Время есть. Книга вторая

Глава 1

Никита очень торопился посмотреть списки поступивших. Перед стендом, на котором их вывесили, толпилось много людей. Пришлось долго пробираться, извиняясь и применяя значительные усилия. Наконец заветный лист с напечатанным очень мелким шрифтом, можно было рассмотреть. Но своей фамилии в списке абитуриентов зачисленных на обучение Никита не обнаружил. Он постарался поискать внимательней, но его сзади подтолкнул, кто-то в военной или милицейской форме и Никита, не удержав равновесие, опёрся руками на стенд и тот рухнул.

— Вставай, — разбудил знакомый голос мамы.

«Это сон», — обрадованно подумал юноша.

— Ты так ворочался, когда спал. Что-то плохое снилось?

— Да, суета всякая, — ответил Никита.

— Вон, подойди к окну и скажи: «Куда ночь, туда и сон», — посоветовала мать.

— Обязательно, — пообещал Никита, внутренне насмехаясь над мамиными суевериями.

Чтобы пакет документов для поступления в университет был полон не хватало только справки из военкомата. И получение этой самой справки представлялось обычной бюрократической формальностью. То есть минутное дело, как в поликлинике или школе.

Но реальность оказалась немного иной.

Ну, как немного?

Просто перевернула жизнь с ног на голову.

Хотя вначале всё выглядело довольно обычно. На проходной подсказали, где выдают справки для поступления в вуз, и Никита пошёл в указанном направлении. На нужной двери висела табличка «Комиссия». Прямо за дверью сидела женщина средних лет, которую усталость и раздражение делали много старше. Не поднимая глаз, она строго спросила:

— Фамилия, инициалы и год рождения.

– Соколов Н.Р. 1971 года рождения.

Под заголовком «Медицинская книжка призывника» на обложке документа форматом школьной тетради служащая военкомата записала ответ.

— Девушка, — обратился к ней Никита и сразу удостоился удивлённого взгляда быстро внешне помолодевшей женщины, которую непривычное обращение вывело из состояния бюрократического отупения, — вы меня не поняли. Я в армию не собираюсь. Мне только справка для поступления в университет.

Женщина грустно улыбнулась и, вздохнув, ответила:

— Ты думаешь, я собиралась после филфака здесь торчать? Привыкай боец к взрослой жизни, — и потом уже проходящему мимо офицеру сказала, — Слышь, Егор Иваныч, поимей в виду, что гражданин не собирается долг Родине отдавать.

Никита хотел возразить, но мужчина, к которому были обращены эти слова, бесцеремонно повернул Никиту к себе лицом и внимательно осмотрел с ног до головы. Потом направил на него указательный палец и после паузы, в которую он что-то вспоминал, улыбнулся и щёлкнул средним пальцем о большой.

— Первенство города по самбо прошлым летом. За «Авангард» боролся. У меня абсолютная память на лица. Ты тогда СКА выбил в четвертьфинале, и мы без медалей остались. Ну, ничего. Теперь будешь ковать победы для спортивного клуба армии.

И уже обращаясь к женщине, наблюдавшей за разговором, сказал:

— Отметь в списке, — он посмотрел на обложку медицинской книжки, — Соколов Н.Г. в спортивную роту.

Бесцеремонность, с которой Никиту посылали в ненавистный им СКА Никиту возмутила.

— Вот так вы результатов добиваетесь. Не своих выращиваете, а паразитируете на том, что всех можно себе хапнуть, — запальчиво ответил он.

Егор Иванович отошёл на шаг, ещё раз смерил молодого человека взглядом, пожал плечами и опять обратился к женщине:

— Катерина, исправь «спортроту» на ТуркВО, погранвойска, коли юноша настаивает.

— Что это было? — спросил Никита Екатерину, когда офицер удалился.

— А это ты, Соколов Н.Р. прямо сейчас просрал два года жизни в родном городе, а вместо этого поимел геморрой у чёрта на куличках.

«Какая, нафиг, армия? Я в университет поступлю», — подумал Никита, но уже наученный озвучил свои мысли много деликатней.

— Какая служба? Мне только справку.

— По коридору направо дверь с табличкой «Мед. Комиссия». А дальше тебе всё расскажут.

В указанном помещении Никита застал несколько абсолютно голых парней, которыми командовала мелкая и невзрачная девушка в белом халате.

— Что стоим? — неожиданно громко для небольших своих размеров гаркнула она, — Снимаем всё. И трусы тоже!

Было понятно, что приходится ей это повторять по десяти раз на день.

Дальше, затратив на кабинет каждого эксперта венно-врачебной комиссии не более трёх минут, Никита оказался в очереди из нескольких парней своего возраста, каждый из которых держал в руках такой же документ. Медицинская карта впереди стоящего парня вызвала удивление. На ней было написано «Соколов Н.Р.».

Никита взглянул на свою, не перепутал ли он. Не перепутал.

Он толкнул в бок незнакомца и показал тому свой документ. Соколов Н.Р. рассмеялся и спросил:

— Ну хоть не Николай Родионович?

— Никита Романович.

Парни пожали руки и Николая вызвали. А потом вышел лейтенант.

— Один? — спросил он и, получив утвердительный ответ, предложил кому-то в кабинете, — Может примем? Всего один остался.

— Обед, я уже ем, — отозвался женский голос.

Лейтенант, пожав плечами, повесил табличку «Обед» и закрыл дверь.

Никита провёл у двери кабинета целый час в течение которого прочитал все документы, размещённые на стенах, сосчитал паркетины на полу и лампы на потолке.

— Заходите, — наконец раздалось из-за двери. Женщина с погонами капитана с хорошо уложенной причёской и в ладно сидящей военной форме посмотрела документы.

— Слышь, Зорькин, — обратилась она к лейтенанту, сидевшему напротив, — А Козырь, какого Соколова просил в Туркестан отправить? Смотри, два Соколова и оба Н.Р.

— Не знаю, — ответил тот, — Егор Иваныч только фамилию и инициалы написал.

— И куда нам тебя послать сынок? — спросила женщина, внимательно разглядывая призывника.

— Мадемуазель, вам нужно быть лет на пятнадцать старше, чтобы по праву обращаться ко мне “сынок”, — ответил Никита, выдержав взгляд.

— Ну, и фиг с ним. Мы свою работы сделали, — закончила разговор капитан и в графе «Род войск» написала «ВВС».

Когда Никита уже выходил женщина добавила:

— Я хоть уже давно мадам, но за мадемуазель спасибо.

Только на улице Никита прочёл, что написано на небольшом клочке бумаге, озаглавленном «Повестка»: «Явится в городской военный комиссариат для отбытия к месту службы» и дата — через три дня.

Вспомнилось слово «гроги». Ощущал это состояние Никита только один раз на тренировке, когда уступил просьбам и согласился поучаствовать в соревнованиях по боксу вместо заболевшего одноклубника. В спарринге он пропустил удар в голову и на какое-то время перестал воспринимать реальность. Состояние, как будто не до конца проснулся и тело ещё не полностью подвластно мозгу, а мысли тянуться, словно изображение в сильно замедленной съёмке, длилось несколько секунд. Партнёр прекратил бой и внимательно смотрел на Никиту. И, увидев, что соперник начал соображать, сказал:

— В бою — это нокаут, к мамке не ходи. Если ты понял, что поплыл, то немедленно должен или наглухо закрыться, или входить в клинч. Пока не оклемаешься.

Тот раз приболевший боксёр, которого требовалось заменить, восстановился и Никите не пришлось выступать на турнире. И с боксом он закончил, вернувшись к любимому самбо. И вот сейчас он понял, что находился в состоянии гроги всё то время после того, как заговорил с майором по фамилии Козырь.

Никита ещё раз прочёл плохо отпечатанный текст: «На основании “Закона о всеобщей воинской обязанности” Вы призваны на действительную воинскую службу».

«Это, что же получается, прощай университет? Вернее, до свидания, как минимум, на два года».

Мысли путались в попытках осознать всё произошедшее и нужно было время или хороший собеседник, чтобы разобраться в ситуации. До встречи со Светланой оставалось ещё более часа. Но Никита решил ждать её в назначенном месте — на пляже, в надежде, что хороший заплыв на один-два километра приведут мысли в порядок.

— Никита, привет, — раздалось, как только будущий воин подошёл к ближайшему от входа на пляж топчану.

Это его окликнула одноклассница Люба Тырба, которая часто подменяла мать, работающую смотрительницей пляжного инвентаря. Люба подошла не спеша, усиленно покачивая бёдрами. Она почти с восьмого класса, когда обрела взрослые формы так ходила, и парни в школе даже судачили: подобная походка однозначно указывает, что девушка уже лишилась девственности. И сейчас эта походка в сочетании в очень открытым купальником приковывала к себе взгляды мужской половины обитателей пляжа разного возраста. У Никиты даже немножко взыграло самолюбие, что эта красотка идёт именно к нему.

— Ты мне нужен, как мужчина, — попросила девушка, подойдя так близко, что чувствовалось её дыхание и через короткую паузу добавила, — Помоги мне перетащить сломанный топчан.

— Да, без проблем, — ответил Никита тоже рассмеявшись шутке.

Люба показала, что нужно убрать. Потом повернулась спиной и взялась за топчан, как за носилки. Никите пришлось нести поломанную конструкцию глядя в спину девушки. Вернее не в спину, а значительно ниже. Её попа практически незакрытая новомодными плавками с мудрёным названием «стринги» покачиваясь, цепляла доски сломанного топчана и это было так возбуждающе, что Никита поглядывал на свои шорты на предмет, не выдают ли они его состояние. Когда испорченная конструкция оказалась возле коморки, где в течение дня обитал ответственный за пляжное имущество, Люба повернулась, смерила взглядом помощника, остановившись на плавках парня и, улыбнувшись, кивнула:

— Пойдём в офис, тебе благодарность положена.

— Просто «спасибо» будет достаточно, — услышал Никита за спиной знакомый голос.

Света подошла ближе и взяла под руку. Никита почувствовал, как к его плечу прижалась грудь девушки и для него перестали существовать: Люба в своих взывающих одеждах, окружающие люди, море, небо, песок.

Люба правильно оценила ситуацию и, пожав плечами, сказала:

— Я так понимаю, ты, подруга, время не тратила, когда я вас здесь оставила. Зачёт. И не напрягайся, я только хотела предложить винишка стаканчик. Будете?

— Нет, — уверенно ответила Света, а Никита просто отрицательно помотал головой.

— Ну, как хотите, — закончила разговор Люба и без обычного покачивания бёдрами пошла к себе.

— Меня в армию забирают, — тихо сказал Никита, не поднимая глаз и только теперь осознал своё будущее на ближайшие два года.

Глава 2

Следующие дни прошли в суете и суматохе. Даже отец навестил Никиту.

— Мужчина должен служить, — пафосно заявил он, поздоровавшись, а потом неприятно оправдывался, мол, не может помочь материально, поскольку близнецы собираются в школу, а Тамара (его жена) не работает.

— Да, ладно, столько лет не помогал, чего уж начинать. Я, батя, совершеннолетний…, — начал говорить Никита, но, увидев удивлённый взгляд отца, покачал головой и пояснил, — Меня же в армию забирают, а это один из признаков совершеннолетия. Потому что перестают высчитывать алименты тоже можно догадаться. Но для этого их нужно платить. Но первому признаку ты мог бы догадаться.

Выслушав ответ, отец сжался ещё сильней, хотя и до этого изо всех сил пытался занимать, как можно меньше места в пространстве. И Никите стало жаль отца.

— Расслабься, — стараясь быть дружелюбным, сказал он, — Спасибо, что навестил.

Когда отец ушёл, Никита долго смотрел на дверь и не понимал, как могло получиться, что нормальный мужик, вдруг семь лет назад оставил свою семью и превратился в такого… у Никиты даже не было слова назвать запуганного, постоянно ощущающего себя виноватым, мужичонка.

«Правильно, — наконец удалось сформулировать, — мужичонка».

Уходя семь лет назад, отец смущённо и растерянно лепетал, мол, любовь. Ничего не может поделать.

«И, что же это за любовь, превращающая нормального человека в “мужичонка”?, — который раз задался вопросом Никита, но уже обладая собственным эмоциональным опытом, решил, — Любовь окрыляет. А если вот так, как у отца, то никакая это не любовь».

А что это Никита не знал и знать не хотел. Хотя уже и отболело.

Мама оставила на соседку по рынку свою торговлю и вовсю собирала ребёнка в армию. Она узнавала у знакомых, сыновья которых служили или уже демобилизовались, что может пригодиться на первых порах и тщательно следовала советам. Никиты зашёл на кухню и у него сжалось сердце, когда видел, как мама спрятала заплаканные глаза. Она не хотела расстраивать сына.

— Ма, не переживай так, — сказал Никита и обнял, — всё будет хорошо. Все служат. Из Афгана мы вышли. Что может мне угрожать?

Олеся Фёдоровна на несколько секунд замерла в объятиях и, отстранившись, глубоко вздохнула.

— Роди и вырасти ребёнка, а потом говори нужно ли переживать, — сказала она и, поцеловав сына, продолжила сборы.

— А эта твоя вертихвостка придёт провожать? — не отрываясь от работы, спросила мама.

— Не понимаю, о ком ты.

— О Светке, о ком ещё. Или у тебя ещё кто есть.

— А почему она вертихвостка?

— Да потому что красотка.

— Мама, ты тоже красотка. И что?

Олеся Фёдоровна сдержанно засмеялась на слова сына.

— Ну, ты и скажешь, — очень тихо произнесла она и вытерла глаза.

Никита пристально посмотрел на маму. Следы напряжения и тревоги ненадолго оставили родное лицо.

«Надо же, — подумал Никита, — сколько ни говори “сахар” во рту слаще не станет. А скажи женщине, что она красавица и сразу похорошеет».

Раздался звонок и Никита пошёл открывать дверь. Его не было несколько минут.

— Кто там? — громко спросила Олеся Фёдоровна и, не получив ответа, решила узнать.

В полумраке прихожей её сын целовался со своей девушкой. Услышав шаги молодые торопливо отстранились.

— Светка, нам сейчас не до тебя. Нужно много чего сделать, — сказала Олеся Фёдоровна, включила свет в прихожей и обратила внимание, что её сын продолжал держать подругу за руку.

— Так, я поэтому и пришла. Давайте, помогу.

— Тоже мне помощница.

— Мам, ну зачем ты так? — вступился Никита.

— А затем. Меня вон на рынке подменить нужно. За место я плачу, а товар сам себя не продаёт.

— Так я могу подменить, — бодро ответила Светлана.

— На самом деле? — растерялась Олеся Фёдоровна, которая была уверена — эта фифа ни за что не согласиться и можно будет ей за это попенять.

— Конечно, — спокойно ответила потенциальная невестка, — не думаю, что смогу, как вы наторговать, но постараюсь.

Последние слова вообще обезоружили будущую свекровь и осталось только объяснить, где у неё товар, сколько просить и по какой цене отдавать. Но не долго радовалась Олеся Фёдоровна.

— Ты мне поможешь? — спросила Света и посмотрела на Никиту.

И оборвалось материнское сердце. Очень хорошо она знала этот взгляд, и сама такой изобразить умела. И мало кто из мужчин может устоять, когда наивные женские глаза говорят, вернее даже, вопиют: «Без тебя мне никак. Только ты сильный и независимый можешь помочь слабому созданию в этом мире».

— Никита…, — хотела остановить сына женщина.

Но Никита удивлённо посмотрел на маму.

— Тёть Тамара Свете ключи от кладовки без меня не даст.

— Я записку напишу…, — попыталась возразить Олеся Фёдоровна.

— Зачем? Я же буду со Светой. И вдвоём мы в два раза больше продадим.

И действительно торговля у молодых людей пошла очень бойко.

— Почём ваш картофель, — спрашивала благородного вида дама и, получив ответ, пробовала снизить цену.

— Правильно, — вступала в разговор Света, — просите дешевле. Мы поспорили, если он наторгует сегодня десять рублей, то мне придётся его поцеловать.

— Деточка моя, я бы ещё сама заплатила, чтобы меня такой красавчик поцеловал, — усмехалась дама и покупала по запрошенной цене.

— А если я возьму десять, сбросите по пятаку на килограмм? — интересовался усатый дядечка крестьянского вида.

— Что вы мужчина. Если я хоть на копейку дешевле продам он меня замуж не возьмёт, — показывала на Никиту и, стараясь изобразить искренность, жаловалась Светлана.

Дядечка, смеясь закручивал ус, и предлагал рассмотреть его кандидатуру, если жених настолько глуп, чтобы «ах какой красавице» ещё и условия ставить.

Тётя Тамара, наблюдая, как уходит товар у молодых только посмеивалась и когда был распродан последний мешок, сказала:

— Теперь до закрытия рынка свободны. Леська ввек не поверит, что вы до обеда всё сбыли.

Большие, просто громадные волны распугали пляжников и, несмотря на жаркий день в море никто не купался. А ещё можно было сидеть на причале, поскольку билетёрши, пускающие обычно сюда только тех, кто купил билеты на катер, ушли домой из-за отмены прогулочных рейсов. Из-за волны пришвартоваться было небезопасно, не говоря уже о том, захочет ли кто-то испытывать свой вестибулярный аппарат при такой качке.

Света и Никита сидели, свесив ноги с причала. Они не обращали внимание на брызги, которыми высоко поднимавшиеся волны изрядно делились с ними.

На берегу, активно размахивая руками, выясняли отношения парень с девушкой. Они находились недалеко, но шум волн заглушал их эмоциональный диалог. Молодой человек, отчаянно жестикулировал, стягивая с себя джинсы, а потом прямо в футболке пробежал через набегавшие волны и бросился вплавь.

— Он, что, хочет утонуть? — с тревогой спросила Света.

— Нет, он хочет, чтобы его пожалели, — спокойно ответил Никита.

— Вот дурак, — решила Света.

Какое-то время друзья смотрели, как парень, быстро проплыл метров пятьдесят и начал бороться со штормом, пытаясь вернуться. Но сильный отлив после каждой волны относил его дальше в море. Девушка бегала по берегу и что-то кричала.

— Может его уже нужно спасать? — встревожилась Света, наблюдая за борьбой незнакомца со стихией.

— Пока нет. Силы ещё есть. Хорошо гребёт. — однозначно определил Никита, а когда пловец достиг берега и «обессиленно» упал на песок, его девушка опустилась рядом и крепко обняла, прокомментировал, — Видишь не дурак. Своего-то добился.

После паузы, в которую друзья наблюдали за событиями на берегу Света, спросила:

— Почему парни такие трусы? — и, несмотря на Никиту, уточнила свой вопрос, — Я же знаю, что ты ещё с практики в колхозе на картошке хотел меня поцеловать. А всё не решался.

— Нет.

— А то я не видела.

— Значит не видела, если считаешь, что с практики. Я ещё с третьего класса хотел поцеловать. С новогоднего утренника. Ты играла роль снежинки и у тебя одной волосы были в блёстках.

Света засмеялась.

— Тем более. Парни, что так боятся отказа?

— Не только. Можно и по физиономии получить.

— Драться они, боксом заниматься не бояться, а лёгкой пощёчины, прям, так и испугались?

— Ну, здесь дело не в физическом воздействии, а скорее в крушении мечты. Я вот хочу тебя поцеловать и у меня есть надежда, что это случится. И пока я не получу отказ, могу надеяться. А неудачная попытка — это крах надежд. И значит я уже никогда тебя не поцелую. Вот чего парни боятся.

— Но теперь ты уже ничего не боишься?

— Теперь нет.

Очередная большая волна накрыла с головой Свету и Никиту, но кто обращает внимание на такие мелочи, когда губы сливаются в поцелуе.

Глава 3

— Так, граждане провожающие, отходим в сторону, даём пройти пассажирам, — громко кричал вспотевший старшина в расстёгнутой гимнастёрке, — Мамаши, папаши, сестрёнки и просто кореша призывников, на перрон не допускаются. Слюни-нюни оставили при себе. Проходят только с билетами или повестками. Предъявляем доку́мент — проходим. Нет доку́мента — отходим.

— Господи, я же носки, ещё пару, не положила в чемодан, — вспомнила Олеся Фёдоровна и бросилась на перрон, но дорогу преградил сержант.

Выслушал просьбу женщины, тот нарочито громко ответил:

— Всё, мать, казённое твоему сыну дадут. Портянки, ближайшие два года не пригодятся. Лучше бы самогоночки на дорожку припасла. Я бы и передал.

Старшина засмеялся неприятно гогоча. А Олеся Фёдоровна вернулась к Светлане и, не стесняясь слёз, причитала:

— Вот ещё одни тёпленькие. Что же я за дура, забыла положить.

Светлана подозвала соседку Никиты семиклассницу Ирину, которая увязалась на вокзал провожать. Та возле киоска “Союзпечать” рассматривала цветные обложки журналов моды.

— Ирка, почему комсомольский значок не носишь? — строго спросила Света.

— Почему это? Вот, — выставила левое плечо вперёд девочка.

— Дай сюда, — потянулась снять Светлана, но Ира прижала его ладошкой. — Нельзя.

— Я верну через десять минут, — сказала Света и строго спросила: — Или ты не хочешь Никите помочь?

Девочка осторожно убрала руку, и значок моментально оказался на белой блузке, обтягивающей грудь Светланы.

— И резинку для волос.

Ира нехотя распустила жиденький хвост.

У выхода на перрон всё тот же старшина преградил дорогу.

— Куда мы такие красивые идём? Может, лучше со мной пообщаемся, так сказать, тет-на-тет.

— Меня зовут Андреева Светлана Константиновна, я член горкома комсомола. Мы отправляем своих товарищей в армию, и я бы хотела поговорить со старшим поезда, — громко и властно заявила Светлана.

Старшина ещё раз посмотрел на высокую грудь девушки и, к удивлению своему, увидел там комсомольский значок.

— Не положено штатских пускать, — теперь подчёркнуто официально объявил военный.

— А пить во время несения службы положено? — Светлана сморщила нос и помахала ладошкой у себя перед лицом отгоняя стойкий перегар, — Мне связаться с замполитом вашей части? И почему комсомольский значок не носим?

— Да, иди уже, — процедил сквозь зубы старшина и отошёл на шаг, пропуская девушку.

— Не поняла…, — не отводя строгий взгляд, начала комсомольский активист.

— Иди-те, говорю, — поспешил исправиться мужчина.

Светлана, оставаясь в образе молодёжного функционера городского масштаба, шла вдоль состава и много мальчишеских глаз провожали её с восхищением и сожалением, что ближайшие года два они такое вряд ли увидят. Капитан, похоже, он был старшим, оказался возле третьего от вокзала вагона.

— Добрый день, — Светлана протянула руку для приветствия и когда офицер ответил рукопожатием, продолжила, — Член горкома комсомола Андреева…

— А имя-отчество? — перебил мужчина.

— Товарищ Андреева будет достаточно. Мы сегодня провожаем нашего активиста и спортсмена Никиту Соколова, и я хотела бы от имени горкома напутствовать его.

— Ну коль от имени горкома, — сказал офицер и громко крикнул сержанту, курящему невдалеке, — Петров, кликни призывника Соколова. По-моему, в вашем вагоне.

И буквально через несколько секунд к Светлане нёсся Никита. Он мигом подхватил подругу и закружи в своих объятиях.

— Светка, как ты сумела? Я только сидел и думал, вот бы хоть одним глазком на тебя взглянуть и тут ты!

— Призывник Соколов! — грозно прекратил это кружение капитан, — Это не Светка, а товарищ Андреева. Член горкома комсомола, — и потом обратился к девушке, — Правильно я говорю?

Света кивнула.

— У неё к вам поручение. От горкома. Вот. Ну, давайте, товарищ Андрееву, напутствуйте. Но недолго.

Капитан козырнул и пошёл к вагону.

— Ты как? Как тебе удалось?

— Олеся Фёдоровна просила носочки тёплые передать… Ой… я их забыла. Я хотела сказать — буду ждать. Два года — это недолго. Я перейду на третий курс, а ты поступишь. И я тебе помогу учиться.

Света тараторила, боясь, что как только она замолчит, начнётся расставание. И это страшило. Никита опять обнял. Он молчал, вдыхая запах выжженных солнцем волос Светланы. Нужно было надышаться и сохранить в памяти этот аромат южного лета, моря, любимой девушки, заканчивающейся беззаботной юности, и тревоги ожидания взрослой жизни.

Через пару минут вышла толстая проводница и грозно крикнула:

— Эй, вы, отправляемся. Хватит целоваться. Нацелуетесь ещё. После разлуки поцелуи слаще, уж, поверьте мне.

Подошёл капитан.

— Соколов, давай в вагон, — обратился он к Никите и, когда тот побежал, сказал уже Светлане, — Я тоже уезжаю. Для меня напутствия не найдётся?

Светлана, провожая взглядом Никиту, ответила:

— Кончились напутствия. Совсем.

— Жаль, — сказал офицер и пошёл к вагону, который уже начал движение.

Света какое-то время шла по перрону, но локомотив, похоже, попробовав свою силу, стал ускоряться. Девушка остановилась и только в этот момент поняла, что по её щекам текут слёзы.

Глава 4

В вагоне, которым отправляли призывников, началась суматоха, как только поезд тронулся. Все стремились занять места на нижних полках. Никита сразу понял, что именно оттуда новобранцев попросят сопровождающие их старослужащие и офицеры, поэтому спокойно разместился на верхней боковой полке в середине вагона. Отвернувшись, он смотрел на проносившийся за окном пейзаж. Они уже ехали через окраины и сердце сжалось от тоски. Показалось, что поезд со всеми его обитателями покидает не родной город, а какой-то временной пласт. И там в будущем всё будет по-другому. А ещё не оставляло ощущение, что всё это уже было. Когда-то в предыдущей жизни. Но память сохранила.

— Водка есть, — толкнул кто-то Никиту в спину.

— Неа, — ответил он не оборачиваясь.

— А если найду? — настаивал незнакомый голос.

— И мне нальёшь.

— Петров, отстань от бойца, — громко сказал капитан, — И чтобы здесь не пили!

— Совсем?! — искренне удивился Петров.

— Без меня! — пояснил старший по поезду, — Я пока отойду по делам. Но я всё вижу даже, когда меня нет. Сечёшь?

— Так точно, товарищ майор, — повысил в звании командира Петров, на что капитан только хмыкнул.

Под равномерный стук колёс и гул голосов в вагоне Никита быстро заснул, поэтому не знал сколько прошло времени, когда его опять кто-то толкнул в бок.

— Вставай салага, — гаркнул на ухо изрядно надоевший старшина, — дедушки добрые они угощают.

Напротив его полки разместилось с десяток человек в основном новобранцы. Все выкладывали на небольшой столик и лежащий на коленях чемодан, съестное.

Никита тоже достал из рюкзака всё, что ему в дорогу справила матушка и присел на боковую полку, где уже сидели двое попутчиков.

— Давай, давай закуску, — увидев это сказал, руливший застольем, — Но на выпивку не надейся, раз сам не взял.

— Не положено никого стопкой обходить, — перебил его подошедший капитан, — Делим имеющееся на всех. Мы же не пьянки ради, а здоровья и коллектива сплочения для

Ему уступили место возле прохода и сразу протянули стакан с мутноватой жидкостью.

— Что это за муть? — поинтересовался офицер.

— Мамка с буряка гнала, — ответил один из призывников с южнорусским мягким гортанным “г”.

— Ну, так пей. А мне Петров плесни казёнки из моих запасов.

Стаканов было только четыре и пили по очереди. Когда предложили Никите он отказался. Капитан посмотрел подозрительно.

— Человек непьющий либо подлец, либо больной. Чем болеем солдатик?

— Он антибиотики по ходу пьёт, — засмеялся старшина, — Намотал на конец перед службой? Бывает.

Все заинтересованно посмотрели на Никиту, ожидая ответа.

— Антибиотики, да. Травма. На первенстве города получил, — соврал Никита, придумывая на ходу.

В этот момент всех отвлёк подошедший младший лейтенант.

— Товарищ капитан, там в седьмом проблемы. Мы новобранца Хорько в купе определили, а он лыка не вяжет. Не знаю, где нализался. А там человек с серьёзными корочками. Бойца забрал, сейчас в туалете оставил, чтобы в тамбуре не нарыгал.

— Значится так, Горкин, — быстро найдя глазами Никиту, сказал начальник офицеру, — забирай этого трезвенника в купе, а твоего невменяшку, Женя, на его место положим. Под присмотром будет.

Пока шли к седьмому вагону молодой офицер инструктировал новобранца:

— Этот мужик с очень серьёзными корочками конторы, что на Лубянке. Посему языком понапрасну не болтаем. Ещё баба с ним сильно моложе. Явно не жена. Это я к тому, чтобы не заглядывался. Такие люди гляделки быстро вынут, протрут и на место поставят, только наоборот.

Перед нужным купе младший лейтенант поправил пиджак и галстук, тихо откашлялся в кулак и постучал.

— Товарищ полковник, — очень осторожно, будто боясь потревожить, почти шёпотом сказал Горкин.

Дверь отворилась не сразу и из купе вышел небольшого роста мужчина в синем шерстяном спортивном костюме с надписью «СССР» на груди. Он внимательно осмотрел потревоживших его.

— Вот, замена, как просили, — смешался под колючим взглядом младший лейтенант и кивнул в сторону Никиты, — Трезвый и смирный.

— Хорошо. Звать как, — спросил полковник и, получив ответ, предложил, — Ты, Соколов часок покури в тамбуре.

— Я не курю, — буркнул недовольно Никита.

Мужчина истолковал это по-своему и обернувшись в купе достал из сумки пачку сигарет «Marlboro», сунул их в карман рубашки. Когда дверь закрылась офицер быстро вытащил подарок, желая присвоить.

— Всё равно не куришь, — объяснил он удивлённый взгляд призывника.

— Слышь, мамлей, я человек гражданский и присягу ещё не принимал. Могу и в торец приложить. Возвращай половину на базу.

Собеседник оценил ситуацию и вернул пачку из, которой Никита достал большую часть и отдал Горкину. Потом они стояли в тамбуре, и офицер учил молодого бойца:

— Трудно будет служить, парень, коли борзоту свою не придержишь. Если бы я тебя не представил этому губэшнику, то твоё выступление могло очень закончиться. Но, с другой стороны, ты предложил поделить, а это справедливо. Именно за это мне приходилось в институте постоянно драться.

— Забери, — сказал Никита и протянул пачку собеседнику, — Я просто от наглости офигел. А так я не курю.

— Оставь себе. В армии сигареты — это своеобразная валюта. Пригодятся.

Младший лейтенант бросил на железный пол окурок и затушил его носком ботинка.

— Подумай, боец. Мы все борзыми приходим в армию. А она нас делает такими, чтобы могли воевать. А это значит уметь жизнь отдать по приказу. Ну, бывай.

Рукопожатие у щуплого Горкина оказалось крепким.

Ещё минут через двадцать явился новый сосед. Он молча кивнул и ушёл. Возле купе в явно предназначенном не для публичного места махровом халате, обтягивающем притягательные формы, стояла женщина лет тридцати пяти.

— Можете переодеться юноша пока здесь, — сказала она, разглядывая нового соседа, и добавила почти игриво: — Ирина.

Никита тоже представился, но больше ничего сказать не успел, поскольку из купе появился, как назвал его Горкин, «человек с очень серьёзными корочками».

— Семён Маркович, — сказал он, став между Никитой и своей спутницей и протянул руку, — Пройдёмте в купе, не будем мешать Ирочке любоваться видами южнорусской природы.

— Расскажите о себе, — когда сели попросил Семён Маркович.

— Если вкратце, то: родился, учился, пошёл в армию. Всё.

— Юноша, вы же не эпитафию на памятник себе заказываете при дефиците наличности. Посему давайте с подробностями и в деталях. Кто родители? Где и как учились? Почему поспешили исполнять свой почетный долг, а не поступать в институт? У вас же интеллект выше среднего на лбу написан. А комплекция говорит об успешном занятии спортом… Бокс, лёгкая атлетика?

— Самбо.

— С такими данными любой вуз вашего родного города свои двери распахнёт, да, ещё и уговаривать станет. А вы в армию. Похвально, конечно. Но почему?

— Отказался в СКА переходить. Они сами не готовят спортсменов, а живут тем, что всем в армию нужно. Вот и паразитируют на своём положении. Поэтому военком и не дал времени сдать экзамены в вуз.

В этот момент в купе зашла Ирина.

— А вы значит не можете поступиться принципами? — спросила она, скорее всего, слыша, весь разговор.

— Так, если поступаться, то это уже и не принципы получается, — ответил Никита.

— Ну про СКА вы не совсем правы. То же Динамо набирает призывников. Да, и детская школа там хорошая.

— Может у вас и так, а у нас, как я сказал.

Поезд начал торможение и за окном появилась очередная станция. Людей на перроне оказалось много, но по большей части это были коробейники, продавшие продукцию местной фабрики, которую им выдавали вместо зарплаты.

— Неужели государство не может напечатать денег, чтобы платить людям, а не заставлять унижаться, стараясь накормить детей? — тихо спросил Никита, глядя в окно.

— Если много печатать…, — начал отвечать Семён Маркович, но прервался и спросил: — Вы, молодой человек, знает, что такое инфляция?

— Конечно. Я же «Чёрный обелиск» Ремарка читал.

— Ещё лучше. Выходит вы даже в курсе, что такое гиперинфляция. Поэтому просто печатать деньги — это не вариант…

— А я не знаю и не должен знать, что нужно делать. Есть специалисты, которые этому учились и их задача обеспечить, чтобы люди не унижались, — с запальчивостью перебил собеседника Никита и, не дав ответить пошёл на выход.

— Пойду куплю, что-нибудь, — сказал она уже и коридора.

На перроне торговали большущими мягкими игрушками. Цены на них были ниже магазинных, но всё равно не по карману для призывника.

— А есть, что-то маленькое? — спросил Никита у размахивающей большим белым мишкой женщины.

— У Катьки мелочь всякая, — ответила она и стала искать взглядом коллегу, — Сама мелкая и игрушки с гулькин нос. Её мамка сама делает. Раньше на заводе работала, а сейчас дома шьёт, — делилась всей информацией торговка. — Да вон в ситцевом платице, смотри под грузовым составом шмыгнула. Догони, она ничего не продала сегодня, а игрушки у неё загляденье. Но можно сторговаться задёшево. Жрать-то нужно.

Никита посмотрел куда показала женщина и увидел, как в недалеко на соседних путях были видны тоненькие девичьи почти детские ножки в сандаликах. Последняя фраза женщины и эти стоптанной обуви не оставили шансов отказаться. Пробежав до того места, где девочка пролезла под поездом, Никита пригнулся и последовал её примеру. Но у него так же ловко не получилось. Прямо посредине вагона он застрял. Вернуться назад тоже не мог. Всё внутри похолодело от мысли: «А если состав сейчас тронется?».

Но, взяв себя в руки он быстро расстегнул куртку и высвободился из неё. Теперь осталось только снять с крючка, за который она зацепилась. Когда Никита наконец выскочил из-под вагона, то увидел, что девочку по имени Катя окружили парни выше её на голову. Парней было трое. Они вытаскивали из сумки игрушки и смеялись.

— Не нужно забирать, — почти плакала Катя, — мама меня наругает, если я потеряю.

— А мы сделаем так, чтобы мама не узнала, — смеясь говорил самый длинный из компании, — Ни о чём не узнает. Правда парни?

Он держал в руках небольшого медвежонка и кружил им вокруг головы девочки. А потом резко опустил вниз, сунул его под короткую юбочку.

— Ой, что он там увидел. Мы тоже хотим посмотреть. Покажи нам, что там у тебя. А? Покажешь? И мы у тебя купим все игрушки. Как, орлы, купим?

Компаньоны загоготали одобрительно. Один сзади сунул руку под юбку и ущипнул за попу.

— Мальчики, не надо, — уже плакала испуганная Катя, — Заберите игрушки…

— Так мы с тобой поиграть хотим. Зачем нам эта дребедень…

— Ей, борзые. Отпустите ребёнка, — громко крикнул Никита, приближаясь к компании.

Неожиданное появление незнакомца заставило парней отвлечься, и девочка, сориентировавшись быстро юркнула под соседний состав со своей сумкой. Только маленький белый медвежонок остался лежать на земле.

Самый рослый из компании оказался очень высоким. Он похоже был вожаком и, смачно сплюнув, первым пошёл навстречу.

«Высокий, руки длинные. Нужно сокращать дистанцию», — очень быстро соображал Никита и порадовался, что уроки бокса даром не прошли.

Но местный и не собирался драться. Численного превосходства достаточно, чтобы припугнуть, а потом уже и поиздеваться над выскочкой опрометчиво посчитал длинный.

Но у Никиты был иной расчёт и он оказался верен. Прямой в солнечное сплетение заставил противника задохнуться, а хук левой и апперкот правой вырубили совсем. Оставшиеся отскочили подальше, но потом один из них вынул нож. Никита развернулся так, чтобы спину ему прикрывал состав, под которым убежала девочка. Основная опасность исходила от вооружённого холодным оружием, поэтому всё внимание было на нём. И когда тот взмахнул ножом, Никита перехватил руку, крепко схватил за рубаху и бросил через бедро. Потом взял руку на излом, забрал нож и кинул его на крышу товарного вагона.

За спиной заскрипел гравий, Никита повернулся на звук и увидел приближающуюся доску, которой с размаха бил третий, самый хлипкий из компашки. Времени отреагировать не осталось. За сильным ударом наступила темнота.

Глава 5

Конец лета — пора для Людмилы Алексеевны особая. Нужно делать закрутки на зиму, что — означает консервировать все дары садов и огородов, которые зимой по естественным причинам отсутствуют в свежем виде, а на исходе лета продаются дёшево и в большом количестве.

Яблоки, сливы, абрикосы, помидоры, огурцы, баклажаны, кабачки и ещё много чего, попадаясь в поле зрения Людмилы Алексеевны моментом перебираются на кухню, чтобы стать повидлом, вареньем, соком, соленьями, маринованными овощами, салатом, суповой или борщовой заправкой. А затем стеклянные бутыли различного объёма занимают свободные места на полках в подвале гаража рядом с такими же консервами прошлых лет.

И вот незадача — в этом сезоне прямо после заготовки яблок и перед началом консервирования овощей выяснилось, что дочь уезжает в Москву. Надо же, вроде только вчера, Людмила Алексеевна носилась по поликлиникам за справками для устройства дочери в детский сад, а потом школу и вот — институт. Когда месяц назад дочь уезжала на вступительные экзамены, не было ощущения, что уже выросла. А сейчас покидает родной дом надолго. Мужа, как обычно, во все важные моменты дома нет. В рейсе. По последней радиограмме прошли Суэцкий канал носом на Сингапур.

«Интересно, он хоть знает, что у него дочь уже студентка, — подумала женщина и сама себе ответила, — Хорошо если помнит, что у него дочь, а не сын».

Людмила Алексеевна с тоской посмотрела на приготовленные к консервированию банки, успокоила себя тем, что с купленными тремя ящиками помидоров ничего не произойдёт за сутки и пошла помогать дочери собирать вещи в большущий, привезённый мужем из-за границы, чемодан.

Светлана, как и ожидалось, наотрез отказывалась брать «эту громадину», но мать была непреклонна.

— Будешь ночевать в нём, если общежитие не дадут, — отрезала Людмила Алексеевна и начала сборы.

И выяснилось, что и в эту махину все вещи поместились с большим трудом. А на причитания дочери, мол, чемодан не разместить под полкой в вагоне, мама отвечала, как всегда, когда возникали проблемы:

— Что-нибудь придумаем.

И возразить на такой аргумент было нечем.

Но действительно разобрались. В купе со Светланой оказалась супружеская пара. Мужчина лет пятидесяти или немного старше, хоть и был довольно крупным, но его «профессорская» бородка и очки вызвали у Людмилы Алексеевны желание попросить кого-то, так сказать, пролетарского вида, чтобы поставить громадный чемодан на полку над дверью. Но сосед по купе, не обращая внимания на возражения немного приподнял груз и опустил.

— Илюша, осторожно. У тебя же спина, — только успела сказать его спутница перед тем, как мужчина наклонился и взяв двумя руками объёмную и тяжёлую вещь легко разместил её на специальной полке над входом в купе.

— Мы до Москвы едем, — успокоил мужчина, по-своему истолковав удивлённые взгляды Светланы и её мамы, — так что я сниму, где вам будет нужно. Вы куда?

— В Москву, — одновременно ответили мать и дочь.

— Мы тоже. Илья Сергеевич, — представился мужчина и добавил, — И моя драгоценная супруга Алла Андреевна. А вы, выходит, наши попутчицы?

— Меня зовут Людмила Алексеевна. Но я не еду. Вот ребёнка провожаю.

Свету возмутило «ребёнок», но услышав, что на последнем слове мама запнулась и едва не расплакалась, девушка обняла мать сзади.

— Не волнуйся, мама, — прошептала она тихо, — Я ненадолго.

Людмила Алексеевна замерла, потом достала носовой платок, вытерла глаза и осторожно высморкалась.

— Ненадолго, если выпрут за неуспеваемость. А ты и в институте на одни пятёрки учиться будешь. Я тебя знаю, — сказала женщина и не было сомнений: она искренне желает, чтобы дочь отчислили и та поскорее вернулась домой.

Попутчики, дабы не смущать прощающихся, вышли в коридор.

— Можно заходить. Мелодрама закончена, — выйдя из купе, сказала Людмила Алексеевна и, когда супруги вернулись, добавила, — Вот вам гостинцы на дорожку.

С этими словами достала из своей сумки несколько банок, рассказывая про каждую: что там, как она это готовила и с чем есть содержимое.

— Ну, право, не стоит, — попытались отказаться попутчики, — Не нужно ничего.

— Алла Андреевна, даже не пытайтесь, — прокомментировала ситуацию Светлана, — Остановить мою маму, когда она угощает не могут ни уговоры, ни применение грубой физической силы, ни огнестрельное оружие. Проверено. Разве что тяжёлая артиллерия. У вас таковая имеется?

— Нет, — ответила Алла Андреевна серьёзно, а её супруг засмеялся.

— Так и не сопротивляйтесь, — посоветовала Светлана.

Когда все банки перекочевали из хозяйственной сумки на небольшой столик, Людмила Алексеевна хотела что-то добавить, но споткнувшись о комок в горле, махнув рукой, сказала: «Разберётесь» и, обняв дочь ещё раз, пошла на выход.

Света проследовала с мамой до тамбура, где проводница уже безапелляционно разделяла провожающих и пассажиров.

— Извините маму, — попросила Светлана, вернувшись в купе, — Я так надолго из дома никогда не уезжала.

— Да, полноте вам, барышня, — успокоил Илья Сергеевич, — Тут ваша маменька нас так наугощала, что впору извиняться нам.

На этих словах состав дёрнулся, и потом перрон, потихоньку ускоряясь, начал движение, покидая поле зрения пассажиров. Светлана смотрела на мелькавшие в окне виды родного города и резко осознала — она теперь взрослая. Может это произошло из-за того, что знакомые улицы из окон вагона поезда выглядели сейчас совсем иначе. А возможно ком в горле, мешавший маме говорить, раскололся и частью своей достался дочери. И неуёмная радость Светланы от осознания, что она уже студентка и едет в столицу учиться в лучшем вузе страны, окрасилась лёгкой и светлой печалью.

Попутчики молчали. То ли они понимали состояние девушки, то ли у них имелись иные причины. В любом случае Света была им за это благодарна. Только, когда проводница собрала билеты и раздала постельное бельё завязался разговор. Оказалось соседи по купе отдыхали почти месяц в одном из лучших санаториев города, который местный называли «профессорским». И теперь едут домой в Москву.

Светлана тоже коротко рассказала о своих планах учиться и стать учёным. Говорила она это, когда Илья Сергеевич вышел за чаем.

— Насколько я знаю, женщинам в науке сложно, — осторожно сказала Алла Андреевна.

На это девушка вздохнула и, пользуясь тем, что разговор шёл сугубо женский, ответила:

— Насколько я понимаю, женщинам везде сложно.

Собеседница, не сдержавшись, рассмеялась и сразу же извинилась.

— Надо же какая мудрость в столь раннем возрасте. Я думаю, вашему будущему избраннику очень повезёт с вами, — уже серьёзно сказала Алла Андреевна.

— У меня есть любимый. Он сейчас в армии и я, как бы это ни звучало несовременно, обещала его ждать. И дождусь.

Света немного смутилась пафосу, с которым произнесла, но собеседница спокойно восприняла сказанное и объяснила:

— Я вон Илюшу тоже ждала. Так что никакого особого героизма не требуется, если, конечно, любишь. И, между прочим, Илья служил на флоте. А это три года.

На последних словах супруги в купе вошёл Илья Сергеевич, держа в руках три стакана чая в металлических подстаканниках и, смеясь, доложил:

— Старший матрос Данилов к вашим услугам.

Узнав тему разговора, он поинтересовался причиной такого выбора.

— Даже не знаю.

Светлана сама задумалась. У неё был готов универсальный ответ, который она часто повторяла, в том числе, и в сочинении на тему «Кем я мечтаю стать», но сейчас ей показались многократно повторенные слова неубедительными. И она, хоть и понимала, что это выглядит несерьёзно, честно сказала:

— Не знаю. Само как-то получилось.

— Бывает, — спокойно воспринял такой ответ собеседник, — А на какую науку пал ваш выбор?

— Я поступила на физический факультет.

Света не заметила, как соседи по купе переглянулись.

— И что же конкретно вас интересует в физике?

— Вот это самое сложное, — ответила девушка и пояснила, — мне всё привлекает. В физике столько загадок. Элементарные частицы, гравитация, время…

— А со временем какие непонятки могут быть? — перебил собеседницу Илья Сергеевич и, показав на свои наручные часы, пояснил вопрос, — Вот, сейчас три часа двадцать семь минут. Какие загадки может таить в себе эта информация?

Света, прищурившись, азартно улыбнулась.

— А в это же мгновение на другом хронометре могут быть иные показания. Но я не об этом. Я понимаю, вы можете сослаться на эталон, на астрономическое время. Не в этом дело. Всё, что касается измерения времени есть суть только синхронизации событий. Указание их последовательности или одновременности. А вообще, что такое время? И есть ли оно?

— Эка, куда, вы голубушка, клоните, — покачал головой собеседник, а Алла Андреевна с интересом следила за диалогом, — И каков ваш ответ на эти вопросы?

— А думаю, что время есть?..

— Отлегло, — усмехнулся Илья Сергеевич, — А то я уже подумал не избавиться ли мне от, подаренных отцом часов «Победа», как от вещи, утратившей свой функционал.

Светлана внимательно выслушала и продолжила вполне серьёзно.

— Избавляться в любом случае не нужно. Я же сказала, есть время или нет его, но синхронизировать процессы, события необходимо. Как договориться людям о встрече? Можно, конечно, назначить на полдень, когда солнце в зените. А если облачно? — Света развела руки в стороны и вопросительно посмотрела на присутствующих, — Тут без хронометра никак. Но я считаю, что время существует. А понять полностью его суть мы не можем по одной причине: то, что мы представляем, как стрелу временем есть только проекция четырёх- (или более) мерного объекта в наше трёхмерное пространство. Так же, как живущий в двухмерном пространстве не может представить шар, имея возможность созерцать лишь его проекцию в виде малюсенького кружочка, так и нам сложно представить, что такое время, наблюдая только по его проекцию в наше пространство.

Супруги Даниловы переглянулись и Илья Сергеевич после небольшой паузы, сказал:

— Глубоко. Вы, где это прочитали?

— Нигде. Я иногда боюсь читать, чтобы не потерять собственный взгляд на некоторые вещи, — ответила Светлана и добавила, — Но я понимаю, без знания основ… да и вообще… учиться — это по большому счёту читать, читать…

— Читать нужно обязательно. Просто не воспринимать чужое мнение, даже очень авторитетное как заповеди. Знания — это очень важный инструмент учёного.

По вагону пробежала проводница, объявляя название станции и время стоянки. Поезд остановился. За окном было многолюдно, но пассажиры составляли меньшинство. По большей части, толпившиеся на перроне предлагали различные товары. Однообразие изделий говорило о том, что здесь на каком-то предприятии зарплату выдавали произведённой продукцией.

— Так страшно, — поёжившись, сказала Алла Андреевна, — А если это надолго?

— Поедем на дачу и будем питаться тем, что сами вырастим. И тем, что обменяем на выращенное, — шутя, попытался успокоить жену Илья Сергеевич и приобнял её.

Света не разделяла страхи попутчиков. Она с интересом следила за политическими событиями в стране и, как любой молодой человек, желала перемен. Тем более, что подходило к концу предпоследнее десятилетие двадцатого века.

А следующее просто не могло не принести в страну нечто новое.

Глава 6

В Москве, Илья Сергеевич, как и обещал снял чемодан Светланы с полки и донёс до выхода из вагона. На перроне супругов Даниловых встречал богатырского вида мужчина, которого представили Светлане, как Ивана Петровича, лучшего друга и соседа по даче.

— Иван, просто Иван, — поправил друзей тот, очень осторожно пожимая, протянутую для знакомства руку девушки.

— Ванечка, вы наши вещи отвезите пожалуйста к себе, а мы вечером на электричке приедем и заберём. У нас дела в Москве. По дороге заодно Светлану подбросите до общежития. Вам же в общежитие, Светочка?

— Да, что вы. Я сама…— очень сильно смутилась девушка, но её чемодан уже разместился на тележке носильщика.

— Смиритесь, Светлана. Пожелания Аллы Андреевны, что приказ — обжалованию не подлежат, — увидев смущение девушки, пояснил ситуацию Иван Петрович.

У машины, прежде чем попрощаться, Алла Андреевна взглянула на автомобиль и спросила:

— Ванечка, тебе не кажется, что машинку пора помыть?

— Аллочка, мыть авто в августе, зная, что в не в сентябре, так в октябре будет дождь — это верх расточительства,

Даниловы рассмеялись и направились к метро, а Иван Петрович поместил чемоданы друзей и Светланы в багажник старенького «Москвича», затем открыл переднюю дверцу своего автомобиля, приглашая присесть.

По дороге Света узнала, что Иван Петрович и Илья Сергеевич старинные друзья. В молодости оба выступали за сборную Москвы по тяжёлой атлетике посему давно знакомы и травмы у них одинаковые.

— Вы знаете, Светлана, с возрастом одинаковые болячки сводят людей не хуже, чем одинаковые увлечения в молодости, — сказал богатырского вида мужчина, заподозрить у которого хоть какую-то хворь казалось нелепицей.

Подъехав к самому входу в общежитие, адрес которого Света несколько раз напоминала, пока они ехали, Иван Петрович легко подхватил чемодан и пошёл ко входу. Девушка едва поспевала. Возле суровой вахтёрши, которую она помнила ещё со времени поступления, Светлана остановилась, надеясь, что неожиданный помощник сейчас поставит чемодан и дальше ей придётся долго оформляться для заселения, как при поступлении.

Но мужчина только спросил фамилию Светланы, а потом обратился к стражу режима посещения общежития и нравственности его обитателей:

— Привет Клавдия, Алла Андреевна просила поселить студентку первого курса Андрееву, — и он кивнул на спутницу.

Баба Клава заулыбалась и даже немного смутилась, отвечая на приветствие, потом нашла в журнале названную фамилию и перед тем, как вписать напротив неё номер комнаты сказала:

— У меня только две двухместных комнаты осталось. Триста шестая и триста девятая. Выбирай, Андреева, с кем будешь жить вместе: С Самсоновой или Абрамовой?

Фамилии Светлане были незнакомы, и она уже хотела сказать «Всё равно», как на её плечо легла тяжёлая рука и над ухом раздался громкий голос:

— С Самсоновой запишите!

Света оглянулась и увидела девушку, которую хорошо запомнила во время вступительных экзаменов. Та была очень активна, щедро консультировала всех обращающихся к ней за помощью. И не было сомнений, что уж она-то сдаст вступительные экзамены на отлично. Но первое же испытание по профильному предмету девушка провалила. Ещё на собрании перед началом экзаменов заместитель декана объяснил, что получивший хоть одну тройку может спокойно паковать чемоданы и не отнимать время у комиссии, настолько высокий проходной балл для поступления. И каково же было удивление Светланы, когда она увидела, как эта всезнающая и сверхактивная абитуриентка, ознакомившись с результатами письменного экзамена, бросилась бегом прочь, вытирая глаза.

Чуть позже Света встретила эту девушку на скамейке в сквере возле фонтана. Та сидела, положив голову на руки. Светлана присела рядом и громко спросила:

— Два или три?

— Три, — ответила неудачница.

— Я бы боролась, — сказала Света и ушла.

Больше она эту девушку не встречала и даже не знала прислушалась ли та к совету. Получается прислушалась, раз здесь находится. И не только находится, но и уже заселилась в общежитие.

— Если Андреева не возражает… — начала баба Клава.

— Андреева не возражает. — перебила её Самсонова, — Записывайте, комната триста девять. — И уже Светлане, протянув руку для приветствия, представилась, — Галина.

— Света.

В комнате, куда Иван Петрович отнёс чемодан, Светлана спросила его:

— А Алла Андреевна, она кто?

Мужчина спокойно посмотрел на девушку. Очевидно, это должно было выражать удивление.

— Алла Андреевна — хороший человек.

— И что, вот так, по просьбе просто хорошего человека, решаются быстро вопросы? — с недоверием спросила Света.

— Конечно, если этот хороший человек, Алла Андреевна, — спокойно ответил Иван Петрович и попрощался.

— Ты, реально не знаешь, кто такая Данилова? — поинтересовалась новая соседка по комнате.

Света отрицательно покачала головой.

— Чудны дела…, — прокомментировала Галина и, не дав возможности уточнить смысл сказанного, перешла на другую тему, которая её волновала больше, — Я бы всё равно боролась… Мы сибиряки такие. Нас ничем не сломить, но… страшно было. И мысль такая долбит мозг. А вдруг, я бестолочь и все предыдущие пятёрки, грамоты, победы на олимпиадах — это провинциальные успехи. А здесь в Москве мой уровень — три балла. И тут мне такая фифа, как из гламурного журнала: «Я бы боролась». Я думаю: «Ну, ты Галя рассыпалась, раз тебя расфуфыренная блондинка подбадривает».

— Вовсе я не расфуфыренная, — возмутилась Света.

— Это мои мысли. Как хочу так и думаю. А думала я именно так. А потом решила, а может это знак и Боженька послал мне ангела с посланием бороться…

— Ну, знаешь, подруга. Ты уж определись: расфуфыренная фифа или ангел.

— Конечно, ангел. А же продолжила сдавать. И после тройки, остальные сдала на пять. На устный экзамен пришла и говорю преподу, что у меня три за письменный, поэтому давайте я не буду тянуть билет. Спрашивайте, что хотите. Мне нужна пятёрка. И знаю я на пять. Бодались с полчаса. И поставил пять. А потом уже вообще без проблем. После зачисления я не уезжала. С билетами на самолёт проблемы. Даже к кассе не подступить. На поезд — только общий вагон. А у меня запасной задницы нет, чтобы три дня сидеть.

— А зачем сидеть всё время? Можно же встать…

— И остальную часть пути ехать стоя? Нет уж. Я попросила, чтобы меня не выселяли. Вот и выбрала себе двухместную комнату. Таких комнат на нашем этаже всего четыре и только для женатых, но на первом курсе женатых нет, вот кто побойчее и расхватали. Но я к себе никого не пускала. А тут выхожу и вижу: ангелочек мой прилетел.

Галя рассмеялась и Света не могла не поддержать новую подругу.

Глава 7

С Галиной было очень просто. Она была прямая, как рельса Байкало-Амурской магистрали и, значит, никаких интриг ждать от неё не приходилось. Самой Светлане не доставало основательности подруги, она об этом открыто говорила и её откровенность стала ещё одной причиной быстрого сближения девушек.

Несмотря на свою довольно обычную внешность Галина не имела проблем в общении с противоположенным полом. Она периодически просила подругу задержаться в библиотеке или просто погулять по Москве часок-другой. И Света не могла обижаться, поскольку Галя утверждала, что, если понадобится ответная услуга, то можно на неё рассчитывать.

Но проблемы Светланы были совсем иными: она очень тревожилась отсутствием весточки от Никиты. Звонила домой попросить маму поинтересоваться у Олеси Фёдоровны про Никиту. Мама обещала, но каждый раз извинялась, что не получилось встретиться и разузнать.

На Главпочтамте, куда друзья договорились слать письма или телеграммы до востребования, работницы Свету уже узнавали в лицо и без слов отрицательно качали головой.

— Если бы случилось несчастье, то его мать бы известили, — успокаивала подругу Галя, — А раз весточки нет, то всё нормально с твоим Ромео. Просто загулял или попал в те войска, из которых писать нельзя.

— А разве такие бывают? — с надеждой спрашивала Света.

— Не знаю. Просто успокаиваю. И вообще, раз он не выполняет данное обещание, то и ты от своих свободна. Найдём тебе парня и будет твой Никита локти кусать, что такую красоту упустил. А ты ему такая, — Галина стала, выровняла спину, поправила свою большую грудь и пошла как по ниточке активно покачивая бёдрами, остановилась возле подруги и изобразив, как будто стряхивает пепел с сигареты сказала очень низким голосом: «Чао, бомбино, сори».

Светлана громко захохотала.

— Я пожалуй не буду тебя знакомить с Никитой. К такой секс-бомбе подпускать своего парня ближе километра не безопасно.

На следующий день было собрание курса. Девушки явились на него перед самым началом и свободные места остались только на задних рядах. Галя, оценив обстановку, кивнула подруге:

— Пошли поближе, я хочу вопрос задать.

— Там всё занято, — пыталась возразить Светлана, но подруга уже тянула её вперёд ближе к президиуму.

Пройдя к середине первого ряда Галина встала перед двумя парнями и очень серьёзно спросила:

— Что случилось? Почему зарезервированные места занимаем?

— С чего это они зарезервированные?.., — начал один из них, но Галина уже поднимала за руку другого.

— Так таблички лежали на креслах.

— Не было здесь ничего, — оробев от напора, ответил смущённый парень.

Галина посмотрела в сторону входа и будто кому-то, а на самом деле в пустоту, грозно крикнула:

— Где таблички «Зарезервировано»? — и через паузу, будто ей ответили, туда же, — Так несите.

После чего уже спокойно парню:

— Сейчас принесут. Освобождаем места.

— Гал, так нельзя, — прошептала Света, когда они уселись прямо против президиума.

— Что нельзя?

— Занимать чужие места так беспардонно.

— Серьёзно? — сделала удивлённые глазки подруга, — Я-то не в курсе, что так нельзя делать. А ты, выходит, знала и всё равно… я от тебя такого не ожидала.

Ответить Света уже не успела поскольку на сцену выходили и занимали места за столом руководители факультета. У Светланы и так не было аргументов в споре с подругой, а ещё она буквально онемела, увидев своего недавнего попутчика по купе среди руководства.

Щупленький мужчина с бегающим взглядом подошёл к трибуне и в микрофон поздоровался с залом.

— Меня зовут Егор Иванович Круглов. Я заместитель декана факультета по администротивно-хозяйственной части. Разрешите вам представить декана нашего факультета Данилова Илью Сергеевича, — сказал он и случайный знакомый, которому Светлана пыталась растолковать свои взгляды на современную физику, немного приподнявшись, изобразил поклон.

— Галка, спрячь меня, — прошептала Света, пытаясь вжаться в кресло, чтобы стать незаметной, — Он может узнать.

Но Галина совсем не обратила внимание на подругу, поскольку собиралась задать вопросы, вернее даже высказать претензии по поводу содержания общежития. И с трудом, сдерживаясь, пока рассказывали о том, как студенты должны себя вести, где узнавать расписание, в каком виде являться на лекции, а также как это всегда говорила Светина классная в начале каждой четверти: «времени на раскачку нет».

Когда, наконец дошли до вопросов, Галина первой вскочила и, не обращая внимания на слова докладчика: «Вон, там по центру десятого ряда молодой человек руку тянет», громко начала говорить.

— Подождите своей очереди, — обратился к ней заместитель декана, но Галина его перебила.

— Молодой человек пропустит девушку вперёд. А у нас в общежитии проблем выше крыши. Холодильники не работают. Один только на втором этаже едва дышит. Так в него все продукты не поместятся! Вода утром еле-еле из крана течёт. Ни умыться, ни на готовку не набрать.

— А ты с вечера умывайся, — крикнул кто-то из зала и раздались отдельные хихиканья.

— Да, кстати, вечером невозможно душ принять. Из пяти кабинок на этаже только одна работает, и та без лейки. Сплошная струя идёт. Приходите, посмотрите, как мы моемся…

Докладчик улыбнулся и перебил Галину.

— Я человек женатый и не могу воспользоваться вашим, прямо скажем заманчивым, предложением, — уже под общий смех ответил он.

— Нет, я понимаю, что у нас мужчин настоящих, кто бы смог починить не найти…

— Ну, с мужчинами мы тоже вам не поможем. Это вы как-то сами.

В зале уже стоял общий хохот, только у Светланы сжалось сердце от сочувствия к подруге. Она уже решила встать на защиту, но Галина и не думала сдаваться, и повернулась к залу.

— Мы сейчас похихикаем, разойдёмся и ничего не измениться. Бытовые вопросы важны, но намного важнее, как мы можем решать наши проблемы. Какое же это самоуправление, если парой удачных шуточек можно заставить нас забыть о наших требованиях.

Зал затих, а Галина повернулась к президиуму:

— Если для вас перечисленные мною проблемы нерешаемы, то прошу просто дать мне инструменты. Я уже сама отремонтирую душ, краны и найду того, кто за это отвечает.

Почти выкрикнув это она села. Света посмотрела на раскрасневшуюся подругу и пожала ей руку.

— Опозорилась, да? — спросила Галина шёпотом.

— Наоборот, ты герой. Я тобой горжусь.

— Как думаешь, попрут меня теперь?

Заместитель декана во время гневной речи спокойно протирал стёкла своих очков и, когда Галина села, надел их.

— Я так понимаю критика всего и вся нынче в тренде и можно огульно обвинять руководство факультета, даже не разобравшись, кто и за что отвечает…

— Позвольте мне, Егор Иваныч, — тихим голосом перебил декан, — Пока студенты буду разбираться в нашей иерархии, кто и за что отвечает, мыться всё равно надо. И девушка, — Илья Сергеевич обратился к Галине, — Вас как звать?

— Самсонова Галина, — громко ответила Галина и уже тихо добавила подруге, — Теперь точно попрут. Что за язык, помолчать не могу.

— Вот у меня и предложение по решению указанных проблем. Предлагаю кандидатуру Галины Самсоновой для включения в Совет факультета на должность заместителя председателя. Это дело новое, но в соответствии с постановлением ЦК КПСС до двадцати пяти процентов мест в советах должны занимать студенты. Мы считали, что это позиция для старшекурсников. Но я не вижу проблемы в том, чтобы изменить это решение, — Данилов осмотрел зал и продолжил: — Кто за? Прошу голосовать. Против? Воздержался? При одном воздержавшемся (для справки самой Самсоновой) решение принято.

Зал загудел обсуждением неожиданного события.

— Что Самсонова, теперь по шапке вместе получать будем за непорядок? — совсем чуть-чуть улыбаясь спросил декан у своего нового заместителя и не обратил внимания, на притихшую рядом и старавшуюся быть невидимкой, Светлану.

Вечером после того, как новый член Совета факультета проверила состояние общежития, записала несколько десятков жалоб и ответила на много вопросов, она пришла в свою комнату и обессилено рухнула в кровать.

— Лучше бы меня выперли, — тихо пожаловалась Галина подруге.

— Не ври себе, — сказала Света, — Тебе всё это нравится. Чтобы вокруг всё вертелось, и ты решала задачи. Это твоё, Галка. Ты же политик, только пока об этом не знаешь. Физика тебе зачем?

— А тебе бы в рентгенологи пойти. И аппарат не нужен, всех насквозь видишь, — беззлобно ругнулась Галина и, сев на кровати, добавила, — Завтра обмываем мою должность. Я приглашаю Илью или Сергея с параллельного потока. Или Костю с третьего курса. Ты кого?

— Никого. От Никиты весточек не было. Поэтому, извини, подруга, если тебя устроит моё присутствие в одном, так сказать, лице, то я принимаю приглашение. Если нет, я погуляю.

— Ещё чего. Могу Кирилла пригласить. Красавчик такой с пятого курса журналистики. Для себя берегла, но тебе ничего не жалко. Или Андрея с физкультурного. Тоже резерв главного командования.

— Вот только спортсменов мне не хватало, — отреагировала на последние слова подруги Света.

— Значит Кирилл.

— Ты не поняла. У меня Никита есть.

— Только, что-то от него весточек нет. Закрутил твой Никитос с какой-нибудь медсестричкой в гарнизоне. Или поварихой. Знаешь какие солдатики голодные. Ему лишний половник борща с косточкой в тарелку бросишь и всё — он твой навеки.

— Галя, ну не нужно так говорить. И вообще ненормально это. Приглашу, познакомлю… Это всё должно само собой…

— Знаешь почему такие красавицы, как ты замуж не выходят? Да, потому что вы сидите и ждёте, как вам, таким всем из себя, прынца принесут на фарфоровой тарелочке с золотой каёмочкой, он сделает предложение и уже тогда можно целоваться, обниматься и всё прочее. А мы простые девчонки к этому делу подходим иначе. Как в борьбе: несколько обманных движений, потом захват, бросок, переводишь в партер и переходишь на удушающий или болевой. Ну, и выслушиваешь предложение руки и сердца.

— А потом уже можно целоваться, обниматься и всё прочее? — смеясь спросила Света.

— Зачем? Это всё делается в процессе.

— Галка, ты самая лучшая, — отсмеявшись, сказала Светлана.

— Что есть, то есть, — скромно ответила Галя.

Глава 8

— Ну, за будущего…, — сказал Сергей и вопросительно посмотрел на Галину.

— Губернатора, — шутливо откликнулась на тост девушка.

— За будущего губернатора… всё равно какого региона, предлагаю выпить этот бокал дефицитного в наше время шампанского.

Галина крикнула «ура», и все выпили.

— Пожелание хорошее, но ты, Гала́, не будешь губернатором, — негромко сказал Кирилл.

Он вообще говорил очень тихо в отличие от шумного и суетливого Сергея и это заставляло прислушиваться. К тому же Кирилл сидел немного дальше всех от стола, что создавало впечатление будто он наблюдает за присутствующими. А может так оно и было.

— Почему это? — спросила Галина, сохраняя шутливые интонации, — Может лет через десять-пятнадцать, когда у меня это намечено, совсем иначе будут относиться к женщинам в политике?

— Гендерная тема здесь ни при чём, — по-прежнему тихо, но уверенно заявил Кирилл и поставил недопитый стакан на стол, — Всё дело в том, что губернатором становится не тот, кто запланировало именно это, а тот, кто хочет быть президентом.

— Кто же тогда, по твоему мнению, становится президентом? — спросила Светлана серьёзно.

Ей стал интересен этот спокойный и уверенный в себе парень, который поначалу показался слишком самоуверенным и надменным.

— Президентом становится тот, кто не только планирует, но и осознаёт этот пост, как миссию.

Для Светланы интеллект был, пожалуй, самой важной чертой, которая делала мужчину привлекательным. А некая его отстранённость от происходящего и кажущаяся лёгкая манерность вызвали симпатию. Хотя именно эти черты обычно её бесили.

Осознание собственных эмоций заставили мысленно девушку сказать себе:

«Стоп, подруга, у тебя есть Никита».

Но Кирилл не выказывал интереса, превышающего обычную вежливость, что поначалу успокоило. А потом даже подзадорило. Как это? Она привыкла к проявлению мужского внимания, воспринимала его, как должное и даже, как она считала, немного тяготилась им.

А тут такое. Причём Кирилл абсолютно искренне не выражал интереса. Это Света хорошо чувствовала. Он был вежлив и безразличен. А на контрасте с тем повышенным вниманием, что проявлял Сергей к Галине — сие стало даже немного обидно. Может именно поэтому Света сказала, что у неё есть парень и она за него волнуется: ушёл в армию и не пишет. Ни ей, ни своей маме.

— Так давай нейдём его, — опять без эмоций предложил Кирилл, — Я же журналист. И расследование — это моя профессия.

Светлана увидела, как Сергей что-то нашёптывает Галине, а та разрумянилась и глупо хихикает.

— А как это делать? — повернулась к Кириллу Света, чтобы не смотреть на подругу.

— Зачем тебе знать? Я же не спрашиваю, как, допустим работает синхрофазотрон. Поскольку не пойму.

Кирилл тоже глянул на приятеля и предложил:

— Пойдём, прогуляемся и ты расскажешь, всё, что знаешь. Заодно попробую тебе объяснить, каковы наши возможности найти твоего парня.

Галина и Сергей даже не обратили внимания, что их друзья покинули застолье.

Сентябрь теплом начала месяца, казалось, старался компенсировать прохладу августа. А лёгкая желтизна клёнов хоть и намекала на пришедшую осень, но создавала особый уют улицам и бульварам. Светлана, сама не зная почему, очень искренне поведала Кириллу про Никиту. Может быть надеялась, что чем больше она расскажет, тем менее симпатичен ей будет новый знакомый. А вполне возможно было приятно вспоминать то недавнее, но казалось уже далёким, время, когда всё виделось простым и понятным, где она любила только Никиту, не сомневалась, что это взаимно и они будут вместе.

Кирилл говорил хорошо, но ещё лучше он умел слушать. Такое его качество заставляло каждого кто с ним общался считать всё что он скажет очень важным для собеседника и создавало атмосферу искренности разговора.

Света ловила себя на мысли, что ответит на абсолютно любой вопрос, расскажет всё-всё, даже самое сокровенное, лишь бы не разрушить это чуткое, почти физически ощущаемое, внимание нового знакомого.

— Давай присядем, — предложил Кирилл и они разместились на скамейке рядом с молодой женщиной, которая в одной руке держала раскрытую книгу, а другой качала детскую коляску.

Света молчала, давая собеседнику обдумать рассказанное ею.

— Поступим таким образом. У меня в вашем городе есть приятель. Он внештатником подрабатывает в местной вечёрке и учится у нас на заочном. Я ему контрольные проверяю, так что с него должок. Я позвоню и попрошу выяснить в военкомате всё про Никиту. Если, допустим что-то случилось в дороге, до того, как он принял присягу, то их должны уведомить. Дальше по результатам можно будет посетить архив минобороны. Я в прошлом году там курсовик писал, остались кое-какие связи. Хотя они и без этого материалы предоставляют. Придётся, если что, воспользоваться корочками корреспондента нашей многотиражки. Это работает.

Света поймала себя на мысли, что в её благодарности Кириллу за участие в поисках Никиты присутствует малая толика досады. Хотелось быть интересной этому умному и уже казавшимся взрослым, несмотря на небольшую разницу в возрасте, человеку, как и её друг. Она понимала, что у будущего журналиста проснулся профессиональный азарт расследователя.

Но всё же…

Попрощался Кирилл просто по-приятельски, протянув руку для рукопожатия, и это выглядело вполне естественно. Светлана старалась хоть напоследок разглядеть в глазах нового знакомого интерес к себе. Она в конце концов привлекательная девушка и привыкла сама устанавливать дистанцию в общении с противоположенным полом. Сейчас же, увы, от неё ничего не зависело. И это было немного обидно.

Кирилл позвонил поздно вечером. К телефону позвала баба Клава. Пока спускались по лестнице она объяснила, что никого по личным делам не зовёт («Находишься тогда за день по этажам»), но молодой человек заверил, что по важному общественному поручению.

— Обманешь, Алле Андреевне пожалуюсь, — сказала вахтёрша, протянула трубку телефона и внимательно смотрела на Свету пока та слушала приятеля.

— Не обманула, — с удовлетворением заключила баба Клава после окончания разговора.

Очень коротко, почти в телеграфном стиле, Кирилл сообщил информацию, полученную от приятеля. Тот узнал не только в какую команду определили Никиту, но и фамилии офицеров, сопровождавших новобранцев. Уже по иным каналам удалось выяснить, что направили призывника Соколова в воинскую часть военно-воздушных сил, базирующихся на подмосковном аэродроме. А вот дальше начинаются странности, которые требуют проверки на месте. Но поводов для беспокойства пока не просматривается.

Последние слова хоть и были сказаны уверенно, но не успокоили Светлану.

Результаты посещения аэродрома Кирилл пообещал сообщить лично на следующий вечер.

Но ни завтра, ни позже он не объявился.

Глава 9

В той темноте, что накрыла Никиту после сильного удара неожиданно появился небольшой просвет, в котором он увидел своего тренера по самбо, произносившего: — Но если вам не удалось избежать драки с противником превосходящим вас по численности и вы не в состоянии фрагментировать поединок таким образом, чтобы в каждом эпизоде иметь возможность сражаться с равными силами, то лучше всего покинуть поле боя на максимальной скорости. Поскольку если вас повалят, то удары ногами будут сыпаться градом и единственное, что вам останется — это защищать жизненно важные органы. Никита попытался сверуться в комок и закрыть руками голову. Но удары были редкими. «Значит противников мало, если вообще не один, — пришла мысли и за ней решение, — Нужно перехватить ногу бьющего и вывести на болевой». Но осуществить задуманное не получилось. Удары вмиг прекратились. Никита открыл глаза и увидел лежащего рядом с собой белого медвежонка, который с тревогой смотрел на происходящее и стоящие возле него ноги в кедах. Без сомнений это был тот, кто только что бил. Неожиданно ноги оторвались от земли и зависли на высоте не менее полуметра.

А за несколько минут до этих событий в вагоне, стоящем на соседних от происходящего путях, сидели начальник рефрижераторной секции Павел Гмыря и механик Николай Петров. Они ещё утром должны были отправиться через Брянск, Ржев, Кириши в Петрозаводск с грузом яблок в четырёх вагонах, за температурный режим в которых они отвечали. Но отправление с утра регулярно откладывалось на полчаса - час. Павел разгадывал судоку, а Николай пил чай, поглядывая в окно. — Драка, — констатировал он. — Бывает, — ответил начальник, — Это нормально. — Неа. Не могу с тобой согласиться. Лежачего нельзя бить. — Ну-ка, — отодвинул занавеску со своей стороны Гмыря. — Реально непорядок. Пока Павел шёл к дерущимся, он старался окриком остановить не в меру разбушевавшегося парня, но тот разгорячился и не обращал внимания на предупреждения. Напрасно. Поскольку очень скоро сильная рука бывшего циркового крафт-жонглёра[1] подняла за шиворот и, подержав немного, в таком положении отбросила далеко в сторону.

Никита пришёл в себя уже в вагоне. — Непонятно. Как такой дрыщ мог тебя завалить? — спросил Гмыря. — Их трое было. А этот сзади доской ударил и вырубил. — А зачем троих задирал? — Они к школьнице домогались… заступился. — Хвалю. Мужик. Пока Гмыря и Павел разговаривали, Николай обрабатывал раны на лице. Никита периодически морщился. — Вроде нормально, — сказал механик, убирая перекись водорода и йод, — разрыва кожи нет. Заживёт. Ты местный? А то мы в любой момент можем тронуться. — Нет. Я от московского отстал. Призывник. На этих словах поезд дёрнулся в одну сторону и почти сразу начал плавное движение в другую. И только в этот момент Никита осознал свою ситуацию. — Но похоже уже дезертир, — произнёс он. — Пока присягу не принял, ты штатский, — пояснил Гмыря, — И тебе повезло, парень. Мы обгоним московский. Будем в Брянске часа на два раньше. У Коли там зазноба проводницей. И твои командиры, которые сейчас, как пить дать, водку кушают, даже не заметят непродолжительного отсутствия. Выпив большущую кружку горячего крепкого и очень сладкого чая, Никита заснул на верхней полке. И проснулся от того, что сильная рука его трясла за плечо. — Поднимайся парень, Брянск. Московский будет нескоро. Но тут до пассажирской километра три по путям. Не полностью проснувшийся и ёжившийся от ночной прохлады, Никита поблагодарил спасителей и двинулся вдоль железнодорожной насыпи в указанном направлении. Периодически приходилось идти по шпалам, но это было неудобно. Если ступать, на каждую, шаг получался очень коротким, а через одну — наоборот неестественно длинным. «Начальник секции Гмыря П. С. Механик Петров Н.П.», — вспомнил увиденную возле выхода из вагона надпись Никита, не зная для чего ему нужна эта информация. Минут через десять появились огни пассажирского вокзала. — А, ну-ка стоять! — вдруг раздалось за спиной, — Что это мы на стратегическом объекте гуляем, как по бульвару Гагарина в выходной?

В небольшой комнате дежурного ВОХР Никита сидел за столом напротив охранника Дениса Архиповича Потапова (так значилось на табличке, стоящей на тумбочке у входа) и рассматривал документы, расположенные на стене. В основном там были приказы, подписанные министром путей сообщения Коныревым Н.С. «Никита Сергеевич или Николай Степанович? А может Никанор Спиридонович?», — безо всякого умысла упражнялся нарушитель, пока вохровец заполнял журнал ровным орфографическим почерком перьевой ручкой. — Задержан разгуливающим по ж.д. путям в районе депо гражданин, — прочитал Денис Архипович, макнул перо в чернильницу и вопросительно посмотрел на Никиту и после короткой паузы объяснил свой взгляд: — Фамилия? — Конырев Сергей Никанорович, — выпалил Никита последнюю прочитанную им фамилию. Охранник напрягся, но дослушав отчество, выдохнул. — Никанорович — это хорошо. Значит получается не сынок Николая Семёновича будете, министра нашего, — успокоился он и принялся выводить букву «К». — Нет, конечно. Не сынок, — сказал Никита, — Это мой папа Никанор Николаевич — сынок, как вы выразились. А я точно нет. Денис Архипович, которому до пенсии оставалось не больше года, а в охране шли сокращения, испугался не на шутку. Конечно, маловероятно, чтобы внук министра путей сообщения всего Советского Союза вот так просто гулял ночью без охраны. Но страх лишает возможности мыслить трезво. Хотя и трезвомыслящий гражданин на месте бойца ВОХР Потапова решил бы перестраховаться. — Вы свободный товарищ Конырев. По путям больше не ходите, а дедушке своему передайте наше пролетарское заверение преданности делу партии и МПС, — выпалил Денис Архипович всё что ему предоставил сжавшийся от страха мозг. Когда Никита покинул помещение и успокоилось учащённое сердцебиение, страж безопасности инфраструктуры министерства путей сообщения посмотрел в журнал, где фраза заканчивалась заглавной буквой «К» и, немного подумав, продолжил: «Кузнецов Иван Иванович объяснил свои неправомерные действия тем, что заблудился и пообещал больше такого не делать. Решено ограничиться устным предупреждением. Боец ВОХР Потапов Д.А.»

Никита попытался войти в свой вагон, пропустив выходящих с вещами пассажиров. Но проводница остановила его: — Билет? — Он в купе. Я этим поездом еду. Призывник я. — О, парень, так у тебя физиономия в синяках. Маша, а ну кликни их старшего. Пусть со своим разберётся, — обратилась проводница к коллеге из соседнего вагона. Минут через пять вышел заспанный капитан. — Какие проблемы, боец? — спросил он, внимательно разглядывая и принюхиваясь. «Интересно, что он может унюхать, когда от самого перегаром несёт?» — подумал Никита. Потом достал из кармана маленького белого медвежонка и ответил: — Всё нормально. Пошёл купить девушке подарок, а там ступеньки не увидел, споткнулся и вот… — Ступеней-то много было? — Трое. — Надеюсь в долгу не остался? — Никак нет. — Какие претензии к бойцу? — строго поинтересовался у проводницы, наблюдавшей за диалогом офицер. — Просто решила… доложить, — запинаясь, под командирским взглядом ответила она. — Иди к себе и, чтобы до места назначения никаких ступенек! — сказал капитан и пошёл досыпать. В купе было темно, только свет вокзальных фонарей освещал спавшего в спортивном костюме поверх одеяла Семёна Марковича и укрывшуюся простынёй Ирину. Никита старался не шуметь, но соседка открыла глаза и поинтересовалась: — Это Брянск? — и, получив ответ, попросила: — Не возьмёте мне на перроне водички газированной. Сейчас я деньги дам. Она встала и молодому человеку пришлось отвести глаза, настолько притягательными вырисовывались женские формы под практически прозрачной в свете огней за окном ночной сорочкой. — Ира, не суетись. Ложись на место и не смущай юношу. Я сам куплю всё, — бодрым, как будто и не спал, голосом сказал Семён Маркович. Женщина быстро накинула халат, легла на полку и укрылась одеялом. Никита ждал в коридоре от греха подальше. Сосед вернулся с тремя бутылками Боржоми. Одной угостил Никиту, другую открыл для себя. — Где это лицо разукрасили? — сказал он, вроде даже не взглянув на побитое лицо собеседника. Никита старался отвечать на вопросы уклончиво, но через несколько минут Семён Маркович знал обо всех перипетиях ночи в деталях, включая и «родство» с министром путей сообщения. Над последним посмеялся: — Расскажу Николаю, что по стране его внуки по железнодорожным путям разгуливают. Вот удивится. Когда уже сидели в купе Семён Маркович предложил Никите связаться с ним в Москве после службы. — Через два года я буду поступать в университет, — ответил призывник. — Сейчас время такое, что неизвестно кому и сколько служить придётся, — заявил полковник из того ведомства, где знают всё и обо всём. Но поверить в такое было сложно. — У нас по закону срок службы в армии два года, — всё же усомнился в словах собеседника Никита. — А ещё кормить солдат по закону положено. И одевать, и оружие выдавать. А нечем. Кормить, стрелять. Одевать не во что. Электричество отключают в частях РВСН. Миротворцы хреновы, — Семён Маркович говорил практически без эмоций и поэтому его слова звучали зловеще. — Конвергенция, видите ли. У нас врагов уже нет. Зачем нам армия? Как мы над Леонидом Ильичом насмехались. А при нём и армия была, и флот. И какой флот. А эти пришли и всё под нож. — И что делать? — неожиданно для себя спросил Никита. — Ничего иного не остаётся России, кроме как, превратиться мёртвой. Поплюют на неё, потопчутся, но убивать и добивать не станут. Зачем убогих-то со свету сживать. А потешаться тогда над кем? А мы сил наберёмся и уже потом… Полковник замолчал. Пауза затянулась, и Никита спросил. — Так что человеку простому делать? Мне, например. Я же не могу притвориться мёртвым. — Свяжись со мной, когда службу закончишь. Если это будет через два года, значит не всё ещё потеряно и эти перестройщики армию не уничтожили полностью. Но сдаётся мне, что нет у нас столько времени. И телефон запомни… — Может лучше я запишу? — Записку легко потерять. Она может попасть не в те руки. Память надёжней. К тому же это не сложно. Шестьсот пятьдесят четыре, девятнадцать, восемьдесят девять. Просто? — Не совсем. — Ну, как же. Первые три цифры — это без единицы вначале год, когда Украина вошла в состав России. А оставшиеся четыре — дата кончины Союза. — А если СССР не развалится в этом году? — Тогда придётся вспомнить, когда призывался. Не забудешь? Никита не поверил в мрачные предсказания и решил, что никогда не позвонит этому ненормальному полковнику. Но правильно говорил сосед по лестничной клетке в родном городе дядя Жора, работающий осветителем на киностудии: — Главный закон искусства «Не зарекайся» действует повсеместно.

[1] Крафт-жонглёр — цирковой артист, жонглирующий тяжёлыми предметами.

Глава 10

В части оказались уже затемно, хотя в Москву поезд прибыл до полудня. Но пришлось ждать автобус, который рано утром выехал с аэродрома, но где он находится никто не знал. Приехавший водитель в звании младшего сержанта оправдал опоздание поломкой по пути. Потом искали двух потерявшихся в здании вокзала призывников. А по дороге в часть автобус заглох и на упрёки капитана шофёр на чистом глазу заявил:

— Ну, теперь уже реально сломался,— оправдывался водитель, ставя под сомнение своё опоздание.

— Не мог в Москве сломаться, — мечтательно сказал сидевший рядом с Никитой Гарик Акопян, — столицу бы посмотрели. А здесь стоять, что толку?

На этих словах в салон зашёл водитель. Он, вытирая ветошью руки, уверенно заявил:

— Товарищ капитан, похоже ничего не получится. Нужно звонить в гараж, чтобы приехал тягач. Я пойду, здесь через три-четыре километра пост ГАИ.

— А, давайте я попробую, — вдруг вклинился в разговор Гарик, который несмотря на имя и фамилию совсем не был похож на армянина.

Через несколько минут доброволец, осматривая двигатель, попросил водителя, стоящего рядом и ревниво следившего за происходящим, свечной ключ.

— Давай любой на четырнадцать, — поторопил новобранец младшего сержанта, который ответил, что нет такого,

— Слышь, салабон, ты поговори мне ещё. Раскомандовался, — вспылил водитель.

— Извините, товарищ сержант, — сказал Гарик, вытер руки и пошёл в салон.

— Ну, что? — усмехнулся капитан в адрес незадачливого шофёра, — Сам справляйся.

— Да, не моя это машина. Я на ГАЗ-24 замполита вожу. Не знаю я что здесь…, — начал младший сержант, но под пристальным взглядом командира замолчал.

Прошёл в салон и обратился к Акопяну:

— Давай боец, чини технику. Инструменты, вон, под сиденьями. Не моя это тачка.

Гарик спокойно достал ящик, выбрал нужное и через минут пять двигатель заработал.

— Не моя машина. Стыдно как, — бурчал себе под нос Гарик, когда автобус тронулся, и только здесь проявился едва различимый армянский акцент, — Какая разница, что за техника? Я у отца в мастерской всё чинил: от львовской Верховины с ковровским движком до Мерседеса. Да, был у нас в районе такой агрегат у руководителя артели по производству пуговиц. И я тебе скажу, если ты разобрался с мопедом досконально, то со всем остальным разберёшься. А тут простая V-образная восьмёрка. Карбюратор отрегулировал и всё. Ещё и обижается.

— Гарик, а ты на армянина вообще не похож, — просто поддержать разговор, заметил Никита.

— Хорошо не при папе это сказал, — усмехнулся Гарик, — У меня мама русская и я внешне в её род. А в остальном в папу.

Вечером в казарме, когда после размещения объявили сорок минут свободного времени, Никита, увидев шахматную доску с полным комплектом фигур, предложил Гарику сыграть.

— Не стоит, — ответил тот, — Я выиграю. У меня первый разряд.

— А меня тоже, но по шахматной композиции, — похвастался Никита.

В результате Никита проиграл, но Гарик заявил, что Никита очень сильный игрок, если не считать присущие всем, кто специализируется на композиции, зевки.

А следующим утром командир роты охраны капитан Кривцов, проверив личный состав вновь прибывших по списку, обратился к новобранцам:

— Я Кривцов Николай Иванович, командир роты. Ближайшее время буду для вас и царь, и Бог, и воинский начальник. Сие означает, что власть моя выше закона, устава, Конституции и всех прочих документов.

Сделав паузу командир внимательно осмотрел подчинённых дабы убедиться в понимании и продолжил:

— Теперь я хочу познакомиться. Есть ли среди вас художники? Два шага вперёд.

Очень резво четыре новобранца вышли из строя.

— Ну, что ребята, живописцы, нарисуйте мне вот здесь небольшую ямку шириной пятьдесят и глубиной восемьдесят сантиметров. Лопаты штыковые вон там.

Рассчитывающие на более лёгкий труд приуныли, только самый смелый спросил:

— А до куда копать?

— До следующего призыва, боец. Приедут такие же художники через полгода и сменят вас. Видишь вон ту будку? — капитан показал на стоящее на расстоянии в полукилометре строение.

— Белую с красными квадратами?

— А ещё художником назвался. Будка тёмно-зелёная плотно закрашенная белыми и красными кубиками.

Художник не стал спорить по поводу цвета и формы, но поинтересовался:

— А что так долго? До неё же метров пятьсот не больше.

— Правильно мыслишь. Но между нами и конечным пунктом траншеи взлётно-посадочная полоса длинною четыре километра. Так что не боись, без работы не останешься, закончил командир с «художниками» и, повернувшись, обратился к строю: — Теперь по делу. Музыканты имеются.

Наученные уже опытом бойцы замялись, но капитан подбодрил:

— Штыковые лопаты закончились, поэтому не боимся предъявляем таланты.

Из строя вышли трое.

— На чём играем? — поинтересовался начальник.

— Гитара.

— Гитара.

— Альт.

— А это что за херня?

— Большая скрипка.

— Ну так и говори: большая скрипка, — с раздражением сказал капитан и добавил, — Значит так, струнные не требуются. Кабы вы на чём дельном играли, то сошли бы для духового оркестра…

— Я на тарелках могу и на большом барабане…, — прервал капитана альтист.

— Перебивать командира не положено даже тем, кто обладает такими замечательными навыками. Вечером пойдёшь на репетицию духового оркестра, а сейчас вон там стоят совковые лопаты. Задача — разгрузить машину навоза в теплицы. Овощи нынче только своими руками. Время такое. Понимать должны.

— Мы понимаем, — отозвался один из музыкантов, — Только вот какое это отношение к музыке имеет?

— Хороший вопрос, гитарист. Работать нужно так, чтобы у меня душа пела.

— А спортсменам занятие найдётся? — вдруг неожиданно даже для себя спросил Никита.

Капитан стал рассматривать Никиту, как некую диковинку.

— Ну, бойцы, вы меня радуете. Один вопрос лучше другого, — наконец сказал командир и засмеялся, — Или просто увидел, что лопаты кончились? Так у нас и без шансового инструмента работа найдётся. Есть ещё спортсмены?

Из строя молча вышел Гарик.

— Что за спорт? — спросил капитан, посмотрев на худенького бойца, — Надеюсь ни художественная гимнастика.

— Шахматы, первый разряд, — с вызовом ответил Акопян.

— Ну, тогда, спортсмены, за мной, остальные могут разойтись, — последовала команда.

Капитан привёл Никиту и Гарика к зданию штаба, куда подъехал небольшой автобус.

— Разгрузить всё с максимальной осторожностью. Чтобы ни одну коробку не уронили. Каждая стоит больше, чем ваша жизнь в армии. Догадываетесь, что с вами будет если разобьёте? — нагонял страсти начальник.

Никита в это время разглядывал надпись на упаковке и, повернувшись к командиру, сказал:

— Реально крутейшая вещь. С четыреста восемьдесят шестым процессором. Я таких не видел. У нас триста восемьдесят шестой редкость, а здесь четыреста!

— Ты, что, разбираешься в этих хреновинах? — выказал заинтересованность командир.

— Как юзер — да.

— А без матюков можно ответить?

— Ну, в смысле пользователь. Могу настроить программы, которые имеются. Лексикон знаю…

— Ну, лексикон, у нас у всех есть. У кого больше, у кого меньше, — услышав знакомое слово, сказал капитан.

— Лексикон — это наша программа для набора текстов на русском языке, — объяснял Никита.

— А ты тоже юзер? — обратился командир к Гарику.

— Нет! — коротко ответил он.

Никита с удивлением посмотрел на приятеля и, когда начальник отошёл, спросил:

— Ты, что врёшь-то? Сам говорил, у отца в мастерской персональный комп есть.

— Я в армию Родину защищать пришёл, а не в штабе отсиживаться, — с пафосом сказал Гарик.

— Ладно, ладно. Но ямы копать и навоз грузить — это, по-твоему, служба?

— По крайней мере не штаны просиживать в офисе, — опять с вызовом ответил приятель.

И оказался прав. Не в том, что рыть землю, грузить навоз, перетаскивать мебель в квартиры офицеров, вскапывать грядки на их дачах, ближе к защите Родины, а в том, что пришлось Никите теперь находиться в штабе постоянно. После установки и наладки компьютера нужно было показать, как на нём работать старой бухгалтерше Елене Юрьевне. Она пыталась какое-то время учиться, но потом уволилась.

А молодого бойца всё устраивало. Хоть и числился Никита в роте охраны аэродрома, автомат в руках он держал только на принятии присяги. Но и тогда капитан от греха подальше проверил отсутствие патронов в магазине и патроннике, а потом и вовсе отстегнул рожок. А как иначе, если бойцы впервые держали автомат в руках, поскольку ни стрельб, ни практических занятий не было.

Но не напрягало такое положение дел молодого воина. Он после завтрака шёл в штаб. Там в основном работали женщины вольнонаёмные. Все они были из семей военных: жёны, дочери. И все старше Никиты и дружелюбно к нему относились. Это создавало почти домашнюю обстановку. Часто заходила в штаб медсестра Олеся. Девушка довольно симпатичная, но категоричная и резкая.

— А Олеська на тебя запала, — неожиданно заявила секретарша начальника аэродромной службы Ирина, — Держись, парень, такие тихони влюбляются так, что потом только сдавайся на волю победителя.

Ирина была женой лётчика. Муж её часто захаживал на работу к благоверной и внимательно осматривал всех потенциальных соперников. Женщина поддерживала ревность супруга на необходимом ей уровне, не перебарщивая. Но и не давая мужу возможности расслабиться.

— С чего вы это взяли? — удивился Никита.

Он предпочитал общаться со всеми женщинами из штаба на «вы», дабы не давать и намёка на особые отношения их мужьям, каждому из которых вполне по силам испортить жизнь рядового первого года службы.

— Ну, сам посмотри. Могут у неё быть причины так на тебя нападать? Нет. А она вполне себе мирная и милая всё остальное время, вдруг шипит на тебя, как змеюка. Понятно, запала, — очень странно объяснила свои слова женщина.

— Ничего не понял, — искренне ответил молодой человек.

— Вырастешь, поймёшь, — успокоила Ирина, — Хотя многие мужики так и ничего не понимают до конца своих дней.

Она потянулась руками вверх от чего хорошо обозначилась под тонкой тканью блузки её не маленькая грудь. Никита невольно задержал свой взгляд на ней и женщине это понравилось.

В остальном, работа в штабе совсем была необременительной — заполнять бланки, ведомости, заявки, карты-наряды, платёжки и вообще всё, что требовалось сделать на компьютере, который здесь по старинке называли ЭВМ. Шёл ремонт перрона, ангара и части взлётно-посадочной полосы. Поэтому много различных бумаг было нужно, чтобы каждый процесс начать, выполнить, принять результат и оплатить.

Никита, не вникая в детали, заполнял все документы, которые ему поступали. И даже подписывал их вместо уволившейся бухгалтерши, как просил начальник аэродромной службы майор Ребров Андрей Павлович, руководивший строительством.

Задуматься о ситуации приятеля заставил Гарик, который спросил про чёрную бухгалтерию, когда узнал, чем занимается сослуживец.

— В смысле? Как это? — удивился Никита.

— Папа работал частником и налоги не платил. Но участковому приходилось отстёгивать. Поэтому у него было две отчётности. Одна для себя, вторая для дяди Мити. Вот я и думаю, а нет ли и в твоей конторе дополнительной бухгалтерии, которую ревизору не предъявляют. Смотри, брат, можно и за решётку попасть таким Макаром.

И вскоре опасения Гарика подтвердились. Как-то Андрей Павлович убежал на объект после сообщения об аварии с грузовиком и оставил свой портфель. Никита дождался, когда все уйдут на обед и изучил лежавшие в нём бумаги. Понять, что к чему неподготовленному человеку оказалось сложно, но платёжки за бетон, оформленные недавно были знакомы. Эту партию Никта хорошо помнил, но цена и номенклатура отличались от того, что указывались в документах, передаваемых в военно-строительное управление для получения бюджетных средств.

Никите оставалось умножить разницу цены в двух платёжках на объём, поставленной продукции, чтобы понять — только за одну партию бетона можно получить расстрельную статью. Он помнил дело гастронома № 1 пятилетней давности, где фигурировали суммы меньше. Советоваться было не с кем, и Никита позвонил Елене Юрьевне. Она спросила откуда Никита звонит и успокоила молодого человека, что никаких нарушений финансовой отчётности в том, что видел её собеседник нет. Это, мол, обычная практика работы военно-строительных организаций. Есть разные бюджеты: Союза и минобороны. И цены могут отличаться. Но лучше на эту тему не распространяться, чтобы контрразведка не заинтересовалась бойцом, который так много знает.

Глава 11

И Никита успокоился, столь убедительным он воспринял объяснение. Но ненадолго. Дней через десять, когда совсем забылся разговор со старой бухгалтершей, в штаб заскочила Олеся.

— Никого нет? — спросила она Никиту, хотя и так знача, что в это время все уходят на обед.

— А я? — ответил молодой человек удивлённо.

Девушка подошла очень близко и положила на стол записку.

«Подойди к чёрному выходу из штаба. Через 5 минут.».

Никита только успел прочесть, и клочок бумаги немедленно отправился в карман белого халата, а девушка пошла на выход. Сопоставив слова Ирины и странное поведение Олеси, парень решил объясниться, мол, у него есть любимая и он не собирается ей и с этим решительно направился к назначенному месту.

Под лестницей и запасного выхода было темно, только белый халат медсестры указывал, что Никиту уже ждут.

— Расслабься боец, — жёстко сказала девушка, — Никто не будет покушаться на твою невинность. У тебя есть иные причины для страха.

Только когда глаза привыкли к темноте, Никита увидел встревоженное лицо Олеси.

— Ты, друг, вляпался в довольно опасную историю… Я про твой звонок Клепко.

— Так Елена Юрьевна сказала, что всё нормально, — попытался возразить Никита, которому опять стало страшно.

— Давай, ты послушаешь. Никто не должен знать, что я с тобой общалась, тем более на эту тему. Начмед говорил с Ребровым о тебе дней десять назад. Твой начальник сказал, что ты разговаривал с бухгалтершей. Больше я ничего не слышала. Семён Аркадьевич закрыл дверь. А сегодня увидела твою медицинскую карту с резолюцией «Комиссован!». И полистала на скорую руку. Диагноз — "маниакально-депрессивный психоз и ты "негоден к военной службе с исключением с воинского учёта".

— И что это значит? — спросил Никита.

— Это значит — ты узнал нечто такое, что знать тебе не стоило. И тебя потихоньку сплавят из армии. А уже потом ты просто потеряешься, дабы не сболтнул чего лишнего, где не надо.

— И что делать? И ты к этому каким боком? — выдавал вопросы мозг Никиты в хаотичном порядке.

Но вопросы остались без ответа, поскольку хлопнули входные двери и по коридору пошли вернувшиеся из столовой люди.

— Ничего не делай. Я тебя сегодня найду. Только никому о нашем разговоре, — шепнула девушка на ухо и быстро выскользнула через чёрный ход.

Будто её и не было. И разговор вдруг показался странным и ничего не значащим. К тому же ни днём, ни после ужина Олеся не появилась. А после вечерней поверки, когда стало ясно, что они до завтра не встретятся, Никита посчитал странный разговор плодом своей фантазии.

Но после отбоя разбудил дневальный.

— Тебя какая-то баба на проходной спрашивает. Дежурный звонил.

Мало что, понимая, Никита оделся, накинул шинель и побрёл на КПП.

— Соколов Никита Романович? — спросил старший сержант с повязкой дежурного на рукаве.

— Он самый, — ответил Никита.

— Салабон! Не «он самый», а «так точно, товарищ старший сержант».

— Так точно, товарищ самый старший сержант, — сонно поправился «салабон».

— То-то. Она ждёт за КПП, за кустиками, чтобы никто не видел. Ты сильно не увлекайся. Перепихнёшься и в казарму. Мне неприятности не нужны.

— Это уж, как пойдёт, — пробурчал себе под нос Никита, стараясь, чтобы дежурный неслышал.

Выходя за территорию части, он осмотрелся и увидел мерах в двадцати человека в плащ-палатке. Определить пол или возраст не представлялось возможным.

«Может, сказали “баба”, потому что старая?», — подумал солдат, но подойдя поближе увидел знакомое лицо Олеси.

— Иди за мной, — сказала она и пошла по тропинке через невысокий кустарник.

Отойдя подальше, повернулась.

— Теперь слушай очень внимательно…

— Что это за казаки-разбойники?..

— Не перебивай! — резко оборвала Олеся, — Я и так многим рискнула. Это твои документы. Здесь всё, чтобы спокойно покинуть часть и предъявить в военкомате. По ним тебя снимут с воинского учёта. Статья, правда, не очень. Но, как говорится, не до жиру.

Олеся передала бумажную папку с тряпичными завязками, на которой было выведено красивым ровным почерком «Личное дело Соколова Н.Р.».

— И, да, тебе нельзя возвращаться в часть, — предупредила девушка и, отреагировав на удивлённый вид Никиты, добавила, — Не переживай, мне тоже. Сейчас мы разойдёмся и больше никогда не встретимся…

— Да погоди ты. Объясни, что всё это значит. Я ничего не понимаю!

— Объясняю только один раз. Ты, похоже, стало известно нечто, не предназначенное для посторонних. Начмед по просьбе Реброва состряпал документы, что ты псих и тебя комиссовали. Потом рядовой Соколов теряется… не знаю где. Могут в бетон взлётки закатать, могут в пол или стену ангара замуровать. А если кто приедет интересоваться, то найдут свидетеля, видевшего, как ты на попутку сел, покидая часть сугубо гражданским человеком. Теперь понятно?

От такой информации Никита впал в ступор. Но ненадолго.

— Как к тебе попали эти документы?

— Семён Аркадьевич — начмед давно ко мне клинья подбивает. Не терпит старый кобель подле себя им неокученных особей женского пола. Я сегодня ему сказала, мол, могу остаться после работы. Но ни одна живая душа не должна об этом узнать. Он отнёсся с пониманием к девичьей щепетильности и попросил прийти в кабинет, как все уйдут. Ну а потом… думаю, тебе будет неинтересно.

Последние слова Олеся сказала, глядя в глаза Никите. Увидев его реакцию, хохотнула.

— Во, все вы такие — сам ни ам и другому пусть не достанется. Позвонила его жена. Он вышел в приёмную, чтобы я не слышала, как он унижается. Я быстренько эту папочку под халат и бочком, бочком из кабинета.

— А если бы жена не позвонила? — спросил ошарашенный Никита.

— Ну, что делать? Пострадала бы во спасение. А может, бы и понравилось.

Девушка уже смеялась.

— Или не стоило тебя спасать?

— Я даже не знаю. А как ты теперь?

— Не твоё дело. Завтра выяснят, что я тиснула папочку, и начнут искать парочку — влюблённую дурочку и солдатика. А нет парочки. Мы сейчас разбегаемся и больше никогда не увидимся. Здесь, — Олеся протянула брезентовую сумку, — гражданские вещи на первое время. Просто сменить форму. И денег немного.

— Не нужно…

— Знаешь, мне уже свою работу жалко, чтобы ты всё испортил. Бери, сказала! Не спрашиваю, куда пойдёшь. Но к любимой своей не стоит. У неё в первую очередь искать и будут.

— В смысле? Откуда ты знаешь?

— В штабе все знают. Бабы к тебе подкатывали, а ты ни в какую. Ну, и разговорили тебя…

— Никто не подкатывал ко мне.

— Ага. А то я не видела. Как ни зайдёшь какая-нибудь возле тебя крутится. Две-три пуговки у блузки расстёгнуты, юбка в обтяжку и короткая, что только ляжки и прикрывает. А ты ни с кем. Вот тебя и разговорили. И всё как миленький выложил. Светой зовут, в школе учились в одном классе. Фотку показывал. Говорят красивая. В университете сейчас.

Никите нужно было время собраться с мыслями.

— А тебе всё это зачем?

— Я же сказала «влюблённая дурочка». Но не переживай. Это проходит. Ты мне ничего не должен. Или думаешь, если бы кому другому расправа угрожала, то я в стороне бы осталась? Но сложилось как сложилось.

Пауза затянулась, едва не превратившись в неловкую.

— Ещё одно дело до того, как мы расстанемся. Я сейчас пойду на КПП и скажу, что покупаю тебя на ночь. Так, местные разведёнки или у кого мужья сидят, делают. Тариф известный — поллитровка или ублажить дежурного орально. И всю ночь солдатиком можно пользоваться.

Увидев, как расширились глаза Никиты, Олеся опять засмеялась.

— Да, есть у меня водка, есть. Вот смотри, — она достала из кармана плаща бутылку, — Что же ты впечатлительный такой?

Девушка скоро вернулась.

— Всё договорилась. Теперь у каждого из нас часов пятнадцать-шестнадцать в запасе. Утром начальники просекут ситуацию. Начнут дневального в казарме и дежурного на проходной опрашивать. Те пойдут в несознанку. Потом особисты очную ставку устроят и кто-то расколется. Ну, и сразу ориентировки…

— В милицию?

— Милиции меньше всего стоит бояться. От них откупиться можно. А вот бандюганы…

Опять помолчали. Никита понимал — он должен сказать что-то важное и искреннее, но слов не находил.

— Ты знаешь, куда пойдёшь? — опять Олеся прервала паузу.

Никита отрицательно покачал головой и пожал плечами.

— Придумаешь. Смертельная опасность заставляет хорошо соображать, — безразлично сказала девушка, а потом очень тихо попросила, — Поцелуй меня... если не противно.

Никита взял лицо девушки в ладони и очень нежно поцеловал глаза, а потом губы.

— Спасибо, — прошептала Олеся, — Иди. Я хочу, чтобы ты запомнил моё лицо, а не этот уродский плащ. И, да, это я устроила, чтобы жена позвонила Семёну Аркадьевичу. Так что не думай плохо обо мне.

Глава 12

Хорошее настроение, с которым проснулся Лёвкин, не покидало и до начала работы. Причина была проста — к зарплате главного человека по медицинской части большого воинского подразделения, намечалась значительная прибавка. Семён Аркадьевич и так периодически подрабатывал по мелочи, оформляя липовые больничные военнослужащим, за которые рассчитывались подарками в виде алкоголя и конфетами в коробках. Больше и реальные деньги приносили справки для отсрочки от призыва. Но, увы, уходили и подарки, и приработок, по большей части, многочисленным персонам женского пола, до коего был очень охоч начмед. Поэтому каждое напоминание любимой супруги про обещание купить шубу, вызвало у офицера чувство искренней вины.

Но на днях, похоже, эта проблема нашла решение. Начальник аэродромной службы Ребров Андрей Павлович обратился с просьбой помочь решить проблему. Подразумевались не совсем законные деяния, но риск представлялся минимальным, а сумма вознаграждения довольно солидной. А просил сослуживец оформить документы, чтобы комиссовать солдатика первого года службы. Но всё это нужно было сделать без явки рядового. Так сказать, заочно. И выставил Семён Аркадьевич сумму в три раза больше обычной для такой услуги. Ребров согласился. И теперь хватало и на шубу супруге, и на приятные подарки многочисленным увлечениям опытного ловеласа. И при таком раскладе даже вчерашняя неудача с молоденькой медсестричкой не очень расстроила Лёвкина.

Олеся, проявлявшая невиданное прежде Семёном упорство, вчера сама предложила встретиться после работы. Жаль, некстати позвонила жена и, обещавшая быть очень приятной, встреча расстроилась. Но не столь это важно. Согласилась раз, значит, никуда уже не денется. Осталось только получить обещанную плату и можно будет прямо сегодня всё осуществить.

Ребров явился озабоченным и, не отвечая на приветствие, попросил обещанные медицинские документы на рядового Соколова.

— А деньги? — поинтересовался начмед

— Сёма, ты мне просто скажи, что документы у тебя и за остальное можешь не беспокоиться, — раздражённо выпалил майор.

— У меня, где же им ещё быть, — ответил хозяин кабинета и открыл ключом верхний ящик стола.

Положенной туда вчера, Семён Аркадьевич очень хорошо это помнил, папки на месте не оказалось. Он, а вдруг перепутал, по очереди открыл остальные ящики и даже проверил сейф, в котором нужных документов быть не могло — папка бы туда не поместилась, поскольку сейф заполняли медикаменты строгой отчётности. Всё тщетно. Документы исчезли, как будто их и не было.

«А как же шуба?», — с тоской подумал Лёвкин.

— Сёма, вспоминай, кто мог взять? — прокурорским тоном спросил Ребров, — Это не шуточки. У меня Соколов пропал. Тот, на которого эти бумаги… Думай, Сёма, думай.

— Не, ну… вряд ли… Да, не может этого быть, — убеждал себя начмед, вспоминая вчерашний вечер и аппетитные формы медсестры, уходящей во время телефонного разговора с женой.

— Давай всё детально, — встал и склонился над ним Ребров, — Кто был в этом кабинете после того, как ты запер бумаги в столе?

Хозяин кабинета нажал на тумблер селектора связи:

— Катя, срочно Суркову ко мне.

— Так, Олеся вчера отпуск оформила за свой счёт. У неё мама заболела.

— Какая, на хрен мама? — сорвался на крик начальник, — Она сирота!

— Она так сказала, — очень тихий голос секретарши раздался из динамика.

Какое-то время мужчины сидели молча. Начмеда расстроил потерянный заработок. У начальника аэродромной службы тревоги были серьёзней. Молодой боец, случайно прознавший про масштабные махинации, вдруг исчез, да ещё и с фальсифицированными медицинскими документами.

— Насколько я понял, ты, Сёма, вчера здесь в кабинете чпокнул эту девку, а потом, когда ты после трудов тяжких, прикемарил, она бумаги тиснула и была такова. Я правильно излагаю? — спокойно прокомментировал ситуацию Ребров.

— Почти, — ответил нехотя Лёвкин, — Я её уже столько времени клеил… тут сама пришла. Согласна, мол. И жена вдруг звонит. Ну, эта… и… ушла.

— Когда же ты, Сёма, всех баб перетрахаешь или тебя их мужья кастрируют? Большие проблемы у нас. На расстрел тянут.

— Ты, Андрей, о чём? Худшее, что мне можно предъявить — это врачебная ошибка. Диагноз неправильно поставил. Но у меня есть заключения экспертов. И они, кстати, ждут оплаты своих услуг.

— Не тупи, доктор. Если этого грёбаного Соколова привлекут свидетелем, то за твою "ошибку" тебя соучастником делают. Думай, где эту Сунцову искать.

— Суркову, — поправил Лёвкин и предложил, — Я бы позвонил Клепко. Она всё про всех знает. Баба мудрая. Столько лет пощипывала минобороны и как с гуся вода.

Ребров и сам думал об этом. Но уж сильно не хотелось сообщать о том, как облажался. А Елена Юрьевна иначе и не назовёт ситуацию. Это она ему посоветовала, что делать с не в меру пытливым бойцом, выявившим хищения. Хорошо ещё, что обратился за советом к тому, кто эту схему и организовал.

Но других вариантов Ребров не видел. Он понимал, что сама ситуация не разрешится, а упускать время нельзя.

Старая бухгалтерша, как всегда, внимательно выслушала и без размышлений сказала:

— К тебе сейчас подойдёт мой человечек. Дашь ему фотки Никитки и этой бабы, Семёном недотраханной. И все данные по ним. С кем переписывались, кто в гости приезжал, с кем дружили. Всё.

— Я же, как ты с самого начала сказала, все письма Соколова изымал. Он только матери писал, да некой Андреевой С. К. на главпочтамт до востребования. А Суркова служебной почтой не пользовалась.

— Ладно, Андрюша. Опять мне чужие косяки исправлять. Имей в виду все расходы по этому делу за твой счёт, — закончила разговор Клепко.

Уже у себя в приёмной Ребров застал незнакомого молодого человека, с которым кокетничала секретарша.

— Андрей Павлович, — вскочила девушка, увидев своего командира, это из газеты. Хотел у вас интервью взять…

— У меня сегодня нет времени, — перебил начальник.

Но она успела вставить:

— Он по поводу Соколова.

— Ждите, — кивнул майор по пути в кабинет.

Нужно было время, чтобы привести эмоции в порядок. Майор посмотрел на руки — пальцы дрожали.

«Неужели, этот мерзавец прямым ходом направился в газету? Как он вообще успел?» — метались мысли Реброва.

Но при любом раскладе тем более нужно узнать, зачем явился этот журналист.

Выпив пару глотков коньяка прямо из горлышка початой бутылки, майор спрятал её в сейф, сел за стол и пригласил журналиста зайти.

Глава 13

Светлана понравилась Кириллу с первого взгляда. Но проявлять интерес он, следуя своей тактике общения с противоположенным полом, не стал.

«Ничто не может заинтриговать девушку сильней, чем полное безразличие со стороны парня», — не без основания считал будущий журналист.

И подобная стратегия приносила результаты. Хотя вполне возможно, что привлекательный, умный и красноречивый молодой человек пользовался бы успехом и без всяческих ухищрений. Но Кириллу нравилось считать, что это работает его стратегия.

И Светлана попалась на этот крючок. Хоть она изо всех сил и старалась не поддаваться симпатии, которая могла вылиться и в серьёзное чувство. И выглядело это довольно трогательно. Но когда Кирилл узнал про пропавшего друга девушки, то просто выключил эмоции. Как учил его первый наставник в профессии: навык управлять чувствами очень важное умение для журналиста. И это не значит зачерстветь, как камень, а исключительно работать с холодной головой.

Ко всему прочему у Кирилла взыграл профессиональный интерес. Он хотел узнать, как получилось, что положительный и любящий, со слов Светланы, парень не написал ни строчке после призыва. А проблемы в стране не могли не задеть и вооружённые силы. Можно было и помочь симпатичной ему девушке, и получить материал для публикации в центральной прессе.

Продумав план, Кирилл пошёл в редакцию набравшего в последнее время сумасшедшую популярность «Московского комсомольца». Заметки о студенческой жизни и о проблемах вузовских многотиражек будущий журналист уже публиковал в этом издании. Но, тем не менее заходя в редакцию, Кирилл испытывал несвойственную себе робость. Сейчас ему нужно было получить удостоверение внештатного корреспондента.

Кирилл обратился к девушке в первом же кабинете с вопросом возможно ли вообще ему рассчитывать на такое. Та. не отрываясь от работы, окликнула пробегающего мимо сотрудника:

— Жень, проконсультируй молодого человека. Я занята.

— Евгений, — протянул руку тот, к кому девушка обратилась, — Какие проблемы?

— Да, я хотел просто поинтересоваться, — смутился Кирилл, узнав популярного журналиста, — Я публиковался у вас, а сейчас есть заманчивая тема. Ну, и очень желательно иметь корочки внештатника «МК». Дело довольно щекотливое.

Собеседник слушал внимательно.

— Тема какая?

— Минобороны, призыв, новобранцы, ну и так далее. Есть информация. Хочу разобраться, — старался уверенно отвечать будущий журналист.

— Крут, ты брат. А, что у нас печатал?

— Заметки про вузовские многотиражки. О трудоустройстве выпускников тоже.

— Пойдём, — бросил Евгений и пошёл по коридору.

Кирилл, несмотря на свой рост, едва поспевал за журналистом. Наконец, они зашли в кабинет с табличкой на двери «Отдел кадров».

— Вика, как парню удостоверение внештатника организовать?

— Нужны материалы, у нас опубликованные, рекомендация одного из сотрудников и распоряжение главреда. Если сегодня всё сделать, то дня через три будет готово, — рассказывала молодая женщина.

— Подходит? — спросил Евгений.

— Я завтра на аэродром собираюсь, — замялся Кирилл, — Ну, ладно, попробую с корочками многотиражки…

— Радость очей моих, — обратился к Вике журналист, — Я дам рекомендации, а молодой человек обещает принести заметки, когда вернётся с материалом. Подходит?

— Женя, ты же знаешь…, — начала женщина, но её перебил Евгений.

— Вот и отлично, — и уже будущему внештатнику, — Давай паспорт, фотки. Я подпишу удостоверение у главного.

Так Кирилл получил документ, открывающий многие двери. В чём убедился на следующий день, когда приехал на аэродром, где, по его данным, проходил срочную службу Никита Романович Соколов. Нужно сказать, что молодой журналист открывал удостоверение таким образом (он специально тренировал это), чтобы средним пальцем закрывать приставку «вне» в слове «внештатный».

И его не только пропустили через КПП, но и проводили в штаб, где он мило побеседовал с секретаршей начальника в подчинении, которого служил Никита. Пока ждали командира, девушка и рассказала, что Соколов обычно в штабе с утра, но сегодня его ещё нет. Парень хороший и в компьютере разбирается.

Последнее было произнесено таким уважительным тоном, как лет двадцать назад говорили про космонавтов. А ещё секретарша рассказала, что у Никиты есть девушка. Красивая. Он фотку показывал. Кирилл умел по отзывам, а ему уже два человека поведали про Никиту, составить портрет. И было непонятно, как такой молодой человек не напишет любимой. А именно с непонятных вещей должны начинаться громкие репортажи.

В отличие от своей словоохотливой секретарши майор Ребров оказался неразговорчивым. К тому же было заметно, как он пытается скрыть раздражение.

— Я что всех своих солдат знать должен? — резко ответил хозяин кабинета, — вы в курсе сколько у меня срочников в подчинении?

— Нет, и лучше мне не говорите, — попытался перевести общение на шутливый тон, — Я к гостайне не допущен. Я бы просто пообщался с одним конкретным бойцом.

И Кирилл выложил приготовленную заранее легенду о том, что уже несколько лет следит за успехами Никиты Соколова и хочет на его примере показать, как молодые люди не пытаются отлынивать от призыва, поступая в высшие учебные заведения, а отдают долг Родине. Но его герой, обещавший ранее делиться своими впечатлениями по ходу службы, вдруг перестал выходить на связь. Ни одного письма после призыва не написал.

До этого момента майор надеялся, что обращение журналиста — совпадение, но услышав про отсутствие писем (а Никита писал только матери и подружке) стал подозревать, что журналист явно имеет какую-то информацию. И это очень напугало. А ещё больший стресс вызвало у офицера понимание, что его страх заметил собеседник.

Кирилл действительно поначалу считал майора просто грубым солдафоном, но увидев на мгновение панику, старательно скрываемую офицером, осознал — здесь есть тема для сенсационного репортажа. Ещё больше убедило в этом дальнейшее поведение Реброва, который лично проводил гостя до КПП. Только попросил подождать в небольшом помещении, пока отметит пропуск.

Ожидание длилось минут десять. Но это не показалось странным молодому журналисту.

«Мало ли какие здесь порядки», — подумал он.

А если бы узнал, чем вызвано ожидание, то, глядишь, дальнейшие события и пошли бы совсем по-другому.

На КПП дневальный указал майору на щуплого мужчину с аккуратной бородой, в солнцезащитных очках и банданой на голове. Завершала образ байкера чёрная кожаная куртка.

— Я от тёти Лены, — тихо сказал незнакомец, — Она говорила, ты ей должен картинки передать.

План у Реброва созрел мгновенно.

— Фото ещё нет. Но сейчас выйдет человечек, я с ним на крыльце попрощаюсь. А за другой потом придёшь.

Байкер кивнул и ушёл.

Кирилл простился с майором за проходной, где офицер вдруг стал вежлив и весел, и не отпускал гостя, расспрашивая про журналистику, про редакцию «Московского комсомольца». Кириллу пришлось рассказать несколько баек, прежде чем он пошёл на железнодорожную станцию, чтобы отправиться в Москву.

Тропинка проходила через небольшой лесок и в десятке метров перед платформой услышал, как его кто-то догонял быстрым шагом или даже бегом. Кирилл подумал, что подходит электричка, но отступил в сторону пропустить спешащего.

И в этот момент увидел, как мужчина в кожаной куртке и зеркальных очках резко взмахнул рукой, и в левую сторону груди на удивление легко вошла сталь штык-ножа. Кирилл схватился за рукоятку с такой силой, что нападавший вынужден был оставить нож в груди жертвы. Последнее, что видел Кирилл — это своё отражение в стёклах очков склонившегося над ним мужчины.

Глава 14

— Знала я, что, ты, Андрюша, туп, но надеялась, научить уму-разуму. Так нет. Как был балбес, так и остался.

Елена Юрьевна вычитывала майора, как мальчишку, развалившись в глубоком кожаном кресле. Ноги в толстых вязаных носках она положила на небольшой пуфик. Ребров сидел на невысокой табуретке, и вся ситуация была для него унизительной. Но развернуться и уйти не мог, как бы ему этого ни хотелось. Косяки последних дней не позволяли. И единственным спасением для начальника аэродромной службы оставалась эта женщина, проработавшая у него в подчинении несколько лет главным бухгалтером и научившая, как, не привлекая внимания контрольно-ревизионного управления, пополнять собственный бюджет.

— Сколько раз я тебе говорила, что допускать до бумаг можно только тех, кто замаран и не сможет тебя заложить? А ты, то баб своих пристраиваешь, а те из ревности готовы тебя посадить. А я потом объясняю этим дурам, что они тоже в стороне не останутся. То мальца этого посадил документы заполнять. Не увидит, мол, он разницы.

Елена Юрьевна сплюнула, выражая презрение собеседнику.

— Слышь, ты, невинное создание, — не выдержал выговора майор, — Хорош, нотации читать. Не нужно целку из себя строить. Если, что по одной статье пойдём. Думать давай, что делать будем.

— Ты, Андрюша, за меня не бойся. Я чиста перед законом. Документы мной подписанные сгорят вместе с архивом сегодня ночью. А больше мне предъявить нечего. Я бедна и на пенсию живу. А загородный дом, квартира в Олимпийской деревне — это внучечка моя бизнесом занимается. Не запрещено. А, тебе, дурья твоя башка, я говорила: «Оформляй на жену всё». Так, ты боялся, что супружница, как про любовниц узнает, отберёт всё. Вот и думай, как объяснять будешь, коли спросят, откуда денег взял трёхэтажную дачу отгрохать на майорскую зарплату.

Собеседники замолчали на какое-то время. Паузу прервала Клепко.

— Ладно. По старой памяти и не взирая, что подставил меня, помогу. Марика, которого ты втёмную использовал, я спрятала. Нужно нового человечка отыскать. Это тебе дороже встанет. Главное — найти и заставить замолчать этого говнюка Соколова. Олеська — девка умная. Она никуда жаловаться не пойдёт. Заляжет в тихом местечке и будет ждать, пока все всё забудут. А пацан обязательно где-то выплывет и может заговорить. И молись, Андрюша, чтобы журналист оказался в морге, а не в реанимации. Его скорая забрала. Марик утверждает, что точно в сердце ударил. Он, в отличие от тебя, не врёт.

Ребров вышел на крыльцо. Невзрачный дом, в котором жила бывшая бухгалтерша, ничем не отличался от таких же домиков на соседних участках в четыре сотки.

«Зачем тогда миллионы, если всё вот так скромно?», — подумал майор и достал сигарету.

— Дай и мне закурить, — неожиданно из темноты вышел рослый молодой человек, который перед встречей обыскал Реброва.

— Накрутила хвоста, тётя Лена? — спросил парень затянувшись.

— Не твоё холуйское дело, — резко ответил майор и запустил щелчком окурок.

Неприятный собеседник промолчал. Только мерзко улыбнулся. Холуй он на то и холуй, чтобы по наказу хозяйки устранить любого, на кого та укажет, как бы говорила улыбка. И Реброву стало страшно. А осознание того, что собеседник его страх увидел, сделало настроение ещё паршивее.

— Смотри под ноги, — крикнул парень вслед майору, когда тот направился к калитке, — Там лужи, можно ботинки заляпать.

Когда Кирилл не появился ни на лекциях, ни в общежитии, Светлана по совету бабы Клавы стала обзванивать морги, вытрезвители, больницы.

— Молись девочка, чтобы у какой шмары твой парень оказался, — сказала старая женщина, — Я понимаю, что, когда такое узнаешь, сама убить хочешь, но всё лучше разводиться, чем хоронить.

— Он не мой парень, — ответила Светлана, поражаясь логике умудрённой жизненным опытом женщины.

— А то я не вижу, как ты страдаешь, — сказала баба Клава.

Светлана не стала объяснять причину своих переживаний. Она была уверена, что это из-за её просьбы мог пострадать хороший человек, вызвавшийся помочь. И только теперь вдруг осознала — если Кирилл, который решил найти Никиту, пострадал, то и её любимому тоже угрожает опасность, где бы он ни находился. О худшем сценарии девушка даже думать боялась.

Только через долгих тридцать минут, когда морги и вытрезвители ответили: ни Кирилла, ни кого-либо подходящего под описание у них нет, в пятнадцатой горбольнице сообщили, что Кирилл Сергеевич Веденин сейчас в реанимации в тяжёлом состоянии. Идёт операция. Приезжать ближайшие несколько дней не нужно.

Светлана опустилась на стул.

— Девушка, вы меня услышали? — спросил нетерпеливый голос на другом конце провода.

— Спасибо вам, — стараясь говорить спокойно, ответила Света.

— Всё будет хорошо. У нас лучшие хирурги. Не переживайте, — успокоила женщина и положила трубку.

Светлана уже несколько часов сидела в коридоре больницы. Она представилась родной сестрой. Её попытка поговорить с хирургом, вышедшим покурить, закончилась ничем. Сначала врач стал рассказывать, почему удар в область сердца не убил брата, а потом вдруг прекратил общение, заявив, что не должен тратить время, поскольку Света не родственница.

К дежурной медсестре быстрым шагом подошёл молодой человек. Он предъявил документы и что-то спросил. Светлана не слышала разговора, но увидела, как на неё показала медсестра и парень направился к ней.

Лишь теперь Света в посетителе узнала известного журналиста. Она видела только чёрно-белые фото, а в жизни он оказался рыжим и выглядел не старше её сверстников. От однокурсников Светланы его отличал лишь напор с которым он общался.

— Евгений, — представился журналист и пожал девушке руку, — Рассказывайте всё. Это я делал удостоверение Кириллу. Мне шеф за это уже настучал по башке, но зато теперь наша газета курирует этот случай. Покушение на корреспондента, пусть и внештатника, — это не шутки. Главред уже поднял на ноги всю медицину, но они в один голос говорят, что в пятнадцатой отличные хирурги.

Сказав, это Евгений внимательно посмотрел на Свету, ожидая от неё информацию.

— Я пожаловалась Киру, что мой парень, которого призвали летом, не пишет. Ни мне, ни своей маме. Он обещал провести журналистское расследование. Узнал, кто сопровождал их команду и куда распределили. Потом собрался посетить часть. И всё.

— Как зовут парня?

— Никита. Соколов Никита Романович. Журналист слушал внимательно, как будто записывал, только не на бумагу, а в память.

— Оставайся здесь. Я выясню, что и, как. Потом расскажу.

— Не пускают…, — начала Света, но её прервала ухмылка Евгения, которая могла значить: «И кто же меня остановит».

И журналист направился по коридору, бросив дежурной медсестре:

— Я к главврачу.

Вернулся Евгений минут через пятнадцать и, присев рядом со Светланой, рассказал.

— Хирург понял, что ты не сестра, поскольку ты не знала, что у Кирилла транспозиция органов. Именно это спасло ему жизнь. Убийца, к счастью, тоже был не в курсе…

— Чего не знала? — уточнила девушка.

— Транспозиция — редкое явление, когда органы расположены зеркально. Бывает не чаще, чем у одного из десяти тысяч человек, — уверенно говорил журналист, как будто давно знал, хотя Света не сомневалась, что, на самом деле, лишь несколько минут назад услышал от врача.

— К тому же Кирилла практически сразу после покушения увидели десантники, шедшие в увольнения. Они остановили машину и доставили Кира в больницу. Десантура — парни опытные и не стали вынимать штык-нож из груди. Поэтому шансы выкарабкаться у нашего друга большие.

На последних словах Светлана опустила голову и заплакала. И здесь опытный журналист растерялся, не зная, что делать. Он бросился к медсестре.

— У вас есть что-нибудь... от того когда плачут?.. — понимая, что глупо выглядит, спросил Евгений дежурную медсестру.

Она покачала головой, наполнила стакан водой из графина и прошла к девушке.

— Выпей, полегчает, — сказала строго и проследила, пока стакан не оказался пуст.

Глава 15

Через пролесок Никита вышел на дорогу. Он пытался остановить попутку, но в столь поздний час никто не решался подвозить незнакомца. Поэтому Никита просто шёл по направлению Москвы с поднятой рукой, не испытывая надежды наудачу. Но через какое-то время остановился обогнавший его Москвич-407. Водитель выбросил дверцу, приглашая попутчика.

— Куда нужно, парень? — спросил мужчина пенсионного возраста.

— В Москву, — односложно ответил Никита, заняв предложенное место рядом с водителем.

— Тогда поехали. И хлопай дверью посильней. Там замок заедает. Меня Пётр Никифорович зовут.

Хозяин авто оказался словоохотливым. Или просто боялся заснуть. Завершая долгий путь, разговаривал он без умолку, и Никита даже не пытался вставить слово, помня, что лучший собеседник — это тот, кто не перебивает. И совсем скоро узнал пассажир, что Петру Никифоровичу Петровичу год до пенсии и тогда он переедет на дачу. А пока каждый месяц дачу обносят воры.

— И приходится постоянно мотаться сто кило́метров в одну только сторону, — рассказывал водитель «Москвича», — На этот раз картошку забрал. Ещё в сентябре спрятал в подполье, потому что машина тогда стояла без аккумулятора, а на электричке три мешка не увезёшь. А в магазине картофель не найти. Разве что гниль какая. Нормальная картошка только на рынке, но стоит она в три, а то и в пять раз дороже. Раньше тоже на рынке было дороже, но так раньше на рынке своё продавали. А теперь, что? Теперь кооператоры хреновы объявились. Так, они в магазине овощи переберут и в свой кооперативный магазин тащат и цены, как на рынке загибают.

Периодически Пётр Никифорович бросал короткий взгляд на пассажира, убедиться слушает ли тот. Никита изображал интерес хоть и потерял нить рассказа. Только вдруг непроизвольно обострилось внимание, когда водитель заговорил про начало 50-х.

—Я всё помню. Например, картошка тогда стоила рубь десять за килограмм. Но это старыми. А на рынке дороже, но свою же продавали. Колхозы могли на ярмарку привести. У меня память хорошая. И никаких мне приёмов не нужно, чтобы запомнить.

«Приёмы, — подумал Никита, — Можно запоминать, используя различные специальные методики. И тогда не забудешь, даже если не записал».

И всплыл перед глазами случайный попутчик в поезде, который не верил, что служить придётся два года (откуда он мог знать?) и предсказывал конец Союза. А ещё номер телефона посоветовал запомнить.

— А вы не помните в каком году Россия присоединила Украину? — неожиданно спросил водителя пассажир.

Того смена темы нисколько не смутила.

— Ещё бы не помнить? — усмехнулся в усы шофёр, — Я же в пятьдесят четвёртом женился. Тогда вся страна трёхсотлетие Переяславской Рады отмечала. Вот и считай.

На этих словах они подъехали к Т-образному перекрёстку и фары высветили вывеску «Почта-Телефон-Телеграф».

«Это знак!», — решил Никита и попросил остановить.

— Так, до метро ещё кило̉метра три, — расстроился Пётр Никифорович, что лишается собеседника.

— Мне позвонить нужно срочно.

— Так подожду я, дело̉в-то, — успокоился водитель и притормозил.

«Шестьсот пятьдесят четыре, девятнадцать, восемьдесят девять», — вращая диск телефона, проговаривал Никита цифры, которые когда-то хотел записать.

«И где бы я сейчас искал ту записку?», — мелькнула мысль.

Гудков было много, но другого варианта действий Никите в голову не приходило. Домой ехать опасно, к Свете тем более. Да и найти её тоже непросто.

Наконец, гудки прервались и ответил женский голос.

— Мне бы Семёна Марковича, — попросил Никита.

— Мне бы тоже, — в тон посетовала собеседница.

«Ирина», — неожиданно всплыло имя и Никита уже хотел так обратиться, но в трубке прозвучало:

— А вот, похоже, лёгок на помине. Сёма, это тебя.

Семён Маркович, как человек, умеющий получать информацию и с нею работать, много знал и, значит, понимал, что ждёт страну. Это и привело его к решению покинуть службу и основательно подготовиться к катаклизмам, которые неминуемо и очень скоро накроют всех проживающих на одной шестой части суши. Из немногочисленного числа вариантов остановился он на одном: обеспечить собственную финансовую стабильность, используя свои знания, связи и опыт пребывания, по долгу службы, в иных социально-экономических условиях.

Даже со сферой деятельности определился полковник Турин. Он начнёт с поставок персональных компьютеров в Союз из-за границы. Но, приученный службой к основательности, решил сначала посмотреть, насколько схема рабочая. Для этого на Ирину (единственный человек, которому доверял) зарегистрировал кооператив, дал денег и направил в турпоездку в Сингапур. Оттуда Ирина привезла небольшую партию. Вложенные средства за минусом расходов утроились.

И в тот момент, когда решение уже созрело, Семёна Марковича позвал в гости старший товарищ и большой начальник, с которым его свела судьба в далёком 1956.

Осенью того года воинскую часть, в которой служил младший сержант Турин, в срочном порядке перебросили в Венгрию и расквартировали в предместьях Будапешта. Семён, выросший в многонациональном Закарпатье в семье мадьярки и русина, знал венгерский, как родной. Это и было основной причиной, почему бойца, не офицера, посылали в разведку докладывать обстановку в столице.

В Будапеште тогда накалилась до предела внутриполитическая ситуация. И Семён ежедневно выходил в город знакомиться с положением дел, о чём докладывал начальнику разведки своей части. Иногда с соблюдением мер безопасности приходилось посещать посольство.

Поначалу боец даже симпатизировал повстанцам, среди которых было много молодых людей, и говорили они правильные слова. Но когда Семён увидел, как озверевшая толпа тащила по улице голую женщину, которая, по их мнению, была коммунистической подстилкой, оценка происходящих событиях резко поменялась. Он и сам начал проявлять большую осторожность. Доклады стали детальней: кто и что говорит, места размещения новых органов власти и базирование воинских формирований путчистов. Сообщал и о виденных им задержаниях повстанцами сотрудников органов безопасности, которых выявляли по однотипной обуви, выдаваемой им на работе. Задержанных толпа терзала, а потом подвешивали вниз головой.

Один раз Семён сам чуть не попал в руки путчистов. Тех смутила причёска, как у советских солдат. Но отличный язык, и приготовленная легенда убедили нападавших, что перед ними житель пригорода, который ухаживает за парализованной родственницей. Документы и фото с бабушкой, предусмотрительно подготовленные начальником разведки, подтвердили слова. Вернувшись в часть, Семён подстригся наголо. Благо в последние дни выпустили много народу из тюрем, и такая причёска уже никого не смущала.

В те дни Семён и познакомился с Владимиром Александровичем, который и приглашал теперь в гости, а в то время работал в посольстве. Группа возбуждённых студентов возле Дома Радио остановила мужчину, показавшегося им странным. А по акценту они решили, что он русский. Семён бросился на помощь и объяснил — его дядю только выпустили из коммунистических застенков, где ему сломали челюсть, и теперь они граждане свободной Венгрии действую, как прежняя власть.

Пафос, с которым выступил молодой человек, охладила пыл компании, и они поспешили в сторону Дома Радио, где уже начинали стрелять.

— Вы в посольстве работаете. Я вас узнал, — объяснил свои действия Семён.

— А ты кто?

— Неважно. Давайте я проведу.

— Двадцать третье октября, 20:48. Второй день рождения. Я бы, конечно, нескольких положил, но от толпы с одним ПМ вряд ли бы ушёл. Так что спасибо за помощь, — прощаясь сказал мужчина.

Руководство осталось довольно работой Семёна — полная и детальная информация, им предоставляемая, помогла командованию оценить ситуацию и подготовить ввод войск в город. И даже представили младшего сержанта к «Медали за Отвагу». Но месяца через три пришли документы о награждении Турина орденом Красной Звезды. Командир и сам Семён решили, что штабные напутали.

Но не в путанице оказалось дело. Ещё через неделю вызвали младшего сержанта в штаб, где его ожидал спасённый им незнакомец. И после продолжительного разговора Семёна направили в специальное учебное заведение, и это изменило жизнь молодого человека.

И вот теперь, накануне отставки, уже полковника, пригласил к себе на дачу высокопоставленный руководитель Комитета.

Коллеги сидели на небольшой уютной веранде, по случаю прохладной погоды обогревающаяся камином. Вся вступительная часть ограничилась выбором сорта чая, который хозяин заварил сам.

— Я в курсе, что ты собираешься в отставку, — сказал руководитель, когда они, наконец, уселись.

Кресла стояли вполоборота, позволяя видеть и собеседника, и осенний сад.

— А ещё я знаю тебя и не сомневаюсь в твоём ответе: невозможно спасти судно, когда капитан полон решимости его утопить.

Семён Маркович любовался отблесками пламени камина в насыщенном янтарном цвете ароматного чая. Над кружкой поднимался лёгкий пар, делая обстановку уютней.

«Не нужно перебивать собеседника, тем более начальника, пока молчание не станет неприличным», — подумал гость.

— И я не могу с тобой не согласиться, Семён. Но если вдруг появляется шанс, пусть самый малый, и ты не пытаешься им воспользоваться, то невольно становишься сообщником капитана преступника.

— Владимир Александрович, вы верите, что такой шанс сейчас есть? — Семён оторвал взгляд от кружки и посмотрел на собеседника.

— Сегодня нет. А завтра появится. Меня назначают председателем КГБ. И я считаю это шансом спасти страну. Можешь думать обо мне, как о ненормальном, но не прощу себе, если опущу руки до тех пор, пока будет оставаться шанс. И пусть он будет один из миллиона.

— Какой вы видите мою роль? Я лично не представляю, что ещё нужно сделать, чтобы открыть глаза Генеральному на его явно враждебное стране окружение. Не мне вам рассказывать, как и, кто докладывал Горбачёву про Канадца. И ладно бы Главный возмутился: «Не верю. Нужны доказательства ещё очевидней!». Мы бы землю копали и нарыли. Но он заявил, что?.. «ошибки молодости» и «полезный для перестройки человек»? Куда дальше? Я уже перестаю сомневаться в том, что Фалин был прав, когда утверждал, что Буш-папа заранее хлопотал по поводу карьеры самого Горби.

Крючков не отводил взгляд и слушал неприятные слова собеседника. И казалось, что даже испытывал некое облегчение.

— Хорошо, Семён, что тебе не надо объяснять, как всё плохо, — хозяин замолчал и сделал несколько глотков.

Похоже, ему больше нужен был не чай, а пауза, которая завершит предварительную часть беседы и позволит заговорить по существу.

— Теперь о шансах. Ты увольняешься в запас. Я скажу, что не смог тебя удержать, даже посулив должность моего заместителя. А ты на заслуженной пенсии организовываешь кооператив, который, кроме купи-продай, оказывает консультационные услуги по безопасности. На тебя выйдут люди. У них приобретёшь всё, что сочтёшь необходимым. Задача одна: найти болевую точку врага и придумать, как в неё ударить.

Пауза в разговоре длилась недолго.

— Ты даже не дождался моего согласия.

— А надо было.

— Нет.

Глава 16

— Не сто́ит пугаться мамаша. У вас нормальный малыш. Просто все органы расположены зеркально. Это ничем не грозит его здоровью. Разве что врач дольше будет искать куда, где сердце слушать эндоскопом.

Потом доктор наклонился к Кириллу и шёпотом сказал:

— А ещё вражеский снайпер, если будет целиться в сердце, то промахнётся.

Этот давнишний разговор, состоявшийся во время медосмотра ещё перед поступлением в школу, приходя в сознание после наркоза, вспомнил Кирилл, опять увидев доктора.

— Считай, парень, ты заново родился. Кабы не транспозиция органов, в больнице бы тебе уже делать было нечего. Как самочувствие?

— Нормально, — попытался бодро ответить пациент, но в результате только прошептал.

— Не нужно напрягаться, — врач понял поведение больного, — То, что вообще говорим уже хорошо. Отдыхай. Там к тебе очередь посетителей, но пока не наберёшься сил, никого не пущу.

Доктор ушёл, а Кирилл пытался определить, как он себя чувствует. Проверить, набирается ли сил. Единственным способом это сделать оставался голос.

— А, — попытка произнести громко закончилась шёпотом.

На второй раз стало немного громче, а на третий, наконец, получился крик. В палату вбежала медсестра.

— Что случилось? — спросила она, — Вот здесь кнопка вызова есть. Не нужно кричать.

— Всё хорошо, — ответил Кирилл, — Просто голос пробую.

Покачав головой, пошла из палаты девушка. В дверях она столкнулась с Евгением.

— Нельзя, тебе сказали, — грозно произнесла медсестра, заслоняя проход.

— Не пустишь — поцелую, — напирал журналист.

— Ой, нашёл чем пугать, — уже без прежней строгости ответила девушка и добавила: — Две минуты. Иначе наш врач и тебя, и меня… и не поцелует.

Кирилл, увидев Евгения, захотел подняться, чтобы присесть, но гость просёк попытку.

— Лежи, очень мало времени. Шеф, мне уже шею намылил за удостоверение. Но мы всё сделали правильно. Теперь ты наш и редакция землю роет, чтобы пошёл на поправку. Рассказывай, что узнал. Не переживай за тему, мы будем соавторами.

На эмоции тоже нужны силы. Это Кирилл понял, когда не почувствовал радости, получив потрясающие новости для простого студента. За него хлопочет самая популярная газета страны, известный журналист будет соавтором, и никаких эмоций.

«Наберусь сил — будут», — решил он и рассказал Евгению всё.

Про ложь майора Реброва, мол, не знает Никиту, который работал с ним. Про страх в глазах офицера, про беспричинную перемену настроения и долгие проводы у проходной воинской части.

— Я понимаю. Этого очень мало, — наконец оценил свою работу Кирилл и понял: на соавторство — это никак не тянет.

— Более чем достаточно, — возразил журналист, — Ты сделал главную и самую опасную часть. Мы знаем, где копать. А как — это уже рутина. Оклемаешься, присоединишься. Поправляйся.

Евгений исчез так же быстро, как и появился.

Ещё через время опять зашла медсестра. Она проверила капельницы, поставила градусник и, уже собираясь выходи́ть, спросила:

— Ну, ты, вообще как? Там девушка ждёт. С самого утра сидит. Пустить?

Кирилл кивнул.

— Но предупреждаю, красивая. А тебе волноваться нельзя, — предупредила медсестра.

Светлана в белом халате очень осторожно зашла в палату и присела на стул возле кровати.

— Сразу. На темы, мол, «виновата, что втянула тебя в это дело» мы не разговариваем. Иначе вызову санитаров, чтобы тебя вывели, — наигранно строго сказал Кирилл.

— Ты читаешь мои мысли, так что можно вообще ничего не говорить, — улыбаясь, ответила Света.

— Никита всем в части рассказывал, что у него есть девушка и фотку твою показывал. Где он и что с ним обязательно выясним. Раз они испугались, значит, он представляет опасность и, следовательно, жив. Ко мне Евгений приходил из «МК». Такие ресурсы подключились. Не волнуйся.

Кирилл почувствовал, что сил на общение потратил много.

— Подержи меня за руку, — попросил он Свету и когда почувствовал тепло женской ладони, закрыл глаза и добавил, — подержи, пока я засну.

Дыхание Кирилла скоро стало ровным и Света отпустила руку друга и тихо вышла из палаты.

В коридоре Евгений разговаривал с милиционером.

— Вот, кстати, Светлана, я вам про неё говорил, — сказал журналист.

— Виктор Петин, — представился незнакомец.

Девушка пожала руку и посмотрела на погоны.

— А старше сержанта никого не нашлось для расследования покушения на убийство? — спросила она.

— Вы подождёте, когда я получу офицерские погоны или сейчас можем поговорить? — спокойно ответил Петин.

— Извините… просто как-то… в общем, спрашивайте, — извиняющимся тоном произнесла Светлана, — Кирилл заснул. Вам придётся подождать.

— Я здесь до утра. Буду охранять, а заодно следователь Иванов, который ведёт это дело, поручил опросить и получить максимум информации.

— Мне, по сути, нечего рассказывать. Мы знакомы несколько дней. Кир узнал про моего парня и вызвался выяснить, как у Никиты дела. Почему не пишет. И вот…

— Про пострадавшего я уже узнал у Жени, — сержант кивнул в сторону журналиста, — но не кажется ли вам, что если произошло покушение после вопросов по поводу вашего парня… Как вы говорили его фамилия?

— Я не говорила. Никита Романович Соколов. Призвали в армию этим летом и никаких весточек ни мне, ни маме. Кирилл нашёл часть, в которой он служит. Ну, дальше вы знаете.

Петин сделал пометки в блокноте, потом обратился к медсестре:

— Посмотрите, пожалуйста, спит ли пациент. Мне с ним переговорить нужно.

— К нему нельзя, — попыталась строго ответить та, но милиционер её перебил.

— Неужели? — изобразил высшую степень удивления сержант, осматривая присутствующих, которые уже пообщались с больным. — Только когда проснётся, — вспомнив, кто здесь главный, сказала медсестра.

— Вы, знаете…, — начал Кирилл, но милиционер прервал.

— Давай на ты.

—…знаешь, что удивило. Страх. Панический страх в глазах майора. Он сначала вообще всё отрицал. Мол, у меня столько бойцов в подчинении. А потом буквально паника. Выходит есть что скрывать.

— Ты считаешь покушение связано с посещением аэродрома?

— А какие варианты? Маньяк, который убивает ради удовольствия?

— Или грабитель, которого спугнули.

— В любом случае Никита пропал. И вопросы о нём вызвали страх у командира.

— Хорошо. Поправляйся. Я этой ночью тебя охраняю. Так положено после покушения. Утром ОМОН заступит.

Глава 17

— У меня на тебя были иные планы. Но теперь всё поменялось. Нужно ещё родине послужить. А это всегда не очень прибыльно и довольно опасно.

Семён Маркович предложил встретиться в привокзальной забегаловке со звучным названием «Ресторан Время есть». В столь поздний час, кроме наших знакомых там, странным образом, оказалась удивительная пара. Мужчина и женщина в одеждах, больше подходящих для новогоднего телевизионного эфира. Он в очень светлом костюме элегантно сидел, положив ногу на ногу, а кисти рук в белых перчатках лежали на фигурной ручке белой трости. Трость при ближайшем рассмотрении оказалась зонтом. Спутница была спиной к Никите, но воображение молодого человека без проблем дорисовывало к идеальной фигуре, даже не одетой в облегающее платье, а скорее облитой белой тканью, ангельское обличье.

Когда женщина повернула головку, чтобы позвать официанта, Никита увидел совершенный профиль и понял, что не ошибся.

«Возможно, уже снимают новогодний голубой огонёк, и артисты решили перекусить после работы», — подумал Никита, но не покидало ощущение, что эти люди знакомы не через телеэкран.

Семён Маркович проследил за взглядом собеседника и оглянувшись, сказал:

— Похоже, артисты. Но вернёмся к делу. В твоём положении нельзя светиться. И ты правильно поступил, обратившись ко мне. Я сейчас оставляю службу и организовываю кооператив по доставке в страну персональных электронно-вычислительных машин. Из твоего рассказа я понял, что тема для тебя знакомая. Это хорошо. Но взять к себе я не могу. Нужно, чтобы никто не смог нас связать. Работу я тебе найду. Не золотые горы, но с общежитием и, главное, при любых катаклизмах востребованная. Место встречи — этот ресторан. На твой адрес будет приходить телеграмма. Содержание неважно. Главное — время. От указанного минус два часа. И паспорт. По-твоему, тебя найдут те, чью дорожку ты перешёл. Поэтому послезавтра в автоматической камере хранения на Ярославском вокзале в ячейке 654 (не забудешь?) будут лежать твои новые документы. Код замка запомнить ещё проще: два ноля, двадцать четыре.

Семён Маркович ожидаемо увидел удивлённый взгляд собеседника.

— Нет идей? А номер поезда, в котором ехал в Москву? Дальше. На новое имя зарезервируешь ячейку в банке, куда положишь ту папку, что мне показывал. И ещё. Позвонишь с почты на вокзале домой, скажешь, что тебя комиссовали и ты завербовался в артель на прииски, поэтому какое-то время будешь не на связи. Поскольку уезжаешь в Хабаровск. Напишешь заранее письмо матушке и запечатаешь в конверт. На вокзале подойдёшь к поезду и попросишь проводника в Хабаровске опустить его в ящик. Это стоит рубля три, не больше.

Никита пребывал в некой прострации от того, как кардинально менялась жизнь. Дома, в школе, даже в армии необходимо было просто следовать установленному порядку, можно им возмущаясь. Сейчас же, несмотря на однозначные инструкции практически незнакомого человека, стало понятно, что впредь придётся брать ответственность за свою дальнейшую судьбу на себя. Поскольку всё сказанное предполагало только правильный вход в новую взрослую реальность. И там делить ответственность уже не с кем

— Повтори, что ты понял, — попросил Семён Маркович.

Никита собрался с мыслями и без ошибок рассказал о своих действиях.

— Хорошо. Но это не всё. Несколько дней поживёшь в квартире. Хозяева в длительной командировке. Если с кем столкнёшься на лестнице, ты их племянник из Ленинграда.

Никита уже без напоминания повторил полученную информацию. А собеседник продолжил:

— Сейчас ты пришёл чистым... в смысле без хвоста… ну, за тобой никто не следил. Важно контролировать это. Проверить просто. Заходишь в транспорт последним, и перед закрытием дверей выскакиваешь и поднимаешь что-то с пола, мол, выронил. И в это время смотришь, не покинул вагон кто следом. Или подходишь к перекрёстку на красный свет и всем видом показываешь, что планируешь перейти улицу. Но, когда загорается зелёный, стоишь на месте и смотришь, кто ещё «передумал» переходить. Если за тобой следят, то становится понятно кто. Но вида, что спалил наружку лучше не подавать. Если всё, как ты рассказал, то тебя потеряли. Искать будут. Без сомнения.

— Я читал, что разведчики обращают внимание на носки. Типа переодеться преследователь может, а носки оставляет, — блеснул знаниями Никита.

Семён Маркович улыбнулся.

— Если это происходит на Елисейских полях или на площади Навона, то метод работает. У нас девять мужчин из десяти носят одинаковые носки. Так что лучше слушай меня. Перед тем как пойдёшь по адресу, проверишься в метро. За квартал до дома есть магазин «Продукты». Проходишь мимо прилавка отдела «Гастрономия» в дверь с табличкой «Служебное помещение». Если спросят, говоришь: «К директору». За дверью выход в соседний переулок. Даже если был хвост, то избавишься.

Никита слушал адресованные ему инструкции, как будто читал детективный роман. Не верилось, что всё сказанное относилось к нему лично. Хотелось ущипнуть себя и понять, что всё это сон. Неприятный и затянувшийся сон. Сейчас прозвучит команда: «Рота подъём!» и, сиганув со своей койки, нужно одеть галифе, намотать портянки, сунуть ноги в сапоги, чтобы мчаться на пробежку.

Но «сон» не прекращался.

— А когда преследователей несколько? — поинтересовался молодой человек.

— Ну, если тебя пасут профи, то нефиг рыпаться. Нужно уходить и залегать на дно. Но нашей конторе ты неинтересен. А у милиции сейчас всё плохо. Но спецы по этому делу там есть и халтурят они по полной. Тут ты прав. В таком случае для страховки можно пройти через людное место и, подойдя к кому-то очень близко, обратиться тихо с любым вопросом. «Нет ли лишнего билетика?». «Не скажете очередь ?». Главное, чтобы со стороны выглядело как контакт. В этом случае преследователям придётся отрабатывать и того, с кем ты общался, а значит, разделиться. Но не будем паниковать раньше времени. И ещё. Пока ты обитаешь в квартире, связь держим по телефону. Трубку снимаешь только, если было два звонка. Потом пауза и полноценный вызов. И молчишь, пока не услышишь мой голос.

Когда странные посетители остались только вдвоём, подошёл официант с серьгой в одном ухе в виде крылышка.

— Вам можно вызывать машину? — поинтересовался он.

— Пожалуй, минут через пятнадцать будет нормально.

— Что скажешь? — спросила женщина, когда официант отошёл, — По-моему, я оказалась права и они исправят свои судьбы.

— Будет видно. Боюсь, как бы при твоей правоте ни появились бы побочные явления, — сказал задумчиво мужчина.

Никита шёл по ночной Москве, и ему казался подозрительным каждый встречный или идущий с ним в одном направлении. В магазин Никита зашёл под самое закрытие. Продавец крикнула ему:

— Скажите, чтобы за вами не занимали.

— Я к директору, — уверенно произнёс Никита и прошёл в подсобное помещение.

— Его нет, — раздалось вслед.

В переулке оказалось совсем пусто. И вся дорога до нужного дома тоже была безлюдной. Только в подъезде пожилая женщина мыла ступени.

— Ты с какой квартиры? — строго спросила она.

— Из девятой.

— Из девятой? Иди. Из девятой на уборку сдали, — сказала женщина и ловким движением расправила тряпку от швабры, чтобы можно было вытереть ноги.

Дверной замок открылся легко, и дверь отворилась бесшумно. В квартире было тепло и уютно. Никита, не раздеваясь, лёг на диван и, подмостив подушку поудобней немедленно заснул.

Глава 18

Сержант Петин, вернувшись утром в отделение, доложил следователю всё, что удалось выяснить от Кирилла и его знакомых. Ещё добавил, что пресса уже в курсе и будет гнать волну, создавая нездоровый ажиотаж вокруг этого дела.

— Да «МК» просто так не пошлёшь, — согласился старший лейтенант Иванов, бывший недавно капитаном, — Ты отоспись сегодня, а я пока сам. Там из военной прокуратуры ориентировку на этого Соколова прислали.

— Конечно, ему угрожает опасность. Пока на него не вышли те, кто покушался на Веденина…, — начал Виктор, но Сергей перебил.

— Его вояки в розыск подали, как подозреваемого в серьёзном преступлении. «Возможно, вооружён и страдает психическим расстройством». Короче, пристрелишь на месте — ничего не будет. Вот так. А ты говоришь "угрожает опасность".

— Да, чушь это. Я опрашивал Андрееву. Она Соколова описывала, как вполне адекватного парня.

— Но, сам сказал, мол, несколько месяцев никаких контактов. Армия психику кому угодно сломать может. В любом случае я уже дал ориентировку по железнодорожным вокзалам, аэропортам. Особенно в южном направлении. И наблюдение попросил выставить за Андреевой. Но у нас, оказывается, нет возможности задействовать наружку ближайшие два дня. Они заняты. «Чем?», — спрашиваю. Не поверишь! Выполняют работу в интересах сторонних заказчиков. Деньги банк задерживает, так милиция сама подрабатывает. Скоро зарплату платить не будут. Оружие есть? Крутись как хочешь.

— Так может мне за ней присмотреть?

— А сможешь? — с надеждой спросил офицер, — Ты же ночь не спал.

— Я в метро покемарил. Чуть не проспал станцию. Давай адрес. Я только переоденусь дома и посмотрю, что там в округе происходит.

— Виктор, не в службу… Ей ничего не угрожает, но просто глянуть не пасёт ли кто, чтобы вычислить Соколова, не помешало бы. А если этого голубчика выявишь, то вообще класс. Буду ходатайствовать о присвоении лейтенанта.

— Сначала себе капитанские погоны верни, — напомнил коллега про потерянные звёздочки из-за невыполнения приказа отпустить нарушителя, который оказался сыном депутата.

Галина, выслушав последние новости про общего знакомого, заявила, что желает Кириллу выздоровления, но на вечернее мероприятие, организованное каким-то там фондом, им нужно сходить.

— Светка, ты вообще мне должна в ножки кланяться, что я тебя с собой беру. Где это видано, чтобы некрасивая подружка сама напрашивалась?

— Галя, не морочь мне голову. Ты на некрасивую подружку не тянешь. Ты на сиськи свои глянь. Две три пуговки блузки расстегнёшь и мужики в эту супер привлекательную ложбинку меж твоих грудей и улетают. Где там им уже меня увидеть. Не прибедняйся. А я не могу. Кир в больнице. Про Никиту ничего не знаю.

— Вот только не делай из меня бесчувственную тварь, — возмутилась Галина и крикнула на стук в дверь: — Заваливай, кого бы там черти ни принесли.

Светлана не сразу узнала в щуплом высоком парне в куртке и джинсах сержанта Петина.

— Можно, — спросил гость.

— Так, тебя же уже пригласили. Правда, Галя? — обратилась к подруге Света.

— Правда, Галя, — протянула руку для знакомства Галина.

Гость нежно взял в ладонь пальцы девушки и держал их.

— Виктор.

— Э, ребята. Не зависаем. Нам ещё на мероприятие нужно не опоздать, — попыталась образумить подругу Света.

— Какое мероприятие? Кир в больнице. Никита пропал. Не время ходить по банкетам да фуршетам, — строго ответила Галина, не сводя глаз с гостя.

— Виктор, вы садитесь на… на… да, вон на кровать, — предложила Светлана, поскольку один стул был завален вещами, а на другом лежало чистое постельное бельё, — хотя я не понимаю, чем ещё могу быть полезна. Я всё, что знала уже, выложила.

— Светлана, нам нужно поговорить наедине, — сказал гость и, извинясь, посмотрел на Галину.

— Давай, выйдем на лестничную клетку.

Светлана и Виктор разместились на широком подоконнике между этажами.

— Я не буду вас пугать... — Насколько я помню, мы уже на ты, — прервала Света. — ...но за тобой ведётся наблюдение. Скорее всего, кто-то хочет найти Никиту…

— Так поймай и выясни всё, — снова перебила девушка.

Виктор только усмехнулся.

— Наивно, да? — правильно поняла реакцию милиционера Светлана.

— Да. Но я уверен, ты в безопасности. Единственно попрошу, если Никита выйдет на связь, дайте ему мои координаты. Только так мы сможем его защитить.

Виктор встал, чтобы попрощаться. Он торопился сообщить об удивительном факте, выявленном минутами ранее, следователю Иванову.

Но в этот момент по лестнице спустилась Галина и встала на пути милиционера. Света заметила, что подруга успела подвести глаза, накрасить брови, привести в порядок причёску и на её блузке были расстёгнуты три пуговки.

— Дойдёмте к нам, я чай приготовила, — сообщила Галина.

— Спасибо, но в следующий раз. Мне нужно на работу, — попытался уйти Виктор.

— У меня к вам, как милиционеру, есть серьёзный вопрос, — сказала Галина, расправив плечи, от чего всколыхнулась и без того большая грудь.

— Давайте, но очень быстро, — понял, что обойти девушку не сможет, согласился милиционер.

В комнате теперь был идеальный порядок. На чистом столе красовался электрочайник и кружки, явно позаимствованные у соседей. Усадив гостя, Галина села напротив и наполнила чашки.

— Виктор, — официальным тоном начала беседу девушка, — Я хотела бы узнать нет ли угрозы моей подруге?

Светлана удобно уселась на кровати и наблюдала за странным поведением Галины.

— Нет, — односложно ответил Петин.

— Хорошо. Тогда у меня ещё один вопрос. А правда, что сотрудникам правоохранительных органов запрещают носить обручальные кольца?

— Про другие структуры не скажу, но в милиции — нет, не запрещают. Я, например, если женюсь, то буду носить.

Галина удовлетворённо кивнула.

— Надеюсь, как только появятся новости, вы придёте к нам, чтобы поделиться.

— Галочка, не хочу вас обидеть, но есть такое понятие, как тайна следствия. Но если это приглашение в гости, то я обязательно им воспользуюсь, если будет время. А сейчас мне нужно бежать.

Когда гость ушёл, Галина подхватила подругу и начала кружить по комнате.

— Ты слышала? Слышала? Он сказал: «Галочка».

— Пусти. Задушишь, — пищала Светлана.

— Ты же говорила, что ниже капитана знакомиться ни с кем не будешь, — сказала Света, когда подруга её, наконец, отпустила.

— Это если не любишь.

— А кто утверждал, что любви нет вообще. А чтобы с первого взгляда…

— Не имею представления, — отдышавшись, ответила Галина.

А Петин в это время докладывал своему начальнику.

— Сергей, ты офигеешь. Знаешь, кто следит за Андреевой?

— Не тяни кота за то, чем он от кошки отличается.

— Я нашу наружку узрел у общежития, — выдал сержант и следил за реакцией старшего лейтенанта.

Тот откинулся на спинку кресла и стал грызть пластиковый кончик шариковой ручки. Так он обычно делал, когда сильно волновался. Потом резко поднялся.

— Я к Чапаю, — предупредил следователь и вышел из кабинета.

Чапаем подчинённые называли начальника отделения Василия Ивановича Поликарпова за, понятное дело, имя и отчество, а ещё роскошные усы.

Серней поинтересовался у секретарши есть ли кто у шефа и попросил доложить.

— Я уже сам тебя хотел вызвать, — сказал хозяин кабинета Сергею, когда тот вошёл, — Докладывай, что есть по покушению на журналиста.

— Странные дела там происходят, товарищ подполковник. Очень странные.

— Рассказывай. Вместе покумекаем.

— Я вчера просил наблюдение выставить за Андреевой, подружкой Веденина, на которого было покушение, — начальник кивнул, соглашаясь, — вы посетовали, что наша наружка задействована. Ну, я отправил сержанта Петина осмотреться.

Чапай внимательно слушал.

«Похоже он не в курсе», — понял Иванов.

Сергей не раз расписывал пулю[1] с начальником и хорошо знал, что эмоции скрывать Василий Иванович не умеет. Покер фейс[2] — это не про него.

— В чьих интересах работала наше наружное наблюдение? — спросил следователь начальника.

— Ну, знаешь, Иванов…, — начал Чапай, но Сергей его перебил.

— Они пасли Андрееву. Вы об этом знали?

На Чапая стало жалко смотреть.

«Неужели, он предатель? — ужаснула мысль, и Сергей попытался её отогнать, — Но почему такая реакция?».

Василий Иванович открыл ящик стола, взял пачку папирос «Казбек», достал одну и размял.

— Тьфу, ты, чёрт. Я же бросил, — чертыхнулся Василий Иванович и положил всё на место.

Потом поднял глаза на подчинённого. В них было столько боли, и Сергей понял, что не сможет осудить начальника, даже за предательство.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны. Но… в общем… обратилась военная прокуратура с просьбой помочь с наблюдением. Я отказал, мол, у самих дел невпроворот. Они предложили оплатить работу. Наличными. Без оформления, — Василий Иванович глубоко вздохнул, — Коллеги всё же. А у меня секретаршу сократили. Она на должности и окладе уборщицы. Премию ко Дню милиции отменили. Думаю, почему бы не порадовать коллектив. Ладно. Верну им деньги и отзову наружку.

— Ни в коем случае! Мы теперь знаем, кто ещё этим делом занимается. А им про то, что мы в курсе лучше не знать. Пусть попользуются нашей добротой. Соколов к общежитию не сунется. У него нет адреса. Да, и, похоже, парень умный. Ушёл-то красиво.

Какое-то время сидели молча. Сергей ждал, когда начальник отпустит. А Чапай не мог подобрать слова извинения, которые должен был произнести раньше, а всё откладывал. Потом перестал мудрить и сказал напрямую.

— Ты, Сергей, извини меня, что не вступился. Я же понимаю — несправедливо тебя наказали за того малолетнего ублюдка. А я не смог отстоять. Испугался похоже. Вот в воровские малины входил без оружия, ни пули, ни пера[3] не боялся. А начальства испугался.

— Василий Иванович, всё было по закону. Просто законы у нас становятся такими, что неизвестно кто государству ближе мы или преступники. А если бы вы ничего не сделали, то меня бы точно попёрли со службы. Так что не вините себя. Это я абсолютно искренне говорю.

[1] Расписать пулю — играть в преферанс.

[2] Покер фейс — выражение лица у игрока в покер, скрывающее эмоции

[3] Перо — нож (жарг.)

Глава 19

Разбудило осознание, что в комнате кто-то есть. Никита резво вскочил, отчего закружилась голова.

— Ты, что это? — раздался знакомый голос, — Не стоит делать резких движений, пока не проснулся полностью.

Никита присел и посмотрел на гостя. Семён Маркович сидел в углу комнаты в большом кожаном кресле.

«Оказывается — это всё не сон», — промелькнула мысль.

А как бы сейчас хорошо было идти строем в столовую, а потом в штаб, где все знакомы и приветливы. Даже майор Ребров казался в теперешних воспоминаниях милым и почти родным.

— Ну, и спать, ты, горазд. Обедать скоро, — сказал, будто прочёл мысли, Семён Маркович. — Умывайся и позавтракаем.

Ванная комната поразила громадными размерами. Никита таких не видел. И сантехника импортная. Потребовалось время разобраться как всё работает. На полках лежали пахнущие свежестью полотенца, столь белоснежные, что страшно было даже к ним прикасаться.

Никита почувствовал себя, как в иностранном фильме про шпионов и, входя на кухню, спросил:

— Семён Маркович, а вы не шпион?

— У них шпионы, у нас разведчики, — ответил полковник и показал на стол, где стояли большие чашки с чаем, а на аккуратных тарелочках лежал хлеб с маслом и сыром. В небольших розетках мёд и варенье.

Когда молча позавтракали, вернулись в комнату, где Никита спал, и заняли прежние места.

— Ситуация немного изменилась. Придётся тебе какое-то время пожить здесь.

Семён Маркович замолчал, оценивая реакцию собеседника.

— Я вот не пойму, зачем я вам нужен? — искренне спросил Никита, — Насколько я вижу от меня только хлопоты. Вы, как я помню, полковник какой-то спецслужбы. Надеюсь, нашей. У вас в подчинении должны быть десятки, а то и сотни подготовленных бойцов. Не то что я.

— То есть предлагаешь гнать тебя в шею и не заморачиваться?

— Просто не исключаю такую возможность и хотелось бы знать заранее.

— Хорошо соображаешь. Это плюс.

— И всё же…

— Чем меньше будешь знать, тем больше шансов не иметь серьёзных проблем. К тому же выбора у тебя нет. Сегодня ночью в части, где ты служил, произошло ЧП. Некто Семён Аркадьевич Лёвкин… знаешь такого?

— Начмед.

— В пьяном виде закурил в архиве. И сгорел. А Ребров Андрей Павлович от терзаний душевных застрелился. И записку оставил. Теперь военная прокуратура ищет рядового Соколова, который может быть причастен к описанным событиям ввиду маниакально-депрессивного психоза и личной неприязни к доктору Лёвкину. Последний оказывал повышенное внимание к некой Олесе Сурковой. Мотив ревности налицо. Медсестра Суркова также исчезла.

Семён Маркович глубоко вздохнул.

— Тем более, непонятно ваше участие. На альтруиста вы нисколько не похожи.

— Ого, какие слова мы знаем. Я бы не стал исключать простое сопереживание, но в основном я понимаю твоё беспокойство. Всего сказать не могу, но если коротко, то мне очень нужен человек, которого не смогут со мной связать. А ещё чтобы сообразительный, физически развитый. И, что немаловажно, наши интересы сейчас совпадают. Тебе никто в такой ситуации не поможет. Видишь, как зачищают поляну. К этим двум смертям можно добавить покушение на журналиста, посещавшего Реброва. А ещё в посёлке возле аэродрома дача сгорела. Старушка погибла. Последнее, вряд ли имеет отношение к нашим событиям. Но, согласись, всё равно, неприятно.

— Клепко, — односложно сказал Никита.

— Не понял.

— Звать сгоревшую старушку Елена Юрьевна Клепко. Она главбухом работала в части. Я ей звонил, когда увидел, что в платёжках цены отличались. Она успокоила, мол, это армейская бухгалтерия. Всё нормально. А потом связалась с Ребровым, и тот уговорил Лёвкина мне написать этот… как вы сказали… психоз. А Олеся всё слышала. Документы выкрала и мне отдала.

Семён Маркович задумался. Потом прошёл к телефону.

— Нужна информация по пожару в деревне Большие Жеребцы, — спросил полковник после того, как сказал несколько непонятных слов и чисел.

Выслушав ответ, он вернулся и внимательно посмотрел на Никиту.

— Всё верно. Тогда тем более. Сегодня вечером пойдёшь на Ярославский вокзал и купишь билет на поезд в Хабаровск. После этого сразу идёшь в туалет и переодеваешься. Здесь, — Семён Маркович показал на лежащий в углу брезентовый рюкзак, — тебе полный комплект: джинсы, рубашка, кроссовки и куртка. А ещё парик и очки. Когда переоденешься, рюкзак со старыми вещами оставь за унитазом. А сам пойдёшь к месту стоянки пассажирских поездов и передашь конверт, чтобы его отправили из Хабаровска. Потом несколько раз проверяешься в метро и знакомым путём сюда.

Инструкции старшего товарища оказались столь детальны, что Никита выполнил всё, как будто делал это уже не раз. Только на обратном пути в магазине «Продукты» возникла заминка. Из кабинета директора вышел мужчина навстречу.

— Что вы хотели, молодой человек? Я директор.

— Я от Николая Петровича, — назвал первое пришедшее на ум имя Никита.

— С хлебозавода или из автосервиса? — поинтересовался директор.

— С хлебозавода, — вырвалось уже само.

— Передайте ему, что заказ не готов, а чёрной икры ближайшее время не будет.

Никита изобразил разочарование, как, мол, он теперь будет без привычного деликатеса и вышел через дверь, ведущую в переулок.

Ни в подъезде, ни в квартире никого не было. На столе в комнате лежал новенький паспорт на имя Соколы Никиты Сергеевича.

«Странно, почему отчество поменяли?», — подумал Никита, хотя именно отчества ему было жалко меньше всего.

Рядом с паспортом лежал конверт. В нём деньги и записка.

«Из дома выходить только до магазина. В парике и очках. Ни с кем не знакомиться. В разговоры не вступать. Деньги в счёт будущей зарплаты. Трать экономно».

Текст отпечатан на машинке. Ни подписи, ни обращения.

«Привыкай к новой реальности», — пришла здравая мысль, но размышления прервал телефон.

После двух звонков наступила пауза, и через время опять пошёл вызов.

Турин держал трубку возле уха и молчал. На том конце провода тоже была тишина.

«Уже что-то», — решил Семён Маркович и заговорил.

— Вспомни, пожалуйста, кто мог знать о нашем с тобой знакомстве. Может, кому-то хвастал с кем в купе ехал. Или рассказывал, как телефон запомнить. Любые детали.

— Я сам вспомнил о вас, когда увидел вывеску «Почта-Телефон-Телеграф». А так могут знать те, кто сопровождал в поезде. Лейтенант Горкин и капитан Селиванов.

— Хорошо, — закончил разговор Турин.

Он уже ознакомился с протоколами допроса офицеров части контрразведкой. Никаких возможных зацепок для выхода на себя там не нашёл, но, как профессионал подумал: «А сам он эти зацепки увидел бы?». Однозначного ответа не было.

Глава 20

— Турин Семён Маркович, — прочитал, написанное в удостоверении архивариус и сверил с разрешением.

Убедившись, что оба документа содержат одинаковый текст, служащий архива очень медленно направилися в сторону хранилища аудио материалов. Семён Маркович смотрел вслед пожилому офицеру и думал, что они примерно в одно время начинали службу. Получалось не заладилось с оперативной работой у коллеги. Или, где он там начинал работать? Не мог же человек, выбравший работать в одной из самых влиятельных спецслужб мира, мечтать об архиве. И получается хранитель самых сокровенных тайн явно не удовлетворён своей карьерой.

«Это ли не лакомый кусочек для противника? — сделал вывод полковник Турин и, как профессионал решил, — Нужно нашим аналитикам кинуть идею и заодно во второе управление[1] маякнуть. Пусть имеют в виду».

Сотрудник архива вернулся и положил принесённый пакет, а рядом с ним разрешение. Затем палец одной руки поставил на номер на конверте, а другой на разрешении. Потом проверил совпадает ли звание, фамилия и, наконец, прочёл примечание: «Выдавать только по личному разрешению председателя КГБ» и проверил подпись в разрешении.

Пока шли к специальному помещению для прослушивания аудиоматериалов, сотрудник монотонно озвучивал предупреждение:

— Вы не имеете права в процессе ознакомления с материалом, делать записи, видео или аудио копии. Полученная информация не подлежит разглашению и может быть использована только в служебных целях. Во время знакомства с материалами за вами ведётся видео наблюдение. Нарушение правил использования секретных материалов карается законом.

Наконец Семён Маркович остался в помещении один. Он достал из конверта кассету, вставил её в проигрыватель, надел наушники и включил воспроизведение.

Несколько секунд тишины прервал звонок телефона.

— Да-да. Пусть заходит, — сказал хозяин кабинета.

В документах не было информации чьи голоса записаны. Поэтому Турин, когда слушал запись первый раз, назвал одного хозяином кабинета, другого гостем.

В наушниках раздался звук открывающейся и закрывающейся двери.

— Разрешите? — спросил гость.

Здесь ещё не слышался английский акцент посетителя. Вернее акцента, как такового у него не было, но в некоторых фразах интонации выдавали иностранца.

— Конечно. Милости прошу, — очевидно поднимаясь навстречу, сказал хозяин.

Голоса собеседников стали тише, скорее сего они расположились за отдельным столиком. Что подтверждал и неформальный характер разговора. Слышались даже звуки разливаемого по стаканам (фужерам? рюмкам?) напитка.

— Думали мы в те давние времена, что будем пить виски (значит всё же стаканы) в кабинете на Старой площади, — сказал гость.

«Это же кто мог дать визу прослушивать помещение в здании Центрального Комитета?», — как и во время перового прослушивания задался вопросом Турин.

Но тогда он не решился спросить Крючкова, а теперь спрашивать было некого.

— Кстати, здесь можно говорить? — «услышал» мысли Семёна Марковича гость.

— «Полезного для перестройки» человека в этой стране не могут прослушивать. Или ты считаешь, что твои коллеги могут сюда добраться? — ответил хозяин.

— Зачем? Зачем нам слушать этот кабинет, если в нём ты? — ответил гость со смешком.

— То есть другие кабинеты в этом здании вы слушаете? — поймал на слове собеседника хозяин.

— Увы, нет. Очень опасно. Ты же знаешь, как мы дорожим своими людьми. Как идёт работа комиссии? — перешёл на деловой тон гость.

— Нормально идёт. Я не пойму почему ты столько внимания уделяешь этой рутине. Конечно, унизить противника и бывшего союзника — дело приятное, но по мне всё уже идёт в нужном нам направлении и не зависимости от того денонсирует Съезд народных депутатов «Пакт Молотова-Риббентропа» или нет ничего уже не изменить. Союз уже обречён. Я докладывал позицию Горбачёва. Тем более ваш лидер, как я понял, не очень и приветствует развал СССР. Всё же ядерное оружие…

— Алекс, ты же хорошо знаешь, что лидер никогда не имеет собственного мнения. То, что все считают за его мнение есть результат анализа поступающей ему информации. А кто эту информацию добывает, фильтрует и интерпретирует? Правильно — окружение. Это консерваторы внушили Бушу, что ручной Советский Союз лучше хаоса в ядерной державе. Вернее, на территории бывшей державы. Это глупость несусветная. Не знаю, чему их учили в колледжах и университетах. Россия всегда возрождалась. Мы впервые имеем возможность вернуть её в границы московского княжества и вычеркнуть из списка своих проблем.

Какое-то время собеседники молчали. Мяч был на стороне хозяина, и он заговорил.

— Если лидер страны у вас в кармане, если практически вся элита заглядывает вам в рот в ожидании ваших указаний, если в стране народу без ваших кредитов жрать будет нечего, то какое значение имеет размер территории?

— На счёт лидера не всё так однозначно. Нет, я не сомневаюсь в Горбачёве. Но выбор лидера страны — это весьма тонкая штука. Как лезвие бритвы. Окажется умной и сильной личностью, и мы всё равно потеряем контроль над ним. Окажется слабаком — сам лишится власти.

— Ну, в то, что Миша сильный лидер, вы не думаете. Я так понимаю, что на меня вы не ставили, исходя из таких соображений?

— На этот вопрос нет однозначного ответа. Но я думаю, что тебя твоё положение должно устраивать. Почти неограниченная власть и никакой ответственности. Не об этом ли ты мечтал?

— О разном мечтал. В войну мечтал выжить и о победе. Когда ранили, мечтал не остаться инвалидом. После войны были времена, когда мечтал просто наесться вдоволь. Потом… впрочем я не об этом. Смотри дезинтеграция Союза, мы понимаем, что она уже неизбежна, приведёт к тому, что слабая Россия не сможет удержать автономии и сама развалится. Зачем нам ускорять процесс, создавая хаос? Разница только в том, что ускорение естественного ходя событий приведут к миллионам жертв, а в остальном результат будет тот же.

— Алекс, не мне тебе рассказывать, что на войне бывают сопутствующие потери. Сейчас идёт холодная война. И мы, чуть не потерпев поражение в семидесятых, оказываемся победителями. И теперь упускать победу мы не намерены. А то о чём ты говоришь — это, ещё раз повторю, приемлемые сопутствующие потери. Ты пойми, если произойдёт цивилизованный развод республик, то при определённом сценарии новое государство может стать сильнее, избавившись от дотационных регионов, но оставляя в них своё влияние. Мы этого категорически не можем это допустить. Если же Съезд народных депутатов денонсирует Советско-германский договор, то запускается механизм цепной реакции хаотичного распада.

— В решении Съезда можете не сомневаться.

— А как Горбачёв оценивает работу комиссии? Он же на любом этапе может остановить процесс.

— Мы с Михаилом одинаково смотрим на ситуацию. А в крайнем случае у меня есть Раиса. Ей же только скажи, что Миша управляет миром, а она Мишей. И всё. Баба становится пластилиновой. Что хочешь с ней делай. Нальёт в уши мужу, всё, что попрошу.

— Надеюсь, ты всё просчитал правильно, — сказал гость и собеседники попрощались.

Полковник Турин шёл по осеннему бульвару и ещё раз прокручивал в памяти запись разговора. Он слушал эту беседу не в первый раз. Более того, у него была эта запись, но, чтобы, на всякий случай, отвести подозрения от того, кто эту запись ему передал, решил оставить след в архиве — кассету брал и, значит, имел возможность скопировать.

«Начальник просил найти и у противника болевую точку и способ в неё ударить, — рассуждал Семён Маркович. — Но, что нам даёт эта запись? Факт о том, что фигурант имеет контакты с вражеской разведкой? Так в своё время Брежнев не стал воспринимать информацию о вербовке Яковлева американцами, а потом Горбачёв вообще сказал: ″Простим ему ошибки молодости″. Это же надо. Предательство — ошибка молодости. Но эмоции в сторону. Нужно определиться стоит ли продолжать в этом направлении. Или же нужно срочно искать иные варианты».

Турин присел на скамейке и смотрел, как неподалёку ссорились двое детей дошкольного возраста. Скорее всего брат и сестра. Родители были заняты своим делом и не вмешивались в ссору. Мальчик держал в руке воздушный шарик, а девочка пыталась его вырвать с криком:

— Отпусти его. Отпусти.

Мальчик уворачивался и поднимал руку с шариком так высоко, что девочка не могла до него дотянуться.

— Отпусти его, я хочу посмотреть, как он полетит, — грозно сказала малышка, — Последний раз прошу по-хорошему.

— А то, что? — смеясь спросил брат.

— А то, вот! — крикнула сестра и, разбежавшись, сильно толкнула соперника.

Тот упал и шарик полетел вверх.

— Как красиво, — закричала хулиганка, — Мама, папа, смотрите, как красиво.

Турина уже не интересовало чем кончатся семейные разборки. Он вдруг понял, что его начальник неправильно сформулировал задачу. Болевая точка, в которую нужно ударить, не обязательно нужно искать у противника. Вот эта малышка хотела выпустить на волю шарик и толкнула брата, который его держал. И всё получилось. При таком подходе задача становится выполнимой, и эта запись приобретает совсем иную ценность

[1] Второе главное управление КГБ — контрразведка.

Глава 21

«Борьба человека со сном заканчивается победой последнего», — вспомнилось где-то прочитанное.

Виктор посмотрел на медсестру, сидевшую за столом с закрытыми глазами, и тихо покашлял. Женщина в тот же момент открыла глаза, нашла источник звука и снова закрыла.

«Не обманула, что на любой шорох реагирует», — подумал Петин и в это время услышал звук разбитого стекла в охраняемой им палате. А затем в наступившей тишине раздался до боли знакомый звук катящейся по полу гранаты Ф1. Этот звук ни с каким иным Виктор не мог перепутать, поскольку слышал до этого два раза. Первый, когда на занятиях в учебке сослуживец по фамилии Цыхоня уронил учебную гранату и строгий преподаватель спокойно начал считать:

— Три, два…, — и на этот счёт уронивший упал, накрыв собой гранату.

Все сослуживцы, и Виктор в их числе засмеялись, а преподаватель продолжил:

— Один — вы остались бы живы, только благодаря Цыхоне, будь это боевое оружие.

И смех прекратился.

Второй раз — уже в казарме в Кабуле. Петин находился в Афганистане только первую неделю, но знакомый звук катящегося по полу ребристого металлического предмета моментально замедлил время. Мозг автоматически включил обратный отсчёт. И между «три» и «два» Виктор успел броситься на пол, пожалеть, что не накрыл гранату собой и дотянуться до неё рукой. Между «два» и «один» время шло ещё медленней, рука даже ощутила холод металла смертоносного «подарка» и поспешила избавиться от этого холода быстрее, чем дал команду мозг. Граната полетела в окно и только через секунду после произнесённого «ноль» раздался взрыв.

— Что там за грохот? — наконец проснулся кто-то из бойцов, спавших мёртвым сном после боевого задания.

Сейчас за спиной была несущая стена, отделявшая от смертоносного оружия, и, значит, можно оставаться на месте. Но медсестра открыла глаза и поднялась выяснить, что происходит в палате.

«Ещё шаг и она окажется против дверного проёма», — подумал Виктор, метнулся к женщине и, заграбастав в охапку, упал на неё. Только теперь прозвучал взрыв, вынесший двери.

Тишина приходила постепенно.

— Я, вообще-то, замужем, — наконец услышал сержант от женщины, на которой лежал.

Виктор откатился и посмотрел в потолок. Сверху опускалась пыль, вынесенная взрывом из палаты Кирилла Веденина, дело о покушении, на которого вчера забрала военная прокуратура.

Ещё утром поведал об этом Иванов, вернувшись с планёрки у начальника. Но не успел Петин тогда обрадоваться, что в кои веки могут обозначиться выходные, как Сергей добавил:

— Тебя, кстати, посылают в больницу. Охрана остаётся за нами, поскольку ОМОН снимается по случаю командировки. И будь очень осторожен. В деле уже два трупа. Прокурорские, по крайней мере, военные, не держат язык за зубами. Чапай разговорил этого Птицына, как ребёнка, разбившего мамину любимую чашку.

Предупреждение запало в память. И решил Виктор его озвучить следователю, когда тот явился в больницу.

— Птицын Григорий Аркадьевич, — представился прокурорский. — Доложите обстановку.

— Может, стоит переместить охраняемого в другую палату, — предложил Виктор.

— Зачем? — строго спросил следователь, — И почему до такого решения не додумались бойцы ОМОН, которые офицеры, в отличие от вас?

— Так, их было трое. Они и коридор, и периметр охраняли…

— Вот и вы, любезный, охраняйте и коридор, и периметр.

— Для этого нужны ресурсы…

— Напомните ваше звание? — спросил Птицын, глядя мимо Петина.

— Майор, — ответил сержант.

— Я вижу совсем другое, — ткнув пальцем в погон, сказал следователь.

— Так зачем спрашиваешь? — раздражённо спросил Виктор.

— Я буду вынужден сообщить о вашем поведении руководству, — со всей возможной строгостью в голосе предупредил представитель военной прокуратуры.

— Так, ты ещё и ябеда, — сделал обидный вывод сержант.

Виктор поначалу даже не сообразил, что вызвало у него раздражение. Потом понял — тон собеседника сильно напоминал военкома, который вежливо — пренебрежительно выговаривал Виктору, когда он после демобилизации становился на учёт.

— Я вас, любезный, в Афганистан не посылал, — высокомерно вещала тыловая крыса, — чтобы вы мне здесь права качали. Скромнее нужно быть, сержант. Хотя бы в соответствии со своим званием.

Словом, расстались милиционер и следователь прокуратуры весьма недовольные друг другом. Немного успокоившись, Виктор устыдился своего поведения. Ему возможная жалоба ничем не грозила (в отделении и так был некомплект), но то, что Чапаю придётся выслушивать выговоры от руководства, чести не делало.

Тем не менее поздно вечером, когда всё начальство покинуло больницу, Виктор поинтересовался у медсестры, есть ли свободные палаты. Таковые имелись, но для перемещения больного требовалось разрешение дежурного врача. Тот после операции сказал, что устал и ничем не может помочь. Это было воспринято как одобрение, что и передал охранник медсестре. Она только помогла перенести стойку с капельницей. Кровать на колёсиках переместить труда сержанту не представило трудности. Кирилл проснулся во время этой процедуры и поинтересовался, что происходит.

— Намечается дезинфекция твоей палаты, — пояснил Виктор.

— Ночью?

— А почему нет? — ответил вопросом на вопрос Виктор.

И вот теперь получалось — если бы не предусмотрительность сержанта, то последствия ночного приключения были бы однозначно трагическими. И, да, Кириллу Петин, выходит, не соврал — в некотором роде дезинфекция имела место.

Уже минут через сорок, больницу заполнили эксперты и оперативники разных служб. Приехал и Чапай.

— Василий Иванович, вы извините, я тут нахамил прокурорскому. Ну, очень он напрашивался, — промямлил Виктор, когда начальник попросил доложить о произошедшем.

— Вот твоё счастье, Витя, что ты умницей оказался, а то надрал бы я твою милицейскую задницу. А то ежели так пойдёт, то и меня посылать начнёшь.

— Не начну.

— А почему я должен быть уверен?

— Потому что вы Василий Иванович не говнюк.

— Слушай меня, сынок. Не по чину тебе задирать прокурорских. Станешь офицером…

— Так, я не против, — опять перебил начальника Петин.

— Сергей, это твоё воспитание, — Чапай развёл руками и обратился к наблюдавшему за разговором Иванову, — вот и посоветуй, что мне с ним делать.

— Так, сами сказали, товарищ подполковник, оформлять представление на младшего лейтенанта.

— Теперь понятно, кто яблочко, а кто яблонька и что за сад у меня под боком произрастает, — махнул рукой начальник.

И неизвестно куда бы вывел этот разговор, если бы ни явился Птицын. Не успел он начать разговор, как Василий Иванович крепко пожал руку и с наигранным восхищением сказал:

— Григорий Аркадьевич, мне уже Петин доложил, что только благодаря вашей команде переместить охраняемого в другую палату, предотвращены фатальные последствия. Восхищён, коллега, оперативным чутьём.

К чести прокурорского, он не стал забирать все лавры себе и заметил:

— Это была идея сержанта, я просто поддержал его инициативу.

И угроза доложить начальству о вызывающем поведении Петина, как-то забылась.

А подполковник Поликарпов сел за стол медсестры и позвонил несмотря на глубокую ночь, своему старинному приятелю.

— Семён, привет, дружище. Узнаешь?

— Рад, тебя слышать, Вася. Как дела? — вполне искренне ответил Турин.

— Вот обратиться хочу с просьбой. Ты ещё служишь? Сейчас с учётом нашего возраста нужно уточнять.

— Ты прав. Дослуживаю, так сказать. Что хотело-то?

— У меня покушение на свидетеля образовалось…

— Это в пятнадцатой больнице, что ли?

— Именно. Вот и решил тебя попросить в вашу клинику перевести журналиста. Обстоятельства такие… уже два трупа. И дело передали в военную прокуратуру. Не уследят они за парнем. Ресурсы у них, сам понимаешь, не чета вашим.

— Дело взять мы вряд ли возьмём. Но принять на лечение пострадавшего, думаю, можно организовать. Короче, жди машину.

Глава 22

Петину нужно было передать повестку Светлане. Прошлое посещение студенческого общежития оставили приятные воспоминания и поэтому просьба следователя не встретила отторжения, хотя в обязанности сержанта выполнять её не входило. Галина Виктору понравилась, но бесперспективность отношений не вызвала сомнений, и милиционер искренне обрадовался, что встретил Светлану на крыльце общежития. Значит, заходить в комнату девушек и, соответственно, необходимость общаться с Галей, отпадала.

— Хорошо, что я тебя здесь застал, — сказал Петин и поделился последними новостями: — Кирилла перевели в клинику КГБ. Ему значительно лучше. Там тоже хорошие врачи, ну, и территория закрытая. Правда, навестить его не сможем, но зато и никто без приглашения не посетит.

— Пойдём к нам, там всё расскажешь, — позвала приятеля девушка, — Ты же в гости шёл. Галка будет рада.

— Свет, я вообще к тебе. Передать приглашение следователя прийти для опроса как свидетеля. Вот повестка. Так что извини, но я пойду.

— Ты, что. Галка меня убьёт, если узнает, что я тебя встретила и в гости не затащила. — Светлана взяла молодого человека под руку и потянула с собой.

Петин мягко, но уверенно убрал руку девушки.

— Я думаю — это лишнее. Так будет лучше, — сказал Виктор, — Для всех лучше.

Светлана удивлённо смотрела на приятеля.

— Вот это, что сейчас происходит? Ты дурак или дебил?

— Хорошая у тебя для меня альтернатива, — засмеялся Петин, — Вообще-то, я о себе до этого момента был лучшего мнения.

— Засунь своё мнение, знаешь куда? Галка в него влюбилась. Места себе не находит. А он, такой, встал в третью позицию, — Света даже продемонстрировала как, — и вещает: «Будет всем лучше». Честное слово, противно даже. Или она тебе безразлична? Так и скажи. Я передам. И не пострадает твоя невинность в сих стенах.

— При чём здесь это.

— Тогда что?

— Ты ей о моей зарплате напомни. Пройдёт любовь без осложнений и последствий.

— Всё понятно. Снимаю свой вопрос. Дурак и дебил в одном флаконе.

— Свет, ну ты сама можешь себе представить нас с Галиной рядом? Только честно. Она же красавица. А я? Не помнишь, как кто-то меня спросил: «У вас никого старше сержанта для расследования нет?».

— Витя, ты думаешь, сейчас похвалил мою подругу? Нет, обидел. Ты, что сказал? Не понимаешь? Я объясню. Ты сказал, что она дама меркантильная и для неё важны только деньги. А ещё: вот, я весь такой, могу за гроши родине служить. А она, Галка, так не может. Ей бабки важнее.

— Ну, зачем ты передёргиваешь?..

— А если я не права, и ты не трус, то идём сейчас со мной. И расскажи всё то, что здесь наговорил, ей в глаза.

Светлана резко развернулась и пошла в общежитие. Возле входа обернулась.

— Или всё же трус?

Виктор покачал головой и побрёл следом.

Уже через пятнадцать минут в комнате девушек Петин, который почему-то передумал повторять слова, сказанные Светлане, очень смешно описывал недавние события, рассказывая о произошедшем, как о весёлом приключении или прочитанной, в хорошей книжке, истории.

—… и она мне говорит: «Я, между прочим, замужем».

Светлана и Виктор засмеялись, а Галина только улыбнулась и спросила:

— Красивая?

— Кто? — не понял рассказчик.

— Медсестра, которая вроде как замужем, красивая?

— Да я не обратил внимание…

— Вот как. Практически лежал на женщине и не заметил, красивая она или нет? Не верится что-то, — съязвила Галина.

— Галя! Тебе не кажется, что в данной ситуации важно, что Виктор спас человека. И ни одного. И своей жизнью рисковал. А не то красивой была медсестра или уродиной. — строго заметила подруга.

— Конечно, конечно, ты права Светик, — начала оправдываться Галина и тихо добавила, — Но лучше, если уродина. А вообще, ты, Виктор умеешь весёлые истории рассказывать. Особенно про этого Цыхоню, как он гранату уронил, смешно.

— Не очень. В Афгане он прикрывал отход своего отделения и взорвал себя, когда его окружили, — погрустнел Петин.

Повисла неловкая пауза.

— Может, сходим в кино? — спросила Света и посмотрела на друзей.

Казалось, они согласны были на всё, лишь бы прервать затянувшуюся паузу. Виктор утвердительно закивал, а Галина только заметила:

— Знала бы заранее, достала пригласительные на интересную премьеру.

— В твоих способностях, подруга, никто не сомневается, но можно и просто в кассе купить билет. Некоторые так и делают. И таких в стране большинство, — пошутила в ответ Светлана и предложила: — Давайте в «Ленинград»[1] пойдём на любой фильм.

На выходе из общежития Светлана «вдруг вспомнила», что её просили позвонить на почту и после звонка заявила, что срочно нужно получить из дома посылку, иначе отправят обратно. Посылка, и правда, ждала на почте с зимними вещами, которые мама прислала вдобавок к привезённым. Забрать можно в любое время, но сейчас Света решила оставить друзей наедине. Её уже начала утомлять роль родителя при двух непослушных и капризных детках.

«Вы уж сами определитесь, ребята, нужны ли вам эти отношения», — подумала Светлана, глядя вслед своим друзьям.

Галина осторожно взяла кавалера под руку и когда он прижал её ладошку своей, уверенно зашагала с ним рядом.

А вечером подруга взахлёб рассказывала Светлане, какой Виктор замечательный. Как он весело шутит. Как смотрит в глаза, когда слушает и от этого взгляда мурашки от пяток до макушки. А ещё с ним спокойно и ничего не страшно. И целоваться с ним как будто улетать в неведомые миры, где только удовольствие и нега.

Подруга слушала, понимая, что если Галка сейчас не выговорится, то эмоции могут разорвать её влюблённое сердечко, но всё же заметила:

— А кто мне говорил, что парни умеющие целоваться потенциальные изменщики?

— А я не утверждала, что он умеет целоваться. Просто… просто… имеет значение, с кем целуешься, а не как, — с трудом сформулировала Галина.

А на следующий день после занятий Светлане пришлось искать переулок Хользунова и здание Главной военной прокуратуры, как было указано в повестке, переданной сержантом Петиным. Благо всё это находилось недалеко от метро и получилось избежать опоздания. Но обстановка, когда приходится предъявлять документы охранникам с максимально серьёзными лицами, подавляла.

И встреча со следователем тоже поставила девушку в тупик. Она понимала — молодому, всего на несколько лет старше, офицеру хотелось выглядеть серьёзней, показывая, кто здесь главный. Хотя, когда человеку скрывать нечего, как, например, сейчас Светлане, то приветливая обстановка позволит вспомнить больше.

Для начала, даже не представившись, хозяин кабинета предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и заметил, что у него есть основания подозревать свидетельницу в наличии намерений обмануть следствие.

Мама Светланы в молодости училась на юридическом факультете Донецкого государственного университета. И после окончания по распределению попала в приморский город, где выпускник мореходного училища вскружил голову и о работе по специальности пришлось забыть. Но хорошее образование было весьма востребовано соседями и друзьями. И Людмила Алексеевна щедро делилась знаниями.

И Светлана вспомнила, как мама на кухне объясняла заплаканной соседке, что та не может отказаться от дачи показаний по делу мужа, но вполне вправе заявить, что не помнит или боится ошибиться. И когда следователь начнёт настаивать, нужно будет его спросить:

— Вы принуждаете меня к даче ложных показаний? А это статья. И обычно достаточно допрашивающему, чтобы понять — свидетель имеет юридическую поддержку и стоит прекратить запугивать.

Светлана поступила так же. Когда Следователь счёл ложными показаниями утверждение, что она не встречалась с гражданином Соколовым в Москве, она воспользовалась маминой подсказкой. Но Птицын, в отличие от маминого сценария, вышел из себя и склонился над опрашиваемой:

— Умная очень? Да? А знаешь, что с такими умными и красивыми сокамерницы делают? Не знаешь! Так, я тебе устрою. Будет она мне тут о моих правах рассуждать.

Такое поведение напугало девушку, но страх, как всегда, включал у Светланы самообладание.

— Сядь и послушай! — очень громко и решительно сказала она и когда следователь, ошарашенный поведением свидетельницы, которая должна быть подавлена и просить о пощаде, сел напротив, продолжила: — Раз мы уже перешли на ты. Так вот, посмотри мои документы. В паспорте Свидетельство о рождении, где указано, что моя мама Людмила Алексеевна Рыжкова. Не стала она менять фамилию, чтобы с дипломом не заморачиваться. И это очень хорошо. Потому что родилась она в городе Торецке Донецкой области. А там почитай каждый десятый Рыжков. Выйди в коридор и посмотри, где родился член политбюро и Председатель Правительства. А моя бабушка — племянница Александры Павловны — матушки Николая Ивановича. Если меня ни за что посадят в СИЗО, то придётся разбираться с моей роднёй, которая, если вы знаете Донбасс, своих не сдаёт.

Птицын попытался скрыть испуг, но это ему не сильно удалось.

— Знаете, дамочка, как часто нас увольняют, ссылаясь на свои связи, родственников и так далее? Если вам скрывать нечего, то и задерживать никто не собирается. Но сильно странная картина вырисовывается. Ваш друг с вами не связывается столько времени, а вы просите Веденина найти одноклассника. Веденин, будучи знаком с вами, как вы рассказывали, несколько часов соглашается это сделать. И получает, опять совпадение, удостоверение внештатника «МК» за день до покушения. И, вдобавок, кончает самоубийством майор Ребров, с которым общался ваш «малознакомый» приятель. Потом чуть не пострадал другой ваш друг по фамилии Петин. Вы точно в столицу приехали учиться? Может, я что-то не знаю о ваших занятиях, которые позволяют иметь столько знакомых молодых людей.

Светлана вспыхнула и почувствовала, как сильно стало биться сердце. Так её не оскорбляли. Но взяла эмоции под контроль и, глядя в глаза Птицыну, сказала медленно, хорошо проговаривая каждое слово:

— Вам сейчас нужно извиниться.

— Я не знаю, что вас в моих словах обидело…, — начал следователь, но осёкся под уничтожающим взглядом собеседницы, — ну, если вы меня не так поняли, извините.

[1] «Ленинград» — название кинотеатра.

Глава 23

Евгений, два года, назад прославившись на весь Союз громкой публикацией, не хотел опускаться до рутины, а тем настолько же актуальных не попадалось. Репортёрский нюх не подсказывал ему ничего стоящего. И когда он случайно столкнулся в редакции со студентом журфака, то вдруг решил помочь тому. И только теперь осознал — это сработала журналистская чуйка, про которую ему рассказывал отец.

И всё шло к сенсационному материалу. Источники в правоохранительных органах моментально замолкали, когда он интересовался делом о покушении на студента. Хотя благодаря организованному Евгением удостоверению, Кирилл проходил в деле как журналист. Но на сей момент материалы были разрозненны и неубедительны для не вовлечённого в расследование человека. И приходилось избегать главреда.

Но на этот раз не вышло. Они столкнулись нос к носу на входе в редакцию.

— Ты, что это от меня бегаешь? — строго спросил главный и, пресекая оправдания, кинул: — Шуруй ко мне.

— Давай, всё про покушение… этого…, — продолжил главред разговор в своём кабинете.

— Кирилла Веденина, — подсказал Евгений и не удержался, чтобы не похвалить коллегу: — Кстати, четыре курса истфака, затем перевёлся на третий журфака. В следующем году заканчивает. Я бы рекомендовал присмотреться.

— Потом, сейчас по делу.

— Благодаря удостоверению корреспондента «МК»…

— Внештатного.

— Я вас умоляю. Это старый студенческий приём. Открываешь корочки так, чтобы указательный палец скрывал «вне», и всё. Словом, его приняли за нашего журналиста и наложили в штаны.

— С чего бы это?

— Непонятно. Сейчас выясняю. Но по факту, Никита Соколов, которого разыскивал Веденин, пропал в то утро. По дороге на станцию Кирилла бьют штык-ножом в левую часть груди. Но из-за транспозиции органов — это когда…

— Я знаю, — прервал, главный.

— То есть ни о каком запугивании речи не идёт. На следующий день выясняется, что одновременно с Соколовым пропала медсестра Олеся Суркова. И в архиве бухгалтерии происходит пожар, где сгорает пьяный начмед Лёвкин.

— Столько совпадений?

— Это ещё не всё. Командир, с которым общался Веденин, застрелился. По моему мнению, он, не очень-то хотел этого делать. Мой источник сообщил, что не всё однозначно с самоубийством. Но вояки прячут все несостыковки. А ночью в палату Веденина бросили Ф1. Это…

— Знаю. Дальше.

— Но Кирилла поздно вечером охрана переместила.

Главред большим и безымянным пальцем активно массировал виски, что-то вспоминая.

— Есть. Была заметка. В номер не пошла. В деревне Большие Жеребцы сгорел дом. Погибла пенсионерка. Там вначале было: «прямо на границе аэродрома». Проверь, где эти Жеребцы. Но сдаётся мне — наш случай. Что думаешь делать?

— С Ведениным встретиться не могу. Его чекисты к себе в больницу перевели.

— О, как! — отреагировал, обычно не выказывающий удивления редактор, — Даже так.

— Военная прокуратура объявила Соколова в розыск как подозреваемого. Мол, приревновал начмеда к медсестре и поджёг архив, где тот спал. Есть мотив.

— Подожди, подожди. Этот Соколов исчез утром, целый день прятался где-то. Потом вернулся в часть и ночью убил Лёвкина. Что-то тут не вяжется.

— Ещё как не вяжется. За день до этих событий Лёвкин оформил своему «убийце» документы, по которым Соколова комиссовали. В таком случае ему бы проставиться и заплатить пострадавшему.

После того как главный отправил подчинённого работать и сообщать новости по делу, прошло не менее двух часов, как Евгений опять оказался в кабинете.

— Это… — захотел представить своего подчинённого главред, но гость перебил.

— Кто же его не знает? — польстил журналисту незнакомец и представился, — Семён Маркович.

Формальности закончились, и хозяин кабинета объявил характер встречи.

— Мы понимаем, что многого нам Семён Маркович не расскажет…

— Так и мы можем также, — нахохрился Евгений.

— Женя, мы хотим, чтобы виновные понесли наказание. Поэтому обязательно будем сотрудничать. А нам тоже окажут помощь…, — последнее предложение главред произносил с ударением на каждом слове, и это, скорее всего, адресовалось гостю, а не подчинённому.

— И что нам могут рассказать, если на любой вопрос обычный ответ: «Тайна следствия!»?

Гость по-доброму улыбнулся.

— Ну, помощь - это не только информация.

Евгений вопросительно посмотрел.

— Может так случиться, что, ввязавшись в это дело, вы окажитесь в опасности, и вам потребуется защита ваших сотрудников. Это к нам. Ну, и предоставить доступную для публикации информацию мы можем, так сказать, в приоритетном порядке. Или намекнуть, где её найти.

— Ну вот видите. Вы знаете, больше нашего. Чем я могу быть полезен столь могущественной организации. Я правильно понимаю, откуда вы? — уже мирно обратился к новому знакомому журналист.

Главред как судья в волейболе или теннисе только переводил взгляд с гостя на подчинённого и обратно.

— Мы ещё не взяли себе это дело…

— Интересно, — оживился журналист.

— Вот видите. Вы умеете работать с информацией. Я ничего не сказал, а вы уже, что-то для себя выяснили, — похвалил собеседника гость, — Поэтому мне интересен свежий взгляд на некоторые моменты. Вот, например, по версии следствия, вы его уже знаете, Никита Соколов был комиссован с диагнозом "маниакально-депрессивный психоз″. Плюс ревность. Чем ни мотив? Мне, чтобы подтвердить или опровергнуть эту версию, необходимо связаться с родителями, со школой, с друзьями. И на это ещё и санкции нужны. А это только после того, как дело заберём. Хотя бы в рамках надзора. А вы можете это устроить без шума и быстро.

— Уже сделали, — буркнул журналист хмурым видом, скрывая радость, что обскакал органы. — Не мог страдать психозом Никита. Девушка, которая обратилась к Кириллу, его хорошо знала и описала. Отличник, спортсмен. Её, кстати, сегодня в прокуратуру на Хользунова вызвали. Просил, чтобы отзвонилась. Полчаса назад говорили по телефону. Следак наезжал, требовал сообщить, где Никита и грозился в СИЗО упечь. Что-то у них с версией не клеится. И на судмедэкспертов, по моим данным, давят. В части признания смерти Реброва самоубийством.

— Спасибо. Хороший материал. Это всё, что у вас есть по теме? — поинтересовался Семён Маркович, пожимая на прощание руку.

— Всё, — соврал Евгений и подумал, что ему это удалось.

— Что скажешь? — спросил Семён Маркович, когда они остались наедине.

— Про Соболева? Один из лучших у меня, — ответил главред и «скромно» добавил, — а значит, и в стране.

А Евгений уже работал с новым материалом. От главного он получил информацию о пожаре в деревне Большие Жеребцы, а от гостя то, что Комитет может взять дело о покушении на Кирилла себе. Это могло указывать на две причины: либо в процессе расследования можно выйти на очень больших людей, либо есть вероятность иностранного следа. Оба варианта делали эту тему сенсацией. И Евгений испытал настоящий профессиональный кураж. Именно поэтому он не стал сообщать ни главреду, ни гостю информацию о внучке сгоревшей в пожаре пенсионерке, а в недавнем прошлом бухгалтерше воинской части, где происходили сейчас странные события.

Глава 24

Турин не особо нуждался в информации от Соболева. Просто хотел узнать, что знал журналист. И выяснилось, что уже много раскопал. И явно не остановится. И, значит, взаимодействие будет полезным.

В это дело Семён Маркович оказался втянутым случайно, и ему, вроде как по долгу службы не полагалось верить в совпадения. Но, с другой стороны, если учитывать собственный опыт, то и его встреча в Будапеште в 1956 году была случайностью и определила профессию и судьбу. А сколько ещё случайностей было практически в каждом деле. На каждую нужно было реагировать, и все они по-разному влияли на исход дела. И решил Турин для себя так: случайность — это непредусмотренные заранее обстоятельства, факты и повороты судьбы.

И не более.

Вот и теперь — мог ли он, давая в поезде телефон приятному попутчику, в котором разглядел возможного перспективного сотрудника, предвидеть, какие события развернутся через несколько месяцев. Конечно, нет. Но обстоятельства сложились именно так. И в новой реальности, когда на карту ставилось будущее страны, опять же случайно оказалось, что Никита может пригодиться для выполнения поручения, где нужен сообразительный и физически развитый молодой человек, которого никоим образом не свяжут с Туриным.

Но судьбе этого мало.

И дело обернулось так, что парень попадает в передрягу, где три трупа и одно покушение. К тому же все погибшие связаны с Никитой, а пострадавший просто поинтересовался о его судьбе. И получается, что жив до сих пор Никита только благодаря случаю.

Даже двум случайностям.

Сначала влюблённая в него медсестра предупредила, выкрала документы и помогла бежать. А потом вспомнился случайный попутчик, повстречавшийся ещё до службы, который сумел убедить запомнить номер телефона. И это дало шанс молодому человеку выжить. В прямом смысле слова.

По большому счёту Семён Маркович уже не планировал заниматься на службе чем-либо, кроме передачи дел. Понимал, что обязан отдавать все силы выполнению сверх важного поручения начальника. И уговаривал себя не подключаться к расследованию. Только получит информацию, которая сама идёт в руки и передаст коллегам из контрразведки. Но за один факт цеплялся другой, а тот тянул за собой следующий, втягивая Турина в это дело, как в водоворот.

К тому же важное поручение оказалось не столь уж сложным. Главное, Семён Маркович правильно, как он полагал, определил стратегию и не сомневался, что всё получится. Остались только имевшуюся у него запись разговора подредактировать нужным образом и сдать заказчику с соответствующими инструкциями. Сложности ожидались только на этапе передачи готового продукта. Взаимодействие Турина с председателем КГБ явно уже вызвало интерес у оппонентов, каковые в Комитете имеются, и они будут стараться блокировать подходы к Крючкову. По крайней мере, он бы сам на их месте так поступил, даже не зная сути поручения. На такой случай и нужен был Турину человек, которого с ним не смогут связать.

По предварительному плану Соколов направлялся трудиться в фирму «Эксплуатация спецобъектов», которая, не смотря название, была коммерческим предприятием и работала исключительно с компанией «Аренда недвижимости», организованной бывшей одноклассницей Семёна.

Но ориентировка военной прокуратуры на Соколова вынудила менять документы, иначе при первом же предъявлении паспорта, его задержат и передадут военной прокуратуре. А ни на работу, ни в общежитие без этого документа не устроишься. Соответственно, в план пришлось вносить коррективы. Благо имелась возможность разместить Никиту, носившего теперь фамилию Соколы, не на конспиративной квартире, а у друзей, пребывавших в длительной загранкомандировке.

В любом случае поручение председателя Комитета обладает абсолютным приоритетом. И, вернувшись в свой кабинет, Семён Маркович позвонил.

— Ну, как с артистом, которого ты хвалил? — обратился, не представляясь, Турин.

— Возвращается с гастролей. Я ему не говорил о характере сотрудничества. Поскольку сам не знаю. Просто сообщил, что хорошо оплачиваемая работа… я правильно сказал? — поинтересовался собеседник.

— Конечно. За аренду студии и за свои услуги тоже не забудь счёт выставить.

— Это когда я забывал про оплату? — раздался хохоток на том конце провода.

— Тогда давай сегодня часов в девять вечера.

— В это время студия занята. Я бы не хотел срывать запись… У нас, знаешь, репутация — равно заработок.

— Хорошо. Давай, в десять.

В указанное время Турин был в студии своего старинного приятеля Вячеслава Покурина, которого друзья называли исключительно по отчеству — Ильич. Он не скрывал дружбу с представителями правоохранительных органов. Иначе, чем объяснить, что оформил Слава свою студию, как частное предприятие ещё задолго до того, как это стало разрешено повсеместно.

Конечно, за глаза его осуждали. Но когда у кого-то из коллег случались неприятности с правоохранителями, бежали к Ильичу, забывая, как это не комильфо, помогать власти. Да, не просто власти, а самым, что ни есть, её сатрапам.

И часто в процессе застолья, после хорошего возлияния, находился некто высокоморальный и смелый и, стараясь свой нетрезвый взор заполнить достаточной долей презрения, вещал:

— Ты же, Ильич, сексот. Стукач по-простому. И всё, что я говорил здесь, завтра станет известно там, в высоких кабинетах, из окон которых виден Магадан.

Прокурин не обижался и отвечал просто:

— Кому ты, брат, интересен, кроме своей жены? Стань величиной, и тогда, может быть, если попросят, я расскажу, что разговоры у тебя такие же пустые, как и песни.

Дальше, по привычному сценарию, обвинитель бросался с кулаками на обидчика, и его останавливали коллеги или прямой в челюсть от Ильича. Но сильно Прокурин не бил, поскольку именно таков был его клиент, по большей части посредственный. Поскольку те, кто посолидней, имели доступ к бесплатным государственным ресурсам. Правда, и звёзды первой величины, когда требовалась срочность, не гнушались возможностями Ильича, признавая в нём звукооператора от Бога.

Редкие просьбы своего приятеля из Комитета не сильно обременяли Ильича. А ещё ему нравилось общаться с умным и ироничным Семёном, с которым они давно были на ты.

Ариста, про которого шёл разговор, звали Виктор Аракулов. А по паспорту — просто Акулов. Он уже несколько лет покорял столицу. Этот раз его пригласили вместо заболевшего коллеги в чёс[1] по Подмосковью с разнородной группой артистов различного жанра. Другой раз Виктор бы выкладывался по полной в надежде зацепить кого-то и старших коллег по цеху, вдруг между делом замолвят словечко, влиятельному в эстрадном мире человеку, мол, был у нас интересный парень, обрати внимание.

Но перед выездом позвонил Прокурин, у которого Виктор в студии записывал демку[2]], и предложил хорошую подработку с возможной перспективой. Ильич имел вес в эстрадной тусовке, и это могло быть выходом на иной уровень, где не нужно колесить по бездорожью на стареньком автобусе и давать по три концерта в день. А если и давать, то за совсем другие деньги.

А сейчас он отрабатывал завершающий номер в последнем концерте тура. Реприза, позаимствованная у Евгения Петросяна, раньше казалась смешной. И публика реагировала соответственно. Но сейчас повторение своего имени вдруг стало выглядеть просто глупым. Но многократно исполняемый текст сам собой исходил из конферансье, практически без участия сознания.

— Меня зовут Виктор Аракулов. И я вёл этот концерт. Многие артисты моего жанра стараются как можно чаще повторять своё имя, чтобы их запомнили. Чуть, что, сразу: «Я Виктор Аракулов, Я Виктор Аракулов». А зритель сидит и думает: «Какое мне дело, что ты Виктор Аракулов? Ну, Виктор Аракулов и Виктор Аракулов. Что ты каждую минуту повторяешь, что ты Виктор Аракулов?». Так вот, я так не делаю. Если я вам понравился, то вы и так запомните, что я Виктор Аракулов. А если нет, то я хоть сто раз скажу, что я Виктор Аракулов, вы сразу после выхода забудете, что конферансье звали…, — здесь шла пауза, и из зала кто-то кричал:

— Виктор Аракулов!

До Москвы добрались к девяти, и пришлось брать такси. Это съедало гонорар за один концерт. Предвкушение встретить кого-то известного, кто ищет новые таланты, заставило не жалеть денег. Но в студии оказались только хозяин и человек, внешность которого говорила: к эстраде он отношения не имеет.

К тому же внимательный, даже царапающий, взгляд незнакомца выдавал принадлежность к серьёзным структурам, с которыми общаться было не комфортно, если ты только что участвовал в левых концертах. И Виктора встреча совсем перестала вдохновлять. О чём он сказал Покурину, когда гость выходил.

— Витя, если ты хочешь не то чтобы выступать на эстраде, а вообще жить или находиться какое-то время в этом городе, лучше старайся понравиться Семёну Марковичу. И не пожалеешь.

Особого старания не потребовалось, поскольку Турин попросил показать артиста, на что он способен. Тот развалился в кресле и, положив ногу на ногу, на американский манер, как это обычно делал Ильич, начал говорить его голосом:

— Как же меня, брат, достали все эти певцы, музыканты. Вся эта шушера. Каждый считает себя звездой, а внутри пусто. Души, брат, нет. Звуки издавать все умеют, а так, чтобы… — он изобразил неопределённый жест, — так нет.

Семён Маркович засмеялся, а Ильич непонимающе пожал плечами.

— Ну, зачем ты меня показал, — возмутился он, — Это у тебя хуже всего получается. Ты лучше Горбачёва или Ельцина изобрази. Или, вон, Семёна.

— Нет, — ответил Аракулов, — Семён Маркович, как я понимаю, заказчик. А человек себя в пародии не узнаёт.

— И то верно, — сказал Турин и достал из кармана бумагу и кассету, — Вот текст, а здесь голос. Нужно изобразить.

Пародист прочёл написанное и удивлённо вскинул брови.

— Это вся работа?

— Оплачивается, как народному артисту за концерт, — сказал Ильич и вопросительно посмотрел на Турина.

Тот кивнул.

— Хорошо, а чьим голосом говорить это? Какой контекст. Мне нужен образ. Это же, как я понимаю, будет куда-то вписываться, — сказал Виктор, объясняя требования.

— Ситуация такая: солидный человек, обладающий властью, хвалится перед коллегой или, лучше, начальником. Они давно знакомы и на ты. Вот послушайте оригинал.

Семён Маркович включил фрагмент разговора с кассеты, проходившей в его ведомстве под грифом «Особой важности». Виктор внимательно выслушал и попросил повторить. Теперь он шевелил губами, изображал мимику.

— Хорошо бы иметь фото этого человека. Я знаю, кто это. Но картинка всё равно нужна.

Турин достал фотографию. Артист взял её в руки и внимательно какое-то время рассматривал. Потом поставил на стол. Ильич и Семён Маркович с изумлением смотрели на пародиста, который изменился на глазах. Стал старше и грузнее.

— Ну, что, давайте попробуем. Товарищ Прокурин, вы готовы? — голосом с кассеты заговорил изменившийся артист.

Удивлению присутствующих не было предела.

Когда работа закончилась, и Аракулов собирался уходить, он спросил, не нужно ли дать расписку о неразглашении.

— А без этого вы секреты хранить сможете? — спокойно спросил Турин.

— Конечно, — вытянувшись по стойке смирно, отчеканил артист.

— Ну, что же тогда бумагу марать.

Виктор шёл по пустынному переулку, понимая, что сумел поразить и заказчика, и Ильича. И всё теперь у него должно сложиться. В этот самый момент с ним поравнялась и остановилась чёрная «Волга».

— Товарищ Акулов? — приветливо спросил открывший заднюю дверь крупный мужчина и, не дожидаясь подтверждения, предложил: — Давайте проедем с нами.

[1]Чёс — халтурные гастрольные поездки, когда за день даётся до трёх концертов

[2]Демка — демо-версия песни, номера для рекламы, предъявления продюсеру.

Глава 25

Аня Иванова, будучи успешным кооператором, представляла собой символ обрушившихся, по мнению одних, и обретённых, по мнению других, перемен. Окончив вуз, девушка поработала по специальности бухгалтером в о́рганах местного самоуправления, сходила ненадолго замуж, где родила сына, и решила взять будущее в собственные руки.

По совету тётушки Анна ушла с работы, дававшую пусть маленькую, но стабильную зарплату, и на свой страх и риск организовала кооператив. Для чего ей пришлось перелопатить законодательство, чтобы самостоятельно оформить учредительные документы. Специалисты по этой теме встречались редко, и гонорары у них были сумасшедшими. Потом нужно было убедить членов комиссии райисполкома, что открываемое предприятие не снизит доходы государственных парикмахерских. Подруга ещё да заседания предупредила, что слово «конкуренция» в отношении Госпредприятия «Учреждения и предприятия бытового обслуживания населения» — это однозначный отказ. И всё равно, если бы не вмешалась тётушка, приятельствовавшая с женой секретаря райкома партии, то вряд ли у Ани получилось начать собственное дело.

Потом стало проще, потому что далее всё решали деньги. А с учётом того, что родная тётушка могла дать взаймы, проблем не было. В начале своей предпринимательской деятельности Аня впервые услышала слово «откат». Оказалось, что при определённых условиях, если заинтересовать чиновника и вернуть часть разницы между реальной и договорной ценой, то стоимость аренды могла снизиться в несколько раз. И первое же помещение досталось столь дёшево, что тётя предложила сдать полученное в субаренду. И на этом кооператив так заработал, что получилось прикупить другую недвижимость в собственность.

Тётушка, имея солидный опыт в финансовой сфере, объяснила племяннице, что деньги делаются исключительно из денег. Только инвестируя, можно добиться успеха. И, следуя этому совету, Аня расширяла бизнес. К своей первой парикмахерской она открыла ещё три. Увидев, что бо́льшие затраты приходятся на расходники, решила создать магазин. Покупая необходимые вещи по оптовой цене, она снизила себестоимость продукции и к тому же зарабатывала на продаже товаров в розницу.

А когда Аня сама придумала, как, переводя безналичные средства в наличные, можно хорошо поиметь, то даже тётушка восхитилась ею, поскольку считала, что по большей части придётся помогать племяшке собственными средствами. Схема, придуманная Аней, оказалось очень простой. На счетах предприятий имелись деньги, но их нельзя снимать, кроме как для выплаты зарплаты. А подрядчики за всё просят исключительно нал. Эту информацию она получила, когда сама работала в бухгалтерии.

А ещё Анна знала, что различные вновь образованные контролирующие органы начали требовать отчётность в неимоверных масштабах. Для её предоставления приходится отвлекать бухгалтеров, которые и так были загружены сверх меры. А доплачивать за составление отчётов не с чего. И молодая предприниматель пришла в одну организацию, где предложила помощь. Само собой, не бесплатно. Директор позвал главбуха, и вместе с ней выслушал Анну. Предпочитая не лицемерить, гостья объяснила схему: они заключают договор, по которому предприятие за составление всех отчётов платит кооперативу десять тысяч рублей каждый месяц. Эти отчёты, как и раньше, делают работники бухгалтерии, которым Анна платит по договору гражданско-правового характера. Одну тысячу рублей на пятерых. Ещё две тысячи наличными она возвращает безо всякого оформления тем, кто заключил с ней договор.

Директор, едва дослушав гостью, стукнул кулаком по столу.

— Мне придётся сообщить вашему руководству о мошенническом предложении, чтобы гнали вас взашей к чёртовой матери, за подстрекательство к нарушению социалистической законности.

— Уже сообщили. Я сама себе руководство. — спокойно ответила Анна и покинула кабинет.

Но в коридоре её догнала главбух.

— Анечка, у меня есть замечательный растворимый кофе. Давайте я вас угощу.

Анна не стала, по своему обыкновению, утверждать, что слова «кофе» и «растворимый» не могут стоять рядом, и приняла приглашение.

Главного бухгалтера звали Аэлита Альбертовна. И узнала от неё Анна, что на предприятии большие проблемы. У них постоянно выходит из строя водопровод, вентиляция и канализация. Ремонт исключительно за наличные и без оформления. И главбух вынуждена выписывать премии то директору, то себе, чтобы как-то поддерживать хозяйство. А это совсем небезопасно. Контрольно-ревизионное управление может оценить такой порядок, как нарушение финансовой дисциплины, с соответствующими выводами. И предложение Анюты очень кстати.

— Давайте, Анечка, прямо сейчас подпишем договор. Только если вы не против, завтрашним днём. Директор уходит в отпуск, а зам подмахнёт мне не глядя.

Потом Аэлита Альбертовна ещё трёх подруг, главных бухгалтеров, привела, с чего получила процент.

На фоне таких доходов Анна решила закрыть парикмахерские, приносившие сущие гроши. Но тётушка мало того что не одобрила, но и посоветовала увеличить их число. Не стала объяснять причину, а только сказала, что сама будет вести бухгалтерию и вообще все дела по убыточным предприятиям.

И был у Анны порядок во всём, кроме личной жизни. Нравившиеся ей мужчины оказывались женаты. «Поистине права подруга, сказавшая, что хороших мужей разбирают щенками», — думала женщина. А холостяки оказывались либо бандитами, либо альфонсами. И вдруг такая удача. Случайно наведавшись в парикмахерскую, хозяйка увидела, как работницы рассматривают фото, сделанное поляроидом. Разобрать, кто изображён, было сложно.

— Это Евгений Соболев, — восхищённо объяснила девушка, — Я его стригла. Он такой милый. Не скажешь, что всесоюзная знаменитость. Мы попросили с ним сфотографироваться, чтобы повесить у нас, как рекламу. Он согласился, но потом посмеялся: мол, этот можно подписать, даже Иосиф Кобзон. Всё равно не разобрать, кто на нём. И пообещал прийти вечером с профессиональным фотографом, и тот сделает настоящие снимки.

И Анна решила познакомиться со знаменитым журналистом.

Времени до вечера осталось достаточно, и она заскочила домой. Подобрала наряд, чтобы и деловой стиль, и подчёркивал ладную фигуру. Попросила соседку, работавшую на дому, сделать макияж. — Я так понимаю, по наряду, сегодня ты не недотрога, как обычно, а охотница, — оценила блузку подруга визажист. Уже на выходе из квартиры Анна остановилась, подумала и вернулась поменять нижнее бельё на подаренное тётушкой для особых случаев.

«Во всеоружии, значит, во всеоружии, — решила женщина и, не строя определённые планы на сегодняшний вечер, подумала: — А вдруг».

Соболев раскопал, что у погибшей Елены Клепко есть племянница. Звать Анна Николаевна. Потеряла родителей в младенчестве, и Клепко стала её опекуншей. Сейчас Анна — успешный кооператор. Пользуется таким уважением в деловых кругах, что и бандитам не платит. Приятель из ОБХСС[1] пояснил, что Клепко использует дыры в законодательстве и ей правоохранители предъявить ничего не могут.

Тогда решил Евгений познакомиться с интересной девушкой, но так, чтобы инициатива исходила не от него. И придумал план. После участия в нескольких телепрограммах «Взгляд» его стали узнавать на улицах. В ресторанах, кафе и прочих публичных местах постоянно просили сфотографироваться, в основном для этого использовали поляроид, чтобы сразу и автограф. Значит, нужно посетить парикмахерскую. Сфоткавшись, посетовать на качество и предложить вернуться вечером с хорошим фотографом. Работницы обязательно дадут знать хозяйке, и можно надеяться почти со стопроцентной уверенностью, что та явится лично.

Так и получилось. Евгений пригласил с собой фотографа Геннадия Серненко, сообщив, что собирается писать репортаж, а потом взять интервью у молодого предпринимателя. Коллеги утверждали, что Геннадий очень профи в портретной съёмке. Но сам Соболев считал: хороший текст и без картинок прочтут, а плохому даже самые лучшие фото не помогут. Поэтому относился к братьям по цеху прохладно. Они отвечали тем же. И Генка согласился ехать только за обещание не менее двух фотографий в интервью и статье.

Но, когда Серненко увидел объект съёмки, то забыл требования и начал проявлять инициативу. Сделав несколько снимков Евгения с персоналом, а потом с хозяйкой парикмахерской, настоял на фотосессии — столь фотогеничной оказалась Анна. Густые чёрные волосы и голубые выразительные глаза пленили фотохудожника. Он фотографировал крупно лицо. Потом снял сидящей за столом, а ещё в глубоком кресле под пальмой, не забывая постоянно восхищаться объектом съёмки.

Анне нравились комплименты, и она даже немного разрумянилась от похвал фотохудожника, но после предложения:

— Вот бы вам бельё хорошее, я бы такие снимки сделал.

Строго ответила:

— Бельё у меня отличное, но будем считать, что я вас не слышала.

Геннадий смутился, а Евгений, наблюдавший за неуклюжими попытками фотографа покорить женщину, предложил:

— Анна, вы мне интересны, как персонаж для статьи и, может, даже интервью. Не хотели бы пообщаться где-нибудь в приличном ресторане.

— Я бы тоже перекусил, — вмешался фотограф.

И Соболев «щедро» согласился:

— Хорошо. Мы в «Праге» будем. Как фотки напечатаешь, подваливай.

И получилось, у Анны выбора уже не было. Но её такая ситуация устраивала. Во-первых, Евгений ей понравился, в том числе и своей ненавязчивостью. А, во-вторых, мало кто из её знакомых мог пригласить в хороший ресторан не за её счёт.

[1] ОБХСС — отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, орган, занимающийся экономическими преступлениями.

Глава 26

Никита маялся бы бездельем в громадной квартире, в которой он оказался волей случая, если бы не очень большая библиотека. В комнате, служившей, скорее всего, кабинетом, одну стену занимали книги по философии, политологии, истории дипломатии, путеводители и оба издания Большой советской энциклопедии. В гостиной два книжных шкафа заполняла художественная литература. Причём в одном были исключительно собрания сочинений. Столько подобных изданий Никита видел однажды в квартире одноклассницы, мама которой работала заведующей книжным магазином подписных изданий. Эмма Аркадиевна, так звали родительницу, запрещала не то, что листать, но открывать книги и даже трогать их, ссылаясь на то, что абсолютно новые экземпляры стоят дороже. Здесь же книги были живыми — их читали.

И Никита окунулся в чтение. Не устанавливая приоритетов, он то проглатывал рассказы любимого О’Генри и незнакомого раньше Чапека, то открывал для себя заново Паустовского и Катаева, которые писали о родном городе. И сразу воспомнил дом, маму, и её любимый литературный аргумент в споре с сыном и Никита нашёл собрание сочинений Пушкина и в нём стихотворение «Памятник», которое ненавидел. Теперь оно не выглядело столь страшным.

В начале прошлой осени одноклассники сговорились пойти в субботу в поход с ночёвкой. Никита втайне надеялся пообщаться со Светланой, а может, и поцеловать её. Но мама категорически запретила.

— Ну ты даже не привела ни одного аргумента! — сдерживая отчаяние, старался разговаривать по-взрослому Никита.

— За меня всё сказал Александр Сергеевич в последней строке своего «Памятника»[1], — а это означало, что продолжать разговор уже бесполезно.

А потом матушка позвонила родителям других туристов, и родаки запретили всем. Понятно, что в понедельник весь класс устроил Никите бойкот. Тогда и вступилась за него Света.

— Вы, что, хотели пойти с ночёвкой и не поставить в известность своих? Я бы предупредила, и было бы то же самое. Так что можете и со мной не общаться, — вспылила Света и села рядом, прижавшись плечом к плечу Никиты.

Сердце Соколова забилось часто-часто, и простил он маму за запрет. Чтобы в там случилось в походе, неизвестно, а так Света оказалась с ним против всех. И от осознания этого было очень тепло.

И вот теперь любимая девушка находилась где-то рядом, а Никита даже не может, не то чтобы встретиться, но просто увидеть её.

«А почему не могу? Мне общаться с ней нельзя. А посмотреть издалека? Как она. Никто не запрещал», — подумал Никита и решил попытаться найти подругу. Не так уж и много общежитий у университета. И даже не нужно дежурить, чтобы привлечь к себе внимание. Просто пройти мимо и, может, повезёт увидеть издали.

Но уже в нескольких кварталах от дома встретился милиционер. Узнать в молодом человеке в джинсовом костюме и куртке, да ещё в парике и солнцезащитных очках, разыскиваемого демобилизованного Соколова было невозможно. Но внутри у Никиты всё похолодело, и правоохранитель, похоже, это почувствовал.

— Предъявите документы, — обратился он строго.

— Докьюментс нау в общемжитии, — коверкая слова на манер иностранных моряков в родном городе, стал говорить Никита, — Я заблудил себя. Виа… где общемжитие юнивёрисити, пожалуйста.

Милиционер, признав в незнакомце иностранца, почему-то смягчился и рассказал дорогу до ближайшего общежития университета. И уже через несколько минут Никита увидел Свету. Она шла впереди, по другой стороне улицы. Невзирая на прохладную погоду, девушка была без головного убора, и светлые волосы спадали на бирюзовую куртку.

Не помня данного себе обещания, Никита уже хотел окликнуть, но в этот момент увидел, как шедший навстречу ей высокий худой парень приветственно помахал, и девушка побежала ему к нему и обняла. Потом взяла под руку, и, появившаяся было надежда, что это просто похожая на Свету, рухнула. То была Светлана. Она что-то весело рассказывала парню, который смущённо улыбался.

Бульвар засыпала опавшая листва. И если на газонах листья оставались ещё жёлтыми, то на асфальте проезжей части и тротуаров их запачкали шины колёс и подошвы пешеходов. Никита сидел на скамье, на оставленной кем-то газете. Недалеко остановилась женщина с девочкой лет шести. Женщина поставила тяжёлую сумку и присела отдохнуть.

Малышка подошла ближе и стала возле Никиты, внимательно его рассматривая.

— Славочка, не приставай к незнакомому человеку, — попросила женщина.

— Бабушка, не переживай, я сейчас познакомлюсь, — успокоила девочка и, протянув руку, представилась: — Ярослава.

— Никита, — ответил, нежно пожимая детскую ручку, новый знакомый, — У вас красивое имя.

— А почему ты в летних очках? — сразу перейдя на ты, поинтересовалась девочка.

— Это волшебные очки. Они показывают, кто хороший, а кто плохой.

— А можно я через них на тебя посмотрю?

— Нет. Но я хороший.

— А сильный?

— Так себе.

— Жаль. Нужен сильный, чтобы помочь бабушке нести картошку, — разочарованно вздохнула Ярослава.

Ольга Сергеевна попыталась отказаться от помощи, но видно было, что она очень устала.

— Я всегда с собой беру сумку на колёсиках. Сейчас, как назло, не взяла. А там картошка хорошая и недорого. Вот не рассчитала силы, — оправдывалась женщина, пока шли к дому.

Возле дверей квартиры с десятком звонков Никита оставил сумку и собрался уходить.

— Ну, что вы, как можно. Без чая я вас не отпущу, — строго заявила Ольга Сергеевна, — вы нам очень помогли.

— Давай дружить, — предложила Ярослава и уточнила: — У тебя есть подруга?

— Уже нет, — вздохнув, ответил Никита.

— Теперь есть, — успокоила его девочка.

И парню действительно стало легче, такая доброта исходила от бабушки и внучки. За чаем хозяйка рассказала, что они живут в коммунальной квартире, которую несколько лет назад почти расселили, но потом в стране стройки остановились и им жилья не нашлось. Вот и остались они одни в чуть отапливаемом помещении. Но газ и вода пока есть.

Когда Ярослава вышла из кухни, Никита поинтересовался, где её родители.

— В позапрошлом году собрались на природу. Славочка заболела, и я с ней осталась. И всё. На встречку неожиданно выехал грузовик. В машине ещё были родители Витеньки. Они раньше жили здесь, но им уже квартиру дали. Витя нам помогает. Он учится заочно и работает. Обещал сегодня зайти, но, наверное, уже не придёт.

В этот момент в дверь позвонили. И из коридора раздался радостный крик Ярославы:

— Витя!

И через несколько секунд Никита увидел парня, с которым совсем недавно обнималась Светлана.

— Виктор, — представился пришедший.

Никита тоже назвал себя, отвечая на крепкое рукопожатие.

— А вы, Никита, откуда знаете Ольгу Сергеевну? — поинтересовался Петин.

— Просто помог поднести тяжёлую сумку и уже ухожу.

— А у Вити завелась невеста, — прервала напряжённое общение Ярослава.

— Славочка, заводятся мыши. А невеста — это дар божий, — попеняла внучке Ольга Сергеевна и спросила уже Виктора, — И кто же наша избранница?

— Студентка она. Приезжая…

— А ещё красивая, — поделилась добытой информацией Слава.

Каждая фраза этого разговора оставляла рубцы на сердце Никиты.

«Вот почему все мои письма остались без ответа, — подумал он, — Света даже на почту за ними, может и не ходила».

— Я пойду. Спасибо за чай, — заторопился гость.

— Это мы вам, Никита, благодарны за помощь, — сказала хозяйка.

— Мы теперь друзья, — напомнила девочка, — Я жду тебя в гости.

— Обязательно, — пообещал новый друг и направился к выходу.

— Я провожу, — сказал Виктор и пошёл следом. Когда остались одни, спросил:

— Парень, ты, вообще кто?

— Для тебя никто. И с чего ты решил, что можешь мне задавать вопросы?

— Тётя Оля и Слава — самые близкие мне люди и…

— Ты забыл про невесту, — усмехнулся Никита.

—… и за их безопасность я несу ответственность.

— Ну, и неси себе спокойно. Тебе никто не мешает.

— Слушай, а документы у тебя есть?

— Есть, но не про твою честь, — открывая входную дверь, сказал Никита.

Петин схватил уходящего за рукав куртки, пытаясь удержать, но Никита прижал кисть Виктора к своему предплечью и резко присел, с удовольствием взяв на болевой приём жениха Светланы. Милиционер попытался схватить строптивого собеседника за волосы, но в руках оказался парик, и солнцезащитные очки упали на пол.

— Соколов? — удивлённо произнёс Виктор.

[1] Последняя строка стихотворения «Памятник»: «И не оспаривай глупца».

Глава 27

С самого утра настроение было на удивление светлым. Другого определения для своего состояния Свете не могла найти. И это несмотря на абсолютное отсутствие причин и осеннюю погоду. Но всё радовало. И лица прохожих, и опавшие листья всевозможных оттенков жёлтого на зелени травы газонов. И промытая дождями последних дней синева неба.

Такое настроение бывает, когда чего-то долго ждёшь, и уверен — это обязательно вот-вот произойдёт. И предвкушение радости делает окружающий мир волшебным. Светлана не знала причины, но, когда у общежития увидела Петина, идущего навстречу, подбежала и обняла его.

«Вот она, причина — радость за подругу», — подумала девушка.

Виктор на днях сообщил, что собирается пригласить Галину к своим близким, и это выводило их отношения на совсем иной уровень. Чем не повод порадоваться?

— Галя, мы пришли, — постучав в дверь, известила Светлана, что она не одна.

— Не заходите, — раздалось из комнаты.

Света, показав Виктору остаться, вошла. Подруга в нарядном платье сидела перед зеркалом с размазанным по лицу нелепым макияжем.

— У меня ничего не получается, — сокрушённо произнесла Галя, и по щекам её обильно покатились слёзы. Она уткнулась лицом в плечо подруги, — Я не могу спрятать эти дурацкие щёки. Я некрасивая…

— Луноликая, так сказал бы поэт про твоё лицо, — успокаивала Света, гладя отчаявшуюся девушку, — Кроме того, что ты дурочка, у тебя изъянов нет.

— Правда? — обрадовалась Галина.

— Про дурочку, не совсем. А всё остальное — да.

После этого Света аккуратно удалила весь макияж с лица подруги, и от недавнего отчаяния остались только красные глаза.

Виктор с тревогой вошёл в комнату девушек. Галя встретила и, волнуясь, следила за его реакцией.

— Галочка, ты… ты такая… красивая, — с неподдельным восторгом произнёс гость.

— Ой, не нужно так говорить, а то я распла́чусь, — отреагировала Галина.

— Говори, Витя, говори. Девушке не грех поплакать. Писать реже будет, — прокомментировала ситуацию Светлана, и все засмеялись.

Виктор ещё раз напомнил адрес, где их ждут, убежал забрать в магазине заказанный для чаепития торт «Киевский».

— Света, я одна боюсь. Давай пойдём вместе. А вдруг я им не понравлюсь? — опять запаниковала Галя.

— Самсонова, ты боец или кто?

Галина вышла загодя и потом около получаса ходила возле дома, желая прийти вовремя. Но, в конце концов, не выдержала и пошла раньше назначенного времени. Уже, когда она была на нужной лестничной клетке, дверь открылась, и вышел парень в светозащитных очках. Галя пропустила его и осталась стоять, не решаясь нажать на кнопку звонка. Незнакомец спустился на несколько ступенек, но потом вернулся и позвонил в дверь.

— Вы же к Яньковым? Они дома, — сказал молодой человек и ушёл.

Уже на улице Никита начал анализировать последние события. Услышанная им собственная фамилия будто вернула в прошлое. А теперь мучил вопрос:

«Рассказывать ли о произошедшем Семёну Марковичу?».

И вспомнился совет матери:

«Если не знаешь, как поступать — поступай естественно».

И эти слова всё расставили по местам.

Тюрин по телефону поинтересовался, насколько срочно нужно увидеться, и приехал на следующее утро.

— Докладывай, — коротко дал команду он.

Никита, как ему показалось, слишком многословно стал объяснять причину своего желания увидеть Свету. Но Семён Маркович не перебивал. Только когда Никита дошёл до болевого приёма, уточнил:

— Откуда такие навыки, — и одобрительно кивнул, узнав про успехи в спорте.

И потом, не перебивая, выслушал, как Никита и Виктор уже относительно спокойно выясняли отношения на кухне. Ольга Сергеевна заварила чай и пошла в свою комнату.

— Вы только больше не деритесь, — строго сказала Ярослава и, получив обещание, ушла вслед за бабушкой.

Петин рассказал, что Никита в розыске по подозрению в убийстве Лёвкина.

— Не мог никого убить, — спокойно ответил Никита, и милиционера напрягла реакция собеседника, — Я уехал из части вечером. До отбоя был на виду, а потом дневальный в казарме и дежурный на КПП могут подтвердить, когда я вышел. И машину, опять же, можно найти, на которой я до Москвы доехал. Там номер легко запоминается: два, три, пять, семь, — рассказывал подозреваемый, но, увидев непонимание собеседника, пояснил, — это же ряд простых чисел.

— Хорошо, но ты знал про убийство. Откуда?

— Сведущие люди оповестили.

— А если я тебя задержу, чтобы узнать про этих людей.

— Не задержишь.

— Почему это? — спросил Петин.

— Ты нормальный парень и знаешь, что прокурорские хотят от меня избавиться. А как ты после этого своей невесте в глаза смотреть будешь?..

— Галине? — удивлённо перебил Виктор.

— Светлане, — поправил Никита.

— Мою невесту зовут Галя, а Света её подруга и очень волнуется о своём друге. А ты, засранец, ей ни одного письма не написал. Она попросила Кирилла разыскать тебя, и его чуть два раза не убили из-за этого…

Но договорить Виктор не успел, поскольку собеседник вскочил и обнял.

— Что же ты молчал? — сказал Никита, когда отпустил опешившего Петина.

Семён Маркович внимательно дослушал трогательную историю абсолютно без эмоций.

— Как, говоришь, зовут этого парня? — спросил Турин.

— Петин Виктор.

— Тот, что спас Веденина в госпитале?

— А Веденин — это кто?

— Ладно, неважно… хорошо, что сказал всё как есть. Но больше самодеятельности я не потерплю. Если ты засветишься, то перестанешь меня интересовать. И твоя безопасность станет исключительно твоей проблемой. И сам должен понимать, чем это кончится. Так что дальше магазина ты от дома не отходишь. Мне звонить исключительно в критической ситуации. Заподозришь (не заметишь, а только заподозришь), слежку за собой, то спускаешься в метро и три раза проверяешься. Останутся сомнения: едешь на Лубянку и дежурному офицеру сообщаешь, что тебя пытался завербовать американец Джон Смит.

— А дальше?

— Это уже будет моя забота. Но лучше до этого не доводить.

Турин возвращался домой пешком. Осень прошла свой экватор, и теперь оставалось только ждать настоящих холодов и снега, который накроет землю, скрывая мусор, грязь и всё, что раздражает поздней осенью. И покажется — не было всего этого. Снегопад, как рубеж, скрывающий совсем недавнее прошлое. Такой виделась Семёну Марковичу и предстоящая отставка. Он в момент станет бывшим и его самого будет удивлять, в каких событиях приходилось участвовать, на какие исторические процессы влиять в последние несколько десятилетий.

«Бывших не бывает», — есть такая присказка, но она совсем о другом. О внутреннем состоянии.

Это, да. Это на всю жизнь. Но, сдав удостоверение, ты моментально теряешь те возможности, что даёт пребывание на службе в одной из самых могущественных организаций на земле. Но они с Крючковым всё рассчитали верно. Как только он, Турин, уходил в отставку, то реально становился менее опасным для врагов, по их мнению.

И ошибутся.

Очень хочется на это надеяться.

Но в любом случае нужно резервировать каналы связи на день «Икс». Уже сейчас контакты с председателем становятся опасными. А что будет позже, когда до Съезда останутся дни?

«Виктор Петин зовут этого парня из милиции. Нужно будет его прощупать, — думал Турин уже перед дверью своей квартиры, — И жаль, что к Ирине сейчас удаётся очень редко выбираться. Женское — участие великая вещь для мужчины. Даже для сильного. Или скорее, для сильного в первую очередь».

Глава 28

Анну удивляло и подкупало в Соболеве сочетание безупречной галантности и лёгкого безразличия. Евгений общался исключительно на темы, которые могут интересовать журналиста. Есть ли проблемы в бизнесе? Как решилась оставить прежнюю работу? Понятно же, что с хорошим образованием можно сделать карьеру в любом месте. Про семью спрашивал собеседник, но безо всякого подтекста. И Анна рассказала про свой недолгий брак и про ребёнка, которого приходится оставлять на няню. Благо сейчас очень много педагогов с больши́м опытом ищут работу.

Уже того, что Евгений услышал, было достаточно для статьи. Тема злободневная, а героиня интересна и фотогенична. Но каждый человек начинается со своего детства. И Соболев, процитировав мудрость автора «Маленького принца» на эту тему[1], попросил вспомнить собеседницу её детские годы.

Аня не любила говорить о своём детстве, но желание понравится очень обаятельному журналисту, заставило рассказать всё: мама умерла при родах. А отец погиб при непонятных обстоятельствах ещё до рождения дочери. И опеку взяла на себя родная тётя.

— Анна, а как погиб ваш папа? Вам сколько? Двадцать, двадцать два? — искренне поинтересовался и сделал тем самым комплимент Евгений.

Анна засмеялась.

— Мне уже двадцать пять. Насколько я помню классику, то маме Джульетты, почтенной сеньоре Капулетти, было столько же. И, заметьте, кабы не такая печальная история, то быть ей бабушкой уж очень скоро, — постаралась перевести на шутку разговор о возрасте.

— Значит, вы родились в шестьдесят четвёртом. Это недавно. Можно выяснить, как произошла трагедия с вашим отцом. Конечно, если вам интересно.

— Я сама всё время хотела. Но тётя категорически против. Рассказала, что папа был бокорашем… ну, в смысле, плотогоном. Сплавлял лес по рекам в Карпатах. И пропал. А когда я стала настаивать, тётя Лена меня обругала. Единственный раз в жизни. И даже поминать запретила. Сказала: отец после войны по глупости попал в лагерь, как пособник оуновцев[2]. Ему тогда лет пятнадцать было. Ну, и попросили взрослые дядьки что-то кому-то передать. А чекисты поймали — всё националист. Но в пятьдесят пятом разобрались и реабилитировали.

Анна, рассказывая грустную историю жизни, то держалась за тонкую ножку бокала, то водила указательным пальцем по его ободку. Понятно, что женщине нужно было выговориться на по-настоящему волновавшую её тему.

— Я надеюсь, рассказанное мной в статью не войдёт? — с грустной улыбкой спросила Анна.

— Без вашего согласия я ни слова не напечатаю, — пообещал Евгений и понял, что обманывать доверившуюся ему женщину он не имеет права, — Простите, но вы всё равно узнаете. Елена Юрьевна Клепко погибла при пожаре.

Следующие два дня Соболев провёл в архиве и библиотеке. Причём слово «день» не совсем верно показывает затраченное время. Из архива Евгений ушёл после закрытия. И в библиотеке просидел, пока его не попросила дежурный библиотекарь, позволив взять с собой несколько книг, не подлежащих выдаче на дом.

И после этого позвонил главреду с просьбой организовать разговор с Туриным. Главный настоял, чтобы встреча произошла в его кабинете.

Семён Маркович явился в строго назначенное время.

— Понимая отношение вашего брата — журналиста к нашему ведомству, уверен, что у вас, Евгений Юрьевич, нечто очень серьёзное, — начал разговор полковник.

— Я не спрашиваю, как далеко зашло следствие по гибели в пожаре Елены Юрьевны Клепко…

— Не думал, что именно сей случай окажется в центре вашего внимания. Этим должно заниматься местное отделение милиции. Я был уверен, вас интересуют события в воинской части. Явно более резонансный материал, — перебил гость из серьёзной структуры.

— Я расскажу, что удалось выяснить про Елену Юрьевну, а вы уже решите о важности, — предложил Соболев и посмотрел на главреда, который, откинувшись в кресле, с удовольствием наблюдал, как хорошо выглядит его журналист в разговоре с полковником КГБ.

— Родной брат Клепко — Грач Николай Остапович, 1927 года рождения, в 1945 был задержан, как связной оуновцев. Родственники подделали документы, мол, юноша на четыре года младше, и его отпустили. А очень скоро взяли с оружием в руках, и получил он десятку. Но, «спасибо» Никите Сергеевичу, в пятьдесят пятом Грача амнистировали[3] и реабилитировали.

Евгений с удовольствием отметил, как внимательно слушает Турин, и продолжил:

— Трудился бывший бандеровец бокорашем. Это…

— Я знаю, — прервал Семён Маркович, — Продолжайте.

— Дальше только мои фантазии. Работа по сплаву леса позволяет периодически исчезать, и никто, кроме побратимов, не знают, куда направился человек и как долго отсутствовал. А потом и совсем пропал Грач. Занятие опасное, всё случается, но примерно в это же время в руководстве Канадской лиге освобождения Украины на невысоких постах появился некто Драч Николай Остапович.

Евгений внимательно изучал реакцию Турина. Эмоций не просматривалось.

— Это интересно вашим читателям, но меня вы пригласили явно для другого — предположил Семён Маркович.

Соболев улыбнулся, как это делает фокусник, который готовится из шляпы, секунду назад предъявленную публике пустой, достать кролика.

— Елена Юрьевна Клепко смогла очень долго и успешно трудиться бухгалтером в воинской части, а также получить множество правительственных наград, притом что приворовывала не по-детски…

— Подождите, — перебил Турин, — а про хищения у вас откуда информация?

— Я мог бы сказать: «А где сейчас не воруют?». Но, как человек, воспитанный своими учителями, проверять каждый факт.

Евгений прижал руку к сердцу и жестом картинно выразил почтение главреду, на что тот только улыбнулся, наслаждаясь наглостью и профессионализмом подопечного.

— Одномоментная смерть бухгалтера и её начальника и пожар в архиве — уже достаточно для такой версии, — продолжил Соболев

— Но это не всё? — предположил Турин.

— Я же сказал, что и этого достаточно. Но у следствия такая же версия. По моей информации, они пригласили гражданских специалистов контрольно-ревизионного управления.

Семён Маркович, оценив самодовольный вид молодого собеседника, повернулся к хозяину кабинета и почти серьёзно спросил:

— Скажи мне, как ты можешь с ними работать? Ты посмотри на эту наглую, самодовольную улыбку. Никак он хочет, чтобы взрослые дяди стали уговаривать: «Ну, расскажи всё. Ну, пожалуйста».

Главред картинно вздохнул.

— Хорошо хоть кто-то понимает тяжёлую редакторскую долю, — ответил гостю и продолжил, обращаясь уже к Соболеву, — Ладно, не тяни кота за то, чем он от кошки отличается.

— Ну, да. Ещё в разговоре с Анной проскочила фраза, что у тёти двоюродный брат по папиной линии в минобороны служит. И он который помогал Клепко во всём. И ушла она с работы только потому, что этот родственник потребовал. Ни фамилии, ни даже имени Анна не знает.

Турин стал серьёзен.

— Какие у вас, Евгений, предположения? — спросил он.

— За предположениями, товарищ полковник, это к вашим аналитикам. У них доступ и к секретным архивам, и оперативной информации. Мы же, как милостыню, крохи с вашего стола, полного яств, подбираем, — пожаловался журналист.

— Но версия у вас есть, — утвердительно сказал Семён Маркович.

— Версии нет. Но если бы я писал шпионский роман, то у меня бы события развивались следующим образом: родственник бандеровца работает в минобороны. Ставит своего человека на место, где, заключая контракты с подрядчиками, возможны масштабные хищения. Эти деньги идут на шпионскую и подрывную деятельность внутри страны.

— Вас, Евгений Юрьевич, к нам бы в аналитический отдел…, — начал Турин, но главред немедленно оборвал.

— Своих расти, Семён. Своих. Нечего на чужой каравай зариться.

От редакции до Лубянки было недалеко. Турин решил пройтись и поразмышлять об услышанном от журналиста. Парень — талантливый расследователь. И по поводу аналитического отдела Семён Маркович говорил искренне. Но что делать дальше со всем этим? Сейчас самым важным было поручение председателя. И любая иная активность могла усложнить выполнение главной задачи. Но новые подробности дела о трёх смертях и покушении на убийство буквально преследовали Турина.

[1]Имеется в виду цитата А. де Сенкт-Экзюпери из «Маленького принца»: «Мы все родом из детства».

[2]ОУН — запрещённая в РФ Организация украинских националистов, воевавшая на стороне немецко-фашистских войск во время Великой Отечественной войны. После войны осуществляла террористическую деятельность на территории Западной Украины.

[3]Имеется в виду указ 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.», позволивший выйти на свободу бандеровцам и власовцам.

Глава 29

Виктор не предполагал, что в комфортабельном салоне новой «Волги» можно чувствовать себя столь неуютно. Автомобиль очень живо сорвался с места, и сомнений у артиста не осталось. Очень мощный мотор явно говорил, что это ГАЗ-24-34. Виктор готовился приобрести машину и хорошо разбирался в последних нолвинках. В журнале «За рулём» писали, что эту модель производят исключительно для спецслужб.

Информация не обрадовала пародиста. Хотя и без этих деталей не стоило сомневаться, по какому ведомству состоят подчёркнуто вежливые товарищи. И всё же дополнительное подтверждение сего неприятного факта добавило негативных ноток в и так минорное настроение.

Из всех возможных линий поведения у артиста осталось только два: паниковать или нет. Но для второго, более приемлемого варианта, нужны хоть какие-то ресурсы или инструменты. Инструмент у артиста только один — он сам. А ресурс — его талант. Поэтому Виктор постарался собраться.

Бывали передряги не менее напряжённые. Когда в Свердловске администратор не рассчитался ни артистами, ни с бандитами и исчез с выручкой в неизвестном направлении, всех участников концерта заперли в зале в качестве заложников. И оставили охрану. Тогда именно Виктор вместе со звукооператором придумали, как при помощи светомузыки и микрофона им спастись. Один расположил на окно красные и синие огни, а другой позвал охрану. И когда вошли двое щуплых парней, замигали цвета милицейских авто,, а в микрофон пародист изобразил знакомуй сирену и затем голос из мегафона:

«Вы окружены! Всем лечь на пол! Руки за спину! По не выполнившим требование стрелять на поражение!».

Бандиты — ребята тёртые, и знали — ОМОН не шутит в таких ситуациях. Поэтому быстро нырнули на пол. Артисты уже были готовы и скотчем замотали руки, ноги и рты мирно лежащим на полу охранникам. Автобус стоял у входа. И водителя торопить не было необходимости. Коллеги благодарили, особенно женская часть коллектива.

Тогда выход нашли по одной причине — не растерялись.

Сейчас ситуация иная. Этих парней на мякине не проведёшь. Но и прессуют они не так нагло. Хотя вежливость при знакомстве не сильно влияет на то, что будет дальше, всё равно лучше бы расстаться с хорошими воспоминаниями о встрече.

Но по мере того как за окнами автомобиля сначала начали мелькать многоэтажки, окраины, а потом и пересекли МКАД, становилось всё тревожней. И Виктор прикрыл глаза, полагая, что приятных видов уже не будет. Наконец проехали через ворота на ограждённую высоким забором территорию.

— Пройдёмте, Виктор Владиславович, — открыв дверцу, вежливо позвал один из сопровождающих.

Машина стояла напротив крыльца дома, напоминающего дачу какого-нибудь высокопоставленного партийного функционера или академика. Обставлена дача была типовой казённой мебелью, которая и был удобна, но уютной назвать язык не поворачивался.

— Валера, доложи в контору, что мы на месте, — попросил щуплого водителя, очевидно, старший.

— Будь сделано, Иваныч, — наигранно отрапортавал Валера.

— А мы тут с товарищем поговорим на интересные темы, — приглашая сесть за стол, сказал Иваныч.

Виктор оказался в смятении. С одной стороны, было совершенно понятно, какую контору представляют его похитители. С другой стороны, неформальная обстановка и поведение чекистов не вязалась с ожиданиями.

— Вы не могли бы показать ваши документы или хотя бы представиться, — стараясь придать своим словам максимальный уровень официальности, заявил Аракулов, — иначе…

— Иначе, что? — усмехнувшись, поинтересовался похититель.

— Иначе я буду считать, что вы меня удерживаете незаконно…

— Удерживаем? — с наигранно удивлённо спросил собеседник, — С чего это вы решили? Мы вас пригласили, вы сами сели в машину. Разве не так?

Виктору надоел издевательский тон этого типа, который всем видом показывал ничтожность своего пленника.

«А ведь и правда», — подумал артист и уверенно, стараясь придать своему заявлению, произнёс:

— Тогда я ухожу.

— Идите, — безразлично ответил Иваныч.

Виктор встал и пошёл на выход. Потянул ручку, но дверь оказалась заперта.

— Так, дверь закрыта, — потеряв былую уверенность, констатировал артист.

— Вот и я думаю: куда же ты пойдёшь, коль дверь закрыта? — изображая искреннее удивление, спросил Иваныч.

«Ты инструмент, а твой талант — это ресурс», — напомнил себе Аракулов, подошёл к своему похитителю, наклонился над ним иочень строго, в точности копируя голос самого главного человека в стране, произнёс:

— Это что же получается, товарищи. Органы, которые должны защищать закон, сами его и нарушают? Вот что получается. Товарищ Чебриков, Виктор Михайлович, разберитесь и доложите об увольнении нарушителей социалистической законности. Иваныч захохотал. — Чебриков уже не руководит КГБ, но всё равно здорово.

Пародист понял, что попал в образ. Ещё удивило чекиста, что он слышал не утрированно пародийный голос генсека, а реальный, который ему приходилось слышать, охраняя Горбачёва.

— Валер, а Валер. А ну, иди сюда, — прокричал он своему напарнику.

— И коньячку прихвати, — таким же голосом добавил Аракулов.

Через минуту на пороге появился Валерий с бутылкой армянского коньяка в руках и растерянно предупредил:

— Так, нам же нельзя.

— Это артисту, — голосом Иваныча сказал Виктор.

Наступила пауза, в которую артист наслаждался успехом, Иваныч восхищался, а Валера не мог понять, что происходит.

— Акулов, с таким талантом и до сих пор на свободе, — наконец выразил как мог, свои эмоции Иваныч, — поразительно!

Услышав слова «на свободе», Виктор немного успокоился, выбрал рюмку из стоящих в шкафу для посуды и налил себе коньяк.

— Э, парень. Не настолько…, — возмутился Иваныч.

Но артист, посмотрев на него пристально, сказал голосом генерального секретаря:

— Алкоголь, товарищи, — это зло для нашего общества. И мы будем это зло нещадно уничтожать.

После сказанного Аракулов поднял рюмку, как бы чокаясь с собеседником, и выпил.

— Во, даёт, — восхитился Валера, — А Ельцина так можешь?

— Я всё могу, — попав в свою стихию восхищения талантом, ответил артист, — Но бесплатно не работаю.

— Не бесплатно, а за еду, — отозвался тоже удивлённый способностями пародиста Иваныч.

— А то вы и так меня кормить не будете. Чтобы морить голодом, привозят в иные интерьеры, — расхрабрился Аракулов.

И оказался прав. Вскоре принесли поесть. На стол накрыл Валера, и Виктор потянулся за коньяком. Иваныч ловким движением забрал бутылку и напомнил:

— Еда бесплатно, а коньяк, извини, друг, но заработать нужно.

— Анекдот, — объявил артист и, изобразив поклон, продолжил, — После кораблекрушения оказались на необитаемом острове Горбачёв, Ельцин и Сталин. И в поисках чего-нибудь съестного нашли они кувшин. «Это спиртное, выбросьте эту гадость», — голосом Горбачёва сказал пародист и продолжил голосом Ельцина, — «А я бы выпил. Посмотрим только, что за напиток». И потёр. Из кувшина, понятное дело, Джин. «Исполню три ваших желания». Первым подскочил Горбачёв. «Меня срочно в Москву нужно. К жене. Раечка волнуется». Сказал и исчез. «Знаю я, куда ему нужно. Сейчас, пока я здесь, пленум проведёт и уволит. Меня, бородатый, тоже давай в Москву». И также исчез. Раскурил Иосиф Виссарионович трубку и внимания не обращает, что Джин ждёт. «Вот я не понимаю, уважаемый Джин. Вроде культурные люди, коммунисты опять же. А ведут себя хуже империалистов. Верни их обратно. Обсудить это дело стоит. Это моё желание» И мигом у костра появились Горбачёв и Ельцин.

Слушатели засмеялись.

— Надо же, — удивился Иваныч, — я уже раз сто слышал этот анекдот, а в твоём исполнении звучит, как новый. Талант, однако.

— Что есть, то есть, — скромно ответил пародист и одним глотком выпил коньяк.

— А почему тебя в телевизоре нет? — спросил Валера.

— Там своя тусовка. Не пробьёшься, — объяснил, кривясь от кислого лимона, которым закусывал, артист.

— Иваныч, у тебя же эта… есть в Останкино… ну, как её? — напомнил Валера, но под грозным взглядом коллеги быстро замолк.

И началось пребывание Акулова в золотой клетке. Его охраняли. К уже знакомым: Иванычу и Валере присоединился и Немой. Так, третьего стража, не проронившего ни слова очень крупного мужчину, назвал про себя Виктор. Охраняли посуточно. Сколько охраны и какая она была за пределами дачи, пленник не ведал.

В распоряжении артиста выделили три комнаты: большая гостиная с камином, уютная спальня и столовая. Еду доставляли по часам, и охранник заносил её. Гостиная была оборудована телевизором с видеомагнитофоном и шикарным музыкальным центром. Вся техника исключительно иностранного производства. К видеомагнитофону прилагалась очень большая коллекция фильмов, а возле музыкального центра в специальном шкафу стояли виниловые диски с произведениями советской и зарубежной эстрады.

Всё это богатство, недостижимое в нормальной жизни Виктора, быстро надоело. И началась бы хандра, но в очередное дежурство Иваныч спросил, не хотел бы Аракулов выступить в телевизионном новогоднем огоньке.

Виктор задохнулся от такой перспективы, но тут же решил, что это розыгрыш.

— Но нужно до конца недели представить текст для утверждения. И никаких Горбачёвых, Ельциных, и еже с ними. Только нечто узнаваемое, новогоднее и весёлое.

Иваныч вздохнул, очевидно, вспоминая, чего ему это стоило, и добавил:

— Так что за работу, товарищи.

Глава 30

Про рапорт об отставке Турин никому из сослуживцев не говорил, да и кадровики не имели права рассказывать кому-либо. Но, как всегда, странным образом информация о возможных кадровых переменах распространялась по неведомым каналам, и во взглядах коллег читалось, что его, Турина, уже считают “сбитым лётчиком”. Хотя, вернее сказать, “бывшим”, поскольку уходил он абсолютно добровольно, с отличным послужным списком. А о последнем деле, которое осталось осуществить легендарному чекисту, ни одна живая душа в комитете, кроме председателя, не знала.

Подчёркнуто приветливо встретил Семёна Марковича в своём кабинете и Басов из третьего главного управления[1]. Статус Турина позволял общаться с представителями других структур, минуя начальство. Естественно, с последующим докладом. Вот и сейчас он только позвонил и спросил, свободен ли коллега.

После положенных взаимных реверансов между представителями смежных подразделений Семён Маркович изложил ставшие ему известными факты о преступлениях в воинской части. Всё, кроме места, где находился Никита — один из фигурантов дела. Соколов был нужен для того самого дела, которое предстояло и было чрезвычайно важным для будущего страны.

Турин пользовался старым правилом: если ты хочешь что-то узнать, то веди себя так, как будто тебе это уже известно. И сейчас он говорил с Басовым, как если бы знал, что коллеги уже взяли резонансное дело себе.

— Быстро же до вас долетают наши новости, — выказал лёгкое удивление хозяин кабинета.

— А вы, Егор Петрович, уже взяли себе это дело? — отыграл назад свою «осведомлённость» Турин, — Оперативно работаете. Даже не подозревал.

— Спасибо за ценные факты, — поблагодарил коллега, — Оповестим вас о результатах, само собой, в допустимых пределах.

Семёну Марковичу стало легче на душе. Осталось только одно, но, вполне возможно, самое важное в жизни дело. И теперь всё время нужно посвятить ему.

После обеда вызвал Крючков и в присутствии коллег поблагодарил Турина за службу. Зачитал приказ о присвоении звания «Почётного сотрудника госбезопасности». Всё как положено, при увольнении в запас. Только однажды на вопросительный взгляд шефа, кивнул Семён Маркович, подтверждая, что всё идёт по плану.

Даже когда Турин числился в штате, его встреча с председателем привлекала излишнее внимание. А после ухода на пенсию любой контакт мог насторожить врага. А то, что таковой имеется среди самого близкого круга председателя, ни Турин, ни Крючков не сомневались.

Но не привыкать Семёну Марковичу работать, так сказать, внештатником. Хорошо ещё, что не нелегалом. Всё же на родине. Тем не менее, проверившись несколько раз, Турин отправился на дачу одного из своих друзей, находившегося в очень длительной командировке. И Турин посещал это место, когда была необходимость исчезнуть из поля зрения коллег. На платформе Мамонтовской с ним никто не вышел. Приятное совпадение, которое ещё раз подтвердило, что наблюдения за ним нет.

И вообще, в дачной местности осенней порой людей не было. Только возле калитки Турина окликнул Кузнецов Иван Петрович, занимавший соседний участок.

— Николай Павлович, что-то вас давно не видно. Не пора ли на пенсию, дачей заниматься? — добродушным басом поинтересовался сосед.

Он знал Турина под таким именем и не сомневался, что работает тот в закрытом научно-исследовательском институте. Эта легенда была удобна — не требовала деталей.

Несмотря на богатырские габариты соседа, Семён Маркович увидел его только в последний момент и даже вздрогнул.

— Ну, вы меня напугали, — признался Турин, — вы всё охраняете наши участки?

— Меня здесь все знают, — говоря это, сосед сжал кулак размером почти как волейбольный мяч, — К нам никто не сунется.

Видно было, что Ивана Петровича тянет поговорить, и, значит, придётся потратить некоторое время. Хорошие отношения с соседями — важная штука, как ни крути.

— А что, Даниловы уже в Москву перебрались? — спросил Турин про семью, занимавшую дачу, рядом с Кузнецовым просто, чтобы поддержать разговор.

— Нет. Собираются здесь зимовать. Алла Андреевна боится, что скоро есть будет нечего, и развернула собственное сельское хозяйство на участке. А в город они по делам Ильи Сергеевича. Да и у Аллочки общественные дела накопились. Она же член попечительского совета факультета. Почитай всех студентов мама, — подробно ответил Иван Петрович и, немного помолчав, спросил, — Как считаете, зима холодная будет?

— Говорят. Хорошо, напомнили. Дров наколоть нужно, не забыть.

Пока колол дрова, Турин согрелся, и прохлада дома не вызвала дискомфорта. А вскоре печка уже делилась своим теплом. Семён Маркович спустился в подполье и открыл тайник. Достал оттуда миниатюрный магнитофон с наушниками. И, разместившись в кресле, решил прослушать кассету, полученную от Ильича.

Несмотря на то что содержание всей беседы Турин знал наизусть, но нужно было прослушать, как перезаписанный отрывок вписался. Ильич подтвердил свой статус суперпрофи. Ни в техническом, ни в стилистическом плане новый фрагмент не выделялся. И по утверждению Покурина ни один специалист с сегодняшним оборудованием не найдёт склейки. Но Семён Маркович и так знал, что, если дело дойдёт до экспертизы — это уже будет провалом, вне зависимости от её результатов.

Вот он, наконец, дошёл до ключевого фрагмента. В оригинале было, Турин это хорошо помнил:

«А в крайнем случае у меня есть Раиса. Ей же только скажи, что Миша управляет миром, а она Мишей. И всё. Баба становится пластилиновой. Что хочешь, с ней делай. Нальёт в уши мужу, всё, что попрошу».

В новой версии эта часть беседы звучала иначе:

«— У меня же есть Раиса. При правильном обращении, как любая баба, она становится пластилиновой, и делай с ней, что хочешь.

— Прямо, что хочешь?

— Ты меня правильно понял.

— Ну, ты, Алекс рисковый.

— Зато я Мишей, как марионеткой управляю. Вливаю в уши Рае, что мне нужно. Она ему. Он мне, как свои мысли сказанное мной озвучивает. А я вроде воспринимаю в штыки, а потом — это гениально».

Турин несколько раз прослушал часть записи с новым фрагментом. Сомнений в подлинности разговора не возникало. И это притом, что Турин знал, как сделана эта запись. Теперь необходимо сделать копии и разместить их так, чтобы при любом развитии событий хоть одна из них оказалась у Крючкова в нужный момент.

И это будет задача с большим количеством неизвестных.

В дверь постучали, и Семёну Марковичу пришлось очень быстро убрать все копии в тайник, а одну оставить в кармане. На случай обыска, обнаружив эту, другие искать не станут.

Но на пороге оказался скучающий в одиночестве осеннего дачного массива Иван Петрович.

— Я смотрю, вы уже печь протопили. Вот медком решил к чаю угостить.

— Так заходите, вместе и попьём, — пригласил соседа Турин.

Семён Маркович заварил китайский чай с мудрёным названием, которого никак не мог запомнить. Гость какое-то время только вдыхал аромат. Потом сделал глоток и поставил чашку.

— Илья Сергеевич, сосед наш с вами, утверждает, что настоящий чай ни по вкусу, запаху или цвету определяют, а исключительно по хорошему настроению после испития. У меня настроение улучшилось уже после того, как аромат вдохнул. Откуда у вас такое богатство в наше время?

— Остатки былой роскоши, — неопределённо ответил Турин.

— Вот и я боюсь, что скоро от… не роскоши, а даже нормальной жизни не останется и остатков, — сокрушённо сказал Иван Петрович, — У вас такого впечатления нет, Николай Петрович? Сдаётся мне, что наш бронепоезд на полном ходу мчится в пропасть. А машинист надеется выпрыгнуть перед крушением. Или уснул.

Сосед вопросительно смотрел на Турина. А что он мог сказать, если и сам считал так же.

— Значит, нужно машиниста разбудить, — наконец ответил он.

[1] Третье главное управление занималось внутренними угрозами и контрразведкой в ВС.

Глава 31

С того самого момента, как на лесной тропинке, прямо перед железнодорожной платформой Кирилл услышал гулкие (теперь они точно казались гулкими), шаги, течение времени перестало быть привычным. То большие по продолжительности периоды просто выпадали из сознания, когда Кирилл был в беспамятстве или под наркозом. То от боли пропадал сон, и минуты, особенно ночью, тянулись как часы.

Очень помогали друзья и однокурсники. Обыкновенное общение, которое всегда воспринималось естественным состоянием, сейчас приобрело совсем иной смысл. Только лишаясь чего-либо, понимаешь реальную цену утраченного.

Часто навещала Светлана и Галина. Приходил несколько раз Соболев. Притом что, в отличие от первого посещения, когда это было явно продиктовано профессиональной необходимостью, в последующем он навещал просто по-приятельски. Понимая предельную занятость журналиста столь популярной газеты, Кирилл был искренне благодарен Евгению за заботу.

Сегодня разбудило осознание, что кто-то держит за руку. Но, когда Кирилл открыл глаза, ему пришлось сощуриться от яркого солнечного света, отражённого окнами соседнего корпуса. И сквозь ресницы молодой человек увидел ангела. Белые мелкие кудряшки обрамляли чистое девичье личико с большими голубыми глазами, аккуратным, чуть курносым носиком и по-детски припухлыми губками.

— Вы стонали, — как колокольчик прозвучал нежный голосок, — А когда я взяла вас за руку, то замолчали.

Кирилл немного сместил голову и, наконец, рассмотрел ту, что с ним говорила. Рядом с кроватью сидела девушка в белом вязаном свитере с воротником под горло.

— Вы ангел? — спросил Кирилл.

Она рассмеялась, и это было похоже на положительный ответ.

— Я Вера Абрамова. Света попросила меня подежурить. Ни она, ни Галя сегодня не могут. А я могу. Я досрочно лабораторную защитила. Когда вы начали стонать, я взяла вашу ладошку, и вы замолчали. Я даже сестру не стала звать.

Кирилл рассматривал губы девушки и почти не понимал сказанного. Просто любовался. Он не предполагал, какими красивыми могут быть девичьи губы.

— Теперь всё ясно: вы ангел по имени Вера Абрамова.

Девушка опять засмеялась, и Кирилл понял: он готов делать что угодно, только бы слышать этот смех, в котором и журчание ручья, и перезвон колокольчиков, и звучание капели.

— Знаете, Вера, я уже благодарен тому, кто меня ударил ножом. Иначе, как бы я с вами познакомился?

— Мы пересекались в университете. Но вас интересовали другие девушки. Я с вами здоровалась. Но вы на меня даже внимания не обращали. Пятый курс, вообще все такие важные, будто сами на первом не учились, — детская обида сделала девичье личико столь трогательным, что захотелось посадить девушку на одну ладошку и погладить другой.

— Неужели я видел раньше такое чудо и не выразил своё восхищение? Быть этого не может, — стараясь придать трагизм голосу, воскликнул молодой человек.

— Это последствия наркоза. Доктор говорил, что после операции у пациента бывают неконтролируемые эмоции. Подождите, пройдут последствия анестезии, и вы поймёте, что я обычная, — грустно сказала Вера.

— Не может быть, — картинное возразил Кирилл, — тогда я попрошу ещё наркоз.

Вера опять засмеялась. В это время зашла медсестра.

— Быстро к верху попом и спускаем трусы, — скомандовала она.

— Я, пожалуй, выйду, — покраснев, прошептала девушка.

— Да сиди уж. Мне, что ли, старухе любоваться красивой мужской задницей. Я их знаешь, сколько насмотрелась, — сказала женщина, наполняя приличных размеров шприц, и добавила, — Будет больно.

Кирилл непроизвольно сжал руку Веры и после того, как игла резко вошла в ягодичную мышцу, громко ойкнул, и девушка почти физически ощутила боль.

— Всё, надеваем штаны. Болеть будет недолго.

— Знаю. До следующего укола, — прокомментировал слова медсестры Кирилл, а потом, обратившись к девушке, сказал, — После этого, ты просто обязана выйти за меня замуж.

Вера покраснела ещё сильней, хотя казалась, куда уже больше, и в этот момент дверь распахнулась, и в палату влетел Соболев.

— Оба-на, — замер Евгений, на пороге, увидев девушку, — Извини, брат. Не знал, что ты не один. Следующий раз буду испрашивать аудиенцию. Что за небесное создание? — спросил журналист, рассматривая Веру.

— Это мой ангел, — ответил Кирилл, — Когда меня за руку берёт, все боли уходят. И душевные, и телесные.

— Во все вы такие, — вмешалась в пикировку приятелей Вера, — Только замуж звал, а теперь уже — просто ангел.

Парни рассмеялись.

— Верочка, нам нужно мужские темы перетереть. А это, сами понимаете, будем материться, говорить о женщинах…

— Ухожу, — нарочито обиженно сказала девушка, — Пойду, с Лизаветой Петровной поговорю на женские темы. Посплетничаем, поговорим о мужиках, поматеримся.

— Слушай, ангелоподобная, и ещё с чувством юмора, я тебе уже завидую, — тихо сказал Евгений, глядя вслед выходящей девушке, и, подождав, когда дверь закроется, продолжил, — Главный дал карт-бланш на использование фактов в статье. Значит, можно сделать бомбу. Считай, ты уже в штате.

— А я каким боком к этой статье? — искренне удивился Кирилл, — Это же всё ты раскопал. И пишешь тоже ты.

— Ну, во-первых, ты герой. Уже пострадал. Понимаю, что цинично, но читатели это любят. Во-вторых, тему тоже ты раскопал. Может, случайно, но сути дела не меняет. И главное, не могу я тебе материалы привезти сюда. Выпишут тебя, сядем за статью (а я надеюсь на цикл) вместе. Я думаю, сделаем новый формат. Вроде мы с тобой беседуем и даже спорим по поводу покушения. Ты отстаиваешь позицию, мол, это несчастный случай. А я, в свою очередь, настаиваю, что ты разворошил осиное гнездо и тебя решили убрать, как свидетеля. Мол, они же не знали, что тебе известно. Это в первой статье, для затравки. Потом уже вместе разбираем и выдвигаем гипотезы, как будто расследование происходит прямо на глазах читателя. «Давай проверим твою версию», — говорю я в конце статьи, и люди с нетерпеньем ждёт следующий номер.

Евгений рассказывал быстро и зажигательно.

— Слушай, а как ты организовал, что ко мне гостей допускают? Это же госпиталь КГБ, — Кирилл задал вопрос, который давно его интересовал.

— Везде люди. Разве что твоих посетителей лишний раз проверили. Это не страшно.

В коридоре Соболев застал Свету, которая разговаривала с ангелочком.

— Вот что за доля моя такая. Все красавицы разобраны, — пожаловался Евгений девушкам и, когда они обратили внимание, добавил, — Но мне цыганка нагадала свадьбу после тридцати трёх. Так что, девчонки, может, ещё увидимся во Дворце бракосочетаний.

— Жень, ну, повлияй на Веру, — не отреагировав на шутку, пожаловалась Светлана, — уже вторые сутки, а она только два бутерброда съела. И просится ещё на одну смену остаться.

— Не в моей компетенции. Ангелы и журналисты проходят по разным инстанциям. А тебя могу подвезти, — ответил Евгений Светлане и, уже уходя, бросил Абрамовой, — Несёшь ответственность за моральный облик пациента. Чтобы и мысли мне не было.

Вера обрадовалась, что Света побежала за быстро уходящим журналистом, поскольку на словах «чтобы и мысли не было», перед глазами девушки непроизвольно появилась картинка, как и куда Кириллу делали укол, и лицо девушки стало пунцовым.

Глава 32

Егор Петрович Басов, несмотря на молодость, занимал высокую должность — руководителя департамента третьего главного управления КГБ. Коллеги связывали более чем просто успешную такую карьеру с влиятельным тестем. Басов и сам до свадьбы надеялся на протекцию высокопоставленного родственника. Но тот оказался человеком старой формации и на просьбу зятя замолвить словечко для очередного повышения сказал, что может похлопотать о командировке в горячую точку, после чего повышение по службе будет неизбежным, а подчинённые не будут относиться к зятю, как к «паркетному генералу». В смысле, военному, сделавшему карьеру исключительно в кабинетах центрального аппарата.

И Егор Петрович уже было пожалел о своём браке, но принадлежность к семье члена ревизионной комиссии ЦК КПСС — очень высокой должности в иерархической структуре власти, давала возможность присутствовать на семейных торжествах. Именно там молодому офицеру посчастливилось познакомиться с коллегой тестя, с которым, несмотря на разницу в возрасте, завязались почти приятельские отношения, со временем перешедшие в деловые.

Александр Николаевич, будучи тоже влиятельным партийным функционером, обращался по личным каналам к Басову с разными просьбами: получить информацию о конкретном человеке или предприятии, сообщить о ходе какого-то расследования. Учитывая статус просившего об одолжении, Егор Петрович нормально относился к просьбе того не сообщать своему руководству о таких контактах. И как-то само собой получилось, что молодой офицер начал работать на Яковлева. А тот, используя своё выросшее в эпоху перестройки влияние, способствовал и расширению возможностей молодого офицера, оказывая содействие в карьере подопечного. Тем более все считали, что продвижением по службе Басов обязан тестю.

Передачу информации от Турина о событиях в подмосковной воинской части Басов воспринял, как рутинное дело. Мало ли кто в минобороны ворует. Но на ближайших выходных был день рождения супруги, и заехал Александр Николаевич с поздравлением. Удивительно красивый букет с набором изысканной косметики вызвал восхищение виновницы торжества и лёгкое раздражение её отца. Гость объяснил, что цветы от него лично, а остальное передала супруга, которая прихворала и не смогла приехать.

Когда застолье закончилось, Яковлев, улучив момент, остался наедине с подопечным и попросил его информацию о Турине. Тогда Басов и рассказал о встрече с Семёном Марковичем и о деле с покушением на убийство журналиста. И получил выговор за то, что не сообщил об этом. Также Александр Николаевич в категорической форме потребовал прикрывать дело. Несчастный случай, криминальные разборки, короткое замыкание — и в архив. А Турина желательно контролировать. Но так, чтобы в конторе ни одна живая душа не связала это с Басовым.

И вот по прошествии всего нескольких дней в кабинете Егора Петровича зазвонила вертушка[1]. Знакомый голос, не представившись, коротко сообщил

— Нужно встретиться.

Это значило, что на своей машине Басов должен проехать до Чистопрудного бульвара, вернуться пешком до улицы Кирова и подождать чёрный лимузин Яковлева.

Тот подъехал почти сразу. Так случалось, когда дело оказывалось срочным.

— Докладывай, что по Турину? — без вступления и даже приветствий спросил хозяин.

— Ушёл в отставку. Крючков при коллективе поздравил, поблагодарил, вручил знак «Почётный чекист», — скороговоркой ответил Басов.

— Крючков общался с Туриным наедине?

— Нет. Однозначно. Перед встречей в кабинете председателя Семён заходил ко мне. После началось оперативное совещание. Турин уже, как пенсионер не присутствовал на нём. И покинул здание. Сейчас занимается организацией кооператива или артели. Фиг поймёшь…, — рапортовал Басов, но его перебил Яковлев.

— Нужно понимать. Ты должен знать, чем занимается, как живёт. Я уверен, что Крючков затеял большую игру. И если он в такой ситуации отпускает на пенсию своего доверенного человека, то, значит, есть необходимость использовать его, как частное лицо. Чтобы не докладывать по команде. Твоя задача — исключить контакты Турина и Крючкова любым способом, — сказал хозяин авто и на вопросительный взгляд собеседника подтвердил: — Любым.

Обычно эта фраза в устах Александра Николаевича звучала: "любым законным образом". Она не подразумевала соблюдение формальностей. Но сказанное два раза "любым" без привычного добавления вызвало оторопь у Басова. Поскольку касалось это высокопоставленного офицера КГБ, пусть и в отставке.

— Поэтому прими превентивные меры, чтобы не доходить до крайних.

Егор Петрович осмысливал состоявшийся разговор, пока шёл в своему автомобилю, ждавшему на Чистопрудном. Прямо из машины Басов позвонил.

— Доложи, как дела? — коротко и не представляясь, спросил он ответившего.

— Стережём артиста, товарищ полковник. Зачем охранять, от кого и сколько ещё времени, не знаем. Приказ — исключить любые контакты. Думаю, Акулов и сам не знает, почему он под охраной. Готовится к новогоднему огоньку.

— Всё, что станет известно сверх того, что ты мне уже сообщил, немедленно докладывать, — дал команду полковник и, дождавшись ответ: «Так точно», положил трубку. Потом открыл перегородку, отделяющую салон, бросил водителю: — В контору.

Уже в кабинете Басов стал размышлять, как можно выполнить поручение. Не привлекая специальных служб, контролировать Турина нереально. Но необходимость конфиденциальности процесса исключал привлечение кого бы то ни было из конторы.

Поэтому оставался только один путь: установить наблюдение за конкретным лицом, и дать команду отслеживать также все контакты этого человека. Значит, нужно найти того, с кем Турин обязательно встретится. Такой персонаж быстро нашёлся. Вячеслав Ильич Покурин. Даже во время службы Семён часто с ним общался. А уйдя на пенсию, однозначно пожелает потрепаться на философские темы, до коих оба охочи.

Найти причину наблюдения за Ильчём труда не составляло. Только сотрудничество Покурина с конторой позволяло закрывать глаза на разговоры, которые он вёл в своей студии с разным музыкальным людом. Но можно же и изменить подход.

И Басов оказался прав. Уже на следующий день ему сообщили, что среди контактов Покурина есть полковник Турин.

— Что делать? — спросил руководитель группы.

— Выполнять приказ, — жёстко ответил Басов, — Специальная санкция нужна в отношении действующих сотрудников. Пенсионеров это не касается.

Основную часть поручения удалось выполнить очень быстро. Если наблюдение за Туриным установлено, то исключить контакт с Крючковым — это уже, как говорится, дело техники. Но у Басова были хорошие наставники и научили: коль задача решается слишком просто: ищи подводные камни. Тем более, когда уверен, что их нет и быть не может.

Посему решил Егор Петрович наведаться к общему с Туриным знакомому — Покурину. Тот встретил, как он это обычно делал, приветливо с долей ехидства.

— Чем моя персона стала столь привлекательно для тех, кто должен бороться с мировым империализмом и не тратить время на творческий пролетариат? — пожимая руку, спросил Ильич.

— И часто наша контора тебя беспокоит? — приветствуя, поинтересовался гость.

— Да, вот только вчера Турин заходил. Сегодня вы. Прям, начинаю чувствовать себя важной персоной.

— А что Семён Маркович хотел? — изображая праздное любопытство, спросил Басов.

— А разве у вашего брата поймёшь, что ему нужно. Вот, уверен, и с вами поговорю и знать не буду, зачем вы заходили, — опять полушутя ответил Ильич.

— А ты в курсе, что Турин уже на пенсии?

— Мне-то какая разница. Поговорить с умным человеком всегда приятно. При чинах он или нет.

— Слава, ты мне здесь гимназистку невинную из себя не изображай. Я в курсе, что Турин тебя крышевал, за инфу. Теперь у него уже нет власти вытаскивать из задницы твоих вечно попадающих в передряги клиентов. Посему предлагаю, так сказать, переориентироваться. И надеюсь, ты понимаешь, что отрицательный ответ не принимается?

Басов говорил негромко, но очень убедительно. И самое противное для Ильича было то, что он понимал правоту незваного гостя.

— Вижу, понимаешь. Поэтому первый мой вопрос будет таким: на кой ляд Турину нужен был артист Акулов. От твоей искренности, Слава, зависит, захочу ли я с тобой работать.

И Ильич рассказал о странной записи, которую он монтировал для Семёна Марковича.

[1] «Вертушка» — разговорное название закрытой системы партийной и правительственной телефонной связи в СССР.

Глава 33

Светлана, размышляя о последних событиях, не заметила, как на выходе из университета буквально влетела в декана.

— Андреева, — узнал студентку Данилов, — Наконец я вас поймал. Вы почему меня избегаете? Уже, сколько у нас учитесь, а мы встретились впервые.

— Ждала, когда вы забудете мои наглые заявления в поезде. Неловко получилось, как-то, — абсолютно искренне ответила студентка.

— Мне так не показалось. А Аллу Андреевну вы вообще очаровали. Она, кстати, вас в гости приглашала. Вы на праздники не уезжаете домой?

Света отрицательно покачала головой, не понимая, к чему идёт разговор.

— Я сейчас напишу адрес, и мы будем рады видеть вас у нас на даче. Если, конечно, вам интересна наша компания.

Последние слова Данилова не оставили девушке шансов отказаться. Да и не хотела она отказываться, хотя и испытывала определённую робость.

И вот теперь, забрав у проводницы поезда тяжёлую передачу с маминой консервацией, Светлана собиралась отправиться по приглашению к Даниловым на дачу. В ожидании очередной электрички она зашла в небольшой ресторан с двусмысленным названием «Время есть» для того, чтобы согреться и постараться не потратить много.

— Можно только чай горячий? — робко спросила она официанта с серьгой в виде белого крылышка в левом ухе.

— У нас тем, у кого есть студенческий билет, специальные скидки. Может, перекусите? — поинтересовался молодой человек.

— У меня нет студенческого, — немного расстроилась Света, поскольку была не прочь поесть.

— Совсем нет или с собой нет?

— С собой.

— Тогда льгота на вас распространяется.

Девушку удивил странный подход, и она не удержалась спросить:

— То есть вы не боитесь, что вас обманут?

— Такого просто не может быть, — заверил официант и, увидев скепсис в глазах клиентки, пояснил: — Под тем, кто обманывает, открывается специальный люк, и он проваливается прямо в преисподнюю.

Сказано это было абсолютно серьёзно, и Света не знала — то ли смеяться шутке, то ли стараться говорить исключительно правду. Чтобы не было сомнений, что не лгунья, девушка заказала поесть по льготному тарифу.

И не прогадала. Пельмени ручной лепки и с мясной начинкой оказались очень вкусными. Можно сказать, не погрешив против истины, не хуже маминых. А это очень высокая планка. И разморило от тепла и сытости девушку так, что не удержалась она похулиганить.

— Я вот слышала — серьги носят нечтущие традиций парни или…

— Или, — был короткий ответ, — Вон мой пиратский корабль, — опять абсолютно серьёзно добавил официант и кивнул в сторону улицы.

Там за окном, прямо перед входом в ресторан, покачивался на лёгкой волне бриг с чёрными парусами и «Весёлым Роджером»[1] на мачте. Нужно было несколько секунд, чтобы понять, что сие судно мастерски нарисовано на оконном стекле. Это очень развеселило Светлану. Легко веселить девушку, когда она сыта.

Закончив обслуживание, официант подошёл к другому столику, и только теперь Света увидела странную пару, которая казалась совершенно неуместной в промозглой осенней Москве 1989 года. В белом двубортном костюме мужчина, похожий одновременно на Алена Делона, Олега Янковского и Александра Абдулова, держал в руках трость. Спутница его в светлом, облегающем идеальную фигуру платье, сидела спиной, но Светлана не сомневалась в безупречной красоте этого нездешнего создания. Красота женщины всегда отражается в глазах мужчины.

А ещё Света была уверена, что видела этих людей прежде. Она не знала, где и когда, но в том, что уже встречала — сомнений не было. Конечно, можно предположить, что это какие-то медийные личности и их лица мелькают на ТВ, в кино и журналах. Но тогда, откуда у Светланы взялась уверенность, что и эти странные, даже немного нездешние персонажи, её хорошо знают. Никаких объяснений этого не было.

— Похоже, она нас узнала, — очень тихо сказала женщина своему спутнику, — Тебя это не тревожит.

— Нисколько, — ответил тот, — люди именно для подобных случаев придумали такое явление, как дежавю. Они всё непонятное стараются называть и уже не заморачиваются, как это и почему. Но у меня такое впечатление, ты меня отвлекаешь, чтобы не признавать своё поражение. На какое-то время они были вместе, но дальше судьба их раскидала, и вряд ли они найдут друг друга. Я уже даже не говорю про «жили долго и счастливо».

— Энергию твоего скепсиса бы на добрые дела, — улыбнулась собеседница, не соглашаясь с поражением, — у нас ещё достаточно времени. Дождёмся финала.

— Доброе дело от злого отличается только субъективным восприятием его результата. И всё, — вполне серьёзно ответил мужчина.

Последнюю фразу диалога за соседним столиком Светлана слышала и задумалась. Она попыталась применить научный подход к анализу такого странного утверждения и даже прикрыла глаза, чтобы не отвлекаться. Но ничего не получалось. Как будто слова существовали сами по себе. Тогда девушка решила набраться наглости и поинтересоваться у незнакомца, что он имел в виду, но, открыв глаза, увидела, как официант убирал посуду с соседнего столика.

— Скажите, а кто это сидел здесь? — спросила Светлана.

— Вы разве не узнали? Это же известные артисты… ну, как их… всё время забываю фамилии. Правда, они классные?

Электричка опаздывала, и многочисленные пассажиры, ожидающие прибытие, смотрели туда, откуда должен появиться состав, как будто это может заставить машиниста поторопиться. Наконец, из-за поворота показался локомотив и, не обращая внимание на задержку, нарочито деликатно стал замедляться. Когда двери всё же распахнулись, из вагонов на перрон хлынул людской поток. Некое радостное возбуждение приехавших стало ощущаться почти физически.

Увидев плакаты, которые люди несли для демонстрации на Красной площади, Светлана поняла причину такого состояния. Их пьянила собственная смелость. «Хотим знать правду!», «Свободу Литве!», «Прочь привилегии!», «Заводы тем, кто на них работает». Увидеть такое ещё год назад было немыслимо.

Но когда волна приехавших выразить свою гражданскую позицию схлынула, вагоны заполнились москвичами, стремившимися не к политике, а к природе, и на свои крошечные дачные участки. И их было значительно больше приехавших.

На платформе Мамонтовская Свету встретил Иван Петрович. Он приветливо улыбнулся, легко подхватил тяжёлую сумку девушки с маминой консервацией и пошёл почти прогулочным шагом, но Светлана едва за ним поспевала.

— Здесь очень просто найти дорогу, — пояснял на ходу Кузнецов, — Вот этот участок Слепцова. Смотри-ка, печь топится. Николай Петрович редко приезжает. Нужно будет наведаться. Может чего надо. Следующая дача моя. И дальше Даниловых.

Алла Андреевна встретила гостью тепло.

— А вы повзрослели и похорошели, Светочка. Как вам Москва? Как учёба?

— Учиться интересно. А в Москве очень много суеты, и люди друг друга не замечают. Странно как-то. У нас, чтобы с кем-то заговорить, достаточно собственного желания. Ни у кого и в мыслях нет, что с тобой не захотят пообщаться. А здесь даже как найти дорогу никто не объяснит, — поделилась своими впечатлениями от столицы Светлана.

Алла Андреевна засмеялась.

— То, что у вас народ очень общительный, мы заметили, когда отдыхали. В Москве люди мало чем отличаются. В вашем городе просто метро нет.

— А при чём здесь метро? — удивилась Света.

— Ну, как же. Вот когда мы живём на даче, то каждому встречному в лицо смотришь. Здороваешься, поговоришь. А осенью в город возвращаешься, заходишь в метро, и голова кругом, потому что на эскалаторе всматриваешься в лица по привычке. Вот москвичи и отключают внимание, покидая дом, чтобы с ума не сойти. А как приходят на работу, в гости, домой, опять становятся нормальными людьми, — очень просто объяснила ситуацию мудрая женщина.

— Смотри, как интересно, — согласилась девушка.

Дача Даниловых была похожа на те, что показывали в уютных довоенных фильмах. А растопленная печь создавала особенное тепло, которое согревало и душу. Потрескивание горящих поленьев — один из самых приятных в природе звуков — умиротворял и настраивал думать только о хорошем.

— Ванечка, а что дрова? — спросила Алла Андреевна соседа, — Когда привезут?

— Обещали сегодня или на днях. А я видел Слепцов, вроде, приехал. Он редко бывает. Уверен, до завтра одолжит, — ответил Иван Петрович и, взяв садовую тачку, направился к соседу.

— А можно я с вами прогуляюсь? — попросила Света.

— Лучше, дочка, Аллочке помоги. Сейчас на улице зябко, а у тебя вон курточка худая, — возразил мужчина.

Калитка ожидаемо была не заперта, и дым из трубы указывал, что хозяин дома. И действительно, не успел ещё Иван постучать, как дверь распахнулась и на крыльце оказался молодой человек. Несмотря на осеннюю пору, он был в модных солнцезащитных очках. От неожиданности, увидев гостя, парень замер.

— А Николай Петрович дома? — поинтересовался сосед.

— Нет, — коротко ответил странный незнакомец.

— А вы кто? — уже с подозрением спросил Иван Петрович.

— Я его племянник из Ленинграда.

— Что-то он мне про вас не рассказывал.

— А про кого из родственников он с вами говорил?

— И то верно, — согласился с аргументом бдительный сосед.

Уже подкладывая дрова в печку на даче Даниловых, Иван Петрович рассказывал про странного незнакомца, встреченного им в доме Слепцова, и интересовался у Светы:

— А вот очки солнцезащитные осенью — это выпендрёж такой молодёжный?

— Может, и так. А может, глаза больные или синяк прячет. Или, вообще, шпион и скрывается, потому что во всех людных местах его фотка на стенде «Их разыскивает милиция», — высказала несколько версий девушка.

За вечерним чаем, когда чай из настоящего дровяного самовара, говорили обо всём. Илья Сергеевич вспоминал, как Светлана, не зная, с кем разговаривает, читала лекцию.

— Я, Ваня, впервые за долгие годы почувствовал себя учеником. Боялся слово вставить, чтобы строгая преподавательница не сказала: «Садись, Данилов. Не выучил урок!».

Все посмеялись по-доброму, дабы ещё больше не смутить Светлану.

— Выходит будущий учёный растёт? Ты сама-то что думаешь? — спросил Иван Петрович девушку.

— Мне сейчас всё очень интересно. Конечно, стать учёным — это мечта, — ответила Света.

— Это хорошо. Буду лет через двадцать всем рассказывать: «С самой Андреевой чай пил». А меня спросят: «Это с нобелевским лауреатом?! Врёшь, поди».

— Ваня, прекрати смущать юное создание. Она, вон уже пылает, как дрова в печи, — защитила Алла Андреевна свою подопечную.

Когда мужчины пошли на крыльцо курить, покорно выслушивая замечания хозяйки о вреде курения, Данилова поинтересовалась покушением на Веденина.

— Какой хороший мальчик. Настоящий. Проучился четыре курса на историческом и поспорил с преподавателем при защите курсовой. Когда тот не поставил «зачёт», ушёл на журфак, теряя год. А ещё хорош собой и статен. Вы же с ним знакомы? Мне кажется, вы были бы красивой парой.

Света смутилась, вспомнив недавние события, когда порадовалась за Веру, которая, похоже, влюбилась. Кирилла Света воспринимала исключительно как друга, но всё же лёгкая, легче пушинки, мысль о ревности вдруг кольнула сердечко.

— У меня есть Никита, и никого, кроме него, я…, я… А что такое любовь, — неожиданно, даже для себя, спросила Светлана.

Алла Андреевна задумалась. Посмотрела в окно, где на крыльце курили Илья Сергеевич и Иван Петрович.

— Я в одной книжке[2] прочитала, что любовь — это когда не страшишься конца света, но боишься, что в этот момент вы не будете рядом, — очень тихо ответила мудрая женщина.

Лёжа на пуховой перине в просторной кровати, Света смотрела на луну. Луна была не полной, но светила очень ярко, заливая комнату необычным голубовато-зеленоватым светом. Вспомнив слова Аллы Андреевны, девушка неожиданно ощутила, что её друг где-то совсем рядом.

И провалилась в сон.

[1] «Весёлый Роджер» — пиратский флаг

[2] Цитируются слова одного из героев книги «Белый зонт» А.В. Мирошниченко.

Глава 34

Месяц заливал комнату насыщенным бирюзовым светом. Никита никогда раньше не видел столь ярким ночное светило, даже в полнолуние. А сейчас была только фаза растущей луны.

Сквозь окно спальни, располагавшейся на втором этаже, были видны сад и дачи по соседству. Всё казалось игрушечным, как в добром детском мультфильме. А белый дым, медленно исходящий из трубы одного из домов, дополнял картинку какой-то сказочной нереальностью.

— Скорее всего, в там живёт сосед, приходивший за дровами, — понял Никита.

«Как часто и неожиданно в жизни случаются перемены, — подумал молодой человек, — Создаётся такое впечатление, что я не живу, а несёт меня бурный поток горной реки. И остаётся мне, как тому плотогону, работать веслом, чтобы, нет, не управлять движением, а лишь избегать столкновений с опасными скалистыми берегами, валунами порогов и другими плотами».

Вот и сегодняшний день тому пример. Уже изрядно устав от монотонности пребывания в московской квартире, Никита делал утреннею зарядку, чтобы потом сесть за чтение. Но услышал звук поворачивающегося ключа в замке, после чего дверь отворилась. На пороге появился Семён Маркович. Поздоровавшись, он прошёл на кухню, открыл холодильник и быстро переложил все продукты в брезентовый походный рюкзак.

— Я, что, переезжаю, — спросил Никита, наблюдая за действиями Турина.

— Да. Прямо сейчас, ты одеваешься и едешь на метро до ВДНХ. По дороге проверяешься не менее трёх раз. На выставке от главного входа идёшь вправо и через Хованский выход уходишь. Затем на остановке междугородних автобусов садишься в 388-й. Он следует до Загорска. У водителя просишь сделать остановку у поворота на Пушкино. Там идёшь по направлению в город и на первом перекрёстке поворачиваешь влево и потом прямо до платформы Мамонтовская. Пока всё понятно?

Никита кивнул.

— Повтори.

После того как медленно, но верно подопечный повторил сказанное два раза, Семён Маркович нарисовал схему, где расположен нужный дом. И попросил Никиту самому изобразить то же самое по памяти.

— Дача принадлежит Слепцову Николаю Петровичу. Ты его племянник из Ленинграда. Ограничь контакты. Ходи в очках.

На этих словах Турин достал из ящика стола синюю копировальную бумагу, потёр её между большим и указательным пальцами и мазнул под глазом собеседника. Оценил свою работу и продолжил:

— Если кто спросит, почему в очках, немного приподнимешь их. Мол, синяк. Далее: по прибытии сообщаешь мне, что всё нормально, телеграммой. Отправишь с домашнего телефона на адрес: Москва, главпочтамт, до востребования, Слепцову Н.П. Содержание такое: «Я добрался всё порядке НС». Если есть проблемы, добавишь: «До встречи».

Уже перед выходом из квартиры Турин ещё раз проверил знания инструкций и пожелал удачи.

В результате наш странник добрался до нужного места без приключений и с уверенностью, что никто за ним не следил. Из всего произошедшего за время путешествия запомнился только разговор двух мужчин, сидящих в автобусе позади Никиты. Он не подслушивал, но они так громко общались, что пришлось выслушать часть дискуссии.

— Ну, мы им дали. Вы знаете, какие плакаты мы несли? «Хватит врать». «Свободу Литве!», — с азартом говорил молодой человек.

— Не страшно? — спросил мужчина, голос которого указывал, что он сильно старше.

— Надоело бояться. Сколько можно!

— Да, не об этом я. Как говорится: лягнуть мёртвого льва может и осёл. Я про будущее. Не страшно, что Литва станет независимой?

— А почему они не имеют права сами определять свою судьбу? — запальчиво вопрошал молодой.

— Сами — это как?

— Сами — это без указки из Москвы

— Неправильно я спросил. Уточняю: сами — это кто?

— Народ.

— Так, давайте сначала и спросим народ. Проведём референдум, а потом уже начнём развод, коли будет на то воля большинства. И желательно цивилизованно это делать. Чтобы из двух братских народов не получились заклятые враги.

— А почему вы за них решаете? Думаю, сами они лучше знают, что им нужно.

— Я не за них решаю, а за себя. Я родился и вырос в Литве. И мама моя — литовка, а отец русский. Поэтому я хорошо знаю, чего и кто там хочет. И уверяю вас, что если националистическая оппозиция дорвётся до власти, то мало никому не покажется. Ни литовцам, ни русским.

— А вы, значит, предлагаете так и оставаться вашим соотечественникам марионетками Кремля?

— Нет. Я всего лишь за то, чтобы решать вопрос развода цивилизованным путём. А ещё, перед всем этим, конституционно запретить фашистскую идеологию на веки вечные. Только тогда у Литвы есть шанс на будущее. А у России иметь добрососедские отношения. Это, кстати, Литве не менее важно, чем России.

— Вам самому не кажутся ваши мысли паранойей.

— Я же сказал — я знаю, предмет разговора лучше вас.

Никита не знал, чем закончился спор. Он вышел, согласно инструкции, у развилки, недалеко от небольшой церквушки. Пока добирался до указанного Туриным места, обдумывал услышанное и решил, что не имеет достаточно информации, да и не зависит от него ровным счётом ничего.

Расположившись в уютном двухэтажном доме на небольшом участке, Никита обследовал своё новое жилище, разложил привезённые продукты, растопил печь и решил проверить, закрыл ли калитку. Открыв дверь, едва не столкнулся со стоящим на крыльце немолодым мужчиной богатырского вида.

Тот удивился. Скорее всего, он наделся встретить хозяина. Никита объяснился, как того требовали инструкции Турина. Сосед назвался Иваном Петровичем Кузнецовым и попросил до завтра немного дров.

Когда мужчина ушёл, Никита запер калитку и вернулся в дом.

Потом он стоял у окна спальни и смотрел на ночной осенний сад, на ясное небо, на луну.

«Интересно, где сейчас Светлана?» — вдруг пришла мысль.

Теперь Никита знал, что его девушка — его любимая девушка — по неизвестным причинам не получала писем, но сама писала. И волновалась за него. И сейчас волнуется. И где бы она ни находилась, но если взглянет на небо, то увидит эту же самую луну.

Ночью Никите приснился сон, как они со Светой сидят в саду и любуются ночным небом. В этот момент накатила волна и накрыла их с головой. И оказалось, что сад находится на пляже их родного города, и они на пирсе целуются. И в этот момент звук шагов на первом этаже разрушил прекрасное сновидение, выкинув Никиту в прежний, реальный мир, полный неопределённости, постоянной тревоги и опасности. И разочарования, что Света сейчас далеко.

— Если проснулся, то спускайся сюда. Свет не включай, — раздался голос Турина

Семён Маркович сидел за столом и смотрел в окно. Никита сел напротив.

— Здесь, — Турин положил на стол очень маленькую кассету, — Важный материал. Эта штука будет находиться в доме. Я оставлю её в жестяной банке с гречневой крупой. Но это на крайний случай. Вторую кассету я вмонтировал в каблук твоего правого ботинка. Поэтому с кроссовками придётся расстаться. Да и холодно уже.

Некоторое время Семён Маркович помолчал и продолжил:

— В понедельник ты отправляешься в Москву. Электричкой или обратись к Ивану с соседней дачи. Скажи, мол, нужно очень в больницу. Пообещай заплатить. Он денег не возьмёт. Максимум — попросит на бензин. В городе добираешься до Лубянской площади и зайдёшь через главный вход в здание КГБ.

Глава 35

Суть профессии журналиста проста и примитивна: нашёл информацию, красиво изложил. И всё. Правда, когда этим занимаешься профессионально, то, понимаешь — сторонний взгляд всегда обманчив. Но, в любом случае, занятие это сродни работе следователя. За той лишь разницей, что один представляет информацию читателю, другой — в суд.

Может, именно схожесть деятельности помогла сблизиться Соболева с Юрием Краско. Встретились они уже очень давно, на свадьбе сестры одноклассника Евгения. Оба только начинали свою профессиональную карьеру. И сразу почувствовали родство душ. Дружбой их отношения не назвать. Дружить в наше время можно исключительно с учётом места работы или проживания. Ни на какие отношения больше просто не хватает времени. Но приятелями их точно можно назвать.

И вдруг, когда Евгений увлечённо занимается новым материалом, где на каждом шагу удивительные и часто шокирующие факты, Юрий предложил встретиться. При этом ни в кафе или ресторане, а, что называется, «на ногах».

Приятели пересеклись в вестибюле метро и отправились на прогулку в ближайший сквер.

— Я знаю, ты занимаешься делом покушения на Веденина, — сказал Краско.

Евгений неопределённо кивнул.

— Когда вы планируете публикацию?

— Ещё не всё складывается, — ответил Евгений, — Хорошо, если в конце этого, в начале следующего месяца.

— Поздно. Очень поздно. Понимаешь, дело взял себе Басов. Это обычно значит — или большой резонанс будет, и, как результат, звёздочки и медальки. Или очень деликатные обстоятельства. Ну, там, высокие чины или их чада. Так сейчас, это дело разваливают. Причём персон важных нет, а вот церэушные уши торчат. Мне друг хороший рассказал, мол, планируют все фрагменты представить, как несчастные случаи. Не удивлюсь, если со временем выясниться, что этот журналист сам себя штык-ножом ударил. Пока Басов наверх не доложил, нужно привлечь внимание. После доклада всё — будет стоять на своём, как постамент.

Соболев быстро понял суть просьбы.

— Можно анонс опубликовать. Но не более. Мало фактов. Они не сводятся в общую картину.

— Анонс — это колоссальный риск для тебя…, — начал Краско.

— Как пел Владимир Семёнович: «Из больших выбирались передряг», — перебил его журналист.

— Из «худших» у Высоцкого, Женя. «Из худших выбирались передряг»[1]. Но когда ты становишься целью двух самых могущественных разведок…

— Даже так?

Юрий кивнул. И, достав из кармана кассету от фотоаппарата, протянул Евгению.

— Плёнка проявлена. Здесь недостающий для статьи материал. Фотокопии страниц, напечатанных на машинке из приёмной Басова. Даже это попадёт в не те руки, источник не будет засвечен.

Краско остановился. Соболев тоже.

— Женя, нужно очень оперативно. Вы одни осмелитесь это опубликовать. Другие побоятся, — говорил Юрий, глядя в глаза, — На карту поставлено очень много. Надо не позже чем на следующей неделе. И не анонс, а статья.

Всю дорогу до редакции Соболев держал кассету с плёнкой в руке, и, казалось, она начала печь ладошку. Поэтому, зайдя в кабинет шефа, Евгений с облегчением выложил на стол.

— Вот. Бомба, — пояснил журналист, когда главред с удивлением рассматривал принесённое своим подчинённым.

— Попроси лабораторию, чтобы распечатали, — спокойно сказал хозяин кабинета.

— Нет. Я сам, — пообещал Евгений.

И через полчаса они вместе рассматривали ещё влажные фотографии.

— Кто, кроме тебя, знает об этом? — спросил главный.

— Только тот, кто мне это передал. Ну, и здесь присутствующие.

Главред встал и начал мерить шагами кабинет. Это было признаком максимальной степени волнения. Евгений видел такое только единожды, когда главного вызвали в ЦК из-за статьи, автором которой и был сам Соболев.

— Значит, так. Возьми материалы и в свой кабинет. Запираешься и к вечеру жду статью. Концепция такая: ты берёшь интервью у журналиста, который боится называть своё имя. Он в процессе беседы рассказывает о неких фактах, ставших ему известными. Но у него материалов уже нет. Он передал их офицеру КГБ и боится, что тот им не даст хода. Имя этого офицера он назвал, но мы озвучивать не будем. Вполне возможно, этот человек честен, просто бумаги проходят проверку. Таким образом, мы отводим подозрение от тебя. Что за спрос с нас, если, кроме разговора с неизвестным источником, у нас ничего нет? Но мы пообещаем в следующих номерах продолжение расследования.

Евгений ещё раз подивился мудрости своего начальника и учителя. Это же надо выстроить схему так, что, публикуя такой взрывоопасный материал, редакция остаётся вне опасности. Всё, конечно, относительно, но официально запрашивать документы у газеты бесполезно.

Соболев пошёл работать. Документы, полученные им от Краско органично вписывались и дополняли то, что Евгений уже успел узнать. Посему сомнений в их достоверности не возникло.

И из отдельных пазлов сложилась очень устрашающая картина. Некто Грач — бывший оуновец пропадает из поля зрения в Закарпатье и проявляется в антисоветской организации Канады уже под фамилией Драч. При помощи родственника или хорошего знакомого он пристраивает сестру на должность, позволяющую похищать крупные суммы, заодно, подрывая обороноспособность страны. Клепко Елена Юрьевна похищенные деньги частично передаёт военному атташе посольства США через неопознанного персонажа (это своего рода перевод денег брату), оставшиеся легализует посредством сети парикмахерских, которыми владеет её племянница. Уже «чистые» деньги она инвестирует в бизнес родственницы, но бо́льшую долю направляет, скорее всего, по наводке кураторов в американском и канадском посольстве, на различные НКО, работающие под эгидой фонда борьбы за демократию.

И получается, что похищенные у Советской армии деньги шли на шпионскую деятельность. Схема, идеально выстроенная благодаря сокращению финансирования вооружённых сил и, как следствие, росту коррупции среди некоторых офицеров и генералов.

Когда картина полностью прояснилась, Евгений взялся за написание статьи. Сначала материал нужно было разделить на несколько частей, рассредоточив читательский интерес на всю серию. Тем более сроки, установленные Краско, соблюдались. Чтобы «интервью» выглядело правдоподобным, он представлял, будто беседует с Кириллом Ведениным.

И часов в десять вечера первая статья была готова полностью. Остальные части пока оставались в качестве черновиков и набросков. Главный ожидаемо оставался в своём кабинете. Прочитав и поправив первую статью, он наложил резолюцию: «Номер!» и очень ласково и серьёзно обратился к Евгению:

— Женя, ты же понимаешь, что это значит для тебя?

— Первый раз, что ли…, — начал Соболев.

Но его прервал главред:

— У меня первый. А про тебя и говорить не буду. Это не просто опасно. Поверь мне. Ты должен исчезнуть на неделю. Чтобы никто не знал, где ты. Даже я. Поэтому ты пишешь заявление на отпуск. Вот твоя путёвка в санаторий и билеты на поезд. Отправление через сорок минут. Вещи купишь на месте. Вот твои отпускные. Вернёшься после завершения публикации всего материала.

После всего, что узнал Соболев в последние дни, его трудно было чем-то удивить, но только сейчас Евгений понял, какая опасность нависла конкретно над ним. Эти мысли к нему пришли в купе спального вагона Москва — Симферополь. Поезд тронулся, и когда проводница уже раздала постельное бельё и обещала больше не тревожить, в купе зашёл попутчик. Им оказался знакомый — Семён Маркович.

— Ну, конечно. Как же вы меня вычислили так быстро? — обречённо проговорил журналист.

— Попросил друг обеспечить твою безопасность. А это значит, никто не должен быть в курсе, где ты. Даже люди, которые тебя любят и не предадут.

— Мне уже подумалось, что вы от лица своей конторы пришли по мою душу, — сознался Евгений.

— Женя, вы разговариваете с пенсионером. Я только выполняю просьбу друга, да и вы мне симпатичны. И мы с вами выйдем на станции Узуново и оттуда вернёмся в Москву. Вам придётся какое-то время пожить в квартире, где вас искать никто не будет. Это жильё моих друзей, находящихся в очень длительной командировке.

На станции Узуново Турин и Соболев покинули поезд из общего вагона, отуда выходило много пассажиров с полными сумками продуктов, приобретённых в столице. На привокзальной площади, как везде, стояли машины, предлагая приехавшим подвезти недорого. Турин попросил Евгения подождать и прошёл в переулок. Оттуда скоро выехал «Жигули» универсал. За рулём был Семён Маркович.

— Хорошо относятся в вашем ведомстве к пенсионерам, — немного недоверчиво произнёс Соболев, сев рядом.

— Это ученики, Женя. Думаю, у вас к наставникам такое же отношение.

Уже под утро Евгений обживал квартиру с большущей библиотекой.

— Скучно не будет, — подумал он, проваливаясь в сон.

[1] В. С. Высоцкий. «Ещё не вечер».

Глава 36

Басов перевербовал Покурина и получил всю необходимую информацию. После того как Ильич раскрыл детали своей помощи бывшему куратору, а также рассказал, какая запись смонтирована в студии, наконец, стал понятен план Турина. К сожалению, копии кассеты у звукооператора не осталось. Но описанное в общих чертах содержание изменённой с помощью пародиста беседы хорошо вписывались в версию Басова. К тому же это было похоже на правду. Во-первых, просматривался оперативный замысел оппонента, а, во-вторых, ушлый владелец частной студии хорошо понимал, на кого теперь ему придётся работать. И врать в такой ситуации может быть очень опасно.

В результате у Турина на руках запись разговора, компрометирующая Яковлева перед генсеком. Польза от неё может быть в одном случае — если предъявить генеральному. Но подход к Горбачёву есть только у Крючкова. А вот к самому Крючкову пенсионеру, пусть и с наградами и заслугами, уже подойти не просто, если не сказать – невозможно. Басов это искусно организовал. Контролировали Турина постоянно. Разве что дважды ему удавалось потеряться из поля зрения наружки. Но нежелательного общения в тех обстоятельствах быть не могло. В это время Крючков был на виду, и его контакты прослеживались полностью. Да, и возможны у одинокого пенсионера некие личные тайны, не относящиеся к службе. Например, с женщиной замужней связь, которую не хочется, а то и опасно афишировать. Или ещё чего. У каждого свои пороки, нежелательные для вынесения на общее обозрение. Это Басов хорошо знал по себе.

Но изоляция оппонента — только одна степень защиты. Что для полной гарантии явно мало.

Поэтому нужно выявить возможных посыльных, с кем Турин попытается передать компромат Крючкову. И это направление тоже прорабатывается. Тем более круг претендентов для такого поручения весьма ограничен. В статусе пенсионера не сильно разгуляешься вербовать сторонников.

Именно решением проблемы поиска соратников и занимался в это же время сам Турин. Нужны были, как минимум три человека, которые доставят готовую кассету Крючкову. И на всякий случай ещё один в резерве. Ильич отпадал сразу же. Он был творческой личностью и обладал в полной мере присущими богеме чертами — цинизмом и пофигизмом. А это значит, Покурин может просто забыть, запить или решить, отложить на завтра. Ирину, свою женщину, Семён Маркович не впутает в свои профессиональные разборки ни под каким предлогом. Выбор пал на Соболева, и Евгений предварительно дал согласие на участие в некой операции, если потребуется. Ещё одно место Семён Маркович оставлял за своими бывшими подчинёнными. Третьего предложил уже журналист. Он рассказал про старшину милиции, который спас Веденина, переведя охраняемого в другую палату, и вообще вёл себя героически ещё во время службы в Афганистане.

И Турин, познакомившись с Петиным, убедился в правоте Евгения. Парень с боевым опытом, физически развит и интеллект много выше среднего. Даже жаль стало Семёну Марковичу, что уже закончил службу. Он с удовольствием взял бы такого бойца к себе и воспитал отличного чекиста.

Виктор, узнав про рекомендации Соболева, согласился помочь, не спросив, насколько опасным обещает быть это дело.

А вот с прежними сослуживцами не всё оказалось гладко. Иваныч честно сообщил, что рисковать погонами не будет. У него жена и не только. Посему он дорожит службой. И должен предупредить, что любую просьбы выполнит, известив нынешнее руководство и получив согласие. А Валера решил помочь сразу, несмотря на то, что тоже имел семью.

Турин назначил операцию на понедельник. Из трёх посыльных хоть один доставит передачу Крючкову. А тот уже поймёт, что делать с полученным материалом. Это сомнений у Семёна Марковича не вызывало.

В воскресенье вечером Турин объехал всех участников завтрашней операции и вручил конверты, на которых стояли штампы «Особой важности» и «КГБ СССР». А также проконсультировал о порядке действий: откуда и во сколько с точностью до минуты нужно выйти на Лубянскую площадь, по какому маршруту её пересечь и, что сказать, если задержит милиция.

Легенда простая и трудно опровергаемая:

«Увидел в сквере на скамье секретные документы, вот и несу оставить дежурному офицеру».

То есть безопасность каждого из участников гарантировалась. Так, по крайней мере, считал Турин. И было бы у него совсем иное мнение, кабы имел он информацию о том, чем занимался в это же время Басов. А Егор Петрович давал инструкции некому Григорию Шилкову, услугами которого пользовался при острой необходимости. Сейчас, как раз и была такая ситуация.

Встреча происходила в здании магазина «Детский мир», где по случаю выходного дня оказалось людно, поскольку входил этот магазин в магический для гостей Москвы треугольник вместе с ГУМом и ЦУМом. Басов ждал у отдела моделей военной техники, общаясь с продавцом. Тот и показал глазами на Шилкова, когда Егор Петрович поинтересовался о новинках.

— До нас сами понимаете, не всё доходит.

И выглядел со стороны разговор куратора с агентом, как обсуждение покупки дефицитного товара, не совсем легальным способом.

— Здесь на верхнем этаже, подготовлено помещение. Там всё необходимое, как просил и рация. Японская, с меняющейся частотой. Мы пока такие не пеленгуем. После использования оружия снимешь скотч с курка, приклада и ствольной накладки. Там нужные отпечатки…

— Нет, таких нет. За Миг-29 можно и в подвалы здания напротив попасть. Могу Миг-23 масштабом один к восьмидесяти предложить, — прервал куратора Шилков, когда рядом остановился назойливый покупатель, и раздражённо сказал подошедшему, — Нет у меня «Сухих». Я только «Мигами» занимаюсь. Проходите, товарищ.

— Здесь четыре фото, — продолжил Басов после ухода постороннего, — На обороте цифры. Кто из них цель, сообщу по рации. В восемь контрольная связь.

Басов покачал головой, изображая, что не сошлись в цене. Продавец, направивший к Шилкову, внимательно следил: совершилась ли сделка в надежде на свою комиссию. Григорий глянул на продавца и отрицательно покачал головой.

Уже дома Гриша тщательно ознакомился с полученным от Басова и дал прозвища каждой потенциальной жертве. Изображённый на первом фото был назван Интеллигентом. На втором — Пацаном. Соответственно, оставшиеся получили клички: Чекист и Парень. Память позволяла теперь обходиться и без имевшихся картинок.

Глава 37

Гриша Шилков вообще не помнил ни маму, ни папу и считал, что родители были дипломатами и погибли в одной из африканских стран во время войны. Эту историю ему в младших классах поведал учитель физкультуры Лобанов Алексей Борисович. Он ещё рассказал о нескольких квартирах и автомобиле иностранного производства, принадлежавших Грише. Но пользуются ими посторонние люди, считавшиеся, что мелкий детдомовец про всё это никогда не узнает.

Но знать про своё добро мало. Настоящий пацан должен уметь за него бороться. А для этого важно быть сильным, хитрым и не останавливаться ни перед чем. Чему и учил наставник своих подопечных. Поскольку не одному лишь Грише нужно было отстаивать справедливость, то без взаимной выручки не обойтись.

— Смотрите, парни, — пояснял учитель, — допустим, вы решили разобраться с крысой, которая забрала ваше. И как вы это сделаете? Покалечите или убьёте гниду. Но тогда вас могут посадить, поскольку всё в этом мире для богатых. И толку оттого что вы наказали подлеца? Вы-то всё равно пойдёте за решётку. Поэтому и должны мы держаться вместе. Нужно, к примеру, Грише помочь освободить квартиру. Он едет в другой город, а побратимы разбираются с гнидой. А потом менты с предъявой к Грише. А он, пардоньте, но я тогда в Сочи с подружкой отдыхал. — на этом месте пацаны смеялись, а учитель продолжал, — Но уже, когда Лёхе нужно будет у мачехи оставленное папкой бабло вернуть, он в Гагры поедет, а Гриша всё оформит. И опять: крыса наказана, менты в дураках.

После таких историй детдомовцы и ещё больше упорства проявляли в освоении спортивных единоборств.

Первый раз Гриша убил человека, когда ему было четырнадцать. Алексей Борисович рассказал, что некий бизнесмен украл крупную сумму бывшего детдомовца и отправил свою жертву на зону. И теперь важно восстановить справедливость — забрать деньги у негодяя и передать на зону, чтобы поддержать своего парня.

Грише, с его небольшими размерами и ловкостью, не представило труда проникнуть в дом и взять положенное. Но на беду, хозяин вернулся с банкета. Застав в своём коттедже постороннего, хорошо выпивший мужчина не стал вызывать милицию, уж очень мелким ему показался грабитель. И напрасно так поступил. Когда мужчина, матерясь, хотел схватить Гришу, тот провёл прямой в подбородок. То ли удар оказался точным, то ли алкоголь тому виной, но голова мужчины резко дёрнулась, а потом и он сам ровно упал навзничь. И ударился затылком о каменную вазу, в которой росло какое-то большое растение. Парень сразу понял, что мужчина мёртв. И овладело Гришей леденящее спокойствие. Он пощупал на шее артерию, как это делают в кино: пульс не прощупывался. Здравый смысл подсказал, что деньги брать нельзя. Нужно всё оставить на местах и быстро покинуть дом.

И только в интернате, рассказывая физруку о случившемся, Гришу начало трясти. Алексей Борисович сквозь ходившие ходуном зубы влил в мальчишку полстакана водки и уложил спать. Утром Лобанов успокоил подопечного, что тому ничего не грозит. При худшем раскладе нужно говорить, мол, плохой дядька заманил в свой дом и начал приставать. Дальше не помню. Вроде толкнул негодяя и убежал. Максимум суд назначит условку[1]. Но с такой статьёй за плечами вмиг будешь авторитетом среди ровесников.

Так это было нарисовано, что Гриша даже расстроился, когда к ним в детский дом привезли сторожа, видевшего, как из коттеджа убегает пацан после смерти хозяина и тот никого не опознал.

— Они здесь все на одно лицо, — сказал подслеповатый старик, — Не призна́ю.

Но и без суда все узнали, кто такой крутой, и уважать стали. А Лобанов организовал стрелковую секцию. Где Гриша сразу оказался лучшим, и в первую же неделю выполнил норму первого спортивного разряда. И дальше показывал отличные результаты. А в девятом классе его несколько раз отправляли на соревнования. Правда, на самом деле эти мероприятия к спорту отношения не имели. Незнакомые мужчины доставляли Гришу на точку, давали винтовку и показывали фото. После того как пуля находила свою цель, парня возвращали в интернат. Даже притом, что бо́льшую часть заработка забирал Лобанов, у Шилкова тоже оставалось достаточно средств, которые он хранил в тайнике. И однажды, без видимых причин, почувствовав опасность, Гриша забрал заработанное и незаметно покинул детдом. Куда на следующий день прибыл наряд милиции арестовывать ученика.

Но Гриша уже был далеко. Денег хватило устроиться вдали от своего детского дома и справить новый паспорт. И стал Гриша не Шилковский, а просто Шилков. Не желая светить свои новые документы, подрабатывал он на дачных участках, приворовывая на соседних. И как-то залез в дом, где, по его мнению, никого нет. Обшарив в поисках денег обычные места, ничего не нашёл. И собирался горе-грабитель убраться восвояси, но вдруг на кухне, где он уже всё осмотрел, загорелся свет. В дверях стояла пожилая женщина. Не успел Гриша решить, что с ней делать, как она вполне буднично сказала:

— Деньги в коробке из-под обуви на подоконнике. Возьми сколько нужно.

— А если всё заберу? — пытаясь взять себя в руки от неожиданной встречи, спросил грабитель.

— Тогда больше не приходи — убью.

Спокойный тон женщины не обманывал звериное чутьё молодого киллера — по спине пробежал холодок. Гриша открыл коробку и долго смотрел на содержимое. Денег там оказалось много.

— Вообще-то, я могу заработать, — наконец выдавил из себя Шилков.

Хозяйка подошла к нему, взяла небольшую пачку и положила на стол. Потом закрыла коробку и поставила на место.

— Завтра приходи. Посмотрим, что ты умеешь.

На следующий день Гриша ждал на улице довольно долго. Хозяйка вернулась с работы под вечер, молча открыла ключом калитку и пустила гостя вперёд.

— Меня зовут тётя Лена, — сказала женщина и кивком показала, где присесть.

Потом угостила парня борщом. Ничего более вкусного не ел Шилков в своей жизни.

— Ну, работничек, — обратилась хозяйка, убирая посуду, — Что умеешь?

— Убивать, — честно ответил гость.

Гриша внутренним чутьём понял: нельзя сейчас врать.

— Дело нехорошее, но востребованное. Должен и этим кто-то заниматься.

Несмотря на негативное отношение к занятию нового знакомого, по крайней мере, на словах, услугами его тётя Лена пользовалась. И не было у Шилкова осечек. Только в одном деле случилась неприятность. Выжил журналист, которого Гриша ударил штык-ножом в грудь. Не верил киллер в высшие силы, но объяснить случившееся ничем иным не мог. Поскольку и попытка завершить дело тоже оказалась провальной. Но в воинской части он подчистил всё идеально. И свидетелей не осталось, и архив уничтожен огнём.

Но потом случилось несчастье. Дом тёти Лены сгорел вместе с хозяйкой. И вскоре после этого пришлось Шилкову познакомиться с Егором Петровичем. Тот сразу объяснил, что платить, как Елена Юрьевна, не будет, но безопасность гарантирует.

И вот теперь Гриша лежал на полу небольшой комнаты технического этажа со снайперской винтовкой в ожидании информации, кто из той четвёрки, что запечатлена на фотографиях, будет целью. Ладони, даже через тонкую резину перчаток, ощущали холод метала. Место для стрельбы было выбрано идеально: вся Лубянская площадь просматривалась великолепно.

Ровно в восемь зашипела рация:

— Доложи готовность, — раздался голос Басова.

— На исходной. Готов, — ответил Шилков.

— Жди команду.

[1] Условный срок.

Глава 38

Петина немного смутила просьба Турина. Но тот обратился с рекомендацией Соболева и передавал привет Чапаю. Виктор узнал у своего начальника про странного пенсионера, который просил в частном порядке об одолжении. Василий Иванович, не спрашивая о характере поручения, заверил, что знает Семёна много лет и ничего дурного тот не может делать, тем более против страны.

Виктора ответ своего начальника удовлетворил. Просят об одолжении — почему не помочь. А то, что указано точное время, так это для служивого человека нормально. И дел-то всего: занести дежурному офицеру КГБ пакет, в котором только кассета. Турин показал содержимое перед тем, как заклеить конверт и опечатать.

Выполнив всё по инструкции, Петин вышел из метро через седьмой выход строго в восемь часов пять минут и направился к главному входу нужного ему здания.

08:05

Турин хорошо видел всю площадь и порадовался точности своего первого посыльного. Строго в назначенное время Виктор вошёл на площадь, как и планировалось, и направился к главному входу.

Басов сидел в служебной машине и наблюдал за площадью. Зашипела рация:

— Первый я третий. Номер один вышел через седьмой выход. Берём?

— Очень ласково. Забирайте посылку, а самого в автобус.

Виктор уже собирался пересечь Лубянский проезд, как перед ним остановился чёрная «Волга», и из распахнувшейся двери появился мужчина в солидном костюме и, открыв заднюю дверцу, предложил присесть.

— Извините, мне нужно в КГБ, — сказал Петин.

— Третье главное управление, лейтенант Осетров, — показывал удостоверение незнакомец, — Вы по адресу.

Пожав плечами, Виктор сел на заднее сиденье.

— Что у вас? — небрежно спросил офицер в штатском и протянул руку назад.

Получив конверт, он осмотрел его и сказал по рации:

— Посылка у меня.

— Попросите товарища немного подождать, — раздалось из динамиков, — Нам нужно будет поговорить.

— Восемь ноль шесть. Ждём, — закончил разговор Осетров.

И Петин понял, что адресована последняя фраза ему.

08:07

Настроение у Басова улучшилось. Когда с начала дело пошло — это хорошая примета. Одна кассета из трёх уже в руках. Прошло только две минуты, а результат есть.

Тюрин видел, как взяли Петина. Ничем это молодому милиционеру не грозило. Разве что потеряет полчаса. Теперь всё внимание к девятому выходу. Оттуда должен выйти Соболев ровно через три минуты. Несмотря на то что Евгений клятвенно обещал не опаздывать, в указанное время он не появился. Синхронность действий — это самый тонкий момент операции. Требовалась абсолютная точность, иначе оппонент начнёт нервничать и может наломать дров.

08:10

Секундная стрелка уже сделала пол-оборота после отметки двенадцать, а журналиста не было.

— Расслабься, — сказал себе Турин и увидел, как по ступенькам из подземного перехода бежит Соболев, глядя на наручные часы.

08:11

— Первый, я четвёртый. Объект номер два вышел из метро. Берём?

— Этого с особой нежностью, — усмехнувшись, сказал в рацию Турин, — Не стоит обижать прессу. Он нам ещё пригодится.

Соболев точно рассчитал прибытие на станцию Дзержинская. Но на выходе встал эскалатор, и пришлось бежать по ступенькам. Но всё же успел в назначенное время выйти на площадь. Но когда Евгений собрался перейти проспект Карла Маркса, дорогу ему преградила чёрная «Волга».

— Евгений Юрьевич, можно с вами поговорить, — очень вежливо, но настойчиво попросил вышедший из машины мужчина в костюме.

Он открыл заднюю дверь.

— Неплохо бы вам представиться, — не сдвинувшись с места, ответил журналист.

— Третье главное управление КГБ СССР, старший лейтенант Зуев, — показывая развёрнутое удостоверение, скороговоркой представился незнакомец.

Уже в машине он протянул руку со словами:

— У вас явно есть нечто для нас.

— Вообще-то, я планировал отдать это дежурному офицеру, — начал Соболев, но Зуев перебил.

— Я сегодня дежурный офицер. Хотите, справку о получении выпишу.

Евгений открыл свой кожаный портфель, передал конверт и собирался уходить.

— Передача у нас, — сообщил в рацию старший лейтенант.

— Евгений Юрьевич, я полковник третьего главного управления Басов Егор Петрович. Мне очень нужно с вами пообщаться, — услышал Соболев.

— Давайте. Только у меня мало времени…, — начал журналист, но его перебил голос из рации.

— Буквально десять минут, и мы вас доставим, куда скажете. Но дело касается вашей безопасности. Поэтому подождите немного. Я скоро подойду.

08:13

Турин видел, что Соболева, так же, как и Петина, посадили в машину.

«Остался один. В восемь пятнадцать из метро возле «Детского мира» должен выйти Белых. Сможет ли профессионал выполнить задание?», — размышлял Семён Маркович.

08:15

и в подтверждение его мыслей, как только секундная стрелка коснулась цифры двенадцать, в поле зрения появился Валера.

«Сразу видно профессионала», — подумал Турин, глядя, как его подчинённый спокойно идёт по площади.

Главная задача — не привлекать к себе внимание, и Белых с ней справляется идеально. Он ничем не выделяется на фоне спешащих по своим делам людей.

Но стремительно подъехавшая к нему чёрная «Волга» ломает картину. Из машины быстро выскочили двое мужчин в одинаковых костюмах, грубо скрутили ничего не подозревающего гражданина и, надев наручники, затащили в авто. Через несколько секунд машина скрылась с площади, и, похоже, кроме двух-трёх граждан, находившихся поблизости от происходящего, и не заметили этих событий.

08:16

Турин усмехнулся.

«Право, как дети малые, — подумал он, — Неужели они решили, что если Валеру так грубо примут, то я вдруг перестану считать его кротом Басова? Это, я бы даже сказал, непрофессионально. Если вы такие крутые, то так всех нужно принимать для достоверности. Но журналиста-то страшно. Спросить могут за грубость. Вот на несчастном своём агенте отыгрываются».

В это время Белых ругался в машине.

— Вы, что, совсем оборзели? Так и руки выломать можно, — говорил она, растирая суставы.

— Команда была — принимать жёстко, — оправдывался один из офицеров, участвующих в «задержании» коллеги, пряча наручники.

— Жёстко и с фанатизмом — это не одно и то же, — уже спокойней реагировал Белых.

08:17

Когда машина остановилась в переулке, на переднее сиденье сел Басов.

— Давай конверт, — потребовал он у «задержанного» и, получив её, дал команду: — Всем из машины.

Потом вставил кассету в принесённую с собой миниатюрную магнитолу и нажал на кнопку «PLAY».

«Ты проснёшься на рассвете,

Мы с тобою вместе встретим

День рождения зари.

Как прекрасен этот мир, посмотри», — лился из динамиков красивый голос.

Басов слушал известные слова на знакомую мелодию и на время подумал, что это происходит не с ним, столь не соответствующие ожиданиям звуки воспроизводила иностранная электронная штука. Осознание приходило постепенно.

Ещё несколько минут назад Егор Петрович ликовал: все три кассеты, адресованные Крючкову, были перехвачены. Даже четверти часа не потребовалось, чтобы переиграть Турина. Он, Басов, сейчас поставил мат в три хода легенде конторы.

И вдруг вот это.

Иначе, как издевательство, расценить слова, несущиеся из динамиков магнитолы, было невозможно. Захотелось ударить кулаком по чему-нибудь твёрдому и закричать что-то очень громко и желательно матом.

Но профессионализм — это умение взять эмоции под контроль. А Басов профессионалом был. И он заставил себя начать анализировать ситуацию. Если три кассеты, перехваченные только что — это пустышки, то, значит, прямо сейчас кто-то несёт злосчастную передачу в здание КГБ. И последствия этого могут быть фатальны для некоторых влиятельных лиц. Хотя Егора Петровича волновало только своё будущее, а прямо сейчас оно становилось туманным.

08:20

— Объект номер четыре, — сказал Басов в миниатюрную рацию: — Не пропусти. Должен направляться в сторону большого дома.

— Принял, — ответил Шилков.

«Значит, Чекист», — вспомнив фотографии, подумал Гриша и начал сканировать площадь.

Возле входа в здание объекта не было. Это уже хорошо. В крайнем случае можно будет убрать там или на подходе.

Для Шилкова началась его обычная работа. Сейчас он найдёт объект. Потом совместит прицел с тем местом, куда должна войти пуля, и нажмёт на курок. И далее — отход по привычной схеме.

08:21

Турин анализировал ситуацию. Валеру взяли демонстративно жёстко, чтобы постараться показать его непричастность к «провалу» операции передачи посылки Крючкову. Это веселило, настолько наивно выглядела попытка. Сейчас Басов должен наконец уже послушать кассету. Главное — не начать движение раньше, чем Басов поймёт, что все три передачи, им перехваченные, оказались пустышками.

«Он парень амбициозный. Захочет насладиться успехом и обязательно прослушает запись сразу», — думал Семён Маркович и, выждав ещё несколько минут, покинул пункт наблюдения и пошёл по Лубянской площади.

08:24

«Здесь самое удобное место для поражения выстрелом», — мелькнула мысль при переходе улицы Дзержинского и в этот момент почувствовал удар в спину в районе сердца.

Глава 39

Гриша, убедившись, что выстрел достиг цели, не стал терять времени. Быстро положил винтовку, снял скотч с указанных мест и направился на выход. Первые несколько минут самые важные. Прохожие не сразу осознают произошедшее. Множество причин падения человека на улице может быть: плохо с сердцем, споткнулся, пьян, в конце концов. Один пройдёт мимо, другой попытается помочь подняться. И только потом приходит понимание, что это покушение. А Гриша, воспользовавшись такой заминкой, уже обычный гражданин в толпе себе подобных.

«Что-то не так», — потихоньку вытесняя уверенность отлично выполненного дела, прокралась тревожная мысль в сознание киллера, быстро спускавшегося по лестнице служебного хода.

И только выйдя во двор, когда увидел Басова, Шилков понял причину своего беспокойства. Объект неестественно сильно бросило вперёд в момент попадания, а это значило…

Егор Петрович, дав команду стрелять в Турина, быстро покинул машину и вышел на площадь. И сразу увидел Семёна Марковича. Тот пережидал машины, чтобы пересечь улицу Дзержинского.

«Удобное место для выстрела», — мелькнула мысль, и через несколько шагов Турин упал, будто сильно споткнулся.

Басов тут же оказался рядом и крикнул:

— Человеку плохо, вызовите кто-нибудь скорую помощь.

Несколько прохожих бросились к телефону-автомату, а Егор Петрович достал из кармана плаща кассету, поднялся и ещё раз обратился к обступившим лежащего на проезжей части мужчину:

— Врач есть? Нужна помощь.

На призыв откликнулись двое молодых людей, и всё внимание потенциальных свидетелей переключилось на них. А Басов покинул место пришествия и в пустынном дворе ожидал Шилкова. И тот появился почти сразу. Увидев своего куратора, Гриша будто что-то вспомнил, но сказать ничего не успел. Только удивлённо смотрел, как Егор Петрович достал из кармана пистолет. А дальше, как в замедленной съёмке без звука, дуло, направленное прямо в голову, немного дёрнулось два раза, и наступила темнота.

Басов, убедившись, что киллер мёртв, достал из внутреннего кармана приготовленный пистолет и вложил в руку убитого. Потом взял рацию и сообщил:

— Во дворе дома пять, строение один — покушение на сотрудника. Нападавший убит.

Последнее, что видел Турин перед тем, как провалиться в небытие — ноги проходивших мимо людей. Но спустя мгновение и это исчезло. И никаких кадров всей жизни, пролетевших в сознании, не было.

И если бы мог тогда Семён Маркович слышать, то услышал бы:

— Вика, пульса нет. Переворачиваем. Он в бронежилете. Ты — дыхание, я — массаж.

Прохожие расступились, увидев профессиональные действия совсем молодых людей. Парень, взяв кисти рук в замок, резко давил, почти ударял в грудную клетку, а девушка делала искусственное дыхание.

— Есть пульс, — наконец сказал взмокший от пота врач.

— Доктор, вон скорая подъехала, — крикнул кто-то из толпы, и люди расступились, пропуская карету скорой помощи.

— Я не доктор, — ответил парень, — мы только учимся.

Турин открыл глаза и, увидев очень близко курносое веснушчатое девичье лицо, глубоко вздохнул.

— Если ангелы такие очаровательные, то мне здесь понравится, — наконец сказал Семён Маркович.

— Будет жить, — засмеялась девушка, — Только с того света, а уже флиртует.

В своём кабинете Басов слушал разговор, записанный на кассете, которую взял из кармана Турина. Ничего нового, кроме того, что все и так знали, на ней не было. Старинный знакомый Александра Николаевича ещё по работе послом в Канаде оказался агентом ЦРУ, и они продолжали контакты. Знающие люди рассказывали, что Крючков докладывал Горбачёву и тот ответил:

— Яковлев — полезный для перестройки человек.

Никаких новых фактов в этой беседе не было.

«Неужели Турин ставил на эту запись? — рассуждал Басов, — Не такой же он наивный. Или слухи о его талантах — это просто легенды конторы, за которыми ничего не стоит? Не мог же он свою жизнь подставить за такую пустышку. Но, с другой стороны, он не мог знать о приказе не допустить его контакт с Крючковым любой ценой».

Рассуждения прервал звонок секретаря:

— Егор Петрович, вас вызывают на срочное совещание к заместителю председателя.

Осень ночными ноябрьскими заморозками уже полностью освободила деревья от листвы. Опавшие листья не убирались с тротуаров и проезжей части улицы Горького и проспекта Карла Маркса. На Лубянке было чисто. Только у входа в здание КГБ тут и там оставались опавшие после работы дворника немногочисленные жёлтые весточки предстоящей зимы.

Утренний поток, спешивших на работу, схлынул, и на площади было малолюдно.

Никита пытался найти повод, пусть самый незначительный, чтобы не заходить в это здание, пугавшее своей монументальностью и легендами. Но ноги несли по запланированному маршруту. Данное слово нужно выполнять.

На проходной, где требовалось предъявлять пропуск, Никита сказал, как его инструктировали:

— Я хочу поговорить с дежурным офицером.

Дневальный в форме курсанта жестом приказал отойти в сторону, и появилась надежда, что сейчас Никиту просто выставят за порог.

— Пригласите дежурного, — крикнул дневальный и продолжил свою службу, забыв о посетителе.

Через несколько минут подошёл старший лейтенант.

— Пройдёмте, — сказал он, мельком взглянув на Никиту.

В небольшой комнате без окон офицер предложил присесть за покрытый зелёным сукном стол и только после этого серьёзно сказал:

— Я вас слушаю.

— Мне нужно поговорить с председателем КГБ.

Сказав это, Никита приготовился услышать смех или крик в свой адрес. Но старший лейтенант оставался невозмутим.

— Назовите причину, по которой очень занятый делами государственной важности человек должен уделить вам время? — совершенно без эмоций спросил он и предложил: — Может, вы сообщите мне информацию, и я передам её по команде?

— Нет. Скажите ему: «Двадцать третье октября, 20:48. Дом Радио».

По-прежнему без эмоций, офицер выслушал и, попросив подождать, оставил Никиту одного. Сколько времени прошло, определить сложно, когда вернувшийся тот же старший лейтенант, предложил следовать за ним. Пройдя разными коридорами и лестничными пролётами, они оказались в небольшом помещении, совсем непохожем на кабинет. Освещалась комната настольной лампой, стоящей на журнальном столике, разделяющем два дивана.

— Повернитесь ко мне лицом и разведите руки в стороны, — потребовал офицер и, тщательно проверив Никиту, скомандовал, — Теперь спиной, — и, повторив процедуру, разрешил присесть.

Никита уселся на диван, а старший лейтенант остался стоять у входа.

Ещё минут через десять в комнату открылась другая дверь, скорее всего, из кабинета, и вошёл мужчина в гражданском костюме. Очки с толстыми стёклами делали его глаза неестественно большими.

— Вы можете быть свободны, — обратился вошедший к офицеру и, когда тот вышел, присел напротив Никиты. — Я вас слушаю.

— Я могу говорить только с тем, кто назовёт имя и отчество человека, меня пославшего. Извините — это обязательное условие.

— Семён Маркович, — невозмутимо ответил хозяин кабинета, — Теперь можете говорить.

— Меня просили передать вам очень важную вещь…, — откашлявшись, заговорил Никита, но его перебил спокойный голос.

— Начните с того, как вы познакомились с Семёном Марковичем. И поподробней, пожалуйста. Я не должен сомневаться в ваших словах.

Никита приготовился к длинному рассказу, но, начав излагать только факты, касающиеся Турина, уложился в две-три минуты.

— Хорошо, — сказал хозяин кабинета, — Что попросил передать Семён?

— Мне нужно снять ботинок. В каблуке мини-кассета от диктофона, — ответил молодой человек.

Глава 40

Крючков, приняв доклад от заместителя о результатах экстренного совещания по поводу стрельбы на Лубянской площади, поинтересовался состоянием Турина, отдал стандартные распоряжения и потребовал через три часа представить информационную записку о произошедшем для доклада в Политбюро[1]. И в обеденный перерыв поехал домой.

Там он и прослушал переданную Туриным кассету. И сразу понял оперативный замысел своего подчинённого и старинного приятеля. Семён по-своему исполнил поручение, найдя слабое место не у оппонента, а у того, кто может повлиять на врага.

Схема разговора с Генеральным выстроилась очень быстро. И повод встретиться один на один — вот он: стрельба вблизи Кремля, под носом у КГБ. К тому же ни у кого не закрадётся сомнений, что кроме разноса за «творящиеся безобразия», руководителя спецслужбы вряд ли что-то ждёт.

И после обеда ожидаемо позвонил Горбачёв.

— Ничего не хочешь доложить? — не скрывая раздражения, начал генеральный.

— При личной встрече, — подчёркнуто спокойно ответил Крючков.

— А мы уже дошли до того, что правительственной связи нельзя доверять? — распаляя себя, спросил генсек[2], желая упрёком поставить на место не в меру спокойного при очевидном провале своего ведомства собеседника.

— Когда вы можете принять меня с учётом обстоятельств, не терпящих отлагательства, — опять без эмоций спросил председатель КГБ и добавил, — я бы не хотел оставлять вас в неведении до заседания политбюро.

Такая постановка вопроса исключала любую возможность не то чтобы избежать встречи, но даже отложить её. Поскольку в случае отказа Крючков может доложить на очередном заседании любую информацию, требующую срочной реакции, и сказать, что настаивал на встрече с генеральным секретарём.

Осознание, что собеседник, манипулируя, настоял на своём ещё больше разозлила Горбачёва.

— Подъезжайте прямо сейчас, — резко бросил он и прервал разговор.

Какое-то время Крючков ещё простоял с трубкой телефона правительственной связи в руках. Потом нажал переключатель селектора и попросил секретаря вызвать машину.

«Жаль, что теперь мы атеисты, — подумал Владимир Александрович, — Самое время перекреститься и сказать: ”С Богом!“».

До Кремля ехать было всего ничего. Ещё всё есть время отказаться от реализации своего плана и доложить детали происшествия с упором на то, что Турин остался жив и это была операция КГБ. Можно похлопотать о награде для отличившихся и нет сомнения, что административный отдел ЦК в список добавит и самого Крючкова.

Но с тем, какие последствия ожидают страну, если не вмешаться, все награды могут стать обычными фантиками с ценой меньше металла, из которого они сделаны.

«Отступать нельзя, — решил Крючков, — даже если это грозит отставкой, потерей свободы или жизни».

Горбачёв встретил в своём кабинете, но, чтобы понизить статус беседы, сказал:

— Времени совсем нет. Давай расскажешь всё на ходу и в машине.

Пока шли к автомобилю Крючков доложил детали происшествия. Отметил роль Турина. Горбачёв выслушал и, уже у машины попросил представить отличившихся к правительственным наградам.

— Это всё? — спросил Михаил Сергеевич, собираясь сесть в автомобиль.

— Есть ещё предельно конфиденциальная информация.

Генсек кивнул на машину, приглашая собеседника. В лимузине он закрыл перегородку с водителем и вопросительно посмотрел на визави.

— Здесь запись беседы секретаря ЦК с агентом иностранной разведки, — сказал Крючков, понимая: теперь уже обратной дороги нет.

— Яковлева, что ли? — с лёгким раздражением спросил Горбачёв, — Мы же вроде закрыли эту тему.

— Обстоятельства немного изменились. Мы не могли записать такой разговор без вашей санкции. Эта кассета перехвачена нами при аресте агента иностранной разведки. Мы сочли эпизод их провалом. Но следом поступило письмо по официальным каналам, что, если мы не ознакомим с содержанием лично вас, Михаил Сергеевич, то они опубликуют запись во всех русскоязычных ресурсах за границей…

— Только вот плясать под дудку иностранных разведок мне осталось, — ещё больше раздражаясь, повысил голос глава государства, — Забери и не возвращайся к этому разговору.

— Я бы не стал поднимать ещё раз эту тему, если бы на сей раз дело не касалось Раисы Максимовны…, — начал Крючков, но Горбачёв его резко перебил.

— Ты что это себе позволяешь?!

— Только представлять вам информацию, которая может повредить государству и её гражданам. В данном случае — вашей супруге.

Михаил Сергеевич откинулся и смотрел перед собой. Он уже понял, что собеседник его опять, в который раз, настоял на своём, и придётся следовать его плану.

— Включай, — выдавил из себя генеральный секретарь.

Во время прослушивания разговора лицо Горбачёва не отражало эмоций, только на фрагменте, где Яковлев делал грубые намёки, Михаил Сергеевич скривился, как будто надкусил нечто очень неприятное.

Когда разговор закончился, генсек сжал кулак и осторожно ударил себя по колену и, не глядя на собеседника, выдавил:

— Ну, Александр, ну, ты у меня попляшешь…

— Михал Сергеевич, должен заявить, что слова… эти… не имеют под собой никаких оснований, — начал Крючков, но собеседник его резко прервал.

— Это ты мне говоришь? Я без тебя знаю! Но, погоди, Саша…

— Я считаю, что любое наказание, а тем паче опала, пойдёт только на повышение популярности Яковлева.

— Ты предлагаешь мне оставить это без последствий?!

— Вовсе нет. Я думаю, что полезней для дела будет, если его, — Крючков кивнул в сторону диктофона, — опустит не руководство, а съезд. Так сказать, пусть решение примут народные массы. Это будет удар под дых. И политическая смерть.

Горбачёв замолчал, и собеседник боялся его потревожить. И правильно делал. Нужно дать возможность человеку принять решение самостоятельно, тогда это решение будет более ценно для него.

— Я готов выслушать твой план, — наконец сказал Михаил Сергеевич, повернувшись к Крючкову.

[1] Коллективный орган, руководивший КПСС, а значит, и СССР.

[2] Генеральный секретарь ЦК КПСС — высшее должностное лицо партии и государства в СССР.

Глава 41

— Слушай, как тебя пустили? Мало того что это госпиталь КГБ, так ещё и в отделение интенсивной терапии, — устав от унылого пребывания в одноместной палате, обрадовался посетителю Турин.

— Как самочувствие? — поинтересовался Соболев, присаживаясь на стул.

— Не уходи от ответа, Женя. Как тебя пустили? — повторил вопрос Турин.

— Я обратился к главреду, он, в свою очередь, в Союз журналистов, те через профильный отдел ЦК вышли на ваше ведомство…

— Женя, не трынди.

— Удостоверение корреспондента “МК”, короткая беседа с главврачом и чуточку природного мужского обаяния в общении с молодой докторшей, — расплываясь в улыбке, пояснил Соболев и спросил: — вам не тяжело разговаривать? Доктор разрешила.

— Слушай, а почему ты не пошёл в шпионы? У тебя явно талант, — польстил гостю Турин.

— Мне в разведку нельзя. Я болтлив не в меру и не равнодушен к женскому полу.

— Не переживай, у нас таких пруд приди, — Турин заразился лёгкостью общения, но потом вспомнил, в какую операцию ранее втянул собеседника, уже серьёзно добавил, — Ты извини за это мероприятие. Я не сомневался, что с вами обойдутся деликатно.

— С вами? — удивился Евгений, — То есть я был не один?

— Давай опустим детали. Идёт следствие…,

Семён Маркович понял, что даже извиниться нормально не может. А также поймал себя на мысли: он не чувствует своей вины за привлечение к операции Евгения и Виктора. Риск хоть и минимальный, но всё же не исключался.

— Хороший опыт, — прервал размышления собеседника журналист, — Так реально ощутить себя беспомощным в жёстких руках государственной машины. Это придаст остроты и эмоций моей статье.

— Я думаю, в этом году вряд ли позволят печатать такое, — «успокоил» Турин и продолжил, — Очень нужно в обществе начать дискуссию по пакту Молотова — Риббентропа. Я имею в виду секретные протоколы. Вы бы могли это сделать? Я не настаиваю на какой-то определённой позиции. Но хотя бы дать возможность высказаться всем участникам дискуссии. Пусть поделятся своим мнением и историки, и обычные люди. Это очень важно, когда мы знаем, что думают учёные, и в курсе общественного мнения.

— А что, интересно — недолго подумав, ответил Евгений, — Я даже знаю, как мы можем начать. Студент исторического факультета оставил университет из-за спора с преподавателем по этому вопросу. Мы представляем ему трибуну, высказать своё мнение. А дальше всё зависит от читательского интереса.

— Вы сейчас вспомнили персонаж? — поинтересовался Турин.

— Куда уж реальней. Вы по просьбе моего шефа его в этот же госпиталь устроили после покушения. Уже идёт на поправку.

— Подожди. Вспомню. Кирилл Веденин?

— Он самый.

После ухода Соболева Семён Маркович какое-то время порассуждал о роли случая в жизни человека. И в истории.

«Что есть развитие цивилизации? Поток, который пробивает себе путь, случайно выбирая направление меж скал? Или глобальный, неведомый нам замысел сам закладывает, которые препятствия встретятся на его пути, и куда свернёт русло в каждом конкретном случае?».

Понимая, что рассуждение на такую тему не что иное, как игры разума, Турин решил вернуться к тому, что он умеет лучше всего — к анализу текущей ситуации. Сначала нужно похвалить себя, поскольку без похвалы любая критика кажется придирками. А хвалить есть за что.

Главное — это командировка. Семён Маркович ещё неделю назад объявил Ирине, что направляется в деловую поездку на Сахалин. Связи может не быть, когда будет на Курилах. То есть сейчас Турин имеет возможность «вернуться», оставив проблемы со здоровьем в прошлом. Хотя травмы могут оказаться следствием прогулок по горным склонам Камышового хребта[1]. Но это уже в крайнем случае.

Ещё достоин похвалы оперативный план. Басов так и не понял до сих пор, что про работу Белых на него, Турин знал уже давно. И информация об охране пародиста, которую сливал Валера — это часть плана.

«Вот удивится Егор Петрович, — подумал Семён Маркович, — Только вряд ли следствие свяжет покушение с Басовым. Он ещё и орден получит за ликвидацию киллера».

За выбор посыльных можно себя поощрить. И Соболев, и Петин очень смышлёные ребята. И поведение их оказалось вполне достойным. И за Белых тоже стоит поставить себе плюсик. Давно ведь знал, что сливает информацию Басову Валера, а держал его до поры. И пригодился сучонок.

«Короче, с какой стороны не взглянешь на себя — везде молодец!», — решил Турин. И остался это мыслью доволен, хоть и знал, что после наркоза какое-то время бывает эйфория.

Через несколько дней врачи разрешили посещение родственникам и друзьям Турина. Семён Маркович позвонил Ирине и сообщил, что пострадал в горах Сахалина и теперь восстанавливается в госпитале. И скучает. Ирина примчалась очень скоро и моментально заполнила всё пространство одноместной больничной палаты суетой, обещаниями, что больше не пустит Семёна ни в какие командировки, тем более на край света и разными вкусностями домашнего приготовления.

Турину такая забота была приятна. На все расспросы он отвечал односложно и по большей части улыбался.

Следующий визит оказался не столь радостным. Тем не менее избавлял от скуки. Очередным гостем оказался майор второго главного управления Сизов Игорь Петрович. Он довольно грамотно построил опрос, и Семёну Марковичу требовалась концентрация, чтобы не дать следователю лишней информации. Кроме того, Сизов рассказал, что стрелявший в Турина убит при задержании.

«Кто бы сомневался», — подумал Семён Маркович.

Уже под вечер зашёл молодой человек, который представился Кириллом Ведениным.

После короткого обмена информацией о собственном здоровье гость сказал:

— Женя Соболев говорил: вас интересует тема секретных протоколов к Пакт Молотова — Риббентропа.

Турин кивнул.

— Я курсовик по ней писал. За эту работу и пришлось уйти с истфака на журфак. Могу проконсультировать, если есть такая потребность.

— Не будете ли вы так любезны написать коротенькую записку своего видения этой темы, невзирая на мнение других историков. Только собственный взгляд и ссылки на документы, — попросил Семён Маркович.

— Если очень коротко, то мы победили, — усмехнувшись, сказал Веденин.

— Ну, это само собой…, — начал Турин, но Кирилл его перебил.

— Не совсем. Сейчас столько «историков» развелось, которых послушай: и диву даёшься. У немцев были лучше самолёты, и ассы их на голову выше наших. Полководцы у них не чета советским. И вообще, начинаешь думать: а мы ли войну выиграли? А из-за бугра уже раздаются голоса: «Это только благодаря второму фронту Германия была повержена». Так что теперь в истории нет ничего само собой разумеющегося.

— Тем более жду от вас записку.

Турин уже ранее общался с несколькими учёными по этой тематике. И не получалось найти нужного специалиста. Историки с именем или придерживались иной точки зрения, или были неубедительны для выступлений перед публикой, которая пришла не внимать лектору, а исключительно продавливать свою повестку, невзирая на факты. Нужен был кандидат с харизмой, а не титулами. Это Семён Маркович понял только сейчас, пообщавшись со студентом.

[1] Камышовый хребет — горный массив на о. Сахалин

Глава 42

Евгений деликатно постучал и нарочито осторожно вошёл в кабинет главреда.

— Разрешите. Я не знаю, помните ли вы меня. Я Женя Соболев. Неплохой текст вам оставил. Настолько неплохой, что даже прятаться пришлось. Или я чего-то не знаю, и меня просто убрали, чтобы горячий материальчик в стол положить?

— Ты, Женя, говори, да не заговаривайся, — покраснев от возмущения, очень громко сказал главред и раздражённо добавил: — Да сядь ты уже. Стоит как памятник. И с такими же амбициями. Ты что думаешь, я испугался?..

— Да, — резко, сам удивившись своему тону, перебил Евгений.

— Займёшь моё место, смелее будешь. И газету угробишь, — уже взял себя в руки хозяин кабинета и заговорил спокойней, но с прежней долей уверенности, — Тебе кто материал передал? Не скажешь. И правильно, источник нужно оберегать. А если я тебе скажу, кто это? Поверишь, что я имел основания так действовать? Юра Краско на меня вышел и лично попросил отложить публикацию. Иначе хороший человек пострадает.

Обвинительный пафос быстро сошёл с лица Соболева. Но новые сомнения одолели журналиста, чья статья не попала в номер.

«Выходит, Юра слился, испугался собственной смелости. Или…», — подумал Евгений, но его мысли прервал главред.

— Не дал задний ход твой приятель. И мне пришлось отпечатанный тираж под нож пустить. Это не игрушки по сравнению с твоей поездкой в Крым или где ты там отдыхал. Надеюсь, хорошо провёл время.

— Главное с пользой, — ответил Евгений уже миролюбиво, — могу приступить к работе.

— Неплохо бы было. Ты мне, кстати, обещал статью ко Дню милиции.

— Так, уже прошёл…, — начал Соболев, не очень хотевший заниматься рутиной, но его перебил главред.

— Стражи порядка у нас не только по праздникам работают, вот и мы о них должны вспоминать почаще. И иногда даже хвалить.

Евгений, подумав над будущим материалом, пригласил в редакцию Виктора Петина. Тот обещал зайти следующим утром. Чем не герой для статьи или интервью: студент-заочник, с боевым опытом и просто приятный в общении парень. Всё, как читатель любит.

И в начале рабочего дня позвонили с проходной.

— Евгений Юрьевич, к вам посетитель, а пропуска нет, — сообщил вахтёр, — Подойдите, выпишите, пожалуйста.

— Пропустите, я потом принесу, — попросил Соболев.

— Не положено. Пропуск, чтобы пройти, а не для отчёта, — пояснил свою позицию охранник, и было понятно: не отступит от неё.

И пришлось Евгению встречать гостя на проходной.

— Вам здесь ещё посылочка, — сказал вахтёр и протянул ящик стандартного размера, обшитый тканью, — Курьер принёс. Вот дела — раньше на почту ходили получать, а теперь прямо до дверей доставляют, — выразил своё удивление прогрессом немолодой человек.

Пока поднимались по лестнице и шли по коридору, Виктор чувствовал нарастающую тревогу и не мог понять её причины. А беспричинность состояния пугала ещё больше. В кабинете Соболев, извинившись, решил ознакомиться с содержимым. Канцелярскими ножницами он разрезал ткань, положил её на стол и осмотрел фанерный ящик, крышка которого была прибита по периметру маленькими сапожными гвоздями.

— Нужны пассатижи или нож, — почесав затылок, пришёл к выводу Евгений, — Я сейчас.

Виктор остался в кабинете один и не мог оторвать взгляд от ткани с написанным на ней печатными буквами адресом.

«Думай, Витя, думай! — заставлял себя быстрее шевелить извилинами Петин, — Ты уже где-то это видел».

И перед глазами возникла картинка, как графолог — милая женщина объясняла:

«Смотрите, у прописной буквы «ка» палочка уходит выше остальных букв. А у заглавной «эм» скругления. Это писал человек, для которого русский язык неродной. Ему привычней писать латиницей».

Вернулся Соболев и начал открывать ящик, вставив лезвие ножа под крышку. Вынув один гвоздик, Евгений подцепил следующий, и, наконец, Виктор увидел картину из своих воспоминаний. Они с графологом сидят за столом, на котором лежит фрагмент фанерной крышки от посылки. Это вещдоки[1] с места взрыва.

— Брось нож, — громко приказал Петин.

— Не понял, — очень удивившись тону гостя, возмутился Евгений, — Что-то случилось?

— Нельзя открывать посылку.

— Я хочу напомнить — мы в моём кабинете. И мне интересно, что там внутри, — уже с усмешкой продолжил свою работу Соболев.

— Подожди. Давай я выйду и предупрежу в людей смежных комнатах покинуть помещение, поскольку один любопытный придурок решил всех угробить, — тоже перешёл на спокойный тон милиционер.

Евгений отложил нож и сел, внимательно глядя на своего гостя.

— Можно позвонить? — спросил Виктор и показал глазами на телефон.

— Давай с другого аппарата, — предложил Соболев.

Главный редактор с интересом вышел в приёмную, где неизвестный ему человек набирал номер на телефоне немного ошарашенной секретарши. Чтобы понять состояние главного человека в газете, к этой картине нужно добавить жест Соболева, который, увидев своего начальника, приложил указательный палец к губам, призывая этим жестом помолчать.

Но услышанное дальше немного прояснило ситуацию.

— Василий Иванович, это Петин, — говорил незнакомец в трубку, — Нужно срочно в редакцию «МК»… да знаю я, что чужая земля! Но мне им не объяснить, а наши быстро справятся. Взрывотехника и кинолога с собачкой на взрывчатку.

— Может, я ошибаюсь, — добавил звонивший, положив трубку.

— Нормально получается, молодой человек, — возмутился главред, — вы не совсем уверены, а уже останавливаете работу редакции и взываете коллег. Не кажется ли вам, что вы немного превышаете свои полномочия?

Гость спокойно посмотрел на очень важного человека. Видно было, что посетитель прекрасно понимает, кто перед ним, но, не тушуясь, сказал:

— Если вам мои сомнения кажутся ничтожными, то идите и откройте посылку. Вероятность того, что будет взрыв, меньше десяти процентов. Только уберите подальше своих сотрудников. Желательно, чтобы никто не пострадал от храбрости командира.

Главному редактору, даже при понимании, что он не совсем хорошо сейчас смотрится в глазах подчинённых, этот парень однозначно нравился. Было в парне нечто от того, что ценил главред в себе — пофигизм, как тебя оцениваю окружающие, когда не сомневаешься в своей правоте.

— Умеете вы, милейший, быть убедительным, — сказал главред и жестом пригласил Евгения и Виктора к себе.

— Молодой человек, а вы представляете, как будете выглядеть, если всё это ваши домыслы? — спросил уже в кабинете главный.

— А вы представляете, как будете себя чувствовать, если мои подозрения подтвердятся? — ответил вопросом Петин.

— Мне он, безусловно, нравится, — обратился уже к Соболеву хозяин кабинета, имея в виду гостя.

Спустя полчаса приехала группа, и ещё минут через сорок в приёмную, где находились Петин и Соболев, зашёл взрывотехник Вася Передерий.

— Ну, ты, Витя, паникёр, — сказал Передерий, обращаясь к коллеге, и Евгений заулыбался, понимая, что тревога оказалась ложной, но следующая фраза заставила Соболева измениться в лице, — Там всего пять граммов тротила было. Как новогодняя хлопушка. А шуму-то, шуму.

Осмотрев тревожные лица слушателей, Вася засмеялся.

— Да, шучу я, конечно. Один два пальца оторвало бы. Но у нас же их десять.

Когда Передерий вышел, Евгений вопросительно посмотрел на Виктора.

— У сапёров свой юмор, — пояснил Петин, — специфический. Чтобы понять его, нужно хоть раз подержать в руках бомбу, которая может взорваться в любой момент.

— Ну, что же. Думаю, материала для статьи о доблестных сотрудниках милиции у тебя, Женя, теперь достаточно, — уже у себя в кабинете сказал главред, — А по поводу посылки, думаю, что это было предупреждение. Ну ладно, сделаем вид, что испугались.

[1] Вещественные доказательства.

Глава 43

Басов, планируя операцию, не исключал сценария, при котором пришлось бы убрать Турина. Иначе фотографии Семёна не оказалось среди переданных Шилкову. Тем не менее Егор Петрович мысленно проверял произошедшее: всё ли выполнено верно, не оставил ли где ненужные следы, можно ли за что-то зацепиться в расследовании, которое обязательно будет назначено. Успокаивало и то, что Турин остался жив. Басов забрал имевшиеся у Шилкова фото и заменил их на карточку с изображением Пономарёва Валентина, который разрабатывался, как подозреваемый в хищениях на подрядах министерства обороны. А ещё этот гражданин имел конфликт с криминальным авторитетом и мог быть объектом покушения. И теперь версия, что киллер просто перепутал человека или даже промахнулся, выглядела вполне рабочей. На винтовке найдут отпечатки пальцев Шилкова. И на пистолете. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы принять версию, подброшенную, даже правильней сказать — выложенную на тарелочке, Басовым. И для доклада наверх руководством конторы тоже неплохой вариант, мол, мы не только защищаем государство от шпионов и предателей, но и с криминалом и расхитителями социалистической собственности боремся.

Выходит, и волноваться Егору Петровичу не стоит. Однако звонок от следователя второго управления[1] Сизова немного напряг. Но майор обратился по имени и отчеству и попросил разрешения зайти к Егору Петровичу, когда тому удобно, а не вызвал. Это мелочи, но они успокаивали.

И на вид следователь оказался простоват. Ему бы больше подошло управлять бригадой трактористов или, при хорошей карьере, работать где-нибудь в Нечерноземье парторгом не очень зажиточного колхоза. Мелкие, невыразительные черты лица на большой голове не хотелось связывать с проницательностью и интеллектом.

«Лучше бы в девятку[2] пошёл», — подумал Басов, оценив внешность и крупную комплекцию следователя.

Сизов в общении был улыбчив и не проявлял настойчивости. И слишком почтительно обращался к коллеге. Казалось, ему очень неудобно, что приходится проводить опрос старшего по званию.

— Извините, товарищ полковник, это стандартная процедура. Мы знаем, что вашим подразделением проводилась операция там же, где произошло преступление. И вот вынуждены опросить вас. Вы не опишете хотя бы в общих чертах, что это за мероприятие.

— В рамках нашего дела по хищениям в воинской части мы разрабатывали информацию одного из источников. Он давал показания и должен был встретиться с криминальным авторитетом. Опасались покушения на свидетеля. Но события, о которых вы знаете, сорвали нашу операцию. Но, с другой стороны, хорошо, что всё так совпало. Случайно на меня выбежал киллер, и, когда я попытался остановить его для проверки документов, он выхватил пистолет…

— У вас отличная реакция, — с неподдельным восхищением сказал Сизов.

— Не нужно лениться, — пояснил Басов, — Я как минимум раз в неделю в тире. Можете спросить инструктора…

— Зачем? Ваши действия лучше любых свидетельских показаний подтверждают ваши слова, и в рапорте я отмечу, что у вас не было времени делать предупредительный выстрел. А то, знаете, эти фокусы: стреляет сотрудник в преступника, поскольку времени нет, а потом палит в воздух. А там свидетели. И начинается. Один раз соврал, значит, и к другим словам доверия нет. И только нам работы лишней прибавляется. А у вас всё верно. Действовали по обстоятельствам. Киллер, кстати, был в перчатках? Не помните?

Басов закрыл глаза вспоминая. И возникла картинка: рука в перчатке, и в неё вкладывается пистолет.

— Нет, не помню, — наконец сказал Егор Петрович и добавил, — Сразу после выстрела подскочили мои ребята. И, потом, не каждый день на тебя ствол направляют.

— Да-да, конечно. Я посмотрю рапорт криминалистов. Хотя, думаю, это не важно. И, да, на винтовке, найденной на чердаке, отпечатки пальцев Шилкова. И ещё рацию японскую нашли. Значит у него был сообщник. Вы на площади никого не видели, кто бы использовал рацию?

Егор Петрович вспомнил, как тщательно протёр и выбросил свою рацию в мусорную урну.

— Мы все пользовались рациями, — усмехнувшись, ответил Басов.

— Да, конечно. Но это японская рация с изменяемым диапазоном приёма и передачи, — пояснил майор.

— Опять криминал нас опережает, — вздохнул хозяин кабинета.

— Да, и не говорите, — подстроился под настроение старшего по званию Сизов и, встав, попросил, почти оправдываясь: — Если ещё, что станет известно или вспомните, вы, пожалуйста, сообщите. Сами понимаете — сроки.

Когда следователь ушёл, Басов тщательно проанализировал состоявшийся разговор. Вроде всё прошло нормально. Конечно, если бы он сам был на месте следователя, то нашёл бы, где копать. Но Егор Петрович был уверен в качестве плана и его выполнения. А то, что дело досталось такому растяпе, означает только одно: руководство не придаёт серьёзного значения этому событию. Или попросили сверху не сильно раскручивать дело. Хотя в любом случае расслабляться не стоит, но и для расстройства тоже не видно оснований.

А Сизов, покинув кабинет Басова, отправился к своему руководителю полковнику Иванову Николаю Борисовичу.

— Я считаю, по Басову нужно очень тщательно работать, — начал доклад Игорь Петрович, — Слишком много совпадений.

— Вы говорите про нашего коллегу, к тому же полковника госбезопасности, — заметил руководитель, — Здесь косвенных улик для обвинения недостаточно,

— То, что третье управление проводило операцию во время покушения — вполне допустимое совпадение. И столкновение с киллером Басова — тоже, возможно, случайность. Отпечатки пальцев Шилкова на винтовке и пистолете — это уже не совпадение, а улика. Железобетонная. Но Шилков был в перчатках, когда его нашли с пистолетом в руке. Допускаю, что он без перчаток брал пистолет и стрелял из винтовки. Но он правша. И рация лежала справа. Но на ней отпечатков нет. Получается — он для того, чтобы выйти на связь, надевал перчатку.

Начальник задумался.

— Всё это косвенные… даже не улики, а так, зацепки. Рацией он мог пользоваться только на приём. Стрелял без перчаток…

— Профессиональный киллер?

— Да, странно. Согласен, что его нам на блюдце выкладывают. Но связь с Басовым неочевидна. Но поработать в этом направлении стоит. Ты там, часом, его не спугнул?

— Что вы? Он, думаю, сейчас удивляется, как такой тютя во втором управлении оказался.

— Но я ещё не доложил про самое странное совпадение, товарищ полковник, — Сизов приберёг на конец доклада главный козырь, — Гриша Шилков работал на Елену Юрьевну Клепко, которая подозревалась в хищении на подрядах минобороны. Её труп нашли в сгоревшем доме деревни Большие Жеребцы. Так это та самая дама, которая была осведомителем Басова.

Полковник Иванов глубоко вздохнул и подозрительно посмотрел на подчинённого.

— Ну, Игорь…блин… Петрович. Опять твои игрушки? Проверяешь оперативное чутьё своего начальника? Докладываешь по крохам, чтобы понять, где собеседник поймёт суть дела, да?

— Что вы, Николай Борисович, излагал по мере важности, — ответил майор, изобразив излишне искренний взгляд.

— Метод хороший, только в обратном порядке лучше. Сначала самое важное, а потом уже детали, — закончил разговор Иванов.

[1] Второе главное управление — контрразведка, собственная безопасность КГБ.

[2] Девятое главное управление КГБ — государственная охрана органов власти и руководителей.

Глава 44

Выполнив задание, которое Семён Маркович считал важной частью, возможно, главного дела его жизни, Никита остался не у дел. Ещё и само поручение после выполнения стало казаться обыденным и рутинным: пришёл по указанному адресу, сказал нужные слова, передал кассету, и всё.

И сам Турин пропал.

Договаривались встретиться в ресторане «Время есть». Семён Маркович обещал помочь Никите с работой и жильём. Нужно протянуть в Москве до следующего лета, когда начнутся вступительные экзамены в университет.

Но Турин не пришёл.

И Никита почувствовал себя, как в вакууме. Ни работы, ни жилья, ни знакомых, ни друзей. Впрочем, знакомые, если хорошо подумать, имелись. Никита вспомнил осенний бульвар и диалог с очень юной собеседницей:

— Давай дружить, — сказала тогда Ярослава, и Никита, насколько он помнит, не отверг это серьёзное и взрослое предложение.

Нужно теперь найти тот бульвар, в сквере которого состоялся памятная встреча. А оттуда дорогу к нужному дому он вспомнит. Это оказалось не очень сложно, и уже не позже чем через час, Никита стоял перед дверью с десятком звонков, среди которых нашёлся и с табличкой «Яньковы».

— Кто тут? — раздался тревожный детский голос.

— Ярослава? Добрый день. Ты меня, наверно, не помнишь. Мы недавно познакомились. Я Никита.

— Я всех своих друзей помню. Но бабушка сказала никому не открывать. Вообще. Ты только не уходи. Баб Оля в магазин пошла. Там куриные ножки выбросили. Если очередь небольшая, то она скоро придёт. Подожди её, пожалуйста.

— Обязательно. Я сяду на лавочку возле подъезда и помогу Ольге Сергеевне.

— Хорошо. Я буду в окошко из кухни смотреть. И если ты уйдёшь, то я обижусь, — предупредила о самой страшной угрозе Ярослава.

Около получаса просидел Никита во дворе под пристальным присмотром своей подруги, которая, почти не отлучаясь, следила за ним из окна. Когда вместе с Ольгой Сергеевной гость всё же попал в квартиру, Ярослава бросилась ему на шею.

— Теперь я точно знаю, что ты друг, — сказала девочка.

— Славочка, нельзя так себя вести, — спокойно заметила бабушка.

— С друзьями можно! — возразила внучка.

— Разве что с друзьями, — вынуждена была согласиться Ольга Сергеевна и поинтересовалась: — Как у вас дела, Никита?

Вопрос застал врасплох. Легко планировать обратиться за помощью, а когда нужно сказать: «Помогите, пожалуйста», вдруг становится предельно неловко. Хозяйка, увидев смущение гостя, сделала вывод:

— Проблемы.

— Мне бы только сегодня переночевать…

— У нас знаешь, сколько места, — вмешалась во взрослый разговор Ярослава, — Я научилась открывать комнату Зубковых. Она на ключ закрыта. Но если снизу шпингалет ножом вытащить, то створки распахнутся. И там диван есть.

— Славочка, ну что о тебе гость подумает? Что ты бандитка, — остановила откровения внучки Ольга Сергеевна и уже Никите пояснила: — Во всей квартире только в той комнате батареи горячие. Вот мы и вынуждены открывать дверь, чтобы немного согреться. И там действительно есть диван.

Позже, когда на кухне пили чай, позвонил телефон, и Ольга Сергеевна ненадолго отлучилась поговорить.

— Это Виктор. Интересовался как дела. Может, попозже зайдёт, — сказала женщина, — Ну, вы с ним знакомы.

— Вы должны дружить, — заявила Ярослава, — вы же мои друзья. Пообещай мне, что будете дружить.

И Никите нечего было возразить на такой аргумент. Пришлось пообещать, что очень постарается. Потом Ольга Сергеевна рассказывала про сказки. Она в бытность преподавателем в институте занималась фольклором, и Никита позавидовал её студентам, так интересны были её лекции про героев эпоса разных народностей.

Увлекательную беседу прервал звонок.

— Это Витя, — крикнула Ярослава и побежала открывать дверь и быстро вернулась, — Там тётя незнакомая. Красивая, — объявила девочка.

И сердце Никиты оборвалось. Хотелось рвануть в коридор, чтобы встретить гостью. Сомнений в том, кто это, не было. Но ноги стали ватными, и в горле пересохло.

— Ники, я думаю, это к вам, — долго доходили слова Ольги Сергеевны, и пришлось встать.

Никита не подозревал, что, оказывается, так долго, пройти десять шагов, после которых он узнает: ошибся ли он. Стало очень страшно: а вдруг это не Света. В коридоре горела тусклая лампочка, освещавшая девушку в бирюзовой куртке. Светлана казалась взрослой и незнакомой. И по-новому красивой. И в её глазах тоже застыла тревога. Никита подошёл очень близко. Нужно было убедиться, что он не ошибся и перед ним действительно его друг, его любимая, столь неожиданным оказалось исполнение желаний.

— Привет, как дела? — прошептал Никита и в этот момент почувствовал, как мизинец Светы прикоснулся к его мизинцу и потом обхватил его.

Они так мирились после взаимных обид. «Мири, мири — навсегда, говорили они друг другу, — Ссоры, ссоры — никогда».

«Да, расставание много хуже размолвки», — подумал Никита и прижал к себе Свету.

Она как будто только этого и ждала, и прислонилась щекой к его груди.

— Так долго нельзя…, — начала говорить, но запнулась о комок в горле и не закончила фразу девушка.

Но и так было ясно, что она имела в виду, даже если бы не сказала ничего. И в этот миг они оба поняли, что только вот так, обнявшись, они, наконец, стали единым целым. И отсутствие части себя, не осознавая того, они ощущали до сего момента.

— Бабушка, как ты думаешь, они целуются, — донеслось из кухни и рассмешило друзей, — Они же взрослые. Им же можно целоваться.

— Славочка, неприлично говорить о присутствующих в третьем лице, — тихо ответила Ольга Сергеевна.

— Сейчас придут Витя и Галя, — не отстраняясь, сообщила Света, и дверь позвонили.

Нужно было открыть, но разъять объятия оказалось свыше сил Никиты.

— Звонят, между прочим, — хихикнула Ярослава, проскочив мимо, чтобы впустить гостей.

Чаепитие затянулось. Никита старался заполнять любую паузу, как будто боялся, что окончание разговора прекратит эту благостную ситуацию: он сидит рядом с любимой и держит в своей ладони её ладонь, и мельчайшие шевеления пальцев значат больше, чем слова.

— Подведём итог, — по-деловому обратилась к присутствующим Галина, — Никиту устраиваем на второй семестр подготовительного. По тому, как его описала подруга, он с лёгкостью сдаст экзамены за первый. Подготовишки, они же школьную программу проходят. А если ребята расписываются, то им семейное общежитие положено. Завтра и распишитесь.

— Галь, может, кого-то нужно спросить, как им твой план, — попытался возразить Виктор, но с ходу получил задание от подруги.

— С тебя, кстати, ЗАГС. Там положено месяц ждать, но для нас это долго, — сказала Самсонова и посмотрела на Никиту и Светлану, — Что молчите? Скажите что-нибудь.

— Что? — спросила, улыбаясь Света.

— Хотя бы скажите «да». Я уже не рассчитываю на: «Спасибо, Галочка, что ты всё за нас решила».

Светлана повернулась к Никите. Вопросительно и пристально посмотрела на него.

— Я за. Только у меня паспорт на даче.

— Так езжай, если это не левые отмазки — безапелляционно заявила Галина и добавила уже подруге, — А ты с ним. Проверишь, что это за дача, где он паспорт оставил. А я на лекциях завтра тебя прикрою.

Электричку Никита и Света ждали в ресторане «Время есть».

— Нам только чай, погреться, — сказал официанту Никита, и тот кивнул понимающе.

На улице в большом белом автомобиле сидели двое и смотрели на происходящее в ресторане.

— Признайся, ты же сам теперь хочешь проиграть, — сказала женщина.

— Не придумывай. Ты не хуже меня знаешь, что я прав, — ответил мужчина.

— До чего же все мальчишки упрямы.

Глава 45

Никита и Светлана с момента встречи старались держаться за руки, но говорили друг другу очень мало. Словно боялись словами разрушить то хрупкое эмоциональное единство, которое ощущалось в прикосновениях и взглядах. Они узнавали и не узнавали друг друга. И, осознавая произошедшие изменения, радовались им и боялись одновременно.

И не касались темы воспоминаний. Будто кто-то наложил табу на слово «помнишь».

Но им, как прежде, было очень уютно молчать в присутствии друг друга, что есть вернейший признак эмоциональной близости.

— Ты видел у официанта в ухе серёжку в виде крылышка ангела? — спросила Света, когда друзья уже сидели в привычно пустынной для осенней поры электричке.

— Видел. А почему это крылышко ангела? — поинтересовался Никита, — Я подумал, что это лебединое крыло. Допустим, некто потерял свою половинку и не может теперь летать.

— Тоже красиво, — согласилась подруга, — но печально. Пусть лучше он будет ангелом-стажёром. И как пройдёт практику, ему доверят два крыла.

— Твоя версия мне больше нравится. Она добрее.

Осень давно перевалила за экватор, и, несмотря на раннее время, на нужную станцию они прибыли уже затемно. Все железнодорожные платформы похожи. Но Мамонтовская была по-особенному уютной, и Светлана её сразу узнала.

— Я здесь бывала. Совсем недавно, — сказала девушка и, упреждая вопросы, пояснила, — Вон там, дача Даниловых. Интересно, они сейчас здесь или в Москве? А рядом Иван Петрович живёт. Большой такой.

— Нам нужна соседняя. Я там провёл какое-то время. А Иван Петрович заходил за дровами, — рассказал Никита.

— Не может быть. Мы были так близко? Невероятно. А я чувствовала, что ты где-то рядом. Честное слово. Смотрела на луну и думала о тебе.

Никита хотел тоже что-то сказать, но не смог. Он обнял Свету, и какое-то время они так и простояли.

В доме было холодно, и пришлось достать электрообогреватель. Семён Маркович предупреждал, что проводка на даче хлипкая, и если греешься электричеством, то нельзя больше ничего включать.

Они сидели на диване очень близко друг к другу, и смотрели на раскалённую спираль обогревателя. Никита поднялся, принёс верблюжье одеяло, набросил его на подругу и пристроился рядом.

— У нас в казарме, когда не топили холодно, мы грелись в каптёрке. И я был уверен, что если внимательно смотреть на нить накаливания, то будет больше тепла.

— В нашем общежитии даже жарко. Галка всех строит. Знаешь, как её все боятся. И комендант, и даже замдекана по хозяйственной части.

— Не удивлён. Я её тоже боюсь, — постарался пошутить Никита.

Света положила голову на плечо парня.

— Тебе бояться нечего. Ты же не обидишь меня. Значит, ты вне опасности.

Никита очень осторожно повернул голову девушки к себе.

— Давай спать, — тихо сказала Света, — Надеюсь, не замёрзнем?

— Двум индейцам под одним одеялом, холод не страшен. Если хорошо прижиматься, — опять пошутил Никита.

— Значит, будем прижиматься, — серьёзно ответила девушка и, свернувшись калачиком, прилегла на диване.

Никита тоже лёг рядом и обнял любимую. Она взяла его руку и поцеловала ладошку.

— Мы должны привыкнуть к нам, новым, — прошептала Света, обняла руку Никиты и добавила, уже засыпая, — Какое счастье, что ты нашёлся.

Никита долго не мог заснуть. Лежал, боясь пошевелиться, и с трепетом слушал ровное, чистое дыхание Светланы. И был уверен, что ангелы, если они существуют, сейчас млеют от происходящего. С такими мыслями и провалился в сон.

Проснулся Никита от пристального взгляда. Светлана внимательно смотрела на друга.

— Помнишь, как ты боялся меня поцеловать?

Впервые прозвучавшее слово «помнишь» будто разбило плотину отчуждённости, и воспоминания хлынули, заполнив сознание Никиты. Он прижал к себе Свету.

— Подожди, — прошептала девушка и, встав, одним движением стянула через голову свитер.

Ничего более прекрасного не видел молодой человек в своей жизни, чем это грациозное действо, когда в лунном свете белый вязаный свитер сначала скрыл лицо, а потом, вспорхнув над копной светлых волос, словно потревоженная птица, улетел в сторону. Сравниться по магии с этим волшебством смогло только следующее движение бёдер Светланы, с которым она освобождалась от обтягивающих джинсов.

— Жарко, — выдохнула девушка, возвращаясь в объятия.

Это «жарко», сказанное на выдохе, так же как тогда, в первый раз, прозвучавшее «можно», разрушило преграды и сомнения. Сон исчез, хотя всё происходящее ото сна не отличалось. Губы искали и находили желанные губы, которые отвечали нежным трепетом. Руки наслаждались доступностью и податливостью принимающего ласки тела. Каждое прикосновение рождало новые эмоции. Руки, губы, тело разжигали огонь взаимной страсти, в которой были и воспоминания близости, и страх потери, и исступлённое желание слиться с любимым, и природный код, и всепоглощающая нежность.

Время исчезло. Улетело за пределы пространства. И самого пространства уже не было. Не осталось ничего, кроме упоения близостью и желания доставить наслаждение друг другу.

Через целую вечность, когда мироздание постепенно начало обретать привычные очертания, а молодым ненадолго вернулось сознание, Никита любовался самым прекрасным творением Всевышнего — женским телом в лунном свете. Телом любимой женщины, которой он дарил любовь и наслаждение.

— Так нельзя. Сколько можно. У меня уже сил нет, — шептала Светлана, отзываясь на нежные прикосновения, обнимала и прижималась к Никите, чтобы опять провалиться в буйство страсти и неистовство желаний.

И сколько раз всё это повторялось — неведомо.

Разбудил любовников паровозный гудок. А может, голод. Было темно и трудно понять: ещё или уже темно.

— Это утро или вечер? — спросила Света, глядя на настенные часы, показывающие без пяти шесть.

— Если в девять будет светло, то утро. А если темно, то вечер.

В девять по-прежнему было темно.

Глава 46

В начале десятого Никита на правах хозяина настоял на небольшом перекусе.

— Не стоит расставаться с этим замечательным чувством — голодом, — вяло отказывалась от трапезы Света.

— Что же в голоде такого? — уточнил Никита, заваривая чай.

— Определённость. Когда голоден, знаешь, чего ты хочешь. А это — определённость.

— Вот тебя бы мои сослуживцы совсем не поняли. В армии определённо хочется жрать и спать. Постоянно. И никто этому особенно не радуется.

— Кстати, что со службой? Ты, случайно, не дезертир? Не придётся нам отстреливаться от преследующих патрулей? Я, вообще-то, готова подавать тебе патроны. Но не очень хочется экстрима.

Света грела ладошки о большую чашку. Кроме чая, на ужин имелись только сухари. Но и того и другого было много.

— Я комиссован с диагнозом депрессивно маниакальный синдром, — постарался пояснить Никита просто.

И понял, что выходило не совсем так, как ему хотелось. Тогда он сел напротив Светланы и решил коротко изложить обстоятельства последних месяцев своей жизни.

— В части только я разбирался в компах, и меня послали в бухгалтерию…

— Понимаю, где много одиноких женщин, — усмехнулась девушка.

— Нет, одинокие в медсанчасти. Бухгалтерши или старые, или красивые. Значит, замужем, — стал оправдываться Никита.

Но это не очень получилось, — понял молодой человек по взлетевшим бровям собеседницы.

— Разговор о другом. Я нашёл хищения на закупке материалов для строительства перрона и взлётной полосы. В особо крупных размерах. Начальник аэродромной службы, майор Ребров понял это. И они с начмедом организовали мне диагноз, по которому меня можно уволить, после чего я мог бесследно исчезнуть. Но медсестра Олеся…

Света вдруг вспомнила Самсонову, спрашивавшую у Виктора, который спас женщину, красивой ли та была. И только то, как глупо выглядела Галка, удержало Свету от аналогичного вопроса. Но Никита, будто услышав мысли, сам пояснил:

— … предупредила меня. Она очень красивая, и начмед положил на неё глаз. А Олеся выкрала документы и передала мне. И сказала, что завидует моей девушке.

Светлана постаралась изобразить высшую степень недоверия и поинтересовалась:

— А майор Ребров, если я его спрошу, подтвердит твои слова?

— Нет, — просто пояснил Никита, — он застрелился.

— То есть за правдой нужно идти к начмеду?

— Тот набухался и сгорел в архиве.

— Тогда остаётся только главбух, — развела руки девушка.

— Елена Юрьевна ушла на пенсию, а потом сгорела в собственном доме.

— Я уже боюсь спрашивать про бедную девочку медсестру.

— С ней всё нормально. Надеюсь. Но она скрылась. Поскольку, кроме неё, никто не мог выкрасть мою медкарту. Но мы договорились, не говорить друг другу, кто куда направится, чтобы не выдать, если кого-то схватят.

— Пока всё правдоподобно, — с нескрываемой иронией прокомментировала слова друга Света, — А дальше, что? Я жду правдивый рассказ про погони по ночной Москве, перестрелки с агентами вражеских разведок или даже инопланетных цивилизаций, тайные операции, заговор мирового империализма.

— Про инопланетян ты загнула, а у шпионов всё проще, — не услышав иронии, продолжил Никита, — Я позвонил Семёну Марковичу, с которым познакомился в поезде, и он мне поручил секретную операцию. Но я её выполнил, поэтому теперь могу частично рассказать о прошедших событиях. Короче, я встретился с председателем КГБ Крючковым и передал ему некую важную вещь. Правда, Турин, это мне поручивший, пропал.

Света глубоко вздохнула.

— И это ещё не вся история? — спросила Света и, когда Никита согласился, уточнила, — Как я понимаю, только Крючков может подтвердить правдивость твоих слов?

— Да, — вполне искренне ответил Никита, — Но зачем? Я же тебе рассказал всё, что сейчас можно.

— Конечно, конечно. Мой любимый оказывается суперагентом и спасает мир. Но кажется мне всё было намного проще. Задурил ты медсестричке голову, и она выписала тебе нужную справку, — не скрывая скепсиса, озвучила своё мнение Светлана.

— Ну, или так, — согласился Никита, понимая, насколько неправдоподобным выглядит его рассказ.

— Вот видишь, как легко говорить правду. И доказывать ничего не нужно. Правда убедительна сама по себе…

Но закончить мысль Светлана не сумела, поскольку её прервал стук в дверь.

— Есть кто? — громко раздалось с улицы.

И Никите пришлось выйти.

— Смотрю, печь не топится, а в доме свет. Как бы незваные гости ни наведались, думаю, — объяснил свой визит Иван Петрович.

Светлана, услышав знакомый голос, вышла на крыльцо и поздоровалась.

— И вы здесь, Светочка? — удивился гость.

— Представляете, Иван Петрович, а мы, случайно встретились, а, оказывается, вместе учились, — пояснила ситуацию девушка.

— В Ленинграде?

Светлана поняла: если сейчас ей придётся разъяснять детали, то выглядеть она будет ненамного убедительней своего друга минутами ранее. И просто ответила:

— Да.

И поинтересовалась, здесь ли Даниловы. Они, по словам гостя, только приехали, и ожидается настоящий чай. Иван Петрович уже растопил самовар.

— Так что, милости прошу, — пригласил Иван Петрович в гости к соседям на правах лучшего друга семьи, — И отказ не принимается.

— Вот видишь, как легко говорить правду. Она убедительна сама по себе. — повторил интонации подруги Никита, когда сосед ушёл.

Даниловы очень приветливо приняли гостей. И не просили поведать о деталях знакомства и встречи Никиты и Светланы. Чай пили на открытой веранде, и контраст прохладной, почти морозной погоды с горячим напитком делал обстановку очень уютной. К тому же Илья Сергеевич вынес шерстяные пледы.

Хозяева интересовались будущим Никиты. И, когда он рассказал про план Галины Самсоновой, поддержали. Алла Андреевна даже пообещала поговорить с деканом подготовительного факультета.

— А вас, Никита, какая дисциплина интересует больше всего? — спросил Данилов.

— Компьютеры, машинное мышление, — ответил Никита, — Я в части работал на IBM с 486-м процессором. Даже писал простенькие коды. А ещё таблицы использовал для бухгалтерских расчётов.

— И что вы думаете по поводу перспектив искусственного интеллекта? — поинтересовался Илья Сергеевич.

Никита задумался. У него уже сложилось собственное мнение по этому вопросу. Но при всей юношеской категоричности суждений постарался максимально мягко изложить свою точку зрения.

— Я думаю, что назвать интеллектом код, решающий задачи по установленным алгоритмам, нельзя, — ответил молодой человек.

Данилов удовлетворённо хмыкнул, выслушав мнение собеседника. Это не было согласием или несогласием. Профессору понравилась аргументация вчерашнего школьника и немого солдата.

— Хорошо, — сказал Илья Сергеевич, — а если мы предположим, что алгоритм позволит программе самой ставить задачи. Тогда это можно будет называть интеллектом?

— Мне позволено взять бумагу и ручку, и писать текст. Но я не смогу сделать это как Гоголь.

Данилов громко засмеялся. Ему, безусловно, нравился собеседник.

— А почему вы вспомнили именно Гоголя? Не Пушкина или Толстого, — поинтересовался профессор.

Никита почесал затылок и даже поморщился, обдумывая ответ.

— Пушкин, конечно, гениальный поэт. Но мне кажется, что если мы сравним прозу, то Гоголь будет на голову выше, — сказал Никита.

— Аллочка, Аллочка, ты слышала? Как тебе суждения нашего гостя? — обратился Илья Сергеевич к супруге, которая вроде бы не прислушивалась к дискуссии.

— Заслуживает уважения, — ответила Алла Андреевна, — как любое личное мнение, а не ретрансляция учебников и методичек, — и, обратившись к Никите, спросила, — А почему бы вам не пойти в гуманитарии?

— Есть только одна наука — физика. Всё остальное — коллекционирование марок, — процитировал Резерфорда молодой человек.

— Ну, держитесь, Никита, — со смехом прокомментировал ответ Никиты Илья Сергеевич, — Когда я через год после свадьбы — хватило же ума раньше не ляпнуть такое — произнёс эту фразу, дело чуть до развода не дошло.

— Ты преувеличиваешь, — поправила Алла Андреевна супруга, — Я просто назвала тебя напыщенным индюком. Но, похоже, вы, мальчишки, мечтающие о науке все, одинаковы.

Светлана, наблюдая пикировку супругов, наконец, вспомнила, для чего её сегодня ждали друзья и попросила разрешения позвонить в общежитие.

— Клавдия Петровна, это Андреева. Не могли бы вы передать Самсоновой…, — начала она, но баба Клава перебила.

— А что передавать? Сама м скажи. Она уже собирается обзванивать больницы и морги.

— Светка, Светочка, с тобой всё нормально?

— Да, всё нормально…

— Тогда куда ты дура стоеросовая! Ты знаешь, как мы волновались!

— Ну, Галочка, прости. Я проспала.

— Ну, так и приехала бы, когда проснулась.

— Я только сейчас проснулась, — извиняющимся голоском проговорила Света.

— Ну, ты… подруга… даже не знаю…, — после паузы проговорила Галина.

— Я тебя тоже люблю, — выпалила Светлана и бросила трубку.

Глава 47

Перед выпиской из больницы Семён Маркович вручил Кириллу координаты доктора исторических наук Ногинского, который согласился проконсультировать, найти литературу, документы.

— Меня зовут Мэл Степанович, — представился учёный и спросил: — вы, Кирилл Сергеевич, можете примерно установить год моего рождения по моему имени?

— Думаю, с учётом отсутствия буквы «С» в вашем имени вы могли родиться не позже середины двадцатых, — ответил Кирилл.

— Обоснуйте, — обрадовался Неглинский.

— При жизни Ленина ещё допускалось в ряд: Маркс, Энгельс, Ленин — ваше же имя, это означает — не ставить Сталина.

— Я восхищён, — радостно отреагировал на объяснение Мэл Степанович, — У вас есть все данные, чтобы стать серьёзным учёным. Но давайте обратимся к вашему вопросу. Что конкретно интересует вас в теме заключения договора о ненападении между Германией и Советским Союзом? Надеюсь, вы так этот документ называете. Не пакт.

— Конечно, — ответил Кирилл, хотя не придавал значения различию названий.

— Это важно, молодой человек. Учёный должен руководствоваться исключительно фактами. А «Пакт Молотова — Риббентропа» уже несёт эмоциональную нагрузку. Негативную.

— Почему? Разницы между пактом, договором, декларацией, по сути, нет. В любом случае это договор о ненападении, который по большому счёту ничего не гарантирует.

— Вы правы, молодой человек. Но договор заключается между государствами. И это нормально. Станы должны взаимодействовать в любых обстоятельствах. А в названии пакта упоминаются фамилии. И одно из них имеет очень негативную коннотацию. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что такое коннотация.

— Не нужно. Я всё же на журфаке учусь, — ответил Кирилл.

— А мне сказали — студент-историк.

— Четыре курса на истфаке, а потом курсовик написал по этой теме. И, как бы помягче выразиться, ни сошлись с руководителем в исторической оценке события.

— В научном процессе такое бывает,

— Не в моём случае. Мой преподаватель перешёл на личности. Называл нехорошими словами, навешал ярлыков, а потом в деканате объявил меня неучем и грубияном. Мне ещё повезло, что я уже публиковался в центральных и городских СМИ, и известные в профессии люди дали мне рекомендацию на журфак.

— Во всех научных сообществах достаточно сукиных сынов, — засмеялся Мэл Степанович, — но сдаётся мне, что наш цех — историческая наука — даст фору по этому показателю всем остальным. Но вернёмся к коннотации названия документа. Когда мы слышим «пакт Молотова — Риббентропа», что мы понимаем? Народный комиссар иностранных дел Советского Союза заключил некий договор с господином по имени У́льрих Фри́дрих Ви́лли Иоахи́м фон Ри́ббентроп, которого сейчас воспринимаем не как дипломата, а исчадьем ада, поскольку знаем, что осуждён он Нюрнбергским трибуналом. И соседство Вячеслава Михайловича с этим чудовищем должно откидывать тень и на него, а, следовательно, и на страну, которую он представляет. При этом договор, как называется?

— О ненападении между Германией и Советским Союзом.

— А тогда почему пакт Молотова — Риббентропа? Именно в таком порядке? Хотим мы того или нет, но указанный первым на уровне подсознания воспринимается инициатором. А мы знаем, что это не соответствует действительности.

— Но мы же называем декларацию о ненападении между Германией и Польшей и пактом Гитлера — Пилсудского, и наоборот, — возразил Кирилл.

— Правильно. Но документ, о котором вы упомянули, называется на польском и немецком языках по-разному. Следовательно, оба варианты приемлемы. В случае с немецко-советским договором название на обоих языках одинаковое, а пакт, тем не менее Молотова — Риббентропа. И это мы пока разбираем название. И к самой истории сие отношения не имеет. Это исключительно пропаганда.

— Примерно, как Мюнхенское соглашение, мы иначе как сговором не называем? — уточнил Кирилл.

— Именно. Но, как я понимаю, у нас с вами иные задачи.

— Да, мне нужно представить записку с альтернативным мнением к заседанию второго съезда народных депутатов. Там, похоже, комиссия предлагает денонсировать договор и признать его недействительным с момента подписания, — пояснил молодой человек.

Неглинский какое-то время молчал, потом покачал головой и, глубоко вздохнув, сказал:

— Прошлое нужно изучать, анализировать, но не стоит его менять. Поскольку, если ты бросишь в прошлое камень, прилететь оттуда может бомба.

Учёный снял очки и свежим носовым платком долго притирал и без того чистые стёкла.

— Вот одного не пойму, — наконец объявил он свои мысли, — Мы же с Яковлевым ровесники. Фронтовики. Почему же мы к своей стране по-разному относимся. Кто же его и чем обидел? Чтобы вот так. Разрушать. До основания. Не пойму… Это же погибших однополчан предавать. И то, что он этого не понимает, не поверю. Сашка умный.

Кирилл не мешал Неглинскому высказаться. Но проблему оценки злополучного договора молодой человек воспринимал исключительно, как принципиальный научный спор и, значит, должен решаться профессионалами, а не на митинге, в который каждый раз превращался форум народных избранников.

К тому же явно было видно, как противная сторона пытается играть нечестно.

— Извините, вы, конечно, больше знаете, но мне не кажется, что денонсация архивного документа может нанести серьёзный ущерб. Разве что родственникам непосредственных участников процесса будет некомфортно.

— Простите, Кирилл Сергеевич, но прошлое — это не только ряд событий. Это наш фундамент. И разрушение его может иметь непредсказуемые последствия. Поверьте моему опыту.

Начав таким образом погружение в перипетии пятидесятилетней давности, Кирилл с удовольствием знакомился с персоналиями. Мэл Степанович рассказывал об участниках стародавних событий, как о своих хороших знакомых. Он знал всё о биографии, внешности, привычках, главных действующих лиц. Находил на фотографиях интересные детали, как будто сам участвовал в описываемых событиях.

Через несколько дней у Кирилла было впечатление, будто он присутствовал в кабинете, где подписывался договор.

— А что по поводу секретного протокола? — поинтересовался молодой исследователь у своего наставника.

— Вы, коллега, значение слова «секретный» знаете. Именно слово — ваш наиглавнейший инструмент, раз вы решили посвятить себя журналистике. Посему понимаете, что «секретный протокол» — это документ, про который никто знать не должен. А сейчас нам рассказывают, что уже через месяц чуть ли не вся Москва обсуждала секретную часть договора. Вы уж, голубчики, определитесь: либо жёсткий авторитаризм и репрессии, либо из узкого круга людей, допущенных к документам особой важности, информация сочится, как через дуршлаг.

— Ну а со временем? Могли бы бумаги оказаться в общем доступе.

— Так нет их. Как нет оригиналов секретных протоколов к договорам Германии с Польшей, Латвией, Литвой, Данией, Эстонией, Румынией.

— А может, у этих договоров не было непубличной части, — предположил Кирилл.

— Может, и не было. А ещё, вполне возможно, они умеют хранить свои тайны.

Работу Веденина Неглинский похвалил. И даже пожалел, что Кирилл бросил истфак, поскольку рад был бы стать научным руководителем.

А Турин раскритиковал показанный ему текст.

— У тебя получился реферат. Он предназначен для академических дискуссий. Нам же нужна публицистика. Чтобы ярко и убедительно для тех, кто не знает о научном методе, системном подходе. Тогда тебе поверят.

— Мне? — удивился будущий журналист, — вы попросили приготовить для вас материл, и я это сделал. Но ни о чём ином я не слышал. И не мой уровень — вступать в полемику с доктором исторических наук…

— А вот Мэл Степанович уверяет, что с ним ты спорил очень даже предметно. А он, между прочим, тоже доктор наук и членкор, — перебил Семён Маркович.

— Так, давайте пусть он вступает в спор на столь высоком уровне, — предложил Кирилл.

— Нет, — категорически заявил Турин, — Научный спор будет скучен и победит авторитет. Яковлев же ещё и секретарь ЦК. А вот в дискуссии с тобой он может потерпеть поражение, поскольку в глазах делегатов будет представителем власти.

Иную важную причину Семён Маркович не озвучил. Проиграть спор с другим учёным равного статуса — не зазорно. А требовалось унизить противника. Именно в этом и был его план. И студент для этой роли подходил, как никто другой. К тому же такого оппонента Александр Николаевич опасаться не будет. А значит, может подставиться.

Глава 48

Кирилла поначалу ужаснула перспектива выступать с трибуны съезда народных депутатов, да ещё и оппонентом одного из самых влиятельных людей в стране. Но потом тревога улетучилась. Достаточно было одной фразы милой девушки Веры.

— Чем сильнее враг, тем меньше ущерб для репутации в случае поражения, — успокоила тогда она.

Неглинский, узнав о том, какая задача поставлена его подопечному, заверил, что лично он больше не может быть полезен.

— Вам, Кирилл Сергеевич, я уже ничем не помогу. Ваших знаний теперь достаточно, чтобы написать на эту тему диплом, и даже есть фундамент для кандидатской. Сейчас вам нужен не учитель или наставник, а оппонент. Доброжелательный и беспощадный. Поэтому я бы предложил на эту роль особу женского пола. Хорошо, если у вас будет желание ей понравиться. Хотя в вашем возрасте это перманентное состояние, — пояснил своё видение дальнейшей подготовки Мэл Степанович.

— А последнее для чего? — удивился Кирилл.

— Взаимодействие с аудиторией — это всегда некий флирт. Публика на то и женского рода, что она требует внимания, доверительных отношений, заигрывания, восхищения и обещаний перспектив. Впрочем, мне почему-то кажется, что в контактах с противоположенным полом у вас проблем нет, — довольно доходчиво объяснил свой совет Неглинский.

Кирилл видел потенциальными помощницами Светлану или Галину. Они подходили по всем параметрам: были умны, красивы, и хотелось им нравиться. Но обеих девушек на месте не оказалось. Пришлось искать кто есть. Но общежитие будто вымерло, только в триста шестой комнате сидела одна Абрамова, которую Кирилл не видел с того времени, как выписался из больницы. Ему приятно было общаться с этой милой девушкой. Но как только покинул больничную палату, новые проблемы вытеснили все воспоминания о недавнем пребывании в госпитале. И, соответственно, об этом милом кудрявом ангелочке.

— А где Андреева? — поинтересовался молодой человек.

— Замуж вышла, — вздохнув, ответила девушка.

— А когда вернётся? — спросил Кирилл, не расслышав слово «замуж».

— Надеюсь, никогда, — засмеялась Вера.

— А где все? — продолжая недоумевать, поинтересовался Веденин.

— В ЗАГСе. Галка — свидетель, остальные приглашены на торжество. Мы сбросились на застолье в кафе по поводу бракосочетания.

— А ты? — начиная понимать, что происходит, спросил Кирилл.

— А я отдала свои туфли и… неважно. В общем, мне не в чем, — пояснила девушка и плотней запахнула на груди халат. — А тебе она зачем.

Когда Веденин поведал о причине своего интереса, Вера безапелляционно заявила, что лучше, чем она, с этим зданием никто не справится.

— Сам подумай. Светка только замуж вышла и её супруг не очень будет доволен, мягко говоря, если молодой жене придётся проводить время с красивым и обаятельным мужчиной. Ты же знаешь, что ты красавчик? Уверена, знаешь. А у Галки парень вообще милиционер. Арестовать может. Лучше меня ты не найдёшь, — убедительно сказала девушка и, увидев замешательство в глазах собеседника, пояснила: — для решения твоей проблемы.

И, как только Кирилл успокоился, добавила:

— Но ты не расслабляйся. Я решила выйти за тебя замуж, — Вера говорила, и сама была в шоке от своих слов. Ей казалось, что она не участвует в этом разговоре, а видит его со стороны. Но остановиться не могла: — Ты всегда будешь женат только на своей работе, и ни одна женщина не сможет это долго терпеть. Я смогу. Ну, что ты смеёшься? Между прочим, ты сам в больнице сказал, что я обязана выйти замуж, поскольку видела, как тебе в попу укол делали. Ты думал, что пошутил. А не тут-то было. Эти слова твой ангел нашептал, чтобы я его тоже услышала.

Отсмеявшись, Кирилл объяснил: он очень волнуется: получится ли у него выполнить задачу и будет рад помощи.

А Вера просто сказала:

— Чем сильнее враг, тем меньше ущерб для репутации в случае поражения. Но ты победишь. Я принесу тебе удачу. Вот увидишь.

Девушка была более, чем просто расстроена предшествующими разговору событиями. А теперь оказалась: всё, что она принимала за вселенскую несправедливость, вдруг оборачивалось удачей. Пойди она сегодня со всеми на регистрацию брака Андреевой, то однозначно не встретила бы Кирилла, да ещё в такой ситуации, когда никто не может составить конкуренции, чтобы оказать ему помощь.

А утром вся общага стояла на ушах. Вернее, в такую позу всех поставила Самсонова. Она собирала Андрееву в ЗАГС.

— Юбка белая. Подойдёт. А блузку, ты что, хочешь вот эту голубую надеть? — возмущалась Галина, осматривая подругу.

— Она бирюзовая, — пыталась отвязаться от назойливой помощи невеста.

— Не годится! Девчонки, ищем белую блузку. Размер сорок шесть, сорок восемь, — дала команду Самсонова и продолжила инспекцию невесты, — А туфли какие? Эти синие не пойдут. Ты должна быть вся в белом! Абрамова, у тебя были белые туфли. Быстро тащи сюда.

— А я как? — смотрела печально Вера, протягивая свою обувку.

— Каком к верху. Когда будешь невестой, будем тебя собирать. Сейчас мы Андрееву выдаём замуж.

Через несколько минут подоспела блузка. Белая и размер идеально подходит.

— Она светится, — смутилась Светлана очень тонкой ткани.

— А нам нечего скрывать от общественности. У нас даже есть чем гордиться…

— Лифчик коричневый, — перебила подругу невеста.

— Согласна, непорядок. Абрамова, лифчик белый есть?

— Галя, может, ты бы что-то своё предложила. У тебя разве, нет? — попробовала возмутиться Вера.

— Есть. Только размер пятый. Посему, быстро тащи свой, — дала команду Галина.

Вера закипала оттого, что, как всегда, всё делается за счёт её доброты. Но, с другой стороны, не помочь сокурснице нельзя. И опять получалось — она оказывалась в стороне от праздника только из-за того, что не могла отказать в помощи.

— На, — Вера протянула Галине свой бюстгальтер и, попытавшись выразить недовольство: спросила, — Трусы отдавать не нужно?

— Трусы не нужно, — не заметила сарказма Галина, настолько была увлечена подготовкой невесты, — всё равно их сегодня кто-то снимет.

— Галя, — аж притопнула ножкой Светлана от возмущения и даже покраснела.

— Хорошо, хорошо — сама снимешь, — уже смеясь в голос, уточнила подруга.

А Абрамова, лишившись обуви и белья, осталась в общежитии страдать и жалеть себя. Но, похоже, ей воздалось за доброту и отзывчивость. Повезло и Кириллу. Он, к своему удивлению, встретил в милой, ангелоподобной девушке очень требовательного слушателя, с довольно критическим анализом и конструктивными советами.

— Скучно, товарищ оратор, — не боясь обидеть, заявляла Вера, — Ты хоть и не по бумажке говоришь, но впечатление, что «читаешь» приготовленный текст. Слышал, кому на съезде аплодисменты достаются? Тому, кто высказывает свои мысли, говорит о наболевшем, а не воспроизводит написанное.

— Откуда такой опыт в оценке публичных выступлений? — удивился Кирилл.

— Мой папа работает лектором в обществе «Знания». Он про «Капитал» Маркса рассказывал колхозникам, школьникам и рабочим так, что те потом ещё час вопросы задавали и в конце аплодировали, — объяснила познания Вера и предлагала: — Давай так: ты начинаешь свою речь, а я тебя перебиваю. И на каждый мой выкрик ты отвечаешь одной двумя короткими фразами и возвращаешься к теме.

На следующий раз слушательница требовала не реагировать на «крики из зала». Потом кидала в оратора мячиком и просила ловить его и, не прекращая выступления, бросать обратно.

Вера придумывала всё новые упражнения, и, когда Кириллу требовалось никак не реагировать на оскорбительные выкрики, девушка вошла в роль и, приблизив своё лицо к лицу докладчика, кричала:

— Кремлёвская подстилка, реакционер, глашатай мировой закулисы, агент Антанты…

Кирилл вдруг замолчал, обнял разгорячённую Веру и поцеловал. Для девушки это оказалось неожиданно, но возмущение оттого, что нарушены установленные ею правила, не высказала.

— Почему Антанты? — спросил Кирилл, когда стало можно говорить.

— Не знаю. Мы сейчас это по истории проходим, — прошептала Вера.

Глава 49

— Начальник второго главного управления, — раздалось из селектора на столе председателя КГБ.

— Пусть заходит, — ответил Крючков.

— Владимир Александрович, ещё одна запись разговора объекта с особым статусом добыта резидентурой в Бейруте, — доложил посетитель.

— Я надеюсь, у наших недоброжелателей не будет оснований обвинять нас в прослушивании члена политбюро? — поинтересовался Крючков.

— Однозначно нет. Запись выполнял я сам, — сказал посетитель и на удивлённый взгляд Крючкова пояснил, — руки ещё помнят. Далее всё, как и с и предыдущим материалом. В результате оперативной игры уже пустышку, чтобы не произошла утечка, передали через двойного агента Моссад в Ливан, где по наводке её «перехватил» наш резидент. Все были задействованы втёмную. Содержание “записи” зашифровано. Никто не имел возможности, с ним ознакомился.

Крючков задумался ненадолго. Слова подчинённого успокаивали. Но все описанные им мероприятия являлись перестраховкой. Если первый раз, когда ещё были варианты дальнейших действий, требовалась легенда, то сейчас все мосты сожжены, и вряд ли кто-то будет тщательно перепроверять обстоятельства происхождения материалов. Но порядок есть порядок. Проблемы обычно и начинаются, когда уверовал, что всё идёт нормально. И начинаются с мелочей. Поэтому нужно очень тщательно анализировать ситуацию. Даже если решение уже не только принято, но и реализуется.

— Хорошо. Я посмотрю, — сказал Крючков и, оставшись один, попросил в селектор: — Меня пока не беспокоить.

Принесённую кассету можно было прослушать и в комнате отдыха. Владимир Александрович присел на диван, включил портативный проигрыватель. Из динамика раздались шумы, потом неразборчивые голоса, как это обычно бывает на записи прослушки, пока оператор не настроит оборудование.

«Похоже, снимали звук с оконного стекла», — подумал Крючков, но, вспомнив, какие окна в кабинетах на старой площади (двойные рамы и плотные тяжёлые шторы) откинул этот вариант. А когда услышал гудки, понял, что писали с телефонной линии.

— Алекс, как дела? — зазвучал в динамиках знакомый с прошлой записи голос, — Я могу с тобой говорить по телефону?

— Конечно. Линии такого уровня защищены. Уверен, что ты это знаешь, — весело ответил человек с голосом, похожим на Яковлева.

— От нас защищён. Это я знаю точно. А могут ли ваши спецслужбы тебя слушать — мне неведомо.

— А нам нечего скрывать, — коротко хохотнул Александр Николаевич, не скрывая своего хорошего настроения.

— Действительно. Но до меня дошли слухи о некоем инциденте. В результате которого могла иметь место утечка информации о нашей недавней встрече.

— Так мы и тогда ничего незаконного не обсуждали. Я прослушал ту запись и скажу, что ей грош цена. Два человека обсуждают, как работать на благо своих стран в общих интересах.

— Вам, Алекс, виднее. Я просто узнал про неприятные события при получении этой записи. Пострадали люди, и имеется неприятный резонанс. Я неправ?

— Это совпадение, — успокоил Яковлев.

— Вы не хуже меня должны понимать, что случайностей не бывает, когда решаются вопросы такой важности. Хочу напомнить: время нас поджимает. Решение о денонсации договора необходимо принять в этом году. По имеющимся у нас данным формируется серьёзная оппозиция вашему другу, и есть риск, что он может быть отрешён от власти в первой половине следующего года. Развал Союза нужно начать не позже декабря. Поскольку сменить Горбачёва может властная группировка, которая позиционирует себя, как патриотов и стремится строить социализм с человеческим лицом. Наши стратеги считают такой план большой опасностью для нас. Если Советы органически соединят плановую экономику с рынком, то мы окажемся в очень сложном положении. Поэтому я и настаиваю, чтобы всё было закончено сейчас. И формулировка решения съезда в обязательном порядке должна указывать на нелегитимность договора. Это позволит прибалтам автоматом признать свою независимость. Что запустит цепную реакцию. Сначала в течение года рассыплется Союз, а потом, при правильном подходе, ещё через лет пять и Россия.

— Я же сказал, что вопрос решён. В составе комиссии почти половина делегатов от Прибалтики. А остальные подпишут всё, что я им представлю. Нет причин для тревоги. Мише я довёл концепцию в общих чертах. Он поддержал.

— Ну, хорошо.

Дальше долго шли гудки.

Крючков не выключал запись, осмысливая услышанное. Перед глазами предстала картина: большая, просто огромная страна, как льдина с множеством людей на ней, ломается по непредсказуемым границам, и в образовавшихся трещинах бурлит тёмная вода. Расходящиеся обломки ранее целого ледяного поля разлучают миллионы бывших жителей единой страны. А ещё столько, оказавшихся на самих разломах, просто гинут в ледяной пучине.

Всё это убедило Крючкова, что он сделал правильный выбор, решив идти до конца. И даже если он не достигнет поставленной цели, то, по крайней мере, будет честен перед собой, что пытался спасти страну от надвигающейся катастрофы.

Зазвонил телефон. Если секретарь получил команду не беспокоить, всё же тревожит, значит, нечто важное требует этого. Так и есть. Через час следовало явиться к генеральному с докладом о мероприятиях по мерам безопасности делегатов предстоящего съезда.

Оставшееся время Владимир Александрович анализировал ситуацию, решая, стоит ли рассказывать Горбачёву о только что прослушанном разговоре. С одной стороны, подкрепить решимость генсека сместить Яковлева было нелишним. Но, с другой, второе кряду случайное прослушивание члена политбюро может вызвать неприятные вопросы у главы государства по работе спецслужб.

«Решу по ходу общения, — решил Крючков, — и сообщу ставшие известными детали, как директиву западных разведок для работы их российских резидентур».

Горбачёв внимательно выслушал доклад. Задал ряд уточняющих вопросов. Потом долго и пространно говорил о важности предстоящего съезда и высокой ответственности органов государственной безопасности перед многонациональным народом Советского Союза, лучшие представители которого соберутся в Москве очень скоро.

Когда беседа закончилась и Крючков встал, собираясь уходить, Горбачёв, как о чём-то малозначимом, спросил:

— И, кстати, раз вы уже здесь, что у нас с моим небольшим поручением ?

— Работаем, Михаил Сергеевич. Всё будет, как запланировано, — ответил председатель КГБ.

— Хочу надеяться. Можете идти, товарищ Крючков.

Глава 50

Спонтанный брак, а именно так можно назвать произошедшее с Никитой и Светланой, коренным образом изменили жизнь героев. Они получили собственное жильё. Насчёт «собственное» — это громко сказано, тем не менее отдельная комната в коммунальной квартире с очень приятными соседями, в их положении было великое благо.

Они заселились в ту самую комнату Зубковых, в которой Никита провёл ночь после выполнения поручения и потери связи с Туриным. Этому не совсем законному заселению предшествовала встреча с участковым. Виктор Петин составил компанию. Ему легче было найти общий язык с милиционером. Молодой лейтенант, отвечавший за этот район, выслушал просьбу от своего коллеги и ответил, что на всю квартиру, где живёт семья Яньковых, наложена бронь на любое использование. Теперь и проживающая в ней Ольга Сергеевна не имеет право прописать к себе даже близкого родственника, не говоря уже о посторонних. И получилось вроде ничем не может помочь лейтенант, кроме как пообещать, что проверять эту квартиру не собирается.

Никита ничего не понял и расстроился неудаче. А Виктор уже позже, на улице, объяснил, что подобные слова от представителя власти означают согласие на использование помещения на собственное усмотрение. Но ответственности за это он, участковый, не хочет брать на себя. Поэтому можно вселяться в комнату без опасений.

Получив такой подарок на свадьбу, Никита начал готовиться к сдаче экзаменов за первый семестр. На факультете, куда он хотел поступить, имелись вакансии, и при успешном прохождении испытаний можно было продолжить обучение вместе со своей супругой. При ином развитии событий придётся сдавать экзамены на подготовительное отделение. Тоже не самый плохой вариант развития событий. Но в любом случае нужно отдавать всё время учёбе.

Светлана с утра уходила в университет. Началась пора подготовки в первой сессии, а значит, предстояло защитить лабораторные работы, сдать зачёты, чтобы допустили к экзаменам.

А в выходные молодые наслаждались просто возможностью побыть рядом. К тому же и Самсонова не предлагала никаких мероприятий подруге, понимая желания друзей. Хотя, вполне возможно, Галина снизила свою активность из-за развивающихся отношений с Виктором, и ей было не до общественных мероприятий.

Периодически соседей посещала Ярослава. Она деликатно стучала в дверь и потом, выдержав продолжительную паузу, спрашивала:

— К вам можно зайти?

И, выслушав ответ, входила.

Первый раз после столь странного поведения Светлана поинтересовалась, почему девочка так делает.

— Мне бабушка сказала, что к вам нужно заходить только после предупреждения. Вы взрослые и можете целоваться. И, чтобы не ставить вас неловкое положение, нужно проявлять деликатность, — ответила Ярослава, тщательно выговаривая взрослое слово «деликатность».

— Конечно, бабушка права, — опрометчиво согласилась Света.

— Значит вы наверно, точно целуетесь, — сделала вывод маленькая гостья и сразу же, оседлав интересную для себя тему, спросила: — А зачем?

Никита отвлёкся от учебников и наблюдал за беседой, в которой его жена попала в сложную ситуацию. И, увидев смущение Светланы, вмешался.

— Так, любящие друг друга мужчина и женщина выражают свои чувства, — объяснил он и, не дав юной собеседнице начать, задавать уточняющие вопросы, продолжил, — Друзья, родственники и просто приятели тоже могут дарить друг другу поцелуи. Но это иное проявление чувств.

Ярослава глубоко вздохнула и завершила деликатную тему.

— Значит, баб Оля мне всё правильно объяснила.

— Бабушка не может тебе говорить что-то неверное, — подтвердил слова девочки Никита, — потому что бабушка самая умная. А ещё она любит тебя.

— Я знаю, — согласилась Ярослава, — бескорыстно.

После этого памятного разговора девочка часто наведывалась к соседям обсудить свои важные детские проблемы. А часто все обитатели коммунальной квартиры собирались на кухне.

Ольга Сергеевна умела из простых и доступных продуктов приготовить нечто очень вкусное к чаю. Из непрезентабельного яблока и ложки мёда выходил отличный десерт после пятнадцати минут в духовке. Пара яиц, немного муки и молока, и на столе появлялась замечательная шарлотка. Из нескольких свежих дешёвых булочек, маргарина, манки и сухофруктов выходил вкусный торт.

Но, конечно, самым ценным было общение. Любая тема оказывалась интересной при обсуждении с Ольгой Сергеевной.

Двадцать третьего декабря Никита и Света по наводке друзей съездили на вокзал, где у проводников фирменного поезда «Украина» купили Киевский торт. Покупка была не из дешёвых, но месяц семейной жизни молодые решили отмечать с размахом и пригласили Яньковых на невиданное угощение.

Ольга Сергеевна предложила организовать застолье в их с Ярославой комнате и приготовила ароматный напиток, открыв пачку индийского чая со слоном на этикетке. Вкус дефицитного десерта и чая превзошли все ожидания, но по телевизору шла трансляция заседания второго Съезда народных депутатов, и хозяйка прибавила звук. Показывали прения по докладу комиссии по правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года и секретного дополнительного протокола к пакту.

— Удивительное мероприятие, — сказала Ольга Сергеевна, — Я слушала прения по докладу Яковлева, и мне интересно: они не понимают, что делают, или намеренно толкают страну в пропасть?

На телевизионном экране секретарь ЦК КПСС Александр Николаевич Яковлев отвечал на вопросы делегатов съезда:

— Понимаете, товарищи, в проекте Постановления ведь есть чёткое разграничение: одно дело — отношение к договору. Комиссия пришла к выводу, что он ничего особенного не представлял с точки зрения принятой в то время международной практики. И это я попытался рассказать здесь, стоя на трибуне. Что касается секретного протокола, то это уже совсем другое дело. Будучи изъятым из процедур, будучи явным сговором между двумя субъектами переговоров, он является противоправным и изначально незаконным. Поэтому мы даём политическую оценку и предлагаем принять формулу его осуждения, ибо это противоречило всем принципам ленинской внешней политики.

— Неужели люди, наделённые властью, не чувствуют своей ответственности за то, что они делают? — возмутилась Ольга Сергеевна, — У меня самой достаточно претензий к государству. Моего папу — учёного филолога, осудили за научные воззрения и реабилитировали лишь посмертно. Мама воспитывала нас одна. Но я, понимая все несовершенства страны, в которой живу, понимая, чем грозит для нас их попытка денонсировать договор. Причём, заметьте — к самому документу претензий нет. Секретный протокол их не устраивает. А его нет. Но денонсировать нужно сам договор.

Гости внимательней прислушались к трансляции. Молодые люди удивились эмоциям женщины, которая переживала за целостность государства, обошедшееся несправедливо с её семьёй, а сейчас даже не в состоянии обеспечить населению нормальный уровень жизни.

В это время в телевизоре Горбачёв успокаивал зал:

— Но всё же, товарищи, поскольку внесено столько предложений, в Президиуме сложилось мнение: может быть, нам поручить комиссии, до завтрашнего утра, ещё раз посмотреть все предложения и доработать проект Постановления?

Ольга Сергеевна грустно улыбнулась и отвернулась от экрана.

— Всё понятно. Они видят, что не пройдёт решение, и ставят на голосование несколько предложений, каждое из которых однозначно не пройдёт. А за ночь обработают колеблющихся, вызовут не явившихся и продавят решение. И это ввергнет нас в хаос. И переживём ли мы сие, неведомо.

В это время в зале всё шло по сценарию, предсказанному мудрой женщиной. Горбачёв предложил проголосовать проект, внесённый комиссией. Предложение не набрало половины требуемых голосов. Два других варианта резолюции Съезда ожидаемо провалились.

— Каков выход из этого положения? — вопрошал зал Михаил Сергеевич и сам же советовал, — Мне думается, товарищи, что утро вечера мудренее. Давайте дадим комиссии ещё раз всё посмотреть и послушаем её завтра утром.

Уже поздно вечером Крючкова пригласили к генсеку. Ожидая вызова, Владимир Александрович оставался в своём кабинете и быстро оказался в Кремле.

— Ну, ты сам всё видел. Мои не справились с заданием провалить этого... Теперь дело за тобой. Ты готов выполнить обещание?

— Конечно, Михаил Сергеевич, — ответил председатель КГБ.

Глава 51

— Кирилл, я хочу тебя спросить, но пообещай сначала, что ответишь мне честно и, главное — не будешь смеяться.

Вера остановилась и внимательно смотрела в глаза. Молодой человек попытался привлечь к себе посерьёзневшую девушку, но она выставила ладошку, мешая объятиям.

— Торжественно обещаю дать искренний ответ при условии, что вопрос не будет касаться документов, отнесённых к категории «Особой важности» и «Совершенно секретно», а также информации о третьих лицах, — изображая серьёзный вид и держа руку в пионерском приветствии, ответил Кирилл.

— Всё. Ты уже смеёшься, а я ещё не спросила, — обиженно сказала Вера.

Кирилл увидел, как, выражая обиду, сжались и задрожали пухлые губки собеседницы. Но преграды в виде упирающейся в грудь ладошки уже не было и ничего не мешало парню успокоить губы девушки своими.

— Я всё же спрошу, — набралась решимости Абрамова, когда закончился поцелуй, — Я умею целоваться?

— А я?

Вера растерялась. Она просила искренности, и значит, сама должна быть предельно откровенной, отвечая на такой вроде простой вопрос. И что она может сказать сейчас, прямо после поцелуя? Что у неё закрываются глаза и время останавливается, а то и вообще исчезает? Что она сама будто переносится в иное измерение, где нет силы притяжения и можно летать? Что вся её сущность обретает иной смысл и другую форму существования? И главное: значит ли всё это, что Кирилл умеет целоваться?

— Не знаю, — поняв невозможность передать свои ощущения, ответила девушка.

— А что значит «уметь целоваться»? — спросил Кирилл.

И вопрос Веры перестал быть для неё очевидным.

— Ну, знаешь, девчонки говорили мне, что нужно больше целоваться с парнями, чтобы, когда встретишь своего единственного, уже уметь. А то увидит твой суженый, что ты неумеха, и бросит. Вот я и боюсь…

Но договорить не дали губы Кирилла.

Потом они медленно брели по зимней аллее, и в лужах растаявшего от неожиданной оттепели снега отражался свет фар проезжающих автомобилей.

— Я волнуюсь, — вдруг сказал Кирилл.

— Не нужно. Я буду держать кулачки. Очень крепко — и, сжав кулачок, Вера показала как, — Ты, если что, смотри в камеру и знай: я с той стороны экрана желаю тебе победы. Всё будет хорошо. Я принесу тебе удачу. Можешь не сомневаться, — уверенно пообещала Вера и объяснила: — Дедушка говорит, что судьба, посылая человеку его половинку, шлёт ещё и удачу, чтобы уже не упустить. У меня после того, как мы первый раз поцеловались, жизнь просто в розовом цвете. И люди все вокруг добрее стали, и преподы не придираются. Я три автомата получила и даже повышенную стипендию пообещали, если без четвёрок сессию сдам. Вот. И у тебя удача будет во всём.

В этот момент, обогнав друзей, остановилась чёрная «Волга». Из неё вышел высокий, крепкого сложения мужчина.

— Веденин, вам нужно проехать с нами, — сказал незнакомец, не обращая внимания на спутницу.

Вера крепче прижалась к плечу друга. Кирилл погладил руку девушки и успокоил:

— Мне нужно ехать. Держи за меня кулачки завтра. И принесёшь удачу.

«Волга» мигнула поворотником и сорвалась с места, немного притормозив перед красным светом светофора. Но включились синие огни, и машина понеслась дальше, увозя любимого.

— Удача от нас не отвернётся, — повторила себе Вера.

А в автомобиле мужчина говорил:

— Кирилл Сергеевич, вам следует провести эту ночь в гостинице «Москва». Дабы избежать непредвиденных обстоятельств. Если вам нужны какие-то вещи из дома, скажите, и мы привезём. Из номера лучше не выходить. Утром мы вас заберём. Ужин и завтрак доставят в номер, — и когда автомобиль остановился перед входом, мужчина протянул ключ с массивным металлическим брелоком, на котором с одной стороны витиеватым шрифтом красовалась надпись «Hotel Moskva», а с другой — цифры «304», и добавил: — Идёте прямо к себе. И вот вам мой номер телефона. При необходимости звоните в любое время суток.

Кирилл, держа ключи в руках, чтобы их было видно, прошёл мимо швейцара. Кивнув тому, направился к широкой лестнице. По пути он заметил, как администратор встала и вопросительно посмотрела на мужчину, сидевшего в кресле, но, не увидев его реакции, села.

Уже открывая свой номер, Кирилл заметил явно не относящуюся к персоналу женщину. Она шла по коридору и просовывала под двери какие-то бумаги. Кирилл хмыкнул, чтобы привлечь внимание, и, прервав своё занятие, незнакомка подошла к нему. Смерив взглядом, ухоженная женщина лет сорока, представилась:

— Я Марина Костянецкая. Писатель и делегат съезда. Нам не дали распространить важные документы в зале заседаний и приходится коллег знакомить с судьбоносными материалами вот таким партизанским способом, — пояснила женщина свои действия, — вы же будете завтра на пленарке? — спросила она и после утвердительного ответа вручила Кириллу пакет документов.

— Особенно обратите внимание на это, — показала Костянецкая, подойдя поближе, и Кирилл услышал запах хороших духов и шампанского.

Женщина вытянула из переданной папки атлас.

— Смотрите, военные карты 1939 года. Понятно? А если мы откроем вот здесь, то увидим три прибалтийских советских республики. И это задолго до того, как народы суверенных стран проявили волю «самостоятельно» войти в Союз. Нужны ещё какие-то аргументы для подтверждения существования секретных протоколов? Сам текст этих протоколов тоже есть. Это перевод с фотокопии немецкого оригинала. Читайте, коллега, и делайте правильные выводы.

Костянецкая ещё раз внимательно осмотрела молодого человека и продолжила своё занятие по просвещению народных депутатов.

В номере Кирилла ждал ужин на специальной тележке. Уже хотелось перекусить, но полученные документы не давали покоя. Поэтому Кирилл сначала тщательно изучил их, А затем достал оставленную записку и набрал номер.

Ответили быстро.

— Игорь Леонидович, — обратился Кирилл, как было указано, — Веденин беспокоит. Я буквально понял ваши слова «в любое время суток».

— Слушаю, — раздался голос в трубке.

— Мне нужна консультация со специалистом по архивным документам. Это возможно организовать до завтрашнего дня?

— Ждите, — коротко ответил собеседник и положил трубку.

Через час в дверь постучали, и на пороге оказался высокий, подтянутый мужчина не моложе шестидесяти.

— Меня зовут Лагутин Павел Андреевич, — представился гость, когда сел за стол, — Я так понял, вам нужна консультация по архивам второй половины тридцатых.

Кирилл положил перед гостем копию протокола из папки Костянецкой. Лагутин надел очки и взял в руки документ и через несколько секунд отложил в сторону.

— Молодой человек, каков профиль вашей деятельности? — поинтересовался Павел Андреевич.

— Журналистика, — ответил Кирилл не детализируя.

— Тогда представьте себя лучшим специалистом в своей области, и вас среди ночи зовут для экспертизы. Вы предвкушаете интересную работу, а вам показывают стенгазету начальной школы. И название её — «Взрослая газета» написано с ошибками. Как вы к этому отнесётесь?

— Мне до лучшего ещё далеко, но хотелось бы некое обоснование того, что вы сейчас сказали.

Эксперт скривился, как если бы он, ожидая почувствовать аромат берега моря или степного ветра, вдруг ощутил зловоние.

— Возьмём хотя бы первое слово. Как вы думаете, насколько секретным является этот документ? — спросил Лагутин и, увидев замешательство собеседника, уточнил, — У нас есть три степени: «Секретно», «Совершенно секретно» и «Особой важности». Если бы вы отвечали за сохранность этой бумаги, то вы бы какую степень конфиденциальности выбрали?

— Особой важности, — не думая, ответил Кирилл.

— Не могу не согласиться. И, передавая мне в архив на хранение, вы бы об этом не преминули заявить. И я вот здесь, — Павел Андреевич постучал пальцем по копии, — поставил бы соответствующий штамп. В заглавии документа никогда не отображается степень его секретности.

— С этим понятно. А как быть с актом передачи дел Молотова? Там же указан некий секретный протокол, — постарался привести довод Кирилл.

— Предположить, что это было упоминание секретного протокола, может только человек, не знающий принципов документооборота, или полный кретин. Как объяснить эту запись? Не знаю. Могут быть более правдоподобные версии. Например, доставили Вячеславу Михайловичу вот такую бумажку. Он посмотрел и написал: «Фальшивка». И где после этого документ будет храниться? Естественно, среди обычных бумаг. Вот вам и строка с названием в акте передачи дел. Это у меня ещё плохая фантазия. При желании сотню–другую более правдоподобных версий можно придумать.

Ответив на вопросы, Лагутин пожелал удачи молодому собеседнику и покинул номер. Ещё через час несколько листов бумаги с эмблемой гостиницы были исписаны с обеих сторон. Это был новый текст выступления. Только теперь голод напомнил о себе, и Кирилл съел красиво сервированную холодную яичницу-глазунью с немного подсохшим хлебом.

Заснул очень быстро. Как будто провалился в сон, и сразу же зазвонил телефон.

— Доброе утро. Обслуживание номеров. Заказывали разбудить. Уже восемь. Завтрак скоро доставят.

Если бы не бодрость, Веденин бы решил, что сон длился не дольше минуты.

Глава 52

Около девяти позвонил Игорь Леонидович.

— Через пятнадцать минут у входа вас ждёт машина, — сказал он и назвал номер.

В коридоре Кирилл встретил Костянецкую. Она узнала вчерашнего собеседника и на ходу спросила:

— Ознакомились, молодой человек? Надеюсь, полезный материал.

— Вы даже не представляете, насколько, — абсолютно искренне ответил Веденин.

На улице было не холодно, но промозглые сквозняки между зданий заставляли застёгивать пальто и куртки. Нужный автомобиль нашёлся не сразу. Возле выхода ожидали конкретных пассажиров несколько десятков одинаковых машин. Вчера Кирилл удивлялся — зачем ехать в Кремль, когда здесь пешком всего ничего. Но сейчас был рад оказаться в тепле комфортабельного салона служебной «Волги».

Но машина свернула в сторону от Кремля и, проехав несколько минут, остановилась рядом с правительственной «Чайкой».

— Пройдите в машину. Я вас подожду, — сказал водитель не оборачиваясь.

Всё познаётся в сравнении. Несколько минут назад Кирилл считал «Волгу» ве́рхом комфорта, но сейчас понял, что в другом автомобиле намного больший салон. В нём ожидаемо находился Крючков.

— Ну, как настроение, товарищ Веденин? — без приветствий спросил председатель КГБ, — Я ознакомился с вашим докладом. Считаю, не хватает… огня, что ли. Получается нечто среднее между отчётом партийного актива и лекцией общества «Знание».

— Я передавал не доклад, а тезисы. Не по написанному же читать? — без смущения ответил Кирилл, — Но вчера я получил вот это. Оказывается, всем делегатам, живущим в «Москве», разнесли по номерам. Думаю, в других гостиницах то же самое. Поэтому я решил поменять концепцию выступления, — и, протянув написанное ночью, добавил, — Да, и в обществе «Знание» разные лекторы бывают.

Крючков положил новый текст рядом, снял очки и протёр и без того чистые стёкла. Потом надел и внимательно посмотрел на собеседника.

— Излагайте своими словами.

Уже когда в «Волге» Кирилл ехал к Дворцу съездов, он вспоминал напутствия одного из самых могущественных людей страны.

— Забудьте о важности события. Ваша задача — заставить оппонента нервничать. Поэтому следите за его реакцией. Как только видите возмущение, бейте. Развивайте тему. И помните — вам ничего не грозит. Если вы не добьётесь результата, то о вас забудут, как только вы спуститесь с трибуны. Если цель будет достигнута, то у врага просто не останется власти вам отомстить. И помните: нужно быть готовым, как только дадут слово рабочему Кировского завода из Ленинграда Скачкову Григорию Борисовичу.

— Товарищи депутаты, — обратился к залу Горбачёв, — нам надо вернуться к рассмотрению проекта Постановления о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года. Вы знаете, что работала комиссия. Она работала ночью и сегодня утром. Слово для сообщения по проекту Постановления предоставляется председателю комиссии депутату Яковлеву.

Александр Николаевич поднялся со своего места, чтобы пройти на трибуну, но в этот момент из зала раздался очень громкий выкрик:

— Разрешите предложение по процедуре.

— Пожалуйста, представьтесь, — попросил Михаил Сергеевич, а Яковлев остановился и удивлённо посмотрел в зал.

— Скачков Григорий Борисович, Ленинград, Кировский завод, — ответил молодой голос.

— Григорий Борисович, у вас минута, — сказал Горбачёв и добавил: — Товарищи, соблюдаем принятый нами регламент. Предложение по протоколу.

— Коллеги, — громко и с задором начал рабочий, — Мы вчера дискутировали по докладу. Комиссия за полгода заслушала учёных и консультантов. Потом выбрала то, что считает важным, и нам довела.

— Давайте предложение. А то у вас получается доклад, — прервал Горбачёв.

— Пусть выскажется, — сказал Яковлев, уже подходя к трибуне.

Он не видел опасности в словах ленинградца.

— Хорошо. У меня предложение. Вчера мы выслушали мнение комиссии, которая интерпретировала мнения учёных. А с учёными оно как. Бывает два учёных, а три мнения.

В зале засмеялись, а Яковлев нервно отреагировал на слово «интерпретировали». Скачков же продолжил:

— А давайте сами заслушаем эксперта. Напрямую. Перед докладом Александра Николаевича. Так сказать, чтобы сложить собственное мнение.

— Григорий Борисович…, — начал Горбачёв, но Скачков его перебил.

— Можно просто Гриша.

По залу опять прокатился смех.

— Товарищ Скачков, давайте не будем превращать важное государственное мероприятие в цирк. Я уже дал слово председателю комиссии. Поэтому сформулируйте своё предложение по процедуре, — скрывая раздражение, попросил Горбачёв.

— Я выступаю не от себя, а от группы депутатов рабочих. Список передаю в президиум. И предлагаю выслушать мнение приглашённого нами эксперта — студента Московского государственного университета Веденина Кирилла Сергеевича.

Яковлев уже стоял на трибуне, и его слова были слышны в зале. Он это понимал и негромко и с иронией сказал:

— Наша комиссия заслушивала академиков и докторов наук. А вы, значит, привели студента. А почему не старшеклассника?

— Требую поставить вопрос на голосование, — настойчиво сказал Скачков.

— Товарищи, мы так вообще никаких решений не примем. Давайте поступим следующим образом: раз группа депутатов настаивает на заслушивании эксперта, но после выступления председателя комиссии. Пойдём навстречу представителям рабочего класса. Нет возражений? Товарищ Яковлев, вам слово.

Любое отклонение от намеченного плана вызывает вопросы. И главный из них: это случайность или чей-то план? До тех пор, пока Александр Николаевич не услышал, кто будет ему оппонировать (а в том, что у эксперта иная точка зрения, сомнений не было) успокоился. Серьёзный противник выставил бы кого-то более титулованного.

— Товарищи депутаты! Представленный вчера вниманию Съезда документ — комиссия уполномочила меня повторить, это — результат долгой и кропотливой работы и членов комиссии, и многочисленных экспертов, учёных, организаций и институтов, — начал Яковлев и в этот момент понял, что ничего нового он не может сообщить съезду. Все факты, которые он приведёт дальше, уже озвучивались и поэтому не вызовут живого интереса.

И по мере чтения доклада у Александра Николаевича нарастала тревога.

— Я извиняюсь, — продолжал выступление Яковлев, осознавая, что предыдущая докладу перепалка нашла более живой отклик в зале, чем теперешняя реакция, — вчера просто не расслышал вопрос товарища Сухова — тут не очень комфортная обстановка для того, чтобы слушать вопросы, — не расслышал и не смог на него вчера, таким образом, ответить. Но отвечу сегодня. Докладываю. В Министерстве иностранных дел СССР существует служебная записка, фиксирующая передачу в апреле 1946 года подлинника секретных протоколов одним из помощников Молотова другому: Смирновым — Подцеробу. Таким образом, оригиналы у нас были, а затем они исчезли. Куда они исчезли, ни комиссия, никто об этом не знает. Вот текст этой записки: «Мы, нижеподписавшиеся, заместитель заведующего Секретариатом товарища Молотова Смирнов и старший помощник министра иностранных дел Подцероб, сего числа первый сдал, второй принял следующие документы особого архива Министерства иностранных дел СССР». И первым в этом списке значится: «Подлинный секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года на русском и немецком языках, плюс три экземпляра копии этого протокола».

Только на последней части своего выступления Яковлеву удалось эмоционально раскачать зал.

— Теория относительности, товарищи, великое открытие в постижении Вселенной. Но относительность не может существовать в сфере морали. Мы обязаны вернуться на твёрдую, здоровую почву незыблемых нравственных критериев. Пора осознать — беззаконие страшно не только своим прямым эффектом, но и тем, что оно калечит сознание, создаёт ситуации, когда аморальность и оппортунизм начинают считать нормой. Любое наше решение, товарищи депутаты, будет одновременно не только политическим, но и нравственным. Спасибо за внимание.

В зале раздались аплодисменты, и это успокоило опытного бюрократа. Вчера не хватило семьдесят голосов для принятия решения. Сегодня обязательно прибавятся нужные депутаты, которые отсутствовали ранее, и просто уставшие от заседаний. Так что дело, можно считать, сделано.

— Спасибо, Александр Николаевич, — сказал Горбачёв и продолжил: — По требованию группы депутатов рабочих, слово представляется эксперту Веденину Кириллу Сергеевичу.

— Уважаемое собрание, — с самого начала Кирилл решил взять тональность рабочего Скачкова, которая сильно отличалась от академически-бюрократического стиля Яковлева, — Я бы хотел начать с дня сегодняшнего. К этому меня подтолкнули слова Александра Николаевича. Конкретно: «Мы обязаны вернуться на твёрдую, здоровую почву незыблемых нравственных критериев». Поэтому я хочу вспомнить вчерашний день. Когда вечером уважаемый депутат и очень милая женщина вручила мне вот эту папку с документами, подтверждающими наличие секретного протокола, из-за которого, по сути, весь сыр-бор.

Кирилл показал залу папку.

— Уверен, многие вчера познакомились с этим. Самым интересным для меня стал а́тлас 1939 года с картами Латвийской, Латышской и Эстонской ССР. Это же настоящее палево. За год до решений народов этих стран издать такое. Я так подумал. Уверен, многие посчитали также после знакомства с документом. Но потом я внимательней пригляделся и, что я заметил: на страницах с картами Прибалтийских республик мелким шрифтом написано: «Добавлены в 1940 году после присоединения».

Многие делегаты полезли в свои портфели проверить эксперта.

— Именно слова Александра Николаевича о необходимости руководствоваться «незыблемыми нравственными критериями» заставили меня вспомнить сей эпизод. Мы не должны использовать ложь и подлог для отстаивания своего мнения.

— Какое отношение этот неприятный эпизод имеет к докладу комиссии? — возмутился Яковлев.

— У вас есть предложение? — спросил его Горбачёв.

— Да, я предлагаю не тратить время уважаемых депутатов на разного рода измышления.

— Товарищи, поступило предложение прекратить выступление эксперта…, — начал председательствующий, но его прервали крики с мест:

— Пусть говорит!

— Не затыка́йте рот народу!

— Интересно!

— Продолжайте, товарищ Веденин.

— Теперь я бы хотел сказать о мнении учёных по этому вопросу. Это, конечно, очень важно… но… мы должны помнить, что на каждое самое авторитетное и убедительное научное утверждение есть не менее авторитетное и убедительное мнение, утверждающее обратное. Возьмём хотя бы теорию относительности, которую вспомнил Александр Николаевич. Её признаёт всё научное сообщество, но она противоречит квантовой теории, также признаваемой всеми физиками.

В зале раздался смех и редкие аплодисменты.

— Поэтому я бы предложил депутатам не полагаться на авторитет экспертов, а руководствоваться фактами. Так, фактом является отсутствие документа под названием «Протокол к договору о ненападении».

— А как же акт передачи, который имеется в распоряжении комиссии? — спросил Яковлев.

— Человек, обладающий фантазией, может предложить десяток объяснений, более достоверных, чем это сделала комиссия. Например, Молотову принесли документ, который называется «Подлинный секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года». Посмотрев его, Вячеслав Михайлович написал: «Фальшивка». Куда помощники направят бумагу? Думаю, понятно. И хочу напомнить, что по закону секретность документа отмечалась иначе. А написать в заглавии «секретный» — это то же самое, что на карте сделать отметку: «Здесь тайное место, про которое никто не должен знать».

Аудитории определённо нравилось выступление, контрастирующее со скучными докладами. Последний пример снова вызвал смех.

— Но даже если такой протокол существовал, то почему к нему не отнестись так же, как и к договору, и указать в решении: съезд считает, что содержание протокола не расходилось с договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований?

Яковлев опять не выдержал и уже довольно раздражённо прервал Веденина.

— Какие практики. Это был секретный протокол к договору!

— А почему мы считаем, что к другим договорам не было секретных протоколов? — ответил Кирилл, с удовольствием отмечая гнев оппонента.

— Вы сначала предъявите эти протоколы, а потом уже морочьте нам голову! — возразил Александр Николаевич и немедленно пожалел об этом.

— Оказывается, для решения нужно предъявлять документ? — изобразил удивление эксперт, и в зале уже стоял всеобщий смех.

— Но ход исторических событий говорит о наличии тайных договорённостей, — уже взяв себя в руки, возразил председатель комиссии, решение которой выглядело всё менее убедительным.

— А то, что армии, соизмеримые по потенциалу германской, сдавались через несколько недель, не может быть подтверждением наличия сговора, не отражённого в тексте официальных договоров с этими странами? Вполне возможно, там просто лучше хранят свои секреты.

— Михаил Сергеевич, — обратился к председателю разгневанный Яковлев, — Как это называется, когда какой-то студент ставит под сомнение авторитетные выводы выдающихся учёных и партийных деятелей. Я хочу напомнить, что имею степень доктора исторических наук.

— Это называется демократия, Александр Николаевич. Демократия. Мы должны привыкать к тому, что если плохо готовимся, то народ нас поправляет.

Уже подавляющая часть депутатов громко смеялись и аплодировали словам Горбачёва.

— Предлагаю принять к сведению мнение эксперта Веденина и перейти к голосованию. Какие будут предложения? Слушаю вас, товарищ Скачков.

— Предлагаю признать работу комиссии неудовлетворительной.

— Понятно. У меня другое предложение. Я же тоже делегат съезда, — с усмешкой заметил Горбачёв, — Предлагаю принять к сведению результаты работы комиссии.

Крючков, слушая трансляцию, нажал тумблер на селекторе связи и произнёс:

— Иванова из второго управления попросите связаться.

Практически сразу зазвонил телефон.

— Виктор Фёдорович, начинайте плотно работать по Басову.

Глава 53

Егор Петрович сам в своё время проводил расследования и знал: если тебя не беспокоят какое-то, то это вовсе не значит, что можно расслабиться и всё закончилось. Но, с другой стороны, факты говорили о малом интересе руководства к произошедшему. К тому же обстановка в ведомстве становилась всё неопределённей. Начавшаяся политическая турбулентность в стране не могла не затронуть и контору. Если вертикаль власти государства начинает шататься, — это всегда влияет на силовые структуры. Впрочем, как и наоборот.

Такая обстановка была на руку Басову. Начальство больше интересовалось вопросами собственного выживания, чем чистотой рядов. Отсюда, возможно, и столь малое внимание к расследованию вообще и его персоне, в частности. Да, и с таким следователем, как этот… (Егор Петрович и фамилию майора контрразведки запамятовал, хотя собирался навести о нём справки) можно не сильно напрягаться.

И, когда зазвонил телефон и звонивший представился майором Сизовым, Басов не сразу вспомнил, кто это.

— Егор Петрович, мне нужно закрыть расследование по делу о стрельбе на площади, — очень деликатным, даже извиняющимся тоном сообщил майор и попросил зайти не позже завтрашнего дня. Назвал номер кабинета и ещё раз попросил прощения за беспокойство.

— Давайте сегодня после обеда, — предложил Басов, чтобы побыстрее разобраться с этим делом и забыть.

— Заходите в любое время, — согласился следователь.

А прямо перед этим звонком Сизову — майору второго главного управления, которое занимается контрразведкой, позвонил его начальник и сообщил, что Грушко дал команду вплотную заняться делом о покушении на Турина.

Виктор Фёдорович Грушко, самый главный человек в управлении, занимающемся, в том числе и выявлением предателей в собственных рядах, при новом руководителе КГБ стал первым заместителем. И отмашка со столь высокого уровня автоматически давала все полномочия следователю.

Басов, перед тем, как встретится с Сизовым, всё же навёл о нём справки. Оказалось, что вместе с Сизовым, только на два курса младше, учился капитан Зуев, также чувствовавший в операции, по которой велось расследование.

— Товарищ полковник, я с ним мало пересекался, но его однокурсники говорили, что туповат, но себе на уме, — описал своего коллегу Зуев.

— И уже майор? — изобразил удивление.

— Так, в следствии потолки высокие[1], и потом его бабка работала с Крупской, — пояснил капитан, и это тоже успокаивало Егора Петровича.

И, показывая своё отношение к расследованию, как к рутинной процедуре, Басов наведался к Сизову около трёх. Хозяин кабинета приветливо встретил старшего по званию, предложил сесть и быстро, но не сразу, нашёл нужную папку среди большого количества других.

— Сами понимаете, товарищ полковник, у нас за каждый чих заводят дело. А мне потом на, оформляй. А сроки поджимают.

Егор Петрович сочувственно улыбнулся, а потом вдруг спросил:

— Говорят, ваша бабушка работала с Крупской.

— Ну, как работала… Она стенографисткой была. Получается, со всеми к кому пошлют, работала. Но Надежда Константиновна выхлопотала ей жильё, когда узнала, что баба Лена угол снимает, — с удовольствием, даже неким умилением, рассказал о родственнице Игорь Сизов и какое-то время молчал, глядя на лежащую перед ним папку, будто вспоминая зачем она здесь.

— Да, Егор Петрович. Я вынужден задать несколько вопросов, чтобы закрыть дело. Итак, одиннадцатого ноября сего года вы проводили операцию. Мне нужно более точно отметить цель, — держа в руках ручку, начал опрос следователь.

— Мне поступила информация от источника, что владелец строительного кооператива Пономарёв Валентин Валерьевич, являясь подрядчиком по ремонту перрона и взлётно-посадочной полосы на военном аэродроме, завышал стоимость работ и делился прибылью с криминалом. Но у них возник конфликт, и его жизни угрожала опасность. Именно фотографию Пономарёва была найдена в кармане убитого киллера, — спокойно, будто диктовал текст для записи младшеклассникам, рассказал Басов.

Сизов делал пометки и согласно кивал.

— Про Шилкова, — начал майор, но, заметив вопросительный взгляд собеседника, уточнил, — Это киллер, которого вы застрелили. Вы что-то знали?

— У нас не было информации, кого наймут для устранения Пономарёва и когда это произойдёт. Наша операция носила профилактический характер, — коротко объяснил полковник.

— Понятно, — сказал следователь и опять что-то записал. Потом посмотрел на Басова, как смотрит ученик, невыучивший урок на своего наставника, и спросил: — вы, человек более опытный, и я хотел бы попросить помочь мне разобраться. Я, например, не могу понять, почему на снайперской винтовке Шилков оставил отпечатки пальцев.

— Здесь два варианта, — по-деловому включился Егор Петрович, — Либо он дилетант, либо его намеренно подставлял заказчик, рассчитывая убрать после операции. В этом случае, выходит я помешал, вернее, помог преступникам. Но сами понимаете, сколько времени на такой анализ я имел, когда (как вы говорите? Шилков?) направил на меня пистолет.

— Да-да, конечно, — быстро согласился с доводами коллеги Сизов, — Ещё одна нестыковка. Почему Шилков оставил рацию? Оружие, понятно. Это улика, да и размеры. А рация?

— При любой проверке, а милиция явно объявляла план "Перехват", такой предмет вызовет лишние вопросы. Так что преступник действовал вполне логично.

— Всё. Большое спасибо за науку, товарищ полковник, — заканчивая разговор, сказал майор, — Надеюсь, сегодня закрою дело.

Когда Басов уже открывал дверь, его окликнул хозяин кабинета:

— Егор Петрович, — тот повернулся и поразился пристальному, можно даже сказать, пронзительному взгляду Сизова, — У нас по делу проходит некто Клепко Елена Юрьевна. У вас нет никакой информации по ней?

— Нет, ответил, — Басов, стараясь быстрее покинуть кабинет.

Ему уже давно не было так страшно. Спонтанный ответ, отрицающий его знакомство с собственным осведомителем, конечно, можно объяснить нежеланием светить источник. И вопрос был задан не во время допроса, когда нужно говорить правду или отказаться отвечать, а между делом. Но этот взгляд, перечёркивающий весь анализ ситуации, заставил Басова паниковать.

«Нужно успокоиться, — убеждал себя Егор Петрович, — Ничего страшного не произошло. Просто буду теперь внимательней».

Но спокойствие не приходило.

«Есть ещё вариант, — решил полковник, — Александр Николаевич одним движением мизинца прекратит это дело. Нужно только договориться о встрече».

Басов набрал номер приёмной Яковлева и представился. Обычно сразу после этого его переключали на кабинет. Сейчас секретарь поинтересовался, по какому вопросу звонок.

— Нужно встретиться.

— Хорошо, — вежливо нейтрально ответил секретарь, — Я запишу вас на девять утра на двадцать седьмое. Если Александр Николаевич согласует, то вам сообщат.

Басов удивлённо смотрел на трубку, из которой раздавались короткие гудки, не понимая, что происходит. Собравшись с мыслями, Егор Петрович решил звонить тестю. И информация, полученная от родственника совсем, не обрадовала.

— Горбачёв назначил заседание политбюро, — сообщил тесть, — Сашка-то на съезде обосрался.

И получалось, у Басова образовались сразу две проблемы. Пусть и не связанные друг с другом, но такое совпадение заставило волноваться ещё больше.

А Сизов докладывал своему непосредственному руководителю Иванову:

— Николай Борисович, после вопроса про Клепко Басов стал отрицать знакомство. Ничем иным, кроме как паникой, такой ответ объяснить невозможно. Он же понимает, что связь с убитой бухгалтершей мы всё равно докажем. Считаю, за Басовым нужно установить наблюдение.

— Уверен, Грушко согласует, — ответил начальник.

-------------------------------------------------------------------------

[1] Высокий потолок — означает, что каждой должности соответствует более высокое звание.

Глава 54

— Товарищи, поступило предложение о срочном проведении заседания политбюро, — сказал Горбачёв, не указывая, от кого исходила инициатива — Мы все… Да что там мы! Все граждане страны были свидетелями унижения партии, произошедшее вчера на съезде народных депутатов.

Михаил Сергеевич сделал паузу и осмотрел присутствующих. Он прекрасно знал, что коллеги с удовольствием воспримут изгнание Яковлева из политбюро. Но долгий опыт подковёрной борьбы говорил каждому из них, что неудачная попытка может обернуться не только неприятностями, но и крахом карьеры. Выступать с осуждением, клеймить можно лишь в случае, когда заранее уверен в результате. Иначе критикуемый коллега, если он сохранит свою позицию, может в будущем ответить тебе тем же, если не больней.

А сейчас никто не подозревал, чего хочет генеральный: изгнать своего любимца из политики или попенять, чтобы знал своё место. Обычно за редким исключением, кадровым перестановкам предшествовали закулисные обсуждения или слухи. Генсек обычно косвенно интересовался взглядами своих соратников о возможных изменениях, и каждый член политбюро, кроме, естественно, того, кого собирались попросить на выход, знал мнение большинства. А главное, имел представление о позиции генерального.

Это заседание было собрано срочно, и никто не предполагал, чем оно вызвано. Только вступительное слово Горбачёва указало на причину: непринятие съездом решения по денонсации договора о ненападении 1939 года. Нужно заметить, что предложение Яковлева заняться этим вопросом и так не встречало единства в политбюро. А провал на съезде был хоть и приятным для большинства коллег, но о необходимости принятия организационных выводов никто не думал.

И теперь нужно было в оперативном порядке определяться с позицией. Горбачёв понимал ситуацию, но самостоятельно инициировать расправу не хотел. Поэтому воспользовался своим обычным приёмом: дать первое слово тому, кто озвучит нужную позицию.

— Егор Кузьмич, — обратился Горбачёв к Лигачёву, — Что ты думаешь по поводу провала по голосованию на съезде?

— Я бы не хотел критиковать нашего коллегу за результат, — осторожно, к удивлению Горбачёва, начал Лигачёв, — По-моему, это нормальный демократический процесс. Партия вышла с предложением, а съезд решил иначе. Тем более мы все должны взять на себя ответственность за это. Александр Николаевич выступал же не только как делегат, но и как член политбюро, а значит, представлял партию и всех нас. И за решение я не могу осуждать товарища Яковлева. Но стать посмешищем — это не приемлемо для члена политбюро, да и вообще для коммуниста. Мне кажется, что нужно лучше готовить свои выступления. Обсуждаемый эпизод показывает, что демократический процесс в стране, запущенный коммунистической партией и лично вами, Михаил Сергеевич, уже не считается с регалиями и должностями. Мы обязаны делом доказывать свою правоту.

— Ваши предложения, Егор Кузьмич, — спросил генеральный, скрывая удовлетворение оттого, что обсуждение пошло в правильном направлении.

— Считаю, нужно по-товарищески указать Александру Николаевичу, что нельзя так безответственно подходить к партийным поручениям.

Столь лояльное решение не устраивало Горбачёва, но направление задано верное, и, можно не сомневаться: коллеги, почуяв запах крови, довершат дело.

— А что скажет товарищ Крючков. Владимир Александрович, у вас уже есть данные о реакции населения по вчерашнему решению съезда, — спросил Михаил Сергеевич председателя КГБ, которому по должности положено знать всё.

Крючков надел очки, открыл лежащую перед собой папку.

— Я не знал о теме сегодняшнего заседания. Но считал необходимым, Михаил Сергеевич, вас лично познакомить с оперативной информацией с мест. Мы хорошо знаем, какое внимание население уделяет тому, что происходит на съезде народных депутатов…

— Владимир Александрович, вы не могли бы не заходить издалека, — прервал председательствующий, — Нам нужна конкретная информация.

Пока Горбачёв говорил, Крючков протирал стёкла очков. Потом надел их, стал читать из своей папки:

— В санатории имени Ленина в Тюменской области при публичном просмотре прямой трансляции съезда народных депутатов отдыхающий Семёнов Н.В. смеясь, сказал: «Ну и навтыкал пацан этому…» — и далее нецензурное выражение. В городе Загорске Московской области пенсионер Кружков И.А. после просмотра телевизионной трансляции в компании соседей заявил: «Похоже, партия уже на ладан дышит, раз не может с мальчишкой справится». В селе Зональное при подготовке к полётам пилот Ткаченко И.А. заявил замполиту: «Пора тебе в лесу прятаться. Скоро со всеми партийными разбираться будем!».

Крючков закрыл папку и показал её присутствующим.

— Вот это сообщения с мест. Все в одном ключе. Ещё хочу добавить, что ущерб от вчерашнего провала мы все должны взять на себя. Понятно, что не один Александр Николаевич виноват в произошедшем. Но в любом случае не реагировать, оставить без последствий я считаю очень опасным. Нужно народу показать, что мы его слышим и принимаем меры.

— Вы, что, предлагаете провести пленум центрального комитета, чтобы принимать какие-то решения? — с лёгким возмущением спросил Горбачёв.

Но собрание уже почуяло, куда дует ветер. Жертва определена, и можно, не боясь, потоптаться на впавшем в опалу.

— Ну зачем сразу пленум, Михаил Сергеевич, — тихо сказал Шеварднадзе, — Мы же здесь соратники. Мы же коммунисты, в конце концов. И каждый из нас понимает, что честь партии важнее личных амбиций. Я знаю товарища Яковлева, как последовательного бойца идеологического фронта, политического деятеля ленинского типа. Поэтому уверен, что Александр Николаевич сам понимает: сейчас самым важным для нас является проявление единства наших рядов. А что о нас подумает народ, если мы будем выносить вопрос на пленум? Плохо подумает. Уверен, что товарищ Яковлев это понимает, и если политбюро примет решение, то он сам напишет заявление по собственному желанию. Когда мы заставляем такого выдающегося учёного заниматься политическими вопросами, мне кажется, мы совершаем преступление против развития нашей науки. Против нашего общего дела.

Горбачёв и сам умел развести турусы на колёсах, говоря много и не о чём. Но даже его восхищала способность Эдуарда Амвросиевича говорить одно, имея в виду совсем противоположенное. Вот и сейчас, восхваляя коллегу, Шеварднадзе практически закапывал его.

А сам Александр Николаевич, хоть и переживал по поводу вчерашнего провала на съезде, но ждал критики совсем не от коллег по политбюро. И удивился словами своего друга и соратника Горбачёва. Но посчитал, что Михаилу просто нужно показать, мол, он отреагировал. После выступления Лигачёва Яковлев уже понял, что придётся отбиваться от обвинений. Слова Крючкова усугубили ситуацию. А после речи «Седого Лиса» Шеварнадзе надежд избежать отставки не осталось. Эдуард может выступать, только когда поймёт, чего хочет большинство. Значит, решение принято.

— Товарищи, — прервал дискуссию Яковлев, — я с благодарностью принимаю дружескую критику и готов работать в интересах партии на любом месте. Заявление я напишу прямо сейчас. Хочу поблагодарить всех за совместную работу.

Молчание присутствующих в зале заседания стало вязким. Все боялись его прервать. А, может, просто не хотели спугнуть решение коллеги. Яковлев ещё раз осмотрел присутствующих и ни с кем не смог встретиться взглядом. Тогда он встал и в полной тишине вышел.

Горбачёв негромко кашлянул и сказал:

— Думаю, никто не будет против назначения Александра Николаевича директором профильного института академии наук? — и после паузы, которая означала, что генеральный интересуется мнением коллег, продолжил, — Тогда нам нужно определиться с кандидатурой на место выбывшего, коллеги. Списки кандидатов в члены политбюро в папках, лежащих перед вами.

После заседания Горбачёв попросил Крючкова остаться.

— Владимир Александрович, в этом году вы не представляли списки о награждении ко Дню чекиста. Я думаю, что мы не должны забывать о наших правоохранителях. Тем более в столь непростые времена. Исправьте это упущение.

— Хорошо, Михаил Сергеевич. Сегодня к вечеру списки будут в профильном отделе ЦК, — поспешил отреагировать Крючков.

— И ещё. У вас трудился полковник Турин. Он, что, ушёл на пенсию?

— Да, товарищ генеральный секретарь.

— Владимир Александрович, частная инициатива — дело, конечно, хорошее, но, уверен, нам не стоит разбрасываться такими кадрами. Я бы на вашем месте его взял советником. Но это моё мнение, — Горбачёв приподнял руки, выставив перед собой ладони, — Кадровая политика ведомства — это сугубо ваша прерогатива.

От последних слов генсека Крючкову стало не по себе.

«Что ещё он знает о происходящем в конторе?», — подумал председатель КГБ.

Глава 55

Отсутствие опасности Турин ощутил прошлым вечером. Всё время начиная с того момента, как после покушения пришёл в себя, он знал, что его охраняют. Семён Маркович не видел, кто и сколько человек обеспечивали его безопасность. Но чувствовал, что наблюдение ведётся. Ошибиться было невозможно, поскольку не раз самому приходилось уходить от неприятельской наружки, когда работал нелегалом, организовывать слежку за агентами противника здесь, в Союзе, а то и обстоятельства заставляли заниматься этим делом.

А вчера после выписки из больницы, вдруг почувствовалась свободу, каковой не было всё время службы. Даже в те моменты, когда он оставался с любимой женщиной или был в компании друзей. Какое-то ощущение, нет ни свободы, а просто отстранённости от мира, бывали на даче в Мамонтовке, где Семён Маркович под чужим именем периодически отдыхал. Но это не то.

Сейчас же отсутствие необходимости в любой момент приступить к выполнению своих обязанностей, возможность распоряжаться временем и отсутствие опасности позволили ощутить, что есть свобода.

Но с этим приятным и даже немного пьянящим чувством пришло и одиночество. То самое состояние, которого ему всегда не хватало, вдруг оказалось с горьковатым привкусом. К Ирине идти, где однозначно уйдут тревоги и хандра, он опасался. Нужно выждать некоторое время, когда будет абсолютно уверен, что опасность для любимой женщины исключена.

А вот посетить старинного приятеля Покурина можно без риска для последнего. Да и интересно было узнать, как живёт-поживает друг.

В студии ничего не изменилось. И интонации Вячеслава остались такими же, как раньше.

— И увольняют тебя, и стреляют, а ты вон, совсем как огурчик…, — начал Ильич, но гость его перебил и, отвечая на рукопожатие, уточнил:

— В смысле, зелёный и в пупырышках?

Покурин достал бутылку из бара и два стакана с толстыми доньями. Бросил в каждый по кубику льда.

— Убери, не порть напиток, — попросил Семён Маркович, прежде чем хозяин нальёт виски.

— Ну, за что? — поднял свой стакан Ильич.

— За свободу и одиночество, — ответил Турин и выпил.

Какое-то время приятели сидели молча. Покурин кивнул в сторону бутылки, спрашивая гостя насчёт повторить. Тот отрицательно покачал головой.

— Только первый глоток для удовольствия. Остальные уже для отупения, — объяснил Семён Маркович и, наконец, спросил: — Кто?

— Уверен, ты и так знаешь. Басов.

— Ты хоть поломался для приличия?

— Нет. Он циник и всех таковыми считает. Пришёл и сказал: «Сдаёшь Турина, работаешь на меня!». Ну, и про кассету интересовался. Я всё, как ты просил, ему рассказал.

Прокурин помолчал недолго, будто сомневаясь, спрашивать или нет. Но решился.

— Потребовал за крышу двадцать процентов. Это нормально. Бывает и больше. Но я всё думаю: а почему ты с меня денег не брал? Я же сам тебе предлагал.

— А ты бы сейчас, когда я уже никто, налил бы мне виски?

— А почему нет?

— Этот? — Турин показал глазами на непрезентабельную бутылку, которую (он точно знал) знакомый дипломат по заказу Ильича купил в аэропорту Хитроу за довольно значительную сумму.

— Этот нет. Это только для друзей, — сознался Ильич.

— Вот и я думаю: хороший виски дороже денег.

Когда Семён Маркович шёл по бульвару, намереваясь ехать на дачу, неожиданно попросил закурить непрезентабельного вида и неопределённого возраста мужчина. И добавил:

— Первый будет ждать вас у друзей.

Турин проводил взглядом незнакомца и осмотрелся по сторонам. Ничего не увидел и подумал с удовлетворением:

«Умеют работать, засранцы. Как говорили в школе? Если ты не видишь наружку, значит, тебя ведут профессионалы».

Сообщение от Крючкова означало место встречи в квартире приятелей и сослуживцев Турина, где какое-то время провёл Никита.

Владимир Александрович открыл дверь своим ключом. Он, как обычно, оставил машину в трёх кварталах и прошёл проходными дворами. Даже охрана Крючкова была уверена, что в этом районе обитает пассия шефа.

— Слышу запах чая масала, — из прихожей громко сказал Крючков, — Значит, Семён уже ждёт. Ну, и мне плесни.

Оставив на вешалке пальто и головной убор, Владимир Александрович прошёл на кухню. Несмотря на то что в квартире была просторная гостиная, Турин предпочитал пить чай здесь. Из окон открывался вид на Кремль.

— Водки, командир, не хочешь? — спросил Турин.

— Я на службе. А ты пей. Сегодня выходной как-никак, — предложил Крючков.

— Я уже выпил. А у меня на пенсии свободный график.

Крючков достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и, расправив его, положил перед пенсионером.

— Недолго пенсия продлилась, недолго Турин кайфовал, — перефразировал строки известной блатной песни Владимир Александрович и пояснил: — Не мог отказать генсеку, коль он такое хорошее дело для страны сделал и дал Сашке под зад. Будет теперь наш общий знакомый штаны протирать в академическом вузе. Хотя по мне, место ему в тюрьме.

Семён Александрович удивлённо смотрел на приказ о назначении его советником председателя КГБ.

— Горбачёв попенял мне, мол, такими кадрами, как ты, не разбрасываются. Посему все претензии знаешь к кому, — пояснил Крючков и поднял глаза вверх, показывая, откуда приказ.

Какое-то время коллеги молчали, глядя в окно. Крючков вздохнул и сказал, указывая на Кремль:

— Вот смотри: поколения строили крепостные стены, возводили башни, учились ратному делу, воспитывали полководцев, чтобы обеспечить мир и спокойствие своему народу. И добились блестящих результатов. Но достаточно всего одного предателя, чтобы враг вошёл в крепость и расправился с народом, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. Вот эти и есть наша с тобой работа.

— Басов, — после паузы сказал Турин, — Он сливал информацию Яковлеву. Это как минимум.

— Я знаю. Пока брать не за что. Нагоним страху, чтобы начал метаться. Потеряв привычную защиту, он запаникует и может и вывести на крота в минобороны. Есть там человек, работающий с ЦРУ через канадские бандеровские центры.

— Не получится, как с Гордеевским[1]?

— Ду, уж научены теперь.

После того как судьба опять сделала крутой вираж, Турин решил навестить Ирину. Своим ключом Семён Маркович открыл замок, но дверь оказалась на цепочке, и пришлось звонить. Хозяйка в розовом пеньюаре, привезённом из их поездки в Будапешт, выглянула из-за двери и безразлично спросила:

— Мужчина, вам кого?

— Ирка, не дури. Впусти.

— Вы хотите сказать, что мы знакомы? — не выходя из привычной роли, которая исполнялась каждый раз после длительного отсутствия Турина, спросила Ирина.

— Дай войти, — уже зло потребовал Турин, — Не через дверь же мне делать тебе предложение.

Последние слова возымели действие. Ирина впустила гостя и стояла в прихожей, скрестив руки, отчего и так немаленькая грудь женщины стала под тонкой, почти прозрачной тканью ещё привлекательней. Вопросительно-требовательный взгляд предполагал объяснений только что сказанных слов.

— Выходи за меня замуж, — предложил Семён Маркович.

— Ладно, подумаю, — ответила Ирина и, уже идя на кухню, сообщила, — Я твой любимый омлет с сыром и луком приготовила.

— А как ты узнала, что я приду? Ты же его терпеть не можешь, — спросил Турин.

— Я его каждый день, пока тебя не было, готовила. Потом выбрасывала. Сегодняшний ты спас.

У Семёна Марковича защипало глаза, и он прижался лицом к густым волосам своей женщины, чтобы она не увидела его слёз.

[1]Имеется в виду легендарный побег предателя Гордеевского за границу.

Глава 56

— Не пойму я тебя, Владимир Александрович, — Горбачёв говорил громко и раздражённо, — То ты здесь устраиваешь целую операцию, чтобы не дать Яковлеву развалить страну, то предлагаешь мне отпустить прибалтов. Ты уже определись, любезный, ты за белых или за красных. А то мы здесь, в политбюро, за виражами твоих мыслей и оперативных комбинаций не поспеваем.

Крючков ожидал подобную позицию главы государства и приготовил анализ общественного мнения в республиках Прибалтики и отношение остального населения Союза к сепаратистским настроениям в Латвии, Литве и Эстонии. Всё говорило, что момент, когда можно было немного расширить полномочия к общему согласию, уже упущен. Даже более того, усилия Александра Николаевича по созданию соответствующих структур на местах запустил механизм отделения, который остановить, без применения радикальных мер, невозможно. Максимум, что мог сейчас сделать центр, избегая насилия, — это обеспечить развод на своих условиях.

— Михаил Сергеевич, боюсь, но мы упустили момент, когда можно было…, — начал Крючков, но Горбачёв его перебил:

— Мы — это кто?

— Я говорю только про работу своего ведомства. Полагая, что советский народ — новая общность, как это нам говорили прежние руководители партии, уже полностью сформировался, мы ослабили контроль за сепаратистскими настроениями. И упустили момент, когда деструктивные элементы объединились в этих республиках.

— Ну, ты на себя тоже не сильно бери ответственность, — Горбачёву понравилось, что его вывели из числа виновных, — Я же знаю: вопросы внутренней политики были вне твоей компетенции в те времена. А тот, кто за это отвечал, уже отстранён.

Добившись внимания к своим словам, Крючков решил использовать самый действенный инструмент в отношении Михаила Сергеевича — лесть.

— Михаил Сергеевич, в мире вас лично сейчас воспринимают, как освободителя. Но в отличие от времён Александра Первого и Иосифа Сталин, у народов Европы нет страха. Поэтому, если вы предложите республикам Прибалтики самим определять будущее, вы обезоружите сепаратистские силы в республиках. Они примут ваши условия, а население будет благодарно и впишет ваше имя в историю молодых государств, как освободителя, — с пафосом вещал Крючков и видел, как генсек осознавал собственную историческую миссию.

— В братских республиках есть разные силы. Я разделяю твою точку зрения: пусть сами выбирают путь, — согласился Горбачёв, — Сегодня и приглашу руководителей республик, чтобы проинформировать их.

Первый шаг в реализации своего плана Крючков сделал. Получить одобрение Михаила Сергеевича, конечно, являлось самым важным, но дальнейшие шаги были не менее сложными и деликатными.

Нужно отдать должное бюрократическим способностям Горбачёва. Он обзвонил часть членов политбюро и провёл с каждым пространную беседу о политике партии в отношении прибалтийских республик. И пусть никто не высказался однозначно, но при разбирательствах, если такие возникнут, можно будет указать, что мнение большинства учитывалось.

Во время общения руководители компартий выразили сомнения в целесообразности такого решения. Понятно, что без поддержки центра авторитет их падал, и удержать ситуацию самостоятельно они не смогут. Но возразить по существу на длинные и бессодержательные рассуждения Горбачёва о демократизации и гласности номинальные руководители союзных республик не могли.

Крючков в это время беседовал с представителями сепаратистских движений Прибалтики. Владимир Александрович проинформировал их о решении Горбачёва и сомнениях партийных руководителей. А потом положил перед каждым гостем экземпляр будущих конституции их государств.

— У вас есть только один шанс стать независимыми, и это прямо сейчас. Принять вот эту конституцию, — сказал ошарашенным лидерам народных фронтов председатель КГБ.

— Хорошо, — первым пришёл в себя представитель Литвы, — Мы обсудим на съезде «Союдис» ваше предложение в ближайшее время.

Коллеги закивали соглашаясь. Им было довольно неуютно находиться в одном кабинете с главой КГБ, который знал о них больше чем им бы этого хотелось.

— У вас времени на обсуждение полчаса. Затем мы самолётами отправляем подписанные вами экземпляры конституции, и на заседании Верховных Советов они утверждаются, — категорично потребовал Крючков.

— Так, политические вопросы не решаются, — мягко возразил представитель из Эстонии, — Процесс принятия конституции — это не вынесение приговора тройками во времена Ежова.

— Времена Ежова, вы не застали. Когда в Союзе был наркомом, осуждённый за противоправную деятельность этот персонаж, в ваших республиках властвовали профашистские режимы Сметоны, Пятса и Улманиса, — резко осёк эстонца Крючков, — Я ещё раз напоминаю: времени у вас на размышление нет. Либо добровольный выход на указанных условиях, либо репрессии и установление конституционного порядка.

— Мне не нравится ваш командный тон, — заявил представитель Латвии, — вы не наш начальник, чтобы так с нами разговаривать.

Крючков достал из своего портфеля три папки и положил перед каждым из присутствующих.

— Это о том, кто и чей здесь начальник. Вы все сотрудничали с КГБ. Здесь материалы о вашей деятельности на благо возглавляемой мной организации.

— Это шантаж? — возмутился эстонец.

— Именно! — ответил Крючков.

— Но погодите, — возразил представитель Литвы, который даже не открыл свою папку, прекрасно зная, что там, — вы предлагаете немыслимые вещи в этом проекте конституции. Вот смотрите: с одной стороны, суверенитет, а с другой, военные базы Союза остаются на территории. Какая же это независимость?

— Такая же, как и Германии или Италии. Или их вы не считаете независимыми? — парировал Владимир Александрович.

Литовец небрежно бросил папку, которую он просмотрел на центр стола и, брезгливо скривившись, сказал:

— Что вы можете сделать с этим?

— Опубликовать в средствах массовой информации.

— Я это в два счёта опровергну. Да и кто будет читать подобные статейки в центральных газетах, которым никто у нас не верит, — раздражённо ответил литовец.

— А если это будет опубликовано в ваших газетах? — оппонент хотел перебить, но Крючков остановил его жестом, — И не в виде статейки, как вы выразились, а в виде некролога.

Наступила тишина. Гости пытались осмыслить сказанное, настолько неожиданными оказались слова главы КГБ. Каждый из присутствующих хотел считать это блефом. Но проверять, насколько верны их рассуждения, было страшно.

— Вы хотите сказать, что можете нас всех убить? — удивлённо спросил эстонец, который, вопреки расхожему мнению, соображал быстрее остальных участников встречи.

— Почему всех? Кто-то согласится с тем, что в представленных вам конституциях записаны нормальные вещи: равенство всех граждан, проживающих на территории республики. Нейтральный статус. Закрепление границ, — перечислял Крючков.

— Мы хотим вернуться к конституции 1922 года, — с пафосом заявил литовец.

— И Вильнюс Беларуси отдадите, как это было? — резко спросил Крючков.

— Нет. Территорию мы хотим оставить как есть.

— И выходит, нужна новая конституция, о чём я вам и талдычу. Значит, так. Я сейчас оставлю вас и через пятнадцать минут захожу сюда за подписанными документами. В папках ещё есть и письма-воззвания вашим соратникам, где вы описываете ситуацию, как не терпящую отлагательства, — закончил дискуссию председатель КГБ и перед уходом добавил, — И имейте в виду: если с вами что-то случится, то, можете не сомневаться, найдутся люди, среди ваших сторонников, которые подхватят флаг и завершат начатое вами дело.

Спокойный тон Крючкова, говорившего о страшных для присутствующих вещах, оказался более, чем просто убедительным.

Первым отреагировал опять эстонец. Он достал свою ручку и подписал все бумаги.

— Не боитесь, что мы расскажем вашим согражданам? — спросил литовец.

— Нет. Не боюсь. Если вы будете иметь возможность рассказать о том, что здесь происходило, то, значит, вы поступили так же.

— Вы серьёзно думает, что это не пустые угрозы? — поинтересовался представитель Латвии.

— Пустые или нет — не знаю. Хотите проверить, ваше право. Меня устраивает этот документ.

Ровно через пятнадцать минут вернулся Крючков. Он, как само собой разумеющееся, воспринял лежащие стопкой подписанные всеми бумаги и сказал:

— Вы всё зависящее от вас сделали. Теперь слово за вашими соратниками. Думаю, вы понимаете, что до решения Верховных Советов вам придётся оставаться здесь, в Москве. И общение с внешним миром будет ограничено.

— А если они нас не послушают? — осторожно спросил латыш.

— Ваши имена напишут на знамёнах борьбы за независимость, — ответил Крючков просто, но потом добавил, — Подпишут. Это уже оставьте нам.

Глава 57

— Куда ты меня ведёшь? — в очередной раз спросила Ирина, ещё крепче вцепившись в руку Турина, когда они свернули в тёмный переулок между высоких мрачных заборов, — Что это за глушь?

— Это не глушь, а самый что ни на есть престижный дачный посёлок, — ответил Семён Маркович, открывая калитку огороженного участка, — Просто хулиганы лампочки повыворачивали. Но ради результата сто́ит потерпеть такие неудобства.

Внутри огороженной усадьбы действительно оказалась аккуратная заасфальтированная дорожка, ведущая через чад к двухэтажному особняку, в одном окне которого горел свет.

«Значит, артист ещё здесь», — порадовался неповоротливости родного ведомства Турин.

Но он ошибся. В доме был только Хохлов, который вместе с Валерой охраняли Акулова.

— Стоять, бояться! Кто нарушил границы частной собственности? — крикнул Иваныч из глубины дома, когда вошли нежданные гости, и, выйдя в прихожую, удивился, — Семён Маркович? Так ты же вроде как на пенсии.

— Можно и так сказать. Вот, думал любимой женщине концерт устроить. А вы, получается, меня не дождались, — посетовал Турин и представил: — Семён Иванович. Хороший человек и профессионал высочайшего класса. Ирина, моя любимая женщина и жена.

— Ну, раз пришли, то давайте вас хотя бы чаем угощу, — предложил временный хозяин усадьбы, — Мне дали команду готовить дачу к…, — Семён осёкся, глянув на Ирину, но после одобрительного кивка бывшего начальника, продолжил — новым постояльцам. Звёзды иностранной эстрады здесь остановятся. Которые на новогодний концерт приедут. Кто — не знаю. Но поступило указание все продукты убрать. Им завезут новьё. Так что чай попить имеем право, не причиняя материального ущерба родному ведомству.

Когда расположились в гостиной, и Ирина с удивлением рассматривала редкую домашнюю технику: громадный телевизор, музыкальный центр с большими акустическими колонками и видеомагнитофон, Иваныч, заметив это, предложил:

— Пойдём на кухню, там и не такие штучки увидишь. О некоторых ты и не догадаешься, зачем они.

Но до кухни дойти не получилось. В дом ещё пожаловали гости. Первым в прихожую вошёл Немой, третий, кто вместе с Иванычем и Валерой Белых, охранял артиста здесь, на конспиративной квартире. Он с удивлением осмотрел присутствующих и остановил взгляд на Турине.

— Нет, не на пенсии, — правильно ответил Семён Маркович на незаданный вопрос

Только после этого появился Акулов и, поздоровавшись, прошёл к музыкальному центру.

— Я здесь кассету с набросками оставил, — объяснил он своё появление, — Пришлось моему директору связываться руководством первого канала, а те обратились к руководству вашей конторы, чтобы разрешили сюда заехать. Так что вполне легально забираю своё имущество.

— А я вас знаю, — громким восхищённым возгласом привлекла к себе внимание Ирина, — вы артист. Очень хороший. Вы к нам на Восьмое марта с концертом приезжали. Там все были из самодеятельности, и только вы настоящий.

Виктор на глазах расцвёл и внимал словам женщины.

— У меня тогда…, — Ира мельком глянула на Турина, — неважно… настроение было просто трындец. Подруга силой на концерт притащила. И я так хохотала, как никогда в жизни. Даже по телеку ни разу таких артистов не видела. Я потом спросила, почему вас по телевизору не показывают и вы ответили, что не приглашают.

— Уже приглашают, — сказал Иваныч, наливая чай в расставленные на столе очень красивые чашки.

— Да, — бодро подтвердил артист, — Смотрите новогодний огонёк. Будет у меня там номер. — и спросил у Ирины, — А что вам больше всего понравилось на том концерте?

— Как мультяшные герои поздравляли с праздником Восьмого марта.

— Дорогие женщины, — голосом ослёнка Иа из мультфильма «Винни-Пух» начал Акулов, — Мне на день рождения подарили горшочек без мёда и резиновую штучку, которая входит и выходит. Мне это не нужно. Давайте я вам подарю. Пусть у вас всегда будет то, что входит, и выходит.

Ирина захохотала и захлопала в ладоши. Артиста вдохновила реакция зрительницы, и он продолжил голосом крокодила Гены:

— Поздравляю всех дам, кроме, конечно, Шапокляк с праздником весны и труда. — дальше пародист перешёл на голос Чебурашки и спросил: — Почему труда, Гена? Сегодня же женский день. А потому, Чебурашка, — отвечал крокодил, — что именно женщины трудятся в этот выходной день на кухне, чтобы на пять минут снять фартук, сесть за праздничный стол и получить поздравления от мужчин. А вечером опять убирать со стола и мыть посуду, проклиная женский день.

Дальше по просьбе старых знакомых был рассказан анекдот про Горбачёва, Ельцина и Сталина. А ещё голосом Турина артист объяснял Ирине, из-за чего он задержался на работе и откуда у него помада на воротнике сорочки. И почему спина поцарапана. И не успела женщина попенять супругу, как уже её голосом пародист продолжил:

— Я бы никогда не поверила, что кот может расцарапать спину и запачкать помадой воротник, если бы на следующий день во дворе бродячая собака не сделала мне на шее засос.

Известные всем анекдоты в исполнении Акулова звучали во сто крат смешнее. А знакомые голоса заставляли просто хохотать слушателей.

После импровизированного представления Виктор засобирался на ещё одно мероприятие. И перед уходом сказал:

— Знаете, как я чуть не обделался, когда меня Иваныч и Валера сюда везли…

— По тебе не было заметно, — перебил Хохлов.

— Сыграть испуг, когда спокоен, и спокойствие, если паникуешь — обычное дело для артиста, — продолжил Акулов, — А теперь понимаю, как мне повезло. Так что спасибо, друзья. Без вас я бы не пробился. Талант — это хорошо. Но должна быть и удача. Вы моя удача. Семён Маркович, моя вам благодарность. Не знаю, что у вас получилось с этой кассетой…

— Всё хорошо получилось, — быстро отреагировал Турин, дабы не развивать тему.

— И вам и Ильичу большое спасибо, — закончил артист.

— Прямо тост получился, — заметила Ирина.

— Что вы, друзья. Мне нельзя. У меня через два часа прослушивание у Хазанова в театре эстрады. Я с ним пересёкся на съёмках новогодней телепередачи, и он пригласил. Хочет послушать мой репертуар. Обещал с авторами познакомить.

После ухода Акулова с сопровождающим, Ирина попросила посмотреть видео и выбрала «Иствикские ведьмы». А Турин с Иванычем, который наводил порядок на кухне после самовольного застолья, обсуждали недавние новости конторы.

— Насколько я понимаю, ты опять на службу вернулся? — спросил Хохлов и, когда бывший начальник утвердительно кивнул, сказал: — Даже не спрашиваю, было ли так задумано. И про Валеру тоже не буду интересоваться. Уверен, ты всё знал заранее. Именно поэтому его задействовал. Было видно, что тебе не нужно моё согласие, когда ты мне предлагал поучаствовать в операции.

— Я и сейчас не знаю, использовали ли Валеру втёмную или он в курсе был, что тот, на кого он работал, предатель. Хочется верить, в первое.

Турин прошёл в гостиную, сел рядом с Ириной и обнял её. Она прижалась и стала быстро, не отрывая взгляда от экрана, излагать сюжет фильма.

— Словом, не гневи женщину, и не станет она ведьмой, — сделал вывод Семён Маркович, выслушав супругу.

— Да, даже если ты Джек Николсон, — уточнила Ирина.

Уже, когда они шли по пустынному зимнему бульвару, Ирина спросила:

— Я услышала, что ты на службу вернулся. Неужели опять…

— Теперь мне позволено только советы давать. А это совсем другое дело.

Турин и Ирина спокойно шли по бульвару. До Нового года оставалось несколько дней, и зимние морозы уже брали своё. Только отсутствие снега, который растопила неожиданная оттепель, напоминало о недавних природных аномалиях. Но теперь было понятно: всё пойдёт своим чередом.

Глава 58

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Заместителю председателя КГБ СССР

— начальнику второго главного управления

Глушко Виктору Фёдоровичу

от начальника 9-го отдела

Иванова Николая Борисовича

ОТЧЁТ О ПРОВЕДЕНИИ ОПЕРАТИВНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ

В рамках надзора за проведением расследования о крупных хищениях в министерстве обороны СССР установлены следующие факты:

1. Следствие по делу о хищениях при строительстве и ремонте перрона и взлётно-посадочной полосы в/ч № 12224 проводилось военной прокуратурой Московского ВО (следователь Птицын Г.А.). Во время проведения расследования погибли основные подозреваемые и свидетели по делу. Заместитель командира воинской части по аэродромной службе майор Ребров А.П. найден мёртвым в своём кабинете. Имитировалось самоубийство. Главный бухгалтер этой же воинской части Клепко Е.Ю. сразу после ухода на пенсию погибла во время пожара. Экспертизой установлен факт поджога. Также с целью сокрытия крупных хищений, имел место поджог архива бухгалтерии. В пожаре погиб заместитель командира части по медицине капитан Лёвкин С.А.

2. Ввиду важности расследуемых событий и проблем у военной прокуратуры дело было передано третьему главному управлению КГБ СССР. Курировал следствие полковник Басов Е.П. Во время проведения подчинёнными Басова Е.П. оперативно-следственных мероприятий на Лубянской площади произошло покушение на полковника в отставке Турина С.М. Басов, принимавший личное участие в мероприятии, при задержании застрелил киллера Шилкова Г.Б.

3. После указанных событий второе главное управление взяло на контроль проведение расследования. В результате оперативной игры выявлено, что полковник Басов Е.П. в частном порядке, минуя руководство и не докладывая, оказывал содействие бывшему члену политбюро и секретарю ЦК Яковлеву А.Н. После того, как Яковлева вывели из состава политбюро и центрального комитета за Басовым было установлено круглосуточное наблюдение, которое выявило контакты сотрудника КГБ с генерал-майором Мельником Д.С. заместителем командующего Московского военного округа по тылу. Ввиду того что Мельник В.Д., как оказалось, имел родственные связи с Клепко Е.Ю. и есть признаки его противоправной деятельности и имеются перспективы выявления контактов Мельника Д.С. с иностранными разведками, этот эпизод выделен в отдельное делопроизводство. Полковник Басов Е.П. арестован и активно работает со следствием.

Начальник 9-го отдела Иванов Н.Б.

29.12.1989 г.

«ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ»

Председателю КГБ СССР

Крючкову Владимиру Александровичу

от заместителя председателя КГБ СССР

— начальника второго главного управления

Грушко В.Ф.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Уважаемый Владимир Александрович,

прошу вас рассмотреть возможность награждения (поощрения) лиц, участвующих в операции по пресечению преступной деятельности в структурах министерства обороны и органах Комитета государственной безопасности:

1. Иванова Николая Борисовича — полковника, начальника 9-го отдела, второго главного управления.

2. Петина Виктора Петровича — младшего лейтенанта милиции.

3. Сизова Игоря Петровича — майора, следователя 9-го отдела, второго главного управления.

4 . Турина Семёна Марковича — советника председателя КГБ СССР.

Также прошу вас рассмотреть возможность наградить почётными грамотами КГБ СССР граждан, оказавших содействие в изобличении особо опасных преступников, предотвратив тем самым серьёзный ущерб для безопасности и боеготовности страны:

1. Веденина Кирилла Сергеевича — студента.

2. Покурина Вячеслава Ильича — кооператора.

3. Соболева Евгения Юрьевича — журналиста МК.

4. Соколова Никиту Романовича — студента.

Первый заместитель председателя КГБ СССР

— начальник второго главного управления Грушко Виктор Фёдорович

01.01.1990 г.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 27 декабря 1989 года

О ГОСУДАРСТВЕННОМ СТАТУСЕ ЭСТОНИИ

Верховный Совет Эстонской ССР в соответствии с Конституцией СССР, с учётом явно выраженной воли народа республики и, следуя ленинскому принципу права наций на самоопределение, принимает решения о выходе из состава Союза Советских Социалистических Республик.

В то же время Верховный Совет признаёт следующие положение, отражённые в принимаемой на заседании Конституции:

— внеблоковый и нейтральный статус Эстонии;

— равенство всех граждан, проживающих на территории Эстонии, перед законом;

— признание Декларации прав человека;

— право гражданина, проживающего на территории Эстонии на 27.12.1989 года, отказаться от гражданства Эстонии, уведомив об этом органы власти;

— право СССР использовать расположенные на территории Эстонии военные объекты на безвозмездной основе;

— Эстония принимает гарантии безопасности территории, воздушного пространства, представляемые вооружёнными силами СССР.

В свете всего вышеизложенного Верховный Совет Эстонской ССР начинает процесс формирования органов государственной власти в соответствии с Конституцией.

Верховный Совет постановляет, что изменения к принятой Конституции возможны только с учётом референдума граждан Эстонии. Изменения могут вступить в силу, если за них проголосовало не менее двух третей граждан, имеющих право голоса.

Верховным Советом Эстонской ССР разрабатывается временный порядок правления на переходный период, включающий правовые гарантии для всех жителей, независимо от национальности.

Настоящее постановление вступает в силу с момента принятия.

Председатель Верховного Совета Эстонской ССР А. Рюйтель

Таллинн, 27 декабря 1989 г.

(продолжение следует)

Эпилог

Остаток хода «Теслы» вдруг оказался менее шестидесяти километров. Этого едва хватало, с учётом планов на день.

«Надо же такому случиться, — злилась на себя Светлана Константиновна, — зарядку вечером подключила, а не проверила. Теперь приходится на монитор смотреть больше, чем на дорогу».

А ещё больше её раздражала необходимость признать правоту мужа. Он отговаривал жену от покупки электромобиля, объясняя, что в наших условиях лучше обычное авто с бензиновым двигателем или, в крайнем случае, гибрид.

— Матрёна, — обратилась Светлана к голосовому помощнику, — Где ближайшая станция?

— У вас остаток хода менее ста километров, — ответил компьютерный женский голос, — Рекомендую найти пункт зарядки батареи в радиусе не более тридцати километров.

— Офигеть насколько интеллектуальный совет, — сказала водитель в сердцах.

— Вы хотите выключить интеллектуальный режим работы голосового помощника? Скажите: да или нет, — отреагировала электронная ассистентка.

— Ни фига себе! Так это, оказывается, был интеллектуальный режим?! — изумилась Светлана Константиновна, всё больше раздражаясь из-за того, что правота мужа подтвердилась второй раз за столь короткое время.

Он утверждал, что голосовой помощник, созданный для общения на английском, даже при самом совершенном переводчике, не сможет понять нюансы русского языка и будет тупить. Так и получалось.

— Матрёна, позвони мужу, — решила прекратить пользоваться услугами машинного мышления женщина.

— Я бы с удовольствием выполнила вашу просьбу, но у меня нет мужа, — ответила Матрёна с лёгким сожалением в голосе.

— Мозгов у неё нет, а чувство юмора имеется, — пробурчала себе под нос Светлана Константиновна, боясь заводить беседу, и уже громко добавила: — набери Соколова Никиту Романовича.

— Поняла, звоню мужу, — начала Матрёна, но её перебил входящий, и на мониторе появилось лицо супруга.

Фотография была снята в стародавние времена. В первое лето после свадьбы. На фоне моря их запечатлел Витя Петин, тогда ещё младший лейтенант милиции. Он сказал что-то смешное, и все, даже Галина, стоя́щая вне кадра, рассмеялись. Эту фотку и поставил Никита себе в качестве аватарки.

— У тебя остаток хода меньше ста, — прозвучал из динамиков голос супруга, а Светлана внимательно слушала, пытаясь найти нотки лёгкого ехидства. Но их не было, и благородство мужа, как это ни странно, тоже раздражало.

— Ты сейчас на бульварном, — сообщил Никита, — Давай, рули к ресторану «Время есть». Там на стоянке я тебя заряжу, заодно и перекусим.

«Конечно, он может зарядить. У него же гибрид. Мог бы добавить, что он», — подумала Светлана, но сказала мужу только:

— Хорошо, — и потом навигатору дала команду: — Матрёна маршрут к ресторану «Время есть».

К месту встречи Светлана приехала первой. Навстречу резво выскочил парень в униформе официанта и предложил зарядить автомобиль.

— Посетителям — пятьдесят процентов бесплатно, — сообщил молодой человек.

— Отлично, сейчас ещё один клиент подъедет на «Москвиче». Его тоже на зарядку поставьте, — попросила Светлана.

— А владельцам отечественных авто полагается бесплатно полный аккумулятор.

В этот момент на парковку въехала машина Никиты. Небольшой букетик в его руке начисто убрал все раздражения.

«Что же я за зануда, если нахожу повод для возмущения своим мужчиной», — подумала Светлана и ответила на поцелуй.

Никита был возбуждён. Таким его знала жена, когда на работе случались прорывы и не терпелось поделиться хорошими новостями. Светлану это немного веселило. Солидный учёный, а выглядит, как хвастливый мальчишка. Впрочем, себя она со стороны не видела, когда от успеха кружилась голова, и хотелось всем, а в первую очередь мужу, рассказывать, какая она молодец.

— Ну, давай, делись, что вы там наоткрывали, — спросила Светлана, когда они заняли столик и сделали заказ.

— Это не по работе. Вернее, не по нашей теме, — воодушевился Никита, что можно начать удивлять жену, — Я тебе рассказывал, какую чудо-машину мы соорудили. По производительности не будем на вершине ТОП500, но по соотношению скорости и электропотребления к нам близко никто не стоит.

— Хвастун, — необидно заметила Светлана.

— Что есть, то есть, — ответил Никита и продолжил: — Мы сейчас гоняем машину в тестовом режиме, и нужны сложные многозадачные задачи, извини за тавтологию. Вышел на нас академический институт всемирной истории. У них привлекательная тема: ищут развилки в процессе развития цивилизации. Это моменты, в которые история могла пойти в другом направлении.

Светлана смотрела мимо собеседника, и супруг уже хотел узнать, что привлекло её внимание.

— Не оборачивайся, — попросила жена, — там за столиком у окна сидит пара. Я их видела. Очень давно, но уверена: не ошибаюсь. Это они. Мы тогда с тобой ещё официанта обсуждали, с серьгой в виде крылышка.

— Ну, понравилось людям место, — подавляя желание посмотреть, заметил Никита.

— Они не изменились. Как будто я их вчера видела. И одеты также, — тихо говорила Светлана, — Это странно.

— Может, они артисты. В гриме и театральных костюмах. Вот и, кажется: не изменились. Караченцов, сколько лет в «Юноне и Авось» играл. Тоже было впечатление, что время для него остановилось.

— Вполне возможно. Так как насчёт эксперимента?

— Я назвал его «Сослагательное наклонение». Историки отрицают наличие такового в своей науке. Тем интересней было с ними работать.

— Мне напоминает ваша задумка «Покушение на миражи» Тендрякова. Там описывается…

— Я помню эту повесть, — не дал договорить Никита, — Ещё в школе читал. Но в книге, попробовав моделировать некий исторический период в иных условиях, герои приходят к выводу, что нет никаких развилок. И всё предопределено производственными отношениями. К тому же использовалась электронно-вычислительная машина с перфокартами, которая на много порядков слабее твоих часов. Здесь же ребята по собственному алгоритму выявляют развилки.

Никита осмотрелся в поисках официанта и глянул на пару, привлёкшую внимание супруги.

— В восемьдесят девятом таких персонажей просто не могло существовать в зимней Москве. Ты, скорее всего, в театре или по телевизору похожих артистов видела, — сделал вывод Никита и, не найдя официанта, вернулся к рассказу, — Кстати, и это самое интересное: одна из развилок у них оказалась в декабре 1989 года. Место — Москва. И, я напоминаю: альтернативные варианты рассматриваются не для отдельной страны, а имеющие глобальные последствия.

— И что же такого происходило или могло произойти тогда в Москве, столь важное для всего мира? — не скрывая скепсиса, спросила Светлана.

Её изумляло, как Никите, который уже стал признанным учёным, удавалось сохранять некое мальчишество. Он продолжал удивляться интересным событиям, радовался успехам друзей и оставался таким же искренним, как и во время их знакомства. Впрочем, именно эти черты одноклассника и привлекли внимание Светланы в те далёкие школьные годы. И было это в восемьдесят девятом, про который сейчас шла речь.

— Второй съезд советов народных депутатов, — продолжил рассказ Никита, — Двадцать третьего декабря секретарь ЦК компартии Яковлев докладывал результаты работы комиссии по исследованию германо-советского договора о ненападении. В первый день решение принять не удалось, а на следующий просто приняли к све́дению отчёт комиссии.

— Я помню это. — сказала Светлана, — Тогда ещё Кир выступал в качестве эксперта. Мы вообще офигели: студент оппонировал члену политбюро. И выиграл, по сути. Но, на мой скромный взгляд это интересное событие не тянет на нечто историческое, тем более глобального масштаба. Ну, приняли бы предлагаемое Яковлевым решение. Чтобы это изменило?

— Вот. Зришь в самую точку. Именно принятие или непринятие резолюции программа посчитала развилкой. То, что произошло на самом деле, мы знаем: три республики цивилизованно вышли из СССР, но остались дружественными и, как нейтральные государства, сумели достичь успехов. Затем Грузия провела референдум и получила возможность выйти из Союза, но без Абхазии, Южной Осетии и Аджарии. И так и не воспользовалась своим правом.

— Ты мне будешь историю рассказывать? Я знаю всё и не из учебников. И больше того, тебе скажу. Это был естественный ход истории, обусловленный предыдущим пребыванием народов в составе одного государства, — возразила Светлана, — И я не представляю другого варианта развития событий. Даже интересно: что там ваша супер-пупер машина напридумывала.

Никите нравился критичный подход своей жены к любой информации, каким бы авторитетным ни был источник. Несомненно, именно эта её черта позволила пробиться в науке, где при всех заявлениях о гендерном равенстве, женщине нужно быть на голову выше, чтобы мужчины из научной среды признавали её равной. И даже, когда женщине удавалось достичь успеха, то зачастую коллеги говорили:

— У неё мужской характер (склад ума, темперамент, интеллект).

А подумать, что есть такие вещи, как талант, трудолюбие, ответственность, и всё это не зависит от пола как-то не получалось. Никита видел такое и в своём институте и понимал возмущения жены.

— Машина выдала следующий результат: прими съезд иное решение и денонсируй договор от 1939 года, и это, как упавший в горах камешек, повлекло бы лавинообразное нарастание следующих фатальных событий. У Латвии, Литвы и Эстонии появилось бы юридическое основание считать себя свободными от выполнения обязательств перед Союзом. И такое решение вызвало бы даже не развал, а обрушение страны. В течение года все союзные республики, ведо́мые национальными элитами, последовали бы за прибалтами…

— Постой, — перебила Светлана, — А где логика? Они, что, не понимали пользы от кооперации? Я не сильна в политэкономии, но вижу проблемы республик при таком сценарии. Максимум, на что они могли бы рассчитывать, так это на чудовищное расслоение общества, где горстка наживается, продавая недра, а остальная часть населения деградирует и нищает.

— Это ещё не всё. Российскую Федерацию возглавляет харизматичный политик-популист, который ради удержания власти, готов на всё. Даже на развал само́й России. Дальневосточная республика, Уральская, Сибирская, ну и далее, кому на что ума хватит.

— Ну, это уже не отнести к области науки. Это даже не научная фантастика получается, — воскликнула доктор физико-математических наук.

— Ты рано возмутилась. Дальше больше. США не дают России сразу разлететься на фрагменты, поскольку нужно контролировать ядерное оружие, и они начинают разоружать бывшего геополитического противника. Чтобы потом уже развалить до основания. В стране на фоне всего этого усугубляются проблемы в экономике, ширится протестное движение. В политике криминальные структуры сливаются с властью. Отдельными силами делаются попытки вывести страну из кризиса, но они пресекаются вплоть до вооружённых столкновений в центре столицы.

Никиту прервал громкий смех жены. Отсмеявшись, она вытерла слёзы салфеткой и спросила:

— Ты уверен, что вы позволили тестировать свою машину учёным историкам, а не писателям-фантастам, которые просто роман-антиутопию пишут?

— Я проверял документы. У нас же режимный объект. Будь кого, не пустят. Все учёные со степенями. Даже футурологи среди них имеются. Так что вынужден с тобой согласиться: футурологи от фантастов мало чем отличаются, — прокомментировал реакцию жены Никита и продолжил: — В результате слияния криминала и власти появляются олигархические структуры, влияющие на принятие законов. Суды и правоохранительные органы обслуживают их интересы. Общество разделяется на очень богатое меньшинство и остальное население, которое нищает и существует на грани выживания. А жители моногородов вымирают в прямом смысле слова. На Кавказе в Средней Азии следуют кровопролитные конфликты, уносящие многие тысячи людей. Прибалтика и Молдавия стремятся в НАТО.

— Ну, здесь ваша машина совсем перегрелась. Какое НАТО? Где НАТО и где эти страны? А про ГДР, Польшу, Чехословакию, Румынию забыли? — не на шутку возбудилось Светлана.

— Там отчёт страниц на шестьсот. Я только про Союз читал. И влияние на глобальные процессы: монополярный мир, войны на Ближнем Востоке, развитие и объединение Китая, подъём Индии.

— Знаешь, на что это похоже? — спросила Светлана и сразу объяснила своё ви́дение, — вы тогда, в восемьдесят девятом, были молодыми и дерзкими, и вам приятно вспоминать себя именно такими. А если к этому привязать ещё и спасение мира, то вы получаетесь круче мушкетёров Дюма. Я права?

— Может история действительно не имеет сослагательного наклонения, — глядя в окно, сказал и немедленно добавил, — Смотри курсантик идёт в форме, как у нашего Никитки.

Светлана Константиновна не спеша повернулась к окну, но потом вскочила и стремглав бросилась на выход, а её супруг любовался картиной, как бабушка тискает любимого внука. Никита-младший в форме суворовца очень переживал, что выглядит недостаточно взрослым в этой ситуации, но смущённо обнимал любимую бабушку.

— Господи, худой-то какой, — щебетала доктор физико-математических наук, — Вон, щёки впали. А были такие круглые щёчки.

Светлана Константиновна попыталась погладить внука по лицу, но тот неловко уворачивался.

— Ба, ну ты что. Я же в форме. Так не принято, — возражал Никита-младший бурным проявлениям бабушкиной радости.

— Вот станешь генералом, будешь мне указывать. А сейчас я старше по званию. Так что терпи, — безапелляционно заявила подполковник запаса, — И не думай: генералов, их бабушки тоже тискают. Только генералы уже взрослые и не стесняются своих бабушек.

— Ну, бабушка, — покраснел внук, — С чего ты решила, что я стесняюсь.

Женщина, сидящая за столиком в углу, на которую минутами ранее обратила внимание Светлана, глубоко вздохнула и сказала своему спутнику:

— Ну, разве не замечательно? Ты же не будешь утверждать, что ради этого стоило сделать исключение?

Мужчина молча снял со спинки соседнего стула белый зонт, в сложенном виде не отличающийся от трости, и встал. Помог женщине подняться. Уже выходя из ресторана, заметил:

— Ты не только обвела меня вокруг пальца, но представила дело таким образом, что я сам желал такого результата. Насколько я понимаю, твоё второе имя — коварство.

Когда пара заняла свои места в большом белом автомобиле, мужчина добавил:

— Но получилось хорошо.

Светлану и деда с внуком уже совсем не интересовали некие незнакомцы, покидающие ресторан. Семейство Соколовых обсуждало планы на предстоящие выходные и на летние каникулы.

— Утром звонила Ирина. Приглашала к ним на дачу. Юбилей Семёна Марковича. И просила не говорить ему, что она предупредила, — рассказал Никита.

— Юбилей — это сто? — поинтересовался Никита-младший.

— Сто будет через пять лет. Подарок я купила. Вот. — уточнила Светлана и поставила на стол красивый пакет, в котором оказалась толстая старая книга.

— Личное дело полковника Турина Семёна Марковича, — прочёл на обложке младший Соколов.

Также фолиант имел соответствующие статусу документа штампы: «Секретно», «Дело заведено…», «Сдано в архив» и тому подобные.

— Круто, — прокомментировал Никита-младший и спросил: — Можно почитать. Это же история.

— Это другая история, — сказал дедушка и открыл «книгу», в которой содержалась бутылка водки под названием «Смерш» и пара стопок. — Тебе такое читать рано. — и обратился к супруге: — Ребят нужно пригласить.

— Я уже звонила Галке. Виктор в отпуске. Они будут. Веденин обещал приехать, да ещё со съёмочной группой. На его канале фильм про Марковича снимают…

— Он один будет или со своим ангелочком? — перебил Светлану муж, и Никита-младший поёжился от пристального взгляда бабушки на дедушку.

— Сдаётся мне, Соколов, чужими ангелочками не к лицу в твоём возрасте интересоваться. Чует моё сердце, что где-то в другой жизни у тебя с Абрамовой были шуры-муры, — строго сказала Светлана и продолжила: — Женя Соболев будет со своей. Она из-за границы прилетела. И по-прежнему хороша, несмотря на возраст.

На лёгкий укол в свой адрес Никита не обратил внимания. Поводов для ревности он не давал, но это вовсе не означало, что супруга не найдёт причины. А ещё порадовался приезду жены Евгения. Несмотря на свои восемьдесят два года, она по-прежнему выглядела замечательно и оставалась приятным собеседником.

— Мы куда на летние каникулы собираемся? — вмешался в разговор старших внук.

— А ты, что думаешь, — мигом отбросив остальные темы, поинтересовалась бабушка, — Можно в Юрмалу, к Ведениным. Или в Турцию к Галке. Виктора не отпускают, а ей одной скучно. Зовёт нас.

— А давай на дачу в Крым, — предложил дед, и внук немедленно согласился.

— Я за. Дома лучше.

Post Scriptum

С высоты верхнего этажа небоскрёба «Восток» комплекса «Федерация» Москва казалась игрушечной. И заход солнца обещал быть волшебным.

— Получилась занятная история, — сказал он, стоя у большого, во всю стену, окна.

Она подошла и прижалась к его плечу.

— Красиво, — то ли согласилась, то ли оценила картину за окном спутница.

Солнце коснулось горизонта и на мгновение замерло в нежелании покидать небосклон. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить это.

— Ну, говори. Я же слышу, о чём ты молчишь.

— А что стало с Анной и Олесей? Мы забыли о них…

— У них свои ангелы-хранители.

Он продолжал смотреть на уходящее за горизонт солнце в ожидании момента, когда светило на короткое время, сделает небо удивительно прекрасным, подсвечивая снизу облака и заставляя их сиять всеми оттенками розового.

Она молчала.

Ему пришлось ненадолго закрыть глаза.

— Ладно, слушай. С Анной всё хорошо. Какое-то время, пока шло следствие, ей довелось провести за решёткой. Её выручала Аэлита Альбертовна. Товарка взяла заботу о ребёнке и даже частично сохранила бизнес. А Соболев хлопотал об освобождении, и у них потом был короткий и бурный роман. Но уж очень оба независимы, чтобы остаться вместе. Но бизнес Анны теперь процветает. И в личной жизни, в конце концов, всё наладилось, насколько это возможно для деловой женщины.

— А Олеся?

— Она уехала к маме в глухую деревню. Там участковым служил давний, ещё со школы, воздыхатель нашей знакомой. И она всё рассказала бывшему однокласснику. Тот предложил расписаться, чтобы никто не заподозрил в жене милиционера, разыскиваемую преступницу. Любовь может иметь разные истоки. Сей раз всё началось с благодарности к официальному супругу и его деликатности. И Олеся до сих пор признательна Никите за теперешнюю настоящую любовь и счастье в браке.

Какое-то время оба наслаждались картиной за окном.

— Согласись, что моё вмешательство сделало историю добрее, — утвердительно, но с нотками сомнения в голосе, сказала она.

Он молчал, давая возможность наполнить своё молчание нужным ей содержанием.