным белесым настоем. – По ложке в день, госпожа, вместе с теми растираниями, что я вам дал.

— Спасибо, — и в этом слове было чуть больше, чем простая благодарность за проделанную работу.

Мастера Терка она проводила до порога, глядя на его коричневый балахон, на выбритые виски, на знак татора – особенным образом повязанный пояс. Неужели Арон станет таким же? Будет лечить других или молиться о заблудших душах, а может – путешествовать, помогая страждущим… Он научится – обязательно – обуздывать свою силу.

Но в это верилось слабо.

Несколько мгновений Тильда смотрела вслед целителю. Потом глубоко, с наслаждением вздохнула — лица коснулся сырой воздух, который принес сладкие, терпкие ароматы цветов, скошенной травы, земли.

И нехотя побрела назад, к дверям, раскрытым настежь в темные покои дома, где жила уже пятнадцать лет.

У двери на столике стояла лампа, и Тильда увидела письма, пришедшие на ее имя. Там было несколько конвертов: пузатые коричневые – из Градостроительного ведомства, один белый и один голубой. Чтобы отвлечься от горестных, темных мыслей, Тильда взяла их все и тут же вскрыла печать сначала на голубом.

Это было приглашение на ежегодное празднество торгового дома Солейн, объединяющего виноделов, подписанное старинным другом ее отца. Тильда отложила его – на празднество в этом году она не собиралась. Нужно будет сочинить вежливый ответ с отказом...

Письма из министерства не содержали ничего необычного, это были бумаги на подпись и сметы.

Белый же конверт и печать на нем принадлежали брату. Тильда взломала печать. Быстрые, неаккуратные буквы складывались в три предложения: «В вино попал жук тукки. Все бочки «Западного Арха» пропали. Приезжай, как сможешь».

Не веря, Тильда смотрела на лист бумаги в руке. Смотрела, а буквы то вспыхивали синим, лезли в глаза, то искривлялись, расплывались в каком-то тумане. Ее обступила липкая морось, и ощущение было такое, будто идешь наощупь в темном погребе, а к лицу пристала паутина.

Она выругалась – бессвязно и зло, выражая всю боль, все отчаяние в словах. Четыре пятидневья до Долгой ночи! Без денег, вырученных за погибшее вино за это время она не сможет собрать всю оставшуюся сумму для господина Коро, а недоимки в этот раз он не потерпит.

Тильда вышла на крыльцо и села на мокрые ступени, и от резкого движения боль вонзилась в колено раскаленным гвоздем. Тильда хотела завыть – в голос.

Но у нее больше не было ни слез, ни слов.

5.

Предутренние серые сумерки застали Тильду в напряженной позе за письменным столом – среди вороха конторских книг и расписок.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя затылком холодное твердое дерево. Глаза болели, а плечи сводила судорога. Тильда провела ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, заставить себя сосредоточиться на цифрах.

Длинные столбцы их чудились, едва она закрывала глаза, эти цифры наливались красным и распухали, будто напившиеся крови пиявки, и никак не отодрать, никак от них не избавиться, и в голове – только бесконечные ряды чисел, что получено и что израсходовано, общая сумма, остаток и долги…

Тильда встала, чтобы размять затекшую спину. Прошлась по кабинету: от окна к столу, заваленному бумагами, от стола – к пустому камину, от камина – к книжным шкафам.

Чтобы выплатить долг господину Коро, ей не хватало семидесяти золотых монет. Тильда смотрела на перстень с геммой и серебряные часы-луковицу, лежащие на столе - единственные ценные вещи в этом доме. И то, и другое - подарки отца. Даже если продать их, а заодно и оставшиеся картины, и добавить еще то, что было запрятано на черный день, можно выручить, в лучшем случае, треть суммы.

Взгляд наткнулся на громоздкий комод в углу. В ящике этого комода, запертом на ключ, хранилось пятьдесят тионов серебром, приготовленных для уплаты рабочим и подрядчикам.

Это неправильно, сказала Тильда себе, но рука сама потянулась за ключом к поясу. Я не имею права лишать рабочих их жалованья, — пробубнила из своего угла совесть, но ключ повернулся в замке. Я не смогу вовремя вернуть эти деньги, — доказывал разум, но ладонь ощупывала тяжелые холодные кругляши.

А перед глазами вставало узкое бесцветное лицо господина Коро с хищной, острой улыбкой и взглядом дознавателя.

В ее ремесле честность – не добродетель. И стоит ли бороться, чтобы эту добродетель сохранить?..

Она подошла к макету храма, стоящему у окна, провела рукой по искусно вырезанному из дерева куполу и круглой двойной колоннаде, по скатам крыш над порталами, по аркам окон…

Был еще один выход. Зыбкий и ненадежный.

Тильда знала, что у нее есть право обратиться к торговому Дому Солейн за помощью – ведь Дом помогал всем своим членам, оказавшимся в затруднительном положении.

Так что приглашение на прием оказалось кстати – прием должен был состояться через два дня. Но Тильда не полагалась только на помощь Дома, в крайнем случае она готова была расстаться с частью родовых земель. Она без колебаний продала бы и опостылевший особняк в столице и переселилась в Бронзовое кольцо, но он был завещан Арону, и распоряжаться им Тильда не могла.

— Проклятье!.. – она в бессильной ярости сжала кулаки,

«Ты все равно утонешь», — подсказала ей темнота.

Взгляд заметался по кабинету: стены, выплывавшие из темноты, клонились из стороны в сторону, словно пьяные. Предметы не хотели принимать привычные очертания.

«Горы горя пройдешь? Горы огнем горят, как уголья».

Взгляд остановился на распахнутых дверцах шкафа – изнутри тускло блеснули выстроенные в строгий ряд, как солдаты на плацу, корешки томов «Истории Республики». А голос все шептал — то едва различимо, то громче, он твердил об огне и горе, о темноте и забвении, принося откуда-то дыхание тлена и времени. Тильда ухватилась за край стола, но дерево под пальцами вдруг стало невыносимо скользким.

— Кто ты? Что ты? — шепнула Тильда.

Темнота расхохоталась в ответ.

— О, милая, ты меня знаешь, знаешь...

Ветерок тронул тяжелые пыльные шторы. Скрипнула половица. А с портрета над камином глянуло знакомое лицо. Гарольд Элберт – вместо портрета отца.

— Вот и свиделись, любовь моя.

Тильда вздрогнула от голоса, властного и сильного, скрипучего, как рассохшееся дерево.

Мужчина шагнул ей навстречу с портрета — такой, каким она его помнила. Высокий, крепкий, рыжебородый. Тильда отшатнулась, попятилась, натыкаясь на стулья и кресла. Покатился упавший с подставки глобус, но звук увяз в мягком ковре.

Гарольд Элберт надвигался, растягивая в улыбке узкие губы. Тильда пыталась схватиться за что-нибудь, но под пальцами был лишь воздух.

В лицо дохнуло холодом и сыростью, землей – такой знакомый запах, запах акации и дождя… Мокрые, потные ладони на лице, на шее, и вниз, к вырезу платья, поползли по спине, что-то коснулось губ – как в поцелуе… Тильда резко дернулась, чуть не потеряв равновесие, сделала шаг, второй – к двери.

— Убирайся! Мразь!

— А ты изменилась, — глумливо шепнул ей в ухо Гарольд. – Что это? Седина? А на руках – мозоли? Где же моя нежная женушка?.. Зато Арон стал так похож на меня…

Тильда попыталась вырваться, но что-то резко отбросило ее к стене, и дыхание перешибло, потолок и стены завертелись, меняясь местами. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Сгорая, становлюсь пеплом, пепел засыпает мою могилу, твою могилу, пепел – как снег, все – тлен и пепел, так сгинешь, сгоришь, и от тебя останется зола… — бормотал Шарам, и его голос то звучал рокотом барабанов, то затихал до едва слышного шепота.

Тильда вскочила, рванулась из зыбких объятий, хотя ноги подкашивались и дрожали колени, и бросилась прочь – из кабинета, в коридор, вниз, вон из дома!..

На лестнице она столкнулась с младшей горничной. Девушка с грохотом уронила совок и чуть не опрокинула ведро с углем. Горничная вскрикнула – и этот исковерканный жуткий крик замер в воздухе.

— Прочь, — приказала Тильда, оттолкнув оцепеневшую девушку.

Округлив от ужаса глаза, та ринулась по коридору и пропала за одной из дверей.

И словно кто-то как будто резко сдернул темное пыльное покрывало с лица, и Тильда увидела, что все вокруг – обыкновенное, привычное: дубовые панели на стенах, скамьи и сундуки, старинная мебель черного дерева.

Темнота уползала, сворачиваясь в углах, чужая хватка ослабла и вот пропала вовсе. Мысли стали ясными.

— Госпожа…

Внизу, у подножия лестницы, стоял Эрин с подносом.

— С вами в порядке все?.. – начал он, поднимаясь легко – через ступеньку, хотя ему было не меньше шестидесяти лет.

Вернулась боль в колене, а сердце все еще колотилось, и дышать было трудно, как будто она долго бежала. Тильда добрела до скамьи в коридоре и опустилась на нее, невидяще глядя сквозь стену. Руки тряслись.

Вдруг ее запястья коснулась сухая и горячая ладонь – и на плечи лег теплый платок. Эрин словно выводил ее из темноты – к ясному дню, к теплу, к свету, к людям.

— Хотите чаю? Я мигом! – его голос, живой, настоящий, знакомый с детства, успокаивал.

— Спасибо, Эрин, лучше подогрей вина.

— В спальню принести, госпожа?

Тильда утвердительно кивнула.

Вопросы. Вопросы жгли ее. Возможно, то был всего лишь сон, морок… или?..

…или это злое колдовство сына?..

Эта мысль, больная и страшная, ударила мощно, как морской вал, и заставила Тильду подняться и, хромая, дойти до комнаты Арона.

Плотные бордовые шторы погрузили спальню в полумрак. На столе стояла курильница с травами, которые слабо тлели. Тильда не помнила, чтобы отец Терк оставлял здесь эту курильницу… Сын лежал на кровати неподвижно, его голова тонула в мягкой подушке.

Тильда глубоко, прерывисто вздохнула. Все спокойно… пока.

В комнате пахло как-то странно. Чем-то жженым, как будто горелыми грязными тряпками, душно и мерзко, от этого запаха невозможно было отвязаться.

— Что же… — Тильда наклонилась к сыну. Он лежал, повернувшись к стене, и дыхание у него было размеренным и глубоким, как у спящего. Но сердце колотилось в предчувствии – смутном и диком.

Ей хотелось разбудить Арона, заставить сейчас же собрать вещи и ехать в Оррими, но нужно было дождаться ответа от татора.

Что-то стукнуло в окно. Тильда резко обернулась - никого. Она вглядывалась в темный сад, и вдруг ей показалось, что кто-то прячется за деревьями. Тильда замерла - замерла и фигура. Чужак! Не раздумывая, Тильда вернулась в кабинет, окна которого выходили на ту же сторону. Распахнула створки - и застыла. На фоне синеватых в утренних сумерках каштанов явственно различался некто, стоящий внизу на дорожке и глядящий вверх, прямо на нее.

Тильда не помнила, как схватила тяжелый отцовский пистоль с подставки, который Эрин всегда держал в порядке, как взвела курок.

— Убирайся.

Человек склонился, будто приветствуя.

— Кто бы ты ни был — убирайся.

Выстрел оглушил ее, ослепил пороховой вспышкой, но Тильда удержала оружие, хотя отдача оказалась сильнее, чем она помнила. Фигура за окном проступала сквозь пороховой дымок, приобретая странные вытянутые очертания, и вдруг пропала, словно ее сдул ветер.

— Госпожа! — в комнату почти влетел Эрин. – Что…

— Будь ты проклят, — зло пожелала Тильда, правда, она сама не знала, кому. Обернулась к Эрину с бесполезным уже пистолем в руках.

Эрин забрал его, поставил на стол подогретое вино. Помог собрать разлетевшиеся со стола бумаги, вернуть на свое место глобус. И ни о чем не спрашивал, ничего не говорил.

— Я думала, к нам полезли воры, - наконец смогла произнести Тильда, когда больше не сталось дел, которыми можно было занять руки. - Кто-то ходил там…

Дворецкий без слов кивнул, и Тильда отпустила его.

Она еще раз заглянула в ящик, в котором хранились деньги. Решение пришло само, отчаянное, неправильное, но неизбежное.

И когда Тильда вернулась в спальню – она кивнула своему бледному, растрепанному отражению в мутном старом зеркале. И увидела, что в волосах прибавилось седины, а глубокая морщинка пролегла между бровей.

Закутавшись в платок, Тильда стояла у окна, и вино так и осталось не выпитым. Она стояла, пока горизонт на востоке не окрасился розовым, переходящим в алый, и на фоне этого фантастического, страшного в своей красоте рассвета не встали высокие иглы тысячи башен, дырявя шелк неба.

6.

— Эй, Рем, слыхал? Да стой, оставь это!

Саадар нес доски, и не видел того, кто его окликнул. Чья-то светлая макушка мелькнула рядом, потом пропала, а затем перед ним выскочил, как крыса из норы, смуглый паренек с выцветшими волосами и жидкой бородкой, действительно смахивающий на крысу. Кожаный передник съехал набекрень, одежда чем-то заляпана.

— Ну? Некогда мне лясы точить, Берт, — недовольно ответил Саадар и выдвинулся вперед, но проход был слишком узким, чтобы разойтись двоим, а паренек загородил его.

— Да ты послушай! — лицо Берта раскраснелось, а глаза лихорадочно блестели.

— Зашибу, если не уйдешь, — предупредил Саадар, но парень не испугался. Он был из тех, что таскались за ним — Саадар и сам не понимал, откуда они такие берутся. После той истории с подмастерьями одни его остерегались, другие же наоборот — пытались с ним сойтись во что бы то ни стало.

— Знаешь, что болтают? Говорят, будто бы сюда сам господин Айхавен явится. А может, даже верховный татор! Провинилась чем-то наша госпожа, что ли? Как думаешь? Таких шишек увидим, а можа, чего интересное выйдет.

— Мне-то что? Я знай свое дело делаю, до шишек этих мне как до звезд.

Но огонек любопытства в нем все же затеплился. Ему хотелось посмотреть на верховного татора, которого он видел лишь однажды во время праздника в честь Маллара Созидающего.

— Госпожа сейчас всем сполна отвесила, — усмехнулся паренек. — Мастерам особенно. Ты ж знаешь, да? Мастер Руфус не уследил за тем, чтобы бревна вовремя привезли. А у нас гашеная известь кончается. И мастер Элберт ему как давай высказывать все! Отпесочила знатно. Ох, и злая она! И знаешь, такая спокойная, но злющая! Ратто – того вообще высекли, хоть и было за что! Но не помню, чтобы она так лютовала! Как бы не полететь отсюда!

— Да с чего ты взял, что полететь можем?

Лицо парня аж перекосило – выцветшие брови поплыли вверх, а широкий рот разевался, как у рыбы. Берт быстро-быстро заморгал.

— А вспомни, как она с мастером Каффи обошлась! – начал он невообразимой городской скороговоркой, глотая окончания слов. – Он конечно, вор и порядочная свинья, ну так оно и понятно — кто к деньгам близко, всяк вор, а у госпожи голова не в порядке, она, понимаешь ли, на честности свернутая, да и вообще — я бы на ее месте тоже не рад был. Работа у каменщиков стоит. А скоро зима, смекаешь? Ты с юга, кажись, а зимой-то у нас строить несподручно, раствор не возьмется, у нас тут снег может выпасть очень даже ничего! А теперь и мастеру Руфусу влетело. Она его обратно к каменщикам отправила, и нет у нас теперь мастера-строителя, а госпожа за двоих отдувается…

— Все-то ты знаешь, — тяжелые доски неудобно оттягивали руки, а положить их было некуда. — Знаешь, что? Кончай болтать, мне отнести надо.

— А я бы на место Каффи встал! — мечтательно улыбнулся паренек, показывая заметную шербинку между передними зубами – говорят, это к богатству. — А что? Я грамоте учен, математику знаю, и не зеваю, если что.

— Так иди и скажи это госпоже Элберт. Или кишка тонка? Давай, вали с дороги.

Улыбку паренька как водой смыло, когда он увидел, что Саадар и не думает шутить — а просто идет вперед. В узком проходе под лесами Саадар бы задавил этого малого, и парень попятился, что-то невнятное крикнул, потом развернулся и скрылся за поворотом.

Саадар отнес доски, и пока шел обратно, слушал, осматривался. Действительно, стройка походила на растревоженный улей, только и болтали, что о министерской проверке. Пару раз он увидел мельком и госпожу Элберт — в сопровождении мастера Руфуса она обходила тут все. Он видел, как женщина остановилась, ощупывала кладку. Саадар приметил, что шаг у нее тот же, хромающий.

И... вот ведь! – продрало ему это душу. Как продрала душу та ее работа по дереву, неожиданно, негаданно.

Саадар поморщился от этих мыслей — глупые, никчемные они. Что, мало он знал женщин? Сколько их было — и красивых, ярких, и рябых на лицо, и даже из наемниц попадались ему любовницы — те были в шрамах, затянуты в кожаный доспех, с оружием не расставались. Снова повеяло дымом костров и сухими запахи степей, конского пота, железа, крови...

Не сразу он услышал, что его окликнули.

— Эй! Рем! Ну сколько звать тебя можно?! Тебя госпожа требует! — крикнул ему снизу один из каменщиков. — И кинь-ка мне во-он то ведро!

Ведро с глухим стуком ударилось о деревянный настил и покатилось по нему, а Саадар полез вниз по шаткой лестнице, гадая, для чего понадобился госпоже. В голову лезли только дурные мысли, к тому же, сегодня кончалось пятидневье, должны были выдать заработок, и Тильда Элберт вполне могла выгнать его.

Саадар отыскал госпожу Элберт внутри храма – рядом с круглой чашей бассейна, какие строят в каждом храме Маллара.

Она разговаривала с мастером Руфусом, и ее голос звучал очень четко и даже резко.

— …в следующее пятидневье.

— Но госпожа, у нас запасы камня… и железо…

— Мастер Руфус, все поставки обещаны в срок. Об этом не беспокойтесь, нам всегда готовы предоставить кредит. А что касается жалованья, то это — следующим пятидневьем.

— Людям семьи кормить.

— Напомню, что жалованье не получают не только рабочие. И не только у них есть семьи. Главная наша забота — чтобы господин Айхавен не урезал нам средства, о чем должен побеспокоиться господин казначей, — женщина кивнула казначею, который кисло улыбнулся в ответ. – Если у вас все, то не смею вас задерживать, — произнесла она, завидев, что Саадар стоит напротив. На лице казначея мелькнула глумливая ухмылочка, но тут же пропала под взглядом Тильды. Он поспешно откланялся, рассыпаясь в липких любезностях, и убрался восвояси.

Тильда Элберт обернулась к Саадару.

Лицо женщины было почти серым – может, от пыли, а может – от усталости. Похоже, она не спала – под глазами залегли глубокие тени. И дела, похоже, идут не гладко…

— Ты умеешь читать?

— Нет, госпожа. Учиться-то времени не было. Считать вот только умею.

Она явно не собиралась выкидывать его со стройки. От сердца если и не отлегло совсем, то стало поспокойнее.

Госпожа Элберт вынула из сумки какие-то бумаги, развернула сложенный лист и прочла:

— «Предоставить Рему Саадару Мариди, десятнику шестнадцатой армии, звание младшего вайто за военные заслуги перед Республикой и народом. Также наградить медалью за храбрость третьей степени». Тут стоит дата – это было почти десять лет назад. В отчете написано, что ты получил медаль «за взятие Тар-Эмиса в Рутене и за умелое командование, спасшее жизни сотням человек». А вот другой отчет, — она достала еще один лист. – Тут снова говорится о наградах. Тебе даже положено довольство в десять росо и земли в Домаре. Что же ты не получил их?

Саадар нахмурился:

— Я подал прошение. Только вот, как обычно, оно где-то затерялось - небось сберегли десятку канцелярские крысы, а? А земли те - у меня ни денег нет, ни знаний их обрабатывать. Да и там камни голые, ничего не растет толком. Я там был.

Вот, значит, как – госпожа решила докопаться, кто он. Только зачем?..

Женщина вынула новый листок – весь в мелких буковках.

— Тебе дана прекрасная характеристика. С ней бы ты смог пойти в личную охрану к любому сенатору. Я не могу понять, почему…

Саадар покачал головой.

— Можно, я спрошу тебя, госпожа? Вот ты – ты чем бы смогла доказать, что умеешь строить дома? Если бы пришла в чужом городе к чужим людям? Которые не знали бы, кто такая госпожа Элберт, а то и считали бы, что женщине – место у люльки и на кухне? – Тильда Элберт удивленно промолчала. – То-то. На это время надо. Людей знать, места. Кто поручится за меня, что я двадцать пять лет служил Республике? Бумажки – хорошо, только не все их достать могут. И не все двери они откроют. А в городе таких как я - прорва, думаешь, Сенату нас кормить задарма хочется? А рожу мою видишь? – он ткнул пальцем в шрамы на подбородке и на щеке. – Такому, как я, место либо на Арене, либо в наемных убийцах. Но знаешь ли, жить, пусть и в канаве, лучше, чем сдохнуть на потеху богачам.

Они молча смотрели друг на друга. Женщина явно ожидала от него какого-то другого ответа, и Саадар смутился – кажется, у него даже горели уши. Смущенно потер подбородок, случайно задев шнурок со «слепым богом».

Госпожа Элберт вдруг заинтересованно глянула на этот неприметный камешек с дыркой. Такие носят дети, веря, что «слепой бог» исполняет желания.

— Амулет?

— Нет, напоминание, — и опять это странное любопытство, и Саадар видел, что оно не пустопорожнее, но понять, чем оно вызвано, не мог. Поэтому спросил:

— Госпожа, объясни толком, что ты от меня хочешь-то? Не почесать же со мной языком?..

— Мне нужен человек для охраны… У меня нет причин сомневаться в твоей честности и исполнительности, и… — Тильда замялась, — и умениях. Платить тебе буду больше, чем ты получаешь здесь.

Саадар опешил, услышав это. И не мог поверить, что госпожа Элберт действительно предложила ему такое неслыханное дело! Он вспомнил ее сына – рыжего мальчишку, который, судя по всему, любит искать приключения на свою голову. Саадар усмехнулся про себя. А сам-то он разве не искал приключения на свою голову все эти годы? Плохо лишь то, что мальчишка колдун, но, видимо, в том и подвох.

— Слушай, госпожа Элберт, я-то с магией не дружу. Сдюжу ли?

Она немного помолчала. Потом произнесла тихо и как будто раздумчиво:

— Я пойму, если ты не захочешь связываться с магией. Но Арон через несколько дней должен отправиться в Оррими, тебе всего лишь нужно будет следить… чтобы ничего не случилось.

Какое-то страшное отчаяние было в ее голосе, таком ровном, тихом и спокойном, что Саадару вдруг стало неловко – будто он взглянул в замочную скважину на что-то тайное, больное.

— Времени помозговать твое предложение, конечно, не дашь?

— У тебя есть время до вечера. Я пойду домой, когда часы на Канцелярии пробьют семь. До того подойди ко мне с любым ответом.

— Ну а ежели соглашусь – кто ж меня в Жемчужное кольцо-то пустит? – вздохнул Саадар. Отказываться резона не было – подумаешь, мальчишка-колдун!

— Выпишу тебе пропуск. Жду к вечеру, — ее голос оставался таким же ровным, но лице что-то изменилось, будто его на миг осветило солнце. – И вот еще, возьми, — она протянула Саадару коричневый конверт, куда сложила до того все бумаги. – Думаю, это не будет лишним.

1.

Тильда была бусинкой бирюзы среди сияющих драгоценных камней, горицветом среди роскошных роз, клочком ясного ночного неба в ослепительном сиянии дня. Ее темно-синее, наглухо закрытое платье, заковавшее под самое горло в жесткий бархат, невольно обращало на себя внимание старомодностью и сходством с военным мундиром. Но она знала, что хороша в синем, что цвет вечернего неба — глубокий и чистый — ее цвет.

Тильда кивала знакомым и незнакомым людям, вежливо улыбаясь и отвечая на протокольные вопросы, а сама искала взглядом Дамиана Гатри, главу торгового Дома, но пока не могла найти его среди гостей.

Прием устроили не в самом торговом Доме, а в особняке господина Гатри, что находился за городом. В парадном зале особняка всюду стояли лилии — как же несносен их душный тяжелый запах! На хорах то и дело взвизгивали скрипки, и от этого начала болеть голова.

— Госпожа Элберт! – к ней подошел какой-то мужчина, в котором Тильда узнала одного из членов Дома Солейн. – Как вы находите убранство зала? Не правда ли, прекрасно? Новая мода, возможно, вы слышали, после экспедиции, предпринятой Эско к Золотому городу…

Зал подражал интерьерам сенаторских вилл – только-только в моду стала входить обильно золоченая мебель, а в этом зале золото и янтарь были повсюду, и сочетались так неумело, что Тильда чувствовала себя оказавшейся в шкатулке с драгоценностями. Или – мухой, что попала в каплю смолы и застыла там.

— Я нахожу убранство соответствующим современным вкусам, — учтиво, но холодно ответила она. Собеседник не понял ее слов и продолжал восторженные восклицания, потом пригласил Тильду на танец.

— Простите, господин Аллисер, я не танцую.

Новый словесный поток – на этот раз выражающий сожаления, и мужчина откланялся.

Тильда прикрыла глаза. Музыка, разговоры и смех, звон серебряных и хрустальных кубков наплывали волнами, то громче, то тише. А если открыть глаза, то ослепляет блеск драгоценностей и яркость нарядов, розовые, золотистые, бежевые и голубые пятна мешаются между собой, их узор меняется каждый миг.

Ей захотелось позорно сбежать.

Избавиться от навязчивых собеседников, которые после пары бокалов вина очень хотели поговорить с кем-нибудь, или от тех «ценителей искусства», которых так много среди богатых найрэ и ниархов – в искусстве они совершенно не разбираются, но считают себя знатоками, и приходится выслушивать их напыщенные речи и даже советы с самым доброжелательным выражением лица. Избавиться от духоты, тяжелого аромата лилий и роз, от нескромных взглядов и нескромных мыслей мужчин и злых шепотков женщин.

Сердце билось все сильнее, а под ребра врезался слишком туго затянутый корсет. Тильда шла на прием с решимостью, желая поговорить с Дамианом Гатри, но похоже, он слишком занят другими, более важными гостями.

Но наконец Тильда заметила невысокого стройного мужчину, которого искала, и отказавшись от еще одного приглашения на танец, направилась в сторону балконной двери.

Одетый в роскошный атласный камзол и шляпу с длинным пером, Дамиан Гатри казался моложе своих лет – но Тильда знала, что они ровесники с отцом.

— Весьма, весьма польщен, — улыбнулся господин Гатри, чуть склонив голову. – Ты, моя уважаемая госпожа, редкая гостья в этом скромном доме.

— Увы, у меня слишком много дел.

— Но какая же отрада – лицезреть тебя здесь!..

Дамиан Гатри выражался несколько витиевато, как было принято лет тридцать-сорок назад.

— Всегда-то ты в заботах! Но в иное время стоит сбросить эту тяжкую ношу и предаться земным радостям… Доставь мне удовольствие потанцевать с тобой.

Старому другу отца Тильда отказать не смогла. Она медленно кивнула, подав ему руку в черных шелковых перчатках. Улыбнулась – самой ослепительной улыбкой, на какую была способна. И ромбики оконных стекол многократно отразили эту горькую улыбку, дробя и повторяя ее.

Музыканты, приглашенные на вечер, заиграли новую мелодию — протяжную и медленную, похожую на шорох дождя в лесу или на утро поздней весны, сотканное из прозрачных теней и света. Тильда слушала музыку, двигаясь так, как от нее требовал танец, но думала о Файоссе, и оживление, царившее вокруг, отодвигалось куда-то, его словно уносило волной прибоя.

Начинать пустую беседу о родне и погоде она не хотела. Поэтому молчала, и танец выходил несвободным, по-школьному заученным, как будто она танцевала в первый раз.

Дамиан Гатри или не заметил этого, или решил ничего не спрашивать.

Грянул последний аккорд и рассыпался, тая в высоких сводах.

— Перед Долгой Ночью пропадают сон и покой, и я тоже в хлопотах денно и нощно. Представь, моя госпожа, даже малышка Шенна, аки взрослая девица, требует себе платье – непременно золотой парчи! — Дамиан рассмеялся, приглашая Тильду к удобным диванам. – В доме сейчас творится невообразимый переполох, домочадцы мои как будто бы сговорились лишить старого деда сна. А как твой сын? Учится?

— Да. Правда, особенным успехами похвастаться не может.

— Мальчики его возраста не любят скучных наук, — улыбнулся господин Гатри, — но, разумеется, ты ему объясняешь всю эту сложную премудрость?.. Вспоминаю тебя маленькой – твои братья уходили на лодке в море, а ты корпела над квадратными корнями. А твой сын – сколько ему уже лет? Семь?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать! Как моему младшему внуку. Мы полагаем, что время плетется медленной улиткой, а оно несется вскачь, как дикий конь по степи. И мы не замечаем, как растут наши дети, как они мужают, и нам остается лишь с горечью смотреть им вослед, когда они покидают нас… Но расставания и утраты – часть нашей бренной жизни, — философски рассудил Дамиан. – И приходится с ними смиряться. И идти дальше, так?

Тильда кивнула, вежливо соглашаясь с собеседником.

— Я полагал, что после смерти Катберта и для вашей семьи настали тяжкие времена, тлен упадка коснулся ее. И поэтому стократ отрадно видеть мне, что упорством ты пошла в своего родителя. Я искренне восхищен этим. Но… Как долго ты сможешь все это делать в одиночку?

Сильный, холодный ветер дунул ей в лицо.

— Что ты имеешь в виду? – Тильда напряглась, забыв о том, что нужно дышать.

— Я имею в виду лишь то, что мне известна грустная причина, которая вынудила тебя принять приглашение и прийти сюда. За все тридцать два года, которые я знаю тебя, я не заметил в тебе склонности к развлечениям.

Она не выдала себя – ни голосом, ни дрогнувшими губами, ни порывистым жестом.

— Давай прогуляемся – вдали от всей этой суеты, — тон Дамиана вдруг стал требовательным. – Не забудь накидку, моя госпожа, вечера нынче уже не столь теплые, как летом.

Они вышли в сырую прохладу почти уже осенней ночи. Сад был украшен гирляндами фонариков, по дорожкам бродили уставшие от танцев гости, и музыка, что доносилась из раскрытых окон, казалась далекой, словно из сна.

Полосы света рассекали черноту лужайки, как лезвия. Трава – мокрая от росы, и Тильде пришлось придерживать подол, чтобы не замочить его. Не стоит доставлять горничной лишние хлопоты, она и так провозилась с этим платьем весь день, приводя его в порядок.

Они молчаливо шли вглубь сада, туда, где под каштаном стояла гранитная скамья. Дамиан грузно опустился на нее, жестом приглашая Тильду сесть рядом.

Подбитая мехом накидка на плечах вдруг стала невероятно тяжелой. А голос Дамиана Гатри, разорвавший тишину, заставил вздрогнуть.

— Ты пришла просить в долг, как мне доподлинно известно. Но увы, с великой скорбью я отвечу тебе, что торговый Дом ничем не сможет тебе вспомоществовать. Ты должна сама уразуметь, почему.

Тильда поморгала, невидяще глядя в сад. Пустота образовалась в голове, черная, тупая пустота. И ей стоило большого труда сказать:

— Не понимаю.

Она услышала, как тяжело вздохнул рядом Дамиан.

— Первое, и наиболее важное: я не хочу быть вмешан в дела с господином Коро никоим образом. А я буду вмешан, если помогу тебе.

Тильда не сдержала удивленный вздох, а Дамиан продолжил, как ни в чем не бывало:

— Далее меня эти сведения не пойдут, я в достаточной мере уважаю тебя, чтобы не разглашать их. Второе. В Доме Солейн уже долгие годы существуют строгие правила взаимовыручки, установленные для каждого члена Дома без исключений. Как не прискорбно, но случай с твоим братом под эти правила никоим образом не подпадает – его никто не обманывал, не грабил, и никто ему не угрожал, он сам оказался столь беспечен, что не смог сохранить имение. Третье. Семьдесят тионов – огромная сумма, и ты не смогла бы ее собрать, даже продав вино. Ныне цены на файосское идут вниз, ибо Диония стоит за нашими спинами и дышит нам в затылки, их торговые Дома наводняют рынки дешевым товаром, при этом качество его терпимо, и найрэ предпочитают брать дионийское. Если бы ты не была столько увлечена строительством храма, несомненного, угодным Многоликому, то обратила бы на это внимание.

Слова Дамиана продолжали звучать, даже когда он замолк. Качались перед глазами светлые пятна, наверное, фонари.

— Значит, ты тоже не сможешь помочь? – наконец спросила Тильда.

— Увы, вынужден отказать.

— Даже если я помогу тебе с решением вопроса по торговым колониям в Орте? Тебе же нужен голос в Сенате.

Дамиан Гатри давно лелеял мечту построить в сопредельной Орте торговые колонии, но рассмотрение этого вопроса все оттягивалось, Сенат сомневался, принесут ли колонии хороший доход, к тому же, не всех сенаторов удавалось запугать или задобрить взяткой.

— Моя госпожа, — она поняла, что Дамиан улыбается, хотя не видела его лица, — я буду с тобой откровенным. Прости, если это будет сказано излишне грубо, но я не решился бы, если бы не был уверен, что ты сама не терпишь лицемерия. Вот что я хочу сказать: у тебя нет ни власти, ни влияния в Сенате, твое положение очень шаткое, и ты была бы глупа, если бы не понимала этого. Голос ниарха, который стал им не по рождению, а в супружестве – это не тот голос, который мне нужен. Тем более, это всего лишь один голос. С точки зрения дельца твое предложение крайне невыгодно. Ты проиграла в играх Ретты, даже не начав их.

Снова игры Ретты! И вновь рыжая плутовка отворачивается от нее.

— Тогда могу ли я предложить выкупить виноградники в западном Архе?

— Те, что уже перезаложены твоим братом три раза? Рано или поздно он их потеряет. И я не хочу зависеть от капризов вашей природы, мне не хочется тратить немалую часть денег на то, чтобы спасать виноградники от землетрясений.

Тильда ощутила, как опасно качнулась под ней скамья. И держаться ей не за что – и не за кого.

— Я не собираюсь вкладывать деньги в то, что не принесет прибыль. Позволь совет от старого друга семьи. Ты женщина видная, как бы ни старалась это скрыть, а господин Элберт давно в стране старухи Нааг. Найди себе хорошего, доброго мужа. И пусть он будет из найрэ, тебе и твоему мальчику нужна стабильность.

Если бы все на свете могло решить выгодное замужество! Ее брак с Гарольдом тоже называли удачным: богатство одной семьи объединялось с высоким положением второй, и все сулило процветание и достаток...

— Но я же не чудовище! — вдруг смягчившимся тоном произнес Дамиан. – Десять тионов я смогу тебе дать. Но больше – ничем не помогу.

— Спасибо и за это, — она склонила голову, и хотя в глазах щипало, она улыбнулась человеку, что грубо бросил ее на землю, сам того не заметив. – Просители не выбирают, так ведь?

Дамиан Гатри кивнул и с оханьем поднялся. Обернулся к ней:

— Достаточно будет простой расписки. И вдруг если ты найдешь возможность продать дом в Жемчужном кольце, я его с великим удовольствием приобрету. Мне нужна городская резиденция, а место очень уж хорошее, красивое. Правда, эту позднеимперскую безвкусицу я бы сровнял с землей и построил бы что-нибудь в новом духе, как здесь. А теперь не хочешь ли вернуться к гостям и еще немного потанцевать? И не забудь, ужин сегодня ожидается прекраснейший.

Тильда, сославшись на болевшую ногу, осталась в саду.

Мимо беседки кто-то ходил, или так казалось из-за ветерка, из-за подрагивающих колокольчиков на деревьях, из-за огоньков, что мелькали тут и там, то вспыхивая, то исчезая.

А холод полз к ней несмотря на накидку. Значит, ей придется отдать господину Коро министерские деньги. Иного выхода нет. Но это был хоть какой-то выход!..

Тильда подняла голову к беззвездному небу, и на лицо ей упала капля дождя.

Кажется, над Дарреей собиралась гроза.

2.

Саадар сидел на заднем крыльце, на котором не так давно привелось ему ждать госпожу Элберт, склонившись над саблей, которую старательно протирал мягкой тряпочкой. Это дело ему нравилось: руки заняты, а голова свободна.

Саблю Саадар отыскал среди оружия, принадлежавшего, как он понял, мужу госпожи. Ни ножны, ни рукоять ничем не украшены, но сталь клинка – самая лучшая, ольмедийская. Такая сабля будет служить своему хозяину долго и преданно.

Еще он нашел два пистоля, устаревших, но пригодных к делу, если их хорошенько прочистить.

Видимо, госпожа Элберт совсем не разбиралась в оружии, а может – и не хотела разбираться, иначе вряд ли бы она отдала ему такой ценный клинок. Непрошенная мысль кольнула – а может, взять эту штуку да смыться? Продать и жить безбедно несколько лет… А там все равно старуха Нааг прихватит в свои хоромы, чего уж – с такими бродягами, как Саадар, она не церемонится.

Саадар коротко рассмеялся. Нет уж, раз дал слово – держи его крепко. А там будет видно. Он знал, что все равно надолго не задержится в доме у госпожи Элберт, тем более, что этот дом ему не нравился до того, что лишний раз Саадар не заходил внутрь. И не в колдовстве дело. А там, может, повезет попасть к какому-нибудь ниарху в личную охрану, раз уж госпожа считает, что это возможно. Бумаги-то он носил при себе, за пазухой.

Он поднял голову и покосился на растянутую между резными перилами паутину: паук жался в северный угол. Значит, дождь будет. Сколько же можно – на конец лета – одни дожди… Но уж лучше пусть столицу поливает.

Дверь за спиной тихо скрипнула, открываясь. Саадар обернулся: на пороге стоял Арон. Хотя вид он имел неважный – синяк под глазом стал фиолетовым, огромным, — все равно глядел на Саадара с какой-то нехорошей усмешкой. Ничего не говоря, он пошел в сад, туда, где на высокой ветке дуба были привязаны качели.

Саадар отложил оружие и стал наблюдать.

Сначала Арон просто качался, потом начал выть песню. И все посматривал на Саадара, как будто примеривался, достанет ли Саадара заклинание.

От этого взгляда мороз по коже продирал.

А ведь мальчишка очень сильный. Чересчур, если вспомнить, что похожие трюки вытворяли рутенцы – и вытворяли их не в Республике, а у себя на земле, где магия куда как мощнее. Интересно, госпожа Элберт понимает, что у ее сына не может быть таких сил?.. Откуда они тогда? Саадар был дал руку на отсечение, что мальчишка сейчас едва ли не сильнее самого татора Идринна.

Чтобы не думать о разных гадостях, на которые способен мальчишка, Саадар вернулся к своему занятию, впрочем, чутко прислушиваясь к тому, что делается вокруг.

Бум. Бум. Бум. Саадар поднял голову – и увидел, что Арон достал где-то толстую палку, и теперь колотит ею по столбикам перил. Бум. Бум. Бум!

Сыпалась труха, и перила раскачивались. Паук, сидевший в паутине, в ужасе забился в какую-то щель.

— Чинить магией будешь? – как ни в чем не бывало спросил Саадар. – Или это за тебя мать сделает?

Арон промолчал, но удары стали сильнее и злее.

— Так не пойдет, — Саадар со вздохом встал. – Может, потренируешься со мной?

На последнем ударе ветхие перила все же проломились, и Арон остался стоять с палкой в руках. У Саадара рука зачесалась дать мальчишке подзатыльник. Жаль, что госпожа Элберт запретила его хоть пальцем трогать. А то узнал бы, как в армии уму-разуму учат!

— Ломать всегда проще, — раздумчиво заметил он. – Попробуй-ка починить, что сломал.

— Чего ты меня учишь? — буркнул Арон. – Ты мне в учителя не нанимался.

Он бросил палку, но прочь не пошел, оставшись стоять на веранде. Пнул ногой – чтобы окончательно доломать – перила. От этого стало как-то неприятно.

— По-хорошему, это я должен обидеться, — сказал Саадар. – Скажи-ка, отчего ты так на меня взъелся?

— Не знаю, — честно признался Арон. И громко засопел.

Похоже, мальчишка вспыхивал быстро, да так же быстро и остывал.

Саадар вынул из кармана спелое красное яблоко – сочное и, наверняка, сладкое. У Арона округлились глаза, стало видно, что съесть яблоко он не прочь.

— Мой сад! Мои яблони! А ты мое яблоко украл! – выпалил он.

Саадар опомниться не успел, как Арон схватил яблоко и убежал по тропинке в заросли акации.

Вздохнув, он вернулся к прерванному занятию. Но почти сразу же снова отложил клинок и пошел искать Арона – мало ли что мальчишка со злости еще натворит…

Тот нашелся в беседке – сидел на скамье, подтянув к себе ноги и обхватив руками колени. Рядом, аккуратно завернутые в ткань, лежали деревянные заготовки госпожи Элберт и стояли какие-то ящики.

Услышав шаги, Арон встрепенулся, как-то странно дернулся, но потом снова застыл в неудобной скрюченной позе – точь-в-точь большая угрюмая птица. Ворон.

— Не держи зла, малой, — примирительно двинулся к нему Саадар, поднимая ладони. – И я держать не буду за твою выходку с магией.

Лицо Арона скривилось, будто яблоко было совсем кислым.

— Валил бы ты, — пробубнил он. – Подальше. Откуда ты там? Вот туда бы и валил.

— Когда-нибудь, — улыбнулся Саадар. – Всему свое время.

Он сел на скамью, разглядывая резные перила – странной, диковинной формы, рассматривал резьбу под потолком. Хотя краска и слезла, было видно, что вырезала перила искусная рука.

— Мама твоя беседку украшала?

Арон сидел к нему спиной. Рубашка на спине мальчишки как-то напряженно натянулась.

— Не знаю. Наверное. Тебе-то какое дело? – прежним недружелюбным тоном пробурчал он.

— Никакого. Любопытно просто.

— Да что ты ко мне привязался! Иди к Эрину вяжись! Или к другим! Они тебе с удовольствием выболтают все! – Арон соскочил со скамьи и встал напротив – волосы у него от ярости торчали дыбом, а глаза влажно блестели. Губы превратились в тонкую ниточку. – Меня из-за тебя и так посылают к таторам! А я… — он осекся.

— Правда? – Саадар не сдержал удивленно-недоверчивый смешок. – Как думаешь, может матери-то оно виднее? Вряд ли она хочет, чтобы…

Лицо Арона стало багроветь.

— А ты знаешь, что там со мной сделают?! В Оррими? Заставят молиться целыми днями, всяких больных лечить и не спать по ночам. И милостыню для храма просить!

— Не такая уж и страшная беда. Таторов народ уважает…

— Плевать мне на это!..

Саадар пожал плечами. Раз призвал Многоликий служить ему, дал силу – иди, служи. Как сам Саадар служил Республике на полях сражений. Разница невелика, если подумать. А кто не хочет обладать силой Многоликого, его благословением?..

— Говорят, в Рутене магов учат разному, — Арон зло шлепнул ладонью по скамье. – И не заставляют всю жизнь молиться и в монастыре жить. А-а-а, и все равно! Мама этого не понимает!

Они выжидающе смотрели друг на друга.

— В Рутене учат магов убивать тех, у кого дара нет, — жестко сказал Саадар. – И в Инвире, и в Амидане учат. По всей Алмарре!

Но Арон его не слышал, поглощенный собой.

— У нее в голове одни цифры! – его голос звенел. — Она думает, что и у меня тоже должны быть!.. Что я должен это изучать. А я терпеть не могу математику!!

— Она тебя бережет, мальчик, — едва слышно произнес Саадар. – Всех вас она бережет. А ты бы вместо того, чтобы ругаться да пенять почем зря, помог бы ей. Раз себя таким взрослым считаешь.

Арон непонимающе смотрел на Саадара. Кажется, такая мысль даже не приходила ему в голову, она оглушила его, будто камнем.

Мальчишка. Ничего-то не знает о мире вокруг, о том, что происходит за крепкими стенами его дома... И госпожа Элберт хороша – ограждает сына от всего вокруг. А ему всего-то нужна твердая мужская рука и тот, кто объяснит ему, что к чему.

— Отец-то давно умер?

Арон вздрогнул. Сжал кулаки.

— Какая разница! И хорошо, что умер! Это из-за отца все! Я знаю! Мама его ненавидела! А я на него похож! И меня она ненавидит! – в глазах Арона вдруг блеснули слезы. Он замолчал, будто сболтнул лишнее, не мигая, несколько мгновений смотрел на Саадара, а потом – дернул через сад, как ужаленный.

Вот дела, подумал Саадар. Странные дела, ничего не скажешь. Всколыхнулось что-то внутри от резких слов мальчишки, и долго не могло успокоиться, как бы тщательно Саадар не чистил саблю, стараясь выкинуть из головы лишние мысли. Мысли о мальчишке и его матери, и об этом доме, который давит своей громадиной. О том, что его действительно никак не касается.

Кто они ему? Чужие люди.

Но тянуще ныло в груди, и Саадар чуял в этом знак, а знакам он привык верить. Знаки вели его на войне, и вот – до сих пор он жив. Понять бы только, что этот знак означает…

3.

— Третьего дня закупали лес, а цены-то так поднялись! Слышали, может, на восточном берегу жуткий ураган разгулялся! Восемнадцать деревень и город Хорт. Теперь все строятся, лес в цене, — этими словами встретил Тильду казначей, едва завидев ранним утром на стройке. Тильда и сама уже знала — она тоже читала «Даррейский листок». Неизвестный газетчик живописал ужасы, сотворенные ураганом, никак не менее чем на целой странице.

— Сенатор Хорн хорошо на этом наживется, а с ним и господин Айхавен, - заключил казначей со значительным видом. Затем приглушил голос до полушепота: - Кстати, мой приятель в Канцелярии намекнул, что министр прибудет сегодня лично.

Неожиданностью новость не была. К тому же, сведениям казначея можно было верить: он, хоть и толкался постоянно возле храма Маллара Знающего, к чьим крытым портикам стекались все городские сплетни, выуживал из них исключительно проверенные и полезные для себя.

Тильда кивком поблагодарила мужчину, который продолжал говорить что-то о недостатке средств, пообещала обсудить это с людьми из Агората. Наконец казначей ушел, унося подмышками конторские книги, и дышать стало чуть легче.

На стройке в этот ранний час царило невероятное оживление. Как будто даже и людей прибавилось, и всем им нашлась работа. Тильда отметила, как ладно каменщики трудятся над обработкой плит, и дело спорится в их умелых руках.

Она подняла голову и глубоко вздохнула – запахи каменной крошки, пыли, дерева, извести – резкие, но привычные и обыденные, возвращали к жизни.

Ей хотелось забраться как можно выше – на самый верх лесов, выше каштанов, печных труб, черепичных крыш и шпилей… Туда, где звуки становятся едва различимыми, похожими на рокот моря, где есть только ветер и небо. Выше отчаяния и молитв, выше печалей и горестей, где ближе – рваные облака и вечность.

Туда, куда стремятся эти светлые стены.

По мостовой загрохотали колеса кареты, заставили опомниться. Тильда вгляделась: с герба на дверце хищно скалилась щука, а зеленые шторки уже отодвинула знакомая рука, сверкавшая дорогими перстнями.

— Рад видеть вас в добром здравии, госпожа, - выбравшись из кареты, министр кивнул ей с любезной улыбкой. – Ранее утро, а работа уже спорится.

Тильда ответила вежливым приветствием, отмечая, что даже для инспекции господин Айхавен разоделся как на бал, в мирунезские кружева и атлас.

— Вы хотите сначала взглянуть на бумаги или пройдем сразу в храм?

— Я намерен взглянуть на документы.

— Извольте следовать за мной, — сказала она мягко. Министр Айхавен дал знак своей охране идти за ним. При взгляде на этих мрачных крепких людей, вооруженных пистолетами и шпагами, Тильду передернуло, и она сжала в руках папку с бумагами так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Они прошли под навес, где стоял ее стол, и пока Доран Айхавен лениво перебирал чертежи и отчеты, изредка отпуская короткие замечания, она лихорадочно думала – заметит? Поймет ли, что сорок золотых тионов - пустяки для того, кто тратит подобные деньги на наряды! - пропало?..

— Вы нездоровы, госпожа Элберт? – Доран Айхавен поднял на нее взгляд. – Вы горите. У вас жар?

— Все в порядке. Всего лишь легкая простуда.

— Даже этот лихорадочный румянец красит вас, — любезно-сладким тоном произнес господин Айхавен, все не отрывая взгляда от ее лица. — Но боюсь, вы совсем захвораете, — голос главы Градостроительного ведомства стал приторным до отвращения. – Вы хотя бы иногда спите?

— Стараниями нашего дорогого ведомства сон давно стал для меня роскошью. Во всяком случае, спокойный сон.

— Неспокойный сон есть признак неспокойной совести, - Доран Айхавен искривил в улыбке пухлые губы.

Волна жара ударила в лицо, как из открытой печной дверцы.

— Охотно поверю: ведь именно об этом говорится чуть ли не в каждой пьесе Эбии.

— Не думал, что вы - поклонница моралистических наставлений, - Доран Айхавен вперил в нее цепкий насмешливый взгляд, и Тильда мысленно пожелала, чтобы на его голову упала большая и тяжелая балка.

— Самум, пустынный ветер! – министр потер бородку. – Боюсь, вы меня обожжете.

От продолжения разговора ее спас подошедший тихо и незаметно казначей.

— Взглянем изнутри, — сказал после недолгой беседы с ним господин Айхавен. – Хочу увидеть работу, которую проделали ваши люди.

Тильда вдруг отчетливо поняла, что Дорану Айхавену все известно. Возможно, известил его сам казначей - разумеется, не указывая прямо, но каким-то хитрым способом, намеками давая понять, чью вину он видит в том, что деньги не выданы в срок. Усмешка министра казалась многозначительно-издевательской, ждущей чего-то.

Не давая себе времени думать об этом, Тильда повела его через портал, где они остановились, и министр долго рассматривал барельефы, украшающие вход. Потом одобряюще кивнул, и они двинулись дальше.

— Здесь трудятся лучшие мастера своего дела, — промолвила Тильда, почти не глядя на Дорана Айхавена.

— Это прекрасно. Но вы, насколько я знаю, так и не отыскали замену мастеру-строителю.

— Мастер Руфус согласился…

— Мастер Руфус – каменщик, опытный, но не в управлении. Вам нужен человек, который не путает бумаги, следит, чтобы все доставлялось в срок… Больше внимания уделяет выделенным средствам… Я вынужден сам найти такого человека.

Доран Айхавен встал посреди будущего молитвенного зала, на том месте, куда установят статуи Многоликого. Он смотрел вверх, в небо, которое скоро закроет купол.

— “И молвил Созидающий: лишь тот, кто создает, живет многие лета, ибо дух создающего обрящется в том, чего касались его руки”.

Тильда не успела ответить.

— А это что такое?

Доран Айхавен стоял, указывая на арку северо-восточного входа, которую подпирали временные подпорки. По стене над аркой ползла трещина.

Под аркой собрались на почтительном расстоянии мастера и подмастерья, они переглядывались и пересмеивались.

— Мастер Каффи приказал снять опалубку, — пояснила Тильда. – Хотя делать этого было нельзя.

— Я надеюсь, что вы решили, как поступить с трещинами? — сухо произнес Доран. – Хотя я не понимаю, как вы могли допустить подобное пренебрежение. Впрочем, я в целом недоволен обходом.

Тильда промолчала. Резкая смена настроения господина министра ее не удивила.

Всякий раз, когда господин Айхавен приезжал с проверкой, он был чем-то недоволен и всегда находил огрехи в работе, даже если изначально растекался медом.

— Я возражу вам, господин Айхавен…

И никто так и не понял, откуда – сверху, сбоку ли – грянула об пол каменная глыба. Тильда успела взглянуть вверх и увидела, что стена, такая, казалось бы, надежная, вдруг заходила ходуном, прогнулась вовнутрь храма, и вот верхние блоки начали падать вниз. Все стояли как вкопанные, не понимая, что происходит, и вдруг кто-то отчаянно прокричал «Берегись!» и схватил ее за руку.

Краем глаза она заметила, что Руфус с проворностью бросается к Дорану.

* * *

Тильда приподнялась, кашляя, задыхаясь от висевшей в воздухе пыли. Она почти ничего не видела, но пыль постепенно оседала, и сквозь эту пыль, через ее мутную пелену пробивались крики, будто заглушенные ранее, становились все сильнее, теперь они слышались со всех сторон: стоны, вопли, хрип, голоса тех, кто сумел избежать беды. Тильда, пошатнувшись, встала.

Месиво каменных обломков и дерева, кое-где окрашенное кровью. Торчащие из-под обломков руки и ноги, раздробленный череп с чем-то сероватым и склизким. В глазах пляшут какие-то коричневые и желтые круги. Что это у нее на пальцах?

Но думать об этом нет времени. Тильда огляделась: рухнула северо-восточная стена, прихватив часть восточной, внутренняя колоннада, которая должна будет поддерживать свод, тоже не устояла во многих местах. Семь лет работы… Семь лет!

— Маллар всемилостивый, вы живы! – Тильда обернулась на этот голос и увидела плотника Мориса. Струйка крови пересекала его лоб, и одежда была разорвана.

— Да. Спасибо... вы…

— Я выполнял то, что должно, — ответил Морис. – И сейчас буду делать то же.

Он наклонился над каким-то человеком, лежащим рядом, простер руку и что-то прошептал. Человек перестал стонать, и выражение муки сошло с его лица.

Тильда совсем не удивилась, что среди ее людей есть тот, кто наделен силой Маллара.

— Ищите… раненых… — она поймала кого-то за рукав, это оказался старший каменщик, перепуганный до дрожи, но целый и невредимый. Тильда указала на арки, которые должны были поддерживать свод.

— Там опаснее всего. Ищите там… Быстрее…

Каменщик смотрел на нее ошарашенно и непонимающе.

— У вас там… — он дотронулся до лба. Тильда повторила его жест и ощутила что-то горячее и мокрое, что текло по щекам. Но почему-то боли не было, или ей так казалось. Может, это вовсе не ее кровь?

— Я что вам сказала? Вытаскивайте раненых! – голова гудела, но соображала она хорошо. А еще прекрасно помнила землетрясение в Ларте, которое видела пятнадцатилетней девочкой. Мужчина кивнул, подошли еще несколько человек, и Тильда стала давать им указания своим обычным голосом, показывая, что все обязательно будет хорошо. Наконец-то они поняли, что от них требовалось, и работа по спасению закипела.

Она словно шла по полю страшной сечи. Те, кто смог самостоятельно выбраться, отползали, отходили в разные стороны, как белые призраки, покрытые каменной крошкой, в разодранной или почти целой одежде. Строители споро растаскивали завалы, и Тильда стала помогать им, насколько хватало сил, отвергая все попытки увести себя подальше от разрушений. Кровоточили порезы, но Тильда понимала — она нужна людям, нельзя поддаваться усталости, нельзя просто сесть на землю и закрыть глаза и уши. Тильда объясняла, как не навредить лежащим под камнями людям, как правильно поднять блоки, чтобы не вызвать падение других. Наравне со всеми таскала битый камень. И не сразу вспомнила про Дорана Айхавена.

Недалеко, там, где торчало несколько уцелевших колонн, маячили одетые в черное люди. Тильда подошла к ним и увидела министра, который лежал без сознания. Рука его была неестественно вывернута, сюртук в крови и пыли, лицо превратилось в сплошной кровоподтек. А рядом… Тильда содрогнулась всем телом и порывисто опустилась на колени. Мастер Руфус лежал рядом, бледный и как будто мертвый.

Ужасающая несправедливость жизни пронзила ее. Она смотрела с ненавистью в лицо Дорана Айхавена, но не могла ни плакать, ни злиться – все ушло, как будто смытое волной, оставляя только пульсирующие сгустки боли.

Кто-то резко поднял ее за плечи, она ощутила прикосновение холодных пальцев. Стражник стоял перед ней, неумолимый и непоколебимый, как черная скала.

— Госпожа Тильда Элберт, вы арестованы до выяснения обстоятельств.

— Каких обстоятельств? Какой арест? – Тильда убрала с лица мокрые волосы, оттерла заливающий глаза пот. – Я требую официальных бумаг от Судейского ведомства.

— Взгляните, — мужчина протянул ей какой-то документ. – Разрешение на ваш арест подписано господином Нарро.

Тильда не стала спорить дальше – в конце концов, она страшно устала и валилась с ног, и покорно дала себя увести, но когда в последний раз оглянулась на разрушенный храм, то увидела, как в лучах солнца тускло и голодно блестит над обрушившимися стенами купол Канцелярии, похожий на жирную самодовольную жабу.

4.

Никто не посмел связать Тильде руки, не заставил идти пешком до Жемчужного кольца. С ней были предельно вежливы и обходительны, и даже выделили закрытую карету без гербов.

В экипаже она откинулась на неудобную спинку сиденья и закрыла глаза. Пару раз пришлось останавливаться — ее мутило от тряски, мерзкий ком застрял в горле. И тогда из душного мрака выплывали лица конвоиров — молодых, совсем еще юнцов.

Они смотрели с молчаливым сочувствием и любопытством.

Тильда отвернулась, чтобы не видеть эти внимательные лица, сжала зубы, глядя в окошко на высокие стены богатейших домов столицы, но все это искривлялось, плыло перед глазами. Тонуло в какой-то страшной темноте, в которой только – горячая пульсирующая боль.

Казалось, вот-вот наступит пробуждение, но его все не было. Не было целительного света утреннего солнца, и впереди – лишь мрак, ничем не озаренный. Люди мертвы, ее люди, те, кого она знала, с кем разговаривала изо дня в день, с кем делила свою жизнь!.. Мертвы по ее вине. А остальные – покалечены, лишены работы…

О Созидающий и Разрушающий, как же верить, когда верить невозможно, когда собственное детище становится обломками камня, когда то, во что вкладываешь силы и душу – не существует более?..

Мрачными застенками показался ей собственный дом, когда карета остановилась напротив главного входа. Огромный и тяжелый, как могильная гранитная плита. А был ли он когда-нибудь чем-то иным?..

Тильда горько усмехнулась, идя к крыльцу.

Охрану поставили у парадной и у черной двери, окна первого этажа было велено закрыть ставнями снаружи.

«Серые» собрали домочадцев в передней и объявили им о том, что все находятся под домашним арестом «до выяснения обстоятельств». Эрин принял известие молча, ни один мускул в его лице не дрогнул, Мэй и младшая горничная Иза заохали и начали заламывать руки, кухарка Энн стояла с каменным лицом, Саадар посмотрел на «серых» угрюмо, а Арон явно не понимал, что случилось, с ужасом глядя на Тильду. Как ему все это объяснить? И поймет ли, что за страшная беда без стука выбила двери этого дома?

Сил на объяснения у Тильды совсем не осталось.

— Все… это ненадолго, - только и смогла она выдавить, глядя на сына. Сделала знак Мэй - пусть уведет его, пусть даст ему теплого молока с медом, которое он так любит…

— Будет позволено мне немного побыть на воздухе? – спросила Тильда молодого солдата, стоящего у двери.

Тот, посомневавшись, кивнул, предупредив, что с крыльца сходить нельзя.

Поднимался ветер. Земля тяжело вздохнула — и по вершинам деревьев прошлась серебристая зыбь, а вдалеке по крышам столицы загремело ржавое железо грома. Он быстро набирал силу, и аспидно-синее небо налилось влагой до краев, и вот уже первые крупные капли упали на каменные плиты крыльца, а за ними – еще и еще.

Тильда застыла на верхней ступени лестницы, не в силах и пошевельнуться. Подставила лицо жестким ладоням ветра и дождя, запрокинув голову в небо. Пропитанная кровью, потом и пылью одежда облепила тело, сковала движения мокрыми ледяными кандалами.

От усталости едва можно было пошевельнуться, саднили ушибы и порезы, но голова работала удивительно ясно, и мысли ее были на площади Семи ветров. Всех ли вытащили из-под завалов? Сколько человек пострадало? Насколько силен ущерб?.. Как скоро можно начать заново?..

Она не могла не думать об этом – привыкла. Лишь бы не о том, что арест никак не связан с обрушением.

Тильда помнила дату на постановлении, которое показывал ей «серый» — два дня назад. Люди из ведомства господина Нарро перероют все бумаги, но найдут, в чем обвинить… Не будет пощады. Еще и брата в это вмешают.

И тогда ей придется надеть венок из чертополоха и – конец, вот он, так близко, так ужасающе близко, и меч в руках Маллара Воздающего, что будет занесен, и пустое небо, и вкус меда на губах. Казнь. Или ссылка. Нет у нее ни друзей, ни влиятельных покровителей, и хорошо бы, если бы молва не врала – будь она ведьмой, смогла бы что-то придумать, добиться справедливости.

Дать взятку? Нечем. Бежать и скрываться?..

Ни один путь не казался надежным и правильным. А надеяться она могла только на себя.

И Арон. Что с ним будет?.. Тильда содрогнулась, закрыла лицо ладонями. Было так холодно, невыносимо холодно... И что-то липкое, злое тянулось к ней, стараясь утащить в пучину горя и страха.

И вдруг – чьи-то руки резко встряхнули ее, и реальность вернулась.

Тильда подняла голову и увидела лицо Саадара, обеспокоенное, но решительное. В глаза бросилось отчего-то, что на гладко выбритом подбородке у него ямочка – будто кто-то прижал палец.

Так Многоликий отмечает своих любимчиков.

Саадар кашлянул и глухо произнес:

— Госпожа Элберт, идем-ка в дом. Смотри-ка, совсем промокла, одежду сменить бы.

Он очень осторожно, но уверенно взял ее под руку и потянул к двери. Ладонь у него была горячая и твердая.

— Погибли люди, — отстраненно, не своим голосом, произнесла Тильда.

— Но ты-то жива.

— Жива, — Тильда медленно высвободила ладонь из его руки. – Видимо, теперь ненадолго.

— Руки-ноги целы, голова цела, так чего еще? Тем ты уже не поможешь, а вот сынишке ты нужна, — рассудил он со спокойствием воина, и Тильда вспомнила, что ему не раз приходилось видеть смерть. Горевал ли он по погибшим друзьям? Приносил ли жертвы своим богам, чтобы дороги мертвых были легки?..

Ноги подвели, став как у тряпочной куклы: резкая боль впилась в колено, ее корни тянулись вверх, к сердцу, она вгрызлась в спину, как собака в кость, скребла когтями...

Слабо охнув, Тильда осела на каменные ступени.

— Ну-ка, госпожа, подымайся, не добро – на камнях сидеть, — голос Саадара пробился сквозь снова накрывшую ее пелену темноты.

— Прошу, уйди, — безразлично сказала Тильда.

— Ну уж нет! – выпалил Саадар. – Если не встанешь, госпожа, мне придется тебя на руках в дом отнести!.. – и осекся.

Тильда медленно подняла голову.

Дождь почти прекратился. Сверкнуло где-то высоко солнце, скользнуло по мокрым растрепанным кронам, ласковыми лучами пригладило листья и травы. Свежо и остро запахло цветами.

Но на террасе стало темно, как в сумерках. Чья-то тень перечеркнула светлые плиты пола. Невысокий человек поднялся по ступеням, и все вокруг меркло, тускнело, покрывалось пылью, трещинами и плесенью. Тильда поморгала. Зыбятся листья под легким ветерком, свистят высоко в небе стрижи, солнечные блики переплетаются на усыпанной песком дорожке. Синебрюхие тучи отползают к морю.

Человек подошел ближе, и Тильда увидела, что это – женщина, одетая по форме «серых», в мундир и штаны. Она протянула бумагу с печатью Судебного ведомства.

— Госпожа Элберт, вот предписание, — у нее был низкий грудной голос, удивительно глубокий, бархатистый, не вяжущийся со всем строгим обликом. — Прошу вас проводить меня в свой кабинет, я хочу осмотреть бумаги, касающиеся храма Многоликого.

Ее голубые глаза смотрели бесстрастно, а лицо с твердым подбородком скорее походило на лицо мраморной статуи.

— Разумеется, — Тильда кивнула дознавательнице. — Проходите в дом, - приглашение, конечно же, было ненужной формальностью.

Ей пришлось опереться на руку Саадара, чтобы встать. Он стоял напряженно, и весь был как сухое дерево, скрученное горячими ветрами в тугой жгут.

Тильда проводила «серую» в кабинет, позволила ей копаться в документах, перекладывать с места на место книги и макеты, трогать чертежи и рисунки, рассматривать, вынюхивать. Чужие руки прикасались к тому, что было ее душой и сердцем. Невыносимо стало на это смотреть, и она ушла, не в силах оставаться рядом с дознавателем. Переоделась в сухое домашнее платье и долго сидела перед зеркалом, не видя в нем собственного отражения.

Пришел Эрин с подносом еды. Он взялся осмотреть ее ушибы, синяки и ссадины вместо отца Терка, и осматривал так спокойно, уверенно, без суеты и спешки, осторожно накладывая мази и повязки, что Тильда стала успокаиваться – если это вообще было возможно.

— Вам повезло, госпожа. Многоликий хранит вас, не иначе, — Эрин закончил и стал складывать в ящик комода порошки и мази. – Иной на вашем месте отделался бы не просто ушибами и синяками.

— Все к лучшему в этом мире, — с горечью ответила Тильда.

— На все воля Знающего, — мягко произнес дворецкий, и обычная фраза вдруг хлестнула, но боль вспыхнула лишь на миг.

Все повторялось, словно по кругу, и змея поедала свой хвост.

— Как жаль, что ты тоже попал в этот переплет… Лучше бы я тебя отпустила.

— Куда мне идти, госпожа? – горестно вздохнул он. – Вот уже сорок три года служу, и отцу вашему, и вам, своего-то ничего не нажил. Всяко бывало. Ветер-то крепчает, так моряки говорят, а?

На миг его рука коснулась ее ладоней.

Ветер крепчает. Как выстоять против него, как спастись? Как укрыть от него тех, кого любишь, то, что дорого?..

Ветер крепчает. А она всего лишь утлое суденышко, вышедшее в море против шквала. Но разве не бывает так, что рыбачья лодка возвращается невредимой к берегу, а быстрая каравелла с большой командой идет ко дну?..

* * *

— Любите море?

Этим вопросом ее встретила дознавательница, и Тильда остановилась на пороге собственного кабинета – полностью разгромленного. Женщина смотрела на нее, не отрываясь, потом сделала кому-то едва заметный знак, и из темноты выступил мужчина, по одежде которого было видно, что ниже чином. Секретарь.

— Простите?

— Картины, госпожа Элберт, как я заметила, изображают море.

Она ткнула пальцем в ту, что висела над камином – подарок мастера Тиама.

Это был океан, беснующийся за волнорезами. Маяк на скале и город за ним. И стройная фигурка мальчика-подростка, балансирующего на ветхой опоре причала. Он стоял, раскинув в стороны худые руки, вглядываясь в горизонт, а рядом парили чайки.

— Это мой родной город, — Тильда сглотнула. – Ларт.

— Что находится в провинции Файосс, — женщина из Судебного ведомства не спрашивала, а утверждала. – Будьте любезны, сядьте.

Тильду будто что-то подтолкнуло к жесткому стулу.

— Я обязана осведомиться, как обстоит ваше самочувствие, — светлые глаза следовательницы чуть сузились.

— Я могу отвечать на ваши вопросы.

— Благодарение Маллару. Извольте ответить, по какой причине вы уехали из Ларта?

— Вышла замуж.

Ее вопросы падали, как сухие горошины, может, так казалось из-за безучастного скучного тона, которым она говорила.

Секретарь скрипел пером, Тильда глянула в его сторону, но увидела на бумаге лишь замысловатые крючки скорописи вместо привычных адрийских букв.

— В каком чине состоял ваш муж? – следовательница заняла за столом место Тильды и сидела, сцепив перед собой пальцы, глядя не на нее, а куда-то в сторону. Но Тильда знала, что это обманчивое ощущение, и она не упускает из виду ни одну деталь.

— Он был сенатором.

— Как нам доподлинно известно, у него остался наследник?

— Да. Сын Арон.

Внезапно «серая» переменила тему разговора, сворачивая туда, куда нужно было ей.

— Как вам удалось получить означенную должность мастера-архитектора?

Тильда нахмурилась, не понимая, куда она ведет. Ее раздражала манера говорить, как канцелярская крыса. Допрос был утомительным, вялым - может, потому только, что был первым.

— После смерти мужа я поступила на службу в Градостроительное ведомство. Копировала чертежи. Потом следила за состоянием городских стен и мостов. В то время министром был Яков Литт... Я ему показывала свои работы, и он посоветовал участвовать в конкурсе на лучший проект храма.

— Что же вызвало обрушение стены означенного храма Маллара Многоликого, если ваш проект был одобрен главой ведомства и верховным татором?

Тильда сжала губы.

— Возможно, в стене были трещины.

— И вы продолжали работать, имея подобные сведения?

Тильда отстраненно удивлялась собственному спокойствию.

— Госпожа дознаватель, позвольте вам объяснить. То, что в стене трещины – вовсе не значит, что стена сразу же рухнет. В Оррими есть башня, которая более ста лет как стоит под наклоном – и не падает. Нагрузка на ту стену, где появились трещины, не была слишком большой, так что я не видела причин для беспокойства. Все, что возможно, я сделала.

Женщина напротив слушала с тем же бесстрастным выражением лица, что и прежде. Ничего не говорило о ее заинтересованности беседой.

— Вы признаете свою вину в обрушении стены и гибели сорока пяти человек?

Сухая цифра, ничего не значащая для нее, ужаснула Тильду. Это были обломки камня и тени, что двигались в клубах пыли, и вкус крови и каменной крошки, и распростертые тела, и красное на светлых камнях, и остатки стены, как зубья короны, и устоявшие арки, и крики, и боль, и страх.

Но люди для чиновников Канцелярии были безликими единицами, исправно выплачивающими налог, и следовательно – не вызывали к себе никаких чувств, кроме легкой жалости.

— Нет. Это не только моя вина.

— Тогда кто виновен в оном происшествии? – и вновь протокольный скучный вопрос без какой-либо заинтересованности.

— Мастер-строитель Мартин Каффи, господин Доран Айхавена. Я могу изложить свои доводы…

— Извольте, госпожа Элеберт, я выслушаю их со всем подобающим вниманием.

Тильда во всех подробностях рассказала о разговоре с господином Айхавеном, о своих наблюдениях, о том, что мастер-строитель оказался нечист на руку.

— У вас есть доказательства сему?..

— Я могу заручиться поддержкой многих свидетелей.

Дознавательница тяжело вздохнула и поднялась со стула.

— Против вас собираются выдвинуть обвинение в растрате государственных средств, повлекшую халатность и гибель людей. Это все, что у меня имеется сказать вам.

Тильда с ужасом смотрела на нее, и видела не человека – хорошо смазанную шестеренку часового механизма. Это было несправедливо, это было нечестно – но что она могла сделать? Лишь идти в бой – пусть даже без осадных орудий.

Да и разве она не хотела присвоить деньги министерства себе?.. Конечно, дело было не в тех сорока тионах. Дело в сумме гораздо, гораздо большей… И в том, что господин Айхавен задумал арест загодя, и теперь всех ее домочадцев по очереди будут отвозить в застенки Судейского ведомства… Заставят ждать в пугающей неизвестности, и в конце концов добьются нужных признаний - да и кто настолько силен, чтобы выдержать допрос в подземельях Судебного ведомства?

— Вот она, справедливость, — тихо сказала Тильда.

— Справедливость? – дознавательница чуть усмехнулась. – Я действую в интересах Республики, и только.

«Интересы Республики и есть справедливость», — хотела едко ответить Тильда, но промолчала. Сердце колотилось в груди невыносимо, до боли, до невозможности дышать.

Но она держалась, хотя в душе было мучительно пусто, обжигающе холодно и слепяще темно.

5.

К вечеру в Даррею снова пришла гроза. Грянул северо-западный ветер – с моря, приволок за собой тучи и молнии. Арон сидел на подоконнике, свесив ноги, и ветер с дождем кусали коленки, лодыжки и босые ступни.

Полчаса назад, а может, больше, заходила мама. Сказала, что утром он уедет в Оррими, чтобы навсегда стать татором в Смирении: надеть черное, сбрить с висков волосы, забыть об играх и сладостях, забыть о друзьях и школе, о битвах и приключениях… Она говорила об этом так твердо, что Арон не сомневался - так и будет. И все из-за “серых”!

Арон в кровь искусал губы, чувствуя вкус железа и соли.

Его жгли мысли. А в левом мизинце обосновался страх и пульсировал там – настойчивый, неутихающий, беспокойный.

Еще утром Арон решил, что непременно убежит. Он припас полбуханки хлеба, твердый сыр и котелок. Спрятал в мешок запасную одежду. Украл на кухне огниво. Вытряс шкатулку, в которой хранил сбережения. Он решил: надо бежать к Большим озерам, а там – Сарра, север, леса, волчьи стаи, долгие зимы, охотники, привольная жизнь!

Но вместо остро-сладкого чувства близких приключений его мучил страх. А вдруг это его злые слова сбылись?! Многоликий видит, разве он хотел, чтобы рухнул этот глупый храм?..

Дом не спал. Он чутко вслушивался в чужие шаги, всматривался в незнакомые лица министерских ищеек. Дознаватели, “серые”. По одному – у каждого входа, у ворот и у задней калитки. Как будто они охраняют самого опасного преступника Республики!..

Если бы начистить морду каждому из них! И смотреть, как они помирают!

Сердце стучало, как безумное – тук-тук-тук! – быстро-быстро, и страшно раскачивались каштаны в саду, и где-то за ними тревожно мигал огонек в соседнем доме – будто сам Эрме вперил в Арона свой дикий желтый глаз, прожигая насквозь.

И тогда Арон понял.

Два шага по карнизу вдоль стены – и можно схватиться за трубу, подтянуться, наступить в выемку – и лезть дальше вверх, держась за скобы. Прямо к слуховому окошку чердака. Главное – не бояться. А там – книга Эрме, а в книге точно есть нужное заклинание.

Щипало глаза от слез – злых, обидных слез. Арон быстро утер их кулаком, пару раз шмыгнув носом. Посмотрел на стол с запиской, которую оставил маме – с обещанием вернуться богатым и овеянным славой, в широкополой бархатной шляпе с пером и в высоченных ботфортах, и так, чтобы золота в карманах и сундуках – не перечесть! – и враз решился. Достал из-за пазухи моток толстых шерстяных ниток, который стянул сегодня у Мэй. Оторвал довольно приличный, длиной в ладонь, кусок, и начал обматывать вокруг пальца левой ноги – того, что называется на руке безымянным. Это – оберег, чтобы не упасть.

Желтая нитка быстро намокла. Арон встал на подоконнике и, прижимаясь плотно к стене, осторожно пошел по карнизу.

Не смотреть вниз. Не поворачивать головы. Скользко! Башмаки, привязанные к поясу за шнурки, стали тяжелыми и потянули вниз. Одно долгое и страшное мгновение Арону казалось, что он падает, и ничего под ногами нет.

Он будто прилип к стене, чувствуя щекой шершавую штукатурку.

Шаг. Правая нога, потом левая. Снова правая. Пальцы едва держатся за каменный выступ, соскальзывают. Рывок – и вот она, труба!

Арон прижался к водосточной трубе, не веря, что добрался. Обнял ее, переводя дух. Вся одежда промокла насквозь, и неприятно облепила тело.

Ему уже совсем не хотелось лезть на чердак за книгой Эрме-ворона. Совсем не хотелось колдовать, но что-то горячее и нетерпеливое уже разливалось в нем, и он знал, что все получится. Должно получиться.

Лезть надо было быстро – мало ли, труба оторвется от стены, и Арон, набрав побольше воздуха в легкие, начал карабкаться вверх.

Труба скрипела и раскачивалась, острые края скоб впивались в кожу, но добрался до окошка Арон благополучно. Локтем выдавил стекло, распахнул створки и почти вкатился на чердак.

Только там, в густой пыльной темноте, он смог выдохнуть. И лежал, успокаиваясь, пару минут, а рядом что-то шуршало, возилось и попискивало – не то насекомые, не то чернушки, не то мыши.

В сумке лежала свеча. Арон надеялся отыскать и светоч, который забыли они с Людо, но пока годился и огарок, который ему удалось припрятать от слуг. Слабый свет свечи выхватил из темноты какой-то здоровенный сундук, в который Арон чуть не врезался. Спотыкаясь обо всякий хлам, Арон побрел искать те доспехи, которые они с Людо пытались оживить в прошлый раз.

Отчего-то на чердаке было жутко холодно. Изо рта шел пар, и пальцы едва шевелились, так что Арон чуть не уронил свечу. Книга не находилась, но какое-то чутье вело его, и даже без света Арон пришел бы туда, куда нужно.

Вот, наконец, доспехи без шлема, вот – портрет рыжего с усами, все, как в прошлый раз. И книга тут же, лежит на пыльном полу, как ни в чем не бывало.

Арон дотронулся до обложки – и вдруг проскочила голубоватая искорка, небольно ударила в пальцы. Как предупреждение: не раскрывай. Сосущий ужас пополз вниз живота.

Но отступать уже поздно.

Сначала надо избавиться от «серых». Так, чтобы ни один из них больше не сунулся в дом, чтобы не смел ничего сделать маме, даже пальцем ее тронуть!.. Арон засопел, и решительно раскрыл книгу.

Где-то близко каркнул ворон, и в его крике звучало страшное: «Крррах! Крррах!». Но Арон лишь отмахнулся. Он переворачивал страницы, и мелькали странные картинки и слова на незнакомом наречии. Радужные черви с отростками в виде бутонов, грибы, на шляпках которых росли башенки и деревца, звери о семи рогах, растения с зубами и языками, ноги без тела, петухи с хвостами скорпионов...

Но чем лучше приглядывался Арон к незнакомым словам, тем лучше понимал их смысл – будто вспоминал давно забытый язык.

Наконец он увидел изображение ворона с желтым глазом, а под ним короткий текст. Что-то подсказало: это то, что нужно! И слова сами сорвались с губ, стоило взглянуть на заклинание:

— Арх! Хор! Рагх! Хдан! Нир! Рам! Мор! Ркан!

Голос звучал как-то странно, будто издалека.

Арон вглядывался в темноту, пока перед глазами не появились какие-то блеклые пятна. И не сразу понял, на самом деле или нет видит Безликого, который согнулся в поклоне – и все равно был выше.

Холодные пальцы взяли Арона за подбородок.

— Что. Ты. Желаешшшь… — прошипела темнота. – Мальчик… Говори. Я возьму лишшь каплю крови… Маленькую каплю.

Власть кружила голову.

— Сделай так, чтобы эти ублюдки “серые” убрались отсюда, — приказал Арон.

— Огнем и мраком заклинаю, — отозвался Безликий. – Они уйдут.

Арона резко рвануло куда-то вперед. И вот он летит: черные вороньи крылья взрезают воздух. Внизу – океан, бескрайний, огромный, живой, он дышит во сне. Арон стал птицей, и ему ничего не нужно, одно лишь желание: долететь до берега. Не упасть, не сгинуть в волнах. Северо-западный ветер гонит его вперед, все сильнее, сильнее, а на горизонте разгорается заря.

Берег все ближе, и Арон видит – не заря там, а огонь. Черная спина холма в рыжих пятнах, которые все ширятся, расползаются, и вот уже весь холм алый и золотой в темноте, до ужаса яркий. Приглядевшись, Арон понимает, что это город. Не Даррея, другой, у моря. И храм на вершине холма – Арон видит, как падают одна за другой колонны. Почему-то этот храм очень похож на тот, что строит мама.

Перья опаляет жар. Вокруг кружит горящий пепел, он летит навстречу, как снег, и Арон не может увернуться, спрятаться, и он падает, падает…

На губах вкус пепла и крови, и запах гари черной волной ударяет в лицо.

Из дымной темноты кто-то смеется:

— Твое желание исполнено, Арон, сын Гар-р-рольда Элберта.

Арон открывает глаза.

Он лежит на полу чердака, а по стропилам и по крыше ползут ленты огня.

6.

Тильду разбудили голоса – чужие, незнакомые, требовательные. За дверью грохотали в коридорах тяжелые башмаки.

— Горим! Горим!

— Госпожа, где вы?

— Снимай гобелен, олух!

— Пожар!..

И так – десятки раз.

Спальня была залита оранжевым светом, неровным, пляшущим.

Тильда кинулась к окну – и замерла, не в силах двинуться от страха. Восточное крыло дома горело. Она ясно видела объятую огнем крышу, языки пламени вырывались из-под кровли, а из окон верхнего этажа валил дым. Но почему-то страх сковал ее настолько, что она не способна была думать. И только смотрела, и билась мысль — все погибло, все погибло...

Арон! Арон заперт в своей комнате, ему не выйти! Тильда вскрикнула в ужасе, и зажала ладонью рот, оглянулась… А кабинет в другой части дома! А там… Чертежи, рисунки, планы – годы работы! Никто не подумает спасать бумаги, и бумага — о ненадежнейший материал! — станет пеплом, станет ничем! Не бумага, нет — ничем станут бессонные ночи, силы, вложенные во все это, время, отнятое у близких, мечты…

Мгновение она колебалась. Потом сгребла со столика часы и перстень, сунула за пазуху и кинулась вон из спальни.

В коридоре уже ясно чувствовался едкий запах дыма, и она пригнулась, чуть ли не ползком пробираясь по галерее. Да, кажется, кровля уже горела и над центральной частью дома, там сухие балки, пропитанные смолой, а на чердаке полно ветоши... Быстро огонь перекинется с крыши в комнаты. А дом хоть и выстроен из камня, но стены его обшиты деревом — великолепная пища для пламени! И все это чудесное резное дерево вспыхнет легко и будет гореть, как свечка.

Мимо в дыму скользили тени. Слышались крики, кто-то звал ее, но она не откликнулась. Вот дверь в комнату Арона, но ключ! Где он? Тильда никак не могла найти его. Наконец дрожащими руками нащупала маленький медный ключик на столике рядом с дверью, уронила, нагнулась, и приступ тошноты ударил в грудь. Тильда заставила себя подняться, держась за нагревшуюся стену. Руки тряслись, и вставить ключ в замочную скважину не выходило… О чудо! Замок поддался. Пинком она открыла дверь

В спальне Арона было много дыма, и она закашлялась, нашла платок, прижала к носу, задыхаясь и чувствуя, как колет в легких, нагнулась к полу, где было свежее.

— Арон! Арон! – надрываясь, звала она, но никто не отвечал.

Она снова закашлялась, в голове вдруг помутилось, и в глазах стало темнеть. Угрожающе трещали доски перекрытий, и Тильда поняла, что они вот-вот обрушатся в комнату. Она кинулась к кровати, заглянула под нее, за кровать, под стол, в сундук с одеждой и игрушками.

Не может быть! Невозможно!

— Арон! Где ты?! Арон!.. – ей было дурно, но она продолжала искать.

Хлопнула створка окна, и Тильда резко обернулась на этот звук. Окно открыто! Значит, Арон спасся!

В этот миг в коридоре что-то с грохотом упало.

Тильда бросилась к двери и ногой ударила по массивной створке. Дверь не поддалась. А потолок уже горел, струйки огня ползали там, как саламандры. Куски дерева падали в комнату, и огонь уже поедал ковры и занавески, постель. Обжигая руки, Тильда схватилась за стул. Откуда сила?.. Удар, второй, третий... Сломались ножки, но дверь – слишком крепкая, не выбить.

— Кто-нибудь! Эй! Я здесь! Спасите!.. Кто-нибудь!..

Ответа не было. Она умрет, сгорит, как всегда боялась — умереть в огне. Паника мешала думать. Сможет ли она прыгнуть из окна? Воздух раскалился, но она не замечала жара, подскочила к окну и выглянула – до земли очень высоко, но внизу кусты роз… возможно, ей повезет.

Огромный старый дом за ее спиной стонал, умирая. Тильда оглянулась: прямоугольник двери уже осветился красным.

Внезапно створки от удара распахнулись и, повисев немного на петлях, ввалились внутрь комнаты. Тильда увидела — ужасно близко — пламя, облизывающее стены, и кто-то метнулся в комнату в снопе летящих искр, мгновенно оказался с ней рядом, схватил за трясущиеся руки и стащил с подоконника. В красноватом свете лицо этого человека показалось ужасным: дико выпученные глаза, перекошенный рот.

— Дура! Так ты ноги переломаешь!

— Нет! Нет! Мой сын! Он тоже… Он…

Тильда попыталась вырваться, но настойчивая рука тянула ее прочь, больно, с силой.

— Мальчишка на улице!! – вдруг гаркнул ей в ухо мужчина. — Бежим!

Но Тильда остановилась, а вокруг рычало, билось, безумствовало пламя.

Мужчина резко встряхнул ее, развернув к себе, и Тильда поняла, что видит Саадара.

— Где остальные? Эрин? Мэй?..

— Не знаю! – снова рявкнул Саадар. – О себе подумай!

— Я должна…

— Ты должна о себе думать и о мальчишке! Пригнись – и вперед!

Саадар сунул ей в руки мокрую тряпку и велел завязать на лице.

Прямо перед ними посреди коридора рухнула часть потолка, осыпав их искрами. Всюду были островки огня, и уже подол юбки дымился, хорошо, что ткань плотная… Мужчина быстро затоптал начавшую тлеть юбку, рванул Тильду за руку, и они побежали по коридору — она только успевала перепрыгивать горящие обломки перекрытий. Гудело пламя, и треск становился сильнее, и она поняла – крыша не выдержит, рухнет, а они все еще на втором этаже. Черное и красное мешались друг с другом, образуя спирали, завихрения и круги.

Они бежали, ломились через тлеющие, разгорающиеся двери, иссохшиеся от жара, и Тильде только и оставалось, что успевать закрывать голову руками от искр и летящих щеп.

Дом стонал, как огромный раненный зверь. Смыкал постепенно свои кровоточащие смолой челюсти. От жара расходились доски, чернели, обугливаясь, портреты на стенах, и именно картины дымили больше всего.

На миг перед Тильдой встало лицо прадеда, объятое пламенем — страшное лицо с дикими глазами, но тут же краска ярко вспыхнула, и лицо пропало.

Черная лестница. Пролет, второй, третий... Длинный сводчатый коридор. А посреди коридора стоит человек со шпагой, заступая им путь к спасению.

— Госпожа Элберт, вы находитесь под домашним арестом, и я сам лично должен вывести вас, — начал он.

— Вали отсюдова! – прорычал Саадар.

Мужчина что-то говорил, угрожающе и зло. Надвигался на них, встал в позицию, и в его речи несколько раз повторялось: приказ, убить. Приказ… убить. И Тильда не поняла сразу, что сделал Саадар – поднятая рука, пороховая вспышка – и вот тот человек рухнул на пол, как мешок. Только сейчас Тильда увидела в руке Саадара пистолет, его дуло голодно блестело.

Она вывернулась и кинулась прочь, но Саадар быстро нагнал ее.

— Ты что, в тюрьму захотела? – заорал он над ухом. – Или сдохнуть здесь? Тебя посадят и не выпустят! Говори, где выход!

— Там! – Тильда протянула руку в сторону столовой. Столовая выходила дверьми в сад.

Дом содрогался от жара, и слышно было, как лопались стекла, как трещали доски, как кто-то где-то кричал.

В столовой, в дыму, возле огромного буфета, встала чья-то тень – похоже, слуги спасали хозяйское добро, а может – решили разворовать его. Саадар потянул Тильду мимо, и они выскочили через дверь в сад, побежали по дорожке, потом – направо, через кусты.

Возле беседки Тильда увидела Арона – грязного и растрепанного, испуганного, он прятался за деревьями, но выскочил, когда увидел Тильду и бросился к ней.

— Ты жив. Хвала Многоликому! Ты жив…

Тильда прижала сына к себе так крепко, так отчаянно, будто в следующий миг им предстояло расстаться навеки. И так они стояли в невозможности разнять объятья, и вдруг Тильда поняла, что Арон плачет, всхлипывая, размазывая сажу по лицу, она уткнулась в серую от пепла макушку сына, и могла только шептать:

— Ну же! Мы спаслись. Я с тобой. Все закончилось.

Или только начинается.

В чернильном небе вставал огромный столб дыма, а злые языки пламени облизывали, обгладывали стены, доедая то, что осталось от богатого особняка. Где-то недалеко тревожно гудел колокол, вызванивая набат. Прошлое превращалось за ее спиной в пепел. С ужасающим грохотом, выбросив в небо целую метель искр, обрушилась на второй этаж крыша. Дом снова содрогнулся, из окон, получив доступ к свежему воздуху, взметнулось вверх голодное пламя.

— Мои бумаги!.. — прошептала она, как завороженная.

Саадар силком заставил ее отвернуться от пожара.

— Пошли, — он схватил Тильду за руку. – Тут нельзя оставаться, нас найдут.

— О нет, я…

— Ты преступница! А я только что отправил к старухе Нааг «серого». Нас с тобой за такое медовыми пирогами угощать не будут.

— Но Арон… он же…

— Подумай, — лицо Саадара вдруг приблизилось, искривленное яростью, все еще держа в одной руке пистолет. – Ни от тебя, ни от твоего сына просто так никто не отстанет. Ты веришь, что тебя оправдают? Тогда ты действительно… — он махнул рукой. — Хотя, воля твоя, оставайся. Только вот все равно у тебя ничего нет уже, — бросил Саадар. – И терять тебе нечего.

Эти жестокие слова высветили правду: лучше бежать, скрываться, голодать – но жить.

Где-то за деревьями слышались голоса, встревоженные и срывающиеся на крик, плач и стоны, и в этом многоголосии толпы – холодные нотки речи «серых». Только не туда, не к ним!

Саадар застыл на месте, наполовину обернувшись к ней, и в отблесках огня Тильда увидела ужасающие шрамы на его лице. Потом протянул руку.

— Ну?..

— Хорошо! Я… знаю дорогу, — неуверенно произнесла Тильда. – Про нее не скоро вспомнят.

Она указала в сторону задней калитки.

— Пошли! – Саадар схватил за запястье Арона. – Показывай!

Про заднюю калитку среди кустов роз и жасмина как будто совсем забыли, и они вышли на улочку, освещенную оранжевым, и все дальше отступали крики и стоны, плач, звон колокола, рев пламени. А впереди была темнота.

7.

Впереди была темнота, и она встретила Арона, как старого друга. Схватила за руки и за ноги, заглянула в глаза, засмеялась в лицо. Арону хотелось кричать, просить, умолять, чтобы не туда, не в ночные улицы, но он сжимал зубы, он знал, что нельзя выдавать себя и остальных.

Перед глазами еще скакало и билось дикое пламя, как пламя храма Эрме, и Арон не сомневался, что это оно и было. Он спотыкался, падал, его рывком ставили на ноги и снова тащили вперед. Рука мамы была холодной и твердой, а лицо, когда она оборачивалась к нему — страшным.

Арон не оглядывался — он знал, что Безликий там, что он злобно воет, сжирая дом. Арон холодел, и тут же его словно кипятком обдавало – а вдруг мама узнает, что в пожаре он виноват? И еще подумает, что храм тоже он обрушил…

Мысли бились и метались в нем пополам с ужасом. Колени слабели и подкашивались, голова гудела, запах дыма не отставал ни на шаг. И лица – там, в огне, он видел лица, когда бежал по коридорам и комнатам, бежал и вопил, и Эрме хохотал в спину, получив свою плату.

— Ай! – острый камень впился в ступню, и Арон чуть не упал. Башмаки он посеял еще тогда, когда лез на чердак.

Но его тянули незнакомыми в темноте задними проулками, не давая остановиться.

И когда казалось, что он вот прямо тут, на дороге упадет и умрет, мама вдруг остановилась и обернулась к нему, указывая на что-то под ногами:

— Здесь.

Они стояли в глухом переулке, с двух сторон – высокие кирпичные стены, за стенами – черные деревья. Кажется, это были дома Торков и Дэйси, Арон хорошо помнил, как лазил в сад Дэйси поживиться черешней...

Он видел, как мама наклонилась над совершенно одинаковыми, грязными после дождя плитами, сунула руку в трещину… и плита медленно и тяжело, но совершенно бесшумно ушла вниз. Арон от удивления позабыл про то, что собирался бежать при первом удобном случае. Подземные лабиринты! Те самые, которыми пугают всех детей в Жемчужном. С головорезами и чудищами...

Безликий ухмылялся ему из темноты – почти дружески, будто приглашая к себе в гости.

Арон смотрел на маму, но она как будто совсем не боялась. Просто кивнула им с Саадаром:

— Сначала я, я знаю дорогу.

Она быстро подоткнула юбки и полезла вниз, пропав в дыре. Арона тут же ударила мысль: беги! Сейчас же!

Но Арон заколебался на мгновение — и упустил время. К нему наклонился Саадар:

— Ну, чего уставился? Лезь.

— Не полезу! – зашипел Арон.

Они стояли друг напротив друга в темном переулке, а слева небо отсвечивало красным.

Заклинания рвались с языка, и кололо от магии в боку, пульсировало и жгло что-то горячее, как будто сгусток огня, в животе.

Арон поднял руку, но Саадар перехватил ее. И наклонился к самому уху:

— Ну, беги. Чего стоишь? В лапы «серых» как раз и прибежишь. А может, свезет, сможешь спрятаться. Ты мелкий, сможешь уйти. Только вот… — голос Саадара стал жестким: — Тебя, мальчик, в покое не оставят. Вспомнят, что у госпожи Элберт сынок есть, а кто, как не сынок, к матери приведет вернее? Смекаешь?

Арон дернулся и чуть не упал: Саадар больше не держал его. В темноте не видно лицо, но Саадар как будто ждал. И это ожидание было страшным.

«Ты трус, трусливый таракан», — вот что в этом ожидании. Арон засопел, слезы горькой правды обжигали, но он быстро оттер их рукавом. Еще чего – реветь!

— Никуда я не побегу, — Арон вздернул подбородок. – Я тебя одного с мамой не оставлю!

Он наклонился над квадратной дырой, и в нос шибанула такая вонь, что разом перебила запах гари. Арон закашлялся, и сердце закололо. Дыра как будто проглотила маму, распахнув беззубый квадратный рот.

— Ну же, — требовательный голос раздался снизу. – Арон, скорее! Тут есть скобы, держись за них.

Под маминым руководством он миновал лестницу – скользкую и липкую. Ему все казалось, что скобы выйдут из пазов, и он упадет вниз, в темноту, в самое пекло, к Безликому…

Но лестница закончилась, и твердая рука схватила его за плечо.

— В сторону, — в темноте голос мамы был напряженным и очень усталым, Арон понял это по тону. Он посторонился, прижимаясь спиной к холодному камню. Сверху лез Саадар, слышно было, как он задевает плечами стены и ругается вполголоса. Потом заскрежетал камень – это на место встала плита.

— Не подхожу я для таких кротовых норок, — пожаловался Саадар, когда встал рядом. Мама ответила что-то, но Арон не слышал: пытался, вовсю тараща глаза, понять, где они находятся.

Но в темноте ничего не разглядеть. Только слышно, как внизу шумит вода, как откуда-то звонко капает, и воняет так, будто в кишках у кракена. И место узкое, мокрые камни, ледяные.

Арон переступил с ноги на ногу, и вдруг понял, что по ноге что-то поползло. Он подскочил, завопил, и тут же ему зажала рот огромная ручища, пахнущая потом и железом:

— Шшш. Тихо. Крыс испугался?

Арон от ужаса онемел, чувствовал только, как что-то живое возится там, у ног, принюхивается. Пнуть он боялся – а вдруг крыса прямо в ногу вцепится? Такая и башмак прокусит, а он-то совсем босиком.

Вдруг рядом запрыгали искры, потом затлел факел. Свет выхватил лицо мамы: сдвинутые брови, растрепанные волосы и черные от сажи щеки. Интересно, откуда здесь факелы?..

Арон увидел тоннель, который уходил вправо и влево, низкий для мамы и Саадара – им пришлось нагнуть головы. Они все стояли на небольшом выступе шириной не больше локтя, и стоять там было тесно. А под ногами… Арон до крови прикусил губу, чтобы не закричать: под ногами ползла огромная, в локоть длиной, многоножка. Проследив за его взглядом, мама пнула многоножку в воду, и та шлепнулась с жутким «бульк». Арона трясло.

— Ты в порядке?.. – спросила мама.

— Да! — выкрикнул зло Арон. – В полнейшем! – эхо отразилось от стен и унеслось вперед.

Он оттолкнул ее протянутую руку.

— А ну-ка утихни, смельчак, — пророкотал голос Саадара. – Спорить не дело сейчас. Где башмаки-то посеял?

Арон пробормотал в ответ пару грубых слов. И ему было все равно, что скажет мама. И тут же получил несильную, но чувствительную затрещину. Мама снова что-то ответила, раздраженно и резко — Саадару.

— Не боись, найдем мальцу обувку, — Саадар похлопал ее по плечу, отчего Арона аж передернуло. – А пока я ему смастерю обмотки.

Мама светила ему, а он доставал из карманов то кольцо от ключей, то гвоздь, то моток веревки, то нож. Наконец, нашел кусок свернутой ткани, похожей на мешковину.

— Знал, что пригодится, — в его голосе звучало какое-то торжество. – Ну-ка, Арон, давай, двигай поближе.

Хоть и не собирался ничего от Саадара Арон брать, а пришлось. Угрюмо смотрел на Саадара, который обсуждал с мамой подземелья, планы и то, как лучше добраться до Рэо ниже Застенья.

— Плохо, что тут обходчики бывают, — качал головой Саадар. – И как часто, ты, верно, не знаешь, госпожа?

— Один раз в день. Вечером.

— Но могут и сейчас полезть?..

Мама кивнула.

— Тогда двигаем отсюдова.

Горячая тяжелая ладонь схватила Арона за запястье и настойчиво потянула ее вправо.

Вырываться и спорить Арон не стал. Не до того: вдруг действительно за ними полезут? Если мама знает про ход, то и другие догадаются.

— Нет, направо, — почти неслышно шепнула мама.

Они как могли быстро двинулись маленькими шагами в непроглядной темноте, рискуя каждый миг поскользнуться на мокрых камнях.

Где-то с диким писком возились крысы, и Арон все время боялся, что наступит на одну из них, и крыса вцепится острыми зубами в ногу. Навязчивая мысль не отставала, но Арон только крепче сжимал зубы. В конце концов, он не трус! И если вокруг враги, то уж огреть врага заклятием он точно сможет!

От этой мысли он мстительно ухмыльнулся в темноту.

* * *

Так они и шли – освещая путь только на один шаг, все остальное, появляясь из темноты, в эту темноту пропадало. Некоторое время все молчали. Только шаги и дыхание, и по-военному скупые замечания Саадара, который вел себя уверенно и спокойно, словно ему не раз приходилось бывать в передрягах и похуже этой… Хотя, почему – словно?..

Холод и сырость ползли снизу, туфли и чулки сразу промокли. Тильда все еще дрожала, от ужаса пережитого подкашивались ноги, и невозможно было поверить, что ничего нет больше – ничего, кроме запаха тины, тухлой воды и гниющих отходов, кроме непроглядной темени.

Она заставляла себя думать о плане канализации и катакомб, но видела лишь обезумевшее пламя, что заглотило ее прошлую жизнь и лишило всякой надежды на будущее.

План канализации, который она знала наизусть, путался, расплывался в голове. И внезапно Тильда поняла, что не помнит – ни единого поворота.

— Подождите… — шепнула она, остановившись на развилке. Саадар как будто все понял и тронул ее за руку.

— Другой путь, может, знаешь?

— Не знаю другого! – шепотом огрызнулась Тильда.

Глаза защипало, и она закрыла лицо свободной рукой — во второй держала факел.

— Эй, эй… Руки порезала, а? Сейчас, — послышался треск разрываемой ткани, потом Саадар осторожно коснулся ее ладони. – Давай-ка перевяжу.

Он вынул факел из крепко стиснутых пальцев.

— Не трогай! – Тильда резко дернулась, отнимая ладонь от лица.

— Ну, значит, сама, — Саадар стоял, протягивая ей полоску ткани, которую явно только что отодрал от края рубахи. – Ты только это… не плачь, а то потонем же!..

Его слова, сказанные ворчливым, но добродушным тоном, отрезвили Тильду не хуже пощечины. Она проговорила смущенно:

— Прости, Саадар. Спасибо.

Руки и правда были в порезах и ожогах. Саадар осторожно, словно боясь причинить лишнюю боль, но быстро и умело перевязал ей ладони. Беззвучные слезы все еще продолжали щекотать щеки.

— Ну-ка, надень, — мужчина снял куртку и накинул ей на плечи, не спрашивая разрешения.

Слова благодарности толпились, рвались наружу, но у нее вышло лишь сухое “спасибо”. Саадар наклонил голову:

— Как иначе-то, моя госпожа?

Это его «госпожа» прозвучало так неуместно, что Тильда слабо улыбнулась. Какая она теперь госпожа?..

— Ты мог бы и не… — но увидев его лицо, Тильда проглотила окончание фразы.

Саадар немного помолчал, потом сказал резко, сделав странное движение, будто кинул что-то:

— Я бы – не мог. Ну, госпожа Элберт, направо или налево?..

Тильда поморгала и ответила ему.

— Тогда идем, — без колебаний Саадар двинулся вперед, уводя за собой Арона.

Тоннель шел под небольшим наклоном, и по скользким камням приходилось ступать с осторожностью, чтобы не запнуться и не упасть. Это было мрачное место: стены облепили склизкие черные лишайники и бледный мох, под ногами текла мутная грязная вода. Один раз Тильде за шиворот свалилась мокрица, и Тильда, вскрикнув от неожиданности, чуть не оступилась и не упала. Саадар, глухо рассмеявшись, поддержал ее за руку, ворчливо упрекнув в неосторожности.

— Куда мы пойдем? – спросил вдруг Арон. – К дяде Юджину?

Тильда вздрогнула от этого логичного, казалось бы, вопроса.

Остались ли люди в городе, способные ей помочь? Возможно, Тиам Онхал. Нет, подвергать опасности старого больного человека она не станет. Дамиан Гатри? Слишком боится за себя, он не рискнет ради нее положением и собственным благополучием, только сочувственно покачает головой и пойдет ужинать, бормоча: «Какой кошмар, госпожа Элберт...»

Брат? «Серые» к нему наведаются сразу же, как будет ясно, что под завалами нет трупа Тильды. Судейское ведомство может конфисковать землю в Файоссе, принадлежащую ей, и продать с торгов. Так же, как и землю в Жемчужном. Юджину в горло вопьются и власти, и господин Коро.

И все же не бежать ей позорно из страны!..

— Мы пойдем в священный Оррими, — она не была уверена в решении, но это было лучшее, что можно сейчас придумать. В Оррими жил ее двоюродный дядюшка, бывший настоятелем небольшого монастыря. Если Арон станет жрецом, как она и грозила ему в сердцах, его уже не тронут.

Арон промолчал, но как-то раздраженно засопел.

Тильда остановилась и обернулась к сыну:

— Арон. Единственное место…

— Обожди, госпожа, — вдруг перебил ее Саадар. Потом едва слышно добавил: — Ночью решения принимать – днем о них пожалеть, так говорят. Давайте-ка выйдем, а потом и подумаем, куда и как. До Оррими два пятидневья пути – прилично топать.

И правда — так далеко! Тильда смотрела на Арона — осилит ли он дорогу? А сама она?

Сможет ли защитить сына...

— Верни пистолет, - попросила тихо. И понимала, что у этих слов мало силы: что стоит такому мужчине, как Саадар, ослушаться их? И что стоит ему вывести ее прямо к “серым”? Может, и от петли так избавится.

Рука, протянутая за оружием, дрогнула.

Саадар неожиданно рассмеялся.

— Ты что ж, подумала, что я тебя к “серым” отволоку? Коли хотел бы, сразу б тебя к ним и потащил. Или, вона, забрал бы твои побрякушки да скинул тебя с мальчонкой вниз - авось бы и не выбралась. Ты вроде умная баба, а глупостей в голове гора. Одни вы до Оррими не дойдете - вас сцапают первые же попавшиеся “серые”. За бродяжничество. Не больно-то ты теперь на уважаемую госпожу похожа, а?

Разумеется, он был прав. Дорога пешком до Оррими трудна сама по себе, но особенно - если в глазах закона ты угрожаешь спокойствию уважаемых господ. Их с сыном могли поймать и приговорить к исправительным работам или вовсе к тюрьме, попадись рьяный судья - и там бы они и закончили свои дни. Перспектива ничуть не лучше той, что предстояла ей до пожара… И это не говоря о головорезах, что все еще во множестве встречались на дорогах.

— Что же, набиваешься в провожатые? И дорогу знаешь?

— Да дело-то немудреное, там спросить, тут поболтать, - Саадар пожал плечами. - Но ты уж сама решай. О себе-то я позабочусь. Я тебя спас, ты мне этот отстойник показала, вот мы и в расчете.

Тильда колебалась. Саадар не был похож на человека, нарушающего слово и живущего выгодой, но и верить ему до конца она не могла. Впрочем, идти до Оррими в одиночку она хотела еще меньше, чем в компании почти незнакомого ветерана.

Она наклонила голову к Саадару и прошептала:

— Я буду благодарна, если ты мне поможешь добраться до Оррими. Я заплачу. У меня есть часы… они дорогие.

Саадар остановился. Он явно хотел сказать что-то другое, но промолчал, только кивнул, дотрагиваясь до сабли на поясе:

— Не надо платы. Возьму вот этот клинок, он, знаешь ли, тоже очень и очень недешевый. И пистолеты. Как раз столько и стоит – спасти женщину и мальчишку из горящего дома. Ну и поцелуй, само собой.

Тильда от удивления ничего не ответила, не сообразив, шутит он или серьезен.

— Поцелуй можно и потом, — Саадар широко улыбнулся. – Когда разойдемся. Ты лучше подумай, хватит ли твоих деньжат, чтобы потом на корабле уплыть. Оставь на это свои побрякушки. Мне-то сережки да колечки без надобности, хорошая сабля как-то нужнее. Верно говорю? – он подмигнул Арону.

— Ага, — ответил тот. И пробормотал: — Вмажу, только полезь целоваться.

Саадар засмеялся, и даже Тильда невольно улыбнулась на эти слова сына.

Тоннель петлял, извивался, кое-где его прорезали темные провалы в другие проходы.

И Тильда впервые порадовалась, что Сенат так долго не мог решиться заменить эту старую систему на более современную. Эти кротовые норы губили жизни во времена Империи, когда часть канализации соприкасалась с огромным подземным лабиринтом катакомб, и спасали – в первые годы Республики, когда тоннелями из осажденного города выводили жителей.

Вдруг Саадар остановился, прислушиваясь, повел головой в сторону. Тильда хотела спросить, но он красноречиво приложил к губам палец, велев молчать. И тогда она услышала в отдалении какие-то звуки, тонущие за рокотом воды.

Арон испуганно вздохнул рядом, и Тильда едва успела зажать ему рот.

— Наверх, — прочел ее мысли Саадар. — Знаешь, где выход?

Тильда кивнула, лихорадочно оглядываясь. Тоннель шел прямо, но чуть ниже, на другой стороне, из темноты влажно блеснули в тонком луче света скобы лестницы.

— Вон там!..

Бежать было тяжело — почти без света, пламя факела едва-едва освещало путь, его почти задуло. Мимо промелькнул и пропал черный вход в боковой тоннель. Наконец Тильда остановилась напротив лестницы, и Саадар чуть не сбил ее с ног.

— Ну, чего ж ты встала?!

Саадар подхватил Арона на руки и смело прыгнул прямо в бурный грязный поток.

Несколько страшных мгновений — и он с сыном на той стороне.

Тильда подоткнула юбки повыше, лишь на миг подумав о том, что неприлично мужчине видеть женские панталоны, и подняла факел над головой.

— Руку! — одними губами проговорил Саадар.

Не раздумывая, Тильда прыгнула вниз, и холодная жижа сбила бы ее с ног, если бы не Саадар, который держал крепко. Ноги скользили в зловонной грязи, на той стороне Арон тихо охнул, но Саадар почти сразу сильным рывком вытянул ее наверх.

А там и лестница, и выход, и блеклый свет раннего утра.

Задвигая каменную плиту в полу полуразрушенного здания, Тильда в изнеможении опустилась прямо на груду какого-то валяющегося рядом мусора, поросшего сорной травой. Но лишь на мгновение — Саадар поднял ее и потянул в сторону, к шуму, к толпе, к людям. К свету — из темноты.