Временной риф

Пролог

ВРЕМЕННОЙ РИФ

РОМАН

Пролог: Там, где правит рок, а физика плачет в углу, обнимая колени

Вселенная, сука, огромна. Не просто «большая» — именно *огромна* с большой буквы, с жирным шрифтом и подчёркиванием красным маркером. Бесконечное пространство, расширяющееся быстрее, чем пузо дяди Вани на Новый год, наполненное миллиардами галактик, каждая из которых содержит миллиарды звёзд, вокруг которых крутятся миллиарды планет, на которых, скорее всего, тоже есть свои версии миссис Брабс и свои версии летней школы.

И в этой бесконечной тьме, где звёзды горят, как прожекторы на концерте «Motörhead» в 1981-м — ослепительно, гулко и с легким запахом выгоревшего спирта и пота — существовала одна маленькая, занюханная планета. Земля. Сине-зелёный шарик, качущийся в вакууме как блевотина в безбилетнике, на котором жизнь возникла по чистой случайности, когда аминокислоты решили, что скучно лежать в первичном бульоне, и собрали первый ДНК-ансамбль.

А на этой Земле — ещё более занюханный городок Санта-Карла. Настолько маленький, что на карте его обозначили точкой, а под точкой написали мелким шрифтом: «Тут ничего нет, езжай мимо». Городок, где скука была настолько густой, что её можно было резать ножом из гитарных струн, намазывать на хлеб и есть на завтрак, запивая водой из-под крана с привкусом ржавчины и хлора. Скука здесь была не просто состоянием души — это был климат. Атмосферное давление. Единица измерения времени: один «здравый смысл» = три часа ожидания автобуса, который всё равно не придёт.

Именно в этом болоте тоски, в этом чернозёмном регионе апатии и обитал Кайл Маргулис.

Юный лоботряс. Панк по призванию, рокер по жизни, анархист по умолчанию и полный кретин по мнению школьного совета, который сидел в зале собраний под портретами основателей города — всех троих, включая лошадь мэра — и кивал головой в такт речам о «будущем молодежи», пока молодежь это будущее сношала за школьным сараем.

Его кожаная куртка — наследие старшего брата, сбежавшего к цирку с трапезной артистки по имени Лола — была истыкана булавками настолько густо, что куртка весила на полтора килограмма больше заводской. Она пахла сложным букетом: пот (ноты «первый репетиционный подвал»), сигаретный дым (сорт «чеapest available»), кошачья мята (закупленная у подруги тети за пять баксов за пачку, потому что на нормальную траву не хватало денег, заработанных мытьём посуды в придорожной закусочной «У Стиви Рэя», где Стиви Рэй сам был глух как ствол, но клялся, что играл с Хендриксом в Вудстоке, хотя в 1969-м ему было семь лет и он жил в Омске).

Деньги уходили на струны. На пиксели для записи демо на кассете. На клей для обуви, который Кайл нюхал не от безысходности, а ради вкуса — «промышленный, с нотками бензина и отчаяния». На билет на автобус до свалки. На жизнь, в общем.

Школа имени какого-то там скучного президента (Джеймса Нокс Полка, если быть точным — единственного президента, у которого не было вице-президента, что Кайл считал «punk as fuck») нависала над ним бетонной плитой. Трёхэтажное здание цвета больничной столовой, с окнами, похожими на глазки у убитой рыбы, и коридорами, где эхо шагов звучало как бас-барабан в пустом ангаре. Грозясь задавить контрольной по алгебре, где x всегда был неизвестным, а y — причиной того, почему Кайл не понимал, зачем ему это нужно, если он собирается умереть молодым и красивым на сцене от передозировки драйва.

Но Кайла волновало только одно: его научный проект. Капитальная буква «ЕДИНОЕ». Одно-единственное, что отделяло его от свободы.

Учительница, миссис Брабс — женщина-тест на прочность нервов, построенная по принципу «танк Т-34, но с причёской из 80-х и голосом, похожим на скрежет металла о бетон» — сидела за столом, заваленным тетрадями с красными «двойками», как поле битвы красными флагами. Её очки были толще дна стакана в баре «У Стиви Рэя», а взгляд — тяжелее баса Мел на седьмой ладу.

— Тема — свободная, Маргулис, — пробормотала она, не поднимая глаз, голос звучал как старый винил с потертостями. — Но если ты принесёшь мне очередной доклад о том, что «Smoke on the Water» — это вершина философской мысли, ты получишь «неуд» и пойдёшь на пересдачу в летнюю школу. И там мы будем изучать биомеханику лягушачьего прыжка. Под микроскопом.

Летняя школа — это смерть. Не метафорическая. Не поэтичная. Реальная, потоная, с запахом мела и старой пиццы. Это когда вместо того, чтобы драть струны на гитаре до кровавых мозолей, формируя на пальцах оковалы славы, ты сидишь в душном классе с застеленными шторами и слушаешь, как у мухи дрожали хромосомы. Дрожали, Карл! У мухи! Кайл представлял муху в миниатюрном лабораторном халате, с очками, записывающей данные в блокнот: «День 1: хромосома №3 проявила бунтарский характер. День 2: мутация в сторону панк-рока».

Кайл был в отчаянии. Глубоком, экзистенциальном, с нотками панической атаки. Ему нужен был КОНЦЕПТ. Не просто тема. КОНЦЕПТ. С большой буквы. С подчёркиванием. С восклицательным знаком. Он хотел говорить о звёздах рока. О том, как Гитарный Рифф управляет миром. О том, что Божественный Партикль — это не бозон Хиггса, а дисторшн на «Master of Puppets». Но где взять звезду? В церкви? У мэра? Нет, мэр был похож на сосиску в костюме — буквально, его фамилия была Сосиков, а костюмы он заказывал у одного и того же портного, который шит также и для местной футбольной команды и для трупа на похоронах.

И тогда его осенило. Не молнией — молнии слишком банальны. Осенило гениальной, идиотской мыслью, которая могла прийти только в голову парню, чей мозг был на 80% заменён гитарным соло, а оставшиеся 20% — текстами песен «The Ramones» и рецептами еды из мусорки.

Момент эпифании наступил в четверг, на перемене между физрой и химией, когда Кайл стоял у окна и смотрел, как ветер играет с полиэтиленовым пакетом, поднимая его вверх-вниз — единственный полёт, доступный в этом городе.

— Свалка! — рявкнул он, влетая в гараж, который служил им репетиционной базой, с такой силой, что дверь отскочила от замка и висела на одной петле, как челюсть у ночной бабочки.

Гараж пах бензином, старыми нотами, ржавчиной и надеждой. В углу стояла ударная установка Кевина — набор тарелок разного диаметра, собранный с двух сломанных и приклеенный скотчем. Усилитель Кайла — «Маршалл», купленный за тридцать баксов у ветерана Вьетнама, который клялся, что усилитель облучен дозой рока, летальной для обычного человека. Бас Мел — «Фендер Прецижн» 1978 года, крашенный в цвет «тошноты от жизни» с серебристыми бликами.

— Заброшенная свалка министерства обороны! — продолжил Кайл, делая жест рукой, будто проводит невидимый оркестр. — Там дохрена старья! Засекреченных ящиков! Приборов, которых не существует в природе! Может, даже инопланетян в банках! Мы найдём там какую-нибудь железяку — невиданную, пугающую, пульсирующую — приделаем к ней колёса от детской коляски, назовём это «Артефактом Рока», «Сердцем Мира», «Пенисом Вселенной» — и забабахаем там клип! Видеоряд, чуваки! Спецэффекты! Мы будем выглядеть как «Dio» на стероидах! Как «Kiss» после ядерной войны! Как «Rammstein» в бане!

Его друзья, Кевин и Мел, переглянулись. Тот самый взгляд, который передан по наследству от поколения к поколению музыкантов: «Опять это. Опять гениально. Опять нас ждёт тюрьма/больница/мoрг/слава».

Кевин, вечно заспанный ударник с палочками вместо пальцев — буквально, его пальцы были удлинены годами игры до состояния арахношипания, и он мог достать рожок из высокого шкафа не вставая с дивана — пожал плечами. Жест был настолько выразительным, что стоил тысячи слов.

— Там же, говорят, собаки-мутанты водятся, — пробормотал он, крутя палочку между пальцев как шпильку. — Или радиация. Или собаки с радиацией. Они светятся в темноте. Лают на ультразвуке. Моча у них ест бетон. Мэр клянётся, что видел, как одна такая дернула за собой фуру с пивом.

Кайл засиял. Глаза горели тем самым огнём, что у фанатиков, изобретателей и сумасшедших учёных в фильмах серии Б.

— Отлично! — заорал он. — Они будут нашими бэк-вокалистами! Представь: глубокий бас, ультразвуковой скрим, никаких репетиций — чистая инстинктивная агрессия! Мел, ты с нами? Мы сделаем историю! Мы изменим парадигму! Мы заставим физику плакать в подушку!

Мел, басистка с фиолетовыми дредами — которые она окрашивала сама, кухонной краской и йодом, — и серьгой в носу в виде маленького черепа, злобно ухмыльнулась. Ухмылка была её основным языком общения. Она переводила всё: от «люблю тебя» до «убирай руки от моего баса» одной кривиной губ.

Она демонстративно начала настраивать бас. Звук «Э-ля-ля-ля» эхом разнесся по гаражу, отбиваясь от стен, пугая пауков и вдохновляя привидения былых репетиций.

— Я пасую только перед экзаменом по биологии, — сказала она. Голос был низким, хриплым, как у джазового саксофониста, просившего сигарету в три ночи. — Если мы вернёмся живыми. И если мой батя не узнает, что я снова «в группе». Он хочет, чтобы я поступила в медсестры. Говорит: «Мелани, у людей боли нет цены». А я ему: «Пап, у рока тоже нет цены. Только билет на концерт».

— Пошли, устроим шоу, — закончила она, накидывая бас за плечо как автомат.

И троица, нагруженная старым, дребезжащим микроавтобусом «Фольксваген» 1974 года — «Булочкой», «Хлебушком», «Стандартом» — который держался на молитвах Оззи Осборна, скрепе, изоленте и веры в лучшее, выдвинулась навстречу своей судьбе.

Двигатель закашлялся, захрипел, выплюнул облако синего дыма и зарвался с звуком, похожим на первый аккорд «Smoke on the Water», сыгранный на скрипке начинающим.

За рулём сидел Кайл. Рядом — Мел, держащая на коленях свою басуху в чехле, прозябающем на всех швах. Сзади — Кевин, окруженный палочками, бревнами, тарелками и мешком чипсов «Лейс» вкус «Сыр и лук» — стратегический запас на случай ядерной зимы.

Радио в приборной панели, которое работало только когда по нему ударяли рукой по крышке, заиграло «Highway to Hell».

Кайл ухмыльнулся. Вселенная одобряла.

— Нам остаётся только не сломаться на половине пути, — прошептал он . — И не наехать на светящуюся собаку.

Микроавтобус укачался, как пьяный матрос, и рванулся в ночь, оставляя за собой след из бензиновых паров, надежды и запаха жжённой резины.

Санта-Карла осталась позади. Скука вздохнула с облегчением — её наконец-то покинул самый громкий источник шума в радиусе пятидесяти километров.

Но скука не знала: она вернётся. С полным басом. И с новой историей.

А История эта только начиналась.

И физика где-то вдали тихо рыдала в подушку, закрывая уши от предстоящего хаоса.

Глава 1

Глава 1: Свалка имени Алана Парсонса

Воняло там, конечно, знатно. Это был не просто запах — это была многослойная, хорошо продуманная ольфакторная симфония разложения, исполняемая оркестром из ржавых бочек, заплесневелых тряпок и недоразложившихся мечтаний. Аромат ржавчины, старого мазута и, кажется, чьей-то надежды на лучшее будущее, перекрывал даже амбре из подмышек Кайла, которое само по себе могло бы получить отдельный приз на выставке достижений химической промышленности. Более того, подмышки Кайла пахли так, будто в них кто-то справлял поминки по умершему скунсу — но даже этот мощнейший запах пасовал перед букетом, который дарила свалка имени Алана Парсонса.

А свалка, собственно, простиралась настолько далеко, насколько хватало глаз. Вокруг громоздились горы металлолома: обломки ракет, которые когда-то должны были лететь к звёздам, а вместо этого долетели до пункта приёма цветных металлов; искорёженные антенны, похожие на гигантские скелеты осьминогов, застрявших в неудачной попытке уползти в небо; какие-то баки с непонятной дрянью, на которых чья-то заботливая рука написала краской из баллончика: «НЕ ОТКРЫВАТЬ. ПРИ ОТКРЫВАНИИ ВЫРАСТАЮТ ВТОРЫЕ РУКИ И ТРЕТЬЯ НОГА». Естественно, Кайл запомнил эти предупреждения и мысленно поставил план: обязательно открыть всё, что подвернётся под руку, если представится возможность. Идеальное место для съёмок пост-апокалиптического клипа. Никаких декораций не нужно — всё уже было декорировано самой жизнью, которая прошлась здесь метлой, танком и дискошаром в придачу.

Красота была та самая, что убогая. Та, о которой говорят «смотреть больно, а отвернуться уголовно наказуемо». Груды битого стекла хрустели под ногами, как чипсы, которые просрочили свою годность, но всё ещё мечтали быть съедеными. Обрывки проводов свисали с перевёрнутых мачт, напоминая взлохмаченные волосы солиста на утро после концерта. Где-то вдалеке, среди ржавых контейнеров, кто-то — или что-то — играло на варгане мелодию, похожую на сигнал тревоги в психиатрической больнице. Всё это вместе создавало атмосферу, в которой Чак Норрис почувствовал бы себя неуютно.

— Охренеть, — выдохнул Кевин, осторожно ступая на хрустящий битый пластик, который под его ногой хрустнул с таким звуком, будто кто-то ломал о колено все кости мира. — Это как сет из «Slayer», только в реальной жизни. И без зрителей. И без охраны. И, надеюсь, без тех людей, которые прыгают со сцены на толпу, потому что тут прыгать не на кого — только на битое стекло. Хотя, если подумать, это даже безопаснее. Никто не пострадает — только ты сам.

Кайл уже тащил свою камеру, настроенную на режим «Эпичное говно» — этот режим был придуман им собственноручно и означал, что видео получится максимально мрачным, максимально зернистым и максимально непонятным для всех, кроме их троих. Он раздавал указания тоном полководца, который только что потерял половину армии, но нашёл зато бар с бесплатной выпивкой:

— Так, Мел, ты встаёшь на тот бак, делаешь вид, что ты — богиня войны. Что-то типа Афины, только с басом и с дредами фиолетовыми. И не забудь сделать страшное лицо. Не такое, как когда я прошу денег на струны, а ещё страшнее. Кев, ты просто бей по всему, что под руку попадётся. Не останавливайся, даже если тебе покажется, что бочка из-под токсичных отходов уже не выдержит. Пусть она выдержит, это её работа. Я буду делать драматический крупный план…

Он запнулся на полуслове, как гитарный рифф, который внезапно оборвался из-за порвавшейся струны. Прямо перед ним, наполовину засыпанная строительным мусором — битым кирпичом, кусками арматуры и ржавой каской с дыркой от пули — лежала странная, идеально гладкая сфера из тёмно-зелёного металла. Настолько гладкая, что на её поверхности не было ни единой царапины, ни одной вмятины, ни одной ворсинки, ни одного атома, который посмел бы выбиться из общего строя. И она была… тёплой. Не «тёплой как батарея зимой», а именно «тёплой как живое существо», как щенок, как кожа девушки, как затылок басиста после трёхчасовой репетиции в душном подвале. Кайл провёл по ней рукой, и по его спине пробежал электрический разряд, словно он прикоснулся к оголённому проводу, только приятно.

— Чё это? — спросил Кевин, подходя ближе и с подозрением тыча в сферу палочкой от барабана. — Похоже на контейнер для пива. Большой такой. Сверхъестественный контейнер для пива, который, возможно, сам наливает и ещё и закуску подаёт.

— Идиот, — фыркнул Кайл, сдвигая брови и стараясь выглядеть максимально умным. — Это… это же легендарный звуковой пульт «Neve»! Наверное. Давно мечтал о таком. Говорят, на них записывали все великие альбомы семидесятых. Кстати, они стоят как хороший автомобиль. Откроем?

Мел скептически хмыкнула — этот звук был выразительнее любого закатывания глаз — но всё же подошла, встала рядом с Кайлом и прищурилась, разглядывая сферу. Она была не из тех, кто верит в чудеса. Если что-то не работает от розетки, значит, оно не работает. Если что-то не имеет шва — значит, оно либо вскрывается как консервная банка, либо вообще не вскрывается. Сфера не имела ни швов, ни ручек, ни кнопок, ни даже намека на то, чтобы её можно было открыть. Но когда Кайл, в приступе вдохновения, начал настукивать по её поверхности ритм из песни «Ace of Spades» группы Motörhead — пятерней, костяшками пальцев и ребром ладони, — поверхность вдруг пошла рябью, как вода. Буквально. Обычный твёрдый металл задрожал, как студень, как озеро, в которое бросили камень. Рябь расползлась от точек соприкосновения, и по сфере пробежали волны цвета, от тёмно-зелёного до ярко-фиолетового и обратно.

— Бля, — сказал Кевин, делая шаг назад и прикрывая пах палочками. Пауки в его голове уже начали строить сеть из планов побега.

Изнутри раздался звон, похожий на миллион разбитых гитарных струн, на рояль, упавший с десятого этажа на бетонный пол, на звук, который издаёт мир, когда его ломают пополам. Сфера вздрогнула, загудела, и раскрылась, как цветок смерти. Лепестки металла бесшумно разошлись в стороны, обнажая внутренности, которые больше напоминали декорации из научно-фантастического фильма категории Б, чем реальный механизм. Внутри была кабина, вся в переливающихся огнях и кнопках, на которых вместо цифр были нанесены нотные символы. Здесь были кнопки с надписями «ДО», «РЕ», «МИ», «ФА», «СОЛЬ», «ЛЯ», «СИ» — и ещё одна кнопка с надписью «ДИЕЗ, ОСТОРОЖНО: ПОВЫШАЕТ РЕАЛЬНОСТЬ». Рычаги торчали под разными углами, похожие на грифа гитары, на котором вместо ладов были хромированные ползунки.

— О, а это типа… Студийный пульт? — неуверенно предположил Кайл, залезая внутрь и задевая головой несколько шнуров, которые свисали с потолка, как высушенные удавки. — Смотрите, тут регулятор «Гейн», «Фузз»… А это что за рычаг? — Он наклонился и прочитал вслух надпись, выгравированную на металлической пластине: — «Временной Сдвиг. Предупреждение! Не включать без огнетушителя!» — И добавил, усмехнувшись: — О, ну тут же ещё написано мелким шрифтом: «И без наличия запасных штанов». Смешно.

— Не советую, — предупредила Мел, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к холодному краю кабины. Её голос звучал так, словно она смотрела на неизбежную катастрофу с высоты многолетнего опыта наблюдения за Кайлом. — Обычно такие вещи надписывают не просто так. Надпись «не включать без огнетушителя» обычно означает, что через три секунды после нажатия что-то загорится. А загорится, скорее всего, наша задница. И, кстати, физика уже плачет. Ты слышишь? Вон там, где-то в углу, это она рыдает.

— Физика всегда плачет, когда я рядом, — отмахнулся Кайл. — Это её стандартное состояние. Она привыкла.

Но было уже поздно. Кайл, который был свято уверен, что предупреждения на приборах пишут для слабаков и тех, кто не умеет обращаться с техникой, схватился за этот рычаг и замер в позе, достойной памятника. Он изобразил на лице гримасу Меркьюри — нижняя губа вперёд, глаза навыкате, брови выгнуты дугой — и гаркнул так, что затряслись стены.

— Сделайте громче, мать вашу!

Рычаг пошёл вниз. Сначала плавно, потом с нарастающим сопротивлением, как будто за него цеплялись все духи умерших рок-музыкантов, не желавшие, чтобы их покой нарушали таким варварским способом. А потом кабина взревела, как разъярённый василиск, которого засунули в гитарный усилитель и врубили на максимум. Всё начало вибрировать: пол, стены, зубы, грива Кевина. Огни замигали в бешеном ритме, напоминающем самое быстрое соло в истории. Мел и Кевин с визгом влетели внутрь — Мел, потому что её чуть не сбило лепестком закрывающейся сферы, а Кевин, потому что его толкнул порыв ветра, родившийся прямо посреди кабины. Сфера захлопнулась, оставляя за бортом только запах палёной изоляции, несколько искр, которые успели выскочить в щель, и недоумение одинокого чайника, который стоял на пеньке в десяти метрах и смотрел на всё это с абсолютным спокойствием, как будто видел такое каждый день.

А потом началось…

«Вжух!» — это был не звук. Это было ощущение. Всеобъемлющее, всепроникающее, шизофреническое ощущение того, что всё — неправильно. Будто Кайла скрутили в барабанную дробь, потом размазали по всем струнам вселенной, затем собрали заново в неправильном порядке — где-то вперемешку с гитарным медиатором и огрызком карандаша. Перед глазами замелькали картинки: динозавры, играющие на арфах — трицератопс с укулеле, тираннозавр с бас-гитарой, птеродактиль с маракасами; древние римляне в кожаных штанах, которые толпами валили на концерт Нерона, потому что он единственный кто не поджигал город, а играл соло; средневековые рыцари, слушающие пауэр-металл прямо в доспехах, не снимая шлемов, потому что было холодно и в зале не было гардероба.

А затем — бабах. Сфера шмякнулась о что-то твёрдое с такой силой, что у всех троих клацнули зубы и перекрыло дыхание. Открылась. И троица вывалилась на мокрую, воняющую рыбой брусчатку, как вываливаются из стиральной машины в конце цикла отжима — мокрые, помятые и с чувством глубокого морального удовлетворения, которое, впрочем, быстро сменилось паникой.

— Где мы? — простонал Кевин, держась за голову. Его палочки разлетелись по всей улице, и одна из них лежала в луже, которую явно прописала бродячая кошка. — И почему здесь так воняет рыбой? Я думал, мы в каком-то космосе, а тут, блин, рыбный рынок.

Кайл поднялся, отряхнул джинсы и огляделся. Он стоял посреди портового города, где вместо домов были причудливые стеклянные башни, устремлённые в небо, как пальцы гипнотизёра. Вместо обычных окон — огромные голографические экраны, на которых мелькали лица и клипы. Вместо лошадей — механические кони с реактивными двигателями, которые цокали по мостовой так, будто им самим нравился этот звук. Вместо неба — лёгкая дымка из заводского дыма и звука электрогитар, которые, казалось, исходили отовсюду, как будто сам воздух был пропитан музыкой. Дирижабли с нарисованными на боках огромными черепами кружили в воздухе, оставляя за собой шлейфы от distortion'а. Музыка гремела отовсюду. Из трактиров доносился тяжёлый рифф, из окон верхних этажей — сольные проигрыши, из подворотен — ритмичный стук ударных, который смешивался с цокотом копыт металлических лошадей.

Над главной площадью висел плакат размером с пятиэтажный дом. На нём красовалась надпись, выполненная готическим шрифтом с кроваво-красными тенями: «Добро пожаловать в ВИКТОРИ-СИТИ! Здесь правит Рок! Смерть попсе!»

На плакате был изображён человек с лицом, нарисованным белой краской, в огромной кожаной шляпе, с гитарой, сделанной из чистого золота. Гитарный гриф был увит колючей проволокой, а на корпусе сияли драгоценные камни, образующие череп. Глаза у человека были угольно-чёрными, без белков, и от них исходили лучи — буквально, как на рисунках в комиксах про супергероев. А снизу была подпись, от которой у Кайла ёкнуло сердце, свело скулы от счастья и горячо забурлило в животе — смесь восторга и предчувствия неприятностей.

«ЛОРД ФЕРРОКС, Абсолютный Император Виктори-Сити».

— Охренеть, — прошептал Кайл, вставая и встряхиваясь, как собака после купания. Его мозг лихорадочно переваривал информацию. Он уже забыл и о научном проекте, и о миссис Брабс, и о летней школе. Перед ним был мир, где рок — не музыка, а религия, политика, образ жизни. — Чуваки… Мы не на свалке. Мы в Аду. Нет, лучше! Мы на его главном концерте! Мы в эпицентре самого мощного рок-концерта в истории!

Мел поднялась, отряхивая дреды и сплёвывая на брусчатку. Она, в отличие от Кайла, не разделяла его восторга. Она смотрела на мир с холодным скептицизмом человека, который понимает, что за красивый фасад всегда кто-то платит. И что платит этот кто-то, как правило, кровью и потом — в буквальном смысле.

— Ну и где наш клип, гений? — процедила она, поправляя бас за спиной. — Ты нас занёс в мир, где… где… — она запнулась, потому что не смогла подобрать слова, чтобы описать это место. Её взгляд упал на мускулистого мужика в нагруднике, который шёл мимо с гитарой «Gibson» на спине. Мужик остановился, посмотрел на механического голубя, сидящего на карнизе, и от всей души пнул его ногой. Голубь взорвался фейерверком искр и исчез, оставив после себя запах жжёного пластика. Мужик удовлетворённо кивнул и пошёл дальше, напевая что-то из «Iron Maiden». — …где даже птиц не жалеют, — закончила Мел.

Кевин, наконец, нашёл свою вторую палочку (она застряла в водосточной трубе) и встал. Он смотрел по сторонам с лицом человека, который случайно попал в музей современного искусства и всерьёз подозревает, что над ним издеваются.

— В мире, где рок — это не музыка, — прошептал он, сглатывая. — А политика. Это же… это же настоящая Диктатура Гитары! Блин, я думал, это просто метафора из текстов песен. А тут всё буквально. Смотрите, вон на том углу — вывеска «Министерство Громкости». А рядом палатка с «Сертификатом на риффы». Официальный документ, между прочим. А вон — очередь за лицензией на дисторшн.

И в этот момент, как по заказу режиссёра, который любит ужасы, из-за угла с воем полицейских сирен вылетела карета. Сирены не выли, не стонали, не завывали — они играли соло на саксофоне. Пронзительное, безумное, джаз-роковое соло, которое лезло в уши, как шампур. Карета была похожа на ёжика — из неё торчали антенны, шипы, трубы и, кажется, пара ракетных установок, примотанных изолентой. Она остановилась перед троицей, взвизгнув тормозами с таким звуком, будто кто-то выдирал ногти гвоздодёром.

Из кареты выскочили существа в кожаных доспехах. Они были чем-то средним между людьми и ходячими рок-мемориалами: с нашивками вместо шевронов, с нашивками вместо пуговиц, с нашивками даже вместо некоторых частей лица. Очки-авиаторы у них были настолько тёмными, что их владельцы, скорее всего, не видели дальше собственного носа — но это им не мешало. Их главный, здоровенный тип с огромной электродубиной в руках (которой, судя по трещинам на асфальте, он размахивал чаще, чем следовало бы), подошёл к Кайлу и упёрся руками в боки.

— Стоять, панки! — заорал он, и голос его прозвучал как старт бензопилы. — Вы задержаны за использование нелицензионного темпорального оборудования! И за плохой вкус в одежде! Именем Лорда Феррокса! Вы арестованы!

Кайл, Мел и Кевин переглянулись. Кайл — с весельем человека, который только что нашёл в мусорке билет на концерт всей своей жизни. Мел — с безнадёжностью того, кто заранее предвидел, что всё так и будет. Кевин — с паникой барабанщика, который понял, что лишился обоих палочек и скоро лишится ещё и свободы.

Им предстоял не просто научный проект. Им предстояла борьба за выживание. И за право играть музыку, которую они считали настоящей. А не ту, что им навяжет местный диктатор-гитарист. Впрочем, до осознания всей глубины иронии было ещё далеко. Сначала — наручники, похожие на скованные миди-клавиатуры.

А вдалеке, в стеклянной башне в центре города, за столом из цельного куска чёрного дерева с инкрустациями из перламутра и логотипами групп, Лорд Феррокс — существо с головой, напоминающей смесь Джима Моррисона и робота — усмехнулся. Он лениво играл отрывистый злой аккорд на своём золотом инструменте, и от этого аккорда вздрагивали стены и падали с полок безделушки. Его глаза, угольно-чёрные, без белков, светились довольством. Новые игрушки только что упали ему прямо в руки. С планеты Земля. С того самого мира, который он когда-то почти уничтожил, но забросил, потому что тамошние рокеры перестали быть опасными. А теперь они сами явились к нему. Славно.

— А-ха-ха! — прогремел его голос по всей башне, заставляя мигать неоновые вывески в радиусе трёх кварталов. — Новые игрушки! Принесите мне их! Живыми! Я хочу услышать, как они будут играть на моих галёрах! Пусть сначала докажут, что достойны дышать одним воздухом со мной! А если нет — шкура на барабан пойдёт! Ха-ха-ха!

Скрежет гитарных струн смешался с треском ломающихся барабанных палочек. Приключение начиналось. И оно пахло не только озоном, но и горелым предохранителем. А ещё — рыбой. Потому что Виктори-Сити был портовым. И рыба тут, судя по запаху, была главным источником дохода для водолазов, которые доставали из бухты старые гитары, которые недовольные музыканты выбрасывали за окно вместе с усилителями.

Физика, тем временем, где-то в неизвестности, достала бутылку покрепче и налила себе вторую порцию. Она знала: с этой троицей без работы не останется ни один закон термодинамики. По крайней мере, закон подлости будет исполняться неукоснительно.

Глава 2

Глава 2: Знакомство с местным рок-н-ролльным беспределом

Карета полицейских, которая воняла дешёвым одеколоном «Дикий Мустанг» и жжёными предохранителями, домчала наших героев до стеклянной башни за три минуты. Три минуты — это если считать по времени, которое прошло с момента, когда Кевин начал отбивать ритм на решётке, и до того момента, когда его огрели электродубиной. На самом деле, как потом выяснилось, карета двигалась быстрее звука — просто у неё был глушитель, который гасил не только шум двигателя, но и здравый смысл пассажиров. Внутри было тесно, душно и пахло так, будто здесь недавно перевозили стадо потных басистов. Кайл успел заметить, что сиденья были обиты красным бархатом с золотыми нашивками в виде гитарных медиаторов, а на потолке висела люстра из переплавленных виниловых пластинок. Кевин всю дорогу пытался отбить ритм на решётке — сначала палочками, потом пальцами, потом головой, пока его не огрели электродубиной. Удар был настолько сильным, что Кевин на несколько секунд забыл, как его зовут, и вместо имени начал выдавать ритм из «Back in Black». Мел плевалась в сторону копов и обещала вырвать им струны и намотать на их же авиаторы — причём она говорила это настолько спокойно и буднично, что полицейские на всякий случай отодвинулись к противоположной двери. Один из них даже перекрестился, хотя в этом мире, судя по всему, креститься было не принято — скорее показывали «козу».

Кайл, в отличие от друзей, пребывал в состоянии благоговейного ужаса, смешанного с дичайшим восторгом. Он выглядывал в окошко, рассматривая город. Виктори-Сити был не городом — он был гигантской концертной площадкой. Фонтаны били не водой, а разноцветным дымом от дым-машин, причём струи дыма иногда выстреливали настолько высоко, что на них можно было вешать гирлянды. Уличные фонари имели форму микрофонов, и некоторые из них наклонялись к прохожим, будто приглашая спеть. По центральному проспекту вместо трамваев ездили платформы с огромными колонками, из которых на полную катушку долбило что-то среднее между «Deep Purple» и заводским гудком. Из динамиков время от времени вылетали искры, и прохожие шарахались, но никто не удивлялся — видимо, это была местная норма. На перекрёстках стояли регулировщики, но вместо жезлов они размахивали медиаторами, а вместо свистков дудели в харпу. Светофоры были трёхцветными, но вместо красного, жёлтого и зелёного горели три вида «козы»: классическая, демоническая и «я сломаю тебе пальцы, если ты не остановишься». Вдоль тротуаров стояли киоски, где продавали не газеты и воду, а струны, инструменты и амперметры. Продавцы кричали: «Дисторшн! Свежий дисторшн! Подходи, налетай! Прокачай свой саунд!» Где-то вдалеке, на гигантском голографическом экране, висело лицо Лорда Феррокса, которое время от времени открывало рот и извергало языки пламени — просто для устрашения.

— Чуваки, — прошептал Кайл, прижимаясь носом к стеклу. — Это же… это же «Highway Star» на постоянной основе. Здесь даже воздух вибрирует в такт. Я хочу здесь жить!

— Тебя здесь хотят заживо сварить в гитарном усилителе, идиот, — прошипела Мел, пиная его по голени. Она, в отличие от Кайла, не поддалась очарованию местной эстетики. Она видела то, что лежало на поверхности, и то, что скрывалось за ней: в каждом станке тёмной проволоки ей чудился ошейник. — Ты видел эти плакаты? «Лорд Феррокс — ваш единственный бог! Остальное — попса!» Тут фашизм, только с медиаторами!

Её слова прозвучали как раз в тот момент, когда карета остановилась перед главным входом в башню. Вход был выполнен в виде гигантского грифа гитары, и каждая колка была размером с доброе колесо обозрения. Охрана открыла двери, и троицу вытолкали наружу, как мешки с картошкой.

Их втолкнули в тронный зал. Кайл ожидал увидеть мрачный склеп с черепами, цепями, паутиной и, возможно, парой скелетов, которые весь день играют на виолончели. Но вместо этого он увидел… студию звукозаписи. Огромный пульт, больше похожий на командный центр звездолёта: сотни кнопок, десятки фейдеров, бесконечные регуляторы, на которых тёмными рунами были выцарапаны слова «компрессия», «эквалайзер», «ревер на тысячу лет». Десятки микрофонов на длинных шестах стояли по кругу, словно это были не микрофоны, а пушки, готовые стрелять звуком. Стены были увешаны золотыми и платиновыми пластинками, но вместо имён исполнителей на них было выгравировано имя «LORD FERROX» и какая-то аббревиатура, которую Кайл расшифровал как «Победитель ВСЕХ конкурсов, без исключения». Пол был зеркально гладким, и в нём отражался потолок, на котором висела люстра, собранная из тысячи перегоревших лампочек. Посреди всего этого стоял трон. Трон, сделанный из усилителей «Marshall» — по крайней мере, Кайл готов был поклясться, что видит родные бубновые ручки и вентиляционные решётки. На троне, поджав ногу, восседал Лорд Феррокс.

Он был… странным. Напоминал воскресшего Джима Моррисона, которого перекормили протеином и зачем-то встроили в него гидравлику. Лицо белое, как сметана, глаза светятся красным, а вместо ног — две гитарные грифа, которые нервно подёргивались в такт невидимой музыке. На голове у него была шляпа с широкими полями, из-под которой торчали провода, и по ним время от времени пробегали искры. На руках у него были кожаные перчатки без пальцев, но с металлическими накладками, которые щёлкали при каждом движении. Когда он улыбнулся — а он улыбнулся, увидев троицу, — его зубы оказались металлическими, с точечками, как лады на балалайке. Кайл насчитал 24 зуба. Это было самое большее количество зубов, которое он когда-либо видел у одного существа, не считая акулы.

— А-ха-ха! — загрохотал он голосом, от которого у Кайла заложило уши. — Какие милые создания! Идиоты из другого времени! Вы принесли мне подарок? Сферу?

Голос был настолько громким, что у Кевина дёрнулась левая бровь, у Мел — правая, а у Кайла дёрнулось сразу всё лицо. Казалось, что стены вибрируют, а пульт наклонился на пару градусов.

— Это мой научный проект! — выпалил Кайл, выходя вперёд и пытаясь изобразить крутого парня, хотя штаны готовы были промокнуть до основания. — И я никому не дам его испортить! Мы приехали снимать клип, понял, железный Моррисон?

Он сделал шаг вперёд — и тут же пожалел об этом, потому что подошвы его кед скользили по зеркальному полу, и он едва не упал лицом вниз. Мел подхватила его за шиворот, не дав совершить акт публичного самоуничтожения. В зале повисла тишина. Даже полицейские офигенно переглянулись. Феррокс медленно поднялся с трона, и Кайл понял, что на самом деле этот мудила был ростом метра три. Его тень накрыла всю троицу, и звук его шагов был похож на падение гитарных усилителей с высоты восьмого этажа.

— Клип? — переспросил Феррокс, и его голос стал тихим, вкрадчивым, как шипение змеи перед укусом. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, а потом продолжил: — А знаешь, что у нас здесь делают с клипами? Всё, что не одобрено мной, идёт на переплавку. Или на корм моим хорькам.

Он щёлкнул пальцами — и из-за трона выбежали… хорьки. Только размером с доброго ротвейлера, с ошейниками из гитарных струн и с горящими красными глазами. Шерсть у них была цвета мокрого асфальта, и от них пахло озоном и старой проводкой. Они зашипели на Кайла — а точнее, на его джинсы, которые были протёрты до дыр на коленях, — и он инстинктивно попятился, наступив на ногу Мел. Мел взвыла, выругалась так, что даже Феррокс одобрительно хмыкнул, и толкнула Кайла обратно вперёд.

— Но, — Феррокс театрально поднял палец, и в этот момент из его перчатки выскочило пламя, а из пальца раздался звук, похожий на запись соло из «Eruption» Эдди Ван Халена, — я даю вам шанс. Я люблю развлечения. Вы говорите, что музыканты? Докажите. Завтра на главной площади — «Битва Групп». У меня есть свои псы. «The Chrome Hounds». Они играют так, что у слушателей плавятся мозги. Если вы их победите, я, возможно, оставлю вас в живых и даже позволю снять ваш зачуханный клип, и забрать сферу.

Он сказал «сферу» с такой интонацией, что Кайлу стало не по себе. В этом слове слышалось что-то личное, интимное, как будто Феррокс и сфера были старыми знакомыми. Возможно, даже больше, чем знакомыми. Кайл на мгновение представил, как Феррокс ночью ворует сферу из музея, обнимает её и шепчет ей: «Я всегда знал, что ты вернёшься». От этой мысли ему стало душно.

— А если нет? — пискнул Кевин из-за спины Кайла. Голос у него был такой, будто его только что огрели электродубиной второй раз и тут же дали всосать в себя гелевый шарик.

Феррокс улыбнулся. Его зубы сверкнули так, что по залу прошла волна яркого света, а у Мел устало дёрнулось веко.

— Если нет, вы станете моими вечными бэк-вокалистами. На галерах. С заклеенными ртами. Ха-ха-ха! Убирайтесь! Готовьтесь! Мне нужна хорошая драма! А-ха-ха!

Он взмахнул рукой в сторону двери, и в этот момент из его рукава вылетела стая механических светлячков, которые начали кружить над троном, создавая надпись «ПШЛИ ВОН». Полицейские синхронно шагнули вперёд, схватили троицу за шкирки и потащили к выходу, не давая им даже попрощаться как следует. Кайл успел крикнуть на прощание: «Мы ещё вернёмся!», но прозвучало это жалко, потому что его голос сорвался на писк.

Их вышвырнули вон. Прямо на холодную брусчатку, прямо перед огромной стеклянной башней. Кайл приложился затылком о камень, Мел приземлилась на колени, а Кевин — лицом вперёд, и его нос, кажется, издал звук, похожий на лопнувший диффузор колонки. Мимо проехал дирижабль с надписью «Кока-Кола одобряет Феррокса!» и сбросил на них листовку с мордой диктатора. Листовка приземлилась Кайлу прямо на лоб. Он взял её, посмотрел, скривился и засунул в карман. Возможно, для растопки.

Кайл, Мел и Кевин лежали на брусчатке несколько секунд, переваривая происходящее. Наконец Мел поднялась, отряхнула дреды и скрестила руки на груди. Она посмотрела на Кайла так, что тот почувствовал себя маленьким червяком, который случайно заполз на сцену во время важного концерта.

— Кайл, — спокойно сказала Мел, и в её голосе не было злости, а было то самое спокойствие, которое предшествует ядерному взрыву. — Ты — гондон. Ты нас втянул в смертельную битву с группой хромированных псов. И у нас нет инструментов. И мы не знаем, как играть их музыку. И вообще, я играю на басу, а не на боевом гитарном топоре.

Кайл виновато улыбнулся и встал, потирая затылок. Он посмотрел на Кевина, который всё ещё лежал на земле и пытался отбить ритм головой о булыжник. Голова у Кевина была крепкая, как басовая бочка, и от каждого удара по мостовой раздавался глухой «тумп». Наверное, он репетировал сольную партию для будущего концерта.

— Чуваки, — сказал Кайл, и в его глазах загорелся тот самый безумный огонёк. — У нас нет инструментов?! А мы их сделаем. Из того, что найдём. Мы же панки, еп-та! Мы можем сделать музыку из ведра и натянутой струны!

Он поднял с земли ржавую трубу, которая валялась у обочины, и дунул в неё. Получился противный, дребезжащий звук, который спугнул пару механических голубей. Голуби улетели с негодующими электронными воплями, и один из них на прощание нагадил — правда, не настоящим, а какой-то блестящей смазкой — на плечо Кайла. Кайл не обратил внимания. Он был в творческом трансе.

— Слышите? — заорал он. — Это звук будущего! Завтра мы покажем этому металлическому Моррисону, что такое настоящий рок! Без правил! Без лицензий! Без хорьков!

— А если нас съедят хорьки? — спросил Кевин, наконец поднимаясь. Его лицо было красным, в волосах застряли мелкие камешки, но он держался. — Они большие. У них зубы. Я видел зубы. Они были длиннее моих палочек для барабанов.

— Тогда мы умрём, как герои! — гаркнул Кайл. — Под грохот собственных мозгов, вытекающих из ушей от музыки «The Chrome Hounds»! Ну чё, группа? За баблом и славой?

Мел вздохнула. Она постояла пару секунд, глядя на Кайла, потом перевела взгляд на башню, потом на безоблачное небо, по которому всё ещё плыли дирижабли с черепами. И в её глазах постепенно заплясали чёртики. Это был не тот весёлый танец чёртиков, который бывает у людей, когда они выигрывают в лотерею. Это был танец чёртиков, которые только что поняли, что их заперли в комнате с динамитной шашкой, и теперь им ничего не остаётся, кроме как танцевать.

— За баблом и славой, — проворчала она. — Но если я умру, я вернусь и лично откручу тебе голову и буду играть на ней слэпом.

— Договорились! — радостно ответил Кайл, обнимая друзей. Его объятия были крепкими, и от него пахло потом, горелой резиной и той самой ржавой трубой. — А теперь ищем мусорный бак, банки из-под энергетика и старую стиральную машину. У нас будет самая суперфердипердозная группа в мультивселенной! Мы назовёмся… «Хроно-Хреново»!

Кевин посмотрел на него с лицом человека, который услышал название группы и уже понял, что у этой группы не будет ни одного нормального зрителя. Но он не стал спорить. Когда в твоей жизни с утра весь день происходят всякие странности, название «Хроно-Хреново» оказывается не самым безумным вариантом.

И они пошли в ночь, пиная пустые банки и распевая какой-то бред про динозавров с электрогитарами, совершенно не подозревая, что за ними из каждой щели следили красные глаза хорьков Лорда Феррокса — те самые, с ошейниками из гитарных струн. Хорьки бежали параллельным курсом, прячась за мусорными баками и периодически переглядываясь, как будто передавали друг другу сообщения. Из их ошейников иногда выпадали мелкие искры, и тогда они на мгновение останавливались и слизывали их языками. Наверное, так они подзаряжались.

А где-то наверху, в башне, Лорд Феррокс сидел на своём троне из «Marshall» и смотрел на голографический экран, на котором было видно, как Кайл, Мел и Кевин бредут по ночному городу. Он улыбался — той самой металлической улыбкой, которая могла напугать даже собственную бабушку, будь она металлической.

— Завтра будет самый громкий, самый грязный и самый идиотский день в их жизни, — прошептал он, беря с подлокотника трона какой-то предмет. Это была миниатюрная сфера, точная копия той, что нашла троица на свалке. — А может быть, и в моей тоже. Ха-ха-ха.

Он сжал её в руке, и сфера засветилась красным. Где-то в глубине башни загудели механизмы, и в воздухе запахло озоном и свежим гитарным клеем.

Утро обещало быть интересным.

---

В следующей главе: «Битва Групп» — тут будет мясо, струны и полный звуковой абзац! Готовь барабаны!

Глава 3

Глава 3: Звуковой абзац, или Как разорвать пространство и время

Ночь в Виктори-Сити оказалась громче дня. Если днём город гудел, как перегруженный усилитель на восьмой громкости, то ночью он превращался в настоящий звуковой ад, где каждый закоулок, каждая труба, каждая подворотня источали свой собственный ритм. Стеклянные башни светились неоновыми вывесками, рекламирующими усилители «Феррокс-4000» и напиток «Адреналин-кола» — тот самый, что пили местные рокеры, чтобы потом бегать по потолку и биться головой о люстру. Вывески мигали в такт музыке, которая лилась отовсюду: из открытых окон, из подвалов, из вентиляционных шахт, даже из водосточных труб. Казалось, сам город был одним огромным динамиком, а жители — просто вибрациями на его мембране.

Где-то в переулках играли уличные музыканты — парни с механическими руками, выбивавшими дроби на мусорных баках. У одного из них, судя по всему, вместо сердца была бас-бочка, и она стучала в грудной клетке с такой силой, что у него каждые три секунды подпрыгивала крышка на голове. Другой играл на водопроводных трубах, извлекая из них такие низкие ноты, что у прохожих дрожали стеклянные глаза. Они не обращали на троих чужаков никакого внимания — да и кто бы обратил, когда вокруг творится такое?

Кайл, Мел и Кевин сидели в подворотне, окруженные грудой металлолома — ржавых труб, погнутых бамперов, старых стиральных машин, поломанных велосипедов и, кажется, одного реактивного ранца, который давно разрядился и теперь служил подставкой для банки из-под тушенки. Вокруг валялись осколки стекла, обрывки кабеля и несколько абсолютно неопознаваемых предметов, которые при других обстоятельствах можно было бы принять за артефакты инопланетной цивилизации, но здесь они были просто мусором. Над головой нависали трубы, из которых капала какая-то жидкость, пахнущая то ли мазутом, то ли старым пивом, то ли чем-то средним между ними. В углу подворотни кто-то оставил матрас, на котором, судя по очертаниям, спала предыдущая группа металлистов — или, возможно, именно здесь они репетировали и умерли от звука собственной музыки.

— Так, — командовал Кайл, размахивая ржавой трубой, которая в его руках смотрелась как волшебный посох, только грязный и очень тупой. — Кев, ты будешь играть на стиральной машине. Слышишь этот звук, когда по ней стучишь? Это же чистый боевой бит! Как у Ларса Ульриха, только дешевле и сантехничнее!

Кевин посмотрел на машинку скептически. Это была древняя стиральная машина с оторванной дверцей, вся в ржавчине и вмятинах, с торчащими из бока проводами. Она выглядела так, будто её кто-то избил за то, что она отказалась работать, а потом забросил сюда доживать век. Кевин осторожно постучал по ней пальцем. Машинка ответила глухим «бздынь». Он вздохнул, взял палку потолще — на самом деле это была ножка от старого стула — и ударил по корпусу. Раздался звонкий «БАМ!», от которого у Мел зазвенело в ушах, а с потолка посыпалась какая-то труха. Звук был настолько мощным, что где-то вдалеке сработала автомобильная сигнализация, хотя сигнализации в этом мире, скорее всего, были запрограммированы на риффы из «Seek & Destroy». Кевин замер, прислушиваясь к вибрации, которая до сих пор гуляла по его рукам.

— Охренеть, — выдохнул Кевин. — Это звучит как… как «Enter Sandman», только если бы её записывали в туалете! И если бы гитары заменили на кастрюли! И если бы вокалист был пьян! И если бы… в общем, звучит отлично!

— Отлично! — заорал Кайл, довольно кивая. — Мел, ты — басистка. У нас есть кабель от старого утюга, банка из-под тушенки и кусок арматуры. Натягиваешь его, как струну, подключаешь к этой дряни…

Он показал на разбитый радио-приемник с торчащими проводами. Приёмник был старым, ламповым, с огромным динамиком, из которого, судя по запаху, недавно выкурили все лампы. На корпусе красовалась надпись «Радио Виктори-Сити FM 666.0». Кайл повертел его в руках, и оттуда посыпались какие-то древние микросхемы.

— …и у тебя будет такой фузз, что у бабушек в церкви яйца зазвенят!

Мел скептически посмотрела на конструкцию. Она была инженером по натуре, пусть и без диплома, и понимала, что соединить арматуру с утюгом и радиоприемником — это всё равно что скрестить утюг с унитазом и ожидать, что получится космический корабль. Но она также знала, что в мире, где физика плачет в углу, такие вещи иногда работают. Она подчинилась. Она взяла кусок арматуры — кривой, ржавый, с облупившейся краской — и натянула его на банку из-под тушенки. Банка была погнутой, с оборванной этикеткой, на которой угадывалось слово «ГОВЯДИНА». Мел прикрепила один конец кабеля к арматуре, а другой — к радиоприемнику. На всякий случай плюнула на соединение. Провода зашипели, выбили пару искр, и из приемника вырвался такой низкий, рычащий звук, что с ближайшего дирижабля посыпалась краска. Прямо на головы прохожих, которые начали озираться и показывать в небо кулаки. Звук был не просто низким — он был каким-то первобытным, как будто сама земля застонала, предчувствуя концерт.

— Боже, — прошептала Мел, и её глаза загорелись. — Это… это же звук самого дьявола, который наступил на конструктор «Лего»! Я влюблена!

Они репетировали всю ночь. Не то чтобы это была репетиция в классическом понимании — скорее, они пытались извлечь из металлолома хоть что-то осмысленное, и у них это постепенно получалось. Кевин нашёл ритм: он бил по стиральной машине то справа, то слева, то сверху, создавая нечто среднее между индустриальным дабом и звуком, с которым кто-то ломает мебель в гневе. Мел крутила ручку громкости на приёмнике, и бас то нарастал до такой степени, что воздух дрожал, то уходил в ультразвук, от которого у молодых роботов в округе начинали болеть шестерёнки. Кайл же использовал лист металла, в который бил кулаками — а иногда головой, когда кулаки начинали болеть, — и одновременно орал в консервную банку на палке, которую он гордо называл «микрофоном». Его крики были настолько пронзительными, что механические голуби на соседней крыше падали в обморок и шлепались на землю, после чего медленно уползали в поисках более тихого места.

Соседи — механические существа с клювами и когтями, выглядывавшие из окон, — пытались протестовать. Сначала они просто свистели и бросали пустые канистры, но потом один из них не выдержал и выпрыгнул из окна с криком «Дайте поспать!». Он приземлился прямо перед троицей, поправил свой клюв и заявил, что если они не перестанут, он вызовет полицию. Но когда Кевин сыграл особенно громкий ритм, у этого существа из ушей повалил дым, и оно решила поспешно ретировалось обратно в своё гнездо. Больше никто не жаловался.

Они играли. Долбили. Хрипели. Кайл к утру потерял голос, но его это не остановило — он продолжал орать шёпотом и бить по металлу в такт, разбиваясь в кровь и ухмыляясь при этом. Кевин стер ладони до такой степени, что они стали просто двумя красными пятнами, но продолжал стучать, закутав руки в обрывки чьей-то старой куртки. Мел, в отличие от них, не пострадала — она всего лишь натянула арматуру так сильно, что у неё вздулась вена на лбу, но она считала, что это добавляет ей сходства с Лемми Килмистером.

К утру у них получилось нечто. Это было нечто страшное, дикое и абсолютно нецензурное, но в этом была энергия. Энергия гаража, энергия безысходности и энергия молодости, которой плевать на правила. Если бы кто-то записал это на плёнку, плёнка бы расплавилась. Если бы кто-то выложил это в интернет, интернет бы взорвался. Но никто не записывал, и интернета здесь не было. Зато была сцена, толпа и Лорд Феррокс, который уже готовил для них ловушку.

---

Площадь перед башней Лорда Феррокса была забита народом. Тысячи существ — синтезато-люди с серебристыми лицами и проводами вместо волос, роботы с лицами рок-звёзд, собранные на конвейере «Шаблоны для кумиров», здоровенные мужики в кожаных штанах, настолько узких, что они, вероятно, были вшиты в них хирургически, — все они орали и махали медиаторами в воздухе. Медиаторы были повсюду: их вставляли в уши, носили на цепочках на шее, швыряли в сцену и даже разбрасывали под ноги, как конфетти. Над головой кружили дирижабли, с которых свисали транспаранты с надписью «ФЕРРОКС — ПОВЕЛИТЕЛЬ РИТМА». Над сценой, похожей на раскрытую пасть дракона, где каждая колонка была зубом, а портальная арка — челюстью, уже стояли «The Chrome Hounds».

Это были монстры. Четыре хромированных робота, размером с автобус, каждый с гитарой, встроенной прямо в грудную клетку. Из их динамиков, расположенных там, где у людей были бы лёгкие, исходило сияние. Их лица были идеально гладкими, без единой царапины, без единого выражения. Они не смотрели на толпу — они вообще ни на что не смотрели, потому что у них не было глаз. Вместо глаз были два ряда светодиодных лампочек, которые мигали в такт метроному. Их музыка, когда они начинали играть, была идеальной. Стерильной. Вылизанной. Каждый звук — как укол в мозг, как хорошо отлаженный механизм, который не знает сбоев. Но в ней не было души. Она не зажигала. Она просто звучала, как высококлассная фонограмма для корпоратива, и от этого становилось ещё страшнее.

— Вы слышали «Chrome Hounds»? — спросил кто-то в толпе. — Они играют так чисто, что у меня из носа кровь идёт!

— Да, — ответил его сосед, робот с трубкой. — Они играют так, что даже звук не решается им помешать. Это же гений! Гений без изъяна!

И вот на эту сцену, под свист и улюлюканье толпы, вскарабкались трое оборванцев. «Хроно-Хреново» выглядели как помойка, решившая устроить концерт. Кевин согнулся над стиральной машиной, которую он тащил на себе, обливаясь потом. Стиральная машина то и дело норовля выскользнуть и раздавить ему ногу, но он держал её с яростью отчаяния. Мел держала свою арматуру-бас с банкой из-под тушенки на конце; банка раскачивалась, создавая впечатление, что это металлоискатель, который потерял ориентиры. А Кайл стоял впереди с микрофоном — консервной банкой на палке, — с лицом человека, который заснул вчера в мусорке и проснулся знаменитым.

Феррокс, сидящий в кресле прямо у сцены, расхохотался. Его голос прокатился по площади, как гром, и от него замигали неоновые вывески на соседних зданиях.

— Вот это ваше оружие?! Мусор! Вы даже не умеете настраиваться! Посмотрите на себя! У вас инструменты, которые не годятся даже для того, чтобы забивать гвозди! Я видел более музыкальные помойные баки!

Кайл нагло ухмыльнулся. Его губы были обветрены, глаза покраснели от бессонной ночи, но в них горел тот самый безумный огонёк. Он поднял палку с банкой и направил её на Феррокса, как будто это была ракетная установка.

— Настройка — для слабаков, — прохрипел он. — Настоящий рок рождается в грязи! И если ты хочешь, чтобы мы тебе понравились, тебе придётся немножко испачкаться.

Он кивнул своим друзьям. Кевин встал за стиральную машину, сжал палки — точнее, ножки от стульев — и замер. Мел приложила арматуру к банке, как будто прицеливалась. Кайл глубоко вздохнул, хотя дышать было уже нечем, и дал отмашку.

— БУМ.

Поначалу было не очень. Кевин ударил по машинке — она издала звук, похожий на умирающего бегемота, который неудачно сел на капот машины. Мел провела арматурой по банке — из приемника вырвался визг, словно чайник, в котором закипала лава. Кайл открыл рот и заорал — из его горла вылетело что-то среднее между «а-а-а» и «у-у-у», и это было так жалко, что даже хорьки Феррокса зауважали его за смелость. Толпа затихла в недоумении. Синтезато-люди перестали махать медиаторами, роботы-фанаты прекратили топтаться, и даже дирижабли замедлили ход, будто прислушиваясь.

— Это… это же адский шум! — заорал кто-то из первых рядов. — Это не музыка! Это звук, который издаёт то, что вываливается из двигателя, когда его рвёт на трассе!

Кайл на мгновение остановился. Он посмотрел на друзей. Они смотрели на него — уставшие, грязные, но в их глазах горела решимость. Он вспомнил все те разы, когда его выгоняли из школьных актовых залов, когда соседи вызывали полицию, когда миссис Брабс ставила двойку за двойкой. И он понял, что не может сдаться. Он закрыл глаза и вспомнил всё, что знал о роке. Энергия «Motörhead», когда Лемми орал, будто его резали. Драйв «AC/DC», где гитары вгрызались в уши. Безумие «The Stooges», где Игги Поп прыгал в толпу с микрофоном, не боясь, что его разорвут. Ярость «Sex Pistols», которых ненавидела вся страна, но они плевали на всех и играли своё. Он всё это сжал в комок внутри себя… и выплеснул наружу.

Он открыл глаза и заорал — на этот раз не просто крик, а слова, которые вылетали из него, как снаряды:

— «МЫ — ПАНКИ! МЫ — ГРЯЗЬ! МЫ — ТЕ, КОГО НЕЛЬЗЯ ЗАГНАТЬ В РАМКИ! ВЫ ЗАКРЫЛИ НАС В ПОДВАЛАХ — А МЫ ОТТУДА СДЕЛАЛИ ХИТ! ВЫ СМЕЯЛИСЬ НАД НАШИМИ ИНСТРУМЕНТАМИ — А МЫ ПОКАЖЕМ, ЧТО МУЗЫКА ЖИВЁТ В ЛЮБОМ ГОВНЕ!»

И в этот момент произошло чудо. Стиральная машинка Кевина начала выдавать чёткий ритм — «БУМ-БАЦ-БУМ-БАЦ» — и это было уже не случайное дребезжание, а настоящий грув. Мел, которая до этого просто скребла арматурой по банке, вдруг нашла резонанс: она отпустила кабель, и он задел какой-то конденсатор, и из приёмника полился мощный, грязный, но невероятно драйвовый бас. А Кайл, взяв лист металла и ударив по нему кулаком — а потом и головой, от чего по его лбу побежала струйка крови, но он даже не notice, — создал звук, который нельзя было назвать иначе как «ЗВУК РАЗРУШЕНИЯ».

Их какофония вдруг стала музыкой. Грязной, опасной, но музыкой. Как будто все эти ржавые конструкции, все эти подручные материалы были не мусором, а частью огромного организма, который наконец-то обрёл голос. Толпа замерла, а потом… начала качать головами. Сначала неуверенно, потом всё быстрее и быстрее. Синтезато-люди замахали руками в такт, роботы начали топать, а механические голуби — те, что ещё не упали в обморок — стали прыгать на одной ноге. Это было что-то первобытное, что-то, что невозможно объяснить словами.

— Это… это невероятно! — заорал робот в первом ряду, у которого от мощного баса отвалилась челюсть. Он поднял её с земли, но даже без челюсти продолжал кричать: — Я ЭТО ПОМНЮ! ЭТО ТО, ЧТО БЫЛО ДО ТОГО, КАК ВСЁ СТАЛО ПЛАСТИКОВЫМ! ЭТО ГРЯЗЬ, НО ГРЯЗЬ ЖИВАЯ!

«The Chrome Hounds» попытались переиграть их — они включили свой идеальный металл. Хромированные гитары в груди, зажужжали струны, и на площадь обрушилась волна стерильного, безупречного звука. Каждый аккорд был выверен, каждая нота — такая, какой её написал композитор, но в ней не было биения сердца. Это было похоже на хорошо отлаженную фабрику, которая выпускает идеальные гитары, но ни одна из них не звучит. На фоне живого, дышащего, безумного шума «Хроно-Хреново» их музыка казалась пресной, как кипячёная вода. И толпа, которая буквально секунду назад наслаждалась идеальным металлом, теперь чувствовала, что в ней что-то не так.

Кайл, окрылённый этим чувством, прыгнул в толпу. Он не думал о последствиях. Он просто прыгнул — и его подхватили десятки рук. Синтезато-люди, роботы, здоровенные мужики — все они держали его, передавали над головами, качали в такт. Кайл продолжал орать, захлёбываясь слюной и восторгом. Его куртка порвалась, булавки разлетелись, но ему было плевать. Он был на вершине мира, и ни один Лорд Феррокс не мог его остановить.

— НАШ РОК ГРЯЗНЕЕ ВАШЕГО! — ревел он. — НАШ РОК ЖИВЕЕ ВАШЕГО! ВЫ МОЖЕТЕ КУПИТЬ СЕБЕ ЛУЧШИЕ ИНСТРУМЕНТЫ, НО ВЫ НЕ МОЖЕТЕ КУПИТЬ СЕБЕ ДУШУ!

Мел и Кевин, видя это, подошли к краю сцены и продолжали играть, глядя на толпу. Стиральная машина Кевина начала дымиться, но он не останавливался. Арматура Мелы начала светиться, но она не отпускала её. Они знали: этот момент не повторится. Это их шанс. Это их триумф.

Феррокс сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что они трещали. Его хорьки забились в угол и дрожали, прижавшись друг к другу. Он не мог понять — как этот мусор, этот хаос, этот звуковой абзац смог покорить толпу за пять минут? Он, Лорд Феррокс, потратил десятилетия на то, чтобы создать идеальную музыку, идеальную группу, идеальный порядок. И теперь какие-то вшивые панки с помойки разрушили всё это примитивным шумом. Его красные глаза мигали, как будто в них перегорали лампочки.

Концерт «Хроно-Хреново» оборвался так же внезапно, как и начался. У Кевина кончились палки — то есть ножки от стульев — и он начал барабанить руками, разбивая их в кровь, но всё равно остановился, потому что машинка, наконец, сдалась и задымила. У Мелы порвалась арматура — она сломалась пополам, и из неё посыпались искры. А Кайл, который всё это время орал в толпе, потерял голос окончательно и просто хрипел, но это уже не имело значения. Толпа бесновалась. Они требовали продолжения. Они топали ногами и били в ладоши. Они выкрикивали «БИС! БИС! БИС!» так громко, что у дирижаблей начали гнуться крылья.

Феррокс медленно поднялся. Его трёхметровая фигура нависла над сценой, и даже толпа притихла. Он щёлкнул пальцами — и в ту же секунду все динамики на площади взревели оглушительным аккордом, который перекрыл шум толпы. Это был аккорд такой силы, что у половины роботов отвалились антенны, а у синтезато-людей заискрили волосы.

— ТИХО! — взревел он.

Стало тихо. Даже механические голуби замерли в воздухе, как будто их заморозили. Кайл, Мел и Кевин замерли на сцене, грязные, потные, но счастливые. Они сделали это. Они сделали это. И теперь они ждали, что скажет диктатор.

Он уставился на Кайла, и его красные глаза сузились. Кайл почувствовал, как его осматривают, взвешивают, оценивают. Феррокс помолчал, и в этой тишине было слышно только шипение перегруженных динамиков и стук хорьков, которые всё ещё дрожали.

— Ты меня развеселил, смертный. Твой… концерт… был… забавен. — Он сплюнул что-то металлическое, что упало на сцену с глухим звоном. — Ты выиграл этот раунд.

Толпа ахнула. Кайл, Мел и Кевин переглянулись, не веря своим ушам. Кевин, который держался за разбитые руки, даже подпрыгнул, а потом поморщился от боли. Мел сжала остатки арматуры, как будто это был трофей.

— Но, — Феррокс поднял палец, и в его голосе зазвучала сталь. — Битва ещё не окончена. Я бросаю тебе новый вызов, мальчишка. Есть одна вещь, которую я хочу. Самая редкая песня в мультивселенной. «Гимн Первого Риффа». Она существует только в одной точке пространства-времени. В эпохе, где рок только зарождался. Где люди ещё не знали, что такое электрогитара.

Кайл открыл рот, чтобы что-то сказать, но Феррокс его перебил, выставив ладонь вперёд:

— Ты принесёшь мне эту песню — и я верну вас домой. Вместе со сферой. Не принесёшь — и вы навсегда останетесь здесь. И будете выступать в моей придворной группе… на вечеринках для хорьков. Ха-ха-ха! У вас три дня!

Он щёлкнул пальцами, и из-за сцены вылетела та самая зелёная сфера. Она раскрылась, готовая к путешествию. Её поверхность мерцала зеленым светом, и внутри неё гудели те самые нотные кнопки и рычаги. Кайл посмотрел на неё, потом на друзей. Он был вымотан, голос потерян, кулаки разбиты, но в груди горел тот самый огонь, который не давал ему сдаться.

Кайл, осипший и вымотанный, но дико счастливый, ухмыльнулся и подошёл к сфере. Он обнял друзей-оборванцев, поцарапанных, грязных, с выгоревшими глазами, и прошептал — или, точнее, прохрипел:

— Ну что, «Хроно-Хреново», — прогудел он, обнимая их за плечи. — Кажется, нам нужен научный проект покруче. Мы летим в прошлое. На самую задницу истории рок-музыки. Туда, где всё началось.

— А там есть пиво? — спросил Кевин, устало, но с надеждой в голосе.

— Там есть всё! — заорал Кайл, выбивая из остатков голоса последние искры. — Там есть НАЧАЛО! Там играли те, кого мы считаем богами! И мы с ними сыграем вместе! Мы покажем им, что значит настоящий грязный рок!

Мел вздохнула, но улыбнулась. Она бросила взгляд на Феррокса, потом на толпу, которая всё ещё ревела, потом на сферу. Она поняла, что это ещё не конец. Но она была готова.

Они забрались в сферу, которая глухо загудела. Она вибрировала, как будто предвкушала путешествие. Феррокс проводил их злобным смехом, который эхом разнёсся по всей площади. Этот смех смешивался с криками толпы, которые уже требовали новых песен. Они забрались внутрь, Кайл, недолго думая, дёрнул рычаг «Временной Сдвиг», и сфера сверкнула зелёным светом.

— Ха-ха-ха! — раздался голос Феррокса уже издалека. — Идиоты! Они даже не знают, что «Гимн Первого Риффа» охраняет тот, кто сожрал сотню групп! Он разорвёт их на части! А-ха-ха!

Сфера исчезла, оставив за собой только запах палёной изоляции и лёгкое эхо. А толпа снова взорвалась радостными криками, потому что приключение только начиналось. Дирижабли снова закружились в небе, механические голуби вновь заулюлюкали, а Лорд Феррокс стоял на краю сцены и смотрел вдаль, потирая руки. В его глазах горел огонь предвкушения охоты.

---

В следующей главе: «Эпоха Зарождения, или Как мы чуть не убили прадедушку рок-н-ролла!»

Глава 4

Глава 4: Эпоха Зарождения, или Как чуть не убили прадедушку рок-н-ролла

В этот раз «вжух» было другим. Не таким, как в первый раз, когда их скрутило в барабанную дробь и размазало по всем струнам вселенной. На этот раз «вжух» был более мягким, более плавным — будто их прокатили через старый бархат, набитый опилками и ностальгией. Но воняло оно совершенно не озоном, не свежей резиной и не горелой электроникой. Нет. Оно воняло углём, навозом, дешёвым виски и ещё чем-то кислым, что Кевин через секунду идентифицировал как забродившее пиво. Сфера шмякнулась о землю с глухим стуком, который эхом прокатился по окрестностям, и от удара из неё повалил дым — не электрический, не голубоватый, а самый обыкновенный, бурый, пахнущий жжёным деревом и угольной пылью. Паровозный гудок где-то вдалеке подтвердил, что они прибыли куда надо.

Троица выползла наружу, давясь этим самым дымом и отплёвываясь от пыли. Кайл сначала попытался вдохнуть полной грудью, как делал это, когда выходил из сферы в новом мире, но закашлялся так, что у него на глазах выступили слёзы. Воздух здесь был другим — тяжёлым, насыщенным, сырым. В нём не было той электрической искры, к которой он привык. Он пах землёй, травой, дымом из труб и ещё чем-то органическим, живым, натуральным. Мел, выкарабкавшись из сферы, сразу потянула носом и скривилась, будто понюхала чьи-то грязные носки.

— Фу, — сказала она. — Тут даже воздух другой. Экологичнее. Блин, я чувствую себя так, будто меня облизала корова.

Кевин выполз последним, волоча за собой остатки своей стиральной машинки — или, точнее, то, что от неё осталось после концерта. Машинка представляла собой груду дымящегося металлолома, из которой торчали провода и какие-то внутренности. Он плюхнулся на траву и уставился в небо.

— Чуваки, — сказал он, и в его голосе было благоговение. — Посмотрите на звёзды. Они настоящие. Не экраны, не голограммы. Просто звёзды.

Они стояли на холме, глядя на город, который напоминал картинку из старого учебника истории — только без цветных картинок, потому что цветных картинок в этой эпохе ещё не существовало. Узкие улочки, деревянные дома с покатыми крышами, газовые фонари, горящие тусклым жёлтым светом. Повозки, запряжённые лошадьми, цокали по булыжникам, и каждый цокот звучал как маленький удар по барабану. Где-то вдалеке визжала пила — настоящая, ручная, не электрическая, — а из открытых окон пабов доносился разухабистый, но простенький мотив. Мелодия была незамысловатой, танцевальной, с куплетом и припевом, но в ней не было той жилы, того нерва, который Кайл привык слышать в каждой рок-композиции. Это было похоже на музыку, которая играет фоном, чтобы не было слишком тихо. Не более того.

— А где рок? — разочарованно спросил Кевин, оглядываясь по сторонам с выражением лица человека, который заказал стейк, а получил салат. — Тут даже усилителей нет. Только эти… дрыны. И трубы. И какие-то странные скрипки, которые звучат так, будто их владелец умер триста лет назад и теперь играет из могилы.

— Это где-то девятнадцатый век, — прошептала Мел, которая шарилась по карманам в поисках сигарет. Она нашла только пустую пачку и смятую фольгу от жвачки, и это повергло её в ещё большее уныние. — Начало. Самое начало. Ещё до блюза. До кантри. Здесь только народные песни. И классика. Много классики. Скучная классика, которая играет на балах для людей в париках.

Кайл стоял, как вкопанный. Он ожидал увидеть что угодно — Чак Берри, Элвиса, группу парней с самодельными электрогитарами, которых можно было бы приконнектить к усилителю из консервных банок. Он даже готов был принять динозавров с арфами, как в том видении во время перехода. А тут… тишина. Почти беззвучие. Мир, в котором музыка была просто фоновым шумом, украшением, развлечением для скучающих аристократов. Ни того огня, ни той ярости, ни того чувства «я могу сказать всё, что хочу, и если ты не согласен — иди на хер», которое Кайл считал неотъемлемой частью рока.

— Нихера себе, — выдохнул он, и его голос прозвучал глухо, будто его ударили под дых. — Где здесь «Гимн Первого Риффа»? Где рок? Здесь даже слова такого никто не знает! Они тут, блядь, ещё не придумали слово «рок»!

— Наверное, его ещё не придумали, — мрачно заметила Мел. – Но веть рок это Судьба !!! – Она прислонилась к какому-то столбу, который, судя по всему, был фонарным, и закурила воздух, потому что сигарет у неё не было. Она делала вид, что курит, просто чтобы занять рот и руки. — Мы приехали в ту точку, где музыка — это просто звуки. Без смысла. Без драйва. Без… тебя.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая гиря. Кайл знал, что Мел права, но признавать это вслух не хотел. Он всегда думал, что рок был всегда. Что он существовал вечно, как звезды и гитары, как сама вселенная, просто ждал своего момента, чтобы проявиться. А тут он увидел пустоту. Увидел то, чего не хватало миру до того, как какой-то безумец взял гитару и ударил по струнам так, что мир содрогнулся. Пустоту, которую нужно было заполнить. И это пугало его до усрачки.

— Пошли в город, — сказал он уже тише, почти шёпотом. — Надо понять, что тут за хрень.

---

Город назывался Ноттингем-на-Темзе. Улицы были узкими, мощёными булыжником, который местами проваливался, создавая ямы, в которые Кевин чуть не провалился дважды, а потом ещё раз, когда пытался перепрыгнуть через канаву с дождевой водой. Дома были деревянными, с остроконечными крышами, и из труб многих из них валил дым. Окна были маленькими, с толстыми стёклами, сквозь которые свет проходил тускло, как сквозь грязные очки. На углах стояли газовые фонари, и какой-то старик в цилиндре подсыпал в них что-то из мешочка, чтобы огонь горел ярче.

Люди ходили мимо — мужчины в длинных сюртуках, женщины в платьях с корсетами, дети босиком. Они смотрели на троицу с подозрением и удивлением — ну ещё бы, три человека в кожаных куртках с булавками, в джинсах и с какими-то странными металлическими предметами. Одна женщина даже перекрестилась и быстро перешла на другую сторону улицы. Кайл в ответ показал ей язык, но Мел тряхнула его локтем под рёбра.

— Прекрати, — прошипела она. — Они ещё не знают, что такое панк. Они подумают, что мы одержимые.

На центральной площади стояла деревянная сцена, довольно большая, с навесом от дождя и несколькими рядами скамеек перед ней. На этой сцене выступал местный оркестр — человек двадцать в париках, с виолончелями, арфами, скрипками и ещё какими-то инструментами, которые Кайл видел только в музеях на картинках. Играли они… скучно. Сонно. Медленно. Как будто каждый звук был обязан пройти сто комитетов одобрения, прежде чем вырваться в воздух. Мелодия была красивой, это Кайл готов был признать, но в ней не было жизни. Это было похоже на музыку, которая играет в дорогом ресторане, чтобы создать атмосферу, но никто её не слушает. Она была просто звуковым фоном для разговоров о погоде и урожае.

— Господи, ну и шляпа! — завопил Кайл так громко, что несколько человек на скамейках обернулись и уставились на него с выражением «этот парень больной». — Это официальная попса их времени! Я имею в виду, послушайте! Где тут хоть одна кривая нота? Где хоть один фальшивый аккорд? Где хоть что-то живое?!

— Тише, — шикнула Мел, оглядываясь на горожан в цилиндрах и шляпках. Один из мужчин, толстый, с багровым лицом, уже направлялся к ним, видимо, решив, что эти странные люди представляют угрозу общественному порядку. — Тут за такие слова могут на вилы насадить. Серьёзно. Видишь вон вилы там, у мясника? Они не только для мяса.

Кайл приуныл. Он искал вдохновение, а нашёл кладбище живых звуков. Мир, в котором музыка была обязанностью, ритуалом, украшением — но не оружием. Мир, в котором никто ещё не додумался взять гитару, подключить её к усилителю и орать в микрофон так, чтобы стёкла дрожали. Мир без рока. Мир без ярости. Мир без «мне насрать на всё, кроме этой ноты, которую я сейчас выдам».

И вдруг он услышал. Из подворотни, с заднего двора какого-то паба, доносился звук. Грязный, простой, но… живой. «Бам-бам-бам» по дереву — Кайл сразу определил, что это была бочка, может быть, пивная или винная. И гитарный перебор на трёх струнах — не четырёх, не шести, а именно на трёх, самых толстых, самых грубых. Звук был далёким, приглушённым расстоянием и стенами, но в нём была искра. Та самая искра, которой не было в оркестре.

Кайл побежал. Он не предупредил, не объяснил, просто побежал, расталкивая прохожих и перепрыгивая через собаку, которая ловила крысу в канаве. Мел и Кевин за ним — Кевин волочил за собой остатки стиральной машинки, которые звенели и гремели, создавая идеальный ритмичный аккомпанемент к их бегу.

Они завернули за угол, прошли через узкий переулок, воняющий помоями и прокисшим пивом, и вышли на задний двор паба. Это было небольшое пространство, заваленное бочками, ящиками, опилками и ещё какой-то рухлядью. Посреди всего этого, на перевёрнутой бочке, сидел парень. Лет двадцати, худой, с взлохмаченными волосами, выбивающимися из-под какого-то подобия шляпы, и в рваном жилете, из карманов которого торчали солома и огрызки перьев. Перед ним стояла гитара, сделанная из старой швабры и трёх натянутых воловьих жил. Она была ужасна — кривой гриф, неровный корпус, струны, которые были разной толщины и потому звучали фальшиво. Но парень бил по ней пальцами, выбивая простой, но завораживающий ритм. Его глаза были закрыты, на лице играла улыбка, и он не замечал ничего вокруг.

Кайл остановился, тяжело дыша. Он смотрел на этого парня и видел что-то, чего не видел раньше. Не технику, не мастерство, не идеальное владение инструментом. Нет. Он видел то, что всегда искал, но не мог найти. Он видел свободу.

— Кто ты? — выдохнул Кайл, падая перед ним на колени прямо в опилки и грязь. Куртка его при этом задралась, и из кармана выпала зажигалка, которую он стащил у мэра Санта-Карлы три года назад. — Откуда ты взялся? Что ты такое?

Парень открыл глаза. У него были наглые зелёные глаза, которые смотрели на Кайла с весельем и лёгким презрением, как на что-то странное и непонятное. Он ухмыльнулся — криво, одними губами, но в этой ухмылке было столько наглости, что Кайл немедленно почувствовал братскую связь.

— Я Мэтью, — сказал парень, не переставая играть. Его пальцы двигались по струнам автоматически, как будто он мог делать это с закрытыми глазами и во сне. — Мэтью Персиваль, если тебе интересно. Хотя всем плевать, как меня зовут. А вы кто такие, черти? Зачем припёрлись сюда в такой одежде? Вы что, сбежали из сумасшедшего дома? Что у вас с волосами?

— Мы… — Кайл замялся. Он не мог сказать правду — его бы сочли за сумасшедшего или, того хуже, за ведьму. Но врать тоже не хотелось. — Мы музыканты. Из…Будущего. И мы ищем самый первый рифф. Ты его знаешь? Ты знаешь, что такое рифф?

Мэтью расхохотался. Звонко, с надрывом, так, что из ближайшей бочки вылетела испуганная крыса и бросилась наутёк. Смех его был заразным — даже Мел, которая стояла позади с каменным лицом, едва заметно улыбнулась.

— Рифф? — переспросил он, когда отсмеялся. — А что это за зверь? Что-то из охоты? Я слышал, в Шотландии водятся риффы — большие такие, с рогами, едят овец.

— Нет, — Кайл потряс головой. — Рифф — это… это основная идея песни. Это то, что повторяется. Это то, что ты запоминаешь. Это основа, на которой строится всё остальное. Без риффа нет песни. Нет музыки. Нет рока.

Мэтью на мгновение задумался. Его пальцы замерли на струнах, и в тишине было слышно только стрекотание сверчков и далёкий смех из паба.

— Звучит как ересь, — сказал он наконец. — Но мне нравится. Ты говоришь, что ищешь самый первый рифф. Но зачем? Разве риффы не были всегда?

Кайл попытался объяснить. Он взял гитару Мэтью — кривую, убогую, пахнущую плесенью и старой шваброй — и попробовал сыграть простое соло. Он выбрал первые ноты «Johnny B. Goode» — одну из самых базовых, самых простых мелодий, которые он знал. Но струны оказались слишком слабыми, жилы натянуты плохо, гриф искривлён — и звук вышел плачущим, жалобным, а не драйвовым. Это было похоже на то, как если бы ты попытался крикнуть через подушку — звук есть, но он не несёт энергии.

— Вот это? — удивился Мэтью, наклоняя голову и прислушиваясь. — Это же просто шум. Странный шум, но шум. У нас музыка — для души, для бога, для танцев. Мы не шумим просто так.

— Нет! — заорал Кайл, и его голос эхом прокатился по двору. — Музыка — это для БУНТА! Это чтобы бить по мордам! Чтобы кричать, когда всё достало! Чтобы выражать то, что не выразишь словами! Ты не понимаешь!

Он хотел сказать ещё что-то, но осекся. Потому что Мэтью вдруг посмотрел на него так, что Кайл почувствовал себя голым. Это был взгляд человека, который видит тебя насквозь — без масок, без защитных механизмов, без кожаной куртки и булавок.

— Ты злой, — сказал Мэтью спокойно, без осуждения, просто констатируя факт. — Ты кричишь, но внутри тебя пустота. Ты хочешь найти рифф, но не знаешь, что с ним делать. Ты как ребёнок, который нашёл молоток и лупит всё подряд, думая, что это стройка. Он разносит всё вокруг, ломает, крушит — но ничего не строит. Потому что не знает, что строить. Ему просто нравится ломать.

Кайл застыл. Слова парня попали в цель — в самую сердцевину, туда, куда он сам боялся заглядывать. Он действительно много кричал. Много ломал. Правила, законы, головы — всё, что попадалось под руку. Он думал, что это и есть свобода, что это и есть бунт, что именно это делает его настоящим рокером. А что он создал? Ну, сыграл один грязный концерт на свалке. Ну, разозлил одного диктатора в будущем. Ну, чуть не сжёг микроавтобус. А что дальше? Что он оставит после себя? Какую музыку? Какое послание? Кем он хочет быть — громким разрушителем или кем-то, кто несёт что-то новое?

— Я… — начал он, но не закончил. Слова застряли в горле.

— Ты ищешь рифф, который даст тебе силу, — перебил его Мэтью, вставая и отряхиваясь от опилок. Он был чуть выше Кайла, но худой, как палка, и двигался с той лёгкостью, которая бывает только у людей, привыкших голодать и много двигаться. — Но сила не в риффе. Сила в том, что ты можешь сказать через него. Ты знаешь, о чём будешь петь? Или ты просто хочешь погромче?

Кайл молчал. Он никогда не задумывался об этом. Все его песни были о том, как ему херово, как училка задолбала, как мир — помойка, как все вокруг идиоты. Он думал, что это и есть бунт, что именно это нужно говорить. А о чём он хотел сказать на самом деле? Что он чувствовал на самом деле, под всей этой яростью и криками?

— Я хочу… — он запнулся. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. — Я хочу, чтобы люди чувствовали себя живыми. Чтобы они знали, что можно быть собой. Даже если ты гандон. Даже если ты никто. Даже если тебя все ненавидят. Можно встать и сказать: «Я здесь. Я есть. И мне насрать, что вы думаете».

Он сказал это, и слова прозвучали неожиданно даже для него самого. Он не планировал их говорить. Они вырвались сами, из какого-то места, о котором он не знал.

Мэтью ухмыльнулся и кивнул. В этот раз ухмылка была не насмешливой, а одобрительной.

— Тогда не ищи рифф, — сказал он. — Сделай его. Сам. Из того, что есть. Мир не даст тебе идеальный инструмент. Ты должен слепить его из дерьма и вдохновения. — Он подошёл к деревянной бочке, ударил по ней костяшками — «БАМ!». Потом провёл пальцем по жилам гитары — «ДЗЫНЬ!». Два звука, два удара, простых до безумия. Потом он поднял голову и рявкнул: — ЭЙ, ВСЕ! КОМУ НАДОЕЛО КЛАДБИЩЕ?!

И из паба, как по команде, начали высыпать люди. Рабочие — грязные, усталые, с мозолями на руках. Служанки — в замызганных фартуках, с румянцем на щеках. Пьяницы — с красными носами и добрыми глазами. Они окружили его, и Мэтью начал играть. Грязно, примитивно, с кучей фальшивых нот — но с такой энергией, что у Кайла мурашки побежали по коже. Люди начали топать, хлопать, петь вместе с ним. Они не знали слов — он их не давал, просто повторял один и тот же мотив снова и снова, — но они чувствовали. Кто-то взял пустую бутылку и начал стучать ею о бочку. Кто-то засвистел. Кто-то пустился в пляс, кружась и прихлопывая.

— Видишь? — крикнул Мэтью Кайлу поверх шума толпы. — Это не рифф. Это движение. Это душа. А рифф — просто повод. Повод собраться. Повод почувствовать, что ты не один. Повод крикнуть что-то, что сидит у тебя внутри и рвётся наружу.

Кайл стоял, смотрел на танцующую толпу, и внутри него что-то щёлкнуло. Он всегда думал, что рок — это крутость. Кожаные куртки, громкие гитары, тусовки до утра, презрение к миру. А сейчас он видел другое. Рок — это когда твой внутренний крик находит отклик в других. Это не про то, чтобы быть лучше всех. Это про то, чтобы быть честным. И неважно, на чём ты играешь — хоть на швабре, хоть на бочке, хоть на трёх струнах из воловьих жил. Важно, что ты несёшь.

Он повернулся к Меле и Кевину. Они стояли поодаль, наблюдая. У Кевина текли слёзы — он не признавался в этом, но они текли, и он не вытирал их. Мел смотрела на толпу с выражением человека, который увидел что-то, что он не ожидал увидеть и не знает, как с этим обращаться.

— Мы не найдём тут готовый гимн, — сказал Кайл тихо, и его голос звучал не как обычно — не крикливо, не напористо, а спокойно, уверенно. — Мы должны его создать. Но не для Феррокса. Не для славы, не для того, чтобы выбраться. Для них. Для этих людей. И для себя.

Мел подошла и положила руку ему на плечо. Это было редким жестом — она не любила прикосновений, считала их излишними.

— Ты только что повзрослел на пять минут, — усмехнулась она. — Не привыкай. Через час опять будешь кричать, что ты — бог рока, и требовать, чтобы все пали ниц.

Кайл ухмыльнулся, но в его глазах уже не было прежнего безумия. Не было желания доказать что-то миру, уничтожить всех, кто не согласен. Была решимость — но другая, мягче, глубже.

— Идем, — сказал он. — У нас есть три дня, чтобы сварганить шоу, которое взорвет этот город. А заодно и придумать тот самый гимн. Настоящий. Про то, как быть живым в мире, где все мертвы внутри.

Он побежал за Мэтью, который уже уводил толпу в ночь, распевая что-то про дьявола и скрипку. Его голос нёсся по узким улочкам, отражался от стен, заставлял окна открываться и головы высовываться. Он не стеснялся. Он не думал о том, как это выглядит. Он просто жил — и эта жизнь была его музыкой.

Мел и Кевин переглянулись. Кевин пожал плечами. Мел вздохнула. А потом они тоже побежали.

И где-то в глубине сферы, забытой в кустах на холме, мерцали нотные символы. Они ждали. Они всегда ждали. Гимн Первого Риффа был где-то здесь — в воздухе, в криках, в топоте ног. Его нужно было только поймать.

---

В следующей главе: «Бунт на виолончелях, или Как чуть не сгорел Ноттингем-на-Темзе»

Кайл начинает осознавать, что сила не в громкости, а в искренности. Но до полной мудрости ещё далеко — впереди пожар, драка и первый серьёзный выбор между спасением себя и спасением идеи.

Глава 5

Глава 5: Бунт на виолончелях, или Как чуть не сгорел Ноттингем-на-Темзе

Ночь в Ноттингеме оказалась скучной, как лекция по сопромату. Кайл, который рассчитывал, что эпоха зарождения рока окажется весёлой и бурной, с развратными графинями и пьяными поэтами, теперь сидел за деревянным столом в трактире и с тоской смотрел на свечу, которая оплывала с той же скоростью, с какой таяли его надежды найти здесь хоть что-нибудь интересное. Газовые фонари за окном мигали, как старики, засыпающие на ходу. Где-то наверху скрипела кровать, и это был единственный звук, кроме монотонного бормотания пьяного за соседним столиком, который что-то рассказывал своей кружке про урожай репы. Но Кайл не сдавался. Он всегда знал, что если мир кажется скучным, значит, ты ещё не нашёл ту кнопку, после нажатия которой всё вокруг начинает взрываться, гореть и играть соло.

Трактир назывался «У Кривого Хоббита» — вывеска над входом изображала существо с огромными волосатыми ногами и явно косоглазое, что, по всей видимости, должно было означать «экзотично». Внутри пахло прокисшим пивом, жареным луком и чем-то средним между старой кожей и мокрой собакой. Вместо пива здесь наливали какой-то сидр, от которого у Кевина завяли дреды, а у Мел начались галлюцинации с барабанщиками-единорогами. Сидр был мутный, коричневатый, с кусочками чего-то, что могло быть яблоком, а могло быть и чем-то похуже. Кевин выпил три кружки, и его дреды, которые ещё вчера гордо торчали во все стороны, теперь обвисли, как мокрые вермишелины, и, кажется, даже начали скручиваться в трубочку. Мел ограничилась одной кружкой, но и этого хватило: она сидела, уставившись в одну точку, и время от времени вздрагивала, когда мимо неё, по её словам, пробегали розовые единороги с барабанными установками вместо копыт и палочками вместо рогов.

— Я видел Моррисси! — орал Кевин, пытаясь забить ритм вилкой по столу. Вилка гнулась, стол трещал, а Моррисси, по-видимому, танцевал с валторной прямо на потолке, потому что Кевин смотрел вверх и размахивал руками. — Он танцевал с валторной! Я говорю тебе, он был там! Прямо над лампой! В халате!

— Успокойся, — рявкнул Кайл, пихая его локтем. — У нас есть план.

Он сам не пил, потому что сидр ему не понравился с первого глотка: вкус напоминал смесь уксуса и мокрого сена, и Кайл предпочёл сохранить ясность ума. Впрочем, ясность его ума была понятием относительным, но сейчас он действительно пытался думать стратегически.

— План? — усмехнулась Мел, отхлёбывая сидр и морщась так, будто выпила жидкий дым. Глаза у неё всё ещё были мутными, но она постепенно приходила в себя. — У нас нет ни инструментов, ни нот, ни голосовых связок после вчерашнего. У нас есть только швабра и кривой Мэтью, который умеет делать «бум-бум».

Она имела в виду гитару Мэтью, которую он смастерил из швабры, и его умение выбивать ритм на бочке. Сама Мел пока не прикасалась к своему импровизированному басу из арматуры, потому что он остался в сфере, а сфера, как назло, была спрятана в кустах за городом, и тащить её сюда никто не собирался.

— Именно! — Кайл вскочил на стол, едва не опрокинув кружку. Грохот разбудил пьяного, который что-то пробормотал и свалился под стол. Кайл встал в позу оратора: одна нога вперёд, рука простёрта к потолку, глаза горят. — Слушайте сюда, горе-музыканты! Мы не будем искать гимн. Мы его сделаем. Но не как Феррокс — как концертный номер. Мы устроим здесь такое шоу, что этот занюханный городишко запомнит нас на тысячу лет. А заодно и родим тот самый рифф, который перевернёт всё!

Мел закатила глаза. Кевин попытался что-то сказать, но его голова упала на стол, и он заснул с вилкой в руке.

— И как мы это сделаем? — скептически спросила Мел, подперев щёку рукой. — Мы даже не знаем, где здесь мэрия. И где оркестр. И кто такой мэр. И почему ты думаешь, что нам позволят играть на их инструментах?

Кайл ухмыльнулся так, что стало страшно даже хорькам, которых тут не было. Это была ухмылка человека, который только что изобрёл план, способный разрушить вселенную, и ему это нравится.

— Очень просто. Мы украдём оркестровые инструменты с площади, переделаем их в электрогитары, найдём бочку для Кевина и устроим концерт прямо в мэрии. Прямо во время бала мэра. И сыграем так, что у них там, в их париках, волосы завьются в обратную сторону!

Мел посмотрела на него несколько секунд, потом её лицо медленно расплылось в улыбке. Это была та редкая улыбка, которая означала, что она оценила абсурдность ситуации и решила в ней участвовать.

— Это гениально, — прошептала она с восхищением. — Это настолько идиотский план, что он просто обязан сработать.

Кевин, который уже почти уснул в тарелке с кашей, поднял голову и промычал что-то нечленораздельное, что должно было означать одобрение. Судя по тому, что каша прилипла к его щеке, а вилка застряла в волосах, он был готов на всё, лишь бы его оставили в покое.

Кража прошла на удивление легко. Музыканты оркестра, которые репетировали до поздней ночи, спали в своих кроватях с кружевными наволочками и, по всей видимости, с чистой совестью, потому что их инструменты — виолончели, скрипки, контрабасы — мирно стояли в углу зала, прикрытые чехлами, как спящие дети. Кайл с Мелом стащили всё, что могли унести: он ухватил контрабас, который был размером с небольшой автомобиль, а она взяла виолончель, которая выглядела так, будто её полировали каждый день с момента создания. Кевин, шатаясь, вышел из подвала мэрии, выкатив бочку из-под солидола, которая, судя по запаху, хранила в себе не только солидол, но и чьи-то старые тайны. Почему-то никто их не остановил. Может быть, охрана спала. Может быть, они приняли троицу за новых слуг. А может быть, это было провидение, которое решило, что мир ещё не готов к такому количеству тишины.

В старом амбаре за пабом они устроили мастерскую. Пахло сеном, пылью и лошадиным потом, который, казалось, впитался в стены за последние сто лет. Кайл, вооружившись молотком и гвоздями, вживлял в виолончели провода, найденные на помойке, и подключал их к самодельному усилителю — собранному из старого паровозного гудка и медной трубы. Провода были разноцветные, местами обмотаны тряпками, и вся конструкция напоминала взрыв на фабрике ёлочных игрушек. Мел натягивала новые струны из проволоки, которую стащила у кузнеца: проволока была грубая, с заусенцами, и, когда Мел провела по ней пальцем, порезалась, но не обратила внимания. Кевин просто бил кулаками по бочке, создавая ритм, от которого у крыс в амбаре начиналась паническая атака. Крысы бегали по углам, пищали и, по-видимому, пытались эмигрировать, но куда им было идти посреди ночи?

Через два часа у них было НЕЧТО. Это не было музыкой в привычном смысле. Это было чудовище. Дитя рока и безумия. Когда Кайл провёл медиатором (вырезанным из старой подковы, которую он нашёл на дороге и которая, по идее, должна была приносить удачу, но, судя по всему, принесла только звук) по струнам переделанного контрабаса, раздался такой звук, что соседняя курица снесла яйцо сразу с тремя желтками. Яйцо упало на землю и разбилось, и оттуда, как показалось Кайлу, на него кто-то посмотрел. Он решил не задумываться об этом.

— Охренеть, — выдохнул Кайл, смотря на свою дрожащую руку. Пальцы гудели, как будто он сунул их в розетку. — Это звучит… как будто сам Сатана наступил на «Fender»!

— Лучше, — ухмыльнулась Мел, подключая свою скрипку-бас. Она сделала из скрипки нечто среднее между бас-гитарой и орудием пытки: гриф был искривлён, струны натянуты до предела, а корпус покрыт какими-то символами, которые она нацарапала гвоздём. Когда она ударила по струнам, из амбара вылетела стая летучих мышей, которые, по-видимому, спали на балке и были разбужены этим звуком. — Это звучит как настоящая жизнь.

---

Бал у мэра был в самом разгаре. Толстые джентльмены в париках кружили дам в пышных платьях под звуки скучного вальса. Музыка лилась из оркестровой ямы, где сидели те самые музыканты, инструменты которых Кайл и Мел стащили пару часов назад. Они, судя по всему, обнаружили пропажу, но не подали виду, потому что играть на запасных инструментах было неудобно, и они пиликали как-то вяло, без души. Мэр, человечище с лицом, напоминающим перезревшую тыкву, сидел на троне и довольно кивал в такт музыке. Его усы были напомажены, на груди висела цепь с медалью, изображающей лошадь, а в руке он держал трость с набалдашником в виде виноградины. Он уже собирался произнести речь о величии местной культуры, как вдруг двери распахнулись.

В зал влетели трое оборванцев. Кайл с переделанным контрабасом, который был почти в два раза больше него и тащился по полу, как раненый зверь. Мел с искривлённой скрипкой, которая висела на ремне через плечо, как автомат. Кевин с бочкой, которую он катил перед собой как таран. Бочка грохотала по мраморному полу, и звук этот был похож на приближение артиллерийской канонады. Гости в париках шарахнулись в стороны. Какая-то дама вскрикнула и уронила веер. Один джентльмен попытался спрятаться за колонной, но его живот выдал его.

— Добрый вечер, господа! — заорал Кайл, врубая свой самопальный усилитель на полную. Усилитель ожил и издал звук, похожий на смесь паровозного гудка и предсмертного хрипа дикой кошки. — А теперь ОТВЛЕКИТЕСЬ ОТ ВАЛЬСА! Начинается НАСТОЯЩАЯ МУЗЫКА!

Он ударил по струнам.

Звук был настолько мощным, что у первой скрипки оригинального оркестра лопнула струна, а у виолончелиста завязались усы в морской узел. Волна звука прокатилась по залу, заставляя люстры раскачиваться, а парики слетать с голов. Мел врубила свой бас, и мраморные полы затряслись так, что канделябры на столах запрыгали, а одна ваза с цветами опрокинулась и разбилась. Несколько гостей рухнули в обморок.Кевин начал лупить по бочке с такой силой, что из неё вылетела пробка и ударила мэра прямо в лоб. Мэр издал звук, похожий на кваканье, и схватился за голову.

Толпа замерла. Музыканты в яме прекратили играть, потому что их ноты разлетелись по залу, как осенние листья. Дамы в пышных платьях застыли с открытыми ртами. Джентльмены в париках переглядывались, не зная, что делать. А потом… кто-то начал топать. Это была молодая дама в розовом платье, которая, судя по всему, всю жизнь мечтала о чём-то большем, чем вальсы и менуэты. Она сорвала парик и начала крутиться в бешеном танце, размахивая им, как флагом. Пожилой джентльмен с бакенбардами, который до этого чинно пил пунш, выхватил из рук оркестранта кларнет и принялся дуть в него как в духовую трубу, извлекая звуки, которые не были предусмотрены ни одной симфонией. Кларнет пищал, хрипел и, кажется, даже пытался играть соло.

Кайл орал в импровизированный микрофон (кусок трубы, обмотанный тряпкой, найденный на той же помойке, что и провода) и его голос, пропущенный через усилитель, звучал как рев раненого медведя:

— «МЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВЫ РАЗБУДИЛИСЬ! ВАШИ ДУШИ СПЯТ! А МЫ ИХ РАЗБУДИМ! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО УБЬЕТ ВАШИХ ХОРЬКОВ!»

Толпа взревела. Начался настоящий хаос. Парики летали по залу, дамы прыгали на столы, джентльмены били друг друга тростями в ритм музыки. Кто-то опрокинул пуншевую чашу, и красная жидкость разлилась по мраморному полу, как вино на картине. Мэр, придя в себя, попытался навести порядок, но его голос потонул в общем гвалте. Он махал руками, как ветряная мельница, и что-то кричал, но никто его не слушал. Кайл, захлёбываясь слюной, продолжал играть, и в этот момент его рука сама нашла ту самую последовательность нот. Простую. Запоминающуюся. Дерзкую. Она словно была закодирована у него в костях, в мозге, в самой ДНК, и только сейчас вырвалась наружу. Три аккорда, которые прозвучали как выстрел. Они зависли в воздухе, и все в зале — даже те, кто не понимал, что происходит, — услышали их.

Это был не просто рифф. Это был РИФФ. Тот самый, который он искал. Первый в этом мире. Грязный, как душа подростка, и честный, как утренняя головная боль. Он содержал в себе всё: ярость, надежду, отчаяние, радость, желание жить и презрение к смерти. Он был старше самой вселенной и в то же время только что родился.

— Я нашел его! — заорал Кайл, и его голос сорвался. — Я нашел ГИМН!

Но в этот момент в дверях появились фигуры в красных плащах. Инквизиция. Или местные полицейские. Или те же инквизиторы, которым надоел этот шум. Они были одеты в красные балахоны, на груди у них висели деревянные кресты, а в руках они держали факелы и топоры. Человек восемь, не меньше. Во главе стоял толстый мужик с лицом, перекошенным от ярости, и с крестом размером с небольшое весло.

— Богохульники! — заорал главный, потрясая крестом. Голос у него был такой, что мог бы разбудить мёртвого. — Вы оскверняете священную музыку! Вы превращаете благородные звуки в адский грохот! Сжечь их!

— Бля, — сказал Кевин, переставая бить в бочку. Он посмотрел на факелы, потом на свою бочку, потом на инквизиторов. — Ну и нахер мы в это ввязались?

Кайл посмотрел на толпу. На этих людей, которые только что танцевали как одержимые. На Мел, которая сжимала свой бас и готова была отбиваться им как дубиной. На Мэтью, который вдруг выскочил из толпы с горящими глазами. Мэтью был весь в поту, его шляпа съехала набок, но он улыбался так, будто только что выиграл в лотерею.

— Бежим! — крикнул Мэтью. — Я знаю тайный выход!

Они рванули за ним. Кайл, не выпуская из рук контрабас, бежал через зал, который уже начал заполняться дымом от факелов. Кто-то из инквизиторов поджёг штору, и огонь побежал по бархату вверх, как рыжая белка. Кайл уворачивался от летящих париков и факелов, прикрывая контрабас собой, потому что в этом инструменте теперь была его душа. Мел бежала рядом, прижимая к груди свою скрипку-бас. Кевин катил бочку, которая грохотала по коридорам, сшибая с ног инквизиторов, которые пытались встать на пути. Один инквизитор получил бочкой по ногам и улетел в сторону, как кегля. Другой споткнулся об него и тоже упал. Третий попытался перепрыгнуть через обоих, но не рассчитал и приземлился лицом в пунш.

Инквизиторы орали, но их заглушала музыка. Она всё ещё играла — записанная в головах этих людей. Пьяные голоса распевали те самые три аккорда, которые Кайл только что нашёл. Кто-то подпевал, кто-то свистел, кто-то просто орал от восторга. Музыка вырвалась на свободу и теперь гуляла по городу, как пьяная вдова, сшибая с ног прохожих.

Они вывалились в подвал, а оттуда — в грязный переулок, где пахло помоями и прокисшим пивом. За ними бежала толпа, но уже не инквизиторы, а те самые люди, которые танцевали. Они хотели продолжения. Они хотели ещё раз услышать этот звук, который разбудил в них что-то мёртвое. Дамы в порванных платьях, джентльмены без париков, с расцарапанными лицами, но с горящими глазами — все они бежали за Кайлом, Мел, Кевином и Мэтью.

Мэтью остановился в конце переулка и повернулся к Кайлу. Его лицо было серьёзным, несмотря на то, что он всё ещё улыбался.

— Ты сделал это, — сказал он. — Ты нашёл свой рифф. Но теперь у тебя есть выбор. Ты можешь отдать его Ферроксу и вернуться домой. Или ты можешь оставить его здесь. Для этих людей. Чтобы они помнили, что такое настоящая жизнь.

Кайл стоял, тяжело дыша, прижимая к груди контрабас, и смотрел на счастливые лица толпы. На девочку в розовом платье, которая держала в руке свой содранный парик и улыбалась так, будто ей подарили весь мир. На старика с кларнетом, который, несмотря на седые бакенбарды, подпрыгивал на месте, как мальчишка. На молодого рабочего с мозолями на руках, который вытирал слёзы рукавом, но не мог остановиться. На Мелу, которая держала его за руку. На Кевина, который, несмотря на всё, уже отбивал ритм на мусорном баке. И Кайл вдруг понял, что это — то самое. Не Феррокс. Не сфера. Не возвращение домой. Этот момент. Эта толпа. Этот звук, который живёт в людях.

— Я… я хочу оставить, — прошептал он, и в его голосе впервые не было бравады. — Но я должен вернуться. У нас там друзья. И эта хрень с Ферроксом. Я не могу просто сбежать. Там, в будущем, тоже есть люди, которые ждут, когда их разбудят. И если я не вернусь… если я не доставлю этот рифф… они так и останутся спать.

Мэтью ухмыльнулся и хлопнул его по плечу так, что Кайл едва не уронил контрабас.

— Тогда запиши его. На чём-нибудь. И оставь копию. Здесь найдётся кому её хранить.

Кайл схватил кусок пергамента, который кто-то из толпы держал в руках (это был, кажется, пригласительный билет на бал, но Кайлу было плевать). Он вытащил уголёк из костра, который всё ещё горел неподалёку — кто-то из инквизиторов, видимо, поджёг мусорный бак, — и нацарапал ноты. Своим корявым, панковским почерком, который был понятен только ему и, возможно, самому дьяволу. Он вывел три аккорда, несколько нот мелодии и добавил внизу подпись: «Хроно-Хреново. Первый рифф. Оставайся грязным». И отдал пергамент Мэтью.

— Пусть живёт, — сказал он. — И если этот мир когда-нибудь станет слишком правильным — пусть у них будет этот рифф. Чтобы взорвать им мозг.

— Договорились, — кивнул Мэтью и сунул пергамент за пазуху. Он посмотрел на Кайла с уважением, которое нельзя подделать. — А теперь бегите. Эти красные плащи не отстанут, пока не сожгут что или кого-нибудь. Мы их задержим.

Он развернулся и пошёл к толпе, которая начала скандировать: «РИФФ! РИФФ! РИФФ!» Инквизиторы, которые наконец выбрались из подвала, увидели толпу и остановились в нерешительности. Мэтью поднял руку, как дирижёр, и толпа начала петь те самые три аккорда. Пьяными голосами. Счастливыми голосами. Они пели гимн, который только что родился, и инквизиторы попятились назад, потому что ничего не могли противопоставить этой силе.

А Кайл, Мел и Кевин, переглянувшись, побежали обратно к сфере. Они бежали через переулки, перепрыгивая через лужи и мусорные баки. За спиной они слышали, как народ распевал те самые ноты, и этот звук становился всё громче и громче, как будто весь город просыпался от долгого сна. Где-то далеко, за рекой, загорелась крыша — инквизиторы всё-таки подожгли какое-то здание, — но огонь этот был уже не важен. Важно было то, что рифф остался.

И Кайл впервые понял, что рок — это не только про него. Это про всех. И что иногда, чтобы остаться собой, нужно что-то отдать. Даже самый крутой рифф. Он бежал, прижимая к груди контрабас, который весил, как мешок картошки, но он не чувствовал тяжести. Он чувствовал лёгкость. Как будто с его плеч свалился груз, о котором он даже не подозревал. Мел бежала рядом, и её дреды развевались на ветру, как флаги. Кевин бежал сзади, и его бочка грохотала, но теперь это был не хаотичный шум, а ритм — тот самый ритм, который вёл их вперёд.

Они вбежали на холм, где стояла сфера, и Кайл, не останавливаясь, открыл люк и запрыгнул внутрь. Мел и Кевин влетели следом. Кайл дёрнул рычаг «Временной Сдвиг», даже не посмотрев на предупреждение о том, что без огнетушителя делать этого не стоит. Сфера загудела, задрожала, и мир вокруг них начал расплываться.

В последний момент, перед тем как исчезнуть, Кайл высунулся из люка и посмотрел вниз. Ноттингем-на-Темзе горел — не огнём, а музыкой. Из каждого окна, из каждой двери лился звук. Люди танцевали на улицах. Кто-то бил в кастрюли, кто-то дудел в трубы, кто-то просто орал. А в центре всего этого хаоса стоял Мэтью и размахивал пергаментом, как знаменем.

— Увидимся! — крикнул Кайл, и сфера захлопнулась, унося их в неизвестность.

---

В следующей главе: «Возвращение в Виктори-Сити, или Как Феррокс получил по зубам»

Кайл возвращается с гимном, но теперь он не просто орущий панк. Теперь у него есть цель. И друзья, которые готовы идти за ним в ад. А Феррокс… Феррокс ещё не знает, что это уже не просто битва групп. Это битва мировоззрений. И в ней победит тот, у кого в сердце есть рифф.

Глава 6

Глава 6: Возвращение в Виктори-Сити, или Как Феррокс получил по зубам

Зелёная сфера выплюнула их на ту же самую площадь, откуда они стартовали. Она сделала это с тем самым звуком, с каким кот выплёвывает шерсть — сдавленно, неохотно и с явным осуждением. Вжух получился коротким, как отрыжка. Сфера задрожала, икнула и затихла, будто выдохлась. И вот троица стояла посреди площади — грязная, помятая, с дырками в джинсах и с запахом Ноттингема в волосах. Только теперь здесь было пусто.

Совершенно пусто. Не «малолюдно», не «тихо», а именно пусто — той звенящей, хирургической пустотой, которая бывает в операционной перед первой операцией или на стадионе за минуту до того, как на него выпустят болельщиков. Ни хорьков, ни полицейских, ни дирижаблей с рекламой. Неоновые вывески «Феррокс-4000» мигали на стенах одинокими умирающими светлячками, словно им было стыдно за пережитое. Плакаты с лицом диктатора пооборвались и висели клочьями, как будто кто-то из них пытался впасть в депрессию. Ветряные фонтаны с дымом не работали. Даже воздух казался выключенным. Только ветер гонял пыль по брусчатке — да где-то вдалеке играл заунывный блюз на расстроенном пианино. Пианино было настолько расстроенным, что каждая нота звучала как приговор. Играл его, судя по звуку, человек, который когда-то был счастлив, а теперь просто ждал автобус.

— Чё-то как-то подозрительно, — сказал Кевин, оглядываясь по сторонам так, будто каждую секунду ожидал, что из-под земли вылезет хорёк и съест его вместе с ботинками. Он прижимал к груди остатки своей стиральной машины, которая после путешествия превратилась в груду дымящихся шестерёнок, но он всё равно её не отпускал. — Тишина. Аж уши закладывает. Я привык, что тут всегда долбит. Я привык, блин, что тут всё время что-то орёт. Это как… как если бы я пришёл на концерт «Metallica», а там вместо Хэтфилда сидит бухгалтер и считает налоги.

— Это затишье перед бурей, — мрачно заметила Мел, крутя в руках медиатор. Медиатор был тот самый, вырезанный из подковы, и он уже слегка сточился о струны. Мел вертела его между пальцев как нож, и это ей шло. — Феррокс готовит сюрприз. Я чую его железный запах. Он пахнет как старый троллейбус, который облили озоном и заставили слушать оперу.

Кайл стоял, сжимая кусок пергамента с нотами «Гимна Первого Риффа». Пергамент был измятый, потрёпанный, по краям — обожжённые отметины от уголька, которым он писал. Ноты были нацарапаны коряво, с кляксами, но в этой корявости было больше души, чем в любой каллиграфии. Он чувствовал себя странно. Не как победитель, не как триумфатор, не как герой, который сейчас войдёт в золотой зал и примет лавры. Нет. Он чувствовал себя как… посланник. Как почтальон, который несёт не письмо, а живое существо. Он нёс этот рифф не как трофей, не как трофейную монету, которую можно обменять на свободу. Он нёс его как ребёнка, которого нужно защитить. Он понимал теперь, что этот рифф — не его. Он принадлежит всем, кто его услышал. Всем, кто его захочет услышать.

— Пошли, — сказал он тихо, и голос его звучал не громко, а веско, как будто он впервые говорил без бравады. — Покончим с этим.

Башня Феррокса встретила их огнями и гулом. Не таким, как в первый раз — не хвастливым, не помпезным, а каким-то… зловещим. Свет был тусклым и красным, как у светофора на перекрёстке в аду. Гул шёл снизу, из фундамента, из глубины, как будто сама башня дышала. Каждая плита под ногами вибрировала. Двери распахнулись сами, приглашая внутрь. Лучше бы они захлопнулись, если честно. Кайл почувствовал, как у него поднялся волосок дыба. Мел сжала зубы. Кевин прижал свои шестерёнки к груди и что-то пробормотал, кажется, молитву. Впервые в жизни.

Внутри было темно, и только трон светился красным. Трон возвышался на постаменте, как алтарь, и от него исходила волна жара, будто внутри усилителей был живой огонь. Сам Феррокс сидел в кресле и крутил в руках гитарный гриф, словно дирижёрскую палочку. Его пальцы двигались лениво, как у чеширского кота, и от этих движений по залу пробегали короткие всполохи света. Он выглядел спокойным — тихо спокойным. Он не кричал. Он даже не смеялся. Это пугало больше всего. Спокойный диктатор — это диктатор, который либо смирился, либо готовит что-то такое, что перевернёт всю вселенную.

— Вернулись, — пропел он голосом, похожим на скрежет металла. Он растянул это слово так, будто смаковал его. — Сладкие мои мальчики и девочка. Принесли подарок?

Он встал. Медленно. Каждый его сантиметр поднимался отдельно, как будто в нём работала не гидравлика, а какие-то древние часы. Его ноги-грифы тихо скрипнули. Хорьки — те самые, с ошейниками из струн, — выползли из-за трона и уселись полукругом, как зрители в первом ряду. Они смотрели на троицу с тем выражением, с каким судьи смотрят на подсудимых.

Кайл шагнул вперёд, разворачивая пергамент. Его ноги не дрожали, хотя он был готов поклясться, что дрожали всегда раньше. Сейчас нет.

— Принёс, — сказал он твёрдо. — Но ты должен выполнить обещание. Мы отдаём тебе гимн, и ты отправляешь нас домой. Вместе со сферой. Это было условие. Ты сам его сказал. При свидетелях. Тут были свидетели, между прочим. Хорьки — тоже свидетели. Они всё слышали.

Феррокс засмеялся. Звук был такой, будто кто-то пилил гитару «Стратокастер» тупой ножовкой. Он смеялся долго, неистово, с какой-то внутренней болью, и от этого смеха у Мел разболелись зубы.

— А-ха-ха! Вы всё ещё верите в честное слово диктатора? Вы наивны, как щенки. Щенки, которые ещё не знают, что мир — это не справедливость. Мир — это тот, у кого громче усилитель. — Он щёлкнул пальцами, и зал наполнился солдатами. Из тени, из-за колонн, из-под пола — откуда угодно — выползли десятки фигур. Хорьки, размером с хорошего быка, рычали, обнажая металлические зубы. Солдаты в кожаных доспехах выстроились в колонны. Их глаза горели красным, как экраны старого телевизора. — Я возьму гимн. И оставлю вас здесь. Навсегда. Вы будете вечно играть в моей тюрьме. Для моего развлечения. Каждый вечер. С семи до одиннадцати. С антрактом.

Мел и Кевин попятились. Мел сжала свою скрипку-бас так, что едва не сломала гриф. Кевин попытался спрятаться за спиной Мел, но Мел была худая и не могла его скрыть. Он попытался спрятаться за Кайлом, но Кайл был ещё худее. Он попытался спрятаться за своей стиральной машиной, но машинка развалилась на части, и он остался с одной шестерёнкой в руке. Но Кайл стоял на месте. Он не попятился. Он смотрел на Феррокса — прямо, твёрдо — и вдруг… улыбнулся. Эта улыбка была не наглой. Не панковской. Она была той улыбкой, с какой люди смотрят на старые фотографии себя самих. С пониманием.

— Знаешь, — сказал он спокойно, — я ведь тоже так раньше думал. Что можно отобрать у людей что-то и стать главным. Что сила в том, чтобы громче кричать. Что если у тебя самый большой усилитель, то все обязаны слушать тебя. Что если ты играешь громче всех — ты и есть рок. Но я ошибался. Я это понял. Не здесь. Не в Ноттингеме. Где-то посередине. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Он разорвал пергамент пополам. Медленно. С чувством. С хрустом, как будто ломали не бумагу, а что-то внутри. Феррокс дёрнулся, но не двинулся с места — слишком был уверен в себе. Кайл разорвал половинки на четвертинки. Потом на восьмушки. Потом рассыпал их в воздухе, как конфетти. Осколки пергамента медленно опускались на пол, кружась, как снежинки в последний день зимы.

— Я не отдам тебе гимн, — сказал Кайл. — Я его уничтожу. Прямо здесь. Прямо сейчас. Потому что он не принадлежит никому. Он не вещь. Его нельзя положить в сейф. Его нельзя зарегистрировать в министерстве. Его нельзя украсть. Он живёт в людях. В их руках, в их голосах, в их головах. Ты можешь забрать ноты, но тебе не забрать то, что я посеял в том мире. Теперь там десятки людей знают этот рифф. Они передадут его дальше. Их дети будут знать его. Их внуки. И через сто лет его будет знать каждый. И ты не сможешь его остановить. Ты не сможешь его запретить. Ты не сможешь его переписать. Потому что он уже не твой. Он уже не мой. Он уже — их.

Феррокс встал. Медленно, с силой, вкладывая в это движение всю свою ненависть. Его лицо пошло рябью, словно неисправный голографический проектор, — сначала побелело, потом потекло, потом снова собралось, но уже с трещинами.

— Ты… ты маленький ублюдок! — заревел он, и его голос сорвался на скрежет, где-то внутри перегорел динамик. — Ты знаешь, сколько я собирал этот мир?! Сколько я работал?! Сколько я уничтожил конкурентов?! Я создал идеальную систему! Идеальную! Никто не фальшивит, никто не отклоняется, никто не играет лишнего! Всё под контролем! А ты пришёл и всё испортил одним-единственным пергаментом! Я тебя сожру!

Он взмахнул рукой. Хорьки рванули вперёд. Их когти царапали пол, оставляя борозды, и от этого воя кровь стыла в жилах. Солдаты одновременно шагнули вперёд, создавая полукольцо. Запахло озоном и горелой изоляцией. Казалось, всё кончено. Но Кайл не побежал. Он поднял руку, сжимая в ней свой самодельный медиатор из подковы, и заорал:

— ЭЙ, УРОДЫ! СЫГРАЙТЕ НАМ ЧТО-НИБУДЬ!

И тут произошло чудо. Из-за спины Кайла вышли люди. Люди. Те самые люди из Ноттингема. Мэтью с переделанной гитарой, в своей рваной жилетке, с улыбкой. Служанки с кастрюлями вместо барабанов — те самые, что отплясывали в мэрии. Рабочие с кувалдами, которыми они отбивали ритм по наковальням. Молодая дама в порванном розовом платье, всё ещё держащая свой содранный парик, как знамя. Пожилой джентльмен с кларнетом. Мальчишка с пустыми бутылками. Они прошли через стены, как призраки. Нет, они были настоящими. Просто сфера оставила портал открытым. Только на этот раз портал был не в прошлое. Портал был сюда. Люди из прошлого пришли в будущее. И они выглядели так, будто им всё равно, куда идти. Потому что они шли за риффом.

— Мы пришли помочь тебе, парень, — ухмыльнулся Мэтью. Его зелёные глаза горели тем самым огнём, который Кайл впервые увидел в заднем дворе паба, — неугасимым, наглым, живым. — Ты подарил нам музыку. Мы подарим тебе победу. Такие дела. Считай, что это ответный подарок.

И они заиграли. Тот самый гимн. Грязный, дерзкий, живой. На инструментах, которые не были инструментами — на кастрюлях, на кувалдах, на бутылках, на бочках, на чём угодно, что попадалось под руку. Мэтью выбивал рифф на своей швабре-гитаре с такой яростью, что у него лопнула рубаха на плече. Дама в розовом платье била в кастрюлю с такой силой, что из неё летели искры. Рабочие колотили по наковальням — «БОМ! БОМ! БОМ!» — и каждый удар отзывался в груди у Кайла, как удар родного сердца. Звук был настолько мощным, что хорьки начали спотыкаться и падать, закрывая уши лапами. Самые крупные хорьки опрокинулись на спину и дрыгали лапами, как жуки. Солдаты бросали оружие и начинали танцевать, даже не понимая почему. Как будто рифф был вирусом, от которого нельзя привиться. Как будто он отключал часть мозга, которая отвечает за подчинение, и включал ту, которая отвечает за жизнь.

А Феррокс… он схватился за голову и закричал. Его голос звучал теперь не как угроза, а как скрип несмазанной петли. Что-то внутри него перепуталось. Одна нога-гриф дрогнула и ударилась о пол.

— Прекратите! — орал он, и его голос сорвался на писк. — Я ваш ИМПЕРАТОР! Вы обязаны слушаться! Я король! Я бог! Я единственный, кто знает, как надо!

— Император без ушей — просто кусок металла! — крикнул Кайл, подбегая к нему. Он подбегал не как воин. Он подбегал как музыкант к своему инструменту. — Ты боишься этой музыки! Ты боишься того, что она делает с людьми! Она даёт им свободу! А ты не можешь контролировать свободу! Никто не может! Ни один диктатор в истории не смог! Ты можешь контролировать струны, но не можешь контролировать пальцы! Ты можешь контролировать усилители, но не можешь контролировать тишину, в которой просыпается рифф! Ты проиграл ещё тогда, когда родился! Потому что ты — не музыка. Ты — инструкция к музыке. А инструкции никому не нужны.

Он прыгнул на трон. Один прыжок — и он уже стоял рядом с Ферроксом, глядя ему прямо в глаза. И ударил своим медиатором по усилителю, который стоял рядом с троном. Раздался оглушительный фидбек — тот самый, от которого идёт кровь из носа и хочется одновременно кричать и плакать. Диктатор зашатался. Его гидравлика начала искрить, как гирлянда на помойке. Он пытался удержать равновесие, но его ноги-грифы подкосились, и он рухнул на пол с металлическим грохотом. Грохот был такой, что задрожали стены, а с потолка посыпалась штукатурка.

— Нееееет! — взревел Феррокс, но его голос уже звучал как скрежет, а не как угроза. Из его глаз летели искры. Из носа шёл дым. — Ты не можешь… Я создал этот мир! Я вложил в него себя! Я вложил в него всю свою жизнь! Я жертвовал! Я страдал! Я заслужил это!

— Нет, — сказал Кайл, наклоняясь к нему. Он говорил тихо, так, чтобы услышал только Феррокс. — Ты просто застолбил его. Как застолбливают участок под автостоянку. Ты построил забор и сидел за ним, думая, что ты — садовник. А мы его оживили. Нет, не мы. Он сам ожил. Потому что музыка не терпит заборов.

И в этот момент Мэтью ударил последний аккорд. По башне пробежала дрожь. Огромный монитор, висевший над троном, загорелся, замигал и с треском выдал надпись: «ВИКТОРИ-СИТИ ПАЛ. РОК СВОБОДЕН».

Из динамиков по всей башне полилась музыка. Не идеальная, не вылизанная, не стерильная, а живая — такая же грязная и настоящая, как и они сами. Люди на площади начали петь и танцевать. Полицейские сбрасывали свои нашивки и присоединялись к толпе. Хорьки, которые ещё минуту назад были готовы разорвать всех на куски, теперь сидели на задних лапах и мелодично поскуливали в такт. Один из них даже начал подвывать на верхних нотах. Феррокс лежал на полу и смотрел в потолок, как человек, у которого впервые в жизни отобрали пульт от телевизора. Он был пуст. Он был просто механизмом, который внезапно осознал, что был всего лишь декорацией.

Кайл поднялся с трона и пошёл к своим друзьям. Мэтью подмигнул ему, и его лицо расплылось, как бю нарисованное на воде. Портал закрывался — он закрывался сам, тихо, без вжуха, как закрываются вещи, которые знают, что их время вышло.

— Увидимся, парень, — сказал Мэтью. — Только знаешь что? Когда будешь писать следующий гимн — позови нас. Мы придём. Мы всегда придём на помощь, если позовёшь. Это закон музыки.

И он растворился. За ним растворились все остальные — рабочие, служанки, дама в розовом, джентльмен с кларнетом. Площадь за окнами башни была полна уже другими людьми. Живыми людьми. Настоящими.

Мел подошла и встала рядом с Кайлом. Она смотрела на площадь, на танцующих, на свободу, и в её глазах было что-то новое. Что-то похожее на уважение. Не к Кайлу-шуту, не к Кайлу-ораку, не к Кайлу-гению-однодневке. А к Кайлу-человеку. К тому, кто наконец научился смотреть не только вперёд, но и вокруг.

— Ты сделал это, — сказала она. Голос её был сухим, но в нём было тепло. — Ты разрушил целую империю с помощью трёх аккордов и куска пергамента. Ты знаешь, что это вообще-то в учебнике по истории музыки должно быть? В главе «Великие империи, павшие не от меча, а от звука».

— Мы сделали, — поправил её Кайл, обнимая друзей. Обнимал он крепко, даже Кевина, хотя Кевин был весь в мазуте и пах солидолом. — Мы все. Мы, Мэтью, те люди в Ноттингеме, дама с париком, старик с кларнетом, хорьки, которые подвывали на верхних нотах. Все. Никто не победил в одиночку. — Он посмотрел на площадь, где теперь правил живой рок. Где играли не по расписанию, не по лицензии, не по приказу, а потому что хотелось. — Но мне кажется, это только начало. Понимаешь? Это только начало. Мы открыли дверь, но за дверью — длинный коридор.

После победы в городе воцарился карнавал. Не тот лихорадочный, злой, истеричный карнавал, который обычно бывает после революций, а другой — тёплый, расслабленный, как будто целый город наконец-то вздохнул и расправил плечи. Кайл, Мел и Кевин стояли на балконе башни, глядя на фейерверки, которые взрывались в такт музыке. Каждый фейерверк был разного цвета, и каждый цвет соответствовал ноте — Кайл это понял интуитивно. Красный — «ля», синий — «ми». Он не знал, откуда у него это знание, но оно было. Рифф научил его читать мир. Внизу играли уличные группы, каждая исполняла свой вариант гимна. Одна группа играла его в стиле регги. Вторая — в стиле оперы. Третья — как марш. Это было безумие, но безумие — правильное.

Кевин отхлёбывал из кружки местное пиво, которое теперь было вкусным, потому что его наливали справедливо, а не по указу. Он уже второй час пытался отбить ритм по перилам балкона, и у него неплохо получалось.

— Я не хочу возвращаться, — вдруг сказал он, и в его голосе не было шутки. — Тут хотя бы можно играть, и никто не говорит про контрольные. Никто не говорит про летнюю школу. Никто не говорит «Кевин, у тебя руки как грабли». Тут я — барабанщик. Тут я — кто-то.

— Ага, — усмехнулась Мел. Она сидела на перилах, свесив ноги вниз, и её фиолетовые дреды трепал ветер. — И казнят за фальшивые ноты. Тут тоже не сахар. Ты забыл, что было ещё утром? Мы минуту назад чуть не стали кормом для хорьков размером с «Шевроле».

— Ну и что, — не сдавался Кевин. — Зато я здесь не боюсь. А дома боюсь. Дома я боюсь идти в школу. Дома я боюсь, что не сдам экзамен. Дома я боюсь, что буду никем. Здесь я не боюсь ничего. Даже хорьков.

Кайл молчал. Он смотрел на звёзды, которые здесь были немного другими — они подмигивали в ритме музыки, и это было красиво, и это было неправильно, и он не знал, как к этому относиться. Он чувствовал, что внутри него что-то изменилось. Не поверхностно, не как волна, а глубоко, как будто сдвинулась тектоническая плита. Он больше не хотел просто орать и ломать. Он хотел создавать. По-настоящему. Не громкостью брать верх, а глубиной. Не сцену захватывать, а разговор начинать. Он не знал, как это сформулировать. Слова ещё были не готовы. Но чувство было.

— Мы ещё вернёмся, — сказал он тихо. — Я знаю, что приключения не кончаются. Приключения не кончаются никогда. Они просто делают паузу. Просто… нужно немного передохнуть. Подумать. Отыграть дома пару песен. Может, написать новые. Может, по-настоящему, а не для проекта.

Мел хмыкнула, но не стала спорить. Кевин допил пиво и снова застучал по перилам.

И в этот момент он заметил ЕЁ.

На площади, внизу, в гуще танцующих и поющих, стояла девушка. Она выделялась, хотя не делала ничего, чтобы выделиться. Она просто играла на скрипке. Но не так, как играли раньше — не для того, чтобы произвести впечатление, не для того, чтобы доказать что-то, не для того, чтобы перекричать. Она водила смычком по струнам так, будто разговаривала с ними. Медленно. Вдумчиво. Слушая. И скрипка отвечала ей — это было видно по тому, как её пальцы двигались в ответ на звук, как будто они были в диалоге. Её волосы были цвета меди — того самого, из которого делают лучшие струны, — и они не развевались на ветру, хотя ветер был. Они просто висели и тоже слушали. Её глаза — Кайл разглядел это даже с балкона — были зелёные. Зелёные, как тот самый пергамент, на котором он написал гимн. Зелёные, как сфера. Зелёные, как трава на холме, где они впервые вышли из будущего.

Она играла тот самый рифф. Тот, который Кайл нашёл в Ноттингеме. Но по-своему. Мягче. Глубже. Проникновеннее. Не так, как играли они — не вызов, не крик, не бунт. А как объяснение. Как разговор с кем-то, кого давно не видел. Как письмо, которое пишешь всю жизнь и не знаешь, как закончить.

— Кто это? — выдохнул Кайл, чувствуя, что его сердце начинает биться быстрее, чем под конец концерта. Сердце стучало не как барабан — стучало как бас, низко, глубоко, оттуда, откуда идут все самые важные вещи.

Мел посмотрела вниз, усмехнулась и хлопнула его по плечу. Той рукой, которой играла на арматуре. Той рукой, которой держала его за шиворот, когда он падал. Той рукой, которая была единственной надёжной рукой в его жизни.

— А вот это, дорогой наш рокер, — сказала она. — Это твоя новая тема для научного проекта.

Кайл посмотрел на неё, потом на Кевина, который перестал бить по перилам и смотрел вниз с открытым ртом, потом снова на девушку. Она подняла голову в этот момент. Не потому, что почувствовала его взгляд — просто потому, что доиграла фразу. И их глаза встретились. Через площадь, через музыку, через сотни людей. И Кайл понял, что теперь начинается что-то новое. Что-то потяжелее, чем хорьки и диктаторы. Что-то, где громкость не поможет, а крик только испортит. Что-то, где нужно будет слушать. Долго. Внимательно. И только потом — играть.

Он сглотнул и вцепился в перила, боясь упасть. Голова закружилась .Внизу играла музыка. Вверху мигали звёзды. А где-то между ними — между небом и землёй, между громким и тихим, между драйвом и нежностью — только что родилось что-то новое и важное. Что то, чего он ни когда в своей жизни ранее не испытывал.

---

В следующей главе: «Знакомство с музой, и как Кайл понял, что рок — это не только грязь»

Кайл встретит ту, которая покажет ему, что в музыке есть не только драйв и бунт, но и нежность, и тишина, и умение слушать. И это будет для него потяжелее, чем битва с Ферроксом. Потому что для того, чтобы кричать, нужна смелость, а для того, чтобы слушать — нужна душа.

Глава 7

Глава 7: Знакомство с музой, или Как понять, что рок — это не только грязь

Кайл спустился с башни так быстро, что едва не переломал ноги о ступеньки. Не потому что спешил — потому что его ноги сами хотели убежать, как будто задние концы тележки с нестабильным грузом. Он проталкивался сквозь толпу, расталкивая локтями танцующих роботов, которые теперь, вместо привычного «гула», издавали гитарные рифы — некоторые из них даже пытались биться на кулаках в такт, и у одного из них сломался кулак, но он это не заметил, потому что был слишком занят ритмом. Механические голуби, которые ещё минуту назад охраняли Феррокса, теперь сидели на перилах и клювали что-то, что выглядело как медиаторы, и издавали мелодичные звуки, похожие на арпеджио из «Dust in the Wind», хотя, может, это был просто ветер. Его сердце колотилось быстрее, чем двойная бочка у Дэйва Ломбардо из «Slayer» — и это было сказано всерьёз, потому что Кайл знал этот ритм, он слушал его в наушниках, пока его отец спал в кресле с открытым ртом.

Она стояла у фонтана, который бил цветным дымом. Фонтан был в форме распухшей груди, если быть точным, и кто-то решил, что это символ изобилия и музыки. Дым был розовым, синим и золотым — и от него пахло чем-то средним между жвачкой и рассветом. Скрипка в её руках выглядела старинной: корпус был из тёмного дерева с прожилками мха, гриф — из чего-то, что явно не было дубом, и на нём было семь ладов вместо обычных двадцати четырёх — но звучала она так, будто сам Джимми Пейдж вернулся в молодость, сел на акустику, выпил чаю и решил сыграть что-то для своей бабушки. Каждая нота была живой. Каждый звук был честным. Это было то, чего Кайл не слышал со дня, когда Мэтью ударил по воловьим жилам в заднем дворе паба в Ноттингеме.

— Эй! — крикнул Кайл, запыхавшись. — Ты… ты откуда знаешь этот рифф?

Девушка подняла глаза. Она была не просто красивой — она была странной. В этом нет ничего плохого, потому что плохих вещей в мире слишком много, и одна дополнительная красавица не изменит ситуацию. Но Лира была странной особым образом: в её зелёных глазах мерцали искорки — не отражение фейерверков, не случайное пятно света, а что-то реальное, живое, как будто внутри неё горела небольшая электростанция, построенная в викторианском стиле с Gothic-архитектурой. На шее висел медальон в форме гитарного грифа, из которого торчали крошечные струны, и они иногда звенели, когда она дышала. На пальцах — кольца с медиаторами: один из нефрита, один из меди, один — из чего-то, что переливалось, как северное сияние. Её дреды были не фиолетовыми, как у Мелы, а серебряными, и они были собраны не из синтетических нитей, а из настоящих металлических проволок.

— Я знаю его, потому что он живой, — ответила она голосом, похожим на смесь шёпота и шелеста струн. Её голос — он был инструментом, который мог передавать эмоции напрямую, минуя уши и попадая в грудную клетку. Когда она говорила, у Кайла на спине бегали мурашки, и он был уверен, что это не от холода. — Он родился в Ноттингеме, а потом его кто-то записал на пергаменте. Ты ведь его создал?

Кайл замялся. Ему было неудобно врать этой девушке, хотя он врал учителям, родителям, инквизиторам и даже полицейским с лёгкостью, которая удивляла даже его самого. С учителями он врал, потому что не хотел получать двойки. С родителями — потому что не хотел объяснять, зачем ему нужен гитарный медиатор вместо учебника. С полицейскими — потому что они были, блин, совсем неадекватными. Но эта девушка смотрела на него так, как рентген видит сломанную руку, и он вдруг почувствовал себя голым.

— Ну… типа того, — буркнул он, и это «тип того» было настолько невнятным, что его можно было использовать в качестве примера плохой коммуникации в любом учебнике по социологии. — Я просто хотел сделать свой научный проект. А получилось… оно.

— Ты сделал не просто проект, — сказала Лира, и в её голосе появилась строгость. Эта строгость была не наказанием — Она не кричала. Она не угрожала. Она просто констатировала факт, и факт этот был настолько точным, что Кайл почувствовал, как его щёки покраснели. — Ты пробудил то, что дремало. Ты дал голос тем, кто молчал. — Она вдруг улыбнулась, и от этой улыбки у Кайла подкосились колени. Колени подкосились так, что он едва не сел прямо на брусчатку, но Мел, которая почему-то оказалась рядом, подхватила его за руку. Оказалось, она шла следом и молча наблюдала за всем разговором, как кошка, которая наблюдает за мышью, но с интересом. — Я Лира. Я собираю истории музыки. Каждую, которая изменила мир. И я хочу записать твою.

— Мою? — переспросил он, чувствуя себя полным идиотом. Идиотом, который только что стоял на сцене и кричал в консервную банку, а теперь перед ним стояла девушка с медальоном в виде грифа и говорила, что его история — это «история». — Да я просто орал в консервную банку и бил кувалдой по бочке. Я не писал никаких гимнов. Я просто хотел, чтобы меня не убили хорьки.

— Именно это и есть история, — сказала Лира, поправляя скрипку. Она поднесла её к уху, прислушалась и кивнула, как врач, который только что поставил точный диагноз.

— «Я не пою, я выплёвываю себя». Вот что ты сделал. Ты выплюнул себя в этот мир. И он изменился.

Кайл задумался. Он никогда не рассматривал свои выходки как искусство. Ему просто хотелось шума, драйва, чтобы забыть про контрольную по математике, про миссис Брабс, про летнюю школу, про то, что он выглядел как карманник, потому что его куртка была истыкана булавками с такой плотностью, что на ней нельзя было разместить и рекламный баннер. Он думал: «Ору — значит, существую. Существую — значит, не мёртв». Не было никаких планов, никаких стратегий, никакой глубины. Была только ярость, гитара и желание, чтобы кто-то обратил внимание. Но сейчас, глядя на Лиру, он начал понимать, что за его безумием стояло что-то большее. Что-то, чего он не мог разобрать, потому что он привык смотреть только вперёд — на следующий аккорд, следующий крик, следующую драму. А Лира смотрела внутрь. И то, что она увидела, было похоже на то, что Кайл прятал под курткой.

— А ты… — начал он, и его голос внезапно стал тихим, — ты играешь ту же музыку? — Он кивнул на скрипку. — Она звучит классно.

— Я играю то, что чувствую, — ответила Лира, и её пальцы на смычке сделали маленькое движение, будто она действительно разговаривала со скрипкой. — Сейчас я чувствую, что твой рифф нужно развивать. Сделать из него целую песню. Настоящий гимн свободы. Не три аккорда, а целое путешествие. Ты мог бы мне помочь? Мне нужен тот, кто понимает энергию, а не ноты. Ноты можно выучить за полгода. Энергию — за жизнь. И ты её излучаешь, даже когда спишь.

Кайл открыл рот, чтобы сказать что-то идиотное вроде «я на всё согласен», потому что в его голове уже строились планы — групповой концерт, фейерверки, крики в микрофон, — но в этот момент из динамиков на площади донёсся знакомый голос, голос, который Кайл услышал ещё в первый день, в той самой карете полиции:

— А ТЕПЕРЬ ДЛЯ ВАС ВЫСТУПАЕТ НАША НОВАЯ ЗВЕЗДА — ОН ВОСКРЕС ИЗ МЁРТВЫХ! ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕПОВТОРИМЫЙ!

Голос захрипел, как старый генератор, и в динамиках заиграла барабанная дробь. Быстрая. Жестокая. Такая, от которой хочется не танцевать, а напугаться.

— БОББИ «МОЛОТ» ДЖОНС И ЕГО КАМЕННЫЕ ЧЕРЕПАХИ!

Из люка сцены вылез мужик в обтягивающих кожаных штанах, которые были настолько тугими, что, казалось, они были надеты не на него — он их сформировал вокруг себя, как кокон. Его лицо было обрито наголо, и на нём была только одна вещь — огромный молот, сделанный из чистого титана, с надписью на стороне: «Я НЕ ШУЧУ». За ним выкатились четыре робота в виде черепах с ударными установками на панцирях. Каждый робот весил, судя по всему, тонну, и когда они шагнули, брусчатка под ними трещала. Их глаза были красными, как у хорьков Феррокса, но эти глаза горели не весело, а смертельно.

— Это ещё кто?! — ахнул Кевин, подбегая к Кайлу. Он был в таком состоянии, что одна из его «палочек» (оставшихся от стиральной машинки) висела у него из кармана, как флажок капитуляции. — Мы думали, мы всех победили! Мы думали, Феррокс — это финал! Мы думали, что можно идти домой, пить пиво и не думать ни о чём!

— Это Бобби «Молот» Джонс, — мрачно сказала Лира, не опуская взгляд со сцены. Она говорила так, как будто читала историю, которую уже знала наперед. — Он был главным соперником Феррокса до того, как диктатор его заморозил в крио-камере на сто лет. Он хотел уничтожить Феррокса силой музыки, но Феррокс оказался хитрее. Он заморозил Бобби и его группу, оставив их висеть в нулевой градус, пока весь мир не устал слушать их техническое безумие. А теперь, когда Феррокс пал, крио-камеры разом оттаяли, и он проснулся с одной целью — стать новым правителем Виктори-Сити.

— И что, он тоже злой? — спросил Кайл, хватаясь за голову. Он уже не мог удержаться — каждый день привозил нового врага, и каждый враг был хуже предыдущего. Сначала свалка. Потом Феррокс с хорьками. Потом инквизиция. Теперь — молотобоец с черепахами. Если бы Кайл вёл подсчёт, он бы обнаружил, что за три дня он пережил больше приключений, чем большинство людей за всю жизнь. И это пугало его — не страхом, а ощущением, что его жизнь — это лента, на которой кадры идут слишком быстро, и ничего не успевает осмыслить.

— Он не злой, — покачала головой Лира. Она всё ещё слушала скрипку, и от неё исходило тепло, как от камина, хотя вокруг всё ещё был хаос. — Он безумный. Он считает, что настоящий рок — это только скорость и громкость. Ни грязи, ни души, ни тишины. Только технический дэт-метал на максимальных оборотах. Он думает, что если ты играешь быстрее ста ударов в минуту, ты автоматически становишься гением.

Бобби «Молот» ударил по струнам — и звук был настолько быстрым и резким, что у ближайших зрителей начали выпадать волосы. Буквально — они выпадали пучками, как осенние листья, и летели по площади, цепляясь за одежду и лицо. Один старик в цилиндре просто стоял и смотрел, как его парик начинает проседать, потому что волосы под ним уже были почти мокрыми от выпавших прядей. Кто-то из толпы закричал: «Он выпаливает наши головы! Это бомба! Это терроризм!» и бросился бежать, но споткнулся о механического голубя, который сидел на перилах. Бобби «Молот» улыбнулся — широко, беззубо, с такой силой, что его улыбка была похожа на трещины на стене:

— ВСЕ, КТО НЕ ИГРАЕТ БЫСТРЕЕ МЕНЯ — ПОПСА! — заорал он. — Я НОВЫЙ БОГ! ВЫ ВСЕ БУДЕТЕ УЧИТЬСЯ У МЕНЯ ИГРАТЬ! ИЛИ СДОХНЕТЕ В ТЕМПЕ 320 УДАРОВ В МИНУТУ!

Толпа в отчаянии застонала. Им надоели диктаторы. Они только что освободились от одного — Феррокса, который был тираном, но хотя бы имел свою философию, свою эстетику, свой характер. А тут новый — не тиран, а машина. Робот, у которого нет души, потому что он слишком быстро играет, чтобы успеть её найти. Его музыка была как болтовня: много звука, никакого смысла. Он не хотел управлять — он хотел просто быть громче всех. И в этом была его ошибка: он думал, что громкость — это сила, но не понимал, что сила — это точность. А точность требует тишины, а тишина требует терпения, а терпение требует чего-то, чего Бобби «Молот» никогда не имел.

Кайл вздохнул и повернулся к Лире. Его плечи опустились, но глаза не потеряли огонь — просто огонь стал менее ярким.

— Ладно, — сказал он с усталой ухмылкой, которая была похожа на ухмылку человека, который только что понял, что его жизнь — это не концерт, а экзамен, на который он не готовился, но который всё равно сдаст. — Похоже, мой научный проект ещё не закончен. Ты идёшь с нами? Нам нужен тот, кто понимает музыку не как оружие, а как… ну, как не оружие.

Лира улыбнулась и кивнула. Её медальон-гриф зашелестел и тихо зазвонил.

–Можешь кое-что пообещать мне. Когда мы победим этого молотобойца, ты перестанешь думать, что рок — это только грязь и крики. Ты начнёшь искать истину внутри шума. — Она посмотрела ему в глаза, и в её зелёных глазах стало видно, как она считает до десяти. Три. Два. Один. — Это сложнее, чем кажется.

Кайл почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Не дёргнулось, не взорвалось — просто сдвинулось, как шестерёнка, которая долгое время была в неправильном положении, а теперь, наконец, нашла своё место. Он посмотрел на Мелу, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки и делая вид, что ей всё равно. Но её уголок губ дрожал — это была та самая Мелина ухмылка, которая означала «я согласна, но буду делать вид, что нет». Он посмотрел на Кевина, который прислонился к стене и ел что-то из пакета, в котором не было ничего, кроме воздуха и надежды. И он посмотрел на Лиру — на эту серебродревесную девушку со скрипкой, которая говорила ему вещи, которые он не мог сказать сам себе.

— Договорились, — сказал Кайл, чувствуя, что эта девушка уже изменила его сильнее, чем все приключения вместе взятые. Сильнее, чем свалка. Сильнее, чем Феррокс. Сильнее, чем Ноттингем, Мэтью и вся эта история с инквизиторами и подожжёнными шторами. Она не изменила его поступками — она изменила его способом думать. А это было страшнее, чем любой враг.

Они пошли в сторону сцены, где Бобби «Молот» уже объявлял, что его следующий трек называется «Я СКОРОСТЬ, Я СМЕРТЬ, Я ПЕРЕГРУЗКА». А за ними бежала толпа, которая уже устала от всех этих рок-королей и мечтала о простых людях с простыми песнями. Кто-то в толпе кричал: «Мы хотим живой рок! Мы хотим, чтобы кто-то орал про учительницу! Мы хотим, чтобы кто-то играл на стиральной машине!» — и это было самым честным, что Кайл слышал за всё время пребывания в этом мире.

— Ну что, — сказал Кайл, обернувшись к Кевину и Меле. Его голос был тихим, но в нём была сталь. — Ещё одна битва? Только теперь за то, чтобы в музыке была не только скорость, но и смысл?

— Ты становишься занудой, — усмехнулась Мел. Она подбежала к нему и ударила лбом в его плечо — не грубо, но достаточно, чтобы Кайл почувствовал, что он не одиночка. — Но я с тобой. Потому что этот Бобби играет как робот-пылесос, который заснул на скорости и теперь едет по квартире, разбивая вазы и включая свет.

— А я с вами, — добавил Кевин, уже настраиваясь на бой. Он вытащил из кармана свою вторую палочку (тоже от стиральной машинки) и потёр её о джинсы, как будто это был боевой меч. — Но я ещё хочу пива.

Кайл улыбнулся и взглянул на Лиру. Она шла рядом, и в её руках скрипка уже начинала тихо звучать, создавая мелодию, которая заглушала даже рёв Бобби «Молота». Не победила его — нет, ещё нет. Но заглушала. Она была тишиной в шуме. Она была тем местом, куда можно было прийти, если уставший от крика человек хотел просто подышать.

И Кайл понял: он наконец-то нашёл не только свой рифф. Он нашёл свою ноту. И она была намного громче всех его криков. Потому что громкий крик можно забыть. Но тихая нота, которая звучит в душе, — она не забывается никогда. Она остаётся там, под рёбрами, под кожей, под курткой с булавками, и тихо гудит, как бас на самой низкой частоте, который почти неслышен, но который чувствуешь каждым нервом.

---

В следующей главе: «Битва скоростей, или Кто быстрее — молот или сердце»

Глава 8

Глава 8: Битва скоростей, или Кто быстрее — молот или сердце

Площадь Виктори-Сити превратилась в ад. Буквально. Не в метафорическом, не в поэтическом, а в самом прямом, самом честном, самом неудобном для пешеходов и прохожих плане. Из динамиков Бобби «Молота» вырывались такие звуки, что у ближайших зрителей начали светиться зубы в темноте, как у светлячков. Кайл чувствовал, как его барабанные перепонки пульсируют в такт, словно он сам стал одной большой ударной установкой, и если он не сдастся, то в ближайшие десять минут превратится в набор обломков, которые будут разлетаться по площади, как осколки стекла после взрыва. Он стоял, сжимая в руках свой самодельный контрабас, который он успел прихватить из башни Феррокса, когда все отбивали друг другу головы.

— Я НЕ УСЛЫХАЛ ВАШЕГО ЭНТУЗИАЗМА! — орал Бобби, размахивая молотом-гитарой. Молот был настоящим — титановым, с надписью «Я НЕ ШУЧУ, Я РЖАВЕЮ» и с острыми краями, от которых в воздухе оставались следы. — ДАВАЙТЕ ПОБЫСТРЕЕ! Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ВАШИ ДУШИ, ВЫЛЕТАЮЩИЕ НА СКОРОСТИ ЗВУКА!

Толпа стонала, но не от восторга — от боли. Уши закладывало так, что некоторые уже начали показывать жестами, пытаясь объясниться друг с другу. Один робот в первом ряду начал танцевать, но танец был странным — он прыгал и кричал: «Я не чувствую ног! Я не чувствую рук! Я только чувствую звук!» — и потом упал, вываливаясь из корпуса, как конфета из коробки. Другой, похожий на старика, просто стоял и плакал, но слёзы были не водой — они были металлическими, и падали на брусчатку с глухим звоном.

— Ну и мудак, — процедил Кайл, сжимая контрабас так, что его пальцы начали онемевать. — Он же не играет. Он просто выпускает волну и надеется, что это сойдёт за музыку. Он думает, что если он играет быстрее всех, он — король. А король без народа — просто парень с молотом в руке.

Лира стояла рядом, сжимая свою скрипку. Её серебряные дреды трепетали, как будто в них был ветер, хотя ветра не было — только звук, который давил на всё вокруг.

— Это не музыка, — сказала она тихо, но в её голосе звучала сталь. Её голос был не громким, но он пробивался сквозь шум, как луч света сквозь туман. — Это насилие. Он заставляет людей бояться. А рок должен освобождать. Помнишь, что говорил Ронни Джеймс Дио? «Когда ты играешь, ты должен чувствовать, что у тебя в жилах течёт жидкое пламя, а не бензин».

— Он говорил про КВИН? — переспросил Кевин, который уже доставал свои палочки для стиральной машинки. Он вытащил их из кармана, и они звенели, как два молотка, а он смотрел на них, как на оружие.

— Нет, дурак, — фыркнула Мел. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на Бобби с выражением, которое можно было бы описать как «я бы его разорвала, если бы не было у меня других дел». — Он говорил про то, что музыка должна идти из души. А у этого типа душа — просто шестерёнка. Она крутится, крутится, и всё. Никаких чувств. Только скорость.

— Ну тогда, — Кайл ухмыльнулся и повернулся к Лире. — Покажи ему, что такое душа. Сыграй так, чтобы у него ржавчина пошла по суставам. Чтобы он понял, что молот — это не инструмент. Это просто молот.

Лира кивнула. Она подняла смычок. Но вместо того чтобы ударить по струнам, она вдруг начала играть… тихо. Так тихо, что даже Бобби замедлился, пытаясь понять, что происходит. Он посмотрел на неё, и его красные глаза, которые секунду назад горели, как у хищника, теперь смотрели с растерянностью.

— Что это за фигня? — прорычал он. — Это же просто сопли! Это даже не пауэр-метал! Это… это… попса!

— Это не попса, — сказала Лира, не переставая играть. Её смычок двигался плавно, как будто он был частью её руки, и каждая нота была словом, которое она говорила не вслух, а прямо в сердце. — Это — «Stairway to Heaven». Помнишь? Там тоже есть тикие моменты. Там есть мелодия. И только потом — взрыв. А ты орёшь, как будто тебя вставили в розетку. Ты не слушаешь. Ты просто гонишься за звуком, как за мухой.

Бобби замер. Его тело дрогнуло. Его глаза засветились красным, но в этом свете промелькнуло что-то похожее на… сомнение. Сомнение — это слово, которое он, вероятно, не слышал с момента, когда его заморозили. Он стоял, держа молот, и смотрел на скрипку, как на чудовище.

— «Stairway to Heaven»? — переспросил он, и его голос вдруг стал тише. Не просто тише — он стал хриплым, как будто он впервые за сто лет попытался говорить, а не кричать. — Я думал… я думал, это скучно. Это же медленно!

— Медленно, но глубоко и мелодично, — сказала Лира, и её скрипка вдруг зазвучала мощнее, набирая обороты. Она не ускорялась — она становилась тяжелее. Как будто каждая нота несла в себе не только звук, но и вес. — А теперь послушай.

И она перешла в соло. В то самое соло, которое знает каждый, кто хоть раз держал в руках гитару. И хотя это был всего лишь смычок и деревянная скрипка — зазвучало это так, будто Джимми Пейдж лично спустился с небес и решил отыграть свой лучший концерт. Не идеальный, не стерильный — живой, с шероховатостями, с дрожью, с тем, что называется «эмоциями».

Толпа замерла. Даже черепахи Бобби перестали бить в свои панцири. Наступила абсолютная тишина, и в этой тишине каждая нота звучала как посыл в душу. Кто-то в толпе начал плакать — от того, что услышал то, что искал, но не знал, что ищет. Другой закрыл глаза и кивал, как будто слушал проповедь. Третий просто стоял и смотрел в небо, впав походу в детство.

Кайл стоял с открытым ртом. Он никогда не слышал, чтобы «Stairway to Heaven» звучала так. С такой нежностью. С такой силой. Он вдруг понял, что всё это время гнался за громкостью, а пропускал самое главное — душу. Он думал, что рок — это крик. А нет. Рок — это разговор. Мелодия, которая говорит громче, чем любой крик.

— ЧУВАК! — заорал он, подхватив свой контрабас. Он подошёл к Лире, и их инструменты оказались рядом. — А НУ-КА, ДАЙ МНЕ ЭТУ НОТУ!

Он ударил по струнам. Не громко, а в унисон с Лирой. И их инструменты зазвучали вместе — грязный контрабас и благородная скрипка. Это было дикое сочетание. Как будто «Black Sabbath» внезапно решили сыграть балладу с оркестром. Как будто «Motörhead» вдруг стал «Eagles», но с сохранением ярости. Звук был не идеальным, не чистым — он был живым, как пульс, как дыхание, как то, что ты чувствуешь, когда просыпаешься утром и понимаешь, что ты ещё жив.

Бобби «Молот» зашатался. Его скорость начинала давать сбой. Он попытался перебить их своим дэт-металом, но толпа уже устала от его грохота. Она не хотела больше скорости. Она хотела смысла. Она хотела того, что она чувствовала, когда слушала Лиру. И Кайл понял, что победил. Не громкостью. Не скоростью. А тем, что он наконец-то научился слушать. Слушать не только себя, но и других. Слушать не только звук, но и тишину, из которой он родился.

— ХВАТИТ! — заорал кто-то из зрителей. — ДАЙТЕ ИМ ИГРАТЬ!

— ОНИ ЛУЧШЕ! — подхватил другой. — ОНИ ЗВУЧАТ КАК ЖИЗНЬ!

И тогда Кайл понял, что победил. Он подошёл к Бобби, который уже стоял на коленях, сжимая свой молот.

— Слушай, чувак, — сказал Кайл, тяжело дыша. Его грудь поднималась и опускалась, как будто он только что пробежал марафон, а не просто сыграл три аккорда. — Ты умеешь играть быстро. Это круто. Правда. Быстрее всех играл, например, Эдди Ван Хален. Ты знаешь, почему его до сих пор помнят? Не потому что он был самым быстрым. А потому что он умел вложить в каждую ноту частичку себя. А ты просто лупишь молотом. Как кузнец, который никогда не слышал, как звучит его молот. Ты не играешь. Ты рубишь. А рубить — это легко.

Бобби поднял голову. В его глазах больше не было злости — только растерянность. Растерянность человека, который вдруг понял, что он всю жизнь гнался за призраком.

— А как… как научиться? — спросил он тихо. Его голос дрожал, как струна после удара. — Я… я не знал. Я думал, что если я буду быстрее всех, я стану королём.

— Просто перестань быть диктатором, — улыбнулся Кайл. Он улыбнулся не насмешливо, не нагло — искренне, как будто сам только что понял эту истину. — Стань частью толпы. Почувствуй их. И тогда ты поймёшь, что скорость — это не главное. Главное — чтобы в твоей музыке жила душа.

Бобби медленно поднялся. Он посмотрел на площадь. Там уже играли другие группы — медленные, быстрые, грязные и чистые. И все они звучали хорошо, потому что в каждой была частичка любви. Частичка того, что их создало. Частичка того, что они чувствовали. Он пошёл в толпу, и она приняла его. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то дал пива. Кто-то просто кивнул, как будто говорил: «Добро пожаловать». Черепахи покатились за ним, уже не как боевые роботы, а просто как странный музыкальный проект — четыре огромных существа с панцирями.

Кайл обернулся к Лире. Она стояла, улыбаясь, и в её глазах светилась гордость. Гордость не за победу — за то, что он научился слушать. Гордость за то, что он изменился.

— Ты сделал это, — сказала она. — Ты превратил врага в союзника. Это сложнее, чем просто разбить его в щепки. Потому что союзник — это не тот, кого победили. Это тот, кого поняли.

— Я ничего не делал, — пожал плечами Кайл. Он чувствовал усталость. — Это ты. Ты своей мелодичной скрипкой научила меня тому, что я не понимал. Что иногда тишина говорит громче, чем любой рифф.

— Это только начало, Кайл. Ты ещё многому научишься. Например, что музыка — это не только твои эмоции. Это ещё и способ понять другого человека. Даже такого, как этот молотобоец. Даже такого, как Феррокс. Даже такого, как ты сам, когда ты думаешь, что ты — бог рока.

И в этот момент Кайл понял, что он влюблён. Не в её внешность — хотя она была прекрасна, с её серебряными дредами и зелёными глазами, в которых меркали искры, как у электростанции. А в то, как она видела мир. Как она слышала то, что другие не замечали.

— Лира, — сказал он тихо. Его голос звучал не как крик, а как шёпот. — Я… я хочу остаться здесь. Не потому что здесь круто. А потому что здесь есть ты. И потому что здесь, в этом мире, где всё ещё пахнет озоном и грязью, я наконец-то услышал, как звучит моя душа. И она звучит не как громкий крик. Она звучит как нота. И она — моя.

Она улыбнулась и поцеловала его в щёку. Поцелуй был коротким, тёплым.

— А теперь пошли собирать новый оркестр, — сказала она. — Мир полон диссонанса. И нам нужно превратить его в гармонию. Потому что гармония — это не отсутствие конфликта. Гармония — это когда конфликт становится песней.

И в этот момент Кайл понял: он наконец-то нашёл не только свой рифф. Он нашёл свою ноту. И она была намного громче всех его криков. Потому что громкий крик можно забыть. Но тихая нота, которая звучит в душе, — она не забывается никогда. Она остаётся там, под рёбрами, под кожей, под курткой с булавками, и тихо гудит, как бас на самой низкой частоте, которая почти неслышен, но которую чувствуешь каждым нервом.

И началась новая глава. Глава, в которой музыка была не оружием, не инструментом власти, не способом выживания. Музыка была просто жизнью. Жизнью, которая звучала, когда ты перестаёшь бежать и начинаешь слушать.

В следующей главе: «Оркестр из мусора, или Как мы создали группу, которая изменит всё»

Глава 9

Глава 9: Оркестр из мусора, или Как мы создали группу, которая изменит всё

Башня Феррокса, которую теперь переименовали в «Башню Свободного Звука», гудела от музыки и гама. Кайл сидел на троне (да, он решил по приколу посидеть на нём, пока никто не видит), но быстро встал, потому что трон оказался неудобным — на нём была куча кнопок, включая ту, что запускала дым-машину прямо в лицо.

— Так, народ! — заорал он, спрыгивая со сцены. — У нас есть две недели, чтобы собрать такой оркестр, который заставит плакать даже роботов. Нам нужны инструменты, музыканты и главное — идея. Что мы хотим сказать этому миру?

— Что пиво должно быть бесплатным? — предложил Кевин, уже успевший найти местный аналог «Guinness».

— Нет, — фыркнула Мел. — Что рок жив, даже если у тебя нет денег на новый «Gibson». Это мы уже показали.

— Я думаю, — тихо сказала Лира, и все замолчали, потому что она редко говорила, но каждое слово было как идеально взятая нота, — что мы хотим сказать людям: каждый может быть музыкантом. Не нужно быть рок-звездой, чтобы изменить мир. Достаточно просто взять то, что есть под рукой, и вложить в это душу.

Кайл посмотрел на неё с благоговением. Эта девушка превращала банальности в откровения.

— А если… — вдруг влез Бобби «Молот», который всё ещё пытался привыкнуть к тому, что он больше не диктатор. — Если мы создадим инструменты из того, что люди выбрасывают? Мусорные баки, старые трубы, сломанные механизмы. Мы покажем, что музыка может родиться из отходов. Как у тех парней, которые играют на мусорных крышках. Джордж Харрисон называл это «инструментальным поиском»!

— Да ну? — удивился Кайл. — Джордж Харрисон говорил про мусор?

— Он говорил, что гитара может быть из всего, — улыбнулась Лира. — Даже из палки и проволоки. Просто надо добавить немного любви.

И тут началось…

Следующие три дня они провели на главной свалке Виктори-Сити. Это была не просто куча металлолома — это было сокровище для извращенцев. Кайл нашёл старый, наполовину сгоревший усилитель 60-х годов, на котором ещё сохранилась наклейка «Marshall». Мел откопала обломок бас-гитары, который превратила в бас-укулеле, звучащую так, будто сам Лесли Вест вернулся на землю.

Кевин, когда ему сказали «найди себе барабаны», ушёл и через час вернулся с целой колокольней. Он выдрал из местной церкви колокола и приделал к ним пружины от старых кроватей. Звук был такой, что у ближайших крыс начали расти чешуйки.

Но самый странный инструмент смастерила Лира. Она взяла старую канистру из-под масла, натянула на неё струны из медной проволоки и приделала гриф от швабры. И назвала это «Харпом Муз».

— Это будет наш главный инструмент, — сказала она. — Он будет звучать как плач, как смех и как крик одновременно. Помните, что говорил Боб Дилан? «Музыка — это единственное, что не врёт».

— Боб Дилан говорил про политику, — буркнул Бобби.

— А ты везде видишь политику, — усмехнулся Кайл. — Расслабься, чувак. Просто играй.

Вечером они собрались в амбаре, который местные жители отдали им под репетиционную базу. К ним присоединились ещё десятки добровольцев — роботы с переделанными руками, синтезато-люди, даже несколько хорьков, которые после падения Феррокса внезапно начали вести себя мирно и теперь просто дремали у ног музыкантов.

— Так, — начал Кайл, когда все собрались. — Нам нужна песня. Одна. Которая станет гимном не только этого мира, но и всех миров. Песня, которую можно будет сыграть на чём угодно — хоть на ложках, хоть на ракете.

— Я знаю такую, — вдруг сказала старушка, которая сидела в углу с вязанием. — Мой прадедушка в молодости играл на корабле. Они пели её, когда плыли через шторм. Она называется «Песня Прибоя».

— Давайте! — заорал Кевин.

И старушка запела. Негромко, хрипловато, но в этом голосе была мощь океана. Слова были простыми, как три аккорда, но они проникали в самое сердце.

«Когда гаснет свет и шторм ревёт,

Ты держи ритм, и он тебя спасёт.

Не важно, где ты — на земле, на волне,

Песня внутри, она всегда со мной, и с тобой, и в огне…»

Кайл схватил свой контрабас и подхватил. Мел врубила бас-укулеле. Кевин ударил по колоколам. Лира провела смычком по Харпу Муз — и весь амбар наполнился звуком. Это было нечто невероятное. Грязное, но искреннее. Мощное, но нежное.

— Охуеть, — выдохнул Бобби, который впервые за долгое время не пытался быть быстрее всех. — Это… это же чистая энергия. Как в «Bohemian Rhapsody». Там тоже нет правил. Там просто полёт.

— Именно! — крикнул Кайл, размахивая медиатором. — Мы должны сыграть её на центральной площади через неделю. Все вместе. Оркестр из мусора. И пусть весь мир услышит, что музыка — это не про то, как круто ты выглядишь. Это про то, что ты чувствуешь внутри.

Началась репетиция. Они играли до утра, пока у всех не стёрлись пальцы, а у роботов не начали искрить шестерёнки. К утру у них была готова аранжировка. К вечеру — текст. А к полуночи — план выступления, который включал полёт на дирижабле, танец хорьков и взрыв дым-машин.

И когда Кайл наконец рухнул на солому, Лира села рядом и тихо сказала:

— Ты изменился, Кайл. В тебе больше нет той злости. Есть что-то другое.

— Мне кажется, — прошептал он, глядя в потолок, — я просто понял, что быть крутым — не главное. Главное — быть настоящим. И чтобы твоя музыка помогала другим быть настоящими. Как это сделала твоя скрипка. Как «Stairway to Heaven». Как «Песня Прибоя».

— Ты начинаешь понимать, — улыбнулась Лира.

— Я только начинаю, — ответил он и заснул, чувствуя, что эта ночь была важнее всех концертов вместе взятых.

В следующей главе: «Концерт, которого не было, или Как застрять между мирами»

Финальное шоу, где всё пойдёт не по плану. Порталы, синтезаторы-монстры, и Кайл впервые выступит не как солист, а как часть общего звука. И только тогда мир изменится.

Глава 10

Глава 10: Концерт, которого не было, или Как застрять между мирами

День икс настал. Площадь была забита до отказа. Стеклянные башни Виктори-Сити сверкали в лучах заходящего солнца, и каждая из них теперь служила огромным динамиком. Роботы, люди, хорьки — все ждали. Даже небеса сгустились тучами, как будто сама погода хотела увидеть, что произойдёт.

Кайл стоял за кулисами, сжимая свой переделанный контрабас. Внутри всё дрожало, но не от страха — от предвкушения. Рядом стояли Мел, Кевин, Бобби «Молот», который наконец-то снял свои дурацкие кожаные штаны и надел обычную футболку с надписью «Я БЫЛ ДИКТАТОРОМ, НО ВСЁ ПРОШЛО», и Лира с её Харпом Муз.

— Ну что, оркестр из мусора, — сказал Кайл, оглядывая свою команду. — Мы готовы показать этому миру, что музыка — это не про то, как громко ты орёшь. Это про то, как глубоко ты можешь задеть струну в чужом сердце.

— Ты стал слишком пафосным, — усмехнулась Мел, но в её глазах блестели слёзы. — Это бесит.

— Я знаю, — улыбнулся Кайл.

И тут сцена загорелась. Буквально. Из-под металлического настила вырвались языки пламени, и из динамиков ударил такой мощный бас, что у хорьков зашевелились усы. Это был сигнал. Начало.

Они вышли на свет. Кайл поднял руку, и толпа затихла. Десятки тысяч глаз смотрели на него.

— Привет, Виктори-Сити! — заорал он в микрофон, который сам же и собрал из старого чайника. — Сегодня мы сыграем для вас песню! Не мою! Не их! Нашу! Песню, которую вы сможете спеть, даже если у вас нет голоса! Песню, которую вы сможете сыграть, даже если у вас нет рук! Потому что музыка — она внутри! Как говорил Курт Кобейн, «музыка — это единственное, что не врёт»!

Он дал отмашку.

Поначалу было тихо. Лира провела смычком по Харпу Муз, и полился такой нежный звук, что у зрителей слёзы навернулись на глаза. Потом вступил Кайл на своём контрабасе — низко, мощно, как пробуждение океана. Мел добавила бас-укулеле, и асфальт начал вибрировать. Кевин ударил по колоколам, и звук понёсся над площадью, отражаясь от башен.

А потом запела старушка. Та самая, из амбара. Она вышла вперёд и затянула «Песню Прибоя»:

«Когда гаснет свет и шторм ревёт,

Ты держи ритм, и он тебя спасёт...»

И тогда вступили все. Оркестр из мусора, собранный со всего города. Роботы играли на металлических трубах, люди хлопали в ладоши, дети били по пустым канистрам. Это был хаос. Но хаос, в котором была гармония.

Толпа начала подпевать. Сначала тихо, потом громче. Тысячи голосов сливались в один мощный хор, который перекрывал даже грохот басов.

И вдруг произошло нечто. Сфера, та самая, которая принесла их в этот мир, висевшая на сцене как декорация, начала светиться. Зелёный свет стал ярче, и из неё начали появляться… порталы. Маленькие, светящиеся отверстия в пространстве.

— Это ещё что? — заорал Кевин, переставая бить по колоколам.

— Это же… это же наши миры! — крикнула Лира, указывая на порталы. — Мы создали такую мощную музыку, что она открыла дыры между вселенными!

Из одного портала выглянул панк с ирокезом, из другого — древний римлянин с лютней, из третьего — средневековый рыцарь с волынкой. Они все смотрели на концерт с любопытством.

— Ну охренеть, — сказал Кайл, на секунду замирая. — Мы разорвали пространство-время. Снова.

Но вместо паники он засмеялся. Громко, искренне, от души.

— Так даже лучше! — заорал он в микрофон. — Давайте устроим джем-сейшн сквозь измерения! Покажем им всем, как звучит настоящий рок!

И он продолжил играть. К нему присоединились панк из будущего, римлянин с лютней, рыцарь с волынкой. Музыка стала ещё мощнее. Она выходила за пределы площади, за пределы города, за пределы всего известного.

В этот момент Кайл почувствовал, что его тело начинает светиться. Не больно, а приятно, будто он сам стал частью музыки.

— Кайл! — крикнула Лира, подбегая к нему. — Ты растворяешься!

— Знаю! — заорал он, чувствуя, как его ноги становятся прозрачными. — Но, чуваки, это того стоит! Я наконец-то понял! Рок — это не про то, чтобы быть крутым, громким или быстрым! Рок — это про то, чтобы быть собой! И делиться этим с другими! Даже если ты разваливаешься на части!

Он обернулся к друзьям, и в его глазах блестели слёзы.

— Мел, ты была права. Я был идиотом. Кевин, ты был прав. Пиво действительно помогает. Бобби, ты был прав. Скорость — это круто, но душа — важнее. Лира… — он посмотрел на неё и улыбнулся. — Ты была права во всём. Спасибо, что научила меня слышать тишину.

И он закрыл глаза, полностью растворяясь в звуке.

---

Но не думайте, что это конец.

Кайл открыл глаза и увидел над собой лицо Лиры. Он лежал на траве, в какой-то зелёной долине. Рядом сидели Мел, Кевин и Бобби. Все живые и целые.

— Ты нас перепугал, гондон, — сказала Мел, пихая его ногой. — Ты исчез на пять минут. А потом материализовался в той сфере. Мы думали, ты кончился.

— Я кончился, — улыбнулся Кайл, садясь. — Но потом понял, что я нужен этому миру. Всем мирам. Чтобы они не забывали, что музыка — это не про страх. Это про любовь.

Лира наклонилась и поцеловала его. Тепло, нежно, как последний аккорд в идеальной песне.

— Ты стал мудрее, — прошептала она. — И это самое крутое, что могло случиться.

Кайл встал, отряхнулся и посмотрел на горизонт. Там, вдалеке, виднелись башни Виктори-Сити. Но теперь они были не стеклянные, а живые. Они пели. Весь город пел «Песню Прибоя».

— Так, народ, — сказал Кайл, поворачиваясь к друзьям. — Я, конечно, стал мудрее. Но это не значит, что я перестал быть панком. У нас есть сфера, порталы и куча времени. Кто со мной в следующее приключение?

— Я с тобой, — сказала Лира.

— Мы всегда с тобой, — сказали Мел и Кевин.

— И я! — заорал Бобби, уже таща свой молот. — Но больше никаких диктаторов. Только джем-сейшны!

И они пошли по зелёной долине, распевая «Песню Прибоя». И даже хорьки побежали за ними, теперь уже не как боевые звери, а как просто странные домашние питомцы, которые любили ритм.

В следующей главе: «Эпилог, или Как вернуться домой и получить пятёрку по физике»

Их ждала школа, училка миссис Брабс и домашнее задание. Но теперь это не казалось таким уж страшным. Потому что они знали: настоящий научный проект — это не про эксперименты. Это про жизнь.

Эпилог

Эпилог: Возвращение домой

Сфера выплюнула их на ту самую свалку министерства обороны, откуда всё началось. Солнце светило, птички пели, а воняло там теперь даже приятнее — наверное, потому что они привыкли к запаху приключений и горелых предохранителей.

— Мы дома, — выдохнул Кевин, падая на груду ржавых труб. — Боже, как же тут домашне и вонюче. Я скучал.

— Ты скучал по помойке? — удивился Бобби, который каким-то образом просочился через портал вместе с ними. Он стоял посреди свалки, крутя в руках свой молот, и выглядел одновременно потерянным и заинтересованным. — Это что за мир? Тут даже усилителей нет!

— Это наш мир, — усмехнулся Кайл. — Здесь вместо диктаторов — учителя, вместо хорьков — крысы, а вместо дым-машин — школьный обед. Добро пожаловать в реальность, приятель.

— А она… скучная ?! — разочарованно протянул Бобби.

— Неа, — улыбнулась Лира, которая вышла из сферы следом. Она оглядела свалку, и в её зелёных глазах зажглись искорки. — Она просто другая. И она ждёт, чтобы мы сделали её интереснее.

Кайл обернулся к сфере. Она тихо гудела, закрылась и превратилась в обычный металлический шар, который можно было унести под мышкой.

— Что будем с ней делать? — спросил Бобби. — Опять откроем портал? В Античный Рим? Или во времена динозавров? Я слышал, там играл какой-то трицератопс на костях!

— Погоди, — сказал Кайл, поднимая сферу. — Я должен закончить своё дело. У меня завтра сдавать научный проект.

— Ты серьёзно? — фыркнула Мел. — После всех этих миров, битв, оркестров и песен ты будешь париться из-за школьной оценки?

— Именно потому, — серьёзно сказал Кайл. — Я понял, что всё это — часть моего образования. Не формального, а настоящего. Может, я и лоботряс, но теперь я лоботряс с опытом. И я расскажу им правду. Всю. С приколами.

Следующий день в школе имени скучного президента начался как обычно. Миссис Брабс, толстая учительница с усами, которые могли бы позавидовать любому байкеру, сидела за столом с указкой в руках и проверяла списки.

— Маргулис! — рявкнула она, когда Кайл вошёл в класс. — Ты готов? Я надеюсь, ты не принёс очередной доклад о панк-музыке и её влиянии на современную культуру?

Кайл ухмыльнулся и вытащил из рюкзака… сферу. Она была небольшой, но все в классе почувствовали, как от неё исходит лёгкое тепло.

— Миссис Брабс, — сказал он торжественно, ставя сферу на стол. — Я хочу представить вам свой проект. Он называется «THE TEMPORAL RIFF» — «Временной Рифф». Это исследование того, как музыка может изменять реальность, пространство, время и даже отношения между людьми.

— Маргулис, — строго перебила его учительница. — Ты хочешь сказать мне, что принёс машину времени? Или что-то в этом роде?

— Именно, — кивнул Кайл. — И я докажу это прямо сейчас.

Он нажал кнопку на сфере. Она открылась, и из неё выплыли звуки. Те самые. «Песня Прибоя», которую они играли в Виктори-Сити. Звуки наполнили класс, и миссис Брабс начала странно двигаться в такт — сначала покачивая головой, потом постукивая указкой по столу.

— Что… что это за чёрт? — прошептала она, но голос её дрогнул.

А потом из сферы выскочила Лира. Она улыбнулась учительнице, взяла её за руки и закружила в танце. Мел вылезла следом и врубила свой бас-укулеле. Кевин начал отбивать ритм на парте, а Бобби «Молот» просто вышел из сферы и заорал:

— ВСЕ, КТО НЕ ТАНЦУЕТ — ИДИОТЫ!

И началась вакханалия. Дети вскочили с мест, учителя выбегали из кабинетов, а директор школы, который проходил мимо, зашёл в класс и начал отплясывать что-то среднее между рок-н-роллом и народными танцами.

Кайл стоял посреди всего этого хаоса, улыбался и чувствовал, что его научный проект — это не просто работа. Это жизнь.

— Маргулис! — заорала миссис Брабс, остановившись и пытаясь отдышаться. — Это… это… что это было?!

— Это было доказательство, — сказал Кайл спокойно. — Что музыка может объединять людей. Даже таких, как вы и я. Даже таких, как директор.

— Но это же ненаучно! — возмутилась она. — Где исследования? Где цифры?

Кайл подошёл к доске и написал мелом:

«1. Энергия рока = душа × громкость + любовь.

2. Время — это не линейно. Оно зациклено в риффах.

3. Хорьки — тоже музыканты.»

— Вот вам и цифры, — ухмыльнулся он.

Миссис Брабс посмотрела на доску, потом на сферу, потом на танцующего директора и вздохнула.

— Маргулис, — сказала она тихо. — Вы… вы заставили меня танцевать. При всём уважении к педагогике, вы — первый ученик, который это сделал. И я ставлю вам… — она помедлила, — пятёрку. Но только при условии, что вы научите меня играть на вашем контрабасе.

— Договорились, — широко улыбнулся Кайл.

Вечером они сидели в гараже, который снова стал их репетиционной базой. Лира играла на Харпе Муз, Мел настраивала свой бас, Кевин чинил колокола, а Бобби пытался приспособить свой молот к ударной установке.

Кайл сидел в углу и смотрел на своих друзей. Сердце его было полно.

— Знаешь, — сказал он Лире, — я ведь боялся, что после возвращения всё станет скучным. Но я понял: скучно только тем, кто не умеет видеть жизнь и музыку в мелочах.

— И что ты видишь сейчас? — спросила Лира, откладывая смычок.

Кайл улыбнулся и взял в руки свою старую гитару. Провёл по струнам и сыграл тот самый рифф. Грязный, дерзкий, но теперь в нём слышалась душа. Та самая, которую он научился слышать.

— Я вижу, — сказал он, — что мы можем изменить любой мир. Если будем помнить, что музыка — это не про то, чтобы быть крутым. Это про то, чтобы быть живым. И давать жизнь другим.

Лира подошла и обняла его.

— Ты вырос, Кайл Маргулис, — прошептала она. — И я горжусь тобой.

Кайл обнял её в ответ и посмотрел на потолок гаража. Там, среди старых плакатов с «Motörhead» и «Dio», он увидел звёзды. Не настоящие, конечно — но они были. И они тоже пели.

Он закрыл глаза, и в его голове зазвучала «Песня Прибоя». Теперь она была не просто песней. Она была его жизнью. И он был готов сыграть её снова. И снова. И снова.

КОНЕЦ (НО ЭТО НЕ ТОЧНО)

Бонус-трек: Совет от автора

Если ты, дорогой читатель, тоже чувствуешь, что твой научный проект — это скука и формальность, вспомни Кайла. Возьми любую старую вещь, открой душу и сыграй своё. Прямо сейчас. Не бойся фальши — она часто звучит честнее идеальных нот.

И помни: рок живёт не в усилителях и не в кожаных куртках. Он живёт там, где есть сердце. И где есть ты. Даже если ты — просто панк с консервной банкой вместо микрофона.

ROCK ON, ! 紀=.r7`t;j$%';b=, i