Время Часового

Глава 1

Глава 1

Дождь яростно барабанил по лобовому стеклу. Дворники "Мерседеса" с усилием скользили по мокрому стеклу, оставляя за собой мутные следы. Но даже при этом видимость на пустынном ночном шоссе оставалась практически нулевой.

Я вел машину медленно, держа обе руки на руле в идеальной позиции. Привычка контролировать все до мелочей не отпускала меня даже спустя три года после того, как я навсегда повесил перчатки на гвоздь.

В груди, чуть левее сердца, знакомо и мерзко тянуло. Словно тугой кожаный ремень стягивал легкие, не давая сделать полноценный вдох. Дилатационная кардиомиопатия – красивое, почти благородное название для диагноза, который перечеркнул мою жизнь в тридцать три года. Врачи лучшей клиники тогда говорили осторожно, подбирая мягкие слова, но суть сводилась к простому, годы беспощадных сгонок веса, тонны выпитого мочегонного перед взвешиваниями, удары по корпусу и жизнь на пределе человеческих возможностей превратили мое сердце в изношенный, растянутый мешок.

Я не стал тогда устраивать драму. Не ушел в запой, не начал жалеть себя перед камерами на ток-шоу. Это было не в моем стиле, да и в спорте высших достижений ты либо принимаешь правила игры, либо не выходишь в клетку. Я взял пояс чемпиона, защитил его четыре раза, заработал достаточно, чтобы не думать о деньгах, и ушел, когда тело сказало: «Хватит».

Своей семьи я создать так и не успел – в моей прежней жизни просто не было места ни для кого, кроме тренеров, спарринг-партнеров и собственного расписания. Но оставаться пустой оболочкой, прожигающей накопленное, я не собирался. Все эти три года я вкладывался в детские спортивные интернаты, оплачивал операции ребятам из малоимущих семей, вытаскивал пацанов с улицы в залы. Сегодняшний благотворительный вечер в пользу реабилитационного центра прошел отлично – мы собрали больше тридцати миллионов. Я пожал десятки рук, выслушал тонны фальшивых и искренних благодарностей и просто хотел добраться до своего загородного дома, выпить горячего чая и лечь спать.

Очередной приступ накатил без предупреждения.

Не было никакой острой боли, никакого резкого удара. Просто свет фар на мгновение расплылся, превратившись в два размазанных желтых пятна. Воздух в салоне внезапно стал густым, как свинец. Я попытался нажать на педаль тормоза, но правая нога отозвалась лишь ватной, чужой тяжестью. Сердце внутри сбилось с ритма, пропустило один удар, второй, а затем затрепетало беспомощной, мелкой дрожью.

— Твою мать… — успел выдохнуть я.

Пальцы разжались. Темнота ударила в глаза изнутри черепа еще до того, как тяжелый внедорожник повело на скользкой обочине. Последним, что зафиксировало мое угасающее сознание, был оглушительный скрежет сминаемого металла, сухой треск выбитого стекла и тяжелый, переворачивающий мир удар.

А затем наступила тишина.

Здесь не было ни звуков, ни запахов, ни верха, ни низа.

Я открыл глаза – или мне просто показалось, что я это сделал. Вокруг расстилалась абсолютная, плотная, осязаемая темнота. Она не была похожа на обычную ночную мглу; это было отсутствие самого понятия света.

Я попытался пошевелить рукой и замер. Ощущение собственного тела было до безумия странным. Я чувствовал привычные габариты, свои девяносто три килограмма сухой массы, ширину плеч, длину конечностей. Но при этом мышцы не напрягались, суставы не хрустели, а под ногами не было твердой опоры. Я словно висел в невесомости, но гравитация внутри меня продолжала существовать.

Я посмотрел вниз, на свои руки.

Вместо кожи, покрытой старыми шрамами от рассечений и сбитыми костяшками, я увидел нечто пугающее. Мои руки состояли из той же самой темноты, что и пространство вокруг, но более густой, смоляной. От кончиков пальцев тонкими, едва заметными струйками отслаивался черный, клубящийся туман. Я был человеком, сотканным из черной материи, силуэтом без лица и деталей.

«Значит, авария, – хладнокровно подумал я, заставляя себя сохранять спокойствие. Годы в октагоне и воспитание моего деда приучили меня не паниковать, когда ситуация выходит из-под контроля. Паника забирает кислород и убивает быстрее, чем пропущенный хай-кик. — Я либо на операционном столе в глубокой коме, либо наглухо разбился и сейчас торчу в каком-то чистилище».

Сердце не билось. Да и боли не было. Но сознание оставалось кристально чистым.

Самым страшным в этом месте было отсутствие каких-либо звуков. Тишина давила на виски, пытаясь растворить мысли, превратить их в такой же бесформенный ничтожный шум. Я понимал, если я просто останусь стоять здесь, неподвижно зависнув в этой пустоте, я исчезну. Мое «я», закаленное за тридцать шесть лет тяжелого труда, побед, поражений и простых человеческих принципов, просто испарится.

— Меня зовут Александр Новиков, — произнес я вслух.

Голос прозвучал глухо, без малейшего эха, словно звук мгновенно поглотила окружающая смола. Но сам факт того, что я мог говорить, придал мне сил.

Я сделал шаг вперед. Невидимая поверхность под ногами держала меня, хотя под ней ничего не было.

— Мне тридцать шесть лет. Я родился в Новосибирске. Мой первый тренер – Михалыч, зал «Динамо» на окраине.

Я пошел вперед, размеренно, шаг за шагом, отмеряя дистанцию в этой темной бесконечности. Чтобы не сойти с ума, я начал перебирать свою жизнь, цепляясь за каждый образ, за каждую деталь, как за спасательный трос.

Я вспоминал запах старых кожаных матов, пропитанных потом поколений мальчишек. Вспоминал вкус соленой крови на губах после первого серьезного боя по любителям, когда мне сломали нос во втором раунде, а я все равно пошел вперед и уронил соперника встречным кроссом. Вспоминал гул двадцатитысячной арены в Лас-Вегасе, когда мне на талию впервые надевали чемпионский пояс. Вспоминал глаза матери того пацана, которому мы оплатили операцию на позвоночнике в Германии, как она ничего не говорила, а просто держала меня за руку и плакала.

Я никогда не был святым. На ринге я был жестким, даже злым ублюдком, готовым ломать кости ради победы. Но вне клетки я всегда помнил, сила дана не для того, чтобы жрать слабых. Если тебе протянули руку – ответь вдвойне. Если можешь защитить – встань впереди. Это не философия из пацанских цитатников, это просто мой внутренний костяк, без которого мужчина превращается в кусок ненужной требухи.

Я шел вперед. Время здесь для меня потеряло всякий смысл. Я даже потерял счет времени и не понимал, сколько прошло. Прошли ли часы? Дни? Годы? Черное тело двигалось без усталости, но мысли держали меня на плаву. Я не растворялся. Моя внутренняя сила, мой стержень оставалось непоколебимой.

И вдруг впереди что-то изменилось.

В этой бесконечной черной пустыне замерцала крошечная точка. Едва заметный, тусклый отблеск, похожий на свет угасающего светлячка.

Я не раздумывал. Сорвавшись с места, я побежал. Движения в этом пространстве были странными – тело слушалось идеально, без малейшей одышки, без ноющей боли в коленях и без аритмии, терзавшей меня последние годы. Я летел вперед, рассекая клубящуюся тьму, и свет приближался.

Добравшись до источника, я затормозил.

Прямо посреди пустоты, на уровне моей груди, парили обломки. Это был стеклянный или хрустальный шар, разбитый на десятки неровных, острых фрагментов. Он больше не был единым целым – трещины раскололи его изнутри, и теперь осколки медленно дрейфовали относительно друг друга, удерживаемые невидимым полем. От них исходило бледное, теплое золотистое свечение, но свет этот был неровным, пульсирующим, словно агонизирующее пламя.

Самый крупный осколок размером с два моих кулака висел в центре. В его гранях отражались какие-то смутные, движущиеся тени, слышался еле различимый шепот – сотни голосов, молящих о помощи, кричащих от ужаса и боли.

Я замер, разглядывая эту конструкцию. Что это? Мой умирающий мозг рисует последние галлюцинации? Или здесь скрыт выход из этой душной могилы?

«Кто не рискует – тот не выигрывает чемпионских поясов», — мелькнула привычная мысль.

Я протянул свою черную, дымящуюся руку и сомкнул пальцы на самом крупном сияющем осколке.

Боль пришла мгновенно.

Это не было похоже на боль, которую я испытывал в последние годы жизни, и не походило на боль от получения ударов. Это было ощущение, будто мне в черепную коробку залили ведро расплавленного свинца, одновременно выжигая каждую нервную клетку. Мой чернильный силуэт забился в конвульсиях. Череп готов был разорваться на тысячи кусков.

Но я привык к боли.

Боль сопровождала меня всю жизнь – на многочасовых спаррингах, на операционных столах, когда мне без нормального наркоза вправляли выбитые плечи, в кардиоцентре, когда дыхание перекрывало спазмом. Я сцепил зубы так, что невидимая челюсть заскрипела, зафиксировал ноги и мысленно пошел сквозь эту агонию, отказываясь отступать и разжимать пальцы. Я давил эту боль волей, как давил соперников у сетки, не позволяя чужому огню выжечь мой разум.

И тогда чужой мир прорвался внутрь или я провалился в него.

Это были не мои воспоминания. Они хлынули лавиной, яркие, хаотичные, пропитанные едким страхом, стыдом и грязью.

Я увидел двадцатипятилетнего парня по имени Роберт Рейнольдс.

Грязная комната на окраине захолустного городка, задернутые шторы, сквозь которые пробивался пыльный солнечный свет. В воздухе стояла вонь немытого тела, дешевого табака и жженой синтетики. Роберт сидел на полу, обхватив колени дрожащими руками. Его била крупная, мелкая дрожь – жестокая, беспощадная ломка наркомана со стажем. Худой, бледный, с запавшими глазами и синяками под ними, он выглядел жалким.

Я чувствовал то же, что чувствовал он в тот момент.

Его разум был похож на разоренное осиное гнездо. Шизофрения шептала ему сотнями чужих, насмешливых голосов из углов комнаты. Агорафобия приковывала его к этому полу – сама мысль выйти за порог, оказаться на открытой улице под взглядами прохожих вызывала удушающий приступ панической атаки. Горло сжималось, в глазах темнело, а сердце готово было пробить ребра. Он тонул в глубокой и вязкой депрессии, не видя ни малейшего смысла в своем существовании.

Но под всей этой грязью, под слоями болезни и зависимости, билось нечто другое.

Роберт отчаянно, до слез и до безумия хотел быть хорошим. В его больной голове жила почти детская, наивная мечта – быть символом надежды. Быть тем, кто придет на помощь, когда весь мир рушится. Он жаждал признания, жаждал, чтобы его полюбили, чтобы кто-то сильный подошел, положил руку на плечо и сказал: «Ты молодец, Боб. Ты справился». Он хотел защищать слабых именно потому, что сам был слабее всех на свете.

Калейдоскоп воспоминаний крутанулся быстрее.

Я увидел душную, пропитанную влагой и запахом пряностей Малайзию. Ночные улицы, неоновые вывески, туманные джунгли на горизонте. Боб искал там спасения, искал новую дозу или просветление – сам он толком не понимал, зачем прилетел на другой конец света. Там, в злачных трущобах, на него вышли люди в строгих костюмах.

Они говорили правильные и хорошо подобранные слова. Они обещали исцелить его. Обещали сделать его сильным, великим, и избавить его от голосов в голове и страха перед открытым небом. Они назвали это проектом «Часовой».

Боб пошел за ними, как слепой и доверчивый котенок.

Подземный комплекс, залитый мертвенно-белым светом ламп. Запах хлорки и дезинфицирующих смесей. Камеры из бронестекла.

И тогда он увидел других подопытных. Крепкие мужчины, кто-то из них был наемниками, хватало и бродяг и военных. Им вводили сыворотку – сияющую золотистую жидкость, нестабильную и опасную. Я видел, как они умирали. Один за другим. Их тела не выдерживали колоссальной энергии, а сосуды лопались, кожа обугливалась за секунды, а кости превращались в серую пыль прямо внутри разорванных мышц. Ужас, предсмертные хрипы и суета людей в защитных костюмах.

А затем наступила очередь Боба.

Его привязали к операционному столу стальными ремнями. Когда игла вошла в вену, я почувствовал эту трансформацию так, словно пережил ее сам.

Это не было химической реакцией. В тело Роберта хлынула мощь "миллиона взрывающихся солнц".

Его атомы начали распадаться и собираться заново в непрерывном, микросекундном цикле термоядерного распада. Любой другой человек сгорел бы дотла в первую же тысячную долю секунды как другие испытуемые. Но сломанный и деформированный разум Боба, его искаженная психика и отчаянная жажда выжить каким-то невероятным образом замкнули эту энергию внутри. Его тело не сгорело, нет оно адаптировалось, перестроилось, став живым проводником для бесконечной космической мощи.

Я видел через стекло лица ученых. Их холодный профессионализм сменился жадным, почти религиозным экстазом. Они кричали, радовались и тыкали пальцами в приборы, шкалы которых зашкаливали. Они создали своего "бога".

Но созданный ими "бог" оказался нестабилен.

Следующее воспоминание ударило новой волной паники. Полигон глубоко под землей. Испытания пределов сил Часового.

Боб парил в воздухе, окутанный ослепительным золотым ореолом. От него исходили волны жара, от которых трескался базальт под ногами. Ученые через динамики требовали от него большего – поднять мощность, сфокусировать луч, разрушить очередную сверхпрочную мишень. Требовали того к чему Боб был еще не готов.

Он старался. Он отчаянно хотел угодить им, заслужить их похвалу. Но страх разочаровать их снова сжал его горло. Голоса в голове взвыли с новой силой, и контроль сорвался.

Мощная волна энергии выплеснулась не направленным лучом, а всесокрушающей радиальной волной.

За долю секунды защитные экраны командного пункта испарились. Толстые плиты из обедненного урана потекли, как масло на сковороде. Семеро ведущих ученых даже не успели закричать, их тела просто аннигилировали, обратившись в пепел.

Боб тяжело рухнул на колени среди расплавленного камня. Он смотрел на свои руки, объятые золотом, и выл от нечеловеческого ужаса перед тем, что он сотворил. Он не хотел убивать и становиться убийцей. Нет, он хотел быть героем. Величайшим героем земли. Он хотел спасать жизни, а не отнимать их.

И в этот момент абсолютного отчаяния, расколовшего его и без того больную психику пополам, тьма внутри него обрела форму.

Из глубин его подсознания поднялась вторая личность. Сущность, сотканная из первобытной злобы, разрушения и всех тех подавленных кошмаров, которые Боб прятал сам от себя.

Мрак.

Они встретились лицом к лицу лишь однажды – в чертогах разума испуганного мальчишки. Чудовищная тень с горящими белыми глазами, обещающая утопить весь мир в крови и хаосе. С тех пор Роберт Рейнольдс жил в нескончаемом аду. Колоссальное чувство вины за погибших людей сжигало его днем, а по ночам он задыхался от леденящего ужаса перед Мраком, зная, что рано или поздно чудовище вырвется наружу и уничтожит всё, что Боб поклялся защищать.

Видение оборвалось с резким, металлическим щелчком.

Я тяжело выдохнул и покачнулся. Пальцы разжались, и осколок стекла медленно отплыл в сторону, продолжая тускло пульсировать в бесконечной черной пустоте.

Я стоял, глядя на свои дымящиеся смоляные ладони, и пазл в моей голове с грохотом встал на место.

Я никогда не был ярым фанатом комиксов, но в моем окружении хватало парней, которые читали графические романы и смотрели все блокбастеры подряд. Историю про Часового и его темное альтер-эго я слышал мельком, кто-то из спарринг-партнеров в зале в шутку сравнивал безумные силовые показатели супергероев.

Тогда я и узнал о нем.

Роберт Рейнольдс. Золотой страж. Сила миллиона взрывающихся солнц. И Мрак – его кошмар, безжалостный разрушитель, живущий на обратной стороне этой силы.

Я находился внутри подсознания Боба. В самой глубокой, темной его части. А тело, сотканное из клубящейся тьмы… эта пустота вокруг…

«Я и есть Мрак, – эта мысль прозвучала в тишине на удивление спокойно и четко. — Каким-то хером после той аварии моя душа не сдохла окончательно, а провалилась сюда. И заняла место чудовища».

Я замер, напрягая каждую крупицу своего внимания.

По канонам жанра сейчас должно было начаться самое худшее. Я ждал, что древняя, хтоническая злоба Мрака, дремавшая в этих глубинах, проснется в ответ на мое осознание. Ждал, что чужое садистское эго набросится на меня, пытаясь сожрать мою личность, подчинить себе мои мысли и заставить меня жаждать чужой крови и страданий.

Я мысленно приготовился к самому главному бою в своей жизни. В октагоне ты не имеешь права пятиться, когда на тебя летит нокаутер. Ты встречаешь удар жестко, с открытыми глазами. Я был готов драться за свой разум до последнего вздоха, даже если моим противником окажется космическая сущность.

Прошла минута. Вторая. Десятая.

Тишина оставалась нерушимой.

Никакого шепота за спиной. Никаких чужих мыслей, жаждущих геноцида. Никакой темной воли, пытающейся сломать мой хребет.

Я медленно сжал черные пальцы в кулаки, прислушиваясь к ощущениям внутри этого странного, нематериального тела. Внутри было только мое собственное сознание. Спокойное, расчетливое, закаленное годами тяжелого спорта.

Мрака не было.

Оригинальная сущность – та слепая, бездумная злоба, рожденная паникой и шизофренией сломленного наркомана, – просто перестала существовать. Моя душа, мой характер и мое взрослое, сформированное эго заместили ее целиком, заняв пустующий трон темной стороны силы Часового. Я не знаю и не понимаю, как все это произошло. И как я не слился с монстром, а встал на его место, вытеснив первобытный кошмар без остатка. Но это произошло и я никак не мог повлиять на все это.

Я медленно перевел дух. Напряжение, сковывавшее черные плечи, плавно отпустило.

Сражаться за собственную душу не придется. Монстра больше нет. Теперь здесь был только я – Александр Новиков, тридцатишестилетний чемпион, привыкший держать удары судьбы и отвечать за каждый свой шаг.

Я поднял взгляд на дрейфующие в темноте сияющие осколки разума Роберта Рейнольдса. Там, наверху, в реальном мире, напуганный парень со сверхсилой бога все еще дрожал от страха перед чудовищем, которого больше не существовало.

Что ж. С этим нам еще предстоит разобраться.

Глава 2

Глава 2

Темнота вокруг меня перестала казаться враждебной. Когда понимаешь, где находишься и кем являешься, страх отступает, а на его место приходит холодная и расчетливая оценка. В спорте это называлось разбором соперника перед боем. Только сейчас моим соперником было само неизвестное, а ставкой – не чемпионский пояс, а собственное существование в совершенно чужой реальности.

Я сел прямо на невидимую, упругую поверхность, скрестив черные, клубящиеся туманом ноги.

Итак, я внутри Роберта Рейнольдса. Я – Мрак. Точнее, теперь я занимаю место той первобытной тени, которую этот парень так отчаянно боялся. Но что дальше?

В моей прошлой жизни парни в зале часто спорили о комиксах. Молодые спарринг-партнеры между раундами, обматывая руки бинтами, могли часами обсуждать, кто кого победит – Халк или Тор, Супермен или Бэтмен. Я тогда лишь усмехался в бороду, слушая их жаркие дебаты. Для меня существовали только реальные весовые категории, тайминг, точность джеба и выносливость на пятираундовой дистанции. Но кое-что в памяти все-таки отложилось.

Я помнил разговоры о фиолетовом титане по имени Танос, который носился по галактике в поисках каких-то разноцветных камней, способных одним щелчком пальцев уполовинить всю разумную жизнь во вселенной. Помнил рассказы о богах, инопланетных вторжениях, пространственных порталах над Нью-Йорком и мультивселенных, где одно и то же событие могло иметь тысячи разных исходов.

И вот этот момент неопределенности бесил меня сильнее всего.

Где именно я нахожусь? В какой из сотен вариаций этого безумного мира? Может, Танос уже собрал свою чертову перчатку и сейчас сидит на какой-нибудь ферме, любуясь закатом? А может, в этой вселенной его вообще не существует, зато есть угрозы похуже?

Из первого, хаотичного погружения в воспоминания Боба я толком ничего не узнал об окружающем мире. Парень был конченым торчком и затворником. Его кругозор ограничивался четырьмя стенами съемной халупы, поиском очередной дозы и паническими атаками. Новости его не интересовали, политика проходила мимо, а события на улице волновали лишь постольку, поскольку заставляли его плотнее задергивать шторы.

«Нужно копать глубже», — решил я.

Я поднялся на ноги и подошел к зависшим в пространстве осколкам разбитого шара.

Они парили во мраке, медленно вращаясь вокруг своей оси, словно крошечный пояс астероидов. Теперь, когда мое сознание окончательно пустило корни в этой темной материи, они не выглядели опасными. Я не стал выбирать один конкретный кусок, я просто протянул обе руки и погрузил черные пальцы сразу в несколько сияющих граней.

На этот раз боли не было. Никакого раскаленного свинца в висках, никакого ощущения взрывающегося мозга. Информация потекла ровно, мягко, словно профессионально смонтированная кинолента на широком экране. Я уже преодолел барьер адаптации и теперь свободно считывал каждый закоулок памяти Рейнольдса, пропуская через себя фоновые шумы его прежней жизни.

Перед глазами замелькали обрывки телевизионных передач, заголовки валявшихся на улицах газет, случайные разговоры в метро и барах, которые Боб слышал, но никогда не пытался осмыслить.

Первое, за что зацепился мой взгляд, это экран старого телевизора в обветшалом мотеле.

На экране вещал лощеный, уверенный в себе брюнет с аккуратной эспаньолкой. Тони Старк. Он стоял на трибуне, сверкая белозубой улыбкой перед десятками вспышек фотокамер. Но это был не просто миллиардер-плейбой, торгующий ракетами. Бегущая строка внизу экрана кричала о том, что «Железный человек» предотвратил очередной террористический акт на Ближнем Востоке. Старк уже надел свою броню. Он уже заявил миру о своем существовании.

Картинка сменилась. Газетная передовица пятимесячной давности, мокнущая под колесами такси в Нью-Йорке.

Крупный заголовок: «Фантастическая Четверка возвращается из космической экспедиции!». На фотографии четверо людей в синих комбинатах с белыми четверками на груди махали ликующей толпе у подножия гигантского небоскреба Бакстера. Рид Ричардс, Джонни Шторм, Сьюзан Шторм и каменный гигант Бен Гримм уже давно были признанными национальными героями, их лица печатали на коробках с хлопьями.

Еще один осколок памяти. Короткий радиорепортаж, игравший в придорожной закусочной.

Диктор тревожным, поставленным голосом рассказывал о восточноевропейском карликовом государстве Латверия. Виктор фон Дум, гениальный монарх и ученый, окончательно закрыл границы своей страны для иностранных журналистов и дипломатов ООН. Латверия превратилась в неприступную крепость за глухим железным занавесом, и разведка США лишь разводила руками, гадая, что замышляет правитель в бронированной маске.

Затем пошли более мрачные образы.

Улицы Бостона и Нью-Йорка, исчерканные граффити: «Мутанты – вон из наших школ!», «Ген Х – проклятие человечества!». В обществе нарастала жесткая, параноидальная дискриминация людей со сверхспособностями. В новостях мелькали дебаты о законе о регистрации мутантов, протесты у Белого дома и стычки мирных граждан с полицией. Институт Ксавье существовал где-то на периферии общественного сознания как закрытая частная школа, но напряжение в воздухе можно было резать ножом.

И, наконец, детские воспоминания самого Роберта.

Его комната, увешанная выцветшими плакатами времен Второй мировой войны. Капитан Америка. Стив Роджерс со своим легендарным щитом. Боб буквально боготворил его, считая непогрешимым идеалом чести и мужества. Но в текущем времени Кэп все еще числился пропавшим без вести во льдах Атлантики. О нем помнили как о великом герое прошлого, но живым его никто не видел больше полувека.

Никаких «Мстителей» не было и в помине. Само это слово ни разу не всплывало ни в одном новостном выпуске, ни в одном разговоре. Величайшие герои Земли существовали по отдельности, каждый в своей песочнице, не подозревая, что рано или поздно миру понадобится нечто большее, чем просто кучка одиночек.

На календаре в голове Боба застыла дата: октябрь 2009 года.

Я выдернул руки из осколков и медленно отступил назад.

«Прекрасно, — мрачно подумал я, разминая шею привычным круговым движением. — Я понимаю, что я абсолютно ничего не понимаю».

Это не было стопроцентным отражением кинематографической вселенной Marvel, которую крутили в кинотеатрах моего мира — там не было ни мутантов, ни Фантастической Четверки на таком раннем этапе. Но это не было и чистым каноном классических комиксов. Наверное.

Это было похоже на какой-то гибрид. Мир, находившийся в хрупком равновесии, готовый вспыхнуть от малейшей искры.

И в этом мире прямо сейчас находился парень с силой "бога" и психикой напуганного подростка.

Паниковать или впадать в прострацию из-за нехватки информации я не собирался. В октагоне, если ты не знаешь всех козырей соперника, ты делаешь ставку на свою базу, оттачиваешь форму, ставишь защиту и готовишься к любому сценарию.

Время в этом внутреннем пространстве текло странно, но я не позволял себе пролеживать бока. Раз уж судьба засунула меня в шкуру легендарного Мрака, нужно было досконально понять, каким именно арсеналом я располагаю.

***

С каждым новым днем или тем, что заменяло здесь день, — знания о моей новой природе всплывали в сознании сами собой. Словно глубоко зарытые мышечные рефлексы, которые просто нужно было вспомнить.

И чем больше я узнавал, тем сильнее у меня захватывало дух. Это было не просто спортивное превосходство. Это было нечто, выходящее за любые рамки человеческого воображения.

Сыворотка "часового" не просто изменила биологию Рейнольдса – она превратила его в живой ядерный реактор космического масштаба. И всё то, чем обладал золотой Часовой, в равной степени принадлежало и мне. Только моя сила имела другой, куда более зловещий и концентрированный оттенок.

Физическая мощь. Я не мог поднять здесь реальный грузовик или штангу, но внутри меня вибрировало четкое, непререкаемое знание: если я окажусь в физическом теле, я смогу голыми руками разрывать танковую броню, как мокрую туалетную бумагу, сдвигать тектонические плиты и ломать адамантий(возможно).

Скорость. Способность перемещаться быстрее мысли, обгоняя свет, реагировать на события за микросекунды до того, как они произойдут.

Абсолютная неуязвимость. Молекулярная структура, которую невозможно уничтожить обычным оружием. Ни пули, ни лазеры, ни ядерный взрыв в эпицентре не оставили бы на этом теле даже царапины.

Бесконечная выносливость, не знающая усталости, молочной кислоты и одышки. Обостренные чувства, позволяющие услышать сердцебиение бабочки на другом конце континента. Полет, игнорирующий гравитацию и законы аэродинамики. Разрушительные энергетические залпы и способность мгновенно регенерировать любые повреждения – вплоть до восстановления из одной-единственной уцелевшей клетки.

Боб не умел контролировать даже десятой доли этого потенциала. Он боялся своей силы, подавлял ее, шарахался от каждого спонтанного всплеска энергии. Его нестабильная психика делала его богом-калекой.

Но у меня, помимо всей этой мощи Часового, было нечто уникальное. То, что делало Мрака Мраком.

Умбракинез. Абсолютный контроль над тьмой.

Я стоял посреди черного океана подсознания и впервые сознательно обратился к пространству вокруг себя.

— Ну-ка… — тихо произнес я.

Я сосредоточил волю и резко выбросил вперед правую руку, словно нанося прямой удар.

Тьма вокруг мгновенно отозвалась. Сгусток смоляного, непроглядного тумана сорвался с моего кулака и с глухим свистом рассек пространство, оставив за собой вибрирующий шлейф. Я шевельнул пальцами и туман послушно замер в воздухе, закручиваясь в плотную, острую спираль.

Это не было магией или фокусом. Это ощущалось как продолжение моего собственного тела, как еще одна группа мышц, которую я просто никогда раньше не тренировал.

Я начал экспериментировать. Забыв о времени, я часами отрабатывал контроль.

Я заставлял тьму уплотняться до состояния сверхпрочной стали, создавая перед собой массивные щиты, способные поглотить кинетическую энергию колоссальной мощности. Я вытягивал из окружающего пространства десятки тонких, как лезвия бритвы, черных щупалец и заставлял их двигаться с идеальной координацией – колоть, резать, связывать воображаемого противника на дистанции. Я менял плотность собственного черного тела, превращаясь то в бесплотный, неуязвимый для физических атак дым, то в монолитную глыбу тяжелее урана.

Внутри меня вскипал дикий, опьяняющий азарт. Это было мое эго чемпиона, помноженное на мощь полубога. Всю свою прежнюю жизнь я пахал как проклятый, выжимая из смертного тела жалкие доли процентов скорости и силы, борясь с травмами и изношенным сердцем. А здесь… здесь не было пределов. Лишь чистое, незамутненное совершенство.

Но я держал это эго в железной узде. Спорт научил меня, что если ты начинаешь упиваться собственным величием, первый же грамотный боец поймает тебя на ошибке и уложит на настил. Сила требовала дисциплины.

И очень скоро эта дисциплина мне понадобилась.

Связь с внешним миром установилась спонтанно.

В какой-то момент, посреди очередной тренировки с теневыми конструктами, перед моим взором словно распахнулось гигантское смотровое окно. Пустота подсознания никуда не исчезла, но прямо по центру возникла четкая, объемная картинка реальности.

Я увидел мир глазами Роберта Рейнольдса.

Я не мог шевелить его руками, не мог повернуть его голову или заставить его сказать хоть слово. Я был лишь пассивным наблюдателем, привязанным к его зрительным нервам. Но того, что я увидел и почувствовал, хватило, чтобы внутри меня закипела глухая, ледяная ярость.

Боб сидел на холодном металлическом полу.

Это было тесное, стерильное помещение без окон – изолятор глубокого залегания, обшитый тяжелыми свинцовыми плитами. В воздухе стоял удушливый запах, антисептика и человеческого пота. На самом Бобе был надет серый мешковатый комбинезон смертника.

Его руки и ноги были закованы в массивные кандалы из неизвестного темного сплава. От браслетов к стенам тянулись толстые кабели, по которым с мерзким низкочастотным гулом пульсировало электричество, подавляя биоэлектрическую активность его мышц.

Но хуже всего было его внутреннее состояние.

Я чувствовал его эмоции так же отчетливо, как если бы они были моими собственными. В голове Боба стояла мертвая тишина. Не было страха, не было злости. Было лишь бесконечное, вязкое желание сдохнуть.

После того инцидента на полигоне, когда взрыв его силы распылил ученых, Рейнольдс окончательно сломался. Он считал себя чудовищем, ошибкой природы, опасным вирусом, который необходимо уничтожить ради безопасности всего человечества. Когда оставшиеся в живых руководители проекта «Часовой» и военные окружили его с оружием, он даже не подумал сопротивляться.

Он сам протянул им руки. Он умолял их запереть его. Он хотел, чтобы его казнили.

У дверей изолятора стояли трое. Двое тяжело экипированных оперативников в бронекостюмах с штурмовыми винтовками нестандартного образца и мужчина в строгом сером костюме с планшетом в руках. Лицо мужчины было холодным, высеченным из камня, с тонкими, плотно сжатыми губами.

— Объект «Часовой» признан нестабильным и опасным для дальнейшего масштабирования, — сухим, монотонным голосом зачитал человек в костюме, глядя на Боба поверх очков. — Протокол утилизации утвержден Графиньей де Фонтейн и наблюдательным советом.

Боб даже не поднял головы. Он сидел, уставившись пустым, невидящим взглядом в пол, и лишь беззвучно шевелил пересохшими губами:

«Пожалуйста… просто сделайте это… пусть все закончится…»

— Активировать капсулу класса «Омега», — равнодушно скомандовал человек в костюме и нажал кнопку на своем планшете.

В ту же секунду я почувствовал, как глубоко под кожей Боба, в районе основания черепа, что-то щелкнуло.

Это был вживленный микрочип – аварийный предохранитель, который ученые тайком имплантировали ему еще во время первой операции, пока он лежал без сознания. Устройство мгновенно выбросило в его спинномозговую жидкость ударную дозу концентрированного синтетического нейропаралитика вперемешку с радиоактивными изотопами, предназначенными для разрушения нервных связей.

Тело Роберта выгнуло дугой. По металлическим кандалам забарабанили судорожные толчки. Из его горла вырвался хриплый, захлебывающийся стон.

Боль была чудовищной, но самое отвратительное заключалось в том, что Боб даже не пытался включить исцеляющий фактор. Его организм с легкостью мог бы сжечь этот яд за доли секунды, нейтрализовать токсины и восстановить клетки. Но Боб сознательно открыл ворота. Он принял яд, распахивая объятия смерти.

Зрение поплыло. Очертания тюремной камеры начали стремительно темнеть, покрываясь крупными зернистыми помехами. Связь прерывалась.

— Списание подтверждаю, — донесся до меня удаляющийся, глухой голос человека в очках. — Зафиксировать остановку жизненных показателей и подготовить термическую печь…

Картинка схлопнулась в узкую белую полоску и окончательно погасла. Канал закрылся.

Я снова стоял в абсолютной темноте своего черного мира.

Мои кулаки были сжаты с такой силой, что темный туман вокруг них закручивался в миниатюрные смерчи. Внутри меня все клокотало от ярости.

Всю свою жизнь я ненавидел две вещи, когда сильные подло бьют лежачего и когда боец, имея все шансы на победу, просто ложится на настил и сдается без боя.

Эти кабинетные крысы использовали сломанного, больного парня, накачали его космической силой, а когда эксперимент вышел из-под контроля, решили списать его в утиль, как бракованную деталь на конвейере. Без суда и без шанса, в темном подвале.

А этот идиот… этот чертов святоша Боб просто позволил им это сделать. Он блять сдался. Просто сдался. Он решил покончить с собой чужими руками, оставив меня гнить вместе с ним в этой братской могиле.

— Хрен вам всем, — процедил я сквозь зубы, глядя прямо перед собой.

У меня не было привычки проигрывать досрочно. Если этот мир думает, что я просто так закрою глаза и позволю кучке подонков сжечь себя в печи, то этот мир глубоко заблуждается.

Я не собирался подыхать во второй раз. И я не собирался позволять Бобу уничтожить нас обоих из-за его сопливого чувства вины.

Добро должно быть с кулаками. Если парень не может защитить сам себя, то я встану впереди. Но для начала мне нужно было вправить ему мозги.

Я развернулся к сияющим осколкам разума Рейнольдса, которые сейчас стремительно тускнели, затухая по мере того, как его физическое тело погружалось в клиническую смерть.

Пора было выходить на связь. Пришло время познакомиться поближе.

Глава 3

Глава 3

От лица Боба Рейнольдса.

Холод литого металла под коленями ощущался тупым, въедливым давлением. Он медленно проникал сквозь тонкую ткань тюремной робы, превращая пальцы ног в онемевшие деревянные бруски.

Я сидел на холодном полу этого чертового изолятора, боясь лишний раз пошевелиться. Не потому, что движение причиняло физическую боль, нет боль была мелочью. Я боялся самого себя.

Мои запястья и лодыжки стягивали массивные браслеты из неизвестного темного сплава – тяжелого, шершавого, поглощающего свет. От каждого кандала к монолитным стенам камеры тянулись жгуты бронированных кабелей толщиной в человеческое предплечье. Они вибрировали. Непрерывно, монотонно, с низким, выматывающим душу гулом, от которого ныли глазные яблоки и звенело глубоко в барабанных перепонках. Каждую секунду по этим проводам внутрь моих суставов и связок пульсировал рассеянный электрический заряд специальной частоты. Он не давал искр, но скручивал мышцы микросудорогами, методично сбивая биоэлектрические импульсы и парализуя малейшую попытку мышечного сокращения.

Но кандалы были ни при чем. Настоящая клетка находилась внутри.

Стоило мне закрыть глаза, как в нос снова ударял фантомный запах – едкая смесь паленого базальта, крови и испарившейся в долю секунды человеческой плоти. Семь человек. Семеро ученых за наблюдательным стеклом полигона. Я помнил искаженное лицо доктора Васкеса за мгновение до того, как его фигура просто рассыпалась ослепительно-белой светящейся пылью. Они даже не успели закричать. Воздух просто вскипел, превратив людей, приборы и бронированные плиты командного пункта в бесформенный радиоактивный шлак.

«Ты убийца, Бобби, — шептала шиза в висках разными голосами. — Бешеный пес. Тебя нельзя выпускать на свет. Ты сожжешь всех, до кого дотянешься».

Я ненавидел свои руки. Ненавидел эту проклятую силу, пульсирующую под кожей миллионами невидимых солнц. Всю свою жизнь я только и делал, что ломал свое здоровье наркотиками, доверие редких близких людей, свое будущее. А когда мне дали шанс стать кем-то великим, когда пообещали, что избавят от паники, от фобии, от вечной грязи в голове и сделают героем – я превратился в оружие массового поражения.

В тот день на полигоне, стоя посреди дымящейся воронки, я впервые заглянул в самую бездну собственного расколотого рассудка. В тот миг, когда контроль сорвался, из черных глубин моего подсознания на долю секунды поднялось оно. Бесформенный сгусток первобытной, звериной злобы. Тень с белыми пустыми прорезями глаз, жаждущая только одного – рвать, крушить и утопить этот мир в пепле. Такое впечатление он оставил о себе. Я видел его всего миг, но этот миг отпечатался на сетчатке раскаленной печатью.

Внутри меня жило чудовище. И оно только ждало момента, чтобы перехватить поводья.

Именно поэтому, когда выжившие руководители проекта и группа зачистки в тяжелых экзоскелетах оцепили разрушенный полигон, я не сделал ни шага в сторону. Я помнил, как дрожали стволы их скорострельных пушек, направленных мне в грудь. Я сам упал на колени в горячую пыль. Сам протянул им дрожащие руки, сложив запястья вместе.

— Заприте меня… — умолял я сквозь слезы и душащий кашель, глядя на темные визоры их шлемов. — Пожалуйста. Свяжите. Казните меня. Убейте меня сейчас, пока оно не вылезло… Я не хочу жить. Сделайте это…

Они не стали спорить. Они боялись до мокрых штанов, но исполнили мою просьбу с армейской педантичностью. Меня замуровали на глубине восьмидесяти метров под землей, за тремя рядами герметичных дверей, в камере, обшитой всеми известными и неизвестными сплавами.

И вот теперь, сидя в темноте под аккомпанемент мерзко гудящих проводов, я чувствовал странное облегчение.

В голове наконец-то воцарилась мертвая, кладбищенская тишина. Шизофрения больше не спорила сама с собой, панические атаки выдохлись, не найдя выхода, страх растворился. Осталось лишь одно чувство – бесконечное, густое, вязкое желание сдохнуть. Чтобы всё просто остановилось. Чтобы не нужно было просыпаться от удушья, не нужно было прятаться от открытого неба, не нужно было бояться той черной твари, что дремала во мне.

Тяжелый пневматический замок входного шлюза щелкнул с оглушительным, лязгающим звуком.

Толстые плиты двери медленно разошлись в стороны, впуская в душный объем изолятора струю холодного кондиционированного воздуха с резким запахом фреона. В образовавшемся проеме вспыхнул резкий белый свет галогеновых ламп коридора.

У дверей стояли трое.

Двое оперативников застыли по бокам в массивных композитных бронекостюмах, уперев в плечи короткие штурмовые винтовки с нестандартными утолщенными стволами – импульсные подавители, готовые выдать разряд при малейшем колебании воздуха. Между ними стоял мужчина в строгом темно-сером костюме-тройке. Идеально выглаженная ткань, безупречно повязанный галстук. В руках он держал армейский планшет в прорезиненном корпусе. Его лицо казалось высеченным из серого гранита – ни единого лишнего движения мускулов, тонкие, жестко сжатые губы и маленькие, абсолютно пустые глаза за прозрачными стеклами очков без оправы.

Он даже не посмотрел на меня как на человека. Для него я был просто строчкой в отчете о бракованном оборудовании. Но я четко ощущал его страх передо мной, который тот скрывал.

— Объект «Часовой» признан нестабильным и опасным для дальнейшего масштабирования, — сухим, бесстрастным голосом зачитал мужчина, водя стилусом по экрану планшета. Каждое слово падало тяжело и глухо, как комья мерзлой земли на крышку гроба. — Протокол утилизации утвержден Графиней де Фонтейн и наблюдательным советом.

Я даже не поднял головы.

Шея затекла, подбородок упирался в ключицы. Я смотрел невидящим взглядом в мутное маслянистое пятно на стальном полу прямо перед собой и лишь беззвучно шевелил пересохшими, потрескавшимися до крови губами:

– Пожалуйста… просто сделайте это… пусть все закончится…

Мужчина в очках нажал финальную комбинацию на сенсорной панели.

— Активировать капсулу класса «Омега».

Глубоко в основании моего черепа, в первом шейном позвонке, где после вводной операции остался едва заметный хирургический шов, что-то сухо и отчетливо щелкнуло.

А затем в спинной мозг ударил концентрированный ад.

Это не было обычной болью от укола. В нервную систему хлынул коктейль из синтетического нейропаралитика и радиоактивных веществ, разработанных для молекулярного разрушения белковых цепочек. Ощущение было таким, словно в ствол моего мозга медленно вкручивали раскаленный штопор, по капле выжигая каждый нерв, каждую синаптическую связь.

Мое тело мгновенно свело судорогой. Позвоночник выгнулся назад по неестественной дуге, затылок с глухим стуком ударился о металлический пол. Кандалы натянулись с яростным скрежетом, удерживая рвущиеся сухожилия. Из перехваченной гортани вырвался только сиплый, влажный хрип.

Я знал, что могу это остановить.

Где-то в глубине моих клеток спала энергия миллионов солнц. Одно мысленное усилие, один импульс воли и исцеляющий фактор сжег бы этот яд за долю секунды, расщепив радиоактивные вещества. Я мог бы порвать эти кандалы, как гнилые нитки, снести стены камеры и выйти наружу.

Но я приказал себе лежать.

«Нет, — мысленно шептал я угасающим разумом, вцепившись в эту агонию, как в спасение. — Забирайте. Жгите. До конца. Я не буду сопротивляться».

Картинка перед глазами начала стремительно разваливаться. Фигуры солдат и человека в сером костюме расплылись в серые пятна, свет ламп превратился в мутную узкую полоску. Звуки исчезли, сменившись утробным, затихающим звоном. Сердце сделало последний, тяжелый, рваный толчок и остановилось.

Тьма сомкнулась надо мной.

Падение было долгим, но в нем не было страха.

Я ожидал, что смерть – это просто выключение рубильника. Щелчок – и тебя нет. Но вместо этого я обнаружил себя зависшим посреди бесконечного, абсолютно черного пространства.

Здесь не было стен. Не было пола, потолка, воздуха или ветра. Но что странно, я ощущал свое тело. Руки, ноги, торс – всё было на месте, хотя я не мог разглядеть собственных пальцев, сколько бы ни вглядывался в смоляную мглу. Ничего. Никакой боли в затылке. Никакого паралича.

«Где я?.. — мысль прозвучала растерянно и эхом отозвалась в пустоте. — Я умер? Это чистилище? Почему я все еще мыслю?»

— Роберт.

Я вздрогнул всем существом.

Голос не пришел из какой-то конкретной точки – он словно зародился в самой структуре этой тьмы и прокатился вокруг меня тяжелой, вибрирующей волной. Он был невероятно глубоким, хриплыми и басовым как у взрослого мужчины. В нем не было угрозы и насмешки, но присутствовала такая сокрушительная внутренняя уверенность, от которой волоски на руках встали дыбом.

И самое пугающее – в тембре этого голоса сквозило что-то неуловимо знакомое. Словно я слышал его сотни раз, но не ушами, а костями.

— Кто… кто здесь? — мой собственный голос прозвучал жалко, тонко и испуганно.

В десяти шагах от меня темнота пришла в движение.

Она начала закручиваться плотными, тяжелыми жгутами, конденсируясь из пустоты, словно капли смолы. Секунда – и передо мной выросла массивная фигура. Она была полностью соткана из густого, клубящегося мрака, от контуров которого тонкими нитями отслаивался черный туман. Никаких черт лица, никакой одежды – лишь монолитный силуэт.

А затем на его лице вспыхнули два узких горизонтальных разреза. Они горели ровным, холодным белым огнем.

Мое сердце, — оборвалось и ухнуло в пятки.

Я узнал его мгновенно.

Тот самый кошмар с полигона. Та самая тень, которая поднялась из моего подсознания среди пепла и крови ученых. Демон, которого я боялся больше всего на свете. Существо, из-за страха перед которым я предпочел сдохнуть на бетонном полу.

Мрак. Так я его окрестил.

Я инстинктивно отшатнулся назад, споткнулся о пустоту и выставил перед собой дрожащие руки в защитном жесте. Я зажмурился, вжав голову в плечи, ожидая, что сейчас он бросится на меня, разорвет мою душу в клочья, пожрет остатки моего рассудка и заберет тело себе, чтобы устроить резню на поверхности. Я ждал удара. Ждал боли и удушья.

Но ничего не происходило.

Прошла секунда. Пять. Десять.

Я несмело приоткрыл глаза.

Черная фигура стояла на том же месте. Абсолютно неподвижно. Существо не рычало, не скалилось и не пыталось броситься вперед. Оно стояло в спокойной, сбалансированной стойке. Его белые глаза-прорези внимательно, с тяжелым, оценивающим спокойствием изучали меня.

Тишина в этом мертвом пространстве затягивалась, становясь вязкой, липкой и почти невыносимо неловкой.

И тогда Мрак заговорил.

— Хватит трястись, Боб. Противно смотреть.

Его голос снова прошелся по мне вибрацией, заставив внутренности сжаться. Но интонации… В них не было звериной жажды крови. Так говорил строгий, повидавший дерьма человек, глядя на сломавшегося пацана.

— Ты… ты Мрак живущий во мне, — с трудом протолкнул я воздух сквозь сведенное спазмом горло. — Ты пришел, чтобы уничтожить меня? Чтобы забрать себе контроль?

Темный силуэт медленно, почти с досадой покачал головой.

— Боб, я не монстр из-под кровати, которым пугают детей. Я – та часть тебя, которая устала бояться. Та, которая хочет выжить. Я видел, что грядет, и с твоими дрожащими руками мы эту бурю не переживем.

Я застыл, не веря собственным ушам.

Слова ложились в сознание ровно. В них была странная, приземленная логика, начисто лишенная пафоса или безумия.

— Какая часть?.. — пролепетал я, медленно опуская руки. — Ты ведь родился из моей тьмы. Ты хотел убивать…

— Я родился из твоего инстинкта самосохранения, который ты сам же и забил ногами в угол, — жестко отрезал Мрак, сделав один неторопливый шаг ко мне. Я дернулся, но он остановился, давая мне привыкнуть к дистанции. — Скажи мне, Боб. Почему ты не сопротивлялся? Почему ты просто лег на пол и позволил этой тройке клоунов вколоть себе дрянь?

— Потому что я опасен! — выкрикнул я, и слезы бессилия снова обожгли глаза. — Я убил тех людей на полигоне! Я не могу управлять этой силой! Я конченый торчок с голосами в башке, я боюсь выйти на чертову улицу! Я слаб, понимаешь?! Я не должен был выжить в том кресле! Если я сдохну – всем станет легче!

Мрак тяжело вздохнул. Он поднял свою черную, дымящуюся ладонь, повертел ею перед глазами, сжал пальцы в тяжелый, монолитный кулак и снова посмотрел на меня.

— Ты слаб не потому, что у тебя проблемы с головой, — произнес он спокойно, и в его тоне прозвучала неожиданная, почти горькая глубина. — Ты слаб, потому что отказался драться. Сложил руки до гонга. Знаешь, Боб… я чертовски завидую тебе.

Я моргнул, сбитый с толку:

— Завидуешь? Мне?

— Тебе, — кивнул Мрак. — У тебя есть физическое тело. Настоящие мышцы, кости, легкие. У тебя есть выход наружу. Ты можешь выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух, выпить гребаного кофе, посмотреть на живых людей. А я заперт здесь. В этой кромешной, глухой темноте, внутри твоей черепной коробки. И мне приходится смотреть, как ты берешь дар, способный двигать континенты, и бездарно спускаешь его в канализацию вместе с собственной жизнью.

Он опустил руку и наклонился чуть вперед, прожигая меня своими белыми огнями.

— Те люди сдохли, потому что заигрались с силами, которых не понимали.Они накачали тебя космической мощью, как подопытную крысу, а когда ты не справился с отдачей – решили спустить тебя в унитаз. А ты что сделал?

Он наклонился чуть вперед, прожигая меня своими белыми светящимися глазами.

— Ты просто сложил лапки и позволил им себя отравить. Почему ты не сопротивлялся, Боб? Почему ты готов сдохнуть на холодном полу подвала от рук трех уродов в костюмах?

Я стоял, опустив плечи.

Каждое его слово било точно в цель. Без жалости и снисходительности, но и ненависти я в нем не ощущал. Ни один психиатр в клиниках, где я лежал, не разговаривал со мной так. Они сюсюкали, пичкали меня таблетками, боялись моих вспышек или смотрели с брезгливостью. А эта сущность говорила со мной как со взрослым мужчиной, требуя ответа за мои поступки.

— Что ты хочешь?.. — тихо спросил я. — Мы уже мертвы. Яд сжег мой спинной мозг.

— Этот яд для нашей биологии как укус комара, — усмехнулся Мрак. — Стоит мне только толкнуть регенерацию, и радиоактивная жижа сгорит за пару ударов сердца. Дай нам еще один шанс, Боб. Дай шанс себе. И дай шанс мне.

— Шанс на что?

— На жизнь, — просто ответил он. — Пусти меня к рулю. Я разберусь с теми, кто пришел нас убить. Я вытащу нас из этой братской могилы. А потом… потом я помогу тебе. С твоими страхами, с твоей паникой, с твоей неуверенностью. Я не дам тебе сломаться. Я встану впереди, пока ты не научишься держать удар сам. Но ты должен довериться мне.

Я смотрел на темный силуэт.

Мое первое воспоминание о нем – то слепое, яростное видение на полигоне – было порождено моим собственным диким страхом. Я сам нарисовал себе монстра, потому что боялся той сокрушительной силы, которую мне дали.

Но сейчас передо мной стоял не монстр. Передо мной стоял защитник. Та часть меня, которая не знала сомнений, не знала паники и умела стоять до конца.

Я сделал глубокий вдох, ощущая, как внутри отпускает многолетняя, сводящая с ума судорога.

— Ты правда сможешь все исправить? — прошептал я.

Мрак чуть заметно склонил голову набок:

— Я слов на ветер не бросаю пацан. Отойди назад, Боб. И смотри, как работают чемпионы.

Я закрыл глаза и сделал мысленный шаг назад, погружаясь в теплую, плотную тень. Я больше не цеплялся за штурвал своего сознания. Я полностью, без остатка передал контроль.

— Забирай.

В глубине мертвого мозга Роберта Рейнольдса что-то вспыхнуло с силой разорвавшейся сверхновой.

Золотая термоядерная энергия хлынула по спинномозговому каналу, вскипятив и мгновенно расщепив токсины на нейтральные атомы. Нервные волокна сшивались с треском электрических разрядов. Сердце в груди мощно ударило раз, другой, разгоняя по сосудам не кровь, а расплавленную мощь.

В темном изоляторе, прикованное к полу кандалами из темного сплава, тело сделало резкий, глубокий вдох.

Веки распахнулись. Но вместо тусклых человеческих зрачков на притихших солдат и человека в сером костюме уставились два пылающих, ледяных белых огня.

Глава 4

Глава 4

Странное, почти ошеломляющее чувство – снова обрести плоть.

Я думал, что за штурвал придется драться. В спорте мне никогда и ничего не доставалось даром: каждый сантиметр канваса, каждый судейский балл, каждый гребаный миллиграмм веса перед взвешиванием приходилось выгрызать зубами. Я морально готовился к тому, что Боб заупрямится, начнет истерить, вцепится в остатки своего рассудка, как испуганный зверь в угол клетки, и мне придется методично, раунд за раундом, ломать его сопротивление.

А он просто взял и отдал всё. Взял и протянул поводья, словно человек, который брел по пустыне с неподъемным мешком камней и в какой-то момент с облегчением сбросил его на землю. Он не боролся за власть, потому что власть была для него пыткой. Боб хотел не командовать – он хотел, чтобы его спасли от самого себя.

И эта чертова покорность полоснула меня изнутри сильнее, чем если бы он попытался меня уничтожить. Когда за твоей спиной прячется тот, кто слабее, ты уже не имеешь права пятиться. Мое спортивное эго, привыкшее отвечать за результат перед полным залом зрителей, сейчас встало на дыбы.

«Ладно, парень, — подумал я. — Теперь работаем по моим правилам».

Первый вздох физическими легкими ворвался в грудь лавиной ощущений.

Боже, как же это было приятно. После липкого, мертвого небытия внутренней тьмы, где не существовало ни звука, ни движения воздуха, обычный вдох показался самым изысканным наркотиком на свете. Воздух в изоляторе был паршивым – сухим, ледяным, насквозь пропитанным едким запахом хлорки и плоти. Но это был самый настоящий воздух. Он наполнил легкие, заставил кровь – побежать по венам.

И сердце. Господи, это сердце.

Мой старый, изношенный человеческий мотор в прошлой жизни еле тянул последние три года, то и дело сбиваясь с ритма и грозя встать намертво при малейшей нагрузке. А эта грудная клетка вмещала в себя чертов термоядерный реактор. Сердце Боба не просто качало кровь – оно пульсировало несокрушимой мощью, разгоняя по телу концентрированную золотую плазму. Никакой аритмии. Никакой одышки. Никакой боли. Только чистая, абсолютная сила и мощь.

Я приоткрыл веки, и мир вокруг мгновенно замер.

Это произошло само собой, на уровне чистого инстинкта. Мой мозг, накачанный энергией миллиона солнц, разогнался до таких безумных скоростей, что физическая реальность просто перестала существовать в своем привычном темпе. Время превратилось в густой, прозрачный янтарь.

В октагоне хорошая реакция решает всё. Если ты видишь начало движения плеча соперника за десятую долю секунды до удара – ты уходишь с линии атаки и пробиваешь в ответ. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие рамки физиологии.

Пылинка, подхваченная струей вентилятора, зависла в воздухе в полуметре от моего носа. Я мог разглядеть каждую ее неровную грань. Капля пота, сорвавшаяся с подбородка одного из оперативников у двери, застыла прямо под срезом его бронированного шлема, вытянувшись в идеальную блестящую слезу. Мерцание галогеновых ламп под потолком, которое человеческий глаз воспринимает как ровный свет, превратилось в медленные, пульсирующие волны затухающего и разгорающегося газа.

Я медленно перевел взгляд на стоявшую в дверях троицу.

Они казались восковыми фигурами в дурном музее. Двое штурмовиков в тяжелых экипировках замерли с винтовками наперевес. Мое обостренное до нехилого уровня зрение позволяло видеть сквозь их затемненные поликарбонатные визоры белки глаз, налитые тонкой сеткой красных капилляров, расширенные от ужаса зрачки, сведенные судорожной судорогой скулы. Они еще не поняли, что произошло, но спинным мозгом уже почуяли неладное.

Посередине застыл тот самый клерк в дорогом костюме-тройке. Его палец завис над экраном армейского планшета в миллиметре от виртуальной кнопки повторной подачи токсина. Лицо, которое секунду назад казалось мне гранитным, теперь выглядело жалко – уголок тонкого рта дернулся вниз в зачатке панической гримасы, а на гладко выбритом виске вздулась синеватая венка.

«И что мне с вами делать, орлы?» — лениво подумал я, разглядывая их уязвимые зоны.

Они были открыты. Полностью. Абсолютно беззащитны.

Я чувствовал, что могу встать, сорвать кандалы, подойти к ним, вырвать трахеи всем троим, сломать шейные позвонки и вернуться на свое место до того, как та зависшая в воздухе капля пота коснется бетонного пола. Мощи во мне было столько, что при желании я мог бы размазать этих троих в кровавую кашу одним щелчком пальцев, а затем пробить плечом восемьдесят метров скальной породы и выйти прямо под открытое небо.

Но я подавил этот порыв в зародыше.

Убить их было бы самым простым решением. Дешевым, примитивным выплеском адреналина. Но спорт приучил меня к железному контролю, если боец выходит из себя и начинает лупить бездумно, то он проигрывает.

К тому же, Боб.

Он сидел там, в глубине нашего общего сознания, сжавшись в комок за полупрозрачной перегородкой подсознания, и настороженно наблюдал за каждым моим движением. Наш союз держался на тонкой ниточке доверия. Если я прямо сейчас устрою здесь бессмысленную бойню, оторву головы этим несчастным шестеркам и залью изолятор кишками, Боб решит, что его худший кошмар сбылся. Он запаникует. Он снова закроется в своей раковине, начнет сопротивляться, перекрывать доступ к силе, и мы вернемся к тому, с чего начали – к шизофрении, взаимной войне внутри одной черепной коробки и верной гибели.

Мне нужен был не испуганный заложник, а надежный тыл. Насилие должно быть строго дозированным, осмысленным и направленным только на тех, кто действительно дергает за веревочки и тех кто заслуживает этого.

«Хватит тянуть резину, — решил я. — Пора обозначить дистанцию».

Я сознательно сбросил ментальное ускорение, позволив времени вернуться в свое нормальное русло.

Звуки обрушились на барабанные перепонки с грохотом рушащейся плотины. Капля пота звонко шлепнулась о металл. Гудение кабелей взвыло на высокой ноте.

Я не стал делать резких движений. Плавно, размеренно, с грацией сытого тяжеловеса, выходящего в центр клетки, я поднял обе руки ладонями вперед – в классическом жесте открытости, который в то же время позволял мгновенно перекрыть корпус или челюсть по старой привычке.

Массивные браслеты из темного сплава натянулись. Кабели, вибрирующие от сдерживающего напряжения, жалобно заскрипели в креплениях.

Сквозь кожу на моих руках проступил ровный, густой черный туман. Мои глаза – я знал это, потому что чувствовал их холод – горели ровным белым светом, прорезая полумрак камеры.

Их реакция была предсказуемой.

Человек в сером костюме побелел так, словно из него разом выкачали всю кровь. Его нижняя челюсть мелко, позорно задрожала, выбивая дробь. Я набрал в легкие воздуха, собираясь спокойно, без наезда начать разговор, но клерк сорвался. Нервы кабинетного палача не выдержали.

— ОГОНЬ! — взвизгнул он, срывая голос до поросячьего визга. — УНИЧТОЖИТЬ ЕГО! СТРЕЛЯЙТЕ, МАТЬ ВАШУ!

Его пальцы в слепой панике забарабанили по стеклу планшета.

В глубине моего затылка снова щелкнуло. Оставшийся заряд нейропаралитика попытался рвануть по нервным волокнам, но на этот раз я даже не стал терпеть дискомфорт.

Внутри меня не было ярости – лишь спокойная, холодная брезгливость. Я просто сосредоточил крошечную крупицу той энергии, что бушевала в груди, и послал короткий импульс к основанию черепа.

Под кожей вспыхнула микроскопическая золотая дуга температурой в несколько тысяч градусов. Сложная электроника импланта, микрокапсулы с ядом и титановый корпус капсулы «Омега» мгновенно испарились, обратившись в безвредный атомарный шлак. Мой организм даже не заметил этого вмешательства, исцеляющий фактор за миллисекунду затянул крошечную полость, восстановив костную ткань без единого рубца. Предохранитель сгорел навсегда.

А затем оперативники нажали на спусковые крючки.

Грохот в замкнутом пространстве изолятора стоял такой, что обычный человек мгновенно лишился бы слуха. Штурмовые винтовки плевались не просто свинцом, это были тяжелые вольфрамовые бронебойные иглы, разогнанные магнитными направляющими до чудовищных скоростей, вперемешку с импульсными плазменными сгустками синеватого цвета.

Они стреляли синхронно, длинными очередями, целясь точно в центр масс и в голову.

Я даже не пошевелился.

Я просто стоял, чуть расставив ноги для лучшего баланса, и ждал.

Первая пуля ударила мне точно в переносицу. По ощущениям это напомнило легкий тычок указательным пальцем трехлетнего ребенка. Вольфрамовый сердечник смялся о мою кожу, потерял импульс и со звоном отскочил на пол, превратившись в бесформенную лепешку. Вторая и третья пули срикошетили от скулы и ключицы, прочертив в воздухе яркие искры.

Плазменные сгустки с шипением врезались в грудь. Ткань серой тюремной робы мгновенно прогорела, обнажая бледную кожу, но сам жар плазмы показался мне не теплее летнего вечернего бриза. Энергия ударов просто впитывалась в поры, растворяясь в бездонном резервуаре Часового, не оставляя даже покраснения.

Оперативники продолжали заливать меня огнем. Гильзы водопадом стучали по решетчатому настилу пола. Воздух в камере за секунды наполнился густым пороховым дымом, гарью и запахом расплавленного металла от рикошетов, впивавшихся в свинцовые стены.

Я смотрел на стрелков сквозь эту свинцовую метель. Их руки ходили ходуном от отдачи, стволы винтовок раскалились до вишневого свечения, а в глазах за стеклами визоров плескался первобытный, животный ужас. Они видели, что их лучшее армейское оружие делает с живой мишенью ровным счетом ничего. Я стоял посреди урагана, даже не моргая.

Наконец, механизмы обеих винтовок сухо и пусто лязгнули, встав на затворные задержки.

В изоляторе повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием раскаленных стволов, шипением горящей ткани на моей груди и тяжелым, прерывистым хрипом стрелков. Они замерли с пустым оружием в руках, понимая, что следующей секунды в их жизни может просто не быть.

Мужчина в сером костюме выронил планшет. Тонкий прибор со звоном ударился об пол, экран пошел паутиной трещин, но мужчина даже не опустил взгляда. Он стоял, вжавшись спиной в косяк бронированной двери, мокрый от пота, и с ужасом смотрел на меня.

Я медленно опустил руки. Кабели за моей спиной не выдержали натяжения и с сухим треском они лопнули один за другим, осыпав пол искрами короткого замыкания. Я сжал запястья, чуть развел локти в стороны и массивные браслеты из неизвестного темного сплава треснули, осыпавшись тяжелыми металлическими осколками.

Я шагнул вперед. Звук босых ног по металлу прозвучал в затихшей камере как удар колокола.

— Вы закончили? — спросил я.

Мой голос не был громким. Но в нем звенела такая глухая, вибрирующая мощь, что у клерка подкосились колени, и он судорожно схватился рукой за стену, чтобы не упасть.

— К-как… — выдохнул он белыми губами. — Протокол «Омега»… дозировка была смертельной…

— Забудь про протокол, командир, — ровно произнес я, останавливаясь в трех шагах от порога. Дистанция удара, на которой боец чувствует себя полным хозяином положения. — Твоя химия годится только тараканов на складе травить. А теперь слушай сюда внимательно. Я не собираюсь отрывать вам головы. Пока не собираюсь. Но этот цирк закончен. Мне нужна встреча с этой вашей графиней де Фонтейн. Немедленно.

Клерк дернулся, словно получил пощечину. Упоминание имени куратора проекта выбило из него остатки спеси, сменившись паническим непониманием.

— Ч-что?.. Это нарушение протокола уровня «Альфа»! Охрана, заблокировать сектор, вызвать группу зачистки с термическими…

Он попытался отдать последний приказ, но не успел.

Щелк.

Высоко под потолком с легким шипением ожил встроенный динамик селекторной связи базы. Вместо воя сирены тревоги из динамика донесся насмешливый женский голос. В нем звучали нотки абсолютной, привычной власти:

— Остынь, Джеральд. Твоя группа зачистки сейчас пригодится разве что для того, чтобы отскребать твою мочу с пола коридора.

Клерк, которого как оказалось звали Джеральд замер с поднятой рукой.

— Графиня?.. — пролепетал он, задрав голову к потолку. — Но объект… он вышел из-под контроля! Он уничтожил капсулу, он требует…

— Я прекрасно слышу, чего он требует, — перебила женщина. — И, в отличие от тебя, Джеральд, я умею складывать два и два. Если бы наш золотой мальчик хотел превратить эту базу в кратер, вы трое уже испарились бы вместе со шлюзом. Приведи его ко мне.

— Но мэм! — в голосе клерка прорезались нотки отчаяния. — Это противоречит директивам безопасности! Он нестабилен! Если мы снимем блокировку периметра и впустим его в командный блок…

— Джеральд, — голос де Фонтейн стал ледяным, растеряв всю показную расслабленность. — Ты действительно настолько туп или просто притворяешься? Те кандалы, которые на нем висели, были рассчитаны на нагрузку и силу Халка. Он сбросил их, как бумажные манжеты. Если он решит пойти ко мне, твои двери и директивы задержат его ровно на полторы секунды. Выполняй приказ. Приведи гостя. И постарайся по дороге не наделать глупостей. Конец связи.

Динамик сухо щелкнул и отключился.

В коридоре снова повисла тишина. Джеральд медленно опустил дрожащую руку, сглотнул вязкую слюну и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было высокомерия – осталась лишь растерянность мелкого чиновника, которого начальство только что выставило на мороз без штанов.

— Оружие за спину, — хрипло бросил он оперативникам, даже не глядя в их сторону.

Солдаты с явным облегчением опустили раскаленные винтовки стволами в пол и торопливо защелкнули магнитные фиксаторы на разгрузках. Они не хотели умирать. Никто в здравом уме не захотел бы вставать на пути того, от кого рикошетят бронебойные вольфрамовые иглы.

— Прошу… следуйте за мной, — выдавил Джеральд, посторонившись и освобождая проход.

Я хмыкнул, перешагнул через груду свинцовых осколков у своих ног и вышел в коридор.

Мы шли по подземным лабиринтам комплекса медленно, почти торжественно.

Впереди семенил Джеральд, нервно поправляя манжеты измятого костюма и то и дело оглядываясь через плечо, словно боясь, что я растворюсь в воздухе или ударю его в спину. Следом вышагивал я – босой, в драной тюремной робе с прожженной плазмой грудью, чувствуя холодный бетон под подошвами. Двое оперативников плелись сзади на почтительном расстоянии в пять шагов, стараясь даже дышать через раз.

Комплекс был огромным. Мы миновали несколько массивных бронированных переборок толщиной в метр, но сейчас их гидравлические замки были услужливо разблокированы. Мимо пробегали техники в белых халатах и военные связисты – стоило им завидеть нашу процессию, как они вжимались в стены с побелевшими лицами, стараясь не встречаться со мной глазами. Слух о том, что объект «Часовой» пережил протокол ликвидации и теперь спокойно гуляет по базе, явно разлетелся по местной локалке быстрее лесного пожара.

Пока мы шли, я не тратил время даром. Мой мозг, работая с кристальной четкостью, прокручивал варианты дальнейших действий.

Ситуация была тонкой, как лезвие бритвы.

С одной стороны, внутри меня клокотало законное бешенство. Эти ублюдки держали Боба в клетке, ставили над ним бесчеловечные опыты, а потом попытались слить его в унитаз, как отработанный шлак. Мое нутро человека, привыкшего платить добром за добро и ломать челюсти за подлость, требовало сатисфакции. Хотелось слегка проредить командный состав этой богадельни, сломать пару костей Джеральду, выбить зубы местному начальнику безопасности, разнести в пыль пару лабораторий, просто чтобы показать зубы и обозначить границы.

Но холодный расчет брал верх.

Что даст мне погром? Ну, разнесу я эту базу. Ну, перебью сотню военных и ученых. Дальше что?

На дворе стоял 2009 год. Это был мир, где уже существовал Тони Старк в броне «Железного человека», где Фантастическая Четверка считалась национальными героями, где общество с параноидальным страхом и ненавистью следило за каждым шагом мутантов. Если я прямо сейчас устрою кровавую баню и вырвусь на поверхность через трупы правительственных агентов, на нас с Бобом моментально повесят ярлык террористов номер один.

За нами начнут охоту. Поднимется «Щ.И.Т.», подключатся военные с их секретными разработками, объявятся другие суперы. Для меня, обладающего мощью Мрака и силами Часового, все эти угрозы были смехотворны – я мог бы стереть половину армии США, не сходя с места.

Но Боб… Боб этой охоты не переживет.

Его и так разрывало от вины за семерых погибших на полигоне ученых. Если вокруг него начнут падать вертолеты, гореть города и гибнуть люди, его психика окончательно рухнет в бездну. Он просто закроется, сойдет с ума или попытается уничтожить нас обоих. А мне нужен был функциональный носитель. Мне нужно было, чтобы парень научился жить, справился со своими страхами и стал полноценным партнером. Ну или просто не мешал мне.

Значит, путь слепой агрессии отпадал. Ломать – не строить.

«Нужно договариваться, — хладнокровно рассуждал я, глядя в затылок семенящему Джеральду. — Валентина Аллегра де Фонтейн – баба умная, циничная и прагматичная до мозга костей. Наверное... Мне кажется ей даже плевать на мораль, ей нужны результаты, власть и контроль. И прямо сейчас я для нее – самый опасный и одновременно самый ценный актив на планете. Судя по всему то как она пыталась так легко избавиться от Боба просто из-за его маленького косяка, ей глубоко плевать на многое».

Они думали, что создали нестабильную водородную бомбу в виде сопливого наркомана. Но бомба вдруг обрела разум.

Я мог предложить ей сделку.

Мне не нужна была их армейская муштра и секретные директивы. Но мне нужны были ресурсы.

Во-первых, легализация. Официальный статус, прикрытие на высшем государственном уровне, чистые документы для Роберта Рейнольдса. Никакого преследования со стороны спецслужб, никакого статуса беглого подопытного.

Во-вторых, деньги и база. Хорошее, уединенное жилье, нормальное финансирование, доступ к лучшей медицинской и психологической помощи для Боба, чтобы попытаться вытащить его из депрессии и снять с остаточных фармакологических крючков.

В-третьих – невмешательство и гарантия сохранности их голов. Я не стану их цепным псом. Я не буду выполнять грязные заказы по устранению неугодных политиков или зачистке неудобных свидетелей. Я блядь всемогущий парень, а не киллер на зарплате. Мы можем сотрудничать только на моих условиях, они обеспечивают нам спокойную жизнь и статус признанного героя, символа надежды (о чем так отчаянно мечтал Боб), а взамен получают гарантию того, что сила миллиона взрывающихся солнц не упадет им на головы. А если миру будет угрожать реальная, глобальная задница – что ж, я выйду вперед и решу вопрос.

Это был идеальный план. Он давал Бобу то, чего тот хотел – шанс стать героем без страха быть уничтоженным. А мне он давал время освоиться в этом диком мире, закрепиться на ногах и понять, какие фигуры стоят во главе всего этого дерьмового мира.

Мы подошли к массивным дверям скоростного лифта. Джеральд дрожащей рукой приложил магнитную карту к считывателю, прижал палец к сканеру отпечатков и заглянул в окуляр сетчатки глаза.

Створки разошлись с мягким пневматическим вздохом. Кабина была просторной, отделанной полированным металлом и матовым стеклом. Мы вошли внутрь. Двери сомкнулись, и пол плавно ушел вниз под ногами – лифт стремительно поднимался на верхние уровни комплекса.

Оперативники остались снаружи, заняв оборону у шахты. В кабине остались только мы с Джеральдом.

Он стоял, вжавшись плечом в угол, и сверлил взглядом индикатор этажей, словно молясь, чтобы кабина двигалась быстрее.

Я посмотрел на его профиль. Внутри шевельнулось профессиональное желание слегка сбить спесь с кабинетного деятеля – не калечить, но поставить на место, чтобы впредь неповадно было тянуться к кнопкам утилизации.

— Джеральд, — негромко позвал я.

Мужчина вздрогнул так, словно его ударили током, и медленно повернул ко мне бледное лицо.

— Д-да?..

Я сделал полшага в его сторону. Пространство кабины внезапно показалось ему слишком тесным. Тонкие струйки черного тумана, клубящиеся вокруг моих предплечий, лениво потянулись к его воротнику, едва касаясь накрахмаленной ткани.

— Тот чип у меня в башке, — произнес я мягко, почти по-приятельски. — Ты ведь сам нажимал на кнопку, верно?

— Это… это был приказ наблюдательного совета! — скороговоркой выпалил он, прижимая локти к бокам. — Я просто выполнял приказ! Директива безопасности номер четыре…

— Мне плевать на твои директивы, Джеральд, — я наклонился чуть ниже, заглядывая ему прямо в расширенные зрачки своими белыми огнями. От моего голоса у него пробежали мурашки и его затрясло. — Запомни одну простую вещь. В следующий раз, когда у тебя зачешутся пальцы нажать на какую-нибудь красную кнопку рядом со мной… я не стану взрывать чип. Я просто заставлю тебя сожрать твой планшет. Целиком. Вместе с чехлом и батареей. Ты меня понял?

Он судорожно сглотнул ком в горле и часто, мелко закивал:

— П-понял. Я понял вас. Абсолютно.

— Вот и отлично, — я отстранился, спрятав туман обратно под кожу. — Считай, что первый раунд мы провели вхолостую.

Дзинь.

Лифт мягко замедлил ход. Табло вспыхнуло зеленой цифрой «3».

Створки разошлись в стороны, открывая просторный, залитый мягким теплым светом холл. Никакого бетона и стали – здесь царил строгий минимализм дорогих правительственных кабинетов, темный дубовый паркет, панорамные бронированные окна с фальш-видом на солнечный сосновый лес, кожаная мебель и массивные двустворчатые двери из полированного ореха в дальнем конце.

У дверей замерли двое личных телохранителей графини – в безупречно сидящих черных тактических костюмах, без видимого тяжелого оружия, но с той особой, расслабленной выправкой бывших армейских спецназовцев, которая выдает профессионалов высшей пробы. При нашем появлении они лишь подобрались, положив ладони на бедра, но не сделали ни единого лишнего движения.

Джеральд торопливо вышел из лифта, жестом приглашая меня следовать за ним.

— Она ждет внутри, — тихо, почти шепотом произнес он, не смея поднять на меня глаза.

Я расправил плечи, стряхнул с лохмотьев тюремной робы невидимую пыль и неторопливо пошел вперед.

Пора было выходить на главный бой этого вечера. И на этот раз бить придется не кулаками, а мозгами и возможно немного припугнуть могуществом.

Глава 5

Глава 5

От лица Графини де Фонтейн.

Терпкий, дымный вкус сорокалетнего односолодового виски обжег горло, но привычного спокойствия не принес.

Графиня Валентина Аллегра де Фонтейн сидела в глубоком кожаном кресле, стискивая тяжелый хрустальный стакан так, что побелели костяшки пальцев. На панорамном мониторе, врезанном в стену из темного мореного дуба, беззвучно и закольцовано крутилась запись из изолятора глубокого залегания.

Вот человек в сером тюремном комбинезоне бьется в судорогах от введенного в спинной мозг нейротоксина. Вот его тело безжизненно обмякает. А секундой позже происходит то, что перечеркивает законы физики, биологии и здравого смысла, спина подопытного выгибается дугой, кандалы из сверхпрочного сплава разлетаются, точно хрупкий пластик, а вольфрамовые бронебойные иглы, выпущенные в упор из штурмовых винтовок, бессильно отскакивают от бледной кожи, не оставляя даже царапин.

Валентина сделала еще один глоток, не отрывая взгляда от экрана.

Проект «Часовой» был ее амбициозным детищем – золотым билетом в пантеон тех, кто тайно правит этим миром. Замысел казался безупречным, воспроизвести и усовершенствовать сыворотку суперсолдата, выведя формулу на новый небывалый уровень, и поставить на конвейер идеальных оперативников. Людей с мощью миллиона взрывающихся солнц – неуязвимых, абсолютно преданных, способных в одиночку стирать с карты континенты и свергать неугодные режимы.

Реальность обошлась с ней жестоко. Формула оказалась нестабильной, а энергия – разрушительной. Сотня лучших кандидатов – отборные наемники, ветераны секретных операций, элита спецназа – сгорели заживо, пока их тела распадались в термоядерном пламени.

Выжил только сто первый.

Роберт Рейнольдс. Наркоман со стажем, затворник с букетом диагнозов начиная от тяжелой шизофрении и агорафобии до затяжной депрессии. Валентина до сих пор не понимала, каким чудом этот сломленный парень вообще пережил слияние с космической мощью. Она рассчитывала, что золотая сыворотка перестроит его поврежденные нейронные связи, выжжет психоз и превратит подопытного в послушное оружие.

Она фатально ошиблась. Эксперимент не исцелил Рейнольдса – он породил нечто совершенно иное.

Картинка на мониторе сменилась, теперь объективы отслеживали передвижение объекта по коридорам третьего уровня. Он шел прямо к ее кабинету. И Валентина – женщина с ледяной выдержкой и тридцатью годами безупречного стажа в шпионаже – чувствовала, как по позвоночнику медленно ползет липкий холод.

Это был не Роберт. Точно не он.

Она знала повадки Рейнольдса до мельчайших деталей, вечно ссутуленный, вжимающий голову в плечи, старающийся занять как можно меньше места, с бегающим взглядом затравленного зверька. Существо, шагавшее сейчас по стальным плитам коридора, двигалось с пугающей грацией абсолютного превосходства – идеальная осанка, выверенная поступь профессионального бойца, контролирующего каждый дюйм вокруг себя. Он будто знал, что против него тут нету оружия или того кто сможет противостоять ему.

Но куда страшнее была его метаморфоза. Сквозь прожженную ткань робы проступали пульсирующие под бледной кожей черные прожилки, исходившие клубящейся дымкой. А глаза на экранах горели ровным, мертвенно-белым сиянием, в котором растворились зрачки.

В уравнение вмешалась неизвестная переменная – чужая сущность, захватившая тело живого бога. И теперь этот бог шел за ней.

Валентина опустила стакан на стол, лихорадочно взвешивая расклады. Ее разум просчитывал каждый возможный варианты. Системы безопасности отключены – они все равно бесполезны против него. Охрана за дверью – лишь формальность, мясной щит на полсекунды. Одно неверное слово, секундная слабость или ненужная агрессия – и этот новый «Боб» сотрет в пыль не просто бункер, а половину штата. Любая ошибка на этих переговорах грозила стать последней в истории человечества.

Тяжелые шаги за дверью смолкли.

Валентина расправила плечи, одернула лацканы безукоризненного жакета и медленно выдохнула, натягивая привычную маску аристократического хладнокровия.

Створка бесшумно ушла в стену.

Дверь открылась.

Конец от лица Графини

Я переступил порог и огляделся. Глубокие панели из темного дуба, антикварная мебель, приглушенный янтарный свет, густой ворс персидского ковра под босыми ногами и тонкий шлейф дорогого алкоголя, смешанный с нотками французского парфюма.

За массивным столом сидела ухоженная женщина лет сорока пяти, безупречная укладка, строгий костюм, подчеркивающий подтянутую фигуру, упрямый подбородок и цепкий, оценивающий взгляд. Держалась она достойно — прямая спина, непроницаемое лицо. Вот только мое новое восприятие считывало биологию без прикрас. Я слышал, как ее сердце молотит под сто двадцать ударов, и улавливал едкий запах адреналинового пота, пробивающийся сквозь духи. Она боялась меня и боялась до одури.

Я позволил себе легкую усмешку.

— Уютно тут у вас, — произнес я, разбивая тишину. Низкий голос с хрипотцой заставил ее немного дрогнуть. — А я-то думал, весь бюджет ушел на те смешные гирлянды под напряжением в подвале. Оказывается, вы просто цените мореный дуб и выдержанный скотч. Зря сэкономили на кандалах – на полубогов они явно не рассчитаны.

Ее левое веко едва заметно дрогнуло – мимолетная реакция, которую заметил бы разве что опытный человек, привыкший читать намерения по мимике. Будничный тон на фоне черного тумана и светящихся глаз сбил с нее спесь и поломал заготовленный сценарий.

Не дожидаясь приглашения, я подошел к столу, с легким скрипом пододвинул массивное кресло, обитое зеленой кожей, и по-хозяйски опустился в него, небрежно закинув руку на подлокотник.

— Имя, должность, статус, — потребовал я спокойно, но с отчетливым стальным нажимом.

Женщина чуть вздернула подбородок, цепляясь за привычные методы аппаратной игры:

— В приличном обществе, молодой человек, принято сначала представляться самому, прежде чем…

Я не стал повышать голос или перебивать. Я просто замолчал и посмотрел ей прямо в глаза.

Без оскала и театральной ярости. Лишь позволил белому огню в глазах разгореться ярче. Температура в кабинете мгновенно рухнула вниз. Черный мрак, стекавший с моих плеч, змеями скользнул по полированной столешнице, затягивая лак тонкой коркой инея. Тишина сделалась густой и давящей, словно на стометровой глубине под толщей океана. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать.

Валентина не выдержала первой на двадцать пятой. Светский лоск слетел, плечи едва заметно опустились.

— Графиня Валентина Аллегра де Фонтейн, — сухо и торопливо проговорила она, судорожно сглотнув. — Куратор и руководитель проекта «Часовой». Все решения здесь принимаю я.

— Прекрасно, графиня, — я расслабил плечи и втянул туман обратно под кожу, позволяя воздуху согреться. — Теперь определимся с положением. Можешь выдохнуть, устраивать локальный апокалипсис, сносить бункер или отрывать головы твоим солдатам я не планирую. Человечеству с моей стороны ничего не угрожает.

Ее грудь резко опустилась – она действительно все это время едва дышала.

— Но есть условия, — я подался вперед, пригвоздив ее тяжелым взглядом. — Забудьте про подвалы. Никаких ошейников, ядов, шприцев и попыток посадить меня на цепь. Если кто-то из твоих людей снова возьмет меня на мушку или потянется к красной кнопке – предупреждений не будет. Я выжгу инициатора вместе со всей базой. Это не угроза, Фонтейн. Это факты. Мы договорились?

Она медленно кивнула:

— Мы поняли друг друга. Но тогда объясните… кто вы? Вы не похожи на Роберта Рейнольдса.

— Считай меня его старшим братом, — усмехнулся я. — Тем, кто теперь сидит за рулем и решает проблемы. Роберт в порядке, но с внешним миром контактирую я. И именно поэтому я здесь, нам нужно договориться.

Валентина мгновенно подобралась. Деловые переговоры возвращали ее в привычную среду обитания.

— Излагайте.

— Пункт первый – легализация, — я загнул палец. — Мне нужны чистые документы на имя Роберта Рейнольдса. Никакого розыска спецслужбами, никакого статуса сбежавшего биооружия и никаких генералов с армейскими ордерами. Официально я должен быть безупречен для любой проверки. Полное государственное прикрытие высшего уровня допуска.

— Это решаемо, — после секундного раздумья ответила графиня. — Моих связей хватит, чтобы стереть старые базы и прописать новую биографию. Дальше?

— Второе. Деньги и жилье, — продолжил я. — Большой участок с хорошим домом в глуши, в лесу, подальше от федеральных трасс и любопытных соседей. Тишина и изоляция. Бобу вредны стресс и скопления людей, а мне не нужны свидетели моих будущих тренировок.

— Дом предоставим. Координаты выберете сами. С финансированием задержек не будет. Что еще?

— Оснащение, — я скрестил руки на груди. — В этот дом ваши инженеры поставят лучший тренировочный комплекс из существующих, симуляторы гравитации, гидравлические прессы, титановые веса предельных нагрузок. Мне необходимо понимать лимиты этого тела и тренировать его, не рискуя сложить соседний мегаполис. Если понадобится, углубляйте бункер под фундаментом. И никаких умников с планшетами. Потребуется врач или помощь – скажу сам.

Валентина прищурилась. Первобытный страх отступил, уступая место холодному прагматизму.

— Статус, неограниченный бюджет, убежище, закрытые военные технологии… Я готова дать все это вместе с полной автономией. Но за проектом стоят влиятельные структуры, вложившие миллиарды. Мы не занимаемся благотворительностью. Что мы получаем взамен? Вы хотите уйти на покой за наш счет?

— За ваш счет я собираюсь обустроить комфортную жизнь, — жестко отрезал я. — Я не служебная овчарка, графиня, и лаять по команде не стану. Забудь про грязную работу, заказные ликвидации и горячие точки. В шпионские игры вы играете без меня.

— Тогда в чем наша выгода? — голос Валентины стал жестче, в нем зазвучали нотки профессионального торга. — Вы запрашиваете ресурсы целого ведомства, наотрез отказываясь выполнять приказы.

— Вы получаете главное, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Страховку от того, что мощь миллиона солнц не разнесет планету из-за сорвавшегося с катушек психопата. Я держу эту силу в узде. А если миру будет угрожать по-настоящему тотальный пиздец — вторжение из космоса, метеоритный шквал, спятивший бог или нечто, перед чем бессильны ваши армии, — я вмешаюсь и закрою вопрос. Я буду защищать эту планету. Но только тогда, когда угроза станет глобальной.

Валентина замолчала, задумчиво прокручивая на пальце тяжелое кольцо из белого золота. Абсолютное оружие судного дня в резерве – весомый аргумент перед Советом, но для ее собственных амбиций этого было мало.

— Мы не можем просто запереть вас в лесу и ждать конца света, — дипломатично начала она. — Обществу и моим инвесторам нужны осязаемые ориентиры. Если вы останетесь невидимкой в резерве, мне не удастся обосновать подобные статьи расходов. Давайте сойдемся на компромиссе, мы не отдаем приказов, но передаем вам досье на кризисные ситуации. Локальные инциденты, вышедшие из-под контроля сверхлюди, экстремисты с технологиями массового поражения. Мы предлагаем цель а вы сами решаете, стоит ли вмешиваться.

Я взвесил ее слова. Мое спортивное прошлое, привыкшее к трибунам и адреналину схватки, подсказывало, что сидеть годами на глухом хуторе волком я все равно взвою. Бобу требовалось чувствовать себя героем, а мне периодически нужно было спускать пар на ком-то достаточно крепком.

— По рукам, — кивнул я. — Папки можете передавать. Сразу с порога посылать не стану, изучу данные, проверю ситуацию лично и только потом дам окончательный ответ. Но если скажу «нет» — решение окончательное.

На губах графини мелькнула едва заметная торжествующая усмешка, возможность найдена.

— Договорились. И последнее, — она откинулась на спинку кресла. — Если вы выходите на свет, это должно работать на нас. Нам нужен символ надежды. Картинка обязана продавать безопасность.

— Договорились, — хмыкнул я, окинув взглядом обугленные лохмотья тюремной робы. — Готов попозировать репортерам в правильном ракурсе. Но только после того, как ваши портные пошьют нормальный костюм. Прочный, чтобы не сгорал от первого же сверхзвукового рывка, и без нелепой клоунады.

Валентина де Фонтейн смотрела на меня еще несколько секунд, окончательно признавая: чудовища из пробирки которого она боялась увидеть нету. Перед ней сидел жесткий, расчетливый партнер, диктующий свои правила с позиции абсолютной силы.

Она коротко кивнула:

— Бумаги будут готовы к утру. Добро пожаловать в высшую лигу Часовой.

Глава 6

Глава 6

— …Двенадцать месяцев, которые навсегда переписали правила игры для всех героев, — поставленный, бархатный баритон телеведущего лился из динамиков плазменной панели с той особой, выверенной торжественностью, какую приберегают для сокрушительных триумфов.

В нижней трети экрана мерцала золотисто-синяя плашка с бегущей строкой: «ГОД ПОД КРЫЛОМ ЧАСОВОГО: СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК WNYH».

Ведущий — импозантный седеющий мужчина в темно-синем костюме от Брук Бразерс — на секунду замолчал, глядя прямо в объектив центральной камеры с выражением абсолютного, почти благоговейного почтения.

— Ровно триста шестьдесят пять дней назад жители Нью-Йорка, привыкшие задирать головы только ради того, чтобы выругаться на вечный смог или пролетающий мимо вертолет полиции, увидели нечто, не поддающееся законам физики. Наш мир уже знал гениев в летающей броне. Мы знали отважных исследователей из Здания Бакстера, покоряющих иные измерения. Но в тот серый октябрьский вторник нам впервые явилось не чудо инженерной мысли и не результат космической аномалии. Нам явился тот, кого сегодня на всех континентах называют единственно возможным именем — Символ Защиты.

Экран мягко мигнул, сменяясь архивными кадрами годичной давности. Картинка была дерганой, зернистой — съемка велась на любительскую цифровую камеру с крыши жилого дома в Нижнем Манхэттене.

В кадре над серыми шпилями небоскребов с чудовищным, ревущим воем падал тяжелый военно-транспортный борт C-17 «Глоубмастер». Самолет был захвачен террористической ячейкой, напичканной списанным оружием советского блока и экспериментальной взрывчаткой; оба правых двигателя плевались густым черным шлейфом, закрылки были разворочены, а фюзеляж неотвратимо, с завалом на крыло, летел прямо на плотную сетку Бродвея. В звуковой дорожке стоял вой уличных сирен, визг автомобильных тормозов и истошный, захлебывающийся крик сотен людей, бегущих в слепой давке по тротуарам.

И в тот момент, когда нос многотонной стальной махины уже готов был распороть крышу высотки, в небе сверкнуло.

Это не было похоже на выстрел ракеты. Просто среди свинцовых осенних туч разгорелась ослепительная золотая искра, словно кто-то пробил дыру в куполе неба и выпустил наружу полуденный солнечный луч. За долю секунды искра набрала гиперзвуковую скорость, бесшумно затормозила прямо перед пикирующим транспортом и уперлась двумя руками в носовой обтекатель.

Ни взрыва. Ни звукового удара, который должен был выбить все витрины на площади в радиусе трех миль.

Золотой силуэт с широким, трепещущим на ветру плащом цвета ночного океана просто погасил инерцию стотонного самолета так мягко, будто поймал ладонью брошенный ребенком мяч из пенопласта. В кадре было видно, как двигатели чихнули последним клубком пламени и заглохли, а затем вся гигантская туша воздушного судна плавно, вертикально опустилась прямо на свободный газон Бэттери-парка.

Камера приближала изображение сквозь листву деревьев.

Из люков вываливались ошалевшие, парализованные ужасом угонщики, бросая автоматы прямо в траву. А над ними, зависнув в полуметре от земли, стоял он.

Высокий, широкоплечий, в плотно облегающем темно-золотом костюме, отливающем мягким шелковым блеском под редкими лучами пробившегося солнца. На поясе тускло поблескивала массивная пряжка с литой буквой «S», а тяжелый синий плащ лениво колыхался за спиной, подчиняясь не ветру, а собственному скрытому ритму. Он не прятал лица под маской. Густые золотистые волосы падали на высокий лоб, открывая правильные, скульптурные черты и уверенную, спокойную улыбку человека, который только что выполнил рядовую, ничем не примечательную утреннюю разминку.

— «Я держу его, — звучал за кадром голос репортера, цитирующего первые слова героя, ставшие национальным девизом. — Опасность миновала. Вы в безопасности». С этих простых слов началась новая эпоха.

Я сидел на широком кожаном диване в гостиной нашего дома в вермонтских лесах, держа в руке тяжелую керамическую кружку с черным кофе без сахара, и с легким прищуром наблюдал за происходящим на экране.

Рядом, в пяти метрах от меня, сквозь панорамные бронированные окна открывался вид на бескрайние сосновые чащи, подернутые свежим утренним туманом. Никаких дорог, никаких соседей, ни единой живой души на десятки миль вокруг — графиня де Фонтейн выполнила свои обязательства с дотошностью немецкого ювелира. Нам дали тишину. Нам дали покой. Под домом гудел передовой тренировочный комплекс с пневматическими гидравлическими прессами и симуляторами сверхнагрузок, а на счетах лежала сумма с таким количеством нулей, что о бытовых мелочах можно было не вспоминать до конца века.

«Они до сих пор показывают этот самолет…» — раздался в моей голове тихий, взволнованный голос Боба.

Внутри нашего общего сознания Роберт сидел, подобрав под себя ноги, в светлой части ментального пространства, и завороженно смотрел наружу через мои зрительные нервы. За прошедший год он заметно изменился. Исчезла та смертная, гнилая тоска, пропали ядовитые мысли о петле или пуле в затылок. Он окреп — не столько физически (телом почти всегда управлял я), сколько духом. Он учился дышать без паники.

— Конечно показывают, парень, — мысленно отозвался я, делая глоток горячего кофе. — Классический медийный дебют. Чистая работа: ни одного трупа, ни одной разбитой витрины, идеальный ракурс для вечерних новостей. Ты помнишь, как у тебя тогда коленки тряслись, когда я вывел нас на перехват?

«Помню, — Боб смущенно шмыгнул носом где-то на задворках подсознания. — Мне казалось, что обшивка лопнет, взрывчатка сдетонирует, и я снова сожгу людей… как тех ученых на полигоне. А ты просто… взял и остановил его. Как будто это была тележка в супермаркете».

— В спорте это называется таймингом, Боб. Главное — не суетиться и встречать массу на правильной траектории. Ты держишь дистанцию, гасишь чужой импульс через корпус и ставишь точку. Никакой магии.

На экране телевизора между тем сменился видеоряд. Началась динамичная, профессионально смонтированная нарезка наших «выходов» за прошедший год. Де Фонтейн держала свое слово: нам не навязывали грязную работу, но исправно подсовывали через закрытый терминал папки с инцидентами, грозившими обернуться катастрофами планетарного или континентального масштаба. И каждый раз я выходил в клетку, решая вопрос жестко, быстро и без лишней крови.

— Северное море, ноябрь две тысячи девятого, — вещал диктор, пока на экране бушевали гигантские, черные сорокаметровые волны арктического шторма.

В эпицентре бури, окутанная клубами дыма и рыжего пламени, кренилась гигантская полупогружная нефтяная платформа «Северный рубеж». Взрыв газа на нижних палубах разворотил несущую опору, сто двадцать рабочих оказались заперты в стальном аду, готовящемся уйти на дно ледяной пучины. Спасательные вертолеты береговой охраны Норвегии и Британии не могли даже приблизиться — ураганный ветер швырял их, как сухие листья.

Кадры ночной съемки в инфракрасном диапазоне: золотой росчерк рассекает штормовое небо.

Я помнил ту ночь до мельчайших подробностей. Холод соленой воды, хлеставшей в лицо, визг скручиваемого многотонного железа и тот первобытный, животный вой людей, задыхающихся в дыму на глубине шестой палубы.

На видеозаписи было видно, как Часовой зависает над пылающей факелом платформой, делает короткий, резкий взмах обеими руками — и чудовищный атмосферный импульс, спрессованный кинетическим полем, буквально сдувает огненный смерч, лишая пожар кислорода за доли секунды. Затем золотая вспышка уходит глубоко под воду. Несколько секунд тревожного затишья — и зрители видят, как накренившаяся платформа медленно, со скрежетом встает обратно на ровный киль.

Я тогда нырнул на сто метров вниз, нащупал лопнувшую полую колонну из легированной стали, обхватил ее плечами и просто держал многотысячетонную конструкцию против напора океанского течения сорок минут подряд, пока Боб внутри меня сдерживал слезы и направлял тепловые импульсы, чтобы заварить трещины в переборках, пока спасательные катера не сняли последнего рабочего.

— Все сто двадцать восемь членов экипажа были эвакуированы без единой потери, — торжественно продолжал диктор. — Правительство Норвегии наградило Часового высшим орденом Святого Олафа, однако герой, как и всегда, не остался на официальный банкет, исчезнув в небесах сразу после завершения спасательной операции.

Картинка снова сменилась. Теперь это были пыльные, выжженные солнцем равнины американского Среднего Запада. Штат Небраска.

Крупный сход с рельсов скоростного пассажирского экспресса компании «Амтрак». Железнодорожный мост через глубокое каменистое ущелье рухнул из-за карстового провала прямо под колесами локомотива. Десять вагонов, битком набитых людьми, летели в пропасть с высоты сорока метров.

На любительском видео, снятом пассажиром хвостового вагона, все кружилось в безумной карусели: крики женщин, летящие чемоданы, треск ломающихся сцепок. И вдруг — резкий, но удивительно мягкий толчок. Падение прекратилось. Вагоны застыли в воздухе, словно на невидимой ладони.

В объективе мелькнуло спокойное лицо Часового. Он летел снизу вверх, аккуратно придерживая головной состав за днище одной рукой, а второй выравнивая сорвавшийся сцепной узел, распределяя гравитационное поле по всей длине поезда, чтобы состав не разорвало собственной тяжестью. Через минуту весь экспресс стоял на твердой насыпи по другую сторону ущелья. Ни одного перелома среди пассажиров. Только разбитые носы и сотни людей, стоящих на коленях в дорожной пыли и рыдающих от облегчения.

— «Он словно ангел, сошедший с витража, — зазвучал в эфире голос пожилой женщины в широкополой шляпе, одной из выживших пассажирок поезда. Она вытирала морщинистые щеки кружевным платком перед микрофоном журналиста. — Я держала на руках внучку и молилась Господу. А потом открыла глаза — и увидела его золотые волосы. Он улыбнулся мне через окно и сказал: „Держитесь крепче, мэм, сейчас приедем“. Разве человек может быть таким добрым? Разве в мире есть еще кто-то, кто способен прийти на помощь каждому из нас?..»

«Смотри, Алекс… — шепнул Боб, и я почувствовал, как в груди разливается теплая, щемящая волна его детского, наивного счастья. — Они… они правда не боятся меня. Они не видят во мне чудовище».

— Они видят то, что мы им показываем, Боб, — отозвался я вслух, глядя на экран поверх кромки кружки. — Мы не даем поводов для страха. Мы не крушим кварталы ради поимки карманника, как некоторые любители зеленой кожи. Мы приходим, закрываем пробоину и уходим без лишней болтовни. В этом и есть профессионализм. Если ты чемпион — веди себя как чемпион, а не как клоун на цирковой арене.

Но телевидение не было бы телевидением, если бы ограничивалось только масштабными катастрофами. Американскому зрителю нужна была личная, слезливая драма, понятная каждому обывателю от Квинса до Сан-Диего.

На экране пошли кадры из Бронкса.

Обычная пятиэтажка из красного кирпича, охваченная густым, ядовитым дымом пожара четвертой категории. Пожарные расчеты не могут пробиться на верхний этаж — лестницу заклинило, гидранты не дают нужного давления, а в окне мансарды, захлебываясь кашлем, бьется молодая темнокожая женщина с двухлетним ребенком на руках.

И снова знакомый золотой росчерк. Часовой входит прямо в открытое пламя сквозь выбитое стекло, не обращая внимания на пляшущий по его костюму огонь. Секунда — и он вылетает обратно, держа сверток с младенцем на сгибе левого локтя, а мать бережно прижимая к правому боку широкой ладонью.

Камера ловит его приземление на асфальт перед оцеплением. Вокруг ревут толпы зевак, полицейские с трудом сдерживают напор людей. Часовой опускается на одно колено, передает рыдающую женщину врачам скорой помощи, а затем поворачивается к стоящему рядом мальчишке лет семи в застиранной толстовке, который смотрит на него снизу вверх широко распахнутыми глазами.

Герой не взмывает в небо с пафосным видом. Он снимает с плеча свой роскошный синий плащ, небрежно отрывает от него небольшой треугольный лоскут прочнейшей ткани с золотой каймой, протягивает пацану и слегка треплет того по курчавой макушке:

— «Держи, приятель. Будет тебе трофей. Только матери дома помогай, договорились?»

Мальчишка судорожно кивает, прижимая золотой лоскут к груди так, словно держит величайшую святыню человечества.

Сюжет переключился на начальную школу в Бруклине.

Десятки детей бегали по школьному двору во время перемены. Почти у каждого второго на плечах были повязаны желтые полотенца, наволочки или куски простыней с криво намалеванной фломастером буквой «S». Девочка лет восьми с гордостью демонстрировала репортеру свой рисунок: гигантский золотой человек с добрыми голубыми глазами, закрывающий своими руками круглую Землю от падающих огненных камней.

— «Мой папа говорит, что если Часовой на небе, то ничего плохого случиться не может, — звонко щебетал ребенок в микрофон. — Потому что он самый сильный. Сильнее всех плохих парней на свете!»

Ведущий в студии снова занял весь экран. На его лице играла сочувственная, чуть меланхоличная полуулыбка.

— За этот год Золотой Страж стал для нас не просто спасателем. В эпоху, когда общество расколото спорами о так называемой «мутантской угрозе», когда инциденты с незарегистрированными мета-людьми вызывают страх и протесты у стен Капитолия, Часовой являет собой совершенно иной пример. Пример абсолютной, прозрачной и безупречной преданности человечеству. Он не прячется от властей, не требует политических привилегий и не скрывает своих мотивов. Он просто защищает нас.

Я тихо хмыкнул, поставив кружку на стеклянный столик.

Де Фонтейн отрабатывала свои миллиарды на двести процентов. PR-машина государственной пропаганды вылизала наш образ до зеркального блеска. Ни слова о проекте, ни намека на военные лаборатории, ни звука о том, что этот «ангел» — продукт запрещенных генетических экспериментов, чуть не стерший базу в прах при первом пробуждении. Для мира Боб был непогрешимым полубогом, сошедшим на грешную Землю ради мира во всем мире.

И Бобу это было нужно.

Я чувствовал, как каждый такой репортаж, каждое доброе слово с экрана затягивает старые, гноящиеся раны в его душе. Его шизофрения, питавшаяся чувством собственной никчемности и вины, постепенно захлебывалась под этим потоком всеобщей любви. Он больше не считал себя проклятием. Он видел, что наша сила способна созидать, а не только испарять живых людей.

«Спасибо тебе, — вдруг совсем тихо, с неподдельной дрожью в голосе произнес Боб. — Если бы не ты… я бы до сих пор гнил в том свинцовом гробу. Или хуже — сошел с ума от ужаса перед самим собой».

— Рано благодарить, малой, — жестко, но без злобы ответил я, потягиваясь и чувствуя, как под кожей перекатываются плотные, чудовищной плотности мышцы. — Мы пока просто держим планку. Сделать себе имя несложно — сложно удержать пояс, когда против тебя выйдут настоящие тяжеловесы. А они выйдут. Рано или поздно этот карточный домик качнется.

И словно в подтверждение моих слов, благостная музыка на телеканале резко оборвалась с визгливым скрежетом помех.

Картинка сменилась на логотип новостной программы «Прямой Факт с Джейем Джоной Джеймисоном».

На экране возникла студия, залитая агрессивным кроваво-красным светом. За массивным столом в форме полукруга, усыпанным кипами свежих газет, сидел сам патриарх нью-йоркской таблоидной журналистики.

Рукава белой рубашки Джеймисона были закатаны до локтей, открывая волосатые жилистые предплечья. Широкий галстук съехал набок, воротник был расстегнут, а в зубах яростно дымила обрезанная темная гаванская сигара. Лицо редактора «Дейли Бьюгл» пылало багровым румянцем праведного гнева, а знаменитые щеточные усы дергались в такт тяжелому, свистящему дыханию.

— Мусор! Абсолютный, сопливый, слюнявый либеральный мусор! — рявкнул Джеймисон прямо в камеру, грохнув широкой волосатой ладонью по стопке свежих номеров собственной газеты так, что микрофон на его лацкане зашелся треском. — Я смотрю эти утренние передачи и меня тянет блевать прямо на мой антикварный ковер за десять тысяч баксов! «Золотое крыло», «Символ Защиты»… Они поют ему дифирамбы так, словно открыли святую воду в водопроводе!

Он резко подался вперед, впившись выпученными глазами в объектив. Сигара в его зубах угрожающе качнулась.

— Но знаете что, дамы и господа? Знаете, что я скажу вам по этому поводу?! В кои-то веки… в кои-то чертовы веки эти сопливые писаки из центральных каналов попали в самую точку!

Джеймисон снова треснул кулаком по столу, перевернув пустой бумажный стаканчик из-под кофе.

— Часовой! Вот он — настоящий, стопроцентный, неподдельный американский образец для подражания! Посмотрите на него! Откройте свои глаза и взгляните на этого парня! Он летает среди бела дня! Он не натягивает себе на рожу вонючие чулки! Он не прячет свое имя за дурацкими позывными из дешевых комиксов! Он выходит на солнце с открытым лицом, смотрит людям в глаза и делает свою работу! Вы видели, как он держит самолеты? Никакой показухи! Никаких многомиллиардных разрушений в деловом квартале, в отличие от некоторых пьяных миллиардеров в железных банках, которые сначала разнесут автостраду ради эффектного кадра, а потом шлют счета в мэрию! Часовой пришел, спас людей, пожал руку полицейскому офицеру — настоящему слуге закона, получающему гроши за свой адский труд! — и полетел дальше! Вот это — гражданская позиция! Вот это — мужчина, за которого я готов голосовать хоть на выборах в Сенат! Честь, достоинство и открытость!

Я не сдержал короткого смешка. Слушать дифирамбы от главного желчного критика всея Нью-Йорка было отдельным, весьма извращенным удовольствием.

«Он… он хвалит нас? — удивился Боб. — Я читал его колонки раньше, когда еще… ну, до всего этого. Он же ненавидел вообще всех, кто хоть каплю выделялся из толпы!»

— Джеймисон — старый циник, Боб. Но он безошибочно чует, куда дует ветер. Для него мы — идеальный таран. Если ты хочешь кого-то втоптать в грязь, тебе нужен безупречный пьедестал, с которого ты будешь плевать вниз. Смотри дальше, сейчас начнется главное блюдо.

И словно по команде, лицо Джеймисона в телевизоре исказилось гримасой такого запредельного, ядовитого отвращения, будто ему под нос сунули дохлую крысу двухнедельной свежести.

Он выдернул сигару изо рта, швырнул ее в тяжелую хрустальную пепельницу и взмахнул руками, словно пытаясь поймать невидимую муху.

— А теперь… теперь посмотрите на то, что творится прямо сейчас на наших с вами улицах! — его голос сорвался на хриплый, каркающий крик, от которого оператор в студии инстинктивно дал общий план. — Пока великий Часовой решает глобальные кризисы, в нашем родном городе завелась склизкая, позорная, подпольная зараза!

На экранах за спиной Джеймисона вспыхнула фотография. Очень нечеткая, смазанная, снятая снизу вверх против ночного фонаря.

На кирпичной стене водонапорной башни, согнувшись в немыслимой, акробатической позе паука, сидела фигура в красно-синем трико из спандекса с нарисованной паутиной на груди и белыми треугольными линзами на маске.

— ЧЕЛОВЕК-ПАУК! — выплюнул Джеймисон это слово так, словно выхаркнул кусок желчи. — Вы только вслушайтесь в это убожество! Он называет себя человеком, но ползает по канализациям и карнизам, как членистоногое насекомое! Кто он такой?! Откуда он взялся?! Кто дал ему право напяливать эту тряпку на морду и устраивать суд Линча в переулках Квинса?!

Редактор вскочил со своего кресла, уперев кулаки в бока и нависая над камерой:

— Почему Часовой не прячет свое лицо?! Потому что Часовому нечего стыдиться! Ему не нужно скрываться от полиции, от честных граждан, от налоговой службы! А этот… этот акробат-самозванец?! Кто под этой маской?! Беглый рецидивист из Райкерс?! Психопат-извращенец, выслеживающий школьниц в подворотнях?! Грабитель, который просто ждет удобного момента, чтобы обчистить кассу круглосуточного магазина, пока копы отвлечены его цирковыми номерами?!

Джеймисон выхватил из стопки свежую полосу «Дейли Бьюгл», где огромными черными буквами было напечатано: «УГРОЗА ИЛИ ВРЕДИТЕЛЬ? КТО ОСТАНОВИТ ПОЛЗУЧЕГО МАНЬЯКА?».

— Он пускает свою белую, омерзительную слизь на частную собственность честных налогоплательщиков! — орал главный редактор, брызжа слюной во все стороны. — Вы пробовали оттереть эту дрянь от кирпичной кладки исторического здания?! Город тратит тысячи долларов на клининг после каждой его так называемой «помощи»! Он провоцирует бандитов на перестрелки прямо посреди бела дня, прыгает через капоты чужих машин, оставляет после себя разбитые фонари и сломанные челюсти мелких хулиганов, которых наш суд мог бы отправить на исправительные работы! Это не герой! Это угроза общественной безопасности! Ползучий, неуравновешенный психопат в дурацких трикошках, которому место в одиночной камере психушки Бельвью!

Джеймисон тяжело, прерывисто задышал, поправляя съехавший на затылок остаток шевелюры, и ткнул пальцем прямо в объектив:

— Запомните мои слова, граждане Нью-Йорка! Пока у нас есть Часовой — у нас есть надежда! Но если мы позволим таким клоунам в масках, как этот паучий выползок, безнаказанно скакать по нашим крышам — наш город погрузится в хаос! Полиция должна арестовать его немедленно! Снять с него эту тряпку и показать миру лицо труса!

Экран мигнул, отправляясь на рекламную паузу со страховками и средством от облысения.

Я нажал кнопку на пульте, и громадная панель плавно погасла, погружая гостиную в тихий, естественный полумрак осеннего утра.

«Человек-паук… — задумчиво пробормотал Боб. — Я видел его на днях в вечерних новостях. Он остановил грабителей в ювелирном магазине в Форест-Хиллс. Вроде… вроде парень просто пытается помочь? Зачем Джеймисон так на него накинулся?»

Я усмехнулся, вставая с дивана и подходя к панорамному окну.

В лесу за стеклом медленно падали первые желтые листья. Холодный воздух просачивался сквозь микрощели форточки, пахнуло влажной корой, хвоей и надвигающимся дождем.

— Потому что люди боятся того, чего не могут рассмотреть, Боб, — спокойно ответил я, разминая широкие плечи. Суставы отозвались сухим, плотным щелчком идеальной боевой формы. — Открытое лицо продавать легко. Красивый блондин в золоте — это понятная картинка, классический американский миф со времен капитана Роджерса. А пацан в маске, прыгающий по пожарным лестницам — это фактор неопределенности. Сегодня он поймал вора, а завтра грабанет банк и растворится в толпе, потому что никто не знает цвет его глаз. Джеймисон перегибает, но логика в его паранойе есть.

«И что нам делать? Если де Фонтейн положит его дело нам на стол?»

Я посмотрел на свои руки. Под бледной, безупречной кожей на долю секунды проступили тонкие, едва заметные чернильные прожилки умбракинеза — тихие, дисциплинированные, готовые в любой момент спрессоваться в монолитную броню.

— Ничего, — ровно произнес я. — Паук — это уличный уровень. Мелкая возня в песочнице, которая нас не касается. Мы не гоняемся за шпаной по переулкам, Боб. Наша задача — держать небо, пока этот чертов мир окончательно не сорвется с катушек.

Я повернулся в сторону спуска в подземный тренировочный блок. Время утренней разминки подошло к концу. Пора было идти к станкам и готовить тело к следующему раунду.