Время дороже всего

Глава 1. Над окнами в бездну

Лёша неспешно шагал по заснеженным ленинградским улицам то и дело останавливаясь и внимательно прислушиваясь; в непривычной тишине притаившегося города отдельные звуки доносятся с шокирующей отчетливостью. Город смерти был наполнен тишиной и зловещим ожиданием. Особенно его беспокоил шелест! Самый настоящий шелест в небе, похожий на звук листвы, протяжный, негромкий, это звук летящего наверху снаряда. Шелест и затем разрыв. В окруженном городе невозможно было заранее знать откуда прилетят снаряды. Немецкая артиллерия работала с циничной, не человеческой пунктуальностью: обстрел начинался и заканчивался строго по расписанию, в отведенные чьей-то рукой часы, и снаряды ложились по району аккуратно покрывая всю площадь, как по шахматной доске. Угодив под артобстрел приходилось затаиваться и долгое время выжидать, прикидывая в уме каким путем будет лучше двинуться дальше.

На пустынных улицах не встретишь почти ни одной живой души, лишь изредка попадает навстречу закутанная человеческая фигура, похожая на тень, медленно тащившая за собой самодельные саночки или просто листы обшивки, на которых уложен, коконом завернутый в материю, труп. У многих прохожих на одежде заметны маленькие значки, фосфоресцирующие словно светлячки. Они помогали передвигаться в темное время суток, довершая своим присутствием фантастичность картины происходящего. Дорога из центра города до Сосновки в институт теперь занимала по полдня. Много успевает пробежать в голове пока находишься в пути.

Когда он вернулся домой из института вечером двадцать второго июня, на столе его уже ждали три повестки в военкомат. Сумев добраться в расположение назначенной ему военной части в районе Пскова, с предписанием механика лейтенанта в кармане, он застал там прифронтовую сумятицу первых дней войны: уставшие, молчаливые, беженцы с потерянным взглядом, толпами идущие в пыли по Рижскому шоссе со своими пожитками и детьми, санитарные обозы, красноармейцы, раненые и потерявшиеся в отступлении, призывники, направленные в расположение части, по слухам уже занятое наступающим врагом, все это смешалось в какую-то бессмысленную суматоху, полной кричащей безнадежности и отчаяния.

Оказалось, что его «танковый полк» находится еще только формируется и у них нет, на самом деле, ни одного танка. После нескольких дней бездействия, проведенных в полном неведении о дальнейшем будущем, наконец пришло распоряжение отступать, и постепенно продвигаясь в северном направлении они оказались под Павловском. Только тут у них, наконец, появились танки, главным образом это были машины побывавшие в боях, потрепанные и после серьезного ремонта. Все происходившее на этой войне совершенно противоречило его представлению об армии, твердо сложившемуся в последние годы, не хватало всего: техники, боеприпасов, вооружения, взрывчатки, в избытке были только люди.

Для борьбы с вражескими танками приходилось идти на разные ухищрения, включая связки гранат и бутылки с зажигательной смесью. На основе своего опыта Лёша задумал конструкцию противотанковой гранаты и, как-то оказавшись в городе, он улучил время, добрался до института и рассказал об этой идее товарищам. Идея понравилась и Юлий Харитон, в юности стажировавшийся в лаборатории Резерфорда и получивший докторское звание в Кембридже, с азартом занялся доработкой устройства. Вдвоем с ним они долго испытывали различные варианты гранаты на подбитом немецком танке в Павловске, пока окончательно не убедились в эффективности ее работы. Доработанный образец гранаты был передан на заводы для массового производства.

Под утро 23-го августа эшелон с физтеховской техникой и сотрудниками эвакуировался из Ленинграда. Через несколько дней немцы захватили железнодорожный узел Мга и вышли к Неве, перерезав таким образом последнюю сухопутную дорогу из города на «большую землю». В Ленинграде начались блокадные дни.

В январе Лёшу внезапно вызвали из его танковой части в Смольный, в комиссию по оборонным предложениям. В Смольном тогда находилось командование фронта вместе со всем руководством города: обкомом и горком партии, исполком городского совета – все находилось в одном месте. Начальник штаба фронта искал человека, способного заняться проблемой с грузовиками, начавшими проваливаться под лед на Ладожском озере. С наступлением холодов дорога по льду Ладоги превратилась в спасительную ниточку для осажденного города. По ней с большой земли, несмотря на бомбардировки и артобстрелы, ночи напролет шли тяжело груженые машины с продовольствием, боеприпасами и вооружением. По льду в город везли даже танки. Загадочным образом машины начали уходить под лед на обратном пути из города, когда они ехали без особой загрузки, вывозя в эвакуацию людей. Выйдя из закрытого маскировочными сетями здания Смольного, Алексей и решил направиться в родной институт, в надежде, что там ему помогут разобраться с проблемой.

Знакомое здание института тоже выглядело иначе чем до войны: как и в городе на всем была заметна печать войны. Большинство сотрудников уехало в эвакуацию, в Ленинграде в институте оставалось всего полтора десятка человек. Оставшиеся люди ютились в нескольких комнатах первого этажа. Второй этаж института занимала воинская часть. Войдя в здание ему бросились в глаза стены и потолки, почерневшие от копоти и дыма самодельных печей, называемых «буржуйками». Запах дыма был везде, сильно щекоча ноздри как в деревенской бане по-черному.

Первым, которого ему удалось обнаружить, был маленький скрюченный человечек с длинной щетиной на немытом, морщинистом лице, спавший прямо на столе в очень грязном, рваном ватнике, и в ватных штанах. Рядом со спящим, на столе мирно соседствовал телефонный аппарат. Леша узнал в старичке механика Матвеева, мастера на все руки, способного изготовить любую деталь на токарном станке, за что его чрезвычайно ценили в институте. Говорили, что когда давным-давно он пришел устраиваться на работу, папаша Иоффе категорически отказывался брать его, с недоверием относясь к его жалкой внешности.

- Лёха, паразит, ты откуда здесь взялся? – протирая кулачком узкие ото сна глаза, вопил довольный Матвеев.

Разлили по стаканам армейский спирт, припасенный у Алексея в рюкзаке, и он поделился своей новой задачей:

- Надо бы сконструировать установку, для регистрации колебаний льда на Ладожском озере. Такой, своего рода, «прогибограф». Возьмешься?

- Я-то с удовольствием. Ты же меня знаешь Лёшь. Но надо сначала с нашим теперешним начальником обсудить, с Пал Палычем.

Павел Павлович Кобеко, оставленный за главного в институте, колдовал в подвале над банками с краской, когда двое приятелей наткнулись на него, после недолгих поисков.

- Кузьмич, ты почему покинул дежурный пост. – возмутился Кобеко, обернувшись и увидев Матвеева. – а если нам позвонят сейчас? Некому ответить больше, и так на весь институт осталась одна телефонная линия.

Лёша с Павлом долго разговаривали в его кабинете. Кобеко был занят своей идеей выделить растительное масло, содержавшееся в составе красок и олифы, которое можно будет пустить в пищу. Идею прогибографа Павел сразу же одобрил и даже помог ответить на вопрос, сильно беспокоивший Алексея: где взять основание для устройства - массивную металлическую станину, необходимую для придания устойчивости всему измерителю?

- А что если попробовать взять столбики от решетки в парке Политехнического института? – предложил Кобеко.

Несколько дней спустя в заснеженном, пустынном парке случайные прохожие могли наблюдать следующую картину: трое доходяг в шапках ушанках вооружившись ломами и кувалдой активно ковыряли из земли тяжелые чугунные столбики, и потом волокли их на санках к физико-техническому институту.

Устройство удалось на славу. Изучив ленты самописцев, записавших колебания льда на озере, Леша определил, что критичная скорость для движения автомобилей составляла 35 км/час – на этой скорости проявлялся эффект резонанса: амплитуда колебаний резко увеличивалась, приводя разрушению льда. Похожий эффект стал причиной обрушения Египетского моста над Фонтанкой в 1905 году, когда по нему строевым шагом проходила воинская часть. Водителям ограничили скорость движения на льду, запретили обгон других автомобилей, увеличили расстояние между встречными автомобильными путями и провалы грузовиков под лед стали происходить значительно реже.

Успешное завершение работ отмечали в домике, сложенном из ледяных блоков на Ладожском озере, проводив свои грузы, ушедшие на большую землю. Друзей осенил настоящий приступ эйфории - поздравляли друг друга, обнимались, много шутили и веселились. Дни жизни в блокадном городе были очень скудны на проявления радости. У Пал Палыча нашлась бутылка спирта, которой с ним поделился один из водителей в благодарность за спасение его из большой полыньи на льду озера, которую Кобеко образно назвал "окном в бездну".

- А как же вы лихо тогда летом оседлали ретивого скакуна на Фонтанке! - лукаво щуря глаза восклицал Леша.

- Успел покататься! Сейчас и захочешь, а не получится - убрали коней. Спрятали подальше от снарядов и бомб.

Зашел разговор и о Валентине Иоффе.

- А что, разве она не уехала в эвакуацию? – удивился Алексей.

- Нет. Она сама решила остаться в Ленинграде, работает у нас на Балтийском флоте, размагничивает военные корабли, защищает их от мин. Я недавно отправил ее в Казань, по делам, но она скоро должна вернуться обратно.

Глава 2. Вечер в блокадном Ленинграде

Леша довольный сидел за столом накрытым белой скатертью. В комнате гудела буржуйка, дымоотвод от которой шел к домовой печке, по самый потолок облицованной белым кафелем. Валентина разливала чай по стаканам, рассказывала о своей поездке в Казань, с какой то грустной улыбкой, и о том, как там устроились и живут их институтские коллеги. В Казани тоже было плохо с питанием, но для оставшихся в Ленинграде коллег и родственников собрали целую коробку гостинцев, которую Валентина успешно привезла с собой.

- Посуда в буфете совсем не нужна, и я его теперь даже не открываю. – говорила она виновато улыбаясь. – использую только чашки. Посмотри, но окнах везде фанера: когда на крыши соседних домов поставили зенитки от первого же выстрела во всех фрамугах выбило стекла. Ну ничего, можно жить и с фанерой на окнах вместо стекол. Знаешь Леша, несмотря на все эти страдания в Ленинграде, я только в Казани впервые по настоящему поняла, как я ненавижу тыл во время войны, и поэтому я ничуть не жалею, что снова вернулась сюда. Много незабываемых событий было пережито здесь в разгар трагических событий, я ведь никогда не искала способов убежать от жизни со всеми ее тягостям и горестями, значит и хорошо, что чаша эта меня не миновала. Правда, наивной дурочке и идеалистке, мне во многом пришлось разочароваться, ибо отношения человеческие приняли формы слишком уж уродливые. Чего стоит один наш известный писатель «реалист» Алексей Толстой, посылающий теперь из Ташкента приветствия героическим ленинградцам.

- Валя, я же к тебе не с пустыми руками. – сказал он торопливо доставая из-за пазухи какой-то маленький, плоский, прямоугольный предмет, аккуратно завернутый в газетную бумагу.

- Что это? – с искренним удивлением на лице она принялась развертывать газетную бумагу, из-под которой уже выглядывала яркая упаковка.

- Это трофейный шоколад. Ребята забрали в подбитом немецком танке и поделились со мной.

- Ничего себе Лешка! Это же целый клад. Как здорово! Настоящая шоколадка? Я отнесу ее моей соседке, у нее ведь двое маленьких девчушек. Они такие славные. Когда мама уходит работать на завод то оставляет их одних в комнате, и частенько просит меня зайти приглядеть за ними. Забавные такие, сидят себе рядышком на оттоманке, как их мама оставила, слушают как снаряд пролетел над нами на выборгскую сторону, услышат разрыв, вздрогнут вместе, головы повернут, посмотрят в окно, и сидят себе спокойно дальше. Серьезные - не по годам.

- Ты была у матери Пети Цветкова?

- Да, мы встречались с ней несколько раз. Пока она жила здесь я помогала ей когда могла. Она уехала в эвакуацию, вместе с матерью Курчатова. Отец его умер здесь еще по осени, он ведь болел, а мать мы уговорили уезжать на большую землю. Курчатов еще просил меня сходить посмотреть как его квартира? Я написала ему недавно: "была у вашего дома, обои у вас в квартире видела прямо с улицы, подниматься не потребовалось". В их дом попала бомба.

- А мышь наша, лабораторная, у мамы Цветкова выжила?

- Мыши я у нее не видела. Наверное она сбежала. Мышам в этом городе легче пришлось чем людям.

Завели патефон, привезенный отцом Валентины из Германии еще в незапамятные давние времена. Слушали романсы, вспоминали прошлое, общих знакомых и события в институте.

- А помнишь механика Меркулова, который работал в лаборатории у Курчатова? Здоровенный парень, а в жизни мухи не обидит, тихий, покладистый, исполнительный и руки у него золотые. Как то после работы у нас собрался народ в лаборатории, что-то отмечали, и он выпил лишнего, начал буянить, громко выражался, приставал и задирался с коллегами. Курчатов пытался на него воздействовать, по началу это помогало, глядя на руководителя от на какое то время притихал, отходил в сторонку, но потом снова принимался за свое.

В конце концов, исчерпав все средства, обратились к нашему администратору Степанову, обычному на вид мужчине, среднего роста и худощавого телосложения, вечно ходившему по институту со связкой ключей в руках, погрузившись в заботы по зданию и имуществу, которым нет числа. Степанов, сразу оценив обстановку, ловко скрутил Меркулову руку за спину, повалил буяна на пол, завернул его в ковер, и, положив на плечо, вынес его из помещения. У нас потом еще долго ходила поговорка "закатать в ковер", которую вспоминали когда кто-то начинал зарываться.

- Степанов же спортсмен, он вроде боксом занимался? - улыбнувшись заметила Валентина.

- Он рассказывал, что друзья пригласили его как-то раз на тренировку по боксу, но там его ударили разок в челюсть, и весь интерес к боксу у него моментально улетучился. Он борьбой занимается.

Наконец пришло время расставаться, чтобы не попасть на улице под комендантский час. Леша нехотя поднялся, потоптался на месте выпрямляя затекшие ноги, и потупив голову сказал:

- Валентина, я хотел вам сказать... Время сейчас такое, что и не знаешь доведется ли еще увидеть вас. В общем, понимайте как хотите, но я должен признаться, что люблю вас!

Она тоже поднялась со стула чтобы проводить его до двери, и разом вспыхнула при этих его словах.

- Леша, только не теперь. Не в такое время.

- Почему? Время здесь не причем. Я любил вас и до войны, просто тогда я не мог, вернее я боялся, сказать вам об этом. Скажите, вы еще любите его?

- И это тоже Леша, но ... я не могу сейчас говорить об этом.

В маленькой прихожей, тускло освещенной светом горящего фитиля лампы, они стояли у двери совсем рядом друг к другу. Он обнял ее за плечи и поцеловал. Она совсем не сопротивлялась этому.

Глава 3. На уголек

В Ленинградский Физико-Технический Институт в Казани пришла разнарядка на работы по разгрузке угля и директор, Абрам Федорович, издал приказ: «Товарищам А.П. Александрову, Н.И. Шишкину, Г.Я. Щепкину и И.В. Курчатову к восьми утра прибыть в «Техснаб» для разгрузки угля. Бригадир Александров.»

Старые приятели, Анатолий Александров с Игорем Курчатовым, похожие как братья, двое высоченных мужиков в засаленных тельниках, с самого утра работали на складе у железнодорожной станции, таскали уголь здоровенными деревянными носилками на двоих человек, а в редкие перерывы, отдыхая, разговаривали. В морозном воздухе ясного, спокойного апрельского утра стояла безмятежная тишина, изредка нарушаемая паровозными свистками, непохожими друг на друга: беспокойными, тревожными, торжественными. Прямо над ними, на массивном деревянном заборе сидели две здоровые, черные галки, спокойно посматривавшие, наклоняя голову, то одним то другим глазом на происходящее внизу на земле, внимательно прислушиваясь к разговору.

- Что «академик» Курчатов, осилим порученное нам Родиной задание разгрузить вагон угля?

- А как же «академик» Александров, конечно справимся. И не с такими задачами справляемся. Наше поколение работой не испугаешь. После революции сложное было время. Теперь как вспомнишь. В студенчестве, в Крыму, за какую я только работу не брался чтобы хоть как-то подработать: был ночным сторожем в кинотеатре, охранял фруктовые сады по ночам, ходил стрелком в железнодорожной охране, довелось побыть даже воспитателем в детском доме.

Долгое время работал я у одного неграмотного, но очень богатого мужика, бывшего купца. Тот скупал вино в сорокаведерных бочках. Мы с этими бочками на складе целыми днями возились, они прошли через мои руки сотнями. Процесс был следующий. Из каждой бочки половину вина сразу сливали - это шло на продажу как дешевая бражка. Она всегда пользовалась хорошим спросом, ее брали на свадьбы и на похороны. Затем, преимущественно по ночам, мы занимались «хидромодуляцией» – заливали в бочки воду из водопровода, добавляли сахар и разливали в бутылки с этикетками «Рислинг». Подход простой, добавишь побольше сахара, да отвара подсолнечника для цвета, и вот тебе, пожалуйста, «Кагор». В высшие сорта, такие как «Портвейн» и «Херес», добавляли спирт. Так что грузчик — это очень уважаемая профессия! Даже академикам не мешает иногда спуститься с облаков да поработать грузчиком, чтобы плотнее стоять на земле матушке. А мы с тобой далеко не академики, нам и сам бог велел уголек грузить.

- Тебя ведь выдвигали в академию в прошлом году. Что там у них не заладилось?

- В академики не сразу принимают, для начала нужно выбиться в члены корреспонденты. Прокатили мою кандидатуру на выборах в Академии.

- Почему?

- Ничего не говорят академики, тайное голосование, просто проголосовали против и все тут. Не гож значит, ничего достойного в науке не сделал чтобы место среди них заслужить. Алиханова, того взяли, а мне – отказ.

- Алиханов, наш «Абуша», вот горячий армянский парень. Знаешь, как я с ним впервые столкнулся в институте? У нас в лаборатории потек насос, а под нами, на первом этаже, как раз находится лаборатория Алиханова. Когда Абуша заметил, что у него с потолка начала капать вода, он тут же объявился у нас в комнате. Я не буду воспроизводить все сказанное им тогда, но крик стоял такой, что наши соседи «жабодавы» из лаборатории биофизики, потом своих лягушек ловили по всему этажу, они видать разбежались от страха и попрятались в коридоре по углам. Не знаешь кстати, а где он теперь? Давно его не было видно.

- В самом начале войны он уехал к себе в Армению в экспедицию, да и застрял там в горах. Ничего не слышно про него с тех пор ни слухом, ни духом. – и внезапно помрачнев лицом, Курчатов задумчиво продолжил.

- Знаешь, прошлой осенью в Севастополе, когда ты улетел на север, я каждый день ходил в море на кораблях: скользишь по блестящей водной глади, морские ветры гудят в ушах и кругом безграничный простор, спокойствие и свобода. Понял я, возвращаясь к впечатлениям моей юности, что бродяжничество - это, пожалуй, мое. Не лежит у меня душа к большим городам. Вот кончится война я уеду обратно в Крым, поселимся с женой на побережье, буду каждое утро ходить в море на рыбацкой шхуне. Так что все эти выборы в Академии мне и ни к чему.

- Зачем тебе борода? Кто у нас в России бороды носит, старики и разбойники. На мужицком лице борода хороша, а у тебя красивое лицо художника. Не знаю, не вяжется для меня борода с твоим образом. Долго ты собираешься с ней ходить?

- Думаю, что до конца войны. А потом сбрею бороду и уйду жить отшельником.

- Брось Гаррик, не гони лошадей. Как же мы без тебя. У тебя золотые руки, ты ведь любое оборудование можешь собрать, любой эксперимент поставишь.

- В том и дело Анатоль, что одними руками в науке давно уже ничего не сделаешь, будь ты хоть семи пядей во лбу. Прошли времена, когда ученый работал в одиночестве и мог делать большие открытия укрывшись от всего мира у себя в лаборатории. С некоторыми оговорками это возможно еще сегодня в теоретической науке, но никак не в экспериментах. Для исследования ядра нужны редкие, дорогие материалы, нужно дорогостоящее измерительное оборудование, нужны теоретики, нужно делать массу вычислений – это большая команда исследователей и куча денег. Поэтому итальянец Энрико Ферми, великий маэстро ядерной физики, способный перешагнуть границы теории и эксперимента, уезжает работать в США, где ему созданы все условия.

В этом положении, что остается нам, привыкшим годами работать на самопальном оборудовании, с минимумом людей, по крохам, собирающим радиоактивные материалы для своей работы? Мы плетемся в хвосте, повторяя результаты наших зарубежных коллег, это максимум на что мы способны. Мне уже скоро сорок лет, мы ровесники с Ферми, и я начинаю всерьез задумываться, стоит ли продолжать все это.

- Ах так! Тогда товарищ «Генерал», вот тебе мое бригадирское приказание: Отставить хандру! Вперед, к носилкам, бегом ма-а-рш!

Друзья поднялись на ноги, отряхнулись от снега, и, на ходу перекидываясь шутками, трусцой двинулись к носилкам, оставленным возле большой кучи угля, провожаемые сердитыми взглядами галок, ежившимися на заборе от легкого морозца.

Глава 4. Молотов

В конце июня 1942 года академик Петр Капица, находясь с институтом в эвакуации в Казани, неожиданно получил от Кафтанова вызов немедленно явиться в Москву, вместе с указанием НКВД об оформлении пропуска, ведь въезд в столицу тогда был еще закрыт, и запросом железной дороге о предоставлении спального места в купе. В Москве ему позвонили в гостиницу и сообщили, что во втором часу ночи в Кремле его хочет видеть товарищ Молотов, и, что в назначенное время для него будет подан транспорт.

Сидя в автомобиле, несущемся по мрачным, пустым улицам ночной Москвы, освещаемым ярким электрическим светом фар, Капица вспоминал свою первую встречу с Молотовым. Прошло уже более семи лет с того времени, когда приехав к себе на Родину, он внезапно оказался в западне, лишенный возможности выезда из страны. Властью снисходительно предлагалось перевести его исследования домой и он с головой ушел в строительство здания для своего института Москве. Однако на практике в Советской России дела клеились совсем не так просто. Потратив много времени и сил на организацию перевозки из Англии оборудования лаборатории и переезда двух сотрудников, не добившись при этом никакого прогресса в отчаянии, он решил обратиться за помощью к председателю Совнаркома Молотову, однако и тот, поначалу, долгое время избегал с ним встречи, отделываясь сухой и формальной перепиской.

Сколько раз, постоянно обивая пороги всевозможных организаций со своими вопросами, приходилось ему сталкиваться с оскорбительным обращением со стороны чиновников, милостиво снисходящих до разговора о потребности ученых: количество звонков, необходимое чтобы условиться о времени приема, очередь в бюро пропусков, ожидание в приемной по часу и более, все это навязчивым кошмаром возникало в памяти, стоило столкнуться с необходимостью пойти к кому-то на прием. В этой системе возможность попасть на прием к большому чиновнику была наградой, честью, средством решения проблем, и, как мера единственная и незаменимая, в своем роде, возможность эта была в дефиците, а по сему к ней прибегали для решения вопросов прагматичных, далеких от эфемерной заботы о нуждах страны.

Однако личная встреча с чиновником действительно сильно помогла ему, дело сдвинулось с мертвой точки, лаборатория заработала, начались научные исследования, приносившие реальные результаты. Более того, за прошедшее время и их личные отношения сильно продвинулись: руководитель Совнаркома оказался человеком грамотным, толковым, не просто прислушивающимся к его предложениям, но и оказывающим поддержку по внедрению новых технологий в промышленности. И сам он, в свою очередь, используя эти отношения, обращался за помощью к высокому покровителю в исключительнх ситуациях, в частности, когда нужно было вытащить из тюрьмы талантливого молодого физика Льва Ландау. Раз за разом перебирал он в уме потенциальные причины, по которым Молотову потребовалось в этот раз срочно вызвать его из Казани для личной встречи, и не находил ответа.

Машина проехала Спасские ворота и оказалась в Кремле: документы не потребовали, охрана явно была обо всем предупреждена заранее. На улице стояла полная темнота, царило безмолвие. Капица поднялся на второй этаж. После недолгого томления в полумраке приемной он услышал вежливое: «Проходите». Он осторожно приоткрыл дверь и ступил в следующую комнату, погруженную темноту, едва-едва освещенную светом, идущим из приоткрытой двери напротив входа. В следующей комнате за столом с лампой с зеленым абажуром склонившись над документами сидел знакомый по портретам и кинохронике человек, с огромным лбом, переходящим в лысину, широко посаженными глазами на широком, почти прямоугольной формы, лице, на носу поблескивало изящное пенсне.

Молотов принял гостя очень приветливо, как старого знакомого, вежливо улыбался, говорил комплименты:

- Петр Леонидович, я вызвал вас по одному важному вопросу. Хочу сразу попросить вас: все, о чем мы будем говорить с вами, должно остаться в пределах этого кабинета.

- Разумеется. – Капице было от чего насторожиться после такого вступления.

- Мы задумались о возобновлении в Союзе работ по урановой проблеме и об организации их на новом уровне. В настоящее время решается вопрос о выборе достойного кандидата, готового возглавить эти работы. Конечно, не стоит говорить, что этот кандидат должен быть физиком с мировым именем. Я проконсультировался с товарищами из НКВД, и они указали на вас как крупнейшего специалиста в области атомного ядра среди наших ученых

Капица растерянно улыбался, он явно не ожидал такого поворота судьбы.

- Товарищ Молотов, для меня большая честь, что наши партия и правительство оказывают мне доверие, рассматривая меня кандидатом для такой ответственной работы. Вы знаете, я всегда готов заниматься тем, что необходимо для страны, всем тем, что будет мне поручено. Однако, есть несколько важных факторов, которые должны быть приняты во внимание. Вы конечно знаете, что область моих научных интересов находится несколько в стороне от физики атомного ядра. Кроме того, все те работы по производству жидкого кислорода, необходимого для фронта, остро нуждающегося теперь в кислородных бомбах, требуют моего большого личного участия. Мне бы очень не хотелось бросить эту задачу, не завершив ее полностью.

- Я думаю вы можете поручить ее одному из своих заместителей, или мы попробуем подыскать вам достойную замену для этой работы.

- Мне бы не хотелось этого делать. Вы знаете, что очень сильно погружен в эту проблему и будет трудно так быстро предать кому-либо все мои обязанности. Кроме того, Глававтоген по-прежнему скверно работает и это причина моей головной боли, когда фронту не хватает взрывчатки.

- Ну, раз вы так считаете… Скажите, а каковы на ваш взгляд перспективы влияния разработок по урановой проблеме для этой войны.

- Решение урановой проблемы и получение энергии из атомного ядра имеет огромные перспективы, в этом у меня нет никаких сомнений. Однако с технологической точки зрения в решении этой проблемы еще очень многое должно быть сделано. Я вижу огромное количество не решенных вопросов, лежащих на этом пути. Взять хотя бы организацию добычи урана, который потребуется тоннами. Нет товарищ Молотов, я думаю урановая проблема — это больше из области будущего, в ближайшие несколько лет она никак не может быть решена и потому в этой войне не должна рассматриваться в качестве серьезного фактора.

Молотов внимательно понимал на собеседника сквозь стекла своего пенсне. Сам он не был способен справедливость такой оценки перспектив урановой проблемы, но зато, хорошо зная людей, он чувствовал, что Петр Леонидович явно хитрит, не желая браться за предлагаемую ему работу и очевидно имеет для этого какие-то свои мотивы. Продолжать разговор на эту тему не имело смысла. Капица воспользовался возможностью переговорить с глазу на глаз с заместителем председателя Совнаркома для решения нескольких своих вопросов, успев попутно рассказать забавную историю о своей встрече с Ллойд Джоржем, произошедшую во время его работы в Англии, на этом они и расстались. Оба выглядели при этом настроенными очень благодушно, даже весело.