Время предателей. Часть 1. Крысолов

Глава I. Не в своем уме

Кнут он забросил на плечо и тащил свою любимую на привязи, зарываясь все глубже в Дикую Тайгу. Дорога осталась далеко позади, змеящиеся звериные тропы уводили Крёса прочь от прошлой жизни – в страну варваров и легендарных чудовищ, в которых люди могут только верить.

Руки Ады были стянуты за спиной, на бедрах натягивалась петля, словно девушка была жертвенным ягненком. Она все норовила вырваться и рвануть наутек. Зачем и куда – она сама не ведала, ею двигал лишь страх и безумие. Оба отражались в ее глазах как две яркие звезды, попарно: то одна, то другая.

Лошадь осталась гнить на дороге еще сутки назад. Хорошая лошадь: отходила под ним три года, не зная усталости и страха. Не зная жалости к врагам. Не зная и жалости хозяина. Нарастающие страшные хрипы Крес услышал ясно, но не сбавил хода, а все понукал животное стальными звездами шпор, затравленно озираясь вокруг. В голове билась кровь, его переполнял страх услышать лающие крики за спиной.

Миг – кобыла оступилась и рухнула навстречу земле, чуть не похоронив всадников под своей взмыленной тушей. Закономерный итог.

Крес улетел в кусты, и только случай и сам Сеншес уберегли его голову. Не в силах даже выругаться, как следует, он тяжело поднялся, почувствовав бешеную скачку каждой жилкой своих многострадальных бедер. Сделал пару шагов и едва не упал – утомленная плоть позабыла, как правильно пользоваться ногами. Обернулся. Лошадь лежала на дороге и кричала. Почти как человек.

Любимую удалось найти не сразу, и несколько тягостных ударов сердца Крес боялся увидеть ее окровавленное лицо и свинцовые глаза, слепо уставившиеся в небо. Обошлось – Ада лежала в траве и с тупой озабоченностью разглядывала ползущую по ладони божью коровку. Мгновение, и несчастное насекомое уже у нее во рту.

Ничего не случилось, мой милый, я просто устала после твоих бесконечных пятнашек со смертью и прилегла отдохнуть, подкрепиться. Не ругай меня, пожалуйста, мы и так с тобой не евши второй день. Лучше оглянись вокруг. Куда ты меня привез?

Тусклое, гробовое место, где даже солнце с трудом пробивалось сквозь тяжесть лесных крон. Не спеша колыхались косматые лапы тысячелетних гигантов, да ветер летал наперегонки с птицами. Компанию составляла только туча мошкары – ее было вдоволь.

Куда? Куда ты хочешь, чтобы я пошла, дурачок?

Крес не без труда поднял девушку на ноги. Почти невредимая она застонала – завыла, ударила крохотным кулачком ему по лицу. Крес еле усадил ее на поваленное дерево и поковылял к лошади.

Никаких надежд, все было ясно уже издалека. Передняя нога сломана: белая кость выглядывает наружу сквозь рваную, окровавленную плоть. Кобыла переваливалась с боку на бок и закричала страшным голосом, от которого дух уходил в пятки. Эхо бросилось под небо протяжным, заупокойным воем. Крес, избегая взгляда отчаянно огромных глаз, налитых кровью и страхом, вытащил нож.

Боска ее звали.

…

Лесная пучина смолкла. Крес пучком травы вытер еще теплый клинок до блеска. По-хорошему Боску следовало бы оттащить подальше от дороги и прикрыть чем-нибудь от лишних глаз. По-хорошему… А положение настаивало – торопись или умрешь.

Он сомневался, что от седла будет хоть какой-то прок, но все же взвалил его на плечи вместе сумками. Ада, зажав остренький язычок между зубами, утробно урчала от упоения и рассматривала бурливший под ногами муравейник. Десяток рыженьких уже облюбовали ее ботинки и присматривалась к штанам. Крес схватил девушку за руку – еще бы чуть-чуть и она бы принялась набивать копошащимися насекомыми свои щеки!

– Ада, убери язык, – взмолился он.

Только ради тебя, дорогой.

От визга Крес сам чуть не сел на муравьиное царство. Ада перекувыркнулась через ствол и упала в траву, не переставая голосить на всю округу. Крес неловко попытался вытереться рукавом и сделал только хуже. Пальцы были мокрыми и липкими – и все еще пахли лошадью. А ведь ни о бане, ни о бадье с горячей водой не стоило даже и заикаться. Повезет, если они наткнутся на ледяной ручей.

Он ловил девушку довольно долго. Очень скоро отвращение в ее глазах сменились детским задором от предвкушения веселой игры в салочки. Ада бежала, подпрыгивая на корягах, как будто и не было жесткого седла и нескольких дней скачки. Ее игривый смех утопал в толще бескрайних лесов.

Край света. Дикая Тайга. Самое место для таких дикарей, как они.

А помнишь, как ты бегал за мной тогда, в парке? И как сладко было, когда ловил?

«Помню», – подумал он, когда повалил Аду на землю и начал вертеть ей руки ремнем. Он больше всего боялся, что дойдет до этого. В ее глазах горел животный страх, на пару с вполне человеческим отвращением и жаждой поломать себе все кости, но вырваться из лап чудовища. Крес прокусил себе губу до крови и отвернулся – не мог смотреть в эти глаза. От стыда и ненависти к самому себе.

Он умолял себя прекратить, но все продолжал затягивать ремень. Неловко упрашивал ее не кричать, не смотреть на него так, но она все равно кричала и извивалась под ним, как змея. Худенькая, горячая, живая, волосы лезли во все стороны, она дышала, стонала, запах пота и… Нет, только не сейчас! – кусал он губы и безуспешно пытался отогнать о себя образы и крики, невыносимо терзающие его. Наконец, он затянул ремень и поднял девушку на ноги. Она дернулась – пряжка схватилась еще крепче.

Ее обиженный плач разметало среди пушистого соснового неба. Кляп не заставил себя долго ждать.

Окровавленный разбойник тащит юную принцессу на Север, и никого вокруг – интересное, должно быть, зрелище для зеваки. Возможно, так и рождаются сказки.

* * *

Небо кипело нечеловеческой злобой.

Этой ночью звезд не будет – на их месте лежал тяжелый морок туч, среди которых метались черные, скрипучие крылья. Они мололи воздух в труху, накрывали верхушки деревьев тенью. Не будет и покоя – крысы искали двух сбежавших зайцев.

Крес слишком хорошо знал, на что способна одна такая тварь, прельщенная жаждой человеческой крови. Стоит только погонщику вогнать шпоры в ее мохнатые бока, и ни один, даже самый юркий зверь, не увернется от тщательно заточенных когтей и зубов. Лишь глухая чаща может стать спасением, а дальше как повезет.

Им пока везло – под кронами исполинских деревьев, которые буквально резали макушками тучи, они с Адой были практически невидимы. К вечеру они наткнулись на какую-то каменную постройку, покрытую мхом и истерзанную временем. Невзирая на холод, сырость и шорохи, в эту ночь у них была крыша над головой, и это не могло не радовать.

Взмахи перепончатых крыльев заставляли Аду трястись в немом ужасе и прятаться к Кресу под плащ. Крес был рад, что для Ады есть нечто более пугающее, чем ее спутник. Она даже не попыталась в очередной раз укусить его – только тихо всхлипывала, долго бормотала что-то себе под нос, пока не забывалась беспокойным сном.

Теперь можно было ослабить ремень хотя бы ненадолго. «Это сделал ты!» – вопили толстые красные отметины на ее руках, когда он растирал их. Знаю, знаю…

Хоть осень и выдалась непривычно теплой, в Тайге это не имело никакого значения – природа здесь жила по своим законам. Утром он переоденет Аду потеплее, а если того, что он захватил с собой, не хватит – так и быть, придется подморозить зад. Не привыкать.

Завтра. Когда наступит это завтра. И если Жажда не прикончит его раньше рассвета.

Та обильная порция Нектара, которой он налакался уже Сеншес знает когда, почти покинула его тело. А новых не предвидится. Он надеялся – больше никогда.

Теперь оставалось одно – не закричать от боли, ведь Жажда уже близко. Он закусил рукав, отполз подальше от Ады, чтобы ненароком не разбудить ее, свернулся калачиком в самом темном углу сырого и холодного каменного мешка и начал скрести пальцами камень, изо всех сил стараясь не стонать слишком громко. Узник не мог предугадать, когда за ними придут.

Если он переживет эту ночь, то следующая обещала быть легче. Возможно, через пару дней он даже сможет немного поспать без кошмаров. Он взмолился Сеншесу и его неистовым женам, чтобы любимая не проснулась среди ночи.

Пока Жажда точила об него свои зубы, он мечтал лишь обнять свою бедную Аду, девушку из переулка Зеленых ламп, так и не ставшую его женой. А потом хоть ненадолго опустить воспаленные веки, отдаться скоротечному сну.

…

Но хаотичный топот подкованных сапог не дал ему ни шанса – он знал, что он будет следующим, и от этого его сердце переполнялось ужасом. Оно до последнего надеялось, что скрип дверей, дикие крики и грохот – все равно затихнут вслед громыхающим запорам. Но нет, шаги неумолимо приближались, запоры стучали все ближе, а борьба и ругань становилась все громче.

Появление тюремщиков всегда походило на жестокое испытание на стойкость духа и крепость плоти. Иной раз не успевал Узник продрать глаза ото сна, как его уже тащили навстречу белому пламени.

На этот раз ему повезло очнуться до того, как дверь хлопнет о стену, и хотя бы попытаться приготовиться к тому, к чему нельзя быть готовым вовсе.

Некоторое время Узник от страха не смог вздохнуть, слабеющее сердце дрожало в его ушах, нервы трещали и рвались, словно снасти на борту умирающего в бурю судна. Он поднялся на подкашивающихся ногах, не выдержал и сел на соломенный лежак, единственный предмет внутри толстых шершавых стен его камеры. Узник лег и попытался забыться, лишь бы эти пугающие звуки оставили его в покое. Но с каждым новым шагом подкованного сапога, тщедушное тело сотрясала новая волна панической лихорадки. Мысли скакали все неистовей – из прошлого в будущее и обратно, рассудок отказывался признавать, что настал его черед. Узник изо всех сил старался отогнать реальность прочь, но она напирала с удвоенной силой.

Он отполз подальше от двери, растворенной во мраке, прижался щекой к холодному камню. Через расцарапанный булыжник он различал отдельные слова – мольбу, обещания и признания, в которых уже не было никакого смысла.

От грохота металла о камень трещал череп.

Тут бормотание оборвалось, что-то твердое ударилось об пол, и с каждым ударом сердца этот грязный звук нарастал. Сильнее и сильнее, а вслед ему выплескивались глухие, полузадушенные вскрики:

– Я не могу!.. Не могу…

Звон ключей, скрип замка, ржавые петли воют, как раненые. Громкая брань и звуки борьбы.

– Всю башку себе раскроил, мусор, – плевок на пол. – Говорил я, надо было связать.

– Нечего делать. Этот сегодня бесполезен.

Дверь захлопнулась, оставив заключенного во мраке – нетронутым, а шаги загремели снова, пока не затихли прямо перед дверью Узника.

Ор открываемой двери заполнил камеру. От него не спастись, окончательно не сойдя с ума. Можно только сжать руками голову и постараться исчезнуть. Ничего не видеть и не слышать. На пол брызнул бледный свет, истерзанные стены затрепетали под властью этих людей. Узник поднял глаза на черные силуэты, но быстро спрятал лицо в ладонях – его ослепило белое пламя.

– Сам выйдешь? – пробасил один из них, просовывая в каменный мешок бычью голову. – Или тебя…

Узник не дал ему закончить. Тело завопило от резкого движения, когда ноги оттолкнулись от стены и Узник окунулся в белое пламя с головой. Его встретил не жар от обжигающих языков пламени, а чья-то челюсть, твердая как камень. Он бил наугад, ослепшие глаза только мешали ему.

К тому моменту, когда Узника повалили и начали топтать, он все же смог почувствовать запах чужой крови.

– Остановитесь! Достаточно!

Щедрый плевок в лицо немного остудил жар белого пламени. Узник лягнул наугад, но только впустую потратил силы. Он хотел, чтобы его били еще. Чтобы убили совсем. Это было лучше того, что ждет его дальше.

– Не кривляйся ты, и все было бы куда проще. Отвечай на вопросы как надо, и не пришлось бы тебя бить. Больше шансов пожить подольше.

Узник только смачно харкнул на это. Но плевок впустую ударился о стену.

– Моему совету ты все равно не последуешь… Но все же – береги влагу. Она тебе еще пригодится. Ты же еще хочешь жить? Или может быть, тебе интересно, что стало с твоими друзьями? Не будешь дрыгаться – увидишь. Но не гарантирую, что тебе понравится.

Узник заморгал, но вновь зажмурился – белое пламеня было чересчур ярким. Попытался в отместку ухмыльнуться, но только разорвал распухшую губу. Это не осталось без внимания.

– Глядите, еще лыбится! Хочешь еще денек посидеть в вонючей камере, замаливая грехи?

– Заткнись уже. Делай дело.

Голос был негромким, но ему хотелось подчиняться.

Лапищи подхватили Узника, упирающегося и стонущего от боли, скрутили руки и ноги веревками и, словно старый прогнивший мешок, бросили в бочку. Белое пламя затихло только тогда, когда сверху забили крышку, но жар никуда не ушел – стал только сильнее.

– Вывози, – раздалось над его головой.

Мир бросился в сторону и началось самое страшное. Узника начало метать из стороны в сторону, осыпая ударами со всех сторон. Он мог только жмуриться до слез и дышать маленькими порциями – воздух терзал избитые ребра.

– Не можешь терпеть? – захохотали снаружи. – Постарайся сдохнуть прямо сейчас, пока мы не дошли. Потом поздно будет.

С каждым подскоком бочки его мутило все больше – пусть в животе давно не водилось ни росинки.

Тут бочка ударилась и застыла на месте. Когда крышка исчезла, Узник смог выползти наружу, проблеваться чем-то жидким. Пока он продавливал в себя воздух и драл горло, на столе зазвенело, забряцало. Ремни затянулись, не дав Узнику окоченеть от холода на ледяном полу.

Комната была небольшой, полутемной норой, освещенной одинокой свечкой на столе. Скрип петель и звук удаляющихся шагов забрали белое пламя. Осталась лишь тишина и бешеный стук сердца.

Из полумрака выплыло лицо, которое было бы впору только мертвецу, настолько безжизненным и холодным выглядела эта бледная кожа, начищенная до блеска. Глубоко запавшие глаза – две ярких щелочки, заполненные серебристым свечением.

Глава II. Лучший из лучших

– Еще не поздно повернуть назад… – прошептала она ему в самое ухо.

Сестра сидела сзади, обхватив его талию руками. Из седельных сумок доносилось жалобное мяуканье.

– Ну уж нет! Попрощайся с детством, сестренка.

Нитсири Сарет решительно ударил коня шпорами. Вороной под ним заартачился, запыхтел, но выполнил приказание, взмахнув густой гривой. Позади остались города и леса великой Альбии. Впереди чернел недобрый, древний, глухой лес полный чудовищ и призраков. Дикая Тайга, как прозвали этот край в народе. Кладбище секретов, как называли его Сияющие лица.

На прощание нитсири поднял руку, широко расставив пальцы.

– Зачем ты? – одернула его Викта. – Мы же всего на пару дней... Не собираешься же ты?..

– Собираюсь, – кивнул нитсири, направляя коня мимо караульной вышки. Солдаты, гремя железом, выбежали им наперерез, но Сарет откинул полу красного плаща и показал Рубиновый клинок у пояса. Лучисто блеснуло алое навершие и гарда искусной работы – ключ от всех дверей в Альбии. Пограничники торопливо отступили, склонив голову в почтительном поклоне, однако не смогли скрыть недоумения – зачем же эти глупышки едут в глотку к самому Сеншесу? Сумки все не унимались.

У Викты был такой же пропуск, но она держала его притороченным к седлу своей Бласки. Пегая кобылка бегала как ветер – ничем не хуже вороного Гобо, но тащилась за ними на привязи, словно какая-то ломовая кляча.

– Нам сказали, держаться Рыжека, а ты как обычно решил по-своему. Дурак.

– Так чего же ты меня не остановила?

– Тебя, дурака остановишь… Это же ты его напоил?

– Я? Он сам хлестал в три горла. Только успевай наливать.

– Дурак!

– Это старик дурак. Нажрался вдрамадан в первой попавшейся таверне. Пусть будет ему урок.

– Не болтай уж, учитель! – хмыкнула Викта. – Все-то я не могла взять в толк, почему всю дорогу ты был таким паинькой. И не следа от твоих обычных тупых шуток – сидит, молчит, улыбается… Это был такой план?!

– Ну… да, – виновато улыбнулся Сарет. – Но я не думал, что все выйдет настолько просто.

– Подло. И глупо. Мы-то не на прогулку едем. А что если?..

– Он нам все равно не помощник – только погибнет не за что, ни про что. Так что расслабься.

– Это Дикая Тайга, Сарет, – проговорила Викта, наблюдая стайку из десятка ворон, которые вились над верхушками пограничных сосен. Парочка пролетела над их головами, словно приветствуя долгожданных гостей. – В обычном лесу нужно держать ухо востро, чтобы не потеряться, а тут... А мы бросили Рыжека, словно он подлец какой-то. Пусть он и человек, старый, морщинистый, седой…

– Работенка у него такая, нитсири охранять – и он облажался. Тут обижаться нечего, – заметил Сарет. – Да и не старик он, а только притворяется. Я видел, как он спозаранку скачет с мечами.

– Зато он добрый и верный! А абель Ро его накажет из-за твоей подлости. И зря.

– Я с ней поговорю, когда вернусь. Не боись. – заверил ее Сарет, хотя сам очень сомневался, что с абель Ро можно просто так «поговорить».

– Самоуверенность, брат, не всегда хороший советчик.

– Ааа! Ты ее боишься?!

– Ну, да… Ты тоже! Просто хорохоришься и задираешь нос!

Дорожка впереди утопала в зарослях, словно уходила в узкое горло подземелья. Вороной засомневался, сделал несколько неуверенных шагов и встал столбом, когда до первых – еще совсем низких и привычных глазу – деревьев осталось всего ничего. Но Сарет вновь пришпорил его и добавил прыти. Конь всхрапнул, но повиновался. В конце концов, он не мог не повиноваться: если бы приказали прыгнуть в костер – прыгнул бы как миленький.

– Но-но! Ты сильно боишься, сестренка? – усмехнулся Сарет. – Сама не своя все эти дни. Ни крошки не проглотила за время завтрака.

– Меня и сейчас трясет, – вздохнула Викта и только крепче прижалась к его спине, вцепившись в пряжку ремня. – А тебя нет?

– Нет, – замотал головой Сарет. – После того, что мы с тобой вытерпели, я уже ничего не боюсь.

– Все хорохоришься, хорохоришься, братик, – хлюпнула носом она. – А голосок дрожит, как комарик на ветерке. И сердечко стучит все быстрее… Скажи еще, что за меня не боишься. А ну как?

– …боюсь, – честно признался Сарет.

Где-где, а здесь сестра попала в яблочко. Мерзкое чувство только-только оставило нитсири, а тут Викта сама манит его пальцем. А оно, словно назойливая бродячая собачонка, само радо спешить на зов.

– За тебя я боюсь больше, чем за себя…

– Рыжек!

– Ой, да забудь ты…

– Нет, Сарет! Сзади!

– Что? Где?! – встрепенулся Сарет и ударил коня шпорами. На ходу обернулся, уже приготовившись заметить летящего на всех порах их чересчур верного пса с растрепавшемся чубом и красным от злости лицом, но листва уже сцепилась вечно живым шелестящим массивом. Точно и не было никогда светлого и теплого мира за лесными чертогами.

– Ты видела его?!

– Ага. Он подъехал к вышке и спрашивал о чем-то солдат.

– Нас видел?

– Не знаю… вряд ли.

– Ну, старый пес! – прошипел Сарет, понукая лошадь и уводя их все дальше от пограничья.

Они ехали рысью, не спешиваясь и путая следы, вплоть до самых сумерек, пока у Гобо еще оставались силы. Когда начало ощутимо темнеть, нитсири первый соскочил в траву и, кривясь от боли – скачка не прошла даром, – отошел подальше и приложился ухом к земле. Закрыл глаза и слегка-слегка, чтобы не дай Сеншес не потревожить его в неурочный час, разжег Талант.

Шуршал под копытами валежник, перекрикивались птицы да ворочались в голове тревожные мысли. Сумрачно было и беспокойно. Но ни единого признака погони.

– Оторвались, – прошептал Сарет, поднимаясь. Его слегка покачивало, но он был доволен. – Дальше все равно не сунутся. Они этого места боятся, как огня.

Впереди дорожка расходилась надвое. Одна тропка уходила к поляне, где деревья росли пореже, другая сразу терялась среди густой зелени. На ватных ногах нитсири поплелся к гладкому камешку, вставшему на перепутье. Вытащил алый мелок, сел на корточки и нарисовал аккуратное сердечко. Шагнул назад, оценивая свою работу, и обратно к сестре.

– Страх помогает, – встретила его Викта, когда он схватился за подпругу.

– Чем помогает? – Сарет поежился от ее голоса, так неожиданно угрюмо прозвучал он.

Сестра сидела в седле и смотрела на него сверху вниз.

– Выживать помогает, – произнесла она, чуть шевеля бледными губами. – Если ты не боишься, то становишься слишком самонадеянным. Так тебя легче поймать.

– Это кто сказал? Ро? – прыснул Сарет.

– Нет, конечно, – хмыкнула она. – Бойся, Сарет, бойся больше.

– Боюсь, Ви, очень боюсь, – заверил ее Сарет. – Не хочешь пересесть на Бласку? Ей без тебя, наверное, скучно на привязи плестись.

– Нет. Ты поедешь на ней.

– Мне нравится мой Гобо. Мы с ним хорошо понимаем друг друга.

– Мы тоже неплохо ладим с Блаской, но она посвежее твоего скакуна. Бери, тебе нужнее.

Не успел Сарет вставить и словечко, как Викта соскользнула на землю.

– Я не хочу уговаривать тебя не соваться невесть куда, невесть за кем. В очередной раз. Без толку… – зашептала она неожиданно упавшим голосом.

– Ви, я…

– Дурак ты, – потупила она глаза и всхлипнула. – И я дура, плетусь за тобой как хвост. Ты глупостей наделаешь, а расхлебываем мы вдвоем. Сидел бы ты на попе ровно, обучение прошло бы без сучка, без задоринки, и мы жили бы по-своему, ни от кого не завися. И нас не отправили бы сюда в наказание. Вот Сеншес дернул же тебя… Или… Сарет, это же Сеншес тебя дернул или?..

– Ви… – скривился он, безуспешно пытаясь отвязать Бласку, но узлами занимался, видимо, Рыжек, и распутать их оказалось не так просто. – Ходить по струночке в этой золотой клетке… Сыт я по горло этими вечными недовольствами и идиотскими правилами! Никогда себе не прощу, если мы и сейчас отступим.

Викта перехватила его руку, борющуюся с упрямым узелком.

– Сарет, посмотри на меня.

Он повиновался. Слезы медленно скатывались по ее бледным щекам, оставляя влажные дорожки, и пропадали под алым шейным платком. Тонкие губы подрагивали, сестра с трудом прошептала:

– Я боюсь, Сарет… я очень боюсь. Я трясусь, как… эти вот, – она громко всхлипнула и ткнула ноготком в сумки, которые тут же продолжили свой концерт. – Понимаю, насколько это много значит для тебя… и для меня. Но… Может все же найти Рыжека? Да, он будет орать. Возможно, даст по шее пару раз…

– Ви, наше детство закончилось, – твердо сказал Сарет. – Нравится тебе это или нет. И я намерен поступать по своему разумению, а не как хотят те, кто послал с нами старика, чтобы он вечно вел нас на поводке.

– Дурак… дурак ты, и меня дурой делаешь… Ты…

И не в силах больше произнести ни слова, Викта бросилась к нему и крепко обняла, прижавшись лицом к плечу. Сарет весь горел, когда она подняла треугольничек лица и расцеловала его в обе щеки по нескольку раз. Он сам неловко клюнул ее в соленый дрожащий уголок глаза.

Они постаяли так какое-то тягучее время. Лицами почти неотличимые друг от друга под шапкой пепельных волос, брат и сестра сжимали друг друга дрожащими пальцами и что-то говорили, коверкая слова, почти не понимая их смысла. Никак не могли остановиться, горячо шептали, почти прикасаясь губами к ушам.

– Ты лучший из лучших, Сарет, – осталось в памяти, прежде чем лошади вырвали их из соленого морока нетерпеливым ржанием. – Ты лучше их всех.

Долг заставил их разжать деревянные пальцы.

– Моя химера совсем близко, я управлюсь за пару дней. И тебе я того же советую, не играй в героя – глупости все это.

Она помолчала, подбирая слова.

– Бездны силы наполнены горем и муками, а счастье всегда на дне, – наконец выпалила сестра, запинаясь и размазывая слезы по лицу.

Подбежала к Бласке и отстегнула свою писклявую поклажу. Сарет сделал то же самое – перебросил сумки на круп своей новой попутчицы. Викта же взобралась на Гобо и схватила поводья.

– Сарет, – сказала она, глядя на него сверху вниз блестящими глазами. – У меня кроме тебя больше никого нет на целом свете.

Ударила каблуками вороного и поскакала по боковой тропинке. Сарет смотрел и запоминал, как она раскачивалась в седле, расставив ноги в сапожках, как развивался за спиной ее ярко алый плащик, как мелькали ее волосы, выбившиеся из-под берета; ждал, пока сестра не скроется за деревьями. Но еще долго ему казалось, что он слышит перестук копыт на фоне пения птиц и непрестанного шума листвы. Когда затихло и это обманчивое чувство, он вскарабкался в седло. Проглотил запоздалые слезы и повел Бласку дальше, еще глубже в лесную пучину.

* * *

Из седла он вылез уже затемно. Освободил Бласку от поклажи и привязал к ближайшему дереву. Потом насобирал сушняка и разжег костер, совсем чуть-чуть побеспокоив Талант при этом. Легкий щелчок пальцев и растопка занялась. Талант не следовало бы беспокоить по пустякам – особенно в Дикой Тайге, где так много любителей полакомиться магией. Но Сарет не хотел заморачиваться с трутом. В конце концов, ему отвечать за свои решения, да и выхлоп получился совсем небольшим, только нечто на мгновение звякнуло в ушах и затерялось в лесных шорохах.

Когда огонь основательно разгорелся, Сарет подкинул в пламя пучок засушенной серицы – травы, отпугивающей непрошенных гостей, которую они с сестрой заготавливали целый месяц, и упал на свою еловую постель с сумкой в руках. Изнутри показались два грустных, доверчивых глаза.

– Мяяяу…

После суток в брыкающейся темноте котенок стал как шелковый – безропотно и без особого аппетита проглотил кусок сосиски, прижавшись к хозяину теплым, дрожащим тельцем, недоверчиво поглядывая по сторонам, но так и не сделал ни единой попытки сбежать. Костер выплевывал снопы искр, облизывал веточки, то и дело трещал и пугал серого малыша. Сарет водил пальцами по его короткой шерстке, приглаживал мягкие ушки. Так кусок за куском ушастик справился с целой сосиской, сам Сарет к еде почти не притронулся, впрочем, как и вчера, и позавчера. Набивать брюхо казалось ужасно глупым, когда в голове полный кавардак.

Укладываясь, хозяин сунул котенка обратно в сумку. Тот и пискнуть не успел, как свет вновь померк над его острыми ушками. Сарет подложил седло себе под голову и хотел уже закрыть глаза, как нечто пернатое своим карканьем заставило его вскочить на ноги с обнаженным Рубиновым клинком в руке.

Самая беспокойная и опасная птица в лесу застыла на ветке – черная, огромная, размером с собаку.

– Ты! – ощетинился Сарет, но меч опустил.

Ворон-саки снова каркнул, распростер крылья и вспорхнул с ветки. Сделав два круга, он медленно опустился на землю, встрепенулся и клюнул нитсири в ногу.

– Ах, ты! – заплясал нитсири и замахнулся мечом. – Гадкая птица!

Но та ловко увернулась от острого лезвия и атаковала того уже в макушку.

– Ай! Хватит! Или я тебя поджарю!

По ее довольному виду сложно было сказать, что угроза поумерила ее пыл, но с «приветствиями» птица закончила. Сарет, почесывая ужаленное место, хрустнул лапником и опустился на свое место.

– Нашла-таки? – поднял он бровь, убирая клинок в ножны. Увы, но не все в этой жизни можно решить, как следует размахнувшись.

Ворон в ответ заворчал, пошуровал клювом в перышках, словно в кармане, и бросил Сарету на колени небольшую тетрадку в черном кожаном переплете. Каркнул еще раз для острастки и ткнул клювом в обложку – крайне настойчиво.

– Знаю, знаю, не каркай… – пробурчал Сарет, переворачивая желтоватые страницы. Птица не сводила с него своих ярких топазовых глаз, пока нитсири заносил в тетрадь фразу за фразой.

Решил начать как можно дружелюбнее:

Добрый вечер. В лесу. Химера уже близко. Как погода?

Ответ не заставил себя долго ждать:

Тучи сгущаются, – побежала угрожающе темная строка по странице. – Вы с сестрой оставили своего Ловца. Это уже вторая оплошность. Потрудитесь объясниться, нитсири Сарет.

Сарет не стал придумывать длинные отговорки и записал:

Он стар и бесполезен. Для его блага ему следует находиться от Дикой Тайги как можно дальше. Желательно в доме презрения.

Собеседник не разделил его уверенности:

Это не вам решать, нитсири Сарет. Вы еще слишком молоды и слабы, чтобы самому принимать такие решения. Несмотря на то, что вы с сестрой лучшие в выпуске и раньше показывали прекрасные результаты, это не сойдет вам с рук. Ваши действия будут обсуждаться и возымеют последствия, – последнее слово было подчеркнуто два раза. – Что ваша сестра, нитсири Викта?

У нее все хорошо. Она уже, должно быть, на месте.

Короткое «Возвращайтесь – чем быстрее, тем лучше» завершило их беседу, которая в иной ситуации проходила бы на повышенных тонах и, возможно, закончилась бы десятком ударов плети по его многострадальной спине. Ничего нового.

Сарет захлопнул тетрадь и бросил ее ворону, который стоял в сторонке, начищал себе перышки и переминался с ноги на ногу. Птица ловко поймала тетрадку клювом, а нитсири рухнул на лежак, прижал к животу сумку с одиноким, напуганным комочком внутри, и пропал под одеялом.

Но провалиться в сон ему не дал болезненный тычок в зад.

– Ну чего?! – взорвался Сарет, нашаривая Рубиновый клинок. Как же его достала проклятая птица!

Ворон терпеливо сидел на расстоянии вытянутой руки и чего-то ждал. Хотя сложно было не догадаться, что именно нужно этой твари.

– Жрать охота? – закатил глаза нитсири. – Ну, так лети и найди себе какого-нибудь выродка! Тут их полон лес. Приятного аппетита.

Птица не унималась, так что Сарету пришлось-таки подпалить ей перышки. С недовольным верещанием ворон понесся прочь, распространяя по округе мерзкий запах паленых перьев.

«Тоже мне, нянька», – плюнул Сарет в ему след. В ушах звенело, но скоро лес снова погрузился в тревожную, шуршащую тишь. На этот раз никто и ничто не помешало ему отправиться на боковую.

Уснул он быстро, и посещали его нехорошие, смутные сны. Он видел свою сестру одну среди деревьев, и выглядела Викта куда бледнее, чем обычно. Она, кажется, звала его, и словно глупый слепой котенок лазила по округе, проваливаясь в землю, как в трясину. Тут и там бродили странные фигуры, подбирались к ней все ближе. Там, в бледной дымке, заполненной тенями и непрестанным треском, пряталось что-то еще, что-то недоброе.

Нитсири проснулся в холодном поту и долго не мог понять, утро сейчас или все еще ночь, и что это стучит у него в мозгу – сердце или же грохочут барабаны, невесть откуда взявшиеся в этом глухом лесу? Сарет сел, сжал раскалывающиеся виски и попытался отогнать не стихающий хохот, который переходил в отвратительное мурчание. Щиколотки и запястья ныли, словно их взаправду сжимали когти, внезапно выросшие из-под земли, как было в кошмаре. Ему мерещилось, как сырая почва взрывается черными комками, засыпает глаза и открытый в крике рот, а руки тащат его за собой под землю, уши закладывает от грохота барабанов и зловещего мурлыкающего голоса. Он напевал какую-то тарабарщину, от которой у Сарета до сих пор волосы стояли дыбом.

Но это был лишь глупый сон, ничего больше, – пытался он уверить себя, всматриваясь в спящий лес, и, дрожа от холода, снова заворачивался в колючее одеяло. Рыжек говорил им с Виктой, что в Дикой Тайге тревожные сны в порядке вещей. Но это было последним чего стоило пугаться одинокому нитсири, отважившемуся броситься с головой в омут.

На рассвете он поднялся еще более вымотанным, чем накануне после целого дня в седле. Бласка громко всхрапнула и ткнула его в щеку ноздрями, приглашая в дорогу. Ну, хоть кто-то сохранил стойкость духа за эту неспокойную ночь.

Собрав вещи и затоптав остатки костра, Сарет забрался в седло и пустил кобылку неспешной рысцой, прижавшись грудью к гриве, чтобы не задеть веток. Отъехав немного, нитсири обнаружил вокруг стоянки набросанные тут и там кучки свежей земли – вроде кротовых нор, но раза в три раза больше. Он мог бы поклясться, что вчера ничего подобного не замечал.

Глава III. Игра в любовь

Крес с трудом вырвался из силков, мучивших его всю ночь. Точно в болоте, он разгребал отвратную вязкую жижу, а на ее место все прибывала новая масса, заползала в рот и лишала сил.

Его встретила утренняя синева разлитая повсюду, тяжелая голова и затекшие мышцы. Сновидение ускользало с каждым ударом сердца, но в ушах все еще вопил ветер, раздавались крики вперемешку с безумным хохотом. Не успел он разлепить веки, как его скрутил кашель.

Ада мирно посапывала рядом. Была вполне живой, теплой и очень… человечной. Во сне Крес почему-то видел на ее месте собаку, которая плотоядно глядела на него из леса и постоянно облизывала окровавленную морду.

Наклонившись над девушкой, он убрал челку у нее со лба. Ни одной кровинки не было на этом осунувшемся лице, под глазами залегли свинцовые мешки. Вряд ли ныне хоть кто-то из прежних знакомых узнал бы милую Аду из переулка Зеленых ламп. Нет больше блестящих черных волос, с которыми не мог справиться ни один гребень, не могла скрыть ни одна шапка, перед которыми глупо было держать себя в руках. Кресу пришлось изрядно повозиться, чтобы избавиться от них. Губы, сильные и сладкие, в которые он когда-то впивался с таким неистовством, кусать которые было наслаждением – потрескались и кровоточили. Кожа погрубела и потемнела – от прежнего молока ни следа. Можно было забыть о тех платьях, в которых Ада поражала юные сердца. О платьях, которые он дарил ей столько раз. В дорожной одежде на мужское плечо девушку легко было принять за оборванного мальчишку, на которого никто не обернется в толпе.

Да, так было нужно. Сам Крес наверняка выглядел не лучше со своей грубой щетиной и в насквозь пропотевшей одежде.

Он согнал с себя ошметки кошмара, тихо выбрался наружу, боясь потревожить свою спутницу, и побродил немного по округе, прислушиваясь к голосам птиц и шуму ветвей, но все не мог справиться с кашлем. Грудь стонала, нос был забит слизью – ночевки в сырых развалинах не пройдут ему даром. Хорошее начало путешествия… а сколько еще будет таких ночей?

Лес пел и догорал ускользающей жизнью перед наступлением холодов. Их домик был не одинок – почти на каждом шагу из растительности вылезали каменные строения. По виду они напоминали грубо сколоченные каменные столы из четырех плит и с крышей-козырьком сверху, внутрь можно было попасть только через единственное круглое отверстие. Заглянув внутрь, нельзя было не заметить полустертые силуэты на гладком камне, но детали и лица давным-давно затерялись в далеком прошлом. Пальцы вскоре онемели от росистого мха, пока Крес совался в дыры, напрасно надеясь выудить оттуда хоть что-то полезное. Если когда-то там и было что-то кроме жирной паутины, то все давным-давно растащили местные.

Крес многое бы отдал, чтобы еще немного продлить драгоценные мгновения – очень не хотелось возвращаться за сапогами. Так гулял бы и гулял до самого заката от одного каменного гроба до другого – пусть пальцы отмерзают к Сеншесу. Им с Адой еще предстоит дни напролет стирать ноги в кровь, чтобы ночью прижиматься друг к другу, трястись от холода и страха перед погонщиками. Да и Жажда так просто не оставит его – скрутит в стонущий клубок и будет терзать ночь напролет, что было пострашнее какой-то там простуды.

Еще несколько недель, и им предстоит карабкаться в гору – а там дело случая и выдержки. Обратная дорога его уже не волновала, давно заросла терновым плющом.

И ее тоже к Сеншесу и его женам, живым и мертвым. Крес побрел обратно.

Ада еще сладко спала на своем ложе из лапника, укрывшись плащом с головой. Крес повременил расталкивать любимую и решил заняться теплыми вещами. В сумке нашлась куртка, пара дырявых рукавиц и штаны, изрядно поеденные молью. Не бог весть что, но едва ли можно было придумать лучше. По крайней мере, своими портками Крес уже не рисковал, и это уже неплохо.

Прижимая к себе одежку, он обернулся и застыл – Ада сидела на полу и терла припухшие веки.

…

С добрым утром, любовь моя. Завтрак уже готов. А ты?

Я втайне надеялся, что в этот раз не придется тащить тебя силой. Может, сегодня откроешь глаза и посмотришь на меня этим старым взглядом?

Да, это было бы мило.

Сегодня не придется пихать в тебя хлеб кусок за куском, биться за каждый новый шаг, тащить тебя на руках, бороться, пока ты не перестанешь кричать и кусаться?

Это же такая игра, глупыш.

Сегодня не тот страшный день, когда я снова буду вынужден совать тебе тряпки в рот и прислушиваться к каждому шороху?

А я думала, тебя это возбуждает?..

Может, не придется вообще топтать ногами этот проклятый край? Только посмотри на меня, посмотри теми самыми глазами. Пусть в них будет хотя бы искорка разума. К Сеншесу все!

Давно пора. Он всегда ждет.

…

Ада открыла глаза, и какое-то время Крес действительно думал, что он видит эту искорку. Хотелось отбросить эти глупые тряпки и целовать ее припухшие веки, впиться в полуоткрытый рот, слизать струйку слюны на подбородке.

Фу! Не с самого утра же.

– Ада?

Это я. А ты думал…

Но эта искорка – если она и была – быстро растворилась вслед уходящему сновидению. Уступила место какому-то щенячьему выражению, которое не покидало ее лица вот уже… сколько? С того самого дня, когда он вернулся домой и не узнал место, которое привык считать таковым.

Я хотела испечь тебе большой-большой пирог с кремом. Но жизнь не всегда согласна с нашими планами на нее…

Ада скользнула ленивыми глазами мимо, не выказав никакого интереса к спутнику. Молча потянулась, почесала себя за ухом, сладко зевнула и на четвереньках побежала к выходу.

– Ада, постой! – бросил Крес ей вслед, открывая сумку и вытаскивая оттуда съестное.

Наставал привычный утренний ритуал. Долгий и мучительный.

– Сядь, поешь… Ада, иди сюда, это очень вкусно!

Он врал, конечно. От сухарей и плесневелого сыра у него самого уже зубы сводило.

Вот и кушай это сам, дорогой. А я пока пойду, надергаю с веток пирожных. Вот же они, свисают и пахнут.

Он еле усадил ее на полукруглый порожек и стал давать ей хлеб. Ада безропотно пережевывала сухари, сонно и задумчиво разглядывая стену, заросшую пятнами черного мха.

Ее ручка как-то сама собой принялась дергать его за пуговицы, и, улучив момент, Ада наклонилась и попыталась ухватить одну из них зубами. Крес выругался и отпихнул ее, но девчонка была упертой. Она недовольно заворчала, запустила руку ему за пазуху и с неожиданной силой толкнула со всей силы. Остатки еды вместе с Кресом полетели на землю. Не вставая, он выдохнул и зашелся кашлем. Сеншес, это было невыносимо!

Пока он пытался справиться с собственными легкими, глаза Ады сбросили сонную поволоку и загорелись искорками детского озорства. В ее ладонях лежал небольшой мешочек.

– Ада… отдай сюда, ты не знаешь … – выхаркивал из себя Крес. – Это опасно…

Девушка нервничала, крутилась вокруг своей оси и сопела, вытащив язык наружу, но все силилась развязать тесемки, и, не стерпев, впилась в них зубами.

Вот порванный мешочек упал на землю, а у Ады в руках лежит небольшой камень размером с перепелиное яйцо, гладкий черный агат с сердцевиной, пылающей алым огнем. Для случайного глаза ничего примечательного – простая безделушка, которыми полнятся закрома ярморочных проходимцев, но Ада не могла отвести от нее глаз. Она держала камень, сложив руки лодочкой, осторожно, словно впервые взяла в руки новорожденного котенка. На мгновение она поднесла его слишком близко ко рту. Ее губы дрогнули.

– Ада, милая, – прошептал Крес и протянул ей ладонь. – Отдай мне эту штуку, ладно?

Девушка сжала камень в кулачке, заурчала и присела на порог, не отрываясь от диковинного глазка, плавающего в глубинах камня.

Завтрак продолжался, но теперь у Креса были две заботы: накормить строптивую девушку и следить, чтобы она ничего не сотворила со своей новой игрушкой. Например, не забросила куда-нибудь в кусты, как она часто поступала с сухарями. Когда последний отмеренный на этот день кусочек скрылся у Ады во рту, Крес принялся одевать ее в теплую одежду. Это оказалось проще, чем он думал, благо девушка была занята своим приобретением. Последним фигурку Ады покрыл дорожный плащ. Осталось собрать их немногочисленные пожитки… и последнее дело. Он как мог оттягивал его.

Крес постоял в нерешительности, глядя на сапоги. Немного пошевелил разбитыми желтыми пальцами, запоминая сладостное чувство свободы – скоро стянуть сапоги на привале окажется непозволительной роскошью.

А ну суй ноги в кожаные колодки и затягивай ремешки, да потуже, Сеншес бы тебя!

Ада все держала камень перед носом. Крес морщась и считая мозоли, подошел сзади и хотел-таки поймать момент, чтобы вырвать опасную вещицу у нее из пальцев, но девушка опомнилась раньше и дикой кошкой отпрыгнула на несколько шагов. Потом обернулась и впервые за это утро посмотрела спутнику прямо в глаза – с выражением поистине животной ярости. Не успел Крес испугаться, как Ада оскалилась так, что на потрескавшихся губах вновь выступила кровь, по-собачьи зарычала и показала своему спутнику красный пухлый язычок.

– Убери язык, чтоб тебя, – вздохнул Крес, предвкушая веселую потасовку. Смотри Сеншес, смотри внимательней! Ты свидетель, он не хотел этого.

– Ада, отдай мне его, пожалуйста. Ада! – повторял Крес, медленно приближаясь к девушке. Та вне себя от злости вновь отпрыгнула на пару шагов и выставила зубы, словно сейчас и вправду обрастет шерстью и бросится кусать его за ногу.

Вот сейчас особенно не хватало, носиться за ней с арканом. И почему ни одно утро не может пройти нормально? Может потому, что у нее в голове и нет ничего нормального?

Заткнись, заткнись… – сжались его зубы. Не дай Сеншес такое счастье, чтобы она сейчас ринулась бежать и потеряла бы камень в траве. Нет, действовать надо решительней. Или все – беда.

Но камешек сам решил свою судьбу. Мигом оброс дюжиной гибких жгутиков и вырвался из пальцев опешившей девушки. Ада запищала, когда камешек уцепился за ее воротник и прыгнул ей на лицо. Крес с запоздалым возгласом кинулся к ней, но камешек, напоследок весело мигнув глазком, вместе со своими отростками уже пропал в ее широко открытом рту.

Они оба полетели на землю. Надрывный стон Ады рвался, а Крес безуспешно совал пальцы ей в рот, стараясь вызвать рвоту. Но та с неожиданной силой сжала челюсти и чуть не отхватила ему палец. Крес вскрикнул и оттолкнул ее от себя.

– Ах ты, сука… – шипел он, баюкая окровавленную кисть. – Ты понимаешь, что наделала, дура?!

Вне себя от ярости, Крес забыл про боль в прокушенном пальце и потянулся к Аде. Девушка попыталась сбежать, но снова оказалась на земле. Он выбил из нее всю решительность хлесткой пощечиной – и воздух, и вся прыть выпрыгнули из нее одним щелчком. С каким-то маниакальным неистовством Крес сунул ей израненную руку в рот и дотянулся до самых гланд. Ада захлебнулась, и ее начало выворачивать. Крес же обхватил девушку за талию и дернул изо всех сил.

– Давай! Давай же, сука! – почти кричал он и выдавливал ее, словно полупустой бурдюк, пока наружу не полезла какая-то вязкая жижа.

Тогда Крес вскочил, оттолкнул обмякшее тело, и бросился к слипшемуся комку хлебного мякиша. Девушка плакала навзрыд, кашляла и старалась справиться с взбешенными внутренностями.

– Где он?.. – обезумев, обернулся Крес к Аде, когда не нашел ничего твердого среди вязкой блевотины. – Он все еще внутри?!

И снова полез к ней, скрипя зубами. Ада с каким-то удивленным всхлипом всеми силами попыталась оттолкнуть Креса от себя, но тот был неумолим.

Еще раз и еще раз, пока не получится. Девушку било, как в лихорадке, и рвало снова и снова, а Крес не унимался и все запускал пальцы ей в рот, а когда ее выворачивало, давил ей на живот. И делал так до тех пор, пока в отчаянии не упал на колени, обхватив голову грязными руками.

Камня не было! Может быть, она выплюнула его, а он не заметил? Еще некоторое время он чесал траву пальцами, словно расческой. Но камня все не находилось.

Солнце уже стояло в зените, когда Крес поднялся на ноги сам не свой, трясясь, как в падучей. Камня он так и не нашел. Если тот не провалился сквозь землю, то мерзавец наверняка у нее в желудке.

– Этого не может быть, – шептал он сам себе, с отвращением вытирая руки о траву. Как глупо вышло. – Где он, милая?..

Она не ответила – лежала на земле и не подавала признаков жизни. Крес на коленях подполз к ней и… Нет! – дрогнула его ладонь. Как он мог? Как?..

– Больше не буду… – попытался он ее успокоить, но запнулся, увидев ее бескровное лицо и дрожащие губы. Нет, он не сделает это снова…

– Ада? – почти беззвучно прошептал он. Опустился на колени, убрал волосы с ее мокрого лба и потряс за плечо. Никакой реакции.

Почти не помня себя, Крес кинулся к брошенной сумке, вытащил зеркальце и поднес его к носу своей спутницы – стеклышко тут же запотело. Тогда он схватил флягу и побрызгал ей на лицо. Все то же – девушка была жива, но он своими руками выдоил из нее остатки сознания, желая во что бы то ни стало вернуть злополучный камень.

Хватит этих игр, дорогой. Твоя кошечка устала.

Нечего делать. Если он не хочет бродить по лесу в потемках, им придется поторопиться и идти дальше. Крес быстро собрал раскиданные вещи в сумку и с сомнением поглядел на бесполезное седло. Вещь дорогая, но нести девушку и переть с собой еще и эту штуку было невозможно. Так что его придется бросить.

С большим трудом ему-таки удалось взвалить Аду себе на спину – она даже не дернулась, когда Крес поднимался, удерживая ее за икры. Пара аккуратных шагов, и он свыкся с новой ношей. Его вечная худышка на воде и хлебе еще сильней потеряла в весе, так что нести ее оказалось немногим тяжелее, чем седло. Лишь бы ботинки не спадали с ее тонких лодыжек, и их не пришлось бы собирать по всему лесу.

А дорога не обещала ничего, кроме пота и слез. Они углублялись в неизвестность, а дни усиленно сменялись днями.

* * *

Нести безвольное тело Ады оказалось той еще задачей, и с седлом он несколько преувеличил. Приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дух и дать спине хоть немного передохнуть. На коротких остановках он прыскал водой в ее заострившееся лицо, шлепал по щекам, целовал в бескровные губы, чувствуя себя полным идиотом. Сказки всегда врали.

По пути он вполголоса болтал разные глупости, перебирая на языке забавные истории, которые приходили на ум. Рассчитывал, что знакомый голос поможет ей очнуться. Но все без толку – Ада не приходила в сознание.Что делать, если она больше не откроет глаза? – страшная мысль грызла его и не давала покоя. Но нельзя было не признать, что дни и ночи стали несравнимо спокойнее.

Чем сильнее они углублялись в Тайгу, тем больше она ставила Креса в тупик. Все чаще птичьи голоса резко смолкали, и чаща неожиданно погружалась в тревожное, гулкое молчание, словно вся природа припадала к земле, испуганная появлением хищника. И тут неожиданно объявлялся странный звук – долгий и тяжелый рев, напоминающий голос мощного рога. Его появление всегда заставало Креса врасплох: со страху он бросался на землю и лежал с головой в кустах, выгадывая удары испуганного сердца. Когда он стихал, и на его место возвращалась потревоженная тишь, Крес с трудом поднимался с Адой на плечах, затравленно оглядываясь, чувствуя себя зайцем в волчьем логове. Не сразу, но и птицы подавали голос – с опаской, несколько смущенно, словно ожидая возвращения рога. И он всегда возвращался, словно преследуя Креса по пятам, однако его источник так и не попался его глазу.

Все глубже они зарывались в непроходимую Тайгу, и с каждой пройденной милей деревья увеличивались в размерах. Они, казалось, вообще забыли всякие границы, и скоро небо чуть ли не полностью скрыла паутина веток и листьев цвета крови. Заволочь небо темно-алым могло только одно дерево – рёф, спилить которое в одиночку дело немыслимое. И десяток человек, попробуй они обхватить каменный ствол, не добились бы ничего путного. Макушки могучих исполинов качались на такой пугающей высоте, на которую не всякая птица залетит.

Прижавшись лбом к его темной коре в красноватых прожилках, Крес почувствовал исходящее изнутри тепло. Поглядев наверх, чуть не рухнул от головокружения – реф был просто циклопических размеров и буквально утопал в сумеречных небесах. Подрасти он еще чуть-чуть и его ветви точно начнут срезать куски облаков, как ножи масло. И таких деревьев здесь росли сотни, и они стояли на этом месте уже столетия до рождения его деда, и будут стоять еще немало после смерти его внуков, если они у Креса когда-нибудь будут.

Поначалу на пути встречались лишь рефы, которые отличались от иных деревьев лишь размерами и красноватой листвой – парочка из них стояла на собственных корнях, как на ходулях, и Крес мог пройти под ними, словно через арку. Но стоило ему пройти еще дальше, как в глаза бросилось древо, ветви которого расходились грязными черными бородами и под собственной тяжестью уходили в землю словно корни. Оставив его за спиной, Крес покрылся мурашками, когда услышал жуткий грохот. Оглянувшись, он так и прирос к месту: ветви-корни сами собой вырывались из земли, а древо, опираясь на них как на лапы, не торопясь шагнуло в сторону и скоро скрылось за массой леса, растревожив всю округу протяжным скрипом. Вслед ему снова запел рог, и Крес прибавил шагу, стараясь не оглядываться.

Плотная шапка крон сделала свое дело – травяной ковер оброс мелким, колючим кустарником. Вышагивать здесь, да еще и с девушкой на горбу, оказалось непросто: бугристая почва пошла в разнос, подбрасывая под ноги рвы да норы. Многие отверстия имели идеально круглую форму, словно высверленные буром. Присмотревшись, Крес заметил небольшие облачка пара, которые выходили наружу. Казалось, что земля дышала.

К самым диковинным деревьям Крес не рисковал подходить – особенно после того, как из одного дупла, напоминающую раскрытую пасть, выпрыгнуло нечто огромное и крайне худощавое. Он чуть в штаны не навалил при виде непропорционально большой головы со сморщенной кривой мордой под короной кудрявых рогов. Клочья кожи свисали с боков жирными складками, с обвисшего брюха на Креса поглядывало нечто грустное и уродливое. Животина подпрыгнула на месте, потрясая роскошным кустом на голове, и с каким-то кваканьем понеслась прочь на своих десяти тонких ногах.

Иногда он замечал зеленые огоньки, мелькающие себе в отдалении и тихонько позванивающие, как колокольчики: то поодиночке, то парами, а то и целыми семьями. Их зеленоватое свечение хоть ненамного, но разгоняло вечный лесной мрак, однако Крес и не думал подходить ближе – от их бледного света за милю разило смертью.

Вскоре солнце устало подмигивать сквозь ветки, и лес стал укрываться тьмой. Крес уже давно высматривал для них с Адой укрытие, где можно было заночевать без опаски проснуться в чьих-нибудь зубах, и натолкнулся на очередные руины. Сначала ему показалось, что сквозь сумерки на него поглядывает гигантская черепаха с широко раскрытой пастью, но, подойдя ближе, он распознал очередное древнее и забытое строение, под сводом которого можно было переждать ночь.

Крес нерешительно потоптался на месте, пытаясь высмотреть среди истерзанных временем зеленых камней затаившуюся опасность. Чудище из дупла все не давало ему покоя, из головы не выходили и гигантские тени на шести ногах, которые медленно вышагивали, растворяясь в утреннем тумане. Он помнил странные звуки и огоньки, которые манили его из полумрака, казалось, даже звали его по имени, и ему не улыбалось сталкиваться с нос к носу с чем-то потусторонним.

Другого укрытия ему искать не хотелось, да и темнота все упорнее просачивалась под кроны. Так что он аккуратно опустил Аду на землю, а сам распустил кнут и сделал несколько осторожных шагов к руинам, покрываясь мурашками от малейшего дуновения ветерка.

Но внутри оказалось пусто – темная и сухая берлога подходила для убежища, как нельзя лучше. А после того, как Крес соорудил из лапника лежак и набросал небольшой костерок, он мог мечтать только об одном – о хорошей бане и о пенистой кружке пива. Вот было бы загляденье.

Глава IV. Цель твоя – химера

Местность интриговала и пугала с каждой пройденной милей, деревья все более причудливых и устрашающих форм попадались глазу. Гиганты-столбы поднимались на невероятную высоту, почти полностью скрывая небо красноватой листвой. Стволы деревьев поменьше вспучивались буграми, а ветки изгибались, словно корчась в агонии, и переплетались с соседями, напоминая щупальца осьминогов, которые сошлись друг с другом в подводной схватке. Под ними уселись совсем небольшие деревья, круглые, жирные, ощетинившиеся острыми иголками словно ежи – их ветки вибрировали в ответ на любой звук.

Тропка давно пропала с концами, и Бласка прорывалась прямо по бурелому. Земля там, где ее не рыли корни огромных деревьев, напоминала старый ковер, весь в складках и рытвинах. Скоро Сарету пришлось перевести кобылку на шаг – скакать по бездорожью, устланному ухабами и выбоинами, даже рысью опаснее некуда.

Временами он замечал тени на ветвях, которые быстро растворялись среди неумолкающей листвы, стоило только нитсири поднять глаза. Если с голодухи ему не мерещилось, то оставалось только признать, что молчаливые хозяева этих мест уже преследуют незваного гостя. Чувство, что каждое дерево имеет глаза и уши, не оставляло его ни на мгновение, сколь обманчиво пусто ни было вокруг.

Скоро из-за деревьев показались какие-то затихшие во времени поселения с каменными домами. Сарет предпочитал не рисковать и объезжал их десятой дорогой – теплого приема в этом суровом крае он точно не дождется. Кот как назло орал только громче, словно ошпаренный в кипятке.

Путь нитсири лежал в самую Утробу леса, где грань между мирами тоньше всего. Именно там скрывалась та самая могучая сила, которая только и ждет, чтобы ее приручили. Эта смертельно опасная работа потребует от него всех знаний и умений, которыми они с сестрой напитывались годами, терпели побои и унижения, сутками просиживали в ледяных библиотеках и душных лабораториях, оттачивая искусство укрощения Таланта и пленения химер. Исход этого дела решит всю его дальнейшую судьбу. Он найдет и заарканит только лучшего из лучших. А иначе, какой смысл стараться?

Интересно, как там дела у сестренки?

* * *

Весь день нитсири проехал сплошняком, почти не вылезая из седла: забирал носом дрожащий от энергии воздух, прощупывал местность щупальцами Таланта, кривясь от головокружения и болезненных откатов, распекающих боль в висках. Несколько раз его выворачивало, и приходилось выжидать, вцепившись Бласке в гриву, пока Талант не успокоится и не перестанет скручивать его внутренности. Негодник сопротивлялся, угрожая вывернуть носителя наизнанку, размазать как муху по столу. Бласка чувствовала боль нитсири и обеспокоенно всхрапывала, но ничем не могла помочь. Немного придя в себя, Сарет вытирал кровь, натекшую из носа, и пришпоривал лошадь. Дальше.

Ехал и ехал, пока не оказался перед гнездом, в котором его ждала химера.

Подходить слишком близко ни к чему – он и так буквально кожей ощущал, как потрескивает воздух, разрываемый мистическими потоками. Обычный человек едва ли ощутил бы что-то серьезней приступа паники и постарался бы обойти нехорошее место стороной. Если же смельчак решил бы сунуться, его просто разорвало бы пополам. Или проглотило. Или дуралей навеки заблудился бы… где-то. Если химера в хорошем расположении духа, разумеется.

Отведя Бласку подальше, Сарет спешился, накинул сумку с котенком на плечо и на пару шагов приблизился к опасному месту. Сущность облюбовала останки дерева рассеченного молнией многие лета назад. Под ударами стихии и времени оно разломилось так, что гнилая мшистая сердцевина стала походить на громадный трон, на котором нашел свое последнее пристанище лесной царь. Впечатление усиливала обильная черно-зеленая поросль, которая свисала клочьями и отдаленно напоминала гигантские усы.

Химера пока ни о чем не подозревала, и это серьезно облегчало дело.

Защитные перчатки уже были на руках нитсири, а цепь с серебряной монеткой на конце покачивалась в такт его шагам. Слишком просто и сложно одновременно, Сарет сжег себе все пальцы, пока ковал эту штуку, от крепости которой теперь зависит все.

Просто раскрутить и забросить прямо в пасть…

Монета пролетела пару десятков шагов и замедлилась прямо на лету, но не остановилась. Неторопливо поворачиваясь вокруг своей оси, она плыла к цели, как будто погружаясь в вязкую массу. Сарет не сводил глаз с этого чудесного явления, пока монетка не столкнулась с пнем с резким металлическим звоном и не замерла в невесомости. Более ничего – на взгляд того, кого мать-природа обделила Талантами.

Химера взвыла от боли, покачнулась, но не потеряла сознание, как втайне надеялся нитсири. Быстро сбросила с себя оцепенение, распростерла длинные усы-вибриссы и с оглушительным клекотом поперла на Сарета, увеличиваясь в размерах, рассчитывая проглотить наглеца одним махом. Потонуть в ее горячих объятиях в его планы не входило – Сарет мигом перекатился вбок, уходя из-под массивной туши, ослепленной болью и яростью. Одновременно он натянул цепь и раскалил серебро добела, пожелав бесплотной твари вдоволь насладиться острыми ощущениями. Ему тоже досталось с лихвой, он едва удержался в сознании, когда перед глазами все поплыло, а в ушах взвился колокольчик.

«Спешишь, Сарет… слишком спешишь», – корил он себя, поднимаясь и выхватывая Рубиновый клинок. Цепь с веселым звоном разматывалась в его перчатке, а листья разлетались в разные стороны, пока нитсири наворачивал круги вокруг химеры и помечал ее шкуру одним ударом клинка за другим. Тварь со все возрастающим упорством пыталась вырваться, но у нее получалось только впустую скалиться на чересчур ретивого врага, который опутывал ее со всех сторон, лишая подвижности.

Скоро химера бросила тщетные попытки убить наглеца и начала отступать, все больше натягивая дымящийся поводок. Сарет не дал ей отойти слишком далеко – звенья застонали от натуги, когда энергия стремительными, скрежещущими потоками перескочила на шкуру сущности и зажглась яркой вспышкой, распугав всех птиц в округе. Такая же звезда вспыхнула и в мозгу у нитсири, заставив его качнуться на пятках и едва не рухнуть наземь. Только натянутая до пределов цепь удержала его от падения, и он только крепче сжал пальцы вокруг раскаленного металла, удерживая и свою добычу, и свое трепещущее сознание в покорности. Несмотря на тяжелые раны, химера отходила все дальше, почти тащила Сарета за собой. Он упирался, прижигал твари язык, помогая себе Рубиновым клинком – от каждого удара стали о цепь в разные стороны летели искры, а сущность стонала и выла все сильнее, обливаясь страхом и отчаянием, как колодезной водой.

Но усталость и недосыпание не прошли бесследно – и то драгоценное мгновение, когда еще можно было приручить химеру, растаяло как дым, взорвалось десятками серебряных звеньев. Цепь, на которую он потратил так много времени и сил, лопнула с каким-то обиженным хлопком. Еще не понимая, что же такое произошло, нитсири кувырком полетел в траву, все сжимая оборванный аркан в тлеющей перчатке.

Ужасающая мысль прилетела к нему так стремительно, что он едва не обоссался: химера вновь на свободе и горе тому, кто попадется разозленной твари на пути…

Та, однако, не спешила бросаться рвать своего мучителя на части, – была слишком занята выплевыванием конца цепи, источника ее неописуемых страданий. Ее тело буквально светилось изнутри, переполняемое метущимися потоками, которые Сарет вколотил ей мечом по самые уши. Его спасло то, что монетка ушла в ее «плоть» довольно глубоко, и химера не могла думать ни о чем ином, как об этом злосчастном недоразумении.

Кот в сумке вовсю вопил от боли и страха, но пока был жив, и это было единственной хорошей новостью. Химера глянула на Сарета взбешенным глазом, пока тот медленно поднимался на ноги, выставив вперед острие Рубинового клинка. В голове бушевала буря, кровь из носа хлестала фонтаном. Хотелось надеяться, что ежели ему и суждено погибнуть, нитсири запомнится этой твари очень надолго.

Но произошло совсем иное. Химера в отчаянии затрясла своими усами, подпрыгнула на месте, не в силах исторгнуть из себя серебряную монетку, и с жалобным клекотом понеслась от Сарета прочь, вырывая с корнем кусты и расшвыривая деревья со своего пути.

Сарет мог только ошарашенно пялиться вслед своей улепетывающей судьбе, которая оставляла за собой широкую борозду. Тут ноги подкосились под ним, он шлепнулся на землю, едва не придавив несчастного котенка.

Он облажался! Сеншес и его жены! Он облажался!

Словно насмехаясь над ним, откуда-то сверху донесся гадкий вороний «Карр!», и Сарет едва подавил страстное желание спалить проклятую птицу до хруста, но пожалел свои и без того больные руки.

«Не дождетесь!» – зажглась в нем искра негодования, и он чуть ли не на карачках пополз отвязывать Бласку. До смерти перепуганная кобыла едва узнала в этом опаленном, дымящемся человечке своего наездника. Сам не свой от злости Сарет взобраться в седло, пришпорил Бласку и повел ее нахрапом по следу химеры, каждый шаг рискуя получить веткой по лбу или сломать кобыле ногу. В голове отдавалось лошадиное горячее дыхание, шум ветвей и отдаляющийся клекот.

Он гнался за этой неутомимой тварью, пока у кобылы хватало сил, а потом падал на землю прямо из седла и сразу же проваливался в сон, где слышал насмешливый хохот химеры, и ему казалось, что цепь все еще обжигает ему пальцы.

Тени все сгущались, водили вокруг него медленные хороводы, но не решались трогать. Ждали, пока дурачок окончательно не ослабнет. И тогда… он вскакивал с обнаженным мечом в руках, сбрасывая с себя наваждение. Морок трусливо пропадал в ночи, оставляя после себя только беспокойство, усталость и боль в висках.

– Сестренка, – шептал Сарет темными, холодными ночами, когда и клекот уже потух вслед закату. Перед его глазами все мелькали ее длинные пепельные волосы, но когда она оборачивалась, лица за ними уже не было. Зато он все чаще видел ровную поверхность кристально чистого черного озера, вокруг которого хороводом ходили люди. И он от чего-то знал, что под водной гладью нет дна, как и не было дороги назад для того, кто провалился и не оправдал надежд. У нитсири была карта, но, развернув ее на одном из привалов, он сплюнул и бросил ее в костер – смех, да и только. Он давным-давно потерялся…

Так нитсири провел множество дней, упорствовал, почти не евши, разбавлял усталость водой и теми крохами, которые и не давали ему упасть в траву без сил.

Когда в сумке остался только обезумевший от страха кот и ломтик черствого хлеба, из-за деревьев вышел Блуждающий город.

Глава V. Кровная ночь

Давно уже растаяли последние следы солнца, но сомкнуть глаз все не удавалось. Уныло сжевав свою порцию, Крес стянул сапоги и улегся рядом с Адой. Ее плечи вздрагивали каждый раз, когда снаружи к ним врывался очередной пронизывающий порыв ветра. Он приносил с собой скрежет и скорбные вздохи деревьев, трепещущих перед безжалостным ненастьем. Или же это стонали кровожадные твари, беснующиеся в далеком небе? Внезапно стены их убежища содрогнулись от мощного крика, но яростные порывы почти сразу заглушили его. Следом пришел какой-то тревожный топот, и вскоре Тайга загудела, неистово завыла, лишая всякой надежды забыться.

Крес гладил Аду по голове и не мог отделаться от гнетущего ощущения, что из этого обморока она никогда не очнется. Дурное предчувствие не покидало его, заставляло прислушиваться к происходящему за стенами, скрипеть зубами и обливаться потом. Он сам не знал отчего.

Вдруг на плечи молотом опустилась могильная тяжесть. Крес почувствовал себя зарытым на десятки миль глубоко под землей без шанса раздвинуть толщу плечами и выбраться на поверхность. Шум все усиливался, отдаваясь хохочущим эхом. Ада тряслась и дышала все тяжелее. Внезапно Крес заметил еле заметный блеск широко раскрытых глаз, в глубине которых затаился первобытный, животный страх.

Ада очнулась. Но долгожданное пробуждение не успокоило его. Как раз наоборот, когда…

– Добрррая ночь. Кррровная ночь.

…сказали, нет, промурлыкали рядом. Если бы кошки знали человечий язык, они бы разговаривали точно так же.

Крес никогда не считал себя особенно пугливым, но сейчас даже волосы на затылке встали дыбом. В самом темном углу этого каменного могильника что-то сидело.

– Такая кррасивая ночь. Такая вкусная ночь. Одни убивают других, а мы лакомимся теми, в ком уже слишком много дырок. Вы, живчики, очень многое пропустили.

Сон? Он проспал появление ночного гостя? Чтобы сбросить наваждение Крес поморгал воспаленными глазами, но тень в углу никуда не делась. Прежде чем принести сюда Аду он облазил руины вдоль и поперек, выискивая хотя бы малейшую щель, где могла бы притаиться какая-нибудь пакость, а потом с места не сходил, не спуская глаз с полукруглого проема наружу. Тогда, откуда оно могло взяться? Не из-под земли же…

– Ты кто? – только и смог выдавить Крес из своего вмиг пересохшего горла.

Он был уже на полпути к тому, чтобы выхватить кнут, но замешкался – почему-то подумалось, что выступать против этого противника с такой игрушкой все равно, что бить рыцаря черенком от метлы. Врага и не видно толком – просто мурчащее расплывчатое пятно. Что у него там? Зубы, клыки или чего посерьезней?

– Ты? – хмыкнуло существо. – Побольше уважения, напуганный мальчик. Что ты делаешь тут со своей козочкой, когда в лесочке такое веселье – вопрос.

Скрипело дерево, звенело железо. Через вой ветра рвались крики – людей и нелюдей. Аду уже трясло, как в горячке.

– Если тебе так весело, чего сюда-то пришел? – сказал Крес. – Иди и веселись на свежем воздухе, я тебя не задерживаю.

– Здесь разлит запах, интересный запах, – существо шмыгнуло невидимым носом. – Так может пахнуть только девочка. Как же далеко от дома ты с ней забрался, дурачок… Повезло тебе – мы сытые. Не будь этой сладкой бойни на ветру, не стали бы чесать языками, схватили бы твою козочку и…

И он резко затих, словно подавился слюнями.

– Не слышу, о чем ты там бормочешь.

– Могу я попросить тебя об услуге? – неожиданно спросил неведомый собеседник. Это прозвучало даже вежливо.

– Какой? – Крес насторожился.

– Сущий пустяк. У твоей подружки такая ароматная кожа, я просто с ума схожу. Можешь оторвать для меня хотя бы лоскуточек? Хотя бы самый ороговевший…

– Подойди поближе, я найду для тебя гостинец, – бросил Крес в темноту и выпустил кнут. Кожаная плеть оглушительно щелкнула и ударилась об пол, подняв столб пыли. – Я мастер на всякие фокусы.

– Ты сам ее кушать собрался, а? С чего планируешь начать? Я бы начал с пяток, закончил бы щечками, хе-хе.

Ада дрожала все сильнее, бедняжка начала тихонько поскуливать, и сложно было винить ее в этом.

Шум из леса со всего маху обрубил их перебранку. Звенело железо, и рычали громадные твари. Верх взял дикий крик умирающей бестии. Он поглотил собой все звуки без остатка. Так должен выть демон, падающий с небес.

Крес навалился на Аду и невольно зажмурился. Их каменное укрытие дрогнуло, когда нечто гигантское ухнуло на крышу. На мгновение ему показалось, что свод сейчас рухнет им на головы. Еще один удар бешено бьющегося сердца, и мир вновь погрузился в тревожную тишину. Крес открыл глаза, недоуменно поморгал и еще некоторое время сверлил взглядом пустой угол, где ранее сидел таинственный гость.

А не привиделось ли ему? Не было ли это сном или предвестником Жажды?

– Все, Ада. Все. Закончилось, – выдохнул он и опустил глаза на девушку, которую поклялся защищать от всего на свете.

Но наткнулся он на убийственный взгляд волчицы, всколыхнувшийся алым. С длинным, обнаженным когтем, который разъяренной гадюкой бросился ему в живот.

Крес рефлекторно схватил ее за руку, но не удержал кинжал, и тот наполовину вошел ему в живот. Ада оглушительно завизжала, двинула его коленом в пах, попутно загоняя клинок по рукоять. Ослепнув от боли, Крес отшвырнул ее и сам бросился на спину, увлекая кинжал за собой. Неудачно влетел затылком в стенку – глаза заволокло кровавой пеленой, и он на мгновение потерял сознание. Еще мгновение, он приподнял веки и увидел, как тонкая фигурка уносится в ночь, горевшую сталью и огнем. А в ушах отдавался смех невидимой твари.

…не удалось подняться на подкашивающихся ногах. Крес бросил бесплодные попытки и съехал по стене прямо в кровавую лужу отчаяния. Как это могло произойти? Как он мог так облажаться? Рукоятка кинжала торчала из живота смертельным упреком. Сознание вновь едва не покинуло его, когда он вырвал клинок и закричал. Кровь брызнула из раны, обещая скорый прилив неприятностей.

Склянка с черной жидкостью нашлась не сразу. С деревянной пробкой тоже пришлось повозиться, прежде последняя капля оказалась в желудке. Горькое средство прошибло до холодного пота – переборщил, лекарь хренов. Оставалось не дать ускользнуть сознанию и не отбросить копыта до того, как состав схватит вожжи и даст ему хотя бы подняться на ноги. На выживание времени не было. Плюнув на осторожность, Крес уже выбирался на воздух, пахнущий железом и кровью.

Мир встретил его громом ветров, оглоушил звоном мечей. Он шел, поскальзываясь на мокрой траве, уродуя лицо острыми иглами кустарника, разбивая босые ноги о корни. Теряя жизнь, каплю за каплей, но брел вперед – в пугающую лесную темноту, где пропала она.

Неожиданно почва под ним юркнула прочь, и Крес кубарем покатился в овраг. С мокрой и холодной земли проклинать белый свет уже не было резона. Он устал.

Рана сводила с ума – он нащупал ее, чуть левее пупка. При каждом движении плоть стонала, словно ее рвали железными крючьями. Еще чуточку обождать и состав начнет действовать. Тогда он сразу же пойдет дальше, а пока…

Он до боли в глазах всматривался в недосягаемое небо. Высоко наверху над размашистыми лапищами рефов пылали синие звезды. Силы на то, чтобы подняться, ушли искать солнце.

Вскоре боль и вправду отступила – по телу, от макушки до кончиков пальцев, разливалось благодарное тепло. Тут же приятная сонливость настойчиво надавила на веки, зашептала на ухо давно забытую колыбельную. Крес сделал глубокий вдох, по счастью, свободный от раскаленной клетки, в которую щупальца боли заковали грудь. До сего момента он даже не догадывался, насколько утомилось его тело за последние недели. Все эти безумные ночи были только издевкой над ним, он давно забыл что такое постель.

Не в силах больше противиться усталости, он закрыл глаза, и весь мир потонул в сладком мареве.

Он исчез. Он исчез вместе с миром, и не было ни одной причины, чтобы возвращаться обратно. Ни одной.

…

Нет.

Ада?

Да, кажется, она кричала. Где-то совсем близко.

Свалить медведя голыми руками и то легче, чем поднять это чугунное покрывало. Крес оперся на локоть и попытался сесть, но боль обожгла его резким росчерком бича. Он застонал и снова рухнул на спину. Земля приняла его больное тело в свои объятия, словно капризного ребенка. Из глаз брызнули слезы, чтобы тут же высохнуть на его лице, красном от натуги. Все бессмысленно – раненный и смертельно уставший человек неспособен догнать здоровую девушку, пусть она и не в своем уме. Ада уже слишком далеко, и только чудо могло помочь отыскать глупышку.

А ты?

Не знал, или старался не думать об этом. От чего-то продолжал упираться и бился. И бился.

Как обычно.

Зачем?

Снова ее крик. Такое не могло послышаться дважды.

Крес зарычал от бессилья, стыдясь самого себя и собственной слабости. То ли в десятый, то ли в сотый раз он смог заставить себя встать на колени.

Теперь поднять голову и разлепить замерзшие веки показалось детской игрой. Крес закашлялся, и новый приступ боли молотом припечатал к земле. Боль добралась до легких – железная хватка скрутила и выдоила их до дна. Еще одно страшное, почти невозможное усилие и он, почти крича, встал на ноги… и пошел, с трудом переставляя ноги. За ним тянулась красная россыпь близкой смерти.

Ада кричала, а голос ее тонул в массе глухого леса. Кипел котел крови и пота. Между деревьями неистово метались огни, сверкало обнаженное железо, тени бросались друг на друга, подражая диким зверям, крики ярости и отчаяния рвались к небу и застревали в кольце переплетенных ветвей.

Она кричала, а ветер уносил ее отчаянный вопль за собой.

Бежать, сражаться и терпеть, будучи раненным, когда сердце рвется из груди, словно птица из силков – какое это было знакомое чувство! Снадобье дало второе дыхание, заставило действовать. Задавленная боль металась в животе, словно бешеный пес в клетке, обещая отомстить сторицей. Надолго ли его хватит, сложно сказать – времени в любом случае очень немного.

Еле живой, Крес вышел к поляне и сразу увидел Аду. Девушка беспомощно рычала на своего обидчика, слизывая кровь из разбитого носа. Топор уже торчал из ствола дерева, забитый в кору одним движением, в мизинце от головы девушки. От страха девушка сама рухнула на землю, а хозяин топора уже подмял ее под себя и спускал штаны.

Крес бросился на него с неистовством затравленной росомахи, забыв и про боль, и про осторожность.

Кинжал, который еще совсем недавно торчал у него из живота, сам звал пустить его в ход, и плевать, что на плечах врага сверкала кольчуга.

Оставалось покрыть шагов двадцать, но тут нечто рухнуло с неба и клацнуло зубами прямо у Креса над головой. Громадная четвероногая тварь, заросшая черными космами промахнулась буквально на волосок. Волосок, и босорка оторвала бы ему голову.

От взмахов тяжелых крыльев деревья точно в страхе зашелестели листочками и едва не бросились наутек. Босорка взрыхлила землю когтями, оглушительно заревела и уперла мелкие, острые глазки в воина со спущенными штанами, который безуспешно пытался вырвать топор из ствола. Тварь облизнула свою бородатую, морщинистую морду, плотоядно заурчала и прыгнула. Удар огромных крыльев вновь сотряс поляну, за ним под небо взлетел дикий крик.

Неудавшийся насильник почти сразу вырвался из ее зубов и, зажимая рваную рану в плече, предпринял попытку спастись. Босорка не возражала. Ночные бестии из питомников беля Борно предпочитают немного поиграть со своим ужином, прежде чем вгрызаться в поисках самого сладкого. Хуже было то, что тварь была сама по себе – седока не было, а поводья с оборванными седельными ремнями били бестию по бокам. Ничто не мешало чудищу попировать вволю. Приплюснутая морда была вся размалевана кровью, бледные глазенки не выражали вообще ничего кроме звериного голода, которого, по слухам, было вообще невозможно утолить.

Босорка не стала спешить и дала жертве чуть отползти. Тут же прыгнула и куснула еще раз. Отскочила заурчала от удовольствия, приветствуя новые крики. Прыг-скок. Прыг-скок, пока воин не превратился в кусок визжащего мяса. Чудовище уже унюхало еще один лакомый кусочек, более мягкий и пока еще более подвижный.

Ада, скованная страхом, могла только хлопать ресницами и молча ждать своей участи.

– Эй, иди сюда! – крикнул Крес что есть мочи и запустил камнем в голову одичавшему людоеду.

Потом вложил два пальца в рот и свистнул во всю мощь своих легких.

– Хочешь жрать? Меня жри!

Босорку не пришлось просить дважды. Оставив десерт на потом, она отвратительно зарычала и бросилась к новой забаве.

В следующее мгновение воздух разорвал резкий щелчок. Поперек волосатой морды сверкнул кровавый разрез, едва разминувшись с правым глазом. Босорка взвизгнула и отшатнулась, прикрываясь крылом, и тут же зашипела, а Крес уже заносил кнут для нового удара.

– Не ожидала, сука?

Босорка завопила на весь лес – настолько дико и неистово, что заложило уши. Чудовище попыталось прыгнуть на Креса, но кнут вновь взметнулся в его руке, разрезая воздух с веселым свистом, и пригвоздил гадину к земле еще одним болезненным ударом по крылу.

Он размахивал кнутом и теснил чудище прочь с поляны, ближе к деревьям, где оно не сможет добраться до Ады. Неважно, что ждет его после – только бы отвести от нее смерть. Только бы еще у нее хватило мозгов пуститься наутек…

На перепончатых крыльях зажигались кровавые росчерки, и с каждым ударом озверевшая босорка все отчаяннее пыталась пробиться через плеть, пляшущую в его руке. Бросив попытки идти напролом, она отошла подальше и стала осторожно обходить его сбоку, не теряя врага из виду. Крес раскрутил плеть над головой, оглашая лес громогласными хлопками, и от каждого босорка опасливо пригибалась, однако не оставляла попыток перехватить инициативу. В ее пустых глазах светилась жажда выгадать момент, прыгнуть и оторвать руку с ненавистным кнутом. Крес уже видел такой взгляд. Тогда бедолаге не повезло и умирал он долго.

Они отошли уже довольно далеко от поляны, и это было самое главное. Раскрутив плеть в последний раз, Крес оперся спиной о ствол и запрокинул голову – крючковатые сучья царапали небосвод. Дерево было высоким, забраться на такое не составит труда для упорного мальчишки, который хочет просто выжить.

Босорка, припав животом к земле и по-кошачьи подняв зад, медленно приближалась – рассчитывала покончить с ним одним движением, а потом наиграться вволю.

Крес прыгнул и ухватился за ветку, ноги заскользили по стволу, но он удержался, подтянулся и взялся за следующую ветку, скрипя зубами от проснувшейся боли. Еще одно невозможное движение, и алые листья укрыли его с головой. Босорка нарезала круги вокруг дерева и рвала глотку на всю округу. Она могла выпустить ему кишки в одно мгновение, но пакостная натура все же взяла свое: поиграть – отпустить, дать побегать. Поиграть – отпустить. Прыг-скок. Крес же лез все выше, слушая ее рычание, подавляя в себе усталость и боль от каждого движения. Рубашка уже насквозь вымокла в крови. Ног он уже почти не чувствовал.

Огромные крылья взметнулись и быстро подняли босорку в воздух. Она ломанулась в паутину сучьев, размахивая когтистыми лапами и стараясь дотянуться до неуемного человечка, во все стороны полетели кусочки коры, зашумела сорванная листва. Крес не оставался в долгу и подзадоривал ее, крича во все горло, пока подъем рвал его на части. Когда над головой распростерлась черная бескрайняя твердь, усыпанная звездами, он вдохнул свежий осенний воздух и посмотрел вниз: под ногами сверкала глазами смерть с окровавленной бородой. До мерцающих звезд рукой подать – только прыгни, но неизменно окажешься в жадных лапах.

«Выбор не велик», – подумал Крес, вынул кинжал из-за пояса и сжал клинок зубами. Стальной привкус крови придал ему сил. Ветка спружинила под ногами и он полетел.

Босорка зависла как раз под ним, когда Крес обеими ногами и всей тяжестью тела въехал ей в морду. Она взвизгнула, раскрыв зубастую пасть до пределов дозволенных природой, а Крес уже тянул ее к земле, мертвецки упорно вцепившись в узду. Кое-как размахивая крыльями, босорка смогла удержаться в воздухе и рванула выше, увлекая Креса за собой, ближе к небу. Ветер вместе с острыми ветвями бросился ему в лицо, а босорка от души лягнула задней лапой. Перед глазами все поплыло и завертелось, на месте круговерти из колючек и звездного неба гарцевал парад алых пятен. Взмах крыльев, и они шагнули в ледяную пустоту, где грезили яркие звезды.

Бестия ревела, словно пытаясь своим жутким ревом сбросить упертого человека. Крес же набрал в горящее горло полный глоток воздуха и вогнал кинжал босорке в шею, прервав ее крик.Тварь отвратительно захрипела, впустую забила в воздухе крыльями и начала клониться к земле, но не оставляла попыток зубами и когтями добраться до добычи, так внезапно ставшей охотником. Крес подтянулся, вырвал кинжал из толстой шеи и напоил клинок кровью во второй раз, и в этот момент босорка на лету взрыла крону рефа и врезалась в дерево с тупым стуком. Бам! – и массивный ствол разлучил их.

Босорка рухнула вниз, а Крес с большим трудом удержался на одной из ветвей. В ушах бушевала буря, пот заливал глаза, а дыхание обжигало живот, пылающий от боли. Ноги барахтались над пропастью, безуспешно пытаясь найти под собой точку опоры. Крес свесился на руках и с трудом, но нащупал ветку, которая опасно прогнулась под ним.

Спуск был долгим и не менее сложным. Спрыгнув на землю, Крес почувствовал себя живее всех живых.

Умирать тварь не торопилась. Она распласталась на земле, вспахивая когтистыми лапами дорожки на промерзшей земле, и тихонько поскуливала, сплевывая вязкую кровь из развороченного горла. Крес не стал подходить слишком близко – кинжал все еще торчал из ее шеи, сводя шансы бестии к нулю, но не делая искусственно выведенного хищника безобидным котенком. Крес бросился искать Аду.

Та за все время и с места не сдвинулась. Девушка сидела, прижавшись к дереву, и беззвучно хватала ртом воздух. Рядом лежал и неудачливый воитель – жалобно стонал и пытался сунуть свои потроха обратно в распоротый живот. Его глаза сразу зажглись страхом, стоило только Кресу показаться из-за деревьев, и прыгнули к топору, лезвие которого все еще сверкало, уйдя глубоко в кору дерева. Но рукоять была слишком далеко, чтобы дотянуться до нее искалеченной рукой. Воин булькнул и затих, мигом обделавшись от страха, когда Крес вырвал оружие.

За его спиной все ворчали и ревели, шуршали крыльями и угрожали подняться. Бель Борно был истинным мастером своего дела: даже на грани жизни и смерти эта тварь готова на все, чтобы расквитаться со своим врагом. Крес не стал заставлять босорку ждать.

Он подошел сзади и решительно оседлал рычащую босорку. Намотал на руку поводья и притянул волосатую голову к себе, чтобы сподручнее было раскроить монстру череп. И бил пока она не заткнулась. В лесу затихало только эхо от его крика – убивать эту тварь было чертовски больно. Впрочем, как и делать все остальное.

Сил на то, чтобы вытащить топор из проломленного черепа уже не осталось. Кресу бы слезть, упасть в траву и закрыть глаза – но он смог только перенести ногу через опавшую спину босорки и остался недвижим. Сколько крови он потерял, пока бегал по лесу и лазил по деревьям – и не придумать. Штаны промокли, горькая влага торопливо заливала пах.

Зашуршала трава, Крес поднял голову, наткнулся на ее немигающий взгляд и обомлел. Ее нижняя губа кровоточила, черный синяк набухал под глазом, но не это было самым страшным. Глаза поблескивали алыми огнями, сияли словно у абеля, в котором проснулась неудержимая жажда крови.

Миг, и наваждение пропало – Ада подходила все ближе, а в нем вновь загорелась надежда. Но, нет, она так же быстро растаяла, как и появилась. Боль от ножевой раны, ушибов и рваного следа когтей на сей раз задавил стыд. Пусть любимая и шла к нему сама, прикоснуться к ее руке у него не было никаких душевных сил.

Она подошла, молча опустилась рядом и прижалась к его плечу, словно они сидели на лавочке в парке Изумрудного города. Как раньше.

– Ада, милая… – прошептал Крес, с трудом выдавливая каждое слово. – Убери язык, пожалуйста…

В ответ она ткнулась носом ему в щеку и начала вылизывать своему спасителю лицо. Крес тихо засмеялся и не стал мешать такому выражению благодарности. Было до одури приятно осознавать, что Ада не рычит на него, не кусается и не порывается ринуться наутек. Он смеялся от осознания, что это был самый приятный момент за последние несколько месяцев. Или даже за год – увы, в его разуме все смешалось в одно серое, мутное пятно.

Но и такая идиллия не могла длиться вечно. Все по обыкновению началось с хрустящей листвы за спиной. Смерть не заставляла ждать себя слишком долго – она вышла из-за деревьев в обличье лесного духа. Но, как ни странно, оказалась человеком. На широких плечах покоился меховой плащ, скованный застежкой, в руках горело смертоносное железо, в глазной прорези тяжелого шлема с волчьей личиной сверкали холодные, стальные огни.

Воин остановился за десять шагов от них.

– Тааак. А вы кто такие будете?!

Сунул два пальца себе в рот и оглушительно свистнул.

– Мальга, Гольга, че вы трахаетесь там?! Идите сюда! Та уродина, которую вы просрали, далеко не ушла, – крикнул он и оглушительно захохотал.

Его смех гремел, встречая светлеющее небо. Потом из леса выходили и выходили люди в мехах, кости и железе.

Глава VI. Талант влипать в неприятности

Он не поверил, что видит перед собой, когда среди деревьев показались белоснежные контуры крепостной стены. Поначалу Сарет подумал, что голод и кошмарные сны таки доконали его, и он вот-вот упадет прямиком в колодец безумия. Ехать по заколдованному лесу впроголодь, пить безвкусную воду и слушать, как кот неистовствует в сумке, – и не такое привидится. Но чем ближе Бласка подходила к странному миражу, тем ярче вырисовывалось сооружение – гладкое и ослепительно белое, как слоновая кость. Полированная поверхность высоко уходила к сереющим небесам, точно служила им опорой. Ровными черточками шли ряды строгих, узких бойниц, темные дыры смотрели неприветливо и грозно: вот еще мгновение и оттуда вырвется вихрь стрел и камней.

И именно туда уводила его дорожка следов химеры.

Лес, казалось, боялся подойти ближе к подножию стены, где не росло ни росточка, как будто каждая травинка была выдернута чересчур ретивым садовником. Стена шла в обе стороны, слегка загибаясь, насколько хватало глаз. Сарет развернул кобылу, размышляя, стоит ли ему подходить ближе – едва ли хозяева будут рады незнакомцу. Неожиданно проснулся кот, молчал же, гад, с самого утра и тут вновь принялся метаться в сумке.

Сарет вывел кобылу из-под сени деревьев, и тут поветрие магических потоков едва не выбило ослабевшего нитсири из седла. И это был не тот слабенький сквознячок от химеры, который волновал волосы на макушке, а нечто более серьезное. Кот тоже учуял за стеной что-то большое и очень сильное и затянул очередную печальную ноту.

Напряжение росло с каждым шагом и захватывало нитсири с головой, заставляя его раскачиваться в седле. Подъехав к основанию стены, Сарет с удивлением поглядел на свое отражение в идеально ровном, полированном камне, от которого потоком веяло прохладой. Нитсири свесился с седла и хотел было провести по гладкому камню ладонью, но тут же одернул ужаленную руку – холодный, обжигающе холодный!

Бросив попытки разглядеть хоть кого-то на вершине, пустил Бласку рысцой вокруг стены – должна же эта сплошная громадина, в конце концов, оборваться воротами? Облысевшее полотно было лучшим местом, чтобы дать кобыле вволю разбежаться и немного развеяться после многодневных хождений через ухабы. Бласка не дала себя долго упрашивать. Ветер зашелестел в ушах, уставшие бедра почувствовали всю тяжесть быстрой скачки – но это была хорошая боль.

Он откинул плащ, дав ему разметаться по ветру, и привстал на стременах, высматривая ворота. Но стена плыла по левую руку огромным ледяным покрывалом, и не желала кончаться или сменить свой облик хотя бы малейшей щелью. Ни крепостных башен, ни хоть какого-то намека на сторожевую калитку – монолитная стена, казалась бесконечной.

Сарет в нетерпении пришпорил Бласку и перевел ее в галоп. Нет времени на глупые прогулки! Он в самой Утробе леса, и теперь нельзя попусту терять драгоценное время! Бласка рвалась изо всех сил, отталкивалась от земли всей мощью своих мускулов; сумка каждый шаг била его по колену, а кот внутри окончательно ошалел. Сарет до рези в глазах вглядывался вперед, каждый удар разгоряченного сердца ожидая увидеть хотя бы небольшую дверцу в глухой стене.

Но та продолжала тянуться и тянуться, бескрайняя и неприступная.

Горькая мысль прогремела в голове подобно молнии. Деревья по правую руку вдруг почудились ему до боли знакомыми. Вон рядом с тем высоким раскидистым «ежом» он вышел из леса. И эта трава была примята совсем недавно, а земля разбросана железными подковами.

Нитсири еще немного поерзал на месте, пытаясь безуспешно привлечь к себе внимание невидимых защитников крепости, сплюнул и повернул Бласку к лесу. Еще одна неудача в его богатую копилку – что еще сделаешь?

Нитсири ехал уже довольно долго, когда ему снова подмигнуло нечто бледное. Сарет пришпорил лошадь и вновь нашел себя у подножия гигантской крепости, которая сверкала на солнце всей своей режущей глаза белизной. И ни единого признака ворот или хотя бы калитки в зеркальной кладке! Он еще немного помотался под стенами, плюнул и сунулся в дебри, и вскоре вновь натолкнулся на собственную истощенную физиономию в ее зеркальной кладке, когда стена выросла перед его напуганным взором. Новая? Нет, конечно же. Просто с голодухи он водит лошадь кругами…

Решив держать солнце за спиной, чтобы двигаться вслед собственной тени, нитсири повел Бласку прочь от миража, но очень скоро вновь встретился с собственным отражением. Пытаясь справиться с паникой, он вновь и вновь поворачивал лошадь обратно, бросал Бласку в чащу, но неизменно снова сталкивался с фактом, ясным как день.

– Невозможно… – шептал Сарет себе под нос, с каждым ударом в бока Бласки распаляясь все сильнее.

Кобыла была уже на пределе возможностей, ее шкура покрылась липким мылом, но она продолжала продираться вперед, царапаясь о ветки, но подчинялась воле молодого, нетерпеливого нитсири.

– Невозможно!

Бласка хрипела от натуги и неугомонности своего хозяина, а Стена, словно в насмешку над его горячностью, подстерегала его за каждым поворотом.

– Эгегегегей! – крикнул Сарет в воздух, привстав на стременах. Эхо от его крика поднялось и затихло под небесным куполом. Тишина и ветер гуляли среди зубцов грозного строения.

– Эй, люди! – снова позвал он. – Есть кто дома?!

Неведомое сооружение ответило ему гробовым молчанием.

Боясь пустить в голову одно простое слово – ловушка! – нитсири застонал и со злости излишне круто вогнал острые шпоры кобыле в бока, одновременно со всей силы натянув поводья.

Бласка от неожиданности чуть не потеряла равновесие, рискуя навернуться на полном скаку вместе с наездником. Только чудом не подвернув ногу, она вспорола землю копытами, заплясала на месте, но все же устояла. Оглушительно ржа кобыла взметнулось на дыбы. Сарет непостижимым для себя образом на мгновение завис в воздухе, потеряв всякую точку опоры, и от страха выпустил поводья. А потом земля встретила его. Весь воздух разом бросился прочь, оставив запоздавший крик где-то далеко позади.

…

Перед глазами зависла белая пелена: то ли небо, то ли, в самом деле, он оказался в лучшем из миров.

Когда воздух все же сумел прорваться в трепещущие легкие, Сарет ощутил, как боль скребущимися клешнями пробирается по его телу, все глубже проникая в ушибленные внутренности. С каждым новым вздохом нитсири коротко постанывал, то ли от огня во всем теле, то ли от разочарования.

Перед глазами стоял все тот же седой туман. В голове мелькнуло, почему-то голосом Викты: «он еще и ослеп при падении, осел!»

Вот это было уже выше его сил. Он зажмурился и только тогда из его глаз брызнули слезы, нитсири зашелся в беззвучном рыдании и затрясся от головы до кончиков пальцев.

Стена смотрела на все это без интереса.

Сарет не сказал бы, сколько он так провалялся. Больно было не просто дышать, любое движение чуть сложнее моргания подкидывало дровишек в костер боли. Он поднял воспаленные веки, когда почувствовал, как нечто огромное загородило бледную бесконечность. Бласка дыхнула ему в лицо влажным, пахучим ветерком и ткнулась горячими ноздрями прямо в щеку. Еще и еще: «поднимайся, размазня!» – сказала она голосом Викты. Сарет залился краской. По сравнению с этим боль от падения казалась сущей ерундой.

Он нащупал рукой уздечку и подтянулся. Бласка охотно выпрямилась и подняла своего непутевого хозяина на ноги. Кости завопили, когда он попытался задержаться в вертикальном положении, нитсири тонко вскрикнул – боль прокатилась до самых пяток, перед глазами вновь заплясали яркие звезды. Сарет все же удержался и заставил себя прочно встать на ноги. Бласка дышала ему в подмышку, когда нитсири, обняв ее за шею, вдыхая запах потной гривы, навалился на нее всем дрожащим телом, пытаясь восстановить силы перед следующим рывком. На глаза сразу же попалась кровоточащая рана на боку Бласки, рядом со стременем. Сарет снова покраснел до самых ушей и отвернулся, когда алая капелька скатилась на землю.

Когда он взбирался в седло, тело ломило, каждая косточка пылала от негодования, ноги подкашивались, а в голове все шаталось из стороны в сторону, словно нитсири пытался удержаться на палубе корабля во время шторма. Как он не промахнулся мимо седалища и не навернулся второй раз, осталось загадкой. Сказать, что нитсири смог усесться в седле, значило сильно ему польстить. Он распластался на спине у Бласки, уткнув лицо в пахучую гриву, и заставил себя просто подышать некоторое время, пока сердце не присмиреет.

Бласка терпеливо ждала, пока ее юный хозяин нащупает ускользающие стремена. Сарет наконец смог выпрямится, хоть его помятые внутренние органы и были против. В ушах ужасно шумело на все лады. Под языком железный привкус крови – верно прикусил что-то, когда падал. Нитсири собрал все, что у него было во рту в жирный комок, и смачно харкнул в сторону крепости.

Стена и это оставила без внимания занятая созерцанием постепенно розовеющего неба.

* * *

На всякий случай, прежде чем выбрать местечко для ночевки, он проехался по лесу еще разок, пока не уверился, что он не пошатнулся в уме, – в какую сторону от крепости он не направлял копыта, стена встречала его, словно надоедливый знакомый.

Со зла ночевать нитсири задумал прямо под зубцами. Лошадь распряг и привязал у самой кромки леса, потом насобирал веток для костра и уселся, ничуть не стесняясь своей наглости, прямо на голой полосе перед угрюмыми и по-прежнему пустыми бойницами, в зоне полета стрелы. Если там все же кто-то обитает, то пусть смотрят и потешаются, ублюдки.

Котенок уже не пищал, а только хрипел настолько тихо, что Сарет испугался, что тот вот-вот издохнет в сумке, без света и воздуха. Он вытащил бедное животное и усадил на землю. Котенок мелко подрагивал и с трудом держался на лапах.

– Ничего, дружок. Недолго тебе осталось мучиться. Остался последний шажок, – прошептал Сарет, разглаживая его шерстку.

Достал из сумки последний сухарик, засохший, почти каменный, половину положил перед котом, половину бросил себе в рот. Ломая об него зубы, подхватил сумку и высыпал несколько крошек на ладонь, слизал языком. Пустой сумкой накрыл кота, который и не думал притрагиваться к сухарику. Про костер нитсири напрочь забыл и просто, морщась от тупой боли в каждом позвонке, откинулся на спину, чтобы хоть как-то расслабиться.

Перед глазами и в мыслях по-прежнему стояла стена. Только она.

Ни шума ветерка, ни пения птиц, ни тем более человеческих голосов не доносилось с молчаливых зубцов. Стена – мертвый кусок камня, целая гора идеально чистого гранита, отполированная до блеска. Сарет перевел взгляд к небу и сощурился – небосвод словно затянули гладким шелком. Скоро глазам стало больно, и он опустил веки.

Ничего не оставалось, как штурмовать крепость. Это звучало, как безумие, но Сарет и был безумцем – замученный котенок мог подтвердить это любому. Как это сделать? По его прикидкам высота сооружения была никак не меньше сотни футов – добросить веревку на такую верхотуру не получиться при всем желании. Да и крюка у него не было при себе – не рассчитывал же нитсири заниматься скалолазанием. Сделать подкоп? Сарет ухмыльнулся, представляя, как по-собачьи вгрызается в землю, рассчитывая вылезти с другой стороны. А сколько времени потребуется, чтобы сделать достаточно длинную лестницу? И из чего ее делать? Ни топора, ни пилы в его котомках не завалялось.

Штурм явно проваливался, даже не начавшись. И куда пропал этот трижды проклятый ворон, когда он так нужен?

Как хорошо было бы сейчас просто подняться в воздух и в ритме танца спуститься с другой стороны. Сарет из окна своей комнаты часто наблюдал, как абели проделывали подобное. Просто пройти по стене и влезть через балкон, по-тихому, конечно, ибо не пристало Сияющим Лицам карабкаться по стенам Обители подобно паукам. Сарет тоже мечтал, что сможет гулять по крышам Альбии и Кирии. Всегда представлял себя на фоне кирпичных труб, пылающего заката и молодой луны. Могущественный, веселый, бессмертный бель Сарет с волосами до бедер. В своих снах он летал по небу оседлав бурю, метал гром и молнии во врагов, сжигал их заживо одним мановением брови. А когда нужно, обращался в волка или ворона-саки, смеясь ломал железо голыми руками, разрывал врагов на части, пил их горячую кровь, повелевал носморхами и фосферами, читал их грязные мыслишки…

«Зараза! Чума! Проказа!» – Сарет сжал зубы в немом отчаянии и зарыл лицо в ладони. Все пошло прахом в один миг, когда лопнула та злополучная цепь! Будь он белем, от этой развалюхи не осталось бы камня на камне. А никчемный Сарет вынужден, словно простой смертный, сидеть под окнами и ждать, когда этим шутникам надоест ломать комедию!

Он взъерошил волосы и застонал от бессилия – так близко и так далеко! В его ушах все еще стоял звон лопающейся цепи, которую они с сестрой ковали, дрожа от холода день за днем. Его подвело всего одно звено! Одно неправильно выкованное звено, ошибка, и вот он, Сарет, сидит здесь, как плешивая собака перед дверями колбасной лавки в надежде, что мясник сжалится и кинет ему косточку.

Голову дал бы на отсечение, это негодное звено – дело кривых рук Викты…

И тут произошло непредвиденное! – испуганный серый комочек выбрался из своей тюрьмы. Сарет бросился к нему, чтобы схватить беглеца за хвост, но тут ногу скрутило судорогой. Кот воспользовался его заминкой и со всех ног пустился наутек. От досады Сарет загреб пустую сумку и с криком запустил в беглеца. Кот припустил еще сильней и пропал под стеной.

Подняться и сделать всего несколько шагов оказалось нелегким делом. Сарет так и рухнул под громадиной, оперившись спиной о ее ледяное тело. Там он не нашел ни котенка, ни сил, чтобы подняться. Нитсири, кривясь от боли, сделал глубокий вдох и с силой выдохнул, чуть не закричав при этом, кляня себя за такой бездарный и глупый просчет. Очень хотелось рвать на себе волосы, биться затылком о камень и кататься по земле, зарывая пальцы в пыль, долбить кулаками о непреодолимую преграду – может, кто-нибудь услышит?

Сердце ускорило свой бег, он задышал чаще, по ложбинке между лопаток пот брызнул ручьем. Уже осознав весь ужас случившегося, Сарет поднял трясущиеся пальцы к глазам: по подушечкам всех десятерых бегали крохотные искорки. Губы сами ложились в ухмылку – нитсири даже испытал некое садистское удовольствие от новой неудачи, которая теперь давала ему повод спалить все вокруг к сеншесовым женам!

Роняя с пальцев жидкие капли огня, он медленно поднялся на ноги, уже не чувствуя ни жалящего холода, ни упрямой боли. В нем кипела лишь ненависть. Горячие капли шипели и исходили паром, вгрызаясь в белый камень.

Бласка обеспокоенно заржала, наблюдая за своим хозяином.

Талант заговорил, Талант давал о себе знать! Он не мог долго сидеть взаперти, когда в нем так нуждались. В ушах зазвенело, тело вытянулось в тугую струну, он уже не мог контролировать себя – было слишком горячо и больно, но эта была чертовски приятная боль. Кровь вскипала и просилась наружу, чтобы испепелить все вокруг и дать волю такой желанной злобе. По всему телу пробежалась россыпь мурашек то ли от запоздавшего страха, то ли от страстного желания жечь и громить.

– Контроль, Сарет, – зашептали кровоточащие губы, смиряя гнев и силу, гремевшую внутри сотней колоколов. – Главное холодная голова.

Как сладко было бы начать швыряться жидким огнем и разжечь в этой части леса небольшой пожарчик… Но нет. Он может дать волю Таланту, но тот возьмет с него плату сторицей. Выжмет нитсири до капли, а могучее строение все еще будет заслонять собой солнце, как и сто, как и тысячу лет до сего момента. Белый монолит, вырубленный из огромного куска скалы каким-то древним и могучим гигантом. Или даже злобным, давно сгинувшим богом.

Это слишком глупо, бессмысленно – подохнуть от досады за потерянного кота. Грубая, неконтролируемая магия вмиг обратит недоучку визжащим факелом, – вторил ему голос растущего островка рассудка.

Сарет прислонился к ледяной стене и попытался унять горячие потоки, которые овладевали его телом и грозились утащить в царство хаоса. Пальцы уже тлели под напором силы, угрожая сжечь плоть до костей. Спокойный, глубокий вдох… выдох. Унять дрожь и схватить Талант за загривок. Не просто. Для этой процедуры весь мир должен остановиться. Перед глазами огромное бушующее море жизни и энергии. В его глубине, обрамленная тяжелыми, черными водами, горит ярко алая сердцевина, разросшаяся до невероятных размеров, готовая вот-вот лопнуть, как мыльный пузырь. Одно неосторожное прикосновение порвет этот мир в клочья и затопит реальность диким пляшущим огнем, слижет все, до чего сможет дотянуться, пылающим языком.

Обуздать ее необходимо как можно быстрее, ведь каждый новый прорыв Таланта смертельно опасен для любого нитсири, пусть этот сладостный миг и доставит ему неземное удовольствие. Если Сарет и не сгорит, то его разум затопит чужеродная мистическая энергия, хлещущая через край, и он уже не сможет контролировать себя. Печальная судьба ждала всех слабовольных.

Они с Виктой когда-то поклялись друг другу, что не превратятся в одного из таких безумцев, а возьмут Талант под контроль и научатся управлять своими силами. Обучение оставило на их телах и душах множество шрамов, и вот осталась последняя ступень Пути Перерождения, за которой скрывались поистине великие возможности. Тогда чего же он раздумывает? Что скажет его сестра?

Викта. У нее всегда лучше получалось владеть собой в подобных случаях...

Алая сердцевина – сосредоточение силы и мощи Таланта – вещь нежная. Ее невозможно унять и подчинить только силой собственной воли. Люди слишком слабы, чтобы сломить эту силу и пользоваться ею подобно абелям. Нитисири может только держать голову холодной, а мысли тщательно выверенными, чтобы не спровоцировать новый приступ. Но и даже это не давало гарантий, и сложно было предположить, когда Талант проснется вновь, чтобы еще раз попытаться захлестнуть носителя с головой. И чем старше он становился, тем сложнее было уживаться со своими силами, и так до самого выгорания. Мысль об этом всегда преследовала по пятам каждого, кто еще не успел поймать свою химеру и слиться с ней в единое существо.

И стать наконец абелем. Бессмертным.

Сарет задышал чаще. В какой-то момент в мозгу промелькнула мысль, что все усилия пропали даром, сила вот-вот прорвется и... Если повезет, нитсири очнется посреди огромного выжженного пятна спустя несколько дней. Обнаженный и напуганный, как уже случалось…

Либо Талант просто разорвет его на куски.

Оставалось одно – сдюжить. Он должен сдюжить.

Ведь он мужчина.

Одежда вся пропиталась липким потом. Холода от стены он уже не ощущал. Тело горело в десятки раз сильнее и жарче, чем морозила эта проклятая льдина. Сарет застонал, когда Талант дернулся, алая сердцевина задрожала, грозясь сорваться с поводка.

Ничего не выйдет! И его приключение так и окончится кровавым пятном на земле, прямо у подножия этой трижды проклятой стены!

Нет… Попробовать заарканить Талант еще один раз. Еще один последний раз.

Он потянулся к ней со всей осторожностью, на которую был способен.

Сердцевина горела тысячью самых жарких костров. Она сжигала себя изнутри и его заодно, рождая внутри настоящую бомбу, готовую рвануть в любой момент, если он сделает ошибку. Сарет коснулся ее. Сияние затрепетало под его «пальцами» и принялось разрастаться, затапливать носителя, сжигая все вокруг мистическим пламенем. Сарет не удивился, если бы обнаружил, что у него из ушей валит дым.

Мягко и жестко. Он схватил ее и заставил слушаться. Сопротивление бесполезно.

Он разлепил рот и вывалил язык, чтобы хоть как-то избавиться от накопившегося напряжения. Нечего стесняться. Он справился…

Сияние, недовольное, что опять вынуждено подчиняться, мало-помалу свернулась крохотным угольком, медленно тлеющим, но не побежденным, постоянно ждущим своего часа, когда оно сможет попробовать еще разок. И Талант обязательно попробует...

Кровь больше не кипела в жилах, жар медленно, но верно отступал. Сарет сделал глубокий вдох и почувствовал себя новорожденным, который впервые пробует воздух на вкус. Очень хотелось пить, очень хотелось есть. Еще больше хотелось отдаться головокружению, опустить больную голову на землю и забыться пустым и глубоким сном…

Но стена не дала ему опомниться, и произошедшее Сарет осознал тогда, когда из стены выросла гигантская белая рука, схватила его всеми своими семью пальцами и утащила за собой. Нитсири был слишком вымотан, чтобы даже закричать.

Глава VII. Крысолов в собачьей будке

Когда Крес очнулся, по телу расходился удушающий жар. Голова раскалывалась, словно в уши ревели боевые рога, и только Сеншес знал, когда это закончится и закончится ли вообще. С трудом разлепив веки, Крес долго лежал в одном положении, привыкал к горячему полумраку и к новым ощущениям – под ним ни пяди холодной земли, и не слышно шипения леса. Где-то близко скрипнула дверца, послышалась хрюканье и радостная возня. Запах стоял лютый.

Белесое утро занималось неспешно. Тусклый свет понемногу проникал под низкий потолок этой дурно пахнущей берлоги. Тяжелые шкуры на бревенчатых стенах, пахучие связки трав, украшения из перьев и пуха встречали взгляд. Крес нащупал под собой свежую солому, чуть приподнялся и, прежде чем его скрутила очередная раскаленная иголка, все же успел разглядеть люльку, тлеющий очаг и людей, вповалку спящих прямо на полу.

– Проснулся… проснулся… смотри… отец притащил… Крысолов… – заплясали приглушенные голоски.

Мгновение, и с коротким оханьем зашлепали босые ножки. Еще мгновение, и вновь заскрипела дверца, послышался радостный гогот.

Стало тише. Слышно, как за толстыми стенами голосит живность и что-то лепечет младенец в люльке. Что-то шевелилось, что-то сопело, радуясь утренней прохладе. Любопытные глазки сверкали из полумрака, как светлячки в ночном лесу, рассматривая пришельца с головы до пят. Крес, не в силах держаться, натянул одеяло до подбородка, опустил утомившиеся веки, задремал…

…

Пел лес, кричали встревоженные птицы. Затихал шум тяжелых крыльев и рвал воздух нечеловеческий вой.

Когда воин с железными глазами подошел ближе, Крес с трудом мог оставаться в сознании. Внезапно рука Ады выпала куда-то в темноту, и все вокруг закружилось. Сквозь звон, сотрясающий голову, он слышал ругань, смех и разговоры. Много разговоров, смысла которых он уловить не мог.

Потом резкая боль вырвала его из силков спокойного ничто. Запустила свои когти под кожу и не отпускала, пока он из последних сил бился головой о землю и пытался вырваться из лап того мерзавца, который делал в его животе новые дырки. Дикарь пользовал его толстой нитью, изводил какими-то пахучими припарками и окутывал бранными словами.

Затем снова мрак и новая картина…

Поляна, обезображенная черной кровью. Там стояли исполины с обломанными ветвями, и было много людей – они носили длинные бороды, одевались в железо и меха, громко ворчали на своем зверином наречии; у их ног лицами в землю лежали люди в черных одеждах, безжалостно изрубленные они молча истекали кровью. Очень скоро всех бросили в свежевырытую яму и вместе с грудой шерсти и внутренностей – все, что осталось от их питомцев – засыпали сырой землей. Освежеванное мясо сложили на волокуши, мохнатые головы с вывалившимися языками нанизали на копья – и пошли.

Крес наблюдал, как стволы деревьев плывут мимо, как небо разматывается перед глазами подобно нескончаемому пергаменту. Каждая кочка, каждый корешок бередили рану и не давали боли умолкнуть ни на мгновение.

Воины шагали не торопясь – не ломились через кусты, под ними не трещал валежник. Даже самая глухая чаща будто бы расступалась перед детьми леса. Говорили они мало и неохотно, путь держали все глубже на север, и только это было хорошей новостью.

В Альбии этот народ без затей называли выродками, но чаще величали псоглавцами из-за внешнего сходства с песьей породой – очень уж сильно выдавались у них черепа в лицевой части, что и наводило на мысль об общих с собаками предках. Молочно белые гривы дикарей, заплетенные в длинные косы, доходили им почти до ягодиц. Ростом псоглавцы похвастаться не могли, но шириной плеч и размахом рук выделялись знатной. Таких при всем желании не спутаешь с жителями Альбии, которые вообще не считали северян людьми. Слишком глубоко Дикая Тайга вошла в плоть и кровь этого народа.

Пробираясь тайными тропами, отряд к вечеру вышел к громадной жерди, вкопанной в землю. На перекладине раскачивалась россыпи костей. Людей и чудовищ.

Они были дома.

…

Вспышка боли вновь разбила беспокойный сон. С трудом подавив вскрик, Крес вскочил на лежаке и сразу наткнулся на подгнившее яблоко. Второе уже летело в его сторону, но он сумел вовремя подставить локоть, и снаряд отскочил к стене.

– Что шелестите, песье племя? – знакомый бас разбил тишину. – Проснулись? Дел у вас нет? А ну марш, чтобы я вас, как солнце встанет, здесь не видел!

Маленькие ножки зашуршали по тростнику. Хлопнула дверь. Снова радостный писк:

– Проснулся! Проснулся! Крысолов проснулся!

На некоторое время все смолкло, кроме хрюканья за стеной.

– Иди, посмотри, чего там с ним. Мож подох уже свиньям на радость, – заскрипел другой голос, сломленный старостью.

– Иди, Киша, посмотри, – приказал бас. – Иди, я сказал. Ничего он тебе не сделает.

Треск соломы под ногами. Вот тень заслонила огонь очага, и Крес увидел над собой огромные зеленые глаза и плохо скрываемый страх. Почувствовал запах пота и душистых длинных волос, когда она наклонилась над ним. Прохладная мозолистая ладонь легла на раскаленный лоб. Несколько тяжелых рыжих прядей соскользнули и ударили по глазам. Псоглавка.

– Горит весь, – произнесла самка, и, когда Крес поднял веки, исчезла, как мираж.

Завизжал детеныш. Снова затопали, послышались причитания. Ничего не оставалось, как слушать, как щенок заливается плачем.

Тут ее место заняло другое лицо, широкое, скуластое и заросшее иссини черной бородой. Маслянистые космы спадали на широкую грудь двумя толстыми косами.

– Ага, живой еще, хорек?! – прогрохотал тот громом и молнией.

Крес выдавил из себя только еле различимый стон раненого оленя. Да, это был тот самый лесной дух, который первым вышел из леса. Только не было на нем ни мехового плаща, ни шлема, ни железа, ни кости, а лишь простая холщевая рубаха и штаны. Железный огонь в глазах горел с прежней силой.

– А я надеялся… И зачем ты этого болезного с собой притащил?! – заворчал все тот же старый псоглавец. – Корми его, пои, а он еще и кусается! И ведь не сожрешь. Он, поди, чухной…

– Не ври, отец, – отмахнулся молодой, придирчиво рассматривая Креса, словно животину на рынке. – Мы все мясо поделили по справедливости. Завтра еще принесу.

– Не затыкай мне рот, волчонок! – обиделся старик. – Не к добру ты его сюда притащил, сын, ох, не к добру. Беду навлечет на нас этот уродец. Лучше бы в лесу бросил, как следовало бы. Кхамерам на радость.

Но тот лишь нетерпеливо мотнул головой и направился к выходу. Почти прикрыв за собой тяжелую дверь, бросил:

– Выкарабкается, значит так д’ахи решили. Умрет, тогда свиньям… – дверь закрылась.

– Да чего же ему, проклятому, сделается…

Несмотря на седину, старик умудрился сохранить в себе остатки молодецкой стати. Больше всего поражало его тело – все еще поджарое и мускулистое. Длинные, серебристые волосы, сплетенные в две косы, падали на белесую волосатую грудь. Вне сомнений, когда-то он был высок и красив – по меркам стаи борзых, конечно. Бывалый кобель, теперь калека – один рукав был завязан узлом.

– Ну, ты… проклятый, – он покачал головой, садясь на корточки. – Небось, накушался кашки-то за пять деньков? Срать хочешь?

Очень грубо старик сдернул с него дерюгу и принялся ощупывать жесткими мозолистыми пальцами. Кое-где через серые бинты сочилась кровь, кожа под ними ужасно чесалась, раны давали о себе знать от каждого неверного движения. Босорка все же достала его.

– Так убей меня поскорее, дедушка, – зашипел Крес, не в силах сдерживаться, когда старик принялся переворачивать его на живот. Он не узнал свой голос – скрипучий и тихий. Голос смерти. – Убей, но скажи, где…

– Молчи, дурак, – с этими словами дед дал ему подзатыльник, как нашкодившему внуку. – Нельзя тебе болтать, пока д’ахи не смилостивиться над твоим тщедушным телом и не срастят твои раны. Много же в тебе было грязной крови – аж светилась, проклятая!

Некоторое время он продолжал терзать его. В какой-то момент Крес не выдержал – рука сама сжалась в кулак и полетела к старческой скуле. Щелк, и старый кобель играючи перехватил его кисть.

– А может и убил бы, – выплюнул он с отвращением и поднялся на ноги. – Много же ваши крысы у нас крови попили. Но и мы вас немало… в старые, славные времена. Когда… – он вздохнул, – но ты лежишь в моей постели. В моем доме.

Отвернулся и заковылял прочь.

– Сдохнет, как пить дать. Чего трахаться?

На его место тут же прыгнула давешняя псоглавка. В когтистых лапках она держала чашку с чем-то горячим. Крес хотел было заговорить с ней, но она проворно сунула ему обжигающее кушанье. Немалого труда Кресу стоило задержать жидкость в желудке и не забрызгать постель, себя и свою благодетельницу.

Выпив все до капли, он попытался взять ее за руку, но псоглавка, словно дикая кошка, быстро одернула белое плечо, стоило только кончикам его пальцев коснуться ее кожи.

– Только пальцем тронь меня, кровопийца, – ощетинилась самка, мигом меняясь в лице. Блеснули мелкие, острые зубки.

И юркнула в сторону. Крес смог только с трудом перевести дыхание.

– Тупая сука, – пропыхтел Крес. А ведь хотел сказать «спасибо».

* * *

Когда мать отошла от постели, Васса еще долго сидел, прижавшись к щелочке в стене и выжидая, когда этот здоровяк проснется и сделает чего-нибудь эдакое, но белый боров все лежал и лежал, укрывшись с головой, и не подавал признаков жизни. Может быть, уже того?..

Надо бы срочно проверить, а то в нем еще поди черви заведутся. А кому убирать потом? Вассе, конечно же. Он всегда делает самую тяжелую и грязную работу. Не Альке с Сошей же. Они же мелкие и глупые – поди сами набьют червяками щеки, пока никто не видит.

Под ногами мешалось очередное подгнившее, надкусанное яблоко, подманивая, искушая, нашептывая размахнуться как следует и запустить его прямо в…

– Васса! – громыхнул над ухом отцовский окрик.

Мальчик охнул и попытался сбежать, но отец уже перекрыл ему путь к отступлению.

Что ж, это не самое страшное, за чем его могли застукать…

– Я тебя везде ищу! – хмурился отец.

– А я тебя искал, – попытался улыбнуться Васса. И это было почти правдой.

– Оно и видно. Думаешь, я притащил тебе забавного зверька?

– Ну… да, – и это тоже было почти правдой. Нечасто ему приходилось видеть в деревне чужаков. С целыми пальцами на ногах.

– Неправильный ответ. Тебе заняться нечем, как я погляжу?

– Еще бы! – охотно кивнул мальчик. – Мы же пойдем сегодня в Сердце-дом?

– Нет, конечно. Ты еще не готов. Она тебя сама позовет, когда ты докажешь, что достоин.

– Но тебя позвали на вторую Большую зиму!

– Именно.

– Так как же?..

– Сын, я все сказал, – отрезал отец. – Старайся и трудись. Это единственный путь.

– Но я и так стараюсь из-за всех сил! – возмутился Васса. – Никто так не выкладывается на тренировках, как я, ты сам знаешь. Спроси дедушку Гонца!

– Уже спрашивал – и он говорил о тебе только хорошее, за одним важным исключением. Стоит тебя только спустить с поводка, и ты начинаешь лениться. Именно поэтому тебя ждет самое суровое испытание, и только после него тебя пригласят в Сердце-дом. И ты пройдешь его или умрешь. Ты понимаешь, сын?

– Ага, – хлюпнул носом Васса. – Понимаю.

– Хорошо, – кивнул отец, тут же посмотрел куда-то поверх головы Вассы и помрачнел. Мальчик обернулся следом и вздрогнул. К бревенчатой стене их дома привалился беловолосый харгер Аса – последний рок’хи, которого Васса хотел бы видеть у родного порога. И он был явно не в духе. Как всегда.

– Аса… – натянуто улыбнулся отец. – Давненько ты не заглядывал к нам на огонек.

«Вернее никогда», – вертелось на языке у Вассы.

– Но сейчас…

– Самое время, – проговорил тот тихим голосом. – Как отец? Жена? Твои сорванцы?..

– Здоровы, благословением д’ахов, – ответил Муса и положил широкую ладонь Вассе на плечо, когда холодные глаза Асы, несколько отдающие желтизной, принялись рассматривать мальчика. Эти глаза не нравились Вассе больше прочего в облике молодого харгера. Он был какой-то… неправильный.

– Славно, – попытался он улыбнуться. – Слышал, у тебя в семье прибавление?

– Что-то ты поздно с поздравлениями, уже пару месяцев как…

– Нет, ты меня неправильно понял, – сделал Аса шаг вперед. – Я про твоего гостя. Как там его?..

– Кхамеры ведают, – пожал плечами Муса. – Проснется, расспрошу.

Харгер немного помолчал, какое-то время они с отцом сверлили друг друга глазами.

– Мучается, я надеюсь? – наконец выдавил Аса. От этого вопроса Вассе стало не по себе.

– Не без этого…

– …или ты ему перину каждый вечер взбиваешь?!

– Как там твой брат? – отец попытался переменить тему. – Зверски его та крыса потрепала.

– А что у вас не слышно?.. – оскалился Аса. – Я-то держать на пороге не стану, приходи – послушаешь. Как поет, когда просыпается. А просыпается он всегда по ночам.

– Видно судят Ювасу д’ахи…

– Всех судить будут! Кого-то на том свете, а кого-то на этом. И хочется мне, что суд земной был суров и справедлив. Пока я вижу, что палачей судят неправедным судом.

– Аса, не начинай старый разговор…

– Разговор будет продолжаться до тех пор, пока в нашем селении не останется неотомщенных мужчин и женщин! И все шавы не будут сидеть с отрезанными пальцами, как и подобает шавам.

– В нашем доме заветы д’ахов свято соблюдаются, Аса. Можешь не волноваться.

– Что-то не видно… – пробурчал Аса, сверкнув глазами на дверь.

Васса опустил взгляд на пояс харгера – на рукоять кинжала, который всегда был при нем. Но рука Асы осталась неподвижной. Рука отца тоже не дрогнула. Васса выдохнул.

– К’хул скоро, – проговорил Муса примирительно. – Там и обсудим все вопросы. На холодную голову.

– Если твой дотянет до этого к’хула.

– Тогда суд д’ахов свершится. Но южанин крепок. Убил босороку в одиночку и потерял много крови. Ни ты, ни я, боюсь, не справились бы с такой задачей.

– Да. Но эта крыса была делом твоего харга. А не одного Ювасы, которого ты обещал оберегать, как зеницу ока!

Тихий голос Асы перешел в настоящее шипение, желтые глаза чуть ли не вылезали из орбит – казалось, еще чуть-чуть и харгер превратиться в змею.

– Он не маленький, Аса, – твердо проговорил Муса. – А в харге всякое бывает. Лес всегда голоден и полон тайн.

Аса хмыкнул и потопал восвояси, даже не попрощавшись. Отец подождал, пока его белая голова не скроется среди деревьев, и посмотрел на оцепеневшего Вассу.

– А ты не болтайся по веткам без толку! – хлопнул он мальчика по плечу. – Иди лучше помоги матери с нашим гостем.

Васса проводил его глазами и пнул яблоко вслед исчезающей отцовской шевелюре. И вот всегда одно и то же! Очень скоро придет его двенадцатая зима, а он все еще «помогает матери» и нет конца и края этой помощи…

– Васса! – донесся до него недовольный голос матери. – Ты козу доил?

– Иду! – отозвался волчонок, но прежде чем окунуться головой в домашние заботы, еще раз припал глазом к щелочке.

Этот бледный чурбан все дрыхнет. Вот мерзавец! Когда Васса болел, никто бы не дал ему так долго отлеживаться – все равно, Васса, принеси, сходи да подай. Он же поди уже все бока себе отлежал, лежебока! А как стемнеет, то всю ночь напролет начнет стонать…

Глава VIII. Драгоценность в Утробе Леса

Как ни странно, но задушить кота оказалось той еще задачей.

Химера могла очухаться в любой момент, и тогда нитсири уж точно несдобровать. Уж кто-кто, а рассерженное существо без плоти и без разума способно на многое, особенно если его как следует разозлить. Ро в шутку называла их “джинами” и была по-своему права: прежде чем загадывать желания, их следовало загнать в бутылку.

Дикая Тайга служила химерам охотничьими угодьями, и они резвились здесь по-всякому. Пока не попадали в заботливые руки нитсири, естественно. Этот закопался в каменные руины, основательно побитые временем. Огромная, жирная и опасная химера, прекрасная и сильная. Викте пришлось провозиться с ней всю ночь напролет, опутывая гадину цепью, а потом проводить ритуал приручения. Нитсири чуть было не сварилась заживо в обнимку с этим красавцем. В какой-то момент химера чуть не сорвалась с поводка и не утянула нитсири за собой в пылающий кипяток. Но, спасибо Сеншес, она справилась и загнала “джина” поглубже в эту “пушистую бутылку”.

Теперь остался последний шаг… И вот у Викты предательски дрожат руки.

Она сжала зубы и обругала себя самыми последними словами. Этого еще не хватало – может быть, еще расплакаться в такой ответственный момент, когда судьба зависит от одного быстрого движения? Вязкий комок застрял в горле и никак не хотел проглатываться. Викта сомкнула трясущиеся пальцы вокруг дрожащей кошачьей шейки. Кот приоткрыл пасть и издал какое-то жалкое, не то шипение, не то мяуканье. Мохнатое тельце изошло отчаянной судорогой, силясь вырваться из силков хозяйки. Но Викта уже сжала кулак и резко свернула тонкую шейку.

Щелк! – кот дернулся и издох.

Она смахнула назойливые слезинки и опустила затихшее тельце на пыльный пол, присела рядом. Да, милый был котенок: из тех, что родители дарят маленьким девочкам на именины; из тех, что живут в корзинке под розовым одеяльцем, весь смысл жизни которых состоит в том, чтобы мило лакать молочко остреньким язычком и радовать свою маленькую хозяйку. А нитсири выдавила из него жизнь одним быстрым, отработанным движением. Тренировки пошли впрок. Однако, несмотря на набитую руку, после занятий она каждый раз зарывала лицо в подушку, а то и срывалась прямо в лаборатории, за что ее ждала хворостина Ро в наказание за мягкотелость, недостойную будущей абель. Сарету убивать котов всегда было несравненно проще, чем ей. Это даже было его своеобразным увлечением, которое всегда пугало ее.

Вот и сейчас горькие слезы просились наружу. Она размазала их по лицу и оглушительно высморкалась, на пальцах осталась вязкая черно-красная жижа. Кап-кап: штаны пометились красным – напряженная ночь не прошла даром, то ли еще будет. Викта заткнула одну ноздрю и высморкалась липкой кровью. Потом проделала с другой ноздрей тоже самое. Остатки растерла по ладоням, рукаву, по грязным щекам.

– Будущая мазель-мамзель-абель, блин, – буркнула она себе под нос. Спасибо Сеншенсу, что под рукой сейчас нет зеркала, и никто не видит ее такой.

Справившись с носом, нитсири потянулась к обгоревшей сумке. Вид собственных кровавых соплей несколько приободрил ее и заставил забыть про глупого кота. Исцарапанные пальцы прошлись по прохладной рукояти кинжала. В свете тусклого, хмурого утра, которое пробивалось через ветви, заблестела острая сталь. Еще теплое кошачье тельце окрасилось кровью.

Викта, перебарывая отвращение, закопалась пальцами в еще теплеющую влажность, стараясь нащупать среди кошачьих склизких внутренностей круглый твердый предмет…

Ага, вот он! Некуда бежать, милый мой.

Несколько утомительных мгновений она старалась поймать упрямый кругляшек пальцами. Скользкий негодник старался уйти как можно дальше по пищеводу, а потом закопаться в кишочки. Наконец она смогла схватить его, как следует. И вот он в ее кулачке.

Викта поджала под себя ноги и прислонилась к камню, заросшему лишайником. Не глядя, отпихнула сумку и кошачий трупик в сторону. Для того чтобы разжать пальцы требовалось больше места и чуточку света.

И…

Он прекрасен.

Иссиня черная, матовая поверхность пожирала блики и отражения. Ярко красная точка горела глубоко в черной пучине, чуть подрагивая от злости. Нитсири взвесила его в ладони. Тяжеловат.

Эх ты, дружок мой, попался в расставленную ловушку? Больше никуда не убежишь! Теперь ты мой. Моя единственная драгоценность и верный товарищ. Хочешь ты того или нет.

Викта почувствовала счастливое возбуждение и желание проглотить его немедленно, не теряя времени понапрасну. Она почти решилась поднести его к губам, положить на язык… Но.

Она это обязательно сделает, позже. Вернее, они сделают это. Викта и Сарет. И уснут в объятьях друг друга, видя красочные сны. И будут спать, пока не станут бессмертными.

Нитсири высморкалась еще раз, прямо в подставленные ладони с камнем на донышке. Радостно и как-то глупенько захихикала, наблюдая, как точка начинает разгораться, еле ощутимо вибрируя, напитываясь. Потом, так же глупо хихикая, Викта схватила мохнатую подстилку и засунула камень обратно в распоротое брюшко. И закусив губу, с упоением наблюдала, как кошачье тельце прямо на глазах медленно иссыхает. И вот сухой половичок полетел в самый пыльный угол, а Викта, ликуя, поднялась на ноги, чмокнула трясущийся камень и пошла отвязывать Гобо, который наверняка за минувшую ночь околел от страха.

В ее руках победно мелькал красный платок.

* * *

Стихия бушевала со вчерашнего вечера, а Сарета все не было.

Небеса заволокло стылым, тяжелым куполом, который изрыгал из себя нескончаемые потоки воды. Деревья, как бы могучи они не были, вскоре подчинились натиску, и под ними стало так же мокро и холодно, как и под открытым небом. Викта набросила плащ на Гобо и залезла коню под живот, чтобы хоть как-то согреться. Жеребец фыркал и переступал копытами – только бы не задавил ненароком. Если бы тут не воняло так сильно, и перед носом не маячил лошадиный прибор, то это место можно даже наградить словами «вполне уютно».

Они остановились рядом с их перекрестком, прямо под камнем с саретовым сердечком, грустным, мокрым и уже почти расплывшимся от влаги. Пришлось немного поблуждать по округе, но к началу ненастья Викта смогла отыскать его.

Перед ней петляла дорожка, по которой Сарет отправился на поиски своего «джина», и Викта, раздвигая полы плаща, каждое мгновение ожидала с замиранием сердца, что вот-вот сейчас из деревьев выйдет одинокий всадник с изрядно подмоченной, но удовлетворенной физиономией, а в руке будет гореть такой же алый огонек.

…

Но нет. Лес, темный и пустой, обливался и бурлил водой, и всякие надежды размывало и втаптывало в грязь. Сколько еще предстоит прождать? День, два… неделю? Загадывать было глупо. Она ждала, то и дело заглядывая в свою тетрадку в черном кожаном переплете. Там раз от раза повторялся один и тот же вопрос, на который у нее не было ответа. Поборов желание вырвать ненавистные странички и бросить их под дождь, нитсири захлопнула тетрадь и сунула ее подальше в сумку. Не дождетесь.

Несмотря на все усилия согреться, Викта продрогла с головы до пят. Ее начало знобить и клонить в сон. Хлюпая горевшим носом, она вглядывалась в черноту сгущающихся сумерек, сжимала в пальцах еле теплый камешек. Может быть вот сейчас?..

…

В попытках согреться она всего на миг вняла просьбе опустить тяжелеющие веки. И сама не заметила, как тревожный сон сморил ее. Проснулась нитсири резко и больно, с криком. Конь над ней взбрыкнул, когда она ударила его макушкой в живот. Спасаясь от тяжелых копыт, Викта камнем выскочила наружу, и кубарем полетела по мокрой траве. Держась за раскалывающуюся голову, поднялась и осмотрелась вокруг, в первое мгновение не понимая, где она и что здесь делает.

Сарет! – билась в голове раскаленная жилка. Нет, нет и нет. Дорожка, исчезающая между деревьями, и место рядом с меткой, где она видела его в последний раз, пустовали. Ливень растворился в утренней дымке, поднимался сонный туман, лицо покалывало от неприятной измороси. Было пусто и горько.

Викта запустила трясущиеся пальцы в траву и попыталась умыть отекшее лицо, принести себе хоть какую-то порцию облегчения. Но нет, жилка долбила ее череп с навязчивостью воротного тарана, который вот-вот проделает в крепости роковую дырку. Что-то ткнулось ей в бок и нетерпеливо заржало. Викта оттолкнула лошадиную морду, и зачерпнула еще немного влаги, только чтобы унять головную боль, собраться с мыслями.

Осознание пришло к ней так же резко, как возникла эта самая боль – словно злая вспышка молнии на уснувшем небе, она перевернула все с ног на голову. И не боль это вовсе, не простая слабость тщедушного человеческого тела. Прежде чем выскочить из своего мутного морока и ударить Гобо, она ощутила далекий всплеск титанической мощи, который не мог быть ничем иным, только Талантом.

И еще она слышала какой-то смутно знакомый, противный звук…

Каркающий, мокрый чертенок свалился ей на голову растрепанным клубком перьев. Викта вскрикнула и от неожиданности, чуть было не размазала ворона по земле, но вовремя разглядела знакомый угловатый силуэт. Тот, отвратительно крича во все горло, порхал вокруг, пока не опустился наземь.

– Карр! – снова крикнула птица в унисон ржанию перепуганного Гобо и бросила перед Виктой мокрую тетрадь.

– Что с Саретом? Ты знаешь?.. – спросила нитсири, недоуменно перелистывая страницы, по которым тут же забарабанили тяжелые капли. Она попыталась кое-как закрыться плащом, но вода все равно заливала бумагу, превращая аккуратные строчки в смазанные пятна. Ей удалось найти последние пару строк, написанные рукой Сарета, дальше страница за страницей тянулись многочисленными угрозы и обещания Ро спрятать их навечно в Черном ящике, если оба не откликнуться. Викта захлопнула тетрадь – изучать душеизлияния Ро пустая трата времени.

Она растерла виски и попыталась собраться с мыслями. Потом закрыла глаза и попыталась нащупать крик Таланта, который неумолимо пропадал в утреннем тумане. Еще мгновение рассеянности, и самый кончик неуловимо тонкой нити, уходящей куда-то глубоко-глубоко на Север, растаял без следа.

Камешек недовольно завозился в ее кармане, когда она зачерпнула еще силы. Еще, подожди еще немного, миленький, и ты наешься драгоценной живительной влагой досыта! Но сейчас нам нужно поработать: только ты можешь помочь справиться с этой бедой.

Птица в это время оглашала окрестности своим надоедливым карканьем и била Викту крыльями по голове.

– Где Сарет?! – произнесла нитсири наконец, когда бросила бессмысленные попытки взять след. – Где ты видел его в последний раз?

* * *

Если ворон не обманул, Сарет забрался в совсем непроходимую чащу. Дорожка уже испарилась среди высоких кустарников и гигантских деревьев, подобных которым Викта не встречала никогда за свою короткую жизнь. Эти гиганты, казалось, стремились подмять под свою тысячелетнюю тяжесть все, до чего смогли дотянуться ветвями. Под ними жил только полумрак.

Викта разрывалась от желания пришпорить Гобо, дабы быстрее покончить с этим кошмаром, но каждый раз вид новой ямы под копытами пугал ее. Нитсири натягивала поводья только, чтобы дать отдых коню – о себе она перестала думать. Мысли ее носились вокруг Сарета, она опасалась наихудшего – не успеть, и найти лишь расплывшуюся дурно пахнущей жижу на месте своего непутевого братца.

Как же глупо…

Какой же ты глупый, Сарет!

Ярость не придавала ей сил, только гнала их и вынуждала сгребать все больше силы, все больше тревожить камешек. Его гладкая поверхность обжигала пальцы, а Викта, как могла, боролась с мыслью: а не сглупила ли она, решившись на эту авантюру? Она нервно покусывала губы и поглаживала Гобо по холке.

Ворон постоянно каркал впереди, недовольно вился вокруг, бросался вперед, пропадая с глаз, но всегда возвращался, чтобы снова обругать нитсири за медлительность.

На привалах Викта разжигала костра. Сидела в густеющей мгле, погрузившись в невеселые думы, и безуспешно пыталась нащупать остатки присутствия брата. Вскоре темнота забрала остатки солнечного света, и нитсири осталась наедине с крохотным алым сиянием. Оно завораживало ее, призывало быстрее покончить со всеми этими глупостями, открыть пошире рот и...

Когда нитсири чувствовала нарастающее головокружение, она с тяжелым сердцем отрывалась от своего любимца и откидывалась на лапник. Ее грызла мысль, что пора бы остановиться и просто следовать за вороном – ведерко уже задело дно. Если она не прекратит насиловать камень, он поблекнет и уже бесповоротно. «Глазок» из красного обратится оранжевым, потом станет чуть желтоватым и так, пока бедняжка совсем не угаснет, и тогда Талант запустит руки в ее колодец, а это чревато большими неприятностями. Вроде тех, в которых сейчас с головой плавает ее глупенький брат.

Плавает… тело в грязной луже…

Образ в голове колыхался подобно лодочке в бушующем море и не давал даже сомкнуть веки, вставал перед глазами вновь и вновь, обрастая страшными деталями.

Нитсири застонала. Она чувствовала себя на дне огромного, глубокого колодца с невидимыми, ледяными стенами, на дне которого лишь отсыревший, вонючий мох и ни капли влаги. Лежала и смотрела на узкую краюху неба, усыпанную мерцающей серебристой крошкой, а пересохшее дно постепенно увлекало ее все глубже в жадные толщи земли. Уши заволакивало шумом бранящихся крон и криками холодного ветра.

Она слышала, чувствовала все это, но также нитсири ясно видела нить, стремящуюся утонуть глубоко-глубоко в лесном чреве. Та, казалось, не имела конца, как не имеет конца этот трижды проклятый Лес, населенный чудовищами, выродками и Сеншес знает какой еще гадостью, которая прячется за стенами непреодолимой тьмы вокруг. От них несло сыростью, каждое движение вызывало гулкое эхо, которое поднималось к поверхности и тонуло там.

Викта лежала так, почти не дыша, невольно подтягивала сознание вслед за нитью – жаждала знать, что с ее братцем все в порядке и ей не о чем волноваться. Но каждый раз наталкивалась на глухую стену и одергивала руку.

Не единожды из мглы выглядывали какие-то тихие существа без глаз, с бородами, которыми они ощупывали землю перед собой. Неспешно они подходили к нитисири и заглядывали в ее бледное, маленькое личико, омываемое алыми переливами. Но Викта, полностью увлеченная бедой, не видела пришельцев, пусть они и возвышались над ней, привлеченные силами камешка, и размышляли стоит ли забирать этого потерянного ягненочка с собой.

Они удалялись так же тихо, ничего так и не решив.

Может и хорошо, что нитсири не замечала ничего вокруг? Ни тихих ночных существ, ни злобных небесных хищников, которые пересекали небо, разбивая воздух в труху кожистыми крыльями. Их силуэты мелькали на фоне звездной синевы.

Викта была далеко в тот момент, поглощенная иными красками. Камень ярко пылал сквозь намертво стиснутые пальцы. И в себя она приходила только, когда среди деревьев начало проглядывать бледное солнце. Ворон ждал ее, недовольно бранясь с ветки. Тело, одеревеневшее за ночь, мало что чувствовало, в голове не водилось ничего, кроме тупого желания забраться в седло и разматывать клубок несчастий.

Она пустила Гобо дальше вслед черным крыльям, понукая изможденное животное, которое, так же как и хозяйка, за ночь не сомкнуло глаз. Конь не сопротивлялся, позволял гнать себя дальше, не смея противиться воли безумной нитсири.

* * *

Усатая и злая химера распласталась прямо на ее пути. Викта хотела обойти нехорошее место десятой дорогой, но слабый металлический отблеск неожиданно привлек ее внимание. Нитсири натянула поводья и подвела жеребца к огромному дубу, разбитому вдребезги молнией. Ясно заметила оборванную серебряную цепочку с монеткой на конце, зависшую в дупле, чуть касаясь ребром черной, гнилой коры.

Еще ближе, и Викта с удивлением заметила на ее лицевой стороне знакомый профиль – Эббы, абель-мьерн Эль, Громогласной и Гордой, которой она, как и многие в свои юные годы, писала любовные письма. Нитсири осторожно потянулась к цепочке с четким намерением вытянуть ту из гнилой горловины. Та чуть дернулась и поплыла в воздухе прямо к нитсири. Химера выглядела уставшей и никак не отреагировала на вмешательство чужачки – то ли дрыхла без задних ног, то ли была смертельно обижена кем-то. Даже усом не повела, когда нитсири ощупывала ее карманы.

Серебряный кругляшек мягко упал и в ладони, цепочка тихонько звякнула, хлопнув нитсири по бедру. Горячая, очень горячая!

Викта взвизгнула, одернула ужаленные руки и чуть не навернулась вслед монетке. Хорошо бы Ро оттелала ей за то, что она сует руки куда не следует!

Обругав себя за оплошность, она перегнулась через седло и «позвала» монетку обратно. Чуть ткнула в нее пальцем, и кругляшок несколько раз, весело позванивая, перевернулся в воздухе. Так и есть. Блестящая поверхность была настолько горячей, словно монету достали из раскаленного тигля.

Посасывая ноющий палец, Викта отвела Гобо подальше. Пусть химера и дальше дуется себе, а цепочка остывает в прохладной траве. Может какому-нибудь местному дикарю и повезет наткнуться на клад. Пусть порадуется напоследок, бедняжка, прежде чем химера проснется и решит поужинать.

Хоть и ненамного, но Викта чуть повеселела после такой находки. Даже позволила себе усталую улыбку – слабое звено. Одно слабое звено и все пошло наперекосяк! Бедненький Сарет! Вот куда привела тебя твоя самоуверенность и торопливость! А ведь ее цепочка оказалось куда прочнее.

Она разом забыла о пострадавшем пальчике, да и о всякой осторожности – ударила Гобо по бокам, пуская жеребца рысью, высматривая наверху тень ворона. Быстрее! Теперь она была точно уверена, что неудачи Сарета начались здесь, и она на верном пу...

Не успела эта мысль потухнуть в ее мозгу, как что-то бешено крутящееся рванулось из кустов. Лес перед глазами внезапно перевернулся с ног на голову и увлек Викту за собой, дернув нитсири за шею. Земля добавила еще, выбив из легких весь воздух. Перед глазами расплылась чернота, в ушах несся свист.

Пока она лежала в траве и хрипела, у нее получалось только взрывать землю каблучками сапожек и пытаться содрать с горла ремень, который в несколько оборотов обхватил горло. Скоро сил совсем не осталось, и вот костлявая…

…вышла из-за деревьев, ведя напуганного Гобо за уздечку, приблизилась к его бывшей хозяйке. Викта полуслепая от натуги не могла вытошнить из себя ни слова, пока с нее стаскивали сапоги. Все никак не получалось откашляться, когда наконец удавку отодрали чуть ли не с мясом и намотали на запястье. Перед носом сверкнуло лезвие ножа. Викта только хрипела и не могла оторвать глаз от острого куска железа, который смотрел ей прямо в зрачок. Потом ей обвязали лодыжки грубой черной веревкой и поволокли по земле, словно она была мешком с костями.

Глава IX. Тень в углу

Ночами он спал скверно. И дело было не только в Жажде, которая глодала его, словно кость, ночь к ночи. И рана не отставала и настырно требовала внимания. Ничего не оставалось, как страдать, рвать дерюгу зубами и ковыряться в горьких думах. А они постоянно крутились вокруг да около...

Ады, конечно же. Мысли о ней неустанно скреблись изнутри, не давали перевести дух и забыться хотя бы в те редкие моменты, когда рана с Жаждой напару немного успокаивались. Ее крики то и дело раздавались в его ушах и тут же перед глазами вставала жуткая и страшная картина – Ада и эти псы на ней. Нет, не надо…

Он сжал кулак до боли, до белых костяшек. Нет, так не должно быть. Все не так просто. Если уж псоглавцы выхаживают такого как он, то здоровую девушку должны были забрать живой. Это же такой трофей…

Главное для него было делать все, что от него хотят эти «люди». Были они на самом деле людьми или не были, он разберется потом. Пока эти выродки не принялись отрезать от него по кусочку и бросать на алтарь своих кровожадных божков, все складывалось лучше, чем он мог рассчитывать. А убивать, – по крайней мере, сразу, – они его не собираются. Не будут же псоглавцы просто так переводить на него драгоценную пищу и время. Жертва он или жаркое? – гадать об этом он мог бесконечно. Слыхал он, что рок’хи любили резать своим рабам пальцы на ногах, чтобы пленники даже и не думали сбежать. Домыслы все это или нет – у него появилась бесценная возможность получить сведения из первых рук.

Остаток ночи Крес провел, ощупывая свои пальцы на ногах, как будто боялся, что они неожиданно пропадут. Забывался он только под утро.

* * *

Вечера псоглавцы проводили в тесном семейном кругу. Хозяин дома, тот самый лесной дух со стальными глазами, появлялся только на исходе дня. Когда он просовывал в дверной проем свою черную бороду, младшая ребятня на радостях повисали на отце гроздьями, пока он преодолевал нелегкий путь до очага, чтобы горячо поцеловать свою молодую жену.

Вскоре все рассаживались вокруг очага на шкурах и начинался ужин, к которому допустили и Креса, к его удивлению. Стоило тому научиться уверенно держать ложку, ему сунули горячую миску и полную кружку, пахнущую ягодами. Он с сомнением было посмотрел на дикарское кушанье, но псоглавцы уплетали его за обе щеки и нахваливали. Проглотив слюнки, Крес зачерпнул похлебку, понюхал и положил в рот. Довольно неплохо.

Старшие не обращали на него никакого внимания. Муж и жена все что-то шептали друг другу, возились с младенцем – крохотным, уродливым и пискучим комочком недель трех от роду. Старик размеренно, не торопясь, уплетал свою порцию, но детеныши просто пухли от любопытства к чужестранцу – младшие буквально пожирали его глазами. Старшенький же, Васса, черноволосый и угловатый волчонок, который старался держаться от своих рыженьких сестричек особняком, но и он то и дело поглядывал на него украдкой. Детишки как-то незаметно подсели к нему по обе стороны, и вот:

– Эй, слышь… Ммм… Крысолов… – начал старший, с трудом подбирая слова. – А-а, правда, что ты дрался одновременно с десятком этих чудовищ?

Крес проглотил очередную ложку и не нашелся, что ответить. Повисло неловкое молчание.

– Нет, не правда, – наконец, произнес он заплетающимся языком – каждое слово давалось ему с большим усилием. – Она была всего одна.

– А-а, правда, – пропищала конопатая Алька, еле слышно, – что вы с ней упали с высоты, где даже орлы не летают?

– Нет, неправда, она сдохла раньше, – ответил и на это Крес.

– Больно было?

– Ага.

– А-а-а, правда, – пугаясь своей смелости, спросила их кругленькая сестренка Соша, – что ты задавил чудище голыми руками? – последние слова она проговорила таинственным полушепотом.

– Нет. Я убил ее топором.

– Больно было?

– Мне? Мне и сейчас больно.

И это было правдой.

– А чудищу?

– Мы этого никогда не узнаем.

– Наверное, больно. Оно сильно кричало?

– Да. Очень.

Тут хозяин в первый раз за вечер посмотрел Кресу прямо в глаза. Крес мигом покрылся мурашками, хоть тот и ничем ему не угрожал и не сделал даже намека на то, чтобы чужеземец перестал разговаривать с его детьми. Лишь широко ухмыльнулся и продолжил пережевывать пищу.

– Олька говорит, что ты бил ее топором, но топор отскакивал от ее чешуи! – восторженно заголосила Алька, сжимая воображаемое оружие и размахивая им над головой. – Тогда ты вытащил меч и бил ее мечом, но он затупился после пары ударов. И тогда ты бросился на нее и загрыз ее зубами! Вот так! – она кинулась к своей сестренке и защекотала ее за бока. Соша оглушительно запищала и принялась брыкаться. Они сцепились в один гогочащий комок и покатились кубарем. Но быстро вернулись на свое место, когда на них прикрикнул отец.

– Врет твой Олька, – стараясь говорить баском, бросил Васса через какое-то время.

– А вот и не врет, ему отец рассказал! – задрала конопатый нос его сестра.

– Значит, отец врет.

– Нет, не врет! Сам знаешь, какой он большой и сильный. Такие не врут. Их д’ахи накажут.

– Еще ка-а-ак врут. И д’ахи наказывают за трусость и предательство. А не за шутки над маленькими дурачками. Это все знают. А кто не знает, тот дурак.

– А ты-то откуда знаешь?! Ах, ты!

И все в таком же духе, пока их не отправили спать. И придумывать новые вопросы на завтра.

Запив ужин ягодным напитком, хозяин вытащил курительную трубку и забил ее каким-то зеленым мелким порошком. Раскурив ее как следует, он расцеловал детей и выдохнул облако дыма в лицо каждому, не исключая даже самого младшего. Кресу, к его изумлению, тоже досталась порция пахучего дыма. Запах был отвратительный.

Временами хозяин доставал деревянную дудочку и под ее мелодичные звуки они начинали петь. Старик же что-то кряхтел себе под нос неслышно, подпевая на свой лад, легонько похлопывая себя по коленям, а малышня нестройными голосами старалась перекричать друг друга. Но все замолкали, когда в дело вступала Киша. Стоило ей набрать в грудь воздуха, песня лилась из нее, как звонкая река из горного источника. Повинуясь голосу жены, взгляд хозяина менялся. Холодный пронзительный отблеск смягчался и туманился, становился кротким и любящим.

Крес не мог не признать, что несмотря на дикарский, низкий лоб, широченные бедра и полный рот острых зубов, было в Кише и нечто привлекательное. С тонкой и женственной Адой она конечно же не шла ни в какое сравнение, но глаза цвета молодой зелени заставляли Креса чаще встречаться с ней взглядом.

Иногда семья псоглавцев пропадала где-то снаружи, и тогда пение десятков, а то и сотен голосов доносилось с улицы. Крес лежал один и слушал эти временами веселые, временами грустные, тягучие песни. С трудом, но ему удавалось разбирать их язык, так как выговор псоглавцев сильно напоминал наречие северных народов родной Альбии, пусть и со своими особенностями, однако смысл песен рок’хи доходил до него смутно – что-то про путь, битву, грусть и смерть, именно в такой последовательности.

* * *

В доме обитало еще одно существо. Оно больше всего напоминало бессловесную тень и вело себя подобно призраку. Одето оно было в черное рубище, подпоясанное старой веревкой. Земляное лицо, редкие волосья, растущие из розовой шрамированной головы, слезящиеся глаза и обломанные ногти завершали его скорбный облик. Выполняло оно самую грязную и тяжелую работу, и практически весь день от зари до зари лазило по дому из угла в угол, выполняя бесконечные поручения то Киши, то старика. Называли они его непременно одним и тем же хлестким словом – шава. Крес про себя дал ему другое имя – Тень, но слово «шава» запомнил. Очень уж оно ему не понравилось.

Детишки же использовали Тень для своих веселых игр – то бросали в нее сор, то пугали до смерти, то ездили на спине, лупили хворостиной. Тень переносила обиды тихо, не смея тронуть паршивцев даже пальцем. Киша быстро прекращала эти игры, но как-то походя, даже не наказывая ни одного из сорванцов, однако не от избытка жалости. Она сама нередко одаривала Тень подзатыльниками и пинками, чтобы та пошевеливалась, и избивала, если та делала что-то не так. Спала шава особняком, в темном холодном углу на куче тряпья. Ела из отдельной посуды с обломанными краями, к которой никто из обитателей никогда не прикасался. За все время Крес не услышал от нее ни одного членораздельного словечка, только кивки да поклоны. Как будто Тень и в самом деле была нема.

Однажды, когда Крес только учился ходить – добирался до очага и взмыленный полз обратно – детеныши затеяли очередную игру. Грохот, крики, взрывной смех не был событием – Крес уже перестал удивляться их громким развлечениям, но на этот раз случилось нечто необычное. Тень как-то странно замерла на месте, мелко дрожа и поскуливая. Детишки по обыкновению носились вокруг, одаривали несчастную ударами, громко хохотали, пинали и забрасывали ее огрызками. И тут Тень подскочила и махом вырвала у одного из сорванцов из рук хворостину. Детишки, ошалевшие от такой реакции, потерялись и отбежали подальше с такими лицами, словно любимая собака, с которой они годами бегали наперегонки, вдруг оскалилась. Смятение улетучилось также быстро как и появилось, в мгновение ока сменившись ненавистью и презрением – невинные щенячьи мордочки обратились в хищные пасти молодых волчат.

Пара тычков и пинков, и Тень уже распласталась на полу с разбитым лицом, а детишки остервенело лупили ее ногами, в страстном желании оставить от нее лишь мокрое место. Младенец заголосил во все горло и все надрывался вместе с ошалевшей от боли Тенью, пока на крики не прибежала Киша, разогнав детвору. Тень же, размазывая кровь по распухшему лицу, на коленях поползла к себе в угол, сверкая каменными пятками и десятком обрубков на месте пальцев.

Не успели всхлипы из темного угла затихнуть, хлопнула дверь – в дом влетел старик и направился к лежаку Тени. Намотав ее грязные волосы на кулак, выволок беднягу из убежища и еще пару раз засадил по ребрам. Зубы стиснуты от ярости, в руках ремень с железной бляхой в форме волчьей головы.

Следом комнату заполонили широкоплечие, коренастые, волосатые псы – рыжина и молоко разлиты в косах и бородах. Улыбки во весь зубастый рот от предвкушения грядущего развлечения. Псоглавцы подбадривали старика и раздавали советы, как лучше и побольнее приложиться по ее костлявой заднице. От свиста ремня, звука лопающейся кожи и воя звенело в ушах. Тень верещала и без конца повторяла «я больше не буду» на родном Кресу альбийском.

* * *

Давно уже затихли муж с женой на своем лежаке. Раздавалось мирное посапывание ребятни, гремел дедов храп.

Крес по обыкновению метался по постели до последнего: мучился от горьких мыслей, недодуманных за день – мыслей об Аде, о своей Аде, о том, как было хорошо, когда она лежала рядом, когда ее растрепанные волосы щекотали его веки. Пусть вокруг них бушевал темный лес, холод медленно вгрызался в кости и дикие твари сторожили небо, но там ему было несравнимо спокойней. Тогда у него была ясная цель, а сейчас, когда ни Ады, ни той проклятой побрякушки больше нет, на что он лежит здесь и теребит свои раны? Для чего это все теперь? Поход в это забытое всеми богами место оказался напрасной тратой сил и времени. Нужно было реально смотреть на вещи, а не надеяться на мудрого мага из сказки. Напрасно он подвергал ее риску. Она погибла напрасно. Погибла…

Его раздумья прервал шелест. Крес сперва не обратил на звук не малейшего внимания – это мог быть кто угодно из домашних, чья нога просто вылезла из-под одеяла и зашуршала по соломе. Но через пару ударов сердца он повторился. И еще раз.

Приоткрыв веки, Крес увидел темный, худощавый силуэт. Тень замерла над постелями мирно спящих хозяев, не двигалась, точно решалаясь на что-то. Рядом с ее судорожно сжатым кулаком старик заливал дом своим храпом, левее рядком спали детишки, то и дело ворочаясь во сне, чуть дальше Киша обнимала своего мужа.

Крес следил за ней и думал, что это бессловесное, безвольное существо сейчас поползет дальше по своим маленьким делам. Но нет, Тень продолжала молча сверлить взглядом своих ненавистных хозяев. И Крес покрылся мурашками. Что будет, если он сейчас закричит? Тень точно не успеет сигануть в свой угол и распрощается со своей жалкой жизнью, не успев даже вскрикнуть. Или именно этого она и добивается? Что будет, если все пойдет так, как идет – Крес продолжит слушать стук сердца и ждать? Жалкая, тщедушная фигурка своими ручками сможет задушить разве что младшую – сломает ей шейку как тростинку до того, как проснется ее брат. А месть так сладка… Крес вспомнил, что где-то с вечера старик оставлял у входа колун. Может он сейчас в руках Тени? Тогда она может выбирать, как на ярмарке. Но лишь одного-двух, а дальше…

Мгновение длилось слишком долго. У Креса внезапно упало сердце, когда он осознал, что уже несколько его ударов смотрит ей прямо в глаза. Между черных нечесаных волос лежали эти две слезящиеся щелочки, полные отчаяния. Какое-то время их глаза молча боролись друг с другом.

А потом все закончилось – Тень медленно и неловко поплелась в свой угол и исчезла там. Из этого угла не доносилось ни звука, ни дыхания, ни стона, ни тем более храпа. Как будто то, что пряталось там, просто умерло.

Глава X. Головастики

Вокруг темно и очень тепло. Викта лежала под пуховым одеялом в своей спальне, а эта история с ее непутевым братцем оказалась просто страшным сном. Уже на пороге из царства снов накатило мимолетное желание сделать шаг назад – вернуться в сладкие грезы, прочь от неурядиц: книжки, печи, свитки, камешки, глупые тренировки и визжащая плеть абель Ро – все неважно и не стоит того, чтобы отрывать голову от мягкой, пропотевшей подушки.

В груди неприятно показывало, отдаваясь на кончиках пальцев. Не покидало странное ощущение, как будто ноги и руки были чем-то далеким и почти неосязаемым, словно бы ее подвесили за веревочки, как куклу. Нитсири поморгала, облизала пересохшие губы таким же сухим и чужим языком – как будто прошлась потрескавшимся дрыном по деревянной колоде, сделала только хуже. Попробовала сделать вдох, чтобы прогнать неприятную тяжесть в горле. Ничего. Воздух зашел в легкие тоненьким ручейком и заглох там, так и не принеся облегчения. Она немного покашляла – почти неслышно, как кошечка. На остальное просто не оставалось сил. Вдохи и выдохи вырывались из нее короткими шажками, как будто маленькая хромоножка бежит по узкой улочке душного городишки. Ничего не помогло ей прогнать слабость и скованность. Похоже, она заболела и серьезно. Абель Ро будет недовольна. Опять эти крики.

Наверное, она опять плакала вчера перед сном – нитсири чувствовала как тяжелые, распухшие глаза скрипят о череп. Скосила глаза, попытавшись сосредоточиться на мебели, но понять где ее тумбочка, а где шкаф не удалось. В темноте ее встречали только тени и неразличимые пятна.

Показалось, что вот и ночь позади, а за окнами от чего-то все царит темнота, хотя ей уже давным-давно пора уступить место лучикам света. Под одеялом слишком жарко. Душно до трясучки. Грудь колет вне всяких приличий, но сил на то, чтобы почесаться или позвать на помощь ни капельки. Хотелось пить. Но о том, чтобы даже приподняться на постели и протянуть руку к стакану с водой, который всегда стоял у изголовья, можно было даже не думать.

Что это с ней? Она настолько испугалась вчера?

Одеяло слишком тяжелое и колкое. Это оно чесалось и кололо ее грудь. Из-за него болят ее пальцы. Она все же попыталась поднять руку, но та была словно прикована цепями к простыням. Может быть, нитсири уже умерла? Вот сейчас зайдет абель Ро, увидит ее холодеющий труп и скажет: «Вот и сдохла, дуреха. А как не умела правильно поддерживать огонь в плавильной печи, так и не научится теперь. Что же с тобой делать?» Подойдет абель Ро, засунет руку под одеяло, сомкнет свои длинные ледяные пальцы вокруг ее щиколотки и поволочет к выходу, как игрушку со сломанным механизмом. А Викта будет биться головой о ступени и думать – как бы мне поднять хотя бы палец и зацепиться им за дверной косяк? Прочертить визгучую спасательную черту.

Она не хотела, чтобы ее тащили вниз. Не хотела биться головой о ступени и подметать волосами нижний двор. Не хотела, чтобы остальные нитсири смотрели на них из окон спален и показывали пальцами:

– Смотрите! Смотрите! Викта сдохла! Абель Ро тащит Викту на кладбище! Тащит, словно дохлую кошку за хвост! – кричали они. И Сарет кричал и показывал пальцем, и смеялся. Ее любимый братик.

Нет. Такого допустить нельзя! Быстрее! Быстрее тащите меня на кладбище. Засыпайте землей! Чтобы земля быстрее скрыла ее от этих смеющихся глаз… Заволокла веки навсегда, забила рот и не давала кричать от ужаса и стыда.

Да, вот где она! Теперь она точно поняла, почему вокруг так темно. Она лежала глубоко под землей.

Над ней распростерлась целая толща земли. И эта земля грела ее мертвое тело. Спасибо, абель Ро. В могиле она в безопасности от проблем и насмешек.

В гробу тепло и удобно. Единственная проблема – грудь ужасно чесалась. Наверное, черви уже начали свою методичную, кропотливую работу и вгрызались в нее с упоением. Пожирали ее плоть, чтобы растить своих маленьких деток-личинок, которые тоже скоро поселятся в ее кишочках и расковыряют их своими слепыми мордочками.

Ну что же. Каждому приходится искать свой уютный уголок и резвиться там по мере сил. Викте больше не нужно ее тело – она его проиграла тогда, когда не смогла встать с кровати, а значит, не заслужила ходить вовсе. Пусть черви забирают его себе.

…

Вскоре червей терпеть стало больно и жалко. Она бы точно расплакалась, если бы в ее глазах, пылающих от боли как два уголька, осталась хоть капля влаги. Чесалось ужасно! Черви копошились в ее животе, где подгнивал вчерашний завтрак, подъедали холодный ужин в желудке, растекались шевелящимися живыми ручейками под кожей, словно настырные, желтые вены, которым внезапно стало очень тесно. Стекались между ног, вылезали из всех грязных дырок. Подходили к горлу. Она уже могла поприветствовать языком их прохладные головки. И пошли дальше.

О, нет! Щекотка передалась в нос. Что может быть ужаснее?!

Она чихнула, и черви посыпались из ее ноздрей, расползаясь по лицу. Она слышала, как они терлись и чавкали, покусывая ее губы. Сначала нежно, потом все настойчивее…

Бегите снова в нос. Там вы нужнее, чем на губах. Кусайте его!

Она снова чихнула. Вновь рассопливилась волной червей. Но легче не стало. Нос все равно ужасно чесался, а эти паршивцы все сосали ее губы, вместо того, чтобы почесать где надо.

Придется самой.

Но чтобы почесаться, нужно было поднять руку и сделать несколько чесательных движений, впиться ноготками в ноздри, сделать несколько аккуратненьких надрезов и залезть поглубже – выгрести назойливых паразитов, чтобы ей было не так больно.

Только одно движение рукой, и этот зуд прекратится.

Когда она смогла шевельнуть пальцем, черви, наверное, уже доели ее мозги. Пусть жрут, паразиты, ей не жалко. С носом бы разобраться… Рука понемногу тронулась и поползла, разгребая мягкую теплую земельную россыпь. От нетерпения нитсири чихнула еще раз, но червей было так много, что они застряли в горле, а те, что резвились там наверху, захрустели еще сильнее.

Рука ползла по ее раскаленной груди, изъеденной струпьями. Пробиралась все выше, по горлу, которое раньше переправляло пищу, а теперь занималось переброской белого, шевелящегося моря, вверх к сладким недоеденным мозгам. Быстрее! Она не могла больше ждать.

Чихнула в четвертый раз.

Рука вылезла прямо перед глазами. Она пока могла ими видеть – глаза оставили на сладкое. Спасибо, вы такие милые. Пальцы были черными, истощенными, с жирными, земляными, грязными ногтями. Потрескавшимися и обломанными, но целехонькими. Черви почти не тронули ни подушечки пальцев, ни мясо на кисти. Тем лучше. Викта чуть приподнялась. Это было нелегко, но оно того стоило.

Она с упоением почесала нос, постанывая и расправив затекшие пальцы на ногах в разные стороны, потянулась как сытый коршун, когда зуд, наконец, прекратился. Теперь ей ничего не нужно. Второй раз так почесаться уже не выйдет. Доедайте меня, братцы.

Пока глаза были еще с ней, она смогла ими разглядеть что-то. Совсем случайно увидела, когда убирала руку от носа. Оно было белым, как молоко. Темнота отступила, а оно выплыло из тумана, подобно кораблю-призраку. Это определенно было лицо. Бледное, застывшее, но все еще живое. Викта долго не могла понять, кого похоронили рядом с ней.

Чуть-чуть дрогнули тонкие губы, легонько раскрылась яма с языком. Оно было живое.

Вокруг было много таких. Они лежали в темноте в душном помещении с низким потолком. И все были живы.

* * *

…она, должно быть, потеряла сознание. Когда таки сумела ухватить его за хвост, голова раскалывалась, а во рту ощущался стальной привкус – прикусила язык, когда падала. То, что нитсири не захлебнулась собственной кровью, было чудом.

Тихо и испепеляющей жарко. В первые мгновения показалось, что она лежит в бане – настолько горячо было в этом помещении, а под землей еще горячее. По лбу катились соленые капельки пота и заливали веки. Тело еще зудело, словно кто-то снизу теребил его тоненькими иголками.

Лица никуда не делись. Они лежали рядами, одно за другим, как в общей спальне Обители под бдительным присмотром абель Ро. Или как саженцы в теплице. Каждое выглядывало из небольшого, аккуратного холмика, словно кочан капусты. У большинства из того места, где полагалось быть груди, вырастала аккуратная грядочка с десятком-другим бледных шляпок.

А между тем ее грудь ужасно зудела.

Викта чуть приподнялась на своем месте, горячая земля давила на нее, не давала сделать полноценный вдох и освободиться из плена. Свободной рукой нитсири стряхнула влагу с вспотевшего, скользкого лица и принялась по мере сил разгребать землю, слой за слоем, все быстрее и быстрее откапывая себя. Брала куски жирной, липкой почвы и с отвращением отбрасывала в сторону. Загребала землю, кишащую чем-то склизким и живым, размазывала по лбу, чтобы надоедливый пот не щекотал ноздри, но сделала только хуже. Остановиться было нелегко. Из-за отвращения она едва не рыдала в голос, но продолжала разбрасывать перегной. Так продолжалось довольно долго, пока она окончательно не выдохлась.

…

В отчаянии она бросила попытки нащупать бесполезные крохи ничтожной человеческой силы и попыталась ощутить то, что еще пряталось внутри ее истощенной, жалкой оболочки, но нашла только пустоту и холод. Как жаль, что камешка сейчас нет с нею, – она отдала все силы во время той безумной скачки, и не рассчитывала творить чудеса. Только бы сотворить пару фокусов… Лишь бы нитсири не убила себя раньше времени. Из носа что-то закапало, но она не обратила внимания, закапываясь все глубже, словно рыла себе могилу, которая могла стать спасением.

Давай. Давай же, уголек! Найдись, чтобы из тебя Сеншес душу взял…

Почти отчаявшись найти его, Викта внутренне потянулась к холмику, где под насыпью мягкой и теплой земли медленно угасала другая душа, еще сотрясаемая усилиями одеревеневшего сердца. Оно колыхалось на последнем издыхании и отрабатывало оставшиеся крохи времени, чтобы продлить эту бесполезную жизнь еще на несколько ударов. Знало бы оно, кому отдает свои драгоценные усилия…

Ее уши ничего не услышали, но разум удовлетворенно осознал, что песенка ее соседа давно спета. Под землей остывало лишь пронзенное корнями удобрение, а неутомимый моторчик подходил к концу своего путешествия. Викта облизала кровоточащие губы, скосила глаза и зажмурилась. Будь, что будет. Это усилие стоило ей слишком дорого.

Талант устал и больше не отзывался на ее мольбы.

Она проиграла.

Тут рядом что-то завозилось, Викту обжег страх, она сглотнула и задавила в себе панику. Медленно повернула голову на звук.

– …омогите… – прошептал скрипучий голос рядышком.

Где-то там, где все еще трепыхалось сердечко. Викта поморгала, сбрасывая с ресниц капельки слез и пота.

Викта заметила чужой взгляд, направленный в безжалостную, горячую тьму.

– Момогите, – отчетливее пролепетал сосед. Викта не знала, видели ли эти глаза хоть что-нибудь или просто слепо рыли мрак, но они буквально вопили от безумного ужаса. Белая, гладко выбритая голова затряслась и в отчаянии сделала единственное, на что еще оказалась способна. Кричать.

– ПОМОГИТЕ! – визг поднялся к потолку, с оглушительным воем отскакивая от стен. Викта затихла, онемев от ужаса, и даже забыла о том, что она сама находится в схожем положении и только что сама была готова сделать все что угодно, только бы вылезти из земли.

Истошный крик заставил ее зажмуриться и постараться стать как можно меньше – исчезнуть, стать просто растением. Она пожалела, что не пропала в том забытьи. Как хорошо бы снова оказаться в своей постели, даже если это будет самый страшный из обманов.

Темнота и дикие вопли окружали ее недолго.

Откуда-то из темноты раздался неприятный скрип, который и мертвеца мог поднять из могилы. Скоро по каменным, грубым стенам грота заплясали лучики света и заметались тени. Из-под каменной арки, за которой начиналась лестница наверх, показался яркий фонарь – бросился в их сторону длинными прыжками.

– Это нехорошо… Это нехорошо… – услыхала Викта нервное бормотание.

Свет коснулся ее, и Викта внутренне сжалась от мысли, что пришли именно по ее душу. Но нет, фонарь проплыл дальше, пока не замер рядом с вопящей головой. Викта аккуратно приоткрыла слезящиеся глаза и сразу заметила свою собственную руку, выглядывающую из развороченной земли.

Крик резко оборвался.

– Сейчас-сейчас… подожди, моя милая, – бормотали вслед стихающим рыданиям. Викта постаралась спрятать руку поглубже, но остановилась, когда луч фонаря высветил лицо ее соседа по несчастью, что заставило нитсири саму чуть не завопить от ужаса.

Так мог выглядеть только человек, который всю жизнь просидел на дне лесного болота. Из человеческого там были только два напуганных бледных хрусталика. Все остальное заросло мхом и грибами, чем-то напоминая старый бурдюк, многократно штопанный-перештопанный и изъеденный молью. Открывался и закрывался трепещущий рваный провал – чуть ниже выступа, где полагалось быть носу.

– Вот так, моя дорогуша, пей, – приговаривал человек, прикладывая ко рту существа пухлую флягу и помогая напиться.

– Вот так, не спеши… – почти нежно произнес он.

Существо сделало жадный глоток, хлюпнуло и закашлялось. Флягу оторвали от губ и нежно вытерли их тыльной стороной ладони. Потом принялись поглаживать существо по голове и приминать растревоженную землю лопаткой, нежно шепча тому на ухо, словно успокаивая раскричавшегося ребенка. Безутешное существо еще пыталось что-то бормотать, но с каждым ударом сердца становилось все тише, пока не откинулось на свою «подушку», опустив веки. Только рот кротко трепетал в последних попытках бороться с неизбежным.

Глава XI. Благословение д'ахов

В один из вечеров ужин прошел в гробовом молчании и съелся как-то второпях. Детишки быстро поклевали свои порции и, позевывая и толкаясь, удалились к своим постелям. Младенец в тот вечер орал особенно настырно, изматывающе долго, дурно. Старик тяжело вздохнул и покряхтел к своему лежаку.

– Эхх, крысятина была знатной… – прочмокал он. – Когда еще такое будет? Эй, хорек, может ты еще одного убьешь, а?

Крес поперхнулся и очумело уставился на остатки еды. То, что еда не попросилась обратно, можно было списать только на вмешательство высших сил.

Киша удалилась заниматься их маленьким крикуном, а Крес впервые остался с хозяином один на один.

Псоглавец всегда курил после ужина, и этот раз не стал исключением. Он достал трубку с кисетом и стал набивать инструмент мелким порошком, однако не тем, что в прошлые разы – этот был серого цвета. Занялся веселый огонек от кресала, и хозяин размеренно принялся раскуривать трубку.

Дом быстро наполнился пахучими парами. Свои стальные глаза хозяин при этом не сводил с гостя. Крес невольно вдохнул дым, и его чуть не вывернуло наизнанку.

– Это потому что д’ахи пока не принимают тебя, хорек, – вымолвил глава семьи, расплываясь в зубастой уродливой ухмылке. – Яд нужно выдавливать из себя капля за каплей. А уж тот яд, что течет по твоим венам, выдавливать придется долго.

Крес задержал дыхание, но лучше не стало. Тело скоро стало ватным, слабым. Наваливалась Жажда, он чувствовал это. Ему еще предстояло совершить путешествие до своей постели. Лежать ночь напролет, без сна и покоя, свернувшись тугим прутом, пока в крохотных оконцах избы не забрезжит рассвет. Силы понемногу испарялись вслед за кольцами дыма.

– Не волнуйся это ненадолго. Если д’ахи сохранили тебя, то ты им для чего-то нужен. Д’ханку тоже не сразу признали.

– Кого?

– Как кого? Ту женщину, которая была с тобой.

– Аду? – Крес не поверил своим ушам. – Она здесь? Она жива? Ты знаешь, где она?

Сложно было поверить, но псоглавец сам начал этот разговор.

– Еще бы не знать, – произнес, наконец, он. – Вижу, вы оба знатные гадюки, раз за вами тянулся целый выводок крыс на привязи. Ох, не зря мы наткнулись на такую компанию. Это знак.

И замолчал, пуская дым в потолок.

– Где она? Скажи мне, пожалуйста.

– С Халсой. С кем же еще быть д’ханке?

– Ты знаешь его? Отведи меня к нему.

– Потом.

– Почему?

– Потому что так надо. Пока не время тебе шляться где ни попадя. Как тебя звать, хорек?

– Крысолов, – без особой охоты Крес назвал первое, что пришло в голову.

– Это тебя так люди прозвали за ремесло?

– Меня по-разному называют. Я не возражаю.

– Меня зовут Му́са. И из дома тебе лучше не выходить, пока ты не сможешь хотя бы ноги переставлять, как рок’хи, а не как вшивый шава. Я сам тебя поведу. Халса давно хочет познакомиться с тобой. Много кто хочет.

– Хорошо. Но зачем она этому Халсе, ты знаешь?

Муса пожал плечами.

– Понятно зачем. Халса, он – д’ахгер.

Кресу это мало что сказало.

– В смысле… вождь?

– Д’ахгер – есть д’ахгер. Избранный д’ахами. И они указали ему на твою женщину, как на д’ханку. Тебе повезло, хорек. Ох, повезло.

– Далось мне такое счастье, – пробурчал он. – Ты часто встречаешь ее?

– Постоянно. Я же говорю, она ходит за ним по пятам, как привязанная. Любит она его.

Муса рассмеялся, глядя как Крес резко изменился в лице.

– Не знаю, что Халса ей такое предложил, что она теперь в нем души не чает, но вряд ли что-то плохое, – сказал он, подавив в себе остатки веселья. – Твоя баба – особенная, хорек. Она живет хорошо. Я могу предположить, что ей даже нравится ее новая жизнь.

– Нет, не пойдет, – Крес попытался сохранить остатки хладнокровия и унять дрожащие руки. – Спасибо, конечно, этому вашему Халсе, но он не может просто так присвоить ее.

– С твоей бабой ничего не случиться, верь мне. Даю слово в присутствии д’ахов: Халса хранит ее как величайшее сокровище, она его д’ханка – привлечь такого союзника на свою сторону это благословение самих д’ахов. Каждый, кто притронется к ней хотя бы пальцем без его дозволения, окажется закопанным в землю вверх ногами. Кхамеры с удовольствием полакомятся его щеками.

Хоть он и хохотнул после этих слов, но дураку было ясно, что теперь псоглавец точно не шутит.

– Ада моя жена, и у нас есть дела в Дик… на Севере. Благодарю тебя за спасение, еду и кров, но...

– Лучше пока забудь про свою бабу, Крысолов, – отчеканил Муса. – Так для тебя будет только лучше, пока ты не встанешь на ноги. И не надо меня благодарить. Я делаю лишь то, что говорят мне д’ахи и плачу дань кхамерам. Ты их должен отблагодарить, а не меня.

– Кого? – не понял Крес.

Муса посмотрел на него как на умалишенного.

– Кха-меров, – раздельно повторил он. – Вы что на юге даже не знаете, кто живет у вас под ногами?

– Крысы да черви всякие, – попытался пошутить Крес, но Мусе было явно не до шуток. Жажде тоже.

– Дери вас, южан, – не выдержал он. – И что у вас в голове твориться. Как вы вообще по Лесу-то ходите?

– Ногами.

– Понятно, что ни жопой. Хотя, кто как… – Муса тяжело вздохнул. – Не знаю, почему я должен объяснять вещи, которые ясны каждому ребенку в моей родной деревне. Но видимо, вы, южане – хуже детей. Лес всегда голоден и полон тайн.

Он проглотил еще порцию дыма и выдул ее Кресу прямо в лицо.

– Слушай и запоминай, – сказал Муса, когда Крес откашлялся. – Нельзя ходить по Лесу, не оставив в деревне здорового сына – это первое правило Леса; нельзя ходить по Лесу, не умилостивив кхамеров, – это второе правило Леса; нельзя ходить по Лесу, не умилостивив д’ахов, – это третье правило Леса. Ясно?

– Яснее не бывает.

– Ясно, говоришь? Мне ясно, что вы слишком глупые, чтобы принять эти простые правила, потому и летаете на этих ваших крысах, не смея коснуться земли. Идти в Лес можно только с благословения д’ахов, без оного – это верная смерть. Ваши этого до сих пор не поняли, или не могут понять, ибо пустота в голове. Вы тут умираете сотнями, а продолжаете переть, как будто вашим кровососам сладость какая намазана. Идете на радость кхамерам, а те забирают ваших к себе под землю и поедают там, словно визжащих свиней.

Крес сглотнул:

– Видно мне повезло. Я много ночей ползал по развалинам, скрываясь от погони.

– Врешь?

– Хочешь верь, хочешь нет. Я даже похоже успел пообщаться с одним из этих ваших… кхамеров. Перед тем, как убить босорку. Мерзкая мурчащая тварь.

– Это да, – ухмыльнулся Муса. – Мурчать они любят. Бывало в лесу на постое, приложишь ухо к земле. А она так и дрожит. Так и переловили бы нас, как зайцев, если бы руки подлинней были. Тебя видимо д’ахи любят и кхамеры уважают, раз ты так легко отделался. Или кто-то там хорошо за тебя попросил.

С этими словами он указал концом трубки в тлеющий очаг.

– Не знал, что легенды окажутся так близко к правде, – проговорил Крес, оторвавшись от созерцания крохотных язычков пламени.

– Что такое легенда?

– Вымысел, байка, чтобы пугать детишек.

– Как же вы тут еще все не передохли, дери вас всех с трех сторон света! Ты на нашей земле, Крысолов. На нашей древней земле. Это мне нужно объяснять тебе, что есть вымысел, а что нет! Удача это вымысел. Ваше умение это вымысел. А то, что прямо сейчас кто-то может сидеть под твоими пятками и ждать удобного момента, чтобы вытащить из земли свои загребущие ручонки и вцепиться в тебя с намерением никогда больше не отпускать – это, мой маленький несмышленыш, не легенда!

Крес невольно опустил глаза. Солома под задницей была все той же – сухой и пахучей.

– Слыхал про Мульку Кровяные Пятки? – пыхнул дымом Муса.

– Нет.

– У нас в деревне все знают этого дурака. Не буду утомлять тебя всеми теми глупостями, которыми он успел опозорить свой род, а их немало. Пусть его родичи об том беспокоятся. Так вот: будучи мелким засранцем, поспорил я с ним, что он залезет в одну из тех нор, которые обильно по Лесу раскиданы. Не мог не видеть, когда шел сюда – такие круглые, будто их специально в земле сверлили. Отец с матерью настрого запретили даже близко подходить к дыркам в земле, ибо никто не знает, откуда они в лесу берутся и куда ведут. Ну, я-то разве их слушал? Любил подойти поближе камешки туда покидать, памятуя истории всякие от деда, да сохранят его пепел древние д’ахи, – при этих словах Муса сделал странное движение: закрыл глаза и три раза легонько дунул в пространство. – Истории его я всегда слушал с упоением. Страшные истории – от того и хорошие. В хороших историях герой никогда не возвращается домой живым и невредимым, а умирает по собственной глупости, жадности или самонадеянности. Это помогает понимать, что с тобой будет, посмей ты ослушаться старших и попрать законы Леса. Но в тот раз, очевидно, смысл историй еще не полностью пролез в мою пустую черепушку. И я часто расхаживал вокруг этих нор и даже подумывал сунуть в одну из них нос. Но д’ахи меня оградили от этого. Так вот, предложил я дураку, слазить туда – посмотреть на подземных жителей. Пусть он еще не был таким дураком, каков он есть сейчас, но котелок его всегда варил слабо. Я-то больше в шутку, а он возьми и согласись. Когда он туда спускался, я до последнего не верил, что Мулька на такое решился. Даже стыдно стало, что он, последний дурак, над которым все девчонки в деревне потешались, решился, а я нет.

Залез он в ту нору и пропал. Просидел я там, в кустах, дотемна, весь голос сорвал, пока звал. Когда вернулся, оказалось, что вся деревня на ушах стоит – нас ищут. Бабка, да сохранит ее пепел древние д’ахи во веки веков, – снова он закрыл глаза и дунул три раза, – меня подзатыльниками к отцу. Ох, он тогда на моей заднице отыгрался на неделю вперед! Вот той самой рукой, которую он спустя много лет обронил на Красном песке. Она у него была что надо, рука. А Мулька домой вернулся через три дня. Увидели кровавую дорожку и его, дурака, живого, но седого, как лунь. А потом глядь: на пятках мясо все до костей объедено. Везунчик, отделался только пяточками и поврежденным умишком. Батя мой, когда узнал, что я еще в этом замешан, выпорол меня повторно – для острастки. Запомнил я тогда все, крепко запомнил. Дед, да сохранят его пепел древние д’ахи во веки веков, тогда еще дивился, говорил, что таковых счастливчиков, как Мулька, он за свои годы не знал. Обычно те детишки, которые вопреки наказу родителей по лесу лазают да во всякие дырки с каменными коробками суют свои носики, обратно не возвращаются. От них остаются такие аккуратные ямки, на подобие кротовых. И больше ничего.

Муса фыркнул и затих на какое-то время, выпуская колечки дыма, предаваясь воспоминаниям. Потом неожиданно сунул Кресу свою трубку:

– На.

Крес непонимающе уставился на дымящуюся штуковину.

– На, говорят тебе! Я не предлагал подобной чести еще никому из вашего рода-племени.

Крес принял от него этот дар.

– И можешь облокотиться обо что-нибудь. Не боись, кхамер за жопу не схватит.

Крес повиновался. Он держал трубку обеими руками, как сокровище.

– Теперь суй в рот и вдыхай, – объяснил Муса. – Вдыхай так, чтобы полностью наполнить нутро дымом.

Крес, чувствуя себя крайне неловко, поколебался мгновение, но сделал как велели. Но как только дым оказался внутри, чуть не выронил трубку – кашель сложил его напополам.

– Эхх, хорек, – захохотал Муса. – Все у вас южан шиворот навыворот! Я курю эту штуку с шести лет. Моему Вассе почти десять зим, ему ты и в подметки не годишься.

– Вдыхать эту дрянь, это тоже часть искусства хождения по Лесу? – прохрипел Крес. На языке ощущался отвратительный привкус пепла.

– Считай, что д’ахи любят тебя и смеются над тобой, ты южный дурак, а дураков не наказывают за подобные дерзости! Давай еще раз, только не надо вдыхать так сильно. Мы никуда не спешим.

– Мы?

– Да. Сейчас пускай д’ахи сами поглядят на тебя и решат, стоит ли им дальше возиться с тобой. Вдыхай. Иначе умрешь.

В этот раз дело прошло легче, хотя он снова зашелся иссушающим кашлем. Тело упрямо сопротивлялось впускать в себя д’ахов.

– Вот так вот. Уже лучше. Отдышись. И снова вдыхай.

Все повторилось.

– Вдыхай… Вдыхай… Вдыхай…

Вдыхай.

…

Вот так. Глубже. Пусть твой разум без остатка сольется с Цветком. Станет одним многих из его лепестков. Ненадолго, не бойся. Хотя легкий трепет все же стоит испытать, если тебе есть чем трепетать. Все же не каждое разумное существо может похвастаться прикосновением к чему-то подобному. Но не обольщайся, с этого пути может быть один сход, и только от тебя зависит, найдешь ли ты дорогу домой. Каждый шаг уже продуман и понят.

А пока стоит сделать первый шаг. Вот так, не торопись – здесь времени у тебя достаточно, ни на миг состариться не успеешь.

Что ты видишь? Вероятно, от Него дух захватывает. Множество ярких огней, заключающих в себе столько всего волнующего, что ваше человеческое сердце не способно испытать и за сотню судеб. Шаг за шагом – приближайся, не бойся оступиться или упасть, – ты здесь не за этим. Каждый шаг уже продуман и понят.

А теперь поберегись! Вот так. Иди дальше, тебе лучше не спрашивать о том кому ты только что загородил путь – ты все равно не поверишь. Не оборачивайся. Досадная случайность – такое бывает раз в миллиард судеб.

Тебе лучше не заглядываться по сторонам. Тут роются миллиарды разных существ из миллиардов разных миров, странников, заблудших сюда по глупости или по корысти. Многие давно потеряли остатки былого разума и бродят без цели. Лучше не будь как они, слушайся.

Вот, мы уже ближе. Теперь смотри внимательнее. Ты можешь рассмотреть Цветок. Видишь темные пятна на его листьях? Да, ты угадал, их много. Очень много. И станет еще больше со временем. С этих листьев и собираются рои самых разных безумных существ, которые больше не могут обитать в своем доме. Одни перебегают с листка на листок, ищут пристанище, или ответы на загадку о том, как же исправить ту беду, пришедшую в их дом. Или как спасти этот дом, чтобы горькая участь не постигла еще и местных обитателей. Все попусту, конечно. Каждый шаг уже продуман и понят.

Но раньше были и другие Цветки. Но так далеко мы заходить не будем. Твоему разуму хватит и этого.

А теперь остановись. Дай Нам получше рассмотреть тебя, мальчик.

* * *

Небо плыло перед глазами грязным закопченным покрывалом. Крес рассеянно поморгал – в голове пустота и неясность. Руки-ноги словно прибиты к земле, нет сил пошевелить даже пальцем. Небо оказалось деревянной крышей, черной от копоти.

Над ним склонилось лицо молодой девушки со слишком человечными чертами. Ее милый, родной облик портили разве что хищные глаза, в глубине которых плавали две алые точки. Крес довольно долго вглядывался в них, не в силах понять, отчего они кажутся ему настолько пугающими? Но оно исчезло в то мгновение, когда он почти нащупал разгадку, признал черты, почти закричал. Обросло волосами, заострилось и стало дикой, животной мордой, с длинными, желтыми клыками. Чудище открыло пасть и вывалило на него красный, мокрый язычище. Но тут произошла третья перемена: на место звериной морды встал другой лик – морщинистый, по самые глаза заросший выцветшей рыжей бородой с обильной проседью, золотое кольцо сверкало в крылатом носу, на голове блестела потная лысина.

– Вернулся.

Этот рок’хи не двинул ни единым мускулом. Голос принадлежал кому-то другому, очень знакомому, но не сказать, что он навевал приятные воспоминания. Крес некоторое время рылся в памяти, пытаясь отыскать имя в ее закоулках.

– Ну-ка ткни в него чем-нибудь, – уже в свою очередь произнес рыжий глубоким, сильным голосом. – Бывало и такое: глаза открыл, а все равно как полено, хоть в рот ссы ему.

Кто-то поначалу осторожно, но все более настойчиво стал трясти за плечо. Крес отогнал надоедливую пятерню, как назойливую муху. Попытался поворочать языком – рот словно набили песком. Получилось «ненаво».

– Хорошо. А говорит – еще лучше! И то, что портки сухие – вообще прекрасно, – подвел итог рыжий. – Приведешь ко мне, как сможет держаться на ногах.

– Приведу.

– Про завтра не забыл?

– Нет.

Рыжий поднялся и не спеша пошел к двери. За ним по полу стелился массивный меховой плащ.

– Как твой сын? – спросил Муса.

Старик остановился на мгновение, и какое-то время молчал. Видно, ему не очень хотелось начинать разговор.

– Она старается.

С этими словами рыжий скрылся за дверью. Следом за ним в приоткрытую дверь скользнуло еще одно существо, от одного вида которого Крес сразу же покрылся мурашками.

Громадный, бусый волк, подарил Кресу взгляд голодного хищника. Облизнулся и пропал, как и не было его.

На улице пело солнечное утро.

– Что ты видел? – без предисловий начал Муса, стоило только затихнуть шагам за дверью.

Крес заскользил взглядом по знакомому соломенному полу, по шкурам на стенах, очагу и немудреному скарбу по углам. Он все еще в их доме.

– Сколько я спал?

– Четыре дня.

Крес пошевелил ногами и попытался встать. Конечности после длительного и тяжелого забытья отзывались с неохотой. Он заставил себя встать на колени и чуть приподняться. Притаившийся уголек боли все еще теплился, но двигаться было определенно легче. Однако дрожь все равно заставила его сесть на прежнее место.

– Видишь? д’ахи слов на ветер не бросают! Эти четыре дня определенно пошли тебе на пользу. Киша! – крикнул он. Без ответа.

– Киша, где тебя кхамеры носят! Ах, я же забыл со всем этим… – пожаловался он, поднимаясь на ноги и постанывая.

– Ты что все это время сидел здесь?

– Сидел, жри кхамер твои пятки, – отозвался Муса, разминая поясницу.

– А этот? – Крес ткнул пальцем в сторону выхода.

– Халса? – спросил Муса, возвращаясь на место с миской полной каши. – Нет, он приходил по вечерам, справлялся, как дело идет. Живой ли ты еще, сухой ли под тобой пол, хе-хе. Приняли ли тебя д’ахи? Он и в первый вечер был с нами, только ты его не видел.

– Это был Халса?!

– Он самый, – Муса передал ему миску со слипшимся комком каши на дне. – Мстить ему будешь потом, когда я разрешу! А пока – рассказывай, что видел и что тебе говорили д’ахи.

Крес сунул ложку холодной каши себе в рот и прожевал. Он сам не особо понял, что происходило с ним за эти четыре дня. Поначалу посчитал, что и рассказывать особо нечего, а потом поймал себя на мысли, что прожил там целую жизнь.

Он описал это безумное путешествие как смог, насколько хватило его куцего воображения. Муса молчал, слушал, не перебивая, и не спускал с него глаз. Потом пустился с расспросами, на большую часть которых Крес либо не мог внятно ответить, либо ссылался на провалы в памяти, хотя сам помнил больше, чем мог описать словами. Видел он что-то отдаленно напоминающее цветок со множеством лепестков – небывалых размеров. И странных существ, ползающих по ним, словно насекомые. Были среди них вполне человекоподобные твари, но были словно сошедшие с полотна безумного художника. Того “странника”, как его назвал то ли его проводник, то ли сам Крес, – с чьего пути он так поспешно отскочил, разминувшись буквально на шаг, – он бы не взялся описывать. Как и проводника, который болтал всю дорогу. Крес не мог определиться – было ли это отдельное от него существо, или он сам копался в своих мыслях и указывал себе дорогу. То ли проводник жил внутри его, просматривал все его воспоминания как книгу, жил им и был им. А то ли это был он сам, Крес, – от начала до конца. Полная неразбериха.

Там были еще существа. В конце пути. Но происходящее с ними он не мог описать иначе как один бесконечный поединок-исследование. Они препарировали его и поглощали. Потом отрыгивали обратно и снова препарировали. Он всячески сопротивлялся, но тщетно: существа были сильнее. Спрашивали о чем-то важном и неважном, как казалось Кресу, но каждый раз продолжали свою игру. Потом через какое-то время (месяцы? годы? мгновения?) они отступили, и Крес пошел обратно, уже один. Вот этот участок своего пути Крес не смог вспомнить, как не пытался. На память осталось только ощущение разочарования, пустоты, унижения. Он уходил, зная, что все было напрасно. Но уходил беспрепятственно.

Мусе, похоже, и этого было достаточно.

– Так и знал, что не зря приказал штопать тебя и правильно понял волю д’ахов! – подвел он черту. – Это хорошо.

Муса устало помассировал глаза, поднялся и протянул Кресу трубку с кисетом:

– Хорошо, что сомнения исчезли, – сказал он. – Можешь отдыхать пока, но из дому ни шагу.

– Зачем снова?.. – у Креса аж глаза полезли на лоб. На трубку он и глядеть боялся. Но в кисете был другой порошок. Зеленый.

– Чтобы мне лучше спалось по ночам! – пробурчал Муса и побрел к своей лежанке. – Все эти дни ты лежал тихий как младенец, даже портки не обмочил. А у меня завтра тяжелый день. Очень тяжелый день… – бормотал он почти бессвязно.

– А что будет завтра? – спросил Крес.

Муса спал.

* * *

На первый взгляд завтра оказался самым обыкновенным днем. Утром Муса, как водится, ушел еще засветло, но с его уходом в доме повисло какое-то звенящее, гнетущее ожидание. На прямой вопрос дед отмахнулся и заворчал, чтобы Крес не лез не в свое дело, мол, его главная забота – это молчать и ждать, пока д’ахи не закончат с его телом.

Вечером перед очагом собрались Крес, дед да троица сорванцов. Супругов отчего-то не было. В скромном кругу они и доели вечернюю порцию в молчании, а потом разлеглись по постелям. Крес побоялся продолжать не так уж ему и нужный разговор и отправился к себе. Пусть секретничают, ему-то что за дело куда делись Киша с Мусой.

Когда все затихли, он отметил про себя, что в доме стало как-то непривычно тихо. Дело было даже не в молчании ребятни, и не в отсутствии Мусы с Кишей. Дело было в люльке – она висела, слегка покачиваясь, одинокая и заброшенная. Никто из домашних за весь вечер даже не повернулся в ее сторону.

За стенами выл ветер, пробуя дом на зуб. В какой-то момент по крыше застучали тяжелые капли. Как назло сна не было ни в одном глазу – Жажда еще вгрызалась в его мозги, но силы ее уступали место обычной усталости. Сделав пару затяжек, Крес попытался прогнать Жажду, отрешиться от мыслей.

Домочадцы постоянно елозили в постелях – им тоже не спалось. Дед то и дело вскакивал и замирал у окошка, что-то бормоча себе под нос, ковылял обратно. Затихал, глядь – а он снова у окна чешет свою плешь. Сошка, глядя на него, не выдержала и разрыдалась, а брат с сестрой принялись ее утешать. Васса вытирал слезы, Алька гладила сестру по голове и шептала что-то ей на ухо. Так они и уснули в обнимку втроем.

В финале этой мучительной, тревожной, длинной ночи за дверью послышались торопливые шаги. Впуская за собой ненастье, в дом влетел Муса. Киша висела у него на руках, уткнувшись в плечо, дрожала и бормотала что-то. К ним подскочил старик и без лишних слов принялся укладывать псоглавку в постель. Ей тоже дали курить, и вскоре дым унес ее сознание прочь.

С того дня детского плача Крес больше не слышал. Люльку сняли и убрали с глаз долой.

Глава XII. Знакомство с алхимиками

Садовник еще немного поработал совочком и критически осмотрел свою работу. Существо спало, его дыхание было спокойным и ровным. Значит, ничего страшного не произошло.

Он поднял фонарь повыше и по-хозяйски двинулся дальше, высвечивая из мрака еще десятки спящих бедолаг, оформленных в аккуратные грядки. Иногда останавливался, опускался на корточки и доставал лопатку. Викта с нарастающим ужасом наблюдая за каждым его шагом – что случиться, когда он решит посмотреть как дела у новенькой? Увидит развороченную землю, слезы на лице…

Садовник двигался по своим угодьям, еле слышно насвистывая какую-то веселенькую мелодию, а Викта все больше погружалась в пучины паники. Несчастная нитсири слишком слаба, чтобы самостоятельно выбраться из этой западни, не говоря уже о том, чтобы наскрести достаточно сил для сопротивления. Те глупые попытки разбросать землю были не более чем истерикой человека, очнувшегося в закрытом гробу и пытающегося расцарапать крышку ногтями. Даже если ей и удастся раскопаться, на то, чтобы выбраться на поверхность, минуя этого типа, потребуется нечто большее, чем полудохлое человеческое тело.

Слишком человеческое.

Слабое, неразвитое тело шестнадцатидетней девчонки. Викта уже устала ненавидеть себя за то, что родилась такой жалкой и слабой…

А свет между тем становился все ярче. Интересно, как этот урод отреагирует, увидев развороченную грядку и нитсири в сознании, трясущуюся от ужаса? Едва ли набросится на нее с расспросами. Что это за жидкость, которой он спаивал ее соседа? Явно не простая вода, а какое-то снадобье, способное отправить нитсири обратно в мир грез, из которого ей уже не выбраться.

Она повернула голову и внимательно присмотрелась к телу справа, но не смогла ничего разглядеть не только из-за темноты, но и из-за плотного слоя белых шляпок, которые покрывали его с головы до пят. Похоже старожил. Интересно, долго ли он здесь лежит, и во что превратились его внутренности?

В изнеможении она продолжала следить за путешествием фонарика, пляшущем в темноте, высвечивая одну ухоженную грядку за другой. Все ближе к той, кто расстроит его намного сильнее прочих. Ей на мгновение показалось, что в голове что-то сдвинулось, и она немедленно потянулась к затоптанному кострищу своего Таланта. Сунулась в холодный пепел и проникла глубже, замирая всем сердцем, желая почувствовать хотя бы призрак тепла. Небольшое усилие и она задержит его на пороге, за которым терпеливо ожидает смерть. Оно стоило ей нескольких мгновений перед тем, как свет коснулся ее кожи, обещая слишком горькое поражение.

В ушах пульсировала кровь на пару с неторопливым звуком шагов, который с каждым ударом уставшего сердечка отдавался в висках. Ближе.

Но к своему несчастью еле тлеющий уголек, живущий глубоко в мозге, если и был, то он не внял ее мольбам. То ли был слишком слаб, то ли вовсе пропал безвозвратно. Викта чуть не завизжала от ужаса, когда кожу обжег свет фонаря, а шаги стихли прямо над ней, обещая страшное наказание.

Несколько долгих и тяжелых ударов загнанного сердца она лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать как можно ровнее, чтобы не выдать себя раньше времени. Пальцы словно вросли в землю пятью упрямыми корнями и предательски подрагивали. Викта чуть не захлебнулась от слюны, которая затычкой встала в горле. Вот-вот сейчас! Сейчас он закричит, увидев, что она пыталась выкопать себя.

Свет задрожал, придвинулся ближе, высушивая капли пота на ее сжатом в комок лице. Вопль. Она ждала вопль, ведь эта драная сука попыталась сбежать! Что она сможет сделать без своего Таланта? Не надавать же ему пощечин?..

В нос ударил запах масла, ее лоб исходил капельками пота – фонарь теплился совсем близко, паренек замер прямо перед ней и чего-то ждал. Должно быть, осматривает ее грядку и не может поверить, что кто-то оказался в сознании и смог проделать такое?

– А я думал, что потерял тебя… моя милашка, – услышала она совсем близко его высокий, ломающийся голосок, и от неожиданности чуть не вытаращила на него глаза. Этот голос явно принадлежал очень молодому человеку. Юноше…

Не в силах сдерживать себя, она чуть приоткрыла веки, не смея даже вздохнуть от сотрясающего ее напряжения. Длинная, изломанная тень была совсем рядом и что-то делала руками прямо перед собой. Больше нитсири не смогла разглядеть, слишком яркий свет исходил от фонаря, который парень поставил, чтобы он светил точно в лицо Викте. Ее глаза быстро начали слезиться, и она поспешно сомкнула их вновь. Сеншес, что же происходит? Что ему надо, почему он не уходит? Достает свое проклятое снадобье?!..

Она услышала еще какой-то непонятный звук, который заставил ее снова в недоумении приоткрыть веки и тут же зажмуриться, внутренне обругав себя за поспешность и отсутствие выдержки. Что бы ни происходило сейчас, какой бы звук ни коснулся ее ушей, нитсири придется сохранять железный контроль, дабы этот парень ничего не заподозрил и принял ее за бессловесный овощ. Только так она сможет продержаться в сознании и дождаться того момента, когда останется одна.

Нечто большое закрыло свет, который пробивался через веки. Он был совсем близко.

– Моя красавица… – услышала она у себя над ухом его горячий шепот и облилась волной мурашек. А потом мир взорвался вдребезги, и она чуть не сгорела от омерзения. Ее плотно сжатых губ коснулось нечто теплое и влажное. Некоторое время оно елозило по ним, кусаясь и стараясь протолкнуться дальше. Викту с головы до пяток бросало то в жар, то в холод, вслед каждому его движению. Если бы она лежала при ярком дневном свете, только слепой не заметил бы, что нитсири вся красная как свекла, но по счастью даже с фонарем тут слишком темно, чтобы юноша мог что-то заподозрить. Она надеялась на это.

Наконец, парень чуть успокоился, и Викта было решила, что подонок уберется восвояси, но тут в ее рот проникло что-то еще более влажное. Прошлось по зубам и полезло дальше. Викта с трудом сдержалась, чтобы не сомкнуть зубы. Нет, нельзя. Мелкий выбл…!

Он хозяйничал у нее во рту довольно долго, чуть не задушив нитсири своим прокисшим дыханием. Укусил ее еще пару раз побольнее и оторвался, лизнув напоследок. Нитсири пришлось сглотнуть вязкую, отвратительную жижу, в которую в мгновение превратилась их общая слюна. Она бы с удовольствием сплюнула ее в лицо этому мерзкому подонку. Нитсири, держись! Вспомни самое главное, чему тебя научило общение с абель Ро – контроль и выдержка. Ну, говнюк мелкий…

Над ней снова что-то зависло, полностью закрыв свет фонаря, который она почему-то воспринимала своим единственным союзником. Сквозь опущенные веки теперь не проникало даже самого небольшого его лучика.

На лбу сжались пальцы, зафиксировав ее словно тисками. Чертов ублюдок, что он…

И тут в ее рот совершенно бесцеремонно скользнуло нечто большое. Намного больше чем прошлый гость. Настолько больше, что ей пришлось полностью открыть рот, чтобы впустить его. Он был толще, здоровее и... горячее. Твердая, обжигающая, дурно пахнущая штука заполнила почти всю ротовую полость, упершись круглым концом в ее небо. Викта начала громко сопеть и задыхаться, почувствовав, что оно постоянно дергается и пульсирует, на глазах выступили слезы. Это… это…

Тут оно начало двигаться. Все быстрее и быстрее. Ее голову, чуть приподняв, начали шевелить в такт движениям, нежно поглаживать. Нет, нет…

Это получилось почти непроизвольно. Почти случайно. И ее уши заполнил крик, страшнее которого она не слышала никогда в жизни.

В лицо брызнуло чем-то горячим. Викта откинула голову, плотно сомкнув зубы в замок. Большой твердый кусок плоти все еще у нее во рту! А челюсти свело судорогой, и их не получалось разжать. Она открыла глаза – увидела обезображенное от боли лицо вопило во все горло не в силах остановиться. Парень сидел прямо на ней, широко расставив ноги, между ними все было залито кровью.

Она отвернулась от этой кошмарной картины и смогла-таки выплюнуть нечто белое, окрашенное все той же кровью. Мерзость!

Парень заверещал еще громче, еще отчаяннее, каким-то тонким девичьим голоском, и попытался отодвинуться от нее, но не удержался на ногах и свалился, пустив в потолок неуемную кровавую струйку. Викта, дрожа всем телом, растерла кровь по губам и закашлялась от железного вкуса крови. Кровь была повсюду. Она залила всю ее грядку. Капли продолжали щелкать ее по лицу.

Пока парень заходился визгом и перекатывался с места на место, щедро поливая грядочки, Викта пядь за пядью разбрасывала землю, стараясь не отвлекаться и не смотреть по сторонам. Рука занемела и плохо слушалась, но нитсири подумает об этом позже. Садовая лопатка, которую парень оставил рядом с фонарем, оказалась очень кстати. Юноша пищал, стонал и булькал все жалостливей, срываясь на визг.

Разбросав землю, нитсири попыталась подняться и тут же бухнулась обратно, обливаясь его криками, как водой из ушата. Сил хватило только на то, чтобы подтянуть затекшие ноги к груди. Пот градом сдабривал развороченную землю. Встать. Только бы встать, остальное неважно…

Встала на четвереньки и увидела перед собой зареванные, одичавшие от боли глаза. Парень, постанывая попытался отползти подальше. При виде такой прыти, ее всю мгновенно затопило слепой злобой. Викта бросила попытки подняться – падения оземь точно не переживут ее слабые косточки – плотоядно облизнула соленые губы и принялась на карачках ползти к своему обидчику, совершенно не понимая, что сделает, когда дотянет до цели. Парень же, – завопив не то от боли, не то от страха, – отползал все дальше, но озверевшая нитсири не отступала. Ее вела черная, блестящая кровавая черта.

Он зажмурился и горько зарыдал, пытаясь прикрыть окровавленными руками срамное место. Наконец вцепившись в его мокрую рубаху, Викта притянула себя поближе и принялась лупить его лопаткой по лицу с каким-то остервенелым удовольствием. Отбросила лопатку и с еще большей ненавистью принялась стаскивать с парнишки портки.

Юнец завыл еще горше и отчаянней, сворачиваясь липким калачиком. Зарываясь лицом в кровавую кашу, в которую превратилась земля под ним, он затрясся в судорогах. Его рот открывался и закрывался – наружу доносились какие-то нечленораздельные звуки-слова. Видя как Викта сует ноги в его окровавленные штаны, он перевернулся на другой бок и в бессилии оттолкнул нитсири, выбив и у нее последние силы. Она рухнула наземь, не переставая бороться со штанами.

Стоило ей затянуть ремень потуже, как мысль о побеге показалась ей убогой и дикой. Ее словно ударило чем-то, она откинулась на землю и затряслась всем телом. Что она наделала?..

От потрясения нитсири не могла пошевелить даже пальцем и, не переставая, сплевывала тугую, вязкую кровавую слюну. Грудь чесалась, но это было последней из ее проблем.

Сил долго не находилось. То, что когда-то теплилось в ней, еще долго не придет, нечего было и надеяться пробудить Талант в ближайшее время. Она исчерпала колодец до капли, изодрала его дно своим жадным ведром. Из носа текла обжигающая стальная жидкость, но боли не было. Был только зуд и паразиты, облизывающие ее пальцы на ногах.

Трясущимися руками нитсири начала стряхивать с себя остатки жирного перегноя, но только размазывала грязь по коже. Хоть как-то ее замерший в оцепенении разум пытался вернуть ей волю к жизни.

Она была все еще жива. Жива. Жива. Жива. Жива. Жива…

Грудь чесалась. Почеши ее, сука! Пальцы охотно сунулись под кожу, где ее ждут не дождутся голодные черви.

Она запустила пальцы в волосы. Которых почти не было. Макушку грубо обкорнали едва ли не наголо, словно нитсири была овцой. Или мальчишкой.

Это ее даже рассмешило. Она теребила свою обезображенную, больную головку, прижав трясущиеся колени к груди и хохотала.

Викта! Викта! Где же ты и твой завтрак?!

Она открыла было рот, но наружу не вышло ни звука. Это был безумный, молчаливый, отчаянный, неслышимый плач. Он пел в ее ушах, в ее мозгу, внутри ее головы, словно гулкий язык похоронного колокола.

Нарыдавшись, она подавилась им. Размазала кровь и грязь по лицу и поползла искать выход, двигаясь наощупь. Слишком слабая, чтобы ходить.

– Подожди, – пискнули ей в спину тихонько, жалобно. – Подожди, не бросай меня…

Она не ответила, ползла, выбирая дорогу пальцами, вгрызаясь в землю лопаткой. Фонарь они должно быть раздавили, и он давно затух.

Где-то здесь должен быть выход. Хоть вокруг и была страшная вонючая духота, но Викта ощущала легкий холодок с подветренной стороны. Где-то там, в проходе, который не могли разглядеть ее заплаканные глаза, зияла дыра наружу – к свету, к свежему воздуху и к жизни.

Вскоре нитсири нащупала лестницу и поползла наверх, переваливаясь по истертым ступеням, чертя лопаткой по твердому камню, словно она взбиралась на скалу. Где-то в середине пути она облокотилась о грубую стену и застыла. В голове горели тысячи свечей, внутри и снаружи ее истязал жар. Она явно была больна и телом, и душою.

– Вернись! – потухал слабенький писк внизу жаркой бездны. – Не бросай меня здесь!

И снова накатило. Она не могла больше плакать, лежала на ступенях и терла себе грудь – старалась содрать с себя последнюю землю вместе с зудящей кожей. Бездна все звала ее, срывая голосок, но нитсири не слушала.

Грудь умоляла избавить ее от этого мучительного ощущения, словно в нее долго и упорно втирали перец. Ногти больно впились в кожу, завозились по груди десятью злобными скорпионами. Это безумие продолжалось довольно долго, ее грудь горела не только от зуда, но и от боли, которую она причиняла себе сама, пытаясь унять жжение.

На вершине черной горы Викта оказалась нескоро, только чудом не скатившись вниз, обратно под землю, которая не переставала взывать к ней. Навалилась на плотную дверь и вылезла наружу. Поверхность встретила ее облегчающей прохладой и лучами хмурого, блеклого солнца.

Нитсири протерла глаза, поморгала привыкая к свету, но еще долго не могла надышаться и понять, что видит перед собой и почему у нее кружится голова.

Вниз по склону чудесной долины лежало огромное белое озеро, над которым клубился ленивый пар, застилая собой все, куда хватало глаз. Выше в белесой дымке смутно проглядывались макушки деревьев, чернели острые горные пики.

Викта, пошатываясь словно в стельку пьяная, прикрыла дверку и поковыляла к берегу, желая оказаться подальше от этого жуткого сада. Каждые пять шажков она садилась на землю, чтобы перевести дух и растереть ноги, затем не без труда вставала и двигалась дальше. Утренняя прохлада, которую не смог прогнать даже жар, дышавший из земных недр, придавал сил ее разбитому телу.

Не успела она оказаться у берега, как из клубов пара выплыла хижина, чернеющая посередине странного озера. Из небольшого оконца Викте что-то подмигивало, как бы приглашая заглянуть на огонек. Ему вторила и скособоченная дверь, которая была чуть приоткрыта. Cудя по струйке дыма, которая выходила из трубы и разбивалась о горячий воздух, хозяева были дома.

Викта не дошла до воды десяти шагов, замерла на горячих камнях. Добраться до хижины можно было по узкому мостику, но на нем ее нелепая фигурка в штанах не по размеру будет как на ладони, если хозяин решит выглянуть в окно. Неподалеку на боку лежала лодка, упершись носом в каменную кручу, но у Викты не было ни шанса столкнуть ее в озеро.

Потоптавшись на месте, нитсири протолкнула слюну на дно пустого желудка, нагнулась и подняла с земли тяжелый, прогретый столетиями булыжник. Взвесила его в нетвердой руке и медленно побрела по мосту, каждый шаг вздрагивая до мурашек, когда она ловила на себе блеск этих странных, вытянутых окошек. Что-то недоброе скрывалось за ними и только и ждало, когда нитсири скрипнет дверью…

Викта поежилась, невольно представив как нечто нагло и плотоядно облизывается, осматривая ее с головы до пят, замирая в ожидании момента, когда бедная овечка сунется к порогу. На середине моста на нее ледяной волной накатила паника – она чуть не выронила свою каменюку. Оказавшись под крышей, что она, полуголая, напуганная и обессиленная нитсири собиралась делать? Попросит поесть да место на полатях?

Затолкав сомнения подальше, она прибавила шагу и, наконец, ступила на крыльцо. Уже у двери Викта затравленно обернулась к лесу, обступающему долину со всех сторон. Дорога у нее была лишь одна.

Она толкнула дверь и тут же прокляла себя и свою заячью душу, ожидая оглушительно визга ржавых петель. Но дверь поплыла внутрь темного помещения на удивление плавно. Викта придержала ее, чтобы та не грохнулась ручкой о стену, стерла со лба жирный пот, отбросив мысль забыть о глупой затее и бежать куда глаза глядят.

Задержав дыхание и пугаясь бешеного стука в груди, Викта перенесла вес на ступню, сделала второй нетвердый шаг. Ее встретила тишина, только какой-то неприятный звон раздавался где-то на грани слуха. Не успела нитсири пропасть за дверью, как ее спину снова кольнула паническая иголка. Она обернулась – к лесу, ожидая увидеть отвратительную черную рожу, которая высовывается из кустов и облизывает свой зубастый рот. Но нет, деревья замерли и ждали чего-то.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, Викта с трудом перевела дыхание и, двигаясь по стеночке, пересекла сени. Из жилых комнат нечто жалобно звенело, словно кто-то бил по наковальне небольшим молоточком – этот стук она ощущала всей кожей.

Викта приблизилась к двери и аккуратно, подушечками пальцев, подала дверь на себя. Следом раздался скрип, когтем цапнувший ее сердце.

Звон сразу же оборвался. Ее душа застонала.

– Что-то ты долго... – проговорили хриплым прокуренным голосом.

Нитсири, скованная ледяным ужасом, затаилась на пороге, не в силах шелохнуться. «Беги! Беги, дура!» – орало, визжало, грызло ее в висок. «Куда?.. Куда?.. Куда бежать?» – долбилось в черепушку с другой стороны. И вправду. Страшным усилием воли она заставила себя не поддаваться панике.

За дверью звон раздался вновь. Викта перевела дух, перехватила камень, который показался ей не таким грозным. И почему она не прихватила булыжник побольше?..

– Ну чего ты там телишься? – кипятился хозяин. – Подкормил головастиков? Так заходи, дело есть.

Едва сознавая, что собирается делать дальше, она ступила в крохотную каморку, половину которой занимал стол. В три погибели согнувшись над столешницей, спиной к двери сидел седой лысоватый мужчина – гигантских размеров, настоящий великан с седой бородой и потной лысиной. Как они жили вдвоем с тем парнишкой, представить было сложно. В комнатке не развернуться – так сильно она была стеснена полками со стеклянными колбами, баночками с корешками, разложенными тут и там алхимическими инструментами. По стенам были развешаны пучки пахучих трав, засушенные лапки и хвосты животных. Дальнюю стенку занимала приставная лестница, ведущая на чердак.

– Иди, поможешь мне, уж больно упрямая зараза…

Викта, дрожа от страха, сделала неуверенный шажок. Под стопой сразу же предательски скрипнула половица.

– Всю ночь с ним просидел. Уж не знаю, что и думать! Чего с ним не делаешь, ничего не берет. Жарил его, колол, растворял – все без толку. Крепкий гаденыш!

Пахло спиртом. Щипцы, скальпели, иголки, крючки – чего только не было раскидано в рабочем беспорядке, поверх которого гарцевали черные длинные пальцы алхимика. Викта представила, как они сжимаются вокруг ее тоненькой шейки, но не успела испугаться, казалось, в сотый раз за это отвратительное утро, как на глаза ей попался…

Он!

В маленьких тисках был зажат ее камень, недовольно сверкающий красным глазом. Великан кряхтел и пыхтел в попытках вскрыть его зубилом, приноравливая для нового удара небольшой молоточек.

– Уж очень хочется узнать, что там внутри – всю ночь корпел. Чем я его только не заливал, полночи палил в тигле, а ему хоть бы хны! Чудную вещь та девчонка с собой несла, – бормотал он себе под нос, а у нитсири в душе закипала черная злоба. Изверги, мучители, нелюди… а теперь еще и воры?!

Отбросив всякую осторожность, Викта бросила булыжник на неприбранный тюфяк и нащупала в сенях рукоять молота. Инструмент оказался довольно тяжелым, но гнев придал ей сил – она взвалила его на плечо и вернулась в комнату.

– Фух, зараза… – выдохнул алхимик, откидываясь на стуле и похрустывая позвонками. – Ничего гада не берет, чтоб тебя вши жрали!

Алхимик резко повернулся на табурете, и Викта от неожиданности чуть не упустила молот. Но он не бросился на нее с кулаками – зажмурился, снял огромные телескопические очки, которые лежали на его заросшим синей бородой лице, и принялся протирать уставшие глаза.

– Ты это, малой, – говорил алхимик, пока скреб глаза. – Коня той девахи расчесать забыл? Из лесу – чучело-чучелом. Я же тебе вчера говорил, что зверь сам себя не почистит.

Он вновь водрузил массивные окуляры на место. Викту пробил холодный пот, когда эти громадные воспаленные глаза, которые, казалось, с трудом умещаются даже на таком широком лице, уставились прямо на нее.

– Ты чего это оглох?.. – спросил алхимик, забавно хлопая ресницами, увеличенными раз в пять. Хотел было еще раз продрать глаза, но резко изменился в лице.

И тут Викта с пронзительным визгом уронила молот прямо на его недоуменную физиономию. Очки разбились вдребезги, великан полетел на пол вместе со всем своим богатым инвентарем. Гром поднялся такой, хижина едва не подпрыгнула на месте.

Окровавленный инструмент прошил пол, только чудом не врезавшись нитсири в ногу. Сама негодяйка бухнулась рядом. Этот удар забрал все ее силы.

Поверженный великан заворочался, протяжно застонал и начал медленно вставать. Молотом ему сорвало здоровый кусок кожи со лба – окровавленный лоскут закрывал половину лица. Понося нитсири последними словами, он поднялся на ноги, готовый размазать чертовку по полу. Кровища хлестала, заливала покрасневший обезумевший глаз и слипшуюся бороду.

Отползая от него в сторону, нитсири елозила по полу, пытаясь найти хоть что-нибудь напоминающее оружие. До молота ей было уже не дотянуться – полуослепший алхимик рычал и крушил все, что попадалось ему под руку, и чем больше он рвал и метал, чем громче кричал от боли.

Пальцы Викты сомкнулись на ножке табуретки, которая еще недавно подпирала массивную задницу, и она не целясь швырнула ее алхимику в голову. Табуретка отскочила, подбив ему второй глаз. Полностью ослепнув, великан взвыл и ринулся на Викту, рассчитывая раздавить ее всей своей массой, но неудачно наступил на разбитую колбочку, заплясал на месте и с грохотом полетел на пол, напоминая раненного медведя, которому не повезло разбушеваться в посудной лавке. Однако снова заерзал на месте, пытаясь подняться.

Увы, Викта сама себя загнала в угол. У нее оставался единственный путь к отступлению – по лестнице и на чердак. Даже не подумав, что загоняет себя в смертельную ловушку, она белкой взобралась наверх, подальше от озверевшего великана.

Под крышей оказалось еще теснее. Никогда не метенные полы устилали горы рухляди, а до потолка легко было даже не разгибаясь дотянуться рукой. Невысокая нитсири мгновенно впечаталась головой в несущую балку, заработав себе лишний синяк, разодрала плечо о гвоздь, порвала коленку, но все же отползла подальше от люка – в темноту, где была настоящая парилка.

Забившись в уголок, нитсири пригнулась к полу и с замиранием сердца принялась слушать, как алхимик продолжал разносить свою лабораторию, ругаясь и проклиная ее в полный голос.

– С такими увечьями далеко не убежишь, – одними губами пробормотала Викта.

Впрочем, и у нее самой не было выбора. Надежда выбраться из хижины через чердак разбилась сразу же – наружу вело только маленькое слуховое оконце, через которое ей нипочем не пролезть. Оно словно с издевкой подмигивало ей лучиком дневного света. Тупик.

И как будто этого было мало – она сидела на чем-то мягком и колючем. Показалось, что нитсири щупает кучу пушистой шерсти, которую алхимик высушивал на чердаке. И чем дольше эта шерсть щекотала ее кожу, тем торопливее колотилось ее сердце. От страшной духоты ее затошнило.

– Где ты? Где ты, сука? – гремел алхимик внизу, а Викта уже летела к люку, когда ее мозг кольнула догадка. Шерстью на чердаке могли быть только волосы.

Но нитсири опоздала. Стоило ей сунуться назад, как лестница закачалась и затрещала – над краем люка показалась окровавленная лысина. Остановиться уже не смогла – рухнула прямо на алхимика, и они оба полетели вниз.

Приземление было не из приятных. Но Викте повезло куда больше – массивная туша алхимика послужила нитсири подушкой. Подскочив на его пузе, она встала, обливаясь потом, слезами и саднящей болью в разбитых коленках, и ее скрутило как жгутом. Будь у нее внутри хоть крошка, она с удовольствием бы проблевалась.

Великан распластался на спине и безвольно хлопал оставшимся ему глазом. От второго мало что осталось, кроме кровавого синяка. От лица тоже. Из страшной раны на лбу кровь сочилась не останавливаясь, залив алхимика до пупа. Прямо под головой лежал молот, к которому алхимик “удачно” приложился затылком.

После такой раны Викта едва ли смогла бы встать. Но алхимик упрямо гнул свое – рычал и медленно поднимался, шаря руками.

Молот она подхватила без сожалений. Он был все так же тяжел – ей стоило большого труда поднять его над головой и опустить на макушку алхимику. Во второй раз страшный инструмент всем весом влетел негодяю в лысину. Удар вышел такой, словно она била по свежему фрукту. С него сорвало еще один шмат кожи вместе с остатками волос. Единственный глаз мигом закатился за верхнее веко – его хозяин мешком повалился на пол и затих.

Наконец-то эта чертова хижина погрузилась в тишину.

Нитсири еще долго не двигалась с места – стояла занеся молот над головой и готовясь бить в третий раз, если мерзкий амбал только подумает дернуться.

Но ему песенка была спета. Викта попятилась и напоролась на битое стекло. Комната напоминала настоящее поле боя. Бутылочные осколки раскидало по всему полу, угрожая ее босым ступням. Чувствуя себя одинокой шахматной фигурой, зажатой в углу доски, Викта беспомощно елозила глазами по полу, пытаясь найти место, куда можно было безбоязненно приземлить пятку.

И тут она увидела красноватый блеск под столом.

Сердце екнуло, и совсем позабыв о железяках и стекляшках, которые тут же бросились колоть ее мягкие места, Викта полезла под стол за камнем.

Ее камнем!

Нитсири сжала в кулачке свою драгоценность и впервые за долгое время почувствовала успокоение. Самое худшее позади.

Ее враг хранил могильное молчание. Великан распластался на полу, широко размахнувшись руками, словно хотел обнять целый мир, но не удержал его на весу.

Глава XIII. Встречи

Голова ходила ходуном, его шатало, как лодку на волнах. Но он упорно делал свои пару шагов и полз обратно набираться сил, чтобы через некоторое время пробовать снова. И с каждым днем ноги слушались все лучше. Даже старик одобрительно хмыкнул его стараниям.

Когда Крес достаточно окреп, чтобы более-менее уверенно держаться на своих двоих, он двинулся к выходу из этой душной дыры – открыл дверь и чуть было не рухнул от резкого порыва ветра. Перед домом была небольшая деревянная площадка с веревочной оградой по пояс. И море желтеющей листвы.

Каким-то шестым чувством он понял, что глаза его не обманывают. Въехав макушкой в притолоку, – теперь будет еще и шишка! – он неуверенно приблизился к ограде и глянул вниз. Новый порыв ветра и взрывной шелест листвы заставил его отступить. До земли было далеко.

Крепкий сруб из обтесанных стволов уместился в кроне гигантского рефа, окруженный венцом ветвей, словно детский домик на дереве, но раза в три больше. С соседской избой, расположенной таким же чудным способом, строение соединял подвесной мостик и целая паутина веревок и сетей. Сколько хватало глаз все окрестные рефы украшались подвесными домами, отдаленно напоминающими наросты древесных грибов. Паутина мостов связывала жилые грозди в один вечно живой узел. Или в пчелиный улей.

Головокружительная пропасть под ногами, похоже, совсем не волновала рок’хи – на ветвях как на завалинке сидели компании псоглавцев, носились по ним туда-сюда как по мостовой или прыгали с веревки на веревку, чтобы приземлиться на площадку перед домом. Ветки рефов даже связали одну с другой и приспособили под переходы, чтобы быстрее перебираться от одной избы к другой.

Крес повадился выходить наружу по нескольку раз в день и прогуливался на свежем ветерке туда-сюда, наблюдая за жизнью прытких псоглавцев, однако не спешил лишний раз подходить к ограждению, тем более пытаться ступить на раскачивающийся мостик. Местные не заставили себя упрашивать, и уже на следующий день бледный амбал стал объектом всеобщего внимания. В основном в его сторону поглядывали любопытные псоглавки со своим выводком – круглый, низкорослый и страшноватый народец со звонкими, писклявыми голосками. Самцов были единицы, их толпы появлялись на закате, стекаясь к самому высокому и толстому древу, который опоясывался пружиной ступеней и галерей, пропадающей в шапке листвы. К сожалению для Креса, получше рассмотреть скрытые в кроне загадки не было ни единой возможности, а соваться к гиганту напрямик по мостикам – чистое самоубийство. Однако для себя он решил, что если куда и наведается в скором времени, то только туда. Этот Халса, д’ахгер, – или как его там – не может не жить в доме подобном этому, высоко под небесами, поближе к д’ахам.

Затемно и Муса возвращался домой – супруга всегда встречала его верная Киша. Затащив к крыльцу добычу, накануне отвоеванную у Леса, он буквально взлетал к крыльцу по веревке, работая одними руками, словно был легким как пушинка. Подхватывал заливающуюся смехом Кишу в одну руку, мясо в другую и скрывался в избе. Крес плелся следом. Их ждал ужин, трубка и сон.

Дни размывались днями. Крес днями напролет помогал Кише по дому, чтобы хоть как-то занять себя.

– Какой ты немощный, кровопийца! – возмущалась псоглавка, толкая Креса бедром, когда какая-нибудь плошка в очередной раз выпадала из его дрожащих пальцев. – Да любая девка сделает тебя на раз-два!

Но Крес пропускал ее ворчание мимо ушей – он вознамерился таскаться за сучкой хвостом, помогать ей по мелочи, а то и насильно вырывал у нее работу, чем страшно ее бесил. Киша не оставалась в долгу за колкостями следовали тычки и грубости – ее любимым было прозвище “кровопийца”, которым она окрестила гостя с первой встречи. И чем больше сердилась псоглавка, тем сильнее Крес стремился влезать во все новые заботы, получая от этого какое-то садистское наслаждение. Через пару дней сучка уже бледнела, стоило Кресу в очередной раз направиться в ее сторону, и старалась ну хоть как-то охладить порыв этого чудака.

Однажды стариковская тяжелая рука упала на его плечо:

– Что уже ходить научился? – поинтересовался дед, подталкивая Креса к выходу. – Уверенно ноги держат? Нечего тебе горшки да плошки таскать. Баба сильная – без тебя управится. Давай дам настоящую работу.

На землю дед соскочил по веревке, ухватившись единственной рукой. Приземлился легко и непринужденно, точно седой кот. Крес подивился такой удали, но сам предпочел бы остаться наверху с Кишей и ее хлопотами.

Почесывая в очередной раз ушибленную макушку, он подошел к краю площадки и оценил свои шансы. Киша с дочерьми тем временем грузили корзины нестиранного белья и спускали к подножию рефа, где их принимал Тень. Следом все трое в мгновение ока соскочили вниз и, подхватив белье, потопали прочь. Киша вышагивала по траве, лихо виляя круглыми бедрами, за ней семенили девчонки. Тень из последних сил старался не отставать и тащил с горкой нагруженные корзины.

– Ты его там, умер что ли? – кричал дед. – Давай, спускай свою тощую задницу да побыстрее!

Крес с трудом сглотнул подступивший комок и взялся за веревку. Падать будет, ой, как далеко. Он ухватился как можно крепче, свесил дрожащие ноги и стал медленно-медленно спускаться. Пот градом катился по лбу, руки дрожали, он соскальзывал, но не сдавался – да и поздно было давать заднюю. Пропасть под ним превышала даже высоту крепостных стен Кирии, а выше их он не видел.

Коснувшись ногами земли, Крес облегченно выдохнул и отбросил веревку. О том, как ему придется забираться обратно, он и думать не желал. Сделал пару шагов и сразу уперся взглядом в два насмешливых глаза – дед стоял, зубасто ухмыляясь.

– Экий ты неловкий, хорек, – прошелестел старик. – Так до вечера тебя бы ждали, пока ты свой зад спускал бы. По этой веревочке нужно с гиканьем прыгать. Спроси Кишу, она тебе покажет!

С этими словами он подвел Креса к куче дров, сунул колун ему в руку и присел рядышком с трубочкой в зубах.

Крес засучил рукава и принялся за дело. Не успело разлететься и десятка бревнышек, как он почти выдохся, но упорно продолжил заносить топор. Работа осложнялась и тем, что колун то и дело застревал в поленьях, и его приходилось выбивать. Дед все хмыкал да посвистывал, пуская в небо колечки дыма. Наконец, не выдержал и отнял инструмент.

– Дай, покажу как надо, болезный! – буркнул он, не выпуская трубку из зубов.

Дровишки живо полетели в разные стороны – успевай только подкладывать поленца! Крес только в очередной раз подивился, как старик ловко орудует единственной рукой. Казалось, колун ему только мешает, а дед и без оного бы рубил дерево жилистой кистью.

– Так надо! – приговаривал дедок, управляясь с очередной чуркой. – Вот так вот! Бей сильнее, не мажь и отдыхай, пока летит!

Крес кивнул, забрал инструмент, прицелился и ударил, как показывали.

– Да уж… – покачал головой дед, глядя как Крес в очередной раз выбивает колун о колоду. – Бей, практикуйся, хорек! Повторишь сто раз – точно научишься! Это не за бабой горшки таскать и метелкой махать. А то крутишься за ней, словно шава какой-то.

– Да ты, дед, – бросил Крес через плечо. – Сам не дурак Кишу от работы разгрузить, а мне наговариваешь…

– Да как ты смеешь, стручок белолицый! – покраснел дедок. – Это ты меня с шавой?!..

Крес не успел даже понять, что произошло. Колода вдруг закрутилась перед его глазами, колун сам собой улетел в сторону, в рот полезла солома. Он попытался встать, но старик навалился на него всем весом, выкручивая кисть.

– Ну-ка, внучок, спуская-ка портки! – весело крикнул дед. – Себя потешу и тебя, дурака, поучу, как со стариками разговаривать.

Бок взорвался раскаленной лавиной. Крес не знал, от чего страдает больше: от того, что старый козел уселся своей тощей задницей на самое больное место, или от того, что рисовалось в воображении при слове «ремешок». Боль за утраченную гордость беспокоила его в последнюю очередь.

– Я дурак, дедушка! – закричал Крес.– Прости меня, не хотел я тебя обижать!

Старик посидел некоторое время, жамкая губами, раздумывая, прикидывая: заслуживает ли дурак снисхождения? Потом скрипнул коленями и отошел в сторону, предоставляя “внучку” возможность самому подниматься. Примерно через ведро пота Крес справился и с этой задачей.

– Вот вся вы, молодежь, такая, – сжалился старик. – Сначала несете всякую околесицу, а когда начнешь вас уму-разуму учить, охоту всю отобьете.

Крес хотел было обозвать его старым пердуном, но вовремя прикусил язык. Все же старик был с ним по-своему ласков, несмотря на постоянное ворчание. Однако руки так и чесались наградить его хорошей затрещиной.

– Давай, иди – продолжай, – ткнул старый псоглавец в колоду трубкой. – И не балуй со старшими. Паррразит, а?

Снова топор впустую вошел в полено. Снова дед закряхтел сзади.

– Ну что ты телишься?! Прямее надо бить, прямее! А то ты как будто бабу поучаешь – наотмашь! На лежанке будешь так. Не, тут своя наука нужна! Вы чего там у себя – откуда ты там? – совсем ничего не умеете?

– Да как-то не приходилось, – ответил Крес, разбив таки упрямый чурбачок. – У нас свои заботы.

– Баб за сиську мять и сало деревенское жрать? – хихикнул дед. – Передохни, дружок, а то ты так запыхался, на тебя смотреть страшно – на девку свою похож, аж страсть. Худющая она у тебя, кости одни. Что же ты ее голодом морил? Или ваши бабы все такие?

– Поверь, дед, увидел бы ты иных наших баб, сильно бы удивился. Они мастерицы удивлять. Ты, я вижу, уже не хромаешь?

– Ага, – расплылся в улыбке дед и хлопнул себя по коленке. – Несколько зим проклятая меня доканывала. Как похолодает, так начинает ныть. Ходить не мог – так нога болела. Думал, слягу, а там все – отнесет меня Муса в лес, где мне немощному и самое место. Но после д’ханки, как рукой сняло. И откуда ты достал такое сокровище?

– Ниоткуда. Мы жили вместе... А потом… случилось несчастье и пришлось уйти.

– Сюда?! Серьезное, наверное, дело было, раз ты ее в такую глушь потащил. Ума бы у нее попросил прежде, чем из дома выходить-то!

– Смешной ты, дед.

– Чего?

– Смешной, говорю. Веселый.

– Вот и славно, хорек, – помахал трубкой дед. – Только от работы не отвлекайся. Дровишек д’ахи много подарили. Колоть, не переколоть, а зима близиться!

И Крес колол, набивая руку. Вскоре дровишки начали разлетаться охотнее, пусть не так шибко, как из-под дедовской руки, но собой он, в конце концов, оказался доволен.

На мостках загомонила ребятня. Они с интересом наблюдали за диковинным чужеземцем: высоким, рыжим и белым как мел, разбитым ссадинами и синяками, исходящий потом от тяжелой работы, который при этом не боится смотреть им в глаза. Они окликали его и предлагали поиграть с ними, но Крес не обращал на малышню внимание. Проходящий мимо престарелый псоглавец принялся покрикивать на детей: мол, этот белый и проклясть может! Крес как нарочно проводил его взглядом, состроив наиболее паскудную рожу. Тот сплюнул и был таков.

– Нарываешься, хорек. Нарываешься, – хмыкнул дедок, попыхивая трубочкой. Он все покуривал и посмеивался неловким движениям гостя. – Так и по голове получить немудрено.

– Пусть только попробуют, – бросал Крес на каждый удар. – Кишка тонка.

– Я могу попробовать. Еще хочешь?

– В другой раз.

– Коли-коли! А на соседей не пялься. О тебе и так бабоньки всякое рассказывают: мол, кое-кто видел, как ты по чужим дворам лазаешь, старух пугаешь, солому воруешь с крыш да кровь у скотины сосешь. Что скажешь?

– Дуры.

– Вот и я говорю – простушки! А потом к д’ханке бегут, просить за своих детишек, чтобы их от хворей спасала. Ты ее притащил, а они у нее пользуются. Смешные.

– Ей, Крысолов! – ребятня вернулась. – Иди к нам!

– Вот, паразиты. Иеасса!– крикнул дед, вскакивая с вязанки. – Хочешь помочь? Так мы быстро!

Стайка детишек со смехом мигом рассосалась по округе.

– Ремня очень любит, паразит, – сплюнул дедок. – Ишь, пропал, как и не было его. Не удивлюсь, если Васса тоже бегает где-то рядом, от работы отлынивает. Прямо, как Муса в его возрасте. Бил я его, бил хорошо ремнем. Сил не жалел – харгером вырастил. А Муса своего не бьет и не учит, все на меня да на жену свалил. Я уж старый – не могу за ним угнаться, а баба она все равно баба.

– Ага, а как колено прихватит, к кому бежишь?

– Так-то д’ханка, дурак!

– А что моя Ада – не баба?

– Чаровница не ровня всем бабам. Как д’ахгер не ровня всем мужикам. Д’ханка даже не рождается обычным способом – ее сами д’ахи сплетают глубоко-глубоко в Лесу и потом отдают самому отважному воину. Раньше самых красивых девушек нарочно в Лесу бросали. Отвозили в самую чащу, пока солнышко не скрылось, и к дереву привязывали, а потом со всех ног в деревню. Поверье такое было, что за чаровницу Лесу положена плата. Мы на своем веку многих девок так сгубили. Оказалось – не зря.

– Хочешь сказать Ада первая чаровница за много лет?

– Нет, хорек, были и другие, но все какие-то неправильные. Приходили, но вскоре их д’ахи к себе забирали. Это Халсы дела, я в них совать нос не намерен. А то он носопырку может и отрезать. Была еще одна красавица-чаровница, которая мне запомнилась более прочих. Было это в те времена, когда я еще с Вассой, старшеньким у Мусы, одногодок был. Алиссой величали. Халса тогда молод еще был, да и я тоже. Сам помню, ее несколько д’ахгеров к себе зазывали. Даже выкрасть пытались. Пара-тройка голов тогда точно слетели – так часто бывает, но она выбрала Халсу… Уж зим десятка три минуло, как пропала бедняжка. Иль сама ушла, кто ж их разберет? Лес он многих забирает. Особенно, кто поглупее – как ты. Алисса была просто искусницей в плетении чар и зашептывания разных недугов, да и на язык остра, зараза. Меня, как и многих в деревне, помню, за шкирку трепала. Глазками поманит, а язычком отстранит. Ходили вокруг нее д’ахгеры со всей округи, как бараны вокруг клина. А она, знай, над всеми хохочет и потешается – никто ее взять не мог, всем ноги-руки выкручивала. Всем отказывала, даже Халса от нее по первой не солоно хлебавши ушлепывал, как водой окатила его. Посланцев на смех поднимала. Ничего не брало ее. Ветер, да и только.

Старик на мгновение замолк, пуская дым – смотрел и смотрел куда-то вслед своим воспоминаниям.

– Судя по всему, Халса как-то добился ее руки…

– Да, не упустил, старый волк, – кивнул дед. – Видно предначертана она ему была. Помню, каким статным молодцем был Халса в юности. Он был тогда уж харгером, не прожив даже пятнадцати зим – умелым воином, охотником, сильным и отважным. Я сам тогда еще и второго десятка зим не пережил и помню, как их с Алиссой священными узами связывали. Три раза над прахом предков клялись – как д’ахи завещали. А потом… жалко девку. Это только Халса ведает, что с ней в Лесу приключилось. Но искал он ее очень долго. Мы было подумали, что и он пропал там с концами – очень уж глубоко он в чащу забрался. Говорят, никто дальше него не заходил. Но вернулся. Ни с чем. Даже косточек ее не нашел, говорят.

– Может быть, ее убили?

– Кто же на д’ханку в здравом уме руку поднимет, ты в своем уме? Это как на самих д’ахов решиться войной идти! Нет, дураков среди рок’хи пока не водилось.

– А среди не-рок'хи?

– Хмм…

– Другая д’ханка, к примеру?

– Нет, такого я на своем веку не припомню. Д’ханки они, разве что, с ведьмами воевали. Но давно это было…

– У меня на родине тоже ведьмы раньше водились, – заметил Крес. – Но повывели их, говорят, сразу после того, как пришли Корабли. Есть все-таки у наших народов что-то общее.

– Грязь из-под ногтей вычищать – немудреное дело, – пожал плечами дедок. – Только не ведаю я, чтобы наша Болотиха кому-то зла делала без причины. Сам не полезешь, не откусит.

– Что за Болотиха?

– Есть тут одна старуха взбалмошная, которая живет на болотах и колдует там помаленьку…

– Она тоже д’ханка что ли?

– Ты чего с дуба рухнул, дурак? – разозлился дед. – Говорю же, ведьма она!

– А есть разница?

– Конечно есть, пустой твой котелок. У д’ханки от д’ахов сила и мудрость, и посылают они ее д’ахгеру в помощь за верную службу, а ведьма сама по себе живет и сама для себя колдует, водится со всякой нечистью. Потому и живет на отшибе. Такие в к’хуле не нужны. Когда мой дед еще жив был – да сохранят его прах д’ахи – ведуний этих еще полно было. За мазями ковылял то, к одной, то к другой, пока у него ноги были. А теперь и я… Потом повывелись все – кто сам собой… а кому помогли.

– Вы что ж ее подкармливаете?

– Длинный у тебя нос, хорек, – цыкнул старичок. – Я в молодости много таких носов много повырезал. Вот этой рукой тянешь, а этой кровь пускаешь. Сейчас сижу только слушаю, а рука сама к ножику тянется. Повезло тебе, что нет больше ее, а?

– Я вообще человек везучий. Меня Лес любит и д’ахи ваши уважают, как Муса говорит. Только воспользоваться мне их расположением как-то не удалось… Надо бы сходить к этой вашей Болотихе – пускай погадает мне. Авось поможет мне нечистая сила.

– Да ты сходи-сходи, – закивал дедок. – Далековато это, правда, но Лес тебя сам отведет, если попросишь его ласково. Может она тебе и нос твой отрежет, с языком на пару. Ты попробуй, только знай, что эта ведьма шибко гостей не жалует. Старая уже и сварливая. Очень старая. Она только баб принимает с их делами и только если она в хорошем расположении духа.

– Очень подозрительная особа, эта ваша Болотиха, – ухмыльнулся Крес. – Живет на болоте, колдует, девки к ней ходят зачем-то, а ты и говоришь, что ничего она Алиссе сделать не могла.

– Тьфу ты, хорек, – сплюнул дедок вязкую черную слюну. – Тебе чего больше всех надо? Иди и сам на нее погляди, коли такой умный. И реши – могла она нашей старой д’ханке навредить или не могла. Чего тебе эта Болотиха и Алисса? Болотиха сюда помирать просто пришлепала, раньше тут другие ведьмы ошивались, пока не прогнили все от старости. Дела старые, давно все быльем поросло – уж всего и не упомнишь. Я так разумею – ежели убила Болотиха девку, то Халса, сам, будучи горячим малым, давно бы ее избу с землей сравнял. А он мог, помяни мое слово. Он и сейчас на многое годен, как осерчает. Лучше б тебе его не злить, он злопамятный.

– Суров, ваш Хасла. Запомню, как пойду к нему в гости.

– А чего ты там собрался у него добиваться?

– Сказать спасибо, что сберег мне жену.

– Д’ханку-то? Ха! – ударил по коленке дед. – Нашел на ком жениться! Но об этом и думать забудь. Халсе она нужна как воздух. Д’ахгер с д’ханкой это голова!

– Пусть ищет себе другую д’ханку. У меня на нее свои планы.

– Так-то ты хочешь отплатить нам за великодушие? Хочешь лишить деревню д’ханки?

– Если надо, то я отплачу вам. Но забирать жену и делать ее д’ханкой – так не пойдет. В таком случае, лучше дали бы мне умереть.

– Никто не делал ее д’ханкой, дурак! Д’ханкой можно только родиться под сенью д’ахов. Они и дают ее только самому достойному воину. Вот ты явно последний дурак, хорек, раз прошляпил такое сокровище. А то стал бы уважаемым человеком. Может, даже д’ахгером. Осел бы себе в деревеньке, помогал бы страждущим, получал бы за это подарки, и потрахивал бы ее помаленьку, пока никто не видит. А то Халса оказался лучше тебя. Теперь к’хул ею распоряжается.

Дед выбил трубку, сунул ее за пояс и побрел прочь, бурча что-то себе под нос и растирая поясницу. Крес расколол еще парочку поленьев и решил, что на сегодня с него хватит. Вариантов, как провести остаток унылого денька, было немного: либо плевать в потолок до самого вечера, выжидая на огонек Жажду, либо немного пошататься по округе. И поглядеть – чего тут да как.

Глава XIV. Кап-кап...

Ей было гадко находиться в этом месте, но бежать отсюда без оглядки было бы верхом глупости. Буквально каждый камень пропитался страданиями сотен безвестных душ, но окрестности озера казались Викте куда безопасней леса, который взирал на нее с немой угрозой, стоило нитсири только показать нос из хижины. Иголочки тысяч невидимых плотоядных глаз кололи ее больную спину, когда она погружалась в горячую воду, чтобы смыть грязь и чувство омерзения.

Не помогло. Пусть тело немного расслабилось, но стоило ей только поглядеть на окна мрачной хижины, в душе прогрызалась паника. Вскоре купание превратилось в настоящую пытку, и нитсири вылезла из воды – еще более уставшая, чем прежде. Завернувшись в плащ, она направилась к конюшне, где ее ждал Гобо.

Жеребец оживился при виде нитсири – заржал, приветствуя хозяйку, клюнул ее в щеку. Викта улыбнулась и в отместку пощекотала коню ноздри, зашептав на ухо теплые слова, которых ей самой очень не хватало. Как же просто залезть в седло, ударить скакуна по бокам и оставить весь ужас за спиной. Куда? Она сама не ведала где находится, не говоря уже о том, чтобы направить жеребца в Альбию. Домой. Не говоря о том, чтобы найти…

…найти Сарета. Глупая ухмылочка. Чему ты вообще улыбалась, дура? – поползла улыбка с лица, как и не было ее. Викта поймала одну горькую мысль. Другую. Третью. И чуть не села на том месте, где стояла.

Она забыла про Сарета. Она забыла про брата со всем этим дерьмом, в котором она валандается… сколько дней? Сколько дней прошло с того дня, когда она решила, что в одиночку сможет спасти его? Хотела бы она сама знать, сколько дней пролежала в пещере под слоем перегноя. Сколько дней потеряла впустую и сколько еще потеряет, ведь лишь Сеншес и его жены ведают, куда ей теперь идти. Где искать брата. И жив ли он вообще.

Ниточка больше не колола ей пальцы, Викта не ощущала и тени Таланта своего братишки. Надежда ускользала вслед за растворившейся нитью.

Какая-то поразительная глупость, Викта! Брат попал в передрягу, а его взбалмошная сестренка не нашла ничего лучше, чем броситься в болото по самые уши, увязнуть еще круче чем Сарет. А увяз ли он? Наверняка брат давно ждет на перекрестке, ловя капли дождя губами и недоумевая: где ты, сестренка? Где ты?

А сестренка лежит в земле с грибами, растущими из груди…

Влажные ноздри ткнули ее в плечо, заставили вернуться к реальности. Спасибо, дорогой мой Гобо.

Слезы больше не текли. Не было у нее больше слез. Нитсири скорее по привычке вытерла глаза тыльной стороной ладони, пригладила стоячие уши Гобо, поплотнее запахнулась в плащик и покинула конюшню. Вслед ей понеслось обиженное ржание.

Нет, милый мой, тебе придется еще немного обождать.

Нитсири не отказывалась от цели найти брата. Чего бы ей это ни стоило – она встретится с ним. Молча бросится Сарету на шею, зацелует его недоумевающее лицо до посинения. Он будет хлопать глазами, задавать вопросы без конца, а она будет целовать родные щеки, пока не заболят губы… Кругом, кругом голова.

Она хотела еще постоять, помечтать о всяких милых глупостях. Но ей нужно тщательно подготовиться к дальней и опасной дороге. И весь остаток дня нитсири придется заниматься только этим. До темноты еще предстоит многое сделать.

Чтобы просто дожить до этого счастливого момента. Сарет, жди!

* * *

Дотащившись до хижины, нитсири некоторое время постояла на пороге, не решаясь вернуться под крышу. Лесные иголки не давали покоя ее спине, но и за порог нога не шла. Кто его знает, этого борова – а то он и не издох вовсе? Викта сделала глубокий вздох, дернула спиной, сбрасывая иголки, и вошла в хижину, перехватив каменюку.

Окровавленная туша лежала не прежнем месте, замерев на полу, усеянным битым стеклом, растекшимися ядами, порошками и прочей дрянью. Викта подхватила метлу и, стараясь не смотреть на алхимика, выгребла из комнаты весь мусор, чтобы не пораниться ненароком – кровавых мозолей и порезов хватало с лишком.

Теперь требовалось разобраться с мусором потяжелее. Нитсири долго ходила вокруг да около, прежде чем решилась прикоснуться к телу пальцем.

И к своему ужасу она обнаружила, что старый боров еще дышит.

* * *

Когда алхимик дернулся и тихо застонал, Викта подпрыгнула на месте и бросилась к молоту, который она так опрометчиво оставила у стены. Его тяжесть несколько успокоила бег сердца нитсири.

Она медленно подошла к алхимику сзади и занесла молот, намереваясь приложить по темечку пару раз и покончить с ним раз и навсегда. От вида вытекшего глаза нитсири стало дурно, а стоило ей представить, как лопнет череп и оттуда брызнет мозгом, и руки предательски задрожали – молот чуть не выскользнул из пальцев и самолично не прихлопнул алхимика.

Обессилев, Викта опустила оружие на пол и покачала головой.

Это уже слишком. Раздавленная в кашу голова не принесет нитсири ничего, кроме удовлетворенного чувства мести. Уже неплохо, но этот жирный хрен все же единственная живая душа, которая знала, где они находятся, и сможет – если хорошо попросить – указать нитсири правильное направление.

Так что молот она пока отложила в сторону. До поры.

Хваткие ручищи алхимика она на всякий случай связала тройным узлом – мерзавец мог очухаться в любой момент, а нитсири не собиралась рисковать. Справившись с руками, Викта принялась переворачивать алхимика на живот. Для нитсири, которая и ходила-то с трудом, это оказалось настоящим испытанием. Еще тяжелее было оттащить грузное тело к лестнице, накрепко стянув ему еще и ноги.

Когда алхимик уселся спиной к лестнице, намертво опутанный веревками словно куколка, насквозь пропотевшая нитсири позволила себе перевести дух. Кровоточащий лоб Викта перевязала полотенцем, натянув его алхимику до крыластого носа.

Уверившись, что он не очнется и не попытается взять реванш, нитсири метнулась на кухню, рассчитывая отыскать хотя бы крошку, которую можно сунуть в рот. Из съестного нашлась только дурно пахнущая похлебка, засохшая каша, пара окаменевших краюх хлеба и кувшин, из которого приятно запахло ягодами. Последней находке нитсири особенно обрадовалась – после того “питья”, которым алхимики потчевали своих головастиков, вино было подарком небес.

Нитсири перевернула табуретку, устало опустила на нее свои булки и немедленно осознала, насколько истомились они за прошедшие… сколько? В ушах зазвенели колокольчики, Викта едва не упала лицом в столешницу. Усталость накрыла бедняжку чугунным покрывалом.

Некоторое время она сидела, тупо уставившись в тарелку со своим немудреным обедом, а потом набросилась на пищу словно оголодавшая волчица. Ничуть не смущаясь, что ковыряет тарелку голыми руками, хватала заплесневелые куски и швыряла в рот, заедая хлебом. И вылизала бы она тарелку до блеска, если бы в желудке не случилась небольшая буря. Бульк! – зажала она рот ладонью, едва не выблевав жратву обратно на стол. Сердце стучало, желудок ворочался, а нитсири сидела, склонившись над столом, обливалась потом и дрожала, сжав кулачки.

Ей повезло. Победа была с незначительным перевесом, но она смогла вновь заняться едой. Медленно и осторожно.

Завершив свой маленький пир, Викта вылезала пальцы, и сделала глоток из ягодного кувшина.

Ох, и видела бы ее сейчас абель Ро… Теперь…

Зад прилип к стулу. Как врос в него, и оторвать булки оказалось задачей посложней. Но засиживаться было некогда – дела не ждали. Сеншес, и чего не лежалось этому глупому головастику там, в теплой темноте. И угораздило же ей проснуться, а теперь еще приходится вставать с таких мягких стульев? – захихикала в голове горькая глупенькая мыслишка.

Свою одежду нитсири нашла в сундуке под кроватью. Ее куртка, рубаха, чулки, трусики и сапожки еще пахли Альбией – родной запах заставил ее всплакнуть, закусить губку и сунуть нос в накрахмаленный воротничок. Сарет пах так же. Еще немного порывшись по закромам, Викта ограбила алхимиков на теплые рейтузы, перчатки и меховую шапочку – хозяев вам все равно не дождаться! Побродив из угла в угол, она с облегчением наткнулась на Рубиновый клинок. Дальнописчую тетрадь алхимик бросил в стол. Кажется, ничего не пропало?..

Пока она вытряхивала один сундук за другим, алхимик даже не шелохнулся. На мгновение в голове мелькнула мысль, что мерзавец таки испустил дух. Нитсири осторожно присела рядышком с осколком бутылки в руке. Стоило только поднести ее к разбитому носу, как стекляшка запотела. Жив, мудак!

Когда Викта наткнулась на бочку с вяленым мясом, ей пришло на ум, что стоило только утопить алхимика в озере, ничего не мешает нитсири провести здесь зиму. Еще шесть месяцев плавать в этом проклятом озере, бегать по камням, страшиться каждого озера и каждый день оглядываться на лес, ожидая визита кого-нибудь из приятелей убитых алхимиков.

Викта побросала в сумку все, что смогла унести, взвалила на спину и охая потащила к конюшне. Гобо снова поприветствовал ее радостным ржанием. Чмокнув жеребца в шею, нитсири щедро накидала ему сена перед дальней дорогой. Дольше одной ночи они здесь не задержатся.

Вышагивая по мосту туда и обратно, Викта то и дело ловила себя на мысли, что она посматривает сторону пещеры, где лежали – а значит, жили – несчастные головастики, покрытые грибами с головы до пят. И не только...

Скрипнув зубами, нитсири отбрасывала навязчивые думы. Не думай о мальчишке! Он получил то, что заслужил. Дни все короче, а дел невпроворот. Но все же…

* * *

Алхимик очнулся в середине ветреной, жуткой ночи, когда, казалось, сама природа жаждала возмездия за годы жутких экспериментов.

Викта закрыла все ставни и двери, но по чердаку все равно носился ветер, заунывно напевая в щелях. Гроза не обещалась, но нитсири от чего-то страстно желала, чтобы по крыше застучали тяжелые капли. Так ей стало бы намного спокойней – пропало бы колючее чувство, что с ветром в дом пожалует кто-то еще.

Кроме бушующей стихии, тишину нарушал и еще один звук.

Кап-кап…

Углы комнаты купались во мраке. Темноту с трудом разгоняли две сальные свечи. Викта уселась прямо в кружочек света и принялась ждать.

Распухшее за день лицо алхимика выступало из темноты почерневшей мордой тролля, свисающей к полу. По его глубоко залегшим морщинам ползали тени, скакали отблески свечей. Разбитый, бугристый нос, скошенный набок, добавлял жути.

Кап-кап…

Очухавшись, алхимик запрокинул голову и жалобно застонал, обратившись побитым немощным стариком. Никакого страха он уже не вызывал – лишь жалость, которую Викта мигом прогнала прочь.

Боль приветствовала его роскошными гостинцами.

– Ааа… Голова… голова-то как болит. Где я? Кто здесь?

Викта сидела, подогнув под себя ноги и не спуская с него глаз. В руке сжимала рукоять длинного ножа. Она его помнила.

Кап-кап…

– Что? Что происходит? Сигги! – закричал он.

– Заткнись, дедуля, – прошипела Викта. – Ты даже представить не можешь, на кого посмел поднять руку.

– Это кто? Я не вижу ничего! – дернулся он и принялся мотать головой, пытаясь сбросить повязку. – Сними! Сними, сука. Это ты, б…на?

– Заткнись, сказала, – повторила нитсири. – Осталось недолго. На том свете наорешься.

Кап-кап…

– Что случилось с малышом Сигги, ты псоглавская подстилка? Как ты вообще выбралась?!

– Твой малыш Сигги отдыхает, – соврала Викта. Очень уж хотелось поглядеть на его реакцию. – Завтра тяжелый день и нам нужно восстановить силы.

– Не может быть! Врешь, сука! – замотал он головой. – Просто пытаешься задурить мне голову. Не мог малыш Сигги выкопать головастика! Ему-то много не надо, разве что отодрать тебя, пока не очухалась, а потом прикопать, как положено, чтобы грибница прижилась. Уж я-то этого сопляка знаю – все об одном думает, как нового головастика с сиськами из леса притащу. А? Что молчишь, сука драная? Не ожидала, хе-хе-хе.

Кап-кап…

Он засмеялся каким-то каркающим смехом.

– Я сам когда-то баловался, когда силы были… А теперь молодой балуется, и пусть. Головастики все равно свое отбегали.

– Заткнись, муда… – зашипела Викта и сорвалась на втором слове. Прижала ладонь ко рту, всхлипнула как можно тише, чтобы старик не услышал. Дыхание резко перехватило, она опустилась на пол, поджав под себя ноги. Идиотка…

Кап-кап…

– Грибница видимо не прижилась… – рассуждал алхимик. – Или удобрение ни к черту. Или опять рок’хи с отваром обманули, чтоб их вши глодали до костей. Сам виноват, теперь расплачиваюсь, эхх… – ударился он затылком о стену и жалобно вскрикнул.

Викта скрипела зубами, пытаясь задавить подступающие слезы, не в силах вымолвить ни словечка. А еще собиралась вызнать, как ей добраться до Альбии, и сколько дней займет дорога! Пальцы дрожали все сильнее. Нитсири закусила губу и сжала рукоятку ножа до белых косточек. Представила, как эта рукоятка ударяется об его зубы, вслед за лезвием…

– Жалко, что какая-то вертлявая сука меня так отделала. Вот не думал, жизнь проживу, а так налажаю под старость.

Кап-кап…

– Это что там такое капает?.. – навострил уши алхимик.

– Смерть твоя, дедуль, – тихо вымолвила Викта. Нож обещал сделать все быстро. Может и не стоило терять время?

– Не понимаю… – мотал головой алхимик как маятник. – Ты что, поехавшая что ли? Отвар он крышу сносит, но вроде бы раньше ни один головастик не поднимался. Проснется разве что, поорет да успокоится. Можешь описать ощущения?

Он снова захохотал. Мерзко, длинно, истерически.

– Давай, уважь старика. Я все равно уж не жилец. Голова так болит, что не описать. И руки болят, очень... Дальше только хуже будет, я-то знаю. Сними повязку, дай хоть посмотрю на тебя, девочка, одним глазком. У меня есть еще пара вопросов – профессиональные. Скажи, что чувствует человек… женщина, после пробуждения. Как-то раньше не в досуг было головастика разбудить и побеседовать.

Он все смеялся, а Викта молчала. Пальцами пододвинула к себе чашку, полную его горячей кровью. Жирные капли забили по полу, собираясь в лужицу. Камешек скрылся в черной жидкости и звонко ударился о дно чашки. Вскоре на дне не осталось ни капли. Нитсири вынула камень и снова отодвинула чашку под проколотую кисть алхимика. Пододвинула вторую чашку и бросила туда камешек. Когда и эта чашка опустела, Викта вернула ее на прежнее место.

Ночь обещала быть долгой. Викта водила пальцем вдоль лезвия, терпеливо выжидая, когда тарелки снова наполнятся, и раздумывала – не перерезать ли старику еще одну вену, чтобы дело шло шибче?

– Эй, ты чего там делаешь?.. – бормотал алхимик, облизывая распухшие губищи и мотая головой. – Черт, сука… Сними повязку! Я и пальцем пошевелить не могу – я же и так связан! Дай хоть подохнуть нормально. И так башка кружится.

– Если скажешь, куда вы меня притащили и как отсюда выбраться, сниму, – пообещала Викта.

В ответ алхимик захохотал в третий раз. Однако достойного завершения спектакля не вышло – кашель прервал вспышку отчаянного веселья.

– Ты… – алхимик выплюнул какую-то слизь. Целился в собеседницу, но промахнулся. – Ты тут меня умертвить пытаешься и еще рассчитываешь на мою помощь? Если б не эти веревки, прямо здесь на полу порвал бы на тряпки – не успела бы пикнуть! Снимет она повязку, сука… Еще сиськи не выросли и пизденка не оволосилась, чтобы условия ставить.

Викта залилась краской.

– Не нравится, сука? – рычал алхимик. – Ну, извиняй. Я не в том положении, чтобы у тебя разрешения спрашивать. Скажу, где ваша Альбия находится, только если руки развяжешь…

– Еще чего, – хмыкнула нитсири как могла непринужденнее. – Твои руки мне еще понадобятся.

– Ну и дери меня тридцать три кхамера, если еще услышишь от меня хоть слово! В Лесу тебе все равно и суток не продержаться. Даже если я сейчас ткну пальцем в ту сторону, откуда прилетают крысы, что это изменит? Лес принимает только рок’хи, которые знают его как пять пальцев. Или меня, который знает Лес еще лучше, хе-хе-хе. Можешь сразу возвращаться под землю или тебя туда утащат кхамеры.

– Что за кхамеры?..

Как она и ожидала, алхимик снова заржал.

– Тупая же ты курица… Ты откуда такая?

– Больно уж ты болтливый для мертвеца.

– И что это за орешек, с которым я возился всю ночь?

И, не дождавшись ответа, продолжил:

– Чем я его только не пилил, не сверлил, не бил и в чем только не растворял. Крепкая оболочка и странное мерцание внутри. Что это? Откуда? Зачем? Ты его себе в манду суешь, когда хера охота, а?

На этот раз Викта не стерпела и вспорола ему нос лезвием. Алхимик взвыл, задергался в своих путах. Нос разошелся надвое, кровь заструилась по бороде, закапала на пол. Новую волну грязных ругательств и проклятий нитсири оставила без внимания. Иначе бы она бы себя не сдержала – в голове и так билась мысль просто перерезать ублюдку горло, чтобы прекратить всю эту комедию.

– За этот камень тебя бы живьем в печи зажарили, – сказала Викта. – Считай, что тебе повезло, выродок.

Старик может и мерзавец, но говорил дело – ей в Лесу придется очень тяжело. В этом не поспоришь. Когда они с Саретом только подъезжали к лесу, и над верхушками деревьев не было и тени гор. А сейчас горная гряда окружала ее со всех сторон. И ребенку было очевидно, что от того места, где она нашла монетку, нитсири отделяли многие десятки миль – или даже сотни. Если она все еще желает найти Сарета, ей придется преодолеть куда большее расстояние – в неизвестность. Увы, даже с имеющимися запасами ей не продержаться в лесу дольше пары месяцев. Не говоря уже о том, что даже примерного плана у нее не было. И еще эти кхамеры, кто бы они ни были… И на что она вообще рассчитывает?

«Еще не поздно повернуть назад», – всплыли в голове ее собственные слова. Эх, мать, строила из себя голос разума, а в итоге?..

– Лучше развяжи меня, девочка, – примирительно попросил алхимик. – Так и быть, прощу все обиды.

– Зато я не прощу.

– Извиняй, девочка. Но в лесу такой закон: кто нашел – берет себе. А ты моя самая ценная находка за это лето.

– Как мило. Знаешь, на моей родине тоже есть свой закон. Право кровной мести.

– Идти тебе все равно некуда, дуреха! – сплюнул кровью алхимик. – Как ты выбралась из пещеры мне неведомо, да и неважно это. Может Сигги действительно обманул меня и захотел попользоваться дармовой дыркой подольше – хрен его, идиота, знает. Оба вы все равно далеко не уйдете.

– Пугаешь, дедуля.

– Лес вас сожрет – с костями и говном! – заверещал он, брызгая слюной и кровью. – И будет переваривать долго, в этом можешь не сомневаться! Между нами говоря, Сигги, вообще годится только на то, чтобы конюшни чистить и за головастиками ухаживать. Давно надо было бросить его в лесу и поискать себе ученика посмышленей, да пожалел я этого обалдуя. Тебе с ним уж точно не выжить. И дня не пройдет, как вас из-под земли достанут.

Он замолк, запрокинул голову и сделал тяжелый вдох. Сил у него осталось все меньше – крови с него натекло порядочно. Как он еще оставался в сознании, Викте было неведомо.

– Слышала, дура! Сдохните оба в зубах чудовищ! – верещал он заплетающимся языком. – Развяжи мне руки, я ничего тебе не сделаю. А? Развяжи мне руки, я не хочу так подохнуть! Голова кружится… сука.

Тарелка наполнилась до краев, и алая жидкость принялась растекаться по полу. Обругав себя за оплошность, Викта бросилась поить камень.

– Ты чего делаешь? Что ты там все двигаешь…

Камень напитывался силой, довольно разгораясь всеми оттенками красного. Викта с удовольствием зачерпнула немного и для себя, разогревая собственный уголек.

Очнувшись, камешек радостно подмигнул ей. Порадовать его было несложно – нитсири аккуратно положила камешек на язык и закрыла глаза. Пока алхимик брызгал ядом, Викта забилась в самый дальний угол, вытянула ноги в сапогах и откинула голову, восстанавливая утраченные силы. Это была сомнительная замена полноценному сну, но отлежаться в постели ей этой ночью точно не удастся. И еще долгие месяцы, Викте предстоит восстанавливать силы только с помощью камня – нитсири не кривила душой, впереди были месяцы испытаний.

– Ни тебе, ни мне, – мычал алхимик. – Дай хоть попить!

Голову он опустил набок, дышал все тяжелее.

– Слышишь! – стонал он. – Позови Сигги! Дай в его неблагодарные глаза поглядеть, харкнуть ему в е…о перед тем, как сдохнуть!

Посвежевшая Викта вынула камешек изо рта и крепко чмокнула матовую поверхность.

– Занят твой Сигги, дедуль. Червей кормит, твой служка.

– Так и знал, сука! – вдарил он затылком в стену. – Тупой он был, но верный. И как такой стерве удалось выбраться и убить его, не понимаю…

Тут алхимик дернулся, словно ему под ноготь сунули раскаленную иголку. И разом сник.

– Надо было мне тебя на удобрение пустить, как я и хотел, – пробормотал он, слизывая кровь с носа. Казалось, что он засыпает. – Твоя манда пошла бы…

Он замолк.

Викта сидела напротив и слушала, как озверевший ветер терзает стены. Кровь капала в тарелки, старик не подавал признаков жизни. Его широкая грудь не вздымалась, пытаясь выблевать из себя очередное грязное оскорбление, живот повис старым, мятым бурдюком.

Свечи почти прогорели, кровь капала – становилось темнее. Неплохо было бы поискать еще свечей, однако нитсири не сдвинулась с места. Даже чашки, вновь переполнившиеся кровью, ее не волновали – совсем осточертело возиться с ними. Вместо того, чтобы тратить кучу времени на разговоры, сразу перерезала бы глотку этому жирдяю и сцедила с него кровь, подвесив тушу над потолком. Болтушка.

Когда она попыталась подняться, на нее нахлынуло головокружение, и нистири чуть не упала. Полночи просидела в неудобной, скованной позе – спина хрустела, ноги онемели и кололись. Чуть оклемавшись, Викта на цыпочках подошла к алхимику и прислушалась. Ни хрипов, ни сопения, но жизнь в нем еще теплилась. Еще пара чашек, и все закончится.

Рассвета ему увидеть не суждено – в этом нитсири была абсолютно убеждена.

Глава XV. Волчонок

Вчерашним вечером к небу тянулся толстый столб дыма – сигнал того, что д’ахгер Халса вновь собирает всех харгеров, а значит самые умелые и сильные охотники направят свои стопы к подножью высочайшего из деревьев в округе – Священного рефа, с вершины которого, как говорят, можно дотянуться до звезд. В Сердце-доме всегда творилось что-то интересное. Именно туда стягивались люди из других поселений, и рассказывали захватывающие истории о своих хождениях по самым странным закоулкам Леса.

Скрипя зубами, волчонок Васса провозился дома целый день, занимаясь всякой скучной дребеденью… Надоело! Пусть отец и отказывается брать его с собой, чтобы он мог хотя бы одним глазком поглядеть на д’ханку. Сегодня он своего не упустит.

С такими мыслями волчонок домучил остаток дня полный пота, навоза и жадного хрюканья, подловил момент, когда мать с сестрами были слишком заняты с корзинами с бельем и испарился. В конце концов, хрюшки за один вечер никуда не убегут, навоз не растает – думал Васса, делая последние приготовления. Над макушкой Священного рефа нынче не было и следа от дыма, большинство харгеров еще с утра отправились на охоту, а Халса, скорее всего, отсыпается после вчерашней буйной попойки в кругу уважаемых людей. Хорошая возможность проникнуть в Сердце-дом. Сейчас или никогда.

Стараясь лишний раз не попадаться никому на глаза, он шагал с котомкой за спиной, держась подножий рефов. Никому точно не полегчает, если все узнают его «тропку», по которой он регулярно наведывается в Сердце-дом…

– Ага, вот и ты, Черыш!

От досады он чуть не откусил себе губу, когда звонкий голосок припечатал его, словно пощечина. Как он ненавидел это прозвище!

Не успел он додумать эту мысль, как девчушка с длинными, беленькими косами уже сама вылезла из ближайшего куста, хитро улыбаясь.

– Ты куда-то… спешишь, а, Черныш? – спросила Шуна своим противным масляным голоском.

– Не твое дело, – заливаясь краской, отвернулся Васса и попытался улизнуть, но девчонка решительно схватила его за запястье, словно воришку.

– Ошибаешься, – заявила она и заступила ему дорогу. – Ты идешь в гости к Халсе, не так ли?

При этих словах Васса мгновенно покрылся испариной, а Шуна, заметив, что попала в яблочко, начала хохотать.

– Да замолчи ты! – зашипел на нее мальчик, увлекая балаболку подальше от любопытных глаз.

– Так!

– Нет, не так, – попытался оправдаться Васса. – За молоком ходил. Мать послала…

– Ну, да как же! И что в Шкурном доме молока наливают? Вот не знала.

– Ты-то откуда знаешь?!

Ой, и прилетит ему от… Да ото всех!

– Знаю, – загадочно улыбнулась она.

– А кто еще знает?

– Может, кто-то еще знает, – пожала она плечами. – Но вызнать было несложно. Ведерко черники, и Иеасса все что угодно расскажет.

– Я же по секрету сказал!

– Так и он по секрету.

– Ты… – задыхался Васса от негодования. – Не говори никому!

– Ох-хо-хо, – покачала головой Шуна и шлепнула его пальцем по носу. – Это зависит только от тебя.

– В смысле? – сглотнул Васса, даже не поморщившись.

– В прямом. Будешь послушным, тогда никому не скажу.

Ну, конечно… – понурил голову волчонок. Сейчас эта задавака будет заламывать пальцы и перечислять всякие разные глупости вроде лукошка ягод каждый день, россыпи щелбанов, работы на четверых или еще чего похуже. И потом вообще от нее не отделаешься. Ох, и чувствовал он, что в этот раз что-то пойдет не так…

– Чего тебе надо? – надулся Васса.

– Ничего сложного, – улыбнулась девочка, показав острые зубки. – Возьми меня с собой.

Васса поначалу подумал, что ослышался:

– Чего?

– В Сердце-дом, – ткнула она пальцем в нужную сторону.

– Куда? – смысл слов еще с трудом доходил до него.

– В Сердце-дом, оболдуй! – прикрикнула она, и Васса зажал ей рот ладонью.

– Нет!

– Да!

– Ай! – вскрикнул он, одергивая укушенный палец. – Ты зачем?..

– А чтоб ты особо не наглел, волчонок, – расплылась она в наглой ухмылке и принялась обходить его по кругу. – Ну, так что? Или мне рассказать тете Кише, куда ты намыливаешься каждый раз, когда в вашем погребе таинственным образом пропадают бутылки с…

Она тронула его котомку, и Васса подскочил как ужаленный:

– Ябеда!

– Ой, как ты будешь завывать, когда дед будет охаживать тебя по розовой попке! Только бы увидеть такое! “Ой, деда, больно, не буду я, не буду!” Ахаха!

Сложилась она пополам и чуть не лопнула от смеха.

– Зачем тебе в Сердце-дом?! – вздохнул Васса, когда она закончила веселится.

– Затем зачем и тебе, – покачала Шуна своими косами. – Интересно.

– Нет там ничего интересного!

– Тогда зачем ты лазаешь туда уже девятый раз?

– Откуда?!..

– Я два дня собирала чернику для Иеассы.

Васса начал беззвучно ругаться, что только больше позабавило мерзавку Шуну.

– Кончай, а? – буркнул волчонок. – Не поведу я тебя в Сердце-дом. Нечего тебе, девчонке, там делать!

– Это уж не тебе решать! – обиделась она.

– Ты чего собралась стать… харгером? – прыснул Васса.

Эту шутку Шуна не оценила.

– Ладно-ладно, – испугался Васса, когда девочка внезапно залилась краской и зло дернулась в сторону. – Извини.

– Пошли уже, а?

– Куда?

– Ты дурак совсем? – разозлилась она. – Значит так: либо мы сейчас идем в Сердце-дом вдвоем, либо ты идешь туда один… в последний раз. Ну так как?

Вассу передернуло. Внезапно он во всех красках представил, какой прием его ждет, если отец узнает, что он без разрешения приходит в святая-святых любого рок’хи. И сможет ли он потом вообще прийти туда как харгер. Как отец.

– Ну, ладно… – сдался Васса.

Шуна торжествовала.

– Отлично! – запела она, хватая его за руки. – Обещаю, я не буду мешаться!

– Ты уже мешаешься, – проворчал Васса, обходя ее.

– Что?!

– Ничего. Пошли.

Теперь у него появилась новая проблема. Не только сделать все от него зависящее, чтобы не попасться на глаз кому не надо, но и зорко следить, чтобы Шуна не вляпалась во что-нибудь и не выдала их обоих.

Всю дорогу до Священного рефа эта надоеда болтала не умолкая и заваливала Вассу вопросами:

– Ты уже видел ее?

– Кого?

– Д’ханку, кого же еще, дуралей!

– Видел, один раз.

– Она красивая?

– Необычная…

– Как так?

– Вот так.

– Врешь поди.

Нет, Васса не врал, хоть он совсем не собирался доказывать что-то Шуне, которая все не унималась:

– Ты бы хотел, чтобы тебя выбрала д’ханка?

– Нет.

– Почему?

– Я же не харгер.

– Ой, прости, а я и не заметила!

– Прощаю.

– Ты чего совсем дурак?

Они с Шуной поднялись на мостки. Уже на подходе к подножию Священного рефа, Васса схватил девчонку за руку и повел в противоположном направлении.

– Куда?.. – не поняла она его рвения.

– Ты же не думаешь, что я хожу через парадный вход? Нас там поди уже заждались.

– А, ну да… – не стала протестовать Шуна. Васса готов был расцеловать ее за это.

Еще парочка переходов и лестниц и они принялись карабкаться по веткам, пока не утонули в кроне дерева, с макушки которого было рукой подать до громадины Священного рефа. Сердце-дом терялся в огромной шапке листвы и ветвей – казалось, сама природа защищала его от посторонних глаз.

– И что?.. – дернула Шуна своего провожатого за рукав. С них уже семь потов сошло, а Сердце-домом еще не пахло. Ветер здесь дул без устали.

– Что-что… – свесил Васса ноги с ветки и посмотрел вниз. Ветка под ними истончалась и грозила обломиться в пропасть. До земли лететь и лететь. – Надо перепрыгнуть во-о-он на ту ветку.

– На какую?..

– Вон на ту, – ткнул он пальцем одну из ветвей Священного рефа, которая ближе прочих подходила к тому дереву, на котором они сидели.

– На ту?! – охнула девочка. – Ты рехнулся? Слишком далеко!

– Не боись, – хмыкнул волчонок. – Нам нужно забраться еще немного повыше и тогда…

– Ты собрался сигануть в пропасть?! Это же самоубийство!

– Можешь пойти домой, если хочешь, – пожал плечами Васса. – Я тебя с собой не тащил.

– Ты… – начала Шуна, но не смогла договорить. – Ты врешь!

– Чего это я вру? – насторожился волчонок.

– У тебя есть какая-то другая тропа! Ты просто не хочешь ее показывать. Рассчитываешь, что я струшу и уйду, а ты тем временем…

– Нету у меня никакой другой тропы.

– Ты прыгаешь с ветки на ветку? – изумилась девочка. – Каждый раз?

– Ага, – гордо кивнул Васса, с наглецой заглядывая Шуне прямо в глаза. Сейчас он чувствовал себя настоящим харгером.

– Ох, д’ахи мои родные, – после недолгого молчания прошептала девочка, не сводя взгляда с далекой ветки. Она действительно казалась самым очевидным лазом с одного дерева на другое, рядом даже не было караулки. Очень удобная ветка. Была бы, если б не смертельная опасность навернуться вниз. Ветер с удовольствием подхватит их тела и изо всех сил шлепнет ими о ствол родного рефа. Он тоже был неподалеку. Вот мамка-то обрадуется…

– Ты чего это? – почти расхохотался Васса, смотря, как девочка меняется в лице. – Испугалась!

– Еще бы! – зашипела Шуна. – Как можно подвергать себя такой опасности?!

– Ты говоришь, как моя мама, – закатил глаза волчонок.

– Я бы и не то сказала, если бы была ей! – воскликнула Шуна. – Это… Это не просто безответственно, но и глупо! Ты не мог найти дорогу попроще?

– Пробовал, но тогда придется найти что-то повесомей, чем бутылка с самогонкой, – кивнул Васса на свою суму. – Есть идеи?

– Нет, конечно!

– Вот. Так что либо пошли, либо…

– Ну, пошли, пошли! – простонала она. – Придурок…

– Ага, сама шантажом увязалась за мной, а теперь еще и обзываешься.

– Если тебе нужно, чтобы я еще раз назвала тебя придурком, то я с удовольствием повторю. Придурок!

– Девчонки эти...

– Чего?!

Карабкаться все выше и выше для Вассы не было проблемой. Он преодолел оставшееся расстояние, давно рассчитав каждое движение. Когда наконец уселся на нужную им ветку, молодцевато смахнул пот со лба. На Шуну было жалко смотреть.

– Давай же! – подбодрил ее Васса, помогая ей усесться рядом. – Еще чуть-чуть!

– Заткнись… – пыхтела Шуна. – Далеко еще?

– На месте, – кивнул он. – Осталось только удачно приземлиться!

– Ой, мамочки, – простонала девочка со слезами на глазах. – Как же высоко… Я так высоко никогда не забиралась.

– Чего ты там бормочешь?

– Давай, говорю, прыгай, если не врешь про тропу! – Шуна легонько толкнула его в плечо и быстро одернула руку.

Под ними распростерлась головокружительная высота. До ветки Священного рефа было рукой подать: она легонько и даже гостеприимно раскачивалась почти под ними. Предстояло сделать последний шаг – в пропасть.

– Подожди, – выдохнул Васса, поднимаясь на ноги и балансируя на ветке. Прикидывая, как половчее оттолкнуться. – Подожди, дай подумать…

Шуна не проронила ни словечка. Ее распустившиеся косички подхватывало ветром, заставлял мелко моргать испуганными глазами.

Васса выдохнул, поправил котомку, чтобы она не мешалась, раскачался и прыгнул. Ветер рванул рубаху, надул ее пузырем. Уже в полете волчонок запоздало подумал, что следовало бы заправить рубаху в штаны, прежде чем прыгать… Но вот ветка уже перед ним и мальчик вцепился в нее мертвой хваткой. Та прогнулась под ним, но выдержала. В десятый раз.

Васса сделал еще один вдох, подтянулся и окунулся в листву Священного рефа. В десятый раз. Осталось всего ничего… – выдохнул он, стирая испарину со лба. Тоже в десятый раз.

– Есть! – шепотом воскликнул он и поднял кулак в знак победы. – Давай, теперь ты!

Посеревшая Шуна не двинулась с места, глядя на него, как на сумасшедшего.

– Ну давай! – понукал ее волчонок. – Сама же хотела! Или иди домой, дуреха. Трусиха!

Шуна дернулась, словно ей дали оплеуху, надула желваки и начала медленно подниматься на трясущихся ногах. Шажок за шажком, ближе и ближе, готовясь сделать роковой шаг. Лоб девочки лоснился, сверкал от пота. Ее потряхивало – казалось, вот-вот ее хватит удар.

– Стой! Стой! – вновь замахал руками волчонок. Его словно водой окатило, когда она чуть не свалилась с ветки. – Шуна!

Теперь Васса принялся шипеть, чтобы она забыла об этих глупостях и бежала уже домой. Но девочка не слышала его, подходя к краю пружинящей ветки – к барьеру, за которым правит умение и щепотка удачи. Васса считал, что д’ахи не обделили его ни тем, ни другим, но и у волчонка сердце в пятки уходило каждый раз, стоило в ушах взвыть ветру. Чего уж говорить о Шуне…

Когда она замерла на самом краю прогнувшейся ветки, во рту у Вассы все пересохло. Сжав зубы, он не спускал взгляда с тонкой фигурки, у которой вешенный ветер волосок за волоском распускал длинные косы…

Она прыгнула, неловко повторив его пружинистое движение, и взмыла в воздух, вытянув вперед руки. Васса бросился ей навстречу, и если бы вовремя не сжал коленями ветку, лететь бы им в пропасть сцепившемся визжащим комком. Шуна вскрикнула, когда ветер рванул ее в сторону, изменив направление прыжка – всего ничего, мелочь, если бы дело происходило на твердой земле, но и этого небольшого толчка оказалось достаточно, чтобы Васса с внезапным ужасом осознал – она не допрыгнет, пролетит мимо, а их ладони разминутся.

Но какая-то сила помола волчонку поймать девочку – не ожидая от себя такой прыти, он вцепился в ее запястье, словно коршун в добычу, и буквально зубами вгрызаясь в ветку, умудрился удержаться. Шуна мотала ногами, не в силах даже закричать, и пыталась нащупать опору под ногами. Ветка под их весом круто сгибалась и, едва не треснув, застряла в листве как в паутине.

* * *

Пришлось потормошить Шуну и пару раз шлепнуть по щеке, но в конце-концов она пришла в себя. Дальнейший путь девочка крепко держала волчонка за край рубахи, молчала, хлюпая носом.

Вассе было ее даже жаль. Из него самого душа чуть не вылетела в первый раз. Да и в десятый тоже.

Когда они добрались до бугристой коры Священного ствола, Шуна схватила волчонка за шею и беззвучно заплакала.

– Ну вы, детишки, и шумные! – внезапно раздался хриплый голос. Шуна всхлипнула и задрожала.

– Тихо, все нормально, – шепнул ей Васса и принялся рыться в котомке. – На, держи!

Он поднял темную бутыль повыше и та сразу пропала в листьях.

– Только одна?!

– А сколько? – удивился Васса. – Всегда была одна!

– Но вас-то двое, – хохотнул тот. – Значит надо две. За подружку тоже положена бутылка.

– Мы так не договаривались! – возмутился волчонок.

– Правильно. Ты не говорил, что явишься с подружкой. Значит, в следующий раз принесешь две. Или три, если снова притащишь ее!

– Ладно-ладно, твоя взяла, – сдался Васса. – Мы пойдем.

– Идите-идите, голубки. Или может ей самой выпить чарочку? Она у тебя бледненькая какая-то.

– Нормальная, – схватил Васса девочку за руку и ступил ногой на подвесной мостик, которым был опутан ствол Священного рефа. Шуна спрыгнула на скрипучие доски вслед за ним, но не удержавшись на ногах, сразу же плюхнулась наземь.

– Ты чего это? – присел Васса рядом с ней.

– Подожди… – глухо прошептала Шуна, размазывая слезы. – Сейчас встану…

– Надо поторопиться, пока они не затеяли обход, – приподнял ее Васса. – Недалеко осталось, но снова придется поднапрячься.

– Прыгать?! – глаза Шуны резко округлились, голос дрогнул.

– Нет, прыгать не нужно, – пообещал Васса. Но…

Им же придется как-то искать дорогу назад.

К чести Шуны она стойко выдержала новое восхождение и почти не жаловалась, пока они взбирались все выше, по счастью встретив на пути лишь парочку скучающих стражников, которые, свесившись через ограждение, поплевывали да покуривали самокрутки. Вжавшись в глубокие складки коры и дождавшись, когда головотяпы пройдут мимо, Васса с Шуной крались дальше.

И вот показалась покатая крыша громадной узорчатой избы, раскрашенной разноцветными красками. Идти напрямик к крыльцу, где скучала еще парочка стражников, было не самым разумным шагом, так что Васса рука об руку с Шуной пошли другим путем.

Вскоре им удалось аккуратно пролезть под полы.

Глава XVI. Развяжи меня, девочка!

В полудреме она сидела с камнем во рту и слушала вой ветра за окном.

Иногда ей казалось, что она вот-вот зацепиться за тень Таланта дорогого брата. Но все без толку – Лес был абсолютно гол, пуст; хоть и полон тайн и секретов. Кладбище секретов. Так иногда называли Дикую Тайгу в Альбии. И вот Сарет стал одним из этих секретов, погребенный глубоко в его глотке. Один из множества дурачков, которые решили поживиться за счет артефактов Эпохи цветов и изнанки. Да так и поплатились жизнью за свою глупость.

Комнату освещала одинокая свеча, вторая бестолково чадила в грязный потолок. Чернота мозолила углы. Черная тетрадь, распухшая от негодования, лежала у Викты под задницей, пусть там и остается. Ну откроет, ну заглянет – и что? Вопросы, вопросы, вопросы…

Главный вопрос, который здесь и сейчас волновал неспокойное сердце нитсири, затягиваясь тугими кольцами подозрений, – сдохла ли эта мразь, от которой начало уже пованивать?

Она еще раз поцеловала свою драгоценность, сунула камешек в кармашек на поясе и подняла с пола свечу. Тени сорвались с насиженных мест и радостно заскакали по комнате, превращая тесную каморку в калейдоскоп, населенный призраками.

Ближе, ближе, ближе – к мертвому гиганту. Свет обнажил заплывшее, окаменевшее лицо, заросшее толстыми волосами. Ни один мускул не дрогнул, когда Викта чуть подпалила огнем волосатый подбородок.

Викта облегченно выдохнула, но не двинулась с места – потянулась к повязке и сорвала ее с глаз мертвеца. Без нее алхимик выглядел ее отвратительней. Правое веко заплыло, скрывая то, что осталось от глаза. Левое было чуть приподнято – в пустоту уставилась покрасневшая стекляшка.

Огонек свечи мелькал и трепыхался, пожирая последние капли воска. Викта не могла отвести глаз от мертвеца, не в силах по-настоящему осознать, что это именно она сделала его таким – обвислым, синим и по-настоящему страшным. Это она убила его.

Две страшные раны на плешивой голове – ее рук дело. Выбитый глаз, изрезанный скошенный набок нос – тоже. Посиневшие руки, перетянутые ремнями и веревками. И кровавая лужа на полу.

И все это она наворотила за прошедшие сутки. Убила этими руками обоих – одного за другим. Поделом. Если алхимик не врал, малыш Сигги был ничем не лучше этого старого борова. Возможно, даже хуже. И этим она оправдывает свою бескомпромиссную жестокость? Ты ли это, милая глупая Викта, которая еще пару дней (недель?) назад плакала над убитым котенком?

Убийство ради мести за свою поруганную честь. Месть не только ради нее, но и за десятки еще живых, пусть и спящих людей, которые умрут от голода в ближайшее время. Тоже по ее вине.

Да, утешала она себя, вглядываясь в остекленевший глаз. Головастики и не люди вовсе, лишь подкормка для грибов, которых тут выращивают для каких-то мерзких целей, о которых нитсири не хотела знать. Медленная смерть во сне куда милосердней такой “жизни” – вколачивала нитсири в себя эту простую мысль словно упирающийся гвоздь. Это добро, благо. Это покой.

И еще. Осталось последнее дело, которое она все откладывала на потом, но не могла отказаться от этой мысли, как не пыталась. Последнее – спустится в пещеру с ножом в руке… И совершить добро.

Сначала расправилась с мучителями. Добро. Следующий шаг – забрать жизни их жертв. Такова последовательность, Миссия Добра, которую нитсири впитывала с молоком матери, пока обучалась в Приюте премудростям жизни Сияющих лиц. Судьбы, от которой не отвертеться тем, кого судьба наделила Талантом.

Убивать хладнокровно, расчетливо, отбросив сомнения, засучив рукава. И резать, резать и резать головастиков, сцеживая кровь в камень, чтобы выжить самой и не дать погибнуть Таланту. Вот чем нитсири займется завтра.

И это будет милосердие.

Викта задрожала от этой мысли. Откуда взять запасы для дальней дороги? Откуда взять силы, чтобы найти брата? Ответ на вопрос, который она искала так давно, но не могла признаться себе, что давно нашла его в собственном кармане. С каждой каплей крови с кисти мертвеца пелена на теле будущего вырисовывалась все отчетливей. Положим, она выгребет из хижины всю еду, которую сможет найти. Положим, она как-то сможет напасть на след Сарета. Положим, она даже найдет его живым и невредимым. Через недели, или даже месяцы – что вероятней. Но на обратную дорогу тоже понадобятся припасы. Откуда она их возьмет?

Она не заметила, как сама вытащила ответ из кармашка на поясе. Она сжимала его в кулачке, а он мерцал алым алчным огнем сквозь пальцы, поблескивая на лезвии ножа.

Убивать, чтобы жить самой. Убивать тех, кто был всего лишь растением, живущим в интересах этих отвратительных созданий, которые смели называть себя людьми.

Да, она могла вырезать всех головастиков, но имела ли она право на их кровь? Выдоить кровь до капли, словно головастики были просто бурдюками с водой, а она была путником, страдающим жаждой?

Вопросы, вопросы. Вопросы бегали в ее голове точно тараканы, а ответов на них не было. А вот еще один.

Как бы на ее месте поступила абель Ро? Ох, она бы точно не попала в подобное положение, дура, это же очевидно! А если бы и попала, то не размазывала бы сопли – с ножом в руке делала дело.

Как бы на ее месте поступил Сарет?

Она не знала, но очень хотела спросить.

Какой-то посторонний звук вырвал Викту из тяжких раздумий. Ветер все гудел в незалатанных дырах. Едва ли он успокоится этой чудовищной ночью.

С трудом оторвавшись от холодеющего трупа, Викта уперлась взглядом в черный проход – вон из комнаты, в жирную тьму, в которой могло обитать все, что угодно. Закрывала ли она дверь или та сама отворилась? Тогда почему нитсири не слышала скрипа петель?

Снова нечто тронуло уши. Всего лишь конское ржание, или это ворчал ее желудок? Гобо наверное тоже не спиться этой ветреной ночью. Если и Викту трясло от каждого шороха, то каково ему там, в темной конюшне, одинокому и беззащитному?

Порывы ветра усилились, зашатали ставни. Викта не успела сделать и шага, чтобы придержать их, как щеколду сорвало с мясом, и в комнату ворвалась нечто ужасное. Огонек снесло одним махом, комната словно взмыла в воздух, ставни забились и заскрипели. Ударил вой бушующего дикого мира, грозя унести нитсири прочь и разорвать на части. Викта попыталась унять взбесившиеся окна, однако, без щеколды все ее попытки оказались тщетны, и ветер вновь по-хозяйски ворвался в комнату, переворачивая все вверх дном.

Мир выл от ненависти, хватал ее одежду, грозил подхватить на свои холодные руки и разбить о стены. В бессилии перед стихией Викта закрыла глаза, сжала уши, стала меньше, прижалась к полу. Холод и страх полностью подчинили ее себе. Этот дом, пропахший смертью и ужасом, обратился отверзлой могилой, из которой пахнет разбуженными останками.

Когда она отважилась открыть глаза, сердце нитсири остановилось.

Над ней возвышалась массивная гора мяса. На вершине из-под черного обвода единственный глаз горел ярким огнем, испепеляя девушку злобой. Человек не мог ненавидеть так страшно и непримиримо. Викта затряслась, словно ее трепали чьи-то мощные руки. Она ошиблась. Алхимик восстал из мертвых, чтобы отомстить ей.

«Наконец-то я тебя вижу. Развяжи меня, девочка», – донеслось до ее ушей. Голос не походил на человеческий. Отдаваясь в ушах гулким эхом, его порождала сама земля.

«Развяжи меня, девочка», – повторили недвижимые черные губы. Немигающий глаз сверлил ее ярким серебристым сверлом. «Развяжи меня. И я решу, что с тобой делать дальше».

Ветер взвыл, торжествуя, разрастаясь до масштабов бури. Лихорадочно дрожа от холода, глаз мертвеца и собственных демонов, Викта закричала и, не слыша себя, покатилась вон. Все затопило ветром, криком и шумом, когда она рухнула как подкошенная посреди сеней. Сознание на мгновение оставило ее, и через порог нитсири перебиралась уже ползком, пытаясь перекричать рев ненастья. А режущий глаз мертвеца терзал ее спину.

Пока нитсири неслась через мост прямо к конюшне, в ее ушах отдавалось: «Развяжи меня, девочка!»

Развяжи меня!

Развяжи меня!

Развяжи меня!

Страх овладел ею без остатка, и единственной мыслью, занимающей разум Викты, было – бежать. Бежать! Куда угодно, но бежать. Туда, где ее не найдет этот глаз!

Развяжи меня, девочка!

В конюшню она влетела, как ошпаренная. Перепуганного жеребца, чуть ли не волоком вытащила во двор, забралась ему на спину, даже не озаботившись приладить седло, ударила коня сапогами и понеслась сама не зная куда, вжавшись лицом в пахучую гриву, только бы спрятаться от голоса алхимика.

Развяжи меня, девочка!

Гобо повиновался страстному желанию нитсири – побежал сквозь бурную ночь. В конце-концов, он не мог не повиноваться.

В лицо бил ветер, ветки ножами секли голову, рвали одежду, хлестали по плечам как бичи. Все равно, все равно. Здесь куда безопасней, чем в том проклятом доме, под взором стеклянного мертвого глаза. Викта согласилась бы отправиться на Край Света, только бы забыть, что ей предстало в его отражении.

Развяжи меня, девочка!

Она держалась на спине жеребца со все большим трудом, но упрямо понукала не останавливать бег и не отрывала лица от гривы с упорством самоубийцы.

Развяжи меня, девочка!

Но рассудок, снедаемый страхом, все же взял свое. Она обернулась. И не увидела ничего, кроме темной пучины, ощетинившийся мохнатыми лапами. Буря стихала за ее дрожащими плечами, уходила оплакивать поражение. Лунная ночь и не единой звезды на небе. Вымотавшийся Гобо замедлил свой бег.

И вот нечто мелькнуло в ночной тишине, зашуршали кусты – неожиданно резко, злобно и голодно. Викта не успела ничего понять, как скакун взвыл и рухнул на землю, увлекая за собой и наездницу. Нитсири подбросило в воздух – она могла только хлопать глазами и рыскать руками, пытаясь отыскать гриву, но находила лишь пустоту.

Только в ее пальцах была грива, под попой лошадиная спина лоснилась от пота, бедрами она чувствовала как вздуваются стальные мышцы, а теперь они сжимают один прохладный воздух. В чем же дело? Ответ был очевиден, прост и жесток.

Ее крутило, вертело, било о землю, сворачивало руки и ноги, грозило свернуть шею и упокоить навсегда. Безумная пляска остановилась в объятиях размашистого куста, и там нитсири переломило пополам, как старую игрушку. Викта лежала на земле пластом, безвольно раскинув бесполезные руки, пыталась понять, как это могло произойти. Кто это допустил?

Боли долго не было. Была только жестокая обида.

Гнилые листья, ледяная земля окружали нитсири, да ветер качал ветви где-то высоко в другом мире. Кажется, лошадь кричала от боли, но Викта осталась глуха к ее мольбам. Слишком много ран и унижений за последнее время. Она лежала, боясь пробудить такую боль, от которой она уже не оправится.

Однако все же нитсири стала подниматься, поскрипывая разболтавшимися шарнирами. Сколько костей ей удастся собрать?

Левая рука повисла бесполезной плетью. Страшно даже прикоснуться к ней – вот-вот запылает, оглушит чудовищной вспышкой. Шаг-другой – все шаталось, заваливалось набок, словно нитсири вышагивала по корабельной палубе, а за бортом бушевал шторм, крича озверевшим голосом Гобо. В ушах нещадно звенело, шумела бурлящая кровь – звуки медленно, но настойчиво доходили до нитсири. Кто-то пищал от восторга, чавкал, трещал костями, рвал чужую плоть на клочки.

Наконец лошадиный визг оборвался как уставшая струна, оставив Викту наедине с симфонией страшного пира.

Как долго она не всматривалась во тьму, с удовольствием пожирающую ее коня, ей не удавалось разглядеть ничего кроме бледных огоньков. Здоровая рука нитсири потянулась в кармашек, где пряталось единственное, способное защитить ее от….

Но пальцы схватили пустоту.

Дыхание замерло, сердце с трудом трепыхалось в груди, отказываясь признавать очевидное. Через пару мгновений Викта уже крутилась на месте, шарила в траве, выла и плакала, но ее драгоценность бесследно исчезла. Сеншес, лучше бы она сломала себе позвоночник! Было бы не так обидно.

В бессильной злобе на саму себя и на свою овечью душонку, Викта шарила по карманам и, забыв про боль, рвала рубашку двумя руками. Боль стояла на пороге, но Викта не слушала ее – пыталась нащупать камень, но его нигде не было! В сотый раз сунувшись в кармашек на поясе, она не нашла ничего, кроме здоровенной дырки.

Нет, это невозможно! – скреблась о череп отчаянная жилка в то время, как невидимые обжоры утробно урчали, хохотали и довольно рыгали друг на друга. Потом повернулись, заскребли шершавыми языками по острым зубищам и пошли. По ее душу.

Сердце нитсири выбивало гремучую дробь в такт шуршанию подлеска. Топоток пары десятков маленьких ножек нарастал.

– Сидит, готовая. Как ягненок на веррртеле, – промурлыкали над ее ухом и плотоядно облизались. Ее сердце затрепетало.

– Кто первый откусит от нее кусочек? – мурлыкнули с другой стороны, заставив сердечко екнуть и остановиться.

– Я, – пискнули уже сзади, когда все в Викте сжалось от ужаса. – Мне вообще ничего не досталось!

– Да подожди. Сначала старшие.

– Старшие и так половину той животины себе забрали. Стыдно должно быть так много жрррать!

– Молодой еще, – хихикнули все разом. – Не понимает…

Викта сидела ни жива, ни мертва, забыв как дышать, забыв как говорить, по десятому разу ощупывая одежду в поисках пропажи. А камня нигде не было…

Тут колючая миниатюрная лапка тяпнула ее плечо. Викта вздрогнула, укрылась целым роем мурашек и упала на колени. А лапка, тем временем, бесцеремонно ощупывала ее, переходя от костлявых к самым мягким местам. Деловито, с толком, словно выбирала мясо на рынке.

– Вот, вот, хорошо, – дышали ей в лицо гнильем. – Вот здесь особенно хорррошо, нажор-р-ристо, мясисто.

– А вот здесь вообще кожа да кости, – разочарованно произнес другой голосок, когда еще одна лапка пустилась щупать Викту.

– Ты эту часть и забирай, – хихикнули все.

Викту бесцеремонно мяли уже с десяток жадных маленьких лапок. Жесткие и колючие, как рукавицы из ежовых иголок, хваткой они могли поспорить с железными клещами. Одна пара держала нитсири за плечи, другая поднимала ее на ноги, не прекращая ощупывать плоть под одеждой, третья щипала за нос, за щеки, выкручивала уши. Викта верещала и пыталась вырваться, но тщетно. Держали крепко.

– Ишь, как верррещит, козочка!

– Надо ей уши оторррвать, еще больше орать будет!

– Упррругое мясцо, мне нравится!

Ее терзали с деловитостью мясников, и Викта могла только беспомощно стонать и дергаться, что только лишало ее последних сил и подзадоривало лапки мять нитсири с удвоенным рвением.

– Может, пусть бежит, откормится? А то здесь, – больной тычок в грудь, – мясо есть, а здесь, – еще больней в живот, – ничего кроме кожи и кишок нету!

– Да она сама сдохнет через пару дней, не понимаешь что ли? Ты погляди на нее, она сейчас от стррраха дух испустит. А как сама окочурится, то и вкус потеряет. Будешь потом сухомятку жевать, ругаться.

– И то верно, друзья. Надо жрать жрачку, пока она пищит и сочится соками.

– Мудррро, мудррро сказал.

Все дружно согласились, что жрать лучше сейчас.

Неожиданно они замолчали.

– Че это она не визжит?!

– И правда? Слышь, ты, мясо? Оррри давай, без кррриков совсем не то…

Но Викта только пялилась в темноту, не в силах вздохнуть и протолкнуть крик наружу. Она была абсолютно слепа этой страшной черноте – слезы заливали ей глаза, смазывали и без того нечеткие силуэты.

– Да подождите вы, чего вы так сразу…

– Чего? Аппетита, что ли нету?! Так отойди и подыши – может появится.

– Да нет, жалко ее…

– Чего???

Все разом замолкли. Никто не ожидал такого поворота.

– Ну…

– Ты чего пережрал?

– Нет.

– Ну, тогда в чем дело? Первый кусок хочешь?

– Конечно хочу, но…

– Тогда чего?

– Так она же такая молоденькая.

– И что?

– В смысле что? Слышь, козочка. Тебе сколько лет?

– Да какая разница? Оно же чем моложе, тем сочнее…

– Ну, может она еще побегает? Мясца понаберется, спереди да сзади. – С этими словами ее шлепнули по заднице. – А мы будем наблюдать. Может она нам еще кого приведет, чтобы не трогали?

– Хмм…

Все засовещались. Мысль была дельная.

Викта застыла в оцепенении, пытаясь проморгаться и сбросить влагу с ресниц. Сбежать из рук безумного алхимика только за тем, чтобы умереть в зубах лесных каннибалов?!

– Вот здесь хорошее мясо, – щипок в грудь и ее писк. – И здесь ничего так, – щипок в бедро и ее писк. – Ничего лучше и придумать нельзя! Каждый найдет себе хороший, сочный кусочек.

Молодые еще немного пободались со старыми, поругались желающие съесть сейчас и съесть потом, поворчали любители жрать живьем и те, что предпочитали мертвечину. Но решили таки сожрать сейчас, не думать и не ждать. А то козочка, гляди, и вовсе исчезнет – ищи ее потом свищи по всему лесу!

– Да-да, и волос почти нет. Уже удача. А то поди обрастет еще, будешь потом волосню из зубов выковыривать целый день.

Этот довод стал решающим.

– Пожалуйста. Забейте меня, прежде чем съесть… – дрожащий, срывающийся голос заставил их умолкнуть. Она сама не поняла, кто это сказал. Однако…

– Хмм… – призадумались существа. Даже мять перестали.

– Нет, дурочка. Визжащая хрррюшка только добавляет соку. Визжи давай!

– Так она же будет плеваться, брыкаться. Глядишь, и описается еще со страху. Может и правда задушить ее сперва? Подвесить вверх ножками и пусть все выльется.

– Ты чего из этих?..

– Еще чего! – хмыкнул он. – Я просто боюсь, что в ней есть еще… вонючие соки.

– Чего?

– Ну, может она пока сходит оправится. А мы подождем. Мы же так ни разу не пробовали.

– И правда, мудррро сказал. Слышь, деваха? Иди в кусты и опорожнись. Очень уж хоца попробовать кишок без говна.

– Да, давай иди, – согласились все.

Руки внезапно разжались, и нитсири плюхнулась на землю, сильно приложившись копчиком. Всхлипнув, она вытерла слезы ладонью, но осталась сидеть.

– Туда, иди, мясо, – ее рывком подняли на ноги и нетерпеливо толкнули вперед. Викта сделала шаг и едва не плюхнулась обратно – на ней живого места не было. До смерти обидно, что именно так продлеваются драгоценные мгновения ее жизни.

– Там кусты, там и поссышь!

– Идите вы на х…! – заорала она, глотая слизь из носа. – Никуда я не пойду. Жрите меня так, мудаки!

– Ишь, какая кррраля! Облегчаться не хочет. Бережливая – все свое в себе держит.

– Было бы чего держать!

– Снимай тогда штаны и ссы прямо здесь!

– Ничего делать не буду! – взвизгнула Викта в лицо темноте.

– Это справедливо. Последнее желание ягненка. Может она еще и поблеет послаще, когда кушать будем?

– Предлагаете ее сначала убить побыстренькому, а потом она сходит в кустики?

– Я сказала, никуда я не пойду, – повторяла Викта, вытирая вновь подступившие слезы. – Никуда я не пойду! Никуда я не пойду!

– Это надо обсудить. Если мы ее убьем, то никуда она не сходит.

– Верно!

– Слышь, кррраля, давай, снимай портки и не кривляйся! Потом мы, так и быть, сожрем тебя так, что ты и глазом моргнуть не успеешь.

Со всех сторон посыпались тычки и щипки. Викта попыталась засадить одному из них ногой, но ее быстро схватили за сапог, дернули и повалили на землю. Нитсири рухнула пластом, не в силах поверить, что все закончилось. На нее навалились и принялись стаскивать штаны вместе с сапогами. Она сопела, стонала, пинала невидимку свободной ногой, но тот несмотря ни на что стаскивал обувь. Сапог улетел куда-то в темноту, и на его месте блеснула красная искорка, которая для Викты была светом ярчайшей из звезд.

Камешек подмигнул ей и скрылся в траве.

У нитсири перехватило дыхание. Рвавшийся изо рта крик ужаса превратился во вздох торжества. Окрыленная новыми силами она ринулась вслед камешку. Прошел, казалось, целый век, прежде чем алый глазок снова выглянул из темноты и коснулся ее дрожащих пальцев. В следующее мгновение лапы схватили Викту.

– Прочь, – взвизгнула она, всколыхнув в себе огонь Таланта. – Прочь, уроды!

Существа заподозрили, что с их козочкой что-то не в порядке, но не оставили попыток спустить с нее штаны. Один из-них потерял всякое терпение и сомкнул зубы на ее плече.

Вспышка неумолимой боли обернулась громоподобной яростью. Со страху Викта проглотила излишне большую горсть силы и спустила поводок Таланта – поляну на мгновение пронзила яркая вспышка, выжигая глаза порождениям мрака. Не успел зубастый разжать челюсти, как он с воем полетел прочь горящей головешкой. Голубое пламя вспыхнуло в руках нитсири, высыпало на землю россыпью искр и обратилось длинной струной, по которой забегали быстрые капли.

Дикий нечеловеческий вой поднялся к небу, когда Викта натянула струну до упора и спустила резким щелчком. Пророкотало, зажглась вспышка, и сразу трое зубастых существ разметало в стороны. Уродцы покатились по траве, оставляя за собой тлеющую дорожку.

Викта растягивала и растягивала струну, хлестала ею наотмашь, с каждым ударом порождая воющие головни. Снова и снова яркие искры слепили поляну, и снова струна рвала, подбрасывала в воздух, впечатывала в землю, рокотала, а пламя беспощадно жгло, жевало, глодало уродцев до костей.

Разгоряченной сердце нитсири не ударило и десятка раз, а дюжина зажаренных уродцев каталась по выгоревшей траве, страшно вереща от боли. Вновь бьет струна. Грохот прокатывается по лесу, синее пламя охватывает уродца, обращает его в воющий комок боли.

Нитсири не знает пощады.

Она убивала уродцев одного за другим, даже не задумываясь, что творит, и чего ей это будет стоить, когда сердце взвоет от непомерной нагрузки. Наплевать, пока грохочет струна, скашивая уродцев словно косой. Поляну в мгновение ока заполнил грязный мятущийся свет десятков маленьких визжащих костерков.

Струна пророкотала еще пару раз, и посреди громадного пепелища на ногах стояла одна нитсири. На расстоянии пары десятков шагов трава была выжжена наголо. Крики захлебнулись, пламя не брало пленных, вылизывая уродцев до бледной золы.

С кружащейся головой Викта сделала пару нетвердых шагов и чуть не рухнула озеро огня. Струна таяла в воздухе, свободная из плена ее обожженных пальцев. Глупышка, потеряла контроль, испугалась… разозлилась – забрала слишком много, и вот. Прихлопнула бы одного-двух, остальные разбежались бы с испугу. Наверное.

Каждый шаг по раскаленной земле отдавался по всему телу. Синяки, ссадины, порезы – теперь ожоги тоже. Стопе было больно, земля слишком горячая. Сердце металось в груди как птичка в сетях, кровь хлестала из прогрызенного плеча, все быстрее заливаясь под куртку. На ней, наверное, живого места не было. Да и без сапога нитсири не уйдет далеко. Его нужно найти.

Забрала еще немного силы из камешка, чтобы хоть немного окрепнуть. Она не умрет так просто.

Сапог все не находился, зато трупов было сколько угодно. Маленьких. Трескучих. Воняющих горелым мясом горящих трупиков. У одного из них должен быть ее сапог.

И это все сделала она. Нитсири Викта, прошу любить и жаловать.

И это ее ничуть не трогало. Важнее было найти сапог, полубосой она никуда не ускачет.

…

Он улетел довольно далеко. Викту позабавило, что тот уродец, который спешил разуть ее еще крепко сжимал сапожок в скрюченных, обгоревших до костей пальцах. С трудом, но нитсири вырвала тлеющий шмат кожи, чихнула, когда вдохнула отвратительный запах обгоревшей кожи и отбросила гадость в сторону. Поздно. Ее вывернуло наизнанку на этом самом месте.

Закончив выхаркивать ужин, Викта присела на корешок рефа, отодрала полу плаща и принялась заматывать ногу. Так себе портянка получилась, но это лучше, чем ничего.

Нитсири почти ничего не чувствовала, затягивая последний узелок негнувшимися пальцами. Поднялась, зачем-то отряхнула штаны и побрела прочь, стараясь уйти от места бойни подальше.

Она шла, не имея никакого представления, в какую сторону несут ее ноги.

* * *

Тряпка была паршивой заменой сапогу, и скоро ей пришлось опираться на палку как на костыль, чтобы не бухнуться оземь. Талант нитсири боялась беспокоить по пустякам – синяки да мозоли, не хватало еще разбудить ворчуна в неурочный час. Ее и так жутко трясло после регенерации. Хватит с нее испытаний. Пришлось обойтись камнем, с которым у нее не слишком выходило играть в кошки мышки, но выбора не было. Пришлось долго залечивать обгоревшие ладони, сращивать покусанное плечо, кусать губы, постоянно ошибаясь и едва не теряя сознание от шока и кровопотери. Зубищи прошили куртку, зарылись в плоть, чуть не добрались до кости. Если б не камешек – лежать бы нитсири, вздыхать да ждать, пока не вытечет вся кровь до капли, или за ней не вернутся.

Нитсири обязательно научится всему, когда проглотит камешек. Когда-нибудь, но не сегодня. Слишком легко наделать непоправимых ошибок и попасться в лапы ночным тварям. Для процедуры потребуются многие месяцы, которых у нитсири нет. Спать и есть, спать и есть, грезить наяву и во сне – и так в течение полугода, пока гадкий утенок в ней не умрет, а заново рожденная абель не распустит лебединые крылья.

Настрадавшись, она двинулась дальше. И шла всю ночь, борясь с болью, головокружением, сонливостью и гнетущим чувством, что вот-вот за спиной снова зашуршат кусты и придется распускать струну. Тогда она будет жечь их и не остановится, пока уродцы не сгинут. Или она сама не сгорит в пожаре мощи. Не так ли умер и ты, братец?

Рассвет встретил ее на ногах, а она все шагала, стаптывая больную ногу, пока впервые за ночь не остановилась передохнуть. Мгновенно уснула.

Глава XVII. Под сенью Зеленых ламп

Стоило крышам у околицы потонуть в желтеющей листве, как Крес ясно услыхал шум воды. На бережку шустрой речки собрались штук двадцать псоглавок с хороводами писклявых щенят. Столпившись на неподалеку от бурлящей отмели, они голосили в один голос, перекрикивая друг друга. Из пенящейся воды выглядывали круглые камни – молодняк с хихиканьем прыгал по ним, чем вызывал у псоглавок бурю негодования.

Через речку перекинулся крепко сколоченный мостик, по которому сновали патлатые псоглавки с ворохом белья в лапах. Киша с детьми давно заметили Креса и активно махали ему с моста. Остальные, заметив чужака, выходящего из-за деревьев, примолкли и, пока он не добрался до мостка и не уселся на край, не спускали с него округлившихся глаз. Опустив щиколотки в бурный поток, Крес застонал от блаженства. Вода была ледяная – лучше не придумаешь…

Немного попривыкнув к нему, псоглавки с щенятами вернулись к своим заботам, не забывая шептаться и поглядывать на чужеземца. «Почти стал своим, рок’хи?» – подумалось Кресу, пока разглядывал свое отражение в воде. Жуть. С младых ногтей он привык бриться каждый день, и не мог представить себя с бородой. И на тебе – каков красавец. Настоящая лопата. Здоровенная, рыжая лопата.

Пока Киша с подружками чесала язык, Алька с Тенью в две пары рук перелопатили половину белья. От Соши было мало толку – она уныло полоскала одну тряпочку.

– Ничего вам доверить нельзя, горемычные! – всплеснула руками вернувшаяся Киша. – Алька, лучше бы шаве одному доверила! Гляди, как хорошо выжимает, а у тебя все белье сырое!

– Вот и не болтала бы попусту с подружками, а показала как надо, – вставил Крес, мотая ногами в ледяной воде. Хороша, зараза…

– Ты-то меня еще учить будешь?! – взбеленилась псоглавка, нависая над ним угрожающей глыбой. – Сидит он тут, привыкает, пока остальные вкалывают! Иной раз думаю, что у меня четвертый выкормыш объявился.

– Ты хотела сказать пятый? – скосил глаза Крес.

– Нет, ты явно ушибленный, кровопийца! – замахнулась она на него тряпкой. – Четвертый. Три их у меня, кровопийца. Три. Я умею считать. До десяти умею, вот! – показала она ему десять коготков.

– Я понял, – пробурчал Крес. – Я имел в виду Тень.

– Кого? – округлила она глаза.

– Ну… шаву твоего, – выдавил из себя Крес столь уродливое слово.

– Этого чтоль? – дала она Тени очередной подзатыльник. Тот словно и не заметил этого, а продолжил безропотно полоскать свою часть. – С ветки рухнул, дурачочек?! Не дай мне д’ахи такого сына, как этот. Сын шава? Ты обидеть меня хочешь, а?

– Нет.

– Глупости несешь тоже, кровопийца, – негодовала она. – Я к тебе по-доброму. Надоело, поди, на полу-то бока мять, на воздух свежий захотел? Ну вот, ты здесь, так зачем обижать меня вздумал?

– Ну прости… – вздохнул Крес. Десять раз уже пожалел, что дал себе лишний раз открыть рот.

Но Киша не отставала:

– Вот и не говори глупостей, а то Мусе скажу, как ты меня обижаешь. Он тебя быстренько – пинком под зад! Говорила же, чтобы он тебе тоже пальчики пообстругал. А он нет-нет, «воля д’ахов» да «воля д’ахов»! Заладил свое – тоже мне «воля д’ахов»! Я, может, поболе его знаю волю д’ахов. Даже белье выжимать – и то от тебя толку никакого. И как д’ахи тебя такого в Лесу сохранили? Еще и глупости всякие говоришь. Ишь ты, болтаешь только, и где только мать твоя родная? Краснеет, поди?

– Краснеет, наверное, – предположил Крес. – Давненько я ее, старушку не видал…

– Была бы я твоей матерью, кровопийца…

Что случилось бы с Кресом, если бы Киша была его матерью, он так и не узнал.

– Вот, посмотри! Опять мокрый положила, – бросилась она на Альку. – Ты чего меня со свету сжить вздумала, остолопка?!

– Это не я! – возмутилась девочка.

– А кто же?! – тараторила Киша. – Твоя же корзина.

– Корзина моя. Но тряпка нет. Это… – Она обернулась, но Соши уже и след простыл.

– Соша! – крикнула Киша во всю мощь своей массивной груди. – Соша! Куда намылилась, паршивка?!

Но стайка щенят с гоготом рассыпалась по противоположному берегу. Среди светленьких головок то и дело мелькала знакомая макушка.

– Дети! – кричали псоглавки хором. – Даже и думать не смейте убегать далеко от реки. Дети! В лесу кхамеры пятки объедят!

– Вот бесенята, – бухнулась Киша рядом с Кресом. Доски опасно скрипнули под ее весом. – Еще и Васса куда-то запропастился. А ведь только седьмицу назад сынишку Толи и Кхоли кхамер под землю утащил. Маленькый такой был… Чего глядишь, падаль?! – прикрикнула она на Тень и чуть не сшибла бедолагу в воду. – Ишь, на мгновение расслабилась, а он уже сидит – глядит на меня, грязная душонка!

– Он и на меня смотрел, – заметил Крес.

– Да? Когда это?

– Да пару ночей назад… – вспомнил Крес, краем глаза подметив, как у Тени дрогнули руки. Еще чуть-чуть, и он с головой плюхнется в поток.

– Ну, так и дал бы ему! – ткнула она в Тень коготком. – Еще чего, будет он ходить тут и свою душонку полоскать на каждого. Пусть лучше штаны полощет – больше проку, а то запаршиветь недолго. Зимы две назад помню, как Мулька – есть тут один такой бездарь по прозвищу Кровавые пятки, даже не спрашивай за что ему такое дали – повадился ходить по дворам и с местными шавами в гляделки играть. Смотрят люди, а дурак их шав от важных дел отвлекает. Ну, гоняли его. А он, знай, возвращается! Потом по кустам прятаться начал. Нет бы в кустах баб караулил, как нормальный мужик. А этот шаву с вязанкой дров поймает, выскочит из кустов и в глаза им заглядывает, дурак. Глядел, глядел он в зенки ихние. Спасу от него не было. И что ты думаешь, кровопийца?

– И что?..

– А то! Двух седьмиц не прошло, как вскочил у него на харе вон такой вот чирей! Его родителям – и за что д’ахи послали им такого сынка? – пришлось умасливать Лешего, чтобы он эту дрянь ему с рожи срезал. Сама видела, как кромсал. Кровищи-то было, да ору! – заливисто засмеялась она, чуть не упустив белье в воду.

– Кого умасливать? – не понял Крес. Послышалось что ли…

– Лешего, – повторила Киша. – Тоже дурачок местный. Вон там живет, в Шкурном доме. – Она махнула тряпкой в сторону берега. Крес сначала не увидел ничего кроме золотистых, покачивающихся крон, но потом, приглядевшись, приметил среди ветвей покосившуюся избу. Что занятно – стоявшую прямо на земле, а не как у рок’хи принято – на дереве.

И как раньше он ее не замечал?

– И почему он… Леший? – спросил Крес, всматриваясь в разбитые оконца. Повеяло холодком.

– Как почему? – удивилась Киша. – Все-то тебе объяснять надо, кровопийца. Как ты таким здоровым вырос, а ума не набрался? Ничегошеньки же не знаешь.

– Так я же не здешний.

– Да? А откуда ты такой?

– Я… – начал Крес и тут же прикусил язык. Глядя на галдящих сучек, не приходилось сомневаться, кто главная тема для разговоров. Уж в длине языка Киши и всех местных кумушек сомневаться не приходилось. Не пройдет и суток, как по дворам поползут разговоров обо всем, что нынче сойдет с его языка.

– Ты-ы?.. – протянула Киша и нетерпеливо толкнула его в бок.

– Я из Кирии, – буркнул Крес.

– Это деревня?

– Скажешь тоже, – усмехнулся Крес. – Город это.

В конце концов, откуда этой деревенщине вообще знать, где это?

– Ух ты, никогда не видела городов! – покачала головой Киша. – И большой он?

– Да. Большой.

Кирия, Изумрудный город был поистине огромным и цветущим местом. С вечнозелеными садами, где даже в декабре могли распускаться бутоны и шелестеть листва. С длинными улицами, усаженными пышущей зеленью, многоэтажными домами, освещенными огнями зеленого же цвета. Поговаривали, что самые впечатляющие постройки и вовсе закладывались в Эпоху Цветов, а уж древние ашани точно смыслили во всех оттенках прекрасного. Жизнь на узких улочках утихала только под утро, а они с Адой, уединившись в ведомых только им укромных уголках, могли не ложиться сутками.

…у конторки с ромбовыми окнами – направо, и вперед пока дорожка не оборвется тупиком под ромбовым козырьком. Тяжелой ручкой следовало ударить о дверь пять раз – два коротких, два длинных, снова короткий.

Скрипели ступеньки под ее торопливыми шагами. Замок щелкал. Тяжелая, старая дверь открывалась…

– Не спи, кровопийца, – прикрикнула на него Киша, за шкирку вырывая его из-под зеленых фонарей. – Так чего ты рассказывал про город?

– Он… большой, – только и смог вымолвить Крес. Изумрудные огни тускнел с каждым ударом сердца.

– Ну, наверное, не больше Харапты, – кивнула псоглавка. – Я бывала там маленькой девочкой однажды с отцом. На ярмарке. Смотрела, глаза не могла отвести. Чего там только не было! Ох, и большое городище было, пока не выгорело подчистую. Только давненько это было уже… Говорят, повздорили купчишки из-за безделицы какой-то. Слово за слово и полетел красный петух ночью, как это обычно бывает. Там и крыс видели, говорят, и кхамеров – они всегда тут как тут, когда беда какая. Что те, что другие, вылазят, когда горе у людей, и лопают всех, кто под руку подвернется. Местные поди и не знали куда деваться – то ли детишек из огня спасать, то ли из зуб кхамеровых, чтоб им пусто было. Горел городок, говорят, сто дней. На сто первый утихло пламя, а в живых там осталось только десятка два человек. Поплакали-поплакали кому повезло остаться в живых, похватали пожитки и ушли в глотку Лесу.

– Так кто же говорит, если все, как ты говоришь, «ушли в глотку»? – спросил Крес.

– Да мне почем знать, может и врут, балаболки.

– Брешут, как пить дать, – заявила Алька.

– А ты почем умничать, лучше бы выжимала лучше! Выжимай, как следует, тебе говорят!

– И что нет больше этого… города? – спросил Крес.

– Нет, одни угольки остались, – кивнула Киша. – Леший, помню, говорил, что там какое-то чудо-юдо в Сердце-доме поселилось. Туда и теперь возвращаться нельзя. Жрет всех, сволочь.

– Это тебе этот Леший рассказал?

– Ты, кровопийца, свои дурацкие вопросы задашь, как закончу, – сверкнула глазами Киша.

– Извини, – примирительно поднял руки Крес.

– Да мне нечего больше сказать, закончила! Обидел ты меня своей глупостью, не скажу тебе больше ни словечка. А знаешь, лучше поди к этому Лешему и сам замучай его вопросами.

– Может и схожу, чего еще делать. Кто он этот Леший?

– А я почем знаю, не в женах у него, сохрани меня д’ахи от такого счастья, – поцеловала она свою косу. – Чудак обычный, в Лесу живет. Сюда приходит только на зиму, а все лето по лесам валандается. Вольный он, паразит. Хочет придет, хочет не придет. Кхамер его пойми! Может лето по лесу шляться, а заявиться только под зиму. Или наоборот – зиму здесь, а лето там. Мы-то думаем – все. Сожрал болезного Лес. А он – на тебе, как снег сойдет, приходит, невредимый, бледный как полотно, пальцы черные, глазки узенькие-узенькие, на башке целый белый куст. Рожу кривит, урод. Улыбается так. Бррр.

Киша помолчала, а потом продолжила:

– Но на постой останавливается всегда в Шкурном доме. Жуткое место. Сама как девчонкой была, любила вокруг этого проклятого дома ползать. Авось выглянет этот Леший из окошка, сделает страшную рожу и закричит каким-то козлиным говором. А мы в крики и врассыпную. Играл он с нами, паразит. Вот сейчас иной раз и с детишками моими играет, уж не знаю, как и отвадить их, глупеньких, от этого проклятого места. Слышь, Гамша! – крикнула она, оборачиваясь.

– Чавооо?

– Глядь, моя-то не в Шкурный побежала?

– А куда ж еще-то. Они только туда и бегают!

Киша мгновение замешкалась, а потом всплеснула руками:

– Целыми днями там ползают, паразиты! – ругалась она, замахиваясь тряпками на ни в чем не повинную Альку. – Потом грязищу отмываешь, сидишь, как дура. Выговариваешь им! А все без толку. Чего вам там намазано что ли?!

– Так, сама же в нашем возрасте там ползала! – возмутилась девочка.

– Ну и что? Ползала, дура была. А ты поговори мне еще!

– Поди, Леший опять пришел, – заохали псоглавки со всех сторон.

– Не видела я его, может и пришел, проклятый, – покачала головой Киша. – Вот видишь, кровопийца, как. Пойти что ли покликать своих, а то они в этом доме до зари просидят!

– И Халса его терпит? – спросил Крес.

– Кого Лешего? Да, дела у них какие-то. Сам д’ахгер много с кем валандается, все ему знать хочется, видите ли. А Леший много где был, наверное. Молодая дура была, с ним разговоры помню вела. Много чего рассказывал. Вот я уши развесила и слушаю, а он мастак разговоры вертеть, паразит, заслушаешься. Даже предлагал однажды в Лес с ним убежать. Повздорила я как-то с отцом. Слово за слово и обиделась. А тут и этот, глазки щурит. И предложил он мне – хочешь мол, красавица со мной пойти – мир повидать?

– И что ты?

– А что я? Конечно, послала его ко всем кхамерам. Дура что ли я с таким уродом жить в Лесу? Сам думаешь, что спрашиваешь?! Летел от меня до самой опушки, даже в свой Шкурный дом за манатками не зашел. Так его две зимы в деревне не видели.

– А детишкам он такое не предлагает?

– Я ему предложу, ублюдку! Мои знают, что он такое. Да и сам знает, что убьют его мужики, если детей красть начнет.

– Тебе же предложил, – хихикнула Алька.

– Да, предложил, – зарделась Киша. – После той трепки, что я ему устроила, больше не предложит. Да и вообще меньше болтай, а больше выжимай. Жми-жми сильнее да выкручивай!

– Выкручиваю-выкручиваю, – пробурчала Алька.

– Вот так вот, можешь когда захочешь, – похвалила малышку Киша. – И ты бы помог, кровопийца, а то знаешь только, что задарма жрать да вопросами мучить!

– Спасибо, – хмыкнул Крес. – Я задарма жить не собираюсь. Дай только окрепну.

– И славненько. У тебя брюхо почти срослось, как я погляжу? – приподняла она его рубаху на животе. – Чистенькие. Я когда тебе бинты меняла там живого места не было. И еще дырочка странная в боку… Ну-ка теперь я тебя вопросами помучаю! Это тебя крыса так поцапала?

– Почти.

– Как это почти? – подозрительно сощурилась Киша. – Я Мусу пользую не в первый раз и знаю, как раны от когтей выглядят. А эта как будто ножом пырнули. Что-то ты явно темнишь, кровопийца.

– Мы… повздорили с женой, – не стал кривить душой Крес.

– С женой?!

– Она у меня дама… впечатлительная.

– Ничего себе у вас там разборки, – присвистнула Киша. – Меня Муса разве что пару раз по бокам отделал, да и то за дело. Ну и я его, когда вдрызг хмельной пришел один раз. Чуть-чуть обухом. А так он смирный у меня. Чем же ты ей так насолил? Рожей вроде не особо тебя д’ахи наказали. Мой Муса всяко лучше, но уродливым я бы тебя не назвала.

– Да так… напугалась она очень. Кхамера увидела.

– Да уж. Кхамера увидеть мне не доводилось, и благодарение д’ахам, что они меня от такого счастья уберегли, – поежилась псоглавка. – Бабка моя кхамера живого видела, да сохранят д’ахи ее пепел во веки веков, – тут Киша закрыла глаза и три раза легонько подула, как до этого делал ее муж. – Говорила, отбилась она от подружек своих, когда они в Лесу по грибы ходили. Глядит – и нет никого вокруг, одна-одинешенька осталась. Плутала-плутала, слышит – земля дрожит, а из-под нее руки загребущие так и лезут. Ну и бежать со всех ног, а они ее за ляжки хватают, уже чуть на землю не повалили. Так она от них на дерево. Летела-летела – аж на самую макушку, говорит, забралась. А они, твари подземные, скалятся, мурчат – так и говорила, мурчали они – облизываются. Да и никуда не уходят. Она в них шишками бросается, а все без толку. Солнышко уже за горизонт упало, а чудища все сидят, глазок своих махоньких с нее не спускают, облизываются да матом ругаются. Ждали пока бабка не обессилит и сама в их лапы не кинется, паразиты. Так она три дня на том дереве просидела, подружек кликая.

Киша замолкла.

– Ну и…

– Ну а что? – пожала плечами псоглавка. – Ушли. Сожрать ее хотели, конечно, но голод их неутомимый свое таки взял. Очень уж до жратвы они охочи, а долго охотиться не любят. Видят, не дается еда, они подождут-подождут, желудок их заурчит и начнет сам себя переваривать. Они заохают да заплачут, да и уйдут искать тех, кто под ноги не смотрит. Бабка еще чуть посидела, подождала для верности. Потом спустилась и домой. Потом о ней вся округа говорила: “где же видано такое – девка, да от кхамеров спаслась?”. Меня по деревьям лазать бабуля тоже учила, кстати. Мне четыре года было, а я уже шибче всех парней по рефам прыгаю. А бабка за мной бежит и ругает для острастки, а в глазах смех один и гордость: «Моя внученька. Не пропадет!»

– Так что ты запоминай, кровопийца, – встала, наконец, Киша, скрипнув косточками. – Если тебе в следующий раз не повезет и ты наткнешься на кхамера, не играй в…

– В Крысолова, – напомнила ей Алька.

– Точно. Не играй в Крысолова, а лучше на дерево лезь. Чудища по деревьям вообще не приучены лазать. Выше своего роста не прыгнут. Драться с ними даже не думай – много мужиков и поздоровее тебя пробовало. И был лишь один герой, меча которого страшились все кхамеры. Жил он очень давно, да и помер, когда спьяну с дерева хлопнулся. Это тебе не крыс с неба щелкать. Муса на это мастер и побольше твоего крысюков перебил. Но, скажу тебе по секрету, даже он кхамеров боится. И всегда смотрит себе под ноги.

– Хмм… хорошо запомню, – поджал губы Крес. – Но вряд ли мне это пригодиться,

– Это почему? – захлопала ресницами Киша. – По деревьям не умеешь лазать?

– Нет, – горько рассмеялся Крес, вспомнив схватку с босоркой. – Тут другое. Мне с женой как-то несподручно по деревьям лазать, а она не шибко умеет. Не потащу же я ее за волосы на дерево? Так что мне надо как-то по-другому этих кхамеров гонять.

– Постой, – вклинилась в их разговор Алька, подозрительно на него поглядывая. – Куда это ты собрался идти с нашей д’ханкой, Крысолов?

– Как это вашей д’ханкой?!

– А чей же еще?

– Она что ваша собственность?

– У каждого уважающего себя д’ахгера должна быть д’ханка-союзница! Это все знают. А кто не знает, тот дурак.

– А эту д’ханку-союзницу ваш д’ахгер не мог из местных выбрать? Вон сколько суч… эмм, девочек по округе бегает, косами трясет.

– Да ты что опять поглупел, кровопийца, не знаешь? – хохотнула Киша. – Д’ханка-чаровница на то и особенная девушка, что ее из кого попало д’ахи не выберут. Прежняя шибко старая была, не чета твоей… жене. Мудрость просто таки высечена была на ее морщинистом лице – тоже не чета твоей! Я еще девчонкой себе загадала, что тоже стану д’ханкой, когда вырасту. Ой, и потешался надо мной папенька, когда услышал, что я хочу стать чаровницей. Нет, д’ханкой нельзя стать, можно только родиться под присмотром д’ахов. Д’ханка для д’ахгера – это благословение д’ахов тому смельчаку, которого высшие силы отметили своим перстом. Иной д’ахгер ищет свою чаровницу всю жизнь. И пропадают они в поисках таких чудесных женщин, и сходят с ума, и войны из-за чаровниц начинаются, чтобы потом тянуться поколениями. Д’ахгеру с такой союзницей – почет, который не пошатнется ни на пядь. Вплоть до того, что такой властитель имеет решающий голос на к’хуле и может ставить своего сына наследником.

При этих словах Крес скрипнул зубами.

– Так что, Крысолов, – расплылась Алька в нагловатой ухмылке. – Придется тебе лазать по деревьям!

– Ни за что, – покачал Крес головой. – Я, конечно, уважаю ваши обычаи. Но вы не можете просто так силой...

– Так кто же ее силой-то дурачок? – взорвалась Киша. – Ты в своем уме?! За это положено самое страшное наказание от д’ахов – смерть от удара молнией! Ты-то я надеюсь ничего такого, а?..

– Нет.

– Ну, вот и какая она тебе жена? – хмыкнула псоглавка. – Хорошенько дело, жена! И неудивительно, что теперь д’ханка с Халсой, у которого мозгов явно поболее твоего. А ты не боись – найдешь себе другую жену, которая к жениным обязанностям лучше приспособлена. Не хочу тебя обижать, кровопийца, но худенькая она какая-то шибко. Такая только ворожить и умеет, да ей больше и не надо.

– Благодарю покорно. Но я с ней не для того половину Леса исходил, чтобы подарить первому встречному.

– Бедный ты, бедный! Но Халсу она вряд ли оставит только, чтобы сделать тебе приятно. Ведь это ее предначертание! Да и он от нее точно не откажется, будь ты хоть десять раз Крысолов. Ты кто ему, брат? Сын? Племянник? Он и родному отцу своему, я уверена, с удовольствием глаза выколет за д’ханку.

– А где она сейчас? – спросил Крес, не очень надеясь на честный ответ. – Ты видела ее?

– Как где?! – прыснула Киша. – С Халсой – и на шаг он ее от себя не отпускает. Вот будешь хорошо себя вести и почаще с лежанки вставать, – а то весь бок себе отлежал поди, – пойдем к ним вместе. Мне как раз надо – а то этот палец меня скоро в могилу сведет! Уже третий день болит, уж не знаю, что и делать.

– Так Ада… д’ханка и исцелять теперь умеет?

– Ну, она же, как говорят, врачует сынишку Халсы, да и самому д’ахгеру сил придает, а то, сам видел, не молодой он уже. А мой палец для нее – семечки. Нужно только хорошо попросить. И что-нибудь вкусненькое не забыть…

– Не замечал за ней такого, – недоумевал Крес. – Хотя знаю ее уже не первый год.

– Я почему-то не удивлена, – хмыкнула Киша. – Мужика вообще нужно иной раз рожей ткнуть как следует, чтобы он хоть что-то да увидел. Знай, что больше всего ей по душе свежеиспеченные…

– Нет, я не про то, – отмахнулся Крес. – Если бы Ада была… чаровницей, я бы заметил.

– Бедная девочка, – вздохнула Киша, отправляя последнюю тряпочку в корзину. – Такой дар под сердцем носила, а этот ничего не видел! Может и не надо было ей за тебя, слепого дурака, замуж выходить?

Киша еще немного пожурила его и ушла к подружкам. Крес сидел, щурясь лучам заходящего солнца. Сколько они просидели на этом мостике? Псоглавки, опасливо поглядывая на Креса, обходили его кружком и небольшими группками удалялись прочь, пока берег реки не обезлюдел. Солнышко прямой тропкой закатывалось за верхушки рефов, берег укрывался тенями.

– Зачем… ты так? – еле слышно проговорили рядом.

Тень и не думал двигаться с места. Сидел и смотрел на него исподлобья.

– Как? – переспросил Крес. Не ожидал он, что раб еще способен ворочать языком.

– Сказал… что я на тебя смотрел, – проговорил Тень, еле двигая искусанными губами.

– Да так… ляпнул.

– Они убить могут.

– За взгляд?

Тень кивнул:

– И не только за это…

– Почему ты не убежишь?

– Куда?

– Как куда? Обратно. В Альбию.

– Я не смогу. Лес сожрет.

– А здесь подыхать чего лучше?

– Да, – медленно кивнул Тень. – Лучше.

Они закончили с бельем и осторожно принялись подтаскивать корзины к берегу. Алька куда-то незаметно испарилась, так что Кресу пришлось корячиться вдвоем с Тенью. Расправившись с последней корзиной, Крес уселся сверху передохнуть. Голова слегка кружилась, его пошатывало, но спешить было некуда – Киша провожала своих подружек и забыла про корзины.

Подмывало достать кисет и закурить, но Крес решил немного погодить – до вечера. Благодаря зелью Мусы последние несколько ночей он спал без сновидений, а Жажда почти не беспокоила его, становясь с каждым днем все слабее. Тень молча встал рядом, не смея даже опереться о ствол рефа. Крес поймал себя на том, что рассматривает его пальцы на ногах. Вернее на то, что от них осталось.

Потом Тень снова заговорил:

– Откуда ты?..

Крес хотел было промолчать. Будет болтать еще с этим… Хех.

– Из Кирии, – бросил он, всем видом показывая, что не настроен на диалог. Все же достал зелье, высек искру – закурил. Заболтаешься с ним – тоже рискуешь остаться без пальцев.

– Я был в Кирии… – произнес Тень совсем без интонации. – Зелень кругом.

– Хочешь вернуться? – спросил Крес, сам не зная зачем.

– Нет, – помотал головой Тень. – Мне здесь неплохо.

– Да? Чем же?

– Здесь жизнь, – произнес он тихо.

– Жизнь? Что же это за жизнь, шава?

– Зачем ты так…

– Так это не твое ли имя?

– Меня зовут по-другому…

– Здесь тебя зовут так, – оборвал его Крес и не сказал более ни слова, покуривая зелье Мусы. И чего он пожалел этого жалкого идиота? Наболтает еще чего... Следовало бы рассказать Кише, как он ночью пялился на спящих детей. Сучка точно выдавит ему глаз, если узнает.

– Чего встал, шава! – издалека кричала Киша. – Хватай корзинки в зубы и бегом домой!

Тень безропотно повиновался. Крес тоже поднялся со своего седалища, но Киша остановила его:

– У меня для тебя другая работа, кровопийца, – придирчиво осмотрела она его с головы до пят. – Ты поди уж нормально передвигаешься, так что сбегай до Шкурного дома и глянь, не там ли мои оболтусы ошиваются? И за уши тащи домой всех троих! Нечего им там беду на себя накликивать.

– А если там будет этот как его… Леший?

– Тем более. Ты главное не говори с ним и в глаза его, бесстыжие, не смотри! А так он смирный. Даже почти не пьет.

Подхватила по корзинке, словно те были невесомыми, и бодро пошла нагонять Тень.

Вечерняя прогулка до Шкурного дома обещала выдаться интересной. Если этот Леший в самом деле друг Халсы, то такое знакомство точно не будет лишним, – рассудил Крес, выдыхая один ручеек дыма за другим. Однако ему следовало торопиться, пока не слишком стемнело и не пришлось искать сорванцов в потемках.

Глава XVIII. Краля и ее прихвостни

– Эй, кррраля!

Викта открыла глаза и увидела перед собой с десяток уродцев. Кошмар продолжался.

Она завопила. Талант воспламенился сам собой, уже готовый жечь, ломать и…

– Нет! Нет, стой! – закричали уродцы, поднимая лапы вверх.

Еще бы чуть-чуть и пару уродцев точно бы смело взвизгнувшей струной. Ох, если бы ее рука дрогнула…

– Что же ты сразу не сказала, что ты абель?! – заверещал один из уродцев тоненьким, недовольным голосом. – Нехорошо так! Сначала притворяешься глупой овечкой и приятно истекаешь соками, а потом убиваешь наших товарищей ни за что, ни про что. Так дела не делаются!

Викта задрожала при мысли, что она просто села и уснула в этом проклятом лесу, не озаботившись хотя бы залезть на дерево. Они могли сделать с ней все, что пришло бы в их маленькие, уродливые головки. Нитсири! Ты чуть не проспала собственную смерть!

«Плевать… на все плевать» – осталось в ее голове, прежде чем Викта провалилась в тоскливую дремоту. Мысль, которая могла стать последней в жизни.

При свете дня уродцы походили на затертые, грубо сделанные плюшевые игрушки, которые могли привидеться ребенку в кошмарном сне. Никакой одежды они не носили – с макушки до пяток круглые тела покрывала густая колючая поросль, сильно напоминающая ежовые иголки. Плеч и шеи у уродцев не было в принципе – туловище сразу переходило в широкую, приплюснутую голову без лица. Немигающие, беленькие глазенки и до неприличия зубастый рот, раскрывающийся от «уха» до «уха».

– Тебе придется заплатить за страшную и бессмысленную смерть наших товарищей! – взвизгнул один из них.

– Верно!

– Как? – пискнула Викта, внезапно почувствовав себя виноватой. Нитсири, соберись! Они сожрали бедного Гобо!

Верно. Нитсири собралась – щелкнула пальцами. Дымок, сорвавшийся с их кончиков, увидели все уродцы и чуть умерили свой пыл. Пусть знают, что с ней шутки плохи. Их козочка умеет бодаться.

– Сейчас придумаем что-нибудь! – провозгласил один из уродцев. Вся компания мигом собрались в единый колючий и галдящий клубок и принялась совещаться.

Пытаться найти среди них вожака было пустой тратой времени – уродцы говорили невпопад и походили один на другого как две капли воды. Низкорослые колобки, черные как кляксы и постоянно мурлыкающие словно огромные откормленные коты.

Пока они обмозговывали ее персону, Викта привалилась спиной к дереву и принялась развязывать тряпку на ноге. Пальцы, которыми она сжимала струну, покраснели и побаливали от малейшего прикосновения – после заварушки с кончиков полностью сошла кожа и ей пришлось наращивать ее силой камня. Чулок давно превратился в клочья. Стопа представляла собой не очень аппетитное зрелище: с такими кровоточащими мозолями она далеко не уйдет. Да и стоило ли куда-то спешить?

Совет подошел к концу. Черный кружок распался:

– Мы закончили обсуждение этого непростого вопроса. Убитые тобой были нашими самыми дорогими друзьями и родственниками. Восполнить эту невосполнимую потерю, от которой мы будем горевать еще долгие и долгие зимы, сможет твоя правая нога.

Уродцы согласно закивали. Викта подумала, что ослышалась:

– Чего?..

– Вон та, на которой сидит сапог, – длинный коготь указывал на ее ее правую ногу. – Та, что без обуви, слишком уродлива, чтобы восполнить нашу невосполнимую потерю, так что ее можешь оставить себе.

Уродцы снова согласно закивали. Викта загорелась от негодования. Ее правую ногу? Жрать?!

– Да идите вы знаете куда! – воскликнула нитсири и поджала ногу под себя. – Не отдам я вам свою ногу!

– Почему? – недоумевал один из уродцев, разведя лапы.

– Она… моя. Я не могу без нее.

– У тебя есть вторая!

– Нет, эта мне нужна.

– Хорошо, тогда это тоже нужно обсудить, – поднял лапку уродец, выносивший решение, и вновь они собрались в кучку на совет.

Совещались уродцы вдвое дольше. До Викты даже доносились мурлыканья на повышенных тонах. Глянув за их спины, нитсири заметила среди деревьев еще несколько теней – на случай, если козочка попробует сбежать.

Кружок распался и вперед вышел один из уродцев. Первый оратор или совсем другой – Сеншес его знает.

– Мы решили принять во внимание твое высокое положение, абель, и под напором аргументов изменить решение. Мы готовы поступиться принципами и удовлетвориться твоей левой ногой – той, что в синяках и кровоподтеках. Правую, ту что в сапоге, можешь оставить себе.

Уродцы снова закивали, однако менее дружно, чем в прошлый раз.

– Нет! – крикнула Викта. – Не отдам я вам ногу, ни левую, ни правую. Вы сожрали мою лошадь, козлы! Удовлетворяйтесь тем, что переваривается у вас в животах.

– Это не считается за удовлетворение нашей просьбы, ведь съели мы ее до того, как ты нанесла нам невосполнимую потерю!

Уродцы дружно закивали.

– Нет, вы первые нанесли мне потерю, – парировала Викта. – Гобо стоил всех коней на свете – он был верным другом, он летал быстрее ветра, был умен и сообразителен. А вы набросились на него и съели, словно жирного хряка. А потом пытались съесть и меня заодно. Это я здесь жертва, а не вы!

Уродцы переглянулись.

– Это надо обсу…

– Идите вы к Сеншесу со своими обсуждениями! – выкрикнула Викта, поднимаясь. Больная стопа тут же пронзила ее раскаленной иголкой, заставив нитсири жалобно вскрикнуть и запрыгать на одной ноге.

– Вот видишь, абель, тебе эта нога только мешает! Мы съедим ее, и ты сможешь спокойно продолжить свое путешествие.

– Нет, я вам сказала! Нога моя, и вы не имеете права ее есть, потому что сами виноваты в смерти своих друзей. Проваливайте отсюда переваривать моего Гобо!

Уродцы переглянулись и пожали “плечами”.

– А… – сказал один из них и облизнулся. – Конь был и вправду что надо.

– Дааа, – расплылся другой в зубастой улыбке, от вида которой у Викты все похолодело внутри. Такими зубищами было впору перекусывать железо. – А верещал как сладко.

– И мясо было отменным. Потное, жирное…

– Но по мне жестковатое. Мне больше человечинка нравится.

– Особенно хороши девочки. У них и мякоток побольше и верещат они забавней…

На этой фразе они мигом оборвали свои рассуждения и молча уставились на Викту.

– Я заразная, – холодно проговорила Викта, распаляя Талант. Кого из них спалить первым?

Но уродцы не делали ни единой попытки напасть. На их шкурах не колыхнулось ни волосинки – ни один не переминался с ноги на ногу, не вздыхал, не чесался, уродцы даже не моргали. Словно застывшие изображения на холсте, нанесенные углем. Так и хотелось послюнявить палец и стереть их к Сеншесу.

– Можно хотя бы пяточку лизнуть? – жалобно попросил уродец в заднем ряду, пока остальные вспоминали прошлый ужин.

– Нет!

– А коняка все же была знатная… – продолжали облизываться уродцы. – Совсем другое дело. Помните ту, которую мы кушали в прошлый раз?

– Ой, не напоминай!

– Скотинка визжала совсем невкусно, даже испугаться как следует не успела. Но мясца на ней было с лихвой.

Все согласно закивали и начали расходиться.

– Стойте! – крикнула Викта им вслед.

Уродцы замерли и разом повернулись к ней.

– Передумала что ли? – с надеждой спросил один и плотоядно облизнулся. Язык оказался длинным, бледным и склизким, словно червяк.

– Нет! Где вы, говорите, сожрали коня?..

– Чего посмотреть хочешь? – ухмыльнулся уродец. – Да, вон недалеко еще и косточки не остыли. Сама же с него слетела, как кошак с елки.

– Кошаки костлявые, но падают редко, – заключил его собрат.

– И волос много, – покачал головой другой. – Хвосты совсем без мяса.

– Знаете сколько кошаки могут просидеть на дереве? – расплылся в зубастой ухмылке третий. – Я как-то загнал одного на ветку, встал под ним, открыл рот и ждал…

– Да нет же! – разозлилась Викта. – Про того, второго, которого вы сожрали в прошлый раз.

– Ааа, этого. Да от него уж ничего и не осталось, чего там смотреть-то? Косточки мы детишкам отнесли, пусть посасывают. Та дрянь, что на нем висела, она нам вообще без надобности. Понять не могу, чего вы людишки так любите телеса украшать ненужными тряпками. Ходили бы в чем мать родила, нам было бы легче выбирать, кто сочнее и мясистей, а то так не поймешь.

Все согласно закивали, трое облизнулись.

– А всадник? – спросила Викта. – Кто на нем ехал? Вы его тоже съели?

– Нееет, конь один стоял у дерева привязанный, – ответил уродец. – Хозяин ушел в сторону Барандаруда. Мы туда не ходим – он сам шибко голодный.

– Мы за ним три ночи ползли, – принялся жаловаться другой уродец. – Он, мерзавец, в свой костер постоянно какой-то дряни подбрасывал, так что к нему не подойти было, пока он дрых без задних ног. Думали, может, сглупит хотя бы раз и пожадничает травки. Нет, гад, умный оказался.

– А крррасивый мальчик, попка такая крепенькая, сам быстренький, щечки розовенькие! Под одежкой мускулы мелькают, такие сладкие…

– Прекращай, а? Больно же вспоминать…

– У него из сумок раздавался кошачий писк? – спросила Викта, загораясь надеждой. Сарет? Сарет? Может ли ей повести?..

– Ага, – кивнул все тот же уродец, облизывая клыки. – Было такое. Визжала тварь во все горло, так и хотелось ее проглотить с хвостом вместе. Но вонь от костра стояла такая, что и не подойти. Пришлось подождать, пока дурачок привяжет лошаденку к дереву, заберет эту свою мохнатую зверюгу и уйдет в Барандаруд. Жалко конечно, такой крррасивый был…

– Крепенький!

– Сладкий!

– Сахарная попочка!

– Ага, – кивнул уродец. – Подождали мы чуть-чуть, пока запах не выветрился, и съели лошаденку.

– Ой, ничего из нее не выветрилось! Привкус этот до сих пор на языке висит. Даже второй конь не помог.

Бласка… – сердце в груди потонуло. Эти козлы сожрали еще и Бласку!.. У них в желудках переваривается еще один ее друг!

– Где был тот город?! – выпалила Викта, обуреваемая ненавистью к ним и надеждой, что ей все же удалось зацепить ту «ниточку». – Отведите меня туда!

– Далековато это, кррраля, – почесал макушку то ли первый, то ли второй уродец. – Да и некогда нам. У нас много своих дел.

– Каких же? – горячо задышала нитсири, холодея от осознания того, что вожделенная ниточка сейчас просочиться сквозь пальцы. – Людей пугать и их лошадей жрать?!

– Хорошее дело! Лошади они вкусные. А люди еще вкуснее.

– Отведите меня туда, – попросила Викта. – Пожалуйста.

– Делать нам что ли больше нечего, как водить всяких хромоножек по лесу? Если бы ты дала нам за это откусить свою пяточку, то другое дело…

– А лучше две!

– А я бы пальчики пообгладывал. Больно уж они у вас, барышня, замечательные.

Все согласно закивали и облизнулись.

– Нет, – холодно произнесла Викта. – Не пойдет.

Уродцы дружно хмыкнули и начали расходиться в разные стороны.

– Стойте! – крикнула Викта им вслед. Парочка задержалось и с надеждой посмотрела на свою козочку, но большинство даже не замедлились. – А что если я вам отдам… другую лошадь!

– И где она? – спросил уродец, и когда Викта замешкалась, махнул на нее лапкой и пошел прочь.

– Я знаю, где лежит мясо, – неожиданно для себя произнесла Викта. – Человеческое мясо.

Все разом замерли и медленно повернулись.

– И где?

Викта открыла рот, но тут же закрыла, не в силах выдавить из себя ни звука. Ты действительно способна на это, негодная нитсири?

– Недалеко от того места, где вы съели моего коня, – наконец решилась она. – Там есть озеро, вода в котором исходит паром.

– Мы туда не ходим. Там слишком жарко и камней много.

– Там есть мальчик. И не один. Мальчик и старик. Я могу принести их вам, – предложила Викта, покрываясь мурашками. Она действительно способна на это?..

– Мальчик? – облизнулся уродец. – Мальчики хорошие, мясцо свежее.

– Мы туда не пойдем, – сказал другой. – Ты пойдешь и принесешь нам человеческое мясо.

Они неотрывно смотрели на нитсири. Ей пришлось решаться.

– Точно не врешь? – спросил один из уродцев и подошел к ней.

– Нет, – покачала головой нитсири. – Они в пещере. Я сама их там… оставила.

– В пещере, должно быть, прохладно – мясо лучше сохранится! – воскликнули уродцы и запрыгали в нетерпении.

– Ну, хорошо, краля, – сказал тот, что стоял прямо перед ней. – Если все, что ты сказала правда, то мы обсудим и решим, стоит ли нам тратить время и вести тебя к Барандаруду. Ну а если нет – пеняй на себя, козочка, и держи пяточки подальше от земли.

– Я не вру, – твердо сказала Викта. – И тебе не стоит мне угрожать, ты…

Проигнорировав ее слова, уродец скрылся под землей. Почва под его ножками раскрылась и поглотила уродца. Не успела нитсири моргнуть, как перед ней остался лишь аккуратный земляной холмик. То же самое сделали и остальные – один за другим уродцы окунались в твердую почву, словно в топкое место, которое тут же смыкалось над их головами.

Через несколько ударов сердца нитсири осталась стоять в окружении десятка бугорков. Исчезли все уродцы, кроме одного.

– Ступай в ту сторону, краля, – оттопырил он коготок в сторону. – Не заблудись только, а то наткнешься на кого-нибудь, кто не так плотно позавтракал.

И тоже сиганул в землю, точно под воду ушел. Холмик и больше ничего.

* * *

На «перекрестках» ее встречали. Появлялись буквально из воздуха – то за деревом никого нет, и вот он, словно клякса на бумаге. Стоит. Не спуская с приближающейся нитсири своих рыбьих глазок-бусинок. Викта никогда не могла угадать, за каким деревом ее встретит очередной коротышка. Стоило ей подойти ближе, как уродец молча поднимал лапку, указывая когтем направление, и исчезал под землей. Окинув взглядом холмик, Викта молча топала дальше.

Идти было нелегко, и ей время от времени требовалось передохнуть, чтобы дать больной ноженьке повыть вдоволь. Талант немного скрашивал ее страдания, но Викта не смела распыляться на надоедливые мозоли. Она терпеливо проглатывала слезы и мечтала о теплом сапоге.

Вечером снова поднялся ветер, заставив нитсири намучиться с лапником, который даже с поддержкой Таланта никак не хотел разгораться. Сложнее было поддерживать пламя; и почти невозможно убедить свое сердце, что все ее усилия не напрасны. Но надежда еще теплилась глубоко в душе нистири. Она упрямилась, бросала веточки в костер, вздрагивая от каждого шороха.

Ветер выл и не унимался большую часть ночи. Кто-то непрестанно расхаживал кругами, шуршал и мурлыкал, но стоило ей вскочить и обернуться, как ночные гости с хохотом испарялись, словно и нет тут никого, кроме шалуна-ветра.

– Я вас видела, – неуверенно бросила Викта в темноту. Но темнота ничего не ответила ей.

Плюнув в слабеющее пламя, нитсири свернулась калачиком и постаралась забыться. Костер потрескивал и убаюкивал ее. Она засыпала. Однако стоило пошевелиться хотя бы одной веточке за ее спиной, как Викта вновь подпрыгивала на месте.

Ничего, только неспокойный ночной лес.

– Я вас видела…

Рассудком она понимала, что не сможет караулить ночь напролет, но нитсири еще долго сидела, полируя мрак глазами, пока не отводила глаза – возбужденное воображение рисовало ей страшные картины.

Мохнатые коротышки улыбались, сливаясь с непроницаемой тьмою. Глазки, подмигивающие друг другу, короткие лапки, коготки да острые зубы.

Скоро усталость брала свое, и истерзанная нитсири укладывалась, дрожа от озноба. В ладонях пылал камень, согревал свою хозяйку.

И стоило ей ненадолго опустить веки, как вновь шуршали кусты, и Викта с криком возвращалась в реальность:

– Я вас видела! Я вас видела!

Вторило ей одно эхо.

– Спи, дура, – бормотала нитсири себе под нос, укладываясь обратно. – Хотели бы сожрать, давно сожрали бы… как Гобо.

Она поплакала немного, но сон все же сморил ее. Ненадолго.

Нитсири открыла глаза. Перед ней на земле сидел уродец.

Не будь она настолько вымотанной, обязательно закричала бы. Сердце просто ушло куда-то глубоко-глубоко и замерло там.

– Здррравствуй, – сказал уродец, примирительно подняв лапку.

Викта ясно видела этот черный колючий силуэт на фоне раскачивающихся деревьев. Она заозиралась, но уродец был один.

– Чего тебе?.. – пробормотала нитсири, почему-то покраснев. – Уйди, дай поспать.

Разгоряченный Талант она держала наготове, он изнывал от напряжения – одно неверное движение, и Викта, не задумываясь, сожжет уродца до хрустящих угольков. Но мохнатый коротышка смирно сидел на траве и мелькал своими глазками-бусинками, словно сам напрашивался, чтобы ему поджарили пяточки.

– Дай, кррраля, посмотреть на твой огонек. Я даже волшебное слово знаю – пожалуйста!

Викта крепче сжала камень в кулаке. Этого ей еще не хватало.

– Нет у меня ничего. Поди прочь!

– Ну чего же ты так… – произнесло существо с обидой в мурлыкающем голосе. – А я тебе кое-что принес.

– Нет. У. Меня. Ни-че-го!

Не успела она закончить, как на нее полетело нечто черное.

Викта коротко вскрикнула, вскинув руки. Щелкнула струной. Грохот провал тишину в клочья.

Будь она умелой абелью, уродца осталось бы только черное тлеющее пятно, однако пальцы еще плохо слушались нитсири. Струна вспахала землю, дотянувшись до уродца только россыпью ярко голубых искр. Зарвавшееся создание с визгом прыгнуло под землю – пламени удалось чуть-чуть лизнуть его шерстку.

Крик еще затихал под толщей земли, как Викта стояла на ногах. растягивая стрелу до упора, словно лучница тетиву – теперь она точно не промахнется!

Но темнота ответила ей тишиной. Ни движения – ни слева, ни справа, ни позади.

Викта опустила глаза и покраснела до ушей.

На земле лежал ботинок. Его бросили точно ей под ноги. Она потопталась с ноги на ногу, вслушиваясь в шепот раскачивающихся ветвей.

Ветер завывал, ухахатываясь над глупенькой нитсири. Устав веселиться он принес с собой белые хлопья.

Глава XIX. Сказки Шкурного дома

Нормальной тропинки найти так и не удалось, и ему пришлось немного помотаться по округе, прежде чем он вышел к излучине реки и разглядел старую, изъеденную временем почерневшую крышу дома, прозванного местными Шкурным.

Стены бревенчатой избы были основательно попорчены пожаром, разразившемся годы назад, но скособоченное строение еще держалось, неодобрительно поглядывая на гостя парой полукруглых окошек. На утоптанном дворе не пробивалось ни росточка, ни травинки: местность на десяток шагов кругом выстилалась голым, серым пятном, точно ее год за годом упорно выжигали и травили ядами. Чем ближе Крес подходил ко двору, тем сильнее в нос врезался запах кислятины. Хуже места для побывки не придумаешь – отличное пристанище для крыс, бродяг и призраков. Ну и детей, конечно же, коих такие места манят как магнитом, – он по себе знал.

Для верности Крес обошел избу вдоль полуистлевшего заборчика, пытаясь разглядеть сорванцов в окнах, но за ними было черным-черно. Памятуя о своих ночных приключений в Лесу, ему совсем не улыбалось наведываться в гости к чудовищам. Если этот Леший окажется очередным псоглавцем, хотелось бы увериться в этом раньше, чем этот чудак заметит дорогого гостя.

Тишина. Даже шелест листвы внезапно стих, никаких тебе детских голосов и шорохов – ни внутри, ни снаружи. Лес словно отступил на шаг от этого проклятого дома, затаился.

Уже на пороге Крес замер, на волосок не донеся кулак до покосившейся двери, прислушался.

– Она пела, она светилась вся, я сам видел, – коснулось его уха сказанное полушепотом.

Переложив трубку в уголок рта, Крес облокотился о дверной косяк, пытаясь распробовать голоса Шкурного дома. Говорил он голосом детей.

– Ничего ты не видел, враль. Как ты мог видеть? Там только взрослые были!

Заговорили тише. Крес приложился ухом к двери, но ничего так и не услышав, перехватил трубку и аккуратно заглянул в окошко. Внутри было все так же темно, часть комнаты со стенами, покрытыми мхом, едва-едва открывалась взгляду.

Чиркнули кресалом, заискрился огонек крохотной лучины, голоса стали громче. Крес присел на завалинку и отдался слуху, с удовольствием впуская в себя д’ахов. Не хотелось торопиться. Обратный путь в деревню обещал быть долгим.

– Маленькая худенькая, совсем как ты!

– Ты врешь! – заголосили в ответ. – Дханка не может быть маленькой.

– Может-может, я сам видел.

– Еще чего, в Сердце дом пускают только взрослых!

– А мне отец говорил!

– И не говорил он тебе ничего. Надо ему особенно тебе все рассказывать.

– А я говорю – говорил.

– Не говорил! Не говорил! Не говорил! Небылнебылнебылнебыл!

– Да замолчи ты, Соша! Рассказывай, Иеасса, что было дальше.

– Только если малявка прекратит задаваться.

– Это ты задаешься!

Перебранка в таком духе продолжалась еще пару затяжек, пока на небе таяли последние следы солнца. Округа одевалась в мрачные, неуютные тона. Поднялся ветер, а болтовня внутри не умолкала.

– …он поил ее кровью, – рассказывал щенок по имени Иеасса под вой ветра в сгнивших стенах. – А она пила и улыбалась. Меня бы вывернуло наизнанку от такого, а ей хоть бы хны. Не могу себе представить, чтобы такая малышка, могла выпить столько. Но она выпила. Облизнулась даже. Бррр!

– Фу, меня сейчас вырвет…

– Блюй! Блюй! Блюй!

– Тихо! Я что-то слышал… Леший пришел?!

Визги резко оборвались. Крес покрылся мурашками, когда ветер задул сильнее, и изба буквально застонала от боли. Неужели эти засранцы его раскрыли? Или?..

– Это мой желудок… Пойдемте уже отсюда, а? Темно уже…

– Тебя чего мамка заругает?

– А тебя не заругает?!

– Неа. Иди к маааамочке. Спрячься у нее под юбочкой. Мамка у тебя размером с Шарошин глаз – тебе места хватит.

Поднявшийся визг перекрыл стоны ветра в стенах. Но кричали недолго.

– А потом чего было?

– А потом принесли маленького…

– Ты видел его, Иеасса? На кого он похож?

– А на кого может быть похож карапуз, который даже одной зимы не видел? На карапуза. Только слабенький и хилый какой-то. Любой младенец разревелся бы при виде этих паскудных рож, а халсин сынишка даже не пикнул – сонный, бледный, ручки-ножки висят. Правду видать болтают, мол, прокляли бедняжку.

– А кто проклял?

– Да ему-то откуда знать?..

– Это только дураки и малышня всякая не знает! Кто ж вам скажет…

– Ты задаешься!

– А вот и нет, малявка.

Крес вздохнул, пропуская очередное балабольство мимо ушей. Снаружи ощутимо похолодало, но Кресу совсем не хотелось спешить с малышней. Да и с трубочкой не следовало торопить события. Он запасся терпением.

– Говорят, давным-давно, когда тебя, Соша, и тебя, Алька, еще и на свете не было, а Халса был молодой и красивый харгер, была у него невеста-красавица, – рассказывал Иеасса, басовито играя голосом. – И вот несчастье произошло нежданно-негаданно. Шла она дорожкой по лесу и заплутала. И быть ей в зубищах чудищ подземных, если бы не наткнулась она на болото непроходимое. А на краю того болота стояла изба без окон да без дверей. Постучалась девушка в дверь, чтобы дорогу спросить – как ей дойти до дому к жениху своему харгеру…

– Стой…

– Чего?

– Ты же сказал, там была изба без дверей. Так как он мог постучаться?

– Да была там одна дверь маленькая с краю. Не мешай, Соша! Так вот… Выглянула из той двери старуха трухлявая с глазищами как у совы болотной.

«Откудаль такая красота к нам в топи пожаловала?» – прошамкала старуха зубами железными.

«Из деревни, добрая бабушка» – пробормотала девица, не испугавшись ее взгляда звериного.

«А куда путь держишь?» – кривила старуха глазом.

«Домой попасть хочу, бабушка. Да вот заплутала я».

«Бедненькая, ну заходи-заходи, отдохнешь, покушаешь, в баньке помоешься, а наутро я тебе покажу дорожку домой».

– О, нет!

– Чего такое?!

– Она же сейчас на лопату ее сажать будет!

– А вот и нет! Тебе-то откуда знать, что она сейчас делать будет?

– А нам мама такую сказку рассказывала. За ней потом крысы летучие полетят, а она в норах прятаться. Кхамеров своими пяточками кормить будет, чтобы не выдавали.

– Какую еще сказку?! Я тебе реальную историю рассказываю! Про жену Халсы!

– Ааа. Ну ладно.

– Бл…, Соша, помолчи!

– А Алька ругается!

– Тихо! Рыжий, рассказывай давай уже.

– Ладно, – Иеасса прочистил горло и снова заговорил «сказочным» голосом. – Зашла девица в тот дом без окон, села на лавку. Старуха по избе бегает, причитает, что ничего у нее не приготовлено для дорогих гостей.

«Придется поскрести по сусекам», – бормотала старуха, сама облизываясь да поглядывая на девушку.

– Воот. Сейчас про лопату будет!

– Да, нет же! Заткнись, Соша! Вытащила старуха из печи черной горшочек с пирожками и поставила перед девицей.

«Вот, говорит, отведай пирожков с мясцом. А я пока баньку затоплю».

Взяла тогда девушка пирожок, надкусила и видит, что смотрит на нее глаз и губы человеческие. И взмолился тогда пирожок, чтобы не кушала она мяса человеческого, а пошла во двор и сожгла, как д’ахи завещали. Выглянула тогда девица из дома – видит старуха дрова колет колуном каменным. Схватила она тогда пирожки да сожгла на заднем дворе. Ходит вокруг нее кошечка старухина и приговаривает:

«Плохая девочка, не кушает пирожки бабы Болотихи! За это баба Болотиха посадит ее на лопату и сжарит в печи. И будет она сама пирожком, глупая девица! Обманщица!»

Отогнала девушка кошечку и вернулась в дом. Заходит старуха в сени, нос свой сует в каждую щель и спрашивает:

«Красная девица, чем это пахнет. Ужель кто пирожки мои сжег, как д’ахи завещали?»

И плюнула она при этих словах слюной ядовитой.

«Нет, бабушка, – соврала девушка. – Съела я твои пирожки. Это болото гузно отставило и облегчается».

– Гыгыгыгы…

– Ты чего ржешь?

– Иеасса сказал “гузно”!

– Заткнись, Соша! «Вот оно негодное, – покачала головой старуха. – Как возьмусь я его вечером заступом водить. Будет знать, как гостей смущать».

Повела тогда бабка девушку в баню. Видит красавица, что старуха несет веник с крючьями железными и сейчас будет ее им парить. Натопила старуха баню так, что туда и зайти страшно. Сразу мясо с костей слезает, а пар такой, что кроме него и не видно ничего. Разделась красавица и на лавку легла, будто готовая парится. А сама подождала, пока старуха с веником в баню зайдет, вскочила и вместо себя полено подложила. А сама ко входу спряталась, где посвежее. Слышит, старуха полено веником железным колотит:

«Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная? Мож пошибче бить?»

«Ой, хорошо, бабушка. Ой, пошибче бей» – отвечает ей девушка. А сама глядь в печку. А там кости человеческие лежат, от огня маются. И взмолились тогда эти кости, чтобы она их из печи вытащила, в труху измельчила и по ветру развеяла, как д’ахи завещали. А старуха тем временем, знай себе, лупит полено веником железным и все интересуется:

«Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная? Али пошибче бить?»

«Ой, хорошо, бабушка. Ты пошибче бей, не стесняйся», – ответила девушка, а сама кочергой из печи все кости повыгребла, вышла во двор, измельчила их в труху и по ветру развеяла. Ходит вокруг нее кошечка старухина и приговаривает:

«Плохая девочка, не парится в бане бабы Болотихи! За это баба Болотиха вынет из нее все кости и бросит в печь. И будет она тогда сама растопкой для бани, глупая девица! Обманщица!»

Отогнала девушка кошечку и вернулась в парилку. Там старуха все веником орудует, аж опилки во все стороны летят. Бьет она веником и спрашивает:

«Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная? Мож еще шибче бить?»

«Ой, хорошо, бабушка. Ты как можешь шибче бей, не сдерживайся», – ответила девушка.

Выходит из бани старуха, сама ни жива, ни мертва. Так лупила, что веник железный изогнула весь.

«Умаялась бабушка поди?» – спросила девица.

«Ой, умаялась, красавица, – выдохнула старуха, а сама носом своим все нюхает. – Это что тут кто-то косточки по ветру развеял, как как д’ахи завещали?»

Хотела она плюнуть при этих словах, как в первый раз, слюной ядовитой, но слюна повысохла у нее во рту, и старуха только чихнула по-богатырски.

«Нет, бабушка, – соврала девушка второй раз. – С тобой была я в парнике. А это ветры с собой принесли».

«Ох, уж они негодные. Как возьмусь же я их ночью метлою изводить. Будут знать, как гостей смущать».

«Попарила меня бабушка, земной тебе поклон, – сказала красавица. – Теперь мой черед – я тебя попарю немного».

Встала старуха, сбросила тряпье свое и вернулась в баню. Выпрямила тогда девушка веник железный и вошла следом. Измочалила она старуху веником так, что та только лежит, охает да благим матом орет. А девица знай охаживает горб старухин каменный. Изодрала она его до основания. Насилу старуха поднялась, разогнула спину свою столетнюю, хрустнула всеми костьми и себя на двести лет моложе почувствовала.

Пошли тогда в дом. Привела старуха ее к перине своей.

«Залезай, говорит, красавица, под перину мою и жди. Слышу я, кхамеры под землей поют, меня к себе на вечерок зовут. А я помолодевшая вся – пойду, попляшу с ними. Как приду – будешь кости мои старые столетние согревать».

И ушла. Пригляделась девушка, а перина вся гадами кишит. Взмолилась тогда перина, чтобы девушка вынесла ее из дому и вытряхнула из нее всех вшей и другую заразу старухину. Послушалась девица мольбы и вынесла перину на крыльцо.

Слышит, как земля вокруг гудит. Как барабаны бьют. Как пенье нечеловеческое из-под недр раздается.

«Девица-красавица, – раздался голос старухин из царства подземного. – Не нагрелась ли еще перина моя?»

«Нет, грею, бабушка, грею» – сказала девушка, а сама тряхнула периной с крыльца. Повылазили тогда из нее вши чумные и убежали во все стороны.

Снова барабаны грохочут и поют на весь Лес на сотню глоток.

«Девица-красавица, – гремела земля голосом старухиным. – Не потеплела ли еще перина моя?»

«Нет, стараюсь, бабушка, как могу, грею» – сказала девушка, а сама тряхнула периной с крыльца второй раз. Высыпали тогда из нее черви гнилостные и уползли кто куда.

А земля все от рокота изнывает. И барабаны ее терзают, и пение кхамеровское не утихает.

«Девица-красавица, – подвывает старуха из-под толщ мирских. – Не погорячего ли еще под периной?»

«Нет, еще чуть-чуть бабушка» – сказала девушка, а сама тряхнула периной с крыльца в третий раз. Попрыгали тогда из нее крысы моровые и забились в свои норы.

А вокруг красавицы кошка старухина все расхаживает и приговаривает:

«Плохая девочка, не лежится ей под периной бабы Болотихи! Трясет она периной с крыльца, выгоняет на улицу ее любимых жучков да крысок заразных! За это баба Болотиха с нее шкуру спустит и сошьет из нее новую перину, а внутрь набьет потроха девичьи. И будет тогда она вечно старые косточки греть, глупая девица! Обманщица!»

Отогнала девушка кошку, внесла перину в дом, положила на кровать, разделась и прыгнула под нее. Вернулась тут старуха с танцев кхамеровых. Пьяненькая, веселенькая – шатается да все приплясывает. Еле дотащилась до кровати своей и бухнулась ни жива, ни мертва. Сама носом своим дергает и шипит:

«Это что тут? Кто-то моих червячков, блошек да крысок повыгнал?..»

«Да что ты, бабуся, – соврала ей девушка в третий раз. – Это друзья твои, кхамеры, так веселились, что напугали всех жучков-паучков».

«Вот они, гады ползучие, – прогундела бабка. – Вот попадутся мне они еще раз…»

А что сделает бабка с жителями подземными, красавица не узнала. Умаялась старуха за целый день так, что мертвым сном уснула, по богатырски захрапев на весь Лес. Не спалось той ночью красавице – хотела было уйти, пока бабка не проснулась, да не может. Вцепилась в нее своими пальцами деревянными старуха и не отпускает. Когтями острыми терзает плоть девичью, больно в груди впивается. Зубами железными к шее ее белой примиряется, на кровь молодую во сне облизывается.

Стоит в избе храп – стены дрожат, пол ходуном ходит, крыша подпрыгивает. Открылся тогда люк из подпола и поднялся в избу мертвец с седой бородой тридцати трех аршин. Глядит – лежит на перине красавица неземной красоты, а рядом сном беспробудным грохочет старуха.

«Что же это за красавица здесь лежит?»

Назвалась тогда девица, а мертвец от нее только отмахнулся.

«Да не ты, красна-девица. Ты молода и аппетитна, спору нет. Но я про подругу твою, которую я знаю сотню лет и три года, но и подумать не мог, что она может так похорошеть. Да верно обознался я. В иной день съел бы я тебя и обратно спать отправился. Но тут такой гром стоит, что и есть неохота, и спать неохота».

Как узнал он от девицы, что это старуха Болотиха после бани и вина подземного так помолодела, так чуть д’ахам душу не отдал во второй раз.

«Ну-ка, девица-красавица, пошла отсюдова. Мне тут с бабой Болотихой немного… побыть надобно».

«Да я бы рада бы уйти, дедушка. Но вот не пускает меня бабушка».

Разжал тогда мертвец крючья старухины, вытащил из боков девичьих когти заточенные. Вздохнула тогда девушка с облегчением.

«Спасибо, дедушка тебе за помощь, – поклонилась ему красавица. – Помоги еще советом. Заплутала я и не знаю, в какую сторону путь держать, чтобы в свою деревню вернуться к жениху своему ненаглядному».

Свистнул тогда мертвец во всю мощь. Из леса тотчас примчался волк лютый со шкурой под луною сверкающей. Громадная зверюга – пол леса загораживает; глаза как звезды горят – аж смотреть на них больно; дышит – дымом исходит; землю задней ногой чешет – та стонет от боли; себя от злости кусает и воет, так что младенцы в деревнях от страха просыпаются. Забросил тогда мертвец напуганную красавицу волку на спину и наказал отнести ее до дому к родителям целехонькую. А ей дал булавку серебряную и наказал, что ежели волк ее по дороге съесть попытается, чтобы колола ему этой булавкой в левый бок.

Пустился тогда волк с девицей на спине во всю прыть. Прижалась красавица к его шерсти колючей и от страха не в силах глаза открыть. Долго они скакали, уже и полночи прошло, а дома родительского все не видать. Оторвалась тогда девица от волчьей шкуры и смотрит – завел ее волк в чащу непроходимую еще глубже и дальше унести хочет. А сам облизывается своей несказанной удаче. Сжала тогда иголку красавица и уколола волка в левый бок. А на боку у волка шкура медная, иголка только отскочила от нее, словно в испуге. И тут поняла красавица, что обманул ее мертвец, как она обманывала старуху Болотиху. И унес ее волк еще глубже в Лесную пучину, чтобы пропала она там на веки вечные.

Повисла тишина.

– И что?..

– Ну и все…

– Дальше-то что было?

– Да, Иеасса, как она домой выбралась?

– А никак, съел врушку волчара и все тут.

– Так не бывает!

– Как это не бывает?! Вот ты Соша в лес пойдешь и заблудишься там. Неужели ты думаешь, что путь назад найдешь?

– Найду!

– Нет, не найдешь! Съедят тебя волки, ты и глазом моргнуть не успеешь.

– А вот и найду!

– Нет!

– Да!

– Нет!

– Да! Дададададададада!

Гвалт затопил Шкурный дом. Крес сделал последнюю затяжку и поднялся – едва ли ему удастся выудить что-то кроме глупых баек. Когда он разогнулся, кости ломило так, словно их жевала та самая старуха из сказки. Заглянув в окошко, сорванцов Киши он разглядел тотчас, еще трое были отпрысками ее подружек. Живой клубок из рук и ног самозабвенно катался по трухлявому полу, напрочь позабыв и про Лешего, и про лучину, которая лежала на боку и облизывала прогнившие доски.

Крес не стал дожидаться, когда ему придется выносить детишек из огня, забрался на крыльцо и потянул дверь на себя – увы, ее то ли заперли изнутри, то ли она намертво застряла в косяке. Детишки все орали и резвились, грозя перевернуть вверх дном все, что еще оставалось целого в срубе, который и без того дышал на ладан.

Тогда Крес решительно постучал и еще чуть-чуть добавил ногой. Смех и крики тут же сдуло как свечку.

– Слышали?!.. Леший пришел!

Зарычав во все горло, Крес навалился на дверь и забарабанил по с такой силой, что она почти слетела с петель. Детишки с визгом «Леший пришел! Леший пришел!» бросились к окнам. Вскоре розовые пятки сорванцов шелестели в направлении деревни.

Напоследок Крес сунул голову в окно – за стенами словно вихрем прошлись, не оставив Лешему ничего, кроме затоптанного огарка и гуляющего из угла в угол сквозняка.

Глава XX. Грязная работенка

Хмурое утро встретило ее снежной россыпью, устилавшей лес на сколько хватало глаз. На месте костра белел небольшой холмик, холодный, омертвевший. Викта поднялась на ноги, сбрасывая с себя снежное покрывало. Все тело ломило после беспокойной ночи, в голове никак не затихали отзвуки тяжелого и пустого сна без сновидений.

Ей нечего было собирать в дорогу – ничего лишнего не отягощало хрупкие плечи. Нитсири просто отряхнула заиндевевший плащик и побрела дальше, прокладывая тропу через свежие сугробы, разнашивая новую обувку. Грубый нелепый ботинок подошел бы лапище псоглавца, а ей был чересчур велик. Она как могла приладила портянку на ноге, надеясь уберечься от новых мозолей.

Стоило бы поблагодарить уродца за обувку, но нитсири едва ли сможет отличить одного уродца от другого.

Не хотелось спрашивать себя, как ей удалось выдержать эту холодную ночь. Как она поднялась на ноги, пустилась в дорогу.

Талант, теплившийся в груди, на пару с камнем, крепко зажатым в кулачке, охраняли нитсири. Рано или поздно Викта отблагодарит обоих. Они станут одним целым. Ждать осталось недолго.

Снова за деревом мелькнул знакомый силуэт. Не успела Викта приблизиться, как негодник поднял лапу и скрылся под землей. Нитсири уже привыкла к таким «маячкам», так что она шагала по лесу почти без опаски. Почти.

Еще пара десятков шагов, и Викта встала как вкопанная.

На пути лежали начисто обглоданные лошадиные кости, полузасыпанные снегом. Краснел голый череп, облепленный пушистыми снежинками, скалились поломанные ребра, кривились ноги со сколами, подковы на вылизанных копытах поблескивали на солнце. Викта подняла ногу – под снегом земля пропиталась вязкой лошадиной кровью.

Ее Гобо. Прекрасный конь, которого она должна была хранить. Для Сарета.

С неба валил и валил снег, хороня под собой друга, стирая воспоминания о нем. Не смея пошевелить даже пальцем, нитсири стояла и стояла не в силах отвести глаза от печальной картины. А не так ли закончит путь и…

Отбросив чудовищную мысль, Викта яростно размазала по лицу замерзающие слезы. Высморкалась в рукав и, обойдя место заклания по широкой дуге, пошла дальше, не оглядываясь.

Она не могла больше плакать. Не выносила собственных слез.

* * *

Жар встретил нитсири на подходе к озеру, когда молочные пары еще скрывали заснеженные деревья. Уродцы обступили нитсири, стоило водной глади заблестеть среди стволов.

– Вот это озеро, кррраля?

– Да, – кивнула Викта, внимательно всматриваясь в клубы пара, поднимающиеся над озером, в центре которого молчала хижина.

Скажи ей еще в Альбии, что в природе встречаются такие чудесные капризы природы – горячее озеро, скрытое снегами и горными пиками – не поверила бы. На первый взгляд – само воплощение спокойствия. Пока не сунешь нос по ту сторону полотна.

Вот она снова здесь. И ей придется во второй раз опустится по ступеням, чтобы сделать грязную работенку.

Ради тебя, братик мой.

– Ну, давай иди! Только не возись и даже не думай удрать, – погрозил длинным когтем.

– Я быстро, – пролепетала нитсири. Чего-чего, а задерживаться она точно не собиралась. Вернее, надеялась на это.

– Мясо ведь сочное, краля? Молоденькое и сочное, а? Как сахарная попчка?

Викта не ответила. Ведь она ничего такого не говорила.

– Может зря мы ее отпускаем? – донеслось до нее, стоило ей отойти от монстров. – У нее у самой попочка хоть куда...

Викту пробрал холодный пот – она прибавила шагу. Вышла из-за деревьев, осторожно спустилась к берегу. Горячий воздух обнял ее, обволок, заставив еще раз пожалеть о невозможности сбросить вонючие тряпки и прыгнуть в воду, теплую как молоко.

Хижина ладьей выплывала навстречу, приветствуя беглянку, но Викта и шагу не сделала в ее объятья, поежившись от одной мысли, что он все еще сидит там.

Место, которое ждет не дождется ее визита, куда страшней. Однако сначала Викта направилась к конюшне за фонарем – куда лучше, чем скитаться в потемках, ощупывая каждую пядь в поисках нужного трупа. Сколько их там? Двадцать, тридцать человек? Сто?...

Фонарь нашелся, но масла в нем было на самом донышке. Пока нитсири ковырялась в поисках спичек, глаза не могли отпустить хижину. Затихшие оконца выглядели вполне невинно – приглашали зайти за чем-нибудь вкусненьким, отдохнуть, поболтать с "другом"...

Викта скрипнула зубами и отвела глаза. Сеншес свидетель – стоит там дрогнуть хотя бы занавеске, или скрипнуть двери, как нитсири сбежит отсюда быстрее, чем уродцы успеют сказать слово «мясо».

С фонарем и лопатой наперевес нитсири потопала к пещере, в сердцах пиная камешки и молясь Сеншесу и его женам, чтобы этот ужас побыстрей закончился. Право чем быстрей она расправится с этой гадостью, тем лучше для всех. Она надеялась на это.

Вскоре нитсири стояла перед входом в пещеру головастиков, собираясь с духом, прежде чем ступить в темноту, и раздумывая – зачем на двери запорный механизм? Эти бедолаги могли сбежать?

Узкий спуск в земные толщи окружали массивные скалы, огромным наростом над дверцей нависла гряда, готовая в любой миг похоронить это гнусное место.

Стоило ей коснуться ручки, как в голову пришла абсолютно дикая мысль. Пронзенная ею как стрелой, Викта вдарила ногой по двери, разом забыв свои многострадальные мозоли.

Мальчишка еще жив! – колола ее мыслишка все отчаянней.

– Нет, не может быть, – успокаивала себя нитсири, однако руки продолжали дрожать. Сколько малыш Сигги успел пролежать там? Дня два-три? И суток не прошло, как подонок успел истечь кровью. Он мертвее даже своих головастиков. Бедный больной ублюдок.

Скинув с себя куртку и оставшись в одной рубашке, Викта потянула ручку – проход в черную нору был свободен. Огонек фонаря вспыхнул, обнажив каменные ступени, спускающиеся все глубже на дно пещеры, скрытое густой теменью.

Не спеша ставить сапожок на стертую ступеньку, Викта задержалась на пороге, вслушиваясь в гнетущую тишину. Обозвав себя дурой с десяток раз, нитсири начала осторожно спускаться, держась за грубую стену. С каждым шагом она замирала, ожидая, что из мрака вот-вот раздастся жалобный стон, проклятия и звон цепей. Следом на нее с воем обрушится тень томящегося призрака, жаждущего крови той, кто погубил его молодую душу. Но слышала она только звонкий стук каблучка по камню, шум крови в ушах и свои неприкаянные мысли.

С глухо отзывающимся сердцем, мокрая от пота и томительного ожидания, нитсири преодолела последние ступени. Жара рука об руку со страхом душили Викту, капельки пота капали с подбородка, заставляя ее постоянно облизывать губы и вытираться рукавом.

Свет фонаря залил первую пару головастиков, и Викте сразу поплохело от вида бледно-зеленых лиц, заросших грибами, плесенью и каким-то черноватым пухом. Она чуть не выронила фонарь, когда желудок скрутило спазмом – воняло здесь все так же едрено. С трудом, но она справилась со слабостью, на ватных ногах побрела по проходу, невольно выхватывая светом все новых и новых «головастиков», сложенных аккуратными рядами, словно выровненных по ниточке.

Головастики ей встречались самые разные – часть заросла какой-то зеленью с мелкими листочками, в лучах фонаря блестящими фиолетовыми прожилками. Тела других заросли массой колючих вьющихся побегов, которые застилали узкую тряпку и мешались под ногами, напоминая змеиное гнездо. На глаза попадались полураспустившиеся бледно-розовые бутоны с лепестками, усыпанными изумрудной крошкой. Тела головастиков, лежащих парой, заросли целым букетом таких пустоцветов. Викта ненадолго задержалась рядом – они держались за руки.

Вскоре нитсири обошла пещеру из конца в конец, но малыша Сигги так и не нашла. Трижды миновав собственную развороченную "грядку", зияющую черным пятном, Викта остановилась. Куда же ты подевался, ненаглядный Сигги? С отгрызенным стручком далеко не убежишь.

Как неприкаянная она водила круги вокруг головастиков, вращалась с фонарем вокруг своей оси, недоумевая – "Где же он, Сеншес возьми его душу?" Мимо нее проплывали десятки – сотни молчаливых лиц, но малыш Сигги словно сквозь землю провалился.

Или же шалуна давно сожрали его подопечные? Кто их знает, на что они способны, если проголодаются...

Или все проще – малыш Сигги оказался крепче, чем думалось Викте. Залечив свой обрубок, он вышел из грота и сбежал.

От этой мысли Викту затрясло как в бреду – Сигги нигде не было, это было очевидно даже безмозглым головастикам. Из пещеры имелся только один выход, но крови на ступеньках она не видела. Не мог же Сигги выбраться на поверхность, не уронив ни капли?

Нет, упиралась Викта, не мог он выбраться – с такими ранами долго побродить не удастся. В лучшем случае он мог добраться до ступеней, но заползти наверх – увольте. Если она не нашла его на лестнице, он где-то здесь – прячется, негодник.

Это нитсири, как обычно, витает в облаках вместо того, чтобы выполнить задачу! Права была абель Ро, когда угощала ее своей плеточкой. Вернись назад, нитсири, обшарь здесь каждую градочку, поцелуй в лобик каждого головастика, сунь носик в каждый угол, но найди этого паршивца!

Ох, Сеншес! – стонала Викта, пока осматривала головастиков одного за другим. Из нее сейчас душа выпрыгнет! Спокойно, сестра. Просто возьми себя в руки и представь, чтобы сделал на твоем месте Сарет? Представила?

Ага, он бы уже мчался отсюда со всех ног. Или прятался в кустах, чтобы напугать свою непутевую сестренку.

«И куда ты мог уползти в этакой темноте, противный негодник Сигги? И сколько ты мог протянуть здесь, обливаясь кровью?» – шарили в ее головке мысли, прокапывали ямку за ямкой. Или же Сигги сам стал одним из головастиков? Тогда ей придется засучить рукава и вооружиться лопатой?..

Сеншес, нет. Только не это... Сжалься над ней. Не время шутить...

Из-за страшной духоты нитсири промокла насквозь, пальцы покрылись волдырями от колючек, пот заливал глаза, но она упорно шуршала в листьях, давила бутоны, дергала плющ, всматриваясь в бледные, зеленоватые, земляные лица, покрытые плесенью, грибами и еще какой-то склизкой дрянью. Но все тщетно. Сигги как в воду канул.

Сигги, Сигги! Малыш, выходи. Выходи, подлый трус! Хватит прятаться от тетушки Викты! Будь же ты мужчиной! Дай тетя Викта поцелует твое бо-бо!

Она перебирала и отбрасывала одну абсурдную мысль за другой – докатилась даже до предположения, что мальчишки и не было вовсе. Радости нитсири не было предела, когда она таки наткнулось на негодника. Трупик малыша Сигги забился в самый дальний угол.

Сначала ее поприветствовал глаз, слепо уставившись на нее из мрака, потом показался раздувшийся посеревший труп. Воняло от которого за версту.

– Приветик… – зачем-то поприветствовала его нитсири и, глупо улыбнувшись, облизнула соленые губы.

Мертвец ничего не ответил. Ну и не надо.

Отставив фонарь, Викта схватила Сигги за лодыжки. Потянула – окоченевшее тело едва сдвинулось с места. Заросли зашуршали, зашелестели в пропаренной тишине. Ох, Сеншес, это будет та еще работенка...

Пока Викта вытаскивала труп на тропу, бесцеремонно топча ногами грядки и ругаясь, она пару раз чуть не села на одного из головастиков задницей. Справившись с задачей, она разогнулась и ее снова чуть не стошнило. Путь предстоял не из легких, – с грустью подумалось ей, когда нитсири возвращалась за потускневшим фонарем. Она поправила фитиль, перенесла его к тому месту, куда планировала оттащить Сигги, вернулась к малышу и снова схватила лодыжки. Пошла, кляча!

Ох, как она перепугалась, когда на середине пути фонарь подмигнул ей на прощание и оставил нитсири одну в темноте. Утешало ее то, что лестница располагалась точно у нее за спиной. Малыш Сигги, словно решив поиздеваться напоследок, неожиданно отяжелел. Понося негодника последними словами, Викта тащила и тащила его, удивляясь, почему же до сих пор под ноги не попадаются ступеньки? Глазу не попадалось ни следа света от далекого окошка наружу – она ведь оставила дверь нараспашку или нет?

Жирная, пахучая тьма не отступала. Душила нитсири вонючим покрывалом пота, истязала запахом гниющего трупа. Викта как могла распахнула рубаху, но это ничуть не помогло. Еще чуть-чуть и она попросту потеряет сознание в этом парнике. Ей нужно на воздух и срочно!

Перехватив мокрые лодыжки, Викта поднатужилась и тут же поскользнулась и полетела на землю. Копчик, спина и затылок зажглись болью – Викта не сразу смогла подняться. Тяжело дышала, смахивая с себя испарину, и глядела в пространство позади – ничего, кроме темноты, непролазной и жадной, пропитанной трупным запахом, слезами и потом. Темнота капля за каплей выпивала силы из нитсири, забирая даже решимость – снова хватать свою ношу.

Гулкий стук сердца сотрясал нитсири, барабанил в ушах, насмехался над ней.

И еще что-то… Она слышала... Голос?

Викта взмолилась, чтобы это было только ее больной фантазией – глупыми страхами, порожденными усталостью, которые только и ждали момента, чтобы вырваться на свободу.

Нет… Нет… Сеншес, молю тебя… Все громче и громче…

В темноте кто-то плакал. Нитсири чуть сама не завыла от ужаса.

– Вы… Вы… Прошу… – еле слышный, скрипучий голос дотянулся до ее ушей. – Кто бы вы ни были. Молю, помогите мне. Мне страшно.

Викта затихла, колени нитсири словно приросли к полу, одеревенели, пустили корни.

Самое страшное стало реальностью. Головастики начали просыпаться.

* * *

Глупая, глупая нитсири! Неужели ты могла подумать, что всего за пару дней без еды и воды они передохнут?!

Что теперь? Поболтаешь с ними? Поцелуешь в лобик? Уговоришь снова заснуть и отдаться вечному кошмару?

– Молю… Пожалуйста… Я не могу пошевелиться. Мне больно… Как же мне больно…

Викта стучала зубами от страха. Ведь это она… Она сама там лежала. Что если она, нитсири, похоронена там, а кто-то другой сейчас ходит, думает и стремится на волю?

В темноте стонали, молили, плакали. Тихо и обреченно. Нет. Она должна двигаться дальше ради того, кого еще можно спасти. Извини, сестра.

С великим трудом, но нитсири смогла подняться, нащупать в темноте щиколотки малыша Сигги и продолжить движение. Шаг за шагом она продолжала тащить труп, пока не напоролась на стену.

Чертову стену, Сеншес! Где чертовы ступени? Где выход?! – шарила нитсири руками, проглатывая слезы, кусая губы, поворот за поворотом к ней приближалась истерика.

Неужели она по какой-то нелепой случайности все это время тащила Сигги не в ту сторону? Немудрено, учитывая, что она крутилась волчком, выискивая Сигги. Вот и перепутала направления, идиотка!

Бросив труп на произвол судьбы, Викта упала на колени и принялась искать выход. Пес с ним с Сигги, гори огнем все договоры с уродцами – Сеншес, только дай ей надышаться! И как она могла поверить им?! Они помогут ей найти Сарета, она серьезно была такой дурой? Эти плотоядные монстры наверняка давно сожрали брата вместе с лошадью, неясно что ли!

Она все отдаст, ничего не пожалеет, только дай ей глотнуть воздуха! Все отдаст! За глоток воды! Даже... даже...

Даже брата?..

Пальцы как назло не находили ничего кроме лишая, земли и камня. Хорошая новость была только одна – под руку не попадались побеги, значит, ступени где-то недалеко.

Ничего не произошло – только досадная случайность.

Она уже наверняка у подножия лестницы, а дверца просто захлопнулась от порыва ветра.

Или, или же?..

Что там «или же» она запретила себе думать. Не время сейчас. У нее одна задача – нащупать ступени и выбраться наружу. Точка.

Нитсири все ползала и ползала по полу, ощупывая камни, камни и еще раз камни. Но вот пальцы встретили гладкую возвышенность, отполированную десятками лет хождений туда-сюда. А за ней еще одну, поднимающуюся выше, переходящую в новую крутую возвышенность.

Наконец нитсири смогла усесться на ступени, смахнуть пот и вздохнуть с облегчением. Она не останется здесь навечно сбивать колени и ломать пальцы о камень. Так сильно Викта не потела никогда в жизни – даже абель Ро не была настолько сурово, гоняя молодняк по солнышку во время игры "в салочки". Липкость покрывала Викту с ног до головы, капля за каплей скатывалась по носу, каждый шаг сопровождался противным хлюпаньем.

Она выдержит. Выдюжит. Справится.

Сплюнув все, что накопилось во рту, нитсири поползла обратно – искать малыша Сигги.

– Кто-нибудь, – снова встретил ее голос, заставив задрожать и покрыться мурашками.

Где-то здесь… Где-то здесь… Где же ты, мудак…

– Пожалуйста, вытащите меня отсюда… мама… мама…

Нитсири нащупала холодный лоб, покрытый слипшимися волосами. Вздрогнув от отвращения, нитсири сжала кулачки до дрожи во всем теле, но заставила себя успокоиться – истерики здесь не к чему, это... всего лишь труп. Разве немало хладных тел прошло через ее руки, когда они с другими подопечными Ро изучали анатомию?

Теперь снова возьми его за лодыжки, как в прошлый раз, и тащи к лестнице. Любоваться будешь потом.

Малыш Сигги был все таким же неподъемным куском засохшего дерьма. Казалось, труп протестовал против того, чтобы его вынимали из удобной могилы.

– Мама… Мама, мне больно…

Тащить тело по ровной земле было сложно. Поднимать его вверх ступенька за ступенькой оказалось почти невозможно. Одна-две ступеньки, и обессилевшая нитсири валилась на ступени, думая что вот ее предел – зачем напрягаться? Ради чего? Но нет, перебарывая страстное желание махнуть на все рукой, она продолжала. Еще пара ступеней, и тело само выскальзывает из ее слабеющей хватки. Нитсири пытается перевести дыхание, вытирает зудящие глаза, поднимается и тянет ношу.

Выше. Выше. Выше, Сеншес!

Через десяток ступеней она было решила, что труп цепляется за ступени своими скрюченными пальцами. Усмехнувшись его упрямству, она тянула и тянула Сигги наверх, очень надеясь, что хотя бы на этом ее злоключения закончатся, и Сеншес перестанет над ней издеваться.

Но ему было все мало, проклятому.

– Ну чего ты такой вредный… Сеншес! – молилась она и ругалась одновременно. Сеншес! На что тебе сдалась ее лысая головушка! Неужели в мире мало дур и дураков, которым можно как следует насолить?!

– Мама… – эхом разлетался далекий и безнадежный плач, впиваясь ей в уши парой горьких поцелуев. – МАМА!

Когда за спиной осталось, казалось, уже сотни и сотни ступеней, случилось непредвиденное – малыш Сигги, которого нитсири искупала в собственном поту, начал соскальзывать. Викта с хлюпающим воплем схватила засранца за ноги и, зарычав от усталости, удержала его от скатывания по скользким ступеням. Труп был чудовищно тяжел, она сама чуть не поехала с ним в обнимку в объятья тьмы и отчаяния.

Каким бы безнадежным занятием ей не казалось это восхождение, Викта упорно продолжала тащить труп, словно он мог ей за это отплатить. Нет! – сказала она себе и в тысячный раз размазала пот по лицу. Она делает это ТОЛЬКО ради брата. Была бы ее воля, нитсири бросила бы этого отвратительного червяка гнить и даже пальцем не пошевелила бы, чтобы похоронить Сигги по-человечески. Эта сволочь заслуживала только утопления в нужнике.

Только ради Сарета. Только ради ее любимого брата. Все остальное побоку.

«Надежда? Ой ли? Хватаешься за сомнительную ниточку вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза? – проснулся ее внутренний голос. Нитсири едва не лишилась чувств. Опять ты?

Ага. Ответь же, маленькая глупенькая нитсири, – какова вероятность того, что твой разлюбимейший Сарет в самом деле жив? Ты даже забыла, как называется это место, о котором тебе рассказали – и кто? Отвратительные людоеды, которые еще вчера хрустели костями Гобо и приглядывались к твоей заднице! Засранцы оказались умнее, чем хваленая нитсири, воспитанница самой абель Ро, – воспользовались глупой дурочкой и добились, чтобы та принесла им жрачку, до которой им самим было лень топать. Уродцы облизнуться такой удаче, скажут спасибо, обглодают Сигги косточки, а потом бросятся вкусить и ее мясца.

Викта. Ты же сама ползешь к ним в пасть с глупой надеждой на... На что?

Пойди туда, не знаю куда. Найди там то, не знаю что. Мясо для людоедов из Дикой Тайги! Приятного аппетита, дорогие мои колобки. А теперь ответьте – в каком из ваших сытых желудочков переваривается мой обожаемый братик? Из какой попки он должен показаться?

– Дура ты, Викта. Обыкновенная пустоголовая дуреха, – сопела себе под нос нитсири, устав глотать слезы, перемешанные с соленым потом.

Так просто. Отпусти лодыжки. Пусть ему – пусть летит вниз. Не факт, что ты без него сможешь подняться по этим ступеням. Чтобы просто подышать.

Сделать один, сладкий глоток. Большего она и не просит.

Дотащить взрослого парня до вершины этой невидимой пирамиды. Она серьезно? Крайне сомнительно , что эти проклятые ступени вообще когда-нибудь закончатся. Внутри просыпалась отчаянная злоба. Глупый, вонючий гниющий мешок с костями, пропади ты пропадом! Еще чуть-чуть, и она с удовольствием пинком отправит тушу вниз – на съедение червям. Только бы самой выйти отсюда целой и невредимой.

Ругаясь и кляня все на свете, она продолжала упираться. Напрягая все мышцы, пробуя камень зубами, тянула тело. Все выше и выше.

– Мама, мне больно…

– Заткнись, вые… тебя Сеншес! – нитсири визжала от натуги. Она не могла этого выносить.

Она сделала еще несколько рывков и прижалась задницей к чему-то твердому – дверь! О, Сеншес, это дверь! Нет никаких сомнений – ее мучения кончились, она сделала это!

Руки ныли, требуя бросить Сигги, не мучиться больше, ведь все позади. Но нитсири боялась разжимать пальцы. Вдруг он только и ждет, чтобы соскользнуть и улететь вниз?..

Она стояла, трясясь от натуги и раздумывая, как бы положить малыша Сигги, чтобы он не бросил ее? Чтобы свободно повернуться и открыть эту трижды проклятую всеми женами Сеншеса дверь!

Нитсири попробовала открыть ее ногой, давила на нее, лупила по ней сапогом, но та отчего-то не поддавалась. Тяжелые раздумья сверлили виски, не давали разогнуть ноющую спину, разжать пальцы. Почему дверь не открывается? Что за шутки?!

Выбора не было. Пришлось потратить еще ведерко пота, чтобы уложить Сигги на ступенях. Перестраховываясь, нитсири дернула тело – он лежал, прочно уткнувшись затылком в камень. Молодец.

Легкий сквознячок из-под дверцы обдувал ей лоб, дразнил ее, вредина. Хотел, чтобы нитсири поспешила и наворотила дел.

Облегченно вздохнув, Викта разогнулась – натруженный позвоночник хрустнул – и по стеночке подобралась к порогу, оперлась о дверь всем весом. Надавила и...

И!

...бесполезно. Дверь стояла как влитая, не сдвинувшись ни на пядь. Деревяшку словно подперло чем-то тяжелым. Что-то или кто-то.

Не добившись ничего мирными методами, нитсири в отчаянии принялась долбиться в нее плечом, но только заработала еще парочку синяков. Несколько ударов ногой тоже ничем не помогли. Дверь не желала поддаваться.

Но Викта не отступала. Некуда было отступать. Она наваливалась и наваливалась на нее, отбросив всякий здравый рассудок, полностью отдавшись панике. Это было уже слишком! Пройти такой путь, набить столько шишек, пролить ведро пота лишь для того, чтобы биться головой о непреодолимую преграду. За что же Сеншес ее так не любит?

Она была измотана, выжата как лимон. И как будто этого было мало – она начала задыхаться. Ловушка! Ловушка! – заскреблась нитсири ногтями обо плотно прилаженые доски. Это ловушка, а она попалась, как глупая мышь…

– Эй! – крикнула она в глухую дверь. Голос улетал назад эхом. – Откройте дверь! Откройте!

Сама не знала, зачем срывает голос, и кому кричит. Еще несколько ударов ногой не дали ничего, кроме впустую потраченных сил. Бесполезно.

Нет, там снаружи никого не было. Если ее кто-то и запер в этой раскаленной могиле, неужели он сразу сбежал? Даже не позлорадствовал напоследок? Даже не послушал ее захлебывающихся криков?

Это какая-то нелепая случайность, – убеждала себя нитсири. Дверь просто захлопнуло ветром, случайно сработал замок. Случайно. Случайно, черт побери!

Нитсири находилась на грани помешательства – легла на живот и попыталась подставить лицо слабенькому ветерку, который поддувал из крохотной щелки. Но стало только хуже.

– Эй! Есть кто снаружи?! Выпустите меня! – кричала она, пытаясь разглядеть шутников. Но ее глаза, привыкшие к темноте, слезились и болели от яркого дневного света.

– Уродцы! Тьфу, ты… Ребята, вы где там! Выпустите меня, я все сделала, как вы просили. Он еще свежий! Честно…

Нет ответа. Да и на что они рассчитывала? Уродцам в этой парилке слишком жарко, и на них рассчитывать точно не стоило.

Разбив кулаки в кровь, нитсири лишилась всякого желания бороться. Как же надоело... Упасть, отдохнуть... и ни о чем не думать.

– Мама! Мамочка…

Глава XXI. Собака или человек

Полумрак, паутина, занозы и содранные коленки – каждый раз одно и то же. Но это оказалось единственной преградой. Скоро они с Шуной подползли к нужной щели в полу, немного попотели, чтобы расширить дырку, в которую и просочились.

Знаменитый Сердце-дом, мрачный, величественный и древний, как и сам Священный реф, на горбу которого он был выстроен. Его стены, как и всегда, согревала жарко натопленная, пышущая огнем печь. Тут и там развешены разноцветные шкуры чудных животных, монстров и людей, блестели отполированные рога и зубы, сверкало железное оружие и отполированные костяные доспехи поверженных героев.

В центре зала подле печи располагалось возвышение, на котором стояла массивная скамья. Нынче ее седалище пустовало, но Васса знал, что на этом месте имела право сидеть только она. Мальчик, хоть и наведывался в Сердце-дом много раз, видел скамью занятой лишь однажды. В тот день харгеры окружали д'ханку плотным кольцом, и волчонок едва смог разглядеть нечто, завернутое в пушистую волчью шкуру, скованное злобой и отчаянием рок’хи. Жуткое было зрелище.

Тогда волчонок пришел слишком поздно и не смог задать давно мучивший его вопрос. Бело-красноеличико только раз мелькнуло под зубастым волчьим черепом алым сиянием глаз, и ее почти сразу унесли за разноцветную занавесь.

Именно туда Васса и направил свои нетерпеливые стопы.

– Куда?! – тихонько воскликнула Шуна, хватая волчонка за рукав.

– Как куда? К д’ханке, куда же еще?!

– Ты с рефа рухнул? Я домой хочу!

– Разве не ради этого мы здесь?!

– Нет. Пошли…

– Трусиха!

– Я, трусиха?! Да как ты посм…

Но Васса отмахнулся от нее и направлялся к занавеси. Пусть делает, что хочет. Он не тащил ее в Сердце дом, сама же напросилась! Девочка еще что-то шипела ему в спину – ему было плевать. Сейчас даже выскочивший из-под земли кхамер не был в силах остановить Вассу. Он желал лишь увидеть д’ханку и спросить, почему д’ахи так долго испытывают его на пути в братство мужчин.

Главное действовать быстро!

Он приблизился к занавеси и аккуратно заглянул за тяжелый полог, разделяющий комнаты. Слишком темно, чтобы углядеть хоть что-то, но волчонок, наплевав на осторожность и на полузадушенную мольбу Шуны, смело юркнул в темноту. Пришлось двигаться наощупь, но скоро ему попался крохотный огарок, хоть как-то отпугивающий упрямую темень. Чем ближе волчонок подходил к огоньку, тем сильнее барабанило его сердце, не говоря уже о вспотевших подмышках.

Как она примет его? Как встретит? А вдруг она спокойно спит, и он только напугает ее своей бледной физиономией?

Уже ближе – и вот перед ним белеет развороченная постель. Может быть? Может… – моргал он, пытаясь высмотреть в темноте памятную пушистую шкуру, готовясь пугаться грозного взгляда чаровницы, ползать у нее в ногах и молить о прощении. В углу золотилось медное зеркало, в котором туманилось нечеткое отражение. И больше ничего.

Тут нечто визгливое заворчало, заворочалось и, наконец, запищало, заставив волчонка вздрогнуть от страха.

И из него действительно чуть душа не выпрыгнула, когда в зеркальном отражении он разглядел бледную, страшную физиономию. Ее глаза горели, лицо исхудало и поплыло, на голове словно вороны свили гнездо. Это была...

Однако она испугалась мне меньше и едва не закричала – Васса успел заткнуть ей рот ладонью.

– Шуна! – зашипел Васса, когда она снова укусила его за палец, кляня девочку на чем свет стоит. В зеркале было пусто.

Шуна что-то зашипела в ответ, но вдруг ее глаза загорелись неподдельным любопытством и она заглянула в крохотную колыбель, откуда и шел странный писк. В пеленках корчился бледный, тщедушный комочек, беспомощно водя ручонками и морщась от натуги. Углядев вытянувшееся личико Шуны, комочек подзатих и принялся кротко попискивать, как будто смущаясь своей слабости.

– Так… это? – начала Шуна и замолкла, кивнув на младенца. Васса прочитал невысказанный вопрос в ее покрасневших глазах, кивнул – понял девочку без лишних слов.

Кровать, тряпки, свечка, глупое зеркало, несчастный, брошенный младенец и не следа д’ханки-чаровницы. Какая жалость!

– Пошли уже, никого тут нет, – угрюмо проговорил волчонок, схватил девочку за руку, и они оба направились к выходу. Однако…

– Охотники не вернулись из Леса. Снова! – встретили их голоса. Следом зашуршало, затопало, загремело неладным. Младенец резко покраснел и до предела раскрыл беззубый рот, обещая переполошить весь Сердце-дом.

Васса с Шуной, напуганные до чертиков застыли на месте, не смея даже пальцем прикоснуться к занавеси, за которой их поджидали серьезные неприятности.

– И будет только хуже, – громыхали голоса вслед торопливым шагам. – Тропы почти вымерли! Небо стонет от обилия крыс!

– В эту зиму снег ляжет поздно… Говорю вам, грядут последние времена, когда разверзнется пасть Шароши, а кхамеры выйдут из своих нор встречать ее, как и было предсказано…

Васса сделал робкую попытку отодвинуть материю. Харгеры стояли спинами к занавеси, толпились, говорили наперебой, душили друг друга своим разгоряченным дыханием. До незваных гостей им и дела не было.

– … давным-давно мой отец рассказывал, когда они с матерью, еще брюхатой мною, уходили на север, беды были все те же. Смерти и голод, а за ними пришла болезнь. И снова смерти и голод.

– …люди из окрестных племен бегут к нам. Им больше некуда пойти. Каждый из нас должен приютить хотя бы одну семью!

– Что говорят д’ахи?

Халса был мрачен, как туча. Д'ахгер то и дело тяжело и заливисто кашлял в кулак, а говорил очень неохотно. Под веками старика набухли мешки, на лбу залегла глубокая, уродливая складка, походившая на трещину в черепе.

Он сидел на ступеньке перед скамьей. По-прежнему пустой.

Их рассерженные голоса пугали малютку. Он задыхался от беззвучного плача, а потом начал тихонько и жалостливо выть. Все громче и громче. Васса с круглыми от ужаса глазами обернулся к Шуне, тоже бледной и дрожащей как листочек. К счастью, девочка не заставила себя умолять. Хлюпнув носом, бросилась в темноту.

– А сам не знаешь? – разбил д’ахгер сомнение севшим от споров голосом. – Они хотят, чтобы мы сражались и отстояли землю предков.

– Мы будем сражаться! – раздался уверенный голос отца. Он тоже стоял плечо к плечу с харгерами, сложив волосатые руки на груди. По лицу Мусы, обуреваемому гневом, змеями ползали недобрые тени.

– Глупо умирать из-за какого-то иноземца... – пробасил здоровенный татуированный рок’хи с гладко выбритым подбородком и длинными усами. Такого черномордого громилы Васса раньше не видел в деревне.

– Может, ты хочешь пойти поторговаться с крысами?! С рефа рухнул? – перебил его отец, мрачно сверкнув глазами. – Не стыдно предлагать нам позорить прах наших отцов? Ведь ты сам трусливо оставил реф, на котором зачал тебя отец. Забыл заветы д’ахов?

– Врешь, Муса, – нахмурился усач, в его глазах прибавилось стали. – Заветы д’ахов я чту поболе твоего.

Струна, которая вмиг натянулись между обоими, готовилась лопнуть в любой момент.

– Не несите вздор понапрасну, – пробасил Халса и снова закашлялся. – Век удачи в Лесу тебе не видать за такие слова, Дан. Торговаться с крысами! И ты говоришь о таких вещах здесь, в Сердце-доме?!

– Он предлагает выживание, – вклинился другой рок’хи, хорошо знакомый Вассе –длинный и тощий Аса. По мнению Вассы – самый гадкий из харгеров, которые когда-либо ходили под оком Шароши. – Лето выдалось скупым, прохладным, а зима уже на пороге. А тут еще этот ваш… Крысолов. А за ним целый выводок крыс.

– Их никогда мало не было! – возразили те, кто прятался в тени.

– Думайте что хотите! – сжал кулаки Аса, сверкая желтыми глазами. – Но их никогда не был полон лес. И раньше мы могли только догадываться, ради чего они сюда лезут. А теперь знаем!

Харгеры сделали шаг вперед. В комнате стало совсем жарко.

– Дурак ты, Аса! Мал еще роток свой раскрывать, – воскликнул лысый, длинный и усатый дед Гонц, самый старый из харгеров, что ему совсем не мешало казаться куда моложе своих лет. – Не помнишь, наверное, как рок’хи на север бежали? А я помню. Был я младше вас нынешних, но я все помню. Все от тех же крыс бежали в прошедшие времена, когда око Шароши было намного выше на небе.

– То дело былых времен, – отмахнулся Аса, – А ныне все ясно, как день – им нужен этот Крысолов, которого приютил Муса, словно он один из нас. Закопать его кверху пятками – первое дело только за то, что он сделал с моим братом! Теперь по твоей милости, Муса, мы все должны захлебнуться кровью из-за…

– Не надо затевать пустой разговор, – мрачно проговорил Халса. – Бередить старые раны – только наносить новые. А Ювасу крыса подрала, сам видел его раны.

– Крыса, которую седлают южане! А Крысолов сам южанин!

– Молчи, Аса! – прервал его дед Гонц. – Вот Юваса очухается – тогда и спросим его что да как. А покуда этого не произошло, все твои слова – просто пустые бабьи толки. Судьбу Ювасы решат д’ахи. Не оспаривай их волю!

– И в чем же она состоит? Вы сами не можете разобраться, что они говорят. А брат мой уже одной ногой на тропе д’ахов. Ничего он не расскажет – доконал его питомец этого Крысолова! Вы, глупцы, раскройте уши. Рассказывают, кто-то по ночам ходит по избам. И сосет кровь у детей. Муса, не замечал ранок на шеях твоих малюток?

Васса вздрогнул и невольно коснулся шеи. Крысолов? Пьет кровь? – думал он, ощупывая горло и обливаясь мурашками.

– Вот увидите, очень скоро мерзавец оклемается и сбежит к своим. А на следующий день они упадут нам на голову и всласть попьют кровушки! – бушевал Аса. – Твоей милостью, Халса, враг знает деревню, как свои пять пальцев!

– Под сенью д'ахов молчи, когда говорят те, кто старше и мудрее тебя! – наставил на него палец Халса. – Причина наших бед в таких людях, как ты, Аса, которые считают, что могут не считаться с волей высших сил!

– В чем Аса безусловно прав. Крысы – причина наших бед, – старик Гонц покачал головой. – И была, и будут пока их властители Альбии крепко стоят на ногах. Но ты, мой юный друг, путаешь причину с поводом. Раньше крысам ничего не мешало наводнять Лес и охотиться за рок'хи.

– Все что я предлагаю, это зарыть Крысолова глубоко в землю! – не унимался Аса. – От нас не убудет, а мой брат Юваса будет отомщен.

– Может он сам повелевает кхамерами, как ты собрался зарывать его в землю? – выкрикнули из-за спин и захохотали. – Ты ему так только поможешь вернуться к своим.

– Я устал от этой болтовни, – вздохнул Муса. – Аса, зайди сегодня вечером ко мне в дом и погляди на того, о ком так уверенно толкуешь. Он крепок и силен как бык. Когда из человека выливается столько крови, ему путь один – в объятья д’ахов. Или к кхамерам, тут уж как повезет. Но этот парень оказался крепким орешком. Если здесь не замешаны д’ахи, то я даже не знаю, что и думать.

– Я забочусь о к’хуле, – надулся Аса. – У нас нет сил против крыс, значит, нам нужен тот, кто поможет утолить их кровавый голод. А ты прячешь убийцу моего брата у себя и откармливаешь точно теленка. По твоей милости наши дети послужат кровососам пищей из-за того ты, Муса, решил поиграть с судьбой. Почему ты не отрезал ему пальцы? Почему продолжаешь защищать врага, когда следует убить его, не задумываясь? Если бы он был рок’хи, я бы первым заслонил его своим щитом. Но он чужак! Враг! А ты ведешь себя как предатель!

Харгеры забурлили после этих слов.

– С чего ты взял, что они уйдут, когда мы отдадим его?!

– Д’ахи не стали бы оберегать одного из крыс!

– Мы ничего не потеряем, если избавимся от него...

– Ты что собрался ворваться в дом Мусы и расправиться с ним? Пусть д’ахи проклянут тебя за это.

– Не надо марать об него руки. Если он до сих пор дышит, сам уйдет, как встанет на ноги.

– Правильно! Нечего ему делать в деревне. Пусть крысы гоняются за ним по лесу, сколько их грязным душонкам угодно.

– Выгнать его в Лес – все равно, что убить. Он и пары шагов сделать не сможет, как окажется в яме с кхамерами или еще с кем похуже.

– Это должно нас как-то волновать? Мы его сюда не звали!

– Лучше как следует навалять и выдать их прямо в руки кровососам. Будет только легче воздухом дышать!

Васса не мог разобрать ни слова – так гремели голоса под потолком. Казалось, бревна сейчас разойдутся под общим натиском. Что там Шуна?.. Крика младенца он не слышал.

– Знаешь, что об этом говорят д’ахи?! – перекричал общий гвалт Муса. – Торговаться с теми, кто веками унижает и грабит нас? Ты в своем уме?

– Он не один из нас, – выплюнул Аса. – Даже не рок’хи.

– А ты сам рок’хи, Аса? – ухмыльнулся Муса.

– Что ты этим хочешь сказать?! – опасно сощурился тот.

– Вы ходите по кругу, – поднялся Халса. Он дождался, пока разгоряченные лбы успокоятся. – И вам зачтется на суде д’ахов за все то, что вы сегодня сказали. Муса, я далеко не сторонник того, что ты нянчишься с пришлыми – это тоже будет на твоей совести. Но выгонять его я тоже считаю последним делом. Что привело его в Лес – ведают только д’ахи. Иногда непросто понять, что от нас хотят высшие силы, даже если беседовать с ними ежедневно, забыв про сон и пищу. Так что мы дождемся выздоровления Ювасы, выслушаем его и решим, как поступить. Муса, я надеюсь, ты осознаешь последствия, если и в самом деле окажется, что ты и твоя жена уже несколько седьмиц выхаживаете врага?

– Не перекладывай всю вину на меня, Халса, – сверкнул глазами Муса. – Ты тоже поимел свою выгоду.

Халса вздрогнул – его морщинистое лицо потемнело, еще больше ожесточаясь. Отец дернул скулой и продолжал:

– Я поступил так, потому что увидел в Крысолове отважного воина, который будет драться за то, что ему дорого. Не это ли завещали нам предки? Не по этому ли закону жили мы все эти годы? Закону, который предки получили от самих д’ахов. Доблесть – высшее качество для мужчины, второе качество – самоотверженность. Настоящий рок’хи бесстрашен в битве с врагом. Настоящий рок’хи не бросит человека в лесу, особенно, если это хороший и честный человек. И настоящий рок’хи не пойдет травить беспомощного, если дал ему кров и пищу.

– Не путай нас, Муса! – не отступал Аса. – Он пришел в наше селение, чтобы принести горе. Хороший человек не будет подвергать других опасности, если сам виноват. Скорее умрет. А за этого щенка должны умирать наши женщины и дети.

– Грязно, впустую! – закричали по сторонам. – Умирать ни за что! А оставшимся придется отправиться на север.

– Видимо, пришло и наше время, – казалось, в тенях говорили дрожащим, уставшим голосом. – Как когда-то нашим отцам и дедам, когда око Шароши было выше...

– Новый поход на север, зимой, – горько засмеялся Гонц. – Мои кости не переживут второго такого путешествия.

– Моим людям и так негде приткнуться, – покачал головой татуированный усач Дан. – Все, кто сумел уйти от проклятого Хощи. Мы пришли не для того, чтобы снова идти неизвестно куда.

– Почему же неизвестно куда? – Муса пожал плечами. – На севере живут народы Этла и Йег. Можем пристать к ним. Или почему бы не пойти к Хоще за примирением? Дан, как тебе такая мысль?

– Ни за что! – взревел Дан. – Я поклялся перед д’ахами, что смажу лезвие моего топора его кровью!

– Клятвы да бабы. Всегда все из-за них, – покачал головой Гонц. – Нет, я лучше умру с мечом в руке, как когда-то мой отец. И отец моего отца. Это хорошая смерть. Куда лучше, чем замерзнуть или хрустеть на зубах у подземных чудовищ.

– Это самонадеянно! Если мы оставим капище и землю, д’ахи не простят нам этого.

– Когда мы в прошлый раз снимались с места, – потер острый нос Гонц. – Не дошла примерно половина. И вышли мы весной. А с Севером все непросто. И люди там... непростые. У северян свои д’ахи и своим обычаи, с которыми наши имеют мало общего. А рефы, которые хоть на что-то годятся, давно заняты.

– Будем драться! Снова польется крысиная кровь, как в старые-добрые времена!

– Вы слышите себя? Из-за чего идти? За что сражаться? Из-за гузки южанина?

Перепалка не утихала довольно долго.

– Если ты так его ценишь, Муса, почему прячешь?

– Я прячу?!

– Очевидно же, что он прячется в твоем доме!

– Брешешь, Дан, сын Бульгаша. – Муса отвернулся. – Не хочу больше обсуждать это. Крысолов уйдет сам, если захочет. Это мое последнее слово. Я не буду торговаться с крысами и идти на поводу у человека, который не может поделить бабу со своим сыном!

Дан открыл рот и выдал крик умирающего вепря. Окружающие схватили усача за плечи.

– В вас я вижу лишь желание крови и мести, – Гонц прервал готовившийся разорваться вулкан. – Вы готовы сдаться перед теми, кто всегда хотел больше. Больше земли, больше мяса, больше золота и власти. Не от этого ли предостерегали нас д’ахи?

– От этого, – кивнул Аса. – Но на то они и нелюди.

Старик Гонц захохотал.

– Хех, нелюди, говоришь?.. Слишком уж просто.

Дверь наружу раскрылась так резко, что ударилась о стену, поставив точку в разговоре. К ним со всех ног несся воин, блестя испуганными глазами, словно его вот-вот догонит голодная босорка.

– Что такое? – напрягся Халса. – Нападение?..

– Нет, д’ахгер, – ответил воин, указывая пальцем на что-то позади себя. – Там…

Но все, включая Вассу, уже видели ее воочию. Об деревянный пол громыхали тяжелые латные сапоги, точно вбивая железные гвозди в решимость каждого, кто видел ее и страшился. Она шагала широко и важно, не торопясь, словно у себя дома, среди друзей и трусов. Все ближе, пока ее высоченная фигура в черном плаще с капюшоном не накрыла кольцо мужей рок’хи. Бряцание обнаженных мечей прозвучало жестом отчаяния.

– Ты кто? – первым Муса нарушил сгустившуюся тишину, в которой кричал только младенец. Но никто из мужчин не сделал и шага, чтобы унять его крик.

Фигура наставила острие железного когтя прямо в лоб Мусе:

– Вы. Все. Здесь. Умрете.

Голос низкий, с хрипотцой, женский.

– Я сотру вашу дыру с лица земли, если он завтра не будет сидеть привязанный к дереву с моим камнем в зубах.

На мгновение из-под капюшона появилось скуластое лицо настолько бледное, что казалось оно сияет белизной. Женщина слегка наклонила голову, переводя взгляд ярко красных глаз с серебристыми радужками с одного лица на другое, пока не нашла скрытого темнотой Вассу.

У волчонка мигом душа ушла в пятки, стоило их глазам столкнуться.

– Передай ему, – зазвучало у него в ушах, хотя губы гостьи остались недвижимы. – Достаточно просто протянуть руку. Пока что.

Она подняла ладонь.

– И пусть подумает, кто он: собака или человек.

Нечто упало Вассе на дрогнувшее плечо – сжало, заставив волчонка обернуться. Сердце мигом потонуло , когда вместо Шуны из темноты показалась та, которую он и не надеялся здесь увидеть. Ее лицо было выкрашено алым и белым цветом, глаза сверкали в темноте, как два рубина. Завернутая в свою волчью шкуру, д'ханка подошло так близко, что волчонок мог почувствовать ее жар, быстрое дыхание на щеке… Еще ближе.

Внезапно щеку обожгло чем-то горячим, и Васса, от неожиданности забыв вскрикнуть, потянул за собой занавес и вместе с ним полетел на пол.

Черный плащ чужачки развернулся двумя широкими крыльями, взметнулся вслед внезапно налетевшему ветру, и та вмиг растаяла в воздухе. Харгеры, проклиная все на свете, трясли бородами, но заметив д'ханку попадали ниц.

Д’ханка с какой-то теплой и немного блаженной улыбкой на устах прошла мимо сжавшегося в комочек Вассы, держа на руках попискивающего младенца. Погладила волчонка по щеке и предложила заходить, когда ему вздумается.

…

Тлели угольки в печи. Ветерок прохаживался над крышей.

– Что это было?.. – летел шепот от стены к стене, когда харгеры осмотрели все углы и уверились, что та высоченная баба, которую не брали ни мечи, ни копья исчезла с концами.

– Предупреждение, – процедил Гонц с трубкой в судорожно сжатых зубах и выдохнул плотную струйку дыма.

Собрание закончилось.

* * *

– Пошли… пошли, а? – горячо шептали Вассе прямо в ухо и дергали его за рукав.

Васса осознал, что Шуна трясет его за плечо, когда все харгеры покинули мрачный зал, а они с ней сидели на крыльце Сердце-дома. Он просидел в оцепенении, казалось, целый день.

– Куда?.. – только и смог вымолвить волчонок, глядя в озабоченные глаза Шуны. Девочку била мелкая дрожь, впрочем, ему было не лучше. В ушах еще шелестел голос таинственной гостьи. А на щеке…

Слишком много впечатлений за один день.

– Домой! – ткнула она его в плечо.

– Кто это был? – заморгал волчонок, чтобы избавиться от наваждения алых глаз с серебристыми радужками. Но изгнать его оказалось не так просто.

– Д’ханка, конечно!

– Это д’ханка?! – выпалил волчонок и посмотрел Шуне прямо в глаза. Нет, у нее точно не такие…

– Ты дурной совсем?! Забыл что ли как она тебя?..

– Наверное, – потер Васса приятно горящую щеку, за что получил очередной тычок.

Завидует она что ли?

Глава XXII. На ступенях

На ступенях нитсири просидела дотемна.

Вцепившись в дверь, она как могла старалась снять упрямицу с петель или сломать замок. Ни то, ни другое не принесло никакой пользы. Только ушибы, усталость и злобу.

– Кто-нибудь… кто-нибудь… Мама, мне больно… – горевала темнота.

– Заткнись… заткнись, сука, – шептала Викта, скребя дверь ногтями. Ничего. Ничего не выходило.

Хорошо бы хорошенько разогрев Талант, вынести эту дуру одним щелчком пальцев. Но Викта мешкала. Боялась.

Жара окончательно доконала ее. Викта пару раз теряла сознание, и в таком незавидном состоянии она рисковала не только поранить себя, но и вызвать обвал. Нарост породы сверху никуда не девался, и если нитсири переборщит, скала похоронит ее на этих ступенях. Вместе с малышом Сигги. Это будет их общая могила, а делить последнее пристанище с этой мразью нитсили хотела меньше всего.

Но сидеть здесь до седых волос ей хотелось меньше всего. Она мешкала.

Викте на свежую голову не всегда удавалось не наделать ошибок – ее исполосованная спина готова подтвердить это. Абель Ро тоже.

Однако, протирая задницей ступени, проблему с дверью не решить. Никто ей не поможет, никто не отзовется. Никто не вытащит ее из ямы, которую она вырыла собственными руками.

И нитсири пришлось решаться.

Но...

Никаких "но"! Только от тебя и точности твоих действий зависит – погибнешь ли ты от взрыва, пытаясь выбраться на поверхность, или зажаришься здесь живьем.

Придется, наверное, немного подвинуть малыша Сигги – спустить его задницу на десяток ступеней пониже, а то, глядишь, отбросит взрывом, и потом начинай все сначала. Она помучается еще немного, решилась нитсири, и принялась перешагивать тело, чтобы сподручней спуститься, но неудачно поставила ногу в неудобном ботинке и грохнулась задницей прямо на живот малышу Сигги.

Труп поехал. И нитсири вместе с ним – ступенька за ступенькой, как на санках. Если бы не окоченевшая нога, удачно попавшая в складку стены, лететь и лететь бы обоим до самого дна.

Боясь даже вздохнуть, чтобы не сделать хуже, Викта аккуратно подхватила малыша Сигги под мышками и пододвинула к стене, чтобы не мешался. Потом посчитала ступеньки – вышло двенадцать. Пойдет.

Опустилась на живот и приложилась к щели – есть там кто?

Если ты там, больной ублюдок, то берегись!

Она идет на таран, и будь что будет. Камешек подсветил ей место, куда она ударит всей доступной мощью – в замок, чтоб наверняка. Пока она разогревала Талант, ее чуть не свалило головокружение, из носа закапало, сдавило виски.

Вытерпишь. Все вытерпишь, если хочешь жить.

Талант охотно отозвался и, разрывая поводья, разгорелся костром, в который бросили целый ворох сухих листьев. Викта вытерла кровь с подбородка и попыталась вполсилы ударить по замку. Если замок окажется крепче – ничего не останется, как выносить дверь со всеми потрохами.

Нитсири закатала рукава почти до плеч, положила горящие от силы ладони на замок, уперлась в ступени ногами. Сделала глубокий вдох, разожгла Талант, зажмурилась и отправила порцию силы на кончики пальцев. Грохнула!

Удар сотряс дверь и ее заодно, но деревянная паршивка ни с места. А вот Викте едва удалось не улететь в объятья к малышу Сигги. Голова ходила ходуном, в ушах страшно звенело, кровь хлестала из носа. Викта зажала нос, чтобы выбить пробку из ушей, покачала головой, сбрасывая головокружение. Да, ей прилетело. Но это не повод сдаваться.

Она снова закатала рукава, приложилась к замку и ударила еще раз. Взрыв сотряс пещеру, вновь оглушив нитсири. С потолка посыпалась пыль.

Тогда Викта отошла от двери, с замиранием сердца ожидая услышать, как крошется камень, а за ним обрушатся своды, навеки отрезая ей путь к свободе. Но как только пыль улеглась, стены еще стояли на месте. Как и дверь.

Она закусила губу, зарычала и снова бросилась в атаку. Грохнуло! Взрыв получился такой силы, что нитсири отбросило на ступени. На какое-то время она отключилась, ударившись затылком о ступени.

Тьма.

Когда сознание вернулось, в ушах трезвонили колокола, бились бубенцы, плясали алые светлячки, а она безуспешно пыталась вздохнуть, но только заглатывала одну порцию пыли за другой. Следом пришел сухой, дерущий нутро кашель, который долго не проходил. В голове все плыло, шаталось, пока она поднималась на колени и еще долго-долго не могла справиться с головокружением.

Когда бубенчики, наконец, успокоились, Викта с поднялась, держась за стену, и...

Глаза заполнил яркий свет. Ее запыленное, грязное лицо обдувал благодарный, свежий ветер. Потеряв всякий стыд, Викта выползла наружу на карачках – она чувствовала себя утопающим, которому, наконец, удалось побороть стихию и выбраться на песчаный берег. Нитсири опустилась на камни и пустыми глазами, слезящимися от пыли, уставилась в яркое звездное небо. Ноль желаний и мыслей – просто вдыхала и вдыхала прохладный воздух.

* * *

Как только в ее голове немного прояснилось, нитсири оглянулась – результат трудов поразил ее. Дверь висела на одной петле и билась разбитым замком о каменную стену. Не стоило даже пытаться обманывать себя – защелка вырвана с мясом. Замок был закрыт.

Когда нитсири вновь осмелилась сунуться в проклятую пещеру, она не могла поверить, что просидела внутри с самого утра – жара внутри была ужасающая. Добравшись до двенадцатой ступеньки, к ее ужасу сапожок нащупал лишь пустоту. И не следа малыша Сигги.

Этого и следовало ожидать! – ее стремление выбраться отбросило труп на самое дно. Поминая Сеншеса с его женами, нитсири снова перебирала ступеньки, пробуя каждую пядь перед собой. Не счет "девятнадцать" она остановилась, боясь ставить ногу дальше.

Сеншес, будь ты человеком. Сделай так, чтобы тело лежало на ступеньку ниже!

Скрипя зубами, она сделала роковой шаг и уперлась носком сапожка во что-то твердое. Вздох облегчения вместе с кашлем сам собою вырвался из ее груди – пыль все висела в воздухе, но нитсири была счастлива. Ну, хоть в чем-то ей повезло. Малыш Сигги нашелся!

Схватив труп за запястья, Викта легла на ступени, вздохнула еще немного пыли и принялась снова вытягивать труп наверх, считая задницей каждую кочку. На то, чтобы тащить Сигги на своих двоих, сил совсем не осталось.

Она старалась.

* * *

Перед последним рывком Викте вдруг показалось, что что-то загородило свет снаружи. Она обернулась, ожидая самого худшего. Но нет, воспаленное воображение снова решило поиграть с ней – звездочки и луна заливали горные пики бледным сиянием, которое не иссякнет еще миллионы лет. Под ними не было ни души.

Последним усилием Викте удалось вытащить малыша Сигги на поверхность. Ее облегчению не было предела, она даже чуть не бросилась целовать землисто-серое, заострившееся лицо с запавшими щеками.

Подавив в себе негаданно проснувшуюся сердечность, она вернулась к двери и закрыла вход в проклятую пещеру. Звук от удара вернулась эхом – скорбным, молящим, отчаянным, но разум нитсири был далеко.

Дверь закрылась, крик оборвался.

Наконец, Викта смогла полностью отдаться своей усталости – оперлась о спиной о ненавистную дверь и съехала вниз. Она давно так не уставала. Вернее, никогда. Даже абель Ро, какой бы старой сукой она ни была, никогда не доводила нитсири до подобного состояния – еще чуть-чуть, и с нее слезет кожа от усталости. Ей даже захотелось покурить. Она никогда не курила. Но сейчас бы точно не отказалась от затяжки.

Никуда не хотелось идти. Викта желала просто сидеть. Прирасти к двери всем телом и спать. И малыш Сигги пусть отдохнет рядом. Видит Сеншес, им обоим было нелегко.

И пусть та несчастная воет о помощи, пусть орет ночь напролет. Викта не встанет, не спустится к ней. Ни за за какие коврижки не вернется в жаркую темноту. Это слишком тяжело. Она отказывается от своего прежнего замысла. Не станет она их убивать. Пусть доживают свою "жизнь". Ей плевать.

Пусть кто-нибудь другой спасет этих несчастных, возвращает им разум, здоровье и... отведет их за ручку домой. Где бы не находился их дом.

Пусть этим занимается другая девочка, у которой более благородные цели.

А этой девочке, в которой давно сгнило все человеческое, покрылось пылью и пеплом, было наплевать.

У нитсири Викты свои приоритеты. Ей еще тащить малыша Сигги на съедение кучке людоедов.

Глава XXIII. Огни

От избы он отходил почти наощупь, ругаясь про себя, что попусту потратил время на нелепые сказки. Никакой тропы снова не находилось, так что ему пришлось драть раны через бурелом. К этому времени над головой уже перемигивались звезды, лес оглушительно дышал голосами ночных птиц и сверчков. К счастью, вскоре в непроглядной темени замаячили огни. Еще несколько сотен шагов и он услышал пение.

В свете фонарей растянулась паутина из сотен мостков, лестниц и домиков, сетей канатов и шелестящего покрова. Высокие рефы, сплетенные жизнью и песней, сливались в одну гремящую массу, разгоравшуюся всеми оттенками праздника на головокружительной высоте. В воздух летели протяжные кличи, поднимался свист дудочек, грохотал бой барабанов. Полыхали костры, танцевали звенящие бубны.

Жизнь кипела в шуршании крон, это был иной мир, в котором Кресу не было места. Псоглавцы заливали лес хохотом и неутомимым танцем во славу д’ахов, кхамеров, Саншеса или еще кого. У них была здесь своя жизнь, заполненная огнем, музыкой и друг другом, – короткая и яркая, как лучина. Крес же был слишком упрям, чтобы утонуть на дне лесного колодца – он брел и брел по вязкому илу среди длинных, вьющихся корней, кустарника и жесткой травы.

С каждым шагом его все сильней сотрясала дрожь: ночь, смех и музыка погрязли в лесных шорохах. Под заревом далеких огней, сопровождаемый дрожащим хохотом, который как будто порождался самой землей, Крес понесся во всю прыть, пожираемый каким-то первобытным страхом, начисто позабыв, что еще вчера с трудом держался на ногах. Каждый корень на его пути оборачивался когтистой лапкой, приветом из подземного царства. Никто не услышит его криков, когда над головой сомкнется густая темнота.

Без единой мысли он подскочил и схватился за первое, что попалось его напуганному взгляду – объявилось перед ним так неожиданно, что времени раздумывать об осторожности не осталось: ноги сами прыгнули в петли, а руки принялись подтягивать тело. Ребра загорелись от боли, но жажда жить оказалась сильнее. Через какое-то ведро пота он лежал на спине не в силах перевести дыхание, предоставив телу стонать во все горло. Уже предвкушая липкую влажность, Крес залез пальцами под рубаху и потрогал забинтованный живот. Но нет – к его счастью, бинты оставались сухими.

Отдышавшись, Крес приподнялся и тут же наткнулся на незнакомое крыльцо. Соседние избы тоже показались ему чужими, если здесь хоть что-то и могло показаться ему родным. И кто теперь укажет ему дорогу до дома Киши и Мусы? В деревне насчитывалось с пару десятков высоченных рефов, на стволах которых размещались до дюжины изб. Куда ему идти в этом лабиринте?

Что ж, по крайней мере, пить кхамерово вино его уже никто не заставит, и хотя бы это было хорошо.

– Живой еще, петушок? – проговорили почти над ухом.

Крес вздрогнул от неожиданности и обернулся, но никого рядом не обнаружил. Уже было подумал, что ему послышалось, но тут:

– Да здесь я, здесь. Репу повыше подними.

Темнота была такая, что Крес смог разглядеть разве что яркий уголек трубки. Выше человеческого роста.

– Че ты тут шатаешься, шава? – пыхтела дымом и ехидством темнота. – Ходить уже можешь?

– Полегче, любезный, – нехотя ответил Крес. – Я заплутал. И я не шава. Я свободный человек – могу ходить, где хочу.

– Допустим, что ты не шава. Пока. Но расхаживать по чужим дворам – не годиться. Ты же не вор?

– Нет, – разговаривать с тем, кого не видишь, хотелось все меньше и меньше. – Я ищу дом Мусы и Киши. Знаешь таких?

– Пожалуй, но тебе ли не все равно? А может, ты все-таки вор, шава? Давай я кликну ребят, и мы тебе подмогнем.

Крес скрипнул зубами. Рука сама собой тянулась к поясу, где всегда сгорало от нетерпения кнутовище. Но сейчас ничего, кроме воздуха не коснулось его пальцев. Может, оно и к лучшему.

– Еще раз меня так назовешь, и я спущу тебя вниз, – пригрозил ему Крес, сжимая пустой кулак.

Грубиян все ярче раскуривал трубку, сопел и мигал острыми, маленькими глазками, сияющими какой-то нездоровой желтизной. Первая цель, в которую Крес с удовольствием направил бы плеть, – выбить эти мерзкие желтые буркалы.

– Ишь, ты какой… – хохотнул незнакомец, зажмурившись от удовольствия. – Я только хотел тебе помочь, а ты угрожаешь? Нехорошо. Не люблю я, когда мне угрожают.

– Переживешь, – огрызнулся Крес. – Раскрой глаза пошире. Шавы с обрубленными пальцами на привязи сидят. А я, как видишь, сам хожу, без присмотра.

– Все вы, мальки, одинаковые. Уж я-то тебя насквозь вижу, чужак.

– Только время трачу. Если не хочешь показать дорогу, наш разговор окончен, дружище.

Крес повернулся и думал уже двинуться прочь, как…

– Скажи, за что ты убил моего брата? – хлыстом ударил вопрос.

– Что? – опешил Крес.

– Не придуривайся. Вас с Ювасой приволокли из Леса на одних волокушах. Ваша с ним одежда слиплась от крови, пришлось даже отдирать убийцу от жертвы, так сказать. Не хотелось бы мне, чтобы со мной приключилось подобное. Хорошая смерть – быстрая смерть на поле боя с мечом в руке. А это плохая смерть, дурная. Люди говорят, что вина всему ты, убийца который ходит по чужим дворам и сосет кровь у детей и женщин. А жертва уже пару седьмиц мучается. Твое счастье, если Юваса так и уйдет к д’ахам, унеся на тот свет правду о твоем преступлении. Правда же говорят люди, не так ли?

– Сомневаюсь. Что это за люди, которые говорят подобное?

– Хорошие, – пыхнул трубкой незнакомец, окутывая Креса удушающей вонью. – Хорошие, смелые рок’хи, что были в лесу в ту ночь вместе с глупцом Мусой, который имел глупость приютить гадюку. И они видели, как ты стоял над его телом с топором, омытом его же кровью.

– Балакают языками, как бабки на завалинке, твои хорошие люди, – выпалил Крес и зашатался – пришлось схватиться за поручни, чтобы не рухнуть вниз.

Его страшно мутило от запаха курева, которым этот тип пыхтел, как заведенный. Да еще и глаза эти…

– Старый Оша, прославленный охотник и строитель, подтверждает все обвинения, – продолжал незнакомец. – Я знаю Ошу с молодых ногтей, и он всегда был мудрым старцем. Его любили д’ахи, уважали харгеры, его руки боялись женщины. Как словам такого человека можно не верить?

– Верь своим д’ахам! Я не собираюсь оправдываться перед человеком, который прячется в тени.

– Дерзкий ты, – хохотнул невидимка. – Я бы с удовольствием вогнал нож в твое сердце за то, что ты сделал с Ювасой!

– Что же ты болтаешь попусту? Боишься улететь вниз, как драный мешок с прогнившей капустой? Кхамеры тебя там уже дожидаются.

Но псоглавец продолжал курить да посмеиваться. Несколько угольков посыпались вниз – так весело ему было. За это Крес возненавидел незнакомца еще больше. «Давай, прыгай на меня, выродок!» – закипала кровь и хрустели костяшки. Вниз лететь ох как далеко.

– Еще говорят, что ты привел Халсе д’ханку, это правда?

Креса передернуло, что не укрылось от зорких глаз этого гнусного псоглавца.

– Значит вот причина, почему ты еще не роешься в навозе с отрезанными пальцами. Это халсова благодарность за поистине царский подарок. Выменял на нее жизнь и правду, вот оно как? Ха! Только посмотри на себя. Кажется, я поймал кхамера за хвост.

– Еще бы. Такой любопытный рок’хи как ты, наверное, знает обо всем в деревне?

– Только то, что положено рукой д’ахов, – выдохнул тот целый столб дыма. – И д’ахи щедро одарили меня сведениями о том, кто ты такой есть. Мы тут немного побеседовали с твоей подружкой. И она нам много про тебя поведала.

– Что? Что ты сказал!? – заскрипел зубами Крес. Он молил Сеншеса и д’ахов заодно, чтобы вот-вот скрипнула ветка, блеснула холодная сталь и полетела ему в шею. Тогда он не будет сдерживаться. Даже боль не остановит его руку.

– Дурень… – лишь хохотнул рок’хи. – Я не про твою ведьму, которая забрала у Хаслы разум вместе с честью. Я про ту громадную ведьму в железных сапогах, которая вчера наведалась в Сердце-дом. Ха, не знал, что вами, южанами, правят женщины!

С его языка слетали оскорбления и насмешки, но Крес больше не слушал незнакомца. Его начала бить крупная дрожь, когда перед глазами встала сцена – по полу Сердце-дома громыхают те самые сапоги!

Глупо было ожидать, что Мерай сдастся так просто и не выследит его. Глупо было ожидать, что ему удасться залечь на дно. У Мерай и ее погонщиков длинные руки. Кому как не Кресу знать, до куда они могут дотянуться?

– Нечего сказать? Так и знал – нет в вас чести, люди-крысы! И не кровь по вашим венам течет, а грязь и зловоние.

– Женщина в железных сапогах?.. – перебил псоглавца Крес, смотря ему прямо в глаза. – Что она вам сказала?!

– Все узнаешь в порубе, где тебе и место. Там языки всегда легче развязываются.

– Так чего тянуть? – прошипел Крес почти с мольбой.

Ну, давай же! Давай! Прыгай! Пусть в твоей руке блеснет нож. Пусть он вопьется в грудь, и тогда Кресу точно полегчает. Давай, скажи еще слово, выродок! Еще раз назови его шавой и посмейся. Вспомни про мать, отца, сестру, детей, которых у него никогда не будет. И тогда ветер неистово завоет в ушах, и далекая земля начнет неумолимо приближаться.

Но псоглавец не прыгнул. Был слишком умен для этого.

– Руки марать не хочется, – снова сплюнул он. – Прячься за спиной Мусы. Пока что. Но чую, недолго тебе ходить на твердых ногах. Мы погодим. К’хул скоро.

Крес поклялся, что если простоит с ним еще мгновение, не вытерпит и сам сбросит того с дерева. Но тут ветка в самом деле скрипнула и что-то быстрое пронеслось над его головой, заставив зашататься и изо всех сил вжаться в поручни.

Новый знакомый с легкостью перемахнул через пропасть и, не успел Крес восстановить равновесие, умчался прочь.

* * *

Дом Халсы удобно устроился на вершине Священного рефа, словно гигантское гнездо, к которому вела узкая лестница, оплетающая древо и расходящаяся сетью переходов. Главным из них был подвесной мост, куда Крес и направил свои стопы, немного поплутав по мосткам этого подвесного лабиринт. Шел, не оглядываясь, не думая, что будет когда он столкнется со стражниками, которых было немало.

Затопав по доскам, Крес поймал на себе взгляды сотен защитников этой «крепости». Копья, топоры и кольчуги сверкали в свете факелов. Пробираться на вершину дерева можно было только с боем. Или чудом.

Ада ждала где-то наверху.

Стоило ему преодолеть половину моста, как путь немедленно преградил псоглавец завернутый в жесткую, черную шкуру, блестящую в отсветах огней. На сгибе локтя у стражника покоилось копье с костяным наконечником. В прорези шлема угрожающе затаились два злых глаза.

– Стой, здоровяк. Дальше хода нет, – пробасил воитель, опасно наклоняя острие. Ему ничего не стоило пустить его прямо в грудь чужеземцу – одно движение, и Креса не будет.

– Мне нужен Халса, – ответил Крес, не останавливаясь. Костяное жало его ничуть не пугало.

– Стой, я сказал!

Крес попытался увернуться, но стражник легко вскинул оружие и ударил его древком в живот. Удар словно нарочно пришелся в самое яблочко.

– Сказано, ни шагу дальше!

– Халса… ждет меня, – выдавил Крес и упал на колени. В глазах заплясали искры.

Не зажило. Еще ничего не зажило, глупый дурак!

– Халса не говорил, что ждет гостей. Тем более таких как ты!

– Пусти, дурак… – прошипел Крес, сгорая от боли.

– Еще и обижаешь? Вали отсюда, пока цел! – пригрозил псоглавец, перекидывая оружие из лапы в лапу. Из-за широкой спины стражника появились еще двое.

Крес поджал губы. Даже в лучшей форме выходить против троих сразу – чистое самоубийство. А сейчас его даже ребенок с легкостью уделает голыми руками. Ткни чуть правее пупка, и знаменитый Крысолов развалится, как карточный домик.

– Иди, чего встал?! – обступили его с трех сторон. Костяной топор и булава – страшная сила. Только дернись, и они с радостью обрушаться на его голову.

Крес дрожал, скрипел зубами, едва не стонал от боли, но упрямо не двигался с места. Бежать с порога, как побитая собака… Он в отчаянии поднял глаза. На него, наверное, смотрело не меньше пары десятков псов-водителей. Бедный, униженный, злобный пришелец, который страстно желает вцепиться в горло обидчику, но не может даже поднять лапу. Жалко и горько. Было бы куда легче, если бы там наверху появился сам Халса, наполняя округу своим злобным хохотом. Но среди ветвей Крес не видел никого, кроме пары скучающих псоглавцев.

Д’ахгер не ждал гостей этим вечером.

– Скажи Халсе, что я хочу его видеть, – потребовал Крес, пытаясь выпрямиться. Собаки, они же были просто чумазые шавки! Выродки с собачьими мордами!

– Еще чего, – хмыкнул страж, играя копьем, раскачивая его влево-вправо, влево-вправо.

«Давай, попробуй», – потешалось оно.

– У Халсы и так полно забот и без тебя, – продолжал верный слуга д’ахгера. – Захочет, сам позовет. Так просто приходить и отвлекать д’ахгера от важных дел нельзя. Иди! Кому сказано? Еще чего, пускать к порогу всякую сволочь. Придешь, как позовут.

Крес смутился. А как по-другому?.. Ждать и сращивать свои раны? Сколько еще недель уйдет на то, чтобы этот Халса вспомнил о нем? Да и вспомнит ли?..

Крес сплюнул стражникам под ноги. Он не будет ждать снисхождения, добьется, чтобы на него обратили внимание, чего бы ему это ни стоило! Не пройдет и пары дней, как сам Муса удавит его в постели. Халса этого захочет. Владеть д’ханкой может только один…

– Крысолов?!..

Он почти сделал этот роковой шаг. А копье почти бросилось ему наперерез. Однако сердце продолжило свой бег.

Расталкивая увальней, к нему прорывался маленький пострел Васса.

– Крысолов! – выпалил он, ничуть не испугавшись воинов с оружием. – Ты пришел к Халсе?

Этого мальца еще не хватало… На лице волчонка расплывалась ухмылка, в которой было все – от удивления до любопытства и предвкушения долгожданного чуда.

– А он сейчас с отцом, – ткнул Васса себе за спину. – Все харгеры собрались. А меня наконец-то взяли в Сердце-дом, чтобы я тоже приобщился к таинству общения с д’ахами! Я тоже буду харгером, когда вырасту, и…

Тут его глаза как-то странно округлились, словно он увидел привидение.

– Крысолов, ты… – пробормотал он. – Тебе плохо?

Крес, наверное, выглядел еще хуже, чем мог себе представить. Побитая собака? Как бы Васса не узнал в нем раздавленного червяка.

– Ты зачем ударил Крысолова, придурок?! – заорал Васса на стражника. – Его раны еще не зажили. Он получил их в схватке с летучей крысой – один на один! А ты бить его?!

– Да я его пальцем не тронул! – возмутился рок’хи. – Только древком слегка ткнул, шоб не баловал, а то прет, как кхамер в мясную лавку. А он-то возьми и развались от одного тычка. Тоже мне, Крысолов!

– Он пришел по велению Халсы, а ты его на пороге копьем в живот! – возмущался Васса, поддерживая Креса за предплечье. Выглядело со стороны это, должно быть, забавно. И о чем он только думал? Сунулся спасать Аду в самое защищенное место деревни? И пятилетний ребенок поступил бы умнее.

– Я бы и мать родную погнал взашей, не то что этого, когда такие дела творятся! – взорвался стражник. – Тебя, Васса, я знаю и отца твоего, Мусу, уважаю. А этот пусть валит! Или оба валите, у меня и так дежурство с самого заката через гузно идет. А тут вы еще!

– Ну и стой тут, истукан! – бросил Васса. – Передашь отцу, что я повел домой Крысолова, которого ты, морда, избил. Пусть знает, что за увальни на воротах стоят, в жопе ковыряют!

– Валите-валите! – замахал на них стражник. – Ух, и всыпал бы я тебе, засранец…

– Сам вали! – все кричал Васса, по мере того, как они оба удалялись прочь. – Там тебя девоньки поди ждут, не дождутся. Как Халсе расскажу, что ты в карауле самогонку пьешь!

– Чего ты сказал?!

Пусть страж не сделал и шага в их сторону, но копье продолжало угрожающе покачиваться в его руке.

– Пойдем, Крысолов, – шепнул Васса.

Делать нечего – пришлось поддаться на уговоры мальчика и бежать, поджав хвост. Напирать и впустую надеяться на то, что с неба внезапно спустятся д’ахи и поразят молнией строптивого стражника, значило получить копьем в живот, а то и булавой по темечку.

Когда они с Вассой отошли, наконец, подальше, Крес не верил, что готов был прыгнуть на костяной наконечник. Если бы мальчишке не взбрело в голову внезапно появиться, труп Креса сейчас остывал бы где-нибудь под мостом. На радость кхамерам, или как их там.

А стражника он запомнил. Видят д’ахи, они еще встретятся.

Глава XXIV. Блохастая кошечка

Стоило Викте выйти на опушку, уродцы высыпали к ней как по сигналу.

– Че-то ты долго там возилась, кррраля!

– Старалась, чтобы вам понравилось, – пробурчала Викта, подтаскивая добычу. Когда она смогла, наконец, бросить свою ношу и разогнуться, вожделенного облегчения не наступило. Стало лишь хуже. При виде их плотоядных глазенок, нитсири почувствовала себя отвратительно. Сбежать бы куда подальше.

Грубо отстранив нитсири, уродцы окружили малыша Сигги. Вернее то, что от него осталось.

– Не такой уж он и свежий, как ты говорила. Воняет.

– Закоченел весь, бедненький!

– И кое-чего не хватает, – уродец ткнул пальцем в обрубок между ног и ухмыльнулся. – Пррроголодалась?

От негодования Викта залилась краской. Ой, как захотелось плюнуть чем-нибудь грубым и грязным, но в голову ничего не приходило, кроме...

– Вы… – сорвалось у нее с губ. – Это вы заперли меня в пещере, мерзавцы?!

Уродцы подняли на нее рыбьи глаза-бусинки.

– Не понимаем о чем ты…

– А кто еще? Тут больше никого нет. Кто еще мог поступить так гадко?

– Не знаем. Знай мы, что тут еще кто-то есть – думаешь, стали бы мешкать? Съели бы с удовольствием и пошли домой. А ты тащи эту тухлятину сколько влезет!

Махнув на нее лапкой, уродцы сплелись клубком над телом малыша Сигги. Когда в Викту полетели окровавленные тряпки, ее чуть не вывернуло наизнанку.

– Это вы… – прохрипела она, рвотная судорога скрутила нитсири, но внутри больше суток было хоть шаром покати. – Больше некому… – булькнула она, трясясь как в лихорадке. – Все умерли.

Стоять и смотреть, как они набивают брюхо протухшими останками малыша Сигги было выше ее сил. Викта повернулась на каблуках и, спотыкаясь на каждом шагу, пустилась бежать обратно к озеру.

Чудовищно довольное чавканье смешанное с отвратительным мурлыканьем еще долго преследовало ее.

Уже на берегу нитсири рухнула на колени и начала блевать какой-то зеленоватой жижей. Желудочная судорога терзала ее неотступно, пока Викта ползла до спасительной воды, а потом окунула голову в мерзкую, теплую жидкость. Набрала ее полный рот, а та попросилась обратно. Стало еще хуже – нитсири начало рвать только что проглоченной водой, а потом она едва не утонула на мелководье.

Дура. Дура. Дура – долбилось о ее череп, когда она, мокрая до нитки, изнемогшая от усталости и отвращения к самой себе, выползала на горячие камни. Посмотри на себя? На кого ты похожа? Лежишь тут едва живая – булькая и выкашливая свои легкие. Решила, что неплохо бы утопиться, чем идти спасать своего брата? Ну и дура. Лежи.

Лесное пиршество не утихало. Викта попыталась заткнуть уши, но все равно слышала уродцедв – они спорили, кому достанется голова малыша Сигги.

Нитсири легла на камни, зажмурилась и попыталась отключиться. Сон пришел почти сразу. Но и в нем ее не оставили в покое.

* * *

В глаза бил яркий свет.

...

Сколько нитсири пролежала на берегу, ей было неведомо. То ли утро, то ли день, то ли уж вечерело – неважно. На облачном небе разливались сонные серые тучи.

В голове шумело и гудело, словно в черепушке мушиное семейство гуляло свадьбу. Стоило Викте приподняться, как болью отдавало где-то в пятке. Но лежать было больно – она уже все себе отлежала на этих камнях.

Ни души. На берегу озера нитсири была совершенно одна. Уродцы наверняка расползлись по своим делам, позевывая и порыгивая друг на друга. Посмеиваясь над несчастной дурочкой, которую они так удачно обвели вокруг пальца.

Она подползла к воде, осторожно зачерпнула горсть, умылась. Обмыла свою колючую головушку, потом понемножку глотнула. И невольно натолкнулась на свое отражение, опять разрыдалась.

Сеншес... Она чувствовала себя побитой дворняжкой, которую за палку колбасы сначала заставили танцевать и выть до упаду, а потом побили и погнали вон со двора.

Так ей и надо. Дура, дура ты. Доверилась, кому? Монстрам из Дикой Тайги, которые едят кошек, лошадей и человечину? Сарет уж давным-давно застрял в зубах у одной из этих тварей. А ты им поверила? Наверняка они всей компанией и схрумкали его вместе с Блаской, а тебя оставили на закуску.

Закуску… желудок едва не рычал. Хотелось есть, очень хотелось, до дрожи в коленях хотелось. Хотелось лимонных пирожков и мяса индейки, запеченной с яблоками. Хотелось напасть на куриную ножку, запить ее пивом, горьким и пьянящим. Хотелось в постель. В нормальную человеческую постель. И хотелось проспать до утра. До побудки. О, как ей хотелось проспать до побудки! Снова открыть глаза и увидеть родную спальню, где нет ни треклятых рефов, ни этого озера, ни уродцев – ни-че-го! Только Сарет, еще пара десятков нитсири, перегонный куб и плетка абель Ро. Она была бы так счастлива...

Интересно, где взять все это в этой Сеншесом забытой дыре?

Еле переставляя ноги, Викта направилась к конюшне. Где-то там пряталась ее сумка с припасами, о которой она совсем позабыла, когда в ужасе вылетала из дома, преследуемая призраками. Отчего-то нитсири даже не посмотрела в окошко хижины, когда проходила мимо, не испугалась занавески. Не вспомнила о втором теле, которое тоже следовало скормить людоедам.

Сумка нашлась там, где ее и оставили – дремала у входа, переломившись надвое. Викта развязала тесемки и прямо тут, в компании лошадиного стойла и кучи навоза, принялась мять черствый хлеб и заедать его солониной.

Девочка, есть ли предел твоему падению? До чего же еще ты способна опуститься?

Мерзкая-гадкая Викта запила грубую пищу глотком хорошей воды из бурдюка. Тоже теплой, но хорошей. Облизала пальцы, вытерла губы засаленным рукавом, чувствуя себя плешивой кошкой – не мылась поди уже пару недель как. Закинув похудевший мешок на плечо, блохастая выбралась на солнышко.

Озеро переливалось, дрожало да булькало, словно громадная, пышущая паром тарелка, которую пора бы снять с огня. Кошка присела на камни, стащила обувь – перебрала огрубевшими, мозолистыми пальчиками теплые голыши. Не стала выпускать когти – и так было неплохо. Посидела так некоторое время, вдыхая горячий воздух, постанывая от блаженства и почесывая пузико. Попке было немного горячо, но вскоре стало до одури приятно.

Не выдержав, она побросала шкурки на берегу и плюхнулась в волны. Вода подхватила кошку, понесла, покачивая на поверхности ее уставшие косточки. Горячие потоки расслабляли, мягко давили на грудь, подталкивая волнами исхудавшее тельце. Чтобы сделать вдох, приходилось делать небольшое усилие, но это было даже приятно. Кошка не сопротивлялась – кошке было слишком хорошо. Она избавлялась от блошек.

* * *

Окунувшись пару раз, нитсири подтянулась к берегу и разлеглась на теплом иле, подставила лицо нежному солнцу. Она почувствовала невесомость и необязательность, даже легкое возбуждение. Пальчики сами собой потянулись к зудящему месту. Вот так вот. Хорошая девочка.

Ты ли это, нитсири? Да, я. А почему она всегда должна волноваться из-за каждого пустяка? Уродцы? Они были заняты жрачкой – даже не кликнули ее, когда нитсири пустилась бежать. И не пнули, даже не цапнули, когда Викта лежала без чувств на камнях – целую ночь, не так ли? Она им разонравилась? Их козочка стала им безразлична?

Как жаль. Вот уроды.

И к чему она вообще доверилась им? Они получили от нитсири все, что хотели – очередной кусок мяса. Сделала все, кррраля? Молодец, иди, плескайся в теплой водичке, а мы пойдем, съедим еще кого-нибудь

Ну вот, краля плещется, не видите?

Пошло оно все… Пошел этот дурацкий камень, который она так опрометчиво бросила вместе с пропахшей потом одежкой. Пошла абель Ро, которую давно надо было сжечь живьем. Отрадное зрелище. За такое не жалко остаток века провести в Черном ящике. Викта с удовольствием пошла бы на это, лишь бы поглядеть на ее тлеющие брови. О, нет. У Ро же не было бровей! Вот сука, и здесь она на шаг впереди.

Да пошла бы эта банда уродцев. Живут лишь ради того, чтобы набивать брюхо человеческим мясом! Пошла эта Альбия и абель-мьерн Эль пошла тоже. Пошла эта самая Викта и ее миссия. Пошел…

…Сарет.

– Пошел ты, Сарет, – проговорила она одними губами, стараясь отогнать нехорошие мысли, которые волна за волной наполняли ее разум. Они были сильнее. Зажмуриться и отгородиться от образов… Не получалось.

Он плавает… его тело в грязной луже…

Викта поднялась и задрожала – мокрая, жалкая, озябшая. Словно сама побывала в ледяной, вонючей канаве.

Она ненавидела себя. Снова ненавидела за то, что лежит в горячей воде, отдыхает, греет пузо на солнышке. Когда кто-то другой сейчас плавает в луже – лицом вниз. Или лежит под землей.

Викта дернулась как ошпаренная, обернулась. Кто-то кричал? Кто-то точно кричал?!

Сеншес, она, наверное, сходит с ума…

Все как псу под хвост. Еще хуже стало, когда она скукожилась на берегу, трясясь и обсыхая. До омерзения мокро – тело как будто покрылось чешуей. Гладкое, скользкое. Потом она начала замерзать. Жар от воды ничуть не помогал, только дразнил холодок. Захотелось быстрее одеться, кожа исходила мурашками. Вдобавок весь свет сейчас смотрел на ее тощую задницу.

С омерзением напялив тряпки, которые неплохо бы выстирать как следует, нитсири хотела протянуть руку к тюку, но остановилась, только коснувшись пальцами завязок.

Нет, она не может по-другому. Да, она была дурой.

Ей нужен нож.

* * *

Нитсири изо всех сил хотела, чтобы нож нашелся на пороге хижины – она же точно обронила его там, когда бежала со всех ног. Но рядом с дверью ничего не лежало. Вдобавок она была закрыта. Захлопнула ли нитсири дверь за собой или так и оставила нараспашку? Ее вполне мог закрыть ветер, так что ей не стоит волноваться, или?..

Викту снова охватил озноб. Нет, выбраться он точно не мог, и выжить тоже. Все, что она видела той страшной ночью, было просто игрой ее больного воображения и расшатанных нервов.

Возьми себя в руки, дура! Ты чего не чувствуешь трупный запах, которым несет за версту?

Она не чувствовала ничего, кроме страха.

Даже если старик выжил и именно он кричал на нее, то неужели она думает, что ему удалось развязаться, а потом еще перевязать свои страшные раны? Нитсири выдоила из него пару литров крови, как бы не больше. Он и языком еле ворочал, куда там…

В руках Викта снова сжимала булыжник. Больше не нашла ничего подходящего.

Зачем тебе камень, дура? Ты можешь сжечь любого, как старый сухой веник. Брось, это позорище.

Но она перехватила булыжник, потянула дверь на себя.

Ну, ты и дура, Викта!

Пошла ты, сука.

Викта вошла в дом и сразу же наткнулась на нож. Он лежал у стены и блестел, радостно приветствуя свою хозяйку.

Осторожно ступая по скрипучим половицам, нитсири приблизилась. Нагнулась, не выпуская из виду полузакрытую дверь в комнату. Тишина. Тишина стояла замогильная.

С величайшей осторожностью она приподняла нож за острие, словно любой звук мог убить ее на месте. Потянула нож не себя, схватила рукоять обеими руками. Два шага назад. Она чуть не запуталась в собственном плаще, когда пятилась и сходила с крыльца. Взяла дверь за кромку и так же медленно поставила на место. Вздохнула только раз, когда дверь хлопнулась о косяк. Потом еще два шага назад – повернулась и быстрыми шагами побрела прочь, два или три раза оглянулась.

Занавеска так и не дрогнула.

* * *

Что страшнее? Оставить грех за спиной или совершить кое-что еще более ужасное?

Она не знала.

Еще одна дверь – прямо перед нею. И снова она тянется к ручке, чуть подрагивающими пальцами. И здесь тишина, которая издевалась над ее сердцем.

Здесь стало еще жарче или ей только показалось?

Шаг, и холодная сталь трется о нежную кожу на бедре. Еще шаг и еще, острый металл напоминает о себе каждый шаг. Просит нитсири, чтобы она поторапливалась. Головастики и так заждались.

Медленно и осторожно спускалась она по истертым ступенькам. Дрожащий свет фонаря царапал стены, чертил потолок. Капли пота заливали глаза, рубашка липла к груди. Язык то и дело собирал соленое с губ. Осторожные, мягкие шажки, стук сердца, тяжелое дыхание, отдающееся в ушах. Где же крики? Почему никто не кричит? Должно быть, нитсири опоздала и только зря мучила себя. Сколько эти создания могут обходиться без еды и питья? Та страдающая душа наверняка уже испустила дух, и весь этот спуск только пустая трата драгоценного времени.

Она не могла не оглянуться. Она оглядывалась уже пару сотен раз, боясь потерять уменьшающееся пятнышко света – путь на поверхность. Вернуться? Вернуться…

Холодно. Несмотря на духоту, ее левое бедро дрожало от холода. Нож поторапливал ее.

Берегись, маленькая нитсири. Берегись!

Останавливалась, не зная, куда смотреть страшнее: вперед, где темнота оплетала и пожирала все, на что смотрели ее уставшие глаза, или назад, где свет мерк также неотвратимо, как при погружении в морскую пучину.

Шаг. Шаг. Еще раз шаг. Ножик торопит. Фонарик дрожит. Берегись, маленькая нитсири. Берегись!

И вот она на нижней площадке. И ни единого вздоха, ни шороха, не говоря уже о криках и мольбах о помощи. Сеншес, помоги сделать все правильно и не ошибиться.

Грядки. Из темноты выплывают две-три за раз, но во тьме их десятки, а то и сотни. Которая из них?

Молчит. Почему ты молчишь? Проснись. Проснись!

Они все на одно лицо. Засыпанные землей обритые, тихие головастики, заросшие плесенью, грибами и паутиной. Которая из них? Нет ответа – было слишком темно, чтобы понять, кто звал ее на помощь, когда мерзавка занималась грязной работенкой.

Фонарь дрожал, ходил из стороны в сторону, качался, как в припадке. Которая из них? КОТОРАЯ ИЗ НИХ?!

Нитсири была бы рада закричать и перебудить всех, кто еще мог пробудиться, но не могла выдавить из себя ни слова. Боялась вызвать бурю.

КОГДА ОНИ ЗАКРИЧАТ В УНИСОН.

Нет. Неужели ей придется...

Убить их всех.

Да. А ты думала, что будет иначе? Хотела прийти сюда, "поцеловать" лишь одну и успокоить свою совесть на этом? Ха-ха-ха, нитсири, ты действительно дремучая дура.

Сталь колола бедро, сгорая от нетерпения пустить кровь – не одному, о нет, нитсири. Ты так просто не отделаешься. Это было невыносимо. Нитсири потянула нож, вытащила клинок из-за пояса. Острый кончик кольнул ее на прощание.

Блики забегали по гладкой, блестящей поверхности. «Ну, кого мне зарезать первым, моя госпожа?» – запела сталь, отражая испуганную, бледную физиономию трусихи, которая вознамерилась стать Бессмертной.

Действительно? Кого ей зарезать первым?

Одну. Двух. Сколько ей придется зарезать, чтобы успокоить свою грязную совесть?

Одну. Она спустилась в эту бездну, чтобы забрать одну душу и успокоиться на этом? Ха-ха-ха.

А что ты предлагаешь? Бросить их здесь гнить заживо?

Да. Это же не ты их сюда притащила? Не тебе и разбираться с чужими деяниями!

Или может быть останешься и будешь ухаживать за ними? Поливать, подкармливать, удобрять?

Очень неплохо. Ведь так ты точно спасешь их "жизни".

Это не жизнь.

Тогда убей их, глупая нитсири! Абель-мьерн Эль, ни на миг не колеблясь, даровала бы головастикам долгожданный покой. Одно движение, и душа улетает на небо в объятья вечности.

Но Викта не была абель-мьерн. Она была даже не абель. Так, простая нитсири, которая плакала над котенком. Она не могла – одним движением. Колебалась. Все было понятно. И непонятно одновременно.

Ты хочешь стать равной абель-мьерн или нет? В мечтах или на деле? Какая из тебя всесильная абель, если ты не можешь даровать покой паре десятков несчастных созданий, о которых некому плакать, никому они не нужны и никто их больше не спасет! Об этом месте НИКТО не знает и НИКТО сюда не придет. Об этом месте знаешь только ты, и только тебе за них отвечать, раз уж ты решилась спуститься в эту Сеншесом и всеми богами забытую пещеру, чтобы сделать доброе дело.

Она колебалась.

Фонарь скоро потухнет. Нитсири захватила с собой еще масла, но и с ним фонарю долго не продержатся. Ей следовало решаться. Уйти прочь и думать об этом каждую ночь. Как они здесь? Умирают один за другим в страшных мучениях, пока через их тела прорастает грибница. Или остаться – убить еще больше котят? Свернуть им шейки. Пронзить слабенькие сердечки.

Ой, бедная глупая нитсири! Жалеющая этих овощей. Скажи, а отгрызать х… у мальчика Сигги было куда проще? Возможно, тебе даже понравилась эта сексуальная игра…

Заткнись, сука…

Или когда ты тащила труп малыша Сигги через всевозможные преграды, вне себя от страха, отвращения и усталости – и лишь для того, чтобы скормить банде нелюдей-людоедов, ты делала это со спокойным сердцем? Не думаешь, что малыш Сигги будет посещать тебя во снах, чтобы спросить: "Викта, зачем ты так с моим х…? Я просто хотел поиграть, зачем ты так со мной, зачем ты скормила меня тем чудовищам…

Заткнись… Сеншес…

Или когда ты собирала кровь из запястий тобою же избитого старика? Как легко было вспарывать вены этим самым ножом, который и сейчас дрожит в твоих пальцах? Бить старика по голове, чтобы он не проснулся раньше времени? Как тебе, легко? Чего же ты, тупая курица, сейчас кривляешься, когда тебе выпал шанс избавить СОРОК человек от самой страшной смерти, которую видел этот несчастный свет?!

Она колебалась и дрожала. Но выбор все-таки сделала.

* * *

Когда Викта выбралась на поверхность, солнце уходило за горизонт. Но ей все равно слепило и резало глаза.

– Ну чего ты там, кррраля?

Викта подпрыгнула на месте и завертела головой. Уродец стоял на скале, уперев руки в боки и недовольно топал ножкой.

– Пойдем или как? Сколько тебя еще можно ждать?

– Куда? – нитсири захлопала ресницами.

– Ну, к этому твоему... мальчику, – он быстро облизнулся.

– А… – протянула Викта, щуря глаза. Это что шутка…

– К Сарету, – проговорила Викта.

– Да мне без разницы, как его зовут, – махнул рукой мерзкий гном. – Пошли! Надоело мне тут жариться в ожидании, пока ты тут прощаешься со своими дружками. Собирай манатки и дуй на заход солнца! И так до следующего рассвета. Буду тебя ждать. Если не поторопишься, то ищи свои рррозовые щечки хоть до посинения.

Викта молча кивнула.

– Еще увидимся, кррраля, – кивнул уродец и скрылся.

Нитсири еще некоторое время глядела на то место, где только что чернел круглый, колючий силуэт. Они сдержали обещание? Или это какой-то обман, ловушка? Они действительно отведут ее к Сарету?

А не все ли равно, кому доверять? Других ниточек у тебя нет.

– Нет, – пробормотала Викта себе под нос. – Больше никаких.

Она повернулась и прикрыла за собой дверцу. Когда нитсири широкими шагами двигалась к озеру, оставив пещеру за спиной, у нее на сердце лежал камень. Он давил, но не так сильно, как она думала раньше.

Глава XXV. Молодая поросль

– …но в сам Сердце-дом меня очень долго не хотели пускать, – болтал Васса как заведенный. – Мол, зелен еще, чтобы слушать разговоры взрослых. Ты бы видел их лица, когда д’ханка признала меня! Даже свою отметину поставила у меня на щеке, видишь – красную? Шуна вот не такая расторопная – дома наверное выпорют. Меня вот тоже хотели, но я вовремя того…

Ты не думай, Крысолов, что эти обалдуи действительно что-то сторожат. Они больше делают вид, а на деле в городки играют и самогонку из-под полы дуют. Самогонка их, кстати, дрянь полная, мне уж ее второй год дают пригубить, и не пойму я, чего они ее дуют, как воду колодезную? Но я их понять могу – тяжелая эта судьбина, быть стражником. Каждый день одно и то же. Даже мне на эти городки уже глаза не глядят, от самогонки воротит, шутки уж по третьему кругу пошли, да и в первый раз ничего смешного в них не было. Просишь их дать меч подержать – не дают. Представляешь? Самогонку пригубить – пожалуйста, а меч не тронь! Идиоты – одно слово! Так вот, Шуну жалко, конечно, но мне удалось под общий переполох сбежать. Гляжу, а тут ты с тем идиотом ругаешься… Крысолов, что такое?!

– А сам не видишь? – проворчал Крес, показывая ему окровавленные пальцы. – Херово мне, малец.

Крес облокотился о бревенчатую стену и сполз по ней на землю. Васса задрожал, его озорство мигом испарилось. Помешкав мгновение, волчонок сиганул в сторону и исчез, но скоро вернулся с куском ветоши.

– На, Крысолов! – он оторвал длинную полоску и подал Кресу. Живот обмотали и затянули так сильно, как смогли. Получилось криво, но это лучше, чем ничего. Времени на то, чтобы поразмыслить, откуда волчонок притащил эту тряпку, уходило кровавой дорожкой. Креса и так уже почти признали убийцей, так что воровство занавесок едва ли усугубит его незавидное положение.

Попытки подняться ни к чему не привели, он чуть не грохнулся обратно лицом вниз – вовремя подскочил Васса и подставил плечо. Засунув гордость подальше, Крес предоставил волчонку возможность вести его домой. По дороге они нашли какую-то палку, и идти стало немного легче. Казалось, худшее позади: только правильно переставляй ноги, держи равновесие и не дыши слишком часто… Ах, кхамеры и д’ахи всех мастей! Как же им теперь перебираться через эти трижды проклятые мостки?!

Ногами, как еще...

Мостик раскачивался, норовя скользнуть в сторону, и отправить обоих в полет. Васса обливался потом, ругался словами, смысла которых Крес не понимал, но не жаловался, тащил своего Крысолова из последних сил. И болтал без умолку.

– …как я всем расскажу, Крысолов, как ты с тем бугаем на мосту дрался, и как он тебя копьем ударил – не поверит малышня! Ох, отец и задаст трепку этому идиоту, как узнает!

– Пес с ним с этим идиотом, – шипел Крес, слизывая соленую влагу с потрескавшихся губ. – Сам виноват, притащился раньше времени… Раны еще до конца не затянулись, как видишь…

– Это Халса, наверное, тебе испытание устроил! Поставил на ворота самого тупого охламона и сказал: жди Крысолова, он придет, как только поправится. А этот хмырь решил, какая это хорошая возможность силенками помириться со знаменитым героем. Верно же?

– Сомневаюсь, пацан, – прыснул Крес. – Дуракам, чтобы быть дураками, приказы не нужны.

Он были на середине мостика, а Креса уже не держали ноги. Васса помог ему усесться на краю и свесить ноги в пропасть и сам присел рядышком. Крес намертво вцепился в канаты и поблагодарил д’ахов, что немного приструнили шаловливый ветер, и мосток раскачивается не так сильно.

– Мы почти пришли, – улыбнулся Васса и показал пальцем куда-то в темноту, где перемигивались одинокие огоньки. – Дом вооон там!

Крес кивнул – хотелось верить, что спасение ближе, чем кажется.

Рок’хи продолжали веселиться. Все звучали дудочки, били в барабаны и пели песни, но Кресу было совсем не до веселья. И как он умудрился бегать весь день туда-сюда, размахивать топором, лазить по канатам, а потом вступить в перебранку со стражей Сердце-дома? В этом точно были замешаны д’ахи… Поигрались, демоны, и бросили его как игрушку.

Тут Крес заметил, что к ним, громко переговариваясь, приближается компания юных рок’хи:

– Эй, Черныш! Ты чего это там расселся?

– Здесь лучше видно твою большую задницу, Иеасса!

Все четверо – два парня и две девчонки – со смехом высыпали на их мостик. Конструкция прогнулась и зашаталась над пропастью. Сердце Креса продолжило свое путешествие к пяткам. Одно было хорошо – из-за темноты земли было не разглядеть, так что он представил бескрайнее черное озеро, простиравшееся под ними.

– Тогда почему бы тебе не посмотреть на нее поближе? – хохотнул в ответ молодой рыжий псоглавец, которого звали Иеасса, и попытался сесть Вассе на голову. Волчонок подскочил и хотел дать тому пинка, но тот ловко увернулся от его ноги. Мост выполнял кульбит за кульбитом вместе с желудком Креса.

– А это что тот Крысолов, который задушил босорку голыми руками?!

– Он самый, – гордо распрямился Васса.

Подростки охнули и бросились рассматривать Креса, словно он был какой-то диковинкой. Впрочем, ей он и был.

– Только руками не трогайте! – предупредительно поднял лапы волчонок, когда одна из псоглавок начала дергать Креса за волосы. – У него рана открылась, которую нанесло ему то чудище. Ганька Куцый Хер спьяну попытался подраться с ним.

– Одно слово – Куцый Хер! – посочувствовал ему Иесса. – Пойдем, Васса, расквитаемся с ним. Его женушка совсем недавно развесила свежее бельишко…

– Нет, мне нужно срочно помочь Крысолову доковылять до дому, – замотал головой волчонок. – А насчет Ганьки не беспокойтесь. Отец этому говнюку все кости пересчитает.

– Да уж… – протянул Иесса, глядя на Креса из-под пушистой копны красноватых волос, горевших в полумраке, словно фонарь. – Видок у тебя не очень. Сильно Ганька тебя отделал?

– Жить буду, – сплюнул Крес в пропасть. – Наверное. Если вы не прекратите так раскачивать этот трижды проклятый мост!

Подростки исполнили его просьбу.

– Халса последнее время набирает к себе одну шваль! – пожаловался другой парень, попухлее и посветлее своих друзей. – Сам недавно повздорил с одним уродом. Они после смены не дураки нажраться, а потом песни орать!

– Скучно им, вот и бесятся, – уверенно проговорила псоглавка. – Харгеры с охотниками хоть в Лес ходят, охотятся, чудовищ бьют и подвиги совершают, а эти в деревне круглыми сутками сидят и морды друг другу бьют. У них одно развлечение – в дозор сходить вокруг деревни, кхамеров покормить.

– Я тоже ни разу в Лесу в настоящем харге не был, – заявил Васса. – Я же не бешусь.

– Ты еще молодой, Черныш, у тебя все впереди, – махнул лапой красноволосый Иеасса. – А этот увалень Ганька, кроме как винище жрать да девкам о своей удали врать, ничего не может. А может и с девками тоже.

Все дружно покатились со смеху еще раз всколыхнув мост. Крес зарычал:

– Сеншес вас дери вместе с вашими кхамерами! Вы меня еще раньше убьете чем, этот ваш Ганька! На этот раз ты, Васса, точно не спасешь меня.

– Ты что тоже дрался, Черныш?!

Судя по их мордочкам эффект был что надо.

– Ну, есть немного… – залился краской волчонок.

– Чего-то Крысолов реально плохо выглядит, – покачала головой вторая молоденькая псоглавка. – Давайте поможем Чернышу!

Ее друзья поддержали предложение. Не успел Крес опомниться и вспомнить весь набор ругательств, как шесть пар крепких лапок схватили его под мышками и оторвали от земли. Особо острые ощущения он испытал, когда веселая компания с бойким матом и шутками потащила его по раскачивающемуся мостику. Как он дожил до того момента, когда из темноты спасительно выплыло знакомое крылечко, а за ним и дедок с лучиной, он так и не понял.

– Васса, ты? Где тебя кхамеры носят?! – крикнул он, потрясая культей. – Тебя отец везде обыскался!

– Не пропадет он! – ответил Васса, поддерживая ногу Креса. – Смотри, кого мы принесли.

– А вы чего?.. – открыл рот дедок и снова закрыл, немо глядя на выплывающую из темноты многоножку с еле живым от страха Крысоловом.

– Киша, иди сюда! – позвал дедок псоглавку, когда Креса таки спустили и усадили на завалинку. Он был им страшно благодарен. Чуть не расцеловал каждого в обе щеки.

* * *

Их опасения оказались напрасны. Разошелся один из неглубоких порезов. По счастью серьезные раны держались крепко. Однако, стоило Ганьке приложиться чуть ниже, Крес боялся представить, чем бы закончилось его путешествие.

– Целый день крутишься-крутишься, волнуешься, а этого обалдуя все нет и нет, – причитала Киша, накладывая новую повязку. – Где ты шлялся, дуралей?!

Крес только хмурился. Что он мог сказать? Почему-то ему было ужасно стыдно перед ней.

Наконец закончив с перевязкой, Киша пошла укладываться. Крес поворочался еще какое-то время, ворочаясь с бока на бок, плюнул и перебрался поближе к окошку – всегда лучше страдать на свежем воздухе. Легкий ветерок взъерошил его отросшие космы вместе с нервами, но мысли еще бурлили в его разуме, не покидая ни на миг.

Перед глазами то и дело всплывало лицо Ады. Его Ады. Которую он так глупо пытался вытащить из золотой клетки, а ушел как побитая собака не солоно хлебавши. И зачем он именно сейчас бросился в Сердце-дом, куда его никто не звал? Дурак. Глупый, неотесанный дурак. И что бы он сделал, поднявшись на самую вершину? Отнял бы Аду силой? А потом? Куда бы они пошли с ней, когда он и сам едва переставляет ноги. Может, и прав был тот псоглавец, который потешался над ним из темноты, мол, он «подарил» Аду Халсе в обмен на жизнь.

А все эти раны, недели горячки да Жажда. Ой ли? А не оправдание ли это для того, кто просто устал? Последние несколько недель он заново учился ходить, просто держаться на ногах, стоять без опоры. Креса окружала неизвестность, он каждый день ожидал, что вот-вот его поволокут на жертвенный алтарь. Но за ним никто не приходил. И оставалось ему только переваливаться с одного горящего от боли бока на другой, еще более пылающий, есть жидкую кашу, ползать, вставать и делать осторожные шаги, морщась от боли, чтобы снова упасть...

Все это было нелегко, он врагу бы не пожелал подобной участи, однако…

Крес вздохнул и ясно проговорил про себя очевидную мысль: он был в безопасности. И ему не приходилось каждый удар сердца опасаться того, что с неба вот-вот рухнет смерть с перепончатыми крыльями, а за спиной раздастся оглушающий лай. В конце концов, сколько дней и ночей он провел без нужды следить за каждым шагом безумной Ады. Он уж и забыл, каково это – не спать по ночам, изнывая от кошмаров и постоянной Жажды, и еженощно бояться, что безумная проснется первой и тогда им точно несдобровать.

Не нужно тащить ее чуть ли не волоком, кормить, поить, помогать бедняжке после того как она сходит в кустики и вся заляпается. Да и Жажда уже почти не беспокоила его – спасибо Мусе и его волшебному зелью.

Это ли не счастье?

В Альбии звероподобные рок’хи считались чуть ли не каннибалами, живущими в пещерах, обтираются дерьмом и сношаются друг с другом, не видя разницы между сестрами и матерями. Убить такого таракана даже особой доблестью не считалось в среде альбийского воинства. Однако даже с этими собакоголовыми созданиями было проще обходиться, чем с Адой, любимой им всем сердцем. Здесь жизнь была тяжела и сурова, он с трудом выносил местные запахи, дикарские обычаи псоглавцев, его бросало в дрожь от внешнего вида и привычек рок’хи. Он совершенно не собирался быть им чем-то обязанным. Но, лежа под деревьями с неистовой Адой в объятиях и со смертью над головой, Крес ощущал себя в царстве бесконечного хаоса. Здесь, окруженный дикарями, которые и шага не делали без поминания своих божков, он невольно осознал, что то были самые спокойные недели за пару лет.

«Нет больше Ады», – билась в голове мысль, не давала ему покоя. Ада нашла пристанище рядом с всесильным д’ахгером Халсой. Впрочем, как и прежде, когда она была игрушкой в руках других, еще более всесильных существ.

Теперь Ада знатная госпожа, которая ходит в мехах, творит чудеса и обеспечивает нехитрые нужды посглавцев. А он, Крес, стоит ему окончательно поправиться, может спокойно отправляться на все четыре стороны. Он уже сделал для нее все, что мог, а та глупая надежда, из-за которой он отправился в это чертовски безрассудное путешествие – чушь, не более. В конце концов, не желал ли он спасти Аду от всех напастей?

Ада давно забыла про все, что их когда-либо связывало, вот и ему стоило бы забыть ее насовсем.

«Нет», – все скорее билось сердце, отвергая все разумные и неразумные доводы. Оставить Аду в руках этого безумного старика в кругу диких псоглавцев – все равно, что предать не только самого себя, но и ее тоже. Даже если она будет всю оставшуюся жизнь ходить в мехах, жить в тепле и есть самое лучшее мясо – он станет подонком. Предаст ее, если согласится на такой «легкий» исход.

Как же ему поступить? Бросить все и оставить девушку на милость Сеншеса с д’ахами, убраться прочь, как только заживут раны? Нет, это все равно, что бросить ее в пучине безумия. А пытаться вытащить Аду из этой пасти, не будет ли еще большим безумием? Прошагать всю великую Дикую Тайгу, из конца в конец, пересечь Пылающие горы и достигнуть Края Света, где...

Это и звучало как безумие.

Но все же. Он окунулся в Дикую Тайгу, сделал первый шаг, а теперь трусливо отступает? И кем же он станет, если выдерет ее зубами из теплой и сытой клетушки. И куда? В лес, умирать от холода и голода – прямиком в зубы лесных монстров?

Думай, витязь. Камень не проронит ни словечка, как не проси.

…

Как же было бы проще, если бы он точно знал, что от Ады каждый вечер отрезают куски мяса. Что ее жестко насилуют в этой неприступной башне, называемой Сердце-домом. Тогда бы Крес не сомневался в своем праве стать героем.

Двадцать девять зим он прожил на свете, а детскую наивность все так и не изжил. Завтра зайдет солнце, Муса в очередной раз вдохнет свой дурман, и д’ахи скажут ему, что зря этот чужак жрет твой хлеб и мнет твою солому. Ошибся харгер, пытаясь выразить волю высших сил. И никакой он не Крысолов, а просто жалкий трус, который по дурости потащил невинную, больную девушку в Дикую Тайгу, чтобы задушить ее в какой-нибудь грязной норе. Теми липкими пальцами, которыми он уже прежде убивал. Много убивал, но предпочел смириться с мыслью, что это были праведные убийства – во имя воли и порядка.

И не он герой, а Халса, который спас Аду из рук мерзкого изверга, который пытался разделать тело д'ханки и сожрать – напитаться ее кровью и сделаться сильнее. Стать полноценным кровопийцей. Самым главным хищником в Дикой Тайге.

Брось его с обрыва и пусть сам разбирается со своими сомнениями!

…

– Шуна? Что-то у тебя видок не очень.

– Да иди ты!

– Моля, подвинься, пусть Шуна сядет.

– Спасибо, я постою.

Молодняк еще терся у крыльца, о чем-то оживленно беседуя и совершенно не смущаясь темноты. Дед пару раз попугал их хворостиной, но больше для острастки. Как он ни пытался он затащить Вассу в дом, волчонок ждал возвращения отца. Как обычно.

– Ты видел его, Черныш? Сына Халсы?

– Ага.

– Мы оба его видели! – заявила псоглавка с каким-то журчащим голосом. Кажется, звали ее Шуной. – Ребенок, как ребенок, только хилый. Болезный да, но мелкий для своих лет.

– А шерстю не покрыт?

– Да нет, пушок только… – сказал Васса. – Я, правда, близко не смотрел.

– И не лает? – сомневался Иеасса.

– Нет, пищал только. Но быстро успокоился, стоило только д’ханке его взять на руки.

– Он и выжил только благодаря колдовству, – неуверенно проговорил Иеасса. – Других детей у Халсы нет. Остальные малютки умерли, так и не родившись.

– А как же Волчий сын? – спросила Шуна.

– Это другое… – отмахнулся Иеасса. – И говори потише, а то мало ли.

– Почему же? – хмыкнула Шуна. – Волчий сын тоже отпрыск Халсы. Его принес волк с золотым глазом из чащи Леса, это все знают. И Халса его никогда не жаловал, боялся. Слышал я, они сильно друг друга не любят. До смерти. Это все знают. А кто не знает, тот дурак.

– Тише!

– Ну не сидит же он под лавкой, чего вы? – возмутилась Шуна.

– Вдруг кто подслушивает сейчас!

– Кто?! Ееееей, Волчий сын, ты слышишь нас, подлый трус!

Ребята затихли и некоторое время слушали, как эхо переклинивалось в темноте. К их счастью, дед храпел еще громче.

– Дура ты, Шуна, – бросил Иеасса.

– Это его д’ахи наказали. Нагрешил он по молодости. Говорят, даже нарушил Закон Леса.

– А тебе-то откуда знать? Тебе-то всего тринадцать зим!

– Целых тринадцать зим, глупенький рыженький Иесса, – проворковала Шуна. – И ума у меня больше, чем ты и за пятьдесят не наживешь. Потому слушать нужно, что старшие говорят. Старшие говорят голосом д’ахов.

– Веревки плетут они из чужих грешков, – парировал Иесса. – Болтают постоянно невесть что. Вон вы с Вассой городите постоянно всякую чушь, а я сижу тут уши развесил, как на ярмарке. Может вы просто оба самогонки обпились?! Мы-то знаем, чем ты в Шкурном доме занимаешься, Васса!

– Мы оба его видели! – упирался Васса. – И ту здоровенную бабу с железными сапогами тоже видели.

Крес покрылся мурашками. Второй нежданно-негаданно открывшийся свидетель – теперь все не свалишь на то, что тот гнусный псоглавец просто пытался его испугать. Нельзя было не признать, что спокойные денечки безвозвратно ушли.

– Ну-да, помним и такое, – хохотали подростки.

– Шуна, скажи!

– Ага. Пришла здоровая, страшная, зубастая, сапожищами грохочет, когти аж с мою ладонь длинной. Говорила, что, мол, у них с Крысоловом старые счеты!

– Выдумываете вы все, я вам скажу, Черныш с Шуной! – взорвалась псоглавка, которая до этого и рта не раскрыла. – Как же вы могли пролезть в Сердце-дом, да и еще найти там младенца, которого д’ахгер стережет как зеницу ока?!

– А вот и нет! – взорвался Васса. – Теперь пусть попробуют не пустить меня! Меня сама д’ханка за смелость отметила – видите красную отметину на щеке?

– Такой синяк у меня есть, гляди! – воскликнул Иеасса.

Все покатились со смеху.

– С чего это д’ханке отмечать тебя, маленький врунишка? – продолжала пилить Вассу псоглавка. – Небось сидел себе в Шкурном доме и лизал самогонку.

– Нет! Я видел! И был! И не было ничего! И не орал!

– Врешь, – как ножом отрезала она. – Я тебя уже столько раз за язык хватала. А ты все врешь и врешь.

– Не вру, – кипятился Васса. – И не хватала ты, а выдумываешь.

– Да замолчите вы, достали, – зашипел на них Иеасса. – Видели-невидели, чего нам с этого? Сидим тут, как бабки шепчемся.

– Ладно, поздно уже ребята, – проговорила Шуна, наконец. – Пора бы и честь знать и д’ахов не обижать. Утрецо-то мудрее вечера. Уж точно помудрее тебя, рыжик Иеасса.

Крес слышал, как сладко та зевнула.

– Не можешь дождаться, когда в свою норку юркнешь косточки доедать? – пробурчал Иеасса.

– Дурак ты, дурачочек ты, Иеасса, сын Оши, – пропела Шуна.

– А ты врушка, врушка, врунишка…

Они еще немного подурачились и стали расходиться. Крес полежал какое-то время, слушая смист ветра в листве, еле уловимый треск раскачивающихся рефов и дедов заливистый храп. Домочадцы давно видели десятый сон. Еле слышно посапывала Киша, ворочались во сне Соша с Алькой. Тень, как обычно не было ни видно, ни слышно.

Еще немного полежав без движения, Крес выскользнул в ночную прохладу, снова грохнувшись головой о притолоку – этот уже стало своеобразным обычаем. Рана побаливала, да и из глаз обильно сыпались звезды, но доковылять до пустой завалинки он еще был в состоянии. Васса сидел в одиночестве, прислонив голову к стенке. Дремал что ли?

– Крысолов? – поморгал он сонными глазами, когда Крес опустился рядом и принялся доставать кисет. – Не спиться, да?

– С дыркой в животе особо не заспишься, – проворчал Крес и выдохнул облачко пара. Ночи становились холоднее.

– Делай, как мне говорила мама, – предложил Васса. – Закрой глаза и приговаривай: «Колючка-колючка, не коли меня, колючка. Заколи у кошки, заколи у птички. Колючка, ты, вредная колючка». Мне помогало, когда у меня живот болел.

– Я обязательно попробую, спасибо, – ответил Крес и зажег зелье. – Скажи, ты действительно был в Сердце-доме?

– Да.

– Видел Аду?

– Ага.

– Все с ней в порядке?

– Уж точно лучше, чем у тебя. Ты подслушивал что ли?

– Ну… – ухмыльнулся Крес, словно мальчишка, которого поймали за кражей пирожка. – Вы очень громко болтали. Особенно ты.

– Да глупые они, – сказал Васса, пока Крес раскуривал свою трубку. – Задаются все. Особенно этот рыжий дурачок Иесса и эта конопушка Моля. Кто таких в Сердце-доме ждет?

– Туда действительно так сложно попасть?

– Ну, мне можно…

– Я не про тебя. А вообще.

– Всякое дурачье Халса туда не пускает. Только на к’хул всем можно прийти, когда созовут.

– Он часто бывает этот к’хул?

– По-разному. Когда нужно, тогда и проводятся, – пожал плечами волчонок. – Когда все захотят, тогда и придут.

– Это как? Туда никого, кроме харгеров не пускают, но все равно все могут прийти.

– Если все скажут «Халса, собирай к’хул», то да, приходить можно. Я думаю, если ты захочешь, то тебя тоже пустят. Гостей тоже приглашают. А ты наш гость, хоть и не местный. Ты же убил ту крысу. Значит, д’ахи на твоей стороне. Так легче всего понять, кто пользуется их расположением, а кто их оскорбил. Ты победил и выжил. Юваса нет. Все просто.

– Я слышал, что Ювасе … тяжело приходится.

– Он человек-гора, д’ахам с таким непросто управиться. Такого урода даже отец валил с трудом, когда они боролись. Но я думаю, выйди он против него трезвым, то и отцу было бы несдобровать. Когда оказалось, что из леса принесли подранного Ювасу, мы сильно удивились. Он ведь, хоть и дурак был, но раньше в лесу был осторожней некуда. Да и отец не давал нажираться перед харгом. Многие говорят, мол, это ты его убил, Крысолов. Даже если и так, я тебя судить не буду.

– Нет, Ювасу подрала та босорка, которая оставила и эти шрамы.

– Видел, что от него осталось?

Крес помотал головой.

– Нет?! Да весь Лес слышит, когда он в себя приходит. И кричит, пока не устанет. Эх, пусть сохранят его д’ахи во веки веков.

Васса опустил веки, поднял подбородок повыше и выдул три облачка пара.

– Чтобы побыстрее летел в чертоги д’ахов, – ответил Васса на вопросительный взгляд Креса, – где всыпят ему по первое число!

Васса засмеялся, но скоро замолчал. Некоторое время они просто сидели, слушая шелест деревьев.

– Дай мне, – протянул Васса ладонь.

– Чего?

– Ну, трубку. Ты вообще курить не умеешь, Крысолов. Ну, кто так трубку набивает?!

Васса бесцеремонно вырвал трубку у Креса из зубов и принялся показывать, как правильно управляться с зельем. Потом сунул мундштук себе в рот и сделал пару уверенных затяжек.

– Поздно уже, – поежился Крес. – Может твой отец не вернется?

– Вернется, – уверенно ответил Васса, пуская одно колечко дыма за другим. – Он всегда возвращается – его любят д'ахи. А чего тебе так важно попасть в Сердце-дом?

– Нам с Халсой предстоит серьезный разговор. Он забрал себе мою жену, Аду.

– Д’ханку что ли? – переспросил Васса. Его глазки снова заблестели от любопытства.

– Как угодно. Д’ханку так д’ханку.

– Хочешь отнять у Халсы его д’ханку?!

– Мою д’ханку. Если уж на то пошло, она принадлежит мне.

– Ну, ты бесстрашный, Крысолов, – хихикнул Васса, раскуривая трубку и пуская дым в темноту. – В одиночку пойти требовать от самого Халсы д’ханку-чаровницу. Я бы побоялся так делать.

Крес предпочел бы, чтобы это была именно смелость, а не глупость.

– Только дело это пустое, – заявил Васса, передавая ему трубку. – Она постоянно за ним хвостом бегает, не похоже, чтобы чаровница очень страдает и ждет, когда же ты ее спасешь. Ты уж извини, Крысолов, но прошляпил ты свое счастье. У нее и колдовать получается день ото дня все лучше. Я сам чувствовал сегодня, когда в Сердце-доме был.

– Это как? – не понял Крес.

– А так: у тебя волосы разом дыбом встают, мурашки по коже бегают, ветер дикий поднимается, плакать хочется и самогонка в кружке кипеть начинает, и все это одновременно. Сложно описать, но ты знаешь, что д’ханка колдует. Я когда ее в Сердце-доме увидал, у нее аж глаза красным светились. Жуть.

– Странно… – проговорил Крес и сунул трубку в рот. Очень странно.

– Да и по правде сказать, Крысолов, – смущенно проговорил волчонок. – Д’ханку мы ждали очень давно. Не отдадут ее тебе, не пытайся.

– Я попытаюсь, – гнул свое Крес, выдыхая дым. – Она действительно так важна для Халсы?

– Ага, чаровница все-таки, – кивнул Васса. – Странные ты вопросы вообще задаешь! Из-за них д’ахгеры друг с другом на ножах постоянно. Почти все легенды о славных деяниях д’ахгеров и харгеров начинаются с того, что кто-то украл чью-то д’ханку, и пошла потеха! У вас на юге чего нет д’ханок?

– У нас д’ханки сами кому угодно голову открутят без всяких д’ахгеров, – горько ухмыльнулся Крес. – Ты вроде говорил про женщину в железных сапогах?

– Да, страшная, – прошептал волчонок. – Это чего… тоже д’ханка?

– Ее зовут Мерай, – ответил Крес, с ужасом представляя, что совсем недалеко от этой уютной завалинки громыхали ее сапоги.

Те самые сапоги, под которыми плавилась земля и трещали кости врагов.

Глава XXVI. М'ран

Еще бы она знала, где этот «заход солнца»!

Погода была отвратительной, нитсири уже казалось, что солнце она видела в прошлой жизни. Рыхлый слой снега, который устилал нитсири путь, нисколько не облегчал задачу – под тяжелыми ветвями рефов даже в солнечный день царил полумрак, а нынче на небе лежал морок серых туч. Шла Викта чуть ли не вслепую, постоянно рискуя упасть куда-нибудь, спотыкаясь и обкалывая руки колючками. Ей казалось, что она плутает по этому бурелому чуть ли не вечность, и будет плутать до конца дней своих.

Когда тьма опустилась на ветви рефов, невозможно стало толком различить даже ладонь, которую нитсири поднесла прямо к лицу. Перед глазами маячило какое-то бледное пятно.

– Уродцы, – шипела Викта себе под нос, в который раз цепляясь плащом за очередной колючий корень. Нет, поправила она себя, эти мохнатые карлики один в один походили на существ из рассказов Рыжека. Злобные, хитрые и коварные жители подземелий, которые, по слухам, они прорыли на многие тысячи лиг. Они предпочитали охотиться по ночам и хватать всякого, до кого дотянутся их короткие лапки, чтобы хоть ненадолго унять страшный голод. Смысл их жизней.

Кхамеры, на наречии псоглавцев рок'хи. Связываться с такими – себе дороже.

И вот те на, нитсири...

Давным-давно, словно в прошлой жизни Рыжек поведал им все, что знал о Дикой Тайге, а знал он, к сожалению, немного – но мог ли кто-то в Альбии похвастаться большим? По его словам, кхамеры далеко не самое худшее, что прячется на просторах этого необузданного края, богатого магией так же обильно, как и опасностями.

Старик учил их каждый вечер разжигать костер и бросать в пламя пахучие травы, дабы отпугнуть особенно ретивых существ, решивших полакомиться твоей плотью. Нынче Викте пришлось забыть о предосторожности и шагать по лесу, чувствуя себя практически обнаженной.

Впрочем, нитсири не воспринимала рассказы Рыжека совсем всерьез. Землеройки-людоеды, которые утаскивают людей под землю и едят? Все, кто сталкивался с ними нос к носу, неизменно оказывались у них в когтях, так с чего старик взял, что карлики-людоеды вообще существуют? Рыжек тогда не нашелся, что ответить и просто назвал их глупыми сосунками. Они с Саретом тогда посмеялись над ним от души.

Рыжек вообще был довольно странным человеком, что всегда давало Сарету лишний повод для шуток. Верно преданный абель Ро, старик не брал у нее ни грамма Нектара, чтобы отпугнуть старость, как это делали другие приближенные Сияющих лиц. Ну, не дурак ли?

Викта скрипела снегом по темноте, полностью отдавшись Таланту, прощупывая местность на тысячи футов вперед – химеру нитсири точно почувствует, если внезапно наткнется на ее берлогу. А что если она свалится в какую-нибудь яму, бережно прикрытую снегом? Или растревожит какое-нибудь сердитое животное?

Она остановилась. Сердце барабанило по ребрам. Куда ты прешь, дура? Нитсири, ты же как никто опробовала на собственной шкуре истинную Тайгу, которая не прощает ошибок, вынуждая оглядываться даже самого опытного охотника. Каждый шаг, каждый вздох, каждый удар сердца оставаться начеку.

Где-то неподалеку раздался безумный крик. Полуслепая нитсири чуть не тронулась умом и застыла, как статуя, боясь даже вздохнуть. А крик все рвался и рвался из чьей-то мощной глотки, заражая ее ужасом. И резко затих, оставив нитсири дрожать и хлопать глазами.

Нет, она не сделает дальше ни шагу! Сейчас повернет назад и броситься обратно к озеру! Она и шла всего-то ничего…

– Не туда идешь, крррасавица, – громко произнесли прямо над ухом.

Сердце почти вынырнуло из груди. Викта чуть не завизжала на весь лес и бросилась к ближайшему дереву. От удара о ствол снежная шапка рухнула прямо на голову.

– Ты… – прошипела Викта, отряхиваясь от снега, сама не своя от злости. – Ты убить меня хочешь, выродок?!

– Нет, краля, – мурлыкала темнота, подмигивая парой огоньков. – Просто ты ломишься через кусты, как напуганная телка. А толку? Скоро ты так наткнешься на моих братьев, которые как раз в этот час самый лучший аппетит. Или еще на кого, похуже. Ты еще и сильно сбилась к югу. Очень сильно.

– А вы, кажется, обещались меня вести, а не отбрехиваться фразами «иди на заход солнца до самого рассвета»!

– Разве это настолько сложно?

– Так не ночью же!

– Ай-ай-ай, краля, я и не подумал, прости, – фальшиво проскрипело существо.

– И не краля я тебе.

– Как хочешь, – мурлыкнул кхамер. – Пойдем, госпожа, я проведу тебя по правильному пути.

Зашуршали маленькие шажки, в руку Викты вцепилось что-то жесткое и колючее. Нитсири попыталась вырваться, но ее ладонь сжали словно тисками. И рванули вперед.

Несмотря на невыдающиеся размеры, кхамер передвигался на удивление быстро. Викта с трудом за ним поспевала, каждое мгновение опасаясь, что они врежутся во что-нибудь или он утащит ее в яму. Ветер взвыл в ушах, перед собой нитсири не различала ровным счетом ничего, кроме бешеной пляски шуршащих силуэтов. Как бы она не хотела, но ей пришлось полностью довериться своему провожатому.

Они выпрыгнули на какую-то поляну, залитую тусклым светом. Там Викта смогла вырваться и упала на колени.

– Стой… – выпалила Викта, стараясь справиться с горящими легкими.

– Мы стоим, – улыбнулся уродец, как ни в чем не бывало. – А бежать еще три дня.

– Нет! Мне нужно срочно поспать, я не смогу бежать так три дня.

– Почему? – кхамер с невинным видом захлопал зенками.

– Сам думай, – стонала нитсири. – Я человек, а не порождение преисподней. Мне нужно отдыхать.

– А я думал, ты абель, – удивился кхамер.

Викта внутренне обругала себя последними словами за то, что ляпнула очередную глупость. Назвала себя дурой наверно в сотый раз за эти дни.

– Абелям тоже нужно отдыхать, как и всем! – отрезала Викта.

– Если мы будем постоянно отдыхать, мне доберемся до места через неделю.

– А если мы не отдохнем, то я растянусь на земле и не встану!

– Тогда я могу тебя съесть?

– Нет!

– Тебе чего жалко? Ты все равно ничего не почувствуешь. А твое мясцо наверное такое мягкое и сочное…

– Нет, я сказала! Иди, найди себе жратву, и не надоедай мне своими рассуждениями про мясцо.

– Как знаешь. Отдыхай, набирайся сил. Они тебе очень сильно понадобятся.

Викта было открыла рот, чтобы спросить – на что это он намекает? Но кхамер рыбкой прыгнул в сугроб и пропал. Нитсири поморщилась и отошла подальше от образовавшегося отверстия.

Разжигать костер не было ни сил, ни желания. Она боялась отойти от этой поляны даже на шаг – не то, что блуждать в потемках в поисках хвороста. Просто завернулась в плащ, забрала немного силы из камешка и растопила сугроб. Это было ужасное расточительство. Она знала это.

Нахохлившись, забрала голову под плащ и постаралась уснуть.

– Кррраля!

Ее словно вытошнило из сладкой неги в ночной кошмар.

Черный колобок сидел перед ней и поблескивал пустыми глазенками. Виктины пальцы сами собой нащупали под рубашкой камень.

– Чего тебе?

– Покажешь блестяшку? – промурлыкала тень.

– Какую?

– Да ту, которую все мнешь в ладошке.

Викта еще сильнее сжала камешек. Поморгала глазами, отгоняя дрему. Сколько прошло времени? Сквозь ветви пробиралась утренняя дымка, далекое небо розовело. Рассвет уже? Она же прикрыла глаза мгновение назад!

– Не понимаю о чем ты, – мрачно ответила нитсири.

– Не будь дурочкой, – проговорил кхамер. Викта похолодела, разглядев у него в лапах какой-то продолговатый предмет. Оружие? – Я всего-то одним глазком гляну и все.

– Еще одно слово, и убежишь отсюда с поджаренной гузкой, – предупредила нитсири, разогревая Талант так, что кончики пальцев начали дымиться, а сама все не сводила глаз с ежовых лап. Что это у него? И как быстро он успеет этим воспользоваться? Что это за звук, как будто зубы стучат по…

– Эх, кррраля, – покачал головой кхамер.– А ведь я к тебе по-доброму…

В перерывах между фразами он издавал странный звук. Словно зубы стучали друг о друга.

– Знаю, как вы ко мне, – ответила нитсири. – Я для вас еду тащила, а вы меня заперли.

Зубы стучали? Нет. Как будто собака глодала кость.

– Так это не мы! Это М’рун, – тук-тук-тук по кости, тук-тук-тук. – Мы его уже отлупили.

– Ага, так и знала, что один из вас! – приподнялась Викта и упала обратно, внезапно разглядев очертания розоватой кости у него в лапах. Кхамер облизывал ее и стучал по ней своими острыми зубищами.

Викту замутило. Чья это? Человеческая?..

– У вас… – начала нитсири, но сглотнула, ее замутило, – …оказывается и имена… есть?

– А, как же не быть, – пробурчал кхамер, водя языком по кости.

Ее точно сейчас стошнит. Это точно человеческая... Откуда? Здесь есть где-то люди?

– И как... тебя зовут? – продолжала Викта, сама не зная зачем.

– М’ран.

– Неплохое имечко.

– Я знаю. Я сам придумал.

– Молодец, – Викта чуть не блеванула, когда он сунул верхушку кости в рот и начал сосать, словно леденец.

– Сделай мне одолжение, Мран, или как тебя там. Убери это гадость.

– Я завтракаю!

– Ты лишаешь меня завтрака.

– Кааакая прынцеса, – протянул кхамер, вскочил и бросился прочь, пропав из виду.

Викта подождала, пока скрип шагов не затихнет, и принялась развязывать сумку, но тут же отложила это дело. Нет, завтрака сегодня не будет.

* * *

Поначалу кхамер то и дело показывался между деревьев, и Викта ощущала на себе его пустые глазенки, но в какой-то момент монстр решил не показываться вовсе. Нитсири шла в указанном направлении и не видела уродца целый день, однако вечером он снова появлялся, чтобы посмеяться над ней и сообщить, насколько она отклонилась от дороги. Кхамер явно был расстроен, что ему приходится возиться со строптивой нитсири, подстраиваться под ее шаги, а не заниматься более важными кхамерскими делами.

Викта особо не расстраивалась, что коротышка показывался ей реже – видок кхамера не вызывал у нее ничего кроме оторопи. Однако, оставшись одна в темном, недружелюбном лесу, ей становилось не по себе. Еще хуже, когда солнце начинало закатываться за верхушки деревьев. Она поймала себя на мысли, что ждет, когда заблестят кхамерские глазенки, и из темноты раздастся:

– Какая же ты медля, краля. Просто ужас!

– Можешь взять меня на ручки и отнести, если ты так волнуешься, – бросила ему Викта, когда готовилась к ночевке. За день она насобирала сухих веточек и наломала лапника, так что могла устроиться поудобнее, лишний раз не беспокоя Талант по пустякам.

– Еще чего захотела! Мне сказали тебя отвести, а не отнести.

Помолчал, а потом предложил:

– Но мы можем продолжить путь под землей, – он заблестел зубами. – Если не боишься. Так получится быстрее.

– Как можно под землей двигаться быстрее? – нитсири замерла, укладывая веточки для костра. – Ты смеешься?

– Нет, краля, это ты смеешься, когда ходишь по земле своими культяпками. Под землей передвигаться намного быстрее. Если уметь.

– Кто бы еще говорил про культяпки, – хмыкнула Викта и щелкнула пальцами. Огонек с радостью перепрыгнул на растопку.

– Ну, так что?

– Что?

– Если мы опустимся под землю, то будем на месте уже завтра.

Завтра? У Викты опасно екнуло сердце, она даже обожглась от неожиданности. Так быстро? Нитсири недоверчиво взглянула прямо в глаза-бусинки, мерцающие, как два светлячка. Снова издевается?

– Шутишь? Сколько нам еще идти?

– Если мы пойдем в твоем темпе, то дней девять-десять.

– Что? – почти вскрикнула Викта. – Ты же вчера говорил, что нам идти неделю? Сегодня должно быть шесть дней! Почему десять?!

– Так откуда я знал, что ты будешь передвигаться так медленно? Это я еще накинул, если я тебя заставлю поспешить. В твоем темпе мы дней за двадцать не доберемся. А то и за весь месяц, если снег снова повалит. А он едва ли уймется. Зима.

Более мерзкого хохота нитсири и представить себе не могла. Обычное кхамерское мурчание переросло в какой-то болезненный кашель.

– Заткнись, – не выдержала нитсири.

– Ты бы видела свое личико, крррасавица, – злорадствовал уродец, щелкая зубищами. – Мне даже разом тебя есть перехотелось.

– Заткнись, я сказала, – пригрозила Викта и для острастки плеснула силой в костер, от чего тот ярко вспыхнул, взметнувшись искрами во все стороны. Боль пронзила нитсири раскаленной иголкой, но она была слишком взбешена, чтобы обращать на нее внимание. На кхамера ее фокус не произвел должного впечатления, но ржать он перестал.

– Боишься потерять своего дружка? – спросил он. Серьезно и совсем без смешинки в голосе. Викте от такого вопроса сразу стало не по себе

– Тебе-то какое дело? Отведи меня на то место, где последний раз видели его, и беги на все четыре стороны.

– С’аррет, да? – щелкнуло языком это мерзкое создание. – Его имя ты бубнишь каждую ночь?

Викта вся залилась обжигающей краской. Как? Как ты посмел?.. Пальцы закололо еще сильнее. Она уже чувствовала, как кожа начинает тлеть.

– Ааа, вижу, что прав, – щелкнул он снова зубищами. – А ведь я помню его в седле той лошаденки. Славная зверушка. А как ее косточки хрустели, ням-ням, – он пару раз открыл пасть до отказа и громко щелкнул челюстями. Викта вздрогнула ровно два раза и сглотнула. Ой как не хотелось когда-нибудь оказаться между этими кривыми клыками.

– А вы ведь очень похожи. Прямо одно лицо. Он чуть поволосатей, но сходство налицо, – продолжал кхамер. – Мы разделили лошадку по-братски. Мне досталась нога. Вы же тоже даете имена друг другу? Ее как-нибудь звали?

– Замолчи, кхамер. Не выводи меня… – прошипела Викта, стараясь взять себя в руки, но получалось плохо. Уродец уже горел заживо в ее воображении, мерзко визжал, умоляя о пощаде. Нет, нельзя давать этому поганцу разозлить ее. Его смерть ей ничего не даст. Она только себе навредит. – Очень уж ты разговорился.

– Ох, как грубо, – проскрипел он. – Я ведь не обзываюсь, я просто рассказываю о наших общих знакомых, а ты сразу обзываешься. Ведь тебе приятно узнать что-то новенькое о С’аррете? Наслаждайся.

– Ты съел ее… это была моя лошадь, – неожиданно для себя всхлипнула Викта. «Бласка», – чуть не сорвалось с губ. Викту опять как водой окатили. Она вытерла слезы, мгновенно выступившие на глазах, когда она представила, как кричит и борется Бласка в лапах этих созданий.

«Еще одно слово, кхамер, и я проделаю с тобой нечто более жуткое, чем вы творили с Блаской и Гобо», – подумала Викта, но вслух не издала ни звука. Потом. Пусть урод болтает, что взбредет в его уродливую башку. Она отомстит потом.

– Много же у вас лошадей, так и зазнаться недолго. У нас вот нет ни одной, а мы не плачем.

– Куда… – нитсири попыталась перевести разговор на другую тему, но ее голос предательски дрогнул. – Куда ушел Сарет, ты видел? Один из вас назвал это место…

– Барандаруд, – напомнил ей монстр. – Я видел, как крепкая попочка С'аррета подошла к стене этого древнего города. А потом исчезла. Пух, и нет ее. Жалко, я съел бы ее в первую очередь.

– Опять издеваешься?

– Нет. Серьезно говорю – попочки мне очень нравятся. Особенно девичьи, но и эта сошла бы…

– Как человек может исчезнуть на пустом месте?! – повысила голос нитсири. Ее глаза горели бешенством.

– Ах, это, – махнул лапой кхамер как ни в чем не бывало. – В наших краях всякое случается.

– Он зашел в ворота?

– Нет. В Барандаруде отродясь не было ворот. Они там и не нужны – будет еще толкаться там всякая пришлая сволочь.

– Перелез через стену?!

– Нет же! Через нее нельзя перелезть, она просто тебе не даст. Упадешь, расшибешь сладкую попочку. Ты глухая, кррраля? Я сказал уже – он исчез, как волосы на твоей голове.

– Как черт возьми понимать этот твой «пух»?! – как же ей это надоело! Он нес полнейший абсурд, издевался. Но она не спешила прогонять коротышку – в этом проклятом месте всего можно ожидать.

– Вот так – пух! – развел он лапками. – Вместе с кошаком, который попытался от него удрать. Мы-то думали, тупое животное хотя бы в кусты бросится, и тут мы его и сожрем. А тот нет – под стену побежал, гад. У твоего друга уже истерика началась, он аж заискрился весь. Пух! – и исчез. Видно важный был котяра: сам хотел съесть, вот и расстроился.

– Куда он мог деться, ты знаешь?

– Куда угодно, – хихикнул кхамер. – Но я лично думаю, что он вошел в Барандаруд таким образом. И сейчас может быть где угодно.

– Ничего не понимаю, – помотала Викта головой. Та раскалывалась от этого бреда. – Как можно войти в город, но оказаться где угодно?

– А Барандаруд и находится где угодно, кррраля, – мурлыкал уродец. – Только Каракыржырак и выводок его знают, где город появится в следующий раз, и когда это произойдет. Барандаруд ждать не любит, ему скучно стоять на одном месте. Он может захотеть или не захотеть объявиться. Даже за твоей спиной может образоваться, а ты и не заметишь. Пройдешь, а он останется стоять у тебя за спиной.

Викта еще раз помотала головой. Урод издевался. Не бывает такого. Или…

– И как нам найти этот… Барачегототам?

– Мы идем в то место, где он стоял, – поднял кхамер коготь. – Нам может повести, и он будет еще там, где стоял, когда туда наведался твой C’аррет. А может и не повести, и город уйдет. Такое тоже случается, он ужасно непостоянный. Я видел его этими самыми глазами. Зачем мне врать?

«Твои бусинки не внушают никакого доверия, – пронеслась у Викты в голове очевидная мысль. – Как и речи». Но ничего другого не оставалось, как слушать этот вымороченный бред про гуляющий город Баранда…

Гуляющий… Блуждающий город!

– Этот Барада… – начала она, но смешалась. – Это Блуждающий город?!

– Ну, полагаю, блуждать он любит, да. Больше конечно бродить, но и поблуждать тоже не дурак.

Блуждающий город! Викта припоминала нечто об этом месте. Конечно же, от Сарета – он постоянно возился в библиотечных книгах и рыл сведения об особо мощных местах силы, где встречаются химеры. Но Блуждающий город был лишь легендой. Легендарный древний город, о котором – конечно же! – все знают, но никто никогда не видел.

Викта чувствовала себя полной дурой – она не слушала своего брата с должным вниманием, отмахивалась, когда он заявлялся к ней в комнату весь в библиотечной пыли – уставший, но страшно довольный.

Или кхамер опять пудрит ей мозги?..

– Этот Ба-ра-нда-руд… – произнесла Викта по слогам и выдохнула. – Ты часто видел его?

– Один раз, – гордо выпятил грудь колючий колобок.

– Что?!

– Один раз. Когда твой друг сделал – пух!

– А откуда ты узнал, что именно он – Барандаруд?

– Так мне сказал об этом М’рор. Он парень бывалый и видел Барандаруд два раза. Но рассказать об этом он все равно не сможет, так как ты его поджарила!

– Прошу прощения, – вырвалось у Викты.

– Наше предложение еще в силе, – блеснул клыками кхамер.

– Если ты про ногу, то ответ прежний – нет!

– Хорошо бы конечно, она такая крепенькая и манящая… Но я про завтра. Что мы будем делать завтра?

– Как что? Идти в Барандаруд, – вымолвила она, наконец, без запинки.

– Завтра мы придем в Барандаруд, если пойдем под землей, как все, у кого есть мозги.

– И думать забудь, что я полезу под землю с кем-то наподобие тебя, кхамер!

– Фу, опять грубости, – подпрыгнул уродец. – Когда мы дотащимся до него, Барандаруд уже тю-тю!

– Врешь, – огрызнулась нитсири. – Ты так говоришь , чтобы я доверилась тебе. Я еще окончательно не выжила из ума и не позволю утащить себя под землю и сожрать там.

– Тогда смотри, кррраля, – погрозил он ей когтем. – Смотри, не плачь потом, когда мы придем туда через полгода и найдем только сладкие косточки твоего обожаемого С’аррета. Надеюсь, хоть пососать их ты мне позволишь?

Викта вспыхнула и схватила шишку. Не успела она пустить ее кхамеру точно промеж наглых глазенок, как тот словно провалился сквозь землю. Нет, он реально ушел под землю. Как всегда.

Глава XXVII. Д'ханка и Серый волк

– Она сказала еще что-то вроде, – мальчик откашлялся и проговорил низким, скрипучим голосом. – Если он завтра не будет сидеть привязанный к дереву с моим камнем в зубах, я сотру вашу деревню с лица земли.

– Хороший повод Халсе не ссориться со мной, – горько ухмыльнулся Крес. У волчонка получилось довольно похоже. – Чем мы с Адой дальше от вас, тем лучше.

– И еще она посмотрела прямо на меня, – продолжал вспоминать он с круглыми от страха глазами. – Сказала, чтобы ты сделал выбор.

– Какой выбор?

– Собака ты. Или человек. Ты знаешь, что это значит?

– Ничего хорошего.

– Она, правда, способна так сделать? Спалить деревню дотла?

– К сожалению, да.

– Уверен, она просто хорохорится! Не приходилось мне видеть более умелого бойца, чем отец. Да и другие харгеры и охотники мало в чем ему уступают. К тому же у нас есть д’ханка!

– Это меня и удивляет. Какая из Ады чаровница? Я знал ее долгие годы и не видел в ней склонности к колдовству. Это обязательно бы заметили, будь уверен. Может тебе показалось? Или вам всем показалось?..

– Ага, гляди сюда, – хихикнул Васса и снова показал на свое пятнышко на щеке. – Вот видишь? Это ее метка! Может, я теперь тоже смогу колдовать и говорить с д’ахами? Или ты мне не веришь, как все эти?..

– Да верю я тебе, верю...

– Увидишь Халсу – спроси его про сына. Он тебе расскажет. Д’ханка избавила его от проклятья Болотихи!

– Ты про ту сказку? – закатил глаза Крес.

– Какую сказку? – вспылил мальчик. – Я про проклятье. Халсин малыш – один-единственный выживший малютка за последние годы! Давно бы уже умер, как и его братья и сестры, бедняжки, если бы не твоя подруга. Ему даже имя теперь дадут!

– Он больной родился что ли?

– Ну, да… Проклятье на нем было, которое бабка Болотиха на Халсу наложила. Давным-давно нашептали Халсе, что не будет больше у него детей, кроме волчьего отпрыска. Бабка Болотиха нашептала. Это все знают…

– А кто не знает, тот дурак, – усмехнулся Крес. – Знаем-знаем. Сказка все это.

– Никакая это не сказка, а правда!

– То, что твой дружок Иеасcа рассказывал в Шкурном доме звучало, как сказка.

– Нашел кого слушать? Он вечно что-нибудь от себя придумает – это все знают, кто чуть поумнее Альки с Сошей, и… А откуда ты знаешь, что Иеасса что-то рассказывал в Шкурном доме? Ты что, тоже там был?!

– Ну… Твоя мать наказала вывести вас из этого клоповника, и я случайно услышал историю.

– Так это ты был Лешим?! Ты долбил в дверь, как очумелый?!

– Ага. Вон как быстро они стрекоча дали, я даже моргнуть не успел.

– Да Иеасса чуть портки не намочил от страха! Он уж подумал, это мертвец из подпола лезет, как…

– Как в сказке?

– Да никакая это не сказка! Ты такой же глупый, как Соша, Крысолов.

– Ну, хорошо-хорошо. И чем закончилась та история про невесту Халсы?

– Ты же подслушивал? Все забыл?

– Все я слышал, только звучало это не как конец истории, а как очередная попытка посмеяться над Алькой и Сошей.

– Ну, кто виноват, что они такие глупые?

– Все вокруг глупые, только ты один светлая голова, Васса.

– Ты что ли умный? Попер в Сердце-дом, как будто тебя там как героя встретят. А я тащи тебя…

– Ты еще успеешь рассказать свой конец. Папка явно не спешит возвращаться.

Это было правдой. Сквозь листву им подмигивал месяц, а Мусы все не было, да и появится ли он этой ночью вообще? Васса побурчал чего-то себе под нос.

– Едва ли мне удастся заснуть этой ночью, – проговорил Крес, выдувая облачка дыма. – Слишком уж веселое у нас с тобой вышло приключение. Так что тебе придется либо идти спать, либо развлекать меня, пока рана не успокоится. Выбирай, волчонок.

– Не хочу я. Отстань, Крысолов, – пробубнил мальчишка.

– Так на чем он остановился? Волк утащил девчушку в чащу, чтобы она «пропала там на веки вечные»?

– Угу, – буркнул Васса. – Это я придумал, а Иеасса на этом остановился, потому что концовки не знает. Нравится, как звучит?

– Пойдет.

– И это все?

– В ладоши хлопать буду, когда услышу концовку. Красавица же не пропала в пасти у волка, иначе вся история была бы пустой тратой времени, да и кто рассказал бы ее, раз все произошло на самом деле?

– Она и пропала на самом деле, – прошипел Васса. – Потому что это и есть на самом деле!

– И что ж ее не искали?

– Искали, конечно, – вздохнул Васса и заговорил особым "сказочным" голосом. – Халса все окрестные леса перевернул. Со своим харгом облазил каждый кустик, приподнял каждый камешек, но не было красавицы-невесты. Утащил ее волк с медными боками далеко-далеко на север, где горы возвышались до самых небесных чертогов и концами запутывались в бородах д’ахов. Глубоко в этих седых, затерянных горах, куда даже кхамеры заползать не решаются, ибо все там окутано холодным камнем, и мертвые то и дело с небес спускается, стояли хоромы, небесным светом окутанные. Туда и нес волк красавицу несчастную, через ущелья бездонные перепрыгивая. Хотела девушка душу свою от погибели спасти, обняла волка, прислонилась к шее звериной и зашептала тому ухо:

«Дедушка волк, дедушка волк, зачем так далеко от родной деревни меня ты утаскиваешь? Зачем следы свои ты запутываешь? Зачем душу мою на погибель бросить хочешь? Слышу, ищет меня мой жених-харгер. Вышел он из деревни со своим харгом из двенадцати мужей бесстрашных. Кричат они, зовут свою сестрицу названную, в отчаянии уже половину леса прошли они бесконечного. Перевернули тридцать три камня неподъемных, разорили тридцать три гнездышка орлиных, сожгли тридцать три деревеньки с детьми малыми. И ищут, ищут они меня, скоро и тебя найдут. Не убежишь ты от них, страшен мой жених в гневе».

Посмеялся волк, но призадумался над словами девушки. Остановился у норы кхамеровой. Засунул туда морду свою и крикнул со всей мочи в недра подземные.

Вылезает из норы морда:

«Чего надо?»

«Сохрани мне девку румяную. В награду отдам тебе ножки ее лебединые. Они ей уже не понадобятся».

Согласился на это житель подземный. Сбросил волк со спины красавицу и умчался стрелою прочь. Схватили девушку кхамеры и утащили ее в свое царство подземное. Гады хихикают, облизываются, зубищами скрежещут и к ножкам ее плотоядно присматриваются. Слезами солеными обливается девушка, шепотки коварные слушает о судьбинушке своей невеселой. Сидят кхамеры и думают, как бы выгоду свою не упустить и девичьи ножки лучше приготовить, а то волк и обмануть может. Налили они котел воды и в печь сунули до готовности. Ревет печка подземная, пламенем пышет, брюхо мирское раскаленным языком жжет, а вокруг нее кхамеры прыгают, ждут, не дождутся, когда ноженьки девичьи отведают.

Этим временем бежит волк через леса, проносится над ущельями бездонными, лапами следы свои заметает, а где не заметает – запутывает. Слышит, голоса через чащу раздаются – это жених девицы, харгер Халса, ее разыскивает. Вот уже вторую половину Леса прочесывает: гнезда и норы разоряет, деревни жжет и все камни переворачивает. Лес стонет от меча его ненасытного, люди молят его гнев свой унять и детишек пощадить. Кричат тогда жители волку, чтобы отпустил красна-девицу к жениху ее ненаглядному, а то Халса от Леса камня на камне не оставит. Плюнул волк на их просьбы и разрыл запруду когтями своими железным. Хлынула вода из запруды и затопила Лес. Волк поглядел на витязей тонущих, плюнул еще раз, чтобы никто из молодцев из топи не выбрался, и бежать обратно к норе кхамеровой за наградой своей. Чует волк, как земля подпрыгивает, – не зря кхамеры средь бела дня решили танцы свои устроить. Видно худо дело идет, и обмануть его задумали. Припустил волк обратно во всю прыть.

Умаялись, тем временем, вокруг костра прыгать подземные жители и принялись решать, кому за девой приглядывать, пока вода в котле не закипит. Да так решали громко, что детишек своих чумазых разбудили. Заорали кхамереныши пуще взрослых. От их крика голова колоколом звенит, и своды подземные ходуном ходят, обвалиться грозят. Бегают вокруг детишек мамаши, еще громче выкормышей своих на мужей глупых орут. Подошла тогда девица к мамашам и предложила, пока вода кипятиться, успокоить ихних чад. У нее ручки нежные, не колючие как у мамаш, успокоит они их быстро, а они пока мужей своих уймут, а то те уже драться полезли – спорят, кому ее левая пяточка достанется. Согласились на то жены кхамеровы и бросились мужей своих разнимать, да так увлеклись, что сами спорить начали – кому достанется девичья правая пяточка.

Девица зашла в светлицу подземную и видит – ясли висят золоченные, каменьями самоцветными обсыпанные, а в яслях выкормыши кхамерские. Сидят, пищат во все горло, а сами украдкой косточку человеческую посасывают. Хотела красавица одного кхамереныша на руки взять, а тот не дается, глазом на нее своим плотоядным смотрит, на пальчики ее нежные облизывается. Побежала тогда девица к печке, жаром пышущей. Вытащила лопату и обратно в светлицу. Посадила кхамеренышей на лопату и всех в котел кипящий бросила. Пискнули кхамереныши и один за другим сварились там заживо. Тут же визг и затих. Девица стоит у котла, ножки свои платьем прикрыла и кушанье половником помешивает. Устали кхамеры про пяточки спорить и смотрят, как красавица кушать им готовит.

«Не готовы ли пяточки твои, красавица?» – спросила кхамерша.

«Нет, не готовы, матушка, – отвечает ей красавица, ее кхамеренышей помешивая. – Им нужно еще повариться. Да и добавить хорошо бы картошечки да морковки. Так только вкуснее ноженьки мои сварятся».

А запах от кушанья идет такой, что кхамеры знай себе облизываются и слюну с клыков своих железных теряют. Бросились тогда чудища-людоеды в разные стороны на поиски картошечки и морковки для супчика из пяточек. Прибегают в поле, а там мужик собрался морковку из земли дергать. Увидел он чудищ зубастых, да так и припустил домой спасаться, быстрее, чем кляча его. Выглядывает из дома своего мужик с бабой своей, д’ахов на защиту призывает. Глядят, а кхамеры принялись его морковку и картошечку выкапывать и в мешки складывать. Мужик головой качает и дивится: «Жил на земле долгих тридцать три зимы, а чтобы кхамеры на овощи переходили, отродясь не видывал».

Натаскали тогда чудища с разных сторон света картошечки и морковки видимо не видимо и в котел бросили. Варится кушанье, запахом потчует голодных созданий. Не выдержал один кхамер и к котлу ложкой своей костяной потянулся, чтобы хоть отщипнуть мясца девичьего. А красавица его по голове половником – Хлоп!

«Не готово еще кушанье. Куда лапы тянешь?!» – прикрикнула на него красавица.

Устыдился тогда кхамер и в сторонку отошел слюни глотать.

Подходит тогда к поварихе мамаша и спрашивает:

«Не подошли ль еще пальчики твои, красавица?»

«Нет, томиться им и томиться еще, матушка, – отвечает искусница. – Вы бы чтоль, пока обеда ждете, сбегали бы принесли петрушки, сельдерею ли?»

А запах от супчика такой, что нет мочи ждать у созданий подземных. Ринулись тогда кхамеры в разные стороны, чтобы нарвать где петрушки и сельдерея. Прибегают они на грядки, а там бабоньки собираются зелень свою в лукошко дергать. Увидели они, что на них нелюдь плотоядная прет, так и быстрее ветра в лес умчались. Выглядывают бабоньки из-за деревьев и д’ахов на защиту призывают. А тут кхамеры их петрушку дергают и в ихние лукошки складывают. Подивилась тогда одна ветхая старуха:

«Вот оно шо делаца. Шесть десяточков зим на свете прожила, а, чтобы кхамеры травой питаться начали – не видывала».

Похватали кхамеры лукошка с зеленью и в обратный путь пустились. Супчик их варится, уже к концу подходит. Бросили они петрушку и травы всякие в котел, а он еще пуще запахами исходит. Не выдержал пытки кхамер один, взял ложку костяную и к супчику потянулся, чтобы хотя бы бульончику из ножек девичьих лизнуть, а повариха ему половникам по лбу – хлоп! – и вторую шишку поставила.

«Рано еще супчика отведывать! Не готово еще! Поди прочь!» – кричит красавица, второй раз замахиваясь.

Поворчал, поворчал кхамер и в сторону отошел губы жевать.

Подошла тогда мамаша к девице в третий раз и говорит:

«Уж нету мочи ждать! Когда там твои ноженьки сварятся?»

«Скоро уже, скоро, матушка, – отвечает ей искусница, супчик помешивая. – Вы бы пока приправ каких принесли: перцу или других пряностей для вкусу».

Как узнали кхамеры, что не предел еще бульону наваристому, как, обгоняя один другого, в разные стороны бросились чудища на поиски приправ да позлее. А в городе ярмарка широкая идет. Торгаши орут во все горло, товар свой заморский нахваливая. Тут видят, что из-под земли звери-людоеды повыпрыгивали. У тех глаза неистовой жаждой горят, изо рта слюна тремя ручьями течет, уже губы себе объели от голода. Побросали тогда торгаши свои пожитки и под лавки спрятались, трясутся, д’ахов молят и пальцем друг на друга показывают, чтобы соседа пожирнее кхамеры себе забрали, а его отпустили. И тут видят, как подземные чудища их мешки с пряностями и перцами хватают и в свои ходы подземные бросают. Протерли глаза торгаши, а чудо все пред ними.

«Да уж, – покачал головой самый хитрый торгаш. – Сто земель объездил, сто пар сапог истоптал, сто морей обошел, сто дураков обманул, а такого дива, чтобы кхамеры специи потреблять начали, не видывал».

Побросали кхамеры все мешки в пенаты свои подземные и следом прыгнули. Притащили все к котлу и рядышком сложили. Девица берет щепоточку перца и супчик свой сдабривает. Запах тогда бульончик так пышно, что ни сил, ни мочи держаться у кхамеров нету. Завопило тогда одно чудо-юдо подземное от голода неуемного и бросилось остервенело к котлу с ложкой костяной, своих более стойких собратьев отпихивая, чтобы хоть ноготок девичий на язык положить. Хлопнула его девица половником по лбу третий раз, да так сильно, что еще одна шишка у того на лбу звездой загорелась.

«А ну, пошел отсюда, ненасытный! Видишь, не готово еще кушанье. Самый последний вареную пяточку получишь, раз наглый такой!»

Заплакал тогда побитый кхамер слезами горькими и отошел в уголок локти кусать и три шишки свои печатных нянчить.

Подошел тогда бульончик, наварился, пенкой стал исходить. У кхамеров тогда и глаза из орбит чуть не повылазили, чуть носы от запаха не повынюхались, чуть мясо на лице от языков облизывающихся с костей не сошло. Понюхала тогда красавица кушанье и решила, что и так сойдет. Приказала тогда людоедам подземным поочередно выстраиваться и подходить с миской. Сделали кхамеры так, как им велела кормилица их строгая. С толкотней и перебранками начали в линию нестройную выстраиваться: не сразу решили, кому первым пяточку девичью отведать придется. Много ли, мало ли времени прошло, а получил первый кхамер свою порцию.

«Приятного аппетита, батюшка, – проворковала искусница. – Не обляпайся только».

Ни поклоняся, ни даже спасибо не сказавши, бросился кхамер прочь с миской паром исходящей и принялся брюхо свое набивать ненасытное. И так один за другим каждый житель подземный получил свою порцию. В котле каждому хватило по пяточке, пришлось еще доливать по второму разу. Стучат кхамеры ложками да только кушанье нахваливают. Набили брюха свои бездонные, зевнули во всю пасть и тут же, где сидели, спать рухнули. Лежат людоеды храпят всем царством подземным. Храп стоит такой, что только уши затыкай. Переступив через животики их сытые, побежала красавица на поверхность.

Выходит девица из норы кхамеровой, а на пороге ее уже и волк встречает.

«Нагостилась у царя подземного, дорогуша моя? – спрашивает волчара, облизываясь. – Я твоих спасителей неотесанных в заводи утопил. Больше не выплывут, людишки надоедливые».

И зубами ее на спину себе забросил и дальше помчался

Екнуло сердечко девичье при этих словах, и зашлась красавица слезами горькими. А волк все через ущелья перепрыгивает и облизывается своей несказанной удаче. Видит красна-девица, что все ближе и ближе дом белокаменный. Вокруг вода журчать перестает, звезды гаснут, ветер не дует – боятся хозяина неистового. Вот уже частокол проехали они, а на частоколе на каждой маковке по голове юноши. Плачут головы по судьбе девичьей.

Прискакал волк к воротам дворца хрустального и сбросил девушку со спины своей колючей. Упала красавица на полы, пушистыми коврами накрытые, и трясется – что с ней волк-душегубец делать начнет? Ходит кругами волк, девушку нюхает – примиряется, с какого места начать есть девицу красную. Вот уже ночь на дворе и солнце за горизонт спускается. Думал волк, думал, и положил завтра все решить. Зевнул во всю сотню своих клыков и наказал, чтобы к утру девица ему новую шкуру из колючек сшила. А то эта старая уже, пообносилась.

«Хорошую шкуру делай, а то я и передумаю тебя завтра утром есть. А не сделаешь, – пригрозил ей волк. – Так волчатам своим тебя отдам. Они – не я. Я тебя сразу проглочу, а они еще играться и мучать долго будут».

Зевнул еще раз и уснул сном чутким.

Поплакала-поплакала девушка слезами горькими и пошла в сад, колючки для новой шкуры волчьей искать. Глядит – куст терновый стоит, колючками, как ножами заточенными, исходит. Прикоснулась к колючке девица и сразу палец одернула – забежала по ладони кровь горячая. Учуяли волчата эту кровь и начали лаять, мяса девичьего на ночь себе требуя. Заворчал на них волк, бросил им кость человеческую и обратно спать. Дергает, дергает колючки девица, страшится и слушает, как волчата кость истязают голую, которую никогда не сожгут, как д’ахи завещали. Все пальцы себе исколола, нет места на них живого больше, а девушка не бросает пряжу волчью, усердно старается волку угодить, а то обрадуется и передумает ее есть назавтра. А на ветвях птичка с алым хохолком прыгает и девицу утешает:

«Терпи, красавица, терпи. Далеко летаю я, много вижу. Видела, как из топи выбрались витязи твои с Халсой во главе. Только не дюжина их, а всего семь человек в живых осталось. Дальше идут они тебя искать. Вот уже Лес обошли, теперь царства подземные осматривать идут».

Обрадовалась девушка, что спасение близится, и еще усерднее принялась шкуру волчью ткать. Авось обрадуется волк шкуре новой и отложит ее съедение на потом. Ткала всю ночь, упала без сил с руками исколотыми и уснула сном беспокойным.

Встал волк спозаранку, отряхнулся от сновидений, и пошел проверять, как наказ ее девочкой исполнен за ночь был. Глядит – лежит красавица, а перед ней шкура его новая жаром горит, сама себя примерять приглашает. Сбросил свою старую шкуру волк, новую на плечи натянул и тут же в юношу прекрасного обратился. Сморит на себя в зеркало и нарадоваться не может, как хорош стал, глаз не отвесть. Проснулась девушка и смотрит, что за гость к ней пожаловал. Повернулся к ней волк и разразился громогласным хохотом:

«Хорошо же ты сделала, красавица, спору нет, – похвалил ее волк. – Так и быть, сегодня утром я тебя есть не буду. Я вечером на охоту пойду, дичи наловлю на ужин. Ночью ко мне гости придут – пировать будем и похваляться, кто из нас больше душ загубил невинных. А ты, пока меня не будет, истолки волчьей ягоды для вин хмельных. Да сделай хорошо, тогда может я тебя и до заката есть не буду. А не сделаешь, волчатам своим отдам тебя! Они – не я. Я, так и быть тебя сразу проглочу, а они долго с девушками играются, прежде чем по кусочкам еще живехонькими есть».

Сказал, на коня своего норовистого прыгнул и ускакал прочь.

Поплакала-поплакала девушка над нелегкой своею судьбинушкой, да делать нечего, придется ягоды волчьи толочь. Взяла она лукошко и видит: в саду кусты стоят, а вокруг трупные мухи жужжат, по ягодам ползают, а сами ягоды соком черным исходят.

Видит на веточке птичка сидит с алым хохолком. Та ей и говорит:

«Терпи, терпи, красавица. Далеко я путешествую и вижу немало. Уже твой суженный Халса все подземное царство прошел и подземного короля заколол, пока дрых тот, своими детками обожравшийся. Скоро они на поверхность вылезут и тебя спасут».

Обрадовалась девица, трупных мух веником отогнала и начала ягодами наполнять лукошко. Соки их черные пальцы нежные жгут, кусты иголками тыкают, а мухи сердитые кусать пытаются. Набрала красавица целое лукошко ягод волчьих, высыпала в бочку, забралась в нее и принялась ягоды ногами месить. Ягоды соком еще больше исходят, пяточки ее, так кхамерами любимые, жгут. Плачет несчастная от боли неистовой, а слезы ее горькие раны прижигают.

И тут слышит красавица птичку с красным хохолком, которая по веточке скачет и чирикает:

«Терпи, терпи, красавица. Немного еще осталось страдать от жесткости волчьей. Далеко крылья меня уносят, много глаза видят мои зоркие. Вот вышли твои спасители из подземных царств с головой подземного короля на копье, но не семеро их теперь, а только трое с Халсой во главе. Идут они в царство небесное – в горы, которые ближе всех к д’ахам. Скоро и тебя из неволи выручат!»

Обрадовалась красавица вестям добрым и еще пуще принялась ягоды ногами разминать. От слез ее соленых те размякли и забродили. Вылезала тогда из бочки девица и в бутылки получившееся вино разлила.

Вот уже вечер близится, а со стороны ворот топот конский слышится – волк возвращается. Сошел он с коня своего, а в руке мешок с алыми пятнами.

«Вот, – говорит волк, указывая на ношу свою. – Головы спасителей твоих глупых. Ехал за дичью, а побил воинов неразумных. Смотри на них, им еще долго на колышках маяться».

Вытащила девушка из мешка головы воинов храбрых. А те криком исходят, глазами крутят и зубами от боли и обиды скрежещут. Знала девица их поименно, были они братьями ее нареченными. Первый был Холс, который из лука мог на скаку волков бить прямо в глаз. Второй был Ганяка, который на лютне играл на пирах слаще всех. Третий был Моша, который в боях мечом врагов разил, как косарь жатву, и в лихости уступал только жениху ее, Халсе. Поплакала о судьбе их страшной, но втайне порадовалась, что среди голов халсовой не было. Поцеловала она каждого в губы холодные, и закрылись глаза их на веки.

Плюнул тогда волк слюной черной на эту ее выходку. Теперь не посадит он эти головы себе на частокол – все испортила дурочка. И хотел уже съесть неразумную, но углядел бутылки с вином. Пригубил напиток и обрадовался – будет, чем ему поить своих друзей душегубов.

«Хорошо приготовила, молодец, – похвалил ее волк. – Теперь не осрамлюсь я перед друзьями своими. Так и быть, не буду есть тебя до заката».

И ушел друзей своих встречать. Сожгла тогда головы друзей своих покойных девушка, и по ветру развеяла прах, как д’ахи завещали. А сама слушает, как ворота во дворе хлопают – это к волку пришли друзья его лиходеи. Заглянула она в зал для пиршеств и видит, что волк восседает во главе стола, а по бокам сидят чудища страшные и вино черное пьют, все больше хмелея. Абели и ведьмы, химеры и упыри, кхамеры и прочая гадость – несть им числа, проклятой нечисти. В углу сидит и бабка Болотиха, зубы свои железные точит, вино тихонечко потягивает и спрашивает: «Когда же, дружок наш старинный, подадут главное блюдо?»

Усмехается волк и велел обождать. Выходит из-за стола и на девушку бросается. Хватает ее и волоком на кухню тащит. Там повара без устали трудятся, хотят волку угодить, чтобы их он не съел за компанию. В мясокрутках мясо человечье крутится, приправами сдабривается, в печи укладывается на прожарку. Положил волк девушку на стол и приказал, чтобы готовили ее да побыстрей. Чтобы к полуночи уже есть можно было – как договаривались!

Захохотал волк и к друзьям своим ушел подвигами и убийствам похваляться.

Смотрят повара на красавицу, головами качают, что такую придется на куски разрезать и в печь положить, но делать нечего. Видит красавица, что иные уже на ногах не стоят от ужаса – так тяжело людей в мясокрутку укладывать, жарить и парить плоть невинную. Предложила тогда девица винишка им из волчьей ягоды изведать, чтобы полегче стало. Поблагодарили ее те, взяли бутылку, разлили вино и каждый, не исключая и поварешек, напитком тем черным напился. Вскрикнули тогда и пали все повара замертво от вина ядовитого. Девица вскрикнула от того, что сотворила, не думая. Но сделанного уже не вернешь и запятнала свою душу глупышка перед д’ахами за проступок свой. Сидит и плачет красавица на столе, кровью умытом, и хочет от горя сама в бульон кипящий прыгнуть, но тут в окошко птичка с красным хохолком залетает и чирикает:

«Терпи, терпи красавица. Высоко я летаю и внимательно слежу, что в мире твориться. Вот уже вижу: скачет твой Халса с мечом обнаженным. Вот уже у ворот он!»

Тут ворота с грохотом слетели с петель. Затих хохот злобный в зале для пиршеств. Тишина повисла тревожная. Выбежала девушка из кухни не жива не мертва и видит – бежит по двору суженый ее Халса, мечом сверкая разящим. Забежал в зал для пиршеств и принялся нечисть в доску пьяную рубить нещадно. Полетели тогда головы страшные и попадали чудища один за другим. Одна бабка Болотиха от смерти ускользнула – под столом схоронившись. Подбежал Халса к волку и ударил его по шкуре его сверкающей. Но отскочил клинок от шкуры и разбился трухой. Захохотал тогда волк от удачи нежданной и повалил Халсу наземь и решил снести его головушку. Закричала девушка, подскочила к Халсе и начала молить волка оставить жизнь ее суженному. Посмеялся над волк-кровопийца и сказал, чтобы не жмурились, а смотрела, как он будет ее ненаглядного жизни лишать. Приготовился тогда Халса смерть достойно принять, отстранил девушку и склонил буйную голову. Не стала больше красавица волка умолять, сама перед лапой встала и ударила волка иголкой серебряной, которую ей мертвец отдал, думая обмануть. Но на этот раз не было на волке шкуры его старой из меди. Вошла тогда иголка в грудь волчью и пронзила сердце его черное. Разверзлась плоть и кожа волчья и изошел тогда волк ядовитой кровью и с воем упал замертво. Окатила эта черная кровь девицу и достигла самого сердечка ее трепещущего. Подхватил Халса невесту свою на руки и заплакал о ней горькими слезами.

Прошептала тогда умирающая девушка слова предсмертные. Поцеловала жениха своего в губы дрожащие, и тут взмыла душа ее в небеса на суд к д’ахам. Халса отнес останки ее в родную деревню. Погоревали над ней мать с отцом и сожгли ее тело, а прах развеяли по ветру, как д’ахи завещали.

– Конец, – выдохнул Васса. – Иди спать, Крысолов.

– Ммм… – пробурчал Крес, поднимая тяжелые веки. Он уже и думать забыл про свои ядовитые раны. Пошевелился – затекшие ноги ответили неохотно, а потом взорвались резкой судорогой, словно он просидел на этой лавке с тысячу ночей и ему еще предстоит долго стряхивать с себя песок.

– Грустная сказка, – заметил он, разминая ногу.

– Это. Не. Сказка, – раздельно проговорил Васса.

– Как знаешь, – пожал плечами Крес. – Наверное, твоему отцу бы понравилось. Хорошие истории не должны заканчиваться хорошо. Знаешь в чем мораль, волчонок?

– И в чем же? – с неохотой вымолвил мальчик.

– В вашем Лесу только смерть искать можно. Но ты не рассказал главного.

– Чего же?

– Как Болотиха прокляла Халсу?

– Ааа, – махнул Васса рукой. – Как под столом пряталась, когда Халса чудищ в капусту разделывал, вот и наложила на него проклятье, что не будет у него детей, кроме Волчьего сына. Все мертвые рождаться будут или умирать, не прожив нескольких дней. Оно и исполняется. Халсе даже прозвище дали, только за него можно и в поруб попасть.

– Мне в поруб не надо.

– Халса то одну бабу к себе приблизит, то другую. Старую в немилость и в Лес, как больную и немощную, а новую в меха одевает, пока она мертвого не родит – и эту тоже плеткой и в Лес. Вот сейчас единственный за многие годы карапуз родился, которого д’ханка чуть ли не с того света вытащила… Ему уже годик миновал… Счастье… Халса так радовался,– Васса сладко зевнул. – Я спать уже хочу.

– Так я тебя не держу. Иди, а я покараулю твоего папку.

– Ты же скажешь ему, что я его ждал? – спросил мальчик, направляясь в дом.

– Ага, – кивнул Крес. – Иди давай, спокойной ночи.

– Пусть д’ахи бдят ночью.

– И это тоже.

За Вассой плотно закрылась дверь. Глупый, длинный день выдался сегодня.

Крес так и не сомкнул глаз и бдел ночь напролет, охраняя сон домашних. Рана еще капризничала и не давала забыться. В избе было совершенно тихо, даже дедов храп куда-то испарился.

По доскам послышались шаги.

– Ты чего? – нахмурилась темнота, когда сон понемногу сворачивался вокруг Креса.

– Тебя жду, – тихо проговорил Крес, приподнимаясь.

– Где тебя кхамеры носили, я из-за тебя всю деревню облазил?! – пробарабанил Муса, встав перед ним черной горой. – Говорят, что ты подрался со стражником.

– Хотел встретиться с д’ахгером. Но у того осла было другое мнение.

– Будь я на его месте, я бы вообще выкинул тебя с моста вниз головой. Ты пока на моей шее сидишь, так слушай то, что я тебе говорю, – упер Муса в Креса палец с черным ногтем. – Пойдешь к Халсе, когда я скажу. Или они изобьют тебя еще страшнее, чем тот полупьяный дурак. Кое-кто и так считает тебя шавой, который достоин только ползать и лизать пятки за кусок хлеба.

– Я в курсе. Был у меня разговор с одним твоим... сородичем.

– Повезло тебе, что это только разговор был, а не нож под ребро. Висеть бы тебе сейчас вниз головой с отрезанными пальчиками. Или еще чем-нибудь… Я уважаю тебя за храбрость и приветствую тебя как гостя. Я лично видел, как ты падал на спине той твари и как рубил ее топором. Но не все видели это. Много кто сомневается, что ты вообще достоин хоть какого-то снисхождения, и считают тебя убийцей Ювасы.

– Может я и в самом деле коварный убийца, который пригрелся на твоей шее? Ты тоже не видел, что с ним произошло.

– Зато я очень хорошо знаю Ювасу. Как его харгер я знаю его куда лучше, чем родная мать. И вряд ли ты стал бы убивать ту тварь, которую и натравил на нее. Да и если бы ты был хладнокровным убийцей, из того морока вряд ли бы выбрался – д’ахи бы не позволили убийце уйти безнаказанным. Сидел бы с обосранными портками и ел землю.

– Может мне заявиться на ваш к’хул и снова покурить на глазах у всех, и тогда они станут моими закадычными приятелями?

– Ну, ты дурак, южанин, – сплюнул Муса. – Тебе была оказана честь, а ты продолжаешь оскорблять д’ахов. Так ты благодаришь за кров и еду?

– Нет, я благодарен тебе за это, – смутился Крес. Язык его иногда сам просит, чтобы его вырвали.

– Меня не за что еще благодарить. И ни дня не прошло, чтобы я не пожалел, что вообще решил спасти тебя от суда д’ахов! Но тогда мне бы пришлось отвечать, что я неправильно трактую их волю. Чую я, что грядет нечто похуже парочки идиотов, которые решат прийти сюда среди ночи, наплевав на всякие законы…

– Всегда знал, что на расправу вы, рок’хи, скоры.

– Не ерничай. Лучше слушай.

Крес слушал, и чем дальше рассказывал Муса, тем сильнее его сотрясал страх, а ветер все отчаянней распевал свою скорбную песню.

– Так и сказала: «если завтра он не будет сидеть привязанный к дереву с моим камнем в зубах, то она тут все спалит», – закончил Муса. – Знакомая?

– Слишком хорошо...

Время тайн и загадок заканчивалось. Завтра уже вся деревня будет знать, что над ними висит топор абель Мерай. А послезавтра знание обернется толпой, жаждущей крови. – И, похоже, она где-то недалеко, раз прислала фантом.

– Что за камень, который ей так нужен? Не припомню, чтобы в твоих шмотках нашли какие-то драгоценные камни.

– Это тебе нужно спросить у тех, кто в этих шмотках копался…

– Ты хочешь сказать, что я вор? – помрачнел Муса и посмотрел на него исподлобья.

– Я хочу сказать, что у меня камня нет. Где он, мне неизвестно. Я даже свою жену найти не могу.

– Потому что она уже не твоя жена, Крысолов. И никогда ею не была. Смирись.

– Еще чего…

– Прикуси свои шаловливые губки, пока я не начал задавать вопросы о том, откуда у тебя этот камень! – разозлился Муса. – Халса очень мстительный человек, когда дело касается его прав. А права на д’ханку у него всяко выше, чем у тебя.

– Это почему?

– Он д’ахгер. Избранный д’ахами. А ты беглец, который ходит по лезвию бритвы.

– Понятно.

– Тебе же лучше забыть о ней навсегда, потому что в деревне ты не найдешь ничего, кроме ненависти и подозрений. А попробуешь шляться где ни попадя и еще требовать чего-то, вообще схлопочешь стрелу промеж глаз.

– Твои друзья не очень верят мнению д’ахов, как я погляжу? – заметил Крес.

– Ненависть всегда выше здравого рассудка. И они пожалеют об этом – в свое время. Горько пожалеют, – мрачно проговорил Муса. – Сиди в избе и сращивай раны. Никуда не выходи, ради д’ахов, если хочешь жить! Пока я не приду за тобой. У Ювасы осталась родня, которой очень не нравится, что мы нянчимся с тобой. А мне не нравится, что они смеют совать свой нос в мои дела. Но у них сильное влияние на Халсу, а также решительности с лишком для того, чтобы устроить судилище. И эта решительность крепнет день ото дня! Посещение твоей пламенной подружки ничуть не заставило их полюбить твое племя. Если так уж не терпится, то сопровождай мою жену с отцом или лучше вовсе носа не из избы высовывай. Сюда никто не осмелиться прийти и оскорбить мою семью пролитой кровью. Кишу они побаиваются – она баба злобная, если ее вывести из себя.

Он ухмыльнулся и направился в дом.

– Еще раз повторю – про бабу свою забудь! – бросил он на прощание. – Д’ахи уже признали ее как д’ханку, Они теперь связаны с Халсой неразрывной нитью. Ничто не способно теперь отделить д’ханку от ее д’ахгера. Только смерть.

Он скрылся в избе. Крес до боли впился ногтями в ладони. Смерть всегда любила подмигивать ему, негодница.

Глава XXVIII. Жертва

Надежда таяла с каждым впустую потраченным днем. Голова раскалывалась, несмотря на то, что с небес Викте улыбалось солнце. Снег сверкал, переливался, хрустел под ее стопами, но настроения это ничуть не улучшало. Она утопла глубоко в своих тягостных мыслях.

Ну, дойдет она до этого Бараранда-чего-то-тама – опять забыла, дура! – и что ей дальше делать? Ничего она не поняла из путанной кхамерской болтовни, а тому, что поняла, не поверила ни капли. Да и кто бы поверил словам этого мерзкого карлика? Ты, Викта. Ты хотела и не хотела верить, – не вертись, как уж на сковороде.

Блуждающий город представлялся ей давно истлевшей легендой, вроде детской сказки о чудесном городе, парящим в небесных сферах, который можно разглядеть только взглянув через левое плечо во время растущей луны. Полная чушь.

В других глупых книжках Блуждающий город открывался лишь тем счастливчикам, кто шел на запад задом-наперед, вывернув свои вещички наизнанку и читая молитвы Сеншесу нараспев – тоже задом наперед. Викта и представить не могла, чтобы кто-нибудь вроде Сарета, вечного скептика, который постоянно издевался над маловерными, и сам уверовал в сказку. А Сарет действительно уверовал? Или нашел в этих легендах и сказках какое-то зерно истины?

– В каждой байке есть крупица правды, – проговорила она вслух, перелезая через упавший ствол. Что за крупицу хранит легенда о волшебном граде, заполненном золотыми монетами от пола до потолка? И достанется эта немыслимая гора золота чистому душою юноше, рожденному в понедельник. Почему не девчонке, в конце концов?

Глупая байка для отчаявшихся дураков.

А когда родился Сарет?..

Викта не знала и даты собственного рождения, но едва ли они с братом появились на свет в разные дни. Ничего нет странного в том, чтобы им обоим и вправду родиться в понедельник, лет шестнадцать тому назад, и что? Пора бы уже нитсири раздеваться, выворачивать шмотки наизнанку и бежать спиной вперед, призывая Сеншеса? Хотела бы она посмотреть на мордочку М'рана, если она попробует совершить нечто подобное.

А Сарет не выворачивал одежду наизнанку, когда ложился спать в таверне – их последней ночью под крышей? Викта как-то не присматривалась. Зачем она вообще думает об этой ерунде?! После всего, что нитсири пришлось пережить, у нее явно не все дома.

Снег валил и валил, словно кто-то на небе отщеплял горсти облаков и рассеивал их по ветру. Викта завернулась в плащ и пробиралась сквозь на глазах растущие сугробики, нахохлившись как воробушек. Больше всего мечтала о муфте. А также о нормальной горячей еде, воде, обувке в пару ее сапожку. И теплой постели, конечно же. О брате, который был бы рядом. О его волосах, глазах, постоянной болтовне на разные интересные темы. И тонких пальцах, щекочущих ее, когда брат понимал, что Викта летает в облаках.

Это же так немного. Жалко, что ли?

Она бы согласилась на общество кого угодно. Лишь бы спутник думал о чем-то еще, кроме того, как бы сожрать ее. Пусть это была бы сама абель Ро, она и ее потерпит, делов-то. Кстати, где коротышка?

Словно повинуясь ее желанию, кхамер выпрыгнул из-под земли и уперся в нее немигающими бусинками.

– Холодно, кррраля? А под землей тепло…

– Я, кажется, запретила называть меня так? – бросила Викта, проходя мимо.

– Странно, я и забыл, – мурлыкал он за ее спиной, не отставая ни на шаг. – Но «госпожа» тебе точно не к лицу.

– Я и не просила назвать меня хоть как-то.

– Вот поэтому буду называть тебя кррраля.

– Заткнись.

– Как грубо.

– Ничего другого у меня для тебя нет. Ты съел мою лошадь. Двух моих лошадей. И хотел съесть меня.

– Ну, а ты хотела сжечь меня дотла. Так что мы квиты.

– Нет, это была самозащита.

– Ты же до сих пор хочешь сжечь меня! Даже сейчас с твоих сладких пальчиков поднимается дымок.

– Это ты виноват, нечего меня злить.

– Злю я тебя, кррраля, потому что ты не хочешь действовать разумно! Так ты никогда не доберешься до Барандаруда. Будешь ходить и ходить кругами, пока не свалишься куда-нибудь и не потеряешься. Ищи тебя потом! К тому же, ты сильно отклонилась к югу. Опять. У тебя, наверное, левая нога короче правой, вот тебя все время и перекашивает. Говорили тебе – эта нога тебе только мешает! Отдала бы ее нам, и проблем бы не было.

– И как я, по-вашему, доберусь до Бамбарадаруда без одной ноги? Ты соображаешь?!

– Ага. Без ноги ты точно согласишься на мое предложение пойти под землей.

– Ну да, наверное, без ноги ползать под землей определенно проще.

– Ну, так как?

– Чего, лезть под землю с людоедом? Нет уж, ищи дуру.

– Ты и есть дура! Иди, топчи землю дальше своими драгоценными ногами. Только держи правее, а то снова уйдешь не туда и еще один день потеряешь.

– Что значит еще один?! Ты исчезаешь незнамо куда, а я целый день иду в том направлении, куда ты указал. И вот ты объявляешься как снег на голову и говоришь, что все это время я шла куда-то не туда. Ты издеваешься?!

Викта даже замерла на месте.

«Сеншес, – мелькнула в голове страшная догадка, которая уже давным-давно скребла ее мозг, но Викта отгоняла ее, как назойливую муху. – Никуда он меня не ведет, это просто глупая игра, чтобы допечь ее и съесть. Они играют с ней, как с глупым мышонком. Водят ее кругами, развлекаются, смеются, растягивают удовольствие, перед последним прыжком. Дура, ты, дура, доверилась монстрам!»

Кхамер не остановился рядом, а как ни в чем не бывало продолжил идти дальше, смешно переваливаясь с одной короткой ноги на другую.

Викта смотрела ему вслед, соображая, как ей дальше быть. Продолжать этот глупый поход в никуда? Или развернуться и…

И что, кррраля?..

И идти. Куда глядят глаза, куда ноги идут, куда смотрит твой нос. Идти, стаптывая сапожок, пока в один прекрасный момент земля не разверзнется перед ней и маленькую глупенькую нитсири не ухватят короткие, но сильные ручонки.

* * *

Сон не приходил.

Ей становилось все хуже. В голове не осталось надежд, виски саднила горечь, злоба на саму себя.

Нитсири никогда не найдет своего брата.

И нет никакого Барандаруда, есть только тупые сказки, которыми этот кхамер запудрил ей мозги. И Сарета там не было. Просто его гордыня и пустоголовость в конце концов привели его к закономерному итогу. Одним холодным вечером брат не стал бросать траву в костер, накрылся одеялом и... проснулся, когда кхамеры глодали его ноги.

Вот так и она закончит свои дни. Вот-вот нитсири закроет глаза и провалится в сон. А когда откроет, встретится со своим дружелюбным попутчиком, который с радостью оторвет от нее кусочек помягче. Его собратья будут скалиться, по-дружески поддерживая нитсири за руки, и облизываться. Кусок за куском. Кусок за куском. Капля за каплей. Косточка за косточкой.

Ничего не останется. Только лежанка. И камень, затерянный в траве на веки вечные. Очередное сокровище на Кладбище секретов.

От усталости и безнадеги Викта даже костер не стала разжигать. А толку? Чтобы помочь людоедам зажарить и съесть нитсири хорошенько прожаренной?

Философский камень так приятно грел ее ладони. Талант согревал ее нутро, доходя до пяток, сворачиваясь теплым узелком внизу живота. Она будет оберегать их до конца, обе своих драгоценности. И Викта обязательно унесет с собой на тот свет, как можно больше кхамеров.

Она не умрет глупой, слабой нитсири, визжащей от боли в клыках людоедов. Умрет абелью Виктой.

Ох, Викта, что за глупости?! Кхамеры слишком трусливы, чтобы нападать в лоб. Карлики просто подождут, пока ты не уснешь, и вырвут философский камень вместе с руками. Глупая-глупая нитсири. Так и помрешь, ничего не поняв.

Тогда чего они тянут? Почему не сделали то же самое несколькими днями ранее? Боялись? Ждут. Чего? Играют? Наверняка.

Сволочи.

Но разве ее дружок не наигрался? Викта поднялась с лежака и оглянулась в поисках колкой шерстки, глаз-бусинок или хотя бы дырочки в земле, но нашла обычный унылый пейзаж – стволы, коряги, снег да снег куда ни плюнь. Коротышке очевидно скучно с ней – он как обычно объявится либо глубокой ночью, хрустя на всю округу чьей-то отгрызенной ногой, либо вылезет под утро, чтобы снова выводить ее из себя.

Бессмысленно гадать. Каждый шаг сулил неприятности. Где же ты глупый Сарет? Почему ты не послушался здравого совета не лезть так глубоко в этот трижды проклятый лес ради этого глупого камня?

А что же ты, нитсири? Неужели ты не выбирала местечко получше, где можно заарканить химеру пожирнее? Еще чего?! – она не лезла в дебри и не жаждала отыскать город из бабкиных сказок. Самое разумное для тебя – вернуться к Рыжеку, а ты, дура, полезла вызволять брата. Одна. Ну, добралась бы до Барабарабурда по горячему следу, и что? Смогла бы разобраться, куда девался Сарет? Или сама бы потерялась в этом городе на пару с братцем.

Глядишь, вернулась бы к Рыжеку и сообщила о пропаже Сарета. А он: «Это Дикая тайга, девочка моя ненаглядная. Такое случается». И еще бы и всыпал по первое число. И правильно. Так и надо им. Обоим.

Мерзко. Отвратительно. Больно. Но она осталась бы жить. А Сарет… Сам виноват, дурак, что пошел вброд по болоту. Как хорошо – умная, отважная Викта сама лезет следом за утопленником. Еще чуть-чуть и ледяная вонючая муть зальет ей рот, раскрытый в бессильном визге. На Кладбище секретов никто не услышит твоих криков, глупая нитсири.

Она лежала зажмурившись, пыталась совладать с мрачными думами, которые подобно воронам саки клевали ей мозги. Тук-тук! Кар-Кар! Каркали, клевали мозги нитсири. А следом залаяли и ударили в барабаны.

Стоп. Лаять еще куда ни шло, но бить в барабаны?..

Она поднялась, а сердце уже в истерике трепыхалось в груди. Что это? Откуда? Ей это кажется?!

Нет. Лающие голоса и быстрый бой барабанов не были плодом ее воображения.

Берегись, глупая нитсири! Берегись! Ты не одна на Кладбище секретов! И вот она, испугавшись за свою жалкую жизнь, прижалась к земле, словно ящерица, которой защемили хвост. И долго не смела даже голову поднять, чтобы разобраться, откуда исходили пугающие звуки. Кто идет по лесу по ее душу? Кто охраняет Кладбище секретов от коварной расхитительницы давно забытых тайн?

Бой рос с каждым мгновением.

...

– Эй, кррраля. Ты чего там, умерла что ли? Уйди у них с дороги, ненормальная!

Викта поползла в сторону, ориентируясь по мурлыканью – в объятья черной кляксе, мерцающим бусинкам, зубастому слюнявому рту – таким родным. Она и подумать не могла, что когда-нибудь так обрадуется компании М'рана.

– Ммм… тебя заливает пот. Такой солененький… – мурлыкал он, когда она улеглась рядом.

– Заткнись! – прошипела Викта, вглядываясь в темноту. Она ничего не понимала, не знала чего ожидать. – Кто это?

– А у кого хватает ума шляться по лесу среди ночи? – хихикнул кхамер. – Рррок’хи, понятное дело.

Все ближе и ближе. Викте казалось, что она видит среди ветвей мятущийся свет факелов. Вот скрипит снег. Ломаются ветки. С десяток выродков, может быть два. Хрум-хрум по снегу своими короткими ногами. Или лапами – на чем там передвигаются эти дикари?

– Вооот, – кхамер ткнул когтем. – Идут, крррасавцы.

Горящие головешки разорвали темноту в клочья, залили лес ярким рваным светом. У Викты заслезились глаза от огней, но она постаралась не отворачиваться от цепочки коренастых существ с факелами в лапах.

Чего они забыли лесу ночью? Не очень-то эта процессия походила на охотников.

Кхамер что-то там мурлыкал себе под нос, когда рок’хи высыпали на поляну и собирались полукругом, вытоптав небольшой клочок земли. Викта насчитала пятнадцать выродков. Каждый был облачен в длинные одежды и плащи, сшитые из лоскутков яркой ткани и подбитый мехом. Многие носили бусы из разноцветных камней, зубов и колец. Морд было не разглядеть – мешали глубокие капюшоны и деревянные маски причудливых форм.

Поднялся барабанный бой, забили в бубны, их поддержали грубые голоса – затянули протяжную песню, от звука которой Викте захотелось заткнуть уши. Ни единого слова не удалось разобрать – никогда у нитсири не было ни малейшего желания учить их дикарское наречие.

Несколько псоглавцев забегали по лесу, размахивая костяными топорами и копьями. Если бы нитсири не переместилась со своего лежака, один из них точно наступил бы на нее, а, может быть, растоптал бы и продолжил петь как ни в чем не бывало – так был увлечен своим неистовым танцем. Барабаны загрохотали быстрее, когда среди ряженых дикарей показался еще один выродок в маске.

Среди варварского воя и шума, Викта уловила и еще один неожиданный звук, заставивший ее похолодеть. Исходил он от таинственного предмета, завернутого в ткань, который принес выродок. Оно надрывно, тонко подвывал сквозь материю. У Викты сжалось сердце.

Представление не заканчивалось. Пара дикарей с лопатами сделали шаг вперед и пляски сородичей принялись раскидывать снег, пока не добрались до земли – им для этого понадобилось каких-то десять ударов сердца. Вот уже трава, грязь и черная земля посыпалась с их лопат.

Копать стылую землю поздней осенью выродкам явно было не впервой. Они справились на удивление быстро – отложили лопаты, присоединяя голоса к общему хору. На их место встал дикарь с кульком и поднял свою ношу высоко над головой. И запел – гнусно, протяжно и печально.

Следом он опустился на колени перед чернеющей пастью ямы и опустил кулек на самое дно. Из-под маски все доносились какие-то причитания, словно выродок вымаливал что-то у своих жадных божков. Не успел он разогнуться, как двое других оттолкнули его в сторону, а псоглавцы с лопатами, не теряя времени даром, закидали яму землей. Тончайший писк мгновенно потонул в неутихающей барабанной буре.

Набросав небольшой холмик, выродки пропели еще пару куплетов, попутно потоптавшись на том месте, где только что копали яму, и медленно, цепочкой, отправились восвояси. Тот, что опускал комочек в яму, от переизбытка чувств не мог идти вместе со всеми, и сородичи потащили его на плечах.

Как только факелы утонули в ночи, нитсири подскочила на ноги и, еще не совсем осознав, что же она такое делает, добежала до утоптанной ямы. Барабаны ухали где-то вдали, превращаясь в отдаленный гул, еще долго доносящийся до сознания нитсири, громыхающий в такт ее разбуженному сердцу. Где-то под ногами ей слышался иной звук – намного тоньше и печальней. И слыша его Викта дрожала все сильнее.

– Помочь мне хочешь? – мурлыкнули у нее за спиной, когда нитсири упала на колени, растопила нападавший снег и принялась по-собачьи раскапывать свежую яму.

– Дай мне, я справлюсь лучше, – мурлыкали над ухом, но она отмахнулась, самозабвенно продолжая разбрасывать комки земли. Мерзлая земля, пусть и была потревожена лопатами, плохо поддавалась ее пальцам. Кулек закопали неглубоко, но нитсири вся взмокла, пока докапывалась до дна. Сердце наперекор мурлыканью и собственному разгоряченному дыханию барабанило у нее в ушах, она обламывала пальцы о землю, спешила в силах остановиться и передохнуть до тех пор, пока не выкопала грязный, дрожащий сверток.

Не ошиблась – именно он заходился тем отчаянным визгом, от которого у нее трескалось сердце.

Несчастный комочек оказался цел и невредим, однако его кожа покраснела от крови. Он затихал лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и вновь заливался плачем. Пищал и пищал, пока воздух вновь не кончался в его маленьких легких, стонал и драл свое горлышко, словно от этого зависела его жизнь.

У Викты подкосились ноги и она села на край ямы. Что это? Как это?..

– Дай его мне, – дернули ее за плащ.

Викта круглыми глазами уставилась на кхамера. Уродец сиял, облизывался так рьяно, как будто у нитсири на руках пищал здоровенный хряк.

– Что? – прошептала Викта севшим голосом.

– Мне дай, – мурлыкнул кхамер. – Это мне принесли.

– Как это?.. – она непонимающе захлопала глазами, хотя поняла все с самого начала. Уже когда хнычущий комочек опускали в яму и закидывали землей – все было кристально ясно.

Дикари, они и есть дикари. Дикая Тайга, она и есть Тайга.

– Мне это! Рок’хи принесли мне.

Викта с трудом удерживала младенца на руках – так он размахивал своими ручками и ножками, наполовину выпадая из пеленок – и сделала два шага назад. Нет…

– Нет... Нет!

– Что нет?! – наступал на нее кхамер, сверкая глазами, где все сильнее вскипало бешенство. – Не твое это, кррраля. Они специально принесли его Лесу. Чтобы хозяева Леса – то есть мы – не серчали, не жрали их без разбора. И хоть иногда обходили их делянку стороной. Это жертва, кррраля. Уже очень давно мы так с ними договорились. Ты еще сама была вот такой вот писклявкой, а Закон уже был. Они нам дитятко, а мы их не трогаем. Вернее, стараемся.

– Нет, я сказала, – мотала Викта головой, полуживая от ужаса. Ребенок не успокаивался, орал все громче. – Вали отсюда, пока цел! Ищи себе жрачку в другом месте.

– Ты чего с рефа рухнула, кррраля?! – кипятился кхамер. – Не понимаешь простых вещей? Чего тебе этот кусок мяса? Куда ты его денешь? Сама съешь? Я не против, но делиться надо с друзьями. Мы-то твоего мальчишку поделили, даже тебе хотели предложить, так извиняй: ты сбежала куда-то.

– Нет, не отдам, – крикнула Викта, прижимая к себе орущего младенца. – Пожрешь как-нибудь потом.

– Нет, нет! – заурчал кхамер взбешенным, нечеловеческим голосом. – Это мое! Мое! По Правде! Ты ничего не знаешь про Правду Леса, вот и не суйся, куда тебя не просят. Отдай!

Викта отступала все дальше, проваливаясь в снег, раздумывая, как отогнать чудище, не выронив при этом ребенка. Эти прежде безжизненные глазки возгорелись неугасимым, яростным огнем, стоило только речи зайти о еде. Еще чуть-чуть, и М'ран бы с удовольствием набросился, чтобы сожрать живьем их обоих, наплевав на все сделки. Но что-то сдерживало уродца.

– Сюда. Сюда, – повторял он, роняя слюну с длинных клыков. – Клади в лапы и никто не пострадает.

Викта мотнула головой еще раз. И уперлась спиной о колючий ствол. Больше отступать некуда. Если он сделает еще один шаг…

Но кхамер остановился, словно прочтя ее мысли. Его отвратительная зубастая рожа сквозила страшной, первобытной и какой-то немного детской обидой.

– Ладно, – промурлыкал он. – Даю тебе еще один шанс отдать его мне, как того требует Закон.

– Я не подчиняюсь вашему закону! – бросила Викта, прикидывая как лучше поджарить этого наглого ублюдка. Но кхамер, казалось, что-то задумал.

– Если не отдашь его сейчас же, – неожиданно тихо и с расстановкой проговорил уродец. – Мы поступим по Правде Леса.

И тут его глаза зажглись чем-то новым, спокойным и довольным. Уродец отошел немного в сторону, как бы предлагая ей самой сделать выбор и предотвратить настоящий кошмар. Но нитсири его не сделала, не смогла сделать.

«Ладно, – запели две мертвые звездочки на его морде. – Забирай его. Мне он не нужен».

Кхамер не стал бросаться на ее, чтобы убить до того, как с пальцев нитсири сорвется смертельное пламя. Хотя Викта ждала именно этого, особенно после слов про Правду Леса. Монстр не стал ругаться, угрожать, щелкать зубами и громко кричать. Сделал то, от чего Викта буквально приросла к месту и еще долго стояла, оглушенная детским плачем, – медленно повернулся, сделал пару шажков и упал под землю.

Беснующийся маленький рок’хи неожиданно потяжелел раз в десять. Викта, еле удерживая мокрого и воющего ребенка на руках, тут же захотела бросить его обратно в яму, бежать отсюда прочь. Нитсири дрожала, напуганная даже сильней, чем этот ни в чем не повинный комочек. В ее ушах долго звучали последние слова, которые бросил ей кхамер, прежде чем уйти. И в них Викте слышалось ликование. Уродец был доволен, он был очень доволен ее решением не отдавать ему «мясо».

«Нет, – поправила себя нитсири. – Он был просто счастлив, что она не отдала ему ребенка».

А малыш плакал и плакал. И казалось, ледяной ветер вторил ему.

Глава XXIX. Ночная схватка

Из полудремы его вырвал смутно знакомый звук. Может, послышалось?

В углах дома гулял ветер, трещал валежник в очаге, сопели дети, постанывал дед каким-то своим грезам – ничего необычного, как и множество ночей до этого.

Когда оно повторилось, Крес покрылся гусиной кожей и какое-то время старался уверить себя, что это всего лишь ночной кошмар. Однако было наивно надеяться, что они просто так оставят его в покое, не так ли?

Держась за стенку, он поднялся на ноги и побрел к выходу. По пути наступил на что-то, и оно с грохотом опрокинулось. Крес не обратил на эту досадную оплошность никакого внимания и выбрался на воздух, не забыв еще раз въехать головой в низкую притолоку.

На фоне рассыпного небосвода в практически бесшумном танце парили босорки. Много босорок. Одна за другой они камнем падали к домам, где мирно дремала деревня.

Прежде чем Крес успел закричать и переполошить всех вокруг, в отдалении протяжно пропел горн. Потом еще один. И еще. И вот уже тихая ночь разбилась вдребезги неистовым пением, предвещающим кровавую сечу.

Что-то толкнуло Креса в спину, и он упал на колени. На пороге стоял Муса: растрепанный, злой и голый по пояс. Он сжимал в руке саблю, горящую серебром в свете луны. Другой рукой он поднимал белоснежный костяной горн. Его протяжный мощный голос присоединился к боевому кличу.

Муса скрылся в доме и, когда Крес с проклятиями смог таки подняться на ноги, снова вылетел наружу, блестя кольчугой и закидывая на плечо круглый щит. Одним прыжком он перелетел через забор и утонул в ночи. Там, где уже гремело железо.

– Забыл, кхамер дери тебя! – выскочил наружу дед, размахивая луком, но Мусы уже след простыл.

Из-за его спины выглянуло бледное лицо Киши. Псоглавка сжимала рогатину и беззвучно шептала молитвы, с трудом сдерживая детишек, которые страсть как хотели посмотреть, как их папа будет отрубать головы летающим крысам.

– Сидеть, щенята! – гаркнул на них дед, состроив страшную рожу. – Идите в дом и чтоб ни звука!

Киша кивнула, оставила рогатину и скрылась с детьми в доме. Больше всех был недоволен Васса, который уже приготовил свой наточенный кинжал.

– Чего ты? – шикнул дед на его недовольный возглас. – Мамку защищать, кто будет?

Дверь закрылась, изнутри раздался отчаянный детский плач.

– Умеешь этим управляться, хорек? – спросил дед, протягивая ему лук с пучком стрел в колчане. Крес кивнул и принял оружие, хотя и сомневался в своей сноровке. В Альбии уже давненько пользовались пищалями да арбалетами, с луками ходили разве что чудаки и оригиналы из числа абелей. Но выбирать не приходилось – приходилось учиться на ходу.

С молодецкой прытью дед потрусил по мосту, потрясая рогатиной в единственной руке. Крес следом, лихорадочно соображая как бы не навернуться вниз с досок, болтающихся из стороны в сторону, и не выпустить оружие. Деревня была скрыта тенями, но больше огней разгорались в темноте, потягивало паленым. Все больше доносилось яростных кличей, звона металла и ядовитых визгов босорок. Крес на бегу задрал голову – твари нарезали круги вокруг рефов, парили высоко в небе и срывались вниз, выпуская когти. Большинство чудовищ стягивалось к Сердце-дому, затерявшемуся глубоко в ветвях Священного древа.

Они с дедом покрыли несколько переходов и подбежали к мосту, где кипела драка. Одна босорка кренила толстую ветку, яростно шипя на нескольких псоглавцев, обступивших тварь со всех сторон. Крик погонщика затихал где-то внизу.

– Огня, огня, – кричал дед, подбегая к защитникам. – Чего вы в нее своими херами тыкаете? Пугайте ее огнем, сама улетит, сука!

Огненные дорожки стекались к местам, где вспыхивала одна схватка за другой. Запахло дымом, паленым мясом и потом – рок’хи решили на завтрак зажарить немного крысятинки.

Крес приладил стрелу и натянул тугую тетиву до уха. По телу прошла судорога – плечи еще не были готовы к такой нагрузке. Навести стелу на оскалившуюся морду не составило никакого труда...

Стрела свистнула, лишь потревожив волосы на загривке босорки. Крес сплюнул со злости, потянулся за новой стрелой. Но босорка уже вспорхнула с ветки и ринулась на защитников, ощерив зубастую пасть. Чудовище врезалось в ряды псоглавец, получила копьем в бок, но успела зацепить воина когтями и подмять его под себя черной, волосатой лапой. Желтые зубы уже подобрались оторвать голову вопящему рок'хи, как в морду прилетела рогатина. Чудовище взвыло мучительно и коротко.

Острие пробило ей глазницу и ушло глубоко череп. Ослепленная страшной болью, босорка попыталась рвануть в воздух, но крылья запутались в ветках, и она грохнулась обратно на деревянную площадку.

Рок’хи взорвались победным кличем, глядя как босорка мучительно испускает дух. Двое псоглавцев подбежали оттаскивать в сторону менее удачливого товарища. Жизнь воину спасла вовремя надетая кольчуга.

– Есть еще силушки! – подбежал дед вытаскивать свою рогатину. Босорка дергалась в предсмертных конвульсиях и затихла, когда старик ударил ее еще дважды.

Тут сзади рванул порыв ветра. Крес обернулся, и его душа чуть не выпрыгнула вон при виде еще одного чудища, пикирующего с неба. Рядом встал рок’хи с длинным копьем, устремленным в пузо твари. Погонщик, заметив опасность, еле успел натянуть поводья и уберечь босорку от тяжелого увечья. Кожаное крыло хлестануло плетью, и тварь устремилась в небо, проломив потолок веток.

– Нужен огонь! – кричал дед, размахивая рогатиной. – Огонь, еть вашу ж мать!

Отряд рок’хи пополнялся. Ощетинившись копьями и отплевываясь стрелами, защитники деревни стягивались к Священному рефу, где гремели крики, свистели стрелы и лилась черная кровь. Побитые, израненные, визжащие от боли босорки сыпались, словно яблоки. Крес пустил еще одну стрелу и на этот раз почти попал босорке в грудь, но та, неожиданно взбрыкнув, пропустила стальной наконечник между лап и улетела обратно в небо.

– Эй, ты стрелок! – крикнули ему в самое ухо. – Ты им в лапы целься – побольней будет. В груди у них кость такая, что топором не пробьешь!

Не успел он закончить, как одна из тварей зависла прямо над их компанией. Погонщик свесился с седла, держа в руках перевязь с черным искрящимся шаром – раскрутил и метнул прямо в круг псоглавцев. Половина, мигом смекнув, что дело дурно пахнет, рванулась в разные стороны. Другая половина была занята тем, что усиленно работала копьями и не заметила шипящей смерти.

Прогремевший взрыв больше напугал дикарей, чем реально навредил, но начало к наступлению было положено. Погонщики пришпорили своих питомцев и рванули на ошарашенных рок’хи, пытаясь порвать их как мокрую тряпку. Псоглавцы пытались сбиться в новый отряд, но их довольно быстро разбили на мелкие группы и начали убивать – одного за другим. Самые невезучие полетели вниз с дикими криками.

Крес прижался к стволу, пытаясь нащупать еще одну стрелу, но пальцы плохо слушались. Тут что-то зашелестело над головой, и он увидел, как на него несется тот самый метатель бомб с длинной глефой наперевес. Крес, не мешкая ни мгновения, натянул тетиву и пустил стрелу. Босорка взвыла, когда наконечник ужалил ее в шею. На мгновение тварь зависла в воздухе, пытаясь зубами вырвать стрелу, но погонщик умело направил ее ярость на Креса. Босорка рыкнула, дернулась и, оттолкнувшись от ствола, продолжила атаку. Крес принялся лихорадочно натягивать тетиву, но босорка была уже на расстоянии удара.

Он не понял, что произошло, но босорка вместо того, чтобы вцепиться зубами врагу в голову, взмахнула крыльями и унеслась вверх, оставив после себя только ворох листьев и ошметки веток. Продрав глаза, Крес увидел беснующуюся тварь с пятью стрелами в животе. Босорка взмыла в небо, крича длинно и протяжно, путаясь в ветвях и сражаясь со своим погонщиком, который нещадно лупил ее по бокам плетью.

На сцену выступила другая группа псоглавцев, разрисованных черными татуировками. Впереди напирали копейщики, с ветвей рефов свисали стрелки, осыпая стрелами погонщиков, которым не повезло задержаться на одном месте дольше одного удара сердца. Псоглавцы сжимали в руках жерди с пылающими концами и усердно угощали ими чудовищ в слюнявые морды. Крес пополз на коленях по мостку, вскочил и побежал к защитникам, молясь, чтобы не дай Сеншес не загреметь в пропасть. Новоприбывшие отогнали босорок, забрав на тот свет двух тварей. Больше всех отличился огромный татуированный воин с массивными усами и выбритым подбородком, размахивающий над головой двуручным топором. Псоглавец с разбегу налетел на босорку и одним ударом раскроил той череп. Следующим, смертельным, ударом он угостил уже седока. Пока усач вырывал лезвие из погонщика, псоглавец за его спиной метнул копье и с налета вышиб другого погонщика из седла, который тщетно пытался продырявить великана копьем. Трое других подлезли осиротевшей босорке под крыло и насадили тварь на колья. Чудовище взвыло и, подрагивая конечностями, прыгнуло, метя в небо, но ударилось о собратьев, которым не повезло оказаться на пути обезумевшей от боли твари. Босорка беспомощно махала изранеными крыльями, пыталась подняться выше, но только била когтями по головам погонщиков. Крес к этому времени уже находился среди лучников, которые методично опустошали свои колчаны. Он не заставил себя долго упрашивать и пустил стрелу погонщику в грудь. Тот смешно замахал руками и тихо рухнул в пропасть.

Муса бился наравне с остальными – его сабля сверкала серебряным полумесяцем, залитым кровью. Поражая босорок, псоглавцы стягивались вокруг Священного рефа. В ход пошли сети, силки и крюки, которыми псоглавцы спутывали крылья кровожадным созданиям, забрасывали их стрелами, жгли огнем, протыкали копьями.

Осознав, что сила на стороне псоглавцев, погонщики попытались спастись, бросив босорок в небо, но было слишком поздно. Копья поразили чудовищ в бока и головы, перебили крылья. Босорки визжали, обливаясь кровью, а поток стрел все не утихал.

Громогласно раздался еще один взрыв – с визгом обрушился один из мостов, рок’хи задрожали, глядя как десятеро псоглавцев летят вниз, беспомощно размахивая руками. Бомба разорвалась и среди копейщиков Мусы, которые сдерживали сразу трех босорок, но только навредила своим. Испуганные грохотом, босорки пришли в состояние неистовства. Одна бросилась в сторону, выбивая седока из седла и унося лапы подальше от схватки. Муса с окровавленным лицом заорал во всю глотку – ударил оглушенную босорку в челюсть копьем. Взбесившаяся тварь махнула лапой, древко треснуло. Увернувшись от другой лапы, Муса отбросил бесполезное оружие, поднял саблю и полоснул чудовище по шее. Пара псоглавцев окружила босорку с двух сторон и принялась наносить удар за ударом. Взбешенная тварь заметалась – пена проступила на ее окровавленных губах – и вместо того, чтобы сигануть на выставленные копья и забрать с собой парочку врагов, босорка бросилась на ближайшего сородича и вцепилась тому зубами в голову. В следующее мгновение обе босорки рухнули вниз, сплетясь словно две кровожадные змеи.

Большая часть погонщиков еще парили в воздухе, пытаясь выцепить одиноких псоглавцев, но быстро бросили бесполезное занятие, предпочтя подняться повыше и угостить врагов новыми бомбами. Дикари привычно разбегались, огрызаясь стальным дождем с мостов и ветвей. Они замерли в ожидании, что вот-вот враг предпримет новую попытку обрушиться с неба, но последние бомбы погонщики потратили, подпалив пару крыш, и погнали своих питомцев прочь – зализывать раны.

За собой они оставили столбы черного дыма, усталость и крики, где ненависть мешалась с ликованием.

Защитники, не тратя времени понапрасну, пустилась на подмогу защитникам Сердце-дома, но уже у подножия Священного рефа остановились как вкопанные, провожая взглядом израненную босорку, выбравшуюся из чудовищной сечи. В груди твари торчало с полдесятка стрел, а всадник лупил ее плеткой, вгоняя шпоры в кровоточащие бока. Босорка тяжело взмахнула порубленными крыльями и понеслась через черный дым, разламывая на ходу ветви. Тут какой-то меткий стрелок пустил стрелу и удачно попал босорке в пасть, заставив чудовище перевернуться прямо на лету. Погонщик не удержался в седле, соскользнул вниз – в головокружительную пропасть. И хлопнуться бы ему к подножию деревьев, но нога удачно запуталась в стремени, задержав бедолагу в воздухе вниз головой. Псоглавцы захохотали, наблюдая как погонщик забавно дергает конечностями и страшно вопит, пока босорка уносила хозяина все дальше, с каждым мгновением снижаясь и ударяясь о ветки.

Пока все радостно улюлюкали, двое псоглавцев бросились следом за босоркой, рассчитывая взять погонщика живьем.

Крес не стал дожидаться конца представления, пересек памятный мост, откуда его прогнали с позором, и оказался у подножья Священного рефа. Сердце трепыхалось в груди как бешеное.

Внизу еще трепыхались чудовища, истерзанные стрелами. Наверху ветви с мостами исходили огнями, блестели сталью, белели костью – яблоку было негде упасть от лучников и копейщиков. Крес поднимался по ступеням Священного рефа, продираясь среди защитников Сердце-дома, ловя на себе заинтересованные взгляды, но ни один из псоглавцев не попытался остановить чужака. Все видели, на чьей стороне сражался этот странный, белый человек, как и все рок'хи покрытый копотью, потом и черной кровью. Крес свободно, пролет за пролетом, поднимался по, казалось, бесконечной лестнице – все выше, задыхаясь от усталости и боли в боку, но он не давал себе и мгновения отдыха. Потом. Все потом. Сейчас...

Плотные ветви сошлись над его головой, скрыли задымленную деревню, слизали пляску огня. Дальше и дальше, выше, и вот, когда его силы были уже на исходе, впереди загорелось чистое, звездное небо.

Сердце-дом был массивным, просторным срубом, оплетенным венцом ветвей, образуя что-то вроде плетеного венка. Стоило только Кресу поднять глаза к скошенной крыше, где возвышались какие-то камни, словно там располагалось капище, как глазам его попалась фигура, завернутая в белую шкуру. Ее глаза горели алым огнем, губы краснели от крови, зубы белели во рту, раскрытом в безмолвном крике. Она смотрела на небо, расправив руки в стороны. Ветер подхватывал ее облаченье, словно невесомую тунику.

Ада. Никто другой.

Отбросив сомнения и страх, Крес взбежал по ступеням крыльца к приглашающе открытым дверям, прошел полутемные сени и ступил в широкий, просторный зал с жарко пылающим каменным очагом. От него шла иссушающая духота, но не меньше парило от разгоряченных псоглавцев.

Среди личин и высоких шлемов рок’хи возвышался Халса, облаченный в сверкающую чешую. Гостя д’ахгер увидел в тот миг, как его нога переступила порог Сердце-дома. Шаг, другой – к лестнице на крышу, но ближе Кресу не дала подойти памятная здоровенная псина, спускающаяся по мокрым, окровавленным ступеням. Морда, измазанная липкой кровью, ощерилась, обещая вцепиться Крес в глотку. Он застыл, не спуская взгляда с этого огромного животного. Даже волк показался бы мелковат по сравнению с этой собакой.

Присевший на ступени Халса остудил подозрительность своего питомца, опустив тому на голову волосатую лапищу.

– Тебе нечем заняться чужеземец? – ухмыльнулся д'ахгер, но как-то устало и беззлобно, почесывая друга за ухом.

Крес сделал еще пару осторожных шагов, не сводя взгляда с собаки. Та ответила ему взаимностью – вперилась в него немигающими хищными глазами и слизывала кровь с липкой морды.

– Я только что закончил, – сказал Крес. – И теперь…

– Нет, ты не закончил, – покачал головой Халса. – Ночь только начинается.

Его словам вторил одинокий крик то ли умирающей босорки, то ли одного из десятков раненых рок'хи.

– Ты знаешь, зачем я здесь, – сказал Крес, глядя Халсе прямо в глаза. Фигура на крыше. Он должен...

– Знаю, но помочь тебе ничем не могу, – ответил ему Халса. – Время ты выбрал неудачное. У меня сейчас достаточно дел и без тебя. Умирают мои люди, пожары и раны – на мне самом их десяток, а ты стоишь здесь и хочешь свести какие-то свои личные счеты?!

– У тебя есть кое-что, что принадлежит мне, – упорствовал Крес. Он должен подняться на крышу. К Аде.

Но собака была против. Она ждала только намека. Только свиста своего хозяина, чтобы погрузить клыки Кресу в горло.

– Тебе? – еще раз ухмыльнулся Халса в седые усы. – Даже я себе такого не позволяю в ее присутствии. Она вольная женщина. Идет куда захочет.

И ни слова не говоря, старик гордо прошествовал мимо Креса.

– Где она, Халса? – крикнул Крес ему в спину.

– Она с д'ахами, – откликнулся старый д’ахгер, направляясь к выходу. – Она всегда с ними.

Следом за ним затрусила и псина. Тварь стрельнула красными плотоядными зенками в Креса – пробрала до самого сердца. И скрылась за дверью.

Крес хотел побежать по ступеням, но кто-то с силой схватил его за предплечье. Ему было подумалось, что чудом выжившая босорка решила полакомиться его мясцом – такой силы была хватка.

Но это был Муса, однако от этого было не легче. Видок у псоглавца был такой, словно ему бы и самому не прочь вцепиться в Крысолова зубами.

– Пусти, – процедил Крес сквозь сжатые челюсти.

– Я говорил тебе, что ты пойдешь, когда я скажу, – выпалил Муса, не разжимая пальцев. – Ну что, чего добился?

– Я должен… – упорствовал Крес, стараясь вырвать руку, но Муса был неумолим. На крышу! На крышу!

– Д’ханка – вольная птица, – пыхтел рок’хи ему в ухо. – И нам не до твоих капризов! Не видишь что вокруг творится?! Хочешь – иди, может, найдешь ее по запаху.

Крес таки вырвал руку и бросился по ступеням, в глубине души понимая, что опоздал.

Так оно и было. Крыша была пуста. Он нашел одни звезды. Их было вдоволь. Выбирай любую.

* * *

Во дворе Сердце-дома воины носились туда-сюда, переносили раненных, часовые на ветвях высматривали врагов над верхушками рефов. Халса со своей зверюгой как в воду канул.

– Посторонись, здоровяк! – раздалось сзади. Крес пропустил носилки со стонущим псоглавцем. За ним стелилась кровавая дорожка.

– Твои проблемы как раз вовремя! – проворчал Муса, сбегая вслед за ним по ступенькам крыльца. – Ты сам как, живой?

Крес непонимающе уставился в его заплывшее лицо. У Мусы на скуле алел обильный кровоподтек, со лба натекал пот вперемешку с кровью. Несмотря на кольчугу и многолетнюю сноровку, его неплохо отделали и передвигался Муса, немного подволакивая ногу. Сам Крес не чувствовал никаких неудобств, словно и было его в центре страшной битвы. Недоуменно осмотрев руки и ноги, он заключил, что вышел из боя невредимым. По крайней мере, ему хотелось на это надеяться.

Рядом пронесли очередного окровавленного рок’хи. Но он не стонал – голова воина была наполовину оторвана от туловища, держась на полоске кожи.

– Везет тебе, Крысолов, – сплюнул Муса, устало опускаясь на ступени. – Несказанно везет.

Глава XXX. Правда Леса

– Сеншес… – шептала Викта себе под нос, обмывая плачущего малыша в воде. – Что же я натворила, Сеншес.

Потом завернула его обратно в пеленки, который неплохо было бы постирать, да негде. Небо затянули серые тучи, снег валил и валил, прогибал плотную сеть ветвей, устилал землю слой за слоем, а ребенок все не успокаивался, хотя с того момента, как Викта вырыла его из-под земли, прошло уже довольно много времени. Должно быть, скоро полдень.

Она его прекрасно понимала. Сама сейчас бы упала на землю и с удовольствием завыла бы в голос.

Голова раскалывалась от этого непрекращающегося писка. Было ощущение, что внутри малыша завели какую-то машинку, которая не остановится, пока не выйдет весь заряд. Но тот почему-то все не кончался, и малыш, ненадолго переведя дух, снова заливался неутомимым ором.

– Может быть, тебя покормить?.. – предположила Викта, с сомнением поглядывая на свою похудевшую сумку. Чего у нее осталось? Два кусочка солонины, пара ломтиков черствого хлеба? Сомнительно, что маленький желудочек малыша вообще приспособлен для чего-то тверже манной каши. Воды она набрала из ручья, немного подогрев во рту, но вряд ли и этого то, что нужно подрастающему организму.

– Молоко, конечно же, – шикала Викта на себя, прижимая к себе голосящий кулек. Вот только где его взять это молоко? Явно не из ее куцых холмиков под одеждой.

Прошла ночь, вовсю шагал день, уже грозясь сумерками, а борьба с малышом не кончалась. В отчаянии нитсири даже попробовала засунуть его под рубашку и сунуть в рот «соску», но тот, пожевав ее сосок, быстро распознал жестокий обман, снова раскрыл беззубый ротик и затянул свою раздражающую песню.

«О, Сеншес! – чуть ли не рыдала Викта вместе с ним, пробираясь через глубокие сугробы, обкалываясь о колючие кусты. – Ну как же мне не везет!»

Ничего не оставалось, кроме как искать его родных. В Лесу и для одинокого путника каждый день – риск и испытание. А с полугодовалым змеенышем, ревущим на всю округу, и того хуже.

Вокруг возвышались заснеженные безмолвные дебри. Белые шапки то и дело раскачивались в такт порывам ледяного ветра, сбрасывая толщи снега на голову нитсири, не забывая и малыша, от чего тот заливался с новой силой.

«Сейчас сюда весь лес сбежится, – думала Викта с какой-то жестокой иронией. – Сходите посмотреть на дуру».

Или можно позвать своего бывшего спутника – извиниться и предложить ему позавтракать?

Она не могла не признать, что это было бы наилучшим выходом. Викта всерьез раздумывала бросить ребенка в снег и позвать приятеля. Кхамер наверняка ползает где-то поблизости, наблюдает, хрустит клыками и пухнет от голода. И каждый удар сердца, когда малыш заливался все неуемней и неуемней, ее суровое желание крепло. Но она отбрасывала его, шагая в ту сторону, где скрылась процессия.

Одно успокаивало нитсири: следы дикарей тянулись широкой проторенной тропой, но и та с каждым пройденным шагом становилась все менее заметной – помогал снегопад. Если Викта не поторопится, то рискует никогда не выйти на их поселение, и что тогда? Слоняться по колено в снегу, пока она не упадет он изнеможения? Тогда придется либо съесть этот визжащий комочек, либо самой погибнуть от голода.

«А ведь в нем столько горячей крови, – хихикала внутри злобная смешинка. – Подвесь его на дерево, чик по горлышку и подставляй ладошки с камешком на донышке. Это твой единственный шанс выжить и найти своего брата!» – закончила она почему-то голосом кхамера.

Викта поежилась и оглянулась. За ней никого кроме молчаливого леса. Под слоем снега чаща выглядела на удивление мирно и даже живописно, как на картинке. Сюда бы парочку художников, чтобы они запечатлели этот момент. Будет Викта в старости сидеть, любоваться зимними пейзажами и вспоминать, как когда-то тащилась через сугробы по Дикой Тайге с визжащим псоглавцем на руках и мечтала сломать тому шейку, как когда-то сломала шейку котенку. На что ты решилась, старушка, не помнишь?

Старушка не помнила. Старушка старалась выжить, и не вам ее судить, сопляки.

Ну, так что, малыш, поможешь тете не сдохнуть от холода и голода?

Ну, что, малыш… Малыш…

Он не ответил. Он устал плакать и заснул, прижавшись к ее хилой груди. Викта остановилась, белые завалы поднимались выше колен. Ребеночек был мягкий и теплый, весь розовый от натуги, но сейчас выглядел даже симпатично, хотя в нем и угадывались черты псоглавца – какой-то низкий лобик, расплющенный нос и беленький пух на голове. Зачем он ей?

Малыш… такой маленький.

Он ничего не услышит. Ничего не почувствует. Сталь продолжала колоть ее бедро при каждом шаге – звала не забывать свою старую подругу, которую следовало использовать по назначению. Проще простого – как с тем котенком. Чик, и все…

Холодный металл прожигал ее ногу, требовал решиться. Ниже колен нитсири мало что чувствовала – ее обувь не была приспособлена для постоянных хождений по колено в снегу.

«Слишком холодно, – стучала зубами Викта, срываясь в дорогу. – Слишком холодно…»

Ведь она думает об этом всю дорогу. С того самого момента, когда кхамер скрылся под землей и оставил нитсири одну-одинешеньку с пищащим моторчиком на руках. Тогда еще не столь отчетливо, но Викта осознавала, что ей придется сделать. Но отчего-то все же пошла по следам родителей малыша, и продолжает идти даже сейчас, когда след впереди еле угадывается. Отчего-то же она обмыла в ручье его худое тельце после того, как теплая вонючая жидкость потекла по ее рукам. Долго шла, постанывая от забористого запаха, пока, наконец, не услышала шелест воды. Зачем она это сделала, ведь это было так глупо? Терпела, вымывала из его дырочки всю гадость. «Это мальчик», – зачем-то отметила нитсири и залилась краской. Пипка была мелкой и алой, торчала смешно и нелепо. Она никогда не видела мужской пипки – и вот, на тебе!

Главным для Викты было спасти единственного дорогого ей человека, а не спасать песьих детей, будущее которых и так печально. Либо быстрая смерть в зубах землероек-людоедов, либо звериная жизнь, лет через десять-двадцать, не больше. А нитсири должна выжить. И Сарет должен выжить. Их обоих ждет великое и прекрасное будущее в Альбии. А эти…

«Сеншес, ведь его родители мне голову открутят, если узнают, что я притащила его обратно, – рыдал в голове рассудок. – Ты хочешь сказать, что они принесли ребенка в лес и закопали для того, чтобы какая-то пришлая девка выкопала его и притащила им обратно в подоле?»

Ругаясь сама с собой, Викта брела и брела дальше.

Кто она? Кто эта неизвестная женщина, которой она несет ее отвергнутое чадо? Та, лица которой Викта так и не смогла разглядеть. Полная фигура под балахоном, которая опускала сверток в яму, и которую тащили на себе другие выродки. Ее руки дрожали, – нитсири это запомнила, – а голос срывался, когда она держала сверток. Но псоглавка упорно продолжала выть в унисон вместе со всеми. Викта не могла представить, что творилось у той в душе, когда псоглавка своими руками опускала своего живого и дышащего сына в могилу. Опускала кроху, которую несколько месяцев назад сама и породила на свет. И что могли чувствовать те псоглавцы, которые засыпали яму землей – а в их ушах звучал и звучал детский плач. Не от того ли они орали так громко – чтобы не слышать этого крика? И пели без устали, когда уходили в лес, будили своих богов барабанным боем.

Или же нитсири просто ищет их из любопытства? Интересно поглядеть на дикарей, которые ради выживания отдают собственных детей на съедение монстрам? Они же рок’хи, выродки, дикари, дикие дети Дикой Тайги. Они живут как животные и то, что она сейчас тащила с собой чуть ли не насильно, такой же урод, который, получи он шанс выжить и окрепнуть, сам понесет собственного сына на заклание. Ведь так написано в Правде Леса.

На что она рассчитывала? Что ее погладят по головке и дадут миску супа?

Викта шла и шла, а снег сыпался валом. Вскоре дорожка следов впереди потонула в белой круговерти.

* * *

Последние капли крови, которые Викта собрала с тела малыша еще утром, лежали где-то на самом донышке слабеющего камешка. Дабы согреть себя и ребенка, она забрала из него слишком много. Еще чуть-чуть и колодец покажет дно. Нитсири буквально ощущала в ушах грохот ведра о землю.

Она шагала весь день, брела половину ночи, но так и не нашла ни единого признака поселения псоглавцев. Следы давно стали частью белого полотна, вслед им снежной пеленой смыло и ускользающую надежду. В голове билась мыслишка – а может, дикарей не было вовсе? Может, Викте привиделась эта процессия и зловещий ритуал? Малыш продолжал хрипло попискивать, всячески доказывая, что уж он-то вполне настоящий. Если ребенок переживет эту зловещую игру и увидит рассвет, это будет чудом.

Ночь нитсири почти не смыкала глаз. Когда ребенок замолчал и провалился в нездоровый, тихий сон, она все ворочалась и думала, как быть дальше. Чего таить греха, Сеншес, она окончательно пропала в Тайге. И подняться из сугроба, вырытого задубевшими крючьями, в которые обратились ее кисти, будет только жалкой попыткой оттянуть неизбежное.

Чего греха таить, ведь оставить ребенка замерзать в снегу, «выпить» его кровь камнем и продолжить путь в гордом одиночестве – было бы тоже жалкой попыткой оттянуть неизбежное. Ни проводника, ни дороги, ни плана, ни надежд на спасение у нее не было и в помине.

Даже если нитсири найдет его родителей и протянет им чудом спасшийся комочек родной плоти, разве выродки протянут ей лапу в ответ? Смешно. Нитсири не посмеет подойти к их поселению и на расстояние полета стрелы. Слишком страшно получить не руку, а стрелу промеж глаз.

Тогда зачем…

Над головой выла настоящая, неутомимая вьюга. Казалось, все местные божки, разозленные попранием священного Закона, спустились на землю и пытаются нащупать преступницу ледяными пальцами. Скребут и скребут по сугробам, а ветер поет по ней погребальную песнь.

Не это ли та пресловутая Правда Леса, о которой говорил кхамер? Справедливое возмездие за страшное преступление, в котором Викта каялась каждый удар сердца, пока брела и брела, разбивая белые завалы, не в силах остановиться.

Она открыла глаза. Снаружи ее берлоги не было ничего, кроме темноты и кружащихся снежинок. Казалось, вытащи она сейчас руку наружу, ее отморозит и вырвет с корнем, чтобы унести в эту безжалостную черноту, где ее поглотит чрево одного из тех отвратительных созданий, которыми полнится самые глухие места. А что если она вытащит на простор малыша? Удовлетворятся ли духи этим подношением?..

Ветер выл, протяжно и злобно. Он бичевал лес замораживающим дыханием, не оставляя за собой ничего, кроме пурги. Викта зажмурилась, но все равно видела, как деревья выдирает с корнем и тащит куда-то за горизонт. А на их месте раскидывается обширная ледяная пустыня, скованная вечным морозом и тьмой. Кто будет ходить по ней? Безмолвные сгорбленные создания, ищущие ту, из-за которой мир стал таким. И они не остановятся, пока не перероют каждую пядь этой обезображенной земли. Пока не зароются в каждый сугроб и в каждую яму, и не выгребут ее своими длинными, ледяными ногтями…

Ребенок проснулся и вырвал ее из пучины кошмара. Викта лежала, обливаясь холодным потом – слушая, слушая рев ветра снаружи, боясь уловить в нем отзвуки голосов, которые звали ее вернуться в мертвую пустошь, где место только проклятым. Во сне они спускались с неба – длинные, бледные создания с черными глазами.

И еще одна была среди них. Кто именно, Викта забыла.

…

Комочек в клетке из ее рук и одежд. Воробышек требовал внимания. Он застонал и заворочался под ней, пытаясь нащупать что-то. Какой же он был горячий. Викта сама не зная зачем, нащупала в темноте его лоб – тот буквально пылал жаром.

«Здесь ты ничего не найдешь, кроме ветра и снега, малыш, – подумала нитсири. – Проваливайся обратно в свой сладкий детский сон. Лучше тебе вовсе не выбираться оттуда. Незачем».

Но малыш был упорным. Он копался в своем маленьком тесном мире. Ей стало щекотно. Он дышал на нитсири своим молочным дыханием, касался пальчиками ее глаз и губ. Снова и снова пробовал и пищал, хватая ее одежду и тьму вокруг них. Искал вокруг себя кого-то, но находил только Викту. И горько заплакал, когда не нашел.

Впервые нитсири стало спокойнее, когда она услышала его голос. Он поглотил безумие, что творилось снаружи, разбил страхи, что копались внутри. Мальчик плакал недолго – быстро устал и затих. Ведь на его зов так и не пришел тот, кого он так желал позвать.

В каком-то смысле нитсири хорошо понимала малыша. Ей тоже очень часто не хватало ее. Хоть Викта никогда не знала кого именно.

Глава XXXI. Мясо, мясо, мясо

Всю оставшуюся ночь рок’хи потратили, чтобы забить оставшихся босорок и потушить горящие избы. Таковых оказалось на удивление немного – похоже, цель нападения было не сжечь деревню дотла, как угрожала Мерай. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, зачем они прилетали. Вернее – за кем.

Крес отправился с Мусой и еще десятком рок’хи помогать разбирать завалы. Разогнули спины они только, когда на горизонте забрезжил рассвет. От иных избы остались только почерневшие головешки. По счастью огонь не перекинулся на дерево – тогда им было бы несдобровать. Повсюду Крес видел одну картину: трупы, следы огня, но ни одного кричащего от отчаяния погорельца. Даже перемазанные в копоти ребятишки, как могли, помогали взрослым.

Прошедшие недели, заполненные охотой и тяжелым хозяйством, были для рок’хи лишь отдохновением перед настоящей работой – отбивать нападение и восстанавливать разрушенное. Трудно сказать, когда они закончили, ведь псоглавцы не заканчивали в принципе. Всегда был дом, который нужно выстроить заново, всегда было кого хоронить, чьи раны лечить, а горе утешать.

Крес работал вместе со всеми до самого вечера, не обращая внимания на ломоту и смертельную усталость. Когда, наконец, он нашел момент, чтобы опустить зад наземь, так и не поднялся на ноги. Псоглавцы шли дальше, а Крес так и остался на месте – не удавалось хваленому Крысолову разогнуть спину, чтобы вернуться к общему делу.

До домика Мусы он добирался в сумерках, особо не включая голову – шел наитию. Не в силах даже коснуться веревки, не говоря уже о том, чтобы подняться к крыльцу избы, которой повезло остаться целым, он прислонился к стволу и сполз на землю. Усталость накрыла его тяжелым покрывалом, более не намереваясь отпускать. Ада… Где она? Ради чего ему вообще подниматься в этот дом? За день он обошел практически всю деревню – с края до края – и не увидел ничего, кроме смерти и тяжелого труда. Ада как в воду канула.

Как там выразился Халса? Она с д’ахами. В каком смысле с д’ахами?.. – скрипел он зубами, пытаясь взять себя в руки. Она всегда с ними. Зараза. Старый хитрый черт. И почему он не убил его прямо там? Пусть бы его порвала на части та псина, но нанести смертельный удар он всяко смог бы. Слабак.

– Чего висишь как куль, кровопийца, дел нет? – услышал он над собой голос Киши. День и не торопился заканчиваться.

Псоглавка сидела на площадке, свесив загорелые ноги вниз. На него глядела лукавым взглядом своих огромных зеленых глаз.

– Пошли, поможешь мне крышу чинить, – махнула она мускулистой рукой. – Дети притащат крысятины на ужин. Я слышала, что вы там этих тварей много нащелкали!

Крес поднялся – в коленях что-то неприятно хрустнуло – и схватился за спущенную веревку. Подтянулся – еще один хруст – вставил ногу в петлю и принялся затаскивать себя все выше и выше.

На крыше дома уже сидел Тень и укладывал пучки соломы.

– Они и сюда наведались? – спросил Крес, облокачиваясь о крыльцо. На большее сил не осталось.

– Сама справилась, – свернула мелкими, острыми зубками Киша. – Ты присоединяйся, но сначала опорожни ведерко, будь другом? Пока еще видим друг друга, надо сделать, что успеем. Муса нам не поможет – некогда. Дед лежит в доме с пробитой головушкой. Даже не знаю: выживет, не выживет, бедный… Такая беда, а мужика дома нет. Надеюсь, ты-то не очень устал?

В ответ Крес чуть не разрыдался, но, не проронив ни слова, подхватил смердящее ведерко. Тащить пришлось не очень далеко, так как отхожее место находилось в двух шагах – за домом. Задержав дыхание, Крес поплелся к сливному отверстию, и выплеснул коричневую жижу вниз. К его удивлению из дыры посыпался поток ругательств. На альбийском.

– Это наш новый шава, – объяснила Киша. – Если какать хочешь – не стесняйся. Пусть знает, кто он теперь есть, выродок крысиный! Я ему еще язык вырву вечером, а то болтает много. И пальчики подрежу, чтоб не убег.

Только теперь Крес заметил, что в отверстие для слива уходит веревка. Он подошел ближе и посмотрел в дырку. Над пропастью вниз головой висел ругающийся, связанный человек, полностью с макушки до пяток измазанный фекалиями. Он легонько раскачивался на ветерке, скулил и звал на помощь.

– Может быть, яйца тоже отрежу, – промурлыкала Киша, прикалывая косу к макушке, чтоб не мешала. – Говорят, жареные яички полезны и даруют мужскую силу. Ты знал?

* * *

Солнце пропадало с глаз, лес погрузился в тревожную темень. Пели полуночные птицы, звенели и шуршали сверчки и прочая живность. Грохотали барабаны и звенели голоса. Зажигались костры.

Как и все, что делалось в общине, ритуальное сожжение останков предвещало служение д’ахам. Рок’хи, облаченные в цветастые одежды и разрисованные личины, ходили вокруг огромного ложа из деревянных прутьев, на котором распростерлись ряды мертвых тел, рисовали на белесых неживых лбах сложные символы. У кого не было лбов, рисовали там, где придется. В черное небо летели молитвы, били барабаны.

Собравшиеся родичи и друзья хранили молчание. Стояли шагов за сто, не мешая совершавшимуся таинству. Все, кто хотел попрощаться, давным-давно попрощались.

Наконец все было готово для препровождения мужей и женщин к д’ахам, и псоглавцы в личинах, один за другим, стали покидать место сожжения. Остался только один рок’хи в объемном меховом плаще, украшенном перьями, золотыми и костяными подвесками. Его лицо скрывала ритуальная резная маска, в руках пылал факел. Ощутимо прихрамывая, рок’хи шествовал между телами павших и под свою похоронную песнь подносил факел к ногам и голове каждого усопшего.

Медленно занимались костры, но, наконец, пламя омыло собой всех мертвецов. Затрещало дерево, и жирный дымный палец ушел подпирать небеса, унося за собой души героев прямо в объятья д’ахов.

Пламя громадного погребального костра освещало лица сотен женщин и мужчин рок’хи. Народ давил слезы, в полголоса шептал молитву, с замиранием сердца глядел на храбрецов, покидающих эту землю. Потом затянули песню. Все как один, понесли громко, тяжело и пугающе. Лес затрепетал от их голосов, разрывающих темноту. Потом псоглавцы, повинуясь какой-то единой воле, без разговоров вытянулись в несколько цепей и пошли вокруг громадного костра, взявшись за руки, одним огромным поющим хороводом.

По небу понеслись мерцающие дороги из звезд. За собой славные воины оставляли только дикий смрад горящей плоти. В отличие от псоглавцев, которые глядели в костер, как завороженные, Крес не мог долго выдерживать гнусный дух погребального костра, так что он быстро ретировался.

– Эй, кровопийца! Ты куда?!.. – слабо прилетело ему в спину, но он зашел уже слишком глубоко, чтобы откликаться.

Чего-чего, но выдержки рок’хи не занимать. Они продолжали стоять там, взявшись за руки, и кричать свои погребальные песнопения, чтобы мертвым было легче ступать по небесной дорожке.

Запах горящей плоти не отпускал, так что Крес прибавил шагу, но не успел он пройти и десятка шагов, как рухнул на колени и проблевался. Та небольшая крепость, что осталась в коленях растаяла, как дым, и не было сил даже подняться. Да и был ли в этом смысл? Он был противен даже себе, после того, что он сделал. А количество грехов, которые пожирали его нутро, он не мог даже сосчитать. Всю жизнь ненавидеть самое гнусное, что может позволить себе альбиец – предательство, и, в конце концов, стать ничем не хуже, чем Викта Кровная и Печальная, Рокша Тихая и Злопамятная, Елена Разящая и Высокая, Нуша Нечестивая и Безжалостная, Нагата Чернокрылая и Стойкая. И прочая и прочая.

Эти имена он привык повторять, как символ вероломства и мерзости. И чем лучше тот, кто пускает стрелы в своих?

Вонь лезла в нос, позывы не прекращались. Крес поднялся и побежал наугад – куда угодно, только бы подальше от отвратительного запаха. Прочь от себя самого. Сквозь шелест ветвей и собственное дыхание он слышал, как ревело пламя, лопалась кожа и трещали кости.

Отойдя достаточно далеко, Крес остановился. Где-то журчал ручей, и он пошел на звук. Его привлек еле заметный блеск воды в свете полной луны, которая с трудом пробиралась сквозь плотную шапку ветвей. Вскоре он вышел к небольшому источнику и принялся глотать ледяную воду. Обжигающий холод сковал челюсть, зубы заплясали на своих местах. Крес полоскал горло, пока ощущение тошноты не покинуло его. Потом сложил ладони лодочкой и умылся. Кожа загорелась от холода, но стало определенно легче. И тут…

– Бросай здесь. Дальше нет смысла тащить, – послышался звонкий мальчишеский голос. Крес приподнялся и разглядел что-то белеющее в темноте. Снова послышались звонкие голоса, на этот раз они… смеялись? Приглядевшись, он обомлел.

В траве вповалку лежал с десяток обнаженных мужчин с неестественно вывернутыми шеями и безвольно раскинутыми руками, избитые, изрезанные, поколотые – все мертвые. Один заплывший голубой глаз уставился прямо на Креса, словно пытаясь сказать ему что-то. Тут глаз лопнул – в него вонзилась заостренная палка.

– Фу, гадость!

– Мы будем их закапывать?

– Зачем?

– Ну, они же мертвые …

– Ну и что? Как ты думаешь, они бы стали возиться с тобой, или просто скормили бы своим чудищам?

– Не знаю…

– Чего тут знать, дуралей?! Они тут до утра не залежатся, как кхамеры придут полакомиться…

Тут один из мертвецов широко раскрыл глаза и застонал. От неожиданности парочка щенят с криками бросилась наутек, а остальные сгрудились вокруг бедолаги. Он был абсолютно беспомощен – ноги, сломанные в коленях, торчали в разные стороны, делая его похожим на кузнечика, приколотого булавкой для потехи. Детишки, подталкивая друг дружку, тыкали погонщика лопатами и лупили палками. Крес хотел было остановить их, но тут кто-то надавил на палку слишком сильно и заостренный костяной наконечник пробил погонщику глаз, уйдя глубоко в череп.

Крес, как был, застыл на месте. Застыли и щенята. Потом тот, что постарше, дал мелкому подзатыльник.

– Ты убил его, задница! – крикнул он. – Все испортил!

Щенята принялись пихаться и с еще большим рвением бросились терзать труп, но тут один из них заметил Креса.

– Чего тебе? – спросил он недовольно, но его дружки уже пятились. Роща опустела быстрее, чем Крес успел сосчитать стервецов. Щенята сбежали, бросив волокуши и пару лопат.

День все не кончался…

* * *

Когда он разрыл могилу, было уже далеко за полночь.

Руки дрожали, спина ныла от непосильной нагрузки. А ведь ему предстояло еще перетаскать тела в яму и засыпать землей…

Крес сел на край ямы, не рассчитывая подняться – не то что продолжать непосильную работу, которую, тем не менее, он обязался сделать. Сам себе. Чтобы сделать хоть что-то…

Из раздумий его нагло вырвал резкий порыв ветра – лес заговорил, заворчал и задвигался. Кресу показалось, что даже земля пришла в движение. До его ушей донеслось множество разных шорохов, смешков и шепотков. Он удивился, но многие из них шли у него из-под ног.

– …со …со … со, – дребезжала, пульсировала земля. Крес привстал и прислушался, внутренне холодея и сжимаясь в дрожащий комок.

…ясо …ясо …ясо… мясо… мясо…

Он выдавил из себя какой-то обреченный, жалобный стон, словно ягненок, по следу которого во всю прыть несется лиса. Он сорвался с места, ломая кусты, царапая лицо холодным ветром, забывая про усталость и кляня собственную глупость. В его мозгу орала, визжала, рвалась только одна первобытная мысль загнанного в силки существа: ВЫЖИТЬ!

– Мясо! Мясо! Мясо! – мурлыкала земля, давясь диким хохотом.

Что-то поднималось у Креса за спиной. Затылком он чувствовал знакомое смрадное дыхание и могильную сырость земляных недр. Он весь покрылся гусиной кожей, когда ощутил, как чьи-то маленькие колючие ручки пытаются ухватить его за пятки, промежность, руки и одежду.

– Мясо! Мясо!

Не помня себя, внутренне готовясь провалиться под землю и оказаться в жадных лапах, он, словно обезумевшая, затравленная собаками кошка, вспорхнул на ветку ближайшего дерева. Она скрипнула под его весом и грозила вернуть его земле, дрожащей от нетерпения и голода, но он, повинуясь вопящему инстинкту, хватался то за одну ветку, то за другую, нес свое тело дальше, как можно дальше, прочь к небесам.

Когда обнаружилось, что лезть больше некуда, он испытал новую порцию страха и отчаяния. Оставалось лишь лететь в объятья д’ахов.

И он только сейчас, сидя не ветке, зажав ее между ног, ощутил судорогу в животе. Снова рана заворчала в самый неподходящий момент! Зажав ее ладонью, глотая соленые слезы, Крес посмотрел на мурлычущую землю. Через переплетение ветвей мало что можно было разглядеть – только темную траву, исходящую корягами. Но кое-что там все-таки было.

В том месте, куда указывал носок его ботинка, застыли они – черные, круглые, ростом почти с семилетнего ребенка с блестящими, плотоядными глазками. Стоило ветке сейчас подломиться под ним, он угодил бы прямо им в пасти. В голодные, зубастые…

– Ишь бельчонок, как высоко забрался, – промурлыкала одна тень. – И как много гостинцев нам оставил…

– Чур, щеки мои, – промурлыкала другая.

Они бросились на тела и принялись поедать их. Крес прижался лбом к стволу, чтобы не видеть подробностей зверской расправы, но все равно прекрасно слышал, как трещали кости, как рвалась плоть.

Закончили эти двое довольно быстро – об окончании скоротечного пира возвестила раскатистая утробная отрыжка.

– Как думаешь, он скоро обессилит и упадет? – не унимался один из лесных людоедов.

– Не знаю, но запах его страха мне определенно по душе.

– Понюхайте, как пахнет его пот! Оооо, вонищу знатную подняла эта тушка! Отличный будет десерт!

– Эй, тушка, нагнись, мы хотим еще тебя понюхать! Твои ляжки так ароматно исходят потом… Придают им такой аппетитный запах мяса! Мяса! Мяса!

– Это мальчик! Это мальчик! И он так трясется! Как давно я не пробовал плоти молодых мальчиков!

– Неправда, ты жрал людей только что.

– Так эти были уже мертвые, а живчики пахнут по-другому, но те были старыми и жесткими, протухшими, спревшими. А этот молодой и боится, и исходит потом, и трясется, как козлик! Сказка же! И откуда ты тут такой взялся?

– Стой. Я помню запах этих пяточек… Ааа, старый знакомый!

– Что? Ты уже пробовал его?

– Нет, но я запомнил его запах. Не так давно он шуршал по кустам с другой ароматной курочкой. Мы встретились в старом курятнике, где они решили заночевать. Глупышки!

– И ты съел ее? И как?

– Да нет!

– Как это нет? Девочки куда лучше мальчиков. У них больше мягких мест и визжат они приятней.

– Я хотел. И сидели они, как на выставке, просто протягивай руку и хватай место, где помясистей. Этот сидел у стенки, а курочка лежала подле и храпела на всю округу.

– Ой, как ты рассказываешь! Я бы не выдержал и начал бы со щек.

– Я хотел начать с пяточек, однако рядом кипела такая славная бойня, что я решил зайти попозже. А потом они куда-то пропали. Жалко.

– Жалко. А откуда он такой отважный? На беля вроде не похож. Бели обычно по деревьям не лазают.

– Не знаю, может, порода другая пошла. Давай у него и спросим?

– Давай.

– Эй, пряные пяточки, ты бель?

– Молчит?

– Молчит. И трясется. Значит, не бель.

– Может он маленький бель? Нитсири?

– Может. Слышь, там наверху, ты нитсири?

– Молчит?

– Молчит. Был бы нитсири, ответил бы.

– У тебя есть с собой камень?

– Да, давай его сюда, коли есть. Мы хотим на него посмотреть!

– Молчит?

– Молчит. Нет у него никакого камня.

– А где тогда?

– Где камень, сахарный стручок?

– Молчит?

– Молчит. Дурачок, наверное. Совсем поехал от страха.

– Жалко. Хотел я посмотреть на камень. А он тебе его показывал?

– Нет, пожадничал. Я даже сам посмотреть хотел, чего у них с собой, но больно уж много мяса было на поверхности, и я ушел.

– Вечно ты так. Твой желудок говорит тебе что делать, а ты слушаешься.

– А ты бы не ушел? Там мясо вовсю исходило соками!

– Пожалуй, и ушел бы… Эхх, скоро он слезет? Надоело ждать.

– Не знаю. Слышь, слезай!

– Молчит?

– Молчит. Упертый козленочек.

– Так даже лучше, больше пропитается потом.

– Надоело что-то мне ждать. Чего торопиться? Отсюда он все равно никуда не денется. Оставим его на сладкое. Тут и так довольно мяса по лесу бегает.

– Замечательно. А ты посиди пока здесь, или падай прямо сейчас, чтобы мы тебя долго не ждали.

– Молчит?

– Молчит. Никуда он не денется. Давай, а то они уже костенеют.

Через мгновение на их месте осталось два земляных холмика.

Глава XXXII. Черная ненависть

Утром снег прекратился, солнце робко поглядывало на нитсири сквозь рваные тучи и сетку ветвей. Викта разбила ледяную корку, словно крышку трухлявого гроба. Собственное дыхание обжигало ее, ног она почти не ощущала, но все же была жива. Нет, Тайга никуда не делась. Она по-прежнему разбредалась на многие лиги вокруг, была вечным и неистребимым фактом. Земля была погребена под толстым слоем снега, наметенного за последние несколько дней неустанной работы. Продираться по такому будет той еще задачей.

Ведала бы она еще, куда.

С трудом, но нитсири вылезла из плена, прижимая затихшего ребенка к груди. Его сердечко все еще билось – при дневном свете было несложно разглядеть, как подрагивает то место в груди, где оно притаилось. Но нечего было обольщаться. Впереди снега, холод и путь в бесконечность.

Еще хотелось поразмыслить над тем, а стоит ли дальше тащить малыша на себе? Не лучше ли оставить его в этом ледяном гробу, пока он не очнулся, и уносить отсюда ноги, молясь, лишь бы не услышать прощальный плач. И идти. Куда-то.

Увы. Викта засунула холодное, безжизненное тельце себе под рубашку. Прикосновение прохладной кожи, пробрало нитсири с головы до ног, хотя казалось, что после ночи в сугробе она уже мало что способна чувствовать. Приладила ножки ремнем, чтобы не малыш сполз, запахнула плащ поплотнее, разогрелась и, проваливаясь в снег по колено, продолжила путь.

На свой камешек даже не взглянула. Достаточно было одного касания, чтобы понять – он ей больше не помощник.

Брела и брела в прежнем темпе, почти не отдыхая, переставляла ноги как заведенная, пока солнце переваливалось по бледному небу, сжимая и растягивая тени. Свой последний кусочек каменного хлеба нитсири дожевывала, когда лес снова начал тонуть в сумерках – день растворился в мгновение ока. День ускользал вслед ее силам, а Викта все переваливаясь из сугроба в сугроб, не думая о том, что ждет ее за очередным рефом, и сколько еще таких тяжелых шагов придется сделать.

На недолгих посиделках нитсири вытряхнула из сумки последние крошки, слизала их с пальцев. Ремень повязала вторым поясом и приспособила, чтобы малыш не раскачивался. Рубиновый меч – вторую свою драгоценность, которая была сейчас абсолютно бесполезна, как и ее черная тетрадь – перекинула через плечо и тронулась дальше. Уже позабыв, чего она собственно ищет.

Идти.

С ней было только ее тяжелое дыхание и тупая решимость.

Идти.

Все, что угодно, только бы преодолеть очередной пригорок и вытащить ногу из ледяных силков.

Идти.

Плевать на этих проклятых псоглавцев: она понимала, что за исчадиями Тайги ей никогда не угнаться, она никогда не отыщет ту глухомань, где они устроили логово. Нитсири наверняка давно оставила их псарню за спиной. Если она вообще шла в нужную сторону.

Идти.

Хоть вопи на весь мир, хоть высвободи последние краюхи Таланта и разнеси деревья в щепки, стони, кричи, умоляй – все равно никто не услышит!

Идти.

Ой…

Какая ты неловкая, Викта! Споткнулась и растянулась на снегу, дуреха. Поднимайся, поднимайся, и снова иди. Иди…

Ты слышишь?

Ага. Идти. Идти… больше не было сил.

…

«Река», – мелькнуло в уставшем мозгу. Тихое журчание доходило до нее сквозь пелену. Может быть, это кровь заливает уши? Нет. Крови не было – пальцы были чисты. Нитсири полежала немного, прислушиваясь к звуку, источника которого она не могла разглядеть.

Способна ли она сделать еще несколько шагов?

Снег затрещал под ней, Викта начала проваливаться глубже в ледяную толщу. Он не хотел отпускать ее от себя, окутывал колени и локти все больше, смыкаясь вокруг ее тела. «Ну, пожалуйста», – взмолилась она непонятно кому и, встав на четвереньки, принялась разгребать себе путь одной рукой. Другая река была занята – ею нитсири держала свой “живот”. Слабые ноги почти не держали, она и помыслить не могла, чтобы еще куда-то идти на своих двоих. Но Викта все же попыталась выбраться.

Туда. К реке.

…вода переливалась с хрустальным звоном, унося за собой лесные шорохи. Солнце билось о бурлящую поверхность, бросалось в глаза, заставляя жмуриться. Викта на негнущихся ногах подошла к крутому берегу, вобрала в себя влажный воздух. Ледяные хрусталики кололи ее изможденную кожу, по спине забегали мурашки. От всего этого великолепия на мгновение закружилась голова, и нитсири чуть не рухнула в гремящий поток – вовремя сделала шаг назад.

Туда нельзя.

Ширина потока составляла где-то шагов пятьдесят, может, чуть больше. И на лошади не перескачешь, да и где она эта лошадь? Слишком холодно, чтобы плыть, да и сможет ли она сделать хоть пару шагов по снегу? Викта поежилась, представляя, как она сбрасывает одежду, связывает узелок на конце Рубинового меча, и, поднимая ребенка одной рукой, а пожитки другой, делает шаг в обжигающе холодные воды. На десятом шаге она точно уйдет на дно топором – в вечную темноту. Ее песенка спета. Прости, малыш.

Ага-ага, она споет последнее соло, но только после того, как отдохнет. Ей еще понадобится полная грудь воздуха, чтобы завтра снова ИДТИ.

Идти, идти…

Голова закружилась вновь, качающаяся как на ветру нитсири отошла подальше от берега и присела на поваленный ствол. Пригорюнилась, бедняжка.

Дурашка, мордашка, горюняшка. Ложись колбаской и катись по снегу. Может, куда-нибудь прикатишься. Или нет? Куда ты прикатишься? В омут? Без брода нечего и думать снова ИДТИ. Ну, а рядом с бродом точно будет твоя деревня, которую ты так упорно разыскиваешь, несчастная хромая нитсири? Если брод есть, конечно. Если выродки не привыкли пересекать ледяные реки вплавь, Викта точно возьмет след. При условии, что деревня действительно расположилась где-то на берегу этой реки, а псоглавцы не живут под землей. Если, если, если…

Но вот куда именно ей ИДТИ? По течению или против? Вопрос казался таким ничтожным, но как же много от него зависело. Никакого брода Викта не наблюдала ни слева, ни справа, но ей предстояло решаться – вернуться она точно не сможет. Уже вряд ли сможет ИДТИ.

Да и нужно ли ей это? Викта обхватила свой «живот» и чуть-чуть приподняла ношу к груди. Ни дыхания, ни привычного легкого стука из груди малыша она не чувствовала, хоть и прижала его кожа к коже. Малыш был холодным.

Простая мысль грызла ее, пока она дрожала на берегу, не в силах подняться, чтобы сделать очередной шаг. Снова ИДТИ. Очень хотелось достать малыша, оторвать от себя, как назойливое насекомое, которое присосалось к ней, сосало ее соки, а теперь бросило и умчалось, не сказав даже “спасибо”. Бросить бы тебя самого в… Викта еще плотнее закуталась в плащ, прижимая к себе остывающее тельце. «Нет! Оно было просто холодным», – приказала думать Викта. Глупости все это. Это же псоглавец! Они поколениями учатся выживать в подобных условиях, а тут пара деньков на морозе в обнимку с глупой дурой. Устал просто – отдыхает, пирожок.

Викта еще повертела головой, раздумывая, где искать отмель. Куда ей ставить стопу? Повернулась и похрустела направо – туда, где речка убегала за снежные шапки.

Будь что будет, – решила нитсири. Дуру выручит ее короткая нога.

* * *

Откуда взялись новые силы рваться через сугробы, пока лес постепенно заволакивала тьма, она не ведала. Ритм шагов давно подстроился под мерно бьющееся сердце в груди нитсири.

Шаг – тук-тук. Шаг – тук-тук. Шаг – тук-тук.

Веселая игра. Сеншес любит такие веселые игры!

Эй, абель Ро, как тебе эта игра? Абель Ро? Мер-абель Мерай? Абель Мара? Эйзо-абель-мьерн Доктиняль? Абель Адината? Бель Клод? Абель-мьерн Эль Громогласная и Гордая? Нет вам числа, Сияющие лица!

Смейся Викта. Смейся, как это пристало славной абель! Ты отморозила себе ноги, сожгла пальцы до мяса, потеряла свои прекрасные пепельные волосы, возможно, давно потеряла свою невинность и остатки совести в придачу, но все продолжаешь цепляться за жизнь? Топтать сапоги ради жизни того, кто почти наверняка лежит в могиле и смеется над твоим упорством. Зачем?

Но ведь ответ так близко.

Река тянулась ледяной гремучей змейкой. Она тоже потешалась над ее глупыми мыслишками.

Как думаешь, быстро придет смерть, если тебе сейчас броситься с головой в этот черный поток? Это больно, умереть от холода в холодной реке? Она потеряет сознание быстрее, чем ее глупую голову разобьет о камни, прибив к берегу, который навечно отрезал нитсири путь к спасению?

К спасению ли?..

Она даже не знает, в какую сторону идти. Где лежит спасение? Где лежат кости Сарета, за которыми нитсири так настырно ползет по этой ледяной пустыне? Она зажмурилась, боясь, что ответ встанет перед ней стеной бесконечного леса, нитью нескончаемой реки, тьмою, снегом и кучкой людоедов.

Ноги продолжили работать, нести ее дальше.

Брошена. Ее давно бросили. Обещали отвести на могилку брата, но этот глупый комок плоти провел черту, за которую будущая абель (любительница выродков, ха-ха!) оказалась не способна переступить. Вот оно! Вот что открыло наказание. Абель Ро оказалась права – Тайга обнажит все. Все, чего вы, деточки, стоите на самом деле. Ни площадка для танцев, ни алхимическая лаборатория, ни эти ваши клятвы с обещаниями, скрепленные кровью и шепотом, оказались не способны обнажить вашу слабую, жалкую, сугубо человечью суть. Слабость. Трусость. Любовь. К врагу. Такому же слабому, как и вы, юная леди.

Брод? Брода еще нет? Она не знала, она давно отчаялась разглядеть хоть что-то в мутной воде.

Разглядеть лицо еще одной шавки? Не в этой ли луже плавает тело?

Нет. Нет! Чуть не плакала она, сглатывая слизь, что тут же забивала нос, мешая вздохнуть и зарыдать в голос от отчаяния. От осознания, что…

Камешек умер. Он был так важен. Частица Альбии, которая должна была гореть в груди нитсири, как она горит в груди у каждого, кто носит славное имя – абель. А ты не захотела принять этот божественный дар, который и дается-то не каждому! Ты убила его этой своей глупой выходкой, попыткой спасти давно мертвого дурачка. Бросила его в омут Дикой Тайги вместо того, чтобы с триумфом вернуться домой и стать Бессмертной. И мало того?! Еще посмела мечтать, что снова увидишь смазливое личико своего непутевого братца. Снова прижмешь его к груди и поцелуешь в лоб. Два отражения сольются в одно лицо.

Зеркал в Альбии пруд пруди, а тебе был нужен именно этот непутевый осколок. Зачем? Для абели нет привязанностей, нет друзей, нет родни. У нее один Род – род абелей, у нее одна мать – абель-мьерн, один отец – Альбия. И ты, нитсири, только что предала свою родину. Плюнула своей абель-мьерн в лицо. Стыдись.

Позор. Позор. Позор.

Одной абелью меньше. Силы абель Ро и остальных пропали впустую. Столько сил, столько денег и времени потрачено на тебя, глупенькая нитсири. Может, и нет ничего плохого, что жить тебе осталось считанные дни? Без камня от тебя мало проку – никому в Альбии не нужны нитсири, которые вот-вот станут Нито. Опустошенными, выжженными изнутри пустышками, не способными даже зажечь свечку из кресала. Знала же Ро, мудрая, старая, опытная абель – знала, что делала, когда посылала вас с Саретом в этот проклятый Лес искать химер с дряхлым Ловцом Рыжеком, но и того они бросили в первой попавшейся таверне. Знала же опытная наставница, как отделить жалких неудачников и любителей выродков от тех, кто действительно достоин встать рядом с другими Сияющими Лицами в их нелегкой доле правления Альбией.

Ахахахаха.

Справедливость торжествует!

Викта остановилась, как вкопанная. Плечи ее нервически задергались, и она рассмеялась в лицо сгустившемуся мраку. Это было очень смешно. Судьба всячески пытается прикончить ее – и еще такая дура не дай Сеншес заберется на альбийский престол? Старушке абель-мьерн Эль недолго осталось греть свои косточки в лучах славы. Кто придет после нее? Еще не хватало, чтобы Викта или кто-то вроде нее, чтобы разрушить все до основания. Как уже пытались сотни врагов и предателей.

Викта Кровная и Печальная. Рокша Тихая и Злопамятная. Елена Разящая и Высокая. Нуша Нечестивая и Безжалостная. Нагата Чернокрылая и Стойкая. И еще и еще – их имена плыли в ее голове, словно бревна в бурной реке. Несть им числа. Врагам и предателям, которые веками пытались ввергнуть Альбию в хаос междоусобицы. И вот нитсири с ужасом осознала, что могла бы стать такой же предательницей, как Нуша, Елена, и Рокша, которые трое разом провозгласили себя королевами в обход абель-мьерн. Она была бы такой же безумной узурпаторшей, какими были Унэ Сладкая и Глупая и Горо Горькая и Хитрая, убийцы законной абель-мьерн Вив, которые зарезали одна другую из-за ревности. Такой же, какой была и Радзиель, когда-то именовавшаяся Железной и Жестокосердной, но обнажившая свою Тщеславную и Жадную суть.

Как хорошо, что еще одной тварью на троне будет меньше.

Не зря. Ой, не зря тебе даровали имя самой страшной предательницы в истории Альбы! Викта. Как тебя бы назвали, случись тебе опустить свою задницу на трон? Викта Мерзопакостная и Тщедушная?

Викта Трусливая и Собакообразная?

Викта Гадкая и Ничемнеотличающаяотсвоеймерзкойпредшественницы?

Идеально.

А теперь, раз уж ты больше не опасна, отдохни. Это ты точно можешь себе позволить. Хороший отдых на мягкой, белой простыне послужит тебе хорошей наградой. Ты же сама себя разоблачила еще до того, как сделала бы какую-нибудь мерзкую пакость.

Хвалю, нитсири. Давай же. Брось это давно сгнившее дерьмо в прорубь или подложи под голову. А сама ложись. И усни, чтобы больше никогда не проснуться.

Это было слишком заманчивое предложение, чтобы ему не последовать. Ее заиндевевшие ресницы начали медленно и тяжело опускаться, а ноги сами собой стали подгибаться под ее уставшим телом.

Все равно. Она. Идет. В. Никуда. Какое облегчение, что дурочка наконец-то признала очевидное! Теперь не нужно делать еще один бессмысленный шаг, не нужно беспокоить стоптанные ноги.

А теперь. Давай. Ты это заслужила, предательница.

– Эй, краля.

Что? Отстань. Как хорошо.

– Слышь, краля?

Уйди. Дай, твоей крале отдохнуть, наконец.

Тут что-то сильно ущипнуло ее за ягодицу. Викта с писком подскочила и ощетинилась. Кто? Кто посмел…

Несколькими днями ранее она, наверное, выпрыгнула бы из ботинок. Но сейчас Викта восприняла появление кхамера у себя под ногами, как само собой разумеющееся. Ее старый знакомый М’ран выглядывал прямо из сугроба и улыбался во весь зубастый рот. Или может быть не ее старый знакомый, а другой, какой-нибудь Ум’рун недоделанный? Сеншес их разберет, все на одно рыло.

– Ты чего это тут веселишься? – промурлыкала довольная морда. – Тут ничего веселого нет. Беги быстрее, а то все пропустишь.

– Что? – захлопала Викта ресницами. – О чем ты?

Кхамер схватился за голову, странно заверещал и ткнул пальцем ей между щиколоток. Викта хотела было согнуться и посмотреть, чего это он там нашел, но вовремя собрала мозги в пучок и обернулась.

И вместе с внезапно налетевшим порывом ветра до нее донесся отдаленный женский визг, который оборвался так же быстро, как и возник.

– Давай, быстрее, переставляй свои культяпки! А то пир без тебя закончится.

– Пир? – повторила Викта одними губами.

– Ага, – довольно отмурлыкали. – Веселый пир. И все благодаря тебе!

Низкий гул боевого рога всколыхнул лес и прошил нитсири насквозь. И еще и еще, пока не стало очевидно – где-то в темноте рвутся отдаленные крики ужаса, отчаяния и близкой смерти, которые нес за собой ледяной ветер.

Пока она бежала им навстречу, ветер стонал ей в лицо, бросал в нее десятки, сотни предсмертных воплей. Викта сама почти кричала от боли в ногах, пока взрывала сугробы.

Вскоре между деревьями зажглись огни, вспыхнули звуки боя. Чем ближе нитсири подходила к месту схватки, тем яснее осознавала, что резня полыхала высоко над землей, среди далеких ветвей. Вниз с воем падали тела, и их, не успевали те удариться о землю, подхватывали подземные монстры, которые кишмя кишели между корнями, словно зубастый ковер.

Викта пробежала еще немного и смогла разглядеть, что на стволах исполинских деревьев, на которых уселись избы псоглавцев, шевелились мелкие колючие комочки – цеплялись когтями за кору и подбирались все выше к деревянным площадкам, на которых защитники «крепости» держали оборону. Псоглавцы осыпали нападающих стрелами, дротиками, заливали их кипятком. От земли поднимался пар, кто-то визжал и довольно мурлыкал, когда еще оно тело падало прямо им в лапы. Кхамеры перевалились за ограждения, и псоглавцы дрогнули под их натиском. Колючие монстры волна за волной затопляли мостики, которые сплетали деревню в единое целое. Псоглавцы резали веревки и опрокидывали мосты с кхамерами в пропасть, но уродцев подхватывали собратья, и они ползли на второй круг, довольно скалясь. Все больше псоглавцев падали вниз, вырванные из рядов защитников деревни, на их место встали бабы с детьми, которые почти сразу же пропадали в глотках чудовищ.

Нитсири больше не смела сделать и шага. Перед ее глазами разгоралось чудовищное побоище. Постепенно огни один за другим затухали, а боевой клич псоглавцев захлебнулся, обратившись беспомощным всхлипом, когда колючий ручеек обнял деревья кольцом и сомкнулся. Кровавый пир начался.

Веселое мурчание. Крики. Мурчание. Детский плач. Снова мурчание, от которого раскалывалась голова. И тишина.

Нитсири хотела уже пуститься наутек, но неожиданно заметила перед собой движение. Затряслась всем телом, представив, что и к ней несется вал плотоядных созданий. Но нет. Из-за деревьев показалась одинокая фигурка и, сделав пару нетвердых шагов, сразу же растянулась на снегу, стоило ей наткнуться на Викту. Нитсири сорвалась с места и побежала навстречу испуганному созданию. Полуголая простоволосая псоглавка безуспешно пыталась подняться. За ней тянулась алая цепочка следов. Мясо на пятках было объедено до костей. Пальцы на руках тоже были обгрызены.

Нитсири застыла над ней, не смея вымолвить и словечка. Псоглавка шептала что-то на незнакомом ей наречии, скалилась и выла как побитая псина. Не зная, что предпринять, Викта распахнула свой плащ, сбросила ремень и вынула малыша из-под рубашки. Крохотное тельце бессильно повисло на ее руках, забавно и печально поводя ножками в воздухе, пока Викта протягивала его псоглавке. Та открыла рот, и наружу вырвалось слабое облачко пара, на землю заострилась ниточка слюны. Протянулась навстречу ребенку и попыталась подхватить холодное тельце окровавленными пальцами.

Викта долго держала малыша, пока псоглавка возилась с его безвольно мотающейся головкой. И отпустила тельце, которое несла так долго, сделала шаг назад. Псоглавка прижала мертвый комочек к взмокшей груди, черканула глазами по незнакомке, выдохнула порцию горячего пара, поднимаясь. Губы ее дрогнули, и она оглушительно закричала, когда в ее щиколотки вцепились две колючие руки, торчавшие двумя безобразными корягами из сугроба.

Оттуда донесся голодное, звериное мурчание. Псоглавку дернули и повалили обратно в снег. Комочек полетел в сугроб, раскинув ручки. Бедняжка заверещала, бешено пытаясь ухватиться хоть за что-то, чтобы не дать чудовищу забрать ее. Викта попыталась дотянуться до ее дрожащей руки, на которой не хватало трех пальцев, но вместо этого сама провалилась в снег и ушла под землю.

Последним, что Викта запомнила, прежде чем ее саму затащили во мрак, были два широко раскрытых глаза, где отчаяние и обреченность вскипали на пару с черной ненавистью.

Глава XXXIII. Око Шароши

К звездному небу поднимался редеющий столб дыма.

Крес сидел на дереве и слушал, не скрипнет ли где ветка, не послышится ли угрожающее мурчание. Но лес погрузился в тревожную тишь. Никто не мурлыкал, не шумел ветер, не пели птицы. Только сердце бешено отдавало в висках, да дыхание вырывалось плотным облачком.

Под ним было несколько футов высоты, мышцы затекли, двигались с огромным трудом, и падение могло окончиться крайне печально. Крес сам того не ведая превратился в дерево и с трудом заставил себя выпрямиться. Дерево угрожающе скрипнуло под его весом. Он замер и снова прислушался – ни следа этих препирающихся, мурлыкающих уродцев.

Запоздало подумав, что же он творит, Крес, аккуратно повис на руках. Чуть не вскрикнув от боли в изнывающем теле, он с трудом нащупал опору под ногами и начал спуск. Но очень скоро пальцы были уже не в состоянии держаться, и он камнем рухнул вниз.

Земля выбила из него воздух одним ударом, и Крес несколько сотен ударов разгоряченного сердца не мог вздохнуть и пошевелиться. Еще бы несколько футов левее, где все еще чернела свежая, но пустая могила, и, верно, лежать бы ему сейчас, воя от боли со сломанной ногой. Отделался он красными пятнами в глазах и очередным синяком.

Но тут вновь подул ветер, обещая новые неприятности, Крес вскочил и, обгоняя свой страх, понесся обратно в деревню, все сильнее чувствуя ненавистный запах. Каждый шаг давал о себе знать от макушки до кончиков замерзших пальцев.

Вскоре в лицо пахнуло жаром, душным запахом паленого человеческого мяса и дымом, который разъедал слезящиеся глаза. Пламя уже сходило на нет, но кострище продолжало обильно дымить, похоронная песнь рвалась к небесам. Его спасение.

– Кровопийца, вот ты где! – воскликнула Киша, отделяясь от толпы. – Батюшки, что с тобой?!

Крес сидел на коленях, и его выворачивало наизнанку какой-то зеленой жижей. Тело устало себя истязать, но все не унималось. Как будто этого было мало – он почувствовал влагу, сочащуюся сквозь рубаху. Так и есть. Низ живота исходил темным пятном. Опять.

Крес затравленно обернулся в сторону темный стены Леса, внутренне холодея и опасаясь увидеть там оскаленные пасти преследователей.

Но лес был холоден, темен и пуст.

Псоглавцы и псоглавки смерили балагура недовольными взглядами, но продолжили церемонию прощания с умершими. Быстро и тревожно грохотал могучий барабан, пронзительно играли музыкальные инструменты, лились голоса певцов. На месте бушующего пламени остались лишь бледные кучки углей, исходящие смердящим дымом. Рок’хи разжали руки и принялись собирать останки родственников в горшки.

Уже дома Киша ругаясь насильно стащила с Креса рубаху и принялась менять бинты. Тонкий шрам слегка разошелся по краям – из него медленно сочилась кровь. К тому же они насчитали полдесятка новых порезов и синяков, которые Крес получил за прошедшие сутки. И боль медленно, но упорно возвращалась – потягиваясь, словно просыпалась после долгого сна.

Давно не виделись, дорогая.

Стянутый новыми бинтами, Крес вылез на воздух и смотрел, как к своим избам стекаются выжившие мужчины рок’хи. Увидел он и Мусу. Псоглавец буквально вбежал по дереву и легко взобрался на площадку.

– Твой отец ранен, – сказал ему Крес.

– Слышал, – буркнул Муса и скрылся в доме. Оттуда послышались голоса, потом все стихло.

Вновь показался Муса и молча пропал в ночи. Вслед вышла Киша, но сразу замерла в дверях, не смея сделать шаг дальше. Вцепившись в косяк, кусала губы, провожала глазами невидимый призрак мужа.

– Кровопийца? – прошептала она Сеншес знает сколько времени спустя.

– …

– Ты спишь, кровопийца?

– Нет, но думал об этом…

– Не спи, кровопийца, в такую ночь нельзя спать на улице. Шароша на тебя смотрит.

Крес поднял голову и огляделся.

– Кто?

– Шароша, дурачок. Ну вот же, – нетерпеливо повторила Киша и указала пальцем в небо. Крес увидел только кусочек луны в дымке. – Небесная волчица Шароша приоткрыла один глаз и смотрит на тебя.

– Ты про луну?

– Про Шарошу, глупый! Не спи, а то не проснешься.

Почему-то Кресу резко расхотелось спать.

– Была у меня сестренка когда-то, когда была я такая же как Соша. Ее тоже Сошкой звали, сестру мою. Мама в ней души не чаяла – такой красивой та была. Может даже слишком. И когда подросла она и начали на нее мальчики заглядываться, сбежала она как-то из дому то ли от злости на отца с маменькой, которые запрещали ей с мальчиками видеться, то ли к жениху очередному – кто знает. А той ночью, как назло ночь Шароши была, когда старая волчица смотрела на мир полностью открытым глазом. Нашли мы ее утром уже мертвую. Всю ночь под оком Шароши проспала, вот ее волчица и к себе забрала. Говорят, что если уснуть у Шароши на глазах, то ни кхамеры тебя не тронут, ни другая какая пакость лесная, но участь твоя незавидна будет. Будешь вечно скитаться по лесу в Шарошину ночь, призраком неприкаянным. Я видела ее пару раз, когда девочкой еще с подружками ночью под Шарошей гуляли. Глупые были, дурочки, искали там себе суженых, а иной раз призраков и смерть находили.

Она закуталась в плащ и замолчала.

– А Алисса не так погибла? – нарушил тишину Крес. И чего ему сдалась эта Алисса…

Киша помотала головой.

– Алиссу, говорят, всей деревней искали, но давно это было, и мне те времена не ведомы. Откуда ты про старую д’ханку знаешь?

– Да, рассказывали, что ее Болотиха съесть пыталась…

– Враки. Болотиха бабам помогает, если ее правильно попросить. И зла не делает, если не злить.

– Ходят бабы на топи все-таки?

– Топи – священное бабье место, а Болотиха хранительница священных женских тайн, – говорила Киша. – В Лесу еще священные места есть, но для мужчин, для старых и молодых. Есть там спрятанные избы, где мальчики мужчинами становятся. Им только нужно там ночь просидеть и испытания выдержать. Какие уж, не ведаю я, но слышала, что мучают их там всю ночь – они оттуда еле живые возвращаются, как будто с того света. Им там меты оставляют и дают тайные имена, которые только жены знают. Это издавна так заведено: рок’хи рождаются в Лесу, взрослеют, женятся и умирают – все в Лесу. Ходят, все туда ходят, как не ходить? И на болота тоже ходят. Есть там места тайные, где несметные сокровища закопаны. Однако, если взять оттуда хоть медяк, назад дороги уже не найдешь.

– А Халса туда ходит?

– А зачем тебе Халса, кровопийца?

– Да так, интересно, где он жену мою прячет. Не на болотах ли?

– Замучил ты уже со своей женой! Да и не твоя она жена уже давно. Д’ахи ее своей признали, может быть, еще до рождения на ней свою отметину поставили. А ты глупый, не заметил.

– Отметину, говоришь? – Крес задумался и вспомнил, что у Ады было родимое пятнышко на бедре. Даже подумать смешно. Но все-таки?..

Он поежился. Очень сильно похолодало.

– Иди в дом, – сказала Киша. – Нельзя спать, когда Шароша смотрит на тебя. Да и холодно уже, внутри теплее.

– А что бродить под Шарошей можно?

– Рок’хи можно.

– Почему?

– Потому что мы умнее тебя, кровопийца.

Крес поднялся и заковылял в дом. Шароша-шарошей, но внутри действительно было куда теплее.

Темно и тепло. Детишки так набегались за день, что с их стороны не было слышно ни слуху, ни духу. А Киша все не унималась и продолжала болтать, пока он снимал одежду и, почесывая ушибленную голову, искал свой лежак.

– Слушай, кровопийца, слушай, – говорила она, – и, может быть, когда-нибудь это спасет твою глупую головку. Шароша – небесная волчица, из лона которой и возник этот мир. Она приняла его от Гороха – великана чудовищных размеров, вида которого не способно унести небо. Она выстрадала мир и вынесла его в своем чреве. И когда разродилась всеми реками, полями и лесами, д’ахами, кхамерами и рок’хи, окинула его взглядом – хорош был мир и юн. Лес был безопасным местом, где рок’хи могли без опаски ходить по земле и любить друг друга. Даже кхамеры жили еще тогда на земле и были совсем другими – высокими и благородными, и ели они только плоды деревьев и запивали вином. Радостная Шароша заснула на долгие лета, удовлетворенная, что породила мир такой красоты и добра.

Крес положил голову на подушку и увидел перед собой узкое оконце и растущую луну, которая уже вышла из дымки и светила всей своей бледностью прямо в лицо. Ее поверхность исходила пятнами, которые действительно чем-то напоминали огромную радужку и зрачок.

Странно… сколько раз смотрел на нее и никогда не замечал. И вот – на тебе.

– Но когда проснулась Шароша и открыла один глаз, ужаснулась старая волчица! Увидела она, что рок’хи стали злыми и завистливыми. И не живут они в мире друг с другом. Обманывают, воруют и убивают один другого. И все больше и больше отходили они от законов д’ахов и отцов своих, которые еще помнили мать свою – волчицу Шарошу. И стала смотреть она одним глазом на мир днем, а другим ночью. Ночью глаз был слеповат и видел лишь самое страшное и отвратительное, что было на свете, ибо все темные дела всегда проходят под ее слепым глазом. А другой глаз видел только день, когда рок’хи пытались делать вид, что они все такие же милые и добрые, как прежде. С каждой ночью, видя все больше гнусных поступков, Шароша сердится. Говорят, что когда-нибудь рок’хи доведут ее до последней черты. Шароша откроет пасть и проглотит то, что когда-то она сама и породила. И заснет утомленная волчица уже навсегда.

Она замолчала.

– Как печально, – нарушил Крес тишину, чтобы она так не давила, словно удавка на шее. Он все еще наблюдал за луной. Как он раньше не замечал, что она и вправду походил на огромный глаз? То ли от усталости, то ли под гипнотическим взглядом Шароши он не мог двинуть даже пальцем. Очень странная луна сегодня.

– Ничего печального, кровопийца, – отозвалась Киша. Ее голос звучал над ухом, но Крес был поглощен этой магическим светилом за окошком, чтобы отодвинуться. – Мир плох и с этим ничего не поделаешь. Мать должна быть готова к тому, что ее ребенок вырастет злым и глупым и не оправдает ее ожиданий. Только тогда она сможет отдать его д’ахам со спокойной душой.

– Отдать д’ахам? – спросил Крес.

– Да, – отозвалась Киша. Еще ближе. – Мы все в их руках, так или иначе.

Крес смотрел на луну. Она заливала его лицо ослепляющим светом: даже смотреть на эту раскаленную добела поверхность было чуточку больно, и он прикрыл уставшие веки. Как ни странно Шароша никуда не делась. Огромное разъяренное око так и осталось висеть в темной пучине. Он открыл глаза, и Шароша пропала. Что-то встало между ними. Это была Киша, ее кожа тоже горела белизной. Она наклонилась над ним и положила пальцы ему на веки.

– Не смотри на нее, кровопийца, – шептала она, озаренная мягким, бледным светом, кипевшим за ее плечами. – В ее свете обнажается только боль и горе. Она губит глупых детей, которые уходят из дому без ведома родителей, или стариков, которым осталось доживать последние дни. Отвернись от нее и спи. Тебе не стоит видеть то, что рок’хи делают в ее лучах.

* * *

Может быть луна и рассказ Киши были тому виной, но во сне Крес встретил огромную волчицу.

Он шел по лесной тропе, направляясь к далеким скалам, которые горели на горизонте, подобно звездам. Сколько он ни шел, пейзаж не менялся – лес и лес, изредка прерываемый речушками, через которые Крес вынужден был перепрыгивать. А горы все не приближались, манили его, а его тянуло к ним, как мотылька. Внезапно он вспомнил про Аду, осмотрелся вокруг – девушки нигде не было. Потом его осенило, он сбросил с плеч огромный мешок, который откуда-то появился на спине, развязал и заглянул внутрь – Ада лежала там, свернувшись калачиком, и грызла орешки – черные как смоль с горящими изнутри красными пятнами.

Успокоившись, Крес забросил ношу за спину и хотел отправиться дальше, но обнаружил, что не знает в каком направлении двигаться. Горы внезапно пропали с горизонта.

Крес бродил по лесу, высматривая ориентир, пока не принялся карабкаться на дерево. Чтобы было сподручнее, оставил мешок на земле. Уже на вершине он наконец увидал цель своего путешествия – он очевидно свернул не в том направлении, и горы отдалились. Спустившись с дерева, Крес не доискался своего мешка. Вне себя от отчаяния он все носился по лесу, высматривая то мешок, то горы. Потеряв все, что только можно – горы, лес, мешок, Аду и орехи, Крес принялся копать землю. На дне огромной ямы горы наконец нашлись. Высота их поразила Креса и он стал карабкаться. Уже на вершине, его сбил с ног порыв ветра и он чуть не покатился по откосу.

Поднявшись с земли, он увидел Ее. Не успел он выдавить из себя и звука, как Волчица, закрывающая собой половину Леса, напрыгнула на него и проглотила.

* * *

Он проснулся в холодном поту.

Она была здесь. Смотрела на него сквозь плотно задернутые шторы. Шароша всегда наблюдала за ним с небес.

Крес сидел так некоторое время, не в силах оторвать взгляда от яркого пятна, которое просматривалось даже сквозь штору. Скинул одеяло, подошел к окну и приподнял полотно. Комнату тут же залил яркий голубой свет. Шароша шагнула в комнату. Огромный глаз искал его и вот, наконец, нашел.

Крес еще немного постоял, купаясь в ледяных лучах. Потом стянул рубаху и посмотрел на свой забинтованный живот. Потрогал то самое место – чуть выше пупка. Осторожно потянулся и помассировал кожу, где раньше пульсировала боль. Ничего.

Он стянул бинты, провел пальцами по белесым шрамам и ничего не почувствовал.

Шароша смотрела на него и молчала.

Молчала она, когда Крес под ее яркими лучами выбрался из дома. Сделал пару шагов, ступая босыми ногами по доскам и остановился, поеживаясь на ветерке. То и дело он замечал, как мостки дрожат под ногами немногочисленных рок’хи, которые снуют по ним туда-сюда, среди ветвей раздавался шелест, огоньки зажигались и тухли в отдалении. Деревня спала, но чутко. Приготовив железо под подушкой.

Крес обошел дом и направился к отхожему месту. Веревка все еще спускалась в черную дырку. Ему не хотелось смотреть вниз, он очень боялся, что пленник начнет снова стонать и молить о помощи, а то и вовсе завизжит на всю округу.

Времени оставалось все меньше, Крес дрожал от холода и от осознания, что ему предстоит сделать. Он чувствовал себя мерзавцем. Но пустить все на самотек было бы еще худшим скотством.

Крес в темноте нащупал узел и принялся его развязывать, обливаясь потом и ожидая каждое мгновение, что его поймают как какого-то вора, которым он по сути и являлся. Это было непросто, но он старался, как мог. Ему следовало поспешить до того, как кто-нибудь из домашних решит облегчиться и застукает его за этим делом. Пальцы ныли, дергать веревки было той еще пыткой. И запашок стоял скверный.

Киша навязала знатный, жирный, тугой узел, и Кресу показалось, что он уже час возится с ним, вздрагивая от каждого шороха и скрипа. И вот веревка осталась висеть на честном слове. Еще несколько колких ударов сердца, и Крес остался единственной силой, которая удерживала тяжелое тело над пропастью.

К долгой позорной жизни наверху или на верную и скорую смерть внизу? Решаться нужно было немедленно.

А что если он сейчас напряжет все оставшиеся силы, снова вскроет еле зажившие раны, но вытащит пленника из этой чудовищно нелепой ловушки? Развяжет руки, ноги, вытащит кляп изо рта, получит в челюсть пару раз и наслушается дерьма по самые уши. Будет ли он героем, который спас сородича от страшной участи быть живым стулом в доме выродков-псоглавцев?

И что же потом их ждет?

Он не мог больше держать его. Пальцы вот-вот подведут его, а то и кто-нибудь точно застукает негодяя. Крес смотрел на свои бледные руки, которые смутно вырисовывались в предрассветной тьме.

Он рухнул молча. Крес с замиранием сердца сидел у дыры, сжав кулаки до белых костяшек, не смея вздохнуть, и ждал, когда же падение выдавит из пленника последний крик. Но он не услышал даже звука столкновения с землей. Ничего не было.

По-прежнему скрипели веревки, шелестел ветер и стонало его сердце.

Глава XXXIV. Не ходите дети в Барандаруд

Оно видело его. Оно точно видело его!

…

Через какое-то время он смог открыть глаза – розовые круги отдаленно напоминали внутреннего монстра, которого ему таки удалось укротить, пусть и ненадолго. Сарет протер уголки большими пальцами, но круги никуда не делись. Странно, но ему казалось, что должно было пройти совсем немного времени, однако не было похоже, что время – та штука, которая волнует мир вокруг. По крайней мере этот мир уж точно время волновало в последнюю очередь.

Небо над головой черным черно и усыпано бесконечным ковром из далеких звезд, и кажись, подними он ногу, и в него можно провалиться, словно в черную пучину.

Сарет зажмурился, подложил под себя руки и поднял свое уставшее тело на локтях. Не знал, что можно обессилить еще больше, но это случилось.

“Как странно”, – мелькнуло в голове, когда он открыл глаза и огляделся. Несмотря на то, что с небес на него смотрела самая настоящая ночь, он видел все, как при свете дня. Очертания домов вырисовывались четкими темными линиями, словно нарисованные куском угля, но он видел каждую черточку, каждую трещинку. Людей, как ни странно, нигде не было видно.

Дома-гиганты, опутанные лестницами, как елки гирляндами, стояли голыми, без единого признака присутствия их обитателей. Над их крышами возвышались высокие пики далеких копьевидных башен, мерцающие, словно вырубленные из горного хрусталя. Изящные, их словно создали быстрым росчерком пера.

И еще более странным было отсутствие теней – при полном отсутствии солнца Сарет видел город ясно и четко, как днем.

Сарет, чувствуя себя полным идиотом, снова протер глаза.

Иллюзия никуда не делась. Свет, он просто был и все тут. А вокруг действительно распростерся испепеляюще белый, величественный город без жителей и теней, словно изображение на холсте, которое забыли должным образом довести до ума, а сверху на него смотрели вечные звездные скопления.

Бред какой-то. Как такое вообще возможно?

Сарет посмотрел себе под ноги, потом поднял ступню – так и есть: родной тени также не оказалось ни рядом, ни под стопами. Тени просто испарились как нечто лишнее.

Он обернулся в недоумении, боясь того, что никого не окажется за спиной.

Там его ждала главная новость. Так и было.

Стены не было. И людей не было. Лишь простирался один бесконечный город, по непонятной причине решивший отворить перед ним свои «ворота».

А он, нитсири Сарет, был в нем и незваным гостем, и хозяином.

* * *

Он мог смело ступать вперед. Или назад. Или в любую сторону – город лежал у его ног.

Но Сарет не сделал и шага. Не смог заставить себя поднять стопу и броситься исследовать город, который опоясывало горизонтом, как гласили легенды. Впервые за очень долгое время его конечности сковал настоящий животный страх. Нитсири еще раз оглянулся: белым бело, даже глазам больно. Все казалось каким-то неживым и плоским, словно перед ним лежал гигантский лист пергамента. Ни порыва ветерка, ни шуршания листвы не слышно нигде. Сколько Сарет не прислушивался, вокруг не раздавалась ни пения птиц, ни шелеста травы или трескотни насекомых. И где его Бласка? Сарет робко потоптался на месте, словно он опять чем-то провинился перед абель Ро. Лошадь осталась где-то в Дикой Тайге, и непонятно как вернуться к ней.

Вокруг тянулся и тянулся Блуждающий город.

Сарет вспомнил, что оставил бедную Бласку, привязанной к дереву, но и вокруг не было ни одного дерева, даже самого плохенького. Не было нигде и его сумки, которой он сгоряча метнул в глупого кота. И кот, будь он трижды неладен, теперь окончательно потерялся.

А обратная дорога? Сарет обреченно всматривался в хрустальные пики, мерцающие, словно сделанные из звезд, которые горели над их крышами. Только туда. И нет ее, обратной дороги?

Вдруг Сарет почувствовал, как где-то глубоко-глубоко внутри недовольно шевельнулся один маленький и неприятный уголек…

Сарет покраснел до самых ушей. И это он, услышь его Сеншес?!

Не поднимая головы, повернулся на каблуках и быстрыми шагами окунулся под арки Блуждающего города, о силе которого мечтал всю жизнь.

* * *

Если он решил, что в этом мире совсем не было теней, нитсири, конечно же, ошибся. Тени были и достаточно много, чтобы не говорить о них, как о какой-то диковинке. Только внешние объекты и сам Сарет по какой-то неведомой причине не отбрасывали теней. Вся чернота затаилась внутри самих строений, тени словно вложили туда, как некую вещь, спрятали от лишних глаз. Под крышами домов, которые окружали Сарета по правую и левую руку, он видел абсолютный мрак.

Однако пересекать пороги нитсири не спешил. Проходя мимо многоэтажных зданий, сделанных из обтесанного белого камня, Сарет не спускал ладони с рукояти Рубинового меча, чувствовал, как тени глядят в него, стоило ему бросить взгляд в круглые отверстия, которые служили входами. Дверей же не было ни одной. Сразу за порогом можно было разглядеть пару ступеней, пропадающих во мраке. Как глубоко они тянулись в глубину помещений, и что ждало его там – в этих норах без окон и дымовых отверстий – он поручиться не мог.

Улицы были достаточно широки, чтобы по ним могли проехать две запряженные телеги без опасности задавить прохожих. В Блуждающем городе не было той удушающей тесноты, которыми славились иные улочки городов Альбии. Здесь было светло и свободно, но тишина стягивала глухим железным ободом. Сарет никогда бы не подумал, что на открытом пространстве может быть настолько тихо. Каждый шаг гулко отдавался в ушах, заставлял обливаться мурашками. Он поймал себя на мысли, что старается дышать как можно тише, идет по улице почти на цыпочках, словно боясь побеспокоить невидимых жителей. За ним следовало гулкое эхо от его несносно цокающих каблуков. Почти как в библиотеке.

Нитсири поводил ладонью перед лицом и не ощутил даже дуновения ветерка. Может быть, здесь и воздуха никакого не было? Тогда откуда взяться звукам?

Страна шиворот-навыворот, как она есть.

Наконец, улочка вывела его к площади с каменным колодцем посередине. Сарет медленно подошел к нему и заглянул вниз. Наперекор ожиданиям испуганного, бледного лица он не разглядел. Одна сплошная чернота, сухость, песок хрустел под пальцами. Рядом стояло ведро, сухое и хрупкое. Сарет, оглянувшись по сторонам в поисках возможных хозяев колодца, и, стараясь не стучать ведром о каменные края, опустил его вниз по веревке. Оно пропало с глаз сразу же, словно его поглотила не тень, а черная жидкость.

Сарет медленно раскручивал колесо, смотрел вниз и прислушивался, стараясь не дышать. Ведро то и дело задевало о стены, но его очертаний Сарет разглядеть не мог, как ни старался. Как не видел он бликов воды в глубине. Наконец, веревка закончилась, а ведро продолжало свободно болтаться где-то далеко внизу. Сарет попытался свеситься в колодец еще глубже и когда он опустил руки в дыру, то и они пропали, как и не было их. Точно руки по локоть завернули в черное покрывало. Сарет чуть не не упустил веревку, когда принялся вытягивать ведро на поверхность – ему показалось, или нечто дернуло веревку снизу?

Как и ожидалось, ведерко оказалось таким же пустым и сухим. Сарет разочарованно облизал пересохшие губы. Но ведро на место не поставил. Снова затравленно обернулся на чернеющие дыры, а потом также аккуратно и медленно опустил ведро в колодец, покуда хватило веревки, подождал, пока оно перестанет раскачиваться, и разжал пальцы.

Пока оно падало, Сарет уловил только два легких толчка от ударов ведра о стену. Потом, сколько он не прислушивался, финального аккорда не дождался, словно у колодца вовсе не было дна.

Никто из местных не заметил его невинную шалость? Если кто и живет в этих стенах, они заняты чем-то поинтересней наблюдением за выходками проходимцев. Сарет со смешанными чувствами двинулся дальше в глубину города, не зная, что конкретно он должен отыскать на его улицах. Как только нитсири надоело бродить по закоулкам, он начал подниматься по ступеням, направляясь к крышам. Очень хотелось посмотреть на Блуждающий город сверху.

Подъем был долгим и изматывающим, но он того стоил. Оказавшись на вершине одного из гигантских домов, Сарет понял, что город не имеет границ. Бесконечно прекрасный, холодный и мертвый.

Но главное, что открылось его взгляду – жуткое осознание, что нитсири в городе не один.

Когда Оно выплывало на небеса, по улицам города гуляла смерть.

* * *

В первый раз, увидев исполинское тело, Сарет не поверил, как нечто подобное вообще способно существовать. Но Оно не только существовало во плоти. Оно, не имея крыльев, держалось высоко над землей, перекрывая своей гигантской массой половину сияющего звездного неба, вечного и неизменного. Словно еще одна земля над землей.

Сначала Сарет даже восхитился таким потрясающим зрелищем и не мог отвести глаз от воплощения бесконечной природной мощи, породившей существо таких гигантских размеров, вместить которого оказалось неспособно даже открытое небо. Он стоял на крыше, приоткрыв рот от осознания, что он лишь песчинка, лишь муравей под гигантским брюхом. И нитсири хотелось надеяться, что не существует ничего на свете, способное привлечь Его внимание, ведь существо занято созерцанием лишь скоплений звезд. Иначе Сарет умер бы от ужаса.

Так думал он в первый и последний раз. Как же горько нитсири ошибался.

Оно нашло мальчишку довольно быстро. Волосы на голове нитсири навсегда побелели, когда этот гигантских размеров черный глаз обратился к нему, жалкому, тщедушному, запуганному мальчонке. В глубинах ока, как в зеркале, отразилась половина земли, и в центре трясся нитсири. Еще чуть-чуть, и слабое сердечко ударит последний раз и замолчит. И вот тогда Сарету стало по-настоящему страшно. Он взвыл от ужаса, когда понял, насколько он ничтожен и жалок по сравнению с бытием этой сущности.

* * *

В себя нитсири пришел в каком-то темном углу, из которого он, трясущийся от холода и страха, потом долго не мог осмелиться выглянуть, чтобы выяснить, не пропало ли Оно с горизонта. Пока сущность плыла по небу и выискивала последнего оставшегося в городе живчика, земля непрестанно вибрировала, и это сводило Сарета с ума.

От одного только вида этого скалообразного тела, расходящегося длинными отростками, мерцающими, как битое стекло, нитсири сотрясало отчаяние – некуда бежать и негде скрыться, кроме холодных стен Блуждающего города, а его хваленый Рубиновый меч, отточенный до бритвенной остроты, годится лишь на то, чтобы пронзить им собственное сердце.

Стоило Ему в очередной раз закрыть собой небо, Сарет уползал обратно в темноту, где его глазами были пальцы. Нащупав самый дальний угол, трясясь от холода, он вжимался в него и ждал. Ни факелов, ни фонарей не попадалось, да и сейчас, ощупывая кладку, нитсири не смог найти даже фонарной скобы. Он щелкнул пальцами пару раз в надежде, что вспышка поможет ему увидеть хоть что-то – бесполезно. Тьма не просто не рассеялась, не зажглось даже слабенькой искры.

И во тьме, где не было ни света, ни запахов, жили они, обитатели Блуждающего города. В каждом доме, скрытые плотной стеной тьмы, ползали невидимые сущности. Сгораемые от тоски и ненависти к нему, Сарету, трясущемуся от холода, страстно желающего прогреть уставшие кости среди их холодного камня. Жители Блуждающего города кружили вокруг него в немой злобе, не смея прикоснутся к пришельцу даже пальцем. В бессилии навредить пришельцу сущности шептали ему на уши всякие гадости. Уставший бояться Сарет отмахивался от них мечом, но они только разбегались по углам, чтобы снова с шипением вернуться точить об него языки.

Все попытки что-то высмотреть в этой темноте или зажечь крохотный уголек оказались тщетными. Единственным ориентиром в темной пучине был светящийся овал выхода, от которого не было никакого проку.

Так проводил нитсири долгое, тягучее время, не ведая, сможет ли он еще когда-нибудь выбраться на поверхность, потому как с каждым разом Оно задерживалось на небе все дольше. Но Оно неизменно уходило прочь, имея вечность в запасе. Оно не собиралось спешить.

Дождавшись, когда сущность покинет небо, Сарет выбирался из угла, бряцая зубами в такт ускользающим мгновениям жизни в поисках крупиц милосердия Блуждающего города, в котором у него не было друзей.

Но тут еще одна деталь поразила его. Не спеша выбираться наружу, он застыл на пороге и подумал, что начинает сходить с ума.

Но нет, он был в здравом уме. Мир буквально повернулся вверх дном. Там, где приличествовало находиться головокружительной черноте, белели очертания домов, там, где ранее расползались улицы, чернело небо. То ли мир за порогом домов Блуждающего города перевернулся вверх дном, то ли Сарет сейчас стоял на голове.

Чем дольше нитсири смотрел на открывшуюся картину, тем больше у него подкашивались ноги. А что будет, если он сделает шаг в бесконечность? Перевернется мир обратно, чтобы принять его тело, или же он рухнет в черную бездну?

Все это напоминало какую-то неудачную шутку. Когда Сарет таки осмелиться сделать шаг наружу, глаза заволок ослепительный свет, и не успел нитсири продрать их, как мир снова встал так, как тому и должно. Он еще долго пробовал заходить и выходить из домов, наблюдая интересный оптический эффект. Интересно, если удастся подняться на вершины хрустальных башен, он поднимется к небу или наоборот зароется в землю?

С этими мыслями Сарет бродил по проспектам и переулкам, избегая слишком долго находиться на открытом пространстве – площади для него были запретным местом. И всегда держал в поле зрения небо, каждый уголок которого теперь казался ему враждебным – каждая золотая или голубая точка представлялась ему голодным глазом, который только и ждет момента, чтобы разорвать душу нитсири. Сарет с упорством сумасшедшего угадывал моменты, когда Оно снова вернется на свой пост, поэтому нитсири держался поближе к пустым домам с истлевшей рухлядью, пустыми горшками, горами песка и пыли. Это было единственное место, где пришелец мог чувствовать себя в безопасности.

Как только Сарет чувствовал, как нечто беспокоило мерцание далеких звезд, он бросался в объятия вечной темноты, в утробу за круглым отверстием входа, заполненную ненавистью полуистлевших призраков, и затихал там, стуча зубами, не в силах взглянуть на черное-черное небо, где исполинский спрут рыскал своим неоглядным глазом в поисках единственного возлюбленного зайца.

Когда исполин исчезал, и звезды снова высыпали на небо, Сарет вновь показывался под сводами невыносимо сверкающего купола и слонялся по переулкам, а вслед ему стонали призраки, тишина и неизменный холод.

Глава XXXV. Пленник

– Сапоги? Ты куда это собрался, милок?

Крес натягивал свою старую-добрую застиранную куртку, от которой успел отвыкнуть за время пребывания в этом доме. Она была заботливо заштопана в тех местах, где его продырявила сначала Ада, потом босорка постаралась своими когтями.

Куртка оказалась несколько великовата.

– Собираюсь найти свою женщину. Возможно, я не вернусь, – ответил Крес, затягивая ремень на две дырочки дальше обычного. – Извиняй, дед. Сапоги я потерял, а заплатить не смогу: деньги там же где и сапоги – в норе с кхамерами.

Дед лежал с перевязанной головой уже второй день, только сегодня утром очнулся и как ни в чем не бывало принялся отдавать указания. Он с сомнением поглядел своим единственным глазом на Креса, который еще буквально вчера был не в состоянии даже ложку поднять.

– Мне-то побоку, дурень, иди куда хош, – махнул он рукой. – Еще один рот вон – мне на радость. А сапоги я тебе не дам – сам в обмотках спасаюсь. Сапоги это штука дорогая, для зимы нужная. Ты пока только на жрачку и наработал.

Крес устало сел на свою лежанку. Рассеянно пошевелил огрубевшими пальцами ног, только успевшими забыть, что это такое – бегать днями и ночами, не снимая обувь. И вот снова ему нужно выторговать право начать мучение сначала.

Скрипнула дверь. В комнату вошел Муса на одну морщину мрачнее обычного.

– Здравствуй, сынок, – простонал дед тонюсеньким голоском. – Пришел, живой…

Муса кивнул отцу и повернулся к Кресу:

– А ты?..

– Я иду за Адой, – ответил Крес, не отрывая глаз от своих розовых лодыжек.

– За бабой своей, да? Самое время умирать, – ухмыльнулся псоглавец. – Уже можешь ползать?

Крес вместо ответа вскочил на ноги. От резкого движения боль молнией подскочила вместе с ним. Пришлось схватиться за стену в попытке не загреметь своими костьми об пол.

Шароша сейчас явно смеялась над ним.

– Вижу я, какой ты лыцарь, – подал голос старик, ухмыляясь. – Ты же не старика проведать больного пришел, сын?

– Да этот мне нужен, – Муса упер указательный палец в Креса. На конце не хватало фаланги – шрам был белый и старый. – Со мной пойдешь, есть тебе на что поглядеть. А ты уже готов. Только губы накрасить не хватает.

– Ты о чем? – не понял Крес. – Куда идти?

В голове пронеслась сотня разных дел – от рытья отхожих ям, до вкапывания свай.

– Ты собирайся, – махнул рукой Муса. – Хотел к Халсе, так пошли к Халсе. Он тебя ждет, не дождется.

– У него сапог нет, – пожаловался дед. – Говорит, потерял в какой-то норе!

– Так дай ему сапоги, отец, – сказал Муса. – Сапоги, говоришь. Шапку ему дай, а не только сапоги. Он сражался с нами плечом к плечу и д’ханку халосову сберег.

– Какая она тебе д’ханка, – вспылил Крес. – Ада моя жена!

– Это ты Халсе расскажешь, – парировал Муса. – А пока примеряй обновку и пошли.

Сапоги оказались не из лучшей кожи. Давно не ношенные и сшитые на здоровую лапищу рок’хи, но и такие куда лучше, чем обмотки с лаптями. Намотав пару тряпок на свои отощавшие ноги, Крес постарался устроить их внутри как можно удобнее. С мохнатой шапкой, свисающей почти до плеч, которая тоже видала лучшие времена, Крес вышел за Мусой. Вылезал из дома, как из ямы, держась обеими руками за дверной косяк и оберегая голову.

– Ведро мое вынесите! – крикнул им на прощание старик.

Под небесами висели смурные, свинцовые тучи, готовые похоронить рок’хи под толщей воды. Где-то за макушками леса рвались раскаты грома, ветер норовил сорвать тяжелую шапку с головы, в воздухе искрило и пахло предгрозовой свежестью. Муса мерил мостики широким пружинистым шагом, Крес еле поспевал за ним.

Казалось, деревня вымерла. Им на встречу попалась только пара псоглавок, но и те, только завидев такую странную компанию, быстро пропали с глаз. Крес то и дело чувствовал на себе любопытные взгляды буквально с каждой ветки. Столько дней они смотрели на него, когда он гнул спину вместе со всеми, а все никак не насмотрятся.

У подножья Сердце-дома кипела работа: стучали молотки с топорами, скрипели веревки – псоглавцы упорно отстраивались, вырывали право на жизнь каждой каплей пота. Под деревом распростерся окровавленный труп одного из погонщиков с отрезанной головой. Еще не собрались убрать, а, может быть, и не соберутся. Одна сторона лестницы, что змеей восходила по дереву, была черна от сажи, некоторые бревна оказались выбиты чьей-то тяжелой лапой и висели над пропастью. На той стороне, что пострадала от огня и чудовищ чуть меньше, дозорные зажигали огни и сверкали копьями, грозя ими небу.

Навстречу вышел рок’хи, вооруженный рогатиной и топорами. Не тот, что докучал Кресу. Может тот давешний уже на том свете с д’ахами. Завидев Мусу, воитель уверенно кивнул и отошел в сторону, не забыв подозрительно смерить Креса хмурым взглядом, но промолчал. Пройдя ворота, Крес направился было к лестнице, предчувствуя нелегкий подъем, но Муса покачал головой и двинулся в обход.

Обогнув дерево, они воспользовались другой лестницей, но направились вниз и спускались, пока не добрались до земли. Вышли к еле заметному деревянному строению, напоминающему очень тесный шалаш, зажатый меж гигантских корней. Его немудрено и вовсе не заметить – рядом со входом их встретил знакомый белый волчище. Завидев гостей, животное вскочило и вперилось зенками в Креса. Муса насмешливо глянул на Креса и уверенно прошел мимо зверя, почтительно склонив голову. Волк никак не отреагировал, словно вообще не заметил Мусу – он смотрел только на Креса, и тому от его взгляда было не по себе. Он еще помнил, как зверь слизывал с морды алую альбийскую кровь.

– Потом поболтаете, голубки, – Муса открыл дверцу, сверкнул выбитым зубом и приглашающе поднял руку. – После тебя.

Крес осторожно обошел зверюгу по широкой дуге, боясь ее острых зубов каждое мгновение. Та лишь медленно поворачивала морду вслед за ним, не делая попыток наброситься. Оставив смертельно опасную тварь за вспотевшей спиной, Крес скрючился в три погибели и полез в дыру. Внутри темно, сыро и страшный смрад рвался в ноздри, но ему не привыкать. Сразу за дверцей под землю уходила деревянная приставная лестница. Далеко внизу на земляной пол ложилась полоска света.

– Лезь-лезь, смотри не поскользнись только, – сказал Муса, подталкивая Креса. – Кхамеры здесь не ползают, не боись. Поруб это.

Поскользнуться действительно было немудрено. Крес осторожно спускался по скрипучим ступенькам. Снизу доносились голоса, один показался смутно знакомым. С каждым шагом они отскакивали от стен все отчетливей.

– Живой один был?

– Нет, двое.

– А где второй?

– Второй… – говоривший замялся. – Крыса далеко улетела, зараза… Мы когда обоих поймали и по речке принялись сплавляться, один уловил момент и, как окунь, в воду. Я в него дротиком.

– Убил?

– Ну…. мы смотрели, покажется голова или нет. Обратно не выплыл.

– Во, дурак. Твой был?

– Нет, это Арош взял.

– Так чего Арош за ним окунем в воду не прыгнул? Его шава, а он чего делал, яйца чесал? Зубами бы его на берег вытащил живого-мертвого, без разницы? А теперь чего?

– Так это у Ароша и спрашивай…

– Я тебя, идиота, спрашиваю. Ни на минуту же оставить нельзя.

– Не очень он нужен ему был, видимо. Старый, морщинистый, все равно сдох бы через месячишко. А дротик хороший был, жалко. Железный.

Их было двое. Один стоял, привалившись к стене, и игрался с кинжалом. Клинок в его длинных пальцах летал, как волчок, красиво сверкая в свете огня – только успевай моргать. Тощий как жердь, но крепкий как лом, с массивными залысинами, на лице редкая поросль. Второй – борода лопатой, круглый как бочка. Он скрючился на лавке с миской супа в лапах. Его можно было принять за откормленного медвежонка, который лакомится медом. Оба уставились на Креса, как на привидение. При его появлении тощий покрепче сомкнул пальцы на рукояти кинжала.

– Чего бездельничаете? – поприветствовал Муса парочку.

– Здорова, Муса, – сказал медвежонок, облизывая ложку. Ему похоже что поруб, что кухня – все равно, где есть.

– А этот чего? – сверкнул тощий маленькими злобными глазками в сторону Креса. Очень знакомые глазки. Желтые. Те самые.

– А ты не слышал про него? – улыбнулся Муса.

– Знаю я, что это за хрен. Чего он здесь делает? Присоединиться захотел? Так это запросто.

– Халса попросил привести. Он там? – Муса показал пальцем на запертую дверь, которая еле угадывалась в темноте.

– Да. Общается, – рыгнул медвежонок. Креса замутило. – Че-то тихо как-то.

Дверь растворилась, и на пороге показалось знакомый рыжий бородач с факелом в руке.

– А, Муса. Привел, – кивнул Халса и уставился на тощего. – А ты чего в моем порубе забыл, щенок?

– У меня здесь пленник, – ответил тощий.

– Ну, так забирай его и вали, – сплюнул Халса. – Порубов мало что ли? – и обратился к Кресу. – Заходи.

Халса пропал за дверью, освободив проход. Крес переступил порог и оказался в глухой черной комнате с полом в гнилой соломе. Факел ярко высветил все углы, провонявшие мочой и дерьмом, у дальней стены показалась человеческая фигурка. Зрелище жалкое и страшное: человек сидел прямо на полу, опустив голову на грудь, и часто дышал, словно рыба, выброшенная на берег. Одежда висела на нем рваным грязным тряпьем. Форма альбийского погонщика едва угадывалась.

– Эй, шава! – прикрикнул Халса. – Грязные свои глазки покажи!

Человек поднял голову. Он был избит так сильно, что его лицо представляло собой сплошной раздутый сизый синяк, жидкие волосы слиплись от пота, губы дрожали.

– Знакомый? – повернулся Халса. Крес выдержал его взгляд и отрицательно покачал головой.

– Это мы сейчас проверим, – проговорил Халса и сделал шаг к пленнику. – Шава, говори своим лживым языком, – крикнул он тому в лицо и указал на Креса. – Ты говорил про этого человека?

Молодой парень обливался по́том и еле слышно поскуливал от страха. Его взгляд прыгал, как напуганный заяц, не зная где бы спастись от верной смерти. Такое выражение лица Крес встречал у висельников, смотрящих на крохотный кусочек неба сквозь ободок петли, на которой несчастным вскоре предстоит протянуть ноги.

Тем не менее, погонщик кивнул. Хотел даже что-то сказать, но голос не послушался.

– Из-за этого козла вы весь Лес на уши поставили? – продолжал допытываться Халса. – Вот за этим гоняетесь?

Погонщик энергично затряс головой. Прямо как заводная игрушка.

– И что он такое сделал? – спросил Муса.

Пленник молчал, видимо ожидая разрешения Халсы.

– Ну! – прикрикнул на него старый волк.

– Он убил… бе́ля, – пробормотал пленник, срывающимся, тихим, скорбным голосом.

– Кого?.. – послышалось из коридора. Дверь была нараспашку.

– А ну свалили оба отсюда, мудаки недотраханные! – взревел Халса громовым голосом, которым впору бы рубить камни. В этом тесном помещении Креса буквально припечатало к стене. – Щенок, хватай своего шаву и вали отсюда, чтобы я даже духа твоего не видел. И ты, Гольга, тоже!

– Но, Халса… – начал было медвежонок, но Халса его прервал.

– Знаю, знаю, – отмахнулся от него д’ахгер. – Ничего ему не сделается. В крайнем случае, потом получишь двух. А ты, – он повернулся к Кресу, – смотри внимательно. Повтори, что сказал! – это уже пленнику.

– Он убил беля, – тверже повторил пленник, сглатывая сопли.

Муса с трудом влез в камеру, в которой и так уже находилось трое, и плотно закрыл за собой дверь.

– Я знаю ваши паскудные зенки, – шипел Халса, садясь перед погонщиком на колено. Тот почти сразу уронил взгляд. – Лживые, трусливые дырки, в которых нет и намека на истинный дух, а только дурман и ложь. Муса, подсоби.

Тот почти сразу оказался рядом и за пару ударов сердца уложил пленника на спину и сдавил коленом тому грудь. Несчастный даже пискнуть не успел.

Халса опустил сапог на руку погонщика и вытянул нож. Шава страшно заверещал, за что получил по лицу сапогом и подавился криком.

– Шава, говори своим лживым языком, – гаркнул Халса. – В чем виновен этот человек?

– Он убил беля, – ответил пленник еле слышно.

– Громче, проклятый!

– Он убил беля!

Халса склонился над пленником, закрывая его своей широкой спиной. Резкое движение, тупой удар, и тот заорал вновь.

­– Один, – сказал Халса. – Шава, что сделал этот человек?

– Я зе узе сказал, – завизжал погонщик, задыхаясь. – Эта падаль убил… – Халса снова вбил свой сапог ему в лицо.

– Еще раз скажешь, что не следует – убью, – пригрозил Халса, приближая лезвие ножа к его глазу. – Что сделал этот человек?

– Он… – захлюпал пленник, сглатывая вязкую кровь. – Он убил беля.

– Два.

Снова тупой удар и крик боли.

– Что сделал этот человек?

– ОН УБИЛ БЕЛЯ!

– Три. Теперь, шава, в глаза смотри.

Молчание. Крес видел, как дрожали его глаза. Чуть ли не выскакивали из орбит.

– На глубине болота лжи, вижу крупицу правды, – подвел итог д’ахгер распрямляясь. – Хорошо, шава. Можешь сохранить остальные свои жевалки. – Он бросил свой колкий взгляд в Креса. – Это правда, что сказал этот грязный выродок?

Крес стоял, прижавшись к стене, и чувствовал себя крысой, которую поймали за хвост. Руки сами собой сжались в кулаки. Он кивнул.

Халса захлопал себя по животу и засмеялся отвратительным хрюкающим смехом.

– Этот паренек убил… – заливался он хохотом. – Вот уж не думал, что доживу до такого.

Крес отвернулся от веселящегося старика и посмотрел на Мусу. На лице того рвалась отвратительная ухмылка.

– Ишь, какой! – похохатвая, Халса опустился на колено и поднял что-то с пола. – Видал? – обратился он к Мусе, передавая ему длинный, окровавленный клык. Муса попробовал его на палец.

– Острый! – цокнул он языком. – У тебя-то не такие?

Крес покачал головой.

– Пошли, прогуляемся, – свернул кривыми зубами д’ахгер. – А то я сейчас блевать начну от запаха дерьма.

Глава XXXVI. Одиночка

Город был символом древности, величественности и запустения. Но даже в чудесных полукруглых домах, кроме пугливых призраков, не нашлось ни намека на дорогу в Дикую Тайгу, или хотя бы способа не умереть от тоски. Слабые человеческие глаза не были приспособлены к жизни в этих гулких домах без света и запаха. И все, что Сарету оставалось – бесцельно ползать по их внутренностям, сторонясь химер, и елозить руками по грязному полу, стенам и копаясь в мусоре, который старше даже абель Ро. Ничего интересного, ничего осмысленного, ничего целого – обрезки, кусочки разбитой посуды, железо, хрупкое как стекло, и холодный песок под ногами.

Голые стены, затканные мраком. Неохватные колонны в гигантских помещениях, каждый шаг бил по ушам и наводил неуемное желание бежать наружу, под плотоядные звезды. Пока Его тень накрывала город, Сарет путешествовал по просторным залам и находил остатки каких-то рельефных рисунков, выщербленных на колоннах безвестными мастерами. Сарету пришлось созерцать их подушечками пальцев – под ними проступали очертания каких-то давно забытых созданий, навеки застывших во времени.

Дольше необходимого он не задерживался, и как только вибрация затихала, выходил и уже не возвращался в дома, которые излазил вдоль и поперек. Шел дальше, с каждым шагом все больше теряясь в паутине улиц.

Даже его Талант оказался пустышкой в этом месте. Он угрожал не просто прикончить Сарета, если тот попробует воспользоваться им бездумно. Главная беда – время было и так ограничено. А миссия завершилась потерей котенка, внутри которого хранилось самое ценное, что вообще было у Сарета в жизни – философский камень. Он должен был стать царским обрамлением для мощной химеры, сила которой только и могла сдержать талант Сарета в узде и не дать ему сжечь носителя изнутри. В итоге позволить ему научиться контролировать собственные сверхчеловеческие способности. Срастить философский камень с телом нитсири, носителя Таланта, и стать белем, одним из Сияющих Лиц Альбии, которому суждено править миром.

Но все пошло прахом. Стало скрипучим песком под ногами. И только сам Сарет в этом виноват.

* * *

От нечего делать он долго отсыпался, устроившись прямо на пыльном полу в доме, который сильно напоминал закрытый ящик. Стенки давили и угрожали смять в комок ослабевшее тело. Под веками почивала все та же чернота, и поначалу никакие сновидения не беспокоили разум Сарета. Иногда в голове зажигались холодные вспышки, но наваждение проходило все так же быстро, как и начиналось. Однажды Сарет услышал слабый, но смутно знакомый голос, зовущий его по имени. Но когда нитсири проснулся в той же пыльной тишине, он ощущал только грусть и холод, от которого зуб на зуб не попадал.

Наружу нельзя – землю все еще терзала исполинская тень – и ему ничего не оставалось, как мерзнуть и отбиваться от собственных беспорядочных мыслей. Интересно как там дела у Викты? Нашла ли она свою химеру и выбралась ли сестра из Тайги? Сарета жевала тяжелая печаль, когда он представлял, как она вся в колючках и в изорванной одежде пробирается по лесной чаще. Ему почему-то казалось, что Гобо уже давно покинул ее, или же его сожрали дикари-псоглавцы. Перед глазами встала картина, как Викта со всех ног убегает от них, чтобы не попасть к ним на вертел. Кто знает, чья участь горше.

Тряска под ногами не проходила так долго, что Сарет уже решил, что не выдержит и погибнет от переполняющих его безрадостных чувств. Но вот все затихло, а нитсири еще долго сидел перед выходом в пустой и безрадостный мир, обливаясь слезами.

Башни – прекрасные и удивительные строения – были самым примечательным, что мог предложить пленнику Блуждающий город. Они манили его красотой и изяществом копьевидных форм, несколько напоминающих ему архитектуру Альбии. А еще они были единственным местом, куда ему пока не удавалось попасть. Но чтобы добраться до башен, пришлось бы пройти гигантскую площадь и следом за ней пересечь один из пяти мостов. Во рву на солидной глубине когда-то протекал городской канал, но сейчас дно обнажилось песком и пылью. Каждый раз, когда Сарет собирался рискнуть и броситься через мост, чтобы преодолеть немалое расстояние до башен, небо заволакивало мороком и земля начинала дрожать, ставя размашистый крест на всех его планах.

Оставив блистающие башни за спиной, Сарет направил стопы в огромную рощу по другую сторону от навечно высохшей реки. Нитсири забрался под каменные ветви не сразу, долго бегал туда и обратно, примеряясь, выведывал обстановку, чтобы случайно не оказаться на открытом пространстве, когда Оно снова решит погонять своего зайца.

В роще его обступили унылые, серые коряги, напоминающие деревья, мертвые, конечно же. Много воды утекло с тех пор, когда на ветвях, на ощупь напоминающих камень, колыхались листья. Под ногами хрустело каждый шаг, перед носом собиралась бледная пыль.

Сложно поверить, что хоть что-то еще способно выжить среди этого запустения, но, как ни странно, и здесь обитали существа из плоти и крови. Приглядевшись, Сарет заметил, что земля вся испещрена маленькими норками, в которых что-то пряталось. Сарет сунул палку в одну из дырок, и наружу высыпало несколько черных букашек размером не больше блохи. Он собрал парочку в ладонь и разжевал. Потом долго плевался и бился головой о землю.

Однако все оказалось куда лучше – он набрел на жилище тварей покрупнее. Сарет недолго промучился и вскоре держал за хвост какую-то мерзкую, бледную, голую и морщинистую тварь в кольцах – от длинного хвоста до ротика с мелкими зубками. Она походила на какого-то слепого червя с короткими ножками. В обычной ситуации Сарет ни за какие коврижки не согласился даже смотреть на эту жалкую тварь и тем более прикасаться к ней. Но он был страшно голоден.

Его чуть не стошнило от омерзения, когда пойманный червяк начал извиваться, обхватывая его пальцы своим хвостом, и вдобавок еще и принялся потеть какой-то желтоватой жидкостью. Но нитсири так оголодал, что ему было наплевать, что совать в рот и не отравлено ли это существо. Он съел червяка живьем, просто разорвал зубами, а у того даже не было голоса, чтобы заверещать от боли.

На следующий день Сарет остался жив.

* * *

У Сарета не было ни костра, ни тем более печи, чтобы хоть как-то приготовить пищу, и ему ничего не оставалось, как есть червей сырыми. Ни вкуса, ни насыщения от их мяса. Оно с огромным трудом вообще пролезло в его глотку, а потом постоянно просилось наружу – желудок справлялся с непривычной пищей очень тяжело, и не раз и не два Сарета выворачивало. Просто продержать пищу внутри, пока ослабшие внутренности не начнут перемалывать ее, само по себе непросто. Успокоить желудок можно было только сном в холодном и пустом доме, где его посещали только кошмары.

Он старался наловить как можно больше червей, ведь далеко не факт, что «завтра» и в последующие «дни» нитсири сможет успешно охотиться на этих тварей – Оно появлялось на горизонте все чаще.

Ловля червей стала его единственным досугом. Перемещались они не быстро, словно им вообще было нечего бояться вокруг, и Сарет легко ловил уродцев за хвосты, но с каждым разом делать это становилось все опасней. Если Сарет чересчур увлекался поисками еды, он мог пропустить тот опасный момент, когда небесный скиталец выйдет на охоту. Он никогда не опускал глаза к земле, не убедившись, что ему есть куда прятаться, если страшная тень накроет город.

На улицу он выходил, предусмотрительно покрыв себя пылью и песком, чтобы еще больше слиться с пейзажем и стать практически незаметным, слиться с городом и спастись от громадного глаза, если Ему снова удастся отыскать его на улицах. Пыль отлично приставала к одежде, и он высказывался ею с головы до ног.

Что сказала бы Викта, если бы увидела его таким?

А абель Ро? Бррр!

Чем больше он съедал червей, тем тяжелее ему давалась охота – они скоро осознали угрозу, и вскоре охота за ними стала настоящим испытанием. Особенно, когда земля начинала мелко подрагивать. Когда усталость и страх все же брали свое, Сарет возвращался в дом, который казался ему безопасным, поедал столько червей, сколько был способен выдержать его желудок, зарывался в плащ и полуистлевшие тряпки – и забывался, погружаясь в мир своих грез и кошмаров. Нитсири рад был не спать вовсе, но вид однообразных белых стен, тишина и запустение наводили на него тоску.

Накануне он наконец-то добрался до пределов Блуждающего города и ему открылась картина, ужаснее которой нитсири не мог себе и представить.

От внезапно нахлынувшего отчаяния, что и этот путь оказался пустышкой, Сарет плюхнулся прямо там, где стоял, и сжал виски, пытаясь сдержать нахлынувшую панику. Как? Куда дальше?

Дома обрывалась огромным скатом к выжженной и бледной пустыне, расходящейся сплошным, ровным столом до самого черного горизонта. Ни деревца, ни углубления в земле или возвышенности на многие мили вокруг. То же самое он нашел и по другую сторону города – необъятная обнаженная плоть земли, пустая и безжалостная. Фактически Блуждающий город оказался единственным островком «жизни» в море песка и смерти.

Это открытие лишило Сарета всякой воли – он с трудом вернулся в дом и долго пролежал в темноте, завернувшись в плащ. Ему не хотелось вылезать, даже когда земля переставала дрожать.

Впрочем, чего он ожидал? Выбраться с другой стороны прямо под носом у своей сестренки? Дружок-пирожок, а как ты здесь оказался? Я ползал по подземелью и вышел к тебе через небо.

Какая глупость.

Еще и еще Сарет обследовал город и ощупал каждый камешек, улица за улицей, ступенька за ступенькой, зал за залом, проход за проходом, не поленившись еще раз прогуляться по тем улочкам, где он уже бывал когда-то. Опустился там на самое дно и снова прощупал каждый дюйм в надежде обнаружить тайник. Пусто. Нитсири пытался давить на каждый бугорок и впадину, рассчитывая, что наткнется на скрытый рычаг или кнопки, которые открывают тайные проходы, но кроме песка, червей и отчаяния не находил ничего.

Все попытки выпутаться из тупика оказывались напрасными, и Сарет выползал назад ни с чем. Потом снова шел к Пределам, стоял перед обрывом и раздумывал, как бы преодолеть эту пустыню и дойти до того места, которое от него скрывает горизонт. Ведь не может же быть, что весь этот печальный мир выглядел, как сплошной, сухой и голый камень? Чтобы в нем «расцвел» лишь один оазис в виде этого проклятого города? Неужели за границей пустыни он не найдет хоть что-нибудь отличное от этого мертвого плато?

Хоть кого-нибудь.

Мечты мечтами, но пока на небо хозяйничало то громадное существо, выходить за пределы города равносильно самоубийству. Как и стремиться к Башням в центре. Нижний город оставался его единственным пристанищем, а дно черного ящика стало его кроватью.

И сновидения скоро пропали. Остались лишь неясные образы, отблески и искры, какие-то полузабытые голоса и головная боль. Иной раз виски резало с такой силой, что Сарет едва не терял рассудок. «Ночи» становились изощренной пыткой, и он ощущал себя запертым в тесном черном ящике, откуда не мог найти выхода. Нитсири страдал, пока ужас и отчаяние не выбрасывали его в настоящее, которое было не сильно лучше. Из-за темноты и холода этой каменной коробки определить, где сон, а где явь становилось все сложнее, а сами холод и тьма после пробуждения еще таили в себе отголоски кошмарного ничто, которое пожирало его в момент «отдыха».

Открыв глаза и не увидев ничего перед собой, кроме мрака, Сарет всматривался, вслушивался в тишину и еще раз пропускал у себя в голове то, что переживал в сновидении. Медленно он ощупывал свои исхудавшие ноги и руки, ожидая наткнуться на на следы от колодок, которые рвали его конечности и терзали разум, пока он лежал в черном ящике.

И да, там был голос. Но он уже позабыл, кому тот принадлежал. Голос звал его, кажется. Или смеялся над его бедой и желал ему поскорее подохнуть.

Чтобы как-то отвлечься, Сарет направлял взор внутрь, к глубинам своего Таланта и долго игрался с ним, купаясь в его лучах, погружаясь в его трепещущие глубины. Только Талант мог прорезать эту всеобъемлющую темноту, когда под ним гуляла земля. Только Талант оставался с ним в этом мраке и бессмысленности. И Сарет начал зарываться все глубже, согреваемый алыми лучами. Оттуда, из теплого сияния, совсем не хотелось выбираться. Лишь бы остаться там подольше.

Сарет осознал, что ради продления этой красоты и покоя ему нужно больше пищи. Он пил жизнь червей, чтобы продлить свою собственную.

Глава XXXVII. Халса, великий и могучий

Хлопая руками, Халса толкнул дверь и вылез наружу. Крес, бросив прощальный взгляд на стонущего пленника, повернулся к нему спиной и последовал за д’ахгером.

На поверхности их встретил один медвежонок. Ни тощего, ни волка.

– Живой он, только рожу чуть-чуть попортил! – хлопнул Халса ему по плечу и вручил выбитые зубы, как подарок. – А ты мне спасибо скажи – он уже как шелковый, осталось самое малое. Пару деньков дашь вниз головой повисеть, и порядок. Кашей будешь кормить.

Медвежонок молча бросился в поруб, чуть не сбив Креса с ног.

– За мной, – бросил Халса. – Они там как-нибудь сами управятся.

Крес подчинился с неохотой, не ожидая ничего хорошего от общения с д’ахгером. Впрочем противиться этому старику казалось невозможным. Не этого ли он хотел? Вот он, Халса, перед ним. Но почему-то Кресу именно сейчас захотелось оказаться за тридевять земель от этой широкой спины.

День только разгорался, но из-за непогоды складывалось ощущение, что он уже на излете. Последние остатки света скоро рассеялись среди плотной шапки ветвей, и Крес чуть ли не на ощупь крался по лестнице вслед за Халсой. Старик оторвался от него на целый пролет – Крес не ожидал от него такой прыти, так что успеть за старым волком оказалось той еще задачей. На вершине Крес уже с трудом переставлял ноги от изнеможения, а Халса, не останавливаясь, двинулся к Сердце-дому. Крес последовал за ним, чувствуя себя покладистой собачонкой.

В первый раз Крес так и не смог как следует рассмотреть халсово пристанище: в ночь битвы оно показалось ему куда просторней, чем сейчас, когда закрыли все двери и слуховые оконца. В потолке светлело одно единственное дымовое отверстие, выводящее наружу черный чад от ярко пышущего очага, но даже ему было не под силу разогнать тени, клубящиеся в углах Сердце-дома. Полы покрывали истоптанные мохнатые шкуры, переливающиеся разными цветами, на стенах поблескивало трофейное оружие и скалились черепа грозных лесных тварей.

Уже порога обоих обступили псоглавки и принялись стаскивать обувь. Одной из них старик что-то тихонько прошептал в крохотное ушко, когда та убирала его сапог, ухмыльнулся и звонко чмокнул в пухлую щеку. Когда Крес закончил разуваться, Халса сидел подле очага и обмывал руки в глиняной чаше. Рядом с ним примостился волк и не отрывал желтых глаз от Креса.

– Садись, – пригласил его д’ахгер. Крес в нерешительности ступил босой стопой в колкую шерсть и провалился в нее чуть ли не по щиколотку. Чья именно это шкура – он мог только догадываться. Яркая расцветка наталкивала на мысль о гигантской птице, которая по какому-то недоразумению покрылись разноцветной шерстью. Стоило присесть на мех напротив д’ахгера, как волк вскочил на ноги и, недовольно заворчав, юркнул в горячий полумрак. На его место выплыла пара горячих мисок и два объемных рога полных вина.

– Видишь, боится она тебя! – усмехнулся Халса. – А сейчас ешь, пей. Говорить будем после.

И сам подал пример, зачерпывая горячее огромной ложкой. Крес с сомнением поглядел в свою миску – очень ему не хотелось снова пробовать крысятину, но перед ним исходила паром простая каша, обильно сдобренная маслом и лесными ягодами. Некоторое время оба ели в молчании. Крес поглощал ложку за ложкой без особого удовольствия. Вокруг безмолвными тенями суетились халсины прислужницы.

Когда ложки застучали по глиняному дну Халса напрямую спросил:

– Ты убил вампира?

Вино уже вовсю танцевало в голове, так что Крес просто кивнул.

– Не знал, что молодые еще способны совершить нечто подобное, – покачал головой старый волк. – Кхамера убить – уже достижение.

Д’ахгер ненадолго замолк. Даже псоглавки куда-то пропали. В огромном помещении они были совершенно одни. По крыше застучали первые капли дождя.

– Ты же видел его сердце? – наконец нарушил тишину старый волк. – Оно перестало биться?

– Уверен, что без головы ему будет сложновато разогнаться, – ответил Крес, отставив пустую миску в сторону.

– Ха! – прыснул Халса. – Надо было добить. В Лесу обитают такие твари, которым даже потеря головы не доставит неудобств. Только отвернешься, а оно снова на тебя прыгает. Их можно убить только, вырвав сердце, закопав его на поляне под Шарошиным глазом и вернувшись в деревню в одежде наизнанку. Тогда его сородичи точно не отыщут ни тебя, ни твоих детей. Я, как видишь, жив.

– Жаль, – ответил Крес. – У меня не было времени заботиться о таких тонкостях, д’ахгер. Да и не в Лесу было дело. Но этот подонок не поднимется, я уверен.

– Глупый ты, – цокнул д’ахгер языком. – Не удивительно, что за тобой тянется целая шайка. Звать-то тебя как?

– Крысолов.

– Странное какое-то имя. Настоящее?

– Какое есть. Дай мне уйти, и я уведу крыс подальше от твоей деревни.

– Так никто тебя здесь не держит, Крысолов, – ухмыльнулся Халса и выпил глоток из своего рога, доверху наполненного вином.

– Ты меня держишь, д’ахгер, – вымолвил Крес, пригубив питье из своего. – Ты же пригласил меня не только потому, что я убил какого-то вшивого кровососа?

– Кровососов я со свою жизнь повидал достаточно, – вымолвил Халса и осушил рог за один глоток. Рядом с ним тут же появилась псоглавка с кувшином и восполнила недостаток. – И скажу честно, мне не сильно верится в то, что их вообще возможно убить… Но как я понимаю, ты в своем ремесле достиг совершенства?

– Сомневаюсь. Это очень непредсказуемая работа, чтобы называть ее «ремеслом».

– Не очень-то хорошая рекомендация. Не разочаровывай меня.

– Тебе нужен охотник на вампиров? С этим ты опоздал, отец. Всех охотников на вампиров сами же вампиры извели под корень еще задолго до рождения твоего прадеда, да сохранят его пепел д’ахи во веки веков.

– Убить нужно не вампира, – вымолвил Халса. – Ведьму, которая живет на болотах. Сможешь?

– Ведьму? Болотиху что ли?

Халса кивнул:

– Наслышан?

– Слыхал кое-какие толки, но не думал, что она вам мешает, д’ахгер.

– Ведьмы всегда мешают. Они наводят порчу и смущают души маловерных. Ты что знал ведьм, которые помогают людям?

– По-разному бывает…

– Издеваешься?

– Немного. Это все вино. Позволь узнать, а почему ты сам до сих пор не убил ту ведьму, которая тебе так мешает?

– Нас с ней слишком много связывает, чтобы я не попал в ловушку еще на подступах к ее жилищу. Поверь, не только слабые духом пляшут под ее дудку, но и многие лесные твари подчиняются ее приказам. Так что идти к ней в составе вооруженного отряда – верная смерть. Уж поверь: несмотря на свои лета, пускать кровь она все еще умеет, ты не смотри на кажущуюся дряхлость. А ты здесь чужой.

– И меня не жалко?

– И тебя она не знает и не поймет, зачем ты пришел к ней на самом деле…

– Как-то это не очень обнадеживает… И что ты дашь за ее голову?

– Елла, подойди.

Это была псоглавка, которая разливала им обоим вино. Со своего д’ахгера она не опускала зачарованного, преданного взгляда.

– Вот, познакомься с Еллой, – улыбнулся Халса, поглаживая ее по плечу. – Покажись гостю.

Псоглавка недоумевающе посмотрела на своего хозяина, но Халса сам решительно сдернул с нее шаль. Тогда она опустила глаза и распустила завязки своей широкой рубашки и спустила ее до живота.

– Ну, как тебе? – ухмыльнулся Халса, хватая ее за грудь. – Нравится?

– Да, она хороша, – не покривил душой Крес. Достоинства там были весомые. – Надеюсь, ты развлечешься ею сегодня вечером.

– Я с удовольствием уступлю ее тебе. И не на одну ночь. Только принеси мне голову старой Болотихи.

– Мне не нужна женщина, благодарю д’ахгер. У меня есть моя Ада. Я с удовольствием убью твою ведьму, если ты отпустишь Аду со мной.

– Ты понимаешь, что это невозможно, чужеземец? – сверкнул глазами внезапно разозлившийся Халса. – Вот, бери Еллу. У нее грудь больше!

Псоглавка вся залилась краской, и когда Халса убрал руки, вырвалась и скрылась в темноте.

– Благодарю, Халса, – сказал Крес. Перед глазами все плыло. Он выпил слишком много вина. – Но я вынужден сказать – нет. У меня есть моя Ада. Я, считай, окажу тебе услугу бесплатно.

Повисло напряженное молчание. Прежде чем Халса успел открыть рот, Крес поднял руку в примиряющем жесте. Пальцы легонько подрагивали, и он быстро сжал их в кулак, чтобы Халса не заметил слабости. Чего-чего, а жути старый волк умел нагнать.

– Я благодарен тебе, что ты сохранил ее для меня, пока я не приду в чувство после зверских ран. И теперь прошу отпустить ее со мной, чтобы мы могли продолжить наше путешествие. Но, конечно, после того, как я прогуляюсь на болота.

– Ее? С тобой? – расхохотался Халса. – А что ты будешь с ней делать?

– Это уже мое дело, д’ахгер. Нам с ней предстоит дойти до Края света и найти там одного человека. Это наша миссия.

– Д’ахи не дают д’ханку кому попало, Крысолов, – наставительно поднял палец старый волк. – Д’ханкой д’ахи благословляют д’ахгера на подвиги и благодарят за верную службу. Да, только так. Достойный такой чести должен быть мудр, силен и яростен в бою, и уважаем в к’хуле и среди своих родных. У тебя есть семья, Крысолов?

– У меня есть жена, д’ханка.

– Нет, чужак, ты ничего не знаешь, – покачал головой Халса и терпеливо продолжил. – Д’ханка не может быть ни женой, ни матерью, ни сестрой. Ее тело священно, и прикасаться к нему с грязными помыслами запрещено. Ты же не делал подобного?

– Нет.

– Твои глаза говорят, что ты лжешь.

– Нет, – повторил Крес тверже. – Ты, Халса, серьезно заблуждаешься.

– Да ну? Так поведай мне, что я, д’ахгер, который ведет народ рок’хи уже долгие зимы, может не понимать?

Крес ответил не сразу:

– Она моя спутница. Ведь д’ахи даровали мне ее руку и сердце за верную службу. Зачем ты пытаешься переманить ее на свою сторону? Не ты спас ее от верной смерти, и не у тебя с ней есть общая миссия. Тебе и твоим людям просто повезло оказаться рядом.

– Да как ты смее…

– И именно поэтому д’ахи недовольны тобой, ведь ты так и не смог снять со своего сына проклятье.

Халса вскочил с места. Его глаза метали молнии.

– И ты знаешь, что я прав, мудрый Халса, – кончил Крес, допивая свой рог. Но никто не подошел, чтобы налить туда еще вина.

– Еще одно словно, и я отрежу тебе язык. И еще что-нибудь… – пригрозил ему Халса глухим голосом. – Ты будешь мне объяснять, чего от меня хотят д’ахи, да, щенок? Откуда мне знать, как ты встретил эту женщину? Может ты сам украл ее, или убил ее прежнего соратника? Кто ты такой вообще?

Крес промолчал. Он сам себе бы не ответил на этот вопрос. Но Халса продолжил:

– Твоя, говоришь… – проговорил Халса. – Миссия говоришь… Что за миссия?

– Этого я не могу тебе открыть, д’ахгер, – ответил Крес. – Но она касается нас обоих. И д’ханки гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

– Тогда я подвешу тебя за ноги и вырву ответ силой, – холодно проговорил Халса. – И когда ты все-таки признаешься, ноги твои ходить уже разучатся.

– Нехороший разговор ты затеял за столом, – покачал головой Крес. – Я пришел к тебе за правдой, д’ахгер, а ты угрожаешь мне, гостю.

– Не прикрывайся гостеприимством, ты вкусил его достаточно за прошедшие месяцы! – отмахнулся Халса. – Мой отец уже давно отрезал бы тебе яйца, а в благодарность за д’ханку позволил бы раз в неделю есть горячую еду и смотреть на нее через щелочку. И ты был бы благодарен. Ты и поверить не можешь, чужак, как я добр к тебе! Я пригласил тебя к себе домой и разделил с тобой пищу.

– Я не отступлюсь от своего требования, – гнул свое Крес. – Я благодарен за оказанную помощь и гостеприимство. И я отплатил за него той ночью, когда бился с твоим народом плечом к плечу.

– Да, против тех монстров, которых ты сам сюда и притащил!

– Я думал, народ рок’хи закален в боях против войск Альбии.

– Не произноси этого мерзкого слова в моем доме.

– Прости. Я не силен в оскорблениях на языке рок’хи.

– Как и во всем остальном. Не открывай рот, если ничего не знаешь!

– Не соскальзывай с неудобной темы, д’ахгер. Д’ахи недовольны тобой. Тебе это ясно больше других, а ты все упорствуешь.

Если Халса и имел какое-либо прозвище, то ему отлично подошло бы именоваться Грозным. Сейчас его вид мог бы и кхамера испугать.

– Мое последнее слово, – вымолвил он, наконец. – Жизнь ведьмы за самую прекрасную женщину в деревне. И столько мехов и золота, сколько вынесет один осел.

– Хорошее предложение, но я не уйду без Ады.

– Уйдешь, – медленно кивнул Халса.

– Я согласен выполнить задание, только если наградой окажется моя женщина, д’ахегер, – продолжал бороться Крес. – Ты меняешь не только жизнь ведьмы на д’ханку. Ты выбираешь жизнь своего малолетнего сына. Ведь следом за ведьмой в небытие уйдет и проклятье, которое она наложила много лет назад. Не этого ли ты желал все эти годы? И не для этого ли тебе нужна ее смерть?

Халса погрузился в молчание. Примолкла и вся его изба.

– Может, тебя это удивит, Крысолов, – сказал он, пригубив еще немного вина. Крес заметил, что рука всесильного Халсы немного подрагивает. – Но д’ханка помогает не только мне, но и всей деревне. И всем тем рок’хи, которые все больше и больше стекаются со всей округи, чтобы попросить у нее помощи. Она нужна нам как воздух. А тучи сгущаются. Благодаря тебе.

– Она нужна больше тебе, старый волк. Но это не избавление, а лишь отсрочка.

– Может, да, а может, и нет. Но решать все равно к’хулу, а к’хул принял д’ханку. Ты хочешь пойти против к‘хула?

– А что мне еще остается?

Халса покатился со смеху. Укрывшиеся в тенях псоглавки тоже захихикали вместе с ним, как по команде.

– Нелегкую же ношу ты на себя взвалил, – проговорил Халса, усаживаясь обратно и поднимая полный рог. – У тебя и так полно врагов. А ты хочешь только подлить масла в огонь, когда я предлагаю тебе выход, который сделает тебя очень богатым и влиятельным человеком. Ты в своем уме?

– Нет, у меня просто нет другого выбора. Жизнь ведьмы за Аду, – твердо проговорил Крес.

– Самый лучший исход для тебя это согласиться на мое предложение, сделать работу за золото и уйти отсюда с миром. Дело даже не во мне, а во всех остальных. Тебе не дадут и шага сделать за пределы деревни вместе с д’ханкой. Слишком поздно после того, как все д’ахи признали в ней чаровницу. Я же даю тебе возможность стать очень богатым человеком. Я готов дать тебе двух ослов, груженных мехами и золотом, а также двух лучших женщин по твоему выбору.

– Мы не на рынке д’ахгер. Дело серьезное. Сейчас на нас смотрят сами д’ахи, а ты торгуешься?

Повисло напряженное молчание. Халса не сводил тяжелого взгляда со своего гостя, который с каждым мгновением превращался в смертельного врага. Крес поежился: ниточка, на которой сейчас подвешена его судьба, становится все тоньше и тоньше… Последние капли вина скатились в рот старика, который за время их беседы словно бы постарел на десять лет.

И он протянул руку. Крес, не веря, что у него получилось, принял ее и крепко пожал.

– Последнее слово все равно останется за ней, – Халса вытер губы рукавам и сказал. – Принесешь голову ведьмы. Тогда поглядим, что скажет к’хул, – он тяжело вздохнул. – Видит мать Шароша, это будет самый интересный к’хул за минувшие десять зим…

– И еще одно.

– Что?

– Мне понадобится оружие.

Глава XXXVIII. Отчаяние

Сон холодном доме, заполненное ускользающими образами и сиянием Таланта, прогулки по огромному пустому городу непонятно куда и зачем, походы в рощу, ловля червей стали рутиной, благо смены дня и ночи здесь не существовало в принципе, и вскоре он перестал воспринимать время как таковое. Что было «вчера», что было «сейчас», что его ждет «завтра» и ради чего он, словно мышь переползает из дома в дом и ощупывает углы, не размыкая глаз, словно сам превратился в червя. И что он ищет в этом городе, в котором он и так знает каждый закоулок?

На небе все так же молчало огромное звездное покрывало, по которому любило “гулять” гигантское тело, от которого он стремился уползти как можно дальше в темноту и отдаться сладкому сиянию. Обливаться им до потери чувств, до полного беспамятства, завернувшись в простыню из горестных мыслей, сожалений и воспоминаний, которые он носил на себе, как шкуру. От бессилия он падал в пыль и забывался в этом страшном, тягучем сне, пока голод и холод не вытаскивали его наружу. Хотел он того или нет, но его обезображенное мукой тело само выползало на поверхность – искать себе пропитание новых путешествий по закоулкам собственного сознания, без которых он больше не видел жалкой жизни.

Еле переставляя ноги, он брел в рощу и ел там червей, а насытившись, вновь полз во тьму – подальше от этих однообразных улиц, домов, рощи и проклятого неба, откуда на него глядели плотоядные звезды. И ему становилось лучше. Намного лучше.

Талант спасал его от смерти и приносил успокоение отчаявшемуся разуму. В алых лучах проступали лица людей, которых он, должно быть, знал когда-то. Которых страшно любил, которым страшно завидовал. Но отличить одного от другого он не всегда мог, и это печалило его.

Этот образ жизни теперь стал для него самим течением жизни, стал самой целью. Лучше всего он осознавал свою суть, когда грелся в лучах своего друга, пока по небу путешествовало Оно.

Его смысл бытия прятаться от чудовищ, чтобы продлить саму жизнь.

И продлить саму жизнь, чтобы поймать побольше червей, есть их плоть и напиваться их «кровью», чтобы продлить свою жизнь и сохнущий Талант, который всегда утешит и согреет.

Продлить свою жизнь, чтобы исследовать город.

Исследовать город, чтобы продлить свою жизнь.

Продлить свою жизнь, чтобы убивать червей и питать свой бедный Талант, который необходим, чтобы продлить свою жизнь и сияние.

Продлить свою жизнь, чтобы еще и еще продлить свою жизнь.

Еще один славный сон, который говорит о том, что он продлил свою жизнь.

А значит, настало время убивать червей, исследовать город да побыстрее, пока на небе снова не появится Оно, которое жаждет его.

Все это нужно делать, чтобы продлить свою жизнь и питаться сиянием.

Живи, живи, чтобы продлить свою жизнь ради согревающего сияния умирающего Таланта!

Нет! Нет. Да. Сегодня не получилось сходить в рощу и выпить крови. А Талант голоден. Придется еще раз вскрыть себе вену, чтобы напитать его силой и прикоснуться к его сиянию. Это нужно, чтобы продлить свою жизнь.

Кровь вытекала очень неохотно, но зато он пил ее с упоением. Еще немножко и Талант вознаградит его и даст прикоснуться к силе и погрузиться в сладостную негу с головой. Ради самого сияния и жизни. Жизнь была такой долгой и мучительной, и ее некуда было девать, некуда растрачивать в этом мертвом городе, заполненном призраками забытой цивилизации.

И еще… ради чего-то еще? Чего-то что иногда приходило к нему по ночам в этом диком переплетении снов, голосов и всполохов пламени, которые бушевали в голове, пока он еще мог лежать в темноте, прежде чем голод и холод не доконают его. Он не помнил ради чего.

Продлить… продлить… Сияние, не жизнь. Его жизнь ничего не стоит. Важно только существование и Талант, только он еще поддерживает биение его сердца.

Дальше, дальше, «день» за «днем». «Месяц» за «месяцем». «Год» за «годом».

О, нет! Оно на этот раз посмотрело на него! На этот раз Оно точно видело его, Оно точно знает, что мерзкий человечек еще дергается, еще бегает по Его городу и ворует Его червокрысов. Цепляется за жизнь, которую Оно с таким упоением отнимало все эти необозримые века, и все знали, что чудовище путешествует по небу, и бывает во многих мирах, но Оно всегда возвращается, чтобы выпить оставшихся живчиков. А он все еще сопротивляется и зачем-то все больше и больше продлевает свою жизнь, пожирая Его червей и выпивая Его кровь. Он хочет жить вечно, чтобы пить червей и есть кровь, и пить сияние, которое такое яркое, теплое и сладкое. Нехорошо. Оно очень сильно разозлилось, когда увидело, как ты купаешься в сиянии нищего Таланта!

Твоя одежда давно истлела, не так ли? Ты больше походишь на этих самых червей, кровью которых ты теперь питаешься. Ты такой же маленький, скользкий, бледный и мерзкий, как и весь твой род.

Оно очень расстроено, что живчик владеет Талантом, который достался ему не по праву. Это ворованная сила, полученная путем грязного насилия в водах черного озера, и даже твоя проклятая мать бросила вас с сестрой в пучину, чтобы вернуть то, что по праву принадлежит Ему. Но ты, похоже, не согласен, раз все сидишь в темноте и пьешь алое мерцание, которое за последние годы стало таким жалким и хрупким, словно ты имеешь на него хоть какие-то права. Хочешь проглотить его и срастить со своим стареющим телом, стать кем-то другим? Как будто это поможет тебе в нелегком деле есть червей и пить кровь. А не рано ли ты собрался пить чужую кровь, выродок? Думаешь поглощение крови сделает тебя белем? Как бы не так!

Как самонадеянно, сидеть в темноте и купаться в теплых лучах, когда с тобой хотят познакомиться. Оно вертится вокруг планеты уже незнамо сколько, и все ищет, и ищет воришку с неправедно нажитым добром, чтобы сурово наказать его.

И ты думаешь, Оно здесь одно? Как бы ни так! Ты видел, сколько на небе звезд, и каждая из них горит тем же самым древним безумием, которое не способен постичь твой маленький мозг. И они все вскоре будут здесь. Они спешат, они все ближе. Они тоже хотят наказать тебя!

Ты уже пробовал удержать меня, но тебя в конце концов стошнило вместе с плотью и кровью червей. Ты же сам понимаешь к чему это? Да. Боль. Боль нарастает с каждым ударом твоего маленького слабенького сердца, и я не желаю больше знать тебя, человечек. Я – это не просто кусок бренной плоти, выращенный из мук и крови в сосуде, извлеченный на свет ценой пота и страданий. Я есть нечто большее, и я есть причина боли тех существ, которые сейчас ползают по городу, заглядывая в каждый угол, рассчитывая поймать тебя, человечек, и отомстить за то, что такие как ты делают с ними из века в век, заключая в темницу и терзая, чтобы питать собственное тщеславие. Но ты упорно сопротивляешься и каждую ночь разжигаешь в них еще большую ненависть, находясь в их бескрайнем Городе, куда тебя никто не звал. Как тебе еще земля носит после всех твоих преступлений?

Боишься возмездия?

Не волнуйся. Оно обязательно настигнет тебя. Не сегодня, так через некоторое время, когда мы с тобой сгорим заживо, и, даже если ты выживешь, единственное, что тебе останется, это глотать слезы, сопли и слюни, потеряв всякую надежду преобразиться. До последнего удара, когда сердце твое на веки затихнет, и ты навеки утонешь во тьме. Осталось немного, но тебе этого не избежать.

Нет, не пытайся бороться с нашим неизбежным выгоранием. Ты слишком слабенький, чтобы еще на что-то рассчитывать. Ведь камень сам сбежал из твоих трясущихся ручонок. Да и с ним ты ничего бы не сделал, только бы еще раз обделался без помощи старших. Все напрасно, ты не видишь? Ты и ходишь с трудом, тело уже плохо принимает пищу и плохо испражняется, твоя жизнь держится на волоске и пройдет не так много времени, прежде чем она порвется и мы с тобой сгорим дотла. Твое маленькое тельце не сможет сопротивляться силам, не предназначенным для простого человека. А то, что ты так и останешься маленьким, слабеньким, пищащим кусочком мяса – это очевидно. Как вы называете это? Нито? Нито, значит, Никто.

Тебе просто нужна веревка и ветка повыше. Ты же отращиваешь волосы для этого? Что-то давно не стригся. Стал почти неотличим от своей сестренки.

А что там с ней? Только не говори, что совсем позабыл ее милое личико. Не она ли предупреждала неразумного мальчика, чтобы тот не совал носик в дырку, из которой он не сможет его вытащить? Какая грустная сказка. Напой мне ее.

Ты здесь сидишь, словно жадный пират с целым сундуком золотых монет на необитаемом острове, и можешь только пялиться на них, класть железяки себе в рот, сосать и лизать их, бросаться в чаек. Да, они кругленькие и прохладные. Представлять, что с ними можно сделать, если… Здесь они бесполезны, можешь хоть выкинуть их в море и наблюдать, как они, одна монетка за другой, идут ко дну, поблескивая на солнце. Может быть, так даже лучше: твои страдания закончатся чуть быстрее, и ты сразу примешь свою судьбу.

А твоя судьба это веревка и ветка в роще. Стригись быстрее, глупышка!

Девочка оказалась мудрее, решив поискать счастье поближе и полегче, и вот сейчас она уже заполучила желанное и вовсю упивается новой силой и возрастающей мощью, стоя на одной ступеньке с Бессмертными, как абель Викта. Лучше воробей, чем синица, помнишь пословицу?

Сколько прошло времени? Несколько месяцев? Или лет? Сестренка уже взрослая, мудрая, могущественная абель, она возможно, даже сменила старуху Эль на троне, творит чудеса, постигает новые тайны алхимии. Она подчинила камень и сама смогла сформировать себя такой, какой всегда хотела себя видеть, в отличие от своего непутевого братца, которого давным-давно позабыла. А был ли мальчик вообще?

А это и не важно, когда в ее груди горит неземная сила, а у ног вьются рабы, готовые сделать все, что угодно, лишь бы вкусить немного Нектара. Даже вылизать ее с головы до пят. Как тебе? Ей нравится.

Веревка.

Ветка повыше.

Постригись в последний раз. Но есть способ проще. Просто выйти на улицу, пока Оно вновь воспарило над Городом и высматривает тебя повсюду. Можешь даже не заглядываться в его глаз, я разрешаю. Протяни ворованное, и Оно разрешит тебе уйти безболезненно.

Боишься? Трясешься, как осенний листочек на ветру. Все болит? Это я рву твое никчемное тело на куски. Оно слишком слабое, чтобы выдерживать муки взросления с таким-то талантом внутри. Ни один чудесный мальчик или девочка, брошенный на произвол судьбы, не избежит этого, и твои возможности вскоре прожгут у тебя внутри огромную, зияющую дыру. Но вам мальчикам проще – у вас есть еще возможность продолжать жизненный путь, будучи Опустошенными. Жалкая, унылая жизнь, лишенная будущего и всякого уважения, но живут же люди и без надежды под пятой абелей?

Люди, глупышка. И ты был и останешься человеком навсегда.

А девочкам сложнее, да. И проще одновременно. Девочки всегда рискуют остаться ни с чем, а попросту лопнуть, как мыльный пузырь, если поддадутся гордыне, и они знают об этом. Впрочем, Сеншес даровал им больше возможностей и сил для того, чтобы справиться с мощью, бурлящей внутри них.

Ведь именно это грызло тебя, когда ты наблюдал за успехами сестры, и хотел стать еще лучше? Зависть – как пошло и просто. Не льсти себе, ты не лучший из лучших и никогда им не будешь. Это просто бред перепуганного ребенка, который осознал, что больше не увидит твоих розовых щечек. А ты, жестокосердный, плюнул на ее мольбы и решил лезть в дебри и искать могущественных призраков. Мерзость.

Вот расплата.

Хотя бы прими смерть, как бель, а не как зареванное дерьмо, мясо, тело терзаемое взрослением и бурей дара, которого ты недостоин! Именно поэтому он пожрет тебя заживо. Выйди на свежий воздух, вдохни полной грудью и умри.

ГОРИЙ давно здесь, ГОРИЙ давно ждет тебя, милашка.

Когда ты, наконец, откроешься.

Горий больше никуда не уйдет, можешь прятаться сколько влезет. Но и его терпение не бесконечно, оно почти иссякло, милашка. Вскоре по-хорошему договориться уже не выйдет. Колодец почти пуст, крошка.

Глотай, глотай слезы еще и еще, все тщетно! Будь у тебя камень, вышло бы не лучше. Ты бы только зря запихивал его себе в рот, а он бы просто вываливался с другой стороны. Ведь без помощи взрослых у тебя ничего не выйдет. Ты ничего не умеешь, даже твоя сестра справилась бы лучше.

Ты потерял даже возможность повеситься, ведь выходить в рощу слишком поздно. И волосы больше не отрастут, да и отрезать их нечем, ведь ты потерял меч где-то в вечной темноте собственного безумия. Остался последний шанс уйти, как бель.

Стать белем. Разве не об этом ты мечтал, лежа под одеялом всю свою жизнь? Шанс. Используй его, сладенький. Для этого нужно не так много – только сделать шаг.

Не заставляй меня думать о тебе, как о полном ничтожестве.

Ведь ты подвел нас обоих. Себя и свой Талант.

…

Он поднялся и сел. Убрал отросшие волосы, непозволительно долго шарил рукой в поисках меча. Наконец, нашел.

Уйти, как бель? А как уходят бели, и уходят ли они вообще куда-нибудь? Он не знал, думал, что бели бессмертны.

Он провел пальцами по гладкому металлу, глаза ничего не видели во тьме, но кожа знала точно – сталь ничуть не притупилась за минувшее время. Прижал сталь к животу – холодная, а как же иначе.

Как уходят бели?

Талант еще теплился, злился, хотя и угасал безвозвратно. Самое теплое, что он чувствовал. Талант жег его изнутри. Прости, дружок. Но даже сказки не всегда заканчиваются на хорошей ноте.

Встал и вышел из дома, покачиваясь от тряски.

Свет жег глаза. Он не выходил наружу очень долго. Волосы снова мешали открыть глаза, снаружи было светло.

Его Талант была права, Его терпение почти иссякло, и Оно почти опустилось на город. Оно висело над городом и больше не собиралось никуда уходить. Оно снижалось. Что будет, когда Оно достигнет земли – очевидно.

Оно видело его и медленно накрывало город полотном собственного тела.

Это оказалось так просто – ступить под его око, поднять меч над головой и навсегда зажмуриться. И больше не надо никаких червей, надежд и сожалений. Полное беспамятство и спокойствие.

И вот…

– Мяу…

От неожиданности Сарет даже покрылся мурашками и застыл, не смея сойти с места. Так чужеродно и дико это прозвучало в мире тишины и сухости.

– Мяяяу!

Чудовищно истощавший котенок сидел у подножия каменного забора меж двух разбитых горшков. Он заглядывался на Сарета ошалевшими глазами. Шерсть почти вылезла, но то что осталось, стояло торчком, нутро издавало урчащие звуки.

Сарет опустил меч. Ложь. Терпение давно лопнуло. Нитсири жаждал крови.

– Кис-кис-кис, – он нагнулся и попытался приласкать котенка, попутно делая несколько осторожных шагов ближе.

Кот зыркнул на него горящими ненавистью глазами, издал какой-то отвратительный звук, похожий то ли на шипение, то ли на мурчание, и сделал несколько шажков назад.

– Иди сюда, мой хороший, – лепетал Сарет, приближаясь. – Я-то испугался, куда ты мог запропаститься? Чуть с ума не сошел, а вот и ты тут бегаешь! Как же ты тут оказался, дружок?

В ответ кот еще больше открыл пасть и зашипел, широко расставив усы. Его спина выгнулась дугой, хвост встал трубой, из лап вылезли острые коготки. Сарет сглотнул. А ведь когда-то, казалось в иной жизни, серый малыш плакал у него в сумке, а сейчас готов выцарапать глаза.

– Иди сюда, у меня есть для тебя кое-что вкусненькое, – ворковал Сарет, сжимая в руках обнаженный клинок. – Иди же. Нет, не уходи, я тебя не обижу. Стой на месте, куда ты? Я не сделаю тебе ничего плохого, мой маленький.

Но у кота было другое мнение. Он повел мордой, застывшей в с выпученными глазами и открытой пастью, выгадывая пути к отступлению.

– Давай-давай же, мой маленький, иди сюда, – приговаривал Сарет, тесно сжав зубы. Он еще надеялся, что кот не удерет, и ему не придется гоняться за ним по всему городу прямо под брюхом чудовищного Гория. – Я тебя не обижу, дурашка! Как же ты будешь бегать тут один? Куда же ты? Ну… бл... Иди сюда тупое ты создание! Е… твою мать во все дыры!