Время собирать камни

ЧАСТЬ 1:НА ПЕРЕПУТЬЕ. Глава 1. "Не судите, да не судимы будете"

… на небесах более радости будет об одном

грешнике кающемся, нежели о девяносто

девяти праведниках, не имеющих нужды

в покаянии. Евангелие от Луки (гл.15; 7)

Отец Иоанн Евтеев, входивший в лета иерей, уже шестой год по окончании заочного отделения духовной семинарии служил в Куревском районе Боринской епархии. Начинал служить диаконом в храме Николая Чудотворца. Большой приход, много верующих из интеллигенции. Присматривался к протоиерею Георгию. Думал, что после повышения старшего священника его самого в том же храме оставят. Ошибся. Другого диакона прислали. Не хватало священников, и четыре года назад, в две тысячи двенадцатом году, отца Иоанна рукоположили в иереи и направили в молитвенный дом железнодорожного посёлка Фансово, в пригород.

Сегодня отец Иоанн, окончив воскресную литургию в молитвенном доме, поспешил домой, не заходя в строящийся рядом под его началом храм Ксении Петербургской. Он с утра неважно себя чувствовал, но службу не отменил: много разговоров среди прихожан, особенно среди старушек, что батюшка полжизни был обычным человеком, как все, а под старость в Бога поверил и священником стал. Слышал он также, что эти старушки уже двух иереев «спровадили»: одного – за излишнюю строгость, другого – за опрометчивые высказывания во время проповеди на амвоне.

У ворот двухэтажного дома осторожно развернулся серебристый Lexus Седан. Из машины с трудом выбрался священник в чёрном подряснике. Обычно батюшка переодевался в светскую одежду перед уходом из молитвенного дома, но сегодня неожиданная боль испугала. Сковала. Когда ехал, думал поставить в гараж дорогую автомашину. Теперь понял, что не сможет. Оставил у ворот. Понимал, что соседские ребятишки могут испортить капот. Не по злобе, а потому, что им нравятся машины. Хотят рассмотреть, потрогать, постучать, проверить на прочность. Мальчишкам во всём надо убедиться самим: ничего не принимают на веру.

Двухэтажный дом священнослужителя был виден издалека. Такой дом трудно не заметить: метров пятнадцать в высоту, с мансардной крышей, белыми башенками, массивными колоннами, полукруглыми окнами с витражами. На близлежащих улицах возвышаются и другие частные «двухэтажки», но дом Евтеевых – особенный. «Замком феодала» называют его горожане. И кажется им, что всё в этом доме особенное, не как у других, смертных. Вот мальчишки и липнут то к воротам дома, пытаясь заглянуть во двор, то к машине, если батюшка оставит её возле дома на короткое время.

Весь почерневший от боли в низу живота, отец Иоанн лёг в гостиной на диване, стоявшем рядом с белым камином. Иерей дышал поверхностно: сделать глубокий вдох нельзя — боль тут же вонзала острое жало. Священник, словно умирающий, со страхом глядел в окна, желая увидеть белый свет. Цветное стекло мало пропускало света с улицы. Раньше это нравилось Евтееву – теперь пугало. В большом, отделанном под старину зеркале отражалась массивная люстра, низко спускавшаяся с высокого потолка. Тёмными пятнами в зеркале виднелись два небольших кресла вычурной формы. Круглый лакированный ломберный столик между креслами был дорогим приобретением, но совершенно ненужным.

Мужу становилось хуже. Испуганная, матушка Наталья бегала по дому, спрашивая детей, кто из них взял её мобильный телефон.

- Мы не брали. Зачем он нам? – отрицательно покачали головами Витя и Миша, приёмные сыновья.

Матушка с надрывом в голосе произнесла «Символ веры».

- Господь поможет найти пропажу, – уже спокойнее сказала Наталья.

Дочка Софьюшка, самая младшая из приёмных детей, быстро нашла телефон и радостно прибежала с ним. Матушка вызвала «скорую помощь».

Взволнованная супруга металась в ожидании спасительной помощи: то выбегала на высокое крыльцо, чтобы посмотреть, не приехала ли машина с красным крестом, и поскорее проводить фельдшера к больному мужу; то, стоя на коленях перед иконами, вместе с детьми молилась о выздоровлении отца семейства.

Слава Богу, «скорая» прибыла!..

С «острым животом» отца Иоанна доставили в больницу. Приступ купировали. Пожилого пациента обследовали в течение нескольких часов, диагностировали острый катаральный аппендицит и настойчиво рекомендовали операцию.

Ближе к вечеру иерею стало легче, и он решил, что может вернуться к обязанностям служителя храма. «Не раз в жизни меня здоровье прижимало, но каждый раз обходилось, – думал отец Иоанн. – А тут – больница! Поспешила моя матушка, поспешила. Нужно надеяться на помощь Божию. Всё-таки маловерна она ещё».

С этими мыслями Евтеев приоткрыл дверь в ординаторскую. За столом сидел его лечащий врач, известный в городе хирург, и что-то быстро писал. Иерей смутился: забыл постучаться. Прикрыл дверь и, небрежно постучав в неё костяшкой среднего пальца, снова открыл. Нерешительно шагнул через порог.

- Извините, Николай Павлович. Я к вам с просьбой.

Пожилой врач приподнял голову, молча указал рукой на стул и продолжил заполнять бумаги. Евтеев подошёл к столу.

- Извините, доктор, много работы сейчас, – несмело произнёс священник. – Не могу лежать в больнице – прихожане ждут. Выпишите меня, пожалуйста, домой.

Врач не сразу отреагировал на просьбу больного. Только через несколько секунд он оторвался от записей, поднял голову и вгляделся в просителя.

- Вы священник из пятой палаты? – быстро вспомнил хирург, увидев перед собой высокого, статного, уже седеющего мужчину с клинообразной бородкой. Пациент больше напоминал профессора из старых советских фильмов. Без рясы и не отличишь от светского человека.

- Из пятой, да, — кивнул иерей.

- Прихожане подождут. О здоровье думайте, – дружеским тоном произнёс хирург. – Я уже сказал, что у вас острый катаральный аппендицит. Вам показана аппендэктомия. – И вдруг спохватился: – Почему вы ходите? Вы должны лежать. Завтра с утра сделают дополнительные анализы, а потом подготовят к операции. – Врач встал из-за стола и приблизился к иерею: – Как мне вас называть?

- Называйте отцом Иоанном. – И заговорил тише: – Великий пост, доктор. Много людей приходит исповедоваться. Родительские субботы, записки… – начал перечислять священник.

- Я вас понимаю, отец Иоанн, – мягко прервал пациента уважаемый в городе хирург. – У всех работа. Служба, так сказать. Но… не забывайте о здоровье. Им разбрасываться нельзя. Мы уже немолодые люди, согласитесь.

- Да ведь не о возрасте речь, – заговорил громче отец Иоанн.

- И о возрасте тоже, – остановил священника мастер скальпеля. Затем, мягко улыбнувшись, ещё приблизившись, с придыханием заговорил, заглядывая при этом в глаза: – А как церковь относится к здоровью человека? Насколько я знаю, для верующих людей здоровье – это дар Божий, поэтому к нему нужно относиться трепетно. Бог послал вам испытание. – Иерей вздрогнул при последнем слове и поднял глаза на стоящего рядом доктора. Тот продолжал говорить: – С испытанием Бог и врача посылает. Верно? Может быть, мы с вами неслучайно встретились – всё где-то уже решено за нас.

Евтеев был в растерянности и не знал, что сказать. Николай Павлович явно пользовался волнением больного и невозмутимо продолжал:

- Отец Иоанн, я слышал, что вы недавно стали священником. Вы же наш, местный?

- Да, – ответил иерей, приготавливаясь к каверзному вопросу. Он уже устал от косых взглядов бывших друзей, мрачных слухов о том, что решил найти ещё одну лазейку для пополнения кошелька. Решил человек изменить жизнь – и грязным селевым потоком накрыли его людские пересуды. – Я не понимаю, к чему вы клоните, доктор, – недовольно произнёс отец Иоанн.

- Я не хотел вас обидеть, простите, – спохватился Николай Павлович. – Я хотел только поинтересоваться, кем вы работали раньше.

Отец Иоанн слышал много раз такие вопросы, и они всегда волновали его, потому что вслед за вопросами следовали насмешки, а порой и открытые оскорбления. Разволновавшись, священник ничего не ответил, молча вышел из ординаторской. Снова появилась ноющая боль в низу живота. Возвращаясь в палату, иерей думал: «Как на допросе у прокурора. Неужели так интересно знать подробности чужой жизни? Подобные вопросы могут задавать архиерей и те, кто повыше его по сану. Мои близкие. Больше никто. „Не судите, да не судимы будете“. Забывают об этом. Эх, душа моя многогрешная. Да ведь и я не лучше их».

Ночью приступ повторился с удвоенной силой. Осознав, что без операции не обойтись, священник обречённо согласился. Чем меньше времени оставалось до операции, тем всё чаще стали посещать его незваные гости – мысли о смерти. Они изматывали душу. Божий служитель гнал их от себя молитвами, но опасные гости, дружно атакуя, неотступно стучались в клеточки его сознания, и с каждой такой атакой неприступная до того крепость ослабевала.

Священнослужитель никому не мог высказать своих опасений. Зашептал молитвы.

Лежавший рядом и мерно сопевший дед внезапно смолк, затем шумно вздохнул и повернулся на другой бок, что-то пробубнив. За кроватью иерея развалился толстяк с гниющими стопами ног. Сначала он храпел, как спящий богатырь после тяжёлого боя, потом затих. Только парнишка робко спросил, чем он может помочь.

- У меня мобильный разрядился. Не могу позвонить матушке. Не выручишь? – нерешительно попросил отец Иоанн добросердечного паренька.

- Без проблем, батюшка, – откликнулся на просьбу парень. С трудом передвигая больные ноги, подошёл к кровати священника и протянул телефон.

Матушка прибежала в палату рано, как только открыли отделение для посещений. Она принесла икону Владимирской Божией Матери, икону святого, имя которого носил отец Иоанн, молитвослов и зарядное устройство для мобильного телефона. Продукты питания муж просил не приносить.

За час до операции хирург побывал в палате, где находился необычный больной, чтобы тот поставил свою подпись как знак согласия на операционное вмешательство.

- Помогает присутствие святых? – вкрадчиво спросил врач, увидев иконы и объёмистый молитвослов на тумбочке больного.

Евтеев в душе был возмущён сомнениями врача-безбожника, хотел наставить заблудшую в духовном невежестве душу, но остановил себя – это не его епархия. Да и ситуация не располагала к православной беседе.

- Помогает, – проронил он.

Старый дед тут же вставил:

- Николай Палыч, а разве в больничной палате можно читать молитвы? – И, не дожидаясь ответа, заговорил быстро, как будто выучил свою речь наизусть: – Жена этого батюшки сегодня утром приходила, всех разбудила. Часа два здесь просидела. Сначала всё про детей стрекотала, мозги промыла всем в палате. Да так стрекочет быстро, что из пулемёта строчит! У меня аж в голове ломить стало. А потом додумалась здесь молитвы петь и поливать палату святой водой. Пусть в церкви молятся, песни там свои поют. И брызгаются своей водой, а мы из-под крана умоемся.

Дед не соврал. Худенькая, измождённая на вид матушка, заметившая страх в расширенных зрачках мужа, без остановки говорила, что нужно жить, чтобы поднять последних двоих чад (слава Богу, трое уже самостоятельно живут), потому что, не дай Бог ничего худого, пособий, которые их семья получает на троих приёмных детей, не хватит на всех. Прочитала одну молитву и сбрызнула мужа и угол палаты святой водой, принесённой в баночке. На лежащего рядом деда, старого коммуниста, попало несколько брызг. Но для него это было страшнее моровой язвы. Дед хрипло выругался и поднялся с кровати. Выкарабкиваясь из палаты, как травленый таракан, он пополз к сестринскому посту и пожаловался медсестре на моральные издевательства работников церкви над больными людьми.

Священник чувствовал себя виноватым перед дедом, дышавшим на ладан, но до сих пор люто ненавидевшим «опиум для народа». Он просил у старика прощения и снисходительно был прощён, как прощает проступок школьника строгий директор школы, растроганный искренней мольбой о помиловании.

- Так нельзя, батюшка, – мягко заговорил врач, – здесь разные люди лежат. Вы это должны понимать.

- Понимаю, – тоном извиняющегося человека начал отец Иоанн. – Я уже попросил прощения у дедушки. Извините, что так вышло, – повернул голову священник в сторону старика, положив руку на грудь.

Старый коммунист торжествовал: он никаких церковных песнопений не допустит (дали волю церкви!). И злобная улыбка обнажила ряд редких прокуренных зубов.

Глава 2. Человеческая слабость

Мысли о смерти неспроста посетили Божьего служителя в ночь перед операцией. Мысли о конце земного пути всегда приходят вместе с совестью.

Ни разу за шесть лет после окончания духовной семинарии отец Иоанн не терзался раздумьями о смысле прожитых лет, как в эту ночь. Впервые ему подумалось, что служба Богу стала для него обыденным делом, а сам он из православного священника превратился в опытного продавца индульгенций.

Евтеев не мог уснуть: глядел в светлый потолок, на розоватые стены больничной палаты. Пытался ответить себе на неудобные вопросы, о которых в прошлые годы не думал. Сейчас эти вопросы столпились вокруг него, как неумолимые взиматели долгов. Как посмотрит Бог на то, что Его служитель имеет депозитные вклады в сбербанке, ездит в церковь на дорогой иномарке, которую бережёт больше, чем свою репутацию? Почему священник продолжает жить в построенном ещё до семинарии роскошном доме, похожем на средневековый замок феодала? Зачем продолжает водить дружбу с местными «авторитетами», освящая их преступное добро, а не накладывая после исповеди на состоятельных грешников епитимью[1], чтобы они осознали свои ошибки?

Отец Иоанн за несколько лет ни разу не покаялся перед духовником благочиния[2] в том, что прилепился к земле, не думая о Небе. Исповедовался четыре раза в год, во время основных постов, как многие батюшки в благочинническом округе. А зачем, считал раньше Евтеев, исповедоваться чаще, ведь он никого не убил и ни с кем не прелюбодействовал? Но в этом году, во время Великого поста, священнослужитель, пересилив себя, отважился. Думал: «Любая епитимья мне под силу: читать ли каждый день больше молитв, чем обычно, помогать ли малоимущим милостыней, усердствовать ли в посте».

Лёжа на больничной койке, отец Иоанн рылся в кладовой памяти. Словно наяву, он видел себя перед духовником, протоиереем Арсением, крупным седым стариком с длинной косматой бородой и добрыми глазами...

- Еже во врачебницу пришел еси, да не уйдеши неисцеленным, – рассеянно пробормотал исповедник.

Кающийся священник вскрыл перед ним скопище застарелых грехов. Немигающий, словно остекленевший, взгляд старика остановился на духовном сыне, будто увидел протоиерей Арсений третьим глазом всю грязь грехов и ужаснулся.

Как гром среди ясного неба, прозвучали слова духовника:

- Впустую Господа о прощении не просят. Изменить жизнь надо. Делом подкрепи покаяние.

Такого поворота Евтеев не ожидал. После исповеди мысли, одна неприятней другой, одолевали весь день. Что изменить: продать дом, машину, деньги людям раздать? Над ним будут смеяться, как над шутом гороховым. Он ещё ни разу не слышал, чтобы кто-то из священников избавился от имущества, искореняя грехи.

Отец Иоанн, конечно, ценил слово старого протоиерея. С почтением говорили в благочинии о том, что Арсений после смерти своей матушки и ухода единственного сына в монастырь ведёт праведную жизнь: на краю деревни ютится в маленькой хатке с печным отоплением, словно монах в келье, в свободное от службы время колет дрова, латает крышу хаты или полусгнившего сарайчика, в котором держит кур и козу, что за подвижничество Бог дарует ему хорошее здоровье, бодрость духа и что деревенские жители испытывают благоговейный страх перед величавым видом благообразного старца.

Память услужливо подсказала отцу Иоанну, как он на другой день после исповеди хотел пойти к протоиерею Арсению. «Приучил себя к слабости, к самооправданию, – задумался Евтеев. – Хотел попросить смягчения епитимьи, думал, что не принесёт тяжкое послушание добра смятенной душе, а лишь истомит её. Не посмел тогда. Сразу сдаться – значит, показать себя малодушным человеком перед праведником. Решил разобраться в ошибках – вдруг болезнь сразила».

Память листала страницы жизни Божьего служителя, словно заставляла его найти правильный ответ.

Иерей не знал, сколько времени пролежал в раздумье. Наверно, немало. Человеческое сознание не успевает за временем – неумолимым сборщиком податей, карающим души за призрачные устремления.

Сковала ломота в пояснице. Отец Иоанн осторожно повернулся набок. Глубоко спрятавшаяся от лекарств боль царапнула когтем в низу живота. Видно, только примерилась, чтобы затем резануть посильнее. Иерей снова лёг на спину.

Внезапно больной дёрнулся. Догадка, будто молния, мощной вспышкой осветила его гордый разум. Невидимый мир на секунду приоткрыл завесу тайны, которую нельзя постичь умом. Слабый человек понял смысл слов, сказанных ему духовником: «Только слова я всегда произносил, а истинного стремления ко Христу не было. Все намерения души моей были оскорблением Создателю. Проказа поклонения материальному богатству поразила меня. Покалечилась душа моя об острые края обеспеченной жизни».

В левом виске сильнее запульсировала жилка. Сердце сжалось. Слёзы, одна за другой, медленно поползли по щеке, увлажняя белую наволочку.

Тяжело было дышать иерею: едкий запах бальзама Вишневского, исходивший от стоп толстяка, въелся в лёгкие Евтеева. Захотелось выйти в коридор. Там легко дышится. Но врач не разрешил ходить: может снова разыграться приступ. Несколько новокаиновых «блокад» поставили в течение дня, чтобы только дотянуть до операции.

Острый серп народившегося месяца висел в тёмном беззвёздном небе, слабо освещая притихшую на время землю. Через светлое гофрированное стекло в верхней части двери пробивался в палату слабый свет из длинного коридора.

Евтеев повернул голову в сторону тщедушного старика, который поступил в хирургическое отделение ближе к вечеру. Он показался священнику угрюмым, неразговорчивым человеком. Мохнатые седые брови, нависающие над маленькими бесцветными глазами, придавали лицу старика ещё больше угрюмости. Иерея передёрнуло, когда он вспомнил, как старик, войдя в палату, ни с кем не поздоровался, будто не заметил людей. Остановился у двери, огляделся: бросил неприветливый взгляд на паренька и толстяка. Перевёл взгляд на капельницу, стоявшую возле кровати отца Иоанна. Согнувшись, шаркая ногами, прошёл к окну и молча вытряхнул на свободную кровать вещи из холщовой хозяйственной сумки, а затем бросил их в тумбочку, не отделяя предметов личной гигиены от белья. Потом снял с себя старенький пиджак, небрежно свернул его, засунул в холщовую сумку и тоже спрятал в тумбочке. Лёг, не разбирая постели и не раздеваясь. Не назвал своего имени. Положив сухонькие руки под голову, вздохнул и затих. Так и лежал до вечернего обхода дежурного врача. Доктор предложил ему раздеться и лечь под одеяло.

Днём двое молодых соседей по палате ни разу ни о чём не спросили иерея. Может быть, из вежливости не хотели тревожить бессмысленными вопросами (приступ у человека!), а может, оробели, когда узнали от медсестры, что третий пациент – «батюшка». Вечером, после прихода неразговорчивого старика, молодые ребята, лежавшие напротив друг друга, даже между собой не вели беседы.

Ночью на отца Иоанна навалились страшные мысли, изощрённо издевавшиеся над его испуганной душой, и он начал молиться шёпотом, накладывая на себя крестное знамение. Старик беспокойно заворочался, дважды дёрнул плечом, словно слова молитв жалили его, что-то пробубнил. Храпевший толстяк вдруг затих.

Послышался скрип кровати у двери, а затем тихий юношеский голос:

- Не спится, батюшка?

- Мысли спать не дают, – так же тихо ответил священник.

- Мне тоже, – вздохнул парень.

- Тебя как зовут?

- Данила.

«Данила-мастер», – вспомнился иерею герой сказа Бажова «Каменный цветок».

- Давно здесь?

- Давно. Третью неделю.

- Сильно прижало?

Кровать Данилы пискляво скрипнула. Показался тонкий силуэт мальчишки.

- Да я… так… с дурости здесь, – неуверенно вполголоса заговорил Данила. – Сказала мать: сразу надо. А я всё думал, что пройдёт.

Юный пациент, хромая, приблизился к кровати священника.

- Можно сесть на краешек? – шёпотом спросил парень разрешения.

- Присядь, только кровать не тряси.

- Мне это… – забормотал парнишка, – бабка соседская голову задурила. Она в церковь ходит. У меня вены болят. Предложили операцию сделать. Мать соседке рассказала. Ну, та и давай мне на уши лапшу навешивать. «Ты, дуралей, зачем разрешаешь вены резать? – подражал он старческому голосу. – В храм походи, Богу помолись. Исповедуйся, причастись. Болезнь и пройдёт». Ну, я, дурак, стал в церковь ходить. Там нагрузку на ноги дал. И всё. Ещё хуже стало, чем было. Получил осложнение. Тромбофлебит. Бить меня некому, – рассказывал Данила священнику, точно приятелю.

- Такой молодой, и вены болят. Почему? Врачи не сказали? – сочувственно спросил иерей.

- Сказали, что предрасположенность. Тётка у меня с тромбофлебитом. А я спортом занимался серьёзно. Лёгкой атлетикой.

- Да, жалко.

- Сейчас вот лежу, воспаление снимают. Я на очереди в областную больницу. Место освободится – позвонят. Поеду на операцию.

- Тебе же ходить нельзя, – прошептал отец Иоанн.

- Нельзя, – вполголоса ответил Данила, – но я уже не могу лежать и сидеть. И после операции, сказали, движение должно быть ограничено. – Голос парня дрогнул.

Священник подбодрил, протянув вперёд правую руку, словно благословляя:

- Ты не переживай раньше времени. Надейся на лучшее. Всё будет хорошо. – Он хотел добавить «с Божьей помощью», но не сказал. Возможно, парню неприятны эти слова после совета «соседской бабки».

- А есть какая-нибудь молитва, чтобы быстрее выздороветь? – неожиданно для отца Иоанна осведомился Данила.

- Душу сначала лечить нужно, тогда и тело в норму придёт.

- Это понятно, – пропустил смысл фразы юнец. – Ну, есть? – ожидал он ответа.

- Есть. «Отче наш».

- Я знаю эту молитву. Она мне не помогла, – разочарованно прошипел Данила.

- Мало знать – верить надо. Всё дело в вере, а не в словах, – теперь вполголоса проговорил и отец Иоанн. Он сказал это не только юному неофиту[3], но и себе.

Дед, сбросив с себя одеяло, будто намеревался спрыгнуть на пол, язвительно заговорил в полный голос:

- Что, мало людям головы морочили? Подрубила вас под корень советская власть, а вы снова головы подняли. Снова власти над умами захотели? Теперь за детей принялись? И есть у вас совесть? Куда вы детей толкаете?

- Это не ваше дело, дедуся, – так же громко сказал Данила. – Это моё личное дело.

- Ложись, калека, – твёрдо произнёс дед. – Ты уже начитался молитв.

- Какое вы имеете право оскорблять меня? – взвизгнул от обиды парень.

- Ложись, говорю, – приказал старик. – Врачу утром расскажу, что ты ночами ходишь. По глупости без ног останешься. Жизнь свою загубишь.

- Это моя жизнь, а не ваша, дедуля.

И снова приказ:

- Ложись.

- Ложись, Данила, – мягко повторил отец Иоанн.

Парень заковылял к двери. Плюхнулся на кровать, заставив её жалобно вскрикнуть. Уже с кровати донёсся взволнованный голос:

- А что вы, дедусенька, советскую власть защищаете? Хорошо было в совке жить?

- Что ты знаешь, мальчик, о советской власти? Только жить начинаешь. Мне советская власть много дала, – дед говорил в полный голос, не обращая внимания на «отбой» в хирургическом отделении. – Всем обеспечила. Весь народ ни в чём не нуждался, пока не завелась в стаде поганая овца.

- Ага, кого-то обеспечивала советская власть, а кого-то работать на себя заставляла, – неожиданно вступил в разговор толстяк. – Моя мать всю жизнь вагонетки с унитазами возила на заводе. Говорит, в нитку вытягивалась. И что ей за это советская власть давала? Скажешь, премии? Нет. Грамоты. Бумажки, которыми только подтереться. И какую ей пенсию дала советская власть? Такую, что меньше, чем у начальства заводского. Вот оно жировало при советской власти. Его советская власть всем обеспечила. Ты, наверно, дед, из тех же кровососов?

- Вы говорите, да не заговаривайтесь, – отчеканил дед. Отец Иоанн очень удивился поставленному голосу старика. – Рабочий человек всегда получал больше начальства. Так было при Сталине и после него. Заработал – получи за труд! Это уж потом, в конце семидесятых, когда скурвились многие коммунисты, на Запад заглядываться стали… Гребли под себя. Воровали. Закона не признавали. Попробовали бы они так при Сталине – в тюрьме бы всё наворованное отработали. Я, мальчик, поработал в своей жизни. Хлебнул лиха. Я ещё довоенный. Мне уже под восемьдесят. Страну восстанавливал после войны наравне со взрослыми. Это вам не языком трепать. Вам так не работать, как нам пришлось. Всё б вы молились, лоб били. Работать никто не хочет. Откуда ж богатство в стране возьмётся?

- Между прочим, я атеист. На вопрос отвечу вопросом. На кого работать – на кровососов? Дураков нет, – огрызнулся толстяк. – Это вы, дураки, спину гнули на номенклатуру.

- От дурака никогда не успеешь сказать «дурак», он всегда опередит, – невозмутимо ответил дед. – Это вы безмозглые. Верите всему, что говорят. Своей головой надо хоть немного думать. Хотя… и в школах вас сейчас не учат думать, только эксперименты проводят. Как теперь говорят, капусту срубают. Звёздочки и чины получают. Временщики.

- Я советскую школу окончил в восемьдесят восьмом году. А вот Данилка в девятом классе учится.

- Да. Все к ОГЭ готовятся, а я тут… прохлаждаюсь. Поможешь мне завтра, Серый? По сборнику порешаем. Ты обещал.

- Ладно.

- Вот я и говорю – одни эксперименты. ОГЭ, ЕГЭ… Какой толк от них, если дети двух слов грамотно написать не могут? Разве было такое в Советском Союзе? – возмущался дед. – Какие знания давали в школах! Я, помню, сочинение писал в седьмом классе. Это выпускной класс был в пятьдесят третьем году в нашей деревенской школе. Много написал, но допустил три ошибки. Мне «два» учительница поставила. Сейчас по двадцать ошибок делают, а школу чуть ли не с золотой медалью заканчивают. Вот тебе и плоды демократии, едри её вошь! – выругался он. – Учитель стал никем. Никакого почтения к учителю. А раньше? Мы, бывало, если не выучим урока или огрызнёмся учителю, то стояли на коленях в углу. Не просто так, а на горохе. На горохе! – потряс дед кулаком. – Перед всем классом. Встанешь с колен через два часа, а коленки краснищие, болят. Ночью заснуть не можешь. Не признавались родителям, что учитель наказал. Боялись. Отцы, которые после войны вернулись, бедокурам спуска не давали: ремнём отходят по заднице, работать вдвое больше заставят. На том и конец всем шалостям. А теперь что? Распустили. Всю страну распустили. От мала до велика. Сталина надо, НКВД.

- Ладно, дед, без агитации. Скажи-ка лучше, кем ты работал? – в голосе Серого послышалась издёвка.

- А вы, молодой человек, мне не тычьте. Молоды передо мной… А работал я много где, – с гордостью в голосе ответил дед. – И лес валил, возил в деревне после войны. Застрянет по осени здоровенный воз в грязи, лошадь тянет, да куда ей одной вытянуть. Мужики подналягут, и мы, ребятня, не отстаём. Так, бывало, упираемся, аж штаны на заднице по швам трещат. – Толстяк хохотнул. Дед не обратил на это внимания. – Вот и подумайте, молодой человек, что с внутренностями, какой на них напор. Страну из руин поднимать надо было. И весь народ лямку тянул. Каждый на своём месте. Кто у станка стоял до потери сознания, кто в конторе сидел ночами, сутками не спал. Кто где, но все на страну работали. На общее благосостояние. Смогли бы вы так? – Никто не откликнулся на вопрос старика. – То-то. Кишка тонка. А мы здоровьем жертвовали ради страны. Ради людей. Правильно говорят, что страна – это и есть люди. И ни в какого бога мы не верили. Ни сил, ни времени на это баловство не было. Надеялись только на свои силы. Сила наша была в единстве. Помогали друг другу, заботились. На поруки брали недобросовестных. Воспитывали. И сажали, кто не хотел перевоспитываться. И расстреливали. Как без этого? А теперь никто никому не нужен. Каждый сам за себя. Как крысы, тащат всё по норкам, – призывно звучал голос деда.

- Сдаётся мне, что полком вы командовали, дедушка, – сказал толстый пациент, выделяя голосом «вы».

- Полком, да не тем, – снова отчеканил старик.

- Это как?

- А вот так.

- Ой, что-то темнишь… темните, дедушка, – съязвил Серый.

«Тёмный дедушка, – подумал священник. – Властный, непреклонный. Людей не любит, хоть и говорит, что ради людей, ради страны жил».

- После выслуги лет в органах работал на заводе, – разговорился старик. – За твёрдость и преданность идее коммунизма люди избрали парторгом. Почти десять лет парторгом был.

- Я так и знал – коммуняка! Речи толкает, – воскликнул Серый, повернувшись вполоборота на кровати. – Такие, как ты, дед, были НКВДэшниками-мучителями. Твёрдой рукой своих же, русских, убивали.

- Да. Мы изучали по истории, – поддержал приятеля Данила.

- Кто заслуживал, того и убивали. Невиновных не расстреливали.

- Хорошо, что разогнали вас, – не слушая «коммуняку», говорил «атеист». – Народ вздохнул свободно.

- А что лично вам, юноша, эта свобода дала?

- Да всё.

- Перечислите, что именно.

- Пошёл ты, дед.

- Сказать-то и нечего, – хрипло засмеялся «парторг». – А я вам, молодой человек, скажу. Насмотрелся я на политических. Всё какие-то бредовые идеи в их головах… Вот и сносили им головы с плеч долой. Чего думать, как надо государством управлять? Уже продумали умные люди. Слушай и делай, что говорят.

- Лучше при демократах жить, чем при советской власти с ГУЛАГами. Теперь с тобой разговаривать не буду. Ненавижу тебя. Твари! – надрывно выкрикнул толстяк. – Такие, как ты, моего прадедушку загубили, когда он в тридцать восьмом году письмо написал в обком партии о воровстве в районе. Неизвестно, где сгинул. Даже могилку не указали, твари. Моя прабабка умерла, а дедушку в детдом забрали. Слышь ты? Ненавижу! Ещё на церковь нападаешь? Попы, по крайней мере, в тюрьмы не сажали и не убивали тех, кто мыслил иначе.

- А разве демократы делают по-другому? Они просто хитрее, – спокойно сказал старый коммунист. – Разрушают наше государство. Убирают с важных постов достойных людей, а то и убивают по-тихому, а вам, молодым, головы забивают всякой ерундой, вроде свободы слова. А что она даёт? Как в анекдоте: поводок собаке удлинили, зато миску с едой дальше отодвинули – не достать.

Резкий свет заставил всех прикрыть глаза.

- Пятая палата, что у вас происходит? Здесь кому-то плохо? Доктора разбудить? – послышался резкий женский голос.

Отец Иоанн приоткрыл глаза. В расстёгнутом белом халате в палату вошла пожилая медсестра. Священник видел её впервые. Принимала его в отделение и ставила капельницу молодая высокая блондинка. С ласковым голосом.

- Забыли, что в больнице находитесь? Устроили тут политические дебаты. Хотите, чтобы нарушение режима в больничном листе отметили? Не нарывайтесь. Если ещё раз больные из соседних палат в ординаторскую с жалобой придут, то пеняйте сами на себя, – усмирила медработница пациентов из пятой палаты.

- Спим, спим, Инна Эдуардовна, – усмехнулся Серый.

- Евтееву покой нужен. Он на контроле. Завтра – операция. А вы устроили…

- Поп начал, – подал голос старик. – Проповеди читал перед смертью, – сказал злорадно.

- Прекратите. Как вам не стыдно! – повысила медсестра голос на старого пациента. – Вам же самому завтра будут удалять узлы...

- Неправда. Зачем вы врёте, дедуля? – выпалил юнец. – Это я у батюшки спросил, а он мне ответил. Мы шёпотом разговаривали, а вы сразу орать стали.

- И ты врёшь. Вы не шёпотом разговаривали, – выкрикнул в ответ тщедушный дед, грозно сдвинув мохнатые брови.

- Успокойтесь! Укладывайтесь спать, иначе доктора разбужу, – повелительным тоном сказала медсестра, спрятав руки в карманы белого халата.

- Всё, тишина! – скомандовал толстяк, повернулся к стене и натянул на голову одеяло.

- Я выключаю свет. Чтоб тишина была, – приказала Инна Эдуардовна.

Свет потух. Женщина тихо прикрыла за собой дверь. Послышались удаляющиеся уверенные шаги. Снова полутьма захватила власть в палате.

Отец Иоанн повернул голову в сторону старого коммуниста и тихо произнёс:

- Дедушка, извините, если я вас чем-то обидел.

- Извиняю, – резко ответил дед, – если никому не будешь головы морочить.

Ночная словесная схватка на время изменила ход мыслей священника. Он никогда не считал коммунизм злом, а потому не верил бумагомарателям, которые твердили, что в советское время люди враждебно относились к религии. Всерьёз думал – врут, пишут по заказу. Оказалось – некоторые до сих пор ненавидят тех, кто верит в Бога, особенно священнослужителей. Семья Евтеевых не испытала репрессий: все родственники – законопослушные граждане. Не стремились к богатству, известности, не пытались никому навязывать своих идеалов. Жили, как предлагала власть. Тихо жили – тихо умерли. К пятидесяти шести годам отец Иоанн вынес формулу жизни: «Не иди против власти, не считай себя умнее умных – будешь жить безбедно».

Снова начала стучаться мысль: «Не желал скрупулёзно копаться в своих грехах. Думал, что жизнь хороша тогда, когда она нравится. И чем же ты отличаешься от обычных прихожан? Тем, что стоишь у престола? Ведь ты для прихожан был искушением. Знал об этом и всё равно искушал».

Теперь батюшке оставалось надеяться, что Человеколюбец по слёзной молитве простит грехи – только надо верить. Перед операцией священник был бы рад хоть что-то изменить, но не успеет за ночь.

Не зря в народе говорят: крепок русский человек задним умом!

__________________________________________________

[1] Епитимья (церк.) – особое послушание, способное излечить душу грешника.

[2] Благочиние – (благочиннический округ) — в Русской Православной Церкви часть епархии, объединяющая группу приходов, находящихся в непосредственной территориальной близости друг от друга. Возглавляется благочинным.

[3] Неофит – новообращённый к вере; новичок в каком-либо деле.

Глава 3. "Необыкновенный" человек

В Куревске почти каждый житель знал в лицо Петра Петровича Никитина. Горожане повторяли его имя и отчество, как заветные слова. Евтеев тоже слышал от жены много хороших слов о местной знаменитости, но фамилию учителя в семье произносили редко: в небольшом городе фамилия неважна, если знаменит сам человек. Прославился Пётр Петрович самозабвенным служением образованию и трепетным отношением к детям. Более тридцати лет посвятил школе и ученикам.

Окружающие называли учителя «необыкновенным». Он казался им не таким, как все обыкновенные люди. Кроме того, многие обыватели маленького города не понимали, зачем дома одеваться, «как на работу», и тщательно бриться даже по воскресеньям.

Что-то необыкновенное и в самом деле было в Петре Петровиче. Природа обделила этого мужчину красотой тела: он был долговязым. Обычно высокие худые мужчины стесняются астенического телосложения, начинают невольно сутулиться, напоминая шахматного коня. Учителя не смущали собственная худоба и высокий рост. Никто и предположить не мог, что любимый всеми педагог многие годы делал специальные упражнения для хорошей осанки. Залысины, увеличивающие и без того высокий лоб, тоже не пугали школьного преподавателя: Пётр Петрович давно заметил, что собеседники не рассматривали его, а глядели в глаза. Он и сам знал о притягательной силе своего взгляда.

С первых лет работы в школе учитель не мог спокойно засыпать ночами: думал о любимых воспитанниках. На работу летел, как на крыльях. С трепетом открывал ученические работы и, проверяя задачи и уравнения, с замиранием сердца молил, чтобы вытянули его слабенькие ученики на «тройку». Учительская душа радовалась, когда «тройка» выходила. С болью в сердце сокрушался, если кто-то из слабеньких ребят не мог получить удовлетворительную оценку. На следующий день назначал таким ученикам дни для дополнительных занятий и после уроков занимался с ними математикой и геометрией. Бесплатно. Во времена его молодости так делали все педагоги. Но он до сих пор подтягивал школьников безвозмездно, несмотря на то, что его коллеги-ровесники перестроились под напором нового времени.

Ночное светило часто было свидетелем самозабвенного труда учителя: ночи напролёт он продумывал тренировочные задания для «звёздочек», подготавливая их к серьёзным олимпиадам и конкурсам. Иногда совсем не ложась спать, вставал из-за письменного стола, одевался и шёл служить образованию. И о еде забывал. Только мать не забывала о сыне. Без её заботы раньше срока учитель извёл бы себя работой.

- И отец был таким же увлечённым учителем, Царство ему Небесное, – не раз говорила заботливая мать, ласково гладя взрослого сына по голове. – Не оскудела наша земля подвижниками. Значит, повертится ещё голубой шарик, – предрекала она во время быстрого завтрака сына.

- Я не могу иначе, мама, – уверенно говорил Пётр Петрович. – Меня же сравнивают с отцом. Я не хочу запятнать память о нём.

Год назад всё внезапно изменилось. Умерла мать. Умерла тихо: во сне. Сразу после Восьмого марта. На маленьком столике около её кровати осталась стоять большая открытка с пожеланиями счастья и долгих лет жизни женщине, которой исполнилось семьдесят шесть лет. Не успел завянуть букет белых хризантем, подаренных любящим сыном.

Пётр Петрович не был готов к её смерти, не мог поверить, что в пятьдесят три года остался совсем один, что судьба наделила его сиротством. Он, как и прежде, хотел материнской любви, женской моральной поддержки.

Удар судьбы, будто жестокий палач, выбил опору из-под ног. Разрушил прежний мир, понятный и размеренный.

Профессионального энтузиазма у Петра Петровича поубавилось. Горькая тоска со злорадством заглядывала в глаза учителя. Уже жалость к самому себе гладила его по голове, придавливая к земле, заставляя всё ниже опускать голову с проседью.

И завелось в доме учителя одиночество. Сначала этот короед грыз только часть сердца, но со временем, осмелев, принялся плодиться с устрашающей быстротой, и уже грызь мучила не только сердце, но и худое тело.

Каждый день оглушала громкая тишина. Всё холоднее становилось в тёплой квартире. Всё чаще Пётр Петрович смотрел на стены, оклеенные светлыми обоями в крупный зелёный ромбик. Стены казались одинокому учителю тюремными застенками. Спасал только один ромбик на обоях, как напоминание о бывшем счастье. В этот ромбик был вбит небольшой гвоздь, на котором раньше висела в рамке фотография маленького Пети с молодой мамой. Довольного мальчика и счастливой мамы, которую он не уберёг. Учитель снял эту фотографию после сороковин – счастья больше не было.

Одинокий мужчина не видел красоты вокруг себя. Живая душа словно окаменела.

В последнее время здоровье подводило, отказываясь повиноваться. Иногда совсем выходило из-под контроля. Пётр Петрович и раньше чувствовал боль в сердце, но терпел её, бодрясь, не показывая виду коллегам и особенно ученикам, пребывая всегда в радостном настроении.

С каждым днём всё больше тяготила известность, как тяготит уставшего человека непосильная ноша. Зачем ему известность, если рядом нет родственной души – интеллигентной, образованной, понимающей, которая бы подарила душевное тепло? Кому теперь пенять, что жениться и родить своих детей времени в молодости не нашёл?

И немолодой учитель почти смирился с грызущим одиночеством, почти свыкся с мыслью, как с приговором, что женщине в годах не нужен чужой больной мужчина, а уж молодой женщине тем более. Вот если бы у него был нажитый капитал… Нет, учитель гол как сокол.

Пётр Петрович теперь часто вспоминал Митьку Лавренникова, высокого худенького мальчишку с озорным блеском в глазах. Его белобрысая головёнка с коротко стрижеными волосами мелькала везде. Парнишка, как говорили в советское время, рос и воспитывался в рабочей семье. Учился ниже среднего, но отличался удивительным проворством и неуёмной энергией. В начале апреля, когда ещё не успевал сойти весь снег, Митька звал и сверстников, и «мелкоту» на улицу. Заезжал к знакомым ребятам на стареньком «Орлёнке», и начинались вечерние «гонки» на велосипедах по улицам города. Мало ему было летом лапты, «вышибалов», игр в казаков-разбойников и Чингачгука – начнёт кататься по озеру с визгливыми девчонками на лодке или играть в волейбол со старшими ребятами. Даже холодной зимой он никому не давал засидеться в домах: поставит на лыжню в воскресенье; в будние дни, после школьных занятий, пока светло, созовёт на хоккейный «матч» на замёрзшем озере; не поломав рук и ног, лихо скатится на санках с самой крутой горки. Всё ему удавалось. Многие ребята хотели быть похожими на Митьку. Скромный Петя тоже мечтал быть лёгким в общении, заводилой, как его одноклассник.

Любил Митька и покуражиться над людьми. Даже над взрослыми. Наверно, в глазах ровесников хотел казаться взрослее.

Запомнил Петя, как по окончании седьмого «Б» класса, на летних каникулах, неугомонный затейник предложил ему поучаствовать в розыгрыше.

- Петь, айда со мной в клуб. Сегодня «Седьмое путешествие Синдбада» показывают.

- Не пустят. На афише написано: «Дети до шестнадцати лет не допускаются».

- Пусть себе пишут. Нам-то что. Ну, пойдёшь?

- Говорю, не пустит тётенька с химией на голове.

- А я тебе говорю – пустит.

Петя слышал от соседских ребят, что Митьке нравилось пробиваться в клуб на сеансы фильмов с ограничением возраста. Все подростки знали, что в те дни, когда в дверях стоит Елена Филипповна, «тётенька с химией на голове», пройти в зрительный зал невозможно. Мимо неё никто не мог проскользнуть незаметно. Она выводила «шустрых» за руку из зала, ругала так, словно они совершили преступление. И недавние смельчаки, опустив головы, называли класс, школу, в которой учились. Позже следовала «проработка» на классном собрании, постановка на внутриклассный учёт, а дома – «головомойка», лишение и без того ограниченных свобод.

- А если эта злюка расскажет родителям? Достанется тогда на орехи, – испугался послушный сын.

- Как она расскажет? Мы свои фамилии называть не будем. Я уже придумал историю для билетёрши, – засмеялся озорник.

Петя почесал высокий лоб тонкими пальцами:

- Не знаю.

- Ну! Парень ты или девчонка?

«Сейчас каникулы. Все учителя в отпуске. Наверно, в такую жарищу на Чёрном море отдыхают. Или в санатории, как моя мама. Так что не узнают. Если и узнают, то к началу учебного года забудут», – рассуждал осторожный Петя. Очень хотелось ему хоть одним глазком подсмотреть взрослую тайну и первым рассказать о ней ребятам. Чтобы казаться взрослее. Быть наравне с Митькой.

- Ладно, – решился он. – Что ты придумал? Рассказывай.

Двое приятелей надели старую одежду и после того, как Митька поспорил с младшими ребятами на деньги, отправились в клуб, бывший до революции церковью. «Мелкота» тянулась поодаль.

Знойный вечер ещё душил в горячих объятиях. Через распахнутые двери в просторный холл вошла ватага ребят и остановилась у входа: в здании тоже не было спасительной прохлады. Петя осмотрелся. Перед дверью в зрительный зал – пять человек. Старая крупная женщина с тёмно-каштановыми кудряшками на голове, в голубом халате, вглядывалась в лица кинозрителей, строго следила за тем, чтобы ни один подросток, находящийся в вестибюле, не нарушил запрета. Несколько кресел с откидными сиденьями, стоявших вдоль стен, заняли взрослые. От кассы двухвостая очередь растянулась на весь холл. Гул. Суматоха.

Митька отделился от ватаги и прошёл к кассе. Остановился, всматриваясь, нет ли знакомых старшеклассников. Нужно приобрети билеты на сеанс. Есть! Подошёл к рослым парням и, словно невзначай столкнулся с ними в очереди, удивился:

- О, привет, ребят. Вы тоже здесь? – посмотрел по сторонам. – Ищу пацанов знакомых. Стоял с ними в очереди. Они обещали билеты купить.

- И что? Не купили? – засмеялись старшеклассники.

- Нет, я сам виноват. Вышел из очереди, дурак, – изобразил Митька беспокойство. – Пока с салагами поболтал, они, наверно, уже купили билеты и в зал прошли.

- Посмотри, может, они тебя около клуба ждут?

- Смотрел. Нету. Прошли. Точно прошли. Надо ещё билеты покупать.

- А ты не один?

- Вдвоём с дружбаном. Ребят, не поможете? Купите два билета, – Митька всунул руки в карманы полинялых брюк и приподнялся на носочках потрёпанных сандалий.

- Так тебе шестнадцати нет.

- Какая разница – есть или нет? Только пишут «до шестнадцати», а в фильмах ничего такого и не бывает.

- Ладно, давай деньги, – сжалились старшеклассники.

Митька прошествовал к ребячьей ватаге. Обратился к Пете, не глядя на младших ребят:

- Ну, что я говорил? А ты – «не пустят, не пустят». – И потрепал перед Петиным носом билетами. – Пойдём, рохлик.

Подошли к дверям зрительного зала.

- Вам чего тут надо? – Елена Филипповна отстранила мальчиков от двери. – Читали афишу? «Дети до шестнадцати».

Петя испугался властного тона «билетёрши», сжался в комок и готов был повернуться к выходу. Сделал полуоборот, посмотрел на рискового приятеля… Изумился внезапной Митькиной перемене. Рядом с ним стоял не уверенный в себе парень, а несчастный мальчик, сгорбившийся, со слезами на глазах. Петина мама таких детей называла «жалкими воробушками».

Митька трясущейся рукой протянул билеты:

- Нам уже шестнадцать.

Женщина оценивающе посмотрела на Митьку сверху вниз:

- Лет тринадцать, не больше.

- Нам, правда, уже шестнадцать. Вы не смотрите, что мы щупленькие. Просто живём в неблагополучной семье. Недоедаем. Курим.

- Курите? – повысила голос Елена Филипповна. – А родители ваши куда смотрят?

- В бутылку смотрят. Куда же ещё? – повесил голову несчастный парень. – Вот соседи дали денег на фильм, чтобы как-то нас утешить. Нам соседи и еду приносят. И учителя нас жалеют. Нас все знают и жалеют. Пропустите нас, – заунывно тянул хитрый парень. Лицо его сморщилось, будто от боли.

В глазах «злюки» мелькнуло сочувствие.

- Вы вдвоём? – кивнула в сторону Пети.

- Да. Это мой троюродный брат.

- И у него родители пьют?

- Ещё как пьют. Отец бьёт его. Иногда. Когда сильно напьётся.

От услышанных слов Петя закашлялся. «Что ж он, гад, меня и родителей позорит», – возмутился про себя.

- Вот, видите, это всё от курева, – ткнул в приятеля пальцем Митька. – Некому нас уму-разуму научить. И телевизора дома нет, пропили родители. Мы и на фильмы не ходим, потому что денег нет.

- А фамилии ваши? Может, знаю? – Смягчилось женское сердце.

- Я Никаноров, а он Фёдоров, – назвал чужие фамилии искусный обманщик.

- Подожди. Я Фёдоровых знаю. На Лермонтова живут. Это хорошая семья. Ты мне что-то наплёл… – усомнилась дотошная «билетёрша» и покосилась на мальчиков.

- Так это другие Фёдоровы. Те хорошие, да, – вздохнул Митька. – Нам бы таких. А мы с улицы Павлика Морозова.

- На Павлика Морозова никого не знаю. Что мне с вами делать? – озадачилась Елена Филипповна. – А как вы билеты взяли в кассе? Паспорта у вас есть? Надо спросить у кассира, – спохватилась она. – Петровна, – крикнула, повернув голову к кассе, и хотела оставить важный пост.

Митька только открыл рот, чтобы сказать, что паспорта есть, но не взяли с собой: это главный документ советского гражданина, и носить его в кармане нельзя. Но тут послышался ропот. Пока «злюка» выясняла, можно ли впустить в зрительный зал двоих мальчиков, образовалась очередь. Люди начали возмущаться:

- Нам дадут войти в зал или нет?

- Долго стоять будем?

- Скоро сеанс начнётся.

Елена Филипповна засуетилась, взяла билеты у Митьки, надорвала их, вернула «Никанорову» и «Фёдорову»:

- Ладно, идите, – нервно подтолкнула ребят вперёд.

Митька, всё ещё играя роль несчастного, на полусогнутых ногах заковылял к ряду, указанному в билете. Петя согнулся от стыда. У него уже не было желания смотреть «запретный» фильм.

Усевшись рядом с огорчённым приятелем, гордый собой Митька сказал:

- А ты сомневался. Наглость – второе счастье.

- Зачем ты так про моих родителей сказал? Они не пьют, – вспылил Петя.

- Какая разница? Она всё равно нас не знает. Не будь растяпой. Бери своё от жизни,– осадил его лгунишка и развалился в кресле.

- Тебе не стыдно обливать грязью своих родителей? – не мог успокоиться Петя. – Они стараются для тебя, а ты их алкоголиками называешь. Я не знал, что ты…

- Да замолчи ты. Праведник нашёлся, – грубо перебил его надменный Митька. – Какой же я дурак, что связался с тобой. Вот дур-рак.

До конца фильма оскорблённый Петя не поворачивал головы к Митьке. Он слышал, как тот, на кого он раньше желал быть похожим, смотрел на экран и ухал, восхищаясь свирепыми действиями циклопа-дикаря, хохотал над проделками коварного колдуна, стучал ногами, когда дракон изрыгал пламя, пытаясь убить отважных мореходов ... Петя, затаив дыхание, восхищался силой справедливого капитана Синдбада в борьбе с предателями, его хитростью в бою с циклопом, храбростью в битве на мечах с ожившим скелетом, тихо радовался помощи маленького доброго волшебника…

После сеанса Петя выскочил из клуба и побежал домой, спотыкаясь на колдобинах. Ему было очень стыдно. Как он признается родителям, что обманул их? Ведь они думают, что он сидит на крыльце Митькиного дома. Мальчик твёрдо сказал себе, что обманщик Митька ему больше не приятель.

А юный прохвост на следующий день подговорил соседских ребят объявить «хлюпику» бойкот. И с того дня у Пети не стало на улице товарищей. Опустив глаза, соседские мальчики молча проходили мимо него, а порой и вовсе обходили стороной. Никто не хотел ссориться с Митькой: себе дороже.

Отвергнутый приятелями, Петя засел за книги. В домашней библиотеке их было много – интересных, захватывающих…

Начался новый учебный год, выпускной год в восьмом «Б» классе. Вот тогда и вспомнил Митька о бывшем товарище, который с пятого класса помогал изучать математику, а потом подтягивал по алгебре и геометрии.

В конце сентября закончился сбор макулатуры. Администрация школы выполнила план, и нужно было отправить две тонны принесённых учениками старых книг, журналов, газет и использованной бумаги в районный пункт приёма макулатуры. В назначенный день после уроков на внутреннем школьном дворе собрались активисты, указанные в списках классных руководителей: отличники и хорошисты. Учитель трудового обучения находился в мастерской, откуда восьмиклассники выносили связанные шпагатом тяжёлые пачки. Старшеклассники принимали пачки, стоя на кузове грузовой машины.

Петя Никитин подавал наверх очередную стопку бумаг высокому парню-десятикласснику.

- Ну, хватит бычиться, – с гонором прозвучал знакомый голос за спиной Пети.

Восьмиклассник обернулся и встретился с нахальным взглядом Митьки.

- Что было, то было. Ну, сглупил я, – грубо сказал одноклассник, давая понять, что именно он хозяин положения.

- А прощения не хочешь попросить? – отпарировал Петя.

- Прощения просить? – выкрикнул Митька Лавренников, выпучив глаза. Лицо его исказилось от негодования: – Я уже получил нагоняй из-за твоей правдивости. – Вытянул шею и поднял руку над Петиной головой, как будто хотел ударить: – Зачем надо было родителям рассказывать, пятёрочник? – Петя не оробел, не отскочил в сторону. Задира криво усмехнулся и снизил тон: – А если ты с девчонкой познакомишься, тоже всё маме с папой будешь рассказывать?

- Не твоё дело. Тебе точно не расскажу, – тихо, но твёрдо ответил Петя.

- Главное – не забывай, что ты прикреплён ко мне по алгебре, отл-личник, – закончил разговор сорванец и, развязно вышагивая, отправился домой.

- Я попрошу, чтобы меня прикрепили к другому.

- Что ты сказал? – развернулся Митька всем корпусом. – Ну-ка, повтори, – с грозным видом приблизился он к активисту класса и грубо толкнул его рукой в плечо. «Пятёрочник» толкнул обидчика в ответ.

Разгорающийся конфликт погасил старшеклассник, работавший в паре с Никитиным:

- А ну, пацан, давай отсюда, а то накостыляем.

- Я о-оч-чень настойчивая, – сказал другой десятиклассник, подражая голосу Жоржа Милославского из комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Все, кроме Лавренникова, засмеялись.

- Повторю, но только не тебе, – с улыбкой ответил Петя растерявшемуся шкоднику.

Митька скривил рот, хмыкнул, не отважившись ответить спаянной команде, и неторопливо ушёл. Больше он не беспокоил одноклассника, делая вид, что не замечает его.

Прошло около пятнадцати лет. Одно лето в конце девяностых годов выдалось дождливым, и деревья долго молодились. В середине августа дожди прекратились. Сухая погода установила единовластный порядок. В конце августа деревья, словно очнувшись от затянувшегося летнего праздника, наскоро измазали листья охрой.

Пётр Петрович в ожидании очередного учебного года был в приподнятом настроении: встреча с любимыми учениками, новые методические находки, творческие конкурсы... Но радость омрачило неприятное известие. Администрация школы объявила, что зарплату могут снова задержать на неопределённое время. «Отпускных еле дождались, только в середине июля на руки выдали. Теперь зарплату и книжные будем ждать. Хотел на рынке методическую литературу к новому учебному году купить. Не куплю, – нахмурился учитель. – Наверно, раньше октября денег не дадут. Рубль постоянно падает. К октябрю инфляция почти вполовину эти деньги съест. Если бы отец посмотрел, что сейчас делается, то пришёл бы в ужас. Вот как всё изменилось в стране после распада Советского Союза. Учителя унизили до уровня просителя милостыни. А что делать? С кого спрашивать? Сами виноваты – молчим. Учительство разобщено. Ладно, как-нибудь проживём вдвоём. Уж привыкли к нищете. «Нам хлеба не надо – работы давай!» – посмеялся над собой учитель. – Выходной костюм уже с затяжками и катышками, а новый не под силу купить. Смог себе на отпускные лишь новые туфли позволить. Хоть какая-то обновка. Перед детьми стыдно. Некоторые из них лучше учителей одеты».

С таким противоречивым настроением Пётр Петрович собирался на августовское совещание педагогов.

В фойе киноконцертного зала было шумно. Мужские тёмно-серые тона разбавляла женская пестрота. В воздухе висели ароматы недорогого парфюма. Вдоль больших окон растянулись столы с методической литературой. Педагоги столпились, рассматривая полезные пособия, красочно оформленные энциклопедии, заглядывая в словари, с трепетом открывая учебники. Ряды в зрительном зале пустовали: никто не спешил занять места. Женщины искали учителей своей школы, знакомых, чтобы расспросить о прожитых днях отпуска, о детях, семье. Мужчины сгрудились в небольшие кучки, чтобы обсудить новости, но время от времени с интересом озирались по сторонам.

Пётр Петрович, увидев знакомых педагогов у большого окна, подошёл к ним. Поздоровался. Ему быстро кивнули, будто на ходу, и продолжили внимательно слушать рассказ стильно одетого человека. «Новичок», – решил учитель. Не только среди шестерых мужчин, а, пожалуй, среди всех, кто находился в киноконцертном зале, «новичок» выделялся холёностью и уверенностью в себе. Дорогой белый костюм, белые кожаные туфли, кипельно белая рубашка – всё явно не российского производства. Со вкусом подобранный наряд не сочетался с небогатым убранством провинциального учреждения культуры. А уж чёрный галстук-бабочка совсем выбивался из провинциальных представлений об учителе. Скорее, мужчину можно было принять за артиста Большого театра.

Неизвестный бросал взгляды на подошедшего учителя, продолжал вещать, изредка приподнимаясь на носочках. Петру Петровичу показалось, что он хорошо знает этого человека. Всмотрелся. Так это же… В глазах учителя вспыхнул огонёк удивления. Такая перемена!

- А, местная достопримечательность, – с барской высокомерностью произнёс «артист», заметив, что подошедший учитель узнал его. – Здравствуй, Петя.

- Здравствуй, Митя, – просто ответил учитель. Стоявшие рядом педагоги переглянулись.

- Молодец, пробился в люди, – тряхнул головой Митя.

- А ты как устроился? – без интереса задал вопрос Пётр Петрович. «По внешности видно, что неплохо. С Митькиной-то хваткой», – подумал он, а вслух спросил: – По какому случаю у нас?

- Да вот в июне из Москвы приехал с семьёй. В родной город, – недовольным тоном проговорил бывший приятель детства. – Думал, что в маленьком городке спокойнее. А у вас, говорят, зарплату задерживают. Как бы не пришлось отсюда когти рвать.

Последняя Митина фраза резанула слух.

- Кто ты по профессии?

- Разве не знаешь? Как и ты, – тихо засмеялся Митя, оглядываясь на улыбающихся коллег.

- Педагог?! – отстранился от него Пётр Петрович.

- А что ты удивляешься? Прошу любить и жаловать – Дмитрий Владимирович Лавренников, учитель истории и обществоведения. Назначен директором средней школы номер три. – Он снисходительно, будто публичный человек, посмотрел на обескураженного собеседника.

- В нашем городе?!

- Да.

«Оборотистый, однако, – горько усмехнулся про себя молодой учитель. – Не успел приехать – и в дамки». А вслух поинтересовался:

- В Москве учителем работал? Или тоже директором?

- Нет, директором не пришлось. Последние два года учительствовал в гимназии. Ну и детки там, я тебе доложу. Терпение адское нужно, – увлёкся беседой Дмитрий Владимирович. – Вообще очень изменилось общество с поры нашего детства. Наши проказы ничто по сравнению с тем, что сейчас придумывают продвинутые детки.

- Дети на любовь откликаются, – вставил Пётр Петрович.

- Какая там любовь? – хохотнул тот. – Тебе родители – конверт, ты к их детям – с благосклонностью. Делаешь вид, что ничего не замечаешь. Ни дури, ни шприцев в туалете. Ни-че-го.

- Высокая педагогика, – не смог сдержаться провинциальный учитель. Подумал с грустью: «Нет, люди существенно не меняются. Каким он в детстве был беспринципным, таким и остался».

- Как сам? – Дмитрий неожиданно перевёл разговор на другую тему. – Семья, дети?

- Семьи нет, в обычном понимании. Детей тоже. Школа – моя семья. Там мои дети.

Дмитрий пристально посмотрел на коллегу:

- Семья нужна. Обычная, – выделил голосом слово «обычная». – Без семьи жизнь человека – однобокая.

- Ты всё о мирском, – не понравилось учителю наставление Дмитрия. Подумал: «Теперь пророком себя возомнил. Без его наставлений не хуже жил».

- А ты, вижу, дорогу в мир совсем забыл.

- Некогда о мирском думать, – напустив на себя равнодушие, ответил учитель. – Важных дел много. От мирского только горечь в душе.

- Твоё затворничество пугает, – после паузы сказал Дмитрий. – Посмотри вокруг. Мир интересен. Учи, но не забывай о себе. Кто продлит твой род? Тебе уже тридцать пять. Пора семью создать, – наставлял практичный коллега. – А ученики – дело временное. Сегодня – одни, завтра – другие. Ты нужен им, пока они учатся в школе. Выйдут из школьных стен – забудут тебя. Пройдут мимо – «здрасти» не скажут.

- От добра – добра не ищут. В жизни подростка должен быть человек, который станет первой ступенькой для восхождения, поможет зажечь звёзды, – раскрыл Пётр Петрович своё жизненное кредо. – Сначала я детей подтолкну. Когда они вырастут, подтолкнут других. И так по цепочке люди друг другу будут помогать развиваться, становиться лучше, чище.

- Ты романтик, – засмеялся Дмитрий. – Учти, романтики в нашем мире не выживают.

У них были разные представления о людях и жизни. Как и в детстве.

- Всего хорошего. – Пётр Петрович направился в торжественно оформленный зрительный зал.

Миновало почти двадцать лет, прежде чем немолодой учитель вспомнил совет Дмитрия о создании семьи. Во времена молодости этот совет казался Петру низким для настоящего педагога.

Молодость прошла, организм износился.

Никитин знал, что недавние выпускники педвузов, пришедшие работать в школу, смотрели на него, как на чудака. Но были среди молодых учителей и такие, которые уважали Петра Петровича за альтруизм. Хотя и называли «последним из могикан», но старались равняться на старшего преподавателя.

Только молодые последователи грели ещё душу учителя.

Глава 4. Неравная борьба

В апреле Никитина с инфарктом доставили в реанимационное отделение.

Приступ случился в школе. После проведённых шести уроков Пётр Петрович зашёл в учительскую, чтобы посмотреть изменения в расписании на следующий учебный день: завуч часто ставит замены, не предупреждая об этом. «Так и знал. Снова мне поставили замену. Зачем? У меня нет отставаний по программе ни в одном классе. Я много лет работаю без бюллетеней, – тяжело вздохнул учитель. Он уже несколько дней чувствовал себя плохо. Сегодня, в пятницу, особенно плохо: болело сердце, кружилась голова, не хватало воздуха. В поликлинику всё равно не пошёл. – Завтра по основному расписанию ко второму уроку, мечтал подольше поспать утром, а тут в седьмом «В» на первый урок замену по алгебре поставили».

Учитель математики присел на серый диванчик под окном. Рядом раскинулась китайская роза в вазоне. Сегодня не радовало приветствие листьев-ладоней разросшегося растения.

Силы таяли с каждой минутой. Всё плыло перед глазами. Что-то сжало внутри рёбра, перекрывая дыхание. Педагог испугался: «Что со мной? Не могу дышать. Неужели схожу с дистанции? Рано. До пенсии – семь лет».

Каждую пятницу Пётр Петрович проводил факультатив по геометрии в девятом «Б» классе. К факультативным занятиям он, отличник народного просвещения, относился серьёзно, ведь в конце мая – ОГЭ по математике. Через полчаса должно было начаться занятие. Никитин пытался глубоко вдохнуть, но не мог: не позволяла резкая боль в грудине. «Сейчас немного отдохну, и станет лучше», – успокаивал себя учитель. Откинулся на спинку дивана и… не поднялся.

Вошедшие в учительскую преподаватели-первогодки поздоровались с наставником, но не услышали в ответ привычных доброжелательных слов. Пётр Петрович смотрел на молодых коллег невидящим взглядом. Поняв, что со старшим учителем случилось что-то ужасное, испуганные педагоги поспешили в кабинет завучей. Школьная администрация вызвала «скорую помощь».

Взволнованный доктор, Яков Анатольевич – заведующий реанимационным отделением – вбежал в зал без белого колпака. За долгие годы нелёгкой работы реаниматологом слово «эскулап» не превратилось для пожилого врача в пустой звук, а сам доктор не стал предметом иронии для горожан.

Работа в реанимационном отделении отнимала много сил. В зале между жизнью и смертью находились двое пациентов: один, молодой парень, – с черепно-мозговой травмой, большой кровопотерей, после дорожной аварии; второй – старый мужчина, переведённый из кардиологии со сложной формой инсульта. Женщину – в сознании, с деструктивным панкреатитом средней тяжести – положили для перестраховки. Ещё один больной, наркоман, с тяжёлой интоксикацией, – в изоляторе. Палата интенсивной терапии пока была свободна. Сейчас должен поступить в зал четвёртый пациент. Или уже поступил.

Старшая медсестра по телефону доложила заведующему о том, что дежурного реаниматолога, Виктора Викторовича, вызвали в приёмный покой, куда на реанимобиле доставили тяжёлого больного. Врач сделал поступившему мужчине непрямой массаж сердца. Все в Куревской районной больнице знали, что реанимобиль не оборудован современной медицинской аппаратурой, лекарственными средствами, и, естественно, никаких реанимационных манипуляций фельдшер провести не мог. Ни о какой реанимационной бригаде медработники не слышали. Смеялись между собой, говоря, что специализированная бригада соблюдает конспирацию. Оборудование в реанимобиле появлялось только на время визита высокой комиссии.

- Валентина Иванна, больного перевезли из приёмного покоя? – с тревогой спросил заведующий старшую медсестру и, не дожидаясь ответа, окинул взглядом кровати.

Стройная женщина средних лет, в светло-салатовом медицинском костюме и прозрачной шапочке, степенно указала рукой на кровать у большого окна, зашторенного короткими белыми занавесками:

- Да, Яков Анатольевич. У окна. Я только что поставила капельницу. – На посту лежали вскрытые ампулы, использованный одноразовый шприц, стояли две бутылки с физраствором.

Яков Анатольевич стремительно направился к новому больному. Белый цвет медицинского костюма, светло-русые волосы, не тронутые сединой, и безукоризненно выбритое лицо придавали врачу в мудром возрасте юношеской свежести. Медсестра тихо и быстро (сказывался многолетний опыт работы в реанимации) последовала за врачом. Заведующий отделением проговорил на ходу:

- Викторыч был в лаборатории. Оставил там Галю. Как будут готовы анализы, она принесёт.

Виктор Викторович, дежурный реаниматолог, находился в изоляторе и вместе с медсестрой оказывал помощь молодому наркоману. Положить наркомана в зале, где пустовали две кровати, медперсонал не решился: опасно. Придёт в себя – начнёт кричать, метаться. По этой причине в изоляторе руки и тело наркомана зафиксировали ремнями.

Заведующий отделением подошёл к кровати, на которой лежал Никитин. Изголовье немного поднято. Пациент аккуратно накрыт одеялом. Поверхностное дыхание и испарина на лбу больного обеспокоили врача. Яков Анатольевич откинул одеяло: худощавый мужчина лежал обнажённым, как и все остальные больные в реанимационном отделении. Доктор осмотрел поступившего: бледная кожа, потные руки. Веки пациента задрожали, он с усилием открыл глаза. Врач отметил: взгляд мутный.

- Валентина Иванна, готовьте всё для вентиляции лёгких, – распорядился лечащий врач.

Да. – Медсестра поспешила к шкафам.

- Пётр Петрович, где чувствуете боль? – твёрдым голосом спросил реаниматолог, но в зрачках его разгоралась мрачная тревога.

- Вот, – еле слышно выдохнул учитель. Он попробовал приподнять от белого пододеяльника ослабевшую левую руку, чтобы показать, где пронзала острая боль, но не смог.

Яков Анатольевич дотронулся до левой части грудной клетки больного:

- Здесь болит?

- Да, – чуть заметно шевельнулись губы пациента.

- Боль куда отдаёт? В левую руку? – врач сделал паузу. – В плечо? В лопатку?

Пётр Петрович медленно прикрыл глаза и снова их открыл, давая знать, что моргнул.

- В лопатку? – переспросил медик. – А в плечо?

Больной снова моргнул. Не медля ни минуты, лечащий врач прикрепил к груди тяжелобольного несколько трубок с присосками. Зашумел аппарат, снимая электрокардиограмму. Доктор то испуганно смотрел на данные ЭКГ, поддерживая дрожащими пальцами выползающий белый лист, то переводил сочувственный взгляд на полумёртвого пациента.

Старшая медсестра уже несла набор для интубации трахеи.

В зал вошла молодая младшая медсестра, худенькая, похожая на школьницу, в коротком белом халатике, и облегчённо выдохнула:

- Анализы, – положила на пост несколько бланков с результатами анализов.

- Оперативно. Давайте. – Реаниматолог не отходил от пациента.

Младшая медсестра схватила листки со стола и подбежала к заведующему отделением.

- Не умеет наш народ думать о себе, – покачал головой медик, принимая бумаги.

Доктор пробежал глазами один бланк, другой, третий. Левая рука с результатами анализов безвольно опустилась, правая ладонь сжала нижнюю часть лица.

- Что? – испуганно прошептала старшая медсестра, посмотрев на побледневшего доктора.

Заведующий отделением нервно потирал подбородок ладонью.

- На волоске, – шёпотом ответил врач. Тоскливо посмотрел в единственное не зашторенное окно, расположенное рядом с постом дежурной медсестры. За окном природа отмечала торжество новой жизни: улыбалось солнце, подмигивая блеском луж от растаявшего снега. – Так, подключаем лёгкие, – отчеканил реаниматолог, будто приказывая себе собраться, и положил бланки в карман медицинского костюма. – Галя, бегом в изолятор, – кивнул младшей медсестре. – Виктор Викторыча пригласи в зал. Женя одна справится. Ей, если что, Елена Вячеславна поможет…

Единственная пациентка в сознании широко открытыми глазами смотрела на манипуляции врачей с дыхательной трубкой. Никитин болезненно корчился на кровати и страшно хрипел. Галина, заметив страх в глазах больной женщины, поставила возле её кровати белую ширму и побежала в изолятор. Ещё надо подготовить для стерилизации ларингоскопы, эндотрахеальные трубки, катетеры, иглы…

После реанимационных мероприятий Яков Анатольевич и старшая медсестра в ординаторской обсуждали сложную ситуацию с «сердечниками».

- Чего я опасался, то и случилось. Тяжёлые кардиопациенты поступили, а лекарства нужного у нас нет. «Сэкономили» называется, – с беспокойством проговорил он.

- Яков Анатольевич, где на всё найти денег? Сверху напирают: оборудование нужно закупать. Вот и сэкономили на дорогих лекарствах. Думали, что переживём без них этот месяц, а поступили сразу двое больных, – оправдывалась старшая медсестра.

- Со стариком проще. Дети сказали, когда достанут – привезут. Только бы побыстрее. А вот что с Никитиным делать? – искал выход заведующий отделением. – Завуч сказала, что родители умерли, а своей семьи у него нет. Ни жены, ни детей. Понятно же: сгорел на работе, – развёл руками реаниматолог.

- Может, позвонить в школу, сказать, чтобы администрация попросила учителей скинуться и купить лекарство?

- Это не вариант. Времени не хватит. Да и стрёмно. Случись – летальный исход, учителя скажут: что это за реанимация, если лекарств необходимых нет? Моментально новость весь город облетит. Умрёт старик – на возраст списать можно. С Никитиным – другой случай.

- Что же делать? – женщина закусила верхнюю губу.

- Буду звонить в соседние районы, – решительно сказал реаниматолог. – Должно же оно быть хоть у кого-то. Если потребуют деньги, отдам свои.

- Ему поможет это лекарство? – неуверенно спросила Валентина Ивановна.

- Только оно и поможет. Всё, что мы сейчас сделали, лишь оттянет время. Часа на два-три. Кардиограмма и анализы очень плохие. В областную больницу нет смысла звонить. Не успеют приехать. Если мы к ним – тоже бестолку: растрясём по дороге, не довезём.

- Сердце теперь должно кровь качать.

- Я не очень на это надеюсь.

- Почему?

- Тяжёлый случай. – Заведующий пересел с дивана за стол, чтобы заполнить лист назначения. – Народ наш до последней минуты время тянет. Из школы «скорая» к нам привозит. – Сделав записи, встал: – Вот, это Виктору Викторычу. – И сдержанно поинтересовался: – Есть изменения у других больных после утреннего обхода?

- Всё по-прежнему.

- Это тоже результат. – Яков Анатольевич снова отправился в реанимационный зал.

Он с опаской подошёл к кровати учителя, как будто боялся обнаружить его бездыханным. Но сигнал кардиомонитора, подобно маятнику, отсчитывал время жизни человека. Врач задержал взгляд на индикаторе частоты сердечных сокращений, повернулся к пациенту, дотронулся до его плеча – учитель не открыл глаза.

Медик-спаситель тяжело вздохнул, посмотрев на известного педагога:

- Помоги вам Бог, – и поспешил в ординаторскую. На ходу бросил дежурной медсестре, Евгении Константиновне, женщине строгой и неразговорчивой: – Следите за давлением Никитина. Обо всех изменениях докладывайте мне лично.

Круглосуточное дежурство трудно даётся медикам-спасителям, ведь в реанимации – только тяжёлые больные. Особенно тяжко приходится медсёстрам. За день они сильно устают, и ночью им, как любому человеку, хочется выспаться. Но полноценного сна в реанимации не бывает. Даже ночью в отделении горит свет. Стонут от боли пациенты. Выходя из состояния наркоза, больные ворочаются и срывают дренажные трубки – надо остановить кровотечение. Срывают датчики аппаратуры – нужно услышать, что аппарат не работает и подключить его. Кто-то просит воды. У кого-то чешется плечо или нога. И так всю ночь встают дежурная и младшая медсёстры. Но человек к любой работе привыкает.

Валентина Ивановна после разговора с заведующим зашла в кабинет старшей медсестры. Нашла в своём столе список лекарств, имеющихся в отделении, проверила, действительно ли нет необходимого Никитину препарата. Нет!

Валентина Ивановна мысленно отстранялась от горькой правды, старалась не думать о плохом, когда на каталках привозили умирающих больных из приёмного покоя или других отделений, не суетилась, поддерживала бодрый дух. Много видела умерших. Но со смертью так и не смогла смириться. Она всегда радовалась: скольким людям в реанимационном отделении подарили шанс жить дальше, скольким родственникам этих людей помогли избежать горя утраты любимых детей, отцов и матерей! За выстраданные годы работы Валентина Ивановна поняла, что даже сильнодействующее лекарство не заменит сострадания и милосердия, потому что любое лекарственное средство лишь нужное приложение к душе медика. Тепло доброго слова держит людей на земле…

Старшая медсестра быстрым шагом вошла в зал.

- Как Никитин? – спросила у Евгении Константиновны, которая делала перевязку молодому парню, лежавшему без сознания.

- Динамики пока никакой, – ответила та, – но состояние стабильное.

Валентина Ивановна приблизилась к кровати, на которой лежал учитель, и ласково проговорила:

- Что же вы, Пётр?.. Надо было следить за здоровьем. Как вытащить вас из ямы? Помогите нам. – Женщина, стоя спиной к больным и дежурной медсестре, взяла в руки золотой медальон, который носила на груди вместе с крестиком, и прошептала: – Пресвятая Богородица, помоги этому человеку, – поцеловала выпуклое изображение Богоматери и заторопилась к открытой двери реанимационного зала. – Галина, – тихо позвала младшую медсестру.

Из комнаты для раздачи пищи выглянула молодая девушка в коротком медицинском халате.

- Галина, пора кормить наших больных.

- Всё готово, Валентина Иванна.

- Молодец.

Старшая медицинская сестра проверила поток лекарства во всех капельницах. Подкатила передвижной прикроватный столик к первому пациенту – старику, разбитому инсультом. Больные в бессознательном состоянии получали необходимое питание с помощью зонда, заведённого в желудок…

За два часа состояние учителя не улучшилось. Он лежал в полузабытьи. Отрывочные воспоминания, как нечёткие видения, парили в затуманенном сознании.

Внезапно Пётр Петрович открыл глаза. Сознание его прояснилось, зрение обострилось. Он чётко увидел все предметы перед собой, как будто кто-то надел ему очки с большими диоптриями. Одновременно учитель почувствовал, как сильная боль сдавила грудную клетку, словно сверху взвалили тяжёлый камень. Страх смерти навис над человеком. Организм собрал оставшиеся силы и бросил их на борьбу со смертью.

Никитин в панике повернул голову в сторону открытой двери – сдвинул дыхательную трубку. Стал задыхаться. Кардиомонитор тревожно предупреждал о скачках давления. Ослабевшими руками пациент пытался вытащить трубку изо рта, но сделал только хуже: сбил иглу капельницы. Игла выскользнула из вены левой руки, потекла кровь. В красных пятнах, белый пододеяльник напоминал о хрупкости и скоротечности человеческой жизни.

Галина выскочила из зала и побежала в ординаторскую, забыв, что в кармане халата лежал мобильный телефон. У старшей медсестры закончился рабочий день, но она задержалась в кабинете, работая с бумагами. Услышав топот в коридоре, поняла: у кого-то из больных кризис. Сразу подумала о Никитине. Бросилась в зал, не успев убрать бумаги со стола и прикрыть дверь в кабинет.

Дежурная медсестра пыталась зафиксировать руки хрипевшего пациента ремнями, чтобы восстановить положение трубки, но он судорожно метался на кровати.

Подоспела Валентина Ивановна. Вдвоём медсёстры закрепили руки и тело тяжелобольного прочными ремнями.

- Женя, укол. Быстрее!

Женщина с панкреатитом, лежавшая напротив, глядела на предсмертные конвульсии Никитина и рыдала то ли от страха, то ли из жалости. Но на плачущую пациентку не обращали внимания.

Учитель успел увидеть вбежавших медиков.

- Ы-ы, – только и смог прохрипеть больной вместо зова на помощь.

Плотно окутала туманная пелена. Смерть… заглянула в глаза.

«Неужели всё?» – успела проскочить последняя мысль. Тело Никитина обмякло.

Если бы умирающий учитель имел несколько минут для прощания с жизнью, он задал бы единственный вопрос: «Смерть – избавительница от душевных и физических страданий или ещё одно испытание?» Но у него не было времени.

Медики-спасители начали неравную борьбу с бесстрастной вечностью за жизнь обречённого человека.

Почти в это же время многодетный священник лежал, распластавшись, на операционном столе, как на кресте. Иерей очнулся и почувствовал жуткую боль от прикосновения жужжащего аппарата в низу живота. Что-то сильно тянуло вниз его внутренности. Отец Иоанн хотел закричать от боли. Не смог. Каждое касание адской машины – невыносимая пытка. Боль рвалась вверх, а затем, резко опускаясь, бешеной дробью ударяла по всему нутру. Сознание было ясным. Евтеев понимал, что необходимо дать знак врачам о своём пробуждении. Рванул руку из ремня. Другую. Не шевельнулись. Беспорядочно закрутил головой. Бесполезно. Тело обездвижено наркозом.

Дикая боль нарастала. Священник заметался (как ему казалось), вырываясь из оков наркоза. И вдруг… нечто вопящее, в белом балахоне, вырвалось из нутра, разметав руки в обе стороны. Нечто светилось, поднималось вверх, вращаясь, будто по спирали. И истошно кричало.

Никогда раньше священник не слышал крика собственной души!

Аппарат мониторного слежения зафиксировал резкое падение давления пациента на операционном столе. Анестезиолог, хирург и операционные сёстры начали противошоковые мероприятия.

Глава 5. В мире вибраций

По светлому небосклону от вздыхающей Земли удалялись две светящиеся точки. Души учителя и священника не по своей воле летели на встречу с Творцом, но высшие силы не навсегда разлучали их с Землёй и родными. Слыша размеренный плеск океанов и морей вперемешку с шумом необозримого пространства, они восхищались творением Создателя. Под ними остались огни городов, казавшиеся необъятным огнём родного очага. Всё тоньше становились голубые жилки рек. Всё ярче выделялись на светло-коричневом холсте суши зелёные пятна лесных массивов. Всё больше сине-голубые океаны становились похожими на растёкшиеся чистые лужи. Покрытый снегом и вечными льдами белый континент Земли напоминал одновременно о завещанной чистоте и греховности белого света.

Жгучей тоской разъедали бессмертную сущность священника сбивчивые воспоминания-картины о любимой семье – душа рвалась к родному дому, и только неодолимая, влекущая вверх сила не позволяла ринуться вниз. Светлым сном нежно опеленала душу учителя радостная грусть от осознания скорой встречи с родителями, но сожаление о незаконченных земных делах отдавало горьким вкусом полыни.

С ликующей печалью покидали две души величественную обитель человечества. Чем выше поднимались они, тем напористее накатывал однообразный тягучий гул. Сквозь него иногда пробивались тонкие звуки флейты. Это была прощальная песня Земли. Чарующая мелодия, доходя до высокой ноты, обрывалась, словно планета, как безутешная мать, замирала в рыданиях.

Зыбкая граница двух миров была воспринята земными душами по-разному. Астральное тело учителя летело сквозь множество белых облаков, мягких, словно рыхлая вата. Астрал священника беспорядочно двигался в мутной воде.

Неожиданно стихии сменились полосой плотного тумана, который приятно обволакивал мягкими густыми космами, будто избавлял от грязи после долгой дороги.

Астральное тело учителя было прекрасным: светлая полупрозрачная материя с правильными пропорциями и чёткими формами. Из-за малоразвитой духовности астральное тело священника выглядело тусклым и бесформенным.

Здесь, в мире вибраций, нет притяжения Земли, которое удерживало бы мускулистую, жилистую плоть от постоянного блуждания в пространстве, нет воздуха, насыщенного кислородом, поэтому физическое тело человека тут существовать не может – только бесплотное: психическое тело. В мире вибраций тонкая астральная материя оголяет эмоции, мысли и желания – все они видны, как на ладони.

Астральное тело учителя легко парило в густом тумане. Подпрыгивая, оно летело на несколько метров вперёд. Астрал священника не успевал за гигантскими «шагами» учителя: мелкими прыжками догонял, боясь отстать.

Туман исчез так же неожиданно, как и появился. Учитель и священник увидели, что стоят на большом лугу, покрытом ровной матово-зелёной травой. Вдали виднелся слабый туман. Сквозь туманную вуаль слабо пробивались солнечные блики. Вокруг ни одного строения. Ни единого звука. Только бесконечная туманная даль.

Новоприбывшие опомниться не успели, а около них уже возвышались двое молчаливых мужчин в строгих чёрных костюмах. Привычно кивнув новичкам, провожатые куда-то двинулись. Непонятная сила тянула за мужчинами, не давая сделать и «шага» в сторону.

Каждая душа увидела в потустороннем мире то, что принесла с собой в нажитом духовном багаже.

Приблизились к какому-то зданию, вполне похожему на земное. Иерею дом показался кирпичным, с массивной деревянной дверью. Педагог увидел одноэтажный небольшой домик зелёного цвета. Священник поднялся по каменным ступенькам за провожатыми – учитель взошёл на деревянное крытое крыльцо, покрашенное в тёмно-красный цвет, который любила мать.

Острая мысль-стрела пронзила память Никитина. Он отчётливо увидел родителей молодыми. Сам предстал подростком, радующимся новому крылечку деревянного домика на окраине города, о котором давно забыл, живя около сорока лет в благоустроенной квартире.

Острая мысль-стрела также достигла Евтеева, и вмиг его душе предстала картина из раннего детства. Он, пухлый мальчик лет четырёх-пяти, сидит в просторном доме на круглом, плотно связанном из разноцветных тряпок коврике. Родной дед, бородатый, как старовер, дует в разрисованную глиняную свистульку-бабу. Раздаётся звонкий летящий звук, отчего мальчик вздрагивает. Дед по-доброму улыбается, протягивает внуку игрушку. Мальчишка в восхищении хватает глиняное чудо, купленное дедом на ярмарке, и старается дуть, как можно сильнее, в отверстие свистульки. Сначала свистулька только шипит, сипит, а внук упорно дует в маленькое отверстие, огорчаясь, что не получается свистеть. И вот дом огласил мягкий звук, другой, третий, а затем полетели звуки-птицы по всему дому. Мальчик бегает из комнаты в комнату, останавливаясь, свистит, и после каждой вылетевшей звонкой птицы из свистульки радостно визжит.

Всё это промелькнуло перед земными душами в один миг.

Шагнув за порог здания, учитель и священник не встретились с умершими родственниками. Внутри здания они увидели пустой холл поликлиники. Почти посередине холла в стеклянной будке сидела кудрявая женщина, одетая в тонкую светлую блузку советских времён. Больше никого не было. Провожатые исчезли, не переступив порог необычного здания.

Громко в тишине раздался звук, похожий на телефонный звонок. Сидящая в будке женщина поднесла к уху предмет, совсем не похожий на трубку телефонного аппарата, а напоминающий короткую деревянную палку. Подержала, словно кого-то слушала, а затем с укором кому-то выговорила:

- Что они там, на Земле, совсем с ума сошли? – и положила непонятный предмет на прежнее место.

Мгновенно около будки появилась толпа душ, ждущая приказаний потусторонней регистраторши. Обернувшись к выходу, Пётр Петрович заметил уже знакомых высоких мужчин в чёрных костюмах. Они стояли около двери, возвышаясь над всеми, как пожарная каланча.

- Ты и ты, – кивнув дважды, обратилась регистраторша к мужчинам. – Идите встречать. – И тут же пропали из поля зрения двое в чёрном.

«Встречающие», – подумал учитель. Внезапно толпа исчезла. Здание снова опустело.

Душа отца Иоанна, задавленная на Земле грузом корысти, не позволявшим свободно двигаться, сейчас ощутила настоящую свободу.

Впервые за время пребывания в потустороннем мире земные души заговорили друг с другом. Речь тут была необычной: стоило одному о чём-нибудь подумать, как другой слышал мысли, и так же, мысленно, отвечал.

- Куда идти, знаешь? – поинтересовался отец Иоанн у педагога.

- Сначала надо понять, что делать, тогда и направление будет ясно, – уверенно ответил Пётр Петрович. – Нужно осмотреть помещение, – предложил он.

Дойдя до конца холла, Никитин и Евтеев свернули за угол и побрели по неширокому коридорчику. Обнаружили несколько запертых дверей.

- Странные двери, – насторожился учитель.

- Да, очень странные, – подтвердил священник. – В нашей поликлинике все двери были белыми. А тут – разного цвета. Фиолетового, красного, коричневого, даже чёрного. – Подошёл ближе: – Кажется, что это не дверь. Какой-то ход. Скорее всего, он отражает тот цвет, который находится за ним.

- Значит, эти двери вроде проявителя в фотографии, – предположил начитанный педагог.

- Вот эта дверь белая, – иерей прикоснулся к двери тусклой рукой астрального тела. И затрепетала его душа от блаженства: – От неё исходит счастье. Такое счастье!

Белый свет неожиданно исчез, будто за дверью потушили мощный светильник. Вместо пульсирующих врат оказалась тяжёлая дубовая дверь.

Учитель изумился:

- Значит, за дверями не больничные кабинеты. И цвет дверей что-то означает.

Он дотронулся до белой двери, и дверь словно ожила. Сквозь неё полился чистейший белый свет, источавший нежнейшую амбру и даривший живое тепло. Свет окутывал, словно приглашал раствориться в нём. Учительская душа растаяла от неземного наслаждения. Она уже была готова слиться с неведомой силой, но … волшебство иссякло.

Не сразу педагог очнулся. Когда опомнился, увидел, что находится на расстоянии нескольких шагов от необыкновенной двери.

- Что произошло? – возмутился он.

- Ты чуть не растворился там. – Астральное тело отца Иоанна сильно колебалось. – Неизвестно, куда этот ход ведёт. А я не хочу остаться один в незнакомом месте.

Вдруг из-за дальнего угла навстречу земным душам вышел светловолосый человек, среднего роста, в сияющей одежде. Вслед за ним двигался второй человек, такого же роста, поэтому разглядеть его было трудно.

- Маршируют, как военные, – подумал учитель.

Не пройдя всего расстояния, двое мужчин чудесным образом остановились рядом с астральными телами Никитина и Евтеева, как будто преодолели несколько десятков метров в одно мгновение. Пётр Петрович, заметив добрый взгляд светящихся глаз светловолосого мужчины, обратился к нему с вопросом о своём местонахождении.

- Вы дома, – с улыбкой ответил незнакомец, и светловолосая кудрявая голова его засветилась прозрачно-золотистым светом.

- Мой дом остался там, – учитель хотел указать в сторону дома, но растерялся: не знал, в какой стороне теперь его дом.

- Ваш дом определит Он. По заслугам, – без улыбки ответил мужчина, который по коридору шёл вторым. Это был смуглый брюнет с суровым взглядом. Чёрная обтягивающая одежда брюнета блестела, как глянец.

- Мы должны показать вам, как живут праведники и грешники после смерти, – зазвучал мягкий баритон светловолосого мужчины.

- А мы разве уже умерли? – без страха спросил учитель.

- Мы уже умерли? – с ужасом повторил иерей.

Добрый незнакомец вежливо продолжил, словно не слышал вопроса:

- Ваши души сбросили кожаные одежды, но только временно. Когда наступит истинное время уйти из мира людей, вы навсегда покинете земной шатёр. И тогда тонкие одежды, которые сейчас на вас, дадут возможность вашим душам возвратиться к Отцу.

- Душам? – астральное тело учителя пульсировало.

- Душа – это внутренний человек земного шатра. На Земле шатёр называют телом, – пояснил незнакомец в сияющей одежде.

- А вы кто?

Светловолосый мужчина прикоснулся руками к астральным телам землян – и трое, как по мановению волшебной палочки, очутились в залитом Светом пространстве.

- Где это мы? – озираясь по сторонам, спросил Никитин.

- В преддверии рая, – улыбнулся добрый проводник.

Смотрит с удивлением Евтеев: бессмертные праведники парят, словно какая-то сила несёт их в нужном направлении.

- Жизнь не прекращается после смерти земного шатра, – сообщил светловолосый незнакомец. – Все продолжают трудиться. Каждая душа занимается тем, чего достойна.

Учитель не поверил:

- И праведники трудятся? Но они заслужили покой.

- Праведники помогают Ему умножать Добро, которое рвёт сети чёрной паутины. Многие души на Земле уже не различают Света и тьмы, коварные сети связали их по рукам и ногам. Даже души, посланные преумножать Добро, увязли в чёрной паутине.

При последних словах проводника астрал священника заколыхался и начал стремительно искажаться: то вытягивался кверху, становясь похожим на продолговатый овал с сильно вытянутой головой, то сжимался до формы неровного квадрата со сплюснутой головой до безобразия. Никитин в недоумении смотрел на эти метаморфозы, а потом, выйдя из оцепенения, хотел броситься на помощь. Проводник остановил движением руки сострадательного спутника священника:

- Оставь его. Пусть он осознает свои нелицеприятные поступки, совершённые на Земле. Ты ему не сможешь помочь.

- Но как… возможно такое?.. – В астральном теле учителя засветилась душа праведным Светом сострадания. Астрал воспарил вместе с проводником ввысь, слился с общим потоком парящих в свободном полёте праведников. И никто из спешащих по делам лучезарных душ не обернулся на неизвестную сияющую душу, приняв за соучастницу Добра.

Лучистая энергия души Петра Петровича сияла, как маленькое солнце, и была похожа на тысячи других маленьких солнц. Огромной светящейся стаей жар-птиц пролетали праведники над высокими тихими зелёными лесами, в которых все деревья были одинаковы; проносились мимо райских кустарников, между которых протекала переливающаяся бликами небольшая река, манящая веющей от неё прохладой; парили над лугами с изумрудной травой – без единой кочки, без единой жёлтой или сухой травинки. Полёт длился долго, но учитель не чувствовал усталости: какая-то сила несла его в нужном направлении. А уж какая неописуемая амбра повсюду лелеяла душу!

Откуда-то стало доноситься чудное песнопение, и Никитин невольно прислушался. На Земле он не слышал подобных звуков, поэтому сравнить было не с чем. Если только… соединить вместе голоса мужского монастырского хора, который однажды педагог слышал, когда посещал со своими воспитанниками Козельскую Введенскую Оптину пустынь, и звуки органа, то получится похожее звучание. Но точно повторить этот звук на Земле не смог бы ни один человек, ни один музыкальный инструмент. Чудное песнопение стремительно приближалось, словно Кто-то неведомый призывал к себе и в то же время хотел понежить слух призываемых праведников.

Вдруг все зависли перед исполинским деревом. Пётр Петрович поразился увиденному. Это было не земное дерево, а мощный столп Света, разветвляющийся на неисчислимое количество таких же светящихся больших и малых отростков. Верхушка этого дерева уходила ввысь и скрывалась в неведомом вышнем пространстве. От этого необычного для земной души дерева и исходило чудное пение. Учитель был ошеломлён догадкой: это Древо познания Добра и Зла, от которого вкусили запретный плод прародители человечества – Адам и Ева. Но каким может быть плод от такого необыкновенного дерева? Видимо, для земной души это навсегда останется тайной за семью печатями.

И, принимая светло-светлую Силу праведников в свои Божественные объятья, в неизмеримой вышине прозрачно-голубого неба вспыхнуло мощное солнце, которое, постепенно распределяя Свет, превратилось в двенадцатиглавый храм, вскинувший свои колоссальные кресты вверх. Праведные души зависли перед ним в трепетном восхищении. Душа учителя тоже затрепетала, как может трепетать душа, увидев совершенное творение Бессмертного Мастера.

- Ангелы здесь тоже обитают? – спросил Пётр Петрович своего проводника.

- Нет, это место для праведников, а следующее пространство для ангелов. Выше его обитают архангелы и начала, которые направляют ангелов исполнять Божественную волю. Над архангелами – господства, силы и власти. Их служба – Божественное правосудие. Ещё выше – серафимы, херувимы, престолы. Они посылают мудрость и просвещение. Отдельно ото всех высших чинов – Богородица. В совершенстве своём не знает Она предела, потому и называют её Пречистой. Самое высшее пространство – для бессмертного Бога.

- А может ли человеческая душа увидеть Его?

- Никто из смертных, подверженных греху, не сможет своей силой достигнуть Его. И никогда не увидит. Только искуплённым это под силу. – Послышался шум ветра, и проводник с благоговением произнёс: – Пречистая владычица, Пресвятая Богородица нас посетит.

Яркий Свет, словно от мощной звезды, сиял в вышнем пространстве. Свет становился всё насыщеннее, а шум стихал.

Вздрогнула душа учителя: изнемогла от неземной благодати.

Пресвятая Дева Мария тихо подошла к званому гостю. Блестящая одежда переливалась тысячами тонких лучиков. Голову украшала корона с несколькими крестами, от которых исходил дивный Свет. Длинные светлые волосы лежали на плечах. Лик Богородицы был совершенен.

- Не бойся меня, – ласково сказала Богоматерь.

Пётр Петрович увидел в Её взгляде материнскую любовь и ласку, которой так не хватало ему в последнее время жизни на Земле. Страдающая душа рванулась к Ней. Чистое астральное тело распласталось перед Царицей Небесной.

- Встань. – Сильнее засияли одежды Богородицы. – Лучшие твои дни впереди, когда придёшь в мою обитель. – Прикоснулась правой рукой: – Я спешу в многоскорбный мир. Будь готов помочь. – И светящейся звездой исчезла из вида.

- Какой чести удостоил тебя Господь: благословения Богородицы! – воскликнул проводник, восхищённый праведностью души, живущей на Земле в тёмные времена.

Глава 6. Предупреждение вечности

Как только отец Иоанн остался один в преддверии рая, суровый брюнет грубо схватил астральное тело несчастного и мгновенно исчез.

Оказавшись в большом помещении, похожем на заброшенный ангар, священник постепенно огляделся. Вокруг – ни единого светильника, но полный мрак рассеивали слабые лучи света, непонятно откуда проникавшие в это неуютное строение. На дощатом полу толстым слоем лежала пыль. И никаких следов. Было темно и холодно, точно в карцере.

Евтеев осторожно продвинулся вперёд: никого. «Мрачное место, даже страшновато стало», – поёжился иерей. Обернулся назад. За спиной стоял проводник в мрачный мир – суровый мужчина. Он злорадно улыбался, сверля бедную душу пресвитера чёрными глазами из-под мохнатых бровей. «Как привязанный, за спиной стоит», – испугался отец Иоанн. Его мысли услышал проводник:

- Не привязанный, а приставленный. Пора бы знать, – разозлился прислужник врага человеческого.

- Что это за мрачное место?

- Не самое мрачное, – по-змеиному прошипел проводник, вплотную придвигаясь к пленённой душе. – Придётся и в худших местах побывать. Пройдёшь по мытарствам[1]. Поймёшь, скольким душам не помог на Земле, за которые мог бы побороться.

Хотел заупрямиться священник, но не успел. Налетевший вихрь смёл его астральное тело, как маленькую соринку. Жёсткие объятия круговорота ещё больше напугали земную душу. Сколько крутила воздушная пучина, отец Иоанн не мог определить: время в потустороннем мире не имело власти. Опомнилась напуганная душа Евтеева в другом пространстве. Никого не оказалось рядом с ней. Как ни тяжело пережить духовное одиночество на Земле, но там вокруг люди: ходят, смеются, разговаривают. Хотя и не с тобой радуются, не с тобой делятся сокровенными мыслями, но кругом живые души. И много разных звуков, запахов. Полным-полно предметов, от огромных до крошечных. После такой насыщенной жизни остаться душе одной в безграничном пространстве – жутко.

Видит: солнце тускло светит, будто сквозь плотный слой пыли пробивается. Поняла душа, что это вовсе и не солнце, к которому на Земле люди привыкли, а Божья благодать, озаряющая всё живое.

Астральное тело священника пронзила неведомая сила, и осознала душа, чего не сделала в своей жизни. Безмерная тоска охватила её. Сжалось астральное тело в маленький плотный комочек и поплыло в никуда. Сдавлена духовная сущность в спрессованной оболочке – не пошевелиться. Это страшнее и больнее, чем быть поглощённой воздушным потоком.

Отец Иоанн угодил в тартар. Огляделся: здесь нет солнца, но и тьма не господствует, потому что чёрные клубящиеся пары заметны. В этом пространстве тоже нет запахов.

- Вы-ку-уп, – послышался рядом страшный рык.

Испугался иерей ползучей черноты, попробовал взлететь, чтобы миновать незавидной участи в страшном месте. Не может – тянут книзу кандалы совести. Посмотрел вниз, а под ним кровавый цвет пылает: страдания жертв тех «авторитетов», которым на Земле пресвитер грехи прощал без епитимьи и освящал преступное добро. Переполошилась душа священника, заметалась. Не может иерей ни одной молитвы вспомнить.

- Вы-ку-уп! – приступила безобразная туша.

И тут же открылся духовному существу отца Иоанна собственный уродливый облик. Устрашилась душа убогости, зарыдала от бессилия, от нестерпимой боли под натиском совести. Вспомнил священник, что нужно молить Матерь Божью. Произнёс Её имя, и на память пришла лишь одна молитва – «Отче наш…». Гулко вначале зазвучали слова молитвы в сплошной пустоте, а затем, постепенно стихая, стали превращаться в белесовато-прозрачное облачко.

Услышала Богородица крик души Божьего служителя, увидела его астральное тело в светлом облаке молитвы. Взметнулась Пречистая, словно горлинка.

Заблистало Божественное сияние, озарив бессмертный дух пресвитера. Отступила безобразная туша в чёрные пары. Благоухание ароматов разлилось в пространстве, словно тысячи земных вёсен нахлынули разом.

Спустилась Пресвятая Дева Мария, со скорбью и любовью посмотрела на духовную сущность отца Иоанна. Вместо короны, сияющей крестами, на Её голове сверкало тонкое покрывало. Укрыла им Пречистая горемычную пленницу, будто чудесным крылом. Вблизи Царицы Небесной отогрелась душа от леденящего ужаса собственных грехов.

- Я не в силах изменить твою участь, – проговорила Она, – это может сделать человеческий дух, готовый принести себя в жертву. Испытания твои тяжелы, но необходимы. Ты узнаешь вес грехов. Не забывай: Бог есть истина. И молитва должна быть истинной[2]. Чтобы пройти тяжкие испытания, читай молитву «Отче наш…».

Чудесное видение Богоматери исчезло. Бесплотное существо священника снова осталось наедине со своей совестью.

Послышался гул. Душа отца Иоанна оробела, не зная, какие испытания ей ещё уготованы. Огромный воздушный поток, как высокая волна, накрыл ничтожно маленькое астральное тело. Леденящий холод мгновенно принудил его свернуться в комок. Душа Евтеева мысленно возносилась к горнему миру: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь».

На последнем слове астрал иерея выскользнул из воздушных лап беспощадной пучины. Кромешная тьма кругом. «То ли жив, то ли погиб, – трясся отец Иоанн. – Если могу думать – значит, ещё жив. Неужели мои испытания не закончились?»

Не успел подумать, как над ним что-то пролетело. Иерей метнулся в сторону, чтобы укрыться от опасности: «Ничего не вижу. Где я?»

Душа Евтеева отчаянно металась из стороны в сторону, но была обречена. Нечто большое, холодное, слизкое и вонючее схватило её и начало всасывать в себя. Она, сколько ни пыталась, не могла вырваться, словно была парализована. «Пропадаю, пропадаю…» – как радиомаяк, подавала сигналы душа. Но кто здесь мог услышать и помочь ей?

На мгновение священник увидел, что исчезает в утробе громадного серого бесформенного чудища. В этот же момент монстр судорожно вытолкнул наполовину поглощённое астральное тело, будто подавился. Другой толчок. Третий…

Уцепился за астрал священника праведный дух учителя и спугнул чудище своей лучезарностью. Страшно попасть в это чудище-серость. Внутри него всё постепенно гниёт, и оказавшаяся здесь душа не по своей воле гниёт заживо за то, что на Земле жила без озарения.

Свет, исходивший от учителя, рассеивал кромешный мрак. Рядом с широким светлым кругом, образовавшимся от сверкающих лучей, молча кружило чудище, напоминающее огромную нелепую птицу. Чудовище то приближалось к кругу, то удалялось от него. Когда неотступный монстр приближался, была видна его пористая кожа, через которую он всасывал свою жертву. Войти в круг монстр не решался: сияющие лучи, как острые ножи, смертельно ранили обитателей мрачного мира.

- Ты спас меня, – не мог отойти от страха отец Иоанн.

- Не суждено тебе погибнуть, – радовался Пётр Петрович. – Богородица просила помочь тебе.

- И ты нисколько не испугался?

- Испугался вначале. Благословение Богородицы придало храбрости. «Перед злом нельзя отступать». Это Она мне сказала.

- Свет твоей души отпугивает чудовище. Почему ты светишься, а я – нет? – удивился священник.

- Видимо, нет в тебе Света.

Отец Иоанн недовольно спросил:

- А в тебе Света много? Откуда же? Много молился и причащался на Земле?

- Нет, – отвечал праведник. – В церковь земную не ходил. Времени не было.

- А я стоял у Божьего престола в храме, – самодовольно сказал пастырь. – Как же во мне нет Света?

- Почему же сам себя спасти не можешь?

- Не могу.

- А твои духовные чада? Сможешь ли их поддержать в трудное время?

Стыд тонким шипом уколол самолюбивую душу отца Иоанна:

- Я стремился думать о высоком. Так же наставлял свою паству. Но мне постоянно подрезали крылья или втаптывали в грязь.

- Кто?

- Люди.

- Да, самое трудное на Земле – это общение с людьми. Зло приходит в земной мир через людей. Сопротивляться злу трудно, но возможно. И учит этому священник. А если он сам слаб?

- Я погибну здесь? – отчаялся священник. – Пока ты рядом, я в безопасности. Но ты вскоре покинешь безысходный мир. И надежды на спасение у меня не останется. Кто тогда поможет встать на ноги моим детям? Кто скажет ласковое слово моей матушке?

- У тебя есть дети? – вскинулся учитель.

- Есть. Пятеро своих взрослых и трое маленьких приёмных детей. Трое внуков.

- Дети, – мечтательно сказал подвижник. – У меня нет детей. Жены нет. Родителей на Земле тоже не осталось.

И учитель сжалился над многодетным иереем, решив взять все его грехи на себя. Священник сначала хотел отказаться от благородного предложения, понимая, что, согласившись, обречёт на мучения светлую душу учителя. Однако терзания о своих грехах пересилили. «По одинокому человеку никто не заплачет на Земле», – сделал окончательный вывод лекарь душ человеческих. Желая уйти от неминуемого возмездия, душа пастыря ещё больше отяготила себя.

И только безвинная душа учителя получила согласие, её тут же подхватил воздушный поток, словно он был разумным и мог понимать мысли. Никакого холода не ощутила душа внутри потока, только глухой шум. Плавая в стремительных воздушных волнах, она неслась в неизвестность.

Внезапно поток стих, будто замер. Осторожно подтолкнув астральное тело, отхлынул.

…Учитель видел разных предателей и палачей, в которых уже невозможно было узнать облик людей. Истощённые совестью до неузнаваемости, они обступили светоносного «новичка» со всех сторон, желая растерзать его, обновив свои почти растаявшие астральные оболочки. Но, обжигаясь светом Любви и Сострадания, не смели к нему прикоснуться: освободили путь, провожая безумно-недоумевающим взглядом.

Выдержав одно опасное испытание, учитель последовал к следующему мытарству. Очутившись в другом пространстве, Пётр Петрович застыл от ужаса, когда услышал душераздирающие вопли. Не сразу душа, искупающая чужие грехи, осознала, что страшные крики исходят от липкой паутины, которая неизвестно откуда взялась и облепила снизу, не давая возможности двигаться.

Астральное тело Никитина взметнуло кверху руки и, озарив всепоглощающий мрак, воспарило, оставив под собой мечущиеся тёмно-ржавые дымчатые клочья – остатки астральных тел преступников, давно отбывающих наказание за убийство людей на Земле. Астральные клочья могли только ползать: шла постоянная борьба с чрезмерным притяжением чёрной дыры. Пытка длилась веками. Если грешная сущность не в силах была больше противостоять притяжению, то начинала поглощаться чёрной дырой. Это не только доставляло сильнейшую боль, но и предвещало конец существования души.

Добрался учитель до самых дальних мытарств, где страдают от немыслимо тяжёлых пыток те, кто на Земле развратил тысячи людей, выдавая безнравственность времени за жизненный идеал. От увиденного похолодела чистая душа, и из потаённых глубин её прорвались слова молитвы «Отче наш…». Не услышали этой молитвы ни праведники, ни Богородица. Только Он смог услышать и протянуть Свою Божественно-надёжную Руку. Он, Которому Пётр Петрович, сам того не ведая, помогал на Земле вершить великое дело: спасать человечество от духовной чумы. Бог нёсдушу учителя очень бережно, словно боялся расплескать всю ту Силу и Любовь, что вложил в неё при рождении: Силу Воина Духа, Любовь Творца.

В преддверии рая снова очутились две земные души: одна – искуплённая, другая – искупившая чужие грехи.

Священник всё видел теперь другими глазами: и залитое Светом пространство, которое не пугало, как в первый раз, и небожителей, которые казались единомышленниками. Благочестивые жители рая сновали, выполняя порученные им обязанности, и представлялись сеятелями разумного, доброго, вечного. Натерпевшись страху во тьме, сейчас Евтеев радовался яркому Свету. Исчез мрак – исчез ужас. Но собственная его душа не зажглась, не воспылала идеями Добра и Любви.

Учитель вглядывался в облик праведников. Есть ли в раю великие личности, жившие когда-то на Земле? Но напрасно он старался увидеть то, что ему было не дано понять и увидеть в тот момент: после духовного преображения облик Божьих угодников стал совершенным, сияющим. И астральное тело Никитина сияло.

Вскоре появился прежний непорочный проводник. Священник увидел его, как и раньше, до испытаний, в светлой одежде, а учитель – в сияющей.

- Трудные испытания пришлось пройти, – обратился он к земным душам, – но без них нельзя познать тёмный и светлый миры.

В вышине торжественное звучание труб смешалось с шумом. Это не испугало учителя. Он уже знал: кто-то спускается из высшего пространства. Священник встрепенулся, услышав непонятные звуки, и оглянулся на праведников.

- Ангелы, вестники Божьей воли, – объявил провожатый.

Все блаженные обитатели рая почтительно опустились на зелёный луг, оставив свои дела. Земные души склонились в поклоне.

- Ангелам нельзя поклоняться. Это не по чину. Поклонения достоин только Бог, – вовремя успел подсказать проводник.

Над зелёным лугом зависли три ангела. Один из них, золотокудрый Гавриил, громогласно обратился к Никитину и Евтееву:

- Вы будете награждены Господом. Он грядёт. Склонитесь перед Мудростью. – Лёгкие белые крылья за плечами высокого посланника напоминали о бесконечности праведной жизни.

Ангелы, взмахнув большими перистыми крыльями, поднялись ввысь. Все безгрешные райские души склонились перед грядущим Богом. И земные души тоже.

Неожиданно вспыхнуло мощное солнце в полнеба. Оно не ослепляло – сияло миллиардами торжественных свечей. Взору Петра Петровича предстал белый престол и Свет Сидящего на нём; отец Иоанн увидел только солнце.

- Чего вы хотите: навсегда остаться рядом со Мной или вернуться на Землю? – раздался ровный голос. Казалось, он звучал повсюду.

Священник недолго думал. Испугавшись, что, пожив хотя бы несколько лет на Земле, снова отягчится грехами, ответил:

- Я останусь здесь, в раю.

Учитель, видя Свет Сидящего на престоле, заволновался:

- Я знаю, что потом не попаду в рай, но всё же вернусь на Землю. Только теперь я понял, сколько ещё осталось не спасённых мною юных душ, от скольких я отстранился, как от безнадёжных. Прости, Господи, не могу я принять Твоего дара. Недостоин. – И, затрепетав перед Ним, зарыдал о не спасённых им детских душах.

Праведники увидели, как Господь воссиял на престоле, пронзив пространство беззвучной вспышкой. Он возвестил:

- Иди. Такие, как ты, нужны людям. После смерти на Земле ты будешь рядом со Мной.

Священник оглядывался, чтобы увидеть, откуда исходит голос, но вокруг лежали луга с изумрудной травой, вдали шелестел вечнозелёный лес, звенели ручьи, а в вышине светило яркое солнце. Отец Иоанн понимал, что в небесах – Бог, и Он говорит с земными душами, но ждал подтверждения. Ждал чуда: Божьего явления воочию. Забыл о том, что не нужно ждать чудес: они происходят только с теми, кто достоин их увидеть и понять тайный смысл.

Слова, сказанные Богом учителю, показались обидными Божьему служителю. Он возмутился:

- Как же так, Господи! Душу, которая не служила Тебе, Ты поставишь рядом с Собой?

- На Моём престоле лежит Книга жизни, – зазвучал со всех сторон бестрепетный голос. – И будет каждый судим сообразно с делами своими. И кто не будет записан в Книге, тот будет брошен в озеро огненное. Истинно говорю вам, что всякий, возвышающий себя, унижен будет, а унижающий себя – возвысится. Эта душа приняла на себя все твои грехи, под их тяжестью прошла страшные испытания, совершив подвиг. Она достойна стоять рядом со Мной.

Священник был выброшен из рая в то пространство, откуда призывал на помощь Богородицу.

[1] Мытарства – испытания души.

[2] Истинная – здесь: искренняя.

Глава 7. Заново родившийся

Сознание возвращалось постепенно. Беспорядочные звуки гулко наплывали издалека и через некоторое время с оглушительным шумом откатывались, словно морские волны, не достигшие берега из-за невидимой, но прочной преграды. Больному казалось, что он качается на этих волнах в каком-то большом тёмном саркофаге, сильно ударяясь о его стенки. Затем «волны» стали спокойнее, тише. И совсем стихли. Стенки саркофага постепенно светлели, точно свет понемногу проникал сквозь их толщину.

Наконец, очнувшийся стал различать звуки. Он силился определить, с какой стороны исходит монотонный ритмичный звук. Приоткрыл глаза. Вокруг всё словно окутано туманной пеленой, и сквозь эту пелену пробивается тусклый свет. Тяжёлые веки больного человека сомкнулись.

Сквозь дрёму учитель ощутил неприятный привкус во рту и почувствовал мешающий предмет в горле. Но открыть глаза было трудно: очень хотелось спать. Измученной душе учителя хотелось вернуться в тот светлый сон, где он парил с праведниками в раю.

- Пётр Петрович, – услышал учитель мягкий баритон.

Никитин неохотно приоткрыл глаза. Увидел перед собой светлое пятно. Медленно поднял глаза. Перед кроватью стоял улыбающийся человек в белом медицинском костюме. Врач немного нагнулся к больному:

- Пётр Петрович, слышите меня? Слышите?

Никитин, чувствующий слабость во всём теле, тягостно моргнул.

- Ну, слава Богу, страшное позади, – облегчённо вздохнул доктор. – Почти двое суток боролись за вас. Отдыхайте, – и направился к двери, давая на ходу указания медсестре.

Петру Петровичу на мгновение показалось, что белый колпак доктора засветился прозрачно-золотистым светом. «Это он, – промелькнула мысль. – Не уходи, мне нужна твоя помощь», – зазвучали в мозгу слова, обращённые не к доктору, а к проводнику из дивного сна.

Навязчивый сон поспешил накрыть обессилевшего человека своим затейливым покрывалом.

Никитин очнулся от болезненного толчка. Сердце мучительно ныло. Путаное сознание не позволило учителю сразу понять, что он находится в реанимации. Постепенно рваные мысли срослись, беспорядочные клочки зрительных образов соединились, и больной представил целую мозаику реальности. Ярко освещённый зал. Высокий потолок. Белые стены. Шесть кроватей, около каждой – аппараты. Худенькая девушка, в коротком белом халате, протирает тряпкой подоконник. Слабо пахнет хлорамином. Из груди измученного болезнью пациента вырвался непроизвольный стон.

- Евгения Константиновна, проснулся, – озабоченно взглянула молодая сестричка в сторону очнувшегося больного.

- Проснулся? Или стонет? – услышал Никитин негромкий женский голос.

На посту дежурная медсестра готовила перевязочный материал.

- Вроде проснулся.

- Мне не надо «вроде», – повысила голос реанимационная сестра. – Подойди и посмотри.

Галина недовольно поджала губы, но не сказала: «Это в обязанности младшей сестры не входит. Я всего лишь санитарка. Дежурная сестра должна следить за больными». Положила тряпку в ведро и, не снимая жёлтых хозяйственных перчаток, поспешила к кровати пациента.

- Смотрит на меня, – с умилением произнесла девушка, словно говорила о младенце.

Реанимационная сестра улыбнулась, поднялась из-за стола, оставив своё занятие, и приблизилась к учителю. Вся она будто светилась: нежная кожа лица, белый костюм и такого же цвета мокасины, светлые волосы под прозрачной шапочкой.

- Ну, вот и проснулись.

В глазах беспомощного мужчины застыла мольба о помощи.

Медсестра заговорила с пациентом ласково, как с испуганным ребёнком:

- Не волнуйтесь. Сначала снимем электрокардиограмму, а затем я уколю вам лекарство, назначенное доктором. Вы быстро почувствуете облегчение.

Никитину не хватало воздуха. Вздохи больного напоминали всхлипывание.

Евгения Константиновна повернулась к младшей медсестре и приказала:

- Галя, оставь тряпку с ведром. Пока больной пришёл в себя, сделаем забор биоматериала. Иди побыстрее, руки тщательно обработай.

- Успеем, времени ещё достаточно.

- Уже почти пять часов утра. К шести лаборантка придёт брать кровь на биохимию. Нам надо успеть у всех взять биоматериал и обработать больных тёплой водой со спиртом.

Сестричка проворно схватила ведро и выбежала из зала.

Пробуждение Петра Петровича наступило неожиданно. Мучительная боль исчезла, и, хотя чувствовалась слабость во всём теле и тупая ноющая боль в грудине, страх сменила ясность ума. Учитель не мог определить, сколько времени спал: окно рядом с его кроватью было зашторено, ярко горели люминесцентные лампы в зале. А за окном промокший вечер провожал воскресный день. Апрельский дождь бойко стучал по отливам пластиковых окон, изредка шуршал большими каплями по стёклам.

Медсестра и врач тихо разговаривали, стоя у кровати пациента в окровавленных бинтах. Повернуть или приподнять голову учитель не мог из-за трубки во рту, поэтому прислушался. С разных сторон исходили мерные негромкие звуки аппаратов. Пётр Петрович услышал работу своего сердца. Сердечный пульс отсчитывал новую жизнь. Никитин смутно представил образ врача, которого видел, открыв глаза после… Учитель снова вспомнил свои видения в потустороннем мире. Сейчас они разными картинками, как осколки цветного стекла в калейдоскопе, возникали в памяти, но уже трудно было восстановить последовательность призрачных видений. Освободившийся от тревоги больной теперь понимал, что мытарства, которые он одолел на том свете, не что иное, как галлюцинации: следствие кислородного голодания мозга. И всё же человек, переживший страшное потрясение, полагал, что видения наполнены нравственным смыслом, что подсознание таким образом подсказывает, отчего случилось тяжёлое сердечное заболевание.

Раздумья Петра Петровича прервала старшая медсестра. Войдя в зал, она быстро направилась к коллегам.

- Виктор Викторыч, – тихо сказала медработница, – я поговорила с Яковом Анатольевичем, он разрешил пройти родственникам этого парня в отделение.

- Как мать?

- Сегодня внешне спокойна. Надо впустить. Сами понимаете…

- Да. Пока ещё в нём теплится жизнь…

- Вы проследите… – о чём-то напомнила старшая медсестра дежурному реаниматологу.

- Да, Валентина Иванна, – врач прикрыл кровяные бинты пациента лёгким белоснежным одеялом.

Благоговейно оглядевшись в палате, как будто первый раз в храме, две женщины, в бахилах и наброшенных на плечи белых халатах, прошли к указанной им кровати. Высокая молодая женщина, молчаливая, с растерянным взглядом, остановилась у ног парня. Мать, нестарая женщина, но сутулая, раздавленная горем, проковыляла к изголовью.

- Сынок, открой глазки. Посмотри на меня. Это я, мама, – словно колыбельную, пропела мать плачущим голосом. Наклонилась и поцеловала сына в щёку, свободную от бинтов.

Дежурный реаниматолог напрягся. По-разному реагируют родные на своих близких, лежащих в бессознательном состоянии в реанимации: одни плачут, умоляя спасти родственников, а другие вынимают дыхательные трубки, срывают датчики и набрасываются с кулаками на медиков, называя их извергами.

Виктор Викторович подошёл к молодой женщине, сестре пациента, пострадавшего в дорожной аварии, и что-то шепнул ей на ухо. Та взяла за локоть горюющую мать:

- Мама, пойдём. Наше время кончилось.

- Когда же кончилось, только зашли? – не хотела уходить мать.

- Мы потом ещё придём.

- Когда?

- Придём. Через несколько дней.

- Нет, не придём, – застонала женщина. – Господи… Это ты, сынок, меня позвал проститься. Сынок, прости меня, – упала мать на колени перед умирающим сыном.

Молодая посетительница растерялась. Врач и медсестра отстранили её, подняли на ноги мать, рыдающую у одра сына. Пытались вывести женщину из зала, но она, глядя в сторону сына, молча вырывалась из рук работников реанимации.

- Сынок! – сорвался крик с материнских губ. – Как мне без тебя жить? – женщина зашлась в рыданиях. Белый халат упал с её трясущихся плеч. За медиками, волочившими безутешную мать к выходу, следовала, в слезах, сестра парня.

У Петра Петровича комок подкатил к горлу. Мать Никитина, нежно целующая взрослого сына в голову, предстала перед глазами, как живая. Нарастало волнение в груди больного учителя. Дышать становилось тяжелее. Завопил кардиомонитор.

Дежурный реаниматолог поспешил на тревожный сигнал аппарата.

- Не нужно волноваться, – успокоил пациента внимательный доктор. – Женя, укол, – обернулся он к медсестре.

- Валентина Иванна, я всё сделала, – подойдя вплотную к старшей медсестре, тихо сказала молодая сестричка. – Что-то ещё нужно сделать?

- Ничего, – приветливо ответила Валентина Ивановна, довольная работой своей подчинённой. – Присядь, Галочка, отдохни, пока есть время. Сегодня нас трое.

Младшая медсестра подошла к белым шкафам, на полках которых лежали лекарства в упаковках, и взяла рядом стоящий тёмно-серый офисный стул. Присела у сестринского поста, рядом с Валентиной Ивановной.

- Как твоя девочка?

- Поправляется. Температуры нет, но в детский садик не водим. Бабушка моя сидит с ней дома, – охотно поделилась Галина, как будто ждала, что хотя бы кто-то поинтересуется здоровьем её малышки. – Все дети болеют. Поголовно, – подняла взволнованная молодая мама тонкие брови.

- Детки всегда в детском саду болеют. Не переживай, Галочка, – сочувственно улыбнулась медсестра. – Деток много в группе, они друг от друга заражаются. Это хорошо, что девочка дома. Пока все не переболеют в группе, нет смысла вести в детский сад.

- Да, – согласилась младшая медсестра. – Поэтому и не ведём. Подумали, раз есть кому присмотреть за ребёнком, так пусть дома побудет.

- Видишь, всё обошлось, а ты плакала, – подбодрила Валентина Ивановна сослуживицу.

- Знаете, как жалко ребёночка? – дрогнул голос, слёзы крохотными бриллиантами заблестели в глазах Галины. – Сердце чуть не остановится. Бегаю здесь, на работе, а сама только об Оленьке и думаю. Как она там? То и дело звоню домой. Спрашиваю у бабушки: «Как Оленька дышит? Температура выше не поднимается? Ела она сегодня что-нибудь или опять отказалась от еды?» Не дождусь утра, когда смена закончится. Бегу к моей доченьке. Посмотрю на неё, подержу на руках, и так мне хорошо на душе станет, – по-детски всхлипнула молодая мама.

Пётр Петрович вспомнил себя в детстве: он был болезненным мальчиком. Часто вирусные инфекции укладывали его в постель на неделю. Выздоровление всегда шло трудно, с переменным успехом: то болезнь отпускала, то снова иссушала нутро жаром. Мать металась из школы домой, страдала, но взять бюллетень не могла: администрация школы требовала выполнить программу по учебному предмету. За отставание по программе следовал выговор, а иногда и увольнение, если оказывалась под рукой «достойная замена». Завуч школы, «железная леди», требовала от молодых педагогов подробных конспектов и каждый день, перед началом занятий, проверяла тетради с планами уроков. Мать, боясь потерять работу, корпела над конспектами и ученическими тетрадями наравне с отцом, тоже учителем. В начале семидесятых годов в провинциальном городе считали, что потеря работы – это позор. Позор невостребованности. Осуждали людей, переходивших из одного учреждения в другое в поисках работы по душе или с хорошим окладом. Таких называли обидным словом «летуны». Семья Никитиных зависела от общественного мнения: бабушка следила за «честью семьи», не позволяя никому из знакомых усомниться в «порядочности» сына и снохи, поэтому сама и выхаживала внука, давая возможность «детям» самоутвердиться в обществе.

Память взрослого человека достала из своих архивов детские воспоминания: мать вечером присаживается на постель больного сына, ласковой рукой приглаживает его растрёпанные волосы, трогает лоб, подаёт чашку с кисло-сладким морсом из клюквы, ободряюще улыбается; ночью, услышав болезненный стон «бедненького сыночка», подбегает к детской кровати и берёт его, худенького мальчика с тонкими длинными ногами, на руки, нежно целует лицо и что-то приговаривает, отчего отступают жар и головная боль.

Воспоминания из детства прервал негромкий лязг связки ключей. Старшая медсестра открыла сейф для хранения сильнодействующих препаратов, достала оттуда маленькую тёмную бутылочку.

- Самое страшное миновало. И не терзай ты себя, девонька, – успокоила сострадательная коллега расстроенную Галину и поставила перед ней пузырёк. – Для инъекций. Этого спирта хватит?

- Да, да. Спасибо большое, Валентина Иванна, – виновато улыбнулась Галина и спрятала пузырёк в карман белого халата.

- Привыкай, – невозмутимо продолжила Валентина Ивановна и по-хозяйски уверенно села на стул, – так все работают в отделениях. А у нас реанимация.

- Зарплата маленькая, а работы…

- Да, вот так о людях в нашей стране заботятся. О медперсонале и больных, – сказала старшая коллега без издёвки, давно переболев этой несправедливостью.

- Вы, наверно, много лет работаете в реанимации? – осмелилась спросить недавно устроившаяся на работу младшая медсестра. Она не могла поверить, что строгая реанимационная сестра, беседуя с ней, может откровенничать.

- Девять.

- И вы всё успеваете дома? Семье уделяете внимание? – вкрадчиво поинтересовалась Галина.

- Порой не успеваю, потому что очень устаю, – откровенно ответила Валентина Ивановна. – А моя семья – это только сын. Мужа нет, давно развелась. Мама несколько лет назад умерла. Отца я в прошлом году похоронила. Есть сестра, но встречаемся мы с ней редко, хоть и живём в одном городе. У неё муж и двое детей. Конечно, ей сложнее, чем мне.

- А сын у вас взрослый?

- Двенадцать лет.

- Двенадцать лет? И с кем он, когда вы дежурите?

- Один.

- Один дома? Это же опасно, – вскрикнула Галина.

- Говори тише. Ты в реанимации, – мягко напомнила опытная медсестра молодой сотруднице.

- Ой, извините, – приложила сконфуженная Галина тоненькую бледную ладошку к пухлым губам.

- Опасно, – ответила на испуганный возглас собеседницы Валентина Ивановна. – Поэтому я, как и ты, постоянно на телефоне. Звоню, объясняю, спрашиваю.

- Всё равно это ненадёжно. Он же ребёнок.

- А что делать? Я же не возьму его сюда, – сдержанно проговорила реанимационная сестра. – Он уже привык один ночевать. Не боится. Зато мальчик самостоятельный, не маменькин сынок.

«Когда жил за спиной родителей, как за каменной стеной, не думал о родственниках. Всё поставил на карту ради школы. Только работа была смыслом моей жизни. Так меня воспитали родители-коммунисты. Хотел быть лучшим, всем желал угодить: вначале отцу с матерью, затем родителям своих учеников, школьной администрации. Поздно очнулся, не смог вовремя понять, что нужно стремиться к личным целям, нужным тебе самому, а не стрелять по закрытым целям, навязанным окружающими людьми», – ругал себя учитель за прошедшие годы бессменной школьной вахты.

- Я пришла. Всё спокойно? – вбежала в зал Евгения Константиновна.

- Да, Женечка. Отдохнула? Принимай пост. А мы пока с Галочкой посидим в моём кабинете, – вставая, устало проговорила старшая медсестра. – Минут десять-пятнадцать. Потом домой пойду. Задержалась сегодня допоздна. Надо Валерке всё подготовить к школе. Завтра понедельник. Не буду звонить ему: спит, наверно.

Валентина Ивановна, войдя в кабинет с младшей медсестрой, достала из шкафа лекарство:

- Вот тебе ещё три ампулы, – положила стеклянные капсулы с узкими горлышками на стол. – Одна инъекция в день. О своих детях тоже нужно заботиться, чтобы потом не рыдать над их мёртвыми телами. Когда Валерка маленьким был, с разными людьми его оставляла, – продолжила реанимационная сестра разговор, начатый в зале. Там пациенты лежат: много не поговоришь. – То маму попрошу, если на выходные дни дежурство выпадало, то одну соседку, то другую. Так девять лет здесь и работаю. Год назад старшей назначили, а сына всё равно не вижу.

- Я слышала от кого-то, что если подросток больше шести часов подряд находится без взрослого, то это беспризорный ребёнок.

- Может быть, безнадзорный?

- Не помню.

- От кого ты слышала? – насмешливо поглядела «старшая» на «младшую».

- Не помню.

- Галочка, беспризорный и безнадзорный – это разные понятия. Ты сейчас говорила о безнадзорных детях.

- Есть разница?

- Конечно. Неужели не знаешь? Не изучала в школе обществознание? – пристально посмотрела Валентина Ивановна на молодую женщину, удивляясь её безграмотности в социальных вопросах. – Учёные пишут, люди читают, а толку никакого от этой писанины. Для нас, простого народа, никакого толку, – вздохнула она. – Вот если бы то, что пишут учёные, наше правительство в жизнь претворяло, тогда другое дело. Но наши дети никому не нужны. И мы тоже. Куда ни глянь, всюду простых людей обворовывают. Одно ЖКХ чего стоит. На налоги ползарплаты уходит. Только подержишь деньги в руках и тут же несёшь на почту – платить мзду государству. Можешь вообще ничего не есть и не пить, главное – исправно плати налоги, материально возмещай право существовать на этой земле. Верхи-то наши тратят за один вечер в клубах столько денег, сколько нам с тобой и за десять лет усердного труда не заработать. Всё обман, Галочка, – с горестной улыбкой сказала медсестра. – Обманывают нас, доверчивых, чтобы без насилия, по нашей доброй воле, сделать своими рабами.

- Разве мы рабы? – Галина надула пухлые губы, словно обиженный ребёнок.

- Разве нет? Обязанностей прибавляют, а зарплата не растёт, наоборот, падает. И мы молчим.

- Надо молчать, иначе выгонят с работы, – поспешно вставила сестричка. – Без работы пропадём.

- Могут и выгнать, – согласно кивнула Валентина Ивановна. – Начальство наше от городских чинуш зависит. Чего хорошего, так от них не дождёшься, а вот неприятностей…

- Я что-то никак не соображу, какая связь между законами и безнадзорными детьми? По-моему, это разные вещи, – пыталась понять Галина.

«Совсем ещё девочка, – подумала Валентина Ивановна. – Жизнь для неё – непознанная Вселенная. В незнании, наверно, и заключается человеческое счастье». Невесело усмехнулась и легонько погладила сослуживицу по спине, как добрая приятельница:

- Галочка, скажи, откуда безнадзорные дети берутся, если родители не пьют, любят своих детей, воспитывают их?

- Не знаю, – пожала плечами молодая мама.

- Твоя Оленька больна. Почему ты сейчас не с ней?

- Я не могу работу бросить. Деньги надо зарабатывать, – растерянно заморгала женщина. – Бюллетень у меня не полностью оплачивается, пока стаж работы небольшой. Как жить без денег? Конечно, небольшая зарплата, но хоть что-то.

- Вот ты сама и ответила. Если бы у тебя была возможность меньше работать, ты уделяла бы больше внимания семье, ребёнку. Но ты, мать, идёшь работать, чтобы лишний рубль заработать и потратить на семью. А в это время твоя крошка одна дома, безнадзорная.

- Не одна, а с бабушкой.

- Сколько лет бабушке?

- Почти семьдесят, но она ещё бодренькая.

- Хорошо, у вас есть бабушка. У многих молодых семей нет бабушек. Все пенсионеры работают, если им ещё здоровится. С кем молодым родителям оставить ребёнка?

- С соседкой, как вы оставляли когда-то.

- Учти, что соседке нужно платить, она задаром сидеть с чужим ребёнком не станет, а у тебя денег кот наплакал, – озадачила свою оппонентку познавшая жизнь медсестра.

- Если соседка берёт деньги, то тогда лучше платить профессиональной няне.

- А где в нашем маленьком городе её взять, профессиональную няню? У нас есть соответствующая компания, где рекомендательные письма дают?

- Объявление в газету поместить.

- И что это даст? Няня тоже чужой человек и бесплатно нянчиться с ребёнком не захочет. И не обязана. У наших богатеев есть деньги, поэтому они без проблем могут оплатить и няню, и гувернёра. Работяги – не могут.

- Ну, что ж делать? Мы не богатеи. По Сеньке и шапка, как говорит моя мамка, – безропотно согласилась со своей участью молоденькая младшая медсестра.

- А вот в Советском Союзе были не только детские сады, но и ясли. Мамочки привозили малюток и со спокойной душой шли на работу. Столько было детских садов! Сколько их осталось? Развалили такую страну! Гитлер не смог на колени поставить… И нечего кивать на каких-то предателей. Мы сами где были, когда страну чинуши разворовывали?! Почему молчали? За работу держались или проявляли безразличие? Сами себя покромсали, как сумасшедшие, не обращая внимания на свои же вопли от боли, – поделилась тоскливыми мыслями реанимационная сестра. – А теперь богатеи, которые в девяностые годы чинушами были, путешествуют по миру, а мы еле-еле сводим концы с концами.

- Я никогда об этом не думала, – замялась простодушная сестричка. – Нам родители помогают, как молодой семье, вроде не голодаем. Мы с мужем из рабочих семей, к роскоши не привыкли, поэтому за границу отдыхать не рвёмся. На берегу нашей речки летом посидим, отдохнём – и рады. Но без родителей пропали бы, это точно.

- Галочка, целые институты работают на чиновников в верхах, – наставляла старшая коллега младшую. – Эти-то институты и подсказывают верхам способы, как низов в руках держать. Придумывают разные «важные» темы, вроде той, о которой мы говорили: о безнадзорных детях. Показывают простому народу, какой он необразованный, не может даже детей своих контролировать, а что уж о стране говорить, она же огромная – поди-ка, окинь всё хозяйским глазом. Вот, дескать, и не успеваем мы, несчастные чиновники. Как же такой тёмный народ может правильно оценить работу верхов? – усмехнулась Валентина Ивановна. – А если не может, то пусть и молчит, не смешит умных людей. – И вздохнула: – Тебе, как и многим другим работягам, некогда задуматься, как всё в жизни устроено, тебе бы продержаться на плаву. Это и нужно верхам. Меньше думаешь – больше работаешь. Кинут в народ патриотический клич, чтобы русские люди потуже на своих шеях верёвку затянули, и грабят страну, вывозят награбленное в западные страны, недвижимость там строят. Дети их по два-три гражданства имеют. Думаю, что и сами чиновники по количеству паспортов не только россияне, но и американцы, и французы. Да мало ли, какое ещё гражданство имеют. Где миллиарды чиновников, там и их души. Вот и вся правда, Галочка.

- Я…

- Ладно, пора закругляться, – неожиданно строго закончила разговор медсестра. – Что теперь долдонить об этом?

Галина не успела проговорить: «Я столько от вас узнала. Интересно с вами поговорить», как реанимационная сестра встала из-за стола.

- Иди, Галочка, в зал. Я – домой. Пора и о семье вспомнить.

На следующий день, в понедельник, после утреннего обхода, Никитину первый раз ненадолго отключили аппарат искусственной вентиляции лёгких. Когда учитель впервые после снятия дыхательной трубки заговорил, то не узнал своего голоса. Это был чужой голос, глухой и слабый. В течение двух дней врачи удлиняли периоды спонтанного дыхания.

- Как наш больной? – деловым тоном произносила Валентина Ивановна, подходя уверенным шагом к его кровати.

- Как себя чувствуете? – с надеждой спрашивал доктор.

Через два дня Пётр Петрович откликнулся на вопросы:

- Нормально, выписывать пора.

Словно весенний неторопливый ручей, прожурчал тихий радостный смех реанимационной сестры.

- Правильно, шутка жизнь продлевает, – довольный хорошим настроением больного, сказал реаниматолог. – Выписывать вас ещё рано, а вот о переводе в кардиологию подумаем.

- Укольчиков хотите? – предложила медсестра.

- А что, нужно?

- Доктор назначил.

- Давайте. Всё равно заставите, к вам только попади, – пошутил учитель.

- Заставим, заставим. Нечего было к нам приезжать на казённом автомобиле, – поддержала шутку Валентина Ивановна.

- Эх, жизнь моя, жестянка, – закряхтел в ответ пациент.

Известный в городе педагог не мог повлиять на властное решение медиков реанимационного отделения и повиновался.

Глава 8. Просветление

Отец Иоанн очнулся в одноместной палате интенсивной терапии. Яркий свет от настенного светильника резанул глаза, словно кто-то плеснул в них горячей воды. Во рту всё пересохло. Язык шершаво скрёб по сухому нёбу. Сознание сразу вернулось к иерею, но мысли кружились, словно их засасывало в опасный водоворот. Окружающая тишина давила незримым гнётом и пугала. Услышать человеческое слово хотелось так же сильно, как и пить. Евтеев силился определить, где он находится. Повернул голову вправо: в незашторенную верхнюю часть широкого окна пыталась пробраться беспросветная тьма.

Душа содрогнулась. Тело священника мгновенно дёрнулось, больно кольнуло в правом предплечье. Евтеев не мог свободно пошевелить рукой. Он быстро закрыл глаза, желая скрыть свою душу от неотступного зла. Страх, как бешеный пёс, набросился на слабого человека и с остервенением пытался проникнуть в сердце, стойко с ним боровшееся. Дребезжащие звуки пробивались через щель пересохших губ иерея: «Отче наш… Отче наш…» Слова молитвы ускользали от Божьего служителя, не позволяя обратиться за помощью к небесному Отцу. Постепенно память сжалилась над несчастным иереем, и он смог прочитать молитву. Сердце успокоилось.

Отец Иоанн без опаски открыл глаза. Теперь он увидел только свет. На душе стало легче. Жизнь струилась от белых коротких штор на окне, белой двери, кровати, заправленной белым постельным бельём, медицинских аппаратов, даже капельницы с подвешенной бутылкой лекарства. Почувствовал, что лежит под одеялом обнажённый. Провёл левой рукой по телу: да, никакой одежды.

Евтеев услышал приближающиеся к двери торопливые шаги. Сердце его снова сжалось. Он повернул голову влево, откуда доносились звуки. Дверь распахнулась, и в проёме показалась стройная молодая женщина в белом халате. Отец Иоанн невольно улыбнулся.

- Проснулись? Молодцом. Чувствуем себя нормально? – заговорила подошедшая к кровати реанимационная сестра, увидев очнувшегося пациента. Наклонилась к вытянутой руке священника, приподняла полоску лейкопластыря, которая фиксировала иглу капельницы. – Не шевелите правой рукой, – строго приказала она. – Сбили иглу. Осторожнее надо, у вас капельница стоит, – сказала с укором и, передвинув регулятор, перекрыла поступление лекарства из капельницы в вену. – Сейчас поправлю иглу. Будет больновато, нужно потерпеть немножко.

Иерей почувствовал резкую боль в локтевом сгибе. Напрягся, уставившись в потолок.

- Теперь хорошо. Я понимаю, что неподвижно лежать тяжело, но поворачивайтесь очень аккуратно, – предупредила медицинская работница. – Не забывайте, что, кроме капельницы, у вас ещё и дренаж. Не сорвите трубки. И о шве тоже помните.

- Где я? – проскрипел батюшка.

- А вы не догадываетесь? – вежливо ответила медсестра, восстанавливая с помощью регулятора поток лекарства. – В палате интенсивной терапии.

Священник подумал: «Разве я раньше здесь был? Откуда мне знать, как выглядит палата интенсивной терапии?»

- Вас привезли сюда, а не в реанимационный зал, потому что вы священник. В зале и женщины, и мужчины вместе лежат.

Отец Иоанн тихо проговорил:

- Давно я здесь?

- Вас привезли около часа дня. Вы стонали громко, – с сочувствием сказала дежурная сестра.

- Да? – жалобно спросил иерей.

- Доктор назначил вам не два укола обезболивающего, как обычно, а три.

- Какие? – непроизвольно вырвалось слово с губ иерея. Мысли не слушались. Строптивые, они неожиданно выскакивали, словно насмехались, радуясь безнаказанности. И не было у иерея сил поставить им даже малейший заслон.

- Зачем вам это знать? – удивилась медицинская сестра. – Главное, что помогает. Помогает? Боль не чувствуете?

Отец Иоанн еле заметно кивнул.

- Отлично, – медработница восприняла жест пациента как подтверждение отсутствия физической боли.

Священник не вспомнил нужных слов, чтобы признаться, что ему неприятно одному находиться в палате: он привык жить в шумной семье, где много детей. Его покачивание головой означало нежелание лежать в полном одиночестве. Сковывающий страх лишь на время отступил от своей жертвы, пока другой человек стоял рядом. Человек в белом халате.

- Вы от уколов так долго спали. Видите, – кивнула медсестра в сторону правой стены, – уже около двенадцати.

- Да?

- Я сделаю вам ещё один укол, на ночь. – Из женских глаз мягко струилась нежная доброта.

- Пить хочется, – протянул Евтеев, сделав глотательное движение, от которого, как от перца, зажглось горло.

- Вам пока пить нельзя. Могу только влажной салфеткой губы смочить, – пояснила реанимационная сестра и, не ожидая одобрения больного, быстрым шагом направилась к шкафчику. Через минуту она заботливо промокнула губы священника. – Теперь укол.

Только сейчас иерей заметил в руках медсестры шприц с лекарством. Молодая реанимационная сестра наклонилась к больному. Захрустел её накрахмаленный белый халат, и Евтеев вспомнил свою матушку, милосердную попечительницу семьи.

Медработница мягко протёрла ваткой мускулистое мужское плечо и безболезненно ввела иглу. Перед мысленным взором священника предстала старая школьная медсестра, которая суетилась вокруг него, когда он, первоклассник, при виде шприца от страха упал в обморок.

Тоска по дому, родным нахлынула на отца Иоанна. Сейчас Евтеев хотел, чтобы рядом была мать. Он до сих пор помнил её немного шершавые руки (много работала в огороде с бабушкой), которые гладили его по голове после очередного дедова нагоняя, её ласковый шёпот, добрые слова. Будто почувствовав, что пациент нуждается в материнской заботе, медсестра прикоснулась к руке священника. И сильные мужчины ждут поддержки от слабой женщины. Слабость физическая замещается у женщины душевным теплом, силой духа, воодушевляющей, возрождающей временно упавшего духом мужчину.

- Ну, вот, отдыхайте, – ласково сказала сестра.

- Спасибо. Спаси вас Бог, – твердил батюшка. Мысли ускользали от него, словно дразнили.

Реанимационная сестра оказалась словоохотливой женщиной.

- Меня зовут Еленой Вячеславной. В палате – сестринский пост, – указала она одной рукой на небольшой стол, держа в другой руке шприц. – Я здесь почти постоянно нахожусь. Если и отлучаюсь, то ненадолго. Если что-то срочно нужно будет, есть кнопка вызова. Вот здесь, – показала медсестра.

- Спасибо.

- У вас большая семья? – с интересом посмотрела Елена Вячеславовна на необычного пациента.

- Да, – не сразу нашёлся Евтеев.

- Вечером приходила ваша жена с тремя детьми. Спрашивала, можно ли увидеть вас, что нужно принести. Я сказала, что вы ещё спите, и, кроме того, в реанимацию вход воспрещён. Она долго сидела у дверей, плакала, молилась вместе с детьми. Тихо молилась, а детки крестились. Дочка ваша такая миленькая. Гладила маму и всё приговаривала: «Не плачь, родимая». Как переживают за вас родные, – с восхищением взглянула медсестра на растроганного пациента. – Такое сопереживание среди родственников в наши дни редко встретишь.

Батюшка, слушая рассказ о домочадцах, представил, как худенькое тело его матушки содрогается от рыданий, как маленькие чистые слёзки катятся по нежным пухлым щёчкам пятилетней Софьюшки – и ком подкатил к горлу, слёзы навернулись на глаза.

- Я их… люблю, – еле выговорил Евтеев.

- Как окрепнете, семье разрешат вас посетить. И жену увидите, и детей. – В глазах женщины зажглась теплота.

- Всё в Божьей воле, – тихо ответил иерей, стараясь подавить волнение.

- Вы не верите в силу медицины? – озадачилась медработница.

- Я священник. Верю в Божью волю... – с трудом подбирал слова отец Иоанн, – а в медицину… потом.

- Неожиданно, – с изумлением подняла подведённые чёрные брови молодая медсестра. – А я думала, что священники думают так же, как все. – И замолчала.

Отец Иоанн осмотрелся. На стене, над сестринским постом, увидел большие круглые часы. Глядя на них, батюшка подумал, что секундная стрелка часов отмеряет не только время жизни каждому, попадающему в реанимацию, на перевалочный пункт между жизнью и смертью, но и время на обдумывание ошибок.

Елена Вячеславовна, потупив взгляд, заговорила:

- Вы ещё поспите, батюшка. Чтобы не мешал свет, я его выключу. У меня много бумаг, и придётся включить светильник на посту. Минут через двадцать я отлучусь в изолятор. Дверочку в палату приоткрою.

Пожелав больному спокойной ночи, Елена Вячеславовна включила светильник на сестринском посту, а затем выключила свет в палате. Евтееву на мгновение показалось, будто круг света, выхвативший из полумрака стол, небольшую часть стены и пола, надёжно оберегал женщину от окружающей темноты. Темнота всегда рядом, как и свет, ведь земной мир двойственный. К чему человек стремится, чью сторону принимает, то и проявляется в жизни. Важно создать вокруг себя пространство любви к ближнему, как широкий круг от светильника. Оно как другое измерение, в котором существует только Божья благодать. Пространство любви к ближнему освещает жизненный путь, согревает и врачует собственную душу и души других людей.

Часть стола была покрыта светящейся полосой толстого стекла, под которым ровно лежали какие-то листки, большие и маленькие. К стенке шкафчика с медикаментами прислонились корешками серый журнал и общая тетрадь. Иерей наблюдал за медсестрой. Она осторожно, чтобы не шуметь, доставала из-под стекла листки и, вглядываясь в них, поочерёдно писала то в журнале, то в тетради. Использованные листки складывала вдвое и бросала в мусорную корзину. Закончив работу с документацией, женщина встала, тихо приставила к столу мягкий стул. Открыв ящик стола, положила туда журнал и тетрадь. Оглянулась в сторону пациента, затем щёлкнула выключателем светильника и вышла из палаты, оставив дверь приоткрытой. Из коридора в палату пробивалась полоска света.

Иерей остался один в просторной полутёмной палате. Теперь ему было спокойно: он знал, что рядом находится человек, который поможет в трудную минуту. Память, а может, совесть высветила образ духовника, который поучал Божьих служителей мудростью из Послания святого апостола Иакова: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его? Если не имеет дел, мертва сама по себе». Эти слова звучали в растревоженном мозгу призывным набатом – гулко.

Священник заметил, что с улицы, через верхнюю часть окна, проникает свет фонарей, хорошо освещая палату. Из коридора ползли лёгкие шорохи, иногда доносилось металлическое бряцание медицинских инструментов.

Страх окончательно отступил от сердца, мысли перестали метаться, и в затуманенном прежде рассудке отца Иоанна наступило просветление. Но душа не могла успокоиться: тянулась, рвалась к идеалу. Стремилась к горним вершинам.

Глава 9. Человеческая жизнь - мгновение

Священник не уснул до утра, несмотря на обезболивающий укол. Его не мучила физическая боль. Болела душа. Ныла, томилась, плакала. Сильное душевное волнение будоражило, не давало сомкнуть глаз, как в ночь перед операцией. Память-затейница ворошила старое, возвращая иерея в разные периоды жизни.

Перед внутренним взором отца Иоанна предстал задиристый пацан-старшеклассник. Это в старших классах он прослыл среди учителей «морально неустойчивым». Правда, в драках не был замечен, но сомнительные компании мимо себя не пропускал. И всё потому, что, ещё будучи подростком, страстно хотел избавиться от комплекса «домашнего» мальчика, почти отличника, – послушного, рассудительного, тихого – каким его воспитывал верующий дедушка.

Но больше всего мальчика терзала собственная полнота, из-за которой он в младших классах получил от парнишек прозвище Булка. Повзрослев, парень стал сторониться девчонок, особенно красивых, боясь услышать в свой адрес колкие шутки. Это заметил военрук[1] Алексей Иванович и посоветовал записаться в недавно открывшуюся школьную секцию бокса. Страхи долго одолевали Ваню, он тянул время, находил массу отговорок, чтобы миновать спортзал, где по вечерам тренировались уверенные в себе пацаны-ровесники.

Учитель долго пытался убеждать своего нерешительного ученика, а затем неожиданно для самого Ивана обошёл его страхи: попросил как-то прийти вечером в школу, чтобы помочь разобраться с поступившей партией автоматов, противогазов, муляжей гранат и плакатов. Иван не пришёл в школу, а прибежал, беспокоясь, как бы его не заменили другими школьниками. Он непременно хотел научиться быстро собирать и разбирать автомат Калашникова. Многие ребята на уроках НВП разбирали автомат за полминуты, а вот собирать всем было сложнее. Иван в мечтах давно установил рекорд сборки и разборки АК-47 в классе, а также стрельбы из винтовки в положении «лёжа» в подвале школы. Представлял, как девчонки стоят сзади стреляющих ребят и восторгаются только им, Евтеевым.

А после того как Иван помог Алексею Ивановичу разобраться со школьным «арсеналом оружия», тот, якобы в благодарность, подвёл парня к физруку в спортзале. Шла тренировка школьных боксёров. Военрук попросил разрешения присутствовать на секции вместе со своим «помощником», сидел на скамейке рядом с приободрившимся учеником и наблюдал за ходом тренировки до её окончания.

После визита в спортзал Иван стал посещать секцию бокса, которая помогла ему не только сбросить вес, но и самоутвердиться среди пацанов класса.

Когда дедушка через полгода узнал, что в школе «детей учат мордобою», запретил ходить в спортзал. Отец Ивана и слова не мог высказать в оправдание сына: авторитет дедушки в семье был непререкаемым. Правда, другим ребятам тоже не суждено было стать мастерами кожаной перчатки: вести секцию бокса в школе запретил районный отдел образования: много недовольных родителей оказалось. В тот год почти все парни перешли заниматься в детскую спортивную школу. И Иван с ними.

К десятому классу Ваня превратился в рослого, плечистого парня с тёмно-русой шевелюрой – сердечную зазнобу девчонок. Не чувствовал земли под ногами. Полюбил одну, потом вторую, третью… Разлюбил, забыл. Брошенные им девчонки бьются в слезах, а Ване хоть бы что: ничего не обещал, сами виноваты.

И снова дедушка его образумил.

- Ты, сопляк, кем себя возомнил? – грохотал он над головой Ивана, когда родители очередной зазнобы пожаловались на «порчу» их дочки. – Мужиком себя почувствовал? Знай же, пакостник, мужик – тот, кто слабого никогда не обидит, а женщину тем более – она всем началам начало

Когда классная руководительница узнала, что её воспитанник в военное училище надумал поступать, засомневалась:

- Там ведь жёсткая дисциплина. Нужно беспрекословно подчиняться – можешь не выдержать.

- Вы думаете, что я слабак? – с обидой в голосе спросил парень.

- Нет, не слабак, не слабак, – сказала учительница, с восхищением глядя на его статную фигуру. И после паузы припечатала: – Очень уж ты своевольный парень. Советы, а особенно приказы – не для тебя.

Всё равно решил поступать. Но в военном училище забраковали: был огромный конкурс, а «лохматой руки» не оказалось – и… не прошёл по зрению. Посчитал, что поступать второй раз ни к чему: ещё при изучении лермонтовского «Героя нашего времени» стал сторонником фатализма[2]. Значит, это не его стезя. Значит, на роду другое написано.

Пошёл в коммунально-строительный техникум, где был недобор по специальности «Строительство и эксплуатация зданий и сооружений». Отучился.

В домостроительный комбинат взяли только каменщиком. Начальник заносчиво предложил: «Поработай, а мы посмотрим, выйдет ли из тебя прораб». В течение двух лет добросовестной работы каменщиком так и не последовало повышения. Решил Иван «шабашкой» заняться.

«Сколотил» свою бригаду. Финансы понемногу потекли в его карман. Эра демократии началась в России: все накопленные капиталы, деньги и деньжата всплыли наверх с тёмного дна советской эпохи. Их стали вкладывать в строящуюся недвижимость. Особняки и дачи в Подмосковье росли, как грибы после обильных дождей в засушливое лето. На десяток лет «шабашка» обеспечила Ивана постоянным денежным потоком. За это время он женился, родил троих детей и построил своей семье «замок феодала» – так прозвали в городе его коттедж в средневековом стиле.

Всегда хорошо только одному человеку не должно быть – надо с другими удачей делиться. А Иван раззадорился жизненным успехом, так что земли под собой не чуял: стал надменным со знакомыми, избирательным в дружбе с людьми победнее, безжалостным к чужому несчастью. Вот и стало Ивана понемногу здоровье подводить: случались внезапные боли в паху. Мужчинам свойственно игнорировать боль, совсем забывать о ней, когда отпустит. И боль собирается с силами, чтобы однажды отомстить за невнимание к её голосу. После ещё одного сильного приступа врачи провели медицинское обследование и быстро поставили диагноз: грыжа. Под нож хирурга ложиться не захотел. На профессии каменщика можно было ставить крест и искать другую работу. Задумался Евтеев: что он ещё умеет?

Неожиданно один из друзей «подкинул» идею открыть свою строительную контору: дескать, у Ивана есть соответствующее образование.

Надо было налаживать контакты с поставщиками, а чаще с посредниками, планировать объём работ, готовить сметы объектов, самому сводить дебет с кредитом, с городской администрацией «рукаться»[3].

Вначале дело пошло как по маслу. Друг, тот самый, который посоветовал фирму открыть, помогал по мере сил, хотя Иван в основном сам справлялся. Через год новоиспечённый предприниматель себя барином почувствовал. А тут и друг «мелким бесом подкатил»: возьми себе бухгалтера. Свою знакомую бухгалтершу «подпихнул». Как ни протестовала супруга – Иван не послушал её совета с друзьями общего прибыльного дела не иметь.

Вот так в жизни и бывает: один неверный шаг в сторону от проторенной тропы – и все напасти на голову.

Не прошло и двух лет – контора «прогорела». Вначале не догадывался Иван, что его продажный друг вместе со своим счетоводом на сторону московских конкурентов переметнулся. Москвичи, как потом оказалось, больше платили. Когда узнал, поздно было кулаками махать: фирму уже фактически подмяли под себя соперники по бизнесу. Знакомый, побывавший в подобной ситуации, подсказал к местным «авторитетам» за помощью обратиться. Не хотелось в кабалу влезать, а пришлось. Бизнес отстоял, только потом его всё равно продать пришлось, хотя и по доходной цене.

Успел до семинарии отец Иоанн побыть «ИП»[4], торгуя стройматериалами, в начале двухтысячных поработать два года трудовиком в школе (тогда всех брали, а у него, по мнению директора школы, «золотые руки»)…

Память вспорола потайной мешок сокровенных мыслей прошлой жизни и выхватила небольшой эпизод, когда несколько лет назад друзья (теперь уже бывшие!) с издёвкой спрашивали, что изменилось, когда он, здоровый мужик, сменил светскую одежду на подрясник. И сейчас это внезапное воспоминание разбередило душу ещё больше, чем несколько лет назад. Батюшка, глядя в потолок больничной палаты, задумался: «А действительно, что во мне изменилось?»

Сердце заколотилось в груди, разгневанно требуя ответа. Душа сжалась, ожидая нападок рассудка и совести. Но память, как бесстрастная судья времени, отменила приговор совести: каждый раз, исповедуя прихожан, отец Иоанн переживает чужую боль, как свою. Иногда не может вступить на путь духовного окормления кающихся, но это оттого, что не хватает духовного опыта. Значит, несёт ответственность за свою паству?! Значит, он имеет право называться священником?!

Память подбросила взыскательной совести Евтеева слова его любимой с юности песни из кинофильма «Семнадцать мгновений весны»:

У каждого мгновенья свой резон,

Свои колокола, своя отметина.

Мгновенья раздают кому – позор,

Кому – бесславие, а кому – бессмертие.

«Из крохотных мгновений» соткана жизнь человека. Да и сама жизнь – мгновение. Не успеешь глазом моргнуть, как она уже наполовину превратилась в воспоминание, и … пришло время собирать камни.

Священнослужителя благополучно выписали из больницы. Вся семья радовалась. Матушка Наталья хотела испечь пирог ради такого случая, но хозяин отмахнулся от её предложения, как от чего-то страшного и назойливого:

- Что ты, матушка, не вздумай! Довольно! И так нагрешили мы с тобой чревоугодием за прошлые годы. Сейчас Великий пост. Забыла?

- Ты после больницы строгим в еде стал? – с беспокойством спросила матушка. – Плохо ещё себя чувствуешь?

- Великий пост сейчас, матушка, – спокойнее сказал отец Иоанн. – Послезавтра Вербное воскресенье. Подумай, что приготовить. Ты же знаешь, что в пост можно готовить.

- Знаю, батюшка, знаю, – засуетилась Наталья. – На Вербное-то воскресенье рыбки можно в духовке испечь, салатика сделать, бутербродиков с икрой, винца красного поставить…

- Только бутерброды без белого хлеба. Не искушай! – повысил голос служитель церкви.

Матушка подняла на своего хозяина удивлённые глаза:

- И детям без послабления?

- И детям, – после некоторого раздумья сказал отец Иоанн.

- И Софьюшке тоже? Она же совсем маленькая… пять годков, – тихо заговорила матушка. Отец Иоанн посмотрел на жену, нахмурив брови. – Как скажешь, батюшка, – смирилась она.

- Да и поусердней бы святые молитвы надо читать, – тихо, словно разговаривая сам с собою, произнёс иерей. – А то ведь только «Серафимово правило»[5] читаем утром и вечером.

- Да ведь у детей есть молитвенное правило, – осмелев, заметила матушка мужу. И, бросив взгляд на сосредоточенного супруга, решилась признаться: – Это я перестала готовиться к молитве: не могу настроиться на разговор с Богом. Дел много. Всё бегом, всё о земном думаю. О детях, о доме, – упрекала она себя. – Иногда только перед сном и вспоминаю, что не помолилась утром.

Иерей подставил руку под голову, как будто без опоры голова не удержалась бы на плечах.

- Вот и плохо, что только о земном стали думать. Я же тебе говорил, когда спешишь, читай краткое правило, – посетовал отец Иоанн. И, посмотрев на строгий лик Иисуса Христа, перекрестился и мягко потребовал: – Надо бы установленное правило возобновить, Наталья.

- Да, Ваня, поняла, – поспешила с ответом жена.

- Да молиться бы надо друг за друга.

- Верно, Ванечка, для исцеления душевных и физических недугов.

Отец Иоанн улыбнулся. Помог ему Господь в молодости свою единственную найти – настоящую спутницу жизни. Бог, конечно, знал об истинном предназначении своего избранного.

«Избранного ли?..» – внезапно промелькнула мысль, и иерей снова погрустнел.

[1] Военрук – школьный преподаватель НВП (начальной военной подготовки) в 70-80-годы прошлого века.

[2] Фатализм – вера в неотвратимость судьбы, в то, что всё в мире заранее предопределено роком.

[3] Рукаться (простореч.) – быть в добрых отношениях с кем-либо.

[4] ИП (сокр.) – индивидуальный предприниматель.

[5] Серафимово правило (церк.) – молитвенное правило Серафима Саровского: трижды произносится молитва «Отче наш…», трижды – молитва «Богородица Дево, радуйся…», единожды – Символ веры.

Глава 10. После плена болезни

Уже через неделю Никитина переводили из реанимации в кардиологию. Последние два дня он просил врача перевести его к «живым». Заведующий отделением реанимации с пониманием отнёсся к просьбе пациента «изменить режим», но предупредил, что решение будет принято только после результатов анализов.

Никитин не капризничал, хотя странные прихоти часто случаются с больными людьми, он осознанно пришёл к такому решению. За несколько дней в реанимации всё изменилось: вынесли труп молодого парня (это потрясло учителя!), перевели в хирургию женщину с больной поджелудочной железой; положили трёх тяжелобольных, которые кричали, стонали, сопели, кашляли, звали медсестру. Младшая медсестра Галина и санитарка Татьяна бегали от одной кровати к другой и днём, и ночью: у пациентов случались рвота, непроизвольные мочеиспускание и дефекация; меняя у тяжёлых больных грязное постельное бельё, Татьяна ругалась на них, как будто больные специально вредили ей.

Постоянная возня, и никакого покоя больному человеку. Учителю казалось, что его выздоровление наступило бы намного быстрее в общей палате.

А два дня назад в реанимационный зал привезли одинокую женщину в коме и подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Умирающая так громко храпела, что временами становилось жутко. Спокойно заснуть нельзя было ни на минуту. Санитарка Татьяна, спящая ночью в коридоре на раскладушке, со злостью говорила, подходя утром к кровати больной: «Ещё живая. Поскорее бы умерла и никого не мучила бы». Петра Петровича передёргивало от этих слов, хотя он тоже измаялся совсем. «Понятно, что работа в реанимации тяжёлая. Но зачем работать там, где не нравится, к чему нет предрасположенности? – хмурился учитель. – Многие думают, что специальность санитарки – никчёмная, престижности в ней никакой нет. А ведь как важна в жизни! Не бывает никчёмных специальностей – есть никчёмные люди, занимающие чужое место».

Нарастало раздражение. Реанимация представлялась казематом с изощрённой пыткой, а общая палата в кардиологии, где могут навестить знакомые, есть возможность поговорить по мобильному телефону, просто выспаться, – мечтой.

Учитель быстрыми темпами шёл на поправку: на четвёртый день, когда на время сняли дыхательную трубку, он уже сидел на кровати, свесив ноги; на пятый – начал выполнять лёгкие физические упражнения в постели; на шестой – несколько раз вставал и ходил возле кровати.

И всё же учитель чувствовал слабость и, взвесив все плюсы и минусы пребывания в реанимации, разумно рассудил, что за ним ещё нужен уход, а в общей палате – самообслуживание. Одинокому пятидесятитрёхлетнему мужчине рассчитывать было не на кого. Кроме парализованной тёти Даши, за которой ухаживает двоюродная сестра Раиса, его ровесница, измотанная стиркой грязного постельного белья и на последнем дыхании дорабатывающая до пенсии, у Никитина родственников нет. Родной дядя по отцу всего на несколько лет пережил брата, семьи не создал, занимаясь геологией – любимым делом, которое накрыло его с головой. У Раисы хотя и есть тридцатилетняя дочь, но она не помогает уставшей матери, наоборот, после развода с мужем забыла даже о маленьком сыне, и внук живёт с бабушкой.

Пётр Петрович больше не мог терпеть пытку бессонницей. Опаляющие душу мысли о родных людях, которых он забыл на долгие годы, заботясь о чужих детях, причиняли боль сильнее химического ожога. Хотелось встать и бежать к кузине, или хотя бы позвонить и попросить прощения за позорное отчуждение от её беспросветного горя. Эта бескровная рана в душе известного педагога распухла и нестерпимо терзала его. Но из реанимации не разрешат самому позвонить. Если обратиться с просьбой к медсестре, то она передаст родственникам просьбу что-либо принести. Родным в реанимацию не позволят войти медработники, только возьмут вещи (это он видел, когда положили других больных). Поэтому у Никитина один выход: находиться в отделении кардиологии.

Наконец, во время утреннего обхода случилось то, о чём два дня мечтал Никитин: перевод из реанимации в стационар.

- Переводим вас в кардиологию, – сказал главный реаниматолог. – Все необходимые бумаги Евгения Константиновна передаст в отделение, лечащему врачу. Вас вместе с вещами перевезут на кресле-каталке. – Довольный результатом лечения, Яков Анатольевич был в хорошем расположении духа: – Честно признаюсь вам, мало кого мне удалось с такими осложнениями вернуть к жизни. Но вы, Пётр Петрович, оказались крепким орешком. Да ещё так быстро идёте на поправку. Наверно, Бог на вашей стороне – не иначе.

- И вы мой ангел-хранитель, – искренне ответил не окрепший после инфаркта учитель. – Огромное вам спасибо, доктор, за профессионализм и неравнодушие. Вы настоящий врач.

- Такие слова воодушевляют. И вам спасибо за умение быть благодарным, – с достоинством ответил специалист по возвращению к жизни. – Всего доброго. Поправляйтесь. – Врач заспешил по делам.

К полудню у кровати Никитина стояло кресло для перевозки больных.

- Переезжаем, – коротко доложила сестра, держа под мышкой медицинскую карту.

Учитель, успевший собрать вещи в пакет, сел и взволнованно заговорил:

- Дай Бог вам крепкого здоровья за любовь к людям. Ещё раз говорю огромное спасибо всему персоналу. Валентине Ивановне и вам, – встал, поцеловал руку реанимационной сестры.

- И не припомню, когда такие пациенты, как вы, лечились, – смутилась женщина. – Чаще ругают нас, требуют особого отношения к себе.

- Общение с людьми – самое сложное дело на Земле. Пусть Бог наградит всех вас за труды праведные.

- Спасибо на добром слове, – медсестра потянулась к пакету.

- Ну, что же вы меня позорите? – развёл руками учитель.

- Никакого позора. Так положено, – отбилась Евгения Константиновна. – Хотя, если хотите, можете положить вещи на колени.

- Мадам, неужели вы думаете, что я вещи не смогу сам довезти до палаты? Разве я больной?

- А кто же? – усмехнулась та.

- Богатырь, – понизив голос, пробасил Никитин.

Пётр Петрович сел в кресло, обхватил руками набитый вещами полиэтиленовый пакет с изображением иномарки.

- Не тяжело? – настороженно спросила медсестра.

- Да какие это тяжести? Весь мой нехитрый скарб, – усмехнулся Никитин, стараясь скрыть от медика трясущуюся левую руку.

Реанимационная сестра, женщина лет сорока, толкая каталку перед собой, направилась по подземному переходу в кардиологию. Как человек своей профессии, педагог старался держать себя непринужденно, шутил:

- Эх, Евгения Константиновна, нет у меня галстука-бабочки, а то бы я вам песню спел.

- Какую?

- Про любовь, конечно. – И, закатив томно глаза, тихо напел:

Ах, эти чёрные глаза меня пленили,

Их позабыть нигде нельзя,

Они гоpят пеpедо мной…

- Видно, вы на самом деле пошли на поправку, если про любовь запели, – на щеках медсестры проступил застенчивый румянец.

- Так я уже не больной, а отдыхающий.

Пётр Петрович замолчал, погрузившись в свои мысли. Евгения Константиновна везла не богатыря, а долговязого мужчину в больничной пижаме.

Как только Никитин переехал порог кардиологии, вздох облегчения вырвался из груди учителя: плен тяжёлой болезни остался позади. Кресло мягко катилось по неширокому коридору с чистым бежевым линолеумом. Медсестра вглядывалась в номера палат. Увидев «двойку» на белой двери, Евгения Константиновна остановилась:

- Вот ваша палата, – взяла пакет, освободив колени пациента. – Вставайте осторожно. Идите в палату, там одна кровать свободна. Я – на пост с картой. Затем принесу вещи.

Учитель постучал в дверь больничной комнаты. Подождал несколько секунд, затем медленно отворил дверь и шагнул в палату.

У двери лежал крупный седой старик с отдутловатым морщинистым лицом и держал в левой руке раскрытую толстую книгу. У большого окна немолодые мужчины сидели на кроватях напротив друг друга. Все трое с любопытством смотрели на вошедшего. В палате ароматно пахло домашней едой, и у Никитина в желудке заурчало.

- О, у нас уже новенький, – поднялся с кровати коренастый мужчина, небрежно заправил в чёрное трико выбившуюся синюю футболку. – Только что Гришка ушёл, – потёр указательным пальцем мясистый нос. – Недолго мы втроём были.

- Здравствуйте, – поприветствовал всех «новенький».

- Здрасти, – сдержанно отозвался второй мужчина и вяло шевельнул рыжими усами.

Старик, вместо ответного приветствия, хрипло пробурчал:

- Чего скребёшься? Надо войти – входи.

Сосед по палате, дёрнув усами, резко осадил старого человека:

- Степаныч, опять ты за своё? Надоел со своими нравоучениями. Пора успокоиться. Ты ж два года уже не руководишь, привыкни к тому, что стал обычным пенсионером, как все. Не строй из себя начальника.

- А ты не слушай, я не тебе сказал.

- А хоть бы и другому. Чего ты ко всем цепляешься?

- Ладно, помолчи.

- Не успел новый человек войти, ты его обижаешь.

- Чем же я его обидел? Ну-ка, новый человек, давай знакомиться, – с вызовом распорядился Степаныч, свесил короткие ноги с кровати и упёрся кулаками в постель позади грузного тела, выставив вперёд круглый живот. – Как тебя зовут?

- Пётр Петрович, – кратко ответил учитель.

- Чевой-то ты себя по отчеству величаешь? Молод ещё, чтоб тебя по отчеству называли, – нагло заявил старик. – Сказал бы – Пётр. А то «Пётр Петрович», – передразнил он Никитина.

- Я педагог, поэтому и назвал себя по имени-отчеству, – невозмутимо объяснил учитель.

- Чтой-то ты за педагог такой, что я тебя не знаю? – прищурился взыскательный пенсионер.

Учителю ни с кем не хотелось говорить: устал. Он уклонился от разговора.

- Не хочешь со мной говорить? Тоже с рождения обиженный? – надменно произнёс старик. – И с тобой всё понятно. – Со злостью взял книгу и снова улёгся.

Никитин разобрал постель, разделся, аккуратно повесил пижаму на спинку кровати и лёг, с блаженством потянувшись под одеялом. Добровольно сдался в плен лёгкому сну. Не слышал, когда Евгения Константиновна принесла в палату его вещи.

На следующий день к Петру Петровичу пришли члены школьного профкома. Подбодрили его, вдохнув надежду на дальнейшую полноценную жизнь. Вслед за ними посетили заботливые ученики. Потрясённый вниманием, педагог прослезился, увидев собранный для него букетик ветреницы. Первые весенние цветы, нежно-голубоватые – предвестники новой жизни. Пётр Петрович подносил цветы к лицу, вдыхая тонкий аромат.

Через окно солнечный апрель протягивал свои светоносные лучи, как ласковые руки матери, вместе с голыми деревьями расцвечивал стены скучной больничной палаты забавными золотистыми узорами, согревал больное тело и воодушевлял на новые задумки.

Выдержав тяжелейшее испытание судьбы, учитель дал себе зарок изменить жизнь: помогать людям больше, чем делал это до клинической смерти.

Глава 11. Сомнения

Пётр Петрович помнил всё – до подробностей, что видел на том свете. Ни врачу, ни коллегам, ни соседям по палате – никому он не рассказал о своих потусторонних видениях. Может быть, потому, что до встречи с потусторонним миром Пётр Петрович верил только в законы природы. Учитель никогда не мнил себя атеистом. Он считал себя здравомыслящим человеком, который живёт в реальном, а не в сказочном, придуманном мире. И сейчас он боялся поделиться с другими людьми новыми мыслями, которые пока ещё страшили его. Эти мысли были не устоявшимися, сумбурными. Хотелось говорить много. Рассуждать, рассуждать… Не каждый поймёт. Могут принять за сумасшедшего. Скажут: человек пережил такое потрясение – выкарабкался из лап костлявой старухи – вот и тронулся временно умом. Новый духовный опыт не разрушил совсем его прежних убеждений, лишь надломил их. Так что старые и новые взгляды сплелись, схватились между собой, как неуживчивые соседи.

Учитель часто стал вспоминать давно умершую бабушку Аню, мать своего отца. Добрая, искренняя, весёлая, любящая детей, она души не чаяла в единственном внуке. И Петя детской открытой душой тянулся к ней, как маленький побег к солнцу. Мальчик любил слушать бабушкины рассказы о деревенском быте, простых людях, для которых труд и совесть были главными показателями настоящего человека. О народных традициях русской деревни внук много слышал, когда бабушка с любовью перебирала в сундуке, стоявшем в её спаленке за ширмой, дорогие сердцу вещи: вышитые панёву[1] и полотенца, холщовую рубаху, цветастые платки. То начнёт жиденьким голоском тянуть тоскливые песни, вспомнив горестные дни, то с молодым задором станет выкрикивать частушки, припомнив девичьи гуляния в хороводе. И грустил, и радовался мальчик вместе с бабушкой. Молодые родители-учителя почти всё время отдавали школе, а сыну – минуты свободного времени.

На бабушкиных плечах держался дом. Потомственная крестьянка умело управлялась и с подсобным хозяйством: скотом (коровой, двумя боровами, десятком кур), огородом и двумя овощниками, хотя тяжёлая работа давалась ей нелегко. Высокое артериальное давление не позволило бабушке Ане доработать до пенсии няней в детском саду – пришлось уволиться. Освободилось много времени, и бабушка, всегда верившая в Бога, стала посещать часовню, кладбищенскую деревянную церквушку, где не только отпевали умерших, но и проводили богослужения по двунадесятым праздникам.

Иногда бабушка рассказывала внуку об отношении советской власти к религии. Мальчик удивлялся: оказывается, что с тридцатых годов по всей стране стояли разрушенные или закрытые храмы, заросшие бурьяном. В родном городе Пети две церкви не разрушили, а, сбросив с них кресты, после ремонта приспособили под нужды города: один храм, побольше, вместил в себя клуб, библиотеку и музей; другой, поменьше, стал кинозалом. Местные чиновники не тронули часовню, но вовсе не из добрых намерений: место отпевания усопших смогли отстоять верующие.

По рассказам бабушки, за верующими в городе была установлена негласная слежка, как за неблагонадёжными гражданами. Прятались соглядатаи за могильными оградами и фотографировали всех, кто входил в часовню. Бабушка уже не работала, поэтому ей не могли запретить посещать богослужения. А Пете, который однажды вместе с бабушкой был в церкви на Вербное воскресенье, попало в школе: на классном собрании осудили за поведение, недостойное октябрёнка. Позже не хотели принимать в пионеры. И родителям на работе досталось: вынесли выговор с перспективой увольнения.

Это единственное посещение церкви запомнилось мальчику. Он постоянно видел перед глазами святые лики, с надеждой взирающие на пытливого мальчугана. И что-то необыкновенное – празднично-грустное – случилось с Петиной душой. Он открыл для себя новый мир, полный желанной справедливости и самоотречения ради блага людей. Взрослея, понимал, что открыто верить в существование Бога – ходить в церковь – не сможет. Тогда Петя решил подавить в душе тягу к Божественному, чтобы стать похожим на других ребят. Пришёл в клуб юных техников и записался в кружок резьбы по дереву, а позже, в старших классах, – и в кружок электроники. Постепенно общение со сверстниками затянуло, и мальчик почти забыл о Боге. Почти забыл. Всегда помнил, что человечность, добросовестность и справедливость должны брать верх над бессердечностью, рвачеством и ложью.

Находясь в больнице, Пётр Петрович порой представлял себя только что родившимся человеком, который уже имел опыт жизни, но в другую эпоху – материальную, греховную. Теперь он очистился от грехов – и возродился. Может отличить добро от зла. Знает, что человек волен сам выбирать свой путь – линию жизни или линию смерти. Достоинство и честь, пороки и бесчестие – всё по собственному желанию. Возродившемуся, ему открылось всеобъемлющее значение слова подвиг – «движение души». Только в творении Добра заключается движение души. Живая душа не может не бороться со злом, которое меняет свои личины с каждой новой эпохой. Чем сильнее духом человек, тем труднее его жизнь.

Учитель стал задумчив. Мало общался с соседями по палате, не поддерживал их бесед на бытовые темы и нудных пересудов людей, считая подобные разговоры бессмысленной болтовнёй. Кроме того, проблемы стали наплывать одна за другой. Первая наметилась во время очередного обхода лечащего врача: доктор порекомендовал сменить профессию.

- В школе слишком высокие эмоциональные нагрузки, а ваше здоровье требует внимания. Не испытывайте судьбу. В следующий раз мы, врачи, вас вряд ли спасём, – убедительно сказал он.

- Я больше ничего не умею. Школа – моя жизнь. Может, с лекарствами смогу продолжить работу и в школе? – не терял надежды учитель.

- Понимаете, Пётр Петрович, – вкрадчиво начал кардиолог, – вы перенесли на ногах два инфаркта. Об этом говорят рубцы на сердце. Этот инфаркт – третий.

- Почему же мне раньше не сказали об этом? – удивился педагог.

- Я думаю, что вы и сами знаете причину: не хотели лишний раз волновать, – откровенно признался врач. – Но сейчас, когда вы окрепли, вам нужно, в первую очередь, изменить мышление: думать только о хорошем, стараться получать от жизни положительные эмоции. Как этого добиться, даст консультацию психотерапевт. Позже я направлю вас к нему. – Заметив, что пациент загрустил, доктор успокоил его: – Считается, что третий инфаркт миокарда обычно оказывается последним, хотя много случаев, когда смертельным бывает и первый удар. Я склонен отталкиваться от общего состояния организма. Если вы будете вести правильный образ жизни, то проживёте после третьего инфаркта ещё лет двадцать. Без инвалидности.

- А каково у меня общее состояние организма? – угрюмо спросил Никитин.

- Неплохое, весьма неплохое, – порадовал пациента врач, – поэтому я назначаю вам дозированную ходьбу – прогулки по территории больницы. Пока пятьсот метров. Посмотрим на реакцию организма. По лестнице вы уже спускались и поднимались с посторонней помощью, теперь – прогулки. Хорошо, что у вас нет лишнего веса, это многое упрощает.

После ухода врача всплыла и другая проблема. Никитин вспомнил, что во время весенних каникул у него произошёл неприятный разговор с Жиловой, школьной директрисой. Помогая городскому отделу народного образования выполнять оптимизацию системы образования в районном масштабе, она искала среди преподавателей «слабое звено»: ей позарез нужно было найти «лишних» педагогов, иначе она сама, шестидесятилетняя руководительница, ветеран труда, могла стать в представлении заведующего гороно «слабым звеном». В глубинке жизнь российского педагога на заслуженном отдыхе не столько скучна, сколько страшна нищетой: всё дорого, а пенсия небольшая. Женщина осознавала, что если потеряет работу, то ни одна организация не возьмёт пенсионерку на ответственный пост, поэтому нужно всеми средствами держаться за должность директора школы. И тогда всё в её жизни останется по-прежнему: санаторно-курортное лечение, экскурсии по стране и отдых за границей, помощь дочери и внукам…

В марте, предварительно распределяя нагрузку на следующий учебный год, искусная в интригах директриса вызвала Никитина в свой кабинет.

- Пётр Петрович, в последнее время я замечаю снижение вашей активности во внеклассной работе по предмету. Вы почти не принимаете участия в областных и всероссийских конкурсах, а ведь у вас высшая категория. Через год – аттестация. Как вы собираетесь подтверждать категорию? – изысканно одетая женщина растянула в улыбке крашенные яркой помадой губы.

- Я могу подать заявление на категорию или на две ниже, – предложил учитель свой вариант, не зная о планах Жиловой. – Я на пенсии, да и здоровье временами шалит. К чему мне высшая категория? Наработанный опыт всё равно никуда не денется.

- Всех здоровье подводит, потому что работаем на износ, – твёрдо ответила молодящаяся директриса. – Вам никто не позволит опуститься с высшей категории до первой или до соответствия. Это резко снизит рейтинг школы.

Учитель обсуждал этот вопрос с другими педагогами школы, которые должны были в следующем году проходить аттестацию. Многие из тех, кто работал и получал пенсию по выслуге лет, не хотели «волокиты с бумагами» и твердили друг другу, что категория им не нужна – достаточно соответствия занимаемой должности, а все денежные потери компенсирует пенсия.

- Другие же будут подавать на соответствие занимаемой должности. Почему бы и мне не подать? – смело заявил Никитин.

- Я знаю, кого вы имеете в виду. Мы с ними побеседовали по душам. Они всё поняли. И вы поймите, Пётр Петрович: если не начнёте активно участвовать в жизни школы, то я смогу найти вам только двенадцать часов математики в 5 «А» и 5 «Б». Понимаете, да, что в денежном эквиваленте это очень мало? Или предложу вам вести только ОПК[2], – упивалась властью Жилова.

- Курс православной культуры должен вести историк, а не математик, – не согласился Никитин с мнением работодателя.

- В Куревском районе ОПК ведётся не как предмет, а как факультатив, и вы это знаете. Достаточно пройти курсы, и вы имеете право знакомить детей с православной культурой. Неважно, кто вы: историк или математик, – ядовито улыбнулась женщина и поправила на пальце перстень с крупным изумрудом.

- У меня, к счастью, нет соответствующей корочки, – упорствовал учитель математики.

- Завучи подадут заявку в гороно и в следующем году поедете учиться в монастырь. Думайте, – поставила жирную точку в разговоре наделённая властью женщина.

У Петра Петровича всё кипело внутри: «Мне, учителю, который всю жизнь положил на алтарь школы, и ОПК!»

В тот же день, увидев на ступеньках школьного крыльца учителя музыки Лунина, своего приятеля, поделился с ним обидой:

- Мне предложили вести ОПК. Представляешь?

- Ты даже не представляешь, как я представляю, – горько усмехнулся приятель. – Ты не первый, кого «мадонна» пугала православной культурой. Про монастырь тоже говорила?

Никитин кивнул, переложив из левой руки в правую тёмно-коричневый портфель, похудевший без ученических тетрадей. Сердце мучительно ныло, не хватало воздуха, и ничего вокруг не радовало: ни весенний запах оголившейся земли на клумбах, ни весёлые ребячьи голоса, особенно звонкие на каникулах.

- Все, кто на выслуге, не хотят подтверждать категорию, а на Жилову напирают в гороно: им ведь тоже надо отчитываться в области. Система! Сам пойми: если Жилова не заставит нас аттестоваться, как требует районное начальство, то ей быстро напомнят, что она пенсионерка. Как говорится, с далеко идущими выводами. Вот и лютует наша молодушка пенсионного возраста. А тут ещё этот факультатив. Ищет, кому бы его всучить. Со всеми по одному сценарию, – объяснил ситуацию учитель музыки.

- Да всё я понимаю… – начал Никитин.

- А я не понимаю, – нетерпеливо прервал его Лунин.

- Чего?

- Почему такую хорошую идею на корню губят? Зачем всё взвалили на школу? Почему священники не ведут занятия по православной культуре? Это же их стихия.

- Во-первых, в районе двадцать школ – священников всего шесть. Большая часть школ находится в сельской местности. Как туда добираться? А дорога занимает много времени. Когда же батюшкам свои прямые обязанности выполнять? Во-вторых. Кто будет ходить на ОПК? Два-три ученика – дети учителей, которым нельзя отказаться? Зачем священникам пустая трата времени? – доказывал Никитин свою правоту.

- Почему же пустая? Ты не прав, Пётр. Вот ты математик. Ты заинтересован в том, чтобы твои ученики знали алгебру и геометрию, успешно сдавали экзамены. Верно? – не уступал Лунин.

- Верно.

- А священник, выходит, должен быть заинтересован в том, чтобы донести до народа слово Божье. Верно?

- Верно. – Никитину понравился ход мыслей приятеля и, несмотря на боль в сердце, Пётр Петрович вслушался.

- Дети – будущее страны, и это не пустые слова. Нас, конечно, уже ничем не возьмёшь, потому что выросли во времена атеизма. Воспитание – мощное орудие, вроде пушки. Куда направишь, туда и выстрелит, – делился мыслями Лунин. – Ругаем современных учеников за жестокость и безразличие, а они не виноваты. Они всё впитывают так же, как и мы когда-то. Сейчас дети смотрят на гнусных шоуменов по телевизору и начинают кривляться, развратничать, как вся эта шваль. Убивают всех подряд в виртуальных компьютерных играх и в жизни готовы друг друга порвать на куски. А лучше бы помогали родителям, старушкам-соседкам, ветеранам, добрые слова говорили. Только священник научит человечности. Его слова примут за истину. Он живёт по другим принципам, по Божеским законам, а мы… – достал из кармана пальто пачку сигарет и закурил. После паузы сказал разочарованно, глядя себе под ноги: – Мы, интеллигенты, стали дикими, переняв законы капитализма. Гнилыми мы стали.

- Ты думаешь, что гороно просто так заставил школы провести опрос среди родителей? – пристально посмотрел Пётр Петрович на Лунина.

- Ты про согласие родителей на посещение детьми факультатива?

- Именно.

- Да-а, – махнул рукой приятель Никитина, – это обычная процедура, для проформы, как всё у нас делается, – и глубоко затянулся, прищуривая левый глаз.

- Правильно сказал, для проформы. Только тому учителю, которому навяжут эти занятия, работать придётся по-настоящему. Будут требовать от учителя посещаемости, но при этом запретят ему заставлять детей в обязательном порядке приходить на факультатив, чтобы родители в гороно не пожаловались. И будут постоянно стучать по голове. И так у всех головы трещат. Ещё одна головная боль.

- Да брось ты, Петь, ерунду городить, – разозлился Лунин, резко выпустив табачный дым изо рта. – Кто тебе стучать будет? Кому нужны эти занятия? Нашей «мадонне»? – стряхнул пепел с сигареты. – Если навяжут мне ОПК в следующем году, то брыкаться не стану. На курсы съезжу. Ну, поживу месяц в монастыре, что тут такого. Везде люди живут – и в монастыре тоже. – И взволнованно выпалил: – Но вести занятия не буду. Я музыкант, а не историк.

- Как не будешь?

- Не буду, – с сердцем произнёс «музыкант». – Раз начальству для проформы нужно, чего я буду напрягаться до геморройных шишек, – с досадой бросил на грязный снег не выкуренную полностью сигарету и растоптал её сапогом. – Неужели не понимаешь, что даже районному начальству только отчётность нужна? Может, и придёт кто-нибудь из них в школу. Так, тоже для проформы. Им главное, чтоб жалоб родителей не было.

- А если придут на занятие, а ты не готов?

- Пусть приходят. Не мне же попадёт.

- А кому?

- Кто часы распределяет, – намекнул Лунин. – Скажу: специфический предмет, нет способности к закону Божьему. Так что пошипит и утрётся. Пусть ищет другого дурака.

- А тематическое планирование?

- Планирование напишу, и пусть оно лежит мёртвым капиталом.

- Под сокращение попадёшь, – напомнил Никитин, переминаясь с ноги на ногу.

- А где наша «мадонна» учителя музыки найдёт? Музыканты на вес золота в каждой школе. Я один на себе всю музыкалку держу в нашем богоугодном заведении.

Ещё тогда, в конце марта, Пётр Петрович подумал: «Великие дела нельзя вершить с гнилой интеллигенцией. Одно дело, когда гниль понизу распространяется, её видно и обойти можно. Страшно, когда гниль сверху накрывает – дышать нечем, а вырваться нельзя». Вспомнил четверостишие любимого поэта Николая Зиновьева об интеллигенции:

Пусть не всегда была ты стойкой

И горькую пила украдкой,

Но всё-таки была прослойкой,

А нынче стала ты прокладкой.

Никитин постоянно думал о ближайшем будущем и не видел просвета в мраке надвинувшейся безысходности. Гнал от себя тревожные мысли, но они не отступали: как коварные вирусы постепенно уничтожают плоть, так и противоречивые суждения непрерывно терзали душу, иссушая её. К кому обратиться за советом? Без сомнения, совет может дать любой человек, но каждый будет танцевать от своей печки. Только самому нужно найти ответ на поставленный жизнью вопрос.

Выздоравливающий педагог каждый день выходил на прогулку: то медленно вышагивал среди старых высоких сосен, заложив руки за спину, то сидел на скамейке возле входа в кардиологическое отделение. Солнечные дни установились надолго. Солнце набирало силу к Пасхе – Воскресению Христову. Прибывало силы и решительности у Петра Петровича.

«Может, в церкви помогут найти ответ», – всё чаще думал учитель.

[1] Панёва – женская шерстяная юбка замужних женщин-крестьянок.

[2] ОПК (опэка) – основы православной культуры.

ЧАСТЬ 2. ЖАЖДА ИСЦЕЛЕНИЯ. Глава 1. Прозрение

Душа отца Иоанна болела, как незажившая рана. Душа жаждала исцеления. Иерей вернулся к прежнему молитвенному правилу. Сегодня, в субботу, накануне праздника Входа Господня в Иерусалим, батюшка наметил исповедаться у благочинного, а в Вербное воскресенье принять Святое Причастие.

Пока священнослужитель молитвенного дома был болен, благочинный[1] первого округа, отец Александр – настоятель Свято-Троицкого кафедрального собора – взял под своё духовное окормление его приход. Отец Иоанн мог бы исповедаться и в Вербное воскресенье, перед Божественной Литургией, но что-то влекло его в дом Господень сегодня. Ещё в пятницу, вечером, он позвонил благочинному и испросил благословения исповедаться на заутрени.

Утром, зажигая лампадку и становясь перед ликом Спасителя, иерей, положив несколько поклонов, начал обычное молитвословие: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Затем, с умилением глядя на сизый, вытягивающийся кверху огонёк лампадки, как на свой дух, устремляющийся к небесным вершинам, неспешно, с благоговением, вникая в каждое слово, нараспев читал молитву Святому Духу.

- Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, – слёзы начинали блестеть в глазах иерея, – Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, – призывно произносил он, – и очисти ны от всякия скверны и спаси, Блаже, души наша. – Иерей чувствовал всю скверну собственной души, отчего сердце сжималось, и он страстно желал душевной чистоты.

Читая «Отче наш», отец Иоанн плакал, благодушно предавая в руки Господа свою участь, и слёзы крупными прозрачными бусинками то застревали в жидкой седой бородке, то, соскальзывая вниз с податливых волос бородки, оставляли след на светлой рубашке.

Так же неспешно и внимательно перечитывал Евтеев толкования святых отцов Церкви, и прежние чувства и мысли, жившие в нём более десяти лет назад, когда он бесповоротно решил стать священником, посвятить жизнь служению Богу, снова вырывались из глубин души. Отец Иоанн с упоением думал: «Господь всегда с нами. Он терпеливо ждёт, когда каждый оступившийся человек покается. Только исполняя Божью волю, мы можем спасти наши души».

Священник подумал о прихожанах и тут же вспомнил, как несколько лет назад во время Великого поста епархиальный духовник произнёс: «Что такое грех? Такая тоненькая, почти никому незаметная тенётка![2] Только дотронетесь до этой тенёты, и уже вы в её объятиях. Попробуете вырваться – а она вас и совсем туго-натуго опеленает. Поэтому смотрите в оба глаза, куда ногу ставите!»

«Вот и я запутался в тенёте, – печалился отец Иоанн. – И раньше это понимал, но ничего не менял в жизни. По-настоящему изменить устоявшийся годами уклад жизни – тяжело. Боюсь матушке и деткам навредить».

Иерею нелегко было отстоять службу: организм не окреп после операции. Но, наслаждаясь поставленным голосом благочинного, священник испытывал воодушевление, придававшее ему сил.

После заутрени, когда основная масса молящихся покинула молитвенный дом, прислужница, памятуя указание батюшки, выключила паникадило[3], чтобы оставшиеся на исповедь прихожане скорбели о грехах. (Экономия электроэнергии тоже была немаловажна.) Робкий свет апрельского вечера несмело заглядывал с улицы через маленькие оконца дома Господня. Сияющие тёплым золотом огни свечей помогали освещать маленькое уютное помещение. Голубые огоньки лампад выхватывали из полутемноты стен лики Божьей Матери и святых угодников. Длинные нечёткие тени от высоких подсвечников растянулись на полу. В этой торжественной атмосфере лики святых на высоком иконостасе представлялись более взыскательными к греховной человеческой жизни. Спаситель и Божья Матерь, смотревшие на верующих с икон, расположенных по обе стороны Царских врат, казалось, ждали истинного раскаяния слабых чад.

Кроме Евтеева, на исповедь остались крепкий на вид мужчина с проседью, несколько скромно одетых женщин в зрелом возрасте, две бодрящиеся бабушки в цветастых полушалках и еле передвигавшая ноги горбатая старушка с морщинистым лицом, похожим на иссохшееся от долгого лежания яблоко.

Отец Иоанн и отец благочинный Александр, стоя у аналоя, наклонились друг к другу. Высокий статный иерей в светской одежде поверял свои грехи полному протоиерею в чёрной рясе с епитрахилью на груди. Благочинный внимательно слушал Евтеева и только один раз о чём-то спросил. Минут через пять он решительно накрыл голову иерея епитрахилью и спокойно прочитал краткую разрешительную молитву. Иерей поклонился, попросил благословения, а затем удалился в алтарь.

Протоиерей пригласил прихожанина. Тот прослезился, открывая пастырю скверну грехов, и это порадовало благочинного – значит, человек сознательно покаялся.

Исповедуя первую из бодрящихся бабушек, отец Александр несколько раз вздохнул.

- Вы должны обличать грехи, а не оправдывать себя. Брат или сват послужили вашему падению, а виноваты вы, потому что вас никто не принуждал принимать решение, – твёрдо сказал духовный пастырь. – Родственники сами ответят за совершённые прегрешения. Называйте только свои грехи.

- Не знаю, – недовольно ответила бабушка, – никаких грехов у меня больше нет.

- Как же нет? – удивился пастырь. – Вы же только что говорили, как…

- А что я говорила? – с упрёком прервала пастыря бабушка. – Это они виноваты передо мной, хотела с их душ грех снять, пока не умерла.

- Надо со своей души грех снимать, пока ещё живы, – мягко настаивал духовник.

Бабушка гордо выпрямилась, перекрестилась перед Евангелием и, не поклонившись, пошла прочь, оставив в недоумении благочинного. Вторая бабушка, стоя в отдалении и ожидая своей очереди, слышала некоторые слова исповедовавшего батюшки. Она решила, что исповедь её знакомой была отвергнута, поэтому оставила очередь и пошла вслед за разочарованной приятельницей. Отец Александр молча покачал головой.

Раздосадованные старые прихожанки подошли к скамье для отдыха, на которой лежала их одежда.

- Наш батюшка, бывало, накроет фартуком[4], – злилась первая бабушка, набрасывая на голову полушалок, – и всё: прощаются грехи. А этот, пришлый… – нагнула она голову, чтобы завязать узлом концы полушалка.

- Яковлевна, ну, а что этот, – интересовалась вторая, – не стал прощать?

- Да ну его, Васильевна! – отмахнулась обиженная Яковлевна, опустив глаза. – У своего батюшки потом исповедуюсь, – неохотно пояснила она, надевая утеплённую куртку.

- Наш, гляди, тока после Пасхи выйдет. Вишь, исповедовался у чужого. Видно, этот ещё долго будет служить, – усмехнулась Васильевна, одеваясь. Недоверчиво посмотрела в сторону дремавшей горбатой старушки. Та вполоборота прислонилась к высокой спинке скамьи, оперевшись одной рукой на подлокотник. Васильевна беспокойно всунула руки в карманы куртки: кошелёк был на месте, в правом кармане.

- Ну и ладно, – фыркнула расстроенная приятельница, застёгивая молнию куртки. – Чего ты, Васильевна, за меня беспокоишься? Сама ты чего не стала исповедоваться?

- Вот то-то ж, Яковлевна, забеспокоилась я. А теперь думаю: надо было бы всё-таки подойти. Может, мне бы отпустил грехи батюшка?

- Ну, а чего ты сиганула за мной, как ошпаренная?

Васильевна тихо засмеялась и указала на дверь:

- Пойдём.

- Пойдём, – направляясь к двери, отрывисто сказала Яковлевна. – Во, зачем приходили сюда? Чтоб только на службе постоять?

Весь этот разговор невольно подслушала Валентина Дмитриевна, которая сидела в тесной свечной лавке, расположившейся по правую сторону от входной двери, напротив деревянной скамьи. Церковной прислужнице хотелось остановить женщин, напоминавших своим поведением неразумных подростков. Чтобы не вводить себя в грех, она промолчала и занялась задуванием свечей на левой стороне молитвенного дома. Торопливо подходила к каждому подсвечнику, удаляла из ячеек огарки свечей и складывала их в маленькую железную тарелку. Ждала, когда закончится исповедь, чтобы вытрясти коврики, половички и вымыть пол в молитвенном доме. (Экономя небольшие средства, выделенные на зарплату церковнослужителям, отец Иоанн Евтеев предложил Валентине Дмитриевне совместить работу в свечной лавке с обязанностями уборщицы).

Благочинный не прислушивался к тому, что происходило около скамьи: сосредоточился на покаянии остальных женщин. Выяснилось, что женщины средних лет не являются прихожанками молитвенного дома и совсем не воцерковленные, поэтому не имеют представления о таинстве исповеди. Задав вопросы, отец Александр узнал, что женщины пришли на службу впервые, узнав от коллег, что избавиться от любых неприятностей можно после исповеди. Благочинный объяснил женщинам, как в следующий раз нужно правильно подготовиться к покаянию в грехах, какую литературу изучить.

Последняя прихожанка покинула храм. На мгновение в молитвенном доме стало тихо, только в правой стороне храма слышалось слабое потрескивание оставшихся свечей. Быстрые шаги благочинного, направлявшегося в алтарь, нарушили тишину.

Церковнослужительница пошла к свечной лавке, рядом с которой находился выключатель: следует включить свет перед тем, как она затушит последнюю свечу. Боковым зрением заметила большую тень на скамье. «Неужели капризные бабки ушли раздетыми?» – подумала женщина, но, всмотревшись, сообразила, что это не одежда. Тихо ступая в тапках, подошла ближе и обмерла: на скамье, стоявшей у стены, свободной от икон, дремала горбатая старая женщина. Она доверчиво прислонила к стене голову. Церковная работница поспешила включить паникадило. Вернулась к старушке, легонько потрясла её за плечо, затем ещё раз, посильнее, заглядывая в лицо. «Жива ли она? Наверно, умерла, – ещё больше испугалась Валентина Дмитриевна. – Искушение Господне», – истово перекрестилась.

Старушка испуганно открыла глаза. Церковнослужительница отстранилась назад. Оглядевшись, горбатая бабушка тихо запричитала:

- Заснула. Батюшка, наверно, ушёл. Кто ж мне грехи отпустит? – протянула несчастная трясущиеся руки к прислужнице.

- Бабулечка, неужели не слышала, как люди расходятся? Как ты тут одна оказалась? – оправившись от страха, спросила работница свечной лавки.

Горбатая женщина кротко подняла на неё маленькие подслеповатые глаза и по-детски улыбнулась, как будто не понимала человеческой речи.

- Что ты говоришь, милая? Не расслышала я, шаль на голове, – виновато улыбнулась старушка, будто извиняясь за причинённые неудобства, и, сдвинув шаль вбок, освободила одно ухо.

Валентина Дмитриевна быстрым шагом направилась к амвону: в алтаре беседовали настоятель молитвенного дома и благочинный.

- Отец благочинный Александр, отец Иоанн, – позвала она, стоя у амвона. Когда из алтаря вышли священники, прислужница, показывая рукой назад, кратко сказала: – Там женщина старая…

- Кто?! – воскликнул благочинный. – Служба закончилась, – сделал он категоричный жест рукой.

- Что с ней делать? Старенькая совсем, почти глухая. Уснула на скамейке.

Благочинный всплеснул руками:

- Как же я просмотрел бабушку? Нехорошо получилось.

Все трое приблизились к одиноко сидящей старушке.

- Бабушка, вы исповедаться хотели? – громко спросил отец Иоанн.

- Да, батюшка, – ответила старушка не отцу Иоанну, в светской одежде, а благочинному, который больше соответствовал её представлению о священнике.

- А вы постились? – так же громко поинтересовался протоиерей Александр.

Дряхлая женщина смотрела бесцветными глазами на полного священника с выделяющимся под поясом круглым животом и улыбалась ниткой обескровленных губ.

- Хотя бы три дня постились? – переспросил протоиерей.

- А как же без этого? Я порядок помню, – важно сказала старушка. – Не кричите, я, слава Богу, ещё неглухая.

- Бабушка, когда вы в последний раз были на исповеди? – заботливо осведомился благочинный.

- Ох, а, наверно, лет десять назад. Давно, батюшка.

- Давно, бабушка, давно, – согласился благочинный, размышляя, как помочь немощной женщине совершить таинство исповеди. – Раздеться сможете? Или в пальто пойдёте?

- Как же перед Богом в пальте стоять? – остановила благочинного старая прихожанка. – Грех непростительный. Так ещё отец мой с матерью говорили.

Подняли старушку на кривые, выгнутые дугой, худенькие ножки. Она медленно начала стягивать с себя старенькое тёмно-коричневое пальтишко.

- Валентина Дмитриевна, – обратился отец Иоанн к работнице свечной лавки, – помогите бабушке.

Священники с сочувствием смотрели на престарелую женщину: видимо, поработала она в жизни немало и не привыкла быть никому обузой.

Худая, горбатая, прихожанка вызывала у всех троих жалость. Она попыталась слабыми крючковатыми пальцами развязать узелки шали, но не смогла. Освободившись с помощью церковнослужительницы от изъеденной молью тёмно-серой шали, осталась в новом белом хлопчатобумажном платке, с жёлтыми пятнами от долгого хранения.

- Из смертного достала, – дрожащей рукой старушка убирала под платок выбившиеся реденькие седые волосы. – Давно купила, а всё живу, никак не помру.

- Живите, – вставил отец Иоанн.

- Нет, хватит, пожила на свете, – сказала, как отрезала, старушка и снова опустилась на скамью. – Мне уже девяносто два года. Куда ж больше жить? Молодые умирают, а я, старуха, живу. Высохла вся.

Прихожанка повернула голову к Евтееву, и взгляды их встретились. Иерей увидел в глазах женщины ороговевшую печаль, а может, усталость от одинокой жизни. Женщина обратилась к отцу Иоанну:

- А недавно я видела во сне своего деда. Он давно уже помер. Как будто он ещё молодой, красивый, и я молодая, – растянулись губы старушки в детской улыбке. – И будто приехал на тройке. Лошади игривые, копытами бьют. Говорит мне: «Я за тобой приехал. Садись, поехали». Я села к нему, – по-детски радостно сказала старая женщина. – Он как хлестнул плёткой, лошади взвились, – медленно приподняла она руки вверх, – и мы унеслись с ним. – Свет от электрических лампочек паникадила сверкал в старых глазах надеждой на возвращение прошлого счастья. – Помирать мне скоро, батюшка, – сделала вывод старушка. Зевнула и, опустив голову, буркнула: – Решила грехи снять с души. Ох, бабка я старая, задержала вас, – словно опомнившись, медленно, монотонно запричитала прихожанка сдавленным голосом.

- А как же вы, бабушка, смогли одна прийти, без помощи? – осведомилась Валентина Дмитриевна.

- С помощью, милая. Одна бы я не дошла, – невнятно заговорила старушка, протяжно зевнула и устало откинулась на спинку скамьи. – Живу с детьми. Они мне не велят ходить… в церковь. Тайком пришла, – снова зевнула. – Затеялась вчера… с разговором. Попросила помыть... к Богу… надо чистой... Ох, – тяжело вздохнула совсем обессилевшая бабушка и прикрыла глаза. – Племянница… соседкина… грехи… вчера, – с усилием разжала кулак. В морщинистой сухой ладони лежал скомканный, сложенный вчетверо листок.

- Давайте без расспросов, – заторопил благочинный. – А то бабулька здесь заснёт. Бабушка, – обратился он к уставшей старой женщине. – Пойдёмте исповедоваться.

Пришедшая на исповедь с трудом открыла глаза и прошептала:

- Да. К Богу.

Оставив у скамьи суковатую палку, старушка, подхваченная под руки благочинным и прислужницей, не спеша пересекла четверик[5]. Отец Иоанн остановился у аналоя, где до болезни и сам принимал исповедь. Валентина Дмитриевна поддерживала старенькую бабушку. Благочинный, надев в алтаре епитрахиль, вернулся к аналою, спросил имя старушки, попросил её трижды осенить себя крестным знамением перед крестом и Евангелием. Развернув тетрадный листок, он зачитывал грехи, а старушка повторяла только одно слово: «Каюсь». Повторяла невнятно: томившаяся в застенках греха душа вырвалась слезами на волю, как шумные весенние воды запруженной реки прорывают плотину. И невозможно было немощному телу удержать эту силу.

Закончив называть грехи, священник бережно наклонил голову покаявшейся, осторожно накрыл её епитрахилью и разрешил грехи. Старушка, вся в слезах, пыталась перекреститься, но руки её не слушались, голова тряслась. Наконец, женщина сделала над собой усилие и поцеловала крест, Евангелие. Странно вздохнула. Покачнулась.

Отец Иоанн подумал, что сейчас бабушка упадёт, и поспешил поддержать её с другой стороны. И вовремя. Старушка обмякла всем телом и повисла на руках работницы свечной лавки и священника. Евтеева пронзила резкая боль в низу живота, так что сердце зашлось. Благочинный, услышав стон Евтеева, подхватил старую женщину под руку.

- Нужно быть осторожнее. Шов может разойтись, – резонёрским тоном напомнил он иерею. – Мы сами с Валентиной Дмитриевной управимся. – И, приподняв на руках, вдвоём понесли «рабу Божью» в полуобморочном состоянии на скамью.

- Откуда она? Не знаем домашнего адреса. Кто её привёл или привёз сюда? Где они? Почему не приходят за бабушкой? – сетовала прислужница.

- Надо подождать. Должен кто-нибудь прийти. Это человек, а не котёнок бездомный, – остановил жалобы церковной прислужницы протоиерей Александр.

Сила духа немощной, убогой женщины потрясла отца Иоанна. Как торжественно, достойно она готовилась встретить смерть! Никакого страха, никаких упрёков. Только желание очиститься перед встречей с Богом, прийти к Нему чистой.

Священника вдруг осенило: «Вот он путь, который указал мне сегодня Господь. Цивилизация навязывает человеку ненужные и даже опасные излишества, а душа малого требует: простоты, смирения и настоящей веры во Христа. Всё остальное – сор».

Тихо открылась входная дверь, показалась женская голова в берете. Словно крадучись, в молитвенный дом проскользнула немолодая круглолицая женщина, скромно одетая. Стоя у порога, трижды небрежно перекрестилась на иконы, быстро поклонилась. Сделала несколько неуверенных шагов к стоявшим у скамьи работникам церкви.

- Здравствуйте, – тяжело дыша, обратилась женщина. – Я за Лексевной.

- Что ж вы бабушку бросили? Разве можно её одну оставлять? Она же на ногах не стоит. Еле исповедали, – выговорила прислужница.

- Простите, – склонила голову запыхавшаяся женщина. – Я соседка, Тимофевна. Живём в одном подъезде, – указала пальцем в сторону старушки. – Я на четвёртом этаже, а Марья Лексевна с внучкой на втором.

- Вы привели бабушку на службу? – без упрёка спросил отец Иоанн.

- Нет, – мягко сказала соседка, – не я. Я только попросила свою дочку и зятя, чтобы они привезли бабульку сюда. Лексевна давно просилась в церковь.

- Почему никто с ней не остался до конца богослужения?

Соседка замялась:

- Да я… боюсь ейную внучку. Ленка грозилась в суд подать.

- В суд? Что вы сделали предосудительного? – насторожился благочинный.

- Ничего, батюшка, – виновато улыбнулась Тимофеевна. – Ленка бьётся за трёхкомнатную квартиру. Эту квартиру дали Лексевне ещё в молодости, и она взяла к себе дочку с внучкой, ну, с Ленкой. Так и жили вместе. Ленка вышла замуж, родила двух девок. А дочка Лексевны померла уж лет десять назад, а внучка, Ленка, так и осталась с бабушкой. Когда Лексевна на ногах была, то помогала, а когда на ноги села, то внучке стала не нужна. Ленка хотела её оформить в дом престарелых, да неувязка с квартирой вышла.

Прислужница истово перекрестилась и прошептала слова молитвы. Украдкой взглянула на старушку. Та умоляюще смотрела на священнослужителей.

- К чему вы всё это рассказываете? – благочинный неодобрительно смерил взглядом соседку старой прихожанки.

- Батюшка, вы не подумайте, что я сплетничаю, – смутилась Тимофеевна. – Ленка всеми правдами и неправдами пытается не допустить бабульку до церкви.

- Почему? – удивился протоиерей Александр.

- Лексевна, когда узнала, что внучка собрала документы и хочет её в дом престарелых спихнуть, плакала, заливалась горючими слезами. А Ленка говорит, что ты зря плачешь, там тебе хорошо будет. Я не вру, люди добрые, – обвела взглядом Тимофеевна работников церкви, – говорю, как на духу, – перекрестилась на иконы. – Ленка считает, что церковь квартиру отнимет и с работы турнёт. Это мне ейная знакомая рассказала.

- Церковь не занимается квартирными вопросами, – вставил отец Иоанн.

- Почему внучка так решила? Какой-то разговор был между бабушкой и внучкой? – высказал догадку благочинный.

- Был, батюшка, был разговор между ними, – приободрилась соседка, заметив интерес к теме разговора. – Ленка заставляет бабульку дарственную написать на квартиру. Мол, помрёшь, меньше проблем будет. Один раз даже нотариус на дом приходил, чтобы дарственную составить. А из-за чего весь сыр-бор разгорелся-то? – без остановки тараторила женщина. – Правнучка Лексевны замуж собирается, а жить с мужем негде. Комната нужна. Мы, все соседи, понимаем, что только подпиши Лексевна дарственную, и Ленка сразу отправит бабульку в дом престарелых, а квартиру разменяет. В двухкомнатной сама будет жить с младшей дочкой, а старшей дочке с зятем однокомнатную отдаст. Бабулька хоть и старая, а из ума ещё не выжила и не пишет дарственную. А Ленка-то учительницей работает. Вот бабулька раз в слезах возьми да и скажи, мол, попрошу людей, чтоб свезли в церковь, и расскажу там всё о твоих пакостях, чтобы все узнали, какая ты жестокая и что тебе нельзя детей доверять. –И с благоговением произнесла, словно молитву: – Сейчас церкви многое дано, не то, что при советской власти. – Наступила полная тишина. Свечи на правой стороне молитвенного дома не трещали: догорали и, расплывшись, еле-еле выдыхали из себя последние силы. Тимофеевна попросила: – Если можете, помогите бабульку отстоять. Хорошего человека жалко. Она ж всю жизнь старалась, работала, ни одного человека не обидела.

- Я не совсем понял, при чём вы здесь? – дознавался благочинный.

- Вступились мы за неё. А Ленка кричит, только попробуйте где сказать, что я квартиру хочу разменять, я на вас заявление в суд подам за клевету.

- А кто – «мы»?

- Я и моя дочка с зятем.

- С этим вопросом, конечно, надо бы разобраться, если вы ничего не придумали, – благочинный сложил руки на животе.

- Что вы, батюшка, – дважды ударила себя ладонью в грудь раскрасневшаяся во время разговора женщина. – Разве бы я стала вам рассказывать? Уму непостижимо: родная внучка бабушку сдаёт, как лишнюю вещь. Когда такое на Руси было, чтобы старых родственников из дома выгоняли? Совсем люди осатанели.

- Попробую вам помочь. Подниму всех, – решительно сказал протоиерей Александр. – Можете мне дать свой номер телефона?

- А как же? Конечно, – засуетилась женщина, доставая из кармана куртки мобильный телефон. – Никак номер не могу запомнить, сейчас посмотрю. Ленка ко мне прибегала, спрашивала, где бабушка. Задержала меня. – Посмотрела на Марию Алексеевну: – А я не призналась, сказала, что не знаю, где ты. – Старушка еле заметно улыбнулась и моргнула в знак благодарности. – А то ещё скандал устроит бабульке, – пояснила соседка церковной работнице, листая «контакты» в мобильном телефоне. – Вот, батюшка, нашла. Записывайте.

- Приведёте бабушку домой. Внучка её поймёт, что вы соврали. Как из положения выйдете? – обеспокоенно спросил отец Иоанн.

- Других соседей попрошу довести бабульку до квартиры. Скажут, что на улице, на лавочке, случайно её обнаружили.

Отец Иоанн покачал головой:

- Нехорошо обманывать. – И сердце больно сдавили тиски совести.

Возвращался Евтеев домой со смятением в душе.

[1] Благочинный – административная должность священника. Благочинный является помощником архиерея в части надзора за порядком в определённом церковном округе.

[2] Тенёта – сеть для ловли зверей.

[3] Паникадило – большой светильник для освещения храма, который крепится к потолку. В XX веке свечи были заменены электрическими лампочками.

[4] Фартуком старые люди называют епитрахиль священника.

[5] Четверик – основная часть храма, место, где собираются молящиеся люди.

Глава 2. Священство - это не работа

Евтеев не мог уснуть в ночь на Вербное Воскресенье. Ворочался с боку на бок на супружеском ложе, поглядывая на спокойно спящую матушку, вспоминал необычные видения, которые посетили во время операции. Иерею казалось, что стоит только немного сосредоточиться и он поймёт тайный смысл странного сна. «Разве это сон? – рассуждал священник. – Сон часто прерывается, в нём нет закономерностей, а то, что случилось со мной, произошло, как наяву». Неотступные мысли тесной толпой сгрудились вокруг отца Иоанна: «Неужели моя душа стала настолько бесчувственной, что передала грехи безвинной душе? Почему Богородица не помогла мне? Как разобраться: видения – это тревожный набат живительного духа или искушение сатаны, который может принимать вид ангела света? Если я обращусь к духовнику, не сделаю ли хуже себе?»

Одно понял священник: он не готов к праведному испытанию на Страшном суде. Жутко будет услышать от Господа: «Отойди от Меня, делавший беззаконие». Как человека, потерявшего уважение к себе, приводит в смущение всеобщее внимание, так иерея смущал авторитет учителя перед Богом: «Неверующий оказался ближе Ему, чем священник?»

Неприятные боли в низу живота тоже мешали священнослужителю уснуть. «Может, спайки? – тревожился он. – Снова больница? Нет, спаси и помилуй, Господи, и так дел накопилось невпроворот».

Евтеев лёг навзничь, положив руки под голову. Так было удобнее, и он облегчённо вздохнул. Отец Иоанн ощутил, как в животе что-то повернулось вместе с телом, удобно улеглось и затихло. Священнослужитель прислушался к своему организму: неприятные ощущения в животе исчезли.

Какое-то время угнетающие раздумья ещё бросались на остриё горького раскаяния, но вскоре стали понемногу рваться, растворяться, а затем сон и вовсе стёр их.

Сон был гнетущим. Отец Иоанн будто смотрел на себя со стороны: беспечный мальчишка Ваня не спеша шёл по узкой тропинке к родительскому дому. Неожиданно почувствовал скрытую опасность, словно за ним кто-то следил. Не одна пара глаз. Внезапно из-за поворота выбежали огромные звери и понеслись к воротам дома, где стоял Иван. Толстый коротконогий бегемот, напоминавший огромную таксу, страшный страус, вытягивавший вперёд длинную шею, и звери поменьше – все молча мчались к нему, испуганному мальчику. Но ужаснее всех была серая собака, оскалившая зубастую пасть. Собака была ближе остальных тварей. Мальчик дёргал щеколду, пытаясь открыть деревянную калитку прочных ворот, чтобы укрыться от опасности во дворе. Но движения были замедленными, словно какая-то сила хотела его погибели. Когда Иван всё-таки оказался во дворе и захлопнул за собой дверь, опасность осталась за воротами дома.

Евтеев проснулся. Сердце тряслось. Страх проступил холодным потом. Иерей нащупал выключатель настольной лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Щёлкнул. Маленький круг неяркого света показался спасением от пугающего сновидения. «Может, на левом боку лежал долго, – подумал батюшка, – сердце придавил, вот и приснилась ерунда».

Но в правом виске болью застучала мысль: «Я был соблазном для других к нечестию. Таких, как я, апостол Павел называл «лукавыми делателями», принимающими «вид служителей правды». Если соль теряет силу, то чем сделаешь её солёной? Её остаётся только выбросить. Нужно решиться на серьёзный поступок: остаться в сане или снова стать мирянином».

Несколько дней священник не находил себе места. Жене он ничего не сказал. Матушка, ни о чём не догадываясь, волновалась о здоровье мужа после операции. Ведь ему не закрыли бюллетень – значит, ещё могут быть осложнения. Детей просила не шуметь в доме и молиться за здоровье отца.

Отец Иоанн подобрал однажды удобный момент для беседы с благочинным (он хорошо знал Евтеева и более десяти лет назад давал ему рекомендацию для поступления в духовную семинарию). Встретился с протоиереем Александром в кафедральном соборе. Поделился мыслями о собственной греховности, о необычных видениях во время клинической смерти и сообщил о решении оставить священнический сан.

- Не понимаю, чего ты с ума сходишь? Ты что, один такой – с грехами? Мы все грешные, потому как слаб человек. Ты, видно, не знаешь, что в стране делается. – И благочинный поманил пальцем иерея, чтобы тот приблизился к нему. – Некоторые священники не только Богу служат, а ещё и мамоне.

- Как это? – Иерей закашлялся.

- А вот так, – уже в полный голос подтвердил настоятель кафедрального собора. – Говорю тебе потому, что знаемся давно. Ты не разболтаешь. Больше я ни с кем… – отец Александр рассёк воздух рукой.

- Это как мамоне слу…? – в сильном изумлении громко спросил Евтеев. Но его быстро прервал благочинный:

- Тссс, – просвистел он. – Чего ты, отче, кричишь, как будто об этом на каждом углу говорят?

- И что они делают? – уже шёпотом спросил иерей, выпучив глаза.

В ответ послышался настолько тихий шёпот благочинного, что пастырю молитвенного дома пришлось, наклонив голову, прислушиваться, чтобы разобрать слова:

- Свои страховые конторы держат, адвокатами работают. Не хотят в храмах служить, когда у них приём клиентов. Кто-то турфирмы организовал, бесовские развлечения устроил. И своим прихожанам тоже. Есть мастера деньги делать на продаже компьютеров.

- Разве такое возможно?

- Какое уж тут пастырство! – продолжал отец Александр, не обращая внимания на вопрос собеседника. – Священник, – поднял он палец кверху,повысив поставленный бас, – спешит на светскую работу! Можно ли было об этом даже подумать лет двадцать назад!

- Благословляют? – растерялся иерей.

- Не благословляют, но… это присутствует, – уклончиво ответил благочинный. – Я могу понять, если священник работает терапевтом, фельдшером по благословению владыки… Да что тут говорить!.. – махнул он рукой. – Разве можно хорошо выполнять сразу два дела? Как ты считаешь, отче? – в надежде услышать ответ на волнующий вопрос протоиерей внимательно посмотрел на знакомого священника.

- Не знаю, отец благочинный Александр, – не решился высказать своё мнение Евтеев, официально обратившись к приятелю.

- Во-от. Никто не может ответить. А ты тут про свои грехи басни рассказываешь, – горько усмехнулся настоятель кафедрального собора.

- Да-а, – задумался отец Иоанн. И после паузы вынес приговор: – Вот за это нужно лишать священнического сана.

- Ну, ты скажешь, отче. Лишить сана священника – это то же самое, что предать анафеме, отлучить от Церкви, – сложил руки на золотом кресте благочинный. – Сана их, говорят, не лишают, но от служения отстраняют. – И вздохнул: – Вот, отче, посуди сам. Ты хочешь от сана, – он снова поднял палец кверху, погрозил им иерею и повысил голос, – по собственной воле отказаться. Как же та-ак? – сморщив приплюснутый нос, протянул он. – И разве сможешь ты, священник, который четыре года совершал литургию, стоял у престола, присутствовал при Великом преложении хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы... вдруг... предать!

Лицо иерея вспыхнуло, как факел. Евтеев стоял, не смея шевельнуться, словно окаменел от суда Божьего.

- Сейчас ты сыт и, слава Богу, здоров, – продолжал благочинный, – поэтому впал в духовную спячку. Не забывай: истинный смысл жизни человек познаёт не сразу, а когда его жизнь побьёт всем, что у неё под рукой окажется.

Священник не заметил, когда сжал в руках большой серебряный иерейский крест. Он хотел сказать благочинному, что его «жизнь уже ударила», но сильное душевное волнение заглушило эти слова и вырвалось другое, бесконтрольное:

- Боюсь.

- Чего?

- Гнева Господа нашего, – растерянно произнёс отец Иоанн.

- Господь милостив, отче, – провозгласил благочинный общеизвестную истину, больше убеждая себя, чем собеседника. И мягко добавил: – Надо бы тебе в монастырь съездить. Со старцем побеседовать. А то изведёшь ты себя. Съезди в Оптину[1].

- В Оптину?

- Да. Послушай, что скажет Илий.

- А примет он меня? Говорят, что не каждого принимает.

- Не каждого, да, – мягко сказал благочинный. – Праздных вопросов не любит. Но тебя, думаю, примет. Сам я тебе благословения дать не могу на дальнюю дорогу. Знаешь – не положено. Нужно испросить благословения у владыки. Потом с тобой свяжусь. А что касается прежнего нашего разговора, – повысил он голос, – то вот что скажу. Апостольское шестьдесят второе правило строго осуждает клирика, который посмел отречься от своего звания, даже если он это сделал в самый критический момент жизни. Об оставлении священнического чина и поступлении на мирскую службу говорит также седьмое правило Четвёртого Вселенского Собора. Это правило предает анафеме тех, кто осмелился сделать это и потом не возвратился с покаянием к чину, который избрал ради Бога.

- Спасибо, отче благочинный, за совет, – склонил голову иерей.

- Да, ладно тебе, давай без казёнщины, – напомнил кафедральный иерею Евтееву о приятельских отношениях. – Мы вдвоём тут, никто не слышит. Ты давай-ка, подумай хорошенько. Не спеши снять рясу, – басил благочинный. – Священство – это не работа, от него не откажешься. Всегда нужно помнить слова патриарха Кирилла: «Извержение из сана – это гибель души». Вот чего нужно бояться по-настоящему – гибели души. А лишить сана Архиерейский собор всегда успеет.

- Помолитесь за меня, отче. Благословите, – со смирением подошёл отец Иоанн под благословение.

Священнослужитель усердно читал каждый день дневное Евангелие[2]: при посвящении в сан он давал обет читать каждый день благую весть о Боге, ведь это путь к Царствию Небесному. Читая апостольские послания, пропускал через дрожащее сердце каждое слово. Как только сердце начинало таять в блаженном томлении, чувствуя полное умиротворение, благодать Святого Духа, отец Иоанн тут же прерывал чтение своею молитвой, идущей от сердца, истово совершая поклоны. Начиная какое-либо дело, говорил: «Благослови, Господи», а затем, заканчивая его, произносил: «Слава Тебе, Господи». Если отчаяние или другой грех нападали на него, взывал: «Господи, помилуй. Владычица Богородица, помилуй мя. Ангеле Божий, хранителю мой святый, защити мя».

За несколько дней отец Иоанн внешне изменился: посветлел лицом, засверкал лучистыми глазами. К радости домочадцев. Приёмные дети вновь почувствовали в строгом батюшке своего отца, его готовность радоваться жизни. Они больше смеялись, играли. Притихшая на несколько дней Софьюшка снова озорничала, потому что не видела в глазах отца укора. Матушка Наталья тоже стала чаще улыбаться. Думала: «Сам-то пошёл на поправку. Дошли, видно, наши молитвы до Господа». Отлегло от сердца.

[1] Оптина – Свято-Введенский ставропигиальный мужской монастырь Оптина пустынь (под Козельском).

[2] Дневное Евангелие – отрывок, который читается в храмах на Литургии. В каждый день недели читаются разные отрывки.

Глава 3. "Ищите прежде Царствия Божьего"

В этом году весна долго присматривалась, не решалась наступать на глубокие сугробы. То изморосью их покропит, то совсем отступит. И тогда зима со злорадством высыпала оставшиеся снежные запасы. Но к Пасхе весна осмелела и расщедрилась. Подарила в начале апреля такую тёплую погоду, какая бывает только в конце мая. За несколько дней насупившиеся сугробы на полях бесшумными струйками проточились в землю. Земля обнажилась, радостно вздохнула, заструилась паром.

А в железнодорожном посёлке Фансово растаявший снег на несколько дней затопил все низкие места. Вначале жители обрадовались дружной весне. Бойкие ручейки, беззаботно переговариваясь друг с другом, делились радостью с детьми. Большие ручьи, которые не спеша тянули свою песню, напоминали взрослым о скорой встрече с обновлённой землёй. Но через два дня вода, прибывая, уже шумела, пугая людей непредсказуемостью. К автобусным остановкам жители добирались по водным разливам в резиновых сапогах, забыв о модной обуви.

Большая вода вымывала много мусора и несла его в своих плавных объятиях. Люди надеялись, что милостивое солнце быстро осушит разлившиеся лужи, и тогда можно будет очистить землю от наносного сора, как они освобождали свои души от грехов перед Воскресением Христовым.

Лучистое солнце приветливо глядело сверху, будто в небесах распахнулись врата, будто Божественная Любовь осветила путь людям, застрявшим в дебрях греха, чтобы человеческие души засияли новым светом – Любовью друг к другу.

Когда воды, наконец, сошли, жители засуетились. Перед Пасхой все организации убирали закреплённые за ними территории: скребли, подметали, белили. Если бы только те работники, что очищали землю от грязи, могли заглянуть в собственные души. Что бы каждый из них увидел?

Активные прихожане молитвенного дома вместе с матушкой Натальей тоже готовились к великому празднику. Женщины выскребали из травы и сжигали прошлогоднюю листву, мыли окна и стирали шторы, чистили половички и коврики. Мужчины возились в котельной, заменяли в молитвенном доме дверные ручки, розетки, проверяли исправность электропроводки, белили потолок. Все они до Страстной седмицы[1] исповедались, причастились и находились в приподнятом настроении, получив заслуженную Божью благодать. Вымоленную. Выстраданную постом.

Матушка Наталья за Страстную седмицу похудела, осунулась. Под глазами повисли тёмно-синие мешки, какие бывают у людей, постоянно недосыпающих и изнурённых заботами. Отец Иоанн видел, как ей тяжело. Матушка старалась успеть везде: посещать литургию, потому что была певчей на клиросе, готовиться к Пасхе в церковке и дома, следить за учёбой и воспитанием детей, руководить воскресной школой, поддерживать мужа. Отец Иоанн молился за здоровье детей. Молился за свою матушку, чтобы Господь дал ей сил.

Страстная седмица – очень тяжёлое время в любом храме, даже в небольшом молитвенном доме, поэтому отец Иоанн, не окрепнув после операции, приступил к обязанностям священника.

- Батюшка наш выздоровел, – разлетелась новость по посёлку.

И потянулись к Божьему пристанищу тёмной медленной лавиной старушки с записками о поминовении умерших родственников и с мольбами к Богу о даровании здоровья детям и внукам.

Отец Иоанн сильно уставал. Часто был бледен. Порой во время богослужения начинала кружиться голова, на лбу выступала холодная испарина. Иногда лицо его искажалось от тянущей боли в животе, и тогда отцу Иоанну хотелось сжаться в маленький комок. А прихожанам казалось, что священник трепетно кланяется видимым только ему небесным силам.

Женщины среднего возраста, выкроив свободное время от работы или домашних забот, спешили к Божьему служителю за советами, как отучить пьющих домочадцев от одолевшего зелёного змия, поправить своё слабое здоровье. Молодые женщины интересовались, каким святым нужно поставить свечи, чтобы получить много денег, семейного счастья и успехов в карьере.

Иерей с грустью слушал такие просьбы и всем отвечал одно и то же:

- Ищите прежде Царствия Божьего, а остальное приложится. Все болезни и неприятности в жизни от наших собственных грехов и грехов наших родственников.

Прихожане не узнавали своего батюшку и недовольно шептались между собой:

- До операции был хорошим попом.

Народ удивлялся, видя, что отец Иоанн стал и по посёлку ходить в подряснике.

Житейские дела и коловорот священнической службы в последнюю неделю перед Пасхой: богослужения, требы, причастие, освящение пищи – всё помогало мысли об оставлении сана затеряться в памяти. Но как только батюшка начинал исповедовать кающихся старых прихожанок, которые из года в год зачитывали с пожелтевшей бумажки одни и те же грехи, ему хотелось бежать прочь. Старушки хотя и считали себя набожными, но называли грехи, не постигнув их сути: так обычно произносят непонятные иностранные слова. Не было истинного покаяния: душевного трепета и искренних слёз.

Не мог теперь Евтеев спокойно разговаривать и с «главным зодчим» храма Ксении Петербургской. Не мог равнодушно выслушивать отчёты изворотливого прораба, бессовестно воровавшего отделочные стройматериалы, купленные на пожертвования паствы и спонсоров. Раньше отцу Иоанну представлялось всё намного проще. Простит грехи местным «авторитетам», освятит их преступное добро – получит приличные «бонусы». Положит большую часть суммы в семейный бюджет, а старосте прихода отдаст малую толику. Что бы ни говорили тогда о батюшке в железнодорожном посёлке, он категорично отстаивал своё мнение: содержать семью на маленькую зарплату священника невозможно, время бессребреников давно кануло в Лету!

Особенно не любил раньше иерей нескольких своих прихожан-интеллигентов. Беседуя дома с матушкой, он разочарованно говорил:

- Ломаного рубля от них не дождёшься. Что-то прикидывают в уме, оценивают. Бросили когда-то свои копейки в ящик для пожертвований и постоянно спрашивают, на что их деньги пошли.

- Ну, как же, Ванечка? Они имеют право знать, – вступалась за прихожан Наталья.

- Имеют право, я не спорю. Но что можно приобрести на их мизерные пожертвования? Ты на цены в магазинах посмотри. Каждый месяц стройматериалы дорожают. Да какой там месяц – каждую неделю! – объяснял причину своего негодования отец Иоанн. – Чуть зазевался, не прикупил вовремя – плати дороже. Вот и приходится закупать сразу на все деньги, что есть в наличии. А прораб – пройдоха ещё тот. Понимает, чем больше материалов, тем проще их украсть, а потом списать. В прошлый раз я всё просчитал. Закупили. Через неделю смотрю – материалов не хватает. И как следует не хватает. Спрашиваю прораба: где? Он мне начал лапшу на уши вешать. Я ему говорю: сам в прошлом строитель, собаку на этом съел. Смотрю, стушевался. Теперь стал меньше воровать, но всё равно ворует. Приходится материалы закупать малыми партиями, чтобы контролировать расход. Спрашиваю отчёт с этого хитрого змея.

- Никто из наших прихожан таким строительством не занимается, батюшка. Поэтому и спрашивают. А прораб… Ну, что делать? Все мы грешны, претыкаемся, – успокаивала Наталья не то себя, не то мужа.

- Всё это я понимаю, матушка моя. Да вот как быть? Приехал владыка, посмотрел на стены церковные и говорит: «Работы много внутри. Ты и за десять лет не управишься». Он прекрасно понимает, что и цены кусаются, и прорабы воруют, а стройку не заморозишь. Ведь это он, матушка, мне так наказ дал: ускорить строительство. Понимаешь? – Задумывался, а потом тихо говорил: – Сама знаешь, что я ни копейки не взял из пожертвований обычных прихожан. Только торбу наших толстосумов теребил. Они не спрашивают, где их пожертвования пристроились. А простые люди всё спрашивают, куда их деньги пошли. Значит, не доверяют мне. Так получается?

- Не знаю, – смирялась Наталья перед вескими доводами мужа и замолкала.

А сейчас… перед глазами отца Иоанна стояли образы учителя, самоотверженно взявшего на себя чужие грехи, и немощной прихожанки, пришедшей перед смертью очистить душу. Совесть трубила, возвращая священника к словам Евангелия от Матфея: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут».

Накануне Пасхи семейство отца Иоанна собралось вместе. Давно такого не было. В родительский дом приехали две дочери-студентки, прибыли из разных городов трое взрослых сыновей со снохами и внуками. Присмотрелся отец к детям: дочери стали разговорчивее, округлились; сыновья – упитанные, довольные жизнью. Священник догадался, что его дети не отказывали себе ни в чём во время поста, хотя и пытались это скрыть, изображаяудовольствие, когда принимали постную пищу за общим столом. Но внуки не скрывали своих предпочтений в еде: просили «поесть, как дома».

В Великую субботу, в десять часов вечера, на полуночной пасхальной службе в молитвенном доме собрались все приехавшие родственники. Они старались держаться вместе среди воодушевлённых прихожан. В церковке горело много белых свечей, похожих на маленькие факелы, освещающие путь человеческим душам в тёмных лабиринтах греха. Белые цветы – нарциссы, хризантемы, ландыши – благосклонно смотрели на молящихся, создавая торжественную атмосферу тайны и чистоты. Отец Иоанн в белом облачении казался в праздничном убранстве молитвенного дома Божественным Светом, воссиявшим в момент воскресения Христа.

Дочери священника Евтеева внимательно следили за службой, часто крестились, приседая и благоговейно касаясь пола пальцами рук. Мысли старших сыновей, видимо, странствовали вдали, потому что Владимир и Дмитрий крестились невпопад, склоняя непокрытые головы. Младший сын, Костя, слушал церковные песнопения и подпевал: помнил слова некоторых молитв, которые выучил перед уходом в армию. Отец тогда стал служить диаконом в Куревске, и младшего сына, податливого, послушного, брал с собой на службу. Сын не воспылал любовью к Богу, хотя поверил, что Бог существует и наказывает за грехи, как строгий, но справедливый и любящий отец. Повзрослев, Костя не изменился: так же при любой неудаче полагался на Всевышнего: «Что Бог ни делает, всё к лучшему», этим и оправдывал все свои неудачи и промахи. Повзрослев, разлюбил слово «грех», потому что считал, что слово «проступок» вернее.

Необычная обстановка и позднее время службы быстро утомили его маленького сына, Виталика. Ребёнок начал громко плакать. Приученный городскими родителями к размеренной жизни, по режиму дня, он требовал вернуть ему привычный покой. Многие прихожане оглядывались на него. Жена Кости беспокоилась. Она не успевала креститься: приходилось успокаивать ребёнка. Прозрачный платок сполз с шелковистых волос ухоженной молодой женщины.

Дети старших братьев ни разу после крещения не были с родителями в церкви. Игорёк и Данила – ровесники, шестилетние мальчики, протискиваясь между молящимися, хотели изучить незнакомое помещение. Дети пробрались к иконам. Вначале негромко переговаривались. Игорёк рассказывал: в детском саду воспитательница говорила, что такие изображения называются «портретами», они находятся в музеях. Игорёк спрашивал Данилу, не знает ли он, из какого музея эти «портреты». Но Данила тоже не знал. Мальчики быстро потеряли интерес к иконам и увлеклись подсвечниками. Пытаясь узнать, могут ли свечи упасть, Игорёк стал трясти подсвечник. Данила ждал, открыв рот, когда начнут падать горящие свечи. В какой-то момент подсвечник опасно наклонился, и Игорёк почувствовал, что не удержит его. Закричал. На деревянный пол упало несколько свечей. Находящийся рядом мужчина подхватил подсвечник. Прислужница, не зная, что в церковку пришли внуки отца Иоанна, схватила Игорька за руку и полушёпотом начала журить его. Данила, стоявший рядом с двоюродным братом, испугался и отступил назад.

Над толпой молящихся понесся шепоток: «Чьи дети без присмотра?» Долетев до ушей родителей, шепоток не остановился, а полетел дальше. Сыновья иерея решили, что будет лучше, если их жёны с детьми покинут молитвенный дом.

Утром радость праздника Светлого Христова Воскресения разлилась по всему небосклону. Солнце только приподнялось над земным миром, а уже посылало с заботливыми лучами поздравление с праздником. С праздником надежды на нерушимость жизни.

Матушка Наталья стала тормошить спящего мужа.

- Ваня, вставай! – торопливо говорила она. – Пропустишь красоту. Посмотри, как солнышко играет. Вставай!

Отец Иоанн неохотно открыл глаза. Пасхальная служба тяжело далась ему.

- Вставай же, Ванечка!

На краю кровати сидела одухотворённая женщина. Обворожительная улыбка сияла на её лице. Мешки под глазами были почти незаметны, потому что восхищение пылало в глазах. Впервые за долгий пост священник увидел духовное преображение супруги.

- Да, сейчас, – пробормотал Божий служитель, любуясь женой.

- Побыстрее, упустишь момент.

- А наших разбудила? – уже одеваясь, спросил он.

Наталья промолчала.

Выйдя на балкон дома, отец Иоанн ощутил свежесть апрельского утра после тёплой постели. Поёжился. Дочери уже любовались «красотой».

- Смотри, – заулыбалась матушка.

Перед глазами священника открылась панорама уходящего вдаль смешанного леса. Это он видел каждый день, когда выходил на балкон. Сейчас над лесом танцевало солнце. Обычно оно было степенным, но сегодня, разделяя вселенскую радость, заметно пульсировало, будто двигалось в танце под звуки воробьиного гомона.

Супруги стояли молча, боясь словом спугнуть посланное миру чудо.

- Какая красота, – только и смог произнести после молчания изумлённый священнослужитель.

- Господь смилостивился над людьми, – проговорила одна дочка.

- Господь явил нам милость. Родные мои, – в умилении Наталья прижалась к плечу мужа и прослезилась. Он обнял жену за плечи и наклонил голову к её голове.

- Поживём мы с тобой ещё, Натальюшка, на белом свете, раз Господь сподобил нас увидеть такое диво.

- Поживём, Ванечка, – сквозь слёзы проговорила жена.

Дочки несмело посматривали в сторону растроганных родителей.

- Что вы там стоите? Можете простыть, – раздался за их спинами мужской голос, хрипловатый, какой бывает у недавно проснувшегося человека. Это Константин нарушил идиллию родителей. Они вздрогнули от неожиданности.

- Костя, иди скорей сюда, – обернувшись, позвал отец.

- Что там? – вяло спросил двадцатипятилетний сын, перешагивая балконный порожек.

- Вот, – отец указал рукой в небо, – видишь, как играет солнце? Такое только на Пасху бывает. Надо улучить момент, чтобы увидеть. Уже начинает исчезать.

- Так ты из-за этого нас с Кристиной разбудила в такую рань? – безразлично обратился Костя к матери. – А сказала «чудо», – без интереса посмотрел молодой мужчина в небо.

- Сразу нужно было встать, когда будила. А ты долго потягивался.

- А-а, – зевнул Костя. – Володька с Димкой умнее меня оказались. Дрыхнут. Ещё только около семи. Пойду досыпать.

- Не к чему уже ложиться. Нужно всем вставать, одеваться и – за стол, – отозвалась мать с несвойственной ей твёрдостью. – Пойду всех поднимать. Пока раскачаетесь, Варя с Катей уже всё приготовят. Разговеться надо.

- Мам, я тебя умоляю, – по-детски протянул Костя, – дай нам отоспаться хотя бы в воскресенье. Ещё с ребёнком в поезде трястись. Приедем домой уже ночью. А завтра на работу. Рано вставать, ребёнка в детский сад собрать нужно.

- Приезжаете в родительский дом раз в несколько лет и то… – не успел договорить отец.

- Папочка, мамочка, я проснулась. Хочу паску есть. Благодать получить, – хлопала сонными глазками приёмная дочка.

Костя посмотрел на девочку с недоверием. Он ещё вчера удивился, как быстро маленькая детдомовская девочка освоилась в приютившей её семье. «Неужели пятилетний ребёнок может так притворяться, изображая набожность и любовь к приёмным родителям?» – подумал он.

- Софьюшка, умница моя, – потянулась к миловидной девчушке Наталья.

Ребёнок протянул к ней руки:

- На, меня.

Под добрый смех отца Иоанна довольная матушка подхватила на руки белокурую девочку в длинной белой ночной рубашонке, будто маленького ангелочка.

- Ну, что, Софьюшка, пойдём будить наших городских сонь. А то они и праздник проспят.

«Приёмных детей они любят больше, чем своих внуков», – подумал о родителях сын.

За большим обеденным овальным столом на кухне было тесно, но разместились все. Сыновья отца Иоанна посадили на колени своих детей, матушка присела на стул с маленькой любимицей семьи – Софьюшкой; приёмные сыновья – семилетний бойкий Витя и стеснительный, недавно принятый в семью Миша – уселись на широком стуле с подлокотниками.

Наталья заранее разрезала на кусочки испечённые ею творожную пасху и два больших кулича. Дочки красиво накрыли стол, поставили в большой глубокой тарелке крашеные яички – всем по одному, большую тарелку салата из свежих помидоров, а матушка выставила бутылку красного вина и овсяный кисель в маленьких чашечках.

- Ну, батюшка, – торжественно сказала Наталья, – твоё слово первое.

Отец Иоанн взял крашеное яичко из тарелки и положил его на полочку домашнего иконостаса. Прочитал несколько молитв, а затем дал знак рукой – и все, кроме внуков, сказали «аминь».

Хозяин вернулся к столу. Очистил первое пасхальное яйцо, разрезал его и наделил членов семьи маленькими кусочками. Так же распределил пасху и куличи. Осмотрел всех.

- Христос воскресе! – пробасил он, как с амвона.

- Воистину воскресе! – хором грянули домочадцы.

Все трижды радостно откликнулись на возгласы иерея.

- Разговеемся овсяным киселём, – предложил домочадцам батюшка. – Кто сколько сможет.

Отец Иоанн, дочери и матушка с Софьюшкой с удовольствием черпали из своих чашечек порезанный на кусочки густой овсяный кисель, политый сверху сытой[2]. Родные и приёмные сыновья отца Иоанна съели немного киселя, лишь отдавая дань празднику. Младшая сноха, Кристина, второй раз приехала на Пасху в родной дом мужа. Ей здесь нравилось. И свёкор со свекровью были близки по духу: радушные и добрые люди. Поэтому Кристина принимала всё, что предлагали в этом доме. Младший внук матушки Натальи был тихим и непривередливым, как и младший сын. Ел всё, что давали. Старшие снохи сидели унылые, будто на похоронах. Они не прикоснулись к киселю, как и их дети.

- А теперь вкусим хлеб, который на Тайной Вечере благословил сам Христос, и который Он разделил со своими учениками после Воскресения, – почти пропел батюшка.

Гости быстро проглотили свои кусочки пасхи, кулича, съели по яичку, расправились с салатом. Взрослые выпили по бокалу вина. Матушка ела медленно, наслаждаясь пищей после Великого поста (хотя и не весь пост говела). Внуки священника стали просить добавки. Наталья посмотрела на мужа:

- Дедушка, как ты на это смотришь?

- В обед покушаем поплотнее, – сказал дедушка после раздумья. – За общим столом все одинаково вкушают пищу. У нас так заведено.

Сыновья молча выслушали отца. Старшие снохи недовольно переглянулись. Игорёк громко заревел, толкая стол руками:

- Я хочу есть. – Взял ложку и стал стучать ею по пустой тарелке. В такт ударам он чеканил: – Дай-те мне есть. Хо-чу есть. – Потом посмотрел в сторону двоюродного брата.

Данила робко поддержал его, ведь они друзья:

- Хо-чу есть. – И загнусавил: – Ы-ы-ы…

- Успокойте детей, – строго сказал отец Иоанн, обращаясь к сыновьям. Мальчики сразу замолчали. – Есть в ваших семьях мужчины? Почему ребят женщины воспитывают? Разве вас мать воспитывала в нашей семье? Вы не слышите, как ваши пацаны ревут белугами?

- Детей нужно сначала любить, а потом требовать что-то, – решилась высказать своё мнение Лара, старшая сноха.

- Да, любить – обязательно, но не попустительством заниматься, – строго ответил свёкор. – А вы мнимой свободой с детства развращаете детей.

Снохи снова посмотрели друг на друга и еле заметно улыбнулись.

- Ладно, батюшка, праздник сегодня, ты уж не бубни на молодёжь, – заулыбалась Наталья и обратилась ко всем сидящим за столом: – Давайте-ка, детки мои, на улицу выйдем да поиграем. – Глаза внуков загорелись. Наталья заметила это и спросила мальчишек: – Хотите поиграть?

Внуки оживлённо закивали.

- Тогда одевайтесь поживее.

Мальчики сползли с отцовских колен. Матери встали изо стола, чтобы помочь детям одеться.

- Нет, нет, хорошие мои, – обратилась Наталья к внукам и снохам. – Сами, только сами должны одеться.

- Виталик не сможет одеться сам, Наталья Андреевна, – сказала младшая сноха, – ему ещё четырёх нет.

- Ему уже почти четыре. Пора учиться самому одеваться. Правда, Виталичек?

- Да, самому, – как маленький мужичок, уверенно повторил младший внук за бабушкой.

- Тогда давай сам, – поддержала задор Виталика Наталья. Кивнула на старших внуков: – Игорёк и Данилка помогут Виталику, если он сам не справится. Поможете?

Данила, худой и бледный мальчик, завертел белобрысой головушкой, оглядываясь на брата, точно спрашивал у него разрешения. Игорёк, с гордым видом скрестив руки на груди, остался неподвижным.

- Пусть сам одевается, – сквозь зубы процедил Игорёк.

- И ты не хочешь помочь своему братику? – удивилась бабушка.

- Пусть сам, – повторил Игорёк.

- Вы же двоюродные братья, – с горестной улыбкой произнесла матушка.

Снохи молчали.

- Как же так? – обернулась Наталья к взрослым сыновьям.

Володя попросил сына:

- Помоги, Игорь.

- Не буду, – заупрямился тот.

- Почему?

- Не хочу, – набычился Игорёк.

- А ты поможешь Виталику? – нерешительно спросил сынишку средний брат, Дмитрий.

- Почему сразу я? – чуть не заплакал Данила. – Игорёк не хочет, а я всегда за него делаю.

- Ничего ты не делаешь за меня, – зло шикнул на него Игорёк. И ехидно засмеялся, показывая пальцем в сторону Данилы: – А-га-га, девочка, девочка, сопли распускает!

Витя, приёмный сын, подбежал к Виталику и стал просовывать в рукава маленькие ручонки сводного брата.

- Вот, молодец, молодец, Виталичек, – приговаривал Витя, подражая приёмной матери. Он умело застегнул молнию на куртке, поправил воротник. – Теперь твою красивую шапку наденем. – Виталик охотно приподнял головку вверх, когда добрый мальчик завязывал ему тесёмки, и рассматривал Витино лицо, склонившееся над ним.

- Больше брата не нашлось, – тихо проговорил Костя, взял сына за руку и вышел с ним на улицу. Вслед за ними последовала Кристина.

- Вы пойдёте с нами? – обратилась матушка к снохам и сыновьям, растерянно стоявшим рядом с жёнами.

- Нет, мы в доме побудем, – тихо отозвался старший сын.

- Идите, Наталья Андреевна, с внуками поиграйте. У вас хорошо получается, – на лице старшей снохи засияла улыбка. Но матушка заметила в глазах молодой женщины промелькнувшую злость. Какими бы белоснежными ни были зубы, они не смогут затмить настроение.

- Да, а мы от детей хоть немного отдохнём, – проговорилась средняя сноха.

- А мы вот не отдыхаем от детей, – улыбнулась матушка. – Общение с детьми нам радость и здоровье приносит. – И заторопила мальчиков: – Ну, пойдёмте, птенчики мои.

Отец Иоанн молча набросил на плечи чёрную куртку и пошёл за матушкой.

Во дворе дома, широком и убранном, росли рядом две берёзы. Старая берёза, с мощным стволом и массивными корнями, наполовину вылезшими из-под земли, тихо зашумела прошлогодними желтоватыми серёжками, приветствуя людей. Другая берёза, поменьше, помоложе, льнула кроной к матери. Стояли мать и дочь, помогая друг другу жить. Мать делилась влагой, а дочь дарила счастье. Счастье материнства.

Матушка Наталья, подняв голову к небу, протяжно начала звать:

- Солнышко, нарядись, красное, покажись! Едут бояре-господа к тебе в гости во двор пиры пировать, столы столовать.

Внуки, запрокинув головы, смотрели в небо, как зачарованные. Софьюшка подпрыгивала на одном месте и, хлопая в ладоши, визжала. Игорёк посмотрел на неё, засмеялся и тоже запрыгал, сильно отталкиваясь от земли, точно хотел достать до солнца.

Медленно во двор вышли старшие сыновья со снохами.

- Пойдёмте хоровод водить под солнышком. – Наталья взяла за руку Софьюшку.

Тут же Игорёк схватил девочку за руку, будто испугался, что его опередит кто-нибудь из братьев. Матушка улыбнулась. Постепенно все, кто вышел во двор, взялись за руки, образовав круг.

- Надо покликать весну-красавицу, чтобы солнышко жарче было, – обратилась к детям матушка. – А вы как считаете?

- Да, – звонко выкрикнула Софьюшка. И все дети повторили за ней.

- Тогда зовите весну громко. – Матушка стала выкрикивать: – Ой, весна, весняночка! Приходи из-за тёмных лесов, из-за синих морей! Солнцем нас одари! Жавороночки, перепёлочки, ласточки, летите к нам! Весну красную несите!

Дети, смешно вытянув шеи, выкрикивали слова веснянки, повторяя их за матушкой. Они вглядывались в небо, не летят ли птицы. Каждому ребёнку хотелось увидеть весну и узнать, какая она.

- А почему весна не прилетает? – обиженно спросил Данила. – Мы её зовём, а она не хочет к нам лететь.

- А может, её люди обидели? – спросила матушка детей.

Ребята замерли. Только моргали глазёнками. Взрослые тоже молчали.

- Слышите, как берёза шумит? Уж она-то знает, чем люди весну обидели. Давайте прислушаемся. Кто из нас лучше знает язык деревьев?

Дети стали водить головами, будто настраиваясь на невидимую волну.

- Ругаются люди, – сказал Миша, молчавший до этого. Все разом посмотрели на него. И посыпались ответы внуков матушки, словно Миша открыл вход в невидимый портал.

- Дразнятся.

- Дерутся кулаками в детском саду.

- Язык показывают.

- Вот видите, почему весна не прилетает. Она очень-очень обиделась, – печально произнесла матушка. Игорёк закусил нижнюю губу. Данила опустил голову, нахмурился, исподлобья поглядывая на Игорька. И вдруг Наталья весело выкрикнула: – Но если люди попросят друг у друга прощения, то весна обязательно прилетит к ним. А она такая краси-ивая!

- Бабушка, а как она прилетит? – спросил Игорёк, шагнув ближе к матушке.

- Человек почувствует её приближение. Ему так легко станет. Песни добрые захочется петь. Только добрые слова говорить.

- А у кого надо прощения попросить? – В синих глазах Игорька засветилась надежда.

- У того, кого ты, может, обидел.

- А я никого не обижал, – замялся мальчик. Посмотрел на бабушку и опустил глаза. – Дань, прости меня, – не поднимая головы, Игорёк быстро протянул руку к Даниле и слегка дотронулся до него. – Вадик, прости, – положил руку на плечо маленького брата. Мальчики тихо засмеялись.

Софьюшка закружилась:

- Весна придёт, ура!

Игорёк шумно вздохнул. И запрыгал:

- Бабушка, а мне легко. Это весна летит?

- Да, Игорёчек. И скоро ты её увидишь. Если больше никого не обидишь.

- Не обижу.

Бабушка и внук радостно обнялись.

[1] Страстная седмица – последняя седмица (неделя) Великого поста, предшествующая Пасхе, посвящается воспоминаниям о страстях (страданиях) Иисуса Христа.

[2] Сыта (устар.) – вода, подслащенная мёдом.

Глава 4. Неожиданная встреча

Глава 4

Неожиданная встреча

Отец Иоанн не оставлял мысли о встрече со старцем Илием с тех пор, как благочинный первого округа посоветовал съездить в Оптину пустынь. Всё думал: может, он всё-таки достоин носить рясу? Чем больше отец Иоанн размышлял об этом, тем больше терзали его сомнения. В мозгу ютилось сожаление о том, что сгоряча подчинился голосу своей совести. «Возможно, прав благочинный: все священники, как и миряне, греховны. Другие иереи служат без душевного надрыва. И я раньше не морочил себе голову».

Батюшка понимал, что вернуться к профессии строителя он уже не сможет: здоровье не позволит. Остаться в сане священника – самый лучший вариант в его годы. Но какой приговор вынесет ему старец? Иерей боялся слов старца, как приговора бесстрастного судьи, который дорожит только справедливостью.

По ночам, лёжа в постели, священник по-разному воображал встречи с монастырским мудрецом. То виделось ему, как старец ласково задаёт вопросы, а он подробно отвечает ему; то виделось, как старец в гневе трясёт над его головой руками и выгоняет вон из кельи. Почти всю жизнь свою рассказал отец Иоанн сам себе, предугадывая вопросы келейника. Порой тошно становилось иерею от своих смердящих грехов, и тогда старец представлялся мощным светильником, озаряющим дорогу среди мрака греховной жизни. И Евтеев окончательно пришёл к мысли, что лучше отвергнуть собственную волю и, во всём следуя наставлениям опытного старца, восходить к духовному совершенству.

На третьей седмице по Пасхе, в четверг, отец Иоанн получил устное приглашение благочинного первого округа. Он позвонил по телефону и попросил явиться на собрание благочиния, которое пройдёт, как обычно, в библиотеке кафедрального собора. Собрание было незапланированным: намечалась архиерейская встреча.

В просторном помещении библиотеки пахло чистотой. И никакого запаха книжной пыли, хотя в больших не застеклённых шкафах-стеллажах стояло много книг: несколько изданий Библии, Нового Завета, правила Апостолов, Вселенских и поместных соборов, писания святых отцов, катехизисы, богослужебные книги, различные словари, книги по церковному красноречию и истории Русской Православной Церкви. На светлых стенах висели иконы, а также городские пейзажи, подаренные местными художниками. В центре одной стены – портрет патриарха Кирилла, напротив – встроенные в нишу плазменный телевизор, видеоприставка и музыкальный центр. Почти посередине помещения – похожие на длинные парты офисные столы, приставленные вплотную друг к другу боковыми сторонами. За этими столами расположились двенадцать настоятелей городских и сельских храмов из трёх районов, не считая благочинного округа и иерея Евгения, служивших в кафедральном соборе.

- Вчера позвонил секретарь епархии и сообщил, что через день, то есть завтра, в субботу, второго мая, в наш город приедет новый владыка. Владыка Лазарь с иподиаконом, – опустив голову, уныло начал собрание протоиерей Александр. – Предупреждаю, на архиерейскую сюда, в собор, завтра приезжают все. Все. Отложите другие дела в сторону. – Благочинный сомкнул пальцы обеих рук, так что раздался хруст. – Владыка пожелал объехать несколько приходов. Подумаем, кому из вас, отцы, завтра нужно встречать архиерея в приходах.

- Секретарь не сказал, в какие приходы владыка поедет? – спросил иерей Евгений, прервав речь благочинного.

- Нет. Видимо, владыка не сказал ему, – с беспокойством в голосе ответил настоятель кафедрального собора. – Эта новость застала меня врасплох. Сами понимаете, что-то сделать в храмах – подкрасить, побелить – уже некогда. Я перед Пасхой побывал во всех приходах благочиния. Не во всех храмах, отцы, к Воскресению Христову красили и белили. Просто убрались – и всё. Ну, что есть, то и увидит владыка. – Благочинный замолчал. В библиотеке наступила давящая тишина, и только с улицы доносились приглушённые звуки. Кафедральный снова заговорил, неторопливо, неохотно: – Я вот что подумал вчера. Можно предложить владыке посетить три восстановленных храма. Два в нашем районе и один в соседнем.

Два священника, как школьники, нагнули головы, чтобы не встретиться взглядами с протоиереем Александром.

- Отец благочинный Александр, я не смогу принять владыку в своём храме, – быстро заговорил отец Павел, иерей из соседнего района, и залысины на его голове порозовели. – Это же надо с местной администрацией согласовать. Может, владыка захочет с властями встретиться? Да и утомительно ему после трудной дороги ехать в наш район. Лучше в вашем районе выбрать третий храм.

Священники тут же недовольно загудели:

- Отбился отец Павел.

- Ни разу не принял у себя и прежнего владыку.

- А если владыка Лазарь сам пожелает ваш храм посетить? Что тогда скажете, отец Павел?

- Всегда одни и те же владыку у себя принимают.

- В городской администрации короткий день в субботу.

Иерей из соседнего района зарделся, поглядывая на возмущённых священников исподлобья, будто уличённый в обмане семинарист.

- Владыка просил нас с отцом Евгением сослужить ему в субботу на всенощном бдении накануне четвёртой недели по Пасхе, о расслабленном, а затем на литургии в воскресенье, – громче сказал благочинный, стараясь быть услышанным в гуле голосов. – В воскресенье, к вечеру, уедет с иподиаконом. Так что правящий архиерей только завтра будет объезжать храмы. Может, устанет владыка в дороге да только всего в одном храме и побывает. Он ведь уже немолодой человек – шестьдесят три ему исполнилось.

Попы согласно закивали, расправили плечи, приосанились. Радость расцвела беззвучными улыбками на многих лицах.

- Хорошо, если бы высокопреосвященнейший осмотрел храм Рождества Богородицы, – продолжил благочинный. – Работы там подошли к завершению. Есть что рассказать и показать. Как вы смотрите, отец Николай, чтобы в ваш храм направить владыку?

- Некогда, отец благочинный Александр, встречать епархиальное начальство. Глаз да глаз нужен за строителями. Воруют по-чёрному, – протяжным баском почти пропел отец Николай.

Священник, сидевший рядом с Евтеевым, наклонил к нему голову и насмешливо прошептал:

- Боится, как бы его часть денег не пропала, пока владыку принимать будет. Дом старшему сыну строит.

Благочинный озабоченно потёр толстыми пальцами морщинистый лоб:

- Послабление я вам дал большое, отцы. Наша Боринская епархия недавно образована, полтора года назад, когда собор ещё полностью не отстроили. Я тонул в делах строительных, а вы… расслабились. Прежний-то наш владыка кротким был, – улыбнулся настоятель кафедрального собора, и на обвисших толстых щеках появились небольшие ямочки, отчего лицо стало добродушным. – Бывало, скажет: «Носите немощи друг друга, терпите их. Любите, жалейте друг друга». Любил ухи поесть. Наготовит, бывало, наша повариха, матушка Надежда, ушицы наваристой да хорошего коньячка поставит на стол. Тогда, помните, епархиальное управление, кабинет и спальня владыки были через стенку с воскресной школой. Только ушицу любил владыка, ничего больше и не хотел. Поговорим, бывало, с владыкой Григорием о жизни – тепло на душе станет. Конечно, и вопросы необходимые решали. Но всё душевно было. – Беспокойство проглянуло во всём облике благочинного: – А про нового владыку Лазаря говорят: «Съедает в день одну просфорку и одним попом закусывает». В его епархии всё было не так, как в нашей.

- А что у него могло быть по-другому? – решительно спросил молодой рыжий иерей, настоятель небольшой церкви Илии Пророка.

- Мы с вами увеличиваем плату за требы, а он разгоны устраивал за это. Никаких ненужных молебнов, особенно на дому, не разрешал проводить, – пояснил благочинный и пригрозил пальцем рыжеволосому иерею: – Смотри, отец Андрей, доиграешься. Вернее, докопаешься... Брось, ещё раз говорю, это святотатство. Что ты взялся раскапывать брошенные храмы? Что ты там ищешь – золото? Люди мне звонят, на тебя жалуются. А если новому владыке пожалуются, а? Не думал об этом?

Молодой иерей покраснел, взглянув на сидевших напротив священников, и веснушки на лице выступили ещё сильнее. Он опустил глаза, прикрыв бесцветными ресницами плутоватый взгляд.

- Так ведь это не наше желание увеличивать плату за требы, – устало сказал дородный батюшка, который несколько лет восстанавливал церковь в честь Божией Матери Всех скорбящих Радость. – Не только наше, – поправил он себя.

Остальные зашептались, обсуждая услышанную новость.

- Конечно, – быстро согласился благочинный. Выпрямился, приподнял голову, чувствуя поддержку священнослужителей, и почти прошептал: – Владыка не придерживается рекомендаций свыше. Непреклонный. Поэтому, говорят, и не стал митрополитом. – Эти слова смогли услышать только два иерея, сидевшие рядом с благочинным: Иоанн и Евгений.

На благочинного напала охота пожурить. Такое с ним редко случалось: только перед приездом епархиального руководства.

- А вы, отец Михаил, – обратился он к низенькому старику, с тёмной растрёпанной бородой и красными, грустными глазами. – Вы снова приняли изрядно. Того и гляди – заснёте за столом. Перегар от вас такой, как будто это ресторанчик дешёвый, а не библиотека при храме. Неужели нельзя себя сдерживать? Боритесь с грехом. Я, конечно, ценю ваш опыт, но… всему должна быть мера. Не дай Бог, придёте в таком виде на встречу с новым архиереем. И вы, и я – вместе пропадём.

Старый священник смотрел на благочинного не моргая, и отрешённый взгляд свидетельствовал только об одном: батюшка плохо понимал смысл сказанного в его адрес.

Протоиерей Александр рассказал, что архиерея Лазаря перевели из Тишанской епархии; что владыка не только требователен к себе, но и к другим; что, будучи в течение четырнадцати лет епархиальным правящим архиереем, лишь нескольких достойных диаконов рукоположил в священники; не приветствовал «моды» привлекать невоцерковленных педагогов к преподаванию в Воскресных школах и ведению факультативов по православной культуре в общеобразовательных школах, считая такие занятия вредными для детских душ.

Все священники удивились (а больше всех отец Иоанн) тому известию, что архиепископ в прошлой, светской жизни, был инженером-конструктором, но в решающий час «Бог призвал человека», и он решил изменить судьбу: прошёл трудный путь монашеской жизни в Свято-Троице-Сергиевой лавре.

Отец Иоанн сидел за столом и думал, что прошлое не тянет вниз, если стремиться вверх, к Богу, если духовное совершенство – главное дело жизни. А вот он упустил много времени, и тяжело будет дотянуться до уровня архиепископа-аскета. Сомнения снова пламенем выжигали душу: «А зачем в моём возрасте стремление к совершенству? Вроде бы всё, что нужно человеку, у меня есть. К чему покорять вершины? Никто из них, – смотрел он в сторону священников, – о совершенстве ни разу не обмолвился. Живут себе спокойно. Чего же я тогда?.. Сколько времени Бог отвёл мне среди живых?» Именно сейчас священник окончательно понял, что сомнения не перестанут его преследовать, пока не истощат душу. Нужен мудрый совет. Отец Иоанн решился.

Как только собрание закончилось пением молитвы «Достойно есть», все священники подошли к благочинному. Отец Иоанн последним приблизился к протоиерею Александру.

- Отче благочинный, – с дрожью в голосе сказал он, – есть ли благословение владыки на поездку в монастырь, в Оптину пустынь?

- Всё-таки надумали? – благочинный обратился к Евтееву на «вы», опустил руку, намереваясь вначале благословить священника молитвенного дома, как и всех, на подготовку к архиерейской встрече.

- Да. Сомнения не уходят. Хочу услышать старческое слово, – трепетно произнёс иерей.

Три священника, которых благочинный округа просил остаться после собрания, стояли в стороне.

- Да, вижу, что-то гложет вас, достойно служить Господу не даёт, – с сожалением ответил протоиерей Александр. – И что же вы надумали, отче? Служить дальше? Или… уйти? – И тяжело вздохнул.

- Что старец скажет. Подчинюсь его слову, – тоскливо сказал отец Иоанн.

- Думал я об этом. Никто, кроме вас, отче, не решит этой проблемы. – Протоиерей помолчал в нерешительности и неожиданно для отца Иоанна сказал: – Проблема у вас, вижу, большая. Теперь у нас новый архиерей, сам прибывает к нам. Поэтому, если получится, испросим у него благословения. После архиерейской сразу и подойдём к нему. Благословляю на подготовку к встрече владыки. – Благочинный осенил иерея крестным знамением, и батюшка молитвенного дома поцеловал правую руку благочинного.

«Неудача мне во вразумление, – подумал отец Иоанн, отходя от настоятеля кафедрального собора и уступая место трём священникам. – Господь сказал: «Без Меня не можете творить ничего, – размышлял батюшка. – Нужно поступить не так, как мне нравится, а как Богу угодно. Через архиерея Господь подскажет, как мне поступить».

Услышав, насколько строг и непреклонен может быть владыка в борьбе с прегрешениями священников, иерей заранее побаивался Лазаря. «У такого, наверно, трудно получить благословение. Начнёт расспрашивать, и признаешься как на духу. Вот тогда он и погонит меня с позором. И благочинному не поздоровится», – думал иерей, и всё внутри сжималось от страха.

На следующий день встречали архиерея[1]. В шесть часов утра прибежала свечница, худенькая женщина средних лет, в белом кружевном платочке и белой вязаной кофточке. Она сменила сторожа. Тот поздоровался с Валей (так он называл Валентину Дмитриевну), которую весь причт прозвал «тихой». Удивился: обычно в субботу он уходил домой в восемь часов утра, закрывая за собой дверь храма. Сторож, высокий худой мужчина с впалым животом, обеспокоенно посмотрел на свечницу через толстые линзы очков. Предположил, что в соборе будут важные гости и, наученный прежним опытом, поспешил уйти, чтобы не заставили безвозмездно выполнять чужую работу.

К половине восьмого в кафедральном соборе собрались все священнослужители благочиния. Два соборных диакона, Василий и Виктор, бегая по храму и покрикивая на свечницу, создавали нервозную обстановку. Подготавливая облачения для прибывших священников, диаконы цыкали друг на друга, точно упражнялись в гадком умении угрожать. Каждый из них старался выполнить свои обязанности лучше и быстрее.

Священники с нетерпением ожидали благочинного, как будто, увидев «старшего», они почувствуют себя увереннее. В половине девятого прибыл и он, спокойный и сосредоточенный.

Архиерей должен был приехать к десяти часам (об этом сообщил секретарь епархии). Чем ближе был час встречи, тем больше волновались старшие священники. Стоя в алтаре, они постоянно поправляли камилавки[2]. Певчие ждали внутри храма. Староста кафедрального собора, крупный мужчина, лет пятидесяти пяти, и празднично одетые женщины прихода с хлебом-солью и букетом цветов ожидали у соборной ограды появления владыки. Епархиальный секретарь не известил, сколько человек приедет с архиереем. Благочинный и отец Евгений накануне прикинули в уме: не может быть меньше трёх человек, нужно брать в расчёт иподиакона и водителя. Значит, готовить трапезу необходимо на всех священников благочиния и трёх гостей.

Благочинный, взмокший и раскрасневшийся за час беготни, отдал последние распоряжения: зажечь лампады и свечи, включить паникадило, отворить Царские врата; звонарю сейчас же ударить в один колокол, а затем следить за появлением чёрного микроавтобуса: это транспорт архиепископа. Звонарь, кривой на один глаз, с тревогой поглядывал на дорогу, чтобы не пропустить заветной минуты и при подъезде архипастыря к воротам собора начать трезвон[3].

Услышав удар колокола, к храму стали подходить люди, в основном старые женщины. Подъехало несколько машин.

Благочинный, облачённый в епитрахиль, фелонь и поручи, остался в соборе, придерживая в руках блюдо с напрестольным крестом, прикрытым воздухом[4]. Отец Евгений стоял рядом. Диаконы в стихаре[5], ораре[6] и поручах стояли неподалеку, готовые к услужению: один держал диаконскую свечу и кадило, а другой – чашу со святой водой и кропило. Протоиерей Александр был чуток к каждому звуку, боясь пропустить трезвон. Тогда ему нужно выйти с отцом Евгением и диаконами в притвор, встретить высокопреосвященнейшего владыку и получить святительское благословение.

В алтаре все приходские священники были молчаливы. Каждый понимал, как важно правильно встретить нового архиерея: от этого зависело, какой будет дальнейшая их жизнь – спокойной или напряжённой. Все давно нашли общий язык с благочинным, который ничем не отягощал священнослужителей: был человеком мягким, со всеми уживался, всех понимал и прощал. Неизвестно, какой стороной повернётся к ним другой благочинный, ведь новая метла всегда метёт по-другому.

Назначенное время вышло, а архипастыря всё не было. Протоиерей Александр подозвал к себе диакона Василия.

- Сходи-ка, отец диакон, спроси, не видно ли…

- Слушаюсь, отче благочинный, – быстро поклонился диакон, положил диаконскую свечу, кадило на стул и поспешил к выходу. Вскоре он появился в дверях и, взглянув на алтарь, поспешно перекрестился. – Отец благочинный Александр, никого, – развёл он руками. – Может, Господь испытание послал – в пути поломка?

- Да-а, – протянул благочинный, шмыгнул приплюснутым носом и тихо проговорил: – Скажешь тоже. Это не Господь их испытывает, а они нас.

- Ну, может, случилось что…

- Нет, отец Василий, – полное лицо протоиерея побледнело и, как показалось диакону, немного вытянулось. – Что-то владыка задумал. И, видимо… – он помолчал, нервно моргая, – что-то не очень хорошее для нас.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных, – неистово начал креститься диакон Василий. Диакон Виктор тоже испуганно перекрестился.

- Ну, теперь будь что будет, – обречённо проговорил благочинный.

В алтаре священники тоже переглядывались, шептались. Долгое ожидание утомило их больше, чем праздничная служба. Постепенно они расслабились: стояли не по чину, а толпились у окна, держа фиолетовые камилавки и чёрные скуфьи[7] в руках. Обсуждали непростое экономическое положение в стране, делились опытом в житейских делах.

В это время в алтарь вошёл высокий худой монах. Его седые волосы и аккуратная клинообразная седая борода гармонично сочетались с серым подрясником. Инок подошёл к престолу, осматривая антиминс[8]. Только отец Иоанн заметил монаха, остальные продолжали тихо разговаривать. «Откуда он взялся? Кто ему сюда разрешил войти?» – подумал иерей и легонько взял за локоть увлечённого беседой дородного священника:

- Кто это?

- Не знаю, – безразлично скользнул взглядом тот и спросил батюшку, стоящего напротив: – Кто в алтарь пустил этого? – кивнул в сторону молчаливого монаха.

- Я его не знаю, – повернувшись в сторону монаха, тихо ответил батюшка.

Только сейчас все заметили высокого монаха в сером подряснике[9].

Загадочный седовласый инок благоговейно поклонился престолу, приложился к нему. Медленно повернулся к присутствующим и со смирением поклонился им. Священники поклонились в ответ. Монах благословил отцов. Потом немного постоял, оглядывая алтарь, и вышел.

Спустя минут пять пробасил диакон: «Премудрость», но священники в алтаре не услышали этого. Только когда начался трезвон, они встрепенулись, надев камилавки и скуфьи, схватив кадила, дикирий и трикирий. Церковный хор на клиросе величал архиерея: «От восток солнца до запад…» Вскоре трезвон стих. Священники ничего не могли понять и спрашивали друг друга:

- Что это было?

- Хм, величали архиерея, а молебна нет.

В святилище неторопливо вошёл благочинный, держа в руках блюдо с напрестольным крестом, а вслед за ним два диакона. Протоиерей Александр поставил блюдо и, вытирая пот с лица и шеи носовым платком, закатил глаза, словно находился в полуобморочном состоянии.

- Почему величали архиерея? – почти одновременно спросили отец Иоанн и дородный батюшка.

Благочинный плюхнулся на широкий стул с высокой спинкой, стоящий рядом с епископским креслом.

- Знаете, кто к вам заходил в алтарь? – осипшим от волнения голосом спросил он собравшихся.

- Нет.

- Ни разу раньше не видели.

- И не могли видеть, – пробормотал протоиерей Александр.

Отец Иоанн ахнул:

- Так это новый владыка был!

- Да, – выдохнул из себя настоятель кафедрального собора.

Священники притихли, ожидая упрёков.

- От трапезы отказался, – отходил от неожиданного потрясения протоиерей Александр. – Поехал сейчас в епархиальное управление знакомиться с вашими личными делами. Вот ведь какой владыка Лазарь, – не мог успокоиться благочинный. – С пылу с жару в алтарь – юрк. А вы-то, небось, как всегда, басни рассказывали.

- Нет…

- Не-ет, – передразнил протоиерей. – Знаю я вас. – И снова увлёкся разговором об архиерее: – И не помню такого, чтоб владыка сам машину водил.

- Сам за рулём? – переспросил кто-то из священников. – Он даже без водителя?

- В том-то и дело, что один. Не зря говорят, строг владыка. Ничем не умаслишь, – вздохнул благочинный.

Священники молча переглянулись, желая услышать какие-нибудь предположения. Но все молчали. Священнослужители перевели взгляды на благочинного.

- Подошёл ко мне, представился, – начал рассказывать протоиерей. – Я чуть на том же месте в обморок не упал. Всё разом в глазах потемнело, – закрыл он глаза пухлыми руками и потряс головой. – Вот было бы делов, если б стукнулся головой о кафельный пол. Это Господь меня поддержал. Ох, – выдохнул благочинный, сложив руки на большом животе. – Осмотрел владыка антиминс на престоле, сказал, что алтарь у нас большой, пригоден для архиерейской службы.

Все приободрились.

- Это хорошо.

- Понравился владыке собор.

- Значит, будет архиерейская.

- Да, – впервые улыбнулся протоиерей. – А я-то вчера весь вечер готовился. Вспоминал историю нашего храма до революции, о чтимых святынях, о восстановлении храма в последние годы. И, выходит, всё напрасно. Вот видите, как Господь привёл. Приготовили большую трапезу, а он, – благочинный кивнул на епископское седалище, – сразу в епархиальное управление поехал. Кстати, машина у него серая, а не чёрная. Серый внедорожник «Тойота». – Помолчал и задумчиво произнёс, растягивая слова: – А глаза у него у-умные, це-епкие. Покажет он нам, помяните моё слово. – И, словно очнувшись, быстро заговорил: – Староста, где староста? Когда-то должен иподиакон приехать. Нужно его встретить, в храм проводить. Старосте собора домой не уходить! Отцы диаконы, – повёл взглядом, стараясь увидеть диаконов, хотя они стояли рядом со стулом, на котором сидел благочинный.

- Мы тут, отец благочинный Александр, – услужливо сказали они.

- А-а, вот вы, что-то не заметил, – засуетился настоятель кафедрального собора. – Вы всё покажете иподиакону. Внимательно слушайте, что иподиакон вам скажет, – погрозил он пальцем. – Всё запомните, что касается службы с новым владыкой. Не оплошайте!

- Конечно, отец благочинный. Постараемся, – успокоили диаконы протоиерея.

- Ну, ладно, свою службу знаете, к всенощной всё подготовите, как надо, – довольно улыбнулся благочинный. – С вами отец Евгений останется. Пока есть время, всё обсудим, а потом поеду с владыкой по приходам. Предложу, как договаривались, – моргнул он священникам. – А там уж как Бог… Сами видели, какой у нас владыка непредсказуемый.

Отец Иоанн подумал: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

[1] Архиерей – епископ или архиепископ. Ставится для управления церквами города и его области – епархии.

[2] Камилавка – высокий бархатный головной убор, жалуемый за отличие.

[3] Трезвон – звон во все колокола.

[4] Воздух – большой покров.

[5] Стихарь – прямая, длинная, с широкими рукавами одежда.

[6] Орарь – длинная узкая лента из парчовой ткани, предназначенная для облачения диакона или иподиакона.

[7] Скуфья – повседневный головной убор священника.

[8] Антиминс – четырёхугольный плат, изображающий положение во гроб Сына Божьего. В верхней части антиминса вшита частица мощей какого-либо мученика. Антиминс нельзя стирать, поэтому его берегут от любых загрязнений.

[9] Подрясник – нижнее облачение православного духовенства.

Глава 5. Новый архиерей

Погода к обеду совсем испортилась. С утра людей радовало солнце, но в высокой синеве уже медленно сползались тонкие клочки белесоватых облачков. Они тянулись друг к другу рваными краями, соединялись, образуя плотные белые облака. Казалось, соберётся долгожданный дождь, которого не было почти месяц, и обильно прольёт высохшую землю. Изменивший направление ветер пригнал серые прозрачные облачка. Постепенно к полудню всё небо затянула серая хмарь. Солнце несколько раз пробовало скрасить уныние дня,пробиваясь слабыми лучами сквозь сплошное серое полотно, но вскоре пряталось, не желая спорить с непогодой. Наконец, между небом и землёй нависла туманная изморось. Иногда мелкие слёзы дождя уныло падали на землю.

Приходские священники ожидали возвращения архиерея. Вначале они находились в соборе и разговаривали на другие темы, будто забыли о новом архипастыре. Внешне им удалось скрыть от благочинного своё волнение, и протоиерей Александр тоже успокоился. Вместе с диаконами и иереем Евгением он в алтаре обсуждал особенности предстоящего всенощного бдения с новым владыкой. Воспользовавшись этим, священники небольшими группами разошлись по территории собора, чтобы обсудить с проверенными Божьими служителями непростую ситуацию. Все поговаривали между собой, что в благочинии есть два «чекиста», которые постоянно доносят благочинному о прегрешениях священников, особенно о финансовых. «Чекистов» знали в лицо и избегали общения с ними: слишком они честные и правильные. Проживают в полупустых служебных квартирах, жёны с детьми одеваются очень скромно. В общем, живут по старинке.

Отец Иоанн и дородный настоятель церкви Всех скорбящих Радость вышли из собора на паперть[1]. По навесу еле слышно стучали капли дождя. Было душно, как перед грозой. Любой живой душе хотелось грозы, долгожданной, необходимой, целительной. Высохшая земля жадно впитывала влагу, но маленькие капли не могли утолить её жажду. Прозрачные дождинки, захватывая с собой осевший слой пыли на листьях кустарников, оставляли на листиках чистые тонкие полосы, словно искренние слёзы кающихся грешников очищали души от грязи греха.

- Как вам новый владыка? – вкрадчиво задал вопрос дородный батюшка.

- А вам? – в ответ спросил отец Иоанн.

Маленькие умные глаза тучного священника заблестели:

- Не хотите говорить? Боитесь? Правильно. У нас есть такие, что заложат вместе с потрохами. Но я не из их числа.

- Не в этом дело, – задумчиво произнес отец Иоанн.

- Вам безразлично, что о вас благочинному скажут? – покосился дородный священнослужитель. – Если скажете «всё равно», не поверю.

- Не скажу. Дело в другом. Отец благочинный обмолвился, что Лазарь попами закусывает, а мне владыка показался достойным человеком.

- Недостойных в архиереи не благословляют, – отчеканил тучный священник.

- Он мне показался тонко чувствующим человеком. Даже сентиментальным, – признался отец Иоанн и почувствовал, что ему вдруг стало очень душно. Воздуха не хватало, точно кто-то невидимый внезапно перекрыл доступ кислорода.

- Как это вы определили за несколько минут? – иронично усмехнулся собеседник, глядя на покрасневшего отца Иоанна. – Поделитесь своими наблюдениями.

- Взгляд у владыки чистый. Смотрит прямо – значит, не держит камня за пазухой.

- Дай Бог, чтобы так и было, – перекрестился обладатель могучего тела. – Вот сегодня и узнаем, каков он есть. – И, приблизившись к отцу Иоанну, опасливо сообщил собственную догадку: – А мне показался владыка человеком себе на уме. Приехал тихо, зашёл в алтарь крадучись. Зачем это архиерею, если он не хочет ставить местное духовенство в затруднительное положение?

Отец Иоанн пожал плечами.

- Ладно, что воду в ступе толочь, – сменил тон дородный батюшка. – Сегодня что-нибудь да поймём. – Прищурился, словно обдумывал план: – Приноровимся. – И вошёл в собор.

Отец Иоанн остался на паперти один. Ему стало легче дышать после ухода лукавого батюшки. «Всё перевернулось с ног на голову в современном мире. То, что было когда-то нормой, теперь стало исключением. Вот как изменили людей десятки лет безбожия, – задумался священник молитвенного дома. – Не осталось в людских душах ничего по-настоящему святого. Истинные священнослужители осуждаются за честность и преданность десяти заповедям. Сегодня неподкупный архиерей представляется страшнее смертного греха. Трудно людям бороться с грехом. Мне тоже трудно. «Не судите, да не судимы будете». Благослови, Господи, на добрые начинания». Перекрестился и вошёл в храм.

Освободившись вскоре от административных хлопот, благочинный пригласил всех в трапезную[2].

- Давайте сами немного посидим, отпразднуем радость встречи с новым владыкой, – суетился протоиерей Александр. – Не пропадать же стараниям матушки Надежды. С душой готовила трапезу для нас и гостей. Всё уже на столах благодаря нашим дорогим женщинам.

Священники, диаконы и церковнослужители[3] помолились с поклонами перед святыми ликами, а затем разместились за празднично сервированными столами. Нервное потрясение от встречи с архиереем отняло много сил у отцов, и сейчас они с большим аппетитом поглощали вкусные блюда. Только коньяка не было на столе – благочинный не благословил.

Церковнослужители, кроме старосты и звонаря, долго не задержались за столом – ушли домой. Женщины всегда спешат к семье, а певчим и свечнице необходимо успеть вернуться к всенощной, которая в кафедральном соборе обычно начинается в шесть часов вечера.

После сытной трапезы благочинный раскраснелся, довольно сложив пухлые руки на животе. Живот был важной частью его тела. Протоиерей Александр гордился своим животом: это придавало ему веса в собственных глазах и, как он думал, в глазах священников первого округа. Священники – обладатели большого живота, считал благочинный, совершенствуют душу, а не бренное тело, которое когда-нибудь превратится в прах: строго придерживаются постов, не едят в это время мяса, яиц, молока – любой белковой пищи, а употребляют углеводы, отчего и растёт у мужчины живот.

Священники после трапезы тоскливо вздохнули. Некоторые из них переглядывались, будто не решались заговорить о чём-то главном. Неожиданно один из них, самый младший, иерей Андрей, заговорил о трудностях церковной службы и жизни священника.

Благочинный в упор посмотрел на священника-кладоискателя. Лицо протоиерея постепенно менялось, пока не превратилось в сморчок. Уголки узких губ опустились вниз, широкие морщины на узком лбу стали глубже, толстые, отвисшие на челюстях щёки ещё больше обвисли. Благочинный слушал молча. Постепенно и другие священники, старшие по возрасту, вступили в разговор, изливая душевную боль, накопившуюся за годы возрождения веры в стране после эпохи атеизма.

- Мало кто из прихожан понимает, что батюшка не только кадилом машет. Здоровый ли, больной, а идёшь служить, – поделился печальными мыслями и отец Иоанн. – Сколько сил отнимает строительство храма, общение с нашими … спонсорами. – Иерей хотел вначале сказать «богачами».

- Это верно, – поддержал дородный батюшка. – В нашем роду по наследству передаётся сахарный диабет. С детства болею. С возрастом болезнь только усиливается. Нет, я не жалуюсь. Это я потому говорю, что, кроме службы, ещё исповеди, требы, крещения… Устаю, как и все. А тут и болезнь прибавляет усталости. Давит. Нагрузка большая на сердце. Порой воздуха не хватает, сердце колотится, а дела не оставишь. Не знаю, как у вас, а у меня частенько требы и крестины ещё и на дому, – он смело взглянул на благочинного. Тот внимательно слушал, поглаживая рукой новую скатерть. Тучный священник продолжил рассказ: – Прихожане просят: «Пожалуйста, отец Никита, не откажите». Ну, как откажешь, если у многих действительно важные причины? Недавно крестил на дому мужчину. Ему уже под шестьдесят, а жил некрещёным. Родители побоялись его крестить после рождения. Тогда, в конце пятидесятых, время тяжёлое было, могли уволить с работы за посещение храма. И на дом священника тоже боялись приглашать. Уволят, на какие деньги детей кормить? Вот так и прошла жизнь без креста. Когда серьёзно заболел, задумался: а что за чертой? Забоялся некрещёным уходить. Послал родню в церковку мою. Теперь-то храмы открыты, только приходи. Пришёл я, покрестил его по чину. И что вы думаете? Выздоровел мужик. А сегодня оказывается, что владыка Лазарь это запрещает. – Повернулся к благочинному: – И как мне теперь быть? Людям отказывать в трудную минуту?

- Владыка, как я понимаю, бессмысленные требы запрещал, – наконец заговорил протоиерей Александр. – К примеру, умер родственник, а домочадцы вызывают священника освятить дом, чтобы и остальные не умерли. Это же суеверие. Или такое. Пропала в доме крупная сумма денег. Считают, бес поселился в доме. Снова зовут священника. А он рад стараться, кадилом машет, деньги зарабатывает. – И с упрёком в голосе сказал: – Вот какие требы совершать не нужно, отец Никита. Новый архиерей, ох, крут на расправу за такую недобросовестность.

Одутловатое лицо дородного батюшки в одну минуту покраснело, на висках и на лбу выступили крупные капли пота. Священник шумно засопел.

- Отец благочинный, финансирование слабое, – сбивчиво заговорил он. – Как церковь восстановить? Уж несколько лет... Не шутка. Всего изведал. Даже вот… несколько профессий освоил… Приходится ходить с протянутой рукой. Маюсь после спонсоров. Они же просто так денег не дают. Им нужно и своё выгодать. Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей, – размашисто перекрестился отец Никита, глядя на икону Спасителя.

- Ох, не юли, – строго пригрозил пальцем благочинный, – не юли, отец Никита. Я не вижу – Бог увидит. Откуда у вас машина новая, причём дорогая?

- Это дарение…

- Дарение? – искренне удивился настоятель кафедрального собора. – Я перед Пасхой приезжал в ваш сельский приход. Проехался по деревне, посмотрел. Бедный приход. Даже видел, что у иных кольями ворота подпёрты. Откуда же у такой бедноты деньги для дарения? Вымогаешь у людей? Аферизмом занимаешься? – немигающим взглядом уставился он на дородного батюшку.

Грузное тело отца Никиты вздрогнуло от последних слов благочинного, словно очень острый предмет коснулся туловища.

- Нет, отец благочинный. Наоборот, помогаю людям, как могу. Насколько сил хватает, – от прежней чрезмерной уверенности священника ничего не осталось. Руки его тряслись. Батюшка часто моргал, пытаясь избавиться от пелены, застилавшей глаза. Так с ним случалось, когда резко повышался уровень сахара в крови.

- Привязан, ох, привязан, отец Никита, к земным благам, – повысив голос, укорил благочинный настоятеля церкви Всех скорбящих Радость. – Покаянием и молитвой борись с грехом корысти. – И, встав из-за стола, обратился к священникам своего округа, как с амвона во время проповеди: – Да, священническое служение тяжёлое. Наши прихожанесмотрят на нас и делают вывод о Церкви. О Русской Церкви. Не забывайте об этом, отцы. Чтобы нести Слово Божие людям, надо жить по этому Слову.

Все молчали, поражённые внезапной переменой в настроении благочинного. Тревожным эхом раздавались слова благодарственной молитвы протоиерея Александра перед иконой Спасителя. Закончив, протоиерей молча поклонился сидящим за столами священнослужителям и быстро зашагал к выходу.

Приехав из кафедрального собора, правящий архиерей сразу направился в свои апартаменты. Здесь он уже был перед тем, как посетить собор. Ему тогда предложили лёгкий завтрак – салат с кусочком хлеба и чай. За многие годы монашеской жизни владыка Лазарь привык к положению: чай утром пить нельзя – не по Уставу, попить чаю и плотно поесть разрешено только в обед. Архиерею можно было бы выпить и чаю, но после чаепития пришлось бы долго молиться о прощении беззакония, а владыка спешил. Сжевал на ходу только кусочек хлеба. Иподиакону – отцу Михаилу – и двум бухгалтерам, которые вместе с иерархом прибыли в Куревск (только в чёрном микроавтобусе), велено было взять документы епархии. Владыка Лазарь вместе с иподиаконом зашёл в канцелярию, познакомился с заведующей – монахиней Серафимой, и запросил документы епархии по списку, который передал отцу Михаилу. В бухгалтерии попросил выдать всю отчётную документацию, которую назовут его бухгалтеры. Сам же отправился на первую встречу с представителями священства благочиннического первого округа Боринской епархии.

По возвращении священноначальник сразу принялся кропотливо изучать документы. Но, как он ни старался, сосредоточиться не получалось: с улицы доносился несмолкаемый шум, многозвучный и раздражающий. Шум центральной части города. Здание епархиального управления окружили важные городские организации: почтамт, центральный сбербанк, районная и городская администрации, расчётно-кассовый центр, ЗАГС. Здесь рядами стояли дорогие машины, как на московской выставке иномарок. Само здание епархиального управления ещё год назад принадлежало казначейству, но государственная политика по духовному возрождению нации взяла верх над материальными ценностями.

В прежней епархии у святителя всё было скромно: небольшой одноэтажный домик в сосновом бору, на краю города. Архиепископ любил по вечерам ходить среди могучих сосен, напоминавших ему о нерушимости Божьего замысла, а днём, когда выпадало свободное время, фотографировать. Он не расставался с фотоаппаратом, словно это был третий глаз, который способен увидеть то, что неподвластно физическому зрению. В прежней епархии святитель подготовил несколько интересных выставок жанровых фоторабот. Местные жители поговаривали, что архиепископ больше уделяет внимания фотографии, чем неотложным пастырским делам.

Владыке Лазарю было неуютно на новом месте – в пяти больших, роскошно отделанных комнатах, с дорогой мебелью. Всё это давило мирским авторитетом, смертным грехом тщеславия.

Сидя в просторном кабинете, архиерей пытался сосредоточиться, листая документы первого благочиннического округа. Лазарь разбирал бумаги по религиозному образованию и катехизации, реставрации и строительству храмов, благотворительности и социальному служению, организованному православному отдыху и паломничеству, знакомился с личными делами священников.

Читая документы, священноначальник порой отвлекался. Ему вспоминались слова напутствия, сказанные митрополитом: «Преосвященный епископ Лазарь, ты давно знаешь, что епископство – тяжёлое бремя и иго. Надеюсь, что и в новой епархии ты будешь с дерзновением проповедовать Царствие Божие, стремиться вникать в нужды духовенства, по-отечески помогать, следить за добросовестным исполнением священнослужителями их обязанностей. Немало искушений будет на твоём пути. В епархии много людей суеверных, мало по-настоящему верующих».

Перед мысленным взором архипастыря вставали образы священников, которых он видел в алтаре. Ничего особенного в их внешнем виде он не заметил. «Священники как священники, – думал он. – Опрятны, с умеренно постриженными волосами, подровненными бородами». И всё же архиерейский глаз что-то непроизвольно отметил.

Святитель Лазарь с отцом Виктором – секретарём епархии, и иподиаконом подъехал на чёрном микроавтобусе к кирпичной ограде собора. С колокольни, как торжественный марш, грянул радостный трезвон. Архиерей грустно улыбнулся. Небо уже посветлело, хотя серая пелена облаков по-прежнему не уступала первенство солнцу. В дверях храма показался сияющий благочинный. За ним торопливо вышли все священники, молчаливые и угрюмые. Староста собора вежливо предложил иподиакону последовать в храм.

Владыка пожелал увидеть не отреставрированные, а строящиеся храмы. В первом округе благочиния возводились четыре церкви. В это число входил и храм Ксении Петербургской, который строился под началом отца Иоанна.

В салоне архиерейской машины разместились пять человек: благочинный и четыре священника. Секретарь епархии сел за руль, рядом с ним расположился иерарх. Микроавтобус осторожно тронулся с места, развернулся и медленно поехал по асфальтированной дорожке к широкой проезжей дороге. Колокольный звон стих.

Знакомство священноначальника с новой епархией началось с молитвенного дома в железнодорожном посёлке Фансово. Разбирая документы в епархиальном управлении, архиерей удивился двум обстоятельствам. В первом округе всего лишь один молитвенный дом и, главное, находится в местности, где не было церкви более ста лет – с момента основания посёлка. Не меньше заинтересовала архиепископа и светская судьба священника прихода – отца Иоанна Евтеева. Не терпелось владыке Лазарю узнать, чем дышит этот приход и каковы особенности мирян.

Микроавтобус медленно двигался, подпрыгивая на центральной щербатой асфальтированной дороге. Часто мелькали небольшие выцветшие продуктовые ларьки, обшарпанные магазинчики бытовой химии. Магазины «Для садоводов» и «Кристалл», булочная и парикмахерская приютились на первом этаже серой двухэтажной «брежневки». Универмаг брежневских времён, покрашенный в светло-коричневый цвет, казался безликим свидетелем обнищания народа. Густо побелённая высокая прямоугольная коробка оказалась клубом (если бы ни красивая вывеска, ни за что нельзя было бы догадаться!). Ни одной вывески «Книги», «Библиотека» не увидел святитель.

По узкому, уложенному плиткой тротуару центральной улицы, улыбаясь, прогуливались с детьми молодые мамы, бодро вышагивали школьники с портфелями и ранцами, стайками сновали молодые парни, степенно проходили люди старшего возраста.

Священноначальник попросил секретаря епархии свернуть в сторону от центральной дороги. Петляя по пыльным улицам посёлка, машина проезжала мимо грязно-жёлтых «хрущёвок», покосившихся от ветхости домишек, бараков. По пыльным дорожкам между «хрущёвками» ползли неухоженные старики. У облупленного домика стояла старуха, в дырявой кофте. Немощная женщина, повисшая на суковатой палке, уставилась остекленевшим взглядом на медленно проезжающий роскошный микроавтобус.

Архиепископ привык вглядываться в лица людей. В лицах – жизнь народа. То, о чём молчит человек, не выражая свои мысли и чувства словами, подлинно отражается на его лице. Опыт подсказывал: на молодых лицах ещё играют разные чувства, цветут радость, восторг, счастье. Но ничто, кроме малой радости, не проглядывало в поселковых молодых лицах. Печаль, бессилие, безнадёжность и опустошённость застыли на старых лицах.

Удивление архипастыря нарастало. Он и не думал, что через семьдесят лет после войны ещё где-то в стране сохранились рабочие бараки.

- Отец Иоанн, а почему в вашем посёлке не снесли бараки? – громко спросил он, повернув голову к салону.

Священник молитвенного дома, задумавшись, смотрел через стекло машины на проплывающие мимо одноэтажные и двухэтажные деревянные бараки. Покрашенные в тёмно-вишнёвый цвет, полусгнившиевремянки казались дорогим жильём для нищих и бродяг – ночлежками. И здесь поколениями жили рабочие, которые трудились на государство, отдавая ему своё здоровье и счастье.

- Отец Иоанн, – снова окликнул архиерей.

- Зовёт владыка, – потрясли за плечо батюшку.

- Меня? – испуганно спросил отец Иоанн, словно спросонья.

Архиепископ повернулся к попам:

- Я спросил, почему в вашем посёлке не снесли бараки.

- Там люди живут, поэтому не сносят, – ответил Евтеев.

- И сколько же лет этим баракам?

- Некоторые поставлены в тридцать шестом году, когда строили депо.

- До войны, получается?

- Да. Ставили домики как временное жильё, а через несколько лет война началась. Здесь бои шли, – разговорился священник. – Немец дрался за железную дорогу – подъезд к Вязьме. Особо не бомбил, берёг для себя. Но наши отстояли железную дорогу. Немца погнали дальше. Люди были рады, что жильё сохранилось.

- Понятно, – протянул архиерей. – А потом голод, восстановление страны… Не до строительства хорошего жилья. Как везде.

- Да, голод – дело страшное, – вздохнул священник. – Куревские старожилы рассказывают, что в начале пятидесятых годов в районе много нищих было. По количеству нищих район наш вышел на первое место в области. Около девятисот нищих.

- Ох, ты, – крякнул святитель.

- Да, – подтвердил отец Иоанн. – И, наверно, цифра эта была очень занижена. Народ повалил в Москву и в другие города, где повольнее с деньгами. Попрошайничали. Привозили мешки с едой, много одежды, обуви.

- А что власти? Разрешали?

- Власти силой запрещали выезд из города. В Фансово дежурила милиция. Снимали с поездов нищих. Многих штрафовали. А кто в партии состоял, исключали.

- Даже партийные нищими были?

- Говорят, были. И немало. Кормить семьи ведь надо – и ехали.

- Понятное дело, партбилет в чугунке не сваришь, – усмехнулся благочинный. Священники других приходов тихо засмеялись.

- Профессиональных нищих судили. Сажали в тюрьму, – дополнил Евтеев.

- Было времечко лихое, – вставил благочинный. – И сейчас в Москве много денег оседает. Люди там хорошо живут. Хотя и плачут, что на жизнь не хватает. В глубинке пожили б годок-два, – недовольно поморщился, – Москва раем бы показалась.

- Да, жизнь человеческая… – пробормотал архипастырь. Никто не услышал его слов.

«В бывшей епархии, как в обычной российской глубинке, тоже скромно, а всё же бараков не было, – думал иерарх. – Тамошние власти, выходит, больше о народе заботились. А мне-то какие хоромы в Куревске отвели», – мелькнула мысль, и правая рука святителя затряслась.

- Неужели в Фансово нет библиотеки? И книжных магазинов я не увидел, – вслух размышлял святитель Лазарь.

- Есть и библиотека, и книжный магазин, и даже школа искусств, – подхватил отец Иоанн.

- Так где же они? – подпрыгнул архиерей и, вполоборота повернувшись к салону, взглянул на отца Иоанна из-за спинки сиденья.

- Они разбросаны по посёлку, – провёл рукой отец Иоанн, изображая пространство. – Библиотека в центре, недалеко от железнодорожного вокзала. Правда, она не видна, отдельного здания нет. Находится на первом этаже пятиэтажки. Выделили небольшое помещение.

- Для библиотеки не нашли хорошего здания? – покачал головой священноначальник. – Это же культура. Культура народа.

- Кому сейчас культура нужна? Тем более культура народа, – осмелился сказать отец Иоанн.

- Понятно, – тихо произнёс архиерей. Спросил громче: – А книжный магазин? Тоже где-то с подселением?

- Да. В универмаге. На втором этаже.

- Среди игрушек, сумок, обуви, – горько усмехнулся архипастырь. – Это не магазин, а книжный отдел, как раньше говорили. Наверное, в таком отделе больше тетрадок и канцтоваров, чем книг.

- Ну, это как водится сейчас. То, что лучше продаётся.

- Хорошо бы библиотеку и книжный магазин на видное место перенести. В отдельные здания. Да вывески поярче, – предложил архиерей.

- Нас никто не спрашивает об этом, владыка. Мы люди маленькие, – отозвался священнослужитель поселкового прихода.

Больше архиерей ни о чём не спросил, но подумал, что этот вопрос (и не только этот) нужно решить с местной администрацией. Город Куревск – центр его новой епархии – тоже нельзя назвать образцом современного города: есть старые и даже полуразрушенные временем здания, но их немного. Центральная часть города достойно выглядит. Почему же пригород такой неухоженный? И что же тогда он, архиерей, увидит в сельских приходах?

- Едем к отцу Иоанну, – попросил иерарх отца Виктора.

[1] Паперть – площадка перед входными дверями храма. В современных храмах над папертью есть навес, укрывающий людей от дождя.

[2] Трапезная – пристройка в западной части христианского храма, служащая для приёма важных гостей и богослужений в зимнее время.

[3] Церковнослужители – здесь: певчие, староста, звонарь, свечница, уборщица.

Глава 6. Духовный кризис

Пыльный микроавтобус снова подъехал к центру посёлка Фансово. Водитель, посматривая на мигающий глаз светофора, дождался зелёного света и свернул вправо с проезжей дороги. Проехав метров пятьдесят, ещё раз свернул вправо и медленно поехал по широкой ухабистой дороге. Придорожная пыль, как навязчивая мысль, шлейфом тянулась за машиной.

Архиепископ нетерпеливо поглядывал вперёд. В документах он прочитал, что храм Ксении Петербургской строится «в русском стиле рубежа XIX-XX веков». «Храмостроительство долгое время не развивалось в стране, – думал священноначальник. – Нынче днём с огнём не найдёшь архитекторов, которые смогут правильный храмовый проект создать. Иные не знают частей храма. Им бы супермаркеты строить. Не понимают, что гражданское и храмовое строительство принципиально отличаются, норовят современные штучки внедрить. Теперь это «модерном» называется. Видел я в прежней епархии много таких проектов: ни православной традиции, ни нужных пропорций. И видел храмы, построенные по непрофессиональным проектам. В Москве мода пошла на храмы в стиле старообрядческого модерна. С одной стороны – красиво: псково-новгородский и владимиро-суздальский стили соединили. Но, как любят говорить, «с новыми решениями». Ничего не поделаешь – время изменилось. Здесь, в провинции, сохраняется традиция?»

Мысли архиерея прервало удивительное видение. В синеве неба распласталась крупная птица. Большой размах бело-чёрных крыльев, вытянутая вперёд длинная шея, голова с огромным красным клювом, вытянутые назад ноги-ходули – всё впечатляло изяществом, какой-то неземной красотой. И сразу дома, деревья, пыльная дорога, даже само небо стали будто светлее, одухотворённее. Словно Дух Божий пролетел над земным миром, рассеивая зло.

- Что это за птица? Цапля? – живо спросил архиерей секретаря епархии.

- Это аист. Где-то рядом его гнездо, – ответил секретарь.

Аист кружил над высокими пыльными тополями, тянувшимися вверх, как свечи, пирамидальными кронами.

- Останови машину, – попросил архиепископ и взял лежащий рядом фотоаппарат. – Хорошо бы посмотреть, где он сядет. – Как увлечённый мальчишка, иерарх выскочил из микроавтобуса, чтобы сфотографировать аиста в полёте.

Три священника, сидевшие рядом друг с другом в салоне машины, переглянулись. Благочинный напрягся, думая, как себя вести в необычной обстановке. Отец Иоанн вышел из салона и взглянул в небо. Солнце напористым лучом пробивало себе путь сквозь облака.

Из микроавтобуса с нарочитой улыбкой вышел благочинный. Хотел сказать: «Увидеть аиста – хорошая примета», но вовремя спохватился. Решил, что лучше – молчать. Новое начальство, как новая метла, сметёт и не заметит. Лишний раз лучше не показываться на глаза. И – тихо вернулся в машину.

- Вот, вот, – указал рукой Лазарь секретарю епархии. – Видишь, отец Виктор? – И снова защёлкал фотоаппарат.

- Да, вижу, владыка.

Аиста атаковал коршун. Он, воспользовавшись внезапностью, сверху набросился на птицу, которая вдвое была больше его, и нанёс удар, другой.

- Смотри, смотри! Схватились!– выкрикнул архиерей, ничего больше не замечая вокруг. Он очерчивал фотоаппаратом круги в воздухе, стараясь поймать в кадр птиц, боровшихся за место обитания.

Аист сумел развернуться и сильно ударить клювом-копьём противника, так что коршун, нелепо кувыркаясь, далеко отлетел в сторону, а вырванные тёмные перья закружились в воздухе.

- Другой! – выкрикнул Лазарь, увидев второго коршуна. – Откуда он взялся?

- Может, гнездо недалеко? – предположил отец Виктор, закинув за голову правую руку и нервно поглаживая шею.

- Гнёзда коршуна и аиста рядом? – удивился архиерей, посмотрев на расстроенного секретаря. – В природе такого не бывает.

- В природе всё бывает, владыка, – неохотно ответил тот, наблюдая за ходом битвы в небе. Потом быстро прибавил: – Скорее всего, коршуны кого-то выселили из гнезда.

- Как же коршуны и аисты живут рядом, если враждуют?

- Несовместимое в природе или уживается, или сильное выживает слабое, – секретарь епархии, молодой высокий монах, в сильном волнении сорвал с головы скуфью и смял её в руках. Он делал по два широких шага то в одну, то в другую сторону, словно танцевал перед тем, как броситься на помощь непокорному длинноногому воину.

В это время три священника, сидя в машине, нетерпеливо поглядывали на архиерея и между собой тихо обсуждали своё положение.

- И сколько нам здесь сидеть? Дела ждут, – нервничал рыжий иерей Андрей.

- Сколько владыке понадобится, чтобы фотосессию закончить, – с мрачной ухмылкой сказал тучный батюшка. Ему было тяжело сидеть: затекли спина и ноги.

- Поскорей бы к одному концу… – как лопатой, рубанул отец Николай.

Благочинный, сидевший на переднем сиденье, повернул голову в сторону подопечных и тоскливо вздохнул. Священники замолчали.

Схватка в небе продолжалась. Вдвоём ловкие хищники с двух сторон ранили острыми клювами прекрасную птицу. Одинокий аист мощными ударами отбрасывал врагов, но, даже раненные сильным противником, хищные птицы продолжали отчаянно биться.

- О! – вырвалось из груди отца Виктора. Детское восхищение засветилось на его суровом лице.

- Это самка летит на помощь, – тихо проговорил отец Иоанн и улыбнулся. Только сейчас он заметил, что прислонился к машине и левая часть рясы была в густой серой пыли. Священник стряхнул с себя пыль.

Два аиста поднялись высоко над тополями. Самка, налетая, со свежими силами больно разила врагов. Уставшим, израненным коршунам было нелегко отбивать её удары, но они не думали сдаваться. Бились насмерть. Аисты поднимались всё выше, и коршунам было труднее нападать.

Хищники поплатились за свою дерзость. Один коршун погиб. Другой улетел. Аисты не стали его преследовать. Долго кружили над тополями. Не обнаружив угрозы, спустились к гнезду. Самка сразу пропала из поля зрения, наверно, села на яйца, а самец ещё некоторое время возвышался над гнездом, охраняя покой семьи.

- А ближе можно подъехать? – поинтересовался у секретаря архиепископ.

- Не спугнём?

- Мы тихо.

- Хорошо, владыка, – живо отозвался отец Виктор.

Благочинный, не вникнув в смысл вскользь услышанных слов, сказанных архиепископом секретарю, подумал, что святитель Лазарь закончил «фотосессию». Смело спросил:

- Теперь к отцу Иоанну, владыка?

- Успеем по приходам проехать, – твёрдо сказал иерарх. И задорно заговорил со своим секретарём:

- Никогда раньше не видел аистов, а читал о них много. Аист – символ домовитости и удачи. Необыкновенная птица. Чувствует добрых людей. Около них и селится. Потому что добрые люди с природой в ладу живут. Теперь аистов истребляют. Считают, что они являются виной исчезновения лягушек, а без лягушек развелось много кровососов. По-моему, дело не в аистах, а в людях. В больших городах всё больше наступает на экосистемы технократическая цивилизация. Разрушаются гнездовья птиц. Варварство. Только в глубинке и можно увидеть живых аистов.

Подъехали к усыхающему тополю. На его однобокой несформированной кроне расположилось гнездо аистов. Увидев людей, самка защёлкала клювом.

- Забеспокоилась, родимая. Не бойся, – мягко успокаивал отец Виктор сидящую в гнезде птицу, будто разговаривал с близким человеком.

Солнце, немного раздвинув лучами занавес облаков, с трудом просунуло в прореху янтарный лик и засветилось радостью.

- Солнце показалось. Может, распогодится, – с надеждой сказал архиерей.

Сделав несколько снимков, священноначальник и секретарь, довольные, забрались в микроавтобус. Благочинный не произнёс ни слова, смиренно ожидая указаний. Священники молча смотрели через стекло на проезжающие машины.

Раззадоренный творческой удачей, святитель Лазарь говорил громче обычного. Сидящие в салоне пассажиры духовного звания прислушивались к разговору.

- Вот так и в жизни человеков, отец Виктор. Зло не дремлет. Нападает, когда один – без Бога. Идёт постоянная битва. Война добра со злом. За души человеческие идёт сражение. Сегодня аисты одержали победу. Один коршун погиб. Но другой улетел. Значит, вернётся. И не один вернётся, чтобы согнать аистов с гнезда. Так и зло делает. Где нет добра, то место занимает зло.

Отец Иоанн, слушая слова архипастыря, обращённые к молодому монаху, думал: «Всё просто. Каждый об этом знает. На словах – все на стороне добра, а в жизни… Самое трудное – бороться со злом в своей душе. Не от случая к случаю, а по-настоящему. Если начну, то каждый день превратится в битву. Готов ли я к такому подвигу?»

Подъезжая кпоселковому молитвенному дому, архиерей увидел небольшую кучку встречающих. Человек десять. Он медленно вышел из микроавтобуса, вглядываясь в людей. Несколько женщин среднего возраста, остальные – бабушки. Искренняя радость розами цвела на их лицах. И мохнатые, нависшие над глазами брови строгого иерарха приподнялись. Детская непосредственность вспыхнула во взгляде на мгновение и снова спряталась под надёжным укрытием. По обычаю, владыка поцеловал хлеб-соль. С благодарностью принял красивый букет. Старушки, постоянные прихожанки, получили с архиерейским благословением бумажные иконки.

По деревянному некрашеному крылечку архиепископ прошёл в молитвенный дом, обшитый тёсом.

Церквушка приятно пахнула слабым ароматом ладана. Высокий иконостас отделял мир земной от Небесного. Земной мир был уютен: панели голубого цвета, белый потолок, чистые половички на крашеном полу. Иконы на стенах напоминали о Божьем присутствии в повседневной жизни христианина, а маленькие, узкие окна в четверике, пропускающие неяркий свет, – человеческую жизнь в полумраке греха.

- Четыре года назад силами прихода начали строительство Ксениевской церкви. Без целевого стабильного финансирования. Богослужения совершаем пока здесь, в молитвенном доме. Сами мы называем его церковкой. По воскресным дням и по двунадесятым праздникам помогает мне отец диакон Анатолий, – рассказывал Евтеев.

Архиерей, не отводя глаз, смотрел на визави. Седина иерея придавала ему степенности, даже солидности, а это качество архиерей ценил в попах. Ему нравилась и манера отца Иоанна неспешно говорить, и проницательный взгляд. «Умный поп, – думал архипастырь. – На такого можно опереться. Только в глазах сомнение. Какая-то думка сердце его гложет. В других попах я увидел суетность и уверенность в себе».

- На клиросе – пять певчих, среди них – матушка, – продолжал Евтеев. – Она же руководит воскресной школой. – При этих словах архиерей довольно кивнул. – Верующих на приходе немного. Около пятнадцати прихожан посещают храм по двунадесятым праздникам и причащаются не чаще четырёх раз в год.

- Люди сейчас мало думают о вере, – вставил священноначальник.

- Да, забегутнесколько раз в год свечку поставить, – подхватил настоятель церковки.

- Взрослые об экономическом кризисе говорят. Только о кризисе духовном не признаются сами себе. Молодёжь ещё податлива, её и надо приобщать к христианским ценностям. Активнее вести миссионерскую деятельность, особенно в Воскресной школе. Чтобы дети впустили в своё сердце Христа…

Слушая архипастыря, священник размышлял: «Что же получается? Хочу убежать от лицемерия, правды желаю… А нужно… лицемерить. На чьи деньги храмы строятся?! Разве те богачи, которые платят за прощение своих грехов, не в плену духовного кризиса пребывают?! Как же можно честно Богу служить? Это не служба. Торгашество. – Вспомнился рассказ благочинного о священниках-предпринимателях, не желающих служить в храме, когда наступает пора бизнеса – «основного дела жизни». – Противно это Богу! И мне противно. А сказать об этом нельзя – назовут последователем врагов Церкви. А дальше – наказание».

- Как думаете, может, в Ксениевскую церковь чаще ходить будут? – неожиданно прозвучал вопрос святителя Лазаря.

- Может быть… – очнулся от размышлений отец Иоанн. И, спохватившись, уверенно сказал: – Владыка, дело, видимо, в том, что в Фансово всегда было много баптистов. У них своя церковь, а точнее, молельня. Они не признают православных икон, не почитают святого Креста…

- А, вот почему в этой местности сто лет не было церкви, – прервал священника архиерей.

- Да. Здесь, говорят, каждый пятый был баптистом. Не знаю, насколько это правда. Но люди здесь своеобразные.

- И в чём их своеобразие? – заинтересовался архиерей.

- Не за верой в церковь приходят, даже старые люди, – осмелился высказать Евтеев то, что наболело. – Не умеют себя вести в православном храме. Культуры нет. Не молятся, а разговаривают друг с другом. Во время литургии повернутся к Царским Вратам задом и громко разговаривают, мешают молиться христианам. Замечание сделать опасно: могут жалобу написать.

- Но всё же надо останавливать такое поведение в храме, – посоветовал священноначальник. – Нужно объяснять прихожанам, что соборная молитва имеет особое благословение. Красивые проповеди тут совсем не нужны. Недовольные есть? Нам никуда от них не деться. Жалоб в любой митрополии хватает, и каждая жалоба рассматривается, проводится расследование. Невиновных не наказывают.

Отец Иоанн по-своему осмыслил слова архиерея: «Невиновных не наказывают, а переводят в другое благочиние. Или митрополию». Но вслух не произнёс ни слова.

- Чтобы повести за собой людей, нужен личный пример, – вглядываясь в иерея, сказал архипастырь. – Необходимо так служить литургию, чтобы горело сердце священника. И от этого огня становилось бы тепло и светло молящимся. Помните, в советской школе на уроках литературы мы изучали рассказ Максима Горького?

- Нет… Сразу не приходит на память.

- Надо сказать, что в советской школе превосходно была поставлена идеологическая пропаганда. Легенду о Данко, который вырвал сердце из груди, неужели не помните?

- Данко? Помню, хорошо помню.

- Нужно быть таким Данко, чтобы повести за собой людей, – радушно улыбаясь, подытожил сказанное архипастырь. – Если будет мир в сердце священника, то сердца прихожан засветятся счастьем …

Священноначальник побеседовал и со старостой молитвенного дома – матушкой Анной, очень рассудительной женщиной – о текущих хозяйственных вопросах.

- Есть ли прихожане, готовые помогать безвозмездно? – задал волнующий его вопрос.

- Мало таких, владыка, – с горечью ответила староста. – Есть два старичка, которые, насколько сил хватает, помогают. Зимой дров наколют, воды натаскают на Крещение, территорию от снега почистят. Летом и осенью тоже не оставляют нас без помощи. Вот вдвоём они постоянно и помогают. Посоветовались мы с отцом Иоанном и решили им хоть немного доплачивать, а то как-то неловко перед старичками.

- А молодые есть?

- Есть, – в голосе старосты прозвучала ирония. – Да только их не дозовёшься. Они ждут оплаты за труд. За каждый шаг. Говорят, наймите нас за хорошую оплату, и мы всё сделаем, как скажете.

Архиерей покачал головой.

- Очень хорошо выручает сестричество. Женщины наши в порядке содержат молитвенный дом. Безвозмездно, – похвалилась староста. – Но всё равно расходов хватает, владыка. Приходится платить истопнику и электрику, по мере надобности. Ничего не остаётся от пожертвований прихожан.

- Частные пожертвования принимаете?

- Конечно. Без них бы стройка остановилась.

- Понимаю, – сочувственно кивнул иерарх. – Хорошо финансируется патриархией только строительство больших храмов, например кафедральных. Остальные приходы крутятся, как могут.

Архиерей не задержался в уютной церковке, хотя и остался доволен посещением. Ему не терпелось разглядеть строящийся рядом храм.

Вслед за архиереем из молитвенного дома степенно вышел благочинный, за ним – староста. Отец Иоанн ощутил цветочный аромат мёда, будто душа прикоснулась к наивному, детскому счастью, давно забытому. Как беспечный ребёнок, он поднял глаза к небу и улыбнулся узким острым лучам солнца, вспоровшим воздушные тела серых облаков. Земля мягко вздохнула, пригревшись под нежными солнечными лучами, и дождинки украсили зелёные мягкие волосы земли разноцветными огоньками, похожими на сияние дорогих самоцветов. Слабый ветерок потягивал с восточной стороны.

Архиерей прошёл вдоль будущего храма, всматриваясь в кирпичную кладку. «Добрая кладка», – порадовался он про себя. Но всё же обернулся к священнику и, сдерживая желание похвалить за хорошую работу, спросил:

- Прочно стены поставлены, на века?

- Прочно, владыка. Сам следил за работами. Я же в прошлом строитель. – И начал со знанием дела рассказывать о толщине стен в четверике, трапезной и алтаре, о распорках, армировании, перемычках, СНиП[1]…

- Вижу: вы хороший специалист, отец Иоанн, – не смог сдержать восхищение архиерей.

Прямоугольное здание из красного кирпича, с объёмной, вытянутой к северу трапезной, внешне напоминало корабль. Священноначальнику с первого взгляда храм понравился: без модных нововведений. Окинув взглядом высокую четырёхъярусную колокольню, прикинул в уме: «Метров восемьдесят будет». Деловито спросил старосту:

- Матушка Анна, колокола ещё не заказывали?

- Заказали, – кивнула та в ответ. – На днях привезут с языками и хомутами.

- Дорого?

- В проверенной фирме заказали. Берут по-божески… Но для нас и это очень дорого, владыка, – наморщила лоб староста. – Пожертвования благодетелей потратили все. Вот закончатся отделочные материалы, – указала рукой на храм, – и стройка заморозится. До следующего пожертвования.

- Какая сумма в смете указана? – в глазах архиерея метнулся огонёк беспокойства.

- Этим, владыка, ведает казначей, – развела руками матушка Анна. – Я по хозяйственной части. Всё у него, у казначея.

- А разве в маленьких приходах не староста распоряжается финансами? – удивился архиерей и посмотрел на благочинного.

- Нет, владыка, – кашлянул благочинный и затоптался на месте. – Так было заведено ещё владыкой Григорием.

Архиерей повернулся к священнику:

- А вы знаете?

- Не помню, владыка, – смутился батюшка. – Так сразу сказать не могу.

- Обустройство храмовой территории запланировано? – с надеждой на утвердительный ответ священника спросил архиепископ.

Отец Иоанн охотно рассказывал о планах по обустройству территории храма, а благочинный нервничал: впереди знакомство с другими храмами, а ведь необходимо ещё успеть к всенощной.

- А что внутри? Покажете? – доброжелательно обратился священноначальник к отцу Иоанну.

- Начнём с притвора. Пройдёмте, владыка.

Архиерею нравился профессиональный подход к делу этого священнослужителя. Поднимаясь вслед за ним по деревянным подмосткам, иерарх размышлял: «Такой человек не помешал бы в отделе по реставрации и строительству. Присмотрись, Лазарь, к этому попу, присмотрись».

Вошёл в здание. Привычные звуки от шагов поползли понизу, обвиваясь вокруг ног. Священноначальник почувствовал, как неприятно защекотало в носу от пыли. Немного света проникало с улицы через открытую дверь и из средней части храма. Темновато. Но это порадовало: строители сохранили церковную традицию. В притворе должно быть только искусственное освещение: здесь верующий человек оставляет мысли о земном, греховном, прежде чем входит в собственно храм, Божественные объятия.

- Хорошо, – проговорил он, опередив отца Иоанна. – А то видел я современные храмы с окнами в притворе.

На пыльном полу кляксами расползлись серые и белые разводы. Около одной стены стояли два бака с водой, несколько пустых деформированных вёдер, неполные мешки с цементом и побелкой.

- Нет, владыка. У нас классический стиль, – успел вставить батюшка.

Архиерей вдруг услышал резкие звуки и тут же вспомнил, что трое других священников ожидают его в микроавтобусе.

- Что там? – кивнул архиерей, глядя перед собой. Быстро прошёл вперёд. За ним поспешили отец Иоанн, благочинный и матушка Анна.

Гулко раздавались шаги людей, вошедших в четверик. Здесь было светло: из шести больших окон в верхней части стен лился мягкий свет.

- Штукатуры ещё работают, не ушли на обед, – сказал отец Иоанн, и игривое эхо закружило его слова, подбросив их сначала к куполу, а затем ударив ими о стены.

- Вижу, – проговорил владыка Лазарь.

Огляделся. Потолок уже побелён. Стены тоже почти готовы. Штукатуры, немолодые мужчины, стояли на полу, заканчивая работу над последней стеной. Один работник из оцинкованного таза набирал концом кельмы жидкий раствор и резким движением набрасывал его на армированную сетку. Второй разглаживал шпателем грунтовку. Третий шёл следом за первыми двумя штукатурами и сверху вниз разглаживал правилом слои штукатурки. Работали ловко, и архиерей невольно залюбовался.

- Хорошие мастера. И непьющие, – сказал Евтеев, такой же высокий, как и владыка Лазарь.

Архиепископ молча отправился в алтарь. В алтаре было светло от трёх светопроёмов. Центральный ориентирован на восток.

- Хорошо, – оценил архиепископ работу иерея. Предупредил благочинного: – Сейчас едем в следующий храм. Я подойду к машине. Идите, отец Александр. – Повернулся к старосте: – Спасибо, матушка Анна, за ваши хлопоты.

Староста крестообразно сложила ладони и присела, склонив голову:

- Владыка, благословите.

- Бог благословен.

Выйдя на улицу вместе со священником, святитель Лазарь спросил его:

- Ну, как, отец Иоанн, достроите храм?

- Есть и желание, и надежда, что достроим, – уверенно ответил батюшка. И тут же подумал: «Собираюсь выйти из сана, а сам даю обещания. Кто меня за язык тянет?»

Когда довольный владыка собрался уезжать, иерей попросил у него благословения на поездку в Оптину пустынь.

Архиепископ спросил:

- Зачем вы хотите ехать в монастырь?

Священник честно ответил:

- Хочу спросить совета старца Илии: служить мне дальше или нет?

Архипастырь пристально посмотрел на отца Иоанна:

- Хотите присоединиться к монастырской братии?

Иерей растерялся:

- Нет.

Видя смущение батюшки, святитель Лазарь добродушно сказал:

- Во-первых, старца Илии уже нет в Оптиной пустыни. Он духовник патриарха Кирилла и живёт в Переделкино. Во-вторых, от человекоугодливого послушания рождается ложное послушание.

На щеках Евтеева выступил румянец. Он опустил голову. Архиерей решил проверить свою догадку:

- Если вас тяготит священнический сан… – помолчал, ожидая ответа священника. Не получив никакого ответа, продолжил: – Любое дело должно быть душеспасительным. Если священство вам не под силу, только напрасно повредите душу.

Отец Иоанн стоял перед архиереем с опущенной головой. Седеющий мужчина вдруг вспомнил, как в детстве вот так же стоял перед дедом Яшей – фронтовиком. Тот уличил его, мальчишку, в воровстве яблок из домашнего сада.

Дед Яша был одиноким стариком: жена умерла, а единственный сын работал на Севере, погнавшись, как говорили взрослые, за длинным рублём. Сад был отрадой больного деда. Осенью фронтовик всем раздавал яблоки, почти ничего не оставляя себе. Особенно любил детей. И Ваня подумал, что нет большой разницы, самовольно ли он сорвёт яблоки в саду или получит их из рук деда. Сад был обнесён натянутой тремя рядами проволокой, через которую пролезала любая уличная собака. Такое ограждение не позволяло забрести в сад только корове или лошади. И совестливому человеку. Для многих ребятишек «открытая» ограда не считалась препятствием. Они, заранее договорившись, собирались поздним вечером стайками и под прикрытием темноты пробирались в сад. Набросав за пазуху яблок, быстро скрывались. Фронтовик жаловался на следующий день соседям, говорил, что видел убегающих «сорванцов», но никого не мог поймать за руку.

Родной дедушка не позволял Ване «грабить фронтовика», чтобы не стать «ползучим гадом». Он постоянно напоминал внуку, что на доме деда Яши недаром установлена красная звезда: дед Яша – один из героев войны, который «не отдал страну на поругание фашистам, берёг Родину, как сын бережёт мать». На улице старика уважали. Родители требовали от детей называть фронтовика только по имени-отчеству – Яковом Михалычем. Все дети знали: сказать невежливое слово фронтовику или не поздороваться с ним при встрече – значит, получить дома нагоняй.

Ваня, как и все ребята, боялся наказания, но всё равно забрался в сад к старику. Пухлого мальчишку фронтовик поймал за руку. «Пацанёнок» не пытался вырваться из слабых рук Якова Михалыча, хотя мог это сделать. Вначале старик хотел пожаловаться родителям «сорванца», но, услышав, как «пацанёнок» искренне раскаивался в проступке, отпустил без обиды.

На душе Ивана скребли кошки. Мальчик и себя считал виновным в том, что дедушка Яков Михалыч вскоре слёг. Ваня не посмел зайти в сад даже после смерти его хозяина. Когда проходил мимо небольшой усадьбы деда Яши, то казалось впечатлительному мальчику, что старый деревянный дом потемнел, словно постарел ещё больше, переживая горе. И сад обречённо качал ветвями, будто оборонялся от взрослых людей, что приходили и собирали урожай в вёдра, как в собственном саду.

И вот сейчас, находясь перед архиереем, отец Иоанн почувствовал себя глупым «пацанёнком». Его сверлил стыд, переходящий в благоговейный страх. Стыд и страх за то, что, простояв четыре года у престола, присутствуя при Великом преложении хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы, он хотел уйти навсегда, вычеркнув из жизни Бога. Но возможно ли перечеркнуть прожитую судьбу, которую выбрал по велению души?

- Благословляю поехать в Оптину пустынь, исповедаться и причаститься, – без лишних разговоров произнёс архиерей. – И приложитесь к мощам преподобного Амвросия. – Повернулся и быстро зашагал к микроавтобусу, стоявшему в тени невысоких деревьев.

Иерей про себя согласился: «Может, для меня так лучше. Неизвестно, что сказал бы старец. Разбередил бы я только себе душу ещё больше. Бог знает нужды своих чад».

[1] СНиП – строительные нормы и правила.

Глава 7. "Небо близко, просить не умеем"

После беспокойного дня слабость сковала тело отца Иоанна. Резь в глазах становилась сильнее, особенно больно было смотреть на свет. Мысли одолевали. «Только недавно, не более недели назад, перестал болеть шов. Лекарства пропил – боль ушла. Боялся спаек, но, слава Богу, всё обошлось, – думал Евтеев. – Врач объяснил это повреждением нервных тканей, сказал, что слишком рано после операции я дал себе нагрузку… Но я думаю, что всё-таки грех мой покоя не даёт».

Иерей пробовал до ужина уснуть, но сон словно дразнил, то приближаясь, то отступая. Матушка ушла в кухню. Приёмные сыновья, Витя и Миша, не тревожили вопросами, Софьюшка присела с куклами рядом с матушкой. Казалось, даже дом притих, не скрипя половицами.

Уснуть так и не удалось. Отец Иоанн, хмурый и недовольный, зашёл в кухню. Софьюшка, непоседа, убежала в другую комнату, матушка Наталья готовила ужин. Приятный аромат сдобы окутал, точно ласковое слово жены. Священник присел за широкий овальный обеденный стол.

- Вкусно пахнет.

- Ну, как ты, Ванечка, себя чувствуешь? Поспал хоть немножко? – участливо спросила матушка.

- Нет. Напряжение во всём теле – и сон не берёт.

- Устал ты. Может, после ужина полегче станет?

- Может… После твоего пирога.

Глаза Натальи засияли любовью – сердце мужа тоже отозвалось любовью.

- Недолго до ужина осталось. Почти всё готово, – кинула жена нежный взгляд на мужа и повернулась к газовой плите. Такие взгляды не оставляли равнодушным мужчину: сердце сжималось от сильных чувств.

Наталья приоткрыла дверцу духовки.

- Ну, вот. Пирог наш готов, – проговорила быстро. – Можно доставать. Пока картошку потолку, стол накрою, он и остынет немножко. Хоть пирог скрасит твой вечер. И деткам забава.

Евтеев любовался хлопотливой матушкой. Думал: «Обо всех она заботится, всех любит. Любовью спасает меня и детей. Это и есть Христова любовь».

Наталья спешила приготовить ужин. Металась от плиты к разделочному столу. Отец Иоанн подошёл к ней и обнял:

- Как же я благодарен Господу за тебя! Ты моя опора в жизни.

- Богородица нас спасает любовью. И мы должны. – Женское сердце трепетало от счастья разделённой любви. – Я чувствую, когда Она принимает мою молитву.Помолюсь Ей, и сразу на сердце легко-легко станет – значит, приняла мою мольбу. Я давно это приметила. Не рассказывала тебе один случай...

- Почему не рассказывала? Непорядок, – улыбаясь, сказал батюшка. – Что-то утаила от меня?

- Не утаила, Ваня, – серьёзно ответила Наталья. – Я с тобой всегда делюсь и заботами, и мыслями. – Помолчала и тихо вздохнула: – Когда тебя вывозили из операционной, ты стонал громко. Тяжело тебе операция далась. Я и промолчала, чтобы лишний раз не волновать.

- А сейчас расскажешь?

- После ужина.

- Это надолго?

- Нет. – Матушка недолго колебалась: – Видение мне было, когда ты на операционном столе лежал. – И спохватилась: – Ну, вот. Не выдержала и сказала. Разговорил ты меня.

- Продолжай, если начала, – заинтересовался иерей.

- Давай сядем, – матушка первой опустилась на стул. – Я ведь знала, когда тебя на операцию повезут, и молилась дома перед нашей первой иконой –Иверской Богородицей. Думаю, ты не забыл, как она к нам в дом попала. Я Костеньку носила.

- Помню.

- Анализы у меня плохие были. Врачи говорили, что не родится наш третий сыночек, помрёт в животе. Всё плакала я тогда перед иконой, молилась, чтобы Она упросила Сына помиловать нас. Обещала, что буду ходить в церковь исправно. – Серые женские глазазаблестели от навернувшихся слёз. – И показалось мне тогда, что лик Богородицы засветился. Думала я, что это слезинки в моих глазах блестят. Вытерла слёзы, а лик всё равно светится. Потом всё пропало.

- Я не помню, или ты не рассказывала мне, – замялся отец Иоанн.

- Рассказывала, рассказывала. Ты, видно, забыл. Недавно то же самое было, – скороговоркой выпалила Наталья. – Ты в больнице лежал, я здесь слёзно молилась перед Иверской. Потянуло меня именно к этой иконе. Почувствовала, что надо Богородицу просить. У меня ведь предчувствие плохое было, Ванечка, – Наталья волновалась, сжимая тонкие пальцы. Глаза её искали встречи с глазами мужа. – Никак не могла от предчувствия беды избавиться, сколько ни молилась Спасителю. Потом – к Иверской. И вот молюсь, плачу перед Ней… И вдруг на ум мне пришло. Говорю: «Матушка, помоги, не оставь на вдовство. Возьмём ещё одного ребёночка из детского дома. Будем как родного воспитывать». И, веришь, снова лик засветился. Слабо, еле заметно. И как мне хорошо на сердце стало. Успокоилась я, поняла, что всё хорошо с тобой будет.

Евтеев молчал, потрясённый услышанным. «Так вот почему Богородица пришла мне на помощь, – размышлял он. – По молитве. Только не моей. Не угодны мои молитвы. Матушка моя достойна Божьей благодати».

- Ванечка, возьмём ещё ребёночка, – взмолилась Наталья. – Господь зачтёт в жизни вечной. – Она преданно посмотрела на мужа, как на небожителя.

- Поговорим после ужина, – остановил отец Иоанн мольбы жены. – Накрывай стол, матушка.

Священник ужинал без желания. Равнодушно жевал картофельное пюре, забыв о куске курицы, лежавшем на тарелке. Витя и Миша с удовольствием уплетали курицу, стараясь опередить друг друга. Софьюшка смотрела на них, изредка, не глядя, царапая ложкой тарелку и поднося почти пустую ложку к открытому от удивления ротику.

- Витенька и Мишенька, кушайте, как положено. Не балуйтесь, отец за столом, – хотела сказать Наталья строго, но голос её, задорный, совсем молодой, прозвучал ласково.

Витя повёл бровью, посмотрев с укоризной на Мишу, будто говоря: «Всё из-за тебя».

Матушка с любовью взглянула на детей.

- Вот такие же шалуны и внучки наши. Скучаю по ним. Очень. Я одна у родителей… была. Царство им Небесное. Помню, как мне в детстве хотелось сестру и брата. Старшую сестру и взрослого брата, который бы защищал меня. Старший брат моей подружки всегда за неё заступался. – Матушка с грустью посмотрела в окно, выходящее в сад. Прямо под окном стояла высокая раскидистая старая яблоня, вся усыпанная маленькими зелёными яблочками. Солнце уже зашло на запад, и тень от дома падала на яблоню. – Как хорошо, если бы мы жили все одной большой семьёй.

- Дети наши этого не захотят, – тоже посмотрел в окно отец Иоанн. – Молодым комфорт нужен, свободы побольше.

- А разве у нас комфорта не хватает?

- Наш комфорт им уже не походит, Наталья. У них туалетные столики, беговые дорожки… Жизнь у них иная. Грех приманчив.

Из другой комнаты послышалась мелодия мобильного телефона.

- Чей-то телефон звонит, – отрывисто произнёс Миша.

- Это музыка папы, – сказала Софьюшка и хотела сползти со стула, чтобы побежать за телефоном.

- Софьюшка, я сам, – первым встал отец Иоанн и вышел из кухни.

В гостиной, на мягком диване, лежал мобильный телефон и заунывно напевал мелодию. Иерей равнодушно взял Nokia и посмотрел на дисплей. Звонил благочинный.

- Алло.

- Христос посреде нас, отец Иоанн, – загудел ровный голос благочинного в трубке. Евтеев хотел ответить на приветствие, соблюдая телефонный этикет, но протоиерей Александр не сделал паузы и продолжил говорить: – Звоню, чтобы известить вас. Завтра в молитвенном доме сослужите владыке неделю о расслабленном.

- И есть, и будет, – сначала поздоровался иерей. – У меня – владыка? – не поверил он.

- Да, – вдруг прозвучал в трубке резкий голос благочинного. – А что вы, отче, удивляетесь? Вы разве не знали? – Отцу Иоанну показалось, что благочинный спросил с насмешкой.

- Не знал, – проронил священник.

Молчание в трубке длилось недолго.

- Так вы не знаете, по какой причине владыка изменил решение служить неделю о расслабленном в кафедральном соборе?

- Отец благочинный Александр, я на самом деле не знаю этой причины, – спокойно ответил иерей. – Ни я, ни диакон Анатолий не готовы сослужить владыке завтра. Мне сейчас нужно известить всех, чтобы подготовиться к завтрашнему дню.

- Готовьтесь, – смягчился благочинный. – Храни, Господи, – закончил он разговор.

- С Богом, – простился в ответ отец Иоанн.

Священник задумался. Впервые у него будет архиерейская. Высокая честь, но и ответственность огромная. И он начал звонить диакону, старосте, церковнослужителям. Одного наставлял, другую просил, третьим объяснял.

- Что-то случилось? – Наталья заглянула в гостиную. – Не хотела тебе мешать. Как же чай с пирогом?

- Да, да, матушка моя. Всё, иду. – Иерей был в приподнятом настроении, словно его подменили.

Жена удивилась неожиданной перемене в настроении мужа.

- Архиерейская завтра у меня, – торжественно сообщил новость отец Иоанн.

- Что ты! – отмахнулась от мужа Наталья. – В молитвенном доме? Такое когда-нибудь было?!

- Неисповедимы пути Господни, – широко улыбнулся священнослужитель. Месяц он не испытывал душевного подъёма, и вдруг греховную мглу прорвал светлый луч.

Дети уже разошлись по своим комнатам. Матушка снова пригласила всех к столу. Внутренний жар обжигал женщину сильнее горячего самовара. «Как душа Ванечкина всколыхнулась. Ожил, поднялся, родной мой», – дрожала от счастья душа Натальи.

Иерей с удовольствием откусывал поджаристый пирог, отхлёбывал сладкий чай из блюдечка и думал: «Всю жизнь я гнался за удачей. Что-то удавалось, чего-то так и не получил от жизни. Сам не знал, зачем мне всё это надо. Так устроен наш мир: не стремишься к тому, чего сам хочешь, чего твоя душа просит, а спешишь за другими, боишься отстать, не успеть взвалить на себя груз чужих идеалов и приобретений. И только когда Он заставляет сделать тебя вынужденную остановку, чтобы осмотреться вокруг и оценить самого себя, понимаешь, что оценивать нечего, потому что всё сделанное тобой – на выставку. На выставку тщеславия и самолюбия. И ничего чистого для души. Нужно проще смотреть на мир, на себя, на вещи. И тогда снова вернётся радость жизни, как в детстве. Человеку нужны лишь простота, смирение и настоящая вера во Христа».

На следующий день в молитвенном доме была архиерейская. Заранее приехал иподиакон, молодой высокий худой парень, стриженый наголо. Он подготовил архиерейскую мантию и жезл, объяснил диакону Анатолию особенности службы с архиепископом.

Отец Иоанн волновался, начиная воскресную службу, затем успокоился: всё, как обычно. Прихожан немного. На удивление тихо вели себя старушки. Никакого старческого шарканья ногами, громких вздохов, кашля, разговоров. Слышался только треск свечей и голос самого иерея. Евтеев переживал лишь об одном: кроме его приёмных сыновей и дочери,на богослужении нет других детей. Душа отца Иоанна всегда радовалась, когда усердно молились брат с сестрой с родной бабушкой, одной из постоянных прихожанок. В классе детей стали дразнить «богомольцами», и они не захотели молиться в церковке.

Неожиданно священник услышал величание архиерея на клиросе. Всё поплыло перед глазами. Затрясло. А после того, как иподиакон забасил: «Благоденствие и мирное житие, здравие же и спасение и во всём благое поспешение…», отцу Иоанну стало легко, будто бы не он, рядовой поп, служил, а благодать Божья витала в церковке, усиливая звучание его голоса и придавая сил.

По окончании литургии святитель Лазарь с амвона обратился к верующим с проповедью.

- Вот уже четвёртая неделя после Пасхи, которая называется неделей о расслабленном. И сегодня мы слышали Евангелие о расслабленном. В этом отрывке происходит переход от болезненного состояния человека к здоровому состоянию. Для нас это очень важно. Все мы являемся расслабленными по жизни. Те слова, что говорятся в Евангельском чтении: «слепы, глухи, сухи», относятся к каждому из нас. Очень часто мы являемся слепыми, не видя явлений Господа, которые Бог нам открывает. И каждый из нас хочет исцелиться, чтобы стать живым. – Глаза архипастыря сверкали. Каждому прихожанину казалось, что святитель смотрит именно на него, призывая изменить жизнь. – Вспомним, что говорилось сегодня в Евангельском чтении. Господь подходит к расслабленному, который тридцать восемь лет лежал у купели и ждал, когда возмутится вода и станет целительной. Ждал кого-нибудь, кто бы взял его и снёс в воду для исцеления. Господь спрашивает этого человека: «Хочешь ли ты быть здоровым?» И человек отвечает: «Конечно, хочу». Тогда Господь говорит ему: «Встань и иди в дом твой!» – Прихожане, будто заворожённые, неотрывно смотрели на архиерея. Он, увлечённый, продолжал: – Вот так и в жизни нашей происходит. Господь постоянно напоминает о том, чтобы мы начали жить христианской жизнью. Но мы часто остаемся глухи к Божьему зову. Господь только за нас принял смерть, но Он не может за нас спастись. Мы сами должны спасаться. Если мы начнем это делать, Господь даст нам помощь и исцеление.

После общения с прихожанами, святитель Лазарь подошёл к иерею.

- Любят вас прихожане, отец Иоанн. Хорошо отзываются. Не удивляюсь этому. Дело поповское вы хорошо знаете, – сказал архипастырь, заглядывая в глаза священнослужителя. – А грехи наши от врага человеческого. «Пёс, ненавидящий сынов человеческих, нашёптывает, как жить надо», – говорит Илий. Не забывайте: враг побеждается постом и молитвой. Грех зарождается от недостатка молитвы и недостатка жизни по совести. Ищете встречи со старцем? Встреча с духоносным человеком подобна вхождению в огонь. Лучше ищите Бога в себе. Амвросий Оптинский повторял: «Небо близко, просить не умеем».

Иерей склонил голову перед мудростью архиерея.

Глава 8. Поиск выхода из тупика

Пётр Петрович Никитин уже более месяца восстанавливался после тяжёлой болезни.

В конце мая с диагнозом «постинфарктный кардиосклероз» лечащий врач выписал пациента из кардиологического стационара, подробно объяснив, каким образом поддерживать здоровье. При этом предупредил, что «листок нетрудоспособности» в течение трёх месяцев будет продлевать врач поликлиники, и, если проявятся осложнения (пока всё хорошо!), то доктор направит на ВТЭК[1], где при необходимости могут установить вторую группу на шесть месяцев или год.

Последний майский день учитель выбрал для посещения поликлиники. Всю ночь и утро тихий дождь прощался с весной, плача чистыми мелкими слезами. Молчаливая туча в лени раскинулась по небосклону, но вдали уже виднелся просвет. Тускло на улице – безрадостно на душе.

Выйдя из подъезда, Никитин раскрыл широкий зонт. С мокрого асфальта на чёрные брюки попадали мутные брызги, оставлявшие грязный налёт. Это раздражало аккуратного мужчину. «Не нашёл времени в солнечные дни, – ругал он сам себя, – теперь собираю грязь». Тёплый беззаботный ветерок бесцельно расхаживал по щербатой асфальтированной дорожке. Тронул цветущие кусты дикорастущей розы, посаженные вдоль пятиэтажки, и воздух наполнился волнующим сладковатым ароматом, отчего стало сладостно на душе учителя.

Поликлиника находилась близко. Всего-то нужно было перейти проезжую дорогу и пройти по тротуару метров пятьдесят. Сегодня, как назло, машины бешено неслись одна за другой, не притормаживая у больших выбоин, наполненных грязной водой, и учитель несколько минут стоял, пропуская спешащих водителей. Возмущался. Нервничал. Пришлось идти к пешеходной дорожке у светофора, сделав большой крюк. Настроение приобретало тёмный оттенок.

Поликлиника пропиталась запахом стерильности. Искусственное освещение успокоило, усыпив болезненное раздражение. Народу было немного, даже возле хирургического кабинета – четыре человека. Возле окошек регистратуры – никого. Пётр Петрович быстро записался на приём к кардиологу. С талоном пошёл по коридору к указанному в регистратуре кабинету. Проходил мимо многих кабинетных дверей. Неожиданно вспомнил, как в удушливом сне клинической смерти стоял около необычных дверей. «Ерунда всякая в голову лезет. Выброси и не вспоминай никогда», – приказал себе Никитин. Остановился почти в конце коридора, около рекреационного кармана размером три на четыре метра. Между вазонами с зелёными фикусами разместились шесть откидных кресел, установленных под большим окном. Учитель увидел прикреплённую на двери табличку:

КАРДИОЛОГ

Врач: Крапивина Ираида Викторовна

Медсестра: Соколова Анна Михайловна

Напротив кабинета кардиолога расположился кабинет ЭКГ. На креслах, спиной к окну, сидели две понурые женщины. Одна, бледная, осунувшаяся, лет сорока, безразлично смотрела на розоватый лист кардиограммы с чёрными кривыми линиями и покачивалась, как непроизвольно делают женщины во время навалившегося горя. Вторая, по виду недавно вышедшая на пенсию, с заплаканными глазами, с надеждой посмотрела на дверь, когда в кабинет вошла работница регистратуры с амбулаторной картой в руках.

Петра Петровича передёрнуло: «Только начни сюда ходить, и из живого человека превратишься в такого же, как эти две несчастные. Жизнь полетит в тартарары». Поспешил отойти к противоположной стене и там дождаться своей очереди. Вспомнил о матери: его главная женщина до конца жизни не давала воли унынию, никогда не жаловалась на боль. Причиной смерти (по заключению врачей) был сердечный приступ. Значит, болело сердце. Но мать не говорила об этом, не хотела расстраивать сына. «Не желала быть обузой, поэтому и не плакалась. Это признак человека, живущего для других, ничего не выгадывающего для себя. И мне не стоит плакаться. Что бы ни сказал сегодня доктор, жить нужно так, как будто никогда не было болезни. Нет никакой болячки, нет», – дал себе установку Пётр Петрович.

Из кабинета вышел грузный мужчина и, тяжело дыша, заковылял по коридору, опираясь на костыль. Женщины не сдвинулись с места. Открылась дверь, и высунувшаяся из-за двери медсестра выкрикнула:

- Никитин. Никитин есть?

- Да. Это я.

- Заходите на приём к врачу, – и тут же скрылась, оставив дверь приоткрытой.

За столом, перед компьютером, восседала молодая дама, в белом халате, в круглых модных очках, с пышной причёской и ярким макияжем. «Антураж мелкой чиновницы с высокими запросами», – неодобрительно подумал учитель и сел на стул, приставленный сбоку стола.

Предупредительная медсестра робко положила тонкую амбулаторную карту Никитина на стол врача.

- Никитин. Учитель, – прозаично сказала дама, прочитав данные о пациенте, написанные перьевой чернильной ручкой, на обложке медицинской карты советского образца. – Что беспокоит?

- Пока ничего.

- По-ка ни-че-го, – повторила дама, деля слова на слоги, и дважды щёлкнула мышкой, чтобы открыть файловый документ в компьютере. – А зачем тогда пожаловали на приём? Что мне писать?

Слово «пожаловали», произнесённое во врачебном кабинете, учитель посчитал обидным: не в гости пришёл.

- Ираида Викторовна, мне сказали, что необходимо встать на учёт.

- Кто сказал? Почему? Что же я из вас должна шприцем ответы вытягивать? – Лицо дамы было непроницаемым, будто картонным, без эмоций, в глазах застыла высокомерность.

«Специально, что ли, врачи такой вид делают, чтобы ничего нельзя было понять по выражению лица?» – подумал Никитин.

- В молчанку будем играть? – вдруг рявкнула дама. – У меня и без вас дел хватает.

- Посмотрите выписку из кардиологии, там написано лучше, чем я смогу объяснить.

На припудренном, разрисованном, как у куклы, лице женщины проступила морщинка ехидной улыбки:

- Словарный запас небольшой?

- Вовсе нет. Просто каждый специалист должен заниматься своим делом, – осадил Крапивину оскорблённый учитель.

С картонного лица моментально исчезла морщинка, и надвинулась тень недовольства. Дама молча раскрыла карту и начала проворно листать страницы холёным пальцем. Пролистав до середины, положила на страницу дорогую авторучку вместо закладки и вернулась в конец карты. Так же быстро прочла выписку кардиолога из стационара.

- Что-то я не увидела никаких записей, кроме медосмотров. Последнее ваше посещение врача было… – Дама заглянула в карту и подняла живые глаза, полные удивления: – Последнее посещение – приём у терапевта почти двадцать пять лет назад. ОРЗ. Вы что, четверть века не посещали врачей?

- Посещал. На медосмотрах.

- Медосмотры – другое дело, – отрывисто заговорила изумлённая женщина. – Вы двадцать пять лет не были ни у хирурга, ни у терапевта? У кардиолога тоже?

- Нет.

- Почему?

- Не болел. Некогда было болеть, – уточнил учитель.

- Некогда было болеть? – дама высоко подняла голову, как во время важного наставления делает непримиримый к недостаткам воспитатель. – Ваша беспечность привела к инфаркту.

- Всё, я списан с корабля жизни? – наигранно-язвительно спросил Никитин Крапивину. – А мне сказали, что инфаркт не приговор. Если соблюдать рекомендации, то можно вести полноценную жизнь.

- Я бы не сказала, что после инфаркта можно вести полноценную жизнь, – живой огонёк в глазах дамы снова угас. – Это иллюзия. Наоборот, ваша жизнь превратится в сплошные ограничения.

- Что мне разрешено? – к горлу подкатил ком, и Пётр Петрович, стараясь скрыть досаду, опустил глаза.

Кардиолог Крапивина натянуто улыбнулась и, ни о чём больше не спрашивая пациента, уверенно продолжила наставлять. Заученная, речь её звучала формально, будто не врач говорил с больным, а диктор радио читал заранее подготовленный текст:

- Хорошее настроение. Пребывание в плохом настроении – опасно для любого человека, а для вас особенно. Только положительные эмоции. Дозированная ходьба показана вам каждый день. Диета. Обязательное соблюдение диеты. Полностью несолёная пища, мало жидкости, побольше молочных продуктов, яблок, рыбы, капусты. Кондитерские изделия, алкогольные напитки исключить. Запомните, с сегодняшнего дня вы всегда должны носить с собой нитроглицерин.

- Если надо…

- Надо, – Крапивина прервала учителя на полуслове и снова принялась «читать» заученный текст.

«Какие уж тут положительные эмоции! Значит, это она довела тех двух несчастных до слёз. Бессердечный человек берётся лечить сердце! Разве это врач?! Бежать отсюда, бежать без оглядки», – решил педагог, никогда не позволявший себе равнодушно относиться к делу. Встал и направился к двери.

- Вы куда, Никитин?

- Домой.

- Хм, какие все слабонервные, – услышал голос дамы Пётр Петрович, закрывая за собою дверь кабинета.

В расстроенных чувствах учитель подошёл к раздевалке, располагавшейся недалеко от входной двери. Вынул из кармана брюк жестяной жетон. Довольный молодой парень, державший в руке медицинскую книжку, получал кожаную куртку.

Дверь открылась и впустила в холл поликлиники немногочисленных посетителей. За ними семенила худощавая женщина, в серо-голубой куртке поверх белого халата, с контейнером в руке – тётя Полина, соседка Никитина по лестничной площадке. Женщина, всегда расторопная (привычка, оставшаяся из прошлой, деревенской, жизни), спешила с чистыми мерными бутылочками в хирургическое отделение, где работала санитаркой. Пётр Петрович припомнил: когда была жива мать, тётя Полина иногда по вечерам заходила «на минутку», приносила чебуреки собственного приготовления и, с уважением склонив голову в платочке, говорила: «Это вам и сыну». Никитины отказывались, но соседка настаивала. «А ведь я всего-то помогла ей написать заявление в суд, – каждый раз после посещения тёти Полины удивлялась мать. – Бедная женщина, намаялась она с квартирой. И без того – горе: мужа похоронила, а тут мужнины родственники квартиру собрались делить. Вот люди! Ведь никто из них не помог ухаживать за Геной, когда он парализованный почти два года лежал. Никто даже не навещал больного человека. Но на делёж все слетелись, как чёрные вороны».

Учительское сердце ёкнуло: «Пора бы мне навестить тётю Дашу. Столько лет не видел её! Не стоит тянуть. Завтра же пойду».

Проворная санитарка, заметив Никитина, приветливо кивнула, ещё не дойдя до него. Не прошла мимо – остановилась рядом:

- Провериться приходил, Петрович?

- Да, тёть Полин. – Соседка была старше учителя всего на десять лет, но он до сих пор обращался к ней, прибавляя слово «тётя».

- К кому ты ходил?

- К Крапивиной. – Пётр Петрович отвернулся, принимая из гардероба бежевый плащ.

- К этой заразе?

- Только Крапивина по нашему участку.

- Хорошо бы тебе попасть к Дорофееву. – Соседка придвинулась к Петру Петровичу: – Вот это врач! Настоящий! Без зазнайства. Денег не берёт. Все хвалят. В нашей поликлинике таких врачей раз, два и – обчёлся.

- К сожалению, Дорофеев не по нашему участку.

- Вот то-то ж и оно. – Тётя Полина заметила подавленное настроение соседа и на правах хорошей знакомой посоветовала: – Попросил бы врачиху, чтоб на комиссию тебя направила, – заглядывая в глаза учителю, предложила сердобольная женщина. – Может, вторую группу дадут, а это хорошая прибавка к твоей пенсии. Всё полегше жить будет.

- Нет. Я к ней на приём больше не приду. Это не врач, а лекарь. Ремесленник в своём деле.

- Ты б ей сунул конвертик.

- Зачем? – не понял Никитин.

- Она помягше становится. Петрович, времечко такое в России наступило: не подмажешь – не поедешь. В нашей больнице и группу дают только за деньги. Все, кто группу себе выхлопотал, дали на лапу врачам, – буднично сказала тётя Полина, словно поделилась общеизвестной истиной.

- Если мне положено, то и без денег группу дадут, – твёрдо уверенный в собственной правоте, ответил учитель.

- Лучше денег дай, не рискуй, а то без группы останешься.

- У меня лишних денег нет.

- Петрович, работаю в больнице, – тихо заговорила санитарка. – Нет бы своему человеку дали честь по чести – без денег, ведь болеюпо-настоящему, не притворяюсь. Как же, дадут! – с досадой на мздоимство врачей сказала тётя Полина. – Всё равно платила за группу. Куда деваться? Не нами заведено. Плетью обуха не перешибёшь. Эх, Петрович, – обречённо махнула свободной рукой.

- Никому не буду платить, – поставил точку в этой теме разговора Пётр Петрович. – Вот к Дорофееву попробую записаться на приём. Спасибо за совет.

- Ну, смотри сам, Петрович. Моё дело – сказать, твоё – сделать. А только группу без конверта тебе не получить в нашей больнице, – предрекла санитарка и поспешила в хирургическое отделение.

Никитин вышел на крыльцо поликлиники. Дождь перестал. Туча пыжилась, не хотела уступать небо солнцу, но уже чувствовался припарок. Мужчина вытер рукой сырые ещё поручни, затем облокотился: так легче – устал немного. «Как же быть? Крапивина, видно по всему, женщина мстительная, – размышлял учитель. – Где-нибудь обязательно вспомнит о своей обиде. Права тётя Полина: к Дорофееву нужно. Тогда, может, что-нибудь и получится с группой. А пенсия по инвалидности будет хорошей прибавкой к пенсии по выслуге лет».

- Пётр Петрович, здравствуй, – услышал Никитин справа знакомый баритон и повернул голову в ту сторону. На ступеньках крыльца стоял коренастый мужчина с тросточкой, Ахромеев, «историк» из восьмой школы, и протягивал руку. – Давно тебя не видел.

Учитель выпрямился и подал руку для рукопожатия. «Историк» крепко сжал ладонь Никитина:

- Говорят, заболел ты?

- Да есть немного.

- Как ты сейчас?

Пётр Петрович знал, что Ахромеев не спросит из праздного любопытства, не станет ёрничать по поводу «глупости, что зовётся самозабвенным трудом». Именно так районное учительство назвало причину болезни известного в городе педагога (Никитин услышал от «доброжелателя» из школы, в которой работал). Педагогический коллектив родной школы смаковал новость о тяжёлой болезни ведущего учителя, как вкусное суфле, строя предположения, одно смачнее другого. После визита в больницу школьного профкома больше никто из учителей не приходил, не звонил и не интересовался здоровьем коллеги, хотя до болезни Пётр Петрович никому не отказывал в методической помощи. С глаз долой – из сердца вон.

«Историк» был человеком порядочным (в этом не раз за многие годы убеждался Пётр Петрович), сам имел увечье со времён Афганской войны, поэтому мог проникнуться сочувствием к болезни другого человека. Никитин заговорил с ним откровенно:

- Пока слабо себя чувствую. Устаю быстро. Но больше всего меня пугает будущее. Смогу ли справиться с такой же нагрузкой в следующем учебном году?

- Не думай раньше времени об этом, – успокоил коллегу Ахромеев. – За три месяца окрепнешь. Всё нормально будет.

- Порывался выйти на работу в июне.

- И что?

Никитин вздохнул и нахмурился:

- Понимаю, что не справлюсь. С ремонтными бригадами десятиклассников придётся работать. Наша директриса доконает придирками. Ей и так не угодишь, а уж если больной завёлся... Больные раздражают её.

- А ты не рвись. Бюллетень ведь оплатят? Жить есть на что?

- Оплатят. Денег есть немного.

- Если денег маловато, я могу одолжить, – предложил помощь Ахромеев и расстегнул верх куртки, чтобы достать бумажник.

- Не надо. Спасибо тебе, Сергей Николаич.

- Ты не стесняйся, бери, – открыл Ахромеев бумажник и достал две банкноты достоинством в тысячу рублей.

- Спасибо, хватит пока. Дотяну до пенсии, – учитель виновато посмотрел в сторону Ахромеева: озадачил человека своими проблемами, а у него семья, которую кормить надо.

- Тебе лучше знать, – спрятал деньги учитель истории. – Тоже пойду к врачу. Нога что-то разболелась. – Слегка похлопал Никитина по плечу: – Бывай, Пётр Петрович. Выздоравливай. – Сжал ладонь в кулак: – Вот что болезням покажи. Вставай в строй.

- И тебе не болеть, – Никитин улыбнулся. Приятно стало на душе от чужого искреннего участия.

- Да, будем держаться. Надо цепляться за жизнь. Один раз живём, – Ахромеев повернулся к входной двери и, хромая, собрался войти в здание поликлиники.

- Да кто знает, может, на том свете тоже жизнь есть, – вдогонку проговорил Никитин.

Ахромеев неуклюже развернулся, опираясь на костыль, приблизился и пристально всмотрелся в коллегу.

- Неужели в глупости эти веришь? От кого, от кого, а от тебя не ожидал это услышать. Давай-ка, давай, побыстрее выздоравливай, – проворчал учитель истории.

Пётр Петрович сошёл с крыльца и побрёл по мокрому тротуару. Солнце по-прежнему находилось в плену у тёмно-серых дождевых облаков, и взрослые пешеходы, одетые в плащи и куртки, с унылыми лицами, плелись по асфальтированной дорожке. Ученики младших классов, уже неделю отдыхавшие на каникулах, перебегали через дорогу к продуктовым палаткам, громко разговаривая. Яркие детские футболки и платьица пестрели на фоне серых «брежневок», разбавляя скуку дождливого дня. Учитель повеселел: любил детский гомон.

Прошёл мимо супермаркета «Семёрочка». В этом магазине цены высоки для одинокого учителя, который постоянно экономил деньги. Только на оплату коммунальных услуг каждый месяц откладывал почти пять тысяч рублей. Раньше хорошим подспорьем была пенсия мамы, теперь – всё на одной больной шее. Поэтому делал покупки в «Магните»: там значительно дешевле. Но чаще в Fix Price – «Всё по пятьдесят» – горожане называли его магазином для бедных. Решил сегодня пройти до «Магнита». Потянуло туда. Расстояние – одна остановка, как и до Fix Price, только в другую сторону. Удобно: можно совершить прогулку и заодно купить продукты, а с покупками домой – на маршрутке. Никитин за долгие годы трудной работы в школе научился совмещать полезное с необходимым.

Весна выдалась тёплая, сухая в этом году, и тополя рано зацвели, с каждым днём всё больше наполняя город снегом тополиного пуха. Утром, во время дождя, белых пушинок тополей не было видно, а сейчас они снова медленно плыли в воздухе. Пётр Петрович в прежние годы останавливался и любовался серебристыми хлопьями, в шутку сравнивая себя с японцем, обожествляющим цветение сакуры. С прошлой весны, когда умерла мать, он не замечал красоты вокруг: пропало очарование мира в его душе.

Погружённый в мысли, Никитин шёл не спеша. Его обгоняли молодые парни, уверенно шагающие вперёд, беспечные шумные школьницы, радующиеся окончанию учебного года, суетливые женщины. Даже старики передвигались по дороге быстрее учителя. Тягостные раздумья уже год его мучили, угнетали, изнуряли: «Мои родители были коммунистами, я – единоросс. Что им и мне дала партия? Никаких льгот, кроме одной: работать на износ. Не умели они использовать членство в партии в своих интересах и меня не научили. Чем бы хуже мне жилось, если бы я мог подстраиваться под изменения в обществе? Так нет, я – твердолобый, упёртый в идею! Кому нужна эта идея, если вокруг бесхребетные? Хорошо это или плохо? Вряд ли кто-то ответит. Вернее, вряд ли кто-то ответит правильно. У каждого своя правда. Только раньше правда была голой, а теперь больше похожа на кисейную барышню».

В памяти зазвучали стихи любимого поэта Николая Зиновьева:

Осень жизни или осень года?

Отчего такая в сердце грусть?

Или я отбился от народа,

Как от стаи заболевший гусь?

И куда лететь теперь, не знаю.

Мечусь в Небе, грустно голося.

Я ищу свою родную стаю...

Ну a стая перебита вся.

Колоколом небо раскололось.

Стало больше некого любить.

Слышу я с земли бесовский голос:

«Надо и последнего добить!»

Неожиданно какой-то звук прервал размышления стойкого приверженца добродетели. «Или это в моём мозгу прозвучало?» – замедлил шаг.

- Бам! – прозвучало в отдалении.

Учитель оглянулся: «Откуда этот звук?»

- Бам! – всколыхнул воздух раскатистый гул.

«Это же колокол на соборной звоннице!» – что-то безотчётно-радостное всколыхнулось в душе учителя.

Пётр Петрович вспомнил об обещании самому себе навестить парализованную тётю Дашу.

«Туда. Идём туда сегодня же вечером, а не завтра. Купим им в подарок продукты. Созвониться нужно с Раисой», – будто со своей душой разговаривал.

Внутри Никитина бурлила нерастраченная энергия любви к родственникам.

[1] ВТЭК – врачебно-трудовая экспертная комиссия, которая устанавливает наличие, причины и степень инвалидности, постоянную или длительную потерю трудоспособности или значительное снижение её вследствие заболевания.

ЧАСТЬ 3. В МОНАСТЫРЕ. Глава 1. В монастырь за советом

Через месяц, в начале июля, сразу после празднования Владимирской иконы Божией Матери, отцу Иоанну разрешили ехать в монастырь. Благочинный выдал ему командировочное удостоверение, заверенное в епархии, и напомнил, что необходимо, кроме паспорта, иметь при себе и удостоверение священника, чтобы разместиться в священнической гостинице.

- Не забудь, отче, – наставлял благочинный, – что в монастыре своей воли нет. На любое дело нужно брать благословение.

- У кого?

- Приедешь в Оптину, и на месте тебе скажут. Накрепко запомни: послушание в монастыре важнее поста и молитвы.

Иерей кивнул: взял на заметку.

- Даже если помолиться не успеешь, выполняя послушание, не расстраивайся, – продолжал протоиерей Александр. – Потрудиться во славу Божию – много значит. Самое главное получишь: благодать Божию. Ещё владыка Григорий говорил: «В Оптиной пустыни Господь близок к земле, всё слышит и видит».

- За ней и еду, за благодатью Божьей, – откликнулся иерей.

- Твоё командировочное удостоверение – это благословение владыки. Оно тебе, отче, все двери в монастыре откроет. И в богослужениях сможешь поучаствовать, только скажи об этом. И благословение на любое доброе дело получишь. И послушания нетяжёлыми будут. А то ведь проверяют новичков, тех, кто без благословения. Послушания им потяжелее дают. Мол, посмотрим, выдержишь ли. И монахи с послушниками тебя благосклонно примут.

- Спасибо.

- «Спасибо» владыке скажешь, когда вернёшься. А мне-то за что? – чуть схитрил благочинный. Ему было приятно: архиерей накануне поблагодарил его за хорошие кадры. – Ох, забыл, – спохватился он. – В Оптиной подвизался трудником старший сын соборного старосты. Мы побеседовали с ним по телефону и договорились, что он встретит тебя у монастырских ворот.

- Как к нему обращаться?

- Как обычно – брат. Или брат Димитрий. Вот тебе его телефон, – протоиерей Александр нашёл в своём мобильном номер телефона Димитрия, вырвал листок из блокнотика и дорогой авторучкой записал ряд крупных цифр. – И вот ещё что, – подавая листок, сказал благочинный. – Если вдруг мест свободных в гостинице не будет, то он тебе свою келью освободит.

- А как же он сам? – засомневался священник в уместности такой привилегии.

Благочинный, сияющий от переизбытка хорошего настроения, беспечно махнул пухлой рукой:

- Не забивай себе голову, отче. Монастырские ко всему привычны. – И благословил отца Иоанна.

В понедельник иерей и его матушка встали рано утром. Путь в монастырь предстоял неблизкий: сначала поездом ехать около шести часов, затем, сделав пересадку в Калуге, трястись час в автобусе до Козельска. А оттуда неизвестно сколько придётся добираться до Оптиной пустыни.

Рассвело. В доме ещё темновато, но свет включать не стали. Через кухонное окно матушка посмотрела в сад. Туман плотной завесой отгородил дом от ветвистых яблонь.

- День, видно, жаркий будет. Смотри, туман какой, – проговорила Наталья. – Сумка твоя. – Матушка поставила на стул дорожную сумку, плотно набитую вещами. – Ещё вечером собрала. Положила, что ты просил. – Открыла дверь холодильника. – Вот, бутерброды сделала, заверну сейчас в бумагу. Огурчики порезала, потёрла сольцей. Хлебушка обязательно. Сейчас чаю заварю, в термос налью, – суетилась жена, отворачивалась от мужа, чтобы скрыть набухшие в глазах слёзы.

- Положи бутылку воды, – попросил отец Иоанн, не заметив расстроенных чувств жены.

- Это обязательно. Не забуду. Завтракать будешь? – не поворачиваясь к мужу, спросила Наталья.

- Рано. Не хочется. В поезде перекушу.

- А мобильный телефон взял? Зарядку?

- Да, с собой, – похлопал священник рукой по карману чёрного подрясника.

- Как без тебя жить целую неделю? Буду думать, как ты там, – глядя в окно, дрожащим голосом произнесла матушка.

- Наталья, не береди душу себе и мне, – занервничал Евтеев.

- Да это я так, по-женски, – матушка смахнула слёзы.

Отец Иоанн не смог усидеть на месте:

- Только одна неделя. Одна. И я приеду, – обнял он жену. – Мне тоже трудно от вас уезжать, но нужно. Нужно, – и прижал Наталью к себе.

Священнослужитель прочитал утренние молитвы, помолился Николаю Чудотворцу. Вызвал такси, чтобы добраться до железнодорожного вокзала.

Матушка, в длинном халате, наброшенном на ночную рубашку, вышла на высокое крыльцо вместе с мужем. Когда он сел в машину, Наталья тихо произнесла:

- Спаси и помилуй, Господи, во всех путях-дорогах. – И перекрестила отъехавший автомобиль.

Отец Иоанн прибыл в Козельск ближе к обеду. День выдался жарким, как и предполагала матушка. Солнце безжалостно палило, и в междугороднем ПАЗе нельзя было от него скрыться: всепроникающие лучи накаляли стекло, отчего температура в салоне быстро повышалась. Наглухо застёгнутый ворот, длинные узкие рукава подрясника не давали возможности телу «дышать», и священник сильно потел. Открытые люки в салоне пропускали воздух, но и он был тёплым, не освежающим. Поэтому, когда междугородный автобус прибыл на конечный пункт назначения, отец Иоанн поспешил первым выйти из душного ПАЗа.

Несколько пассажиров, вышедших из автобуса, юркнули в длинное здание. Отец Иоанн посмотрел вокруг: больших зданий нет. Неужели перед ним вокзал? Видимо, так. Вместо привычного, большого, вокзала – одноэтажное белое здание с плоскими башенками наверху для украшения. Привокзальная площадь тщательно выметена. Ухоженные цветники под окнами. И… ни людей, ни остановки.

Отец Иоанн, не зная, куда нужно шагать, чтобы выйти на городскую остановку, прошёл внутрь вокзала. Пусто. Ни одного человека в небольшом зале ожидания. Подошёл к кассе.

- Скажите, как пройти на остановку, в город? – спросил он скучающую молоденькую блондинку.

- Вам надо выйти на другую сторону. Ваша маршрутка останавливается у пирожковой палатки. Палатка у красной водонапорной башни, – уверенно ответила работница вокзала, будто дежурная в справочном бюро.

- Спасибо, – поблагодарил отец Иоанн. – Дай вам Бог здоровья.

- Угу, – промычала девушка и снисходительно улыбнулась.

Священник вышел на другую сторону вокзала. Слева увидел светло-зелёное квадратное здание, на котором красовались большие белые буквы: а в т о с т а н ц и я, справа – высокую, сложенную из красного кирпича водонапорную башню. Вокруг автостанции защитным широким прямоугольником от бездомных животных и любого непрошеного гостя встала чёрно-зелёная ограда. За оградой – пустые скамейки. Только у одной скамьи – пассажиры.

Отец Иоанн не торопясь проследовал к продуктовой палатке. На ней было написано: п и р о ж к о в а я. Пирожки, рулеты и пирожные он не любил и, кроме того, не доверял качеству привокзальной выпечки. Рядом с палаткой стояли припаркованные машины. Ни одного мужчины поблизости. Присмотрелся: расписания нигде не видно. «Маршрутки нет, – вздохнул священник. – Сколько на такой жаре ждать?»

Прошёл через открытую калитку ограды на территорию автостанции, где стайкой сгрудились у скамьи несколько женщин.

- Не подскажете, как проехать к монастырю? – обратился он к пассажиркам.

- В Оптину пустынь? – уточнила миловидная женщина в цветастом платье, с сожалением поглядывая на священнослужителя, одетого не по погоде.

- Да. Мне сказали, что маршрутка отправляется от «Пирожковой».

- Сегодня понедельник, прямая маршрутка до Оптиной не ходит, – с досадой сказала женщина, как будто это была её личная проблема. – Даже не знаю, как вам помочь. Пешком далековато и опасно по проезжей дороге. Да и жарко. – Повернулась к другим женщинам: – Кто-нибудь знает, как в Оптину ехать?

Две молодые женщины, прервав разговор, повернули головы в сторону седеющего священника, скользнули надменным взглядом и продолжили беседу.

- В сороковую минуту каждого часа маршрутка туда ходит, – пролепетала тоненькая девушка в лёгком сарафанчике.

- По понедельникам не ходит, – вежливо напомнила женщина в цветастом платье.

Девушка пожала голыми худенькими плечами, будто извинялась за то, что не может помочь.

«Местные, а не знают. Невоцерковленные», – догадался отец Иоанн.

- Вам надо сесть на маршрутку до Сосенского. – Из-за спин женщин высунулась голова в белом гипюровом платочке. Увидев священника, низенькая, щуплая женщина, без косметики, одетая в строгую синюю юбку и белую футболку, поднялась со скамьи, подошла к нему со сложенными ладонями и склонила голову: – Благословите, батюшка, – произнесла она вместо обычного у мирян приветствия.

- Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – священник перекрестил верующую и мягко положил ладонь на её склонённую голову.

- Батюшка, на Сосенский ходит маршрутка, иногда ПАЗик, – довольная благословением духовного лица, сказала женщина. – Правда, они как зря ходят. Рейсы пропускают. Если повезёт, то быстро уедете.

- Маршрутка до Оптиной пустыни едет? – подтолкнул отец Иоанн женщину к конкретному объяснению.

- Проедете несколько остановок до оптинского поворота, – начала верующая. – Сразу, как сядете в маршрутку, попросите водителя остановиться на повороте. Водители знают этот поворот. Увидите на правой стороне дороги большой памятник грузовику. Это остановка «Мехзавод». Там же и указатель: на Сосенский, Оптину пустынь, Белев… Переходите на левую сторону. Голосуйте, батюшка, и кто-нибудь вас довезёт до монастыря. Туда многие паломники на машинах едут.

- А пешком – далеко?

- Пешком прилично идти – где-то километра два.

- Понятно. Есть ещё варианты? – поставленным голосом спросил священник.

Верующая женщина вздрогнула, как будто что-то неожиданно вспомнила:

- Есть. Надо было сказать. Я подумала… не стоит. Сами-то мы с детьми на машине ездим, – сконфузилась она.

- Так, так.

- Можете через монастырскую рощу пройти по тропе. Тропа натоптанная, сразу её увидите. Есть и маленькие тропки, но они всё равно сходятся к одной, большой тропе. Дорога короче, всего полкилометра, и настроение поднимает.

- Отлично. Доехать до оптинского поворота?

- Да. На сосенской маршрутке.

- Спасибо, – сказал отец Иоанн. – После такого разъяснения обязательно найду дорогу.

- Смотрите, на ваше счастье и маршрутка до Сосенского подошла, – указала рукой женщина в цветастом платье на жёлтую маршрутку, которая разворачивалась на привокзальной площади. – Я тоже на неё сажусь. Вам до «Мехзавода»?

- Да, да.

- Я – дальше, так что подскажу, когда выходить.

- Хорошо.

Священник обрадовался, что не пришлось долго ждать: в чёрном подряснике под палящим солнцем – тяжело. Направляясь в монастырь, отец Иоанн надел вместо белого, летнего, подрясника – чёрный. Чёрный цвет означает духовную смерть для греха и отречение от всего суетного. Нельзя напоминать монахам о плотской жизни, ведь они сосредоточены на духовной, невидимой, жизни. Сознательное искушение другого человека – смертный грех. Не примут в монастыре.

Иерей вошёл в пустой салон маршрутки. Сел на переднее сиденье, спиной к водителю, рядом на пол поставил дорожную сумку. Напротив него разместилась женщина в цветастом платье. Она ещё на автостанции привлекла внимание священника милым выражением лица. Отец Иоанн смотрел на женщину: не красавица. Её взгляд, открытый и добрый, как у Богородицы на иконе, подталкивал к мысли, что «светлых» людей и в миру достаточно, даже если они невоцерковленные.

Женщину смутил пристальный взгляд немолодого священника. Он заметил это и, желая немного исправить свою бестактность, спросил:

- А почему маршрутка пустая?

- Со следующей остановки начнёт набиваться людьми.

- Не забудете подсказать мою остановку?

- Нет. Не волнуйтесь.

- Спасибо.

Евтеев посмотрел в окно. «Господь помогает мне добраться до монастыря, чтобы там укрепиться в вере и благочестии. И маршрутка подоспела вовремя, и люди добрые нашлись», – подумал он.

Священник шагал по широкой, местами извилистой тропе в сосновом лесу. Безветренно. Тенистый подлесок спокойно взирал на окружающую красоту. «Какая же это роща? Роща состоит из лиственных деревьев, а здесь сосны-красавицы», – иерей не мог надышаться свежим хвойным ароматом.

«За сосновым лесом, – подумал Евтеев, – наверно, ухаживают: нет поваленных деревьев, сухих веток». Тропинка была проложена на просеке трёхметровой ширины – ограждении от всепоглощающего огня. «Монахи знали, где селиться. Сосна – это и строительный материал, и вар, канифоль, скипидар, и дёготь для мазей, и хвоя для отваров. И воздух целительный в бору, и защита от лесных пожаров», – думал священнослужитель. Будучи много лет строителем, ему приходилось общаться с опытными плотниками. От них он знал, что, хотя хвойный лес – сосна и ель – горит чаще, чем лиственный или смешанный, зато чисто сосновый лес не боится низового лесного пожара. В жертву огню большие деревья отдают опавшую хвою, мхи и молодняк, а их самих защищает в низу ствола мощная кора, словно броня.

Отец Иоанн совсем забыл о времени. Брёл не спеша, восхищаясь красотой земного мира. Серо-коричневые стволы сосен взметнулись вверх, словно руки монахов, молящих Бога о благодати. Солнце сверху источало на землю горячее благословение. Солнечные лучи проникали сквозь строй хвойных деревьев, создавая причудливый золотистый узор на широкой тропе и фигуре одинокого путника в чёрном подряснике.

Пройдя метров триста, священник остановился. Свернув с дороги, подошёл к сосне с толстым стволом, провёл рукой по чешуйчатой коре дерева. Посмотрел вверх: мутовок много, в высоту – метров тридцать. Лет сто двадцать-сто сорок этой сосне. Приложил ухо к стволу: сосна тихо пела, будто рассказывала на своём языке о том, как жили в этих местах аскеты, покинувшие многогрешный мир.

Рядом две сосенки потоньше и пониже. Им – лет семьдесят. Молодые.

А подальше видна исполинская сосна. Эта уж точно охраняла покой строящейся святой обители в восемнадцатом веке.

Отцу Иоанну хотелось задержаться в лесу, подышать чистым воздухом. «Свернул с проезжей дороги – воздух другой. Легко дышится. Вот так и жизненная дорога человека полна туманной гари и пыли. Для счастья нужно лишь открыть душу, вдохнуть свежего воздуха правды и любви», – размышлял Евтеев.

Здесь, среди высоких прямых сосен, напоминающих о несгибаемой воли монахов, он чувствовал себя ближе к Богу, как, может быть, много столетий назад первый отшельник – раскаявшийся разбойник Опта, в крещении Макарий! Может быть, первому насельнику пустыни высокая ядрёная трава кланялась так же, как сейчас отцу Иоанну. И так же тихо и коротко отбивал барабанную дробь дятел, иногда бесшумно перелетала с дерева на дерево сойка, колокольчиком заливалась овсянка, негромко трещал дрозд-деряба, прыгали домовитые белки, собирая коричневые шишки… «Вечность всегда рядом и окружает нас красотой. Господи! Если на земле дивная красота, то в райском саду ещё совершеннее, – трепетала душа иерея. – Благодарю, Господи, что Ты сподобил меня посетить благословенное место».

Тропинка поднималась всё выше и выше – в гору, становилась извилистее. Дыхание сбивалось. Иерей усмехнулся: «А ты думал, что будешь вот так легко шагать до самого монастыря? Нет уж. Путь к Богу нелёгок и извилист. В начале пути кажется, что всего достигнешь на «раз, два», а в жизни оказывается всё намного сложнее. Так и мне представлялось всё простым, когда читал духовную литературу и принимал решение стать священником. А теперь бреду в монастырь, как побитый на базаре простофиля бредёт за советом к умным людям».

Совсем близко раздался удар колокола… Другой. Раскатистый звон свободно летел над вершинами сосен. Отец Иоанн словно опомнился от забытья. «Видно, подхожу к Оптиной. Отче наш…», – помолился и перекрестился. Слова молитвы к Отцу Небесному летели навстречу колокольному звону.

… Сквозь частые стволы сосен и густой подлесок вдруг прорвался ослепительный луч солнца и полоснул по глазам. Священник низко опустил голову, точно усердный богомолец. Может, высшие силы этого и хотели: заставить поклониться намоленному месту перед тем, как подойти к нему? А может, первые монахи-затворники, построив храм на возвышенности, предостерегали мирян: склоните головы перед святыней?

Защищаясь ладонью от золотисто-огненных бликов, иерей посмотрел вперёд. Показался покрытый золотом храмовый купол и крест. Они, как маяк в море греха, согревали душу. Они одновременно манили и пугали. Манили – неизвестностью, пугали – святостью.

Приближаясь к монастырским воротам, отец Иоанн позвонил труднику Димитрию, который, по договорённости с благочинным, должен был встретить командированного в обитель священника. Иерею сказали в Куревске, что трудник, как и любой насельник монастыря, своей воли не имеет и может задержаться, пока не получит благословение отложить на время послушание и выйти за монастырские ворота.

Оставалось метров пятьдесят до ворот. Низ живота побаливал от тяжёлой дорожной сумки – хотелось поскорее избавиться от неё. Сердце волновалось, выстукивая в такт быстрым шагам иерея. Оно забилось сильнее, когда усталый паломник увидел полупрозрачные белёсые облака, в неге растянувшиеся над куполами храмов.

Священник шумно выдохнул, поставив сумку на асфальт. Размял затёкшие руки. Выходя из арочных ворот монастыря, спешили по делам паломники, священнослужители, монахи; устремлялись вперёд богомолки в длинных тёмных юбках. Монастырского посланца не было. Пришлось ждать. Иерей любовался ухоженной территорией вокруг крепостных стен старой обители.

- Вы отец Иоанн? – вдруг прозвучал мягкий мужской голос.

Священник повернулся на зов. Молодой рослый статный мужчина в чёрном пыльном халате поверх чёрного подрясника стоял рядом. Искренне улыбался. Из окладистой рыжеватой бороды проглядывали белые ровные зубы. «Красавец, – мелькнула мысль. – Ему бы семью создать. Детей воспитывать. А он – в монахи».

- Да, я отец Иоанн.

- Спасайтесь, – поклонился «красавец».

- Спаси, Господи, – улыбнулся в ответ священник и перекрестился.

- Я брат Димитрий. Пойдёмте со мной.

Глава 2. "Вспомнил к Богу обратиться"

- Не горюйте, отче, – красивая улыбка не сходила с лица Димитрия, – на пороге монастыря не оставим. Отец гостиничный[1] сказал, сами слышали, уедут из домика священники с семьями и вас поселят с другими батюшками. Они тоже ждут заселения в гостиницу. – Двое высоких мужчин вошли в корпус трудников. – Переночуете две ночи в моей келье. Отец наместник благословил.

- Спаси тебя Господи, Димитрий, – склонил голову отец Иоанн перед доброжелательным трудником. – А где же ты сам?..

- А-а, я-то что? В монахи готовлюсь. Мне неудобства полезны, – расплылся в приветливой улыбке монастырский работник. – Батюшка меня благословил переночевать у брата Виктора в келье. Надеялся, что благословит ночевать в храме.

Разговаривая, мужчины прошли до конца широкого тёмного коридора. Мимо нескольких дверей. Остановились у последней двери, расположенной перед небольшим окном. Димитрий по-хозяйски уверенно провернул ключ в замке.

- Где в храме спать можно? – удивился отец Иоанн.

- В храме хорошо спать. Лучше, чем в келье, – трудник загорелой пятернёй почесал рыжую бороду и толкнул дверь, покрашенную в тон тёмно-зелёным стенам.

Войдя вслед за трудником в келью, священник вдохнул сладковатый медовый аромат.

- Неужели свечами так пахнет? – изумился иерей.

- А-а, учуяли разницу, – тихо засмеялся монастырский работник, поворачиваясь лицом к гостю. – Заводские-то свечи, что в ваших храмах ставят, почти ничем не пахнут.

- Да, почти не пахнут. Это я только сейчас понял, – деловито ответил иерей.

- Да чем они могут пахнуть, если сделаны из очищенного воска, а то из парафина? А наши свечи – с оптинской пасеки. Из необработанного воска. У нас всё настоящее! – похвалился Димитрий. – Кстати, наши намного дешевле церковных. Советую купить для домашней молитвы. Многие паломники по двести штук покупают. Полезно, между прочим. Прополис при горении очищает воздух.

Опытным глазом строителя отец Иоанн сразу определил размер комнаты: метра четыре в длину и не более двух метров в ширину. Полупустая комната, оклеенная дешёвыми обоями. В углу – аккуратно заправленная старая железная кровать, над изголовьем которой прикреплён настенный календарь с изображением Серафима Саровского; под окном – облупленная широкая тумба, поместившая сверху несколько икон и подсвечник перед ними, Евангелие, толстый молитвослов и какие-то две книжки; на стене у двери – старая железная вешалка в два рожка, на одном рожке – чёрная болоньевая куртка, а под ней, на полу, – пыльные кирзовые сапоги. «Спартанский образ жизни, – поразился отец Иоанн. – Молитва, каждодневный труд, минимум вещей – вот и всё, что нужно человеку. А мы в миру вещи копим – вот они нами и управляют».

- В храмах у нас воздух чистый! Свечами пахнет! – Молодые синие глаза трудника восторженно заблестели. – Когда батюшка благословит в храме спать, бросишь матрац на пол, укроешься тем, что на тебе, халат или куртка, и спишь, как младенец. Просыпаешься утром: голова ясная, силы откуда-то взялись. Господь укрепляет!

- И часто ты в храме спишь?

- К сожалению, редко. Когда послушание в храме несёшь или гости приезжают, батюшка благословит… Давно в храме не ночевал. У нас как? Выбора нет. На какое послушание благословят, то и выполняешь. Не каждый день в храме бываем: не успеваем. А так в хра-ам хо-очется, – трудник, сморщив красивое лицо, с силой потёр грудь рукой. Глаза заблестели от слёз. – Э-е-х, – тряхнул он головой, чтобы сбросить нахлынувшую тоску. – В храмах много кто спит.

- Например?

- Зачем – например? Я вам точно скажу. Паломники, что приезжают потрудиться для монастыря. Мест часто не бывает в паломнической гостинице, и вагончики заняты – так их в храм… Те, кто постриг принял. Первые три дня новоначальных монахов в храме благословляют ночевать и молиться.

- Выходит, не все трудники в вагончиках живут? Ты вот, смотрю, в отдельной келье, а другие небось по двое-трое, – не промолчал отец Иоанн.

- Скажете, отче, «по двое-трое». В вагончиках по пять-шесть человек ютятся. Через сумки перепрыгивают.

- А вы с братией, – кивнул иерей в сторону предполагаемых келий, – почему по одному?

- Не путайте, отче, – приосанился Димитрий, всунув руки в рабочий халат. – Одно дело – трудник, который решил стать монахом, и другое дело – паломник, который на время приехал потрудиться во славу Божию.

- Это не одно и то же?

- Конечно, нет, отче. – Трудник участливо спросил: – Не душно? А то с непривычки некоторые задыхаются от запаха оптинских свечей.

- Наоборот, даже настроение поднялось, – совсем освоился гость.

- Хорошо. Это хорошо, – довольно заурчал Димитрий.

У священника внутри потеплело: так просто, по-домашнему, прозвучало это урчание.

- Димитрий, ты форточку открываешь, чтобы проветривать келью? – прикоснулся рукой отец Иоанн к тонкой занавеске на окне.

- А чего проветривать? Сюда только на ночь прихожу. Всё остальное время занято, – ответил разговорчивый трудник. – Батюшка благословил раз в неделю мыть пол в келье. Когда убираюсь, открываю дверь. Вот тогда и проветривается келья. Если захотите, можете форточку открыть. Я не открываю, чтобы не искушать паломников.

- В чём же тут искушение? – снова удивился отец Иоанн.

- Так ведь сюда разные люди едут. Душу искалеченную приезжают лечить. Всякое искушение может быть. Двери келий мы с братьями не друг от друга закрываем. Да и на насельников порой враг человеческий нападает. Вы насколько в Оптину? – тактично закончил Димитрий разговор на прежнюю тему.

- На всю неделю. В воскресенье надо домой собираться, – ответил иерей.

- Это хорошо-о. На неделю – хорошо, – неподдельно порадовался Димитрий. – Чем дольше, тем лучше. И послушание у вас хорошее – пение на клиросе. Хорошее в том смысле, что будет свободное время полюбоваться местностью. У нас красота-а! – мечтательно протянул монастырский работник. – Послушание будете нести – значит, и за гостиницу не нужно будет платить, и в трапезной бесплатно можно питаться.

- Я за благодатью Божьей приехал. Исповедаться, причаститься.

- Хорошо, хорошо, – урчал благодушный хозяин кельи, всё больше располагая к себе. Затем, приподняв левую бровь, спросил: – В воскресенье какое число?

- Десятое. Десятое июля, – подсказал отец Иоанн.

- Десятого июля в Оптиной престольный праздник – день памяти батюшки Амвросия Оптинского.

- Да?

- Разве не сказал ваш благочинный? Он ведь был у нас не один раз.

- Не сказал, – немного расстроился приходской священник. – Отец благочинный обмолвился, что в монастыре всё объяснят.

- Мне тоже ничего не сказал. Попросил вас встретить, помочь устроиться. – Димитрий успокоил гостя: – Ничего страшного, на месте сориентируемся. Удачно вы приехали.

- Удачно?

- Конечно, удачно. В этот четверг праздник Иоанна Предтечи в Предтеченском скиту. Там будет служба. Наверно, знаете: скит закрыт от посторонних глаз. Открыт для посещения только четыре раза в году. Можете экскурсию совершить в келью батюшки Амвросия. А в воскресенье, в его денёк, исповедуетесь и причаститесь во Введенском храме. Советую не уезжать в воскресенье утром. Лучше вечером.

- Надо подумать, как лучше сделать. Ещё время есть, – сказал священник. И напомнил монастырскому провожатому: – Мне бы узнать на завтрашний день расписание богослужений, в каком храме служить.

- Сейчас схожу, узнаю, – быстро ответил трудник, повернувшись к выходу, и, как ужаленный, всплеснул руками: – Я же чистое постельное принёс. Пошёл вас, отче, встречать и забыл совсем. О-ё-ёй, – с сожалением покачал головой. – Сейчас перестелю кровать. Снова разговорился. Грех мой, м-м, – промычал он.

Покорный трудник старательно заправлял постель белоснежным бельём и растолковывал гостю:

- Вам нужно отдохнуть с дороги, послушания на сегодня всё равно нет. А я схожу, узнаю, в каком храме вы будете послушание нести. Потом пойду… надо свою работу выполнить. За меня никто не сделает. Перед вечерней трапезой зайду к вам, отче, и всё передам, что мне скажут. – Быстро выпрямился и склонил голову: – Вы уж извините меня, отче, забыл предупредить. Сегодня вам нельзя в трапезную вместе с братией. Послушания у вас ещё сегодня нет. Трапезничать вместе с паломниками не советую: там разные люди. Много среди них умиротворённых людей, но есть и гневливый люд. Если хотите, то можете с братией в корпусе покушать, – без тени лукавства, по-доброму улыбнулся, как будто близкому родственнику. –У нас не все ходят в трапезную. Братия не откажет вам. Мужики у нас хорошие.

- Спасибо, Димитрий. Мне с собой матушка тут что-то приготовила, – показал иерей рукой в сторону кубастой дорожной сумки, прислонившейся к свободной стене.

- А-а, ну, как хотите, отче. – И снова хозяин кельи нагнулся, заправляя кровать.

Священник упрекнул себя: «Что ж я так обижаю человека. Он, безответный, будет у кого-то в келье на полу спать, а я – на его кровати, как барин».

- Да мне бы тут, на полу, что-нибудь постелил, Димитрий, – смущённопроизнёс иерей.

- Не думайте об этом, отче. – Трудник закончил заправлять кровать. – У нас так принято: гостю самое лучшее.

На новом месте человек обычно спит чутко или бессонница мучает – отец Иоанн спал крепко в течение двух часов. Провалился в сон, будто трудился двое суток подряд. И ни одного сновидения.

Потянулся, открыв глаза. Удобная кровать, хотя и старая. Железная сетка под матрацем пружинит – приятно укачивает. Хорошо, как в детстве. «Сколько ни лежи, а вставать надо, – заставил себя одеться приходской священник. – Стыдно перед гостеприимным хозяином своим подрясником трясти». Заправил кровать. Самому не понравилось. Невольно вспомнилась служба в армии: если что-то раньше не умел, там научат. «Димитрий, видно, научился в монастыре всему, даже кровать не хуже женщины заправлять», – немного пожалел Евтеев своего благодетеля.

Посмотрел в окно. Ликующее солнце с любовью дарило монастырю свет и тепло, как милость. Слабый ветерок покачивал невысокие тёмно-зелёные кустарники. Цветы на многочисленных клумбах беззаботно кивали белыми, жёлтыми, розовыми, красными, малиновыми, фиолетовыми бутонами и нежно-зелёными листочками, словно приветствовали незримых святых посетителей обители. Везде безупречная чистота. Ни одного человека на дорожках, уложенных плиткой, как будто все насельники и паломники отдыхали в жаркое время дня. Прислушался. Ни одного внешнего звука не проникало в келью. Благодатная тишина.

Иерей подошёл к тумбе. С икон привычно взирали на него Божия Матерь и Спаситель, только один святой пристально всматривался в нового паломника. Иерей приблизился к лику. Разобрал надпись на иконе: преподобный Амвросий Оптинский. Добрый взгляд, казалось, проникал глубоко в душу, будто исследовал её, отыскивая доброе начало.

Отец Иоанн не притронулся к Евангелию и молитвослову. Взял в руки книгу, которая лежала в стороне. Увидел название: «Священные псалмы в устах поэтов». Удивился. Раскрыл наугад. Прочитал: «А.Ө. Мерзляковъ. Псаломъ 29-й». Присел на кровать и стал читать про себя:

Превозношу Тебя, что Ты меня возставилъ,

Что Ты, Господь, меня подъялъ и оживилъ,

Что Ты врагамъ моимъ меня не предоставилъ,

Имъ радости о мнѣ не допустилъ.

Заволновался священник: «Это же обо мне. Всё, как со мной было». С увлечением продолжил:

Воззвалъ къ Тебѣ я: Ты послалъ мнѣ исцѣленье,

Изъ ада духъ Ты мой извелъ, отъ смерти спасъ…

Отец Иоанн посмотрел оглавление, где было указано сто пятьдесят одно стихотворение на разные песнопения царя Давида.

«Насколько народ в девятнадцатом веке был набожным, что даже известные люди писали стихи на тему псалмов, – подумал с радостью. – Ломоносов, Капнист, Глинка, Шахматов-Ширинский, – вёл пальцем вниз по оглавлению, – Хвостов, Богданович, Языков, Шатров, Голенищев-Кутузов…

- Ого, и Кутузов, фельдмаршал, стихи писал?! – вырвалось восхищение иерея.

«Лопухин, Мерзляков, Грибоедов, Дмитриев, Державин, Майков, Бутовский, Херасков, Хомяков, Буринский, Петров, Козельский, Кокошкин, Корнеев, Крылов», – дошёл до конца оглавления священник.

- И Крылов здесь? – поднял брови иерей. – Знаю, что Иван Андреевич басни сочинял. Но чтобы стихотворения… Тут даже не одно.

Желая познакомиться с неизвестным творчеством знаменитого русского баснописца, поспешил открыть страницу первого стихотворения Крылова и вполголоса забасил:

- «Возлюблю Тя, Господи, крѣпосте моя». Псаломъ семнадцатый.

Къ Тебѣ, мой Богъ, великiй, вечный,

Желанья всѣ мои парятъ:

Сквозь тьму и бездны безконечны,

Гдѣ миллiоны звѣздъ горятъ.

Великъ, непостижимъ Творецъ:

Въ бѣдахъ мнѣ щитъ, въ судѣ Отецъ.

Болѣзни взоръ мой помрачили,

Земля разверзлась подо мной;

Какъ сонмъ стѣсненныхъ тучъ, печали

Носились надъ моей главой;

Переставало сердце биться,

Потекъ по жиламъ смерти хладъ;

Уже ногой вступилъ я въ адъ...

Но вспомнилъ къ Богу обратиться,

Сквозь небеса проникъ мой вздохъ –

Мой горькiй вопль услышалъ Богъ…

Отец Иоанн не мог остановиться. Сердце его учащённо билось: прежние переживания с новой силой поднимались из глубины сознания. Он и не заметил, как всё громче и громче читал. Поставленный голос звучал гулко в полупустой келье.

Пари мой духъ за круги звѣздны,

Любовью къ Богу вознесенъ;

Храни пути Его небесны –

И будешь въ гибели спасенъ.

Бѣги мужей коварныхъ, льстивыхъ:

Беседа ихъ для сердца ядъ.

Смиренныхъ щитъ! Смиритель гордыхъ!

Блесни зарями въ грудь мою –

И въ пѣсняхъ я, надежды полныхъ,

Твою державу воспою;

Чрезъ сѣти ухищренiй ада

Переступлю какъ сынъ орлинъ,

Чрезъ бездны, страшныя для взгляда –

И, вѣрой воспаленъ къ Царю,

Какъ солнце, правдой возгорю…

- Кто тот мудрый человек, что собрал эти замечательные стихи? – потрясённый, говорил сам с собой священник. Будто самого сердца достиг свет, исходивший от стихов. – «Сионский песнопевец. Собрал игумен Антоний. Издание второе Афонского Русского Пантелеимонова монастыря. 1902 год», – прочитал он на титульном листе сборника.

В дверь постучали. «Помешал кому-то из братии, – только сейчас опомнился иерей. – Стыдно. Как мальчишка. Что скажу в оправдание?» Встал с кровати, положил книгу на тумбу.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых помилуй нас, – прозвучал за дверью знакомый голос.

- Я не закрывался, – произнёс отец Иоанн, приоткрывая дверь.

- Отче, нужно было сказать «аминь» после моей молитвы, – мягко произнёс Димитрий, медленно войдя в келью. – Это для того, чтобы тот, кто стоит за дверью, знал, можно войти или нельзя. Нехорошо, когда застаёшь человека в неподходящий момент – искушаешь и сам искушаешься.

- Не знал, извини, – склонил голову священник, чувствуя себя провинившимся школьником.

- Вы меня простите, отче, – согнулся в смиренном поклоне насельник. – Это я виноват: не предупредил сразу. Ну, ничего страшного, – обаятельная улыбка Димитрия засветилась тихой радостью, – узнаете за неделю ещё многое.

- Неудобно. Священнослужитель, а таких тонкостей не знаю, – вслух укорил себя отец Иоанн.

- В первый раз у всех путаница. Ничего страшного.

- Я увлёкся и громко начал читал твою книгу. Стихи, – растерявшийся иерей взял в руки тонкую книжицу с тумбы и показал труднику.

- А-а, эта… Я её уже не читаю давно. Лежит… Если хотите, могу вам подарить. Читайте, раз понравилась.

- Спасибо, – прижал книгу к груди взволнованный священник. – Ты постучал, а я думал, что побеспокоил братию. Замечание мне сделают или поругают.

- В корпусе никого нет, – простодушно засмеялся Димитрий. – Все на послушаниях. Я отпросился, чтобы вас проведать. Может, чего нужно, отче?

- Спасибо за заботу, Димитрий. Спаси, Господи, – поклонился растроганный вниманием гость. – Как я хорошо здесь отдохнул! – поделился минутным счастьем. – Дома так спокойно давно не спал. Сны нехорошие одолевают.

- С отцом наместником обязательно поговорите, – беспокойство насельника святой обители проявилось глубокими морщинами на лбу. – Правда, его трудно застать, но я подойду к нему, договорюсь, чтобы вас принял.

- Спаси, Господи, – снова поклонился отец Иоанн. – Владыка не благословил на встречу с отцом наместником. Может, в другой раз придётся.

- Я узнал, где вы будете послушание нести.

- Так, – собрался с мыслями иерей.

- В Казанском храме.

- Когда?

- На вечернем богослужении. В пять часов начинается. Завтра всё подробно узнаем.

- Сразу не сказали?

- У нас заранее ни о чём не говорят, – предупредил Димитрий. – Загад не бывает богат. Завтра подъём в пять утра. Сначала утреннее правило. Полшестого – богослужение во Введенском соборе. Постоите, послушаете монастырский хор. Вам с братией петь вечером на клиросе. Меня не ждите. Я буду на послушании. После службы сразу идите в келью.

[1] Гостиничный отвечает за размещение и проживание гостей в монастыре.

Глава 3. Любовью спасается человек

Игривый ранний луч солнца проник в келью через тонкую занавеску и слегка задрожал на стене. Он робко перемещался к кровати, долго не решаясь заглянуть в лицо незнакомому спящему человеку. Молящийся келейник каждое утро встречал солнце на коленях – чужак крепко спал. Наконец, утренний луч, набравшись смелости, несколько раз сверкнул в глаза чужаку. Незнакомец вздрогнул. На мгновение приоткрыл заспанные глаза, зажмурился и повернулся на другой бок. Солнечный луч немного отодвинулся в сторону, словно удивился безразличию чужака. Затем, рассердившись, уселся ему на затылок. Кусты сирени под окном покачивали зелёными ветвями, порицая нерасторопность паломника.

На тумбе проснулся мобильный телефон и беспокойно заёрзал, предупреждая хозяина о назначенном времени. Спящий человек не сразу отреагировал на вибрирующий звонок будильника. Вначале лежал не двигаясь, затем неохотно повернулся на кровати, дотянулся до телефона и отключил функцию будильника, чтобы не мешать молиться насельнику за стеной. Но теперь назойливый луч солнца светил в глаза, не давая снова уснуть.

Человек сел на кровати. Досадно вздохнул: «Ещё бы часа полтора покемарить. Так сладко спалось». Он вчера лёг спать в одиннадцать часов, в указанное время отбоя в монастыре, когда солнце почти смежило свой глаз. Коротка ночь в июле! Солнце спешит выполнить свою работу: одарить всё живое истинным теплом. Июльское солнце рано встаёт: у него много дел. У монахов и трудников – тоже.

Паломник, одеваясь, вдруг вспомнил об утренней гигиене: «Где братия умывается? Не спросил вчера. Неумытому в храм идти?»

Подойдя к келейному иконостасу, зажёг наполовину сгоревшую толстую восковую свечу. Ещё стоя на вечернем правиле, он обратил внимание, что на свече не было подтёков: воск плавился, но не стекал вниз. Свеча стояла чистая, горела ровно, без треска.

Паломник встал на молитву. Маленькое пламя, как устремлённый ввысь дух, тут же потянулось вверх.

По келье распространилось ароматное дыхание свечи, и человеческая душа растворилась в нём. Слова молитвы обволакивали сердце негой, и слёзы умиления катились по щекам. Чудилось человеку, что земля и небо встретились в келье.

Как гром, раздался стук в дверь, прервав молитву.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… – послышался за дверью незнакомый голос.

Паломник вскочил на ноги:

- Аминь.

В дверях показался приземистый мужчина, в подряснике, без скуфьи.

- Отец Иоанн, на службу во Введенский храм пойдёте? – быстро проговорил он и скрылся за дверью, тяжело ступая по коридору.

«Трудник», – определил иерей. Бросился к мобильному, чтобы узнать время. Часы на дисплее показывали 05:24.

- Что ж я?.. Долго потягивался в постели. Не успел утреннее правило вычитать.

Священник прочитал окончание молитв и выскочил из кельи.

«Только бы успеть. Стыдно священнику опаздывать. Сам учу прихожан на службу вовремя приходить. Да и бежать в храм не к лицу. Лень моя боком вышла. Надо раньше пяти вставать», – крутились мысли, когда отец Иоанн спешил к Введенскому собору через пустынный монастырь. Оглядываясь по сторонам, священнослужитель не увидел ни одного трудника на территории монастыря, не говоря уже о праздно ходящих людях, с любопытством наблюдающих за другими. Спешка не позволила увидеть паломнику, приехавшему в святую обитель за Божией благодатью, скопившихся над храмом белых лёгких облаков, радушных кивков розовых космей, растущих около храма.

Торопливо поднявшись по ступенькам Введенского собора, священник толкнул дверь внутрь. Тугая дверь впустила со скрипом, выдав появление опоздавшего паломника. «Как будто специально не смазывают петли», – с досадой подумал отец Иоанн. Остановился у входа. Массивные канделябры свисали с высокого потолка, но не сверкали десятками маленьких лампочек. В большие окна пробивались ранние солнечные лучи, освещавшие храм.

Полунощница уже началась. Молодые монахи, старшим из которых на вид не было и тридцати лет, вытянулись в ряд вдоль иконостаса. Один из них густым басом читал:

- Пресвятая Троице, помилуй нас. Господи, очисти грехи наша…

Хор братии слаженно подпевал:

- Господи, помилуй.

Большой храм был пуст. «Только трое на службу пришли, кроме меня?» – смутился отец Иоанн. В правой части храма, напротив иконостаса, кто-то распорядился поставить четыре длинные скамьи: по две справа и слева с небольшим промежутком для прохода к иконостасу.

Евтеев, стараясь ступать тихо, прошёл к крайней от входа скамье и присел слева, за трудником с непокрытой головой. Иерей присмотрелся к нему: мужчина лет сорока, высокий, широкоплечий, с тонкой талией. Он скрестил длинные ноги в кирзовых сапогах под скамьёй и, согнувшись, положил на колени натруженные большие кисти рук. С блаженной улыбкой на губах монастырский работник внимал богослужению.

На скамьях, расположенных справа, в апостольниках[1] сидели две монахини. Они, опустив глаза в пол, сосредоточенно слушали и степенно перебирали чётки бледными тонкими пальцами.

Иерей тоже опустил глаза и стал про себя читать молитвы.

Затем началось пение псалмов – назидание в вере.

- Блажени непорочни в путь, ходящии в законе Господни. Блажени испытающие свидения Его, всем сердцем взыщут Его…

Отец Иоанн закрыл глаза, чтобы насладиться чистым и проникновенным монастырским роспевом. Вскоре все сомнения и угрызения совести будто растаяли в лёгких звуках знаменного роспева с исоном[2], «яко тает воск от лица огня».

Священник почувствовал необыкновенный душевный покой, которого не ощущал более десяти лет, с тех пор, как обратился к вере. Наступила долгожданная тишина в сердце, словно время на мгновение приостановило ход и поглотило все тягостные переживания. Душа иерея, временно освободившаяся от бремени совести, с лёгкостью воспарила и слилась с благоуханием храма. Спина приходского священника невольно согнулась, седеющая голова с клинообразной бородкой опустилась на грудь.

Монахини с уважением посмотрели на паломника.

Служитель молитвенного дома возвращался в братский корпус. Он прислушивался к тому, что происходило в душе. Ему хотелось любить весь мир. Во всём, что окружало священника, он чувствовал любовь. Покачивания цветов от ветерка представлялись кивком доброго приветствия, солнечные тёплые лучи казались проявлением Божественной любви Небесного Отца. И только колкие прикосновения тёмно-зелёных елей, возвышающихся между дорожками, являлись напоминанием о духовном несовершенстве. Перед мысленным взором отца Иоанна возникла глубина собственной души, будто заглянул он в открытое окно жилища: страсть[3] сребролюбия вросла в тело души, вцепилась намертво, отравляя душу греховными ядами. «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?» – вспомнил иерей слова из Евангелия от Матфея.

Минут через двадцать в келью зашёл Димитрий, как всегда, улыбаясь, словно не работал он, не уставал, а находился в доме отдыха. Евтеев сидел на кровати и возносил хвалу Богу за чудесное преображение души. Удивился: «Где же мой благодетель послушание несёт, если так быстро появляется? Наверно, где-то недалеко».

- Отче, я сегодня только после вечерней трапезы зайду к вам, – сказал трудник, пройдя на середину кельи. – Теперь с братией буду нести послушание на огороде, иногда на полевом стане. Днём не смогу к вам приходить. – Подошёл к тумбе, открыл ящик, достал оттуда чистые портянки и свернул их трубочкой. – Про своё послушание вы помните?

- Конечно.

- Сходите на позднюю литургию в Казанский храм. После службы останетесь на спевку с братским хором. Наш роспев отличается от приходского, так что придётся вам, отче, подстроиться. Многие службы в монастыре отправляются отдельно. В приходах не так. Мирская жизнь не позволяет совершать всех богослужений, поэтому службы и переносятся в ваших храмах на утренние и вечерние часы.

- Я услышал сегодня отличия. Во Введенском соборе.

- Как вам служба?

- Это что-то необыкновенное, – вспыхнул румянец на щеках отца Иоанна. – Я не мог понять, где нахожусь: то ли на земле, то ли на небесах. Пение братии восхитительно! Да, кроме того, я вышел из храма обновлённым. У меня в душе что-то происходит, – положил Евтеев руку на грудь и тут же вспомнил, как Димитрий вчера так же прикасался к своей груди, когда говорил о храме. – Будто светильник зажёгся.

- Благодать Божия сошла на вас, отче, – неподдельная радость засветилась на лице трудника, – вот душа ваша и расцвела ярким цветком. Открыл Господь вам истину, дал почувствовать, что спасается человек только любовью и милосердием к ближнему.

- Да. – Душа иерея трепетала.

- Много народу было на полунощнице?

- Четыре человека. Я, трудник и две монахини.

- Ну, так у нас и ходят обычно летом.

- Почему так мало?

- Все на послушаниях, кто где. Ведь мы сами себя обеспечиваем. Ничего не покупаем. Только излишки картофеля продаём, остального еле хватает. Но покупать – ни-ни.

- Зато тихо, можно было сосредоточиться на молитве.

- Так ведь жизнь в монастыре – это приобщение к молитвенной сосредоточенности, – со смирением сказал Димитрий. – А сейчас тем более. Пост Петровский идёт. – И неожиданно разговорился, словно прорвалось из груди то, что не давало ему покоя: – Господь говорит: «Кто хочет идти за мной, отвергнись себя». Человек не может молиться, если злопамятен и непослушен. А в миру невозможно молиться, когда вокруг тебя злоба, ложь, предательство. Нельзя быть монахом в миру. Не получится. Даже в монастыре с грехом трудно бороться. Есть притча. Жил в монастыре монах. Он исправно вычитывал молитвенное правило, не пропускал ни одной службы, соблюдал все посты. Но был у него грех. Хмурился монах, когда ему делали замечание. Однажды старец решил поучить монаха. Он спросил инока: «Послушай, когда ты молишься, ты какого Бога призываешь – Христа или Зевса? Как ты можешь целый день произносить имя Христа и при этом сердиться?» Монах устыдился своего поведения и не стал больше сердиться. Эта притча напоминает, насколько важна любовь к брату. Если любим брата, то любим и Бога. Благодать передаётся через смирение одного перед другим. Не могут люди называть себя православными, если нет у них любви друг к другу. Я только здесь стал исцеляться от ран, что нанесли мне в миру. – Димитрий замолчал, а затем задумчиво произнёс: – Мой духовный отец говорит: «Есть один большой грех у каждого человека, который приоткрывает его душу и впускает беса».

Священник с замиранием сердца подумал: «У меня большой грех – материальное благо. Трудно пересилить себя и отказаться от него. А всё-таки нужно, нужно это сделать».

- Разговорился я снова, м-м, – заволновался Димитрий. – Дали полчаса отдыха. Сейчас поедем на огород.

- На каком-то транспорте?

Димитрий кашлянул:

- На повозке.

- На повозке?

- А что вы удивляетесь, отче? У нас, как в миру, автомашин нет. Кроме тракторов. Но они насельников не перевозят, а в поле работают.

- Значит, у вас и лошади есть?

- Есть. И конюшня есть. Без лошадей в монастыре не выживешь.

- Большое у вас, видно, хозяйство. Монахи тоже работают или только молятся?

- Кто схиму принял – только молится. Послушаний уже нет. А остальные трудятся. Монах без телесного труда, что птица с одним крылом. – Димитрий спохватился: – Сейчас ухожу, отче. Может, что нужно?

- Хотел узнать…

- Что? – встрепенулся насельник, готовый оказать помощь.

- Где братия умывается? – смущённо проговорил отец Иоанн.

Димитрий прыснул со смеху:

- Батюшка не благословил часто мыться. Раз в неделю по талонам в баню ходим. Могу и вам взять талон на пятницу.

- Спаси, Господи, – поклонился священник, – буду благодарен. – Сам же не понял, чем рассмешил хозяина кельи.

- Но вам если нужно, – тихо сказал монастырский работник, – можете сходить в душевую. Ни у кого ничего не спрашивайте: меньше знают, меньше разговоров.

- А ты сам – где?

- Летом зачерпну пригоршню воды из пруда – умоюсь. Такая благодать! – трудник, казалось, светился изнутри. – А зимой потру лицо снегом – щёки загорятся. Бодрости прибавляется.

- Так мы в детстве делали.

- А Господь сказал: «Будьте, как дети». Дети и малым довольствуются.

Иерей кивнул в знак согласия.

- Отче, учтите, что в душевой очередь бывает, – перешёл трудник на прежний разговор.

- Учту.

- Очередь из женщин, – засмеялся Димитрий. – Утром не позже полпятого забегайте, потом женщины не дадут. У нас один брат как-то задержался, теперь стыдится ходить туда.

- Откуда же у вас женщины?

- Трудницы из Шамордино. В пятнадцати километрах женский монастырь. Да и в Оптиной тоже подвизались трудницы. Не хотят в Шамордино, – покачал головой, – им у нас хорошо. Отец наместник предложил им перебраться в Шамординскую обитель, так они его на коленях умоляли оставить их в Оптиной. Он побыстрее выпроводил трудниц, чтобы не искушаться.

- Почему не хотят? Им же проще будет в женском монастыре.

Димитрий тихо проговорил:

- Идёт слух, что матушка игуменья очень строга с насельницами. – И чуть громче продолжил: – Есть мужские монастыри, где очень строгий устав, поэтому женщины не допускаются ни до каких работ, чтобы братья всё сами делали. А мы помогаем друг другу. Так ещё при батюшке Амвросии повелось. Мы шамординским сёстрам тяжёлую работу помогаем выполнять, они наш, братский, быт скрашивают. Наш духовник говорит, что только любовью спасается человек. Так батюшка Амвросий учил.

- Да, тяжеловато будет, – испугался иерей необычных условий монастырской жизни. – Мы, мирские люди, привыкли мыться, когда захотим.

- Смиряйтесь, отче, – кротко отозвался насельник. – У нас важно следить за душой, а не за телом.

- Смирение на пользу.

- Хорошо, хорошо, что вы это понимаете, – ласково проурчал трудник. – Сегодня у вас послушание, отче, поэтому можете кушать в трапезной. Но у нас все вместе не трапезничают. Сначала идёт монашествующая братия, затем мы, трудники, а после нас – паломники. Вы идёте с монахами. Не забудьте, с монахами. А там увидите, что и как. Простите меня, отче, – быстро поклонился он, – пойду на своё послушание. Пора. Без меня уедут, потом пешком придётся добираться десяток километров.

- Извини, Димитрий, что задержал тебя.

- Пойду, отче, – снова быстро поклонился трудник и поспешил к двери. – Сто ангелов вам в помощь. – Схватил кирзовые сапоги и шмыгнул в дверь.

- Спаси тебя Бог, – вдогонку поблагодарил отец Иоанн.

«Непосредственный, очень радушный человек. Широкая душа у Димитрия. Добрый монах выйдет из него. Тепло с таким рядом. Любого утешит, обогреет. Столько народу сейчас посещает святые обители, и такие, как он, своим примером смогут научить мирских людей жить чище, нравственнее», – подумал иерей.

Непосредственность взрослых людей в миру – явление настолько необычное, что приравнивается к глупости. Быть самолюбивым до эгоизма, грубым до хамства, жёстким до жестокости стало обыденным делом и, самое страшное, – нормой поведения. А безразличие к вечным ценностям: любви, дружбе, верности – разве не чудовищно? Людям нужен ориентир – сияющий маяк в греховном мире, чтобы не пропасть в мрачном океане пороков. И этот маяк – Православие. Оно поможет одержать победу над хаосом в умах и вернуть русскому народу прежние основы – правду, любовь и верность.

Отец Иоанн остался доволен литургией в Казанском храме и удачной «спевкой» с братским хором. Тишина царила в душе приходского священника. Вместе с приветливой братией он пришёл на обед в монастырскую трапезную. Длинной буквой «п» вытянулись застеленные скатертями столы. Вместо стульев – деревянные лавки. На стене в массивной раме висела картина, изображавшая евангельский сюжет. Над полотном большими буквами на церковно-славянском языке было написано: «Насыщение пяти тысяч пятью хлебами и двумя рыбами».

- Подойдите к трапезнику, – подсказали монахи, – он укажет ваше место в трапезной.

- Где мне сесть? – смущаясь, спросил отец Иоанн. Он привык быть «головой» на приходе в Фансово, привык к тому, что сам указывал «место» церковнослужителям. В монастыре всё изменилось.

Трапезник[4], молодой монах в опрятной рясе, предложил отцу Иоанну обедать с другими приходскими священниками за отдельным столом. Монахи, в рясах и мантиях, быстро и молча расселись за столами. «Значит, каждый из них знает «своё» место за определённым столом», – догадался паломник.

Не было отца наместника, и пищу благословил седмичный иеромонах, моложавый, среднего роста, в чёрной мантии и клобуке. Вместе со всеми отец Иоанн прочитал перед едой «Отче наш» и «Богородице дево, радуйся». В Петровский пост посередине всех столов над глубокими железными тарелками возвышались четырёх-пятилитровые, алюминиевые и старые эмалированные кастрюли с первым и вторым блюдами. В кастрюлях со вторым блюдом торчали алюминиевые ложки, маленькие ковши плавали в кастрюлях с первым блюдом и компотом. Красно-зелёный салат в двухлитровых кастрюльках украшал стол. Каждый мог налить себе в тарелку щей из свежей капусты, положить гречневой каши и салата из помидоров и огурцов, заправленных растительным маслом.

Монахи не отказывались от пищи и питья. По учению святых отцов, чернецы не должны быть «телоубийцами», а исключительно «страстоубийцами»: истребителями страстей в себе. Поэтому иноки никогда не едят мяса, возбуждающего телесные страсти, во время разрешённых в миру периодов «мясоядения» употребляют молочную пищу и куриные яйца, в «дозволенные» дни – рыбу. Пост для монаха, как и молитва, – сильное орудие, укрощающее тело, дающее человеческому духу свободу, силу и чистоту.

Отца Иоанна манила ёмкость с компотом. Но священник знал, что нельзя наслаждаться питьём прежде, чем не попробуешь щей и каши. Нельзя в пост искушаться и других искушать!

Пока все ели, один из монахов – трапезник – выполнял послушание: громко читал житие святого. В монастыре даже за трапезой не забывают о молитвенном подвиге святых старцев, которые стяжали благодать Божью. Стремление к святости – цель жизни монаха.

Евтеев, думая, что строгие к себе иноки и к нему будут требовательны, медленно черпал ложкой жидкие щи. Украдкой посматривал на монахов, сидящих за другими столами. Худые задумчивые монахи мало ели, движения их были осторожными: они слушали трапезника. Никто из них не смотрел в сторону приходских священников, которые проворно поглощали пищу.

- Ешьте побыстрее, отче, – шепнул на ухо отцу Иоанну сидящий по левую руку батюшка плотного телосложения. – Монахи много не едят. На то они и монахи, – и налил себе компота в железную кружку. Сделав несколько глотков, снова шепнул: – Здесь человек следит за тем, как едят. Уже все поели. Щас благодарственные молитвы будут читать, а вы ещё кашу не ели.

Отец Иоанн протянул руку к кастрюльке с компотом. Зачерпнул ковшом ароматное питьё и наполнил кружку. Отхлебнул тёплый напиток. Какая-то давно забытая детская радость выскользнула из сокровенных закромов души и озарила нутро. Священник не удержался и залпом выпил компот. Ложкой достал ягоды и фрукты, с удовольствием съел. Вкусно!

Не успел отец Иоанн перевести дух, как все встали и повернулись к иконе Спасителя. Зазвучала благодарственная молитва, а затем величание Амвросию Оптинскому.

День был в самом разгаре. Солнце трудилось, и монахи заторопились по делам. До вечернего богослужения в Казанском храме оставалось около четырёх часов, и отец Иоанн отправился в келью трудника.

[1] Апостольник (церк.) – головной платок православной монахини с вырезом для лица. Платок ниспадает на плечи и покрывает равномерно грудь и спину.

[2] Исон (церк.) – выдержанный голос, который исполняется одной частью хора, в то время как другая группа певцов или солист поёт мелодию роспева.

[3] Страсть (церк.) – сильное желание чего-либо, запрещённого религией.

[4] Трапезник – монах, наблюдающий за трапезой.

Глава 4. Каждому - своё

Приходской священник шёл по чистым асфальтированным дорожкам монастырской территории. Цветочная пестрота вокруг расцвечивала душу светлыми красками. Среди разных цветов он узнал только космею и бархатцы, которые выращивала в цветнике перед домом его матушка. Обрадовался растениям, будто хорошим знакомым, встреченным далеко от дома. Отец Иоанн чувствовал себя обновлённым человеком. Ему хотелось подойти к каждой клумбе, словно он снова учился ощущать земные ароматы.

Растроганный паломник присел на скамейку. Вокруг тишина. Воздух чистый, не загазованный. Иерей вздохнул легко: «Вот здесь настоящая жизнь. Забыли мы в миру, какая она, праведная жизнь. Загрязняем землю, на которой живём, воздух, которым дышим. Если и не грубим, то норовим подыграть друг другу. Не живём настоящей жизнью, времени не находим. Мы только во время молитвы – настоящие».

Рядом послышалось протяжное мяуканье. На кошачий звук отец Иоанн повернул голову. У скамейки сидели две кошки. Одна – белая, с большими рыжими пятнами по бокам, а другая – совершенно рыжая, не считая еле заметных двух серых тонких полосок на спине. Кошки не были похожи на бездомных грязных бродяг: шерсть их лоснилась.

- Откуда вы взялись? Не видел вас вчера, – певучим голосом обратился иерей к кошкам.

Кошки как будто ждали, когда на них обратит внимание человек, начали тереться о его ноги, громко мурлыча. Они не боялись человека: не отскочили в сторону, не спрятались, как делают бесприютные, побитые злыми людьми животные.

- У меня ничего с собой нет, – приходской батюшка нагнулся и погладил сначала одну, потом другую кошку. – За вами кто-то ухаживает здесь, кошечки? Вы такие опрятные. Красавицы, – разговаривал с маленькими существами отец Иоанн. – Вы добрые. Рядом с добрыми людьми живёте.

И представил маленькую Софьюшку. Это она со своей Муськой так общается: гладит и приговаривает: «Добрая, хорошая моя кошечка». «Как щедро одарил Господь детдомовскую девочку любовью! Другие дети злятся на взрослых, вредничают, по-детски пытаясь мстить за вынужденную разлуку с семьёй, – размышлял священник. – И как не дрогнула рука подписать отказную в роддоме у той женщины, которая родила белобрысого ангелочка?! Искренняя, милая девочка. Только бы с возрастом не растеряла она своей добросердечности. Господь послал ей на пути мою матушку. – Вспомнил иерей о мольбе Натальи взять из приюта ещё одного ребёнка на воспитание: – Если хочет Натальюшка, то возьмём ещё одну девочку из детдома. И будет два мальчика и две девочки. Вот и не зря у нас большой дом построен. Для детей, – принял решение отец Иоанн. – Для наших детей. Для родных и при… Нет, не приёмные они, а тоже родные. Строг я был с детьми, а ведь любовью спасаемся. Ради чего живёт человек? Ради материальных приобретений? Ради себя? Нет, ради Любви. И детей должен научить любить. Чтобы не прерывалась защита от зла».

Перед вечерней службой отец Иоанн волновался: после обеда достал Евангелие из сумки и долго читал. В келье было прохладно, и священник не заметил, как продрог.

Богослужение в Казанском храме, куда направили на послушание иерея-паломника, начиналось в пять часов вечера. Отец Иоанн заранее вышел из корпуса трудников и направился к храму. Нет дуновения ветерка. Воздух застыл без движения. Ещё палил зной, так что священник быстро согрелся. Призывно прозвучал первый дрожащий удар благовеста[1]. За ним после паузы ударил второй. Третий тоже не спешил, словно прислушивался к первым двум плывущим по воздуху звукам, созывающим обитателей монастыря на молитву.

Отец Иоанн перекрестился. Благовестник[2] словно напоминал каждому, что, кроме маленького материального мирка, есть огромный мир, свободный от уз материи.

В храме молящиеся сгрудились двумя небольшими кучками: мужчины – с правой стороны, женщины – с левой. К назначенному времени собрались все монахи и приходские священники, которые несли послушание в братском хоре. Среди братии монастыря отцу Иоанну стало спокойнее, тревога растворилась в благостной атмосфере храма. Всеми пятью чувствами иерей ощущал присутствие Святого Духа.

Наконец, братский хор расположился на клиросе. В храме на несколько минут наступила полная тишина. Пришедшие на молитву ждали. Грянул голос монаха. За ним хор смиренно затянул роспев. Звуки то поднимались, кружась под куполом, то опускались. В груди отца Иоанна сердце сжалось от блаженства. Почудилось священнику, будто его душа, наслаждаясь неземными звуками ангельского пения, выпорхнула, и полилась из неё чарующая мелодия Божественной любви.

Отец Иоанн вышел из храма в приподнятом настроении. Люди, храмы на фоне заходящего солнца, цветы, даже комары – всё представлялось ему необыкновенным. Наручные часы показывали около десяти. Роса маленькими капельками собралась на ветвях невысоких кустарников, ядрёной траве, ароматных цветах, отсвечивая тысячами мельчайших стёклышек под лучами засыпающего солнца. Чувствовалась вечерняя прохлада, словно зной спалил сам себя. Дышать стало легче. Не хотелось уходить в одинокую келью, и священник остановился рядом с Казанским храмом. Паломники, мужчины отдельно от женщин, тоже не спешили расходиться: по два-три человека стояли неподалёку и тихо разговаривали. Монахи не задержались возле храма: заторопились в свои кельи сразу после службы.

Недолго беседовали и паломники: минут через двадцать потянулись вереницей к временному пристанищу. Отец Иоанн, очарованный видом монастыря, постепенно погружающегося в вечерний сумрак, медленным шагом двинулся к корпусу трудников.

Не успел иерей зайти в келью, как за дверью послышалась молитва. Священник закончил чужую молитву словом «аминь». Ссутулившись, вошёл Димитрий и остановился у порога, не проходя дальше. Увидев трудника с неестественно красным лицом, отец Иоанн ахнул:

- Обгорел-то как!

- Загорел, – вяло улыбнулся Димитрий. Глаза его, всегда блестящие, потускнели. Мускулистые руки беспомощно свисали вдоль уставшего тела. Кисти рук – в царапинах.

- Устал, вижу, – с сочувствием сказал гость Димитрия.

- Немного устал, – тихо проговорил утомившийся трудник. – А вы как?

- Что – я? – начал иерей и осёкся: зачем искушать жалостью молодого обитателя монастыря? И, поклонившись, ответил на вопрос: – Справился с послушанием. Душа пела – не я.

- Хорошо, – почти прошептал трудник. – Зашёл узнать, как вы тут.

- Мне-то неплохо. Тебе на солнце труднее, – беспокойно вздохнул иерей.

- Да, на солнце… – задумчиво проговорил Димитрий. – Рад, отче, что у вас всё хорошо. Пойду я… вечерние молитвы почитать, покаянный канон… и спать.

- Иди, Димитрий, отдыхай. А я завтра утром, даст Бог, переселюсь в гостиницу, и у тебя снова будет угол с отдельной кроватью.

Димитрий отрешённо моргнул. Подойдя к двери, остановился:

- Если захотите просьбу передать, приходите завтра после ужина к Казанскому храму. Не будет меня, к любому труднику подойдите и передайте, что хотели сказать, – и вышел из кельи.

В среду, ближе к обеду, гостиничный предложил отцу Иоанну переселиться в священническую гостиницу: в двухместном номере освободилась одна кровать. Гостиничный провёл иерея по коридору до самого номера, толкнул рукой дверь, и они вдвоём вошли в небольшую, но уютную комнату с большим окном. Вдоль обеих стен, возле окна, стояли современные кровати. Одну из них застилала постельным бельём женщина в широкой блузке с длинным рукавом и серой юбке, закрывающей ноги до щиколоток. С узкой, низкой тумбочки свисали края высокой стопки белоснежного глаженого постельного белья.

Женщина обернулась, скромно посмотрела на мужчин и тут же опустила большие голубые глаза. Из-под простенького ситцевого платка выглядывала аккуратная чёлка светлых блестящих волос.

- Простите, я не закончила. – Женщина склонила голову и сделала небольшое приседание.

- Подождём, пока заменят бельё, – спокойно сказал гостиничный. Мужчины вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. – Паломница, – тихо сообщил гостиничный. – Наверно, в нескольких номерах меняет постель, не успевает послушание выполнить. Простите ей задержку, отче.

- Конечно, конечно, – согласился священник.

- Спаси вас Бог, – поклонился гостиничный. – Не все понимают, что в монастыре очень много работы, а рук не хватает. – И совсем тихо произнёс: – Эта сестра из столицы. Бизнесом занимается. Второй раз у нас.

- Простите, братья, – поклонилась мужчинам вышедшая из номера паломница. Двумя руками она старалась удержать тяжёлую стопку постельного белья. Не поднимая головы, быстро подошла к двери другого номера и стала громко читать молитву…

Отец Иоанн расположился в номере. Достал из сумки Евангелие, молитвослов, иконку Спасителя и положил на свободную тумбочку. Больше ничего не уместится. Положил внутрь тумбочки предметы личной гигиены, все остальные вещи оставил в дорожной сумке. Осмотрелся, куда бы поместить баул. На другой тумбочке красовался изящный светильник с цветным абажуром, предназначенный для освещения прикроватной территории, рядом с ним лежала большая книга в твёрдой тёмно-красной обложке. Отец Иоанн подошёл к двустворчатому шкафу, приоткрыл одну дверцу. В шкафу висели два подрясника: чёрный и коричневый, под ними спряталась большая сумка. Три не занятые одеждой вешалки приглашали иерея цивилизованно повесить одежду в шкафу. Евтеев уже подошёл к своему баулу, нагнулся, расстегнул замок… «Нет, – остановил себя священник, – пока подожду». И задвинул сумку под кровать. Присел на цветастое покрывало, взял в руки молитвослов…

Не успел отец Иоанн до конца прочесть молитву, как вошёл молодой батюшка. Познакомились. Сосед Евтеева представился иереем – отцом Владимиром. С первого взгляда вполне приятный человек. Он сел на кровать и сразу заговорил с отцом Иоанном.

- Как вам Оптина пустынь? – спросил негромко и тут же продолжил, будто и не собирался выслушивать мнение соседа по номеру: – У меня сильные впечатления. Восстановленные храмы эффектны. Поразительны масштабы работ, – вещал он без запинки официальным языком. – Воссозданы старинные фрески. Я поражён! Какие мастера! Какие таланты среди монахов Оптиной пустыни! Несколько лет назад я был на международном симпозиуме в Санкт-Петербурге и посетил мастер-класс по стенописи. Греческий иконописец, профессор Георгиос Кордис, был очень обеспокоен копированием, так как это несвойственно православному искусству, – оживлённо жестикулировал увлечённый рассказом батюшка. – Ведь что важно в православном искусстве? Изобразительным языком донести особенность личности святого, его деяний. Другими словами, иконописец должен быть живописцем, а не рисовальщиком. Вы видели уже, как созданы здесь лики, каковы цветовые отношения? – высоко поднял голову отец Владимир. И снова, не ожидая ответа, заговорил: – Тонкая и умная стилизация, с большим уважением к традиции. Изысканный колорит!

- Вы, отче, наверное, из интеллигентной семьи? – спросил Евтеев.

- Что? – поправил оправу очков молодой священник. И вдруг совсем по-детски, невинно, улыбнулся: – Неужели так заметно?

- Очень.

Отец Владимир закусил нижнюю губу, занервничал:

- Я говорю слишком высокопарно, да? – пробились капризные детские нотки в мягком фальцете. И, не дожидаясь ответа собеседника, заговорил плачущим голосом, как будто ребёнок сам с собой: – Снова то же самое. Как ни стараюсь избегать высокопарности, не получается.

Присмотревшись к знатоку православного искусства, отец Иоанн смутился. Холёность и некоторая вычурность молодого батюшки выбивались из привычного представления о православном священнике: очки в модной оправе, стрижка с выбритыми висками и затылком, импортные часы (видимо, дорогие!), выглядывающие из-под рукава подрясника при энергичной жестикуляции во время разговора, тонкие, почти девичьи пальцы, щёгольская выправка. Сними с такого батюшки подрясник и одень в мирское платье – не священник окажется перед тобой, а министерский чиновник из рядов «золотой молодёжи».

- Какое послушание вы несёте в монастыре? – спросил отец Иоанн растерявшегося иерея.

- У меня нет послушания. А у вас есть? – оживился молодой пастырь.

- Значит, вы сами от себя, без благословения архиерея? – отец Иоанн с удивлением посмотрел на соседа по гостиничному номеру.

- С благословением.

- Без послушания?

- Разве послушание обязательно?

- Значит, платите за номер, за питание? – спросил Евтеев, не обращая внимания на вопрос иерея.

- Плачу.

- Вы сами не захотели нести послушание? – допытывался старший по возрасту пастырь.

- Понимаете, отец Иоанн, – заносчиво начал молодой иерей, – я не умею выполнять тяжёлую работу. Я же не монах…

За окном прозвучал благовест.

- Разве только монахи работают? – перебил надменного пастыря отец Иоанн. – А в миру? Везде людям нужно работать, чтобы обеспечить себя хотя бы краюшкой хлеба.

- Но мне не нужно обеспечивать себя и матушку. Я из обеспеченной семьи. У меня всего достаточно, поэтому краюшка хлеба меня не привлекает.

«Да вы, молодой человек, – прикинул в уме отец Иоанн, – не то, чтобы хребет гнуть, даже не работали нигде по-настоящему. Только говорить красиво умеете». А вслух спросил:

- Почему же вы тогда стали священником? По велению моды?

- Нет, – высокомерно сказал новый знакомый, – хотел проверить себя: могу ли я вести за собой людей? Сколько «весит» моё слово? Среди простых людей мне одновременно и легко, и тяжело. Они порой такие забавные, – хихикнул молодой батюшка, – всему верят, что бы я ни сказал. Не спорят, не доказывают обратное, как в той среде, в которой я вырос.

- А в чём же тогда, – отец Иоанн, недовольно кряхтя, встал с кровати, – сложности с простыми людьми? – и отодвинулся к платяному шкафу.

- Слишком простые.

- Я не понял.

- Малообразованные и невоспитанные. Другими словами, современные дикари.

- Вот и старайтесь нести просвещение в народ.

- Бесполезно. Пытался много раз. Смотрят на меня, как на необычное явление, – оправдался отец Владимир.

- Может быть, вы что-то не так делаете?

- Может быть, – равнодушно пожал плечами молодой батюшка.

- С простым народом надо быть попроще. Высокопарные речи простые люди, конечно, не воспримут.

- Я стараюсь, стараюсь говорить проще, но у меня не получается, – как подросток, резко выкрикнул неопытный пастырь, подскочил с кровати и смог сделать только два шага до кровати отца Иоанна: не хватило места. – Вы же сами это заметили, – и нервно пригладил худой рукой короткую копну волос на полубритом затылке.

- Старайтесь дальше, обязательно получится. Обязательно, – успокоил взволнованного иерея отец Иоанн.

- Я всё чаще думаю, что это не для меня.

- Что?

- Священство.

- Ну, что же вы так сразу…

- Да не сразу. Уже третий год служу.

- Детки есть у вас? – несмело поинтересовался озадаченный священник.

- Нет. И деток Бог не даёт, – неохотно ответил приунывший собеседник и отвернулся к окну.

- Не отчаивайтесь, отче. Это грех. – Отец Иоанн снова приблизился к молодому иерею. – Мы с матушкой троих детей взяли из детского дома и воспитываем, как родных. Ещё одного хотим взять. Возьмите сироту, – участливо обратился многодетный священник к бездетному пастырю. – Вот увидите, Господь вас наградит детками за сиротку.

- Я слышал об этом, но не знаю, насколько это верно, – тихо произнёс отец Владимир, стоя спиной к священнику с проседью.

- Это верно, верно, – твёрдым голосом сказал отец Иоанн. – А с детками простота в мыслях и речах сама собой придёт.

- Неужели? – не оборачиваясь, с сарказмом спросил молодой скептик.

- Да, – кивнул священник, уверенный в своей правоте. «Вот в чём причина ваших странностей, молодой человек: бездетность», – догадался счастливый многодетный отец.

- Чужие дети … Не знаю… Моя Екатерина вряд ли на это пойдёт, – говорил отец Владимир, растягивая слова и нервно потирая шею.

- Запомните, отче: чужих детей не бывает. Вы сначала предложите матушке, она ведь женщина – согласится.

Молодой иерей повернулся к отцу Иоанну и язвительно спросил:

- А простота в мыслях откуда вдруг придёт?

- Будете трудиться в поте лица для своих деток, будете уставать – вот и простота появится. Да к вам хоть завтра простота может прийти – только попросите послушание, – по-доброму засмеялся умудрённый жизнью священник. – Посидите да подумайте сегодня, а в пятницу – на послушание.

- Я подумаю, – уже тихим голосом ответил молодой батюшка и покорно присел на кровать.

На следующий день, в четверг, в монастыре отмечали престольный праздник – Рождество честного славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. В любой двунадесятый или престольный праздник все послушания для паломников отменялись. Монастырские обитатели – трудники, послушники и монахи – освобождались от многих послушаний, но не ото всех: необходимые послушания в братском хоре, иконной лавке, трапезной и коровнике всё же исполняли. В праздничный день трудники, радуясь возможности от всей души помолиться, устремились в Иоанно-Предтеченский скит.

Только четыре раза в году скит открывает двери для странников: можно посетить богослужения по особому скитскому уставу.

Отец Иоанн посоветовал новому знакомому усердно помолиться в скиту, ведь родители «большего из пророков» тоже были бездетны, молили Бога о даровании чада, и Всевышний услышал их.

Рано утром двое мужчин, сутуловатый поп и франт в подряснике,один – поспешной походкой, другой – горделивой, направились в скит. Подходя к воротам уединённой обители монахов, священники увидели толпящихся людей. Истинно верующие люди – паломники и обитатели монастыря – небольшими группками стояли вдоль ворот и тихо разговаривали между собой. Паломников нетрудно было узнать по строгой одежде. Интересующиеся религией и случайные люди, впервые попавшие в монастырь, в основном туристы, были нарядно одеты. Некоторые женщины, скрывшие под широкими фартуками брюки или очень короткие юбки и покрытые одинаковыми белыми платками, выданными на центральной вахте строгим дежурным, смеялись друг над другом:

- Ты похожа на рыночную торговку мясом.

- На себя посмотри. Настоящее чучело!

Два священника отошли подальше от крикливой толпы.

Другие женщины из толпы туристов громко возмущались:

- Было бы смешно, если бы бесплатно всё дали.

- Разодели нас, как дурочек, за наши деньги. Сто пятьдесят рублей за что я отдала?

- В монастырь в брюках женщинам нельзя, – послышался тихий мужской голос.

С упрёками женщины набросились на мужчину, посмевшего напомнить им об одежде при посещении монастыря:

- Кому в голову пришла бредовая идея заезжать в монастырь?

- Да, ехали бы себе в Москву. Зачем такой крюк сделали?

- Дежурный сказал, что в скитский храм нас всё равно не пустят. И ради чего мы приехали сюда? Чтобы потолкаться тут клоунессами?

- Чтобы посмотреть известный монастырь, посетить келью старца, – невозмутимо сказал тот же мужской голос. – Нам ещё повезло: праздник сегодня в скиту. В обычные дни никого не пускают.

Туристки хмыкнули:

- Да тут и смотреть особо не на что.

- Только издали Оптина пустынь хорошо смотрится, а внутри… Везде ограда, а за оградой – могилы.

- Смотря за чем сюда ехать, – сказал мужской голос.

- А ни за чем не нужно сюда ехать, – отрезала одна женщина. – Это ты у нас любитель монастырей. Вот и езди один, нечего группу возить.

«Приехали в монастырь, а о Боге и душе не задумались, – вздохнул отец Иоанн. – Вот она, дань моде, хотя мода и вера никогда рядом не стояли. В монастыре, как и в церкви, нужно быть только по велению души. Когда жить без Бога не можешь, когда задыхаешься в смраде собственной душевной нечистоты, как в газовой камере».

Вначале туристы озирались на паломниц в длинных юбках, пристально вглядывались в трудников и послушников, хихикали над священником «с тусовки», а затем громко обсуждали бытовые проблемы.

[1] Благовест – церковный звон, извещающий о начале богослужения.

[2] Благовестник – колокол, в который звонарь производит благовест.

Глава 5. Тлен и вечность всегда рядом

Отец Иоанн не видел монастырского благодетеля Димитрия всего один день и уже скучал без этого светлого человека. Священник за два дня прикипел душой к нему, поэтому радовался не только предстоящему богослужению, но и сердечной встрече со скромным трудником.

Открылись ворота в скит. Ждавшие этого момента туристы рванулись вперёд, будто внутри монашеской обители они хотели успеть всё осмотреть первыми и, не задерживаясь, отправиться к следующему пункту назначения в маршрутном листе. Под натиском торопящихся туристов отступили паломники и трудники.

- Подождём, – сказал отец Иоанн стоящему рядом молодому иерею.

- Ну, что я говорю – современные дикари, – с барской напыщенностью произнёс отец Владимир.

- Спешат люди, отче, – улыбнулся приходской священник. И тихо напомнил: – «Не судите, да не судимы будете». Помните? Только Творец имеет право судить Своё творение.

Отец Владимир часто заморгал. Для него это напоминание было подобием щелчка по лбу.

- Надо помочь людям осознать, что они делают неправильно. Не осуждать их, а подумать, чем помочь, – вразумлял молодого иерея отец Иоанн.

Вдруг сам словно опомнился от долгого сна: «А ведь я такой же. Осуждаю своих детей, а не пытаюсь им помочь. Грех мой, м-м». И тряхнул головой: «Ну, надо же, скоро начну говорить, как Димитрий».

- Чем же этим людям помочь? – покосился молодой батюшка на ворота, язвительно произнося слова «этим людям».

- Всем, чем можете, – мягко улыбаясь, ответил отец Иоанн. – Подскажите, научите, посочувствуйте… В зависимости от ситуации. Многие люди нуждаются в помощи, даже если не говорят об этом. Часто человек и сам не знает, что ему помощь нужна. Затягивает суета, как вязкое болото, и о Небе он уже не вспоминает. Любовь, только любовь спасает человека. Проявите милосердие к ближним, а потом и они проявят милосердие к ближнему. И к каждому постепенно придёт добро.

Молодой священник снова заморгал, глядя на отца Иоанна. Стоял неподвижно несколько секунд, как статуя. Потом будто ожил, затоптался на месте и пробормотал:

- Другой не говорил об этом.

- Кто – другой?

- Тот священник, с которым я жил в номере до вас, – смутился молодой батюшка. – Он, наоборот, говорил, что надо давать отпор хамам и сволочам.

- И каков же отпор?

- Не общаться с ними.

- А кто же их на путь истинный наставит, если ни Церковь?! – с беспокойством сказал отец Иоанн. – Это неверно. Так не должно быть, отец Владимир! Прости, Господи, – перекрестился священник. – Ведь услышанное слово порой не сразу в душе отзывается. Время должно какое-то пройти. Понимаете? Что-то произойдёт с человеком в жизни, и однажды услышанное слово вдруг, как семя, прорастёт. И пойдёт, пойдёт расти добро в душе человека. Любовью, только любовью можно спасти человека.

- Любовью, любовью, – повторил молодой батюшка, как будто заучивал наизусть незнакомое раньше слово «любовь».

- Только так, – подтвердил отец Иоанн и повернулся в сторону дороги, ведущей от монастыря к скиту.

Словно лёгкая морская волна, издалека надвигалась толпа паломников и туристов. Стараясь обогнать человеческий поток, с краю от него, в пыли, поднимающейся из-под десятков ног, будто в брызгах волны, размашистым шагом торопился на богослужение Димитрий. Иерей узнал плечистого мужчину, длинный чёрный подрясник которого только увеличивал его рост. Отец Иоанн невольно широко улыбнулся:

- Спешит, спешит.

Отец Владимир сначала посмотрел на своего наставника, затем перевёл взгляд вперёд, пытаясь определить, о ком тот говорит. Но увидел только безликую гурьбу людей.

Через минуту Димитрий уже шёл впереди толпы, точно флагман человеческих душ, устремлённых во вселенную духа. Его шаг был настолько размашист, что другому человеку пришлось бы иногда бежать, чтобы хоть изредка идти в ногу с ним.

Приближаясь, трудник заметил на пыльной площади перед скитом двух священников, одним из которых был его знакомый. Димитрий скромно улыбнулся ему и ускорил шаг. Отцу Иоанну показалось, что монастырский работник выглядит немного растерянным.

- Спасайтесь, отцы, – с ходу поклонился Димитрий священникам.

- Спаси, Господи, – почти одновременно ответили иереи. Отец Иоанн поклонился в пояс, молодой иерей даже не склонил головы.

Человеческий поток, неровно колыхаясь и счастливо волнуясь, на мгновение остановился, а затем потёк в открытые ворота.

- Познакомься, Димитрий, это мой сосед по гостиничному номеру – отец Владимир, – представил молодого батюшку отец Иоанн.

Трудник молча поклонился молодому попу, не высказав возмущения по поводу непозволительной для священнослужителя стрижки. Подумал: «Как поп-расстрига». Поп в ответ нелепо согнулся: не решился поклониться по-настоящему, чтобы уложенная муссом копна волос на макушке при поклоне не потеряла форму. Тут же понял, что скуфьёй, которую всё это время держал в руке, нужно скрыть модную стрижку.

- Вы не торопитесь в храм? – спросил трудник, переводя дыхание. – Хорошие места займут, ничего не увидите и не услышите. Сегодня очень много народу будет. В праздничные дни к нам приезжает до тысячи человек. Яблоку негде упасть. – И радостно, полной грудью вдохнул оптинский воздух: – Ух! Припозднился. Хорошо спалось на мягкой постели.

- Утомился на огороде – вот и разоспался, – заметил своему благодетелю приходской священник.

- Смотрю, вы без стульчиков, – не ответил на реплику священника Димитрий.

- Что за стульчики? – забеспокоился Евтеев.

- Складные. У рыболовов в ходу, – объяснил Димитрий.

- Зачем они нам?

- А-а, не знаете, что литургия в скиту ещё дольше идёт, чем в монастырских храмах. Те, кто не в первый раз у нас, с собой стульчики приносят. Стараются прийти в храм до начала службы, чтобы занять место. Мой грех: не предупредил вас, отче, – и быстро поклонился.

- Да если бы и знали, где его взять? – развёл руками отец Иоанн.

- В иконной лавке продаются, – сообщил Димитрий.

- А у тебя почему нет стульчика? – смеясь, приступил священник к Димитрию.

- Зачем он мне? – пожал могучими плечами монастырский работник. – Я привычен. Мне нетрудно выстоять скитскую службу. – И предложил: – Ну, что, пойдёмте. Сейчас набьётся людей в храм. Вон ещё идут, – кивнул в сторону редких сосен.

Усердный на молитву трудник и священники поспешили к воротам, над которыми, словно неусыпный сторож, возвышалась розовая колокольня. Трое мужчин благоговейно перекрестились и вошли внутрь тихой обители монахов.

Выйдя из храма после «открытой»[1] литургии, Димитрий предложил своим знакомым отдохнуть в праздничный день:

- В час дня во Введенском храме – молебен с акафистом у мощей батюшки Амвросия, – начал он. – Сколько сейчас времени? – спросил, поглядывая на ручные часы Евтеева.

- Начало двенадцатого, – ответил отец Иоанн.

- Хорошо, хорошо, – обрадовался Димитрий, – я думал больше. У нас ещё есть время потрапезничать и сходить к святому источнику. Я после послушания хожу. Очень бодрит.

- Я только «за», – кивнул довольный священник. – Не хотите в источнике искупаться? – обратился он к отцу Владимиру.

Молодой батюшка поднял печальные глаза и моргнул в знак согласия.

- И отец Владимир «за», – сказал за молодого иерея пожилой священнослужитель, не заметив его грусти.

- Хорошо, – проурчал монастырский работник. – Советую вам посетить келью батюшки Амвросия, пока скит открыт. Редко такой случай выпадает.

- А ты с нами?

- Отдохнуть бы чуток… – осёкся Димитрий. – Встретимся минут через сорок у Казанского храма. Успеете?

- Обязательно успеем, – пообещал отец Иоанн.

В домике старца всё было пропитано почтительной памятью о духовном светоче пустынножителей. В самой келье никакой роскоши. Намоленные иконы, скромный диванчик, домотканые половички… Кругом безупречная чистота, словно неземная. «Ни пылинки. Как память о чистоте души, – догадался священник. И взгрустнул, вспомнив о страшном видении во время операции: – А я в каком-то пыльном месте оказался. Пыль – все мои устремления, и все они превратятся в прах. Придётся платить за них страшными муками».

Мысли о тленности материальных благ и вечности праведного образа жизни не отпускали отца Иоанна даже по дороге в монастырь. «Зачем мы, глупые, копим богатства? Мечтаем получить ничтожное, когда можно приобрести сокровище, – сокрушался священник. – Занят наш ум заботами суетными. Прельщаемся всякими сатанинскими приманками и забываем о вечной душе. А монахи помнят. Так и надо. Так и надо жить, помня о смерти! Когда-нибудь нас не будет на земле: переселят в вечность. Что представим на суд Божий? Какие духовные приобретения?»

Сорвались с губ слова пятидесятого псалма:

- Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом Владычним утверди мя, – и с трепетом в душе перекрестился.

Идущий рядом отец Владимир, притихший, не проронивший ни одного слова за всё время пребывания в скиту, тоже осенил себя крестным знамением. Отец Иоанн не мог знать, о чём думал и что чувствовал молодой батюшка. Если бы он знал, что творилось в душе молодого человека, то обязательно поддержал бы его добрым словом или советом.

Отец Владимир в мысленной молитве возносился к Богу, ругал себя за малодушие и молил Господа простить его и укрепить волю в борьбе со страстями. Он мысленно называл, что в последнее время сделал плохого против Бога и ближнего. И столько всего назвал, что стал противен сам себе.

Трое высоких мужчин в чёрных подрясниках не спеша шагали по натоптанной паломниками песчаной тропе к источнику святого Пафнутия Боровского. К полудню жгучее солнце разморило не только людей, но даже вековой сосновый лес: стойкие великаны задремали без ветерка. Изумрудная зелень и цветы вокруг тропы словно впитывали в себя добрые вибрации человеческих душ и оттого пышно росли и цвели.

- В город вы ходите? – Отец Иоанн посмотрел на Димитрия, тихого, домашнего, и отцовские чувства к нему шевельнулись в душе.

- Нет, в город нам не разрешают ходить даже по праздникам, чтобы не искушаться, – переваливаясь с ноги на ногу, ответил тот спокойно, без сожаления в голосе. – На скамеечках посидим у храмов, если бывает свободное место. А не посидим – так постоим. После ужина сходим к реке полюбоваться закатом. И – молитва.

Замолчали. Слышался только слабый шёпот земли от соприкосновения с людьми.

Снова заговорил Димитрий:

- И в кельи друг к другу ходить нельзя. Батюшка не благословил.

- Почему?

- Чтобы меньше разговаривать.

- Разве разговаривать нельзя?

- Можно. Главное – о чём. При частом общении можно впасть в грех шептания: к кому лучше относятся, что сделал тот или этот трудник. А в самом общении нет ничего плохого. В общении проявляется любовь. Но нужно хранить свои уста от греха.

- Да, строго, – покачал головой отец Иоанн. – А ведь ты ещё не монах.

- У нас всё равно ходят, – беззвучно засмеялся Димитрий, озорно посмотрев на земляка.

- Ходят в кельи?

- Да.

- Наказывают таких, наверно?

- Мы не докладываем батюшке.

- Скрываете друг дружку, значит? – усмехнулся Евтеев.

- Помогаем, – не согласился Димитрий. – Сегодня один сходит, завтра – другой, чтобы незаметно было, – хитровато улыбнулся трудник. – Пообщаться хочется, узнать, что в монастыре деется. Вот вы, отче, опоздали во вторник на полунощницу, а я в этот же вечер и узнал.

- Кто же тебе сказал? Никого ведь не было на территории монастыря, – вскрикнул от удивления отец Иоанн.

- А-а, – протянул монастырский житель, – у нас все про всех всё знают. Кто, где, когда – всё объяснят.

- А я думал, что в монастыре только молятся, кроме Бога, больше не думают ни о ком и ни о чём, – словно рассуждая с самим собой, тихо произнёс отец Иоанн и почесал затылок.

- Эх, отче, – с горечью вздохнул Димитрий, – все так думают, пока не поживут в монастыре. Вот сегодня праздничным вечером всё сами и увидите.

- Что?

- Увидите, – загадочно сказал Димитрий.

Наступила пауза. Двое мужчин шли размеренным шагом, и каждый думал о своём. Молодой священник, как и прежде, молчал. Иногда он, задумавшись, отставал на два-три шага, когда же замечал отставание, то широкими шагами догонял своих спутников.

- Димитрий, хотел спросить, – первым заговорил отец Иоанн, украдкой взглянув на молодого батюшку, идущего по правую руку, – да не знаю, удобно ли?

- Спрашивайте, отче. Отвечу.

- Сколько ты здесь трудником?

- Восемь лет.

- А почему монахом не стал за это время? Сомневаешься? – Отец Иоанн ещё два дня назад хотел спросить об этом молодого трудника, но стеснялся задать очень личный вопрос.

- Да я-то не сомневаюсь. Во мне сомневаются, – тихо вздохнул Димитрий и, нагнув голову, посмотрел себе под ноги.

- Как так?

Не поднимая головы, трудник неохотно пояснил:

- Батюшка сказал, много разговариваю. Это большой недостаток для монаха. Я, правда, люблю поговорить.

- Тебе отказали?

- Не отказали, – снова вздохнул трудник. – Я подал прошение ещё лет пять назад. Чтобы приняли послушником монастыря. Вот… Батюшка сказал… – замялся Димитрий, – нужно ещё посмотреть, есть ли призвание к монашеству.

- И какой срок выдерживают после прошения?

- По-разному. Минимум – год. Это если трудник имеет духовное образование. А вообще – года три, чтобы человек отказался от мирских привычек. Монашеский искус не шутка. Многие не выдерживают устава, поэтому так строго. – Быстро сделал несколько шагов влево, к кромке леса, и сорвал лесной цветок.

- Не сразу из трудника – в монахи.

- Нет, конечно, – Димитрий, как ребёнок, приподнял брови и дважды втянул в себя аромат цветка. – Монашеский постриг нужно заслужить, – по-детски улыбаясь, продолжил он. – Не только усердной молитвой, но и трудом тоже. Труд что делает? Освобождает тело и душу от страстей. От греховных желаний. В первую очередь от гордости и самолюбия. Не должно быть саможаления, – мягким голосом говорил Димитрий и одновременно любовался цветком. – Какую работу дают, такую и выполняй. Поначалу ропщут: «Почему тому труднику легче работу дали, а мне тяжелее». Ведь мы все из мира приносим сюда свои страсти. Особенно молодые ропщут. Совсем молодые.

Отец Владимир впервые за несколько часов подал голос:

- В Оптиной есть молодые люди?

- Есть, – подтвердил свои слова Димитрий. – Мало их, конечно… Из тех ребят, что с детства к Богу тянутся. Ходят в церковь, ездят в монастыри. Чем моложе человек уходит в обитель, тем легче ему. Семьи нет, нет привязанности к жене, детям. Мирское ещё не затянуло.

- Почему ты решил уйти в монастырь? – напрямик спросил отец Иоанн.

- Сами знаете, отче, я из верующей семьи. Мне с Богом хорошо, – разглядывал цветок монастырский житель. – Тяжко видеть вокруг себя упоение грехом. Не могу я жить в миру. Все озлобленные там, за стенами монастыря. Чтобы быть в ладу со своей совестью, нужно в монастыре жить. Вот цветок, – вытянул он руку с растением перед собой. – Простой цветок, не знаю даже, как называется. Не сравнить его с любыми дорогими цветами, названия которых все знают, потому что покупают и деньги за них немалые отдают. Как вы думаете, отче, – обратился Димитрий к отцу Иоанну, – чем этот простой цветок отличается от дорогого? – и украдкой взглянул на молодого священника.

- Гм… Да, вроде, ничем… Цветок как цветок. Стебелёк есть, листья, лепестки.

- Правильно, отче. Всё есть, как и в дорогом цветке, – улыбнулся монастырский работник. – Зачем же тогда люди платят деньги за дорогие букеты?

- Так… в миру дорогой букет – это показатель состоятельности, социального уровня. Не поймут, если подаришь букетик полевых цветов, – покачал головой отец Иоанн. – Осудят. Назовут жмотом. А то и обидятся, разговаривать перестанут.

- Да, всё верно. А почему?

- Так уж заведено до нас, – развёл руками Евтеев. – Я, честно признаться, не задумывался об этом. Просто подчиняюсь законам общества, в котором живу. Ведь ты же подчиняешься монастырскому уставу? А не будешь подчиняться, тебя накажут. Так и мы, кто живёт в миру. У нас свои, мирские, законы, – разговорился Евтеев.

- Да, – крякнул Димитрий после паузы, – прилепились люди к земле, как коровья лепёшка – не отдерёшь без крови. Как же вы, отче, священник, а подчиняетесь мирским законам? Вы должны подчиняться божеским законам и учить этому паству. Иначе нет смысла в священстве.

Отец Иоанн спохватился: «Надо больше молчать: молчание – золото. А может, и правильно, что высказал собственные мысли? Димитрий судит со своей колокольни: он готовится монахом стать. А я жил и останусь жить среди мирян».

- Духовенство старых времён отличалось от современных священников, – задумчиво произнёс Димитрий. – Это были люди совсем другого духа, даже другой культуры. Почитайте на досуге о замечательных пастырях.

Молодой священник отстал от старших товарищей и снова сделал несколько широких шагов. Наклонившись немного вперёд, чтобы увидеть лицо трудника и услышать всё, что тот скажет, отец Владимир спросил:

- А какие вы послушания несёте?

- Разные.

- Какие?

- Если бы у меня талант был, к примеру, мастерить, то занимался бы только в мастерской. Но у меня талантов нет. Обычный я человек, – легко засмеялся Димитрий. – Поэтому и послушания разные.

- А какие именно? – не унимался отец Владимир.

- За восемь лет чего только ни делал: и квас варил, и хлеб пёк, огород копал и сажал, – начал загибать пальцы Димитрий, – за садом следил, на пасеке за пчёлами ухаживал, кирпич, цемент разгружал, картофель перебирал, дежурил ночью на вахте, работал в иконной лавке, в гостинице. Всего попробовал, – беззаботно махнул широкой грубой ладонью монастырский работник. – Сейчас на огороде послушание несу.

Одиноко стоящий около дороги деревянный указатель «Пафнутьевский источник» подсказал направление к освящённой купальне.

- Как же вы, кто в поле работает, молитвенное правило исполняете? – нетерпеливо вставил отец Иоанн, не дожидаясь, пока молодой коллега закончит задавать вопросы.

- Есть переносная церковка. Главное – что? Иисусова молитва. Молитва в уме у монаха и трудника. Я когда в монастырь собрался уйти, думал: вот приду, возьму чётки и буду день и ночь читать молитвы. А вместо этого каждодневный тяжёлый труд. В труде проверяется, насколько серьёзно моё решение стать монахом.

- А если я приду в монастырь, возьмут трудником? – как раскат грома, прозвучал для отца Иоанна вопрос молодого священника.

Димитрий серьёзно посмотрел на отца Владимира:

- Семья есть?

- Женат.

- Это труднее.

- Думаете, не возьмут?

- Это не мне решать, а отцу наместнику.

- С чего вдруг вы решили поступить в монастырь? – озадачился Евтеев. – Такие решения с наскоку не принимают.

- Грехов на мне… – запнулся на полуслове молодой батюшка. – Только жизнью в монастыре отмолить можно.

Евтеев часто заморгал. Димитрий улыбнулся и ласково посмотрел на отца Владимира.

[1] «Открытой» литургией в скиту Оптиной пустыни называют литургию, разрешённую и для паломников.

Глава 6. Новый опыт

Беспристрастным немигающим глазом солнце взирало на землю, не упуская из виду ни одного живого существа. Лёгкий ветерок, жалея идущих людей, захотел погладить их ласковой невидимой рукой, но не посмел прекословить лучезарному небесному светилу.

У отца Иоанна начиналась головная боль. Его всегда мучила мигрень после нервного потрясения. А литургию в скиту назвать иначе, чем потрясением, он не мог. Какая неземная сила голосов у монахов! Как самоотверженно они служат, будто перед самим Господом! А может, они видят Его?! Может, разверзаются небеса перед ними, что не видно недостойным, и сам Господь внимает беззаветному поклонению чистых помыслами людей.

Только сейчас Евтеев вспомнил об обезболивающих таблетках, которые принимал дома от головной боли. Как только начинался приступ мигрени, отец Иоанн подавлял его надёжным средством, и боль отступала. Если же он, не обращая внимания на мигрень, продолжал заниматься делами, то она брала верх над ним, свирепела так, словно старалась разорвать немощную плоть. Пока молодой батюшка расспрашивал Димитрия о послушаниях в монастыре, отец Иоанн думал: «Положила Наталья в сумку моё лекарство или нет? Она очень предусмотрительная, так что не стоит попусту волноваться. А если не положила? Тоже ничего страшного. Должен быть врач в обители, ведь не могут монахи полагаться только на волю Божью».

Неожиданно сосновый лес расступился и на открытой поляне показался синий навес наподобие низкого домика. Отец Иоанн, разомлевший на жаре, прибавил шагу: наконец-то можно первый раз за четыре дня освежиться в прохладной воде.

И Димитрий обрадовался:

- Вот источник. Пойдём исцеляться. И вам Господь поможет, отец Владимир, – приободрил он угрюмого молодого батюшку, – и нам поможет. У всех грехов хватает. Но нет таких грехов, которые Отец наш Небесный не простил бы человеку. – Димитрий приостановился, расставил руки в стороны, держа в одной руке цветок, и запрокинул голову назад, подставляя лицо солнцу: – Нет таких грехов, – сказал твёрдо и залился чистым, юношеским смехом. Бережно, чтобы не смять, положил в карман подрясника подсыхающий на солнце лесной цветок.

Отец Иоанн был поражён: он думал, что за восемь лет жизни в монастыре человек разучится смеяться: молитва предполагает самобичевание.

Зашли в купель. Димитрий прочитал молитву святому Пафнутию. Священники перекрестились. Димитрий первым спустился по ступенькам в воду и сразу окунулся с головой. Разогретое на солнце тело пронзил холод, дыхание перехватило. Димитрий тут же вынырнул:

- Ох-х, хорошо, ох-х.

- Холодная вода? – спросил Евтеев, раздевшись и стоя на дощатом полу.

- Уже не так чувствуется. Сызности холодновато. – Димитрий ещё дважды, раз за разом, погрузился в воду с головой.

Отец Иоанн перекрестился и сошёл в воду по колено.

- Не то что холодная, а ледяная, – остановился он в нерешительности.

- Прыгайте, отче. Надо сразу с головой, – посоветовал трудник. – Уже не холодная – тёплая, – и с удовольствием фыркнул.

- Да, с головой, – пробурчал священник. – Мышцы враз сведёт.

- Не бойтесь, прыгайте, отче. Не утонете. Если что, я вас спасу, – пошутил трудник и поплыл к деревянной перегородке, за которой находилась женская половина купели. Не доплыв, развернулся и уже серьёзно прибавил: – На Господа нужно надеяться.

Последние слова монастырского работника подействовали на отца Иоанна убедительно.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного, – перекрестился иерей, резко выдохнул и прыгнул в воду. – Ух, ух, холодна, холодна, – завопил он, барахтаясь в воде и поглядывая в сторону ступенек.

- Быстрее окунайтесь с головой, отче, – заторопил священника Димитрий.

- Куда ж тут с головой? Тела не чувствую.

- С головой. Три раза подряд, давайте. Раз, два, три…

Отец Иоанн трижды погрузился под воду, а затем поплыл к ступенькам.

- Не согрелись, отче? Вода теплее не стала? – спросил Димитрий, продолжая плавать.

Держась за нижнюю ступеньку, иерей ответил:

- Правда, потеплела водичка. Поплаваю, – и направился к Димитрию.

- Вот что значит на Господа надеяться. И так во всём нужно, – сказал Димитрий, когда отец Иоанн подплыл к нему. – Господь всегда поддержит. Он знает, что каждому из нас нужно. Недаром в молитве произносим: «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

Молодой батюшка с молитвой медленно последовал в воду за своими спутниками. Плюхнулся в воду и тут же с испуганными глазами ухватился за ступеньки:

- Ой, нет, ой. Здесь я купаться не буду, – запричитал он.

Дрожа всем телом, отец Владимир прошлёпал мокрыми ногами по ступенькам наверх и побежал в раздевалку. Не добежав до дверного проёма, поскользнулся и упал.

- И тут враг человеческий подножку поставил, – вставая, произнёс он плачущим голосом. – Всегда так.

- А вы о Господе думайте, а не о враге человеческом. О ком думаете, тот и рядом, – напомнил Димитрий, фыркая в купели.

- Я помолился, как и вы, – сказал отец Владимир, растирая ушибленные левую руку и бедро.

- Это греховная молитва, если думаете не о Боге, а о его враге.

- Да о Боге я думаю, как и все. Ерунды не говорите, – надулся отец Владимир.

- Не думайте о враге никогда. Никогда. Вот и всё. Идите по жизни только с Господом, – подсказал монастырский житель молодому батюшке способ избавления от жизненных неприятностей.

- Все такие знатоки, что обзавидуешься. Много тебе молитва помогла? Даже в монахи не приняли, – с саркастической усмешкой пробурчал себе под нос батюшка, хромая на левую ногу.

Плавающие в купели спутники услышали только недовольное бормотание молодого священника, не разобрав слов. Димитрию и без слов всё было понятно:

- Нет самого главного в вашем батюшке – смирения. Смирение – это сокровище, которое не купить ни за какие деньги. А духовное лицо без смирения, что машина о двух колёсах. Всегда будет заносить.

- Всем в миру смирения не хватает. Беда наша общая, – сказал вслух отец Иоанн, нежась в купели. Только себе честно признался: «И я бунтарь самовлюблённый».

- «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие», – без резонёрства сказал Димитрий.

Евангельская фраза больно уколола самолюбие священника. Он ничего не ответил, посчитав, что этот камешек был брошен и в его огород. «Что ж обижаться? – успокоил он своё эго. – Я не лучше отца Владимира. Разнимся только пристрастиями. Он молод, потому и пристрастий у него больше. Куда ж от них человеку деться? Я подольше пожил на белом свете, повидал разного в жизни, отмёл от себя много грязи, а всё равно страсти мучают».

- Хотя бедность сама по себе не является пропуском в Царствие Небесное, – прервал монастырский трудник раздумья Евтеева. – Можно продать дом, поступить в монастырь и так сердцем привязаться к одному подряснику, как и богатый не привяжется к роскоши. Если принимаешь бедность со смирением, – хорошо, полезно для души. А если озлобишься на людей и будешь желать им худа, то не по-христиански это.

- Да, – только и посмел сказать отец Иоанн, разгребая руками водный массив и помогая себе ногами держаться на поверхности воды.

- Но всё-таки богатым труднее, чем бедным, – продолжил свою мысль Димитрий. – Богатство – огромный соблазн. Оно тешит гордыню, потому что дарит уважение и славу от людей. Из-за гордыни ангел Денница отпал от Бога и стал дьяволом. Гордыня – это медленнодействующий яд, который постепенно отравляет душу. Это сорняк, который нужно выполоть из своей души.

- Да. – Священник почувствовал лёгкий озноб. – Я выхожу из воды. Замёрз что-то.

- Пора. Надо поспешить, чтобы успеть в храм.

После молебна у мощей преподобного Амвросия Оптинского из Введенского храма выплеснулась волна молившихся. Среди паломников было много приехавших на один день, поэтому они не задержались в обители. За полчаса народу значительно поубавилось. Ветерок, как облегчённый выдох насельников, на невидимых крыльях пронёсся по монастырю.

Димитрий предложил двум священникам отдохнуть на территории монастыря до вечерней молитвы.

- Посмотрите, как живёт наш монастырь. Это в рабочие дни он тихий.

Молодой иерей отказался:

- Я отдохну в номере.

- Что-то вы, отец Владимир, побледнели. Устали? Голова болит? – искренне поинтересовался Евтеев.

- Нет, не устал. Просто хочу в тишине отдохнуть, – опустив голову, сказал молодой иерей.

- Конечно, отдохните, – помог молодому мужчине проницательный трудник. – А мы к Казанскому храму пойдём.

Отец Владимир быстрым шагом устремился в священническую гостиницу. Когда он скрылся за храмом, Евтеев жалостливо произнёс:

- Хоть и храбрится, но, видно, болит ушибленное место. Я тоже сегодня не совсем здоров: голова болит.

- А у вас от чего?

- Разволновался в скиту. Очень сильная служба. Подобного нигде не слышал.

- Хорошо, хорошо, – заурчал довольный трудник. – Пробрало, значит.

- Пробрало. Почти всю службу, – отец Иоанн провёл правой рукой по груди и левой руке, – мурашки по коже.

- А-а, Господь вас в скит привёл, отче, Господь, – воодушевился оптинский трудник. – Дал вам почувствовать силу святого слова, если по-настоящему служить, с огромной верой.

Священник согласно закивал. И спросил:

- Есть у вас врач в монастыре?

- Есть лазарет, но он почти всегда закрыт.

- Почему?

- А кого там лечить? Нам болеть некогда. Работы много.

- А если человек заболел? Что же ему делать – умирать?

- На всё Господня воля, – твёрдо сказал Димитрий. – Надо со смирением и болезнь, и скорбь принимать. Скорбями спасаемся – не забывайте. А лекаря можно поискать на территории. Зачем вам лекарь, отче?

- От мигрени что-нибудь взять, – дотронулся священник до головы.

- Анальгинчику.

- Анальгин – это не то, что надо.

- А больше ничего и нет в лазарете. Анальгин, парацетамол, бинт, вата и йод.

- И всё?

- Да. Всё остальное в районной больнице есть, если кто-то серьёзно заболеет.

- И часто обращаются в больницу?

- Бог миловал. Своими силами обходимся, – сказал общительный собеседник. – Заготавливаем на зиму травки: чабрец, хвощ, иван-чай. Зверобой и мяту постоянно зимой пьём. Ну, что, нужен анальгин?

- Посмотрю в сумке перед сном. Может, матушка догадалась положить моё лекарство.

- Вам виднее.

«Никогда бы не подумал, что в Оптиной такие представления о врачевании. Красота в храмах, а в умах – дремучесть средневековая, – содрогнулся священник. – Вера верой, но надо же и о здоровье думать», – вспомнил иерей предупреждение хирурга перед операцией.

- У отца Владимира, может, сильнее болит, – заговорил о молодом попе отец Иоанн. Он по-отечески жалел парня: растяпа, не везёт ему ни в чём, хотя и неглупый.

- Болит, ещё как болит, – тихо вздохнул Димитрий. – И не только ушибленное место.

Жалостливый батюшка вгляделся в трудника. Димитрий задумчиво смотрел в ту сторону, куда ушёл молодой священник.

- Думаете, обиделся на нас?

- Обиделся. Гордыня одолела. Но это на пользу, – Димитрий улыбнулся собеседнику. – Поболеет, поболеет душой и отойдёт. На свежую голову и мысли хорошие приходят.

Ранний вечер струился раскалённым воздухом. Из белых облачков, пышной ватой нависших над обителью, формировалась серая туча. В воздухе пахло грозой. Не той страшной грозой, рассекающей надвое небо, с оглушительными ударами, от которой хочется укрыться, а освежающей, с раскатистым бормотанием. В тишине глухо зашумели ветвями кустарники, высокие цветы затрепетали, покачивая бутонами и яркими соцветиями.

Двое сдружившихся мужчин прошли к Казанскому храму. Здесь было многолюдно, но нешумно.

- У нас в праздники сюда многие приходят. Можно пообщаться, – сказал Димитрий, ища глазами среди отдыхающих трудников своих знакомых.

- Если тут общаетесь, то не ругают вас? – тихо засмеялся священник.

Димитрий сконфузился:

- Немножко в праздник можно и пообщаться. Как же без этого?

Солнце не переставало палить, и все монастырские обитатели старались укрыться в тени деревьев. Поодаль друг от друга две молоденькие монашки сидели, согнувшись, на выступе храмового фундамента и в молитвенной задумчивости перебирали чётки.

- Сегодня все размякли, расслабились. Отдых среди недели выпал, – объяснил земляк Евтеева. – Нечасто такое бывает. Вот завтра, в пятницу, поработаем, и всё.

- А в субботу? Суббота не рабочий день?

- В субботу трудимся только до двенадцати. Это закон. Все дела оставляем до понедельника.

- Что же вы в воскресенье делаете, если в город не ходите?

- Уже и не хочется в город, – уклончиво ответил оптинский трудник. – Это новоначальные страдают по прежней жизни. А мы… Понедельник – тяжёлый день, – говорил с улыбкой, словно рассказывал о чужой, не выстраданной им самим монастырской жизни. – Многие ещё засветло ложатся и спят до утра без задних ног. Силы набирают к новой неделе. Да, кроме того, в праздничный день и воскресенье за воротами не пройдёшь мимо цыган и торгашей.

- Вездесущие торгаши и у монастыря околачиваются? – вставил отец Иоанн.

- Для торгашей праздник – это хлебный день. Сами понимаете, отче. Ругаются между собой… – сжал губы Димитрий, – ой… Господи, помилуй мя грешного, – и перекрестился.

Где-то в стороне послышался женский развязный смех.

- Кто это так смеётся? – насторожился отец Иоанн.

- А-а, – снова сжал губы Димитрий, – так это Надежда наша.

- Чья надежда? – не понял Евтеев.

- Надежда – трудница. Смущает наших мужиков, – наморщил лоб Димитрий.

- Как же так? Возможно ли в монастыре?..

- Возмо-ожно, – протянул с горечью трудник. – Взяли её месяц назад.

Послышался низкий женский гогот. Отец Иоанн вздрогнул: гогот напомнил ему рык потустороннего зверя, который требовал от души иерея выкуп.

- Посмотреть бы, кто такая.

- Чего на неё смотреть? Плакать впору по её многогрешной душе да молиться.

Отец Иоанн неспешно прошёл за угол Казанского храма. За священником медленно ступал опечаленный трудник. Евтеев ахнул, увидев зрелище на зелёной лужайке: молодая высокая девушка, в длинной юбке, металась между двумя мужчинами, в рубашках, брюках, заправленных в начищенные кирзовые сапоги. Тощая, нескладная фигура девушки то подпрыгивала от щипков раззадорившихся мужчин, то носилась по кругу.

- Куда побежала? – выкрикивал коренастый мужчина и подскакивал к девушке, чтобы ущипнуть. Она только этого и ждала – не отбегала. После щипка вскрикивала, словно обиженная, а потом бежала к другому, будто ей больше некуда было уйти.

- Что, мало? – щипал её за бок худощавый мужчина.

- Ну, отстаньте от меня. Чего пристали? – грубоватым голосом твердила она, но не уходила: внимание мужчин нравилось ей.

Проходящий по тропинке молодой монах молча отпрыгнул в сторону, когда Надежда пробегала мимо него. Широкие лёгкие рукава монашеской мантии взметнулись кверху, словно прося защиты у Неба.

Вокруг резвящихся образовался широкий круг из трудников, трудниц и паломников, проживающих в обители. Многие, прыская со смеху, тихо переговаривались между собой.

- Беги к себе, беги, – коренастый трудник топал ногой, точно старался напугать девушку.

- Не видишь, не хочет она к себе, – хохотал другой, худощавый. И начиналось всё заново.

- Почему их никто не остановит? – возмущённо спросил отец Иоанн, кивая в сторону трудников.

- Причём тут мужики? – проговорил Димитрий. – Разве не видите, она играет с ними? Сирота. Поучить уму-разуму её некому было: в страшных условиях жила. Мать, тётка и бабка занимались чёрной магией. Все умерли. Она осталась одна, как перст. Жила, как могла. Приехала к нам с книгой черной магии. Батюшка здесь с молитвами сжигал книгу. Такой треск стоял.

Отец Иоанн в страхе перекрестился:

- Господи, помилуй мя грешного.

- Да, страху мы натерпелись. Вот её и крутит. Батюшка молится за неё.

- А почему чернокнижницу приняли в монастырь?

- Ну, а как быть, отче? Погибнет ведь душа. А тут отмолим, к Богу придёт.

- Придёт ли?

- Отец наместник сказал, что справная монашка из неё выйдет. Значит, что-то увидел.

- Дай-то Бог. – И спросил о том, что взволновало: – А как же вы, кто к Богу душой стремится, смотрите на всё это, даже монахи? Это же расслабляет.

- Батюшка наш говорит: «Береги глаза и уши. Смотришь – и не видишь, слушаешь – и не слышишь. Любовью спасайся!» Не нужно никого осуждать, а только рассуждать, как помочь человеку, который попал в сложную ситуацию. Трудно это…

- Да. – Отец Иоанн устыдился: ведь он осудил эту несчастную девушку, не зная её прежней жизни.

«Вот и разница между нами – монастырскими и мирскими, – задумался священник. – Мы принимаем всё, что видим, сразу, без отсева, и осуждаем, не желая понять. Они просевают всё, что видят и слышат, оставляя лишь зёрна истины. Вот чему здесь учат. Главному – уметь помочь без осуждения, не навредить. Димитрий моложе меня, но мудрее. И с отцом Владимиром тоже… Сразу понял, что с парнем что-то происходит. А я не присмотрелся. Внимательнее нужно быть к людям».

- Не хотите, отче, в книжную лавку зайти? А то скоро закроется.

Священник взглянул на трудника. Искренность светилась во всём облике молодого сильного мужчины: в лучистом взгляде, белозубой улыбке, рыжей окладистой бороде и даже статной осанке. Отцу Иоанну почудилось, будто небожитель явился ему. «Какого сына Бог послал соборному старосте, – подумал с восторгом. – Значит, достоин».

- Да, пойдём, Димитрий, давно хотел, да времени не нашёл, – ответил приходской священнослужитель.

Навстречу им, тяжело дыша, двигался упитанный монах средних лет, с непокрытой головой. Отец Иоанн не сразу заметил золотой крест на его груди из-за выпиравшего круглого живота. Перед монахом вдруг выскочила проворная паломница со сложенными ладонями.

- Благословите, батюшка, – присела она около монаха.

Монах, резко свернув в сторону и что-то бормоча, метнул крестное знамение в сторону женщины, будто отмахиваясь от неё, и ускорил шаг.

- Почему он отпрыгнул? – поражённый увиденным, спросил иерей.

- Из-за рьяных язычниц нельзя спокойно пройти по монастырю, – серьёзно ответил Димитрий.

- А что, эта женщина – язычница?

- Много их, современных язычников, мотается по святым местам, везде стараются успеть, – нахмурился трудник, глядя вслед убегающей «паломнице». – У нас тоже. Благословение берут по двадцать раз на день. Батюшка наш говорит, что человек, который по-настоящему верит в Христа, не раболепствует перед монастырским духовенством. – И с досадой выговорил: – Лечиться приезжают. Весь некрополь затоптали – камушки собирают. Из лампад, что перед иконами, масло отливают после службы. Братьям приходится храмы закрывать на обеденный перерыв. Душу нужно лечить, чтобы с телесной болезнью справиться, – заключил он.

- Да-а, я-то думал, что сюда приезжают истинные паломники, – признался в своём незнании Евтеев.

- Есть и истинные. Они с другой целью в монастырь едут: потрудиться во славу Божию.

К Казанскому храму прижалась книжная лавка, как малое дитя к заботливому и сильному родителю. Спустились по кафельным ступенькам в полуподвальное помещение и сразу оказались в современном магазине церковных товаров. Окружили приятные запахи. Всего несколько паломников ходили вдоль светлых стеллажей. Два молодых монаха, неотлучно стоя за прилавком, как на посту, безмятежно наблюдали за посетителями.

Отец Иоанн вначале прошёл вдоль вытянувшихся в ряд стеллажей. Евангелие и Священное Писание в твёрдых переплётах, толстые жития святых и подвижников благочестия, подарочные издания молитвословов с Псалтырью и тонкие книжицы акафистов, Оптинские богослужебные книги и творения святых отцов, яркие панно и картины с видами монастыря, большие иконы и карманные иконки, аудио и видеодиски, настенные календари с ликами святых – всё манящим очарованием промелькнуло перед глазами священника. Подошёл к витринам. Из-под стекла витрин смиренно взирали на возможных покупателей нательные золотые и серебряные крестики и цепочки, чётки для молитвы, различные сувениры: декоративные колокольчики, восковые свечи в футлярах...

- Отче, не хотите купить диск «Благословенная Оптина»? – приблизился к священнику Димитрий, стоявший у одного из стеллажей, пока отец Иоанн рассматривал книги.

- Что за диск?

- Молитвы в исполнении нашего иеромонаха Василия Мозгового. Не слышали?

- Не слышал.

- Купите, если деньги с собой есть. Сейчас отец Василий замолчал, взял обет молчания. Голос у него… До костей пробирает.

- Нет с собой денег. Не думал, что зайдём в лавку.

- Жалко.

- Так я могу и завтра купить.

- Купите, – ободрился Димитрий, – не пожалеете.

- Верю, верю. Обязательно куплю.

Глава 7. "Избыток сердца"

В пятницу отец Иоанн проснулся раньше обычного. В гостиничном номере было сумрачно. За те дни, что батюшка провёл в монастыре, он привык вставать, когда заботливое солнце протягивало ему лучи для утреннего приветствия.

Священник посмотрел в сторону соседа по номеру. Молодой поп тихо спал на кровати, отвернувшись к стене. Положив руки под голову, отец Иоанн лежал на спине с открытыми глазами. «Неужели он ни разу не повернулся за ночь? Не умер ли? – ужаснулся этой мысли священник. Приподнялся на одном локте, присмотрелся: одеяло то немного поднималось при вдохе парня, то опускалось при выдохе. – Живой, – обрадовался батюшка, – спит, как младенец».

Снова лёг навзничь, повернув голову вправо, в сторону отца Владимира: «Наверно, свалился вчера сразу после молебна. Переживает. Молодой ещё, страсти кипят в нём. Попробуй-ка, погаси их. Это я молодые годы прожил, как хотел и как понимал. Только ближе к пятидесяти Бог к вере привёл. А он духовное лицо, ему молодую кровь гасить нужно, хоть и хочется, как всем молодым, жизнь на зуб попробовать. – Усмехнулся: – Молодые любят поспать. Им двое суток вместе сложи – проспят, не шелохнутся. А я уже, как солдат, по часам встаю. Сегодня что-то рано».

Посмотрел на ручные часы и чуть не вскрикнул. «Вот это да, – сбросил с себя одеяло, – почти пять часов». Поставил ноги на прикроватный коврик, стянул со спинки кровати подрясник.

Послышалось, будто за окном что-то шумит. На ходу одеваясь, подошёл к окну. Ливень! По широкому лугу расплескались лужи. «Я думал, что солнце ещё не взошло, а оно за тучами», – прильнул Евтеев к стеклу, любуясь проливным дождём.

- Наконец-то дождь, – прошептал священник.

Мужчина зажёг свечу и встал на утреннюю молитву, хотя понимал, что вычитать всё молитвенное правило не успеет: нужно вовремя прийти в храм на полунощницу. «Сокращу правило. По-другому не получится», – и стал торопливо произносить молитвы, поглядывая на часы.

За окном недовольно пробурчала туча.

Закончив молиться, батюшка задул свечу. Медленно, чтобы не шуметь, вытянул из-под кровати дорожную сумку, расстегнул молнию и достал из баула зонт (молодец, матушка!) и кошелёк. Отсчитав несколько коричнево-зелёных банкнот, положил деньги в карман подрясника. Задвинув баул обратно под кровать, обернулся, не разбудил ли спящего соседа. Посмотрел ещё раз в окно: ливень сменился мелким дождиком, повсюду стояли глубокие лужи. Посетовал: «Воды налило – ноги промочу». Тихо подойдя к двери, легонько толкнул её и вышел в коридор.

Сегодня на полунощницу священник пришёл во Введенский храм. Он узнал вчера от Димитрия, что тут не ставят скамеек на раннюю службу, как в Казанском соборе. Узнал, что, по мнению духовных наставников обители, удобства для тела мешают закалять дух, и монахи, трудники лишь по благословению приходят в Казанский храм на полунощницу, как на заслуженный отдых, праздник души, оттого на ранней службе немного молящихся. Священник мог сам выбирать храм и предпочёл Введенский: пока живёт в монастыре, нужно в разных соборах побывать.

В большом храме жарко горели лампады, тянулись вверх язычки огня восковых свечей и слышалось красивое пение исоном двух монахов. Отец Иоанн сразу обратил внимание на схимников в мантиях[1]. Их высокие клобуки, как устремление духа к Небу, возвышались над верующими. Понурые рясофорные монахи[2] будто просили прощения у Бога за то, что «в беззакониих зачаты есмь» и «во гресех роди мати». Среди монахов и паломников рассредоточились трудники: одни из них, глядя вперёд, улыбались то ли своим мыслям, то ли возможности помолиться в храме; другие, опустив глаза, истово шептали молитвы. Богомольцев было немного. Только двое странников молились стоя, а другие (наверно, впервые приехавшие) сидели на складных стульчиках и, уткнувшись в оптинские книги, следили за службой.

Евтеев никак не мог сосредоточиться: обувь промокла, когда он, стараясь обходить большие лужи, попадал в лужицы. Как ни старайся, а в сырую погоду всё равно не сохранишь ноги сухими. Кроме того, отец Иоанн то и дело отвлекался от молитв, переводя взгляд на монахов, чтобы увидеть, как они себя ведут на службе. Монахи-схимники стояли, как монолиты, не шевелясь, точно срослись с храмом. Мысли приходского пастыря о Боге постоянно прерывались земными раздумьями: «Неужели монахи не устают во время молитвы, ведь они тоже люди? Ноги затекают от неподвижного стояния…», «Попробуй, дотянись до уровня монахов. Да, не всякому дано. Не зря монашеские обеты молитвенным подвигом называют…», «Поработаешь несколько лет, как Димитрий, куда ни пошлют, и молиться начнёшь с усердием, только бы телу отдых дать…».

Отец Иоанн гнал от себя мирские мысли, вслушиваясь в пение монахов. Священник то забывался, испытывая блаженство от молитвенных песнопений, то думал о том, что скажет в субботу на исповеди. Он надеялся получить не только отпущение грехов, но и духовный совет. Грех против Бога страшил богобоязненного священника больше всех остальных грехов: «Прости, Господи, забыл я за земными делами, чему учили меня: Бог есть любовь, и кто в любви пребывает, тот – в Боге, и Бог – в нём. Помоги, Господи, очиститься от грехов, благослови на добрые дела».

Пребывание в Оптиной пустыни подходило к концу, и отец Иоанн решил, что нужно сходить ещё в один храм – Преображенский – на раннюю литургию.

Храм, почти пустой, зажжёнными лампадами с состраданием смотрел на молившихся прихожан: молодую паломницу с болезненно бледным мальчиком на руках, смиренную старую трудницу, стоявшую на коленях, и на него, священника со склонённой головой.

На клиросе читали Часы. Иеромонах и дьякон служили самозабвенно, подобно первым отцам Церкви Христовой, так что все язвы вскрылись в душе приходского священнослужителя, закровоточили. Душа корчилась от боли: «Согрешил духовным неразумием: не старался ни понять, ни исполнить волю Божию. Согрешил ропотом на Бога, нетерпением посланной Господом болезни. Согрешил осуждением. Человекоугодием. Пленением души страстями. Потворством духу времени и мирским обычаям. Непостоянством в отношении к ближним, в заботе о подчинённых…»

По лицу священника текли слёзы, каплями живой воды падая на грудь. Батюшка впервые за много лет не стеснялся плакать.

Для отца Иоанна суббота наступила внезапно. Растроганный, он лёг спать накануне и сразу уснул. Субботнее утро разбудило его негромкими молитвами соседа по комнате: отец Владимир молился на коленях перед ликом Спасителя. Отец Иоанн глазам не поверил: зажжённая оптинская свеча впервые плакала крупными восковыми слезами. Наверно, потому, что слышала искреннее раскаяние в грехах молодого священника.

Пожилой священник вначале хотел встать с кровати, но подумал, что это будет невежливо, и решил подождать, пока закончится молитва молодого пастыря. Но молитва продолжалась уже минут десять, и, не выдержав боли в спине, отец Иоанн осторожно повернулся со спины на левый бок, к стене. Перестала ломить спина, и священник облегчённо вздохнул: теперь можно ещё минут десять подождать.

- Простите, отче, – минут через пять сказал отец Владимир изменившимся голосом, – я вас разбудил.

Отец Иоанн повернулся на кровати вполоборота, приоткрыв полусонные глаза, и хрипловатым голосом произнёс:

- Христос посреде нас.

- И есть, и будет.

- Спаси, Господи. Что вы так рано встали сегодня? Вчера я ложился спать один. Вас что-то долго не было.

- Я вчера на послушании был. Вместе с по-слуш-ни-ка-ми, – по слогам произнёс слово отец Владимир. Его глаза, всегда тоскливые, сейчас блестели от восторга. – Представляете? Будто я и сам послушник.

- Неужели? – вырвалось у отца Иоанна неподдельное изумление. Он спохватился: молодые часто бывают обидчивы.

Но счастливый «послушник» не обиделся:

- Да, да, – начал ходить он по комнате. – Вы были правы, отче. Физический труд помогает справиться со страстями, – восторженно сообщил молодой клирик. – Поработаешь, устанешь – и простота появляется внутри. А послушники – необыкновенные люди…

- И какое послушание вам дали? – заинтригованный неожиданным поворотом дела, отец Иоанн повернулся к соседу, подперев голову рукой.

- Не поверите.

- Ну? – с нетерпением спросил Евтеев.

- Убирать Введенский храм после всенощной, – выпалил молодой поп.

- Вот, видите, ваш порыв поняли и одобрили. И вам радостно.

- Не то слово – «радостно». Я летаю. Мне хочется всех любить. Всех.

- Знакомое чувство.

- Если бы мне раньше кто-то сказал, что я буду мыть пол и считать себя при этом счастливым человеком, я бы посчитал такие слова оскорблением. Но сейчас… Сейчас я… счастливый человек, потому что мыл пол в храме. Я не понимаю, что со мной. Я не знаю… Какая-то метаморфоза… К лучшему или…

- Это благодать Святого Духа внутри вас разливается. По каждой жилке, по каждому сосудику, – торжественно сказал Евтеев.

- Я думал, что это старые сказки… хоть и священник… – волнуясь, сказал отец Владимир.

- А-а! – ахнул отец Иоанн. – Что же вы такое говорите?!

- Или, на крайний случай, метафора… – не обратив внимания на возмущённого священника, продолжал говорить отец Владимир, словно рассуждая с самим собой. – Мы живём в научно-техническую эпоху. Наша цивилизация достигла апогея. Понимаете вы? Освоен космос, подводный мир, изучено строение атома. Человек – покоритель микро- и макрокосмоса. Бери всё, пользуйся. Владей миром. И вдруг… Святой Дух, благодать… Но как же я сейчас рад, что вместе с цивилизацией есть Святой Дух…

- Живительный Святой Дух, – поправил раскрасневшегося попа отец Иоанн.

- Живительный, – восторженно повторил поп. – Понимаете, я почти наизусть знаю «Настольную книгу священнослужителя»... Старался, служил в храме… Всё чего-то ждал… необыкновенного в своей жизни, – возбуждённо жестикулировал отец Владимир. – Вот сейчас, вот случится что-то необыкновенное и перевернёт мою жизнь. И я навсегда останусь с Ним. Навсегда! Столько раз причащался на литургии! – восклицал одухотворённый батюшка. – И вдохновение испытывал, и помощь Божью чувствовал … Но не так, как вчера. Вчера, выходит, в полной мере благодать получил… А всего-то пол в храме вымыл. Разве такое бывает? – повернулся молодой священнослужитель к Евтееву.

Тот был потрясён услышанным: тоже испытал необычные чувства только в Оптинской обители. И дело, видимо, не в том, моешь ты пол в монастырском храме или нет, а в необходимости для твоей души истинного примера: людей с внутренним огнём веры. В монастыре не только монахи, но и трудники являются образцом настоящего старания в любом деле, искренней молитвы и подлинной веры. Без желания получить от Небес за свою преданность материальный дар.

«От избытка сердца говорят уста», – вспомнил отец Иоанн строку из Евангелия от Луки. Вслух произнёс хриплым от волнения голосом:

- Господь ведёт нас к спасению. Все несчастья, которые с нами происходят, совсем не случайны, – Евтеев понимал, что и сам осознал многое, пребывая в Оптиной пустыни. – Господь протягивает руку помощи в нужный момент, когда Его чадо растерялось и не знает, по какой дороге следовать. Я сегодня на исповедь иду. А вы?

- Я тоже пойду.

- Вы же готовились? – осторожно спросил отец Иоанн.

- Да, да. Понимаете, и грехи, в каких я не каялся раньше, увидел, вернее, осознал по-настоящему, что это грехи, только когда пол мыл в храме.

- Значит, не просто так новоначальных монахов после пострига три ночи ночевать заставляют в храме. Это мне Димитрий рассказывал. Что-то происходит с монахами за это время. Надо тебе с Димитрием поговорить. Что-нибудь он тебе посоветует. Ведь мы, приходские священники, – светские люди. Нам видимый мир ближе. А им – невидимый, тайный. – И поставил точку: – Ну, ладно, отец Владимир. Теперь и мне надо к исповеди молитвы прочитать да покаянный канон. Хочу исповедаться с утра.

- Во Владимирском храме?

- Да. Там, сказали, с шести до двенадцати исповедуют.

- Можно и мне с вами, отче?

- Пойдёмте.

Молодой священник благодарно поклонился и вышел из комнаты.

«Гм, надо же, и правда – «метаморфоза». Парень кланяться научился, – про себя изумился Евтеев. – Чудны дела Твои, Господи, – и перекрестился. – Что же мне делать? Нужно ли всё говорить на исповеди? Священники наши не говорят многого. Если бы говорили, то епитимью бы несли. А ведь священник должен быть чист душой, чтобы лечить свою паству». – Посидел молча, раздумывая, и решился: – Назову все грехи на исповеди».

С жаждой впитала сухая земля вчерашнюю дождевую влагу. Только широкие тёмные пятна на земле напоминали о том, что здесь стояли большие лужи. Всё на Земле оставляет свой след: и природные явления, и поступки людей.

Два священника пришли во Владимирский храм в начале седьмого часа. Неопалимым огнём дышали многочисленные лампады. Приятно пахло воском и ладаном. Две худые богомолки, в чёрных длинных юбках, на коленях молились перед иконой Владимирской Богоматери. Их загорелые лица казались ещё более тёмными из-за светло-серых ситцевых платочков на головах. Пять неопытных паломниц, ожидая встречи с исповедником, жались у двери. Возвышались два аналоя, на одном из них уже лежали Евангелие и крест.

Лёгким шорохом поползли по храму быстрые шаги исповедника. Высокий, сухопарый монах, счёрной, будто смоляной, бородой, подошёл к аналою, размашистым движением руки наложил на себя крестное знамение, поцеловал золотой крест и Евангелие в массивном переплёте. Быстро окинул проницательным взглядом всех собравшихся.

- Чадо, Христос невидимо стоит, принимая исповедь твою, – обратился монах к верующим.

Первой на исповедь смиренно пошла одна из богомолок. Приходские священники промолчали. Евтеев встал последним, его примеру последовал и отец Владимир. К другому аналою, тихо ступая, подошёл невысокий молодой монах с православными святынями в руках. Одна паломница посмотрела в его сторону, но осталась стоять на прежнем месте.

«Наверно, монах постарше исповедует лучше молодого», – предположил отец Иоанн и тоже остался в очереди.

Молодой инок безропотно стоял у церковного столика, ожидая прихожан, которые пожелают исповедать ему грехи и получить духовное наставление.

Тугая пружина на двери, натянувшись, запричитала, затем громко захлопнулась дверь. Все посмотрели на вошедших двух прихожанок, девушку и молодую женщину. Девушка была одета в лёгкое цветастое платье чуть ниже колена, на ногах – белые босоножки на высоком каблуке, на голове – белая кисейная косыночка, больше похожая на носовой платок. Молодая женщина оделась на исповедь скромнее: длинное тёмно-синее платье закрывало ноги почти до щиколоток, чёрные плетёные туфли полностью скрывали стопы ног, длинный прозрачный тёмно-серый шарф покрывал волосы и укутывал шею. Пришедшие суетливо проследовали к другим прихожанам.

- Вы последний на исповедь? – вполголоса спросила девушка отца Владимира.

Молодой клирик, сосредоточенный на своих грехах, молча кивнул, не поворачивая головы.

- И ответить не хочет, – недовольно сказала женщина вполголоса. – Стоит, как в рот воды набрал.

- Смотри, смотри, – услышал отец Владимир за спиной насмешливый шёпот девушки.

Женщина хохотнула:

- Терминатор какой-то. Стрелять не начнёт?

Девушка тоненько засмеялась:

- Это, по-моему, священник.

- Да иди ты, – удивилась женщина. – Священник, стриженый, как терминатор? Мир сходит с ума. Больше не о чем говорить.

Отец Владимир затоптался на месте, повернул голову в сторону двери.

- А та женщина придёт исповедоваться? – прозвучал милый голосок девушки за спиной молодого иерея.

- А кто её знает? Она же чокнутая. Была бы умная, не делала бы нам замечаний. Все молчат, а эта: «Громко молитвы читаете, другим сёстрам спать не даёте», – передразнивая незнакомую паломницу, пропищала женщина.

- Но мы же не виноваты…

- Вот именно. В шестиместном номере поди-ка угоди каждому. Деньги лупят с паломников, а условий для молитвы нет.

- Ага.

- Надо выселить эту дурочку из нашего номера.

- Как?

- Просто. Подложить ей что-нибудь, а потом сказать, что украла. Здесь воровства не любят. Сразу – на выкинштейн из монастыря.

- Не надо, Зоя, – твёрдо сказала девушка. – Я на это не пойду. Она же ничего плохого не сделала. Зачем грех на душу брать?

- Не переживай. Ещё много у тебя всяких грехов на душе будет. Замолишь.

Евтеев слышал обрывки фраз женского разговора и негодовал: «Принесли грехи на исповедь и тут же грешат. Завтра к причастию пойдут. Какое кощунство!» Обернулся к отцу Владимиру, прошептал:

- Я к тому монаху пойду, – и вышел из очереди.

Отец Владимир, ни о чём не спросив, тут же последовал за старшим товарищем.

Молодой монах оживился, увидев подошедших священников. Опущенные плечи инока расправились, в серых глазах заискрилась уверенность.

Отец Иоанн склонил голову и начал называть грехи. Внезапно появилось беспокойство, которое быстро усиливалось. Не назвав и половины того, о чём хотел сказать на исповеди, батюшка еле сдерживал себя, чтобы не зарыдать. Он иногда прерывал искреннее покаяние, стараясь успокоиться. Слёзы душили его, не давали внятно говорить, в груди что-то давило, отчего становилось трудно дышать.

Дрожащий голос выдавал сильное волнение иерея, но монах, безмолвствуя, не проявляя никаких видимых чувств, вслушивался в тихую исповедь приходского священника.

Когда отец Иоанн замолчал, духовник выждал время, а затем спросил:

- Как вас зовут, отче?

- Иоанн.

Священник приподнял голову, вгляделся в монаха: длинные тёмно-русые волосы лежат на плечах, на лице выделяются впалые щёки, в глазах – смирение. Исповедник, глядя на кающегося, спокойно заговорил:

- Нельзя роптать на Бога. Ропотник сравним с человеком, который стучит кулаком по столу и требует от Бога: «Дай и того, и этого». Подобный человек не желает принять и малейшей скорби. Но вне скорбей, вне креста нет спасения. – Голос его звучал ровно: – Все мы погрязли в грехах, а на небо их не унесём. Грехи должны быть искуплены на земле, чтобы не страдать в вечной жизни. Только спасительное крестоношение. Оттолкнём ли руку, зашивающую наши раны? Крест – это лестница на Небо. Сам Богочеловек Иисус через Крест взошёл на Небо, – монах, кротко опустив голову, перекрестился.

- Да. – Невозмутимое спокойствие духовника передалось иерею. Кающийся в застарелых грехах священник мысленно благодарил монаха за доброжелательность.

Монах смотрел в глаза. Взгляд его, открытый, добрый, настолько проникал в душу, что, казалось, не человек принимает исповедь, а чистая совесть, посланная Богом на помощь кающемуся священнослужителю.

- Скинуть свой крест вы можете. И даже добиться временного облегчения земной жизни. Но каковы последствия?

Отец Иоанн согласно закивал головой: он и сам со страхом думал о последствиях своего роптания.

- Жизнь может ещё более отяготиться: получите иной крест, не свойственный вам, и страдания в вечности, – с сочувствием посмотрел исповедник на отца Иоанна. – Надейтесь, отче, на милосердие Божие. Против скорбей только одно средство: терпение и молитва. Хорошо, что вы откликнулись на голос Божий. Никто не может сам собой принять эту честь, но призываемый Богом. Должны пройти многие годы смирения и очищения, только тогда вы станете сильным священником.

Иерей от переизбытка чувств покраснел: значит, его Господь призвал; значит, он в своё время правильно жизненный путь определил, став священником; сейчас необходимо, стиснув зубы, терпеть и молиться.

- Стояние на перепутье – это тяжёлые последствия пленения души страстями. Корень всех зол – сребролюбие, обмирщение и приспособление к удобствам плоти. Не поклоны, не посты, не чтение Слова Божия, а смирение приближает человека к Богу. Смирение перед волей Божией. Валаамский схиигумен Иоанн говорит, что «благодать Бог даёт не за труды, но за смирение».

Монах поучал неторопливо, цитируя слова святых отцов Церкви для объяснения грехов. Отец Иоанн поражался грамотности и мудрости молодого исповедника.

- Поставьте в центр жизни Христа. Не погружайтесь в прежнюю бесплодную суету и не соблазняйтесь второстепенным. Страсти погасите в себе и усердно молитесь Господу Богу. Не оборвите тонкий волосок своего спасения, – закончил монах.

Иерей Евтеев возле храма дожидался молодого батюшку и с замиранием сердца думал о Боге, о кресте священника. Так задумался, что не увидел, когда из храма после исповеди вышел отец Владимир.

По дороге в гостиницу молодой священник поделился тем, что услышал в наставлении на исповеди:

- Монах сказал, что мне нужно научиться жить в семье ради Христа. Тогда Господь поможет мне спастись и в семейной жизни. Сказал, что сейчас жизнь в монастырях не такая, как мне думается, и я по неопытности соблазняюсь монастырской жизнью.

- Он прав. Разве вы сможете нести этот крест – жизнь в монастыре? Это не ваш крест, а потому не по силам вам.

- Видимо, так, – смутился отец Владимир. – Отшельник сказал мне, что я никуда от себя и врага не спрячусь. В монастыре грех будет мучить ещё сильнее, чем в миру. Сказал: «Царствие Божие силою берётся», что его выстрадать нужно, заслужить смирением.

- Да, – в задумчивости произнёс отец Иоанн.

По узкой дороге медленно шли два ссутулившихся священника.

[1] Монахи, принявшие малую схиму, носят мантию и клобук.

[2] Рясофорные монахи – новопостриженные монахи, которые носят рясу и скуфью (или камилавку).

Глава 8. Кто достоин награды?

Иерей Евтеев не стал заходить в номер, а присел на скамейку, поставленную возле гостиницы. После дождя солнце вновь беспристрастно взирало на землю, щедро даря жар могучего тела всем живущим под его спасительным кровом.

«Прав монах: отравляем душу страстями. Лютая плотская борьба внутри нас. Если не склоняемся перед волей Божьей, то гордость поднимает нас над землёй, и любовь не может проникнуть в душу. А любовь – самое главное в жизни», – обжигали мысли нутро священнослужителя, точно солнце выжигало в нём страсти, как серафим выжигал страсти пушкинского пророка.

Ни богатство, ни высокая должность, ни мирской авторитет, ни сан священника не спасут от душевных мук. От себя не уйти. Отец Иоанн не захотел прятаться от скопившихся грехов. Чтобы от них избавиться, он посмотрел им в глаза, как врагам, обличил их, и с помощью духовного наставника увидел, отчего они родятся и набирают силу. Чтобы больше не попасть в сети греха.

После дождя снова изматывала жара. Иерей будто отяжелел от дум: медленно встал со скамейки. «Исповедался, но легче на душе не стало. А ведь раньше, когда строителем работал, всё проще представлялось. Пожертвую денег храму, и Господь воздавал сторицей: и заказ стоящий получал, и деньги большие за работу, всё по-честному, как договаривались с заказчиком. За богоугодное дело Господь награждал. Какую усадьбу отстроил себе в те годы! Загляденье! – с улыбкой смотрел на ядрёную траву вокруг, словно на ожившие воспоминания о былой душевной радости. – А потом… От храма деньги отнимал и – в свой карман. Да и какие деньги? Не честным трудом нажитые. Вот и покинула меня благодать Божия. – Прищурился, глядя вверх, на сияющее солнце: – Как Димитрий целыми днями на солнце работает?!» – и вошёл в прохладную гостиницу.

- Отец Иоанн, не хотите отдохнуть завтра после причастия? – сразу приступил с вопросом молодой клирик, как только иерей вошёл в номер.

- Где отдохнуть?

- Да где хотите.

- А что, в монастыре есть выбор? – равнодушно спросил грустный священник, подходя к кровати.

- А мы не в монастыре, а за воротами монастыря отдохнём.

- Как за воротами? Где это? – недоверчиво посмотрел на отца Владимира иерей Евтеев и подумал: «Молодость сбивает в сторону».

- В городе. Вы видели Козельск?

- Только козельский вокзал.

- И я Козельск ещё не видел. Хоть раз мы можем город посетить? Ведь мы не монахи. Сколько вы ещё намерены жить в монастыре?

- Жить? Да что вы! Я здесь в командировке. Завтра после обеда уезжаю. Заждался небось меня отец диакон. В понедельник в храм – готовиться к празднику Петра и Павла.

- А я здесь почти две недели и могу ещё остаться дней на пять. Или на десять.

- А как же служба в храме?

- Нас двое.

- Большой храм?

- Да.

Иерей Евтеев хотел спросить, в какой епархии благословение дают на длительное пребывание в монастыре, но промолчал: не его это дело.

- Где вы хотели отдохнуть?

- Говорят, что в городе работает краеведческий музей. В бывшем доме купца Цыплакова. Музейные работники стоящие экспонаты собрали.

- От кого же вы узнали?

- От прежнего постояльца. Он был в музее. Сказал: экскурсия почти полтора часа идёт, билет дорогой. Но для меня деньги не проблема.

- Ну, что же, хорошая идея. Побывайте в музее. А в Шамординской обители не были?

- Был. Архитектура восхитительная. Но всё же есть отличия от Оптиной.

- Какие?

- Во всём видна женская рука.

- Ну, что же вы хотите? – развёл руками Евтеев. И высказал своё желание: – Мне хотелось бы сегодня Димитрия увидеть после обеда. Монастырские в субботу только до двенадцати работают.

- Мне тоже с Димитрием хотелось бы встретиться.

- Хорошо, – широко улыбнулся отец Иоанн. Ему нравилось ловить себя на мысли, что он хоть чем-то похож на оптинского земляка. – Надо успеть повидаться до всенощного бдения.

Монастырь кишел паломниками: подходил к концу Петровский пост. У каждого храма стояли люди: умиротворённые богомольцы, изъездившие страну, поклоняясь известным святыням; бородатые мужчины с рюкзаками; тихие молодые женщины с молчаливыми детьми за плечами; недавно воцерковленные, смутно представлявшие, что такое святая обитель; различные туристы, жадные до новых впечатлений. Все устремились в недавно восстановленную Оптину пустынь.

У Казанского храма было многолюдно. Среди длинных широких тёмных юбок богомолок мелькали ещё монастырские тёмно-серые фартуки, натянутые поверх коротких женских юбок и брюк. Монашеских одежд не было видно, и только два священнических подрясника, чёрных, как напоминание о духовной смерти для греха, маячили у цветника, в стороне ото всех.

Отцу Иоанну хотелось увидеть земляка в последние часы пребывания в монастыре. «Должен прийти сегодня, ведь он знает, что я завтра, после причастия, уезжаю. Что-то долго нет, видно, грехи перебирает. В каком он сейчас храме? Монастырские каждую неделю исповедуются: быстро должна исповедь проходить. Что их там мучают?» – волновался Евтеев.

- Отец Иоанн, – послышался тихий знакомый голос за правым плечом.

Иерей быстро обернулся:

- Димитрий!

Сердце священника задрожало, словно с бархатистым голосом трудника в него проникла нечаянная радость. Глаза заблестели от неожиданно навернувшихся слёз.

- Отче, как хорошо, что вы пришли, – искренне улыбаясь, торопливо заговорил Димитрий. – Пойдёмте туда, – указал он широкой ладонью на неровную толпу паломников, собравшуюся недалеко от крыльца Казанского храма. – Некогда было вас предупредить. Сейчас из трапезной выйдет отец наместник. Возьмите у него благословение. А я пока по делам отлучусь.

- Разве мы должны вместе с паломниками брать благословение? А отдельно от них – нельзя? – поморщился отец Владимир, неохотно бредя вслед за приободрившимся иереем.

- Разве мы особенные, чем-то отличаемся от паломников? – вопросом ответил отец Иоанн на бурчание молодого попа.

- Но мы же лица духовного звания, – запыхтел тот. – И на исповеди женщины не пропустили священников первыми, хотя так положено.

- В простоте надо жить, батюшка. Не забывайте, – отозвался отец Иоанн. – Надо прощать людям незнание.

Священники пристроились с боку толпы. Молодой поп иногда опасливо поглядывал на рядом стоящих женщин, будто боялся их. Отец Иоанн смотрел на монастырскую трапезную, которая располагалась немного в стороне от Казанского храма. Входная дверь трапезной не открывалась, и никто не выходил из белокаменного здания.

Вдруг толпа заколыхалась, придвинулась к краю бордюра. И, сложив ладони одна в другую, замерла в почтительном поклоне. Отец Иоанн успел заметить нескольких монахов, приближающихся к храму, но не смог их рассмотреть: склонил голову вместе со всеми.

К ожидающим благословения медленно подошёл среднего роста седой старичок с редкими волосами и жидкой бородкой. Окинул всех отечески ласковым взглядом и перекрестил мягким движением усталой руки.

Толпа разом вздохнула. Отец Иоанн приподнял голову. Серые глаза старичка, обрамлённые белёсыми ресницами, смотрели на него, источая такую доброту, которую до сих пор никогда не чувствовал священник. Дрожь пробежала по всему телу. Старичок молча подступил к краю толпы, кротко улыбнулся отцу Иоанну и протянул ему бумажную иконку. Иерея обдало жаром. Покорённый добротой, священник глядел на смиренный лик Серафима Саровского, взиравшего с иконки, и чувствовал тонкую энергетику, недоступную физическому зрению.

Евтеев задумался: «Теперь понимаю слова благочинного: «В Оптиной пустыни Господь близок к земле». Именно так, потому что истинная вера поселилась в этом месте. Даже еле теплящийся огонёк веры здесь воспламеняется».

- Задумались крепко, отче, – одарил подошедший трудник белозубой улыбкой отца Иоанна.

- Крепко, – сдавленным голосом сказал смущённый священник. Оглянулся: паломники расходились.

- Что, отче, прочувствовали оптинский дух? Силён наш дух, – уже с серьёзным видом произнёс трудник.

- Силён, – подтвердил слова трудника отец Иоанн. – Вот, получил благословение, – с растерянным видом показал бумажную иконку.

- Силён. Меня даже затрясло, – прослезился взволнованный отец Владимир.

- Случается, некоторые без чувств падают, – проронил оптинский работник.

- Не надо с нами шутить, – не поверил Евтеев.

- А я не шучу, – насельник не отвёл взгляд в сторону. – Так бывает в первый раз. Слишком большое потрясение.

- А ругать не станут тебя за самовольный приход в сад? – с беспокойством в голосе спросил отец Иоанн шагающего впереди Димитрия. Трудник беззаботно размахивал правой рукой, держа в ней серый холщовый мешочек.

- Что вы, отче! У нас ничего не делается по своей воле. Пока вы благословение получали, я к отцу эконому сбегал. Отец эконом благословил, вот мы и идём рыбок кормить, – успокоил земляка Димитрий. – Такое у меня с вами послушание на сегодняшний вечер.

- Рыбу кормить? – фыркнул молодой клирик.

- Да, рыбок. Больших и маленьких, – пробасил с детской интонацией трудник.

- Я забыл, что у вас на всё благословение даётся, – перекрестился отец Иоанн и усмехнулся: «Как ребёнок, радуется даже малому». Но, устыдившись тщеславия, осадил себя: «Вот живёт он в простоте, и ничто не тревожит его. Не нужен ему автомобиль, роскошный дом. Живёт по завету Господа: «Будьте, как дети».

По саду быстро шли трое высоких мужчин в подрясниках. Ширококостный, плечистый, как богатырь, Димитрий, уверенно шагая, вёл своих подопечных на пруд, в очистке которого тоже принимал участие. Чтобы деревья плодоносили, нужен обильный полив, и монастырские жители восстановили старый пруд собственными силами. Позже и другие пруды.

Отец Иоанн на ходу озирался вокруг: и особо не приглядываясь, была заметна работа крепких хозяев. В большом саду росли хорошо развитые деревья, сплошь увешанные зелёными плодами. Не было видно желтеющих листьев на раскидистых ветвях яблонь и груш. Любо жить в ухоженном саду и небольшим птицам: задорно переговариваясь между собой, они перелетали с одного плодового дерева на другое. Между яблонями и грушами раскинулись белые парники, придававшие саду домашний вид. Невысокая копна сена одиноко стояла рядом с крайним парником. Зной пошёл на убыль, но земля всё ещё струилась солнечным теплом. В сухом воздухе приятно пахло разнотравьем – ароматом жизни.

Показался маленький водоём. В спокойной водной глади отражалась синева неба и белые нити облаков, похожие на огромный раскрытый веер.

- Небольшой прудик, – обыденно сказал отец Иоанн.

- А зачем большой? – не сразу ответил Димитрий. – Лучше несколько маленьких в разных местах, чтобы легче было поливать.

Солнце уже готовилось сомкнуть огромное веко, но ещё бросало последний ясный взор на всю округу. Перед сном солнечный взгляд стал ласковее. В некоторых местах берег пруда освоил камыш, дремавший под нежными прикосновениями засыпающего солнца. Иногда беспокойные лягушки, одна, другая, начинали заунывное кваканье, но вскоре умолкали: заканчивалась пора их брачных песен.

Подошли к короткому узкому мостику с высокими зелёными поручнями. Димитрий ступил на деревянный настил. Поставил мешочек и раскрыл его:

- Ну, что, будем кормить рыбок?

- Покормим, – отозвался отец Иоанн и прошёл на мостик. За ним протиснулся отец Владимир.

Все посмотрели на чистую, прозрачную поверхность пруда. Тёмно-зелёная тина у берега, чуть покачиваясь, млела в тёплой воде. Тоненькие водомерки резко чертили линии границ своих вотчин. Прибрежные кусты любовались собственным пышным отражением в водном зеркале, которое мелкими блёстками украшало их тёмные пряди.

Отец Иоанн взглянул на Димитрия. Лицо обитателя монастыря преображалось на глазах, приобретая неземные особенности: сияло внутренним светом, так что казалось – загар исчезает.

- Тишь да гладь. Благодать неземная, – словно слова молитвы, благоговейно произнёс трудник, наслаждаясь видом творения Божьего. И замер на несколько минут. Священники тоже молчали. – Берите хлебушек из мешочка, – встрепенулся монастырский работник. – Покормим рыбок, – достал недоеденные кусочки ржаного, пшеничного хлеба и булок, раздал своим спутникам.

- А как их кормить? В воду хлеб бросать? – смутился отец Владимир.

- Нет, нет. Смотрите. Держите в руке хлебушек и подносите его к воде. – Димитрий нагнулся, опустил руку с хлебом к водной глади. В течение нескольких секунд у поверхности пруда появились маленькие рыбёшки. Заботливый трудник погрузил почти весь кусок хлеба в воду. Рыбы, приученные к такому виду кормления, приникли к лакомству. Через минуту одного куска хлеба уже не было. – Вот и готово, – крестообразно пожимая одной ладонью другую, довольный трудник тряхнул головой. Затем снова всунул руку в мешок.

Иерей Евтеев загорелся желанием из рук покормить рыб: ни от кого не слышал и сам ни разу этого не делал.

- В детстве удочкой на хлеб ловил рыбу. Но чтобы рыба с руки хлеб брала! Кому скажу – не поверят! – добродушно засмеялся он, поглядывая то на Димитрия, то на молодого иерея. Отломил чуточку от куска ржаного хлеба, присел на корточки, примерился: нет, не достанет. Встал на колени и, держась за железные стояки, низко нагнулся, поднеся хлеб к воде. Тут же появились забавные маленькие рыбьи рты. – Откуда вы берётесь – вас же нигде не видно? – искал глазами отец Иоанн косяки рыб.

- В тине прячутся, – подсказал Димитрий, сидя на корточках. – Сейчас распробуют.

У обитателей пруда, почуявших ароматный монастырский хлебушек, начался праздник: заходили круги по воде.

- Вот, смотрите, – поднявшись, с тихой торжественностью позвал спутников Димитрий, – заиграла рыба от довольства.

Трое мужчин сгрудились в конце мостка.

«Счастливый человек, – думал отец Иоанн, глядя на неподдельную восторженность жителя святой обители, – умеет видеть радость в каждом мгновении. Мало таких людей в миру осталось. Недаром рыжий – солнышко. Страстная метла в городах вымела любовь и добро. Нелегко приходится в миру таким, как Димитрий, среди ходячих мельниц, которых не остановишь нисловом, ни делом – сметут огромными крыльями-страстями и даже не заметят. И как не уйти в монастырь, если в миру человек ощущает себя умершим, чья душа неприкаянно бродит по земле, превратившись в привидение, пугающее живых?»

- А какая рыба здесь? – нарушил молчание отец Иоанн.

- Разная. Карп, карась. Толстолобик есть, – отвлёкся Димитрий от дивного зрелища на пруду.

- А раньше рыбалкой не увлекался? – запросто, как хорошего друга, спросил священник сына соборного старосты.

- У-у, – трудник по-детски вытянул губы трубочкой, – заядлый рыбак в детстве был.

- Да? – лёгкий смех, как бабочка, выпорхнул из груди Евтеева.

- Только рассвет – я уже на речке с удочкой сижу. Носом клюю, а всё равно удочку в руках твёрдо держу. Бывало, рыба приманку съест, а я и не чую, – с блеском в глазах вспоминал ребячьи забавы рыжебородый насельник. – Засну на берегу, во сне рыбу ловлю. Проснусь, удочку дёрну, а там – пусто. Ну, что тут говорить – пацан. Давно это было, – без сожаления, легко, вздохнул он, будто рассказывал не о своей детской поре, а о детстве знакомого человека.

Димитрова лёгкость в общении передалась и Евтееву.

- А вы рыбачили? – обратился Евтеев к отцу Владимиру, молча стоявшему с куском булки.

- Никогда.

- Не рыбачили? Обычно в детстве все мальчишки рыбалкой увлекаются.

- Не рыбачил. И не тянуло.

- А что так?

- Я рос в мегаполисе. Библиотеки посещал.

- Много потеряли.

- Да немного, – с постным видом произнёс молодой иерей, встал на колени, свесился с мостика и ткнул хлеб в воду.

- Единство с природой – это… не передаваемое словами чувство. Особенно если в детстве… М-м, – многозначительно промычал отец Иоанн, – впечатления на всю жизнь остаются.

На поверхности воды показалась тёмная толстая спина большой рыбины. В ширину – с ладонь. Широко открытым ртом рыбина схватила кусок хлеба, который держал отец Владимир. От неожиданности молодой священник отдёрнул руку. Крупная рыбина, лениво развернувшись, поплыла в глубину.

- Отче, – монастырский обитатель впервые так обратился к молодому гостю монастыря. – Не бойтесь, у карпа зубов нет.

- Кто знает, что у этого мутанта есть? – Недовольный собой, городской священник поднялся и отошёл чуть в сторону. Если бы мостик был шире и длиннее, то отец Владимир отошёл бы подальше. Но на мостике – тесно.

- Нет, не мутант, – простодушно улыбнулся Димитрий. – Просто откормленная рыбка.

- Рыбка... Чуть полруки не откусила.

Отец Иоанн мягко напомнил:

- Здесь не мегаполис. Тут надо другие законы знать.

- Какие законы? – задиристо ответил молодой поп. – По-моему, здесь вообще никаких законов знать не нужно. Живи себе, как Бог на душу положит.

- Это верно, как Бог на душу положит, – сдержанно уступил Димитрий. – Умно сказали.

Отец Владимир кинул недоверчивый взгляд на трудника: не посмеялся ли, сказав «умно»?

- Нет, в монастыре очень трудно жить, – вмешался отец Иоанн. – Я теперь это понял. Не каждому дано… – не договорил он: Димитрий сжал локоть земляка.

- И не каждому нужно, – категорично заявил отец Владимир, тут же отвернулся и замолчал. Держась за зелёные поручни мостка, безразлично уставился в одну точку, не замечая плескающейся рыбы.

«Чего он нервничает? Подумаешь, не получилось покормить рыбу, – Евтеев сочувственно посмотрел на соседа по номеру. – Упустил хороший момент в детстве, зато теперь нужно учиться элементарным вещам. Собирался в монастыре остаться. И как бы он тут жил? Одни мечты в голове у парня. Нет серьёзной опоры. Непонятно, как он три года прослужил в церкви с такими противоречиями».

- В пруду вода стоячая, рыба может погибнуть, – сменил тему разговора священник молитвенного дома.

- Нет, не погибнет. Не дадим погибнуть, – Димитровы глаза смеялись, будто жили отдельно от лица. – У наших теперь какая-то специальная машина есть, чтобы пруды чистить. Да ещё время от времени воду кислородом насыщают.

- А-а. Тогда понятно.

Разговор не клеился. Отец Иоанн чувствовал себя неловко: если они втроём пришли на пруд – значит, и втроём должны общаться. Он понял, конечно, задумку Димитрия: подтолкнуть молодого священника к размышлению над своим отношением к людям, но всё равно совесть грызла: «Не отталкивай его. Помоги. Подскажи, чтобы слабенький огонёк, что зажёгся в молодой душе, не был задут жгучим ветром страстей. Тебе же помогли, когда оказался на перепутье».

Несколько минут все трое молчали: каждый сосредоточенно думал о чём-то своём. Обида одного человека, словно чёрная лебедь, заслонила красоту Божьего мира.

Первым заговорил Димитрий. Тихо проурчал:

- Как хорошо вокруг. Какое благоухание, – и втянул в себя аромат оптинского разнотравья.

- Хорошо, – повеселел взгрустнувший Евтеев, заметив и отходящее ко сну золотистое солнце, и ярко-зелёные краски травы, прибрежных кустов, ветвей плодовых деревьев, будто слова обыкновенного монастырского трудника пробили брешь в чёрной пелене обиды.

- Как вы думаете, отче, зачем люди придумали искусственные запахи – духи? – спросил Димитрий притихшего иерея Евтеева.

- За чем-то им это понадобилось, – уклончиво ответил отец Иоанн.

- Феофан Затворник говорил, что всякая душа издаёт свой запах: добрая – хороший, а страстная[1] – дурной. А вот скажите, отче, духи и душа – это слова одного корня? – с детским выражением лица обратился Димитрий к отцу Иоанну. – Говорят, что одного.

- Не могу сказать. Тут ведь знания нужны, – ответил тот. – Я строитель, а не знаток русского языка. Об этом надо у знающих людей спросить.

- А вы как думаете, отец Владимир? – спросил трудник стоявшего к нему спиной молодого клирика.

Тот, услышав вопрос, обращённый к нему, прищурился, точно старался что-то рассмотреть на другом берегу пруда:

- Может быть, когда-то и были одного корня – в давние времена. – Помолчал немного и повернулся к Димитрию: – Сами посудите. Если подобрать однокоренные слова и определить значение их корня, как нас в школе учили, то выходит, что духи и душа – однокоренные слова. Оттолкнёмся от слова дух. Духовный. Это первое, что приходит на ум. Или можно взять слова с чередованием согласных звуков в корне: благодушие, душевность, воодушевление, бездушие. В этих словах чётко прослеживается значение корня дух: «сознание, психические способности, определяющие поведение человека». А вот в словах вдох, дыхание, дышать, воздух, душистый, удушье, душиться – другое значение корня дух, близкое к значению слова дуть: «веять». Сразу вспоминается выражение «веяние Святого Духа». Значит, слова духи и душа, возможно, когда-то были однокоренными, то есть с одним и тем же значением корня.

«Умный человек», – подумал трудник, поражённый начитанностью «попа-расстриги», и впервые внимательно вгляделся в него: ни одного чувства не выражало холодное продолговатое лицо. Только умные, немного насмешливые глаза выдавали человека думающего и колкого. Горделивая осанка скрывала глубоко сидящую в сердце тоску по идеалу. Такие люди обычно бывают несчастливы: вначале стремятся переделать весь мир, а когда понимают, что человеческое совершенство – недостижимая цель, теряют интерес к высокой идее, становятся чёрствыми и эгоистичными.

- Видимо, были однокоренными, – опустил глаза Димитрий.

- Смотрю, большое у вас хозяйство. И сад, и пруды, огород, поля, – заговорил отец Иоанн, не заметив Димитровой задумчивости. – Силы и терпения… ой, сколько надо.

Димитрий согласно кивнул головой.

- А что у вас на полях растёт? – поинтересовался Евтеев.

- Пшеница, ячмень растёт. Гречиха и овёс тоже. Зерно перерабатываем на оптинской мельнице, – задумчиво проговорил монастырский работник.

- Работы вам хватает.

- Не только на свои нужды сеем. У нас паломников много, их тоже нужно накормить. Каждый, кто трудится у нас, должен быть накормлен.

- Пусть сами питаются, вам легче будет, – предложил отец Владимир.

- Нет, так нельзя, – с добротой посмотрел на него Димитрий. – Человек, что работает своими руками, достоин награды. Батюшка наш говорит всегда, что телесный труд человеку Богом указан. Труд необходим для души, потому что избавляет её от грехов.

- Это так, – поддакнул земляк. – Бывает, поработаешь тяжело, мышцы болят, а на душе легко-легко. И все плохие мысли уходят.

- И где вам приходится «тяжело» работать? – дерзко усмехнулся отец Владимир.

- Матушке каждую весну помогаю. Вскапываю ей грядки под цветы и овощи, – объяснил отец Иоанн. – Она любительница цветы разводить и разные баночки на зиму закатывать. Хорошо в пост открыть баночку огурчиков да с жареной картошечкой съесть. И домашняя капустка квашеная в дубовом бочоночке имеется, и морковочка свежая, и свёколка, и варенья всякие в баночках.

- Святой Ефрем Сирин говорит, что, желая к Богу сердцем приблизиться, нужно Ему любовь телесными трудами доказать. Земля – творение Божие, нельзя на ней плохо трудиться. Дармоеды не наследуют Царства Божия. Ну, что, продолжим рыбок кормить? – привычно улыбаясь, спросил Димитрий священников.

- Можно. – Отец Владимир был скуп на эмоции.

- А чего же не покормить? Интересное занятие да и полезное, – рассмеялся иерей Евтеев.

Отец Иоанн проснулся раньше обычного, когда под подушкой завибрировал мобильный телефон. Хорошо, что Димитрий помог зарядить телефон: в монастыре нет розеток ни в кельях, ни в гостиничных номерах. Так и не сказал земляк, где в обители «главная розетка». Сегодня необходимо успеть вычитать правило и последование ко святому причащению, а это займёт больше часа. Благожелательный помощник – Димитрий – вчера посоветовал причаститься на ранней литургии во Введенском соборе: на ранней обедне поют лучше, чем на поздней.

Солнечное утро было необычным. В памяти отца Иоанна, будто перед глазами, стоял вчерашний закат на пруду и, читая молитвы, священник чувствовал, как сладко замирает сердце в груди.

Вскоре проснулся и молодой батюшка, тоже взял в руки молитвослов.

[1] Страсть (церк.) – порок, безнравственность.

Глава 9. Долгий путь к Богу

Два священника заранее вышли из гостиницы, чтобы занять места в главном храме обители. Ещё издалека они увидели толпящийся народ возле Введенского собора. Подойдя ближе, заметили суетливых женщин, которые тщетно старались пробиться на богослужение сквозь плотную преграду из паломников. Народ стоял не только на паперти, но и на площади перед храмом.

Священники пробрались к навесу на колоннах. Входные железные двери были распахнуты: внутри храма молящиеся стояли сплошной стеной.

- Разрешите пройти, – попросил отец Иоанн верующих.

Молоденькая веснушчатая девушка, повернув голову в сторону священника, вопросительно взглянула на него, будто намекнула на неуместность его просьбы, и тут же отвернулась. Другие люди, приехавшие в Оптину пустынь за Божией благодатью, видимо, не услышали слов священнослужителя. Или не захотели услышать.

- Разрешите пройти в храм, – повторил Евтеев.

- Становитесь в очередь, – недружелюбно выкрикнула старая женщина в очках с толстыми линзами. – Люди издалека приехали, ночь в автобусе тряслись, устали, а вы лезете.

- Я не лезу, а прошу меня пропустить, – спокойно ответил на упрёк седеющий священник.

- С какой стати вас должны пропустить? – заговорила худая паломница с раскрытым молитвословом в руках. Она стояла рядом и видела священническое одеяние двоих мужчин. – Молитесь здесь, как остальные, – недоброжелательно посмотрела на пастырей набожная женщина.

Иерей повернулся к спутнику:

- Не пройдём.

- Духовных лиц не пропускают, – возмутился отец Владимир.

- Всё равно не пройти. Народу набилось много. Господь послал искушение перед причастием. Смиряйтесь, – наставил вспыльчивого батюшку отец Иоанн, стараясь сохранять душевное спокойствие.

Молодой священник вытянул шею, чтобы посмотреть, есть ли возможность встать хотя бы около двери.

- Как вы думаете, может, в другом храме счастья попытать? Очередь занять? – спросил совета отец Иоанн у коллеги. – А то и на позднюю литургию не попадём.

- Думаете, там сейчас очереди не будет?

- Ну, как не будет? Сегодня выходной у народа. Пока литургии в Казанском нет, очередь будет поменьше, чем здесь, – предположил иерей. – Хоть место займём. Надо попробовать. Спрос не бьёт в нос.

- Пойдёмте, – пожал плечами огорчённый отец Владимир.

Священники поспешно отправились в Казанский храм.

- Вчера на исповеди людей почти не было, – занервничал молодой клирик. – Сегодня такой наплыв.

- Приезжих много. Одним днём люди хотят обернуться. Спешат перед литургией исповедаться. Думаю, что в Казанском будет на литургии намного больше народу, – высказал своё мнение отец Иоанн.

- Исповедь в суете? Причастие после такой исповеди – богохульство. Что за народ? Не понимаю, – молодой священник сжал изнеженными пальцами виски. – Как таким Божье слово нести? Не хочу.

- Что делать, что делать, отче? – вздохнул Евтеев. – Годы безбожия дают о себе знать. Семьдесят лет народ без Бога жил. Можно сказать, духовно был мёртв. Глаза люди открыли – к жизни вернулись. И то хорошо, что к Богу дорогу увидели. Точно по тропе идут или сбиваются в сторону… Время настало. Семьдесят лет камни разбрасывали, а теперь собираем.

- Надо строже относиться к исповеди и причастию, – рубанул рукой воздух расстроенный клирик.

- Ну, как строже, как? Вы же сами видите ситуацию. Оттолкнём, потом не придут в церковь. Так и будут в грехах жить и думать, что правильно живут. Мы порой сами не знаем, как поступить – претыкаемся. Надо терпеть и молиться, чтобы народ прозрел.

- Отцы, отцы. – Священников догнал незнакомый молодой трудник, почти мальчик, высокий, худой. Худоба его не была следствием физического истощения, просто он ещё не успел набрать мужской силы. Открытый взгляд голубых глаз, светлые длинные волосы, по-детски небрежно выбивающиеся из-под скуфьи, – всё говорило о простоте быта и сосредоточенности на молитве. Трудник, торопясь, вместо поклона кивнул: – Вас ждут в храме.

- В каком? – растерялся от неожиданности отец Иоанн.

- Во Введенском.

- Кто нас ждёт?

- Ваш знакомый – брат Димитрий.

- А как туда?.. – начал Евтеев, приподняв руку в сторону толпы.

Молодой брат тихо сказал:

- Я проведу.

Священники переглянулись. Посланник Димитрия послушно стоял и ждал ответа.

- Ну, веди, – распорядился иерей Евтеев.

Зашли в храм через боковую дверь. Приятно окутали ядрёные ароматы воска и ладана. Над сплошной людской стеной кружили пронзительные звуки детского плача, мягкие и резкие всплески женского и мужского кашля. Монахи монотонно читали Часы. Евтеев хотел спросить Димитрова посланника, можно ли пройти подальше от двери, но молодого насельника уже не было рядом.

Пылали огни оптинских свечей, напоминая огонь пылких сердец. Всё в храме размягчало душу.

Взгляд отца Иоанна остановился на образе старца Амвросия. Старец был изображён в полный рост. Священнику на мгновение почудилось, что оптинский батюшка с иконы приветствовал его сдержанной улыбкой. Казалось, стоит преподобному сделать шаг, и он окажется рядом с каждым, кто по-настоящему любит Христа, скажет верующим напутственное слово. «Понятно, почему мой земляк твердит, что Амвросий незримо присутствует в соборе на каждом богослужении», – подумал иерей. И представилось Евтееву, будто не он увидел старца, а преподобный первым заметил его. Так же, как в келье монастырского работника. «Нет во мне внутреннего света. Правильно сказала душа учителя, – вспомнил своё необычное видение напуганный святостью священник. – Светильник в душе не зажжётся от стояния перед Божьим престолом. Внутреннее горение, желание творить живые дела – вот что нужно для вхождения в Царствие Божие». Отец Иоанн отвёл взгляд от лика преподобного Амвросия.

Разнородный люд молился в храме. С левой стороны пестрели женские платки, косынки, шарфики, разбавленные чёрными вкраплениями накидок послушниц и апостольников монахинь, а с правой стороны среди непокрытых мужских голов кое-где чернели клобуки и скуфьи монахов.

Впереди иерей заметил рыжую голову. Огляделся: рыжеголовых больше не видно. Точно, это Димитрий. Его широкие плечи. Стоит неподвижно. С радением внимает службе.

«Молодец, ещё в молодости понял, что без Бога в жизни нельзя обойтись. Мой же путь к Богу был долгим, – размышлял приходской священник. – Не сразу я понял, что мысли и дела человека – это кирпичики Мироздания. Бессмысленно планировал жизнь, изматывал себя работой, зарабатывая деньги на ненужные приобретения. На что я потратил время, отведённое мне на земной путь? Год за годом я возводил собственную вавилонскую башню. Гм, – усмехнулся иерей, – возвышается она, но радости не приносит. Скрылся в её крепостных стенах и задыхаюсь в ней от копоти своих амбиций. Вижу, как разрушается она. Наступит момент, когда совсем рухнет: фундамента прочного нет. Фундамента из живых дел. Что я сделал для ближнего своего? Все дела мои мертвы, потому что нет в них любви к людям. Господь позволил мне из вечности взглянуть на своё житьё-бытьё, дал время осмыслить, насколько бесполезно копить богатство на земле. Человеческая судьба в вечности определяется живыми делами».

Глядя на иконы в храме, Евтеев просил милости у Вседержителя: «Прости меня, Господи, за немощи: равнодушие и леность, отсутствие горения. Чего ожидают от меня праведники? Помоги, Господи, понять, что я должен сделать, чтобы пламенный дух любви зажёгся во мне, растопляя лёд равнодушия. Помоги и поддержи!»

Погружённый в раздумья, отец Иоанн не услышал, когда закончилось чтение Часов. Он вздрогнул от торжественного возгласа священника-монаха: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа ныне и присно и во веки веков». Хор ответил: «Аминь». Началась литургия оглашенных.

Несмотря на то, что служба шла долго, отец Иоанн не чувствовал усталости. Наоборот, он ощутил прилив умиротворения, слушая дивное молитвенное ходатайство монахов перед Господом. Только одно неудобство мешало: скученность людей в соборе не позволяла свободно поднять руку для крестного знамения.

Священник-монах басовито призвал молящихся: «Миром Господу помолимся». Только в примирении с окружающими можно просить Бога о насущном. Иерей вместе с клиросом повторял: «Господи, помилуй» и чувствовал, как в благоухании храма всё земное – тленное – исчезает, «яко тает дым». Растворилось самолюбие в чудных звуках вдохновенного пения монахов.

«Необходимо так служить литургию, чтобы горело сердце священника. И от этого огня становилось бы тепло и светло молящимся», – вспомнил приходской священнослужитель слова нового архиерея.

«Премудрость! Прости», – прозвучало напоминание о чтении Апостола[1].

Освобождая путь чтецу-монаху, народ отхлынул в стороны, подобно Красному морю перед ветхозаветным пророком Моисеем. Монах по образовавшемуся проходу прошествовал к центру храма.

Евтеев слушал чтеца и вспоминал эпизод, в котором Христос призвал учеников. «Так и меня Господь призвал. Нужно следовать за Ним без колебаний», – окончательно решил отец Иоанн. Покинули душу сомнения: остаться в сане священника или стать мирским человеком?

Диакон-монах окуривал храм ладаном, приготавливая молящихся к чтению «благой вести».

- Мир всем, – обратился к верующим священник-монах.

Иноки в храме поспешно обнажили головы, сняв скуфьи и клобуки. Не стало слышно ни покашливания взрослых паломников, ни плача детей.

Гулко зазвучали с амвона слова Евангелия.

Душа волновалась, когда читали «благую весть». Христос спрашивал апостола Петра: «Симоне Ионин, любишь ли Мя больше, нежели они?»

И отец Иоанн с трепетом задавал себе вопрос: «Люблю ли я Христа?» И отвечал, как апостол Пётр: «Люблю».

Христос предлагал апостолу Петру: «Паси овцы Моя».

Трижды Учитель спрашивал любимого ученика. После третьего вопроса Пётр опечалился: и раньше говорил с уверенностью «люблю», но трижды отрёкся от Христа на дворе первосвященника. Может быть, он только думает, что любит, а на самом деле ему это кажется. Троекратно вопрошая, Христос троекратно заповедует Петру заботиться о Своих овцах. Исполнение учеником завета Учителя и будет подтверждением любви к Нему.

Отец Иоанн Евтеев готов был исполнить свою святую обязанность пресвитера и с трепетом отвечал себе словами апостола Петра: «Господи! Ты всё знаешь».

Всё чаще разносились в соборе ликующие возгласы монахов, служащих литургию.

Вслед за монастырскими священнослужителями народ подхватил «Символ веры», пока иеромонахи в алтаре молили всевидящего Бога за верующих.

Гулкий удар благовеста рассёк воздух и поплыл над монастырём, разрывая паутину греха. Начиналось чтение Евхаристического канона. Услышав призыв благовеста, паломники, стоящие вне стен Божьего дома, положили земной поклон. На клиросе пели: «Достойно и праведно есть покланятися Отцу и Сыну и Святому Духу…»

Херувимская песнь возвестила о скором начале причащения духовенства и народа.

Вот и «Отче наш» пропели.

Царские врата открылись, и на амвон вышел иеромонах со Святой Чашей, провозгласив: «Со страхом Божиим и верою приступите». Все находящиеся в храме люди, как перед Христом, склонили перед Чашей головы. Только склонили головы, потому что сделать земной поклон было невозможно.

Служба шла уже несколько часов. Несмотря на открытые двери, было душно. Снова слышались детские всхлипы, громкий плач.

Солнце приветливо заглянуло в храм, осветив часть иконостаса. Отец Иоанн думал: «Неужели русский народ ещё способен объединиться? Сколько ещё времени гордыня и сребролюбие будут обрекать нас на одинокое скитание без веры, без надежды, без любви? Только единение в вере, жизнь по заветам Христа помогут преодолеть мрачную пропасть нравственной деградации. Когда мы, наконец, поймём, что судьба одного человека зависит от судеб других людей?»

Монашествующие братья и сестры чинно потянулись к солее[2]. Впереди встали монахи, за ними – монахини и послушницы. Причащаясь святых Тайн, многие иноки снимали скуфьи и клобуки. В головных уборах подступали к Чаше только новопостриженные, потому что ещё не прошли обряд на снятие куколя.

За насельниками следовали приходские священники. Со сложенными на груди руками в виде креста приближались к святой Чаше и отец Иоаннс притихшим отцом Владимиром. На клиросе слышалось тихое пение монастырского хора.

- Иоанн, – назвал своё имя Евтеев.

- На всенощной были? – строго спросил причащающий монах.

- Да, – твёрдо ответил священник.

- Последование всё прочитали? – мягче прозвучал вопрос.

- Да.

Истовый монах с трепетом поднёс лжицу к открытому рту иерея:

- Причащается раб Божий Иоанн честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов своих и в жизнь вечную.

Другой монах, благосклонно улыбаясь, красным платом промокнул губы иерея. Отец Иоанн поцеловал нижний край Чаши и направился вдоль солеи к специальному столику.

Верующие не расходились, ожидая окончания службы. Они плотным кольцом обступили причащающихся прихожан, взглядом провожая каждого, кто от Чаши подходил к столику, на котором дожидались причастников маленькие кружки с теплотой[3] и частицами просфоры. Только женщины с маленькими детьми на руках пригнули головы, успокаивая своих чад.

Иерей завершил причастие и повернулся к народу, поискал глазами удобное место, где можно было бы притулиться до конца службы. Заметил Димитрия. Он стоял с монастырской братией совсем близко к столику. Трудник благоговейно взирал на иконостас, ни на кого больше не обращая внимания. Так смотрит любящий ребёнок на всемогущего родителя, безропотно взывая его к милости.

Отец Иоанн в жизни не любил быть «в первых рядах», поэтому всегда старался сторониться хвастунов, живущих напоказ. Сделает «не меньше и не хуже» хвастунов, но без шума. Неохотно встал в первом ряду: протискиваться в толпу – не к лицу священнику. Легко вздохнув (привёл Господь в монастыре принять святых Христовых Тайн!), посмотрел в сторону причащающейся паствы храма. За приходскими священниками к солее двигалась другая очередь: несколько молодых женщин с младенцами на руках нетерпеливо переминались с ноги на ногу, прижимая детей к груди, остальные прихожане смиренно стояли со сложенными руками.

Последний батюшка отошёл от Чаши. За ним поспешно подошла женщина с младенцем. Из-под длинной ситцевой юбки, закрывающей щиколотки женщины, выглядывали тёмно-серые тапки. Молодая мама, успокаивая раскричавшегося от духоты ребёнка, не успела поправить лёгкий платочек, сбившийся набок, и растрепанные русые волосы закрыли часть лица. Мать поднесла ребёнка к святой Чаше. Сдвинутые брови причащающего монаха, как тёмные тучи, разошлись, и ясным солнцем засияла радость в глазах.

Кто-то тихо кашлянул. Евтеев повернул голову. Рядом стоял отец Владимир. Он нарушил молчание и прошептал:

- Вы когда уезжаете?

- После молебна Амвросию Оптинскому, – так же шёпотом ответил иерей.

Причащение детей прошло быстро.

Отец Иоанн удивился, когда услышал вопрос монаха первому паломнику-мужчине:

- Брат, вы были на исповеди?

Ответа мужчины иерей не услышал.

- Вы не можете причащаться, – и ревностный монах отвернул незадачливого паломника от Чаши со святыми Тайнами.

К солее приблизился молодой странник. Снова заминка.

- Решайте вопрос о допуске к причастию со своим духовником, – сказал тот же монах.

Юноша что-то ответил, но не было слышно: он стоял спиной к собравшемуся в храме народу.

- По телефону свяжитесь с ним, – посоветовал второй монах.

«Помолились люди дома, посетили церковь раза два и кажется им, что уже начали жизнь с чистого листа и причащаться могут без исповеди. Воцерковлёнными себя считают. А ведь и мы, священники, этим грешим: мало исповедуемся, думая, что причастия на литургии достаточно. Чуть ли не святыми себя чувствуем. Что ж говорить о прихожанах?»

У благоухающего цветника, недалеко от монастырских ворот, прощались трое приятелей в подрясниках.

- Поезжайте с Богом, отец Иоанн. Спаси вас Господь, – перекрестил Димитрий земляка. – Пообщался с вами и как будто в родном доме побывал, – заблестели глаза трудника.

- Доброго здоровья тебе, Димитрий. Оставайся с Богом, – сказал Евтеев, сдерживая слёзы. Не выдержал – обнял. Как хорошего сына.

- Будете в соборе, передайте отцу с матерью земной поклон от меня.

- Передам. Обязательно, – заверил Димитрия взволнованный отец Иоанн. Повернулся к сиротливо стоявшему молодому клирику: – Отец Владимир, помните: каждый человек на вашем пути – учитель. Один научит жизненной мудрости, другой научит прощать. Всё необходимо. И не грустите, радуйтесь жизни, ведь Господь может прервать нашу жизнь в любой момент, – обнял молодого священника.

Тот благодарно кивнул:

- И вам добрых людей на пути.

- Спаси Бог. Ну, что ж, – сдержанно улыбнулся иерей, – не забудем слов Серафима Саровского: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

Отец Иоанн быстро зашагал к выходу, совсем не чувствуя тяжести дорожной сумки. Слабый ветерок обдувал лицо. Солнце сегодня не палило, и Евтееву казалось, что оно, играя лучами, подмигивало.

Выйдя за монастырские ворота, Евтеев обернулся и перекрестился. В глазах священника стояли слёзы умиления. Обитель, приютившая паломника, исцелила его и тихо прощалась, слегка покачивая верхушками ядрёно-зелёных кустарников и стеблями ярких цветов, словно наставляла мудро жить. С надеждой на лучшее. С пламенной душой.

[1] Апостол – здесь: выдержка из одного послания апостолов.

[2] Солея – возвышение во всю ширину храма перед иконостасом на одну-две ступени от пола.

[3] Теплота – церковное красное вино (кагор), разбавленное водой.