Время перемен

Глава 1

Грандиозная схватка мировых держав, продолжавшаяся десять лет и получившая наименование Войны за независимость США, канула в Лету. Европа зализывала раны. Пусть все знали, что рано или поздно всё начнётся снова. Англия никак не могла стерпеть такого поражения. Франция и Испания прекрасно понимали, что проглотили слишком большой кусок, который будет сложно переварить. Голландия пыталась снова собрать силы для сохранения status quo[1]. Молодой император Священной Римской империи лелеял амбициозные планы, даже Прусский король мечтал о славном будущем.

Но у всех сейчас была передышка, из ряда выпадало исключительно молодое, но очень амбициозное государство бывших американских мятежников. Они только пережили тяжёлую войну, которая словно ураган пронеслась по их территории, разрушив многие города и фермы, но вожди новой нации уже стремились к новым завоеваниям.

Всё это меня ещё не беспокоило – то, что происходит за океаном, не могло пока навредить России. Пусть Франция и Испания сами решают свои проблемы — у меня и собственных достаточно.

Завершение войны снизило востребованность наших товаров на европейских рынках, но мы были к этому готовы. Росло внутреннее потребление, быстро росло. Население увеличивалось, его благосостояние тоже, что позволяло нам уверенно смотреть в будущее, но и от внешнеторговых доходов полностью мы отказываться не собирались.

Позиции на рынках, которые Россия заняла во время европейских проблем, требовалось сохранить и упрочить, чем мы и занимались. Россия уже значительно меньше продавала зерно, железо и лес. Совсем от этого я отказываться не собирался, но в денежном выражении основу нашей торговли уже составляли продукты переработки. Европе нравились русские макароны, консервы, солёная и сушёная рыба, сливочное масло, инструменты, даже оружие. Наша корабельная доска стала эталоном, но достать её было сложно, да и цена у неё была весьма немаленькой.

Причиной тому было не столько небольшое количество этого материала, что давала отечественная промышленность, сколько множество заказов на наших верфях. Суда русской постройки считались лучшими, причём не только военные, но и торговые. Результаты войны показали отличные качества русских боевых кораблей, да и купеческие суда нашего изготовления оказались крепче и быстрее прочих.

Наши кораблики плавали по всему миру, недавно даже впервые обогнули Азию с севера. Адмирал Барш[2] смог провести три корабля – две шхуны и барк из Архангельска в Петропавловск. Пусть и за две навигации, но смог провести суда, одно из которых было коммерческим, Северным морским путём. А адмирал Чичагов усердно зарабатывал славу исследователя Великого океана, картографируя берега новых островов.

Это настолько подняло оценку нашего кораблестроения, что очередь из европейских купцов, желающих заказать суда в Архангельске, Петербурге, Балтийском порту, Олицине и Николаеве выстроилась уже больше чем на два года. Наше судостроение переживало невиданный бум, во многом обеспечиваемый за счёт зарубежных заказов, что было особенно приятно.

Масштабный рост был в производстве тканей. Мы закупали хло́пок по всей Азии, начали его выращивать в Астрахани, лён и конопля стали одними из важнейших растений в наших северных и центральных губерниях, но определённый дефицит сырья уже был заметен. Сразу же после окончания европейской войны начали портиться наши отношения с Турцией, которая снова принялась искать взаимопонимания с Францией и Англией. Они стали продавать часть своего хлопка в Европу, пусть и теряя в цене.

Пришлось серьёзнее заняться шерстью, развивать овцеводство и налаживать более тесные контакты с кочевниками возле наших границ. Основной упор в этом был сделан на киргиз-кайсаков[3], так как все отношения с монголами пресекались цинцами, а с этими ребятами налаживать дела было очень сложно. Я вызвал к себе Безбородко, который отвечал за взаимоотношения с этим народом. Пусть он и вызывал у меня не самые приятные воспоминания, но следовало приняться за этот вопрос серьёзно. Хотя этим я плотно займусь потом, когда мой бывший секретарь прибудет в Петербург.

Сейчас же у меня на столе лежал более важный проект, который следовало рассмотреть, и я всё проводил и проводил совещания, пытаясь понять, сможем ли мы потянуть такое. Речь шла о строительстве нормальной большой железной дороги, причём на Урале. Идея исходила от моего брата. Алёша, помотавшись по России, сначала послужил при Московском губернаторе, а затем был направлен на Урал. И вот он решил, что для тамошних заводов наиболее важной проблемой была нестабильность рек.

В иной год вода стояла очень низко, и тогда ни о поставках угля, ни о вывозе готовых изделий уже речи не шло. Каналы выходи́ли бы весьма дорогими и слишком сложными. Вот вице-губернатор Акулинин и решил, что здесь очень пригодится именно железная дорога, которая отлично себя показала на Волго-Донской переволоке. Там уже было пять путей, по которым в тёплое время непрерывным потоком шли грузы и перевозились пассажиры, да и две нитки Баскунчака работали очень неплохо.

Он нашёл поддержку своих мыслей в Ямском приказе, откуда прибыла инженерная партия, которая и составила проект почти пятисотверстной магистрали, что должна будет связать заводы, месторождения и пристани. Идея была интересной, на новой дороге можно было окончательно отточить как строительные, так и эксплуатационные технологии. Круглогодичная поставка сырья даст могучий толчок для развития промышленной зоны. Основные материалы поставят заводы, к которым новая дорога и пойдёт. Да и создание ещё одного центра механического производства было бы весьма нелишним. У нас сейчас уже было три больших машиностроительных завода: Кронштадтский, Тульский и Криворожский, но получить новый узел металлообработки и исследований было очень заманчиво, тем более на Востоке, тем более заодно с решением задачи оптимизации и снижения транспортных издержек.

Однако такое ко́мплексное строительство стоило бы очень дорого, понадобилось бы вести масштабные работы в пересечённой местности, перевозить большие объёмы грузов, людей. Мои соратники откровенно боялись, что такая сложная и дорогостоящая стройка станет для нас непосильной. К тому же предстоял переезд столицы, что должно́ было перенести центр внимания империи дальше на Восток, да и замену верхушки общества ускорить, а связанные с этим действия уже и так нанесут тяжёлый удар по государственным финансам.

Аргументы против были очень серьёзными, но мне не хотелось отступать тогда, когда у нас, возможно, было идеальное время для такого риска – полное спокойствие на внешних границах, мир и тишина внутри империи, отличные перспективы в торговле. Позже таких возможностей может и не быть, скоро Англия и Франция снова начнут играть против нас, найдутся враги, которые опять пойдут за их посулами, вот Турция уже намекает на подобное…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Присаживайтесь, мой Верженн[4]! Присаживайтесь! – французский король Людовик XVI приветствовал своего первого министра со всей возможной любезностью.

- Благодарю Ваше Величество! Я полон признательности, что аудиенция была предоставлена мне так быстро!

- Бросьте, герцог! Вы один из немногих моих друзей в этом мире, и чтобы я…

- Ваше Величество, а как же русский посланник? Орлов бывает у Вас каждый день! Да и Сюффрен…

- Вы ревнуете, Верженн! – захохотал король, — Ревнуете, как молоденькая любовница!

- Ваше Величество, Я попрошу…

- Шарль! Вы, мой бессменный первый министр! Вы для меня значите больше, чем все окружающие меня люди. Вы – моя опора! Вы – истинный победитель в этой войне! И Вы всегда можете рассчитывать, что Ваши просьбы об аудиенции будут удовлетворены в первую очередь!

Герцог благодарно кивнул.

- Садитесь, Верженн. Угощайтесь! – король указал на небольшой столик, на котором стояли напитки и закуски.

- Благодарю, Ваше Величество! А что это? – удивлённо сказал герцог, отведав ложечку белого тягучего кушанья, — Опять какая-то новинка от графа Орлова?

- Да уж, Ex Rutenia semper aliquid novi[5]! – усмехнулся король, — Это молоко!

- Молоко? Что же с ним сделали?

- Они его как-то сгущают, смешивают с сахаром, шоколадом, мёдом, ещё чем-то… Орлов желает поставлять эту русскую снедь в наше благословенное королевство, так что…

- Скоро это молоко будет в салонах, потом в лавках, потом в каждой бедняцкой хижине… — задумчиво заговорил Верженн, — И повторится всё то, что происходит с этими прокля́тыми макаронами.

- Верженн! Наоборот, скоро у нас будет вдосталь французских макарон и Вы забудете об этом!

- Да, Ваше Величество, конечно! Но всё же… Макароны – это то, что уже переполнило чашу моего терпения. Начиналось всё с мыла, а теперь… Русские товары заполонили Францию. Ваше Величество, я не могу не упомянуть о том, что сейчас поставки из России очень важны для нас, но те средства, которые уходят в оплату этих товаров, могли бы остаться внутри страны и помочь нам решить наши финансовые проблемы.

- Проблемы… Но всё-таки они предоставляют нам креди́т!

- Но при этом они требуют своевременных расчётов! Ваше Величество, я вижу именно Россию в качестве нашего главного соперника в Европе, конечно же, после Великобритании. Мне очень жаль, что мы не успели закончить эту войну, полностью уничтожив прокля́тых англичан.

- Верженн, теперь вы хотите воевать с русскими?

- Конечно, нет, Ваше Величество! Мы, вообще, сейчас не в состоянии воевать. Франция истощена до предела, мы не можем даже навести порядок в наших заморских землях. Все возможные силы брошены на получение хоть какого-нибудь дохода, но даже наши острова Вест-Индии пока лежат полуразорёнными!

- Но ведь те же русские стали главными покупателями нашего сахара! – возразил Людовик, внимательно слушавший своего первого министра.

- Да, Ваше Величество, но они покупают сахар для производства своих прокля́тых сладостей, которые продают нам же! Вот же это молоко! Они наживаются на нас!

- Вполне возможно, Шарль… Вполне возможно…

- Русские опережают нас в Средиземноморской торговле! Турция уже почти всё покупает у этих восточных дикарей! Магриб начинает задумываться о том же! Это может закончиться тем, что мы потеряем только что достигнутый статус первой европейской державы! А эти противоестественные соглашения с Испанией, Голландией, Австрией!

Какое счастье, что хоть этот старый хитрец Маврокордат умер и перестал так влиять на молодого императора Иосифа!

- Извольте всё же уважать покойного, Шарль!

- Безусловно, уважаю, Ваше Величество! Но посмотрите, что сейчас творится в отношениях Австрии и России. Империя из нашего союзника становится союзником русского императора. Они уже давно стали слабым ничтожным государством, но нас вполне устраивал сложившийся баланс в Европе. А вот сейчас мы имеем практически тройственный союз между Россией, Пруссией и Австрией. И он может быть любой момент направлен против нас!

Оранские в Нидерландах заглядывают в рот Павлу. Даже Ваши испанские родственники предпочитают уже иметь дело с восточными дикарями, изменяя семейным нерушимым связям!

- Всё же, Павел не станет напада́ть на Францию! Порукой тому наши добрые, почти дружеские отношения. – сла́бо сопротивлялся Людовик.

- Но, приношу свои извинения, Ваше Величество, я не верю, что дружба королей распространятся на их государства!

- Верженн! – строго сказал Людовик, — Сбавь тон! Ты говоришь о венценосных особах!

- Ещё раз, припадаю, к Вашим ногам, Ваше Величество! Пусть даже царь Павел верен своему слову и весьма миролюбив, но вот что будет в будущем? Если против нас встанет вся Европа?

- Так что Вы предлагаете, Шарль? – устало согласился со своим советником король.

- Я считаю нужным вернуться к нашей старой доброй европейской политике. Сейчас, когда Британия потерпела решительное поражение, мы можем сосредоточиться на делах колониальных. Но нам необходимо снова начать поддерживать польских инсургентов и Турцию!

- Откуда у нас на это деньги? Лафайет непрерывно просит у меня войска, снабжение, поселенцев, а мы почти ничем ему не помогаем. Посмотри, Шарль, что британцы устраивают в Новой Франции с помощью своих новоиспечённых союзников, американцев. Прокля́тые предатели! Мы столько потратили на их поддержку! Только благодаря нам они ещё живы. И что они делают? Заключают союз с Англией!

Наши колонисты в Квебеке, Акадии, Верхней Луизиане во множестве гибнут от рук этих негодяев. Американцы же всё сваливают на индейцев. А в том же Бостоне продают французских рабов и награбленное даже не скрываясь!

- Ваше Величество, Вы сейчас говорите о колониях, а я о Европе! Не станете же Вы утверждать, что положение за морем важнее дел континентальных?

- Я не желаю отказываться от сто́явшей нам столько крови и денег Новой Франции. – твёрдо ответил на столь энергичную речь король, — Да и Индия меня пока волнует больше. К тому же я не мог и подумать, что Вы откажетесь от своей вражды к Британии, мой друг…

- А я и не отказываюсь, Ваше Величество. Англия – наш враг номер один. Но я прошу разрешить мне проводить более твёрдую политику.

- А как у нас с деньгами, Шарль? Как дела у Калонна[6]?

- Да, Ваше Величество, один из вопросов, который я желал бы обсудить с Вами это именно этот. Наш новый Генеральный контролёр финансов продолжает изучать наследство Неккера.

- Мы знаем, что дела плохо…

- Даже ещё хуже, Ваше Величество! Неккер настолько запутал всё так, что Калонну потребовалось более полугода, чтобы разобраться!

- Неккер тащил этот воз много лет, Верженн! Пусть я и отправил его в отставку, но отдайте ему должное! Если бы не он, то у нас не хватило бы средств завершить войну столь успешно! В конце концов, именно этой победе Вы обязаны своим титулом и пэрством!

- Неккер, снова Неккер! Этот прокля́тый протестант довёл страну до катастрофы, Ваше Величество! Знаете ли Вы, сколько мы должны?

- Ну, я думаю, миллионов пятьдесят ливров, может быть семьдесят! Неккер говорил примерно о таких суммах.

- Ха! Не желаете ли сто пятьдесят миллионов!

- Что? Сколько?

- Да, Ваше Величество, больше ста пятидесяти миллионов ливров! Неккер Вам не докладывал, не правда ли?

- Но, это же катастрофа, Верженн?

- Именно так, Ваше Величество!

- Господи, я был уверен, что нам удалось…

- Вот так, Ваше Величество… Наш долг превышает все разумные пределы!

- Что нам делать, Верженн? Что нам делать? О каком возвращении в Европейскую политику Вы говорите? Я не желаю сейчас тратить деньги ещё и на Польшу с Турцией.

- Мы можем просто обещать! Обещания нам не стоят ни ливра. – засмеялся герцог.

- Тогда действуйте так, как считаете нужным. Только не завритесь окончательно. И ещё. Отправьте хоть что-то Лафайету. Я понимаю, что обе Индии сейчас важнее, но всё-таки…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Дорого́й мой, Питер! Я рад Вас видеть! – воодушевление сэра Чарльза при встрече со своим верным помощником, прежде бывшим голландцем, а в последнее время превратившимся в португальца, было не наигранным.

- О, сэр Чарльз! Позвольте мне поздравить Вас с долгожданным титулом! Теперь Вы баронет… — простёрся в глубоком поклоне его гость.

- Да, я популярен. В парламенте моё влияние растёт, теперь меня принимает сам король! И мне кажется, что он внимательно прислушивается к нашим идеям. Возможно, скоро я смогу стать членом Тайного совета[7], Питер! Каково, а?

- Я просто восхищен Вами, мой Светоч!

- Не называйте меня так, Питер, не стоит в публичных местах поминать такое всуе!

- Тогда могли бы Вы, сэр Чарльз, называть меня Аароном? Я давно уже подданный славного короля Георга. Аарон Гриффин, купец из Госпорта[8], и не сто́ит вспоминать…

- Да, Аарон, хорошо. Хотя мне жаль старого Питера, с которым я знаком много лет!

- Вы сами хотели этого, сэр Чарльз.

- Да, Педро да Сильва слишком многим перешёл дорогу… Та продажа почти всего каперского флота в Ост-Индии, прямо перед самым наступлением французов была просто великолепной. Гуллские[9] купцы до сих пор не отменили награду за голову хитрого португальца… А уж его спекуляции на бирже расстроили даже членов правительства.

- Сэр Чарльз, я не совершал никаких операций, не поставив Вас в известность и не принеся Вам…

- Я знаю, Аарон! Иначе Вы бы уже были мертвы. Хе-хе. У меня очень длинные руки!

- Я верен Вам…

- Я знаю! – повторил тайный глава общества луддитов[10], — Вы один из старейших моих помощников, Аарон. Всё же, Питер мне было говорить приятнее, да… Итак, что Вы желали со мной обсудить?

- Да, сэр Чарльз, у меня родилась идея о перевозках оружия в испанские колонии. Мне кажется, то именно оружие становится одним из выгоднейших товаров. Поставки в Соединённые штаты для меня находятся слишком уж на высоком уровне, говорят, что даже король в этом участвует, а вот испанские земли…

- Интересно, Аарон… Вы знали, что этот вопрос рассматривался на Тайном совете?

- Что Вы, сэр Чарльз! Это просто догадка! Я видел склады с оружием для американцев, боюсь, что наша армия осталась совсем беззащитной! И я слышал, что правительство ищет возможности купить ружья у русских. Об этом шепчутся контрабандисты! Сделать выводы несложно…

- Отлично… Вы рассудительны, Аарон… Мне это поможет усилить свои позиции. А, возможно, Вы смогли бы и сами достать оружие?

- У меня есть связи среди русских, сэр Чарльз. – медленно проговорил торговец, — Я мог бы попробовать.

- Тогда пробуйте! Тайный совет признал именно это направление одним из самых перспективных, и сам король готов выделить средства из своих личных фондов на снабжение повстанцев в колониях оружием. Если я смогу встать во главе такого проекта, это принесёт мне славу и деньги. И, конечно, успех поможет истинной вере!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Значит, Иван Васильевич, говоришь, людей не хватает? – Потёмкин, устав бегать по верфи, присел на скамейку под навесом и утирал пот со лба.

- Не совсем так, Григорий Александрович. – Ивайло было сложно собраться с мыслями. Визит наместника был для него весьма неожиданным, и нынешний успешный судостроитель начал страдать несвойственным ранее косноязычием.

- Что же ты так разволновался, господин Попов? – усмехнулся Потёмкин, — Давай-ка, успокойся, да и говори, как сможешь. А я пока квасу отопью, жарко сегодня, не по сезону…

Ивайло вздохнул, несколько раз моргнул и начал:

- Людей-то хватает, даже плотники есть и неплохие, да вот умельцев, что с делом нашим знакомы, мало. Вот, говорят, что главный корабельный мастер у меня отличный – его на императорскую верфь сманивали. Однако сам Варфоломей всегда мне твердит, что в Англии по знаниям ему сложно было бы считать себя даже подмастерьем.

- Сам мастер Востоков жалуется на своё незнание? – удивился наместник.

- Да, он говорит, что ему недостаточно инженерных знаний, чтобы точно прочитывать идеи, которые приходят к нему в голову, господин наместник. Но и это не всё.

- Ну?

- У Варфоломея не хватает помощников, да и мастеровых очень мало. Учить их самому — у него времени нет. Коли бы не нехватка людей я бы ещё два стапеля поставил, заказов много, за меня общество поручилось, ссуду могу получить.

- Знаю. Я поэтому к тебе, Иван Васильевич, и поехал. Тебя даже Спанидис отметил, ты ему со своей верфью на пятки наступаешь, а он известнейший судостроитель на Чёрном море. Ну, не красней, чай не девица. Говорят, что ты с какими-то идеями всё носился, но тебе отказали?

- Да, Григорий Александрович. – скривился Попов, — Я просил городское торговое общество поддержать создание школы судостроения. У нас же уже пять верфей, и ещё одна строится, а людей же всем не хватает.

- И что общество? – задумчиво произнёс наместник.

- Не хотят они денег давать. Нет у них столько! Я им про то, что без такой школы нам сложно будет дальше, а они всё рублики жалеют.

- А ты, стало быть, не жалеешь?

- Жалею, что же я, дурак, что ли? Только здесь такое дело, что сейчас пожадничаешь, а завтра локти кусать будешь. Мастеровые сами по себе долго будут учиться, а корабли нам строить пока в Турции будут…

- Смотри-ка, не годам ту мудр, Иван Васильевич… А что ты скажешь, если я предложу тебе в этом деле свою помощь?

- Денег дадите на школу? – обрадовался болгарин.

- Дам. Но с тремя условиями. И здесь уж всё от тебя будет зависеть, Иван Васильевич. Первое – школа будет не для Олицина, а для всего наместничества. Второе – нет у нас до сих пор школы торговой, вон их сколько по Руси-матушке работает, а вот у нас в наместничестве ещё нет. Так что будет две школы сразу. И третье – ты в этом всё общество и убедишь.

- Я? Да я же два слова едва…

- Тебя, Иван Васильевич, знают и уважают. Умён ты, а что говоришь чуть нескладно, так помогу, так и быть. Придёт завтра к тебе Стёпка Баранов, парень он молодой, но человек знающий и говорить хорошо умеет – подучит тебя немного.

Да, и насчёт твоего Востокова. – наместник, уже уходя, снова обратился к ошарашенному корабелу, — Осенью в Николаев приедут два морских инженера, на военной верфи работать будут. Так ты своего Варфоломея на зиму туда пришлёшь – они его подучат. Понял, Иван Васильевич?

Окончательно ошалевший от всего Ивайло попытался пасть в ноги Потёмкину, но тот успел его подхватить и погрозить кулаком:

- Вот, ежели, общество не уговоришь школы затеять! У-ух!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

На возведение железной дороги я всё же решился. Мне пришло в голову, что строительство на Урале привлечёт значительно меньше внимания европейцев, чем подобное предприятие в западной части страны, а это даст нам ещё небольшую фору по времени. Получить преимущество в развитии столь важной для будущего технологии для меня показалось слишком привлекательным.

Я выдержал целое сражение с Вяземским, который горой стоял за финансы империи, а потом с Вейсманом и Грейгом. Жертвой нового проекта стало именно увеличение армии и флота. Я для себя решил, что столь быстро наращивать нашу военную мощь на фоне больших проблем у европейских соседей пока нет необходимости, и можно немного повременить.

А такое моё мнение вызвало естественное непонимание со стороны наших военачальников. Я долго их убеждал, что имеющиеся силы пока вполне способны решать текущие проблемы, а в скором будущем они получат столь ожидаемое увеличение численности. Пришлось, правда, пойти навстречу военным в части дополнительных расходов на новые исследования и устройство крепостей и казарм, но в целом удалось удержать баланс.

Теперь масштабное строительство на Урале уже разворачивалось, а Алёша бомбардировал меня восторженными письмами. Он очень хотел, чтобы я увидел, как будут возводиться мосты, сооружаться насыпи, укладываться рельсы, как вырастут новые заводы и шахты. Но быть везде невозможно. Дел было очень много, и мне хотелось, чтобы в сутках было часов тридцать, а лучше тридцать два.

Вот сегодня у меня было запланировано посещение электрической лаборатории, где Эпинус намеревался продемонстрировать мне свои новые чудеса. Электричество для меня было некой священной коровой – мне слишком хорошо было известно, что оно будет значить в будущем. Ломоносов никогда не терял интерес к науке, которая когда-то погубила его друга Рихмана. Я не жалел денег, а приехавший в нашу страну Франц Эпинус стал настоящим подвижником исследований.

Он уже много лет занимался электричеством, и наши успехи действительно настолько опережали всю остальную мировую научную мысль, что даже сам Бенджамен Франклин решил остаться, чтобы поработать с русскими учёными, среди которых, в частности, уже много лет был даже небезызвестный итальянец Александр Вольта[11].

Опыты с воздействием тока на разные объекты привели к открытию эффекта «русского животного электричества[12]», который оказался отличным зрелищем, оно до сих пор вызывало фурор по всей Европе. Лапки лягушек дёргались для развлечения королевских дворов и простых людей. Но сам Эпинус давно уже не занимался подобными демонстрациями.

Опыты, которые он проводил в последнее время, были нацелены на выявление законов и причин возникновения электрических разрядов. И вот сейчас глава лаборатории желал продемонстрировать мне какое-то новое открытие. Общались-то мы с ним часто, Эпинус любил рассказывать мне о своих предположениях. Но вот результатов пока не было, так опыты…

Но сейчас у учёного было что-то, что он считал нужным показать, причём в собственной лаборатории. Я ожидал увидеть нечто эффектное и получил это. Мне были продемонстрированы множество больших электрофорных машин[13] и «лейденских банок[14]». У моих учёных уже было представление, что электричество можно получить и механическим, и химическим путём, а это давало прекрасную пищу для размышлений о природе этого явления.

Эпинус, Вольта, даже Франклин рассказывали мне об открытых ими закономерностях и показали несколько «столпов Эпинуса[15]», с помощью которых вырабатывалось электричество. Высокие стопки серебряных и цинковых дисков, перемежающиеся бумажными кружками, пропитанными солёной водой, были открытием, которое должно́ было внести их имена в анналы[16] современной науки.

Учёные были так рады, так увлечены своим открытием, что сейчас у меня рука не поднялась начать ставить им задачи. Действительно, изобретение их было велико, они становились всё ближе к пониманию сути этого чуда, которое в будущем, по моему мнению, должно́ было дать нам как минимум свет и связь – то, в чём мы бесконечно нуждались. Свет масляных ламп был очень слаб, а голубиная связь легко прерывалась с помощью охотничьих со́колов, которых в мире стало так много, что дальше надеяться на птиц в качестве надёжного средства сообщения, было положительно невозможно.

Мы уже много раз сталкивались с проблемой потери связи в критических ситуациях и выяснить, что мобильные группы сокольничих появились у всех наших соседей, было нетрудно. Да и сами мы не отказывались от подобного, что делать – ситуация обязывает. К тому же для сообщения с дальними нашими землями скорости птиц было явно недостаточно, я бы многое отдал за возможность, например, позвонить маме и просто поговорить с ней. А уж в случае войны…

Я ждал решения проблем в том числе и от этой лаборатории. Учёные двигались вперёд, но как же далеко было до результатов, которые я мечтал увидеть…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Мой друг Алексис! Я восхищён твоей супругой! Софья просто великолепна! – Гаскойн с улыбкой поднял бокал, — Положительно, рождение ребёнка любую женщину делает ещё более прекрасной!

- Чарльз! Я смотрю ты стал просто невероятно галантен! – усмехнулся Лобов, — Твоя Машенька тоже сияет, словно звезда.

Настала очередь бывшего подданного английского короля потупить взор, и начать оправдываться:

- Что ты, Алексис! Мэри просто счастлива от новости, что наша старшая, Аннушка, помолвлена. Прошу через месяц, второго июля, прибыть к нам на свадьбу!

- Чарли? Что же ты молчал!

- Ну что я? Мы празднуем рождение твоего сына! Пусть род Лобовых продолжит новый его наследник! За здоровье Ростислава Алексеевича! – Гаскойн залпом выговорил сложнейшие для его языка имя и отчество младенца без ошибки и горделиво взглянул на собеседника.

- Спасибо, братец, спасибо! Коли бы ты принял православие, то стал бы крёстным отцом моего сына и моим родственником. – хитро прищурился Лобов.

- Кхе-кхе! – подавился вином шотландец, — Алексис! Что ты говоришь? Да меня моя Мэри точно убьёт, если я решу даже подумать о подобном!

Шутка его была оценена Лобовым и друзья захохотали.

- Так кто же жених, Чарльз? Чьей супругой собирается стать прелестная Анна? Кто породнится с лучшим оружейником мира, русским дворянином, получившим уже боярское достоинство, и весьма состоятельным человеком, который находится только в начале своей блистательной карьеры?

Гаскойн смеялся очень долго, но такие комплименты от лучшего друга и одного из влиятельнейших людей России заставили его горделиво расправить плечи.

- Полковник Иван Эссен, правая рука наместника Новороссийского и Дунайского. Потёмкин приезжал ко мне в Луганск с инспекцией, а Иван сопровождал его. На приёме Аннушка с ним и познакомилась. Они переписывались, а вот три недели назад он прибыл ко мне просить руки моей дочери, я согласился.

- Отличный выбор Анны. Я Эссена хорошо знаю, он давно перерос статус секретаря, Потёмкин просит для него повышения, а государь в таком ему точно не откажет.

- О. да. Неплохой выбор, к тому же она, Аннушка, его действительно любит, да и он, похоже, тоже влюблён.

- Отлично! А что так скоро свадьба?

- Мне предстоит визит в Петербург, Алексис. Царь желает видеть меня.

- Тебе известно зачем, Чарльз?

- Я надеюсь, для награждения! Для чего же ещё? – друзья опять выпили за это.

Алексей Артемьевич задумчиво смотрел на директора огромных Луганских заводов, которых насчитывалось уже шесть, изготавливавших теперь и сложные механизмы, вроде паровых двигателей. Он догадывался, для чего Павел вызвал в столицу его друга. Переписка между металлургом и государем не прекращалась и доверие императора к старому знакомцу никуда не исчезло – Лобов-младший лично порекомендовал своего друга для ответственнейшего дела.

Царь долго пытался уговорить его возглавить строительство нового крупного промышленного узла империи, но Алексей был очень занят созданием технологий изготовления и обработки стали и не желал покидать свой Кривой рог до завершения работ, которого пока не было видно. А вот Гаскойн явно тяготился наступавшей рутиной производства пушек, инструмента, пытался изобретать, но он скучал и ему нужен был новый вызов.

Сомневался ли Лобов-младший в друге? Ничуть. Но он не желал отнимать у государя права самому предложить Гаскойну новое дело – стать директором императорских Уральских заводов. Алексей, а, после его писем, и Павел были уверены в способностях шотландца встать во главе огромного заводского округа, поднять технический уровень и доходность производства и обеспечить строительство Уральской железной дороги материалами и механизмами.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ты не волнуйся только, Збых. Ну, ногу сломал, бывает! Лекарь наш говорит, что вправил хорошо. Ты лежи, мы тебя спокойно довезём до наших, а там в госпитале тебя подлечат. Может, даже на Матвеев остров отправят. Вернёшься в армию! Шар упал, так бывает такое! Всё же рисковали мы сильно. – успокаивал друга идущий рядом с телегой прапорщик Самойлов.

- Да я и не волнуюсь, Васятка! – чуть ли не весело отвечал ему прапорщик Прондзинский, — В небе так хорошо, словно птица летишь, всё как на ладони!

- Эх, видно многовато макового молочка тебе лекарь дал! Спокойнее, ты уже на земле! Шар приземлился!

- Ведь словно птица! Небо оно такое голубое! А люди, будто муравьишки внизу суетятся. Смешно так!

- Ох, дела наши военные! – ворчал Самойлов, — Летать на никосферах слишком опасно, видать, ударило тебя не только ногой, но ещё и темечком, братец! Помнишь, что нам директор корпуса, Кирилл Григорьевич Разумовский говорил? «Берегите себя, ибо все махины можно построить заново, а люди требуют очень долгого воспитания и образования!»

- О! Наш Сухопутный корпус, Васятка! – почти кричал всё пытавшийся вскочить Прондзинский, — А помнишь, как я тогда тебя, через две недели после приёма в Корпус, в отхожем месте застал? Увидел и, как дурак, бегал, орал всё: «Жид! Жид!». Такой стыд!

- Помню, Збышек. Я тогда так испугался! Боялся, что меня изгонят. Природный жид[17] привык бояться за свою жизнь…

- Матвейка Соломин мне тогда в глаз так заехал. Я упал, а он стоит надо мной и ругает, тихо так, чтобы никто больше не слышал. Я тогда не понимал, что он меня от позора спасает… Шляхетская спесь сыграла! Глупый я был…

- И меня Матвей тогда поймал да запретил впредь бояться. Он из нас самый взрослый всегда был…

- Я же только потом понял, что сотворил тогда. Прости меня, Васятка! – взвыл раненный.

- Давно простил, Збышек. Не волнуйся! – успокаивал его товарищ.

- «Нет ни эллина, ни иудея!» Я же только потом понял, что нам в корпусе с первого дня твердили! А сейчас, на войне, это вдвойне понятней, втройне! Прости меня, Васятка!

- Простил я тебя, забудь! Лучше ещё о чём вспомни!

- А помнишь, как мы в чоган[18] играли? Большую игру с Морским корпусом?

- Проиграли мы тогда им знатно! Оторопь берёт, как вспомню! Петька Герасимов, покойный, за моряков так играл, ох… Матвей, зато им потом за этот проигрыш так отомстил! – засмеялся Самойлов.

- Да, уж! Кирилл Григорьевич тогда просто плакал от хохота! Украсть медный фунтовый фальконет[19] от входа в Морской корпус! Сорвать его с вертлюга[20] и под епанчой вынести! Никто, кроме Матвейки, такое бы не смог – четыре пуда незаметно вытащить! Даже моряки смеялись, все просили с ним познакомить.

- Матвейка, он всегда молодец был. Заводила наш… Недаром он Георгия из всего выпуска первым получил, да и подпоручиком стал без очереди.

- Да уж, Матюха генералом станет. Я в этом никогда не сомневался! – успокаивался Прондзинский, — Слышал, что он перевёлся от нас, Вася?

- Конечно, слышал! Я же при штабе сейчас, ты знаешь. Матвей, как Панин приказал налёты на нихонцев прекратить, да к замирению их перейти, просил Бибикова его отправить в бой. Соломин сам мне всё рассказал, когда его генерал пригласил. Наш товарищ при каждой возможности упрашивал его в бой послать, тот решил, что с такой яростью здесь ему не место – перевёл его в Петербург.

- В Петербург?

- Он Вейсману написал, просил нашего подпоручика волонтёром отправить в Индию или в Америку, где война идёт.

- Так и просил?

- Да, я сам депешу отправлял.

- Да уж, любит наш Бибиков Матвея… А что с нами-то будет, а? – внезапно изменил тему разговора пригорюнившийся прапорщик.

- Что ты, Збышек? О чём ты?

- Я вот, ногу сломал. Теперь как в пехоте-то служить?

- Что ты говоришь-то? Ты же вон, что выдумал, с шара флагами сигналы войскам подавать! Тебя сам полковник Молочков приметил, теперь не пропадёшь. А нога, что нога? В кавалерию переведут! Такого молодца в беде не оставят! – успокаивал друга Самойлов.

- А ты, Вася? Куда ты денешься?

- Ты о чём? Я с тобой!

- Ты теперь при штабе, Вася. Ты же прирождённый толмач! Думаешь, я не помню, как ты мне тогда на персидском подсказывал? Ты же всегда с языками легко обходился…

- Как же, нам с тобой тогда розог всыпали, чтобы не дурили…

- Было дело… А теперь ты за полгода нихонский изучил, да ещё и в делах их быстро разобрался. Тебя в штаб Бибикова не просто так взяли, да и сейчас ты в походе совсем не последний человек. Что в Университет пойдёшь?

- Не хочу я, Збых, туда. Не хочу! Да и в корпус не просто так я пошёл. Буду первым генералом из жидов, а? – и Самойлов весело рассмеялся.

- Точно будешь! Так что, при Бибикове остаёшься? – не отставал поляк.

- Ну, хочет генерал, чтобы я школу при его штабе затеял, языку да обычаям учить – надо нам лучше нихонские порядки знать, коли решили их замирять да торговать с ними.

- Да, дикие они! Сколько княжеств сейчас уже у них? Тридцать? Всё режут друг друга, крестьяне-то как мухи мрут! А какое государство-то без крестьян, а?

- Ничего. Усмирим! Пусть и не сразу, но усмирим. Вон, князь Ии[21] теперь признал нашего императора, с нами в походы ходит.

- Так ты у нас останешься?

- Вот прицепился-то! Всегда ты, Збых, всё чуешь! Ладно, тебе признаюсь – хочу языки и дальше изучать. К Азии у меня душа лежит. Написал в Генеральный штаб, прошу меня в Китай отправить – там языков множество, племён и народов не счесть. Интересно!

- Вот, Вася… Разбросает нас всех жизнь! Дружба наша…

- Дружбу нашу, не обижай! Никогда не поверю, что Матвей нам писать не будет! Или ты, если тебя Молочков к себе заберёт, про нас забудешь?

- Не забуду, Васятка! Никогда! Будь я проклят!

- Не шуми, шляхтич, не шуми! – смеялся Самойлов, — Вот, уже и в себя пришёл! Но лекарю скажу, чтобы с маком поосторожнее был!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Два орудия в сопровождении трёх десятков стрелков неспешно катились по дороге в Сен-Пьер, как французы назвали Фалмут. Молодой артиллерийский офицер дремал на повозке. Пожилой капрал с огромным носом с жалостью смотрел на юношу, не спавшего уже несколько дней, организуя свою первую самостоятельную операцию, пусть это всего лишь переход к новому месту службы.

- Господин младший лейтенант! Господин младший лейтенант! Проснитесь! – капрал аккуратно потряс командира за плечо.

- Что? Папаша Жюно?

- Впереди слышна перестрелка. – тихо сказал капрал.

- Чёрт! – офицер с усилием потёр лицо, прогоняя сон, — Папаша, надо выслать разведку.

- Уже выслал, господин младший лейтенант. – усмехнулся в усы капрал.

- Отлично, Жюно, я всегда могу на Вас положиться. Остановимся, подождём разведчиков.

- Конечно, господин младший лейтенант. Останавливаемся! – голос капрала возвысился и дошёл до всех солдат.

Ждать пришлось недолго. Уже через полчаса запыхавшиеся разведчики-индейцы доложили, что отряд капитана Карно впереди на дороге попал в засаду бостонцев. Карно ещё отбивался, но силы противника были значительно превосходящими и шансов у французов не было.

- Жюно, двигаемся дальше, готовимся к бою. — решительно произнёс молодой офицер, — Я отправляюсь вперёд, изучу обстановку лично, со мной пойдут Жак и Бозон. Я хочу сам увидеть поле боя.

- Господин младший лейтенант, может, лучше…

- Нет, Жюно. Наши товарищи нуждаются в помощи, и мой долг сохранить вас для ваших семей. Всё, я сам определю, как мы атакуем. – и, уже смягчив голос, юноша произнёс, — Папаша, Вы знаете, что выбора у меня нет. Подготовьте солдат к схватке.

Картина, открывшаяся молодому человеку, была страшной. Из почти восьмидесяти людей Карно в живых оставалось не более двух десятков, занявших оборону возле могучего дерева чуть в стороне от дороги. Возглавлял их незнакомый крупный офицер в окровавленной одежде, где находился сам капитан и оставался ли он в живых, было непонятно. Жить обороняющимся оставалось не более десяти минут.

Бостонцы увлеклись нападением до такой степени, что и думать забыли о дозорах – все американцы увлечённо стреляли по отряду Карно. Лейтенант, оскалив зубы, жестом оставил сопровождающих наблюдать за схваткой, бросился к своим солдатам. Он увидел возможность переломить ход боя и не желал упустить такую шанс.

Через каких-то пять минут уже утратившие веру во спасение французы поняли, что ещё далеко не всё потеряно. Раздались выстрелы орудий, картечь с визгом просто разметала основные силы нападавших, потом два слаженных ружейных залпа выбили многих оставшихся, а уж когда в штыковую рыча ринулись товарищи по полку Лафайета, у выживших людей Карно вариантов дальнейших действий просто не было.

Могучий офицер, подхватив окровавленную оглоблю телеги, с диким криком повёл своих израненных бойцов в последний бой. Атакуемые с двух сторон ошеломлённые американцы не понимали, что происходит, но готовы были дорого продать свою жизнь. Взгляду стороннего наблюдателя, если бы такой нашёлся, предстала бы жуткая картина.

Вот, добродушный папаша Жюно, нечеловечески выпучив глаза, саблей рубил в кровавую кашу молодого бостонца, который, даже лишившись руки, ножом, зажатым в оставшейся конечности, продолжал самозабвенно колоть в живот уже полумёртвого француза. А вот французский офицер, весь покрытый своей и чужой кровью, хрипя огромной дубиной снёс подставленной ружьё и размозжил голову американскому солдату. А маленький лейтенант, сжимая в правой руке саблю, неожиданно левой вытащил пистолет и застрелил из него врага, который уже примерился воткнуть штык в спину капрала.

Кровавое безумие захватило, бойцы не могли остановиться, всё убивая и убивая уже мёртвых противников. Когда же бой затих, уцелевшие французы, ставшие победителями, пошли по полю брани, издеваясь над ещё живыми противниками, зверски пытая их, снимая скальпы и просто глумясь над павшими врагами.

После всего этого, перевязываемый ротным лекарем французский офицер, что возглавил оборону отряда Карно, получивший множество ран, с недоумением и горечью спросил младшего лейтенанта, который тоже смог пережить бой и теперь с грустью прощался с папашей Жюно, умершим под скальпелем хирурга:

- Что происходит? Где же честь французского солдата? Как можно убивать раненных, да ещё мучить их? Так мучить?

- А… Среди наших солдат много индейцев. – почти равнодушно ответил ему артиллерист, сжимая холодеющую руку пожилого капрала, который так стал ему близок.

- И что? Я видел, как дикие айны, которые чудовищно ненавидели нихонцев, что резали их словно скот вместе с женщинами и детьми, спасали умирающих врагов, неся их в госпитали сутками, не останавливаясь! Как они отдавали последний кусок хлеба, чтобы накормить их! Для русского солдата нет большего позора, чем убить уже неопасного врага! Где же здесь честь?

- Вы что, русский? – отвлёкся от своей скорби младший лейтенант.

- Да, я русский волонтёр, Матьё Соломин!

- Младший лейтенант артиллерии, Наполеон Бонапарт! Вы прекрасно говорите по-французски, месье Соломин.

- Спасибо, господин младший лейтенант. Но я всё-таки замечу, что мне крайне неприятно видеть это безумие! Я не ожидал такого от солдат просвещённой Франции! – здесь русский поморщился, от очередной экзекуции лекаря, который, покачав головой, закончил с ним и принялся приводить в чувство тяжело раненного капитана.

- Я сожалею… Для меня самого подобное удивительно, но здесь так принято… Понимаете ли, с полгода назад бостонцы перебили наших переселенцев. Говорят, они решили, что перед ними индейцы… В ответ наши солдаты тоже начали убивать гражданских. Я слышал про злобу, которая кипит в этой войне, но увидел её наяву в первый раз.

- Нет, господин младший лейтенант, так никак нельзя. – убеждённо сказал русский.

[1] Status quo – возврат к исходному положению. От латинского выражения status quo ante bellum – положение, бывшее до войны.

[2] Барш Иван Яковлевич (1728–1806) – русский флотоводец, адмирал

[3] Киргиз-кайсаки – общее название казахов и части киргизов

[4] Верженн Шарль Гравье де (1719–1787) – французский дипломат и государственный деятель, граф

[5] Ex Rutenia semper aliquid novi – из России всегда что-то новое (лат.). Перефразирование известной фразы Аристотеля – из Африки всегда что-то новое

[6] Калонн Шарль-Александр де (1734–1802) – французский государственный деятель

[7] Тайный совет (Её Величества Почтеннейший Тайный Совет) – о́рган управления Великобританией, одним из комитетов которого является Кабинет министров

[8] Госпорт – английский город-порт на берегу залива Ла-Манш

[9] Гулл (Kingston upon Hull) – английский город-порт на берегу Северного моря

[10] Луддиты – противники внедрения машин в Англии.

[11] Вольта Алессандро Джузеппе Антонио Анастасио (1745–1827) – знаменитый итальянский физик, химик и физиолог, один из основоположников исследования электричества

[12] Животное электричество – сокращение мышц под воздействием электрического тока, открытое итальянцем Луиджи Гальвани. В то время считалось, что это особое явление возникновение некой силы в тканях животных

[13] Электрофорная машина – устройство, вырабатывающее электричество путём трения

[14] Лейденская банка – первый электрический конденсатор, изобретённый в голландском городе Лейдене

[15] Вольтов столп – изобретённое Алессандро Вольта устройство для получения электричества на основе пластинок из цинка и меди, помещённых в раствор электролита

[16] Анналы – погодовые записи событий в Риме, от латинского слова annus (год). В переносном смысле — хроники

[17] Жид – еврей

[18] Чоган – конное поло (перс.)

[19] Фальконет – орудие небольшого калибра

[20] Вертлюг – поворотная опора орудия

[21] Ии – японский самурайский клан

Глава 2

В ноябре 1786 года умер старый дядюшка Фридрих. Король Пруссии ушёл в блеске славы, оставляя после себя одно из могущественнейших государств Европы, почти полностью восстановившее своё могущество, преодолевшее кровавые потери войны за Баварское наследство. Один из мудрейших правителей мира, бывший моим другом, он мечтал о величии своей страны, но был очень аккуратен в выборе противников.

Пока он был жив, опасность войны с Пруссией для России была не очень большой. Фридрих помнил о том, как наши солдаты едва не сломали хребет военной машине, созданной его гением, в Семилетней войне[1]. Он ценил моё дружеское к себе отношение, хвалил многие мои реформы, даже иногда давал мне советы или рекомендовал людей, которые могли помочь. Во многом благодаря его влиянию учёные, музыканты, торговцы со всей Европы соглашались на переезд в Россию.

Теперь его не стало. На похороны поехали мама с Потёмкиным – такой уровень представительства был показателем моего отношения к покойному. Екатерина Алексеевна тоже очень уважала старого Фрица и искренне переживала его смерть. Её любимец Моцарт написал потрясающий по красоте Реквием, честно говоря, совсем непохожий на тот, что слышал в прежней жизни, но замечательный.

Самое неприятное, что даже такой визит и музыка гениального композитора нисколько не смягчила нового короля Пруссии Фридриха Вильгельма II. Он испытывал настоящую ненависть по отношению к России, которая лишила его триумфа в войне, не дав стать освободителем Берлина. Да и я сам вызывал у наследника дядюшки Фрица откровенную ревность. Старый король любил меня и часто говорил об этом в присутствии своих подданных. Он несколько раз даже упоминал, что предпочёл бы видеть меня в качестве своего преемника, но в Пруссии должна править кровь Гогенцоллернов[2]…

В этом была и моя ошибка, я слишком сблизился с Фридрихом, упустив из внимания его племянника. Но этот свой просчёт я неоднократно пытался исправить, и мешал мне странный характер тогда ещё наследника престола и его, пусть и возникшая по стечению обстоятельств, ненависть к России и всему русскому. Он как баран упирался и отказывался от любых контактов, с презрением отвергая подарки, не отвечая на мои письма, демонстративно ругая русские порядки и товары.

Уже не юноша, он вёл себя подобно мальчишке. Остро переживая неприязнь берлинцев, Фридрих Вильгельм решил добиться признания народа через военные победы. Так что он сразу принялся активно готовить Пруссию к войне, словно волк, водя носом в поиске жертвы. В качестве союзников нас он не рассматривал, да и мы к завоевательной войне совсем не стремились. Австрийский император склонялся к дружбе с нами. Французы сейчас военных действий откровенно опасались. Так что новоявленный король нашёл опору в главных потерпевших в Европе – Великобритании.

Также пруссаки нашли единомышленников в сильно обогатившейся в миновавшей войне Швеции. Мой венценосный дядя Густав III[3] решил, что момент, который он столько лет ждал, настал – его страна готова вернуть себе былое могущество. Шведский король начал быстро создавать армию и флот, и также искать союзников в грядущей схватке за место под солнцем.

Формального соглашения эти два наших соседа не заключили, но Густав с Фридрихом Вильгельмом втайне встретились трижды менее чем за полгода. С учётом того, что Пруссия была во главе «Лиги князей», организованной Фридрихом после войны за Баварское наследство, состоящей из Саксонии и ряда мелких княжеств Северной Германии, к которой присоединился и Ганновер, такая композиция на северных и западных границах меня не устраивала категорически. Тем более что ситуацию ещё значительнее усложняла Польша.

Дружественный сосед-вассал на западе нам сейчас был нужен как воздух, но французы снова начали мутить воду. Отличным потребителем сказок о былом величии Речи Посполитой был, как и раньше, король Станислав. Бредивший возрождением полумифического «Золотого века Польши» с границами от Балтики до Чёрного моря, Понятовский был готовой мишенью для подобных увещеваний.

Он принялся искать поддержку у аристократов, среди которых тоже было немало весьма решительных и совершенно не понимающих действительности личностей, желающих укрепить свою власть над простолюдинами и избавиться от контроля русских. Убрать Станислава с престола было сложно, к тому же формальных причин для этого у нас не было, в общем, пришлось ограничиться плотным контролем за королевскими контактами и выявлением вероятных сторонников его возможной авантюры.

На другой нашей границе тоже назревала напряжённость – турки, решив вопросы с мятежными вилайетами, снова вспомнили о потерянных землях на Чёрном море. В мечетях велись проповеди о необходимости джихада, на улицах Стамбула заголосили дервиши, призывая мусульман начать священную войну против русских. Султан Абдул-Хамид пока не был готов бросить нам вызов, но посулы англичан и французов давали ему очевидную надежду на успех. Османская империя тоже начала перевооружаться.

Хорошо, что денег у наших славных европейских партнёров было не сильно много, и свои уговоры они не могли подкрепить крупными суммами на вооружение наших соседей. Однако тенденции были очевидны и мне они очень не нравились.

Тем более что не по своей воле мы оказались вовлечены в достаточно опасный конфликт опять-таки по соседству.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Был уже поздний вечер. Движение на улицах Астрабада[4] почти совсем утихло. Никодим Бубнов, пил горячий сбитень. Он делал небольшие глотки, улыбаясь, посматривал на жену и на двух сынков, которые по русскому обычаю сидели вместе с ним рядом, и радовался жизни.

- Ещё налить, Никоша? – его жена Марьям ласково погладила его по голове, а он замурлыкал, словно большой кот. Ему сейчас было очень хорошо. Любимая жена, дети, любимое дело, что ещё нужно человеку для счастья? Повезло? Однозначно! Пусть его успехи в делах и его заслуга, но без поддержки империи, кто бы стал его слушать?

А Марьям? Отдал бы один из уважаемых старейшин ассирийцев[5] свою любимую дочь за какого-нибудь приказчика? А вот за русского торгового посланника – другое дело! А без неё, как бы ему жить? Уж больно запала она ему в сердце… А два мальчика-близнеца, Кирилл и Мефодий, которым уже исполнилось три года – мог ли Бубнов представить свою жизнь без этих бутузов?

Вот после такого посыпались на него награды и чины, стал он чистым городовым дьяком – шестой ранг был для него приятным подарком, Никодим думал, что Святого Владимира, который он получил за расширение торговли, ему вполне достаточно. А уж орден святого Иоанна был таким призом, после которого он понял для себя – жизнь удалась. Бубнов основательно раздобрел и даже начал подкрашивать седину в бороде дорогущей иранской хной. Русский купец и дипломат походил на медведя, набравшего толщину перед зимней спячкой, и это ещё прибавляло ему авторитет среди персов.

Да и не только среди персов. Он смог лично встретиться с князьями маратхов, активно воевавших в Синде[6], и заключить с ними торговый договор. Его слово стало значить очень много. И Никодим вполне мог ожидать нового повышения в чине, да и новые ордена явно были не за горами.

Расслабленный и вальяжный после жаркого дня он с удовольствием отдыхал в кругу семьи, но его покой был нарушен. Слуга из тех же ассирийцев тихо просунулся через толстую шёлковую завесу и произнёс:

- Мурад пришёл, о досточтимый.

Почти сразу же, мимо него проскочил жилистый, чернявый молодой человек с быстрыми умными глазами. Никодим медленно поставил свою чашку на стол и, понимая, что столь поздний визит ближайшего помощника неспроста и его отдыху явно пришёл конец, произнёс:

- Присаживайся, Мурад, желаешь сбитня?

Мурад уже десять лет служил при русском представительстве, и он давно считался скорее членом семьи Бубнова, чем просто наёмным работником. Никодим подобрал бездомного сироту на улице, где тот просил милостыню, ну и воровал по мере возможности. Сначала мальчишка выступал в роли слуги, но затем русский купец заметил его удивительные способности к интригам. Бубнов учил его грамоте, крестил, да и вообще относился к нему, как к собственному младшему брату, а тот отвечал ему преданностью.

- Нет, почтенный Назим, я по срочному делу. – использование персидского прозвища посланника давно стало для Мурада неким знаком того, что разговор срочный и сугубо личный.

- Тогда пойдём-ка в кабинет. Обсудим дела там. Вы, дорогие мои, спокойно пейте сбитень.

Супруга Никодима понимающе поджала губы и занялась детьми, а мужчины проследовали в кабинет.

- Что такое? – Бубнов ещё был расслаблен, надеясь, что решение проблемы не займёт много времени.

- Чёрный Ахмед потребовал от города денег. – Ахмед был командиром курдского[7] отряда, который осуществлял оборону Астрабада и поддерживал порядок в городе.

- Не понял.

- Он хочет сто тысяч туманов. – Мурад присел и прикрыл голову руками.

Никодим, услышав новости, пришёл в состоянии крайней раздражительности, даже откровенной ярости, что для этого спокойного человека было совершенно несвойственно.

- Что это всё значит, Мурад? Он что, спятил? До этого дикаря, вообще, доходит, что он желает получить от нас просто чудовищную сумму? – русский купец был явно ошарашен.

- Чёрный Ахмед требует эти денег для своих солдат. – лаконично отвечал помощник.

- Я считал, что мы дали ему достаточно денег для содержания его людей! Да они уже лет пять могут как сыр в масле кататься! А теперь он хочет, чтобы мы ему отдали все деньги Персии?

- Ахмед решил, что в таком деле всегда нужно требовать ещё. Говорит, сам Ага-Мохаммед-хан[8] выступил в поход и двинулся к Астрабаду. За свою верность и преданность своих людей в защите города он хочет получить прибавку.

- Ха-ха! – всплеснул руками Бубнов, — Я лично договорился со всеми крупными игроками, в том числе и со Скопцом. Астрабад – важнейший пункт торговли для всех! Пусть Зенды[9], Афшар[10] и Каджар воюют между собой хоть до конца света, но рубить сук, на котором они сидят, никто из них не станет.

- Ну, я бы не посмел утверждать это в столь категоричном тоне. Возможно, Ага-Мохаммед действительно решил, что настало время стать победителем в гражданской войне, а для этого у него не хватает самого малого – денег. Хотя, конечно, Каджары собрались захватить Тегеран[11], но откуда об этом знать простым купцам? Похоже, что Ахмед думает именно так. – Мурад замечательно разбирался в хитросплетениях персидской политики и был посвящён почти во все тайны русского посланника.

- В общем, Чёрный Ахмед решил, что настало время, просто выбить из нас деньги, пока все важные люди заняты? – Никодим взял себя в руки и преобразился, подобно тому самому медведю, на которого он так походил. Лицо его напряглось, глаза загорелись, под одеждой обозначились мускулы. Бубнов, первым делом, попытался разобраться в причинах нарушения установившегося порядка в отношении главного порта Ирана, через который шло две трети торговли всех участников внутреннего конфликта, разгоревшегося после смерти победителя турок, Карим-хана.

Его родственники передрались между собой за право наследования созданной им империи. Сражались они в узком семейном кругу с таким азартом, что проглядели и захват османами оставленной без поддержки Кербелы[12], и добровольный переход Нишапура[13] во власть Шахрох-шаха[14], а самое неприятное для всей династии – мятеж вождя Каджаров, Ага-Мохаммед-хана.

Этот яростный тюрк с рождения испытывал чудовищные лишения — ещё в детстве он был оскоплён жестоким Надиром[15] в наказание его отца, вождя племени Каджар, за очередной мятеж. Это закалило его характер и сделало очень опасным противником. Он смог подчинить себе богатые прикаспийские провинции Персии и принялся азартно бороться за власть во всём государстве. Сначала Зенды не считали его серьёзным противником, но они ошибались. Жестокий и расчётливый Скопец, как его прозвали, год за годом упрочивал свою власть среди единоплеменников и расширял государство.

Теперь весь Иран представлял собой поле битвы между враждующими Зендами, Каджарами и Афшаридами, сошедшимися в смертельной схватке. Несколько раз участники междоусобицы пытались овладеть Астрабадом, и взять в свои руки всю торговлю с Россией, либо получить от купцов столько денег, чтобы им хватило нанять ещё войск и просто уничтожить всех противников.

Наконец, чтобы никто из них не получил решающего преимущества, ну и для сохранения канала поставок товаров и продовольствия из России все участники договорились сделать Астрабад нейтральной территорией, покой которой и должны были охранять наёмные курды во главе с мелким племенным вождём. Для достижения этого соглашения Никодим проявил невероятную изворотливость, потратил огромные средства и не раз рисковал жизнью.

А вот теперь, когда члены династии Зендов сошлись в решительной схватке, Шахрох-шах осаждал Кабул, а Ага-Мохаммед нацелился на Тегеран, сам Ахмед надумал самостоятельно подоить купцов охраняемого им города. Причём меры он не знал, а следовательно, запросил такую сумму, что её хватило бы откупиться от любого завоевателя.

- Платить этому мерзавцу нельзя. – твёрдо сказал Никодим, — Рожа у него лопнет от такого.

Его помощник весело оскалился.

- Давай-ка так, мальчик мой. Организуй-ка доставку писем в Мешхед[16], Сари[17], Шираз[18], Хамадан[19] и Исфаган[20]. Пускай правители и заняты, но войска-то у них ещё есть. Я потяну время. Нам пора поменять городскую охрану.

Не прошло и месяца, как ночью с разных сторон в город проникли войска всех заинтересованных в решении Астрабадской проблемы соперников в борьбе за земли и корону Персии, без боя захватили опоенных местными жителями курдов, а Чёрного Ахмеда повесили на центральной площади. Требовалось определить нового хранителя города, а после неудачного опыта с курдами найти устраивающего всех кандидата было сложно. Начались споры, конфликт нарастал.

Идея, которую подал Мурад, понравилась Бубнову, однако её требовалось согласовать. Астраханский губернатор, получив послание Никодима, взвыл, схватился за голову и начал писать доклад для императора. В Петербурге на предложение, исходившее из Ирана, тоже сперва не знали, как реагировать, но решать в России было принято быстро…

Две роты Астраханского крепостного полка переправились первыми. К империи присоединились новые земли. Астрабад стал русским городом. Это решение успокоило все силы в Персии, ибо не давало никому никакого преимущества и обеспечивало устойчивость торговли. Однако нам это принесло новую точку напряжения – Астрабад требовал крупных сил для защиты, там пришлось постоянно держать почти полных три полка. К тому же местный климат был тяжёл для наших людей, а территория города сравнительно невелика.

Россия получила во владение небольшой «остров» в море чужого языка и религии, но и отказаться от этого приобретения мы не могли – нам нужны были персидские хло́пок, шёлк, драгоценные камни. Очень нужны. А уж доходы, которые мы имели от продажи, тем более не могли оставить нас в стороне от этой проблемы.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ну а если Англия решит присоединиться к Пруссии и Швеции? – Вейсман морщился от предчувствия большой войны.

- Возможно, Отто. – мы были наедине, и я мог говорить без оглядки на этикет, — Пока их сдерживает Ирландия, но сколько времени они ещё там будут заняты...

- Ну, положим, Ирландию англичане скоро добьют. Сколько уже ирландцев с острова бежало?

- По нашим подсчётам больше двухсот тысяч, Отто. Всё это уму непостижимо… Почти сто тысяч бывших английских колонистов, верных Георгу, из Северной Америки свезли в Белфаст[21], они голодают и нуждаются.

Войска и лоялисты сгоняют несчастных ирландцев с земли, чтобы освободить место для англичан. Для тамошних жителей всё стало вообще хуже некуда — они умирают от голода и холода, бегут, сбиваются в банды, сражаются против короля и его армии. Английские войска всё больше лютуют. Ужас там творится. – я вспомнил отчёты моих агентов и машинально перекрестился на икону, — Однако, король Георг отлично знал, на что идёт, когда подписал мир и обязательство вывезти всех своих людей из Соединённых штатов, Новой Франции и Новой Испании. Он и планировал заменить лояльными жителями вечно бунтующих ирландцев.

Ради этого мой дорого́й брат Георг готов даже замедлить восстановление своего флота и отложить решительные действия в Индии…

- Ох, Павел Петрович, нечто так можно? Просто выгнать неугодное население, обречь людей на верную смерть? Эх… - Вейсман горестно качал головой, не понимая, как возможно такое.

- Во Франции теперь англичанами детей пугают. Почти все ирландцы именно к Людовику бегут, они там такие ужасы рассказывают, что даже дворян оторопь берёт.

- А мы что, к себе ирландцев взять не можем?

- Всё, что можно, мы делаем, Отто. Однако возить к нам сильно дальше, чем к французам. Так что во Францию почти все бегут. Людовик уже воет, только ирландцев ему сейчас не хватает. Французы разрываются, у них и с американцами проблемы, и на островах сущее безобразие, а здесь ещё и Ирландия. Уже и оружия в долг просят для того, чтобы на острове удачнее у мятежников дела шли…

- Дадим?

- Посмотрим. Какие условия предложат – у Людовика-то долгов, как вшей у бродячей собаки…

Вейсман весело захохотал. Затем ещё улыбаясь, спросил уже о другом:

- А как же ирландцы-то, небось голодают? Да и зачем они французам? А нам пригодятся – люди работящие и умелые…

- Не бойся, — улыбнулся я, — Сам знаю, что пригодятся. Еду уже возим.

- Накормим, значит, ирландцев?

- Накормим, без сомнения. Да и оружием повстанцев снабдим, нам самим это интересно. Только вот Людовик об этом пока не знает – Орлов у него условия выторговывает. Так что, англичане будут заняты, надеюсь, долго.

- А турки? Может, они всё же отвлекутся на Персию? Самое же время, пока там шаха нет, а все между собой воюют!

- Вполне возможно, только уверенности нет. Не хотят они отвлекаться, очень реванша жаждут.

- Австрия? – Отто пристально смотрел на меня, словно ожидая от меня ещё какой-то пакости.

- Иосиф, наоборот, боится Пруссии и её «лиги князей», да и на Турцию смотрит скорее плотоядно. Он летом собирается к нам, я его пригласил посетить наши южные наместничества. Будем надеяться, что тёплый приём окончательно обратит его в верного союзника.

- Ох, Павел Петрович! На Вас только здесь уповаю!

- Не дави, Отто, сам знаю! Вариантов нет. Надо нам цесарцев[22] к себе привязать.

- Сложно будет, государь.

- Сам знаю, что сложно! Выдержим?

- Каждого из них по отдельности мы победим, не сомневаюсь. Но вот сразу всех… Тут ещё с нашим главным флотоводцем, Грейгом, надо поговорить, на него многое ляжет – флот должен быть готовым к войне и на Балтике, и на Чёрном море. Сколько времени у нас есть?

- Думаю, года три, они только начали вооружаться…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Полин, может, ты всё-таки немного поспишь! Я боюсь за наше будущее дитя! – Алексей Орлов с видимым беспокойством заглядывал в окно кареты, где ехала его молодая супруга.

- Дорого́й мой, позволь мне само́й решать, что мне делать! – возмущённо пискнула в ответ его явно беременная жена. Увидев очевидное огорчение мужа, она смягчилась, — Алекси, я провела без тебя столько времени, пока вынашивала Грегуара. Я не хочу больше оставаться без тебя надолго! Я скучаю! Я желаю видеть тебя!

- Я тоже очень скучал без тебя, девочка моя! Но такова доля человеческая – мужчина должен сражаться, а женщина должна ожидать его дома!

- Я так не хочу! – Полин снова начала заводится, — Я уже много раз повторяла тебе, что такие слова ты мог говорить своим прежним женщинам, но я не просто какая-то девка! Мои предки много поколений своей кровью заслуживали высших постов Франции!

- Дорогая-дорогая успокойся, прошу тебя! – тон Орлова был настолько умоляющим, а его лицо в окне так умильно сморщилось, что молодая супруга снова сменила гнев на милость:

- Дорого́й, посмотри, как прекрасен наш Грегуар!

Первенец четы Орловых, получивший имя Григорий, забавно задремал в карете. Четырёхлетнему малышу долгая дорога в Бретань[23] давалась тяжело, но его мама была непреклонна, и вся семья путешествовала вместе, останавливаясь на отдых только по ночам. Алексей Григорьевич не смог отказать беременной супруге в праве сопровождать его в Брест[24], в который всё прибывали и прибывали беженцы из несчастной Ирландии, горевшей в огне восстания, вызванного желанием англичан освободить пахотные земли для уже своих беглецов из Северной Америки.

Супругу свою он очень любил, а та отвечала ему полной взаимностью, но Полин была особой весьма яркой и резкой, и просто мечтала вертеть супругом так, как считала нужным. А уж после рождения первенца, русский посланник вообще ни в чём отказать умной и хитрой возлюбленной не мог. Однако, подобная поездка на пятом месяце беременности жены была одобрена им не столько из-за нежелания ссориться с любимой Полин, сколько в связи с необходимостью получить эмоциональную поддержку парижского общества.

Орлову требовалось больше аргументов на переговорах с Калонном и Верженном по условиям новых поставок оружия и продовольствия, те слишком упирались, не желая открывать рынок Франции для России. Русский посланник решился на поездку со всей семьёй, рассчитывая, что эмоциональная реакция Полин вызовет больше доверия, чем все его рациональные аргументы.

Для безопасности беременной супруги и маленького сына с ними ехали два отличных русских врача и двенадцать гайдуков, обеспечивающих безопасность. Но Орлов всё равно волновался и не находил себе места. Долго сидеть в карете у него уже не было сил, а жена волновалась. Он то садился в карету, то вскакивал на коня и объезжал кортеж по кругу.

Брест был уже рядом, и на дороге начали появляться признаки приближения к месту, где по докладам творилось нечто страшное. Брели, едва переставая ноги, изнеможённые люди. Женщины останавливались и протягивали истощённых детей к карете, вымаливая милостыню. Иногда на обочине обнаруживались потерявшие сознания или, возможно, даже умершие. Эта картина становилась всё более и более яркой – вскоре невозможно было не заметить толп доведённых до отчаяния путников.

От такого Полин перестала говорить, только глаза её расширялись, да сына она прижимала к себе всё сильнее. Орлов метался ещё больше, гайдуки нависали вокруг семьи посланника и врачей, которые пытались помочь всем. Дальше стало ещё страшнее: похожие на скелеты люди заглядывали в окна, уже ничего не прося, множество не только ирландцев, но и французов, впавших в безумие от увиденных ужасов, оглашали просторы Бретани истошными криками и бессвязными проповедями. Убитые и умершие иногда перекрывали дорогу так, что гайдукам приходилось их оттаскивать, да и оборона от безумных наскоков голодающих и откровенных бандитов стала делом насущным. Две раза пришлось ночевать просто в лесу.

Наконец они приблизились к военному порту Бреста, который охраняли моряки. Орлов, совершенно обессиливший, сел рядом с женой, а та смогла разжать спазматически сжатую ладонь и выпустить из рук подарок мужа – новейший русский многозарядный пистолет. Алексей бережно вынул из побелевших любимых пальчиков тяжёлую смертоносную игрушку, работы тульского императорского завода, украшенную серебром, золотом и изумрудами. Один из первых образцов пятизарядного револьвера, как он назывался за вращающийся барабан, русский посланник получил от самого́ царя по личной просьбе – Орлов хотел дополнительно обеспечить безопасность супруги.

Он аккуратно положил револьвер в специальный карман на внутренней части двери кареты, стараясь не повредить воск, которыми были залиты каморы[25] барабана, чтобы избежать отсыревания пороха. Медленно Алексей повернулся к жене и сыну, заглянул в затопленные ужасом глаза Полин, и здесь его прорвало, он резко обнял любимых, и из-под его сомкнутых век потекли слёзы. Супруга его зарыдала, испуганный сын заревел.

- Господи, Алекси, что это за кошмар? – Полин была в глубоком шоке.

- Прости, дорогая! Я и сам не догадывался, что дела здесь настолько плохи. – Орлов никогда не видел подобного. Масштаб голода он себе не представлял, а в России такого очень давно не было. Сотни умирающих от голода людей, в основном женщин и детей, обезумившие от кошмара крестьяне и горожане, банды, правящие в беззаконии… Только дюжина отлично вооружённых гайдуков, вышколенных самим Белошапкой, позволила Орловым прорваться в оазис спокойствия и порядка, туда, где царил великий Сюффрен.

Сам адмирал принял их в своём доме. Он плохо выглядел, серое лицо, повисшая кожа, сиплый голос. Герой прошедшей войны остро переживал ужас, царивший на улицах Бреста и быстро расползавшийся на всю Бретань. Беженцев высаживали с кораблей прямо на пирсы торгового порта, суда тут же уходили обратно в Белфаст, Дублин[26], Корк[27] и прочие города Ирландии за новой порцией несчастных, готовых отдать последнее просто за шанс выжить.

Брошенные на чужой земле ирландцы, в большинстве своём женщины и дети, не знавшие местности и языка, оказывались предоставлены самим себе. Городские власти давно оставили попытки навести среди беглецов порядок, как-то организовать и даже накормить и просто исчезли из кошмарного места. Моряки вынуждены были запереться в своём уголке и ждать приказов из столицы. Попытка поделиться продовольствием с гражданскими закончилась вспышкой голодного бунта, и обезумившие ирландцы едва не прорвались к кораблям, складам и казармам.

Сюффрен, отлично показавший себя во время войны просто не знал, что делать в период мира. Он ждал команды от короля, а тот, не понимая всего ужаса ситуации, тянул с ответом.

Семья русского посланника разместилась в доме Сюффрена, но отдыхать долго не смог ни сам Алексей Григорьевич, ни Полин. Как ни уговаривал Орлов супругу, она просто не могла остаться с сыном в особняке адмирала. Они вышли в Брест с охраной из почти трёх десятков солдат морского полка[28]. В городе был ад, все жители либо сбежали, либо также голодали. Еды не было совсем, всё, что могли предоставить окрестные крестьяне, уже было съедено, подвоза продовольствия не было.

В Бресте начинались эпидемии, доктор Казакевич только морщился и твердил, что чума здесь не началась исключительно благодаря чуду. Полин демонстрировала потрясающую стойкость, она нашла в себе силы смотреть на всё это и запоминать. Денег давать людям смысла не было – купить что-либо в таком ужасе было решительно ничего не возможно. Нужна была еда, много еды, только это могло спасти тысячи несчастных.

Орлов шёл и думал, что же делать дальше. Сюда он ехал в надежде увидеть порядок, который обеспечивали городские власти. Русский посланник понимал, что недостаток продовольствия здесь есть, но увидеть голод и смерть он всё же был не был готов. В Париже никто не знал, точнее сказать — не хотел знать, что здесь происходит подлинная катастрофа, а местные власти бежали. Доклады же Сюффрена пока не принимались Верженном во внимание, ибо тот считал, что адмирал просто желает получить ещё больше власти.

Внезапно он увидел идущую навстречу ему плотную группу людей в такой знакомой русской форме:

- Ахилл? Ты?

Один из русских, обладавший весьма примечательным крючковатым носом, кинулся было навстречу, но, осознав неприличность подобной реакции, остановился. Тогда к нему бросился сам Орлов, крепко прижал его к своей могучей груди.

- Ахилл! Ты здесь! Как же я рад тебя видеть! Сколько лет прошло, боже!

- Алексей Григорьевич! Я очень… Как же… — бормотал тот, роняя непрошеные слёзы.

- Полинушка! Посмотри, кого встретил! Это Ахилл Ставридис, старый знакомец по Архипелагу! Мальчишка совсем был! Ординарцем моим служил. Ахилл, ты какими судьбами здесь, рассказывай!

- Так, Алексей Григорьевич, я капитан окольничей службы. Прибыл сюда для определения способов сохранения людей и организации дальнейшей отправки их в наши земли.

- Неужто? Государь решил отправить вперёд окольничих?

- Так, а кого же? Нам положено всегда первыми быть, коли дело перевозки людей касается! – искренне удивился Ставридис.

- Вот оно как… Поотвык я от дел на Родине… Так, а что сюда? Почто не в Ирландию приплыли?

- Туда тоже. Четыре корабля со снедью гостиные общества купили, ещё два – государь, мы и пошли. Пять – к ирландским берегам, а мы сюда.

- Сами общества выкупили провиант для прокорма ирландцев? – удивилась Полин.

- Они самые. Государь тоже решил не отставать. Обратно уже людей везти будем. А мы ещё и разведать всё должны – как кормить, кого первым вывозить, сколько судов надобно.

- Что думаете, окольничьи?

- Плохо здесь всё, того и гляди, мор начнётся. Зачем король велел всем кораблям в Брест идти, а? Ни хлеба, ни жилья же не хватает. Мрут людишки как мухи…

- А в Ирландии-то как дела, знаете?

- Вроде ещё хуже. Ирландцев-католиков за людей в Англии не считают. Вон даже Норт свой пост потерял за то, что с папистами хотел мириться, все англичане об этом знают, в общем, католиков не щадят — не жалеют. Там тоже люди мрут, но по дорогам всё лежат, до портов меньше половины доходят. В Ирландии по-другому действовать надо, без договорённости с королём Георгом не обойтись. Здесь-то только еда, да войска пока нужны. Холода ещё далеко, люди сами себе халупы отстроят-перезимуют.

Полин, уже неплохо говорившая по-русски, кусала губы, слушая беседу мужа и его старого знакомца:

- Почему же всё настолько неподготовленно? Алексис! Обратись к королю! Как же так, даже русские, которые только приплыли сюда, знают, как спасти этих людей, а его советники… – и молодая женщина расплакалась.

- Милая моя, успокойся, пожалуйста! Помни про ребёнка, что ты носишь под сердцем! – Орлов обнял жену и гладил её по спине, — У короля нет денег, чтобы купить еду, и мало сил для наведения порядка.

- Нам надо срочно ехать в Париж! Я обращусь к аристократам, к королеве, к торговцам! Если в России для чужих людей за морем смогли собрать деньги на шесть больших кораблей с продовольствием, то во Франции тоже смогут!

- Конечно, любимая! Мы завтра же поедем в столицу! Возьмём с собой письма адмирала, обратимся ко всем… Прости меня, девочка моя, что я тебя заставил увидеть такое! Прости, Полин!

- Не надо, Алекси! Мы не знали, что мы можем здесь увидеть! Но, поверь мне, так было надо!

Эффект речей Анн Полин Орловой в парижских салонах превзошёл все ожидания. Она оказалась великолепной рассказчицей, убеждавшей всех в необходимости изменить тяжкую учесть ирландцев, да и бретонцев. Даже королева Мария-Антуанетта втайне передала Полин несколько своих драгоценностей для помощи голодающим.

Мнение высшего общества просто принудило Верженна согласиться с аргументами русского посланника и начать серьёзную работу по новому торговому трактату с Россией, который был подписан уже через месяц. Российская империя соглашалась вывезти из Франции за два года сто тысяч ирландцев, которых обязывалась кормить и одевать, а также поставить в креди́т значительное количество продовольствия, а его должно́ было хватить для устранения проблем голода в связи с прибытием многочисленных беженцев. Также оговаривались тайные поставки оружия, которое впоследствии должно́ было поступить ирландским повстанцам. В ответ Франция на пять лет полностью отказывалась от всех пошлин и ограничений на ввоз товаров из России.

Позиция Верженна по игнорированию сигналов Сюффрена о тяжести положения в Бресте и судьбе ирландцев серьёзно подорвало авторитет герцога в глазах общества, да и король стал смотреть на своего первого-министра без былого восхищения.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Всё же я настаиваю на необходимости исправить прохождение железной дороги в соответствии с моими рекомендациями! – Гаскойн снова и снова повторял свои слова, ничуть не меняя равнодушного тона.

- Чёртов ты англичанин! – Акулинин просто подпрыгивал он злости, — Говорю же, путь выбран инженерами! Он наиболее выгоден для стройки и использования!

- Я шотландец, Алексей Григорьевич! – меланхолично парировал металлург.

- Да хоть нихонец! – бушевал вице-наместник, — У меня все сроки и расчёты согласованы и высочайше утверждены!

- Сомневаюсь. Я, как начальник Уральских заводов, проект не согласовал. Государь утверждать окончательные расчёты без изучения моего мнения не стал бы.

- Что? Да я брат государя!

- Знаю, он мне говорил. Как это связано с путём, по которому идёт дорога?

- Фу-у-у! – выдохнул, устав от споров и ругани, Акулинин, — Вот же упёртый баран!

- Знаю, он мне говорил.

- Что? Ах ты ж… — и брат императора не выдержал и совсем ещё по-юношески захохотал.

Гаскойн тоже не справился с собой и присоединился к смеющемуся собеседнику, пусть и делал это довольно скромно.

- Павел Петрович мне тоже о Вас писал, Карл Карлович. – улыбался вице-наместник.

- И что же?

- Упрямый, довольно наглый, но редкий умница. – откровенно смеялся Акулинин. Гаскойн недоумённо поднял левую бровь, — Вот я и решил проверить, насколько прав мой венценосный брат и насколько я могу доверять Вам в столь важном деле, как строительство Уральской железной дороги.

- Вы меня проверяли?

- Именно так. В Вашем уме я нисколько не сомневался – я знаю государя, хорошо знаком с Ярцовым, да и Лобов мне известен, а все они дали Вам отличные характеристики. Но вот способны ли Вы выдержать моё давление… Я по опыту знаю, что мой статус, да и мой напор далеко не каждый может выдержать. А дело наше слишком важное, чтобы допустить ошибку просто из-за слабости характера. Что же у Вас он есть.

Давайте к делу, Карл Карлович. Проект действительно не утверждён, но ямские инженеры тщательно его проработали, мне не хотелось бы вносить изменения. Будьте любезны, объясните мне, почему Вы требуете столь существенного искажения предполагаемого решения? Просто настаивать не стоит – мне нужны причины, по которым я отложу начало строительства на несколько месяцев.

- Забавно, Алексей Григорьевич, — задумчиво ответил ему Гаскойн, — император говорил мне, что мне придётся с Вами договариваться, но при этом именно я являюсь руководителем всех Уральских заводов и моё слово там – закон. Он посоветовал мне найти с Вами общий язык. А мне пришло в голову, что мне сто́ит проверить степень Вашей готовности идти мне навстречу. Тоже, стало быть…

Теперь уже засмеялись оба. Именно это забавное событие и Алёша, и Карл Карлович описали мне в своих письмах, как знак свыше, который прямо указал им на возможность и необходимость не только совместной работы, но и вполне дружеских отношений. Проект действительно требовалось исправить, ибо не все детали будущих изменений в металлургическом процессе были учтены, что принесло бы через некоторое время большие финансовые потери.

Однако, и откладывать все работы из-за уточнений всего лишь небольшой части маршрута было нелепо. Разбить возведение всей весьма немаленькой дороги на этапы было естественным решением, так что стройка началась, как и планировалось, летом 1787 года.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Петропавловский воевода отставной подполковник Перепечников ласково поглаживал двупалой рукой свой новый орден святого Иоанна, полученный им за заслуги в управлении городом.

- Что же, карьера идёт вверх! – думал градоначальник, медленно поднявшийся из удобного кресла и также степенно прошествовавший к широкому окну, выходящему на город. Взгляд Перепечникова упал на изуродованную руку, он поморщился. Рука ещё побаливала при перемене погоды, да и отсутствующие пальцы очень мешали жить.

- Вот прокля́тый ниходзин! Повезло же мне так неудачно подставиться тогда, под Харями. Глядишь, генералом бы стал… Э-эх… Но, что здесь скажешь, нет худа без добра. Женился вот! – от мыслей о молодой супруге, происходившей из старинного польского рода Загоровских, боевой офицер глупо заулыбался, — Вот, не попадись мне на войне этот дурень с саблей, не встретил бы я свою Еленку, да и Панин меня тогда в госпитале не приметил бы…

Он стоял, вспоминал прошлое, мечтал и смотрел на свой город. А Петропавловск-то был красив. Очень красив. Один Петропавловский собор, пусть ещё и строящийся, чего стоил. Стройные ряды разноцветных домов, парки, широкие улицы, уже кое-где с новомодными масляными фонарями – воевода воспринимал весь город как своё детище.

Орден-то ему дали и за порядок и красоту в столице наместничества, но больше за организацию торгового общества и городского собрания Петропавловска. Заботами градоначальника купеческое и промышленное сословие получило организацию и почувствовало своё влияние, что резко увеличило поступления в казну. Сейчас Перепечников думал над созданием гимназии и торговой школы в городе, но так трясти купцов было слишком рано – пусть пока чуть попривыкнут к новой роли в обществе.

Мысли воеводы прервал осторожный стук в дверь. Его секретарь, Иван Айдашев, аккуратно зашёл с папкой документов на рассмотрение и тихо сообщил, что в приёмной ожидает человек с рекомендательным письмом, от самого́ императора.

- Зови тогда! – воевода заинтересовался гостем.

К нему в кабинет вошёл отлично одетый, ещё не старый, но уже совершенно седой человек с высоким лбом и очень густой пегой бородой, из-под которой выглядывали многочисленные шрамы.

- Иосиф Гордов! – представился он и протянул Перепечникову документ, изукрашенный вензелями.

- Вы служили, Иосиф Павлович? – шрамы на лице вошедшего остро напомнили воеводе о его собственных ранениях.

- По секретной службе, Георгий Нифонтович. – в голосе гостя слышался небольшой акцент, который в Петропавловске не считался чем-то необычным и напоминал градоначальнику говорок любимой супруге.

- Вы поляк?

- Отнюдь, — усмехнулся седой, — я из богемцев, но это уже в прошлом. Сейчас я подданный Российского императора.

- Приношу свои извинения, если я Вам своим вопросом причинил беспокойство…

- Не стоит. Ваш вопрос естественен, и даже имеет некоторое отношение к той проблеме, с которой я к Вам пришёл.

- Я заинтересован. Прошу!

- Я заметил, что в Вашем городе, несмотря на его статус столицы наместничества, довольно мало трактиров. Мест, где могли бы вести переговоры торговые люди, общаться офицеры и чиновники, да и просто поесть состоятельные люди. Даже в нововозводимом на Хонском[29] острове Никитске трактиров больше, чем в столице.

- Да, действительно… А Вы что, уже побывали в Никитске?

- Побывал, и в Никитске, и в Рубце. Только за океан не выезжал. – усмехнулся бывший разведчик.

- Что же Вы хотите? Завести трактир? Вы – дворянин, майор, кавалер Святого Георгия! – округлил глаза градоначальник.

- А Вы, Георгий Нифонтович? Вы известны как купеческий любимец, имеете долю в торговле с Китаем и Индией. Это не претит Вашей дворянской гордости? – тонко заметил посетитель, демонстрируя свою осведомлённость.

- Это мой долг, как городского воеводы, обеспечить развитие наместничества!

- Тогда считайте, что я так вижу свой долг по обеспечению столицы того же самого́ наместничества совершенно необходимым удобством!

После этого, оценившие друг друга собеседники, засмеялись, подкрепляя тем самым возникшее между ними взаимопонимание.

- Изволите ли, Иосиф Павлович, отведать настойки на лесных ягодах? – уже совсем по-дружески предложил Перепечников, извлекая из шкафчика графин с тёмной маслянистой жидкостью и два стаканчика.

- Конечно! С удовольствием! Как я могу отказать приятному собеседнику в такой радости! И вот, кстати, замечу, что вина́ у нас ещё долго не будет в достатке, только настойки есть, а вот я испытываю искреннюю привязанность к пенным напиткам. Пиво и меды я даже когда-то делал сам, так что вижу именно в них отличную перспективу.

- И это тоже! – довольно крякнул воевода, с явным удовольствием выпив глоток, — Да и настоек у нас маловато. Хороши они, да мало.

- Займёмся! Непременно займёмся, Георгий Нифонтович!

[1] Семилетняя война (1756–1763) – крупный военный конфликт, в который были вовлечены все великие европейские державы. На европейском театре военных действий основные сражения происходили между Пруссией с одно стороны и Россией, Австрией и Саксонией, с другой. Сначала Пруссия разгромила Саксонию, затем Австрию, но столкнувшись с русской армией, потерпела поражение.

[2] Гогенцоллерны – германская династия, правящая в Бранденбурге, затем королевстве Пруссия, затем и Германской империи

[3] Густав III (1746–1792) – король Швеции из династии Голштейн-Готторпских, двоюродный брат русской императрицы Екатерины II

[4] Астрабад (совр. Горган) – город на побережье Каспийского моря в Иране

[5] Ассирийцы – ближневосточный народ, происходящий от древнего населения Передней Азии, принявший христианство ещё в I в.н.э.

[6] Синд – провинция Пакистана в доли́не реки Инд

[7] Курды – ираноязычный народ, проживающий в странах Западной Азии

[8] Ага-Мохаммед-хан Каджар (1741–1797) – военный и политический наследственный вождь тюркского племени Каджаров, проживающих в нынешнем Иране и Туркменистане, шах Ирана с 1794 г

[9] Зенды – шахская династия, правящая в Иране в 1753–1794, происходящая из курдского племени Зенд

[10] Афшариды — шахская династия, правящая в Иране в 1736–1750, происходящая из тюркского племени Афшар

[11] Тегеран – в настоящее время столица Ирана, один из старейших городов Азии, отделённый от побережья Каспийского моря горным хребтом Эльбурс

[12] Кербела – город в центральной части Ирака

[13] Нишапур – город на северо-востоке Ирана

[14] Шахрох-шах (1734–1796) – шах Ирана из династии Афшаридов

[15] Надир-шах Афшар (?-1747) – шах Ирана с 1736 г., выходец из семьи бедных пастухов, талантливейший полководец, создатель одной из крупнейших империй в истории Востока

[16] Мешхед – город в Иране, центр исторического Хорасана

[17] Сари – город на севере Ирана, столица Персии при первых Каджарах

[18] Шираз — город на юге Ирана, столица Персии при Зендах

[19] Хамадан – город на западе Ирана, одна из древних столиц Ирана

[20] Исфаган – город в центральной части Ирана, столица Ирана при династии Аббасидов

[21] Белфаст – столица Северной Ирландии, город-порт на Ирландском море

[22] Цесарцы – принятое в России наименование подданных Священной Римской империи германской нации, от цесарь – император (лат.)

[23] Бретань – полуостров на северо-западе Франции

[24] Брест – город на крайнем западе полуострова Бретань, главный французский военный и важный торговый порт на Атлантическом океане

[25] Камора – полость в барабане револьвера, в которую закладывается патрон. В первых моделях револьверов каморы с зарядом действительно заливались воском при хранении и ношении

[26] Дублин – столица Ирландии, важный порт на Ирландском море

[27] Корк – крупный город на юго-западе Ирландии, порт на Ирландском море

[28] Морской полк – наименование морской пехоты в королевской Франции

[29] Хонсю (авт.)

Глава 3

- Здравствуй, Александр Андреевич! – я скупо поприветствовал Безбородко, робко вошедшего в мой кабинет.

Тот, видимо, не зная, чего ожидать от меня, вжал голову в плечи и забавно прижмурил глаза.

- Что встал у входа? Молчишь, щуришься? Ты доклад приехал делать или дверь подпирать? – при виде его испуга моя неприязнь к былому соратнику как-то отступила, хотя от удовольствия слегка поиздеваться я отказаться не смог.

Безбородко неестественно выпрямился и на деревянных ногах, подобно ярмарочной кукле, зашагал ко мне.

- Саша, ты хорошо знаешь, что я людей не ем. И на каторгу не отправляю, ежели, конечно, душегубством не пахнет. Так что ты весь перекосился-то? Как доклад-то делать будешь? – я слегка улыбнулся, но это, походу только больше его напугало. Былое участие в заговоре, инициированном английским посланником, крепко засело в его голове.

- Ваше Величество! – начал глава киргиз-кайсацкой экспедиции.

Кстати, главой-то он стал всего через три года после своего прибытия в Астрахань – что поделаешь, талант, если не сказать больше. Безбородко всего за год изучил местное наречие так, что переводчики указывали на него, как на наиболее знающего, свободно цитировал Коран, а потом ещё пять месяцев прожил в ставке[1] Есим-хана, владыки Младшего жуза[2] – племенного союза, который кочевал в западной части киргиз-кайсацкой степи. Даже женился он в степи, на дочке этого же хана – видно, запали ему в душу мои слова про слабость его к женскому полу, которую будут использовать его враги.

- Павел Петрович! – спокойно произнёс я.

- Что? – совсем смешался мой былой секретарь.

- Называй меня Павлом Петровичем, а если очень желаешь, то государем. Забыл, что ли?

- Конечно, Павел Петрович! Спасибо!

Безбородко стало легче, он понял, что я в любом случае готов выслушать его идеи и не буду принимать в штыки. Он начал говорить всё более и более уверенно, донося до меня свои мысли по поводу будущих отношений нашей империи с кочевниками Средней Азии. Ситуация в степи главе киргиз-кайсацкой экспедиции была понятна.

Да, Младший жуз, с ханом которого он породнился, ему был ближе остальных племенных и государственных образований. Я, кстати, для себя определил, что брак моего бывшего секретаря, начинавшийся явно для успеха карьеры, через какое-то время перерос в настоящие семейные отношения – во всяком случае, лицо Безбородко озарялось неким внутренним светом, когда он говорил о жене. То, что этот весьма полезный и нужный человек смог избавиться от своей ахиллесовой пяты в виде проблем с женщинами, весьма меня радовало – волноваться за стойкость сановника, которому предстояло принять на себя большую ответственность мне совершенно не было нужно.

Так вот, разобравшись с Младшим жузом, он перешёл к Среднему[3], который тоже граничил с нашими землями, а вот дальше Безбородко не стал останавливаться на соседях. Он даже тайно побывал в Хиве[4], изучая обстановку за спинами кочевых народов, а уж агентов среди местных жителей он заимел множество. Пусть, глава экспедиции ещё не мог управлять ситуацией полностью, просто дёргая за нужные ниточки, но уже знал о положении в степи почти всё, что позволяло достаточно свободно и уверенно определять наши будущие шаги.

Также очень большое значение Безбородко предавал перспективам земледелия, для чего добился создания близ Астрахани, Яицкого городка и Оренбурга опытовых агрономических станций. Сам Болотов любил бывать у него, а люди, руководившие этими сельскохозяйственными учреждениями, по праву считались специалистами высочайшей квалификации. Уровень земледельческих знаний и вложений в эту сферу руководством экспедиции был столь высок, что удалось привлечь к подобной работе многочисленных иностранцев, причём не только из Европы, но и из Бухары[5], Хивы и Коканда[6].

В общем, сейчас Безбородко обладал всей полнотой информации о регионе и мог управлять там очень многими процессами. А мне требовалось в первую очередь решить проблему поставок шерсти, а уже во вторую определить возможность организации новых территорий для заселения, которые в ближайшем будущем могли стать необходимыми.

Разговор получился очень интересным, мой бывший секретарь вполне верно понимал свою задачу и подготовил обширнейший проект возможных изменений во всех сферах управления вверенных его заботам областей. Он настаивал, что в настоящий момент перспективы освоения земель междуречий Волги, Яика и Эмбы неочевидны. Там сухие и бедные почвы, для их орошения необходимо строить многочисленные каналы, а урожаи там долго будут едва кормить местное население. Сейчас это будет очень дорого, а с учётом того, что у нас много существенно более плодородных территорий, которые пока тоже не освоены, этого точно не сто́ит делать.

Необходимо остановиться на распашке части доли́н рек, используя сухие степи для животноводства. Переход к земледелию будет востребован только после успешного освоения просторов Калмыцкой степи, которым сейчас мы занимались, и связываться ещё с одной такой проблемной территорией – слишком затратно и бессмысленно с учётом наличия многочисленных более интересных для этого земель.

Земледелие было возможно развивать в верхнем течении Яика[7], низовьях Илека[8], вокруг Иртыша[9], Ишима[10] и Тобола[11], где почвы были значительно лучше, а воды было достаточно. Для этого Безбородко предлагал создать Яицкое наместничество, включавшее в себя часть территорий Заволжского, Уральского и Зауральского наместничеств и казачьи области Оренбургского, Башкирского и Сибирского войск.

Для заселения открывались обширные плодородные земли, киргиз-кайсаки и казаки были готовы для этих изменений, но всё это требовало существенных сложений – территории были неосвоенные и там нужно было строить дороги, мосты, каналы, сажать леса, при этом все местные жители, конечно же, хотели получить компенсацию за неудобства.

Однако и доходы от принятия такого решения должны были бы быть весьма неплохими – только расширения торговли с Хивой, Бухарой и Кокандом сулило нам большие барыши и позволяло увеличить поставки хлопка, шёлка и шерсти, в которых мы нуждались. Возможно было даже начать прямую торговлю с китайским Синьцзяном[12], пусть пока и неофициально, но администрация Цин в регионе уже была готова не обращать большого внимания на подобное нарушение законов империи и серьёзно препятствовать товарообмену.

Старший жуз[13] с приближением к нему границ России должен был быть полностью включён в сферу нашей экономической деятельности и фактически принять наш протекторат, а ситуация в Младшем и Среднем жузах постепенно переходила бы в стадию прямого управления русской администрацией. Киргиз-кайсаки стали бы для нас надёжным поставщиком шерсти, да и вспомогательная кавалерия для нас в свете будущих войн была совершенно нелишней.

Пока говорить о серьёзных вложениях в земли, остающиеся под властью ханов, было слишком рано, но привлекать киргиз-кайсацкую молодёжь к обучению в корпусах Безбородко считал мерой совершенно необходимой. Таким образом, мне на рассмотрение предлагался проект, который обеспечивал быструю окупаемость затрат на свою реализацию.

Мой бывший секретарь мечтал вернуться в большую политику империи и вложил весь свой немалый талант в этот проект. Конечно, я его сразу не принял. Мне требовалось проверить обоснованность его цифр, предположений и допущений, узнать мнения всех заинтересованных структур, оценить риски, возникающие при принятии такого масштабного решения. Но все эти испытания план Безбородко уверенно выдержал.

Единственным серьёзным препятствием для его реализации была нехватка денежных средств. Финансовые проблемы усугублялись большими затратами на военную подготовку к грядущей войне, но я для себя уже решил, что очевидные не только для меня процессы изменения установившегося миропорядка требуют серьёзных мер. К тому же очевидный рост нашей экономики и внешней торговли давал нам возможность получать значительные суммы в креди́т от зарубежных банков.

Рост внутренней торговли давал нам отличную возможность безболезненно увеличивать выпуск ассигнаций, конечно, говорить о бесконтрольной печати бумажных денег речи не шло, но даже лишний миллион рублей снимал множество проблем и волнений. Мы были готовы к реализации ещё одной амбициозной программы развития.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Марьюшка! Марьюшка! Получил я назначение! – радостно, словно мальчишка, вбежал в дом уже полковник Карпухин.

Супруга его, Мария Кондратьевна, выглянула из комнат и прижалась к мужу:

- Куда, Платоша?

- В Стратилатов[14] поедем! Меня первым помощником коменданта определили!

- Ох! – полковничиха, которая сохраняла ещё былую красоту и стать молодости, прямо осела от огорчения, — Как же это, на Дунай-то? Мы же хотели во Всеволожск или Новорадонеж! Чтобы к деткам поближе!

Сыновья Карпухиных уже были зачислены в корпуса, причём младший, Глебушка, проявил невероятное упрямство и добился своего зачисления в Морской. Учреждение гимназий при корпусах и значительное увеличение количества новиков дало возможность офицерским и унтер-офицерским детям, не меняя учебных заведений вместе с переезжающими родителями, получать образование. Даже единственная дочь, Людмила, и та уже постигала науки в Петербурге в царском женском училище. Конечно, Карпухины хотели оказаться ближе к детям.

Уже три года вся семья жила в Петербурге, где Карпухин учился и работал. Немолодой уже подполковник решил направить свои «Замечания к Вобановой[15] фортификации» в крепостную экспедицию военного приказа. Главный начальник крепостей генерал Цицианов заметил интересную работу самоучки и вызвал его в столицу, где предложил пройти обучение в офицерской школе при Инженерном корпусе.

Необходимость дополнительного обучения офицеров, не получивших образования в корпусах, была очевидна, для чего такие училища начали работать уже довольно давно, но привлечение к этому совсем не юного подполковника всё же было необычно. Закончить годовой курс вместе со значительно более молодыми людьми Карпухину было тяжело, но природное упрямство позволило ему сделать это достаточно успешно. После чего уже очень вдумчивый офицер привлёк внимания самого́ генерала Баура, который твёрдой рукой направил его уже в классы Генерального штаба.

Два года обучения там позволили Карпухину не только подняться в чине до полковника, но и написать вместе с самим Цициановым учебник фортификации. Но вот окончательно уйти на штабную работу Платону Абрамовичу помешал его характер и усталость от жизни в огромном городе, к которому он не привык, да и жене его тоже в Петербурге не нравилось. Так что намеревался полковник отправиться в бывший Фридрихсгам[16], уже почти десять лет как ставший Новорадонежем, или в хорошо знакомый Нейшлот[17], который никто не именовал иначе, как Всеволожском, служить поближе к любимым детям.

- Марьюшка, да не смог я отказать самому императору! – счастливую улыбку с лица Карпухина не в силах было стереть даже огорчение любимой супруги.

- Как же? – Мария Кондратьевна с удивлением оторвалась от мужа, заново оглядела его и только сейчас заметила, что на широкой полковничьей груди теперь красуется исключительно одинокий орден Святого Георгия четвёртой степени, полученный Карпухиным за Кабардинскую замятню, а вот того же ранга святого Иоанна за беспорочную службу больше не видно. Она с испугом и надеждой подняла взгляд выше и да – на его шее красовался крест уже третей степени ордена, — Господи, сам государь тебя его вручил?

- Да, наградил за учебник! То-то же Егор Павлович говорил, что награда будет обязательно, но, чтобы сам государь!

- Ох ты, счастье-то какое! А что же ты его не попросил-то поближе к деткам быть? – начала пилить своего мужа жена.

- Марьюшка! Что ты? Государь сам мне об этом сказал! Знает он, что все дети в корпусах! И даже, что Марк к математике способности имеет, и что Глеб подрался третьего дня!

- Ах! – жена старого солдата выдержала такую новость стоически, но всё же побледнела и предпочла присесть, — Как же он про тебя, полковника простого, всё знает?

- Знает, Марьюшка! Всё, как есть, знает! Сказал, что просит меня отправиться в самую большую нашу крепость, где требуется мой пригляд за работами! Мол, генерал Цицианов ему донёс, что только мне такое дело доверить может, да и Баур обо мне превосходно отзывался! А за детками он личный пригляд мне обещает!

- Ох, Платоша!

- А готова ли ты, Марьюшка, к тому, что генеральшей будешь, а? Небось, и не думала о таком, когда за меня замуж согласилась идти, а? – гоголем ходил перед женой полковник, посверкивая начищенным до блеска серебряным горжетом и горделиво поправляя ордена.

- Ох, Платоша! Счастье-то какое!

- Собирайся, Марьюшка! Собирайся! Ждёт нас Дунай!

- Ох, надо деток перед отъездом навестить!

- А то как же! Пусть знают, какая честь их роду оказана! Да и Силуану с Агриппиной надо написать! Может, захотят они к нам поближе всё же переехать, уж я перед епархией теперь похлопочу!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

С еженедельным докладом ко мне пришёл глава Патентной палаты Алкивиад Пискунов. Этот обладатель звучного имени и забавной фамилии, был маленьким человечком с крысиной мордочкой, чёрными горящими глазами и огромной ранней лысиной. Несмотря на все свои внешние недостатки, он был одним из лучших специалистов в мире науки и техники и знатоком законов разных стран.

Алкивиад до этого служил канцеляристом в архиве Университета, а рекомендован он был мне Эйлером-старшим в качестве совершенно уникального знатока изобретений и открытий. Пискунов с невероятной жаждой добывал все возможные све́дения о новостях науки и даже в порыве своей страсти попытался проникнуть в тайны личной переписки самого́ главы Ямского приказа Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова[18], в канцелярии которого он служил.

Пойманный на горячем, канцелярист признался своему начальнику в пагубном увлечении, которое тому показалось вполне достойным. Алкивиад само́й природой был предназначен для фиксации открытий, совершаемых в научном мире, к тому сам он признавал свою полную неспособность к сложным вычислительным работам, что помешало ему в былое время стать инженером. Ну вот разбирался бывший канцелярист в открытиях просто невероятно, причём подобно губке впитывал любую информацию о новшествах, вне зависимости от сферы научной деятельности.

Кутузов, поняв всю уникальность этого человека, отправил того к Ивану Эйлеру, который мучился с организацией патентной палаты — никак у него не получалось создать самостоятельную структуру, приходилось уделять много времени на управление ею. Алкивиад Афанасьевич оказался весьма подходящим для такой работы. Более того, всего-навсего через два года службы во данном заведении, он по праву его возглавил.

Сейчас я общался с ним регулярно, чтобы узнать новости науки и техники всего мира, которые поступали к нему в палату. Именно Пискунову я доверил в конечном счёте разбор архивов, причём не только Ломоносова, но и Академии Наук, университетов и коллегий. Алкивиад предавался этому делу настолько самозабвенно и влюблённо, что проводил на работе практически всё своё время – он даже ночевал у себя в кабинете на койке армейского образца, лишь бы побольше повозиться с документами.

Он приносил мне истории о диковинных опытах, происходящих в наше время, об интересных заметках учёных прошлого, о своих предположениях и выводах. Вот и сейчас он пришёл ко мне с радостной улыбкой, которая говорила о его рвущимся наружу желании поделиться со мной множеством заинтересовавших его чудес науки.

- Рад вас видеть, Алкивиад Афанасьевич, рад! – у нас уже установился определённый ритуал общения, — Присаживайтесь, присаживайтесь! С чем Вы сегодня пожаловали?

- Сегодня великие дела в мире творятся, Павел Петрович! Воистину живём во время, когда столь многие тайны вселенной открываются посвящённому! — возбуждённо начал говорить глава Патентной палаты.

- Что же, я чрезвычайно рад, что Вы получаете от процесса изучения открытий науки такое огромное удовольствие. – усмехнулся я, — Неужели за неделю случилось нечто настолько поразительное, что вселило в Вас невероятный восторг?

Пискунов начал рассказывать о происходящих в мире открытиях. Я внимательно слушал его, вычленяя интересные для себя факты. Мне, конечно, было понятно, что Алкивиад отправляет свои заключения в приказы и Академию наук, где их внимательно изучают и делают выводы, но отказать себе в тренировке ума я не мог. Я старался контролировать всё, что касалось науки, которую я определял как главный проводник развития промышленности и сельского хозяйства империи.

Я не ограничивался личным общением с Пискуновым, Эйлерами и прочими учёными, мне доставляли все научные журналы, которые издавались у нас. Россия была первой и пока единственной страной, где выходи́ли уже четыре журнала, которые достаточно подробно описывали новые открытия и изобретения. Они наполнялись материалами, благодаря усилиям Патентной палаты.

Конечно, у нас был традиционный и ставший очень авторитетным толстый Вестник Академии наук, издававшийся всего раз в полгода, но всё-таки небольшие Механический, Горный, Физический и Земледельческий листки, выходившие каждые два месяца, были даже более важны для нашей промышленности. Вестник Академии сосредотачивался на оформлении научного приоритета русских учёных для получения ими заслуженного международного признания, а вот листки имели более прикладной характер, описывая все изобретения, попадавшие в Палату – эти журналы были по-настоящему секретными и предназначались только для российских специалистов в соответствующих областях.

Я интересовался всеми открытиями и для повышения своей квалификации и образования, но и рассчитывая на всплывающие воспоминания из прошлой жизни, которые позволяли иногда правильно направлять научную мысль. На сей раз меня очень заинтересовал доклад Алкивиада об изобретении, которое сделал подмастерье Криворожского завода Тимофей Кузовков.

Молодой человек предложил использовать механизм протягивания холщовой ленты для перемещения сыпучих материалов. Кузовков уже давно задумал эту новинку, во время обучения в Горном корпусе идея созрела, а после возвращения на родной завод он высказал её самому Лобову. Тот разрешил начать обкатывать проект, а теперь убедил своего подопечного о возможности официально заявить о перспективном изобретении. Собственно говоря, это было открытие хорошо знакомой мне конвейерной ленты. Я не мог не обратить на это внимания и попросил Пискунова прислать мне материалы по заинтересовавшему меня вопросу.

Патентная палата быстро и аккуратно обрабатывала всю информацию, которая приходила для изучения и оформления, правда, это были малые чертежи и лаконичные описания, но подобного для выводов вполне хватало. Пусть лента ещё имела много недостатков, но тем не менее она давала возможность отказаться от множества чернорабочих с тачками, перетаскивающих грузы по территории завода, предоставляла существенную экономию времени, а также обеспечивала непрерывность работы.

Конвейеры с архимедовыми винтами[19], скребками[20] и лентами затанцевали в моей голове. На ближайшей встрече я передал Ивану Эйлеру все эти материалы, попросив его внимательно их изучить и подготовить свои предложения. Мой верный сподвижник тоже вдохновился идеей Кузовкова и подключил к работе Кулибина. Уже через полгода в Кривом роге действовала целая лаборатория, а через год «бегучие ленты» начали выпускаться на небольшом заводике.

Безусловно, вещь была довольно «сырая», слабым местом подобной конструкции была чрезвычайная ломкость передаточных колёс, но кое-как эту проблему всё-таки решили. Ленты быстро стали одними из важнейших элементов в промышленности, но, главное, в строительстве. Использования этого изобретения позволило почти на год сократить сроки возведения Уральской железной дороги.

Новые научные открытия и улучшения меняли жизнь страны, пусть медленно, исподволь, но меняли. Консервы полностью перевернули сложившийся уклад, проникнув даже в крестьянские дома. У нас уже появились первые спички, пусть ещё и очень непохожие на те, что я помнил, но даже эти дурнопахнущие палочки уже обретали популярность. Производство макарон позволило снять проблемы с сохранением урожая и существенно облегчало транспортировку продовольствия.

Новые виды порохов, полученные в процессе изучения причин страшного взрыва в Петербурге, произошедшего почти десять лет назад, оказались чрезвычайно полезны и перспективны. Пусть они были пока очень нестабильны, но мощность их была гораздо сильнее обычного пороха, и с их помощью удалось значительно упростить дорожно-строительные работы – скалы и пороги взлетали в воздух теперь по всей стране. Да и «русские колпачки», они же клобуки или пистоны позволили создать целый новый класс оружия – револьверы, которые хоть и были очень дороги и служили пока только в качестве личного оружия состоятельных людей, но уже переходили из разряда диковинок в обычную жизнь.

Мне было приятно сознавать, что я своим внимательным отношением к науке и изобретательству помогал техническому прогрессу в России. А уж денежные средства, которые первооткрыватели получали за свои диковинки, подстёгивали интерес к подобному. Изобретатели стекались в Россию со всей Европы. Активная политика по привлечению таких людей в качестве деловых партнёров в создаваемых по их проектам производствах привязывала учёных к стране, и теперь свои исследования они вели уже у нас, ещё более ускоряя развитие науки и техники и делая империю ещё более заманчивым местом для учёных и изобретателей.

Развивались не только мои предприятия, но и совершенно частные производства, которые демонстрировали активный интерес к покупкам патентов, ещё более усиливая стремление изобретать и улучшать. Если прежде мы могли говорить об успешной работе всего-навсего двух или трёх русских заводчиков, подобных братьям Баташовым, способных вести дела без государственной поддержки, то сейчас речь шла уже о нескольких сотнях подобного рода людей, самостоятельно закрывающих многие важные направления промышленности и сельского хозяйства.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Степан Еремеич! Что ты снова от меня хочешь? – шутливо взмолился Потёмкин, встречая Смолянина при входе в свой кабинет.

- Батюшка, Григорий Александрович! Молю тебя о вспоможествлении делу моему! – Смолянин попытался бухнуться на колени перед наместником с таким просящим видом, что можно было и поверить в сознательное самоунижение одного из влиятельнейших промышленников России, но только его хитрый взор исподлобья говорил о совершенно противоположном.

- Встань, встань, Степан Еремеич! Не прибедняйся! – приобнял его глава наместничества, — Совсем одичал, борода! Вон и одеваешься словно простой горожанин, и не подумаешь, что у тебя состояние уже почти миллион.

- Дык, батюшка-наместник, из простых солдат вышел, чего мне на себя меха-то одевать? Чай, не зима! А состояние, что состояние? Всё в деле!

- Еремеич, вот ты хитрован! – ласково улыбнулся одному из своих любимцев Потёмкин, — Знаю нрав твой! Владыка Климент столько раз о тебе говорил, даже в проповеди упоминал, как о главном жертвователе на дела богоугодные. Всё отдаёшь?

- Совру, коли скажу, что всё, Григорий Александрович. — очень серьёзно проговорил Смолянин, глядя прямо в глаза собеседнику, — Жить на что-то нужно, да и дела требуют. Но вот стерпеть, что у меня на столе каждый день стерлядка да тонкие ви́на, а вон у ирландцев, почитай, каждая вторая семья без мужика, и дети от голода плачут – не могу. Да и ты, знаю, не можешь, да и матушка-императрица…

- В краску вогнал, борода! – засмущался наместник, — Правду говоришь, как гляну в глаза какому дитяти, а у него такая скорбь, что только у редкого старика есть… Эх, ладно. Спасибо тебе, Степан Еремеич, за дела твои. На тебя глядючи, народ почти пятьсот тысяч собрал. Владыка Климент говорит, что всех накормит да пригреет. Не забуду такого, да и император тебя приметил.

- Спасибо, батюшка, на добром слове!

- Так зачем пришёл-то Еремеич? Денег попросить на новое дело хочешь? Так сейчас никак не могу – всё уже потрачено! Сам же знаешь, что следующим летом к нам цесарский император прибудет.

- Так я не денег просить пришёл, Григорий Александрович! – усмехнулся промышленник, — Знаю, что сейчас и копейки лишней не дашь – всё же на беженцев ушло, сама императрица от многого отказалась, лишь бы детишек накормить. Так что деньги я найду!

- Так чего же тебя надобно? Земли?

- И это есть, батюшка! Вот смотри! – Смолянин взмахнул руками, — Уголь наш всё больше и больше берут. Уже жалуются, что мало, не хватает всем.

- Так добывай больше, Еремеич, что ты от меня-то хочешь?

- Добыть – дело нехитрое, а вот вывезти… Расстояния до пристаней большие, у нас возчиков не хватает! Я подумал, что чугунная дорога нам сильно поможет.

- Так! – с интересом подбодрил его Потёмкин.

- Я поехал в Царицын. С инженером Саранским поговорил, он там старший теперь, просил подумать-подсказать, как бы нам такое устроить. Тот даже обрадовался, скучно ему уже. Но вот новые дороги только через царя-батюшку можно затевать. Саранский-то даже молодых инженеров прислал, они продумывают, как путь проложить, да сколько денег на это понадобится. Пока – всё нам по силам, я общество решил собрать, люди-то наши меня хорошо знают. Выгода точно будет, да и сколь пользы выйдет!

- Ну, ты хват, Степан Еремеич! – засмеялся наместник, — Всё продумал! Так ты хочешь…

- Вот, походатайствуй, батюшка перед государем, чтобы нам разрешение дали на чугунную дорогу!

- Железную дорогу, борода, железную! Сейчас так уже говорят. – Потёмкин устало потянулся, — Прошение где?

- Вот, батюшка! – купец протянул ему красивый кожаный бумажник с шелковыми завязками.

- Не сомневался, что ты, Еремеич, дело знаешь. – усмехнулся Потёмкин, внимательно изучая документы, — Я тотчас напишу государю. А пока я сам попрошу Саранского, пусть проектирует!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Никольский был в крайне расстроенных чувствах. Откровенно говоря, ему совсем плохо было – перед глазами всё плыло, хотелось умереть, заснуть, забыться… Машенька Злобина, в которую молодой человек был влюблён, за которой он ухаживал почти полгода, отказала ему!

Да ещё и не сама, а через своего отца, Ивана Фёдоровича! Пусть он человек был хороший, добрый, и долго уговаривал Аникиту, убеждая, что «Эта вертихвостка, тебе, душа моя, совсем не нужна! Всё книжки романтические читает, да моряка себе ищет. А ты, господин инженер, человек самим государем ценимый, в небесах пари́шь – найдёшь себе ещё невесту! Не обижайся только — сам молодым был, знаю, как тяжко. Хочешь вина́ испить?».

Вот, вроде и человек неплохой, и помочь желал искренне, но на душе всё одно так тяжко, что мочи нет. Аникита никак не мог успокоиться. Горе и обида жгли его нестерпимо. Молодой человек не нашёл ничего лучшего, чем отдаться любимому делу – подняться над Петербургом на своём воздушном шаре, может быть в Кронштадт слетать или Стрельну.

Никольский пришёл на площадку, где всегда стояли несколько привязанных никосфер, на которых проводили обучение новиков и развлекали любопытствующих. Увидев молодого мастерового, Ваську Букреева, инженер распорядился немедленно начать подготовку к подъёму.

Тот заметил ему, что ветер очень сильный и сегодня не стоило бы подниматься – опасно, а уж лететь без привязи так точно нельзя. Однако Аникита совсем не был готов сейчас слушать и просто прикрикнул на слишком самостоятельного служку. Васька обиженно замолчал и указал на крайний шар ярко-синего цвета, который уже был полностью снаряжён для полёта.

Свежий воздух пьянил и успокаивал, опустившаяся пелена облаков, которые сегодня стояли очень низко, наводила на мысли о вечном. Ему было хорошо – не зря он всё-таки поднялся сегодня в небо, настроение улучшалось. Но теперь воздухоплаватель понял, что, действительно, предупреждения Букреева имели под собой все основания. Сильные порывы ветра дёргали канат никосферы так, что даже зубы клацали. На каком дальнем полёте без привязи и речи не шло.

Никольский начал было спуск, однако у ветра уже были свои намерения в его отношении. Резкий порыв заставил воздухоплавателя упасть на дно корзины, раздался звонкий дзынь и начало мотать так, что Аникита едва не выпал в бездну – привязь оборвалась и его несло в неизвестность. Молодой человек просто молился – спасти его могло только чудо.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Государь! Никольский разбился! – Вейде нарушил все мои мысли, которые приходили мне на послеобеденной прогулке. День был пасмурный, дождь шёл мелкий, противный, ветер кидал его мне в лицо, но эта влага освежала мою усталую голову, и я обдумывал следующее совещание.

- Что? Миша, как разбился? Ты уверен? – молодой учёный мне нравился, человек он был очень неглупый и инициативный, у него было множество идей, и я делал на него определённую ставку.

- Точно! Он сегодня летал, его ветром сорвало с каната и ударило о стену Петропавловской крепости. Градоначальник Шувалов доложил, что Никольского унесло, а комендант укрепления — что шар с учёным разбился и упал в Неву.

- Он жив?

- Без сознания был…

- Так, давай-ка, братец, коня и конвой мне, в крепость поеду.

Комендант Петропавловской крепости встретил меня сообщением, что пострадавший пришёл в себя, однако плох – переломы, ушибы. Я направился к Никольскому, вид у него был ужасный – лицо синее, нос набок, один глаз совершенно закрыт огромным кровоподтёком. С ним были и крепостной врач и доктор Сычёв, один из лучших военных хирургов. Они крепко бинтовали его грудь, видимо, были сломаны рёбра, обе ноги и левая рука воздухоплавателя уже были заключены в гипсовые повязки, которые широко применялись в наше медицине.

- Как он, господа врачи? – моё появление вызвало скорее раздражение занятых людей, они даже не поняли, кто вошёл в комнату.

- Да всё хорошо! – отмахнулся Сычёв, — Будет он жить, лёгкие целы, кости вправили! Не мешайте!

Я тихо присел в уголке, ожидая, когда и увлечённые помощью больному врачи и опоенный маковым составом пострадавший молодой человек станут доступны для общения. Уже вскоре, закончив затягивать Никольского в тугие повязки, лекари оттёрли пот и оглянулись.

- Ваше Величество! – крепостной врач даже покачнулся от удивления, я успел вскочить и подхватить готового упасть в обморок уставшего человека под руку.

- Спокойно! Вы спасли человека, к чему волноваться? И называйте меня Павлом Петровичем, вам можно.

Тому явно стало лучше, когда он понял, что наказания за непочтение не последует. Сычёв же пережил удивление значительно лучше, но он уже был знаком со мной:

- Государь, я прогнал Вас, но…

- Забудьте, Вы спасали жизнь человека. Что с ним?

- Больной сильно ударился, однако переломы вполне удачные, мы их вправили и закрепили. Больше всего опасений вызывает голова – удар бы сильный, состояние черепа неплохое, но что с мозгом… К тому же пришлось его опоить – несчастный испытывал сильную боль и проверить в себе ли он мы не в состоянии. Нужен ещё день-два, и возможно будет понять, всё ли у него нормально.

- Перевозить его, конечно, нельзя?

- Конечно, государь. Он будет лежать здесь. – твёрдо ответил мне врач.

- Хорошо, я приеду завтра. – я откланялся, сидеть у ложа больного дальше было глупо.

На следующий вечер я снова приехал к Никольскому. Тот уже пришёл в себя, и, к счастью, мог говорить и вполне здраво мыслить. Пусть ему всё ещё было больно, но от макового молочка он отказался и был готов к общению. В его комнате стояли цветы, которые привозили во всей столицы – первого воздухоплавателя у нас любили. Ароматы цветов перебивал тяжёлый запах лекарств и боли.

- Как Вы себя чувствуете, Аникита Васильевич? – я заглянул в единственный открытый газ Никольского.

- Спасибо, государь, уже лучше. – прохрипел тот.

- Я слышал, что Вы поднялись в воздух несмотря на плохую погоду и запреты?

- Моя глупость и самоуверенность, государь! Я плачу за это…

- В городе ходят слухи о госпоже Злобиной и её отказе…

- Я не мог бы и подумать, чтобы пытаться лишить себя жизни! – взвился Никольский и скривился от боли.

- Верю, Аникита Васильевич, верю! Однако Вы рисковали собой.

- Да, государь, я был очень расстроен и хотел развеяться. Не обратил внимание на погоду. Меня об этом же расспрашивал и крепостной священник. – криво улыбнулся пострадавший, — Уверяю Вас, что о подобной глупости я даже не помышлял. Мой батюшка – священник и такого мне бы точно не простил!

- Ну, если бы Вы погибли, то правды бы он не узнал… Слишком многие дамы уверенны, что Вы пытались наложить на себя руки…

- Боже! – Никольский начал судорожно креститься и шептать молитвы.

- Я Вам верю, Аникита Васильевич.

- Спасибо, государь!

- Я вижу, что Вам тяжело долго говорить. Ваш поклонницы, наверное, не дадут Вам заскучать, а я не хотел бы утомлять Вас. Поэтому примите мои пожелания скорейшего выздоровления и я жду Вас у себя, как только Ваши доктора решат, что Вы способны на такое. – я ласково улыбался молодому человеку.

Боже, мне всего чуть больше тридцати, а я расцениваю двадцатипятилетнего успешного учёного как юношу. Старею я, что ли?

Никольский пришёл ко мне через месяц, очень бледный, сильно хромающий, но пришёл сам. Меня удивили его глаза, они казались потухшими, измученными. Таким я его не помнил – он всегда был решительным, взор его мог затуманиваться мыслями, но вот отчаявшимся всемирно известный изобретатель никогда не был.

- Что с Вами, Аникита Васильевич? — я подошёл к нему сам и дружески приобнял его, — Вы себя плохо чувствуете?

- Да, государь. Я пришёл просить Вас разрешить мне принять постриг.

- Что? Молодой человек, что за ерунда? Зачем Вам уходить в монахи? Вы молоды, умны, да и красивы! Ваши ранения заживают, а небольшая хромота – сущая ерунда! В конце концов, Вы нужны России! Вон, посмотрите на Бухвостова, ему сильно хуже, он даже лицо своё вынужден скрывать, а каков молодец! Что с Вами?

- Все только и говорят, что я пытался умереть от отказа Машеньки Злобиной! Мне надо просить прощения у Бога! – с тоской проговорил Никольский, — Я виноват пред ним…

- Кто Вам такое сказал? Слова глупцов ранят Вас, но говорит за Вас Ваша болезнь, друг мой.

- Я не могу найти в себе силы. Я ищу отдыха и не могу его найти! Небо меня манит, но людская молва способна найти в этом повод к новым выдумкам. – молодой человек действительно был истощён и физически, и морально.

Мы говорили с ним более часа, к нам присоединился и мой духовник, который помог мне убедить талантливого учёного в том, что в монастырь прямо сейчас ему просто нельзя. Он не должен показать свою слабость столичному обществу, обожавшему перемыть кости кому-либо, и он нужен России.

Но и просто терпеть Никольский действительно уже не мог – силы у него закончились. Ему нужно было отдохнуть и подкрепить свою твёрдость. Я выяснил, что у Аникиты в Кривом Роге жил старик-отец, которого он искренне любил, стоило его отправить туда – юг, всё же, солнце… А в Кронштадте к выходу в Корсунь готовился фрегат «Пересвет», который долго отделывался для представительских целей – всё же целый Римский император в следующем году должен был прибыть с визитом и лицом в грязь упасть было нельзя.

Так что я предложил Никольскому отправиться в продолжительное морское путешествие на «Пересвете», а потом навестить отца. Он не нашёл причин отказаться, только криво усмехнулся:

- Никак не ожидал, что моряком стану…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Тимоти О’Брайен, который уже давно звался Тимофеем Обриным, в очередной раз приехал в Петропавловск. Нужно было продать шерсть и нескольких овец, забрать молодняк редких пород, который давно обещал ему сам Куракин, утварь да одёжку прикупить – всё-таки веде́ние хозяйства на отдалённом острове имели свои недостатки. Пусть и помогали ему монахи, да и торговцы иногда заезжали к ирландцу, но самому хотелось присмотреть товары, да и устал Тимофей от одиночества.

Он так и жил один, но боль от потери семьи понемногу утихала, она его уже не так грызла, и ему начало хотеться на людей посмотреть, в церковь опять же сходить, да и выпить со знакомыми не мешало бы. По приезде пришлось задержаться в порту – проследить за выгрузкой шерсти, которую перевезли на склад, получить расписку, и только после этого нанять телегу, в которую погрузили пятерых молодых барашков, и отправиться в сам город.

Подъехав к лучшему в Петропавловске трактиру «Розочка», он крикнул стоявшему служке:

- Привет, Герасим!

Тот, увидев его, молча опрометью бросился внутрь, и через несколько мгновений из дверей трактира выскочил улыбающийся до ушей хозяин заведения Иосиф Гордов.

- Смотри-ка, кто приехал! Рыжий, ты? — радостно закричал трактирщик, — Привёз мне баранинку!

- Всё, как ты заказывал! – усмехнулся ирландец.

- Устал поди, дружище?

- Ну, не без этого…

- Давай бросай свою телегу, Герасим сам всё разгрузит! Пойдём выпьем моего нового пива!

- Лучше угости уставшего ирландца стаканчиком доброго виски, типа того, что мы пили с тобой весной!

- Предложу, конечно, да ещё восемнадцать новых настоек к твоим услугам!

- Ого! Уже восемнадцать?

- Что ты думаешь? На месте не сидим! Ещё бы мне твою баранину получать почаще…

- Прямо сейчас об этом говорить станем?

- Никогда! Давай заходи скорее!

- Кто это? — удивлённо спросил Тимофей, увидев топчущуюся возле входа странно и пошло одетую молодую женщину, да что там – ещё совсем юную девчонку. Та в ответ злобно на него посмотрела и грубо выругалась.

- Что же язык у тебя, девочка, грязный такой? – удивился островитянин, — Негоже такие слова говорить и зрелому мужу, а уж девице так точно!

- Это баронесса Марта! – поморщился Иосиф, — Поверишь ли, откуда-то из Германии приехала, совсем чести не имеет, бродит у трактиров да кабаков, себя продаёт. Я уж Владыке жаловался, тот её стыдить принялся, а она ему в глаза ругается да говорит, что она веры католической и он власти над ней не имеет. Не в холодную же её сажать… Живёт она где-то в городе, люди её жалеют – кормят…

- А что баронесса-то?

- Я – баварская дворянка! – возмущённо заорала девица, подслушавшая их беседу, — Я требую относиться ко мне, как к дворянке!

- Вот ты скажи, Иосиф. Вот ты же вот тоже дворянин, офицер. Так тебе, что честь дворянская не позволяет нечего делать в этой жизни? – разговор продолжился уже в трактире.

- Мне сложно судить об этом, я же дворянин непотомственный, дворянство получил за заслуги, сам-то из простых буду. В общем, я скажу только, что жить надо честно. Я и ей это говорил, и Владыка увещевал, но вот не слушает. Поэтому и зовут её баронессой.

- Странно… Девочка-девочка… — покачал головой Тимоти.

Утром он вышел из трактира уже чистым, с подстриженной бородой и волосами, в аккуратной и совсем недешёвой одежде. Он намеревался направиться в кафедральный собор. День был воскресный, и сам Владыка собирался читать проповедь. Тимофей не мог пропустить такое, он соскучился по благодати, которая нисходит в церкви, да и епископ Иосиф всегда находил ключик к душам своих прихожан. К тому же после службы Обрин надеялся поговорить с Владыкой, старым знакомцем, который помог ему найти место в жизни.

На его удивление Марта снова стояла перед трактиром. Правда, вид у неё был заплаканным.

- Что ты тут, девочка? – Тимоти не смог пройти мимо, уж больно несчастной была баронесса.

- Хозяйка со двора прогнала! – всхлипнула та, — Сказала, что не может больше грех мой покрывать!

- И что, ты без крова? – искренне огорчился ирландец.

- Совсем! Никто меня не хочет приютить! Куда же я теперь?

- А здесь-то зачем?

- Просила приятеля Вашего, а он тоже – отказал!

- А в церковь-то заходила?

- Я католичка, меня там не примут.

- Что ты говоришь? Я тоже католиком был, а Владыка Иосиф меня спас, вы́ходил, выкормил, да помог своё дело завести! Чай он человек, а не скотина какая. Так, девочка, пошли-ка со мной. Я на литургию[21] иду, со мной постоишь, а потом я за тебя Владыку попрошу. Пошли, кому говорю! – он властно взял Марту за руку и повлёк её за собой.

- Меня не пустят на мессу! Я же другой веры! – пыталась отбиваться она.

Но Тимофей успокаивающе бурчал:

- Ничего! Где это видано, чтобы в божий храм человека не пустили! – и спокойно шёл дальше.

Марта вскоре перестала упираться и пошла за мужчиной, который был так силён и уверен в себе.

[1] Ставка – место, где в походе размещается полководец или правитель со своим окружением.

[2] Младший жуз – группа казахских племён, кочевавших на западе современного Казахстана

[3] Средний жуз – группа казахских племён, кочевавших на северо-востоке современного Казахстана

[4] Хивинское ханство (Хорезм) – узбекское государство со столицей в современном узбекском городе Хива, существовавшее с 1512 до 1920 на части территорий современного Узбекистана, Казахстана и Туркменистана

[5] Бухарское ханство (Бухарский эмират) – узбекское государство с центром в Бухаре (город в современном Узбекистане), с 1500 до 1785 год Бухарское ханство, затем с 1785 по 1920 год Бухарский эмират. Включал в себя часть территорий современных Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Туркменистана, Афганистана, Киргизии, Ирана и Китая

[6] Кокандское ханство – узбекское государство со столицей в современном узбекском городе Коканд, существовавшее с 1709 по 1876 год. Включало в себя часть территорий современных Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Казахстана и Китая

[7] Яик – Урал (совр)

[8] Илек – река, крупнейший левый приток Урала

[9] Иртыш – река, главный приток Оби. Исток находится в Китае, а место впадения в Обь возле Ханты-Мансийска

[10] Ишим – река, приток Иртыша

[11] Тобол – река, приток Иртыша

[12] Синьцзян – регион на северо-западе Китая, населённый преимущественно некитайскими народами

[13] Старший жуз – группа казахских племён, кочевавших на юго-востоке современного Казахстана

[14] Стратилатов – город Фокшани (Румыния) (авт.)

[15] Вобан Себастьен Ле Претр, маркиз де (1633–1707) – выдающий французский военный инженер

[16] Фридрихсгам – совр. город Хамина на берегу Финского залива в Южной Финляндии

[17] Нейшлот – совр. город Савонлинна в Восточной Финляндии

[18] Голенищев-Кутузов Илларион Матвеевич (1717–1784) – русский военный и гражданский деятель. Отец фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова светлейшего князя Смоленского

[19] Архимедов винт – механизм для передачи воды в форме полой трубы с винтом внутри, прообраз шнека – винтового конвейера

[20] Скребковый конвейер – транспортирующее устройство, в котором перемещение насыпных грузов производится по жёлобу с помощью специальных лопаток, закреплённых на цепи

[21] Литургия — важнейшее богослужение