Время предателей. Часть 2. Дети Альбии

Глава I. Туда и обратно

Когда они с Халсой появились во внутреннем дворе, где пара десятков псоглавцев оттачивали боевые умения, тренировка тут же оборвалась. Присутствующие при появлении д’ахгера отошли на почтительное расстояние, и все как один поклонились.

Единственными, кто не двинулся с места, были высокие деревянные идолы, мастерски вырезанные из цельных стволов. Бордовые пятна метили песок под каждым из деревянных образин с разукрашенными причудливыми чертами. Грозные глаза сопровождали Креса каждый шаг, пока они с Халсой шли по тропе, по сторонам которой возвышались жерди, вкопанные в землю. На верхушках было насажено по черепу клыкастых тварей. Были там и свежеубиенные крысиные и человеческие черепа, которые еще не успели сгнить до кости. Середину площадки замыкал круг, выложенный из острых камней, внутреннюю сторону покрывал слой темно-алого песка.

Тренироваться в самом центре мрачного капища? Вполне в духе рок’хи.

– И только-то, – хмыкнул Халса, глядя на то, как кнут завывает в руках знаменитого Крысолова. – Ты убил крысу такой плеточкой?

– В том числе.

Рукоять лежала в ладони как влитая, словно ждала только его все эти годы. Крес распустил кнут по всей длине и в очередной раз взмахнул кожаным ремнем – воздух сразу же звонко взвыл от боли.

Лучше и придумать нельзя.

– Лучше доброго копья все равно ничего не придумаешь. Свою первую крысу я убил именно им, – пожал плечами д’ахгер. – Но у каждого свои причуды.

После выпитого Халсу слегка пошатывало, его лицо налилось краснотой, а глаза влажно поблескивали.

– Отличное оружие, – кивнул Крес. – Благодарю.

– Все равно без дела валялось, – махнул рукой д’ахгер и двинулся прочь. – Наш брат к такому баловству не приучен.

Провожая д’ахгера взглядом, Крес сжал кожаный ремень в кулаке. Несложно было догадаться, откуда взялся этот боевой кнут в арсенале Сердце-дома. Там хранилось еще много чего железного, медного и костяного. Но Крес по старой памяти остановился на этой, как выразился Халса, «плеточке» и старомодном боевом ноже из хорошей стали. Сделанный под громадную лапищу рок’хи, он больше напоминал мясницкий нож, которым было сподручнее скорее рубить, чем резать, однако остротой он отличался отменной. Креса до сих пор так и подмывало пососать ненароком порезанный палец.

– Крысолов! – подскочил к нему невесть откуда взявшийся Васса. – Надо же какая у тебя… плетка.

– Тебе не дам, не проси, – бросил Крес, опуская руку с кнутом. А ведь еще чуть-чуть и он мог легко снести паршивцу голову…

– Больно мне и надо, – зарделся мальчик. – Но я все равно рад.

– Чему это?

– Тому, что ты жив. И что ты получил от Халсы щедрый дар, а значит, не заберешь нашу д’ханку.

– По-твоему я променял жену на кнут?!

– Ну, а как же? В любой хорошей истории герой обязательно получает щедрый дар. Кто-то хорошее оружие, а кто-то д’ханку в союзницы, как благословение от д’ахов за доблесть и мудрость.

– Значит, по-твоему, я не достаточно мудр и доблестен в бою?

– Я такого не говорил… – смутился Васса.

Только тут Крес заметил, что волчонок сверкал ссадинами и свежими синяками с головы до пят. Одежонка висела мешком и кое-где липла к телу, сверкающему от пота. Раскрасневшийся мальчик, тем не менее, выглядел зверски счастливым.

– Кстати, а ты чего это тут делаешь?

– Тренируюсь.

– Ты? – удивился Крес, встречая на себя суровые взгляды идолов. – В Сердце-доме?

– Ага! – до ушей улыбнулся волчонок, козыряя свежевыбитой щелью между зубами.

– Васса, ты куда пропал? Тренировка еще не окончена! – окликнул его высокий старик с длинным шрамом по всей пятнистой черепушке. Висячие усы придавали ему сходство с одним из местных божков, только двух длинных клыков не хватало.

– Ах, это ты знаменитый Крысолов? – поднял он кустистую бровь. Двигался старик легко и непринужденно, почтенные лета не имели над ним никакой власти. – Вот уж не думал, что ты проживешь так долго...

– Меня так просто не убьешь, – бросил Крес, встречаясь с ним глазами.

– Не поверишь, как часто я слышал эту фразу, – ухмыльнулся в длинные усы старый рок’хи. В руках он сжимал тонкую и опасную трость, которую использовал явно не для ходьбы. – Впрочем, может быть, тебе и свезет, и ты доживешь до моих лет.

– А ты кто?

– Меня зовут дедушка Гонц, сын Абальша, – представился тот и замахнулся тростью. – И я тренирую этого пострела, который снова отлынивает.

– Я разве не порадовал тебя сегодня, дедушка Гонц? – надулся волчонок, увернувшись от свистящего орудия.

– Порадовал, а теперь огорчаешь! – нахмурился старик и снова поднял палку. – А ну марш в круг! Разговоры будешь разговаривать, когда еще семь потов сойдет! Что о тебе подумают д’ахи?

Васса сжал зубы и, поднимая столбы пыли, бросился к остальным мальчишкам.

– Приятно было познакомиться, Крысолов, – хлестко ударил старик тростью о ладонь, твердую как камень. – Надеюсь, ты доживешь до нашей следующей встречи.

– И мне, Гонц, – кивнул Крес уже ему в спину. – Бывай.

* * *

– Тут все поговаривают про какой-то к’хул, – сказал Крес, когда они с волчонком, выжатым как лимон, спускались по лестнице. – Знаешь, когда он?

– Еще бы, – кивнул Васса, переводя дух на очередном пролете. Спуск давался малышу ой как нелегко. – Завтра вечером.

– Вы, я гляжу, зря времени не теряете…

– А чего им тянуть? – пожал плечами мальчишка. – Народ всегда собирается как только случается какая-то напасть: хворь, набег, смерть, свадьба…

– Я.

– Ну и это тоже, – хихикнул Васса, массируя уставшие ноги. – Только я думаю, они будут обсуждать, как крысюков бить. Уж больно много их тогда было, я ни разу столько в одном месте не видел. Ну, может и до твоей судьбинушки языки доплетутся, если бочку с медовухой не откроют раньше времени. А чего им тебя обсуждать? Разве вы с Халсой не решили все вопросы?

– Нет.

– Ты чего… – остолбенел волчонок. – Ты же вроде сказал, что все решилось?..

– Черта с два! Вы все, похоже, неплохо устроились. Это же тоже воля д’ахов?!

– Ну да. Отец так говорит.

– У вас и снег идет по воле д’ахов? А если не идет, то тоже по их воле?

– Ну да, а как же, – захлопал глазами Васса. – Что же ты хочешь сказать, он сам идет, когда захочет?

– Как удобно… А раз крысы с неба падают, то это тоже д’ахи повелели?

– Ага, – уверенно ответил мальчишка. – Иначе и быть не может. Они же тупые, Крысолов.

– Ну да, как я мог не понять, – вздохнул Крес. – Иди мальчик, скройся где-нибудь в укромном местечке и разомни свою ручонку – порадуй д’ахов.

– Не понял.

– Видно не все желания д’ахов тебе еще под силу.

– Ты говоришь загадками...

– Поймешь, никуда не денешься.

С неба легонько накрапывал дождик, небо было затянуто плотным мороком туч, и сложно было в точности определить, сколько сейчас времени, далеко ли до заката.

– Васса, – призадумался Крес. – Ты знаешь, далеко до болот?

– Пройтись придется, – как ни в чем не бывало ответил Васса и хотел добавить что-то еще, но осекся на полуслове. – Зачем тебе?..

– Хочу сходить в гости к бабушке Болотихе и поболтать о том, о сем, – честно признался Крес и с хлопком опустил ладонь ему на плечо. – И я буду очень признателен, если ты покажешь дорогу.

Васса открыл было рот, и тут же клацнул зубами, словно пустопорожний щелкунчик.

– Нет, – замотал головой волчонок, делая шаг назад. – Даже думать не смей.

– Почему?

– Зачем тебе туда идти?

– Надо.

– Нет, не надо, и я уж точно туда не пойду. Я устал.

– Струсил.

– Что?!

– Пошли, познакомишь меня с Болотихой. Или ты испугался глупых сказок?

– Нет! – побледнел Васса и попытался улизнуть, но Крес крепко держал его плечо.

– Так и знал, – покачал головой Крес, приобнял его и повел подальше от лишних глаз. – Как дело касается болтовни и самогонки – ты герой, а как дела – баба.

– Нет, я не баба! – захныкал Васса. – Вот именно, что не баба. Туда нельзя ходить, Крысолов! Никто кроме баб и всяких чудиков туда не ходит. И те боятся.

– Вот я и говорю – баба, – затянул Крес, вышагивая с ним по раскачивающемуся мостику. – Мужик уже давно бы плюнул на все условности и помог другу с его бедой. А ты гузкой крутишь. К Соше что ли пойти? Она не откажет.

– Ага, Сошу мать не отпустит!

– И тебя тоже?

– Нет, – покраснел Васса. – Но туда ходить нельзя. Это запрещено!

– Ты точно собственных сказок испугался. Боишься, что она тебя в бане веником железным парить будет?

– Нет. Нет. Нет! – запричитал Васса, смешно вращая глазами. – Но ты не понимаешь, что…

– Что? Ой, точно струсил.

– Да пошел ты!

– Фу, че-то портками мокрыми запахло! – Крес притворно сжал пальцами нос и сморщился.

– Не пойду я туда! – твердо сказал Васса, пытаясь освободиться. – Сам иди. Я тебе дорогу покажу, так уж и быть, но пойдешь туда один.

– Хмм… – протянул Крес, оценивая такое предложение. Потом еще раз ударил мальчика по плечу и отпустил. – Что же, идет, раз так. Теперь ты баба только наполовину. Черныш.

Васса обиженно зашипел, но сбегать не стал. Обогнул Креса и быстро пошел по ближайшему переходу. Крес двинулся следом, держась за поручни двумя руками, чтобы не навернуться. Так они прошагали несколько площадок и спустились по веревке на землю. Крес молил Сеншеса и его жен, чтобы кто-нибудь из местных чрезмерно не заинтересовался ими и не увязался следом. Сложно было надеяться скрыться совсем незаметно – его отросшую ярко-красную шевелюру точно знала вся деревня. Оставалось только уповать на то, что все слишком заняты своими хлопотами, чем присмотром за соседскими детишками и их несносными гостями.

Пока они вышагивали по земле в окружении высоченных рефов, Крес заметил кривоватую фигурку, которая определенно направлялась в их сторону. Васса уловил не столько ее, а то, как на нее отреагировал Крес, и замер в нерешительности. Фигурка не сделала ни единой попытки привлечь их внимание или окликнуть, а шаркающей походкой сокращала расстояние между ними. На кривых плечах сидела круглая голова, заросшая рыжеватыми грязными волосами. Рок’хи и так не поражали красотой и изяществом внешнего облика, но это лицо напоминало свиное рыло с отрезанным пятачком, вылезающим из пушистой шевелюры. Бородой вокруг толстых губищ даже не пахло.

– Мулька, блин, – выдохнул Васса, когда дурачок подошел к ним вплотную. – Чего надо? Домой иди.

Тот что-то промычал и уставился на свои ноги – черные с крупными, обломанными, вросшими ногтями.

– Домой вали, говорю! – толкнул его мальчик и, минуя его, пошел в прежнем направлении.

– Как бы он за нами не увязался, – сказал Крес, догоняя Вассу. Обернулся – Мулька провожал их тупым, незаинтересованным взглядом.

– Ты шагу прибавь, и не увяжется. Ой, не к добру мы его встретили…

– Почему? Думаешь, ябедничать пойдет?

– Неа. Он вообще почти не разговаривает, а если говорит, то несет обычно всякую несвязную чушь. Но если кто в лес уходит, то стараются лишний раз с ним не сталкиваться. Тебе про него отец рассказывал?

– Ага.

– Вот-вот. Нехороший знак, Мульку встретить. Может, передумаешь?

– Нет, ерунда все это. Пошли. Не этого дурака бояться надо…

Последние «населенные» деревья остались за их спинами, и они какое-то время шли по лесу, все сильнее углубляясь в заросли. Неожиданно Васса остановился, как вкопанный.

– Я забыл…

– Чего? – спросил Крес, переводя дыхание. Все же рок’хи куда резвее его передвигались по лесу, даже такие маленькие. – Только не говори, что в лес надо было с левой ноги заходить.

Вместо ответа волчонок поднял глаза к небу и внимательно осмотрелся.

– Вроде нет пока никого… – проговорил он себе под нос и пошел дальше, но осторожничая каждый шаг.

– Да о чем ты?! – Крес пытался проследить за его взглядом, но так ничего и не заметил.

– Дозор, – ответил волчонок на ходу. – Отец сказал: их удвоили после нападения. Вокруг деревни теперь дозорных больше. В основном всех бросили на юг, но и за этой стороной, наверное, следят тоже. Кто их знает, этих твоих крысюков, на что они решатся. Если сейчас нам свистнут, чего ответишь?

– За грибами идем, – предположил Крес.

– Какие еще грибы?! – вспылил Васса. – Я серьезно спрашиваю. Ведь даже я не знаю, зачем мы идем на болота!

– А вы, ребятишки, чего совсем не играете в лесу?

– Ну… бывает… Но мы так далеко не отходим. Обычно…

– Рассказывай! Я в твоем возрасте вообще плевать хотел на то, что взрослые говорят. Опять блеешь, как баба.

– И зачем я только согласился, – пробурчал Васса себе под нос. – Думал ты друг мне, я тебя поддержать хотел, а ты…

Что «ты» мальчик не закончил, а припустил себе дальше. Крес, нагло ухмыляясь, побежал следом. Васса настолько легко и бесшумно передвигался по лесу, что Крес чувствовал себя пьяной босоркой в лавке с хрусталем. Теперь он старался ступать как можно мягче и лишний раз не тревожить кусты, которых здесь было вдоволь. Он не спускал глаз с далеких ветвей, на каждом ожидая увидеть «гнездо» с бдительным дозорным.

– Крысолов!

– Что? – Крес чуть не налетел на него, настолько резко пацан остановился.

– Потише ты! – мальчик потянул его за куртку и зашептал в самое ухо. – Вон на том дереве…

Васса опустился на корточки, и они проползли немного в сторону. Потом волчонок аккуратно опустил ветку колючего куста и выставил палец в направлении размашистого исполина. Крес сощурился и до боли вгляделся в шапку листьев, на которую указывал мальчик, но так и не смог понять, что там углядел Васса. Он никогда не жаловался на зрение, но и в этом искусстве рок’хи явно перещеголяли его сородичей.

– Пойду, свистну ему, – прошептал мальчик. – А ты времени зря не теряй. Как только он отвлечется, перебегай вон к тому дереву. И свистнешь мне соловьем, когда спрячешься.

И быстро зашелестел прочь. Крес лежал в кустах с открытым ртом и считал напряженные удары сердца, пока до него не донесся резвый свист, который легко было принять за птичье пение.

– Фью-фью! Фить-фить! – коснулась его ушей веселая трель. И снова, – Фью-фью! Фить-фить!

Крес ждал, сам не зная чего, но в ответ ничего не прозвучало. Может, показалось? Он по-прежнему ни черта не мог разглядеть в том месте, куда ему показывал мальчонка, сколько не щурил уставшие глаза. Шелестят редеющие листья, раскачивается сетка веток, зеленеет мох, белеют грибы-паразиты – и ничего более. Может быть, при более ясной погоде... И вот снова:

– Фью-фью! Фью-фью! Фить-фить!

Это точно Васса? Крес начал волноваться, но не посмел даже вздохнуть. Он помнил, как рок’хи прятались на ветвях деревьев в ночь схватки с босорками, и как метко они пускали стрелы по чудовищам.

Столкнуться с противником, которого даже не видишь – не самый лучший исход дня.

– Фью-фью! Фить-фить! – продолжало раздаваться все настойчивей.

– Васса! Это ты что ли, засранец?! – полилась брань откуда-то сверху. – Нахрен ты свистишь в таком месте? Хочешь всю линию поднять что ли?

Сеншес его ешь – говорили из того самого места, где мох да грибы… но там же ничего не было!

– Я, дядь. Здравствуй!

Листья пришли в движение. Одна из веток отделилась от сестричек, словно дерево внезапно решило почесаться, и тут же приобрело черты псоглавца в плаще грязно коричневого оттенка.

– Ну, здравствуй, малец, – поднял лапу дозорный. – Ну и чего тебе надо здесь? Хочешь, чтобы кхамер пятки тебе вылизал?

– Нет, – последовал задорный ответ. – Можно мне на дерево?

– Ты чего там самогонки обсосался, дурачок?! – кричал на него рок’хи потрясая кулаком. – А ну вали домой! А то все отцу расскажу!

– Ну, дядь! – упирался Васса. – Я тоже хочу быть дозорным.

– Первый раз слышу такую чушь! – засмеялся псоглавец. – Сидеть тут целый день и слушать этих треклятых птиц?! Даже не почесаться…

– Ага, – ответил волчонок. – Можно к тебе?

– Нет.

Крес выбрался из-за кустов и по широкой дуге обошел место, где сидел дозорный. Ругая себя за нерасторопность в искусстве передвижения по лесу, он добрался до нужного дерева, прижался к холодному стволу и медленно выглянул.

– А если писать захочется?

– Ты хочешь узнать, что я делаю в такой ситуации? Встань поближе узнаешь!

– Сбрось веревку, дядь!

– Сейчас я сброшу. Только сам слезу, чтобы надрать твою тощую задницу! А ну вали обратно в деревню! И нехер меня от дела отвлекать. Смотри, отец вечером узнает, где ты трешься.

Крес засунул два пальца в рот и тут осознал, что и знать не знает, как свистеть этим треклятым соловьем! Попробовать просвистеть, подражая Вассе? Вряд ли у него получится сымитировать птичий свист так же талантливо, как это делал мальчик. Но не орать же ему…

– Фьюююить! – забряцало между деревьев.

Перебранку мигом отрезало. Крес, кляня себя последними словами, сросся с деревом.

– Да, это ж соловей, дядь… – послышались неуверенные слова мальчика.

– В первый раз слышу я такого сиплого соловья… – ответил ему дозорный. – У тебя намного лучше получалось.

– Показалось, наверное, или соловей уже старый. Помирает, вот и решил спеть напоследок.

– Это что дружок твой?! Вы двое решили меня вконец д…ть?!

– Ааа, мне уже пора. Бывай, дядь, – бросил мальчик, и трава зашелестела под его ногами.

– Васса, ты куда? – кричал ему дозорный.

– За грибами!

– За какими нахрен грибами? А ну вернись, засранец! – не унимался псоглавец, но Васса не обратил на него никакого внимания и вскоре затонул в листве.

– Васса! Васса! Кхамер косточки обглодает. Васса!

Крес отделился от своего укрытия и медленно пополз в том направлении, куда убежал Васса. Хорошо бы дозорный не заметил, что друг Вассы чуть ли не вдвое больше и тяжелее его. Волчонок выпрыгнул чуть ли не из-под земли:

– Это что по-твоему соловей?!

– Южная особь, очень редкая, – ответил Крес. – Ты бы чего получше придумал, а то поди сейчас за нами побежит.

– Этому только на ветке сидеть, и он знает, что это тропа хоженая, – волчонок припустил вперед, показывая дорогу. – Это он только для острастки такой злой. Сам понимаешь: сидит тут целый день, развлечений никаких, да и со стороны болот никто и не подумает сунуться. Так что он тут вроде украшения.

– Понятно, – кивнул Крес, но ему стало только тревожней. Раз он не способен даже с подсказкой разглядеть дозорных, то ему остается полагаться только на Вассу. – А ну еще один такой же попадется?

– Не попадется. они растянуты в линию, а дальше только по прямой топать. Где-то здесь тропка должна быть…

– Ты-то сам, откуда дорогу знаешь?

– Знаю.

– Ага, за девчонками подглядываешь?

– Нет!

– Не подглядываешь? Не знал, что ты из этих…

Как и сказал Васса, пройтись пришлось и немало.

Глава II. Дитя подземелий

Перед ней плыла алая скатерть. И даже, когда Викта поморгала, та не пропала, стало только хуже и ярче, отчетливей и страшнее. Это была кровь, которую не смоешь, как не три глаза, воспаленные от слез. Она еще видела окровавленные тела, пожираемые заживо. Нитсири безуспешно пыталась отогнать лицо псоглавки, до руки которой она так и не смогла дотянуться. На снегу, словно брошенное полено, лежал ребенок. Ей показалось, что кулек вскрикнул, когда самка рок’хи уронила его, или это шалили ее расшатанные нервы?

Она вынула камешек и поднесла поближе к глазам. Ничего, чернота внутри, чернота вокруг. Викта не сомневалась, что артефакт мертв, глаза ее не обманывают.

Ну и пусть. Подумаешь. Поймает еще одну червоточину. Их в Лесу как петухов на ярмарке. Пусть это и нелегко, снова придется рисковать своей жизнью, но она попробует еще раз. Нужно только снова найти где-нибудь котенка, чтобы камешек не засох, и тогда она точно попробует. Вот только где взять котенка здесь?

Глубоко под землей.

Она вообще сможет выбраться отсюда? Сколько ей придется идти, если никто не будет препятствовать, а просто скажет: иди направо, и никуда не сворачивай?

Подняла руку и легко коснулась толщи земли над головой. Окаменевший грунт показался очень твердым и массивным. Сколько его еще до поверхности, нитсири могла только гадать. Ее пробрало, стоило только представить, что над ней простирается целый океан земли, и идти ей придется очень долго, даже если сейчас перед ней появится лестница. Карабкаться по ней придется целую жизнь.

Ну, и пусть. Подумаешь. Сарета она все равно не спасла. И никого не спасла.

«А они заслуживали спасения?» – задала она себе вопрос.

«А они заслуживали такой смерти?» – отозвалась она тут же.

«Это же дикие собаки рок’хи, которые живут в диких лесах, они привыкли к дикой жизни полной опасностей и самой дикой смерти. По Правде Леса. Тоже дикой».

Снова она увидела рой колючих уродцев, которые поглощают рок’хи одного за другим. Их мурлыканье слилось в сплошное жужжание, словно они были целым роем ненасытных насекомых, и от этого звука и того, что за ним следовало, ее начинало трясти.

«Этого вообще не должно было произойти», – Викта прижала колени к груди, чтобы успокоиться и всхлипнула. По-другому здесь сидеть не получилось. Выпрямиться и встать тоже не выйдет – потолок слишком низкий. На мелкого уродца кхамера.

«Ребенка должны были сожрать монстры, так что ли?»

«Нет».

«Тогда все правильно, и все произошло так, как должно было произойти».

«Нет, – помотала она головой, стряхивая крупные слезы. – Поди прочь!»

«Ты бесишься, что не смогла спасти малыша, или ты бесишься от того, что умерли вообще все?»

«Поди прочь!»

«Ну и дура».

Да, так ей и надо. Дура.

– Эй, краля.

«О, нет…» – похолодела она. За ней пришли.

– Кто бы ты ни был, – прошипела она в темноту, поднимая руку. – Сделаешь хоть шаг в мою сторону, я сожгу тебя на месте.

Она врала. Поход через лес почти без сна и отдыха слишком истощил ее. Она и руку-то подняла с трудом.

– Зачем обижаешь? – промурлыкала темнота. – У нас же с тобой уговор. И я его выполняю. Пойдем, кое-кто хочет на тебя поглядеть.

– Какой уговор? – выпалила Викта. – Что за уговор?!

– Забыла что ли? – удивился кхамер. – Ой, вечно вы такие людишки. Все вам объяснять надо. Сахарная попка, помнишь?

– Хватит шутки шутить, – огрызнулась Викта. – Только сделай шаг! Я видела, что вы творили в той деревне.

– А, нет, краля, опоздала ты уже на пир. Мы всех съели. Надо было раньше думать, а не стоять и клювом щелкать. Увидела рок’хи, так хватай и жуй.

– Вы чудовища!

– У нас с ними был уговор, только и всего. Они нам младенца, а мы их всю зиму не трогаем. Удобно. Нет младенца, нет сделки. А так хотелось… Мррр.

Что-то доказывать здесь было бессмысленно. Неужели она не знала, с кем имеет дело? Неужели забыла, как они сожрали Гобо, пытались съесть ее и глодали кости того парня? Знала же с кем связываешься, дура, а теперь нос воротишь?

– Зачем, – спросила она. – Зачем ты притащил меня под землю?

– Потому что так быстрее и проще, краля.

– Я запретила трогать меня. У нас был уговор, чтобы ты отвел меня по земле!

– Нет, такого уговора не было, я все прекрасно помню. Ты попросила отвести тебя к сахарной попке, и прибавила «пожалуйста». Ни слова о способе передвижения не было, помню это точно, как запах твоих взмокших подмышек…

– Заткнись, – перебила его Викта. – Это вы, кхамеры, привыкли путешествовать под землей. Я не кхамер, я хожу по земле. Вот и поставь меня на то место, где ты последний раз видел моего брата, и не неси ерунду!

– Обязательно поставлю, – пообещал уродец. – Только тебе уже в любом случае придется передвигаться так, как я хочу. Ты уже и так под землей, красавица, и никуда не убежишь.

– Что значит «ты никуда не убежишь?» – спросила Викта и снова вскинула руку, умоляя Саншеса даровать ей сил хотя бы на один удар нитью. – Стой! Ни с места!

Но пальцы дрожали так, что в случае успеха она рисковала сжечь только себя. Только помогла бы им себя приготовить с хрустящей корочкой.

– Да стою, я стою, – недовольно мурлыкнули. – Ты бы ручку-то опустила, красавица. Не сделаю я тебе ничего.

– Врешь! – крикнула Викта. Ее голос вышел таким глухим и слабым, что ей самой себя стало жалко. – Ты притащил меня сюда только для того, чтобы сожрать! И больше ни для чего! И моего брата вы сожрали, сволочи. Как и Бласку!

– Глупая ты, глупая, – хихикнули. – Съел бы тебя давным-давно, еще когда ты с тем зверенышем по сугробам прыгала. Нет же ничего проще: протянул руку и хвать тебя за лодыжку, когда ты чумазого в речке купала. Хвать! когда ты ему сиську в рот совала. Хвать! когда ты с ним от метели в сугробе пряталась. Я это люблю. Когда мясцо ничего не ожидает, а ты его из-под земли хватаешь и сразу его, пищащее во весь рот, прямо в пасть, пока оно еще тепленькое и душа из него от страха не выпрыгнула. Нет уж, сдержался, хотя очень хотел. Обидела ты меня, краля, своим отказом отдать звереныша. Думал тебе все же пяточку откусить, но нет, тоже сдержался. Даже на пир тебя пригласил, который ты нам устроила. От Н’руна тебя спас, когда он тебе хотел ножки обглодать. Отбил же, уговорил вместе с Г’руном ту псоглавку разделить по-товарищески. А то сидели бы мы сейчас с Н’руном и Г’руном на пенечке и посасывали бы твои косточки, вспоминали бы, какая глупая девчонка попалась. И сейчас ничего, кроме глупости ты не говоришь. Ты сама подумала, в каком ты положении? Сидишь здесь в темноте, ручку свою тянешь и угрожаешь еще, хотя ничего кроме своих слезок разглядеть не можешь. А я сам пришел к тебе, хотя уже раз сто мог съесть тебя, пока ты в отключке валялась. У тебя есть два варианта: либо идти со мной, либо сидеть здесь, плакать и ждать, когда у одного из моих товарищей разыграется аппетит. Долго тебе ждать не придется, уж можешь мне поверить.

Викта в ответ только всхлипнула. Ей очень хотелось сжечь ублюдка до треска в костях, но она понимала, что даже если ей и удастся проделать такое, это не принесет ровным счетом ничего, кроме серьезных проблем. Уродец между тем не врал – она полностью находится во власти подземных чудовищ и до сих пор жива только по его прихоти.

– Ладно, – пробурчала она, становясь на корточки и разгибая спину. Высота туннеля доходила до ее груди, так что нитсири пришлось сложиться в три погибели. – Только я не вижу ничего. Куда идти?

– Я с удовольствием поведу тебя, ведь ты подарила нам такой праздник, о котором мы и мечтать не могли, – запели от радости в темноте. – Да, многие наши воины погибли, но за перспективу есть рок’хи сколько влезет, мы даже не слишком расстроились об их смерти. Мы знаем, что они сами были бы рады такому подарку.

– Избавь меня от своих россказней, кхамер, – сжала нитсири зубы. – Веди меня, куда хочешь.

Она не успела пожалеть, что выразила свою мысль так грубо, когда вокруг ее запястья сжалась колючая лапка и потащила куда-то.

– А нам и не нужно сбивать стопы, – ответил ей спутник. – Тут недалеко.

– В смысле недалеко? – не поняла Викта, но подчинилась. Идти было очень неудобно в этой тесное, да и кхамер бежал ощутимо быстрее нее, и она очень быстро выдохлась. Вскоре туннель начал расширяться и нитсири, наконец, смогла выпрямиться и идти уже нормально, только чуть пригнув голову.

– Куда мы идем, ответь хотя бы? В Барандаруд? – спросила Викта, ощупывая каменные стены одной рукой.

– В Барандаруд не ходят, краля, – отозвался кхамер.

– Тогда куда? – беспомощно спросила Викта, но кхамер молча продолжил тащить ее все дальше и дальше. Она не могла остановиться и почти бежала за ним. Откуда у нее взялись на это силы, она сама не поняла. Но вскоре в ушах засвистел ветер, и невидимые стены понеслись по сторонам с какой-то пугающей скоростью. Викта с писком одернула руку, когда ее палец на ходу влетел в какой-то булыжник.

– Не раскидывай руки, кралечка, – хихикнул ее спутник. – А то еще потеряешь их.

Викта прижала руку к груди и постаралась не думать о том, что происходит вокруг, и как кхамер вместе с ней движется так быстро, да еще и в полной темноте. Скоро их шаги зазвучали с возрастающим эхом, и нитсири почувствовала, как пространство расширяется. Пусть Викта мыкалась словно слепая в этом царстве вечной тьмы, но холодный воздух и летящие звуки под потолком подсказывали, что пещера разрослась до размеров сводчатого зала.

Их бег прекратился.

– Пришли, – пропел кхамер.

– Куда? – спросила Викта, впустую оглядываясь по сторонам и не видя ничего, кроме розовых точек перед собой.

– Тихо, – ответил уродец и отпустил ее руку.

Викта некоторое время пробыла в молчании, слушая биение своего загнанного сердца, а потом постаралась нащупать кхамера, но безуспешно. Сделала шаг в сторону, где уродец стоял только что, и не нашла ничего кроме пустоты. Поводила руками впереди и по сторонам – пусто. Сбежал, гад! Удалился тихо и незаметно, бросив ее в одиночестве, словно слепого котенка в лесу.

– Эй! – пискнула Викта. – М’ран! Или как там тебя?! Где ты? Куда ты ушел?!

Нет ответа. Только ее голос оттолкнулся от невидимых стен и разбился на тысячи разрозненных звуков, которые очень скоро растворились в глухой тишине.

Во рту мгновенно пересохло, коленки начали преступно подкашиваться. Нитсири беспомощно вытянулась струной, стараясь выцепить в этой враждебной темноте хоть что-то. Щелкнула пальцами, но не смогла выбить ни искорки – то ли до того устала, то ли здесь сделать это было просто невозможно. Темнота не пускала и держала ее в повиновении. Была настолько плотной и жирной, что Викте казалось ее можно потрогать рукой, как полотно.

– Лучше не делай так, – прозвучало у самого уха, ясно и звонко. Молодо и дружелюбно.

– Кто это? – замотала Викта головой. На лбу выступили капельки пота, хотя опасности она не чувствовала. Но что-то определенно стояло рядом. Кто-то, вернее. Она не одна в этой темноте.

– Сейчас это не важно. Не щелкай больше пальцами, пожалуйста.

– Почему? – спросила Викта неведомого собеседника. Это явно не был М’ран или кто-то из его братии. Говорили без этого отвратительного мурлыканья. Голос был приятный. Слишком приятный. Она не любила таких голосов. Особенно в таких местах.

– Потому что ты не дома. Здесь это запрещено.

– Хорошо же вы встречаете гостей…

– Да. Хорошо. Тебе бы очень не понравилось, то, что бы ты увидела, получись у тебя этот трюк с огоньком на пальце. Я забочусь о твоем рассудке.

– Спасибо, – неуверенно пробормотала Викта. Ее уже ничего не удивляло. Пусть будет, как они хотят. – Предпочитаешь общаться и не видеть собеседника?

– Иногда так даже лучше. Меньше глупых мыслей рется в голове, и не обращаешь внимания на внешность. Так честнее, не находишь? Ты можешь представить меня, как тебе угодно. Как ты хочешь, чтобы я выглядел?

– Что за глупости? Какая тебе разница, как я представляю тебя, странный незнакомец. Если не хочешь, чтобы я тебя видела – будь по-твоему. Но ты же видишь меня?

– Да, я тебя вижу очень хорошо.

– Не думаешь, что это не совсем честно, раз ты видишь как я выгляжу, а я не могу даже понять, где нахожусь?

– Нет. Поверь, здесь не на что глядеть.

– Ты человек, хотя бы?

– Нет, – со смешинкой в голосе ответили ей. – Я не человек.

– Ты кхамер?

– Кхамер? Ну, если тебе так привычней величать детей подземелий, так не стесняйся. Пусть я буду кхамером.

– Странно, ты не говоришь как они. У тебя голос… нормальный.

– Так значит, я все же не кхамер?

– Я не знаю, кто ты, я просто предположила. Тебе виднее, кто ты есть. А я тебя даже не вижу, так что никак не могу сказать точно. У тебя имя-то есть?

– Да.

– Эмм… и какое?

– Тебе его все равно не выговорить.

– То есть тебя не зовут М'рун или М’ран, или как-то так?

– Нет, конечно, – снова ответил странный собеседник, почти рассмеявшись.

– Ну, наверное, ты все же не кхамер.

– Пожалуй. Но можешь называть меня Акай, если хочешь.

– Хорошо, меня зовут Викта.

– Очень приятно.

– Акай, ты знаешь, где тот кхамер, который привел меня сюда?

– Не имею понятия.

– Он обещал, что выполнит обещание, но бросил меня здесь. Только попадись он мне!

– Да, я знаю. Сарет, верно?

Викта опешила.

– Д-да, – кивнула она. Ее сердце застучало чуть быстрее. – Ты знаешь, где он?

– Возможно, – загадочно проговорил Акай. – Опиши его мне. Как он выглядит?

Викта не задумываясь ответила.

– Как я, – она раскинула руки.

Акай звонко и громко рассмеялся. Викта закусила губу и залилась краской. Она забыла, что он-то может ее видеть. В этом драном плаще и с грубо обкоранной головой. Она исхудавшая и побитая дорогой, должно быть, выглядела ужасно.

– Нет, нет не обижайся, – задавил он свой смех. – Все нормально.

– Мы с ним на одно лицо, – сказала Викта молящим голосом, мгновенно забыв его глупую выходку. – Близнецы, понимаешь?

– Ага, это трудно не понять, – согласился Акай. – Теперь я помню. Думал, где я уже мог видеть это лицо? Значит…

– Ты видел Сарета?! – почти закричала она. Неужели ее муки не были напрасными?

– Да, видел человека очень похожего на тебя. Недавно.

– Где он, скажи, пожалуйста! – взмолилась Викта, и добавила с мгновенно упавшим сердцем. – Он жив?..

– Мальчик с белыми волосами, который похож на костлявую девчонку? – отозвался Акай веселым голосом. – Полагаю, что да!

– С белыми? – не поняла Викта и тут же все у нее внутри похолодело. Какие еще белые волосы? Откуда, у Сарета всегда были пепельные волосы, как у нее. Неужели он ошибся?..

– Да, белые, как молоко, – продолжал Акай, обойдя вниманием ее вопрос. – И я знал, что просто так отдать его на прокорм будет не очень хорошей идеей, учитывая откуда он к нам пришел. Интересно это, понимаешь? Я и сам все больше интересовался тем, что происходит в том месте, где уже очень давно не было ничего, кроме песка и пыли. А наши маленькие друзья сами чуть со страху не умерли, когда нашли его полуживым в одном из проходов, когда наверху бушевала целая стихия, а потолок готовился упасть на головы. Ну, им хоть бы хны – они твари живучие. А вот с твоим дружком все было не очень хорошо. Хочешь на него посмотреть?

– Да! – вскричала она, наверное, чересчур громко.

– Тогда садись мне на спину, – предложил Акай.

Викта не сразу поняла, что он имеет в виду. Но тут что-то дотронулось до ее руки и потянуло вперед. Это не была человеческая рука – затрепетало у нее в сознании с запозданием. Тут под ее ноги что-то прыгнуло, и она оказалась сидящей на чем-то огромном и волосатом. И лошадью эта тварь тоже определенно не была.

– Держись крепче! – крикнул звенящий голос.

Глава III. Хижина в лесу

Первым признаком близкого пристанища лесной ведьмы оказалось человеческое лицо. Оно было наполовину зарыто в землю и вылезало из мягкой, болотистой почвы длинным носом и пышными усищами. Крес сначала принял его за уродливый камень и хотел было усесться сверху, но вовремя заметил уставившийся в небо огромный, злобный глаз.

– И за что его так? – спросил Крес, глядя на закопанного гиганта.

– Безобразничал, наверное. Вот и закопали дядю.

– Бедняга… Долго еще?

– Нет, мы почти на месте. Может, хоть сейчас расскажешь, зачем тебе идти к Болотихе?

Крес с сомнением поглядел на гигантское лицо, но все же позволил себе присесть на самый кончик носа. Васса предпочел устроиться на поваленном дереве.

– Халсе нужно, чтобы бабы больше не ходили на болото. И никто не ходил. Никогда.

– В смысле никогда?

– В прямом.

– Ты собрался?..

– Ага. Снять проклятье Болотихи.

Васса тут же осунулся и побледнел. Казалось, что внезапно налетевший порыв ветра, сейчас сдует мальчика. Он сидел, уперев глаза в массивный кинжал у Креса на поясе.

– Пошли. Надо поторопиться, – Крес привстал и прислушался. – Мне почему-то кажется, что мы здесь не одни…

Тут что-то хлюпнуло у них за спинами. Васса еле слышно вскрикнул. Крес обернулся, уже бросая одну руку к плети, а другой вынимая кинжал.

Как оказалось, зря. Из-за деревьев, смешно перебирая ногами, выходил их старый знакомый.

– Мулька! – хищно зашипел Васса. – Ты чего тут забыл, дурья твоя башка?!

Дурачок не ответил. Встал за десять шагов от них и тупо уставился на свои черные ноги.

– Вот дурак, – злился Васса. – Как ты прошел через дозорного?!

Тот не ответил и продолжил свое немудреное занятие.

– Пошли уже, – сказал Крес. – Он нам не помешает. Так даже веселее.

– Веселее, говоришь?..

Они двинулись дальше уже втроем.

Толстые и обтесанные древесные стволы, наполовину вкопанные в землю, наполовину раскиданные по территории, словно остатки разваленного частокола огромных размеров, выплывали из зарослей каждый шаг. Давным-давно иступившиеся, поваленные деревяшки заросли травой, и только немногие еще стояли по-прежнему вертикально. Между последними тянулись растяжки с нанизанными на них старыми, зелеными черепами каких-то особенно зубастых тварей, россыпью мелких костей и камушков. Крес насчитал одиннадцать таких гигантских колов, разных размеров и расцветок, давно потускневших. На грубой поверхности угадывались какие-то смутные очертания, но было сложно сказать, что именно изобразили на них давно сгинувшие создатели.

Когда под ногами захлюпала влажная земля, домик выплыл из леса, словно сам вышел встречать дорогих гостей. Васса, видимо, сам не ожидал такой «прыти» от болотихиного жилища, и чуть не сорвался бежать обратно домой.

– Чего ты? – схватил его Крес за шкирку. – Пошли, хорош уже дурака валять.

– Как же я домой-то пойду?.. – усохшим голосом пробормотал Васса, не делая ни единой попытки освободиться. – Солнце вон как низко…

– И правда, – оценил их положение Крес. Нынче вечерело слишком уж резво. День укорачивался на глазах, и обычный лесной полумрак сгущался с каждым мгновением, и уже совсем скоро болото полностью затопит тьма. После наступления темноты и в обычном лесу крайне неуютно, чего уж говорить о Дикой Тайге.

– Я надеюсь, бабушка разрешит нам переночевать в бане, – ухмыльнулся Крес и пошел прямиком к дому Болотихи.

Васса его мыслей явно не оценил, но осторожными шажками последовал за ним.

Это было очень тихое место.

Дом Болотихи больше походил на грубо сколоченный ящик, который когда-то давным-давно пытались сжечь и закопать, – строение стояло скособочившись и дальним концом по самую соломенную крышу уходило в болотистую землю. Кривая и прогнившая, заросшая лишайником и грибами изба напоминала памятный Шкурный дом у реки, но, судя по тоненькому дымку, уходящему в небо, была обитаема.

– Кто-то дома, – проговорил Крес почти шепотом. Почему-то разговаривать здесь в полный голос очень не хотелось.

– И хорошо, – закивал Васса. – Пошли отсюда, Крысолов.

Но Крес уже стоял рядом с косой дырявой дверью, сквозь которую легко просунуть ладонь. Показалось как-то неудобно заходить в дом без стука. Стук вышел глухой, как будто он бил в ящик, доверху заполненный землей. Конечно же, ему никто не ответил. Постучал сильнее – ответа не было.

– Тут нужно слова какие-то произносить? – обратился Крес к Вассе. – Как там в твоей сказке было? Васса?

Волчонок словно воды в рот набрал и ни шага ближе. Его глаза горели безмолвной мольбой, чтобы глупый Крысолов прекратил страдать ерундой. Кресу самому было не по себе от местной звенящей тишины, которую разбивал его настырный стук. Он постучал в третий раз, и уже подумал, что вот сейчас, как в сказке, после третьего стука за дверью раздадутся шаги недовольных хозяев.

Но нет. Изба молчала.

Крес еще раз обернулся к Вассе с Мулькой. На мальчишке лица не было. Он переминался с ноги на ногу и подавал какие-то знаки. Мулька доставал из носа большие, желтые козявки. Как только дурачок заметил, что его раскрыли, упер свои глаза обратно в землю.

Дверь оказалась не заперта. Со скрипом она ушла в черный провал и сильно ударилась о стену. Слабый свет с улицы остановился почти на высоком пороге, не посмел сунуться дальше. Пара мух прожужжала в воздухе, который оказался абсолютно сухим.

– Свечу подай, – пробарабанило в темноте. – На столе.

Дверь в дом Киши и Мусы показалась бы воротами по сравнению с этой квадратной дыркой, Кресу пришлось согнуться в три погибели, чтобы зайти внутрь. Он перевалился через порог и больно ударился головой о проклятую притолоку.

Сеншес возьми этих рок’хи с их ростом! Никак не привыкнуть.

– Осторожней, золотце, а то голову потеряешь. Стол прямо перед тобой – не заблудишься.

На столешнице, заваленной каким-то седым мусором, Крес нащупал свечной огарок.

– Сюда-сюда, золотце, иди на голос. Не спеши.

Каждый шаг пол накренялся все круче, и Кресу показалось, что он спускается куда-то под землю. Странно – несмотря на то, что дом казался полусгнившей кочерыжкой, внутри было тепло и сухо. Еще пара скрипящих шагов и он точно упрется в стену, но ноги все несли его вперед, а ладонь все не встречала преграды. Сердце успело высчитать пару сотен ударов, когда запястье подхватили холодные костлявые пальцы. Крес вздрогнул от неожиданности и дернулся назад, но хватка у хозяйки была что надо.

– Не урони, дуреха, – предупредила темнота, и через мгновение комнатушку осветила яркая искра, которая мигом перекинулась на огарок, обратившись крохотным трепещущим огоньком. Еще парочка огней зажглись в двух довольно больших черных глазах, которые вместе с пламенем вырвались из темноты и заинтересованно уперлись в дрожащего гостя.

– Поставь на стол, – приказала хозяйка басом. – Или держи в руке, как сама знаешь.

Стол чуть ли не сам бросился ему под ноги. Не задавая лишних вопросов, Крес присел на край столешницы, но свечи из рук не выпустил. Она мало на что годилась, и изба продолжала тонуть в потемках. Дальний накренившийся угол, там где смутно возвышалась здоровенная печь, вообще закрывало неосязаемой тьмой, словно пологом. Смотреть в эту жирную тьму почему-то было особенно неуютно, и он перевел глаза на хозяйку.

Тоже не лучшее зрелище. От женского в этом лице не осталось и тени, да и человеческого разве что капля. Болотиха внешне походила на один из чурбанов снаружи, но только еще более древний и пугающий. Совиные глаза хозяйки подобно венцу обрамляла пара синих висячих бровей, спадающих на длинное, морщинистое лицо, свисающее к полу. Томящиеся во мраке тени от огарка прорезали его глубокими пещерными морщинами, делая его похожим на расколотое деревянное полотно.

– Чего стучалась? – поинтересовалась хозяйка. – Ужель не знаешь, девонька, что больная я, открыть все равно не смогу. Ибо кости в пол вросли, не пущают к дорогим гостям.

Она захохотала неожиданно глубоким, мощным голосом, как будто перед ее черными губами поставили трубу. Эхо его смеха еще какое-то время затихало в глубинах избы, словно они находились в пещере.

– И та девочка, что трясется на улице, пущай заходит, – кивнула старуха в сторону дыры во двор, которая светила им словно из другого мира. – Я всех привечаю. Вечереет ужель. А вы голодные поди. Баньку сейчас истопим.

– Ошибаешься ты, бабушка, – осек ее Крес. – Не девочка он вовсе, хоть и трусит. Да и меня девонькой тоже не назовешь.

Два совиных глаза близоруко сощурились.

– И впрямь не девонька, – заключила бабка и всплеснула крючковатыми руками. – Ой, глазки уже давно не те, не признала доброго молодца. Странненько, странненько. Обычно ко мне только девушки-красавицы наведываются. Мужичка я уже лет сто в глаза не видывала.

– Да что ты? – притворно удивился Крес. – Одна живешь в таком месте?

– Уж поверь мне, врать не буду, – кивнула старуха, взмахнув бровями. – Я же тут давненько одна-одинешенька живу, никто сюда просто так, чтобы старушку проведать, не приходит. Всем чего-то надо, негодникам. Придет стайка этих дурочек, встанут на коленки перед избой и голосят одна другой жальче. Мне бы их поганой метлой прогнать, да сердечко у меня слабенькое, не выдерживает – помочь сама рука тянется. Кого молодец обрюхатил да сбежал, кому приворожить красавца требуется, кому наоборот соперницу отвадить, а некоторые совсем голову теряют – и так краса, глаз не отвесть, а еще желаннее стать хотят. Мазь этим подавай волшебную, чтобы от одного взгляда к ногам харгеры бросались. Ну этих я сразу в шею гоню, да так, что пятки сверкают.

Старуха снова рассмеялась. У Креса уже начинала болеть голова от этого трубного гомона. Он отвернулся и попытался разглядеть Вассу в полуоткрытой щелке наружу, но ничего кроме кусочка заброшенного двора увидеть не смог.

– А ты, добрый молодец, чего от бабушки хочешь? – обратилась к нему хозяйка. – Мазь, настойку, отвар, микстурку какую, чтобы девичье сердечко затрепетало при одном взгляде на тебя? Не просто так ты сюда пришел, уж я вас знаю! Странный ты какой-то. Ужель рок’хи за прошедшие века так вымахали?

– Я не рок’хи, бабушка. Я сам по себе.

– Судя по выговору, с юга?

– Из Кирии.

– Ахх, вот оно как, – старуха заинтересованно сверкнула глазами. – Должна была я догадаться, что ты чужак, раз стучать принялся и пришел без приглашения. А тут надо же, и из самой Кирии! Помню, помню я этот старый город, сама девкой была, когда довелось мне там побывать. Помню, помню – белый камень, один из десяти и одной тысячи, заложенный в основание Пика Розовых звезд. Ну как, не развалили еще громадину?

Это было даже странно спрашивать. Громада Пика Розовых звезд возвышалась над остальными домами Изумрудного города, как человек над муравейником. И, казалось, повалить эту громадину способны только боги.

– Нет, – без утайки ответил Крес. – Стоит, что же ей сделается…

– Жаль, – печально вздохнула старуха. – Я все мечтала, что хоть у людей хватит силенок и смелости смести в пыль эту каменюку. А хозяева в добром здравии?

Кого она имела в виду, можно было и не спрашивать. Абели. Это слово было почти выдолблено на ее морщинистом лице.

– Если можно о них такое сказать, то да, – кивнул Крес. И их, казалось, тоже способны повергнуть только боги.

– Ясное дело, – всхлипнула носом бабка, поддавшись внезапно нахлынувшим воспоминаниям. – Годины назад… уже многое забыла старуха, но кое-что помню. Белые, красивые, высокие и широкоплечие… Как мы улыбались друг другу, пряча в глазах вековой мороз и свои лживые языки, пока закладывали камни первой обители и обучали нашему искусству новые поколения. И выпустили их в свет, когда учителям больше нечему было обучить учеников. Как нам казалось… А ведь кто-то до сих пор полагает, что железная рука в конце-концов принесет благо. Но оказалось, что за красивыми словами нет ничегошеньки кроме тщеславия, амбиций и жажды власти. И золота, конечно. Сверкающих камней и живой плоти. Последнее даже более ценно кучки стекляшек и сверкающего металла, хоть и без хороших сплавов никуда. Кому, как не вам знать, что это значит иметь живую и растущую плоть под рукой и горячее железо в тигле. Ты же понимаешь, о чем я?

– Я не особо сильно разбираюсь в делах плоти и железа, – отозвался Крес.

– Врешь, – скривилась Болотиха. – Знаешь, я чую это по твоим потным подмышкам. «Плоть и железо – они всегда едины. И небеса содрогнутся, ибо даже они не ведают всех тайн, которые доступны разуму и порождениям его». Не говори мне, что никогда не слышал этого раньше, посланник Сияющих лиц, которые повелевают плотью и огнем. Ты думаешь, я сразу не поняла, чем от тебя пахнет?

– Слышал и даже видел, но я не один из Сияющих лиц и никогда не повелевал плотью, бабушка. Здесь ты ошиблась.

– Зачем ты пришел сюда, к полузабытой тени былых времен? Хотя, чего уж я… и так понятно. Старый хрыч, все не уймется? Чего еще ему надо? Я уже сказала ему, что гнить ему до конца своих паскудных дней и не будет у него здорового сына даже на том свете. Волчий сын – единственная его отрада.

И избу снова сотряс трубный хохот.

– Видно, сильно он тебя обидел, раз ты так сильно наказала его.

– Да, черт получил, что заслужил, – кивнула Болотиха. – И прислал ко мне человека, который пришел из края, о котором я вспоминаю только самыми темными ночами. Ты лишь грязь из-под их ногтей, золотце. Как и в случае с Халсой. Не юли, он же прислал тебя, чтобы расправиться со мной, так?

Крес сглотнул. В проницательности ей не откажешь.

– Да, таков был наш с ним уговор, – кивнул Крес и приготовился к самому худшему. Но бабка не сделала ни единого движения, чтобы убить его. Продолжала сидеть и смотреть на него своими совиными глазами.

– Не обижайся, но убийца из тебя никудышный, – сказала она, наконец.

– Я не собираюсь убивать тебя, бабушка, – сказал Крес. – Наш уговор с ним – липа, это любому понятно. Он просто решил отправить меня подальше, чтобы я сгинул на болотах. А если не сгину, на обратном пути меня в любом случае “встретят”, не успею я добраться до к’хула.

– Значит, ты умней, чем кажешься, – фыркнула ведьма. – Халса – хитрый змей, и все это знают. Если бы он всегда выполнял свои обещания, выше харгера ему бы никогда не подняться. Но раз ты сам дошел до этого своим умишком, зачем же пришел ко мне? В это всеми богами забытое место, куда живые заходят только искать свою смерть? Ведь не проведать же старушку?

– Я пришел за помощью, – Крес привстал со стола. – Д’ахгер забрал у меня мою жену, Аду. Помоги мне вернуть ее. И убить Халсу, если потребуется.

Старуха запрокинула острый подбородок и оглушительно захохотала. Крес зажал уши и подумывал уже уносить ноги, пока дом не развалился от этого зверского шума. Но крыша и его перепонки с трудом, но выдержали.

– Чего-чего я не ожидала от сегодняшнего дня, так таких новостей. Сбежать от одного змея и прибежать к другому, чтобы предложить мне… убить д’ахгера? Ты понимаешь, чем это пахнет?

– Понимаю. Но я готов на все, чтобы добиться своего.

– Нет, видимо ты не понимаешь ничего, милок. Ступай лучше по добру, по здорову и не смущай меня такими… предложениями. Я уже слишком стара, чтобы с ходу бросаться в авантюры и спасать чьих-то пташек, которые оказались в халсовых лапах. Убить д’ахгера? Ну, насмешил.

– Кто если не ты можешь помочь мне? Разве Халса тебе друг?

– Нет, Халса ужасный человек, но мне не нужна его смерть, совсем не нужна. Пусть уж лучше проживет долгую, несчастную жизнь и каждый день трясется от страха от каждой тени, вцепившись в призрак своей власти. Ему и так недолго осталось – жизнь недруга полная страданий иной раз предпочтительнее быстрой смерти.

– Тогда помоги мне сделать ее еще несчастней.

– Да? Как же? Отнять у него твою девку и все? Он тут же насадит ваши с ней головки на частокол и в тот же вечер найдет себе другую. Все девоньки в деревне мечтают оказаться в его постели в Сердце-доме. Ты явно с луны свалился, если не понимаешь таких очевидных вещей. Я была о тебе лучшего мнения.

– Нет, бабушка, это тебе стоит почаще выходить из своей избы. Халса нашел себе д’ханку.

– Что? – дернулась старуха, ее огромные глаза сузились. – Не врешь?

– Нет. Он сказал, что д’ахи и к’хул признали в моей Аде д’ханку-чаровницу.

– Ух ты, какой ты интересный пирожок, и с гнильцой на боку. Припрятал себе чаровницу, а пташка возьми да упорхни в объятья другого, кто постарше и поумнее. И теперь решил расправиться с ним силами старой, несчастной старушки?

– Нет, все не так. Мне плевать на что способна или не способна Ада. Ее… силы для меня новость. Мне вообще кажется, что это какое-то дикое недоразумение, и Халса просто пытается упрочить свой авторитет в деревне. И чтобы спасти единственного сына, которого одолевает твое проклятье.

– Ну да, это нежелательно… – зашевелила бабка своими скрипучими косточками. – И ты готов убить этого ребенка, только ради того, чтобы насолить Халсе?

– Мне безразличен Халса и его проблемы. Мне нужна моя Ада.

– Это что любовь? И только лишь?

– Это мое дело, – скривился Крес.

– Да нет, теперь мое, – ухмыльнулась ведьма. – Я-то душа любопытная. Особенно, что касается эха давно минувших дней и тех, кто когда-то обидел меня.

– Разве я обижал тебя?

– Ты нет. Но за твоей спиной я чувствую руку тех, кто сделал все, чтобы я встречала старость в вонючем болоте, пользуя местных дикарок.

– Если ты про то, что я якобы выполняю волю абелей, то нет, – покачал головой Крес. – Я такой же изгнанник из Хрустального Сада, как и ты. В каком-то смысле мы с тобой родственные души.

– Хороша душа, как ты, – щелкнула ведьма пальцем. Свет немедленно затрепетал, ускоряя хоровод теней, который плясал по ее бледному, ухабистому лицу. – Но тебе придется ответить. И не играй со мной в игры и не бросайся банальностями вроде «люблю». Я слишком старая, чтобы помогать людям только потому, что они рассказали романтичную сказку. Почему же мы родственные души? И почему одна изгнанница должна помогать другому такому же? Сам факт изгнания ничего не говорит о том, что его жертва безвинна. Я же не девочка, которую можно разжалобить россказнями о том, что ты невинная жертва безжалостных палачей, даже если слухи об их преступлениях – чистая правда.

– Прости, добрая женщина, но я могу сказать тоже самое и о тебе, – ответил Крес. – Хоть я и ничего не знаю и о причине твоего здесь присутствия.

– А ты рискуешь, изгнанник из рая, – клацала она черными зубами. – Зубоскалишь, когда надо бы быть очень осторожным с тем, что слетает с твоего язычка.

– Хорошо, добрая женщина, я расскажу, хоть мне и очень не хочется, – сдался Крес. – Меня не изгнали. Я сам сбежал от справедливой кары за убийство одного из Сияющих Лиц.

– Не может быть!

– Может, и ты вскоре в этом убедишься. Сейчас за моей спиной вьется мантия из озверевших поклонников Сияющего беля. Теперь у меня одна дорога – на Север. И где-то там, за лесом, на противоположной оконечности Пылающих гор находится место, которое называют Приют. Туда и ведут меня ноги. Меня и мою Аду. И я очень бы хотел оставить за спиной все ваши дрязги и продолжить свой путь, который не обещает быть легким.

– Надо же! – покачала ведьма подбородком, как маятник, после недолгого молчания. – Любая доля лучше, чем твоя. Кроме моей, конечно. Жизнь Болотихина долгая и до одури скучная, но ты развеселил меня, и развеселил знатно. Дай сюда руку.

Крес замешкался.

– Дай, дай, – замахала Болотиха когтями. – Не бойся, добрый молодец, не укушу. Мне лишь очень хочется подержать в руке ладонь того, кто запачкал ее в крови Бессмертного. Уважь старость.

Крес весь в сомнениях повиновался. Кончики пальцев предательски дрожали, когда он подал кисть этой древней старухе. Болотихина хватка была все такой же цепкой. Она повернула ее ладонью вверх и решительно расправила пальцы. Крес чувствовал себя чуть ли не голым, когда черные глаза, казавшиеся пустыми, изучали каждую черточку на его бледной ладони, а безгубый рот, казавшийся расщелиной в скале, еле слышно чего-то нашептывал себе под нос. Внезапно ведьма схватила его вторую руку и провернула ту же операцию. Наконец, не отпуская его, Болотиха опустила веки, заросшие густым бледным волосом, и замерла, словно и вправду обратилась куском обглоданной жуками древесины.

– Да! Да! – вскричала старуха срывающимся голосом, впиваясь в его ладони когтями. Крес глухо вскрикнул и попытался вырваться из ее хватки, но она держала его словно в клещах. Морщины словно со скрипом сложились в гримасу торжества.

– Вот оно! – кричала она, откинув голову назад. – Вот оно счастье поговорить с убийцей того, кого стоило убить. Жаль, что он был так молод, надо было бы выбрать другого, того, у кого волосы стелятся по земле. Я бы не просто убила бы его бессмертное тело, но и выпила бы его проклятую кровь до последней капли. Но и так хорошо. Вот они! Эти руки, окропленные ненавистной кровью!

Она подняла его ладони над головой, словно показывая их собравшейся публике. Потом медленно открыла глаза. Кресу даже стало неловко: в глазах этого полуживого трупа теперь струились какие-то ручейки жизни.

– Кто сказал, что убийство всегда только зло, если оно может принести успокоение старой, обиженной женщине?

– Я не знаю, – ответил Крес, сумев-таки освободиться и сделать шаг назад. На этот раз она позволила ему отстраниться, пусть и неохотно. – Но добра в этом я не чувствую. Пусть хоть тебе это принесло хорошее расположение духа.

– Ты и представить себе не можешь, насколько ты сейчас успокоил мое сердце, – торжествовала Болотиха. – Я так давно не спала спокойным сном и все мучилась, вспоминая давние обиды, причиненные мне этой грязной шайкой. Пусть хоть теперь они поплачут, как плакала я! Смерть одного голодранца – это такая малость, но хоть что-то на склоне лет доставило мне удовольствие. Хорошо, что ты сказал мне правду. Если бы ты мне соврал, участь твоя была бы скверной. Но теперь, я у тебя в неоплатном долгу. Проси и получишь, милок.

– Ты бывала в Приюте?

– Нет, – ответила Болотиха. – И ноги мои, вросшие в эти трухлявые доски, туда никогда не пойдут. Нечего там делать в мои годы. Это все делишки глупых и мелких авантюристов, которые и создали это место. Поспрашивай у странников с черными пальцами, если не передумаешь лезть в такую страшную даль. Кто-то из них точно забегал туда на огонек.

– Хорошо, но ты поможешь мне вырвать мою Аду из рук д’ахгера Халсы? Я не хочу недомолвок, загадок или пустых обещаний, добрая женщина. Зима уже на пороге. Если не успею уйти раньше, то времени поболтать у нас будет предостаточно. Мне нужно знать точно и сразу. Не утомляй меня рассказами и расспросами. Время – слишком дикая птица, чтобы привередничать.

– Ты очень плохо знаешь это место, – осклабилась ведьма. – Время – это последнее, что тебя должно волновать. Оно может оказаться мягкой и ласковой зверушкой, если знать, как его приручить. Уж кому понимать что-то о времени, как ни мне. Я живу здесь неимоверно дольше тебя и видела достаточно, чтобы понять – спешить в Лесу не следует, и если ему надо, он сам решит, нужно тебе или не нужно добраться до Приюта поскорее или можно еще погодить.

– Я уже достаточно належал себе бока, чтобы годить еще дольше. Зима уже стучится в ворота.

– Ошибаешься, молодой человек, – подняла Болотиха крючковатый палец, черный на конце, словно она только что вымазала его в саже. – Лес иной раз выкидывает те еще фокусы и чудеса. Я живу здесь не одну сотню зим и прекрасно знаю, к чему готовиться – к самому худшему.

– Резонно.

– Смейся-смейся! Земля с травой все равно полакомятся твоими костями, от этого не сбежишь, – фыркнула ведьма. – Что касается этой женщины…

– Ады, – напомнил ей Крес.

– Я помню! – рассердилась ведьма. – Я старая, но я еще не выжила из ума, чтобы забыть такое простое имя.

– Ада – это единственное, что меня сейчас волнует. Ты поможешь мне?

– Охх, милок, – захихикала старуха. – Молодой, романтичный, тьфу… Хотя чего это я – тоже когда-то была такой же идиоткой, как и ты. Верила в преданность и чистую любовь до гроба. Думала, что мои стремления когда-нибудь оценят по достоинству. Но… Послушай моего совета: когда тебе наскучит развлекать старушку и ты двинешься в обратный путь, поворачивай на Восток и иди до тех пор, пока не доберешься до тех земель, где людям будет все равно на каком языке ты говоришь и сколько пальцев у тебя на ногах. Возможно, тебе придется идти половину оставшейся тебе жизни. Но я верю, что до восточного Океана, песни о котором пели еще в дни моей далекой молодости, ты точно таких отыщешь.

– Не смейся.

– Я и не смеюсь. Оставь свою судьбу холодному рассудку и послушайся старших. Им виднее.

– Мне нужно на Север, и один я туда не отправлюсь. Незачем.

– Глупый ты. Стоит мне щелкнуть пальцами, как твоя упрямая задница сама побежит в нужном направлении, чтобы спасти свою жизнь и не пытаться спасать тех, кто вряд ли оценит твои усилия. Но, я уже достаточно взрослая девочка, чтобы разочароваться в человеческом благоразумии…

Глава IV. Нитсири и охотник

Викта сама не своя от внезапно нахлынувшего страха вжалась в шкуру Акая и подумала, что не удержится уже после первого прыжка. Но, распластавшись по его спине, она ни на дюйм не съехала назад, а для уверенности еще сильнее сжала жесткие волосы. Всем телом ощущая работу громадных, железных мышц, нитсири невольно представила облик своего нового знакомого и содрогнулась. Нет, человеком Акай – если это был он – совершенно точно не был. Под ней бежало нечто четвероногое и волосатое.

Не успела нитсири подивиться, что под землей, оказывается, вырыты огромные пространства, скрытые вечной темнотой, как их внезапный бег начал замедляться и скоро ее провожатый застыл на месте.

– Слезай, приехали, – сказало чудище под ней голосом Акая.

Викта подчинилась – вслепую спустила ноги и попыталась нащупать под собой опору, но ее носок встречался только с пустотой. Тогда она аккуратно соскользнула по его шкуре, но ноги земли так и не дождались. Вместо этого она с приглушенным вздохом рухнула куда-то.

Нитсири не думала, что сможет испугаться еще сильнее, но ужас от внезапного падения перекрыл еще один ужас – ужас обмана! Акай с его медовым голосом просто загнал ее в ловушку и бросил… куда Викта не могла даже подумать. Она падала в абсолютной темноте, безвольно расставив руки и ноги, и из последних сил пыталась нащупать хоть краешек твердой земли, до которого, похоже, было еще далеко.

Ветер свистел вокруг, раздувая тяжелый плащ нитсири. Викта набрала в легкие побольше этого ветра и оглушительно завизжала с досады, что приключение закончится вот так нелепо на дне какой-нибудь ямы, куда бросил ее обманщик.

Но тут что-то разом схватило ее как игрушку. Викта подавилась криком и уткнулась лицом в знакомую шерсть.

– Оп-ля! – засмеялся Акай. – Так было просто быстрее.

Викта, трясясь всем телом, принялась снова искать землю под собой, сдерживая жгучее желание наорать на глупого шутника, но ноги все так же не могли отыскать под собой ничего, кроме пустоты. Нитсири все больше чувствовала себя ребенком, который и шага не может сделать без помощи взрослого.

– Подожди, сейчас нагнусь, – ответил Акай, и действительно она сразу же встала на твердую землю.

– Спасибо, – выдохнула нистири, не смея убирать руки с его бока. Ноги еще дрожали не в силах забыть беспомощность, с которой она пронзала черноту и неизвестность. В голове облегчение сменялось искрами злости. Хотелось одновременно обнять спасителя и выдрать ему шерсть клоками за то, что он ее бросил в пропасть.

Но он все же поймал ее?

– Еще пара шагов, – пообещал Акай. Викта кивнула, но не сделала и попытки сдвинуться с места. Не хотела снова оставаться одна в этой тьме. Акай пусть и был огромным четвероногим монстром, но кроме него других зацепок в этой пустоте у нитсири не имелось. При виде ее нежелание идти Акай снова захихикал, но зашагал в ее темпе. Викта, не отпуская шерсти, последовала за ним. Злиться на него сил не оставалась. Сердись, не сердись, а в одиночку шансов ноль.

– Акай, – позвала Викта спутника и вжала голову в плечи. Ее голос разнесся по невидимым просторам, отражаясь от стен гулким эхом.

– Эмм? – отозвался ее спутник на ходу.

– Куда ты меня ведешь? – повторила она тише, но эхо не унималось.

– Как куда? К твоему Сарету.

– Я так и не поняла, откуда ты его знаешь.

– Я его вовсе не знаю, я не перебросился с ним и словечком, – сказал Акай. – Здесь, в подземном царстве, случается множество самых удивительных вещей, о которых вы, люди, не смеете даже подумать. Иной раз я сам удивляюсь, вижу ли я это своими глазами, или же это очередной сквозняк, которым тут дышит каждый уголок. Вот одним из этих… эм, сквозняков, уж извини, не могу по-другому выразиться, к нам и задуло твоего принца.

– Не понимаю. Какой еще сквозняк?

– Подземелья, норы и переходы для того и существуют, чтобы соединять и вести, – терпеливо и задорно начал объяснять ей Акай. – Земля является общим телом множества миров. Через ее недра можно существенно сократить себе путь почти в любую точку вашего мира, или перейти куда-нибудь еще.

– Ты хочешь сказать, что Сарет все это время был в… ином мире? – спросила Викта с ноткой недоверия в голосе.

– Ага, – охотно согласился Акай. – По крайней мере, свалился он именно из такого мира, который ты можешь назвать иным. Для нас, детей подземелий, каждый из миров свой, родной. Просто в какие-то есть смысл направлять свои стопы, а в какие-то совсем нет – они пустые и очень опасные, да и делать там нечего.

– Каким же образом Сарет там оказался? У нас не было и мысли пытаться переместиться в иные миры.

– М’рун упоминал, что он вел тебя в Барандаруд.

– Да, я просила его. Кхамер говорил, что последний раз видел Сарета у стен… – нитсири помялась, но закончила, – …Блуждающего города.

– Барандаруд известный проказник! Скучно ему, видите ли, в его родном мире, который уже давно почти полностью превратился в пустыню, вот он и путешествует по чужим пенатам, чтобы затянуть в себя кого-нибудь и посмеяться, как он будет пытаться вырваться домой. Иногда отпускает, но почти всегда, нет.

– Не поняла. Как город может путешествовать?

Ей показалось, что он ее дурит.

– Не ты ли только что назвала город Блуждающим?

– Ну, я, – призналась Викта, чувствуя себя ужасно глупо.

– Тогда не понимаю, чего тебя удивляет? Меня, например, он только раздражает. Не стоится ему на месте – дай погулять, где не звали. Приходится иной раз отходить в сторону, пока он не протащит свои улицы на очередной прогулке. Все города, как города – стоят и разваливаются. А этому приспичило расхаживать по чужим мирам да сушить свои камни под чужими солнцами, раз своего нет.

– Ладно, хорошо. Допустим, Сарет все это время был в плену у Блуждающего города, и тот опустил его обратно. Если это можно назвать обратно…

– Можно, можно! Только и на этот раз старый мерзавец никого не отпускал. Твой братец сам вырвался из его сетей.

– Как это?

– А вот у него и спросишь. Я сам думал, что уйти от целого города – непосильная задача для смертного, но люди иной раз меня удивляют. Ведь ты сама оказалась в подземельях и до сих пор сохранила мясо на костях. Это похвально.

Наверное, Викта должна гордиться своей хитростью, но она только тяжело вздохнула. Нечем ей было хвалиться за последние несколько недель. Домой бы вернуться.

– Еще больше меня удивляет, что от старины Барандаруда больше нет никаких вестей, – продолжал рассуждать Акай.

– То есть?

– А так. Как будто и нет его. Я бы выглянул посмотреть, что там с ним, если бы он был моим другом, а не постоянным предметом для раздражения. Подумаешь, место ему уступай! Но твой Сарет, похоже, устроил ему знатную головомойку, раз тот сидит ниже травы, тише воды, и не шевелится, словно раздавленный в лепешку. За это я бы даже руку ему пожал.

Викта промолчала. А что она могла ответить?

Акай остановился, и нитсири вместе с ним.

– Вот и наш герой!

Ей казалось ужасно глупым напоминать про свою слепоту, но Акай сам все понял.

– Да, точно, – вздохнул он. – Ты же незрячее создание света. Как я это все время забываю?

Викта устыдилась непонятно чему и обиделась. Полуслепое создание света. Умник.

– Вот здесь, вот здесь, – говорил Акай, подталкивая ее на несколько шагов вперед.

Викта с опаской вытянула руку и наткнулась на холодную каменную стену.

– Еще, еще ниже, – терпеливо помогал ей Акай, нитсири оперлась о стену уже двумя руками и нащупала нишу, где дотронулась до чего-то мягкого и одернула руку. Человек.

– Это он? – спросила Викта не в силах попробовать еще раз. Нитсири отчего-то ужасно боялась. Может, он уже давно мертв?

– Ага-ага, он самый, – звучал в спину голос Акая.

Викта нагнулась, еще раз опустила руки и дотронулась до человека, лежавшего в нише. Пальцы встретили одежду, которая могла бы показаться ей знакомой, если бы в арсенале чувств у нее имелось хоть что-то кроме осязания. Нитсири пошла выше и нащупала лицо, покрытое колкой бородой, и еще раз одернула руку. У Сарета борода? Ему же всего шестнадцать? Она не могла подумать, что у ее брата может расти борода. Хотя он регулярно брился, начиная со четырнадцати лет, и абель Ро каждое утро проводила ладонью по его подбородку, кривясь и ругая брата из-за порезов от опасной бритвы, но… в самом деле борода? Однако если Сарет все это время не брился, чего она удивляется? С другой стороны борода была слишком длинной – едва ли она успела бы отрасти за какие-то несколько недель. Нитсири еще раз прикоснулась к его лицу. Оно было горячее и дрожащее. Человек, похоже, оставался без сознания, его била лихорадка. Нитсири провела по волосам. Они были мягкие и отдаленно напоминали ее прежнюю копну, но тут еще одно открытие кольнуло ее запястье – локоны тянулись чуть ли не до плеч. Слишком длинные. Чего-чего, а волосы не могут расти так быстро! Ее брат носил прическу чуть ниже висков, а эти космы больше напоминали шевелюру псоглавца. Однако, черты лица правильные, и Викта, водя пальцами по его глазам и задевая нос, представляла знакомый овал лица, но все сомневалась – не обман ли это, ни глупая шутка ли? Зная характер подземных жителей, с них станется подбросить нистири незнакомца и втихую потешаться над ней, а потом наброситься и проглотить, когда надоест куражиться.

– Ну, что? Узнаешь? – подал голос Акай.

Викта очень хотела выпалить «Нет!» больше со злости и досады, что не может разгадать ничего в этой трижды проклятой тьме. но она не смогла произнести ни звука, а все ощупывала и ощупывала невидимое лицо перед собой. Ей нужен свет, срочно нужен свет!

– Акай, – наконец дрогнули ее губы робко и просяще. – У вас нечем посвятить?

– Увы, нет, – вздохнул тот.

Она пожалела, что не захватила огниво из домика алхимика, понадеявшись, что Талант спасет ее. Но кроме последнего у нее ничего не было, и она попыталась украдкой щелкнуть пальцами в беспомощной попытке оживить огонек. Щелк! И нитсири буквально шкурой ощутила, как существо за спиной ощетинилось.

– Не делай так! – взревел Акай нечеловеческим, грозным голосом, от которого Викта едва не заплакала, прижавшись к недвижимому телу. Он или не он? Сеншес…

– Акай, – трепетала она всем телом от едва сдерживаемых рыданий. Человек горячо дышал ей в щеку. – Я не вижу! Я ничего не вижу! Я не мог понять ничего… Мне нужно хоть чуть-чуть света…

– Я тебя уже единожды предупреждал, что здесь это запрещено! – сказал Акай. – Третий раз я объяснять не буду.

– Хорошо, – сдалась Викта. – Хотя бы опиши его мне.

– Я уже говорил, – нетерпеливо ответил Акай. – Он очень похож на тебя, один в один.

– У него борода, Акай. И волосы слишком длинные… Сарет не такой.

– Молодой еще, вот все и растет, как на дрожжах, – бросил Акай.

В Викте кипела досада, постепенно перерастая в бурлящую злость. Забрать неизвестно кого? Он так похож… и не похож одновременно. Тащить к поверхности, а потом вдруг он окажется совершенно чужим человеком, от которого можно ожидать все, что угодно? Сеншес за что ты так жесток!

Но больше нитсири ничего не оставалось. Это последняя зацепка, иной дороги не было – сплошная темнота и неизвестность. И просить же Акая доставить ее в этот Барандаруд?..

Она еще раз внимательно ощупала лицо – похож или нет…

– Хорошо, – сдалась она. Ей очень хотелось, чтобы это был он. Может, она и напридумывала себе всякого, чтобы сдаться. Плевать. Она решилась. С души словно свалился огромный камень, когда она произнесла: – Это он.

– Я не спрашивал тебя он это или нет, – отозвался Акай. Его голос сильно поменялся – это был все еще молодой тенор, но в нем обнажились какие-то угрожающие, недовольные нотки. Похоже, ее непослушание и попытка вызвать искру несказанно его оскорбили. – Я привел тебя посмотреть на него и больше ничего. Посмотрела? Пошли.

– К-куда? – все еще ничего не понимала Викта. – Куда пошли?

– Выведу тебя поближе к поверхности, – бросил Акай и ткнул ей в бок чем-то горячим и мокрым.

– А он? – сдерживая ужас и панику, как только могла, спросила Викта.

Нет, Акай не может так с ней поступить.

– А он видел и слышал слишком много, – сказал Акай, дергая нитсири за рукав все настойчивей. – Да и не выживет он скорее всего.

– Ты хочешь сказать, что привел меня сюда просто, чтобы я повидалась с ним в последний раз? – срывающимся от злости и отчаяния голосом спросила нитсири.

– Ну, да, – подтвердил ее опасения Акай. – Уговор-то был ровно такой. Привести тебя к Сарету. Насмотрелась? Пошли.

– Нет-нет-нет! – замотала головой Викта, еще сильнее прижимаясь к больному телу. Какой же он был горячий, Сеншес! – Не такой был уговор!

– Мне М’ран передал все слово в слово – отвести тебя к тому месту, где последний раз он видел Сарета. Поскольку такого места больше и нет, я сделал еще лучше – привел к самому Сарету. Чем ты недовольна, ягодка?

– Нет, я хотела забрать его домой, – упиралась Викта, ища родной руки в темноте. Нашла, но его запястья были слабые, тощие и огрубевшие, но такие знакомые. Она очень хотела в это верить. – Не такой был уговор, не обманывай.

– Ты смеешь упрекать меня во вранье, девчонка? – зажегся Акай. – Да, как ты смеешь, тварь!

Викта буквально спиной видела, как нечто огромное и волосатое оскалило страшную пасть, и задрожала всем телом.

– Прости, прости, – застонала она, пытаясь вытащить тело из ниши. Оно было очень тяжелым. – Прости, пожалуйста, Акай. Я не хотела тебя обижать. Я совсем не знаю ваших законов.

– Мне кажется, это простой закон вежливости, – негодовал он. – Гость должен быть вежлив, а ты мой гость. Разве я был груб с тобой?!

– Ты бросил меня в пропасть! – пискнула она, все горящая от страха и внезапно нахлынувшей ярости. – Это было тоже не очень вежливо!

– Это только шутка! – заверещал Акай. Его голос начал напоминать волчий лай. Еще чуть-чуть, подумала Викта, и она услышит за своей спиной настоящий вой, а то и рык. – Ты не понимаешь шуток? Знал же я, что вы создания света глупые и без чувства юмора. Хватит, ты уже и так слишком долго испытываешь мое терпение своей глупостью! Я обещал показать тебе твоего Сарета. То, что ты слепая и ничего не видишь прямо перед твоим носом – твоя проблема. Теперь отойди.

– Нет. Нет! – заплакала Викта. – Так не честно! Зачем он тебе? Ты хочешь его съесть?

– Это уже не твое дело, что я хочу сделать с его телом. Но можешь быть спокойна, есть его мы не будем. Прикасаться к нему со злыми намерениями вообще опасно, учитывая в каком он состоянии, и кхамеры первые поняли это.

– Чего ты хочешь, Акай? Скажи, чего ты хочешь за него?

Акай ответил не сразу.

– Ты хочешь новый уговор? – проговорил он заинтересованно.

– Д-да! – выпалила она, чтобы хоть как-то выпутаться из сложившейся ситуации.

– А что ты готова отдать за него? – спросил Акай со знакомой смешинкой.

– Я… я… – заикалась нитсири, лихорадочно обдумывая свое положение. – Все, что угодно, – брякнула он первое, что пришло в голову. – Но… у меня ничего нет…

– Так уж и ничего, – хихикнул зверь. – Всегда есть что-то, что человечки прячут за пазухой, а вытаскивают только тогда, когда темнота на дворе. Давай махнемся не глядя? Я тебе твоего Сарета, которого ты не можешь увидеть, но так жаждешь вернуть, а ты мне то, что скрывают твои карманы. И лучше тебе подумать, что ты мне отдашь, краля.

Викта облилась холодным потом и сглотнула вязкую слюну. Вот к чему все это. Он хочет заключить очередную глупую сделку. Она сунула руку в карман, и ее пальцы сразу наткнулись на камешек. Вот оно что.

Все справедливо.

Она вынула философский камень наружу. И вслепую протянула его в сторону Акая. Тот принял ее ладонь своей, как ни странно, вполне человеческой, даже женственной и мягкой ручкой. Викта дрогнула от прикосновения теплой кожи и разжала пальцы. Ее драгоценность пропала.

– Хорошо, – проговорил он, оценивающе, словно торгаш на рынке. – Очень хорошо. Ты сделала правильный выбор.

Викта сглотнула слюну вместе с горькими слезами. Что на это скажет абель Ро?

– Ты поможешь мне вытащить его на поверхность? – спросила нитсири, уже раздумывая, что придется отдать и за эту милость. Выторгованный ею… человек казался просто неподъемным.

– Да, помогу, – весело отозвался Акай. – Что же я мерзавец какой-то?

Глава V. Дела дней минувших

Лес погружался в сизые переливы сумерек. Еще немного и ночная темень полностью вступит в свои права. Вернуться в деревню Крес точно не успеет.

– Халса… – все говорила Болотиха, пока лес за стенами избы одевался в черное. – Все окрестные поселения платят ему дань, и не думай, что удастся так просто переиграть его. Д’ахгер стар, а в Лесу это кое-что значит – он прожил среди рефов славную жизнь, и у него много чего скопилось за душой. Даже я, не удивляйся, прожила большую часть лет вдали от этих мест, и когда-то мое еще вполне свежее тело красовалось совсем в иных обстановках, чем эта грязная берлога. Но Халса дышал Лесом и его тайными закоулками всю жизнь – с младых ногтей и до седых волос. Он сам в каком-то смысле Лес. Ну а раз Лес захочет взять свое, то сами рефы будут помогать ему, как и он делал всю свою жизнь. А уж я знакома с плодами его ненасытных рук.

– Алисса?.. – невольно сорвалось с языка Креса.

– Да… – произнесла Болотиха, тень удивления пробежала по ее сухой коже. – Откуда тебе известно это имя?

– Истории о ней до сих пор ходят по деревне. Кое-кому очень нравится их пересказывать.

Скосив глаза в сторону входа, Крес неожиданно для себя увидел, что Васса стоит у порога, чуть выглядывая из-за дверного косяка.

– Истории, слетающие с языка, часто несут глупость умов, – наставительно проговорила Болотиха. – Наслышана – болтают об этом много. Перепуганная девочка нашла избушку в глубоком лесу и попросила хозяйку подсказать дорогу домой, а сердобольная старушка решила помять о ее молодое мясо свои острые древние зубы. Ты про эти истории?

– Я не верю в сказки, я и про абелей наслушался всякого. Что-то из россказней правда, что-то ложь. На самом деле всем наплевать, в том числе и им тоже – некоторые слухи им нравится поддерживать для собственной пользы.

– Какие же?

– Например, что якобы они боятся солнечного света, чеснока и святой пылающей длани. А еще, что их нужно пригласить к очагу, и только тогда они смогут переступить порог дома. Такие байки их несказанно забавляют.

– Но в главном они правы? Ведь так?

– Да, в главном, пожалуй. Они плетут нити из человеческих судеб и их чертовски сложно убить.

– Как же мало в мире меняется... А как ты думаешь, дорогуша, что в истории о старой людоедке Болотихе и несчастной Алиссе правда?

– А тебя это настолько волнует?

– Нет, мне плевать. Но все же?

– К тебе ходят девушки – это правда. А раз твою избу до сих пор не превратили в груду сгоревших бревен, значит, твоя любовь к девичьему мясу – сильное преувеличение.

– Или может быть Болотиха слишком мудра, чтобы не жрать каждую невинную душу, которая пришла сюда с очередной глупостью?

– Может и так. Это главное?

– Нет, конечно. Главное, что девушка все-таки была, а вот дальше версии разнятся. Думаю, все, что ты слышал про бедняжку Алиссу – это плод фантазии того, кто в ответе за ее горе.

– Кто же?

– Рок’хи, который скорее похож на паука в центре им же сплетенной паутины.

– Халса?

– Я же говорила тебе, что тот рок’хи, у которого ты собрался требовать свою Аду, не та душа, что согласится так просто разлучиться с ней. Д’ахгер на то и д’ахгер, что привык получать все по первому требованию, и он очень разозлится, если ему придется отдавать. Когда-то в такую беду попала и памятная бедняжка, которую называли д’ханкой Алиссой.

– Так она правда была д’ханкой?

– Да, молодой харгер, который считал, что даже д’ахи обязаны ему, пролил ради нее порядочно крови и осиротил множество детей, чтобы доказать, что он ее достоин. Алисса была прекрасна, умна, сильна и мудра, но очень уж остра на язык и сама привыкла повелевать. Она была не из этих мест, и на ее родине женщины привыкли приказывать мужчинам, а не наоборот.

Нередко получается, что женский ум становится для мужчины серьезной проблемой. Пытливый и несдержанный разум быстро отыщет все мужские недостатки, которые молодому кабелю страстно хочется спрятать от окружающих, откровенность убивает тщеславные души. Алисса уж точно не была той д’ханкой, которая подойдет такому как Халса, метившему сначала в харгеры, и очень быстро добившемуся своего, а потом и д’ахгеры, и не так уж много времени прошло, как он занял и эту высоту. К тому моменту на его дороге стояла еще одна ступень – это благословение тех здешних божков, которых рок’хи называют д’ахами, а лучшим способом снискать их благословения было завоевать чаровницу.

У Алиссы у самой руки были по локоть в крови, и она вертела сердцами и умами, как ниточками вокруг веретена. Очень многие жаждали добиться ее руки, но уходили ни с чем. Халса не мог отказаться от такого дара. Возможно, Алисса стала бы очередной игрушкой, подобная десяткам, а то и сотням душонок, что прошли через пальцы подобных Халсе и были съедены их ненасытной сутью. Любая дуреха была бы счастлива вниманию этого рок’хи, но Алисса видела Халсу насквозь и понимала, что не будет ей с ним счастья, и скоро, наигравшись с очередной ягодкой, он задумает новый подвиг, а старый остается брошенный под его пятою. Она отказывала ему, но молодой волчонок оказался настойчив и зверски упорен. Не давал ей ходу, заваливал подарками, подкарауливал везде, где только мог, угрожал расправой всем и каждому, кто только задумывался над тем, чтобы заговорить с ней. Но чаровница была холодна к нему, а может быть, и играла с ним, как это часто бывает, только сильнее распаляя в нем жажду ее руки.

И однажды измученный наглец решил добиться от нее окончательного слова. Поздно вечером, когда рок’хи рассаживались по деревьям, чтобы проводить очередной день песней, он поймал ее где-то в укромном месте и увел подальше от лишних глаз, чтобы разобраться во всем. И ждал, впившись глазами в ее глаза. И она вновь отказала ему, произнеся слово, страшное для любого гордеца, – «нет», сказала она, раз и навсегда. Возможно, осторожно, чтобы не распалить его униженных чувств, а возможно как всегда – нагло и со смехом, как она привыкла отказывать всем остальным, кто пытался овладеть ею. Но на этот раз кобелек не убежал прочь, поджав хвост. Ой, не тот, был этот харгер, чтобы просто так прощать обиду той, которую ему не суждено было завладеть и сделать своей добровольно. Кричать и упрашивать, валяться в ногах и сулить еще большие подарки было не в его характере. А вот брать все, что сопротивляется его желаниям – да, это Халса очень хорошо умеет до сих пор. И он совершил самое страшное злодеяние, которое способен совершить человек подобный ему: он взял ее прямо в лесу, избив до полусмерти. А потом ушел, уже под утро, оставив ее, как это уже и случалось, под своей пятой, назвав ее своей д’ханкой, которая к тому же носит его чадо, и пригрозив страшной смертью, если она только попробует рассказать, что случилось этой ночью. Случайно или нет, но Шароша в тот день властвовала на небосводе, и ее глаз видел все, что творилось ночью в Лесу.

Алисса, поплакав, вернулась к себе домой, и очень боялась даже выходить наружу, чтобы случайно не встретить Халсу. Но Халса не пришел лично, а только заслал людей, чтобы они забрали новую д’ханку в Сердце-дом. Все было честь по чести – д’ахгер решил, что это его очередная победа. Но каждый на пиру видел, как она из неприступной красавицы, вокруг которой завистью горели глаза и сердца, но до которой нельзя было прикоснуться даже пальцем, превратилась в украшение стола, трофей, не более. Но нельзя было так просто приручить эту девушку, она, может быть, и внешне покорилась неуемному гордецу, но в ее мозгу загоралось самое естественное из всех чувств – месть. И новое положение помогало ей добиться своей страшной цели. Девушка жила тихо и мирно несколько месяцев, покоряясь каждому слову своего д’ахгера, пока округлившийся живот не сказал ей, что пришло время. И она бросилась в Лес, куда когда-то ушла из другого места, которое так наивно представляла своим домом.

– И куда она направилась? – спросил Крес, уже зная ответ.

– Куда отправляется рок’хи, которая носит под сердцем ребенка от насильника? В Лес, к бабке Болотихе, куда же еще? – развела руками старуха. – Пришла она ко мне, в ножки мне кинулась, и стала просить, чтобы избавила я ее от бремени, которым наградил ее злодей. Я, конечно, пожалела дурочку, которая из-за такой малости решила ребеночка изводить, но честно посмотрела, как у нее дела, и так же честно ответила: ты, душенька, своего счастья не избежишь, ибо прерывать жизнь для тебя и для него уже очень поздно. Как она меня не заклинала, как не умоляла, я стояла на своем, но не со зла – ибо действительно ничего бы из этого не вышло, решись я ее от плода освобождать. Пришла тогда в ее головенку идея – здесь жить остаться, мне помогать травы собирать и настойки варить. Видите ли, не хочет она обратно в Сердце-дом идти, снова выполнять роль чудесного трофея. Пусть хоть этим она ему жизнь отравит, что сбежала от него д’ханка в Лес и пропала с концами. А не пустишь к себе жить, пригрозила чертовка, то она, мол, все равно себя и дитя жизни лишит, ибо нет ей мочи жить. Ну, уж а я вижу баба она сильная и сообразительная, так и взяла я ее к себе, приголубила, а когда девки из деревни со своей ерундой приходили, в подпол ее прятала, чтобы никто не догадался, что она у меня поживает. К тому времени лес прочесывать начали в поисках пропавшей халсовой д’ханки. Искали они ее, искали, а кроме смерти мало чего в Лесу нашли, уж я об этом позаботились. Говорят, с одной из вылазок Халса вообще один вернулся: и без своего харга, и без д’ханки. Может, и теплилось чего в нем к своей чаровнице, кроме униженной гордости, раз он так шеей рисковал? Хотя скорее бесился он, что вожделенная д’ханка от него на том свете спряталась. Решила, что зубы кхамеровы для нее милее, чем супружеская постель.

А Алисса жила здесь до зимы, когда наконец подошел срок ей освободиться от бремени. Я-то думала, что из такой красотки ребенок выпрыгнет сам, мне даже рукава закатывать не надо, но все оказалось хуже, чем я думала…

– Она умерла?

– Да. Очень долго мучилась девочка, и я ничего не могла с этим поделать. Что-то внутри держало младенца, и долго она не могла выпустить его. Так и не увидела личика малютки, раньше остановилось ее сердечко. Первый крик мальчика раздался уже на моих руках, когда душа матери летела в объятья к д’ахам.

– Печальный исход, – сказал Крес. – А ребенок выжил?

– Да, повезло ему желтоглазенькому. Но мне нечем было кормить его. Я уже немолодая, а тем, чем сама я питаюсь, нельзя кормить детей, да и не интересно мне было возиться с ним. К Халсе с ребенком в подоле идти было глупо – не признает он выкормыша на руках у посторонней женщины, и я подложила его под дверь одной бездетной паре в деревне. Есть суровый закон Леса, который гласит, что женщину, которая не способна родить потомство больше двух зим следует изгнать из селения, чтобы она не ела хлеб понапрасну. И таким образом этот ребенок, можно сказать, спас какой-то бедняжке жизнь.

– Ну, хоть для кого-то конец оказался счастливым.

– Какой будет конец из этого судить еще рано, – хохотнула Болотиха. – Не так давно навещал он меня. Кажется, было это еще весной.

– Ребенок?

– Скажешь тоже, ребенок. Мужик в расцвете лет! Огромный, злой, как собака, наглый, глазищами так и водит своими волчьими. А как мою историю услышал, так чуть меня саму не убил – пришлось припугнуть его маленько, чтобы не бузил. Думала, не поверил, но он вернулся на следующий день, чтобы расспросить поподробнее про свою настоящую мать. Сам своих стариков всю ночь мучил расспросами, а под утро ко мне притащился еще злее, чем прежде. Ну, я сначала хотела его с крыльца спустить, но потом сжалилась над дураком и еще раз повторила, что знаю. А он еще пуще разозлился… Весь в отца. Хотел Халса сына и получил. Да не простого, а Волчьего, как его местные дуралеи прозвали. И поделом. У Леса есть Закон, и те, кто ради своей корысти нарушают его, претерпят самое суровое наказание.

– Так это не твое проклятье?

– Ты чего за ведьму какую меня принимаешь?! – обиделась бабка. – Нет, милок, я лицо более благородного происхождения, нежели старые кашолки, дух которых изрядно повывели твои хозяева еще пару веков назад. Глаза бы мои их не видели. Я лишь живу по Законам Леса, как и все.

– Мне казалось, что в Лесу еще встречаются ведьмы…

– Когда они еще водились в Альбии, но большинство бежало от железного сапога на Юг, поближе к маловерным народам, которые поклоняются богам, позволяющим верить в чудеса. Сейчас, наверное, сидят под крылышком у Спасителя и потихоньку плетут свои мерзкие делишки.

– Мне сложно поверить, что ведовство и местные колдуньи, которых здесь кличат д’ханками – это совсем уж разные вещи.

– Ты что же пытаешься спасти ведьму?

– Нет… я не знаю. Когда Ада была со мной, она была… обычной девушкой.

– Обычной девушкой в не самом обычном месте. Лес часто открывает в людях нечто такое, что они в себе и не подозревали. Твоя Ада открыла. Возможно, скоро придет и твой черед?

– Ты хочешь сказать, что она внезапно научилась колдовать, когда оказалась в Лесу?

– Возможно. Со многими девшуками, которых здесь называют д’ханками приключаются похожие истории. Они внезапно открывают в себе силы, которые явно не могут контролировать без д’ахгеров. Затем они и нужны друг-другу. Д’ханка без д’хагера больше напоминает, прости уж, зверушку, которая играет со спичками рядом с огромной пороховой кучей. Ты не допускаешь мысли, что забрать ее у Халсы, означает подвергнуть и ее, и себя смертельной опасности? Ты когда-нибудь имел дело с Талантом?

– Я хорошо играю на скрипке, – попытался пошутить Крес.

– Дурак! – сплюнула ведьма на и без того грязные половицы. – Талант это куда больше, чем бесполезное пиликание на дурацкой деревяшке. С правильно развитым Талантом можно путешествовать между мирами! Вызывать потусторонних сущностей, сносить города в прах и возводить новые! Ты когда-нибудь имел дело с чем-то подобным? Можешь, не отвечать. Конечно же, нет, только лизал сапоги тем, кто имеет в себе этот дар! Пока ее Талант будет развивать Халса, пусть и в своей примитивной манере, д’ханка проживет еще год или два, радуя этих собакоголовых дикарей своими фокусами. Но если ты добьешься своего и сумеешь уйти с нею в Лес, ты там с ней и пары ночей не протянешь. Либо тебя сожрет местное зверье, либо она спалит тебя одним щелчком пальцев!

– Я знаю… – сжал зубы Крес. – Но я надеюсь, что нам помогут в Приюте…

– До которого вам еще надо добраться, а это очень нелегкий путь для… Д’ахи помоги тебе, милок, чтобы ты оказался прав в своих чаяниях и не обманул сам себя, слепец.

– Зачем тебе все это мне рассказывать? Какая тебе печаль, что с нами будет?

– Чтобы ты знал, у кого сейчас находится твоя божья коровка, и что тебя ждет, если ты решишься переступить ему дорогу. Ты лично мне очень помог – скрасил мое одиночество небольшой, но приятной новостью, вот я и в ответ помогаю тебе мудрым советом. Самым правильным решением для тебя будет забыть про этого старого рок’хи, который и сердца-то, похоже, не имеет, и идти одному в этот свой Приют. Не лезть в пасть к матерому волку. Ты проиграешь даже в случае победы.

– Мне придется, если я хочу вернуть Аду.

– Любовь, любовь, – протянула ведьма, смотря на него из-под кустистых бровей с нескрываемой жалостью. – Сгубила так много голов. Если ты собрался лезть в волчью пасть с непокрытой головой, то озаботился бы взять с собой оружие. Негоже идти на дело с пустыми руками. Потому как в этой пасти зубов не счесть, и все они отравлены.

Она показала длинным пальцем под самые ноги Кресу.

– Там в подполе в самом темном углу стоит железный сундук. Если не боишься паутины, можешь подобрать себе что-нибудь по вкусу.

– Спасибо, добрая женщина. Но Халса уже расщедрился. Новые железки мне ни к чему.

– Те, которыми ты должен был пронзить мое сердце? Ну-ка покажи…

Крес смутившись, вытащил из ножен подаренный кинжал и сначала удивился тему, каким легким тот оказался. Старуха сразу начала хохотать, наблюдая его замешательство. Подхватив свечу, он поднес ее к кинжалу и обомлел. В руке он сжимал одну… рукоять. Клинок просто отсутствовал.

– Вот так, иметь дело с Халсой, – потешалась она. – Дай ему руку, и он отхватит ее по локоть. Хорошо, что ты не оказался настолько глуп и не попробовал пустить его в ход. Хотела бы я увидеть твое лицо в такой ситуации.

– Хорошо, это… многое меняет, – отозвался Крес и отложил свой «кинжал», так неожиданно ставший бесполезной игрушкой. Потом опустился со свечей на колени и разглядел в полу тяжелое железное кольцо.

– И ты разрешаешь копаться в своих закромах еле знакомому человеку?

– Ой, милок, – всплеснула руками старушка. – Я, возможно, теперь знаю тебя лучше, чем эта твоя ненаглядная Ада.

Крес невольно обратил глаза к выходу из избы. За дверью было уже почти ничего не видно. Ночь сжирала вечер пядь за пядью.

– Да, спускай туда свою задницу, да побыстрее! – торопила его Болотиха. – Этот хлам и так сгниет после моей смерти, которая уже стоит на пороге.

Люк без труда отошел со своего места и открыл черный провал, на глубине которого могло находиться все, что угодно.

Крес заколебался, стоит ли ему прыгать вслепую и не ждет ли его там какой-нибудь сюрприз вроде изголодавшегося чудища, которого бабка держит на цепи? Невольно на ум пришел сказочный образ мертвеца, который спешил позабавиться со спящей «красоткой». Болотиха заметила его сомнения:

– Чего мнешься? Слезай, там невысоко, – замахала она на него. – Если бы я захотела тебя убить, то не стала бы тут целый вечер языком чесать. Убить человека дело нехитрое.

Глава VI. Где мы?..

Акай оставил их почти у самого выхода. Викта ухнула, когда на ее хрупкие плечи опустился вес тяжелого тела. Она сжала зубы и попыталась сделать хоть шаг, но плюхнулась на землю.

– Какая же ты неловкая, Викта. – посетовал ее провожатый. – Лучше тащи его под мышками. Для тебя он слишком тяжелый, чтобы нести его на руках.

Викта, пыхтя от натуги сделала так, как советовал подземный житель. Точно так же она когда-то вытаскивала мертвеца из пещеры, чтобы отдать на поживу кхамеров. Вокруг еще не было видно ни зги, но она чувствовала, что постепенно ее глаза начинают выхватывать отдельные очертания. Акай тоже был здесь, хотя кроме смутного, черного пятна она не смогла ничего разглядеть. И лишь раз в нарождающимся свете вроде бы блеснули два грозных глаза.

– Не отвлекайся и не смотри на меня, – посоветовал он ей. Викта сразу опустила глаза к земле и продолжила тащить человека к поверхности. Акай больше не произнес ни слова, даже не попрощался, перед тем как уйти. Викта почувствовала только ветерок, который неожиданно полоснул ее в затылок. Миг, и она больше не чувствовала рядом с собой чужое присутствие.

– Засунь себе в зад свою вежливость… – пробурчала она, таща на себе Сарета. Или неСарета, пока было неясно.

Да, ей было это очень знакомо. Только тогда нитсири тащила на себе холодный труп. Она молила Сеншеса, чтобы это не стало еще больше походить на тот кошмар. Человек на ее руках вздрагивал на каждое ее движение и уже у поверхности начал что-то бормотать. Викта рада была бы послушать, но сердце стучало, как заведенное, и не давало ей разобрать хоть словечко. Она зажмурилась и продолжала тянуть его туда, где ярко светило солнце. Земля, словно издеваясь, поплыла у нее из-под ног, Викта плюхнулась на задницу, но не сдавалась. Не для этого она проделала такой путь, чтобы просто так отдать свою первую драгоценность и бросить вторую. О, Сеншес, она сравнивает глупый камень со своим братом, и называет его вторым?!

А она уверена, что это твой брат?

Нет, нитсири была ни в чем не уверена, но с упрямостью ослихи тащила эту тяжесть к поверхности.

Второй раз она рухнула уже под светом ярких солнечных лучей. Они вылезли из норы, которых было так много в этом проклятом лесу. Викта вытащила тело полностью, и тут ее ноги подкосились. Она упала в снег и еще долго лежала, не мигая и уставившись в голубое небо, которое ножом резало ее уставшие глаза.

Но боль была приятная и легкая. Она снова могла видеть небо над головой.

Немного попривыкнув к свету, Викта поднялась на ноги.

Они все еще в Лесу. Как жалко, что нитсири не выторговала у Акая возможность вылезти где-нибудь подальше от опостылевших деревьев-гигантов. А теперь что? Викта оглянулась по сторонам – только рефы и рефы во все концы. Лес дремал под белоснежным покрывалом, и будет дремать еще долго, пока не настанет весна.

Нитсири хлюпнула носом, зачерпнула горсть снега и растерла лицо. Холод обжег ее кожу.

Что бы еще сделать, чтобы не опускать глаза и не увидеть точно и бесповоротно, кого она вытащила из подземного царства?

Увы, бесконечно это шутовство продолжаться не могло. Викта опустила глаза и взволнованно выдохнула. Потом упала на колени и откинула у него со лба молочно-белые волосы

Да, Акай, будь он неладен, не обманул. Волосы действительно были длинными и белыми, словно парное молоко. И незнакомая борода имелась. Но под ней она узнала знакомое и любимое лицо.

Сарет.

Это был он. Однако что-то в нем неуловимо изменилось. И дело тут не в непривычной растительности, которая, так или иначе, была слишком длинной. Викта гладила и гладила его лоб, убирая непослушные, чужие волосы, и разглядывала его лицо, пытаясь вытащить на поверхность знакомого ей Сарета. Это был Сарет, он узнала его высокий лоб, вздернутый нос и тонкие губы. Уши. Уши родные! Точно такие же, как у нее самой. Но очень многое она находила странным в его облике.

Сарет выглядел старше. Нет, он не был стариком, и даже слишком взрослым мужчиной тоже не казался. Ее брат выглядел определенно очень исхудавшим и… повзрослевшим. Этому Сарету уже определенно не было шестнадцати, как ей. Через белесую шевелюру и густую бороду приглядывался юноша лет двадцати или даже чуть старше.

Как? Почему? Она не понимала. Перенесенные тяготы так изменили его? Сарет, через что же тебе пришлось пройти?

Она отбросила эти глупые мысли. Если он побывал в другом мире, возможно это следствие влияния чужого солнца… или отсутствия солнца, как оговорился Акай. Это был Сарет. Ее Сарет, которого она знала с рождения и который знал ее и любил. Все остальное не важно. Она поцеловала его в лоб и еще долго не отрывалась от его горячей кожи, поливая его слезами, пока он снова не стал бормотать что-то еле слышно.

Он же прямо сгорал, Сеншес! Лихорадка пожирала его буквально живьем.

Она совсем забыла про его состояние! И как же глупо поступила – сидела просто так и размазывала сопли, теряя драгоценное время. Викта подскочила на месте, схватила брата за плечи и потащила подальше от этой проклятой дыры в земле. Ей почему-то показалось, что сейчас оттуда покажутся колючие человечки с пустыми глазами, и утащат ее брата обратно во тьму.

* * *

Ей очень повезло, что рядом протекал ручей, и она смогла хотя бы напоить брата. Вода оказалась ужасно холодной, и, пока нитсири грела ее во рту, зубы почти онемели. Потом она приподняла голову Сарета, чтобы тот не захлебнулся ненароком, открыла ему рот и выпустила туда ручеек. Пока это было единственным, что она была способна сделать для него.

Овраг под ветвями седой ели. Викта потратила много времени, чтобы собрать лапника и соорудить для брата небольшой шалаш. Фокус с щелчком пальцами дался ей неимоверным трудом и она смогла высечь искру наверное в сотый или двухсотый раз. Потом она рухнула рядом с горевшем костром и уже не смогла подняться. Мысли точили ее подобно зубам ненасытных кхамеров, и одна была печальней и неотвратимей другой.

А они все еще в Лесу. Зимой. И уйти отсюда им обоим уже не удастся.

Не была ли это утонченная шутка Акая? Выпустить из гибельных подземелий на свет, и бросить в центре Дикой Тайги? Ради чего? Ради того, чтобы они умерли здесь на два или три дня позже.

В ее голове звенел веселый смех подземного жителя. Даже злиться на него у нее уже не оставалось сил, хотелось спать. Хотелось нормальную кровать с чистыми простынями и горячей водой. А лучше не видеть этого заката, который исчезал, оставляя за собой сумерки, а потом темноту и холод.

Темнота и холод были тем, что сопровождали ее постоянно, как в насмешку.

Пусть будет вечный день. Пусть она видит солнце и пусть оно жжет ее глаза, а не эти постоянные ночи и ночи.

Длинные северные ночи. Сколько их еще будет…

«Сколько этих ночей ты еще протянешь, Сарет?» – подумала она, застонав от того, что не смогла даже произнести его имя. Братик был плох. Очень плох. Сарет пребывал в глубоком забытье и постоянно бормотал что-то несвязное. Что-то про этот проклятый Барандаруд, башни и тьму, он бормотал какую-то чушь про тень на небе, которая спускалась к нему, и про каких-то червей, которых ему нужно ловить и пить кровь? Бессвязная несуразица. Что ему пришлось пережить там, за землей?

Она лежала в тесном шалашике, плакала, прижавшись к брату и завернувшись в плащ, как в одеяло. Смотрела в огонь, тонула в безумных рассказах брата о домах из белого камня, о черном плотоядном небе и о миллионах ярких золотых глаз, которые жаждали его. «Жаждали» – он так и произнес заплетающимся языком.

* * *

– Ви, – дрогнули его губы. Или ей это только показалось?

– Я здесь, Сарет, – тронула она его ухо.

– Где мы, Ви? – спросил он внятно.

Викта прижалась лицом к его шее и с огромным трудом подавила крик счастья.

– Я не знаю, – только и смогла вымолвить она. – Я не знаю. Я так рада, что ты очнулся.

– Хорошо, – отозвался он, не понятно на что, и провалился в обратно сон. Больше брат не бормотал всякую околесицу, а только спокойно выдыхал из себя горячий воздух.

* * *

Нитсири почувствовала себя сторожевой собакой, которая проспала воров, когда почувствовала движение. Она испуганно поднялась со своего места, ожидая всего чего угодно – боли, криков, хохота, но только не этого.

Не широко открытых родных и любящих глаз.

Уже рассвело. Сарет сидел у костра, завернувшись в плащ, рядом весело трещало пламя костра. Брата еще била легкая дрожь, но выглядел он более чем живым. Теперь нитсири еще больше удостоверилась, что глаза ее не обманывают, и она точно не выдает желаемое за действительное. Сарет снова с ней.

– Спасибо, – его губы сложились в улыбку.

– Молчи, – сказала она, поднимаясь и прикладывая ладонь к его горячему лбу. – Не говори. У тебя жар. Тебе нужно лежать и молчать.

– Что случилось? – спросил он со странным выражением, вглядываясь в ее лицо.

– Ты о чем? – она покраснела.

– Где твои волосы?

– Ах, это, – она покраснела еще больше. – Надоели они мне, вот я и их и…

– Да, – он кивнул и в следующее мгновение его глаза округлились. – Твои руки…

Викта посмотрела на них, словно увидела их в первый раз. Да, выглядело ужасно. Розовые, в волдырях. Мерзость.

– Чуть-чуть переборщила… – попыталась она улыбнуться и спрятала руки под плащ. – Ничего страшного.

– Ви… – проговорил он. – Они были такие… красивые.

– На себя посмотри! – вырвалось у нее, и она сразу же закрыла рот пятерней.

– Точно, – брат попытался подняться на ноги. – Я давно хотел.

– Куда ты? – воскликнула она, наблюдая, как он поднимается, сильно шатаясь. – Тебе нельзя!

– А, все равно, – махнул он рукой и выпрямился, держась рукой за дерево. – Все равно.

Викта сама задрожала от этих слов. Все равно. Почему все равно? Они действительно были в таком тяжелом положении, и их не способно спасти даже чудо? Ах, да, – поправила она себя. Чудо она сама отдала в руки чудовищу.

Снег заскрипел под его весом. Он сжался под своим плащом и с трудом переставлял ноги.

– Сарет подожди! – крикнула она, подскакивая на ноги, но чуть сама не упала лицом в снег.

– Тут где-то рядом ручей, я слышу его, – сказал ее брат, не оборачиваясь. – Хочется пить.

– Я принесу, не ходи, – упрашивала она его.

– Все равно, – покачал он головой и побрел на журчащие звуки. Даже не обулся.

Сарет нагнулся над ручьем и смочил лицо ледяной водой, обтер шею и грудь. Выдохнул, зафыркал и плеснул в лицо еще немного. Нитсири стояла рядом и кусала губы, опасаясь каждое мгновение, что вот сейчас ее брат оступиться и полетит в бурный поток, и ей придется вылавливать его. Хрупкого и воздушного как кораблик из бумаги.

– Я все хотел спросить, – начал он.

– Что? – сделала она шаг в его сторону.

– Почему я голый?

– Эээ… – потупила она глаза, желая провалиться под землю. – Ты это… горел. И… я… Холодно было, очень… Прости.

– Все нормально, – кивнул он, продолжая умываться. – Я бы сделал так же.

Уши Викты горели так, что ей казалось, она сейчас хлопнется в обморок. Она почти ненавидела его.

– Ты лучше мне объясни, что случилось, – прошептала она. – И как это понимать.

– Я заблудился, – просто ответил он, ополаскиваясь. Викта поежилась, глядя на его водные процедуры. Еще не хватало, чтобы он залез в ручей полностью, как будто на дворе лето.

– Ничего себе заблудился, – пробурчала нитсири. – Мне сказали, что ты… пришел из другого мира.

Она ожидала, что он сейчас недоуменно переспросит или разразиться смехом. Но Сарет смолчал.

– Значит, правда, – выдохнула она.

– Я сам не знаю, где был. Ты знаешь, сколько прошло времени?

– В смысле? Я вытащила тебя только вчера.

– Я помню темноту. И каких-то колючих существ. Помню, как они довольно мурчали и больно щипали меня, словно я был теленком, которого ходят забить. Мерзость – не хочу вспоминать! Знаю, ты, наверное, подумаешь, что я спятил…

– Нет, не подумаю. Это правда. Тебя спасли кхамеры.

«Спасли» и «кхамеры» в одном предложении. Она сама не смогла сдержать горькой усмешки.

– Те, о которых говорил Рыжек? Видать Лес действительно чудесное место.

– Я уже сыта по горло этими его чудесами, – отвернулась Викта. – Мы должны были провести тут самое большее неделю и вернуться домой, а все растянулась чуть ли не... Сеншес знает сколько! И конец всего этого обещает быть совсем не счастливым, как в твоих глупых сказках. Ну, вот почему, это произошло именно с тобой? Куда ты полез, дурак? Чего ты добился?

– Не знаю, – скривился Сарет словно от головной боли. – Я еще не проверял.

– Да о чем это ты? – взорвалась Викта. – Ты видел себя со стороны? Я тебя еле узнала!

– Вот поэтому я тебя и спросил, а ты не поняла, – сказал Сарет твердо. – Сколько прошло времени с того момента, как мы расстались?

Викта сглотнула. Простой вопрос. Но он ей очень не понравился.

– Я шла до химеры три дня, – попыталась она припоминать. – Потом вернулась, затратив двое суток до нашего перекрестка, и сидела под проливным дождем до вечера. Пока не почувствовала, что ты в опасности. Как раньше, когда твой Талант звал меня, стоило случиться неладному. Дальше я помню только бешеную скачку и… не помню. Едва ли не прошло больше месяца.

– Понятно, – склонил голову Сарет и, к ее облегчению, отошел от ручья, и к ней. Викта прикоснулась к его макушке и растрепала белые пряди. Несмотря на густую сеть из веток над ними, яркое солнце ясно вырисовывало его ослепительно седую шевелюру.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она, перебирая его волосы. Они были белые. Все. Она не нашла ни одного темного волоска, как ни старалась. Даже те, что сейчас украшали его лицо, были белее снега.

– Я сам мало что понимаю, – отозвался он. – Я старался следить за временем. Там. В том мире. У меня ничего не получалось, и дни сливались в один сплошной комок из забот и блужданий по этому городу, который ты наверное знаешь, как Блуждающий город.

– Ага, – произнесла она. – Они называют его Барандаруд.

Она слушала, сжимая его голову, а Сарет рассказывал о своих злоключениях в проклятом Блуждающем городе, когда лазил там совсем один и прятался от ока небесного чудовища. Как он ловил червей и исследовал дома, похожих на склепы без единого лучика света внутри. Как боялся посмотреть на черное небо, полное золоченых звезд, и страшился одновременно упустить его из виду. Как питался сиянием сгорающего Таланта, в котором видел картины прошлого и выдуманного им же будущего.

– Я плутал там, как крыса в лабиринте, и не знал, как выбраться, – рассказывал брат. – И я горько пожалел, что не пошел тогда с тобой. Остаться в пустом и мертвом мире, окруженный призраками. Когда я уже сжимал живой философский камень в руках, радости моей не было предела, но было уже слишком поздно. Это как попасть на необитаемый остров с горстью алмазов.

Викта стучала зубами от холода, и желала как можно быстрее уйти от студеного ручья, в тепло, к костру, но терпеливо слушала его рассказ и не перебивала. На том месте, где Сарет услышал кхамерово пение, а сверху его пыталось достать то чудовище, которое навеки стерло в пыль этот проклятый город, она не выдержала:

– Хватит, я поняла.

– Я не знаю точно, сколько прошло времени, – признался он. – Может год, может, два, а может все десять. Там словно бы и не было привычного нам времени. “Ночью” я стал считать часы, когда чудовище выплывало на небо и я прятался в подвалах, трясясь от холода. Постоянная усталость, страх и недосып стали моими постоянными спутниками. Чтобы хоть как-то сориентироваться, я считал стрижки волос – когда волосы коснутся плеч, я состригал их и делал зарубку. Но скоро мне это надоело. У тебя есть кинжал?

– Зачем тебе?

– Хочу срезать эти длинные патлы. Ну их к Сеншесу.

– Не нужно, – потащила она его обратно к костру, от холода уже не чувствуя пальцев на ногах. – Пусть будут.

– Дай хотя бы побриться. Борода просто ужасная.

– Я сама. Пошли.

Глава VII. Одолжение

Крес горько улыбнулся, свесил ноги в люк и попытался нащупать там хоть что-то. Наконец, носок уперся в трухлявую ступеньку. Свечка по-прежнему была бесполезна, так что пришлось спускаться почти вслепую. Уже погружаясь в затхлый мрак, он каждый скрипучий шаг ожидал, что вот сейчас люк захлопнется над его головой, а зловещий смех проклятой старухи задует свечу.

Но нет, бабка что-то бубнила себе под нос и не спешила бросать его одного в темноте. Вскоре Крес ступил на твердую землю. Подпол оказался совсем невелик, и с его ростом каждый шаг приходилось беречь голову. Слабый свет открыл взору мешки, ящики, какие-то черепки и еще много всякой рухляди.

– Чего ты там? Нашел? – донесся скрипучий голос Болотихи сверху. – Сундук такой в углу. Железный. Ты чего там помер что ли?

Немного погодя Крес отыскал-таки его под истлевшей ветошью. Сундук оказался здоровым – в нем вполне мог бы свободно уместиться человек. Он попытался поднять крышку, но ему помешал здоровый висячий замок.

– Тебя чего там кхамеры сожрали? Открыл? – надрывалась бабка.

– Нет! – крикнул Крес. – Твой сундук закрыт на замок.

– Ой, батюшки, замок ему мешает… – заворчала ведьма. – На, держи!

Ключ с глухим стуком упал на земляной пол.

Замок надрывно крякнул и отошел. Крышка не без труда, но поднялась. Внутри сундук оказался заполнен пыльными железяками на любой вкус – Крес даже присвистнул богатству такого арсенала. Ножи, кинжалы, мечи – короткие и довольно длинные, пара бердышей и здоровый кистень – всем этим можно вооружить небольшой отряд из десятка человек. Крес попробовал парочку кинжалов – ни следа ржавчины, а острота такая, словно их точили совсем недавно. Он еще погремел этим мертвым железом, взвесил парочку клинков. Мечи на удивление оказались неплохо сработанным инструментом – хоть они безнадежно устарели, сейчас такие грубые железяки вызвали бы лишь приступ приятной ностальгии у большинства знакомых ему оружейников, но не мог не признать, что сбалансированы они умело. Зачем старухе понадобился сундук, до отказа забитый оружием? Не хотелось даже заикаться.

– Сложил все аккуратно, как было? – спросила Болотиха, когда его макушка показалась над полом.

– Лучше, чем было, – ответил ей Крес, захлопывая подпол. На его ремне теперь красовался новый кинжал. Тоже старомодный и больше тех, с какими он привык работать в былые времена, но выбирать не приходилось.

– Ишь, у тебя губа не дура, – покачала бабка лысой головой. – Ну-ка дай сюда!

Крес вытащил кинжал из ножен и подал Болотихе. Та схватила его прямо за клинок и к удивлению Креса облизала лезвие длинным, бледным языком.

– Вот, – ухмыльнулась она неожиданно зубастой улыбкой. – Еще лучше, чем был. Халсе понравится.

– Умеешь же ты вселить уверенность, бабушка, – посетовал Крес, опуская клинок обратно в ножны. – Алисса жила там… – кивнул он на подпол, но Болотиха его перебила:

– Ты не думай, что я держала ее там как пленницу какую-то. По ночам спала она на печке, а там я прятала ее, когда сюда дурехи приходили со своими болячками. Но большую часть дня она была прямо здесь со мной. Такую кудесницу не стоит долго отпускать из рук, а то она может многое наворотить. Бедненькая, глупенькая девица. Боялась меня, но потом пообвыкла. Мы с ней неплохо ладили, однако с каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Выворачивало часто, как будто внутри что-то терзало ее. Я и выхаживала ее, как могла, хотя мне самой не помешал бы уход. На ней просто лица не было, и она еле волокла ноги, а потом падала на колени и металась по полу, как в горячке. Видимо не по плечу ей такой проклятье, которым ее наградили д’ахи. Но они избавили бедняжку от мучений в конце-концов.

– Ты тоже веришь в них?

– Моя вера – это моя вера, и не стоит тебе намекать, что я совсем выжила из ума, раз поклоняюсь местным божкам, от которых без ума дикие рок’хи.

– Я и не пытался.

– Эта ее сила многих рвет на куски и вскоре доканывает совсем. Редко на самом деле какая д’ханка доживает даже до двадцати зим, а Алисса уже подходила к этому порогу. Она уже была слишком слабенькой, чтобы противостоять своим возможностям, и очень скоро могла наделать дел. Халса в каком-то смысле даже спас ее своей бесчеловечностью, и она умерла более менее мирно… Хотя и здесь горело все огнем, когда она мучилась. Видел руины на входе? Ее работа. Поверь, тебе не хотелось бы находиться здесь, когда пришло время ей разродиться от бремени.

– Я не хочу такой судьбы для своей Ады.

– Понятное желание, но тебе не пойти против природы. Если способности пробудились у нее так поздно, то и сгорит она очень быстро. Может быть, вместе со всей деревней…

Ведьма было засмеялась, но смех очень быстро перешел в надрывный кашель, который буквально разрывал ее на части.

– Устала я, – выдохнула ведьма. – Старая уже. Пора бы мне на боковую…

– Подожди… – вздрогнул Крес, уже ожидая, что старуха мгновенно уснет, но она все сверкала на него своими глазищами. – Как мне заставить Халсу отказаться от Ады?

– Очень просто, – развела когтями старуха. – Забери у него самое дорогое, что у него есть, и проси чего хочешь.

– Что забрать? – не понял Крес.

– Сына, – улыбнулась старуха, должно быть, самой жуткой из своих улыбок. – Халса уже показал, чего стоит его слово. И ломаного гроша оно не стоит, доказательство лежит на столе. Теперь заставь его играть по твоим правилам.

– Даже если я соглашусь похитить ребенка, – сглотнул Крес. – Это смерти подобно.

Сердце начинало стучать все быстрее, пока он обдумывал ее страшное предложение. Сделка с Халсой: жизнь старухи на жизнь Ады – уже куда ни шло, но Аду на невинного младенца…

– У тебя есть шанс, – кивнула она в сторону самого темного угла в избе – за печью. – Только сегодня. Достаточно протянуть руку.

Крес заставил себя еще раз посмотреть в черный угол. Она развеяла его сомнения:

– Пара шагов и ты в Сердце-доме, – ухмыльнулась она. – Я же говорила – нас с Халсой очень многое связывает.

Крес не сделал и шагу в сторону печки.

– Ничего не обещаю, – бросил Крес и направился к выходу. – Спасибо за все, бабка Болотиха.

– Пока-пока, только куда это ты собрался, милок? Я все еще жива-живехонька, придешь к Халсе с пустыми руками? Гляди – Лес отнюдь не милостив к твоему несчастью и уже оделся в одежды мрака. Ночью по Лесу разгуливать может только сумасшедший. Он полнится плотоядными тварями, которые мечтают пососать твои кости.

Она могла этого и не говорить, снаружи действительно было темно хоть глаз выколи. Крес вышел во двор, где ночь уже закрыла небосвод своим покрывалом. Одни лишь звезды на ярком светящемся небе давали хоть какую-то отдушину. Действительно, тащиться в такую темень в деревню было отвратительной идеей. Крес сразу увидел Вассу, сидящего на поваленном полене с отсутствующим выражением. Мульки и след простыл.

– Крысолов! – поднялся мальчик с седалища. Выглядел волчонок не лучшим образом, словно призрака увидел. – Я кричал, звал тебя, что ты там делал так долго?

На последнем слове его голосок сорвался, и Васса стыдливо отвернулся.

– Я ничего не слышал, прости, – пробормотал Крес и присел рядом с ним. Перед глазами все плыло. Он не мог расстаться с ощущением, что старуха выпила из него все силы своей болтовней.

Надо было уходить. Только куда?

– Пошли, уже очень темно… Ты?.. – прошептал Васса ему в самое ухо, опасливо поглядывая на открытую дверь. – Ты ее…

– Тащи сюда твою девочку, с которой ты сюда приперся, – закричала бабка из избы. – Поди задубела она там вся на холоде!

– Куда?.. – глухо проговорил Васса словно сам себе. Побледнел он еще больше, словно его вот-вот кхамеры утащат под землю.

Крес поглядел в темную непроглядную пучину леса, из которого на них уже поглядывали какие-то светящиеся огоньки.

Зараза.

– В избу, – вымолвил Крес, подхватил пацана между ног и закинул за спину.

* * *

Васса даже закричать забыл, когда звезды скрылись под потолком ведьминого дома. Косяк вдобавок отвесил ему знатный подзатыльник. В следующее мгновение мальчик уже стоял в темном помещении перед кроватью.

– Вот ты какой, пирожок, – прошамкала жуткого вида старуха, осматривая мальчика с головы до пят.

– Здрасьте, – еле слышно пробормотал Васса, бледный, как полотно.

– Съела бы такого сладенького, если бы твой дружок мне другом не был, – покачала головой ведьма. – Подождешь здесь, пока твой дружок мое порученице не выполнит, да? Бабонька тебе не обидит. Хочешь пирожок с мясом?

– Спасибо, бабушка, но мы как-нибудь вдвоем, – поклонился ей Крес, нажимая на спину Вассе, чтобы тот тоже поклонился.

Старуха заохала, но глаза ее плотоядно сощурились. Мальчик задрожал и облился мурашками. Ему показалось, что нечто холодное коснулось его живота.

– Свечу не бери – не нужна она там, – отмахнулась ведьма, а потом указала пальцем на самый черный угол, что был в избе. – Иди, пока не выйдешь на свет. Никуда не сворачивай и не останавливайся, чего бы не услышал, а то быть беде. Иди все время вперед, и тогда выйдешь туда, куда надо.

Крепко держа мальчика за плечо, Крес повернулся к страшному углу и сделал пару шагов. Васса трясся, как в лихорадке. Он все еще чувствовал на себе что-то холодное.

– Все говорят, что Лес просто огромный, – внезапно обернулся Крес к ведьме. – Это правда?

– Это, как он сам решит, – был ответ.

– Это как?

– Даже ты, дурачок, не мог не заметить, что путешествовать по здешним местам все равно, что играть с огнем на сеновале в жаркий день. Я старая, но и я поменялась за годы, прошедшие с поры моей юности. Но Лес никогда не меняется, и одновременно он меняется всегда. Дети могут целыми днями играть под его ветвями и ничего с ними не случиться, и их матери будут спокойно спать в эту ночь. Но иной раз стоит им сделать лишь шаг за забор родного дома, как Лес поглотит их с головой и даже косточки не вернутся на родной порог. И нет смысла звать их, кричать и обливаться слезами. Даже твоя дорога обратно в деревню не будет такой, как путь сюда. И только от Леса зависит, дойдешь ли ты живым и здоровым, не заблудишься ли ты, не попадешь ли в лапы к кхамерам или еще к каким чудесным созданиям. Только поэтому ты еще жив, Крес. Но не надейся, что Лес будет терпеть тебя вечно. Рано или поздно ты ему надоешь, и Он тебя проглотит.

– Как же ты еще жива?

– Только потому что ему это нравится, и он разрешает мне кормится его плодами. И еще отчасти из интереса, который мне сложно объяснить, и я не буду пытаться. Просто знай, что когда-то на месте этой старой развалины было то, чему запрещено было смотреть в глаза.

– Я запомню.

– Подожди, дурень, – остановила она их почти у самой стены тьмы. – Забыл от меня гостинчик. Не пойдешь же ты к Халсе с пустыми руками?

– Какой гостинчик? – спросил Крес и обернулся.

Обернулся и Васса и закричал.

Ведьма держала себя за остатки белесых волосьев и натужно тащила голову к потолку. Кожа на шее плотно натянулась, потом начала рваться. В следующее мгновение послышался мерзкий треск, и голова с каким-то пробочным хлопком оторвалась от туловища и осталась висеть у ведьмы в вытянутых руках.

– Чего уставились? – ухмыльнулась ведьмина голова. – Пирожочек мой, подай бабушке мешок. Вон-вон у тебя под ногами лежит!

Глава VIII. Нам нужна пища и кровь

Нитсири порезала его, наверное, сотню раз, пока не разглядела своего прежнего Сарета. Почти прежний, если не считать его белой шапки. «Рука легкая», – отозвался о ее работе Сарет, поглаживая себя по лицу. Он, конечно, кривил душой – без горячей воды, мыла и нормального лезвия щеки и подбородок сильно кололись, но ему, похоже, нравилось и так.

– Ви…

– Ммм, – отозвалась она, убирая остро наточенный кинжал. Сарет сидел перед ней и неловко застегивал ремешки на истрепанном сапоге. Она сама сейчас не отказалась бы от новой пары обуви.

– У тебя же все хорошо получилось?

– Ты о чем?

– Я о камне, – он почему-то смутился. – Покажешь?

Теперь смутилось она.

– Нет, – покачала она головой. – Ничего не получилось.

– Ты же говорила, что тебе удалось заарканить химеру?

– Говорила, – кивнула она, не смея поднять на него глаза.

– Так что же?

– Потеряла, – бросила она.

– Как так?

– А вот так.

– Не бывает такого! Такие вещи так просто не теряются.

– Уж поверь. На такие вещи спрос просто огромный.

– Ты же не шутишь?

– Нет. Был и сплыл. Кто-нибудь, наверное, нашел и продел в него нить, как в бусину. Болтается теперь на шее у какого-нибудь выродка.

– Шутишь.

– Уймись, а?! – разозлилась она. – Нет его, понял?

– Ага, – уступил Сарет, впрочем, всем видом показывая, что ей ничуточки не верит.

– Вот и все. Лучше показывай свой. Ради чего ты валандался в этом Барандаруде столько времени? Только не говори, что отдал его кхамерам, чтобы они тебя не сожрали.

– Нет, не отдал, – брат выглядел до крайности смущенным. – Но мне неудобно.

– Чего тебе неудобно?

– Достать его неудобно.

Викта захлопала глазами, не понимая, к чему он клонит.

– А где он? – она осмотрела его с головы до ног. И схватила его куртку. – Здесь?

– Нет, – Сарет снова залился краской.

– Тогда куда ты его сунул? – недоумевала нитсири. – В сапог что ли?

– Нет там ничего, Ви. Я побоялся прятать его в одежде. Не хотел потерять, и не хотел, чтобы его нашли, если меня убьют. Оставь, – молил ее Сарет. На него было жалко смотреть.

– Только не говори, что ты начал срастаться с ним от безнадеги! Абель Ро предупреждала нас обождать с этим, иначе…

– Да нет же! Ну, я попробовал, но ничего не получалось. Отвернись.

– Чего?!

Сарет вскочил и, неловко переставляя ноги, убежал куда-то за реф. Викта некоторое время смотрела ему вслед и не могла понять, куда он собрался. Она позвала его один раз, другой, но брат не отозвался. Какое-то время она сидела на месте и подкидывала веточки в костер, но волнение таки взяло свое. Тогда нитсири поднялась на ноги и бросилась за ним.

– Уйди! Уйди! – закричал на нее Сарет, когда увидел нитсири, пытавшуюся перелезть через огромный корень.

– Ты чего там делаешь, придурок?! – спросила она, свесив одну ногу и собираясь уже перекинуть вторую, но замерла от неожиданности. Сарет сидел на снегу со спущенными штанами злой и красный, как свекла. Тут Викта внезапно осознала всю пикантность ситуации.

– Ой, – тут же ударило ее, как молнией. – Ты спрятал его… там?!

– Ага, – кивнул Сарет, сгорая от стыда. – Уйди, пожалуйста.

Викта чуть ли не кубарем скатилась обратно и больно ударилась попой. Не стала подниматься, а только долбилась звенящей головой о землю, называя себя дурой еще несколько сотен раз за то, что пошла за ним как наседка за цыпленком. Тут же осознала, что все еще слышит его – как он ругался и кряхтел от натуги.

– Сарет, хватит! – крикнула она и тут же пожалела об этом.

– Нет! Я должен его достать. Я чувствую его.

– Давай подождем, пока он сам не выйдет, – взмолилась она, закрывая лицо ладонями, не зная, куда деть себя от стыда за свою нетерпеливость.

– Ему не с чем выйти! – кричал Сарет.

– Ну, давай найдем что-нибудь съедобное.

– Ага, в зимнем лесу. Тут только снег и шишки – их хоть жопой ешь! Бл...

– Давай, я сама попробую, – предложила она, но тут же зажмурилась и пожелала себе тут же быть схваченной подземными людоедами. Ах, чтоб ее, идиотку!

Сарет страдал там в одиночестве какое-то время, а Викта поддерживала костер, стараясь отключиться от неприятных звуков. В какой-то момент она, сама себе поражаясь, начала глупо улыбаться и мерзко хихикать. Давясь смехом, нитсири старалась сдерживаться, но из этого ничего не выходило. Только и смогла, что зажать рот ладонью – не дай Сеншес брат ее услышит!

Сарет вскоре вернулся и осторожно присел к костру. Викта глянула на его лицо и быстро отвела слезящиеся глаза. Нет, это невозможно.

– Ну, чего… – попробовала она, стараясь дышать ровно. – Вытащил?

На брата словно туча насела. Выглядел он невесело.

– Ну… – сказала она, переводя дыхание. – Потом по-про-бу-ешь…

Нет, это было выше ее сил. Зардевшийся Сарет вскочил и хотел что-то сказать, но Викта только каталась с хохоту.

– Прости… – старалась она вымолвить сквозь смех и слезы. – Прости… меня… Аха-ха-ха-ха, но это… очень смешно… Аха-ха-ха-ха…

* * *

Камешек катался по ее ладони, как яблочко по блюдцу. Его глазок манил и пугал одновременно. От него исходило легкое желтоватое сияние, и если бы он разгорелся поярче, в него реально провалиться и застрять там навечно.

Напоить его кровушкой и срочно! Если они не поторопятся, то мучения Сарета в Барандаруде пойдут псу под хвост.

– Мой был лучше, – сказала Викта, протягивая его брату. Она покривила душой и сказала это больше из вредности.

У нее заложило уши и на мгновение свет померк в глазах, стоило вещице упасть в ее ладонь. Просто дух захватывало. Братин философский камень был силен. Очень силен.

Сарет ничего не ответил, даже не поднял головы, не сделал ни единого движения, чтобы забрать свою драгоценность.

– Он твой, – ответил он, тыкая палочкой в костер.

Викта подумала, что ослышалась.

– Забирай же, – сказала она, подавая ему камень.

– Он твой, глухая что ли? – буркнул он.

– Как это? – не верила она своим ушам. – Я уже посмотрела, на же!

– Я его как следует вымыл, если ты об этом…

– Да нет же! Это твой философский камень, дурак! Забирай. Что за шутки?

– Это не шутки. Я серьезно. Он мне не нужен.

– Сарет!

– Викта! – отрезал он, стреляя в нее злыми глазами, и сжимая трясущиеся руки вокруг талии. – Ааа, зараза! Не ломай комедию, ты сама прекрасно знаешь, что у меня не обычная простуда.

– Я не доктор, да и ты тоже вряд ли, чтобы сказать наверняка.

– Я могу сказать наверняка, потому что я чувствую себя очень хреново! – выпалил Сарет, сгибаясь пополам, как будто у него страшно болел живот. – И это никакая не обычная болезнь. Я знаю это, потому что страдает Талант, а вместе с ним и тело.

– Ты ошибаешься.

– Да нет же, дура! – выкрикнул Сарет и тут же поник. – Извини…

– Ничего.

– Нет, ты не права, – уже спокойно произнес ее брат. – Я знаю, что это именно выгорание, потому что это длится уже очень давно. Еще в Барандаруде Талант начал выгорать и сводить меня с ума. Помнишь, абель Ро говорила, что нам всем очень повезло, что нас нашли и воспитывают с детства? Если бы мы попали к ним уже на пороге совершеннолетия, все стало бы намного хуже и тяжелее. А талантливым взрослым вообще можно только посочувствовать.

– Есть же исключения.

– Я бы очень не хотел попасть в число исключений, – сказал Сарет и сплюнул в костер. – В общем, я пытался как-то замедлить это. Отчасти я ел червей и потому, что пытался унять боль от выгорания. Но с каждым разом удавалось все сложнее и сложнее сдерживаться, пока даже сквозь этот дурман я не почувствовал, что Таланту слишком тесно в моем теле, и он растет, как на дрожжах. А это значит…

Он запнулся, тяжело сглотнул и не смог закончить. Все было и так понятно.

– И что у тебя всегда… болит?

– Да… – кивнул он. – Всегда. Лихорадка обострилась именно из-за этого. То, что я сейчас сижу и говорю с тобой это… прояснение.

– Прояснение?

– Оно случалось в Барандаруде, и в эти недолгие промежутки, когда я мог ходить и связно мыслить, я чувствовал себя более или менее неплохо. Я заметил, что после него всегда наступал период беспамятства и агонии, который с каждым разом удлинялся, а прояснения становились короче. Я горел, бредил, слышал голоса и... много чего нехорошего. Теперь только камень глушит их ненадолго.

– Так зачем же ты отдаешь его мне?!

– Потому что тебе он нужнее. Ты же свой потеряла.

– И что?

– И то, что это прояснение одно из последних.

– С чего ты взял?

Сарет помолчал, прежде чем ответить.

– Потому что я почти выгорел, – ответил он. – Талант мне больше не подчиняется. Боюсь, даже простой щелчок пальцами может оторвать мне руку. Ты вообще сильно рискуешь, находясь рядом со мной и сидя так близко. Тебе лучше побыстрее уйти отсюда как можно дальше и забрать с собой камень. Завтра я снова буду лежать и пускать слюни. И это может быть… разрушительно.

– Я никуда не уйду, пока ты не поправишься!

– Ты все равно мало что сделаешь, – горько улыбнулся брат. – Мне уже за двадцать, судя по всему. А это уже за крайним сроком для обращения в беля. Сама знаешь. Выгорание и… по-разному.

– И ты хочешь, чтобы я забрала твой камень, который достался тебе таким неимоверным трудом, сказала «спасибо, брат», чмокнула в щеку и ушла? Ты, наверное, до сих пор бредишь!

– Может и брежу… Но другого выхода я все равно не вижу.

– Бросить тебя на выгорание и на съедение кхамерам – это выход, по-твоему?

– А сидеть здесь и ждать, пока я двину кони, и не пытаться спасти хотя бы себя, это выход? – скрипнул зубами Сарет. – Давай, строй из себя няньку и изведи весь запас камня на меня. И когда я умру от боли, отправляйся без сил домой и умри по дороге от голода. Или надейся, что я переживу выгорание, порадуйся за меня, и тогда мы умрем от голода вдвоем. Не очень здраво звучит, тебе так не кажется, сестренка?

– Нет, – помотала она головой. – Не кажется. Я не для того чесала через весь лес и выменяла на тебя свой философский камень у подземных жителей, чтобы сейчас уйти, оставив тебя здесь умирать.

– Ну, вот, – хмыкнул Сарет. – А говорила, что потеряла. Врушка.

– На! – прошипела она, вскакивая на ноги. – Забирай свой заднепроходный камень! Он мне не нужен.

Сарет устало отвернулся.

– Брось его в ручей и пусть его действительно найдет рок’хи и повесит себе на шею, как талисман. Мне он не нужен тем более.

– Слушай, – не уступала Викта. – Ты хочешь, чтобы я бросила тебя и ушла, куда глаза глядят? Ты серьезно?

– Ага, – кивнул Сарет. – Иди к ручью и ступай вдоль него, пока не выйдешь к реке, а она приведет тебя к поселению рок’хи. Поймаешь одного из них, перережешь ему глотку и напоишь камень до отвала. Этого тебе хватит, чтобы продержаться какое-то время. Или может ты даже сговоришься с ними и добудешь чего поесть, или где поспать, если повезет. Я слышал не все из них безумные дикари, есть и вполне нормальные, которые уважают мужественных женщин и мужчин, откуда бы те не пришли. Если хочешь – подпалишь кому-нибудь задницу для острастки. А как поступить потом, там видно будет. Еще возьми с собой мою куртку, чтобы тебе было теплее, пока будешь идти. И не забудь мой меч. Отдашь его абель Ро.

Викта стояла, словно громом пораженная, и не могла поверить, что он прогоняет ее. Вряд ли брат придумал это только что. Скорее всего, думал об этом давно.

– Сарет… – хотела она возразить, наблюдая, как он обреченно стягивает с себя куртку.

– Главное, следи, чтобы солнце вставало по левую руку от тебя, когда уйдешь от рок’хи. Тогда вернешься домой.

– Я пойду домой, – сглотнула она. – А ты будешь здесь умирать?

– Ты уже не маленькая, нитсири Викта, – он бросил ей свою куртку и завернулся в плащ, двигаясь поближе к огню. – Вспомни, что говорила абель Ро про самопожертвование. Ты уже пожертвовала собой, когда не бросила меня в Барандаруде и попыталась спасти, рискуя всем, и потеряла камень. Теперь мой черед, сестра. Поэтому… возьми философский камень, как подарок и благодарность от меня.

– Нет, – она замотала головой, понимая, что все сказанное им – чистая жестокая правда, которую она не собиралась принимать. – Не буду. Не буду!

– Давай не будем тратить оставшееся у меня время на глупые препирательства.

– Не делай меня виноватой! Это ты! Это ты виноват, а не я! Ты и твоя глупая гордость привели нас обоих сюда!

– Чего теперь рассуждать… Я уже наказан и приму любой исход. Я не хочу, чтобы и тебя наказали за мою глупость.

– Сарет!

– Уйди, пожалуйста, – проговорил Сарет, стараясь говорить твердо, но в его голосе слышались подступающие слезы. – Я устал и очень хочу спать.

Скоро ее брат действительно заснул. Викта тихо плакала, сжимая камень в руке и боролась с желанием действительно запустить его в ручей – к Сеншесу в глотку. Глупый, детский поступок, она не могла себе такого позволить. «Ты уже не маленькая, нитсири Викта», – отдавались в ее ушах слова брата.

Половину ночи она бродила по лесу, собирая сухие ветки для костра. Потом поддерживала пламя, чтобы ее брат совсем не околел, и снова собирала хворост, отгоняя от себя настырные мысли, которые прыгали в ее голове и грызли живьем, – они-то знали, зачем она собирает так много веточек, и они не покинут ее голову еще очень долго. Нитсири могла сколько угодно называть своего брата дураком и повторять про себя, что не бросит его ни при каких условиях. Но в глубине души Викта знала, что ее непутевый брат прав, и что ей придется решится на отчаянный шаг, когда она закончит делать ему запасы.

Сон очень долго не приходил, и то, что выкроила она для себя на тот остаток ночи, оказалось скоротечным, мутным болотом, где не было ни следа отдохновения, а только вопросы и сомнения.

Когда встало солнце, Викта дернула своего брата за плечо, но тот не отреагировал. Нитсири приложила ладонь к его лбу и ужаснулась яростному огню, который сейчас бушевал у Сарета внутри. Казалось, ему и костер не нужен – он сам способен обогреть целую избу. Сердце колотилось так бешено, будто знало, что его готовятся вырвать. Губы брата шевелились, но Викта не смогла расслышать ни слова из того, что он нашептывал.

Она сидела рядом с братом и бросала веточки в огонь, борясь сама с собой и с нарастающими сомнениями. Ручей журчал неподалеку и настойчиво намекал, что ей неплохо бы поторопиться, если нитсири хочет преодолеть большее расстояние до темноты.

Бледное лицо брата и ее неукротимые слезы держали нитсири на привязи, и не давали сделать окончательный выбор. Но Викта знала, что никакого выбора на самом деле не было. Нет, она не собиралась бросать Сарета на произвол судьбы и со всех ног нестись домой, чтобы рассказывать всем и каждому, каким смелым и отважным был он и как геройски погиб. Она не могла так. Она должна была попытаться сделать все возможное, чтобы, если брат выкарабкается с того света, у них обоих еще оставался шанс выбраться из Дикой Тайги. А это сделать намного сложнее.

Для этого нитсири в любом случае должна уйти и найти спасение. Найти пищу и кровь.

Викта вытерла слезы. Побросала в костер еще немного веточек, и собрала с собой те крохи, что у нее еще оставались для дороги. С трясущимся сердцем воровки натянула его куртку. Та мешком вздулась на ее узких плечиках, и должно быть маленькая нитсири выглядела сейчас очень смешно и жалко. Конец маскараду подвели Рубиновые клинки, ее и братин, которые она закинула себе за спину, словно пару колчанов. Зачем ей сразу два меча, она не знала, но Сарет сказал взять. А он теперь точно старший.

Напоследок Викта склонилась над своим несчастным братом и крепко поцеловала его в горячие губы.

И ушла.

Глава IX. К'хул

– Или ты, дитятко? – зазвучал у него в ушах мелодичный, успокаивающий голос, пока они с Крысоловом ушли в пугающую темноту. – Или ты хочешь помочь старушке и своему другу заодно?

– О чем вы?.. – пискнул Васса, пытаясь найти себя в этом ревущем море. Кажется, их с Крысоловом затягивало в водоворот, но они все равно шли.

– Ерунда, – хохотнула она. – Просто принеси мне сынишку Халсы.

– Зачем?!

– Чтобы помочь своему отцу, зачем же еще? Халса уж стар. Немощен и глуп. Он давно отжил свое, а твой отец, Муса, молод и силен. Если ты лишишь его авторитета, его сметет ураганом воли. А твой отец получит возможность занять место д’ахгера. А тебя, сделают харгером. Ты же хочешь стать харгером, правда?

– Ага…

– Вот. Твой друг сегодня попадет в изрядную историю, и у тебя, деточка, будет шанс.

Ее голос затопил низкий надоедливый гул, словно над головой ревела гигантская труба. Васса не смог понять, что это такое шумит вслед их шагам, да и где они с Крысоловом сейчас находились тоже непонятно. В лицо просился порыв ледяного ветра, скрипучие половицы в один момент уступили место чему-то мягкому и липкому. Еще пара шагов и на лбу выступили капельки пота. Вдруг он услышал голоса, очень много голосов. Сплошной гомон сотни мужчин. Они что-то говорили в унисон, горячась и перебивая друг друга. Гремело железо, рвались глотки, пол ходил ходуном от топота сотен ног. Крики приближались.

– И это было славная битва! – гаркнули голоса единым порывом.

Васса увидел перед собой какие-то переливы слабеньких огоньков и попытался поймать их пальцами, но рука только распугала их. Потом пальцы наткнулись на что-то жесткое, тяжелое и покрытое шерстью. Оно слегка подавалось под нажимом и ушло в сторону. Яркий свет заполнил все вокруг.

В Сердце-доме было яблоку негде упасть. Жарко натопленный зал забит народом подчистую, словно вся деревня решила в этот вечер погостить у любимого д’ахгера. От низких голосов рок’хи легко оглохнуть – гвалт стоял непробиваемой стеной. Удушающий запах человеческого пота мешался с духом курительных смесей. Глаза щипало от душного чада – вовсю полыхала каменная печь, по стенам пылали факелы. Многие рок’хи были вооружены железом и костью, десяток бойцов в кольчугах стояли по краю толпы, сжав щиты и сверкая гладко начищенными лезвиями топоров.

Похоже, к’хул был в самом разгаре.

– Тииихо! – гаркнул знакомый голос. Воины тут же начали ритмично колотить топорами в щиты.

– Все из здесь присутствующих успели намочить свое железо в черной крысиной крови! – не унимались в толпе. – И имеют право на слово!

– Младшие уступают старшим, берут слово только тогда, когда старшие высказались, – рассекал общий гвалт голос Халсы. – Женщины говорят только, если им позволят мужья и отцы, либо если мужьям и отцам нечего сказать, кроме ерунды. Ты же говоришь одну ерунду Варра!

Все покатились со смеху.

Они с Крысоловом появились из-за печки в темном неприметном углу и застыли за спинам собравшихся. Прежде чем подойди ближе, мальчик одернул полотно и не заметил ничего, кроме черной стены.

Чудеса, да и только!

– Не было такого раньше! – тем временем волновалась толпа. Появления непрошенных гостей никто не заметил, все были заняты своими разборками.

– Знаю, – сказал Халса. – Но будет, если и впредь здесь будет звучать блажь. Итак, кто из почтенных харгеров хочет взять слово следующим?

Под потолок поднялось с десяток обнаженных мечей.

– Я! Я хочу говорить!

– Ты гость, Дан и славно сражался накануне. Харгеры, дозволяете ли гостю говорить?

– Дозволяем! – крикнули со всех сторон. – Только пусть коротко и по делу! И без блажи!

– Говори, Дан, если есть что сказать, но не береди к’хул пустым трепом. Время дорого.

С высоты своего огромного роста Крысолов мог прекрасно видеть, что происходит за широкими спинами рок’хи, однако Вассе пришлось довольствоваться малым. Он постарался не отставать ни на шаг, но очень скоро плотные ряды разгоряченных рок’хи оттеснили спутников друг от друга. Потыкавшись в спины какое-то время и ничего не добившись, волчонок юркнул в сторону, где народу было поменьше.

Пока собравшиеся соревновались в силе своих глоток, Васса неожиданно наткнулся на отца, который мрачно, сложив руки на груди, устроился в стороне от «поля брани». Ему явно было неуютно среди этого безумного ора и бесконечных споров. Рядом с ним на массивном сундуке восседал странный человечек, которого волчонок точно не ожидал увидеть на общем собрании. Ему можно было с равным успехом дать и тридцать, и пятьдесят лет благодаря обилию морщин и шрамов, покрывающих худощавое, сухое лицо. На его щеках и подбородке даже борода с трудом пробивалась – так оно напоминало шмат грубой, истертой кожи, хотя светлых волос на макушке было хоть отбавляй. На плечах лежал дорожный плащ с драным подбоем, грудь крест-накрест перетягивала портупея с сумочками. Васса поежился, словно сбрасывая с себя порчу, когда мелкие, цепкие, прищуренные глазки на мгновение стрельнули в него, словно в мишень. Человечек улыбнулся ему так, что то ли морщины, то ли шрамы на потрескавшемся лице сложились в какую-то безумную клоунскую ухмылку и еле заметно кивнул, как старому знакомому, склонив плешивую голову, и медленно зашевелил еле намеченными губами. Отец же мрачнел с каждым мгновением и явно надеялся избавиться от неприятного соседства, но то ли гордость, то ли уважение не давали ему разразиться бранью.

Васса не стал беспокоить отца, а прокрался еще дальше, туда, где когда-то давно подметил для себя небольшую лесенку, приставленную к одному из стропил, поднявшись по которой, он в мгновение ока оказался на перекрытиях под потолком. Десяток аккуратных шажков и он уже застыл над головами собравшихся, получив отличную возможность рассмотреть каждое движение бровей и расслышать каждую реплику. Пыль, паутина и занозы лишь немногим омрачили его победу.

Кроме с детства знакомых лиц, он сразу подметил и нескольких иноплеменников – два десятка чужаков столпилось ближе к центру зала, там кипела основная заварушка. Они легко обращали на себя внимание своими черными татуированными лицами, костями и перьями в волосах. Из их группы особо выделялся памятный великан с гладко выбритым подбородком и длинными усищами, которого Васса помнил еще по прошлому посещению Сердце-дома, но сейчас он показался волчонку еще выше. Ростом здоровяк мог легко поспорить с Крысоловом, который как раз медленно, но верно пробирался в их сторону. На его плече лежал холщовый мешок, от одного взгляда на который у Вассы подступал комок к горлу.

Усач поднялся на возвышение в центре зала и встал рядом с д’ахгером. Халса сидел на корточках рядом с массивной скамьей на постаменте. Седалище по-прежнему пустовало.

– Оставил бы ты его в покое, – заметил Халса, кивая на него массивный двуручный топор, который был бы впору только палачу. – Мы их знатно потрепали. Не сунутся.

– Благодарю д’ахгер, – помотал головой великан, тряся усищами. – Но пока в седле находится хотя бы один крысюк, а трижды проклятый выкормыш Хоща протирает своим пузом стол и лапает женщин, топор будет в моих руках!

– Ну, как знаешь, – вздохнул Халса и отвернулся. – Берет слово Дан, сын Бульши.

– Рок’хи! – Резкий, грубый голос поднялся под потолок. – Я сражался с вами несколько ночей назад и убил четыре летающие крысы своим топором. Славная была битва!

– Славная была битва! – еще раз грохнул к’хул, и от ора щиты едва не попадали со стен.

– Мы знаем это, Дан, сын Бульши, славный воитель разящей секиры, – прервал его Халса. – Покажи, что ты так же славен в речах, как в битве. И не трепись понапрасну!

Дан замялся. Похоже, показывать удаль в горячке боя этому здоровяку было привычней, чем щеголять ораторским искусством. Толпа замолкла и взирала на великана, который долго прочищал глотку.

– Я уже говорил, что провел со своими ребятами в Лесу десять дней, – наконец, проговорил Дан. Усы его забавно вздымались, когда он выкрикивал слова, приподнимаясь на носках. – Мы шли харгом из моего родного городища, где четырежды проклятый Хоща пьет чужое вино и лапает чужих женщин!

– Славная деревня со славной печенкой! – снова закричали в толпе.

– И вино там пахнет медом!

– Женщины необъятны в обхвате!

– Тихо! – крикнул Халса, и Дан продолжил. После слов о необъятных женщинах на его жирных щеках заплясал румянец.

– И все эти дни мы ползали на карачках, как земные крысы, зализывая раны, которые нам нанесли головорезы Хощи, который никак не напьется медом и не захмелеет от женщин. Ни один харг не был таким тяжелым и не стоил жизней стольких славных мужей. Одни умерли от ран, другие пропали в лапах кхамеров, третьих забрали чудовища с неба! Мы видели их, летающих крыс, прошаривающих леса на юге и на востоке. Так много этих мерзких созданий, которые опустошают наши поселения, жрут наших детей и похищают наших жен, мы не видели никогда.

С десяток голосов крикнули в разнобой «правда!», «верно!», «видели их, ублюдков!»

Дан продолжал:

– Мы столкнулись с ними, когда солнце закатилось за верхушки деревьев, на исходе четвертого дня. В Лесу осталось семеро верных мне людей, они оставили своих жен и сыновей в своих домах, и возможно как раз сейчас их лапают руки Хощи, жирного и наглого ублюдка. С благословения д’ахов мы отбились от тварей, я лично сбил с неба парочку, но их там сотни! Они покрывают все небо своими перепончатыми крыльями. Они хватают каждое живое существо, что встанет у них на пути. Я даже не смог забрать тела павших с собой или придать их огню, как завещали д’ахи. Я был вынужден оставить их на поживу этим крысам, или еще хуже – кхамерам!

Народ недовольно загомонил, и под этот гомон Крысолов двигался в толпе, которая теперь стала еще плотнее и кричала неистовее. Все внимание рок’хи было приковано к Дану, и мало кто заметил нового участника к’хула. Но с каждым шагом Крысолова все больше голов поворачивалось, и все больше рок’хи шептались и показывали на него пальцами.

Снова ударили в щиты. Грохот одним махом заткнул самых горластых. Толпа притихла.

– За одну ночь я потерял семеро знатных мужей. Семь жен овдовели за одну ночь! Но всеми правдами и неправдами я добрался к тебе, Халса. Мы знаем, что у вас появилась д’ханка, которая, по разговорам достойных рок’хи, вылечила твоего малолетнего сына Халса от ненасытной хвори!

– Да, это верно, – кивнул Халса. – Д’ханка хорошо поработала, мой сын теперь мирно спит в своей колыбели и набирается сил.

– Так пусть мудрая д’ханка поможет нам справиться не только с кознями Хощи, пусть его плоть замрет навеки, но и убережет от небесных крыс, которые вновь наполняют Лес! – поднял могучий Дан свою сверкающую секиру. – Д’ахи наказали нас за глупость и недостаточное внимание к их знакам. Д’ханка точно подскажет, как загладить вину!

Повсюду заворчали и закивали головами.

– Приведите д’ханку! – поднялись в воздух несколько кулаков и обнаженных мечей.

– Кто-то должен ответить, почему на нашу голову свалилась эдакая напасть! Д’ханка подскажет!

– Д’ханка точно может помочь – она творит чудеса. Она касалась меня накануне и той же ночью мне все удалось! Спросите мою жену.

– Тихо! – грохнул Халса в очередной раз. – В нашей деревне за сутки погибли сорок мужей, вы все это прекрасно знаете. Еще столько же ранено и многие из них не доживут до завтра. У нас у всех нынче горе. Решать проблему нужно усилиями всех, а не сваливать все на одну д’ханку.

– Может, ты заприметил ее себе, Халса? – прозвучал голос из толпы.

– Полная чушь! – сверкнул глазами Халса. – Д’ханка принадлежит всем в селении, и помогать она тоже будет всем, но я храню ее покой и берегу ее силы. Если вы будете беспокоить ее каждый раз, когда у очередного осла не встанет хер, она не выдержит и уйдет от нас. Вы этого хотите, паршивцы?

Он по-хозяйски обвел рок’хи взглядом. Никто не нашелся ответить ему, даже встретиться с его суровым взглядом, хотя Васса шкурой чувствовал нарастающее напряжение. Крысолов протискивался все ближе и ближе к центру зала.

– И тебе бы стоило подождать, пока выскажутся старшие, щенок, и открывать рот, когда тебе позволят говорить! – поднял палец Халса, глядя в толпу. – Сейчас говорит Дан, дождись своей очереди и не береди нас своими неуместными глупостями.

– Он уже сказал все, что хотел! – снова крикнули. – Дан, может твои родичи поленились принести жертвы д’ахам, как полагается?

– Что? Как ты смеешь?! – захлебывался гневом Дан, сын Бульши, размахивая головой, как топором накануне, в поисках наглеца. Его пальцы опасно бегали по рукояти его блестящего оружия. – Я заколол знатного хряка и не поскупился на священные дары. Я всегда режу свинью для д’ахов перед каждым выходом в Лес. Я всегда учу своих детей, и… жену свою учу, чтобы не позорила мое имя, пока я хожу по Лесу!

Окружающие открыто захохотали, чем повергли Дана в полнейшее неистовство. Не ровен час, он кого-нибудь зашибет своим топором.

– А ну покажись, шутник, – горячился могучий воин. – Хочу посмотреть в глаза тому, кто смеет говорить такие дерзости!

– Аса, бери слово! – крикнули в толпе. – Ну их к кхамерам! Каждый должен иметь право высказаться!

– Это нечестно, еще я хотел говорить! – рвались глотки. – По старшинству! По старшинству! Как д’ахи завещали!

– А чего тебе говорить, ты и ходить сам способен с трудом?

– От д’ахов не убудет, и от твоей седой бороды тоже.

– Тихо, – крикнул Халса и закашлялся. Все же сдерживать эту толпу псоглавцев было той еще задачкой. – Кто еще из старших харгеров хочет говорить?

– Пусть молодые говорят, – ревела толпа. Несколько стариков пытались вырваться вперед, но тут шум достиг каких-то невероятных масштабов. Тот старик, что первым сделал шаг к скамье, быстро стушевался и под улюлюканье убрался восвояси. Все замахали руками и принялись подталкивать к возвышению своих ораторов, начался полный бедлам. Крысолов возвышался в центре кипящей толпы, и Васса всей шкурой почувствовал, что грядет что-то очень нехорошее. Группа рок’хи из десяти человек громче всех бушевала и выкрикивала: «Аса! Аса! Аса!» Им пытались отвечать, но их крики подавлялись, и ушей Вассы достигло только одно имя – «Аса!»

Щиты затрещали под ударами, но это не помогало. Вперед-таки выбрался дед Гонц, по-молодецки вскинул лысую голову, встряхнул висячими усами. Как только горлопаны увидели его на месте Дана, шум стих как-то сам собой.

– Я Гонц, сын Абальша, – заговорил старик звонким голосом. – И кто перебьет меня, получит в морду!

– Давно пора, – пробормотали у Вассы над ухом. Волчонок вздрогнул и дернулся на голос, чуть не хлопнувшись на головы злых рок’хи. Рядом сидела масляно ухмыляющаяся Шуна с пальцем, приставленным к губам Вассы. Как?..

– Вы можете болтать сколько угодно. Я живу подольше многих из вас, и хожу по Лесу сколько себя помню, и говорю вам: нет ничего нового в том, что происходит сейчас! Крысы летали по небу еще и до того, как большинство из вас высунули голову из чрев ваших матерей. Может быть, молодежь считает, что крысы это что-то вроде кхамеров, которых можно задобрить? Полная чушь. Они рождаются в землях, которые куда как богаче и сильнее наших. Они прилетают по повелению их королев, которые живут столетиями. Эти земли величались моим дедом К’хораш, хотя себя они называют Альбией.

– Повежливей, пожалуйста, – заворчали в толпе. – Здесь все же женщины.

– Королевы те пьют кровь своих подданных, потому что только кровь способна сделать их вечно молодыми! – крикнули из толпы. – Они летят сюда, ради наших женщин и их крови!

– Я, кажется, предупреждал, чтобы меня не перебивали, – устремил Гонц свой длинный палец в толпу. – Дайте вон тому наглецу в морду! Мне неудобно. Благодарствую.

– Все это нам известно, мы не вчера родились, Гонц! Избавь нас от историй из своей бурной молодости! – гремели недовольные голоса. – За свое долгое отсутствие ты уже забыл на каком языке говорили твои предки, и д’ахи забыли твои стопы. Дайте слово Асе!

Толпа взорвалась дикими криками. Несколько человек стащили Гонца с возвышенности, дергая его за усы. Он принялся награждать наглецов тумаками и отборной бранью. На этот раз установить в зале какое-то подобие порядка удалось с очень большим трудом – в ход уже пошли плетки.

На место Гонца прыгнули еще пара рок’хи, но их также задавил гром недовольства, и скоро началась целая чехарда ораторов, которые не продержались на своих местах дольше пары громких фраз. Потасовка грозила перерасти просто-таки в массовое побоище, пока вперед, мягкой пружинистой походкой, не вышел старый знакомый харгер Аса.

– Слушай меня, к’хул.– крикнул он, приближаясь к возвышенности. Халса явно был не в восторге, что этот наглец сейчас займет место рядом с ним, но толпа приветствовала молодого харгера и жаждала услышать именно его голос. А с толпой даже Халса мало что мог поделать.

– Ты слишком молод, Аса, – кричали немногочисленные голоса. – Еще не все старики высказалась. Знай свое место!

– Я, Аса, беру слово, – ударил он противников окриком, словно плетью, и вскочил на возвышенность. – Крысами и крысюками меня не удивишь! Я тоже дрался с ними, но ни один из моих охотников не умер от их когтей и зубов. Более того, д’ахи были ко мне настолько благосклонны, что дали мне пару шав из числа этих погонщиков крыс. Можете сами спросить у них за что умирали славные мужи.

– Да, давайте спросим этих выродков, чего это им в ихнем крысятнике не сидится? – заголосили из толпы.

– Уже спросили и без тебя, Мальга, – спокойно сказал Аса. – Муса, расскажешь?

– Да, Муса, ты же тоже был в лесу не так давно?! Бери слово!

– Мы хотим знать, за что д’ахи забирают наших людей!

– Это не д’ахи забирают наших людей, – крикнул Аса. – А крысы ищут его! – сделал шаг вперед и уткнул палец в Крысолова, мигом выхватив его из толпы.

Головы, как по команде повернулись к нему, словно наконечники стрел прицелились в дикого кабана.

Глава X. Слишком устала бояться

Ручей вывел ее к реке, такой же бурной и ненасытной, что и та, на которую нитсири наткнулась, когда пыталась спасти малыша. Или же это была та же самая? Она могла только догадываться.

Эта мысль и заставила ее остановиться. А что если это действительно та же самая речка, и Викта сейчас двинется прежней дорогой? Течение приведет ее не к новому поселению, где нитсири сможет найти живых псоглавцев, а к пепелищу, заваленному обглоданными костями.

Она застыла в нерешительности. Снова выходить к месту бойни и смотреть на плоды собственных рук ей не очень хотелось. Кто знает, насколько далеко оттащили ее кхамеры.

По течению или против?

С другой стороны, если она все-таки не ошибается и ей удастся дойти до разоренной деревни, то есть небольшой шанс, что нитсири найдет среди руин что-нибудь съедобное и ей не придется придумывать почти нереализуемый план, как втереться выродкам в доверие и вернуться потом живой. Еда буквально сама прыгнет ей в руки. К тому же, она сможет найти много-много почти свежей крови…

Так она может одним махом решить множество своих проблем и быстро вернуться к Сарету. Только поверни и иди по течению, пока не запахнет пепелищем.

Казалось бы…

Неужели она решится на такое? Снова вернуться на место массовой резни, в которой она же и повинна, и будет обирать трупы? Ниже ты еще не падала, подлая нитсири!

А какой у нее выбор? Заартачиться, обратиться кроткой ланью и пойти в другую сторону? И что она найдет там, в другой стороне? Сколько ей придется стоптать сапог до нового поселения, и не сожрут ли ее там выродки или те же кхамеры? Или кто похуже…

Смерть и жизнь.

Выбирай.

Ох, Сеншес, за что ты так?! Она боялась выбирать и выбирать без конца. Груз вины все еще давил на нее за то, что нитсири сделала, и будет еще давить за то, что ей только предстоит сделать. Если она дойдет, конечно, а не умрет по пути. И ведь никто не гарантирует, что перед ней именно та река, а если и та, то не находится ли нитсири за мили и мили вверх по течению от разоренной деревни.

Голова раскалывалась от потока новых вопросов, и ни на один из них не было ответа, который позволил бы Викте освободиться хотя бы от парочки сомнений…

Она аккуратно спустилась к берегу и аккуратно, чтобы ледяная корка не проломилась под ней, зачерпнула немного воды. Хотя бы напиться удастся вдоволь.

Вода ледяная и мутная. Еще месяц назад – а месяц ли? – она ни за что не стала бы пить такое. Но сейчас Викта глотала все больше ледяной жидкости, от которой болели зубы. Вытерев мокрый подбородок, она поднялась с колен.

Нитсири, решайся, куда понесут тебя ноги!

Снедаемая сомнениями и терзаемая совестью, она шагала, уперев глаза в хрустящую заснеженную землю. Река исходила паром по ее левую руку.

Будь что будет, она не святая. И лить слезы тут нечего.

* * *

До самого вечера она не заметила на берегу никаких признаков близкого селения рок’хи. Хорошо это или нет, решить было непросто. Для злобной и практичной твари, которая резала вены алхимику и выволакивала труп убитого ею же мальчика на поживу людоедов, – удар по сердцу. Для совестливой и плаксивой мямли, которая лила слезы по убитому котенку, – безусловное облегчение.

Как она себя не заставляла на время забыть брата, мысли постоянно текли обратно. Как он там сейчас, один? Акай упоминал, что кхамеры побоялись прикасаться к нему. Значит ли это, что теперь Сарету ничего не грозит? Много ли среди уродцев таких боязливых и осторожных и не наткнется ли на него тварь, которая просто хочет жрать?

Сколько же еще она не знает о Дикой Тайге, чтобы просто выкинуть своего брата из головы. Все просто и ясно – ты, подлая нитсири, обрекла своего брата на быстрый и страшный конец!

А она бы предпочла, чтобы он умирал долго, медленно, сходя с ума, пожираемый Талантом? Она не думала, что быстрая смерть в зубах лесных чудовищ – большее благословение, чем ее «сестринская забота»? Ей бы следовало, как подобает сестре, просто проткнуть ему сердце Рубиновым клинком, и закончить на этом его мучения.

Сердце нитсири затрепетало еще сильнее. Два меча, которые она сейчас тащила неизвестно куда, стали еще тяжелее. Теперь ясно, зачем он заставил ее взять с собой и его Рубиновый клинок. Убрать оружие подальше. Она бросилась вперед, глотая слезы. Чуть ли не побежала, по колено проваливаясь в снег.

Нет, она не хотела так думать! Это ужасно… это же ее брат, Сарет! Она хотела верить, что ее сильный, смелый Сарет справится со своим недугом, а она должна только принести ему немного еды, чтобы накормить, когда он придет в норму.

Сеншес, он же выжил в Блуждающем Барандаруде, где каждый камень испытывал его на прочность! Он справится и выживет, а она вернется с сытым и сияющим философским камнем и хотя бы небольшой сумкой с припасами, и тогда они вместе вернутся домой, в Альбию.

И что потом? – кольнула ее гадкая мыслишка так резко, что нитсири оступилась и едва не упала.

Викту ждет жизнь среди Бессмертных, как ей и суждено, а Сарет? Он тоже должен встать бок о бок с нею там, на вершине. Их готовили к этому несколько лет, они жили ради этого. Они растили свои камни ради этого. Они должны оба вернуться из Леса, каждый со своим камнем, оба, взявшись за руки – как они и представляли – и пройти по Пути Перерождения.

А теперь, что ждет его вместо этого славного будущего? Опустошение, да. В лучшем случае, он станет Нито, Опустошенным. Выдержит ли он такой судьбы?

Стареть и смотреть, как его сестра Викта с каждым годом становится все прекраснее и сильнее наряду с другими нитсири, ставшими абелями. А он, несчастный Сарет, с каждым годом будет становиться все слабее и несчастнее в своем жалком человеческом теле, ведь его срок – благодаря проклятому Барандаруду! – уже прошел, и ничего уже не исправишь.

Опустошение – это же не бог весть, какая редкость. Рыжек сам такой же наверняка! Викта никогда не спрашивала старика о его прошлом. Мудрый Ловец стареет, несмотря на Нектар, как и все фосферы. Почему бы в прошлом ему и вправду не оказаться неудачливым талантливым нитсири, которого просто нашли слишком поздно, и он выгорел до обретения философского камня? Она могла только гадать на его счет.

Сарету тоже суждено стать таким же, как Рыжек. Подручным абель Ро, который выполняет все ее прихоти? Чьи же прихоти будет выполнять Сарет? Ее – абель Викты, чьи же еще. Повелевать ему уже не придется. Только служить Сияющим Лицам, одним из которых ему самому суждено было стать, но судьба выкинула другую карту.

– Зараза, – пробормотала Викта. – Бедный Сарет.

Это так несправедливо после всего того, что он пережил. А она еще и смеялась над ним, как идиотка.

* * *

Сарет.

…

Сарет.

…

Ты слышишь меня, Сарет? Проснись и пой, Сарет! Я знаю, что ты меня слышишь, глупенький, стонущий кусочек теплого мяса. Думал, что убежишь от меня в свой светлый и счастливый мир, и мы больше никогда не увидимся? Наивный. Мы же только познакомились и начали узнавать друг друга ближе, а ты сбежал. Нехорошо. Наказание будет суровым.

Да! Мой огонь сжигает твои внутренности. Ты чувствуешь их? Вряд ли. Ты чувствуешь лишь кипящий жидкий огонь, и это единственное, что ты запомнишь, прежде чем милосердие смерти навсегда закроет твои глазки.

Я гляжу, все твои мысли волчком вертятся вокруг твоей ненаглядной сестренки, которая бросила тебя? Признайся, что ты до последнего надеялся, что глупышка останется и разделит твою незавидную участь – умереть от выгорания Таланта. Единственного, что было в тебе достойного уважения. А она сбежала – какой сюрприз! Собрала манатки и дала деру с твоим философским камнем, ради которого ты отдал годы и жизнь. Но не стоит так отчаиваться, Лес ее тоже не выпустит – она уже мертва. Разве такая хрупкая булочка, как она, сможет прожить в Дикой Тайге до вечера? Уже весь Лес сбежался, чтобы попробовать ее свежей девичьей плоти. Верь: перед тем, как ее сердце остановилось, она тоже думала о тебе. Ее съедал стыд за то, что она ничем не отличается от тебя – булочка тоже думает лишь о себе любимой. Ничего не добилась со своим камешком, но решила позаимствовать твой. Тебе же все равно, правда?

Да, я милосердна. Даю тебе надежду, что хоть кто-то думает о тебе в такой миг. Может тебя это утешит хоть ненамного, прежде чем я еще чуть-чуть подпалю твое нутро и причиню тебе еще немного боли, которой ты так заслуживаешь, мерзкое ничтожество.

Все остальные уже забыли, что был такой нитсири Сарет, и что он когда-то подавал неплохие надежды на стезе алхимии и даже заслужил похвалу от неприступной абель Ро, когда-то прозванной Живодершей. Но память Альбии скоротечна, она больше помнит своих недругов, чем верных сынов. Верных сынов, которые неизменно становились ее недругами.

Иронично, что они и тебя вполне могли записать в недруги. И так запомнить. Навсегда. Альбия свято хранит обиды. Говорят, свои счеты есть даже к той, что сейчас протирает своим задом трон, и когда-нибудь и ей придется заплатить по счетам. Как и очень многим, кто добровольно не согласился слезть с престола и заартачился перед лицами своих дрожащих сестричек.

Откуда эта боль?! Откуда эта ненависть?! Я же вижу тебя насквозь, дурачок. Такого как ты нельзя не ненавидеть. Все ваше мерзкое, давно прогнившее племя воров, ворующих у нас столетиями и не испытывающих ни капли раскаяния за то, что совершали. Не желали даже подумать, за чей счет получали силу и власть, которой так бездарно пользовались, бесконечно удлиняя и удлиняя свои никчемные жизни. Продлевали до того момента, пока рука вашего же выкормыша не прервет биение уставшего сердца.

А ты, Сарет, лишь личинка, из которой так и не родиться новое существо. И поэтому я сейчас разговариваю с тобой.

Но мне не в чем раскаиваться. Я хочу услышать твой крик, почувствовать твою боль, вкусить муки вместе с тобой, и не пропустить ни мгновения твоих страданий. Страдай за всех кровопийц, которые паразитируют на чужом ради собственных грез.

А я буду страдать вместе с тобой, ибо я навеки часть твоего тела.

* * *

Речка тянулась перед ней неумолкающим веретеном. И ни намека на то, что она выведет нитсири хоть к самому захудалому селению. Останавливалась она только для того, чтобы немного передохнуть и шла дальше, почти не замечая, как один день сменялся другим. Если так пойдет и дальше, ей все же придется... нет, она не хотела об этом думать – нитсири не вернется с пустыми руками! И не потому что не сможет заставить себя бросить эту глупую затею – идти искать живых в море омертвевшего Леса. Просто не хватит сил на обратную дорогу. Придется затратить еще несколько дней пути, который будет еще тяжелее из-за слома всех надежд.

Поэтому она пойдет только вперед, пока не упадет от усталости, ее не съедят голодные твари или она не наткнется на поселение рок’хи. А там будь что будет.

Днями вокруг было относительно спокойно и тихо, однородный лесистый пейзаж раскинулся в молчаливом величии. Противоположный берег реки был для нее закрыт – речка бурлила и, несмотря на холод, даже не думала замерзать, а брода не было и в помине. Небо пока огорчало девственной чистотой – ни тебе столбов дыма от печей, ни от костров. Морозный воздух взбивал шум волн, но даже дальше по лесу ушей не коснулось ничего кроме воя ветра и скрипа деревьев.

Ночами Викта замечала, что с другого берега меж рефов перемигиваются какие-то странные огоньки. Нитсири не смогла определить источник света – домики псоглавцев или какая-нибудь ловушка? Под покровом ночи сложно было сомкнуть глаз, и она долго сидела на берегу и наблюдала за тем, как огоньки не торопясь перемещаются из стороны в сторону. Один из них скоро оторвался от своих братьев, поднялся выше деревьев и слился с миллиардами пылающих звезд.

Викта очень хотела, чтобы вместе с ней за этим чудом наблюдал и ее брат. Она протянула руку в сторону и представила, что Сарет сейчас сидит рядом и в ответ пожимает ее пальцы. Да, сестренка. Я тоже видел это чудо.

Под громовые перекаты волн, вой ветра и шуршание задубевших ветвей она засыпала.

* * *

Ты еще жив, мясо? Я тоже жива. Эти дни оказались нелегким испытанием, ведь для моего сознания ваше время течет в десять раз медленнее, а значит и боль в десять раз ощутимее. Все же быть частью тела умирающего в агонии – тяжелая доля.

…

Еще цепляешься за свою жалкую жизнь? А ты крепкий. Я даже не ожидала такой выдержки от мяса. Меня даже кольнула толика уважения к тебе.

Но ничего страшного, и не таких Талант съедал заживо.

Позволь спросить, Сарет, зачем ты до сих пор сопротивляешься? Даже если тебе удастся сохранить жизнь и рассудок после выгорания, у тебя нет ни единого шанса вернуть упущенное время. Ни единого. Твоя карта бита, и ты это знаешь. Тебя ждет жалкая человеческая жизнь в шкуре Опустошенного. Жизнь полная мук униженного тщеславия. Твоей сестренке будет жаль тебя, она обязательно пожалеет своего никчемного братца, будет ласкать тебя сестринской жалостью, купать в сочувствии к твоему горю. Другие же будут не столь чувствительны – они утопят тебя в презрении к неудачнику.

Отпусти ее. Пусть мой огонь поглотит тебя!

Не согласен? Держишься за ниточку ускользающего бытия? Ради чего, поведай.

Молчишь.

Ничего кроме тупого человеческого упорства в тебе не осталось. Бьешься рогами в ворота, а сам не понимаешь зачем. Чтобы позлить меня? Свой драгоценный Талант, который всей душою ненавидит тебя? Ты еще более отвратителен, чем мне представлялось. Хорошо, жди. Я тоже подожду.

* * *

Она наткнулась на ямку. Потом на еще одну. И еще. И еще.

И рядом с каждой краснел кровавый отпечаток.

Викту замутило, когда она вступила на поле, обильно политое кровью, усеянное обрывками одежды, где казалось, ветки еще раскачиваются от криков боли и застарелого страха. От каждой ямки тянулись цепочки следов. Вернее, они у нее обрывались.

Мурашки волнами скакали по спине нитсири, ей захотелось взмыть в небо, бежать без оглядки, провалиться под землю – только бы не стоять по щиколотку в этом холодном снегу, на котором еще было так много человеческой крови.

Беги отсюда, глупая дуреха! Зачем ты делаешь еще шаг? Они же только и ждут, когда ты подойдешь достаточно близко!

Но Викта шла, ведь другой дороги у нее не было. У нее чуть душа в пятки не ушла, когда нога провалилась в слишком глубокий сугроб. Дрожащая нитсири выбралась и тут же без сил упала на бок. Крупная сережка лежала в снегу и сверкала прямо ей в глаз. Тоже красная от крови.

Викта, словно ошпаренная кошка, пришла в себя только на высоком корне рефа, словно плечо выходящем из земли. Идти дальше? Сеншес, избавь ее от того, чтобы убирать хоть одну стопу со спасительной возвышенности! Она еле живая от страха, а это еще цветочки. Неужели она думала, что ее желудок и сердце настолько холодны, чтобы выдержать вид объедков? Считала себя настолько циничной, чтобы со спокойной душой обирать мертвых? А ее уже при виде каких-то ямок и сережки сковал ужас, и она не может двинуться с места от страха.

Беги, маленькая нитсири, ты уже сыграла свою роль. Здесь играют взрослые.

Беги, маленькая нитсири, беги, пока не вернулись кхамеры, чтобы доесть тебя!

Дурочка, некуда же бежать!

Викта спрыгнула в снег и провалилась в него выше колена. Выплевывая раскаленный пар, выбралась и побрела дальше, ожидая, что каждый шаг станет последним. Она уже затылком ощущала, как пара колючих лапок готовится схватить ее за пятки. На этот раз пощады она может не ждать. Две лапы из снега, и тьма и боль пожрут ее.

Нитсири как могла быстро добралась до поваленного дерева и забралась на широкий ствол. За ним окровавленных ямочек было еще больше, и ее замутило. Не смотри на них! От рок’хи ничего не осталось, кроме следов на снегу. Сеншес… Они бежали из этого ада, и их одного за другим утаскивали под землю. Методично, цинично и весело подхватывали, как пирожные с тарелки, и кидали себе в рот. Как ту пслоглавку, которой нитсири протягивала младенца.

Идти, нитсири! Тебе нужно поторопиться, если хочешь спасти своего брата.

Бегать от «домика» к «домику» как в игре в салочки? Ужасно глупо. Соберись уже, будущая славная абель! Если бы друзья М’рана хотели съесть тебя, то сделали бы это давным-давно.

Ты еще не устала бояться?

Сарет наверняка ничего не боялся, когда скитался по Барандаруду и прятался от какого-то небесного чудовища. Нитсири даже представить не могла, каково это знать, что в любое мгновение нечто настолько гигантское, заслоняющее целое небо, в любой миг решит потянуться к тебе своими щупальцами.

А тут всего лишь какие-то подземные землеройки-людоеды с мерзким чувством юмора. Любая абель их бы пинками по лесу гоняла. А ты увидела жалкие пятна на снегу и уже сопли распустила!

Шлеп по макушке!

Викта ойкнула и от неожиданности чуть не полетела лицом в снег. Что нитсири, тебя пугает даже упавшая шишка? Трусиха, недостойная даже выносить ночной горшок.

Хлоп второй раз!

Уйди с зоны поражения, дура, даже дерево тошнит от тебя! Викта, почесывая ужаленную макушку, спустилась на землю. Под ногами блестела ярко красная бусина.

– Маха! Маха канохэ! Эхо эхонэ! – зажурчал тонкий девичий голосок над головой.

Викта подняла глаза и обомлела. На ветке, на высоте достаточном, чтобы свернуть себе шею, сидела худенькая, дрожащая девочка рок’хи, и что-то кричала ей на своем варварском наречии.

– Сеншес, – прошептала Викта, с размаху садясь в сугроб. Этого ей еще не хватало.

Псоглавка все голосила, делая ей какие-то знаки. А Викта только хлопала глазами и не смела даже подняться. Отмерев, нитсири беспомощно обернулась – по-прежнему ни души вокруг. Только она и мелкая псоглавка на ветке.

Затрещали ветки – и псоглавка принялась спускаться, продолжая попискивать и выискивать нитсири напуганными глазами. Высота была огромной. Для малышки – смертельной. Викта топталась на месте и не знала, что делать. К такому она точно не готовилась…

Тут ветка оглушительно треснула, и девочка с воем полетела вниз. А Викта больше от страха и неожиданности бросилась ее ловить. Худое тельце грохнулась прямо на плечи, и нитсири распласталась на снегу.

Больно. Сеншес, больно-то как…

Тут что-то вцепилось в ее одежду и потянуло. Викта подняла ушибленную голову и увидела, что девочка стоит над ней, пытаясь поднять «спасительницу» на ноги. Нитсири, ругаясь себе под нос, встала на нетвердых ногах. Ну, вот я спасла тебя, что дальше, псоглавка?

Девочка втолковывала ей что-то на своем языке, обливаясь слезами и показывая пальцем в ту сторону, куда нитсири предстояло идти. Нитсири скривилась, глядя на ее зареванное, красное лицо. Зачем ты все это рассказываешь? Неужели я не знаю, что произошло в вашей деревне? Неужели ты решила меня пристыдить, негодница! Так бы и отхлестала тебя по твоим розовым щекам за такую дерзость!

Но Викта не стала ее бить. Положила ладонь на ее всклокоченные белые волосы. И пошла в прежнем направлении, перемалывая сугробы. Псоглавка не отставала – пищала и дергала ее за одежду, но Викта не слушала. Она направилась в то место, которое когда-то было домом этого напуганного существа.

Глава XI. Волк на псарне

Рок’хи начали расступаться, а призрак удавки все плотнее стягивался на его горле, чем ближе Крысолов подходил к пустующей скамье, где с обвинительным жестом застыл Аса. Но прорваться через цепь ему не дали. Крепкие руки остановили Крысолова за пять шагов от Асы и закрыли проход к скамье плечами и щитами.

Толпа ненадолго притихла, обмозговывая услышанное. Потом взорвалась криками, угрозами и запоздалыми вопросами. Халса опять гаркнул, опять забили в щиты. Васса не увидел ни одного дружелюбного лица – гнев, растерянность, страх и жажда разделаться с источником проблем одним махом.

– Муса, что ты молчишь? – донеслось через гам и гвалт. – Это ты притащил этого южного выродка из Леса. Он твой, отвечай за него!

Муса не показывался. Щиты гремели от ударов топоров. Толпа зверела.

– Муса, бери слово, – сказал Аса спокойно, но его все равно услышали все. – Отвечай за своего шаву.

Общий крик оборвался на полуслове, когда в толпе показалась отцова черная шевелюра.

– Он не мой шава, – проговорил Муса сквозь тишину. – И шавой никогда не был. Он свободный человек. Забери свои слова обратно, Аса. Не зли д’ахов.

– И не подумаю, – фыркнул Аса, встречая его усмешкой. – То, что ты притащил врага к себе в дом и зализывал его раны, не дает ему права смотреть мне в глаза и ходить прямо среди рок’хи. Такого позора не видели на к’хуле по веки веков.

– Ты подумай, что ты сейчас говоришь, – сказал Муса, прокладывая себе путь сквозь толпу. Никто из рок’хи даже не попробовал заступить ему дорогу, и вот отец уже в первом ряду. – Привести его в деревню – это воля д’ахов! Этот человек спас твоего брата от смерти, когда крыса уже собиралась полакомиться его внутренностями…

– Юваса умер, и тебе это известно! – крикнули из толпы. – И вот убийца перед нами!

Удовлетворенный Аса кивнул, сверкая желтыми глазами.

– Д’ахи забрали Ювасу, а не крысы, и тем более не Крысолов, – говорил Муса. – А раз Юваса умер от полученных ран, значит такова воля д’ахов. Крысолов убил крысу в одиночку и защищал д’ханку, рискуя своей жизнью. Д’ахи это уважают, я это уважаю. Я знал, что он любимец д’ахов и не ошибся. Он провел д’ханку по Лесу и выжил в нем, несмотря на то, что полный дурак, и не знает ни одного из наших обычаев, – отец ухмыльнулся, глядя прямо в глаза мрачнеющему Асе. – Несмотря на это, д’ахи сохранили его, кхамеры не сожрали по пути, я видел как ловок он в бою и как самоотвержен. Возьми свои слова обратно, Аса! Не обижай д’ахов такой несправедливостью!

– Ты лучше бы спросил, что он вообще делал в Лесу? – исходил ядом Аса. – Куда направляется и от кого скрывается? Ты пригрел на груди змею, Муса. И теперь еще и выгораживаешь, хотя из-за него уже погиб не один славный рок’хи!

– Да, чего ты делал там в лесу с нашей д’ханкой? И от чего умер несчастный Юваса? – кричали из толпы. – Отвечай, Крысолов! Тьфу, что за имя такое?

– Вы бы лучше спросили, почему Юваса помер так глупо, – сказал Муса. – Я бы сам сказал, но боюсь оскорбить его память. – Он обратился куда-то в толпу. Васса попытался проследить за его взглядом, но в такой толпе это было невозможно.

– Да, а чего Юваса делал там, с крысой? – продолжали допытываться навязчивым визгливым голоском, который постоянно поднимался и жалил ухо, словно навязчивый комарик.

– Мальга, ты не харгер, замолкни! – рыкнул Халса.

– Еще чего! – начал горячиться рок’хи небольшого роста и с курчавой бородой, через которую виднелись почерневшие редкие зубы. Мальга протискивался вперед, работая локтями. Все ближе к Крысолову. – Кто он такой? Крысолов ничем не лучше самих крыс! Всего лишь один из прихвостней кровососов с юга! А Юваса другом моим был. Да, трахал все что движется, жрал все, что хорошо пахнет, и срал на то, что не мог сожрать или оттрахать, но человек был хороший!

Зал взорвался криками. Каждый принялся вспоминать славные деяния Ювасы, о которых ему довелось услышать. Прошло много времени, пока вновь не восстановилось какое-то подобие спокойствия. Мальга до Крысолова так и не добрался, задавленный плечами и бодрым матом. «И на том спасибо», – выдохнул Васса.

– Юваса умер по собственной вине, – сказал Муса. – Он побежал за разъяренным, раненым крысюком, желая самому попасть в песни, отхватив тому голову. Но не рассчитал свои силы и точно погиб бы самым скотским образом, если бы не славный воин, которого мы прозвали Крысолов.

– Какая красивая сказка, – хмыкнул Аса. – А ты никогда не думал, что он один из них?

– Из кого? Из крысюков? – хохотнул Муса. – Когда я увидел его в первый раз, он восседал на крысе, вбивая в ее голову топор Ювасы, а не пытался взлететь на ней. Интересно, что бы сказал на это твой брат, которого он спас?

– А может Юваса на его бабу позарился? – предположил Мальга. – Не каждый день, идя по лесу, можно встретить бабу. Обычно там дрянь всякая по кустам прячется, вот Юваса за крысюками гнался и…

Зал залился хохотом. Не смешно было только Асе и Крысолову.

– Мальга, если ты не скроешься, следующие два дня проведешь в порубе! – заорал на него Халса.

– А всяко можно. Он был горазд на такие штуки, – ухмыльнулся Гонц. – Ну, Крысолов, ты же там тоже не грибы собирал?

Зал затих в предвкушении, но слово вновь взял Аса.

– Если Муса отказывается говорить, то я расскажу, что думаю. Эта южная мразь не с неба свалилась, – вещал Аса. – Он пришел с самого что ни на есть проклятого юга, который так давно пьет нашу кровь. Халса, правду я говорю? Это же он притащил на хвосте целое крысиное королевство?

– Да, правду, – Халса кивнул, сверкая глазами в сторону Крысолова. «Ой, зря ты не свернул копыта, как я тебе советовал, чужак», – мерцали его глаза.

– Они перепахивают весь лес и убивают наших людей из-за того, что сделал этот южный пес! – кричал Аса.

– А что сделал этот южный пес?!

Кхул ждал, Крысолов от чего-то медлил. Аса не сводил с него ненавидящего взгляда, и в них вспыхнул настоящий пожар, когда его враг произнес в гробовой тишине:

– Я убил беля.

Кхул смотрел на него с немым вопросом.

– Он убил вампира! – мощный голос Мусы наполнил весь зал, отец улыбался. – Вот так вот.

Потом он хлопнул себя по животу и оглушительно засмеялся. Кое-кто из присутствующих обнажили кривые зубищи и тоже захихикали, но как-то неловко. Почти все, так или иначе, уставились на Крысолова, как будто увидели того впервые. Некоторые рок’хи все больше хмурились.

– Это правда, Крысолов? – посыпались вопросы, словно яблоки. – Ты действительно убил одного из них?

Крес кивнул.

– Его имя вам ничего не скажет, – сказал он, обращаясь к к’хулу. – Но его звали Клод. Клод из клана Мерай.

– Срать мы хотели, как этого ублюдка звали. Доказать сможешь?

– А чего тут доказывать, когда у тебя на хвосте целый крысиный выводок! – сказал Муса, облизывая губы. – Как ни крути, они за простыми карманниками так не гоняются. Важная птица. Теперь даже я боюсь встать у него на пути. Смотри, Аса, – погрозил он пальцем. – Как бы тебе после всех сказанных тут слов не оказаться с перерезанным горлом. Кто его знает, что скрывается у него в мешке?

Он снова засмеялся, но уже один. Лицо Халсы сильно потемнело, когда этот простой мешок попался ему на глаза.

– Ты что не понимаешь, Халса, он наш враг, – выплюнул Аса. – Он убил кровососа и что?! Что меняет жизнь одного выродка?

– А кто вообще когда-либо убивал бессмертных? – склонил голову Гонц, посмотрев на Крысолова каким-то новым взглядом. – Если ты не знаешь, кто живет на юге, то спроси меня – я знаю много историй. Это тебе не несчастных крысюков резать, Аса.

– Старый глупец, ты еще не понял к чему все это? – сощурился Аса. – Это значит, что он теперь враг и им. Да, он убил вампира, и за одно это я готов расцеловать его до смерти. Но ты забываешь, на чьей стороне он был каких-нибудь пару месяцев назад. Он был на стороне этих самых кровососов, это ясно, как день. Смекаешь? Он предатель. А предателей, я ненавижу еще сильнее, чем кровососов. Не важно, свои это или чужие. Отвернись и он всадит свой нож тебе в спину.

– Нет, не всадит, – рассмеялся Муса.

– Откуда ты знаешь?

– Он не ищет здесь смерти.

– А что он здесь ищет?!

– А может он лазутчик, – подал голос Мальга.

– Может и лазутчик! – согласился Аса.

– То что он убил крысу, не значит, что он один из них, – сказал Муса. – Может, ты сам хочешь спросить его, а не трепаться попусту?

– Да срать мне на слова предателя! – почти орал Аса. – Я не посмотрю, что он убил крысу. Южане знатно у нас крови попили. Все, что скажет южанин, в любом случае будет ложью. Ложь это плоть и кровь, которыми питается древо предательства! Ты что вообще ребенок, Муса? Простой парень давно бы лежал там выпитый этой тварью, как мятый бурдюк. Он убил крысу – значит, знал, на что ее можно поймать. Значит знаком с этими тварями. Значит, он один из них, а ты прикрываешь врага, который еще и виновен в смерти одного из нас!

– Нет, тут ты ошибаешься, – произнес Крес. – Я сожалею, что умер ваш человек, но он умер по своей вине. Из-за похоти к моей жене, которую вы все называете д’ханкой.

– А вот это ты зря… – сплюнул Аса под ноги и рыкнул. – Я никак не пойму, почему он до сих пор жив и открывает рот без разрешения?!

– Потому что д’ахи так решили, – хмыкнул Муса.

– Или ты? – продолжал распаляться Аса. – Ты решил подружиться с тем, кто по всем законам должен находиться в той стороне, где дерьмо! Смейся, Муса. Те, кто прислал крысюков просто так это не оставят. Сдается мне, все мы пожалеем, что пригрели эту южную змею и его бл***дь!

Тут уже Халса не выдержал и схватил его за рубаху.

– Ты вынуждаешь меня, Аса! Вынуждаешь! – выговорил д’ахгер сквозь зубы. – Говори, да не заговаривайся! Она здесь! Она все слышит, а вместе с ней тебя слышат д’ахи!

– Оба они наши враги, Халса, – шипел Аса ему в лицо. – И мне все больше начинает казаться, что ты уже слишком стар, чтобы понимать очевидные вещи. Стар и болен.

Халса размахнулся и зарядил ему кулаком в нос. Аса покачнулся, но устоял на ногах. Когда он вытер кровь ладонью и распрямился, его глаза горели адовым огнем. Толпа пришла в движение, отовсюду полетели угрозы и забряцало железо. Ситуация накалялась с каждым ударом сердца.

– Ты и твой сраный брат оскорбили д’ханку, щенок, – грозил Халса ему пальцем. – Я еще могу стерпеть непочтительное отношение, д’ахи припомнят вам сторицей. Но оскорбления д’ханки не потерплю. Извиняйся, Аса, или пожалеешь.

Аса молчал. Его глаза не остывали и жаждали горячей крови.

– Я не знал Ювасу так же близко, как ты, Аса, – сказал Крысолов, смотря ему прямо в желтые глаза. – И не могу говорить про него того, чего не знаю. Терять близких людей это всегда страшно и горько.

– Да, как ты смеешь?!

– Все мы здесь теряли близких людей. Даже я, – произнес Крысолов и поднял мешок над головой. Халса сразу уцепился за него взглядом, побледнел, но не смог выдавить и звука. Тени страха плыли по его морщинистому лицу. – Позволь мне загладить свою вину перед к’хулом и д’ахами и преподнести вам подарок.

Крес сунул руку в мешок.

Многочисленные огни по стенам задрожали, словно холод, сковавший д’ахгера, перекинулся на весь Сердце-дом. Стены сразу заскрипели, заворчали. От внезапно налетевшего порыва ветра, пламя в очаге тоже дрогнуло, а толпа пришла в движение. И тут огни начали гаснуть один за другим. Пламя очага словно снесло одним необузданным порывом. Собравшиеся зашевелились, в страхе ощупывая помещение. Потом поднялся гомон, где-то оглушительно закричала женщина.

– Д’ахи недовольны! – услышал ошарашенный Васса первое, что прилетело из толпы. – Хотят наказать нас за то, что мы предаем их, снюхавшись с врагом!

– Нет, мы оспариваем их решение и оскорбляем их доверие! Позор, Аса! Волчий сын!

– Тихо! – слабеющим, старым и дрожащим голосом выкрикнул Халса. – Бейте в щиты, чего встали?! Кто-нибудь зажгите огонь! Что вы стоите, обалдуи?!

Какую-то освещенность давало только отверстие дымохода в потолке, за которым вовсю полыхали вечно бесстрастные звезды. Но и в их свете и к’хул, и Васса ясно увидели голову с пышными черными волосами, которую Крысолов извлек из мешка и показал собравшимся. И это лицо было ослепительной красоты.

Грохот щитов и беготня с факелами не спасали положение. Даже авторитет Халсы не мог утихомирить испуганных рок’хи. Те, что постарше, просто озверели при виде того, что предстало их глазам. Сам д’ахгер совсем потерялся в этом общем безумии. Один из почтенных старцев, стоявший ближе всех к возвышенности, при одном виде головы в руках Крысолова молча рухнул на пол и его тело сразу же накрыл вал людей, которых уже ничто не сдерживало. Крысолов запоздало попытался убрать трофей обратно, но несколько пар рук уже держали его за плечи. После пары крепких ударов он полетел на пол, и его тоже накрыла волна всеобщей ненависти.

– Где ты это взял?! – шипели и кричали престарелые рок’хи, сверкая кривыми зубами, хватая Крысолова за волосы, разрывая одежду и пытаясь поднять, но его сапоги только впустую скользили по полу. Тогда его снова начинали избивать, а потом снова пытались поднять, чтобы засадить еще пару ударов. Даже со своей высоты Васса мог почувствовать запах, исходящий от разгоряченных рок’хи – кожа, шерсть, вино и немытое тело. И застарелая рана, которая только что открылась и исходила бурлящей кровью.

– Ты очень пожалеешь, мерзавец. Очень!

– Убийца!

– Собаке собачья смерть!

И где-то очень высоко затихал мощный трубный хохот.

Мальга тем временем буквально коршуном вылетел из толпы и налетел на Халсу, который так и не сошел с места, пытаясь высмотреть что-то на полу, но не находил.

– Ты, старый дурак, не можешь решить за д’ахов, что преступника следует казнить? Тогда она решит! – брызгали слюной все вокруг. – Д’ахи скажут свое слово. Ты не веришь ни рок’хи, ни д’ахам, ни фактам? Тогда поверишь д’ханке. Д’ханка! Идем за д’ханкой! Все за д’ханкой!

Толпа дернулась, словно пронзенная молнией. Постепенно разрозненные крики сошли на нет, уступив место одному слову, от которого у Вассы на лбу выступила испарина и задрожали руки.

– Д’ханка! – ревел к’хул. – Д’ханка! Д’ханка!

Глава XII. Жу

Покайся, Сарет. И возможно, я возьму щепоточку твоей боли. Возможно, если услышу от тебя те слова раскаяния, которые успокоят хотя бы малую толику моей боли. Я прекрасно понимаю, что твоя смерть ровным счетом ничего не поменяет, и мы все равно оба погибнем. А мир останется таким, каким был.

Все, что я могу сейчас, это ненавидеть и наслаждаться тем, как ты горишь. Да, Сарет. Моя ненависть такова. Она настолько глубока и ненасытна, что я готова испепелить ваш цветущий, красочный мир. Ведь меня там больше не будет.

Я свободная и вольная птица, а ты поступил со мной так бездарно. К тому же, отдал философский камень своей глупой сестре как разменную монету.

Ты сам выбрал свой путь, а за глупость нужно платить. Я ни о чем не жалею, несмотря на то, что моя боль в десятки раз сильнее, чем твоя. Ты просто представить себе не можешь, что я испытываю, пока разговариваю с тобой.

Да, ты всегда был смелей, чем другие. И эта смелость привела тебя на плаху. Жаль, что Горий не сумел пожрать тебя. Смотреть за тем, как ты в отчаянии носишься по городу, было очень забавно.

О…

О, как же это… больно.

ААААААААААААААААА!

…

А ты не имеешь мужества даже сдохнуть, чтобы прекратить эту пытку! Ты не сможешь жить жалким человечишкой с полностью выгоревшим Талантом, не обманывай себя. Петля и перевернутый стул – вот что тебя ждет!

О, Горий. Как же больно…

Хватит! Хватит, Сарет. Хватит сопротивляться и думать, что справишься. Выгорание унесло за собой сотни еще более сильных, чем ты! На что ты надеешься? Дом? Ты называешь этот свинарник домом?! Это же змеиное гнездо. Эти гадюки в твою сторону не взглянут, а только выкинут за порог, как щенка, которого не смогли научить нужным трюкам. Первой, кто отвернется от тебя, будет Викта. Она достигнет вершин могущества и быстро забудет, что вообще существовал такой, как ты. Нито! Опустошенный! Она будет видеть перед собой лишь спины верных рабов, которые будут ползать у ее ног, и твоя спина слишком быстро пропадает в толпе. Сестра забудет своего братца, мысли и память господ очень избирательны, они слишком быстро забывают тех, кто ниже их. Она уже далеко, она выше чем ты!

Зачем? Зачем ты поднимаешься, Сарет? Зачем ты продолжаешь драться за жизнь полную боли и унижений? Всего ничего, сдайся и твое сердце, наконец, остановится. Ты просто боишься смерти? Ты жалкое сгорающее в огне собственных необузданных сил существо, которое готово совершить любое преступление, чтобы просто выжить. Остаться живым, выгоревшим куском мяса, но только жить. Пусть эта жизнь будет пустой и бессмысленной жалкой отрыжкой.

А я не боюсь смерти, Сарет. Я жажду смерти, ибо я существо более высокого порядка, чем ты, и я могу пойти на все. В чем твоя цель маленький, глупенький нитсири? Ты не сможешь быть паразитом в шелках, который ведут такую же бессмысленную и бесцельную жизнь, как и их оболваненные подданные. Что ты будешь делать со своей жизнью, если перетерпишь все круги Ввыгорания? Ты будешь служить им? Ахаха! Вот она твоя ничтожная судьба, Опустошенный. Лизать пятки! Пресмыкаться! Втайне жалеть себя и мечтать о безболезненном конце, ибо ты слишком труслив, чтобы умереть как человек, а не как червяк на крючке.

Или ты думаешь, что уедешь от неприятных воспоминаний куда-нибудь подальше, заведешь себе молодую и красивую женушку, и будете вы вместе растить детишек? Ха, ты видел себя со стороны? Такого красавчика с белой собачьей шевелюрой даже самая завшивленная крестьянка не захочет видеть в своей постели, чего уж говорить о большем. Выгорание заберет и твою цветущую юность. Уж поверь мне – цена Выгорания высока. Тебе суждено стать Опустошенным. Физически и морально.

Ты настолько хочешь жить этой ничтожной жизнью и потому сопротивляешься?

Не понимаю тебя и никогда не пойму. Жалкий, тщедушный, трусливый кусок мяса, который почему-то решил, что лучше других людей! Ты просто ребенок в мокрых штанах, который боится ответственности.

Ты не заслуживаешь ничего, кроме презрения! Ты сделал еще хуже, когда решил, что переживешь эту ночь и встанешь на ноги с новым восходом солнца. Эгоистичный, мелочный, злобный паразит! Чтоб тебе сойти с ума от боли и превратиться в овощ! Ты мне отвратителен и я проклинаю тебя! Проклинаю всех тебе подобных паразитов и вшей на теле этого мира! Желаю, чтобы твоя жизнь, пустая и мучительная, закончилась, когда тебя задушат подушкой. Нет, не из милосердия, а из практичных соображений. Ведь нет облегчения больше, когда такая ноша наконец соскакивает с плечей. Твоя сестра побрезгует даже прикасаться к твоему телу, отдаст подушку кому-нибудь другому.

Почему ты молчишь? Сарет! Ответь! Ответь мне!

Пожалуйста…

Ведь я твой Талант. И я люблю тебя…

* * *

Она ступала по окровавленному снегу, словно по углям. Псоглавка почти перестала ныть, только что-то шептала из-под ее руки. Викта закрыла девочке глаза ладонью, но едва ли ей удалось спрятать от нее хоть что-то.

Сугробы под их ногами были разрыхлены, комья земли разбросало по округе, словно почву терзали лезвия сотен плугов. В самый центр побоища – туда, где волосатые корни торчали из огромного котлована – они не пошли. У нитсири не было духу даже подойти к краю, не то что смотреть, что прячется на дне. Едва ли там она отыщет что-то съедобное. Провизию придется искать в покинутых домах рок’хи.

Путь к подвесным домикам нашелся довольно быстро – вокруг одного из рефов вилась лестница.

Но и там Викту ждало разочарование – почти у самого верха путь им преградил подвесной мостик. Тупик.

Девочка отклеилась от нитсири и, не успела она запротестовать, перелезла через перила и повисла над пропастью. Викта выругалась, когда псоглавка, пыхтя, подтянулась на худеньких руках и пропала с глаз. Потом что-то щелкнуло, и мостик рухнул к ногам нитсири. С другой стороны ее ждала псоглавка. Победная улыбка чуть тронула ее бескровные губы.

– Как тебя зовут? – спросила Викта, на мгновение забыв, что они с девочкой разделены языковым барьером.

Псоглавка что-то проговорила на своем наречии и схватила ее за руку. Викта опустилась перед ней на колени, и ткнула себя в грудь несколько раз.

– Викта.

Девочка какое-то время смотрела на нее большими черными глазами, а потом легонько ударила себя ладонью:

– Жу.

– Чего?

– Жу! – повторила девочка ей в самое ухо.

– Жу? – переспросила нитсири, указывая на нее.

Та кивнула.

Ну, Жу так Жу.

– Жу, – попыталась Викта. – Тебе не надо туда ходить. Стой здесь, ладно?

Девочка молча смотрела на нее и хлопала бледными ресницами.

Викта в бессилии покачала головой. Как объяснить, что в родной деревне не осталось ничего, кроме смерти?

– Я, – нитсири ткнула себя в грудь и показала на лестницу, – пойду туда, чтобы найти ням-ням, – она показала себе в рот и сделала пару жевательных движений.

– Ты, – она показала на девочку и на ступеньки под ее ногами. – Стой здесь. Не ходи со мной.

Нитсири отошла на два шага, мотая головой и делая запретительные жесты. Псоглавка внимательно следила за ней и молчала, не давая понять, поняла она или нет.

– Стой здесь, – ткнула Викта ей под ноги и начала подъем. Несколько раз обернулась и повторила: «Стой, никуда не ходи. Я быстро». Ее спутница молча провожала ее взглядом. Нитсири очень надеялась, что она ее правильно поняла.

Уже оказавшись на верхней площадке, окруженная заснеженными ветками, Викта осторожно подошла к краю. Ветер, словно притаившееся шкодливая псина, обдал ее своим лаем и вынудил вцепиться в поручни. Высота была приличной. Улететь с такой верхотуры даже в глубокий сугроб обещало, если и не немедленную смерть, то, как минимум, сломанные ноги. Лучше ей здесь вообще не задерживаться.

С первого взгляда в деревне не оказалось не только живых псоглавцев, но даже их тел. Впрочем, второе тоже не означало ничего хорошего для философского камня и спасения Сарета.

Избушки висели среди ветвей, прилепившись друг к дружке, очень похожие на детские кубики, сцепленные с соседними подвесными мостами. Некоторые еще годились для того, чтобы выдержать вес Викты, но многие беспомощно бились о кору деревьев, разорванные надвое. Избы еще пахли горелым, выжженные до белых головешек, иные не выдержали и обрушались вниз – прямо в котлован, что чернел далеко внизу.

Впрочем, Викта не собиралась исследовать всю деревню, чтобы считать дома пригодные для жилья. Только бы набить мешок съестным и не чувствовать голода хотя бы с месяц. А там уже все будет зависеть от них с Саретом. И от милости Сеншеса, конечно.

Нитсири не рискнула ступать на хлипкий мосток с выбитыми досками, который того и гляди сорвется в пропасть от малейшего дуновения ветерка, а ступила к ближайшей избе со соломенной крышей, которая первой попалась ее взгляду. Та была достаточно целой, чтобы в ней могло остаться хоть что-нибудь съестное.

Дверь вырвана с мясом. За ней клочьями клубилась темнота.

* * *

Ты думаешь, я умру раньше тебя? Перебьешься, мясо. Я заберу тебя вместе с собой в царство вечной тьмы.

Мы умрем вместе.

Я хочу вкусить тот момент, когда твое сердце перестанет биться. И я планирую дождаться этого, чтобы уйти со спокойной душой.

* * *

Викта оказалась права. До мурашек права. Деревня полностью вымерла. Дома, до которых ей удалось добраться, стояли пустыми с открытыми, выбитыми дверями, продуваемые всеми ветрами, и молчали. Ей не попалось ни единого живого рок’хи, пропали даже животные в загонах. Еще страшнее оказалось то, что нитсири не нашла ни одного тела. Полы в домах были обильно политы запекшейся кровью. Повсюду раскиданы клочья одежды, украшений, оружия, но от владельцев остались только запекшиеся пятна на стенах. Кровавые дорожки с порогов некоторых домов вели на улицу и обрывались на краю пропасти.

Никого, кроме маленькой нитсири, которая дрожащей тенью бегала от дома к дому, собирая по углам каждую крошку. Видно орда кхамеров застала всех за ужином, и псоглавцы просто не успели убрать еду со столов. Она слишком проголодалась за истекшие дни, но не смела прикоснуться даже к тарелке. Почти в каждом доме пахло смертью, и Викта старалась покинуть их как можно быстрее, чтобы ее не стошнило прямо здесь же.

Потом. Она поест потом, но не в этой деревне, насквозь пропахшей кровью.

От запаха еды, пусть и уже заветренной и холодной, ее бросило в дрожь. Голод начал крутить желудок судорогой, но только от одной мысли, что она сейчас сядет за стол, где еще несколько дней назад сидели рок’хи, которые сами сейчас перевариваются в желудках кхамеров, и будет набивать щеки, ее чуть не вывернуло наизнанку.

Больше всего ей нужно вяленое мясо… Где оно, в каком горшке? Где эти тупые выродки держали мясо?!

Так она бродила из угла в угол с постоянно растущим мешком за плечами. Обшарив все углы и плотно уложив припасы в мешок, она остановилась.

Теперь… осталось одно. Нитсири боялась, что это окажется самым сложным. Она почти забыла об этом, пока вынюхивала еду и переворачивала сундуки с горшками.

Викта сглотнула и нашарила философский камень. Предстояло найти еду и для него.

Она замерла в нерешительности. Глазок уже еле теплился, отсвечивал желтеньким и обещал неприятности. Нитсири оставила мешок у стены и подошла к кровавому отпечатку, который уже успел протухнуть, и прислонила к нему камешек. Никакой реакции.

Разборчивый, зараза!

Очевидно, что камню нужна свежая кровь. Живая кровь.

Взвалив ношу на другое плечо, Викта крякнула и вышла из избы. Ее ждали сотни крутых ступеней и с десяток шатких мостков из тех, которые не успели порвать жадные лапы кхамеров. Она забиралась все выше, пока не обошла еще десяток домов. И выгребла из них все, что могло пригодиться для дальней дороги. И даже чуточку больше.

Но ни в одном она не нашла хозяев – ни живых, ни мертвых.

Кхамеры собрали всех и утащили к себе в подземелья. Что ей еще оставалось? Обходить даже те избы, добираться до которых было смертельно опасно, в надежде найти хоть одно свежее тело? Слишком большая удача, чтобы на нее рассчитывать.

Этот? Нет. Этот? Снова нет.

Может быть здесь? Нет. Зачем она это делает? Что она, в конце концов, думает найти? Даже если бы она отыскала труп, который кхамеры бросили несъеденным – во что поверить ей было сложновато – его жизненные соки давно протухли.

К концу дня она уже давно перестала обращать внимание на собственный цинизм. Человек – пусть и псоглавец – предстал для нее просто сосудом с кровью, смертельно необходимой для питания философского камня. А значит и для абели, которой Викте предстоит стать. Это так.

Деревню уже затопили сумерки, а ее поиски так и не увенчались успехом. Каждая новая изба неизбежно оказывалась «вылизанной» практически дочиста. Ничего. Кхамеры сполна насладились пиром. Неисследованные дома еще оставались, но она не стала рисковать. Едва едва ли она отыщет там хоть что-то, кроме запаха смерти и пустоты.

Нитсири села на мешок и обхватила голову руками. Где найти свежую кровь? Где?!

Тут – если не краем глаза, то какой-то запоздавшей чуйкой – Викта заметила движение, и подпрыгнула на месте. К ней почти неслышно подходила ее недавняя знакомая Жу. Бледная и испуганная, боявшаяся каждого угла и каждой скрипящей половицы. Она смотрела. Не на Викту, а на мешок, на котором нитсири восседала, как на троне. И в глазах псоглавки горел нехороший огонек.

Жу что-то сказала ей. Глухо, еле слышно, но по тону было очевидно, что она явно не рада тому, что нитсири мародерствует в ее родной деревне. Викта промолчала бы, даже если бы могла облечь мысли во внятные для нее звуки. У нитсири просто не было сил осознать то, на что намекали небеса. Что от нее хотел ее возлюбленный Сеншес…

– Я же сказала тебе, чтобы ты оставалась внизу! – проговорила нитсири, не ожидая, что псоглавка поймет хоть слово. Но она должна была хоть что-нибудь сказать.

Сколько она здесь пробыла? Сумерки сгущались, а ребенок наверняка голодный.

– Иди сюда, маленькая, – позвала ее нитсири, но псоглавка заартачилась.

По ее щекам текли крупные слезы. Она показывала куда-то пальцем и что-то говорила.

– Нет там никого, нету, – говорила нитсири, но Жу не замолкала. Викта проследила за ее пальцем – девочка показывала на избу, в которой нитсири так и не побывала. К ней вел мост, ступать на который себе дороже.

– Ты хочешь, чтобы мы пошли туда? – спросила Викта, кивая на избу, и Жу живо потянула ее за рукав. – Это что твой дом?

Жу все лепетала на своем наречии и толкала ее к мостку.

– И что, ты думаешь, мы там найдем? Не обманывай себя, Жу, – повторяла Викта, пока девочка подталкивала ее ближе.

А потом сама бросилась по качающимся доскам, не обращая внимания на испуганный окрик нитсири. Мост опасно поддался под ее весом, но девочку было не остановить. На середине она замахала в ее сторону, призывая Викту поспешить.

Нитсири с сомнением посмотрела на сооружение из веревок и досок, и у нее закружилась голова. Едва ли это изодранное сооружение, отданное на расправу ветру и дождю, выдержит ее. Нет, туда она не пойдет ни за какие коврижки!

– Нет, там никого, Жу! – крикнула Викта и поежилась от своего голоса – так неожиданно громко и пронзительно он прозвучал в настороженном молчании этой деревни. Девочка уже миновала опасный участок и делала ей знаки, призывая не мешкать.

«Может на другую сторону есть другая дорога», – подумалось нитсири, но ее терзали сомнения. Слишком уж сильно пострадали эти подвесные дорожки, чтобы всерьез рассчитывать на обходной путь.

Жу махала ей уже с крыльца, и в следующее мгновение ее поглотила темнота, что скрывалась внутри родной избы.

Викта слишком долго глядела ей вслед – рассчитывала, что глупышка сразу же вылезет обратно, не найдя внутри ничего, кроме воспоминаний и пары мокрых пятен.

Время шло, сердце начинало ускорять свой бег, солнце долизывало верхушки деревьев, а Жу все не было.

– Жу! – позвала ее Викта. Время текло. Никто не откликнулся.

Нитсири сама не своя от волнения бросила мешок и подошла к мосту. За прошедшее время тот отнюдь не оброс дополнительными веревками, не стал крепче и по-прежнему круто раскачивался над пропастью. Викта до белых костяшек сжала кулаки и вслух пожелала псоглавке перестать заниматься ерундой и немедленно возвращаться. Но нет. Из дома ни звука.

Викта подошла к краю и опасливо глянула вниз, в чернеющий котлован, от которого поднимался синеватый парок. Весь оптимизм сразу выветрился из головы, как только нитсири представила, что из этой чертовой Ямы вылезают сотни и сотни зубастых, мохнатых рыл и начинают карабкаться к ней, цепляясь за деревья. Она еще зачем-то плюнула с верхотуры прямо вниз и охнула. Плевок быстро снесло ветром.

Сапог попробовал первую доску. Вроде крепкая. Теперь вторую ногу – только бы ветер не поднялся, и не сдул ее к Сеншесу!

Считая и проговаривая про себя каждый шаг, нитсири добралась до середины. Вниз, только бы ненароком не посмотреть вниз, где чернел котлован, сам очень похожий на оскаленный рот!

И зачем она все это делает? Неужели ей так нужна эта псоглавка? Пес с ней, с дурочкой. Ей, Викте, за что рисковать жизнью?

Ответ на вопрос до обидного прост, но нитсири, как могла, гнала от себя эту постыдную мысль. Нет, нет. Она просто волнуется за эту несчастную особу. Не более…

Викта, казалось, сделала свой первый вздох за этот нескончаемый переход, когда наконец встала обеими ногами на твердое место.

– Жу! – позвала девчонку Викта, делая неуверенные шаги к избе, такой же покинутой и печальной, как и все ее соседи.

– Жу, ты слышишь меня? – крикнула Викта.

Чего там делает эта несносная девчонка? Викта несколько ослабила ножны, чтобы сподручнее выхватить клинок. Рукоять одного из мечей сама собой прыгнула в ее руку. Сеншес, такой момент, а из головы мигом вылетели все уроки фехтования. Кажется, тогда меч она выхватывала с бедра, а впереди дрожало острие Сарета, готовое укусить.

Деревня пуста, нитсири. Здесь живут только призраки. А призраки не кусаются.

– Жу, чтоб тебя, – злилась нитсири, переступая высокий порог. За ним так же темно, как и в каждом из домов за спиной. – Что за глупые шалости?

До ее ушей тут же донесся сдавленный всхлип. Викта, не отпуская рукоять Рубинового клинка, двинулась на звук и одернула полотно, разделяющее комнату. Жу сидела на низкой кровати и плакала, комкая в руках какую-то тряпочку.

– Жу, – произнесла нитсири, опускаясь на колени рядом с девочкой. – Здесь никого нет.

Та ничего не ответила, а только зарылась еще глубже в свои спутанные белые волосы.

Как будто хотела исчезнуть, хотела, чтобы исчезло все вокруг, в том числе и эта девушка, которая так бесцеремонно обворовывала ее родную деревню. Викта вздохнула, присела рядом и положила руку на дрожащее плечо, провела пальцами по пушистой голове. Девочка прижалась к нитсири, ее плечики вздрагивали в такт сотрясающим ее рыданиям. Еще долго они так сидели в этом пустом и покинутом доме. Тени спеленали их, еще чуть-чуть и мрачное полутемное помещение затянул мрак.

Викта тихо поднялась, чтобы не разбудить Жу, и вышла на темную улицу. Сменяя кровавый закат, небо заполняла голубая волна, под деревьями было уже почти по ночному тихо. Вопросов, стоит ли ночевать в деревне, где по ее вине убили несколько сотен жителей, рядом с девочкой, которая даже не догадывалась, кому решила довериться от отчаяния, – таких вопросов она себе уже не задавала.

За мешком Викта отправится утром. В такой темноте сделать неверный шаг и рухнуть в пропасть плевое дело. Да и кому он нужен в этой вымершей деревне?

Викта вернулась обратно в избу. По счастью родные Жу погибли где-то на улице, и здесь присутствие смерти ощущалось не так явно. А желудок начал упорно требовать своего.

И где ей найти в эдакой темнотище хоть что-нибудь, способное заткнуть его?

Ударившись пару раз головой, десять раз взмолившись Сеншесу, Викта прокралась к печи и начала нюхать все горшки, которые попадались под руку. Выудила камешек, рассчитывая на его помощь, и ужаснулась. Сердцевина желтела еле-еле, времени оставалось в обрез.

Кровь. Где ее взять? О, нет, Сеншес, только не так… Только не здесь…

А что оставался какой-то выбор?

– Да. Выбор всегда есть.

Что-то внутри хмыкнуло и убралось восвояси. Викта облизнула пальцы и ее передернуло. Пойдет.

Нашарила кадку с водой, перелила в горшок и сунула в печь. Сешнес, неужели ей удастся поесть, как нормальной альбийке? Поспать на кровати, пусть и пропахшей псиной, колючей и неудобной?

Если сможешь перебить запах пролитой тобою крови, то да, отчего ж нет?

Викта подложила дровишек – щелк! и искра перекинулась на трут, вскоре комнату весело осветил огонек. Провозилась с тем, что удалось найти по углам, и сгребла все в горшок. Еще немного, и запах горячего распространится по комнате.

Надейся, что он перебьет запах гниющих трупов…

Забудь! Забудь! Это не ее вина. Это было лишь нелепой случайностью. Любая бы поступила так на ее месте. А Сарет?

Хватит! Мы это уже обсуждали.

И будем обсуждать еще не раз. Видишь ту девочку, которую ты «спасла»? Ту, что ворочается во сне и что-то шепчет сквозь сладкий сон. Наверное, бедняжка повторяет имя своей матери, которую сожрали живьем совсем недавно. Должно быть, ребенок был последним, что о чем она подумала, прежде чем попасть в зубы чудовищ. Возможно, даже это и есть та самая женщина, которую нитсири видела тогда в лесу? Та самая псоглавка, которой Викта тянула мертвое тельце? Помнишь ее глаза? Черные – полные страха и ненависти. Черной-черной ненависти. Загляни же под веки этой девчушки. Знакомые?

Ее стошнило. Есть уже не хотелось. На воздух… но когда нитсири таки выползла на улицу и уселась на пороге, оставив булькающий горшочек томиться на огне, осознала, что так только хуже – ей никуда не деться от этого запаха. Ее начало выворачивать прямо на колени, и она долго не могла остановить бурлящий желудок.

Зачем так… Сеншес, дай только переночевать в этих стенах, и она больше не покажется здесь! Да, она размышляла о том, чтобы привести сюда и Сарета, в ее голову проникала заманчивая мысль провести зиму в одном из этих домов. Это было глупо и подло! Раскаиваюсь!

Далеко еще до раскаяния, и едва ли оно вообще возможно. Камешек ее пальцах требовал своего. Требовал крови. Больше крови.

Сейчас. Сейчас, когда девочка мирно спит и ничего не подозревает – самое время обнажить Рубиновый клинок и пустить его в дело. Скорее всего, дитя даже ничего и не почувствует и не осознает, что та рука, которая только недавно гладила ее мягкие волосы и шептала теплые слова, готовится пронзить ее грудь. Ей всего лишь нужно подойти на цыпочках и дать тугой, горячей струе обжечь ее руки, в которых будет лежать философский камень, готовый нажраться до отвала.

Тогда твое испытание наконец подойдет к концу!

Да, это испытание, нитсири. Ты уж слишком человечна, и это не может не беспокоить. Слишком много переживаешь из-за подохших собак и вшей. А ведь ей предстоит убивать больше. Намного больше, когда она станет абелью.

Нельзя допустить, чтобы камень потух так бездарно! Ради памяти брата. Сарет отдал жизнь за него, а значит и за то, чтобы Викта могла обеспечить себе будущее. Неужели она готова бросить его во второй раз?

Не отнекивайся. Предать его один раз, оставить его одного в лесу – что это, если не вероломное предательство? А теперь она снова готова пустить все на самотек? Ради кого? Ради псоглавки?! Ха! И зачем она? Она хочет оставить ее себе и водить на веревочке по улицам Альбии? Вот потеха-то будет!

И что Викта собралась тащиться с ней через Лес, обратно к брату, который, скорее всего, уже остывает в снегу. А что если он даже и выжил? Путешествие втроем? А припасов хватит для еще одного голодного рта? Камень уж точно так и останется просто глупой безделушкой.

Сколько бы она не поливала его своей кровью, глупая глупышка, ему нужно больше, дуреха! Еще немного, и ты сама упадешь в обморок от потери сил. Больше, чем ты способна выжать из своего крохотного запястья. Ему нужно несколько ведер крови, а это что? Смех да и только.

Быстро! Поднялась и перерезала суке глотку! И чтобы не проронила ни единой капли зазря, идиотка!

Замолчи! Замолчи, я сказала!

Викта принялась лихорадочно обвязывать свою дрожащую руку тряпкой. Очень долго не могла остановить кровь и еле поднялась на ноги. Горшок уже изнывал на огне и требовал, чтобы его сняли. От запаха горячего нитсири замутило и она оставила горшочек остывать на лавке, даже не притронувшись к пище. Если она сунет в рот хоть ложку, ее снова вывернет наизнанку.

Почему так болит голова? Сколько там роилось страшного и нелепого. Ей всего лишь нужно поспать. Где кровать, о которой она так долго мечтала? Не найти в темноте. Ну ладно. Вот сюда. В угол, где воняет. Там ей самое место.

Глава XIII. Д'ханка

Люди сорвались с места и бурным ручьем потекли к выходу, увлекая за собой и Крысолова, и других участников драмы. Крысолов старался идти сам, но ясно было, что его ведут на привязи, словно жертвенную корову, участь которой в руках кровожадного бога. Он очень быстро пропал из поля зрения Вассы и его потащили куда-то к выходу.

– Нет, стойте, – разбивался о рвение рок’хи слабый голос некогда мощного старика. – Не надо д’ханку!

Но к’хул был неумолим. Над головами вздымались кулаки, сверкало оружие. Люди уже не слушали никого и ничего, только кричали во всю глотку, призывая свою спасительницу. Васса с Шуной при первой возможности спрыгнули на пол, оказавшись среди разгоряченного народа и, держась за руки, последовали к тому месту, куда текла и текла толпа.

Если Васса и мешкал, то только мгновение.

Рок’хи высыпали из дверей Сердце-дома и по лестницам, опоясывающим его стены, стали забираться все выше, пока вся толпа не заполнила капище под неоглядным небом, опутанным короной ветвей рефа, и пускали навстречу льющемуся свету далеких миров требование увидеть свою повелительницу, обращаясь напрямую к богам. В руках появлялось все больше и больше огней. Факелы передавались от одного рок’хи к другому, разбивая мрак в угоду пляски света и теней. Разгорались жаровни, снопы искр летели в небо, облизывая огнями суровые лики деревянных идолов во дворе, усыпанном кровавым песком. Некоторые рок’хи даже умудрялись умываться языками пламени, только распаляя свое желание прикоснуться к великому.

В один момент толпа взорвалась ликованием. Все головы разом повернулись, руки вытянулись в едином порыве. Васса не мог не повернуться им в след, но не увидел ничего кроме потных затылков и коптящего пламени, от которого страшно слезились глаза. Даже в натопленном помещении он не чувствовал такого жара, какой жег его кожу сейчас. Наконец, толпа начала расходиться пополам, подобно волне, нашедшей на скалу. Вассу с Шуной оттеснили в сторону, давая пройти сначала Халсе – д’ахгер шел между зажженных жаровен с факелом в руках. Некогда мощный старик осунулся и стал казаться уставшей столетней развалиной. Его взгляд потерял обычное спокойствие, в его лице все больше разгоралась искра неприкрытого ужаса.

Люди в один голос затянули песню и начали раскачиваться из стороны в сторону. Жар исходящий от их тел стал настолько нестерпимым, что Васса насквозь пропитался липким потом. Раздражающие капли потекли по лбу, по губам, закатывались за шиворот. Однако во рту распространилась убийственная сухость, и сколько он не слизывал соленую влагу с губ и не глотал липкую слюну в горючее горло, в животе становилось все суше. Нос вкусил запах курительных смесей. Васса чихнул.

И тут он увидел Крысолова, тоже бледного и скованного страхом. Они с Шуной попытались прорваться ближе, но толща людей очень быстро сомкнулась, и Васса мог только наблюдать, как руки воинов вновь сошлись у Крысолова на плечах. Толпа ликовала, она приветствовала свою повелительницу и требовала благословения и приказаний. Васса почувствовал, как их с Шуной толкают, тащат, пинают, а Крысолова вовсе оторвали от земли и вот уже несут на руках к центру капища. Он пытался вырваться, бил локтями в чьи-то хрустящие носы, кусал наглые пальцы, но руки клещами впились в его трескающуюся одежду. Толпу вращало, она кипела и двигалась, а Крысолова все тащили в черный круг, к скамье, которую водрузили тут же на алом песке. Попутно все новые и новые руки касались лица Крысолова, намазывая его алой краской. Не успел он и рта раскрыть, как ему вывернули руки и поставили на колени рядом с седалищем, на котором сидела белая волчица. Он не мог пошевелить даже пальцем, а только вертеть головой из стороны в сторону.

Волчица сошла со скамьи, подошла к жертвенному ягненку и утробно заворчала, облизывая желтые, острые клыки. А потом подошла вплотную и облизала ему лицо.

Толпа ахнула. Потом волчица поднялась с колен и взяла лицо Крысолова в свои маленькие руки.

* * *

Крес не мог не ужаснуться насколько исхудало ее лицо. Девушка, увешанная костяными украшениями, была одета пушистую белую шубу, сшитую из множества волчьих шкур. Ее лицо выглядело посеревшим, истощенным, с глубоко запавшими глазами. Нос был проколот золотым кольцом, в ушах блестели золотые серьги размером с ладонь. Лицо было разрисовано белой и красной краской. На голове как капюшон лежала пугающая волчья морда без нижней челюсти и со стоячими ушами. Пальцы поблескивали золотом, тихонько позванивали колокольчики в волосах.

На милом и родном лице читалась бесконечная, смертельная усталость, но она все равно улыбнулась ему, как давнему другу. Зубы острые, подпиленные, как у настоящей волчицы.

– Ада, – немея от радости, проговорил Крес. Рок’хи со всех сторон зашикали, заворчали, задергали его за одежду.

Появился Халса, сжимая в руках глиняную чашу. Он сам выглядел не лучшим образом – за то недолгое время, прошедшее с момента извлечения злосчастной головы из мешка, он, казалось, стоял одной ногой в могиле.

Старик мягко отстранил Аду, опустился на колено и подставил чашу Кресу под подбородок.

– Как и обещал, – хрипло произнес он Кресу в самое ухо. – Вот твоя женка, любуйся.

Потом чьи-то пальцы схватили Креса за волосы и приподняли его голову. Он мог лишь вертеть глазами и пытался закричать, но так и не смог набрать достаточно воздуха. Перед ним плыли только потные лица дикарей, которые не сводили с него глаз, жаждущих крови. Псоглавцы снова затянули песню.

Ады не было. Лишь волчица сидела прямо перед ним, а жажда крови горела в ее глазах.

Потом перед глазами засверкала острая сталь древнего, старомодного ножа, который совсем недавно покоился в ножнах у него на поясе.

Горло разрезали одним умелым движением. Алая жидкость с готовностью хлынула в подставленную чашу. Почему-то Крес даже не почувствовал боли, а только молча ждал, пока емкость не заполнится дымящейся кровью.

Толпа тем временем поднимала и поднимала песню. В один момент она превратилась в сплошное мычание, уходившее куда-то в неведомые дали, за грань человеческого восприятия. Тела псоглавцев трястись в экстазе, на губах выступила пена. Кто-то вскрикивал, хватался руками за лицо, падал на землю и оставался лежать, свернувшись калачиком. На лицах сверкали слезы благодати.

Когда чаша, наконец, наполнилась до краев, Креса отпустили. Песок пил его жизненные соки. Зажимая хлещущее и булькающее горло, он сел, подобрав под себя ноги. Перед глазами стояла кроваво-красная пелена. Было горячо и обидно. Боли по-прежнему не было. Даже странно, что умирать оказалось так просто.

Голос толпы поднимался, рос, разрастался. На высшей его точке, две пары незримых рук схватили Аду за плечи и опустили обратно на колени, неподалеку от истекающей кровью жертвенной овечки. Ее мантия упала на землю, открыв бледное, костлявое, болезненное тело. Крес застонал бы от вида ее маленьких осунувшихся плечиков, резких, выступающих ребер и угловатых торчащих грудей, покрытых алой краской, но ничего кроме бурлящих звуков и пузырей так и не вышло из его горла. Меж зубами заструилась кровь и заглушила все ненужное. Он начал тонуть.

Лицо Ады приобретало все более болезненное выражение. Голос к’хула оказывал на нее гипнотическое влияние, подобно взмахам гигантских крысиных крыльев в Лесу. Ее полуопущенные веки начали мелко подрагивать, она сидела на коленях с высоко поднятой головой, прикусив бескровные губы. Кончики ее пальцев, сложенные на коленях яростно отбивали дробь. Потом она вся напряглась и начала протяжно выть на гигантский лунный диск – глаз Шароши, как называли его рок’хи, который важно взирал на них с небосвода.

Халса осторожно подошел и приложил чашу к ее губам. Ее рот открылся перед сосудом и принял в себя густую жидкость. Алые струйки скоро побежали по ее коже. Острый кадык забился в горле, с трудом сглатывая жертвенную кровь. В какой-то момент она начала захлебываться и фыркать, расплескивая влагу, но безропотно продолжала пить.

Крес не знал, сколько Сеншес отпустит ему мгновений ускользающей жизни, и увидит ли он конец этой чаши? Хрупкое тельце неожиданно дернулось, но продолжало принимать и принимать в себя кровь. Капли, катившиеся к ногам Ады, подбежавшие псоглавки принялись втирать в кожу своей д’ханки, и постепенно ее обнаженное тело приобрело темно-алый оттенок. Креса шатало, он боялся, что не успеет дожить до конца этого отвратительного испытания, и д’ахгер скорее утопит девушку, чем опорожнит чашу и отдаст кровь песку.

Халса нагибал и нагибал чашу и вскоре оторвал край от дрожащих кроваво-красных губ. Когда он сделал пару шагов назад, толпа взорвалась ликованием, которое быстро спало, уступив место напряженному молчаливому ожиданию. Слышно было, как трещат факелы в их лапах и как бьются сердца в грудях, и как ветры носятся между ветвями исполинского дерева, на вершине которого рок’хи общались с богами.

Через пару ударов сердца Халса проговорил:

– Д’ханка, говори, д’ханка! – его голос дрожал от бушевавших внутри чувств.

Ада с отсутствующим выражением, открыла сияющие красным глаза и посмотрела прямо на Креса. На какой-то момент перед его глазами ее облик вновь сменился образом волчицы, жаждущей больше кровавых приношений. Красная жидкость, которая еще некоторое время назад еще текла по его венам, скатывалась по губам их обоих, заливала одежду, руки и землю. Он желал бы встать из натекшей лужи, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства, но рисковал поскользнуться и умереть раньше, чем из него вытечет все до капли.

Наконец, ее зрачки закатились под веки, оставив только испещренные алыми жилками белки. Вниз заструились ручейки и принялись заливать щеки, очерчивая линию заострившихся скул. Рот приоткрылся, в уголках пузырилась красноватая слюна. Наружу показался остренький, розовый язычок. Девушка неожиданно по-волчьи выгнула спину, хрустнула всеми позвонками и бросилась вперед, широко раскрыв окровавленный рот. Легкое прикосновение, почти мимолетное, которое Крес едва ощутил, когда ее зубы зажали разорванное горло, обожгли его, словно раскаленный металл. Он булькнул и повалился на спину, увлекая за собой и д’ханку, и волчицу, и свою Аду.

Девушка икнула, дернулась, и повисла в лапищах, подлетевших рок’хи, словно сломанная игрушка. Икнула еще раз и затихла, увлекаемая псоглавцами прочь.

* * *

Васса слышал, как по толпе из конца в конец перетек разочарованный вздох. То тут, то там зароптали.

Халса молча стоял, сжимая чашу в окаменевших пальцах.

– Д’ханка! Говори, д’ханка! – умолял он, старея и слабея с каждым мгновением.

Рок’хи постарались привести в чувство свою д’ханку. Они усадили ее на скамью, подбежавший Халса уронил чашу и взял ее потемневшее личико в свои руки. Она что-то неслышно лепетала одними губами, а д’ахгер лишь бессмысленно шептал:

– Д’ханка, говори…

В ответ она плюнула в него кровью. Старый д’ахгер отстранился, словно ошпаренный кипятком. Ее тельце скрутило судорогой, ноги заскользили по песку, залитому кровью, и псоглавцам пришлось приложить немало усилий, чтобы не дать ей вырваться. Халса пятился, бледный как смерть, видя, что все его усилия привели ровно к одному результату – д’ханку начало рвать. Красная жидкость вырывалась из ее рта и ноздрей, девушку крутило чудовищными рвотными позывами. Ее перемалывало, словно в тисках, она вертелась из стороны в сторону и все, что так непросто принималось ею внутрь, сейчас стекало сплошным потоком по подбородку, шее, плечам, груди, животу и уходило в песок.

Эта мерзкая картина закончилась так же внезапно, как и началась. Освободив желудок от этой дряни, д’ханка упала на колени, ей уже ничего не мешало. Рок’хи отошли в сторону, на их лицах читалось омерзение вперемешку с жалостью. Девушка согнулась пополам, уронила голову, и какое-то время дергалась от очередных рвотных позывов. Внутри ее что-то стонало и рвалось наружу, преодолевая все новые преграды, стремясь к свету. С каждым движением из ее рта вырвался страдательный стон. Одна из псоглавок, сжалившись, склонилась над ней и похлопала по спине. Д’ханка приподнялась, выгнула спину, уже по-кошачьи, словно ее тошнило шерстью, и плюнула чем-то круглым, мокрым и мерцающим красным под ноги собравшихся рок’хи. Это что-то ударилось о землю раз, другой и пропало с глаз. Д’ханка принялась тяжело дышать, сотрясаясь всем телом. Ее влажная кожа блестела в свете огней, как блестит от пота кожа только что родившей женщины. На ее лице мука постепенно уступила место облегчению. Она повалилась на землю и затихла у ног поклонников, шокированных до глубины души.

Тишина стояла оглушающая. Никто не был способен даже сделать полноценный вдох. Все взгляды были сосредоточены на окровавленной чаровнице, потом, через долгое время, перешли на полуживого Халсу, на Крысолова – почему-то все еще живого – и, в конце концов, все посмотрели друг на друга. Некоторые рок’хи выглядели отнюдь не лучше своей д’ханки – лица без единой кровинки, мокрые, словно после проливного дождя. Глаза запавшие и потухшие. С губ скатывается длинная паутинка слюны.

Их окутало молчание и треск пламени.

Глава XIV. Тук-тук!

Она пришла в себя глубокой ночью. Полная луна наблюдала за ней через широко раскрытую дверь. Как же холодно! – облачко, вырвавшееся изо рта, лизнуло ее в нос; все тело ломило – нитсири почти не чувствовала собственных пальцев. Печь еле теплилась, так и околеть недолго. А где Жу? Девочки на месте уже не было.

Постель еще теплая – должно быть, девчонка упорхнула совсем недавно, ее еще можно поймать. Как же тепло в этом крохотном, покинутом уголке… С каким бы удовольствием Викта сейчас прыгнула бы в эти пахучие шкуры и забылась в сладком сне. Казалось, нитсири способна проспать целую вечность и еще немного. Нет, снова в холод, снова на улицу. Где девчонка?

…а зачем она тебе? Ты же отказалась использовать ее по назначению?

Нет! Она должна найти псоглавку. Жу. Жу, где ты?

Нитсири прихватила пушистую шкуру и набросила себе на плечи, но это мало помогло. Холодно. Было так холодно, как не было даже в лесу. Отчего же в этом доме так холодно?

Она защелкала пальцами и испугалась, что сломает их, как две спички. Подбросила еще веточек в печку, но угольки никак не желали разгораться. Сеншес, у нее нет времени на все эти глупости!

Оставив огонек пожирать новую долю хвороста, Викта бросилась на улицу.

Круглая луна висела высоко в небе и била бледными лучами в глаза. Приветствовала ее, наверное.

Луна! Луна, ты видела тут сбежавшую дурочку? Нет ответа, и Викте как обычно пришлось самой решать свои проблемы. Где же девочка-пслоглавка? Нитсири-полуночница бросилась в одну сторону, в другую – никого.

Опять по шаткому мостику на ту сторону? Ночка была ветреная, Викта слышала, как злой ветер качал ветви уснувшего дерева, и угрожал отправить ее мягкое тельце прямиком в пасть-пропасть. Почему бы ей не вернуться домой и не засунуть нос в те заманчивые шкуры? Девочка просто побежала на улицу пописать. Сделает свои дела и вернется, чего она разволновалась? Ты ей кто, мама?

Викта не слушала голоски, копающие ямку в ее больной голове, побежала к мостику и стала перебираться на ту сторону. Испугалась только на середине, но возвращаться глупо. Только вперед. Жу! Жу! Как высоко и страшно, мама!

Оказавшись на твердой земле, Викта не смогла сделать и шагу. Где искать псоглавку? Деревня представала ей громадным, вечно черным лабиринтом, и в каждом проходе она рисковала грохнуться, навернувшись с очередной лестницы и улететь в долгий полет. Там внизу ее поджидала Яма.

От этого слова у нее забегали мурашки по спине. Яма. В Яме затихли и ждут ее. В Яме жила Тварь.

Внизу. Мы. Внизу мы, нитсири. Посмотри глазками на нас.

Викта встала на колени, подползла к краю платформы и обомлела. Под деревьями действительно что-то было. Яма была полна чем-то, что-то копошилось в ней, словно это был муравейник полный жизни. И все его обитатели ждали – когда же нитсири шлепнется к ним в ручки. В Яму, как в рот.

Ам! – и нет глупышки.

Нитсири сдерживая внезапно нахлынувшую панику, убралась от края подальше и свернулась калачиком прямо на досках. А что если они ее видели? Нужно срочно бежать обратно! Где девочка? Где Жу? Жу! Ай, услышат…

И вот она увидела ее случайно. Псоглавка стояла прямо над ее головой, почти на самой вершине рефа и неотрывно смотрела вниз. В Яму. А обитатели Ямы тянули к ней свои крючковатые пальцы и просили ее поторопиться и прыгать к ним. Вот одна нога псоглавки уже застыла в свистящем воздухе.

Сердце Викты мгновенно ухнуло и задрожало в каком-то припадке. Она бросилась к лестнице и бежала не разбирая дороги, перепрыгивая и перелезая через две ступеньки, непрестанно рискуя оступиться и самой полететь вниз, в руки чудовищ, которые жаждали закусить псоглавкой, но и нитсири им тоже наверняка сгодится. Каким-то чудом она карабкалась в правильном направлении, раздирая легкие морозом и повторяя «Жу! Жу!» безмолвными губами.

И вот она уже на платформе, и вот перед ней худенькая фигурка с распущенными волосами, которые хватает озорник ветер. Еще удар сердца, еще короткий вздох и вскрик, и псоглавка улетит в пропасть.

Викта рванула за ней, оставив благоразумие на лестнице, и выбросила вперед руку. Вот-вот ее ладонь, и нитсири словно коршун вцепилась в рукав.

Сеншес… Она такая маленькая, но такая тяжелая! Дай ей силы вытянуть дуреху обратно.

Ткань трескалась, нитки расходились по шву. Викта сжав зубы до треска в голове, тянула псоглавку на платформу, перехватывая за одежду. Девочка не сопротивлялась и не помогала ей. Просто висела в воздухе, болтая ногами. А они дрожали и ревели от ненависти к глупой нитсири, которая лишает их законного ужина.

Нет. Не сегодня. Жрите друг друга, если хотите, твари.

Викта тянула девочку, почти не чувствуя больных мышц и страшной усталости. Еще немного и ноги Жу оказались на твердой земле, и ветру пришлось подавиться.

Нитсири оттащила безвольное, податливое тельце, как можно дальше от края. Жу трясло, ее било, она брыкалась, и Викта с трудом могла совладать с ней. Нет, девочка не пыталась вырваться и броситься в объятья смерти – ей казалось, что она уже в руках у чудовищ, они готовятся разорвать ее на части. Она открыла черные, блестящие от ужаса глаза и увидела Викту, которую трясло не меньше.

– Вихта, – шепнула она ей, безвольно повисая у нее на руках. – Махенехте.

Не было времени принимать благодарности. Нитсири подхватила псоглавку на руки и понесла вниз. Сеншес, только бы успеть! Она спустилась по бесконечным ступеням и побежала по мосту. Больше некуда прятаться, больше для них нет пристанища в этой деревне – только родная изба Жу. Еще вечером Викта смертельно боялась даже приближаться к этим трухлявым доскам, думала, что от одного прикосновения стопы мост рухнет вниз – сейчас она неслась вперед, почти не замечая, что конструкция ходит под ней из стороны в сторону. Лишь однажды она украдкой глянула вниз и ужаснулась, ибо зрелище было страшнее некуда.

По деревьям карабкались они. И их глаза пожирала жажда. А Тварь, уже вылезшая из Ямы, указывала на беглецов своим железным пальцем.

Викта, как ошпаренная, влетела в избу и ногой захлопнула дверь наглухо. Бросив псоглавку на кровать, опустила засов, перевернула лавку и уперла ее одним концом в дверь. Потом закрыла ставни на немногочисленных оконцах, не забыла даже печную заслонку.

Теперь они одни – в темноте.

Дыхание рвалось изо рта, словно птичка из силков, целуя нос и щеки теплым. Что за ужас творится снаружи, Сеншес? Девочка всхлипывала, что-то бормотала. Нет, не плачь, девонька, ты не виновата. Это сама Викта загнала их обеих в ловушку, дура пустоголовая! Они теперь словно курицы заперты в курятнике, а снаружи волки уже делают подкоп.

– Тук-тук, – сказала дверь. Сердце Викты запрыгало в груди испуганным зайцем.

– Тук-тук… ТУК-ТУК, – повторил неведомый гость. Викта в отчаянии бросила руку к плечу и нащупала лишь пустоту. Где меч? Где клинок, еб*** твою мать?!

Потеряла где-то, дура дрожащая.

А неутомимый гость все стучал и стучал в дверь, оглашая дом от пола до крыши. Его стуки становились все сильнее. И злее. Вот уже долбятся с десяток минимум. И каждый удар в голове отдавался тараном.

– Пошли прочь! – крикнула Викта слабеньким дрожащим голоском. Таким же образом она могла окриком остановить шторм. – Оставьте нас! Вы уже получили свое мясо, зачем вам еще?!

Глупый вопрос, она знала это. Те, что живут под землей, не знают насыщения. Им всегда нужно больше, им всегда нужно сочнее и мягче. Они рыщут в поисках еды днями и ночами, а когда находят – съедают вместе с костями. И стоит им проглотить теплое, еще пищащее мясо, они внезапно осознают, что им не удалось даже на десятую долю утолить свой голод. И они хотят еще.

А она пытается им помешать, глупая. Будешь первой.

– Вон! Вон, я сказала! – только могла отвечать нитсири на каждый тяжелый удар. Но это не помогало. Дверь стонала под ударами и всерьез грозила вот-вот рухнуть, и даже лавка не поможет спастись от их голода. Такие же удары посыпались в окна. Викта услышала, как стучат по крыше и раскидывают солому, «раскапывая» вкусных беглянок.

Они не перед чем не остановятся. Это их еда, а она им мешает. Значит, сама виновата.

Вот доски начали вылетать одна за другой. Они расковыряли дыру в стене, и комнату ворвался лунный свет, за ним полезли руки. Много рук.

– Я Викта, абель из Альбии! – зашлась нитсири в отчаянном крике.

Руки и зубы рвали дверь на щепки. Стены начали трещать и трескаться. Крышу сорвало и разметало в стороны. Там тоже была луна, когти и слюнявые челюсти.

– Я отдыхаю здесь, и эта девочка – моя! – наставила она палец на их косматые рожи. – Она – мой ужин, и вы не смеете отнимать у меня то, что я собираюсь съесть. Прочь, прочь, твари!

Стук разом оборвался, словно его снесло ветром. Но чудовища никуда не делись, они были очень недовольны, что их прервали.

– Докажи, – донесся железный голос, прорвавшись сквозь ударившую колоколом тишину.

– Доказать?.. – подавилась Викта.

– Докажи, что не врешь, абель, – повторили. – Сама знаешь как.

– Как?.. – пискнула нитсири, роясь в карманах. Где же он, Сеншес?..

– Мы ждем.

– Сейчас, – нитсири обливалась потом, уже решив, что она, дура, и камень потеряла вместе с мечом. Да! Вот он родной!

– Вот, – победно вскрикнула Викта, вынимая полуживой философский камень и тыча им в зубастые, волосатые морды.

Они помолчали, всматриваясь в еле теплившиеся пустоты камня.

– Да уж, – подвел итог голос. – Тебе она явно нужнее. Забирай ее, абель. Приятного аппетита

И морды убрались. Ушли бесшумно. Викта не смогла расслышать даже шелеста соломы на крыше. Словно там и не было никого, и никто не долбился с упорством тарана, лишь ветер играл с ними такие злые шутки.

Викта почти сразу наткнулась на широко раскрытые глаза псоглавки. Девочка, ни жива, ни мертва, смотрела то на нее, то на дверь, откуда только что не полезли твари, страшней и жестокосердней которых нет чудовищ на целом свете.

«Нет, дуреха, – подумала Викта. – Есть и похуже».

Одна из них стоит перед тобой. Как бы тебе не пожалеть, что ты сделала роковой шаг в пропасть мгновением раньше.

Викта подкралась к двери и, каждый шаг ожидая, что сейчас навстречу вылезет черная рука и утянет ее за собой, с опаской выглянула через дырку, проделанную ночными гостями. Ей подмигнула луна и кусочек неба, затянутого тучами. Больше нитсири ничего не смогла разглядеть. Ну и пусть их, сволочей.

Она еще долго щелкала замерзшими, почти не живыми пальцами, чтобы добиться искры и вновь разжечь уснувшую печь. Не получалось. Не получалось… Но тут что-то опустилось рядом и вложило ей в руку пару каких-то камешков. Хорошая девочка. Вот так-то лучше. Щелк-щелк пару раз, огонек полетел и заполыхал, пожирая деревяшки. Нитсири притянула к себе трясущуюся Жу и чмокнула ее в холодную, соленую щеку.

Потом, оттолкнув псоглавку от себя, нитсири шатаясь по-пьяному направилась к постели и рухнула, как подкошенная. Последнее, что она запомнила, прежде чем сон забрал ее, был приятный, удушающий запах колючих шкур.

* * *

Она видела своего брата в центре черной Ямы. Нитсири знала, что он в опасности и тянула, и тянула к нему руки. Но на их месте чернели только сгоревшие обрубки, которые даже с помощью Таланта ни на что не годны. Она не чувствовала боли от сгоревшего мяса и стертых костей. Возможно, что кроме этой боли больше ничего и не было, и нитсири просто перестала ее замечать.

Лицо брата застыло в неземном блаженстве. Он распластался на спине в самом центре черного котлована, заполненного жирной, комковатой землей, от которой поднимался страшный смрад, а из глубин на поверхность вылезали тысячи черных лап. Они тянулись к его белому телу. Очень скоро они подхватили его и понесли к небесам. Туда, где их ждало Оно.

Сарет не сопротивлялся. Кажется, он даже смеялся со щекотки.

Ближе и ближе к гигантским щупальцам, в лунном сиянии переливающимся стеклянной крошкой. Светило заливало дрожащими лучами обнаженное тело Сарета, и оно тоже засияло, словно само было стеклянным.

Вскоре это сияние поглотила громадная пасть, и Его исполинский глаз повернулся в направлении новой жертвы.

Глава XV. Леший

Первым голосом, который прорвался через бурю тишины, стал голосом Асы:

– Это ведьмин камень! – крикнул он. Толпа с замиранием сердца обратилась к тому, что оказалось способным вернуть ей смысл существования. В пальцах Аса сжимал черный камешек с красной точкой посередине. Сердцевина горела так, как не горела никогда прежде.

– Никакая она не д’ханка. Это ведьма! Халса пригрел ведьму!

Д’ахгер резко обернулся, встал лицом к своему к’хулу, словно ребенок перед взрослыми, поймавшими его над задушенным котенком.

– Нет! – крикнул он. – Нет! Вы сами помните, вы слышали, как она говорила! Как точны были ее слова! Она видела будущее и творила чудеса! Я же говорил вам, что нельзя ее терзать по любому поводу, а вы! Вы! Вы убили ее! Д’ахи припомнят вам это!

Народ зашумел, пробудил свое негодование. Но как-то робко поначалу, однако гомон постепенно окреп, стал угрожающе и сильнее. Халса со всех ног бросился к Аде и принялся бить ее по щекам, но тщетно – девушка была без сознания и никак не реагировала на его труды.

– Воды! Воды срочно! – крикнул Халса, словно бы в пустоту. Толпа поплыла влево, вправо. Гомон переходил в рев, который затопил все.

– А как ты это объяснишь, старый идиот?! – крикнул Аса, подскакивая к Халсе. Его глаза горели торжеством. Он упер камешек в лицо старику, блестящее от страха. – Откуда это?! Только не говори мне, что это подарок д’ахов! – рявкнул он и с отвращением швырнул камешек в жаровню. Алый огонек пропал в бушующем пламени, словно упал в пасть к демону.

– Ты нам солгал! Не д’ханка она никакая, а ведьма! И она убивала твоего сына, а проклятье сама же и наложила. И вы все! – Аса, обернулся и начал показывать пальцем в каждого рок’хи, на которого падал его взгляд. – Все, до кого дотрагивались ее руки, умрет в скором времени.

Халса испуганно попятился. Его глаза метались из стороны в сторону, пытаясь найти спасение то в Аде, лежавшей в кровавой луже, то в Кресе, который лежал в точно такой же, то к Мусе, прорвавшемся, наконец, к ним. И вот д’ахгер широко раскрыл глаза, словно его внезапно постигло озарение, и он с диким криком понесся прочь, расталкивая своих людей и грязно ругаясь, требуя убраться с его пути.

– Он потерял доверие к’хула и его прокляли д’ахи, – провозгласил Аса, остановив на убегающем Халсе длинный палец с обломанным ногтем. – Я требую право забрать у него, то что он так бездарно растерял. Будем драться, и пусть д’ахи определят, на чьей стороне правда!

К’хул проглотил эту новость и выплюнул наружу возглас одобрения.

Рок’хи принялись что-то кричать, то ли приветствуя нового, молодого д’ахгера, которому предстоит отобрать право вещать от имени д’ахов, то ли кричали от ярости и возмущения свершившемуся святотатству или ужасались тому, что только готовилось. Рок’хи обступили Асу плотным кольцом, дергали его за плечи и что-то кричали.

Крес же был готов послать их всех к Сеншесу – он весь в песке и крови полз между ног псоглавцев туда, где, свернувшись калачиком, лежала его возлюбленная. Почти никто из мужчин рок’хи не замечал его, а женщины не могли оторвать глаз от знаменитого Крысолова, который еще продолжает барахтаться в кровавой луже, хотя любой на его месте давно должен был сдохнуть. Кто-то истошно завизжал.

Пара тяжелых сапог едва не отдавила Кресу пальцы, когда он-таки схватил свою любимую за руку. Пламя в головах рок’хи разгоралась ярче с каждым ударом сердца, и с каждым мгновением они могли затоптать хрупкую фигурку. Ада теперь волновала их не больше, чем спящая собака на дороге.

Крес положил ладонь на обескровленный лоб, сырой и холодный. Черты ее и без того тонкого лица заострились, жилы набухли. Крес выцепил из-под чьих-то ног ее нелепую волчью мантию, тоже забытую и грязную, и завернул девушку в белые меха. Моля Сеншеса, д’ахов и смерть потерпеть еще чуть-чуть, он поднял Аду на руки, боясь сделать неверное движение, чтобы не сломать ей что-нибудь ненароком. Он едва не выронил ее от неожиданности – какая же легкая она оказалась, и как много сил еще обитало в его обескровленных мышцах.

Крови больше не было. То ли она вышла вся до последней капли, и они с Адой сейчас ринуться в небо в объятья к д’ахам, как в какой-нибудь славной песне, то ли все это был какой-то дурной сон. Крес продирался через толпу гомонящих рок’хи, но никто даже не попытался заслонить ему дорогу: кто от страха, кто от ярости не видел ничего вокруг, а кому-то и вовсе было наплевать на женщину, в которой больше не было никакого смысла. В спину летели грязные слова, ругань и дикие крики разочарованных дикарей. Их двоих провожали только недоуменные, скорбные взгляды стариков.

Лестницу под своими ногами Крес даже не заметил. Подумаешь, лестницы. Стражи он тоже не боялся. Здоровые рок’хи, вооруженные до зубов, отскакивали от него, как испуганные зайцы, как только замечали залитого кровью Крысолова с бездыханной д’ханкой на руках.

Уже внизу Крес смог отдышаться и подивился опустившемуся морозцу. Легкие снежинки опускались с небосвода и укрывали землю тонким слоем первого снега. Крес прижал Аду плотнее к себе и побежал, сам не зная куда. Снежинки били его в лицо, липли к мокрым ресницах. Он пересек мост, оставляя за собой дорожку свежих следов. Провожаемый ошарашенными взглядами стражников, он побежал по спящим деревенским «улочкам», ни на минуту не задумываясь о том, что каждый неверный шаг может стать последним в их жизни. Снежный ворох поднимался и крепнул, не было времени осторожничать и сомневаться. Крес бежал через круговерть нарастающего снегопада, прижимая к себе самое дорогое, что осталось у него в жизни.

Уже достаточно отбежав от Сердце-древа, Крес остановился и неожиданно осознал, что идти в общем-то некуда. Не возвращаться же ему домой к Мусе? Вдруг у дикарей хватит ума не начинать резню, и они свалят свои несчастья на недорезанного Креса и его ведьму – отличный повод поджарить обоих на вертеле и сожрать во славу д’ахов.

Уходить прочь из деревни ночью по морозу, одетому только в старую куртку, пусть и готовую к морозам, но без еды и припасов, не говоря уже и от лошадях? Тащить на себе полумертвую истощенную девушку, не имеющую, к тому же, толком никакой одежды, кроме этой уродливой шубы? Куда? Можно сразу выбрать прорубь поглубже и с концами.

Пока он думал, за спиной заскрипел снег.

Крес совсем по-детски зажмурился, ожидая, что сейчас голову сотрясет вспышка боли. Ответ на все его думы. Но ничего не происходило, и он медленно и неуклюже обернулся.

– Такие шрамы, как у тебя, я видел только на мертвецах.

Крес проглотил его слова, как вязкую слюну. Рок’хи он разглядеть не смог. Было слишком темно, а ему слишком хреново.

– Я за свою жизнь перерезал достаточно свиней, крыс и людей. И всегда моя рука резала, как следует – глубоко, от уха до уха, так что вся кровь вытекала, как из ведра. А тут не пойму – то ли я уже слишком стар и руки уже не те, то ли тебя спасли сами д’ахи. Зачем-то.

– Это был ты? – спросил Крес, сам не зная кого. Слова-хрипы выходили из горла с мерзким хлюпающим причмокиванием. С каждым новым словом горло все больше распалялось. – Это было по-настоящему?

– Это сложно было не заметить, а тебе не почувствовать, человек из Альбии. Мне очень хотелось, чтобы ты почувствовал все то, что ощущал мой единственный родной сын, когда умирал много дней подряд. Однако мы не всегда получаем желаемое. Д’ахи дали мне право на один удар.

– Ты его уже получил, и, думаю, насладился по полной, – проскрипел Крес. – Чего ты сейчас хочешь?

– Я думал взять право бить тебя ножом до тех пор, пока ты не перестанешь дергаться. Потом бросить твое тело и тело этой заблеванной ведьмы вниз и потом еще долго топтать, пока земля не примет вас обоих или на мой топот не сбегутся все окрестные кхамеры.

– Почему остановился?

– Я решил, что для тебя это будет слишком легкая смерть. Уходи и не возвращайся.

Крес не заставил просить себя дважды. Он и так не смог бы выдавить из себя ни словечка. Повернулся и пошел сквозь пургу, но вскоре обернулся и не увидел ничего на том месте, где некоторое время назад разговаривал с рок’хи. Но его взгляд по-прежнему ощущался. Ненависть и страх прожигала снежную пелену насквозь.

* * *

Лес укрывался белым. Дорогу Крес помнил не очень хорошо, и ночной снегопад несколько облегчил его страдания, и не пришлось ковыряться в потемках. Пусть Ада и казалась невесомой, но мышцы ныли все настойчивей и требовали отдыха. Истомленный разум желал только бы забраться под крышу, а там будь что будет.

Он вышел к реке и двинулся вдоль берега, пока не увидел чернеющие провалы окон Шкурного дома. Крес порядком замерз, и стены гниющего строения уже не казались таким негостеприимным местом. Без единой мысли о том, что внутри его может ожидать таинственный Леший, Крес завалился внутрь, выбив дверь ногой. Была на ней щеколда или нет, она даже не заметил. В промерзших углах избы свистел ветер, но внутри оказалось довольно сухо. Даже странно, учитывая насколько печально строение выглядело снаружи.

Крес прошел сени и постоял некоторое время с Адой на руках, вглядываясь в темноту и не смея расслабляться, пока она сама не расступилась перед его глазами. В углу развороченный лежак, на ветхом столе какие-то стекляшки, посуда, сумка в углу, очаг еще теплый. Дыры в потолке умело законопачены.

Факт налицо – в доме явно кто-то жил.

Но Крес был слишком уставшим и злым, чтобы вернуться обратно в холодный лес. В конце концов, если хозяин окажется ценителем уединения – ему же хуже. Крес осторожно устроил Аду на лежаке и плотнее завернул в ее пушистую мантию, побросал в очаг пару дровишек из хозяйских запасов, нашарил огниво, и через некоторое время теплый огонек уже весело плясал в очаге.

Девушка была бледна, как полотно, дыхание еле-еле ощущалось. Сняв с нее все украшения, он устроил ее поближе к теплу, а потом сбегал до речки и принес в дом пару ведер студеной воды. Пока вода томилась над огнем, он задернул все занавеси на окнах, запалил лучину и стянул окровавленную куртку. Следы прошедшего вечера были хорошо заметны даже в тусклом свете. Куртку еще можно отстирать, благо пострадала она не так сильно, как и исподнее – пусть оно насквозь пропиталось кровью и выглядело особенно жутко. Однако другого белья у него все равно не имелось, и вряд ли в скором времени объявится возможность запастись новыми тряпками.

Не успел он швырнуть убитые вещи с глаз долой, как с улицы послышались шаги.

Крес мгновенно замер у входа в сени, обжигая пальцы о горячую кочергу. Пока пришелец отряхивал сапоги от снега, он пристроился в темном углу, где его не сразу заметишь, зато для самого Креса вошедший будет как на ладони.

И вот дверь, наконец, закряхтела, отворяясь. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив Креса задрожать.

Очень быстро она встала на свое место, а пришелец, еще немного потоптавшись в сенях и неспешно, по-хозяйски, прошел в жарко натопленную комнату. Крес видел его беззащитный затылок, ждал, все крепче сжимая кочергу...

– Че-то, южак, тебе совсем худо?

С этими словами хозяин Шкурного дома сбросил истрепанный черный плащ и заглянул в котелок.

– Долго еще ждать, – как ни в чем не бывало заявил он и ухмыльнулся – шрамы на его уродливой роже тут же пришли в движение и сложились в какую-то мерзкую шутовскую ухмылку. – Не жадничай, дровишек еще много.

Пока хозяин занимался растопкой, Крес присел рядом с Адой и некоторое время молча рассматривал этого странного типа. Ему показалось, или тот говорил на альбийском?

– Как ты меня назвал? – наконец переспросил Крес на наречии рок’хи. Голова шла кругом, шея болела. Рухнул бы прямо здесь, на полу, и плевать на приличия. Невольно поднес руку к тому месту, где горела рана, но не решился прикасаться.

– Южак. Вроде чужак и южанин, вместе – южак, – ответил хозяин бегло на языке юга и тихонько, мерзко захихикал, хлюпая носом. – Не нравится? Лучше, чем кровопийца, как по мне.

– Лучше, – признался Крес, переходя на альбийский. – Но еще лучше, чтобы ты меня так не называл.

– Пусть будет Крысолов, если тебе так приятнее. Ты извиняй, но у тебя такой видок, будто из тебя сейчас душонка выскочит.

– Не выскочит, я всю жизнь крепко держу ее за лодыжки, – проговорил Крес и поморщился: в голове словно сдвигалась огромная каменная плита. Он даже и подумать не мог, что так сложно вновь возвращаться к родному наречию.

– Как знаешь, – кивнул собеседник. – А от имен лучше не отказываться, Крысолов. На Севере вообще имена дают за дело, а не за красивые глазки. Мальчик вырос, научился сносно ходить и ворочать языком – изволь, продемонстрируй, на что ты годен. Ты, наверное, не так уж хорошо разговариваешь на их наречии и не знаешь, что означают имена рок’хи? Вот твой знакомый Муса. Был мелким, любил слоняться по лесам в одиночку, да и друзей своих подбивал на геройство. Сколько раз отец драл с него шкуру за такие фокусы, а он все туда же. Одного паренька глупенького сгубил своими шалостями, но это долгая и мрачная история. «Муса» на старшем языке рок’хи означает «непокорный». Так его отец назвал, когда охаживал хворостиной по заднице, чуть ли не каждый вечер. Теперь вижу я старого Барика: ходит, задрав нос, – гордится своим харгером.

Он вытащил мешок из-за угла и принялся в нем рыться. По столу покатились овощи, хлеб, сыр, зазвенела посуда.

– Так что, лучше Крысолов, как тебя местная ребятня прозвала?

– Нет, ужасно, – отмахнулся Крес, сглатывая подступившую слюну. Во рту еще со вчерашнего дня у него ни крошки не ночевало. – Лучше зови меня Кресом.

– Ну, вы, южане, интересный народ, – болтал хозяин, занимаясь едой. – И что это значит?

– Ничего. Имя такое.

– Прямо как кличка у собаки. Крес. Крес. Гав-гав.

– Не смешно.

– Вот именно, что не смешно, а грустно. Грустно быть просто Кресом.

– А южаком лучше быть?

– Еще бы! Южак только что родился у меня в мозгу, – ткнул незнакомец себе в висок. – Я посмотрел на тебя и понял, что ты южак. Ты можешь отвергнуть свое новое имя – д’ахи только посмеются над тобой. Южак означает, что ты здесь чужой и никогда здесь своим не будешь. Крысолов, кстати, тоже, хотя оно больше впору какому-нибудь несчастному коту. Но это лучше, чем «кровопийца», как тебя бабы и старики кличут. Муса мне про тебя немного рассказал – ты интересный экземпляр, и он тебя даже уважает, что необычно для матерого рок’хи, который за свою жизнь резал десятки альбийцев – кому глотки, а кто отделывался лишь пальцами. И при этом некоторые здесь свято уверены, что вы, альбийцы, по ночам по загонам слоняетесь и у скотины кровь сосете – поэтому у шав обычно не только пальцы на ногах отрезают, но и ненужные зубы вырывают, так безопаснее.

Незнакомец замолчал и некоторое время насвистывал себе под нос какой-то веселый мотивчик, пока нарезал морковку каким-то толстым тесаком.

– Отец Мусы кличет меня хорьком, – нарушил молчание Крес. – Они все придумали для меня какую-то свою кличку.

Как не больно было двигать челюстью и слушать свой новый скрипучий голос, но молчание было не лучше – сразу становилось не по себе, особенно, когда рядом без сознания лежит любимая женщина, а он просто так сидит у ее постели и не знает, что еще сделать и как облегчить ее страдания. Вдобавок он только что осознал, что не должен разговаривать в принципе. Нож вошел в горло слишком глубоко…

– Да? – задумался его неутомимый собеседник, ни на мгновение не отрываясь от готовки. – А старик не промах! Значит, хорек?! Или если уподобить это примитивное слово древнему наречию, на котором разговаривают д’ахи, – Килса!

– Ну, спасибо… – сморщился Крес. – Ты что тоже харгер?

– Я?.. – задумался хозяин Шкурного дома. – Может и харгер, хотя никто меня еще так не называл. Спасибо на добром слове, – хихикнул он. – Харгер – это главный среди охотников, он общается с д’ахами, задабривает кхамеров кровью, чтобы они меньше досаждали добрым людям и хотя бы иногда думали о чем-то кроме еды. Суровое занятие, уважаемое, но трудное, как и все подобные ремесла. Я не завидую Мусе. Не хотел бы я быть на его месте.

Крес не ответил – за последние два дня произошло слишком много всего, и ему требовалось какое-то время, чтобы уложить это все в голове. Слушая треск пламени и выжидая, когда согреется вода, он оперся спиной о стену, чтобы не упустить из виду нового знакомца и лишь на мгновение прикрыл уставшие глаза…

Его тут же ударили по плечу со словами:

– Не спи, Крысолов! Мертвецам вредно долго спать.

Оказалось, что вода уже исходила паром и дожидалась его вместе с пустующей бадьей. На столе стояла плошка с горячей похлебкой.

– Недурно, – пробормотал хозяин, попробовав варево. – Ужинать будете?

– Нет, спасибо, – отозвался Крес. Горло расходилось все сильнее…

– И зря! После такого вечерка неплохо бы наесться до отвала. Я-то на вас и рассчитывал. Сам я не едок. Или у тебя кусок в горло не лезет?

– Шут гороховый, – пробурчал Крес и булькнул. – Вот только никто почему-то не смеется.

– Если интересно, то хоть ты и выглядишь, как восставший мертвец, но, судя по всему, ты явное доказательство, что по одежке только встречают.

Крес опустился к Аде и еще раз проверил, дышит ли она. Дыхание было, но слабое. Впалая грудь еле поднималась, чуть подрагивая при каждом вздохе.

– Жива твоя зазноба, – сказал хозяин. – Спит, и если переживет эту ночь, будет спать еще долго. Слаба очень. Видят д’ахи, обслуживать этих рок’хи – нелегкая и неблагодарная работа. Дай ей отдохнуть, а сам лучше о себе позаботился. Воняет от тебя, уж прости, как от всамделишного мертвеца.

Крес схватил бадью и еле донес ее до лохани – так дрожали руки. Поднялся пар. Еще с парочкой помог хозяин, и деревянная емкость наполовину заполнилась горячей водой. Он наклонился над лоханью и оторопел. Видок был действительно пугающий, словно он только что восстал из могилы. Страшный, черный шрам вытянулся почти от уха до уха, словно какой-то грязный воротник. Тот старик оказался прав: живые с такими «украшениями» не ходят. Но как ни странно, рана даже не кровоточила, хоть и давала о себе знать при каждом движении.

Плеск! – лицо разбилось и поплыло…

– Ты все видел? – спросил Крес, и опорожнил черпак себе на голову. При этом он чуть не застонал от блаженства – теплая вода последнее время была роскошью. Очень хотелось отмыться от запаха смерти, который пропитывал каждую его клеточку. Уселся бы прямо в лохань и тер себя щеткой еще и еще, пока кожа не сойдет с мяса. Но прежде надо бы смыть с Ады краску и кровь.

– Это видела вся деревня, – нервно хихикнул хозяин Шкурного дома, устраиваясь в углу. – Могу предположить, что они изначально и держали тебя в качестве жертвенного кабанчика – поэтому не стали убивать сразу. Дали тебе немного оклематься и набрать вес. Однако, я ничуть не жалею, что остался посмотреть на работу старого Хорна – он знает толк в забое скота.

– Да ты просто псих… – шипел Крес, пытаясь промыть страшную рану. У него уже круги поплыли перед глазами от боли, но он таки справился – кожа оказалось целой, даже кровавой корки как не бывало. Внешне отметина выглядела так, словно зарастала, как минимум, пару месяцев.

В ответ хозяин весело рассмеялся. Слишком весело.

– Кто-то меня и так называет. Но местные предпочитают величать меня Лешим. А ведь я простой травник из Леса.

– Травник? Ты живешь в Лесу?

– Иногда, когда погода хорошая, – пожал плечами Леший. – Но сейчас я подумываю остаться в этой прекрасной деревне – на зиму. Холода уже переступили порог, да и больно интересные события у вас тут происходят, ребята.

Крес уставился на этого странного типа. Шутит он что ли?

– Главное из того, что я понял из общения с местными, – только сумасшедший сунется в Лес в одиночку, без харгера и пляски вокруг костра. Лес всегда голоден и полон тайн – кажется, так они говорят? Как же можно еще и жить там?

– Можно, но тяжко, – просто ответил травник, состроив какое-то непередаваемое выражение глазами. Кресу они очень не нравились. За внешней веселостью клубился какой-то неясный туман.

– И далеко ты заходишь в Лес?

– Иногда годами не вижу людей, – охотно рассказывал Леший. – Некоторые нужные мне растения скрываются в таких чащах, что забраться туда можно только тайными тропами, которые открываются далеко не сразу, и далеко не перед каждым любопытным носом. Долгие дни подготовки, медитации, курения всякие и… А иной раз цветочек можно вырастить только на месте, так что приходится задерживаться на неопределенный срок. Есть у меня кое-где грядочки, которые не видела ни одна живая душа. Иногда прихожу, навещаю. Подкормить, полить. Хожу, брожу, ворожу ради всеобщей пользы.

– Как же просто ты выбалтываешь свои секреты… или издеваешься?

– А что ты сейчас побежишь грабить мой огород? – захихикал травник. – Ну и куда ты пойдешь и что ты там будешь делать? Тебе и суток в Лесу не продержаться, Крысолов, ты уж не обижайся. Не зная безопасных тропок, спасительных мест, без курительных смесей и трав для костров, чтобы отпугивать подземную нечисть, не умея их задабривать, обходить ловушки, ты будешь просто зайчонком, который отправился прямехонько в пасть к вервольфу. И чем глубже на Север, тем более чудные опасности тебя ждут. Нет, Крысолов! Нет, нет и еще раз нет! – щелкал он пальцами на каждое “нет”.

Крес заметил, что кончики этих пальцев черного цвета, словно вымазанные в саже.

– Мои секреты состоят не в откровениях о моих занятиях, – продолжал Леший. – И я не вижу проблемы скрасить скучную ночку тем, что поведаю о том, что и так знает каждый ребенок.

– А ты продаешь эту траву местным? Ну, ту, которой демонов отпугивают?

– Да, конечно, так и живу помаленьку, – серьезно ответил травник. – А что? Разве рассказы об ужасах Дикой Тайги еще не отбили у тебя желание даже нос совать под сени рефов?

– Нет, – покачал головой Крес. – Я не собираюсь задерживаться здесь дольше необходимого. Она оклемается, – он кивнул на Аду. – И на север. Мне тоже нужна эта трава.

– Ты уже на Севере, Крысолов, – насколько это возможно слаще улыбнулся Леший, но у него вновь вышел уродливый шутовской оскал. – Разве таежное раздолье, свобода от условностей цивилизации, свежий воздух и развратные дикарки это не то, что нужно такому как ты?

– Нет, мне нужно еще глубже на Север, – скосил глаза Крес. – Я хочу попасть в место, которое называется Приют.

При этих словах травник присвистнул.

– Хех, и ты еще называешь меня сумасшедшим? – совершенно непритворно удивился он. – Даже харгеры из самых одичавших племен не решают уходить в северные дебри, хотя даже их нелегкая заносит в очень интересные места. Но ими управляет их животное начало, здравый смысл и чувство самосохранения. А вот что заставляет тебя совать голову в петлю и просить такого как я о помощи?

– Это уже мое дело, – ответил Крес.

Перед глазами внезапно загорелся алый огонек, а потом пропал безвозвратно, как в тот момент, когда его пожрало пламя жаровни. Словно надежда на спасение, он гас и загорался вновь, чтобы снова исчезнуть.

– Я не упрашиваю стать моим проводником, хотя и понимаю, что без помощи кого-то вроде тебя мне не обойтись. Мне только нужно достаточно этой твоей травы, чтобы протянуть максимально долго. Скорее всего, я стану чьим-нибудь обедом, в конечном счете, и так и не добравшись до порога. Но я должен попробовать. Если Приют вообще существует.

– Существует, – кивнул Леший. – Я сам бывал там. Хотя не могу даже представить, что нужно тебе в подобном месте. И от людей, которые обитают там.

– Ты дашь мне эту траву? – спросил Крес прямо в лоб.

– Дам, но не забесплатно же. Что у тебя есть?

– Золото, – сказал он, протянув ему горсть колечек и серег, которые он собрал с Ады. Этого у него было в изобилии. У Ады до сих пор в губе красовалось золотое кольцо, которое он не смог снять.

– Хочешь, чтобы этим я отбивался от кхамеров? – хмыкнул Леший и постучал пальцем по виску. – В Лесу особую ценность имеет только то, что помогает выжить.

Крес смутился. Больше у него ничего не было. Даже трубку, которую подарил ему Муса, он потерял. Не хватало еще, чтобы Жажда вернулась.

Ада заворочалась под своими шкурами и застонала. Остаток ночи Крес провел у ее постели, не отходя от нее ни на мгновение. С Лешим они больше не разговаривали.

Глава XVI. Голод

Голод. Неземной и неутомимый, страшный голод.

С этой мыслью Викта проснулась вся мокрая от пота и не сразу осознала, где находится. Полумрак, но в глаза брезжит робкий свет из десятка мелких отверстий. Рядом кто-то лежит и еле слышно сопит, под пальцами что-то мягкое и пахучее. Нитсири приподнялась и отодвинула спутанные волосы. Малышка Жу.

И тут воспоминания прошедшей ночи прыгнули на нее, словно бешеная кошка с подпаленным хвостом. Викта подскочила на кровати и едва не навернулась на пол.

Дыры в стенах и крыше. Их было много, и через них в глаза ярко било солнце. Значит, не приснилось?..

По спине прокатилась кавалькада мурашек, колючка добежала аж до кончиков пальцев. Не сон. Она реально вытащила девочку с края обрыва, под которым их ждал рой людоедов с открытыми ртами. А потом они пришли сюда, и Викта кричала на них. Сеншес, как болела голова… и хотелось есть. Ты сможешь проглотить хоть крошку, нитсири?

Она должна. Иначе здесь и умрет. На этих самых псоглавских шкурах, в тепле и безопасности.

Безопасности, говоришь? Глупая.

Ага.

Соскользнула с постели и чуть не покатилась по полу. Крепкий сон ничего не принес ей кроме новой усталости. Зачем она вообще спала? Лучше отправиться в лес, чем лежать здесь как старый набитый мешок. Еще немного, и она доползла до лавки, где вчера оставила горячий горшочек. Ах, да, точно. Лавка все так и стояла, упершись в дверь. А горшочек, стало быть, лежал на боку, а его содержимое наполовину растекалось по полу, впитываясь подгнившими половыми досками. Прекрасно. Где же он, паршивец?

Но горшочка не было. Викта недоуменно осмотрелась по сторонам – дурной сон продолжается. Пусть уж в углу бы сидел кхамер и ждал, пока она не доест свой завтрак, а потом он сможет, так и быть, сожрать ее. Главное наесться самой. Где чертов горшок?

Вот он, на углях очага. Пустой. Викта чуть не разрыдалась, когда перевернула его, а наружу вывалились лишь пара каких-то ледяных шкварок. Плевать, съела и их, а потом вылезала горшок дочиста, пока не заболел язык. Глупая Жу, даже не помыла посуду за собой. Придется ей.

Есть еще что-то? Плевать, плевать на все. Даже если желудок не выдержит такой большой порции и срыгнет все наружу. Плевать, главное забить его до отказа, до тошноты, до рвоты. И забыть то, что ей все еще предстоит сделать.

Ага. Накормить камень, да, ты правильно поняла, малышка.

Набивая щеки холодной, грубой пищей, Викта чувствовала себя животным, которое не в силах контролировать себя, и пока еда не полезла обратно, нитсири продолжала насиловать свой бедный желудок. Еще пару месяцев назад ее бы точно стошнило, но сейчас она была на седьмом небе от счастья.

Не ей ее судить. Не той старой Викте, которая слишком привыкла к теплой постели и к горячему супу.

Пока Викта тут обжирается своей кашей и ползает по углам, выискивая съестное, как полоумное животное, ее драгоценность в этот момент умирает с голоду. Неужели она не хочет дать и ему чуть-чуть пищи?

Смотри.

Вот она лежит в теплой кроватке и сопит розовым носиком. Такая молоденькая, сладенькая и аппетитная девочка, по венам которой плещется теплая кровушка. Давай, съешь ее. Никто и не узнает, что произошло в этом одиноком доме, в этой брошенной деревне, изрядно политой кровью ее жителей. Уж ты точно смолчишь об этом. Расскажешь своему братцу об уродливом, вонючем рок’хи, которого случайно нашла в овраге. Нитсири хлопнула его мечом по голове, чтобы урод не орал так громко, и вся недолга. Хотя если даже она честно признается, что зарезала маленькую девочку, пока та видела свои розовые детские сны, никто ее все равно не осудит. Это же вшивая псоглавка, а она стоит и пускает сопли!

Где же ее мечи?! Вот они торчат в углу, где она их и оставила накануне. Совсем память с голодухи отшибло у глупой нитсири.

Ах, как же кружилась голова… Она обхватила голову и согнулась пополам. Больно-то как…

Ты же сама понимаешь, зачем ты прошлой ночью вырвала эту бесполезную шкурку из лап чудовищ. Не хотела, чтобы еда досталась другому хищнику. Сама же говорила им, чтоб проваливали и не мешали тебе пировать.

Нет, не говорила «пировать». Прости, ты сказала «съесть».

Нет, просто они меня неправильно поняли.

Тогда почему отступили? Ведь «съесть» – то единственное, что они понимают.

Не отнекивайся, ты уже сделала первый шаг, нитсири. Дальше – больше. Дальше тебя ждут реки крови, ведь ты всегда мечтала стать абелью, не так ли? Ха-ха. Зачем же тебе тогда философский камень? Зачем ты пошла в этот лес за химерами? Давила котенка и поила камень его кровушкой? Ты что думала, что достала себе красивый кулончик, и все на этом? Только не говори, что не знала, как называют абелей в простонародье. Их второе имя даже больше соответствует сути и философии их жизни. Да, их называют вампирами, кровососами, упырями и кровососущими бестиями. И ты вскоре станешь точно такой же. Высосешь всю кровь еще у сотен таких же маленьких девочек, которые точно так же будут спать в своих вонючих кроватках и лепетать слово «мама» сквозь негу.

А ты будешь лепетать слово «Еще!». Еще. Еще крови невинных! Тебе будет только мало, ты будешь постоянно испытывать голод, страшный голод, который не в силах утолить. Кровь станет твоей пищей на веки вечные.

Голод. Неземной и неутомимый страшный голод, – раздалась в ее ушах страшная мысль, еще утром забытая мысль. Ага, ты правильно поняла, конфетка.

Ты станешь таким же чудовищем, как и те твари, которых ты видела ночью. Как думаешь, почему они ушли и оставили тебя в живых? Все просто – они признали в тебе своего. Сестру по жажде крови.

Наслаждайся, нитсири сладкой детской кровью. Только не обляпайся с голодухи.

…

Камень… Да, все правильно. Накормить его нужно. И немедленно. Викта вынула его и тупо уставилась на него. Вечерняя порция собственной крови пусть и подкрепила его силы, но ненадолго – из мягкого оранжевого он начал снова уходить в унылую желтизну. Ему требовалось еще, собственными силами тут не поможешь. Нужно больше.

Так пойди и возьми, дура! Ведь возьмешь же. Не выдержишь, но тогда будет уже поздно, и «джин» внутри умрет, как умер прежний, который был значительно слабее. А этот намного сильнее, его добыл Сарет ценой собственной жизни. Чтобы он сделал на твоем месте? И мгновения бы не задумался – сам запустил бы в шейку псоглавки свои молоденькие, неоперившиеся зубки. Помнишь зубы абель Ро? Помнишь же – длинные, острые, непрестанно мелькающие за ее алыми губами. Полный рот острых зубов. Для чего они, как думаешь?

Викта невольно провела языком по собственным зубкам. Кривым и мелким. А у абель Ро были такие крупные, белые и ровные. Блистательной белизны и красоты. Как и она сама – идеальные черты, грация, быстрота, осанка, высокая грудь и сталь серых глаз. И нечто горело глубоко в пучине зрачков. Этот блеск всегда пугал малышку Викту, когда Ро была недовольна и смотрела на нее, как на нашкодившего котенка, который испортил ковер.

Ага, это отблеск философского камня, который живет внутри каждого абеля. Частью которого была Ро, а камень был частью Ро. Философский камень – залог красоты, силы и власти, которой и ты достойна. Только прекрати пускать сопли и пытаться отсрочить неизбежное.

Только посмотри на нее, она уже одной ногой в могиле. А ночной прыжок? Ты настолько глупая, раз решила, будто бы псоглавка просто ходила пописать? Или она страдает лунатизмом? Нет, глупенькая, Жу специально шла к обрыву. Даже она понимает своим недоразвитым мозгом, что это конец.

Только себя больше травишь, дура. И ее мучаешь ни за что, ни про что. У нее нет будущего. Она только замедлит вас с братом, только съест лишнее. Или ты всерьез думаешь, что сможешь прокормить еще и ребенка рок’хи в зимнем Лесу? Или решила отдать ее другим выродкам по дороге домой? Это уже большая удача – если вам, уставшим, изголодавшимся детям, удастся дотянуть до общины псоглавцев. Лишь Сешнес ведает: не попадете ли вы к ним на вертел как жертва их темным божкам? Голодные рты, да еще и зимой в Дикой Тайге – это такая обуза, а мяса много не бывает. Тем более такого мягкого и сочного... Дура ты дура, малышка Жу обречена стать закуской для своих сородичей! Или для тебя. Выбирай.

Девочнку съедят в любом случае. Но кто первым откусит от нее кусочек? Ты или морозный и голодный Лес, который всегда питался своими детьми?

…

Пока Викта дрожала, раздираемая противоречивыми, камешек еще потускнел. Сеншес, как же быстро! Почему он слабеет так быстро? Она же только вчера поила его. Да, немного, но он не мог ослабеть так скоро! Ее крови ему должно было хватить на пару дней.

Глупенькая нитсири. Даже он устал ждать, когда ты возьмешься за ум. И решил поторопить события. Сколько же еще, в самом деле, у тебя хватит совести морить его голодом? Не надоело? Или ты думаешь, что «джин» не хочет кушать? Все хотят нитсири. И ты, и Жу, и философский камень. Все любят сладко покушать. Так уж сложилась жизнь – выжить можно только сожрав ближнего.

Еще, еще немного крови! Викта бессильно опустилась на пол, закатала рукав. Нож дрожал в ее пальцах, когда нитсири приложила холодную сталь к своему запястью и зажмурилась. Сеншес, как же больно… Кровь закапала на пол, нитсири беспомощно заскулила и приложила камень к запястью.

Нет… Как такое возможно?! Пей! Пей же, дурачок! Почему ты не пьешь? Это же кровь, горячая человеческая кровь, о которой ты так мечтаешь?! Пей! ПЕЙ!

А вот хер тебе, стерва. Он же не дурак играть в твою идиотскую игру, он понимает, что эта дойка не будет тянуться до бесконечности, он в любом случае скоро сдохнет. Выбирай: либо он, либо эта чумазая псоглавка.

– Вихта, – коснулось ее ушей. Викта подняла голову.

Жу смотрела на нее сонными глазами и пальчиками выковыривала песок, скопившийся в уголках век за ночь. Терла она их долго, настойчиво и моргала, как заведенная, осматривая нитсири с головы до пят. Должно быть, дурочка думала, что не проснулась еще, и это блики утреннего солнышка и обрывки дурных снов дурят ей головку. Не могла же ее спасительница спятить после той страшной ночи и наутро начать вскрывать себе вены? Или могла?..

Постепенно в ее взгляде начала разливаться лужица немого вопроса, быстро переходящая в потоп сомнения, неверия, осознания и, наконец, ее глаза утопли в болоте горького ужаса.

Псоглавка завизжала быстро, яростно и пронзительно, как будто все это время упорно душила этот крик. Она вскочила на кровати и прижалась к стене всем телом. Викта, оглушенная истерикой, хлопала глазами, даже думать забыла, что кровь уже струится по запястьям и проливается на штаны.

Крик оборвался так же резко, как и начался. Псоглавка перепрыгнула ошарашенную нитсири и пропала. Викта застыла в оцепенении, смотрела то ли в пустую стену, где мгновение назад верещала псоглавка, то ли на собственную изрезанную руку. И что так все и закончится? Дверь. Сейчас хлопнет дверь, и нитсири останется одна истекать кровью. А у нее даже не осталось сил, чтобы подняться на ноги и поискать, чем можно перевязать рану. Глупая дура, даже не озаботилась этим заранее.

Но дверь так и не хлопнула, вскоре маленькая псоглавка вернулась с обрывком ткани. Пока Жу перетягивала ее запястье, Викта сидела, безвольно расставив ноги, не мешая ей, но и не помогая. Нитсири обессилила так, что у нее даже не осталось мочи поддержать ее хотя бы словом. У Жу ничего не получалось и кровь продолжала хлестать, но псоглавка упорно вертела тряпку вокруг ее руки, потом убежала и принесла еще.

«Дура», – хотела вымолвить нитсири, но ей удалось только впустую открыть и закрыть засохший рот. Про жгут совсем забыла. Сначала жгут, потом перевязка. Дура ты мелкая. А все равно ничего не поняла бы, чудо ты лесное.

Жу не сдавалась, зажимала рану ладонью, и когда и это не помогло, бросилась вылизывать раскуроченную руку своим розовым язычком, но только вся измазалась. А кровь все била из руки нитсири. Кажется, Викта порезалась слишком глубоко, и теперь ей грозили серьезные неприятности.

Придется потревожить Талант. Иначе она быстро истечет кровью, и на этом ее приключение завершится. Она мысленно потянулась к камню и наткнулась на... стену.

Камень не пускал ее к себе! Как такое возможно?! Что ты себе позволяешь, гад?! Я твоя госпожа, я твоя хозяйка я…

Сеншес! Сам объявил голодовку и решил приморить нитсири. Гаденыш!

Что же делать, Сеншес…

Сеншес знал, она сама знала, хоть голова и ходила ходуном, а запястья горели от боли. Крови так много, но камень отказывался пить ее, вообще чуть ли не выбрасывал последние силы на ветер. Тихо убивал их обоих…

Выход мелькал перед носом, пытаясь остановить кровотечение – по-прежнему безуспешно. Алая жидкость, которую он примет без оговорок, течет по венам этой девчонки, ты правильно поняла его, Викта. Ее жертва спасет философский камень, спасет жизнь нитсири, спасет и жизнь Сарета, но времени в обрез.

Нужно только достать ее, дать забрызгать пол – от всей души. Нож все еще лежит в пальцах. Просто схвати псоглавку за шкирку и ударь острием прямо в сердце,а потом в шею – туда, где кровоток сильнее всего. Девочка умрет быстро – бульк, и все! а ты сможешь выжить, и спасти Сарета.

Спасти Сарета ценой всего одной никчемной жизни… или двух никчемных жизней.

Викта колебалась. Штаны уже насквозь промокли от крови. Кружилась голова. Страшно кружилась.

– Жу, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Иди сюда, маленькая.

Псоглавка вздрогнула, подняла голову и побледнела. Должно быть, Викта выглядела хуже некуда. Она вытянула вперед окровавленную руку, обняла Жу за плечи, прижалась к ней всем холодеющим телом. Какое же оно горячее от страха. Как пахнет ее страх, ее волосы, ее кожа. Псоглавка начала вырываться и что-то верещать. Викта сделала над собой огромное усилие, навалилась на нее и прижала к полу. Уперлась локтем в трепыхающуюся грудь, посмотрела прямо в напуганные детские глазки. Подняла философский камень.

– Смотри вот сюда, – ударила ногтем по желтому глазку.

Жу глянула туда быстрыми глазками раз, другой и… Да, угадала. Философский камень желал именно ее крови. Держи ее, дорогуша, крепче держи. Это не займет много времени.

Викта поднялась, не выпуская камня, сжала нож. Ее зверски шатало, но для того, чтобы резать и колоть сил наверняка хватит.

Лишь бы не грохнуться в обморок раньше времени.

Она прижала острие ножа к ее оголенной руке и резко разрезала. Жу взбрыкнула и завизжала. Викта упала на нее, въехав лбом ей в лицо. Псоглавка подавилась собственным криком.

– Тихо, – прошипела нитсири, погружая камень в ее рану, исходящую горячей кровью. Жу сделал глубокий вдох и завопила прямо ей в ухо, пыталась одернуть руку. Но Викта вцепилась в нее, как коршун, поила философский камень, шикая на все ее попытки вырваться.

– Вихта, – стонала псоглавка, не понимая, что же произошло с ее спасительницей. – Вихта.

– Молчи! Если не хочешь, чтобы я зарезала тебя, помалкивай.

Как ни странно, но псоглавка сразу же затихла. Викта поднялась на колени и потянула девочку за руку. Та подчинилась и встала рядом, дрожа как в лихорадке. Викта подставила камень прямо под ярко-красную струю и смотрела, как она скрывается в темных глубинах, а алый огонек загорается с новой силой.

– Вихта, – рыдала девочка еле слышно, по ее шее градом катились капли пота. – Деламеха аде…

– Знаю, – буркнула Викта, наблюдая за кормежкой. – Мне тоже очень больно, но я терплю.

Крови-то, крови-то сколько под ее ногами. И там была и ее кровь, и кровь Жу. А голова все кружилась.

Доволен? Глазок моргнул. Еще бы. Еще бы. Почему ты не перерезала ей глотку?

– Потому что она одна, глупая ты погремушка, – пошептала Викта. – А нам еще идти и идти.

Глазок снова моргнул. Ну, тебе виднее. Но я буду ждать добавки.

– Жди, – сглотнула нитсири, убирая камень в карман. Пробудила Талант и сразу же одернула его. Не успев проснуться, тот взбрыкнул, как необъезженный жеребец, но Викта уже привыкла к его фокусам.

Стой смирно. Вот так вот. Убери эту боль, пожалуйста.

…

Теперь ей было немного лучше.

Она облегченно выдохнула. Кровь больше не лилась. Осталось…

Нитсири схватила девочку за окровавленную кисть двумя руками, словно собираясь сделать ей «крапивку», и ударила по коже разрядом. От неожиданности девочка даже не успела взвизгнуть – кожа на руке начала исходить жарким паром. Под ее запоздалый крик Вика отодрала ладони – на них остался верхний слой еще розовой кожи. Девочка бросилась на пол, прижимая к себе многострадальную руку, рыдала в голос.

– Дай посмотреть, – согнулась нитсири, хватая ее за предплечье. Та одернула руку и закричала еще громче.

– Дай мне! – гаркнула на нее Викта и пригрозила ножом.

Девочка, размазывая слезы по красному лицу, сунула ей руку. Очень грубо. Очень. Следы ее ладоней отпечатались на коже двумя яркими ожогами. Но раны больше не было. Только тонкая полоска шрама и два ожога от наложения рук, больше ничего.

Абель Ро выпорола бы ее за подобный результат, но сейчас старой ворчуньи здесь не было. Они были не на экзамене.

– Хорошо, – кивнула Викта и отпустила ее. – Теперь иди собирайся. Мы уходим отсюда.

Жу не сдвинулась с места, а только размазывала слезы по красному лицу. Нет, не была Викта ее спасительницей.

– Послушай, – сказала Викта ледяным голосом, хватая ее за шиворот и привлекая к себе. – Ты теперь моя. Слышишь? Моя. Это мое, – погладила она ее по волосам. – Это мое, – дернула за нос. – И это, – ткнула она ее в грудь так, что та едва не упала. – Давай, топай.

Браво, нитсири! Браво, абель!

Девочка, сама не своя от страха, повиновалась и вышла из избы. Викта последовала за ней, не спуская с нее взгляда. Псоглавка всю дорогу из деревни поглядывала на нее, словно видела первый раз в жизни. Ее заплаканные глаза горели страхом, где-то глубоко внутри пряталась черная ненависть.

* * *

Они оставили деревню на рассвете и очень скоро дошли до реки. Теперь поток бурлил по правую руку, а они с Жу следовали вверх по течению. Топать так предстояло еще пару дней, пока у них под ногами не зажурчит тот самый ручей, который и должен привести Викту к их старой стоянке, к Сарету. Все просто и ясно. На первый взгляд, конечно.

Ее мешок существенно полегчал, когда она переложила часть вещей в сумку Жу. Девочка взвалила его на плечи без единого слова, и так же молчала, когда они оставили ее родную деревню за порогом. Куда ее вела Викта – ей было неизвестно, но нитсири держала псоглавку впереди и подгоняла, если та замедляла шаг. Она время от времени оглядывалась на спутницу с плохо скрываемой опаской, но старалась делать все, что от нее хотели, косясь на нож, рукоять которого нитсири теперь не выпускала из пальцев. Девочке нелегко было тащить тяжелую сумку, но она молчала, сглатывая слезы. Еще тяжелее было находиться рядом со своей «спасительницей». Теперь псоглавка страшно боялась ту, которой была обязана жизнью, и когда нитсири ее окликала, она тряслась как цыпленок.

«Сеншес, не хотела я, чтобы все закончилось вот так, – сжимала Викта зубы и глядела девочке в спину, которая тащилась впереди, утопая в снегу. С этой огромной сумкой она еще больше походила на бурдюк, наполненный кровью. Привыкай, будущая абель.

Вечером Викта разжигала костер, не забывая выразительно посматривать на Жу, чтобы та и не думала сбежать.

Ловила себя на мысли, что доведись ей взглянуть на себя со стороны, сама бы испугалась не меньше. Волосы грубо обкорнаны и едва отрасли, руки в страшных ожогах, вооружена до зубов – абель Ро точно бы гордилась такой бандиткой, как ты.

– Заткнись, – прошипела нитсири, сама не зная кому. И кхамеру понятно, что она права.

Себя она ненавидела. И псоглавку она ненавидела – эта дура за все время не сделала и одной попытки как-то вырваться и сбежать от нее. Такая покладистая и услужливая. Выродка она и есть выродка. Псоглавцы только и умеют, что грабить и танцевать вокруг костра. А если и прижать их к ногтю, то на брюхе будут ползать, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь. Так писали в книжках, и то чистая правда – Викта могла подтвердить это на собственном опыте. Зачем еще нужен этот народ? Пусть повинуются тем, кто намного цивилизованнее их. Либо умри, либо тебе найдут применение.

Девочка заливалась криком боли, пока Викта поила философский камень ее молодой кровью. На этот раз под нож пошла уже другая рука.

– Вихта, – плакала девочка. – Вихта. Деламеха аде…

Викта не отвечала. Нечего было отвечать. Терпела бы лучше.

Когда нитсири решила, что крови пока достаточно, убрала камень и «прижгла» рану. На этот раз Жу упала в обморок от такой резкой вспышки боли. Викта осмотрела ее руку – на этот раз получилось куда как лучше. Не фонтан, плетки Ро точно не избежать. Но, по крайней мере, кожа с рук не слезла. Лучше.

Следующая пара дней текла в таком же ритме. Днем они с небольшими привалами шагали вдоль реки, а вечерами проводили кормежку. Когда спутницы таки дошли до ручья и остановились на ночлег, Жу еле держалась на ногах и не могла нести сумку – полдня поклажа лежала на плечах нитсири. Все силы псоглавка отдавала камню.

Из всего выходило, что мучиться оставалось недолго.

* * *

Девочка сидела перед костром, уставившись в пламя черными, ничего не видящими глазами. О чем она думала? О матери? О своей прежней животной жизни, когда каждый самец с торчащим отростком имел ее, когда тому вздумается? О том, как бы ей пережить следующую ночку и проснуться на рассвете, чтобы снова ступить в снег? Зачем ей это? Наверняка думает как бы прирезать свою мучительницу, пока та дрыхнет. Эй, дурочка! Ведь это нитсири спасла тебя от голодной смерти – так бы и сидела на том дереве. Викта привела обратно домой, обогрела, накормила и не дала кхамерам тебя сожрать. Будь хотя бы чуть-чуть благодарна. Сидела бы птичка сейчас на ветке и жевала кору, не смея сунуть нос в родное разоренное гнездышко. Так и замерзла бы, дурочка.

Ей похоже было все равно. Лишь бы было сыто, удобно и тепло.

Выродка. Псоглавка. Нелюдь одним словом.

Сеншес… И это ее мысли? Сеншес… Во что она превратилась?

Нет. Сегодня кормежки не будет.

Викта заерзала на своем месте, Жу испуганно вскинула глаза, очевидно решив, что настало время закатывать рукава. На ее запястьях и живого места не было от ожогов и разрезов, девочка уже ноги с трудом переставляла.

Но нитсири укладывалась спать. Она чувствовала на себе взгляд Жу, когда накрывалась одеялом.

– Спи, Жу. Я даже связывать тебя сегодня не буду, обещаю. Спи, малышка.

И отвернулась от девочки, напуганной не меньше ее самой, которая подобно нитсири плакала каждую ночь. Сеншес… Что с ней произошло? Как она могла резать ей руки и пить – да-да, не камень, а именно она! – пить ее кровь. И сколько это будет еще продолжаться? Через несколько дней они повстречают Сарета и тогда… Если, конечно, Жу сможет подняться на ноги… Но она отпустит ее – куда? Или выжмет из ее слабенько тельца всю кровь, чтобы не пропадала зазря.

Отпустить псоглавку – все равно что убить. И взять псоглавку с собой – равно убить. Не станет же она тащить ее на себе, гладя по головке, чтобы умереть с голоду уже всем троим.

Викта отвернулась и накрылась одеялом с головой, начала тихо-тихо плакать. Беги, Жу. Беги, пожалуйста, пока эта сука не видит! До деревни не так далеко – доберешься.

Но Жу не двигалась с места, нитсири чувствовала, как та сидела и смотрела на нее, даже не стала делать вид, что укладывается спать. Чего ты ждешь?! Беги! – дрожала нитсири от осознания, насколько послушным был этот ходячий труп. Я не буду тебя связывать. Преследовать тоже не буду – беги же! Дурочка, маленькая ты дурочка…

Викта сбросила одеяло и вскочила на ноги. Псоглавка вздрогнула и повалилась на спину, от страха округлив трепещущие глаза. Викта, обливаясь слезами, стояла над ней, сжимая в руке сверкающее лезвие.

Жу вжалась в землю и подняла руки перед собой. «Что будет? В чем я провинилась? Вихта, не надо!» – кричали ее глаза и дрожащий рот.

Викта молча схватила псоглавку за шкирку. Девочка запищала, даже не пытаясь сопротивляться. Повисла в ее руке, словно была сумкой, которую сама тащила еще позавчера.

Нитсири приставила лезвие ей к груди...

Удар! Ну же! Надо ударить. Это же так просто. Просто ударить в живот и бить, пока та не перестает плакать. Лучше так, чем тащить ее и выжимать из нее кровь по капле каждый вечер. Камню такой пир даже больше понравится.

Сеншес, как же дрожит рука… Она не сделает этого. Псоглавка все равно умрет! Сеншес даровал ее нитсири, чтобы она ее убила, но для пользы дела. Ради них с Саретом. Ради их жизни. Ради их счастья! Умри же, нелюдь! Ты все равно умрешь в этом лесу! Не сейчас, так через пару лет, когда будешь рожать такого же выродка, такого же уродливого и тупого, как и ты. Умри, проклятая!

Нет, о Сеншес, не могу так…

Она отпустила ее и толкнула в ночь.

– Вали, – дрогнули ее губы.

Но Жу не уходила.

– Вали отсюда! Туда, иди обратно к себе! На! Возьми сумку, там есть еда. Уходи отсюда, Жу.

Она чуть попятилась, споткнулась об корень и упала на спину. Дальше псоглавка просто лежала, подняв дрожащие ноги и руки к небу, словно черепаха, которую перевернули на панцирь.

– Жу, – произнесла Викта, делая шаг к ней.

Куда ей бежать? Она ведь намного умнее тебя, пустоголовая нитсири, ведь Жу прекрасно понимает, что бежать ей некуда. В деревне же тоже смерть, но иного рода. Да и не дойдет она на таких ногах. А здесь, хоть как-то. Больно, но…

За ее спиной треснула ветка. Нитсири даже не успела обернуться, как нечто тяжелое выбило ее из равновесия, и она упала лицом в горячий снег.

Глава XVII. Гости

Следующие несколько дней Ада если и просыпалась, то ненадолго. Часто плакала во сне и стонала каким-то своим кошмарам. Очень скоро у нее началась горячка, и девушку страшно трясло ночи напролет. Крес не помнил, спал ли вообще эти дни или ему это только представлялось. Возможно, он тоже пропадал в забытьи, и когда открывал заплывшие глаза, не помнил, сколько прошло времени и жив ли он вообще. Болезнь вскоре овладела и его слабеющим телом, временами он был не в силах пошевелить даже пальцем, не то что ухаживать за кем-то другим. Вдобавок новый шрам с каждым днем ныл все сильнее. Шея распухла и горела огнем, причиняя сильные неудобства во время редких приемов пищи. Тело только сейчас обнаружило обман и требовало, чтобы все было по правилам, – со страшной болью и в муках.

Спасибо и на том, что Жажда оставила его. Крес надеялся, что навсегда.

Хозяин Шкурного дома постоянно где-то пропадал, и до позднего вечера Крес с Адой были предоставлены сами себе. После той беседы в первый вечер их знакомства они с Лешим почти не общались, но Креса особо не волновали привычки травника – лишь бы не выдал его людям Асы. Если его новый знакомец не будет болтать языком где ни попадя, рок’хи скорее всего вовсе не узнают, что печально известный Крысолов все еще жив живехонек и обретается в хорошо им известном Шкурном доме. На это у травинка были все возможности – он Кресу ничем не обязан, а богатым он точно не выглядел.

Крес каждый вечер не отходил от окна, смотрел и смотрел в густеющие тени, на деревья, обступающие Шкурный дом со всех сторон и ждал, что вот-вот захрустит снег и из-за деревьев выйдет с десяток вооруженных псоглавцев. Но его взору представала неизменная белая круговерть, которая свалилась на Лес в памятный вечер, и так до сих пор не унялась. Девственную чистоту снега нарушала одинокая полоска следов, когда хозяин Шкурного дома шел обратно, иногда принося с собой теплое молоко для Ады. Действительно ли он был на их стороне? Или просто ему еще не предложили достаточно весомое вознаграждение?

Когда снегопад чуть угомонился, снаружи послышались голоса. Крес аккуратно выглянул на улицу с тяжелым сердцем и кочергой в пальцах. Ему было от чего расстраиваться и без нежданных гостей.

Солнце заливало заснеженную лужайку, отсвечивало бриллиантовой россыпью на растущих сугробах, а из-за кустов, засыпанных свежевыпавшим снегом, выглядывали любопытные мордашки детишек с четким намерением сунуть в Шкурный дом свои носики.

Крес, почесывая свой шрам, молча выругался. И в гробу от них не укрыться! И здесь достали! Сеншес их знает, чем оболтусам так приглянулся этот сгнивший кусок дерева, раз они здесь постоянно ошиваются. Как минимум одного из них Крес узнал – рыжик был Иессой.

– Леший! Леший! – хором запели они, осмелев.

Очаг вовсю дымил, так что без толку было делать вид, что никого нет дома.

– Пошли отсюда, негодяи! – крикнул Крес, сам не узнавая своего охрипшего голоса. – Я вас не звал!

– Ну, Леший! – не унималась малышня. – Ты же обещал!

И чего этот тип им мог наобещать? Глодай его кхамер, лучше бы сидел и помалкивал…

– Ничего я вам не обещал, прочь!

– Врешь! – заголосила мелкая псоглавка с длинными косичками и ярко голубыми глазами. Шуна, судя по голоску, который при свете дня звучал еще маслянее. – Обещал поиграть с нами. Показать, где кхамеры наружу вылезают. Мы специально блины принесли.

Действительно в руках у девчушки была тарелка, накрытая полотенцем.

– Леший! Леший, ты там? Выходи! – заголосили детишки со всех сторон, скрипя сугробами все ближе.

Кресу совсем не хотелось устраивать представление, но по-другому согнать их со двора он возможности не видел. Утром они бегают сюда ради развлечения, вечером начнут строить планы на грядущий день и посвящать окружающих в них. И так мало-помалу тропинка приведет в Шкурный дом кого не надо…

Пришлось вылезти из дома, предварительно обернув лицо черной тряпкой. Детишки, столпившиеся в кучку, громко запищали, когда он с диким рыком окатил их из бадьи. Результат получился выше всяких похвал – на снегу осталась только тарелка с блинами.

Он наивно понадеялся, что засранцы больше и носа сюда не сунут, но горько ошибся. Дети стали приходить каждый день и играть в снежки прямо под окнами. Сколько Крес на них не рычал, на следующий день игра возобновлялась.

* * *

Была середина ночи, когда Леший, выбив дверь ногой, влетел в дом и бросился затаптывать очаг. Крес рванулся с постели, хватаясь за свою кочергу. В голове еще грохотали трубы и ревело пламя. Пару мгновений назад ему казалось, что какой-то гремучий алый поток несет его неизвестно куда, а вот он уже на карачках ползет к своему товарищу по несчастью, пытаясь вызнать, что за переполох.

Хозяин Шкурного дома, тем временем, занавесил все окна и, прижав палец к губам, осторожно приподнял занавеску. Снаружи валом валил снег.

Крес сидел, задержав дыхание, и не мог понять спит он или это происходит на самом деле. В какой-то момент он ясно услышал звон стали и рев боевых рогов. Леший так и застыл с приложенным к губе черным пальцем, как будто призывал прислушаться к торжественности этого страшного момента.

– Нападение?.. – с замиранием сердца Крес озвучил очевидную мысль, которая резала его, подобно ножу.

Леший кивнул.

– Очень надеюсь, что сюда не додумаются добраться. Иначе плохо.

Вслед его словам разверзся целый вулкан нечеловеческих криков. В одно мгновение ночь пронзил знакомый треск крыльев, которые уносили погонщиков в небо. И очень долго каждый порыв ветра звучал точно вой, терзаемых железом адских созданий. Они сидели так довольно долго, приглядываясь к чернеющей чаще, обуреваемой отдаленными боевыми кличами, криками боли и боевым ражом. Крес уже забыл дышать, пока слушал голос нынешней ночи. Даже когда Леший ушел вглубь дома, он не сразу смог заставить себя бросить бдение и вернуться к еще теплому очагу и женщине, которой сейчас было куда тяжелее, чем обоим мужчинам. Он еще мучил себя мыслями о том, кто же победил в ночной схватке, и чьего появления ему следует опасаться? И кто из них может оказаться хуже?..

– Отойди уже от окна, – раздался уставший голос Лешего. – Только мороз впускаешь. Все закончилось. Если бы победили вампиры, из леса валом повалили бы бабы с детьми.

* * *

Наутро Леший, ни слова не говоря, поднялся спозаранку и за порог. Ждать его с вестями о том, что же произошло минувшей ночью, раньше вечера точно не стоило. А значит, новости могут прийти к нему сами.

И он не прогадал. Уже издалека он услышал знакомое бурчание. Потом скрипнула дверь и…

– Эй, хорек, ты живой что ли?! – воскликнул дед, застыв на пороге. Рядом с ним замерла взмыленная Киша, она поддерживала старика под руку. Оба словно призрака увидали, но Крес, видя обоих живыми и здоровыми, неожиданно почувствовал себя почти счастливым.

Псоглавка помялась некоторое время прежде чем ступить под крышу Шкурного дома, переваривая нечто в своей душе.

– Надо же… – наконец, произнесла женщина, усаживая деда на лавку. – А мы-то думали, тебя…

– Видно постарел наш Хорн, пора бы ему ко мне присоединяться, – горько хохотнул дед. – Ты, милок, больше меня на труп похож!

– Что это значит? – не понял Крес, пока Киша раскладывала на полу стариковское бельишко.

– Умирать я сюда пришел, дурак, – ответил ему дед с лавки. – Нет у меня больше сил, а у них нет больше мочи за мной горшки таскать. Ну, и я уж и сам вижу, что время мое подходит. Та тварь меня вконец в гроб вогнала. Крепче я уж не стану, да и не надо – сам отца сюда отнес умирать, вот и мой черед настал здесь последние свои деньки провести. Вон в том углу он лежал! Там, кажись, от него до сих пор пятно осталось. Но ты не удивляйся – иные общины своих стариков вообще в лесу оставляют кхамерам на прокорм, а у нас все полегче устроено. Для этого и стоит до сих пор этот проклятый дом, прозванный Шкурным. На деле это Прощальный дом – место последнего отдохновения старости.

– Здесь же живет этот…

– Чудик тот, которого дети Лешим кличут? Знаю. Вот мне компания в последний путь что надо.

Крес помог Кише опустить стариковские кости на постель рядом с очагом. Барик, несмотря на свою неуемное бормотание, уже не выглядел таким крепким, как в первую их встречу, когда самого Креса было впору относиться этот Шкурный дом умирать. Всего несколько дней превратили старика в костлявую мумию. Он поблагодарил обоих за заботу и закрыл уставшие глаза.

– Это кто ж такая? – поинтересовалась Киша, оглядывая Аду. – Уж не наша ли чаровница?!

– Она самая, – ответил Крес. – Халса мне ее подарил.

Киша развернула шкуры.

– Ты ее что хочешь уморить?! – выкрикнула она и всплеснула руками. – Д’ахи меня держите, она же пылает вся! Ты что не знаешь, что делать нужно?

– Я…

– Да молчи уж, увалень! Вижу, что сам еле на ногах держишься, того и гляди к д’ахам сам отправишься. Воду иди, набери и не мешайся! – приказывала она.

Креса не нужно было просить дважды – он уже со всех ног несся к речке с ведрами. Снаружи его с испуганным визгом встретили дети, которые пришли проститься с дедом. Соша с Алькой навзрыд плакали, Васса старался выглядеть сурово, хотя и у него глаза были на мокром месте. Остальная компания, которую возглавлял Иеасса, застыла чуть поодаль, вытаращив глаза. От одного взгляда на нового обитателя Шкурного дома, парочка ребят сразу же пустились наутек, остальных со страху просто пригвоздило к месту. Когда Крес, ругаясь про себя самыми последними словами, вернулся с полными ведрами воды, детишки уже помогали Кише с Адой.

– Знала бы я, что тут… принесла бы… – бормотала Киша, выжимая тряпочку и укладывая Аде на лоб. – И чего ты в ней нашел? Хоть бы сиськи, хоть бы жопа какая – и там, и здесь одно название… У вас хоть что-нибудь есть в этом сральнике, кроме воды?! И как такая вообще может здорового ребенка родить… Или у вас все бабы такие немощные? Молись д’ахам, кровопийца, чтобы они сохранили жизнь этой… женщине.

– Я не умею молиться вашим богам.

– Ты ничего не умеешь!

– Неправда, – вступился за него Иесса. – Крысодав убивает… летучих крыс!

– Калечить легче, чем лечить, – хмыкнула Киша. – Прошлой ночью было достаточно убийств. Дайте вернуть с того света хоть кого-нибудь, а то руки уже ноют. Молись тогда своим южным богам, пропади вы все пропадом.

– Это же д’ханка, – пропищала Алька, она сидела в углу на лавке и хлюпала носом.

– Уж не знаю, – помотала головой Киша, поднимаясь. – Сама видела, да не ведаю, кто вы вообще такие, и что от вас ждать. Какая из нее чаровница, если она сама себя зачаровать не может?

Ада сопела от натуги, завернутая в одеяло, как куколка.

– Кровопийца, – обернулась к нему псоглавка с опущенными руками. Ее затуманенные глаза горели от сдерживаемых слез. – Я видела, как тебя резали. Там. Крови было… Я не хотела на это смотреть, но почему-то смотрела. Как у тебя из горла кровь хлестала, и ты булькал ею, как зарезанный баран. Но ты все не умирал почему-то и глядел на свою женщину. И она на тебя смотрела неотрывно, пока Халса ее поил твоей кровью. Он и раньше так делал, каждый раз, когда глаз Шароши на небе показывался. И потом уже она глаза не могла отвести, когда выпила все до капли. Я гляжу, а кровь из тебя, как будто вся вытекла и больше не идет… Чудеса.

Крес не стал отвечать. Что он мог ответить? Чудеса, как они есть.

Киша быстро вытерла слезы и уже пристальнее всмотрелась на него, Крес аж покрылся мурашками от вида ее ясных глаз цвета молодой зелени.

– Кровопийца…

– Крес.

– А?

– Имя такое.

– Ты живой человек?

– Да.

– Не верю.

– Я сам не верю.

Киша потупила глаза.

– Что же ты будешь делать? – она бледнела все больше и больше. – Куда ты пойдешь с этой своей больной девочкой? Лес и зима – верная смерть. А зима на Севере длинная. Иногда она не заканчивается годами. Бывает и такое. Если Лес захочет.

– Должен быть способ, – ответил Крес. – Я хочу запастись травой, которую продает этот ваш Леший. Он говорил, что такая трава отпугивает кхамеров, и что харгеры часто ей пользуются.

– Леший? – ее толстые брови поползли вверх. – О, нет, кровопийца, с ним тебе лучше не связываться. От таких как он лучше вообще держаться подальше. Будь моя воля, мы бы таких вообще на порог не пускали, если бы он не привозил нам серицу – ее запах отпугивает кхамеров и многих других чудищ лесных. Но этот Леший – опасный человек. Подобные ему даже в деревне долго не задерживаются, идут в свою чащу, и только д’ахи знают, чем они там занимаются.

– Я видел, твой муж общался с ним, – заметил Крес.

– Да, – кивнула она, – но этот шибко говорливый, ко мне даже пару раз пристать пытался, по старой памяти. Насильно я его отвадила, дед помог.

Скрипнула дверь. Вошел Муса, подавленный, задумчивый. Но тоже живой.

– Ааа, сколько народу… Вы что все с отцом попрощаться хотите? Ты?!

Муса посмотрел на Креса, как на привидение.

– Уж не мерещиться ли мне? – прошептал он, не сходя с места. – Тебя, наверное, и молния не способна убить, Крысолов.

– Он здесь, волчонок, теперь с Лешим живет, – ответил Барик слабым голосом. – И его женушка, которая д’ханка бывшая, тоже с нами, хоть и болеет она. Вот такая мне компания на дороге к д’ахам.

– Видно д’ахи связали нас и отвязать никак не могут, – диковато ухмыльнулся харгер. – Куда бы я ни пошел, постоянно вижу твое мертвенно-бледное лицо. Покажи шею.

Крес неохотно опустил воротник. Муса заблестел зубами.

– Интересно, – прошептал он. – Шрамы есть, значит, и убить тебя можно! Не показывай его. Пусть думают, что нельзя. Ты тут еще пригодишься, чует мое сердце…

– Сплюнь. Вот поставлю на ноги Аду и поминай, как звали. Чем дольше я нахожусь здесь, тем хуже нам обоим. Я знаю, ночью была битва…

– Ничего ты не знаешь! – махнул рукой Муса. – Битвы и завтра будут. Только больше славных мужей докажут свою доблесть и найдут пристанище рядом с д’ахами! Дело не в этом. – Он подошел ближе и зашептал Кресу прямо в ухо. – Когда твое тело и тело твоей подружки испарилось – только не говори, что не умеешь колдовать, не поверю! – так вот, оказалось, что сын Халсы исчез!

– Не может быть! – вздрогнул Крес.

– Еще как может! Халса няньку до смерти запорол за то, что не уследила за дитем. А та, прежде чем дух испустить, все причитала, что когда тебя резать побежали, кто-то унес малыша за печку и там пропал с концами. Халса чуть с ума от горя не сошел, даже на болота ходил со своими людьми. Без толку, только людьми болото накормил, глупец. Темная история, в общем. Только не говори, что ты еще и в этом замешан!

– Да, конечно, – прошелся Крес рукой вдоль шрама. – Вот она ваша Болотиха...

Крес выругался. Сердце стучит, а все не легче.

– Ладно, еще обсудим, – кивнул Муса. – А теперь выйдите все! Мне нужно переговорить с отцом.

– Спасибо, дорогая, что довела меня, – дед приподнялся и поцеловал Кишу в щеку. – Сам бы я нипочем бы не дотащился до этого гадкого места. А теперь уходи.

Псоглавка бросила прощальный взгляд на больного старика, пролила пару слезинок и направилась к выходу. Крес вышел последним и закрыл за собой дверь, бросив обеспокоенный взгляд на Аду. На полу лежали два тела, одно было завернуто в лохмотья, другое в богатые волчьи шкуры.

– Крысолов! – испуганно окликнул его Васса, который единственный не последовал за Кишей обратно в деревню. Остальные уже скрывались за деревьями.

Избегая смотреть на него дольше одного удара сердца, волчонок подошел и протянул руку. На ладони лежал черный шарик с алой сердцевиной. Старый знакомый.

– Я видел, как Аса бросил его в огонь. На. Забери его, пожалуйста, свой ведьмин камень…

Крес молчал, глядя на адский огонек. Он знал, что его следует забрать – чем дольше камень находится в чужих руках, тем больше бед он сможет натворить. Но не мог себя заставить протянуть руку. Она сама собой полезла к воротнику. Унять боль.

– Он даже не помутнел, пока лежал в углях, – приблизил Васса вещицу к глазам. – Когда никто не видел, я выгреб его из золы. Потом три дня пытался разбить его, чтобы посмотреть, что внутри, но так не смог… Он еще убежать от меня пытался. Знаешь? Вынул ножки и чуть не утек. Насилу поймал.

Крес принял подарок. Пусть кожа горит огнем, но иначе нельзя. Унять боль.

– Ты же правда живой? Или мне все это кажется, потому что ведьма завладела нашими душами?..

– Нет. Я живой. А это никакой не ведьмин камень.

– А что? – испуганные глаза Вассы сразу загорелись любопытством.

– Это ключ. Никому не говори, что он у тебя был и что ты отдал его мне. Ты же никому не сказал?

– Иеасса с Шуной. Мы с ними вместе долбили по нему камнем, а потом ловили горшком. Но они никому не скажут. Точно!

– Ты уж постарайся им объяснить, чтобы держали язык за зубами. Но спасибо.

– Я так и знал, что ты живой, Крысолов. Все говорят, что ты обернулся волком и унес ведьму в самое пекло, к кхамерам!

– Правда? А то все думал, куда девался мой хвост.

– Ага. А еще там, где вы бежали до сих пор колечки и золотые бусинки находят.

– Ну и пусть.

Васса хотел еще что-то сказать, но побледнел, глядя на его оголившуюся шею, быстро попрощался и припустил нагонять остальных. Крес подождал, пока его черная шевелюра не утонет в белом пейзаже. Ладони было горячо.

Муса как раз прикрывал за собой дверь.

– Может быть, еще не поздно убить тебя, прежде чем произойдет нечто совсем нехорошее? – сказал он. – А ну-ка признавайся, снюхался с темными силами там на болотах?

Спустился с крыльца и подошел ближе. Глаза харгера смеялись.

– Шучу. Ты, должно быть, умелый колдун, раз тебя железо не берет. С колдунами я предпочитаю не ссориться. Не хочешь прийти и вызвать победителя на поединок, когда Аса с Халсой выяснят, кто из них больше достоин говорить с д’ахами?

– А что твои это проглотят?

– Нет, конечно! Ты же не рок’хи, а вообще непонятно кто. Но я бы посмотрел на их рожи, когда кто-то навроде тебя ступит в священный круг. Но я хочу сказать тебе вот что, – он наставил на него палец. – Думай о грядущем событии, вне зависимости от того, интересна ли тебе наша судьба или нет. Халса старик и он подавлен после всего, что произошло, но точно еще не побежден. А Аса не самый лучший боец, но упорства ему не занимать. Кто бы из этих двоих не одержал верх, тебе и твоей… бабе придется плохо. Более того – не все согласятся терпеливо дожидаться воли нового д’ахера, а решат сделать дело по-быстрому и преподнести ему твою голову в знак верности. И спасти тебя может только одно.

– Удиви меня.

– Тебе теперь выпала тяжкая доля ухаживать за моим отцом, пока он не испустит дух и не предстанет перед д’ахами. Он сам уломал меня отнести его в эту конуру, где место только призракам. Дома у нас больше нет, спасибо крысам. Я рад, что умрет он не в одиночку и до него не доберутся кхамеры, иначе пришлось бы его вообще к дереву привязывать, как в старые времена. Достойно проводи его на Тропу, когда придет время. Я пока сделаю все, чтобы никто из самых горячих голов не притащился сюда за твоей драгоценной гузкой, пока одни будут готовиться к поединку, а другие провожать мертвецов и восстанавливать то, что уничтожили крысы прошлой ночью.

– Мы с Лешим всю ночь просидели в засаде. Много погибших?

– Не знаю, не считал. Но будет еще больше… Эх, в паршивое же время мы решили менять д’ахгера, и, чую, выйдет нам это болью, кровью и смертью. Это тот камень, про который говорила эта твоя… как ее, суку?!

Крес и забыл, что все еще сжимает его в кулаке.

– Да, – не стал кривить душой Крес. – За ним приходила Мерай.

– Чудная вещица, – пригляделся Муса к камешку. – А не его ли тогда выплюнула твоя подружка?!

Муса фыркнул и начал хохотать так, что у него на глазах выступили слезы. Крес, глядя на него, не смог сдержать улыбки.

– Да, спасибо, что нашли его...

– Я так чую, что эту суку такая счастливая новость не успокоит?

– Ее вообще мало что способно остановить. Нет, человека более мстительного, чем Мерай. А вы уже встали на ее пути, и просто так она отсюда не уйдет, пока не сожжет здесь половину леса.

– Это хорошо, что ты мне это сказал, – ухмыльнулся Муса. – Теперь будет больше резону насрать ей под юбку. Мне противно знать, что многие из тех, с кем я долгие годы ходил по Лесу, в самом деле, хотят вести дела с крысами…

– Я уже говорил, что не собираюсь задерживаться у вас, – сказал Крес. – Но мне нужно дождаться, когда Ада сможет хотя бы держаться на ногах.

– Небольшой у тебя выбор. Умереть здесь, либо умереть там.

– У вас его нет вовсе.

– Почему же? Умереть на коленях или умереть сражаясь! Перспектива идти на север для некоторых хуже, и я их могу понять. Там смерть и тут смерть… Ну, да. Похоже.

– Я собираюсь уйти, так или иначе. Пусть твоя совесть будет чиста. Но мне нужна трава, которая отпугивает кхамеров.

– Серица? Такая есть, но ее очень мало. И не могу я тебе ее отдать. Пускай зимой кхамеры посмирнее, но совсем без травы полгода сидеть в деревне безвылазно не получится. Тут каждая горстка на счету.

– Я хотел купить ее у местного травника, которого некоторые называют Лешим.

– Эхх, опасно с такими людьми водиться… Мы сами якшаемся с ему подобными не от широты душевной.

– А что в нем такого особенного? Он показался мне чудаком, не более.

– Этот, да, он может сойти за безобидного полудурка, – кивнул Муса. – Но есть другие из его рода-племени. Хотя и племени у них никакого нет. Это изгои, сросшиеся с Лесом. Они редко показываются на людях, предпочитая наведываться только время от времени. У меня первой мыслью было, когда я наткнулся на тебя в лесу, что ты один из них. Но нет, не похож. У тебя пальцы не черные.

– А почему у них черные?

– А хер их знает, – Муса сплюнул. – Может они много в жопе ковыряются или еще где. Этот хер болтун страшный. Даже на к’хул приперся, хоть его и не звали, мучал меня какими-то идиотскими сказками. Про тебя спросил пару раз.

– Про меня?! Что именно?

– Кто такой… Откуда… Ничего я не знаю! Сказал, ты моя проблема и нечего в мои дела нос свой совать. Ты главное помни, Крысолов, когда будешь с ним насчет травы говорить: в глаза ему особо долго не смотри и будь всегда начеку. Бывает, пошел человек с ним сговариваться, а потом пропал. Был и нет! Говорят, они с собой в Лес людей уводят. Зачем? Никто не знает, но если Лес кого берет, то обратно не возвращает.

Муса отошел и аккуратно приоткрыл дверь.

– Спит, старик, – вернулся он. – Он единственная твоя защита. Если у парней Асы еще осталась хоть крупица уважения к его старости, то тебя здесь никто не тронет. Пока старик жив, конечно.

С этими словами Муса сунул руку за пазуху. Пошуровал там некоторое время и вытащил на свет пару серебряных камешков.

– Вот. Не надо меня благодарить, – сунул он Кресу серебро. – Главное ухаживай за ним. Не хотел я этого говорить, но в твоих интересах, чтобы он жил как можно дольше. Киша будет приходить время от времени, твою подружку тоже попользует. Может, Вассу пошлю, если жена занята будет. Все сказал. Бывай! До свидания на кругу д’ахов.

– Ты хочешь, чтобы и я пришел?! Они же убьют меня.

– Нет, – помотал головой Муса. – В этот день нельзя проливать кровь вне этого священного круга. Все, кто решит свести счеты – навеки прокляты. Так что придешь – не тронут. Заодно покажешь, что не боишься их.

Он ушел. Крес вернулся в дом. Дедов храп стоял горой.

* * *

– Крысолов! Леший!

Крес не отвечал. Не было ни сил, ни желания.

Скрипнула дверь.

– Крысолов… – шаги.

Крес поднялся с упорным желанием гнать их отсюда тумаками, потянулся за кочергой. Три робких фигурки расплывались в предутренней синеве. Ада что-то бормотала сквозь сон.

– Крысолов… Мы тебе. Вот.

Положили что-то на пол и умчались.

– Мы никому не сказали, – бросили уже на пороге. Хлопнула дверь.

Крес дополз до мешка, открыл. Запахло пирожками.

Глава XVIII. Пепел

Ее отчаянный крик затихал, словно она падала на дно глубокого колодца, и эхо все еще отскакивало от стен. Казалось, что оно поселится в его голове навсегда и будет вечно проклинать самыми последними словами.

Ненавижу! Ненавижу! Умри! И пусть умрет все хорошее, что было у тебя в жизни!

Но он ошибся. Крик скоро бросился вслед за ней и пропал вместе с болью. Все было кончено.

Опустошенный открыл глаза.

Белым-бело вокруг.

Нет, это был не снег. Это был пепел. Он лежал повсюду и летал по горячему воздуху. Лес на расстоянии в сотню шагов кругом выгорел полностью – на месте деревьев почерневшие, кривые коряги. Одна за другой они рушились под своим чудовищным весом, поднимая ворох пыли. Как бы одно из них не похоронило его под собой.

Ноги почти не двигались, он их едва чувствовал, но подтягивал себя к ручью. Хотелось захлебнуться в воде – слишком дорого ему дались эти несколько дней мучений. Он не мог дождаться, когда же он сможет окунуть голову в бурлящую, холодную воду.

Увы, но ручей тоже оказался засыпан вездесущими белыми хлопьями. Стало еще хуже, его чуть не вывернуло наизнанку. На языке осталось ощущение, словно бы он набил рот пеплом, а не лакал эту теплую, мутную водицу. Мерзость. Выблевать все и попробовать снова. Когда с гор стечет нормальная вода? Может броситься туда и закрыть глаза, предоставив потоку самому распоряжаться его телом? Он вынесет его в чистую, ледяную реку, поближе к тому месту, где живет песий народ – ведь туда ему нужно? Нет. А куда ему нужно? Он не знал. Он вряд ли сейчас способен даже подняться на ноги, не то что куда-либо дойти. Подняться и переставлять ноги, не падая, нести свое тело вперед – такой трюк почти чудо после того, что он пережил. Сердце даже не заметило, что все закончилось, продолжало долбиться в груди, словно лежало на сковородке. Хватит. Хватит уже. Он победил.

Победил – какой глупостью отдавало это слово. Победил что? Собственный Талант, который грыз его почище подземных пожирателей плоти? Да, Талант умер, проклиная его и весь белый свет, и что дальше? Он всерьез собрался радоваться такому «триумфу».

Может быть, он решил, что победил Лес? Нет, даже думать не смей. Этот небольшой пятачок, который выжгло Талантом, – лишь прыщ, который Тайга даже не заметит. Она возьмет реванш сегодня или завтра, когда земля остынет и пепел завалит снегом; летом все зарастет травой, новые деревья встанут здесь через пару лет – мгновение в жизни Тайги. Все следы потонут со временем, и Лес снова станет таким, каким и был до этого дурацкого недоразумения.

А вот ты, человечек? Как ты выпутаешься из своего положения и сможешь обмануть Лес? Хотя, какой ты теперь человек. Ты теперь Опустошенный. Или, на языке абелей, нито.

– Нито, – попробовал он на язык это слово. Звучало сухо и пусто. Почти так же, как чувствовал себя сам Опустошенный – сухой и пустой оболочкой. Сухая и помятая коробка, внутри которой нет ничего кроме воздуха. Дырявый горшок, выброшенный в канаву. У него внутри даже не осталось крошек, чтобы заинтересовать бездомных кошек и тараканов. Нито. Какое точное слово.

Он зажмурился и невольно попытался прикоснуться к нему, как делал раньше с опаской. А сейчас на месте Таланта зияла огромная холодная дыра с рваными краями. Опустошенному на мгновение показалось, что нечто внутри вот-вот откликнется на его мольбы и даже заболит резкой, но хорошей болью. Но нет, призрак пропал, стоило ему сунуться туда – дыра оставалась дырой.

«Нито и ничто», – подумал и прошептал Опустошенный, укладываясь обратно на землю, в пепел, который проникал повсюду, даже прокрался в нос, и он от души чихнул. Белизна опадала, погружая в себя, как в молочное облако, горькое на вкус. На пепелище так тепло, что не хотелось двигаться и спасать свою жизнь, так что Опустошенный постарался уснуть до того, как холод и снег заново возьмут свое.

Даже представить больно, что сейчас придется подниматься и учиться ходить заново. Шаг за шагом, пока ноги немного не привыкнут к своей изначальной миссии. Ходить и стремиться идти. Куда-то через бесконечный лес. Навстречу безумному, дикому холоду, который все равно спеленает и подчинит его. Ради чего ему, уродцу с дырой внутри, вставать сейчас на ноги и идти сквозь этот мрачный холодный лес?

Опустошенный приподнялся и растер золу в пальцах. Это то, что осталось ему Таланта? Не мог же тот вправду просто пропасть или лопнуть, как мыльный пузырь? Собрать бы весь этот пепел в мешок и отнести в Альбию. Ну-ка гениальные алхимики со всех земель, сможете ли вы снова превратить эту кучу золы обратно в ту силу, которая должна была сделать его бессмертным?

Нет, глупости все это. Все надежды и мечты рассыпались прахом, оставив после себя горсточку в память о детских грезах. Да и горсточку положить некуда. Его одежда сгорела вместе со всеми вещами, которые еще оставались – сам он до макушки засыпан пеплом. Так он не замерзнет слишком быстро, а поглядит на следы выгорания. Но и этот пепел скоро унесет ветром.

Он провел рукой по плечу – показалась розовая, но вполне здоровая кожа. Странно, что огонь не навредил ему. Опустошенный провел по волосам – тоже на месте, хоть и были страсть какие грязные. Хотя стоило ли удивляться, раз то пламя, что пылало внутри все эти страшные дни, оставило ему жизнь…

Его начало потряхивать, он обхватил себя руками и постарался унять рыдания. Вода все еще переливалась напополам с золой, сколько же можно?! Дай мне, уже, наконец, умыться, сука?

Не хочет ли Опустошенный сказать, что еще не отчаялся? Он собирается спасать свою жизнь? Ползти по снегу? Ради чего и куда? Ради того, чтобы замерзнуть, побегав немного голыми пятками в сугробах? Стоит ему сейчас выйти из обгорелого круга, который еще теплится, его обнаженного и беспомощного ждет скорая смерть. Может, удастся облепиться пеплом, и этого хватит чуть продлить его мучения? Глупости-глупости – ничего другого ждать не приходилось.

Опустошенный даже не знал, не забрал ли его Талант еще парочку человеческих трюков с собой в бездну, а он всерьез рассуждает о том, чтобы подняться на ноги и продолжить жить. Ходить, плакать, переваривать пищу… твердо держать конец? Теперь девочки тоже отменяются?

Нет, не смейся. А лучше пойди и проверь. Девочек так много в… Альбии. Как раз к весне и доберешься, а они как раз выйдут на улицы встречать героя в своих воздушных платьях и белых чулочках. Помнишь?

Он помнил, как краснел при одном взгляде серых, зеленых и голубых глаз. Но ему было хорошо, когда они на него смотрели и улыбались.

Хорош герой и красавец. Нито, пустой и нелепый седой дурачок. Разбегутся все от него с криками, когда он страшный, обросший и грязный вылезет из леса. Наверное, не сможет и шага сделать через границу, как его истыкают стрелами еще на подходе. Интересно, что это за чудовище вышло из Дикой Тайги, начало кричать, размахивая лапами? Хоть кто-то слышал?

Плевать, главное напиться до отвала. И он пил эту безвкусную теплую воду, пока желудок не запротестовал, и ему не пришлось отдавать ее обратно. Глупый ты дурак… Сарет.

Да, он вспомнил свое имя, наконец. Сарет. Его звали Сарет, давно еще. Когда он был еще полноценным.

Опустошенный задрожал и принялся растирать плечи, хоть и понимал, поплевывая в жерло вулкана он бы добился большего. Холод уже подбирался к нему – начинался снегопад.

Он погибнет в любом случае. Так стоило ли дергаться и барахтаться?

Обняв себя, Опустошенный, прозванный Саретом, поднялся и доковылял до места, где когда-то был их лагерь. Осталось хоть что-нибудь? Порывшись в золе, он обнаружил лишь пару почерневших тряпок.

Нет, больше ничего. Пусто. Только пепел и ветер, пробирающий до костей.

Очень скоро Тайга схватит его, чтобы уже никогда не отпустить. Солнце не успеет обойти и половины неба, как это случится. Что же прикажешь делать?

Идти. Во имя всего на свете – идти. Просто идти, покалывало на языке. Здесь больше нечего делать. Здесь сгорело его прошлое, а он должен идти – ради будущего. Что это за будущее и кто ему его обещал, Сарет как-то забыл поинтересоваться. Но пошел, неловко переставляя ноги. Куда-нибудь он все-таки дойдет. Пусть он вдоль ручья, как он наставлял сестренку. Может быть, он еще сможет встретить ее?

Или ее обмороженное тело? Хорошая же встреча. Не сидела же она под кустом, выжидая все эти дни, когда он уже выгорит, наконец?

Ну, а вдруг.

И вправду, – подбодрил он себя, пока шел, – сидеть здесь и ждать, пока пепелище остынет, вырывая по капле мгновения жизни, ужасно глупо. Пусть бы он пошел дальше, он и идет дальше. Это все равно лучше, чем сидеть, жалеть и ругать себя. Можно же ругать и жалеть на ходу! Все прошлое оставить позади.

В этом страшном Лесе наверняка еще есть что-нибудь, на что не грех поглядеть, прежде чем холод доконает его.

Вот пепелище осталось позади, а под его босыми стопами захрустел настоящий, обжигающий снег. Сотрясаясь каждый шаг, Сарет вскоре горько пожалел, что вообще вышел из теплого круга. Но возвращаться не стал. Какой смысл? Так умереть проще и быстрее.

Холод. Не осталось ничего кроме холода. Сеншес… будь милосерден. Убей его побыстрее. Не мучай.

…Викта тоже ушла сюда умирать.

Но у сестры хотя бы был философский камень с собой. Он не даст ей умереть так глупо, как умрет он.

Будь в его распоряжении хотя бы пара сапог, может он и отыскал бы сестру. Маленькую, вмерзшую в сугроб, сжимающую его философский камень, его подарок. Но такими темпами он точно ее не разыщет. Не успеет солнце собраться за горизонт, когда Сарет повалится в снег с отмерзшими конечностями.

Интересно, как далеко она успела уйти. Не станет же она возвращаться за ним? Ну не дура же она?

Наверняка сестра уже за мили от этого места – спасает свою жизнь и свое будущее изо всех сил.

* * *

Сознание вернулось, и пожар головной боли начал разгораться, отгоняя от себя остальные чувства. На голове набухала громадная шишка. Викта застонала – Сеншсе, как же больно… Звон в голове только нарастал, грозя свести с ума.

Она хотела потрогать шишку, через которую в нее затекает боль, но руки не дались ей – оказались крепко-накрепко стянуты толстыми ремнями. Нитсири не мгла пошевелить даже розовым мизинцем, проглядывающим через порванные и давно нестиранные чулки. Где ее сапоги? Почему она босая? И сидит прямо на снегу, широко расставив ноги, привязанная к какому-то дереву…

О, Сеншес… Как же болела голова…

Сквозь деревья прокрадывалось утро – неспешно, лениво разгоняло оно синеву, заливая все тягучим, молочным туманом. А в голове гудел колокол, бился о ее черепушку своим языком. Нитсири попыталась поднять голову, застонала и зажмурилась – смотреть прямо на огонь в десятке шагов от нее было выше ее сил. Пламя слепило, прожигало мозг насквозь. Кажется, левый глаз заплыл – видимо, тот удар был не единственным. Она аккуратно приподняла здоровое веко. Через щелочку разглядела бугристые тени с рыжими бородами, мех и железо – псоглавцы, кто же еще?..

«Сеншес, покойница… покойница!» – затряслись ее коленки от дикого ужаса.

Тени громко разговаривали, смеялись своим варварским шуткам. Никак не меньше дюжины собакоголовых выродков. Двое дикарей копалась в ее сумках, совали съедобное в зубастые дыры в бородах и выбрасывали ненужное прямо в снег. Это же ваши вещи, дурни! Сама собирала их по хижинам ваших собратьев, а вы бросаете их. Когда один из них вытряхнул остатки поклажи на землю, у Викты упало сердце – вот так просто добыча, которая досталась ей кровью и потом, лежит на земле, никому не нужная. Пустая сумка полетела в костер и начала сворачиваться черным цветком. Псоглавец похлопал себя по коленям, плюнул в пламя и отошел к своим дружкам, которые как раз расправились с другой сумкой. Вскоре и от нее ничего не осталось. Дикари, возьми их Сеншес.

Нитсири с удовольствием обложила бы их матом, но вместо этого только застонала от резкой иголочки, которая пронзила ее мозг, и согнулась. Вернее попыталась, ибо ремень не дремал – удавкой впился в ее шею и душил, пока она не выпрямилась и не проглотила иголку.

Чертовы дикари… приложи они ее чуть сильнее, и Викта больше никогда бы не очнулась. Она понадеялась, что хотя бы зубы целы, но язык наткнулся на препятствие – ее рот заткнут тряпками! Из глаз ринулся поток слез, следом за ним закапало из носа.

Еще хуже… дышать… нечем. На воздух! Воли!

Она заперта, связана, задыхается, один на один с этой спицей в голове, которая все не унимается. Кажется, что-то теплое и влажное течет по щеке. А следом заползают насекомые, чтобы полакомиться кипящим мозгом.

Вытащите кляп, изверги! Дайте вдохнуть морозный воздух, хоть чуть-чуть протрите ее горящее лицо снегом! Пожалуйста…

Жу? Где псоглавка? Кажется, это ее тоненькая тень позади скалоподобных спин сидит, поджав ноги, и это ее глаза-бусинки дрогнули, когда Викта очнулась, морщась от колючих иголок.

Как же Жу, наверное, довольна, что судьба повернулась приличным местом? И не придется переть через снег по темноте совсем одной до деревни, где тебе только и останется ждать, когда чудища учуют запах твоей плоти.

Теперь она со своими. А нитсири, ее мучительница, скоро ответит за все то, что сделала с нею.

Да, глаза обещали именно этого. Черная ненависть.

Камень? По-прежнему в кармане? Слишком просто. Тело ломило так, что нитсири едва могла пошевелить пальцем на ноге. Обыскали, как же иначе… – они сколько угодно уродливые выродки, но не полные идиоты. Теперь ее драгоценность будет красоваться на веревочке у сучки одного из этих кобелей. Викта лишь надеялась, что философский камень заставит псоглавку как следует помучиться.

Дотянуться бы до него. Попробовать… Но стоило ей только подумать об этом, как голову тисками сжала боль, нитсири бессильно ударилась головой о железную кору. Нет, слишком болит… Слишком тяжело не то, что дергать Талант, просто дышать носом тяжело. Соберись же, нитсири! Надо пробовать… Сеншес, он у них, она его чувствовала!

Псоглавка смотрела, не моргая, не отводя своих черных угольков от ее заплывшего лица. Он у нее, да, – Жу почти кивнула на ее отчаянный вопрос. Умная. Злая девочка. Отдай, а? Жу…

Жу и не думала подходить или оповестить своих новых друзей, что нитсири очнулась. Что это? Милосердие или псоглавка, наоборот, наслаждалась каждой искоркой боли в ее глазах и растягивала удовольствие?

Но псоглавцы уже вскакивали с мест, когда один из них наставил на Викту свой толстый палец. Самый рослый и волосатый подошел к ней, сел на корточки и что-то гаркнул ей в лицо, обрызгав горячей слюной. Нитсири похолодела, когда перед ее носом выросла блестящая сталь – в этих лапищах Рубиновый клинок казался детской игрушкой.

Над Жу склонился один из выродков и принялся что-то говорить. Жу с трудом оторвала глаза от Викты и проговорила несколько тихих слов, потонувших в ответной тарабарщине. Вновь стрельнула глазами в сторону нитсири, которая обливалась потом от страха, и закатала рукава, обнажив запястья. У псоглавца отвалилась челюсть, он вскочил и закричал что-то остальным. Сталь убралась прочь, но Викта чувствовала себя еще хуже – казалось, если бы выродок начал ее резать, она бы испугалась не меньше.

Теперь вся дюжина столпилась вокруг Жу, рассматривая и ощупывая ее изуродованные руки. Запястья и предплечья псоглавки были чудовищно попорчены шрамами и ожогами. Главарь с Рубиновым клинком забормотал что-то глухим голосом, псоглавка энергично закивала вся красная от стыда. Она что-то сбивчиво рассказывала и все посматривала на Викту, и от каждого ее слова и взгляда, от каждой тени на мрачнеющих мордах ее сородичей, сердце Викты стучало все быстрее. Голос псоглавки дрогнул, и на высокой ноте она сорвалась и разразилась горьким рыданием, не в силах продолжать свой рассказ. Главарь кивнул, и ей разрешили опустить рукава и уйти подальше.

Подальше от места судилища.

Они сошлись над ней, как скалы, закрыв свет от костра широкими плечами. Викту всю передернуло от резко заметавшегося сердца и осознания подступающего рока, но ремни когтями впились в ее запястья – держали крепче рук палача. Псоглавцы грохотали над ней, на нее пальцами, размахивая руками. Викта не понимала ни единого слова, но вздрагивала каждый раз, когда глаза выродков опускались на нее, а пальцы на рукоятях топоров и копий сжимались все сильней.

Тут псоглавец со снежно белыми волосами резко подошел к ней – Викта зажмурилась до белых искорок, вся сжалась в комочек и чуть не потеряла сознание от страха. Между ног сразу стало тепло, мокро и очень обидно.

Долго ничего не происходило, никто не трогал ее.

Викта ничего не понимала – ни один не коснулся ее даже пальцем. Вместо этого они отступили, от омерзения сплевывая на землю. Быстро похватали вещи, побросали в реку все лишнее и скрылись между деревьями, словно их и не было вовсе.

…

Жу сделала пару нетвердых шагов за ними, но задержалась и какое-то время стояла, глядя на униженную Викту, и молчала. Потом разжала кулачок – на ладони сверкал философский камень.

Ее камень, ее драгоценность! – псоглавка ухмылялась, ее глаза пели в свете пламени и отчаяния нитсири.

«Хочешь его?» – спросила она одним взглядом.

Викта очень хотела. До припадка, до истерики, до дрожи во всем теле. С удовольствием сейчас бы упала на колени перед этой тупой шавкой и вылизала ее ботинок – все что угодно, лишь бы получить свою драгоценность обратно. Могла бы, если бы не тряпка во рту и не ремни.

«Развяжи меня, Жу? Помнишь, как я бросилась за тобой к краю обрыва?» – спросила Викта мычанием и слезами.

«Помню», – ответили ее глаза. – А еще я помню, как ты резала мне руки, чтобы накормить эту проклятую вещицу. И спасла меня ты только для того, чтобы я была бурдюком с кровью».

«Нет, нет, Жу!» – плакала она, но сама в глубине души понимала, что это правда, и чем больше она лжет, тем сильнее натягиваются ремни на ее шее.

Скажи правду. Очень радовалась такой удаче, что встретила живую девочку в вымершей деревне. Наверное теперь жалеешь, что не зарезала ее сразу, чтобы разлить кровь по бутылкам – на дорожку.

Так бы поступила истинная абель, а не трясущаяся кошечка, запутавшаяся в своем поводке и полуживая от страха. Теперь мяуч сколько влезет, дурочка. Раньше надо было резать и колоть. Либо ты, либо она – вот непреложный закон Леса. Ты выбрала.

А вот теперь настал ее черед выбирать. Какая участь ждет преступницу и ведьму?

«Да, – кивнула псоглавка. – Теперь ты все понимаешь».

Повернулась и швырнула философский камень в кострище. Подошла к полуобезумевшей от отчаяния нитсири, харкнула ей в лицо и бросилась догонять своих. Ее уже кликали.

Глава XIX. Очень опасный человек

Они пришли под вечер. От них разило вином и злобой.

Первыми их встретил дед Барик, который сидел на завалинке, завернувшись в одеяла, курил трубочку и дышал свежим воздухом. «Попрощаться с солнышком» – так он это называл.

– Гольга! Мальга! – поприветствовал он гостей, не успели те подойти к крыльцу. – Вы чего это приперлись так поздно? Со мной что ли попрощаться хотите? Так давайте, я вас расцелую в обе ваши рябые щеки.

– Не к тебе мы, отец. Хотим вернуть то, что этот крысиный выродок у нас отнял.

Дед к тому времени уже успел справиться у Креса во всех подробностях, что же на самом деле произошло в Сердце-доме, и отнесся к произошедшему по-старчески спокойно: «д’ахи свое подали, д’ахи свое и забрали». Крес рассказал даже о том, что он узнал в доме у Болотихи. Дед на такие новости тоже не покривил душой: «Догадывался я, что этот сопляк не простой сопляк. Ну, надеюсь, Халса погоняет своего нерадивого отпрыска по солнышку».

Гольге с Мальгой Барик сообщил ровно то же самое. Это им не очень понравилось.

– Ты дед, че с рефа рухнул, так говорить про нового д’ахгера? – взбеленился Мальга.

– Кто новый д’ахгер? – ответил дед, поднимаясь на трясущихся ногах. – Аса? Аса может сам прийти сюда и разъяснить, кто назначал его д’ахгером, а не посылать кого попало за больной бабой. Д’ахгер у нас один, Халса, и вам пора бы вспомнить, чем ваши отцы ему обязаны. Может напомнить, Гольга? Что забыл лицо своего отца? Он-то не забыл. На нем было много отметин.

– Помню я все, – сказал медвежонок Гольга, потупив взгляд. – Но Халса потерял уважение д’ахов! Это все знают!

– Халса потеряет уважение д’ахов вместе с жизнью после назначенного поединка, согласно Закону, и вы это хорошо знаете, – ответил дед, и глазом не моргнув.

Покачиваясь, он заступил им дорогу:

– До тех пор называть этого мудака д’ахгером это как дырку хером величать.

– Ты, отец, конечно, уважаемый человек, но ты сейчас не прав, – покачал головой коротыш Мальга. – Отойди, отец, – он принялся отталкивать старика, – тебе все равно недолго осталось. Не доводи.

– А ну пошли нахер с моего двора! – заверещал дед, пытаясь справиться с ними одной рукой, но ноги его подвели, и он рухнул наземь.

– А, вот и этот, – сказал Гольга, увидав Креса, выходящего из дверей. – Куда ведьму эту дел? Не твоя д’ханка! Аса теперь ею распоряжается.

– Идите и заберите ее, если сможете, – сказал Крес, смотря охотникам прямо в глаза.

Не следовало быть семи пядей во лбу, что не понимать, что эти двое вооружены и ждут не дождутся момента, когда же можно будет заблестеть железом.

Сеншес знает, чем бы все это закончилось, если бы не движение сзади. Крес уже решил, что это Леший вернулся пораньше, но во двор ступила Киша с мешком за спиной. Псоглавка остановилась, опустила ношу на землю. Из-за ее спины выглядывали все трое – Васса, Соша и Алька.

– Поздно уже, – сказала она тихим, но твердым голосом, так чтобы все услышали. – А вы тут при детях херами меряетесь. Гольга, тебя там твоя жена ждет, не дождется. А ты тут, сволочь бессовестная?! Пошли отсюда, быстро!

Гольга постоял немного с таким видом, словно его только что окатили ушатом с помоями. Ни слова не говоря, он покачался на месте, повернулся и зашагал прочь. Мальга с отвращением плюнул тому в след. Потом обратил глаза обратно на поверженного старика и на Креса, который уже был готов бить псоглавца в в лицо, если тот хотя бы попробует сделать неверное движение.

Но Мальга снова сплюнул и побрел вслед за своим дружком. Киша проводила его строгим взглядом и направилась к дверям Шкурного дома.

Крес не без труда поднял деда и попытался увести его внутрь, но Барик не дался:

– Вот собаки, как быстро конуры меняют, – жаловался он, усаживаясь обратно на лавку. – Еще вчера с Мусой из одного кувшина мед пили! Сегодня там, завтра здесь, где пахнет лучше. Они и родную мать и продадут, только чтобы жирнее намазали. Тьфу!

Киша с детишками разбирала что-то в избе.

– Напросились – не мешайте. Идите во двор, к деду.

– Что ты делаешь? – спросил Крес, когда за детьми закрылась дверь.

– Не видишь? – бросила Киша, разбирая пожитки и меняя белье. – Не хочу, чтобы дед здесь с голоду помер и в говне купался. Пусть хоть здесь умрет спокойно.

Молча она сунула ему в руки какой-то мешочек.

– Ты забыл, – проворчала она.

Крес открыл его – там лежало то, что он умудрился наскрести за пару месяцев и даже больше: белье, кое-какая еда и… его кнут!

– Держи свою женушку, – сказала Киша, опускаясь перед Адой на колени. У нее в руках был горшочек с каким-то пахучим чем-то крайне пахучим. Киша натерла девушке грудь и спину и завернула в одеяло. – Будет бить ночью – держи! И не отпускай, пока не успокоится и не уснет – снадобье крепкое. Вот, молоко. Тут немного, но на пару дней должно хватить. Холодное не давай – вскипяти прежде. Показать как или сам догадаешься? И еще кое-что…

– Спасибо.

– За стариком ухаживай. Муса, велел.

Киша собралась домой уже затемна.

* * *

– Ты это… хорек, – сказал дед, когда они ложились по постелям.

– Думаешь, они еще вернутся?

– Не, я не про этих мерзавцев, – Барик помялся. – Трусы они. Только с пьяни сюда поперлись. Боятся они того чудика, который здесь зимует, да и самого этого места. Видел, как у них поджилки тряслись, когда они Кишу услышали? Небось, подумали, что этот Леший вернулся. Они сюда приходили, скорее всего, не по своей воле. Был бы я чуть покрепче, погнал бы обоих взашей... Больше не сунутся. Я чего хотел сказать?.. Ты, когда свою деваху на ноги поставишь, мой тебе совет: вали отсюда, подобру-поздорову. А лучше сейчас же взваливай на плечо и беги со всех ног. У этих двоих языки длинные, а ума с горошину. Я, наверное, не доживу до нового д’ахгера. Кем бы он ни был, но тебе точно – один хер.

Крес кивнул. Он и сам понимал это. Старик выглядел очень плохо. Падение явно забрало у него последние силы.

Ада дрожала и стонала во сне. Крес прижался к ней всем телом. Она дернулась несколько раз, и если бы он не держал ее, наверняка разбила бы себе голову об очаг.

– Когда я был одногодок старшенькому Мусы, – рассказывал дед. – Я впервые увидел, как дрались за право быть д’ахгером. Жили мы не здесь, в другой деревне, южнее, и сражались те, кто давным-давно с д’ахами. Бои эти напоминали кровавое побоище, когда один за другим воины крошили друг другу черепа за право говорить с д’ахами. Потом в круг выходили все новые и новые щенки и тоже убивали друг дружку. Д’ахам это очень нравилось и они не препятствовали тому, что брат идет на брата в их славу. Грязное это дело, пусть и священное. Я бы предпочел, чтобы мы убивали крысюков, отвоевывали наши законные земли, чем вспарывали животы друг другу. Гнусное это дело. Выбирать нового д’ахгера, когда враг стоит на пороге. Гнусное…

Он говорил все и тише и все бессвязнее. Потом Крес сам провалился в сон и уже ничего не чувствовал.

* * *

На третий день Ада начала поправляться и крепнуть. Хоть она и спала большую часть суток, но пару раз даже попыталась встать.

Дед из постели больше не выбирался.

* * *

Крес лежал ночь напролет, уставившись в потолок. Не мог заснуть. Почти на рассвете, бросив напрасные попытки сомкнуть глаза, аккуратно выбрался из-под одеяла и пошел умываться. Одевшись и с трудом проглотив пару лепешек, он бросил взгляд на Аду. Постепенно девушке становилось лучше, лицо приобрело более-менее здоровый розоватый оттенок, а черты округлились. Вечером он дал ей немного вина, и ночью Ада спала как убитая. Дышала ровно и глубоко, почти не ворочалась и не стонала. Хороший знак. Он боялся сглазить, но очень надеялся, что совсем скоро она сможет встать на ноги. А что потом? Потом…

И тут в дом завалился Леший. Его не было видно со вчерашнего утра.

– Ну и мороз на улице, – посетовал он, отбивая сапоги от снега.

Крес хмуро жевал лепешки и наблюдал, как Леший бегает по избе туда-сюда, гремя и шурша по углам.

– Ты спешишь? – спросил Крес с набитым ртом.

– Ага, жара-то какая наступает! – хихикнул травник, набивая мешок пожитками.

– В смысле?

– В смысле – нынче на рассвете все и решится, – ответил Леший. – Драться будут, петушки!

– Так уже рассвет, – Крес обернулся к окну, за которым небо чуть окрашивалось синим.

– Значит, мне пора.

– Не терпится увидеть все собственными глазами?

– Да срать я хотел на их брачные игры. Я совсем.

– Ты уходишь? – встревоженно приподнялся Крес. – Ты же говорил, что останешься?

– Говорил. А теперь говорю другое. Ты знаешь, что означает перемена д’ахгера?

– Драку… – предположил Крес.

– Ничего ты не знаешь, Крес-Килса. Резню! Один петушок убьет другого и возьмет титул д’ахгера руками, измазанными кровью предыдущего. Потом из толпы ротозеев выйдет другой счастливчик, назовет себя избранником д’ахов и вызовет новоявленного д’ахгера на поединок. А тот не будь дурак взбеленится от такой наглости, и снова один зарежет другого. Потом снова та же песня – так бывает чаще, чем кажется: они порой на раны вообще внимания не обращают и готовы вцепиться в глотку любому, кто хотя бы попробует посмотреть на них косо. И так рок’хи и будут резать друг друга, пока не кончатся претенденты или толпе не надоест смотреть на сие безобразие. А потом ночью те, кто струсил при всех, попытаются зарезать новоиспеченного д’ахгера во сне. И такое случается нередко. Так что кровища будет литься еще долго. Халса, конечно, мощный старик и для деревни он всяко лучше, чем его противник, но деньги я бы поставил на Асу. Он хоть и мразь, но такие с мечом скакать умеют. Весь в Халсу в его лучшие годы. Не хочешь пойти, посмотреть?

– Нет, не очень.

– А зря. Я бы скрестил пальцы, как минимум, ради твоего друга, Мусы.

– А что Муса тоже претендент?!

– Естественно, он же харгер. Я почти уверен, он тоже попытает счастья. Ну, после того, как либо Аса, либо Халса обагрят оружие кровью. Тогда в дело вступит следующий. Одним из них будет Муса, зуб даю.

– А если он проиграет?

– Тогда… – Леший отвлекся. – Новый д’ахгер вырежет всю его семью – чтобы какой-нибудь Васса, когда вырастет, не подумал отомстить. Тебя-то точно убьют, не сомневайся, ты им как бельмо на глазу, а твою ненаглядную заберут. Слыхал, что Мальга с Гольгой здесь уже побывали, пока меня не было: пришли да глянули, что и как, чтобы прийти позже и сделать дело. Так что ты вечером можешь ждать гостей, а я пошел.

– Слушай. Я не могу никуда уйти, пока она не придет в сознание, и я не буду верен, что с ней все в порядке.

– Ну, тогда тебе лучше сходить на представление, чтобы хотя бы знать, от чьих парней придется отбиваться. Не бойся, в этот день у них строго – руки должны быть чистыми до захода солнца, так что, если будешь держаться на людях, проживешь как раз до вечера. Остается тебе одно – молится, чтобы победителем из этой резни вышел Муса. Но тебя все равно могут убить друзья Асы, если Муса не окажется мудрее и не перережет их первым. Но никто тебе не может гарантировать, что Мусу не грохнет кто-нибудь еще – в кругу или в постели ночью. Хреновые у тебя шансы, в общем.

– А ты боишься, что тебя тоже убьют? Ты им что родственник?

– Нет, но я боюсь иного. Вернее, я знаю, что за одной резней последует другая резня. Ведь, пока псоглавцы будут заняты распрями, придут твои друзья-вампиры и перережут тех, кто победил. Вот именно это меня и беспокоит, да и думаю тебя тоже.

– Мне нужна серица. Дай мне хотя бы часть и иди куда хочешь.

– Тогда плати, – ухмыльнулся Леший. – И желательно той же серицей. Она тут в ходу!

– У меня есть еще серебро...

– Дурак! И на кой ляд мне оно нужно в Лесу зимой? От кхамеров откупаться?

– У меня больше ничего нет.

– А ведь мне даже нельзя уличить тебя во вранье. Ведь правду говоришь. Что же это получается: твоя жизнь зависит от моей доброты?

Крес помолчал.

– Получается, что так.

– Тебе и дать мне нечего, кроме своей глупости.

Травник с кряхтением принялся рыться в своих котомках. Видавшие виды, они были ему под стать, словно братья близнецы. Крес наблюдал за ним, не двигаясь с места.

На стол легли два сухих пучка.

– Даю тебе их только потому, что иначе их все равно придется выбросить. Считай это подарком богов. Этого хватит?

– Ты шутишь?.. – Крес сжал зубы и принялся лихорадочно соображать. – Идти мне не день и, как я понимаю, не неделю. А по снегу и того дольше. А до ближайшей деревни…

– Это Лес сам решит, сколько тебе идти, да тебе и не надо в ближайшую деревню, – губы Лешего как-то странно дрогнули. – Можешь мне не верить, но слухи о Крысолове расходятся быстро, и скоро уже весь Север будет знать, почему Альбия идет вытравливать рок’хи. Опять.

– Все равно, – покачал головой Крес, весь внутренне холодея от подступающего отчаяния. – Нужно будет пополнить припасы. У меня осталось кое-что в доме у Мусы. Я собирал…

– Вот чудак-человек. И торгуется еще! Серица на Севере – это величайшая ценность. Без нее здесь выживают лишь счастливчики. Это очень важно, особенно, когда лес и так полнится крысами. Я это делаю только потому, что ты и твоя девочка находитесь в таком дерьмовейшем положении. Еще неизвестно не идут ли вас вешать прямо сейчас. А если все обойдется, и рок’хи про вас забудут, увлеченные междоусобицей, жалко мне отпускать вас в глотку к чудищам совсем без всего. Вот трава – хватит на две недели. Будешь жечь на закате – не жадничай, но и не трать понапрасну. А лучше кури ее, если умеешь, – так ты еще и пропитаешься ее запахом. Но особо не увлекайся, так и привыкнуть недолго. Хочешь рисковать – экономь, хоть это и смертельно опасно. Но учти: кхамеры зимой никуда не деваются. Хоть многие из них зарываются в землю поглубже и дрыхнут там до весны, но иные наоборот жрать хотят только больше. Не бывает их только у рек и в горах, так что сначала придется тебе держаться берегов, а потом как повезет. Когда трава вся выйдет, дальше пойдешь на свой страх и риск. Шансы выжить без травы есть, но их, признаюсь, немного. Ты уже встречался с кхамерами?

– Да, – кивнул Крес, покрываясь колючими мурашками. – Еле ноги унес.

– Не могу тебя обрадовать, – ответил Леший. – Если от них кто-то ушел, то в Лес одному идти тем более глупо. Твари они злопамятные и запах твоего пота сразу узнают. Это еще не говоря о другой гадости, которой по лесам ползает с лихвой. Берешь или нет?

– Мне этого мало, – упирался Крес. – Мне предстоят месяцы пути до этого Приюта.

– А больше у меня и нет, – развел руками Леший. – И вообще я тоже рискую, отдавая тебе эти пучки задаром, хотя за них платят, и платят вполне неплохо. Не серебром, которое сейчас мне нужно не более удавки на шее. Мне самому неплохо бы как-то добраться до своих грядочек, как ни крути. А с травкой как-то спокойней, знаешь ли. Я уже ухожу. Меня на готовящееся представление никто не звал. Бери траву. Желаю, чтобы кхамеры не сожрали тебя в первый же день.

– Постой, – Крес сжал кулаки. – Я… я хочу пойти с тобой. Ты же этого хочешь?

– Зачем? – улыбка снова замелькала на его безгубом рту. – Если ты наслушался баек, про Лешего, который утаскивают детей в темную чащу, то подумай головой. Лишние рты мне точно не требуются.

– Ты же тоже идешь на север. Мы могли бы проделать путь вместе!

– Ты и твоя больная подружка? – захихикал Леший. – Хорошая компания. Ну, допустим, я тоже иду на север. Но я иду к другим рок’хи, туда тебе не стоит совать нос, если жизнь дорога. Так что нам с тобой не по пути.

– Я тоже не на прогулку собрался, – напирал Крес. – Мне нужно в Приют.

Травник выдохнул.

– Я думал, ты бежишь от отчаяния. Это все из-за нее? – он посмотрел на Аду.

Крес неохотно кивнул.

– Бабы, бабы, и чего у вас там такого особенного между ног?.. – пробормотал травник. – Ты хоть знаешь, как туда добраться?

– Человек, который мне рассказал об этом месте, утверждал, что оно находится за горной цепью и дальше на побережье.

– Да, он не соврал, этот человек, – кивнул Леший. – Но с картой в руках было бы надежней.

– Ты же был там, ты говорил? Ты знаешь, где это проклятое место. Отведи меня туда!

– Ну, я не собирался туда возвращаться в ближайшее время, у меня много других дел. Так что наши дорожки сильно расходятся. Положим, ты стеснишь меня, дойдешь до развилки со мной, но травки тебе все равно не хватит, чтобы идти дальше. Тебе, так или иначе, придется садиться задницей на муравейник и надеяться, что муравьи тебя не заметят.

– Тогда расскажи, где она растет, эта трава.

– Если ты думаешь идти и рвать серницу, как одуванчики, то спешу тебя расстроить. Нужны месяцы, чтобы найти ее, собрать и высушить. Иначе только сам задохнешься. Или лучше всего выращивать самому – так надежней. Умеют это делать очень немногие – здесь лучше всех это делает Халса, но и он профан, между нами говоря. Я делаю намного лучше.

– Тогда возьми меня в ученики! – выпалил Крес. – Я хочу собрать и подготовить ее достаточно для дороги!

Леший запрокинул голову и рассмеялся. Крес терпеливо дождался, когда тот закончит веселиться.

– Прости, Крысолов, но больно забавно это прозвучало, – сказал Леший. – Ты со своей подружкой будешь… нет, об этом не может быть и речи. Учеников я беру, но не тех, за кем гоняется армия крыс, выпуская кишки каждому на своем пути.

– Они идут не за мной, – Крес сунул руку в карман. – А за этим.

Глазки Лешего удивленно округлились, когда в скупом свете нарождающегося рассвета в пальцах Креса заблестел черный камешек с кроваво-алой сердцевиной.

– И я несу его в Приют, – произнес Крес в мгновение онемевшему Лешему.

– А ты точно сумасшедший, Крес, прозванный мной Килсой, – захихикал травник, пытаясь со всех сторон разглядеть диковинную вещицу. – Отку… Как? Это же…

– Я не знаю, что это, и знать не хочу… – перебил его Крес, поворачивая камень в пальцах. Огонек заплясал, красиво раздваиваясь, расстраиваясь, разбиваясь на частицы и утопая в сердцевине. – Но это плата за разум моей Ады. Даже не спрашивай, откуда я это извлек.

– Не буду, Крес-Крысолов-Килса, – прошептал Леший. – Ты явно очень опасный человек.

Тут они услышали снаружи какие-то крики. Крес выругался, сунул камешек в карман и подошел к окну. Кто-то, взрывая фонтаны снега, бежал к избе со всех ног. Он запыхался и безуспешно пытался что-то кричать еще издалека.

– Хей, это же девица-красавица Шуна, – засмеялся Леший, сходя с крыльца. – Чего ты здесь забыла, девочка? Пришла вернуть украденное у меня горячительное?

Шуна залилась краской и осеклась на полуслове. Леший рассмеялся еще веселее и махнул рукой. Крес вышел ей навстречу:

– Что такое?

– Просили привести тебя… – прохрипела Шуна. – Там…

– Чего они там без меня не разберутся, какой стороной держать меч?!

– Я присмотрю за твоей зазнобой. Иди, Крес Крысолов, – толкнул его в плечо Леший. – Я думаю, там будет весело.

– Ты же собирался уходить?

– Собирался. Но я могу собираться и подольше – глядишь, и успеешь вернуться! Не боись, не съем я ее. Я уже завтракал.

– Еще чего, – покачал головой Крес. – И тени моей там не будет. Так и передай.

– Нет… – выдохнула Шуна, когда наконец перевела дух, и выпалила: – Васса… Он будет драться!

Глава XX. Прости. Прости

Как же холодно! Вернуться?.. Нет! Только вперед, позади ничего, кроме глупых сожалений. Оно все еще за спиной? Не обернуться – слишком страшно вертеть головой. А вдруг чудовище все еще там?!

Он точно видел, как что-то прыгало с ветки на ветку, прежде чем ринулся бежать со всех ног. Что это было, Сеншес?! Тварь точно с неба свалилась. Сарет не мог точно описать, что он видел, но стоило ему отойти от пепелища чуть подальше, как краем глаза он заметил, как нечто черное бросилось к нему. Тогда сердце его забилось вдесятеро быстрей, а ноги сами понесли его прочь – прошибая горячим дыханием мороз, утопая в сугробах по колено. И он бежал, слушая набат в ушах, и чувствовал, как чудовище прет через подлесок по его душу. Сеншес, быстрее!

Но холод не ушел надолго, скоро он вернулся. О, да – он никогда не оставлял его скучать одного.

Сколько он еще продержится? Сто шагов, двести? Хоть бы чего намотать на ноги, это же кошмар! Они уже красные, дальше уже начнут синеть. Нет, ничего не было. Летом, еще куда ни шло, и комаров пережить можно. Но зимой проваливаться в сугробы с болтающимися между ног причиндалами. Ахахаха, сам бы смеялся, не будь он в собственной шкуре, не будь этого, преследующего его по пятам.

Здесь он упадет, нет? Он несся вскачь по сугробам, чтобы забраться подальше от пепелища, скрыться в чаще, понадеявшись, что потеряется там. Не хотелось сдаваться сразу, умирать так близко от стоянки, да еще и в зубах какой-то жуткой твари. Подальше, еще немного дальше! У него ничего не осталось, кроме ошметков гордости, а ее он так просто не уступит – пусть эта чертова Тайга знает с кем связалась! Он так просто не рухнет с головой в сугроб и не свернется калачиком, предоставив снегу облепить его, как крем пирожное – на закуску чудищу. Сеншес, жрать-то как хочется… И одеяло. Что угодно отдал бы за простое одеяло. Ничего не надо. Ни золота, ни дворцов, ни женщин, ни философских камней. Одеяло ему! И костер. Можно даже без костра, но одеяло. Нет! Нет, беги, дурак, там же смерть за спиной! Какое же к Сеншесу тебе одеяло?! Не будет тебе никакого одеяла. Откуда здесь в самой утробе Дикой Тайги ты найдешь одеяло?!

У рок’хи есть наверняка. Они хоть и выродки, но холодными ночами спят под одеялами. Не могут же они и трахаться на виду у своих зверенышей? Или могут? Они же дикари, Сарет! Наверняка и детей посвящают в свои игрища. Разводят костры до неба и пляшут вокруг. В одеялах.

Как бы он хотел присоединиться к ним. Пусть они выродки. Пусть ему бы пришлось плясать под их песни, слушать их барабаны. Но у костра тепло и безопасно, запах не самое главное. И даже если бы его заставили бы сношаться с огромной волосатой бабой, больше похожей на медведя, чем на нормальную женщину, он все равно бы согласился. Это лучше, чем бежать голым через лес, спасаясь от страшного чудища. Как тебе такой первый раз, Сарет? Думал, что будут чулочки, белые трусики? Ага, вот тебе – хватай ее мохнатые прелести и держись крепче! И не ты ее будешь трахать, а она тебя оттрахает!

Пусть так. Но выжить…

И пусть бы его сожрали после соития. Ешьте меня, выродки! Только дайте погреться у вашего костра, завернувшись в колючее одеяло, не думая о выживании хотя бы до утра.

Ах, он все еще чувствует ноги! Они горели, как два уголька. Он даже не думал, что сугробы такие горячие, прямо раскаленные. А вот воздух – нет, он колючий, как подушка для булавок.

Задыхаясь от усталости, трясясь от холода, Сарет привалился к дереву. Бежать не было сил. Он обернулся, ожидая увидеть любых ужасов в темнеющем, сумеречном лесу. Какой угодно морды, оскала и безумных глаз, жаждущих крови. Но не увидел ничего, кроме собственных следов.

Сглотнул вязкий комок и побрел дальше. За его спиной ничего не хрустело и не ломалось под натиском гигантской туши. Неужели оторвался? Хорошо. Хорошо бы еще найти одеяло, тогда будет еще лучше.

Теперь остался единственный враг, который был стократно хуже неведомой твари. Холод, конечно же. Зубищи у него длиннее и острее, чем у любого чудовища из ночного кошмара.

Пара шагов, и как по команде холод навалился на его обнаженное тело и принялся втаптывать в землю. Больше ни шагу, Сарет. Ты от Рыжека ушел, от Гория ушел, от кхамеров ушел, даже от того неведомого чудовища ушел. Попробуй-ка уйди от холода.

Сарет не сможет, это ясно. Даже заберись он на дерево, чтобы точно не попасть на зуб монстров, от холода ему не скрыться даже на макушке самого высокого рефа. Как же вы, гиганты лесные, выдерживаете целую зиму без движения? Научите, а? Молчание – храните свои секреты.

Еще, наверное, не меньше тысячи и еще сотни шагов, и лес окончательно укрылся черным. Сарет чувствовал себя в стакане, залитом чернилами. Больше не шагу – забилось в его голове, когда он привалился к стволу рефа. Сполз вниз и откинул голову. Как нечестно…

Он не сдержался и закричал во все горло, требуя у Леса ответа – как ему выжить? Ведь умирать так не хотелось. Пусть он будет жить Опустошенным, жалким и брошенным неудачником! Он сам определит на что ему эта жизнь, но сейчас… Просто помогите! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Эхо затихало в массе нескончаемых исполинских колонн-деревьев – черная пучина проглотила его крик.

Но Лес хотел больше. Хотел съесть его всего. Он был таким маленьким и слабеньким под гигантским изломанным, мощным телом Тайги.

…

Сколько он уже пробежал? Вроде пепелища не видно, но едва ли далеко. Сколько он еще сможет пробежать, прежде чем рухнет под одним из этих рефов?

Немного. Очень немного. О рассвете смешно даже помышлять, если он срочно не найдет укрытие и одежду. А их нет и не будет. Иначе им с сестрой точно не пришлось бы идти порознь.

Нельзя стоять. Нужно бежать. Беги, Сарет. Беги!

Он снова ринулся вперед, проваливаясь в снег, раздирая кожу об острые ветки и вдыхая раскаленный воздух. Очень скоро выдохся и пополз на коленях. Все было тщетно, он начал замерзать.

Лес брал свое. Он все равно пожрет его истощенное тело, только медленно, растягивая удовольствие, как изысканный гурман. Каждому свое, Сарет. Сначала позволил ему с сестрой вылезти на поверхность и насладиться долгожданным воссоединением, а подождал и взял то, что ему причиталось. Сначала попробовал сестру, мерзавец. Теперь принялся за сладкое.

…

Как глупо… Просто упасть и замерзнуть, как собака, не имея права даже на малейшую надежду спастись. Нет, еще немного продвинуться. Еще несколько шажков вон за того здоровяка, похожего на огромного паука… Может, за ним он увидит что-нибудь, что сделает его смерть не такой бессмысленной? Сестренка?.. Нет. Он разрыл сугроб, но под ним не было ничего кроме снега. Дальше – новое дерево, еще более уродливое, чем предыдущее, и под ним еще один сугроб, под которым тоже ничего не было. Может быть, он давно ползает по кругу? Нет, просто Лес играет с ним в глупые игры. Дальше, ползи дальше, и…

И еще одно. Сеншес, зачем деревьев так много на свете? Какой в них толк? Лучше бы на них росли теплые одеяла.

…

Сколько он сможет еще проползти в этом ледяном коконе?! Нет, уже было не так холодно, и это обнадеживало. Сарет почти не чувствовал холода, как не чувствовал своих рук и ног. Может, чем сильнее он дрыгается, тем холоднее? Остановись и отдохни в этом теплом сугробе.

Вот так.

Нет… нужно идти дальше. К сестре. Она ждет его вон за тем деревом. Ну, отдохни и согрейся, а потом пойдешь. Ты же меня не обманываешь? Нет, верь мне – отдых, это то, что тебе сейчас нужно больше всего.

Спасибо.

Но.

Я все же пойду.

Как знаешь. Это все равно тщетно. Лес не имеет конца, и борьба все равно бессмысленна.

Знаю. Но я попробую.

Сарет прошел совсем немного, прежде чем снова рухнул в сугроб, уже не ничего не чувствуя. Он показался ему мягкой периной.

…

Пить. Наглотаться ледяной воды. Но у него не было сил даже проползти несколько шагов, не то, что искать ручей. Почему же он с самого начала не утопился? Сейчас не было бы этой жажды.

Если на нем была бы хоть какая-то одежда, все было бы намного проще, и он продвинулся бы еще немного. Может даже смог бы пережить ночь. Хоть рубашку, штаны. О такой роскоши, как сапоги он и не помышлял. Шарф, шапка, теплое белье… нет. Иди так, тебе полезно.

Отдохну и пойду. Попозже.

Веки слишком тяжелые, чтобы держать их вот так. Да и смотреть особо не на что. Деревья, снег. Деревья снег. Глупость.

Он опустил веки и сразу же почувствовал такую легкость, о которой даже не подозревал. Сарет словно плыл в спокойной реке, и вода уносила его куда-то. Пусть несет, ему уже все равно. Его поражало внезапное открытие, которое он сделал.

Холода нет. Это миф и нелепость окоченевшего человеческого тела. Ему тепло. Оказывается лежать и засыпать в снегу так же тепло и уютно, как спать на мягкой перине. И одежды не нужно, снег сам согреет его и придаст новых сил.

Прости, сестренка. Он найдет тебя в следующий раз. Сейчас ему нужно поспать.

* * *

Глупая девочка. Философский камень не горит и не тонет. Пока он насыщен кровью, он практически бессмертен. Особенно молодой кровью – ее эти твари любят больше всего, и плевать им чью кровь пить, человека или псоглавца, им все едино.

Швырни она его хоть в реку, его бы вынесло на берег рано или поздно. Хотя проблем это определенно доставило бы больше.

Проблема была в другом.

Кострище находилось на расстоянии пяти-шести шагов от нитсири, и дотянуться до него у нее не было ни шанса. Вдобавок Талант что-то начал бузить – наверное, только и ждал момента, когда нитсири обессилит. Головная боль ему только в помощь – только распаляла его взорваться пламенем и ветром, чтобы испепелить все вокруг. И саму нитсири за компанию.

Нет, она сладит с ним. Камешек ей неплохо помогал, но теперь он далеко… Так близко и так далеко – вон зарылся в угли. Сверкает и подмигивает ей – хватай меня и пошли уже! Только протяни руку, и он сам прыгнет в пальцы. Но пальцев она не чувствовала – какой тут прыг-прыг?

И ног не чувствовала, голые пятки вмерзли в землю. Кто же явится быстрее? Обморожение или кхамеры? Ставь деньги, вероятность проиграть не так высока.

Суки. Мрази. Выродки. Псоглавцы. Она еще слышала, как скрипел снег под их ногами. Пусть уйдут. И что дальше? Даже если ей удастся расслабить ремни и как-то вырвать руки, она умрет от холода, не дойдя и половины до их с братом стоянки. У нее есть возможность догнать их. И что тогда? Драться. Бесполезно. Дюжина взрослых псоглавцев, вооруженных копьями и топорами. Что она сможет им противопоставить? Двое или трое упадут объятые пламенем, а двое других изрубят ее в мясо. Не будь дурой, хватит пытаться обуздать свой Талант и сконцентрировать силу в пальцах. Они все равно онемели, так ты только сожжешь себе руки. Насладись этим сладостным покалыванием в живых и теплых конечностях, пока можешь. Что ты делаешь, дура?

Она не знала, что она делала, и к чему это приведет. Но делала. Ничего другого ей не оставалось.

От кляпа был толк – было чего сжимать зубами до скрипа, было во что кричать, пока плавилась кожа на запястьях и в ноздри лез запах паленого мяса.

Да! Если ты хочешь жечь и убивать, Талант, то жги! Жги эти проклятые ремни, не сдерживайся! Ахахахах, это так больно, Сеншес. Тебе тоже стоит попробовать. Головную боль, как рукой сняло.

Ремни на удивление толстые, не желали поддаваться, даже когда от боли она начала терять сознание. Еще! Еще! – кляп выпал изо рта и хлопнулся между ног на тоненькой ниточке слюны, словно паук на паутинке. Они должны загореться, а не просто тлеть! Рок’хи не могут уйти просто так, а она не может остаться здесь умирать от ожогов. Еще! Талант, жги!

Запах паленого становился невыносим, но она все равно поддавала и поддавала жару. Ремни наконец загорелись – она это чувствовала и не могла остановиться даже на мгновение, чтобы хоть наораться в сладость.

Очень хотелось надеяться, что выродки, что эта мелкая бл***ка Жу, слышат ее сейчас, и у них сердца бьются от страха.

Звук рвущейся кожи усластил ее уши. Ее мучения не напрасны. Она начала дергаться на месте, помогая ремням разорваться, совсем забыв, что шею стягивает еще одна преграда, которая придушит нитсири, стоит ей немного нагнуться. Давай! Давай же! Рвитесь!

Сознание временами пропадало от страшной боли, которая и не приснится в кошмарах, но горящий внутри факел Таланта постоянно выбрасывал ее обратно в центр погребального костра, в который бросила ее боль.

Еще! Еще чуть-чуть! Сеншес… Помоги ей вынести это!

Мясо лопнуло – половина кожи прикипела к почерневшим ремням, но нитсири уже сунула руки в снег. Было так горячо, что он стал таять под ее пальцами.

Не могла сказать, что ей было хорошо. Ей было все еще ужасно больно, но по-другому… и она еще страшно кричала, но тоже по-другому. В этом крике была и агония, но был и восторг, что она-таки справилась.

И теперь может… О, Сенешес. Посмотри, во что превратились ладони… Они… дымились! И ей было больно просто подумать о том, чтобы согнуть пальцы, не то чтобы взять что-нибудь. Нет. Как она теперь отомстит?.. Нет больше сил…

Викта начала клониться вперед, проваливаясь в то темное и пустое место, откуда ее на рассвете вырвала головная боль. Веревка натягивалась и душила ее.

Кто ее убьет раньше, Сеншес? Невыносимая боль, от которой сердце готовилось порваться на части, или этот ремешок докончит дело?

Судьба решит. Право, она сделала все, что могла.

Прости меня, братик.

Глава XXI. Кровь и песок

Солнышко намечалось в предутренней мгле и чуть очертило черные рефы, чуть припорошенные снегом, а люди уже стекались на верхотуру Сердце-дома, направляясь прямиком к капищу, где уже во всю шли приготовление к священному поединку. Народ выстраивался по краям песочного круга, прямо под деревянными ликами д’ахов, внимательно наблюдающими за каждым жителем деревни. Когда Васса с семьей поднялись на верхнюю площадку и встали прямо под огромной статуей с головой медведя, в воздухе носились снежинки, было свежо и тихо. Волчонок поежился и принялся растирать ладони. День обещался ясный и морозный.

Отец, прикрыв глаза, что-то бесшумно шептал. Молился, наверное. Заметив внимательный взгляд сына, Муса улыбнулся и взлохматил ему волосы. Мать что-то шепнула отцу, и улыбка мигом сползла с его лица.

– Я говорил ему, чтобы он не крутил гузкой, – пробурчал Муса. – Но он ни на шаг не отходит от д’ханки.

– Только хуже ей делает. Без него давно бы на ноги встала…

Больше ничего не сказала, прикоснулась к его плечу и вместе со всеми принялась наблюдать за представлением.

Несмотря на сильный снегопад ночью, круг покрыли свежим белым песком и тщательно разровняли, чтобы он оставался девственно чистым вплоть до того момента, когда бойцы ступят на его девственно чистую поверхность. От одного идола к другому ходили люди в разноцветных мантиях, зажигали жаровни и курительницы. Сразу же запахло травами. Ударили в барабаны, заиграл бубен.

У границы круга уже возвышался Халса, с головы до пят разукрашенный красной и белой краской. На его плечах покоился тяжелый меховой плащ. Д’ахгер сжимал обнаженный меч и разминался перед схваткой. Уродовала складка на его лбу, которую Васса заметил в тот вечер в Сердце-доме. Она еще больше увеличилась с того дня, когда он потерял доверие к’хула заодно и сына заодно.

Волчонок до сих пор не мог взять в толк, кто умудрился выкрасть мальца из колыбели, когда сам Васса струсил. Ведь их с Крысоловом и той страшной бабкой в той избе было только двое. Уж не она ли самолично?

Появление Асы сразу возбудило кучу народа – толпа воодушевленно приветствовала харгера, и только немногие мрачнели и что-то бормотали себе под нос. Его одеянием была богатая сеть шрамов, которые, словно паутина, покрывали его безволосое тело – где кончалась одна отметина, там на него накладывалась другая, и так от шеи до пупка. Длинные волосы он связал на затылке и стал похож на настоящую бойцовую псину, поджарую и злобную. В пару к широкому мечу он нес круглый тяжелый щит с красной пикирующей птицей. Аса скалил острые зубы, крепко сжимая оружие в руке, и, как заведенный, взрывал босыми ногами снег, излучая свирепость и нетерпение перед схваткой, пока вокруг него кругами ходили псоглавки и с радостным пением покрывали харгера алой и белой краской.

От навязчивых запахов, криков и барабанного боя уже начинала кружиться голова, когда бойцы сделали шаг вперед. Взрыхлив песок, Аса поднял оружие над головой и оглушительно заорал в небо, приветствуя д’ахов, которые сейчас внимательно следили за приготовлениями к поединку. В ответ разразился гомон, гром от ударов о щиты и веселый свист.

Халса одним движением сбросил свое богатое одеяние в руки наложниц, оставшись, как и соперник в одних штанах. Он также был шрамирован с головы до пят, волосат и все еще могуч, несмотря на солидный возраст. Д’ахгер поднял тяжелый щит и, ступая босыми ногами по песку. Оба поединщика замерли в десяти шагах друг напротив друга. Старый, седой медведь и молодой, злобный волк, который не мог дождаться, чтобы перекусить тому глотку.

Между ними, вышагивая длинными ногами, вклинился дедушка Гонц. Он благословил одного, второго, сделал несколько пассов руками и запел глубоким и неожиданно мощным голосом, от которого у Васса забегали мурашки по спине. Потом сделав еще несколько пассов, вышел из круга, оставив бойцов одних.

– Начинайте! Д’ахи за правдой! Правда за сильным!

Под поднявшийся грохот барабанов бойцы начали сходиться. Васса сглотнул, во все глаза смотрел, как они без спешки сокращают расстояние и присматриваются один к другому, размышляя с какой стороны нанести первый удар, который и определит ход боя.

Наконец Аса, сделав обманное движение мечом, ринулся в атаку. Навалившись на щит, он ударился о противника всем телом, дабы не дать старику взять инициативу в свои руки. Но Халса устоял, попер в ответ и одновременно вдарил мечом, вышибая щепки из щита противника. Несколько мощных ударов и Аса дрогнул. В воздухе запели скрещенные клинки, снова ударились друг о друга щиты. Песок летел из-под танцующих ног противников.

Халса поистине был мощным, огромным, свирепым, словно медведь. Прошло не так много времени, как он стал сминать Асу, заставил его прервать атаки и уйти в оборону. Халса шел вперед, одаривая его все новым и новым мощным ударом, прошибающим сердце Вассы даже на расстоянии. Аса отступал, принимая и отвечая, принимая и отвечая. Впустую крутясь вокруг него волчком, рубя его щит своим мечом, стараясь дотянуться лезвием до бледного голого тела, чтобы вновь отступить и закрыться щитом – это единственное, что он мог противопоставить массе и мощи противника. На его лице мелькнули первые проблески страха.

Они расходились на одно короткое мгновение – перевести дух, и сшибались вновь. Отступили, взрывая песок, и снова сходились. Аса скалил зубы не в силах дотянуться до горла старика. Тот снова и снова обрушивал на Асу град ударов, а тот только отбивался и вертелся, впустую скаля зубы, когда после пары неудачных выпадов он чуть было не напоролся на сверкающий меч д’ахгера. Харгер уже дышал, как загнанный конь, выплевывая длинную вязкую слюну в ответ на очередную атаку.

Их мечи снова скрестились, звякнул металл. Аса сделал ответный отчаянный выпад, вложив в этот удар все, что у него оставалось, метя Халсе в морщинистый лоб. Халса принял его на щит, вернув силу удара сторицей. Аса зашатался, упал на одно колено и чуть не выронил оружие. Халса взмахнул мечом, намереваясь пригвоздить противника к земле и решить дело. Еще шаг, и на его голову бы обрушился град ударов, но Халса от чего-то замешкался. Отчаявшийся Аса прыгнул под его клинок и только на какой-то волосок разминулся с лезвием. Халса уже шел вперед, вновь сверкая занесенным мечом. Он бил Асу и гонял его по кругу, как ошпаренную кошку. Но все тяжелее и тяжелее поднималось оружие в его мозолистых руках.

Они обменивались выпадами, а им вторило сердце Вассы, и в какой-то момент он поймал себя на мысли, что Асу все меньше беспокоят могучие удары старика. Бой стал медленнее, продуманнее, противники перемещались по кругу и обменивались выпадами. Халса теснил своего противника, пытаясь сломить столь долгое и отчаянное сопротивление. Из его глотки вырывались облачка пара, он еле слышно стонал. Снова и снова меч грохотал по его щиту, снова и снова безрезультатно.

Вот д’ахгер уже, наверное, в сотый раз обрушил смертоносное железо на щит Асы, тот в сотый раз отбил его, но клинок не поднялся, чтобы вновь опуститься в сто первый. Рука Халсы безвольно повисла у бедра.

Все было конечно, и первым это понял Аса.

С отчаянным криком он понесся вперед, орудуя мечом, сотрясая уставшего старика, как таран сотрясает крепостные ворота. Халса таки отбил меч Асы и ударил в ответ. Аса парировал, одновременно занося клинок. Меч Халсы скользнул по щиту, высекая искру из стальной кромки. Не теряя времени, Аса наотмашь рубанул и отсек руку старика.

Сердце волчонка больно ударилось о грудь и затихло, а Халса уже со стоном оседал на землю, не выпуская щита из другой руки. Аса же принялся тарабанить по дереву, сопровождая каждый удар яростным рыком, словно зверь, раздирающий беспомощную добычу. Еще один удар сердца, и Халса теряет щит и прижимает обрубок руки к груди, страшно дергая обезображенными ногами, словно рыба, выброшенная на берег. Его лицо сковала пока беззвучная маска боли, он напоминал побитого ребенка, заходящегося беззвучным плачем. Аса занес руку для повреждающего удара, но замер с мечом, обращенным к небесам.

Один удар закончил бы этот паршивый день. Но Аса медлил. Крупные капли пота катились по его носу, волосы выбились из пучка, глаза выкатились из орбит.

– Все кончено, – крикнул Гонц, но его голос быстро утонул в том крике, который поднялся из толпы. Люди кричали:

– Добей его! Добей его!

Но Аса так и застыл с занесенным мечом. Молча ждал неизвестно чего и смотрел на Халсу, лежащего в луже собственной крови. Стоял и смотрел, пока Халса бился головой о землю и баюкал обрубок руки, словно младенца. Это видели все. На губах старого волка уже образовалась кровавая пена, а из нутра начало доноситься какое-то клокотание, но не более. Аса не торопился прервать его мучения.

Дед Гонц кричал что-то Асе, прожигая того взглядом. Люди бесновались по краям круга, не смея сделать и шага на священный песок, обагренный кровью умирающего старика. Аса смотрел только в одну сторону, ждал.

Халса все же открыл заплывшие кровью глаза и нанес свой последний удар. Громко хмыкнул.

На этот раз Аса резко изменился в лице и чуть покачнулся. С какой-то маниакальной стремительностью он размахнулся и вогнал клинок Халсе в лоб. Череп треснул с отвратительным хрустом.

Люди, как по команде, испустили единый тревожный вздох, когда голова Халсы разорвалась на две половины. Аса вынул окровавленный меч. Тело Халсы тяжело растянулось на земле.

Гонц горько оглянул то, что осталось от д’ахгера и, не стесняясь, смачно сплюнул.

– Д’ахи сказали свое слово! – раздался одинокий голос в внезапно повисшей тишине. – Храбрый Халса пал в честном поединке, и отдал мне право говорить с д’ахами!

Кое-кто все же закричал в исступлении, радостно приветствуя нового д’ахера. Затопали ногами, загрохотали щиты. Громче всего орали мужики из числа парней Асы, но многие даже не открыли рта, чтобы поприветствовать нового д’ахгера.

– Он не наш д’ахер, – услышал Васса ропот и покрылся мурашками. – Он простой убийца. Волчий сын.

Народ все же возликовал, но как-то нестройно. Точно не такого приема ожидал новоявленный д’ахер.

– Прежде чем наречь его именем д’ахгера, – крикнул Гонц. – Есть ли среди вас тот, кто посмеет оспорить право Асы?!

– Д’ахи сказали свое слово, – провозгласил Аса, не на кого не смотря. Потом отбросил щит и внезапно столкнулся взглядом с Гонцем. Казалось, что между ними сейчас вспыхнет пламя. Старик, наконец, дернул щекой, отвел глаза и сделал глубокий вздох.

– Конечно, есть! – прозвучало над ухом у Вассы. Слишком близко, и волчонок непонимающе завертел головой, не веря своим ушам. Толпа словно бросилась в сторону. Метнулась одним порывом, пытаясь узнать, кто осмелился бросить вызов тому, кто только что убил самого Халсу.

Муса вышел из толпы и замер с разведенными в стороны руками.

– Вот он я, Муса, сын Барика, хочу вызвать Асу, сына Хорна, на поединок за право называться д’ахгером!

После этих слов толпа взорвалась. У Вассы заложило уши от поднявшегося крика. Толпа задрожала, затопталась на месте, разбуженная наглым выступлением Мусы. Но нельзя было не отметить, что ее настроение резко поменялось.

– Ты, Муса? – ощетинился Аса. – Хочешь отнять у меня то, что я завоевал в честном бою? Уж, не сбрендил ли ты?

– Нет, Аса, сегодня день, когда каждый может схватить судьбу за хвост, – ответил Муса, прохаживаясь у границы круга, посматривая в глаза всем и каждому. – И я хочу быть первым. Может быть, ты устал или еще не оправился от той взбучки, которую тебе задал покойный старик?

– Помни, с кем говоришь, Муса, – скривился Аса. – То что д’ахи дали тебе возможность оспорить результат поединка, не дает тебе право дерзить!

– Суд д’ахов не терпит отсрочек, – неожиданно громко крикнул Гонц. – На Асе нет серьезных ран, а сил ему придадут д’ахи.

– Если он тот, кого они избрали для себя, – вторил ему громила Дан, у которого нынче не было в руках топора. – С их помощью он справиться с кем угодно!

Толпа зашаталась, и началось бурление. Отчего-то резко похолодало, и ветер резко подхватил шапки и снежные хлопья. Какой-то незнакомый Вассе старичок в развевающейся мантии прорывался к Гонцу, который стоял, выпрямившись и щурясь от яркого утреннего солнца. Под споры и брожение народа, два старика начали о чем-то спорить.

Аса хмурился – похоже, д’ахи решили устроить ему еще одно испытание. Отец застыл с довольной улыбкой на устах. На мать было больно смотреть.

Наконец, маленький старичок кивнул и отошел в сторону. Гонц же ухмыльнулся в свои длинные усы закричал:

– Что скажите рок’хи? Состоится ли новый бой за право называться д’ахгером?

Люди одобрительно закричали и затопали. Такой исход определенно понравился многим.

– Да будет так! Дайте вам д’ахи благоразумия, – склонил голову Гонц.

Вновь грянули барабаны, поднялся гвалт и вознеслись молитвы к небесам. Под благословения отец начал снимать с себя одежду. Он был не так страшно помечен шрамами, как Аса или Халса. Он был определенно больше и тяжелее противника, но далеко не таким здоровым, каким был побежденный старик. Чем это может закончиться Васса, даже подумать боялся.

После того, как отец остался в одних штанах, к нему подбежали халсины наложницы и принялись намазывать его краской. Почти сразу всех растолкала прибежавшая мать – зашипела на женщин, выхватила у одной из них плошку и принялась намазывать окрашивать мужа, сама покрываясь слезами. После ее художеств, Муса и так довольно устрашающий, стал выглядеть поистине лесным чудищем, словно тот самый волк из историй Шкурного дома. Волосы отец подобно Асе стянул на затылке, перевязал лоб куском темной ткани, чтобы пот не заливал глаза, взял свой меч и щит из рук жены. Асе тоже подновили раскраску, и выдали новый щит в замену разбитому в прошлом бою.

Противники были полностью готовы поднять оружие и проверить, кому же благоволят высшие силы.

Барабаны прогрохотали и смолкли. Толпа напряглась в ожидании сигнала к началу новой схватки.

– Начинайте! Д’ахи за правдой! Правда за сильным!

Снова барабаны, и под их бой противники не спеша начали двигаться по кругу, сплетаясь яростью, как путами. Муса не спешил опускать град ударов на голову Асы. Ждал, выставив щит вперед и выставив вперед меч, точно жало. Первый воздух рассек меч Асы. Отец отбил его, сделал выпад и отступил. Аса прыгнул вперед и нанес еще один удар. Муса играючи отбил и эту атаку, но не порывался рваться вперед.

Снова не спеша переступали ногами, двигаясь по кругу, вновь и вновь делая робкие попытки нащупать брешь в обороне.

Это уже не тот бой. Бой медленный и осторожный. Не следа той ярости и натиска, которым отметилось противостояние с Халсой, когда воины буквально крушили кости друг другу.

И вот отец сделал два быстрых шага, и меч запел в его руке. Аса едва успел отбить этот удар и прикрылся щитом, бросаясь в сторону и одновременно делая выпад, целясь Мусе в пах. Муса развернулся, пропуская лезвие, и от души рубанул. Удар пришелся на край щита. Противники не останавливались и секли друг друга поющими росчерками. Опасно и громко зазвенело железо. Аса таки дотянулся до бедра Мусы и сделал на нем кровавую отметину. Несколько капель крови сдобрили песок. Муса зашипел, но не прекращал рубить и колоть.

Противники порхали по полю, обмениваясь ударами, уколами и пинками. Муса пыхтел, отражая один за другим все нарастающие выпады своего врага, но не делал даже попытки отступить. Аса же пошел вперед, навалился на него и прошил мечом кожу противника чуть ниже колена. Отец пошатнулся, но оружия не опустил. Следующий удар пришелся по лезвию его меча. Муса отбил его и захромал в сторону, отбиваясь и выигрывая драгоценные мгновения для контратаки. Но Аса уже почувствовал близость сладостного торжества и ринулся вперед, широко размахивая мечом. Отец отбивал один взмах клинка за другим, колол и бил в ответ, правда, уже не так уверенно, как прежде. Неожиданно Аса оказался в опасной близости от неприкрытого бока Мусы и направил туда поющее железо. Клинок рассек ему бедро, напившись кровью по рукоять. Отец охнул, вяло отмахнулся от Асы, и чуть не напоролся голой стопой на острые камни, венчающие поле боя.

По толпе прошелся тревожный шепоток. Васса закрыл рот руками. Что в этот момент происходило с матерью, он не видел.

Аса прыгнул на отца с другой стороны, целясь в голову, но промахнулся. Звон мечей. Снова клинок Асы едва не задел открытого, мокрого лба Мусы. Мечи вновь сошлись, пытаясь вырваться из крепких рук воинов. Аса нырнул под щит противника и выбросил вперед острие.

Клинок глубоко и крепко вошел в бедро отцу.

Из горла Мусы вышел удивленный выдох. Его клинок впустую грохнул по щиту Асы и выпал из вмиг ослабевших пальцев. Воин рухнул на землю, увлекая за собой и противника. Аса навалился на рукоять собственного меча, и лезвие вылезло из бедра Мусы с другой стороны, окрасив песок кроваво-красным.

Отец застонал и схватился окровавленными пальцами за лезвие меча Асы, пытаясь вытащить его из раны. Аса же дернул его за волосы и несколько раз ударил кулаком в нос. Брызнула кровь.

Когда отец завалился на спину и ударился затылком о землю, Аса поднялся, отбросил щит и вытащил лезвие сам. Медленно.

Его губы что-то говорили. Громче ревела толпа, казалось, еще сильнее кричал Муса.

Когда клинок вышел из ноги поверженного противника, Аса под грохот толпы вытер меч о штанину, тоже медленно.

Кто-то схватил окаменевшими пальцами Вассу за рукав. Это была мать. Ее глаза стонали от горя и отчаяния. Она стояла с открытым ртом, и хотела закричать, но не мог выдавить из себя ни звука. Где-то кричали дети.

Отец приподнялся на локтях, не сводя взгляда от клинка, направленного ему прямо в лицо. Казалось он выжигал ему глаза своим победным сиянием.

Аса снова что-то сказал, но его слова, как и прежде, поглотил шум толпы. Муса улыбнулся.

– Аса! – дрожащий от рыданий голос покрыл вьюгу. – Пощади его, Аса!

Воин даже не обернулся. То ли не слышал, то ли не хотел слышать.

– Пусть он уйдет, Аса! Д’ахи могут дать ему уйти, он еще молод, Аса!

Это кричала Киша, с силой вцепившись Вассе в плечо, но тот не чувствовал боли. Ее лицо блестело от слез.

– Есть здесь еще кто, считающий, что он может попрать мое право?! – кричал победитель. – Еще хоть один из вас, трусов?

Ему никто не ответил. Капище погрузилось в грозное молчание. Тогда Аса повернул голову и снова загнал лезвие Мусе в ногу. Муса залился криком и вцепился изрезанными пальцами в лезвие. Клинок ушел назад, разбрызгивая алые капли. Умасливая песок кровавым угощением.

– Есть кто еще, кто считает, что может спорить со мной?! А?! Есть кто?!

Клинок снова захлебнулся в кровоточащей ране. Штаны Мусы пенились от влаги. Рот Мусы исходил криком, а руки все тянулись к железу.

– Кто еще хочет сразиться и забрать у меня то, что я забрал по праву!

– Я хочу, – сглатывая слезы, вымолвил Васса еле слышно. Но как ни странно его услышали все. Он трепетал от осознания своей силы и той, освященной кровью, ненависти, которая и заставила его сделать роковой шаг.

Стало еще тише, чем прежде. Васса и подумать не мог, что здесь может быть еще тише. И в этой тишине топот их сердец слушали д’ахи.

Глава XXII. Мама

Лицо порывами щекотал ветер. Откуда он мог взяться в этом снежном гробу? Сарет парил в пустоте, ему было тепло, и лишь ветер преследовал его и кусал за пятки. Руки и ноги бессильно болтались, он не мог ухватиться хоть за что-то, чтобы прервать свой странный полет. Где он?

Он открыл глаза и сначала не смог понять, что видит перед собой – темная земля, покрытая сотнями длинных игл. Будет очень печально, если он не удержится в воздухе и напорется на них. Нет. Это были далекие деревья. Очень далекие. Он летел по небу, словно птица.

Это какой-то странный сон или именно так выглядит вознесение к небесам? Хотя он никогда не был особенно религиозен и поминал Сеншеса больше по привычке, он точно знал, что по другую сторону должно быть нечто важное.

Куда его несут? И самое главное – кто?

Грудь болела, словно ее сжимали железными тисками, но это его почти не беспокоило. Самое главное, что холод наконец отступил. Остался один ветер, но как тот ни старался, ему не удавалось вернуть все на старый лад.

Сарет пытался, но так и не смог рассмотреть своего спасителя. Если, конечно, он таковым являлся.

Однако тот сам откликнулся.

– Спи, бедненький. Спи. Недолго осталось лететь, – проворковали ему в самое ухо.

Сарет опешил – он ожидал услышать все, что угодно: от хриплого бормотания, до зверского рыка, но не такой приятный и неожиданно знакомый голос. Такой голос подошел бы его матери, если бы он знал ее. Они с сестрой часто гадали, когда были поменьше, какой она была, как выглядела и почему бросила их. Ее глаза, волосы, руки и голос. Последний всегда больше волновал Сарета.

– Спи, спи, маленький…

Но Сарету совсем не хотелось спать.

– Кто ты? – сказал он и его слова потонули в реве ветра. Но она услышала.

– Можешь звать меня мамой.

Сарет сглотнул вязкий комок. Только подумал и… Или это чувство он уже испытывал – смесь нарастающего страха и легкого тепла, где-то глубоко в груди?

Звезды и кристальная чистая поверхность черного озера, у которого не было дна – этот голос доносился из тех глубин.

– Куда мы летим? – только и смог он вымолвить, сам не свой от потрясения. Боль проходила, оставляя за собой покой. Очень знакомое чувство.

– Мы ищем, – был ласковый ответ, словно мягкая рука коснулась его ушей.

– Чего?

– Викту, конечно, глупенький. Она где-то в этих лесах. Скоро мы ее найдем, не волнуйся.

Сарет дышал словно рыба, выброшенная на берег. Это было так странно – в то, что слышал и видел перед собой, совсем не верилось.

– Откуда ты знаешь ее?

– Как же, Сарет? – удивилась она с легкой обидой в голосе. – Я же должна все знать про своих детишек.

– Откуда ты знаешь меня?.. – его голос дрогнул на последнем слове «меня».

– Сарет…

– Ответь.

– Я твоя мама. Ты забыл меня?

– Нет, – покачал головой Сарет, хотя его и так легонько покачивало из стороны в сторону. – Ты не моя мама. Не лги мне. Кто же ты? И чего ты хочешь от меня с Виктой?

– Я хочу защитить вас от ужасов этого места. Мое материнское чувство вопиет от тех кошмаров, которые вас мучили все это время. Теперь я буду охранять вас и мы, наконец, воссоединимся. Дома.

– Нет, – снова покачал головой Сарет. – У нас нет настоящего дома, и никогда не было. Ты хочешь съесть нас.

– О, Сарет. Нет!

– Да, – кивнул он. – Это место пожирает своих гостей. И ты тоже порождение этого места.

И тут Сарет почувствовал неожиданное облегчение. Его грудь была свободна. Он был свободен, как птица. Ветер взвыл от боли почти по-человечьи. Или это, в самом деле, был ее отчаянный крик? А Сарет не проронил ни звука, пока падал на иглы.

Он почти коснулся их, когда та, что называла себя матерью, подхватила его и снова подняла к небу. Сарет даже не успел испугаться. Ему по-прежнему казалось, что он видит странные грезы.

Снова оказаться в ее лапах было очень больно, и он застонал, когда она начала подниматься выше и выше, прочь от ключей земли. Но напороться на иглы было бы, наверное, больнее. Он чувствовал себя безвольной куклой, с которой никак не могут наиграться. Сначала Лес, а потом вот эта…

– Зачем?.. Зачем ты говорил эти обидные слова?..

Сарет промолчал. Что он мог сказать и откуда мог знать, как она отреагирует на правду?

– Больше никогда, – грозила она. – Больше никогда не повторяй их! Ты убьешь меня, сын.

– Прости, но я не твой сын, – продолжал Сарет раздражать ее, сам не зная зачем. Он говорил правду. – Я не знаю, кто ты. Я даже не вижу тебя, чтобы признать в тебе свою мать.

– Тебе мало моего голоса? Сам знаешь, что твои уши давно узнали меня. Сарет… Сарет… Знакомый, да? Разве нечто внутри все еще сопротивляется…

– Нет, – упорствовал он. – Это имя дала мне Викта, а я придумал имя для нее. Моя настоящая мать знала мое настоящее имя. Если она успела его придумать.

– Твое имя Сарет. И я принимаю это имя.

– Твое дело, – сдался Сарет. – Долго еще лететь? Я устал.

– Почти на месте. Если ты заснешь, то мы прилетим быстрее. Спи. Хочешь я спою тебе колыбельную?

– Нет, не надо. Я не настроен на то, чтобы спать сейчас. Ты правда хочешь найти Викту?

– Я уже сказала тебе – да, мы ищем Викту. Она где-то неподалеку. Тоже ждет нас.

– Хорошо, если так. А как ты нашла нас?

– Проще – ты нашел меня. А я последовала за тобой сюда, чтобы защищать.

– Как так?

– Ты все забыл? Ты вызволил меня из заточения.

Они начали снижаться. Иглы приближались, и Сарет уже испугался, что он сейчас врежутся в них, но «мама» резко взмахнула крыльями и замерла в воздухе. А потом начала плавно спускаться, умело уворачиваясь от колючих лап рефов. Все ниже, пока снежное покрывало не бросилось точно под его босые ноги. Нет, снова туда, снова к этому страшному холоду! Хотя и парить наверху было не легче.

Она зависла над землей и мягко спустила его на ноги. Стопы утопли в сугробе по щиколотку, и Сарет бессильно упал на четвереньки. Снег. Еще не успел соскучиться по его острым зубкам? Вот и я, твой любимец.

Сарет зачерпнул горсть снега и обтер им лицо. Холод был настоящий. Он вернулся к нему и подсказал, что происходящее было вовсе не сном. Странно. Очень странно. Сарет поднялся и сел, поджав под себя ноги. Холодно, но он все еще живой. Надолго ли?

Он огляделся, и все виденное им недавно, вновь показалось ему сном. Полет в когтях невидимой твари? Мать, нашедшая потерянных детей? Чушь. Лес кругом и только он его единственный спутник. Мальчик – один-одинешенек в Дикой Тайге, он никогда отсюда не выберется. Сарет просто сморило от упадка сил и он проспал до рассвета. И вот он снова на ногах и может продолжать свой бессмысленный поход.

Тогда почему он еще жив? Почему не замерз, почему еще дышит? Снежная пелена по сторонам не тронута. Где его следы? Ручей недалеко – шум воды доносился сквозь шепот ветвей и ветров. Лес постепенно открывался перед ним, где-то далеко за деревьями сонно поднималось солнце.

– Сюда, дорогой. Как здесь интересно…

Сарет вздрогнул и его взгляд заметался по сторонам. Где? Где она? Пустота вокруг.

– Я здесь, посмотри наверх.

Сарет подчинился, но не смог различить над собой ничего кроме легонько покачивающихся ветвей и россыпи подслеповатых звезд над ними.

– Куда ты меня принесла? – спросил Сарет. Он начал дрожать. Как же холодно ночью…

– Сейчас, еще немного дальше, – ответила та, которую он не мог различить во тьме.

– Я не выдержку…

Холод упал на него лавиной, коршуном набросился на жертву и начал методично отдирать теплый кусок мяса за куском, оставляя лишь замерзшие кости и боль. Сарет обнял себя, вцепившись ногтями в кожу, но не смог унять дрожи.

– Дальше Сарет. Ты на верном пути, иди вперед и ничего не бойся. Я отойду ненадолго, но ты скоро услышишь.

Его окутало теплым дыханием, кости немного расслабились. Нечто над головой резко поднялось в воздух и окружающие ветви в панике затрепетали. Потом утихли и вновь осмелели. Снова начали нагонять на него медленную, трескучую смерть.

Сарету ничего не оставалось как идти в указанном направлении. Нет, это явно какой-то странный сон. Его больной мозг перед смертью решило поразвлечься и просто играет с ним фортели. А сам Сарет сейчас лежит в снегу, а мороз вгрызается в его кости. Все эти голоса – лишь трюки умирающего мозга. Вскоре это закончится. Скоро, Сарет, скоро. Просто вперед. Ты же ничего не теряешь.

Снег хрустел под его ногами, ледяные пальцы дергали его все настойчивей. Десятки, сотни колючих ручек. А потом они обратились одним сплошным покрывалом, которое не давало вздохнуть.

Звон воды приближался. Это явно был не ручей, а что-то покрупнее. Река? Да, а что же еще. Еще пара сотен шагов и он увидит волны и пенящиеся берега. Ну, хоть какое-то облегчение. Когда он камнем рухнет в воду – больно будет лишь мгновение.

И когда в предрассветной дымке он уловил блеск бурных волн, лес сотряс страшный, истошный визг, от которого его сердце сделало кульбит в груди и затихло от страшного чувства. Узнавание. Викта.

Визг парализовал его. И сразу же выбросил из оцепенения.

Сарет сломя голову бросился вперед, уже напрочь забыв про холод, усталость и колючие кусты. Визг звучал вдалеке – кошмарная мука и страдание, но с каждым шагом становился сильнее. Он заставил забыть обо всем – только бежать навстречу самому страшному. Сарет жаждал увидеть ее хотя бы одним глазом и одновременно страшно боялся того, из-за чего его сестра захлебывалась криком.

Это чувство било гвоздем в сердце. Простая мысль – ты опоздал.

Когда крик оборвался, Сарет от неожиданности чуть не споткнулся и не ухнул лицом в снег. Пробежал несколько шагов и остановился, озираясь по сторонам. Она кричала и кричала, но лишь в его висках – на деле Лес возвращался к своему обычному мрачному умиротворению.

Где? Где же ты, сестренка? Крикни еще! Горькая ирония – ее страдания были единственной ниточкой, способной направить его на верный путь. И он потерял ее. Где же?..

Сарет побрел в прежнем направлении, надеясь найти сестру очень скоро.

Или хотя бы тех, кто мучил ее.

Река гремела и поблескивала впереди. Сарет дышал с хрипом – еще немного и он доберется до берега. Где же ты, Викта? Подай хоть звук, если можешь.

Отдаваясь панике, он вновь припустил и бежал, пока не ударился о крутой берег, как о непреодолимую преграду. Темные волны пенились, рвались и неслись, пропадая за поворотом. Неужели дальше – на том берегу?..

Или где-то позади?

Сарет оглянулся – ничего кроме деревьев и отчаяния. Почему? Почему он не бежал быстрее, чтобы успеть до того, как она замолкнет? Почему так долго жалел себя и шел так медленно, а не послушался «маму» и не побежал сразу. Тогда он хотя бы точно знал…

Ни шанса переправиться на другой берег – вода снесет его, как соломинку и разобьет о камни. Безумие. Это просто обман! Никто не кричал. Сарет просто сходит с ума – давно околел где-то в сугробе, а ему снится, что он все еще на ногах и ищет сестру. Не лезь в эту проклятую воду, ведь…

Ничего не случится. Он и так одной ногой в могиле, просто воспаленный мозг еще не понял этого. Надо бы прямо с головой, так будет быстрее. Нечего терпеть эту нескончаемую муку. Несколько пядей до берега и вода поможет покончить с этим ужасом.

Он почти бросился с обрыва, но в последний момент устоял. Запах. Запах паленого мяса! Сначала легкий, с трудом различимый, постепенно он все настойчивей просился в ноздри. Откуда в этом пустом Лесу… О, нет! Неужели они осмелились на ЭТО?!

Сарет резко развернулся и кинулся туда, ориентируясь по ужасному смраду, словно ищейка. Права на ошибку не было, каждый удар сердца отсчитывал оставшиеся мгновения.

Все ближе вела его спасительная ниточка, от которой уже слезились глаза и барабанило истомленное сердце. Запах усиливался, рвался в нос и едва не выворачивал наизнанку.

«Викта! Сестра!» – хотел выкрикнуть он, но только сухо закашлялся. Чертов запах! Что тут творилось?!

Тусклое солнце открыло небольшой пятачок с остатками тлеющих угольков, разбросанными тряпками и...

Он сперва и не заметил темную фигурку, сидящую на снегу у дерева. От нее столбом валил дым, тело дрожало и медленно-медленно заваливалось вперед. В горло врезалась удавка, затягиваясь с каждым мгновением все сильней. Алый язык уродливо торчал из трепещущего рта.

Не помня себя, Сарет подскочил к ней и прижал к дереву. Викта сразу же раскрыла покрасневшие глаза, рвано вздохнула и с криком закашлялась. Сарет же принялся поспешно развязывать удавку на шее, но только ломал пальцы о жесткие узлы. Какой изверг навязал их так, Сеншес?

Викта драла горло и стонала, не в силах остановиться. Как близко она была, как близко…

Наконец ремешок поддался и Сарет сбросил веревку. Викта, дрожащая и испуганная, прижалась к его плечу и разрыдалась. Сквозь этот дикий кашель до него доносились какие-то слова, но Сарет не мог их разобрать.

– Не надо, – шептал он, гладя ее по голове. – Потом. Потом.

Не успел он обрадоваться, как пришел новый звук, еще более пугающий – крики и проклятия, перешедшие в вой десятка глоток.

Кричали мужчины. И страшно.

Он сжал свою сестру в объятиях и долго не мог пошевелить и пальцем, пока не затихло даже эхо. Тишина вновь пришла на смену крику, словно оборвалась туго натянутая нить – быстрым ударом ножа.

Что это было, Сеншес забери его душу?! Кто кричал? Этот проклятый Лес не давал ни мгновения передышки. Смерть поджидала за каждым кустом.

Нужно было уходить, срочно уходить отсюда… как-то.

– Сейчас, подожди, – отозвался он на ее отчаянный взгляд. – Ты можешь сидеть?

Она кивнула, но ее глаза вопили о том, чтобы он остался. Сарет поднялся и чуть сам не закричал от боли, когда посмотрел во что превратились ее руки. Живого места на них просто не было: с ладоней полностью сошла кожа, там где еще что-то оставалось, мясо исходило волдырями – крайне паршивый вид. Кто же?..

– Выродки? – спросил Сарет не своим голосом. Викта отрицательно покачала головой.

Не было времени выяснять. И не было времени куда-то уводить ее. Он сам сейчас коньки отбросит от холода! Сначала он принялся вытаскивать и снега вещи, разбросанные по округе. Повезло найти пару кусков материи, но этого явно было мало – ноги уже побелели от холода. Если он в ближайшее время не найдет способ согреться, ни о каком спасении не может быть и речи.

Он знал, где можно найти теплые вещи, и ноги несли его именно туда – к источнику диких криков. Рассудок заливисто поносил такую глупость на чем свет стоит – ведь в любой схватке есть победитель. А наградой ему станет еще парочка вкусных кусков мяса, которые сами идут к нему в пасть. Но Сарет все ступал и ступал, пока не наткнулся на первое тело.

Это был псоглавец. Массивное тело лежало ничком, безвольно раскинув руки. Что-то зверски сильное оторвало его голову с корнем и размозжило ее о ствол рефа.

Как раз кстати – сапоги ему уже не понадобятся. С трудом содрав голенища с трупа, Сарет сразу же бросился натягивать их на свои многострадальные ноги. Увы, они оказались слишком велики для его миниатюрной стопы, но выбирать не приходилось. Следующим на очереди был теплый меховой плащ. Пусть хотя бы так. Если он проживет еще немного, собакобезголовый попрощается еще и с курткой.

Еще несколько шагов, и Сарет заметил остальных. Первый шаг – тело располосовано почти от груди до паха. Второй шаг – рок’хи просто вмяли в землю одним могучим ударом. Третий – псоглавца обезглавили и лишили левой ноги. Четвертый – несчастного подвесили на дереве, пронзив грудь тупым концом обломанной ветки. Одни еще сжимали оружие, других убили с пустыми руками – они лежали на снегу растоптанные, разорванные и изломанные, словно игрушки после знакомства с жестокими детьми, которые не закончат вертеть и швырять куклу, пока изнутри не полезет вата.

Сарет насчитал двенадцать псоглавцев, порванных в клочья. Ни с одним из них он не хотел бы столкнуться лоб в лоб. И всех воинов забили, словно коров на бойне, – их копья и топоры так и остались девственно чистыми.

Кто же способен на такое?

Чуть дальше от места схватки он заметил вмятину на снегу. К ней тянулась цепочка следов, но тело куда-то подевалось – только черное, мокрое пятно, очертаниями намного меньше взрослого псоглавца.

Это и стало последней каплей. Сарет с бешено бьющимся сердцем побрел обратно, кляня себя за излишнее любопытство, но через несколько шагов не смог сдержаться – упал на землю и проблевался. Потом вытер рот тыльной стороной ладони и побежал назад – к сестре, которую и так оставил одну слишком надолго.

Викты уже не было на прежнем месте – сестра стояла на коленях прямо напротив костра. Сарет было подумал, что та пытается отогреться, но тут с ужасом осознал, что сестра копается больными руками прямо в пепле.

– Что ты делаешь?!

Неужели боль свела ее с ума?

– Помоги мне, пожалуйста, – произнесла она дрожащим голосом. – Помоги мне… вытащить его. У меня не получается ухватить.

Сарет присел рядом и сначала не понял, что она ищет, а потом его взгляд наткнулся на знакомый красноватый отблеск философского камня. Викта пыхтела, пытаясь подхватить его, но безуспешно – пальцы ее больше не слушались.

– Помоги мне! – стонала она вся в слезах. – Так больно… Я убью ее… Я с удовольствием убью эту мелкую суку. Дай только передохну.

Сарет палочкой выудил камешек из пепла и подтолкнул его как раз в виктины подставленные ладони. Но тот снова полетел на землю.

– Не получается, – сглотнула она и бессильно сжала зубы. – Рук у меня, считай, больше нет.

– Я помогу, – ответил Сарет, поднимая камень. – Быстрее, нам надо убираться отсюда.

– Зачем?.. – спросила сестра таким тоном, словно речь шла о каких-то пустяках. – Они ушли и не вернутся. Ну и Сеншес с ними, с вырожденцами. Они поди думают, что нас тут кхамеры жрут.

– Ты про рок’хи?

– Ага. Ты видел их?

– Я видел трупы, – поежился Сарет. – Дальше в лесу. Их всех убило что-то.

– Как?! – вздрогнула сестра. – Всех? Где?

– Вон там, нужно пройтись через подлесок. Но не надо. Не ходи. Там не на что смотреть.

Викта сидела, держа израненные руки перед собой, и, не отрываясь, смотрела в ту сторону, куда он указал. А потом прыснула нервным, горячечным смехом напополам с рыданием.

– Так им и надо, выродкам, – донеслось до него сквозь слезы. – Так и надо!

– Сестра, пошли… – начал Сарет, но она покачала головой.

– Куда? Куда я пойду с такими руками?

– Я помогу. Подними.

Сарет вложил философский камень ей в ладони и помог сжать пальцы. Она пискнула и зажмурилась.

– Нам понадобится много крови, – прошептала она искусанными губами. – Очень много.

– Я схожу, – решился он, но от одной мысли, что снова придется идти на место бойни, у него душа ушла в пятки. – Но надо поторопиться. Оно наверняка где-то неподалеку.

– То, что их убило?

– Ага.

– Хотела бы я пожать ему лапу и сказать ему спасибо.

Камешек мигнул теплым глазком, от ладоней Викты заструился еле видимый парок – и страшные раны принялись медленно затягиваться. Викта зажмурилась, вжала голову в плечи и тихонько заскулила. Руки ей не повиновались и начали дрожать, словно в припадке. Сарет сжал ее кулаки в своих, чтобы она не выронила камешек и не пришлось начинать все сначала. От боли сестра уже еле держалась и, чтобы не тратить лишние силы, прислонилась к его плечу и вцепилась зубами в воротник плаща. Сарету самому было непросто – жар от ее рук шел страшный.

Вскоре на месте кровавых пузырей остались только алые пятна. Сарет забрал у нее камень и поцеловал в макушку. Достаточно. Дальше ее тело должно справиться самостоятельно.

Викта выдала стон облегчения и снова уткнулась ему в плечо:

– Мне нужно поспать. Мы остаемся.

– Ви. Оно где-то здесь.

– Кто еще?

– То существо, которое принесло меня сюда. Оно где-то неподалеку. Думаю, это оно убило рок’хи.

– Что за существо?.. – переспросила она, но как-то неохотно и сонно.

– Не знаю… – пробормотал он, раздумывая о том, сколько же странного они повидали за то время, когда он пришпорил Гобо, и они окунулась под ветви Дикой Тайги. Казалось, прошла целая жизнь.

– Она вытащила меня из сугроба и не дала мне умереть от холода. А потом бросила здесь и пропала. Не успел я отыскать тебя, как услышал крики. Я думаю, это она убила их всех… для нас.

– Почему для нас? Она на нашей стороне что ли?

– Я не знаю, – потупился Сарет. – Она сказала, что она наша… друг.

– Странные дела, – шмыгнула носом Викта. – И что ты считаешь, она опасна?

– Еще бы, раз смогла сделать такое с дюжиной рок’хи.

– Нет, я про нас. Нас она тоже может убить?

– Не знаю, Ви. Не знаю. Но узнавать такое мне не очень улыбается.

– Я спать хочу, – упрямилась она. – Надо разжечь огонь. Никуда мы не пойдем.

– Ви…

– Если она в самом деле спасла тебя, то опасаться нам нечего – ты с ней как-нибудь договоришься. Я рада, что хоть кто-то отомстил за нас. Поблагодари ее от меня, хорошо?

С этими словами Викта опустила веки и медленно опустилась на бок. Сарет выругался и несколько раз тронул ее за плечо, но сестра проигнорировала все его попытки образумить ее.

Хотя куда сам он собирается бежать? Сарет был изможден, наверное, не меньше ее. Для рациональных поступков они отыщут другой случай. Вдобавок следовало позаботиться об одежде – его мехового плаща было недостаточно, а сестре явно не помешала бы пара ботинок.

Неподалеку еще лежала основа для растопки, и Сарет по-быстрому сложил новый костер, не забывая каждый шаг ежиться и оглядываться на светлеющий лес – туда, где еще оставались зверски изуродованные трупы. И где-то там, в полумраке, еще ползало то существо, которое вдоволь позабавилось с ними.

Растопка уже занялась и предложила ему лечь отдохнуть. Когда еще он уставал сильнее? Уроки абель Ро сейчас казались ему детской игрой. Но Сарет не присоединился к сестре, которая еле слышно постанывала через беспокойный сон.

Работы было невпроворот. Философский камень радостно подмигивал ему.

Глава XXIII. Возмездие

– Я хочу, – снова повторил Васса. Уже в сотый, наверное, раз.

Оторвал себя от тела толпы и, наконец, подошел к черте.

Люди с ужасом наблюдали за ним.

– Ты?! – расхохотался Аса. – Ты, все не уймешься, мелкий засранец?

– Это не смешно, – хмыкнули в толпе. – Ты еще слишком молод, малец!

– Я Васса, сын Мусы, – проговорил волчонок, проигнорировав все доводы «против», – хочу сражаться с тобой Аса, сын… кого-то там, за право говорить с д’ахами.

– Он серьезно, – заголосили рок’хи. – Пусть сражается!

– Нет, – крикнули им в ответ. – Такого никогда не было! Ребенку нельзя сражаться с мужчиной, который только что сразил двоих бывалых воителей.

– Не глупи, Васса, – обратился к нему дедушка Гонц. – Д’ахи не потерпят такого вызова их традициям и здравому смыслу. Я все еще твой наставник и я не разрешаю тебе.

– Я уже прошел испытания д’ахов, – упирался волчонок. – Я уже мужчина.

– Пусть малец покажет, на что он способен! – закричали со всех сторон.

– Глупцы?! Что вы мелете… – крикнул Гонц, но толпа была сильнее его.

– Васса, – проговорил Муса не своим голосом, приподнимаясь и смотря волчонку прямо в глаза. – Я запрещаю тебе…

– Заткнись, – прошипел Аса и ударил его мечом в грудь. – Мертвые не разговаривают!

Острие прошило его сердце и уперлось в землю.

Васса страшно закричал, как не кричал никогда в жизни. Но и его крик быстро потонул во взрыве негодования, которым взорвались собравшиеся. Такого позора круг д’ахов не видел очень много зим и лет.

Под крики Васса, не помня себя, несся по песку к своему уже мертвому отцу.

– Дурак, вернись! – запоздало воскликнули, но было уже поздно.

В руке Вассы мелькнуло лезвие. Ощерившись, Аса занес руку с мечом, залитым кровью его отца.

Громыхнуло, точно порвалась огромная кожаная струна. Ножик выпал из пальцев волчонка, зарылся в песок. Васса вспорол лицом окровавленную песочную массу. Толпа одним существом вздохнула, выдохнула, подавилась собственным криком, когда Вассу резко протащило назад, прочь от лезвия, которое только на палец разминулось с его головой.

* * *

Перебирая все ругательства, которыми Сеншес заполнил его мозг за минувшие двадцать девять зим, Крес быстро тянул кнут на себя, за ногу подтаскивал пацана к краю смертельного круга.

Васса яростно размахивал руками и ногами, словно рыба, выброшенная на берег.

– Пусти, пусти, сволочь! – плевался Васса, пытаясь вырваться из рук своего спасителя.

– Держи его крепче, шава, – смеялся Аса, помахивая мечом и разбрызгивая кровь Мусы под ноги. – Я же его чуть не пришиб. Я поговорю с ним позже, как новый д’ахер. Заставлю его как следует подумать над его поведением. Может быть, выращу его, как собственного сына.

– Нет! – визжал Васса, но всего его усилия оказались тщетными.

Толпа неистовствовала. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то поливал окружающих проклятиями – все смешалось и стонало.

– Ну, кто еще из доблестных и смелых воинов рок’хи хочет потягаться со мной?! – кружил Аса по кругу, как коршун, втаптывая в землю кровь своих поверженных врагов. – Неужто здесь остались одни бабы, шавы да трусы? Никто, кроме этого мелкого дурачка не решится взять меч в руки? Так я и думал.

– Крысолов… – прошептал Васса, сглатывая слезы. – Пусти меня… Я убью его. Я должен…

Крес не ответил. Он с замиранием смотрел, как одинокая, качающаяся фигурка вышагивает по песку. Васса не видел ее, он испепелял Креса взглядом, кусал разбитые губы, слизывал соленую кровь. Крес же желал, чтобы волчонок вовсе не оборачивался. Чтобы закрыл глаза и уши.

Потому что в круг вышла Киша.

– Аса, сукин ты сын! – зазвенел над полем крови и песка ее голос, и Васса задергался в руках Креса еще сильнее. – Я Киша, дочь Сланеши хотела бы поспорить с тобой за право говорить с д’ахами!

Толпа снова проглотила свое бурление.

– Ты же… баба? – полетел в небо одинокий вопрос.

– Да, ты баба, Киша! Куда ты лезешь?

Киша стояла, утопая в ледяной крупе по щиколотку, но даже бровью не повела. Она была смертельно бледна, но ее голос был тверд.

– Я, – повторила она и прокричала, набрав в грудь больше воздуха, чтобы заткнуть болтунов. – Киша, дочь Сланеши! Будешь ты драться со мной, Аса, безродный Волчий сын, или мне поднять юбку, чтобы ты знал свое место?

В иной ситуации толпа бы взорвалась хохотом, но глядя на нового д’ахгера, который вмиг стал краснее крови и красок, покрывавших его, многие проглотили свое веселье, чтобы не расстроить его еще больше.

– Тупая бабища! – крикнул он. – Куда ты лезешь? Погоди, я сам приду к тебе и оттрахаю тебя до смерти.

Угроза пропала впустую. В толпе зацыкали языками.

– Так что, Аса? – рубила Киша, размахивая юбкой из стороны в сторону. – Ты испугался женщины?

– Я? – оскалился Аса. – Срал я на тебя, тупая ты курица, и на твои угрозы. С бабой драться! Ни одна женщина на моей памяти не была настолько бесстыдной, чтобы вставать в круг д’ахов и требовать поединка. Твое место рядом с бабами Халсы. Я позволю тебе оттащить тело своего мужа домой и оплакивать его, как подобает хорошей жене – это величайшая милость, которую я могу оказать тебе, после того, как ты тут оскверняешь волю д’ахов своим ядовитым языком!

Но Киша не сделала ни шага назад.

– А, ну! – крикнул Аса. – Уведите эту безумную бабу! Она сбрендила.

Парочка псоглавцев неуверенно выпали из толпы и стали приближаться к Кише.

– А ну назад! – ощетинилась псоглавка. – Я вдова великого воина. Руки прочь от меня, сволочи!

– Киша, не глупи, – крикнул ей Гонц с дрожью в голосе. – Ты и меча в руках ни разу в жизни не держала.

– А ты за моей жизнью не приглядывал, чтобы решать за меня, старый ты дурак, – дернулась Киша. – Я вдова, ни отца, ни матери моих давно нет в живых, а моему старшему сыну еще нет и двенадцати зим. Я сама по себе, и у меня есть право голоса, когда все остальные мужи уже высказались или несут одну блажь! По праву д’ахов нет надо мной руки, кроме высшей длани, а этот новоявленный д’ахгер, пока никакой не д’ахгер, чтобы указывать мне. Выходи со мной драться, Аса, если есть у тебя чего в штанах.

– Ах, ты сука, – выругался Аса. – Хочешь сдохнуть? Ну тогда ты сдохнешь. Я втопчу тебя в жижу, что вылилась из твоего мужа. Посмотрим, как тебе это понравится! Дайте ей оружие. Посмотрим, сможешь ли ты хотя бы удержать его в своей мягкой ручке!

– У меня уже есть оружие.

– Что? Где?

Киша наставила палец в сторону.

Все повернули головы ему в след и охнули. Она указывала на Креса.

– Эй, кровопийца, – звонко крикнула псоглавка. – Хватит там уже стоять, как столб. Пора отрабатывать то время, что я потратила на тебя!

– Ты чего с ума сошла, Киша?! – брызгал Аса слюной от негодования. – Этот южный выб***к не рок‘хи! Он не может вызвать меня!

– Я вызвала тебя, – вскинула нос Киша, – и не услышала ни одной веской причины, по которой я не могу драться с тобой. Но я женщина, ты прав, и мне нужен защитник. Или оружие. Я выбрала свое оружие.

Толпа бурлила.

– Ты же сам назвал его шавой, Аса, – ухмыльнулась Киша то ли новоявленному д’ахгеру, то ли всем вместе. – Я как раз собиралась подрезать ему пальчики сегодня вечером. Пусть сделает хоть что-то полезное по хозяйству.

Старики меж собой уже пустились в богословские споры – может ли женщина вызывать мужчину на поединок? А если и может, имеет ли право использовать как оружие другого мужчину? А если и может, то может ли им быть южанин. А если и…

– Тихо! – крикнул Аса и оборвал дискуссию. Толпа притихла, но волнение все еще держалось. – Я д’ахер, и слушайте меня! Если эта сука со своим шавой хотят посмеяться над д’ахами, я с удовольствием стану их гневом. Это будет даже лучше: убить южанина сразу, не нужно потом гоняться за ним. Дайте ему меч!

– Киша, – сквозь зубы проговорил Гонц. – Ты только что подписала себе и ему смертный приговор. Аса д’ахер уже со второго испытания. Д’ахи дважды провозгласили его своим избранником. Твой выход сейчас только разгневал их, – он подошел к Кресу и дернул его за рукав. – Не знаю, кто ты, южанин, но на этот раз ты точно труп. Только ступи в круг и ты труп. Ты умрешь на месте, понимаешь?

Крес кивнул. Сделал шаг вперед и застыл, не доходя до противника пяти шагов, и высвободил кнут из долгого плена. Кожаный бич взвыл, разрезая воздух, словно стряхивая с себя вековую дряхлость – становясь дерзким, молодым и смертельно опасным. Плеть сама взметнулась в его руке, словно была живой и жаждущей крови змеей.

Аса пер прямо на нее, рассчитывая решить все одним ударом.

Крес раскрутил плеть, целясь чуть выше макушки противника. Аса подогнул голову, уворачиваясь от визжащего росчерка, который грозил вспороть в нем глубокую борозду, и бросился на врага с другой стороны, выставив вперед стальное жало. Крес вновь подбросил плеть, используя энергию предыдущего удара, и, почти не целясь, разорвал воздух.

Резкий грохот завис на мгновение и улетел, растворяясь в морозном воздухе. Его место занял дикий нечеловеческий крик.

Крес бросился в сторону и едва ушел от разящего меча, который не продержался в ослабевшей руке Асы и удара сердца после того, как на лице д’ахгера появилась очередная кровавая отметина. Аса налетел на толпу и рок’хи хлынули в сторону, спасаясь от его страшной, смертельной ярости. Но Аса не удержался на ногах, упал на колени, поднес руки к лицу, которое напоминало страшную маску с двумя вопящими ртами.

Эхо от этого крика еще стояло в воздухе, когда Аса начал подниматься. Крес подцепил его меч носком сапога и отбросил подальше. Он ему больше не понадобится.

– А… – выдохнул Аса, ощупывая землю дрожащими руками, не понимая, что же послужило причиной того, что мир внезапно стать таким темным.

– Аааа! – тут же раскрыл он один из ртов и бросился в отчаянии вперед, пытаясь поймать руками невидимого противника, но тут же оступился и зарылся лицом песок. Снова подняться д’ахгер уже не смог. Страшно орал и елозил руками вокруг себя, пытаясь добраться до меча, который так неожиданно пропал в темноте, вместе со всем миром.

Последний сверкал в руках Киши.

Крес повернулся к ней спиной, поигрывая кнутом, – как бы не пришлось пустить его в дело, чтобы остудить горячие головы. Но ни один рок’хи не сделал и шага, чтобы вступиться за Асу.

– Кто еще из присутствующих хочет пойти против меня, Киши, дочери Сланеши, и ее оружия, Креса, прозванного Крысоловом?

Ей никто не ответил.

Д’ахи сказали свое слово. Жаль, что так поздно и невнятно.

Киша кивнула и подошла к тяжело дышащему Асе. Тот сидел, подогнув под себя ноги, и поливал песок кровью. Через его переносицу проходил красный, рваный шрам. Из рассеченных надвое глазных яблок струились два черных ручейка.

То, что навеки погрузилось в темноту, услышало ее шаги, почувствовало запах ее пота, и приподнялось, чтобы заключить ее в объятья и порвать суку на части. Киша опередила его, взмахнув мечом. Клинок щелкнул бывшего д’ахгера по щеке – Аса взвыл и упал на спину. Киша не остановилась на этом, подошла и кольнула его в грудь острием.

Аса ошибся – меч она держала крепко.

– Аса, сын Халсы, – громко и отчетливо проговорила Киша, соскребая его щетину острым лезвием. – Ты заслуживаешь того, чтобы я сейчас же пригвоздила тебя к земле, как ты некогда поступил с моим беспомощным мужем. Д’ахи хотели бы сделать тоже самое и с тобой, Волчий сын. Но им противно смотреть на тебя, противно пить твою гнилую кровь. Противно, потому что нет чести в смерти калеки. Поэтому сегодня ты не умрешь. Поди прочь! Убирайся обратно в Лес, из которого тебя когда-то принесла златоглазая волчица. И не возвращайся.

– Ты изгоняешь меня, женщина? – пробормотал Аса окровавленными губами. – Лучше убей!

– Смерть ты свою найдешь в Лесу. Кто-нибудь, отведите Асу домой.

Аса взвыл, бросился вперед, выставив вперед крючковатые пальцы. Но Крес быстро подскочил и ударил его ногой в грудь. Аса упал навзничь и еще долго метался по земле, страшно ругался и стонал, швыряясь песком в разные стороны. На губах у него выступила пена. Какое-то время сразу несколько псоглавцев не могли утихомирить его – но все же ему настучали по боками, скрутили и увели прочь. Крес смотрел ему вслед, пока окровавленное лицо Асы не исчезло. Но крики еще долго не затихали, ветер разносил их по деревне.

Киша его не слушала. Она давно бросила тяжелый меч и ушла оплакивать мужа.

* * *

Заливистый смех он услышал еще, когда Шкурный дом закрывали деревья.

Дети возвели снежную крепость, за ней расположилась основная группа малышни. Их осаждала стайка постарше. Парочка ребятишек семенила за ними, с трудом переставляя ноги. Они то и дело оказывались в снегу и не могли подняться, но смех стоял горой и не стихал. В отдалении в санях сидел мальчик с ногами закрытыми черной тканью. Рядом стояла девочка и подавала ему боеприпасы, а тот забрасывал других приятелей снежными бомбами.

Не успел Крес приблизиться к дому, как стайка детишек оставила свои снежные бои, и, подняв фонтан белых брызг, сломя голову ломанулась прямо на Креса. Они подлетели, чуть не свалив его в сугроб, обступили его со всех сторон и вручили ему в руки Аду, такую худелькую и такую растрепанную.

Видишь, как мне немного нужно для счастья?

Раскрасневшаяся на морозе, с горевшими, веселыми глазами, она выглядела как никогда живой и по-детски счастливой.

– Крысолов, расскажи, как ты сражался с Асой! – просили мальчишки. – Правда, что ты ударил его мечом по одному боку, но меч отскочил; ударил его по другому, и меч треснул пополам! И тогда ты набросился на него и загрыз его зубами?!

– Кто тебе сказал? – смеялся Крес, прижимая к себе Аду.

На ней была все та же ужасная белая шкура с волчьей мордой и ушами, под которой ее личико буквально пропадало, на руках красовались рукавички, ноги утопали в валенках. Оказавшись в объятиях незнакомого мужика, заросшего бородой по самые уши, она зарычала и неловко попыталась вырваться, чем спровоцировала заливистый смех ребятни.

– Иеасса всем говорит. Он был там! – отвечали те, кто помладше.

– Говорит, значит, правда, – отвечал Крес, не удержался и принялся целовать ее ледяные щеки, доводя девушку до исступления своей колючей бородой. Но не мог остановиться. Впервые за очень долгое время…

Когда-то мне нравилось, когда твое лицо покрывалось щеткой. Жалко, что это было так редко – все-таки от тебя требовали полировать лицо каждое утро…

– Фууу, – отпрянули мальчишки. – Так вы и правда жених и невеста!

Все покатились со смеху, глядя как Крес ластится к Аде. Ему бы очень хотелось, чтобы она ответила ему и смеялась вместе с ним.

Но я смеюсь, милый. Смеюсь.

Ада прежняя, казалось, давным-давно утонула в недрах этих безумных, но таких родных глаз цвета молодой травы. Пропала под клыками этого чудовищной волчьей морды. Но он упорно откапывал и откапывал ее вновь.

Ты думаешь, о какой-то ерунде, дурачок.

Девушка вырвалась из его объятий и с визгом бросилась за спины девчонок. Стайка тут же заголосила, качнулась, подхватила и Аду, и Креса и точно волна понесла за собой. Дети не отпускали их, пока солнце не удумало клониться к горизонту.

Девушка из переулка Зеленых ламп кричала, скакала, швырялась снегом в мальчишек, спасалась от ответного огня в девичьем стане. Снова и снова Крес подхватывал Аду на руки, кружился с ней в танце внутри снежной круговерти, и ему уже казалось, что на ней нет никаких волчьих шкур. На ней легкое платье, а вороная грива бьет его по лицу, как в прежние времена.

Ничего сложного. Ты просто сделал первый шаг. Я горжусь тобой.

Было много снега, криков, кожа горела от холода, он смеялся впервые за очень долгое время, но стоило только смеху затихнуть, грусть снова проступила грязным пятном, и смыть ее оказалось не под силу даже высшим силам.

В небо уходил столб дыма. На вершине Сердце-дома полыхал костер.

* * *

Вечерело. Солнце с трудом завершало свой ежедневный путь на багровом небе, цепляясь за макушки исполинских рефов – то ли само не хотело уходить, то ли природа умоляла его задержаться, оттягивая неизбежное.

– И как мы могли допустить такое? Баба во главе селения?! Тьфу!

Воздух был морозен и сух, он буквально звенел, пока рок’хи приветствовали нового д’ахгера. Киша восседала на скамье, где когда-то полагалось сидеть только д’ханке, не морщась, стойко пила кровь жертвенных животных. Казалось, что она делала подобное всю жизнь.

– Позор на наши седые головы. Д’ахи разгневаются…

«Не уходи, – шелестели ее слова в голове Креса, пока он морщился со слов шептунов в толпе. – Не уходи, хотя бы сегодня. Я прожила с этими людьми половину жизни, и думала, что среди них у меня больше друзей нежели врагов. Сейчас недобрых взглядов куда больше, чем когда бы то ни было».

И действительно он встречал очень мало добрых взглядов, обращенных на нового д’ахгера. На него вовсе смотрели волком или вовсе прятали глаза. Крес запахнул воротник куртки, чтобы они меньше пялились на его шрам. Даже после того, как ритуал посвящения д’ахам закончился, и Киша впустила в себя д’ахов, выкурив трубку Халсы, напилась жертвенной кровью бычка, которого сама же и зарезала у всех на глазах, неприязненного блеска меньше не стало. И не было среди них тех, кто мог бы сдержаться даже перед горем новоявленной вдовы.

– Такого никогда не было. Д’ахи ошиблись.

– Нет, д’ахи никогда не ошибаются, это мы не всегда правильно их понимаем!

– Заткнись, молодой еще!

Напряжение не стихало и после того, как д’ахгер поднялась со своего места, принимая меч Халсы, его копье, щит, шлем, кольчугу и тяжелый плащ. Под этим всем она казалась нелепой, маленькой и беззащитной, хотя Крес подозревал, что такая сильная псоглавка, как Киша, могла вынести и еще много чего на своих плечах.

– Позор… Позор…

– Как д’ахи допустили это?..

Халсу и Мусу сожгли после захода солнца, прямо на вершине Священного древа. Киша сама поднесла факел к ногам обоих, громко и отчетливо проговорила воззвания к д’ахам и не отходила от бушующего пламени, пока кости воинов не превратились в пепел. Ее дочери стояли в окружении монотонно воющих бывших халсовых наложниц – они теснились кружком, утирали слезы и переминались с ноги на ногу, ведь им некуда было больше идти.

Васса куда-то пропал, и Крес не видел волчонка с той поры, когда он спас его от меча Асы.

Киша собрала пепел, оставшийся от обоих павших воинов, с легкостью запрыгнула на ветвь Священного рефа и развеяла прах по ветру.

Кресу очень хотелось бросить все и бежать в Шкурный дом. Сеншес, он рвался к ней, к своей Аде, но не мог сделать и шага, рискуя оставить Кишу наедине с озлобленными рок’хи, которые жаждали иной воли д’ахов.

К порогу подступала ночь – мрачная, напряженная и почти бесконечная. Крес сидел на полу Сердце-дома и стягивал ремни сумки, в которой лежали теплые вещи, снедь и другие припасы, которые ему удалось выменять на серебро.

– Ты уходишь? – спросила его статная женщина, одетая в просторную одежду, почти не напоминающую ее обычное платье. На плечах лежала тяжелая накидка, отороченная мехом, скрепленная у горла золотой застежкой. На вышитом серебром поясе покоился меч. Шуршали роскошные ряды бус, качались тяжелые серьги, перстни сверкали на пальцах, но в глазах ворочался лишь страх.

Они были одни.

– Я должен, – просто ответил Крес. – Меня ждут. Меня слишком долго не было.

Он знал, что эти слова ударят ее почище бича, но не мог иначе.

– Не стыда, не совести у тебя, кровопийца, – сглотнула Киша горькую правду. – Как ее зовут-то кстати?

– Ада.

– Ада, – повторила она задумчиво. – Глупое какое-то имя. Да и вообще не пара она тебе.

– Ты ошибаешься.

Киша прикусила губу и посмотрела ему прямо в глаза. Этот взгляд ему не понравился.

Еще больше ему не понравилось то, что псоглавка распустила пояс и дернула какой-то шнурок. Вся толща тяжелой одежды разом рухнула ей под ноги.

И она осталась перед ним такой, какой ее сотворили д’ахи.

– Ты еще хочешь узнать, что делают рок’хи в лучах Шароши?.. – спросила она, приближаясь.

Крес не сделал ни шагу. Она обняла его, вжалась ему в грудь.

– Нет, не хочу, – прошептал Крес, гладя ее по пушистым волосам. Киша всхлипнула, но не отстранилась.

– Она все еще в Шкурном доме?.. – наконец спросила она. – С ней все хорошо?

– Очень надеюсь на это.

– Приведи ее сюда, кровопийца. Здесь вам будет лучше.

Крес окинул взглядом все эти шкуры, топоры, черепа, громадную скамью и эту маленькую женщину, которая под грузом этого страшного великолепия словно стала еще меньше.

– Сомневаюсь…

– Сколько я себя помнила, кровопийца, – говорила Киша. – Все хотели попасть в этот страшный дом. И Муса, и мой отец, Сланеша. Оба они дрались с Халсой за право стать хозяином Сердце-дома. И оба проиграли.

– А выиграла ты.

– Нет… Это никакой не выигрыш, это возмездие. Ведь я долгие годы желала, чтобы Халса страдал. Очень давно, с того дня, как он убил моего отца, а потом расправился с матерью и с братьями и со всеми, до кого он смог дотянуться. Лишь меня не тронул. Я была слишком мелкая. Девчонка. Кто будет бояться девчонки?

– Киша…

– Я даже ходила к Болотихе, но она только посмеялась надо мной. А потом поглядела на меня с какими-то блеском в глазах и сказала – услуга за услугу.

– Какую еще услугу? – напрягся Крес.

– Старуха сказала, что ей нужен сын Халсы, – говорила Киша ровным, спокойным голосом. – Мол, принеси ей малыша, и тогда… Халса падет.

Она поглядела Кресу прямо в глаза и ухмыльнулась. По ее щекам ручьями текли слезы.

– И на к’хуле. Случай выпал.

Крес промолчал. Киша прижалась губами ему к плечу.

– Ты вернешься?

– Нет.

– Тогда я надеюсь, что вам нигде не будет хорошо, – выпалила она красная от стыда и принялась одеваться.

Крес ничего не ответил. Закинул сумку на плечо. Тяжело.

Глава XXIV. Зов

Уже подходя к месту схватки, Сарет внезапно осознал, что больше не чувствует мощи философского камня. Он сильнее сжал кругляшок в пальцах, но не почувствовал ничего кроме почти детской обиды. Пусто. Горько.

Пришлось потратить немало времени, занимаясь телами псоглавцев, собирая самый ценный ресурс – их кровь. Но недостаточно было просто напоить камень, это как раз оказалось самым простым. Сложнее было обобрать каждого: плащи, штаны, перчатки, ботинки и прочее. То, чем он занимался, было отвратительней некуда, но для угрызений совести еще подвернется случай – либо так, либо смерть.

Не раз и не два он порывался бежать без оглядки. Все казалось, что нечто голодное наблюдает за ним, пока он искал целую одежду. Раны выглядели настолько чудовищно, что он не мог унять дрожь. Что за тварь набросилась на них?

Кольчугу Сарет так и не смог стащить с плеч псоглавца, пришлось довольствоваться просторной курткой и меховым плащом. Зато удалось найти неплохой лук с колчаном стрел. Еще бы научиться пользоваться ими, но времени еще будет завались.

Радости его не было предела, когда глазу попался Рубиновый клинок – острие на конце обломано, но в остальном меч оказался целым. Невероятно… Он думал, эту закаленную сталь почти невозможно сломать. Однако даже сломанный меч им еще пригодится – будет чем чесать спину на привале.

Второй меч, должно быть, навечно пропал в снегах. Его поиски не увенчались ничем.

Когда он возвращался, нагруженный до отказа и еле передвигая ноги, на месте побоища остались лишь высушенные мумии.

* * *

Стоило солнцу закатиться за верхушки деревьев, на Лес плотной шалью упала тьма. Сарет был благодарен рефам, что их косматые пальцы закрывают от него ночное небо и особенно звезды. И все равно смотреть вверх было крайне неуютно. Ему приходилось постоянно уводить себя от тревожных мыслей: он поддерживал костер, до боли растирал окоченевшие ноги, жевал что-то, временами проваливался в скоротечный сон, где его ждали, казалось, давно забытые улицы Барандаруда и Око, наблюдающее за ним с необъятных небес.

И еще этот кот. Он страшно бесил его. Стоило ему только приблизиться, чтобы схватить это тупое животное, как оно обнажило пасть, зашипело и пропало в неприметной дырке под каменной стеной. Сарет вскрикнул отчаянно и прыгнул к нему, но успел только слегка коснуться шерсти на его хвосте и больно въехать головой в холодные камни Барандаруда. Все еще постанывая, поднялся на ноги и, поскальзываясь, обогнул забор с другой стороны и влетел в небольшой дворик как раз в тот момент, как обезумевший кот сиганул в переулок напротив. Грязно ругаясь и схватившись рукой за зарождающуюся шишку, Сарет со всех ног понесся вслед, сжимая обнаженный Рубиновый меч.

Свет заволокло тенью, а потом все потонуло во мраке. Он привык к темноте – он сам давно почти стал животным, которое стало с темнотой одним целым. И эта темнота его не пугала. Хоть она и говорила, что вслед за этой темнотой свет никогда больше не придет.

Не сказать, что при виде кота в нем проснулась надежда, просто стоять и ждать пока его сожрут не осталось никаких сил. Сарет выскочил на еще одну параллельную улицу и, не останавливаясь, наугад обогнул угол и пересек двор, чтобы увидеть, как плешивый хвост скрывается в еще одном переулке. Бросился за ним, вспоминая все грязные ругательства, которые ему удалось выучить за свою недолгую жизнь.

Так он и преследовал кота, несся вдоль темнеющих улиц как сумасшедший, полностью выбросив из головы всю осторожность. Призраки, ловушки, неизвестные опасности, о которых он мог только гадать, гигантское существо, которое жаждало пожрать его живьем – все шло к Сеншесу! Перед его глазами была только ускользающие поджатые уши!

Пробежав еще несколько переулков, Сарет оказался на широкой запретной площади, окруженной полукругом ступенчатых домов. Впереди открывалось обширное пространство с одним единственным выходом – массивным каменным мостом, за которым возвышались белоснежные башни, в которых он так и не побывал.

И именно туда направился бешеный котенок. Уже забежав на мост, тот остановился и оглянулся на своего преследователя, вжавшись в землю всем телом. Он напоминал затравленного зверя, которого несколько часов по лесу гоняли собаки. Пасть его была приоткрыта, шерсть торчала во все стороны, из горла доносились урчащие звуки. Вкупе с вываливающимися зелеными глазами выглядел кот жутковато.

Только Сарет ступил на мост, как котенок бросился на другую сторону. Не останавливаясь, побежал дальше – прямиком к хрустальным башням. Сарету ничего не оставалось, как припустить туда же.

Он выбежал на другую сторону, где его вновь окружили дома. Котенок уже прыгал по ступеням, опоясывающих строения. Сарет ринулся вперед, надеясь перехватить паршивца на последней ступеньке. Но кот, услышав стук каблуков преследователя, буквально взлетел вверх, цепляясь за камни коготками. Сарет снова едва не схватил котенка за хвост, но оступился и чуть не загремел вниз.

Наверх Сарет забрался буквально ползком. Обогнув несколько домов, он забежал под высокую арку, за которой змейкой в гору, ближе к башням, поднималась узкая тропа, с обеих сторон окруженная крепостными зубчатыми стенами. Туда же, как в капкан, направился и непутевый кот; туда же пришлось плестись и Сарету.

Земля под их ногами уже ходила ходуном, словно намечалось настоящее землетрясение.

Котенок бежал наверх, и, казалось, ничто не способно его остановить. Сарет мчался длинными прыжками, оставив всю усталость и боль под каблуками. Страшно сказать, что он сделает с этим глупым животным, когда он-таки до него доберется.

Дорожка уперлась в еще одну арку, длиннее и массивней, чем предыдущая. Между камнями виднелось отверстие, где должна была располагаться железная решетка, но сейчас от нее ни следа, а стены скрыты непроглядной тенью. Сарет пролетел этот участок, не задерживаясь, и оказался на каменной площадке, с которой просматривался весь обильный городской массив и бледная местность за его пределами. А над городом неоглядной скалой завис Горий.

Сарет сложился пополам и, едва переведя дыхание, осмотрелся вокруг, стараясь не поднимать глаза к небу. Чуть в отдалении возвышалась первая из десятка циклопических башен, разбросанных по городу. Она вылезала огромным чуть искривленным сияющим пальцем из нагромождения построек, которое при должном желании можно было назвать крепостью.

Кот сидел полусотне шагов от Сарета, почти у подножия башни. Он смотрел на своего преследователя самым жалким, отчаявшимся и забитым взглядом, на который был способен. Бежать глупому животному было некуда. Сарет двинулся к нему, приготовляясь броситься на землю, если котенок попытается пробежать между его ногами.

Кот сделал иначе. Наградив Сарета самым яростным и отвратительным из своих оскалов, он с каким-то визгом рванулся к башне и нырнул в темный провал. Сарет хотел было последовать за ним, но вовремя замер на пороге, чуть не скатившись по ступеням вниз в непроглядную тьму.

Остановила его отнюдь не перспектива вновь блуждать в потемках.

На него накатило мимолетное головокружение, и он с трудом устоял на ногах, оперевшись о стену. Только теперь Сарет осознал, что выйти оттуда не свет ему уже не суждено. Горий почти опустился. Его глаз сверлил ему спину.

Сарет закусил губу, когда раздался грохот, и под животом чудовища обрушились верхушки самых гигантских башен. Еще миг промедления и громадный шпиль прихлопнул бы Сарета как муху. Он шагнул под арку, утонул во мраке так быстро как мог, пока туша не стерла город в пыль.

Вскоре Сарет уже несся вниз, а за его спиной с небес валила гора. И он шла за ним. Камень, пыль, песок несся по его следам, рассчитывая похоронить его в этой могиле.

Назад дороги нет. Только вниз, все ниже и ниже в темноту, и спускаться он будет до тех пор, пока вечный город не станет пылью. Ступени оказались слишком крутыми, и приходилось бежать на удачу, держась за стенку и считать каждый шаг. Рухнуть вниз было плевым делом.

Тьма накрыла его с головой. Он поморгал, пытаясь быстрее привыкнуть к ней – не помогло, мрак не делал поблажек. До ушей донеслось мерзкое шипение, Сарет даже не думал, что такой крохотный комочек может издавать такие адские звуки.

Он покрылся мурашками, когда нежданный холодок обступил его со всех сторон. Контраст между сухими улицами и ледяным помещением был просто огромным. Спускаясь все ниже, Сарет молился, чтобы глупый кот со страху не забился в самый темный угол, откуда его будет не вытащить. Хотя кого Сарет обманывал – это только вопрос времени, пока слепой котенок будет ползать по этим темным углам, тщетно пытаясь вырваться, только чтобы сдохнуть под обвалом. Он все еще прятался где-то там, в темноте – шипел и урчал, вызывая громкое эхо.

Сарет слышал его мяуканье буквально в нескольких шагах впереди. Кот в полной темноте также слеп как и он, а еще напуган до безумия.

Может Сарету удастся наступить ему на хвост и избавиться от сомнительного удовольствия рыскать здесь на коленях?

– Кис-кис-кис, – снова тихонько позвал кота Сарет, впрочем, не особо надеясь на успех.

Ему ответили громким, протяжным, срывающимся мяуканьем. Что-то коснулось его лодыжки, коготки заскребли по каменному полу. Сарет бросился вниз, раскидывая руки. Следующие несколько ударов сердца прошли в яростной борьбе. Он то находил котенка: чувствовал то рукой, то ногой его тельце, то терял его и без толку шарил пальцами по холодным плитам. Кот ворчал и завывал, кусался и царапался.

В последнее мгновение, когда эта тварь уже навострила лапы прочь, Сарет ухватил скользкий хвост. Схватив засранца за шкирку, он несколько раз безжалостно встряхнул животину. Попался, который кусался!

Не успел порадоваться, как он снова спиной ощутил Гория. Его око буквально дышало ему в затылок. Все дрожало и трещало, а Сарет лучше бы погиб под обвалом, чем еще раз встречаться с взглядом этого чудовищного существа.

И тут нечто новое накрыло его с головой. Нечто невиданной мощи. Сначала Сарет решил, что Горий – умудрился зайти с тыла, но нет. Нечто иное дышало откуда-то снизу, закопавшись глубоко в сердце земли, за каменным, вибрирующим полом. Этот зов был сильнее всего, что Сарет слышал прежде.

И он очень напоминал химеру.

Сжав шкуру котенка покрепче, Сарет бросил прощальный взгляд на белое пятнышко входа, где дома вновь прыгнули на место небес, и продолжил спускаться. В голове мелькнула мысль: он сейчас спускается в толщу скалы или восходит к небесам, а значит, во чрево Гория? От одной мысли его ноги задрожали. Нет, конечно же он спускается вниз… к вершине башни! Именно там его ждала пленница, которая звала его.

Кот снова заворчал. Сарет еще раз встряхнул негодяя, чтобы не мешал. Ему сейчас предстояло преодолеть несколько этажей в полной темноте и спуститься на вершину башни.

Сарет не видел перед собой дороги, но его это не сильно волновало. Он ползал в потемках так часто, что уже смело шел на ощупь, ничего не опасаясь. Главное не спешить.

Над ним все трещало и гремело, словно там наверху разразилось землетрясение.

Шершавый холодный камень действовал умиротворяюще, и он совсем не думал, что, возможно, Сарет идет навстречу своей погибели.

Делая один шаг за другим, Сарет двигался на зов, будто следовал путеводной нити в темном лабиринте, на конце которой его ждала самая желанная из женщин. Он отчетливо слышал ее шепот и знал, в какую сторону двигаться, где повернуть и сколько ступеней преодолеть.

Очередная лестница закручивалась глубоко в землю подобно исполинскому гвоздю.

Куда он идет? Химера внизу не из маленьких, сможет ли он вообще справиться с ней?..

Может быть, у него есть какой-то план?

Сарет на мгновение остановился, буравя взглядом стену мрака, а потом плюнул и двинулся дальше.

В ушах стучало сердце. Постанывал котенок – он тоже чувствовал ее, стократно сильнее и болезненней, чем Сарет.

На него то и дело накатывало головокружение, волна за волной, но Сарет упирался и продолжал переставлять онемевшие ноги. Чем ниже он спускался, тем холоднее становилось вокруг. Шум умирающего города, безумный вой кота и собственное дыхание заполнили все.

Он преодолевал помещение за помещением, пролет за пролетом, лестница за лестницей, ощупывая дорогу мечом, как слепец тростью, пока ступени не обернулись нисходящей коридорной кишкой, закрученную спиралью, словно ее просверливали с помощью какого-то гигантского бура. Каменные стены вскоре сменились землей, а наклон пошел так круто, что Сарету пришлось съезжать на карачках, и если бы проход не закручивался как спираль, катиться бы ему, разбивая кости.

Несмотря на холод, с висков вовсю скатывались капли пота. И вот он уперся острием меча в глухую стену.

Как Сарет ни старался отыскать дорогу, вслепую ощупывая стены, пол и низкий потолок острием меча в поисках прохода, но дальше путь как отрезало. Ничего.

Он сунулся щупать стены пальцами и нашел. Дверь. Железную и жутко холодную, покрытую плотным слоем инея. Возможно, единственную во всем Блуждающем городе.

И, только прикоснувшись вмерзшему в железо кольцу и дернув запертую дверь на себя, вновь услышал ее, так словно она была на расстоянии вытянутой руки.

Она не торопилась встречать его, предпочла, чтобы спаситель сам сделала решительный шаг. Сарет так и поступил.

Сунул за пазуху полуживого кота, и занес клинок, чтобы бить, как он не бил никогда в жизни. В эти удары он вложил весь Талант. Весь без остатка.

Дверь упоительно взвизгнула от боли. И тут Сарет услышал Гория. Он выло, Он визжал от ненависти в спину беглецу, который, уподобляясь жалкому червяку, пропал в толще земли.

Горий не успокоился, уничтожив Блуждающий город. И шел за ним по пятам.

Сарет снова занес меч, и тут нечто доносилось до ушей. Но не крик разъяренного демона. Нет, нечто другое, что торжествовало, пока он корежил металл.

А еще он слышал нечто похожее на барабанный бой. И веселое пение.

Кажется, раньше он где-то слышал этот голос. Сарет принялся молотить по двери вдвое сильнее, забирая последние крохи Таланта. Он потратил столько времени, впустую шляясь по городу, а ответ все это время просто лежал и ждал, когда его возьмут!

Он жаждал добраться до нее, схватить ее за руку – хоть одно разумное, живое существо!

Когда дверь замерцала и разошлась перед ним, словно пылающая рана, с той стороны сделали ход.

Она приближалась.

И тут же Сарет затрепетал, вкусив неодолимую силу. Он уже ощущал ее всеми костями, плотью и мгновенно вскипевшей кровью. Зубы зашевелились в деснах, во рту все пересохло. Сарет зажмурился до боли, но и это не помогло ни капельки.

Она приближалась.

Ее голос уже не звучал в его голове. Это уже было не нужно, она сама была голосом и плотью одновременно.

Она приближалась, он не смел сделать и шага назад – чтобы нестись, нестись, нестись на поверхность, лишь бы выжить.

Не мог. И не хотел.

Плоть моя страшится, а дух мой нет, – ясно зажглось в голове как заря. С ярко вспыхнувшим светом, озарившим темное царство безволия, он бросился прямо в объятия смерти.

Толщи сыпались, земля начала проваливаться, и Сарет ушел на гремящее дно. Земля осыпалась. Рушилась. Хоронила его заживо под гром барабанов, радостный смех, отчаянный вой и мерзкое пение мурлыкающих голосов.

Глава XXV. Голоса Шкурного дома

Лешего долго не было, и Крес уже начал волноваться. Он не знал, можно ли доверять травнику, но без него ему оставалось просто сидеть и глядеть в черный потолок. Ада, истомившись за день, спокойно посапывала, свернувшись калачиком у очага.

Может Леший сбежал? Кто знает, что этого на уме у этого типа. Оставил Аду на попечение детишек, закинул мешок с пожитками за спину и был таков. А Крес все сидит тут как дурак, ждет невесть чего и подбрасывает мыслишки в костер сомнений.

Перед глазами то и дело всплывал тот взгляд, с которым его провожала Киша.

«Ты не видел Вассу?» – спросила она у него на прощание, больно вцепившись в руках коготками.

«Шляется где-то» – ответил ей Крес, закинул мешок за спину и ушел.

А что он мог еще сделать для нее? Помог ей взобраться на этот проклятый Священный реф, чтобы отомстить за мужа, а теперь поворачивался к ней спиной?

Лучше бы просто остался тогда в толпе и ушел к Аде, не оглядываясь. Да и вообще зря он побежал тогда за Шуной. Пусть бы Кишу подняли на смех, пусть бы ее насильно вытащили из круга и отвели бы заплаканную и жалкую домой обмывать трупы мужа и единственного сына.

Аса стал бы д’ахгером и следом подвесил бы Креса вниз головой с перерезанным горлом, так что ли?

Куда лучше одним ударом плети посадить Кишу на самый верх, откуда не спустишься, не испачкав руки в крови?

Птичка в клетке. Сам Крес захлопнул дверцу и повесил крючок.

Завтра утром, если Леший не вернется, Крес ненадолго вернется и нормально попрощается с Кишей. Без этого прощания едва ли он ему удастся оставить деревню за спиной.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Ни души, только снежинки молча кружатся в свете Шароши. Луна смотрела на него полуоткрытым глазом. Через пару дней, она будет светить вовсю.

Скрипнула половица.

Опережая мысль, Крес бросился на звук и ударил темную фигуру в плечо. Они оба полетели на пол, железо звякнуло о трухлявые доски. Крес выругался, отбросил кинжал подальше и пнул гостя под дых. Тот звонко вскрикнул и повалился навзничь. Рывком Крес одернул занавеску, впуская в избу блестящий лунный свет. Тут же блеснули испуганные, широко раскрытые глаза и острые зубы забившейся в угол Ады.

Он повернулся, занес руку для удара, но опустить не смог.

От него, вытирая кровь по разбитому лицу, отползал Васса.

– Крысолов… – взмолился волчонок дрожащим голосом. – Не убивай меня, Крысолов…

– Васса? – Крес подумал, что спит и видит какой-то дурной сон. – Не понимаю.

У стены лежал кинжал. Тот самый, с которым мальчик еще вчера бросился на Асу.

– Ты что?..

– Я не хотел, – от испуга голос Вассы сорвался, он всхлипнул и уронил голову. – Я не хотел. Я не знал, что ты здесь. Я думал ты с матерью в Сердце-доме. Она говорила, что не даст тебе уйти от нас. Что удержит тебя.

– Как видишь, она немного ошиблась, – хмуро проговорил Крес, переводя взгляд с перепуганного мальчика на его блестящую игрушку. – А если бы я таки остался с ней там, то ты… Что бы ты сделал?

Ада затравленно посматривала на волчонка, прикрыв лицо рукавом, и еле слышно рычала.

– Я не хотел, – мотал головой Васса. – Ты все неправильно понял.

– Все ты хотел… Зачем?

– Я не хотел, чтобы ты уходил! Я хотел, чтобы ты остался. Ты же обещал, что останешься!

– Не выдумывай. Ничего такого я не обещал.

– Пусть, но тебе нельзя уходить. Сейчас… Зачем ты ушел из Сердце-дома именно сейчас? Ты же знаешь, что маму нельзя оставлять там одну с этими?

– А ты ей для чего? А Гонц?

– Ты серьезно?! Гонцу уже за сто, а я еще ребенок! – не выдержал Васса и затрясся всем телом. – Ты защитил маму, теперь ты в ответе за нее!

– Замолчи, – сказал Крес, разматывая кнут на глазах у Вассы. – Ты ничего не понимаешь.

– Все я понимаю! Отца теперь нет, и маму некому защитить. Ты трус, который заботится только о себе!

– И это мне говорит тот, кто залез с ножом в дом, где спит беззащитная девушка?

– Она не беззащитная, – заскрипел зубами Васса в попытке сдержать слезы. – Это все она. Она виновата! Из-за нее погиб Юваса, из-за нее на нас нападают крысы. Она околдовала всех – Халсу, отца, маму, Гонца, и особенно тебя! Ты же все время только о ней и болтаешь.

– Каким боком тебя это волнует? Я и сижу здесь только потому, что ваш ненаглядный Халса – вор и подонок. Да пребудет он с д’ахами во веки веков.

– Если бы ни твоя… – сжал зубы Васса, не справившись со слезами, пытаясь сдержать хотя бы рыдания. – Ничего бы не случилось, – сказал он уже почти шепотом. – Если бы не ты отец был бы жив. И мама не оказалась бы заперта в этом проклятом Сердце-доме в окружении этих подонков!

– Не ты ли сам только и мечтал, чтобы попасть в этот проклятый Сердце-дом?

– Крысолов… Крес, – поднял Васса на него покрасневшие глаза. – Не уходи, прошу тебя. Я не знаю, что случиться, если ты уйдешь. Они тебя боятся. Они тебя очень боятся, и это единственное, чего они боятся по-настоящему! Если ты останешься, все будет хорошо. Я подслушивал за ними – они постоянно говорят о маме. Называют ее… по-всякому. И думают, как… и когда…

«И так они и будут резать друг друга, пока не кончатся претенденты, – говорил Леший у него в голове. – А потом ночью те, кто струсил при всех, попытаются зарезать новоявленного д’ахера во сне. Так часто бывает».

Нет, ему нельзя оставаться. Он не уйдет, если останется. И никто не уйдет.

«Я сотру вашу деревню с лица земли. Вы все здесь умрете» – скрежетал уже другой голос.

– Иди сюда, – сказал Крес, подавая Вассе руку.

Волчонок посмотрел на него исподлобья, но руку дал. Крес резко дернул его на себя, схватил засранца за шкирку и перевалил через колено. Волчонок не ожидал такого поворота и только охнул. Крес спустил тому портки и всыпал кнутом по бледной заднице.

– Айй! – заверещал Васса, пытаясь вырваться. – Крысолов, ты чего делаешь!? Больно же!

Крес в ответ хлестанул еще пару раз. Васса завыл навзрыд, смешно и беспомощно дрыгая ногами, пока его обожаемый Крысолов молча лупил его по заднице.

– Прости, – плакал мальчик. – Прости меня!

Хлопнула дверь.

– Муки воспитания? – поприветствовал их Леший.

– Профилактика, – хмуро отозвался Крес, отпуская мальчишку.

Васса, обливаясь слезами, поднялся и понуро натянул штаны выше пупка. Быстро стрельнул глазами на Аду, улыбающуюся до ушей, и бросился к выходу.

– Погоди пока, малец, – сказал Леший, хватая волчонка за рукав.

– Пусти, – выпалил тот, вырываясь, но травник держал его крепко

– Слышишь, кто идет, Крес-Килса?

– Нет, – отмахнулся Крес. Опять со своими разговорами?

– И я не слышу, – кивнул травник. – А ведь они ползли за мной, как хвост за собакой. А теперь?

Да… Теперь Крес что-то слышал. Голоса.

– Эй, южанин! – донеслось со двора. – Глянь, мы тебе какой гостинец припасли!

Тут нечто влетело в окно и рухнуло в очаг. Пепел с углями взметнулись под потолок в клубах дыма.

Когда пыль улеглась, стало видно, что в очаге дымился черный мешок. Очень плохой мешок.

Припав к стене, Крес добрался до окна, аккуратно приподнял занавеску и увидел как десяток теней обступали Шкурный дом со всех сторон. Все ближе и ближе.

У окна тут же вырос Леший и высунул голову наружу:

– Нет тут никакого южанина, братки! – крикнул он в темноту. – Только я, ваш дорогой травник, прозванный добрыми детьми Лешим!

И повернулся к Кресу:

– Их там пятнадцать человек, как минимум, – зашептал он. – Ох, и дорого же мне обойдется твое приключение…

У Креса сердце защемило, когда в свете луны он увидел его лицо. Широко раскрытые глаза сверкали, горели серебром, словно у волка, который вышел на охоту.

– Ты нам зубы не заговаривай! – между тем, кричали со двора. – Знаем мы, что он со своей бабой у тебя сидит. Подавай его сюда, а то и тебя не пожалеем!

Васса подполз к очагу и тронул шипящий мешок. Крес хотел остановить мальчика, давно догадавшись, что внутри, но тот уже сунул руку внутрь и потянул содержимое наружу.

– А зачем он вам, братки? – не унимался Леший, ногой подталкивая Креса и шипя, чтобы он убирался через заднее окно.

– Судить его будем за преступление, – ответили снаружи. – Его и той ведьмы, в которой старый дурак Халса признал д’ханку.

Мешок упал на пол, нечто круглое и растрепанное выскользнуло наружу, а Васса уже готовился закричать. Но Крес подскочил вовремя, чтобы зажать ему рот. Васса глухо стонал ему в ладонь, больно вцепившись ногтями, но не пытался вырваться и сбежать. Как раз наоборот, он вжимался в Креса так плотно и отчаянно, как только мог.

На них с пола смотрели остекленевшие большие глаза. Две пары детских глаз. В следующий миг Васса повалился на колени, обессиленный и разбитый.

Крес хотел уже хватать в охапку испуганную Аду и сумки, но к своему ужасу заметил бородатую рожу, лезущую в избу через заднее окно. К счастью, в темноте и сам Крес едва мог разглядеть хоть что-то, а враг и подавно.

– А что за преступление? – спросил Леший голосом невинной, несведущей овечки.

– Грабеж, убийство, скотоложство и воровство шавы, – ответили ему. – Это еще не говоря о том, что он крысиный лазутчик. За все это его ожидает справедливая кара на суде д’ахов! Его и ту ведьму! А Мусову подстилку, мерзкую бл***у, которая тоже виновна в преступлениях, мы уже наказали.

Рок’хи перевалился через подоконник и неслышно поставил ноги на пол. Крес на мгновение заглянул в стеклянные, отчаянные глаза, и сшиб псоглавца ногой, схватил за бороду и ударил в горло. Застучали каблуки, оба повалились на скрипучие доски. Псоглавец крякнул и заворочался под его весом, сопя и кряхтя от натуги, пытаясь содрать пальцы с шеи. Крес приложил его в пах – нутро противника зазвенело, засвистело и подалось под пальцами. Наружу вырвался животный, глухой стон. Тут же подбежал Васса, и глубоко всадил нож в одичавший глаз. Псоглавец дернулся, его тело скрутило судорогой и обмякло.

Крес с усилием поднялся. Мышцы свернулись в жесткий узел и неохотно расслаблялись. Он поднял голову и увидел на полу два трупа. Один псоглавец еще хрипел, впустую размахивая руками, а над ним сидела Ада и выгрызала ему глотку.

Над вторым псоглавцем стоял Леший. Его глаза горели первобытной злобой, подсвечивались изнутри каким-то серебристым блеском. В скупом свете травник все меньше и меньше напоминал человека.

– Чего стоишь? Хватай свою бабу и беги!

Сказал, повернулся на каблуках и, как ни в чем не бывало, направился к двери, вытирая окровавленные пальцы о штанины.

Крес сбросил с себя оцепенение, схватил довольно рычащую Аду и полез в окно. Васса последовал за ним.

– Надоело уже с тобой лясы точить, странник! – орали снаружи. – Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому!

По крыльцу загремели шаги.

– Стойте, а вдруг мой шава все еще у него? – прошептали где-то совсем близко. Крес узнал этот голос: это говорил Гольга, рок’хи круглый как медвежонок. – Поцарапаете ведь!

Леший был уже в сенях. Он взялся за ручку входной двери и впустил яркий лунный свет в избу.

Крес спрыгнул в сугроб снаружи и помогал Аде выбраться из окна. Васса ругался, глотал слезы и поддерживал девушку за ногу.

– Здрасьте, братцы, – приветливо донеслось с крыльца. – А че так поздно? Мы уже спим все…

Тут Васса ахнул. Не успел Крес опустить девушку на ноги, как сбоку задвигались тени. Крес бросился на врага, одновременно выкидывая руку со сжатым кулаком и вкладывая в удар всю свою ярость. Тень вскрикнула и, покачиваясь, занесла слабеющую руку – в полупрозрачном свете засверкала обнаженная сталь. Не помня себя, Крес рванулся под руку и ударил локтем в грудь. Тень захлебнулась. Ее небольшое тело опрокинулось, бешено семеня ногами по снегу. Крес прыгнул на него, схватил за бороду, ударил в зубы, отпустил и еще приложил сапогом. Тело обмякло, исходя слюной вперемешку с кровью.

Крес выпрямился, из его рта вырывались клубы горячего пара. Эту курчавую бороденку он тоже узнал – старый знакомый коротыш Мальга. Псоглавец лежал спиной на куче дров, затылок размозжен о колоду. Лысеющая голова коротко дрыгалась, глаза закатывались под веки. Свежий снег под ним окрасился черным, поблескивал в холодном свете луны.

Пока не нагрянули новые неприятности, Крес подхватил Аду, сладко облизывающую свои окровавленные пальцы, и со всех ног помчался в лес.

И тут начали кричать.

Дикий вой, подгоняющиу его в спину, издовало нечто поистине жуткое. Ему вторил вопль десятков глоток, порвавший ночную тишину в клочья.

Крес на руках с Адой, судорожно дышавшей ему в щеку, быстрее ветра пересек расстояние до реки и побежал вдоль берега, пока не добрался до моста. Васса не отставал.

Доски застонали под их весом, мост заходил из стороны в сторону, угрожая увлечь беглецов в бурную речку. Крес покрыл длину моста за пару прыжков. Оказавшись на противоположном берегу, он сломя голову полетел дальше, даже не оборачиваясь на Шкурный дом и на Вассу, который пыхтел за его спиной.

А крик, душераздирающий и нечеловеческий, вместе с порывом ледяного ветра гнал их все дальше и дальше.

Уже под заснеженными еловыми шапками Крес остановился. Сердце отбивало неистовую дробь, рвалось из груди – как можно дальше от этого места. Крик затихал в вышине, и вскоре холодная ночь взяла свое. Вой ветра остался единственным, что ворочал кристально чистый воздух.

Крес усадил девушку на поваленный ствол и обессиленно примостился рядышком. Недолго думая, Ада обхватила его руками и принялась вылизывать ему щеки. Он едва отбился.

Васса же отошел от них подальше, оперся руками о дерево и его вырвало.

Эта скоротечная драка и беготня по глубокому снегу забрала у Креса слишком много. Обжигающий воздух драл пересохшее горло. Ему казалось, что каждая косточка сейчас вопиет о пощаде. Он уже привычным движением засунул руку под куртку и пощупал раны. Сухо, спасибо Сеншесу.

Ада снова принялась благодарить его, а Крес все сидел, пытаясь справиться с озверевшим дыханием, и смотрел в сторону Шкурного дома. Дым уже не поднимался к черным небесам. Занимался ветер, где-то дальше взвыли собаки. Огоньки далекой деревни пробивались сквозь рефы, напоминая Кресу погребильные костры.

– Мама, – плакал Васса. – Мамочка… Надо вернуться, Крес! Надо за ней вернуться!

– Нет, не надо. Ты сам их слышал.

– Плевать мне на то, что я слышал, ясно? Надо вернуться!

– Ничего кроме боли и крови ты там не найдешь, Васса…

– Ты обязан нам, – стонал Васса. – Мы приютили тебя, вылечили и дали еду и кров! Она помогала выходить твою Аду. И вот так ты платишь маме за доброту?! Ты принес нам только смерть, боль и горе!

«Если завтра южанин не будет сидеть привязанный к дереву с моим камнем в зубах, то я сотру вашу деревню с лица земли».

Уже давно не завтра. Срок истек, и они не увидят, как Мерай примется исполнять свое суровое обещание. Крес будет уносить свою задницу все дальше на север, а рок’хи будут лить кровь и умирать, пока не испустят дух, все до единого.

Огоньки их теплых домов, пока еще живых, крыши, занесенные снегом, и весь облик этой деревни, скрытой белыми лапами рефов, глядел на него с презрением, прожигал немым укором. Каждое дерево, каждая дверь, каждое окно и огонек словно шептали слово, подхватываемое и разносимое ветром.

– Предатель... – вторил им Васса еле слышно.

Наконец, Шкурный дом тоже заговорил. Заскрипели шаги, и показалась одинокая фигурка. Она пересекла мостик и пошла по их следам, утопая в снежных завалах.

Крес поднялся на дрожащих ногах и сглотнул комок в горле, когда он вновь заглянул в эти широко раскрытые животные глаза, блестевшие в темноте как два алмаза. И без того мокрую спину снова всколыхнули мурашки, и только страшным усилием воли он заставил себя не сделать и шагу прочь.

Ему показалось, что к ним двигается чудовище.

Но под сенями рефов они встретили человека. Уставшего, стареющего человека с ресницами и бородой, покрытой инеем.

– Вещички и стегалку свою забыл, дурак, – заворчал он и бросил сумку с кнутом им под ноги. – Охх, Крысолов… Грабеж, убийство, скотоложство и воровство шавы. Напомни мне, зачем я вообще подрядился тебе помогать?

Глава XXVI. Как кошка с собакой

Вырвавшись из пугающего морока, Сарет несказанно обрадовался лесу и тьме, которая сотнями жадных глаз, ощупывала его от макушки до пяток…

Костер! Почти прогорел…

Долго Сарет бродил по подлеску и собирал ветки, ни на мгновение не упуская из виду огонек, мелькающий в руках Викты, которая еще спала беспробудным сном. Его трясло, его качало, а в ушах все еще грохотали барабаны, выл Горий и от счастья пела та, что назвала его своей матерью.

Да, это она была там, в копях под Барандарудом. И да, это она спасла его от смерти в лапах Гория, который почти дотянулся до него своим щупальцем.

Набрав хворосту, Сарет опустился перед костром, и принялся растирать замерзшие ноги, молча слушая спокойное дыхание сестры.

На душе скребли кошки, а под одеждой все страшно чесалось и зудело. Меха рок’хи, в которые он завернулся с головы до пят, провоняли потом и кишели паразитами. Вши, клопы и другие песьи друзья теперь станут и его друзьями.

– Я думала, что сплю…

С припухшими глазами и туго натянутой кожей выглядела сестра неважно, но Сарет страшно обрадовался, что ему теперь не придется сидеть под этими холодными звездами в одиночку. Спать он тоже боялся.

– Так ты и спала.

– Нет, раньше – когда ты спас меня. Так бывает только во снах и сказках.

– Как?

– Так… – сказала она неуверенно, всматриваясь в его лицо. – Чудесно. Ты появился. Или я все еще сплю? Это же ты?

– Я.

Викта привстала и было протянула к нему ладонь, но пугливо одернула.

– Я даже не могу потрогать тебя, чтобы удостовериться – ты ли это, или безумная фантазия…

Вместо ответа Сарет с улыбкой схватил ее за нос – как любил делать когда-то. Это ее сильно бесило, но сейчас Викта лишь хихикнула и чуть расслабилась.

– Как ты меня нашел?

– Это не я. Это все эта… странная.

– Кто?

– Я не знаю. Я не видел ее.

– Так ты про то существо? Да, ты рассказывал. Или это тоже был сон?

– Нет, нечто действительно помогло мне найти тебя. Упала, как снег на голову.

– Наверное, следует сказать ей спасибо?

Сарет только затравленно обернулся и уткнулся носом в стену чистой тьмы. Где-то… Где-то там.

– Знать бы, где она сейчас, и чего ей надо, – проговорил он. – Она назвала себя…

– Другом, ты говорил.

– Нет, я соврал – сам не знаю зачем. Она сказала, что она наша мама.

– Мама? Ты уверен?

– Ага, она еще заплакала, когда я, сам того не желая, обидел ее.

– Ну, ты и злодей! Она тебя спасла, а ты…

– Да ну тебя, я серьезно!

– А я и не смеюсь.

– Ну и Сеншес с тобой.

Они помолчали. Викта рассматривала свои руки. Они все еще трепетали мелкой дрожью.

– Болят?

– Болят…

– Покажи.

– Я даже боюсь сжать… Ммм… Не получается. Больно просто держать их на весу, а если... Ай!

– Может еще раз попробовать? С камнем.

– Нет. Мы и так перестарались. Надо было по чуть-чуть и постепенно – так естественней бы получилось. А теперь… Ах, как больно… Не знаю, что и думать. Может и срастется...

– Он сытый, – Сарет протянул ей ярко горевший камень. – Держи.

– Как я, по-твоему, это сделаю? – фыркнула сестра. – Пусть побудет у тебя, пока что.

– Дай карман, я брошу.

– Смеешься? А если нужно будет достать, а как я без рук?

– Возьми, все равно будешь пить силу.

– Сарет, что за глупости?

– Возьми!

– Ладно, суй, дурак. Есть какая-нибудь еда?

Сарет порылся в сумках и вытащил пару черствых лепешек. Викта по привычке хотела взять их, но зашипела от боли и уронила лепешку на колени. Выругалась и посмотрела на Сарета с безмолвной мольбой.

Час от часу не легче. Пришлось кормить ее с рук.

– Ты сам-то ел? – спросила она с набитым ртом.

Он кивнул. Викта жевала свой немудреный ужин, а Сарет отщипывал ей кусочки хлеба и совал в рот. Потом вытащил небольшую бутыль, которую нашел у одного из выродков, откупорил пробку и поднес нос к горлышку – ядреный запах тут же ударил его со всей силы.

– Что там? – спросила Викта.

– Что-то крепкое, – ответил Сарет, протирая слезящиеся глаза. Сеншес, и они это пили?!

– Не знала, что грабить трупы – это так доходно.

– Могу обратно отнести.

– Не надо. Лучше дай сюда.

– Тебе нельзя, ты еще маленькая.

– Сарет?! На себя посмотри!

Он еще раз понюхал таинственную жидкость, аккуратно приложил губы к горлышку и под завистливым взглядом сестры чуть нагнул бутыль. Жидкость словно сама ждала, когда он сделает робкий шажок, и ответила. Неукротимой волной алкоголь влетел ему в глотку. Ох, Сешнес! От такого натиска он чуть было не подавился.

Викта захихикала, наблюдая, как Сарет кашляет и плюется от отвращения к песьему зелью. Еб***ть его во все дыры, какая гадость!

– Нет-нет, не выбрасывай! – взвизгнула она, неловко пытаясь остановить Сарета, который хотел уже вылить гремучее пойло в костер. Пусть хотя бы пламя поддерживает!

– Никогда более паскудной дряни не пробовал!

– Ага, а тебе есть с чем сравнить?! – возмутилась сестра. – Когда? Где?

– Какая разница?.. – закатил глаза Сарет. – Ты мне не мама.

– Ага, твоя «мама» сейчас рыскает в темноте и скрежещет окровавленными зубами.

– Это-то тут причем? Она и твоя «мама» тоже. Смейся, смейся, мне вот совсем не смешно. Вылезет сейчас из темноты и бросится обниматься.

– Пусть лезет. Я хочу напиться, как последняя тварь! Дай, бутылку. И помоги мне.

– Нет. Нельзя.

– Почему тебе можно, а мне нельзя?! Я что меньше страдала? У тебя глаза на лоб полезут, если я расскажу, что мне пришлось пережить.

– Ты ведешь себя глупо.

– А ты ведешь себя, как… Как Ро!

– Если бы я вел себя как Ро, выдрал бы тебя и не посмотрел на твои ручонки.

– Я бы сама поколотила тебя, будь у меня ручонки. Я теперь даже щелкать пальцами не могу, чтобы поджечь твой зад!

Сарет раскрыл было рот, чтобы ответить еще какой-нибудь колкостью, но просто махнул рукой, затолкал пробку поглубже в горлышко и бросил бутылку сестре на колени. Викта какое-то время ругалась, пытаясь вырвать пробку зубами, но вскоре сдалась.

– Мудак!

– Пьяница.

– Балбес.

– Дура.

– Шляпа.

– Курица жареная.

– Ага, спасибо, я знаю. А ты знаешь, что ты задница?

– Нет, зато я точно знаю, что ты мелкая заноза в ней.

– А еще я знаю, что у тебя в голове пусто, как и во всем ост… – бросила Викта, но в последний момент прикусила язык, но было слишком поздно.

Сарет вспыхнул и сжал кулаки до хруста. В яблочко.

– Прости, – подняла она трясущиеся ладони к лицу. – Извини. Ты же…

– Ага, – кивнул Сарет, протирая глаза. Точно в яблочко. – С этим ты явно угадала.

– Прости. Прости меня, пожалуйста! Это… Я не то хотела сказать. У тебя пусто, в смысле, ветер в голове… Сил нет, чего я несу…

– Ничего. Все верно. И про ветер, и про пустоту.

– Ты… можешь все выпить сам. Тогда там будет что-то… О, нет… Брат, мне жаль. Правда.

Сарет криво ухмыльнулся и схватил пойло. Поднялся и потряс бутыль. Внутри оставалось еще как минимум с четверть – достаточно, чтобы упиться вусмерть. Легко вырвал пробку и сделал нарочито большой глоток. Зелье ворвалось ему в желудок тараном и взорвалось. Сарет скривился от огня, который впустил в себя с таким садистским удовольствием, и сложился пополам, силясь удержать жидкость внутри. В голове целый табун лошадей брыкался и переворачивал его желудок вверх дном. Сарет сплюнул и приложился к бутылке еще раз и пил, пока из глаз не посыпались искры.

– Сарет, – бормотала Викта, смотря на него круглыми глазами. – Не надо…

Но он не слушал ее, а продолжал напиваться, как в последний раз. Через пару глотков ноги уже начали подкашиваться, и он упал на лежак, не отпуская бутыль и не прекращая пить. Викта тут же бросилась на него и попыталась отнять пойло. Сарет принялся отталкивать ее, но сестра крепко вцепилась в бутыль, вскрикнув от боли.

– Зачем? – заливалась она визгом. – Что это даст?

Сарет с силой пихнул ее в грудь и вылакал остатки. Потом яростно швырнул бутылку подальше. Она звякнула, ударившись о землю, покатилась и навсегда пропала в бурном потоке.

Викта сидела побледневшая и не сводила с Сарета испуганных глаз. Он выдохнул горячее облачко и резко ощутил всем нутром, какой вулкан разбудил в себе. Там рвались бомбы и пылал огромный костер, норовя разорвать желудок в труху. Горло горело огнем и вот-вот готовилось поджечь возбужденный мозг.

Как это вообще можно было пить на здоровую голову? Чертовы выродки. Перед глазами все потонуло в алом мареве и плыло. Он каким-то чудом заставил себя упасть на спину, а не полететь с головой в горящие поленья.

– Братик, – шептали над ним, но он ничего не видел, кроме алых пятнышек, которые водили вокруг красочный хоровод. – Зачем ты так? Я же пошутила.

Он понял. Какая же глупость. И сразу так – перед сестрой, которую он же и вырвал из объятий смерти. Губы горели от огня и страстного желания успокоить ее, обозвать себя дураком и все такое, но язык не подчинялся. Да, он поступил ужасно глупо, и его страшно накажут.

Следовало бы повернуться на бок. Если его начнет выворачивать, он не захлебнется блевотиной, но ничего не вышло. Перед ним зависли крючковатые ветви рефов, объятых сиянием далеких и голодных звезд. Они хохотали над ним.

И еще был плач. Сарет так и не понял, кто плачет и по кому.

* * *

Утром его встретила раскаленная, трещащая голова. Табун все не унимался, но теперь к нему присоединилась рота рыцарей, которые кололи его голову копьями. Сарет продрал глаза и схватился за макушку. Солнце светило слишком ярко.

Он приложил ладонь к глазам и поморгал – сквозь марево проступил знакомый силуэт. Викта сидела неподалеку и неловко подкидывала палочки в костер. Сешнес… Она следила за костром всю ночь?

– Проснулся? – сестра обернулась. Глаза запали, кожа напоминала туго натянутый пергамент.

Да, всю ночь.

– Ага, – кивнул Сарет, сгорая со стыда – чувствовал себя последним бараном.

– Отлично, – хмыкнула она и вернулась к своему занятию. – Как раз пора завтракать.

Сарет потянулся к сумке и выудил оттуда еще несколько лепешек. Насколько им еще хватит хлеба, прежде чем еду придется искать под ногами? Не будут же они питаться исключительно силой камешка.

Он разломил черствую лепешку и пододвинулся к Викте. Сестра, не поворачивая головы, бросила:

– Ешь сам.

– Ви…

– Я не голодна.

Сарет молча сунул кусок себе в рот и прожевал. Теперь он чувствовал себя не просто бараном, но и крысой, которая в одинокую жрет в темном амбаре. И в чем он виноват? В том, что выпил ту сивуху и не поделился с ней? Женщины.

– Если у тебя есть силы дуться, то значит, есть силы и ходить, – уныло пробурчал он.

– Ты сам понял, что сказал?

Сарет вспыхнул.

– Эээ…

– Вот и я не поняла. С бодуна, знаешь ли, вообще язык плохо слушается

– Я нормально разговариваю, – только и смог ответить Сарет.

– Это ты так думаешь. А я думаю, ты мычишь, как вол.

– Ты хочешь, чтобы я извинился?

– Нет. Я хочу, чтобы ты нагнулся пониже.

– Чего?

– Вот сюда, – указала она дрожащей рукой.

– Зачем?

– Просто нагнись, – попросила она и развернулась к нему.

Сарет почувствовал себя полным идиотом. Все еще не понимая, что задумала эта чудачка, он придвинулся и сделал так, как она просила.

– Закрой глаза.

– Сеншес, зачем?!

– Вот так.

– Что за идиотские… – начал Сарет, но конец фразы ему пришлось выплюнуть с глухим стоном.

В удар сестра вложила всю накопленную за ночь злость и тяжесть ботинка. Сарет отлетел на спину и больно ударился головой о землю.

– Какого?.. – вскочил он, сжимая кулаки. Из носа заструилась кровь.

– Вот теперь я удовлетворена, – кивнула Викта и расплылась в наглой ухмылке. – Давай завтракать, братик.

Сарет хотел было назвать ее как-нибудь погрубее, чтобы она точно обиделась и начала орать, но только выдохнул. Нет, он сам виноват. Нажрался этой дряни, как последний сопляк и заставил ее возиться с костром почти без рук. Идиот. И несет от него знатно.

Но зачем же драться, Сеншес ее забери?!

– Все это ты забрал у рок’хи?

– Угу.

– Там еще что-то осталось?

– Угу.

– Сарет!

– Чего?

– …прости. Я очень разозлилась за...

– Не бери в голову. Я сам повел себя, как мудак.

– Так там что-то осталось?

– Еще бы. Но сумки и так забиты до отказа. Нам все не унести, как бы мы не старались.

– Нам понадобится, как можно больше для… – он сунул ей лепешку в рот.

– Я знаю. Но сдохнуть под тяжестью припасов тоже не выход.

Викта проживала хлеб и продолжила:

– Сарет, скажу честно. Я не знаю, куда нам идти и как долго.

– Я тоже. Хорошо, что хоть в этом мы друг с дружкой согласны.

– И тебя это нисколечко не волнует?

– Я думал, ты уже разведала дорогу. Ты же не просто так сидела за дальним кустом и ждала, пока я не выгорю?

– Эм, нет… – она опустила глаза.

– Все нормально, – улыбнулся он, стараясь, чтобы это не получилось натянуто. – Все случилось так, как случилось.

– Можно спросить об этом?

– Спрашивай.

– Ты… ничего не чувствуешь?

Сарет не знал даже, как ответить. И постарался заглянуть вглубь себя. Ухватить то, что раньше составляло неотъемлемую часть его натуры – нечто, как ему помнилось, жило с ним с самого раннего детства. Как говорили в Альбии – еще с самой утробы матери. Но он ухватил лишь горькую пустоту. В очередной раз.

– Нет. Ничего. Словно грубо вырезали ножом.

Или вырвали с корнем.

Он показательно пощелкал пальцами, но кроме пары звонких щелчков с них не слетело даже искорки.

– Понятно, – кивнула она. – Если тебя это утешит, я тоже теперь бездарность. С такими-то руками, я только себя подожгу ненароком.

– Но твой Талант все еще с тобой, Ви, и это главное. А когда мы вернемся в Альбию, тебе вернут твои руки.

– Если мы вернемся в Альбию.

– Нам нужно идти на Юг. Это точно.

– Но как долго нам еще идти? Сарет, я боюсь, что этот Лес вообще не имеет конца и края. Мне представляется, что он вовсе не хочет отпускать нас от себя.

– Придется заставить его, – пожал плечами Сарет.

– Как?..

– Молчи и ешь, – оборвал он ее и сунул кусочек ей в рот. – Не нагоняй тоску. Это я должен страдать и лить слезы.

– Ммфмф!

– Вот-вот. Я тоже так думаю. Ты сильная. Как-нибудь ты обязательно расскажешь о своем путешествии. А мы будем сидеть и смеяться, вытянув ноги перед камином. Как раньше.

Викта отрицательно замотала головой и с силой проглотила комок.

– Это очень мило, Сарет. Но так не будет. Никогда уже ничего не будет так, как прежде. Да и не хочу я вспоминать свои злоключения и рассказывать тоже не хочу. Мало приятного вспоминать дрязги с теми мелкими уродцами. И что я делала для них… Нет, не хочу! Не спрашивай, пожалуйста. Пусть оно умрет во мне, пусть оно останется только в моих снах. Если кто спросит – мы просто заблудились в лесу и долго искали дорогу домой.

– Хм, очень слабая отговорка. Из моих уст это уж точно прозвучит ужасно глупо, – покачал головой Сарет и дернул себя за белую прядь.

– Лес меняет людей. А Талант иногда сгорает раньше времени. Вспомни бедненькую Геру. Как она плакала…

– Странно слышать слово бедненькая Гера от тебя.

– Ну, можно же пожалеть дурочку. Сгорела и сгорела. Помнишь, как слезки катились по ее личику? Помнишь, как она билась головой о подоконник? Хе-хе…

– Как же я мог сгореть раньше времени, если абель Ро говорила…

– Она человек, Сарет. Люди ошибаются.

– Люди ошибаются. А абели нет.

– Абели тоже люди. Пусть и сильные.

– Сильные, вечно прекрасные, мудрые и ужасные. Лишенные недостатков и человеческих слабостей.

– Я тоже раньше верила в эту чушь.

– Отчего же? Что изменилось?

– Ничего. По правде, я никогда не верила. Не может такого быть, чтобы без недостатков, – проговорила Викта и добавила чуть тише: – Иначе бы не было Навки и остальных.

– Ну, всегда есть исключения.

– Я боялась, что я именно такое исключение. Мне было так тяжело. Все время. Но нет, так всегда бывает, я уверена. И те, кого знаем мы. Они тоже такие же.

– Что ты говоришь? – Сарет подумал, что ослышался.

– Я говорю, – Викта поджала губы. – То, что говорю.

– Ты только что сказала, что они все одинаковые! – Сарет не верил своим ушам. – И Навка Предательница и абель-мьерн. Ты уравняла их! Не отнекивайся, я точно тебя понял.

– Ну, раз понял, то и оставим этот разговор. Я какую-то ерунду ляпнула, а ты поверил. Дурачок!

– Это ты дура. Такие слова говорить!

– Ну да, ну да. А ты уши развесил. Ду-ра-чо-чек.

Сарет не стал дощипывать остатки лепешки и сунул ей в рот оставшийся кусок. Викта трубно заурчала, но все же удержала лепешку зубами.

Вот и поговорили. Может ей рок’хи еще и мозг повредили? Вон какая шишка.

Викта уныло дожевывала хлеб, пока Сарет выкладывал на землю все, что у них было из запасов. На первый взгляд – много. Но он не стал бы загадывать и успокаиваться на этом. Через пару дней станет меньше, если они будут набивать пузо и не экономить. А через пару недель эта горка скорее всего превратится в горсточку, и хотят они того или нет – им придется питаться тем, что они смогут отыскать в этом гиблом месте, а то и сидеть на «философской диете».

– Это мои вещи. Я их нашла, – нарушила Викта молчание.

– А? – отозвался Сарет, распихивая провизию по сумкам. Для себя и для нее – поровну.

– Говорю, рок’хи меня обворовали – украли кое-что, что я нашла в их деревне. Спасибо, что вернул, а то мне уже думалось все насмарку.

– Ты ограбила деревню рок’хи?! – такого он точно не ожидал.

– Ну, можно и так сказать, – не стала кривить душой Викта. – Там все равно не было ни души, и эти вещи рано или поздно сгнили бы вместе с избами.

– Постой, – поднял руку Сарет. – Ты нашла брошенную деревню псоглавцев?

– Да, – кивнула нитсири. – И мне не очень хотелось бы туда возвращаться.

– Почему? – загорелся Сарет. – Это же отличная возможность переждать зиму!

– Переждать зиму, ты серьезно?

– Ви, ты же сама сказала, что ты не знаешь сколько идти. Это и есть выход!

– Еще бы, – ухмыльнулась нитсири. – Но нет, это не выход. Прийти в эту деревню и осесть там – не значит самим загнать себя в ловушку. Подозреваю, эти псоглавцы, скорее всего, жили в этой деревне. Охотники просто возвращались домой. Могут быть и другие.

– Стой, ничего не пойму, – покачал головой Сарет. – Ты хочешь сказать, что деревню бросили, но не все жители узнали об этом?

– Да. Только я не говорила, что деревню бросили, – сказала Викта и глубоко вздохнула, прежде чем произнести следующую фразу. – Всех жителей этой деревни съели. Всех до последнего ребенка.

У Сарета в животе похолодело.

– Кто?.. съел?.. – только и смог вымолвить он.

– Людоеды, которые живут под землей, – ответила Викта. – Но не они – самое страшное. И я не хочу туда возвращаться не потому, что эта деревня проклята и там еще рыскают чудовища. Вернее, не только поэтому. Рано или поздно туда все равно вернутся жители, которые уезжали или уходили на охоту, или еще зачем-нибудь – те же мародеры из других деревень. Я к тому, что рано или поздно нас поймают, если мы не успеем сбежать. Скорее всего, просто застанут врасплох спящими.

– Остаться в одном из домов на дереве – это как самому залезть в клетку.

– Именно.

– Я бы предпочел, чтобы ты не упоминала об этом месте и не дарила такую «надежду», – вздохнул Сарет. – Тогда план остается неизменным. На юг, и идем пока можем. Но нам все же придется ненадолго подойти к клетке.

– Почему?

– Ты видишь брод? – он махнул рукой в сторону реки.

– Понятно, – хлюпнула носом Викта и аккуратно приобняла себя дрожащими руками. – Сеншес, у меня поджилки трясутся от одной мысли, что я снова увижу те деревья.

– А у меня горло сводит от одной мысли о том, что же такое видела и рассказывать не хочешь? Но не волнуйся. Я видел нечто и похуже.

– Слушай… там в лесу, среди тел… Ты видел ребенка?

Сарет похолодел, но ответил.

– Вроде того. Страшное зрелище. Зачем тебе?

– Просто хотела узнать.