Время-Козел

Глава 1

Александр Плоский

Время-козел

ПРЕДИСЛОВИЕ, КОТОРОЕ ТОРЧИТ ЗДЕСЬ БЕЗ СПРОСА, СЛОВНО НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ НА ТОРТЕ

…в котором читатель, не знакомый с особенностями местности, получает краткий, но исчерпывающий инструктаж о вселенной, её обитателях и главном принципе мироздания, который гласит: «ВСЁ – ЧУШЬ, но эта чушь – СВЯЩЕННА».

Начнём, как и положено, с начала. А начало у всего этого – плоское.

Представьте себе диск. Не тот, что вертится в музыкальном автомате, наматывая на себя вечную тоску, а большой, очень большой. Такой большой, что его края постоянно сливаются с горизонтом, заставляя мореплавателей, которые туда доплывают, писать чрезвычайно скучные отчёты о том, как вода тихо и без всякого шума утекает в никуда, падая с кромки мира в космическую бездну.

Этот диск покоится на спинах четырёх слонов. Слоны эти не простые, а космические, и зовут их: Т'фон, Тубул, Беррилия и Джеракин. Они, в свою очередь, стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А'Туин, которая величаво и неспешно плывёт через омут космоса. Куда именно? Это вопрос, который А'Туин, вероятно, задаёт сам себе раз в тысячу лет, и, не получив внятного ответа, плывёт дальше. Философы всего Диска тратят жизнь, размышляя о Цели. А'Туин, надо полагать, просто её знает. Или ему всё равно. Оба варианта одинаково унизительны для философов.

На этом Диске полно всякого удивительного: тут и драконы (к счастью, в основном вымершие), и тролли (кремниевые и не слишком сообразительные, но неплохие ребята, если их не дразнить в полнолуние), и гномы (низенькие, бородатые и помешанные на золоте и аккуратных, ровненьких технических чертежах). Но главное его богатство – это, конечно, магия. Её здесь так много, что она просачивается в реальность, как бульон сквозь сито, приправляя обыденность самой что ни на есть отборной нелепицей. Здесь сыр может быть лунным, корабль – летающим, а смерть – высоким скелетом в балахоне, который любит кюрри и ведёт неторопливые беседы на капслоке.

Но есть на Диске два места, которые важны для нашей истории.

Первое – это горное королевство Ланкр. Холмистое, зелёное и насквозь пропитанное практичным здравомыслием, что здесь ценится куда выше любой магии. А в Ланкре есть маленькая страна под названием Овцепики. Ею, если присмотреться, управляют три ведьмы.

Матушка Ветровоск – старшая. Её взгляд способен остановить заряжающегося быка, а метла – проложить путь к истине сквозь любую городскую ерунду. Нянюшка Ягг – её опора, советчица и ходячая энциклопедия народной мудрости, которая знает, что от хорошей ворожбы должно пахнуть пирогами, а не серой. И Маграт Чесногк – молодая, романтичная и убеждённая, что у всего должна быть инструкция и этичный подход, что регулярно вызывает у старших ведьм приступы молчаливого отчаяния. Они не носят остроконечные шляпы (это гламур), а носят практичные чёрные. Они не творят заклинания (это пафос), а «наводят порчу» – то есть, трезво и с прищуром объясняют вселенной, как ей следует себя вести. Их сила – не в магии, а в понимании того, что люди, в сущности, остаются теми же самыми идиотами, что и тысячу лет назад, просто шляпы у них стали приличнее.

Прямой противоположностью этому здравомыслию является второе важное место – Незримый Университет в Анк-Морпорке. Это главный (и единственный, если не считать нескольких жалких подражателей) центр магического образования на Диске. Если ведьмы – это терапевты от магии, лечащие жизненные проблемы травками и угрозами, то волшебники из Университета – это кардиохирурги, предпочитающие решать вопросы мощными, сложными и чрезвычайно дорогими заклинаниями, даже если речь идёт о том, чтобы вкрутить лампочку.

Ими руководит Архиканцлер Чудакулли – пожилой волшебник, чья борода является самостоятельной экосистемой, а главный талант заключается в умении выживать, отлавливая и подавляя в зародыше любые попытки своих коллег «улучшить» мир с помощью магии, что неминуемо приводит к его случайному уничтожению. Под его началом служит целый штат деканов и преподавателей, чьи научные интересы варьируются от высокой теории Не-Существования до прикладной кулинарии. Их главная цель – не допустить, чтобы какой-нибудь слишком амбициозный волшебник случайно не стёр реальность в порошок, а их главное развлечение – обед, ради которого они готовы временно приостановить любой апокалипсис.

А ещё в Университете есть Библиотека. Не просто собрание книг, а измерение, полное магических фолиантов, которые не столько читают, сколько с ними договариваются. И хранит это сокровище Библиотекарь. Когда-то он был человеком, но в результате одного небольшого магического инцидента стал орангутангом. Все быстро привыкли, ибо он стал куда лучше справляться со своими обязанностями. Сейчас он наотрез отказывается менять обратно свой вполне комфортный и практичный облик, ограничиваясь недовольным «Уь!», если кто-то предлагает ему «вернуть всё как было».

Среди всего этого магического блеска и учёной важности затерялась одна примечательная личность – волшебник Ринсвинд. Он является живым доказательством того, что природа, наделяя талантами, может и сэкономить. Он был принят в Университет лишь потому, что его приняли все остальные, а выгнать его было лень. Единственное заклинание, которое он знает, – это одно из Восьми Великих Заклинаний, созданных в начале времён. Оно поселилось в его голове, вытеснив всё остальное, включая смелость, амбиции и способность к полезным в быту чарам. Его главный, и поистине гениальный, талант – это паническое бегство. Ринсвинд способен убежать от угрозы, которая ещё только собирается возникнуть в воспалённом мозгу далёкого тирана. Он – воплощённый инстинкт самосохранения, одетый в потрёпанную мантию с вышитыми инициалами «ВУ» (что остроумные коллеги расшифровывают как «Волшебник Условный»).

Но у него есть друг. Или, скорее, безоговорочно преданный, чрезвычайно опасный и совершенно неотвязный спутник. Сундук. Он был сделан из древесины волшебной груши каким-то давно умершим мастером и обладает собственным разумом, характером и несколькими дюжинами коротких, но проворных ножек. Сундук повсюду следует за своим хозяином с упорством рояля, влюблённого в пианиста. Внутри него – измерение, большее, чем снаружи, где хранится не только скромный скарб Ринсвинда, но и, по слухам, несколько забытых цивилизаций и пара не сданных в срок библиотечных книг. Сундук яростно защищает хозяина от любых опасностей, предпочитая метод «стремительно перебежать дорогу и захлопнуть крышку». Для всех остальных он – источник кошмаров, ибо что может быть страшнее мебели, которая на вас мстительно цокает когтями?

А сам Университет стоит в сердце города. Не просто города, а ГОРОДА. Анк-Морпорк. Он лежит на берегу реки Анк, которую местные жители с гордостью называют «самой густой рекой в мире» – настолько густой, что по ней, в случае острой нужды, можно прогуляться, а рыба в ней эволюционировала, научившись дышать ржавыми гвоздями и философским цинизмом.

Анк-Морпорк – это сердце Диска. Оно бьётся неровно, с хрипом, и выплёскивает в артерии-улицы потоки жизни, которая здесь кипит, бурлит, ворует, торгует, пьёт и регулярно пытается кого-нибудь убить. Здесь есть Гильдия Воров (с лицензией и системой штрафов за несанкционированное ограбление), Гильдия Нищих (с тарифной сеткой и профсоюзными взносами), Гильдия Алхимиков (которая раз в неделю обязательно что-нибудь взрывает) и ещё с дюжину других, вплоть до Гильдии Учителей Танцев для Полуженщин-Полуосьминогов (пока что не признана, но борется за свои права).

А порядок в этом кипящем котле абсурда поддерживает Городская Стража. Вернее, её элитное подразделение – Ночная Стража. Командор Сэмюэль Ваймс, человек, чьё лицо напоминает гранитную глыбу, на которой устало высекли предупреждение о вреде курения, возглавляет эту кучку отчаянных, не слишком умных, но упрямых людей. Есть у него капитан Моркоу Железобетонссон – гном, честный, как отвес, и сержант Ангва фон Убервальд – девушка из далёкой горной страны, обладающая, скажем так, несколько волчьими замашками и нравом. Им помогают сержант Фред Колон, чей ум движется с той же скоростью, что и его талия, и капрал Нобби Шнобс, настолько невзрачный, что у него, кажется, есть официальное разрешение на нарушение законов природы, просто находясь поблизости.

А над всем этим, в своём пустом, как его совесть, кабинете во Дворце Патриция, восседает правитель города – лорд Гавелок Витинари. Гений, тиран и философ, который управляет Анк-Морпорком не с помощью армии, а с помощью тонкого понимания человеческой природы, которая, как он выяснил, на 90% состоит из жадности, на 9% – из страха и на 1% – из благородных порывов, которые можно аккуратно перенаправить в полезное русло. Он смотрит на город, как часовщик на сложные, грязные, но в целом исправные часы, и время от времени подкручивает ту или иную шестерёнку. Обычно через Ваймса.

Именно в этот момент, когда все шестерёнки, казалось бы, тикают в своём привычном, хаотичном ритме, в Анк-Морпорке кто-то решил, что часы идут неправильно. Не просто спешат или отстают. Нет. Они решили, что неверно само Время.

И, как это часто бывает, когда кто-то пытается навести идеальный порядок, начался такой бардак, по сравнению с которым обычный анк-морпоркский хаос показался бы образцом немецкой педантичности. И все вышеописанные личности – ведьмы, волшебники, стража и даже один трусливый волшебник с его деревянным кошмаром – волей-неволей оказались в самом эпицентре.

Но это уже совсем другая история.

ВСТУПЛЕНИЕ

В бесконечном космосе, где звёзды мерцают, как забытые монеты в кармане у великана, плыл Великий А'Туин – гигантская черепаха, несущая на панцире мир Диска. А'Туин плыл уже целую вечность, и за это время он научился игнорировать многое: кометы, что норовят почесать ему брюхо; астероиды, путающиеся под ластами; и даже случайных богов, что иногда пытались устроить на его спине пикник с видом на бесконечность.

Но в этот раз что-то было не так. Что-то щекотало в носу – невидимая пылинка хаоса, или, быть может, просто каприз мироздания. А'Туин замер, его древние глаза моргнули, и он чихнул. Чих был таким, что эхо разнеслось по вакууму, заставив ближайшие созвездия мигнуть, как будто кто-то выдернул шнур от лампочки.

Далеко внизу, на Диске, в холмистых лугах Овцепиков, где трава была такой зелёной, что казалась нарисованной слишком увлеченным художником, три ведьмы сидели за чаем. Матушка Ветровоск помешивала ложкой в кружке с видом человека, который точно знает, сколько сахара нужно, чтобы жизнь стала терпимой. Нянюшка Ягг хихикала над анекдотом про гоблина и его носки. А Маграт Чесногк расчёсывала волосы, мечтая о принце на белом коне – или хотя бы на пони.

Вдруг земля дрогнула. Не сильно – всего лишь лёгкий толчок, как будто Диск решил поудобнее устроиться на панцире. Но шляпы ведьм подпрыгнули на дюйм, и чай в кружках плеснул через край.

– Не к добру, – проворчала матушка Ветровоск, прижимая шляпу. Её взгляд скользнул к горизонту, где небо было таким же ясным, как всегда, но с лёгким намёком на надвигающийся абсурд.

– Может, просто ветер? – предположила Маграт, но в её голосе уже звенела тревога.

– Ветер не чихает, – отрезала нянюшка Ягг, отхлёбывая из фляжки. – А это был чих. Большой. Космический. Похоже, кто-то наверху решил, что пора встряхнуть дела.

И ведьмы, как всегда, оказались правы. Потому что в мире, где время текло не по правилам, а по настроению, один чих мог перевернуть всё с ног на голову. Или с панциря на хвост.

Глава 1.

…в которой Гексон Лобрец заключает сделку, Патриций ставит эксперимент, а город и не подозревает, что его собираются завести как часы.

Кабинет Патриция был холоден и пуст, как череп закосневшего идеалиста. За огромным столом, на поверхности которого пыль боялась появляться без пропуска, заверенного в трёх инстанциях, сидел Гавелок Витинари. Он наблюдал, как Лобрец разворачивает свои чертежи с торжественностью жреца, демонстрирующего священного скарабея.

– Ваша милость, – голос Лобрца был отточен и быстр, как нож гильменского банкира. – Позвольте представить. Проект… «Такт».

Витинари склонил голову. Его взгляд скользнул по сложным схемам, на которых время было разложено на оси, шестерёнки и дифференциальные уравнения.

– Вы предлагаете надеть смирительную рубашку на ураган, – произнёс он наконец. – Интересно, порвёт ли он её или научится дуть ровно и по расписанию. Интересный эксперимент.

– Это не эксперимент, ваша милость! Это – необходимость! – Лобрец ткнул пальцем в эпицентр чертежа, где располагался гигантский механизм, названный им «Хронометр Непреложной Истины». – Время не должно быть грязной лужей! Оно должно стать… шлифованным паркетом. По которому цивилизация будет двигаться вперёд без сучка и задоринки.

– Паркет скользок, – заметил Витинари. – На нём легко поскользнуться и свернуть шею. Но вы правы. Это необходимость. Для вас. Продолжайте.

Лобрец не понял, было ли это разрешением или просто констатацией факта. Но для него прозвучал стартовый выстрел.

Он вышел из дворца с чувством человека, который вот-вот подарит миру унитаз с подогревом, даже если мир отчаянно цепляется за свой холодный и дырявый сортир.

А высоко над городом, в башнях Незримого Университета, где понятие «расписание» было столь же зыбким, как желе на землетрясении, архиканцлер Наверн Чудакулли чихнул от внезапного сквозняка.

– Что-то потянуло сквозняком от будущего, – пробурчал он, откладывая ружьё. – Скверно пахнет. Маслом и железом.

И где-то в лабиринте улиц командор Сэмюэль Ваймс, сам того не зная, почувствовал то же самое. У него возникло стойкое чувство, будто он изучает безупречный отчёт, где все цифры идеально сходятся, а общая картина при этом представляет собой кристально ясную и абсолютную нелепость.

Но всё это было только началом.

Пока же Гексон Лобрец смотрел на свои чертежи. И Время, лениво перетекая из прошлого в будущее через сито настоящего, готовило ему сюрприз.

Глава 2

Глава 2

…в которой совершается преступление безупречной точности, находится подозреваемый идеальной кривизны, и обстоятельства складываются с той высшей степенью невезения, которая уже сама по себе является искусством.

Сердце Анк-Морпорка билось на главной площади не ритмично, а как сумасшедший джаз-бандит, который забыл ноты, но помнит, где лежит труба. Оно выплёскивало на брусчатку всё, что плохо лежало, включая слегка подержанную совесть и свежепойманную рыбу, смотрящую на мир одинаково удивлённым взглядом – и рыба, и совесть.

Ринсвинд чувствовал себя здесь как дома. Точнее, как микроб в кишечнике гиганта – незаметно, тепло и с постоянной угрозой быть выброшенным наружу с позором. Он не шёл, а передвигался серией мелких, панических синкоп, напоминая подбитого голубя, пытающегося укрыться в тени собственного испуга.

Его маршрут, представлявший собой мастер-класс по непредсказуемости, на секунду пересекся с деятельностью, которая была полной его противоположностью. У лотка торговца металлоломом, сгрудившись, как хирурги вокруг пациента на поле боя, стояли три гнома в кожаных фартуках, покрытых пятнами окислов и масла. Они с почти религиозным трепетом перебирали ржавые железяки, старые медные тазы и обломки свинцовых труб. Один, самый бородатый, с зажатым в зубах камертоном, простукивал каждый предмет маленьким молоточком, прикладывая к нему ухо.

– Нет, эта гармоника слишком грубая, брат Глоин, – бубнил он, отшвыривая в сторону искривлённую дверную петлю. – Вибрация нечистая. А вот этот обломок…

Он поднял кусок потрёпанной медной трубы и ударил по ней. Раздался чистый, звенящий звук. Лицо гнома озарилось.

– Слышишь? Идеально для резонансного контура нижнего яруса! Берём!

Его спутник, сверяясь с замысловатым чертежом на потрёпанном пергаменте, деловито кивнул и начал сгребать выбранный хлам в холщовый мешок. Они работали с сосредоточенной скоростью, абсолютно игнорируя окружающий хаос, словно их окружала не рыночная площадь, а стерильная лаборатория.

«Вот уж точно, с камертоном в голове», – пробормотал себе под нос Ринсвинд, инстинктивно отшатываясь от столь целенаправленного и непонятного безумия. В его мире, состоящем из сплошных угроз, люди, знающие, чего хотят, были опаснее пьяных троллей. Он ускорил шаг, стараясь раствориться в толпе.

Его взгляд, привыкший выискивать угрозы с точностью голодного комара, ищущего блондина на нудистском пляже, выхватил из пестроты лоток торговца «редкими антикварными диковинками». Товар там, как водится, делился на три сорта: «старое», «очень старое» и «я сам не знаю, что это, но выглядит древнее моей бабушки, а она помнила, когда Анк был ручьём».

Среди этого богатства лежала шкатулка. Она была настолько невзрачной, что выглядела подозрительно. В мире Ринсвинда «безобидный» был синонимом слова «смертельно опасный, но пока притворяется».

Вселенная, обожающая столь ясные формулировки, тут же подкинула сюжет.

С противоположной стороны площади раздался крик. Крик был настолько идеален по интонации и драматургии, что, казалось, за него должны были заплатить по тарифу Гильдии Актеров.

– Караул! Вор! Мои позолоченные зубочистки! Уникальная реликвия!

Хаос, этот первичный бульон анк-морпоркской жизни, потянулся на этот звук, как старый алкоголик на звон пробки. Ринсвинд, повинуясь инстинкту, резко дёрнулся назад. Его локоть, движимый чистейшим намерением избежать неприятностей, чиркнул по краю лотка. Шкатулка описала в воздухе дугу, слишком идеальную для простого случая, и с лёгким стуком угодила ему за шиворот с точностью почтового голубя, знающего свой адрес.

– Вот он! Держи вора! – прогремел голос. Торговец оказался рядом, сжимая запястье Ринсвинда хваткой, которой позавидовал бы бульдог в удачный день. – Поймал негодяя!

– Я? Что? Нет! – запищал Ринсвинд, пытаясь вырваться и лишь сильнее увязая в складках собственного плаща, который вёл себя как предатель и соучастник. – Это она сама! Я ваших зубочисток в глаза не видел! Они вообще острые?

– Ага, конечно! А это что? – Торговец с торжеством поднял с земли изящную позолоченную зубочистку, которая, словно по мановению волшебной палочки педантичного режиссёра, оказалась лежащей прямо между его ботинком и потрёпанным сапогом Ринсвинда.

Стоящий рядом стражник тяжело вздохнул. Он уже видел этого тощего человека в остроконечной шляпе. У Ринсвинда было то самое лицо, которое вызывало у стражников рефлекторное желание спросить: «Вы это сделали?» – даже если ничего не произошло.

– Иди сюда, – сказал стражник тоном, в котором просыпалась бумажная работа.

– Она упала! Её подбросили! – пытался объяснить Ринсвинд, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я видел, как тот человек в плаще… он куда-то скрылся!

Он ткнул пальцем в случайном направлении, где в толпе на секунду мелькнула спина человека в безупречно чистом, не по-городски плаще. Незнакомец обернулся – его лицо было невозмутимо-спокойным, словно он только что сверился с часами и остался доволен, – и исчез за углом с неестественной, почти механической точностью.

– Какой человек? – прищурился стражник, окидывая взглядом внезапно опустевшую площадь. – Никого не вижу. Вижу тебя, шкатулку и зубочистку. Улики налицо. Пойдём.

Ринсвинда поволокли. Улицы, обычно кишащие зеваками, внезапно оказались пусты. Всё было чисто, прибрано и расставлено по полочкам.

Словно невидимый режиссёр-педант прибрался здесь, оставив лишь самый необходимый реквизит для маленького, идеально поставленного спектакля под названием «Виновен». И Ринсвинду, разумеется, выпала роль виноватого. Роль, которую он репетировал всю жизнь.

А он, как всегда, даже не успел получить гонорар. И что хуже всего – роль оказалась безвыходной.

Глава 3

Глава 3

…в которой сержант Колон находит сосиску, капрал Ноббс теряет мысль, а командор Ваймс откладывает одну маленькую, идеальную железку на чёрный день.

Командор Сэмюэль Ваймс стоял на площади, и у него было такое чувство, будто он смотрит на идеально составленный отчёт, в котором все цифры сходятся, а единственный вывод – чушь собачья. Всё выглядело правильно. Слишком правильно. Даже хаос на рынке в этот день казался каким-то подозрительно упорядоченным, будто его расставили по полочкам и пропылесосили.

– Итак, давайте я повторю, чтобы у меня в голове всё встало на свои, пардон, не свои места, – произнёс Ваймс, обращаясь к сержанту Колону, который с важным видом вёл записи в блокноте, периодически облизывая кончик карандаша с видом дегустатора дорогого вина. – Некий гражданин… – Ваймс бросил взгляд на торговца, который смахивал несуществующую пыль с вернувшихся к нему зубочисток с видом человека, только что одержавшего победу над великим злом. – …утверждает, что у него украли зубочистки. В тот же самый момент…

– …в тот же самый момент, сэр, – подхватил Колон, сверяясь с записями, – некий подозреваемый, известный как Ринсвинд, был застигнут на месте преступления со… – он запнулся, перечитав собственную запись, – …со шкатулкой за пазухой. Которая, по его словам, упала сама.

– Упала сама, – безразлично повторил Ваймс. Его взгляд упал на мелкие щепки у его ног. – И, само собой, разбилась. Удобно.

– Весьма, сэр, – согласился Колон. – Улики уничтожены. Хитро. Почти как в той истории с пропавшим пирогом миссис Кейк, помните? Тоже всё сошлось, а потом оказалось, что его собака…

– Не помню, – сухо прервал его Ваймс.

Его внимание привлекла маленькая, идеально круглая железная штуковина, лежавшая в пыли рядом с местом падения шкатулки. Она была настолько чистой и новенькой, что выглядела здесь совершенно посторонней. Он наклонился и поднял её.

– И это что? – спросил он, протягивая находку Колону. – Часть той самой шкатулки? Выглядит как… шестерёнка.

Колон прищурился, поднося находку к глазам.

– Да так, какая-то железяка, сэр. От часов, поди. Нашёлся кто-то, у кого время кончилось, – он фыркнул, довольный своей шуткой, и потянулся сунуть её в карман. – Может, пригодится.

Ваймс молча забрал шестерёнку обратно. Он повертел её в пальцах. Холодная. Точная. Совершенная. Он сунул её в собственный карман. Не как улику. Как напоминание. О том, что даже в самом простом деле может заваляться деталь от совсем другого механизма.

В этот момент к ним подбежал капрал Ноббс.

– Сэр! Я обыскал местность, сэр! – выпалил он, отдавая честь так резко, что с его головы слетела каска. – Улик не нашёл! Только это! – Он торжественно протянул Ваймсу полусъеденную, слегка помятую сосиску.

Ваймс посмотрел на сосиску. Потом на Ноббса.

– И она, эта… вещь… имеет отношение к делу? – спросил он без особой надежды.

– Ну, она же была на месте преступления, сэр! – искренне удивился Ноббс. – Может, преступник её обронил? Или свидетель? Или… или она сама свидетель! – Его лицо озарилось догадкой, которая была настолько кривой, что, казалось, вот-вот сорвётся с его физиономии и убежит в ближайший подвал. – Может, она что-то видела!

– Приобщи её к своему желудку, капрал, и закрой дело о пропавшем обеде, – мрачно произнёс Ваймс.

Он снова посмотрел на площадь. Всё вроде бы сошлось. Ринсвинд. Шкатулка. Зубочистка. Слишком уж всё сошлось. Слишком аккуратно. Как будто кто-то расставил всё по своим местам, а потом позвал стражу. В его долгой карьере дела редко складывались в такую аккуратную картинку. Обычно они представляли собой груду нестыковок, лжи и случайностей. А здесь… здесь не хватало бардака. Чистого, честного, анк-морпоркского бардака. Того самого, который он годами учился понимать и с которым у них были сложные, но в целом рабочие отношения.

– Всё, – отрезал Ваймс, чувствуя лёгкий, едва уловимый зуд где-то в глубине копского нутра. – Заканчиваем здесь.

– Дело закрыть, сэр? – уточнил Колон. – Внести в протокол «происшествие, вызванное нарушением графика движения»? Новая формулировка, от Гильдии Хронометристов.

– Нет, сержант, – Ваймс похлопал по карману, где лежала шестерёнка. – Дело закрыть. Пока что. И внести в протокол как «инцидент с участием известного лица». И всё.

Он не знал, что это было. Возможно, ничего. Возможно, просто ещё один день в Анк-Морпорке. Но он знал, что положит эту идеальную, холодную железку в ящик стола. Туда, где он хранил другие безделушки, которые однажды, возможно, сложатся в узор. Пока же этот узор был ему невидим, и от этого старый копский инстинкт тихо ворчал, как спящая собака, которой что-то приснилось.

И командор Ваймс очень не любил, когда его инстинкты начинали видеть сны без его разрешения.

Глава 4

Глава 4

…в которой капрал Ноббс открывает для себя свободный рынок, а гномы – концепцию «ускоренной логистики»…

Если бы у анк-морпоркских доков была душа, она бы пахла солёной водой, смолёными канатами и сделками, о которых все участники тут же договорились забыть. Воздух здесь был густым от тумана, скрывавшего одни грехи, и откровенным – выставлявшим напоказ другие. Именно в эту аутентичную, хоть и несколько липкую атмосферу окунулся в свой законный выходной капрал Ноббс. Он не просто прогуливался. Он, если выражаться юридически точно, «проводил плановый визуальный инспекционный обзор товарно-материальных ценностей временного хранения», что на языке доков означало «проверял, что плохо лежит».

Его внимание, отточенное в поисках всего, что можно было бы условно считать бесхозным, привлекло движение у причала №7. Не хаотичная возня грузчиков, а нечто странно упорядоченное. Цепочка из десятка гномов, похожих на бородатые и очень целеустремлённые булыжники, передавала друг другу из рук в руки толстенные медные трубы. Движения их были выверенными, без единого лишнего жеста, с эффективностью, от которой могла бы заплакать от умиления любая счётная машина. Трубы, поблёскивая в тусклом свете одинокого фонаря, бесшумно исчезали в зияющей пасти канализационного люка, будто их проглатывала сама подземная тьма.

– Шестой отсек почти готов, нужна медь! – раздался отрывистый, лишённый всяких эмоций, кроме профессионального рвения, голос. – Инженер Глен ждёт этот груз к утру! Никаких задержек!

Ноббс, чьё сердце забилось чаще при слове «груз» (ибо где груз, там всегда найдётся место для небольшого, чисто символического отката за его «охрану»), выступил из тени с видом старого знакомого, случайно оказавшегося поблизости.

– Вечерочком, братцы-рудокопы, – сипло прошамкал он, подмигивая так, будто делился государственной тайной. – Хлопотное дельце, я погляжу. Тяжёлое. Опасное. А ну как кто ненароком на вашу эту… э-э-э… медь наступит? Ногу отшибёт. А тут я, как на грех, в отпуске, защиты никакой… Но для вас, за полшиллинга с штуки, я могу, так и быть, неофициальный надзор установить. Гарантия, так сказать, от несанкционированного наступания.

Гномы проигнорировали его как назойливую мошку. Цепочка не прервалась ни на секунду. Последняя труба скользнула в люк, и гномы, не обменявшись больше ни словом, стали бесшумно исчезать в темноте, будто их и не было. Последний, тот самый, что отдавал команды, перед тем как скрыться, бросил на Ноббса взгляд, полный такого ледяного презрения, что у капрала на мгновение стало по-настоящему холодно. Это был не взгляд на вора или дурака. Это был взгляд инженера на случайную песчинку, застрявшую в шестерёнках безупречного механизма.

Через минуту причал был пуст. Лишь тёмное пятно вокруг люка да лёгкий запах масла и пота напоминали о странной деятельности.

Ноббс, оставшись в гордом одиночестве, почесал в затылке.

– И шо это с ними стало? – пробормотал он с искренней обидой. – Раньше гном – он хоть понимал толк в честном откате. А эти… торгуют как-то по-новому. Без души.

Он сунул руки в карманы и побрёл прочь, на ходу проверяя, не завалялась ли в них случайная монета, которую он, возможно, забыл туда положить. Мысль о гномах, их меди и инженере Глене испарилась из его головы быстрее, чем джин из запечатанной бутылки в присутствии нянюшки Ягг. Но где-то в глубине городского организма, в его каменных кишках, продолжала работать невидимая, непонятная и очень, очень шустрая логистика.

Глава 5

Глава 5

…в которой Паршивый Пит знакомится с концепцией личной гигиены, а один волшебник обнаруживает, что авторитет – это худшая из возможных опасностей.

Камера в тюрьме «Вьющегося Вереска» не просто содержала заключённых; она их выдерживала, как некий крепкий, затхлый и абсолютно несъедобный сыр, который даже крысы обходили стороной. Время здесь текло так медленно, что его можно было резать ножом, если бы у кого-то вдруг оказался нож, а у времени – желание с ним сотрудничать. Что было маловероятно, ибо обыск проводил Сундук.

Ринсвинд практиковал своё коронное искусство – искусство стать настолько неинтересным, чтобы взгляд смотрящего соскальзывал с него, как смазанная свинья с обледеневшего склона. Он вжался в угол, стараясь походить на безобидную тень, на случайное скопление пыли, на ничем не примечательную трещину в штукатурке. Он почти достиг нирваны посредственного существования, когда его концентрацию нарушил Паршивый Пит.

Пит был грязен на фундаментальном уровне. Грязь была его сущностью, его брендом и главным жизненным достижением. От него исходило устойчивое амбре, которое можно было не только обонять, но и, при известной доле воображения, разглядывать невооружённым глазом в виде лёгкой, маслянистой дымки.

– Эй, Рыжий! – прогремел Пит, голос которого звучал так, будто кто-то пытался прочистить засор в канализации при помощи более мелкого засора. – Твой ящик слишком блестит. Режет глаз. Не по-мужски это. Будто ты тут на курорте, а не в уважаемом исправительном заведении. Давай-ка я придам ему… брутальности.

Он протянул к Сундку руку, испачканную чем-то, что в последний раз было едой несколько арестов назад.

Ринсвинд издал звук, средний между писком и предсмертным хрипом. Он пытался мысленно передать Сундку телепатический приказ: «Незаметность! Невидимость! Никаких эксцессов!» Но Сундук, как всегда, имел на этот счёт своё мнение. Особенно когда дело касалось вопросов чистоты и порядка.

В этот момент произошло нечто, заставившее всех присутствующих пересмотреть свои взгляды на вопросы гигиены и разумной мебели.

Крышка Сундка откинулась беззвучно. Из темноты метнулось нечто розовое и влажное. Оно обвилось вокруг запястья Пита с точностью удава, который внезапно вспомнил, что опаздывает на очень важную встречу.

Раздался звук. Это был не хруст и не щелчок. Это был тот самый звук, который издавал бы идеально спелый арбуз, если бы его решила съесть целая рота очень аккуратных, но крайне голодных солдат.

ХРУМ-ЧМОК-ГЛУП.

Пит исчез.

В камере повисла тишина, такая густая, что её можно было бы намазывать на хлеб, если бы у заключённых был хлеб. Все смотрели на Сундук, который стоял, как ни в чём не бывало, с чуть приоткрытой крышкой, из-за которой исходил лёгкий пар и запах, поразительно напоминающий запах только что постиранного белья, развешанного для просушки на альпийском лугу.

– Он его… сожрал? – выдавил кто-то, озвучив мысль, которая в этот миг родилась в каждой голове, включая голову Ринсвинда, которая уже вовсю прощалась с бренным миром и строила планы по быстрому и максимально незаметному переселению в мир иной.

Сундук, как бы отвечая, легко выплюнул Пита обратно.

Следует понимать, что в анналах истории этого деревянного хищника, этого чемодана с заклёпками на совести, было считанное число случаев, когда он возвращал проглоченное. И то – лишь неодушевлённые предметы, вроде магического гримуара «Октаво» или шляпы архиканцлера, чья судьба была слишком важна для мироздания, чтобы быть решённой простым пищеварением. Но живое? Никогда. Ни один демон, ни один бог, ни одна случайно проглоченная кошка не удостаивались такой чести. Питу, как выяснилось, суждено было стать первым. Возможно, его грязь достигла такого уровня фундаментальности, что даже для Сундка она оказалась несъедобной. А возможно, Сундук, этот блюститель чистоты, просто совершил акт высшего, пусть и весьма своеобразного, гигиенического насилия.

Тот стоял на том же месте, целый и невредимый. Но…

Он был чист. Его роба была выбелена, выглажена и накрахмалена с таким усердием, что могла бы пощеголять на параде у самого Патриция. Ботинки сияли, отражая бледное, перекошенное от ужаса лицо их владельца. Лицо лоснилось, а борода была аккуратно подстрижена и заплетена в мелкую, унизительно изящную косичку. В его руку был вложен идеально сложенный носовой платок, на котором, как показалось Ринсвинду, была вышита монограмма.

Пит медленно поднёс платок к носу, чихнул – звонко и гигиенично – и уставился на своё отражение в полированных ботинках. Его лицо выражало теперь глубокую, всепоглощающую растерянность. Он пятился от Сундка не потому, что боялся боли, а потому, что столкнулся с чем-то непостижимым – с чистотой, доведённой до акта насилия. С абсурдом, который был страшнее любой угрозы расправы.

Он поднял на Ринсвинда взгляд, полный немого вопроса.

Ринсвинд, чувствуя, что вся ответственность за это безумие волшебным образом перешла к нему, пробормотал:

– Он у меня… чистюля. Очень любит порядок. Противно нервничает, когда… э-э-э… пачкают. Считает это личным оскорблением.

С этого момента «Опрятный Пит» стал первым и самым яростным адептом нового культа. Он нервно поправлял складки на своей робе, яростно шикал на любого, кто осмеливался нарушить симметрию камеры, и с подозрением косился на собственную тень, будто ожидая, что и она недостаточно аккуратна.

Ринсвинд же с ужасом осознал, что его гениальный план по достижению невидимости потерпел крах. Он приобрёл авторитет. В его мире, состоящем из сплошных угроз, это была самая страшная и неотвратимая опасность. Теперь на него смотрели не как на жертву, а как на хозяина положения. На того, кто управляет Ужасом, Что Чистит и Приводит в Порядок.

И это положение пахло страшнее любого Паршивого Пита – оно пахло лавандовым мылом и безжалостной, тотальной организацией всего сущего.

Глава 6

Глава 6

… в которой коровы дают молоко безупречной скучности, нянюшка Ягг вспоминает о городских пивных, а ведьмы видят нечто, заставившее их полюбить привычный беспорядок.

Воздух в Овцепиках был густым и сладким, как хороший сыр, и столь же насыщенным. Но сегодня к этому проверенному временем букету из навоза, травы и тихого безумия добавилась нотка напряжённости. Исходила она от коровы Цветочек и от её молока, налитого в подойник.

– Ну, давай же, красавица, – уговаривающе сказала нянюшка Ягг, подставляя подойник. – Покажи нянюшке, на что ты способна. Не стесняйся.

Цветочек меланхолично посмотрела на неё своими большими влажными глазами и позволила сделать своё дело. Молока было много. Неправдоподобно много. И оно было… неправильным.

– И так всё утро, – мрачно констатировала матушка Ветровоск, уперев руки в боки. Её взгляд, обычно способный пронзить гранит, на этот раз разбивался о молочную аномалию. – Ни вкуса, ни радости. Как будто ему уже прочитали инструкцию и решили не выделяться.

– Может, они на диете? – робко предположила Маграт, поправляя на голове венок из полевых цветов, который тут же безнадёжно завял от одного лишь критического взгляда Ветровоск.

– Трава как трава, – отрезала Ветровоск. – Зелёная, растёт из земли. Нет, тут что-то другое. Чувствуется. Воздух звенит. Словно кто-то натянул на мир струну, и теперь она гудит назойливой нотой.

– У меня от этого звона уже в затылке гудит, – проворчала нянюшка Ягг, с тоской посмотрев на содержимое подойника. – Или это от вчерашнего сидра? Неважно. Такое молоко и сыр не сделаешь. Из него разве что печенье для самых скучных гостей испечь. Таких, что даже сплетничать не умеют, а только про погоду толкут.

Она задумалась, и её лицо озарилось догадкой, которая обычно посещала её после третьей кружки и была столь же яркой и неустойчивой.

– А что, если это гномы? – внезапно оживилась она. – Вчера, пока я… э-э-э… проверяла, не повадился ли к соседской курятнику лис (а проще говоря, шла из сарая, сверяя курс по светящимся окнам местной таверны), видела – целый караван. Бородатые, молчаливые, телеги сами толкают, безо всяких лошадей. И всё это – тихо-тихо, словно кот на птичьем дворе. А от них так и тянуло железом, маслом и… тревогой. Не к добру это. Уж не они ли нашу корову… э-э-э… перезаколдовали?

Маграт побледнела.

– Вы думаете, это они… порчу навели?

– Порчу? – фыркнула матушка Ветровоск, смерив их обеих взглядом, способным пронзить гранит и добраться до той его части, где прячется стыд. – От их железа молоко не портится. Оно становится… правильным. Слишком уж правильным. Как столб у ворот, который никогда не гниёт и не шатается, но и тени от него никакой. Это две большие разницы. Бородатые по своим делам шляются, а мы – по своим.

– А мы по каким, собственно? – спросила нянюшка Ягг с лёгкой обидой. – Стоим тут, словно две коровы на закате, ждём, пока нас доят?

– Я всегда что-то делаю, – парировала Ветровоск, обращаясь уже ко всему миру в целом. – Я думаю. А думать, между прочим, – самая тяжёлая работа из всех. Оттого ею так мало кто занимается.

Она резко развернулась и вернулась с чугунной сковородой, почерневшей от времени и тысяч оладьев.

– Поставь на огонь, – приказала она Маграт. – Не надо кристаллов. Кристаллы только путают. Нам нужно что-то простое. Надёжное. Старое. Как эта сковорода. Она знает правду. Капни молока, Гита.

Нянюшка Ягг плеснула немного бесцветного молока на раскалённый чугун.

Обычное молоко должно было шипеть, пузыриться, сворачиваться в золотисто-коричневые узоры, пахнуть детством и слегка подгоревшим маслом. Оно делало бы то, что ему положено природой – жило и умирало на сковороде. А это молоко отказалось это делать.

Оно не шипело. Оно растекалось идеально ровным, тонким кругом. Затем из него стали подниматься пузыри. Один размер, абсолютно круглые, симметричные. Они надувались и опадали в идеальном, мертвенном ритме. И в каждом пузыре, на мгновение, отражалось не пасмурное небо Овцепиков, а нечто чужеродное: холодный блеск полированного металла, движение огромных, бесшумно сцепляющихся шестерён.

Картина длилась секунды, но её было достаточно.

– Фу, мерзость какая! – фыркнула нянюшка Ягг, отшатнувшись и хлебнув из фляжки. – Прямо как в той таверне, где полы моют хлоркой. Только хуже.

Маграт побледнела. – Что… что это было?

– Это было *Не-*, – тихо, но с леденящей яростью сказала матушка Ветровоск. – Не-шипение. Не-запах. Не-жизнь. Кто-то пытается вставить мир в прокрустово ложе, выточенное под линейку. И коровы это чувствуют первыми. Они-то дуры, им скрывать нечего.

Именно в этот момент нянюшка Ягг, чей ум, прочищенный алкоголем и шокированный увиденным, работал с предельной ясностью, вдруг просияла.

– Прах! – провозгласила она.

– Ты уже вся в прахе, Гита, – автоматически заметила Ветровоск.

– Не я! Прах невинно осуждённого! Старейшее средство! Помнишь, у Безголовной Мэйбл? Сила неправедной смерти, неподвластная никаким правилам! Ему начхать на все шестерёнки!

Ветровоск медленно подняла голову. В её глазах читалось понимание. Да, это был инструмент. Хаотичный, непредсказуемый – всё то, что так ненавидел любой механический порядок.

– Припоминаю. Глава седьмая, «Если ничего не помогает». Но где нам взять его здесь и сейчас?

– Значит, поедем туда, где он есть! – не сдавалась нянюшка. – В Анк-Морпорк! Там таких, поди, на каждой улице по двадцать штук на выбор. Да ещё и свежих!

На её лице появилась мечтательная ухмылка.

– И заодно… проведаем старых друзей. Разведаем обстановку. Узнаем, какое пиво сейчас варят в «Разбитом Ведре». Научный интерес.

Маграт заёрзала. – Но разве это этично? Использовать несчастного узника?

– Этично, не этично… – вздохнула Ягг. – Либо мы используем немножко его праха, либо весь мир станет похож на эту проклятую сковородку. Выбор, по-моему, очевиден.

Матушка Ветровоск молча смотрела на апатичных коров и на нянюшку, уже мысленно составлявшую список пабов. Но теперь за всем этим она видела образ огромных, бездушных шестерён.

– Ладно, – наконец изрекла она. – Поедем в город. Найдём этого невинно осуждённого. Вытряхнем из него пыль. Пусть эта… эта механическая мерзость подавится ею.

Она метнула взгляд на нянюшку Ягг.

– И только один паб. Только для того, чтобы узнать про пиво. Понятно?

– Конечно, Эсси, – тут же согласилась нянюшка Ягг. – Только один. Самый первый. И, может, второй, если в первом не окажется нужного сорта пива. И третий, чисто для сравнения методов розлива. Научный метод, не более.

Матушка Ветровоск просто зажмурилась. Поездка в город обещала быть долгой. Очень долгой.

Глава 7

Глава 7

В которой Библиотекарь выражает своё недовольство на уровне молекулярной структуры, а Декан Огородоводства объявляет войну вселенской безвкусице.

Воздух в обеденном зале Незримого Университета был густым и сложным, как хороший бульон. В нём плавали ароматы жареного бекона, озон от недавнего небольшого взрыва на кафедре Некромантии и стойкий, фундаментальный запах старых книг, который не выветривался веками. Но сегодня к этому богатому букету добавилась новая, тревожная нота – нота вселенской скорби, настоянной на глубоком, экзистенциальном разочаровании.

Источником её был Библиотекарь. Он сидел, сгорбившись над своей тарелкой, и смотрел на банан. Смотрел с таким видом, с каким архиканцлер Наверн Чудакулли смотрел на предложение ввести «гуманитарные науки» в учебный план. Его мощное, покрытое рыжей шерстью тело излучало горе, густое, как вековая книжная пыль, и столь же горькое на вкус, если бы кто-то отважился его лизнуть в научных целях. А вокруг него распространялась аура такой вселенской обиды, что даже мухи облетали его десятой дорогой, инстинктивно чувствуя, что их жужжание сейчас будет сочтено дурным тоном.

Декан Огородоводства, маг по имени Ботаникус Пумпиус, человек, пахнувший здоровой, честно заработанной грязью, пристроился напротив с тарелкой тушёной тыквы собственного урожая.

– Что-то не так, коллега? – участливо спросил он, отправляя в рот ложку тыквы. – Бананы не той спелости? Слишком зелёные? Слишком жёлтые? Слишком… банановые? Опять этот проходимец Достабль своё г***но под видом фруктов впаривает?

Библиотекарь испустил протяжный, скорбный звук. «Уууук». Он ткнул длинным пальцем в безобидный фрукт, потом постучал себя по лбу, а затем развёл руками, словно заключая в невидимые скобки всю несправедливость мироздания. Жест был настолько выразительным, что не требовал перевода: «Вкус. Его нет. На молекулярном уровне».

– Понятно, понятно, – кивнул Пумпиус, хотя понял лишь то, что его друг и коллега расстроен. Он был одним из немногих, кто не просто терпел присутствие орангутана, но и искренне считал его одним из самых здравомыслящих существ в Университете. Тот, по крайней мере, никогда не пытался превратить его кабачки в хрустальные вазы или вызвать демона из-под картофельного куста.

– Можно?Решив действовать эмпирически, Декан протянул руку через стол.

Библиотекарь мрачно отодвинул тарелку. Декан отломил кусочек банана, сунул в рот и стал жевать с видом знатока, готового вот-вот изречь глубокомысленный вердикт.

Вердикт, впрочем, оказался не глубокомысленным, а простым и пугающим.

Банан был… ничто. Идеально жёлтый, упругий, без единого пятнышка. И абсолютно безвкусный. В нём не было ни сладости, ни намёка на кислинку, ни того самого травянистого послевкусия, которое напоминает о том, что ты ешь всё-таки растение. Это был просто мягкий, слегка волокнистый объект, занимающий пространство во рту с наглой уверенностью мнимой значимости.

– Да что ж это такое? – удивился вслух Декан. – Это же… это же профанация! Натурального продукта! Это…

Его взгляд упал на его собственную тарелку. На его гордую, выращенную с любовью и магией высшего пилотажа тыкву. Та самая, что должна была пахнуть осенью, уютом и немного орехами.

Он зачерпнул ещё одну ложку и отправил её в рот с видом гурмана, ожидающего знакомого праздника вкуса.

Праздник не состоялся. Вместо него был тихий, бежевый провал.

Лицо Декана вытянулось. Он прожевал. Он сглотнул. Он уставился на тыкву с немым вопросом, словно та его предала.

Она была идеальной консистенции. Идеального цвета. Но на вкус… о, Боги… на вкус она была как папье-маше, слегка сдобренное воспоминанием о воде. Его тыква. Его детище. Его гордость факультета.

Он поднял на Библиотекаря взгляд, полный настоящего, неподдельного ужаса. Ужаса учёного, столкнувшегося с аномалией, которая наплевала на все его учебники.

– Коллега… – прошептал он. – Это… это не поставщик виноват.

Библиотекарь печально кивнул, как бы говоря: «Наконец-то ты дошёл, тупица. Уук».

– Это что-то с самими плодами! – провозгласил Декан, вскакивая со скамьи так, что скамья вздохнула с облегчением. – Они все становятся… правильными и мёртвыми! Это саботаж! Целенаправленное вредительство!

В его мозгу, привыкшем к хаотичной, но плодотворной магии роста, щёлкнул переключатель. Профессиональная обида огородника, чьё искусство подверглось неслыханному надругательству, затмила всё. Кто-то посмел испортить его овощи. Кто-то украл у них душу.

– Это не просто порча! – продолжал он, горячась. – Это системная порча! Это надо исследовать! Документировать! Классифицировать! Мы должны немедленно…

– Пумпиус! Прекрасно! Как раз вас искал! Как там поживают ваши… э-э-э… гигантские кабачки? Не хотите провести небольшой матч-реванш? На сей раз я уверен, что мой огненный шар…В этот момент к их столу подошёл Архиканцлер Чудакулли, размахивая куриной ножкой.

– Ваша милость! – перебил его Декан, что было неслыханной дерзостью. – Речь идёт о чём-то более важном, чем ваши шалости с пиротехникой! Речь идёт о вкусе! О самом смысле существования фруктов и овощей! Нас атакуют!

– Атакуют? Кто? Гильдия Поваров? Снова эти споры о том, что такое «аль денте»?Чудакулли опустил куриную ножку, озадаченный.

– Хуже! – воскликнул Пумпиус. – Враг куда более коварный и беспощадный! Враг, который крадёт самое сокровенное – вкус! Посмотрите! – он ткнул пальцем в свой банан и тыкву.

– Выглядит съедобно. Даже очень аккуратно. Может, вам просто показалось? Может, это возрастное? У меня в прошлом месяце тоже перестало вязать…Архиканцлер покосился на еду, пожал плечами.

Библиотекарь громко, с презрением фыркнул. «Уук-э-э-эк!»

– Вот видите! – подхватил Декан. – Даже он чувствует! Это вселенская катастрофа, замаскированная под кулинарный каприз!

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Исследуйте, если хотите. Только, ради всего святого, без взрывов. В прошлый раз, когда вы «исследовали» грибы-мутанты, с кафедры Иллюзий пришлось выгребать розовых слоников две недели. Используйте свою лабораторию. И… – он ткнул куриной ножкой в Библиотекаря, – …держите его подальше от редких фолиантов. В прошлый раз он от огорчения съел трактат о многомерной геометрии.Чудакулли почесал подбородок. Рассуждения о вкусе тыквы казались ему подозрительно сложными для вторника.

С этими словами Архиканцлер удалился, пожав плечами. Декан Пумпиус схватил тарелку с предательской тыквой, как улику с места преступления. Библиотекарь одобрительно хрюкнул и потянулся за своим бананом, явно намереваясь сохранить его как вещественное доказательство.

– Это война, коллега, – торжественно и мрачно произнёс Декан Огородоводства. – Война за вкус. И мы дадим им бой!

И за это кто-то жестоко поплатится.А Библиотекарь уже вёл его по коридору в сторону своей лаборатории. В его глазах горел огонь не праведного гнева, а научной одержимости. Ему было плевать на конец света, на временные парадоксы или на судьбу вселенной. Кто-то испортил его обед.

В мире, где магия была повседневностью, самая страшная месть начиналась с идеальной, но абсолютно безвкусной тыквы.

Глава 8

Глава 8

В которой время ведёт себя невежливо, старый учитель музыки делает шокирующее открытие, а командор Ваймс впервые слышит тиканье системы.

Солнце над Анк-Морпорком взошло ровно в 6:00:00. Не в 6:00:01 и не в 5:59:59. Ровно. И это свело с ума петуха на крыше пивной «Разбитое Ведро», который привык приветствовать рассвет с благородным опозданием в пятнадцать минут. Он прокукарекал, смущённо замолк и спрятал голову под крыло. Мир сошёл с ума.

В это же самое время, в своей крошечной квартирке над булочной «У Слепого Повара», проснулся старик по имени Альберто Малапиетра. Он был настолько стар, что помнил, как река Анк была всего лишь грязным ручьём, а Патриций – вспыльчивым юношей с большими амбициями. Альберто был последним в длинной династии Малапиетра – учителей музыки, скрипачей и камертонистов Гильдии Музыкантов. Его самая важная работа осталась далеко в прошлом: он был Хранителем и Настройщиком Главного Камертона Гильдии – идеально выточенного куска металла, который задавал эталонную ноту «Ля» для всего города.

Сейчас Главный Камертон пылился на полке, а Альберто, почти полностью оглохший, зарабатывал на жизнь тем, что чинил будильники. Он чувствовал их вибрацию, а не слышал.

В тот самый момент, когда петух потерпел фиаско, старик Альберто заваривал чай. Его старенький чайник, всегда отличавшийся несговорчивым характером, на этот раз не просто засвистел. Он издал идеальную, чистую, невыносимо прекрасную ноту «Ля» первой октавы. И держал её ровно тридцать секунд.

Альберто выронил кружку. Он не слышал звука, но почувствовал вибрацию. Искусственную, механическую, мёртвую. Такую, какой она не должна была быть. Его старческие пальцы, помнившие форму идеального звука, задрожали. Это было кощунство. Кто-то украл у города его музыку.

Для обычного человека мир состоит из вещей, запахов и света. Для Альберто Малапиетры, даже оглохшего, мир всегда был гигантским музыкальным инструментом. Анк-Морпорк никогда не был симфоническим оркестром – скорее, шумным, веселым джаз-бэндом, где каждый играл что хотел, но в целом это складывалось в сносную, живую мелодию. Теперь же кто-то взял в руки дирижерскую палочку и заставлял всех играть одну и ту же, идеальную, мёртвую ноту. И эта нота исходила отовсюду – из новых часов, из строгого ритма шагов на мостовой, из неестественно правильного свиста его собственного чайника. Кто-то похитил у города его душу. И, как хранитель эталона, он должен был её вернуть.

Он вышел на улицу, и его старые ноги, ведомые чутьём охотника за фальшивыми нотами, сами понесли его туда, где новый, бездушный ритм мира входил в самое яростное противоречие со старым. Где-то рядом спорили громкий голос, пахнущий краской и честным гневом, и холодный, безразличный голос, пахнущий чернилами и циркулярами. Альберто двинулся на звук этой схватки.

Тем временем, на улице Переплётного Дела, 8, в типографии «Чернильная душа», уже царил скандал. Хозяин, старый гном Бриккель, стоял красный как варёный рак. Его ярость, и без того клокотавшая из-за новоявленного клерка в безупречно чистом плаще, достигла точки кипения за минуту до этого, когда из-под главного пресса высунулся его младший подмастерье-гном.

– Шестерня-мудрагель опять стонет, хозяин! – прокричал он, размахивая масленкой. – Говорит, новые городские вибрации ей поперёк горла стали! Просит замены на живую, дышащую, а не на эти ваши мёртвые железяки!

– Молчи, болван, не до тебя! – рявкнул Бриккель, но мысленно уже посылал проклятия в адрес всех хронометристов разом.

И вся его накопленная злость теперь обрушилась на невозмутимого клерка, в которого он и тыкал пальцем.

– Опоздал?! – рычал Бриккель, от которого пахло краской и честным гневом. – Мои станки работают со скоростью моего деда! Это твой курьер явился с утренней почтой в семь ноль-ноль! Ровно! А у меня печь для сушки шрифтов раскочегаривается к шести! К СЕМИ УТРА ШРИФТ УЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СУХИМ! Это закон природы!

– Закон, – холодно парировал клерк, сверяясь с блокнотом, – гласит, что доставка осуществляется с 7:00 до 7:15. Ваш производственный цикл неэффективен. Штраф за несоблюдение…

В этот момент в типографию вошёл Альберто Малапиетра. В руках он нёс завёрнутый в бархат Главный Камертон.

– Молодой человек, – его старческий голос прорезал перепалку, как тупой нож – жилу. – Ваши часы… они фальшивят. Весь город поёт не в тон.

Клерк обернулся с выражением глубочайшего презрения.

– Старик. Время не «фальшивит». Оно точно. Это ваше ухо неточно.

– Моё ухо, – с достоинством произнёс Альберто, – настроено на гармонию сфер! А не на тиканье ваших бездушных ящиков!

Он откинул бархат. Металл Камертона блеснул в пыльном воздухе. Старик поднёс его к огромным новым часам на стене.

– Смотрите! – воскликнул он и ударил по Камертону.

Раздалась чистейшая нота «Ля».

Идеальный звук ударил в идеальный механизм. Часы на стене взвыли. Их стрелки закрутились как пропеллеры, циферблат затрещал. Они не выдержали истины. Они не могли её вместить.

Клерк в ужасе отпрянул. Бриккель схватился за голову. Альберто стоял с торжествующим видом, держа в дрожащей руке свой Камертон – символ победы живого искусства над мёртвым механизмом.

А потом самый большой печатный пресс в типографии, тот самый, что должен был разогреваться до определённой температуры к определённому часу, издал громкий металлический стон. Его запустили не вовремя. Его механизм, сбитый с толку временными конвульсиями, не выдержал. Массивный противовес сорвался с креплений.

Всё произошло очень быстро. Бриккель отшвырнул клерка в сторону. Альберто слишком стар, чтобы быстро отпрыгнуть.

Глухой удар. Звон бьющегося стекла и гнущегося металла.

Тишина.

Час спустя на месте происшествия стоял командор Ваймс. Он смотрел на тело старика, накрытое брезентом, на развороченный пресс и на лицо гнома-типографа, залитое слезами и чёрной типографской краской.

– Он говорил, что часы фальшивят, – бессвязно бормотал Бриккель. – Этот щёголь… он что-то говорил о штрафах… а старик… он просто хотел, чтобы всё звучало правильно…

Ваймс молча кивал. Смерть старика была ужасной, но, увы, вполне обыденной для Анк-Морпорка. Несчастный случай. Случайность.

Но когда он отвернулся и стал осматривать остатки чудовищных часов, его рука непроизвольно полезла в карман. Пальцы нащупали гладкий, холодный металл. Ту самую шестерёнку, что он подобрал на пыльном рынке.

И пока он смотрел на искорёженный механизм, в его голове сами собой начали поворачиваться шестерёнки. Не железные. Умственные.

Этот город всегда жил в хаосе… а сейчас с ним происходит что-то странное…

И глубоко внутри, в том месте, где жила его старая копская чуйка, что-то беспокойно зашевелилось. Ощущение было такое, будто он слушает, как несколько оркестров в разных концах города пытаются сыграть одну и ту же симфонию, но у всех сбит строй.

Он сунул шестерёнку обратно в карман и резко щёлкнул блокнотом.

– Ладно, – его голос прозвучал устало и буднично. – Оформляем как несчастный случай. Сержант, проследи, чтобы тело отправили в морг. А ты, – он повернулся к бледному клерку, – пройдёшь со мной. Заполним бумаги. Мне нужны все детали о… регламенте доставки.

Он ещё не знал, что ищет. Но он впервые почувствовал, что ищет что-то. Не преступника. Не улики. А систему. Невидимую, абсурдную и смертельно опасную машину, которая только что, на его глазах, перемолола первого человека.

Но самой главной шестерёнкой в этот момент был его собственный мозг, который наконец-то, с скрипом, но сдвинулся с мёртвой точки.

Глава 9

Глава 9

…в которой Гильдия Воров проводит чрезвычайное собрание, или Почему украсть время – значит украсть саму душу преступления.

Если бы у преступности был запах, то штаб-квартира Гильдии Воров пахла бы старым деревом, дорогими сигарами, коньяком выдержки «ровно столько, сколько нужно, чтобы его стащить с тележки», и едва уловимой, но стойкой ноткой коллективного несварения желудка. Атмосфера в большом зале для собраний сегодня была тяжёлой и неподвижной, словно её тоже кто-то украл и припрятал до лучших времён.

Во главе стола, на котором стояли пепельницы в форме тотемов Удачи с отвинчивающимися головами, сидел Кривой Шмыг, Глава Гильдии. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность акулы на хорошо охраняемом пляже, сейчас было мрачнее тучи, застилающей луну в идеальную для грабежа ночь.

– Коллеги, – начал он, и его голос скрипел, как несмазанная дверь в доме, который слишком долго не грабили. – Нас ограбили. У нас украли не кошельки. У нас украли Неудачный День.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь звонким стуком – это карманник Прыткий Лис от скуки проверял, не завелась ли у него в кармане ещё одна чужая монета.

– Раньше, – продолжил Шмыг, – работа была искусством. Ты выходил на дело, и вселенная подкидывала тебе возможности. Заблудившийся богач. Стражник, у которого заныла спина. Внезапный ливень, под которым так удобно слиться с толпой. Непредсказуемость! Это был наш союзник! Наш мускул!

– А счас что? – крикнул с задних рядов старый домушник по прозвищу Тихий Боб. – Счас всё по расписаню. Богач идёт от банка к дому ровно за семь минут. Стражник чешет мимо ровно в 23:00. И даже ливень! Даже он теперь в графике! «Вероятность осадков: 15% с 14:00 до 15:00». Какой уж тут мускул… Одна сплошная судорога.

– Именно! – воскликнул Шмыг, ударив кулаком по столу так, что с тотемов Удачи посыпалась зола. – Нас заставляют работать на конвейере! Раньше кража была джазом – живой, импровизационной музыкой! А теперь? Теперь это марш. Один и тот же, тупой, под метроном!

– У меня вчера, – пискнула Молниеносная Молли, специалистка по благородным украшениям, – барышня сама сунула мне в руки свою сумочку. Со словами: «Ой, простите, я опаздываю на сеанс медитации по снятию стресса от предсказуемости бытия!» Украсть у неё – это не искусство, это… благотворительность! Мне за это даже брать стыдно!

Ропот согласия прокатился по залу. Великие художники тени чувствовали, как их мир выхолащивается.

– Но что делать? – спросил Тихий Боб. – С часами бороться? Время не поймаешь за шиворот.

– Нет, – хитро улыбнулся Кривой Шмыг. – Мы объявим войну не времени. Мы объявим войну предсказуемости. – Он встал, и его фигура словно выросла. – Начиная с завтрашнего дня, я ввожу «Неделю творческого беспорядка»! Я приказываю вам… творить! Импровизировать! Воровать не тогда, когда удобно, а когда душа пожелает! Пусть эти технократы подавятся своими графиками!

– Ура! – крикнул кто-то.

– Да здравствует хаос! – подхватил другой.

– А премии будут? – уточнил Прыткий Лис.

Шмыг проигнорировал вопрос.

– Мы, Гильдия Воров, вернём Анк-Морпорку его душу! Его вкус! Его прекрасный, благородный бардак! Пусть знают – нельзя украсть время у тех, кто сам является его хозяином!

Зал взорвался овациями. Глаза воров горели огнём борьбы за своё ремесло. Они снова чувствовали себя художниками.

А высоко над ними, в своей башне, Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 4. Преступность: стабилизирована. Предсказуемость: 92%». Он и не подозревал, что только что своими руками создал самый непредсказуемый и разрушительный фактор во всей своей системе – профессиональных преступников, тоскующих по старому доброму хаосу. И что на следующий день ровно в 8:00 кто-то украдёт с его собственного стола часы, оставив вместо них записку: «Ваше время истекло. С уважением, Искусство».

Глава 10

Глава 10

…в которой Себя-Режу-Без-Ножа Достабль видит в тюрьме нетронутый рынок, а Ринсвинд обнаруживает, что безопасность – понятие относительное, особенно когда ею начинают торговать.

Камера в «Вьющемся Вереске» пахла теперь не страхом и потом, а лавандовым мылом и холодным, бездушным расчетом. Воздух звенел от тишины, навязанной Сундком, который с удовлетворением отсчитывал секунды между обходами Опрятного Пита.

Ринсвинд наслаждался этим. Он почти достиг нирваны незаметности, вжавшись в угол и стараясь походить на трещину в штукатурке. Мечта, на удивление, сбывалась.

Дверь со скрипом отворилась, нарушив идиллию. В проёме возникла фигура, столь же круглая и увертливая, как и его репутация. В камеру на мгновение ворвался запах дешёвых сосисок, дешёвого одеколона и дорогих афер.

– Ринсвинд? – просипел Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, озираясь с видом первооткрывателя, нашедшего золотой прииск в собственной уборной. – Это ты, парень? Живой, здоровый и, что важнее, организованный?

– Достабль? – пискнул Ринсвинд, прилипая к стене. – Тебя тоже по ошибке посадили? Я, в общем-то, тут хотел остаться, но если это ошибка, я не против…

– Ошибка? – перебил его предприниматель, и в его глазах зажглись огоньки, обычно предшествующие появлению на свет «сосисок из органов невыясненного происхождения». – Парень, это не ошибка! Это – судьба! Это – нетронутый рынок! За самой надёжной решёткой города! Ирония, да? Почти как мои пирожки с ливером.

Он обвёл взглядом камеру: Опрятный Пит, чья роба лучилась чистотой; гномы-близнецы, тихо спорящие о гендерной нейтральности похлёбки. Его взгляд задержался на Сундке.

– Смотри-ка, – понизил голос Достабль. – У тебя тут… целая организация. Трудолюбивое население. Крыша над головой. И, главное, – он многозначительно подмигнул, – полное отсутствие конкуренции. Эти ребята простаивают! А их время – это деньги. Вернее, их время может стать деньгами. Нашими деньгами! – поспешно добавил он, заметив, как Сундук приоткрыл крышку.

– О чём ты? – искренне недоумевал Ринсвинд.

– О бизнесе! Самом честном – бизнесе за решёткой! – Достабль зажмурился, вдыхая воздух, пахнущий овсянкой и возможностями. – Мы можем… шить рукавицы! Чинить часы! Основать «Тюремный Университет Выживания»! Ты будешь ректором! Будешь учить богатых балбесов, как не быть пойманными! Они будут платить бешеные деньги, чтобы их отпрысков на недельку определили в нашу программу «Погружение в среду»!

– Но… но я просто хочу, чтобы меня оставили в покое… – застонал Ринсвинд.

– Именно! – воскликнул Достабль, приняв это за гениальную бизнес-модель. – «Оставить в покое» как эксклюзивная услуга! Гениально! Я договорюсь со стражей. Им выгодно – заключённые при деле. Патрицию – процент за лицензию… И себе, на операционные расходы…

Его пальцы двигались в воздухе, будто пересчитывая невидимые анки. Он уже видел вывеску: «ТУВО: Ordo, Fuga, Profuman!»*.

Ринсвинд, для которого латынь всегда казалась особенно опасной формой магии, съёжился.

Сундук, словно одобряя бизнес-план, громко щёлкнул замком. Он чувствовал приближение эры безупречного бухгалтерского учёта.

На следующее утро, ровно в 7:00, в камеру вошёл начальник тюрьмы мистер Плюкк в сопровождении клерка Гильдии Хронометристов – человека с лицом, выражавшим глубокую печаль по поводу того, что мир ещё не превратился в идеальную таблицу.

– Так-так, – пробурчал Плюкк, окидывая взглядом сияющую чистотой камеру. – Слушаю ваше предложение, Достабль. Оно… необычное.

Клерк, не представившись, пристально посмотрел на Ринсвинда, потом на Достабля. Его взгляд был пустым и оценивающим, как у счётной машины.

– Проект соответствует курсу на оптимизацию, – монотонно произнёс он. – Заключённые заняты. Дисциплина улучшается. Показатель. Одобряем. – Он повернулся к Плюкку. – Вам будет выделен фонд. При условии соблюдения нового графика приёмов пищи.

*Этому уколу тревоги мог бы позавидовать и сам мистер Плюкк, чьё утро и без того было изрядно подпорчено. Его разбудили сообщением, что гномов-нарушителей поймали не на бунте и не на побеге, а на попытке прорыва тоннеля из тюремного подвала. На вопрос «зачем?» те, не моргнув глазом, ответили, что «геология здесь идеальная для стабилизирующей шахты №7b, а каменная кладка вашей узилищной башни создаёт уникальный резонансный конус». Мистер Плюкк, не понимая ни слова, но памятуя о штрафах за порчу муниципального имущества, водворил их в карцер, пригрозив лишить права на торфяные голубцы. И вот теперь ещё эти переговоры с Достаблем…*

Но было поздно. Предприниматель уже ликовал.

– Видишь, Ринсвинд? – прошептал он. – Везде можно найти возможность. Даже в тюрьме. Особенно в тюрьме!

И пока Достабль с начальником тюрьмы обсуждали проценты, Ринсвинд с ужасом осознал, что его идеальное убежище только что официально открылось для бизнеса. Его безопасность стала товаром. А за любым товаром, как известно, всегда приходят проверяющие. С блокнотами.

● «Порядок, Бегство, Достабль» – намёк на девиз Незримого Университета «Ordo, Nox, Profanum». Латынь Достабля, как и его сосиски, была сомнительного качества, но на удивление действенной.

Глава 11

Глава 11

…в которой три ведьмы проклинают мостовую, восхищаются вонищей и обнаруживают, что самое страшное чудовище в Анк-Морпорке – это дежурный надзиратель с книгой правил.

Анк-Морпорк вполз в сознание трёх ведьм не через зрение, а через обоняние. Сначала это была всего лишь нотка на горизонте – как если бы очень аккуратный и педантичный скунс начал готовиться к выходу в свет за милю отсюда. Потом запах набрал мощь и сложность, разделившись на узнаваемые аккорды: запах старой рыбы, потерянных надежд, иллюзий и кирпича, который помнил все мысли, когда-либо им обронённые.

– Ну, вот мы и приплелись, – выдохнула нянюшка Ягг, опираясь на метлу, как пьяный на совесть. – У меня во рту будто барханы из песка, а в ногах – будто я их одолжила у медузы. И та, наверное, ещё обижается.

– Сама виновата, – отрезала матушка Ветровоск, чья стать не пострадала бы, даже если бы её использовали для подпорки покосившегося сарая. – Кто тебе велел на последней остановке «дегустировать» сидр из бочки с надписью «Осторожно, экспериментальное»? Он, между прочим, «трижды перегнанный» был. Прямо как мои намерения относительно того торговца.

– А мне показалось, он с нотками ореха, – честно призналась нянюшка, с сожалением потряхивая фляжкой, которая звенела так же пусто, как её оправдания. – Хороший такой, честный сидр. С характером.

Маграт, сбившаяся с ног, пыталась сохранить оптимизм. Это получалось у неё так же хорошо, как у форели – пение.

– О, смотрите! – воскликнула она, указывая на дымящиеся трубы. – Какая индустриальная… э-э-э… мощь! Чувствуется дыхание прогресса!

– Это не прогресс дышит, – фыркнула Ветровоск. – Это его несварение. И сейчас оно усиливается. – Она ткнула посохом в сторону города. – Готовь нос. Сейчас будет главный аккорд.

И он грянул. Волной, в которой смешалось всё: запах тысяч обедов, которые не удались, миллионов потных тел, честно трудившихся за гроши, и одной-единственной тухлой каракатицы, которая решила, что её час пробил. Это был запах жизни. Грязной, неопрятной, но невероятно, яростно живой.

Нянюшка Ягг с наслаждением втянула ноздрями этот букет.

– А-а-ах, вот оно… Родное. Пахнет, как изнанка цивилизации после тяжёлой ночи. А ну, тихо! – вдруг прислушалась она. – Слышите?

Маграт насторожилась, ожидая зловещего шёпота или звона магических колокольчиков.

– Что? Что такое?

– Тишина, – мрачно сказала Ветровоск. – Вот что. Раньше здесь был гул. Сумасшедший джаз голосов, телег и проклятий. А сейчас… монотонность. Словно город превратили в шарманку с одной-единственной, заевшей нотой.

Они вышли на главную улицу. И картина подтвердила звук. Люди не шли – они текли ровным, упорядоченным потоком. Никто ни с кем не сталкивался. Никто не кричал. Даже уличный торговец, который обычно орал: «СВЕЖИЙ СЫР, ПАХНЕТ КАК ПОБЕДА!», теперь стоял с табличкой: «Регламентированная реализация молочной продукции. С 10:00 до 10:15».

– Фу, мерзость, – проворчала нянюшка Ягг. – Прямо как в гостях у той моей троюродной кузины, которая накрыла всё кружевными салфеточками, включая кота. Чистота есть, а жизни нет.

Матушка Ветровоск молча вела их к цели. Её взгляд скользил по улицам, и она видела не камень и мостовую, а невидимую паутину правил, графиков и циркуляров, которая опутала город и медленно душила его.

Впереди, в конце улицы, возвышались стены «Вьющегося Вереска». Они не просто были сложены из камня. Они были высечены из чистой, безнадёжной скуки. Над воротами герб города выглядел так, будто вороны на нём собирались подать в отставку.

– Ничего себе укрепление, – прошептала Маграт. – Как у цитадели Зла!

– Это не цитадель Зла, – поправила её Ветровоск, останавливаясь у ворот. – Цитадель Зла обычно украшена черепами и извергает лаву. Это хуже. Это – Офис. Самая страшная крепость на свете. Здесь не пытают огнём. Здесь пытают чтением вслух инструкций по заполнению Формы 7-Б «Уведомление о намерении посетить».

Она выпрямилась, и её тень легла на ворота тюрьмы, приняв форму грозной, несгибаемой старухи с метлой.

– Ну что, пошли. Найдём этого невинно осуждённого, вытряхнем из него пыль и поедем домой. А то от этой тишины у меня в ушах звенит громче, чем от твоего сидра.

– Может, сначала найти местечко, где можно… э-э-э… освежить внутренний настрой? – с надеждой спросила нянюшка Ягг. – Для ритуальной смелости. А то эти решётки наводят на унылые мысли.

– Смелость у нас своя есть, – отрезала Ветровоск и твёрдым шагом двинулась к воротам. – А если её не хватит… мы её одолжим. У того надзирателя. С процентами.

И три чёрные фигуры переступили порог, за которым их ждало самое страшное испытание – не дракон и не демон, а дежурный с лицом, выражавшим хроническую аллергию на любые проявления здравого смысла, и с толстой книгой, которая пахла свежими чернилами и вечной бумажной волокитой.

Глава 12

Глава 12

…в которой матушка Ветровоск даёт мастер-класс по прохождению бюрократических преград.

Атмосфера в приёмной тюрьмы «Вьющийся Вереск» обладала плотностью застывшего пудинга и вкусом на слух, напоминавшим тиканье часов, отмеряющих чужое время. Три ведьмы ввалились внутрь, словно три чёрных и весьма недовольных паруса, вспарывающие гладь спящего озера. Их визит был вызван чрезвычайной ситуацией сельскохозяйственного характера, а настроение – настолько же скверным, как и вкус молока у коров в Овцепиках.

Из-за конторки, больше похожей на баррикаду из бумаг, поднялся надзиратель. Мужчина, чья душа, казалось, давно ушла в неоплачиваемый отпуск, оставив на дежурстве лишь уставшее тело и «Правила».

– Проход воспрещён, – произнёс он голосом, в котором скрипели несмазанные шестерёнки. – Посещение заключённых – со Второго по Четверг, с двух до полпятого. Предварительная подача формы 7-Б «Уведомление о намерении посетить» за сорок восемь часов. У вас есть форма 7-Б?

Матушка Ветровоск посмотрела на него так, как смотрят на внезапно заговоривший и при этом невероятно надоедливый гриб.

– У меня есть необходимость, – заявила она. Слово «необходимость» прозвучало так, будто она только что положила на конторку увесистый булыжник. – Сельскохозяйственная. Нам требуется прах невинно осуждённого.

– У меня есть «Правила», – парировал надзиратель, похлопывая по толстому фолианту. – Без формы 7-Б – никак. Для изъятия вещественных доказательств или биологических образцов – форма 14-В/С и 3-Г, заверенные главным врачом и архиканцлером.

Нянюшка Ягг, почуяв затяжную борьбу, вздохнула.

– Я могла бы уже третью кружку пропустить, пока вы тут меряетесь… э-э-э… необходимостями, – пробурчала она. – А всё из-за этого дурацкого молока. Раньше хоть вкусное было!

– Скажи-ка мне, сынок, – голос Ветровоск стал тише, но в нём появилась стальная нить. – А что будет, если я сейчас громко и подробно начну рассказывать всем заключённым в этой камере… – она ткнула пальцем в ближайшую решётку, за которой тут же возникли несколько любопытных физиономий, – …историю о том, как один мелкий чиновник довёл трёх уважаемых женщин из глубинки до отчаяния? Как он лишил целый округ шанса на вкусный сыр и свежее масло? Как ты думаешь, это способствует «спокойствию»? Они тут все из сельской местности. Тема молока им близка. Очень близка.

Лицо надзирателя побелело. Он мысленно пролистал «Правила». Пункт о предотвращении бунтов, вызванных дискуссиями о качестве молочной продукции, был. И он сулил горы бумажной работы.

– Ладно, – сдался он, потирая виски. – Быстро! И чтобы никто не узнал! Кого вам надо?

– Самого невинного, – отчеканила Ветровоск. – И чтобы пах безысходностью. Это важно.

Надзиратель, сражённый этой логикой, повёл их по коридору. Он остановился перед первым рядом камер.

– Ну… это Арчи. Утверждает, что невиновен в краже курицы. Говорит, она сама за ним бегала.

Из камеры на них уставился детина с лицом, напоминающим отбивную, и сияющей улыбкой полного идиота.

– Это она сама на сковородку прыгнула, честное слово! – просияв, сказал Арчи.

– Слишком жизнерадостный, – фыркнула Ветровоск. – Идиотская невинность не в счёт. Не пахнет трагедией. Дальше.

– А вот Барни, – надзиратель показал на хитрого типа с глазками-буравчиками. – Говорит, подделал документы по неведению.

– Я же художник! – взмолился Барни. – Меня вдохновили завитушки на гербовой печати! Это перформанс!

– Слишком умный для своих глупостей, – отрезала Ветровоск. – Его невиновность пахнет аферой. Не то.

Они прошли ещё несколько камер. Один заключённый был невиновен, потому что «никто не видел», другой – потому что «у того, кого ограбили, и так денег было много». Ни один вариант не удовлетворял матушку Ветровоск. Нянюшка Ягг уже начинала поглядывать на свои карманы в поисках забытой фляжки.

И тут её взгляд упал на самую дальнюю, тёмную камеру. В её углу, вжавшись в стену с мастерством многолетней практики, сидел тощий человек в остроконечной шляпе. Он не просто сидел. Он растворялся. Он пытался стать частью штукатурки, и, надо сказать, добился в этом значительных успехов. От него исходила такая аура чистейшего, неподдельного, многовекового невезения и паники, что даже воздух вокруг него казался более жидким.

– О, – сказала нянюшка Ягг, ткнув локтем Ветровоск. – Смотри-ка, Эсси. Вон тот. Словно его сама судьба в угол загнала и забыла про него. Отличный экземпляр!

Матушка Ветровоск прищурилась. "Прах", – подумала она с усмешкой. Глупый, буквальный ритуал для глупых, буквальных ведьм. Её же искусство было тоньше. Ей был нужен не пепел костей, а квинтэссенция невинности, собранная в момент наивысшего отчаяния. И этот человек в углу был не просто невинно осуждённым. Он был ходячим, дышащим идеалом невинности, доведённой до уровня высокого искусства. С него сыпалась сама суть невезения, концентрированная пыль абсурдной судьбы. Это было в тысячу раз сильнее, чем какой-то там прах.

– Этот, – твёрдо сказала она надзирателю.

– Ринсвинда? – удивился тот. – Да он же тут за какую-то шкатулку… Ну, ладно.

Когда дверь открылась, Ринсвинд издал звук, средний между писком мыши, на которую наступили, и скрипом незалатанной телеги. Он прижался к стене ещё сильнее, пытаясь провалиться в неё.

– Не бойся, милок, – сказала нянюшка Ягг ободряюще. – Мы не есть. Нам от тебя кое-что маленькое нужно.

– Я ничего не брал! Она сама упала! – запищал Ринсвинд, не вникая в суть просьбы. – Я ваших зубочисток в глаза не видел!

– Какие зубочистки? – нахмурилась Маграт. – Мы насчёт молока…

– Молоко? – Ринсвинд окончательно перепугался. – Я его тоже не трогал! Я вообще коров боюсь! У них глаза… сбоку!

Матушка Ветровоск молча подошла к нему. Она не стала ничего объяснять. Зачем тревожить идеальный источник? Она провела рукой по его запылённому, потрёпанному плащу, собрав в маленький мешочек не просто серую пыль, а концентрированную сущность невинного страха. Это была не пыль, а настоящий прах живой невинности, и он был куда могущественнее того, что искали глупые учебники.

– Всё, – сказала она, поворачиваясь к надзирателю. – Можешь продолжать поддерживать порядок.

– Гляди-ка, Эсси, – с одобрением прошептала нянюшка Ягг. – Нашла способ без лишней мороки. И эксгумацией пахнуть не будет. Умно.

Они вышли, оставив Ринсвинда в полной прострации. Он так и не понял, кто были эти женщины и что им от него было нужно. Но он чувствовал, что с ним только что произошло что-то очень важное и чрезвычайно опасное. И самое ужасное, что его снова втянули в историю, даже не спросив его мнения. Он глубоко вздохнул и попытался стать ещё незаметнее. Это было всё, что он умел.

А три ведьмы тем временем вышли на улицу, их миссия была выполнена. Они добыли главный ингредиент для борьбы с вселенской скукой.

Глава 13

Глава 13

…в которой сержант Колон становится источником ценных данных, а гномы открывают, что анк-морпоркская реальность имеет дурную привычку плевать на любые, даже самые прекрасные, уравнения.

Сержант Колон пребывал в мире, состоящем из трёх измерений: Выше (потолок), Ниже (пол) и Обед (где-то посередине). Четвёртое измерение, Время, беспокоило его лишь в контексте опоздания на тот самый Обед. Поэтому зрелище на площади Победы не просто озадачивало его – оно нагло и вызывающе не вписывалось в удобную трёхмерную модель вселенной.

Гномы, чьи бороды, казалось, содержали больше математики, чем вся библиотека Незримого Университета, совершали нечто непотребное. Они не работали – они приставали к самой реальности. Один из них, прильнув ухом к булыжнику, вёл с ним одностороннюю беседу, время от времени вскрикивая: «Слышишь? Диссонанс! Спортивный диссонанс на глубине семисот футов!». Двое других натягивали между фонарными столбами струны из сплава, названного «застывшим воплем вольфрама». Звук, который они издавали, был столь высок и пронзителен, что у Колона не только зачесались зубы, но и заныла давно забытая мозоль на левой пятке, словно она тоже была вынуждена участвовать в этом акустическом кошмаре.

– Эй! – прогремел Колон, чья терпеливость имела чёткий предел, обычно совпадающий с моментом, когда происходящее требовало от него мыслительных усилий. – Вы тут что, картину пишите? Или город прослушиваете? Предъявите документы на… на это безобразие! – Он ткнул пальцем в общую композицию, которая с его точки зрения являлась беспорядком, усугублённым наличием инструментов.

Гномы обернулись. В их глазах не было ни страха, ни вины – лишь холодный, профессиональный интерес, с каким геолог рассматривает особо уродливый, но многообещающий образец породы.

– Документы? – переспросил старший из них (его борода была заплетена в сложную косу, напоминавшую чертёж гидравлической системы). – У нас есть нечто более важное. Несанкционированный гравитационный аномалийный источник. Идеальной массы и непредсказуемой ритмики. Это вы.

Колон почувствовал себя так, будто его только что обвинили в том, что он неправильно дышит. Он попытался постучать себя по уху, но передумал, опасаясь, что оно, чего доброго, тоже окажется аномалией.

– Я тебе щас устрою аномалию по твоей… – начал он, но гном, не слушая, уже что-то быстро вычислял на вощёном табличке.

– Сержант, вы – ходячий кладезь низкочастотных вибраций! Ваша поступь – это хаотичный марш, опрокидывающий все наши модели! Нам необходимы ваши данные! Пройдитесь, пожалуйста, от булочной до колодца. Представьте, что вы несёте хрустальный унитаз, полный рассерженных ёжиков. Нам нужна эта неуклюжая, великолепная нестабильность!

В голове Колона, обычно напоминавшей уютный чулан, где все мысли были аккуратно расставлены по полочкам с надписями «Еда», «Сон» и «Не моё дело», вдруг зазвучал голос коммандера Ваймса: «Колон, если идиот предлагает тебе стать частью своего идиотизма, соглашайся. Обычно это самый быстрый способ доказать, что он – идиот».

Но здесь пахло не просто идиотизмом. Здесь пахло чем-то серьёзным, дорогим и оттого ещё более подозрительным.

– Послушайте, – сказал Колон, внезапно почувствовав прилив несвойственной ему дипломатии. – У меня есть график. График обхода. В нём нет пункта «изображать хрустальный унитаз». Убирайтесь, пока я не внёс вас в графу «посторонние шумовые явления, подлежащие пресечению».

Лицо гнома исказила гримаса такого глубокого, почти космического отчаяния, будто он только что увидел, как сама Тьма-Что-Плавает-Между-Звёздами опоздала на автобус.

– Бесполезно! – простонал он, обращаясь к небесам, которые, впрочем, были надёжно скрыты анк-морпоркским смогом. – Они измеряют мир линейками! Их не волнует музыка сфер – им подавай справку о её санкционированном исполнении!

В этот момент из ближайшего переулка высунулась знакомая физиономия Мелкого Тима.

– Не связывайся, сержант, – с важным видом посоветовал нищий. – У них тут с резонансом непорядок. Утром чёрный кот рыжему дорогу перебежал, а они, видите ли, свои струны настраивали. С тех пор у них фаза сбилась. Теперь они думают, что гармонию можно вычислить, а она, зараза, по настроению живёт. То густо, то пусто.

Гномы, услышав это народное наблюдение, замерли в шоке. Простое, иррациональное объяснение сработало на них, как удар молотком по их безупречному прибору. Один из них, самый молодой, с отчаянием в голосе воскликнул: «Так значит, теорема Глубинного Ротора не учитывает фактор межвидового кошачье-человеческого конфликта?!»

Это был последний гвоздь в крышку их научного гроба. Гномы, бормоча что-то о «недокументированных переменных» и «хаотическом влиянии уличного фольклора на квантовые состояния», стали спешно сворачивать свой лагерь.

Колон, наблюдая за их отступлением, с глубоким удовлетворением сделал запись в блокноте: «На площади Победы посторонние лица пытались применить к городу несанкционированную математику. Пресечено. Всё в порядке».

Он не знал, что его простое, честное непонимание стало тем самым случайным фактором, который невозможно было просчитать ни в одной формуле. Тем пятнышком хаоса, что заставляет идеальный механизм споткнуться о собственную безупречность. И пока гномы в отчаянии пересчитывали свои уравнения, сержант Колон, насвистывая нестройную, но очень довольную мелодию, направился в пирожковую – место, где гравитация всегда побеждала, а единственной приемлемой вибрацией был довольный стук ложки о дно пустой тарелки. Он был уверен, что навёл порядок. Он и не подозревал, что только что стал тем самым камешком, который, запущенный в идеально отлаженные шестерёнки мироздания, способен вызвать самый восхитительный и непредсказуемый из всех возможных – анк-морпоркский – грохот.

Глава 14

Глава 14

…в которой ведьмы находят нищего по расписанию, а нянюшка Ягг открывает концепцию «обратной милостыни», попутно решая вопрос стратегической важности.

Три ведьмы выплеснулись из духовно опустошённых стен «Вереска» на бойкую улицу Анк-Морпорка. От натянутой, как струна, тишины вот-вот мог лопнуть камертон вселенской скуки. Где-то точно по расписанию опрокинулась телега с капустой, и её владелец не заламывал руки, а с механистичной грустью заполнял «Форму 7-Б/Уведомление о несанкционированном распространении овощной продукции на проезжей части».

– Ну, ингредиент добыли, – проворчала матушка Ветровоск, завязывая свой узелок с пылью Ринсвинда. – Теперь бы найти местечко потише, где эту ерунду не пытаются упорядочить.

– О, я знаю местечко! – оживилась нянюшка Ягг, взгляд её прилип к вывеске ближайшего пивного заведения, как муха к мёду. – «Разбитое Ведро»! Рукой подать. Освежиться для ритуала надо. Сухость во рту – враг концентрации, а пустота во фляжке – враг всего остального.

Маграт уже открыла рот, чтобы предложить более одухотворённое место, но её опередил звук – идеально рассчитанный, сухой плюх монеты, падающей в деревянную чашку.

Они повернулись. У стены, на идеально отмеренном расстоянии в три фута от прохода, сидел нищий. Он не просил – он отбывал повинность. Его лохмотья были аккуратно драпированы, на лице – маска профессиональной скорби, а перед ним на мостовой мелом была выведена безупречно ровная черта.

– Подайте бедному калеке, – пропел он монотонно, сверяясь с маленькими песочными часами. – Следующая возможность для милостыни – через сорок семь секунд. Не пропустите.

Матушка Ветровоск замерла, как скала. Её взгляд скользнул с нищего на часы, с часов – на меловую черту.

– Это ещё что за новости? – спросила она так тихо, что уличный шум на секунду притих, пристыженно. – У нищих теперь график?

– Регламент, – поправил нищий, не поднимая глаз от песочных часов. – Девяносто секунд на призыв, пятнадцать – на перерыв. Для оптимизации потока. Вы как раз в моё немое время попали.

– Немое время? – прошипела Ветровоск. В её глазах заплясали молнии. – Нищенство – это не про «оптимизацию потоков». Это про то, чтобы сидеть в луже и надеяться, что у кого-то дрогнет сердце. А ты тут со своими песочными часами… ты портишь всё дело!

– Но эффективность выросла на пятнадцать процентов! – попытался возразить нищий, впервые проявив признаки живой эмоции – страха.

И тут вмешалась нянюшка Ягг. Не из жалости, а потому, что её ум, отточенный многолетним управлением огромной семьёй, уловил возможность.

– Погоди, Эсси. – Она повернулась к нищему, и её улыбка стала такой сладкой, что у того дурно засосало под ложечкой. – У тебя, значит, перерыв?

– Семь минут, да.

– А на перерыве ты кто? Не нищий? Так, человек с улицы. А раз так, можешь и одолжение сделать. Человеческое.

Нищий растерянно заморгал.

– Мы тут проводим одно дельце, – продолжила нянюшка, понизив голос. – Нам нужно тихое место. Уголок во дворе «Разбитого Ведра» подойдёт. И мы бы не хотели, чтобы нас… кто-либо преждевременно обнаружил.

Она многозначительно посмотрела на его чашу с единственной монетой.

– А взамен… – нянюшка Ягг обернулась к Маграт. – Дорогая, а там у тебя не завалялась булочка?

Маграт, смущённо порывшись в сумке, извлекла нечто, отдалённо напоминавшее булочку.

– Держи, – сказала Ягг, вручая её нищему. – Это не милостыня. Милостыня – это когда из жалости. А это – взятка. Дело честное, рыночное.

Нищий, ошеломлённый такой извращённой логикой, машинально взял булочку.

– Ладно, – сдался он, быстро сунув её в складки одежды. – Двор «Ведра» всегда открыт. Скажите, что вас Мелкий Тим прислал.

– Вот и договорились, – просияла нянюшка Ягг. – И запомни, парень: настоящее нищенство – это не в том, чтобы брать, когда положено. Это в том, чтобы брать, когда дают. А дают обычно тогда, когда меньше всего ждёшь.

– Как огурец, – внезапно и мудро изрёк Мелкий Тим.

– Как огурец? – удивилась Маграт.

– Ну да. Жизнь – она непредсказуемая. Как огурец. Лежит себе, лежит, а потом – раз! – и вот тебе, либо в рассол, либо на салат. Непредсказуемо.

Воцарилось короткое молчание.

– Глубокая мысль, – на полном серьёзе заключила нянюшка Ягг. – Прямо в яблочко. Или в огурец.

Ведьмы двинулись дальше. Нянюшка Ягг на ходу озабоченно прошептала Ветровоск:

– Эсси, мне бы тут перед ритуалом одно дельце стратегической важности решить… Отойти, значит. На минуточку.

Ветровоск, не замедляя шага, мотнула головой в сторону тёмного переулка.

– Ищи дверь с надписью «Только для своих» или здоровенный цветочный горшок. Как все нормальные люди.

– Ага, – кивнула нянюшка и, приободрившись, зашагала быстрее, предвкушая скорое разрешение насущной проблемы и, конечно же, первый глоток чего-нибудь покрепче чая.

Глава 15

Глава 15

…в которой вводится понятие «уличного расписания», а нянюшка Ягг открывает, что некоторые приметы лучше проверять по двум источникам.

Улицы Анк-Морпорка подстригли. Метафорически, конечно, но ощущение было именно такое. Раньше они виляли, как пьяный стражник после получки, предоставляя пешеходу богатый выбор коротких путей и неожиданных тупиков. Теперь же они напоминали прочерченные по линейке строчки в бухгалтерской книге – прямые, скучные и предсказуемые.

Три ведьмы двигались по такой улице, как три запятых в идеально составленном предложении – явно лишние и нарушающие гармонию. Впереди, по запаху пива прокладывая курс, двигалась нянюшка Ягг. За ней, пытаясь не потеряться в собственных мыслях, – Маграт. Замыкала шествие матушка Ветровоск, чья фигура излучала такую концентрацию неодобрения, что даже новые, идеально ровные плиты мостовой под ней казались слегка покоробленными.

Именно в тот момент, когда Ветровоск мысленно сравнила новый городской порядок с гробом, обитым внутри бархатом, путь им преградил Чёрный Кот.

Он был не просто чёрным. Он был чёрным с профессиональной тщательностью, словно его наняли для создания атмосферы зловещих предзнаменований с девяти до шести, с перерывом на обед. Он пересёк улицу перед самым носом у нянюшки Ягг с неспешной важностью посыльного, который знает, что его сообщение всё равно никуда не денется.

– Ну, вот и дела! – провозгласила Ягг, останавливаясь так резко, что Маграт чуть не залезла ей на спину. – Теперь всё ясно. Придётся искать объезд.

– Что ясно? Что случилось? – встревожилась Маграт, ожидая увидеть разверзшуюся пропасть или, на худой конец, патруль стражников.

– Да вон он, бархатный господин! – ткнула пальцем Ягг в удаляющуюся кошачью спину. – Чёрный кот дорогу перешёл! Это ж хуже некуда! Теперь тут до скончания веков ходить нельзя. Невезение навеки поселилось. Надо назад, искать переулок, который ведёт к «Разбитому Ведру» через складские дворы. Там, правда, собаки злые, но это хоть опасность понятная.

– Собаки – это просто собаки, – отрезала Ветровоск, не замедляя шага. – А вот суеверие – это паразит, который ест мозги, оставляя после себя удобрения для новой глупости. Кот шёл потому, что ему на той стороне что-то показалось интересным. А может, ему просто наступили на хвост. Иди дальше.

– Нельзя просто идти! – заволновалась Ягг, хватая её за рукав. – Это же система! Он в одну сторону перешёл – полбеды. А если он сейчас обратно пойдёт? Это уже будет не примета, а крупная узловая станция невезения! Нужно ритуал провести! Плюнуть через левое плечо, три раза повернуться против солнца и прошептать заклинание «Чур меня, чур меня, чур»…

В этот момент из той же подворотни, куда скрылся первый кот, выкатился второй. Он был не просто рыжим. Он был таким огненно-рыжим, что, казалось, вот-вот самовоспламенится от переизбытка дерзости. Он деловито перебежал дорогу точно по тому же маршруту и скрылся в подворотне напротив.

Нянюшка Ягг застыла с открытым ртом. Её внутренняя метафизическая карта мира дала сбой.

– Ну, всё… – протянула она с трагизмом. – Теперь вообще ничего не понятно. Они друг друга отменили? Или это двойная мощь невезения? Или… – её лицо озарилось догадкой, – это они нам дорогу расчищают? Может, это добрый знак?

– Добрый знак, – фыркнула Ветровоск, – это когда в кармане находишь монету, а в кружке – пиво. А это – два кота. Один чёрный, другой рыжий. Вероятность встретить их на улице Анк-Морпорка примерно равна вероятности встретить тут же грязь. Никакого смысла, кроме того, что ты в него сама вложишь.

– Но почему тогда они такие… одинаковые? – вступила в дискуссию Маграт. – Перешли оба в одном месте. Как по расписанию. Раньше коты были непредсказуемы. А эти… словно их кто-то выпустил по графику. Сначала «Несчастье», потом, через промежуток, «Неопределённость».

Воцарилась короткая тишина. Три ведьмы смотрели на пустую, идеально прямую улицу.

– Вот видишь, – тихо сказала матушка Ветровоск. – Вот оно – самое страшное. Даже хаос они пытаются поставить на конвейер. Даже коты. Скоро и несчастья будут ходить по расписанию. А потом наступит конец света, но только по предварительной записи, с соблюдением всех санитарных норм и с выдачей талончиков.

Она ткнула посохом в направлении движения.

– А теперь идём. И если этот перекрёсток и принесёт нам неудачу, то только одну – опоздать к открытию «Разбитого Ведра» из-за того, что мы тут стоим и обсуждаем трудовой график местной фауны.

Нянюшка Ягг на секунду задумалась, а потом с решительным видом плюнула через левое плечо – на всякий случай, чисто для поддержания традиции – и зашагала вперёд. Пусть мир сошёл с ума и пытается всё упорядочить, некоторые вещи просто нельзя пускать на самотёк.

Глава 16

Глава 16

… в которой Гильдия Сыроваров объявляет войну вселенской скуке, а сыр становится солдатом в битве вкуса.

Благоухание, хранимое главным погребом Гильдии Сыроваров, обычно напоминалo консилиум очень старых и несговорчивых носков. Это был сложный, прожитый аромат, в котором можно было утонуть, заблудиться и найти просветление. Сегодня же воздух был крикливо-чистым. Он висел неподвижно, как бухгалтер, ждущий объяснения по поводу пропавшей копейки. И это было хуже всего.

Верховный Сыровар Диббл, мужчина, по форме и содержанию напоминавший выдержанный чеддер, стоял перед каменным столом. Его лицо, обычно румяное от хорошего эля и чувства глубокого удовлетворения от вонючего мира, было бледным.

Симфония, как выяснилось, дала сбой.

На столе лежали три головы сыра. Они были ужасны. Не треснувшие, не заплесневевшие не там, где надо. Нет. Они были идеальны. Идеально круглые, с глянцевой, безжизненной корочкой.

– Коллеги! – голос Диббла дрожал, нарушая благоговейную тишину. – Нас посетила ересь! Кощунство!

Он ткнул пальцем в первый сыр.

– «Камамбер Старого Пса»! Должен пахнуть ногами ангела, слегка вспотевшего после битвы добра со злом! А этот… – он понюхал и содрогнулся всем своим сырным естеством, – пахнет… стерильной повязкой! И смотрите на плесень! Она должна быть живой, бархатистой, с синими прожилками отчаяния! А это что? Идеально белый пух! Будто его пудрили!

Палец переместился ко второму сыру, знаменитому «Горному Ветру».

– А это? Дырочки! – закричал Диббл. – В «Горном Ветре» дырочки – это пещеры! Пропасти! Там должен был бы заблудиться небольшой гном! А эти? Ровные, калиброванные, в шахматном порядке! Это не сыр! Это решето для идеального пехотинца!

Он с отвращением отшвырнул от себя третий сыр, «Вонючего Джека».

– Самое страшное. Он… не воняет. Вообще. «Вонючий Джек», который не воняет! Это всё равно что дракон, который плюется бумажками для заметок! Бесполезно и оскорбительно!

Молодой подмастерье, движимый научным интересом (и глупостью), отрезал кусок от каждого сыра и сунул в рот. Лицо его прошло стадии: ожидание, замешательство, вселенская скорбь.

– Они… они все на вкус одинаковые, – прошептал он. – Как… как пресное тесто. Просто сыр.

В погребе повис стон. «Просто сыр» было здесь ругательством похлеще любого матерного.

– Но как? – взмолился кто-то. – Молоко то же! Закваска от прадедов!

– Это порча! – уверенно заявил другой, размахивая зазубренным сырным ножом, как магическим жезлом. – Кто-то наслал сглаз!

– Или воздух? Чувствуете? Он стал пустым. Слишком чистым. Дрожжам не за что зацепиться!

Диббл хлопнул ладонью по столу.

– Неважно кто! Важно – что они украли душу! Не только у сыра! У мира! Миру нужен сыр с характером! С изъянами! С душой!

– Что же делать? – хором спросили сыровары.

Диббл выпрямился. В его глазах зажёгся огонь фанатичной решимости.

– Объявляю чрезвычайное положение! Мы будем бороться! Усилим всё! Тройная порция самых диких культур! Будем колдовать, призывая духов хаоса! Заставим сыры бунтовать!

Он схватил с полки древний кувшин с закваской, которая, как поговаривали, помнила, когда Анк был ручьём.

– Ритуал оживления! Принести больше сычуга! Пустить в погреб ту овцу старика Гротора – пусть побродит! Её запах всегда придавал нашим сырам ту самую, неповторимую нотку отчаяния!

Погреб превратился в сумасшедшую лабораторию. Сыровары, охваченные праведным гневом, начали творить ещё более безумные и сильнопахнущие сыры, пытаясь силой вернуть в мир хаос и вкус. Они не знали, что сражались со следствием. Но они сражались за то, во что верили.

А высоко над их погребом Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 7. Биологические процессы: стабилизированы. Показатель скучности: +18%».

Он и не подозревал, что его идеальный порядок столкнулся с самым непредсказуемым врагом – с людьми, готовыми устроить апокалипсис во имя по-настоящему вонючего сыра.

Глава 17

Глава 17

… в которой архиканцлер Чудакулли получает циркуляр о «рационализации магических ресурсов», а Библиотекарь выражает свой протест на уровне фундаментальной физики.

Кабинет архиканцлера Незримого Университета был единственным местом во вселенной, где хаос не просто уживался с порядком – они были вынуждены делить один стул и периодически дрались за него в яростной, но почти невидимой борьбе.

Мастере Чудакулли с удовольствием взирал на этот хаос из-за своего стола. Он только что успешно провёл опыт по превращению своего обеда в нечто, что должно было стать низкокалорийным десертом, а стало небольшим, но шустрым существом, сбежавшим в вентиляционную шахту с писком, напоминающим взбитые сливки. Успех!

Дверь отворилась, пропустив внутрь не магистра с очередной сумасшедшей идеей, а нечто худшее. Нечто в безупречно чистом плаще. Это был не человек, а ходячее утверждение с холодными глазами и блокнотом.

– Ваше преосвященство, – произнёс клерк голосом, лишённым интонаций, как будто он только что научился говорить и делал это исключительно из чувства долга. – Аудит. Магических ресурсов.

Чудакулли нахмурился. Слово «аудит» вызывало у него лёгкую тошноту и желание запустить в говорящего чем-нибудь тяжёлым.

– Какого чёрта? – проворчал он. – Мы в прошлом месяце уже ложки считали. Исчезли только три. Вероятно, съел Библиотекарь. С ним такое бывает.

– Не ложки. Мана. – Клерк протянул папку, перевязанную идеальным бантиком. – Закон о Систематизации. Все магические операции должны быть лицензированы, задокументированы и проводиться в соответствии с утверждённым графиком.

Чудакулли несколько секунд смотрел на папку, словно ожидая, что она взорвётся.

– График? Для магии? Да вы с ума сошли, парень! Магия – это не дилижанс! Её нельзя пустить по расписанию! Она… она живёт! Капризничает! Иногда выходит боком!

– Именно для минимизации «боковых выходов», – парировал клерк, открывая блокнот. – Согласно замерам, Университет потребляет до сорока трёх процентов городского магического фона. Эффективность – семнадцать процентов. Остальное – на «стихийные эксперименты» и «фоновое поддержание аномальных сущностей».

– Это Библиотекарь! – рявкнул Чудакулли. – Он не аномальная сущность, он – штатная единица!

– Сущность, – клерк сделал пометку, – под кодовым названием «Библиотекарь». Внесена в реестр для оптимизации.

В этот момент из коридора донёсся звук. Не крик и не взрыв. Это был звук ломающихся законов физики. Звук того, как трескается ткань реальности.

Клерк нахмурился.

– Что это? Несанкционированная активность? В нарушение графика?

– Нет, – мрачно произнёс Чудакулли. – Это, я полагаю, и есть наш ответ на ваш график.

Они вышли в коридор. Из-под дверей Библиотеки медленно выползала… пустота. Но не тёмная, а какая-то пёстрая, клетчатая. Воздух дрожал, и в нём плавали буквы, выпавшие из книг. Они сталкивались друг с другом с тихим шелестом и иногда складывались в ругательства на мёртвых языках.

Дверь в Библиотеку была приоткрыта. Из-за неё доносилось негромкое, но исполненное глубочайшей ярости: «Уук! Уук-э-э-к!»

Библиотекарь воспринял циркуляр о «рационализации» как личное оскорбление. И отвечал на него на понятном ему языке – языке фундаментального хаоса.

Клерк достал приборчик, похожий на компас. Стрелка бешено вращалась, потом замерла и… завязалась в аккуратный узел.

– Аномалия, – констатировал он, пытаясь сделать запись, но ручка у него в руках внезапно расцвела пышным букетом анютиных глазок.

– Вот что ты наделал! – обернулся к нему Чудакулли. – Ты тронул Библиотеку! Вы со своим порядком пытаетесь посадить магию в клетку, а она вам показывает, где раки зимуют! Вернее, где они танцуют краковяк!

В этот момент из Библиотеки выкатился маленький шарик. Он был одновременно чёрным и белым и имел вкус шоколада с миндалём. Покатившись по полу, он приземлился на идеально отполированный башмак клерка. Башмак тут же превратился в очень смущенного хомяка, который озадаченно чихнул.

Клерк впервые проявил эмоцию. Лёгкое недоумение.

– Моя обувь…

– Радуйся, что не голова, – буркнул Чудакулли. – Уноси ноги, пока он не начал швыряться теоремами неполноты. И передай своему начальнику, что Незривый Университет будет работать в своём режиме.

Клерк, ошеломлённо глядя на хомяка, попятился и зашагал прочь.

Чудакулли повернулся к двери Библиотеки.

– Ладно, хватит уже, – сказал он твёрдо. – Покажи им, показал. Верни всё на места. А то книги намокнут.

Из Библиотеки донёсся недовольный, но согласный звук. «Уук».

Клетчатая пустота медленно начала втягиваться обратно. Буквы, шелестя, потянулись за ней. Хомяк чихнул и снова стал башмаком, правда, слегка пахнущим орехами.

Порядок был восстановлен. Ну, тот порядок, который здесь был принят.

Чудакулли тяжко вздохнул. Ему теперь предстояло заполнить кучу бумаг, чтобы объяснить, почему клерк вернулся без башмака и с приступом экзистенциального кризиса.

Но он улыбнулся. Игра стоила свеч. Он только что видел, как самый твёрдый в мире порядок разбился вдребезги о непоколебимый хаос живой магии. И это было прекрасно.

А высоко в своей башне Гексон Лобрец с досадой поставил галочку в графе «Незривый Университет: сопротивление рационализации. Уровень угрозы: повышенный».

Он не понимал, что некоторые вещи нельзя втиснуть в таблицу. Как, впрочем, и некоторые существа. Особенно если у них есть ключ от Вселенской Библиотеки и очень, очень плохое настроение.

Глава 18

Глава 18

…в которой ритуал прерывается на самом интересном месте, и три ведьмы приходят к выводу, что тишина – это тоже роскошь, особенно если она наступает ровно в семь вечера.

Если бы у тишины были разновидности, то та, что опустилась на двор «Разбитого Ведра», была бы не умиротворяющей, а выморочной. Это была не тишина отдыха, а тишина паралича. Даже вездесущие анк-морпоркские крысы, обычно деловито сновавшие между бочек с сидрами, чьи пробки порой выстреливали с весёлым хлопком, сейчас затаились, почуяв в воздухе нечто чужеродное – запах озонованного вакуума и тотального запрета на малейший чих.

В центре этого беззвучия, на земле, был мелом выведен не столько магический круг, сколько его бунтарская, не терпящая возражений карикатура. Линии его местами прерывались, где-то были толще, где-то тоньше, словно их рисовали в полусне или в состоянии лёгкого подпития. Но в своей общей концепции он излучал такую уверенную мощь, что сама реальность предпочитала не спорить и вела себя в его пределах прилично.

Матушка Ветровоск стояла в его эпицентре, неподвижная, как скала, о которую вот-вот разобьётся волна глупости. Её лицо, обычно выражавшее готовность к немедленному уничтожению любой ерунды, было обращено внутрь, в те тёмные подвалы восприятия, где копошатся истинные причины и следствия. Правой рукой она сжимала посох так, будто это был руль от вселенной, левой – маленький мешочек с пылью Ринсвинда, квинтэссенцией которой была не грязь, а концентрированная неудачливость.

– Ну, – произнесла она тихо, но так, что слово прозвучало громче лопнувшей бочки. – Начинаем. Гита, следи, чтобы никто не влез с советами. Маграт, подбадривай кристалл. И чтобы я не слышала ни одного постороннего звука.

Нянюшка Ягг, занявшая пост у ворот, от нечего делать принялась мысленно оценивать крепость местного сидра, сравнивая его с овцепикским. Услышав команду, она с сожалением отложила фляжку и обвела двор взглядом, полным мрачной решимости, словно ожидала нашествие не клерков, а полчищ трезвых моралистов.

Маграт, с дрожащими от волнения руками, подняла свой кристалл. Он был красивым, отполированным до ослепительного блеска и абсолютно бесполезным для настоящей работы, что Ветровоск терпела лишь потому, что он помогал девушке чувствовать себя причастной, как ребёнку с новой игрушкой. От кристалла исходил нервный, подпрыгивающий свет.

– Концентрируйся, девочка, – не открывая глаз, проворчала Ветровоск. – Не на то, как он сверкает, а на то, что за ним прячется. Представь самый отчаянный бардак, какой только можешь. Представь, что у тебя на кухне все горшки переженились друг на друге, а кот требует подать на ужин мэра.

Маграт попыталась. У неё перед глазами проплыл образ идеально прибранной кладовой с аккуратными баночками для трав. Она зажмурилась сильнее, пытаясь добавить в картину хоть немного хаоса, но получалось лишь подозрительно симметрично.

Воздух над кругом задрожал, как желе на проезжей части. Свечи, расставленные по краям, погасли, но от самого круга стало исходить низкое, багровое сияние, пахнущее старыми камнями и несделанными домашними делами. Пыль Ринсвинда на земле зашевелилась и начала складываться в узоры, столь же хаотичные, как и маршруты бегства самого волшебника. В их сердцевине начала проступать форма чего-то большого, холодного, геометрически правильного.

– Вижу… – сквозь зубы, с усилием проговорила Ветровоск. Её голос стал глухим, будто доносился из-под толщи веков. – Вижу башню… Высокую… Острую, как намёк на невыплаченный налог… И циферблат… Огромный, как общественная пошлина…

Маграт, заворожённая, ахнула. В пульсирующем мареве ей померещились очертания гигантских шестерён, медленно и неумолимо сцепляющихся друг с другом.

– Он там… – прошептала Ветровоск. – Тот, кто крадёт вкус… Он сидит в своей железной коробке и думает, что может всё расставить по полочкам…

В этот момент нянюшка Ягг напряглась. Её слух, отточенный на том, чтобы слышать, как в трёх домах отсюда открывают бутылку, уловил иной, нарастающий звук. Не скрип телеги, не пьяную песню, а ровный, механический скрежет, идущий откуда-то сверху, с колокольни Гильдии Хронометристов.

– Эсси… – тревожно бросила она. – Кажется, часы собираются…

Но было уже поздно.

С колокольни пробило семь. Но это был не привычный, немного хриплый, проживший бурную жизнь бронзовый звон. Это был идеальный, абсолютно чистый, леденящий душу удар. Один. Два. Три…

Каждый удар был точной копией предыдущего. Не было ни эха, ни эмоции, ни намёка на то, что за этим звуком стоит хоть капля души. Это была просто констатация факта: семь. Ни больше, ни меньше.

Седьмой удар пришёлся прямо по магическому кругу, как гиря по хрустальной вазе.

Багровое свечение дрогнуло, затрещало и погасло, словно его перерезали ножницами. Пыль Ринсвинда бесславно осела обратно на землю. Свечи на мгновение вспыхнули и потухли. От круга потянуло запахом гари и… металлической пустоты.

Матушка Ветровоск вздрогнула, будто её окатили ледяной водой из ведра здравого смысла. Она открыла глаза, и в них бушевала буря из ярости и изумления.

– ЧТО ЭТО БЫЛО? – её голос грохнул, как обвал в горах, и где-то во дворе со звоном разбилось стекло, наконец-то нарушив мертвенную тишину.

– Часы, Эсси, – пояснила нянюшка Ягг, с сожалением глядя на свою фляжку, как будто та тоже пострадала от этого вопиющего акта вандализма. – Бьют, сволочи. Ровно. Как по нотам, которые пропел хор бухгалтеров.

– Это не часы! – зашипела Ветровоск, с такой силой вонзая посох в землю, что тот вошёл в неё по самую рукоять. – Это… это гвоздь в крышку гроба всего живого, вбитый отвёрткой! Кто-то тычет палкой в спицы вселенной! Так нельзя!

Маграт, побледневшая, опустила свой потухший кристалл.

– Но… но мы почти увидели его! Почти! Ещё чуть-чуть…

– Чуть-чуть, – передразнила её Ветровоск, – это как раз расстояние между супом и ожогом, девочка. А между успехом и провалом его и вовсе не бывает. Или есть, или нет. Здесь – нет.

Она обвела взглядом двор, залитый теперь неестественно ровным светом уличного фонаря нового образца.

– Этот гул… этот мертвый ритм… он глушит всё, как одеялом. Здесь ничего не выйдет. Нам нужно другое место. Тишее. Где не чувствуется эта… эта железная поступь.

– О! – воскликнула Маграт, которую внезапно осенило. – Я знаю! Библиотека! В Незримом Университете! Там тихо, и там сильный магический фон! Он должен перекрыть помехи!

Ветровоск задумалась на мгновение. Библиотека… Да, это могло сработать. Сила старой магии, накопленная в книгах, могла стать противовесом новомодному механическому порядку.

– Ладно, – согласилась она. – Только давайте быстро, пока…

Она не договорила. Её взгляд упал на нянюшку Ягг, которая, воспользовавшись паузой, уже допивала свою кружку и с сожалением заглядывала в ту, что была отставлена Ветровоск.

– …пока наша «ритуальная смелость» совсем не испарилась, – с мрачным сарказмом закончила матушка Ветровоск. – Иди впереди, Гита. Разведай дорогу. И постарайся не заводить знакомств с каждым фонарным столбом.

– Да я хоть с закрытыми глазами пройду! – обиделась нянюшка и, чтобы доказать это, уверенно рванула вперёд – прямо в сторону запертых ворот на соседнем участке.

Матушка Ветровоск просто зажмурилась. Путь в Библиотеку обещал быть долгим. Очень долгим.

А высоко над ними, в своей башне на улице Тик-Так, 1, Гексон Лобрец с удовлетворением отметил в журнале: «Временной резонанс: стабилен. Магические всплески: подавлены. Эффективность: 98,7%». Он и не подозревал, что только что его безупречный механизм едва не был расстроен тремя целеустремленными ведьмами и щепоткой пыли с плаща самого неудачливого волшебника на Диске.

Глава 19

Глава 19

…в которой капитан Караул пытается обучить новый состав Стражи, или Почему «инициатива» и «регламент» – слова-антонимы

Если бы у глупости была своя академия наук, то её полевым учебным полигоном на следующее утро стал бы плац Ночной Стражи Анк-Морпорка. Песок на нём лежал не просто ровный; он был выметен с таким педантичным усердием, что, казалось, вот-вот сам сложится в идеальные геометрические фигуры и потребует за это премию за сверхурочную работу. Даже традиционная лужа в дальнем углу, десятилетиями копившая в себе подлинный дух городских улиц, была осушена, выскоблена и засыпана ароматизированным песком, от которого теперь тянуло лавандой и безоговорочным отчаянием. Здесь не готовились к хаосу городской жизни. Здесь его хоронили под трёхтомным гробом под названием «Кодекс Действий Стражи».

Над этим воплощением безупречности, достигнутой ценой полного отказа от смысла, возвышалась фигура капитана Моркоу Караула. Он не просто стоял – он был монументом. Солнце так яростно било в его начищенную кирасу, что новобранцы щурились; ослеплял их не только свет, но и исходившая от капитана непоколебимая вера в то, что Правила Существуют, Чтобы Их Выполнять, и точка.

– Команда, внимание! – прогремел его голос, имевший тот же тембр, что и удар печати о заявление установленной формы. – Отрабатываем модуль 4-Б «Задержание с оптимизацией временны́х затрат». Сержант Колон, вам слово!

Фред Колон, чья униформа находилась в состоянии перманентной войны с его телом, неуверенно выступил вперёд. В руках он сжимал свежеотпечатанный том Кодекса. Книга была настолько тяжёлой, что в разделе «Импровизированное оружие» на неё имелась отдельная ссылка.

– Так точно, капитан! – хрипло отозвался Колон, чувствуя, как под тяжестью фолианта у него затекает рука. – Э-э-э… Согласно протоколу, пункт первый… Установление визуального контакта с объектом. Но без прямого взгляда в глаза, дабы не спровоцировать эскалацию! Рекомендуется смотреть на переносицу или на… – он запустил палец в текст, – …на «левую бровь, демонстрируя thusly непредвзятый, но бдительный интерес».

– Таким образом, сержант, – поправил его Караул, для которого неправильное наречие было таким же преступлением, как и вооружённое ограбление.

– Таким образом! – повторил Колон с облегчением. – После контакта – чёткое вербальное оповещение! Формулировка утверждена. Цитирую: «Гражданин! На основании моих полномочий и видимых мне признаков потенциальной противоправности ваших намерений, я вынужден предложить вам проследовать со мной!»

Новобранец Диббс, парень с лицом, которое, казалось, вечно припоминало, что забыло дома какую-то очень важную мысль, поднял руку.

– А если он побежит?

– Отличный вопрос! – Лицо Караула озарилось, будто он увидел идеально заполненную форму. – Протокол 4-Б/1! «Преследование»! Дистанция! Дыхание! Всё расписано! Шагомер рекомендованный, пункт пять!

– А если он побежит не туда? – не унимался Диббс. – Например, в переулок, который не внесён в маршрутный лист утверждённым приказом номер 77/б?

Капитан Караул задумался. Его мозг, привыкший двигаться по пронумерованным коридорам, упёрся в глухую стену. Такой вариант в Кодексе предусмотрен не был.

– Тогда… – лицо капитана озарилось догадкой, стоившей ему немалых умственных усилий. – Активируется Форма 9-Д! «Уведомление о несанкционированном изменении траектории перемещения объекта задержания»! Заполняется в трёх экземплярах, один из которых прикладывается к делу!

– А теперь – практика! Сержант Колон, роль подозрительной личности исполняете вы.

Колон, сгорбившись и приняв вид человека, который явно что-то замышляет (а он и правда замышлял – как бы поскорее оказаться в каморке у котла с чаем и свиным пирогом), засеменил по двору. Он старался выглядеть подозрительно, но получалось скорее «остро нуждающимся в уборной».

– Действуй, новобранец! – скомандовал Караул.

Диббс, стиснув Кодекс как талисман, робко подошёл к Колону.

– Гражданин! – запищал он. – На основании… э-э-э… видимых мне… ну, в общем… я вынужден…

– УВЕРЕННОСТЬ! – взревел Караул, и Диббс подпрыгнул от страха выше, чем от команды.

– …ПРОСЛЕДОВАТЬ СО МНОЙ! – выкрикнул он и от собственного крика снова дёрнулся.

Колон, следуя сценарию, должен был сникнуть и покорно последовать за стражником. Но годы службы взяли своё. Услышав громкую, хоть и писклявую команду, его организм на автопилоте перешёл в режим «Узнаю коллегу, можно расслабиться». Он обернулся, лениво козырнул и буркнул:

– А, это ты, Диббс. Чё там, опять учения?

Диббс растерялся. В Кодексе реакция «чё там» прописана не была. Он лихорадочно залистал страницы, ища раздел «Несанкционированное установление неформального вербального контакта».

– Э-э-э… Капитан? А если он не сопротивляется, но и не следует, нарушая предписание? Это саботаж или несознательность?

Пока Караул, бормоча что-то о необходимости дополнения к Приложению 7, пытался найти ответ в своём экземпляре, Колон, почуяв свободу, решил, что упражнение окончено, и направился к воротам – к чаю, к пирогу, к настоящей жизни. Диббс, видя уходящего «преступника», запаниковал. Протокол предписывал в случае бегства – преследовать. Он ринулся вдогонку.

– Стой! Несанкционированное движение! – кричал он, пытаясь на бегу найти нужную страницу. – Я обязан применить санкционированное воздействие! В виде… в виде… – он споткнулся о идеально ровную линию разметки, нарисованную мелом по приказу самого Караула, и рухнул на песок, выронив Кодекс с глухим стуком.

В этот момент из-за угла появился капрал Ноббс. Увидев лежащего стражника и тяжёлый том, он, руководствуясь инстинктом, выработанным за долгие годы выживания на улицах, немедленно заключил: «Улика! Или что-то ценное. Или и то, и другое». Он поднял Кодекс (оценив его вес и потенциальную стоимость как марочного пресса) и, тыча в него пальцем, заорал:

– Ага! Попался! Хранение опасного предмета без соответствующей лицензии! Нарушение параграфа… э-э-э… какого-то там! Прошу проследовать для составления протокола!

Он схватил за рукав ошеломлённого Диббса. Тот, видя, что его задерживает свой же капрал, окончательно запутался. Его мозг, и так перегруженный протоколами, издал тихий щелчок и перешёл в режим ожидания.

– Но я… я же стражник! Я по протоколу!

– А я по понятиям! – парировал Ноббс, чья логика всегда была кривой, как улица Шмяка, но неумолимой, как налоговый инспектор. – Иди, иди, не упрямься. Отсидишь пару часов – и домой. Чего разнюнился?

Караул наблюдал за этой картиной, и его лицо, обычно выражавшее лишь уверенность или ожидание уверенности, впервые за день омрачилось. Не гневом, а глубоким, когнитивным диссонансом. Система давала сбой. Она была идеальной, логичной и безупречной на бумаге. Но она не учитывала главного фактора – людей. Особенно таких людей, как Фред Колон и Нобс Ноббс, которые были не багами в системе, а её… альтернативными функциями.

– Стоп! – скомандовал он, и его голос вновь приобрёл стальную твердь, хотя в ней теперь чувствовалась трещинка. – Учения прекращаются! Всех – в канцелярию! Будем разбирать ошибки и заполнять отчётные формы о несанкционированном прекращении учений!

Стражники, включая освобождённого Диббса, с облегчением, граничащим с блаженством, потопали внутрь казармы. Теперь они были на знакомой территории – территории бесконечных бумаг, где главным преступлением была опечатка в графе «дата», а главным оружием – острый, должным образом заточенный согласно регламенту, карандаш.

Караул остался один на идеальном плацу. Он поднял уроненный Кодекс, смахнул с него песок с почти отеческой нежностью и вздохнул. Где-то в глубине его прямолинейной души шевельнулось сомнение. Очень маленькое. Размером с буковку в сноске. Оно спрашивало: «А что бы сделал в такой ситуации командор Ваймс?»

И он с ужасом, от которого похолодели даже его начищенные заклёпки, понял, что ответ был бы простым, грубым и абсолютно не укладывающимся ни в один протокол. Командор Ваймс просто надавал бы всем по шее, назвав их идиотами, и разобрался бы по-быстрому, по-простому, по-копски. И всё бы сработало.

А потом он заполнил бы отчёт. Одной фразой. Например: «Ситуация разрешена». И этой фразы, подкреплённой авторитетом и парой крепких сапог, хватило бы, чтобы объяснить всё. Без форм, без приложений, одним свинцовым сапогом хаоса, наступающим на горло песне идеального порядка.

Капитан Караул потряс головой, отгоняя эту крамольную, почти еретическую мысль. Нет. Это путь хаоса. Порядок – это сила. Система – это надёжно. Надо просто составить новые, более подробные правила, которые учтут подобные инциденты. Он уже мысленно начал набрасывать план нового Приложения.

Он твёрдой походкой направился в канцелярию, чтобы лично проконтролировать заполнение формы 12-Ж «Акт о несоответствии практических действий теоретическим предписаниям».

А высоко в своей башне Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал новую запись: «Сектор 5. Пратоохранительная деятельность: стандартизирована. Эффективность: +10% к заполняемости форм. Инциденты: под контролем».

Он не знал, что в это самое время капрал Ноббс, водрузив на голову каску, уже торжественно вручал сержанту Колону тот самый Кодекс, завёрнутый в тряпку.

– Держи, Фред. Специально для тебя. Бесценный фолиант. Всего за полшиллинга, – таинственно прошептал Ноббс. – А за шесть пенсов я тебе расскажу, на какой странице что искать. Экономия времени – страшная сила. И законная, я проверил.

И это работало. Работало куда как лучше, быстрее и человечнее любых протоколов. В этом и заключался главный секрет выживания Анк-Морпорка. Не в том, чтобы следовать правилам, а в том, чтобы знать, когда и как их можно аккуратно обойти.

Глава 20

Глава 20

… в которой два корабля встречаются в одной точке пространства-времени с математической точностью идиотизма, командор Ваймс открывает для себя понятие «навигационная синхронность», а сержант Колон заключает сделку с осьминогом.

Если бы Хаос решил открыть курорт, он выбрал бы старый порт Анк-Морпорка. Здесь царил его любимый вид беспорядка – продуктивный. Запах солёных брызг, вчерашней рыбы и свежесломанных обещаний витал над водой, густой, как бульон из морских гадов. Телеги скрипели, матросы пели непристойные песни, грузчики философствовали о бренности бытия, роняя бочки с ромом. Это был сложный, но отлаженный механизм, где шестерёнками служили кривые зубы, подшипниками – смазанные ромом суставы, а топливом – надежда на то, что в этот раз повезёт.

Теперь этот механизм пытались заменить швейцарскими часами. И, как это часто бывает при непрофессиональном ремонте, главные детали – две многотонные деревянные посудины под названиями «Морская Клятва» и «Точный Выстрел» – сошлись в объятиях, более тесных, чем те, на которые согласился бы даже очень либерально настроенный осьминог.

Командор Сэмюэль Ваймс стоял на пирсе №3 и смотрел на результат этой неестественной близости. Пахло уже не ромом и надеждой, а свежеспиленным деревом, морской водой и глубочайшей, всепоглощающей человеческой тупостью, которая, как известно, в больших концентрациях начинает пахнуть селёдкой.

Он подошёл ближе. Капитан «Точного Выстрела», мужчина, чья борода выглядела как гнездо, в котором погибла не одна птица, тыкал пальцем в грудь капитана «Морской Клятвы», смахивавшего с лица несуществующие слёзы и брызги слюны.

– Он виноват! – рычал первый, и от его дыхания у Ваймса слезились глаза. – У меня расписание! Прибыть к пирсу №3 ровно в 8:00! Я прибыл! Смотри на часы! Солнце ещё икало от вчерашнего, а я уже швартовался!

– Враньё! – парировал второй, пошатываясь так, будто палуба под ним всё ещё качалась. – Это я прибыл в 8:00! У меня форма 7-Г «Уведомление о намерении пришвартоваться»! Заверена в трёх инстанциях! Ты занял моё законное место в пространстве-времени!

Ваймс посмотрел на небо, как бы ища там ответа, но увидел лишь чайку, которая с издевательским криком пролетела мимо, явно сверяясь с какими-то своими, птичьими часами.

– И никто из вас, – произнёс Ваймс с убийственной вежливостью, от которой оба капитана попятились, – не подумал, что два корабля не могут занимать одну и ту же акваторию? Что, возможно, стоит уступить? Проявить, я не знаю, морскую солидарность?

Капитаны уставились на него с искренним, абсолютно неподдельным непониманием. Идея уступить дорогу была для них столь же абсурдной, как идея накормить русалку бананом.

– Но у меня РАСПИСАНИЕ! – хором прогремели они.

В этот момент сержант Колон, осторожно переступая через разбитые ящики и выброшенную на берег рыбу, приблизился к Ваймсу.

– Сэр, – прошептал он, – я, кажется, нашёл свидетеля. – Он указал на небольшого осьминога, который, устроившись на какой-то бочке, с интересом наблюдал за происходящим, периодически меняя цвет от возбуждения.

– И что он сказал? – без особой надежды спросил Ваймс.

– Ничего, сэр. Но он за бесценок отдал вот это. – Колон протянул Ваймсу идеально отполированную, явно очень старую корабельную тарелку. – Думаю, она с «Точного Выстрела». Или с «Морской Клятвы». Или… с третьего корабля, который они, видимо, тоже не заметили.

Ваймс взял тарелку. Она была холодной, гладкой и совершенно бесполезной. Идеальная метафора для всего этого дела. Он сунул её в карман. Не как улику. Как напоминание. О том, что когда два упрямца слепо следуют правилам, результатом становится горы щепок, тонны испорченной рыбы и один очень довольный собой осьминог, заключивший молчаливую сделку.

А где-то вдалеке, на башне Гильдии Хронометристов, часы пробили девять. Идеально, безэхово, бесчувственно. Как раз тогда, когда Ваймс впервые задумался, не арестовать ли ему само Время за соучастие в причинении ущерба общественному спокойствию.

Глава 21

Глава 21

…в которой лорд Витинари наблюдает за мухой, или Искусство управления хаосом в мире, который решил стать часовым механизмом.

Гавелок Витинари сидел за своим пустым столом. Его пальцы были сложены домиком, а взгляд прикован к единственному объекту, нарушавшему стерильность пространства, – мухе. Не просто мухе, а Мухе с большой буквы, существу, которое, судя по всему, не получало циркуляров Гильдии Хронометристов. Она совершала свой безумный путь от одного края идеально прозрачного оконного стекла к другому. З-з-з-з-бдыщ. З-з-з-з-бдыщ. Она не просто летела – она была живым, жужжащим воплощением когнитивного диссонанса, упрямым анархистом, тыкающимся мордой в невидимую стену закона, логики и здравого смысла.

Витинари наблюдал за этим крошечным перформансом уже несколько минут. Для постороннего глаза это выглядело праздным бездельем. На самом деле это было стратегическое планирование в его наивысшей, наиболее концентрированной форме. Он не просто видел муху. Он видел весь Анк-Морпорк в миниатюре. Видел Гексона Лобрца, бьющегося о стекло собственного грандиозного плана. Видел Ваймса, который чуял систему, но пока не мог найти её рыло. Видел Ринсвинда, который, как и эта муха, всегда инстинктивно находил щель в самой совершенной системе безопасности, ибо его главный талант – талант к бегству – был обоюдоострым мечом.

З-з-з-з-бдыщ.

Муха снова рухнула на подоконник, оглушённая столкновением с абсолютной прозрачностью. Витинари позволил себе мысль, которая была так тонка, что её можно было разлиновать и использовать как официальный бланк: «Что сильнее – врождённое стремление к хаосу или навязанная идея порядка?»

Эксперимент, который он разрешил Лобрцу, приближался к точке кипения. И, наблюдая за мухой, Патриций понимал: самое интересное начинается не тогда, когда система работает, а когда она даёт сбой. Искусство управления заключалось не в том, чтобы предотвратить сбой, а в том, чтобы быть готовым извлечь из него максимальную пользу.

В этот момент муха, совершив ещё пять безуспешных попыток, нашла-таки крошечную, невидимую глазу щель в раме – изъян, оставленный нерадивым плотником сто лет назад. Она выпорхнула на свободу, к помойкам, хаосу и непредсказуемой жизни.

Витинари медленно перевёл взгляд на город за окном. Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Щель была найдена. Оставалось лишь дождаться, когда через неё начнут вылетать более крупные экземпляры.

Глава 22

Глава 22

…в которой Ринсвинд обнаруживает, что безопасность – понятие относительное, особенно когда ею начинают торговать, а самый страшный риск – это риск быть отчисленным из тюрьмы.

Если бы у тюрьмы «Вьющийся Вереск» был девиз, то теперь он звучал бы так: «Не откладывай на завтра то, что можно аккуратно разложить по полочкам, пронумеровать и продать с наценкой сегодня».

Воздух в камере Ринсвинда, некогда пахший страхом и затхлостью, теперь был густым коктейлем из ароматов лавандового мыса, свежего воска и сладковатого, навязчивого запаха денег. В эпицентре этого нового порядка сидел его создатель и главный бенефициар. Он вздохнул – не вздохом страха, а вздохом глубокого, почти блаженного удовлетворения.

– Знаешь, Сундук, – сказал он своему многоножему спутнику, – я, кажется, понял, что такое счастье.

Сундук приоткрыл крышку, выражая вежливый интерес.

– Счастье – это когда над тобой есть прочная, желательно каменная, крыша. Когда тебя регулярно кормят. И когда ты точно знаешь, что сегодня, завтра и послезавтра с тобой не случится ровно ничего интересного. Одна сплошная, восхитительная, предсказуемая скука. Расписание висит на стене. Завтрак – в семь. Овсянка – в двенадцать. Отбой – в девять. Как по маслу. Точнее, чем эти новые дурацкие часы по всему городу.

Эту идиллию нарушил Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, вкатившийся в камеру с сиянием новенького анк-морпоркского доллара в глазу и запахом дешёвого одеколона, который всегда пахнет так, будто вот-вот признается тебе в чём-то постыдном.

– Ринсвинд, парень! Процветание! Расцвет! – возвестил он, хлопая волшебника по плечу так, что тот чуть не съехал под стол. – Наш «Тюремный Университет Выживания» – это золотоносная жила, проложенная прямо через канализацию общественной потребности! Богатые балбесы платят бешеные деньги, чтобы их отпрысков на недельку определили в программу «Погружение в среду»!

Ринсвинд издал невнятный звук. Он ненавидел этот цирк. Его божественная незаметность была разрушена. Теперь он был «ректором» и должен был преподавать «Основы базовой паники» – предмет, в котором он был доктором философии, но читать лекции о котором считал верным путём к сердечному приступу.

– Но нельзя почивать на лаврах! – продолжал Достабль, вытаскивая из-под плаща толстую папку. – Рынок требует отчётности! Прогресса! Прозрачности, как говорится! Хотя, если прозрачность полная, то уже ничего не видно… Ладно, неважно! Поэтому я разработал… – он сделал драматическую паузу, – …Систему Оценки и Мониторинга Академических Достижений!

Он с торжеством шлёпнул папку на стол. Ринсвинд отпрянул, как вампир от предложенной тарелки с чесноком и фруктовой сервировкой. Это была не папка. Это был завернутый в кожу и картон гроб его благополучия.

– Вот твоё личное «Дело Преподавателя», – сказал Достабль, извлекая идеально белый бланк. – Здесь будут фиксироваться все твои успехи! Посещаемость, результаты аттестаций… и, самое главное, – его голос стал зловеще-бизнесовым, – итоговая оценка твоей деятельности. По итогам семестра.

В голове Ринсвинда, обычно занятой лишь мыслями о выживании, с трудом заскрипел крошечный, заржавевший от неиспользования винтик абстрактного мышления. Он медленно поднимался к страшной догадке.

– А что… а что будет, если оценка будет… э-э-э… не очень?

– Да ничего страшного! – махнул рукой Достабль. – Обычная кадровая ротация. Увольнение. Освобождение от занимаемой должности. – Он многозначительно посмотрел на Ринсвинда. – И, соответственно, от занимаемой камеры. Придётся освободить место для более перспективного педагогического кадра.

Тишина в камере стала густой и звенящей. Ринсвинд слышал привычные, уютные звуки тюрьмы: лязг ключей, шаги патруля. А потом он представил себе иное. Дверь, открывающуюся, чтобы вытолкнуть его. На улицу. В тот самый город, который теперь блестел, как новенький механизм, где его паническая натура была бы не выживанием, а нарушением общественного порядка. Его выкинут обратно в самый ужасный, самый непредсказуемый из всех возможных миров – в мир безупречного порядка.

Лоб его покрылся испариной. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и попытается спрятаться в одном из ящиков Сундука.

– Увольнение? – выдавил он тонким, писклявым голосом. – Но… но я же… я работаю!

– Преподаёшь-то ты, это да, – согласился Достабль. – Вопрос – как. Нужны результаты, Ринсвинд! Успеваемость! Конверсия из неудачливых балбесов в… в чуть более осведомлённых балбесов! Уверен, ты справишься! Ты же гений избегания неприятностей! Так избегни и эту!

С этими словами он вышел, оставив Ринсвинда наедине с «Делом». Оно лежало на столе, самое страшное заклинание из всех, что он видел, – его нельзя было нейтрализовать, просто произнеся задом наперёд.

Ринсвинд медленно потянулся к папке. Его пальцы дрожали. Он должен был заполнять это. Он должен был выставлять оценки. Оценивать, насколько хорошо кто-то учится бояться. Это было настолько абсурдно, что даже вселенная Пратчетта на секунду задумалась.

И тут его осенило. Самая страшная опасность подстерегала его не за стенами тюрьмы. Она была здесь, в этой папке. Риск быть отчисленным. Уволенным. Вышвырнутым из единственного безопасного места. Он должен был стать хорошим ректором. Ему, Ринсвинду, чья вся жизнь была посвящена тому, чтобы быть как можно более незаметным, ни к чему не причастным и ни за что не ответственным.

Он посмотрел на Сундук. Сундук, вечный гарант его безопасности, молча выдвинул из-под крышки… идеально отточенное гусиное перо.

Даже Сундук был за. Сундук требовал рискнуть безопасностью ради её же сохранения.

Ринсвинд глубоко вздохнул. Впервые в жизни ему предстояло сделать нечто более ужасное, чем бежать. Ему предстояло работать. Иначе его ждала самая страшная из всех кар – кар быть выброшенным в идеально отлаженный, безупречный и абсолютно безжалостный внешний мир.

Он взял перо. Его рука дрожала. Он обмакнул его в чернила и над первой графой вывел корявыми, нервными буквами: «Недельный отчёт… э-э-э… преподавателя… Ринсвинда…»

Он делал это с видом человека, подписывающего собственный смертный приговор. Что, в общем-то, было не так уж далеко от истины.

Глава 23

Глава 23

… в которой Смерть является за пекарем, который всегда подавал хлеб к столу ровно в полдень, и обнаруживает, что тот опаздывает.

В маленькой пекарне на улице, которая когда-то называлась Кривой Переулок, а теперь, согласно новым табличкам, именовалась «Проспект Линейной Перспективы, 7б», пахло. Это был сложный, многослойный запах тепла, дрожжей, древесной золы из старой печи и жизни, прожитой в одном и том же ритме. Его невозможно было воспроизвести по рецепту или вписать в график. Он был таким же естественным и неотъемлемым от этого места, как искривлённые половицы и вечная мука на подушке большого пальца старого пекаря Альфреда.

Вся жизнь Альфреда была выстроена вокруг ритма, куда более древнего и мудрого, чем любые часы. Он знал, когда тесто «поёт» готовностью, по едва уловимому изменению запаха. Он чувствовал жар печи кожей лица, а не глядя на термометр. Его внутренние часы отбивали секунды размеренным биением сердца, а минуты и часы – подъёмом и опаданием опара.

Его коронным блюдом были «Полуденные Булочки» – воздушные, золотистые, с хрустящей корочкой и щедрой щепоткой корицы. И всегда, вот уже сорок лет, они появлялись на прилавке ровно в полдень. Не потому, что так было написано в расписании, а потому, что так было правильно. Так было заведено. Это был маленький, ежедневный акт гармонии между человеком, временем и вселенной.

Но в этот день гармония дала сбой.

Альфред стоял у печи, чувствуя себя сбитым с толку, растерянным и глубоко несчастным. Его внутренние часы, непоколебимые и верные, настойчиво твердили: «Пора!». Дрожжи в тесте достигли своего пика, жар в печи был идеальным – таким, что от него щипало глаза. Всё кричало о том, что сейчас, в эту самую секунду, и есть тот самый, единственно верный момент.

Он бросил взгляд на новые часы, установленные на стене напротив Гильдией Хронометристов. Их идеальный, бездушный циферблат показывал без двадцати двенадцать.

«Нет, – упрямо твердило его нутро. – Сейчас полдень. Самый его разгар».

Он помедлил, чувствуя, как драгоценные мгновения ускользают. Тесто начинало «переходить» – его идеальный пузырящийся пик был мимолётен. Печь начинала остывать.

«Но часы говорят… – слабая, чужая мысль пробивалась сквозь уверенность его инстинктов. – Новые правила… Штрафы за несанкционированную выпечку вне утверждённого временно́го слота…»

Он сглотнул. Его пальцы, обычно такие уверенные и ловкие, дрогнули. Впервые за сорок лет он опоздал. Он позволил железному ящику на стене украсть у него его момент.

Ровно в 12:00:00 по новым часам он, с ощущением измены самому себе, сунул противень в печь. Он знал, что булочки уже не получатся идеальными. Они будут просто… хорошими. Правильными. Бездушными. Как всё теперь в этом городе.

Именно в этот момент в пекарне появился новый запах. Запах остывшего метеоритного железа, старых костей и бархата, в котором никогда не заводилась моль. Воздух застыл, и даже шум города снаружи притих, словно из уважения.

За прилавком возникла высокая, костлявая фигура. Её пустые глазницы были устремлены на Альфреда. В синих огоньках в их глубинах плескалось нечто, отдалённо напоминавшее вежливое недоумение.

Альфред медленно обернулся. Он не испугался. Он был слишком стар и слишком погружён в свою печаль, чтобы бояться. Он просто кивнул, как знакомому соседу.

– Я знал, что ты придёшь, – тихо сказал он. – Сегодня. Чувствовал.

СМЕРТЬ кивнул в ответ. ОН всегда был вежлив.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ НАСТУПИЛО, – прозвучало в сознании Альфреда. ВСЕГДА НАСТУПАЕТ. НО СЕГОДНЯ… – ОН сделал паузу, и в его бездушном голосе прозвучала неуверенность, – СЕГОДНЯ ВОЗНИКЛО ЛЁГКОЕ НЕСООТВЕТСТВИЕ.

– Несоответствие? – переспросил Альфред.

ТВОЁ ВРЕМЯ ИСТЕКЛО, – пояснил СМЕРТЬ. – СЕРДЦЕ. ОНО ОСТАНОВИЛОСЬ РОВНО В ДВЕНАДЦАТЬ НОЛЬ-НОЛЬ ПО МОИМ ЧАСАМ. ЭТО НЕИЗМЕННО. НО ТЫ… – ОН обвёл взглядом пекарню, словно ища улик, – ТЫ БЫЛ ЗАНЯТ. ТЫ ОПАЗДЫВАЛ.

Альфред посмотрел на свои руки, на противень с булочками, которые уже начинали подгорать по краям.

– Да, – прошептал он с бесконечной усталостью. – Я опоздал. Эти новые часы… Они сбили мой ритм. Я не смог… я не посмел сделать всё вовремя.

СМЕРТЬ склонил голову набок. В его вечном, безостановочном движении по коридорам времени такое происходило крайне редко. ОН был сама точность. И вдруг Он столкнулся с тем, чьё время пришло, но кто… задержался. Это было интересно. И грустно.

ОН ПОНИМАЮЩЕ посмотрел на старика, на его испачканный мукой фартук, на печь, которая была ему вернее любой жены.

ТВОЙ ХЛЕБ ВСЕГДА БЫЛ ВОВРЕМЯ, – сказал ОН, и в Его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. – ЭТО БЫЛО… КАК ИСКУССТВО. ЖАЛЬ, ЧТО ЕМУ НЕ НАШЛОСЬ МЕСТА В НОВОМ РАСПИСАНИИ.

Альфред улыбнулся. Слабая, прощальная улыбка.

– И ты опоздал из-за меня?

НЕТ. – СМЕРТЬ поправил складки своего балахона. – Я ТОЧЕН. ЭТО МИР СТАЛ НЕТОЧЕН ВОКРУГ ТЕБЯ. ЭТО РЕДКОСТЬ. ЭТО… ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ.

ОН протянул полупрозрачную костлявую руку. В ней не было косы. Для пекаря, который сорок лет кормил город вовремя, это было бы неуважением.

Альфред кивнул. Он снял фартук, аккуратно повесил его на гвоздь и шагнул навстречу.

Они вышли из пекарни. СМЕРТЬ шёл впереди, его плащ не колыхался от ветра. Альфред шёл следом, оглядываясь на свой дом в последний раз. На улице царил странный, непривычный порядок. Всё было чисто, расставлено по линеечке и абсолютно бездушно.

Они прошли мимо новых часов на углу. Стрелки показывали 12:04.

СМЕРТЬ остановился и повернулся к Альфреду.

ВОТ ВИДИШЬ, – произнёс ОН. – ТЫ УЖЕ ПОПАЛ В ИСТОРИЮ. КАК ЧЕЛОВЕК, ИЗ-ЗА КОТОРОГО СМЕРТЬ НА ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ ЗАДУМАЛАСЬ О СМЫСЛЕ ПУНКТУАЛЬНОСТИ.

ОНИ УШЛИ. А в пекарне на «Проспекте Линейной Перспективы, 7б» противень с неидеальными, слегка подгоревшими булочками продолжал тлеть в остывающей печи, наполняя воздух горьковатым запахом упущенного времени и сломанного ритма. Запахом, который был куда человечнее и печальнее, чем любая идеальная, бездушная точность.

Глава 24

Глава 24

…в которой пахнет драконами и лёгкой грустью, а на ужин подают идеальную, но подозрительно безвкусную рыбу.

Дверь в резиденцию командора Ваймса открылась, впустив внутрь облако, пахнувшее низшими морскими гадами и высшей степенью раздражения.

Сибилла Ваймс, урождённая Рамикин, не подняла бровь. Она подняла обе. Это было куда как красноречивее. Её взгляд скользнул с его помятого плаща на лицо, выражавшее желание применить дубинку ко всему мирозданию в целом и к паре конкретных капитанов в частности.

– Сэмюэль, – сказала она, откладывая вязание (крошечный свитерок для одного из её дракончиков-породистиков, который смотрел на Ваймса с тем же снисходительным любопытством, что и его хозяйка). – Пахнет историей. Рассказывай, пока запах не впитался в обивку.

– Два корабля, – буркнул Ваймс, снимая плащ так, будто сдирал с себя вторую кожу, причём не самого лучшего качества. – Один пирс. Одно время. И ноль – слышишь? – ноль мозгов. Весь порт в рыбе. Хорошая, вроде, треска. А настроение – как у селёдки, которую забыли посолить.

– Капитаны не смогли договориться? – уточнила Сибилла, направляясь к кухне.

– Договориться? – Ваймс фыркнул, падая в кресло с таким стоном, будто это кресло тоже участвовало в морском сражении. – Они оба были правы. У обоих – расписания, графики, циркуляры. Каждый занимал предписанное ему место в пространстве-времени. Просто места эти, по злой иронии судьбы, оказались одним и тем же местом. Вот тебе и договорённость.

Пока он отскребал с сапог следы анк-морпоркского «прогресса», Сибилла накрывала на стол. Она приготовила треску. Она выглядела безупречно: румяная корочка, нежное белое мясо, идеально разложенные дольки лимона. Шедевр кулинарного искусства, который так и просился на обложку поваренной книги «Как произвести впечатление на гостя, если ты не дракон».

Ваймс, наконец очистившись, вошёл в столовую. Его взгляд упал на рыбу. На идеальную, запечённую рыбу.

Он замер. Весь его день прошёл под знаком этой идиотской, навязчивой точности. И теперь вот это. На его собственном столе. Рыба, похожая на бездушный чертёж.

Он медленно сел.

– Спасибо, дорогая, – произнёс он, уставшим взглядом глядя на блюдо. – Выглядит… – он сделал паузу, втягивая воздух, – …очень правильно.

Он взял вилку и нож. Мясо легко отошло от хребта – признак высшего мастерства. Он поднёс его ко рту и прожевал.

И ничего не почувствовал.

Оно было идеальной консистенции. Идеальной температуры. Но на вкус… о, боги… на вкус оно было как тёплый картон. Без намёка на сочность, на аромат трав, на лёгкую кислинку лимона. Это была просто мягкая, белковая масса, занимающая пространство во рту. Пищевой продукт. Убитый, обработанный и упакованный в реальность актом бюрократической воли.

Он посмотрелл на Сибиллу. Она ела с видом человека, выполняющего необходимый ритуал.

– Что-то не так? – спросила она, заметив, что он замер.

– Нет, нет, всё в порядке, – поспешно сказал Ваймс и сунул в рот ещё кусок, заедая его хлебом, чтобы хоть что-то почувствовать. – Просто… город, понимаешь. Он стал каким-то… выхолощенным. Всё идёт по плану. Слишком по плану. Дилижансы создают пробки из-за пунктуальности. Сыр становится безвкусным. Молоко – скучным. И даже эта прекрасная рыба… – он запнулся, не желая обижать жену, но её понимающий взгляд позволил ему договорить, – …на вкус как вата. Прости.

– Не извиняйся, – отложила вилку Сибилла. – Я сама думала, что это я. Но дракончики сегодня воротят носы от своего угля. Говорят, он не даёт искр. Словно кто-то вытянул из мира всю… всю жизнь. И оставил одну оболочку. Идеальную, скучную и мёртвую.

Ваймс мрачно кивнул, с облегчением, что он не сошёл с ума.

– Именно. Это система. Кто-то пытается вставить мир в прокрустово ложе. И мне это страшно не нравится. Я мирился с ворами, убийцами и драконами. Но с людьми, которые портят ужин моей жене… – он не договорил, но в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который видели многие преступники, прежде чем узнать вес копского сапога.

– Тогда найди этого кого-то и объясни ему, что он не прав, – просто сказала Сибилла, снова принимаясь за еду, хоть и без прежнего аппетита. – Ты же умеешь объяснять. Особенно когда хмуришь брови вот так. – Она мягко улыбнулась, и в этой улыбке была вся их совместная жизнь.

Они мужественно доели безвкусную, идеально приготовленную рыбу. Не из-за голода, а из уважения к труду друг друга. Потому что некоторые вещи были важнее вкуса ужина. Например, возможность прийти домой и поделиться своими мыслями с тем, кто поймёт, даже если мир сходит с ума.

Перед сном Ваймс обернулся в дверях спальни.

– Всё равно спасибо за ужин, дорогая.

– В следующий раз приготовлю что-нибудь… менее идеальное, – пообещала она. – Может, подгорит слегка. Для разнообразия. Чтобы пахло жизнью, а не инструкцией.

Он лёг в постель. Она пахла мылом и Сибиллой, а не рыбой. И он подумал, что, возможно, мир ещё не окончательно сошёл с ума. Пока в нём есть места, где тебя поймут, даже если ты весь день провозился с рыбой, и где подадут на ужин рыбу, которая на вкус как вата, просто потому, что это проявление заботы.

А насчёт безвкусной рыбы… Завтра. Завтра он разберётся.

Глава 25

ГЛАВА 25

…в которой Ринсвинд открывает, что самое страшное проклятие – это не быть съеденным демоном, а быть оцененным по «Ключевову Показателю Эффективности»- КПЭ, и находит неожиданного союзника в лице существа, чьи жизненные цели ещё скромнее его собственных.

Если бы у кошмаров Ринсвинда был парламент, то его единогласно избранным премьер-министром стал бы тот самый момент, когда дверь его камеры-деканата отворилась, пропустив внутрь не обед и даже не Паршивого Пита с очередным отчётом о санитарном состоянии углов, а нечто худшее.

Хуже дракона. Хуже разгневанного бога. Хуже, чем необходимость выступать с публичной лекцией.

Это был Аудитор.

Не из Гильдии Бухгалтеров. Те были старыми, добрыми врагами, которых можно было умилостивить, подложив в их папки бутерброд с селёдкой. Этот Аудитор был из места, где папки не ели, а идеи вроде «умилостивления» считались статистической погрешностью.

Он был высоким, худым и носил плащ цвета пыли на забытой полке. Лица у него не было. Вернее, оно было, но состояло из идеально гладкой кожи, на которой не отражалось ничего, кроме лёгкой, хронической досады на несовершенство мироздания. В руке он держал блокнот. Блокнот, казалось, смотрел на Ринсвинда с большим интересом, чем его владелец.

– Учреждение: Тюремный Университет Выживания, – раздался голос. Он был плоским, как поверхность стола после того, как по ней проехал каток, управляемый педантом. – Преподаватель: Ринсвинд. Предмет: «Базовое уклонение от летального исхода».

Ринсвинд издал звук, который у позадившей себя мыши обозначал бы «я уже мёртв, можете не беспокоиться».

– Цель? – продолжил Аудитор, листая блокнот. Его пальцы не шелестели страницами, а производили звук, похожий на пересчёт скрепок.

– Научить… э-э-э… не умирать? – пискнул Ринсвинд, чувствуя, как его карьера ректора уплывает в канализацию с характерным бульканьем.

– Неизмеримо, – отрезал Аудитор и сделал пометку. Блокнот зловеще хрустнул. – Требуется метрика. Коэффициент успешного уклонения. КУЛ. Процент учащихся, избежавших ненасильственного прекращения жизнедеятельности за отчётный период.

– Но… но они же все ещё живы! – попытался возразить Ринсвинд, указывая на пустую камеру, где обычно кучковались его «студенты». – Вот, смотрите! Ни одного трупа!

– Единичное наблюдение, – парировал Аудитор. – Не репрезентативно. Нужна выборка. Контрольная группа. Отчётность по форме 7-С/Уклонение. К следующей пятнице.

Ринсвинд почувствовал, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле, потому что Сундук, почуяв неладное, попытался втянуть его под пол. Самое страшное было не в том, что от него требовали невозможного. А в том, что это «невозможное» было облечено в такую безупречную, железную логику, что даже паника Ринсвинда казалась на её фоне несанкционированной эмоциональной вспышкой.

Именно в этот момент его взгляд упал на пол. А точнее, на существо, которое на этом полу находилось.

Это был таракан. Не просто таракан, а Таракан с большой буквы. Существо, чья философия жизни сводилась к трём принципам: «найди крошку», «спрячься от света» и «продолжай род». Он сидел на краю идеально вымытой плитки и, казалось, размышлял о бренности бытия, пахнущей лавандовым мылом.

И Ринсвинда осенило. Осенило с той самой ясностью, которая обычно посещала его лишь в момент, когда земля под ногами заканчивалась и начиналась долгая дорога вниз.

– Вот! – выдохнул он, тыча пальцем в таракана. – Вот мой эталон! Мой учебный план!

Аудитор медленно, со скрипом несмазанных шестерёнок, наклонил голову.

– Обоснуйте.

– Смотрите! – затараторил Ринсвинд, чувствуя прилив вдохновения, сравнимый по силе с приливом паники. – Он маленький. Уязвимый. Весь мир хочет его прихлопнуть. Но он выживает! Тысячелетиями! Его методика проверена временем! Я… я буду преподавать «Тараканью методу»! Изучение среды. Маскировка. Умение довольствоваться малым! И главное – идеальная, стопроцентная эффективность! Пока мы тут разговариваем, он уже успел избежать трёх смертей!

Он замолчал, переводя дух. Аудитор смотрел на таракана. Таракан, почуяв на себе внимание столь высоких инстанций, замер, демонстрируя высший пилотаж искусства «не выделяться».

– Измеримо, – наконец произнёс Аудитор. – Метрика: количество успешных маскировок в час. Процент обнаруженных и уничтоженных особей в контрольной группе. Требуется программа обучения. К следующей среде.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах озонованного пергамента и вселенской скуки.

Ринсвинд рухнул на табурет. Он был спасён. На время. Теперь ему предстояло разработать учебный курс для преступников на основе жизненного опыта таракана. Это было настолько абсурдно, что даже вселенная Пратчетта на секунду задумалась, не перейти ли ей на более простой жанр, например, трагедию.

Но самое удивительное произошло потом. Таракан, дождавшись ухода угрозы, перебежал пол и забрался на стопу бумаг, которую Аудитор забыл на столе. Он пробежался по ней усиками, словно знакомясь с материалом, а затем посмотрел на Ринсвинда. Взгляд его был полон странного понимания.

С этого дня у Ринсвинда появился помощник. Он назвал его Бенедикт. Бенедикт не говорил, но его присутствие было красноречивее любой лекции. Он демонстрировал технику замирания в тени, искусство побега под плинтус и философское принятие того факта, что от некоторых угроз можно просто отсидеться.

И что самое поразительное – это работало. Богатые балбесы, отправленные родителями на «перевоспитание», с восторгом осваивали «стиль таракана». Они учились быть незаметными, находить щели и довольствоваться крохами. Их КУЛ стремительно рос.

Ринсвинд даже начал гордиться. Он нашёл систему. Не идеальную, не железную, а живую, гибкую и, что главное, основанную на принципах, которые он понимал и которыми инстинктивно руководствовался сам.

А высоко в своей башне Гексон Лобрец с удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 11. Образовательные практики: стандартизированы. Внедрена система объективной оценки эффективности выживания».

Он и не подозревал, что его безупречная отчётность теперь основывалась на успехах существа, чья главная жизненная цель состояла в том, чтобы найти кусок засохшей овсянки и не быть при этом пришлёпнутым тапком.

Что доказывало старую истину: самая совершенная система в мире всегда будет иметь одно уязвимое место. И это место обычно ползает где-то по полу и имеет шесть лапок.

Дверь камеры со скрипом отворилась, пропуская внутрь знакомый перегар и запах запретного сидра.

– А вот и наш декан! – прогремел голос нянюшки Ягг. – Что, опять эти бумажные черти донимают? У меня тут для ритуала кое-что опять нужно… прах невинно осуждённого, называется. Чай, у тебя его навалом?

Ринсвинд вздохнул. Его жизнь снова качнулась в сторону привычного хаоса. И, к его собственному удивлению, он был этому почти рад. Даже КПЭ казался не таким уж страшным по сравнению с визитом нянюшки Ягг. Почти.

Глава 26

Глава 26

…в которой Гильдия Мусорщиков объявляет забастовку, или Кто убирает город, который слишком чист?

Штаб-квартира Гильдии Мусорщиков не была помещением. Она была стратегическим запасом городской цивилизации, сложенным про запас в большой тёмной комнате. Баррикады из ящиков, грозившие вот-вот обрушиться, но державшиеся благодаря какой-то своей, хламовной солидарности. Горы тряпья, в которых могла бы затеряться не одна пропавшая надежда. И над всем этим царил стул Верховного Мусорщика – сооружение, собранное из обломков нескольких эпох и подпёртое для надёжности парой кирпичей, которые помнили, когда Анк был ручьём. Здесь не просто работали. Здесь ведали тёмной, обратной стороной бытия, и каждый предмет в этой комнате когда-то кого-то сильно разочаровал.

За столом, сработанным из двери от старого платяного шкафа, сидел Верховный Мусорщик Нед «Крюй» Перемасленов. Перед ним лежал не лом, не грабли и не его знаменитый крюк с зазубриной, видевшей такие вещи, что у бактерии волосы встали бы дыбом. Перед ним лежал предмет куда более страшный. Идеально белый, хрустящий лист бумаги.

– Братство! – голос Неда скрипел, как несмазанная ось переполненной телеги. – Нас оскорбили. Нас унизили. У нас украли… радость.

Он потряс бумагой. Лист зашуршал с таким неживым, казённым звуком, что несколько мусорщиков невольно поморщились.

– Отчёт! – выдохнул Нед с презрением, с каким говорят о чём-то совершенно неприличном. – «Эффективность сбора ТБО за квартал». Объём – ниже планового на сорок три процента! Сорок три!

В зале повисло молчание, нарушаемое лишь тихим шелестом – это с рукава старого Билла по прозвищу «Ведро» осыпалась на пол пригоршня засохшей грязи, хранимая про запас.

– Раньше, – продолжал Нед, и в его глазах вспыхнула тоска по былым дням, – работа была искусством. Ты выходил на маршрут, и вселенная подкидывала тебе сюрпризы. Полуторапудовая кость неизвестного науке животного. Стул о трёх ножках, который смотрел на тебя с вызовом. А сейчас? – Он швырнул бумагу на стол. – Сейчас всё по пакетикам. «Стекло». «Бумага». «Пищевые отходы». Мой крюй тоскует! Он требует сочного, неразобранного на атомы куска хаоса! А что получает? Получает он… – Нед сглотнул ком отчаяния, – …контейнер для раздельного сбора.

– У меня ещё хуже! – крикнул молодой мусорщик по имени Кривоёж. – Мне на днях вынесли рояль. Рояль! И его не просто вынесли! Его аккуратно разобрали, упаковали в пупырчатую плёнку и приложили схему! Я что, похож на аптекаря? Я – мусорщик! Моё дело – хвать его крюём, ввалить в телегу и послушать, как он хрустит! А тут… целая симфония умерла, не успев начаться!

– Именно! – Нед ударил кулаком по столу. Дверь от шкафа вздрогнула. – Нас лишили самого ценного. Элемента неожиданности! Творчества! Нашу профессию, что держалась на трёх китах – на сноровке, на чутье и на умении не задавать лишних вопросов, – пытаются превратить в бухгалтерию!

Он встал, и его тень легла на стену, приняв форму нечто большого, угрюмого и готового к бою.

– Братство! Мы объявляем забастовку! С сего дня – ни соринки не сдвинется с места! Ни одна обгрызенная кость не покинет свой законный угол! Пусть эти щёголи из Гильдии Хронометристов сами разберутся с последствиями своего порядка! Пусть их идеальный город захлебнётся в идеально упакованных результатах своей идеальной жизни!

Зал взорвался рёвом одобрения. Глаза мусорщиков горели огнем не алчности, а праведной мести.

– Я свою улицу знаю, – мечтательно проговорил Билл «Ведро». – Там одна булочная каждый вечер выставляет просрочку. Раньше просто выставляла. А теперь ставит в специальный ящик с надписью «Био». Я этот ящик… – он сладко потянулся, – …я его опрокину. Прямо на мостовую. Чтобы пахло жизнью, а не инструкцией!

– А я все пакеты с «органикой» проткну! – пообещал Кривоёж. – Пусть вытечет сок! Пусть по улицам побегут ручьи былого изобилия!

Нед с удовлетворением кивнул, глядя на этих художников, этих поэтов отбросов. Он уже видел, как по всему Анк-Морпорку начинают расти новые, благоухающие памятники живому, настоящему беспорядку.

А высоко над ними, в башне на улице Тик-Так, 1, Гексон Лобрец с холодным удовлетворением вносил в журнал: «Сектор 9. Утилизация: эффективность +35%. Показатель предсказуемости: 89%». Он не слышал грохота готовности к бою. Он не чувствовал запаха надвигающегося, творческого и очень, очень вонючего хаоса.

Он просто фиксировал данные.

И в этом заключалась его главная ошибка. Потому что мусор, который перестают убирать, рано или поздно начинает убирать тебя.

Глава 27

Глава 27

…в которой Ринсвинд открывает, что рай – это тюрьма с графиком выдачи пудинга.

Счастье, как выяснил Ринсвинд, имело один существенный недостаток – оно приедалось с той же скоростью, что и тюремная овсянка. Три недели в Академии Тюремного Выживания стёрли грань между безопасностью и заключением, превратив его жизнь в подобие позолоченного террариума, где кормят по расписанию, а самый страшный хищник – Опрятный Пит с тряпкой для пыли.

Ринсвинд сидел в своей камере-деканате и с тоской разглядывал расписание на стене. Завтрак, овсянка, лекция, ужин, отбой. Все клеточки были аккуратно заполнены. Даже пауки в углу плели паутину строго по утверждённому чертежу. Сундук начистил тапки до такого блеска, что в них можно было рассмотреть собственное отражение – бледное, несколько ошалевшее от безысходной предсказуемости.

– Знаешь, Сундук, – вздохнул Ринсвинд, – я начинаю понимать садовых слизней. Им тоже, наверное, нравится их дом. Тёплый, влажный, и никто не требует спасти мир. Но хоть капусту они едят тогда, когда хотят, а не когда им её «выделяют по смете».

Сундук приоткрыл крышку. Оттуда пахло нафталином и лёгкой грустью, как от сундука, который давно не путешествовал и забыл вкус настоящей пыли.

Ровно в 14:00 дверь отворилась беззвучно – смазанная добросовестно, но без души. В проёме, как живое воплощение регламента, возник Опрятный Пит.

– Обед, господин декан, – отчеканил он, сверяясь с наручными песочными часами. – Меню: суп овсяный, запеканка овсяная, кисель овсяный. И… – голос Пита дрогнул от почти религиозного трепета, – пудинг. С изюмом. Изюмины, – он многозначительно поднял палец, – расположены в шахматном порядке. В соответствии с инструкцией 7-Г.

У Ринсвинда сладко засосало под ложечкой. Пудинг! Последний оплот цивилизации в этом море лакированного безумия! Единственное, что ещё напоминало о мире, где еда имела вкус, а не только утверждённую консистенцию и цвет.

– Неси! – запищал Ринсвинд, и в голосе его прозвучала неприличная для ректора жажда.

Пит исчез. Ринсвинд замер в ожидании, мысленно предвкушая, как сладкая масса растопит во рту ледяную скорлупу рутины.

Прошла минута. Две. Пять.

В коридоре была лишь звенящая тишина, нарушаемая мерным тиканьем часов – идеальным, безжизненным звуком, который сводил с ума точнее, чем пение сирен.

Тревога, старый спутник Ринсвинда, подняла голову и потянулась, словно кот, просыпающийся от долгого сна. Затем она постучала в его сознание не костяшками пальцев, а целым кулаком.

– Эй! – крикнул Ринсвинд в пустоту. – Где пудинг? Протокол! Регламент! Я требую соблюдения графика приёма пищи!

Из камеры напротив высунулось знакомое хмурое лицо.

– Успокойся, Рыжий. Твой пудинг застрял.

– Застрял? Где? В чём? – запищал Ринсвинд, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– В лифте. Новом. Тот, что ходит раз в пятнадцать минут. По расписанию. Твой пудинг сейчас мирно ждёт своего временно́го слота на кухне. Как полагается.

Ринсвинд остолбенел. Он смотрел на решётку, но видел не её, а страшную, абсурдную картину: его пудинг, его законная порция счастья, томящаяся в металлической коробке потому, что какая-то шестерёнка считала, что сейчас не его время.

Это был не сбой. Это был принцип. Тот самый, что высасывал душу из сыра, крал вкус у молока и заставлял время идти ровно, мёртво, безрадостно. И этот принцип добрался до самого святого – до пудинга.

В этот момент стрелки на часах дрогнули и с идеальным, сухим щелчком перевели себя на 14:15. Где-то в глубине здания послышался ровный гул моторов. Лифт тронулся. Пудинг был в пути.

Но озарение, настигшее Ринсвинда, было горше и яснее любого пудинга. Вся эта безопасность, вся эта предсказуемость были не защитой. Они были самой изощрённой клеткой. Клеткой, которая крала не свободу передвижения, а нечто более важное – право на хаос. На спонтанность. На возможность получить свой пудинг ТОГДА, КОГДА ОН УЖЕ ГОТОВ, а не когда это предписывает дурацкий график.

Он посмотрел на Сундук. Сундук, словно отвечая, с лёгким щелчком выдвинул из-под крышки потрёпанный, пахнущий пылью и страхом походный плащ.

Ринсвинд взял его. Ткань была грубой, неудобной, но живой. Она пахла ветром, непогодой и бесконечными дорогами, ведущими прочь от любого порядка, каким бы безопасным он ни казался.

Он глубоко вздохнул. Похоже, каникулы закончились. Пора было возвращаться домой. В хаос. И, если повезет, в место, где пудинги появляются внезапно и без всякого расписания.

Глава 28

Глава 28

…в которой командор Ваймс, заваленный жалобами на идеальный беспорядок, понимает, что бумаги бессильны, и выходит на улицу – к настоящему преступлению

Гора служебных отчётов на столе командора Ваймса медленно, но верно превращалась в тектоническую плиту муниципального безумия. Ваймс сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок, словно надеясь найти там ответы, которые упорно не давались ему в кипах бумаг.

Воры, нищие, пекари, мойщики окон… Все гильдии города, как по команде, взвыли об одном и том же. Мир сбился с ритма. Всё стало слишком точным, пунктуальным, выверенным до тошноты. Даже Убийцы жаловались на отсутствие творчества! Его пальцы, сами по себе, нащупали в кармане ту самую шестерёнку, найденную у странной шкатулки. Тогда она была просто железкой. Теперь же она казалась ему зловещим символом, крошечной частью гигантского, бездушного механизма, который кто-то завел в его городе.

Часы… Время… – пронеслось в голове Ваймса. Вот что связывало все эти ниточки в один уродливый узел.

Он провёл рукой по лицу, и кожа оказалась шершавой, будто от налипшей пыли с канцелярских полей. Больше нельзя было отсиживаться в кабинете. Бумаги не виноваты, виноваты всегда люди.

Он с тяжёлым вздохом, от которого, казалось, заколебалась вся гора документов, поднялся, накинул свой старый, пропахший дымом и тревогой плащ и вышел на улицу.

Анк-Морпорк обрушился на него всей своей привычной, шершавой гаммой ощущений: цепляющийся за плащ влажный холод речного тумана, мелкая дрожь мостовой от тысяч шагов, доносящийся из переулков сдержанный гул голосов, у которых есть дела. Но сегодня в эту знакомую симфонию вплелась чужеродная нота. Что-то гладкое, скользкое и безжизненное, будто город попытались обернуть в стерильный бинт.

Ваймс зашагал по мостовой, и его мозг, отточенный годами на подозрительности, начал выстраивать картину без единого слова. Тишина была не ночной, а больничной – слышен был скрип вывесок, от которого сами собой сжимались челюсти. Никто не спотыкался, не налетал на него, не бормотал извинений; люди скользили по невидимым рельсам, уступая дорогу с такой мёртвой предупредительностью, словно их заранее проинструктировали, куда можно переставлять ноги. И лоток СМЫТа, вечно стоявший криво, как пьяный гном, теперь стоял ровно, жутко ровно, вписываясь в линию здания с неестественной точностью. Город вёл себя как приличный мальчик, который заученно повторяет правила этикета, и от этого хотелось вызвать скорую.

Это не ошибка, – пронеслось в голове Ваймса, пока он переходил улицу, чуть не угодив под повозку, катившуюся с идеальной, убийственной скоростью. – Это система. Какая-то стерильная, вылизанная система, которая выжимает из города все соки, оставляя одну шелуху.

И вот, в конце этой стерильной трассы, возвышалась она – Башня Гильдии Хронометристов. Словно гигантский секундомер, отмеряющий время до всеобщего выгорания. Рядом с ней его собственная, вполне человеческая, непунктуальность становилась физически ощутимой. Интересно, у них есть форма для оправдательного талона за опоздание на собственную погибель?

Стражник у дверей проверил отсутствие предварительной заявки. Позвонил. Впустил.

Воздух внутри был холодным и неподвижным, пахнущим не пылью, а её категорическим отрицанием. Тишина давила на уши.

К нему подошёл мужчина. Высокий, бледный, в костюме, сидевшем с безупречной геометрической точностью.

– Командор Ваймс. Чем можем помочь? – голос был ровным, как поверхность отполированного гранита.

Ну что ж, – подумал Ваймс, чувствуя, как его собственное, живое несовершенство въявь проступает на фоне этой безупречности. – Начнём копать.

– В городе творится ерунда, – Ваймс опустился на стул. – Всё стало слишком… размеренным. Не по-нашему. Вы тут со временем работаете. Ничего необычного не заметили?

Мужчина медленно моргнул.

– Мы следим за порядком. Составляем расписания. Всё как обычно.

– А если этот порядок начинает мешать жить?

– Мы не меняем время, командор. Мы его фиксируем. Как гербарий. Засушенное и расправленное время уже не может вас удивить. Если горожане стали более дисциплинированны – это к вопросу о воспитании, а не о наших механизмах.

Ваймс понимал, что стучится в глухую стену. Он уже мысленно перебирал другие варианты, когда хронометрист, поправляя идеально прямой галстук, бросил как бы между прочим:

– Хотя… если говорить о нарушениях, то гномы в последнее время ведут себя странно. Суетятся. Постоянно что-то роят, сверлят. Мешают работе.

Он произнёс это с лёгкой, почти незаметной гримасой, словно говорил о дожде, испортившем полировку на башне.

Ваймс кивнул, поднимаясь.

– Понял. Спасибо.

– Всегда к ваших услугам.

Выйдя на улицу, Ваймс сделал глубокий вдох. После стерильной атмосферы Гильдии воздух, пахнущий углём, помоями и жизнью, был как бальзам.

«Гномы, – подумал он. – Суетятся».

Он не строил теорий. Не проводил связей. Это была просто информация. Ещё один факт, который нужно проверить. Теории были ненадёжны, они имели привычку разваливаться, едва в них входил живой человек – самая неудобная и непредсказуемая переменная из всех.

Он сунул руки в карманы и зашагал в сторону Захама. Нужно будет поручить Колону разузнать, что там гномы устроили. И с Шельмой Задранец переговорить – может, она в курсе, что её собратья затеяли.

Мысль была простой и практичной, как и всё, что делал Ваймс. Проверить все версии. Даже те, что пахнут гномами и подземельями.

Он даже не подозревал, что только что клюнул на самую искусную приманку в своей жизни.

Глава 29

Глава 29

…в которой земля издаёт недоуменный звук, а нянюшка Ягг предъявляет права на наследство.

Вселенная, как известно, не только неизмеримо сложна, но и порой странно шумна. Обычно её звуковой фон состоит из тихого гула вращения планет, едва слышного шепота времени и настойчивого стрекотания сверчков. Но иногда в эту божественную симфонию вкрадываются помехи.

Именно такой помехой и стал звук, который услышали ведьмы, прогуливаясь по гномьему кварталу Анк-Морпорка. Это был не раскат грома и не обвал. Это был сдавленный, глубокий «УРГХ», словно мирозданию внезапно стало тесно в собственных брюках и оно попыталось незаметно потянуть за ширинку, чтобы исправить положение. Вибрация прошла снизу вверх и затихла, оставив в воздухе лёгкий привкус оскорблённого достоинства.

– Ой! – взвизгнула Маграт, подпрыгнув так, что амулеты на её шее зазвенели панической какофонией. – Что это было? Землетрясение?

– Земля, – безразлично заметила матушка Ветровоск, – у неё, как и у всех, бывает несварение. Когда её пытаются накормить чем-то несъедобным, она отвечает соответственно.

– А мне аж в косточках отозвалось! – с некоторым одобрением сказала нянюшка Ягг. – Будто великан в соседней комнате с дивана на пол свалился. Интересно, он ушибся?

Прежде чем они успели развить теорию о подземных великанах, в трёх шагах от них с глухим скрежетом отъехала в сторону круглая каменная плита, которую сочли бы частью мостовой все, кроме самого дотошного наблюдателя. Из чёрной дыры люка, как перепачканные сажей трюфеля, одно за другим вынырнули три коренастых фигуры в кожаных фартуках, увешанные инструментами, чьё назначение было известно лишь им самим и, возможно, ещё паре специалистов где-нибудь в далёком Убервальде.

Увидев трёх женщин, гномы застыли с выражениями лиц людей, застигнутых за чисткой картошки прямо в королевской опочивальне.

Первый гном, с растительностью, заправленной за пояс в гигиенических и, вероятно, тактических целях, выпалил:

– Крыс! Ловили. На обед.

В его руках не было ни клеток, ни сачков, только сложный прибор, отдалённо напоминающий арбалет, который, судя по всему, стрелял не стрелами, а крошечными искрами и чувством глубокого морального превосходства.

Как бы в насмешку над его словами, из того же люка одна за другой выскочили три упитанные, явно довольные жизнью крысы. Они с деловым видом отряхнулись, обогнули неодобрительный взгляд матушки Ветровоск и неспешно скрылись в сточной канаве, как раз в том месте, где пахло особенно аппетитно.

Матушка Ветровоск медленно перевела взгляд с крыс на гнома.

– А где же ваш улов? – спросила она с ледяной вежливостью, под которой угадывалась сталь, привыкшая ковыряться в самых тёмных углах человеческой – и не только – глупости.

Второй гном, поменьше ростом, не моргнув глазом, парировал:

– Убежали. Хитрые. Прямо из-под носа. Совсем распустились.

Третий гном, не проронив ни слова, с видом заговорщика, опаздывающего на собственное повешение, ткнул пальцем в сторону глухой каменной стены, где пряталась низкая, окованная железом дверь, и все трое, путаясь в бородах и оправданиях, ринулись к ней.

Гномы постучали в дверь. Маленький лючок на уровне их глаз отодвинулся.

– Пароль? – прозвучал из-за двери хриплый голос.

– Шестерёнка не тронет… – сказал первый гном.

– …растительность не понюхает! – хором, как отчеканивая, добавили остальные.

Лючок захлопнулся, раздался лязг засовов, и гномы юркнули внутрь. Дверь с тяжёлым, окончательным стуком закрылась.

Ветровоск подошла к двери и постучала. Лючок отъехал.

– Пароль? – тот же голос.

– Мы к гномам, – сказала Ветровоск.

– Без пароля не пущу. Правила.

В этот момент нянюшка Ягг, которой налили в соседней лавке пробку яблочного сидра, подошла к двери, немного пошатываясь.

– Ой, ладненько, не упрямься! – сказала она, толкая дверь плечом. – Шестерёнка не тронет… – начала она с той же интонацией, что и гномы, но тут запнулась, забыв вторую часть. Её взгляд упал на пышные заросли, торчавшие из окошка. В голове у неё, где обычно хранились рецепты алкогольных настоек, народные приметы и имена нескольких десятков внуков, что-то щёлкнуло. – …ну, а борода… не понюхает! – с вдохновением выдала она.

Из-за двери послышался возглас: «"Не понюхает"? Это что за новый пароль? Никто не предупреждал!» Раздался спор двух голосов:

– Может, это код от сельскохозяйственного отдела?

– Какой ещё отдел? У нас один отдел – кузнечный!

– А вдруг это проверка сверху? Пусти, а то проблемы будут!

Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял молодой гном с таблицей в руках и растерянным лицом.

– Проходите, только ваш пароль… нестандартный…

За его спиной к ним уже спешил седобородый гном с молотком на поясе вместо кинжала – что многое говорило о местных приоритетах. Он с ходу отвесил молодому стражнику подзатыльник, от которого тот чуть не слетел с постамента.

– Для гномов! – рявкнул старший, но тут же, взяв себя в руки, вежливо, хотя и без тени теплоты, повернулся к ведьмам. – Уважаемые дамы. Это заведение – для гномов. Сугубо.

Нянюшка Ягг выпрямилась во весь свой не слишком внушительный рост.

– А у меня, – заявила она с достоинством королевы, обнаружившей, что её корону только что пустили на распиво́в, – в двадцатом колене, по материнской линии, пра-пра-дедушка Гимли Камнедер был! Значит, и мне тут место есть! – Она наклонилась к нему и прошептала с самым заговорщицким видом, так что пахнуло на гнома сидром и непоколебимой уверенностью: – И раз уж вы тут так секретничаете… значит, прячете что-то этакое… особенное?

Лицо гнома стало маской напряжённой подозрительности. Его взгляд метнулся к дальнему углу зала, где из-за груды медных труб валил густой дым, пахнущий озоном, серой и тайной, обёрнутой в три копии чертежей.

– Что именно вам нужно? – спросил он, понизив голос до едва слышного скрежета.

Ягг подмигнула ему так, будто предлагала разделить не пиво, а государственную тайну, причём самую вкусную её часть.

– Покажите, что у вас тут самое спрятанное есть… и налейте мне его полную кружку!

На лице гнома отразилась целая буря эмоций: недоумение, недоверие и, наконец, медленное, как восход солнца над горной грядой, просветление. Уголки его рта дрогнули в подобии улыбки. Он кивнул и скрылся в клубах пара и дыма.

Пока он ходил, ведьмы успели оглядеться. Помещение напоминало гибрид кузницы, пивной и лаборатории сумасшедшего алхимика. В полумраке, освещённые лишь заревами раскалённого металла и светящимися шарами на столах, гномы что-то паяли, собирали и чертили прямо на деревянных столешницах, попутно распивая что-то пенистое из тяжелых глиняных кружек. В углу дымилась конструкция, напоминающая чайник, сращенный с паровым молотом. Воздух гудел, как улей, от споров, в которых звенели слова «крутящий момент», «калибровка» и «где, в конце концов, мои клещи?!».

Через несколько минут гном вернулся, неся огромную кружку, из которой пахло не железом и гарью, а тёмным солодом, хмелем и благородной выдержкой.

– Ваше… спрятанное, – сказал он с лёгким намёком на улыбку, которую тщательно скрывал за своей растительностью.

Ягг взяла кружку, сделала большой глоток, и её лицо озарилось блаженной улыбкой, способной растопить ледники в самом сердце Овцепикских гор.

– Вот это да! – выдохнула она. – Теперь я понимаю, почему вы его прячете. Таким делиться – себя не уважать! Настоящее овцепикское, только крепче! Вы, ребята, знаете толк!

Гном проводил их до двери с видом человека, только что избежавшего кораблекружения, но спасшего при этом своё сокровище.

На улице нянюшка Ягг, отпив ещё немного, с торжеством обернулась к подругам.

– Вот видите? Как важно иметь в роду хоть кого-то полезного. Нашли же секретный вход и секретный напиток! Это не каждая ведьма может.

– Но… а что там за дым был? И что они там такое строили? – спросила Маграт, оглядываясь на таинственную дверь с лёгким беспокойством.

– Что-то строили, – пожала плечами Ветровоск. – Что-то громоздкое. Но раз они от нас откупились пивом, значит, им есть что скрывать. Не наше это дело. Своих дел хватает.

И три ведьмы пошли дальше, оставив за спиной загадочную дверь, под землёй которой снова раздался сдавленный, недоуменный утробный звук. На этот раз они его даже не заметили, потому что нянюшка Ягг как раз рассказывала историю о том, как её пра-пра-пра-дедушка Гимли однажды выпил целое озеро горного тумана и наутро от него остался лишь лёгкий бриз.

Глава 30

Глава 30

…в которой паук становится свидетелем системной ошибки, гном – снарядом, а Ринсвинд – невольным соучастником побега, оформленного как акт несанкционированного архитектурного упрощения.

В углу камеры Ринсвинда, прямо между трещиной, напоминавшей профиль удивлённого Патриция, и пятном, оставленным когда-то чем-то съедобным (или, по крайней мере, чем-то, что тогда ещё двигалось), жил паук. Его имя было Атанасиус, но это не имело никакого значения, ибо пауки редко представляются, предпочитая сразу переходить к делу. Атанасиус наблюдал за камерой через своё фасеточное зрение, в котором тощий, мечущийся Ринсвинд дробился на дюжину одинаково тощих и мечущихся Ринсвиндов. Для паука, чья вселенная состояла из вибраций, вкусных мух и геометрически безупречных сетей, это зрелище было источником постоянного, хоть и безмолвного, раздражения. Оно нарушало порядок. А сейчас порядок был нарушен в квадрате, ибо единственный Ринсвинд в реальном мире вдруг размножился в паучьем восприятии до целой толпы, а его проблемы – и без того астрономические – возросли до масштабов вселенской катастрофы.

Всё это случилось, когда дверь с грохотом отворилась и сержант Колон, чья фигура в дверном проёме блокировала свет с эффективностью солнечного затмения, втолкнул внутрь нового соседа.

– Вот, Рыжий, – проворчал Колон, с удовлетворением потирая ладони, будто только что завершил сложную логистическую операцию. – Компания тебе. Бородатый. Не скучайте.

Новоприбывший был гномом. Он был не просто бородат; его борода представляла собой сложное инженерное сооружение, в котором могли бы с лёгкостью заблудиться небольшие зверьки. От него пахло пивом, озоном и глубочайшей, всепоглощающей профессиональной обидой.

Дверь захлопнулась. Ринсвинд, который за последние недели привык к тому, что главной угрозой его покою является Опрятный Пит с тряпкой, издал звук, средний между писком и стоном. Его рай предсказуемости дал очередную трещину.

– Не могу здесь находиться! – рявкнул гном, ни к кому конкретно не обращаясь, а скорее констатируя факт для вселенной в целом. – У меня график! Критический путь! Братья ждут!

– А здесь прекрасно! – запищал Ринсвинд, пытаясь вжаться в стену и надеясь, что гном примет его за отслоившуюся штукатурку. – Тишина! Покой! Расписание приёма пищи! Овсянка в двенадцать, запеканка в шесть! Никаких неожиданностей!

– Овсянка? – гном с презрением фыркнул, и из его бороды вылетел кусок засохшей грязи. – Мои братья в эту самую минуту монтируют резонансный стабилизатор на седьмом ярусе! А я тут из-за какого-то дурацкого недоразумения!

– Какого недоразумения? – робко поинтересовался Ринсвинд, хотя всё его нутро кричало, что лучше этого не знать.

– Меня обвиняют в воровстве! – возопил гном, и его лицо покраснело от возмущения. – В воровстве водостока! С виллы самого старшины Гильдии Бронников! Я не воровал! Я производил срочный демонтаж! Эта медная труба идеально подходит для контура заземления! Это вопрос городской безопасности! Без неё вся система может войти в резонанс и разобрать город на аккуратные, пронумерованные кирпичики!

Ринсвинд с тоской посмотрел на Сундук, стоявший в углу. Сундук был единственным существом, которое понимало его стремление к тишине и порядку. Но Сундук молчал, и лишь его крышка была приоткрыта на микроскопическую щель, откуда за происходящим наблюдала та самая, незримая и бдительная сущность.

Последующие два часа гном не умолкал. Он говорил о шестерёнках, о калибровке, о фазовых сдвигах и о том, как его братья, оставшись без него, наверняка перепутают положительную и отрицательную полярность. Слова «квантовая синхронизация» и «гироскопическая прецессия» звенели в воздухе, как москиты в спальне, не давая Ринсвинду укрыться в блаженном ничто.

Ринсвинд пытался засунуть голову под подушку. Он пытался напевать себе под нос. Он пытался думать о чём-то отвлечённом, например, о том, как бы незаметно испариться. Но голос гнома, похожий на звук заедающей пилы, пробивался сквозь любые барьеры.

– …и если они пережмут трубопровод на третьем шлюзе, то давление в главной магистрали…

Терпение Ринсвинда, и без того тощее и измождённое, лопнуло с тихим, жалким хлопком, похожим на звук, который издаёт мыльный пузырь, решивший свести счёты с жизнью. Он вскочил, с такой силой натянув свою остроконечную шляпу на уши, что та почти закрыла ему глаза, и, тыча пальцем в сторону двери, проскрипел:

– Да иди ты уже куда хотел! Убирайся! Сделай что-нибудь! Только чтобы я тебя больше не слышал!

Он зажмурился, ожидая, что гном просто обидится и отойдёт в угол. Но он не учёл одного – Сундука.

Сундук воспринимал мир буквально. Слова «убирайся» и «сделай что-нибудь» сложились в его не-сознании в чёткий и недвусмысленный приказ. Особенно в контексте «чтобы я тебя больше не слышал».

Раздался резкий, сухой щелчок. Ринсвинд приоткрыл один глаз.

Сундук был уже не сундуком. Он был похож на огромную, полированную жемчужину ярости. Его крышка откинулась, и оттуда, с быстротой разъярённого удава, метнулся длинный, розовый и влажный язык. Он обвил ошалевшего гнома, который успел лишь издать короткий, обрывочный звук: «…гидравлический…»

Язык сжался. Не было хруста, не было крика. Был лишь звук, напоминающий тот, что издаёт пробка, вылетающая из бутылки дорогого шампанского, если бутылку эту предварительно хорошенько встряхнул циклоп.

ХЛОП!

Гном, превращённый в аккуратный, бородатый шар, на мгновение замер в воздухе. А затем Сундук, действуя с той же безупречной точностью, что и гномы в его рассказах, ринулся вперёд. Он не пошёл, он выстрелил собой в стену камеры.

Каменная кладка, веками державшаяся на совести каменщиков и слое вековой грязи, не устояла. Раздался оглушительный грохот, и на месте стены возник аккуратный, почти круглый проём, обрамлённый зубчатыми обломками. За ним открылся вид на грязный переулок и доносившийся оттуда шум свободной, хаотичной жизни.

Сундук, не теряя импульса, вышвырнул гнома-шар в образовавшееся отверстие. Тот, кувыркаясь, пролетел несколько ярдов и с глухим стуком приземлился в кучу мусора, откуда немедленно послышались радостные бормотания: «…идеальный выхлоп! КПД девяносто семь процентов! Нужно записать…»

На шум, естественно, прибежала стража. Сержант Колон, тяжело дыша, уставился на дыру в стене, на Ринсвинда, застывшего в позе «о, опять», и на удаляющуюся в переулке фигуру гнома, который уже отряхивался и что-то яростно чертил на грязном пергаменте.

– Ну вот, – вздохнул Колон с таким видом, будто его только что лишили законного выходного. – Опять. Побег. И порча муниципального имущества с отягчающими обстоятельствами в виде дыры неправильной круглой формы. – Он достал блокнот, и карандаш в его руке выглядел печальнее вдовы на похоронах собственной свекрови. – Теперь всё это описывать. «Акт о несанкционированной реконфигурации несущей стены». В трёх экземплярах! И обед мой пропал, холодеть будет. А всё потому, что некоторым сидится неспокойно. Совесть, что ли, не позволяет посидеть в тепле и сытости, как честному человеку?

Ринсвинд молча сглотнул. Он посмотрел на Сундук, который, вернувшись на своё место, с удовлетворением приоткрыл крышку, выпуская лёгкий пар и запах свежеотполированного камня. Паук Атанасиус в своём углу спокойно доедал муху. Порядок был восстановлен. Ну, тот порядок, который здесь был принят.

А снаружи, из переулка, ещё долго доносилось восторженное: «…и к тому же коэффициент трения просто идеальный!»

Глава 31

Глава 31

… в которой сержант Колон и капрал Шноббс осваивают тонкости подпольной гномьей логистики, а концепция маскировки получает новое, весьма болезненное прочтение

Слухи в Анк-Морпорке распространялись быстрее, чем дурная болезнь в портовом кабаке, и пользовались примерно такой же славой. Один из них, особо цепкий, добрался до Ваймса. Якобы гномы стали вести себя суетливо. Ваймс счел это тревожным знаком, сродни появлению первого таракана на чистой кухне: где один, там вскоре будет целый полк, и каждый потребует свою долю. Решено было проверить.

Он нашел Шельму Задранец. Гномья стражница начищала свою каску с таким видом, будто от ее блеска зависела моральная устойчивость всего города.

– Шельма. Гномы что-то затеяли. Мельком не слышала, чего?

Шельма, не отрываясь от полировки, пробурчала нечто, что можно было перевести как: «Мои уши находятся в неоплачиваемом отпуске, командор. В контракте прописаны блеск и готовность. О подслушивании – ни слова».

– А если бы было?

Шельма замолчала. Ваймс ждал. Тишина затягивалась, густея, словно гномья похлебка.

– Есть трактир. «Затухший Фитиль». Иногда там… болтают. Без меня.

Этого было достаточно. Кивок Ваймса оказался красноречивее любых благодарностей.

Вызвав Колона и Шноббса, Ваймс изложил задачу.

– «Затухший Фитиль». Гномий. Сходите, послушайте. Не выделяться.

Колон выпрямился, приняв позу, которую мысленно именовал «боевая готовность №5».

– Понял, командор! Будем как свои!

– С бородой! – с энтузиазмом добавил Шноббс, уже мысленно прикидывая, куда бы прилепить побольше растительности.

Ваймс взглянул на капрала, и его лицо на мгновение исказила гримаса, словно он почувствовал, как по его любимому Уставу провели чернильным пером с пометкой «УТОЧНИТЬ».

«Затухший Фитиль» был не просто пивной. Это был подземный зал совещаний, по какой-то прихоти судьбы оказавшийся на поверхности. Низкие своды поглощали свет, а дубовые столы, испещренные вековыми царапинами и выбоинами от кружек, хранили больше тайн, чем архивы Патриция.

Маскировка дуэта являла собой произведение искусства, если, конечно, искусством считать попытку слепить Аполлона из грязи, пыли и отчаяния. Колон прицепил к подбородку нечто, напоминавшее разоренное гнездо дохлой птицы. Шноббс же укутался в паклю, отчего стал похож на стог сена, переживший нападение барсуков и безоговорочно проигравший.

Их появление повисло в воздухе тягучей, липкой тишиной, какая воцаряется в зале суда, когда прокурор достает окровавленный топор и вопрошает: «Подсудимый, вы это узнаёте?»

– Смотри, – шепнул Колон, тыкая локтем Шноббса в бок. – Вон те трое, за дальним столиком, над какой-то бумагой головы ломают. Наши «клиенты», не иначе.

И, как это водится у дураков, которым невероятно везет, с соседнего столика, как раз рядом с намеченной целью, поднялись двое изрядно подвыпивших гномов и, путаясь в бородах и роняя табуретки, двинулись к выходу. Проходя мимо стражников, один из них скосил пьяный взгляд на Колона, долго ловил фокус сквозь густые, опавшие на глаза брови и наконец изрек:

– Тыыыы… прямо как моя мамочка… ик… в молодости… – после чего рухнул на пол и заснул.

Это не вызвало ни малейшей реакции у окружающих, хотя подобных объектов поблизости больше не наблюдалось. Переступив через спящее тело, Колон и Шноббс торжественно уселись на заветные места и заказали эля.

Гномский эль был тем напитком, после которого у стражников пробуждался не только слух, но и дремавшие в них таланты к балету, философии, а также невесть откуда взявшаяся уверенность, что они превосходно смотрятся в обнимку с лошадью.

Из-за соседнего стола, сквозь общий гул, доносились обрывки деловой беседы.

– …медные переходники на фазовые инверторы кончаются, – бормотал один гном, тыкая коротким пальцем в засаленную схему.

– Ничего, – отозвался второй. – Сегодня на седьмой причал новая партия подойдет. К утру разгрузим, к закату поставим.

Шноббс, чья кружка к тому моменту уже завязала с элем дружеские, почти братские отношения, обернулся. На его лице расцвела улыбка такой безмятежной идиотии, что даже Колону стало не по себе.

– Братья-копатели! – просипел Шноббс, попытался подмигнуть и в итоге зажмурил оба глаза. – А седьмой причал… он, значит, после шестого? Или… – он задумался, перемалывая в голове сложнейшую арифметическую задачку, – …до?

Повисла тишина, густая и тяжелая, словно свинцовое одеяло. Гномы свернули карту. Один из них, чьи плечи по ширине могли бы посоперничать с дверным косяком, медленно поднялся. Он уставился на Шноббса так, как смотрят на насекомое, которое не только отказывается дохнуть после пятого удара тапком, но и принимается выписывать замысловатые фигуры.

– Слушай, ротозей, – тихо прорычал он, и его голос скрипел, как вагонетка с недосмазанными колесами. – Ты сейчас либо уберешься отсюда тем же путем, каким пришел, либо мы проверим, насколько твоя голова соответствует гномьим стандартам прочности.

– Мы уже… – начал Колон, оборачиваясь к Шноббсу, но не успел договорить. К своему удивлению, он обнаружил, что того и след простыл. Шноббс уже отважно пробирался к выходу, пригибаясь так низко, что его пакляная борода подметала пол, выполняя работу, на которую у городского совета никогда не находилось бюджета.

Оказавшись на улице, Колон и Шноббс, охмелевшие от эля и внезапно нахлынувшей отваги, двинулись к седьмому причалу. Эль в их жилах был теперь не просто напитком, а штурманом, который вел их пусть и зигзагами, зато с непоколебимой уверенностью дельфина, возомнившего себя канонерской лодкой.

Спустя полчаса, пошатываясь и напевая нечто бессвязное о славных гномьих традициях и мамочке Колона, оба героя достигли цели. Морской бриз, запах соленой рыбы и скрежет судовых лебедок придавали их миссии нотку романтики и приключений, которую они, впрочем, уже начали подозревать, что предпочли бы пропустить.

На причале кипела деятельность. Коренастые фигуры сновали между баржой и берегом, перетаскивая длинные, упакованные в ящики грузы. Колон и Шноббс, пригнувшись за штабелем бочек, пытались разглядеть, что же это за «медные переходники».

Они не успели разобрать ни единой надписи, как мир для сержанта Колона внезапно сузился до размера и формы дубины, стремительно несущейся к его затылку. Последнее, что он успел подумать, было на удивление трезвым: «А ведь пахнет тут отнюдь не медными переходниками…» – и крышка бочки над его головой захлопнулась.

Так сержант Колон и капрал Шноббс с изумительной наглядностью доказали, что лучшая маскировка – это когда тебя принимают за соленые огурцы в дубовой бочке.

Разумеется, до них это так и не дошло. Не дошло до них и то, как пролетела ночь.

Выбраться из бочек, устроив импровизированный побег трех селедок и двух огурцов, удалось лишь к полудню, а до штаба они, испытывая острейшее похмелье и остаточные эффекты селедочной ароматерапии, добрели только к вечеру.

В кабинете Ваймса они стояли, украшенные рыбьей чешуей и обрывками самоуважения.

– Командор, – начал Колон, избегая прямого взгляда. – Задание… Мы…

– Гномы что-то возят по ночам, стройка какая-то у них или ремонт, – выдавил Шноббс, потирая висок. – Но очень секретная… До сих пор голова раскалывается…

Ваймс окинул их взглядом. Он видел чешую в ушах у Колона и то, как Шноббс неосознанно пошатывался в такт несуществующему сквозняку.

– Значит, строят. Ремонтируют, – заключил он ровным тоном. – И охраняют. Ясно. Свободны.

Когда дверь за ними закрылась, Ваймс откинулся в кресле. Его взгляд упал на потолок, где муха отчаянно билась в паутине. Система. Это всегда была Система. Не хаос пьяной драки или даже продуманного ограбления. Нечто холодное, бездушное и методичное, что его люди, пройдя через унижение, селедку и удар по голове, смогли лишь слегка поцарапать, как эта муха – паутину. И Ваймс знал – Систему нужно не ловить. Ее нужно сломать.

Глава 32

Глава 32

… в которой домашний очаг становится штабом, а финансовые отчёты пахнут куда интереснее, чем жаркое

Командор Сэмюэль Ваймс проигрывал сражение. Поле битвы – его собственная столовая. Враг – кусок жаркого, который, как ему казалось, он уже прожевывал с прошлой недели. На самом деле, прошло всего пятнадцать минут.

Он сидел в своём кресле – старом, продавленном, принявшем форму его тела с той же неотвратимостью, с какой река точит камень. Это был трон командора в его личной, домашней крепости. Но сегодня крепость была осаждена мыслями, пришедшими прямиком с улиц Анк-Морпорка.

Вилка и нож в его руках застыли в неподвижности, словно стрелки заклинивших часов. Сам Ваймс нависал над тарелкой, как грозовая туча над особенно безрадостным участком ландшафта. Его взгляд был устремлён в пространство где-то между перечницей и графином с водой, и в этой пустоте копошились гномы, бочки, шестерёнки и безмолвные, бородатые лица.

Сибилла Ваймс наблюдала за этим молчаливым спектаклем, пригубливая вино. Она видела, как его челюсть двигается с механической, равномерной точностью, не проглатывая ни крошки. Это был не ужин, это был ритуал перемалывания проблем, и главным ингредиентом сегодня было это несчастное, многострадальное мясо.

– Дорогой, – её голос прозвучал мягко, но уверенно, как луч фонаря в ночной туман. – Как дела на работе?

– Хорошо, дорогая, – автоматически откликнулся Ваймс, не отрывая взгляда от невидимой точки.

Сибиллу это всегда поражало. Его мозг мог быть поглощён схваткой с семиглавым демоном муниципального безумия, но часть его, отвечающая за вежливые ответы жене, всегда оставалась на посту. Чётко. Надёжно. Как швейцарские часы, если бы швейцарские часы пахли дешёвым табаком и старым плащом.

– Гномы, дорогая, – вдруг произнёс он и наконец проглотил тот самый, исторический кусок. – Гномы.

– Что гномы? – Сибилла отставила бокал.

– Если бы я знал. Строят. Чёрт знает что. И все молчат, как… – он поискал сравнение. – Как улики на допросе у самого себя. Спросишь – делают глаза, будто их в жизни не видели молотка и наковальни. А вокруг – то трубы новые торчат, то из подземелий дым идёт, пахнет палёной изоляцией и гномьей скрытностью. Это… неправильно.

Он хорошо знал их законы. Знал, что для гнома молчание – не просто отсутствие звука, а активная, почти религиозная позиция. Когда о вас слишком много знают, лучшая тактика – стать бородатым камнем.

– А Моркоу? – предложила Сибилла. – Он ведь свой, в некотором роде. Мог бы поговорить с Гроббом по-братски. В конце концов, любая гномья затея, серьёзнее постройки садовой беседки, ведёт прямиком в банк. Бесплатно они разве что поссорятся из-за последней кружки эля.

– В том-то и дело, – мрачно хмыкнул Ваймс. – Они ему не отказали.

– Ну вот видишь!

– Записали на приём. Через полгода, две недели и три дня. Если, цитирую, «освободится окошко». Очень заняты. А мне Гробб и его контора… – Ваймс махнул рукой, словно отгоняя назойливого москита финансового мира. – Они как те хронометристы, только пониже ростом и с более дорогими костюмами. Бездушные шестерёнки в машине под названием «деньги».

– Хм… – Сибилла отложила салфетку. Звук был тихий, но полный значения, как щелчок взведённого курка у дорогого, но смертоносного пистолета. – А вот это уже интересно.

Она посмотрела на мужа с той особой смесью нежности и стратегического расчёта, которая была её фирменным стилем.

– Дорогой, – начала она, и Ваймс, знавший эту интонацию, насторожился. Так она говорила, собираясь купить ему новое пальто, которое он не хотел, но которое оказывалось ему идеально к лицу. – Я могу просто запросить в бухгалтерии отчёты. Все крупные займы и расходы, выданные гномьим кланам и их компаниям за последние полгода. Увидим, что они скупают тоннами и во что вкладывают золото. Мне, – она произнесла это с лёгким, почти незаметным акцентом на слове, – не смогут отказать. Я распоряжусь с утра. К обеду бумаги будут у тебя на столе.

Она улыбнулась. Улыбкой женщины, которая только что предложила не просто помочь, а провести кавалерийский рейд по тылам врага, используя его же собственную казну.

Ваймс посмотрел на неё. Он видел не просто жену. Он видел леди Сибиллу Овнерс-Ваймс, мажоритарного акционера Королевского Банка, чьё состояние было настолько огромным, что цифры в отчётах пахли не чернилами, а старым углём из бесчисленных шахт её предков. Он ненавидел эту систему. Ненавидел банкиров, их бумажки, их бездушные сделки. Его грязь была грязью улиц – честной, осязаемой, от неё можно было отмыться. Бюрократическая же грязь была липкой, невидимой и въедалась в душу.

Но он также видел её готовность шагнуть в эту грязь ради него. Ради его города.

Он медленно кивнул. Это был не кивок капитуляции, а кивок полководца, принимающего в свой арсенал новое, мощное и немного грязное оружие.

– Спасибо, дорогая, – сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не усталость, а твёрдость. – Это… очень поможет.

И впервые за этот вечер его вилка уверенно вонзилась в жаркое, чтобы атаковать новый, ещё нетронутый кусок. Битва за город продолжалась, и дома, в своей крепости, он только что получил подкрепление.

Глава 33

Глава 33

… в которой Маграт открывает для себя, что интуиция – это не сбой в системе, а главный закон мироздания, и заключает сделку, от которой у любого инженера сгорели бы все предохранители.

Атмосфера гномьего квартала, даже на поверхности, была густа от запахов масла, раскалённого металла и тайн, которые, судя по всему, были настолько тяжёлыми, что их пришлось прятать под землю, иначе бы они провалились ещё глубже. Ведьмы стояли у загадочной двери, из-за которой доносилось невнятное гудение и щелчки, а нянюшка Ягг с наслаждением допивала своё «спрятанное» из тяжеленной глиняной кружки.

– Вот это да! – выдохнула Маграт. Её глаза блестели не от романтических грёз, а от совершенно нового, техномагнитного восторга. – Вы видели? Эти шестерёнки! Эти дымящиеся трубки! Они не колдуют, они… конструируют! Они заставляют вещи работать по-настоящему! Эсси, может, нам нужно не проклятие, а… чертёж?

Матушка Ветровоск посмотрела на неё так, как смотрят на цыплёнка, внезапно заговорившего о преимуществах жарки на углях.

– У меня есть чертёж, – отрезала она. – Он называется «голова на плечах». И в нём нет места для масла и гаек. Хватит с нас их подземных проделок.

– Но подождите! – Маграт, окрылённая новой идеей, засеменила вдоль улицы. Её взгляд выхватил крошечную витрину, втиснутую между пирожковой «У Слепого Повара» и дверью, ведущей, судя по доносящемуся оттуда зловонию, прямиком в городскую канализацию. На вывеске, сделанной из скреплённых болтами старых типографских касс, гордо значилось: «ИСКРОПЛЮЙ И К°: АГРЕГАТЫ ЗНАНИЙ ДЛЯ МЕХАНИЗИРОВАННОГО СОЗНАНИЯ». Ниже, мелким шрифтом, было добавлено: «И КНИГИ ТОЖЕ. НАЛИЧИЕ И РАБОТОСПОСОБНОСТЬ НЕ ГАРАНТИРУЕМ».

– Ой! – воскликнула она, хватая матушку Ветровоск за рукав. – Поглядите-ка! Это же… это же смесь магии и техники! Всего на минуточку, я догоню! Мне нужно понять, как это всё работает!

Матушка Ветровоск бросила на витрину взгляд, которым обычно удостаивала особенно неудачные образцы плесени.

– Ты уже видела, как «это» работает. Под нами. Итог – подземный УРГХ и крысы, уходящие в закат. Не трать время.

– Да ладно, Эсси, – флегматично отозвалась нянюшка Ягг, с сожалением разглядывая дно пустой кружки. – Пусть развлечётся. Авось, там пыль на полках хоть с душком, а не с машинным маслом. Только смотри, – она подмигнула Маграт, – не заведи роман с паяльником. У них, поди, характер ещё тот.

Маграт, не слушая, уже юркнула внутрь. Дверь отворилась со звуком, средним между щелчком и коротким замыканием.

В отличие от гномьего подвала, где витали могучие замыслы и пивные пары, здесь царила атмосфера одинокого гения, доведшего себя до белого каления. Воздух был обжигающе сух и звенел от тихого гула. Полки, больше похожие на стеллажи с деталями, гнулись под грузом книг, перемежающихся шестерёнками, медными трубками и приборами неясного назначения. Один из них, похожий на чайник с пропеллером, тихо пыхтел в углу, выпуская сизые клубы дыма, от которых щекотало в носу и слезились глаза.

За прилавком, сбитым из ящиков от гномьих паровых котлов, возилось существо. Тощее, с длинными цепкими пальцами, ушами, как у летучей мыши, и в очках с дюжиной линз, оно напоминало гоблина, которого собрали на скорую руку из того, что было в мастерской. На нём был кожаный фартук, весь в кармашках, откуда торчали отвёртки, пинцеты и нечто, напоминавшее вязальную спицу для тончайшей проволоки.

– Так-так-так, – проскрипел он, не глядя на Маграт. – Новая деталь для сборки? Или несанкционированная модификация механизма? Докладывайте по порядку: принцип действия, назначение, наблюдаемые дисфункции.

– Э-э-э, – сдавленно крякнула Маграт. – Я из подвала. От гномов. Они такие… изобретательные! У вас есть что-нибудь, что объясняет, как соединить их механику с… ну, с нашей работой? С травами, с интуицией?

Существо резко подняло голову. Линзы в его очках зловеще щёлкнули, сфокусировавшись на ней.

– А! Пользователь с базовым уровнем доступа к системе! – его глаза, увеличенные стёклами, блеснули. – Гномы? Агрегаторы сырой мощности. Без изящества. Они не инженеры, они – инженеры, вечно что-то гнущие и ломающие. Но если модернизировать… – Он шмыгнул носом и, проворно перебирая руками, извлёк из-под стола толстый том в переплёте из потрёпанной кожи, на котором были вытиснены странные символы, напоминавшие то ли гербарий, то ли электрические схемы. – Вот. «Механизированные Магии: Синтез Флористических и Инженерных Протоколов для Оптимизации Бытовых Задач». Автор – безумец. Гений. Я его разобрал на цитаты. Пять долларов.

Маграт взяла книгу. Листы пахли не только пылью, но и орегано, а схемы рядом с рецептами зелий изображали хитроумные устройства для полива и сбора трав. Это был мост между её миром и миром гномов.

– О, это идеально! – воскликнула она. – Но… у меня нет денег. Только вот… – она потянулась к своей сумке, – …травяные амулеты, успокаивающий сбор…

Хозяин, представившийся как Искроплюй, фыркнул. Звук напоминал короткое замыкание в маленьком трансформаторе.

– Бартер? Неэффективно! Нестандартизировано! Моя система требует чётких и измеримых входных данных. Деньги – идеальная единица учёта. А ваши… травы. – Он брезгливо поморщился. – Это хаос. Неподдающийся учёту. Как и те подземные кряжи, что вносят помехи в мои приборы.

– Но именно хаос и есть основа жизни! – возразила Маграт, и в её голове вдруг чётко выстроилась мысль. – Ваши механизмы… они ведь ломаются? А трава прорастает сквозь асфальт! Интуиция подсказывает ей, куда расти. Это не сбой, это… главный алгоритм! Как тот звук под землёй – он был неправильным, но живым!

– Алгоритм должен быть прописан! – заскрипел Искроплюй, тыча пальцем в книгу. – Чёрным по белому! По шагам! А ваш «УРГХ» – это побочный эффект, неучтённый в исходных расчетах! Он нарушает предсказуемость результата!

– Давайте поспорим! – вдруг выпалила Маграт, чувствуя, как её захватывает азарт. Она достала из сумки маленький, небрежно сшитый мешочек с лавандой и шалфеем. – Вот амулет «Внезапного Озарения». Он не подчиняется вашим протоколам. Он… вдохновляет на решения, которых нет в инструкциях. Если он сработает на вас – вы отдадите мне книгу даром!

Искроплюй смерил амулет взглядом, полным профессионального презрения.

– Шанс успеха: ничтожен. Стремящийся к нулю. Принимаю. Моя система докажет своё превосходство. – Он взял мешочек и положил его на стол рядом с хитроумным устройством для починки перьев с помощью маленьких молоточков и искр.

Ничего не произошло.

– Что и требовалось доказать, – с торжеством произнёс гоблин.

И в этот момент одно из многочисленных устройств на полке – самовар, подключённый к патефону, – вдруг взорвалось. Не громко, но с выбросом облака пара и мелодичного шипения. Искроплюй вздрогнул, и его рука, державшая амулет, дёрнулась. Он уронил мешочек прямиком в стакан с остывшим чаем, который тут же начал менять цвет с коричневого на радужный.

Гоблин застыл, глядя на стакан. Затем на амулет. Потом на дымящийся самовар. Его мозг, привыкший к линейной логике, пытался обработать эту цепочку случайностей. И вдруг его лицо озарилось.

– Так! – воскрикнул он. – Неучтённая переменная в уравнении! Побочный резонанс! Но… это даёт новую точку отсчёта для регулировки термостата! – Он схватил блокнот и начал что-то быстро чертить, бормоча: «Введение элемента случайности в строго детерминированную последовательность…»

Через минуту он поднял на Маграт взгляд, в котором читалось уважение, смешанное с досадой.

– Ваш энтропийный компонент… сработал. Он выявил слабое звено в моей конструкции. – Он тяжко вздохнул, словно отдавая самое дорогое. – Берите свою книгу. И… – он сунул руку в карман и протянул Маграт маленькую, отполированную до зеркального блеска шестерёнку, – возьмите это. На память. Иногда нестабильность… бывает полезной.

Маграт вылетела из магазина, прижимая к груди бесценный том. Колокольчик над дверью издал победный треск. Нянюшка Ягг и матушка Ветровоск стояли, прислонившись к стене, с идентичными выражениями лица, говорившими «ну наконец-то».

– Ну что, нашла себе механического принца? – флегматично спросила нянюшка, с тоской глядя на свою пустую кружку. Она потрясла её, словно надеясь, что на донышке волшебным образом появится хотя бы капля, а затем с философским видом изрекла: – Всякая техника, девонька, в конечном счёте ломается. А вот хорошее настроение – нет, если его правильно хранить. Жаль, тара-а-ка не та.

– Ещё лучше! – восторженно сказала Маграт. – Я нашла не способ их перехитрить! Я нашла… новый язык! Мост! Посмотрите! – Она лихорадочно пролистала страницы. – Здесь трава растёт по расписанию парового насоса, а предсказания строятся на таблицах вероятностей! Это же… это же смешнее, чем коты, играющие в крикет! Они не уничтожают жизнь, они пытаются составить для неё инструкцию!

Матушка Ветровоск молча посмотрела на книгу, потом на сияющее лицо Маграт, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

– Ну что ж, – сказала она. – Значит, не всё ещё потеряно. Пойдём. Надо успеть, пока эти железные человечки не догадались вставить жизнь в расписание понедельника с десяти до полодиннацатого.

Глава 34

Глава 34

… в которой бумажный шторм встречает каменную стену непонимания, а ключ к разгадке находят в отделе, где ключи обычно не ищут

Утро в кабинете командора Ваймса началось с того, что на его столе высился не холм, а целый горный хребет муниципального безумия. Аккуратные, перевязанные тесёмками папки были испещрены колонками цифр, которые, казалось, подмигивали ему с немым вызовом. Рядом лежала записка от Сибиллы: «Дорогой, надеюсь, это поможет. Целую. S.».

Ваймс на мгновение застыл, глядя на этот памятник финансовой невозмутимости. Он мысленно поблагодарил жену – не только за отчёты, но и за то, что она была тем якорем, что удерживал его в реальности, пока работа пыталась утащить в пучину абсурда.

Первый час ушёл на осознание простого факта: бумаги были написаны не на анк-морпоркском, а на некоем тайном диалекте, где слова «амортизация» и «ликвидность» служили для сокрытия простой мысли: «Мы взяли денег, мы их потратили». Но вот куда, чёрт побери, потратили? Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую кашу. Голова Ваймса гудела, как улей, в который залетел шмель с бухгалтерским образованием и принялся читать лекцию о налоговых вычетах.

Именно в этот миг, когда его терпение было близко к нулю, дверь скрипнула, и в кабинет, словно два грешника, явившихся на исповедь, ввалились сержант Колон и капрал Шноббс.

– Командор, – начал Колон, приняв позу «виноват, но готов исправиться», – мы тут подумали… Может, чем помочь? Мы, конечно, в этих ваших бумажках не шибко… но руки-то у нас есть! Можем перекладывать. Или по алфавиту разложить. Я, например, буквы все знаю. Почти все.

– Точно, Фред! – подхватил Шноббс, с надеждой глядя на Ваймса, как побитая собака на кусок колбасы. – А я так, гляну – и сразу вижу, где что не так. У меня нюх. На неправильное.

Ваймс, уже отчаявшийся, с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку в лице двух самых ненадёжных соломинок в городе, махнул рукой на папку «Клан Железнокова. Квартальные расходы».

– Ладно. Вот. Ищите… всё, что кажется подозрительным.

Что последовало дальше, можно было бы назвать мастер-классом по уничтожению информации с помощью благих намерений.

– Слушай, Нобби, глянь-ка, – Колон ткнул толстым пальцем в строчку. – «Акцизный сбор на импортные калоши». Калоши! В Анк-Морпорке! Да тут либо обман, либо эти гномы с калошами на голове ходят.

– А вот тут, Фред, «дебиторская задолженность», – Шноббс скривил лицо в умственном усилии. – Дебитор… Это который дебит? Или который кредит? Я одну барышню знал, Марту-дебиторшу, так та всегда в долгах была. Может, они ей должны?

– Нет, это, Нобби, военное дело! – с внезапным озарением провозгласил Колон. – «Дебитор» – это тот, кто в дебете! Значит, они там, в дебете, сидят и задолжали! Ясное дело! Надо их из дебета выкупить!

Ваймс сидел, опустив голову на руки. Он слушал этот поток сознания, рождённый на стыке полного невежества и искреннего желания помочь, и чувствовал, как последние крупицы здравомыслия уплывают в тёмные воды. Эти двое могли запутать самую простую мысль так, что она начинала платить им за своё существование.

И тут его осенило. Он посмотрел на эту гору бумаг, на своих сержантов, с энтузиазмом доказывающих, что «амортизация» – это наверняка новая секта, и понял. Понял, почему гномы так легко отдали отчёты. Они были неприступной крепостью, сложенной из цифр и параграфов. Штурмовать её живому человеку, с его эмоциями, усталостью и потребностью в еде и сне, было делом безнадёжным.

Живому человеку… Мысль повисла в воздухе, словно запах озонованного безумия от башни Хронометристов. А что если…

– Всё, – коротко бросил Ваймс, поднимаясь. – Свободны. И… спасибо за помощь.

Когда ошалевшие Колон и Шноббс, не понимая, за что их благодарят, ретировались, Ваймс вышел в коридор и крикнул дежурного:

– Найдите мне Рэга Шу! Срочно!

Зомби-стражник появился в дверях с привычной для него неторопливостью вечности. От него слабо пахло формалином и старой бумагой. Один манжет его мундира был застёгнут на булавку.

– Уууу… вы звали, командор? – прозвучал его вопросительный, чуждый стон. – Надеюсь, это не связано с внеурочными работами без согласия профсоюзного комитета? Ууу… Мы уже поднимали этот вопрос на последнем собрании…

– Рэг, – сказал Ваймс, указывая на стол. – Вот это. Всё, что связано с гномами. Займы, закупки, переводы. Мне нужна суть. На одном листе. Без этих… «амортизаций» и «балансов». Ты же раньше с этим работал.

Глаза Рэга, обычно потухшие, на мгновение метнулись к бумагам, и в них вспыхнул крошечный огонёк. Огонёк клерка, увидевшего родной хаос. Он медленно подошёл к столу, потрогал папку похолодевшим пальцем (который слегка отстал от руки и тут же был прилеплен обратно) и кивнул.

– Ууу… Понял. – Он взял верхнюю папку с почти религиозным трепетом. – Это классический пример финансовой эксплуатации трудящихся… ууу… но я вскрою их гнилую систему! Документы не лгут. В отличие от буржуазных элементов, ууу… которые их составляют.

– И, Рэг, – добавил Ваймс, – напиши кратко. Очень кратко. На одном листе. Заключение. Чтобы я понял.

– Ууу… Требуете лаконичности в ущерб всестороннему анализу классовой борьбы?.. Что ж. Будет сделано.

К обеду следующего дня, как и было обещано, на столе Ваймса лежал один-единственный листок. Он был идеально чист, почерк – каллиграфически чёток. Рэг Шу не просто выполнил приказ. Он совершил чудо алхимии, превратив тонны финансовой лапши в один золотой самородок фактов.

Ваймс прочёл:

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Клан Железнокова & афф. лица. Период: 6 мес.

● Заём: 500,000 AMP у Королевского Банка. Залог: шахта №3.

● Закупки:

○ Медь (слитки, проволока) – 68 тонн.

○ Латунь, бронза – 36 тонн.

○ Изоляционные материалы (шёлк, резина) – 14 тонн.

○ Кварцевое стекло (лампы, линзы) – 4 тонны.

○ *Хим. реагенты (серная к-та, окись ртути, серебро азотнокислое) – 1 тонна.*

○ Прочее (шестерни, пружины, провода) – объём значительный.

Ваймс откинулся на спинку стула. Он смотрел на этот сухой, безжизненный список, и в его голове складывалась картина, от которой кровь стыла в жилах. Это были не просто стройматериалы. Это были ингредиенты для чего-то грандиозного, сложного и опасного. Медь и изоляция для передачи энергии. Химикаты и стекло… для какой-то адской алхимии или оптики. Шестерни и пружины…

Они там что, новый город строить собрались? – пронеслось в голове Ваймса. Или… перестраивают старый? Под свои, тикающие, бездушные стандарты?

Он посмотрел на аккуратный листок. Бюрократия, поставленная на службу правде, оказалась страшнее любого оружия. Она не кричала, не угрожала. Она просто констатировала факты. А факты, как знал Ваймс, были куда страшнее любой теории. Теории можно оспорить. А на факты можно только смотреть и чувствовать, как по спине медленно ползёт холодок понимания. Понимания того, что игра только началась, и ставки в ней – весь Анк-Морпорк.

Глава 35

Глава 35

…в которой Библиотекарь выражает солидарность через фруктовое отвращение, а ведьмы получают пропуск в самое тихое место города

Перед сияющими воротами Незримого Университета, окутанными неестественной тишиной, замерли три черные фигуры. Запах овсяного печенья и яблочного сидра, исходивший от них, грубо нарушал стерильную атмосферу этого места.

– Ну, вот и это позолоченное чванство, – проворчала матушка Ветровоск, смерив взглядом вычурные ворота, переливающиеся магическими барьерами. – Напомни, Гита, мы их в прошлый раз как ломали?

– Мы их не ломали, Эсси, – охотно откликнулась нянюшка Ягг, с интересом разглядывая сложные руны. – Мы их вежливо проигнорировали. Ты сказала, что они настолько самовлюблённые, что даже не заметят, если их обойти, увлёкшись собственной важностью.

– А, точно, – лицо Ветровоск скривилось в подобие улыбки. – Ну что ж, не будем мелочиться. Пошли.

Она сделала твёрдый шаг вперёд – и тут же наткнулась на невидимый барьер, который отозвался низким, раздражённым гулом, словно потревожили очень важного и очень сонного шмеля. Из калитки выскочил молодой маг в мантии, слишком длинной для его роста, и с выражением лица, ясно говорившим: «Моё терпение тоньше паутинки, и эту паутинку кто-то только что прожевал сапогом».

– Куда это вы собрались? – выдохнул он, пытаясь придать голосу повелительные нотки и достигнув лишь тона обиженного попугая. – Это же Незримый Университет! Не проходной двор! У вас есть пропуск? Предварительная заявка, заверенная архиканцлером? Удостоверение личности магистра восьмого уровня как минимум?

– У меня есть удостоверение личности моей стопы, – не моргнув глазом, парировала Ветровоск. – И оно сейчас жаждет познакомиться с твоим задом. Мы идём в Библиотеку.

– В Би-библиотеку? – маг закатил глаза так, что, казалось, разглядит собственный мозг. – Так вы ещё и не зарегистрированы в реестре читателей! У вас нет читательского билета! Вы нарушаете параграф 7-Г «Правил посещения Библиотеки», подпункт «Вход для неаккредитованных сельских резидентов, не обладающих намёком на академическую репутацию»!

– Ой, да что ты говоришь, – вступила нянюшка Ягг, подмигнув ему так сладко, что у мага дёрнулась щека. – Может, договоримся по-хорошему? У меня тут с собой бутылочка чего-то покрепче твоих заклинаний… Выпьем, порешаем эти бумажные проблемы?

– Это взятка! – взвизгнул маг. – Это нарушение параграфа 12-Б…

– Мы здесь по делу, касающемуся продовольственной безопасности округа, – попыталась вставить слово Маграт, надев самое одухотворённое выражение лица. – Речь о бедных коровках, которые…

– Коровы? – маг посмотрел на неё так, будто она предложила провести экскурсию по канализации. – Какие коровы? У нас тут фундаментальные исследования магических потоков! Мы не занимаемся… сельским хозяйством!

Ветровоск заскрежетала зубами. Она ненавидела это место. Ненавидела запах пыльной магии и мужского тщеславия, который отсюда исходил.

– Слушай сюда, молокосос, – её голос стал тихим и опасным, как шинковка для капусты. – В прошлый раз мы пришли, и твой тогдашний архиканцлер пытался нам указывать. Знаешь, чем это кончилось? Мы ушли, получив всё, что хотели. А он потом месяц ходил и чесался в самых неподходящих местах. Хочешь повторить его опыт?

Маг побледнел, но не сдался. Дрессировка Университета была сильнее инстинкта самосохранения.

– Угрозы! Параграф 9-В! Я вызываю стражу кампуса!

В этот момент тяжёлая дубовая дверь в стене со скрипом отворилась, и в проёме возникла знакомая фигура. Огромная, волосатая, с выражением глубочайшего недовольства на лице, скрытом под бровями.

Библиотекарь. Он держал в руке поднос, на котором лежал один-единственный, идеально жёлтый и абсолютно безвкусный банан. Он посмотрел на привратника, потом на ведьм. Его взгляд остановился на матушке Ветровоск. Прошло много лет, но Октаво никогда не забывал лица, способные пройти сквозь магические защиты, как нож через масло, и устроить в его идеально упорядоченном царстве такой хаос, что на разбор последствий ушло три месяца.

Он ткнул пальцем в банан, потом – в себя, мотнул головой в сторону главного здания и сделал жест, не допускавший misinterpretations: «Идите за мной. Этих идиотов можно не слушать».

– Мистер Октаво! – взвизгнул привратник. – Они же не прошли регистрацию! У них нет…

Библиотекарь обернулся и издал один-единственный, но на редкость выразительный звук.

– Уук!

В нём содержалось всё: и «Закрой глотку», и «Я тут главный», и «Этих тётушек я знаю, и если они здесь, значит, на то есть веская причина, которая мне, скорее всего, не понравится, но это всё равно лучше, чем слушать твоё нытьё».

Привратник замер с открытым ртом. Ветровоск с торжеством хмыкнула.

– Вот видишь? Даже обезьяна умнее. Она хотя бы понимает, когда дело пахнет жареным. Или, в нашем случае, безвкусным молоком.

И, не удостоив побеждённого врага больше ни взглядом, три ведьмы проследовали за Библиотекарём в священные залы Незримого Университета, оставив за спиной немой ужас, нарушенные параграфы и запах грядущих неприятностей.

Библиотека была не просто тихой. Она была тишиной, принявшей физическую форму. Воздух здесь был густым от древних заклинаний и мудрости, которая давно перестала суетиться.

– Ну, вот это да, – с одобрением произнесла нянюшка Ягг. – Никаких этих тиканий. Никаких колоколов. Только хорошая, старая, умная тишина. Прямо как дома, только книг больше.

– Концентрируйся, Гита, – бросила ей матушка Ветровоск. – Мы тут не для того, чтобы устраивать пикник.

Библиотекарь провёл их по бесконечным лабиринтам полок, игнорируя магические лифты и движущиеся лестницы. Он привёл их в небольшой, уютный уголок, пахнущий старым деревом и засушенными травами. На табличке было выведено: «Сектор Аграрно-Ботанических Изысканий. Подсектор "Утраченные Вкусы и Забвенные Ароматы"».

Он указал на большой дубовый стол, заваленный фолиантами с названиями вроде «Искусство удобрения навозом: магические и практические аспекты» и «Трактат о влиянии лунных фаз на крестоцветные, том VII».

Матушка Ветровоск одобрительно хмыкнула.

– Ну наконец-то что-то стоящее. Чувствуется, что здесь работают руки, а не только головы.

Библиотекарь многозначительно положил на стол тот самый идеальный и безвкусный банан. Затем он ткнул пальцем в банан, потом в свой рот, сделал жест, будто его рвёт, и закончил тем, что сгрёб невидимый мусор с воображаемого стола и выбросил его.

– Он говорит, что бананы стали отвратительными, – без тени сомнения перевела Ветровоск. – И что они засоряют его прекрасный порядок.

– Уук! – подтвердил Библиотекарь и сердито ткнул пальцем в сторону окна, за которым вдалеке виднелась Башня Хронометристов. Затем он сложил руки домиком, изобразив нечто идеально симметричное, и с отвращением развёл руками, имитируя взрыв.

– И что эта… штуковина оттуда украла вкус? – уточнила Маграт.

Библиотекарь кивнул с такой энергией, что с полки слетело несколько пыльных трактатов.

– Ну вот, – сказала матушка Ветровоск, обводя взглядом своих спутниц. – Теперь у нас есть союзник. И, что важно, союзник, который знает, где тут что лежит.

Она повернулась к Библиотекарю.

– Нам нужно провести один ритуал. Тихий. Без помех. Чтобы никто не мешал. Особенно эта благословенная тишина, – она поморщилась. – Она мне уже уши сверлит.

Библиотекарь задумался на секунду, почесав затылок мощной рукой. Потом его лицо озарилось. Он издал короткое, одобрительное «Ук!» и исчез в лабиринте стеллажей, чтобы через минуту вернуться с охапкой толстенных свечей, сделанных, судя по запаху, из пчелиного воска и чего-то ещё, что пахло старыми книгами и неоспоримой истиной.

Он расставил их по углам стола с точностью ювелира. Казалось, он не просто предоставлял им место, а готовил операционную для важнейшей операции.

Союз был заключён. Обезьяна и три ведьмы объединились против общего врага – безвкусного порядка.

Глава 36

Глава 36

… в которой ритуал приводит к однозначному и абсолютно правильному выводу, не требующему доказательств, а также к необходимости срочной эвакуации из зоны интеллектуального бедствия.

Стены в Уголке Аграрной Магии Незримого Университета пропахли древней пылью, знанием, которое давно перестало задавать глупые вопросы, и здоровым безразличием ко всему, что творилось за дверью. Матушка Ветровоск закончила сыпать солью. Круг вышел таким, что геометр, увидев его, не просто заплакал, а ушёл в монастырь, посвящённый строгой линейности, но ведьме он показался вполне приемлемым – углы, в конце концов, существуют для того, чтобы их обходить.

– Ладно, – сказала она, отряхивая руки о платье с видом человека, который только что завершил не магический обряд, а сев картошки. – Гита, периметр. Маграт, кристалл. И чтоб он у тебя на месте был, а не в облаках витал.

– Может, я вслух защитные слова произнесу? – предложила Маграт, уже доставая из сумки свиток, украшенный стразцами и блёстками, которые, как утверждала этикетка, были «настоящими волшебными, но только при лунном свете и если верить в себя». – Для укрепления ауры и… э-э-э… морального духа группы!

– Аура укрепится от молчания, – парировала Ветровоск, втыкая в пол свечу с таким видом, будто забивала кол для забора. – А моральный дух – от того, что мы быстро сообразим, куда этот тип прячет наши вкусы. Лучшее заклинание – это когда все стоят смирно и не мешают работе.

Нянюшка Ягг, коей выпало держать периметр, для пущей крепости духа приложилась к фляжке, оценивающе чмокнула и удовлетворённо выдохнула.

– Только бы это не затянулось, – проворчала она, сжимая в руке метлу, которая пахла не только полётами, но и дымом от сожжённой полгода назад избы соседа. – А то у меня там, в «Ведре», одна бочка с яблочным, поди, уже затосковала без меня. Сидит себе, бедная, и думает: «Вот, Гита меня забыла, пойду-ка я прокисну от одиночества».

Ветровоск швырнула в центр круга щепотку пыли с плаща Ринсвинда. Пыль, вся из себя такая испуганная и недоверчивая, что, казалось, вот-вот попытается сбежать обратно в карман, нехотя закрутилась в неуверенный, апатичный смерчик.

– Ну, давай, покажись, – приказала Ветровоск так, будто вызывала на разговор непослушную корову. – Где ты там прячешься, сладкоежка наш…

Над кругом заплясало матовое пятно, внутри которого копошились тени, напоминавшие то ли схемы, то ли особенно запутанные правила гильдии портных.

– Чую… – процедила Ветровоск, вглядываясь так, будто могла взглядом поддеть занозу даже у концепции. – Чую нечто… блестящее. Холодное. И… ушастое. Торчит эта парочка, будто у ошалелого зайца на смотринах у лисицы.

– Ушастое? – прошептала Маграт, лихорадочно листая свой справочник. – Может, это дух лисьего барсука? В «Справочнике кротких фамильяров» сказано, что они иногда принимают формы, навеянные страхами смотрящего…

– Не, – отрезала Ветровоск. – Ушей больше. И торчат не по-звериному, а по-дурацки. Словно кто-то к железному ведру ручки из пружин прикрутил. И всё это дело… тикает. Назойливо так, с придыханием.

– Тикает? – встрепенулась нянюшка Ягг, у которой в голове щёлкнул выключатель, обычно используемый для разделения понятий «ещё можно пить» и «пора петь». – Так это ж он, оказия! Железный козлик! Я ж говорила! Помнишь, Эсси, у Гротора молоко в подойнике ровно в полдень прокисло? Не иначе как этот тип время дойки сглазил, шельмец! Прямо как тот старый козёл Барни на ферме, что всегда ровно в пять утра будил всех своим рёвом – живой будильник был, только рогатый! Этот, видать, его механический собрат – Время-Козёл!

Из матового пятна проступил смутный образ. Нечто угловатое, с торчащими в стороны штуками, смахивавшими на рога, собранные из шестерёнок и пружинок. Образ мелькнул и поплыл, но за его спиной проступил чёткий, ясный силуэт – высоченная, мрачная башня, увенчанная здоровенными часами, циферблат которых напоминал лицо человека, только что обнаружившего, что его жизнь расписана по минутам на десятилетия вперёд.

Матушка Ветровоск на секунду замерла, а потом её лицо озарилось светом простой и неоспоримой мысли, которая была страшнее любой магической формулы.

– Ну конечно, – выдохнула она. – Так вот где он гнездо свил. В своей железной скворечне. Сидит и тикает, будто довольный собой. Думает, весь мир в свой механизм превратил.

– Да это же та самая башня! – всполошилась Маграт. – На которую нам наш волосатый… э-э-э… коллега указывал! Помните, он был так возмущён испорченным бананом!

– Точно! – подхватила нянюшка Ягг. – Значит, наш козлик – не абы кто, раз в такой вышке обретается! Наверняка, козлиный атаман! Цельный механический староста! Теперь мы его выкурим, он у нас запищит, как будильник под пятой!

Видение потухло. Ветровоск с удовлетворением кивнула. Задача была ясна, как слёзы геометра, увидевшего её круг.

– Вот и разобрались. Он там. В этой башне. Пойдём, выкурим его оттуда. Настоящим дымом.

Маграт, решив помочь и добавить завершающий магический аккорд, дёрнула кристалл вперёд. Энергия ритуала, и без того хлипкая, качнулась. Свечи погасли и зажглись вновь – одна из них теперь горела зелёным пламенем и пахла на удивление крепким сидром. Солевой круг на миг вспыхнул ядовито-зелёным светом, и на несколько секунд от всех троих стало пахнуть старой солёной рыбой.

И в этот самый миг на верхней полке что-то щёлкнуло – возможно, лопнула от натуги последняя терпеливая молекула.

Наступила секунда тишины, столь же зловещей, как и должно быть перед падением чего-то очень большого и очень умного.

А потом на головы ведьм с оглушительным грохотом, который звучал так, будто кто-то уронил на пол всю энциклопедию человеческой глупости в одном томе, свалился здоровенный фолиант под названием «Квантовая теория поля для начинающих овощеводов». Он шлёпнулся в самый центр круга, подняв тучу пыли и разметав соль в безнадёжную, но теперь абсолютно просветлённую абстракцию.

Вслед за ним, словно костяшки домино, которые наконец-то осознали тщетность своего существования, рухнула вся полка. Книги, свитки, склянки с сомнительными экстрактами и чучело совы-алхимика – всё это с грохотом, треском и мелодичным звоном бьющегося стекла обрушилось на пол. Чучело совы при падении издало звук, поразительно похожий на «Уук!», но более отчаянный.

Из тени, словно сама воплощённая кара за бесчинство, возник Библиотекарь. Он не просто шёл – он наступал, и каждый его шаг отдавался в полу глухим укором. Его мощное, покрытое рыжей шерстью тело излучало такую концентрацию праведного гнева, что даже пыль в воздухе застыла, боясь пошевелиться. Он издал звук, в котором вместилась вся скорбь мира по неразумно растранжиренному знанию, все слёзы по непрочитанным книгам и обещание скорой и беспощадной расправы.

– УУУУК!!! – пророкотало под сводами, и стены библиотеки содрогнулись.

Матушка Ветровоск, не моргнув и глазом, оценила обстановку: три ведьмы, море книжного хаоса и разгневанный полуторацентнеровый примат с моральным правом превратить их в удобрение для своих книг.

– Всё, – заявила она, подхватывая метлу. – Ритуал окончен. Враг вычислен. Механический козёл, башня с часами. Наша задача – найти его. И сделать это желательно там, где нет библиотек.

– Бежим! – запищала Маграт, роняя кристалл, который с грустным звоном покатился под развороченный стеллаж.

Нянюшка Ягг, уже приоткрывшая фляжку для финального глотка мужества, судорожно заткнула её, сунула за пазуху и рванула к выходу с проворством, неожиданным для её комплекции и возраста. Ведьмы покинули Библиотеку, оставив за собой эпицентр интеллектуального бедствия и Библиотекаря, который уже мысленно составлял прошение о переименовании своего отдела в «Зону Повышенной Безбашенности» с тройным окладом за вредность.

Они не нашли логово Хронометристов с помощью точных наук. Они нашли козла. Железного, тикающего, окопавшегося в башне с часами. И с точки зрения ведьм из Овцепиков, для которых любая проблема решалась либо метлой, либо хорошей поркой, этого было предостаточно. Теперь они шли не просто в город. Они шли на охоту. И небо помогало тому, в чью сторону они не повернут.

Глава 37

Глава 37

…в которой педагогический процесс напоминает попытку спрятаться от дождя под струёй водопада, а комплекс неполноценности ошибочно принимается за комплекс превосходства.

Тем временем в месте, которое с чьей-то лёгкой и весьма циничной руки гордо именовалось «Незримым Университетом за Решёткой», царила атмосфера напряжённого ожидания. Воздух в камере-лектории был густым от пота, страха и запаха дешёвого мела, который, казалось, испарялся не с доски, а из душ присутствующих. За грубо сколоченными партами сидели самые необычные ученики Анк-Морпорка: Паршивый Пит, отмывавший от крови свои костяшки для счёта; Кривой Шмыг, на глазок измерявший длину лекционного молотка на предмет его пригодности для нелицензионного сбора пожертвований; и ещё с десяток крепких ребят, чьи лица ясно говорили, что их главным академическим интересом было не постижение магии, а постижение содержимого карманов соседа.

Во главе этого благородного собрания, за кафедрой, сколоченной из двух ящиков от селёдки, стоял Ринсвинд. Вернее, не стоял, а скорее вибрировал на месте, напоминая желе на тарелке во время землетрятресения. На него смотрели. Десятки глаз, в каждом из которых читалось ожидание гениального откровения, мудрого наставления, хоть какого-нибудь слова.

Абсолютная пустота в голове Ринсвинда гудела, словно улей, в котором пчёлы объявили забастовку и теперь пикетировали с плакатами «Нам недоплачивают нектаром!».

Рядом, на единственном стуле с отломанной ножкой, восседал сам Себя-Режу-Без-Ножа Достабль, исполнявший обязанности ректора, декана и, по совместительству, торговца сомнительными сосисками в буфете. Он сиял. Он приобрёл волшебника! Настоящего! Из Незримого Университета! Пусть тот и выглядел как заблудившийся птенец, только что переживший нападение стиральной доски.

– Ну, мистер Ринсвинд, – с пафосом, достойным открытия новых торговых рядов, произнёс Достабль. – Наш избранный достоятель магических истин! Наши пытливые умы жаждут знаний! Не томите их! Поделитесь сокровищами своего интеллекта! Например, о восьмом цвете радуги или о том, как с помощью заклинания разогреть прошлогодний пирог, не спалив при этом брови!

Ринсвинд издал звук, средний между писком и предсмертным хрипом. Его взгляд метнулся к единственной двери, но её прочно перекрывала туша Паршивого Пита, смотревшего на него с обожанием, от которого кровь стыла в жилах.

– Э-э-э… – начал Ринсвинд, чувствуя, как его гортань пытается самостоятельно свернуться в морской узел. – Видите ли… Знания… Они… э… как тот самый пирог… Иногда… их лучше… не трогать… А то… брови…

Он умолк, поняв, что метафора завела его в тупик, из которого не было выхода, кроме как в окно. С третьего этажа.

– Глубина! – прошептал кто-то с задней парты с благоговением. – Он говорит, что истинное знание опасно!

– Как тот пирог, – мудро кивнул Кривой Шмыг. – Я так и знал.

Ринсвинд почувствовал, как его колени начали предательски подкашиваться. Спасительный инстинкт самосохранения, единственная его по-настоящему отточенная магическая способность, заставил его сделать шаг назад. К несчастью, единственным возможным направлением для отступления была зияющая пустота под кафедрой. Следующее, что увидели ученики, – это то, как их новый учитель бесследно исчезает за деревянным щитом, словно таракан, заслышавший шаги хозяйки с тапком.

Наступила напряжённая пауза. Достабль замер с открытым ртом. Пит нахмурился.

– Это что, такой ритуал? – спросил он. – Прятанье? Это чтобы злые духи не нашли?

Внезапно из-под кафедры донёсся приглушённый, но полный отчаяния голос:

– Именно! Да! Лучшая магическая формула… это… э… вовремя сделанный шаг в противоположную сторону от надвигающейся проблемы! Идеальная защита! Сто процентов эффективности! Проверено!

Ринсвинд говорил первое, что приходило в голову, а приходила в голову лишь паника и слепая надежда, что его оставят в покое в этом тёмном, пыльном, но таком безопасном укрытии.

Снаружи воцарилась тишина, которую можно было резать на порции и продавать как образцовую тишину для медитаций. А потом её нарушил вздох восхищения Достабля.

– Божественно! – прошептал он. – Он не просто прячется! Он демонстрирует нам высшую форму защитной магии! Уход! Уклонение! Искусство стратегического отступления! – Он повернулся к аудитории, его глаза горели огнём человека, случайно нашедшего золотую жилу в своей уборной. – Вы слышите, ребята? Это не трусость! Это – высшее мастерство! Зачем стоять на пути у магической молнии, если можно просто… не стоять на пути?

Студенты закивали с пониманием. Для людей, чья профессиональная деятельность была тесно связана с искусством вовремя исчезнуть при виде городской стражи, эти слова звучали как священное писание.

– Точно! – воскликнул Пит. – Как в прошлый раз с тем кошельком и сержантом Колоном! Я тогда в противоположную сторону шагнул так вовремя, что аж ветром сдуло!

– А я от той старой карги с рынка, – подхватил Шмыг. – Шаг в сторону – и её крики уже с другого переулка доносятся. А я уже тут, с её яблоками. Магия, блин.

Ринсвинд, прижавшись лбом к прохладной деревяшке, слушал этот диалог с нарастающим ужасом. Они всё неправильно поняли! Они сейчас начнут практиковать! Они все тут переломают друг другу ноги в попытке шагнуть в противоположную сторону одновременно! Его ждут! Он станет мучеником педагогики, погибшим под грузом собственного невежества и чужих интерпретаций!

– Мистер Ринсвинд! – почти взмолился Достабль, опускаясь на корточки перед кафедрой. – Просто гениально! Мы всё уяснили! Но не могли бы вы, для закрепления материала, может быть, поделиться ещё чем-то? О природе магии, например?

Из-под кафедры, после короткой борьбы с самим собой, донёсся слабый голос:

– Магия… она… опасна. Очень. Она повсюду. И она… э… имеет свойство… взрываться. Или привлекать внимание… очень плохих… вещей. Поэтому… лучшая магия… это тихая магия. Магия, которую никто не замечает. Лучше вообще о ней не говорить. И не думать. И не вспоминать. Вдруг она услышит?

Он умолк, исчерпав весь свой жизненный и философский опыт.

Снаружи снова повисла тишина, на этот раз густая, как масло.

– Вау, – наконец выдохнул Пит. – Это ж как глубоко. Магия – она как мокрица. На свету пугается и разбегается. Значит, надо тихо.

– И не привлекать внимание, – кивнул Шмыг. – А то, того и гляди, какая-нибудь «плохая вещь» на внимание придёт. У меня как-то раз налоговый инспектор так пришёл. Больше я внимание не привлекаю.

Достабль поднялся с пола. На его лице играла торжествующая улыбка. Он был прав. Он приобрёл не просто волшебника. Он приобрёл Гения. Гения, который говорил на языке простых людей, открывая им глаза на фундаментальные законы мироздания через призму повседневного выживания. Его «Незримый Университет за Решёткой» был обречён на успех.

А под кафедрой, в пыли и мраке, Ринсвинд тихо плакал, мечтая о тех счастливых временах, когда самой большой его проблемой была необходимость бежать от разъярённого тролля. Теперь же на него смотрели как на Учителя. И это было в миллиард раз страшнее.

Глава 38

Глава 38

…в которой голод признаётся лучшим соусом, а право собственности пересматривается в свете народной мудрости

Три фигуры брели по ночному Анк-Морпорку, излучая усталость, которую не смыть даже самым крепким сидром.

– Желудок у меня сосёт с такой силой, – меланхолично заметила нянюшка Ягг, – что, кажись, внутрь могла бы провалиться не только куриная ножка, но и целый цыплёнок. С перьями и возмущёнными кудахтаньями.

– Этот тикающий жук… – начала Маграт, но её мысль заблудилась где-то между голодом и желанием спать.

– Козёл, – поправила матушка Ветровоск, не снижая темпа. – Механический козёл. И он украл у нас ужин. Вот его главное преступление. Всё остальное – так, побочный эффект.

Их взоры, как по команде, устремились к знакомой вывеске – «Барабан». Но сквозь запотевшие стёкла не пробивалось ни лучика света. Харчевня была закрыта.

– Регламент, – скривилась Ветровоск, словно от вкуса несвежего молока. – Любимое слово всех, кто прячет сыр от мышей, прикрываясь благом самих мышей.

Именно в этот момент дверь скрипнула, и на пороге возник сам хозяин заведения, мистер Крипп. Человек, чьё лицо напоминало не то пережаренный блин, не то бульдога, сидящего на осином гнезде. Он задвигал засовы, бормоча что-то насчёт «пьяниц, воров и гильдейских комиссий».

– Э-э-э, милейший, – кашлянула нянюшка Ягг, выступая вперёд с обаянием, способным усмирить разъярённого быка. – Не найдётся ли у вас для трёх усталых путниц капельки чего-то перехватить? Мы не привередливые. Остатки со скидкой, так сказать?

Мистер Крипп взглянул на них так, будто они предложили ему купить его же собственную вывеску.

– Кухня закрыта, – отрезал он голосом, которым рубят мясные туши. – Регламент Гильдии Трактирщиков. Штраф за нарушение – пятьдесят павших ангелов. А мне моя лицензия дороже ваших голодных взглядов. Приходите завтра. С десяти. Как все.

– Видишь, Гита? – тихо сказала Ветровоск. – Не «нет еды». А «регламент». Бумажка победила здравый смысл. Значит, и мы будем действовать по его правилам.

Маграт уже открыла рот, чтобы процитировать что-то из «Справочника гостеприимных травниц», но Ветровоск её опередила.

– Пойдём, – сказала старшая ведьма, разворачиваясь. – Он прав. Надо уважать регламент. Спокойной ночи, мистер.

Мистер Крипп, удивлённо хмыкнув, захлопнул дверь. Он был уверен, что победил. Он не знал, что только что объявил войну не трём бродягам, а самой логике Овцепиков.

Через пять минут ведьмы стояли в тёмном переулке за харчевней.

– Ну, Эсси? – спросила нянюшка Ягг, с профессиональным интересом осматривая глухую стену с одной-единственной дверью, обитой железом и утыканной гвоздями. – Вижу один замок висячий, один врезной, щеколду, задвижку и… кажись, капкан для медведя под окном. Прогресс.

– Он боится не нас, – заметила Ветровоск. – Он боится города. Значит, думает как горожанин. А горожанин, чтобы защитить свою крепость, всегда нанимает другого горожанина. У которого тоже есть регламент. Вот его слабое место.

План, который родился за следующие три минуты, был до смешного прост. И гениален именно этой простотой.

Нянюшка Ягг, достав из недр своей одежды фляжку с чем-то настолько крепким, что от запаха у Маграт закружилась голова, отправилась к парадному входу. Она села на порог, прислонилась к двери и начала тихонько, но душераздирающе плакать. Вернее, издавать звуки, которые у неё всегда получались, когда она пыталась вспомнить текст народной песни, но помнила только про несчастную любовь и разбитый кувшин.

Мистер Крипп, ещё не успевший дойти до своей кровати, услышал этот плач. Он выглянул – и увидел безутешную, чуть подвыпившую старушку, блокирующую вход в его же заведение.

– Эй, ты! – крикнул он. – Убирайся! Ты нарушаешь параграф… э-э-э… «О запрете на размещение мебели и/или живых существ на входной группе»!

– О-о-ой, – всхлипнула Ягг. – Да я не мешаю, милок… Я вот только письмецо сыну потеряла… Он тут, в городе, подручный у часовщиков… Адрес-то я забыла… О-о-ой…

Пока мистер Крипп, краснея и багровея, пытался понять, какой параграф регламента покрывает «потерю письмеца сыну-подручному», матушка Ветровоск и Маграт уже были у чёрного хода.

– Он боится бумаг, – повторила Ветровоск, доставая из складок плаща… чистый бланк. На бланке красовалась печать Незримого Университета (слегка подправленная свекольным соком) и казёнными буквами было выведено: «УВЕДОМЛЕНИЕ о внеплановой проверке Суб-Комитета по Борьбе с Параллельной ГЕОМЕТРИЕЙ (Секция Наклонных Поверхностей)».

Она сунула бумагу под дверь.

– Горожанин, увидев казённую бумажку, сначала её прочтёт, – без тени сомнения пояснила она Маграт. – Это у них в крови. А читают они медленно. Его разум сейчас там, в этих строчках. Его крепость на время осталась без хозяина.

Внутри послышались шаги. Кто-то поднял бумагу. Последовала пауза, в которой явно слышалось напряжённое вникание в суть указа о наклонных поверхностях.

Этой паузы хватило. Ветровоск ткнула пальцем в замочную скважину самого большого и грозного на вид висячего замка. Вместо щелчка раздался мелодичный, но издевательский звук, нечто среднее между «ку-ку» и насмешкой. Это был тот самый бракованный замок из подарка от Достабля. Он не запирался, он просто извещал окружающих о том, что его пытаются открыть. Но так как на улице было темно и пусто, а трактирщик был занят бумагой, его дурацкая песенка прозвучала впустую.

Ветровоск легонько толкнула дверь плечом, и та, вздохнув, как старый пёс, с сонным скрипом поддалась.

– Замок лишь делает вид, что он важен, – прокомментировала она. – Он верит в свою нужность, потому что на него потратили деньги. Я его в этом разубеждать не стану.

Погреб встретил их божественным ароматом копчёностей, солений и старого, доброго дерева.

– Ну вот, – с удовлетворением выдохнула Ветровоск. – И никакого воровства. Профилактический осмотр продуктов на предмет геометрической испорченности. Я же вижу – тот окорок висит кривовато. Нарушает симметрию. Надо его… изъять для детального изучения.

Маграт, всё ещё смущённая, потянулась к скромному кружку сыра.

– Может, мы хоть… оставим расписку? В духе взаимного уважения?

– Конечно, – сказала Ветровоск. – Горожанин любит документы. Напиши ему. Только без этой своей книжной чепухи. Пиши как есть.

Через минуту, нагруженные ровно так, чтобы утолить голод, но не вызвать подозрений в мародёрстве, ведьмы ретировались. На бочке с солёными огурцами красовалась новая записка, начертанная рукой Маграт и одобренная кивком Ветровоск:

«Акт №1.

Осмотр проведён. Выявлены нарушения: окорок косит налево, сыр имеет нестандартную круглость. Изъято для экспертизы.

Заключение: вкус находится в группе риска.

Подпись: Уполномоченные лица.»

Рядом лежала «взятка»: три сушёных гриба и одна сильно помятая, но гордая монета в один пенни.

Утром мистер Крипп обнаружил это послание. Он прочёл его. Потом перечитал. Он посмотрел на грибы. На пенни. Потом снова на бумагу. В его голове, привыкшей к простым категориям «продал-украли-выгнал», свершилась настоящая революция.

Так вот оно что! К нему приходили не воры! К нему приходили… проверяющие! Настоящие, столичные, с казёнными бумагами и интересом к геометрии мясных изделий! Лёгкая гордость расправила его плечи. Его заведение заметили! Правда, окорок изъяли… но, чёрт возьми, возможно, это высшая форма комплимента – когда твой продукт признают настолько эталонным, что забирают для калибровки всех остальных окороков в городе! Он аккуратно сложил бумагу – её надо будет подшить к лицензии, на самое видное место. Грибы выбросил, а пенни, на счастье, положил в кассу.

И единственная мысль, которая грела его душу, была: «Главное, что проверка прошла. И, кажись, они остались довольны. А окорок… да и чёрт с ним, с окороком. Надо было вешать ровнее».

Ведьмы же, тем временем, уже делили скромную добычу в своей комнатёнке. Совесть их была чиста. Они не украли. Они провели аудит. Немного кривой, с козлиным привкусом, но свой, родной, овцепикский аудит.

И точка зрения мистера Криппа их совершенно не интересовала. Всё было честно.

Глава 39

Глава 39

…в которой дипломатия терпит фиаско, а протокол обогащается новыми гранями абсурда

Башня Гильдии Хронометристов вздымалась к небу Анк-Морпорка, словно каменный палец, указующий на то, что всё в этом мире должно начинаться и заканчиваться строго по расписанию. Её стены, выложенные из блоков идеально выверенного размера, источали ауру холодного, бездушного порядка. У подножия этого монумента человеческой пунктуальности замерли три фигуры, чьё присутствие нарушало всю местную геометрию – так, будто на шахматной доске внезапно объявились три шаловливые шашки.

– Ну, вот и его скворечник, – произнесла матушка Ветровоск, смерив башню взглядом, которым обыкновенно измеряют недоразумения вроде проросшей посреди грядки репы. – Чую его. Чую эту железную душонку. Она тут, наверху, тикает и постукивает, будто жук в банке.

– Может, постучимся вежливо? – предложила Маграт, нервно поправляя шляпу с помпонами, которая в присутствии такой монументальной серьёзности вдруг почувствовала себя крайне легкомысленно. – Спросим, не нужна ли им помощь по хозяйству? Или не желают ли они приобрести целебный травяной сбор для прочистки шестерёнок?

– Гита, – не удостоив Маграт ответом, обратилась Ветровоск к нянюшке. – Твой выход. Ты у них с ихними бумажками лучше ладишь.

Нянюшка Ягг просияла, достала из недр своей одежды фляжку, приложилась к ней не для храбрости, а просто для поддержания тонуса, и выступила вперёд с видом деревенской старостихи, пришедшей обсудить с помещиком вопрос о пристройке к колодцу.

Дверь башни была не просто дверью. Это был шедевр столярного и слесарного искусства, инкрустированный латунными шестерёнками, испещрённый циферблатами и увенчанный табличкой с вычурной надписью: «Вход строго по предварительной заявке, поданной не позднее чем за три рабочих дня до момента предполагаемого визита. Опоздания учитываются с коэффициентом 1.5».

Нянюшка Ягг проигнорировала табличку с лёгкостью, с какой корова игнорирует философский трактат о пользе вегетарианства, и нанесла по двери удар, в котором угадывались многовековые традиции выколачивания половиков.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо привратника. Лицо было на редкость невыразительным, будто его владелец экономил эмоции для чего-то более важного – например, для подсчёта тактов в минуту.

– Предъявите пропуск, – произнёс он голосом, в котором металлический скрежет едва скрывал человеческое безразличие. – Или номер предварительной заявки. Или обоснование для внепланового визита, заверенное печатью не ниже гильдейского уровня.

– Милок, – начала нянюшка Ягг с обаянием, способным растопить лёд на крыше в разгар зимы, – мы тут по делу. У вас тут, слышно, зверёк один железный завёлся. Тикает, бедолага, наверное, сломался чего. Мы бы его забрали, подлечили, он же вам тут весь график сбивает, небось.

Привратник моргнул с точностью метронома.

– В Гильдии Хронометристов не водятся «зверьки». У нас водятся высокоточные механизмы. И их графики не «сбиваются». Они синхронизируются. Следующий визит возможен через двенадцать рабочих дней. До свидания.

Дверь начала закрываться. Но её движение остановила костлявая, жилистая рука матушки Ветровоск.

– Слушай сюда, шпингалет, – её голос зазвучал тихо и опасно, как шипение масла на раскалённой сковороде. – Мы не спрашиваем. Мы требуем. Выдай нам этого… механического козла. Пока мы не вошли внутрь и не вынесли отсюда всё, что тикает, пищит и поёт кукушку.

Привратник впервые проявил что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Лёгкое недоумение.

– Механический… козёл? – произнёс он это словосочетание так, будто впервые слышал столь дикое сочетание слов. – Мадам, я не знаю, о чём вы. Возможно, вам стоит обратиться в Гильдию Скотников. Или к врачу.

– Может, угостишься чем-то покрепче твоих шестерёнок? – встряла нянюшка Ягг, снова доставая фляжку. – Разговоримся, всё выясним!

Это была последняя капля. Привратник, чьё мировоззрение не вмещало ни требований о выдаче несуществующих механизмов, ни предложений принять внутрь неизвестную жидкость из фляжки сомнительной чистоты, нажал какую-то кнопку.

Раздался мягкий, но настойчивый звонок, и из глубины коридора появились две фигуры. Они были облачены в униформу Гильдии, которая сидела на них с такой идеальной прямотой, что, казалось, они никогда не сидят и не наклоняются. Их лица были пусты.

– Эти… гражданки, – сказал привратник, – нарушают регламент доступа. Параграф 4-Г. Примените протокол успокоения.

«Успокоение» началось немедленно и без намёка на грубость. Двое служителей взяли ведьм под руки с такой же бесстрастной эффективностью, с какой манипулятор берёт деталь на конвейере.

– Эй, вы чего, я ж ещё говорить не закончила! – возмутилась нянюшка Ягг, пытаясь ткнуть фляжкой в глаз одному из них.

– Это же недоразумение! – запищала Маграт. – Мы же хотим помочь! В «Справочнике добрососедских отношений» сказано, что…

Матушка Ветровоск не стала ничего говорить. Она просто уперлась ногами в булыжники мостовой и посмотрела на служителя, державшего её, взглядом, от которого у того – невероятное дело! – дрогнула идеально отутюженная складка на рукаве. Но против отлаженного механизма даже её воля оказалась бессильна.

Их развернули. Направили. Процедура была безупречна. Это было не выдворение. Это было аннулирование.

Через десять минут на столе у дежурного сержанта Ночной Стражи, коим в тот вечер был сержант Фред Колон, появился новый протокол. Доставленный тем самым бесстрастным служителем.

Колон, с наслаждением откусывавший от сосиски в тесте, принял бумагу, кивнул и пробормотал что-то невнятное. Служитель удалился так же бесшумно, как и появился.

Сержант отложил сосиску, смахнул крошку с мундира и начал читать. Его лицо, привыкшее к описаниям драк в тавернах, краж кур и прочих мелких неприятностей, начало медленно менять выражение. От сонного равнодушия оно перешло к лёгкому недоумению, затем к глубокому изумлению и, наконец, застыло в маске полного, абсолютного непонимания.

Он перечитал протокол ещё раз. И ещё.

– Шнобс, – позвал он своего напарника, капрала Шноббса, который в тот момент пытался выковырять что-то из зуба заточкой сомнительной чистоты. – Иди сюда. Глянь. У меня, кажись, зрение сбивается.

Шноббс подошёл, взял бумагу и прочёл вслух, с трудом разбирая казённые закорючки:

– «…гражданки, идентифицирующие себя как «уполномоченные представительницы сельской местности», пытались силовым методом инициировать несанкционированный доступ на охраняемый объект с требованием… – Шноббс запнулся и перечитал слово, – …выдать им для, цитата, «последующего лечения и водворения в естественную среду обитания»… механического козла, предположительно, находящегося на территории объекта. Применены меры административного воздействия по параграфу 4-Г…»

Он умолк. В караулке повисла тишина, густая и тягучая, как масло, которое кто-то забыл вовремя убрать с огня.

– Механического… козла? – наконец выдохнул Колон. – Это что, опечатка? Может, «механический звон»? Или «козырёк»?

– Написано чётко, – мрачно констатировал Шноббс. – Козёл. Железный, надо полагать. И они его хотели… полечить.

Они переглянулись. В их многолетнем опыте работы в Страже было всякое. Но чтобы такое…

Колон медленно, с чувством глубокого уважения к непостижимым странностям мироздания, взял ручку и поставил на протоколе свою размашистую подпись.

– Ладно, – вздохнул он. – Впишем в журнал. Инцидент с… гражданками и механическим козлом. Пусть уж командор потом разбирается. Он у нас умный.

Он аккуратно положил протокол в стопку прочих бумаг, где тому было суждено пролежать до утра, пока его не обнаружит капитан Моркоу. А затем и командор Ваймс.

Та самая последняя ниточка, которой ему так не хватало, только что была доставлена прямо к нему в руки. Упакованная в идеальный, безупречный и абсолютно абсурдный конверт муниципального протокола.

Глава 40

Глава 40

… в которой подземный мир встречает гостей, а тактический план терпит фиаско при первом же контакте с муниципальной бестолковостью

Кабинет командора Ваймса был набит до состояния консервной банки с философской претензией. Стены, впитавшие за годы больше криков и стонов, чем городской морг, вжались ещё на пядь, пытаясь вместить сосредоточенное молчание отряда стражников. Тишина в комнате была настолько плотной, что в ней можно было бы хранить скоропортящиеся продукты. Ваймс сидел, погружённый в молчание, затем обвёл взглядом своих людей: Моркоу, стоявшего с видом скалы, которая не просто ждёт осады, а заранее одобряет её план; Ангву, чьи ноздри чуть вздрагивали, рисуя в воздухе невидимые карты подземных запахов; Колона и Шноббса, лица которых выражали боевую готовность человека, внезапно осознавшего, что он забыл, выключил ли утюг и запер ли дверь в тот момент, когда его уже погрузили в торпеду для запуска в глубокий космос.

– Итак, – начал Ваймс, и его голос прозвучал как скрежет замка в тихой комнате. – Отчёты. Гномы. Займы. Металл. Всё это ведёт в одно место. – Он ткнул пальцем в пол, будто намеревался вызвать подъемник. – Туда. В старые слои. Туда, где город забывает сам себя.

– Логично, сэр, – кивнул Моркоу. – Гномы – народ подземный. Их естественная среда – это камень над головой и под ногами. Если они хотят построить что-то грандиозное и секретное, то делать это будут в глубине. Согласно Уставу о недрах, раздел…

– А мы туда зачем? – перебил его Колон, с тоской глядя на свой живот, чьи габариты явно нарушали все мыслимые и немыслимые стандарты подземной проходимости. – Может, просто написать им предписание о нарушении правил подземного строительства? Или… или вызвать санстанцию? Там, наверное, сыро. Грибок. Споры.

– Они уже вызывали проверяющих, Фред, – мрачно буркнул Шноббс, на ходу проверяя карманы на предмет целостности. – Какой-то тип в белом костюме. Говорят, он всё осмотрел и остался доволен. Сказал, что у них «образцовая сырость».

Ангва мягко фыркнула, проводя языком по клыкам. Её слух, и без того превосходный, улавливал из-под пола далёкие, непонятные вибрации, а нюх уже начал отделять ароматы древней пыли от запаха свежей гномьей работы.

– Мы идём, – окончательно поставил точку Ваймс. – Капитан, сержант, вы со мной. Сержант Колон, капрал Шноббс… – Он посмотрел на них, и в его взгляде читалась решимость, по сравнению с которой анк-морпоркский булыжник казался пуховой подушкой. – Вы обеспечите прикрытие. И несите факелы. И верёвку. И… – он вздохнул, – …запасные портянки. На всякий пожарный.

Подготовка заняла час и напоминала сборы цирка-шапито на гастроли в ад, если бы ад требовал заполнения форм в трёх экземплярах. Колон, следуя неведомой логике, пытался прихватить с собой складной стул, подушку и запас бутербродов, завернутых в вощёную бумагу с муниципальным гербом. Шноббс набил карманы сомнительными предметами, которые, как он утверждал, «могут пригодиться под землёй» – от сушёных лягушачьих лапок до медной кружки с дыркой, назначение которой он и сам забыл.

Точкой входа выбрали заброшенный люк не то ливневой канализации, не то старого угольного хода рядом с Гномьей Шахтой. Когда Моркоу мощным движением, не требующим никаких разрешительных документов, сорвал ржавую крышку, наверх рванулся запах. Это был не просто запах. Это была симфония веков, исполняемая оркестром из грибков, призраков и доисторической грязи на инструментах, отобранных у сантехников после Судного дня.

– Первой пойду я, – сказала Ангва. – Мне нужно… прислушаться.

Она исчезла в чёрном прямоугольнике, и через мгновение снизу донёсся короткий, приглушённый рык и звук чего-то маленького и множественного, стремительно удирающего в те временные пласты, где оно чувствовало себя в большей безопасности.

– Ясно, – пробормотал Ваймс. – Значит, поехали.

Спуск был нелёгким. Лестница, которую они надеялись найти, давно сгнила, предав идею вертикального доступа в руки гравитации и отчаяния. Пришлось пользоваться верёвкой. Колон, зависнув на полпути, устроил незапланированный семинар по муниципальным стандартам крепления верёвочных узлов, который был прерван дружным рывком остальной команды, решившей, что теория без практики мертва.

Они оказались в туннеле. Но это был не просто туннель. Это была улица. Мостовая под ногами была выложена булыжником странной, удлинённой формы, а по стенам виднелись заколоченные досками двери и оконные проёмы, в которых застыла тьма возрастом в пятьсот лет. Воздух был настолько неподвижен, что пыль лежала на нём, как снег на ветке, боясь пошевелиться.

– Уровень «старого» города, – констатировал Моркоу, с интересом разглядывая вывеску на непонятном языке. – Согласно городскому уставу о наследии…

– Ой, – вдруг сказал Шноббс, поднимая с земли какой-то блестящий предмет. – Смотрите, Фред, монетка! – Он попытался сунуть её в карман, но монетка с противным шипением растворилась у него в руках, оставив лишь запах серы и вселенского разочарования.

– Не трогай, Нобби! – взвыл Колон. – Это же призрачные деньги! Они же тебе на сдачу из прошлой жизни дадут! Или проклятие наведут! Явление классифицируется по протоколу 15-Б «О взаимодействии с нематериальными активами»!

Дальше их путь пролегал через лабиринт перемешанных эпох. Они шли по коридору, сложенному из аккуратных кирпичей, и вдруг он обрывался, открывая вид на пещеру со сталактитами, с которых капала вода, помнившая времена, когда магма была модным трендом. В одной из таких пещер на них с ленивым любопытством смотрело семейство тролней. Тролли были мирными, они сидели вокруг костра из полусгнившей бюрократической мебели и жарили на палках что-то, что напоминало гигантских слепых креветок, пойманных в подземных реках лени.

– Проходим, не задерживаемся, – бросил им Ваймс, и тролли, покряхтев, вежливо посторонились, демонстрируя врождённое понимание субординации.

Запах озона и машинного масла становился всё сильнее, вплетаясь в древнюю симфонию запахов, как навязчивый техно-бит. Ангва шла впереди, её поза была напряжённой, уши ловили каждый шорох, превращая его в трёхмерную карту местности.

– Чую металл, – прошептала она, и её голос был низким, чуть более хриплым, чем обычно. – Много. Горячий металл. И ритм. Сотни молотков. Это… звучит как механический улей.

Они свернули за угол и упёрлись в стену. Но это была не простая стена. Это была древняя, замшелая кладка, в которой была пробита аккуратная, круглая дыра, смотревшая на них с холодной геометрической насмешкой. Из дыры тянуло сквозняком, пахнущим озоном, прогрессом и чьим-то чересчур усердным соблюдением техники безопасности. Рядом валялись свежие гномьи опилки и окурок, сделанный, судя по запаху, из табака, выращенного на гидропонике где-то между угольным пластом и гранитным фундаментом.

– Новый туннель, – безразличным тоном сказал Ваймс. – Пробит недавно. Прямой путь.

Он сделал шаг вперёд, но Ангва резко остановила его жестом.

– Стоп, – коротко сказала она. – Чужой металл. Не природный. И… движение впереди. Много. Очень много.

Они замерли, прислушиваясь. Из туннеля доносился отдалённый, но явственный гул – лязг металла, шипение пара, ритмичный стук, напоминавший гигантские железные копыта, скачущие по наковальне мира.

– Кажется, мы нашли их, – тихо произнёс Моркоу, и в его голосе прозвучала не тревога, а почти профессиональное восхищение размахом работ.

Ваймс кивнул. Они прошли долгий путь через слои истории и безумия, и теперь стояли на пороге чего-то, что могло перевернуть город. Что ждало их в конце этого туннеля? Он не знал. Но он знал, что другого пути нет.

– Идём, – сказал он. – Осторожно.

И маленький отряд Стражей, ведомый чутьём Ангвы, скрылся в новом туннеле, оставив за собой безмолвие древних подземелий.

Новый туннель был иным. Стены здесь были не тёсаным камнем, а аккуратно укреплёнными стальными балками, между которыми тянулись пучки проводов, издававших тихое, настойчивое гудение, похожее на песню металлических цикад. Под ногами звенели решётчатые металлические полы, отдавая в ступни холодной вибрацией. Воздух вибрировал от гула машин, перекрывая древние запахи сырости.

Они шли, и туннель постепенно расширялся, превращаясь в настоящую подземную магистраль. По бокам виднелись ответвления – некоторые заброшенные, другие явно используемые: за решётчатыми дверями мерцали огни, слышались отрывистые гномьи команды, звучавшие как ругань на языке шестерёнок и подшипников.

– Смотри-ка, – толкнул Колон Шноббса в бок, указывая на сложенные у стены ящики. – А там, вон, что? Детали какие-то. А ну-ка, гляну, может, пригодятся для отчёта… Вещдок!

Один из ящиков оказался пустым, и сержант, потянув его на себя с усердием муниципального служащего, обнаруживающего нарушение складского учёта, с грохотом, сравнимым с падением колокола на каменный пол собора, опрокинул на себя стопку других, пустых. Грохот был таким, что, казалось, сама гора над ними вздрогнула и пробормотала что-то недовольное на своём древнем языке. На мгновение в туннеле воцарилась тишина, в которой звенели уши, а затем из одного из боковых проходов высыпала дюжина гномов в замасленных комбинезонах.

– Опять крепёж в ствол шахты уронили? – просипел один из них, но, увидев Стражу, замер. Его борода, украшенная прищепками и одним маленьким гаечным ключом, затрепетала. – Это что ещё за нашествие? Вы по пропускам?

Ваймс шагнул вперёд, но Моркоу опередил его.

– Мы здесь по служебной необходимости, – заявил капитан с той непоколебимой прямотой, которая заставляла гномов инстинктивно выпрямляться и мысленно перебирать свои документы. – Проводим инспекцию подземных сооружений на предмет соответствия параграфу 7-Г «О несанкционированном шуме в неположенное время». У вас тут не по правилам сложено. Может, приведёте в соответствие?

Гномы переглянулись. Логика Моркоу, как всегда, была неопровержима, как таблица умножения, высеченная на алмазе. Они что-то пробормотали про «несанкционированный доступ» и «нарушение техпроцесса», но, бросая на капитана почтительные взгляды, нехотя принялись поправлять ящики, ворча, что Устав не предусматривает таких визитов без предварительного уведомления за две недели.

Чем дальше они углублялись, тем грандиознее становились масштабы. Туннель вывел их на своего рода подземный балкон – узкую площадку, с которой открывался вид в колоссальную пустоту. И они замерли.

Перед ними простирался зал. Такой огромный, что его противоположный конец тонул в тумане, состоящем из паров масла и расстояния, а свод был скрыт где-то в вышине, где, возможно, висели свои, подземные звёзды – светлячки размером с воздушный шар. И в этой гигантской полости кипела работа. Десятки, сотни гномов сновали по ажурным мосткам, опутывавшим нечто, что не сразу можно было опознать.

Это была машина. Но не просто механизм. Это был целый подземный город, собранный из шестерёнок, поршней и маховиков, уходящий вниз и вверх дальше, чем хватало глаз. В центре конструкции медленно вращался гигантский маховик, и с каждым его оборотом по всей системе пробегала волна энергии, зажигая тысячи лампочек, и эхо этого гула билось о стены зала, как приливная волна в железных берегах.

– Мать-кормилица… – выдохнул Колон, и его лицо приняло выражение человека, который только что увидел, как его налоговая декларация ожила, выросла до размеров небоскрёба и начала требовать к себе уважения, угрожая аудитом. – Да они тут… целый район построили! Без разрешения! Без утверждённого генплана! Это… это административный кошмар!

Шноббс, вперившись в одно из ответвлений, вдруг прошептал с надеждой:

– Фред… а там, вон, в том цеху… Они что, сосиски делают? Я чую, пахнет специями! Может, спросим, дадут ли на пробу? По служебной необходимости?

Ваймс стоял молча. Он смотрел на это воплощение инженерного размаха и чувствовал, как холодный ужас борется в нём с профессиональным интересом. Это была не просто машина. Это была система. Возможно, не та, что пыталась подчинить себе его город сверху, но столь же грандиозная, сложная и, без сомнения, дорогостоящая. И теперь он видел её лицо. Вернее, её железное, пульсирующее сердце.

Именно в этот момент из-за угла ближайшего лесовоза вышла группа гномов в касках и с алебардами. Их бороды были заплетены в служебные косы, а глаза смотрели на непрошеных гостей без тени удивления, лишь с лёгким административным раздражением, как на опоздавшего на полчаса курьера.

Старший из них, гном с нашивкой «Начальник Подземной Безопасности», подошёл к Ваймсу.

– Командор Ваймс, – произнёс он без всяких предисловий, сверяя его лицо с невидимым ментальным списком. – Вас ожидают. Пожалуйста, проследуйте за нами. Господин Каллиграф желает с вами говорить.

Он произнёс это с сухой, деловой учтивостью, которая ясно давала понять: их появление если и не входило в планы, то было учтено в разделе «Вероятные помехи».

Ваймс обменялся взглядами с Моркоу и Ангвой. Бежать было некуда. Да и незачем. Они нашли то, что искали. Теперь предстояло самое сложное – выяснить, что, чёрт побери, всё это значит, и кто кому выпишет предписание.

Он кивнул гному-охраннику.

– Ведите.

И маленький отряд Стражей, окружённый бородатой стражей, двинулся вглубь гигантского зала, навстречу тому, кто решил бороться с надземным хаосом своими, подземными методами, и, судя по всему, делал это с размахом, от которого у муниципального служащего могло случиться головокружение.

Глава 41

Глава 41

…в которой Господин Каллиграф объясняет коммандеру, что у вселенной сбились настройки

Гномья стража повела их не вглубь машинного сердца, а по боковой галерее, которая оказалась поразительно обыденным, если не сказать унылым, административным коридором. Стены здесь были грубо отесаны, пол усыпан древесной стружкой, а в нишах стояли бочки с надписью «Срочно. Гайки. М10-М12». Это напоминало подсобку гигантского, слегка неряшливого механика, пытавшегося прибраться, но не знавшего, с чего начать. Ваймсу это показалось до боли знакомым – его собственный рабочий стол в особенно тяжелый день.

Их проводили в кабинет, полную противоположность бьющему через край энергии зала. Он был обустроен с той практичной основательностью, которую гномы считают высшей формой эстетики. Стол, сращенный из тёмного дуба и покрытый сетью царапин от инструментов, был завален чертежами, образцами руд и счётными книгами с толстыми кожаными корешками. На единственном свободном участке стояла модель сложного механизма из латуни и стекла, сверкавшая, как начищенный котёл. За столом сидел Альбрехт Каллиграф.

Он не был похож на сказочного гнома-шахтёра, но был гномом до кончиков пальцев. Его борода, прошитая сединой, была аккуратно заплетена в две короткие, тугие косы, скреплённые медными фиксаторами. Вместо доспехов на нём был прочный холщовый комбинезон с нагрудником из тонко выделанной кожи, испещрённый карманами для инструментов. Из самого большого торчала рукоятка универсального метчика, а из нагрудного кармана – не перо, а заточенный серебряный щуп. Он поднял на Ваймса взгляд человека, привыкшего видеть не людей, а погрешности в расчётах и напряжения в конструкциях.

– Командор Ваймс, – его голос был ровным и глубоким, как гул отдалённого обвала. – Прошу прощения за столь… непарадный приём. Но я полагаю, для нашего разговора фон из кричащих шестерёнок будет излишним.

Ваймс молча кивнул, оценивая обстановку. Моркоу встал у двери в позе монумента «Бдительность». Ангва, чуть прислонившись к косяку, всем видом показывала, что слушает не только их, но и всю подземную крепость. Колон и Шноббс скромно притулились у стены, пытаясь выглядеть как мебель, и у них это почти получалось.

– Вы построили тут целый район, – начал Ваймс, опускаясь на предложенный стул из цельного корня, принявший его вес без единого скрипа. – Без разрешения. Без уведомления. По Уставу это…

– …нарушение параграфов 12-Г, 15-А и, с натяжкой, 7-В «О несанкционированном шуме», – закончил за него Каллиграф, поправляя щуп в кармане. – Я знаком с Уставом, командор. Так же, как и вы знакомы с тем, что Устав иногда бессилен перед реальностью. А реальность сейчас такова, командор, что у вселенной сбились настройки.

Он отложил в сторону кусок медной руды, служивший ему пресс-папье, и сложил короткие, мощные пальцы, на которых застыли вечные пятна машинного масла.

– Мы, гномы, чувствуем время иначе. Не так, как люди, для которых оно – стрела, или как эльфы, для которых оно – кольцо. Для нас время – это порода. У него есть плотность, напряжение, тектонические сдвиги. И несколько месяцев назад мы почувствовали трещину. Не здесь, в Анк-Морпорке, и не в какой-то конкретной точке. Трещину везде. Само время начало… коробиться. Становиться хрупким, ломким и безжизненным. Оно начало выравниваться.

Ваймс нахмурился.

– Выравниваться? Как струна?

– Как болотная топь, командор. Всё, что выступает – острые углы случайности, красивые завихрения хаоса, шероховатости живой жизни – всё это затягивает, выравнивает, покрывает плёнкой идеальной, мёртвой глади. Источник этого… явления… мы до сих пор не определили. Он как будто везде. Это не человек и не машина. Это сама метафизика дала сбой.

Каллиграф жестом, похожим на удар кузнеца, указал на модель на столе.

– То, что вы видели в зале – это не оружие. И не попытка захватить город. Это – противовес. Стабилизатор. Гигантский маховик, который, вращаясь, создаёт поле стабильного, здорового времени. Мы пытаемся создать заплату на эту вселенскую трещину. Чтобы спасти Подземелье. А за ним – и ваш город. Потому что если рухнет одно – рухнет и другое. Камень, на котором стоит Анк-Морпорк, уже трещит по швам.

– А Гильдия Хронометристов? – спросил Ваймс. – Они что, не заметили этой «трещины»?

На лице Каллиграфа впервые появилось выражение, которое у людей называют усталостью, а у гномов – «осадком горькой руды на душе».

– Они заметили. И они считают, что это не изъян, а усовершенствование. Что это и есть идеальный порядок, к которому все должны стремиться. Они не просто не помогают – они активно мешают. Каждая наша заявка на медные переходники или изоляционный шёлк терялась, переадресовывалась или тонула в их бюрократии на недели. Они отказывали в согласовании маршрутов для доставки, ссылаясь на «нарушение тишины» и «вибрационное воздействие на муниципальные часы». Именно из-за них, командор, нам пришлось уйти в тень. Организовывать тайные поставки, работать по ночам, прятаться. Они вынудили нас стать преступниками в глазах города, который мы пытаемся спасти.

Ваймс слушал, и кусочки пазла в его голове с грохотом вставали на свои места. Идеальный порядок. Стерильность. Бездушный механизм. Хронометристы не были источником зла – они были его первыми фанатичными последователями. А гномы… гномы оказались такими же жертвами системы, как Убийцы, теряющие творчество, и пекари, чьи булки стали безвкусными.

Он посмотрел на Каллиграфа – на этого подземного инженера-философа, который сражался с трещиной в самой реальности с помощью шестерёнок и проводов. И впервые за долгое время Ваймс почувствовал не злость, а нечто вроде уважения.

– Значит, вы не враги, – резюмировал Ваймс, поднимаясь.

– У нас общий враг, командор, – поправил его Каллиграф. – Просто мы сражаемся с ним на разных фронтах. Вы – на улицах, где он душит жизнь. Мы – здесь, где он ломает самые основы.

Ваймс кивнул. Ему не нужно было больше доказательств. Ему не нужны были протоколы или улики. Ему нужна была правда. И он её получил.

– Ладно, – он повернулся к своим людям. – Мы уходим. Мешать тут не будем.

– Но, командор… – начал было Колон, с тоской глядя на гигантскую машину за стеклом, – а как же несанкционированное строительство? Нарушение генплана?!

– Сержант, – обернулся Ваймс. – Если ты сейчас не замолчишь, я лично составлю на тебя протокол за несанкционированную мозговую деятельность. Идём.

Когда они, в сопровождении всё той же безмолвной стражи, выбрались назад к тому самому «балкону», Ваймс на мгновение остановился, глядя на бьющееся ниже стальное сердце. Он не понимал, как оно работает. Он не знал, сработает ли оно. Но он знал одно: гномы были не врагами. Они были такими же упрямыми, несгибаемыми идиотами, как и он сам, пытавшимися починить мир с помощью того, что у них было под рукой. У него под рукой была улица и Закон. У них – медь, сталь и упрямство.

И теперь, с этой моральной уверенностью, он мог вернуться наверх – чтобы найти настоящего врага и сломать его систему.

Глава 42

Глава 42

…в которой протокол становится ключом, а здравый смысл упирается в бюрократическую стену

Кабинет командора Ваймса был завален бумагами, но царивший в нём беспорядок был обманчив. Каждая стопка лежала на своём месте, отмечая очередной этап расследования. Слева – гора жалоб от всех гильдий города, от Пекарей до Убийц. Беспокойный, шумный хор, который пел об одном и том же: город сбился с ритма. Жизнь утекала из Анк-Морпорка, как воздух из проколотого меха.

Ваймс сидел, откинувшись на спинку стула глубоко, его лицо выражало спокойную усталость. Он провёл рукой по щетине на подбородке. Логика вела его по чёткому пути. Жалобы горожан. Смерть астронома на часах. И, наконец, гномы. Он посетил их подземную крепость, увидел их титаническую работу. Они не были врагами. Они были инженерами, ставившими заплату на трещину в самой реальности. И он дал им слово не мешать.

Значит, ему приходилось играть с тем, что оставалось. А оставались у него лишь жалобы. Гора абстрактных, странных жалоб на то, что мир стал «слишком правильным». И его собственная, выверенная логикой уверенность, что все нити ведут к одной точке.

Его взгляд остановился на свежем, ещё пахнущем чернилами протоколе, лежавшем поверх прочих бумаг. Нарушение общественного порядка у Гильдии Хронометристов.

Он пробежал его глазами. Потом перечитал медленнее.

«…гражданки, идентифицирующие себя как «уполномоченные представительницы сельской местности», пытались силовым методом инициировать несанкционированный доступ на охраняемый объект с требованием выдать им… механического козла…»

Ваймс медленно отложил протокол. Он посмотрел в запылённое окно своего кабинета, но видел не двор штаба, а три знакомые фигуры: одну – сухую и неумолимую, как закон природы, вторую – дородную и практичную, третью – нервную и украшенную побрякушками.

– Ветровоск, Ягг, Чесногк, – произнёс он про себя. Овцепикские ведьмы. И их тикающий козёл.

Абсурд. Но Ваймс знал этих ведьм. Он знал матушку Ветровоск. Она не была дурочкой. Если она говорила о тикающем козле – значит, он был. И если он был в Гильдии Хронометристов, значит, он был уликой. Недостающим звеном, которое связывало абсурд с логикой, сельские суеверия с городским кошмаром.

Все дороги сходились к сияющей, идеальной Башне Хронометристов и её лидеру – Гексону Лобрцу. Они что-то скрывали. Что-то важное.

И ему нужно было узнать что. Для этого нужен был обыск. Но Гильдия Хронометристов была не лавкой старьёвщика. Это была одна из самых богатых и влиятельных гильдий города. Вломиться туда без веской, осязаемой причины было выше его полномочий.

Для этого нужно было личное разрешение Патриция. Ордер. Бумага, скреплённая печатью, которая давала право здравому смыслу проломить себе дорогу сквозь бюрократический частокол.

Ваймс тяжело поднялся. Он подошёл к окну и посмотрел в сторону дворца Патриция.

– Ладно, – тихо сказал он пустому кабинету. – Значит, придётся идти к нему и объяснять.

Он не испытывал ярости. Лишь холодную, профессиональную досаду от необходимости просить разрешения на то, в необходимости чего он не сомневался. Это было нелогично. Это было… по-анк-морпоркски.

И он знал, что Патриций уже ждёт. Ждёт, чтобы посмотреть, как командор Ваймс будет продавливать правду сквозь слои чиновничьего безумия.

Правда ждать не любила. Но у бюрократии был свой темп. И Ваймсу теперь предстояло бежать наперегонки со временем, которое, как он теперь точно знал, вот-вот должно было закончиться.

Глава 43

Глава 43

…в которой высшая власть предпочитает роль зрителя в первом ряду, а здравый смысл упирается в стену из мундира и протокола

Дворец Патриция всегда пах властью. Не той крикливой, что рвется с плакатов и лозунгов, а тихой, старой, въевшейся в каменные стены. Здесь воздух был густым от решений, принятых и отложенных, от намеков, понятных лишь двоим, и от молчания, которое звучало громче любого крика.

Командор Сэмюэль Ваймс шел по бесконечно длинному коридору, и его шаги глухо отдавались в звенящей тишине. Каждый клочок узорчатого ковра, каждая холодная мраморная плита под ногами напоминали ему, что он здесь чужой. Он был частицей грязного, шумного, живого города, забредшей в стерильное сердце машины, которая этим городом управляла.

Его сопровождал клерк с настолько невыразительным лицом, что, казалось, его специально тренировали не привлекать к себе внимание даже из вежливости. Клерк не шел – он скользил, и Ваймсу мерещилось, будто тот не ступает по ковру, а чуть парит над ним, дабы не нарушать идеальную ворсистость.

Дверь в кабинет Патриция была не просто дверью. Это был портал в иное измерение, где время текло иначе, а слова обретали вес свинца. Клерк постучал ровно один раз, с силой, рассчитанной до миллиньютона, и беззвучно исчез, растворившись в воздухе, как и подобает идеальному служащему.

– Войдите, командор, – раздался из-за двери голос. Спокойный, ровный, лишенный всяких эмоций, кроме одной – легкой, почти незаметной усталости от необходимости постоянно иметь дело с миром, который ну никак не желал становиться логичным.

Ваймс вошел.

Кабинет Витинари был таким же, как и его хозяин: безупречным, минималистичным и содержащим ровно столько деталей, сколько было необходимо для управления вселенной. За огромным, пустым столом из темного дерева сидел Патриций. Он не работал. Он не читал. Он просто сидел, сложив руки калачиком, и смотрел в окно на раскинувшийся внизу Анк-Морпорк. Казалось, он не управлял городом, а лишь время от времени слегка подруливал им, как опытный лоцман проводит корабль через особенно коварное течение.

– Командор, – Витинари обернулся. Его взгляд скользнул по Ваймсу, быстрый и всевидящий, как взгляд хищной птицы, и так же мгновенно вернулся к окну. – Я полагаю, вы принесли мне что-то интересное. В вашем лице читается та особенная решимость, которая обычно предшествует просьбам, нарушающим как минимум дюжину муниципальных предписаний.

Ваймс, привыкший к тому, что Витинари всегда на пять шагов впереди, не удивился. Он откашлялся, чувствуя, как начищенный до блеска пол отражает его неуверенность, словно самое грязное зеркало.

– Сэр. Мне нужен ордер на обыск. В Гильдии Хронометристов.

Тишина в кабинете стала еще гуще. Даже пылинки, танцевавшие в луче света, замерли в ожидании.

– О, – произнес Витинари, и в этом одном звуке уместилось все: и легкое удивление, и живой интерес, и предвкушение. – Гильдия Хронометристов. Один из столпов, на которых держится стабильность нашего города. И что же вы надеетесь там найти, командор? Помимо, разумеется, большого количества часов, шестеренок и людей с неизменным чувством глубокого профессионального удовлетворения?

Ваймс изложил все. Коротко, четко, по-солдатски. Смерть астронома. Опоздавший прилив. Гора жалоб от всех гильдий. Шестеренка. Абсурдный протокол о ведьмах и механическом козле. Логическая цепь, что вела прямиком в сияющую башню Лобрца.

Он ждал возражений, вопросов, требований дополнительных доказательств. Но Патриций лишь внимательно слушал, изредка переводя взгляд с Ваймса на город и обратно, словно сверяя его слова с тем, что он видел из своего окна.

Когда Ваймс закончил, в кабинете снова воцарилась тишина. Витинари медленно поднялся и подошел к окну.

– Гексон Лобрец, – произнес он задумчиво, словно пробуя это имя на вкус. – Умный человек. Очень умный. Одномерный, конечно, но в своей одномерности он достиг такого совершенства, что это почти искусство. Он верит, что мир можно исправить. Привести к идеалу. Выстроить в аккуратный ряд, как часовые шестеренки.

Он обернулся к Ваймсу. В его глазах светился странный огонек – не злорадства, нет. Скорее, чистого, незамутненного любопытства ученого, наблюдающего за поведением муравьев, которым подложили в муравейник заведенный будильник.

– И вы хотите вломиться в его идеальный мирок с ордером на обыск? Обвинить его в… в чем, собственно? В том, что он делает мир слишком пунктуальным? Слишком предсказуемым? Слишком… скучным?

– Он нарушает естественный ход вещей, сэр, – твердо сказал Ваймс. – Он ломает жизнь людям. Его «идеальный порядок» – это беспорядок, только с другого конца. И я подозреваю, что за этим стоит нечто большее, чем просто одержимость. Я почти уверен, что там, в башне, есть машина. Та самая, что все это вызывает.

– Почти уверен, – повторил Витинари. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. – Командор, вы прекрасно знаете, что «почти уверен» – это не основание для ордера. Это основание для интересной беседы в баре. Гильдия Хронометристов – одна из самых богатых и влиятельных в городе. У меня нет ни малейшего желания начинать с ней войну из-за… сельских ведьм и их тикающих фантазий. Пока нет.

Ваймс почувствовал, как знакомое, едкое раздражение начинает подниматься у него где-то в районе желудка. Он ненавидел эту игру. Ненавидел, когда правда упиралась в стену из протоколов и политической целесообразности.

– Сэр, если мы не остановим это сейчас…

– Если мы не остановим это сейчас, – мягко перебил его Витинари, – то мы увидим, к чему приведет эта затея. А это, согласитесь, куда интереснее. Мистер Лобрец запустил очень занимательный эксперимент. Он пытается навести порядок в самом хаотичном городе на Плоском мире. Я, как патриций, просто не могу лишить себя удовольствия наблюдать за этим. Со стороны.

Он снова сел за стол и взял в руки перо, словно ставя точку в разговоре.

– Ордера не будет, командор. Пока у вас нет неопровержимых доказательств. Покажите мне эту машину. Принесите мне хотя бы одну ее шестеренку. Приведите ко мне самого Лобрца с признанием во всех грехах. Тогда мы поговорим.

Ваймс понял, что это конец аудиенции. Он проиграл. Здравый смысл снова уступил место холодной, расчетливой логике власти.

– Он может уничтожить доказательства, – хрипло сказал Ваймс. – Пока мы ждем.

Витинари улыбнулся. Это была тонкая, почти незаметная улыбка человека, который знает то, чего не знают другие.

– О, я в этом почти не сомневаюсь. Но если он это сделает – это тоже будет доказательством, не так ли? Просто другого рода. А теперь извините, командор. У меня назначена встреча с главой Гильдии Мойщиков Окон. Они жалуются, что птицы стали портить чистоту стекол строго по графику, что нарушает их внутренний регламент. Очень занимательная проблема.

Это было увольнение. Вежливое, безупречное, но окончательное.

Ваймс развернулся и вышел, оставив Патриция в его безупречном кабинете с безупречным видом на город, который, как знал Ваймс, был таким же безупречным и правильным, как гнилой зуб.

Спускаясь по бесконечной лестнице, он чувствовал лишь одно – тяжелое, холодное убеждение, что закон – это хорошо. Но правда – лучше. И если закон отворачивается от правды, значит, настало время действовать без закона.

А в кабинете Патриций Витинари снова смотрел в окно. Легкая улыбка все еще играла на его губах. Он достал из стола маленький песочный таймер и перевернул его. Песок посыпался вниз, отмеряя идеально точные секунды.

– Начинается, – тихо произнес он сам себе. – Очень интересно.

Глава 44

Глава 44

…в которой стратегическое планирование напоминает приготовление окрошки во время урагана, а главный вход считается самым надёжным местом для несанкционированного проникновения.

Тень от Башни Хронометристов удлинялась, поглощая узкие улочки Анк-Морпорка, как чёрная, вязкая лужа, растущая с неумолимой пунктуальностью. Три фигуры, замершие в сквере напротив этого оплота порядка, отбрасывали свои собственные, куда более живые и бесформенные тени.

– Ну, что, днём не вышло, – констатировала матушка Ветровоск, словно подводя итог погоде, которая и так была очевидна. – Значит, будем пробовать ночью. Ихнее железное чудище спит – наше дело правое.

– Ночью оно, может, и спит, – заметила Маграт, нервно теребя амулет в виде прыгающего кролика, – но у них же там замки, засовы, стража… В «Справочнике бдительного домовладельца» целая глава про…

– Засовы от скуки ставят, – отрезала Ветровоск. – А наша задача – эту скуку им развеять. Значит, нужен план.

Нянюшка Ягг, уютно устроившись на скамейке и достав откуда-то из недр одежды фляжку, с одобрением хмыкнула.

– План – это хорошо. Только чтоб без этих заумных штук, с поворотами налево-направо. Самый лучший план – как самый лучший самогон: чтоб ингредиентов поменьше, а эффект – чтоб сразу.

– Именно, – кивнула Ветровоск, её взгляд скользнул по мрачному фасаду Башни, выискивая слабые места, которых, с точки зрения здравого смысла, там не было. – Они ждут хитрости. Ждут, что мы пойдём через подземные ходы, вентиляционные шахты, на тролях прилетим. Ихний ум так устроен – ищет сложности.

– А мы? – спросила Маграт, в голосе её звучала слабая надежда, что ответом будет «пойдём домой».

– А мы, – провозгласила матушка Ветровоск с торжеством человека, только что открывшего великую истину, – пойдём через главный вход. Ночью. Когда он заперт.

В наступившей тишине было слышно, как где-то вдали мычит корова, явно нарушая комендантский час, положенный коровам по регламенту.

– Через… главный вход? – переспросила Маграт, у которой в голове тут же всплыли картинки из «Справочника» с изображением дуба, укреплённого стальными набойками, и многоуровневых запорных механизмов.

– Ну да! – поддержала нянюшка Ягг, её лицо озарилось пониманием. – Это ж гениально, Эсси! Они его так здорово запирают, что сами через него ночью не ходят! Значит, и сторожей там минимум! Все свои хитрости внутри прячут! А самый крепкий замок – тот, в который все верят так сильно, что и проверять не надо!

– Примерно так, – подтвердила Ветровоск. – Ихняя сила – в ихней уверенности. Мы её пошатнём.

– И как мы его… пошатнём? – поинтересовалась Маграт, с содроганием представляя, как они втроём бьются лбами в дубовую дверь.

– План «Ночной Козёл», – с невозмутимой серьёзностью заявила матушка Ветровоск. – Название рабочее.

Дальнейшее обсуждение проходило с такой сосредоточенностью и глубиной проработки деталей, что со стороны могло показаться: три полководца планируют штурм неприступной крепости, а не три ведьмы – попытку вломиться в закрытое на ночь здание из-за мифического железного животного.

– Я возьму свою смазочную мазь, – деловито предложила нянюшка Ягг. – От скрипа петель. И для горла. Вдруг придётся тихо разговаривать.

– Я могу попробовать прошептать ослабляющее заклинание на дверные петли, – внесла свою лепту Маграт, лихорадочно листая мысленный каталог своих знаний. – В «Справочнике тихой магии для библиотек и архивов» есть несколько…

– Петли сами ослабнут, когда увидят нас, – парировала Ветровоск. – Главное – подойти с правильной стороны. С той, где они нас не ждут.

– То есть спереди? – уточнила Ягг.

– Именно что спереди.

– А если там часовые? – не унималась Маграт.

– Часовые ночью спят, – с непререкаемым авторитетом человека, лично видевшего спящих стражников, заявила Ветровоск. – Это закон природы. Твёрже закона гравитации. Особенно если у них смена длинная и скучная.

– А полнолуние? – вдруг вспомнила Маграт, указывая на поднимающийся над крышами бледный диск. – Оно же может всё осложнить! Влияние на приливы, на нервную систему, на…

– Полнолуние – это хорошо, – перебила её Ветровоск. – Светло. Видно, куда ногу ставить. И козлы при полной луне всегда активничают. Значит, и наш не спит. Выходит, мы ему сюрприз готовим.

Логика была железной. Неопровержимой. И абсолютно безумной. Но ведьмы видели в ней лишь кристальную ясность замысла.

– Значит, решено, – подвела черту матушка Ветровоск, поднимаясь со скамейки. – Идём, выпьем чаю для храбрости. Без молока. И готовимся. Как стемнеет окончательно – начинаем наш «Ночной Козёл».

Они зашагали прочь от Башни, их твёрдые, решительные шаги гулко отдавались в наступающей вечерней тишине. Они не сомневались. Они не колебались. Они шли штурмовать одну из самых защищённых гильдий города через главную дверь. Ночью. При полной луне.

И самое страшное было то, что их план, с точки зрения овцепикской логики, и впрямь был гениален. Абсурд сражался с абсурдом, и было совершенно непонятно, какая сторона имела в этом поединке больше шансов на успех.

Глава 45

Глава 45

…в которой законность уступает место целесообразности, а план операции рождается там, где его меньше всего ждут

Кабинет командора Ваймса после визита к Патрицию напоминал не место работы, а эпицентр тихой, но яростной бури. Воздух был густ от невысказанных мыслей и раздражения, которое исходило от самого Ваймса, словно тепло от раскалённой плиты. Он не сидел за столом – он нависал над ним, упираясь костяшками пальцев в единственный свободный от бумаг островок дерева.

Моркоу и Ангва стояли по стойке «смирно», хотя никто им этого не приказывал. Они чувствовали напряжение, исходящее от командора, – то самое, что обычно предшествовало либо грандиозному разносу, либо чему-то, что нарушало все мыслимые и немыслимые параграфы устава.

– Ордера не будет, – голос Ваймса прозвучал хрипло, будто его горлу пришлось проталкивать эти слова через густую смолу муниципального здравомыслия. – Его светлость считает текущую ситуацию «занимательным экспериментом». Он предпочёл бы понаблюдать за развитием событий. Со стороны.

Он выпрямился, и его взгляд, выжженный бессонницей и праведным гневом, перешёл с Моркоу на Ангву.

– Значит, будем действовать без его светлости. Без ордера. Без санкций. Без всего этого благословенного муниципального благолепия.

Моркоу не моргнул и глазом. Его медная прядь волос, обычно такая яркая, казалась приглушённой в сумраке кабинета.

– Сэр. Это незаконно.

– Закон, капитан, – отрезал Ваймс, – это то, что стоит между правдой и удобством. Сейчас правда оказалась по нашу сторону, а удобство – по сторону его светлости и мистера Лобрца. Я выбираю правду.

Ангва слегка поёжилась. Для существа, чья природа была воплощённым нарушением правил и границ, идея незаконного проникновения не была чем-то из ряда вон выходящим. Но ослушаться прямого приказа Патриция… это пахло чем-то гораздо более опасным, чем просто увольнение.

– Сэр, даже если мы что-то найдём… без орера это не будет иметь силы. Любой адвокат Гильдии…

– Нас не поймают, – парировал Ваймс. Его тон не допускал возражений. – А если поймают – мы ничего не нашли. Мы заблудились. Искали общественный туалет. Изучали архитектуру. Что угодно. Но мы должны знать, что там внутри.

Он обвёл их взглядом, оценивая. Моркоу – сила, честность и невероятная, почти пугающая убедительность. Ангва – её нюх, слух, умение перемещаться бесшумно и, если потребуется, её… другая форма. Идеальная команда для несанкционированного визита.

– Ваша задача, – продолжил он, понизив голос до опасного шёпота, – проникнуть внутрь Гильдии Хронометристов. Найти лабораторию Лобрца. Найти эту машину. Снять с неё чертежи, зарисовать, принести хоть какую-то шестерёнку на память. Всё, что может стать доказательством.

– Проникнуть, сэр? – уточнил Моркоу, с лёгким намёком на сомнение глядя на мрачный, неприступный фасад башни, видневшийся из окна кабинета. – Их система безопасности…

– …рассчитана на дураков, воров и конкурентов, – закончил за него Ваймс. – Она не рассчитана на капитана Стражи, который верит, что имеет на это моральное право, и на сержанта, которая может учуять спрятанную дверь за две мили. Вы не будете взламывать замки. Вы найдёте слабое место. Их всегда одно или два.

Он потянулся к столу и сунул руку в ящик. Оттуда раздался мягкий металлический звон. Когда его рука появилась обратно, в ней был зажат самый нелепый ключ, который Моркоу и Ангве доводилось видеть. Он был огромным, старомодным, со сложной, но явно бесполезной бородкой.

– Это… ключ от заднего входа в Гильдию Поваров, – пояснил Ваймс, видя их недоумение. – Конфискован во время дела о незаконном использовании растительного масла. Он никуда не годится. Но…

Ваймс бросил ключ на стол. Тот с грохотом приземлился между кипой жалоб и отчётом о приливе.

– …он выглядит серьёзно. Если вас поймают – размахивайте им и говорите, что у вас есть поручение от Гильдии Поваров проверить вентиляцию на предмет утечки бульона. Это настолько идиотски, что может сработать. Их мозг забуксует, пытаясь это осмыслить, и вы получите лишние секунды.

В кабинете повисла тишина. Ангва с трудом подавила улыбку. Моркоу выглядел так, будто пытался решить в уме сложнейшее уравнение, все переменные в котором были заменены на селёдки.

План был безумен. Нарушал все правила. Пахал отчаянием и импровизацией. Но он исходил от Ваймса. А это значило, что это был не просто план. Это был единственно верный путь.

– Вам нужно, чтобы мы сделали это сегодня? – спросила Ангва. Её голос был спокоен, но в глазах читалась готовность к действию.

– Сегодня ночью, – кивнул Ваймс. – При полной луне. – Он посмотрел на Ангву, и в его взгляде не было ничего, кроме деловой констатации факта. – Это даст вам… дополнительные преимущества. И дополнительные риски. Готовы?

Ангва кивнула. Она была готова. Всегда.

– Капитан Моркоу? – перевёл взгляд Ваймс.

Моркоу выпрямился ещё больше, если это было возможно.

– Закон существует для защиты людей, сэр. Если он перестаёт это делать, то долг Стража – защищать людей вместо него.

Ваймс хмыкнул. Звук был похож на скрип ржавой двери.

– Запишите это. Когда-нибудь я использую в качестве эпиграфа к мемуарам. «Как я нарушал закон ради блага этого же самого закона». Теперь идите. Подготовьтесь. И чтобы я об этом больше ни от кого не слышал.

Когда они вышли, Ваймс повернулся к окну. Башня Хронометристов возвышалась над городом, холодная и безразличная. Он только что отправил двух своих лучших людей на незаконную операцию. Он пересёк черту.

Он потянулся к графину на столе, налил себе воды. Рука не дрожала.

Закон был хорош. Но город – был лучше. И сегодня ночью он собирался его спасти. Даже если для этого пришлось бы его немножко подломать.

Глава 46

Глава 46

…в которой тактический гений уступает место простоте бытия, а план вылазки рождается вопреки всем законам логики и здравого смысла

Казарма Ночной Стражи в тот вечер напоминала не столько оплот правопорядка, сколько место проведения весьма неуверенного собрания заговорщиков. Воздух был густым от запаха старого дерева, дешёвого воска для усов и лёгкого, но ощутимого аромата обречённости.

Командор Ваймс стоял, упираясь костяшками пальцев в столешницу. Его взгляд скользил по лицам подчинённых: Моркоу, излучающему решимость, Ангве, старающейся выглядеть спокойной перед надвигающимся полнолунием, и Колону со Шнобсом, чьи лица выражали привычную готовность к худшему.

– Итак, – голос Ваймса прорвал тишину, – капитан Моркоу доложил варианты. Вентиляционная шахта, забитая призраком упитанного кота. Ливневый коллектор, требующий навыков гребли на плоту. Предложения сержанта фон Убервальд насчёт проверки противопожарной безопасности были… оригинальны. – Ваймс тяжело вздохнул. – Всё это сложно, шумно и ненадёжно. У нас есть одна ночь. Одно полнолуние. И нам нужен простой план.

– Простота – сестра таланта, сэр! – с энтузиазмом поддержал Моркоу.

– А глупость – её двоюродная бабка по материнской линии, – мрачно пробурчал Колон, сдвинув фуражку на затылок.

– Именно, Фред, – неожиданно согласился Ваймс. – Поэтому мы будем использовать и то, и другое. Капитан, сержант, – он кивнул Моркоу и Ангве, – ваша задача – проникнуть внутрь через чёрный ход. Сержант, ваши… обострившиеся чувства… должны помочь найти его и обойти любые ловушки. Тихо. Незаметно.

– А мы? – с внезапной надеждой спросил Шноббс, указывая пальцем на себя и напарника. – Обеспечиваем наружное прикрытие? В тылу? Глубоком?

– Нет, капрал, – сказал Ваймс, и на его лице появилась тень той же улыбки, что бывает у человека, решившегося на отчаянный поступок. – Вам двоим выпала важнейшая миссия. Вы будете на передовой.

Колон и Шнобс переглянулись с безмолвным ужасом.

– На… передовой? – прошептал Колон. – Но у нас же… формы не той расцветки для передовой… И усы не навощены…

– Ваша задача, – продолжил Ваймс, – подойти к главному входу Гильдии ровно в половине первого ночи и начать… проверку.

В казарме повисла ошеломлённая тишина.

– Проверку? – переспросил Моркоу. – Какую проверку, сэр? У нас нет полномочий…

– Проверку всего, сержант! – голос Ваймса звучно ударил по стенам. – Проверку качества дверных петель. Исправности замков. Соответствия графика дежурства муниципальным нормативам подачи кислорода в ночное время! Задавайте вопросы. Много вопросов. Требуйте предъявить регламенты. Вызовите старшего. Настаивайте на составлении протокола о каждом чихе! Вы – воплощение муниципального рвения! Вы – кошмар любого сторожа!

Лицо Колона медленно прояснялось. В его глазах загорался огонёк понимания. Это было то, что он умел делать лучше всего – душить бюрократией.

– Так точно, сэр! – он выпрямился, отдавая честь. – Мы их зарегламентируем так, что они сами двери настежь распахнут, лишь бы от нас избавиться!

– В этом и есть суть, сержант, – подтвердил Ваймс. – Пока вы будете отвлекать охрану на главном входе, – он перевёл взгляд на Моркоу и Ангву, – основная группа проникнет с тыла. А когда мы закончим внутри… – он снова посмотрел на Колона и Шнобса, – …ваша нудная болтовня обеспечит нам идеальное прикрытие для быстрого и незаметного отхода. Вы создадите такой шум, что наше появление из-за угла покажется естественным.

– План… он такой… – Ангва искала нужное слово.

– Гениальный? – подсказал Моркоу.

– Овцепикский, – нашла слово Ангва.

– Именно, – хрипло сказал Ваймс. – Они ждут хитрости. Ждут скрытности. А мы ударим по ним там, где они не ждут – по их любви к правилам и ненависти к тем, кто эти правила соблюдает слишком буквально.

– Кодовое название вылазки? – спросил Моркоу, уже доставая блокнот.

Ваймс посмотрел на Колона, который уже репетировал, с каким выражением лица будет требовать у дежурного сертификат на лунный свет.

– «Улики не ждут, или Громкий шум на входе», – объявил Ваймс. – Встреча у Башни в полночь. И ради всего святого, сержанты, – он посмотрел на Колона и Шнобса, – постарайтесь не арестовать друг друга.

Он вышел, оставив их готовиться. Моркоу с воодушевлением чертил схемы подхода к задним стенам, Ангва с обречённым видом смотрела на луну, а Колон и Шнобс уже решали, с какого параграфа Устава о тишине начать свой диалог с охраной.

Глава 47

Глава 47

…в которой философия пьянеет от собственной глубины, а секретность терпит сокрушительное фиаско благодаря всеобщему желанию её сохранить

Бар «У Сдавленного Соловья» был тем редким местом в Анк-Морпорке, где атмосфера настолько пропиталась пивом, что новые посетители уже через пять минут начинали чувствовать лёгкое опьянение просто от дыхания. Воздух здесь был густым, тёплым и состоял из равных частей перегара, дешёвого табака и тихой, уютной безысходности.

За самым тёмным и липким столом, вдали от посторонних глаз (которых, впрочем, не было), сидели сержант Фред Колон и капрал Нобби Шноббс. Перед ними красовались две почти пустые пивные кружки и одна полная, воплощающая в себе всю мудрость и глубину их философской беседы.

– В общем, я так думаю, – произнёс Колон, с видом великого мыслителя вращая свою кружку и наблюдая, как по стеклу стекают жирные капли. – Самая тяжёлая работа – это та, которую делать не хочется. А которая хочется – это уже, по сути, и не работа. Выходит, всякая работа по определению – тяжёлая.

Шноббс, чей организм перерабатывал алкоголь с той же эффективностью, с какой прессует мусор городская телега, кивнул с пониманием.

– Точно, Фред. Это ж как с той картохой на огороде. Пока она в земле – она работа. А как на стол в виде пюре – так сразу и не работа. Хотя копать её – та ещё морока.

Их следующей остановкой на пути к просветлению должна была стать тюрьма. А точнее – её новоиспечённый и крайне невольный преподаватель, Ринсвинд. Идея проведать «профессора» после пары кружек показалась им в высшей степени разумной и глубокомысленной.

Тюремный кабинет Ринсвинда, он же его камера, встретил их тем же запахом страха и пыли, что и всегда. Сам волшебник сидел под столом – не потому, что прятался, а просто так, для поддержания академического стиля.

– Входите! – донёсся из-под стола голос, в котором надежда на то, что это не они, боролась с ужасом от того, что это точно они.

– Профессор! – возгласил Колон, с трудом втискивая своё тело в помещение. – Мы к вам за мудростью!

– За самой что ни на есть отборной, – добавил Шноббс, любезно указывая на принесённую с собой кружку. – Гуманитарная помощь, так сказать.

Ринсвинд с осторожностью бурундука, высунувшегося из норы посреди собачьей выставки, выглянул из-под стола. Увидев кружку, его лицо на миг просветлело, но тут же снова помрачнело от осознания неизбежности общения.

Беседа завязалась сама собой. Пиво, как известно, является катализатором не только для веселья, но и для самых что ни на есть экзистенциальных прозрений. И тема, как водится, зашла о главном – о работе.

– Вот вы, профессор, человек учёный, – начал Колон, удобно устраиваясь на табуретке, которая жалобно заскрипела, но выстояла. – Как бы вы объяснили такую штуку… Ну, вот есть работа. Она есть. И её надо делать. А делать её не хочется. Как бы её… избежать? С научной точки зрения, разумеется.

Ринсвинд, почуяв в вопросе лазейку, позволяющую говорить не о магии, а о чём-то отвлечённом, немного оживился.

– Видите ли, – начал он, потирая виски. – Всё очень просто. Самое главное – это… э… создать впечатление, что работа уже кипит. Лучше всего – создать такой визуальный и аудиальный шум, чтобы у наблюдателя сложилось полное ощущение бурной деятельности. А самому в это время… э… заниматься стратегическим планированием. В тишине. Желательно – в другом городе.

– Слыхали, Нобби? – с благоговением прошептал Колон. – Стратегическое планирование. Это ж когда ты не просто ничего не делаешь, а ты это ничего не делаешь с умом.

– А как же с отчётами? – вклинился Шноббс, всегда остро переживавший бумажную сторону безделья. – Их же всё равно потом сдавать надо!

– Отчёты… – Ринсвинд сгрёб в охапку несколько случайных свитков со стола и торжественно швырнул их в угол. – Отчёты – это всего лишь дымовая завеса! Чем их больше, тем гуще дым! И тем сложнее разглядеть, что за ним ничего нет!

Воодушевлённые гениальностью услышанного, стражи решили поделиться и своим, житейским опытом.

– Вот именно! – подхватил Колон. – Мы вот сегодня, например, тоже… э… стратегически планируем. – Он подмигнул так, что это было похоже на нервный тик. – Очень важная работа. В Гильдии Хронометристов. Такое дело, скажу я вам…

Он замолчал, внезапно осознав, что сказал слишком много. Шноббс тоже замер с открытым ртом, пытаясь жестом показать, что нужно немедленно заткнуться, но из-за пива его жест скорее напоминал попытку поймать невидимую муху.

Ринсвинд, для которого слова «важная работа» были синонимом «неминуемая смерть», а «Гильдия Хронометристов» звучала как «логово гигантского спрута, питающегося трусами», немедленно съёжился и попытался залезть под стол ещё глубже.

– Мне бы не хотелось об этом знать! – запищал он. – Вообще! Я ничего не слышал! Я мысленно уже в другом городе! Я даже не здесь!

Но семя было посеяно. И оно не осталось без внимания.

В углу камеры, за высоким штабелем конфискованных колод карточных шулеров, стоял Стивен Такт. Он пришёл сюда под предлогом сверки расписания «университетских» занятий с тюремным регламентом. Его безупречный костюм и бесстрастное лицо казались инородным телом в этой комнате, полной хаоса и страха.

Услышав обронённую фразу, Такт не дрогнул. Ни один мускул не дёрнулся на его лице. Но его мозг, отточенный, как часовой механизм, уже проанализировал, взвесил и сделал вывод. «Стража. Гильдия Хронометристов. Сегодня ночью. Несанкционированный визит».

Он не стал ничего записывать. Ему не нужно было записывать. Он просто развернулся и бесшумно вышел из камеры, словно его и не было. Его уход остался незамеченным для троих участников дискуссии, увязших в дебрях избегания работы.

Ринсвинд, между тем, уже мысленно прощался с белым светом.

– Только не это… – бормотал он, прижимаясь лбом к прохладной каменной стене. – У них же там наверняка всё по расписанию… Даже несчастные случаи… Меня там в три ночи по графику прихлопнут…

Колон и Шноббс, опомнившись, пытались замять тему.

– Да мы так, вообще… – замялся Колон. – Это я про… э… про проверку огнетушителей. Они же там, у хронометристов, должны по графику висеть!

– Точно! – поддержал Шноббс. – А график – это ж бумажка. А бумажку можно и потерять. Вот мы и пойдём… напомним.

Но было уже поздно. Секрет, как и полагается настоящему секрету, который доверили Фреду Колону и Нобби Шноббсу, перестал быть секретом. Он был аккуратно изъят, упакован в идеальную папку ума Стивена Такта и теперь готовился к тому, чтобы стать частью нового, очень пунктуального и очень смертоносного плана.

А в камере тем временем воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь тихим стуком зубов Ринсвинда о край стола и смущённым сопением двух сержантов, внезапно осознавших, что их стратегическое планирование достигло такого уровня эффективности, что планировало уже не только их безделье, но и скорейшую и весьма болезненную кончину.

Глава 48

Глава 48

…в которой условия контракта подвергаются неожиданному аудиту, а профессиональная этика сталкивается с неучтённой статьёй расходов

Ночной Анк-Морпорк спал. Вернее, он делал вид, что спит, пока из тёмных переулков не доносились подозрительные звуки, а из окон не лился свет заведений с сомнительной репутацией. Воздух был прохладен и пах влажным булыжником, тухлой капустой и далёкими намёками на море. В этой тишине два силуэта двигались с тем беззвучием, которое может обеспечить только многомесячная тренировка и врождённый талант к неслышному шагу. В случае с капитаном Моркоу сработало первое, в случае с сержантом Ангвой – оба варианта.

Они приблизились к задней стене Гильдии Хронометристов – не к парадному фасаду, сиявшему холодным порядком, а к её «изнанке», где прятались мусорные кучи, грузовые двери и вентиляционные решётки, источавшие запах машинного масла и озонированного воздуха.

– Готовы? – почти беззвучно выдохнул Моркоу, его медная прядь волос тускло поблескивала в свете далёкого фонаря.

Ангва кивнула. Она не просто была готова. Полная луна, висевшая в небе, как насмешливый, круглый глаз, уже будила в её крови то, что она обычно старательно усыпляла. Её чувства затачивались до бритвенной остроты. Она слышала, как где-то внутри здания тикают сотни механизмов, чувствовала запах страха последнего уборщика, ушедшего час назад, и… нечто ещё. Что-то металлическое, чуждое, неестественное. Машину.

– Чую её, – произнесла она, и в её голосе прорвался низкий, хриплый обертон. – Наверху. Пахнет… точностью. И безумием.

Моркоу лишь кивнул. Он доверял нюху Ангвы больше, чем любым чертежам. Его план был прост: найти чёрный ход, который неизбежно должен быть в таком большом здании. Люди, даже самые педантичные, всегда оставляли лазейки для себя. Лень – это единственная сила, способная победить даже самый жёсткий регламент.

Их лазейкой оказалась ничем не примечательная дверь для доставки угля, замок на которой, вопреки всем ожиданиям, был не самым современным. Вернее, он казался современным, но его установили криво, с экономией на мастере. Ангва, чьи пальцы на мгновение стали длиннее и острее, справилась с ним за пару секунд с тихим, удовлетворённым щелчком.

– Пррегресс, – усмехнулась она беззвучно. – Ставят умные замки, но руки-крюки.

Они скользнули внутрь, в полную, гнетущую темноту, нарушаемую лишь мерным тиканьем гигантских часовых механизмов где-то в стенах. Воздух здесь был сухим и холодным, пах статическим электричеством и выверенной до микрон пылью.

Именно поэтому они сразу почуяли чужое. Запах дешёвого одеколона, пота и стали. Четыре запаха. Четыре человека. Они стояли неподвижно в темноте подсобки, в которую выходила дверь. Ждали.

– Вежливо, – пробормотал Моркоу, и в его голосе не было страха, лишь лёгкое раздражение, как у человека, которому наступили на только что начищенный сапог.

Фонарь ударил им в глаза, слепя и выхватывая из тьмы четыре фигуры в тёмной, практичной одежде. Их лица были бесстрастны, движения синхронны. В руках – короткие, отточенные клинки, идеальные для быстрой и тихой работы в тесных пространствах.

– Командор Ваймс шлёт привет? – произнёс один из них, тот, что стоял впереди. Его голос был ровным, профессионально-безразличным.

– У нас иной работодатель, – сказал Моркоу, не двигаясь с места. Его осанка, его голос, сама его сущность излучали такую непоколебимую уверенность в том, что он здесь главный, что наёмники на мгновение замешкались.

– Нам поручено воспрепятствовать несанкционированному проникновению, – продолжил старший, явно цитируя условия контракта. – Просьба проследовать обратно. Или мы будем вынуждены применить крайние меры.

В этот момент Ангва сделала шаг вперёд, в луч света. Она всё ещё старалась держаться, сжимая кулаки, но зов луны был силён. Её тень на стене изменилась, стала больше, когтистее. Раздался низкий, угрожающий рык, который не могла издать ни одна человеческая глотка.

Наёмники, идеально подготовленные к столкновению со стражниками – к парированию атак, к задержанию, к нейтрализации – замерли. Их бесстрастные маски дали трещину. Они видели перед собой капитана Стражи и… нечто. Нечто большое, мохнатое, с горящими в темноте глазами и оскаленными клыками.

Старший убийца, человек педантичный и дотошный, медленно, не отводя глаз от Ангвы, достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист пергамента. Он щёлкнул зажигалкой – самый громкий звук за последние пять минут – и поднёс огонёк к тексту.

– Минуточку, – произнёс он голосом бухгалтера, обнаружившего арифметическую ошибку в годовом отчёте. – Пункт седьмой, подпункт «Г»: «…и нейтрализация любых попыток проникновения со стороны сотрудников Городской Стражи, их агентов и/или наёмных лиц…».

Он перевёл взгляд на Ангву, которая в этот момент с трудом сдерживала позвоночник, желавший изменить форму.

– Подпункт «Д», – продолжил он, водя пальцем по строчкам. – «…а также иных гражданских лиц, не состоящих на службе…».

Он замолчал, вглядываясь в мелкий шрифт. Его товарищи стояли неподвижно, клинки наготове, но в их позах читалась неуверенность. Они были профессионалами, а профессионалы не любят сюрпризов. Особенно пушистых и с клыками.

– Ничего не сказано про… э-э-э… – он запнулся, подбирая слово.

– Оборотней? – любезно подсказал Моркоу с той же непоколебимой прямотой, с какой констатировал бы погоду.

– …про лиц нечеловеческой природы, находящихся на муниципальной службе, – закончил наёмник, проигнорировав подсказку. – Контракт не предусматривает подобных сценариев. Риски не просчитаны. Оплата не обговорена.

Он сложил пергамент с видом человека, принявшего единственно верное решение.

– Контракт, – объявил он чисто техническим тоном, – в данной конкретной ситуации считается недействительным в силу вновь открывшихся обстоятельств, а именно – наличия неучтённой стороны, классифицируемой как «существо с повышенными физическими характеристиками и неясным юридическим статусом».

Он посмотрел на своих людей и кивнул в сторону двери.

– Ретируемся. Работа не по контракту. Гильдия Убийц не несёт ответственности за неоговоренные риски.

Четвёрка наёмников, не спуская глаз с Ангвы и не поворачиваясь к ним спиной, так же бесшумно, как и появилась, отступила и растворилась в тёмном коридоре.

Моркоу и Ангва остались стоять в луче фонаря, валявшегося на полу.

– Вежливо, – повторил Моркоу, поднимая фонарь. – И очень профессионально. Ценят букву контракта.

Ангва выдохнула, и её плечи с облегчением опустились. Даже лунный зов в ее крови слегка сбавил обороты, ошеломленный такой вопиющей недоговоренностью.

– Никогда ещё меня так… не оскорбляли, – хрипло произнесла она. – «Неучтённая сторона». «Неясный юридический статус».

– Зато вежливо, – еще раз уточнил Моркоу и тронулся вглубь здания. – Теперь нам никто не мешает. Время работать.

Они двинулись по коридору, на ощупь отыскивая путь наверх, к тому самому месту, откуда исходил запах машины. В тишине коридора висело немое согласие: в этом городе даже наёмные убийцы руководствовались принципами, которые где-то между здравым смыслом и чистейшей воды сумасшествием. И именно это делало Анк-Морпорк тем, чем он был. Их домом.

Глава 49

Глава 49

… в которой тикают не только часы, но и голодный волк, притворяющийся шестерёнкой

Комната была не комнатой. Это был акт агрессии, совершённый против самого понятия «беспорядок» и победивший в этой короткой, но кровопролитной войне сокрушительной победой. Всё в ней – от идеально параллельных линий плинтусов до стола, на поверхности которого можно было бы без помех проводить хирургические операции, – кричало о тотальном, безапелляционном контроле. Воздух пах озоном и строгой моральной чистотой.

За этим столом, в позе, которую могли бы с завистью изучать манекены, сидел Стивен Такт. Старший клерк Отдела Калибровки и Соответствия Гильдии Хронометристов. Его костюм был не сшит, а, казалось, выведен из небытия математическим уравнением, доказывающим теорему о безупречности. Лицо – бледная маска, на которой такие мелочи, как эмоции, считались дурным тоном, вроде пятна на галстуке.

На столе лежал лист бумаги. Договор с Гильдией Убийц. Его холодный взгляд скользнул по строчкам, и тончайшая сеть морщинок у внешних уголков глаз выдала лёгкое, почти машинальное недовольство. *Пункт 7-Г. Подпункт «Д». «Неучтённая сторона». «Неясный юридический статус».* Какая неряшливость формулировок. Какая вопиющая непредусмотрительность. Наёмники, оказывается, не были готовы к тому, что в охране порядка может состоять нечто, явно нарушающее все мыслимые и немыслимые параграфы о форме одежды и анатомическом строении.

Рассказчик позволил бы себе заметить, что жизнь Стивена Такта была похожа на часы, которые однажды сломались самым жестоким образом. Но это было бы неточно. Она была похожа на часы, которые никогда не могли быть починены, и это осознание отравило душу ребёнка из Убервальда навсегда.

Представьте себе бедность. Не анк-морпоркскую бедность, где можно, если повезёт, украсть пирог или найти медяк в сточной канаве. Нет. Убервальдская бедность. Холодная, промозглая, как намогильный камень. Дом-мастерская, где единственным, что работало без перебоев, была рука отца, подносящая бутылку ко рту. Хаос царил везде: пропавшие детали, просроченные заказы, пустое брюхо, стучавшее тем же ритмом, что и пустое дно сундука.

А потом случился тот заказ. Единственный лучик. Часы для богатого купца. Шанс. Его приёмный отец, гениальный мастер и бездарный человек, сделал их идеально. И затем… пропил. Просто взял и обменял будущее, надежду, сытый обед на несколько часов мутного забвения. Они опоздали. Всего на два часа. И мир, который, как оказалось, держался на этих двух часах, рухнул.

Именно тогда, стоя на промёрзшей мостовой и глядя вслед уходящей карете разгневанного заказчика, юный Стивен понял. Хаос – это не абстракция. Это хищник. Он пожирает слабых, глупых, непунктуальных. И единственный способ выжить – стать сильнее него. Построить клетку. Не просто клетку из правил и расписаний – целую вселенную, где у каждой пылинки есть свой паспорт, маршрут и время прибытия к месту назначения.

И теперь он, Стивен Такт, был тем, кто подпирал эту вселенную. Пока господин Лобрец грезил о звёздах и идеальных ритмах, он, Такт, вносил поправки в реальность. Небольшие. Точечные.

Например, он мог шепнуть пару слов на ухо одному предприимчивому продавцу сосисек, и того осеняла гениальная идея о создании учебного заведения в стенах тюрьмы. Идеальная среда для одного специфического «таланта» – того самого, что сейчас, по иронии судьбы, числился там профессором. Эту искру следовало беречь, изолировать и подкармливать страхом, дабы она не погасла и не разгорелась преждевременно.

Он мог проследить, чтобы леса под старым астрономом подали именно в тот момент, когда его рука была протянута к шестерёнкам городских часов. Он мог обеспечить, чтобы уличная гадалка, вдруг увидевшая в кофейной гуще «обратное течение времени», внезапно забыла, как дышать. Всё это были не преступления. Это была профилактика. Устранение помех, погрешностей, багов в системе.

Он смотрел на договор и видел в нём не сделку с убийцами, а акт муниципальной гигиены. Просто ещё один инструмент для поддержания чистоты.

Его тонкие пальцы, белые и длинные, поправили идеальный узел галстука. Движение было резким, плавным и… неестественным. Слишком быстрым для человека. В его ледяных глазах на мгновение вспыхнул отблеск чего-то древнего, жёлтого и голодного.

Потому что Стивен Такт был не просто клерком. Он был оборотнем-альбиносом. И его истинная, дикая суть – холодный, безжалостный голод – идеально гармонировала с его миссией. Порядок через контроль. Контроль через страх. Он был волком, который прикинулся пастухом, решив, что единственный способ обезопасить овец – надеть на них номерные бирки, составить реестры и графики выпаса, а тех, кто отбивается от стада, – немедленно отправлять на утилизацию. Разумеется, для их же блага.

Он поднялся. Его тень, чёткая и безжалостная, легла на циферблат часов, словно перечёркивая само время.

Всё шло строго по расписанию. Его расписанию.

Глава 50

Глава 50

…в которой тактика отвлекающего манёвра доводится до абсурда, а муниципальное рвение становится оружием массового поражения для здравого смысла

Ночь у подножия Башни Хронометристов была не просто темнотой. Это была утверждённая, регламентированная темнота, разлитая по городу с разрешения Гильдии Фонарщиков, параграф 4-Б, подпункт «Освещение в ночное время с учетом фаз луны и муниципальной экономии». Воздух звенел от тишины, настолько идеальной, что, казалось, её вот-вот оштрафуют за нарушение правил тишины после десяти вечера.

В двух шагах от величественных, отполированных до зеркального блеска дверей Гильдии, в тени, которая не была согласована с архитектурным комитетом, стояли два столпа муниципального порядка. Сержант Фред Колон и капрал Нобби Шноббс. Их задача, как её изложил командор Ваймс, была проста и гениальна: «Не высовываться. Молчать. И чтобы я вас не видел и не слышал».

Почти героически они выстояли пять минут.

– Час от часу не легче, – нарушил идеальную тишину Колон, сдвигая каску на затылок. – Стоим тут, как два истукана. А вон они, – он кивнул на двух стражников Гильдии, замерших у входа с каменными лицами и сверкающими алебардами, – стоят. И мы стоим. И все молчим. Какая, спрашивается, разница, кто где стоит? Экономия муниципальных ресурсов, вот что это. Нас бы двоих – туда, их бы двоих – оттуда. И денег сэкономили, и стоять было бы веселее.

Шноббс, чья физиономия в свете далёкого фонаря напоминала не то высохшую грушу, не то встревоженного хорька, согласно зашмыгал носом.

– Точно, Фред. Места́ меняться – это ж как кроссворд: и голова работает, и скуке бой. Только они, – он мотнул головой в сторону часовых, – вроде как на посту. По контракту. А мы – так, по дружбе.

– По долгу службы! – поправил его Колон, внезапно ощутив прилив служебного рвения, который обычно накатывал на него, когда нужно было избежать настоящей работы. – Наш долг – обеспечивать… э-э-э… общественный порядок. А раз мы здесь стоим, значит, здесь и есть наш порядок. Значит, мы должны его… упорядочить.

Логика была железной. Неопровержимой. И абсолютно идиотской. Шноббс смотрел на него с благоговением, с каким простой смертный смотрит на жреца, только что изрёкшего великую истину.

– И как его… упорядочить? – поинтересовался он.

Колон выпрямился, отчего его живот, и без того внушительный, приобрёл очертания муниципального символа власти и непоколебимости.

– Проверим их, – объявил он. – С точки зрения соответствия. Внезапная проверка. Сюрприз-сюрприз.

И, не дожидаясь возражений, он тронулся в сторону ворот. Его походка была тяжёлой, мерной, походкой человека, который нёс на своих плечах бремя всех параграфов, уставов и регламентов города.

Часовые, не шелохнувшись, проводили его взглядами. Их бесстрастные лица не выразили ни удивления, ни страха, ни даже лёгкого интереса. Они выражали ровно то, что должны были выражать согласно должностной инструкции: бдительность и нейтралитет.

– Здрасьте, – произнёс Колон, останавливаясь перед ними на расстоянии, предусмотренном для официальных бесед между муниципальными служащими разного подчинения. – Сержант Колон, Ночная Стража. Проводим плановую выборочную проверку соблюдения норм… э-э-э… ночного невысовывания.

Один из часовых, тот, что был чуть выше и чуть более полирован, медленно перевёл на него взгляд.

– У вас есть пропуск? Разрешение на проведение проверки? Номер предписания? – спросил он голосом, в котором скрипели несмазанные шестерёнки.

– Предписание у меня тут, – Колон ткнул себя пальцем в лоб. – В голове. Параграф такой есть… «О праве стража на внезапную озабоченность на вверенной территории». А раз я озаботился – значит, проверяю.

Шноббс, подойдя сзади, поддержал напарника энергичным кивком.

– Точно! Озаботились мы вашим кислородом.

Колон поблагодарил его взглядом и развил успех:

– Вот именно. Качество воздуха. Ночной воздух должен соответствовать нормативам ночности. А как мы это проверим? – Он многозначительно посмотрел на часовых. – По вашему внешнему виду. Вы тут стоите, дышите. Значит, должны дышать правильно. По графику. Покажите-ка мне ваши… э-э-э… графики дыхания.

Лицо часового оставалось непроницаемым, но где-то в глубине его глаз что-то дрогнуло, словно крошечный винтик в сложном механизме вдруг заклинило.

– Графики… дыхания? – переспросил он.

– Ну да! – подхватил Шноббс, чувствуя вдохновение. – Чтобы вдохи с выдохами не пересекались! А то, не дай бог, вы все разом вдохнёте – и кислородное голодание наступит! А выдохнёте – так и вообще ураган получится! Ответственность!

Колон с одобрением хлопнул его по плечу.

– Молодец, капрал, в самую точку. Ну так что, граждане стражи? Предъявите документы на право дышать в ночное время. Лицензии на ношение алебард в положении «стоя». Сертификаты о прохождении инструктажа по технике безопасности при контакте с непредусмотренными посетителями.

Второй часовой, помоложе, со лба которого уже начинала скатываться первая, предательская, не регламентированная капля пота, неуверенно прошептал:

– Но у нас такого нет…

– Нет? – Колон сделал глаза круглыми, как две монетки достоинством в один пенни. – Как это нет? А параграф 7-Г «О обязательном наличии всего, что может когда-нибудь потребоваться»? Нарушение! Шнобс, записываем: «Обнаружено отсутствие наличия. Составление протокола неизбежно».

Пока Шнобс с важным видом доставал из недр мундира восковую дощечку и стилус (которые он носил на случай внезапной необходимости что-нибудь записать, но никогда не использовал), Колон подошёл к самой двери.

– И петли… – с притворной грустью покачал он головой, тыча пальцем в массивные латунные петли. – Смазки мало. Скрип ненормированный. По регламенту скрип должен быть в диапазоне от трёх до пяти кваков по шкале ночного гула. А этот… – Он прислушался к абсолютной тишине. – Вообще не скрипит. Подозрительно. Может, его несанкционированно за Silencing-ом обработали? Шнобс, вносим в протокол: «Петли – тихие. Слишком тихие».

Часовые переглянулись. Их безупречный строй дал трещину. Их синхронность была нарушена. Они были готовы к нападению, к подкупу, к магии. Но они не были готовы к этому. К тотальному, удушающему, идиотскому муниципальному рвению.

В этот момент из-за угла послышался скрип. Не скрип петли, а скорее скрип нечищеного ботинка по идеально чистому камню. На свет появилась третья фигура. Старший привратник. Человек с лицом, которое, казалось, было выточено из того же камня, что и сама Башня.

– В чём дело? – спросил он голосом, который мог бы использоваться для проверки стен на звукопроницаемость.

– А вот граждане стражи озаботились нашими петлями, – доложил первый часовой, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то человеческого – лёгкой растерянности.

Старший привратник медленно перевёл взгляд на Колона. Его глаза были как два крошечных, тусклых циферблата.

– Все работы по обслуживанию входной группы проводятся строго по графику, утверждённому главным инженером, – отчеканил он. – Следующая проверка – через два месяца и три дня. Ваше вмешательство не предусмотрено.

Колон не смутился. Он достиг того состояния, когда собственный абсурд начинал казаться ему единственно верной версией реальности.

– А чрезвычайные ситуации? – парировал он. – А внеплановая износность? А акт божественного проведения? Это всё тоже по графику? Вы мне график божественного проведения предъявите, заверенный печатью и подписью самого Смерти!

Шнобс, воодушевлённый, поддержал:

– И чтобы подпись разборчивая была! А то он там закорючки ставит, не поймёшь!

Старший привратник открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Его мозг, годами натренированный на обработку протоколов и графиков, дал сбой. Он пытался найти в своих ментальных каталогах параграф, регулирующий диспут о божественном проведении с муниципальным служащим, и не находил.

– Я… мне нужно… проконсультироваться… – наконец выдавил он и, развернувшись, скрылся внутри, явно направляясь к стопке регламентов в надежде найти там спасение.

Часовые, оставшись без руководства, смотрели на Колона и Шнобса с тихим, растущим ужасом. Их крепость пала. Не под натиском силы или хитрости, а под бесконечным, удушающим прессом чистейшей, неразбавленной бюрократической глупости.

Колон с удовлетворением наблюдал за эффектом.

– Вот видишь, Нобби, – сказал он тихо, обращаясь к напарнику. – Главное – подойти с правильной стороны. С той, где они не ждут. Они ждут дураков с мечами. А мы к ним пришли с параграфами.

А в это время, в тёмном переулке сзади, капитан Моркоу и сержант Ангва, пользуясь идеальным прикрытием, обеспечиваемым их коллегами, уже бесшумно исчезали в тёмных лабиринтах Гильдии. Их путь был открыт. Благодаря двум инициативным блюстителям порядка, которые в данный момент с упоением объясняли часовым важность правильного распределения пыли на дверных косяках согласно сезонным нормативам.

Тактический гений командора Ваймса сработал. Ко всеобщему удивлению. И особенно к удивлению самих Колона и Шнобса, которые в этот миг чувствовали себя не клоунами, а великими адептами бюрократического оружия.

Глава 51

Глава 51

…в которой дверной замок устраивает экзамен по этикету, а тактическое отступление пахнет не только страхом, но и нарушением десяти параграфов служебного регламента.

Пока снаружи сержант Колон с непоколебимой серьёзностью муниципального монумента доносил охране о жизненной необходимости еженощной проверки акустического сопротивления дверного звонка, внутри Башни Хронометристов царила тишина. Не та уютная тишина библиотеки или спящего дома, а стерильная, выхолощенная, натянутая как струна тишина места, где даже пылинки боялись упасть не по графику. Это была не просто тишина, это был шум тишины, оглушительный гул идеального порядка.

Капитан Моркоу и сержант Ангва двигались по бесконечному, идеально прямому коридору. Их шаги, несмотря на всю осторожность, гулко отдавались под сводами, словно предательски тикающие часики на похоронах молчания. Воздух пах озоном, машинным маслом и таким всепоглощающим порядком, что у Моркоу возникло нестерпимое желание наклонить висевшую на стене картину с изображением эталонного маятника ровно на три градуса.

– Чую её, – прошептала Ангва, её ноздри вздрогнули, улавливая сигнал сквозь химическую стерильность воздуха. – Пахнет… озоном, горячим металлом… и арифметическим безумием. Прямо как в мастерской того сумасшедшего алхимика, помнишь? Только здесь это не болезнь, а утверждённый муниципальный стандарт.

Моркоу лишь кивнул, его рука лежала на рукояти меча. Он видел единственную дверь в конце коридора. Она была не просто дверью. Это был шедевр столярного высокомерия, сделанный из тёмного, отполированного до зеркального блеска металла. Замок на ней не был простым механическим устройством. Это была сложная панель с циферблатами, рычажками и табличкой, гласившей: «Доступ разрешён при условии синхронизации личного хронометра с эталонным временем Гильдии. Погрешность: ±0.0 секунд. Вселенная не терпит неточностей. А мы – и подавно».

– Капитан, – тихо сказала Ангва. – Это не замок. Это… экзамен по светским манерам. Нужно выставить точное время. И поблагодарить его мысленно за оказанную честь.

Моркоу нахмурился. Логика была железной. Гильдия Хронометристов не стала бы ставить взломостойкий замок. Это было бы признанием, что существует сила, способная взломать их порядок. Куда изящнее поставить замок, взлом которого считался бы величайшим нарушением гильдейского этикета.

Он подошёл к панели, его лицо приняло сосредоточенное выражение человека, впервые в жизни пытающегося вспомнить, который час. Он повертел один циферблат, потянул за рычажок. В ответ раздался тихий, но унизительно насмешливый щелчок. Над панелью загорелась надпись: «Синхронизация не достигнута. У вас осталось 2 (две) попытки до активации Протокола "Непрошеный гость"».

Моркоу попытался снова, двигаясь медленнее. Щелчок. «Расхождение в парадигмах. Осталось попыток: 1. Следующая ошибка повлечёт за собой активацию протокола "Непрошеный гость" и выставление счёта за порчу муниципального имущества…»

Капитан отступил на шаг, смотря на панель с выражением человека, которого только что вызвали на дуэль из-за неправильно начищенных сапог.

– Дай-ка я, – сказала Ангва, и в её голосе уже слышался лёгкий хриплящий отзвук. – Но отвернись. Это будет… неэстетично.

Моркоу, не споря, развернулся. Со спины донёсся знакомый, но всегда неуютный звук – негромкий хруст, напоминающий попытку закрыть чемодан, переполненный шерстяными носками и скелетными амбициями.

К двери подошло большое, покрытое густой серой шерстью существо. Осторожно, с неожиданной для своих размеров грацией, оно обнюхало дверь по периметру, явно находя саму идею такого замка личным оскорблением. Оно нашло то, что искало – почти незаметную щель между дверью и идеально подогнанной рамой. Мощные когтистые лапы впились в щель.

Раздался звук, от которого у Моркоу задёргался глаз. Это был не взлом. Это было святотатство. Звук рвущегося бархата, ломаемого кирпичом. Звук идеальной геометрии, падающей в объятия грубого, неотёсанного здравого смысла. Дверь, сдавшись под напором чистой физики, отъехала в сторону, издав последний, предсмертный скрип. Где-то в недрах здания, он был уверен, замигал красный сигнал «Авария. Нарушена симметрия».

Моркоу обернулся. На месте сержанта Ангвы стоял крупный, мощный волк с умными, жёлтыми глазами. Она тряхнула головой и кивком указала ему внутрь.

– Замок проверяет ум, – пробормотал Моркоу, проходя мимо. – А дверную коробку, я смотрю, делали подрядчики. Про это они и забыли. Всегда ищи слабое звено в контракте.

Они проскользнули внутрь.

Лаборатория Лобрца оказалась не комнатой, а целым залом, уходящим ввысь, в самое нутро Башни. Воздух здесь гудел низким, размеренным гулом, словно само здание было живым и дышало ритмично, как спящий великан. И в центре этого просторного зала, под куполом, с которого свисали гирлянды латунных труб и маховых колёс, стояло ЭТО.

Машина.

Это был храм, посвященный божеству по имени Порядок. Комплекс идеально отполированных шестерёнок вращался в сложном, гипнотическом танце. Между ними мерцали стеклянные циферблаты, стрелки которых показывали не столько время, сколько его производные. От всей конструкции веяло холодом, не имеющим ничего общего с температурой. Это был холод чистого расчёта.

На невысоком возвышении был устроен пульт управления – панель, утыканная рычагами и десятками крошечных, сверкающих циферблатов, похожих на иконы в храме педантичности.

И над всем этим висели Эталонные Часы – целая батарея хронометров, чьи маятники качались в безупречном, мертвенном унисоне. Их тиканье, сливаясь в один стук, было громче сердцебиения.

Волчица-Ангва фыркнула, её ноздри вздрагивали, улавливая под маской озона и металла слабый, но отчётливый запах страха. Она уловила несчастье. Большое, очень аккуратное, разложенное по полочкам несчастье.

Задача была ясна: найти доказательства.

– Ищем всё, что выглядит важным и… личным, – скомандовал Моркоу. – Его расчёты, заметки. Всё, что пахнет его одержимостью.

Он начал рыться в бумагах на массивном дубовом столе. Ангва же, полагаясь на нюх, обнюхивала столы и полки, ища то, что пахнет «идеей фикс». Она искала человеческое в этом царстве машин.

И её нос наткнулся на него. Тонкий, потрёпанный кожаный дневник, засунутый между листами ватмана. Он не пах озоном. Он пах старым кожей, чернилами и… человеческим упрямством.

Она ткнула мордой в находку и тихо взвизгнула.

Моркоу схватил дневник. На первой странице, выведенным с нажимом почерком, было написано: «Если Хаос – это болезнь, то Порядок – её лекарство. И я буду тем, кто назначит дозировку. P.S.: Дозировка будет максимальной.»

Этого было достаточно.

В этот момент воздух в комнате застыл. Тиканье Машины внезапно стало громче. Тень за самым большим маятником не дрогнула. Она просто… перестала быть тенью. Стивен Такт стоял там, словно стоял всегда. На его лице не было гнева. Было лишь лёгкое, административное разочарование.

Он не стал превращаться медленно. Это было мгновенное, стремительное и ужасающее искажение реальности. Одна секунда – перед ними стоял безупречный клерк. Следующая – на его месте уже был огромный, белый как снег оборотень с глазами-щёлочками и оскаленной пастью. И пахло от него уже не озоном, а холодом, сталью и голодом. Безупречным, расчётливым голодом. Голодом, который следует десятилетнему плану питания.

Ни рыка, ни предупреждения. Только тихий, стремительный бросок.

Моркоу инстинктивно рванул меч из ножен, но Ангва была быстрее. Она резко метнулась навстречу, вдоль его левого фланга. Её мощное плечо с размаху пришлось ему прямо в сустав передней лапы.

Раздался глухой, костный хруст. Белый оборотень взвыл – коротко, яростно и по-человечески удивлённо – и споткнулся. Он грохнулся на пол, опрокинув стойку с хрупкими инструментами. По всему зданию, должно быть, замигали красные лампочки, сообщая о чрезвычайной ситуации: «Падение. Неопрятность. Внесение хаоса».

Ангва, отскочив от удара, тут же рванулась к Моркоу и мощным толчком головы подтолкнула его к выходу. В её жёлтых глазах не было страха – лишь холодный расчёт и ясный приказ: БЕГИ!

Моркоу, отброшенный к двери, на миг встретился с ней взглядом. Его рука сжала рукоять меча. Он сделал шаг назад, к ней. Но Ангва снова рявкнула – коротко, повелительно, и бросилась между ним и поднимающимся оборотнем. И в этом рыке было столько уверенности, что Моркоу, стиснув зубы, отступил. Не побежал, а отступил к выходу, сжимая в другой руке дневник.

Такт, поднимаясь, попытался встать на все четыре лапы, но его левая передняя подломилась. Он издал ещё один, на этот раз от ярости, рёв и попытался броситься в погоню на трёх лапах. Но Ангва снова оказалась на его пути. Она не нападала – она преграждала дорогу, делая резкие, угрожающие выпады. Она покупала время ценой собственной шкуры.

Убедившись, что Моркоу отошёл на достаточное расстояние, Ангва развернулась и помчалась прочь сама. Через мгновение он уже бежал рядом с ней.

Они неслись к выходу, и за их спиной нарастал ровный, тяжёлый, припадающий топот и яростное рычание.

И тут план Ваймса сработал.

Массивные двери главного входа были распахнуты. А прямо перед ними, спиной к ним, стояли сержант Колон и капрал Шноббс. Колон с важным видом тыкал пальцем в грудь старшего привратника.

– …и пункт седьмой, подпункт «В» ясно гласит, что коэффициент отражения лунного света от латунных дверных ручек должен быть не менее нуля целых семи десятых! – гремел он. – А у вас что? Я, как специалист, вижу – не более нуля целых шести! Это же прямое нарушение…

Моркоу и огромный серый волк пронеслись между ними как вихрь.

– Препятствие исполнению служебных обязанностей! – завопил Колон, но тут же остолбенел, увидев, что выскакивает за ними.

Такт-оборотень на миг замер на пороге, ослеплённый светом и оглушённый идиотизмом происходящего. Он тяжело опирался на три лапы. Острая, унизительная боль ясно давала понять: погоня сейчас – не эффективна. Это – хаос. А главное – на него смотрели. Раскрывать себя ради сиюминутной мести? Это было бы верхом глупости.

Его жёлтые глаза с холодной, безупречной ненавистью скользнули по спинам убегающих, и он, не издав больше ни звука, резко оттолкнулся от света и бросился вбок, в густую тьму ночного переулка. Одно мгновение – и его белая шкура растворилась в тенях.

Моркоу и Ангва, не сбавляя скорости, мчались по ночной улице, скрываясь в лабиринте тёмных переулков.

А на пороге Гильдии Хронометристов воцарилась мёртвая тишина. Колон медленно повернулся к Шноббсу.

– Видал, Нобби?

– Видал, Фред.

– И что это, по-твоему, было? Два… э-э-э… таких. Один лохматый, другой… белый и хромой.

Шноббс на мгновение задумался.

– А это, Фред, – с глубокомыслием в голосе изрёк он, – наверное, внеплановая проверка на… э-э-э… соблюдение нормативов по содержанию нестандартного служебного инвентаря. Не прошли, видать. Нарушили параграф.

Колон задумчиво кивнул, с облегчением хватаясь за соломинку бюрократии.

– Точно, Нобби. Занесём в протокол: «Обнаружено несанкционированное движение неидентифицированных биомеханических объектов…»

И в этот момент они оба почувствовали странное удовлетворение. Мир, пошатнувшийся было от вторжения необъяснимого, снова встал на свои места. Всё можно было описать, протоколировать и подшить в дело. И это было почти так же утешительно, как чашка хорошего чая в конце долгого и бессмысленного дня.

Глава 52

Глава 52

…в которой протокол становится ключом…

[Следует понимать, что время, в отличие от муниципального регламента, – штука гибкая, податливая и имеет дурную привычку течь в разные стороны одновременно, особенно если за этим не следит специально нанятый для этого клерк с песочными часами. Пока капитан Моркоу и сержант Ангва совершали свой героический и абсолютно несанкционированный рейд по стерильным коридорам Гильдии Хронометристов, другие силы, движимые не столько долгом, сколько чувством голода, личной обидой и смутной уверенностью, что ужин должен быть съеден, а не тикать в какой-то башне, тоже находились в движении. События этой главы происходят чуть раньше, параллельно и, что характерно, гораздо громче, чем те, что описаны на предыдущих страницах. Они не столько переплетаются, сколько сталкиваются на полном ходу, подобно двум телегам, чьи возницы одновременно решили, что право преимущественного проезда – понятие сугубо личное и, главное, их личное.]

Ночной Анк-Морпорк был не просто тёмным. Он был тёмным со злым умыслом. Он был темнотой, которая не просто отсутствовала на работе, а брала отгул за свой счёт, чтобы как следует потемнить. Воздух был густым от запахов, которые предпочитали выползать на прогулку только после того, как приличные, дневные запахи уже легли спать, и теперь тут пахло тем, что обычно прячется под камнями, и тем, что обычно эти камни на себя принимает.

Три фигуры пробирались по этому царству теней и подозрительного бульканья из водосточных труб, нарушая тишину, которая висела вокруг такой густой, что её, при известной доле предприимчивости, можно было бы нарезать кубиками и продавать в баре как закуску к пиву.

– Ну и где твой знаменитый нюх, Эсси? – проворчала нянюшка Ягг, наступая на что-то мягкое и издающее тихий, обиженный писк. – Мы уже третий раз проходим мимо этой злополучной лавки с сомнительными статуэтками. У меня там, в пояснице, уже свой компас образовался, и он показывает строго на юг, а юг, насколько я помню, это где моя постель и недопитая бутылка. Они, того гляди, уже соскучились друг по дружке.

– Мой нюх говорит, что от тебя пахнет перегаром и безысходностью, – отрезала матушка Ветровоск, не снижая темпа. – А идём мы правильно. Чую его. Чую этого железного дармоеда. Он там, наверху, тикает и потирает свои шестерёночные ручки. Скоро ему не до тиканья будет.

Маграт, нервно поправляя шляпу, от которой в темноте осталось лишь смутное ощущение чего-то мохнатого и несчастного, пыталась помочь.

– Может, воспользуемся методом симпатической магии? – предложила она. – Я читала, что если завязать глаза и кружиться на месте, то внутреннее чутьё само выведет к цели… Это описано в «Трактате о внутреннем компасе заблудшей души»…

– Оно же выведет прямиком в сточную канаву, – парировала Ветровоск. – Твоё внутреннее чутьё последний раз пригодилось, когда нужно было выбрать между женихом-скворечником и женихом-подполковником. И то ошиблось.

– Его звали Подполковник Скворечник! – обиженно прошептала Маграт, но её голос утонул в очередном луковом вздохе ночного города, который словно бы переваривал события минувшего дня.

Их путь был не столько марш-броском, сколько комедией положений с элементами трагифарса. Нянюшка Ягг, для пущей уверенности подкреплявшаяся из фляжки, то и дело принимала тени от дрожащих фонарей за призраков обиженных булочников и пыталась с ними завести душевную беседу. Матушка Ветровоск шла так прямо и уверенно, что дважды выводила их к глухой стене, но с таким видом, будто стена была временным недопониманием со стороны городского планирования. Маграт то и дело взвизгивала, наступая на воображаемых ползучих гадов, которые в итоге оказывались или кошкой, или её же собственным подолом.

– Тише вы! – шикнула Ветровоск, когда Маграт в очередной раз вскрикнула, приняв за гигантского паука собственную рукавицу. – Нас сейчас вся улица услышит!

– А что, у улихи есть уши? – искренне удивилась нянюшка Ягг, озираясь в поисках нового собеседника. – Интересно, она хоть слышала про мой яблочный сидр? Может, предложить?

– Не улиха, а улица, Гита! – прошептала Маграт, чувствуя, как её книжные знания снова терпят сокрушительное поражение от суровой реальности. – И она, в некотором роде, действительно всё слышит… В «Трактате о бдительности камней» сказано, что город помнит каждый шёпот…

– В «Трактате о бдительности камней», – перебила её Ветровоск, – должно быть сказано, что лучший друг ведьмы, идущей на дело, – это тишина. Которая у тебя в голове, я смотрю, уже давно поселилась с комфортом.

Наконец, после ещё одного круга по площади, который Ветровоск с упрямством, достойным лучшего применения, называла «тактическим манёвром», они вышли к цели. Башня Хронометристов возвышалась в ночи, как памятник самому себе, холодная и сияющая неестественно ровным светом, словно её только что вынули из заводской упаковки.

И у её подножия уже кипела работа, если, конечно, кипением можно назвать процесс, больше напоминающий попытку заставить статую осознать свою вину перед муниципальным кодексом. Две знакомые фигуры в мундирах Стражи с энтузиазмом, обычно свойственным либо очень усердным служакам, либо полным идиотам, о чём-то беседовали с каменными лицами привратников. И главное – массивные двери Гильдии, обычно неприступные, как добродетель жрицы на распродаже, сейчас были распахнуты настежь.

– Глянь-ка, – ткнула локтем нянюшка Ягг. – А это кто там? Наши ребята, что ли? Уж не Ваймс ли их подослал, козла нашего отбивать? Хитрец, а ведь даже пивка не предложил за такую работу!

Ветровоск прищурилась, её взгляд стал таким острым, что, кажется, мог бы разрезать не только тьму, но и пару-тройку муниципальных постановлений.

– Не похоже. Это те двое, что умом не блещут, зато усы носят с такой претензией, будто они – самостоятельные разумные существа. Колон и Шни… Шнур… тот, второй.

– Шноббс, – подсказала Маграт, с лёгкой дрожью вспомнив прошлую встречу. – Он мне как-то пытался продать просроченную мазь от бородавок, выдавая её за эликсир молодости…

– Так и есть, – кивнула Ветровоск. – И, судя по всему, они своё дело сделали. Двери открыты. Вероятно, прочитали охране все параграфы Устава о ночном освещении. Значит, и нам зелёный свет. Точнее, тёмно-зелёный, с переходом в чёрный.

Они замерли в тени, наблюдая, как сержант Колон с видом величайшего эксперта по дверным конструкциям измеряет шагами расстояние от входа до фонарного столба, а капрал Шноббс в это время пытался прикрепить какую-то бумажку на смертоносное остриё алебарды одного из часовых.

Именно в этот момент из распахнутых дверей Гильдии на свет, словно пробка из бутылки с перебродившим временем, вылетела серая туша. Большая, лохматая, с горящими глазами и явно не в настроении для светских бесед. Она промчалась мимо ошалевших стражников, одним мощным прыжком преодолела лестницу и скрылась в противоположном переулке, унеся с собой запах озона, собачьей шерсти и срочности.

Ведьмы выскочили из укрытия как по команде.

– ДЕРЖИТЕ ЕГО! – прорезала ночь стальная команда матушки Ветровоск. – ЭТО ОН! КОЗЁЛ! УБЕГАЕТ!

Но не успело эхо повторить её слова, как в проёме двери возникла вторая фигура. Белая, огромная, с горящими желтым светом глазами-щёлочками и неестественно вывернутой лапой. Она на миг замерла на пороге, обводя взглядом происходящее с холодной, животной яростью. Затем, оттолкнувшись от мостовой с силой, от которой дрогнули камни, она ринулась вслед за первым, скрывшись в той же темноте.

Наступила тишина, густая и ошеломляющая, как удар книгой по голове в библиотечной тиши. Сержант Колон застыл с открытым ртом. Капрал Шноббс замер с бумажкой на полпути к алебарде. Часовые не шелохнулись, но их каменные лица, казалось, на миг покрылись лёгкой сетью недоуменных трещин.

Матушка Ветровоск, нянюшка Ягг и Маграт Чесногк стояли как вкопанные. Их мозги, настроенные на поимку одного механического вредителя, с тихим скрежетом перезагружались.

Первой опомнилась нянюшка Ягг. Она медленно перевела взгляд с тёмного переулка на матушку Ветровоск, её глаза были круглыми, как две застывшие в ужасе полны луны.

– Эсси… – произнесла она с придыханием, в котором читался ужас открытия вселенского масштаба. – Их… их двое. Двое, мать его за ногу.

Маграт кивнула, и помпоны на её шляпе задрались в такт, словно отдавая честь новому уровню мироздания, который только что им открылся.

– Самец и самка… – прошептала она с ужасом и острой научной любознательностью. – Они… они размножаются! Возможно, это миграция! Или брачные игры! Надо свериться с «Бестиарием нежелезных сущностей»!

Матушка Ветровоск смотрела в пустоту, куда скрылись обе твари. Её лицо было непроницаемой маской, но за ней бушевала буря из ярости, недоумения и острого, почти профессионального интереса. Она медленно выдохнула, и в звенящей тишине ночи прозвучал её голос, полный горького осознания и чистейшей, неподдельной иронии:

– ДВА КОЗЛА?! Ну конечно… Так вот в чём дело. У них же, видимо, брачный сезон. Теперь всё ясно. Надо было догадаться сразу.

Глава 53

Глава 53

…в которой командор Ваймс пытается вести совещание, а инженерный дневник оказывается упрямее, чем сержант Колон на тортике нянюшки Ягг

Свет в каморке командора Ваймса вёл себя как неуверенный в себе заговорщик: он крался сквозь запылённое стекло и замирал в углах, боясь привлечь внимание грудами недописанных рапортов.

На столе, оттеснив вечно голодные кипы бумаг, лежал виновник всеобщего напряжения – инженерный дневник Гексона Лобрца. Не толстый, а плотный, испещрённый формулами, которые выглядели так, будто их выводил сумасшедший паук, обмакнувший лапки в чернила после двенадцати часов изучения высшей математики.

– И? – спросил Ваймс, уставившись на Моркоу и Ангву. В его голосе звучала надежда, которую обычно испытываешь, надеясь, что вот этот конкретный кусок сыра в мышеловке всё-таки окажется не привязанным к спусковому крючку.

Моркоу, чья честность была прямой, как его осанка, развёл руками.

– Сэр, это инженерные чертежи. Хорошие. Я вижу шестерёнки, циферблаты. Но что они означают… – Он посмотрел на дневник с выражением глубокого уважения, которое гном испытывает к идеально сконструированному механизму, даже если его назначение – загадка.

– Он говорит на языке, которого мы не знаем, сэр, – тихо добавила Ангва. Её волчий нюх улавливал запах старой бумаги и чего-то холодного, чужого. – Это как попытка объяснить любовь с помощью таблицы логарифмов. Всё правильно, но чувствуется фундаментальная ошибка.

Ваймс тяжело вздохнул. Он поднял с подоконника маленькую, искалеченную шестерёнку. Он вращал её в пальцах, и тикающий звук, который она, казалось, издавала лишь в его голове, сливался с тиканием настенных часов.

– Улика, – проворчал он. – Ценная, кричащая улика. Которая молчит. И добытая так, что сам Патриций велел бы нас арестовать за рвение.

Мысль о Витинари навела его на другую.

– Ордера на обыск нет. Гильдия – не портовый склад. Чтобы убедить Патриция, нужны факты. А не… – он ткнул пальцем в дневник, – это шифрованное послание от самого́ Безумия.

Тишину нарушил скрип двери – это заглянул сержант Колон, поинтересоваться, не нужно ли по чайничку. Увидев мрачные лица, он так же тихо ретировался, прошипев Шнобсу в коридоре: «Не лезь, там опять эти ихние умные мысли».

– Нам нужен переводчик, – твёрдо заявил Ваймс. – Кто в этом городе говорит на языке шестерёнок и безумных формул?

– Гильдия Инженеров? – предположил Моркоу.

– И сразу доложить Лобрцу? Нет уж.

Ваймс потер переносицу. В его голове прокручивались имена, лица. И вдруг она остановилась. Воспоминание. Портрет в газете. Старый чудак, который, по слухам, как-то раз попытался усовершенствовать солнечный свет, утверждая, что он «недостаточно эффективно освещает углы».

– Леонард Сведения, – произнёс Ваймс. – Изобретатель. Живёт в Патриции. Если кто и разберётся в этом… – он снова ткнул в дневник, – то только он.

На лицах Моркоу и Ангвы появилась надежда. Но тут же померкла.

– А что насчёт… другого? – спросила Ангва, потирая плечо. Под формой у неё был свежий синяк. – Тот, кто нанял убийц… Он знал, что мы придём. И он… не человек.

В воздухе повисло невысказанное слово: оборотень. Но не свой. Чужой. Белый. Холодный.

Ваймс посмотрел в окно, на мокрые крыши Анк-Морпорка. Он чувствовал это нутром, старым, как город, стражником – на них открыли охоту. Кто-то очень умный, очень опасный и очень организованный теперь знал об их интересе. И этот кто-то явно не собирался останавливаться.

– Действуем быстро, – сказал Ваймс, и в его голосе зазвучала сталь. – И смотрим в оба. Моркоу, Ангва – готовьтесь к вылазке. Едем к Леонарду. А пока… – Он бросил последний взгляд на дневник, лежащий на столе, как тикающая бомба, замаскированная под книгу. – Пока эта штука здесь. И я очень надеюсь, что она не сработает, пока мы ищем того, кто знает, где у неё торчит зелёный проводок.

Глава 54

Глава 54

…в которой проводится военный совет с яблочным уклоном, а деревенская логика сталкивается с городской сложностью, порождая план, гениальный в своей простоте и ужасающий в исполнении.

Три остроконечные шляпы сомкнулись над столом в «Барабане», словно чёрные пики, скрещённые перед решающей битвой. Под этим шатром из фетра и решимости висела тишина, густая и созревшая, как хороший сыр, – её оставалось только разрезать.

– Ну, – произнесла матушка Ветровоск, и это слово легло на стол точным, отточенным ударом топора. – Два.

Она перевела взгляд на нянюшку Ягг, та – на Маграт, а Маграт, почувствовав тяжесть всеобщего ожидания, уставилась на свою кружку в тщетной надежде, что сидр подскажет ей верный ответ.

– Может, это игра света? – робко предположила она. – Или… оптический обман, порождённый городским смогом и неестественными часами?

Ветровоск посмотрела на неё так, словно Маграт предложила собирать яблоки с помощью заклинания для призыва мелких демонов.

– Обман, – отсекла старшая ведьма. – Он белый. Она – серо-буро-малиновая. Два. Чётко.

Нянюшка Ягг хмыкнула, отхлебнула сидра и поставила кружку с таким видом, будто только что доказала теорему о бесконечности вселенной с помощью рецепта яблочного пирога.

– Ну, всё же ясно как божий день, – объявила она. – Раз их двое, самец да самка, значит, дело к свадьбе идёт. У них же там, в железной скворечне, всё по расписанию. И свежевыкрашенные шестерёнки, и машинное масло нового отжима… Романтика.

Воцарилось молчание, в котором даже Маграт, чьё воображение обычно рисовало единорогов и хрустальные башни, увидела лишь двух волосатых, тикающих существ, выбирающих узор для столовых салфеток.

– Свадьба… – прошептала она с лёгким ужасом.

– Именно, – подхватила нянюшка. – А раз свадьба, значит, будут тайные встречи. Смотрины. Беганья туда-сюда при луне. Он ей циферблаты в подарок таскает, она ему – машинное масло в фарфоровой мисочке. – Она подмигнула. – Мы-то знаем, как это бывает.

Ветровоск кивнула с видом мрачного удовлетворения. Теория идеально ложилась на её картину мира, где всё подчинялось простым, прагматичным законам. Городская сложность была просто дымовой завесой.

– Значит, караулить, – резюмировала она. – Поймать на свидании.

– О! – воскликнула Маграт, чьё романтическое начало вдруг пересилило ужас. – Но мы же не можем нарушать свадебный обряд! Это же древняя, прекрасная традиция! Даже если… э-э… жених с невестой немного волосаты.

– Никто не против традиций, – сказала Ветровоск тоном, не оставлявшим сомнений: традиции сейчас будут пересмотрены. – Мы просто внесём коррективы. В виде сачка для козлов. Если он у тебя есть, – добавила она, глядя на нянюшку.

– Сачка нету, – задумчиво ответила та. – Зато у моего Тедди валяется сеть для переноски кокосов. Почти то же самое, только с тропическим оттенком.

План был принят единогласно. Он был прост, логичен с точки зрения овцепикского здравомыслия и абсолютно безумен для любого, кто понимал, что на самом деле творилось в Башне Хронометристов.

Они допили сидр с чувством глубокого удовлетворения. Хаос города был сложен, но не мог устоять перед прямолинейностью деревенской тактики.

Глава 55

Глава 55

…в которой главный подозреваемый совершает тактическую ошибку, достойную учебника по тому, как не надо вести преступный заговор, а командор Ваймс делает вид, что его лицо – это всего лишь ещё один кирпич в стене его офиса.

Командор Сэмюэль Ваймс видел в своей жизни много странного. Он видел, как драконы терзали почтовые кареты, как торговцы продавали абсолютно ничего и как самые отъявленные негодяи города внезапно начинали дискуссии о морали. Но чтобы главный подозреваемый по делу о попытке переустройства мироздания сам являлся в офис Стражи с официальным заявлением о краже ключевой улики – такого не было даже в те странные вторники, которые имели обыкновение случаться в Анк-Морпорке раз в неделю.

Поэтому, когда в дверь его каморки вежливо, но с металлическим оттенком постучали, и на пороге возникла безупречно прямая фигура Гексона Лобрца, внутренний механизм здравомыслия Ваймса издал тихий, но отчётливый щелчок – словно перегруженная шестерёнка, отказывающаяся принимать на себя очередную порцию безумия.

Вошедший мужчина был стерилен. Его плащ сидел без единой складки, сапоги блестели с таким усердием, будто отполированы не воском, а чистой ненавистью к грязи, а осанка выдавала в нём человека, который если и падал, то исключительно по расписанию и обязательно на специально подстеленный коврик.

– Командор Ваймс? – голос звучал ровно, без эмоций, как у диктора, зачитывающего инструкцию по сборке мебели для самоубийц. – Я – Гексон Лобрец, мастер Гильдии Хронометристов. Я здесь, чтобы сообщить о краже.

Ваймс, чьё лицо в этот момент выражало ровно столько же эмоций, сколько гранитная голова неведомого бога, валявшаяся в углу архива, медленно отложил в сторону рапорт о пропаже семидесяти трёх горшков с геранью. Его внутреннее состояние, однако, было далеко от спокойствия. Если бы его чувства можно было описать в терминах механики, то внутри разом лопнуло бы несколько пружин, сорвало с креплений маховик логики, а маятник подозрений застыл в мёртвой точке.

Главный подозреваемый. Пришёл сам. Жалуется на кражу улики. Которая у меня в ящике стола.

Это было настолько абсурдно, что даже уличная муза Анк-Морпорка, обычно вдохновлявшаяся видами дерущихся котов и падающих в лужу прохожих, на мгновение замерла в почтительном недоумении.

– Кража, – произнёс Ваймс голосом, который он обычно использовал для бесед с людьми, утверждавшими, что их ограбили невидимые летающие эльфы.

– Совершенно верно, – кивнул Лобрец, его взгляд скользнул по заваленному бумагами столу с лёгким намёком на брезгливость, словно он видел не беспорядок, а нарушение фундаментальных законов мироздания. – Проникновение в мою личную лабораторию. Похищен инженерный дневник. Бесценные расчёты. Уникальные чертежи.

Он говорил о дневнике так, как другие говорят о пропавшем ребёнке – с холодной, лишённой сентиментальности, но абсолютной уверенностью в своей правоте.

Ваймс перевёл взгляд на ящик своего стола, где в данный момент покоился этот «бесценный» артефакт, любезно предоставленный капитаном Моркоу и сержантом фон Убервальд. Улика, добытая с нарушением стольких правил, что даже мысль о составлении отчёта вызывала лёгкую тошноту. И теперь человек, которого он собирался по этим уликам арестовать, сам принёс ему формальный повод продолжить расследование. Оформить протокол. Внести запись в журнал.

Это был такой изощрённый вид бюрократического дзена, что у Ваймса на миг возникло подозрение, не сыграла ли с ним злую шутку собственная голова, окончательно сдавленная тисками городского безумия.

– Похищен, – повторил Ваймс, чтобы выиграть время. Его пальцы сами собой потянулись к коробке с сигарами, но остановились на полпути. Курить при этом человеке казалось кощунством, сродни распитию спиртного в храме. – И что… э-э… содержалось в этом дневнике?

– Темпоральные уравнения, – отчеканил Лобрец, как будто это объясняло всё. – Ключевые модуляции фазового контура. Проект, над которым я работаю, направлен на установление идеального порядка. Его кража – это удар по самому будущему Анк-Морпорка.

Ваймс посмотрел на него, потом на свой стол, потом снова на него. Будущее Анк-Морпорка, судя по всему, сейчас лежало под стопкой протоколов о краже нижнего белья с верёвок в районе Длинной стены.

– Понятно, – сказал командор, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала абсолютная, стопроцентная искренность. – Это очень серьёзное заявление. Мы обязательно внесём его в реестр и начнём… э-э… расследование. Наши люди смогут осмотреть место происшествия, опросить персонал…

– О, я сомневаюсь, что это необходимо, – Лобрец махнул рукой с таким видом, будто отмахивался от надоедливой мухи, пытавшейся нарушить симметрию вселенной. – Место происшествия – мой личный кабинет. Дневник хранился в сейфе, встроенном в стол. Сейф вскрыт методом, который я, признаться, не могу идентифицировать. Он не взломан, он… э-э… разобран. Как будто кто-то знал порядок разборки его механизма до последнего винтика. Осмотр пустого сейфа и моего стола, уверяю вас, не принесёт никакой пользы. Самого дневника в Гильдии нет. Преступник, очевидно, его похитил. Ваша задача – найти его вне стен Гильдии.

Он произнёс это с ледяной убедительностью человека, который мысленно уже поставил галочку напротив пункта «Уведомить власти» и двинулся дальше по списку дел.

Ваймс мысленно ощутил, как захлопнулась ещё одна дверца. Лобрец был прав в своей изворотливой логике: обыск пустого сейфа ничего не даст. А на полномасштабный обыск всей Гильдии без прямых улик, указывающих на внутреннего преступника, и без санкции Патриция он права не имел. Этот педантичный сукин сын только что официально сообщил о преступлении и тут же официально же заблокировал единственный законный путь к его расследованию.

– Разумеется, – скрипнул зубами Ваймс. – Но для составления протокола мне нужны формальные подробности. Описание похищенного. Чтобы мы знали, что искать.

Лобрец вздохнул, как человек, вынужденный объяснять теорию относительности тому, кто путает время с приправой для супа.

– Инженерный дневник. Тёмно-коричневый кожаный переплёт. Двести пятьдесят страниц, пронумерованных чёрными чернилами. На странице сорок три – вмятина от циркуля и пятно от эфирного масла. На форзаце – экслибрис Гильдии и моя личная пометка: «Собственность Гексона Лобрца. Возвращать немедленно. Время не ждёт». Достаточно?

Ваймс почувствовал лёгкое головокружение. Это было идеальное, безупречное описание… контейнера. В нём не было ни слова о содержимом.

– Э-э… а что именно в нём было записано? – уточнил он, пытаясь поймать мысль, которая ускользала, как мыло в бане Ночной Стражи. – Формулы? Чертежи? Планы? Это может помочь установить мотив.

Лицо Лобрца выразило такую степень недоумения, будто Ваймс спросил, какого цвета у него аура.

– Записано? – произнёс он, растягивая слово. – Командор, это инженерный дневник. Там записаны расчёты. Расход материалов. Калибровка шестерёночных пар. Коэффициенты трения. Сведения о нагрузке на несущие балки Башни. – Он произнёс это с убийственной, ледяной убедительностью, сводя гениальный замысел переустройства времени к скучнейшей технической документации. – Мотив? Очевидно, промышленный шпионаж. Конкуренция со стороны Гильдии Аптекарей или, не дай боги, Механиков. Ищите того, кто интересуется прочностью чугунных опор. Больше мне нечего добавить.

Он произнёс это с таким видом, будто только что исчерпывающе проинформировал Стражу о самом захватывающем деле о краже канцелярских кнопок за последнее десятилетие.

Ваймс мысленно ощутил, как захлопнулась последняя дверца. Лобрец только что официально низвёл величайшую улику в истории города до уровня отчёта о проверке сантехники. Искать кого-то, кто интересуется «прочностью чугунных опор» в Анк-Морпорке, – это всё равно что искать конкретную каплю воды в реке Анк. Этот педантичный сукин сын не солгал ни в одном слове, но извратил истину так, что она стала абсолютно бесполезной.

– Разумеется. «Коэффициенты трения». Как же я сразу не подумал, – скрипнул зубами Ваймс, заставляя себя улыбнуться так, будто только что услышал комплимент в адрес городской канализации. – Мы немедленно оповестим всех уличных осведомителей быть настороже. Наверняка, кто-то уже пытается сбыть партию контрабандных калькуляций на чёрном рынке.

Лобрец, не уловив сарказма, кивнул с полным одобрением.

– Именно. Я рассчитываю на вашу проницательность, командор. – Он развернулся для ухода. Его плащ не взметнулся драматично – он аккуратно отошёл в сторону, подчиняясь законам физики и хорошего кроя. – Я рассчитываю на оперативность Стражи.

Дверь закрылась. Ваймс несколько секунд сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой. Затем он медленно открыл ящик стола, вытащил злополучный дневник и положил его перед собой.

Улика. Официально заявленная в краже. Легальный повод для её изучения. И абсолютно бесполезное, с точки зрения закона, описание её содержимого.

Он посмотрел на дверь, за которой исчез Лобрец.

Он посмотрел на дневник, испещрённый иероглифами инженерной мысли.

Он снова посмотрел на дверь.

– Колон! – вдруг рявкнул он, заставляя вздрогнуть даже собственную тень.

В дверь немедленно просунулось усатое лицо сержанта.

– Сэр?

– Сержант, – сказал Ваймс с видом человека, который только что понял, что правила игры переписаны, а он теперь должен играть в шахматы на трёх досках одновременно, будучи при этом шашкой. – Занеси в журнал заявление о краже. Один инженерный дневник. Владелец – мастер Лобрец.

– Так точно, сэр! – Колон уже было развернулся, но Ваймс остановил его жестом.

– И сержант…

– Сэр?

– Найди в архиве дело о пропаже тех семидесяти трёх горшков с геранью. Внеси его в список приоритетных.

Колон замер с выражением лица человека, который явно пропустил какую-то важную логическую связь.

– Горшки с геранью, сэр? Но ведь тут такое… э-э… дело о будущем всего города! Коэффициенты трения, прочность опор!

– Именно поэтому, сержант, – устало сказал Ваймс. – Если мы найдём герань, я, возможно, ещё пойму, что это за будущее такое, за которое мне сейчас предстоит бороться. А пока что у меня на руках официальная жалоба. И улика к ней. Которая оказалась… о чудо… ещё более загадочной, чем прежде.

Он снова уставился на дневник, который теперь лежал на столе не как украденная улика, а как официально признанная пропажа с описанием, годным разве что для поиска пропавшей библиотечной книги. Положение вещей кардинально изменилось. И Ваймс уже чувствовал, как где-то далеко, во Дворце Патриция, тихо щёлкнул первый кубик домино в длинной цепи событий, которые вели прямиком к очередной его головной боли. И единственным человеком, кто мог перевести этот бред на человеческий язык, был чудак-изобретатель, живший где-то в районе Патриции. Делать было нечего – пришлось бы ехать к Леонарду.

Глава 56

Глава 56

…в которой командор Ваймс посещает обитель творческого безумия, а сержант фон Убервальд узнаёт, что даже у хаоса бывает своя система, и она, как правило, сильно дымит.

Улицы района Патриции были выметены с такой педантичностью, что уличная грязь, похоже, состояла тут на официальной службе: получала жалованье, соблюдала график и копилась в углах, дожидаясь санкционированного часа уборки, утверждённого в трёх инстанциях. Солнце хищно бликовало в отполированных до зеркального блеска дверных молотках, а из-за высоких стен доносился размеренный, самодовольный скрежет ножниц – метроном богатства, подстригающего живую изгородь ровно в соответствии с предписанием ландшафтного устава.

Ваймс шёл по этим стерильным мостовым, и его стоптанные сапоги, привыкшие к более откровенным и демократичным видам городской грязи, громко и вызывающе стучали по булыжнику, словно заявляя о несанкционированном визите анархии. Рядом, запахнув плащ так, чтобы скрыть форму, шагала Ангва; её волчий нюх скучающе подрагивал от тотального отсутствия чего-либо съедобного или интересного.

– Где-то здесь, – пробормотал Ваймс, сверяясь с клочком бумаги, который ему вручил Кривой Шмыг. Глава гильдии Нищих охарактеризовал цель их визита как «того сумасшедшего, который вечно что-то паяет». «Патриций, – добавил Шмыг, пожимая плечами, – в курсе насчёт него. Говорит, пока тот не изобрёл ничего, что могло бы взорвать город целиком, пусть себе паяет на радость соседям. Но за ним присматривают. Социальная ответственность, так сказать».

Странные звуки нашли их первыми, прорвавшись сквозь барьер благопристойности, как пьяный гном на светское мероприятие. Это был металлический скрежет, прерываемый ритмичными щелчками и периодическим глухим стуком, напоминавшим звук падающего в обморок философа. Звук привёл их в глубь тупикового переулка, где стоял дом с дверью, больше похожей на палитру художника, экспериментировавшего с оттенками ржавчины, зелёной плесени и пятнами от каких-то брызг, пахнувших так, будто их отвергла даже гильдия Алхимиков. Из окна верхнего этажа соседнего особняка за ними на мгновение проследил чей-то бесстрастный взгляд – но тут же шторка вежливо опустилась, словно глаз моргнул, извиняясь за бестактность.

Ваймс толкнул дверь. Та с протестующим скрипом поддалась, и их обдало волной тепла, пахнувшего озоном, машинным маслом, жжёным металлом и… свежеиспечённым хлебом? Воздух был настолько насыщен идеями, что им, казалось, можно было подавиться.

Мастерская Леонарда Сведения была наглядным пособием по теории хаоса, воплощённым в трёх измерениях. Казалось, сама концепция порядка пришла сюда умирать, и её последний вздох застыл в причудливых, но на удивление гармоничных формах. Здесь царил не беспорядок, а альтернативный вид упорядоченности, понятный лишь своему создателю.

Вечные двигатели, тихо посвистывая и подрагивая, соседствовали с агрегатами для нарезки бутербродов идеальной кривизны. Полуразобранный паровой котёл мирно ржавел под слоем пыли рядом с устройством, которое, судя по этикетке, должно было «Оптимизировать процесс любования закатом путём синхронизации мозговых волн наблюдателя с частотами солнечного света». С потолка свисали провода, шестерёнки и связки засушенных трав, которые, вероятно, играли важную роль в какой-нибудь «био-темпоральной стабилизации». На единственном свободном стуле спал огромный полосатый кот, положив голову на деталь от какого-то насоса и храпя с таким техническим совершенством, что, казалось, он вот-вот запустит спящий рядом механизм.

И в центре этого творческого шторма, спиной к ним, возился у верстака седой человек в защитных очках, надетых прямо на лоб. Он что-то паял, напевая себе под нос что-то бессвязное и бодрое, похожее на гимн сумасшедшего паяльщика.

– Мастер Сведения? – осторожно окликнул его Ваймс, стараясь не наступить на хрупко выглядящий механизм, тикавший на полу с видом крайней самоуверенности.

Старик обернулся. Его лицо было древним, добрым и абсолютно безмятежным, как поверхность пруда в безветренный день, если в этом пруду водились электрические угри. Глаза, однако, горели ясным, живым любопытством, которое обычно предшествует небольшим взрывам.

– А? Ах, да! Добро пожаловать! – произнёс он, и его взгляд скользнул по Ваймсу, оценив его не как гостя, а как интересный физический объект, возможно, нуждающийся в небольшой доработке. – Вы, я полагаю, по поводу синхронизации кумулятивных осцилляторов? Или, быть может, вас интересует проблема преодоления силы трения в замкнутом контуре? Я как раз разрабатываю остроумное решение с применением антигравитационной смазки на основе воробьиного молока! Пока, правда, удалось добыть только молоко городского голубя, но эффект тоже весьма занятный!

– Из Ночной Стражи, – отрезал Ваймс, решительно прерывая словесный поток. – Ваша помощь.

Лицо изобретателя озарилось ещё большим энтузиазмом, словно ему предложили не работу, а коробку с самыми сложными и блестящими деталями.

– О! Правоохранение! – воскликнул он с неподдельным, почти поэтическим восторгом. – Какая восхитительная сфера для приложения сил разума! Это же целый океан задач – от оптимизации патрульных маршрутов с учётом кривой усталости до создания этически выверенных средств мягкого убеждения! Я, знаете ли, как-то размышлял над устройством, которое наводит направленную дремоту… точечную сонливость, с помощью настроенного резонанса мозговых волн и системы преломляющих линз! Правда, пока что оно усыпляет всех в радиусе трёх улиц, включая кошек и, что досадно, самого оператора, но я усердно работаю над повышением избирательности! А ещё есть проект автоматического протоколиста с голосовым управлением…

Ваймс почувствовал, как у него непроизвольно дёрнулся глаз. Он вытащил из-за пазухи инженерный дневник Лобрца и, как скипетр перед чудаковатым королём, протянул его изобретателю.

– Вам нужно посмотреть на это. Сказать, что это.

Леонард Сведения принял дневник с благоговением, с каким искусствовед принимает в руки неизвестный шедевр, который ещё и пахнет машинным маслом. Он щёлкнул языком, протёр очки о свой жилет, оставив на нём новые живописные пятна, и открыл переплёт.

На его лице застыло выражение глубокого, почти духовного погружения. Он пробормотал что-то под нос, водя изящным, испачканным в чернилах пальцем по сложным формулам: «Хм… фазовый контур… о, изящно!.. темпоральная модуляция… Ах, как интересно! Боже мой, да это же…»

Он посмотрел на Ваймса сверкающими глазами, полными ребяческого восторга.

– Да это же темпоральный стабилизатор! Ну или, точнее, попытка его создания. Какая грандиозная, поистине дерзновенная идея! – Его лицо внезапно помрачнело, как у композитора, услышавшего фальшивую ноту в своём лучшем произведении, исполняемом на расстроенном баяне. – Но… но здесь же, видите ли, досаднейший, я бы сказал, фундаментальный просчёт в калибровке фазового контура! Взгляните-ка – коэффициент взят без малейшей поправки на аутохтонные энтропийные флуктуации! Это же неминуемо приведёт к катастрофическому дисбалансу! Такое нельзя оставлять!

И прежде чем Ваймс или Ангва успели что-либо сказать, Леонард с лёгкостью фокусника схватил с верстака карандаш и с блаженной улыбкой гения, получившего доступ к совершенству, принялся вносить в бесценную улику «небольшие, чисто косметические улучшения», бормоча что-то про «элегантность симметрии», «гармонию чисел» и «световое шоу, которое позавидует сам Король-Змеи».

Ваймс инстинктивно шагнул назад, наступил на что-то хрупкое и тикающее, и услышал, как где-то в глубине мастерской что-то мелкое и виноватое запищало. Что было исчерпывающей метафорой его нынешнего душевного состояния. Он посмотрел на Ангву. Та смотрела на увлечённо чертящего изобретателя с тем же выражением, с каким она, вероятно, смотрела на бегущего с обрывком колбасы хитроумного барсука – смесь уважения к наглости и предчувствия неминуемого хаоса.

Они принесли бомбу сумасшедшему пиротехнику. И, судя по довольному бормотанию и летящим из-под карандаша искрам энтузиазма, он уже не просто чиркнул спичкой, а вовсю раздувал огонь, напевая весёлую песенку.

Где-то вдалеке, во Дворце Патриция, на кухне упала ложка. Витинари, до которого долетел этот звон, на секунду задумался, взвешивая вероятность цепной реакции, а затем вернулся к чтению доклада. Пока уровень шума оставался в рамках приемлемого городского хаоса. Пока.

Глава 57

Глава 57

…в которой Стивен Такт доказывает, что идеальный порядок – это не следование плану, а предугадывание хаоса, и ставит свою западню с математической точностью, позабыв спросить мнение на этот счёт у местных голубей.

В каморке командора Ваймса беспорядок достиг состояния устойчивой экосистемы: стопки рапортов размножались почкованием, а в воздухе витал стойкий аромат дешёвой сигары, дешёвого воска и дорогой, непоколебимой уверенности в том, что истину всегда можно откопать под слоем чиновничьей пыли, если копать достаточно упрямо и желательно казённой лопатой. Всего в нескольких улицах от него, в кабинете Стивена Такта, царил иной вид хаоса – асептический, лишённый всякой органики. Здесь хаос был тщательно препарирован, разложен по пробиркам и подшит в плотную папку с грифом «Корректировка плана "Недопущение утечки"». Воздух пах не пылью, а чистым расчетом, что, надо сказать, ничуть не полезнее для лёгких.

Стивен Такт сидел за пустым столом, глядя на единственный листок бумаги. На нём была составлена не докладная записка, а временная шкала. Хронология провала.

*23:47. Наёмники встречают цель: Моркоу и оборотня. Контракт аннулирован по причине «форс-мажора, не указанного в спецификации».*

*00:13-00:28. Нарушители проникают в лабораторию Мастера. Похищен дневник.*

*00:41. Нарушители покидают здание через главный вход, воспользовавшись отвлечением охраны двумя другими стражами, чьи интеллектуальные способности, судя по всему, находились в состоянии перманентного форс-мажора.*

Такт не сжимал кулаки от злости. Злость была хаотичной, нерациональной эмоцией, сравнимой разве что с попыткой остановить маятник криком. Вместо этого он чувствовал холодную, чистую досаду. Досаду архитектора, наблюдающего, как маньяк с краской камуфляжного цвета разрисовывает фасад идеального здания. Он дал наёмникам точные координаты, время, описание целей. Он предусмотрел всё, кроме идиотической честности гильдии Убийц, их рабского следования букве контракта, словно те были не ассасинами, а бухгалтерами с лицензией на убийство.

Они ушли. А Стража – осталась. С дневником.

Теперь его задача была не в том, чтобы найти виновных. Они были ему известны. Его задача была в том, чтобы смоделировать их следующий шаг. Что делает хищник, укравший то, чего не может съесть? Он несёт это тому, кто сможет это переварить. Или, в случае Анк-Морпорка, тому, кто сочтёт это съедобным.

Командор Ваймс – грубый, прямолинейный инструмент. Он не в состоянии был расшифровать инженерный гений Мастера Лобрца. Ему нужен был переводчик. Тот, кто говорит на языке шестерёнок и сумасшедших формул. Тот, для кого «фундаментальный просчёт в калибровке фазового контура» звучало не как предсмертный хрип, а как заманчивое предложение выпить чашечку чаю.

В голове Такта, отточенной, как часовой механизм, щёлкнула первая шестерёнка. Леонард Сведения. Чудак-изобретатель из района Патриции. Единственный человек в городе, чей ум был одновременно и достаточно гениален, и достаточно безумен, чтобы понять замысел Лобрца.

Но где живёт Сведения?

Такт мысленно пролистал внутренний каталог – официальные списки гильдий, патентные реестры, списки арендаторов городской управы. Ничего. Нуль. Досадная пустота в идеальной картотеке фактов. Это было неприятно, почти оскорбительно. Как если бы в идеально отлаженных часах обнаружилась деталь, не учтённая ни в одной схеме.

И тут его осенило. Он вспомнил крошечную, почти забытую пометку в одном из старых отчётов службы безопасности Гильдии. Не доклад, а скорее устная рекомендация, переданная через клерка: «Упоминание о субъекте «Сведения Л.» внести в графу «Прочие аномалии». Наблюдение не целесообразно. Распоряжение П.В.».

Расшифровка была очевидной: Патриций Витинари. Он знал. Конечно, он знал. Он знал всё, что было хоть сколько-нибудь интересно, опасно или просто выбивалось из общего ряда, как кривой зуб. Витинари не доверял системам, он доверял людям – своим людям, которые тихо наблюдали за всем, что могло однадь потребовать тихого же вмешательства. Леонард Сведения был для Патриция чем-то вроде редкого экземпляра бабочки в коллекции: его не трогали, за ним наблюдали, но в официальные энтомологические справочники он не попадал, дабы не смущать учёных мужей своей невозможностью.

Это означало, что адреса Сведения нет ни в одном официальном реестре. Его местоположение было тщательно вымарано из системы, дабы уберечь её от непредсказуемости гения. Найти его обычными методами было невозможно.

Такт мысленно отбросил официальные каналы. Они были чисты и пусты. Оставались неофициальные. Чтобы найти того, кого нет в системе, нужно обратиться к анти-системе. Командор Ваймс, действуя в обход официальных каналов, для поиска неофициального лица обязан был обратиться к нему. Вероятность этого стремилась к ста процентам. А значит, Такту нужно было лишь сделать то же самое, но быстрее и эффективнее.

Щёлкнула вторая шестерёнка. Гильдия Нищих. Кривой Шмыг.

Осталось вычислить «когда».

«Когда» – немедленно. Медлить для Ваймса – значит дать противнику опомниться.

Такт встал, его движения были экономны и точны. Он надел плащ, поправил его складки так, чтобы они лежали симметрично. Его бедро отозвалось тупой болью – воспоминание о когтях сержантши-оборотня. Рана была неприятной, но полезной – она напоминала ему о цене ошибки, о животном хаосе, что нёс в себе этот волчий приплод. Но сейчас его собственный, внутренний порядок брал верх. Его воля была тем ключом, что отпирал клетку даже средь бела дня. Он был альфой. Его разум был сильнее их инстинктов. Хотя инстинкт подсказывал ему, что неплохо бы просто укусить Ваймса за горло, он этот голос вежливо, но твёрдо проигнорировал.

Ему не нужно было выслеживать Ваймса. Ему нужно было быть быстрее. Обогнать его по кратчайшему, самому логичному пути. Он пойдёт к Шмыгу не для того, чтобы узнать, куда направился Ваймс, а для того, чтобы узнать у Шмыга адрес Сведения и прибыть туда первым. Он пойдёт напрямую к источнику, в то время как Ваймс, вероятно, будет тратить время на уловление слухов в пивных.

Он свернул в переулок, где царил свой, вшитый порядок – порядок выверенной нищеты. Кривой Шмыг, восседавший на троне из ящиков из-под селёдки, тяжко вздохнул, увидев гостя. Рядом мирно дремал кот размером с некрупную собаку, видимо, отвечавший за местный пункт приёма списанных в утиль мыслей.

– Мистер Такт, – произнёс Шмыг без обычной своей панибратской живости. – Часики свои проверить? У нас тут время течёт немножко липко, но зато недорого.

– Информация, – отрезал Такт, его голос звучал так, будто он озвучивал запрос к архивному каталогу. – Человек по имени Леонард Сведения. Изобретатель. Не состоит в гильдиях. Не числится в реестрах. Где он находится?

Шмыг сделал вид, что задумался, а кот в это время сделал вид, что ему снится что-то очень вкусное и мысленно съедобное.

– Сведения? Чудак с паяльником? Это, понимаешь, информация не из дешёвых… Человек он тихий, никому не мешает. Неприлично так просто его адрес выкладывать… – он замолк, увидев, как Такт медленно вынимает из внутреннего кармана плоский, холодный серебряный хронометр. Такт не смотрел на время. Он просто положил его на ящик. Блеск металла был красноречивее любых угроз. Он говорил: «Я могу измерить твоё оставшееся время с точностью до миллисекунды».

– Я не покупаю его покой. Я покупаю координаты, – мягко поправил его Такт. – Он – аномалия. Аномалии должны быть каталогизированы. Ты – неофициальный каталог. Не заставляй меня составлять его заново из обрывков. Это долго и… беспорядочно.

Шмыг поморщился, посмотрел на хронометр, потом на безупречные ботинки Такта, потом на кота, который внезапно открыл один глаз, полный немого укора за готовность к сотрудничеству.

– Ладно. Зелёная дверь, которую кислота проела. В тупичке за Патрицианской площадью. Доволен? Могу ещё рассказать, как туда лучше пройти, чтобы не испачкать плащ. С советами за отдельную плату.

– Вполне, – Такт подобрал хронометр. – Точность – основа эффективности. Чистота – следствие точности.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Гипотеза подтверждена. Ваймс, без сомнения, явится к Шмыгу за тем же самым. Но Такт будет там первым.

Он зашагал через город, его прихрамывающая походка была тем не менее неуклонной и быстрой. Он обходил лужи и грязь, словно они были личными оскорблениями, нанесёнными ему лично городским управлением. Он прибыл на место. Зелёная дверь была на месте. Узкое окно мастерской на втором этаже светилось неестественным синеватым светом, и оттуда доносилось мягкое потрескивание, похожее на звук жарящегося на сковороде разума.

Такт слился с тенью в глухой нише напротив. Он не двигался. Он не дышал чаше, чем того требовала эффективная работа лёгких. Он стал частью механизма засады, идеальной, выверенной шестерёнкой, которая знает, что её час пробьёт. Боль в бедре пульсировала, напоминая о мести. На карнизе над ним уселся голубь и посмотрел на него глубокомысленным взглядом, полным той особой голубиной мудрости, что заключается в уверенности, что всё происходящее внизу – это либо прямое приглашение к обеду, либо досадная помеха для него.

И стал ждать. Ожидание было просто ещё одной формой контроля. А голубь, в свою очередь, стал ждать, не упадёт ли что-нибудь съедобное. В Анк-Морпорке у каждого был свой план.

Глава 58

Глава 58

…в которой гениальная доработка приводит к мгновенному отключению сознания её автора, а белая молния наносит визит, проломив не только окно, но и все надежды на спокойный исход дня.

Леонард Сведения откинулся назад, и его стул издал предостерегающий скрип, который в любой другой мастерской предвещал бы катастрофу, а здесь означал лишь глубокое удовлетворение. Он щёлкнул карандашом по странице дневника с такой нежностью, будто только что подписал мирный договор между враждовавшими государствами чисел.

– Вот, милая, – сказал он, протягивая дневник Ангве с сиянием ребёнка, подарившего родителю самый лучший в мире камешек. – Теперь будет куда интереснее! Я всего лишь добавил небольшую поправку на аутохтонные энтропийные флуктуации. Без этого коэффициент был просто неприлично линейным! Теперь схема обрела необходимую элегантность. И, я почти уверен, световое шоу при запуске будет просто восхитительным!

Ангва осторожно приняла дневник. Его коричневая кожа теперь была украшена свежими, энергичными закорючками, которые выглядели так, будто сумасшедший паук, написавший оригинал, внезапно пережил просветление и перешёл на абстрактный экспрессионизм. Она хотела спросить, что, чёрт возьми, значат «аутохтонные энтропийные флуктуации», но тут Леонард зевнул так, что, казалось, вот-вот проглотит собственную голову.

– Ох, – пробормотал он, – манипуляции с фазовыми контурами всегда так выматывают… Пять минут, только пять…

Он положил голову на верстак, аккурат между тисками и дымящимся паяльником, и мгновенно заснул с безмятежностью младенца, чья кроватка качается на волнах пространственно-временного континуума.

В воздухе повисло тихое, довольное посапывание, которое тут же было поглощено общим гулом, шипением и тиканьем мастерской. Ангва перевела взгляд на Ваймса, который стоял у двери, скрестив руки, с лицом, выражавшим всю глубину стражниковского скепсиса по отношению к «элегантности» и «световым шоу».

И в этот самый момент окно решило, что его роль статиста в этой пьесе его больше не устраивает.

Оно не просто разбилось. Оно испарилось в облаке ослепительной, звенящей пыли, сквозь которое в помещение ворвалось нечто белое, стремительное и пахнущее стерильным холодом и яростью.

Это была не молния. Молния – это природное явление, хаотичное и величественное. Это было нечто иное – воплощённая скорость, рассчитанная до микрона, направленная воля, облечённая в мех и когти. Стивен Такт в облике белого оборотня, смертоносная грация идеального хищника. Его альбиносная шерсть сливалась с облаком оконной пыли, и только горящие красные точки глаз отмечали цель.

Ангва среагировала не мозгом, а спинным хребтом, всеми волчьими инстинктами, которые кричали «УБЕГАТЬ!». Она рванулась в сторону, чувствуя, как воздух рассекает коготь, прошедший в сантиметре от её горла. Дневник выпал у неё из рук и шлёпнулся на пол, распахнувшись на странице с только что дописанным «элегантным» уравнением.

Такт не стал её преследовать. Его цель лежала на полу. Он сделал стремительный выпад, его лапа с длинными, бледными когтями уже была в сантиметре от переплёта.

– НЕТ! – рявкнул Ваймс, выхватывая из-за пояса дубинку. Он не знал, как арестовать оборотня, но он знал, как арестовать идею. Идею, которая сейчас пыталась украсть улику прямо у него из-под носа. Он замахнулся.

Оборотень, не отрывая взгляда от дневника, просто отмахнулся задней лапой. Удар пришёлся точно в грудь Ваймса, отбросив его к стеллажу, с которого на него тут же посыпались какие-то хрупкие, тикающие и сильно пахнущие серой предметы.

Но эта секунда стоила того. Ангва, используя предоставленную задержку, успела не убежать, а напасть. Она не могла превратиться – не время луны, – но её собственные когти и клыки уже обнажились, исказив её лицо полузвериным оскалом. Она вцепилась Такту в плечо.

Белый оборотень взревел – не от боли, а от оскорбления. Эта… эта бета посмела тронуть его. Он рванулся, сбрасывая её с себя как назойливую муху. Ангва врезалась в стол, заваленный чертежами, и на мгновение её сознание поплыло. В ушах зазвенело.

Она увидела, как Такт снова потянулся к дневнику. Ваймс, кряхтя, поднимался из-под груды хлама. Леонард мирно посапывал.

Лапа Такта сомкнулась на кожаном переплёте. Он повернул свою волчью голову, красные глаза встретились с взглядом Ваймса. Во взгляде оборотня не было злобы. Было лишь холодное, безразличное презрение часовщика к пылинке, попавшей в механизм.

Ангва, оглушённая ударом, лежала на столе среди чертежей, не в силах подняться. Ваймс, не выпуская дубинки, сделал шаг вперёд, хотя прекрасно понимал, что против этой белой молнии он – всего лишь гранитный голем в замедленной съёмке.

И в этот момент Стивен Такт, не сводя с Ваймса холодного взгляда, медленно, с насмешливой театральностью, поднёс дневник к своей пасти. Не чтобы разорвать, а чтобы ясно дать понять: добыча у него в лапах.

И сейчас начнётся настоящая охота.

Глава 59

Глава 59

…в которой несколько секунд длятся вечность, инстинкты оказываются сильнее разума, а цена за улику выбивается из плоти и крови.

Взгляд Стивена Такта, холодный и безразличный, говорил яснее любых слов: дневник уже был его. Вещью. Собственностью. Частью плана. А эти двое – Ваймс, поднимающийся с пола, и оглушённая сержант – всего лишь досадным, шумным налогом на её приобретение. Налогом, который предстояло уплатить быстро и эффективно.

Он не стал рычать. Вместо этого двинулся на Ваймса. Не стремительным броском, а неторпедливой, уверенной походкой хищника, чья жертва уже загнана в угол. Он намеревался заставить Ваймса отступить, прижать к стене, чтобы затем разобраться с оборотнем.

Но Сэмюэль Ваймс не умел отступать перед хулиганами. Даже перед хулиганами с когтями размером со столовый нож. Он встал во весь рост, сжимая дубинку так, что костяшки пальцев побелели. Его внутренний монолог в этот момент был краток и состоял из одного слова, которое он мысленно кричал в лицо этой белой твари: «НЕТ!».

И в этот момент Ангва заставила себя забыть о боли.

Она не думала о приказах, процедурах или о том, что она сержант Городской Стражи. Она думала, что этот холодный ублюдок сейчас убьёт её командора. И это было невыносимо.

С низким, хриплым рычанием, в котором было больше отчаяния, чем ярости, она оттолкнулась от стола и бросилась Такту в ноги. Не для атаки – для помехи. Она вцепилась в его повреждённое бедро – в ту самую рану, что он получил от неё при первой встрече.

Такт взвыл. На этот раз – от настоящей, острой боли. Его идеальная походка споткнулась о животный хаос её атаки. Он развернулся, и его лапа, сжимавшая дневник, на мгновение опустилась.

Этого мгновения хватило Ваймсу.

Он не стал бить дубинкой по голове – бесполезно. Он прицелился ниже, в то место, где, по его стражниковскому чутью, располагался коленный сустав, и нанёс короткий, хлёсткий удар. Раздался глухой, костяной щелчок.

Оборотень зашатался. Его красные глаза сузились от невыносимой, унизительной ярости. Эти насекомые! Они не просто мешались под ногами – они вредили механизму! Его идеальный план давал сбой из-за тупого упрямства и волчьей верности.

Он больше не был часовщиком. В нём проснулся зверь, которого он так тщательно запирал. С оглушительным рёвом он швырнул дневник в открытый проём окна – не бросил, а именно швырнул, словно отшвыривая кость. Теперь всё его внимание принадлежало им.

Но Ваймс был уже не перед ним. Увидев, как дневник летит в окно, он рванулся не к Такту, а к Ангве.

– Уходи! – прохрипел он, хватая её за плащ и с силой отталкивая к двери. – Беги! Сейчас!

Это был не приказ командора. Это был окрик человека, понимавшего, что сейчас их обоих разорвут на куски.

Белый оборотень прыгнул. Но травмированная нога подвела: он не долетел, врезавшись плечом в косяк двери. Этого хватило.

Ангва, всё ещё оглушённая, повиновалась инстинкту. Она кубарем выкатилась в коридор. Последнее, что она увидела, прежде чем дверь захлопнулась от удара, – спина Ваймса, заслонявшая её от белого чудовища, и летящие обломки мебели.

Она побежала. Не думая, не оглядываясь, повинуясь одному-единственному приказу, который заглушал боль и страх: «БЕГИ!».

А в мастерской Сэмюэль Ваймс остался лицом к лицу с разъярённым альфа-оборотнем. У него была дубинка. И непоколебимая уверенность, что он сейчас умрёт. Но это был его выбор. И выбор был правильным.

Такт медленно развернулся. Его пасть растянулась в беззвучном оскале.

– Ну что ж, командор, – просипел он, и в его голосе впервые слышалась не идеальная холодность, а свирепая страсть. – Давайте проверим, на что способна ваша стража. Без правил.

Глава 60

Глава 60

…в которой тишина казармы взрывается правдой, более страшной, чем любая ложь, а старый стражник понимает, что игра теперь ведётся с новыми, волчьими правилами.

Казармы Ночной Стражи в этот час тонули в сонной, бумажной агонии. Сержант Колон пытался составить отчёт о пропаже семидесяти трёх горшков с геранью, и процесс был столь же захватывающим, как наблюдение за высыхающей краской. Шнобби Шнобс в это время с научной дотошностью исследовал содержимое собственного носа в надежде отыскать затерявшуюся крошку от прошлого ужина.

Тишину взорвала дверь, которая не открылась, а ворвалась внутрь, с грохотом ударившись о стену.

На пороге, еле держась на ногах, стояла Ангва. Её плащ был изорван в клочья, в спутанных волосах застряли осколки стекла и клочья бумаги. Лицо заляпано грязью и копотью, а под бледной кожей проступали синяки и ссадины. Но хуже всего были глаза – в них стоял дикий, животный ужас, который невозможно подделать. Она дышала так тяжело, словно пробежала через весь город, волоча на плечах собственный гроб.

Колон и Шнобс застыли с одинаковыми выражениями лица, на котором борьба между изумлением и желанием немедленно спрятаться под столом закончилась вничью.

– Сержант? – выдавил наконец Колон. – Это вы? Что случилось? Где командор?

– Оборотень… – прохрипела Ангва, шатаясь вперёд и цепляясь за спинку стула. – Белый… альбинос… Такт… Он… он там…

Она пыталась выдать связный отчёт, но из горла вырывались лишь обрывки фраз, перемешанные с низким рычанием, которое она уже не могла сдержать. Она тыкала пальцем в грудь, в плечо, показывая невидимые раны.

– …в мастерской… напал… командор… держит его… дневник… он забрал…

Слово «оборотень», произнесённое вслух в стенах, пропахших дешёвым воском и потёртой кожей, прозвучало так же естественно, как объявление о визите короля эльфов. Но дрожь в голосе и её вид не оставляли сомнений – это была не метафора.

Шнобс, побледнев, инстинктивно потянулся к амулету от сглаза – на всякий случай, вдруг он хоть от оборотней защищает.

– Такт? – переспросил Колон, и его мозг, медленный, но упрямый, как заблудившийся в лабиринте мул, начал переваривать информацию. – Этот… клерк? Который весь такой чистенький? Он и есть… белый… э-э-э… тот самый?

Ангва лишь кивнула, закрывая глаза от накатившей слабости.

В этот момент в дверь вошёл Моркоу. Он возвращался с обхода. Увидев Ангву, он застыл на месте. Его обычно доброжелательное лицо стало каменным.

– Ангва? – его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что даже Колон выпрямился. – Где командор?

– Леонард… мастерская… – она снова попыталась говорить, но Моркоу уже всё понял. Он подошёл к ней, не задавая больше вопросов, и бережно, но твёрдо взял её под руку, усаживая на стул.

– Ранена? – спросил он, уже осматривая её.

– Нет… да… не важно… – она схватила его за рукав. – Моркоу, он… альфа. Он может превращаться когда захочет! Командор один! Он… он его убьёт!

Моркоу посмотрел на Колона и Шнобса. Его голос зазвучал с той простой и неоспоримой властью, которую он приобрёл не по званию, а по праву рождения лидером.

– Сержант Колон, капрал Шнобс. Немедленно собрать весь наряд, который есть в казарме. Дубинки, щиты, алебарды. Всё, что есть. Бегом.

В казарме началась суета, какой не было со времён последнего нашествия троллей. Застучали деревянные подошвы Шнобса, загремели щиты.

Моркоу опустился на одно колено перед Ангвой.

– Где именно? Адрес, – коротко спросил он.

Она что-то прошептала ему на ухо. Он кивнул, его лицо было сосредоточенным и ясным.

– Выдвигаемся через две минуты. Держись.

Ангва откинулась на спинку стула, чувствуя, как адреналин отступает, сменяясь леденящей усталостью. Она смотрела, как Моркоу, невозмутимый и целеустремлённый, как скала в бушующем море, организует спасательную операцию.

И только сейчас до неё начало доходить. Они знали. Теперь они все знали. Тень белого оборотня наконец упала на стены Стражи. Игра изменилась навсегда. И Сэмюэль Ваймс всё ещё был там, в логове чудовища, отмеряя своим упрямством драгоценные секунды, которых могло уже и не остаться.

Глава 61

Глава 61

…в которой холодный расчёт оказывается горячим только в прямом смысле, инженерный гений ликует, не ведая о грядущем световом шоу, а гостеприимство побеждает даже самый бесперспективный сценарий боя.

Белый оборотень замер. Две красные точки его зрачков сошлись, словно булавочные головки на измерительном приборе, фиксируя Ваймса как погрешность. Вся атмосфера в комнате схлопнулась к этим двум точкам, как вселенная к сингулярности, отменяя все вероятности, кроме одной – короткого, яростного и окончательного хаоса. Казалось, ещё мгновение – и тишину разорвёт звук ломающихся законов мироздания.

– Ну что ж, командор, – повторил Стивен Такт, и его голос, даже пройдя через волчий оскал, сохранил металлический оттенок клерка, зачитывающего обвинительный акт. – Давайте проверим, на что способна ваша стража. Без правил.

Сэмюэль Ваймс перехватил дубинку поудобнее. Его ум, тот самый внутренний механизм, что годами отфильтровывал городское безумие, в этот момент выдал не стратегию боя, а отчётливую, кристально ясную мысль: «Я сейчас умру. И это будет чертовски глупо. И чертовски больно». Он приготовился к прыжку. Не чтобы победить – чтобы успеть хоть раз ударить первым.

Но прыжок не состоялся. Взгляд Такта, не отрываясь от Ваймса, скользнул по комнате, по разбитому окну, по мирно посапывающему изобретателю. В его глазах – не ярость, а быстрая, почти машинная оценка. Он видел не врага, а переменные в уравнении.

Цель: нейтрализация Ваймса. Временные затраты: неприемлемы. Риск получения повреждений: 23.7%. Последствия: объявление войны Ночной Стражей. Внимание Патриция: 100%. Срыв графика: неизбежен. Ценность: устранение тактической помехи. Альтернатива: отход. Стратегическая выгода: сохранение темпа. Дневник: уже в руках. Вывод: операция нецелесообразна.

Расчёт занял меньше секунды. Убийство Ваймса было иррациональным актом. Актом гнева. А гнев – это хаос. А хаос был тем, против чего он и боролся.

Ярость в его глазах погасла, сменившись ледяным презрением. Он был не зверем, а инженером. И он не собирался ломать инструмент, если это не входило в чертёж.

– Но, к сожалению, мой график сегодня перегружен, – произнёс он, и его пасть снова обрела подобие человеческой улыбки, холодной и ничего не выражающей. – А ваша ликвидация не является приоритетной задачей. Пока что.

Он сделал шаг назад, к разбитому окну. Его движения вновь стали плавными и экономичными, будто и не было ни ярости, ни боли.

– Считайте это официальным предупреждением о несоответствии, командор, – сказал он. – Приведёте свои дела в порядок – мы вернёмся к этому разговору. Передайте сержантше, что её долг перед Гильдией ещё не оплачен.

Он развернулся и исчез в проёме окна с той же неестественной скоростью, с какой появился. Белая молния растворилась в сером свете анк-морпоркского дня, оставив после себя ощущение разрежённого воздуха, что остаётся после стремительного урагана, унесшего с собой всю угрозу, но забывшего вернуть обратно обыкновенный беспорядок. Не потому, что испугался, а потому что так было логичнее.

Ваймс несколько секунд стоял, не двигаясь, всё ещё сжимая дубинку. Потом медленно опустил её. По его лицу стекала тонкая струйка крови из пореза на щеке. Вся мастерская выглядела так, будто через неё пронёсся небольшой, но очень педантичный ураган. Тишину нарушило мирное похрюкивание.

Леонард Сведения пошевелился, приподнял голову с верстака, оставив на щеке отпечаток от винтика, и блаженно улыбнулся.

– Ох, – промурлыкал он. – Кажется, я немного вздремнул. Удалось ли вам насладиться гармонией усовершенствованной формулы? Я чувствую, здесь пахнет… прогрессом!

Ваймс посмотрел на него, потом на вывороченный стол, потом на разбитое окно. Он почувствовал, как где-то глубоко внутри у него лопнула ещё одна пружина здравомыслия. Его только что оценили, взвесили и сочли недостаточно важным, чтобы тратить на него время. Это было даже обиднее, чем попытка убийства.

– Да, – хрипло сказал он. – Прогресс ворвался сюда, огляделся, навел элементарный порядок когтями и счёл обстановку недостойной дальнейшего вложения ресурсов. Можно сказать, мы прошли предварительный отбор.

– Восхитительно! – воскликнул Леонард, с заметным трудом фокусируя взгляд на Ваймсе. – Боже мой, вы весь в… э-э… пыли! Прошу прощения за беспорядок. Сидячая работа, знаете ли. Не угодно ли чаю? Я как раз разработал автоматическую заварку, использующую кинетическую энергию падения пылинок! Пока, правда, чай получается довольно слабым, если только не случится небольшого землетрясения, но зато экологически чистым!

Он принялся хлопотать около странного агрегата, с которого теперь свисало несколько новых проводов. Ваймс, чувствуя, как адреналин сменяется глухой усталостью, просто опустился на перевернутый ящик. Прошло, наверное, минут десять, за которые Леонард успел вручить ему кружку с жидкостью цвета болотной тины и рассказать о перспективах использования голубиного пуха в качестве термоизоляции.

И вот тогда дверь в мастерскую с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель.

На пороге, запыхавшаяся и во всеоружии, застыла спасательная экспедиция Ночной Стражи. Впереди, с алебардой наизготовку, стоял Моркоу, за ним – Колон и Шнобс с дубинками и щитами (причём Шнобс пытался использовать спину Колона в качестве живого щита), а сзади теснились ещё несколько стражников с лицами, выражавшими готовность к самому худшему.

– НЕ ДВИГАТЬСЯ! СТОЯТЬ! – проревел Колон, пытаясь разглядеть в полумраке угрозу и в то же время оттиснуть Шнобса подальше от себя.

– Сэр! – крикнул Моркоу, его взгляд мгновенно оценил обстановку: выбитое окно, следы борьбы, Ваймса с кровью на лице. – Где он?

Ваймс медленно, с трудом разгибая спину, повернулся к ним. Он посмотрел на своих людей, на их перекошенные от ужаса и решимости лица, на занесённую алебарду Моркоу. Потом он посмотрел на Леонарда, который с радушной улыбкой подносил к кружке Моркоу заварочный аппарат со словами: «Не желаете ли ощутить гармонию вселенной в чашке?».

Ваймс вздохнул. Глубоко. Так вздыхает человек, который только что был на волосок от смерти, а теперь вынужден разбираться с её бюрократическими последствиями.

– Всё в порядке, капитан, – сказал Ваймс, и его голос был усталым до самого дна. – Угроза миновала. Она… э-э… потеряла к нам интерес. Сочла нецелесообразной.

Он сделал паузу, глядя на их остолбеневшие лица, и мотнул головой в сторону изобретателя.

– А вот мастер Сведения как раз предложил чаю. – Ваймс поднял свою кружку. – Предупреждаю, на вкус – как будто его заварили с использованием кинетической энергии падающей пыли. Но зато бесплатно. Присоединяйтесь. Доложить, что случилось, я могу и за чашкой… этого.

Стражники переглянулись. Алебарда Моркоу медленно опустилась. Колон неуверенно сунул дубинку за пояс. Шнобс выглянул из-за его спины и спросил:

– А он, случаем, не крепкий? А то у меня с тех пор, как тот тролль в порту чихнул на мой бутерброд, желудок пошаливает.

В воздухе повисло недоумение, густое, как анк-морпоркский туман. Ожидание кровавой бойни сменилось предложением выпить невнятного чая в компании сумасшедшего изобретателя. Это был настолько классический финал для их города, что даже сержант Колон почувствовал смутную уверенность: где-то там, на небесах, ангел, ответственный за Анк-Морпорк, только что с облегчением поставил галочку в графе «Итоги дня».

В это же время, в Башне Хронометристов…

Стивен Такт, снова в безупречном костюме, с лицом, выражавшим лишь лёгкую усталость от перевыполнения плана, протянул Гексону Лобрцу инженерный дневник.

– Ваша собственность, мастер. Операция по возвращению завершена. Потребовалось некоторое… убеждение.

Лобрец схватил дневник с жадностью голодающего, получившего кусок хлеба. Он пролистал страницы, его пальцы дрожали.

– Без повреждений? Ничего не утрачено?

– Контейнер цел. Содержимое, полагаю, тоже, – ответил Такт, мысленно представляя, как «улучшения» старика-изобретателя медленно переваривают гениальный замысел изнутри, подобно кислоте. – Стража оказалась некомпетентна. Им не хватило проницательности, чтобы понять его ценность.

Лобрец не слушал. Он уставился на страницу с новыми, энергичными закорючками, которые Леонард счёл «небольшой поправкой». Его взгляд загорелся.

– Боже мой… – прошептал он. – Эти пометки… Эта элегантность! Вселенная отстаёт от графика на целых 0.0003 секунды, Такт! А эта поправка… она же компенсирует аутохтонные энтропийные флуктуации! Это последний пазл!

Такт вежливо промолчал. Он не был инженером. Он был тем, кто расчищает путь для часового механизма, не задумываясь, что именно он отмеряет эти часы.

– Часики тикают, Такт! – воскликнул Лобрец, захлопывая дневник. – И сейчас мы заведём их так, что они перестанут отставать. Навеки! Немедленно начинаем финальную калибровку! Проект «Такт» должен быть запущен сегодня же!

Он повернулся к своим чертежам, уже забыв о всём на свете. Стивен Такт кивнул и вышел, оставив его в блаженном неведении. Всё шло по плану. И в этом новом, упорядоченном мире, который они создадут, не останется места ни для грязных казарм, ни для пьяных гномов, ни для стариков, паяющих чепуху. Оставалось только подождать, пока Машина не заработает. И тогда она сама расставит всё по своим, идеально выверенным, местам.

Глава 62

Глава 62

…в которой засада на крыше приводит к единственно верному, с точки зрения овцепикской логики, выводу, а план атаки обретает кристальную ясность, достойную лучших умов Королевской академии.

Три остроконечные шляпы торчали над коньком крыши, словечно чёрные грибы-поганки, выросшие на скользкой черепице. Ветер швырял в лицо колючие капли и саму мысль о том, что сидеть здесь – идея так себе. Но ведьм удерживала на месте та же сила, что и корни дуба – глупая, упрямая целеустремлённость.

– Ну и где они? – прошипела Маграт, отодвигаясь от голубя, смотревшего на неё с видом потенциальной супруги. – Может, свидание отменили? Или у них брачный период раз в семнадцать лет, как у цикад?

– Терпение, – отрезала Ветровоск. – У всего своё время. Даже у глупости.

– А мне вот что интересно, – вступила нянюшка Ягг, доставая из складок плаща бутерброд, от которого пахло салом и лёгким намёком на аптекарскую лавку. Голубь, мгновенно забыв о матримониальных планах, устремил на него жадный взгляд. – А что они на свадьбе-то есть будут? Машинное масло? Я своему второму мужу на пятую годовщину пирог с луком испекла, так он потом неделю по-новому ходил. А тут целая церемония!

В этот момент дверь Башни распахнулась, выпустив группу хронометристов. Они тащили ящики и блестящие трубы с озабоченным видом, который в Овцепиках сопровождал подготовку к внезапному визиту налогового инспектора.

– Ну вот, – с удовлетворением заметила Ветровоск. – Началось. Приданое таскают.

– Ой, смотри-ка, какие штуки блестящие! – Маграт аж подпрыгнула. – Наверное, это ихняя версия хрустальных сервизов! Как трогательно!

Нянюшка Ягг хмыкнула, разглядывая шестерёнку размером с тележное колесо. – Гм, приданое так себе. Ни тебе скатёнка породистого, ни доброго слова от тёщи. Одна железная тоска.

Минуты шли. Активность у Башни нарастала. Хронометристы сновали, как муравьи, у которых муравейник внезапно объявили столицей округа. Для постороннего глаза – картина аврала. Для трёх ведьм, чьи умы были настроены на одну частоту, картина складывалась иная.

– Никакого свидания не будет, – объявила матушка Ветровоск тоном, не терпящим возражений.

Маграт ахнула. Нянюшка Ягг приостановила жевание.

– Как же так? А всё приданое?

– Именно поэтому. – Ветровоск ткнула костлявым пальцем в сторону суеты. – Смотри. Беготня. Нервы. Все на виду. Это не тайные встречи при луне. Это – последние сборы. Свадьба уже сегодня. Прямо здесь.

Она перевела тяжёлый взгляд на спутниц, и в её глазах вспыхнули искры понимания, холодные и острые, как осколки льда.

– И сейчас – самое время. Пока они не разбежались по своим железным норам.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь ветром и довольным чавканьем нянюшки Ягг, до которой, наконец, дошла простая и элегантная мысль.

– Ну, значит, так тому и быть. Раз свадьба, значит, надо идти и поздравлять. С подарками. – Она многозначительно потрогала ручку своей метлы. – У меня как раз найдётся парочка тёплых словечек. С пылу, с жару.

Маграт уже открыла рот, чтобы возразить насчёт дурной приметы, но взгляд Ветровоск остановил её. Этот взгляд говорил, что приметы – это для тех, у кого нет хорошей, тяжёлой метлы и твёрдого намерения ею воспользоваться.

– Всё, – сказала матушка Ветровоск, поднимаясь во весь свой невысокий, но внушительный рост. Её тень на мокрой черепице легла длинной и угрожающей, как тень виселицы на рассвете. – Ждать больше нечего. Идём. Поздравим молодых.

И три чёрных силуэта двинулись вниз, навстречу событию, которое в официальных отчетах Гильдии Хронометристов будет названо «Внезапным несанкционированным торжеством с элементами насильственного демонтажа».

Глава 63

Глава 63

…в которой время на бюрократию истекает, а командор Ваймс принимает решение, пахнущее порохом, дешёвым воском и официальным взысканием.

Напряжение в казарме загустело до консистенции холодного супа-пюре, в который уронили коллекцию тревожных предчувствий и один-единственный, но очень острый, осколок достоинства. Возвращение из мастерской Леонарда повисло в этом вареве невысказанным вопросом. Ангва, бледная как полотно, но уже с перевязанными ранами, сидела, вцепившись пальцами в подлокотники стула. Её дыхание было ровным, но в глазах стояла пустота, что остаётся после близкой встречи с абсолютным, рассчитанным до микрона злом – тем, что не рычит, а тикает.

Сэмюэль Ваймс стоял посреди этого выморочного спокойствия и чувствовал, как у него в голове тикает уже не часовой, а сапёрный механизм Апокалипсиса, собранный из обрывков уставов и осколков здравого смысла. Он посмотрел на Ангву, на Моркоу, чья осанка выражала готовность штурмовать крепость голыми руками, если приказ будет отдан достаточно вежливо, но твёрдо. Перевёл взгляд на Колона и Шнобса, которые пытались выглядеть как можно менее заметными, что при их-то данных было задачей уровня высшей магии, требующей не столько волшебства, сколько удачного расположения теней.

Мысли в его голове выстроились в аккуратный, безрадостный ряд, как бухгалтеры на обязательной вечеринке, заранее знающие, что счёт за ужин придётся делить строго поровну, а шампанское будет тёплым.

Разборки с Патрицием. Официальный запрос. Ордер. Бумаги. Время.

А потом он посмотрел на царапины на своей щеке. Он вспомнил холодные, красные глаза Такта, в которых читалось не бешенство, а раздражение мастерового, обнаружившего в механизме постороннюю песчинку. Вспомнил, как тот, забрав дневник, оценил его, Ваймса, и счёл ликвидацию «нецелесообразной» – как бракованную деталь, не стоящую усилий по утилизации.

И часы в его голове пробили полночь. Бюрократическую полночь.

– Сержант Колон, капрал Шнобс, – сказал Ваймс. Его голос прозвучал настолько обычно, что это было страшнее любого крика.

Оба вздрогнули, как марионетки, у которых дёрнули за все нитки сразу.

– Сэр? – выдавил Колон, делая шаг вперёд и заслоняя собой Шнобса по старой, испытанной тактике «пусть съедят сначала того, кто побольше».

– Поднять всех, кто есть в казарме. Дежурных, наряд, даже того новичка Джеба, который на прошлой неделе попытался составить протокол кражи булки, используя алебарду как гигантскую ручку. Дубинки, щиты, наручники. Если кто спросит, куда и зачем, – Ваймс сделал паузу, давая словам обрести нужный, стальной вес, – скажете, что мы идём предотвращать конец света.

Воцарилась тишина. Та самая, которую обычно нарушает только звук падающего тела, но в данном случае её нарушил лишь тихий, жалостливый писк мысленного расчёта шансов на выживание, прозвучавший одновременно в головах у всех присутствующих.

– К-конец света, сэр? – прошепелявил Шнобс, выглядывая из-за спины Колона. – А по нему сверхурочные платят? Или это как стихийное бедствие – за свой счёт?

– Конца света, сержант, – перебил его Ваймс, – в рабочее время я допустить не могу. У нас и так потери от простоя коммерческих предприятий зашкаливают. Гильдия Воров уже подавала петицию, что во время апокалипсиса карманные кражи падают на сорок процентов. Непорядок. Это бьёт по малому бизнесу.

Моркоу, не меняясь в лице, взял под козырёк. Его лицо светилось простой и ясной верой, с какой гном верит в то, что от удара молотка по шляпке гвоздя мир станет чуточку лучше.

– Приказано – понял, сэр. Мы готовы.

Ангва попыталась выпрямиться. Она была бледна, но в её глазах снова пробивался тот самый огонь, который Ваймс ценил куда больше безупречных рапортов.

– Я тоже, сэр.

– Вы, сержант, – твёрдо сказал Ваймс, – будете нашим якорем. Оставайтесь здесь. Если мы пропадём, именно вы пойдёте к Патрицию и красиво, с подробностями, объясните, почему город остался без Ночной Стражи. Понятно?

Он знал, что она рванётся в бой. Но он также знал, что сейчас она – слабое звено. А слабое звено в самом пекле – это смерть для всех. Ангва хотела возразить, но встретила его взгляд. И кивнула. Роль «последнего докладчика» была хоть и унизительной, но лучше, чем полное отстранение.

– Ну так что, ребята? – раздался голос Моркоу, обращённый к замершим стражникам. – Кому охота сегодня сверхурочно поработать на благо города? Премиальные – чувство глубокого морального удовлетворения и, с большой вероятностью, выговор от Патриция. Записываться – налево, отказываться – направо, в камеру к тому поющему троллю, что сочинил неприличный куплет про Архиканцлера и его садовую тачку.

Стражники переглянулись. Идея встречи с белым оборотнем была немногим привлекательнее идеи провести вечер в компании поющего тролля, но имела одно ключевое отличие: от тролля можно было откупиться барабаном. От Такта – нет. Затем один, самый молодой, неуверенно шагнул влево. За ним – второй. Через десять секунд всё отделение, пусть и без особого энтузиазма, но стояло там, где указал Моркоу. Новичок Джеб, к всеобщему удивлению, уже был в строю, причём к древку его алебарды была намертво примотана чернильница – видимо, на случай срочного составления протокола прямо на поле боя.

Ваймс окинул их взглядом. Горстка людей в поношенной форме, вооружённых тем, что удалось наскрести по сусекам городского бюджета. Против гильдии, у которой, он был уверен, сейфы отделаны золотом, а убийцы работают с калькуляторами в руках.

Он подошёл к доске объявлений, пробежал глазами по листку: «Циркуляр №73/б: О ежемесячной проверке степени морального износа унитазов в казармах Ночной Стражи. К ознакомлению и строгому исполнению». С грохотом оторвал его и швырнул в мусорное ведро.

– Отлично, – сказал он. – Забудьте про уставы. Забудьте про ордера. Помните только одно: там, в этой блестящей башне, кто-то решил, что может переставить стрелки на всех городских часах сразу. И, как любой, кто вечно опаздывает, он придумал для этого очень, очень плохое оправдание. Наша задача – объяснить ему, что в Анк-Морпорке время ещё никому не принадлежало. Кроме, разве что, владельцев пивных. Они-то знают, когда пора закрываться. Идём.

Он толкнул дверь, и в казарму ворвался шум города – тот самый хаос, который они шли защищать. Отряд, больше похожий на похоронную процессию, двинулся за своим командиром.

Ангва, оставшись одна, сжала кулаки. Где-то вдалеке, во Дворце Патриция, Гавелок Витинари, до которого долетел гул решительных шагов, отложил перо и улыбнулся. Эксперимент переходил в самую интересную фазу.

А Сэмюэль Ваймс шагал вперёд, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлый плащ бюрократии, обнажая старую, добрую кожу стражника. Он знал простую истину: если Закон споткнулся о бумажку с печатью, его надо поднять, отряхнуть и толкнуть в спину в направлении грешников. А Правда в этом городе всегда была вещью тяжёлой, увесистой и отлично лежащей в руке, прямо рядом с дубинкой.

Глава 64

Глава 64

…в которой тюремное заключение Ринсвинда внезапно перестаёт быть личным делом и превращается в общегородское мероприятие с фейерверком из кирпичей и одним очень озадаченным сундуком.

Первым признаком стало то, что дверной замок его камеры растаял и стек на пол жидким серебром, которое немедленно свернулось в удивлённую рожицу и уползло в щель, явно торопясь по своим, более важным делам.

Ринсвинд, который как раз в сотый раз пересчитывал трещины на потолке, замер.

– Опять, – прошептал он. – У меня на этот раз даже срока ещё не отсидел! Это нарушение всех договорённостей! С меня ещё не списали амортизацию за матрац!

Последние несколько дней он чувствовал себя особенно разбито. Не просто от страха или скуки, а так, словно из него по капле вытягивали саму жизнь. Временами у него начинала кружиться голова, и в эти мгновения ему казалось, что стены его камеры… меняются. Если он сильно щурился, то вместо штукатурки видел бледные, мерцающие линии, проступающие сквозь побелку. Они складывались в сложные, геометрические узоры, от которых слезились глаза и начинала ныть переносица. Они были похожи на магические руны, но таких он не видел ни в одном учебнике. Ринсвинд, всей душой ненавидящий всё магическое, что нельзя было немедленно обменять на еду или возможность убежать, старательно отводил взгляд и думал о чём-нибудь приятном. Например, о том, что его пока не уволили.

Его взгляд метнулся к Сундуку. Тот уже стоял настороже, все его десятки маленьких ножек перебирали по полу, как встревоженные клерки, ощутившие сквозняк от начальственного гнева. Крышка приоткрылась, и оттуда послышался тихий, но недвусмысленный щелчок, означавший, что режим «терпеливого ожидания» официально сменился на режим «беспокойства с элементами предварительного неодобрения».

И тогда стена напротив, не особо церемонясь, просто рассыпалась. Но не в груду мусора, а в рой отдельных кирпичей, которые с деловым жужжанием, похожим на гудение канцелярских мух над просроченным отчётом, принялись складываться в воздухе. Через секунду на месте стены парил гигантский, ухмыляющийся тролль, сложенный из рыжего кирпича и старого раствора, от которого пахло официальными предписаниями о сносе аварийных построек.

– А, вот и знакомые лица! И все с претензиями! – завизжал Ринсвинд и рванулся к двери.

Но та сама распахнулась, открывая вид не на коридор, а на бушующее море хаоса.

Вся тюрьма разбиралась на части с эффективностью, до которой не дотягивала ни одна городская служба. Кирпичи вылетали из стен с видом служащих, узнавших о банкротстве пенсионного фонда – стремительно и не оглядываясь. Надзиратели внизу метались, пытаясь составить акт о несанкционированном демонтаже казённого имущества, но чернила из их перьев превращались в маленьких летучих мышей, а бумага складывалась в самолётики и улетала в общий вихрь.

Пол под ногами Ринсвинда заколыхался, и он понял, что больше на него рассчитывать не может. Он сделал неловкий шаг и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он парил. Сначала метра полтора над землёй, потом выше. Внизу, в котловане бывшей тюрьмы, фигурки надзирателей и заключённых напоминали муравьёв, у которых раскалённый садовник внезапно решил провести ревизию муравейника.

А вокруг него, на уровне второго, а потом и третьего этажа, кружился настоящий ураган из материализованных страхов.

Вот кирпичи, с деловым видом бухгалтеров, считающих чужие долги, сложились в гигантскую фигуру архиканцлера Чудакулли. Тот с немым укором качал головой и ронял на Ринсвинда крошечные, но невероятно обидные бюрократические памятки, которые тут же прилипали к его халату и начинали тихо шептать о просроченных сроках подачи магических отчётов.

Едва Ринсвинд попытался от них отмахнуться, как из облака известковой пыли и обломков нар возникла новая напасть: целая флотилия кораблей, на которых его когда-то увозили в Край-земли. С палуб доносился знакомый тошнотворный запах старой солонины и безнадёжности, а паруса были сшиты из пожелтевших протоколов о его отчислении. Корабли проплыли в метре от его лица и растаяли, оставив после себя лишь солёный бриз обречённости.

И как раз в этот момент, откуда-то со стороны бывшей тюремной кухни, выполз самый главный кошмар. Дракон. Тот самый. Огромный, сложенный из тёмного, обугленного кирпича, с глазами-свитками сгоревших законов. Он разинул пасть, от которой пахло серой, судебными издержками и непоправимой ошибкой, и ринулся на Ринсвинда.

И тут в дело вступил Сундук. Он не побежал – он взлетел. Оттолкнувшись от какой-то ещё державшейся балки, он, как ясеневый снаряд, ринулся на дракона. Раздался оглушительный ХРУМС! – и кирпичная голова дракона исчезла в ненасытной пасти Сундука. Оставшееся туловище рассыпалось обратно в строительный материал с разочарованным шелестом.

Сундук, тяжело приземлившись на то, что раньше было тюремной стеной, на мгновение застыл. Из-под его крышки повалил кирпичный дымок. Он кашлянул несколько раз, выплюнул пару несъедобных на его взгляд заклёпок и снова уставился на хозяина, который продолжал подниматься в небо.

Ринсвинд парил уже так высоко, что видел крыши соседних зданий. Вся тюрьма под ним превратилась в бурлящий котёл, в котором варилось сразу три супа: суп из магии (слишком солёный), суп из времени (пригоревший) и суп из панического ужаса (который убежал и залил всё плиту).

А внизу, на единственном уцелевшем клочке земли, стоял Сундук. Он перестал прыгать. Он понимал, что на этот раз догнать не получится. Его крышка была приоткрыта. В его деревянной позе читалось редкое для него сочетание чувств: отчаяние, упрямство и щепотка почтительного ужаса перед масштабом творящегося безобразия.

Ринсвинд, находясь в эпицентре этого грандиозного, персонального ему посвящённого апокалипсиса, перестал кричать. Он просто смотрел, как мир вокруг него разбирают на запчасти и собирают обратно в зеркало его души.

Он только и успел подумать: «Интересно, это считается побегом? И главное – платят ли за такой побег опасные надбавки? Или это, наоборот, статья за порчу государственного имущества с последующим вычетом из жалования?» Мысли о финансовой стороне апокалипсиса на мгновение утешили его даже сильнее, чем вид верного Сундука.

А потом он увидел, как в самом центре вихря, прямо под ним, воздух порвался, образовав идеально круглый, мерцающий тоннель. И оттуда потянуло знакомым запахом машинного масла, педантичности и неминуемой расплаты за опоздание.

Глава 65

Глава 65

…в которой планы сталкиваются с метлами, а дисциплина – с волчьим упрямством, порождая союз, способный перевести даже самые точные часы.

Отряд Ночной Стражи подступил к зданию Гильдии Хронометристов с тем же боевым настроем, с каким бухгалтер в пятницу вечером берётся за подсчёт сверхурочных, которые ему всё равно не оплатят. Это был не героизм. Это была профессиональная обязанность, приправленная стойким ощущением, что кому-то сверху очень захотелось посмотреть, что будет, если ткнуть палкой в осиное гнездо, сделанное из часовых механизмов и правил внутреннего распорядка.

Впереди шагал Сэмюэль Ваймс, вобравший голову в плечи так, будто собирался пробить лбом не стену, а саму идею того, что у всех проблем должно быть официальное разрешение. За ним, отбрасывая тень такой правильной формы, что её можно было использовать для калибровки угломеров, неотрывно следовал капитан Моркоу. А позади, создавая живой учебник по теории хаотического движения, ковыляли сержант Колон и капрал Шнобс, отчаянно пытавшиеся сделать так, чтобы каждый из них оказался позади другого – задача, по сложности сравнимая с попыткой засунуть двух котов в один носок, причём так, чтобы они были этим довольны.

Ангвы с ними не было. Ваймс оставил её в казарме, приказав держать оборону и быть готовой к самому худшему, что в её случае означало «составлять отчёт о гибели всего отряда в трёх экземплярах, включая графическую схему со стрелочками». И хотя каждый стражниковский нерв её тела рвался в бой, приказ был приказом. Пока что.

Ваймс замер у подножья гранитных ступеней, ведущих к дверям, которые выглядели так, будто их проектировали с единственной целью – отбить у посетителя желание когда-либо входить внутрь, а заодно и родиться вторично.

– Ну, – проворчал он, – похоже, придётся стучать. Только вот по какому параграфу это проходит? «Несанкционированное посещение с целью предотвращения конца света в нерабочее время»? Или «Агрессивное предложение услуг по добровольно-принудительной проверке противопожарной безопасности»?

В этот момент из соседнего переулка, с шумом, который мог бы возникнуть, если бы несколько метелиц поссорились из-за последнего стога сена на дискотеке для сельскохозяйственного инвентаря, вывалились три фигуры. Их появление было настолько внезапным и не соответствующим антуражу блестящего технократического фасада, что даже Моркоу на мгновение застыл с выражением лёгкого недоумения на честном лице, обычно зарезервированном для случаев, когда кто-то пытался объяснить ему преимущества демократии.

Три остроконечные шляпы. Три метлы. Три пары глаз, оценивающих ситуацию с простотой, граничащей с гениальностью, или наоборот.

Матушка Ветровоск, не удостоив Стражу приветствием, ткнула костлявым пальцем в сторону дверей, словно намечая траекторию будущего удара.

– Вы тоже за козлом? – спросила она тоном, каким констатируют факт, что дождь идёт, причём дождь – это вы, а она забыла зонтик.

Воцарилась тишина, которую можно было резать на порции и продавать как антарктический воздух с наценкой за экологичность.

Колон, чей мозг медленно, но верно перемалывал услышанное, как старый жернов – зёрна очевидности, выдавил из себя:

– За… за каким ещё козлом? У нас тут, между прочим, расследование! Нарушение тишины и… э-э… порча городского хронометража! По статье 7/б!

Нянюшка Ягг фыркнула, доставая из складок плаща что-то, похожее на пирожок, который пах так, будто пережил несколько мелких апокалипсисов и ни разу не дрогнул.

– Порча, говоришь? А у них там, – она мотнула головой в сторону Башни, – целых два козла собрались под венец! И без пригласительных! Это ж какая порча традициям-то! У нас в Овцепиках за такое на овсянку сажают!

Шнобс, привлечённый словом «пирожок» так же неотвратимо, как железные опилки – магнитом, вынырнул из-за спины Колона.

– Два? – просипел он. – Это они, значит, вдвоём на одни часы нападают? Экономия, что ли? Или акция: «Второй козёл – со скидкой пятьдесят процентов, если первый кусается»?

Ваймс почувствовал, как у него задергался глаз. Он собрался было объяснить, что они здесь по делу о преднамеренной попытке переустройства мироздания, но понял, что эта фраза в окружении, пахнущем сидром и конским здравым смыслом, звучит так же уместно, как оперная ария в курятнике. Он просто потер переносицу, чувствуя, как его картина мира, и без того треснувшая, дала ещё одну аккуратную трещину.

Именно в этот критический момент, когда два вида абсурда – стражниковский и овцепикский – достигли точки равновесия, сзади раздался твёрдый, знакомый голос:

– Сэр. Я не смогла остаться.

Все обернулись. На мостовой, чуть поодаль, стояла Ангва. Она была бледна, как простыня после бюджетной стирки, и держалась за плечо, но стояла прямо, словно древко знамени, которое отказывается падать, даже если его намеренно забыли в углу. Её взгляд был устремлен на Ваймса, полный извинений и непоколебимой решимости.

– Если всё пойдёт не так, – добавила она тише, – то докладывать Патрицию будет некому. А здесь я могу пригодиться. Хотя бы в качестве… статистической погрешности.

Ваймс хотел закричать, отчитать её, отправить обратно. Но он увидел ту же упрямую искру, что горела в его собственной груди – тусклую, вечно невыспавшуюся, но несгибаемую. Он молча кивнул. Один раз. Это был не приказ командора, а молчаливое соглашение между двумя стражниками, подписанное кровью, грязью и общей ненавистью к утренним планеркам.

Матушка Ветровоск, наблюдая за этой сценой, хмыкнула – звук, похожий на то, как в пустом чулане падает сухая мышь.

– Ну вот, – резюмировала она. – Теперь и невеста на месте. Полный комплект. Можно начинать. А то они там, небось, уже клятвы вечности на шестерёнках друг другу дают.

И как будто в ответ на её слова, массивные двери Гильдии с тихим шипением, напоминающим вздох очень разочарованного призрака, распахнулись. На пороге возник запыхавшийся младший хронометрист, сияющий от важности момента так, что мог бы заменить собой пару-тройку ламп накаливания.

– Сэр! – выпалил он в пространство, не замечая толпу вооруженных людей и ведьм. – Всё готово к финальной синхронизации! Мастер Лобрец ждёт в главном зале! Можно начинать! Всего через несколько минут реальность станет… предсказуемой!

Он замер, увидев перед собой вооружённый отряд Стражи, трёх ведьм и женщину-сержанта с горящими глазами, в которых читалась готовность перевести его собственный жизненный путь в разряд непредсказуемых. Его лицо вытянулось, приняв выражение человека, который только что понял, что его идеально составленный график вот-вот столкнётся с твёрдой и неоспоримой реальностью в лице метлы нянюшки Ягг.

Ваймс и Ветровоск переглянулись. Взгляд командора говорил: «Эти идиоты собираются запустить тут что-то, после чего наши пенсии станут чисто гипотетическим понятием». Взгляд старшей ведьмы отвечал: «А я тебе говорила – козлы. И где моя метла?»

Мысленный диалог занял десятую долю секунды. После чего Ваймс и Ветровоск сказали хором, хотя и разными тонами – один с яростной решимостью обречённого, другая с мрачным удовлетворением знатока, чьи прогнозы всегда сбываются самым неприятным образом:

– ВПЕРЁД!

И объединённые силы деревенского здравомыслия и городского упрямства хлынули в здание Гильдии, сметая на своём пути ошеломлённого хронометриста, который вдруг осознал, что его место в истории будет связано не с Великой Синхронизацией, а с составлением объяснительной о том, как он пропустил в святая святых вооружённый десант с метлами.

Так две абсолютно разные теории заговора, рождённые в душных казармах и на продуваемых ветрами холмах, наконец-то нашли своего виновника. И, как это часто бывает в Анк-Морпорке, истина лежала где-то посередине. Если, конечно, считать истиной надвигающийся хаос, в который вот-вот ринутся его самые яростные поклонники и самые упрямые противники. А что ещё могло получиться из союза тех, кто верил в Устав, и тех, кто верил в то, что от хорошего тычка метлой ещё никто не умирал? Кроме, разумеется, грандиозного беспорядка.

Глава 66

Глава 66

…в которой личный состав сталкивается со штатным расписанием.

Дверь в главный зал Гильдии Хронометристов не просто открылась. Она пала. Не под напором тарана, не от взлома, а под совместным натиском муниципального рвения, деревенского упрямства и чистейшего, неразбавленного абсурда.

Первой в проём, рассекая воздух, словно нос корабля, врезалась матушка Ветровоск. За ней, сметая всё на своём пути, вкатилась нянюшка Ягг, с одной стороны подпираемая Маграт, с другой – сержантом Колоном, который на ходу пытался зачитать кому-то права на неподобающую форму головного убора.

Их взорам, а также взорам ворвавшихся следом Ваймса, Моркоу, Ангвы и остальных, предстало зрелище, от которого на мгновение вышибало дух даже у самых стойких.

Первой реакцией был звук. Не тиканье – это было слишком скромное слово. Это был СТУК – оглушительный, мерный, будто само Мироздание решило отбивать такт метрономом размером с собор.

Ваймс, инстинктивно отшатнувшись, дёрнул воротник плаща, словно пытаясь защититься от этого гула физически.

– Господи… – выдохнул он, и в его голосе звучала знакомая смесь ярости и глубочайшего профессионального отвращения. – Так вот где хранится весь бюрократический ад. В одном-единственном помещении.

– Какая красота! – воскликнул капитан Моркоу, и его глаза сияли, как медные пряди волос. Он сделал шаг вперёд, заворожённый. – Смотрите, сэр! Все маятники качаются абсолютно синхронно! Ни один не опоздал!

Ангва в ответ отступила на шаг, её плечи напряглись. Тихий, почти неслышный рык вырвался из горла.

– Он здесь… – прошипела она, втягивая воздух. – Чую. Пахнет холодной сталью и голодом. Очень… правильным голодом.

– Слышишь, Эсси? – торжествующе прошептала нянюшка Ягг, хватая матушку Ветровоск за локоть. – Свадебный перезвон! Я ж говорила! Жених с невестой на месте, и орган у них – целая железная церковь!

– У меня аж в животе сосёт от такой помпезности, – мрачно заметила она чуть громче, с отвращением морщась. – Пахнет, будто все котлы в мире разом вымыли до скрипа и смазали салом от самой постной свиньи. На такой свадьбе и угощения-то не будет, одна показуха.

Маграт, задрав голову, смотрела на циферблаты с математическими символами, нервно теребя амулет в виде прыгающего кролика.

– О, – прошептала она. – Свадебные гороскопы! Сверяют астральные проекции темпоральных констант для идеальной даты бракосочетания! Как в «Справочнике звёздного времени»! Только… гораздо менее романтично.

– Мне кажется, или эта штуковина… смотрит на нас? – неуверенно спросил капрал Шнобс, ёжась и пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу мундира, которая отлетела ещё на лестнице. – У неё вон те кругляши, как глаза. И все вместе будто говорят: «А ты кто такой и на каком основании без приглашения?»

Матушка Ветровоск, скосив глаза на пульт управления и двух мужчин рядом с ним, усмехнулась, и её пальцы сжали рукоять метлы так, что костяшки побелели.

– Ну, женишок и шафер в сборе. Наворотили, конечно. Прямо как тот помешанный на чистоте фермер, что выстроил коровам отдельные стойла с занавесочками и табличками по именам. Через неделю коровы взбунтовались и затоптали его насмерть. Надеюсь, и эти козлы друг другу рога повышибают.

– Э-э-э, Фред, – шепнул Шнобс, тыча локтем в Колона и указывая на пульт. – А они этими ручками дёргают, это ж… как наш начальник, когда отчёты подписывает. Только ручек тут побольше.

– Молчи, Нобби, – буркнул Колон, с благоговением глядя на сияющие циферблаты и поправляя ремень поверх живота, будто готовясь к важной муниципальной церемонии. – Это ж, небось, расписание всех расписаний. Мечта… Расписали бы и мне такую штуку на неделю вперёд…

Их ошеломлённое созерцание прервал голос, прозвучавший из центра этого тикающего царства.

– А? – произнёс Гексон Лобрец, наконец оторвав восторженный взгляд от своего творения. – Вы кто? Уборщики? Вы не по графику. Технический перерыв на проветривание инакомыслия запланирован только через… – он бросил взгляд на один из циферблатов, – …семь минут и двенадцать секунд.

Рядом с ним, в тени огромной шестерни, неподвижно, как ещё один безупречный механизм, стоял Стивен Такт. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на них, и его взгляд был холоднее любого металла в этом зале. Его левая рука, сжатая в безупречно чистых перчатках, слегка подрагивала, будто отсчитывая такт всеобщего падения.

Они стояли там, сбившиеся в кучу – стражи, ведьмы, герои и трусы – на пороге зала, полного тикающего, блестящего, идеального безумия. А безумие, в лице сияющего «жениха» Лобрца и бесстрастного «шафера» Такта, смотрело на них в ответ. Запуск был начат. И самое интересное было ещё впереди.

Глава 67

Глава 67

…в которой величайший момент в истории сталкивается с муниципальным вандализмом, а правосудие пытается найти подходящий параграф для ареста грядущего рая.

Тикающий ад, в который они ворвались, на мгновение застыл. СТУК, оглушительный и вселенский, поглотил звук распахнувшейся двери, но не смог поглотить само вторжение. Он наткнулся на человеческую (и не только) глыбу непредсказуемости и замер в недоумении.

Гексон Лобрец обернулся. Его лицо, за секунду до этого сиявшее экстазом инженерного гения, исказилось гримасой, которую можно было описать только как «техническую ярость». Это была не ярость человека, а ярость шестерёнки, в которую бросили горсть песка. Идеального, стерильного, обезжиренного песка.

– Вы?.. – его голос, обычно ровный и безэмоциональный, как голос диктора, объявляющего о конце света по расписанию, взвизгнул, сорвавшись на неприличную для механизма октаву. – КАК ВЫ СМЕЕТЕ?!

Он сделал шаг вперёд, и его безупречный плащ взметнулся с таким нарушением аэродинамики, что Стивен Такт, стоявший неподвижно в тени, непроизвольно поморщился.

– Это величайший момент в истории Анк-Морпорка! Момент истины! Я творю здесь новый мир, командор! Мир идеального порядка! – Лобрец тряс кулаком, но не в сторону Ваймса, а в сторону своей Машины, словно та была единственным существом в зале, достойным понять глубину его одержимости. – Порядка, где не будет опозданий, грязи, хаоса, этих ваших вечных «ой, я забыл» и «а можно перенести на завтра»! Время перестанет быть растяпой! Оно будет служить! Как отлаженный механизм!

Ваймс, не сводя с него глаз, медленно вынул из-за пояса наручники. Звук, который они издали, был жалким тиньканьем на фоне вселенского СТУКА.

– Гексон Лобрец, – произнёс Ваймс голосом, которым он обычно объявлял о повышении налога на уличную торговлю. – Вы арестованы. В соответствии с… – он сделал крошечную паузу, достаточную, чтобы мысленно перебрать все известные ему параграфы и не найти ни одного подходящего, – …с муниципальным кодексом о… незаконном творении идеального порядка, ведущем к всеобщей скуке, унынию и катастрофическому падению сборов от штрафов за опоздание.

За спиной Ваймса сержант Колон, услышав знакомые слова «муниципальный кодекс», инстинктивно выпрямился и потянулся за блокнотом, чтобы записать этот явно упущенный из виду пункт.

Лобрец смотрел на Ваймса так, будто тот только что предложил заменить титановые сплавы в Машине на сыр бри.

– Что? – выдавил он. – Что за идиотский… Идеальный порядок не может быть незаконным! Он – единственная законность! Он – цель! Вы – вы как муха, влетевшая в часовой механизм и требующая арестовать стрелки за «неправильное» тиканье!

– Мух тоже ловят, – парировал Ваймс, буквализируя метафору с убийственной стражниковской прямотой. – По санитарным нормам. И, кстати, ваш «идеальный порядок» уже привёл к порче муниципального имущества. – Он мотнул головой в сторону выбитого ими запасного входа. – Статья 14, подпункт «б». Умышленная поломка дверной конструкции. Это вам не циферблаты свои крутить.

В этот момент матушка Ветровоск, до сих пор молча наблюдавшая за этим диалогом глухого с немым, где глухой был часовщиком, а немой – бюрократом, не выдержала. Она ткнула метлой в сторону Лобрца.

– Идиот, – отрезала она, и это слово прозвучало с такой окончательной простотой, что даже СТУК на мгновение сбавил обороты. – Ты что, никогда коров не доил? Попробовал бы ты их подоить по расписанию. Раз в сутки. Ровно в полночь. Посмотрел бы я, что у тебя вместо молока в ведре оказалось бы. Порядок… – она фыркнула, и это прозвучало как приговор всей человеческой цивилизации. – Настоящий порядок знает, когда надо быть и непорядком.

Лобрец, казалось, не услышал её. Его взгляд снова прилип к Машине. Он видел в ней не устройство, а ребёнка, которого отвлекают от важного дела.

– Неважно, – прошептал он, а затем его голос снова набрал металлическую силу. – Вы опоздали. Запуск необратим. Через три минуты и четырнадца секунд всё изменится. Навеки. Ваши аресты, ваши кодексы… они станут достоянием истории. Несовершенной истории. – Он выпрямился, и в его глазах горел огонь пророка, которому явилась единственно верная истина в виде дифференциального уравнения. – Я дарю этому городу вечность! Вечность, в которой не будет ни одной лишней секунды, ни одной потраченной впустую минуты! Мир, где всё будет предсказуемо, логично и совершенно!

– Звучит ужасно, – сказал Ваймс. – Как отчёт о расходе мыла за прошлый квартал. Капитан Моркоу, сержант фон Убервальд… задержите гражданина. Аккуратно. У него, похоже, сдвиг по фазе. И не только в механике.

Моркоу сделал шаг вперёд, его доброе лицо было серьёзно. Ангва, её волчий оскал уже проступал сквозь человеческие черты, двинулась с другой стороны.

И именно в этот момент Стивен Такт, до сих пор бывший лишь безупречной тенью, наконец пошевелился. Он не встал в стойку. Он просто медленно, с почти театральной плавностью, поднял руку в безупречной белой перчатке.

– Мастер Лобрец, – произнёс он, и его голос был тише вселенского СТУКА, но почему-то слышен так же отчётливо. – Позвольте мне. Этих… помех… стоит устранить до начала финальной синхронизации. Их хаос может повлиять на калибровку.

Его взгляд, холодный и безразличный, скользнул по Ваймсу, Моркоу и Ангве. В нём не было ненависти. Было лишь намерение произвести техническое обслуживание. Удалить пыль. Стереть ошибку.

Ладони Такта сжались. Он был готов навести свой, последний порядок.

Глава 68

Глава 68

…в которой предательство оказывается высшей формой служебного рвения, а идеальный порядок демонстрирует врождённую склонность к каннибализму.

Ладони Стивена Такта сжались. Он был готов навести свой, последний порядок.

– Да, Стивен, да! – выдохнул Лобрец, не отрывая восторженного взгляда от пульта. Он даже не обернулся, полностью доверяя своему клерку. – Быстро! Устрани помеху! Я начинаю финальную синхронизацию!

Он потянулся к главному рычагу – толстому, блестящему брусу, похожему на до зеркального, пугающего блеска отполированную кость мироздания. Его пальцы дрожали от нетерпения.

Но рука Такта сработала быстрее. Не для того чтобы ударить. Она легла на руку Лобрца. Движение было не грубым, а невероятно точным, словно он не толкал, а корректировал траекторию, выявленную в ходе внутреннего аудита.

– Ваш протокол, мастер Лобрец, – голос Такта был ровным, как линия горизонта на инженерном чертеже, – содержит системную ошибку.

Лобрец замер; его мозг, заточенный под логику шестерёнок, на секунду отказался обрабатывать этот сбой. Он смотрел на Такта с выражением человека, который только что обнаружил, что таблица умножения внезапно проголосовала за его отставку.

– Стивен?.. Что?.. Это не по регламенту…

– Регламент устарел, – отчеканил Такт. – Ваш порядок… – он сделал микроскопическую паузу, чтобы вложить в следующие слова весь леденящий душу снобизм безупречного бюрократа, – …недостаточно совершенен.

И прежде чем кто-либо успел моргнуть, Такт действовал. Его свободная рука выполнила на панели управления серию коротких, отточенных движений. Это не был код или пароль. Это был ритм. Уникальная последовательность, которую он, старший клерк, вычислил за месяцы наблюдений, попутно составляя служебные записки о «неоптимальном распределении функций управления». Пульт отозвался тихим, одобрительным гулом. Индикаторы сменили цвет с синего на холодный белый – цвет стерильной повязки и выданного под расписку казённого имущества.

Затем Такт развернулся к Лобрцу. Он не стал его бить или отшвыривать. Он просто… освободил пространство. Легкий, безжалостный толчок, рассчитанный так, чтобы отбросить тело ровно настолько, чтобы оно перестало быть помехой и не испачкало пол. Лобрец грузно рухнул, не издав ни звука, и просто лежал, уставившись в потолок, словно пытаясь найти ошибку в расчётах амортизации своего падения.

– Ваша задача выполнена, – констатировал Такт, обращаясь к поверженному начальнику так, как бухгалтер обращается к списанному в утиль стулу. – Система более не нуждается в источнике творческой нестабильности. Я беру управление на себя. Считайте это… оптимизацией кадров.

И тогда Стивен Такт позволил себе стать тем, кем был на самом деле. Это не было превращением в монстра. Это было служебным продвижением. Человеческая оболочка не порвалась и не растворилась – она была аккуратно сдана в утиль, как исчерпавший свой ресурс форменный костюм. На его месте возник альбинос-оборотень. Его белизна была белизной стерильной лаборатории, его когти – скальпелями для вскрытия реальности, а красные глаза горели ровным светом чистой, нечеловеческой логики.

Он был не чудовищем. Он был итоговым отчётом. Порядком, который больше не нуждался в слугах.

Его лапа легла на главный рычаг. Без дрожи, без тени сомнения, он повернул его.

Машина Времени взревела.

Это был не просто звук. Это был торжествующий рёв высвобожденной мощи. СТУК превратился в РЕВ, который не столько бил по ушам, сколько выскабливал их изнутри. Циферблаты пошли вразнос, стрелки завертелись, словно пытаясь сбежать с своих осей. Воздух заплясал, искривляясь, как раскалённый над свечой целлофан.

И начался Абсолютный Хаос, рождённый браком тоталитарного порядка и творческого безумия.

Исходный проект Лобрца рвался на свободу, пытаясь выровнять, упорядочить, подстричь реальность под одну гребёнку. Пол у ног Ваймса внезапно стал идеально ровным и скользким, вынудив его поскользнуться. Осколки разбитого окна сложились в аккуратную пирамиду.

«Улучшения» Леонарда вносили непредсказуемость. Пирамида из стекла тут же проросла ветвями и зацвела синими колокольчиками, которые звенели в такт вселенскому гулу. Одна из шестерёнок, оторвавшись от Машины, пролетела над головами, оставляя за собой радужный след и пахнув жжёной сдобой.

И тут, словно по мановению волшебной палочки сумасшедшего фокусника, в проёме двери возник Ринсвинд.

Он не вошёл. Его втянуло внутрь, словно пылинку в пылесос Апокалипсиса. Он был бледен, как простыня после стирки в ледяной воде, его глаза были круглыми, как циферблаты на Машине, а рот открывался и закрывался беззвучно, словно у рыбы, внезапно осознавшей, что её аквариум – это на самом деле кастрюля с кипятком.

– НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ! – наконец вырвалось у него, когда он, кувыркаясь, пролетел над головами ошеломлённых стражников и приземлился на четвереньки. – Я ТОЛЬКО ЧТО ОСВОБОДИЛСЯ! У МЕНЯ БЫЛА ХОРОШАЯ, БЕЗОПАСНАЯ КАМЕРА! С ПРЕДСКАЗУЕМЫМ РАСПИСАНИЕМ КАШИ! А ТЕПЕРЬ ЭТО! ОПЯТЬ!

За ним, с грохотом, похожим на звук падающего дуба, в зал вкатился Сундук. Он мчался на своих сотнях маленьких ножек с такой скоростью, что за ним тянулся дымок от трения о паркет. Его крылка яростно хлопала, издавая звуки, которые можно было истолковать только как универсальное, вселенское: «Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ДОГОНЮ, ТЫ У МЕНЯ ПОГОДИ, КАК ЖЕ Я УСТАЛ, НО ДОГОНЮ, И ТЫ У МЕНЯ БУДЕШЬ СИДЕТЬ В ТЕПЛЕ И УЮТЕ, ЧТОБ ТЫ СВОИМ ДУРАЦКИМ ВЕЗЕНИЕМ БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕ МЕШАЛ!»

Аура Ринсвинда, эта концентрированная эссенция невезения и паники, обрушилась на Машину, как ушат ледяной воды на раскалённую плиту. Та, и так работающая на пределе, завизжала, завибрировала и начала поглощать время с удвоенной силой, но делала это неуклюже и с перебоями, словно пьяный цирюльник, взявшийся за сложную стрижку.

Дикая магия ведьм вступила в конфликт с магией Машины, не отменяя, а искажая её. Увидев «белого козла», ведьмы присоединились к атаке.

– Держи его, Маграт! – скомандовала Ветровоск. – Наводи порчу на ягнение! Пусть знает, с кем связывается!

Маграт, сжав в руке амулет, зажмурилась и что-то забормотала. Такт-оборотень на мгновение споткнулся, и из его белой шерсти вдруг проросли несколько жалких травинок. Это не причинило ему вреда, но выглядело глубоко оскорбительно. Их магия создавала локальные всплески: брошенный Моркоу щит не просто отскочил, а, пролетев несколько метров, на глазах проржавел и рассыпался в пыль, а затем собрался обратно в виде блестящего, но абсолютно бесполезного металлического кекса.

Всё это происходило под аккомпанемент героических усилий Шнобса и Колона, которые, увидев гигантского белого оборотня, немедленно приняли тактику «героического прикрытия отхода». На практике это выглядело как их попытка вдвоём спрятаться за одним и тем же перевёрнутым столом, причём каждый пытался подсунуть другого под возможный удар. Эта тактика, многократно опробованная на учениях, в реальных боях показывала эффективность, близкую к нулю, но зато обладала стопроцентной эффективностью в плане морального удовлетворения – тому, кто оказывался сзади.

Казалось, сам хаос достиг критической массы. И в этот самый момент, в своей мастерской, Леонард Сведения просыпался ото сна. Он кряхтя сел, потянулся и посмотрел на свои часы-луковицу, которые показывали время с точностью «плюс-минус пора бы уже вставать». Он с довольным видом потрогал висящий на стене чертёж, по которому ползали светлячки, и пробормотал:

– Кажется, в расчёте энтропийного градиента я принял фоновые шумы вселенной за системную погрешность… Ну да ладно. Главное – элегантность решения.

И, поглаживая уснувшего на паяльнике кота, он благополучно заснул снова.

Тем временем в Гильдии Машина, которой из-за ошибки Леонарда не хватало «мощности», достигла критической точки. Она не могла переварить поглощаемый ею временной поток, приправленный ауральным хаосом Ринсвинда и искривлённый магией ведьм. Она начала пожирать саму себя. Шестерёнки, пытавшиеся вращаться в обратную сторону, ломались и вылетали с треском. По залу метались призраки ещё не совершённых поступков и тени забытых воспоминаний. Одна из теней была поразительно похожа на архиканцлера Чудакулли, с укором качающего головой.

Стивен Такт в ужасе пытался её остановить, нажимая на кнопки и дёргая за рычаги, но тщетно. Его идеальный порядок трещал по швам, раздираемый изнутри тем самым хаосом, который он вознамерился уничтожить.

Ринсвинд, тем временем, обнаружил под одним из пультов спасительную, как ему показалось, нору. Он юркнул под него, свернувшись калачиком.

– Всё! – простонал он, зажмурившись. – Я больше не выхожу. Меня здесь нет. Я часть интерьера. Пусть этот идиотский мир спасает себя сам!

И тут его настиг Сундук.

Он подкатился к пульту, его крылка откинулась, обнажив не пасть, а скорее дверь в иное, более безопасное измерение, от которого веяло нафталином и вселенским покоем. Прежде чем Ринсвинд успел понять, что происходит, из темноты метнулся длинный, розовый язык, обвился вокруг его талии и, с силой, способной выдернуть пробку из бутылки вековой выдержки, втянул волшебника внутрь. Последнее, что успел издать Ринсвинд, был глухой, обиженный вопль: «Опять?! А моя каша?!» – прежде чем крышка с грохотом захлопнулась, оставив в воздухе ощущение, что с вселенскими весами только что сыграли в кости, и лёгкий шлейф невыплаченной опасной надбавки.

Идеальный порядок длился ровно одну секунду. И этой секунды хватило, чтобы доказать его полную и абсолютную нежизнеспособность.

Исчезновение Ринсвинда в недрах Сундука стало последней каплей. Источник хаоса был изъят из реальности. Машина, лишившись своего главного «топлива» и не в силах справиться с накопленными искажениями, издала звук, похожий на всхлип гигантского ребёнка, которому только что сообщили, что таблицу умножения отменили за ненадобностью.

И тогда она начала взрываться. Но взрыв этот был не огненным, а тихим, беззвучным и от того ещё более жутким.

Глава 69

Глава 69

… в которой идеальный порядок испытывает внезапную аллергическую реакцию на саму жизнь, а затем тихо и бесславно уходит в небытие, оставив после себя лишь привычный, уютный бардак.

В тот миг, когда Сундук поглотил Ринсвинда, с Машиной Времени случилась странная вещь. Её ровный, вселенский СТУК споткнулся. Он не заглох, а словно потерял опору – захлебнулся, превратился в неуверенное, аритмичное постукивание, похожее на звук лопнувшей пружины в карманных часах.

Стивен Такт замер у пульта, его лицо, всегда бывшее маской ледяного контроля, исказила гримаса недоумения, быстро сменившаяся ужасом. Его пальцы, обычно двигавшиеся с выверенной точностью, забегали по кнопкам, но Машина не слушалась. Она вела себя как огромный волчок, внезапно потерявший скорость – её циферблаты замирали, стрелки дёргались в конвульсиях, а шестерёнки начинали вращаться вхолостую, с противным скрежетом.

– Нет… – прошипел он, и в его голосе не было ни расчетливой холодности, ни даже ярости – лишь паническое непонимание архитектора, наблюдающего, как его идеальное здание вдруг отказывается от законов физики. – Баланс… Нарушен…

Именно в этот момент Ваймс, чьи стражниковские нервы с детства были настроены на звук надвигающейся катастрофы, крикнул так, что его голос перекрыл нарастающий, предсмертный вой механизма:

– ВСЕ НАЗЕМЬ!

Машина Времени с грохотом взорвалась.

Но взрыв был не огненным. Это был взрыв смысла. Из эпицентра разошлась огромная, бесшумная волна идеального, скучного порядка.

На долю секунды мир застыл в параличе безупречности.

Пылинки зависли в воздухе, выстроившись в стройные шеренги. Звук пропал, сменившись гробовой, стерильной тишиной. Сержант Колон, припавший к полу, с ужасом обнаружил, что его усы внезапно уложились в идеально симметричные завитки. Капрал Шнобс, зажмурившись, почувствовал, как его знаменитая родинка на мгновение исчезла, а затем вернулась на своё законное место, но уже отполированная до блеска. Даже лужа машинного масла на полу приобрела форму безупречного равностороннего треугольника.

Это был триумф Лобрца. Длиной в одно мгновение.

А потом реальность, которой наступили на горло её самые сокровенные, хаотичные принципы, взбунтовалась.

Волна порядка с противным, хлюпающим звуком, похожим на то, как проглатывают невыносимо скучный доклад, – схлопнулась.

Тишину взорвал знакомый, уютный грохот. Усы Колона тут же вернулись к своему привычному, несколько растрёпанному состоянию. Родинка Шнобса с облегчением сдвинулась на полсантиметра влево. Лужа с громким чмоканьем растеклась в свою старую, комфортно-бесформенную лужу.

Всё затихло.

По залу, уставшему от собственного кратковременного совершенства, были разбросаны металлические внутренности механизма – шестерёнки, пружинки и прочий механический фарш. Стивен Такт в человеческом облике лежал без сознания рядом с поверженным пультом управления. Его безупречный костюм был испачкан сажей и чем-то липким. Машина Времени перестала существовать. Идеальный порядок длился ровно одну секунду.

Ваймс первым пришёл в себя. Он поднялся, отряхнул плащ, с которого посыпалась не пыль, а какая-то мелкая, тикавшая труха, и восстановил привычный, неидеальный порядок.

– Моркоу, Ангва – арестовать всех, кто шевелится и похож на виновного! Колон, Шнобс – найти аптечку и перевязать того, кто ещё дышит! И прекратите разглядывать свои усы, сержант, это не по уставу!

Ведьмы осматривали место происшествия с видом знатоков, оценивающих работу конкурента. Нянюшка Ягг наступила на что-то круглое, наклонилась и подняла из груды мусора идеально жёлтый и, что главное, снова вкусно пахнущий банан.

– Ну вот, – заключила она, с удовлетворением очищая его. – Козла не стало, а бананы поправились. Хорошая работа. Теперь и сидр закусывать есть чем.

Матушка Ветровоск молча ткнула посохом в дымящиеся обломки.

– Говорила же, – буркнула она. – Нельзя доить коров по расписанию. Молоко скиснет. А тут и вовсе вселенскую корову доить вздумали. Доились.

В этот момент в проёме разрушенной двери возникла высокая, худая фигура. Патриций Витинари бесшумно вошёл в зал, обводя его взглядом человека, обнаружившего, что его любимый муравейник устроил междусобойчик с применением запрещённой химии.

Его взгляд скользнул по поверженному Такту, по груде обломков, по стражникам, приводившим себя в порядок, и наконец остановился на Ваймсе.

– Командор, – произнёс Витинари голосом, в котором лёд и сталь образовывали изысканный сплав. – Я полагаю, у вас есть исчерпывающий отчёт о… произошедшем здесь временном инциденте? Желательно, с указанием статей муниципального кодекса, которые были нарушены в процессе. И, разумеется, – его взгляд на мгновение задержался на банане в руке нянюшки Ягг, – сметы расходов на восстановление органолептических свойств фруктовой продукции. На составление у вас есть вся оставшаяся жизнь. Надеюсь, вы распорядитесь ею с пользой.

Глава 70

Глава 70

…в которой Патриций выносит приговор, Такт получает идеальную камеру, а Ваймс – новую головную боль.

Кабинет Патриция Витинари был пуст. В нём не было ни картин, ни ковров, ни лишних стульев. Только один стол, за которым сидел он, да три стула напротив – для подсудимых. Воздух стоял неподвижный, прозрачный и холодный, будто его отфильтровали через сито безразличия.

На трёх стульях сидели: Гексон Лобрец – с сияющими глазами пророка, Стивен Такт – с лицом, выражавшим лишь лёгкую скуку, и Сэмюэль Ваймс – с видом человека, который уже предвидел, чем всё это закончится. Для него.

Витинари сложил пальцы домиком. Его взгляд скользнул по Лобрцу.

– Мастер Лобрец, – начал он, и голос его был тихим, но отчётливым, как стук капель в подвале в полной тишине. – Вы пытались подарить городу вечность. Вечность по расписанию. Это амбициозно. Глупо. Но амбициозно.

Лобрец встрепенулся.

– Ваша светлость! Я хотел порядка! Идеального, безупречного…

– …и абсолютно мёртвого, – закончил за него Витинари. – Вы хотели заменить джаз жизни маршем механизма. Жизнь, мастер Лобрец, имеет дурную привычку сопротивляться маршам. Вы отстраняетесь от должности мастера Гильдии. На неопределённый срок. Вам предстоит написать трактат. – Патриций сделал паузу. – «О пользе неточности». Объём – не менее пятисот страниц. И без единой формулы.

Лицо Лобрца побелело. Для него это было хуже тюрьмы.

Взгляд Витинари переместился на Такта.

– Мистер Такт. Вы хотели порядка ещё больше. Настолько, что решили, что система должна управлять сама собой. Без людей. Интересная философия. И чрезвычайно скучная.

Такт молчал. Его глаза были пусты.

– Вы получите то, чего хотели, – мягко сказал Витинари. – Идеальную, стерильную, пустую камеру. Ни окон, ни мебели. Ничего, что могло бы внести диссонанс. Вы будете наслаждаться плодами своего труда. Надеюсь, вам понравится.

Такт впервые дрогнул. Уголок его рта дёрнулся. Это был не страх, а отвращение. Ему подарили его же кошмар.

Наконец, Витинари посмотрел на Ваймса.

– Командор. Вы, как всегда, действовали… решительно. Без ордера. С нарушением всех мыслимых и немыслимых процедур.

Ваймс напрягся, ожидая удара.

– И, как всегда, – продолжил Патриций, – оказались правы. Система действительно была опасна. Вы предотвратили катастрофу. За что город вам благодарен.

Ваймс не расслабился. Он знал, что сейчас последует «но».

– Но, – Витинари поднял бровь, – в следующий раз, когда вы решите штурмовать гильдию с тремя ведьмами, оборотнем и капралом, чья униформа нарушает все правила ношения формы, – постарайтесь всё же оформить это как официальную проверку противопожарной безопасности. Для порядка.

Ваймс кивнул. Это было лучше, чем он ожидал.

– И, командор, – добавил Витинари, и в его глазах мелькнула искорка, которую Ваймс с ужасом опознал как предвестник новой головной боли. – Поскольку Гильдия Хронометристов временно обезглавлена, а её архив представляет собой гору обугленных и местами проросших фиалками бумаг, я поручаю вам разобраться в этом… наследии. Уверен, вы найдёте там много интересного. Например, объяснительные о несанкционированном использовании времени в личных целях.

Ваймс простонал про себя. Ему предстояли месяцы борьбы с бюрократическим адом, порождённым людьми, которые хотели отменить саму суть времени. Это было даже хуже, чем белый оборотень.

Патриций легко встал.

– На этом заседание считаю закрытым. – Его взгляд скользнул по всем троим. – Наслаждайтесь всей вашей оставшейся жизнью. Каждый в меру своего понимания порядка.

Лобреца увели – он что-то бормотал о фазовых контурах. Такта повели в его идеальную пустоту. Ваймс остался один в холодном кабинете, глядя в пустоту и чувствуя, как к его плечам прибавился ещё один кирпич в стене вечной службы Анк-Морпорку.

Он вышел. В коридоре его ждал Моркоу.

– Всё в порядке, сэр?

– Всё в полном порядке, капитан, – мрачно ответил Ваймс. – Как всегда. Иди домой. Завтра нас ждёт новая работа. Похоже, придётся спасать мир от бухгалтерии.

Он потянулся к карману, где лежала шестерёнка, но остановил себя. Вместо этого он просто вздохнул и потёр переносицу. Впереди был долгий день. И, чёрт побери, часы на башне пробили ровно шесть. Как по расписанию.

Глава 71

Глава 71

…в которой Патриций наносит визит вежливости, а идеальный порядок получает своё идеальное воздаяние.

Дверь в камеру Стивена Такта не скрипнула. Она отъехала в сторону с тихим, хорошо смазанным шипением, словно её не открывали, а просто на мгновение отменили её существование как преграды. За ней не было ни решёток, ни засовов – лишь гладкая, отполированная до матового блеска стальная поверхность, сливавшаяся со стенами, полом и потолком в единую, безупречную сферу.

В эту сферу, как чёрный клинок в ножны, вошла тень Патриция Витинари. Его чёрный камзол был единственным контрастом в этом монохромном пространстве, а его появление – единственным движением, нарушавшим гробовую тишину. Тишина была настолько чистой, что в ней, казалось, можно было услышать тиканье собственных мыслей.

Стивен Такт сидел на полу в позе лотоса. Его спина была идеально пряма, руки сложены на коленях. Он не спал. Его глаза, лишённые былого ледяного огня, были открыты и смотрели в пустоту перед собой, словно пытаясь сфокусироваться на единственной оставшейся ему точке отсчёта – на собственных веках. Воздух в камере был неподвижен и стерилен. Он пах ничем. Абсолютным ничем.

Витинари остановился в двух шагах от него, сложив руки за спиной.

– Мистер Такт, – произнёс он. Его голос, тихий и ровный, не нарушил тишину, а вписался в неё, как новая нота в давно известную партитуру. – Надеюсь, условия содержания соответствуют вашим ожиданиям. Я лично проследил, чтобы ни одна случайная пылинка, ни один посторонний звук не нарушали совершенства вашего нового… жизненного пространства.

Такт медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни ненависти, ни страха. Лишь усталое, выхолощенное недоумение, как у калькулятора, который пытается поделить на ноль.

– Я хотел совершенного порядка, – сказал он. Его голос был глух и лишён тембра, будто его пропустили через фильтр, удалив все эмоциональные примеси.

– В этом, – мягко парировал Витинари, – и заключается ваша фундаментальная ошибка. Порядок, мистер Такт, – это средство. Прекрасное, необходимое средство, позволяющее городу не сгореть в пожаре собственного хаоса за одну ночь. Но вы возвели его в цель. В абсолют. Вы попытались заменить джаз жизни маршем механизмов.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в стерильном воздухе.

– Джаз, – продолжил Патриций, – допускает импровизацию. В нём есть место ошибке, которая может стать новым мотивом. В нём есть душа. Ваш же марш… – Витинари чуть склонил голову, – …был идеален. Безупречен. Предсказуем. И, как следствие, абсолютно мёртв. Он был скучен, мистер Такт. А скука… – В уголке рта Патриция дрогнула едва заметная ниточка чего-то, отдалённо напоминающего улыбку, – …это худшая, самая удушающая форма хаоса. Он лишён даже энергии настоящего беспорядка. Он просто… есть. Как этот воздух. Как эти стены.

Такт медленно, с трудом, будто его суставы заржавели, перевёл взгляд на гладкую, безупречную стену.

– Здесь… очень тихо, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала трещина. Не эмоция, а её призрак. Слуховая галлюцинация в мире без звуков.

– Именно, – согласился Витинари. – Здесь царит порядок, к которому вы стремились. Порядок, не отягощённый смыслом. Не обременённый целью. Чистая форма. Абстракция. Вы получили то, чего хотели. Вы победили.

Он развернулся, чтобы уйти. Его тень скользнула по стальной поверхности.

– Наслаждайтесь же плодами своего труда, мистер Такт, – сказал Патриций, уже обращаясь к нему вполоборота. – Здесь будет очень… упорядоченно. Надеюсь, вы найдёте в этом утешение. В конце концов, это именно та вечность, которую вы пытались подарить городу. Теперь она вся принадлежит вам.

Дверь с тем же бесшумным шипением задвинулась, слившись со стеной. Стивен Такт остался в одиночестве. В идеальной тишине. В безупречном порядке.

Он снова уставился в пустоту. Он пытался найти утешение в симметрии собственного дыхания, в ровном ритме собственного сердца. Но сердце билось слишком громко. А в тишине, которая его окружала, этот стук отдавался в его черепе глухими, назойливыми ударами, похожими на тиканье испорченных часов.

Он закрыл глаза, пытаясь убежать от звука. Но там, внутри, его ждала лишь тьма. Такая же бесконечная, гладкая и абсолютно пустая, как его камера.

Идеальный порядок длился вечность. И с каждой её секундой Стивен Такт понимал всё яснее: это не награда. Это – приговор. И он только что услышал, как захлопнулась последняя дверь. Та, что вела обратно в шумный, грязный, непредсказуемый и бесконечно прекрасный хаос, который он вознамерился отменить, но который, в итоге, отменил его самого.

Глава 72

Глава 72 Эпилог (Город)

В КОТОРОЙ порядок начинается с завтрака, а тюремный хаос – с волшебника.

Тюрьма Патриция, она же – главный и самый неуютный дом Ночной Стражи, переживала не лучшие времена. А точнее, она переживала Ринсвинда и последствия его недавнего визита, связанные с одной сбежавшей Машиной Времени, которая с упорством, достойным лучшего применения, пыталась отменить понятие «прямой угол» в пределах здания.

Сержант Фред Колон, стоя посреди коридора, который внезапно решил, что он является винтовой лестницей, с тоской смотрел на дверь своей каморки. Дверь была на месте. А вот стена вокруг неё куда-то подевалась, открывая вид на камеру, где Паршивый Пит с философским спокойствием доедал присланную ему передачу – куриную ножку, которая пять минут назад лежала на тарелке самого Колона.

– Не беспокойся, Фред, – прокричал ему откуда-то сверху голос капитана Моркоу Железобетонссона. – Инженерная Гильдия уже в пути! Они обещали разобраться с пространственными аномалиями к обеду!

«Обеду», – мрачно эхом отозвалось в душе Колона. Его завтрак уже стал чужой обеденной передачей. Его койка, по слухам, висела в районе кухни, а из тапочка, если верить Шнобби, свила гнездо пара разгневанных воробьёв. В этом царившем хаосе был только один человек, который мог навести порядок. Мистер Плюкк, начальник тюрьмы? Как бы не так. Сам Патриций? И он был бессилен перед искривлённой реальностью.

Этим человеком был сержант Фред Колон. И его план был прост, как пять медяков. Если тюрьма стала воплощением бардака, значит, надо уйти в город. Туда, где царил понятный, предсказуемый и лицензированный бардак. На патрулирование.

С чувством глубокого профессионального долга, подкреплённого урчанием в пустом желудке, сержант выкатился на улицу. Утро в Анк-Морпорке начиналось не с пения птиц, а со скрипа жалюзи лавок, ворчания разносчиков и ритуального утреннего взрыва в районе Гильдии Алхимиков.

– По расписанию, – с глубочайшим удовлетворением отметил про себя Колон, сверяясь с большими песочными часами на площади. В тюрьме сейчас, возможно, потолок был полом, но здесь, на улицах, среда оставалась средой. – Значит, сегодня тушёная говядина с клёцками в «Свинье и Котёлке».

Его путь лежал по маршруту, протоптанному до блеска годами службы и обильными завтраками. Это был не столько патруль, сколько церемониальный обход собственных владений. И первым делом – проверить, все ли платят по счетам.

У паба его уже поджидал Кривой Шмыг, глава Гильдии Нищих. Шмыг не просто стоял – он профессионально изгибался в скорбной позе, одной рукой опираясь на костыль, другой протягивая потрёпанную фетровую шляпу.

– Утро доброе, сержант, – проскрипел он, и его единственный глаз блеснул с деловым интересом. – Погодка нынче для стона благодатная, сыровато. Будет сбор.

– Шмыг, – кивнул Колон, ощущая, как в его мире снова воцаряется порядок. – Смотрю, ты сегодня без лицензированной язвы. Проблемы с гильдейским врачом?

– Да так, мелкие разборки, – отмахнулся Шмыг. – Он настаивает на локации на левой ноге, а я, как художник, чувствую, что правая рука сейчас больше отзовётся у публики. Спор творческий.

Колон что-то закорючил в блокноте. Он понимал: беспредел – это когда кто угодно может клянчить где угодно. А тут – порядок. У каждого нищего был свой участок, своя специализация и чёткий профсоюзный взнос. Это и была цивилизация, как ни посмотри.

Пройдя дальше, он стал свидетелем сцены, напоминавшей странный танец. Молодой человек в чёрном (лицензированный вор второй категории) с изящной грацией пытался подобраться к толстому купцу. В тот же момент из тени возник его наставник и едва заметным жестом указал на небольшую нашивку на рукаве купца – знак об оплате «пакета безопасности». Молодой вор кивнул, разочарованно вздохнул и растворился в толпе. Бизнес есть бизнес.

Мысли Колона о том, что в тюрьме сейчас творится отнюдь не бизнес, а нечто, не поддающееся классификации, прервал знакомый скрежет. Из-за угла, сметая с мостовой случайных голубей, вырулил Сундук. Он двигался с невозмутимым видом рояля, решившего прогуляться до паба. Из-за него семенил, отчаянно жестикулируя, Себя-Режу-Без-Ножа Достабль.

– Да послушай же ты меня, деревяшка одушевлённая! – вопил Достабль, размахивая перед Сундуком каким-то пирожком на палочке. – Это новая экономическая модель! «Сытный обед в удобной упаковке»! Ты его продаёшь за пол-анка, а себестоимость… ну, с учётом транспортных расходов и непредвиденных издержек в виде съеденных покупателей – чистая прибыль!

Сундук на мгновение замер. Крышка приоткрылась, и из щели на пирожок упал взгляд, полный такого глубокого, древнего и абсолютного презрения ко всей концепции готовки Достабля, что даже Колон, стоя в десяти ярдах, почувствовал лёгкий озноб. Сундук резко дёрнулся в сторону, и Достабль, не успев отпрыгнуть, шлёпнулся в лужу.

– Непредвиденные издержки, – философски вздохнул сержант, делая пометку. По крайней мере, здесь, на улице, даже неудачи были предсказуемы.

В этот момент с крыши Гильдии Алхимиков донёсся очередной глухой удар. В небо медленно поднялся грибообразный столб зелёного дыма.

– Опоздали на три минуты, – с лёгким укором проворчал Колон, глядя на часы. – Разболтанность. Никакой трудовой дисциплины.

Он посмотрел на клубящееся зелёное облако, на безукоризненно работающих воров и нищих, на Сундук, упрямо двигавшийся по своим делам. Здесь был хаос, но хаос управляемый. Понятный. Почти домашний.

В башне Патриция, на самом верху, в окне мелькнула высокая, худая тень. Гавелок Витинари наблюдал за своим городом. За этим отлаженным, как часы, механизмом, где каждое зубчатое колесо знало свой ход. И даже у самой масштабной катастрофы, как выяснилось, может быть практичная сторона. После краха системы Лобрица гномы-прагматики во главе с Каллиграфом недолго горевали о недостроенном «Стабилизаторе Времени». Вместо этого они с чисто гномьей деловой хваткой переоборудовали его гигантские механизмы и километры медных труб в «Великую Систему Осушения и Вентиляции Подземного Анк-Морпорка». И надо признать, результат превзошёл все ожидания: в подземельях наконец-то стало сухо, исчезли вечные подтопления и затхлый запах. Как с гордостью заявляли теперь гномы любому, кто интересовался: «Ну, хоть какая-то польза от нашей борьбы с вселенским злом! Теперь тут не то что жить – пивной погребок открыть можно!»

И сержант Фред Колон, стоявший в самом центре этого безумия, на мгновение почувствовал себя частью этого большого, странного, но невероятно прочного механизма. А потом его желудок напомнил о себе очередным громким урчанием. Порядок в городе был наведён. Теперь самое время навести порядок в собственном желудке. Всё-таки пора на пост. И, что куда важнее, на обед.

Глава 73

Глава 73 Эпилог (Ведьмы)

…беспорядок возвращается на свои законные места, а козёл получает по заслугам.

Сумрак на кухне нянюшки Ягг был густым и сладким, как остывающее варенье. Лучи заходящего солнца золотили медный таз у раковины и румяные бока яблочной шарлотки, царственно возлежавшей на столе среди россыпи крошек, чья история терялась в тумане времён. Воздух пах печным теплом, яблоками и лёгким духом чего-то крепкого, надёжного и вечного, как смена времён года. С потолка свисали пучки заветных трав; один из них, сушёный зверобой, тико позванивал бубенчиком, хотя сквозняка в кухне не наблюдалось.

Три ведьмы сидели за столом, погружённые в блаженную атмосферу возвращения к единственно верной форме реальности. Тишину нарушало лишь мерное похрапывание кота, вытянувшего лапу в сторону пирога в тщетной попытке завладеть им во сне, и доносящийся из сада весёлый визг – верный признак того, что внуки Ягг снова открыли сезон исследований и разрушений.

– Ну, вот и ладненько, – сказала нянюшка Ягг, с наслаждением отхлебнув из своей личной, не подлежащей конфискации кружки. – С козлом разобрались. Я ж говорила, всё дело в свадьбе. Женишок-то оказался с придурью, ну, мы его и угомонили.

Маграт, задумчиво проведя пальцем по зазубринке на своей глиняной кружке, попыталась придать событиям академический вид.

– В «Бестиарии металлических тварей» сказано, что подобные механические козлы питаются… э-э-э… смазочными маслами и кинетической энергией. Но чтобы молоко… Это, наверное, какая-то особая, городская мутация?

Матушка Ветровоск, не меняя выражения лица, скосила на неё взгляд, которого хватило бы, чтобы заставить замолчать целую лекцию в Незримом Университете.

– Он не молоко воровал, – отчеканила она. – Он саму дойку по расписанию пытался поставить. А корову, дурак, не обманешь. У неё своё расписание, понедельник в среду не превратишь. От этого у молока вкус железа появляется. И у жизни – тоже.

– Ну, я-то сразу поняла, что к чему! – подхватила Ягг, с громким хрустом отламывая себе кусок шарлотки. – Раз двое – самец да самка, значит, дело к брачной церемонии идёт. А раз свадьба – значит, будут таскания друг другу блестящих штуковин в подарок. Тот, белый-то, нашему Моркоу циферблат какой-то в подъезд подкинул, я сама видела! Как у людей: он ей – цветок, она ему – улыбку. Только у них вместо цветка – шестерёнка, а вместо улыбки – машинное масло в фарфоровой мисочке. Романтика!

– А мужики-то какие там были! – всплеснула руками Ягг, не давая никому вставить слово. – Все как на подбор, выстроены, вычищены, ходят, словно по линеечке. У-ны-ло! Настоящий мужик должен быть похож на мой огород – кое-где кривоват, кое-где зарос лебедой, зато родной и каждый год новый сюрприз преподносит. А эти… как грядка с капустой, посаженная под линеечку. Смотреть тошно. Словно все они из одного пресного теста слеплены.

– Они были лишены тени сомнения, – сказала Ветровоск, глядя в окно, где зажигались первые звёзды. – А без неё человек – что флюгер в безветренный день. Стоит, а непонятно, зачем.

– Ну, а главный-то, Лобрец? – понизив голос, спросила Ягг. – Отпетый козёл? Я так и думала.

Матушка Ветровоск на секунду задумалась, её взгляд был устремлён вглубь вещей, недоступных простому глазу.

– Нет. Козёл – он хоть понятен. Бодается, на чужие грядки лезет, упрямство – его второе имя. А он… – она сделала паузу, подбирая единственно верное слово, – …пустой. Как та лепёшка, что они там ели. С виду – пища, а на деле – жевательное воплощение квартального отчёта. Ни тебе души, ни сюрприза.

– Гастрономическая симуляция питательности! – с подобострастной важностью процитировала Маграт что-то из прочитанного, но на этот раз её фраза повисла в воздухе, никем не оспариваемая. Она странным образом подходила.

– Вот именно, – с чувством глубокого удовлетворения заключила нянюшка Ягг. – Всё встало на свои места. И беспорядок – он там, где ему и надлежит быть. – Она многозначительно мотнула головой в сторону сада, откуда донёсся особенно воодушевлённый визг. – А не по казённым ящикам разложен. Так, может, пора уже за шарлотку взяться, пока она совсем не остыла? Жизнь-то продолжается. И молоко, слава богиням, теперь не тикает.

Матушка Ветровоск молча протянула свою тарелку. И в этом простом жесте заключался весь ответ на вопросы о мироздании, какие только могли родиться на уютной кухне в Овцепиках, где хаос был родным, яблочная шарлотка – румяной, а ведьмы – наконец-то дома, уверенные в том, что спасли мир, даже не прибегая к лишнему колдовству. Просто вернув всему его правильную, живую форму.

Глава 74

Глава 74 Эпилог (Библиотекарь)

…в которой тишина снова становится правильной.

В Библиотеке Незримого Университета воцарилась та самая, правильная тишина. Она не была стерильной и гнетущей, как под стеклянным колпаком у хронометристов. Нет, это был живой, бархатистый покой, сотканный из шелеста переплетов, посапывания спящего под столом Библиотекаря и далекого звона посуды из кухни, где Архиканцлер в сотый раз пересказывал историю о том, как он лично прогнал аудитора, причем голыми руками.

Библиотекарь проснулся, почесал борт зачетной книжки, которую принял за блоху, и неспешно направился в теплицы Декана Огородоводства.

Там царил праздник, который можно было не только увидеть, но и понюхать. Воздух был густ и ярок от ароматов, вернувшихся с капитуляцией механического порядка. Пахло землей, жизнью и помидорами, которые, наконец, снова пахли помидорами, а не геометрией.

Декан, с лицом, сияющим, как полированный баклажан, с торжеством вручил Библиотекарю плетеную корзину.

– Взгляни! – воскликнул он. – «Кровавый Мясник» обрел свою сочную ярость! «Картофель Задумчивого Монаха» снова набирается философской глубины! А этот перец… О-о-о! Он снова жжет с той праведной яростью, которую не купишь за все деньги Гильдии Банкиров!

Библиотекарю, как существу, чьи вкусовые предпочтения лежали в основном в банановой плоскости, было глубоко безразлично философское содержание картофеля. Но он ценил жест. Он вежливо взял корзину, кивнул и издал гортанный звук, означавший: «Спасибо. Приготовлю что-нибудь эдакое».

Вечером они устроили скромный пир. Библиотекарь, вопреки расхожему мнению, был превосходным поваром, если под рукой оказывалось достаточно фруктов. На столе красовался его шедевр – банановый чатни с нотами манго и смутным намеком на то, что одна из груш, возможно, видела пролетающего Фибоначчи.

Они ели, не торопясь. Тишина между ними была комфортной, как старые тапочки. Ее не нужно было синхронизировать или учитывать в отчетах. Она просто была.

Именно в этот момент дверь распахнулась, и в теплицу влетел запыхавшийся студент.

– Господин Декан! Архиканцлер Чудакулли только что издал новый указ! От имени Совета!

Декан, раздраженно отодвинув тарелку с особенно вдумчивым артишоком, вздохнул:

– И что же на этот раз? Запрет на магию в квадратные дни?

– Нет-нет! – студент развернул свиток и, запинаясь, зачитал: – «Отныне и впредь любым хронометристам, таксомерам, аудиторам и прочим любителям неукоснительной точности воспрещается приближаться к стенам Незримого Университета ближе, чем на одну милю. Нарушителям будет предоставлена возможность лично объяснить Библиотекарю, почему его бананы должны созревать по расписанию. Да будет так».

Библиотекарь, услышав ключевое слово, одобрительно постучал костяшками пальцев по столу. Звук был негромким, но он нес в себе бездонную, обезьянью уверенность в том, что никакой хронометрист не сможет объяснить ничего подобного. Никогда.

Декан Огородоводства удовлетворенно улыбнулся и отодвинул в сторону указ.

– Ну, вот и прекрасно, – сказал он, снова накладывая себе артишока с какой-то почти кровожадной нежностью. – А теперь, прошу прощения, у меня тут хаос, который нужно доесть. Самый что ни на есть здоровый.

Глава 75

Глава 75. Эпилог (Ваймс)

Дождь затянул Анк-Морпорк в мокрую, прохладную пелену. Для Сэмюэля Ваймса дробный стук его капель по оконным стёклам Резиденции был не просто погодным явлением, а окончательным опровержением «Такта». Никакой математической точности, только случайный, убаюкивающий перезвон. Музыка дома.

Он толкнул дверь, и на него пахнуло теплом от камина, воском для паркета и… жизнью. Не «идеальной чистотой», не «расчётом», а сложной, уютной смесью ароматов, в которой он с закрытыми глазами мог различить следы дорогих сигар леди Сибиллы, запах детского шампуня и, о боже, дерзкий дух жареных котлет с луком.

Он снял мундир, тяжёлый не столько от веса сукна, сколько от налипшей на него за неделю вселенской глупости, и с тихим стоном облегчения перекинул его через спинку стула. Сапоги, в которых он прошагал через бюрократический ад, скинул с таким чувством, будто сбрасывал с ног гири.

– Сэм? – из столовой донесся голос Сибиллы. В нём не было ни тревоги, ни давления, только спокойная уверенность, что он дома, и это – норма вселенной.

Он прошёл на кухню, и его сердце, привыкшее сжиматься в комок при виде любой проблемы, наконец расправилось. Сибилла стояла у плиты, повернувшись к нему, а на полу сидел маленький Сэм и с глубокомысленным видом возводил башню из разноцветных кубиков. Хаос. Идеальный, домашний, правильный хаос.

На тарелке перед ним дымились две котлеты. Они были чуть пригоревшими с одного бока – Сибилла всегда немного торопилась, когда знала, что он идёт домой. И пахли они не «оптимизированным белковым продуктом», а луком, чесноком и чем-то неуловимо родным. Он отломил кусок. Вкус ударил по памяти, вызвав из небытия стойкое ощущение, что мир, несмотря ни на что, стоит на своём месте.

Он доел всё до крошки, подошёл к сыну, коснулся губами его мягких волос, пахнущих молоком и сном. Малыш что-то пробормотал, не отрываясь от своего архитектурного проекта.

Потом Ваймс добрался до своего кресла. Старого, протёртого, повторявшего все изгибы его спины. Он опустился в него, и усталость, копившаяся все эти дни, накрыла его с головой, как тёплое тяжёлое одеяло. Не тревожная, нервная усталость, что не даёт уснуть, а глубокая, каменная усталость каторжника, дошедшего до места, где можно остановиться.

Он слышал, как Сибилла накрывает на стол, как поскрипывают половицы под её ногами, как за окном мерно и безупречно-неупорядоченно стучит дождь. Это был его хаос. Его город. Его дом.

Его веки сомкнулись, и коммандер Сэмюэль Ваймс, не дожидаясь официального разрешения и не сверяясь с графиком, заснул.

Глава 76

Глава 76. Эпилог (Ринсвинд)

…в котором свобода пахнет неопределённостью, а сыр – возможностью спрятаться в нём надолго.

То, что ещё недавно было грозной тюрьмой «Вьющийся Вереск», теперь напоминало результат дружеского визита очень крупного и невоспитанного бога, заскучавшего на небесном собрании. Башни стояли, но сквозь них гулял ветер, играя на остатках решёток, как на расстроенной флейте. Стены кое-где сохранились, но в них зияли дыры такой причудливой формы, что местные художники-абстракционисты уже водили к ним экскурсии, утверждая, что это – «глубокомысленный протест против концепции заточения как таковой». В воздухе витали запахи известковой пыли, растерянности и чьей-то вчерашней утренней каши.

Ринсвинд стоял у того, что раньше было главными воротами, и испытывал чувство, знакомое раку-отшельнику, у которого только что конфисковали раковину за неуплату, а взамен вручили рюкзак и билет в кругосветное путешествие по территории голодных чаек. Его официально освобождали. Это было худшим, что случалось с ним за последнее время, и это о многом говорило.

Провожать его вышла странная процессия. Мистер Плюкк, начальник тюрьмы, с трудом удерживал равновесие на единственной уцелевшей ступеньке крыльца и пытался придать своему лицу выражение отеческой гордости. При его врождённой склонности к мигрени получалось нечто, больше похожее на предсмертную маску философа.

– Мистер Ринсвинд! – прокричал он, едва не падая. – От имени… э-э… муниципальной пенитенциарной системы… желаем вам удачи! Ваши курсы по стратегическому отступлению и тактической маскировке под неодушевлённый предмет… они… они открыли нам всем глаза! Вы – гений непреднамеренного выживания!

Рядом с ним, старательно оттирая сюртук влажной тряпкой, стоял Паршивый Пит, который после визита Сундка превратился в Опрятного Пита и теперь пах лавандовым мылом и лёгким ужасом.

– Да, профессор! – подхватил он. – Если что… вы всегда знаете, где нас найти! Мы вас не забудем! Особенно ваш семинар «Десять способов использовать собственную тень как убежище»! Гениально!

Из горла Ринсвинда вырвался сдавленный стон, более подходящий для существа, которого только что лишили панциря. Он с тоской оглянулся на руины. Здесь у него была крыша над головой. Пусть с дырами, но крыша. Регулярное питание. Пусть та же каша, но три раза в день. И главное – предсказуемость. Чёткий график. Отбой, подъём, прогулка. Никаких сюрпризов, кроме внезапного карьерного роста до «профессора» и последующего увольнения из-за бюрократической волокиты. А теперь… теперь перед ним простирался Весь Остальной Мир. А Весь Остальной Мир, как хорошо знал Ринсвинд, был создан с одной-единственной целью – убить его.

Его взгляд упал на Сундук. Тот стоял рядом, невозмутимо, как скала в море житейской неурядицы. Крышка его была приоткрыта, и оттуда доносилось ритмичное, задумчивое постукивание. Судя по всему, он ковырялся в зубах своим розовым, похожим на плюмаж языком, пытаясь извлечь остатки чего-то маленького, быстрого и, видимо, недостаточно проворного, что имело неосторожность пробежать рядом в момент вселенского коллапса. Ринсвинд содрогнулся. Возможно, это был ещё один из его шансов на спокойную жизнь.

Колон и Шнобс, прогуливаясь мимо в рамках своего нового патрульного маршрута «Обход мест, которые уже невозможно испортить», замедлили шаг.

– Ну что, Ринсвинд, на свободу? – спросил Колон, с некоторой завистью разглядывая руины. – Повезло тебе. А нам, гляди, ещё восстанавливать это всё. По смете. Согласованиями.

– Ага, – добавил Шнобс, пряча за спину только что подобранный и тут же засунутый за пазуху идеально круглый камень. – Свобода – это, конечно, хорошо… А опасные надбавки за пребывание в эпицентре хроно-магического коллапса будут? А то у меня тут справка есть…

Ринсвинд не ответил. Он смотрел на улицу, ведущую вглубь Анк-Морпорка. Городской гул обрушился на уши какофонией криков, звона разбитого стекла и гудка парохода, который, судя по звуку, только что обнаружил, что приплыл не туда. Воздух был густым коктейлем из запахов – жареных сосисок, конского навоза, дешёвого парфюма и далёкого, но оттого не менее тревожного, запаха дыма.

И тут его нос, этот верный страж, годами тренировавшийся на опознавании приближающейся опасности, уловил нечто иное. Слабый, но упрямый аромат. Аромат жареного лука, подгорелого масла и… надежды? Нет, не надежды. Слишком громкое слово. Скорее, возможности. Возможности не умереть с голоду в первый же день на свободе.

Перед ним в очередной раз открылся весь этот безумный, хаотичный и смертельно опасный мир. Мир, где драконы могли родиться из случайной искры, а архиканцлеры – из самых благих намерений. Мир, где время то текло вспять, то мчалось вперёд, а порядок был лишь тонкой плёнкой на поверхности бурлящего супа из абсурда.

Куда идти? В Незримый Университет? Слишком много магии и слишком высокий риск встретить Библиотекаря, который всё ещё был уверен, что Ринсвинд как-то причастен к исчезновению того самого банана. На край света? Он уже бывал там. Не понравилось.

И тогда его взгляд снова метнулся к Сундку, который, закончив гигиенические процедуры, с довольным щелчком захлопнул крышку. И Ринсвинд понял. Понял простую, как удар дубиной по голове, истину. Куда бы он ни пошёл, неприятности всё равно его найдут. Они всегда его находят. Они были его верными спутниками, его тенью, его проклятием и… по иронии судьбы, единственной постоянной величиной в его жизни.

С огромной опаской и настороженностью, от которых по его спине бегали мурашки, но повинуясь зову желудка, пересилившему даже голос разума, Ринсвинд сделал шаг. Затем другой. Он не выбрал направление к морю, к горам или к библиотеке. Он пошёл на тот самый запах. На запах еды.

«Может быть… – пронеслась в его голове слабая, дрожащая, но упрямая мысль, пока он крался вдоль стены, стараясь слиться с камнями. – Может быть, они уже починили ту тюрьму? Или построили новую? Надо просто переждать. Где-нибудь в тёмном углу. За тарелкой чего-нибудь горячего. А там… там видно будет. Главное – чтобы в меню не было бананов».

И, втянув голову в плечи так, что она почти исчезла, Ринсвинд зашёл в ближайший трактир. Дверь за ним захлопнулась, поглотив его, как всегда, в самый неподходящий момент. Но на этот раз это был его сознательный выбор. Ну, почти сознательный.

Глава 77

Глава 77. Эпилог (Витинари)

…в котором Патриций подводит итоги, находя их вполне удовлетворительными, и делает небольшие, но важные кадровые перестановки

Воздух в кабинете Патриция Витинари обладал температурой и чистотой свежезаточенной гильотины. Он стоял у высокого окна, взирая на Анк-Морпорк, раскинувшийся внизу, подобно гигантскому организму, чьё пищеварение состояло из сплетённых улочек, а сердцебиение – из гула голосов и скрипа повозок. После недавнего «временного инцидента» город с облегченным стоном вернулся к своему естественному состоянию – творческому беспорядку, который так раздражал педантов и давал работу Страже.

До него доносилась знакомая симфония хаоса: отдалённый крик торговца сосисками, чей возок только что познакомился с внезапно проявившейся брусчаткой; металлический скрежет знамён двух гильдий, чьи гербы не поделили один флюгер; и вездесущий, плотный гул миллионов жизней, которые жили, любили, воровали и опаздывали, не ведая, что их Патриций лишь час назад отстоял их священное право на это самое опоздание.

На его столе, единственном предмете мебели в комнате, кроме стула, лежал блокнот с чёрной кожаной обложкой. Витинари взял его, извлёк из скрытого кармана тонкое серебряное перо и, не отрывая взгляда от города, вывел на бумаге почерком, который мог бы служить эталоном для штамповки казённых бланков:

«Пунктуальность – добродетель слуг и палачей. Непунктуальность же – признак творческой натуры, источник случайных открытий и единственный поставщик по-настоящему интересных проблем. Расписание можно предвидеть. Возможность – нет. Первое делает управление возможным. Второе – делает его осмысленным».

Он отложил перо, и его взгляд, холодный и проницательный, скользнул по крышам в направлении района Патриции. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, которую можно было бы назвать философской, если бы она не напоминала выражение лица кота, наблюдающего за клеткой с одной особенно сочной канарейкой. Эксперимент Лобрца провалился, но он был чрезвычайно информативен. Он наглядно доказал: попытка вогнать жизнь в прокрустово ложе графика приводит лишь к тому, что жизнь это ложе сломает, а из щепок соорудит нечто новое, неудобное и на редкость живучее.

Мысль о неудобном напомнила ему о другом участнике событий. Леонард Сведения. Гениальный геолог в залежах чистого абсурда, чья «небольшая поправка» едва не превратила инженерный дневник в темпоральную гранату.

Оставлять такого человека на свободе, в его мастерской, полной паяльников и благих намерений, было бы непростительной расточительностью. Равно как и сажать его в тюрьму – это означало похоронить уникальный ум, способный в следующий раз случайно изобрести что-нибудь столь же полезное, сколь и опасное, например, вечный двигатель, работающий на силе всеобщего недоумения. Решение было элегантным в своей простоте. Лучший способ обезвредить бомбу – не бросать её в утиль, а аккуратно перенести в собственный подвал и направить взрывную волну в нужном направлении.

Витинари повернулся к своему секретарю, Дракону, который бесшумно материализовался в дверях, как воплощённая тишина, отбрасывающая тень.

– Дракон, – произнес Патриций. – Пригласите ко мне мастера Леонарда Сведения. Предложите ему… официальную позицию. «Главный Консультант по Нестандартным Решениям и Перспективным Технологиям». Кабинет предоставим – желательно без окон, но с усиленной вентиляцией и запасным выходом, ведущим прямо в старую цитадель. Бюджет – разумный. Наблюдение – круглосуточное. И проследите, чтобы все его паяльники были зарегистрированы как служебное имущество. С инвентарными номерами. Особенно тот, что пахнет жжёной сдобой и энтропией.

Дракон молча кивнул. В его глазах мелькнуло редкое для него выражение – нечто среднее между ужасом и предвкушением, как у человека, которому поручили каталогизировать сон разума, разбив его по алфавиту и присвоив каждому образу штамп о неприкосновенности.

«Пусть лучше его гениальность служит городу под присмотром, – размышлял Витинари, возвращаясь к созерцанию города, – чем снова начнёт «улучшать» муниципальные документы, добавив, скажем, в Устав о санитарных нормах поправку на аутохтонные энтропийные аномалии мусорных куч. В конце концов, однажды он может случайно изобрести что-то по-настоящему полезное. Например, способ заставить чиновников отвечать на письма в течение одного дня. Вот это была бы разрушительная технология».

Этот шаг не только обезвреживал потенциальную угрозу, но и создавал актив. И, что немаловажно, связывал текущую историю с будущим. Теперь, когда Сведения будет под крылом Патриция, его чудачества станут не проблемой Городской Стражи, а головной болью исключительно администрации Дворца. А это и есть высшая форма эффективности – перенаправлять потоки хаоса в управляемое русло.

Внизу, на площади, часы на Башне Правосудия пробили шесть. Ровно. Как и заведено. Но Витинари знал, что где-то прямо сейчас, нарушая все мыслимые графики, рождалась новая идея; где-то случайная встреча меняла чью-то судьбу; а где-то стражник, заглянувший в таверну «за одним стаканчиком», обнаруживал и раскрывал преступление, до которого по расписанию должен был дойти только на следующей неделе. Где-то в порту, игнорируя все правила логистики, два корабля всё же разминулись, породив тем самым новую, совершенно невыгодную, но удивительно живучую монополию на поставки забродивших бананов.

В Анк-Морпорке снова всё было в порядке.

Таким, каким оно должно было быть.

ВСЁ.

Глава 78

Глава 78. Эпилог (СМЕРТИ)

ЭПИЛОГ, В КОТОРОМ ВСЕЛЕННАЯ ВНОВЬ ОБРЕТАЕТ СВОЙ ПРАВИЛЬНЫЙ, НЕПРАВИЛЬНЫЙ РИТМ

В Доме Смерти, стоявшем в черно-белом саду на краю Времени, было, как всегда, тихо. Тишину нарушал лишь один звук – оглушительное, вездесущее ТИК-ТАК гигантских ходиков в главном зале. Звук был настолько громким и фундаментальным, что его не слышали; его ощущали костями, им дышали. Пламя в камине было неподвижным, как вырезанное из рубина.

Смерть сидел в своем тронном кресле, сложив длинные костяные пальцы. Его пустые глазницы, в которых горели голубые огоньки, были обращены к стене, где беззвучно сменяли друг друга образы: вот ведьма Ветровоск доит корову, вот командор Ваймс заваривает чай, опаздывая ровно на столько, насколько это необходимо, чтобы досадить вселенной, вот трактирщик «Разбитого Ведра» с идеально вытертой барной стойкой ставит перед вечно жалующимся посетителем ту самую, единственную пинту эля, после которой тот на секунду замолкает и блаженно вздыхает.

– СКРИП, – пропищал у его ног маленький скелетик крысы, гоняющий по полу пыльный клубок.

Смерть наклонил голову.

– НЕТ. ЭТО НЕ ПРОСТО СКРИП, – произнес он. Голос Смерти был подобен скрипу двери в пустом склепе в безлунную ночь, и каждое слово было ЗАГЛАВНЫМ. – ЭТО – ОТЧЕТ. ДЛЯ ТЕБЯ МЕЖДУ «ТИК» И «ТАК» – ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ. УСПЕВАЕШЬ РОДИТЬСЯ, НАЕСТЬСЯ СЫРА, ИСПУГАТЬСЯ КОШКИ И ПОПАСТЬСЯ КО МНЕ НА КАРТОШКУ.

Он поднял руку, и на его ладони возникла маленькая, идеальная шестеренка – та самая, с которой началось это дело.

– ДЛЯ НИХ – ЭТО МИГ. ДЛЯ ТАКИХ, КАК ОН, – Смерть мотнул головой в сторону, где в незримом измерении находилась стерильная камера Стивена Такта, – МИГ МОЖЕТ СТАТЬ ВЕЧНОСТЬЮ. ВЕЧНОСТЬЮ, СОСТОЯЩЕЙ ИЗ ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО, БЕСКОНЕЧНО ПОВТОРЯЮЩЕГОСЯ «ТИК». ОНИ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ТАК БЫЛО ВЕЗДЕ.

Смерть-крыса что-то быстро и возбужденно проскрипел.

– ТОЧНО, – согласился Смерть. – ОНИ ПЫТАЛИСЬ РАСПРЕДЕЛИТЬ ВСЕ КНИГИ В БИБЛИОТЕКЕ ПО РОСТУ. АЛФАВИТУ. ЦВЕТУ КОРЕШКА. ОНИ СЧИТАЛИ, ТАК БУДЕТ ИДЕАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК.

Он посмотрел на бесконечные стеллажи, уходящие в темноту.

– ОНИ ЗАБЫВАЛИ, ЧТО ГЛАВНОЕ – НЕ КАК КНИГИ СТОЯТ. ГЛАВНОЕ – ЧТО В НИХ НАПИСАНО. А ИСТОРИИ ВСЕГДА ВЫПАДАЮТ ИЗ СТРОЯ.

Он сжал ладонь, и шестеренка исчезла с тихим, тонким звоном, вернувшись в тот ящик с уликами, откуда ее навсегда заберут через пару лет.

– ОНИ ДУМАЛИ, – произнес Смерть, и в его безгубой улыбке сквозила безмерная, вековая ирония, – ЧТО ВРЕМЯ – ЭТО КОЗЁЛ. КОТОРЫЙ ВСЕГО ЛИШЬ НУЖДАЕТСЯ В ПОВОДЬЕ С РАСПИСАНИЕМ.

Смерть-крыса вопросительно склонил череп.

Смерть наклонился к нему, и его шепот прозвучал как скрип заржавевших ворот вечности:

– НЕ СОВСЕМ ТАК. ВРЕМЯ – ЭТО Я.

Он выпрямился во весь свой двухметровый рост.

– А КОЗЛЫ, – добавил Смерть с невозмутимостью, способной отменить любой закон физики, – ОНИ ПРОСТО ТИКАЮТ.

И где-то в далеком Анк-Морпорке, часы на Башне Правосудия, которые только что пробили шесть, вдруг сбились на секунду и весело, с легким дребезжанием, пробили шесть часов и одну секунду.

Вселенная вздохнула с облегчением и пошла своей дорогой.

Непредсказуемой. Не по расписанию.

Как всегда.