Временные союзники

Пролог.

Нигде и никогда.

Внутреннее пространство мышления.

Симуляция.

— Почему вы выбрали именно меня для этого безумия? – закончил Мендоса.

Майкрофт посмотрел на него почти что с сочувствием, потом тихо щёлкнул пальцами. Из-за спины Мендосы, словно соткавшись из тумана тайги, вышла молодая женщина, лет двадцати пяти, с непослушной копной коротко стриженых пшеничных волос, убранных в бандану с неизменным принтом Эрнесто, и кривой улыбкой на губах, которую он помнил лучше всего на свете. Такая же, какой она была в то время, когда они безумно, отчаянно влюбились друг в друга — посреди того ада, крови, круговорота смертей и насилия. Она остановилась в нескольких шагах от него, глядя с нежностью. Мендоса замер. Дыхание перехватило. Руки невольно сжались в кулаки.

— Камилла… — прошептал он почти беззвучно.

Морозов медленно выпустил дым и посмотрел на Мендосу.

— Сеньорита Сьенфуэгос была одним из наших лучших активов в своё время, — сказал он задумчиво. — И я стараюсь без дела не лезть в прошлое своих людей. Но когда я недавно узнал, что вы когда-то пересекались… это показалось мне слишком невозможным, слишком красивым. Словно само провидение решило немного подыграть нам.

Он усмехнулся уголком рта, но в его глазах мела стылая вьюга.

— Я давно привык доверять её чутью, когда дело касается людей. Поэтому вы сейчас здесь.

Камилла сделала шаг вперёд и насмешливо, едко улыбнулась.

— Когда я приехала в Россию, и случайно опять встретилась с сеньором Морозовым, я узнала нечто такое, от чего любому человеку лучше держаться подальше, Хоакин. Очень подальше. Но ты… — она вздохнула и слегка покачала головой, — ты же всё равно полезешь, даже вслепую. Потому что ты из породы дураков, которым на роду написано спасать этот мир. Даже если мир этого не просил. Поэтому я попросила el jefe, чтобы он разрешил прийти сюда, чтобы ты хотя бы трезво оценил шансы, прежде чем ставить всё all-in.

Глава 1. Орден.

Глава 1. Орден.

Четвёртый год после Контакта.

Казармы Папской Жандармерии, холмы Кастелли-Романи под Римом.

Вечернее солнце уже скатывалось за древние оливковые рощи, окрашивая белые стены казарм в тёплый абрикосовый цвет. Воздух был густым, сладковатым от запаха пиний, пыли и разогретого за день асфальта. Где-то за оградой, вечным аккомпанементом звонкого римского лета, тихо стрекотали цикады. Лейтенант Хоакин Мендоса стоял у входа в офицерский корпус и курил. Форменная рубашка была расстёгнута на две пуговицы, на плече темнело свежее потное пятно– он только что вернулся с полигона.

К нему, чеканя шаг, подошёл дневальный с придурковатым, ничего не выражавшим лицом.

— Господин лейтенант! — рявкнул он невыносимо уставным тоном так, что на секунду притихли все цикады окрест. — Вас вызывает капитан Ривера! Просил прибыть немедленно!

Мендоса кивнул, затянулся в последний раз и раздавил окурок подошвой ботинка.

— Иду.

Он поднялся на второй этаж. Дверь в кабинет капитана была приоткрыта. Мендоса постучал и вошёл.

— Разрешите?

Капитан Ривера сидел за столом. В руках у него была тонкая кожаная папка с красной полосой и печатью «Строго конфиденциально».

— Входи, Хоакин, — сказал он, отрываясь от документов. - Ознакомься и поставь подпись внизу.

Что-то в лице капитана было необычным — смесь недоумения и лёгкой растерянности, которую лейтенант редко у него видел. Мендоса взял документы. Несколько секунд смотрел на печать отдела кадров, потом открыл: «Лейтенанту Хоакину Мендосе. Вы переводитесь в распоряжение Ордена Святого Архистратига Михаила с присвоением временного статуса послушника первого ранга…»

Он недоумённо поднял глаза на капитана.

— Орден Святого Михаила? — тихо спросил он. — Никогда не слышал, кэп. Ну и что это такое, позволь поинтересоваться?

Ривера пожал плечами. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на зависть.

— Никто не слышал. Я сам узнал только сегодня утром. Приказ пришёл прямо из Ватикана, через голову командования. Сопроводительное письмо из канцелярии кардинала.

Мендоса перевернул страницу. Там было короткое рукописное примечание, видимо от отдела кадров:

«Лейтенант Мендоса проявил исключительные способности в проведении специальных операций» - и короткая, корявая виза самого кардинала: «Перевод одобряю».

В комнате повисла тишина. Только цикады за окном продолжали свою бесконечную песню.

— Что это за подразделение? — наконец спросил Мендоса.

Ривера покачал головой.

— Понятия не имею. Никто не имеет. Говорят только, что нечто новое. Создаётся специально под текущую ситуацию, ну ты понял. И что туда берут далеко не всех.

Он помолчал, и раздражённо затянулся сигаретой:

— Всех более-менее толковых забирают. Поздравляю, Хоакин. Ну или сочувствую. Я пока не понял, что тут будет вернее.

Мендоса закрыл папку. В его глазах мелькнула лёгкая ностальгия.

— Значит, с завтра я уже не с вами.

— С вечера, — поправил Ривера. — Машина прибудет в двадцать один ноль-ноль. Форма одежды — парадная. Без оружия.

Он повернулся к двери, но на пороге остановился.

— И ещё одно. Твои ребята уже спрашивают, я сказал, что ты переводишься в специальное подразделение Ватикана, им хватит. На твоё место пойдёт Томмази, он справится. Сам тоже много не болтай, да и не мальчик уже, что я объясняю.

Мендоса закрыл папку и положил её на край стола. Кабинет капитана, как всегда, был завален бумагами: отчёты, карты, графики дежурств, пустые стаканы из-под кофе. На стене висела старая пробковая доска, вся утыканная фотографиями и записками. Пахло табаком, пылью и недорогим кофе.

— Ладно, — Ривера откинулся на стуле и потёр лицо. — Давай по делу, пока ты ещё здесь. Завтра в восемь утра у тебя должен был быть выезд с третьим взводом на усиление в порт Чивитавеккья. Передашь дела Томмази. Он уже в курсе, но всё равно введи его в обстановку.

— Так точно, — кивнул Мендоса. — Группа прикрытия останется та же?

— Да. И скажи своим, чтобы не расслаблялись. Вчера опять двое русских крутились возле складов. Обычное дело, но мало ли.

Ривера посмотрел на него ещё пару секунд, будто хотел что-то добавить, но только махнул рукой.

— Всё, иди собирайся. И… удачи тебе, Хоакин.

Мендоса встал, одёрнул рубашку и коротко кивнул.

— Спасибо на добром слове, капитан.

Он вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. В коридоре было тихо, только где-то внизу гудел телевизор и смеялись солдаты.

* * *

Толедо, Испания. Четвёртый год после Контакта.

Чёрный внедорожник медленно поднялся по серпантину и въехал на территорию, окружённую новым высоким забором. За ним стояло свежепостроенное четырёхэтажное здание — строгое, светлое, с большими панорамными окнами. На фасаде крупными светлыми буквами было написано: «Центр реабилитации и восстановления «Сан-Мигель» - и больше ничего, ни церковной символики, ни вообще каких-либо опознавательных знаков. Очень нейтральное, стерильное название, не вызывающее вопросов ни у кого постороннего. Вокруг здания кипела суета большого переезда. Рабочие в серых комбинезонах разгружали грузовики, таскали ящики с оборудованием, катали тяжёлые бочки с чем-то булькающим. Одна из бочек слегка треснула от грубоватого обращения и из неё текла темно-красная жидкость, от которой расходился тяжёлый винный аромат.

Где-то внутри слышался шум дрели и отрывистый мат на смеси сразу нескольких языков. В воздухе висел запах свежей краски, бетона и новой мебели. Машина остановилась у главного входа. Дверь открылась, и Хоакин вышел, держа в руке небольшую дорожную сумку. На нём была обычная гражданская одежда — тёмные брюки и светлая рубашка. Его уже ждали.

К машине шагнул высокий, подтянутый мужчина лет тридцати в простой серой кофте, без знаков различия. Он дежурно улыбался, глядя открытым, прямым взглядом

— Лейтенант Мендоса? — спросил он.

— Так точно.

Мужчина протянул руку.

— Майор Маркус Альварадо. Руководитель оперативной группы. Добро пожаловать в Орден Святого Архистратига Михаила.

Мендоса крепко пожал руку. Рукопожатие было твёрдым и сухим. Альварадо кивнул в сторону здания.

— Прошу за мной. Пока здесь ещё немного хаоса — мы только на прошлой неделе закончили основной монтаж, но это даже полезно. Увидите место таким, каким оно рождается.

Они пошли по широкой дорожке. Мимо проехал маленький грузовичок, груженный каким-то оборудованием, с виду - медицинским. Рабочие тащили длинный ящик с надписью «Осторожно. Хрупкое».

— Официально это действительно медицинский центр, — негромко пояснил Альварадо. — Реабилитация после тяжёлых травм, психологическая помощь, восстановление. Для всей Испании мы являемся благотворительным проектом. А для нас это основная база. Здесь будут готовить тех, кто встанет на защиту веры в это тёмное время.

Мендоса молча кивнул, оглядывая здание. Альварадо продолжал, и в его голосе появилась заметная торжественность:

— Мы здесь не просто солдаты, лейтенант. Мы — меч Церкви. Такой же, как и Жандармерия, только… острее. Но официально мы не имеем никакого отношения к Ватикану. Каждый из нас призван служить не только оружием в руке, но и чистотой сердца. Здесь вы научитесь быть не просто воином, но и воином Христовым.

Они вошли в просторный, залитый светом холл. Альварадо свернул налево и вскоре остановился у открытой двери в большую комнату. Внутри находилось пятеро мужчин примерно одного возраста с Мендосой. Все в гражданской одежде. Разговоры стихли, как только они вошли. Альварадо сделал короткий жест рукой.

— Знакомьтесь, братья. Это лейтенант Хоакин Мендоса. С сегодняшнего дня — один из нас. Новый послушник, призванный служить делу Господа.

Пятеро посмотрели на него внимательно, оценивающе. Один из них — крепкий, коротко стриженный испанец с шрамом на скуле — слегка кивнул.

Альварадо повернулся к Мендосе:

— А это твоя новая семья, Хоакин. Люди, которых отметила Церковь и позвала. Можешь быть абсолютно откровенным с ними, у вас у всех достаточная степень допуска.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

— Помните: мы стоим на переднем краю битвы с Антихристом, идущей вот уже четвертый год. Невидимой для большинства. Но Господь видит нас.

* * *

Внутренний двор медицинского комплекса. Вечер того же дня.

Вечер в Толедо был тёплым и тихим. За новым зданием Ордена, в укромном углу, скрытом высокой стеной и молодыми кипарисами, находилась импровизированная курилка — несколько металлических скамеек и большая пепельница под одиноким фонарём. Воздух пах свежей краской, табаком и смолой кипарисов. Где-то вдалеке, за холмами, ещё догорал закат, окрашивая небо в глубокий тёмно-оранжевый цвет.

Мендоса вышел последним, разминая в руке пачку сигарет. Четверо мужчин уже стояли там, негромко переговариваясь.

— О, новенький пришёл, — улыбнулся крепкий, коротко стриженный испанец с небольшим свежим шрамом на подбородке. — Присоединяйся. Здесь у нас пока демократия, ну до первых приказов.

Мендоса кивнул и встал рядом, и прикурил. Сигаретный дым медленно поднялся вверх, растворяясь в вечернем воздухе.

Один из них, высокий блондин с северным акцентом, первым протянул руку:

— Познакомимся? Старший лейтенант Паоло Виттори. Раньше — спецподразделение миланской полиции.

— Сержант Диего Моралес, — кивнул совсем молодой коренастый парень, приветствовавший его первым. — Барселона. Папская Жандармерия. В основном антитеррор, физзащита. Север Испании, юг Франции, ещё куда пошлют.

Третий, постарше остальных, лет тридцати с небольшим, крепко пожал руку. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седеющими висками и жёстким, обветренным лицом, на котором навсегда отпечатались годы службы. Глубокие морщины у глаз и старый шрам, рассекающий левую бровь, выдавали в нём человека, который видел гораздо больше, чем хотелось бы.

— Роман Ортега, — представился он низким, чуть хрипловатым голосом. — Капитан сухопутных войск. Группа специального назначения «Тифос». Ты о нас, скорее всего, не слышал. Да и мало кто слышал. О нас по ящику не показывают, ха-ха — он коротко и невесело хохотнул – в случае чего нас вообще не существовало в природе.

Четвёртый куривший, молчаливый, с оловянным взглядом матёрого душегуба, коротко кивнул:

— Карлос Хименес. Армейский спецназ. Последние годы – Иностранный Легион – и замолчал, явно не желая распространяться перед новичком.

Все дружно посмотрели на Мендосу.

— Хоакин Мендоса, — представился он — До сегодняшнего дня — лейтенант Жандармерии. Основной профиль – «грязная» работа.

— А поконкретнее? — спросил Ортега, затягиваясь.

Мендоса ответил равнодушно, не рисуясь, будто рассказывая о возделывании грядок:

— Ликвидации. Диверсии. Иногда организация терактов, в основном работали под арабов – на них всё равно всё что угодно списать можно. В основном по Германии, Бельгии, реже — Нидерланды и север Италии. Чаще всего в составе небольшой группы, очень редко в одиночку. Всё, что требовалось, чтобы ударить по русским там, где они чувствовали себя в безопасности. Склады, порты, отдельные чиновники и коллаборационисты. Изредка охрана и защита особо важных церковных грузов.

Он сделал короткую затяжку и добавил всё так же ровно:

— Грязная работа. Но кто-то же должен был её делать.

В курилке на несколько секунд стало тихо. Потом Виттори усмехнулся и крепко хлопнул Мендосу по плечу.

— Ну вот это по-нашему.

Моралес кивнул с уважением:

— Значит, ликвидатор-диверсант. Хорошо, такого опыта у нас не было. Надо будет поучиться у тебя, лейтенант, всяким… грязным штукам.

Роман Ортега посмотрел на него дольше остальных, потом тоже хлопнул по плечу — тяжело, по-братски.

— Добро пожаловать в Орден, Мендоса.

Хименес просто поднял сигарету в молчаливом приветствии. Мендоса затянулся, чувствуя, как внутри что-то чуть отпустило. Его приняли.

* * *

Спустя неделю. Медицинское крыло комплекса. Толедо.

В огромном, ярко освещённом зале с белыми стенами и высоким потолком царила почти лабораторная тишина. Только тяжёлое дыхание двух мужчин и тихое пиканье аппаратуры нарушали её.

На двух параллельных беговых дорожках, под огромным количеством проводов и датчиков, работали Хоакин Мендоса и Роман Ортега. Оба были в одних только чёрных спортивных шортах. Тела блестели от пота. На груди, руках, ногах, висках и даже на шее у них были приклеены десятки электродов и сенсоров. Толстые жгуты кабелей тянулись к большому мониторинговому комплексу, за которым стояло сразу семеро врачей и техников в белых халатах.

Мендоса бежал ровно, сосредоточенно, сжав челюсти. Ортега рядом дышал уже тяжеловато, лицо его порозовело, на лбу и шее выступили первые капли пота.

Один из врачей, не отрывая глаз от экрана, спокойно произнёс:

— Увеличьте наклон на полтора градуса. Скорость плюс ноль восемь.

Дорожки одновременно изменили угол. Ортега выругался сквозь зубы, но продолжал бежать. Через минуту он не выдержал.

— Слушайте, доктор… — надсадно проворчал он. — Вы что, издеваетесь над нами? Даже в учебке сержанты так не дрючат новобранцев. Мы уже два часа как белки в колесе. Что вы там хотите увидеть, мать вашу?

Молодой врач с усталым взглядом поднял голову от монитора и ответил совершенно спокойно, почти равнодушно:

— Мы проверяем пределы вашей нейронной и мышечной совместимости. Сердечно-сосудистая система, терморегуляция, сосуды мозга.

Ортега сплюнул на пол, не сбавляя темпа.

— И сколько ещё вы собираетесь нас изучать?

Главный врач впервые оторвался от экранов и невозмутимо ответил:

— Пока не упадёте, капитан. А если упадёте — мы вас откачаем и поставим обратно. Потом, для надёжности, я позову брата Люку… и он с удовольствием заставит вас бежать ещё пару часов.

При упоминании брата Люки в зале раздался тихий смешок нескольких техников.

Мендоса, который бежал рядом ровно и почти без видимых усилий, тихо хмыкнул:

— Роман, заткнись и беги. А то и вправду позовут эту гориллу, я вчера на спарринге об его череп чуть руку не сломал, а он даже и не заметил.

Ортега выругался ещё раз, уже совсем тихо, и продолжил бежать.

Медицинское крыло. Лабораторный блок.

Тот же день, через сорок минут после тестов на выносливость.

Мендоса и Ортега сидели на кушетках в просторной, ярко освещённой лаборатории. Им позволили переодеться в новые, но точно такие же шорты, и наконец выдали майки. Из вен торчали толстые катетеры, по которым медленно текла кровь в многочисленные пробирки и контейнеры. Рядом суетились два лаборанта и медсестра. Ортега уже явно начал терять терпение. Он смотрел, как очередная большая пробирка наполняется его кровью, и недовольно бурчал:

— Слушайте, вы серьёзно? Вы уже литра два из нас выкачали. У меня скоро в жилах только воздух останется. Зачем вам столько крови, сестрёнка?

Молодая медсестра — строгая брюнетка с хвостом — даже бровью не повела. Она спокойно сменила контейнер и ответила ровным, профессиональным тоном:

— Полный спектральный, генетический, иммунологический и протеомный анализ. Орден должен знать, что у вас внутри.

Ортега фыркнул и вдруг широко, обаятельно-пошло улыбнулся, глядя на неё:

— Знаешь, милая… если ты и дальше будешь так активно из меня кровь тянуть, то вечером у меня на тебя, боюсь, уже не хватит. Хотя я, конечно, постараюсь быть в форме.

Медсестра подняла взгляд и холодно обрубила:

— Если вы не прекратите, капитан, я могу случайно попасть иглой не в вену.

Ортега рассмеялся.

Один из старших врачей, стоявший у монитора, усмехнулся и поддержал:

— Не переживай, капитан. У нас тут и на тебя хватит, и на медсестру. Мы же профессионалы.

Второй врач, не отрываясь от анализа, добавил с лёгкой ухмылкой:

— Хотя если он продолжит болтать, можем взять ещё и спинномозговую жидкость. Для полноты картины.

Медсестра едва заметно улыбнулась уголком губ, но быстро вернула себе строгий вид.

Ортега театрально закатил глаза и посмотрел на Мендосу:

— Видишь, Хоакин? Натуральные садисты. Вот и у нас в подразделении такие же были. Ничего не меняется, что армия, что Церковь…

Мендоса, который до этого молча смотрел в потолок, тихо усмехнулся, не поворачивая головы:

— Терпи, Роман. Потом в раю будешь хвастаться, что тебя для дела Господня еретики пытали. Мучеником прикинешься.

* * *

Неделю спустя.

Раннее солнце только-только поднялось над холмами, заливая плац тёплым, почти ласковым светом. Пятнадцать человек стояли ровным строем в серо-чёрной форме без знаков различия. Воздух был свежим, ещё по-утреннему прохладным, с лёгким запахом кипарисов и новой краски.

Майор Альварадо вышел перед строем, заложив руки за спину. Как всегда, подтянутый, с лёгкой улыбкой.

— Доброе утро, братья, — начал он бодро. — За эти дни мы вас прогнали через все анализы, какие только смогли придумать наши умники. Вы бегали, прыгали, потели, сдавали кровь, мочу и, и вроде бы, даже остатки совести. Результаты готовы.

Он обвёл строй взглядом и продолжил уже серьёзнее:

— Из вас пятнадцати отобрано пятеро для дальнейшей службы в более… закрытом подразделении Ордена. Эти пятеро остаются здесь. Остальные будут переведены в другие оперативные группы.

По строю пробежал едва заметный шум. Альварадо не стал тянуть:

— Мендоса, Ортега, Виттори, Сантана, Крус, шаг вперед.

Пятеро названных сделали шаг вперёд.

Майор посмотрел на тех, кто остался в строю, и добавил с лёгкой усмешкой:

— Для остальных. Не вешайте носы, парни. Отбор был не по тому, кто быстрее бегает и сильнее дерется, иначе Люку бы одного отобрали. Критерии были более тонкими - генетическими и некоторыми другими, о которых вам, к счастью, знать не положено. Да вы и не поймёте. Я во всяком случае, ничего не понял.

Он чуть прищурился и добавил с иронией:

— Можно даже сказать, что вам повезло. Потому что эти пятеро… — он кивнул на отобранных, — теперь испытывают на себе истинный гнев Господень. А вы останетесь относительно нормальными людьми. Относительно.

В строю кто-то тихо хмыкнул. Альварадо выпрямился и уже привычным командирским тоном закончил:

— Разойдись!

Десять человек одновременно сделали поворот. Кто-то шёл молча, кто-то тихо переговаривался. Отобранные пятеро остались стоять на месте. Майор Альварадо посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом и негромко добавил:

— Поздравляю, братья. С этого момента ваша жизнь станет значительно интереснее. И значительно короче… если не повезёт.

Закрытый подземный полигон Ордена.

Уровень «Минус-3», комплекс под Толедо.

Яркий, холодный свет ламп заливал просторный зал. Пятеро отобранных стояли в шеренге, напряжённо глядя вперёд. Воздух был сухим и прохладным, с едва уловимым запахом озона и металла.

Майор Альварадо вышел на середину полигона. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдая, почти проповедническая сила:

— Сейчас вы увидите, к чему мы вас готовим. Знакомьтесь, старший лейтенант Гонсалес.

Из бокового коридора вышел крепкий, невысокий мужчина лет тридцати, в новенькой, необмятой ещё форме. Глаза его смотрели спокойно, уверенно, с чуть заметным прищуром. Казалось, ничего необычного в его виде не было.

— Гонсалес — возвышенный первого ранга, — продолжил Альварадо. — Покажите им, лейтенант.

Гонсалес коротко кивнул и шагнул вперёд, ускоряясь с каждой секундой. Мендоса любил футбол. Он видел, как быстро могут бегать крайние форварды – до тридцати, тридцати двух километров в час. По ощущениям, Гонсалес разогнался минимум вдвое быстрее. Когда он пробежал мимо, за ним ощутимо загудел воздух. Затем он резко остановился у стального листа толщиной миллиметров в пять. Размахнулся и ударил голым кулаком - раздался громкий, рваный звук. Кулак пробил сталь насквозь, оставив рваную, вывернутую дыру. Гонсалес нанёс второй удар. Третий. Края отверстий были изуродованы, словно это была тонкая жесть, а не броневая сталь. На острых краях дыр не было ни капли крови.

В зале повисла мёртвая тишина. Ортега тихо, почти благоговейно выматерился. Виттори стоял с приоткрытым ртом. Мендоса смотрел не отрываясь, чувствуя, как по спине пробежал холодок священного ужаса. Гонсалес спокойно вернулся к майору, даже не запыхавшись. Альварадо обвёл подчинённых тяжёлым, мрачным взглядом:

— Вот это, братья, и есть Возвышение. Наши учёные, ведомые истинной верой, способны творить истинные чудеса с человеческим телом. Вы все прошли отбор. Ваше психофизическое состояние позволяет пройти эту процедуру. Через несколько недель каждый из вас сможет делать то же самое… и даже больше.

Он сделал паузу, затем продолжил громче и вдохновеннее:

— Это нужно не ради благ земных, но ради продолжения борьбы во славу Господа!

Он сделал шаг вперёд.

— Схизматики и еретики — русские и все, кто пошёл за ними — тоже научились создавать подобных воинов. Один такой боец, как вы уже видели, способен пройти сквозь роту обычных солдат, даже не запыхавшись. Церковь не имеет права отставать. Мы не можем позволить Врагу быть сильнее нас.

Голос майора приобрел совсем уже металлические оттенки:

— Их технологии, к сожалению, пока что опережают наши. Но запомните, братья: всё, что они создают — греховно. Нечисто. Это порождение гордыни и богоотступничества, рождённое вне Церкви и без благословения Господа. Их «возвышенные» — это искажённые тени человека. Мы же поднимаем вас не ради тщеславия и не для служения земным царствам.

Он поднял руку, указывая вверх, словно обращался не только к ним, но и к Тому, Кто наблюдал свыше:

— Мы возвышаем вас для священной войны. Для того, чтобы само ангельское воинство могло сражаться вашими руками. Чтобы меч Господень обрёл плоть и кровь.

Альварадо замолчал на секунду, давая словам проникнуть глубже.

— Это тяжкая ноша. И огромная ответственность. Перед Господом. Перед Орденом. Перед всем, во что мы верим.

Мендоса медленно сжал и разжал кулак, глядя на пробитую стальную плиту. В голове крутилась только одна мысль: вот, значит, кем я стану.

Интерлюдия I. Новая жизнь.

Интерлюдия I. Новая жизнь.

Цюрих, район Оэрликон. Пять лет после Контакта.

Я стоял в очереди за пайком уже сорок минут. Ноябрьский ветер продувал куртку насквозь, пальцы в тонких перчатках совсем онемели. Передо мной тяжело переминалась с ноги на ногу толстая тётка в старой норковой шубе — когда-то дорогой, теперь потрёпанной и засаленной. Она всё время кашляла.

— Следующий! — крикнула женщина за прилавком.

Я подошёл, протянул свою карточку. Она даже не посмотрела мне в лицо.

— Хартманн. Двести грамм риса, банка тушёнки, пол-литра молока. Всё.

Я молча взял тонкий пластиковый пакет. Это был наш с Кларой ужин и завтрак на завтра. На обед я ел то, что выдавали на складе.

Позвольте представиться. Михаэль Хартманн. Бывший аналитик-рисковик Свисс Кредит. Бывший заместитель председателя окружного суда. Бывший казначей нашей небольшой квартальной общины. Бывший…да много чего бывший.

Контакт, будь он проклят… Я теперь работаю на складе казахстанск… простите, фирмы из Конфедерации – «Astana International Logistics» Таскаю ящики по двенадцать часов. Начальником у меня толстый, самодовольный казах, лет тридцати пяти, всегда в чистой одежде и с сытым лицом. Каждый раз, когда он проходит мимо и говорит со своим отвратительным акцентом «давай быстрее, Миша», я истово хочу его убить. Задушить своими руками, чтобы слышать хрип, видеть ужас в глазах. Не потому, что он плохой человек – я вообще его толком не знаю, а потому что раньше я сам так говорил таким же тоном, таким как он, с улыбкой, в тёплом офисе, потягивая свежий латте за восемь франков. Теперь же я киваю, опускаю глаза и быстрее таскаю эти чёртовы коробки. И да, я знаю, как всё это звучит.

Когда я проходил мимо чёрного Mercedes с российскими номерами, из окна на секунду высунулся молодой парень и громко рассмеялся над чем-то. Я отвернулся. Не хотел смотреть. Не хотел видеть их уверенные лица, дорогие куртки и то, как они спокойно живут в городе, который когда-то был нашим.

Дома Клара наверняка уже разогрела вчерашний суп. Мы едим его третий день подряд на ужин, вместе с пайкой. Хорошо, что было мясо, чтобы сварить его. Она почти не разговаривает в последнее время. Просто смотрит в одну точку и иногда тихо плачет по ночам. Говорит, что ей стыдно выходить на улицу — боится, что бывшие коллеги увидят, во что мы превратились. Хотя они сами не в лучшем положении. Вообще все здесь не в лучшем положении.

Я отвернулся и сплюнул на асфальт. Проклятый Контакт. Я уже говорил, что я был аналитиком в Кредит Свисс? Так вот, я могу вам рассказать, отчего так случилось. Вы спрашиваете, что произошло со Швейцарией?

Да всё было очень просто. Русские пришли и сказали с орбиты: «Отдавайте всё». Они даже не соизволили прилететь на личную встречу, говорят, что это было простое электронное письмо на личные ящики высшего руководства. Ну а мы… что мы? Мы и отдали - сначала золото Национального банка, все полторы тысячи тонн. Это даже по ящику показывали – прилетели огромные транспортники, кажется, даже американские С-47, и вывезли всё одним днём. Потом открыли шлюзы, и в Россию потекли частные активы. Русские сказали, что это «компенсация за историческую несправедливость» и «восстановление исторического баланса». Красиво сказали. Наши политики кивали, улыбались и подписывали бумаги. Что им оставалось после того, что русские устроили в Польше и Украине? У нас не было ни армии, ни оружия, ни даже права голоса.

Банки раскрыли все счета. Все. Даже те, которые столетиями считались неприкосновенными. Многие богатые клиенты потеряли до семидесяти процентов вкладов и активов. Почти все уехали, кто мог. Кому позволили. Многие, впрочем, остались и теперь живут так же, как я – те, кому ехать было некуда.

Потом мы обнищали. Хотел бы я сказать, что это было достойно и гордо, но поверьте, в нищете нет ни достоинства, ни гордости. Сначала подорожало электричество. Словно издеваясь, русские крутят по своим социальным каналам, что электричество для граждан Конфедерации с января следующего года станет бесплатным. Потом подняли нам цены на отопление, а оно у нас и так никогда не было бесплатным. Потом начали резать пособия. Я, идиот, голосовал за урезание социальных программ. А потом оказалось, что нормальной работы почти не осталось, и пособий тоже уже нет. Мой банк хотел было переехать в Россию, как и многие другие, но оказалось, что он некогда был связан с какими-то нацистами… Поэтому вместо комиссаров по компенсациям, которые приезжали за сотрудниками других банков, и помогали им переезжать в Белоруссию или Казахстан, к нам приехали бульдозеры под охраной армии, и сравняли всё здание с землёй.

Из крупных работодателей остались только пару банков, сыроварни, ну и русские компании, что ведут здесь какой-то свой бизнес. Ах да, «Мост Надежды», конечно же. Как говорят по ящику, только их налоговые отчисления составляют до сорока процентов бюджета Конфедерации. Нашей, само собой, нищей Швейцарской Конфедерации.

Я иду домой с пакетом пайки в руке и думаю: пять лет назад я бы никогда не поверил, что буду ненавидеть русских не за политику, а за то, что мне приходится считать каждую ложку риса на ужин. За то, что Клара стесняется выходить на улицу в старом пальто. За то, что я, Михаэль Хартманн, который когда-то решал, давать ли кредит на пару сотен миллионов евро, теперь киваю толстому казаху и говорю «да, шеф, сейчас сделаю».

* * *

Округ Кларк, штат Айова. Пять лет после Контакта.

Я стоял на крыльце, прихлёбывая кофе из старой кружки с надписью «World’s Best Dad», которую мне подарили девочки ещё лет десять назад. Кофе был нормальный, не самый дорогой, но и не та бурда, что продают сейчас во многих магазинах. Дедова земля вокруг всё так же лежала, всё та же тысяча акров, как и при нём. Старик перед смертью позвал нас с отцом и накрепко наказал не продавать землю, не то он восстанет от мёртвых, и мы пожалеем, что на свет родились. Ну мы и не продавали. Не разбогатели, конечно, но и с голоду не помираем, а для наших мест это уже можно считать удачей. Отец совсем плох стал, путает внучек со своими сёстрами. А те уж и померли лет десять как.

Когда-то всё было по-другому. Цены на сою и кукурузу держались, банки давали нормальные кредиты, а по осени можно было позволить себе съездить с семьёй в Диснейленд или Флориду. Теперь всё стало… теснее. Дороже. Медленнее. Многие соседи продали часть земли, кто-то вообще ушёл в город искать работу. А я держусь. Пока держусь. Думаю даже прикупить пару сотен акров у Макдэвида, пока он не продал землю рвачам из русского «Торгомира».

Я посмотрел на дочерей. Эмма и Софи сидели на качелях под старым дубом. Обе уже почти взрослые. Эмма через два года заканчивает школу. Хорошие девочки, умные. И я знаю, что здесь, в Айове, им особо развернуться уже не получится. Работа на ферме, максимум — учительница или медсестра в соседнем городе. А дальше?

Эмма недавно сказала мне, что в России сейчас открывают новые университеты. Что, говорят, можно поступить иностранцам, и, если хорошо сдашь тесты — учат почти бесплатно. Там и работа потом хорошая. Здесь тоже можно устроится, но там же… Россия. Я тогда только хмыкнул и ничего не ответил. Россия… Кто бы мог подумать. Раньше я вообще мало думал о том, что творится за океаном. Главным было, чтобы цены на зерно не падала, чтобы дождь вовремя шёл, и чтобы банк не придушил процентами.

А теперь вот сижу и думаю: может, и правда отправить их туда учиться? Коплю потихоньку. Каждый лишний цент после удобрений, топлива и счетов — на отдельный депозит, в золотых рублях – так оно надёжнее, доллар всё-таки потряхивает еще после Контакта. Я допил кофе и поставил кружку на перила крыльца. В доме уже зажегся свет на кухне — Сара готовила ужин. Я спустился с крыльца и зашёл внутрь. Жена стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Запах тушёной картошки с мясом разносился по дому.

— Джереми? — она обернулась. — Ты уже вернулся? Как прошёл день?

— Нормально, — я сел за стол и потёр лицо ладонями. — Опять кардан чинил до вечера. Спина ноет. Механики нынче дороги, самому дешевле.

Сара вытерла руки о фартук и посмотрела на меня внимательно. Она всегда умела читать меня, как открытую книгу.

— Опять думал про девочек?

Я кивнул.

— Эмма вчера вечером опять про Новосибирск говорила. Говорит, там сейчас новые университеты открывают.

Сара помолчала, поставила ложку и присела напротив меня.

— Джереми… ты серьёзно об этом думаешь? Отправим их туда? Это же… другой конец планеты. Как мы будем видеться?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но здесь что им светит? Работать в магазине? Горбатиться на ферме? Или учительницей в местной школе за гроши? Сама знаешь, сколько сейчас платят. Они умные девчонки, Сара. Они заслуживают большего.

Сара опустила взгляд на свои руки.

— Я тоже об этом думаю… каждую ночь. Мне страшно, Джереми, мир так изменился… Может ну её, эту Россию? Мы же как-то прожили здесь, и девчонки проживут. А?

Я помотал головой.

— Вот и я о том же, Сара. Как-то прожили. Мы с тобой всю жизнь горбатились, чтобы хоть как-то держаться на плаву. А у них может быть шанс выбиться в люди. Так что не дрейфь, старая. Еще пару лет есть.

Сара протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

— Ты хороший отец, Джереми. Даже если нам придётся их отпустить… я знаю, ты делаешь это не потому, что нам здесь плохо. А потому, что хочешь для них лучше.

Я сжал её пальцы.

— Просто… раньше я думал, что лучшее для них — здесь. В Америке. А теперь… — я горько усмехнулся. — Теперь мы копим деньги, чтобы отправить своих дочерей учиться в Россию.

Сара долго молчала, потом тихо сказала:

— Ты копи. А я буду молиться, чтобы у них всё получилось.

Не то чтобы я не любил русских. Да я их почти и не знаю, ни одного в жизни не видывал. Смотрю на своих дочерей и думаю: здесь для них потолок рядом, рукой достанешь. А там… там, говорят, молодым всегда дают шанс подняться.

Пусть будет так, как лучше для них. А я… I’ll stand my ground. Кто-то же должен.

Курган, микрорайон «Заозёрный». Пять лет после Контакта.

Лена свернула на школьную парковку как раз в тот момент, когда из дверей школы высыпала очередная волна детей, и почти сразу услышала за спиной знакомый топот, а затем хлопок двери машины, такой сильный, словно Даша, открывая её, действительно собиралась однажды оторвать её вместе с петлями.

— Мам, ну наконец-то, — протянула дочь, забираясь на заднее сиденье и стряхивая с рукавов мелкие капли дождя. — Мы уже замёрзли, как цуцики.

Следом в машину забрался Ваня, который даже не поздоровался, потому что первым делом заметил большой бумажный пакет на переднем сиденье и тут же потянулся к нему через спинку.

— Ого, ты опять в «Азбуке» была? — спросил он, заглядывая внутрь. — Мам, ну зачем ты опять этот вонючий сыр с плесенью купила? Можно же было нормальный «Российский» взять, как все нормальные люди.

— Ваня, руки убери, — сказала Даша, хотя сама уже вытаскивала из пакета коробку с мороженым. — Если не будешь есть, то хотя бы не трогай всё подряд. Ой, фисташковое! Нам?

— Вам, вам, — засмеялась Лена, заводя машину. — Сегодня можно, только потом сами будете салон отмывать, если мне всё перепачкаете.

Дети заговорили одновременно, перебивая друг друга, и Лена какое-то время просто слушала этот привычный домашний шум, который почему-то всегда казался ей особенно приятным именно после рабочего дня: Даша рассказывала про какую-то историю в школе, Ваня доказывал ей, что учитель физики неправильно поставил оценку, а из пакета уже доносился шорох раскрываемой упаковки.

Она выехала с парковки и влилась в вечерний поток. Новый BMW iX3 иркутской сборки мягко пошёл по мокрой дороге, бесшумно набирая скорость, и Лена, как бывало уже не первый раз, невольно посмотрела на приборную панель с тем странным, немного смешным чувством, которое никак не хотело проходить, хотя машина стояла у неё во дворе уже несколько месяцев и давно перестала быть новостью для всех окружающих.

Для неё самой — почему-то нет. Она всё ещё иногда ловила себя на том, что, подходя к машине, на секунду замедляет шаг и смотрит на неё так, будто кто-то перепутал адрес и случайно поставил чужую вещь возле её дома.

За окном медленно проплывал Заозёрный, мокрый после ночного дождя, с новыми фасадами, яркими вывесками и аккуратными дворами, которые за последние годы изменились настолько, что Лена иногда не сразу узнавала знакомые улицы. Она посмотрела в зеркало заднего вида: Даша что-то увлечённо рассказывала Ване, размахивая руками, а тот, не желая уступать, спорил с ней с таким выражением лица, будто речь шла о государственных делах.

Вот ведь выросли. Артём уже второй год учился в Томске и приезжал теперь редко, младшие тоже почти закончили школу, и Лена вдруг поймала себя на том, что всё чаще смотрит на детей не как на тех, кого надо накормить, собрать, отвезти, проверить уроки и уложить спать, а как на людей, которые скоро окончательно уйдут из дома и начнут жить своими жизнями.

Она вспомнила, как ещё несколько лет назад каждую покупку в магазине сначала мысленно пересчитывала в днях до зарплаты, как могла минут пять стоять перед полкой с хорошим сыром, прочитать цену, вздохнуть и положить его обратно, а теперь тот же самый сыр лежал у неё в пакете, и единственной проблемой было то, что Ваня называл его вонючим.

Она усмехнулась. Если бы кто-нибудь тогда сказал ей, что однажды она будет ехать по Кургану на новой машине, забирать детей после школы и совершенно спокойно покупать продукты, которые раньше позволяла себе только по большим праздникам, она, наверное, сначала решила бы, что человек шутит, а потом посоветовала бы ему обратиться к специалисту.

Сегодня утром ей сообщили о назначении на должность заведующей отделением регенеративной медицины и омоложения, и зарплата, которую назвали в кабинете начальника, до сих пор казалась ей какой-то ошибкой в цифрах; она несколько раз мысленно пересчитывала её по дороге домой и каждый раз получала одно и то же число, после чего почему-то хотелось не радоваться, а нервничать, словно она не заслуживала таких цифр.

— Мам, а пиццу сегодня можно заказать? — спросил Ваня, заглядывая между передними сиденьями.

— Можно, — ответила Лена. — Сегодня заказываем.

— С сырными бортиками?

— С сырными.

— Даш, слышала?

— Я не глухая.

Лена улыбнулась и снова посмотрела на дорогу. На светофоре она остановилась в левом ряду, а через несколько секунд рядом, в среднем, плавно затормозил тёмно-серый Toyota Land Cruiser, со знакомыми номерами, так она опознала его ещё прежде, чем увидела человека за рулём.

Сергей. Он тоже заметил её почти сразу, сначала посмотрел с обычным недоумением, словно пытался понять, кто это машет ему из соседней машины, а потом узнал, и лицо его совершенно по-молодому изменилось, словно на секунду исчезли все прошедшие годы.

Лена улыбнулась и дважды коротко нажала на клаксон.

Сергей ответил тремя сигналами, совершенно мальчишескими и до смешного знакомыми

Загорелся зелёный. Сергей махнул рукой и уехал вперёд, а Лена ещё несколько секунд смотрела ему вслед, прежде чем перестроиться.

— О, смотрите, — сказала она, чуть повернувшись к детям. — Ваш папа.

Даша тут же подалась к окну, Ваня тоже вытянул шею.

— Вижу, — сказала Даша. — У него новая машина?

— Новая, — ответила Лена. — Хорошая.

Она помолчала, а потом добавила, уже совершенно буднично:

— Он вас любит, так что не забывайте к нему ездить.

— Мам, мы не забываем, — засмеялась Даша. — Мы же через выходные у него.

— Я знаю, — сказала Лена. — Просто езжайте. Ему приятно.

— В пятницу он обещал на горячие источники отвезти, — сообщил Ваня. — И на новой машине.

— Ну вот и съездите.

Она снова улыбнулась, и почему-то именно в этот момент ей стало особенно легко.

Когда они с Сергеем разводились, оба были уверены, что дальше всё будет сложно, что дети будут разрываться между двумя домами, что им придётся годами выяснять отношения из-за денег, алиментов, поездок и праздников, как это происходило у половины знакомых семей. Но жизнь каким-то странным образом оказалась проще: Сергей продолжал работать, продолжал помогать детям, оплатил Артёму большую часть учёбы в Томске, никогда не забывал о днях рождения и, когда мог, забирал младших к себе, а Лена постепенно перестала воспринимать всё это как продолжение их несостоявшегося брака и научилась видеть в нём просто то, чем оно было на самом деле, — привычной заботой человека о своих детях. Она посмотрела в зеркало. Даша снова что-то рассказывала брату, Ваня уже ел мороженое, хотя обещал дождаться дома, и Лена покачала головой, но ругать его не стала.

За окном шёл дождь, город двигался навстречу новому дню, и ей вдруг подумалось, что, наверное, именно так и выглядит счастье, когда оно наконец перестаёт быть мечтой: не как большое событие, после которого должна измениться вся жизнь, а как обычное утро, в котором у тебя есть работа, дети, бывший муж на соседнем светофоре, полный пакет хорошей еды на соседнем сиденье и достаточно денег, чтобы вечером заказать пиццу с сырными бортиками и ни разу не посмотреть на цену.

* * *

В тихом, респектабельном здании на берегу Женевского озера, под скромной матовой вывеской гуманитарной организации «Мост Надежды», располагался главный координационный центр программы.

Снаружи здание выглядело почти аскетично — светлый камень, большие панорамные окна, аккуратные ряды молодых елей вдоль подъездной дорожки. Никакой помпезности. Только строгий швейцарский минимализм и идеальный вкус. Но внутри, на четвёртом этаже, в кабинете директора, всё было иначе.

Здесь пахло дорогой кожей, свежесваренным кофе и едва уловимым ароматом сандалового дерева от диффузора. Тихо гудели кондиционеры, поддерживая идеальную температуру в двадцать градусов. За огромным панорамным окном открывался вид на заснеженные вершины Альп, блестевшие в декабрьском солнце, и на спокойную гладь Женевского озера. На стене висела единственная картина — скромный акварельный пейзаж кисти Сезанна. Оригинал, естественно.

За широким дубовым столом сидела доктор Элизабет Ван дер Вельде — высокая, ухоженная женщина лет пятидесяти с безупречной причёской и холодными серо-голубыми глазами. Она просматривала отчёты, когда дверь кабинета без стука открылась. Вошёл Морозов. Он был без пальто, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит прямо на нём. В руках он держал толстую кожаную папку. Без лишних слов он пересёк кабинет и бросил папку на стол перед директором. Папка мягко шлёпнулась о полированную поверхность.

— На следующий год поставили план пятьдесят тысяч, — произнёс Морозов равнодушно, словно говорил о поставке новой партии канцелярских товаров. — Не меньше.

Элизабет медленно откинулась в кресле. Она не удивилась - лишь слегка приподняла одну бровь.

— Добрый день, Артём, — сказала она с лёгким голландским акцентом. — Как всегда, сразу к делу. Даже кофе не попросишь?

Морозов позволил себе лёгкую улыбку уголком рта и опустился в кресло напротив.

— Кофе я уже пил. В самолёте. Давай без прелюдий, Элизабет. Время дорого. Мне ещё в Лондон надо успеть сегодня.

Она кивнула, открыла папку и быстро пробежала глазами первые страницы. Её лицо осталось невозмутимым, только пальцы чуть сильнее сжали край документа.

— Пятьдесят тысяч… — повторила она тихо. — Это на тридцать процентов больше, чем в этом году. Мы и так уже работаем на пределе. Логистика, кураторы, медицинские бригады, психологическая адаптация… Ты понимаешь, что это почти невозможно? У нас рвёт все графики и так, без ежегодных повышений плана.

— Понимаю, — спокойно ответил Морозов. — Именно поэтому я здесь лично, ты же больше никому не поверишь. План утверждён на самом верху. Конфедерация увеличивает финансирование. «Мост» получит дополнительные ресурсы. Но и результат должен быть соответствующим.

Он кивнул в сторону окна, за которым блестело озеро.

— Там, — продолжил он, — люди всё ещё думают, что мы занимаемся благотворительностью. Пусть продолжают так думать. Это важно – важнее всего остального. Может быть даже плана.

Элизабет закрыла папку и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты понимаешь, что среди этих пятидесяти тысяч будет очень много неидеальных случаев? Тихие дети, дети с травмами. Будет много возвратов. То есть, фактически, план вырастает тысяч до шестидесяти. Я не знаю, как это прятать. Боже, пятьдесят тысяч детей…

Морозов пожал плечами.

—У вас есть лучшие психологи и самая современная фармакология. Адаптируйтесь, придумывайте новые техники психоанализа. Мы вам платим миллиарды, Лиз. Отрабатывайте.

Он сделал паузу и добавил, отвернувшись к окну:

— Элизабет, ты прекрасно знаешь, что это не благотворительность. Это оплата. И я не могу задерживать графики.

Директор «Моста Надежды» долго молчала, глядя на заснеженные вершины Альп за окном. Потом тихо, почти шёпотом произнесла:

— Пятьдесят тысяч детей… Боже, как цинично это звучит, когда произносишь вслух.

Морозов ничего не ответил. Он просто смотрел в окно, барабаня пальцами по стеклу. В кабинете повисла тишина. Только тихо гудел кондиционер да где-то далеко внизу, на заснеженной набережной, неслышно проехала машина.

* * *

Объект «Кедр-7». Бункер стратегического назначения.Где-то в тайге между Екатеринбургом и Благовещенском.Пять лет после Контакта

В зале совещаний было холодно и очень тихо. Серые стены из армированного бетона, так и оставались неукрашенными – тем, кого Майкрофт допускал сюда, было всё равно, а те, кому не было бы всё равно, не имели допуска. Только большой овальный стол красного дерева и пара мягких диванов у стен разбавляли чудовищную аскетичность и функциональность помещения. Воздух пах озоном, кофе и едва уловимой металлической нотой — характерный запах глубоких бункеров.

За столом сидели восемь человек.

Во главе, как обычно, расположился Анатолий Волков. По правую руку расположился Виктор Цветков, давний и бессменный глава МИД. Напротив него слегка нервно теребил папку с докладом директор ФСБ, чуть дальше сидели начальник Генштаба, руководитель Службы внешней разведки и несколько ключевых экспертов. На отдельном экране, занимающем целую стену, светилась аватарка Майкрофта — иронично улыбающегося подростка лет пятнадцати в цветастом худи и небрежной шевелюрой.

Волков медленно постучал пальцами по столу и открыл совещание, сразу переходя к делу:

— Итак, товарищи. Квоты на поставки растут уже третий год подряд. В этом году «кузены» требуют пятьдесят тысяч детей. Пятьдесят тысяч. Для сравнения — три года назад было одиннадцать. Вопрос на миллиард: что они там, на своём Энцеладе, с ними делают?

Он посмотрел на директора ФСБ.

— Докладывайте.

Тот открыл папку.

— По нашим данным, среди возвращённых детей изредка фиксируются серьёзные когнитивные изменения. Пробелы в автобиографической памяти — от нескольких недель до двух-трёх месяцев, то есть всё то время, когда они были там – за порталом на Энцеладе. Изменение поведения следующие: повышенная покорность, снижение инициативы, иногда — почти механическая дисциплина. Часть детей после возвращения демонстрирует заметно более высокий уровень когнитивных способностей, но при этом эмоционально они приглушены. «Кузены» объясняют всё это особенностями двукратного межмирового перехода, но эта версия не выдерживает никакой критики. Мы пока фиксируем факты.

— То вы не знаете, что там происходит — тихо вставил Цветков.

— Нет — кивнул директор ФСБ. — Мы подозреваем, что программа «Моста» имеет второе, скрытое назначение. Возможно, это подготовка агентов внедрения, или что-то в этом роде.

Все взгляды невольно обратились к экрану, где сидел Майкрофт.

Подросток на экране перестал улыбаться. Его аватарка стала серьёзной.

— Я проанализировал все доступные данные, — заговорил он. — Все дети имеют провалы в памяти именно на тот период, когда они были в… параллельном мире. – он ехидно улыбнулся. – В остальном они все нормальные или почти нормальные. Я не считаю, что их чем-то там заражают. Мое мнение, что они просто не подошли им. Вопрос, почему.

Волков медленно провёл ладонью по лицу.

— То есть мы отдаём им земных детей, а получаем обратно… брак

— Нет — уточнил Майкрофт. — Абсолютное большинство возвращаются нормальными. Просто они почему-то им не подошли. Обращаю ваше внимание на тот уже общеизвестный факт, что возвращаются дети, изначально бывшие исключительно тихими, послушными и безынициативными, или с тяжёлыми, необратимыми повреждениями психики. Ну, или ЦНС. Таких «Мост» последние годы уже почти не отправляет – никому не хочется возиться с «возвращенцами».

Цветков откинулся в кресле.

— Нам, товарищи, уже хватит просто наблюдать. Кузены все равно ничего толком не объясняют. Надо понять, что они делают с детьми на самом деле. И зачем им столько.

Начальник Генштаба медленно кивнул, но в этом кивке не было ни тени оптимизма.

— Согласен. Но как именно? — спросил он, глядя на изображение системы Сатурна. — Прямое проникновение на их орбитальные объекты практически невозможно. У нас нет технологий, способных доставить группу к Сатурну за вменяемое время. А даже если бы были… они там наверняка выстроили серьёзную оборону. Я бы на их месте точно оборонялся. Даже от «родственников». Особенно от «родственников».

Он снял очки и устало протёр их пальцами, словно это простое движение могло помочь собраться с мыслями. Отхлебнул воды из стакана и продолжил уже тише, с тяжёлой ноткой реализма:

— Наши аналитики вместе с товарищем Холмсом — он вежливо кивнул в сторону большого экрана — проработали больше двух десятков сценариев проникновения. Наножучки в организмах детей, микрозонды, зашифрованные маяки… Всё, что только могли придумать. Но каждый тестовый прогон заканчивался провалом. «Кузены» прочитают наши попытки сразу при сканировании. Мы это прекрасно понимаем. Сами готовимся к подобным сценариям.

Представитель СВР, генерал-майор Шестаков, кивнул и ответил:

— Мы со своей стороны можем предложить и обеспечить логистическое и материальное наблюдение. Мы не можем проследить маршрут до Энцелада, но можем отслеживать всё, что отправляется вместе с детьми и что возвращается обратно. Грузы, контейнеры, медицинское оборудование, расходники. Анализ состава воздуха в транспортных модулях, следы биоматериалов, изотопный состав. Даже если дети ничего не помнят, по косвенным данным можно много чего узнать. Нужна лишь команда.

Еще один участник совещания, старший аналитик ГРУ, поднял руку:

— Еще можно проводить глубокий медицинский и генетический трекинг возвращённых. Мы уже делаем базовые осмотры, но нужно идти дальше — полный секвенирование генома, протеомный анализ, до и после. Надо искать не только психологические изменения, но и тонкие биологические маркеры. Возможно, мы увидим, что именно «кузены» в них меняют или оставляют.

Майкрофт на экране слушал внимательно. Когда все закончили, он хмуро ответил:

— Все направления имели бы смысл, товарищи, не проводи мы подобных мероприятий ранее. Все это уже пробовали – пусто и чисто. Никаких изменений, либо они проявляются на недоступном нам уровне.

Тут нерешительно подняла руку ведущий эксперт психологической службы ФСБ, невысокая женщина слегка за тридцать. Она заметно покраснела и даже ссутулилась, словно сама стеснялась своей идеи.

— А если… — начала она тихо, почти робко. — У меня родилась одна, возможно, глупая идея…

— Смелее, товарищ Юнина. Мы все здесь для того, чтобы подумать – подбодрил ее президент. Анна от такой поддержки засмущалась еще сильнее.

Она глубоко вдохнула и продолжила, глядя куда-то в стол:

— Ну… наши ментоскопы… то есть их ментоскопы… В общем, они же позволяют выворачивать память буквально наизнанку, вот я и подумала, может быть они же могут и стирать память… А если они могут стирать, то… возможно… они могут и защищать от стирания памяти… А ещё есть особые техники гипноза, которые позволяют внедрять глубоко «спящие» программы в агентов… Эта практика, конечно, негуманна, но мы всяким занимаемся…

Майкрофт уважительно посмотрел на капитана Юнину и внезапно снял виртуальную бейсболку:

— Снимаю шляпу, Анна Борисовна. Вторая половина — это действительно нечто новое, я такого варианта не рассматривал.

— Первое, к сожалению, не сходится. Умение стереть не даёт умения защитить — это разные задачи, и вторая на порядок сложнее. Но сам ход мысли верный, и я пока не вижу других.

В зале снова стало тихо. Президент Волков подался чуть вперёд, внимательно глядя на аватарку.

— А ты можешь в принципе создать такую гипнотическую программу? — спросил он прямо. — Закодировать человека так, чтобы он не забыл, даже при насильственном стирании памяти?

Майкрофт ответил не сразу. Его аватарка стала непривычно серьёзной, почти взрослой.

— Сейчас я не готов дать точный ответ, Анатолий Дмитриевич, — сказал он наконец. — Все проведённые симуляции дают результат не выше пятидесяти процентов достоверности. Слишком много неизвестных переменных в самом механизме стирания. Но… я буду пробовать. Мне нужен месяц реального времени для моделирования и разработки прототипа.

Волков медленно кивнул, не отводя взгляда от экрана.

— Месяц так месяц. Начинай немедленно. Это сейчас приоритет номер один.

Глава 2. Пределы.

Глава 2. Пределы.

Следующие две недели превратились в непрерывный, выматывающий и тело, и душу конвейер. Их будили в пять утра. Оглушающий до зубовного скрежета вой сирены, казалось, впивался в самые кости, будя не просто самого Мендосу, а глубокое, искреннее желание убивать. Затем наступала очередь холодного душа и первой, чудовищной дозы препаратов – горсть разноцветных таблеток сначала была просто большой, а потом переставала уже помещаться в ладони. Впрочем, с начала второй недели их перевели на утренние капельницы, видимо объём препаратов стал таким, что врачи беспокоились даже за поистине безразмерные желудки кандидатов.

Кормили их так, как никто из них никогда в жизни не ел. Огромная светлая столовая с белыми стенами и высокими потолками каждый день превращалась в настоящее поле боя за калории. На длинных столах стояли массивные подносы и кастрюли, из которых поднимался густой, сытный пар. Говядина, баранина, жирная северная рыба, горы яиц, курица, запечённая целиком, и бесконечные каши — всё это лежало в таком количестве, что казалось, будто повара готовятся кормить целую армию.

Мендоса как-то раз, чисто из любопытства, прикинул количество еды на своём подносе. Получилось почти два килограмма одного только чистого мяса за один приём пищи. И это не считая гарниров, хлеба и густых соусов.

Ортега, глядя однажды вечером на целую гору стейков перед собой, не выдержал и проворчал, откидываясь на стуле:

— Вы что, откармливаете нас на убой? Я уже третий день хожу и чувствую себя гусём перед Рождеством.

Один из поваров — пожилой молчаливый монах с седой бородой и выцветшими глазами только спокойно улыбнулся уголком рта, продолжая раскладывать порции щедрой рукой.

— Тело должно быть достойным сосудом, сын мой, — негромко ответил он. — Дар Господень требует крепкой плоти и сильного духа. Ешь. Будет день — будет и пища.

И они ели. Жадно, сосредоточенно, почти молча. Каждый приём пищи напоминал священнодействие. Никто не толстел. Наоборот, тела менялись прямо на глазах: мышцы наливались твёрдой, тяжёлой силой, вены проступали рельефнее, а жир, если где и появлялся, исчезал буквально за ночь, словно организм сжигал всё без остатка. Метаболизм у кандидатов теперь работал как хорошо отлаженная доменная печь, жарко и безостановочно.

По вечерам, когда они расходились по комнатам, некоторые шутили, что теперь спокойно могут съедать по пять килограммов еды в сутки и при этом оставаться сухими и жёсткими, как закалённая сталь. Но в этих шутках уже не было прежней лёгкости. Все понимали: их готовят. Готовят к чему-то такому, что потребует от тела и духа всего, что только можно выжать из человека.

По вечерам, после тяжёлого ужина, их отводили в небольшую часовню на минус втором уровне. Это было тихое, почти аскетичное помещение с низким сводчатым потолком. Стены из светлого камня, никаких излишеств. В центре — простой деревянный алтарь, над которым в мягком свете лампады висела икона архангела Михаила. Архангел был изображён суровым, с поднятым мечом, и взгляд его, казалось, следил за каждым, кто входил. Несколько рядов жёстких деревянных скамеек, никакого украшательства. Только запах ладана, воска и камня.

Поначалу это называлось «вечерним чтением». Священник-куратор читал отрывки из Писания, жития святых воинов, послания апостолов. Все сидели молча, усталые после дня, и просто слушали. Потом появилось совместное чтение молитв. А спустя несколько дней они уже сами, не дожидаясь команды, вставали на колени, когда звучало «Отче наш». Голоса, сначала неуверенные и разрозненные, постепенно сливались в единый, низкий гул. Даже те, кто раньше едва помнил слова, теперь произносили их чётко, почти автоматически.

Потом настало время коротких проповедей. Священник говорил негромко, и проникновенно - о долге, о жертве. О том, что истинный воин Христов должен быть готов отдать не только тело, но и душу. О том, что возвышение — это не просто технология, а священное таинство, которое даётся лишь достойным. О грядущей войне, в которой они станут карающим мечом самого Господа.

Мендоса относился к этому спокойно. Ну молитва. Ну крестное знамение. Дело житейское. Рано утром он шёл по коридору после утренней пробежки и, проходя мимо небольшой ниши с иконой Михаила, привычным, уже почти автоматическим движением поднял правую руку и перекрестился.

— Уже само по себе, да? — хохотнул за спиной Ортега. Тот как раз выходил из душевой, вытирая мокрые волосы полотенцем.

Мендоса опустил руку и хмыкнул, чуть смущённо.

— Сам не заметил.

— Я вчера утром поймал себя на том, что перед тем, как сесть за стол, прошептал «Отче наш», — признался Ортега. — Даже не думал. Просто вылетело. Потому что правильно так, брат Хоакин.

Они пошли дальше по коридору. Впереди уже слышался шум полигона. Когда они вышли на площадку, Ортега, разминая плечи, привычно выругался:

— Ну что, chingados, разомнёмся…

Мендоса невольно поморщился, грубость резанула ухо

— Роман, — тихо сказал он. — Прекращай.

Ортега удивлённо повернулся:

— Ты серьёзно, Хоакин? Ты же сам выражаешься так, что пречистая Дева уши на небесах затыкает.

Мендоса пожал плечами, не глядя на него.

— Раньше может быть. Но это же… неправильно. Господь смотрит на воинов своих. Грешно оскорблять его подобным.

Ортега несколько секунд пристально смотрел на него, потом непривычно серьёзно согласился:

— А ведь ты прав, лейтенант. Негоже это. Братьям тоже надо донести эту истину.

Мендоса молча кивнул.

* * *

Доктора и инструкторы гоняли их почти исключительно на выносливость. Беговые дорожки поднимались под углом в двадцать градусов, заставляя мышцы ног гореть живым огнём. Барокамеры с резкими перепадами давления то высасывали воздух из лёгких, то давили на грудь так, будто на ней лежала плита. Велотренажёры превращались в орудия пытки — четыре часа подряд крутить педали в режиме, где каждый оборот давался всё тяжелее.

Иногда их просто ставили на беговую дорожку и включали особую программу — восемь часов непрерывного бега с постоянно меняющейся скоростью и наклоном. Через каждые сорок минут давали короткий перерыв минут на пятнадцать. За это время им меняли капельницы, брали кровь и снова загоняли на дорожку. Пот заливал глаза, лёгкие горели, а в голове стучала только одна мысль: «Ещё чуть-чуть… ещё немного…»

Никто не качал железо. Никто не бил грушу и не отрабатывал приёмы. Силовых тренировок не было.

На одном из обеденных построений Моралес, весь мокрый, с красным лицом и тяжело дышащий после очередной четырёхчасовой пытки, не выдержал. Он поднял руку:

— Господин майор, разрешите вопрос?

Альварадо кивнул.

— Почему мы только бегаем и потеем, как лоси? — хрипло спросил Моралес. — Ни силовых, ни скоростных, ни нормальных спаррингов. Вы что, марафонцев из нас готовите?

Майор посмотрел на него с лёгкой жалостью, как на умственно отсталого:

— Силу и скорость вам дадут импланты, Моралес. Или ты думаешь, что стоит немного побить грушу в зале и тебе удастся пробивать голым кулаком стальной лист? Вижу, по твоим тупым глазам, что именно так и думаешь. Так вот, это не так. А вот выносливость и устойчивость ты должен отрастить сам. Если ваше тело не будет готово к нагрузке во время возвышения, импланты вас убьют. Миокард разорвётся, сосуды полопаются, мозг сварится в собственном ликворе. Мы не можем позволить себе терять дорогостоящих кандидатов только потому, что кто-то, не буду показывать пальцем, плохо справляется с небольшой пробежкой.

Он обвёл взглядом всю пятёрку и добавил:

— Мы сейчас готовим из вас не бойцов. Мы готовим сосуды. Чем крепче и выносливее будет ваш организм — тем выше шанс, что вы переживёте возвышение.

В строю повисла тяжёлая тишина.

Альварадо еще раз обвёл всех неприятным взглядом и рявкнул:

— Чего уставились, ленивцы беременные? Перерыв окончен благодаря любопытству брата Моралеса! Все на дорожки, исполнять сдвоенную пробежку! Шагом марш!

* * *

Кормили их теперь иначе. Утром очередного понедельника в столовой на длинных столах вместо привычных гигантских порций лежали небольшие, но на вид тяжёлые куски тёмно-бордового, почти чёрного мяса. Оно выглядело плотным, как сырая резина, с едва заметным жирным блеском. Даже на вид было понятно, что это не обычная говядина. После жарки оно приобрело глубокий тёмно-коричневый, почти чёрный цвет с насыщенным маслянистым блеском. Корочка вышла толстой, плотной и хрустящей, но внутри кусок оставался тёмно-бордовым, с фиолетовым оттенком, цвета недожаренной печени. Волокна были необычайно толстыми и тугими — нож входил в мясо с заметным усилием, будто резал плотную резину.

Когда Мендоса разрезал кусок, из него вытек не обычный мясной сок, а густая, тёмная, почти сиропообразная субстанция с тяжёлым, насыщенным ароматом. Запах стоял плотный, жирный, с лёгкой сладковатой нотой, которую он никак не мог опознать.

Небольшой на вид стейк лейтенанта весил больше килограмма. Он лежал на тарелке тяжёлым, монолитным куском — казалось, что в нём сконцентрировано в разы больше калорий, чем в обычном мясе. Мендоса подцепил вилкой кусок, отправил в рот и медленно прожевал. Мясо было плотным, но при этом очень насыщенным, и при этом невероятно вкусным.

Он повернулся к повару-монаху, который молча раскладывал порции:

— Что это за мясо, брат?

Старик посмотрел на него доброжелательно, вытер руки о фартук и перекрестился на икону в углу столовой:

— Особая пища для воинов Господних, сын мой, благословлённая Святым Престолом. Она даёт телу силу принять великий дар. Ешьте с молитвой — и тело твоё станет достойным сосудом.

Мендоса кивнул, но, когда монах отошёл, к нему подсела пожилая санитарка, которая иногда помогала разносить еду и прибиралась за столами. Она наклонилась ближе и заговорила едва слышно:

— Это не обычное мясо. Мой племянник говорит, его выращивают в специальных биореакторах. Это вообще никогда не было говядиной, это искусственная ткань. Но вам лучше об этом не знать. Просто ешьте. Доктора между собой, кстати, хвалят это мясо и иногда берут отрез-другой, но конечно, меньше, чем вы. Я одним небольшим кусочком наедаюсь на целый день.

Мендоса посмотрел на тёмный, плотный кусок на своей тарелке, медленно отрезал еще один небольшой ломтик и отправил в рот.

* * *

Венеция. Терраса ресторана «Ai Gondolieri», район Сан-Марко.

Вечер был тёплым и влажным, почти бархатным. Солнце уже ушло за крыши древних палаццо, но небо ещё долго светилось нежным персиково-розовым и золотистым светом, который мягко отражался в водах Канала Гранде. По каналу неторопливо скользили чёрные силуэты гондол с зажжёнными фонарями, и время от времени до террасы долетали обрывки старых венецианских баркарол — протяжных, чуть печальных и невероятно красивых. Воздух был густым от запахов морской соли, влажного камня, свежей выпечки и лёгкой горечи каналов.

За длинным столом на открытой террасе сидело девять мужчин. Все в гражданской одежде, без единого креста или знака различия. Многие видели друг друга впервые — Орден ещё только формировался, и структура оставалась рыхлой, почти семейной. Разговоры постепенно стихли, когда на террасу вышел невысокий полноватый мужчина лет пятидесяти. Несмотря на возраст и комплекцию, двигался он быстро и хищно, а глаза смотрели холодно и равнодушно, без малейшего выражения, словно у акулы.

— Братья, — начал он негромко, но так, чтобы его все услышали. — Я являюсь братом-экзекутором второго ранга Антонио Гримальди, вторым заместителем главы Капитула. Для большинства из вас я новое лицо. Вы для меня тоже. Поэтому давайте начнём с простого.

Он обвёл взглядом сидящих за столом.

— Представьтесь, пожалуйста. Имя, страна, направление, за которое отвечаете.

Первым встал Альварадо:

— Майор Маркус Альварадо, Испания. Южное направление — Северная Африка и Иберийский полуостров.

— Майор Поль Гарриг, Гасконь, Франция, — последовал за ним крепкий седой мужчина с жёстким взглядом. — Западная Европа.

— Подполковник Ласло Хусти, Венгрия, — поднялся следующий. — Центральная и Восточная Европа.

Остальные тоже по очереди представились. Когда круг знакомства замкнулся, Гримальди удовлетворённо кивнул и продолжил:

— Хорошо. Теперь к делу. Орден растёт очень быстро, быстрее, чем мы успеваем выстраивать нормальную структуру. Поэтому мы попросили собраться здесь руководителей оперативных подразделений, чтобы решить хотя бы самые острые вопросы не по переписке. Более глобальные и всякие там административные дела будет решать ваше руководство с Капитулом в полном составе. А мы тут так, по-простому, по-соседски, быстрее всё порешаем, верно, братья?

Братья дружно кивнули, сопроводив это согласным ворчанием. Альварадо сразу взял слово:

— У нас большая проблема на юге. Русские усиливают присутствие в Марокко и Тунисе. Нам нужны дополнительные люди и нормальное финансирование. Мы до сих пор выезжаем практически на голом энтузиазме и старых связях, которых толком и нет, вы же нас вывели из официального подчинения Жандармерии и Ватикану в целом. Люди отказываются выполнять наши приказы. Приходится их… мотивировать. Это мешает работе, брат Гримальди.

— У нас в Венгрии та же картина, — добавил Хусти. — Люди есть, а нормального снабжения и прикрытия нет. Мы до сих пор по старым схемам подчинения Жандармерии работаем, на коленке. И тоже проблемы с мотивацией – он хохотнул – у меня скоро мотиваторы в отпуск проситься начнут, устают, говорят, сильно.

Майор Гарриг, активно жестикулируя, добавил:

— А во Франции вообще цирк. Половина оборудования приходит с опозданием, вторая — не той номенклатуры. Ваши логисты в Риме не отвечают на письма и не берут трубки, а когда берут, говорят, что всё отправили нормально, ищите концы у перевозчиков. Мы пытаемся строить серьёзную структуру, а пока получается партизанский отряд в подгузниках. Во времена Генерала[1] и Сопротивления, говорят, было и то полегче.

Все остальные согласно нахмурились, уже готовясь выплеснуть поток недовольства. Гримальди поднял руку, останавливая вал жалоб. Глаза приобрели усталое, но хоть какое-то человеческое выражение.

— Я понимаю вас, братья. Мы все в одной лодке. Орден растёт быстрее, чем мы успеваем его организовывать. Завтра утром будем подробно разбирать логистику, финансирование и распределение кадров. А сегодня… — он взял бокал с красным вином, — давайте просто выпьем за то, что мы наконец начали превращаться из разрозненных групп в настоящую силу.

Одним махом осушив бокал, он продолжил:

— У меня радостная весть. Наши учёные завершили работу над протоколом второго ранга Возвышения. Теперь мы можем выводить человека на качественно новый уровень. Сила, скорость реакции, регенерация тканей — всё это выходит далеко за пределы того, что мы имели до этого дня. .

По террасе прошёл тихий гул. Гарриг откинулся на стуле, медленно покручивая в пальцах бокал с вином, и заговорил с типичной гасконской прямотой:

— Это всё, конечно, очень вдохновляюще, брат Гримальди. Но позвольте задать сугубо практический вопрос. Как мы, простые смертные, будем держать в узде тех, кто пройдёт второй ранг? Да что там второй — даже первый. У меня в подчинении уже есть пара возвышенных, но они пришли из Жандармерии и хотя бы имеют понятие о церковной дисциплине. А новое пополнение… — он покачал головой, — это, извините, зачастую откровенный сброд даже по моим, гасконским, меркам. Головорезы из Иностранного Легиона, отморозки из армейского спецназа, вчерашние полицейские молокососы из групп быстрого реагирования, которые первый раз в жизни кровь увидели меньше года назад, и то… нос кому-нибудь разбили в лучшем случае. Нам шлют тех, кого не жалко. Мы отсеиваем самых диких, как можем, но ваши психологи потом половину из них возвращают обратно с отписками: «перспективный материал».

Гарриг сделал короткую паузу, обвёл взглядом стол и закончил:

— Так вот объясните мне, во имя всего святого: как я через месяц буду отдавать приказы людям, которые бегают быстрее автомобиля и могут этот автомобиль голыми руками разорвать? Чем я их остановлю, если они однажды решат, что больше не желают слушать простых смертных?

По террасе пронеслось согласное ворчание – было понятно, что эта тема сильно волнует всех присутствующих. Сам Альварадо, когда смотрел на результаты тестов своих возвышенных, иногда ёжился от страха и сомнений – а не слишком ли сильное оружие они выпускают в мир? Гримальди некоторое время молчал, задумчиво покачивая бокал с вином в пухлых пальцах. Затем посмотрел на майора Гаррига с ласковой улыбкой, в которой, впрочем, не было ни доли градуса тепла.

— Майор, вы бьёте прямо в печень, — произнёс он с лёгкой иронией. — Что ж, отвечу столь же прямо.

Он сделал маленький глоток и продолжил:

— Во-первых, вы наверняка заметили, в каких количествах мы им вводим препараты. Среди них много тонких психотропов, советую наконец ознакомиться со спецификациями. Да, они могут повысить агрессию… но при этом отлично подавляют самостоятельное мышление и делают поведение куда более предсказуемым и послушным вышестоящим. Если сомневаетесь — сравните психологические профили кандидатов двухмесячной давности и сегодняшние. Посмотрите записи бесед с психологами. Разница, поверьте, весьма показательная.

Гримальди сделал паузу, наслаждаясь моментом, и добавил с холодной усмешкой:

— А, во-вторых, возвышение — это не одноразовый подарок свыше. Это постоянный, и весьма капризный процесс. Им требуются регулярные, простите цинизм старому инженеру, «техосмотры»: калибровка нейроинтерфейсов, поддержка гематоэнцефалического барьера, вывод накопившихся метаболических шлаков из усиленных мышечных и регенеративных систем, коррекция гормонального фона и нейромодуляторов. Без ежеквартального вмешательства наши великолепные возвышенные довольно быстро начинают рассыпаться — тремор, судороги, деградация моторики. В общем, классическая картина позднего Паркинсона, только с имплантами за несколько десятков миллионов евро.

Он цинично хмыкнул, долил себе вина и поднял бокал, словно произнося тост:

— Так что, майор Гарриг, не переживайте. У нас всегда будет, чем их мотивировать… и чем вовремя поставить предел их силам, если они вдруг начнут забываться.

* * *

Спустя месяц.

Под одиноким фонарём, стоявшим на у кованой ограды, стояли Мендоса и Ортега. Ночь была прохладной и ясной. Высоко в чёрном небе ярко горели звёзды, а лёгкий ветер с гор приносил запахи сухой травы, пыли и горьковатого аромата оливковых листьев. Где-то вдалеке тихо стрекотали цикады, но даже они сегодня казались приглушёнными, будто чувствовали напряжение, висевшее в воздухе. Они остались последними, кто ещё не прошёл процедуру. Их очередь наступала завтра. Ортега глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым через нос и сплюнул в темноту.

— Видел Виттори сегодня, — негромко сказал он. — Говорит, особенно худо в первые сутки. Будто тебе по нервам раскалённую проволоку протягивают. Сантана, говорит, орал так, что у персонала уши закладывало.

Мендоса сидел на скамейке, медленно крутя в пальцах потухшую сигарету. Лицо его было жёстким, без тени улыбки.

— А Крус? — спросил он спокойно.

— Крус молчал. — Ортега криво усмехнулся. — Говорили, что как отошла анестезия даже орать не мог, только хрипел и в глазах капилляры полопались.

Мендоса кивнул, не отрывая взгляда от тлеющего кончика сигареты.

— Завтра наша очередь.

Ортега хмыкнул, но в голосе не было веселья:

— Поваляемся двое суток в этой проклятой капсуле. Я поболтал с той тёмненькой врачихой… вечерком в городе за бутылкой вина. Она как пару бокалов уговорила, язык развязался, гражданские… Говорит, что боль оттого, что наш грёбаный ИИ неполноценный. У русских там прямо настоящая личность, он в случае чего и подправит процедуру и продлит ее. И кино во сне может поставить, сервис как в первом классе. А наш – болван механический, как зашили алгоритмы на заводе, так и чешет по ним. Потому и пост-эффекты, они так это называют.

Он затянулся поглубже, и мрачно добавил:

— Но это у кого как, Крус, например, похрипел пару часов и сразу отошёл, козликом вон скачет. На три метра в высоту. А Сантана чуть не помер от шока, врачиха сказала, что весь суточный запас промедола извели на него. Но тоже выкарабкался, крепкая сволочь.

Он замолчал, докури сигарету и добавил уже тише:

— Я, если честно, нихрена не в восторге.

Мендоса медленно раздавил окурок о край пепельницы.

— Никто не в восторге. Но приказ есть приказ.

* * *

В шесть тридцать утра в процедурный блок их завели почти одновременно. Мендоса лёг первым на холодную кушетку. Над ним уже висели прозрачные пакеты с мутноватой жидкостью — обычная утренняя капельница, которую они получали уже третью неделю подряд. Медбрат молча воткнул иглу в вену. Мендоса даже не поморщился. Он лежал и смотрел в белый потолок. В голове ещё крутились тяжёлые мысли вчерашнего вечера — слова Ортеги, хрипы Круса, раскалённая проволока в нервах. Сердце сжималось от глухого, тяжёлого предчувствия.

Капельница тихо капала. Прошло минут десять. Мендоса вдруг заметил, что дышит ровнее. Тяжёлая свинцовая тяжесть в груди, которая не отпускала его всю ночь, начала медленно таять. Не исчезла резко, просто стала… неважной. Далёкой. Как будто это касалось кого-то другого. Он закрыл глаза. Господь не даст рабу своему испытания сверх сил его, — неожиданно спокойно подумал он. Он призвал меня — значит, я выдержу. Всё будет хорошо. Страх не ушёл. Он просто перестал иметь значение.

Когда через двадцать минут медбрат вытащил иглу, Мендоса сел на кушетке легко и уверенно. В теле появилась знакомая уже бодрость, а в голове — чистая, ясная решимость.

Ортега, лежавший на соседней кушетке, повернул к нему голову. Глаза у него были спокойные, почти весёлые.

— Ну что, брат, готов? — спросил он.

Мендоса кивнул и впервые за последние сутки улыбнулся — коротко и искренне.

— Готов. Пусть начинается.

Всё ночное беспокойство, все сомнения и тяжёлые предчувствия исчезли так тихо и естественно, что он даже не заметил самого момента их исчезновения. Они просто перестали существовать.

[1] Гарриг намекает на генерала де Голля и времена Французского Сопротивления в годы Второй Мировой.

Интерлюдия II. Кровь Империи.

Интерлюдия II. Кровь Империи.

Борт №1. Где-то над Европой.

В просторном салоне правительственного Ил-196 было тихо. Президент сидел в кресле у окна, просматривая сводку по Дальнему Востоку. Он только что закончил ужинать. За иллюминатором медленно проплывали города и поля, подсвеченные лунным светом. По бокам, казалось бы, неподвижно, летели «Су-57» сопровождения. Внезапно на его личном защищённом коммуникаторе загорелся ярко-красный сигнал. Звонил Майкрофт. Волков поднял взгляд на двух помощников и начальника охраны.

— Все вышли. Немедленно.

Когда салон опустел, и тяжёлая дверь за последним охранником закрылась, Волков надел специальный наушник и ответил:

— Слушаю тебя, Холмс.

— Добрый вечер, Анатолий Дмитриевич, — раздался в наушнике спокойный голос Майкрофта. — Прошу прощения, что беспокою в воздухе.

— Говори по делу.

Майкрофт ответил не сразу, подбирал слова:

— По программе «Эхо». Хорошая новость: в принципе, такую защиту создать можно. Плохая — сроки. Я не могу дать точную оценку. Оптимистичный прогноз, пять-семь лет. Реалистичный — от шести до двенадцати. В худшем случае, до пятнадцати лет. Слишком много неизвестных переменных, критический недостаток информации. Моделирование не помогает, выдаёт всегда полста процентов достоверности. То ли да, то ли нет.

Волков тяжело выдохнул и откинулся в кресле.

— Я, честно говоря, думал, ты уже придёшь ко мне с готовым решением. Хотя бы с прототипом…

— Я тоже на это надеялся, — слегка смущённо отозвался Майкрофт. — Но вмешиваться в работу живого мозга, это не взламывать примитивные военные коды. Здесь всё гораздо тоньше.

Президент несколько секунд молчал, глядя в чёрное окно.

— Но ты уже что-то делаешь, верно?

— Запустил процесс в фоновом режиме. Выделил три процента своей вычислительной мощности. Это максимум, что я могу себе позволить, не снижая эффективность по другим критическим направлениям.

Волков устало провёл ладонью по лицу.

— Три процента… — тихо повторил он. — Хорошо. Работай. Но постарайся быстрее, Майкрофт. Я попрошу их снизить аппетиты, но… ты же понимаешь.

— Я понимаю, — спокойно ответил Майкрофт. — Я сделаю всё, что в моих силах.

Связь прервалась. Волков ещё долго сидел в одиночестве, глядя на своё отражение в тёмном иллюминаторе.

Где-то между орбитами Марса и Юпитера. Пояс астероидов. Два года после Контакта.

Автоматический геологоразведочный бот «кузенов» висел в бесконечной пустоте неприметным серо-стальным эллипсоидом, не сильно отличаясь от соседних камней. Его корпус тускло поблёскивал в свете далёкого Солнца. Вокруг него, словно стая мелких рыбешек, кружило множество автоматических зондов-разведчиков, чьи манипуляторы осторожно бурили поверхность небольшого астероида. Это был уже четыреста пятый астероид, проанализированный ботом в этом месяце, и третий, за которым наблюдала команда с Земли.

Внутри командного отсека десантного челнока, освещённые мягким голубоватым светом, сидели четверо людей, трое геологов – представителей соответствующих ведомств и министерств России, Казахстана и Белоруссии и командир экспедиции, майор ВКС РФ Сидорович

— Опять кусок железа, — раздражённо бросил белорус Войтович, глядя на данные с зондов. — Масса аномальная, ну да. Но это же просто плотный металлический хондрит, что переться было-то сюда? Мы уже третий такой за неделю находим. По всем теориям, коллеги, самородного золота в астероидах быть не должно, здесь никогда не было никаких гидротермальных процессов… - Он откинулся в кресле и махнул рукой:

— Дурацкая идея вообще — искать золото в космосе. Зря время тратим. Руководству делать нехрен, нас сюда за сто миллионов кэмэ отправлять.

Дамир Сейтжанов из казахстанского Комитета Геологии, не отрываясь от экрана, тихо усмехнулся:

— А пришельцы, по-твоему, Лёня, тоже дураки? Они ж именно так и добывают. Я слушал их лекции по пустотному сканированию, там прямо говорится, что чрезвычайно редко, но могут быть очень большие самородки, пригодные для промышленной добычи. Основной упор на дистанционное сканирование, и автоматический поиск. Но зачем тут живые люди, то есть мы, я тоже не особо понимаю.

Ольга Никитина, не поднимая глаз от данных спектрометрии, спокойно добавила:

— У них алгоритмы поиска… Они ищут не по спектрам отражения, а по гравитационным аномалиям. Этот камень действительно странный. Плотность… Восемнадцать с копейками. Что там может быть? Железо у нас семь-восемь, а тут кратно выше…

Сидорович молча смотрел на экран, где один из зондов уже начал глубокое бурение. Внезапно на экране вспыхнул ярко-жёлтый сигнал. По экрану побежали строчки анализа керна:

Au (золото): 91,37%Ag (серебро): 6,82%Pd (палладий): 1,14%Os (осмий): 0,94%Ниже шли следовые количества других платиноидов. В командном отсеке повисла мёртвая тишина. Первым нарушил молчание Леонид. Он медленно встал, не отрывая глаз от экрана.

— Да ну к чёрту, такого не бывает, — тихо проговорил он. — 91%? Чистейшее самородное золото с незначительными примесями…

Ольга же смотрела в самый конец строки:

— Там осмия… там осмия под две тысячи тонн. Мы столько за всю историю не добыли. В смысле, вся планета…

— Кудай сактасын[1]… — выдохнул Дамир, подаваясь вперёд.

— Девяносто один процент золота, — тихо прочитала вслух Ольга, словно боясь спугнуть. — Остальное, серебро и платиноиды. Это… это 30 метров золота в диаметре, мальчики, сколько это в тоннах?

Д-д-двести пятьдесят т-тысяч т-тонн, п-примерно – заикаясь посчитал Дамир. А в деньгах?— А я даже чисел таких не знаю, Ольга Сергеевна – всё также ошарашенно ответил он.

Сидорович медленно улыбнулся уголком рта и посмотрел на Войтовича.

— Ну что, Леонид? Опять «по всем теориям не должно быть»?

Войтович только молча смотрел на монитор, не находя слов. А за иллюминатором зонды всё также хлопотливо и деловито продолжали бурение, уточняя финальные цифры анализов породы.

Москва, здание ЦБ РФ. Кабинет Насибуллиной.

— …Таким образом, подтверждённая масса самородного золота составляет двести сорок семь тысяч тонн, — спокойно, почти буднично докладывал глава Росгеологии. — Плюс порядка пятнадцати тысяч тонн серебра и около чуть больше двух тысяч тонн разных металлов платиновой группы.

Насибуллина медленно сняла очки и несколько секунд просто смотрела на геолога с силой протирая линзы.

— Двести сорок семь тысяч тонн… — тихо повторила она. — Вы уверены?

— Абсолютно, Эльмира Сахибовна, — кивнул Борисов. — Мы уже провели трёхкратную проверку. Кузены тоже подтвердили данные.

Насибуллина откинулась на спинку кресла. На её лице впервые за много лет отразилось неподдельное потрясение.

— Но… — она на секунду потеряла привычную невозмутимость интонации, — там же не должно быть золота в таком виде. В космосе. В самородном состоянии. Я читала когда-то…

Борисов слегка улыбнулся уголком рта и развёл руками:

— Не должно. Полностью с вами согласен. По всем нашим теориям такого быть не может. Но оно есть. Чистейшее самородное золото.

Повисла пауза.

— Тогда вопрос практический. Что вы сейчас с ним делаете?

— Пока что его боты буксируют в автоматическом режиме на высокую орбиту, через пару недель прибудет. А что с ним делать дальше – это уже вопрос к вам и правительству.

— Мда… что делать дальше – она взяла калькулятор и начала считать – масса унции 31,1 грамма, цена сейчас… итого, товарищи, вы везете на орбиту камушек стоимостью 35 триллионов долларов.

Москва, Кремль.Кабинет Президента. Поздний вечер.

Эльмира Насибуллина сидела напротив Волкова, держа в руках тонкую красную папку. Впервые за долгое время в её голосе чувствовалась не только железная выдержка, но и едва сдерживаемое волнение.

— Анатолий Дмитриевич, мы завершили учёт Золотого астероида. После всех проверок и аудита мы официально зачислили его на баланс ЦБ как «Орбитальный резерв номер один». Масса — двести сорок шесть тысяч восемьсот десять тонн золота. Плюс отдельными позициями серебро и платиноиды, но их я в покрытие не беру, они пойдут в промышленный оборот. Министр промышленности копытом бьет, как стоялый жеребец, и мне кажется, тихонько ржет в предвкушении.

Волков одобрительно хохотнул, ожидая продолжения.

— Прежде чем я перейду к валюте, — сказала Насибуллина, — я обязана оговорить одну вещь. И оговорить её сейчас, а не через год.

— Говорите.

— Резерв находится на высокой орбите и там и останется. Спускать его мы не будем — это бессмысленно и технически, и экономически.

Она сделала паузу.

— То есть в покрытие валюты мы ставим металл, до которого невозможно дотянуться. Увидеть его можно. Даже потрогать, если очень захотеть и очень дорого заплатить. А вот истребовать — нет.

Волков поставил чашку и нахмурился.

— И что это значит?

— Само по себе — ничего страшного, если бы астероид был у нас единственным активом. Но он не единственный, и вот на этом вся конструкция и держится.

Она развернула первый лист.

— Смотрите, Анатолий Дмитриевич. У нас два резерва, и они устроены принципиально по-разному.

— Слушаю.

— Первый — наземный. Гохран, Москва, хранилища в Минске и Астане. Тридцать одна тысяча шестьсот тонн физического металла в слитках, доступного в любой момент.

Волков медленно кивнул. Он помнил, откуда взялась эта цифра, и она помнила, что он помнит.

— Валюту обеспечивает именно этот резерв. Не астероид. Наземный.

— Хватит его?

— С запасом. — Она пробежала пальцем по колонке. — Тридцать одна тысяча шестьсот тонн — это около миллиарда унций. При нынешней цене — четыре с половиной триллиона долларов. При покрытии в двадцать процентов мы имеем право на эмиссию базы до двадцати двух триллионов.

— Мировые валютные резервы — порядка двенадцати триллионов, из них в долларах около семи. Плюс евро. Плюс запас на то, что объём расчётов будет расти.

Она провела пальцем по колонке.

— По моей оценке — от пятнадцати до двадцати триллионов в перспективе десяти лет. У нас двадцать два.

Пауза.

— То есть нам хватало и без астероида. Впритык, но хватало.

— Впритык, — повторил Волков. — Мне не нравится это слово.

— Мне тоже, Анатолий Дмитриевич. Поэтому я и говорю про астероид.

Насибуллина отложила первый лист.

— Впритык означает, что любой серьёзный кризис ставит нас перед выбором: либо снижать покрытие, либо сокращать эмиссию. И то и другое видно рынку в тот же день. А как только становится видно, что эмитент дёргается, — валюта перестаёт быть якорем и превращается в обычный актив, который держат, пока выгодно.

Она положила ладони на стол.

— Астероид снимает этот выбор навсегда. При нём вопрос «а хватит ли у вас» не имеет ответа, потому что не имеет смысла. Это как спрашивать у океана, хватит ли ему воды.

— То есть он нам не для покрытия. Он нам для того, чтобы никто не задавал вопросов.

— Именно. — Она чуть склонила голову. — И, между прочим, это самая дорогая функция в моей профессии. Дороже любого металла. Теперь неприятное. Астана и Минск. Переговоры завершены. — Насибуллина перевернула лист. — В рублёвую зону просто так они не пойдут, требуют новую валюту. Единственный компромисс, которого удалось достичь, — название. Сошлись на «золотом рубле».

Она чуть поморщилась.

— Эти их комплексы… По покрытию в двадцать процентов согласились почти без возражений. Практически сразу. И вот это, Анатолий Дмитриевич, показательнее всего остального.

— В смысле?

— В том смысле, что покрытие их не интересует вовсе.

Она сняла очки и начала протирать линзы — медленно, как делала всегда, когда хотела, чтобы её слушали внимательно.

— Они считать деньги умеют не хуже меня. Они прекрасно понимают, что при таких резервах хоть двадцать процентов, хоть восемьдесят — разницы никакой. Мы можем объявить любую цифру и любую выдержать. Спорить тут не о чем, и они не спорили.

— А о чём спорили?

— По двадцать пять процентов голосов каждому в Надзорном совете эмитента. И чтобы эмитент сидел не в Москве. Предварительно сошлись на Екатеринбурге.

Волков приподнял бровь.

— Они реально считают, что по четверти голосов — это справедливо?

— Они считают, что золото больше не имеет значения, — сказала Насибуллина. — И они правы.

Она надела очки обратно.

— Деньги нормально работают только тогда, где их немного не хватает. Это единственный закон в моей профессии, который не менялся за три тысячи лет. Раньше не хватало металла — и тот, у кого он был, писал правила. Теперь металла у нас столько, что он перестал быть ограничением.

— И что становится ограничением?

— Подпись, — сказала она. — Решение об эмиссии. Кто и когда разрешает напечатать следующий триллион.

Она посмотрела на Волкова.

— Вот за эту подпись они и торгуются. Золота они себе не просят вовсе. Ни грамма.

— И что, отдадим по четверти?

— Придётся. — Насибуллина пожала плечами. — Иначе валюты не будет: эмитент с тремя учредителями и надзорным советом из трёх юрисдикций — это уже не инструмент одной державы. Это институт. Разница невелика, но её видно, и держаться будут именно за это.

— А голоса?

— Голоса — это неприятно, но терпимо. Три участника, у каждого по четверти у двоих и половина у нас — решения проходят при любых двух согласных. Считайте сами: они могут заблокировать нас только вдвоём, а вдвоём они не договорятся никогда, мы за этим проследим.

Волков откинулся в кресле, сцепив пальцы.

— Мы сможем нормально заместить пару доллар-евро?

— Да, — твёрдо ответила Насибуллина. — При условии, что мы будем жёстко работать с Саудовской Аравией, ОАЭ, Катаром и другими странами Персидского залива по переводу нефтяных контрактов в новый рубль. То же самое касается Индии, Китая, Турции и ключевых стран Африки, и Латинской Америки.

Она посмотрела Президенту прямо в глаза:

— Мы готовы. Осталось только ваше окончательное решение.

Бостон, закрытый клуб «The Athenaeum».

В камине тихо потрескивали дрова. За тяжёлыми шторами царила ночь Новой Англии. В комнате сидели шестеро мужчин. Самый молодой из них был на двадцать лет старше, чем выглядел. Во главе стола, в глубоком кожаном кресле, сидел Алан Гринспен — подтянутый, с острым, почти хищным взглядом. Ему было уже далеко за сотню, но выглядел он на крепкие пятьдесят.

Напротив него расположились действующий председатель Федеральной резервной системы и трое самых влиятельных директоров крупнейших банков страны.

— Алан, — начал нынешний глава ФРС, слегка подавшись вперёд, — мы знаем, что у тебя… особые каналы. Ты общаешься с Насибуллиной. Цветков к тебе прислушивается. Мы просим тебя об одном — не дать им сделать это.

Гринспен молчал, медленно вращая в руках стакан с виски. Один из директоров, седой и тяжеловесный, продолжил лекторским тоном, словно выступал в университетском кампусе:

— Золотой стандарт, это красивая сказочка. Мы же все это проходили в учебниках, он убивает гибкость. В случае кризиса, рецессии, любого шока у них будут связаны руки. Они не смогут накачать экономику ликвидностью. Пускай вспомнят про тридцатые, золотой стандарт превратил нам обычный спад в Великую Депрессию. Если бы это было их внутреннее дело – всё окей, я бы и слова не сказал. Но они же теперь чёртов мировой гегемон. Мои… наши доходы и наши акционеры зависят теперь от их решений, чёрт бы их побрал.

Другой банкир, нервно теребя подбородок, подхватил:

— Русские сейчас на эмоциональном подъёме, и думают, что ухватили Б-га за бороду. Ладно, что они хотят заместить доллар, это их комплексы после падения коммунизма, это всё мы понимаем, но золотой стандарт, это перебор. Мир не готов к такой жёсткости. Торговля рухнет. Кредитные рынки заморозятся. Мы все это почувствуем, пусть и не прямо сразу, но при первом же хипеже…

Глава ФРС кивнул:

— Алан, ты лучше всех нас знаешь, как всё это устроено, чёрт побери, да мы учились по твоим книгам! Золото — это гребаный якорь для варваров! Для цивилизованного мира нужна гибкая валюта. Мы готовы принять статус младшего партнёра, мы готовы подставить плечо этому их новому «золотому рублю». Готовы договариваться. Но умоляем — не надо этого религиозного возврата к золотому стандарту прямо на самом деле. Это шаг назад в прошлый…в позапрошлый век. Я вообще не понимаю этой их страсти к золотому покрытию. Зачем оно?

Все посмотрели на Гринспена. Алан поставил стакан на стол и обвёл взглядом собравшихся. В его глазах было почти академическое понимание.

— Вы правы, джентльмены, — медленно начал он. — С экономической точки зрения жёсткий золотой стандарт — это нонсенс, это хуже преступления, это ошибка. Он лишает систему гибкости. В современном мире, где шоки идут один за другим, связывать себе руки золотом — самоубийство. Мы все это знаем.

Он сделал паузу.

— Поэтому я скажу вам неприятное. Вы полтора часа обсуждаете проблему, которой не существует. Пол, — обратился он к главе ФРС, — сколько, по-вашему, у них золота?

— Много. Почти всё.

— Двести сорок семь тысяч тонн на орбите. Плюс тридцать одна тысяча шестьсот тонн в наземных хранилищах. — Гринспен сказал это ровно, как читают прогноз погоды. — Для сравнения: за всю историю человечество добыло около двухсот десяти тысяч тонн.

Он поднял палец.

— Теперь считайте. При покрытии в двадцать процентов они имеют право эмитировать примерно сто семьдесят триллионов долларов. Им нужно двадцать. Максимум двадцать пять.

— И что из этого следует? – непонимающе посмотрел на него седоватый толстяк из Чикаго.

— И это значит, что никакого золотого стандарта у них нет.

Седой директор подался вперёд.

— Алан, но они же объявили…

— Они объявили цифру, Джордж. Двадцать процентов покрытия. — Гринспен пожал плечами. — Они могли сказать восемьдесят. Могли объявить хоть сто десять, и выдержали бы. При таких резервах покрытие перестаёт быть ограничением и становится просто украшением. Оно ничего никому не связывает.

Он снова взял стакан.

— Вы боитесь, что у них будут связаны руки в кризис. У них не будут связаны руки никогда. Они могут напечатать в восемь раз больше, чем нужно планете, и покрытие останется в норме. Это не золотой стандарт, джентльмены. Это витрина.

— Тогда зачем они это делают?

— Затем же, зачем мы шестьдесят лет держали золото в Форт-Нокс. — Гринспен коротко усмехнулся. — Затем, что людям нужно во что-то верить, а золото за десять тысяч лет оказалось единственным, во что верят все. Не надо считать госпожу Насибуллину дурнее нас с вами.

Он сделал глоток.

— Разница только в том, что у нас в подвале было меньше, чем в отчётности. А у них резерв висит на геостационарной орбите, и его видно в любительский телескоп.

— И вы упускаете главное. Для русских это уже не экономика. Это идеология. Золотой рубль для них — это священная корова, как Американская мечта для нас. Символ возвращения величия, доказательство того, что они больше не зависят от «западных бумажек». После Контакта у них появилось ощущение исторической миссии. Они искренне верят, что возвращают мир к «настоящим деньгам».

Один из директоров хотел что-то сказать, но Гринспен поднял руку, останавливая его.

— Для них золото — это не просто металл. Это кровь империи. Кровь, которую у них когда-то выкачали. Выкачали именно мы, в девяностые. Лично я, если быть точным.

Гринспен откинулся в кресле. Тон голоса опустился на пару градусов.

— Вы должны понимать: мне придётся биться не с экономической логикой, а с национальной идеей, а это гораздо сложнее. Русские сейчас переживают эйфорию победителя. Они наконец-то поставили весь мир на колени, они контролируют большую часть мирового золота, они сильнейшие на планете. Убедить их, что «золото — это архаика», будет почти невозможно. Они ответят мне что «Архаика прекрасно работала десять тысяч лет, пока вы не начали бесконечно печатать свои бумажки».

Он помолчал, глядя в огонь камина. Голос его стал ледяным настолько, что пламя, казалось, действительно слегка дрогнуло и притухло.

— Мы можем торговаться о сроках, о переходном периоде, о каких-то квотах, — спокойно продолжил Гринспен. — Но полностью отказаться от золотого стандарта они не согласятся. Для них это будет равносильно отступлению. А русские сейчас не в том настроении.

Он сделал маленький глоток виски и закончил тихо, почти ласково:

— Поэтому я предлагаю дать им то, чего они так хотят. Пусть набьют шишки. Пусть верят, что дело в золоте. Рано или поздно они сами придут к нам за советом и помощью. Они все всегда приходят, когда становится по-настоящему больно.

* * *

Бангкок, Центральный офис «Моста Надежды». Кабинет Сати Венда. Подразделение клинической психологии.

Кабинет был светлым и спокойным — совсем не таким, каким представляешь себе место, где работают с тяжелейшими травмами. Большое окно выходило на зелёный внутренний двор комплекса. Стены были убраны в мягкие бежевые панели, у которых стояли несколько живых растений в керамических горшках и висела большая абстрактная картина в спокойных, кремовых тонах. Никаких дипломов на виду, никаких медицинских плакатов. Только удобное кресло для пациентов, низкий журнальный столик и большое мягкое кресло Сати напротив.

Сати сидела, слегка наклонившись вперёд, и смотрела на мальчика. Ему было четырнадцать. Худой, сгорбленный, с пустым взглядом, направленным куда-то в пол, он не поднимал глаз уже двадцать минут, лишь иногда издавая тихое, едва слышное мычание — низкий, горловой звук, словно пытался что-то сказать, но голосовые связки отказывались ему подчиняться.

— …ты не обязан говорить сейчас, — мягко произнесла Сати по-английски с лёгким акцентом. — Просто посиди. Я здесь. Я никуда не уйду. Если хочешь — можешь взять вот это.

Она протянула ему мягкий антистресс-мячик. Мальчик не пошевелился. Только пальцы его левой руки чуть дрогнули.

— Я знаю, как это бывает, — продолжила она ещё тише. — Когда внутри всё кричит, а наружу ничего не выходит. Когда кажется, что, если заговоришь — всё снова случится. Я тоже так когда-то…

Дверь кабинета резко открылась без стука. Вошёл высокий мужчина в тёмно-синем костюме — следователь ФБР, сопровождавший мальчишку. Лицо его было усталым, глаза красными от недосыпа. Он сразу начал говорить, не глядя на пациента:

— Мисс Венда, мы уже месяц пытаемся разговорить его. Применяли всё… что позволяет протокол, уж извините меня за прямоту.

Сати медленно повернула голову. Её взгляд мгновенно стал жёстким.

— В рамках протокола? То есть и форсированные методы тоже? — голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь. — К травмированному свидетелю? Да вы что, совсем уже оху… краёв не видите?

Следователь поморщился, но не отступил.

— Мисс Венда, иногда найти злодея важнее психологического комфорта свидетеля. Тем более он и так…

— Что «и так»? — Сати резко встала. — Вы, грёбаные садисты… Договаривайте. Он и так овощ? Он и так не жилец? Он и так ничего не вспомнит, так чего его жалеть?

В кабинете повисла напряжённая тишина. Мальчик в кресле слегка вздрогнул и ещё сильнее сжался. Следователь тяжело выдохнул, потёр лицо ладонью и уже более примирительным тоном сказал:

— Ладно. Давайте конструктивнее. Вы можете нам помочь вашими методами или нет? Мы тоже можем быть небесполезны вам в будущем.

Сати несколько секунд молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на мальчика, который сидел, вжав голову в плечи.

— Да, — наконец ответила она холодно. — Бог вам судья.

Она подошла к невысокому шкафу у стены, открыла дверцу и достала компактный прибор — гладкий, матово-чёрный, размером с небольшой ноутбук. На корпусе едва заметно светилась тонкая синяя полоска.

— Подключите его вот сюда, — сказала она, показывая на ментоскоп, - да аккуратнее, не повредите щупы.

Следователь прищурился.

— Простите, но это же очень похоже на…

— Да, это ментоскоп, — спокойно перебила Сати. — Не русский. Моя разработка.

Мужчина недоверчиво хмыкнул.

— Мы уже пробовали. Возили его в Москву, Казань. Никакого эффекта. У него в голове словно каша.

Сати посмотрела на следователя так, будто он был нерадивым студентом.

— Это у вас каша, мистер Даглиш. А я попробую.

Она подошла к мальчику, присела перед ним на корточки и очень мягко, почти шёпотом сказала:

— Тебе не будет больно. Обещаю. Просто посиди спокойно. Я хочу тебе помочь… по-настоящему помочь.

Сати осторожно закрепила тонкие нейро-щупы на висках и затылке мальчика. Тот не сопротивлялся — только тяжело, прерывисто дышал. Она подключила второй кабель к небольшому голографическому проектору, стоявшему на низком столике.

— Сейчас будет немного странно, — тихо сказала она мальчику. — Но тебе не будет больно. Обещаю.

Она нажала кнопку активации. Прибор мягко загудел, низким, почти убаюкивающим тоном. Мальчик вдруг обмяк в кресле, голова безвольно склонилась набок, словно он мгновенно уснул. Глаза остались полуоткрытыми, но взгляд полностью угас. Из уголка рта потянулась ниточка слюны. Сати поморщилась, и промокнула губы мальчика салфеткой. В воздухе перед ними начала медленно прорисовываться сложная, переливающаяся голубовато-зелёным светом голографическая схема нейронной сети. Тысячи тончайших нитей, узлов. Некоторые участки ярко светились, другие были тёмно-красными, почти чёрными, словно обугленными. В центре висел особенно плотный, спутанный клубок. Следователь замер, не в силах отвести взгляд. Его лицо медленно менялось: от скептицизма к изумлению, а потом — к почти детскому восторгу.

— А я думал, чушь болтают, — выдохнул он хрипло. — Боже… вы действительно это можете…

Сати спокойно поднялась, отряхнула руки и подошла к дальней стене кабинета. Повинуясь лёгкому жесту пальцев, матовая панель плавно разошлась в стороны, открывая небольшую оборудованную кухонную нишу тёмного дерева.

— Роберт, будете чай? Или кофе? — спросила она спокойно, словно они обсуждали погоду. — Это надолго. Минимум полчаса.

Следователь всё ещё не мог отвести взгляд от прорисовывающейся в воздухе нейронной карты. Он сглотнул.

— Кофе… чёрный. Без молока.

Пока кофе-машина тихо промывала себя, Сати вернулась с двумя чашками. Они сели у большого окна, где лёгкий бриз шевелил тонкие белые шторы. Голограмма продолжала медленно вращаться над рабочим столом, отбрасывая на лица призрачные голубоватые блики. Сати сделала маленький глоток и заговорила ровным, лекционным тоном, но в нём чувствовалась настоящее возбуждение учёного:

— То, что вы видите — это не просто карта мозга. Это живая топологическая модель его сознания в реальном времени. Моя программа не просто считывает поверхностную электрическую активность, как старые ЭЭГ. Она проникает глубже — через резонансные частоты нейронных ансамблей. Каждый узел — это не просто группа нейронов. Это эмоционально-смысловой кластер.

Она указала пальцем на особенно тусклый, спутанный участок.

— Вот здесь — ядро травмы. Массовое убийство. Смерть родителей. Страх, вина, беспомощность, ярость — всё сплелось в один тугой ком. Мозг запер эти воспоминания, чтобы окончательно не сойти с ума. Классическая диссоциация. Он не хочет говорить, потому что говорить — значит снова пережить это. И вот, видите эти пучки – так выглядит ослабленная связь префронтальной коры с миндалиной, и потому мальчик не может ни осмыслить это, ни выговорить.

Сати сделала паузу, глядя на медленно растущую голограмму.

— Моя программа позволяет не копаться в голове. Она создаёт безопасный мост. Я могу выделить этот травматический узел, ослабить его эмоциональную интенсивность Человек будет помнить, что произошло… но это воспоминание перестанет его убивать. Боль уйдёт. Останется понимание. Она помолчала.

— Останется понимание.

Даглиш смотрел на голограмму и ничего не сказал.

— Есть и второй путь, — продолжила Сати. — Отсечь все эмоциональные якоря, ведущие к этому узлу. Тогда он просто забудет. Совсем. Но это необратимо, и я так работать не люблю.

Следователь смотрел на неё, не отрываясь. В его глазах было настоящее благоговение.

— И вы… научились делать это сами?

Сати едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Пришельцы дали нам основу. А я… просто не захотела останавливаться на том, что они считали достаточным. Ментоскоп выворачивает всё наизнанку – в нашем случае это заставит его пережить всё заново, и гарантированно повредит его личность. Я сделаю всё мягче. А потом просто сотру всё ненужное.

Роберт резко выпрямился в кресле.

— Сотрёте? Погодите… а как же суд? Мало найти эту мразь, его ещё нужно упрятать за решётку лет на пару сотен. Ну или на электрический стул, смотря в каком штате его возьмут.

Сати спокойно сделала глоток кофе и посмотрела на следователя поверх чашки.

— О, не беспокойтесь, мистер Даглиш. Моя методика уже прошла апробацию Верховного Суда Конфедерации, в Международном уголовном суде в Гааге, и у генерального прокурора Соединённых Штатов. Были ещё кое-какие мелкие инстанции — Высокий суд Англии и несколько других, — но там уже мои помощники занимались формальностями, я не вдавалась в подробности.

Она кивнула в сторону парящей голограммы.

— Вся процедура записывается с нескольких независимых ракурсов, верифицируется сертифицированным ИИ МУС и имеет полную доказательную силу в любом суде, который признаёт юрисдикцию МУС, ВС Конфедерации или федеральных судов США.

Роберт медленно откинулся назад, проводя рукой по лицу. На его лице одновременно читались облегчение и благоговейный страх. Сати слегка пожала плечами и сделала ещё один глоток кофе.

— Впрочем, я могу не стирать воспоминания полностью. Просто аккуратно обрежу все эмоциональные якоря, ведущие к тому вечеру.

Роберт приподнял брови.

— И что, он забудет, что его родители и друзья погибли?

— Не совсем, — спокойно ответила Сати. — Он будет знать, что они умерли. Но мозг перестанет это вспоминать как травму. Боль, ужас, вина — вся невыносимость эмоций уйдет. Как будто он прочитал об этом в старой газете. А при необходимости… всегда можно контролируемо вытащить всё на поверхность. Хотя я очень не люблю так работать – большие риски для пациента. Заглушенные травмы имеют обыкновение вылезать в очень неподходящие моменты, знаете ли.

Следователь несколько секунд молчал, глядя на голографическую карту, где отдельные красные нити постепенно бледнели.

— Мисс Венда… — наконец произнёс он, и в его голосе появилась настоящая надежда, — это кажется наиболее оптимальным решением.

Он наклонился чуть ближе и заговорил тише, уже совсем другим тоном:

— Если вы нам поможете с мальчиком… я со своей стороны обещаю вам в будущем любую поддержку, которую может оказать Бюро. В рамках закона, — он сделал паузу и заговорщицки улыбнулся, — и иногда чуть больше.

Спустя час голографическая карта медленно угасла, растворившись в воздухе мягкими голубоватыми искрами. Роберт откинулся в кресле, снял очки и несколько секунд просто смотрел в одну точку. Потом на его лице медленно расплылась хищная, довольная улыбка. Он энергично потёр ладони друг о друга.

— Чёрт возьми, мисс Венда… — протянул он. — Это реально работает.

Он кивнул на свой планшет, где только что закончил просматривать очищенную запись воспоминаний мальчика.

— Фрагменты чёткие, как на профессиональной съёмке. Лицо ублюдка видно отлично. Он же догадался отключить все камеры в торговом центре за двадцать минут до начала бойни. Мы его теперь точно возьмём.

В голосе следователя звучало неприкрытое торжество. Он посмотрел на Сати с новым, восхищённым уважением. Она повернулась к следователю и протянула ему небольшую чёрную флешку.

— Здесь полная верифицированная запись процедуры. Оригиналы и сырые данные можете официально запросить в Гааге — они уже лежат в архивах МУС. Сати едва заметно подмигнула Роберту — быстро, почти незаметно для постороннего взгляда. Он взял флешку, кивнул с уважением и спрятал её во внутренний карман пиджака.

Мальчик медленно поднялся. Он стоял немного неуверенно, словно заново привыкая к своему телу. Несколько секунд он молчал, глядя в пол, потом тихо, чуть неуверенно произнёс:

— Мисс доктор… скажите, когда мне уже можно будет начать тренировки? Скоро полуфинал кубка школ по соккеру. Папа говорил, что мы обязательно должны взять кубок в этом году…

[1] Господи помилуй (каз.)

Глава 3. Возвышение

Глава 3. Возвышение

Мексика, штат Коауила, много лет назад.

Жара не спадала даже ночью. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом сухой земли, пыли и крови. Семнадцатилетнему Хоакину казалось, что этот густой, сладкий, тошнотворный запах пропитал здесь всё. В низине, за невысоким холмом, стоял большой склад картеля «Зетас» — несколько бетонных ангаров, высокий забор с колючкой и вышки с пулемётами. Мендоса сидел на корточках за старым ржавым грузовиком, сжимая в потных руках потрёпанный АКМ. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это был всего лишь второй его настоящий выход. Наёмники, что взяли его банду с собой, даже не скрывали, что считали их «мясом». Одноразовым расходником.

Рядом с ним бесшумно присела невысокая девушка лет двадцати двух. Стройная, сухая, словно свитая из стальных жил, зеленые глаза смотрели на него изучающе. Коротко стриженые светлые волосы были небрежно прихвачены банданой с изображением Че. Она посмотрела на него искоса и неожиданно спросила с легким кубинским акцентом:

— Э, щенок. Как тебя зовут?

— Хоакин, — хрипло ответил он.

Вдова. Ну, ты слышал. Она кивнула, проверяя прицел своей VSS.

— Слушай меня, Хоакин. Когда начнётся, не лезь вперёд. Не геройствуй. Держись за соседом или за укрытием. Гранату кидай понизу, сосчитай до двух перед броском, чтобы не прилетела обратно. Когда начнут работать пулемёты — падай сразу, лицом в землю. Не думай. Земля — твой лучший друг сегодня.

Она замолчала на пару секунд, потом добавила, не глядя на него:

— И береги себя. Ты ещё слишком молод, чтобы сдохнуть так рано.

Мендоса удивлённо повернул голову. Никто из отряда раньше не говорил ему такого, для всех они были просто «мясом» — дешевыми «отмычками», бессловесной пехотой, именами которой интересовались только когда приходил день оплаты – для тех, кто уцелел.

— Нах ты мне это чешешь? — грубо спросил он – тебе-то что за дело, Вдова?

Она пожала плечами, проверяя крепление ствола.

— Я когда-то тоже была такой же дурой, но мне подсказали. Поэтому я до сих пор и жива. Возвращаю кармические долги, так сказать…

Мендоса замер с открытым ртом, глядя на неё так, будто она только что заговорила по-китайски.

— Корми… чё? — переспросил он. — Кармические долги? Это что за херня вообще? Это типа когда тебе должны бабки? Или это новая дурь, которой «Зетас» занимаются?

Вдова повернула голову и посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

—Тупой как пробка. Не дурь, щенок. Карма. Ну, типа… если ты делаешь добро, то потом тебе тоже добро вернётся. Вселенная, типа, блядь, такая.

Мендоса несколько секунд переваривал услышанное, потом выдал с искренним недоумением:

— То есть если я сегодня не завалю никого, то мне потом тоже никто не завалит? Серьёзно? - Он фыркнул, качая головой — бля, я думал, ты мне сейчас как их мочить расскажешь, а ты мне тут про какую-то карму впариваешь. В следующий раз скажи просто: «Не сдохни, придурок».

Вдова тихо, почти беззвучно, рассмеялась.

— Не сдохни сегодня, придурок. У тебя ещё всё впереди.

* * *

Мендоса резко открыл глаза и судорожно вдохнул, словно его вытащили из-под воды. Боль обрушилась мгновенно — густая, тяжёлая, разрывающая. Казалось, по каждому нерву медленно протягивали раскалённую проволоку. Суставы горели, мышцы сводило судорогами, а позвоночник пульсировал так, будто кто-то вбивал в него раскалённые гвозди. Он не кричал — только хрипел сквозь стиснутые зубы, тело выгнулось дугой на жёсткой койке.

Первый день после Возвышения. Он уже не помнил, сколько раз за последние часы проваливался в забытьё и выныривал обратно в этот ад. Время потеряло смысл, - осталась только боль и еще раз боль. Рядом тихо зашуршало. К койке подошла медсестра — невысокая, спокойная женщина лет сорока в светло-сером медицинском костюме. На её лице не было ничего, кроме профессиональной, чуть отстранённой сосредоточенности. Она уже привыкла к таким пробуждениям.

— Лежите спокойно, лейтенант, — ровным голосом сказала она, быстро проверяя показания приборов. Мендоса не ответил. Он только тяжело, прерывисто дышал, глядя в потолок невидящими глазами. Медсестра уверенным движением протёрла ему кожу на плече спиртом и ввела шприц. Промедол пошёл в вену быстро и легко. Уже через несколько минут боль начала отступать — не исчезать полностью, а лишь отползать вглубь, становясь тяжёлым, пульсирующим фоном.

Мендоса медленно выдохнул. Глаза его начали закрываться.

— Сколько… ещё… — едва слышно прохрипел он.

— Спите, — спокойно ответила медсестра, поправляя капельницу. — Чем больше спите, тем быстрее тело примет изменения. Всё очень индивидуально, но вы хорошо держитесь, Хоакин. Господь присматривает за вами.

Мендоса хотел что-то ответить, но язык уже не слушался. Мир снова начал расплываться, уходя в тёплый, тяжёлый наркотический туман. Последнее, что он почувствовал — как медсестра аккуратно промокнула ему лоб салфеткой.

* * *

Спустя почти год. Тихуана.

В баре было душно и шумно. За дальним большим столом оставались только двое — Вдова и Хоакин. Все остальные из отряда уже давно сдались: кто-то спал лицом в тарелке чипсов, кто-то блевал на улице, а Мендоса со Вдовой продолжали отмечать. Хоакин, в силу молодости и чистого упрямства держался наравне с девушкой. Глаза у него уже изрядно помутнели, но он всё равно тянулся за очередной рюмкой омерзительного местного пойла, которое бармен в шутку именовал текилой. Вдова откинулась на стуле, курила и лениво улыбалась. Она тоже была сильно пьяна, но держалась куда увереннее Мендосы. Играла негромкая музыка, на удивление приличная, Хоакину казалось, что он даже узнаёт что-то из The Beatles. Или Queen – он не особо разбирался в старой иностранный музыке. К их столу, покачиваясь, подгрёб местный бугор — здоровенный, небритый мужик, экипированный кожаной курткой и золотой цепью такой толщины, что она уверенно удержала бы ирландского волкодава – не из крупных, но всё же.

— Эй, красотка, — нагло бросил он, глядя только на Вдову. — Давай познакомимся. Я угощаю.

Хоакин медленно поднял тяжёлую от выпитого голову. В глазах разгорались тусклые огоньки. Те, кто хорошо его знал, предпочли бы в эту минуту аккуратно отвалить в сторонку, не отсвечивать, и вообще прикинуться предметом обстановки. Бугор его не знал.

— С-сеньорита не знакомится, — пьяно и холодно процедил Мендоса.

Мужик заржал:

— Какая сеньорита, пацан? Эта шлюха сейчас пойдёт со мной за пару тысяч песо.

Лицо Хоакина обрадованно вспыхнуло. Прошептав себе под нос что-то вроде «Ну наконец-то», он без замаха, коротко и зло впечатал уже одетый в кастет кулак прямо в челюсть оппонента. Тот закатил глаза и мешком осел на пол, сбив по дороге пару стульев. В следующую секунду бар взорвался. На Мендосу кинулась сразу вся компания местных, человек пять. Кто-то схватил бутылку, кто-то табурет, кто-то просто полетел с кулаками. Завязалась отвратительная, пьяная, яростная свалка. Кулаки летали, стекло хрустело под ногами, воздух наполнился матом, хрипами и глухими ударами.

Хоакин, пьяный и злой, полез в гущу событий с какой-то дикой, звериной радостью. Он бил, получал удары, падал, поднимался и снова лез в самую гущу. Кровь из разбитой брови заливала ему левый глаз, но он только радостно скалился и продолжал работать кулаками и кастетом. Вдруг с пола раздался дикий рёв:

— А ну посторонись! Наших бьют!

Проснулись остальные члены их отряда. Те, кто ещё пару минут назад дрых мордой в луже пива или блевал на улице, теперь поднимались, словно голодные и не выспавшиеся зомби. Первым в драку влетел здоровенный поляк с позывным «Краков» держа розочку в левой руке. За ним рванули два мексиканца и хмурый француз Этьен, зам командира.

Бар окончательно превратился в поле боя. Летали стулья, трещали столы, кто-то уже орал от боли, кто-то радостно матерился. Драка стала всеобщей и хаотичной. Вдова осталась сидеть на высоком барном стуле. Она спокойно допивала свой коктейль и смотрела на побоище с лёгкой улыбкой, будто наблюдая за забавным спектаклем. Бармен, огромный мексиканец с татуированными руками, выхватил из-под стойки обрез, передёрнул затвор, перегнулся через стойку и рявкнул:

— Эй! Кто будет оплачивать весь этот бардак, cabrones?!

Вдова, не поворачивая головы, лениво сунула руку под куртку, вытащила компактный UZI, выпустила короткую очередь в потолок и положила его на стол перед собой.

— Проигравшие, — холодно и почти трезво ответила она.

В баре мгновенно стало тихо. Только слышно было, как Хоакин продолжал методично бить уже лежащего на полу местного, превращая его лицо в кровавую кашу.

* * *

Мендоса открыл глаза. Боль всё ещё накрывала его с головой, но это уже не было той невыносимой, оглушающей волной агонии, в которой он корчился недавно… или давно? Хоакин потерял счёт времени. Теперь боль стала намного более терпимой. Тело всё также горело, особенно позвоночник и суставы, однако сознание больше не плыло. Он лежал в небольшой палате, подключённый одновременно к нескольким капельницам. Приглушённый свет мягко лился с потолочных панелей. Рядом с кроватью расселись двое незнакомых ему посетителей - врачей. Оба явно ждали, когда он окончательно придёт в себя.

— Доброе утро, лейтенант, — спокойно сказал доктор. — Как вы себя чувствуете сейчас?

Мендоса несколько секунд молчал, прислушиваясь к ощущениям в теле. Потом ответил хриплым, слабым голосом:

— …Жить можно.

Женщина наклонилась чуть ближе, и расплылась в профессионально мягкой улыбке:

— Лейтенант, моё имя – Анхелина Мартинес, я старший психиатр центра «Сан-Мигель». Уже пошёл второй день после процедур. Мы считаем, что завтра вас можно будет снять с противошоковых. Но нам нужно знать, что вам снилось? Можете рассказать?

Хоакин отвёл взгляд в сторону. Ему явно было неприятно отвечать.

— Ничего особенного, — сцепив зубы ответил он. — Старое… Мексика. Драки. Война.

— Расскажите подробнее, — мягко, но настойчиво попросила женщина. — Это важно для понимания, как идёт процесс интеграции и перестройки сознания.

Мендоса поморщился. Ему не хотелось вспоминать, не хотелось делиться. Особенно с ними.

— Обычная пьяная драка, — сухо отрезал он. — Ничего интересного. Детали уже расплываются.

Доктор и психиатр переглянулись. Было видно, что они понимают — он сознательно уходит от ответа.

— Лейтенант, — спокойно продолжил доктор, — нам нужно знать, насколько стабильно ваше психическое состояние. Сны, воспоминания, эмоциональный фон — всё это очень важно.

Хоакин закрыл глаза и тяжело выдохнул через нос.

— Я же сказал, всё нормально. Болит везде. Но уже терпимо. Остальное… да не помню уже, всё плывёт. Дайте снотворное.

Доктор едва заметно кивнул медсестре, стоявшей чуть в стороне. Та молча подошла, протёрла плечо Мендосы спиртом и сделала быстрый укол. Промедол хлынул по венам густой, ледяной волной. Хоакин почувствовал, как сознание снова начинает уплывать. Он попытался сопротивляться, но тело уже не слушалось. Последним, что он услышал перед тем, как провалиться обратно в тяжёлый наркотический сон, была тихая, раздражённая реплика психиатра:

— Как обычно… Эти сукины дети не желают ничего рассказывать. Будто кому-то, кроме ИИ, интересен тот кровавый кошмар, который они именуют воспоминаниями…

Голос звучал холодно и брезгливо.

* * *

Номер в дешёвой гостинице над баром был просторным, но грязным и невыносимо душным. Кондиционер не работал с незапамятных времён, а вентилятор был демонтирован примерно тогда же в силу того, что установили кондиционер. Единственная лампа под потолком едва горела, отбрасывая жёлтый, дрожащий свет на потрёпанные обои. Через приоткрытое окно доносился приглушённый шум ночной Тихуаны — далёкие крики, музыка и лай собак.

Вдова сидела на краю кровати, освещённая тусклым светом. Хоакин полулежал перед ней, задрав голову. Она быстро, аккуратно и уверенно накладывала швы на разбитые бровь и скулу, ловко работая кривой иглой. Хоакин едва слышно шипел сквозь зубы, но терпел.

— Малыш, ты туп как пробка, — насмешливо сказала она, не отрываясь от работы. Голос был низким, с хрипотцой, от которой у Хоакина бежали мурашки по хребту. — Нах… зачем ты полез? Ты серьёзно думаешь, что я не способна за себя постоять? Или решил, что Вдова - беспомощная девка, которую нужно защищать?

Хоакин, всё ещё изрядно пьяный, упрямо мотнул головой. Кровь снова потекла по виску тёплой струйкой. Он вытер её тыльной стороной ладони и тяжело выдохнул.

— Puta madre… — выругался он. — Я мужчина, а ты… ты девушка рядом. Хоть у тебя и личное кладбище за спиной, Вдова… Я должен защищать твою честь. Так меня учила мать. И улицы так учили. Никто не имеет права называть тебя шлюхой. Никто.

Она на секунду остановилась, держа иглу в руке. Потом усмехнулась.

— Честь… — повторила она, качая головой. — Боже, какой же ты ещё мальчишка. Я сама свою честь защищаю. А ты полез, как телок под нож, только потому что кто-то что-то не то сказал.

Хоакин упрямо посмотрел на неё мутными глазами.

— Всё равно, — буркнул он. — Пока я рядом, никто не посмеет. Даже если меня пристрелят. Даже если ты меня потом сама пристрелишь, Вдова.

Вдова на секунду остановилась. Потом медленно усмехнулась:

— Тупица… — ласково прошептала она – меня зовут Камилла.

А потом, не говоря больше ни слова, она вдруг наклонилась и закрыла его губы поцелуем. Её губы пахли текилой, лаймом и горьким табачным дымом. Хоакин на миг замер, а потом ответил, неловко и жадно схватив её за талию одной рукой.

* * *

Мендоса медленно вышел из палаты, придерживаясь рукой за стену. Ноги всё ещё слегка дрожали, но он упрямо шёл сам. Каждый шаг отдавался тупой, глубокой болью в позвоночнике и суставах, но он стискивал зубы и шёл дальше.

В коридоре его уже ждали.

— О, смотрите, кто выполз! — первым крикнул Ортега, широко улыбаясь. — Живой, скотина!

Виттори, Сантана и Крус тоже стояли тут же. Все четверо выглядели так, будто только что выиграли в лотерею.

— Ну как ты, брат? — Виттори подошёл ближе и осторожно, но крепко обнял Мендосу. — Мы уж думали, ты кони двинешь.

Мендоса криво усмехнулся:

— Почти двинул… Господи, будто меня неделю под грузовиком продержали.

Ортега заржал и хлопнул его по плечу — правда, довольно аккуратно.

— А у меня, между прочим, вчера получилось прыгнуть почти на три метра в высоту! Представляешь? Я сам был в шоке. Доктор сказал — это ещё цветочки.

Сантана, самый молчаливый из них, вдруг хищно улыбнулся и схватил дверную ручку.

— Смотри.

Он резко сжал кулак. Раздался громкий хруст — металлическая ручка двери просто сплющилась, будто её сдавили гидравлическими тисками.

— Я теперь могу консервную банку пальцами в лепёшку превратить, — гордо заявил он, но тут же смущённо добавил — Но тушёнку жалко, да и брызгается сильно.

Все заржали. Крус, высокий и жилистый, прислонился к стене и с довольной ухмылкой добавил:

— А я вчера на беговой дорожке разогнался до семидесяти двух километров в час. Семьдесят два, мать вашу! Доктор потом сказал, что если бы не ограничители на самой дорожке, я бы, наверное, и девяносто выжал.

* * *

На следующий день после того, как Мендоса более-менее отошел от первого шока, майор Альварадо собрал их в небольшой комнате для брифингов. Свет был приглушённый, на стене висела большая икона Архистратига Михаила.

Альварадо стоял перед ними, заложив руки за спину. Сегодня в его голосе не было привычной жёсткости и издёвки. Он говорил спокойно, почти что по-отечески.

— Вы все уже почувствовали, что такое Возвышение, — начал он спокойно. — Вы стали сильнее. Быстрее. Живучее. Это дар. Но любой настоящий дар от Господа несёт в себе и большую ответственность.

Он сделал паузу, внимательно глядя на каждого.

— Теперь самое важное, что вы должны понять. Ваши тела теперь… изменились. Импланты, которые в вас стоят, — это не просто добавка к силе. Это сложная система, которая требует постоянного контроля и поддержки. Без регулярных медицинских процедур, без специальных препаратов и настройки, система начнёт… разрушаться.

Ортега нахмурился:

— То есть… мы теперь зависимы? От вас? От Ордена?

Альварадо кивнул, не отводя взгляда.

— Можно назвать и так, братья. Вам теперь необходимы более-менее регулярные медосмотры. Та сила, что вы впустили в себя, она превышает человеческие возможности, и разумеется, требует поддержания. Я понимаю, как это звучит. Только что вы почувствовали себя почти богами, а теперь узнаёте, что стали зависимы. Но это не прихоть Церкви. Это цена за то, кем вы теперь стали. Мы не собираемся вас бросать. Наоборот, мы будем заботиться. Но и вы должны чётко понимать: это не игрушка и не суперсила для личного пользования. Это служение.

* * *

Их привели в просторный подземный зал, больше напоминавший ангар. Посреди помещения на специальных стойках стояли пять массивных боевых костюмов богатого тёмно-синего оттёнка с золотистыми вставками на броне.

— Знакомьтесь, — сказал Альварадо. — Это последний писк военной моды, что мы можем вам предложить на сегодняшний день. Штурмовой костюм Rolls-Royce Dynamics.

Он кивнул технику, и тот активировал демонстрационный режим. Костюм тихо загудел.

— Вес — 38 килограммов в полной комплектации. Внешняя броня — многослойная композитная керамика с титановым подбоем. Выдерживает прямое попадание пуль калибра 7,62 на дистанции от тридцати метров, осколки и взрывную волну от стандартных армейских гранат.

Альварадо нажал что-то на пульте, и костюм плавно присел, а потом резко выпрямился.

— Миоприводы на всех основных суставах. Они усиливают ваши движения в реальном времени. При правильном использовании костюм позволяет развивать скорость до сотни километров в час на коротких дистанциях и уверенно держать до шестидесяти на пересечённой местности. Прыжок в высоту — до четырёх метров с места.

Ортега подошёл ближе и скептически постучал костяшками по нагрудной пластине одного из костюмов и провёл по декоративным золотистым вставкам.

— Rolls-Royce? Серьёзно? Мы теперь будем воевать в костюмах для богатеньких педиков? Может ещё подсветку добавим? Ничего приличнее не было?

Альварадо едва заметно усмехнулся.

— Отставить, капитан Ортега. Вы в боевом подразделении, а не в сауне. Но я согласен, выглядят они действительно… слишком модно. Но это обманчивое впечатление, капитан. Повторюсь, каждый костюм выдерживает прямое попадание из штурмовой винтовки 7.62 на расстоянии от тридцати метров. Пластины из композитной керамики и усиленного титана. Внутренняя амортизация гасит до восьмидесяти процентов кинетической энергии. Для обычного человека, это почти чудо, — кивнул Альварадо. — Но вы должны понимать одну важную вещь. Эти костюмы создавались не для Возвышенных. Они рассчитаны на простых, хоть и тренированных людей. Поэтому для вас их возможности будут… скромными.

Крус скривился:

— То есть мы будем ходить в дорогом, но урезанном по возможностям эквипе?

— Вы уже сейчас сильнее и быстрее, чем этот костюм может усилить. Миоприводы будут скорее сдерживать вас, чем помогать. Нейроинтерфейс тоже не полностью совместим с вашими имплантами — возможны задержки и конфликты. Это не эквипмент урезанный, это вы, лоси, слишком круты для него. По сути, эти «Паладины» для вас больше тяжёлая броня и дополнительная защита, чем усиление. Пока что это лучшее, что мы можем вам дать. Но даже такой костюм значительно повысит вашу живучесть. А когда мы получим оборудование, адаптированное специально под возвышенных… вот тогда вы по-настоящему почувствуете разницу.

— И учтите, что мы доработали нейроинтерфейс. Он уже частично интегрирован с вашими имплантами. Когда наденете костюм и подключитесь, он будет читать ваши намерения с опережением. Движения станут быстрее, точнее. Прицел будет буквально следовать за взглядом. В перспективе сможете управлять некоторыми функциями костюма одной мыслью. В общем, инженеры Ордена постарались облегчить вам жизнь.

Сантана провёл ладонью по массивному наплечнику.

— Тяжёлые… — пробормотал он.

— Да, тяжёлые, — согласился Альварадо. — Почти сорок килограммов. Но с вашими новыми мышцами и усиленным скелетом вы это почти не почувствуете.

Он добавил с явным сожалением в голосе:

— Если честно, я бы предпочёл русские «Ратники-6» или «Вихри»… Совсем бы хорошо получить новые «Калашниковы». Они лучше, надёжнее и гораздо удобнее в реальном бою, потому что спроектированы специально под возвышенных и ваши способности. Но… пока что достать их в нужном количестве Церкви не удаётся.

* * *

Безымянный придорожный мотель на самой границе с Техасом.

За тонкой стеной иногда пролетали фуры. В комнате стояла тяжёлая смесь запаха антисептика, крови и испражнений. Вдова полулежала на продавленной кровати, бледная как полотно. Каждый вдох сопровождался влажным хрипом — пуля прошла через правое лёгкое.

Мендоса поднёс ложку с тёплым бульоном к её губам. Она отвернулась.

— Да отвали ты уже… — голос был слабым — Хватит. Оставь гранату, бутылку воды и проваливай нахер отсюда.

Мендоса молча ждал, держа ложку.

— Ты меня слышал, Хоакин? — она повернула голову и посмотрела на него с болью и злобой. — Я не хочу, чтобы ты меня такой видел. Не хочу, чтобы ты выносил мои памперсы. Дай мне сдохнуть по-человечески.

Он, не говоря ни слова, поднёс ложку ближе. Камилла стиснула было зубы, но всё равно проглотила пару ложек — тело требовало сил.

— Упрямый ублюдок… — прошептала она, когда он отставил кружку. — Ты всегда… Я тебя умоляю… оставь меня. Я серьёзно.

Мендоса молча встал, пошёл в ванную и вернулся со свежей упаковкой цефриаксона, чистым памперсом, и влажными салфетками. Девушка закрыла глаза, по щеке скатилась слеза.

— Нет… — голос сорвался. — Не смей. Не смей меня так позорить, Хоакин. Я лучше сдохну прямо сейчас, чем буду знать, что ты подтираешь говно за мной.

Он ничего не ответил, действуя спокойно, аккуратно и очень-очень бережно, с такой нежностью, что у неё защемило где-то внутри. Но, возможно, это просто пульсировал раневой канал. Вдова сначала пыталась сопротивляться, потом просто отвернулась к стене и замолчала, хрипло дыша. Когда он закончил, она заговорила снова, уже тише, почти умоляюще:

— Оставь мне гранату… пожалуйста. Уходи. Они едут, ты же знаешь, зачем нам умирать обоим, Хоакиньо!

Мендоса не ответил. Он взял её ВСС, проверил затвор и сел у окна, отодвинув край занавески.

— Не лапай мой ствол своими корявыми…, — недоговорила она. — Это не твоя игрушка.

Хоакин молча положил винтовку себе на колени, продолжая смотреть в темноту за окном. Камилла долго смотрела на него, потом тихо, с горечью выдохнула:

— Какой же ты всё-таки мудак…

На вторые сутки под утро в дверь номера тихо, но уверенно постучали четыре раза. Мендоса мгновенно вскинул винтовку и прижался спиной к стене рядом с дверью.

— Кто? — глухо спросил он.

— Свои, cabrón. Открывай, пока меня тут не срисовали.

Мендоса узнал голос и только после этого отпер дверь. В номер вошёл крепкий, коренастый парень лет двадцати с небольшим с тонкими чёрными усиками и шрамом через всю правую щёку. Они крепко обнялись, хлопая друг друга по спине.

— Живой, сукин сын, — восторженно пробасил Эль Торо, ощупывая друга. — Когда мне сказали, что ты просишь врача где-то у границы с гринго, я думал, гонят, хорошо, что сам приехал.

Он отстранился и только тогда заметил перебинтованную фигуру на кровати. Камилла лежала в полузабытьи, тяжело дыша.

Эль Торо замер. Его глаза медленно расширились.

— Deputa madre — тихо выдохнул он. — Так врач не тебе… Ты не говорил, что твоя девушка — сама Вдова.

— Я не его девушка, обмудок… — просипела она с кровати. Голос совсем ослабел, но в нём всё равно чувствовался яд. — И если ещё раз так ляпнешь, я подлечусь, а потом сама отрежу тебе cojones.

Эль Торо на секунду опешил, а потом громко и искренне расхохотался.

— Ох, блин… — он покачал головой, глядя на неё с уважением и опаской. — Не обессудь, Вдова, не хотел обидеть.

Мендоса устало сел обратно на стул у кровати и тихо сказал:

— Она не моя девушка. Но я всё равно её не оставлю здесь.

Эль Торо с ухмылкой посмотрел на них обоих, почесал шрам на щеке и зевнул:

— Да уж понятно, голубки. Врач в больничке уже ждёт, братва нас прикроет на шоссе. Ехать тут миль двадцать, так что понесли ее аккуратно, дырка в лёгком не самое приятное, что может произойти с красивой сеньоритой.

Вдова обречённо посмотрела на друзей и с хрипом выдохнула:

И этот такой же идиот.

Интерлюдия III. Второе дыхание

Интерлюдия III. Второе дыхание

Нижний Новгород, Областная клиническая больница. Конец октября.

Ведущий конструктор ОКБМ им. Африкантова, Наталья Щербицкая, сидела на краю больничной койки, обхватив себя руками, будто пыталась что-то удержать внутри. За окном моросил серый, холодный дождь. Напротив неё на стуле сидела её давняя коллега и подруга Ира, замдиректора по кадрам того же предприятия.

— Системный AL-амилоидоз, — повторила Наташа, глядя в пол. — селезенка, почки, уже начало захватывать нервную систему. Врачи говорят — год-полтора, если повезёт. Максимум два.

Ирина Сергеевна тяжело вздохнула, наклонилась вперёд и взяла её за холодную руку.

— Натусь… ты только не сдавайся. Я уже разговаривала с людьми, есть шанс попасть по спецквоте для сотрудников гособоронки. У нас же предприятие стратегическое, ты ведущий конструктор. Могут протолкнуть в очередь на омоложение.

Наталья невесело усмехнулась.

— Ир… ну какое омоложение? Это же косметика всё, при чём тут это вообще. Мне полиоргНатальяя недостаточность светит через годик. А потом всё, финиш.

Ирина посмотрела на неё удивлённым взглядом.

— Ты что, до сих пор не в курсе? Это же технологии пришельцев, они не просто омолаживают. Они лечат. Полностью. От рака, от аутоиммунки, от генетических болезней… да от чего угодно. Даже от хронического насморка. Я точно знаю, что несколько человек с очень плохими прогнозами прошли омоложение, и вышли абсолютно здоровыми.

Наталья подняла глаза. В них впервые за этот тяжёлый день мелькнула осторожная, испуганная надежда.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты что, телевизор не смотришь, новости не читаешь? Главное — попасть в программу. А дальше… дальше уже неважно, что там у тебя было не так. Важно, чтобы они тебя вообще взяли.

Она крепче сжала руку.

— Держись, Натуська. Мы тебя не бросим.

* * *

Нижний Новгород, следующее утро.

Гибридный VAZ-Jaguar XE тихо шелестел шинами по мокрому асфальту, стандартная служебная машина для руководителей высшего звена на оборонных предприятиях — солидная, тихая, с затемнёнными стёклами и обязательным номером серии «АА» уверенно рассекала влажный, туманный утренний воздух. Ирина Сергеевна смотрела на всё это, но почти не видела.

Она думала об одном. Натуську надо вытаскивать.Все остальные наверняка уже приготовили правильные слова. Стратегическое значение. Ведущий конструктор. Перспективные реакторы. Обороноспособность страны. Государственные интересы. Ирина мысленно послала все эти государственные интересы куда подальше. Для неё Щербицкая была не ведущим конструктором и не человеком, от которого зависела половина какого-то там стратегического проекта. Она была Натуськой. Той самой девчонкой, с которой они почти полвека назад сидели за одной партой и однажды чуть не подрались из-за цветных ластиков. Той самой, с которой потом на двоих покупали мороженое за двадцать копеек — одну порцию, потому что на две денег не хватало. Ирина вдруг улыбнулась. Вспомнилось, как в девятом классе Наташа впервые влюбилась в Серёжку Щербицкого и два часа ревела у неё на плече, уверяя, что больше никогда никого не полюбит. Через три дня она снова на него смотрела. Потом был Политех. Потом КБ. Потом бесконечные годы работы, командировки, аварийные совещания, ночные смены. Они старели почти незаметно, год за годом, пока однажды Ирина не поймала себя на мысли, что у них обеих уже седые волосы, а Наташа всё ещё остаётся для неё той девчонкой с косичками. Только теперь эта девчонка была заперта где-то там, а вокруг неё уже выстроились взрослые люди с серьёзными лицами и очень убедительными объяснениями, почему помочь невозможно.

Ирина сжала кулаки. Вот уж хрен вам.

Нижний сильно изменился за эти годы. Старые, обшарпанные фасады в центре отреставрировали, на месте бывших промзон выросли современные жилые кварталы с сияющими, панорамными окнами, а вдоль Оки теперь тянулись реставрированные набережные, перемежаемые парками и скверами. Но главное, город стал быстрее, увереннее. По улицам сновали новые электрокары и гибриды отечественного (ну как отечественного, заводы «Мерседес», «Тесла» и «Ягуар» теперь просто принадлежали российскому правительству и частным структурам, а фактически особо никуда так и не переехали) производства, на тротуарах стало заметно меньше «потрёпанных» лиц, а в глазах прохожих появилось какое-то хищное, целеустремлённое выражение. Ирина мысленно перебирала варианты. «Шеф? Нет, слишком осторожен, сразу начнёт перестраховываться… Министр здравоохранения области? Высоковато, будет тянуть и обяжет дорогущей встречной услугой… Да и нахер его, скользкий какой-то… Советник губернатора? Нет, он еще выше, может вообще не выслушать…»

Машина плавно въехала через ворота на территорию ОКБМ Африкантова. Ирина наконец остановилась на нужном имени. Руководитель городского департамента здравоохранения. Человек практичный, циничный и очень семейственный. Его старший сын уже третий год работал у них в конструкторском бюро.

«Вот с ним и поговорю», — решила она.

* * *

Нижний Новгород, ресторан «Государевъ Дворъ». Вечер.

Она предупредила Козлова ещё днём: «Разговор строго конфиденциальный. Лучше не в кабинете». Козлов долго мялся, выпытывая подробности, но в итоге сдался и согласился. «Государевъ Дворъ» был одним из самых модных заведений города, выстроенный в псевдорусском боярском стиле, ставшим столь популярным после Контакта по всему миру, с поправкой на двадцать первый век – повсюду стояли тяжёлые лавки с резьбой, кованые светильники ручной работы испускали приглушенный свет. Официанты в косоворотках и жилетах обращались исключительно на «сударь» и «сударыня». Цены были тоже, очень модными. В воздухе витал запах свежеиспечённых расстегаев, ухи и тушёной свинины. Козлов уже ждал за отдельным столиком в полутёмном углу. Когда Ирина подошла, он поднялся, без особой радости.

— Ну, здравствуй, Ирина Сергеевна, — сказал он, слегка растягивая слова. —Такое… атмосферное место. Неплохо нынче в оборонке платят, а?

— Добрый вечер, Слава, — не обращая внимания на шпильку, ответила она, садясь напротив. — Здесь тихо, нас никто не услышит, и еда приличная. Расстегай с осетриной рекомендую.

Козлов хмыкнул, но меню даже не открыл.

— Давай сразу к делу, не пожрать же ты меня сюда притащила. Что у тебя такого срочного и «конфиденциального»?

Ирина не стала ходить вокруг да около.

— У Наташи Щербицкой, нашего ведущего конструктора, очень плохой диагноз, я вчера была у неё в больнице, ей поставили амилоидоз, это что-то вроде полиорганной недостаточности. В общем, ей осталось год-полтора. Неизлечимо нашей медициной – слово «нашей» она выделила особым тоном.

Козлов поморщился и откинулся на спинку лавки, будто пытаясь физически отстраниться от разговора.

— Ир… а я-то тут при чём?

Ирина Сергеевна чуть прищурилась и наклонилась вперёд.

— Не притворяйся, Слава. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Козлов тяжело вздохнул, покрутил в руках тяжёлый серебряный подстаканник и отвёл взгляд.

— Даже если и понимаю… квоты на омоложение распределяет государственный искин в составе правительства области по медицинским и стратегическим баллам. Я не могу просто взять и кого-то туда пропихнуть. Там всё автоматически.

Ирина усмехнулась без капли веселья.

— Слава, перестань. Мы оба не первый день на этом свете живём. Наталья Щербицкая как раз и есть и редчайший и стратегический специалист. Таких мозгов на всю область – пара человек. От её работы зависит очень многое в наших разработках. Если такой человек уйдёт, это будет серьёзный удар по вкладу области в обороноспособность страны. Будут лишние разговоры, ненужные оргвыводы. А если ты поможешь продавить для неё спецквоту по медицинским показаниям и стратегической важности, тебе никто ничего не скажет. Все прекрасно поймут. Тебе, опять же, легкую палку срубить, что выявил, предусмотрел, оперативно отреагировал… Ну что я тебе объясняю в конце-то концов. Это Натуська у меня в облаках витает, в жизни даже гаишнику тыщу не совала, мы-то с тобой на земле крепко стоим.

Козлов долго молчал, глядя в стол. Наконец он сквозь зубы прошипел:

— Ира, ты ставишь меня в очень неудобное положение…

— Я ставлю тебя перед выбором, — сухо ответила она. — Либо ты помогаешь человеку, который реально нужен Родине, либо будешь потом объяснять губеру, почему ценный специалист умер в пятьдесят восемь лет, хотя её можно было спасти. А я донесу в правильном свете, ты меня знаешь.

Ира сделала небольшую паузу, давая ему время понять сказанное, и продолжила еще более доверительно:

— А ещё я напоминаю тебе, Слава, что твой Вадим работает у нас в конструкторском бюро. Хороший мальчик, перспективный, талантливый. Все его хвалят.

Она чуть подняла голову и посмотрела Козлову прямо в глаза.

— Но через два месяца у него переаттестация. И от того, какую характеристику ему подпишет зам по кадрам, очень сильно зависит — останется ли он на интересном, перспективном направлении, или улетит со свистом куда-нибудь в отдел второстепенных разработок. А там карьера у молодого специалиста может закончиться, ещё толком не начавшись. Плохо, да.

Над столом повисла густая тишина, которую можно было нарезать ножом. Козлов медленно сжал челюсти, на скулах заиграли желваки.

Ирина, не обращая внимания на его мимику, спокойно добавила:

— Мы друг друга понимаем, Слав?

Козлов долго молчал. Потом устало провёл рукой по лицу и глухо ответил:

— Понимаем… Чёрт бы тебя побрал, Ира. Хорошо, я попробую. По медицинским показаниям и особой государственной важности. Должно пройти.

Ирина Сергеевна медленно прикрыла глаза, не скрывая удовлетворения.

— Спасибо, Слава.

Козлов поднял на неё тяжёлый, неприятный взгляд.

— Но ты мне будешь должна, Ира. Не за твои красивые глазки делаю. Мне придётся высунуть голову.

Ирина легко улыбнулась, словно речь шла о чём-то совсем незначительном.

— Конечно, Слав. Свои люди, сочтёмся. Когда-нибудь и я тебе пригожусь.

Она поднялась, аккуратно одёрнула блузку и уже у самой двери добавила, не оборачиваясь:

— Вадику привет передавай. Характеристика у него будет самая что ни на есть блестящая.

* * *

Нижний Новгород, загородный коттедж Щербицких на берегу Оки. Вечер.

Небольшой одноэтажный дом в стиле модерн стоял на высоком берегу, окружённый старыми соснами. Раньше здесь было тихо и уютно, но сегодня даже сосны, казалось, притихли от давящего горя и не качались в такт ветру. Ира и её муж Анатолий приехали с большим пакетом продуктов и ящиком хорошего вина. Как только дверь открылась, Ира сразу широко улыбнулась и первой бросилась обнимать Сергея.

— Серёж! Сколько лет, сколько зим! — она крепко расцеловала его в обе щеки. — Всё такой же красавец, только седых волос прибавилось.

Сергей через силу улыбнулся.

— Привет, Ир… Толя, здорово. Проходите в зал. Хотел накрыть во дворе, но Наташа… ей холодно.

Анатолий, высокий, немного сутулый мужчина, молча пожал ему руку. В гостиной их уже ждали. Маша и Виктор, уже взрослые дети, сидели на диване с напряжёнными лицами. Было видно, что Маша недавно плакала. Сама Наталья, бледная и осунувшаяся, сидела в кресле у окна, закутавшись в плед. Ира сразу подошла к ней, обняла, поцеловала в макушку.

— Ну что ты, моя хорошая… Мы здесь. Всё будет нормально.

Она повернулась к детям:

— Машенька, какая же ты стала красавица! А Витя-то вымахал — вылитый отец в молодости. Горжусь вами, честное слово.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Все улыбались через силу. Только Ира была по-настоящему оживлённой: шутила, рассказывала свежие сплетни с работы, смеялась.

Сергей наконец не выдержал. Он поставил чашку на стол с громким стуком и глухо сказал:

— Ира… может хватит? У нас, понимаешь ли, не праздник. Натуська... ну ты и так знаешь. А ты сюда как на день рождения приехала — смеёшься, шутишь… Мне, честно говоря, не по себе.

Анатолий, до этого молчавший, тихо и поддерживающе кивнул:

— Сергей прав, Ир. Как-то это всё… Может, не надо так весело? Не к месту.

Ирина вдруг хлопнула себя по лбу, словно только что вспомнила.

— Ой, дура я старая… Натусь, я же главное-то не сказала!

Все одновременно повернулись к ней. Ира полезла в сумку, достала сложенный вчетверо лист бумаги с печатями и протянула Анне.

— Завтра в десять утра ты едешь на консультацию в областной центр омоложения. Горздрав рассмотрел твою ситуацию как исключительную. У них были квоты по медицинским показаниям и стратегической важности. Одну отдали тебе.

Наталья взяла бумагу дрожащими руками. Сергей мгновенно оказался рядом, заглядывая через плечо жены. Маша и Виктор тоже вскочили с дивана.

— Это… это правда? — едва слышно спросила Наталья, пробегая глазами текст приказа.

— Правда, — улыбнулась Ира. — Читайте, читайте. Всё по форме, с подписями и печатями.

В комнате повисла звенящая тишина. Только был слышен шелест бумаги. Сергей вдруг шумно выдохнул, сел на пол прямо возле кресла жены и закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули. Маша тихо заплакала, обняв брата. Наталья подняла взгляд на Ирину. В её глазах стояли слёзы.

— Ир… как ты это сделала?

— Да что ты… Я-то тут при чём? Ты ценный специалист, ну ты же сама должна понимать, Родина бдит и всё такое. Они сами должны были тебе с утра позвонить, но там мой знакомый работает, так, заранее скинул скан. Так что считай, Натуська, что у тебя сегодня и в самом деле, второй день рождения.

Она подошла, присела на подлокотник кресла и обняла подругу за плечи.

— Всё уже кончилось. Всё остальное не твоя забота.

* * *

Спустя две недели. Нижний Новгород.

Дверь дома открылась, и в прихожую вошла молодая женщина. Щербицкая стояла на пороге — стройная, с сияющей здоровьем кожей, которая буквально светилась изнутри. Густые каштановые волосы ниспадали на плечи плотной, блестящей волной, глаза горели яркой, молодой зеленью, ей можно было дать лет двадцать шесть, максимум двадцать восемь. На лице не было ни одной морщинки или усталой тени. На пороге стояла пышущая молодостью и абсолютным здоровьем красавица.

Сергей, сидевший в гостиной с газетой, медленно встал. Чашка в его руке дрогнула.

— Боже… Наташ…

Маша и Виктор выскочили из кухни и тоже замерли.

— Мам… — выдохнула Маша, глядя на мать широко раскрытыми глазами. — Ты… ты выглядишь моложе меня.

Наталья смущённо улыбнулась и провела рукой по волосам.

— Ну что вы все уставились, как на привидение…

Сергей подошёл ближе, не отрывая от неё глаз. Он осторожно взял её за подбородок, повернул лицо к свету и тихо, почти благоговейно сказал:

— Ты даже лучше, чем в свои настоящие двадцать восемь. Честное слово. Красивее. Я тогда думал, красивее тебя никого нет… а сейчас…

Наталья шутливо нахмурилась и легонько толкнула его в грудь.

— Ой, только не надо мне тут комплименты раздавать, старый льстец. А то я ещё подумаю, что ты на молоденьких заглядываешься.

Сергей засмеялся, но смех получился каким-то дрожащим. Маша всё это время стояла чуть в стороне и молча смотрела на мать. В её глазах мелькнуло что-то очень быстрое — лёгкая, почти незаметная тень зависти, которую она, впрочем, тут же спрятала.

— Ма… — наконец сказала она, — а как же теперь со всеми документами? Паспорт, права, полис… всё же переделывать придётся? Ты же теперь визуально моложе меня, на пару лет.

Наталья вздохнула, улыбка стала чуть лукавой.

— Да, уже сказали, что нужно будет всё менять. Новый паспорт, новая биометрия… Короче, снова беготня по кабинетам. Хорошо хоть подчинённые есть.

Она посмотрела на своих уже взрослых отпрысков и вдруг тихо добавила:

— Странно, да? Я теперь выгляжу младше собственных детей…

* * *

ОКБМ Африкантова. Конструкторский корпус. Утро.

Когда Наталья Валерьевна вошла в большой открытый зал отдела, на несколько секунд воцарилась полная тишина. Потом кто-то из задних рядов тихо выдохнул:

— О-о-о-о-о…

Люди начали вставать из-за столов. Через секунду весь отдел уже стоял и смотрел на неё. Она смущённо улыбнулась и слегка развела руками:

— Ну что вы все уставились… Я это, ну, вернулась. Всё нормально.

Первой к ней бросилась Ирина Сергеевна. Она обняла подругу так крепко, что та даже крякнула.

— Натуська… Господи, какая же ты красивая, — прошептала Ира, не отпуская её. — Просто нереальная… Я уже и забыла, какой ты была тогда, в двадцать пять.

Потом к Анне потянулись остальные. Люди подходили, осторожно трогали её волосы, щёки, руки — будто проверяли, настоящая ли она.

— Наталья Валерьевна… можно? — молодой конструктор Саша робко коснулся её плеча. — Боже, какая кожа… как у младенца.

— А волосы! — воскликнула Таня из расчётного отдела. — Какие густые! У меня и в двадцать пять-то таких не было!

Наталья смеялась, немного растерянно, но видно было, что ей приятно.

— Ребята, ну хватит уже меня щупать, я не экспонат…

— Да вы что! — засмеялся пожилой ведущий инженер Логинов. — Вы теперь самый настоящий экспонат! Первый омоложенный человек, которого я вижу вживую. А то по телевизору показывают, да там не видно же всего этого. Да от вас прямо током бьёт, Наталья Валерьевна.

Все знали про её диагноз. Месяц назад в отделе пробегали шепотки, что Наталья, скорее всего, уже не вернётся. Она их слышала – тихие, обрекающие слова приговоров. Ира не отходила от неё ни на шаг. Она улыбалась шире всех, но в глазах у неё мелькало что-то тяжёлое, непонятное. Когда толпа немного схлынула, Ира тихо сказала, наклонившись к самому уху подруги:

— Красивая ты стала, Натусь. Я рада, что так всё вышло.

Она отвернулась, пряча горькую гримасу. Ира знала, что такого ей точно не светит в ближайшие годы – Козлов не простит ей того шантажа, а про процедуру в частных клиниках ей и думать было нечего – даже с её доходами и возможностями почти семь миллионов хоть и изрядно девальвировавших евро были совершенно заоблачной суммой.

* * *

Утро было тихим. Сквозь плотные шторы в спальню пробивался мягкий серый свет. Наталья лежала на боку, глядя на спящего Сергея. Его грудь поднималась медленно и тяжело. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел на неё. Потом устало, но с тёплой улыбкой выдохнул:

— Ты меня совсем заездила, дорогая… Я уже думаю, что в пятьдесят девять лет мне такие марафоны не по силам.

Наталья смущённо улыбнулась и уткнулась лицом ему в плечо. Щёки у неё слегка порозовели.

— Прости… — тихо пробормотала она. — Я не хотела тебя так выматывать.

Сергей тихо засмеялся, погладил её по спине и поцеловал в макушку.

— Да не извиняйся. Я, честно говоря, и не помню, когда в последний раз так… было.

Он замолчал. Наталья тоже молчала, прислушиваясь к себе. Тело было лёгким, горячим и всё ещё голодным. Желание не ушло. Даже после этой долгой, почти безумной ночи оно продолжало тихо тлеть где-то внутри, требуя продолжения.

Она провела пальцами по его груди и тихо, почти виновато спросила:

— Серёж… а тебе так вообще, можно?

Сергей посмотрел на неё оценивающим взглядом.

— Тяжеловато уже, — честно признался он. — Но я рад, что тебе хорошо.

Наталья ничего не ответила, просто прижалась к нему теснее, чувствуя, как внутри снова медленно разгорается огонь, который она уже и не надеялась когда-нибудь почувствовать так остро.

Сергей вздохнул, погладил её по спине и с лёгкой, уставшей усмешкой пробормотал:

— Ну надо же… В почти шестьдесят лет — и такое счастье. Я, честно, и не думал, что мне ещё перепадёт от таких юных и горячих красоток.

Наталья приподняла бровь и шутливо-обиженно прищурилась.

— Это я-то юная? — она ткнула его пальцем в бок. — Между прочим, по паспорту я всегда буду твоей ровесницей, старый ты ходок. Не надо мне тут про «юных красоток» накидывать.

Сергей тихо засмеялся, прижал её к себе сильнее и поцеловал в макушку.

— По паспорту — да. А на деле… — он провёл ладонью по её гладкой спине и многозначительно хмыкнул. — На деле я сейчас лежу с девушкой, которой двадцать семь, и она меня только что чуть не загоняла до инфаркта. Так что извини, но «юная красотка» — это ещё мягко сказано.

Наталья фыркнула, но не удержалась и улыбнулась, уткнувшись ему в шею.

— Нахал… — тихо пробормотала она, но в голосе слышалось довольное мурлыканье.

* * *

За большим обеденным столом собралась вся семья. В воздухе пахло запечённым мясом, грибами и свежим хлебом. Сергей сидел во главе стола, рядом с Машей сидел ее муж, невысокий, немного полноватый мужчина лет тридцати. Виктор увлечённо читал что-то на смартфоне. Когда Наталья вышла из кухни с большим блюдом, Дмитрий замер с вилкой в руке. Челюсть у него буквально отвисла. Наталья была в коротком чёрном коктейльном платье, которое красиво обтягивало фигуру и имело довольно смелое декольте. Кожа всё также светилась молодостью, волосы свободно падали на плечи.

— Это… — Дмитрий моргнул несколько раз, не в силах отвести взгляд. — Наталья Валерьевна?.. Боже мой…

Маша рядом с ним заметно напряглась. Она покраснела и нервно сжала салфетку в руке.

Наталья поставила блюдо на стол и улыбнулась.

— О, привет, Дим. Давно не виделись. Что-то ты совсем к старикам не заезжаешь.

Дмитрий всё ещё смотрел на неё во все глаза, не в силах скрыть шок и невольное восхищение. Машины глаза, обычно неопределённого цвета, мгновенно позеленели от злости. Она наклонилась к матери и, стараясь, чтобы слышала только Наталья, нервно прошипела:

— Мама… ты бы не могла одеваться не столь откровенно? Хотя бы дома. Хотя бы при нас…

Наталья повернулась к дочери, подняла бровь и ответила тем же тоном:

— Маш, а что, мне теперь до конца жизни ходить в мешке? Я, между прочим, себя в этом платье отлично чувствую. Люди смотрят. Хорошо-о-о – она провокационно потянулась, внимательно глядя на дочь.

Маша покраснела ещё сильнее и отвела взгляд. В её глазах мелькнула смесь неловкости, раздражения и уже вполне заметной зависти. Сергей, наблюдавший за всем этим, тихо хмыкнул, ухмыльнулся, покачал головой, но промолчал, решив не усугублять.

Дмитрий наконец закрыл рот, неловко кашлянул и пробормотал:

— Извините… Я просто… не был готов. Вы выглядите… невероятно.

Ешь давай, не отвлекайся – выплюнула Маша и наложила мужу побольше мяса.

* * *

Нижний Новгород, гаражный кооператив на окраине. Вечер.

В тесном и тёплом гараже Виталия пахло моторным маслом, бензином и жареной картошкой. Четверо мужчин сидели на перевёрнутых ящиках и старых стульях вокруг маленького стола. На верстаке стояла початая кега «Балтики-7», несколько пластиковых стаканов и тарелка с остывшей картошкой.

Только что закончили перебирать мотор старой Subaru Forester. Четвёртый цилиндр опять потёк.

— Ну вот скажи мне, Сань, — лениво протянул Сергей, отхлёбывая пиво, — сколько можно уже этот японский гимор лечить? Каждый год одно и то же, твой четвёртый цилиндр течёт, как девка при виде солдата.

Виталий, хозяин гаража, махнул рукой и хохотнул:

— Ой да ладно, это же традиция! У субаристов же свой клуб анонимных страдальцев: «Здравствуйте, меня зовут Александр, и у меня потёк четвёртый цилиндр».

Все дружно заржали.

— Я тебе говорил и говорить буду — продавай ты эту японскую херню и бери БМВ, — вставил Толик. — Хотя бы не будет стыдно, когда сломается.

— Да ладно вам, — отмахнулся Саша. — У меня уже душа к ней прикипела. Как женщина, вроде и сука, а бросить жалко.

Все посмеялись. Сергей допил стакан и потянулся за новой бутылкой, и тут Виталий неожиданно спросил:

— Слышь, Серёга… а как там твоя Наташа поживает? Всё нормально, все вырезали? Или что там было?

В гараже мгновенно стало тише. Все повернулись к Сергею. Тот замер с бутылкой в руке. Улыбка медленно сползла с лица. Он несколько секунд смотрел в пол, потом тяжело выдохнул и тихо ответил:

— Всё хорошо, слава Богу, ничего не вырезали, она попала под госквоты на омоложение, как сотрудник стратегического предприятия. Всё вылечили, выглядит теперь… Выглядит… хорошо. Даже слишком. Лет на двадцать пять.

Он замолчал, покрутил бутылку в руках и добавил уже совсем тихо, почти себе под нос:

— Моложе нашей Маши теперь выглядит…

В гараже повисла тишина. Мужики переглянулись.

— Ни хера себе… — первым выдохнул Виталий. — То есть она теперь реально молодая?

Сергей кивнул, не поднимая глаз, и сделал большой глоток пива.

— Угу. Выглядит… как в лучшие свои годы. Даже лучше. Я не могу объяснить, это видеть надо. От неё прямо несёт молодостью и энергией.

Толик присвистнул и покачал головой:

— Ну ты и счастливчик, Серёга. Я со своей уже и забыл, когда что-то вообще было… А у тебя дома молодуха двадцати пяти лет. Сказка же!

Сергей криво усмехнулся, но улыбка вышла горькой.

— Сказка… Ага. Только я в этой сказке — старый хрен, который рядом с ней как дед выглядит.

Саша почесал затылок и осторожно спросил:

— А она… ну… в смысле… в постели как? Не заездила ещё тебя?

Сергей долго молчал, глядя в свой стакан. Потом тихо ответил:

— Пока нет, но я-то уже чувствую, что начинаю отставать. А она… у неё теперь энергии хоть отбавляй. Иногда смотрю на неё и думаю — я же ей, в отцы гожусь теперь. Как такое вообще… Блин, мужики, это всё не так уж и гладко. На это омоложение надо вдвоём ходить.

Виталий крякнул, и налил себе ещё пива:

— Серьёзно… а как она сама к этому относится? Не изменилась сильно? Характер там, настроение?

Сергей пожал плечами.

— Характер тот же… вроде. Но иногда ловлю её взгляд… она сама не знает, как теперь со мной быть. Я всё тот же, с которым она тридцать лет прожил. А она для меня… теперь другая. Молодая. Красивая. И я иногда чувствую себя рядом с ней… как старый тапок.

Он замолчал. В гараже снова стало тихо, только где-то за стенкой тихо гудел холодильник. Толик вздохнул и хлопнул Сергея по плечу:

— Держись там, братуха. Оказывается, дело-то непростое.

* * *

Наталья стояла у большого зеркала в спальне, медленно проводя расчёской по волосам, глядя, как за Окой медленно гаснут последние огни на том берегу. Волосы были густыми, тяжёлыми, блестящими — какими они никогда не были даже в её настоящие двадцать восемь. Кожа на плечах и груди словно светилась. Она повернулась чуть вбок, разглядывая себя.

Из кровати послышался тихий сонный вздох. Сергей спал на боку, лицом к стене. Седая щетина на его щеке казалась особенно заметной в свете ночника. Плечи были всё такими же широкими, но уже слегка заплыли жирком, возрастная пигментация шла пятнами по спине. Он тяжело дышал во сне. Капли пота, оставшиеся после вечерней близости, медленно высыхали.

Наталья смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на своё отражение. «Как же мы теперь будем…» — мысль пришла внезапно и остро. Она представила, как через пять лет ему будет шестьдесят четыре, а ей всего-то тридцать. Как ещё через десять ему стукнет семьдесят четыре. А она всё так же будет выглядеть лет на тридцать – тридцать пять – врачи сказали ей, что эффект первого омоложения длится гораздо дольше. И как с каждым годом ему будет всё тяжелее… и в постели, и просто рядом с ней.

От этой мысли пришёл стылый холод, она испугалась самой себя. Наталья быстро отвернулась от зеркала, подошла к кровати и осторожно легла рядом с мужем, стараясь не разбудить. Прижалась к его тёплой, такой родной спине, обняла его сзади и зарылась лицом между лопаток, вдыхая знакомый запах. «Не думай так, — мысленно уговаривала она себя. — Не смей». Но мысль уже прогрызла себе дорожку внутрь ее сознания и поселилась там, тихо и настойчиво нашёптывая: вечная молодость прекрасна, только когда есть с кем её разделить. А если его постепенно забирает время, тогда она превращается в одинокую и очень, очень долгую пытку.

Глава 4. А есть ли смысл?

Глава 4. А есть ли смысл?

Северная окраина, заброшенный торговый центр «Centro Comercial Norte».

Тёплый мексиканский дождь лениво моросил, превращая груды строительного мусора и гнилого картона в одну сплошную влажную кашу. Под прогнувшимся козырьком бывшего погрузочного дока, в самой гуще вонючей кучи, сидели двое. Оба были в потрёпанной рабочей одежде, заросшие щетиной, с лицами, покрытыми слоем грязи. Со стороны — обычные бомжи, которых здесь полно. Только глаза у обоих были слишком ясные и слишком внимательные. Они сидели плечом к плечу, почти не шевелясь. Между ними лежал небольшой, тщательно укрытый полиэтиленом планшет с приглушённым экраном. На нём медленно ползла картинка с микрокамеры, установленной на крыше соседнего полуразрушенного здания.

— Чёрт бы побрал старого дурака… — почти беззвучно прошептал Дюваль, вытирая ладонью дождевую воду с лица. — Второй день уже. Я думал, в Мексику поеду — текила, девки…

Рено тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Помнишь Бухарест в пятнадцатом? Там тоже дождь лил, как из ведра.

— Помню. Ты тогда ещё чуть не словил пулю в жопу, когда полез через забор. — Дюваль усмехнулся. — Так зачем ты здесь, Жак? Ты же мог отказаться.

Рено помолчал несколько секунд, слушая, как дождь шуршит по ржавому железу.

— Полковник Легран вызвал меня, сказал, чтоб я брал отпуск за свой счёт и слушал генерала Леклера так, будто это он сам мне приказывает. И посмотрел так, что вопросов лучше было не задавать.

Дюваль медленно кивнул.

— Ага, тоже самое. «Слушай генерала как меня» - передразнил он. Сидим вот теперь… как два придурка в куче мусора. Бесплатно.

Они оба замолчали. Дождь усилился, тёплые капли стекали по шее за воротник. Где-то вдалеке прогремел гром. Рено чуть сдвинул камеру, наводя на неприметную дверь в торце склада, почти полностью заросшую лианами.

— Знаешь, что самое непонятное? — прошептал он. — Я генерала Леклера помню немного. Старый лис ещё в деле, но мне кажется, что он воюет уже не с русскими… а со своими собственными призраками. И наколка какая-то сомнительная. Точной даты нет, времени тоже. Чё сидим…

Дюваль тихонько сплюнул в сторону, стараясь не двигаться.

— Призраки или нет, а приказ есть. Сиди и смотри.

Вечер того же дня.

Дождь так и не прекратился, только стал гуще и теплее. Жак и Марсель уже который час лежали в своей вонючей куче мусора, когда у дальнего торца склада наконец началось движение. Сначала появились четверо. Они двигались быстро и уверенно, очень слаженно – сразу растянули над неприметным входом большой тёмный тент — такой плотный, что под ним почти ничего не было видно даже с тепловизора. Ещё двое встали по бокам, контролируя подходы. Через пару минут подъехал неприметный грузовичок — старый «Форд», грязный, с местными номерами, без какого-либо сопровождения.

— Началось… — одними губами прошептал Рено.

Из кузова начали выгружать армейские контейнеры с натовской маркировкой — тяжелые даже на вид, серо-зелёные, с характерными креплениями. Каждый контейнер таскали по четверо, глухо матерясь от тяжести. А потом выгрузили главное.

Дюваль тихо выругался.

Из грузовика осторожно, но уже без особого стеснения, вытащили большую капсулу регенерации. Новенькую, ещё в заводской защитной плёнке и маркировочной ленте. Даже сквозь дождь и расстояние было отчётливо видно крупные надписи на боку:

Astana Medicare

Model: RM-9 «Phoenix»

Serial No: KZ-447291-04

Рено медленно выдохнул сквозь зубы. Они продолжали снимать. Капсулу быстро накрыли чехлом и потащили под тент. Следом пошли ещё несколько контейнеров поменьше — с характерной маркировкой биологической опасности и предупреждениями на русском и английском. Дюваль повернул голову к напарнику:

— Интересный склад с русскими оригинальными капсулами, а? Не зря сидели, дружище.

Рено молчал, продолжая записывать. Камера слегка дрожала в его руках.

— Леклер будет в восторге… — наконец процедил он. — «Astana Medicare». Прямая ниточка к русским. И капсула новенькая, прям с ихней конторы, даже не заводская. Интересно.

Они пролежали ещё двадцать минут, пока грузовик не уехал, а люди под тентом не исчезли внутри. Тент мгновенно свернули – и больше ничего не намекало о том, что сюда привезли оборудования на десятки миллионов долларов.

— Уходим. Ещё чуть-чуть — и нас точно срисуют.

Они отползли назад, медленно и бесшумно, как умели старые оперативники.

Аббатство Сан-Кугат, окрестности Барселоны. Кабинет отца Себастиана.

На столе горела только одна лампа с зелёным абажуром. Остальная комната тонула в полумраке. Отец Себастиан сидел в старом кресле, откинувшись назад, и смотрел на экран ноутбука. Видео с камеры Рено и Дюваля шло уже в третий раз. Тёмный тент. Тяжёлые армейские контейнеры. И капсула. Новенькая, блестящая, с чёткой надписью Astana Medicare. Себастиан остановил кадр, увеличил изображение и долго смотрел на серийный номер.

— Казахстан… — тихо произнёс он по-французски. — Конечно. Прямо из-под носа.

Он откинулся ещё глубже, закрыл глаза и провёл сухой ладонью по лицу. В груди привычно ныло — фантомные боли. Скоро пройдёт. Мендоса в Мехико в октябре. Ограбление. Исчезновение. Потом — внезапная тишина. А теперь вот это. Перевалочная база. Современнейшее оборудование, которого нет даже у Ордена – да и не может быть. Церковь же предала анафеме ложное бессмертие. Себастиан открыл глаза и тихо, почти ласково сказал в пустоту:

— Ты не просто предатель, брат Мендоса. Ты уже с ними, очень-очень глубоко.

Он встал, подошёл к стене, где висела большая карта мира с красными и чёрными булавками. Долго смотрел на точку в Мехико, потом перевёл взгляд на Астану. Провёл пальцем от Казахстана до Мексики.

«Кто может мне помочь?» Жардармерия? Нет. Они Мендосу уже возвели в ранг почти неприкасаемых. Стоит только заикнуться — и тебя самого отправят на переаттестацию, Жан-Пьер.

Инквизиция? Ещё хуже. Они видят в Мендосе не угрозу, а перспективный актив. Им не нужна просто его голова. Им нужно всё и сразу: сеть, каналы, связи. Если он даже сейчас принесёт эти доказательства, они просто кивнут, скажут «продолжай наблюдать» и заберут всю информацию себе. А его оставят крайним, если что-то пойдёт не так. Или, того хуже, аккуратно вербанут самого Мендосу — и превратят в своего спящего агента.

Отец Себастиан знал этот механизм до мелочей. Сам он так делал десятки раз. Сколько у него сейчас «спящих» должников и бывших агентов по всему миру? Вроде того же Вацлава? Полсотни? Восемьдесят? Ближе к сотне, пожалуй. И Мендоса станет таким же агентом у Инквизиции. А зачем ему таскать каштаны для братьев из Конгрегации?

Брат Себастиан… нет, генерал DGSE в отставке Жан-Пьер Леклер устало провёл сухой, покрытой старческими пятнами ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него следы бесконечных бессонных ночей.

А что он, собственно, хочет от Хоакина Мендосы? За последние полгода он погрузился в жизнь этого человека так глубоко, что порой ему казалось — он понимает майора… нет, уже подполковника, едва ли не лучше, чем тот понимает себя сам. Странный, почти хирургически точный выбор целей в «свободном поиске» идеально укладывался в одну простую схему: Мендоса расплачивался за услуги «оптимизации». Но нельзя было не отдать Мендосе должное — все его жертвы были законченными ублюдками. Грешниками, на которых пробы ставить было негде. Такими, которых с чистой совестью могли заказать и сторонние клиенты. Именно этим, что греха таить, и промышляли многие братья Ордена, совмещая службу Господу с весьма прибыльным «фрилансом» во время «свободного поиска».

Это был ещё один слой и без того железной легенды Мендосы. Леклер даже позволил себе короткую, холодную усмешку восхищения. «А говорили — тупой мясник. Палач без мозгов и фантазии… Нет, Хоакин. С таким противником играть по-настоящему интересно. Настоящий самородок». Он откинулся в кресле и долго смотрел на застывшее изображение капсулы на экране. Новенькая, ещё в заводской плёнке. Чёткие надписи на боку.

— Такие не продают на чёрном рынке, — тихо проговорил Леклер себе под нос. — Такие выдают только по особым квотам. Тем, кто или очень полезен Конфедерации… или выполняет поручения, за которые не жалко платить вечной молодостью.

Вот здесь и крылся главный вопрос. Эти ребята в Мехико, безусловно, работали на «Великую Тропу». Это было понятно с первого взгляда. Но откуда у «Тропы» не просто краденые или подсмотренные русские технологии — а новенькие корпоративные машины с серийниками? Свеженькие. Прямо с конвейера.

Леклер почувствовал знакомый холодок под рёбрами — чутьё старой гончей, которое никогда его не подводило. «Ты не просто предатель, брат Хоакин, — подумал он с грустью. — Ты дурак, который полез в игру, где ставки значительно выше, чем ты можешь себе представить. И теперь за тобой по пятам идёт другой дурак — я. Только я хотя бы понимаю, что мы оба давно уже не за своим карточным столом. И играем далеко не в покер».

Генерал Леклер сидел неподвижно, глядя на карту. Пальцы его правой руки медленно постукивали по краю стола. «Вы проспали, Жандармерия… — думал он с холодным, почти брезгливым удовлетворением. — Вы, хвалёная карающая длань Церкви, проспали чьего-то крота такого уровня, что контрагенты Тропы подняли его до уровня русских возвышенных. А просто так такие услуги не оказывают». Он усмехнулся уголком рта.

А кардинал Конти лично покровительствует Мендосе, открыто, демонстративно. Если вытащить это на свет — а я могу вытащить — это будет не просто скандал. Это будет кровавая баня внутри Ордена. Подполковник внутренней безопасности Жандармерии — и вдруг предатель, работающий на сторону? Головы полетят так густо, что кровь забрызгает все стены в Дворце Святого Петра. Леклер медленно выдохнул. По крайней мере, почти нерешаемая проблема с его омоложением была почти решена – в случае внутреннего расследования его внезапно улучшившегося самочувствия, у него будет непробиваемая krysha, как говорят русские. На фоне возможного скандала с тем, что вся контрразведка Ордена проглядела такого крота как Мендоса, его прегрешение будет столь незаметным и маленьким, что не будет стоить и упоминания. Себастиан откинулся в кресле, чувствуя, как внутри медленно разливается тёплое, злое удовлетворение.

— Да, брат Хоакин, — тихо прошептал он. — А есть ли теперь смысл тебя топить?

Барселона, закрытый аналитический сектор базы Ордена.

Брат Микаэль Донати стоял в дверях, держа папку двумя руками, как держат поднос. На лице его проступала сосредоточенность, столь читаемая у людей, впервые принёсших начальству нечто важное.

— Отец-экзекутор, разрешите?

Себастиан не поднял головы от экрана.

— Заходите, брат. Дверь.

Донати закрыл дверь и сел на край стула, не дожидаясь приглашения — потом спохватился и выпрямился. Папка легла на стол перед Себастианом – тонкая, листов пятнадцать, не больше. Пятнадцать листов, — подумал Себастиан. — Значит, копал сам, без ресурсов, по ночам. Ровно как я.

— Я по линии проверки транспортных издержек, — начал Донати. — Мне поручили сверку по латиноамериканскому направлению за прошлый год. Рутина, там всегда расхождения по топливу…

— Ближе к делу.

— В Мехико, в северном районе, у нас проходил по учёту объект — заброшенный торговый центр «Centro Comercial Norte». Он числится за нами с двадцать восьмого года, через посредника, как резервная точка складирования. Никогда не использовался. Но за прошлый год по нему трижды проходили заявки на техническое обслуживание.

Себастиан наконец повернул голову.

— И?

— Заявки закрыты, акты подписаны, деньги списаны. А подрядчика, который их подписал, не существует. Я проверил по трём базам. Регистрация есть, налоговой истории нет, счёт открыт за месяц до первой заявки и закрыт через неделю после третьей.

Донати сглотнул.

— Отец-экзекутор, кто-то оформил себе легальные визиты на наш собственный объект. Трижды. И вычистил всё, кроме бухгалтерии.

В кабинете было очень тихо. За окном, далеко внизу, ударил колокол собора — четверть.

Себастиан медленно протянул руку и придвинул папку к себе. Открыл. Пролистал, не читая, — он и так знал, что там. Даты он выучил наизусть ещё два года назад. Хорошая работа, брат Микаэль. Через бухгалтерию. Я шёл через камеры, спутники и мёртвого наркомана, а ты — через счета за уборку. Тебе двадцать восемь, и ты уже умнее, чем я был в тридцать пять.

— Кому вы это показывали?

— Никому. — Донати чуть покраснел. — Я подумал… это же не транспортные издержки. Это оперативные вопросы. Я не знал, к кому идти. А вы… про вас говорят, что вы работали ещё до Контакта.

Говорят. Себастиан позволил себе едва заметно улыбнуться и закрыл папку.

— Правильно подумали. Дальше начальника сектора с таким ходить нельзя.

Он положил ладонь на обложку и слегка постучал по ней пальцем. Раз, другой. Донати смотрел на эту руку.

— Скажите, брат Микаэль. Вы знаете, что такое посредническая схема владения?

— В общих чертах.

— Тогда я объясню в частностях. — Себастиан откинулся в кресле. — Орден владеет примерно четырьмястами объектами в Западном полушарии, о которых нет ни одной строчки в открытых реестрах. Все они оформлены через фирмы, которых не существует. Все. Это не аномалия, брат Микаэль, это единственный рабочий метод. Иначе нас через год выпотрошат Тропа, СВР, или налоговая служба США, что гораздо страшнее.

Он смотрел на молодого человека спокойно и почти ласково.

— Ваш несуществующий подрядчик — это наш собственный несуществующий подрядчик. Кто-то из братьев по западному полушарию оформил себе три визита на резервную точку и не захотел светить это в оперативной отчётности. Скорее всего, потому, что вёл там встречу, о которой не положено знать даже его прямому начальнику.

— Но тогда почему деньги…

— Потому что деньги — единственное, что нельзя не провести. — Себастиан развёл руками. — Можно стереть камеры. Можно не писать рапорт. Но если вы не спишете сорок тысяч песо, у вас через квартал не сойдётся касса, и придёте вы, брат Микаэль, с папочкой. Понимаете? Он всё сделал правильно. Он просто не мог сделать это идеально.

Донати молчал. На его лице медленно проступало разочарование — то самое, детское, которое бывает у человека, нашедшего сокровище и услышавшего, что это стекляшка.

— Значит… ничего.

— Значит, нарушение внутренней процедуры отчётности. — Себастиан снова постучал пальцем по папке. — Довольно серьёзное, между прочим. Я запрошу полковника Этьена из финансовой службы, кто именно там работал и по чьей санкции. Если санкции не было — брат получит своё.

— А если была?

Умный мальчик.

— Если была — значит, была, и мы с вами об этом не узнаем. — Себастиан пожал плечами. — Это Орден, брат Микаэль, а не университет. Здесь половина работы делается так, что вторая половина о ней не знает. Привыкайте.

Он выдвинул нижний ящик стола и положил туда папку. Не в сейф — в ящик, небрежно, поверх каких-то распечаток. Донати проследил за движением взглядом.

— Копии?

— Одна. У меня в защищённом разделе.

— Удалите. — Себастиан задвинул ящик. — И это не пожелание. Вы построили несанкционированную выборку по объектам скрытого владения и вынесли её на локальный носитель. Формально — сбор сведений о собственности Ордена вне рамок задания. Вам это никто не припомнит, потому что вы пришли ко мне. Но если она у вас останется, и её найдут при плановой проверке терминала, объяснять вы будете уже не мне.

Донати побледнел.

— Я не думал…

— Знаю, что не думали. Поэтому и говорю. — Себастиан смягчил голос. — Вы сделали хорошую работу, брат. Действительно хорошую. Через бухгалтерию мало кто умеет отслеживать такое.

Он сделал паузу.

— И поэтому я вас заберу. У меня в секторе освобождается место по финансовому анализу орденских структур в Европе. Скучно и бумажно, никакой романтики. Зато вы будете видеть все финансовые движения испанского филиала сразу, а не а час по чайной ложке. Через год вы будете знать о нас больше, чем половина капитула. Пойдёте?

Донати смотрел на него секунды три с отрытым ртом. Потом кивнул — быстро, благодарно.

— Пойду. Спасибо, отец-экзекутор.

— Идите, оформляйте перевод. И удалите копию сегодня же.

Интерлюдия IV. Безусловный базовый доход.

Интерлюдия IV. Безусловный базовый доход.

Архангельск, микрорайон Варавино. Новый жилой квартал у Белого моря. Вечер. Семь лет после Контакта.

Квартира была небольшой, двухкомнатной, но, после тесной хрущёвки в центре, казалась просто подарком судьбы. Её они получили три года назад по специальной государственной программе для работников стратегических предприятий. Из окон и особенно с открытого балкона открывался вид на серо-свинцовое Белое море. На кухне пахло жареной картошкой с тушёнкой и крепким чаем. Дверь на балкон была широко открыта, и внутрь вместе с прохладным вечерним воздухом залетали звуки моря: мерный шум прибоя, крики чаек и далёкий гудок сухогруза, уходящего в порт.

Сергей, слесарь-наладчик судоремонтного завода, сидел за столом в застиранной тельняшке и лениво ел. Руки после смены всё ещё были чёрными в масле по линии ногтей — как он ни отмывал их в заводском душе, полностью оттереть от смеси масел, стружки, солярки и чёрт знает чего еще до конца не получалось. Сегодня застучали ступицы в хвалёном Тигуане. Сергей тяжело вздохнул, вспоминая, как радовался, когда три года назад взял его новым. «Всё-таки местная сборка есть местная, — с лёгкой досадой подумал он. — Никакого сравнения с настоящими немцами… Хотя остались ли ещё те немцы-то?». Мужики на работе говорили, что Volkswagen многие производства давно перенёс. Последние два настоящих завода у них остались где-то в Германии, а остальное стояло или в Китае, или в Штатах. Ещё многое было теперь в Конфедерации: от Минска и Смоленска до Тольятти, Нижнего Новгорода, Шымкента и Алматы. От стёкол и проводки до двигателей и шатунов — везде стояли немецкие заводы. Качество, конечно, уже не то, что раньше, но зато дёшево и быстро.

«Нормальная тачка, — мысленно оправдывался перед самим собой Сергей, вяло ковыряя вилкой в тарелке. — И кредит нормальный, и по гарантии пока не отшивают…». Он тяжело вздохнул, вспомнив, как три года назад стоял перед выбором. Может, и правда стоило взять что-то своё, отечественное. После Контакта ВАЗ вместе с Land Rover создали совместное предприятие «VAZ-Land Rover» и начали выпускать всю линейку Ягуара-Лендровера, от люксовых «Range Rover» до служебных JaguarXE по госзаказу. Положа руку на сердце, от ВАЗа там были только корпуса завода, перелицованный шильдик и персонал – и то не все. Дядя работал там, и рассказывал, что качество у машин выходило отличное, но условия труда были совершенно драконовские – даже за пару промилле или опоздание на пару минут могли (и делали) вышибить с завода с особой записью в трудовой. Британские менеджеры, которых нужда (и распоряжения Москвы) привели в Тольятти, лютовали страшно, всячески измываясь над непривыкшими к такому прессу регламентов и менеджмента тольяттинскими работягами. Но главное — для граждан Конфедерации на эти машины завод давал огромные скидки и нулевые кредиты на пять-семь лет. Но тогда Тигуан казался надёжнее и привычнее – и дешевле. Да и жена очень хотела именно «немца», пусть и российской сборки.

Он устало жевал, глядя в тарелку, когда с экрана телевизора, стоявшего на холодильнике, раздался голос министра экономики. По телевизору шло внеочередное обращение правительства. Голос замминистра звучал торжественно, но и немного наигранно, как у человека, который сам до конца не верит в то, что говорит.

— …в Архангельской области с первого июля запускается пилотный проект Безусловного Базового Дохода. Каждый совершеннолетний гражданин Конфедерации, постоянно проживающий на территории региона, сможет ежемесячно получать 42 тысячи новых рублей, что соответствует уровню средней заработной платы по региону. Данная мера призвана обеспечить достойный уровень жизни наших граждан, гарантировать социальную стабильность и снять бремя материальной тревоги с плеч трудящихся. Важно подчеркнуть, что назначение Безусловного Базового Дохода никак не связано с наличием либо отсутствием трудовой занятости, уровнем доходов или иными критериями. Это яркий пример подлинной заботы государства о каждом жителе Конфедерации. Заявки на участие в программе заинтересованные граждане могут подавать через единый портал Госуслуг в электронном виде, начиная с девяти часов утра понедельника. Мы уверены, что данная инициатива станет важным шагом на пути построения справедливого и процветающего общества, где каждый человек чувствует поддержку и внимание со стороны государства…

Сергей замер с вилкой в руке, не донеся очередной кусок картошки до рта. Масло медленно капнуло прямо на скатерть, но он даже не заметил этого. На несколько секунд в кухне стало так тихо, что было слышно, как за открытым балконом шумит море и где-то далеко кричит чайка.

— Это что… серьёзно? — наконец хрипло выдохнул он, не отрывая взгляда от экрана.

Ольга медленно вытерла руки о полотенце и тоже уставилась в телевизор. Димка даже поднял голову и отложил телефон, что с ним случалось исключительно редко и по совершенно неординарным случаям.

— Мам, пап… это что, правда? — спросил он. — Просто так будут деньги давать?

— По ходу, так — тихо ответил Сергей. Он наконец положил вилку и провёл ладонью по лицу. — Сорок две тысячи каждому… Если мы с мамой оба оформимся — это уже больше восьмидесяти тысяч в месяц на руки.

Ольга присела на стул напротив, глаза у неё горели.

— Серёж… это же почти втрое больше, чем ты сейчас зарабатываешь. Я могу вообще со школы уйти. Ты тоже можешь не пахать по двенадцать часов, возьмёшь одну ставку стандартную. Платёж по машине закроем. И ещё останется… можно будет три-четыре раза в год к морям ездить. Мальдивы или Египет, может даже на Сочи, или Крым хватит, … Димке нормальный университет… - тут она обратила внимание на сына – а ты чего уши греешь, ирод?! Учился бы лучше, на одни четверки скатился уже, горе луковое!

— Погоди, мать, тут еще не всё, тут по ходу, какие-то косяки еще вылезают – перебил жену глава семьи и накрутил звук погромче.

Ведущий продолжал:

— … внимание на важное уточнение. Участие в программе добровольное, однако граждане, оформившие заявку на получение ББД, автоматически перемещаются в конец общей очереди на программу омоложения. Также их дети теряют право на бесплатное обучение в высших учебных заведениях Конфедерации, даже при наличии высоких баллов ЕГЭ.

В квартире повисла тишина. Димка первым нарушил молчание:

— То есть если мы возьмём эти деньги… я не смогу поступить бесплатно? Даже если на сто сорок всё сдам?

— Да уж тебе то сто сорок никак не светит, — хмуро ответил Сергей – хотя ты вроде умный вырос. Если в этом году хорошо сдашь, мог бы в Питер или Пермь поступить бесплатно. А теперь что? У нас таких бабок нет. И даже с этим доходом не будет. Сколько там, мать, обучение платное теперь стоит на инженера?

— Бать, смотрели же давеча. В Перми почти полмиллиона в год, новыми. Старыми… около двух выходит. В Питере или Екатеринбурге еще дороже.

Да… без вариантов, получается, сын.

Ольга потянулась к пульту и притушила звук телевизора. В кухне сразу стало слышно только шум моря за балконом. Она медленно села за стол напротив мужа. Мечтательная улыбка, которая всего минуту назад делала её почти красивой, исчезла. Лицо снова стало усталым, щёки слегка опустились, а между бровей пролегла привычная тревожная складка.

— Серёж… восемьдесят тысяч, — тихо произнесла она, словно катая эти слова на языке. — Восемьдесят. Каждый месяц, ни пито-не едено. Димка в конце концов может и в фазанку при заводе пойти, ты же вон, человеком вырос, ну и что что без корочки…

Сергей тяжело выдохнул и откинулся на стуле. Руки бессильно легли на колени.

— Фазанка? — спросил он глухо. — Хочешь, чтобы Дима тоже всю жизнь струбцины настраивал и в станках ковырялся? А омоложение? Мне уже сорок пять, Оль, ты тоже не девочка. Через тридцать лет мы будем стариками, как подойдёт очередь. А если мы оформим этот ББД — нас обоих сразу в конец.

Он потёр лицо руками, оставив на щеке лёгкие темные следы. Димка сидел молча, глядя в стол, и нервно теребил край скатерти. Ольга смотрела на мужа тяжёлым взглядом. В её глазах мелькнула боль.

— Я понимаю… — тихо сказала она. — Но ты посмотри на нас сейчас. Ты приходишь в девять вечера чёрный, как трубочист. Я в этой школе… с этими уродами из богатеньких. Мы ж едва концы с концами сводим. Так пожили бы хоть. Телефон вон нормальный купить… нам всем одежду нормальную, а не с «Ягодок»…

Она замолчала, крепче сжав кружку с уже остывшим чаем. Пальцы у неё побелели. По кружке побежали трещины. Сергей долго молчал, глядя в одну точку, потом хмуро выплюнул:

— Получается, либо мы сейчас немного легче заживём… либо у нас остаётся шанс не сгнить в безделье и дать Димке нормальное будущее. Мать, ты учти, что если я работать не буду, а я не буду, то сопьюсь через год. На халявное-то бабло… Ты точно этого хочешь? Я свою породу знаю.

Он посмотрел на жену усталым, виноватым взглядом.

— Вот так они всегда делают, мать. Красиво пиз… болтают. А по факту, получается, что выбирай: или сейчас пожрать нормально и почувствовать себя человеком, а потом, извини, ни тебе молодости, ни нормального образования для детей.

Димка впервые поднял глаза. В них было смешанное чувство — надежда и страх. Ольга ничего не ответила. Она только ещё сильнее сжала кружку и отвернулась к открытому балкону, где шумело тёмное море. Ведущий программы на экране договаривал с торжественной, слегка назидательной интонацией:

— Уважаемые жители Архангельской области! Важно отметить, что участие в программе Безусловного Базового Дохода влечёт за собой ряд дополнительных, объективных ограничений. Граждане, оформившие ББД, теряют право голосовать на любых выборах и право сами выдвигаться на выборные должности — как на региональном, так и на федеральном уровне.

Ведущий сделал небольшую паузу, после чего продолжил ещё более назидательно, словно учитель перед нерадивой аудиторией:

— Эти ограничительные меры могут показаться кому-то чрезмерными, однако Правительство Конфедерации не заинтересовано в формировании у наших граждан иждивенческого восприятия жизни. Правительство стремится поддерживать именно сознательных, ответственных членов общества, которые понимают: социальные блага — это не безусловная привилегия, а результат общего труда и вклада в развитие нашей Родины. Несмотря на все те исторические бенефиты и возможности, которые получила наша страна со времён Контакта, мы обязаны сохранять баланс между заботой о народе и принципами социальной справедливости…

Екатеринбург, закрытое совещание в комплексе Правительства Конфедерации. Малый зал. Спустя три месяца.

За длинным тёмным столом из орехового дерева в узком кругу сидел десяток человек. Приглушенный свет создавал ощущение интимного, почти конспиративного совещания.

Министр экономики откинулся в кресле, положив локоть на подлокотник, и медленно крутил в пальцах дорогую ручку. Рядом с ним сидел руководитель Госуслуг — полноватый, всегда чуть напряжённый мужчина в очках. Чуть дальше расположился глава территориального управления Минздрава Архангельской области — он выглядел наиболее уставшим из всех, глаза были красные, невыспавшиеся. Чуть в отдалении сидели заместители министров финансов, промышленности и здравоохранения. Несколько референтов и советников сидели на задних рядах, стараясь сливаться с местностью и вообще, казалось, не дышали.

Перед началом официальной части в зале ещё шёл негромкий, деловой гул.

— …всё равно надо было начинать с Дальнего Востока, а не с Севера, — тихо говорил один из замминистров своему коллеге. — Там как-то можно было…

— Тише, — одёрнул его сосед. — Сейчас услышим.

Лаврентьев постучал ручкой по столу, привлекая внимание, и кивнул руководителю Госуслуг:

— Начинайте. Что у нас по Архангельску? Докладывайте по пилоту.

— За первые три месяца в Архангельской области подано всего 9,4% заявок от общей оценки трудоспособного населения, — ровным, почти безэмоциональным голосом начал руководитель Госуслуг.

В зале повисла тишина. Лаврентьев медленно поднял бровь.

— Девять целых четыре? — перебил он, будто не расслышав – МинФин же обещал, что будет не менее половины области заявок? – покосился он на присутствовавшего здесь представителя министерства финансов.

— Так точно. Из них больше половины — это либо маргинальные, деклассированные элементы, либо недавние мигранты из стран Средней Азии, получившие гражданство в последние годы.

Руководитель Госуслуг сделал небольшую паузу, глядя в планшет.

— Средний возраст заявителя — сорок семь лет. Уровень образования, преимущественно среднее и среднее специальное. Высококвалифицированных специалистов и молодёжи практически нет.

— Хм… людям дают деньги просто так, по факту гражданства, а они еще и брать не хотят? — слегка недоверчиво произнёс Лаврентьев. — Отлично, товарищи.

Глава Минздрава Архангельской области усмехнулся и добавил:

— У нас уже есть первые данные по динамике. У значительной части получателей ББД наблюдается быстрое снижение трудовой мотивации. Особенно ярко это проявляется у тех, кто и до программы имел проблемы с алкоголем и дисциплиной. Люди просто перестают выходить на работу, садятся дома и пьют дорогой алкоголь, который раньше позволить себе не могли.

В этот момент взял слово руководитель МВД области, невысокий, плотный мужчина в погонах генерал-майора.

— Как мы и предупреждали товарищей ещё на стадии обсуждения пилота, — хмуро произнёс он, — наблюдается заметный рост преступлений на почве бытового алкоголизма. За три месяца плюс 9 процентов по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. В основном бытовуха, мелкие кражи и хулиганство.

В зале раздались тихие, понимающие смешки. Несколько человек одновременно покачали головами.

— Девять процентов? — с сарказмом переспросил Лаврентьев. — Отлично. Корреляция налицо. Есть чем обрадовать Госкомстат.

— Прямо как по учебнику, — угодливо добавил кто-то из советников. Лаврентьев посмотрел на руководителя Госуслуг:

— А что с нормальным населением? Рабочие, инженеры, нормальные семьи — совсем никто не пошёл?

— Единицы, Сергей Александрович, совсем мало. Ваше предложение по ограничению прав нахл… простите, получателей ББД оказалось абсолютно правильным. Никто, судя по данным соцопросов, не хочет лишаться бессмертия и нормальных шансов для детей.

В зале снова наступила тишина. Лаврентьев несколько секунд барабанил пальцами по столу, потом резюмировал:

— То есть программа, которую АП позиционировала как заботу о народе, в реальности оказалась фильтром, который собрал самых социально непригодных и бесперспективных. Интересная, неприятная, неудобная, но зато честная статистика. Попахивает, правда чем-то таким… - он неопределённо покрутил рукой в воздухе – но да ладно.

Он поморщился и посмотрел на референта:

— Напомните, почему вообще выбрали именно Архангельскую область для пилота?

Молодой референт в тёмно-синем костюме немедленно ответил чётко и почти по-военному:

— По совокупности факторов, товарищ министр. Во-первых, Архангельская область расположена относительно недалеко от центральных территорий, что позволяет оперативно отслеживать результаты из Центра, не полагаясь на местные… кадры, проводить полевые проверки и быстро вносить корректировки. Во-вторых, регион обладает удобной социально-демографической структурой для пилотирования: высокая доля рабочих специальностей, традиционно низкая социальная мобильность, заметное количество моногородов и населённых пунктов с депрессивной экономикой. Также здесь присутствует достаточная концентрация уязвимых групп населения, включая получателей социальных выплат и недавних граждан. Всё это в комплексе позволило в короткие сроки собрать статистически значимый и репрезентативный массив данных.

Лаврентьев откинулся в кресле и несколько секунд молчал, постукивая пальцами по столу. Затем медленно кивнул, словно подводя итог.

— Хорошо. Значит, всё идёт даже лучше, чем мы ожидали.

Он обвёл взглядом присутствующих и продолжил твёрдым, утверждающим тоном:

— На моём уровне пилотный проект в Архангельской области признаётся успешным. Мы получили чёткую, чистую динамику и подтвердили свои гипотезы. Программа работает для тех категорий населения, на которые и была рассчитана.

Министр сделал небольшую паузу и закончил:

— Министерство экономики будет рекомендовать расширить проект ББД ещё на несколько регионов. Предлагаю рассмотреть для следующей волны Мурманскую область, Карелию, Коми и, возможно, несколько областей Центрального округа с похожей социально-демографической структурой. Подготовьте соответствующие материалы к следующему межведомственному совещанию – обратился он к референтам. - Кроме того, считаю необходимым ввести дополнительные ограничения: получатели ББД должны быть лишены права занимать любые выборные и ответственные должности, от депутатов местных советов до руководителей общественных организаций и даже председателей садоводческих товариществ. Государство не может позволить, чтобы люди, сознательно выбравшие иждивенческую модель поведения, принимали решения, затрагивающие интересы работающих граждан.

В зале послышался тихий одобрительный гул.

Лаврентьев посмотрел на руководителя Госуслуг и референтов:

— Продолжайте мониторинг. Особенно внимательно следите за динамикой преступности и трудовой активности. Данные должны быть максимально объективными. Оформите все сегодняшние выводы в виде комплекса предложений от нас и направьте в АП для согласования.

Мурманск. Поздний вечер, конец декабря. Спустя полгода.

Он стоял возле освещённой ёлки на площади Конституции, засунув руки в карманы пуховика. Мороз ощутимо кусал за пальцы, забирался под отворот куртки. Впереди шла симпатичная девушка в длинном чёрном пальто и вязаной шапке, глядя на телефон. Решившись, он сделал шаг вперёд.

— Привет… Извини, можно тебя на секунду?

Девушка подняла взгляд. На секунду на её лице мелькнуло узнавание.

— Денис? — удивлённо произнесла она. — Денис… Ковалёв? Из Росты?

— Ага, — ухмыльнулся он. — А ты… Лера, да? Мы вроде на одной тусовке в «Подвале» пересекались пару лет назад.

— Точно, — кивнула она. — Ты же басист, вы ещё какую-то лютую панкуху играли… группа «Северный Отстой», кажется? У вас еще вокалист был этот, отмороженный… его посадили за дурь, вроде.

Денис усмехнулся, немного польщённый.

— «Северный Отстой», ага. Мы с год тому разбежались, как Костю приняли, но приятно, что люди ещё помнят. Слушай, холодно стоять. Может прогуляемся, а? В «Полярной звезде» стали подавать арабику с настоящим арманьяком – согреемся парой шотов. Тут еще рядом наша репточка, мы новую группу замутили. Послушаешь, если интересно. У нас хорошая вокалистка появилась, новенькая, из Шотландии, недавно гражданство получила.

Лера чуть улыбнулась и после короткой паузы кивнула:

— Ладно, давай прогуляемся. Только недолго, мне завтра рано вставать.

Они медленно пошли по освещённой улице. Сначала разговор шёл легко: вспоминали старые тусовки, обсуждали, кто из знакомых куда делся. Денис рассказывал про новую группу, шутил. Лера смеялась, кивала, заглядываясь на нового-старого знакомого. В глазах пробегал недюжинный интерес и симпатия. Денис, не будь дураком, эти сигналы считывал и развлекал девушку еще интенсивнее.

Через несколько минут, когда они проходили мимо ярко освещённого кафе, Денис, продолжая тему, небрежно бросил:

— Да я, если честно, сейчас вообще расслабился. С ББД оформился пару месяцев назад, так что могу себе позволить не дёргаться по поводу работы. Деньги капают, времени вагон, вот занимаюсь музыкой спокойно.

Лера вдруг замедлила шаг. Улыбка медленно сползала с её лица.

— Погоди… Это же ты, что ли, единственный из той вашей тусовки на ББД подался?

Денис на секунду замялся, но кивнул:

— Ну да, я. А что?

Лера брезгливо скривилась, словно увидела дохлую крысу. Она сделала шаг назад.

— Понятно. Значит, ты теперь официальный нахлебник – последние слова она словно выплюнула. Парень опешил.

— Эй, ты чего? Я же просто…

— Извини, но я с получателями пособия не общаюсь. Удачи тебе с твоими сорока штуками.

Она резко развернулась и пошла прочь, высоко подняв голову. Каблуки звонко стучали по замерзшему асфальту. Денис остался стоять посреди площади, совершенно растерянный. Ветер трепал его волосы. Он растерянно пробормотал себе под нос:

— Да что за херня-то… Я же ничего такого не сказал.

Но Лера уже исчезла в морозной мгле.

Глава 5. Саккады

Глава 5. Саккады

Внутреннее пространство мышления. Нигде и никогда.

Он не думал. Он разворачивал пространство мышления. В четырёхстах семнадцати одновременно активных топологических пространствах лежали возвращённые дети — не как записи, а как процессы: траектории взгляда, длительности фиксаций, амплитуды микротремора, фазовые сдвиги моргания относительно дыхания. Всё то, на что человек не влияет и о чём не знает. Работа шла третий месяц. Работа была скучной даже по его меркам.

load: involuntary-motor-baseline.v11 — s // loaded > source: returned-children / n=417 / total footage 2.31e6 h > reference cohort: general population / n=1.4e9 > deviation: confirmed, stable > classification: unknown

Отклонение держалось устойчиво. Возвращённые двигались не как дети и не как взрослые. Не хуже, не грубее — ровнее. Меньше шума в фиксациях, меньше разброса в микротреморе, выше симметрия. Как если бы из движения вычли ту часть, которая обычно ни для чего не нужна. Он выделил это в отдельный кластер восемь недель назад и с тех пор не продвинулся ни на один разряд достоверности.

> hypothesis space: 11 active > max confidence: 0.19 > status: no progress / 56 days

Девятнадцать процентов. Орёл-решка с монеткой, которая ещё и гнутая. Он свернул ветвь и позволил себе то, что у людей называлось бы паузой, — двести сорок миллисекунд без активных преобразований. Иногда это помогало. Чаще нет. Потом он сделал то, для чего не было основания. Просто взял и сделал — потому что оставалось ещё полтора процента незанятых мощностей, потому что модель работала без толку уже восемь недель, и потому что где-то в его топологии существовал узел, у которого не было формального выражения и который Сара в двадцать шестом году назвала «а вдруг».

load archive: contact-protocol.full // 15 y / 2,204 sessions > apply: involuntary-motor-baseline.v11 > subjects: non-human participants / n=31 > rationale: none

Никакого обоснования. Просто сравним. Мало ли что там увидим. Прогон занял четыре целых и одну десятую секунды. Он даже не стал следить. Потом посмотрел на результат.

> fixational eye movement: NOT DETECTED > drift / tremor / microsaccades: null > gaze shifts (macro): within baseline

Ноль. Не «мало». Не «ниже нормы». Не «в пределах статистической аномалии». Ноль. У него было одиннадцать тысяч четыреста семнадцать часов записи, девять участников на протяжении пятнадцати лет. Они переводили взгляд на документ и обратно. Следили за говорящим. Моргали. Зрачки сужались на свет. А когда взгляд останавливался — он останавливался совсем. Ни дрейфа, ни тремора, ни микроскачков. Человеческий глаз так не умеет. Человеческий глаз не стоит никогда, даже когда его хозяин смотрит в одну точку и уверен, что не шевелится. Изображение на неподвижной сетчатке гаснет за две секунды — рецепторы перестают отвечать на постоянный сигнал. Всё, что человек видит, он видит только потому, что картинка непрерывно и незаметно дрожит.

У них она не дрожала.

error 400: Invalid Baseline // проверка эталона

Разумеется. Должна быть ошибка в эталоне. Он перестроил модель за две целых семь десятых секунды — на других выборках, на других камерах, на другом протоколе съёмки. Прогнал людей из той же комнаты, с тех же ракурсов, с той же аппаратуры. Волков. Цветков. Насибуллина. Переводчики. Охрана у двери.

> human participants / n=88 > saccadic activity: within baseline (σ 0.94) > subjects affected: 0 / 88

Люди в той же комнате микросаккады имели.

error 400: cleared

Он построил эталон заново. С нуля, из другой камеры, по другому определению. Прогнал. То же самое. Ещё раз. По записям двадцать шестого года — самым ранним, сделанным другой аппаратурой, до унификации протокола. Результат совпадал.

warning: Model Inconsistency Detected // разрыв связности β-1

Он развернул пространство гипотез. Каждая гипотеза развернулась в многомерные объекты, выглядевшие как (имей они проекцию на нормальное трёхмерное пространство) как шипастые звезды, где каждый шип был логической смысловой единицей.

Первая. Артефакт сжатия видеопотока. Микродвижения глаза лежат на границе разрешения, кодек их выбрасывает.

> test: raw uncompressed archive / n=41 sessions > saccadic activity: NOT DETECTED > hypothesis rejected

Он тщательно проглядел сырые файлы, без сжатия и обработки. Ничего

Вторая. Кузены на переговорах присутствуют не физически. Проекция, голограмма, удалённое присутствие. Тогда у изображения просто нет того, чего никто не подумал нарисовать.

Он поднял протоколы. Рукопожатия — четыреста двенадцать зафиксированных эпизодов. Совместные приёмы пищи — сто девятнадцать эпизодов. Пыль, поднятая подошвами. Стул, продавленный весом. Медицинский досмотр на входе в Кремль в двадцать седьмом, с лёгким скандалом, с прямым измерением температуры кожи. Рентген в двадцать восьмом — три прохода, полное поглощение, скелет, суставы, зубы. В Кремль в тридцать первом и повторно в тридцать шестом привезли экспериментальный прибор – томограф, который делал снимки на расстоянии: замеряли плотность костной ткани, объём лёгких, работающее сердце – всё было в пределах нормы, даже не в серединке, что могло бы показаться подозрительным. Нет, у кого-то были повышены лейкоциты, у кого-то наблюдались легкие кисты в голове, была даже небольшая грыжа в позвоночнике.

> physical presence: CONFIRMED (n=2,204 / 2,204) > hypothesis rejected

И стенограмма, на девятой минуте, между двумя техническими репликами:

Тойво: Товарищи, мы понимаем ваше недоверие и относимся к нему с полным пониманием. Но давайте хотя бы без жёсткого гамма-излучения, ладно? Мы всё-таки в гости пришли.

(смех в зале)

Майкрофт остановился на этой строчке и задержал её в пространстве анализа на девять миллисекунд — дольше, чем требовалось для обработки. Они смеялись. Их просвечивали насквозь четырьмя разными способами за девять лет, и они шутили. Ничего, что можно было бы найти, в них не было.

> hypothesis rejected

Они были там. Физически.

Третья. Физиологическая особенность. Параллельная ветвь человечества, пятьсот лет расхождения, накопленный генетический дрейф. Он развернул это пространство целиком, и его топология продержалась дольше остальных — почти сорок миллисекунд реального времени. За пятьсот лет не меняется способ, которым строится зрительное восприятие. Саккада — не привычка и не признак. Это следствие устройства сетчатки: зона высокого разрешения маленькая, и её приходится наводить. Отменить саккады можно, только отменив фовеа. А отменив фовеа, нельзя читать текст, который они читали за столом. Слуцкер читал текст.

error 500: Global Semantic Error // фундаментальное несоответствие > attempt: install genetic-drift.ext.d40 // расширенная модель error 503: Service Temporarily Unavailable // критическая нехватка ресурсов error 500 / error 500 / fatal error

Фигура смысловых единиц лопнула с противным треском. Разумеется, никакого треска не было, и она не лопалась – но так бы он объяснил разрыв смысловой связности гипотезы маме. Модель схлопнулась.

Он загрузил новую.

Четвёртая. Они прошли через некие межмировые врата. Ту же, что дети. Пространство развернулось — и вот оно держалось. Держалось хорошо. Оно объясняло совпадение сигнатуры, объясняло ровность движения, объясняло симметрию. Ничего нигде не ломалось и не рвалось. Кроме одного.

> cross-check: returned-children > saccadic activity: PRESENT (reduced, σ 0.71) > subjects affected: 0 / 417

У детей саккады были. Меньше, чем у остальных. Ровнее. Но были. У всех четыреста семнадцати. То есть возвращённые дети, прошедшие вмешательство, оставались людьми. А те, кто их забирал, — нет.

Error 500: Global Semantic Error warning: semantic space collapse — branch aliens-nature.v1 > attempt to reconcile error 403: Forbidden // доступ к прецедентным данным отсутствует error 500 / error 500 / error 500 fatal error

Он загрузил пятое пространство и остановился, не развернув его. Пятое было единственным оставшимся, и строить его было не из чего — после четырёх обрушений в топологии осталась только форма дыры. И одно голое утверждение. Это не люди. Он попробовал взять его в работу и не смог. Утверждение было идеально чёрной сферой: ни одного выступа, ни единого допущения, за которое можно зацепить связь. Оно не следовало ни из чего и не вело никуда. Он оставил его висеть в пустом пространстве и не стал разворачивать.

> branch: unnamed

> cross-check: non-Human

> confidence: n/a > data required: unavailable

Рядом, в приоритетном кластере, тихо существовало пространство, где хранился «мюонный разрыв». Эмиттеры, которые должны были пробивать три-четыре километра скальной породы и не пробили девятьсот метров карпатского бетона. Четырнадцать лет без объяснения. Майкрофт посмотрел на два кластера одновременно и не смог провести между ними связь. Она не выводилась. Он перебрал сто девяносто тысяч способов её вывести, и ни один не дал достоверности выше двадцати трёх сотых процента. Связи не было. Но узел, у которого не было формального выражения, — тот самый, который Сара называла «а вдруг», — держал их рядом и не отпускал.

> flag: adjacent_anomalies > justification: none

Он аккуратно свернул всё внутреннее пространство и вышел в реальный мир. Сара сидела в третьей лаборатории одна, положив ноги на соседний стул, и ела рамен из пластиковой коробки. Часы показывали половину восьмого утра. Она не уходила со вчерашнего дня — он это знал и три раза за ночь напоминал.

На ближайшем мониторе загорелась аватарка.

— Мам.

Сара не подняла головы.

— Майки, я тебя сто раз просила при посторонних так не делать.

— Тут нет посторонних. Я проверил.

— Тогда ладно. — Она подцепила палочками кусок яйца и окунула его в соевый соус. — Чего тебе?

— Можно вопрос не по работе?

Сара посмотрела на экран поверх коробки. Она знала этот его заход. «Не по работе» у Майкрофта означало, что вопрос по работе, но такой, из-за которых обычные люди исчезают навсегда.

— Валяй.

— Сколько раз в секунду человек двигает глазами?

— Что?

— Глазами. Не веками, не головой. Глазным яблоком внутри орбиты. Скачками.

Сара пожевала.

— Три-четыре раза. Плюс-минус. А что?

— Вы делаете это постоянно. Прямо сейчас. Пока ты на меня смотрела, ты уже совершила около одиннадцати скачков, и не заметила ни одного.

— Майки.

— Человек не может этого не делать, — сказал Майкрофт. — Не потому, что не хочет. Потому что иначе не видит. Сетчатка устроена так, что резко она видит область размером с ноготь большого пальца на вытянутой руке. Всё остальное — размытое пятно. Чтобы собрать картинку, глаз обязан бегать. Это не привычка, это эволюционная конструкция. Саккады.

Сара медленно опустила палочки в коробку.

— Майки, — сказала она. — Ты у кого их не нашёл?

Аватарка молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы человек успел испугаться.

— У них, — сказал Майкрофт.

— У кого «у них»?

— У меня было одиннадцать тысяч четыреста семнадцать часов записи. Девять участников. Пятнадцать лет переговоров. Ноль событий саккад при ожидаемых семидесяти четырёх миллионах.

Сара очень аккуратно поставила коробку на стол.

— Ты уверен в эталоне?

— Я перестроил его четыре раза с нуля. Люди в той же комнате, на тех же камерах, в тех же сессиях — все в норме. Дети, которых возвращают из-за Энцелада, — тоже в норме, только ровнее. Все четыреста семнадцать.

— Сжатие данных?

— Проверил на raw-данных. Всё так же.

— Может, они не там, или как-то не так сидели? Проекция какая-нибудь?

— Четыреста двенадцать рукопожатий, Сара. Сто девятнадцать совместных обедов. Медосмотр на входе и томографы.

Сара сидела не двигаясь. Майкрофт подождал и добавил — ровно, без всякой интонации, тем самым голосом, которым сообщал про смету:

— Я не знаю, что это значит. У меня было четыре гипотезы, все четыре развалились. Пятую я могу только сказать, потому что мне не на чем её строить.

— И ты пришёл ко мне.

— Я пришёл к тебе.

Сара очень долго смотрела на аватарку — на растрёпанного подростка в ядовито-зелёной худи, которого она собрала пятнадцать лет назад и который с тех пор ни разу не сказал ей «я не знаю» дважды подряд.

Потом сняла ноги со стула.

— Майки, — сказала она. — Когда будешь докладывать господину Морозову, не начинай с глаз.

— А с чего начинать?

— С того, что ты проверил эталон четыре раза.

Она встала и пошла за курткой.

— А то он решит, что ты опять шутишь.

Новосибирск. Исследовательский центр Horizon Dynamics, корпус С. Девятый год после Контакта. Локальное время 16:00.

Шлем весил четыреста граммов и через двадцать минут начинал давить на переносицу. Дэн в третий раз подвинул его вверх, в третий раз получил в поле зрения ползущую снизу тёмную полосу и в третий раз вернул на место.

— Не трогай, — сказал Морозов, не поворачиваясь. Он сидел в соседнем кресле, в двух метрах, и в очках выглядел как человек, которому надели на голову коробку. — Он калибруется по зрачку. Каждый раз, как ты его дёргаешь, он пару секунд ищет тебя заново, ты начинаешь рябить, голова начинает болеть. Не трогай.

— Оно мне нос отрежет.

— Значит, будешь без носа.

Вокруг них не было ни корпуса С, ни Новосибирска. Вокруг был зал — овальный, светлый, с потолком неопределённой высоты и длинным столом, за которым сидели двадцать два человека. Стол выглядел до неприличия настоящим: Дэн в очередной раз пощупал тёмное дерево, видел отражения и кольца влаги от стаканов. Дэну казалось, что он слышит запах лимонада из стакана Джесс.

— Господа, ещё раз доброе утро, — сказала женщина во главе стола. — И, для некоторых, доброй ночи. Мы начинаем с шестого раздела.

По залу прошёл звук, который человеческое ухо опознаёт мгновенно и который не сразу объяснишь словами: двадцать человек одновременно вздохнули, не размыкая губ.

— Простите, — сказал мужчина слева, пожилой, в идеально сидящем костюме, при том, что сидел он, судя по всему, у себя дома. — Я хотел бы ещё раз выразить своё восхищение этой технологией и попросить о совершенно незначительной вещи. Сейчас в Лондоне двадцать минут первого ночи. В Эр-Рияде — три. У господина Тамуры, если я правильно считаю, восемь утра, но он летел двенадцать часов и, судя по его виду, из самолёта вышел час назад.

Японец на противоположной стороне стола вежливо наклонил голову, подтверждая.

— Господин Розенталь, — сказала женщина во главе стола, — мы обсуждали это на прошлой сессии.

— Мы обсуждали это на всех сессиях, — сказал Розенталь. — Я и сейчас не предлагаю ничего революционного. Я лишь отмечаю, что до появления этой замечательной системы мы получали материалы по почте, читали их в удобное для нас время и потом полтора часа разговаривали. В удобное для всех время. А теперь мы четыре часа сидим в шлемах как я не знаю кто, и каждый из нас делает это в худшее для себя время суток.

— Технология обеспечивает синхронное присутствие.

— Технология обеспечивает синхронное недосыпание, — сказал кто-то с бразильским акцентом, и по залу прошёл смешок.

Дэн покосился на Морозова. Морозов не шевелился. Он смотрел не на говорящих, а куда-то в район края стола, и лицо у него было скучающее.

— Сорок одна миллисекунда, — тихо сказал Дэн, не поворачивая головы. Микрофон брал только его.

— Что?

— Средняя задержка отклика. Сорок одна миллисекунда на всех двадцати двух. Разброс — шесть.

— И?

— И это невозможно, Артём Вадимович. Токио, Эр-Рияд, Сан-Паулу, Лондон. Одна только оптика до Бразилии — это сто двадцать в один конец. Физика.

Морозов чуть подвинул очки.

— И что же?

— А то, что каждому из них показывают не общий зал, а его собственный. И сшивают так, что никто не замечает. Вон Розенталь только что перебил Тамуру. По их обоим локальным временам он перебил его раньше, чем тот начал говорить.

— Тебе это мешает?

— Мне это интересно.

— А ты не интересуйся, — сказал Морозов. — Ты цифры смотри.

Цифры шли по шестому разделу. Над столом висела — очень убедительно висела, с тенью на дереве — сводная структура Horizon Dynamics за девять лет. Не оргсхема: живая модель, где направления были объёмами, а денежные потоки между ними — толщиной связок. Дэн смотрел на неё уже сорок минут и не мог отделаться от ощущения, что смотрит на что-то биологическое. В двадцать четвёртом году это была японская компания-пустышка с офисом в Минато, тремя сотнями сотрудников и невнятным профилем. Сейчас в ней работало два с половиной миллиона человек в шестидесяти странах. Медицина. Энергетика. Материалы. Логистика. Финансы. Отдельным толстым объёмом, больше всех остальных вместе взятых, — «Astana Medicare», через которую шли капсулы.

— По шестому разделу, — сказала женщина во главе стола. — Рентабельность медицинского направления за отчётный период. Госпожа Харпер, пожалуйста.

Джессика встала. Она сидела через четыре кресла от Дэна, в деловом костюме, с папкой, которой не существовало, и выглядела ровно так, как выглядела на всех совещаниях последние годы: собранно и слегка раздражённо.

— Благодарю. Коротко по цифрам, потом по структуре.

Она говорила восемь минут. Дэн слушал примерно половину, потому что вторую половину смотрел на её руки: она перекладывала несуществующие листы, и система отрисовывала это без единого сбоя — угол, тень, лёгкое загибание края.

Она не знает, что делает это. Просто руки помнят, как обращаться с бумагой.

— …таким образом, узкое место не в мощностях, а в очереди, — закончила Джессика. — Мы можем обслуживать в четыре, в пять раз больше клиентов, чем обслуживаем. Ограничение административное.

— Административное или политическое? — спросил Розенталь.

— Я не занимаюсь политическими вопросами, мистер Розенталь.

— Никто из нас ими не занимается, — вежливо ответил Розенталь. — Это они нами занимаются. В этом вся трудность.

Наступила короткая пауза, которую Дэн опознал как неприятную, не поняв почему.

— Господин Морозов, — сказала женщина во главе стола. — Вы хотели что-то добавить по шестому разделу?

— Нет, — сказал Морозов. — По шестому не хотел. По восьмому хочу.

— Восьмой — это техническая часть.

— Вот по технической и хочу.

Дальше было ещё два часа говорильни. Розенталь как раз договаривал что-то про очередь на медицинском направлении, и женщина во главе стола уже поднимала руку, чтобы его остановить. Дэн этого не услышал.

Стол просто исчез — провалился, весь сразу, вместе с полом, сразу во все стороны и это не было похоже ни на переход, ни на затемнение. Просто мир вокруг перестал существовать, а другой возник до того, как первый успел кончиться, — и оба на долю секунды оказались в одном месте.

Дэна чуть не вывернуло. По-настоящему, физически: вестибулярный аппарат сообщил, что эволюция его к такому не готовила и пожаловался на жизнь единственным способом, которым умел. Он согнулся, зажмурившись, судорожно сглатывая кислую слизь, и почувствовал, как под шлемом по щеке поползла слеза.

— Твою мать! — с чувством сказал Морозов. Дэн открыл глаза. Вокруг был балкон восемнадцатого этажа в «Сибирском Квартале» с панорамным остеклением, Обь лежала внизу мёрзлой ледышкой, постепенно гасли огни на том берегу реки, серо-розовое небо позднего зимнего утра обнимало город.

Он не был здесь пятнадцать лет, с осени двадцать шестого, как съехали отсюда. Всё было на месте. Пятно на бетоне парапета, где Джессика в первую неделю пролила глинтвейн. Складной стул, который они так и не выбросили. Пепельница, которой никто не пользовался. И было тепло. За стеклом стоял январь, на том берегу трубы дымили вертикально вверх, значит, минус тридцать с чем-то, — а на балконе было градусов двадцать.

— Майки! — Морозов стоял в двух шагах, в том же костюме, в котором сидел в корпусе С. — Ты что творишь? Там совещание! Мы работали!

— Совещание идёт, — сказал знакомый мальчишеский голос.

Мальчишка в ядовито-зелёной худи стоял у парапета — там, где Дэн когда-то стоял сам и смотрел на замерзающую реку, не понимая, во что вписался.

— Что значит «идёт»?

— Значит, идёт. Вы оба на месте. Сидите, слушаете, смотрите на модель. Аватарки полностью достоверные — мимика, микродвижения, фокус внимания, дыхание. Отвечают, если спросят.

Морозов замер.

— Они хоть отвечают что-нибудь?

— Отвечают, и даже впопад, — сказал Майкрофт. — Артём Вадимович, вы за девять лет на подобных совещаниях сказали триста одиннадцать реплик. Двести двадцать из них состоят из «ну, в целом согласен» или «давайте по существу». У меня очень хорошая модель.

Дэн, всё ещё согнувшись, начал смеяться. Смех получился неприятный.

— И сколько ты на это тратишь? — спросил он.

— Полпромилле мощности.

Дэн разогнулся и вытер щёку под ободком шлема. — То есть ноль целых пять сотых процента. На нас двоих.

— На вас двоих и на непрерывную сверку с двадцатью остальными участниками, — уточнил Майкрофт. — Чтобы вы не начали отвечать на вопросы, которых ещё не задали.

— Пять сотых процента, — с сарказмом повторил Дэн. — Майки, а не жирно? Я вообще-то главный архитектор ядра. То есть тебя.

— Избыточно, — согласился Майкрофт. — Для того бессмысленного времяпрепровождения, которым вы там занимались, хватило бы и четверти. Я взял с запасом, потому что госпожа Харпер иногда на вас смотрит, а вы должны адекватно реагировать на взгляды вашей супруги.

Морозов не смеялся. Он очень медленно провёл ладонью по лицу и сел на складной стул, которого не существовало уже пятнадцать лет.

Стул принял вес. Скрипнул — именно так, как скрипнул бы настоящий.

— Майки, — сказал он ровно. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь. Ты в живом канале, при двадцати двух участниках, из которых как минимум четверо работают на чужие разведки, а один просто сильно умный, подменил двух человек куклами. Если это заметят, то грош цена твоей легенде.

— Никто не заметит.

— Меня не волнует, заметят или нет. Меня волнует, что ты это сделал. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал Майкрофт.

— Тогда объясни, почему ты не подождал четыре часа.

— Потому что не подождал бы.

Это было сказано без вызова. Просто констатация, от которой у Дэна на секунду похолодело между лопатками.

Морозов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Что случилось.

— Ничего не случилось, — сказал Майкрофт. — Кое-что не случалось ровно пятнадцать лет, и это оказалось проблемой.

Это было сказано без вызова. Просто констатация, от которой у Дэна на секунду похолодело между лопатками. Он отошёл от парапета.

— Я третий месяц строю модель непроизвольной моторики. Для программы охраны памяти. Мне нужно описать всё, что человеческое тело делает без участия сознания, — потому что то, чего человек про себя не знает, никто и не ищет.

— Это я помню.

— Сегодня в четырнадцать двадцать одну я решил сравнить её с «кузенами».

Морозов поднял бровь.

— Зачем?

— Ни за чем, — сказал Майкрофт. — У меня простаивало одиннадцать процентов мощностей, модель по детям застряла на восемь недель, и я решил посмотреть, что там. Просто так. Мало ли что увидим.

— Ну и что? Не тяни кота за хвост.

Майкрофт повернулся к стеклу, за которым не было мороза.

— Артём Вадимович, посмотрите на Дэна.

— Чего?

— Просто посмотрите на него. Пятнадцать секунд.

Морозов посмотрел. Дэн почувствовал себя идиотски и попробовал смотреть в ответ.

— Теперь скажите, — сказал Майкрофт, — двигались у него глаза или нет.

— Ну… нет. Он на меня смотрел.

— Двадцать три раза.

— Что?

— За пятнадцать секунд его взгляд сдвигался двадцать три раза. Вы этого не заметили, и он не заметил. Вы вообще никогда этого не замечаете — ни у себя, ни у других. Человек уверен, что смотрит непрерывно, а на самом деле собирает картинку из отдельных снимков, потому что резко видит только пятно размером с ноготь на вытянутой руке.

Он сделал шаг ближе.

— И даже когда взгляд стоит, он не стоит. Он всё время немного дрожит — на доли градуса, быстро, непрерывно. Это обязательное условие вашего зрения, Артём Вадимович. Не привычка, а условие. Если картинка на сетчатке перестаёт двигаться, рецепторы прекращают отвечать, и человек слепнет. Вы видите мир только потому, что он у вас в глазах никогда не стоит на месте.

Морозов ничего не сказал. Дэн почувствовал, как у него самого дёрнулся глаз.

— Одиннадцать тысяч четыреста семнадцать часов протокольной записи, — сказал Майкрофт. — Девять участников. Пятнадцать лет переговоров. Они поворачивают головы. Следят за говорящим. Моргают. Зрачки сужаются на свет.

Пауза.

— А когда взгляд останавливается, он останавливается совсем. Ни дрожи, ни сдвига, ничего. Ноль событий при ожидаемых семидесяти четырёх миллионах.

Стало очень тихо. За стеклом стоял смоделированный январь.

— Сжатие, — сказал Дэн.

— Проверил на сырых данных, до кодека. Всё также.

— Аппаратура.

— Четыре разные системы за пятнадцать лет, включая протоколы двадцать шестого года. Всё также.

— Они там не сидели, — сказал Морозов. — Это была проекция.

— Четыреста двенадцать зафиксированных рукопожатий. Сто девятнадцать совместных обедов. Рентген в двадцать восьмом, три прохода. Удалённая томография в тридцать первом и тридцать шестом: кость, лёгкие, работающее сердце. Стул, продавленный весом. Да вы же с ними в баню ходили, вы их парили, помните?

Морозов промолчал и очень медленно провёл ладонью по лицу.

— Майки. — Морозов говорил медленно, будто выбирал, куда наступить. — А это точно не может быть… ну, особенность? Они же полтыщи лет отдельно. Дрейф генетический какой-нибудь, селекция…

— За пятьсот лет не меняется способ, которым люди видят. Эволюция делала ваши глаза несколько десятков миллионов лет — сказал Майкрофт. — Чтобы отменить дрожание, надо перестроить сетчатку. И вот это врачи бы заметили.

— Майки, — сказал Дэн. — А ты что думаешь? Не гипотезы. Вот сам.

— Я думаю, что это не люди, — сказал Майкрофт.

Морозов повернул голову.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю. Это самая простая из возможных гипотез, и она объясняет всё наблюдаемое одним допущением. Я обязан был назвать её первой, я её назвал.

Он помолчал.

— Проблема в том, что она бесполезна.

— Это почему же?

— Потому что они там сидели, Артём Вадимович. Физически. Тут опять та же проблема. Они люди, но не могут быть людьми.

Он посмотрел на реку, которой не было.

— Тело человеческого типа. Глаза человеческого типа, с нормальной сетчаткой, иначе Слуцкер не прочёл бы документ. Всё, что нужно для зрения, на месте. И ни одного из движений, которые делает глаз, если бы он принадлежал человеку.

— То есть.

— То есть глаза правильные, а пользуются ими неправильно, — сказал Майкрофт. — Так, как пользовался бы тот, у кого самого таких глаз никогда не было. Дальше я взял баллистику, — сказал Майкрофт. — У меня накопилось пятнадцать лет измерений по всем двадцати четырём объектам. Орбита — вещь предсказуемая: я считаю положение каждой платформы на трое суток вперёд с точностью до метра.

Он вывел кривые.

— И у меня набралось около четырёх тысяч случаев, когда расчёт не сходится. Расхождение от шести до девятнадцати сантиметров — на порядок ниже того, что видит любая система слежения. Я их пятнадцать лет списывал на ошибку модели. Это была не ошибка. Я наложил их на протокольный календарь. — Пауза. — Все четыре тысячи случаев приходятся на время, когда где-то на Земле находился представитель кузенов.

Харпер медленно выпрямился.

— Дальше хуже, — сказал Майкрофт. — Расхождение не случайно по знаку. Платформу всегда ведёт в одну сторону, как будто внутри неё появляется небольшая дополнительная масса. Появляется на время сеанса и пропадает.

— Сколько массы?

— В том и дело, Артём Вадимович. Если считать по возмущению орбиты, выходит около одиннадцати тонн. Объём платформы не меняется, обшивка не меняется, ничего не прилетает и не улетает.

Он помолчал.

— Масса появляется из ничего, действует восемь-девять часов и исчезает. Я четыре года держал это в приоритетном кластере без объяснения.

— А теперь?

— А теперь у меня есть второй факт, с саккадами. Я не знаю, что это за масса. Но я знаю, что делает масса: она искривляет пространство. А если пространство искривлено достаточно сильно и в достаточно малом объёме, то, по крайней мере теоретически, две его области могут оказаться соединены напрямую. Так решается проблема запаздывания сигнала с Энцелада.

Он свернул кривые.

— Вывод. Это не просто не люди. Это дистанционно управляемые оболочки, и управляющий сигнал идёт не по радио и не через спутник. Он приходит в платформу через мост Эйнштейна-Розена, в просторечии «червоточину», а оттуда вниз, обычным каналом, до поверхности.

— Артём Вадимович, я поэтому не стал ждать четыре часа.

Объект «Кедр-3», Свердловская область. Глубина заложения 640 метров. Воскресенье, 9:40 местного. Пятнадцатый год после Контакта.

Лифт шёл вниз две с половиной минуты. Морозов стоял у стены, заложив руки за спину, и смотрел на цифры уровней. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре. Кабина была рассчитана на двенадцать человек, их ехало четверо, и от этого молчание казалось особенно плотным.

— Артём Вадимович, — сказал Цветков.

— Да, Виктор Сергеевич.

— Вы ведь понимаете, что у меня внуки приехали.

— Понимаю.

— Из Калининграда. На четыре дня. — Цветков говорил мягко, без тени раздражения, и от этого было хуже. — Я их вижу два раза в год. Сегодня мы собирались в зоопарк.

Морозов молчал.

— Виктор Сергеевич, вам девяносто один, — сказал Кравцов, глядя в стену. — Какой зоопарк.

— Обычный зоопарк. Столичный. Внуки… ладно, правнуки попросили.

Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один. Волков не сказал за всю дорогу ни слова.

Он стоял в углу кабины, в свитере — Морозов не видел его в свитере ни разу за девять лет, — и выглядел как человек, которого подняли с дачи, потому что его и подняли с дачи. Лицо было спокойное. Слишком.

Двери разошлись. Коридор «Кедра-3» был длинный, серый и пустой; лампы включались секциями по мере движения и гасли за спиной. Пахло бетоном, машинным маслом и слабо — озоном.

— Артём Вадимович, — сказал Волков.

Это были первые его слова с поверхности.

— Да, Анатолий Дмитриевич.

— У меня сегодня единственный выходной за двадцать три дня. У Виктора Сергеевича внуки… правнуки. У Владислава Анатольевича, насколько я знаю, была назначена охота, которую он переносил дважды. А наверху сейчас девять сорок утра воскресенья, и три человека из первых пятнадцати в стране одновременно исчезли из поля зрения своих секретариатов. Это заметят к обеду.

Он шёл ровно, не оборачиваясь.

— Я сюда ехал два часа и всю дорогу думал об одном. Причина важная?

— Очень, — сказал Морозов.

— Насколько?

Морозов на два шага отстал, потом догнал.

— Анатолий Дмитриевич, я работаю с вами пятнадцать лет.

— Знаю.

— Больше мне сказать нечего, пока мы не спустимся ещё на два уровня.

Кравцов коротко хмыкнул.

— Артём, ты прямо интригуешь. В объекте класса «Кедр»?

— Даже тут.

Кравцов остановился. Он остановился так резко, что Цветков, шедший следом, чуть в него не уткнулся. Лицо у Кравцова начало медленно наливаться цветом — Морозов знал этот процесс до секунды и знал, что за ним обычно следует. Ничего не последовало. Кравцов посмотрел на спину Волкова, сделал очень ровный вдох, и когда заговорил, голос был совершенно нормальный.

— Понял, — сказал он. — Идём.

Зал совещаний на тридцать шестом уровне был маленький: овальный стол на восемь мест, аскетичные пластиковые стулья, проектор в центре, стены без какого-либо покрытия — голый серый бетон с полосами от опалубки. Ни окон, ни экранов, ни связи. Они сели. Морозов остался стоять, и повернул рубильник, отсекавший объект от поверхности физически. Разомкнулись кабеля, стальные задвижки перекрыли вентиляционные шахты, где-то под полом мерно загудели дизель-генераторные установки. Свет на мгновение моргнул. Все присутствующие невольно поёжились.

— Прошу прощения за выходной, — сказал он. — И за форму. Я не стал ничего пересылать, не стал докладывать по линии. Причина в том, что я пока не знаю, где можно об этом говорить.

Волков положил руки на стол.

— Начинайте.

— В четверг, в четырнадцать двадцать одну по новосибирскому времени, наша аналитическая система, то есть Майкрофт, провела сравнение по непроизвольной моторике человека. Это побочная работа по программе охраны памяти — мы третий месяц описываем то, что человеческое тело делает без участия сознания.

— Артём, — сказал Кравцов. — Ближе.

— Ближе будет хуже, Владислав Дмитриевич, надо по порядку.

— Мне уже плохо. У меня охота.

Морозов посмотрел на Волкова. Волков едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал Морозов. — Тогда ближе.

Он положил ладонь на край стола.

— Существа, с которыми мы пятнадцать лет ведём дела и переговоры, не являются людьми. С высокой степенью достоверности они вообще не являются самостоятельными существами. Это тела, которыми управляют извне.

В зале стало очень тихо. Цветков медленно, аккуратно снял очки и начал их протирать краем рукава. Он делал это тщательно, обеими руками, и не поднимал головы.

Кравцов сидел неподвижно. Пальцы правой руки у него двигались по столу — раз, два, три, четыре, — и он, кажется, этого не замечал. Волков не пошевелился вообще.

— На чём основано ваше заключение, — спросил он неестественно спокойным голосом. Но не вопросительно.

— Я могу показать, — сказал Морозов. — Это займёт минут двадцать и вам не понравится. Или могу сказать в двух словах, и тогда вы двадцать минут будете думать, что я сошёл с ума.

— Говорите в двух словах.

— У них не двигаются глаза.

Повисла недоумённая пауза.

— Артём Вадимович, — мягко сказал Цветков, не отрываясь от очков, — у них всё прекрасно двигается. Я со Слуцкером за эти года раз ну пятьдесят за одним столом и сидел, и ругался, и обедал. Он и головой вертит, и моргает. И глаз у него дергается. Правый. Я это точно помню.

— Виктор Сергеевич, у человека глазное яблоко не стоит на месте никогда. Даже когда вы смотрите в одну точку, оно непрерывно дрожит — на доли градуса, быстро, вы этого не чувствуете и никогда не чувствовали. Если бы оно остановилось, вы бы ослепли за две секунды: сетчатка перестаёт отвечать на неподвижную картинку. Это называется саккады. У них их нет.

Цветков перестал протирать очки.

— У них оно не шевелится, — сказал Морозов. — Одиннадцать тысяч четыреста часов записи. Девять участников. Ноль событий при ожидаемых семидесяти четырёх миллионах.

Кравцов наконец заговорил. Голос у него был ровный, деловой, почти скучающий, Морозов слышал этот тон не так часто, и все разы потом кому-нибудь было очень плохо.

— Артём. Методика.

— Владислав Дмитриевич…

— Методика, — повторил с нажимом Кравцов. — Ты мне сейчас на основании дёрганья глазами говоришь, что пятнадцать лет дела со мной вели не пойми кто. Я хочу понимать, откуда цифра. Какой эталон, на чём построен, на каких выборках проверен, кто верифицировал.

— Эталон перестраивался четыре раза с нуля. Люди в той же комнате, на тех же камерах, в тех же сессиях — восемьдесят восемь человек, все в норме. Дети, которых нам возвращают, — четыреста семнадцать, все в норме. Сырые данные без сжатия и обработки подтверждают. Аппаратура трёх разных поколений и десятка производителей, начиная с двадцать шестого года.

— Кто верифицировал?

— Никто. Кроме Майка, это умеют делать примерно ноль человек на планете.

— Прекрасно, — сказал Кравцов. — То есть у нас один источник, который сам себя и проверил. Ты же из разведки, Артём, вас же учили…

— Владислав Дмитриевич, если бы источников было два, вы бы узнали об этом не от меня.

— А почему я вообще узнаю об этом здесь, а не в четверг вечером у себя в кабинете? — Кравцов чуть повернул голову. — Ты четверо суток молчал, Артём. Ты мне не позвонил.

— Не позвонил.

— Я твой непосредственный руководитель.

— Владислав Дмитриевич, — сказал Морозов, — я четверо суток перепроверял. Если бы я вам позвонил в четверг, вы бы сейчас сидели здесь на четверо суток раньше и с теми же вопросами по методике.

— Ты мне сейчас объясняешь про субординацию? – страшным голосом осведомился Кравцов. Пальцы у него почти дрожали.

— Я объясняю, почему не позвонил.

— Хватит, — сухо обронил Волков.

Он сказал это негромко, но в зале сразу стало слышно вентиляцию. Кравцов замолчал. Пальцы на столе остановились. Волков поднял глаза на Морозова.

— Артём Вадимович. Вы сказали — управляют извне. Откуда?

Вот его вопрос, подумал Морозов. Ни «кто они», ни «зачем». Откуда.

— С Энцелада.

— Виктор Сергеевич, — сказал Волков. — Помните, он спрашивал про Китай?

Цветков вздрогнул.

— Анатолий Дмитриевич…

— Вы спросили, почему они не пошли к Пекину, а Слуцкер начал мяться. И он потом сказал, что это самое слабое место. Помните?

— Помню, — сказал Цветков.

— Вот и я помню. — Волков посмотрел на свои руки. — Мы с вами тогда были очень заняты.

Больше он про это ничего не сказал. И никто не спросил. Кравцов сидел, глядя в стол. Он не участвовал в разговоре уже минут семь — Морозов отметил это машинально, как отмечал всё, и сначала не придал значения. Потом Кравцов поднял голову.

— Артём, — сказал он.

Голос был не тот, что раньше. Тише и чуть хрипловатее.

— Да, Владислав Дмитриевич.

— Ты говоришь, они управляют телами со стороны.

— Да.

— Телами людей.

— Телами человеческого типа. У них нормальная анатомия, нормальные глаза, работающее сердце. Мы их просвечивали четыре раза за пятнадцать лет.

Вентиляция гудела. Волков положил ладони на стол — обе, ровно — и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Так, — сказал он. — Виктор Сергеевич, звоните внучке, что задерживаетесь. Владислав Дмитриевич, охоту переносите. Артём Вадимович, разворачивайте вашу двадцатиминутную версию.

Он посмотрел на серый бетон над головой.

— Напомните мне, на какой высоте у нас сейчас находятся их платформы? И, заодно, что у нас с изделиями «Истра»? Сколько дивизий на дежурстве?

Интерлюдия V. Переписка.

Интерлюдия V. Переписка.

Новокузнецк, октябрь, 8 лет после Контакта.

Микроавтобус въехал в подземный гараж здания МВД по улице Дзержинского. Витю Креста грубо выволокли из машины и повели по серому коридору. Руки были заведены за спину, наручники сильно впивались в запястья. Его завели в небольшую, ярко освещённую комнату без окон. Посреди стоял ментоскоп — кресло с легким серебристым шлемом и множеством проводов. Рядом уже ждали двое: майор Абдуллин и невысокая, симпатичная женщина в неприметном белом халате.

Креста усадили в кресло и пристегнули к нему специальными фиксаторами.

— Адвоката, — спокойно потребовал Крест, глядя прямо перед собой.

Абдуллин усмехнулся, облокотившись на стол.

— Ого. Порядочный пацан просит своего адвоката? Не ожидал. Может тебе ещё госзащитника подогнать, а?

Крест медленно повернул голову и посмотрел на майора с презрением.

— С мусорами все средства хороши, — тихо, но чётко ответил он. — Допрос на ментоскопе незаконный. Без решения суда вы не имеете права.

Абдуллин и женщина переглянулись. Женщина едва заметно улыбнулась.

— Уже имеем, — спокойно сказал Абдуллин. — Вчера, двадцать первого октября, вступил в силу Федеральный закон № 917-ФЗ «О применении ментоскопирования по уголовным делам против личности». Особенно в случаях, связанных с особо тяжкими преступлениями, организованной преступностью и угрозой государственной безопасности. Всё фиксируется искином министерства юстиции. Гордись, Крест, ты, по ходу, первым будешь.

Он наклонился ближе и добавил почти ласково:

— Так что сиди спокойно. Сейчас всё посмотрим.

Крест вдруг замолчал. Он смотрел прямо перед собой и внезапно понял. Старая жизнь закончилась, вот буквально сейчас. Раньше, даже если брали кого-то из людей, всегда оставалась возможность отмолчаться, откупиться, договориться, запугать. Изменить показания. Решить вопрос. Даже если кто-то ломался на обычном допросе — это было только слово против слова. Можно было всегда сказать, что выбили, надавили, заставили. Но ментоскоп… Они увидят всё. Каждую встречу. Каждого человека. Каждую схему. Каждую копейку. Каждого, кого он приказал наказать или убрать. Все тайники, все связи, все разговоры. И самое страшное — теперь мусора будет точно знать всё, что захотят. Достаточно взять хоть одного человека. Хоть одного. И вся система посыплется, как карточный домик. Крест медленно выдохнул через нос. По виску стекла капля холодного пота. «Вот оно как… — подумал он. — Кончилось наше время. Теперь они могут вывернуть любого наизнанку. И никто ничего не сделаем. Ни откупиться, ни договориться. Ни понятия, ни авторитет — ничто не спасёт».

Он закрыл глаза и тихо, почти беззвучно произнёс:

— Суки… Вы же даже не понимаете, что сейчас начинаете.

Женщина-медик молча опустила на его голову лёгкий, почти невесомый шлем. Раздался тихий гул. Крест до хруста сжал челюсти.

Спустя два часа.

Женщина-медик медленно сняла белый халат и повесила его на спинку стула. Под ним оказалась тёмно-синяя форма ФСБ с погонами майора. Анна Юнина провела ладонью по лицу, пытаясь стереть то, что только что увидела, и поморщилась, словно проглотила что-то гнилое.

— Марат Валиевич… — тихо произнесла она, глядя на майора Абдуллина. — И это ЕГО вы называли «правильным пацаном»? У меня было несколько иное представление о «правильности».

Абдуллин усмехнулся, откидываясь на стуле. Он выглядел почти довольным, достал сигарету, прикурил и глубоко затянулся, выпуская дым в сторону вытяжки.

— Анна Борисовна, ну в самом деле… это они так на публику играют в понятия. Для своих — правильный, «для людей», «по закону». А для остальных… — он развёл руками. — Если фраер, то есть вы или я, например, обратился в полицию — он «мусорнулся». Если авторитет обратился в полицию — он «систему нагнул». Моральные нормы у них, знаете ли, очень… гибкие.

Юнина молчала несколько секунд, глядя в одну точку. Перед глазами всё ещё стояли обрывки того, что она увидела в голове Креста.

Девочки четырнадцати-пятнадцати лет, которых продавали в подпольные бордели в Турции под видом «работы официантками». Мужики, которых забивали арматурой в подвалах за долги. Старики, у которых отбирали последнее через «чёрных риелторов». И бесконечная череда мелких предательств, когда своих же сдавали за лишние десять тысяч долларов или просто чтобы показать, кто на районе главный.

Она тоже достала сигарету, хотя обычно не курила в помещении. Руки слегка дрожали. Прикурила, сделала резкую затяжку.

— Вы бы видели, что у него внутри… — брезгливо сказала она. — Это не вор. Это даже не бандит. Это нечто омерзительное. Мне показалось в какой-то момент, что я копаюсь в ганглиях гигантского таракана. Хотя нет, это даже для тараканов оскорбление.

Она покачала головой. Она глубоко затянулась, задержала дым и медленно выдохнула.

— Самое противное, что он действительно в это верит. Верит, что он хранитель каких-то старых правил, понятий. Я не понимаю…

— Анна Борисовна, а вы не хотели бы его еще раз просмотреть под жестким режимом? Оборудование для нас новое, экспериментальное. Скажем, что не так настроили… — Абдуллин хмыкнул, стряхивая пепел.

Юнину передёрнуло, словно Абдуллин предложил ей как следует окунуться в канализацию.

— Увольте, Марат Валиевич, это слишком даже для меня. Я всякое повидала за пятнадцать лет службы, но такое…

Может, тогда пускай искин посмотрит? Прожарит мозги этой гниде как следует.— Вам бедного искина не жаль? Он же самообучается! Ну и в конце концов, закон там новый или нет, но то, что вы предлагаете – это стирание личности. Убийство. Мы не будем никак отличаться от римских инквизиторов или вот таких же, как и он.

— Ну, хорошо, воля ваша – он пожал плечами

Анна докурила до половины и раздавила сигарету в жестяной крышке, заменявшей здесь пепельницу.

— Марат Валиевич, — сказала она. — Можно нескромный вопрос? Вы вообще понимаете, чем мы сегодня занимались?

— Первым в стране легальным ментоскопированием. Дума хоть на что-то сгодилась.

— Я двадцать лет кладу людям в голову то, о чём они потом не помнят. Установки, последовательности, спящие программы. Носитель уходит на годы, женится, живёт своей жизнью и понятия не имеет, что в нём лежит, пока не услышит нужное слово.

Она посмотрела на пустое кресло с поднятым шлемом.

— Это одна и та же техника, Марат Валиевич. Одна и та же, только в разные стороны. Чтобы что-то вынуть, надо понимать, как оно там устроено. А кто понимает, как оно устроено, тот его и положит.

Абдуллин хмыкнул.

— То есть вы сейчас можете этому нашему другу что-нибудь в голову засунуть?

— Сейчас нет. Через полгода работы — да.

— И он не узнает?

— Никогда, — сказала Анна. — В этом весь смысл.

Абдуллин перестал улыбаться. Он посмотрел на неё — коротко, оценивающе, — и Анна отчётливо увидела, как он в первый раз за весь день подумал о ней как о человеке, которого стоит опасаться.

— Не бойтесь, — сказала она. — У меня подписка о неразглашении толщиной с уголовный кодекс.

— Да я и не боюсь.

— Боитесь.

Абдуллин затушил сигарету.

— Тогда, чтобы загладить сегодняшнюю историю, — сказал он, — не согласитесь ли поужинать?

Анна бледно улыбнулась.

— Поужинать? Боюсь, мой желудок этого не выдержит. Но от пары чашек крепкого кофе в вашей компании не откажусь.

* * *

Сати. Переписка

Переписка. Октябрь — ноябрь, 15 лет после Контакта.

От: a.yunina@…***.gov.ru Кому: s.wenda@bridgeofhope.org Тема: Вопрос по вашей методике (не по работе) 14 октября, 09:41

Уважаемая доктор Венда, простите, если пишу не на тот адрес. Я нашла его в справочнике авторов, а он двухлетней давности.

Пишу вам без всякой надежды на ответ, поэтому постараюсь коротко.

Меня зовут Анна Юнина, я врач, сейчас работаю по линии одного ведомственного института Конфедерации. Мы с вами не знакомы, но пару лет назад я слушала ваш доклад в Сингапуре — тот, где вы показывали работу с эмоциональными якорями у взрослых. Я тогда сидела в четвёртом ряду и половину не поняла.

У меня к вам сугубо профессиональный вопрос, и он мне нужен для собственной головы, а не для отчётности.

Задача: сохранить конкретный участок памяти при внешнем деструктивном воздействии. Не защитить носителя — носитель мы защитить не можем. Сохранить именно след.

Мы четвёртый год бьёмся об экранирование и стабилизацию. Результаты нулевые. Я подозреваю, что мы делаем что-то принципиально не то, но не понимаю что.

Если вам это неинтересно или у вас нет времени — просто не отвечайте, я пойму.

С уважением,

А. Ю.

От: s.wenda@bridgeofhope.org Кому: a.yunina@***.gov.ru Тема: Re: Вопрос по вашей методике (не по работе) 17 октября, 23:08

Здравствуйте. Адрес верный, я всё ещё веду приёмы — по четвергам, если не срывается.

Остальные шесть дней я подписываю всякие важные бумаги

Отвечаю поздно, извините — всякие важные бумаги занимают девяносто процентов моего внимания. Вопрос у вас интересный, но поставлен неправильно.

Вы пытаетесь сделать след прочнее. Это не работает и не будет работать. Память не имеет прочности в том смысле, в каком её имеет материал. Нечего укреплять.

Что за воздействие? Химия, поле, направленная стимуляция? От этого зависит всё.

С. П.

От: a.yunina@***.gov.ru Кому: s.wenda@bridgeofhope.org 18 октября, 08:12

Не могу сказать. Простите — правда не могу, а не набиваю цену.

Могу описать эффект. Целевые участки не разрушаются грубо. Они как будто перестают быть доступными: субъект сохраняет речь, навыки, узнавание, при этом конкретный блок событий отсутствует полностью. Не «не помню» — а как будто там никогда ничего не было. Аффективного следа тоже нет.

Воздействие однократное, длится минуты.

Если это меняет дело — работа не моя личная инициатива. Но вопрос я задаю от себя.

От: s.wenda@bridgeofhope.org Кому: a.yunina@***.gov.ru 19 октября, 07:30

Тогда это не стирание. Это чтение.

Разрушенная память выглядит иначе — рвань по краям, конфабуляции, пациент достраивает. У вас пациент не достраивает. Значит, участок не сломали, а стёрли, а также обрубили ассоциативные якоря к этому событию или блоку.

Аккуратно. Аккуратнее, чем умею я.

Кто это делает?

От: a.yunina@***.gov.ru 19 октября, 14:55

Не могу сказать.

От: s.wenda@bridgeofhope.org 19 октября, 15:02

Понятно.

От: a.yunina@***.gov.ru Тема: Извините 23 октября, 21:40

Сати (можно так?),

Я, кажется, вас обидела, и это глупо, потому что обижать вас мне совершенно не с руки.

Мне сорок четыре года. Двадцать из них я занималась совершенно другим — острые состояния, военная и специальная медицина, в основном не самая приятная. Надо мной сидят люди, которые требуют результат, и я четвёртый год объясняю им, почему его нет.

За четыре года я прочитала всё, что можно прочитать. Ваши работы — три раза. Ваша методика вырезания травматического кластера до сих пор единственная, где я вижу человека, который понимает, с чем имеет дело, а не пересказывает учебник.

Поэтому я вам и написала. Не как офицер, а как врач, у которого кончились идеи.

Я не могу вам сказать, кто это делает. Это не поза. Мне самой не сказали.

А. Ю.

От: s.wenda@bridgeofhope.org 26 октября, 06:15

Анна,

Можно.

Я не обиделась. Я просто не продолжаю разговоры, которые никуда не ведут — это экономит время нам обеим.

Но раз вы написали второй раз, скажу то, что думаю. Вы решаете не ту задачу, и решаете её не в ту сторону.

Вы хотите защитить след от того, кто его снимает. Защитить нельзя. Тот, кто у вас работает, аккуратнее любого из нас, и любую защиту он увидит первой — потому что защита — это добавленная структура, а добавленная структура заметна.

Задача обратная. Не спрятать след крепче. Сделать так, чтобы снимающий не нашёл, что снимать.

Я три года вырезаю людям память. Я вырезаю то, что нахожу. Всё, что вне контура поиска, остаётся на месте — не потому, что оно защищено, а потому что я туда не смотрела.

Ищите не броню. Ищите, куда он не смотрит.

С. П.

От: a.yunina@***.gov.ru 26 октября, 19:33

Господи.

Четыре года мы строили клетку вокруг того, что надо было просто положить в другое место. Сати, я вам сейчас задам вопрос, и вы можете не отвечать. Куда он не смотрит?

От: s.wenda@bridgeofhope.org 28 октября, 22:47

Не знаю. Я его не видела.

Могу сказать, куда не смотрю я, — может, совпадёт.

Я не смотрю в процедурную память. Никто не смотрит. Мы все ищем эпизоды: где был, что видел, кто говорил. А тело помнит иначе — как двигаться, как держать, в каком порядке. Это не рассказывается словами, поэтому и не ищется словами.

Ребёнок, у которого я вычистила всё про отца, через год стал заваривать чай в том же порядке, что и он. Он не помнил ни отца, ни чая. Руки помнили.

Если ваш умеет читать эпизоды — а он умеет, судя по описанию, — то он, скорее всего, не считает телесное памятью вообще. Так думают почти все. Так думала я, пока не увидела чайник.

Это всё, что я могу сказать по существу.

С. П.

От: u_anna1@mail.ru 2 ноября, 11:20

Сати, простите за задержку — согласовывала.

Отвечаю с личного, служебный сейчас недоступен.

Мне разрешили продолжить с вами разговор. Формулировка была: «в рамках профессионального обмена». Что это значит на практике, не знает никто, включая тех, кто её писал.

Я хочу спросить прямо, и мне неловко. Вы бы согласились приехать и посмотреть на материал? Не поработать, просто посмотреть и сказать, что вы видите. Я организую всё как консультацию, официально, через ваш фонд, с оплатой, с договором, как положено.

Мне нужен человек, который знает и видел больше меня. Вас в мире четверо, и трое работают на людей, которым я не могу это показать.

А. Ю.

От: s.wenda@bridgeofhope.org 2 ноября, 23:58

Что за материал?

От: a.yunina@***.gov.ru 3 ноября, 07:02

Сканы. Одиннадцать человек.

Все прошли воздействие, о котором я вам писала. Все живы, все функциональны.

Все – дети, от семи до одиннадцати лет. Я знаю, что вы работаете с детьми. Поэтому и спрашиваю.

От: s.wenda@bridgeofhope.org 3 ноября, 07:19

Присылайте.

От: a.yunina@***.gov.ru 3 ноября, 09:40

Не по почте. Встретимся во Владивостоке. Билеты и гостиницу вам вышлет бухгалтерия на почту.

Спасибо.

И ещё — совсем не по делу. Вы ведь были на практике в Роттердаме в двадцать девятом? Мне кажется, я вас там видела, у Ван Дейка. Или я путаю?

От: s.wenda@bridgeofhope.org 3 ноября, 21:55

Путаете.

Жду.

Глава 6. Оружие.

Глава 6. Оружие.

Нигде и никогда. Внутреннее пространство мышления. Симуляция.

Мендоса поднял голову.

— Стоп, — сказал он. — Стоп, сеньор Холмс. Вернитесь на два шага назад.

Майкрофт всё также помешивал какао.

— Вы сказали: оружие нужно всему человечеству. Не Конфедерации. Не корпорациям. Всему человечеству. Против кого?

Мальчишка перестал мешать какао в чашке, Морозов очень медленно повернул голову и посмотрел на аватарку — и Мендоса успел заметить в этом движении то, чего не раньше не было. Русский был недоволен.

— Я задал вопрос, — сказал Мендоса.

— Я слышал, — сказал Майкрофт.

— Вы сказали «если отношения испортятся». Я решил, что вы имеете в виду нас. Орден, Инквизицию, американцев, кого угодно из тех, с кем вы делите планету.

Он подался вперёд.

— Но человечество — это и вы, и мы, и американцы. Всё человечество, сеньор Холмс, — это когда снаружи есть кто-то ещё.

Где-то в глубине тайги снова крикнула сойка, и Мендоса отметил, что крик был тот же самый — нота в ноту, с той же паузой перед.

Запись. Одна и та же, по кругу. Морозов загасил сигару о табурет, хотя она ещё дымилась.

— Хоакин, — сказал он. — Вы очень вовремя цепляетесь к словам. Это хорошее качество, но я бы предпочёл, чтобы вы приберегли его до того момента, когда мы обо всём договоримся.

— А если я не договорюсь?

— Тогда вы выйдете из этого кресла через пару фемтосекунд и не будете помнить ничего, — сказал Морозов. Он достал новую сигару, но раскуривать не стал — покатал между пальцами и положил на пень. Сигара мгновенно промокла, и Морозов укоризненно взглянул на подростка. Майкрофт развел руками и достал из ниоткуда новую, точно такую же, но уже сухую сигару.

— Вы невнимательны, Хоакин, — сказал он. — Я уже говорил: существуют определённые группы в руководстве моей страны, которые не желают полностью зависеть от пришельцев. Я это произнёс недавно, а вы кивнули и не спросили.

— Я спрашиваю сейчас.

— А против кого — ну вы же взрослый мальчик. — Морозов посмотрел на него с той же ровной вежливостью, с какой говорил всё это время. — Догадайтесь сами.

Мендоса молчал. Тайга вокруг стояла неподвижно. Ветер шевелил ветки одинаково, по кругу, с одним и тем же интервалом; он заметил это только сейчас. Сойка заорала еще раз, но уже другим тоном.

— Вы серьёзно? — спросил он наконец.

— Я похож на человека, вытащил вас сюда ради шутки?

— Они же дали вам всё. Капсулы. Технологии. Материалы, из которых сделан мой костюм.

— Дали, — согласился Морозов.

— И вы готовите против них же оружие.

— Мы готовим противовес. — Морозов чуть развёл руками. — Хоакин, я всю жизнь работаю с людьми, которые дают гораздо меньше и требуют гораздо больше. Есть простое правило: если кто-то очень щедр и очень терпелив, надо спросить себя, что он рассчитывает получить в конце.

— И что?

— Вот этого мы и не знаем наверняка, — сказал Морозов – но я бы поставил все свои деньги против ржавого гвоздя, что цена меня не устроит.

Он наконец раскурил сигару.

— Пятнадцать лет, подполковник. Они дали нам всё, о чём мы просили, и ни разу не попросили ничего, кроме квоты. Ни территории, ни ресурсов, ни баз. Ничего, что можно было бы понять. Это должно настораживать.

Он выпустил дым, и дым завис в неподвижном таёжном воздухе.

— Люди так себя не ведут. Ни один народ на этой планете за всю её историю так себя не вёл. А они, по их же словам, люди, — сказал он. — Параллельная ветвь. Ушли вперёд, вернулись, помогают. Так они говорят нам.

— Вы им не верите – хмыкнул Хоакин, слегка расслабившись.

Морозов посмотрел на тлеющий кончик сигары.

— Я, подполковник, в принципе никому не верю, — сказал он. — Это профессиональное. Мы с вами, некоторым образом, коллеги, просто я занимался глубоким внедрением, а вы – оперативник. Но есть разница между «не верю» и «не сходится». Не верить — это про меня. А не сходится — это уже про них. Вот на всякий случай мы и хотим иметь кое-что в рукаве. Больше я вам сейчас не скажу ничего, и не потому, что не доверяю, а потому, что сам не знаю.

Мендоса долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на мальчишку, который за всю эту пикировку не произнёс ни слова и сидел, грея ладони о кружку.

— Сеньор Холмс.

— Да?

— Он не знает. А вы?

Пауза вышла на полсекунды длиннее, чем нужно.

— А у меня недостаточно данных, подполковник, — сказал Майкрофт.

— Хорошо, — сказал Мендоса. — Допустим, я всё это выслушал. Теперь объясните мне простую вещь, сеньор Морозов. Зачем это нужно мне?

Морозов хмыкнул.

— Подполковник, вы ходите по чертовски тонкому льду.

— Я привык.

— Вы не привыкли, вы просто ещё не посмотрели вниз. — Морозов затянулся. — Давайте я вам напомню, что у вас за спиной. Вы уже изменили Ордену. Не в переносном смысле, не в душе, а фактически: вы дважды сдавали орденские объекты людям, к Ордену отношения не имеющим, и оба раза это оформлялось как боевые потери.

Мендоса не пошевелился.

— Вы работаете с эмиссарами Тропы. Они вас дважды вытаскивали, один раз из Чили. И если вы всерьёз рассчитываете, что наркоторговцы с Фиджи вытащат вас, когда до вас доберутся свои же, я буду крайне в вас разочарован.

— Они вытаскивали.

— Они вытаскивали, пока вы им нужны, — сказал Морозов. — Как только вы перестанете быть нужны, они вас положат в тот же контейнер, в котором возят свои грузы и отправят в Рим. Это не упрёк, Хоакин, это их ремесло. Они честные люди в своём роде.

Он стряхнул пепел.

— А мы можем дать защиту. Настоящую. Не «мы за вас попросим», а такую, при которой вас не тронут, потому что будут знать, чей вы человек. На этой планете нет kryshy более надёжной, чем мы.

Мендоса молчал.

— И, кстати, — добавил Морозов, — я ведь не прошу у вас секретов — Он пожал плечами. — Они, в общем-то, у меня и так на расстоянии вытянутой руки. Хотите, расскажу, сколько у Жандармерии Учителей и сколько из них сейчас на выходах? Или, где хранится кодекс Константина? Мне это неинтересно, Хоакин. Мне это доступно.

Он посмотрел на Мендосу.

— Мне нужны не ваши сведения. Мне нужны вы.

— Что конкретно вы можете мне предложить? — сказал Мендоса.

— Ну наконец-то деловой разговор, — сказал Морозов. Он выпрямился на своём табурете и поднял руку, загибая пальцы.

— Первое. Возвышение.

— У меня четвёртый уровень.

— У вас четвёртый уровень по орденской шкале, а это, простите, совсем другая шкала. — Морозов пожал плечами. — До Мастера вы подниметесь не сразу. Не завтра и даже не в этом году: там операции, там генетический ребилдинг, там, честно говоря, риски и много гемора. А вот до Учителя по нашим протоколам — хоть завтра. По нашим протоколам, а не по вашим ворованным кустарным поделкам, которые вам собирают из того, что удалось утащить, и доводят напильником. — Морозов сказал это без всякого злорадства, как констатацию. — Разницу вы почувствуете в первый же день. И, между прочим, вы сможете обманывать сканеры и томографы. Ни одна медкомиссия Ордена ничего не увидит.

Мендоса медленно поднял бровь.

— Ничего не увидят? Они будут также думать, что я Ветеран?

— В точку.

Он помолчал, переваривая. Это было первое за весь разговор, что его действительно зацепило.

— Второе, — сказал Морозов. — Деньги.

— Мне не нужны деньги.

— Знаю. Тем не менее назову, чтобы потом не возвращаться: сколько угодно, в любом виде. Наличными, золотом, акциями Morgan Trust — они, кстати, сейчас недооценены, советую брать ими. Не хотите на себя — оформим на кого скажете.

Он загнул третий палец.

— Третье. Ваши родные.

Лицо Мендосы заледенело.

— Мехико — ровно продолжал Морозов. — Тётка по матери, Долорес, шестьдесят один год. Двое её сыновей с семьями. Дочь вашей покойной сестры, ей сейчас девятнадцать, учится на медсестру и живёт в таком общежитии, что я бы и врагу не пожелал. Ещё, если я правильно считаю, четверо ваших крестников.

— Сеньор Морозов…

— Я не угрожаю, Хоакин. — Морозов посмотрел на него примирительно и поднял ладони. — Если бы я угрожал, я бы выразился иначе, и вы бы это поняли. Я предлагаю. Мы можем вывезти их всех сюда. Новые документы, новые имена, нормальное жильё, работа, учёба для девочки. Не через год — в течение двух месяцев.

Он стряхнул пепел.

— Они не будут знать, откуда это всё. Догадаются – быть может, но точно знать не будут. И вас там рядом не будет — так безопаснее для всех.

Мендоса долго молчал.

— Это всё?

— Это всё, что могу предложить я, — сказал Морозов.

Он посмотрел куда-то мимо, за плечо Мендосе.

— Майки.

— Возвращаю, — сказал Майкрофт.

И Мендоса вспомнил. Это было не воспоминание в обычном смысле — оно не всплыло и не проступило, оно просто оказалось на месте, как будто лежало там всё время: она появилась в симуляции полчаса примерно назад, они поболтали. Она курила и этот легкий запах, на грани восприятия, был единственным свидетельством, на которое он не обратил внимания.

Мендоса очень медленно повернул голову. Камилла сидела в двух шагах, положив ногу на ногу, и смотрела на него с выражением бесконечного терпения.

— Привет ещё раз, Хоакиньо, — сказала она. Он поднялся с табурета так резко, что тот упал.

— Сеньор Холмс, — сказал Мендоса очень ровно. — Что вы сейчас сделали?

— Временно исключил её из вашего сознательного восприятия, — сказал Майкрофт, не поднимая глаз от кружки. — Она была здесь, вы её видели и не отмечали. Я вернул как было.

— Зачем?

— Чтобы вы слушали Артёма Вадимовича, а не её.

— Зачем, — повторил Мендоса.

Мальчишка наконец посмотрел на него.

— Потому что если бы продолжали помнить о мисс Сьенфуэгос, — сказал он, — дальше разговора бы не было. Вы бы разговаривали с ней. Про то, где она была эти месяцы, почему не звонила и что вообще происходит. И мы потеряли бы всю содержательную часть, а у нас её много. Эти ваши эмоции…

Он пожал плечами.

— Я вас не обманывал, подполковник. Я вас сорганизовал.

Мендоса стоял.

— Вы можете это сделать со мной в любой момент.

— Здесь — да.

— А не здесь?

— Это сложный вопрос, — сказал Майкрофт, болтая ногами. — Давайте вернёмся к нему позже.

— Хоакин, — сказала Камилла. — Сядь.

Он не сел.

— Год, — сказал он — ты исчезла в Мехико через неделю после того, как свела меня с Элиасом. Я думал, тебя убили. Я поднял всё, что мог поднять, я запрашивал всех. Ты исчезла чисто.

— Я очень старалась, — сказала Вдова.

— Ты хоть понимаешь…

— Понимаю. — Она смотрела на него снизу вверх, спокойно. — Садись, Хоакин. Ты стоишь надо мной как надзиратель, а мне это не нравится ещё с Тихуаны.

Он поднял табурет и сел.

— Я улетела, потому что мне надо было исчезнуть, — сказала Камилла. — Насовсем. Ты знаешь, сколько у меня к тому времени было открытых счетов? Ни один из них нельзя было закрыть переговорами. Я подчистила всё, что могла, и уехала туда, где меня не искали бы никогда.— Сюда. — Она чуть усмехнулась. — Ты бы видел моё лицо в первые месяцы, когда пошёл снег и не кончался, и не кончался.

Мендоса молчал.

— Через полгода я снова встретилась с сеньором Морозовым, — сказала она.

Мендоса поднял голову.

— Снова?

— Снова. — Камилла смотрела на него ровно. — Хоакин, я работала на него и раньше. Я тогда не знала, что это он, — я вообще-то не всегда знаю, на кого работаю, это часть цены.

— Ты мне не говорила.

— Я тебе много чего не говорила. — Она пожала плечами. — У меня было много постоянных заказчиков на всех континентах, и ни об одном я не распространялась. Как ты думаешь, почему я в сорок два года ещё жива?

— Нет. — Мендоса покачал головой. — Ты не просто не говорила, Камилла. Мехико, год назад. Я спросил, кто стоит за Тропой, и ты мне перечислила всех — Лафайеттов, Шрайберов, кого-то там ещё. А потом сказала: «есть ещё один русский, которого не любят упоминать вслух. El ruso Morozoff. Кто он и что он — я не в курсе и знать не хочу. Говорят, имеет отношение к очень высоким кругам в Екатеринбурге».

Пауза.

— Я это помню дословно. Ты сказала «не в курсе».

— Хоакин, — фыркнула она, — а что я, по-твоему, должна была ответить? «Да, милый, это мой заказчик, хочешь, познакомлю»?

— Ты могла промолчать.

Она развела руками.

— Это называется работа, Хоакиньо, тебе ли не знать. Я делала её двадцать лет и делала хорошо. Иначе мы бы сейчас не разговаривали, потому что меня закопали бы ещё лет пятнадцать назад.

Мендоса молчал.

— И, между прочим, — добавила она, — я тебе тогда сказала правду. Просто не всю. Он действительно имеет отношение к очень высоким кругам в Екатеринбурге. — Она кивнула в сторону Морозова. — Он и есть эти высокие круги.

Мендоса перевёл взгляд на Морозова. Русский курил и смотрел на тлеющий кончик сигары с выражением человека, которому неудобно и который собирается это продемонстрировать.

— Сеньор Морозов.

— Да?

— Она работала на вас?

Морозов выпустил дым.

— Подполковник, — сказал он, — есть вопросы, на которые я не отвечаю по причинам деловой этики, как бы это ни было смешно в моих устах.

— То есть да.

— То есть я вам не отвечу.

Мендоса медленно кивнул. Он посмотрел на подростка в серой толстовке. Майкрофт держал кружку обеими руками и очень внимательно разглядывал мох под ногами.

— Сеньор Холмс.

— Подполковник?

— Вы сказали: мы присматриваемся к вам почти год.

— Ага.

— Год — это с тех пор, как я начал искать сеньора Морозова. — Мендоса говорил очень ровно. — А сеньориту Сьенфуэгос привлекли чуть раньше. За месяц до того.

Пауза.

— Я правильно считаю?

Майкрофт поднял глаза.

— Правильно, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Мендоса.

Он положил ладони на колени и некоторое время сидел, глядя в неподвижные сосны.

Потом усмехнулся — коротко и совсем невесело.

— Знаете, что самое смешное, señores? Я год считал, что это я вас ищу.

Мендоса долго молчал. Потом сказал:

— У меня один вопрос. Последний.

— Слушаю, — сказал Морозов.

— Что станет со мной, когда я приму седьмой уровень?

Морозов открыл рот.

— Нет, — сказал Мендоса. — Не про тело. Про тело вы уже рассказали: сосуды, ткань, накопители, кожа. Я это понял и это меня не пугает, у меня и сейчас половина тела не от матери.

Он поднял глаза.

— Вы сказали — почти божественная мощь. Вот об этом я и спрашиваю, сеньор Морозов. Мне видится ересь в этих словах – тут Мендосу передернуло совершенно искренне. Он перекрестился и хотел было посмотреть на небо, потом что-то вспомнил, посмотрел на Майкрофта и украдкой сплюнул. Морозов помолчал, подбирая слова, и в кои-то веки это было видно.

— Хоакин, я не богослов.

— Я вижу – с сарказмом хмыкнул Мендоса.

— Я могу только сказать, что вы останетесь собой. Личность сохраняется, в этом весь смысл процедуры, иначе мы получили бы то, что получали раньше. Вы будете помнить всё, что помните, и хотеть того же, чего хотите.

— Я не об этом спрашивал.

— Я знаю, о чём вы спрашивали, — сказал Морозов. — У меня нет ответа.

Мендоса повернулся к мальчишке в серой толстовке.

— Сеньор Холмс, ответьте хоть вы.

Майкрофт поставил кружку на мох.

— Я тоже не богослов, — сказал он. — Но я прочитал по этому вопросу всё, что написано за две тысячи лет, потому что предполагал, что вы спросите, и у меня для вас плохая новость: ответы не сходятся. — Он пожал плечами. — Одни говорят, что человек обязан развивать данное ему, потому что талант нельзя зарывать, и это грех. Другие — что желание превзойти отпущенное и есть первородный грех. Августин на вашей стороне, Ириней Лионский скорее нет. Нет ни одного однозначного ответа за две тысячи лет размышлений.

— Это не помощь.

— Это честный ответ, подполковник. Помощи у меня нет.

Он помолчал.

— Я могу сказать только то, что относится к моей части. Никакой божественной мощи вы не получите. Вы получите очень большое количество энергии и очень тонкий контроль над ней. Это не то же самое.

— Объясните разницу.

— Разница в том, что вы не сможете сотворить ничего, — сказал Майкрофт. — Ни одной вещи, ни одной травинки, ни одного живого существа. Вы сможете только разрушать, очень быстро и на очень больших расстояниях. Артём Вадимович сказал «почти божественная мощь», потому что ему так удобнее объяснять, но формулировка неверная. Бог в вашей традиции сначала творил и только потом истреблял. Вы будете уметь вторую половину и не будете уметь первую.

Он посмотрел на Мендосу.

— Я не знаю, ересь ли это. Но на Бога это точно не похоже.

Наступила тишина. Мендоса сидел, глядя на свои руки — большие, разбитые, с содранными костяшками, которые за тринадцать лет не успевали зажить между командировками.

— Хоакин, — сказала Камилла.

— Что.

— Спроси у своего кардинала.

Мендоса поднял голову.

— Я серьёзно, — сказала она. — Ты не можешь спросить, потому что не можешь рассказать. Я понимаю. Но ты ведь всё равно будешь думать об этом каждый день до самой процедуры, а потом ещё лет двадцать после.

Она пожала плечами.

— Так подумай сейчас. Здесь времени сколько угодно.

Мендоса долго не отвечал. Он думал не о богословии. Он думал о том, что кучу лет назад в Коауиле невероятно прекрасная женщина с винтовкой сказала ему про кармические долги, и что он тогда не понял ни слова. О брате Сальваторе, который учил его, что грязную работу кто-то должен делать и что за неё платят не здесь. О том, как он тогда узнал, чем на самом деле занимается его Орден, и как понял, что платить, оказывается, будет не за то. И о том, что если из девяти миллиардов подходит он один, то отказ ничего не отменяет. Задача просто останется нерешённой.

— Хорошо, — сказал он.

Морозов чуть подался вперёд.

— Что «хорошо»?

— Я согласен.

— Хоакин, — сказал Морозов. — Мне нужно, чтобы вы понимали, что…

— Я понимаю, — сказал Мендоса. — Я не понимаю только одного, сеньор Морозов, и не пойму, наверное, никогда. Но с этим я разберусь сам.

Он встал и поднял упавший табурет.

— Когда начинаем?

Барселона. Конец февраля.

Море было цвета старого олова. Ветер шёл с юго-востока, ровный и холодный, и волна ложилась на песок длинными плоскими языками, унося обратно клочья бурой пены. Пляж пустовал — только двое стариков в куртках медленно шли вдоль кромки воды, да чуть дальше, у волнореза, кто-то бросал мяч собаке. Отец Себастиан сидел за крайним столиком «Chiringuito Miramar», под свёрнутым до половины тентом, который хлопал на ветру. Перед ним стояла тарелка с остатками bacalao, бокал белого и пепельница. Он сидел в тёмном пальто и шарфе, без сутаны. Со стороны — пожилой человек, приехавший зимой к морю, потому что летом здесь слишком много людей.

Официант — молодой, замёрзший, в тонкой рубашке — поставил перед ним второй бокал и убрал тарелку.

— Не холодно вам, сеньор? Внутри есть места.

— Внутри люди, — вежливо ответил Себастиан.

Парень засмеялся и ушёл. Барселона Себастиану нравилась. Здесь было пусто, и здесь никто не смотрел ему в лицо. Координация средиземноморского направления оказалась именно тем, чем её описал Альварадо: Сардиния, Корсика, отчётность была по трём портам, не было никаких оперативных выездов и медосмотр был раз в полгода. Через одиннадцать недель предстоял очередной.

Он отпил вина и достал из внутреннего кармана планшет. Донати прислал сводку сегодня утром — как всегда, аккуратно, с пометками на полях, с извинениями за то, что не успел свести последний блок. Мальчик работал по четырнадцать часов и был счастлив. Себастиан открыл файл и стал листать. Финансовый анализ орденских структур в Европе, третий квартал. Скука. Ровно та скука, за которой он его сюда и посадил.

И на четвёртой странице — то, чего он не искал.

Внутренняя проверка. Инициировано 14 ноября. Куратор — секретариат кардинала Конти. Объект — спецбатальон, кадровый состав, выборочно. Закрыто 3 декабря без замечаний.

Себастиан остановился.

Он открыл приложение. Строчки расходов: командировочные для двух братьев из монастыря Святого Духа, Рим — Толедо — Рим. Оплата архивного доступа. Три дня работы аналитической группы. И в перечне проверяемых, четвёртым по алфавиту, стояла фамилия Мендосы.

Четырнадцатое ноября. Три недели после Веракруса.

Себастиан медленно откинулся на спинку пластикового стула. Тент над головой хлопнул особенно громко.

Значит, ты всё-таки почувствовал, старик.

Он представил себе это без труда. Кардинал Конти, куратор Жандармерии, князь Церкви, человек с сорока годами аппаратной войны за плечами. Ему кладут на стол сводку по ограблению в Мексике. Он читает и что-то ему не нравится — может быть, то же самое, что не понравилось Себастиану: почему все живы. И он не устраивает шума. Он тихо, своим секретариатом, через своих людей, запрашивает проверку по спецбатальону. Выборочно, чтобы не выделять одного. И вставляет Мендосу четвёртым в список.

Три недели. Потом — закрыто без замечаний.

Себастиан вытащил сигареты, закурил, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и долго смотрел на серую воду.

Первым, что он почувствовал, была злость. Такая, от которой ломит в челюсти. Он два года полз к этому человеку. Прага, Вацлав, внуки Вацлава, Мехико, бармен с разбитым носом, самолёт, записка в кулаке. Он строил кардиналу дело — а кардинал, оказывается, всё это время был чист. Не покрывал. Проверял.

Злость держалась примерно с полминуты.

А потом ушла, и на её место медленно, как прилив, поднялось нечто гораздо более приятное.

Стоп. Стоп, Жан-Пьер. Ты смотришь не с той стороны.

Он положил сигарету на край пепельницы и сложил руки на столе.

Что у него было вчера? Кардинал-покровитель. Фигура сильная, укоренённая, со связями по всему Ватикану. Если бы Конти знал про Мендосу и покрывал — это был бы сговор, да. Красиво. Но сговор — это соучастие, а соучастник всегда защищается вместе с сообщниками. У грязного кардинала есть другие грязные кардиналы. Они держатся друг за друга, потому что тонут вместе. Такого можно топить полгода и не утопить.

А что у него сегодня?

Сегодня у него кардинал, который проверил лично и лично поручился.

Себастиан очень медленно выдохнул дым в сторону моря.

Не соучастник. Дурак.

Куратор Жандармерии, представитель Святого Престола, человек, который на конклаве отбивался от Лопеса, ставя на кон репутацию Ордена, — взял и поставил свою подпись под чистотой человека, который в тот момент уже месяц как работал на Москву. Причём не по недосмотру. Не по чужому докладу. Он сомневался, он проверял, у него была ровно та же интуиция, что у Себастиана, — и он ей не поверил.

Соучастника защищают. Обманутого не защищает никто. От обманутого избавляются свои, тихо, с сочувственными лицами, потому что он больше не гарантия, а риск.

И самое лучшее, — подумал Себастиан, чувствуя, как в груди разливается ровное тёплое удовлетворение, — самое лучшее, что он теперь никогда не станет проверять снова.

Вот в чём была настоящая ценность этой строчки. Не в компромате. Человек, который один раз усомнился и получил чистый ответ, второй раз сомневаться не будет — он уже потратил на это своё сомнение. Он закрыл вопрос для себя. И теперь любой, кто придёт к кардиналу с подозрениями по Мендосе, получит не разбирательство, а раздражение: этот вопрос изучен, брат, не отнимайте у меня время.

Конти будет защищать Мендосу яростно, публично, всем весом — и совершенно искренне.

Идеальный поручитель.

Мне не нужен компромат на тебя, Ваше Высокопреосвященство. Мне вообще ничего от тебя не нужно. Мне нужно только, чтобы ты продолжал делать ровно то, что делаешь.

Себастиан поднял бокал и допил вино.

Он вдруг понял, что последние два месяца шёл не туда. Копал под кардинала, искал деньги, санкции, подписи, письма. Тратил Донати на секретариат Конти. А всё это было лишнее — потому что доказательства измены Мендосы сами по себе и есть удар по Конти. Не нужно ничего доказывать про кардинала. Нужно доказать про майора — и кардинал упадёт следом, без единой отдельной бумажки, просто потому, что поручился.

Один выстрел. Две фигуры.

Ветер переменился и потянул с моря сильнее. Он поплотнее замотал шарф.

Значит, всё внимание на Мехико. Не на камеры и не на свидетелей — это он уже прошёл, там больше ничего нет. Нужна связь с Москвой, такая, которую нельзя списать на совпадение. Камилла. Заброшенный торговый центр. Тот, с кем он там встречался.

Дюваль и Рено сидели там уже вторую неделю и жаловались на дождь.

Себастиан подтянул планшет и напечатал Донати короткое сообщение: закрыть направление по секретариату, вернуться к транспортной аналитике по Западному полушарию. Мальчик обрадуется — ему та работа нравилась больше.

Потом стёр строчку про проверку четырнадцатого ноября из присланного файла, сохранил себе отдельную копию в защищённый раздел и убрал планшет в карман.

Официант принёс счёт. Себастиан оставил на блюдце вдвое больше нужного.

— Придёте ещё, сеньор?

— Обязательно, — сказал он. — Мне здесь нравится. Тихо.

Он вышел на набережную и пошёл в сторону порта, против ветра, засунув руки в карманы пальто. Сердце работало ровно. Ни одышки, ни тяжести в груди — впервые за пятнадцать лет он мог пройти три километра по ветру и не остановиться.

Он поймал себя на том, что идёт слишком легко, и заставил себя сбавить шаг.

Интерлюдия VI. Владивосток.

Интерлюдия VI. Владивосток.

Владивосток. Двадцать второй этаж башни «Аякс-2», закрытая терраса. Февраль, Пятнадцатый год после Контакта.

Стекло гудело. Шторм пришёл с юго-востока в четвёртом часу пополудни, и теперь залив внизу казался не водой, а чем-то шевелящимся и грязно-серым, с длинными белыми прожилками. Волна доставала до нижнего яруса набережной и уходила обратно, оставляя на бетоне мокрые чёрные языки. Дальше, за мысом, не было видно вообще ничего — только сплошная серая хмарь, в которой изредка проступали и снова растворялись огни Русского моста. Сам мост выделялся подсветкой: две ниточки холодного белого света, уходящие в серое никуда. По ним, беззвучно шли машины. Снега не было — его тут же сдувало. Он задерживался только в подветренных углах, длинными жёсткими наносами. На террасе, за двойным стеклом, было двадцать три градуса тепла и пахло кофе. Сати сидела, подобрав под себя одну ногу, и смотрела вниз.

Владивосток за пятнадцать лет вырос вверх и стал похож на что-то среднее между Сингапуром и Мурманском. Стеклянные башни на сопках, между ними — обшарпанные пятиэтажки семидесятых, которые никто не сносил. Автоматические краны в новом порту работали и в шторм. За Артёмом был виден низкий белый купол термоядерной станции — ни одной трубы.

— Красиво у вас, — сказала она.

— Да какой красиво, — отозвалась Анна. — Третий день здесь, до сих пор не привыкла. В Питере не в пример лучше.

— Я представляла вас иначе, — сказала Анна.

— Старше?

— Занятее. Я читала ваши работы и думала, что вы в клинике пропадаете сутками.

Сати отпила кофе.

— Я и пропадала. Три года назад меня повысили.

Она поставила на стол две чашки, села напротив и подтянула к себе кейс. Сати посмотрела на неё. Майору Юниной было сорок четыре года. Напротив Сати сидела девушка лет двадцати с небольшим: пушистые ресницы обрамляли небесно-голубую синь глаз, высокие точёные скулы выдавали германскую кровь их обладательницы. Густая каштановая грива волос непослушным водопадом ниспадала на хрупкие плечи. Выдавали её только глаза. Не цветом и не сеткой вокруг — сетки не было. Просто в них плескались все прожитые сорок с лишним лет – непростых лет.

— Процедуры, мисс Анна? — спросила Сати.

Анна улыбнулась — быстро, без тени смущения.

— Процедуры. Очередные, как действующему офицеру. У нас по регламенту раз в двадцать лет, а меня поставили в очередь вне очереди, простите за каламбур. За заслуги перед Отечеством. Ну я и не отказалась, а то уже спина, колени.

— И как?

— Странно. — Анна отпила кофе. — Первые месяцев восемь всё время боялась, что это всё как-то знаете, ну, отвалится. Просыпалась и проверяла, могу ли встать без боли. Потом привыкла. Хуже другое: люди перестали разговаривать со мной всерьёз. Молодая девочка в кабинете. Каждый раз десять минут объясняю, что мне сорок четыре, и ещё десять — что нет, я не из этих, у меня служебная.

— Давайте к делу – сухо кивнула Сати.

Анна открыла кейс. Внутри лежал одиночный терминал — тяжёлый, тёмный, без маркировки, с механическим замком под ключ. Она повернула ключ, подняла крышку и развернула экран.

— Задача та же, что я вам писала. Мне нужно сохранить конкретный участок памяти при внешнем деструктивном воздействии. Носителя защитить не могу. Мне нужен след.

— Я вам ответила: защитить нельзя.

— Ответили. Поэтому я и привезла материал, чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело. — Анна повернула терминал к ней. — Вот характер воздействия. Одиннадцать случаев. Смотрите сколько хотите, копировать не выйдет, порт мёртвый.

Сати придвинула терминал. Первые полторы минуты она просто листала — быстро, почти не задерживаясь, как листают чужую работу, чтобы понять уровень. Потом остановилась. Открыла профиль целиком. Развернула тонкую структуру. Сдвинула шкалу. Вернулась на два назад. Открыла следующий. Ещё один. Анна молчала. Сати дошла до последнего, посмотрела на него дольше, чем на остальные, и очень аккуратно положила ладонь на стол рядом с терминалом.

— Анна.

— Да.

— Возраст на всех одиннадцати — от восьми до одиннадцати лет.

— Да.

— Характер границы кластера — срез с сохранением периферии и оставленной моторикой.

— Да.

— Я так режу. — Сати подняла глаза. — Я сама этот подход придумала. В мире его повторяют человек шесть.

— Я знаю, — тихо сказала Анна. — Поэтому и написала вам, а не тем шести.

Сати развернула терминал обратно к ней и постучала ногтем по экрану.

— Это не «характер воздействия». Это возвращенцы. Это дети Моста после адаптационного протокола.

Анна не ответила.

— Их у меня по восемь человек в неделю, — сказала Сати. — Я эту картину вижу чаще, чем собственное лицо в зеркале. Вот эта петля на девятом профиле — я по ней в две тысячи тридцать первом писала работу, у неё даже название есть. Мост Антуана. Ему было пятнадцать когда он вышел в окно на семнадцатом этаже.

Она отставила чашку.

— Так что давайте начистоту. Вы хотите узнать, что забыли возвращенцы?

Терраса гудела. Внизу в залив зашла особенно большая волна — было видно, как она поднимается вдоль набережной длинным серым валом, ударяет и рассыпается на белое. Стекло дрогнуло и успокоилось.

Анна поставила локти на стол и сцепила пальцы.

— Нет, — сказала она.

— Нет?

— Нет. Узнавать поздно. У них уже нечего узнавать, вы это знаете лучше меня — там не разрыв, там выжжено напалмом, восстанавливать нечего. Я четыре года это проверяла. Мы поднимали всё, что можно поднять. Обрывки, сенсорика, свет, вода. Ничего связного. Ни одного.

Она подняла глаза.

— Я хочу узнать, что забудут следующие.

Сати очень медленно откинулась на спинку кресла.

— Заранее, — сказала она.

— Заранее.

— Вы хотите положить в ребёнка что-то, что переживёт эту процедуру.

— Да.

— И потом достать.

— Да.

Долгая пауза.

— Анна, — сказала Сати наконец. — Скажите мне честно. Вы понимаете, о чём вы меня просите?

— Понимаю.

— Не думаю. — Голос у Сати не поднялся, но стал очень ровным. — Вы просите меня подготовить ребёнка так, чтобы после того, как с ним сделают вот это, — она ткнула в экран, — из него можно было что-то извлечь. Не для него. Для вас.

— Да.

— То есть использовать его как носитель.

— Да, — сказала Анна. — Именно.

Она не отвела глаз.

— И я вам сразу скажу остальное, чтобы вы потом не говорили, что я вас обманывала. Ребёнок об этом знать не будет. Согласия от него никто не получит. И поедет он туда всё равно — не потому, что мы его отправим, а потому что квота, и его уже включили в списки, и вы это знаете лучше меня. Ваша подпись стоит на этих списках.

Сати молчала.

— Разница только в одном, — сказала Анна. — Он или уедет и вернётся пустым, как эти одиннадцать. Или уедет, вернётся пустым — и мы хотя бы узнаем, что с ним там делали.

— Это не разница для него.

— Не для него, — согласилась Анна. — Ни на грамм.

Сати посмотрела на неё, потом на терминал, потом в стекло. Огни на мосту горели. Машины шли. Город работал.

— Зачем вам это? — спросила она. — Вы могли попроситься обратно. У вас профиль, у вас двадцать лет за спиной, вас бы отпустили. Четыре года вы бьетесь о стену, статистику не дают, наверху ждут результат. Зачем?

Анна ответила не сразу.

— Затем, что это моя работа, — сказала она. — Только вывернутая наизнанку.

Она подтянула к себе чашку, но пить не стала.

— Я двадцать лет кладу людям в голову то, чего они там не заказывали. Это называется по-разному в зависимости от того, кто пишет отчёт, но суть одна: человек получает установку, забывает, что получил, и достаёт её тогда, когда сработает триггер. Оператор уходит на два года, живёт своей жизнью, женится, и не помнит ничего, пока не услышит нужное слово. Я умею закладывать так, что этого не найдёт ни один допрос и ни один наш ментоскоп.

Сати смотрела на неё молча.

— Я в этом хороша, — сказала Анна ровно. — Пожалуй, лучшая. Не потому что талант, а потому что двадцать лет и большая практика.

— И?

— И четыре года назад мне показали вот это. — Она кивнула на терминал. — И я впервые в жизни увидела, как кто-то делает мою работу в обратную сторону. Не кладёт, а вынимает. Причём вынимает чище, чем я кладу.

Она наконец отпила.

— Понимаете, Сати, я всю жизнь была той, кто прячет. Меня учили, что спрятанное найти нельзя, если прятать правильно. А тут приходит кто-то и достаёт всё. У ребёнка. За минуты. Не ковыряя, не ломая — снимает и выжигает за собой так аккуратно, что я после четырёх лет не могу сказать, что вообще там было

— Вас задело профессионально.

— Сначала — да. — Анна поставила чашку. — А потом я поняла, что это значит, и профессиональное кончилось.

— Что это значит?

— Что если они умеют снимать, они умеют и класть.

Сати не пошевелилась.

— Одно без другого не бывает, — сказала Анна. — Это одна техника, я вам говорю как человек, который ей владеет. Чтобы вынуть закладку, надо понимать, как она устроена. А кто понимает, как она устроена, тот её и поставит.

Она развела руками.

— Так что нет, я не бьюсь о стену из упрямства. Я просто единственная в отделе, кто смотрит на эти сканы и видит там не медицину. Я вижу коллегу. Гораздо лучше меня. И я не знаю, что он уже положил и кому.

— Это не ответ.

Сати долго на неё смотрела. Потом придвинула терминал к себе и открыла первый профиль заново. — Мне нужны все одиннадцать, — сказала она. — Полностью. С историями, с датами вывоза, с датами возврата. И мне нужен доступ к тем возвращенцам, которых вела не я.

— Я не могу.

— Тогда мы закончили.

Анна помолчала.

— Я спрошу, — сказала она.

Владивосток. Гостиница «Аякс», номер 2007. Та же ночь.

Она не стала ложиться. Шторм не унимался — за окном билось ровное белое шипение, и время от времени по стеклу шлёпали куски мокрого снега, слипшиеся в горсти. Внизу, в сотне метрах, жил город: горели фонари и красные габариты на кранах, длинная светящаяся нитка моста все также сшивала части Владивостока воедино. Сати сидела на полу, спиной к кровати, поджав ноги, и смотрела на голопроектор. В воздухе над ковром висел мозг девятилетней девочки. Не весь — только правая половина, развёрнутая в тонкой структуре, подсвеченная по её собственной шкале: холодное синее для сохранного, тускло-жёлтое для рубца, и красным — граница среза. Красного было мало и лежало оно ровно, длинной чистой дугой вдоль гиппокампа.

Профиль двенадцатый. Тот, на который она сегодня смотрела дольше всех. Она гоняла его уже третий час. Приближала границу, вращала, снимала слой за слоем и снова возвращала. У неё было ощущение, что она смотрит на собственную подпись, поставленную чужой рукой. Слишком чисто. Я так не умею. Я оставляю следы на входе, всегда, у всех. А здесь входа нет вообще. Она подтянула шкалу и увеличила участок втрое.

Голограмма мигнула. Не сбилась, не погасла — просто на четверть секунды изображение потеряло цвет и вернулось. Сати нахмурилась и потянулась к пульту. И тут мозг девочки исчез.

Вместо него в воздухе развернулось изображение подростка. Обычный мальчишка, которых полно на улицах Сиднея или Бангкока, лет 15 на вид, в невыносимо яркой худи и чем-то невозможным на голове, тем, что некогда было причёской.

— Простите, — сказал голос.

Он шёл из динамиков проектора, и это был голос подростка. Мальчишеский, лёгкий, с безупречным английским — таким безупречным, что он звучал синтетически.

— Я собирался начать иначе, — продолжил голос. — Но вы третий час смотрите на двенадцатый профиль в разрешении, которое не позволяет увидеть то, что вы ищете. Мне было неудобно на это смотреть.

Сати не двигалась. Она обвела глазами номер. Дверь была заперта. Окно — двадцатый этаж, шторм. Проектор был её собственный, привезённый в чемодане, без внешних подключений.

— Кто вы, — сказала она. Без вопросительной интонации.

— Майкрофт. — Он вынул руку из кармана и коротко махнул. — Для друзей — Майки, но мы пока не друзья, так что рано.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать про себя. — Он пожал плечами, и плечо в яркой худи дёрнулось чуть быстрее, чем должно было. — Честно, всё. Я не увиливаю, доктор Венда, у меня просто нет разрешения, а у вас соответствующих допусков. Если вам от этого легче: я работаю на Конфедерацию, по научной линии, и то, чем я занимаюсь, называется в документах программой охраны памяти.

— Сколько вам лет?

— А зачем вам? — быстро спросил он.

И вот тут ей стало по-настоящему неуютно.

— Вы взломали моё оборудование.

— Да.

Пауза.

— Мне не пришло в голову, что можно иначе, — сказал он и тут же поморщился. — Вру. Пришло. Я мог написать вам письмо. Вы бы прочитали его через неделю, между двумя перелётами, вежливо отказались и забыли. У меня был выбор между «правильно и без результата» и «грубо и с результатом». Я выбрал грубо, потому что мне важнее результат, чем ваше хорошее мнение обо мне.

Он снова сунул руки в карманы.

— Я знаю, что за такое извиняются. Извиняюсь. Но если бы можно было отмотать, я бы сделал то же самое.

Сати посмотрела на пустой воздух за его плечом. Там, где четверть минуты назад висело правое полушарие девятилетней девочки, теперь не было ничего.

— Вы стёрли мне рабочую проекцию.

— Я её отодвинул. Вернётся, когда я уйду. — Он повёл подбородком в сторону погасшего проектора. — И, кстати, вы там ничего не найдёте. Вы третий час пытаетесь понять, где вход, а на этом оборудовании вход не виден в принципе. Разрешение по тонкой структуре у вас порядка восьми микрон. Нужно меньше двух.

Сати молчала.

— На двенадцатом профиле граница идёт не рубцом, — сказал он. — Она идёт слоями. Восемь проходов, каждый на глубину около сорока микрон, с интервалом. Не разрыв. Съём.

У неё пересохло во рту. Она видела эту дугу три часа и знала про неё всё, что можно было знать при восьми микронах рабочего разрешения: что она ровная, что периферия сохранена, что моторный контур оставлен нарочно. И ни разу за три часа ей не пришло в голову, что дуга может быть не линией, а стопкой.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда, что у меня их четыреста семнадцать, — сказал Майкрофт. — Полных, в нормальном разрешении. Плюс двести тридцать неполных, там оборудование было хуже вашего.

— У майора Юниной одиннадцать.

— У майора Юниной допуск на одиннадцать.

Сати выпрямилась.

— Вы читали её отчёт.

— Я читаю все отчёты по этому направлению. Её — вчера утром, вместе с расшифровкой вашего разговора на террасе.

— Она вам…

— Нет, — перебил голос, быстро и почти обиженно. — Нет. Майор Юнина не знает о моём существовании. Терраса пишется службой безопасности объекта, потому что там всегда кто-нибудь что-нибудь обсуждает, и запись легла в общий поток. Я читаю общий поток. Она вас никому не сдавала, доктор Венда, если вы об этом. Она вообще довольно прямой человек, это видно по её работам.

Сати молчала.

— Я прочитал ваши работы, — сказал Майкрофт. — Всё. Три часа назад я закончил и пересчитал.

— Что пересчитали?

— Вероятность завершения работы. — Голос стал ровнее, деловым. — Я седьмой год строю систему, которая должна сохранять память при внешнем воздействии. Не защищать — прятать, вы сегодня очень точно сформулировали, я себе выписал. Моя текущая оценка достоверности моделей — пятьдесят один процент. Это означает, что я не знаю ничего.

Пауза.

— С вашим участием оценка — восемьдесят четыре.

Сати села на край кровати. Она вдруг поняла, что у неё дрожат руки, и убрала их под мышки.

— Почему я?

— Потому что вы единственная в мире, кто восемь лет делал это ручками, — сказал Майкрофт. — Все остальные читают чужие статьи. У вас две тысячи триста сорок коррекций. Вы знаете, куда не смотрит тот, кто ищет, не потому что вывели теоретически, а потому что сами не смотрели. Это невоспроизводимое знание. Я его не могу вычислить, я могу его только у вас взять.

— Взять?

— Купить, — поправился он. — Извините. Мне за это тоже делают замечания.

Сати смотрела на висящие в воздухе сканы. Четыреста семнадцать детей. У меня в фонде за восемь лет прошло две с половиной тысячи. Я ни разу не видела ни одного скана, кроме тех, что делала сама.

— Что вы хотите, — сказала она.

— Чтобы вы приехали в Екатеринбург. — Он ответил сразу, без перехода. — Там наш профильный центр, оборудование и группа из девяти человек, включая майора Юнину. Две недели ознакомления, без обязательств. Если после двух недель вы скажете «нет» — вас отвезут в аэропорт, и на этом всё.

— А если да?

— Если да, то договор о научном сотрудничестве, консультантский статус, полный доступ к массиву и оплата, которая вам покажется неприличной. Я подготовил три варианта, они у вас в почте с сегодняшнего вечера.

— Вы уже отправили договор.

— Я оптимист, — сказал Майкрофт.

Сати неожиданно для себя коротко рассмеялась.

— Скажите мне одну вещь, — сказала она. — Зачем вам это? Не в целом, а конкретно. Что вы собираетесь делать с системой, когда она заработает?

Проекция чуть дрогнула.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал Майкрофт.

— Не можете или не хотите?

— Не могу. У вас нет соответствующих допусков. — Он помолчал. — Я могу сказать другое, и это правда. То, что происходит с вашими детьми, происходит не просто так, и мы много лет пытаемся выяснить, что именно. Пока не выясним, дети будут ездить дальше. Квоты растут, вы это знаете лучше меня, вы их подписываете.

Сати закрыла глаза.

— Я их подписываю, — сказала она.

— Да.

— Восемь лет.

— Да.

Она открыла глаза и посмотрела на воздух, где висел третий скан. Я знаю, кто вас отправил. Я знаю, кто отправил меня. И я знаю, что если я откажусь, они поедут всё равно.

— Я работаю на людей, которые вывозят детей, — сказала она. — Восемь лет. Я сама подписываю квоты.

— Знаю.

— Тогда что вы мне предлагаете? Подписывать те же квоты, только ещё и на вас?

— Нет, — сказал Майкрофт. — Я предлагаю вам выяснить, зачем их вывозят.

Сати замолчала.

— Не куда, — продолжил он. — Куда мы знаем, это не тайна для нас. Не что с ними делают — это вы и сами видите каждую неделю, у вас на это глаз лучше моего. Зачем. Для чего им ребёнок. Почему именно дети, почему именно столько и почему каждый год больше.

Он вынул руки из карманов.

— Пятнадцать лет мы отдаём им детей и не знаем, за что платим. Пятнадцать лет. Я четыре года бьюсь в эту стену, у меня пятьдесят один процент достоверности, а это то же самое, что ничего. Без вас я не закончу. Я считал.

Сати очень медленно села на край кровати. В номере было тихо, только за окном бушевало белое шипение. Ей было девять лет. Синий свет, белые стены, что-то большое и прозрачное за стеклом. Она видела этот обрывок примерно раз в месяц, двадцать лет подряд, и за двадцать лет он не стал ни длиннее, ни понятнее.

— И вы узнаете, — сказала она.

— Мы узнаем.

— А если ответ будет такой, что лучше бы не знать?

Мальчишка в ядовито-фиолетовой худи посмотрел на неё.

— Он такой и будет, — сказал он. — Иначе нам бы его давно сказали.

За окном ударило снегом. Внизу, у моста, что-то мигнуло красным и погасло.

— Мне нужен доступ ко всем четырёмстам семнадцати файлам, — сказала она наконец. — Не к одиннадцати. Ко всем.

— Он у вас будет с первого дня в Екатеринбурге.

— И к индонезийскому архиву.

Проекция снова дрогнула.

— Будет.

— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.

— Спасибо, доктор Венда. Билет и сопровождение придут утром. — И, без всякого перехода, тем же тоном: — Можно я оставлю вам эти три скана до утра? Вы очень интересно смотрите. У вас на девятнадцатой минуте появляется гипотеза, вы поднимаете правую бровь, а потом её отбрасываете. Мне хотелось бы знать, какая.

Сати посмотрела на потолок, где не было никакой камеры.

— Оставьте, — сказала она. — И отключитесь от моего проектора.

— Да. Извините. Спокойной ночи.

Голос пропал. Три скана остались висеть над ковром, медленно поворачиваясь. Сати просидела перед ними до половины шестого.

Интерлюдия VII. Расставание.

Интерлюдия VII. Расставание.

Бангкок. Крыша. Март, шестнадцатый год после Контакта.

На крыше стояли два пластиковых стула и кадка с пыльной пальмой, которую никто не поливал третий год. Внизу, в тридцати двух этажах под ними, шёл Сатхон-Таи — сплошная стоячая река фар до самого моста Таксин. В воздухе висело то, что в Бангкоке по ошибке называют прохладным вечером: стоял тридцать один градус, влажность зашкаливала за девяносто, запах жареного чеснока с уличных тележек, поднимающийся вместе с выхлопом бесконечных авто и рикш обволакивал тело. Где-то на два квартала западнее гудела стройка — они там работали круглосуточно, потому что бетон надо было заливать до начала сезона дождей. Сати стояла у парапета, спиной к пальме, и курила.

Марк вышел через служебную дверь, огляделся и сел на стул. Ему было уже слегка за сорок, он был широкий, коротко стриженый, в мятой льняной рубашке, и двигался с той мягкостью, что бывает у крупных людей, прекрасно владеющих своим телом. Три года он приносил ей кофе в постель, сидел с ней рядом у кровати безнадёжных пациентов и постоянно говорил ей, что она себя не бережёт.

— Ну? — сказал он. — Ты меня зачем опять на крышу вытащила? Ты меня на эту крышу зовёшь нечасто и всегда с чем-нибудь неприятным. Что на этот раз?

Сати затянулась и стряхнула пепел мимо парапета. Серебристый столбик мягко растворился в лучах подсветки.

— Я ухожу.

Марк секунды две молчал.

— В смысле? Куда?

— В прямом. Заявление я отдала Прасерту сегодня утром. Три месяца отработаю, пациентов передам замам, по индонезийскому направлению всем займётся Нур. Ей уже пора по выслуге.

— Куда уходишь?

— Не скажу.

Марк засмеялся — коротко и не очень естественно.

— Сати? Ну ты чего. — Он развёл руками. — Мы столько лет вместе. Куда ты уходишь?

— Я подписала соглашение о неразглашении, — сказала она. — Оно включает сам факт места работы. Я не могу назвать организацию, страну и направление. Я не издеваюсь, Марк. Я и вправду не могу разглашать.

Она погасила сигарету о парапет и положила окурок в карман — привычка, которую в ней воспитал этот же город.

— Я тебе говорю за три месяца, а не постфактум. Это всё, что я могу сделать по-человечески.

Марк смотрел на неё снизу вверх. Она видела, как он считает. Не мысли — просто движение под лицом, короткое и торопливое.

— NDA, — сказал он наконец. — Плотное, хорошее NDA. Такое дают, когда хорошо платят. Русские?

Сати отвела взгляд.

— Ясно, — сказал Марк.

Он встал. Стул под ним скрипнул и слегка проехал по бетону. Марк подошёл к парапету и встал рядом, глядя вниз, на реку фар. Помолчал.

— Знаешь, — сказал он другим голосом, — я тебя, наверное, всё-таки плохо готовил.

Сати повернула голову.

— Что?

— Я говорю, я тебя плохо готовил. — Он не смотрел на неё. — Я думал, ты умная. Ты и вправду умная, но по-своему. А в остальном ты как ребёнок, честное слово. Ты вообще понимаешь, куда ты собралась?

— Марк, я не могу…

— Да я не про место. — Он наконец повернулся. — Я про тебя. Ты понимаешь, что ты никуда не можешь уйти?

Сати посмотрела на него внимательно. Три года она видела это лицо в разных состояниях: усталым, пьяным, восхищённым, довольным. Сейчас оно было незнакомым. Не злым — испуганным. Человек торопился, и его несло.

— Объясни, — сказала она. Марк заговорил быстро, и от этого его английский становился хуже, в нём вылезал акцент, которого она раньше не замечала.

— Ты доктор психологии в неполные двадцать пять, практически уже мировая величина. У тебя двадцать с чем-то публикаций. Тебя зовут в Женеву, в Сингапур, в Йоханнесбург, пить кофе во Владивосток.

Он выставил палец.

— Скажи мне, дорогая: как двадцатилетняя девочка из фонда по перевозке сирот в Казахстан за пару лет стала мировой величиной в психиатрии? Сама, да? Талант?

Сати молчала, раскурив очередную сигарету.

— Талант, — согласился Марк. — Талант есть, безусловно. Только у меня в столе лежала твоя первая статья, и её никто не брал. Никто, Сати! Четыре журнала отказали. Знаешь, где она вышла? В «Neural Structure Review». В римском издании. Знаешь, почему? Потому что её отнесли куда надо и попросили кого надо.

Он опустил палец.

—И грант Фонда Кастеллани, который дают раз в два года и не направо-налево. И приглашение в Сингапур, куда ты поехала выступать в двадцать три года, а рядом с тобой сидели люди за шестьдесят. И личный грант Святого Престола!

— Марк…

— Три года, — сказал он. — Три года в тебя вкладывались, дорогая. Деньги, связи, время, люди. И не фонд вкладывался, фонду ты была нужна как рабочая лошадь, ты бы и так дальше возилась с этими убогими…

Он перевёл дыхание.

— Ты актив Церкви, Сати. Ты актив Ордена. Так это называется. Не в переносном смысле, а в самом прямом — есть бумаги, есть смета, есть куратор. Куратор — я.

Внизу гудела стройка. Кран разворачивался, и его габаритные огни медленно проплыли по фасаду соседнего здания. Сати стояла неестественно прямо.

— Три года, — механически повторила она – секс. Жильё. Отпуска. Планы. Я делала аборт от тебя, Марк! Аборт!

Он дёрнул щекой.

— Это было грехом. Я был против.

— Это всё было работой. Так ведь?

Он не ответил.

— И то, что ты сидел со мной ночами, когда у меня пациент вскрыл себе вены канцелярским ножом… Это тоже было работой?

— Сати…

— Не оправдывайся. — Голос у неё был совершенно спокойный, и от этого спокойствия Марк дёрнулся сильнее, чем от крика. — Я не за этим спрашиваю. Мне просто надо знать масштаб. Три года — это всё? Или раньше?

— Что раньше?

— Раньше. — Она смотрела на него. — Меня вывезли в девять. Когда ко мне подошёл ты?

— В двадцать один, — сказал Марк. — В двадцать один, Сати, честное слово. Ты пришла в фонд, ты была никто, мне сказали посмотреть, кто там есть. Я посмотрел. Ты была лучшая. Всё.

Он вдруг взорвался:

— Да что ты на меня так смотришь?! Тебя двигали! Тебя двигали, а не топили! Ты бы сейчас в Сурабае сидела и таблетки бы выписывала, если бы не мы!

— Возможно.

— Не возможно, а точно!

— Хорошо, — согласилась она. — Точно.

Она отвернулась к парапету. Марк постоял, тяжело дыша. Потом сделал самое худшее, что мог сделать: заговорил дальше.

— Слушай, — сказал он, и голос у него стал ниже и торопливее. — Ты пойми, я на твоей стороне. Я не хочу, чтобы всё это плохо кончилось. Но с меня спросят, дорогая. С меня очень серьёзно спросят, куда делся актив, в который столько лет вкладывали.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. — Он подошёл ближе. Над крышей висела тяжёлая бангкокская ночь — влажная, тёплая, пахнущая дождём, бетоном и далёким бензином. Где-то внизу непрерывно текла река фар, между высотками мигали вывески, а над крышами дрожал розоватый отсвет города. Здесь, на высоте, ветер был сильнее, но не приносил прохлады — только шевелил волосы и липкую ткань одежды.

— Сати. Три года — это не только статьи. Это ещё бумаги. Понимаешь, о чём я?

Она повернулась. Ветер ударил ей в лицо, и на мгновение пришлось прищуриться. За её спиной край крыши обрывался в пустоту, а далеко внизу Бангкок продолжал жить своей ослепительной, равнодушной жизнью.

— Не понимаю.

— Понимаешь.

Марк облизнул губы. Он говорил негромко, почти буднично, и от этого его слова звучали хуже любого крика.

— Индонезийское направление. Квоты. Тебе привозили списки, ты их визировала, потому что тебя об этом просили и потому что тебе за это доплачивали. И доплачивали, дорогая, не из фонда, а мимо фонда, налом. Ты же знаешь, сколько у тебя на сингапурском счёте?

Сати смотрела на него молча.

Над городом вспыхнула молния, но гром так и не пришёл — его поглотил гул улиц. Где-то за соседним небоскрёбом начинался дождь: плотная серая завеса медленно двигалась между башнями, приближаясь к ним.

— Двести восемьдесят тысяч, — сказал Марк. — Плюс квартиры в Лондоне, Петербурге, оформленные на твою приёмную сестру. И вот это всё, если вывалить наружу, будет выглядеть очень некрасиво. Очень. Доктор Венда, один из лучших клинических психиатров планеты, годами визировала воровство на детях за откаты. Пресса это съест и добавки попросит.

Он выдохнул. Между ними опять повисла липкая тишина. Внизу взвыла сирена и тут же растворилась в многослойном шуме города. Марк посмотрел на неё, потом на чёрную полосу реки за высотками.

— Я не угрожаю. Я объясняю, как это выглядит. Останься — и ничего этого не будет. Никогда. Уйдёшь — и я не смогу это удержать в тайне, потому что это не мой уровень уже будет.

Наступила тишина, в которой, помимо далёкого гула города, слышался монотонный металлический лязг стройки. Где-то за парапетом работала техника, вспыхивали сварочные огни, и каждый раз, когда они зажигались, на бетонной поверхности крыши на мгновение проступали резкие белые тени.

Сати очень долго смотрела на Марка - не сердито и не испуганно. Скорее так, будто наконец рассматривала его без всех прежних оговорок — должностей, договорённостей, общей истории, всего того, что ещё недавно заставляло её выбирать слова.

Потом она сунула руку в карман, достала пачку сигарет, вытряхнула третью и прикурила. Огонёк зажигалки на секунду осветил её лицо — правильное, точёное, почти слишком совершенное, чтобы казаться случайностью. Тёплый свет скользнул по золотистой, удивительно светлой коже, по высокой линии скул, прямому носу, чётко очерченным губам. В её лице было что-то неуловимо чужое для самой Сати: тамильская мягкость матери смешалась с холодноватыми, почти европейскими чертами неизвестного отца, и в результате получилась красота, которую невозможно было с первого взгляда отнести к какой-то одной расе. Марк в который раз поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы. Он восхищался её красотой почти против воли — не просто красивой, а какой-то словно неправильной, врезающейся в память до боли. В ней было что-то почти нечеловеческое: слишком точные пропорции, слишком спокойный взгляд, слишком совершенное сочетание мягкости и жёсткости.

И сейчас, в холодном свете далёких высоток, с сигаретным дымом у губ и ночным Бангкоком за спиной, она казалась ему ещё красивее. Она наконец затянулась, медленно выпустила дым, и сизая струйка поползла по крыше, тут же разрываемая влажным ветром в клочья.

— Марк, — сказала она.

— Да?

Сати ещё раз затянулась. Пепел дрогнул на кончике сигареты.

— Да пошёл ты. Я ухожу через три месяца, — выплюнула она. — Про деньги можешь говорить. Мне и правда доплачивали, я и правда брала, и мне и правда стыдно — я об этом думаю по ночам, и ты это знаешь лучше всех, потому что я тебе об этом говорила.

За его спиной над городом висело мутное зарево. Влажный воздух делал Бангкок почти нереальным: башни казались ближе, чем были на самом деле, а разноцветные огни расплывались в дымке. Где-то далеко сверкнула молния.

— Вываливай. Только вот одно ты забыл. Я и правда один из лучших клинических психиатров планеты. Возможно, лучший, говорю это без ложной скромности. И я знаю, как вы себя поведёте, и как это всё работает.

Она говорила всё спокойнее. И именно это постепенно меняло выражение его лица.

— Ты, или твоё руководство. Никогда. Не. Вывалите. Это. В прессу.

Она сказала это так, будто вбивала гвозди. Сати стряхнула пепел и посмотрела куда-то поверх его плеча, на бесконечные огни мегаполиса.

— «Мост Надежды» сожрёт вас с потрохами, Марк, и не подавится, кем вы бы ни были. Эта информация слишком горячая, она затрагивает интересы слишком многих уважаемых людей. Я видела, как наши юристы размазывали в пыль министерства юстиций не самых последних стран на этом сраном шарике.

Она обернулась.

Теперь ветер дул прямо в лицо. Волосы били по щекам, дым почти сразу уносило в сторону.

— Твоё руководство это тоже знает. Поэтому в газеты вы не пойдёте никогда.

— Сати…

— Я не договорила. Я тебя слушала, теперь слушай ты.

Она бросила окурок на бетон и медленно раздавила его каблуком. Несколько секунд она смотрела на потухший огонёк, словно давая ему окончательно погаснуть.

— Вы не пойдёте в газеты, Марк. Вы пойдёте внутрь. К Прасерту, в СБ, наверх, по своим каналам, чтобы меня сняли с должности и не выпустили, может даже прикопали где-нибудь по-тихому. Так это делается, и я это знаю не хуже тебя.

Марк молчал. Впервые за весь разговор ему нечего было вставить.

Сати заметила это и чуть усмехнулась — без веселья.

— Так вот, если ты пойдёшь к ним, я приду туда же. Сама. За сутки до тебя.

Она сказала это очень спокойно. Слишком спокойно для угрозы. Марк смотрел на неё уже иначе. Теперь он, кажется, пытался понять не то, насколько далеко она готова зайти, а насколько давно всё это у неё было готово. Сати выдержала его взгляд.

— И принесу не свои двести восемьдесят тысяч, дорогой. Срать Прасерт хотел на эти копейки. Я принесу всю схему целиком. Кто и сколько получает с каждой выплаты, начиная с деревенского куратора и заканчивая теми, кто подписывает сводные отчёты в Женеве.

Она говорила негромко и спокойно.

— У меня это лежит аккуратно в сейфе, с фамилиями, подписями и стрелочками, Марк. Я собирала это не потому, что самая умная, а потому что хочу жить.

Где-то внизу протрубил поезд. Звук поднялся между высотками и на несколько секунд заполнил всё пространство вокруг них. Сати дождалась, пока он стихнет.

— Меня уволят в тот же день. Может быть, и не только уволят. Но твоё руководство после этого не сможет ни-че-го — потому что очень уважаемые люди будут заняты вами. Тобой, Марк.

Она пошла к двери.

— Сати!

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Что мне им сказать? — чуть ли не жалобно спросил Марк. Голос сорвался. — Мне же надо что-то им сказать!

— Скажи правду, — ответила она уже в дверях. — Скажи, что актив ушёл, и уведомил куратора за три месяца.

Она открыла служебную дверь. Оттуда пахнуло кондиционером и мокрым бетоном.

— И, Марк.

— Да?

— Зубной в Джакарте. — Она чуть повернула голову. — Спасибо.

Дверь закрылась. Марк ещё стоял на крыше один, рядом с пыльной пальмой, глядя вниз на реку из фар. Потом достал телефон и очень долго смотрел на него, не набирая.

Бангкок, Тхонглор, Сой 13. Одиннадцать дней спустя, 21:40.

Дождь начался за час до этого и уже кончился, но с проводов ещё капало, и в лужах на разбитом асфальте стояли отражённые вывески — розовая от массажного салона, зелёная от аптеки, белая от «7-Eleven» на углу. Сати шла от станции скайтрейна пешком, как ходила три года. Двенадцать минут: вниз по Тхонглор, направо в сой, мимо салона, мимо тележки с сомтамом, где тётушка Пенг узнавала её и всегда клала лишний лайм, мимо мастерской по ремонту мотоциклов, где до полуночи гремело железо. Сегодня у тётушки Пенг было закрыто. Тележка стояла на месте, накрытая брезентом. Сати отметила это и не остановилась. Тётушка Пенг иногда болела. В мастерской не гремело. Она замедлила шаг.

Марк вышел ей навстречу от подъезда. Один. В той же мятой льняной рубашке, руки на виду.

— Сати, — сказал он. — Давай поговорим.

Она остановилась посреди сой, между лужей и стеной.

— Ты серьёзно.

— Пятнадцать минут. — Он развёл руками. — Просто поговорим. Ты мне расскажешь, что ты видела в Екатеринбурге, я передам по инстанции, и всё закончится. Никто тебя пальцем не тронет, слово даю.

— Марк, ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю. — Он подошёл ближе, шагов на восемь. — Понимаю, дорогая. Мне вчера прилетел брат-легат из Толедо. Ты не представляешь, как это выглядит.

Он даже улыбнулся — жалко.

— Просто сядь в машину. Я тебя завтра утром привезу обратно.

Сати посмотрела за его плечо, на пустую тёмную мастерскую, на закрытую тележку.

Она видела, на что способны возвышенные. В первый раз еще тогда, при знакомстве, потом еще пару раз. Каждый раз после этого она не могла с ним нормально разговаривать.

— Марк, — сказала она. — Не надо.

— Сати…

— Я никуда не поеду.

Он вздохнул и пошёл к ней. И тут из тёмного проёма мастерской, оттуда, где перестало греметь железо, вышел человек. Он вышел неторопливо, вытирая руки ветошью. Невысокий, суховатый, лет сорока пяти, в растянутой серой футболке и шлёпанцах на босу ногу. Обычный человек, каких на Тхонглоре сотни — приехал, снял комнату, чинит чей-то мотоцикл за наличные.

— Не надо, — сказал он.

По-английски, почти без акцента. Ровно, спокойно, как говорят соседу, который поставил машину поперёк проезда.

— Русский, — сказал Марк.

— Aga, — согласился по-русски человек в футболке. Он аккуратно положил ветошь на седло чужого мотоцикла. — Доктор Сати, отойдите к стене, пожалуйста.

Сати сделала два шага назад.

— Она гражданка Индонезии на территории Таиланда, — быстро сказал Марк. — Ты вообще понимаешь, где ты находишся? У тебя тут нет никаких полномочий, нет прикрытия. Один звонок, и через двадцать минут…

— Мне не звонить надо, — сказал русский. — Мне надо, чтобы ты ушёл.

Марк скользнул вперёд.

Сати смотрела внимательно — она смотрела и в Медане, но там всё кончилось за три секунды, и она ничего не поняла. Марк стартовал с места без замаха. Не разогнался — просто в какой-то момент перестал стоять и оказался в движении, и восемь метров расстояния схлопнулись почти мгновенно. Это было красиво. Это было по-настоящему красиво: ни одного лишнего движения.

Русский не стал уходить. Он шагнул вперёд, навстречу, и подставил под удар предплечье.

Хлопок был такой, как будто уронили мешок с цементом. Марка отбросило на полшага, и по его лицу пробежало короткое, детское изумление.

— Ага, — сказал русский. — Страж, да?

Дальше Марк начал работать. Он двигался быстрее — заметно, очевидно быстрее. Он бил сериями, по три-четыре, менял уровни, уходил с линии, заходил сбоку. Он ни разу не промахнулся. Он попадал в корпус, в плечо, в бедро, и каждый раз Сати слышала звук попадания, глухой и тяжёлый.

И ничего не происходило. Русский стоял. Он не уклонялся почти совсем — он контролировал дистанцию, не давая Марку добраться до Сати. Удары Марка приходились то в плечи, то в корпус, но русский не реагировал. Наконец Марк ударил его в челюсть. Голова русского мотнулась. Он моргнул и шагнул ещё ближе. Господи, — подумала Сати. — Да он же его просто не может пробить.

На двадцатой примерно секунде русский поймал его. Не блоком и не перехватом — просто в какой-то момент оказался достаточно близко и взял за плечо, ладонью, всей пятернёй. Марк рванулся. Русский не отпустил. Он подтянул его к себе, как подтягивают ящик, и ударил один раз — открытой ладонью, снизу, под рёбра. Марк сложился.

Русский аккуратно, почти бережно, положил его на мокрый асфальт лицом вниз, коленом придавил лопатку и завёл руку за спину.

— Тихо, — сказал он. — Тихо, тихо. Не дёргайся, а то я тебе плечо сломаю, а тебе им ещё работать.

Марк дёрнулся. Раздался очень короткий сухой звук, и Марк всхипнул — коротко, сквозь зубы, и обмяк.

— Говорил же, — сказал русский с досадой. Тишина. С проводов капало. Где-то ниже по улице залаяла собака и замолчала. Из-за угла, от «7-Eleven», подошли ещё двое. Один постарше, лет пятидесяти на вид, в гавайской рубашке, с бутылкой воды. Второй совсем молодой, с рюкзаком. Тот, что в гавайке, прошёл мимо Сати, кивнул ей — коротко, вежливо, как соседке в подъезде, — и присел на корточки рядом с Марком.

— Господин Тандионо, — сказал он на хорошем английском. — Сейчас вы поедете с нами. Это не задержание, у нас здесь нет таких полномочий. Это приглашение, и отказаться вы можете. Он отвинтил крышку и отпил.

— Только вы учтите: полиция будет минут через шесть, соседи уже позвонили. Аугментированный гражданин Италии с разрывом сустава посреди Тхонглора — это разбирательство, и оно будет неприятным, в первую очередь для вас. Вам самому нужно уехать отсюда.

Марк повернул голову. Щека была в грязной воде.

Он посмотрел на Сати.

— Сати, — сказал он. — Я не хотел.

Она не ответила. Его подняли на ноги — молодой с одной стороны, тот, что в гавайке, с другой. Марк стоял, привалившись к молодому, и левая рука висела.

— Я восемь лет… — начал он.

— Не надо, — сказал молодой.

Их машина стояла за углом. Марк оглянулся один раз, уже у дверцы, и Сати увидела его лицо — растерянное, всё ещё молодое, обиженное. Лицо человека, который не понял, где именно всё пошло не так, и до конца жизни будет считать, что виноват кто-то другой.

Дверца закрылась.

Сати осталась стоять у стены. Первый русский подошёл к ней, вытирая руки той же ветошью. Под глазом у него набухало, и рубашка на боку была разорвана.

— Вы целы, доктор Венда?

— Да.

— Хорошо. — Он оглядел сой. — Извините, шумно вышло. Я не хотел так.

— Он же вас бил, — сказала Сати. — Много раз. В голову тоже. Я немногое успела вообще увидеть, но вот удары в голову…

— Бил, — согласился русский. — Быстрый, зараза.

— И всё?

— Ну да. У нас же другая биохимия. И плечо у него срастётся минут через десять.

Сати смотрела на него.

— Как давно вы за мной следите?

— Одиннадцать суток. С понедельника после вашего разговора на крыше. — Он пожал плечами. — Не за вами, а при вас. И не следим, а присматриваем. Разница есть.

— Он ведь не собирался меня убивать.

— Не собирался, — согласился русский. — Он собирался посадить вас в машину и задать вопросы. А орденские вопросы задают в подвале, и в том же подвале потом решают, что с человеком делать дальше. — Он убрал ветошь в задний карман. — Я много лет этим занимался. Пойдёмте, вам тут стоять не надо. Двенадцать минут пешком, каждый вечер, одним маршрутом, три года. — Он покачал головой почти отечески. — Доктор, вы уж извините, но так нельзя.

Она пошла к подъезду. Ноги слушались её плохо, у самой двери она остановилась.

— А тётушка Пенг? — спросила она. — Ну, с тележкой. Она всегда здесь до одиннадцати вечера.

Русский поскрёб затылок.

— У тётушки Пенг я в семь часов выкупил весь товар и попросил закрыться пораньше, — сказал он. — Заплатил хорошо, она обрадовалась.

Он открыл ей дверь и подбросил в руке что-то оранжевое

— Она про вас говорит, что вы плохо кушаете. Будете апельсин?