Вражья сила: Русский разлом

Предуведомление

Как и для чего создаëтся эта книга?

Ещё в 2021-м, кажется, году, я прочитал записанное Сергеем Нилусом предание «Вражья сила» – https://www.optina.ru/030811/ – и сразу загорелся создать что-то по его мотивам. С того времени успела кончиться пандемия и начаться свойна... Мда.

Нилус в основном известен как автор небезызвестных «Протоколов...». Даже если автору подсунули фейк, они, к слову, изрядно сбылись, глядя из XXI в... но разговор сейчас не об этом. На самом деле, Нилус — автор множества произведений, в основном документальных. А ещё кающийся грешник, сделавший поворот направо после чудесного исцеления Иоанном Кронштадтским. Хоть не святой, но явно покровитель таких, как наш коллектив!

Перед прочтением этой писанины МТА можете ознакомиться с «Вражьей силой», это не самое длинное произведение. С одной стороны, будет некий спойлер, повествующий о «механике» сил в произведении, с другой — станет гораздо понятнее, что за сюжетные ходы, местами отдающие бредом, присутствуют в книге с самого начала. Решайте, какая чаша для вас перевесит.

Ещё одна причина написания книги — присутствие во многих произведениях мистического толка метафизики, которая противоречит христианству. Например, что есть ожившие мертвецы (хотя душа отделяется от тела безвозвратно), или что демонов можно расстрелять из пулемёта, или что они могут исправиться (а это не какая-то западная игруха, а духоскрепный фильмец «Монах и бес»!)... Написать мистику и ужасы, не прибегая к искажающим христианство тропам — тоже своего рода челлендж. Если что-то покажется фэнтезийным: отсылаю к произведению Нилуса, оно само выглядит причудливо, но Церковью еретическим не наречено.

Конечно, у многих персонажей есть свои прототипы. У ключевых в линии современности — в основном малоизвестные, чем-то похожие на некоторых наших знакомых. У антагонистов и большинства персонажей прошлого — довольно прозрачно считываемые. Точнее, часть из них будут знакомы многим, некоторые — только людям Церкви, другие — политизированным читателям, третьи — субкультурным, а кто-то — совсем уж собирательный образ. Если мало что понятно в этом плане, можете поискать прототипы героев, или просто читать историю без этого.

Также книга исполняет пожелание подписчиков канала Крафт-бара о написании произведения в стилистике «ретро Перестройки и 90-х» на волне популярности этих ваших слов пацана, детей перемен, рук вверх, кишей да комбинаций. Если роман «Это ли революция?» эксплуатировал возвращение 2007-го, то здесь... да, в первой части снова будет что-то похожее (но уже без подворотни с блейзером и драк против гопников), а вот потом мы погрузимся в 90-е и даже глубже. И, в отличие от большинства названных выше франшиз — не только в мир политики и шоу-бизнеса, но и, конечно, Церкви. За заведомую нереалистичность могу сразу извиниться (в 90-е я был ребёнком, а в 70-е, соответственно, не существовал), но буду пытаться сделать всё чинно :)

Часть I: Путь за грань

Посвящается свт. Тихону (Беллавину), столетие чьей кончины мы отмечаем в этом году. И другим мученикам и исповедникам веры, известным и оставшимся в тени.

Часть I. Путь за грань

И допив жидкий чай на рассвете Генерал разгромленных армий Шёл в надвинутом низко берете Грохоча бессмысленной саблей

И затихли последние звуки На туманном и мокром перроне Чей-то мальчик в ободранной куртке Подобрал золотые погоны

Мир опять устоял, он надёжно устроен В этом мире нужны короли и герои! Научись рисковать, чтоб выигрывать втрое В этом мире нужны короли и герои!

(Бригадный подряд, «‎Короли и герои»)

Ночью звёзды на небе светятся Ночью психи луною маются Провода и столбы шевелятся Даже стены, и те кусаются

(Адаптация, «‎Мой город будет стоять»)

Глава 1

Унеси меня ветер

Замети меня поле

Я мечтаю о свете

Я мечтаю о воле

– «Замети, поле?» Это как вообще понимать? – с беззлобной усмешкой бросает женщина в косынке и длинном платье своей младшей сотруднице, слушающей песню с телефона.

Та сидит на ресепшене, подравнивая ногти почти телесного цвета, с совсем незаметным уклоном в розовый. «Быть можно дельным человеком...» и далее по тексту – её кредо, но место работы девушки всё же церковное. Более того, имеет славу оплота «религиозного мракобесия».

– Ну-у, это же фолк, Людмил Викторовна... народные мотивы, говорят, взято с древнерусских песен.

– А тыц-тыц вот это вот, наверное, на гуслях играют древние русы? – посмеивается Людмила.

О музыке и её текстах она, по правде говоря, знает немало.

– А это фолк-этно-драм... Модный жанр в последние годы. Это певица Берегиня. Голос красивый же!

– Язычеством веет, сестра.

– Да ладно, просто отсылка на фольклор. Они ж Церковь не хают. Волонтёрствуют ещё, вот прям как вы.

Девушка за стойкой годится Люде в дочери: точнее, годилась, бы, живи они в Средние века. Её зовут Есфирь. По паспорту – иначе, но девятнадцатилетняя студентка предпочитает крестильное имя. Лицо Есфири тонкое, с острыми скулами, волосы тёмные, но кожа, наоборот, бледнее, чем у средней уроженки еë родных мест.

Старшая сотрудница понимает: после специфических запретов в магометанской семье трудно не стремиться быть посовременнее. Но ничего, отец Арсений не даст перейти с лёгких вольностей на что-то серьёзное. Впрочем, у девочки и своя голова светлая, и опыт фривольной жизни у неё негативный...

Опали меня, солнце

Дай мне холод, луна

Осветите мне, звезды

Где дорога из сна

Душепопечительский фонд имени святых Киприана и Иустины расположился в окружённом зеленью трëхэтажном особняке близко к центру российской столицы. В последние годы заведение переживает не лучшие времена, большинство комнат пустуют. Казалось бы, повод для радости, что жертв оккультизма стало меньше? Но нет. Количество их не снизилось: они просто не хотят лечиться. Кому в прогрессивном обществе нужно избавляться, скажем, от игровой зависимости? Да, государство не одобряет особо фривольные западные продукты, но у нас и свои «Битвы богов» имеются. Кто есть боги народов – очевидно, увы, не всем. Избавиться от тяги к гаданиям, гороскопу, медитации? Тут, как в анекдоте, «я им не страдаю, я им наслаждаюсь».

Постоянные жители Фонда – по совместительству его работники. Многолетнему настоятелю, вдовому протоиерею Арсению, перевалило за семьдесят. Он бодр духом и, кажется, не совсем уж слаб телом. Но кто придёт на смену ревностному батюшке? Увы, увы, современные семинаристы действие дьявольских сил считают «деструктивными психологическими установками»...

Юная Есфирь с ресепшена прячется здесь от буйной горской родни. Как ни крути, церковный центр, даже малопопулярный, вряд ли будут штурмовать разъярённые бородачи, в отличие от «вписки» или, как говорили в юности Люды, «флэта». Принадлежность Фонда к национальной культуре России остаётся единственным земным якорем, не дающим организации сгинуть с концами. Небесный же якорь, само собой – долготерпение Божие.

Что ж, если поток интеллигенции иссякнет, допившимся до «белочки» пьянчугам тоже нужна помощь. На то Людмила здесь и работает кем-то вроде универсальной сестры милосердия. Когда-то она использовала навыки фармацевтики не слишком благочестиво... Но на то и нужно деятельное покаяние, чтобы всё искупить.

– Кто там записан на сегодня, сестра? – несколько пафосно для восприятия современников спрашивает Люда.

– Какой-то Виноградов Гэ, двадцать пять лет.

Розовый ноготь щёлкает по старомодной клавиатуре.

– Молодой парнишка. Игроман, что ли? Или неформал?

– Он не на попечение.

– Даже так.

Их разговор прерывает трудник Юрий, выходящий со стороны кабинета отца Арсения попить из кулера.

– Компьютер в комнате отца-начальника что-то тупит, сто раз говорил ему: пора обновить, – комментирует он, будто оправдываясь за нарушение сестринской беседы.

Юра старше их обеих, хотя не вместе взятых. Он коренастый, хотя не толстый, с небольшой бородой, ровно обрамляющей лицо, проседью в волосах. Последнее – скорее не от возраста, а из-за пережитого. В Фонд успешных и вечно радостных людей не берут, такова реальность. Осторожные, не переходящие грань шутки, работают здесь как... компресс, говоря терминологией профессии Люды?

Трудник возвращается вниз по серпообразной лестнице. Там расположены покои отца Арсения, а на главном ярусе – кабинет для приëма.

Медсестра всë ещë беседует с сестрицей Эс на ресепшене, когда туда вваливается гость. Тот, что по записи.

– Здрас-сьте, дамы и...! Эм, дамы без господ. Я к батюшке Арсению по делу!

Этот парень, наверное, мог распахнуть дверь щелбаном. Выглядит довольно внушительно. Ростка в нём метр девяносто с копейками, телосложение крупное и с животом, но выдаёт не обрюзгшего толстяка, а личность, не чуждую спорта. Он мог выглядеть голливудским убийцей, обладай вдобавок сурово-кирпичным лицом. Но нет: оно – типично славянское, добродушное, безбородое, а волосы кучерявые, и уши чуть оттопырены. Парень одет в клетчатую рубашку с коротким рукавом и потёртые светло-голубые джинсы. На шее из-под фривольно расстëгнутого верха поблëскивает мощная серебряная цепь.

Есфирь хмыкает, ехидно отмечая: ну хоть не в шортах и майке завалился.

– Виноградов? – бросает девушка через стойку.

– Григорий Евгеньевич. Уже четверть века как. Но для вас, сударыня, могу быть и принц Ланселот...

Гость делает комический для его сложения реверанс. Цифровой фотоаппарат на шее здоровяка покачивается в такт его движениям.

– Надеюсь, белый лимузин во дворике имеется, – ехидничает Эс.

– Сэр Ланселот, расскажите же о цели визита в сию крепость, – вмешивается в ход примитивного подката медсестра.

– Ну, если серьёзно, я к вашему настоятелю. Инфу собираю про Фонд. Вам не говорили, что ль? – говорит Гриша, демонстративно постукивая по объективу дорогого аппарата.

– Что, у нас всё так плохо, что журналюги-стервятники слетаются? А вроде корпус в том году красили... – нарочито мимо гостя тянет Людмила, обращаясь к юной сотруднице.

– Вообще-то, я психолог, а не журналист, дамы! – насупившись, как большой подросток, отвечает Гриша, – и на всё есть благословение епархии. Молодёжный клуб «Наш Ковчег». Мне для диплома духовного института надо.

Из уст юного энтузиаста скороговоркой слетает: «Психологические аспекты реабилитации жертв психокультов и тоталитарных сект».

Григорий не даëт барышням опомниться, предлагая идти «прямо к батюшке, все ж свои здесь, мы братья и сëстры». Тётушка Люда проявляет снисхождение, и дюжий парень устремляется вслед за ней. Есфирь тоже присоединяется, посмотреть, чем это кончится, не поспевая из-за каблуков (хотя дозволенной высоты).

– Здесь помогают жертвам вражьей силы. Я пришёл за помощью.

– Это какие-то шутки? Вы ответите по закону.

Взгляд пожилого священника из-под кустистых бровей не оставляет сомнений: этот пастырь угрозы на ветер не бросает.

– Это одно из немногих мест, недоступных для врага. Здесь я в безопасности, но ненадолго. Я не хочу вам зла, хотя призван его делать. Мне нужно искупить вину.

Иерей Арсений, а вместе с ним трудник Юрий, знающий кое-что об этих ваших компьютерах, смотрят на экран старого серого монитора, возрастом старше современных студентов. На пузатом экране среди помех стоит, подрагивая, субтильная фигура молодого человека с затемнëнным лицом. Тело его, кажется, испоганено татуировками. Или это порезы?

– Ладно, хакер мамкин, колись, какое дело к нам. Денег не проси, сразу говорю. Библия велит давать милостыню, конечно, но у нас самих копейки. А вот ремня армейского могу обеспечить, по-отечески.

Ирония Юры, кажется, проходит мимо обитателя экрана. Он очень взволнован. Или несчастен?

– Не понимаю, как ты попал в систему, – говорит священник, – но давай не будем терять время. Тебя держат в заложниках? Можешь сказать, где находишься? Возможно, с тем же рвением тебе нужно стучаться в полицию. Если ты в безопасности, то приходи к нам лично. Мы живëм по законам страны и помогаем тем, кто открыл лицо.

– Мне поможет не полиция и не запрос, а искупление. Говорят, уйти отсюда можно, только получив прощение. Я знаю, вы – одни из немногих, кто до сих пор верит в духовную борьбу. Будет обидно ошибиться.

– Уйти откуда? Чего ты хочешь? – допытывается отец Арсений. Кажется, едва сдерживаясь, чтоб не ударить по монитору кулаком.

– Я неподалëку от вас, но не могу показаться. Говоря языком законов, я хочу дать показания на бывших подельников. Это риск, но, возможно, тогда Бог меня...

На этом моменте кто-то за их спиной выдаёт себя деланным покашливанием. Две барышни за спиной крупного парня виновато смотрят на духовника Фонда: мол, он через нас прорвался.

Экран с треском гаснет.

– Ничë се шоу из даркнета... В смысле, здравствуйте, отче, благословите! Я Виноградов Григорий, прибыл для интервью с вами по благословению епархиальной службы...

Юрий выступает вперёд, без слов прекращая словесную канонаду парня. Примерно как секьюрити, защищающий свою звезду от папарацци.

– Отче, что тут вообще происходит?! Дурдом! – не сдерживается Людмила.

– Если бы я знал, – выдыхает пожилой священник.

– А что тут знать? Это операция против нас, как пить дать! – подключается трудник, – какие-то хакеры ломают систему, запускают видос для провокации. Потом этот хмырь вламывается и снимает нашу реакцию, типа мы тут поехавшие и общаемся с призраками...

– Слышь, дядь, в смысле, брат, я тя не оскорблял! – выступает вперëд здоровяк.

– ...или тот, на экране, изображает террорюгу, преступника, шпиона. Просит, чтоб Фонд укрыл его от властей. Точно! Под статью нас хотят подвести, сволота!

– Мужик, тебе фэнтези надо писать! – смеëтся Гриша.

– Я ща тебе пропишу, щегол!

Воздух накаляется и искрит. Юрий, конечно, не такой громила, как гость, да и протез не даст нормально развернуться в драке, но мужик плотный, а главное – прошёл пекло, в отличие от малолетки в рубашонке и с фотиком.

– Братия, тихо, тихо! – вмешивается Эс. Уж у кого, а у неё агрессивные мужланы в печенках сидят.

– С чего вы вообще взяли, что я вас не уважаю, обдурить хочу, а? – насупившись, продолжает Гриша, – я, между прочим, полное право имею тут присутствовать. Тоже от сект пострадал, у меня родаки – нью-эйджеры хреновы!

– Но-но, сразу сквернословие и нарушение пятой заповеди – это слишком, – комментирует Людмила и по-матерински поглаживает плечо гостя.

– Я не знаю, кто стоит за диверсией, – вступает наконец в разговор директор Фонда, – но сперва нужно понять, как они взломали компьютер без интернета. Полагаю, современные технологии позволяют многое.

– Могли дроном установить чип или жучок, хз... – чешет затылок Гриша.

– Ты благословение взять хотел, кажется, – отец Арсений протягивает студенту руку, спрашивает имя благочинного, кто послал «интервьюера», выслушивает ответ.

– Негоже, братия и сестры, продолжать здесь. Идёмте в кабинет! – резюмирует начальник душепопечительского фонда.

– Современная психология абсолютно не учитывает духовные факторы в бытии личности. А если и так, то оперирует откровенно оккультными конструкциями, нанося душе лишь вред...

Протоиерей Арсений говорит красноречиво и складно – лучше, чем многие батюшки на проповеди. Но в голосе нет наигранности, артистизма. Гриша это сразу подметил, хотя с тезисами не слишком согласен.

Записывать речь на аудио нельзя: в том числе во избежание монтажа слов нейросеткой. Если сам студент Виноградов и благонамерен, то мало ли к кому в наше время могут попасть файлы? Поэтому фразы начальника Фонда стенографирует, размеренно щёлкая по казëнному планшету ноготками, Есфирь. Звук немного нервирующий, но молодой психолог, кажется, готов простить девицу за это мелкое неудобство.

Они сидят в светлом кабинете за круглым лакированным столом из красноватой древесины. Конечно же, у отца Арсения солидный иконостас в красном углу, в том числе «Троица» в золочëном окладе. «Наверное, подарок ктиторов, причём с тех, лет, когда Фонд процветал», – думает Григорий. На полках – кроме Библии и Вселенских учителей – Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, Иоанн Кронштадтский. Ну, на их молодёжке они тоже есть. Хотя и разбавлены книгами пресвитера Шмемана, философа Бердяева и тому подобными. Здесь же таковых не присутствует от слова совсем.

Нет, на молодёжке тоже бывают суровые пастыри и их сочинения, например, иерея Портненко с пламенными проповедями о необходимости разгромить новый Вавилон – Европу с её однополыми нацистами. Правда, в союзе с «братом Абдуллой» и «смельчаком Бургэдом, чтущим неведомого бога втайне для себя» – а это уже напряжно. Некоторые фамилии с корешков книг Гриша слышал лишь эпизодически: например, Тихомирова. Кажется, его мельком упоминали в Клубе Ильина, который гораздо популярней у молодёжи, но пеняли, что Лев Александрович «излишне конспирологичен». А кто такой Сергей Нилус, будущий психолог и вовсе не слышал.

Григорий не планировал обсуждать с главой Фонда известных священников. Но одно исключение не сделать не может.

– Отче, как вы оцениваете наследие отца Савелия в области организации молодёжного служения?

В церковной среде это имя как правило необязательно дополнять фамилией. Всякий не-захожанин знает о ревностном, ярком и погибшем в расцвете сил пастыре.

Зачем нужен этот вопрос? Так посоветовал научрук Гриши, клирик с факультета психологии в церковном институте. На самом деле, такие, как этот Арсений, не слишком жалуют «савельевцев». Старые трения между «черносотенным» движением и «миссионерским». Первые считают вторых слишком западниками и даже либералами, сравнивают с протестантами за активность вроде раздачи листовок... Вторые отвечают обвинениями в «изоляционизме» и «обожествлении монархии».

А от миссионерских кружков и молодëжек, что создали ученики отца Савелия, ревнителей старой закалки вообще воротит. Иногда хейтеры зовут новое поколение миссионеров «савловцами», но это, конечно, переходит все рамки приличий.

– Я очень ценю твёрдость в вере отца Савелия Двинских и чту его отвагу перед лицом зла...

Есфирь заметно оживляется и даже... оттаивает? – с интересом глядя на Гришу. Нет, не с тем самым интересом, но как минимум видит в нём не глуповатого амбала, а хоть чуть-чуть близкого себе человека. Уважение Эс к убиенному священнику неудивительно: труды отца Савелия помогли девушке окончательно отринуть веру предков, а потом ещё и наваждения Большого Города.

– ...однако думаю, что часть его наследия используется не всегда...

«На нашей стороне много говорят о Савелии. Я знаю, кто стоит за его смертью»

Есфирь видит вместо стенограммы на планшете измождëнное бледное лицо на фоне помех, и машинально откидывает предмет, будто возникшего в руке паука. Доступ к сети девушка отключила по требованию начальника, из тех же соображений, как и остальные меры. Откуда он снова вылез?!

– Вот бы этого хакера схватить за причиндалы... Простите, отче. Посадить бы его на пятнадцать суток его за то, что пранк священника устроил.

– Вражья сила подставила лешего!

– И шантажировала орка, ага... – прыскает юный психолог.

– Дети мои, покиньте кабинет. Григорий, я приглашу вас позже, – нахмурившись, говорит иерей.

Кажется, голос его немного надломлен, возможно, от долгого разговора без возможности попить.

По коридору с иконами, плакатами с апологетикой и живыми растениями парень и девушка идут почти молча. Гриша явно кислый от облома с интервью и... из-за глумления анонима над памятью убитого священника? Даже не пытается шутливо флиртовать.

Есфирь сама прерывает паузу.

– Уважаешь отца Савелия?

– Ну конечно! Классно он разделывал погань языческую! Ничего не боялся! Без него бы нашей молодёжки не было, и я б к вере не пришёл! Того Иуду, что его зарезал, надо было четвертовать на... нафиг!

– Как мило. Сам бы смог?

– Ну-у... Рожу бы так размолотил, что мама родная не узнала. А потом в тюрягу.

– Прозвучало двусмысленно.

– А, чë, в смысле?

– Да ничего. Давай, удачи. Точнее, Божьей помощи. Захочешь снова прийти – звони на ресепшн.

Всё же удержавшись, чтобы даже панибратски хлопнуть Гришку по бицепсу и не дать ему тем самым призрачный шанс, изящная девушка в юбке-карандаше и чёрном пиджаке со значком креста святой Нины разворачивается на каблучках.

На самом деле, и у неё нередко появляются мысли сильно покалечить кого-нибудь из прошлого.

– Точно под нас копают... Малолеток используют. Хакеры, студентики, психологи...

Юра нервный и покрасневший. Кажется, ему хочется пропустить стопку.

– Брат, не ищи заговор под каждым кустом. Пустырника тебе надо, – говорит Люда.

Они идут от главного корпуса к часовне. Вокруг буйство листьев, на улице стало пасмурнее, пахнет озоном.

– Это поколение нам всё про... про... профукает!

Людмила забавляется от попытки – и успешной ведь! – коллеги цензурить речь.

– По-моему, это мы всё профукали, братец, – улыбается медсестра, – а молодёжь ещё своё слово скажет. У них горячие головы, но глаза живые. У нас тоже такие были... Правда, к Церкви тогда почти никто не пришёл, увы.

– Не прибедняйся, Люд, тебе и сорокá нет. Найдёшь ещё прынца.

Они похлопывают друг друга совершенно без тени эроса. Не только потому, что стоят на пороге деревянного сруба с шатровым верхом пять метров высотой. Как минимум ещё по причине, что у раба Божия Сергия есть семья. Хотя там всё и сложно, но узы брака, как учит Церковь и лично отец Арсений (вопреки многим пастырям «посовременнее») нерасторжимы.

В деревянной часовне их ждëт приятный запах смолы и иконки-вклады от благодарных пациентов (у Люды всегда вертится в уме это слово, когда она вспоминает об исцелённых от бесовщины).

– Давай прочитаем акафист, Юр.

– Кому же?

– Например, твоему покровителю.

– Мы остались наедине, – тяжело говорит отец Арсений, – можешь рассказать свои требования. Всё, кроме отречения от Христа и призыва ко греху, я готов рассмотреть. Понимаю, у Фонда и меня лично есть много недоброжелателей.

При этом отец Арсений шепчет про себя девяностый псалом. За жизнь он видел немало жертв нечистого: от пьянчуг с белой горячкой и жертв «медицинского» гипноза до лающих и кукарекающих бедолаг на отчитках. Собеседник не говорит ничего ужасного, не хулит Господа и святых, не угрожает. Но в его речах сквозит что-то... чего священник не ощущал много лет. Быть может, это просто наваждение.

– Но я не один из них, святой отец. Мне нужна помощь, – отвечает незнакомец.

– Допустим. Имя у тебя есть?

Голос незнакомца из динамиков планшета говорит имя. Совсем не редкое для России.

– Я не могу сказать больше. Чтобы не пострадали другие.

– А что ты можешь сказать, если пришёл кого-то разоблачать?

– Очень немного, святой отец, увы. У меня нет улик, только знание. Вам на своей стороне придётся порыться в прошлом. Но поверь, от этого зависит и твоё будущее, и, возможно, многих верующих.

– Почему ты пришёл сюда?

– Они боятся этого места. И боятся тебя. Не уходи отсюда, святой отец. Твои друзья защищены хуже. А мне нельзя долго быть у храма. Они могут заподозрить. Я приду к тебе ещё.

– Эй, Григорий, погоди!

Парень замирает с несколько «тормознутым» видом, услышав снова девичий голос.

– Нет, ломальщик морд, телефончик не дам. Сказано же: звонить на ресепшен... если хакер тут всё не ломанёт, конечно. Тогда пиши бумажное письмо. Говоришь, отца Савелия уважаешь? Секундочку...

Есфирь роется в тумбочке у своего рабочего места.

– Нет, для «Как стать рабыней дьявола» ты полом не вышел... А вот это – что надо!

В мощной ладони Гриши оказывается блестящая книга с портретом обсуждаемого пастыря. Наивное, прищуренное от ярчайшего солнца лицо. Кажется, это был фестиваль, положивший моду на патриотическое воспитание ещё в ту эпоху, когда Виноградов Г.Е. исправно посещал детсад.

– Ростислав Радзивиллов... Аристократ какой.

Книга называется: «В лучах звезды: воспоминания о нездешнем».

– Что-то я о не слышал об этом типе в тусовке миссионеров, – продолжает Григорий.

– А он не миссионер. Странноватый человечек. Но его можно понять. С ним случилось чудо благодаря отцу Савелию.

– Хм, грифа комиссии РПЦ нету... – задумчиво тянет Григорий, открывший первый разворот.

– Это его личные мысли. Я не в церковной лавке купила её. Один... друг подарил когда-то. А ты, я погляжу, прям ревнитель всех канонов?

Гриша пожимает плечами и уносит трофей. Кажется, ему нравится не сама книга, а факт подарка. Неудивительно.

Прощаясь с забавным парнишкой, Эс понимает, как должно коробить слух словосочетание «тусовка миссионеров». Примерно как слова, что звучат сейчас в наушниках.

Грустный ангел Руси

Меня к звёздам неси

Где мы прыгнем в окно

В небе будет темно

Погружение I

Середина нулевых. Область, соседняя с Московской.

– Савич, братец, неужто ты!

Впечатление пришло к нему сквозь запах жареного мяса и кукурузы, ритмы народной песни, гудок парохода вдали, слепящее даже через тёмные очки солнце. Между толстяком в футболке СССР, парнем в косоворотке и с мечом, школьницей, у которой голый пуп и пирсинг на подбородке, появился поп.

Ну, для патриотического фестиваля это нормально, как ни крути.

Но у попá было знакомое лицо. Хотя и не настолько, чтобы узнать его с первой секунды, учитывая бороду, которой раньше не было, а также состояние зрителя, несколько осоловевшее от пива (всего поллитра, честно-честно!) и жары.

Мужчина со светлым (нарочно выбеленным, точнее) каре и эспаньолкой радостно пробился через людской поток к знакомому в рясе. И как тому не жарко в чёрном?! На улице за двадцать пять. Ростом они примерно одинаковы, не ахти какие гиганты. И друг Савелий, вопреки эпопее картинок из интернета, даже уступает ему сложением. Возможно, ещё и «Мерседес» не купил. Честно говоря, это был бы «лол»: представить субтильного парня из своей юности Олег мог бы разве что на велике.

– Ну, вообще-то, отец Савелий.

В ответе священника сочится улыбка, и непонятно, насколько строго это сказано. Но вообще, старый Олегов друг всегда был серьёзным не по годам.

– Ты какими судьбами тут?! – весело спросил Олег.

– Делаю, что должен. Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Евангелие от Марка, шестнадцатая глава.

– Ну-ну, чего сразу твари-то... – шутливо ответил Олег.

– А ты, стало быть, кисть сменил на музыку?

Олегу стало немного стыдно, хотя вопреки всё тем же мемам из сети поп не начал колотить его по башке крестом с криками «покайся, окаянный!». Или сжигать на костре, как ведьмочку из одной их песни...

Да, когда-то Олег учился на реставратора там же, где чудак Савелий – на священника. Имя у него от рождения было такое, странноватое, ибо и предки из духовенства, а фамилия как бы намекала на чудной нрав: Двинских (добрые подколы тут были связаны с «дивом», а злые – с «двинутостью».

На разломе эпох многие бросались куда ни попадя назло коммунизму. Да, юного художника интересовало что-то русское, традиционное... Реставрировать иконы и фрески было ему приятно. Но церковные установления, особенно запреты, не вызвали отклика в душе юного балагура, так что, похаживая в храм временами, к Чаше он не подступил. А потом знакомство с Диманом и прочими совсем отвадили Олега от религии. Его страстью стали фольклор и мифология. И, конечно же, стихия рока.

Кратко пролистав свой жизненный путь в голове, музыкант ответил:

– Да я и сейчас рисую. Обложки к нашим с Корсаром альбомам.

– Не особо знаю современную музыку, честно, – пожал плечами священник, – друга твоего зовут разбойником морей, получается?

Ну, как бы объяснить... – думал Олег.

Бывает такой друг, что в чём-то местами чуть ли не противник. При этом ближе, чем брат родной! А то и чем жена. Ну, само собой, не в плохом смысле. Впрочем, жён у них обоих с Диманом нет, сравнивать не с чем. Девушки – ну да, случается, конечно. У довольно известных рокеров как правило нет с ними проблем.

– Пошли прогуляемся, побеседуем до моего кружкá, – не дождавшись ответа, сказал отец Савелий, – а у тебя тоже кличка есть?

– Ну я это, Леший в группе. Надеюсь, сжигать не будете, святой отец?

Всë-таки шутка средневековой тематики вырвалась из уст знатного исполнителя фолка.

– Сперва б вот это сжечь... – ухмыльнулся священник, показывая на одну из витрин. Оттуда взирала на зрителя полуголая пионерка с посохом со светящейся красной звездой. Палец, как на тот самом плакате, тыкал в смотрящего, а в комиксном облачке красовался призыв: «Ты овладел советской магией для борьбы с фашизмом?».

– ...а потом и тебя можно, – подытожил клирик.

Леший прыснул, а потом, вздёрнув бровь, спросил:

– Меня ладно. Но я буду вырываться, гарантирую это. За что их-то? Патриотично же.

– А причём тут это? Коммунизм – это сатанизм. А магия – смертный грех. Ворожеев народ Божий предавал казни. Исход, 22:18. Сейчас им Церковь даёт право на покаяние, но за занятия оккультизмом по уму надо накладывать большие епитимьи.

– Ну хорошо, Сав... отец Савелий, что я не колдую. В детстве в лагере, конечно, призывали нечисть, ну ты знаешь.

– Покаяться надо.

Олег решил не отвечать, подумав, что лимит занудства старым приятелем пройден, и они двинулись дальше по территории фестиваля «Русское лето». Под жарким июльским небом сплелись кулачные бои и реконструкторство, выступление «спецов по интеграции цифрового пространства» и дегустация кваса, советское фэнтези, экология, традиции казаков, выступление священника...

Ну и да в конце вечера, его, «Лешего», акустическая программа. Точнее, «Хижины Лешего». Димана, увы, от подобных мероприятий воротило. Да и полоса у него сейчас шла... не самая светлая. Потому пришлось создать временный сайд-проект.

– Когда там лекция у тебя, Савич? Ой, прости.

– Прощаю. Только не лекция, а проповедь. Приходи.

В районе пяти вечера Олег расположился на «галëрке» в толпе, окружавшей священника. В основном из подростков в фирменных футболках, беретах и галстуках молодёжных организаций, как правило – ура-патриотических. Ребята задавали отцу Савелию вопросы, он отвечал в микрофон.

– Как Церковь относится к скаутским лагерям? – спрашивала явно заинтересованная девчонка в шляпе а-ля «белый колонизатор», – это, конечно, заимствование из Америки...

– А вот и нет. Точнее, заимствование дореволюционное. Знаете, кто создал скаутское движение в России?

«Ленин», «Горбачёв»

– ...святой император Николай Второй. Ульянов и Джугашвили их уничтожили.

Когда священник говорил о святом царе, по толпе прокатилось характерное шушуканье.

– ...в позднесоветское время один батюшка пытался возродить практику. Правда, закончил нехорошо. Ревностью не по уму. Давайте дальше.

– А с Запада заимствовать не грех? – прозвучал мальчишеский голос.

– Грех – то, что заповеди запрещают. На Западе много грехов, конечно. Но, например, аргументы о творении мира Богом мы берём иногда у протестантов из Америки. Там много искренних христиан. Точнее, большинство еретики, даст Бог, Православие будет распространяться. Так что, кто едет в США – милости просим стать миссионерами.

– А можно ходить к баптистам? У меня бабушка ходит, книжки нам дарит.

– Нельзя, – чеканит отец Савелий, – вне Церкви спасения нет.

– Ну в сектах понятно... А католики, мусульмане? Они же тоже в Бога верят.

– Недостаточно верить в абстрактного Бога, понимаете? У Вы же не любите просто «маму», а свою маму, правильно? Господа Троицы есть свойства. Еретики их искажают. Ереси Царства Божия не наследуют. Послание к Галатам, 5:20.

«Эм, серьёзно? Он помнит всю Библию наизусть, что ли? Во машина... Хотя, мы же помним аккорды своих песен, их сейчас где-то тридцать, а ещё каверы...»

Мысль о том, что, возможно, помнить Библию – благороднее, чем партии для гитары и тексты фэнтези-рока, Леший отмёл на самом подлёте. Но старина Двинских чем-то цеплял, хотя от некоторых его фраз (например, что миру восемь тысяч лет, или сколько там?) музыкант хотел за голову схватиться. Что-то было в этом более смелое, чем разные лозунги от его коллег по цеху о сатанизме, национализме, коммунизме...

Вообще, его старый знакомец по институту был с одной стороны хлипкий интеллигент, но с другой – несгибаемый как кремень. Всплыло воспоминание: они с Савичем идут вечерком по улице, навстречу – четверо гопарей в спортивках. Олег тогда ещё нефором не был, но парням в спортивках срочно понадобились деньги на пивас. Двинских тогда вышел вперёд, хотя был мельче Олега, и сказал, чтоб били его. Пацаны спросили, откуда он такой нарисовался. Семинарист ответил. Видимо, подспудное уважение к православной культуре у гопников сыграло какую-то роль, и бить их не стали. Мелочь, правда, Олег всё равно отдал, понимая, что не сегодня – так завтра поймают. Савелий его потом утешал, что земное богатство – штука бренная, уже в те годы цитируя Евангелие на память.

– ...вы говорите, отче, патриотическое воспитание может навредить. Так это что, Новодворскую теперь слушать? – с ухмылкой спрашивал сквозь воспоминания Лешего смуглый парень со смешными усами задрота и в красной майке со звездой и мечом.

Музыкант вспомнил весёлый аттракцион патриотов на этом фесте: кидать помидорами и дротиками в портреты тех самых либерастов, включая легендарную старую деву Ильиничну. Честно говоря, любителю фэнтези и ужасов это противостояние казалось примером поговорки «борьба была равна...» – ну и далее в рифму.

– Либерализм – это культ личности человека, со всеми грехами, понимаете? – отвечал священник, ничуть не выдохшись, – либералы оправдывают содомию, за которую Бог города сжигал. Убийство детей во чреве по их мнению – право.

На упоминании однополой темы молодёжь стала хихикать, а на словах про сожжённые города некоторые изрекли слово «миф». Священник продолжал:

– А у патриотов свой идол: государство. А оно может быть языческим и богоборческим. И тогда патриот участвует в смертных грехах. Не обязательно выбирать из двух ложных крайностей. Царский путь – это христианство. Мы можем жить и спасаться при любом режиме. Исторически были освящены теократия и монархия. Но сейчас их только чудо вернёт.

Кроме фраз о христианстве, монархии и теократии, Олег парадоксально готов был подписаться под словами бывшего однокашника. Это немного пугало.

– А правда, что Церковь всегда выступала за подчинение царям? Это же несправедливо, монархия была отсталой... – сказала школьница, видимо, из какой-то коммунистической партейки. Тут же её перебил ещё один слушатель, явно постарше видом:

– Да конечно, а почему тогда они своего царя в Февральскую революцию не спасли?

Леший не совсем понял, о чём речь. История никогда не была его коньком. Разве что та, что граничит с легендами народов.

Невозмутимый отец Савелий принялся отвечать сразу обоим, да и вообще всей толпе:

– Ребята, давайте разберёмся и уясним сразу. Церковь – сама по себе Царство. Царство Бога на Земле. И оно – не от мира сего. Так сказал Сам Христос. Монархия долго была союзницей Церкви, понимаете? Больше полутора тысяч лет, от святого императора Константина и до семнадцатого года. Главное, что Российская империя была защитницей христиан. Да, везде есть минусы, но не сказать, что в последние десятилетия царская Россия была отсталой. К тому же, вы понимаете, прогресс, танки, самолёты – это ведь в вечность не уйдет.

На этом моменте молодёжь стала шушукаться. Похоже, идея того, что техника неважна, казалась современным ребятам, пусть и патриотичным, диковатой. Олег снова поймал себя на мысли, что идея жить отстало и непрогрессивно – чем-то резонирует с духом песен про фейри, гуляк и вольных разбойников. Но сам он, конечно, не готов был променять электруху и комбик на балалайку (хотя как сопровождение последнюю можно как-нибудь применить...).

– ...знаете, я люблю монархию, слава Богу, что у нас несколько лет назад прославили последнего государя Николая с семьёй. Молитесь ему, кто радеет за державу. Главное – не обожествлять свою державу. Когда вы были младенцами, многие достойные сыны России пытались сделать монархизм государственной идеей, обойти и коммунизм, и либерализм. Увы, большинство из них запутались...

На этом моменте окончательно запутался и Олег, так что оставил место лекции и пошёл гулять.

Рядом на развалах продавали православную литературу. Музыкант начал изучать названия брошюр и книг, похихикивая от названий типа «Правда о курении» и «Мат – молитва сатане». Для рокера подобные явления, конечно, были неотъемлемой частью бытия. За своим занятием Леший не сразу заметил продавца, а только когда тот, глянув исподлобья, спросил... нет, не «что интересует?»

– Путь левой руки? Чернобожие? Телема?

– Эм-м, что?

Цепкие глаза субъекта за прилавком смотрели на футболку Лешего, где ощерился зубами крылатый череп на фоне конфедератского флага. На шее у музыканта болтался искривлëнный кинжал с палец длиной. Неужто эти атрибуты так серьёзно впечатлили продавца?

– Да нет, друг, не парься, я агностик, – пожал плечами Олег, – просто мифологию люблю и фэнтези. Мы с Двинских вместе учились, вот и заглянул проведать старого знакомого. Сегодня выступаю на фесте. «Маги и разбойники», слышал? Ну, правда, я щас один...

Работник лавки смотрел на Лешего непроницаемо и... презрительно? Он был младше, лет двадцать восемь, но тощий, с длинным костлявым незагорающим лицом, что делало внешность старше. Музыканту тип напомнил Говарда Лавкрафта или чудовище Франкенштейна из чëрно-белого фильма. Леший чуть не шутканул вслух, что можно загримировать парнишку под упыря и позвать в подтанцовку... но вовремя заметил за стопками книг, что собеседник сидит не на стуле, а в инвалидном кресле.

«Ну ладно, жизнь тебя потрепала, чего добавлять?»

– А какие-нибудь брошюры Савелия... отца Савелия тут есть?

Почему-то Олег был уверен, что бывший приятель успел что-то написать.

Мрачный тип махнул рукой в нужную сторону прилавка и добавил:

– Не брошюры, а книги.

– Хм... эммм... «Древнейшая история мира», пожалуй, это.

На обложке был изображён круг с библейскими событиями на фоне типичной средневековой карты, где в углу HERE BE DRAGONS.

– Семьдесят рублей.

– Возьми сотен... Нет, на вот, на церковные нужды. Хоть я неверующий, Савич крутой мужик!

Безапелляционно положив скромные для довольно известного рок-музыканта пятьсот рублей на прилавок, Олег пошёл испить ещё пивца.

За стендом с православной литературой был похожий, с литературой об истории России и СССР, имперстве, войнах... За одну обложку зацепился взгляд: «Технология (не)допущения революций», автор – О. Левчук. Кажется, Леший помнил эту фамилию в связи с украинскими скинами, которые пытались не допустить концерт «Магов и разбойников» в Харькове. Вроде бы этот мужик ненавидел «москалей» всю дорогу... Впрочем, мозг фолк-рокера конкретно так опух от политоты, и музыкант пошёл ещё накатить разливного.

А когда небо над Волгой начало темнеть, затрещали фейерверки, и гитарист и фронтмен фолк-хоррор-группы Олег Листьев aka Леший, зарядил, пусть и в облегчённо-акустическом виде, свои хиты...

На празднике фей

Пей пиво скорей

Крестьянин и князь

Вся Русь собралась...

Слово «Русь» в текстах, совсем не похожих на имперские гимны, вероятно, являлось на этом фесте «пропуском». Ну и ладно!

Олег пел и играл. Гитара, скрипка, волынка и барабаны сливались в оду веселью, от чего, кажется, в соседних лесах действительно пробуждались феи. А под сценой – плясали потомки крестьян и, возможно, даже князей.

А у берега реки в это время сидела школьница с заплетёнными в косички русыми волосами и в джинсовом комбинезоне с изображением феи из диснеевского мультика. Девочке была интересна, но не совсем понятна, музыка на сцене. В конце концов, в её возрасте приличные ровесницы слушали попсу про любовь, а не истории о пиратах и гоблинах, исполненные под тяжёлые гитарные звуки (девочка не знала слова «рифф»), а также под старинные зарубежные инструменты. Она была в том возрасте, когда детство начинает сменяться чем-то другим, неизведанным.

Днём она просила папу купить комикс «Советские маги против инопланетян-нацистов», но тот отказал, сославшись на возрастной рейтинг (а ведь до двенадцати ей не так долго...). Девочка догадывалась: дело не только в этом. Сложно было в её возрасте понять тонкости политики, но, кажется, тех, кто носил красные звёзды, отец не жаловал. Хотя в школе постоянно проводили мероприятия, связанные с памятью о Победе в ВОВ, и там СССР только хвалили. Впрочем, папа и многие другие идеи критиковал, не только коммунизм... за что получал постоянные угрозы, а их мама в подслушанных дочкой тайком разговорах часто сетовала, что их глава семьи может оставить детей сиротами. В дни фестиваля мать осталась дома с их младшим братиком. На такие мероприятия, рассудил отец, ему было рано приезжать. Да и маме что-то надо было решать в городе.

Ближе к ночи девочка устала от всего этого шума, политических споров и прочих слишком взрослых вещей, после чего пошла на берег Волги. Здесь было красиво: камыши и рогоз, поваленные деревья, кувшинки. По речной глади шла лунная дорога, и казалось, стоит вступить на неё, и можно пойти на другой берег, как по льду или асфальту. А что такого? В Библии ведь Спаситель ходил по воде, и его ученик Пётр тоже. Правда, второй – недолго...

Музыка сцены доносилась теперь издалека, и отзвуки её смешались со звуками природы вроде трескотни насекомых. Девочка увидела туман на воде, который складывался в красивые «облачка». А потом в реке плеснуло что-то блестящее, зеленовато-синее. Возможно, рыба или змея (бр-р), но ей почему-то захотелось проверить. В голову пришла по-детски дурацкая мысль: быть может, это русалка, как в мультике? Да, девочка немного стеснялась излишней веры в сказки, как каждый человек, что перестаёт быть ребёнком. Но другие занятия всё равно были более скучнымт.

И она пошла вперёд, пока носки и сандалии не начала мочить тёплая после целого дня жары вода. В этот момент школьница порадовалась, что мама сейчас дома: она скорее начала бы ругаться по такому поводу, чем отец. В этот момент вода всколыхнулась аж в двух местах.

«Интересно, если там русалки, почему они молчат?» – думала девочка, «ах, да, наверное, злая колдунья украла у них голос, как в той сказке!»

Папа говорил ей, что сказки Андерсена в оригинале христианские, но при СССР из них вычеркнули все намёки на Бога и молитву. Получается, русалки были добрыми жертвами злых ведьм? Были ли сами русалки (и прочие герои сказок) добрыми, девочка понять не могла. Ведь если были – то почему среди них нет святых? И вообще, как-то негусто с чудесными существами в этой жизни…

Вот ведьмы точно злые, это она знала. Об этом говорилось и в сказках, и даже в Библии (ну, точнее, там про них особо не писали, но папа рассказывал, что один царь очень давно попросил колдунью вызвать дух своего наставника, и это был большой грех). Правда, на идущем сейчас фестивале девочка увидела комикс про добрую волшебницу, которая ещё и с немцами сражается. Глава немцев в эту войну, как им с ребятами рассказывали на одном мероприятии, занимался чёрной магией. А папа учил, что коммунизм тоже зло. А тут ещё и волшебница-коммунистка. В общем, да этом мозг, недавно переваливший вместе со всем организмом за десять лет, стало отчётливо перегружать.

Впрочем, сейчас девочке нужно было не думать о магах и фашистах, а сделать шаг, после которого – ещё один, и ещё, чтобы проверить, если ли в реке Волга русалки...

«А что, если я поверю, как Пётр, и пойду по воде?» – подумала школьница, когда полы её комбинезона уже частично были под водой. Она сделала шаг и, кажется, вода действительно стала твёрдой...

– Прости, если прервал купание, Соня. Я хотел посмотреть на красоту природы, – донёсся за спиной девочки голос.

Та обернулась и увидела в лунном свете худое угловатое лицо человека, что бесшумно спустился со склона. Ещё бы, колёса не так издают звук, как ноги... У Сони появилось желание сказать, что дядя Слава ей завидует и потому не дал походить по воде, но, конечно, она сдержалась. Ведь мама учила её вежливости, а папа – хранить уста от празднословия. И оба – милостиво относиться к людям с телесными недостатками.

Славик был хмурый на вид, но добрый дядя (для Софьи в её возрасте все мужчины от двадцати до полувека были дяди, а потом уже – деды). Как-то на церковный праздник он подарил маме цветы, подкатив на своих колёсах. Все почему-то стали отворачиваться, будто увидели что-то гадкое, вроде дохлой кошки. Дядя Слава, несмотря на бледность, даже покраснел, а потом разделил букет и половину подарил папе Савелию. Тот был очень рад, добродушно посмеялся и сказал, что Слава «приходит к пониманию красоты, и это хорошо для его исцеления».

Сейчас Соня оказалась в дурацком положении. Она двинула ногой и наткнулась на что-то твёрдое. После чего побежала на берег с ощущением некоторой паники. А уже по пути поняла: она просто наступила на плывущую доску, вот дурёха!

– Смотри. Простудишь ноги и будешь как я, – мрачно улыбнулся дядя Слава.

– Не буду, там же тепло! – с весёлым норовом ответила та.

Они постояли (ну, точнее, она постояла, он посидел), а потом Соня первой спросила:

– Вам не нравится музыка, да?

– Я бы так не сказал. Она мне безразлична. Просто эти люди поют о том, чего не знают. По крайней мере, этот, кто на сцене.

– А о чём они не знают? – спросила девочка, вытряхивая из сандалия воду.

– О смерти. О глубинах.

– О глубинах чего? Говорите иногда чудно.

– Тебе и не нужно знать.

– Ну, раз не нужно, я пойду.

И она зримо засобиралась наверх, присесть у какого-нибудь костра и посушиться, пока папа не видит (наверное, за намокшую одежду поругает и он, не только мама).

– Дядь Слав, помочь вас покатить?

– Нет, девочка, я сам.

И он, напрягаясь, начал подниматься на склон. Берег не был крутым, иначе у дяди Славы вряд ли что-то получилось бы.

– А как же помощь болящим? Не хотите мне прибавить доброе дело для рая? – с улыбкой спросила девочка, держась рядом на случай, если мужчина покатится вниз или упадёт. На лице у него выступили капли пота, сверкающие в лунном свете.

– Это не навсегда. Мне просто нужно потерпеть, – почти со злобой сказал колясочник, и Соня подумала, что говорить им сегодня больше не стоит.

Глава 2

«‎Отец Савелий всегда был немного между миров... после смерти он будто распался на множество частиц. Одна из них – и особо ценная, скажу без греха ложной скромности, – досталась мне, за преданное служение, бытие его тенью, луной при светиле. Но когда солнце гаснет, настаёт время спутников. Наше время настало, и мы, верные ученики, пошли по стезям пастыря, создавая созвездие тех, кому не безразлично будущее...»

Дочитав абзац, напоминающий писанину самых мозголомных поэтов из школьной программы, Гриша Виноградов выходит из вагона, движется по эскалатору вверх, выходит в хорошо знакомом месте.

Здесь, возле храма, его ждёт очередной слёт православной молодёжки. Будет чаепитие, или настолки, или кинопоказ. Или всего понемногу.

Его встречает яркий зал в храмовом флигеле, рукопожатия парней, улыбки девушек. Некоторые участницы приобнимают будущего психолога, но не более того: отношений здесь у Гриши ни с кем не наклëвывается. Хотя, безусловно, молодёжка – в том числе кузница православных пар. Может, в другом месте ему фортанёт...

Проектор показывает красоты Валаама с поездки на майских праздниках. В «Ковчеге» всё отлично и идёт своим чередом. Но Григорий заинтересован кое-чем ещё после посещения Фонда.

– Кать, а Ка-ать! – обращается он к полненькой девице в розовом худи со знаком ихтиса и в роговых очках, – знаешь, что за чел – Радзивиллов?

Екатерина пьёт латте из кофемашины. На вид она немножко нелепая, как колобок, но вечная заводила и, кажется, всё знает про всех, ведя группы «Ковчега» даже в запрещённых соцсетях (на это давно смотрят сквозь пальцы).

– Не слышал, что ли, Гриш? Он же глава проекта «Путь за грань»! Это типа... как наша молодёжка, только для мажоров. Лагеря на несколько недель. Проходят они на природе. Или в городе, только в закрытых местах. Избавляют от установок материализма, даруют духовную гармонию... чё-то такое. На базе Церкви, конечно. Как раз твоя тема, смесь веры с психотренингом. Говорят, некоторые там исцелялись от болезней.

– Прико-ольно. А чё этот Ростислав к нам не заходит? – спрашивает Гриша, в голове перечисляя медиапастырей и церковных публицистов, которые побывали в Ковчеге.

– Радзивиллов не слишком публичен. Никогда не был. У него сильная травма, он же видел, как отца Савелия... того.

Энергичная студентка в худи с ихтисом будто боится слова «смерть». Хотя в христианстве ведь много о ней говорится. Но Григорий, конечно же, не собирается распекать подружку по молодёжке за такую слабость.

Всё идёт своим чередом. Когда от количества выпитого чая уже слегка мутит, и народ, собирая карточки Uno, тянется к выходу, Григория окликает тихий женский голос.

Парень даже не помнит, как зовут его обладательницу. Ей лет семнадцать, но из-за серьёзности кажется, что больше. Худая и бледная, рост неплох, но всё портит сутулость. Воротник свитера (и это летом!) закрывает всю шею. Волосы почти пепельные: ну натурально серая мышь. Глаза, правда, красивые, крупные, голубые. Только девушка в основном смотрит в пол или куда-то в пустоту.

– Слышала, ты спрашивал у Кати про Радзивиллова, – выдав первое слово с надломом из-за долгого молчания говорит она, – я знаю о нём кое-что, только лучше не здесь.

– Зовут-то тебя как, подруга?

«Подругу» зовут Машей. Она ходит раз в три занятия, наверное. А может, чаще или реже, всё равно в основном молчит.

Кажется, когда Гриша с новой знакомой выходит в прохладные сумерки вдвоём, за спиной кто-то похихикивает. На молодёжке категорически запрещены оскорбления братьев и сестёр, даже завуалированные. Но не надо быть дипломированным психологом, чтобы понять: молодёжь есть молодёжь. Изгои никому не нравятся. Григорию безусловно повезло, что он не такой.

Гриша и Маша идут мимо мозаичных икон, вокруг благоухают клумбы. Их покрашенный в жёлтый храм времён императриц – гордость района. Красивый вид портят доски с целлофаном: за ними парк с мемориалом девяностых годов, который реставрируют-реставрируют... да не выреставрируют, или как про это сказать?

– Ну, что там за секрет у тебя? – нетерпеливо спрашивает Гриша.

– В их лагерях творилось что-то странное. Мой двоюродный брат, ну, сын тёти... повесился.

– Соболезную, Маш.

– Тот парень был студент православного института, понимаешь?! Знал, что христианин не имеет права, но всё равно убился! После их клубов! И да, это не секрет, про случай писали в газете, просто все уже забыли. Я тогда была в детском саду, узнала позже. Думаешь, почему я тайком хожу на молодёжку? Тётя вообще Церковь бросила, а моя мать, хоть ходит в храм, но ненавидит такие собрания!

– Погоди, а Радзивиллов тут причём?

– Он ещё в нулевые работал с молодёжью. Дружил с отцом Савелием. Хотел развивать кружки́, делать их... более закрытыми от мира. Отец Савелий это не одобрял. Говорил, что надо нести Евангелие везде. Мог и в Госдуме проповедовать, и в электричке, и на лавке во дворе.

– Погоди, Маш, если у них в лагере повесился студент, почему никого не посадили?

Девушка хмурится взглядом училки перед двоечником. Даже «серость» слегка слетает от суровости.

– Чтобы посадить, должно быть доведение до суицида. Издевательства, травля. Понимаешь? А кто виноват, что верующий парень свëл счёты с жизнью ни с того ни с сего? Может, у него любовь несчастная.

– Но у твоего брата её не было?

– В те времена, как мама говорила, на верующих смотрели косо. Ну, точнее, не на всех. Последователей отца Савелия считали странными, на него же много грязи вылили. Говорили, брат мог попасть в секту... параллельно духовной жизни.

– Слушай, Маш, я тебя понял! – дождавшись мгновения паузы, выдаёт Гриша, – мне бежать надо на треню, но ты это... Дай какой-нибудь контакт тёти.

Крупные красивые глаза на бледном лице в свете жёлтых фонарей смотрят недоверчиво.

–...я не себе, конечно, Маш. У меня есть знакомые: центр по реабилитации жертв сектантов. Я и сам из таких. Ну, помнишь на встрече-знакомстве рассказывал, кто мои родаки.

Скорее всего, не помнит.

Григорий понимает: никто не ждёт его, праздного зеваку, в несчастной семье. Но так подмывает узнать об этой мрачной истории. Это уже заявка не на диплом, а на скандал в прессе... И гонорар?

И у студента Виноградова с недавних пор есть те, кого можно подпрячь под эту благородную миссию.

Есфирь шагает среди крупных до титанизма хрущёвок с серыми окнами. Станция, куда она приехала, находится за кольцевой линией, но район не самый плохой, ведь серость зданий компенсирует обильная зелень.

Людмила передала младшей коллеге просьбу от их нового знакомца-непоседы. Вот каким катализатором стал книжный подарок студенту-здоровяку! Виноградов нашёл на своей «молодёжке» девицу, чей родственник-семинарист свёл счёты с жизнью. Сказал, хочет помочь несчастной матери разобраться. Только с чем?

Найти историю Димы Прокопенко оказалось сложновато. В основном – битые ссылки на мёртвых форумах. Тем более, фамилию-имя не назвать уникальными. То, что Людмила Викторовна смогла договориться о встрече, можно считать чудом. Они в нулевые вместе трудничали с тётей погибшего мальчишки в одном интернате. Как объяснила медсестра: в Промысел, безусловно, стоит верить, однако здесь играет роль, что православный круг знакомств даже в столице очень тесен. Странно, что в нём остаются тёмные лошадки наподобие вроде бы знаменитого Радзивиллова...

Старый лифт с исписанными маркером стенками довозит Есфирь на восьмой этаж. На звонок дверь открывает замотанная по виду женщина под полтос, с короткими оранжевыми волосами, в футболке и широких домашних штанах. От хозяйки квартиры пахнет табаком.

Есфирь представляется впервые за долгое время светским именем. Ей сказали, что тётенька утратила пиетет к делам церковным. Затем девушка честно представляется юристом (ну и что, что один курс и заочка?). И что в Фонде много сведений о сектах: раньше такой базы не было, может, получится что накопать...

– Отзывы про ваш Фонд – что-то с чем-то, – ухмыляется хозяйка квартиры.

Есфирь нервно сглатывает. Действительно, немало статей и постов в интернете живописуют их организацию как оплот «черносотенного фанатизма» и «мракобесной конспирологии». Люда рассказывала, лет пять назад был даже иск о якобы пытках, но отец Арсений тогда отсудил компенсацию за клевету.

–...может, вы не так плохи. Раз уж респектабельные судьи меня послали, – неожиданно подводит итог женщина.

Квартира Виктории Прокопенко навевает атмосферу, как в группах «ностальгии по детству» для тех, кому за тридцать и сорок. Шкаф с сервизами, ковёр на стене, старый пузатый телевизор: видимо, не действующий. Есфирь раньше видела такие интерьеры только на фото. Что-то в них есть милое... и безысходное. Две крайности: жизнь как у неё раньше, по удушающим семейным традициям – или прозябание матери-одиночки с единственным сыном, которого уже и нет, и больше никого не будет.

Крайности, от которых беглянку, если она будет хорошо просить, спасёт Христос.

Это был зал, а есть и вторая комната. Нетрудно догадаться, что в ней. Портрет юноши самого простого вида – худого, коротко стриженного, гладко выбритого брюнета. Есть и детские снимки в этом «иконостасе». Но ни одного – на фоне храма и тем паче внутри.

– Чем увлекался ваш сын, Виктория Борисовна?

– В детстве – приключениями, фантастикой. Ну а потом – тоже фантастикой, которую вы религией зовёте...

Есфири, конечно, не нравится язвительное сравнение, но спорить тут, видимо, бессмысленно.

– Я никогда особо верующей не была. Так, ходила на Пасху кулич брать, на Крещение ныряла, иконы дома были. Это больше сестра моя, воцерковлённая. Она Димке посоветовала идти в попы. А больше всего на него повлиял этот, убитый, Двинский. Фамилия у него, конечно, говорящая. Почитала я: реально был двинутый. А Дима в нём души не чаял, мол, жил как святой, умер как святой...

– Погодите, вы считаете, батюшка виноват? – максимально дипломатично спрашивает юристка. Но внутри уже кипятится.

– Да кто разберёт теперь. Официально – никто не виноват. Понимаешь: в теле не было алкоголя, наркоты. Нет следов насилия, физического или... сама понимаешь, какого. А ведь проверяли, у вас с этим бывает нечисто! Не пришьëшь же к делу фантазии! А это было самое страшное.

– Какие фантазии? – снова сглотнув противный стереотип о Церкви, спрашивает Эс.

– В последние месяцы Димка был сам не свой. Говорил, за углом, и дома ночью видит... Каких-то чужаков, или гостей. Что за ним охотятся. То ли нечисть, то ли инопланетяне... Я в это не верила, поругивала его. Милиция и такое, ясен хрен, не слушала. Его же никто не пугал нарочно, не травил в интернете, наркоту не подсыпал.

Кажется, лампочка в мемориальной комнате моргает. Есфири становится не по себе. Она хочет размашисто перекреститься и произнести вслух Иисусову молитву, но не решается из целей дипломатии. Нет, здесь ничего нет. Это просто жутковатые слова.

– Значит, что-то вроде визионерства... – влепляет неожиданно для себя сложное слово девушка, – такое бывает в сектантских движениях. Уж простите, я понимаю, у людей в Церкви есть грехи, но в храме и в православном институте такого повреждения не получают. Вы уверены, что хорошо следили за сыном? Он мог посещать какие-то кружки, неформальные организации?

– Знаете, барышня, тогда ещё был жив мой муж, и мы оба следили, чтобы единственный сынок не вляпался во что-то. Нет, Дима не тяготел ни к каким неформалам. Церковь, учёба, клуб при ней. От той же Церкви.

– Какой клуб?

– «Путь звёзд» он назывался. Друганы того попá, Двинского, вели!

Наверное, спрашивать больше нечего. Виктория Игоревна не знает, что происходило в храме, на учёбе, на церковном отдыхе...

Напоследок, уже надевая туфли, Есфирь говорит:

– Извините, конечно, что советую: я ведь вам в дочки гожусь. Но если кто-то из верующих сделал вашему сыну плохо, это не вина Церкви. поймите. Я сама не с пелёнок верующая, и прошла разные искушения, но смогла вернуться к Богу.

На столик перед трюмо Эс незаметно кладёт Евангелие от Марка (да, самое короткое) мелкого формата в мягкой обложке. Они сухо прощаются. Наверное, навсегда.

По дороге в Фонд молодая юристка втыкает наушники. Девичий голос, отдающий чем-то нездешним, под атмосферные синтетические переливы, льётся ей в уши.

Где мы прыгнем в окно

В небе будет темно

Там, где холод и мгла

Ты расправишь крыла

Ты расправишь крыла

Это уже не Берегиня, а менее известная (и, пожалуй, более любопытная) группа SIRINOST. Что это значит? На сайте пишут, что сочетание названий двух мифических птиц из фольклора Руси. Одна весёлая, другая грустная.

В родной семье девушки любую светскую музыку не жаловали по религиозной причине. Потом, когда Эс вырвалась, приютивший её мужчина , наоборот, был ярым меломаном. Он ценил странные треки, под которые употреблял «расширяющие сознание» вещества. Открывал третий глаз и всё такое.

Конечно, о подобных вещах Есфирь и близко не думает, сектантское бесообщение ей так же противно, как плен родного аула. Но слушать талантливых девчонок, любящих фольклор и старину – это ей близко. Для Эс русская культура ещё не «своя», и это придаёт интереса. Тем более, девушки из SIRINOST говорят о себе как о верующих. Интересно, православные или кто-то ещё?

Когда девушка сворачивает от метро к Фонду через сквер, окружённый сталинками, ей кажется, кто-то шмыгает в кустах. И смотрит из окон. Прямо на неё. Да, конечно, и в современности, несмотря на все уличные камеры, юная девица рискует нарваться на насильника или банального грабителя. Но у Есфири есть другой повод бояться. Рывок за плечо – и она может увидеть искажённое злобой лицо одного из братьев. Что будет потом? Заталкивание визжащей «предательницы» в машину? Пощёчина, от которой трещат кости? Нож в печень?

Ты расправишь крыла

Ты сгораешь дотла

Есфирь, спотыкаясь на каблуках, бежит к спасению из капкана домов и когтей деревьев. Кажется, сзади шаги и какой-то звон металла.

Девушка едва не падает на выбоине в плитах и вырывается к оживлённой дороге. Шум сотен машин и неон витрин выводят Эс из прострации.

– Господи, помоги, – выдыхает она и крестится. Наушники во время бега вылетели. И, кажется, без тягучей мелодии стало легче. Ну и вечерок!

Она заходит в кофейню, но берёт не кофе, а зелёный чай. Как бы не пришлось у Люды просить таблетки от галлюцинаций. В Фонд Есфирь возвращается другой дорогой, идя максимально близко к дружелюбным людям вроде мамочек с коляской.

Внутри ограды её места работы и жительства девушке наконец становится по-настоящему спокойно.

– Твои дети могут пострадать, святой отец.

– Мои дети взрослые и живут в других городах.

– Я про людей, которых ты взял на попечение. То, чем они интересуются, может заинтересовать моих бывших соратников.

– Я не могу контролировать каждый шаг работников Фонда. Сейчас не времена крепостного права. Возможно, зря. Ты обещал рассказать что-то важное. Одного отрицания вины не хватит, если ты каешься в преступлениях.

– Я не был там, святой отец. Но знаю, что наши братья смеются над Лешим. Они его подставили.

– Это дело доказано чётко и безапелляционно.

Разговор прерывается без предупреждения. Отец Арсений кладёт трубку раритетного телефона «Русь» с литыми прозрачными кнопками и корпусом под коричневый мрамор. Все давно пользуются если не смартфоном, то хотя бы кнопочным мобильником. Но странный юноша умудрился дозвониться по проводному, который в силу церковного консерватизма не был выкинут, собирая годами пыль.

Если у него такая мастерская конспирация, то может, он действительно боится чего-то очень серьёзного? И кто он сам, не шпион ли, не спецслужбист под маской татуированного бедняги?

Глава Фонда зовёт Людмилу и Юрия. В кабинете отца-начальника медсестру и техника ждёт горячий чай. Дав благословение чадам («твои дети»), отец Арсений говорит:

– Наш хулиган снова со мной связался. Он утверждает, что тот музыкант невиновен. Не знаю, о чём речь. Доказательства были налицо. Возможно, наш тайный знает какие-то подробности.

– Беснование? – предполагает Людмила.

– Кто бы мог подумать, – ухмыляется Юра, – что рокер-сатанист является бесноватым. И какая разница, был ли: в законе нет понятия одержимости.

Священник внимательно слушает подопечных, после чего продолжает.

– Этот человек... Наш новый знакомый, вероятно, связан с движением, которое действует в среде субкультур. Что неудивительно, учитывая духовную сущность рок-музыки. Возможно, за музыкантом-убийцей кто-то стоял. Не уверен, что события почти двадцатилетней давности кто-то будет расследовать. Но здесь, кажется, тот случай, когда исполняешь просьбу не по дружбе, а по неотступности. Что сейчас с этим убийцей?

Редкая сдержанная улыбка осеняет морщинистое лицо с длинной, хотя не самой густой бородой.

– В психушке он лежал, – говорит Юра, роясь в поисковике на телефоне, – но если сопоставить даты, то его срок кончился.

– То есть не пожизненно, – пожимает плечами священник, – возможно, это упущение. Поинтересуйтесь судьбой музыканта. Я совсем не знаком с рок-движением, кроме реабилитации некоторых его участников. А вот ты, Людмила, имеешь представление об их кругах.

Ещё бы, ведь Люда тож неспроста оказалась здесь. Да, в её кругах не убивали священников. Да и вообще очень ценили мир и любовь. Но любовь без Христа оказалась, конечно же, гибельна для многих.

Пока Юрий и Людмила садятся в старую фондовскую «Ниву», Гриша Виноградов пьёт энергетик, славно поплавав в бассейне и побив грушу напоследок. Ну, не радикально напоследок: но его ждёт пара недель отдыха, совмещённого с научной работой. Попасть на эвенты «Пути за грань» не так-то просто: тут и деньги, и предварительный отбор...

Но иногда решить всё просто. Почему у студента-психолога, не ахти как много получающего на подработках, есть абонемент в фитнес и на секцию дзюдо, например? Пока его горе-родаки отвисают где-то на Гоа или в Таиланде, попыхивая план, дядя Валера, начальник средней руки в государственном холдинге, хочет, чтобы племянник стал респектабельным гражданином, как он сам (в отличие от сестры-сектантки, ага).

Так что билеты на скоростной поезд у Гришки в кармане (точнее, в смартфоне), а вместе с ними и пропуск на православный психотренинг «Путь за грань». Такие, как старик Арсений из Фонда, любят поскрипеть зубами на «модернизм», но по мнению будущего психолога, это банальная зависть.

А вот у Есфири настроение какое-то паршивое. И не только из-за вчерашних страхований. Отец Арсений дал бумерам спецзадание, а ей что – одной сидеть на ресепшене, ожидая перекати-поля?

Ближе к вечеру девушка отпрашивается погулять и идёт по тёплым летним улицам, смотря на обнимающиеся и целующиеся парочки. Неужели она себя всего этого лишила ради защиты от горской родни?

Нет, эти мысли Эс легко отгоняет. Пусть она и новоначальная, но искренне любит Христа за избавление от зла. И никакой блуд ей не нужен. А вот курнуть кальян... она даже не уверена, что это грех, в отличие от никотиновых сигарет, к которым её и не тянет совсем.

Ну, а если отлучки старших коллег продолжатся, ей определённо нужна культурная программа. Порывшись на сайтах о музыке, Есфирь лучится радостью. Да, попасть на концерт Берегини трудно и дорого. Зато через несколько дней в одном из московских клубов состоится концерт группы SIRINOST.

Погружение II

Через некоторое время после фестиваля «Русское лето».

– Да ты чë, блин, в ансамбль народной песни превратить нас решил? Так, я Черепа спрошу, как придёт, чё он тебе в пиво подсы́пал...

Как у него бывает в моменты нервов, Корсар вскочил с прожжëнного окурками дивана и принялся активно жестикулировать. За последние недели он осунулся, ещё более напоминая живого мертвеца из фэнтези. Обладатель пиратского погоняла был выше своего друга, немного сгорбленный, с острым чуть крючковатым носом. Раньше Диман ходил с длинными чёрными патлами и повязкой, как истинный представитель пиратской братии, но недавно коротко подстригся.

Погоняло он получил от согруппников по двум обстоятельствам. С одной стороны, по далеко не уникальной фамилии Корсаков. Но с этим совпало, что левый глаз ему в юности выбили в драке гопники. А другие говорят, что впилился на мотаке в кусты, и в глазницу ткнула ветка. Предполагаемую правду знает только Олег-Леший. Да и то не уверен. Они же не с самой юности знакомы, а с момента когда студент-художник бросил училище и прибился к рокерам. На сцене Диман стал закрывать некрасиво разодранный глаз пиратской повязкой, такой уж имидж. И от этого многие прям балдеют!

В очередной вечер они отвисали вдвоём на репбазе, среди инструментов, граффити, постеров, а также бутылок и окурков. От обычных сигарет. Да и без шприцов. По сравнению с временами совсем уж лихих загулов это было даже скромно. Ну а что, если как минимум один из двух фронтменов стал выступать на патриотических фестах, имидж стоило немного подкорректировать...

Да и музыку, и тексты. Поэтому Леший пошёл в контрнаступление:

– Ну слушай, Дим, в Европе нормально средневековую, христианскую культуру использовать в роке...

С этими словами Олег вальяжно откинулся в антикварном кресле-качалке, для ржача установленном на репбазе, и выпустил колечки после затяжки из трубки с фэнтези-узорами.

Выстрел, вероятно попал в цель. Ведь тут Корсар взорвался.

– Христианскую, серьёзно?! Ага, и назовёмся давай «Попы и монашки»! Понятно всё, на фесте том тебе патриоты мозги промыли!

Лешего немного встревожило упоминание попа́, показавшись чем-то мистическим: он же не рассказывал Корсару про знакомого священника. Интересно, кстати, почему. Боялся, как бы друг не заревновал?

Что поделать, как большинство панков и рокеров, Диман был антиклерикал. Хотя когда-то и говорил что-то в стиле «неплохая философия была у Иисуса, жаль, попы́ всё исковеркали». Что конкретно исковеркали, он, кстати, не пояснял, но Лешему было в лом допытываться. Он же не был верующим.

– Ну, Кинчев вон вообще стал черносотенцем, и ничë, на одних фестах играли, – парировал Олег.

– А ты Кинчевым не прикрывайся! У него свой путь, у «Магов и разбойников» свой. Между прочим, я сам хочу расти над прежним саундом, над текстами. Надо брать новое, что на западной сцене есть. Блэк-метал вот. Дэт. Индастриал. Надо звук утяжелять, а не играть на балалайке про золотые купола. Ты чë, Миша Круг?

– А это идея. Надо усы отрастить. Как тебе имидж?

– Ага, и набрать килограмм писят. Ну, десять ты уже наел за гранты свои от патриотов. А пока худой, как Сталин будешь.

– Ага, Сталин-маг. Я такую хрень видел на фесте как раз.

Сведя разговор к юмору, Олег сказал, что идёт развеяться.

Он по-братски любил Корсара, как иногда не любят и родных братьев, но в последнее время чувствовал отчуждение. Их, так сказать, корабли, плыли в разные стороны.

От репбазы Олег поехал на трамвае в храм, где служит старина Савич. Нет, не молиться. Пообщаться с кем-то оригинальным. Как ни крути, бывший однокашник зацепил его, а беглый сёрфинг в интернете помог выяснить, что священник широко известен в узких кругах. И весьма скандально: его зовут то мракобесным любителем Средневековья, то продавшимся Западу либерастом и даже фашистом... Ну, и приход его, сталбыть, стал довольно известным.

Храм оказался бело-кремовый, с золотом куполов-шлемов и кровли. «Неовизантизм» – вспомнил пары по церковной культурологии рокер. На клумбах и в саду работали типичные русские тётеньки, но также и молодёжь.

«Интересно, когда это в храмы стал ходить кто-то кроме бабок и потешных казаков? Ах, да...».

Птенцы гнезда Двинского, в отличие от рядовых православных своего времени, временами устраивали яркие акции, например, выходили с плакатами против абортов. Олег совершенно не понимал смысла так называемого пролайфа, но поймал себя на мысли, что готов уважать этих ребят как бунтарей... хотя и бунтарей не слишком ему близких.

Со стороны трапезной тянуло выпечкой и, кажется, корицей.

«Интересно, есть у них там кагор?».

Зайдя в предбанник храма (в смысле, притвор – снова всплыли термины из прошлой жизни), Леший узрел церковную лавку. Румяная полная женщина в платке удивлённо посмотрела на гостя. Олег выглядел довольно прилично, разве что серьгой и цепью на рваных джинсах выделялся среди обывателей... Ну ясен пень, не с ирокезом же и не в корпспейнте сюда идти.

– Здрасьте! – шутливо сказал музыкант, по-армейски приложив ладонь к голове, – Саве... отца Савелия увидеть можно?

– Можно, конечно. Только не здесь. Службы нет сегодня, четверг. А по какому ты вопросу?

– Ну так, пообщаться.

– Ну Бог в помощь. Вон там на стенде телефон посмотри. Придёшь попозже, братец.

Пройдя дальше вглубь храма мимо плакатов с эмбрионами и беременными женщинами («СОХРАНИ НЕВИННУЮ ЖИЗНЬ»), Олег увидел за дверью справа книжные стеллажи. На верхнем ярусе полок стояли отличные издания с фото храмов и картинами русских классиков. Музыкант вошёл.

– А ты зачастил, – услышал он голос из-за стойки. Там сидел обладатель худого угрюмого лица. Тот самый, кто может только сидеть, не стоять...

– Ну здорóво, приятель. Ты сам не особо оригинален: всё за книгами да за книгами. Не думал о карьерном росте?

– Знаешь, Леший, – колясочник оторвался от брошюры, которую до этого читал, – есть люди-солнца, а есть – лу́ны. Наш пастырь Савелий сияет, как светило, у него неисчерпаемая энергия. Я же должен быть рядом в тени. Как Иоанн Предтеча при Христе...

Эта фраза немного покоробила Олега, хоть и неверующего. Кажется, у христиан не были приняты такие громкие сравнения.

– ...а книга – это как луна для Слова. Тихий сохранённый свет. Люблю книги. Иногда кажется, что больше, чем людей. Наверное, это неправильно. Я порченый до сих пор. Поэтому и здесь, а не на амвоне, как наш пастырь.

На секунду храмовый работник запнулся.

–...но в ночной час солнце умирает до утра, и тогда луна в своих правах. Тебе ли, декаденту, не знать. Или ты не серьёзен в этом?

«Возможно, из этого потока родился бы крутой рок-текст... но не для нас, оставим это готам!» – подумал Олег и спешно сбежал, так и не взяв в руки ни одной книги. Кажется, продавец-инвалид проводил его торжествующим взглядом.

После записи номера отца Савелия возвращаться в книжный рокеру не хотелось. Помахав рукой тётеньке в платке и даже студентам-работягам, он набрал заветные цифры.

– Привет, привет, Олег. Подходи, я недалеко живу. Можно даже пешком... – и пастырь продиктовал адрес.

Священник жил в симпатичной новостройке, выкрашенной в бело-жëлтый, рядом с берегом Москвы-реки, на изрядном удалении от Кремля. На третий этаж Леший взбежал на своих двоих. Он перекусил на ход ноги пирожок с яйцом из трапезной (кагора там не было, кстати), чувствуя себя после этого бодрым и здоровым.

«Живёт батя не в хоромах, однако; хотя, всё же не хрущоба, баланс, однако» – думал рокер, нажимая звонок.

Открыла ему женщина, кажется, постарше их с Савелием, со строгим лицом без яркой косметики, медным крашеным каре, в деловом костюме бордового цвета.

«Они меня, что ль, так пафосно встречают?»

Из комнат выглянули дети: школьница-подросток и мальчишка из класса первого-второго по виду. Возможно, конечно, неполный состав: священники вроде как плодятся знатно!

Женщина смерила гостя равнодушным взглядом и продолжила сборы куда-то. Затем появился священник в футболке с силуэтом рыбы и простых рабочих брюках, заляпанных строительной пылью.

– Привет, Олег. Прибираюсь тут немного, точнее, ремонтирую балкон. Домой звать не буду, не обессудь. Подожди, пока дело завершу и с детьми побуду. Советую спуститься к берегу, метров семьсот отсюда. Там прекрасное место. Можешь искупаться, если есть что переодеть. Встретимся к вечеру, я скажу, где.

Женщина прошла мимо (можно сказать «сквозь» гостя), и, чуть-чуть подождав, пока она спустится, Олег пошёл искать заветное место.

Сказав негодующему Корсару, что пересечься выйдет только завтра (на том конце провода явно шёл кутëж и играло что-то экстремально вопящее), Леший продолжал любоваться летним закатом с бревна между плакучих ив. Наверное, здесь можно было снять сцену с русалочьими плясками. Поодаль последние семьи уходили с купанья. Откуда-то с расстояния метров семисот нёсся мат, нарушая идиллию: Олег не был противником нецензурщины, но сейчас это как-то коробило.

Рокер отхлебнул красного вина из зелёной бутылки (мысли про кагор логично привели рокера в супермаркет за чем-то похожим), потом закурил. Не трубку, просто сигу. Не хотелось никуда идти с природного места. А уж если в храм старина позовёт, а он поддат и прокурен... Придётся отказаться и ехать бухать с группой!

Но уходить и не пришлось. Священник возник рядом незаметно, в хорошем смысле напомнив призрака своей внезапностью и тихим шагом.

– В рясе на пляж, отче? Оригинально.

– Двадцать шестое правило Трулльского собора. Клирик обязан появляться в общественном месте только в облачении.

– Ну ты ходячая энциклопедия. Трулльский... похоже на «тролльский».

– Так, давай без шуток про Церковь, – посерьёзнел отец Савелий.

– Всё, молчу, молчу. Присаживайтесь, о, жрец Света.

Священник не постеснялся грязноты бревна (а также не обиделся от подкола про жреца) и исполнил просьбу. Предлагать ему бутылку и цигарку рокер, разумеется, не стал.

– А на пляж как ходить, в таком случае? – вернулся к прежней теме Леший.

– Не при людях, например.

– А-а... Хотя, с такой суровой женой, как твоя – и не получилось бы, наверно. Знаешь, у нас песня есть, как жена мужа за измену...

Тут Олег осёкся, понимая, что снова идёт не в ту степь. Но тему не бросил.

– Скажи, старина, ты, как я понял, большой идеалист. А супруга твоя... ну, знаешь, я думал жена священника – она такая в платке, очи в пол, коса... в смысле, из волос, а не орудие. А у тебя прям бизнес-леди.

– Люди бывают разные, Олег, – пожал плечами клирик, – иногда непохожие по темпераменту отлично друг друга дополняют. И не только в семье.

«Хм, действительно. Кому, как не мне не знать...»

– Мы с Ирой в венчанном браке, Олег, населяем Землю, как Бог завещал. Первая заповедь человечеству: плодитесь и размножайтесь. Я служу, проповедую, пишу, тружусь руками. Ира занимается, говоря по-современному, пиаром меня-любимого. Так что всё вполне патриархально, она – моя помощница.

– Муза наоборот. Муза-рационализатор, – засмеялся рокер.

– А ты-то судьбу свою нашёл?

– Тушé, – уважительно кивнул Олег.

Нет, о постоянных отношениях сейчас речи не шло. У Димана вон были, а чем кончилось...

Воздух стал свежее, в футболке даже было немного холодно, но Лешему становилось всё интереснее задавать вопросы.

– Отец Савелий, я читал, что про тебя пишут в инете. Ну ты это... типа, фанатик, мракобес, все дела. Даже угрозы пишут: посадить, убить...

– Это не фанатизм, а обычное христианство, Олег. Царство Христа не от мира сего. Христиан убивают во все века.

Олег как-то не готов был поверить, что сейчас такой век: вроде как Церковь с государством идут рука об руку... Но сказал другое:

– Пишут ещë что ты фашист. Или либераст. Чё-то я запутался. Вроде ж на патриотическом фесте тусил. Да и свастику не носишь.

– Как писал Честертон, латинянин, но в чём-то меткий: если про одного человека то говорят, что он толстый, то наоборот, худющий – скорее всего он обычный, а с критиками что-то не то. Вера во Христа – иудеям соблазн, эллинам безумие, как пишет апостол Павел. Идеологии не могут вместить Откровение. Поэтому искренние христиане всем кажутся радикалами, в том числе в политике.

Слово «откровение», столь популярное в фэнтези, настраивало на мистический лад. Темнота подступала, блестела вода. Посреди реки проступал остров.

– Ну, со мной ты вроде не фанатик, – улыбнулся Леший, – так-то у вас вроде рокеров сатанистами кличут. Хотя, есть один поп, говорит, типа, рок даже близок к вашей вере, как его...

– Давай по порядку, друг. Не все рокеры сатанисты, конечно. И вообще, тут дело не в идеях. В звуке. Так что пастырь тот, а я понял, о ком ты, увы, неправ. И вообще, союз с современной культурой его губит.

На этом моменте Олега скривило. Ну, как верующего, если бы ему рассказали пошлую шутку про религию.

– Ты ещё скажи, что если задом наперёд пластинки слушать, то там призывы славить сатану и сжечь детский сад, – засмеялся рокер.

– Не знаю, некоторые отцы писали такое. Быть может, это конспирология, может, правда. Но я о другом. Ритмическая музыка сама по себе может вводить в подобие транса.

– У колоколов-то ваших тоже ритм, – хмыкнул музыкант.

– Я имею в виду ритмы, которые горячат, будоражат.

– Только не говори, отче, что надо слушать попсу и рэп! – засмеялся Олег.

– Я не большой знаток жанров, но если они вводят в нездоровое состояние, то тоже мало хорошего. Даже классика может ввести в нездоровое состояние. Но рок, согласись, пронизан бунтом, а иногда отчаянием.

Насчёт страстей спорить было излишне. Вся их рок-жизнь такова, каждый концерт – отрыв, каждая песня – вопль души разухабистого гуляки... Да и тёмных страстей, вплоть до самоубийства, в их кругах всегда было полно.

– К тому же, Олег, есть музыка в плеере, а есть мероприятия, с нею связанные. Они у вас как языческие мистерии. И приводят к повреждению души, сродни оккультному. У нас в храме есть трудник, Ростислав, он пришёл к Церкви от эзотерики. И ему до сих пор нелегко.

Кажется, Леший догадался, о ком шла речь.

– Вот как твоя группа называется, Олег, напомни?

– «Маги и разбойники».

– Вот видишь. Маги, волхвы – это кто? Служители сатаны. Их в Ветхом Завете побивали камнями. Я уже говорил тогда, на фестивале. А разбойники нарушают правило о послушании властем, а также шестую, восьмую, девятую заповедь.

– Ну мы же не колдуем и не воруем! Не надо так серьёзно всё воспринимать! Кста-ати, раз уж про имена зашла беседа. Что христианство говорит про фейри? Я ж типа Леший. Читал, что это ангелы, которые типа не пошли ни за Бога, ни за сатану...

– Это басни, Олег. Фольклор. Таких ангелов не существует. Две трети во главе с архангелом Михаилом встали за Господа, одна треть пошла за Люцифером, и он стал дьяволом. А мифические существа по церковным преданиям – это люди. Я об этом писал в книге «Древнейшая история мира».

Леший с горечью понял: кроме первых семи страниц, где было буквальное понимание творения Богом мира, он ничего и не прочёл из труда старого знакомого...

– Есть, например, версия, что фейри произошли от строителей Вавилона, – сказал отец Савелий.

– И они типа для вас злые поэтому? Поубивать их? – спросил Олег, поймав себя на мысли, будто сочувствует феям и гоблинам.

– Ну почему же. Святой Антоний в пустыне встречал кентавра и сатира. Последний попросил Антония молиться за их народ. Оказалось, что невежды кланялись этому сатиру, как языческому богу. Так что и у Лешего не всё потеряно.

– И ты реально в это веришь?! – вскричал Олег и уронил бутылку от экспрессии. К счастью, вина было не так много, чтобы потерять существенный процент.

– Певец фэнтези-рока удивляется, что я верю в мифических существ. О, последние времена!

Леший не знал, что и сказать, поглощая последние капли красного напитка. Отец Савелий подмигнул приятелю и дал понять, что они засиделись.

Двое мужчин пошли наверх по склону. Олегу казалось, что в заводи под ивами что-то плещется. Наверное, рыбы.

– Не боишься один пешком, старина? Давай таксо тебе закажем. Там рядом с берегом буянят какие-то...

– А чего мне бояться? Со мной Христос. Знаешь, Олег, я всë-таки дам тебе совет, как истинный фанатик. Ну, во-первых, не выпивай часто. И дурман всякий не пробуй. А ещё, если хочешь талант применить по делу: попробуй написать песню... не для мистерий. С лёгкой музыкой, без восхваления нечисти, без мата...

– А у нас и так его нет! – воскликнул рокер.

– Ну хоть что-то. И главный совет: если хочешь похвалить Церковь, не обязательно прямо петь о ней. Есть риск упоминания Бога всуе. И тем более не пой о жизни Христа и святых, с такими вещами не играют.

– А чё тогда упоминать? Богатырей всяких, крестоносцев?

– Наверное, это чуть-чуть банально. Здесь ты поэт, тебе и задачка.

На ночном трамвае поддатый Олег вернулся домой. Попил крепкий кофе, чтобы согнать хмель, и начал придумывать новый текст.

Когда открылась дверь в квартиру, Соня рефлекторно забилась под одеяло. Братик уже спал, а она смотрела в экран телефона. Не чёрно-белого (точнее, чёрно-зелёного), как раньше, а с цветным экраном! Купила его ей мама, явно желавшая, чтобы дочь, пойдя в новый класс, что довольно скоро, не оказалась «белой вороной». Некоторые девочки из параллели уже носили довольно взрослые наряды: этого отец и мать никак не могли одобрить, поэтому Софья оставалась во многом ребёнком по виду. Но уж в чём-то ей стоило быть современной... пока папа не откроет крутую частную школу для православных детей.

На телефоне Соня смотрела весёлые видео, которые – ура! – были доступны для скачивания по коду за небольшие деньги. В основном там были отрывки модных клипов, юмор, иногда что-то чуть-чуть пошлое, но не такое, чтоб прямо смертный грех.

– Ты что, курил, отче Савелие? – спрашивала в коридоре её мать.

– Конечно нет, Ира. Это Олег, увы, поражён такой страстью. Но, пожалуй, по меркам его профессии она ещё лёгкая.

Соня продолжила подслушивать разговор родителей из детской.

– Не думаешь, что это компромат на публичного спикера Церкви?

– Ну, во-первых, нас никто не видел. И вспомни, дорогая, с кем общался Христос. И нет, я не либерал. Важно ведь, кто кого ведёт. Я не начал курить и пить из-за Олега. А он, между прочим, пообещал написать приличную песню.

– О, вот этот разговор мне нравится! Будет у нас православный музыкант, как Бичевская. Раскрутим, денежка всем твоим бесконечным проектам.

– Бичевской бы лучше опричнину не славить... – хмыкнул отец Савелий.

Разговор на время затих, а потом продолжился в зале.

– ...плохо спит. Особенно когда тебя нет. Видит страшные сны.

– Говорят, для детей его возраста это свойственно. Если по науке. Она не всегда права, конечно. Читайте молитвы вместе.

– Будто молитва от всего и всегда помогает. Нужно показать его психологу.

– Ну, вообще-то, да. Даже горы двигает, буквально. Ну, а если о мирском, мальчику нужен спорт. Заметила, его считают старше, чем есть, по виду? Мне уже несколько знакомых говорили. Будет воином.

Потом снова стало тише, девочку начало клонить в сон. Брат ворочался во сне, но не факт, что видел кошмары. Соня не была свидетелем подобного. Возможно, что-то нехорошее случилось с ним, пока они с папой были на фестивале.

Последний диалог, что услышала девочка – уже с кухни, под звон чашек об блюдца, – был таков:

– Может, Сильвестр? Как новомученик и духовник белогвардейцев.

– А в школе будут дразнить Сталлоне.

– За него средний тогда наваляет. К тому же, Сталлоне же крутой боец, чего дразниться? А ты что скажешь со своей стороны?

– М-м... Может, Сусанна? Или для разнообразия возьмём мою букву?

– О-о, это уже попахивает революцией...

Девочка была достаточно взрослой, чтобы понять, о чём разговор. И у неё аж дыхание спёрло, но теперь предстояло тягостно держать язык за зубами, пока взрослые сами не раскроются. А разговор о психологе заставил девочку дать себе обещание: не говорить о собственной буйной фантазии им же.

Глава 3

– Надо б тут у вас тренажёрку открыть. И бар с кальянной. Ладно, шучу-шучу. Просто кафе. На что, блин, ваши спонсоры гранты потратили?

Похоже, собеседница не слишком настроена на бриллианты остроумия Гриши. Она красивая и по столичному ухоженная брюнетка с каре, лет двадцати. Конечно, флиртовать напролом в православном лагере – идея слишком уж вольная, но уж шутить, тем более конструктивно, вроде бы никто не запрещал. Как минимум в договоре этого не было. Только противный запрет на фото- и видеосъёмку...

Впрочем, шути – не шути, а деваха какая-то странная, сверхсерьëзная. Можно даже сказать «заторможенная».

Ну и вообще, показательный позитив здесь разбавляют чем-то слегка казарменным. Лагерь «Пути за грань» находится между Москвой и Петербургом, точнее, в отдалении километров на сто двадцать от Магистрали. На берегу живописного озера, в пахучем хвойном лесу. От ближайшего райцентра двадцать километров. Внутри территории, огороженной новеньким бревенчатым забором, есть жилые корпуса (раздельные по половому признаку, конечно), столовая, спортплощадка с турниками, бассейн, храм...

Весьма оригинальный храм, кстати, напоминающий этакое яйцо без разделения на само здание и купол. Икон внутри не так уж много, иконостас в виде оградки, потолок и стены расписаны под звёздное небо, но необычное, с туманностями розового, золотистого, зелёного цвета. При этом причащаются здесь максимально часто, а потом в самой же церкви устраивают трапезы за круглым столом.

И это отлично! Григорий как-то подустал от атмосферы в обычном храме, хоть настоятель их не слишком строг. Главе «Ковчега», отцу Петру, сорок с копейками, он любит походы, музыку, настолки. Но церковь по воскресеньям набита бабульками, у ворот просят мелочь инвалиды, к Чаше все толкутся, от молитвы отвлекают орущие дети (в этот момент Гриша радуется, что пока холостяк: хоть организму бывает тяжко, зато нет напрягов). И даже один день поститься перед Причастием трудновато, а в лагере всё вольно, по-дружески. обрядность минимальная.

Правда, без «ботанизма» не обошлось. Но тут даже Сурожского и Шмемана поминают нечасто. Но, например, цитируют священника Флоренского. Он был ещё и учёный, поэт, художник... Рассуждал даже о параллельных мирах. Это вдохновляет Гришу, хоть и кажется сложным, он ведь и сам своего рода верующий учёный.

А к заходу солнца группы собираются на Ночь в лесу. Здесь делятся наболевшим за день и за жизнь, учатся «читать друг друга», рассказывают о мечтах. Григорий видел у кого-то из отцов, что мечтательность грех, но, наверное, в каком-то другом смысле? Ну там, грезить про свой гарем, или чтоб все враги умерли. А что плохого в визуализации благочестивых намерений? Ночи-в-лесу проходят у костра, напоминая пионерские лагеря или их «преемников» из девяностых-нулевых. Григорий в силу возраста не застал такие развлечения, но слышал от родителей и видел в сериалах.

Сегодня вечером куратор Евгений ведёт двенадцать юных участников на лесную поляну. Их наставнику тридцать с хвостиком, он атлетичный мужчина среднего роста с тëмно-русой ухоженной бородой и выбритыми висками. На футболке у куратора статуя Христа из Рио.

Когда все расселись у костра, Женя начинает речь:

– Сегодня у нас будет особенная встреча. Здесь собрались самые чувствующие из вас. Не в обиду остальным братьям и сёстрам. Всех нас, детей Адама и Евы, связывают незримые нити. Но членов одной Церкви – особенно. В нашей Церкви сплелись все континенты и эпохи, как ветви и корни здесь, над вами и под вами. Возьмитесь за руки и закройте глаза.

Это звучит как-то карикатурно, но Гриша с удовольствием соглашается, ведь слева от него симпатичная девчуля. На секунду он представляет, что там та, брюнеточка из Фонда... Тем более, с закрытыми глазами фантазировать гораздо легче. С другой же стороны сидит тощий очкарик, и крепыш Виноградов осторожничает, чтобы у того не хрустнула ладонь.

– Помимо вас, людей этого мира, вокруг ещё много душ. Свои души есть у растений, животных... Не как у человека, конечно, но вы можете их почувствовать, возлюбив весь мир любовью Бога. А есть и люди с других планов, живые разумные души, и мы можем живым сердцем созерцать их...

В лесу трещат птицы и стрекочут насекомые. Надо же, звук ощущается лучше, когда зрения нет.

– Попробуйте увидеть мир умным сердцем! – восклицает куратор.

Григорий чувствует, будто через ладони соседей прошёл импульс, лёгкое покалывание. Ну нет, это просто самовнушение, даже первокурснику психфака ясно! А запах, будто цветочную пыльцу смешали с едкой химией? Подмывает открыть глаз: наверное, Женёк зажёг благовония. Но почему-то не хочется, тянет дальше сидеть так и сидеть.

– Я видел людей из иных планов. А вы? У нас с ними будет ночная вечеря! – восклицает куратор.

Григорию ударяет в нос резкий запах. Кажется, не имеющий аналогов в реальности. Возможно, что-то такое чувствуют люди под психоделиками. Он сам не удосужился попробовать чисто по возрасту, а когда стало «можно» по меркам прогрессивного общества, уже воцерковился. Родители вроде что-то употребляли, но, конечно, без фанатизма. Иначе, наверное, ребёнком он мог под глюками предков и в окно улететь...

Попутно начинает играть музыка: очень-очень далёкий ритм барабанов и звуки флейт. Перед глазами, возможно, от усталости, появляется этакая сеть трещин, и они радужно переливаются. И гравитация ослабевает. Вся дюжина поднимается над землёй, покалывание травы исчезает.

Бах! Парень падает и отцепляется от соседей. Кажется, он действительно грохнулся с высоты в метр и ушиб пятую точку. Но, вероятно, это лишь глюк, или, говоря умно – психосоматика.

– Гриша, что случилось?

– Да это чушь какая-то! Клоунада!

С этим возгласом здоровяк вскакивает на ноги.

Остальные участники недовольно просыпаются, как работяги от раннего будильника. И, кажется, не знают, как реагировать. У некоторых мелькает в глазах подобие ненависти, но, вероятно, осуществить её будет трудно, учитывая физическую мощь нарушителя ритуала.

«Ритуал». Именно это слово вертится у Григория в голове. Не чушь и клоунада, как он выпалил из глубин «рептильного мозга» (о котором говорят светские психиатры), а что-то до боли напоминающее практики его матери и отца. Медитация, потеря личности, связь с падшими духами.

– Этого нет в Библии и у Отцов, чем вы занимаетесь!

– Тише, тише, Григорий. В Писании и Предании много чего нет. О мобильных телефонах, спортзале, барах с кальянами. Человечество растёт и развивается под дланью Бога, Он даёт нам силы для прогресса.

«Откуда он знает про спортзал, бар и кальян?! Чëрт, та баба – стукачка!»

Это его совсем вымораживает, и, грозно сопя, парень уходит в корпус, попутно сломав несколько веток, как медведь-шатун. За спиной Гриши – гробовое молчание. Или кто-то шепчется. Только как-то необычно.

Студент-психолог отрубается в «келье», сняв только ботинки. И, вопреки стереотипам о подобных ситуациях, спит без кошмаров, и вообще без снов, как рабочий после тройной смены.

Наутро Гриша Виноградов подходит к куратору. Несколько ребят на зарядке сторонятся здоровяка.

– Мы не стали тебя тревожить в койке, брат. Давай мириться, – протягивает руку Евгений. На этот раз у него принт с горящим сердцем и розой на жёлтом фоне.

Преодолевая отторжение, Григорий всё же отвечает на рукопожатие. Но максимально быстро одëргивает ладонь. Плохой флэшбек со вчерашнего.

– Ваши практики неправославны, – твёрдо говорит юноша.

Ребята с турников и корта навостряют уши.

– Какие претензии, брат?

– Подростком я был в сектах нью-эйджа. У вас похожие ритуалы.

– Погоди, погоди, Гриш. Внешняя схожесть ни о чём не говорит сама по себе. Святые отцы, например, писали труды в духе философии Платона, Аристотеля...

– Не надо мне зубы заговаривать философами. Я, пожалуй, поеду отсюда.

Куратор выхватывает смартфон (а адептам-то – точное слово! – их запрещают на время курса, кроме созвонов с близкими через блокпост по экстренным поводам) и, кликнув экран пару раз, протягивает Грише.

– Зачем это?

– Поговори с московским куратором. Софья Савельевна её звать. Официальный отказ – через неё.

«Вот это имечко, древнерусский стайл...»

– Соня, тут к тебе хочет обратиться недовольный покупатель! – неожиданно фамильярно говорит Евгений и передаёт телефон Григорию.

– Софья Двинских, старший куратор «Пути за грань».

Теперь паззл складывается, и у Гриши пропадает на секунду дар речи.

– Слушаю, что вас интересует, брат?

– Эм-м... В общем, ваш курс похож на секту! Я хочу закончить и уехать!

– Молодой человек, вы в своём уме? Всё делается по благословению. Знают священники, монастыри, церковные СМИ. Я сама из семьи подвижника, вы не могли не слышать, если не полный невежа. Евгению потом трубочку передай, сделаю втык по кадровой политике.

И рассерженный Виноградов идёт ва-банк.

– Хоть тут нельзя записывать, но у меня хорошая память! Я в подробностях всё расскажу. У меня тоже связи есть, через молодёжку! Отцу Максиму расскажу, он ученик отца Савелия, пойду на канал «Свят»!

– Ох, как грозно. Уходи. Пиши. Предсказуемо, очередной ревнитель веры ведёт себя как малограмотный фарисей. Только все расходы на транспорт за свой счёт. В контракте написано, можешь не бегать в суд потом.

– Нужны мне ваши подачки, неизвестно ещё, кто богаче, лол!

Гриша почти кидает телефон в сторону куратора и идёт собирать вещи.

Да, такси до райцентра тут фиг дождёшься. Придётся делать марш-бросок с сумкой наперевес. Жаль, не взял рюкзак на плечи. Ну, не зря же он исправно ходит в зал! А дальше коли повезёт с экспрессом – в столице будет вечером.

Бордовая Нива паркуется в тихом дворике с клëнами возле Садового. Юра с Людой идут на нужный этаж, и трудник комментирует:

– Похоже на дом из «Мастера и Маргариты», где нечисть обитала. Нехило устроился твой Виталя.

– Будто бы секрет, что многие нефоры не из пролетариев. Да, его отец был препод в крупном институте. Вит в своё время бунтовал честно, ну, насколько возможно быть честным вне Христа. Объездил страну автостопом, был на Тибете.

– Он музыкант?

– Поигрывал немного. Не главное занятие. В девяностые владел рок-магазином, ну, и со всякими оккультными побрякушками. Сейчас на пенсии.

– Разорился во время «охоты на ведьм»? Чесгря, не могу посочувствовать, – хмыкает Юра.

«Охотой на ведьм» заштампованно называют кампанию прошлых лет по закрытию магазинов эзотерической атрибутики, отмене концертов одиозных групп, запрете некоторых особо дерзких сайтов на тему сатанизма и чёрной магии.

– Хорошо бы они на всех охотились, а не создавали государственный орден магов.

Говоря это, Люда явно намекает на «Реестр» легальных целителей и знахарей. Эти кошек не режут и козла под хвостом не лобызают, но как будто «астропатия» или «бурятские народные практики» менее гибельны для души.

Вот и дошли. Кольцо во рту льва стучит по почти трёхметровой двери. Гости ждут с минуту, пока хозяин соизволит открыть.

– Да-а, Вит, время тебя не пощадило... – дружелюбно улыбается Люда, видя толстячка с жидким «хвостом» на облысевшем черепе, в смешных штанах с подтяжками, что делает старого нефора похожим на Карлсона. Единственное, что осталось от прежнего имиджа у Виталия – клиновидная бородка, даже не совсем седая.

Старый хиппарь по-свойски обнимает работницу Фонда.

– А ты всё так же изящна, как в шестнадцать, Звёздочка. Но душевно, как понимаю, сильно изменилась.

Голос у старого хиппаря густой, бархатный.

– Звёздочка, как мило, – прыскает Юрий.

– Ну, вообще-то, Астра. Такое было прозвище. Любили мы всё западное и мистическое.

– А вы, молодой человек, – муж? – мягко комментирует Вит.

– А... Нет, мы сотрудники. И брат с сестрой по вере. Я Юра.

Они пожимают руки.

– Вы, Юра, видимо, далеки от нашей культуры. А Звёздочке нужен мечтатель и бродяга, как она сама. Нет-нет, я не набиваюсь, мадам. Найдёте своего рыцаря, какие ваши годы.

Говоря это, толстяк делает смешной полупоклон.

– Ну я слушаю иногда чë-то русское, – пожимает плечами Юрий, идя по коридору с потолком колоссальной высоты, – Наутилуса, Агату, ДДТ... Последних расхотелось потом, правда.

– Да уж, тёзка твой дал маху. Не осуждаю, хотя и не слишком понимаю. Я уже давно, господа хорошие, аполитичен. Садитесь, садитесь... Только не надо поправлять «присаживайтесь»: уголовный сленг у детей цветов не в чести!

Вит заканчивает фразу, когда все трое оказались в, вероятно, «гостиной». По центру стоит круглый стол с двумя диванами по бокам, у стены – сервант (вероятно, приспособленный под бар внутри) с какими-то статуэтками пляшущих негров. Да и стены увешаны шаманскими масками да картинами жанра сюрреализм, а на почётном месте над кроватью – советский красный ковёр и деревянная «акустика» с автографами.

– А ты всё нью-эй... в смысле, эзотерик, Виталь? – спрашивает Люда, оглядывая хоромы старого хиппи.

– Я? Так как сказать. Не те уж годы для эзотерики с размахом. С возрастом понимаешь, все пути ведут примерно к одному, и никуда рваться судорожно не надо. Мировой Разум, Бог авраамизма, мать-природа... Всё в сущности одно.

– Вот уж нет. Не надо христианство путать с оккультными фантазиями, – раздражëнно бросает Юра.

– Брат, теологические штудии оставим на потом. Сначала экстренный вопрос. Давайте, присажи... в смысле, садимся.

Когда просьба Люды исполнена, женщина обращается к хозяину квартиры:

– Виталий, нас интересует судьба Олега-Лешего. Мы узнали, ты – один из немногих, кто посещал его в лечебнице и не оборвал связи.

– Такие уж мы, хиппи, призваны любить всех, – с нотками едва различимой иронии говорит Виталий, – бедный, бедный Олежка. Рок всегда был опасной стихией, игрой с огнём.

– Так может, не играть с огнём, а жить по заповедям? – спрашивает Юра.

– Резонно, резонно, молодой человек. Но вряд ли вы сможете вернуться в прошлое и сказать это Листьеву. Он трагический персонаж, конечно. В частных беседах никогда не признавал вину. При этом честно ожидал тюрьмы, а не лечебницы. Возможно, кто-то крупный из мира рока пробил ему билет в жёлтый дом. За решёткой убийцу священника могли линчевать. Тем более, ему пришили славу сатаниста. Он не поклонялся тьме, а стал её жертвой. Впрочем, так или иначе, Олег в те дни был не в себе.

– Но всё же он вышел. И исчез, – говорит Юра.

– Разве это удивительно, друг? Он пария, маньяк в глазах всех, кто узнáет его лицо. Поэтому стал жить там, где бывшего рокера не видели. В одной деревне под Тверью.

– Ты знаешь, где, Вит? Нам очень нужно, мы хотим спасти его... душу, – чуть ли не умоляюще просит Людмила.

– Только по очень большой и старой дружбе, Звёздочка... Я очень надеюсь, что хуже не станет. Он отмучался своё.

– Не уверен, – бросает Юрий, – его ещё ждёт суд Господа.

Виталий называет населённый пункт, Людмила записывает, после чего все трое хмуро идут к выходу. Напоследок женщина пронзительно смотрит старому приятелю в глаза.

– Виталь, я помню, как мы считали Христа – учителем мудрости с Востока. Но это неправда. Господь и Его Церковь – бесконечно выше языческих учений. Приходи как-нибудь в храм.

– У вас там экзорцизм проводят над такими, как я? – с кряхтеньем усмехается старый хиппи.

– Попробуем договориться более мирным способом.

– Я подумаю, Звёздочка.

Лиловые и зелёные огни немного слепят, но Есфирь скоро привыкает. Она и раньше была в клубах. С Сергеем. Её бывший любил закрытые рейвы, в основном законспирированные. Они кончались употреблением психоделиков. Но всё это позади. Ведь группа SIRINOST, несмотря на мозголомные тексты, – вполне себе трезвенники. Ну, точнее, трезвенницы. И патриотизмом в общем не обделены.

Потратив ещё часть накоплений, Эс взяла себе столик, чтобы мужики не приставали у барной стойки. Ведь расслабиться под музыку – не значит уйти во все тяжкие. На столе – лёгкий коктейль с кокосовым вкусом и ломтиком апельсина. Одета Есфирь максимально неброско, в джинсы и худи. На ресепшене Фонда и так нельзя, но простецкие вещи ей, конечно, не порезали ножницами. Это ж не порядки в родном кишлаке.

Играет музыка, похожая на звон колокольчиков. Сцену заполняет дым, из которого проступают две фигуры. Фронтвумен всегда поют парой. Одна из них с восточным разрезом глаз, в шаманском одеянии и иногда лично играет на варгане и бубне. Другая – славянская красотка, правда, с голубыми волосами. Подчёркивает же русскость огромный кокошник, напоминающий что-то инопланетное. Где-то на заднем плане в тени – клавишник, он же диджей, с многопрофильным синтезатором.

«Мужик в тени творческих девушек, феминизм здорового человека» – не без иронии думает Эс.

– Привет, наши любимые! – почти в унисон изрекают певицы.

Начинается приятная «пиликающая» мелодия. И голоса прекрасных дам сливаются как в знакомые, так и не слышанные Есфирью строки.

Средь призрачных болот

Нас шёпот унесёт

Где стены теремов

Найдём мы кров

Найдём мы кров

У сцены многие танцуют и светят зажигалками. Некоторые парочки целуются.

«А ведь вокалистки чуть старше меня. Я тоже неплохо пою. Зачем мне корячиться на ресепшене и общаться с бумерами?»

Коктейль согревает кровь, всё становится временно отлично. Куда-то уходит замотанная мать мёртвого сына и тот стресс, который пришёл с ней. Зачем вообще было лезть в дела времён, когда Эс была дитём в кишлаке?

– Молодой человек, обновите коктейль! – восклицает она с места, – и... давайте кальян. Самый недорогой.

– Платить сейчас будете?

– Давайте в конце вечера.

Вообще-то, деньжат на карте осталось совсем немного. Возможно, получится занять у кого-то с работы. Или напрячь парнишку по соседству? Естественно, без всяких продолжений.

Приносят кальян, первые фруктовые клубы́ приятно поступают в лёгкие. Трек идëт за треком. Наверное, на улице уже темень. Славянка на сцене, закончив очередную песню, объявляет:

– Ребята, кто постарше, помните «Магов и разбойников»? Многие из нас пришли к любви к фольклору от них. Пусть эта песня будет оммажем их трагической судьбе! Она составлена на текст, который они не успели спеть...

Играет тягучая печальная музыка. Но и под неё некоторые умудряются слиться в медляке.

Принеси в жертву, кого не видел

Принеси нам, кого не знаешь

Это твоё сердце, оно тебя манит

Это твои очи, они просят крови

«Чëрт, кажется, меня унесло...»

«Сейчас бы выйти на воздух»

«Они там на сцене целуются, что ли? Или это укус? Да вашу ж...»

Вырывает Есфирь из транса бесцеремонный рывок за плечо. Трубка падает на пол. Девушка смотрит в сторону агрессора. И вместе с брызгами слюны ей в лицо летят слова на родном языке.

– ДУМАЛА СБЕЖАТЬ, ШЛЮХА МЕЛКАЯ?! МЫ ТЕБЯ НАШЛИ!

Она срывается с места, перепрыгивая через диван и растягивая лодыжку.

– Помогите! Меня преследуют! – вопит Эс.

Но зал весь, кажется, оглушён психоделическим ритмом. Родной брат с налитыми кровью глазами ревёт и лезет под полу пиджака. Там нож или пистолет?

Эс молниеносно вырывается из клуба, чуть ли не сбив с ног охранника-атлета, и под его матерную тираду бежит не разбирая пути. Лавирует между редких вечерних машин на «красный»: будь сейчас день, её бы точно сбили. Дальше – путь между панелек.

Средь призрачных болот

Нас шёпот унесёт

Вроде в такие моменты адреналин должен вышибать хмель. Но лучше не становится. Есфирь, пошатываясь, бежит по переулку. Людей вокруг вроде бы множество, но они, кажется, будто полупрозрачные, где-то в другом измерении. Дома сливаются в сплошной коридор из балконов и окон, среди которых часть – сиреневые.

Это твоё сердце, оно тебя манит

Это твои очи, они просят крови

Стены панелек сходятся, готовые раздавить Эс. Асфальт и небо готовы расплющить её, зажать как давилка машин на свалке. За этими окнами не люди, а призраки. Там, где сиренево – варят дурман. Дурман её полностью поглотил. В последний момент девушка прыгает в шахту подвала, бесконечную, как смерть.

С чувством выполненного долга вспотевший Гриша идёт к метро. Он не успел на сбор в храм, но позвонил отцу Петру. Да, угрозы об обращении на канал «Свят» в основном были блефом. Только в теории может получиться достучаться до инфо-небес... Но духовнику молодёжки он рассказал о своих терзаниях. Дипломатичный падре обещал подумать.

Ладно, теперь – на квартиру.

В почти не освещённой арке старинной многоэтажки Гришу развязно окликает скрипучий голос. Парень не планирует оборачиваться, но это и не нужно. Три фигуры были за спиной, а теперь – перед ним. Дрищи какие-то и карлики, по правде говоря.

– У него что, со слухом плохо, старшой? – говорит, употребляя на редкость идиотское для представителя уличной преступности словечко, один из «боковых». Тут явно лидер и два подсоса.

– Эй, спортсмен, куда идëшь? – спрашивает Центровой.

– Вам какое дело? Валите отсюда, пацаны.

Все трое оказываются совсем вплотную к студенту. Теперь можно их рассмотреть в свете фонаря.

По левую руку от вожака стоит типок, которого можно принять за девушку: тощий, бледный, патлами, закрывшими почти всё лицо, в бесформенном чёрном балахоне с черепами и змеями. По правую – коренастый пацанчик в спортивке, смуглый, в шапке с флагом страны Кавказа, белой маске внизу лица. Выглядит сюрреалистично, ведь обладатели этих типажей ненавидят друг друга в обычной жизни со страшной силой.

Сам же главарь – ниже всех (во дела), чуть татарского вида, бритоголовый, при этом на лбу татуха в виде штрихкода, а на подбородке – цифры «666». А ещё тут и там натыкан пирсинг. Ну и фрик!

– А то что? – спрашивает главнюк (как про себя назвал его Гриша и улыбнулся).

– А то раскидаю вас, как щенков. Пацаны, не тупите. Обкуренные, что ли?

Пока здоровяк отвечает, до восприятия доходит: «у него что, язык раздвоен и зубы заточены? Просто больной!»

– Младшого моего выруби, потом зазнавайся! – смеётся «666».

– Да ты чë, я девок не бью.

Гриша пытается просто пройти вперёд, но «андрогин» закрывает ему путь, а потом пинает с ноги, дотягиваясь неведомым образом до «солнышка».

В обычное время Григорий не матерится, но тут через дикий кашель и боль выдаёт пару крепких словечек, летя на асфальт. Затем диким зверем срывается с места, оставив на земле дорожную сумку.

Надо бить главнюка! Но слева ему приходит удар в колено от «кавказца», и, кажется, что-то хрустит.

– За враньё надо платить, слабак, – скалится «зубастый» прямо в лицо Грише.

Надпись на лбу Центрового освещает проехавшая машина. Там больше нет штрихкода, а надпись:

МИНУС ВАЙБ ;)

И все трое обрушиваются на упавшего на колени Григория градом ударов. Он отбивается даже из такого положения, но странно: кулаки будто залипают в каком-то желе. С другой стороны, и враги бьют так, что бетон раскрошили бы, но будто натыкаются на невидимую преграду, чтобы не превратить жертву в гору фарша за секунды. После нескольких каскадов ударов главарь неведомо откуда достаёт посох с круглым железным навершием.

– Мы выиграли! Судья на сцене! Прекрасный удар! ГООООЛ!!!

Лёжа в луже крови, студент Виноградов уже ничего не может, кроме как шептать:

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи...

Погружение III

Конец нулевых. Москва.

Проходя мимо стены клуба, человек в коричневой косухе и туфлях-казаках присмотрелся к афишам, а затем с яростью сорвал одну из них.

– Эй, хмырь, ты чë собственность портишь?! – заорал со стороны входа лысый мужчина по возрасту моложе нарушителя.

– Защита прав личности, нахер! – злобно ответил вандал и, схватив осквернённый плакат из осенней лужи, показал охраннику.

На бумаге было то же лицо, что у субъекта в косухе. Внизу подпись древнерусским шрифтом: «Логово Лешего». Второе слово зачëркнуто, написано маркером: «Лаптей». На лбу вокалиста вывели банальное и легендарное «ЛОХ». А рядом подрисовали сцену справления малой нужды прямо на лицо музыканта.

– А вы обидчивые, рок-звëзды. Не заплачь только. Лапоть, блин.

Олег был мужик довольно крепкий и мог бы зубы выбить тупому быдлану, но ему действительно хотелось скорее плакать, чем биться. Разумеется, афишу испортил какой-то малолетний фанат конкурентов. Но в голове вертелось наваждение, будто Диман лично бегает по улицам, унижая бывшего друга. Или как минимум кто-то из его новой команды, которую Корсар набрал в кругах экстремального метала.

Менее, чем, за три года, «Маги и разбойники» прошли путь от пика совместной популярности до сценической холодной войны. Постоянные тёрки по поводу вокала, инструментов, имиджа, а также, разумеется, идейной направленности текстов и образа жизни группы, заставили Олега с Диманом разругаться в пух и прах.

Леший пошёл по пути фолка и героики, экспериментировал с набиравшей популярность «кельтятиной», изучал восточную духовность. Последнее, правда, в песнях не отражалось: кто будет в России слушать про Ганешу и Аматэрасу? О японской богине – разве что анимешник, но это не та же тусовка, что рокеры... Альбомы «Ветры Авалона» и «Богатырский дух» разошлись средне, позволяя музыкантам сносно жить, но Леший был в тупике. Старые любители угара и страшилок от него отворачивались, истинные фолк-эстеты с виолончелями и флейтами – воротили нос, патриотически заведëнная и тем паче ультраправая публика – не готова была признать в нефоре идейного борца. Впрочем, идейным он и не был.

Один из акустических треков этого периода стоял особняком. «Любовь монстра».

Я уроженец тёмных мест

Но на горе я вижу крест

И слышу, как она поёт

Твой голос, милая, как мёд...

Да-да, пожелание друга-священника рокер исполнил. За несколько дней у него родился текст, напоминающий что-то вроде «Красавицы и чудовища», только со стороны последнего. По сюжету мужчина-фейри, который несомненно человек, но проклятый, влюбляется в девушку из монастыря. И понимает, что ему надо прийти к людям и креститься. Но финал всё равно трагичен: ведь любимая готовится стать монахиней...

Да, песня вышла мелодичной и порадовала многих. Но на прорыв в карьерном смысле не тянула. Диман же со своим «Кораблём мертвецов» не отставал, а то и был на шаг впереди. Разумеется, в прежние годы они шутки ради постоянно упоминали в песнях ведьм, вампиров и даже чертей. Но бывший друг совсем ушёл в сторону макабра.

Корсара интересовали не только пираты и викинги (кстати, в одной беседе отец Савелий рассказал, что первые были похожи на тайное общество, а вторые – наводили террор на невинные монастыри), но, например, ассасины, ацтеки, из мифических существ – заложные покойники и какие-то японские страхолюдища, чьи названия-то не выговоришь. Вместо чертей с пятаками и рылом, как в смешных произведениях Гоголя и Пушкина, в стали фигурировать сцены из книги Апокалипсис. Ну, точнее, их переосмысление в духе западных ужасов.

– Опасная вещь! Очень нехорошая. И в Библии этого не писали, сам прочти Откровение святого Иоанна Богослова, – откомментировал релиз Корсара «Рога антихриста» в частной беседе с Олегом отец Савелий.

Ещё Диман стал увлекаться не только западными ужасами, но и чем-то поидейнее. Прочитал ещё до раскола группы, где-то год тому назад, «Сатанинскую библию» ЛаВея. Сказал, правда, что там «демократия какая-то, как у Ельцина, мистики меньше, чем я думал». А сейчас параллельно турам «Корабля» он захотел посвятить целый альбом маньякам, а сам – примерить роль Джека-потрошителя. Конечно, западные рокеры делали штуки и похлеще, Оззи вспомнить, не говоря уж про ДжиДжи Аллина... Но Олегу становилось чуток не по себе.

Стоило немного проучить Димана – не без злобы думал Леший. Выпустить такой альбом, чтоб их хренов корабль пошёл на дно чартов. И для этого Олег решил проникнуться настоящей магией, а не писаниной какого-нибудь «волхва Добромуда»: над такими в последние годы смеялись не только православные (включая отца Савелия с присными), но и пол-интернета.

За чем-то (кем-то) поэффективнее Олег шёл по усыпанной рыжими листьями улице. На востоке от Москвы-реки, у Введенского кладбища, чуть ли не в часе ходьбы от ближайшего метро, щерились унылые серые зубы многоэтажек рубежа эпох. В одной из квартир, бесприметных ячеек муравейника, жил человек, которого некоторые эзотерики из рок-тусовки с придыханием звали «настоящим магом».

«Он принимает не всех, но ты знаменитость, у тебя привилегия!»

Стоя в заплëванном подъезде со спичками на потолке, Леший думал так. Если за дверью он увидит цыганскую атрибутику вроде «волшебных шаров» или товары из магазинов эзотерической лабуды, в которых члены их группы не раз закупались, – то сразу сбежит. Возможно, показав средний палец очередному позёру.

Но нет. Перед музыкантом открыл дверь лысеющий тощий мужчина с куцыми бакенбардами и выпирающим кадыком, одетый в клетчатую рубашку и холщовые коричневые брюки. Какой-то нищий профессор по типажу. Инфернальным в его образе могло показаться лишь некое сходство с небезызвестным маньяком с фамилией на Ч.

«Надеюсь, с ножом кидаться не будет» – в шутку подумал Леший.

– Не буду... – добродушно сказал «профессор».

Олега как током ударило.

– ...вас задерживать на пороге, mon ami. Пройдёмте на чай.

В квартире «великого мага» обнаружилось две комнаты и кухня. Он повёл Лешего в гостиную, а спальня была закрыта наглухо. Зал метра четыре на пять, хоть и с низким потолком, вмещал стол в центре, диван с краю, шкаф на всю стену, телевизор, радиоприёмник и даже граммофон. На столе лежали бумаги какого-то технарского свойства: стрéлки, графики, формулы.

«Реально профессор»

Мистикой на первый взгляд отдавала только картина многорукой абсолютно голой женщины в громадном кокошнике и с кибернетическими частями, аки у Терминатора.

– Биомеханика, – откомментировал маг, – не слишком популярный в нашей стране жанр. Но у него всё впереди.

На этот раз речи о телепатии не шло: слишком уж завороженно смотрел рокер на рисунок.

Хозяин квартиры усадил гостя за стол и предложил коньячку.

– Я на недельку в завязке. Вы же чай предлагали...

Леший понял, что не знает даже имя собеседника.

– Спиридон. Меня зовут Спиридон. Старомодно, да? Здоровый образ жизни – это правильно. Я просто вас проверял. Сила воображения – не в химических стимуляторах.

Когда чайник с душистым напитком возник на столе, Спиридон начал разговор.

– Сразу скажу, молодой человек, я – не маг. Я учёный.

«Оно и видно! И чë ты мне тогда скажешь? Гипотенузу расчертить для вызова Пегаса?»

– ...хотя во времена оные магия, искусство наука были неразличимы...

Олег вспомнил похожее высказывание одного фантаста.

– ...так что, может, и маг. Точнее, маг на покое. Я не занимаюсь деланием. Только консультирую и присматриваю. Вы, сталбыть, Олег, жаждете войти в союз с иноформами жизни?

– Ну, вообще, я хотел какую-то методику стимуляции вдохновения... Может, типа медитации... – задумчиво сказал Леший, отхлëбывая почти кипяток с крепостью едва ли не чифиря.

– Олег, вы много лет поёте о мифических существах: чу́ди, фейри, шеди́м. Но не понимаете, что они реальны. Ах, профанический век технократии!

– И кто это? Вымершие расы, как этот пишет, как его...

– Не расы! – перебил Профессор, – а иное биоэнергетическое состояние человека. Например, что такое «тридевять земель»? Поэтическое выражение наших предков, которые не могли выразить суть альтернативного континуума. И, кстати, фейри не вымерли. Хотя популяция подсократилась. Если бы не было ни одного: к чему наша встреча?

«Надо же, два человека, которые при встрече друг друга бы осыпали проклятьями, без тени иронии говорят мне про реальность фейри».

Мысль Лешего прервал утробный звук из-за стены. В этой же квартире, из спальни. Будто слабоумный сквозь зубы мычал, или какой-то зверь.

– Это у вас? Только не говорите, что там домовой! – нервно хихикнул рокер.

– Нет, mon ami. Это художник. У него творческие муки.

После этого Спиридон нервно посмотрел на массивные часы с кукушкой. В одной из песен «Магов...» была зловещая птица внутри настенных часов, которая сокращала жизнь гостям.

– Допустим, я хочу получить вдохновение от фейри. Что мне надо сделать? Желательно без этих самых веществ, понимаете? Многим друзьям это жизнь сломало. Может, артефакт, амулет, ритуал?

«Молитва? Нет, это слово из другой "оперы"».

– Не мысли категориями фантастики и игр на ЭВМ, Олег, – перешёл на «ты» учёный-маг, – нужно намерение перейти за грань. Иноформы узна́ют это намерение. Но стоит принести жертву. Нет-нет, не кошку и голубя. Человека. Помнишь архетип из сказок: «отдай то, что дома не оставлял»?

Леший выпучил глаза. Профессор засмеялся.

– Нервные вы, молодёжь! Убивать никого не надо. Да и в лес отводить. Жертва – это любая энергия людей. Психофизиологические эманации. Здесь я не советчик. Я ж не телепат, чтоб знать, кто там твои друзья!

– Аааыыыыы! – донеслось из-за стенки.

Олег дёрнулся, пролив уже чуть тёплый чай на скатерть и собственные кожаные брюки.

– Где эта бестолочь... – цыкнул себе под нос профессор, а потом добавил с улыбкой в лицо гостю:

– Да, где эта бестолочь, муза, когда так нужна? Кстати, музы тоже представители иноформ!

Музыкант, не слишком удовлетворëнный, засобирался к выходу. Накинув косуху, он сухо помахал рукой, не найдя сил на рукопожатие (впрочем, эксперт по иноформам и не лез панибратски прощаться).

В подъезде навстречу Лешему, чуть не сбив его, бежала по лестнице девица лет двадцати, симпатичная, но тощая и вусмерть замотанная шатенка с рыжиной. Один из двух огромных пакетов в руках худышки лопнул, и на грязный пол посыпались продукты вперемешку с лекарствами.

– Осторожнее, мадам. Давайте помогу! – Олег присел на корточки и стал собирать упавшее.

– Не надо, я сама. Не трогайте. Идите отсюда, – пугливо затараторила девушка.

«Нечего мне больше делать, как помогать всяким блаженненьким! Ну и катись!» – подумал рокер и зацокал казаками про ступеням.

Кажется, когда он был внизу, где-то на уровне квартиры «мага» раздавалась брань. Что это было? Да неважно. У каждого свои... психофизиологические эманации.

Снова было слякотно и грязно. Только в прошлый раз природа умирала, а душа Олега была готова заново родиться. А сейчас – наоборот. Ночью ещё стоял минус, а днём светило солнце, журчали ручьи и барабанила капель. Но весна не доставляла рокеру радости.

В последнее время он запил и набрал вес от вредной еды. Чушью оказались слова очкастого маразматика. Никакие эльфы с феями или хоть захудалый домовой к Лешему не пришли. Конечно, были какие-то мистические сны, ночные шорохи, странные силуэты при походах в лес. Но это всё – мистика, достойная пугливого детсадовца, а не мистического певца, поэта и художника.

А в жертву Олег принёс главное, что у него было. Дружбу. После очередного срача на форуме с фанатами «Корабля» сильно поддатый от джина и вермута Леший начал в остервенении набирать в «Блокноте» текст. Почти без еды и сна, а также послав куда подальше и навсегда девушку, с которой был аж два месяца, за несколько дней музыкант настрочил сагу под названием «Грязное бельё с "Весёлым Роджером": истинная история пирата рок-сцены».

В ней Олег, почти не приукрашивая, изложил всё дурное и позорное, что знал о бывшем друге. Конечно, пьянством и даже наркоманией рокеров не удивишь (тем более, что все всё знали), но выплыли некоторые неприятные инциденты с женщинами, конфликт Димана с родителями, финансовые неувязки... В последних, вообще-то, виноваты были оба, но Леший художественно умолчал об этом.

Не сказать, что текст как-то капитально порушил карьеру Корсара. Фанатам ведь плевать на такое. Скольких звёзд обвиняли в чëм похлеще, вроде «голубизны» или связей с ОПГ? И ничего, вообще «Олимпийский» собирают! Порушил он только их с Димой дружбу, которая ранее, пожалуй, была восстановима, а теперь... Всё, швах.

К тому же, никаких прорывных песен Олег не сыграл, и даже текстов не придумал, кроме мешанины из невнятной декадентщины. Как говорится: и штангу не поднял, и воздух зря испортил. Леший чувствовал, что скоро остальные музыканты его покинут. Немного грело душу, что Корсар недавно по пьяни подрался с ментами и не сел только потому, что песни «Магов и разбойников» (но не сольные Димины!) любила дочка одного из ППСников. Тот даже передал, что девочка хотела бы вернуть старый стиль...

Но всё это злорадство было, конечно, мыслями уровня «у соседа корова сдохла».

Помимо множества знакомых рокеров, у Олега остался один человек, которого можно назвать другом. Хоть они и общались максимум раз в два месяца (и таких тёплых вечеров, как на берегу, уже не было).

Они встретились с Савелием Двинских в кофейне. Тот был как всегда при параде, в подряснике. Кажется, священник осунулся, в отличие от самого Лешего. Как выяснилось, дело в Великом посте По той же причине отец Савелий взял зелёный чай и какой-то коржик, заранее спросив состав.

– Что делать, если сжигает обида и злость, но одновременно стыдно? – спросил Леший, хлебая чёрный кофе (еды он не взял совсем, но не из-за поста, конечно: просто кусок в рот не лез).

– Обида на кого? Семья, женщина?

– На лучшего друга. Точнее, бывшего лучшего друга.

Олег вкратце изложил ситуацию, а потом спросил:

– Может есть молитва какая-то на примирение, свечку поставить кому?

– Нет, Олег, это не так работает. У Матфея, 5:23, сказано: если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой.

От слов «жертвенник» и «жертва» рокера затрясло. Похоже, он сам стал как кошка в лапах малолетних «сатанюков», в плену своей обиды и отчаяния.

– Что-то не так, друг? – учтиво спросил клирик.

– Я... да нет... удивился в сотый раз, что ты Библию наизусть знаешь.

– Я годами читаю Евангелие на Литургии и вечерних службах, Олег. Запомнить часть текстов не проблема. Что до твоей беды, ты же понял отрывок? Разумеется, нужно мириться. Даже если считаешь, что прав. Даже если действительно прав! И, конечно, смыть грех покаянием.

– Типа у Бога попросить прощения?

– Да. Через священника. На исповеди в храме.

– А что за жертвенник, отец Савелий? – перевёл тему Леший.

– У иудеев в Ветхом Завете приносились в жертву скот и птицы. Христос даровал нам Бескровную Жертву в таинстве Евхаристии. Причастие ведь знаешь, что такое?

– Ну знаю, там хлеб и вино.

– Хлеб и вино, которые реально становятся Плотью и Кровью Христа. Я не передам словами всё величие этого таинства. Это надо пережить самому.

– А кто такие «шедим»? – ещё раз спросил не по теме рокер.

– Они упоминаются во Второзаконии и у пророка Исайи. То ли демоны, то ли идолы... Возможно, какие-то люди с мистическими способностями. Будешь смеяться, но в переводе тринадцатой главы Исайи они названы «лешие».

Но музыкант не смеялся.

– А где ты это услышал или прочитал, Олег? В фантастике?

– Ну, почти... Ладно, не суть. А ты как поживаешь, отче?

– Честно говоря, много искушений.

Из предыдущих разговоров Леший знал, что «искушением» серьёзные верующие зовут не приход суккуба и инкуба ночью, а проблемы и неурядицы.

– Опять убить грозят?

– Это уже стало фоном, – улыбнулся клирик, – красные, коричневые, исламисты... Погибнуть от врага Христа не страшно. Страшно, когда от близких ждёшь подвоха.

– А что случилось? С женой нелады?

– Так просто не объяснишь, Олег. Вокруг меня будто паутину ткут. Но доказательств нет. Смутное ощущение. Возможно, просто прилоги.

Лешему пришлось уточнить последнее слово.

– Если не копаться в личном, – продолжил батюшка, – некоторые хотят, как говорят у вас, рокеров, моё дело превратить в попсу. Вместо проповеди Евангелия устраивать какие-то клубы личностного роста.

Леший, конечно, не понял, о чём речь. Вскоре они попрощались. Напоследок отец Савелий сказал:

– Если очень плохо, приходи на исповедь. Бывает по вечерам почти каждый день. В каком храме, знаешь. Хотя подходит любой. Конечно, только Православной Церкви. Подготовь заранее бумагу, выпиши все грехи, которые совершал.

– Бумаги не хватит.

– Считать себя великим грешником – форма гордыни, Олег. Но и оправдывать себя нельзя. Если перечисляешь грехи – то не увиливай.

– И всё-таки, как их упомнить?

– Возьми последование к исповеди. Книги такие в любой церковной лавке есть. В общем, если надумаешь, заходи. Помоги тебе Бог.

Несколько дней Леший гнал мысли о покаянии, заливаясь пивом и поигрывая на компьютере, но всё же не выдержал. В один пятничный вечер вместо типичного кутежа рокер причесался, надел белую рубашку, серые джинсы, чёрные берцы вместо «казаков» с черепами, косуху – простую, без собственноручно нарисованных кельтских узоров и языков пламени, и выдвинулся к знакомому храму стиля неовизантизм.

Он всё же выбрал идти к иерею Двинских. Как человек не воцерковлëнный и читавший больше статей с критикой Церкви, чем богословских трудов, Олег опасался, что незнакомый священник прогонит, оскорбит или, узнав по лицу затухающую рок-звезду, проговорится о его грешках прессе, и... и тогда Корсар снова отыграется!

Стоять на службе было тяжело и непонятно, и пока народ не стал массово выходить из храма, Олег бродил по дворику.

– А какой праздник завтра? – спросил хмурый мужчина в косухе у тетëньки с дочкой.

– Лазарева суббота, а потом Вербное. Только сегодня уже служба кончилась, – дружелюбно ответила женщина.

На улице темнело. Леший двинулся в храм. На входе дремал пожилой охранник. Знакомая книжная лавка уже закрылась, в обычной церковной сидела зевающая продавщица. Нервничая, рокер решил отложить момент Икс и начал читать местную «стенгазету»:

«Не забывайте: пищевые постные ограничения – не просто традиция, а завет нам от Самого Христа. Первым опытом постных запретов был запрет на вкушение плода познания в Эдеме... И как же всё закончилось?»

«Получается, они верят, что Рай был реально, и вот этим двоим змей дай яблоко?»

Олег вспомнил, что когда-то реставрировал в притворе храма фреску про самое начало Библии.

«...также стоит по возможности отказаться от светской музыки, алкоголя (исключая дни послаблений с некоторой мерой вина для тех, у кого нет страсти пьянства), курения, праздных разговоров...»

Олег удивился, сколько же грехов есть. И понял, что забыл составить список. Ну ладно, уж старый друг поможет на исповеди!

Дальше были стенды «Память Новомучеников: истинных героев России», «Врачи или палачи? О детоубийстве за наш счёт»...

Леший поднялся на второй этаж и попал в тёмное, тихое пространство храма. Только свечи горели. Навстречу ему прошли в подсобку, хихикая, подростки-певчие.

Слева в дальнем углу, возле иконостаса, кто-то разговаривал. Из-за колонны видно не было. Один из голосов – разумеется, сам отец Савелий. Похоже, он говорил с собеседником на повышенных тонах.

Любопытство сыграло свою роль, и Леший, двигаясь максимально тихо, добрался до более близкой к алтарю колонны и затаился за ней. В конце концов, он считай что в очереди на исповедь, и лучше не смущать предыдущего человека.

– Отче, ты не понимаешь! Мы можем обрести могучего союзника! – возбуждëнно говорил собеседник.

– Брат, я начинаю бояться, что ты в прелести. Какие существа с изнанки? Это бесовское искушение в чистом виде. Нечистый не хочет, чтобы ты достойно встретил Пасху Христову.

– У вас всё дьявольское! – надломленным голосом ответил собеседник, – не будь ты в плену фарисеев, ты выше их! Я ведь служил тебе! Не отвергай!

– Господу одному служи. Ты повредился тогда, слушай, я буду молиться...

– Это не демоны! Это люди, как мы, только лучше!

В этот момент внимание Олега переключилось. Дверной проём закрыл собой высокий, худой мужчина с каким-то изломанным силуэтом. До этого никаких шагов с лестницы не было, мог поклясться музыкант.

У Олега скорчило внутренности, в нос забился какой-то противный запах. Рокер закашлял.

– Кто там? – как-то обеспокоенно спросил священник.

«Меня спалил или этого дылду заметил? А, неважно, пора выходить...»

– Они здесь... они здесь... – залепетал собеседник отца Савелия, – вы не должны были, вы не можете! Отче, они тебя не тронут, не тронут!

Голос показался рокеру знакомым.

После визгливой тирады из-за колонны рокер услышал звук падения и шорох, будто кто-то полз по полу. Потом чуть скрипнула дверь.

Незнакомец двигался к Олегу, и в тусклом рыжем пламени стало видно, что одет он диковинно. Высокие сапоги, китель с разлохмаченными фалдами внизу, повязка на голове.

– На этом корабле завелась крыса! Ахой!

Голос пробирал до костей. Леший увидел вырванные куски плоти на лице и груди незнакомца. Частокол гнилых неровных зубов. В руке – длинный кинжал.

– Отец Савелий! Ты видишь его?!

«Один из авторов угроз пришёл убить батюшку! Но что за видок?!»

На секунду Леший подумал, что это какой-то другой рокер. Но слишком уж реалистичным был жуткий грим.

«Пират» не обращал внимания на священника, будто не видел, или... боялся подойти?

– Крыс – на дно! – рявкнул мертвец и двинулся к Лешему. Двигаться было некуда.

Через секунду между ними возник отец Савелий. Раздался звук вхождения металла в тело. Олег мгновенно пришёл в себя и перехватил руку убийцы с кинжалом в ней. Плоть того была... нет, не холодной и не твёрдой. Никакой. Как будто сгусток энергии, из которой слеплен «человек».

Священник упал, напоследок перекрестив то ли друга, то ли врага. В этот момент Лешему удалось вырвать из ослабших рук врага кинжал, и незнакомец отпрянул.

Олег попытался взять гораздо более скромного сложением священника на руки, унести куда-то, оказать помощь. Было тяжело, на руки, куртку, рубашку, лицо попала кровь. К тому же, рядом оставался враг, который и без кинжала может быть опасным.

– ПОМОГИТЕ!!! ЛЮДИ!!! ОТЕЦ САВЕЛИЙ УМИРАЕТ!!! – заорал рокер, срывая глотку.

Люди прибежали довольно скоро, хотя каждая секунда тянулась как липкая слизь. Охранник, продавщица, певчие. Одна девчонка включила свет и закричала, сорвав голос, возможно, надолго.

На полу лежал их батюшка, над ним – полноватый лохматый мужчина в рокерской куртке, рядом – массивный кухонный нож. И всё в крови. Других людей в церкви никто не увидел.

– Ирод... Мерзавец... – шептали работники храма.

Олег поднял голову. Пожилой охранник испуганно грозил ему шокером. Больше оружия ни у кого не было. Но какая разница?

Музыкант стоял на коленях и молчал, пока не приехал наряд милиции.

Глава 4

Нарубив дров, крепкий, но явно потрёпанный жизнью, светловолосый мужчина идёт отдохнуть в избу. Половина поля заросла бурьяном, только косить его не обязательно. По крайней мере, не сегодня. Всё равно хозяин избы не растит почти ничего, и скота с птицей у него нет. Еду дают доживающие век старики, которым он помогает по хозяйству. В древней Руси такой образ жизни называли бобыльим.

Сначала мужчина утоляет жажду из пластиковой баклажки. Потом решает немного накатить. В послеполуденную жару, может, и не лучший момент, но всё равно он тут один, какая разница? Сегодня его старому другу могло быть сорок пять... Или сорок шесть? Или завтра? Память портится, хотя пьёт мужчина редко. Ах, да, Дима же неизвестно сколько лежал в квартире тогда... Два или три дня. Для фанатов – отличный повод уйти в мини-запой на все даты.

Противный самогон Ираиды Лукьяновны развозит на ура. Местом тризны становится тесная кухонька со ржавой газплитой, по-старинке питаемой от баллона, с полками пустых, загаженных мышами чашек, пустыми банками и коробками на полу. Несколько лет назад прежние хозяева съехали в купленную детьми квартиру, по дешёвке сбагрив деревенский дом. Покупателю пришлось продать часть авторских прав (которые, хм, резко и сильно подешевели) и на оставшиеся от всех перипетий накопления взять жилплощадь на отшибе цивилизации.

Нет, четвёртая рюмка – это уже лишнее.

– Зря ты это, Диман. Хотя, чем я лучше? – произносит Олег в пустоту кухни и тянется за ломтиком хлеба с солью.

– Не помнишь дату смерти, Лапоть? Ну и ладно. Смертушка – она завсегда с нами!

На крюке под потолком болтается в петле Корсар. С синюшным лицом, вываленным языком и паклей вылезших клочьями чёрных волос, но помимо этого – вполне бодрый. Говорят, тогда он сделал это в припадке белой горячки. Олег предполагает: Диману могли помочь. Но как это доказать?

– Предал ты наш волшебный мир, Олежка. Не спорю, в тот самый вечер ты был неплох. Ну так, на троечку с плюсом. Попá убить каждый дурак сможет. Надо было ещё храм ему сжечь! Как есть – Лапоть, мямля! Ах-ха-ха-ха!!!

– Заткнись, ты не он! – Леший кидает в «друга» рюмкой.

Нет, Корсар, конечно, был завзятым атеистом с симпатиями ко всякому мрачняку, но никогда не хотел убивать верующих и сжигать церкви.

«Вот люди увидят языческую романтику, магию, какая бывает без религий этих, в наших песнях, и всё поймут!»

– Да уж, увидели... – тяжело дыша, шепчет Олег, идя в комнату поспать. Кажется, он засиделся. На улице уже сумерки. Точнее, ночь, звёздная, красивая. Как та, когда он сидел со знакомым попом. Только там не было страха.

А это что за звуки? Шум волн и... лязганье оружия?

Вход в спальню Олегу заграждает поджарый сгорбленный бородатый мужчина. Тело его закутано в шкуры, лицо испещрено шрамами до того, что выглядит как засохшая отбивная. На голове – рогатый шлем.

«Олежка, ну ты чë, дурак, викинга рисовать в рогатом шлеме? Я книжку читал недавно умную, не было у них таких!»

Варяг срывает с себя шлем с такой силой, что сползает половина черепа, оголяя протухший мозг, и несётся к Лешему, выхватив ржавый топор. С криком тот бежит по коридору, пытается вырваться на улицу, но дверь заперта. Значит, налево, закрыться в подсобке.

Там, среди вил и лопат, его ждёт клоун. Жирный, с сальными остатками волос, в окровавленной спецовке, неумело раскрасивший себя и налепивший какой-то мерзкий тухлый помидор на нос.

«Знаешь, Леший, Кинг своего Пеннивайза не с нуля придумал. В Америке, короче, был такой маньяк, Гейси, он, вощем, притворялся клоуном и заманивал детишек, а потом... Ну ты понял. Жесть полная. Видел я его фотки, я б к такому пацаном не подошёл, а штаны стирать побежал, ха-ха!»

В хозяйстве у Олега, кажется, не было бензопилы. Но именно её достаёт из-за спины клоун.

– СЕГОДНЯ НА НАШЕЙ СЦЕНЕ ФОКУС-ПОКУС! РАСПИЛИВАНИЕ ЖАЛКОГО НЕУДАЧНИКА!

Цепь жужжит, клоун хохочет, Леший бежит обратно – только куда? Он ломает весом тела дверь, которой, кажется, раньше не было. Идёт по короткому коридору, в конце которого – дверь с мутным стеклом. За ней – женский силуэт. Нужно открыть.

В ноздри Олега бьёт запах сушёных трав. В комнате, которой раньше не было в избе, крохотное закопчëнное окно. Весь подоконник завален склянками, бумагами, свёртками. Трупами мелких животных. Как и столы рядом. К травам прибавляется трупная вонь.

У девушки, стоящей посреди комнаты спиной к нему, копна огненных волос, а тело закрыто мешковатой накидкой. Раздаётся хихиканье, и ткань падает на пол. Бледное тело всё в ожогах, синяках, порезах до мяса от ударов хлыста.

«Вот блин, инквизиторы гады были, дружищ! Девять миллионов девчонок сожгли. В основном рыжих, типа цвет волос дьявола. И красивых. Ну а чë, они ж монахи были, завидовали нормальным людям, что не могут шпилиться!»

В сознание Лешего врывается другой голос. Тихий и учтивый, но он бьёт, как молния.

«Любите вы, рокеры, петь про красивых невинных ведьм. А ведь средний их возраст был за пятьдесят. Но это, конечно, не главное. Инквизиция вообще занималась в основном не ведьмами. Да и девяти миллионам взяться неоткуда. Во всей Европе не всегда столько народу было. Процент оправдательных приговоров у Инквизиции был больше, чем в современной России, знаешь, во сколько раз? О расправах чекистов и речи нет. А главное, ты что помни: магия – это действие бесов. Она реально может губить. Как не понять тех, кто борется с ворожеями?»

Девушка оборачивается. Лицо у неё – старушечье. Морщинистое, кривое и в бородавках. Ну, типичная карга.

– Мало ли что поп говорил! Я тебе и такой понравлюсь! Ух, ПРИВОРОЖУ-ПРИВОРОЖУ! АХАХАХАА!!!

Дверь снова заела. Олег ударяет плечом в стекло. Пока он, порезавшись осколками, лезет через пробоину, ведьма успевает полоснуть его ногтями. Коридор изменился, на стенах в избе теперь... портреты маньяков. От Батори до Чикатило. Или это тот мужик из советской квартиры?

Леший выламывает ветхие доски, потом ещё раз, путается в занавеске из верёвок, бежит по тёмному дому дальше и дальше, беспорядочно сворачивая в разные стороны. С ночной улицы тянутся через окна и форточки руки упырей, зомби, зверолюдей.

В это время по деревне в Тверской области едет бордовая запылëнная «Нива», распугивая грозных гусей размером с овчарку. Наперерез машине кидается полноватая старушка. Хорошо, что трудник Юра ехал по ухабам не быстрее двадцати километров в час.

– Ой, вы скорая? Или милиция?! Не вижу цифры! Быстро вы, обычно едете три часа!

Юра хочет ответить что-то типа «ни то, ни то, бабусь, не мешай!». Но Людмила его опережает.

– Что у вас случилось, матушка?

«Ах, да, на скоряке она тоже успела поработать – рефлекс остался...»

– Ой, мимо дома Олежки-бобыля шла, он там буянит! Вродя редко пьёт, но поди на грудь принял лишнего, белку словил!

– Где дом? – чеканит Люда.

– Да вона слева, за колодцем, весь двор у бурьянах!

Когда бабка отходит, Юра давит педаль в пол. Метров через триста (деревенька совсем небольшая, с одной улицей) – разгоняется ещё сильнее.

– Юр, ты чего?

– Плохое предчувствие. Видел, как мужиков кроет в психозе. Нахрен этот забор!

– Господи, помоги рабу Твоему Олегу, – крестится Люда, и «Нива» влетает на неухоженный участок с лопухами и крапивой.

Полусгнивший Дима Корсар заграждает собой дверь, через которую сочится свет.

– Кончай быть Лаптем! Вот, бери. Не бойся их. Пусть они тебя боятся. Не сжёг храм – так хоть дом подпали!

В костлявой ладони возникает зажигалка вроде «Zippo» с символом-черепом западной рок-банды, поющей про ужасы.

– Он не любил эту группу за то, что нас с ней сравнивали. Ты не он.

Корсар злобно вздрагивает и становится прозрачнее. Леший таранит «друга» и вырывается на свет.

Как крупный мужчина в тельняшке падает в пыль, споткнувшись о крыльцо, видят стоящие у красной машины двое людей.

– Давай, Олег, поднимайся! – говорит коренастый лысеющий мужик в простой серой футболке и с армейской наколкой на руке.

– Вы кто?..

– Мы друзья, Олег, – говорит светловолосая худая женщина в платке, – я Людмила, он Юрий. Мы хотим помочь тебе. Разобраться, что произошло тогда в храме отца Савелия.

– Вы православные? – шепчет Леший как-то напряжённо.

– А что, проблемы с этим?

– Нет, мужик, самое оно.

Пока «Нива» возвращается в сторону Москвы, в одном из столичных отделений, понурив очи, сидит заплаканная юная брюнетка в запылëнном худи и со сломанным каблуком. Пришлось провести здесь всю ночь «до выяснения» и урывками спать лёжа на стуле рядом с бомжами и мигрантами.

Перед Эс за письменным столом два полицейских – тощий, лет тридцати пяти, и усатый, сильно старше, будто сошедший из сериала «про ментов». Молодой обращается к Есфири по реальным ФИО.

– ...и куда вас доставить? Местом жительства значится аул... с первого раз хрен выговоришь...

– Меня не надо доставлять, я совершеннолетняя, – испуганно, но твёрдо, отвечает девушка.

– Ну как сказать, я же знаю, какие у вас порядки в горах, – отвечает страж порядка, – нам оно надо, чтоб сюда приехало три гелика с мордоворотами? Вот, смотри.

И полицейский, порывшись в сети, показывает на экране смартфона новость о пропаже девушки.

– Что ж вы, гражданка, от замужества сбежали, родителей расстроили? Нехорошо, – вступает в беседу Усач, – всё по дискачам шляться, по кабинкам шоркаться...

– Я вообще-то воцерковлëнная! И отринула зловерие Корана!

– Пх-пх, а вчера мы, видимо, наблюдали паломничество в святую лужу... – угорает Худой.

– Так, Игорь, точнее, лейтенант Петров, кощунства отставить! Так ты, получается, перешла из ислама в христианство?

Есфирь кивает Усачу.

– Так ведь традиции у нас почти одни с ними, – встревает лейтенант, – на ютубе поп такой есть, Портнов, что ль, он рассказывал. Ну там, Америку не любить, заднеприводных вот этих всяких.

– Вы не понимаете, нет никаких общих традиций. Наш Бог сказал: мужчина и женщина – одна плоть. А их Аллах? Ввёл многожëнство. Меня вообще в гарем хотели отдать. Это и законам России противоречит! А ещё мусульмане не признают Христа Богом...

– Так, девочка, – говорит старший, – мне тут недосуг о богословии спорить. Надо что-то решать.

– Дайте мой мобильный. Ну, или сами наберите там «Фонд».

Лейтенант делает это, шутканув про тайный фонд Икс со всемирными связями, и ставит громкую связь.

«Только бы Люда... или Юра. Юра, Люда, ну берите трубку»

– Слушаю тебя, Есфирь, – говорит на том конце голос явно пожилого человека.

«Это конец...» – думает Эс, пока полицейские непонимающе хмурятся, после чего уточняют, о ком речь.

– Да, а что с ней? – спрашивает, представившись, отец Арсений.

– Сама... ну, в смысле, сами объясните.

– Я... здравствуйте, отче.

– Уберите громкую связь и дайте трубку вашему начальнику, – сурово говорит глава Фонда. Петров исполняет.

Усач о чём-то говорит с отцом Арсением, вежливо кивает и поддакивает. Потом поясняет младшему коллеге:

– Она в хорошем месте, лейтенант. Всё отлично. Оступилась, с кем не бывает, дело молодое. На телефон, с тобой тоже хотят поговорить.

– Срочно в Фонд, Есфирь! Нужна помощь! – звучит с того конца.

И её уводят. Шагая по коридору, Эс советует лейтенанту Петрову не смотреть лекции иерея Портненко об исламе. Тот в ответ ухмыляется. Да уж, контекст для миссии вышел не лучший. Но девушка надеется, что совет хоть чуть-чуть подействовал.

– Компенсацию за неоплаченный счёт клубу переведёшь, и всё на мази, – сухо бросает Игорь.

– А кто за мной гнался, с ним что будет?

– В клубе сказали, никого не видели. Наверное, из-за дыма, хз. Уличные камеры не проверяли. Может, конечно, дала твоя родня на лапу или пригрозила, чтоб молчали. Может, и правильно, что ты сдриснула из гор своих. Будь уж осторож...

Его слова прерывает грохот на улице. Забыв про Эс, лейтенант бежит к выходу. Девушка, конечно, тоже, слыша от Петрова «чë, уже пришли взрывать нас?»

Во дворе участка полыхает полицейский УАЗик. Около десятка сотрудников столпились вокруг и непонимающе смотрят. Дюжий мужик с автоматом оправдывается перед выбежавшим Усачом:

– Да товарищ старший лейтенант, никто в ворота не входил, зуб даю!

Среди сотрудников звучат предположения о дроне. В любом случае, Есфири здесь больше делать нечего.

Гриша продирает глаза, один из которых жёстко заплыл, и кряхтит от ноющей боли. Покоцали его знатно... Что это внизу, гипс? Вот чëрт... Хотя, чертыхаться грех. Тем более в палате иконы. Так, погодите, вроде в обычных больницах «клерикализацию» запретили. Когда-то, уже став верующим, парень это поддерживал: типа, свобода совести, а кому надо – с собой образок принесёт. Но сейчас для него величайшее удовольствие – видеть святые лики.

И ещё один лик, который возникает как из тумана: молодой брюнетки с острым, светлым лицом и огромными карими глазами.

– Ну привет, крушитель морд, – улыбается Есфирь, – сегодня не твой день, да? Ох-х, сочувствую, жесть...

– Ты тоже не ахти выглядишь, подруга, – опухшими губами пытается в смех Гриша, – ну, в смысле, нормально в целом выглядишь, но тоже день не лучший, да?

Это он говорит, заметив, что под великолепными глазами нехилые такие синяки.

– Так я чë, в Фонде вашем? Кто меня привёз? – спрашивает Виноградов.

– Отец Арсений распорядился. Ему позвонили из больницы, сказали, что мама-папа твои трубку не берут. Стали набирать последние номера. Начальник, судя по всему, изрядно переполошился. Поднял, наверное, связи, чтобы тебя перевезли в центр. Ну, а заказывать грузовое такси пришлось мне...

– Почему? Уй, блин... – стонет Гриша, попытавшийся подняться на локтях.

– Сказал: для безопасности.

– Или для ускоренного лечения. Говорят, есть такой метод, как поцелуй в больное место...

– В колено, что ли? Мусье знает толк... – говорит уже другой женский голос.

В палату заходит светло-русая барышня лет тридцати восьми в белом халате. Люба, или как её... – силится вспомнить Григорий. Изящная и подтянутая, но по возрасту ему ловить точно нечего.

– Сестра Есфирь, оставьте нас с пациентом Виноградовым, пожалуйста. Надо делать процедуры. Вот тебе список, что докупить.

– Мандаринов, пожалуйста! – сквозь боль смеётся Гриша.

Люда садится на край кушетки. Эс, уходя, слышит фразу:

– Давай начнём с плохой новости. Колено повредили сильно. Возможно, со спортом теперь долго не сложится...

Немного полежав, пока ему вводят обезболивающее, Виноградов с осоловевшим взором спрашивает:

– Как меня спасли, куда те черти делись?

– Одна бабушка шла мимо, стала кричать, они и сбежали.

– Чё, серьёзно? Там отморозки полные, нарики, поди...

– Ну, наверное, испугались, что полицию вызовут, – пожимает плечами Людмила.

На ресепшене Есфирь приветствует Юру и сдержанно говорит «здрасьте» мужчине примерно тех же лет с недлинными лохматыми волосами, в заплатанных камуфляжных штанах и грязной тельняшке. Понять, что это вряд ли рядовой бомж с улицы, даёт серьга в левом ухе, а также обильное количество довольно качественных татуировок.

«Ого, какой наплыв клиентов... ну, в смысле, подопечных» – думает она.

Во дворике отец Арсений провожает взглядом синий реанимобиль.

«Упс! Я думала, он в кабинете...»

– Отче, з-здравствуйте. Спасибо, что помогли. Не знаю, что на меня нашло. Но я не принимала наркотики, честно, только алкоголь чуть-чуть.

– Будь там наркотики, то и Людмила вряд ли смогла бы тебя отстоять, – строго отвечает пастырь, – но я понимаю, нужно дать тебе шанс. Опасность от родни, отсутствие жилья. Ещё и двое новеньких сразу. Так что здесь нужны рабочие руки. И головы. Считай, у тебя испытательный срок. Остальное – на исповеди.

– Спаси Господи, батюшка. А почему Виноградова сюда перевели?

– Наш анонимный друг сказал, что его могут убить в больнице. Даже если это ложь или провокация, мы не можем рисковать жизнью брата во Христе.

Еды, питья, свежего воздуха и воды для купания у Олега Листьева все эти годы было предостаточно. А вот заход в интернет для него – как первая встреча с женщиной для капитана дальнего плавания.

«На корабле мёртвых. Ладно, не время об этом»

– Чë это вообще за интерфейс... Вы что с соцсетью сделали, чудовища... – периодически выдаёт старый рокер, попивая крепкий кофе, от которого отвык чуть меньше (всё же деревня – не необитаемый остров).

Юра сидит рядом, посматривая для порядка, как новичок листает ссылки по запросу «новости рока», периодически то хмыкая, то смеясь, то выражая недовольство (и осаживает Лешего, когда дело доходит до нецензурных реплик). Так продолжается почти до ночи.

– Погоди, мотни наверх, вот, «све́жее»! – Юрий тычет пальцем туда, где видит знакомое пухлое лицо, только здесь оно – в жёлтых очках и с трубкой во рту.

– Вот он нам помог... Твою ж дивизию! – восклицает трудник.

– Виталя, ты-то куда... – говорит Олег, роясь пальцами в волосах.

– Он тебе помогал, знаю. Упокой, Господи.

Юра крестится, понимая, что до храма Вит всё же не дошёл. По крайней мере, к ним в Фонд. Олег тоже наносит крестное знамение – впервые за многие годы.

Текст на экране гласит:

Сегодня в 17 часов вечера было обнаружено в своей квартире тело Виталия Богуславского, ветерана движения хиппи, рок-музыканта, поэта, продюсера, бывшего владельца магазина «Пещера чудес». Причиной смерти по предварительным сведениям стала острая сердечная недостаточность. Следов насилия на теле не обнаружено. В последние годы Виталий вёл, согласно комментариям сына Филиппа, здоровый образ жизни. Но мы знаем, что путь рокера может завершиться неожиданно, даже когда ему на тридцать два года больше, чем нужно для Клуба 27-и... Выражаем искренние соболезнования потомкам и друзьям «Вита».

После такой новости Леший долго ворочается на выделенной ему койке, рассматривает иконы, на которых узнал, кроме Христа и Девы Марии, только Александра Невского. По патриотическим фестам помнит.

Но спит он легко. Вообще, в психушке у него не было никакой мистики, только «обычные» кошмары. Чтó произошло сегодня днём, остаётся загадкой.

– Я тебе немного помогал, дружище, – слышит Олег мягкий, но внутренне непоколебимый голос. Нет, его не разбудили, сон продолжается. Ведь Леший в койке, а не на берегу реки.

Похоже на тот самый вечер, только Олег не поддат и не пропитан табаком. Лунная дорога, стрекот насекомых, ивы, остров. На острове стоит разрушенный дом, которого не было.

– Сегодня на тебя обрушилась сильная атака нечистого. Я не всемогущ, таков только Христос. Хорошо, что твои новые друзья успели. Отныне носи нательный крест, Олег.

– Отец Савелий, ты жив!!!

– Конечно, Олег, у Бога все живы. От Луки, 20:38.

– Корс... Дмитрий тоже жив?

– Димитрию сейчас тяжело. Если был крещён и не самоубился – немного легче. Но утешить не могу. Он жил в неверии и страстях. Молиться за него тебе опасно, но можешь попросить кого-то опытного. Монахи иногда так делают.

Священник встаёт с бревна и крестит друга.

– Отец Савелий, Савич! Не уходи!

– Когда-нибудь мы обязательно встретимся, Олег. Постарайся не попасть в ад. У тебя хорошие наставники.

Никто не видит, как во сне улыбка спящего мужчины сменяется слезами. Но потом он спит спокойнее, чем многие годы до этого момента.

Часть II: Окопный синдром

Мифы двадцатого века, рай в катакомбах удушливых грёз Те, кто не помнят совдепа, смотрят наверх и не видят там звёзд Небо становится дальше, и нет смысла кричать ему «Стой!» Вчера мы опять не вернулись из боя, а утром очнулись на передовой

Салют и бомба Сквозь поколения, голод и страх Салют и бомба Мир остывает у нас на глазах Падает снег, и уже ничего не понять Падает снег, и уже ничего не понять

(Адаптация, «Салют и бомба»)

Мы – дети девяностых

Нас не кормили хлебом,

Насилие в крови

На свалке страны советов.

На раны рваные нам

Насыпали пуд соли

Соревновались в убийствах

И произволе.

Заламывали руки

Старой системы,

Лишая крова,

Наживали проблемы.

Лихая жизнь,

Финал кровавой драмы –

Нас закопали по частям

На дне глубокой ямы.

(Гарри Топор ft. Stigmata, «Восток»)

Глава 5

– Что мы имеем на сегодняшний день? Полтора десятка лет назад студент из православного клуба покончил с собой, перед этим испытав кошмары наяву, но наркоманом и психически больным не был. После разговора с матерью погибшего наша сестра Есфирь испытала некую брань, но здесь можно видеть влияние музыки... и не только. Далее. В наши дни в околоцерковном лагере на природе проводятся практики, близкие к медитативным, о чём свидетельствует студент Виноградов. После разговора о компромате на лагерь Виноградов был избит. Однако связь здесь установить трудно. Допустим, Радзивиллов проводит душевредные занятия, более того, охотно верю... Это тяжёлый человек, который, вероятно, сильно возгордился из-за известного чуда. Тем не менее, фактуры у нас негусто. Да ещё и рокер этот свалился на голову. Плюс один повод для нападок на нас.

Договорив последнюю фразу, отец Арсений едва заметно бросает хмурый взгляд на девушку, чьи тёмные волосы убраны под платок. Да, Есфири под грозными очами начальника не позавидуешь. В цифровой век у стен есть не только глаза, но и камеры. Так что о приключениях православной волонтёрки кто-то написал едкие комментарии в интернете. Эс с коктейлем и кальяном нашли в фотках с концерта SIRINOST. А вот откуда стало известно про её «приступ» и задержание – иной вопрос. К счастью, хоть этого «пруфов» не выложили.

Так что нынче Есфирь сидит тише воды ниже травы, в максимально длинной юбке из доступных, и даже глаза не подвела.

– Отче, я думаю, стóит поговорить с Олегом о деле, – говорит Людмила, проглядывая на ноуте новости про Ростислава, – хуже, наверное, не будет.

– И мы в ответе за тех, кого приручили, – иронично добавляет Юрий, полистывая смартфон, пока священник-начальник молчит.

Отец Арсений даёт добро, и трудник вызывает рокера по внутренней рации. Проверенное дедовское средство отлично защищает разговор от нежданной записи, а у тех, кому за тридцать, навевает ностальгию по беготне во дворе. Правда, у Юры с рациями связаны и другие воспоминания, отнюдь не тёплые. Но уж что-что, а этот кусок чёрного пластика не вызовет ПТСР.

Когда Леший входит в кабинет с овальным столом, то не рассматривает убранство или книги, а как зачарованный делает несколько шагов вперёд. Даже поздороваться забывает.

– Этот хмырь! Какого чёрта он...

Палец рокера тычет в фотографию респектабельного стройного мужчины средних лет в чёрном костюме и с дорогой запонкой. Как-то серого кардинала «савельевцев» застали на благотворительном церковном приёме, и Люда параллельно разговору изучала фактуру на Ростислава.

– Чёрта не поминайте, молодой человек. Вам от них и так досталось, – строго комментирует священник.

Пришедшим из прошлого жестом Леший «берёт под козырёк».

– Олег, садись, – мягко говорит Люда, – мы знаем, этот человек тебе неприятен. Он не давал показания против тебя. Просто ничего не видел, ведь был инвалидом и уполз за иконостас.

– Так в том и дело! – восклицает рокер, – какого... с какого рожна он на своих ногах?!

– Наверное, в лечебнице тебе не рассказывали, – включается Юра, – Ростислав встал на ноги вскоре после убийства отца Савелия. В те времена Церковь была не слишком медийна, и случай остался в основном во внутренней кухне. Остальные отнеслись к этому, как к стоянию Зои или чему-то такому. Тем более, ассоциации с протестантскими шарлатанами, все эти вскакивания с коляски, сечёшь?

– Кто-то говорил, что ему сделали операцию тайком. Но факт есть факт, он ходит до сих пор, – добавляет Люда.

– Пацан к успеху пришёл, – горько ухмыляется Юра, – стал красавчиком, начал писать книги, устраивать молодёжки... Всячески поддерживает патриотическую сцену. Хотя, скажу по правде, ничего интересного там сейчас нет, Ведуны всякие.

– И сотрудничает с фондами Ирины Двинских, – добавляет Люда.

В голове Олега проносятся старые сцены из подъезда. Женщина в строгом костюме. Дочь, сын.

– А как он сам обосновал это чудо? – спрашивает рокер с красивого лакированного стула.

– Ростислав сказал, что исцелился кровью мученика, когда полз по храму, – отвечает отец Арсений, и от этих слов Леший мрачно опускает взор.

– Олег, расскажи, что ты видел в тот вечер. Даже если это будет странно, и мы не сможем сходу поверить, то выслушаем, – изо всех сил пытаясь помешать впадению рокера в уныние, предлагает Людмила.

Гриша ворочается на койке, в очередной раз сетуя на судьбу. Мало того, что секция и качалка накрылись из-за колена, так добрые самаритяне из Фонда ещё и на свой штабной сбор не позвали. Он, вполне вероятно, из-за них получил по морде (и всему телу), а его всё равно считают тупым зумером. Или, как говорил этот лысый с протезом: «щеглом».

Хотя, конечно, кто и за что побил студента в арке, до сих пор никому не ведомо. Тройку отморозков не зафиксировала ни одна камера. Только наитие заставляет Гришу думать о связи «нефоро-гопников» с клубом этого, аристократа... Однако не проще было покарать ренегата-шантажиста в лесу, можно даже до смерти, а потом – прикопать под кочкой? Правда, и эта мысль тоже странная. Разве православные, пускай и угоревшие по оккультному трëпу, способны на убийство критика?

Размышления юного психолога прерывает треск рации.

«Наконец сподобились позвать!»

Но вместо фондовцев он слышит какого-то парня, наверное, чуть старше себя. Слегка знакомого, кажется.

– Да, братишка, мои друзья – конченые психи. Хорошо, ты защищён крестом и молитвой, они могли убить одним щелчком.

Да, действительно знакомый. Тот хакер.

– Слышь! – Григорий вскакивает с постели через боль, – думаешь, тварина, раз не под запись, я ничего не докажу?! Дай поправиться, найду и руки тебе засуну...

Рация подлетает от удара мощным кулаком по тумбочке. Правда, кулак тоже ушиблен, и от вспышки боли Гриша подвывает.

– Полегче, здоровяк. Я не могу говорить долго. Я с ними поневоле. И укрываюсь здесь, чтобы не участвовать в подобном. Тебе ещё повезло, могли бы и в фарш превратить. Значит, кто-то за тебя молится. И ты сам не пропащий.

– Слышь, не тебе судить о моём благочестии, – уже негромко, но злобно перебивает раненый студент.

– Да-да. Не мне. Тебя и судили. Тройкой. Не злись, мне пришлось ещё хуже. Таинства, чистая вера, отсутствие страстей – преграда для них.

«Удары проходили как сквозь желе...» – вспоминает Виноградов, но решает сохранить здоровый (хм?) скептицизм.

– Хочешь сказать, это как в игрухах: атака, защита, баффы? Смешно. Нам отец Пётр говорил, что нельзя воспринимать веру как магию.

– Ну, вот и поиграли с тобой. Верь – не верь, называй как хочешь, а в духовном мире свои закономерности, брат.

Дверь открывается, и связь мгновенно рвётся, не дав студенту съязвить, что он думает о таком братстве.

На пороге стоит медсестра Фонда.

– Гриша, что за шум?

– Да так, в интернете увидел... фигню одну.

– Меньше надо сидеть в нём. И нет, это не только старческое брюзжание, но и совет медика. После сотряса вредно долго смотреть в экран.

Поскольку на деле в телефон Гриша и не заглядывал, то молча соглашается.

– Если это вражьи прилоги, читай псалмы и «Да воскреснет Бог», – серьёзно добавляет Людмила. Потом садится на край лежанки.

– Ты долго был в нью-эйдже?

– Ну, осознанно лет десять... В двадцать два воцерковился.

– Я немного дольше. Но слава Богу, что к Нему можно прийти в любой час. А как ты обратился к Православию, если семья ему чужда? Это необычно.

– Ну-у, будете смеяться... – тянет Гриша, понимая, что нет, наверное, она – не будет.

При всём занудстве здешних бумеров они не подкалывают, слыша о чём-то необычном; в отличие от некоторых на молодёжке. Например, на одном фото с речного сплава по Волге лучи солнца напоминали ангела. Девчонку, которая это сказала, обвинили в этой, как её... апофении, во. Григорию тогда это показалось остроумным. А сейчас он стал думать: может, это и не буквально ангел, но Бог решил так воодушевить Своих чад? У треклятых эзотериков мир пронизан действием богов и духов. Разумеется, это всё бесовщина. Только вот в христианстве ведь тоже есть мистика, хорошая, а не совпадения и обманы зрения, как в атеизме.

– Я же спортсмен, Людмил Виктрна. Как-то на турнире по дзюдо выступал. До девяносто кэгэ тогда был, но не суть. Вышел против меня пацан пониже и похлипче. Но с крестом на шее. И перед боем перекрестился. И так вышло...

– Я поняла, что вышло. Можешь не вспоминать момент позора, – смеётся медсестра.

– Ну а чë позор, всё по-братски. Наивно я, конечно, думал. Типа его Бог моим ду́хам навалял...

– А почему бы и нет, если упростить? Христос же изгонял бесов. Ладно, я пошла, приятно было пообщаться с братом по разуму.

– Вы тоже дрались, чтоб к вере прийти, что ль? – тут уже Гриша не может сдержать ухмылку, – женский рестлинг в грязи, и побежда-а-а...

– Так, рестлер, я тебе бром добавлю в суп.

Гриша не догоняет смысл бумерской шутки. А напоследок, потеряв весь задор, тихо спрашивает, когда медсестра уже в дверях:

– Людмила Виктрна, как думаете, у меня есть шанс с Есфирью?

– Ох ты ж герой-любовник. Гриша, ты мало её знаешь. У Эс непростая судьба именно в плане мужчин. Но если будешь вести себя по-христиански... если Богу угодно видеть вас вместе, Он поможет.

– Твою ж дивизию! – восклицает Юра в ходе перерыва, после чего, разумеется, просит прощения у батюшки. И сразу показывает начальнику экран смартфона. Отец Арсений начинает декламировать:

– ...выходка их юной стажёрки – лишь вишенка на торте из ложной духовности... Юрий, прочти ты, не хочу напрягать глаза без очков.

И трудник продолжает:

– ...дело здесь определëнно не в музыке, ведь певицы SIRINOST являются большими патриотками Руси. Нездорова сама атмосфера Фонда, гордо носящего имена великих святых. Несмотря на все заслуги отца Арсения Ростовцева на патриотических фронтах, его организация, кажется, стала аффилирована с богословскими трудами иерея Савелия Двинских, которого убил собственный исповедник, оказавшийся сатанистом...

– Юр, кто это пишет? – грозно сопя, спрашивает Олег на этом моменте.

– Ты удивишься, но уважаемый православный канал «Третий Рим». Ита-ак, продолжим погружение... В Фонде процветает местами нездоровая конспирология, заставляющая видеть силы зла не только на еретическом Западе, но и во властях Катехона. Новый виток антикоммунистической истерии, основанной на царебожных конструктах, провоцирует никому не нужные в России двадцать первого века конфликты. А болезненные формы фундаментализма, заимствованные частью из США, сподвигают проводить отчитки над перешедшими в ислам людьми, уравнивая традиционную патриотическую религию с сектами... Отец Арсений, не отчитки ведь, а чин отречения! Брешут и передëргивают! А я уважал этот сайт!

– Похоже на заказную кампанию, – довольно спокойно отмечает священник, – попробую поговорить с епископом. Правда, у этого канала и их их сайтов сторонние спонсоры. Но хотя бы доброе имя вернём. Дай то Бог.

Юра тем временем приступает к концовке. Он нарочно пропустил абзацы о преступлении Лешего (которое тот отрицает и сейчас), дабы не бередить душу бывшего музыканта.

–...если бесспорно полезное дело Фонда будет искажено ложными идеями, организация рискует повторить печальную судьбу «ершовцев».

– Ершовцы, это ещё кто? – спрашивает Олег.

– Православное патриотическое движение, – отвечает отец Арсений, – названо по фамилии лидера. Он был казак, герой войны. Но их компания закончила плохо. И звучит этот ярлык очень осуждающе для тех, кто в курсе.

– А вы в курсе, отче? – вклинивается в разговор Эс.

– Немного.

Юрий идёт по коридору с Лешим, оба готовятся уйти в свои комнаты.

– Классно вы придумали с рациями, – улыбается рокер, – прям как в детстве, приём-приëм.

– Вы говорили про казака, – доносится с того конца.

– Не понял, кто тут третий, тот здоровяк в гипсе? – удивляется рокер.

– О-о, Олег, это наш тайный клиент. Каким-то боком лезет в эфир не первый день. Забавный парень, на самом деле.

– А мог бы и поблагодарить, – шипит из рации их назойливый дружок.

– О чём это он, Юр?

– Ну, вообще... Он первым сказал, что ты невиновен. Взломал наш планшет во время интервью, ну, не суть. Мы, конечно, не поверили, но из-за разговоров про отца Савелия всё завертелось. Иначе, прямо скажем, из своей избы ты бы вряд ли вышел.

– Эй, парень, ты кто?! – почти кричит, испуганно и возбуждëнно, в чёрную мембрану Леший.

– Мне нужно говорить с вашим солдатом, – перебивает тот, – я слышал в своём мире про казака. Здесь говорят, что извели его с друзьями почти под корень. Это большая победа нашей стороны. Ты патриот, а они изводят патриотов и замещают своими. Ищи среди таких.

Прибор щёлкает, и аноним больше не выходит на связь.

– Набор слов какой-то, ты что-нибудь понял? – спрашивает Леший.

– Немногое. Но ты теперь в нашей банде. Тех, кого достаёт пранкер с замашками пророка. Впрочем, реально надо через своих пробить, кто и зачем нам гадит из «римлян».

– Есфирь, у меня к тебе поручение особой важности. Одновременно и деятельное раскаяние.

– Слушаю вас, отче.

– Я тебя увольняю.

– Ч-что... – голос девушки в платке дрожит, в зелёных глазах проступает влага, – вы же обещали...

– Держи себя в руках, пожалуйста. Я не говорю, что тебя прогоняю. Ты будешь уволена по документам, Есфирь. С официальным уведомлением на сайте. Пусть критики съедят эту кость.

– То есть всё будет по-прежнему, отче? Я остаюсь?

– Нет, не так. Не спеши. Торопливость твоя беда. Тебе придётся жить в других местах. При храмах. Чтобы твоя родня на тебя не покушалась, официально ты будешь сослана для покаяния трудницей в один монастырь.

– А неофициально?

– Тебе нужно узнать побольше о наследниках отца Савелия. Думаю, уместнее всего познакомиться с его дочерью. Григорий обозначил себя враждебно к их движению, а про тебя будут думать, что ты очень обижена на нас.

«Ого, как шпионский триллер!» – восклицает Эс (конечно же, про себя).

– ...Они должны реально поверить, что ты не с нами. Не говори никому, что это уловка. Даже Григорию.

«Очень он мне нужен!» – снова про себя отмечает Есфирь, но говорит другое:

– У батюшки было двое детей, кажется.

– Сын отца Савелия перестал с ними жить. Говорят, попал в секту. И это тоже повод для независимого расследования. Но главное – узнать об их практиках, которые могут навредить душам их последователей.

– Почему вы мне доверяете, несмотря на... на всё?

– Христианин, Есфирь, – человек ответственный по определению. Ты взялась за расследование, помогая матери того студента. Тебе и завершать. Мы будем молиться о твоём успехе и безопасности. И мой телефон у тебя есть. Если что-то пойдëт сильно не так – звони.

Кратко помолившись в часовне святого князя Владимира, Юрий едет на метро в район Поклонной горы. Вокруг жара, запах поп-корна, смех, молодёжь на роликах и самокатах: эти места – средоточие позитива. Только думы о грядущей встрече делают настрой трудника мрачнее. Нет, момент страха и боли давно прошёл, даже потерянная стопа не слишком ноет. Но любая встреча выживших – как прикосновение к шраму.

Однако в квартире Ильдуса всё, кажется, отлично. У сослуживца родилась вторая дочь, пока он был на фронте. За боевые заслуги и подъём демографии семью одарили двухкомнатной квартирой, и, вероятно, старый товарищ желает всё же дождаться сына.

Ильдус природный татарин, нашедший себе простую пухловатую Юльку. Биться против тех, кто считает его «ордынцем», «оскверняющим расу», даже лично не зная, Ильдус счёл честью. Их дружба с Юрой закалена в огне, но, вероятно, распалась бы, будь татарин убеждённым адептом Корана. Но нет, сослуживец – человек светский. Уважающий Православие, но не стремящийся к Богу.

Впрочем, повод для споров у них с Юрой есть.

Пока Юля кашеварит, друзья после крепких приветственных объятий следуют вместе на балкон. Правая щека смугловатого Ильдуса обожжена, и волосы на этой стороне черепа растут хуже. Это небольшая плата, которую забрала война.

– Закуришь? – предлагает Юре друг, располагаясь на просторном, пахнущем свежей смолой балконе.

– Не, я бросаю. По благословению духовника.

– То-то оно и видно, пузо-то наел.

– Отжираюсь после окопов.

Ильдус пускает дым в летний воздух, пока Юра сидит в кресле-шезлонге, попивая минералку.

– Я так понимаю, ты не просто потрещать о том о сëм пришёл, – говорит татарин.

– Зришь в корень. Ты же работаешь на «Третьем Риме»?

Когда-то Юрий Лукьянов с Ильдусом Галеевым вместе выступили на патриотическом канале. «Последние выжившие в Красносельской мясорубке». Нет, был ещё один... Но его жизнь можно назвать «участью хуже смерти».

– Временами приглашают. Охрана, грузы, стройки. Я человек простой.

Юра бы с радостью пошёл пахать таким же простецким образом. Но с протезом стопы не посторожишь особо и грузы не поносишь. Это, наверное, тоже было промыслительно в плане попадания в Фонд. Только вот Рита в мужа-калеку плюнула... Но с Божьей помощью мужчина смог смирить гнев.

– А я всё в Церкви тружусь. И вот что грустно: на вашем сайте Рима на мою контору пасквиль накатали.

– Ну уж не на моём, братан, – ухмыляется Ильдус, – а в чём проблема?

– Говорят, типа мы нетолерантные, коммунизм не уважаем, ислам...

– Не, ну тут реально ваш батëк перегибает палку. Я тебе уже говорил, плевать в Союз, как западенцы и фашня, не буду.

Да, в этом различие между прошедшими бойню сослуживцами. Герои Юры в советскую эпоху – Новомученики и исповедники. Ильдусу же гораздо ближе ветераны да космонавты. Ну, не ранние чекисты, и то хлеб. Есть ещё один момент, по которому боевые товарищи могут спорить... Но сейчас не до того.

– Как хочешь защищай Союз, но наш начальник тоже патриот, и в книгах против языческого нацизма писал. Какое они право имеют его клевать?!

– Ко мне вопрос? – татарин гасит окурок, – директор канала нынче Неронов, он за нацпримирение всеми руками.

– Фамилия улёт, конечно, – хмыкает Юра.

– Говорит, поповская. Но я слышал, что псевдоним.

Трудник чешет подбородок, размышляя.

– Смутно припоминаю, наш отец Арсений у него в книгах ереси нашёл. Может, он на это окрысился? Можно с ним потолковать-то?

– Шутишь, что ли, Юр? Он же знаменитость. Ведущий, эксперт, в высокие кабинеты вхож. Ничë так бывший маргинал поднялся. Не то, что мы...

Кажется, в этих словах есть ирония. Или всё же досада?

– Ну хоть с кем-то пообщаться можно из их компашки?

– Есть один творческий мужичок. Через него как раз на «римлян» пахать стал. Давай на днях сгоняем.

Есфирь лежит на кушетке в келейном корпусе женского монастыря Москвы. Отличий от Фонда в принципе нет. Ну, хотя бы отсутствие мужчин настраивает на спокойный лад после всех треволнений. Вообще, про женские обители в прессе ходит уйма всяких ужасов, как там всё тиранично и абьюзивно. Но, наверное, это бывает где-то в глуши – думает девушка. Столичный монастырь не выглядит по-тюремному, сёстры строгие, но не жестокие. Возможно, конечно, дело ещё и в протекции отца Арсения над бывшей-небывшей сотрудницей?

Перед сном Эс решает провести то, что назвала бы рекогносцировкой, знай девятнадцатилетняя беглянка-юристка этот термин, конечно. Поэтому она, пользуясь тем, что у временных постоялиц технику не забирают (а у монахинь? Надо б спросить), ищет в сети упоминания Софии Двинских. И находит довольно быстро, ведь девица-то, выясняется, боевитая. Ну, точнее, женщина под тридцать, но выглядит она молодёжнее некуда.

На сайтах, связанных с «‎Путём за грань», о ней упоминаний, кстати, нет. Видимо, куратор из столицы остаётся в тени, а в фотоотчётах публикуют местных работников с миссией а-ля аниматор. Зато находится канал на видеохостинге. «Мудрость Двинских». Простенькая игра слов, но мило, – подмечает Есфирь.

Софья круглолица, как её отец, с веснушками, что выдаёт природную рыжину – только вот волосы у кураторши молодёжки на разных видосах переливаются всей гаммой. Одета Соня не развратно, скорее мальчиково, любит всякие там худи и джинсы (прям как Эс, когда пошла на концерт). Названия роликов немного обескураживают:

КУЛЬТ СЕКСА СРЕДИ МОНАХОВ

РАЗБИРАЕМ (КРИМИНАЛЬНОЕ) ЧТИВО ИЗ ЦЕРКОВНЫХ ЛАВОК

ПРАВОСЛАВНЫЕ ТРАДИЦИИ – НАРОДНОЕ ЯЗЫЧЕСТВО? :0

Что ж, направление мысли мисс Двинских становится понятным. Можно сказать, что оно диаметрально противоположно фондовскому. Для внедрения в круги прогрессивно-верующих придётся немного поизображать интерес. Впрочем, зачем обязательно изображать?

В браузере Эс находит прекрасную новость. Скоро у Софьи будет встреча с подписчиками и всеми желающими... на той самой молодёжке, откуда пришёл здоровяк Григорий. Храм, при котором учреждён этот их «‎Ковчег», посетить было бы неплохо. Заодно разведать, что к чему.

Перевернув тёплую подушку, Есфирь натыкается взглядом на видео Сони, которое очень забавно посмотреть именно здесь.

ТРЭШ В ЖЕНСКИХ МОНАСТЫРЯХ

Ну, просто интереса ради, ведь это же про совсем другую обитель...

Погружение I

Начало 1991 г.

В лесистом парке было морозно, как часто случается на праздник Крещения, но на душе собравшихся — совсем наоборот.

— Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему. Не подступится к тебе зло, и бич не приблизится к шатру твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. Ибо Он Ангелам Своим заповедает о тебе сохранить тебя на всех путях твоих...

Слова девяностого псалма неслись меж берёз, лип и крестов. Чин поминовения православных воинов по ветхому требнику, ещё с «ятями»,‎ произносил седой священник в тулупе поверх облачения. Запах ладана веял в морозном воздухе, на мемориале в сумерках горели лампады, создавая многоцветное созвездие.

Вокруг белого мраморного обелиска, что увенчан давно забытым двуглавым орлом вместо звёзд и серпомолотов, собралось около полусотни человек. Несколько священников и монахов. Дюжие бородатые мужчины в армейских бушлатах, фуражках и при погонах. Пожилые мужчины в воинской форме времён ВОВ. Немного чудаковатые интеллигенты в пальто. Среднего возраста тётеньки с типажом библиотекарш или учительниц литературы.

В каталке, укутанная в старинную бурую шубу, сидела старушка с тонкими чертами лица, и её возраст был больше, чем, возможно, способен угадать собеседник. На голову очень пожилая дама надела набивной красный платок дореволюционного производства — один из осколков той давней поры, что сохранился у потомков через друзей семьи.

После молебна к подножию вышел крупный мужчина с косой саженью в плечах, в корниловской фуражке на лысеющей голове, галифе с лампасами, чёрной казачьей бурке поверх советской формы с медалями. Возраст не лишил его, потомственного казака, телесной и духовной крепости, а, казалось, только закалил вкупе, конечно же, с огнём войны. Седые, но пышные бакенбарды, придавали мужчине залихватский вид и напоминали об Александре II или боцмане-морском волке.

— Русские люди! Отцы, братия, сёстры! — возгласил казак, — сегодня мы восстановили связь времён! Семьдесят лет вавилонского плена, что ослаб лишь в последние годы, из нас выбивали историческую память, иногда давая лишь по капле, из начальственной руки, вкусить русскости. Но теперь мы стоим с молитвою на земле, где Скопин-Шуйский бился с Тушинским вором, которое топтала армия двунадесяти языков, захватив храм — но бежала... И где упокоились жертвы Великой войны. На праздник Крестовоздвижения многие из вас были здесь: тогда мы начали создание мемориала в честь забытой при Совдепе Второй отечественной...

На этом моменте бабушка в каталке и казак, кажется, на мгновение переглянулись.

— ...сегодня же мы сопрягли звенья ещё одного русского разлома. Я прошёл Великую войну до Берлина, но никогда не предавал белых взглядов. Часть моих братьев по вере и крови пытались победить одну тиранию, вступив в союз с другой. Их конец был ужасен. Но здесь, на освящённой земле у храма Христова, перед очами тех, кто выбрал ту или иную сторону, я вижу: эта старая рана исцеляется!

Ещё лет семь назад сказать такое было невозможно. Да и сейчас у ветерана в белогвардейской форме могли случиться неприятности. Но он уже привык не бояться: тем более, это было бы стыдно для воина, который помнил настоящий террор и прошёл путь от Москвы до Берлина.

Когда казак завершил громогласную тираду, к постаменту вышел монах возрастом за полвека в чёрной рясе и сером пальто поверх неё. У инока были мягкие волнистые волосы, что колебались от каждого дуновения ветра, и средней длины тёмно-русая борода.

— Братья и сёстры, — заговорил служитель Божий, — досточтимый Лавр сказал достаточно, и я, скромный инок, не знаю, что здесь добавить. Идеологии, стремящиеся построить рай на Земле своими грешными силами, неизбежно превращаются в пыль, а иногда и оборачиваются адом. Могучая Германская держава пала. Союз жив, но его зенит прошёл, сбываются пророчества старцев. Однако что встанет на место кровавых империй? Не обязательно добро. Для этого нужно покаяние. Я своими глазами видел перемену путей современного Савла: вы знаете историю моего отца. Но раскание — не только отказ от зла, но и стремление к деланию добра. Будем помнить это, спаси вас Христос.

После монаха к мемориалу почти вприпрыжку подбежал высокий и широкоплечий, хотя не толстый, мужчина, с залихватски буйными рыжеватыми кудрями и недлинной бородой, окаймляющее румяное от мороза улыбчивое лицо. Основной приметой в одежде этого участника был светлый тулуп, отороченный лисьим мехом.

— Ну, что ещё сказать? — без очередного повторения «братьев и сестёр» воскликнул он, — я рад, что мой скромный талант и сегодня нашёл применение. Но знаете... я в первую очередь горжусь не им. Я не давал волю фантазии, создавая столп. Наверное, здесь не место высокоумным изыскам. Пусть памятник будет скромным, и мы вместе с ним. А горжусь я, конечно же, вами! Вы — остаток ушедшей России, из которого произрастёт великолепное, полное плодов, древо! Вы — соль земли!

Женщины из эмигранток на этом моменте прослезились. Только старушка в коляске осталась по-доброму бесстрастной. Наверное, она видела в этой жизни слишком уж многое, чтобы ахать от велеречивых слов скульптора, что годится ей если не во внуки, то явно в младшие сыновья. Своего старшего сына она сама уже пережила. Но жизнь Ольги Николаевны продолжалась, и ей суждено было видеть возрождение того, что утонуло семьдесят лет назад, как Атлантида.

Это смотрелось странно сквозь пелену времени... те, кто ещё не родился, когда Ольга успела найти и потерять очень многое, будто вынимали из-под слоя пыли и паутины старое гербовое оружие. Но против кого младые будут воевать? Умеют ли обращаться с реликвиями царской поры?

Литературный агент Ольги Николаевны, правый диссидент шестидесятых, после молебна покатил её к выходу с кладбища. Рядом шёл и священник лет сорока — ещё младше, чем казак, монах и скульптор, но именно в его храме наследница Империи вела духовную жизнь на закате земного пути. Перед этим он тепло попрощался с другим, примерно своим ровесником. Каким будет новое поколение пастырей? — думала Ольга. Со времён своей молодости она почти не помнила Церкви, такова уж была жизнь творческих людей той поры.

Казак, монах и скульптор (точнее, ещё художник, и, что важно для Церкви, реставратор) ушли втроём. Они почти всегда так делали, ведь за последние пять лет стали лучшими друзьями и учредителями движения «‎Русь»‎. После молебна команда расположилась в храмовой трапезной. Просторная и монументальная церковь времён императриц была открыта ещё после войны, и в последние годы здесь развивалась, оттаивала приходская жизнь. Возрождались даже русские рецепты.

После вчерашнего говения и в предвкушении скорого Великого поста (а он наступает всегда так быстро!) троица набрала себе пирогов и блинов (с разной начинкой, в зависимости от наличия монашеских обетов). Больше всего уплетал их рослый казак. Звали его Лавр Ершов, и он совмещал медали за взятие Берлина со старинным именем, пламенными речами против большевизма и расследованием его преступлений. Монах средних лет был в миру Денис, а в постриге Дорофей. Его отец участвовал в Большом терроре, но недавно пришёл к покаянию и Чаше Христовой. Ну, а третий, самый вёрткий и размашистый, творил искусство во имя Руси Святой, нося при этом скучные для художника имя-фамилию — Фёдор Артемьев.

Только трапеза началась, а в тёплое здание влетел вихрастый светловолосый мужчина с северными чертами и аккуратной, как у князей Московской Руси на парсунах, бородой.

— Привет, братцы! Еле успел пораньше с репетиции! — скидывая чёрное пальто, заранее оправдался он перед сидящими за столом.

— Трудно вам, певцы, работать двум господам... — достаточно беззлобно (хотя сама аллегория, конечно, подразумевала выбор меж добром и злом) ответил казак.

Пропустивший открытие монумента звался Иван Клинков, и фамилия его представляла причудливый зигзаг: сын ссыльного поволжского немца, он был урождённый Klinkow, но отец и сам был с Померании, где славянские корни в порядке вещей. Если Лавр в их команде был военачальником, Дорофей пастырем, а Фёдор художником, то Иван посвятил возрождению Белого дела свой голос и светлый лик. Ведь нужно было кому-то втиснуться в брешь между казённой советской эстрадой, бездарными западными танцульками и совсем уж мрачно-неизведанной культурой рока.

Проснись, Россия, скинь ярмо

Я, грешный сын, иду домой

Где предков избы и кресты

Россия-мать, воскреснешь ты!

Тексты, пусть и часто совсем незамысловатые, Иван писал сам, в отличие от большинства эстрадников. Впрочем, иногда брал стихи религиозных диссидентов или поэтов-«народников». Правильным до приторности певец точно не был. И в их четвёрке, пожалуй, превосходил всех «стихийностью» веры.

Клинков любил утончённую красоту православного храма, особенно деревянного, грозный или кроткий взгляд с икон, образы величавых витязей и целомудренных славянских дев... Но не выносил, кажется, длительного смирения, считая его бездействием. Ну, а ещё он был моложе остальных в их команде, пока лишь приближаясь к возрасту Христа.

С прибытием Ивана вся четвёрка испила по чарке красного вина. Праздник всё-таки, но на этом стоило остановиться, дабы не превратить его в попойку.

– Отец Дорофей, ты ведь сделал, что намеревался? – вкушая блин с мёдом, спросил казак.

– Да, брат Лавр. Сделал.

Все, кроме Ивана, переглянулись. Трое участников знали, что «это». У подножия мемориала монах захоронил часть праха казацких атаманов, выданных соввластью в Лиенце. Отец Дорофея, чекист и участник расправы, взял останки как трофей и сохранил. А когда пришёл к покаянию – отдал реликвию сыну для захоронения.

– Думаю, будут провокации, – сказал Лавр Ершов, – радикалам не понравится идея примирения. Нужно позаботиться об охране.

– Я договорюсь с патриотическими организациями, – ответил Фёдор. Он действительно из всех четырёх соратников был самый общительный и легко идущий на контакт с политиками, уличными активистами, богемой.

И тут в разговор вклинился ещё один голос.

– Здравствуйте, спасители России! – пафосно обратился к сидящим за столом мужчина под тридцать, даже младше певца Клинкова.

Он был одет совершенно просто: в свитер, куртку, серые брюки со стрелками. На лице пробивалась не самая густая борода, русые волосы до плеч были зализаны назад, и меж ними уже проглядывала лысина.

– Меня зовут Назар, – представился незнакомец, которого трое учредителей союза «Русь» как-то не заметили на открытии.

– Ну присаживайся, Назар, коль не шутишь. Ты из какой организации? – добродушно спросил художник Фёдор.

– Я? Я пока сам по себе. Но если не против, составлю вам компанию.

Притащив стул из-за соседнего столика и завалившись на него, молодой мужчина достал фляжку с диковинной вязью на кожаной обивке и отпил из горла, после чего шумно выдохнул. Лавр насторожился, но Назар опередил возможное возмущение:

– Нет, не самогон. Кофе.

– Да ты, приятель, эстет! – усмехнулся художник, – а занят чем по жизни?

– Возрождением Руси, как вы. Наблюдаю за крушением нашего общего корабля, пытаюсь не утонуть в пучине...

– Поэтично! – воскликнул Иван, — а таланты есть какие?

— Грешен аз и нерадив, — сказал тот, кажется, с иронией, — философией пробавляюсь, отцы и братия.

– А какой ты веры, Назар? – прищурившись, спросил отец Дорофей.

– Я старовер! Но не бойтесь, я почитаю всех искренних людей во всех церквах! Бог спасает всю Русь, всех, кто в неё влюблён...

На этом моменте монах подумал, что, вероятно, их гость имеет в виду снятие анафем в 1971-м.

– Вы очень правы, друзья, – затараторил, вскочив и опершись на стол, Назар, – что сводите края русской истории. Нам нужно взять только лучшее из каждого периода! Ваша любовь к Империи... она понятна, она логична! Империю погубил рационализм, и Белое движение тоже он. Элита отринула русскую почву, а большевики... большевики сделали много зла, но они нащупали, куда бить, понимаете? Они оседлали почву, и нам стоит не забывать! Русь ещё расправит крылья, ещё покажет свои сокровища...

Выслушав ещё несколько предложений в таком духе, Лавр Ершов гулко перебил оратора:

– Много ты говоришь, Назар. Не всё понимаю, не всё могу принять душой. Но спорить я с тобой не буду. Лучше, чем долгая речь – дело во славу Руси. Хочешь помогать нам? Не отталкиваем. Подсоби нам с охраной мемориала, вот и впишешь себя в историю Новейшей России. Не лично, конечно, с берданкой стой, а найди людей под это. А мудрëную философию как-нибудь на досуге послушаем.

На лице Назара отразилась странная смесь энтузиазма и отвращения. Возможно, юнец вообразил, что его сходу назначат командиром... Бывает.

– Я понял, я подумаю... То есть, попробую. А если хотите моей философии, так вот вам дар!

С этими словами старовер достал из-под полы куртки книгу в мягкой обложке чёрного цвета. Назар оставил презент на столе, без конкретного адресата. Надпись на издании гласила: «Китеж возрождëнный».

– Мелет много, а толку, как со всех этих диссидентов... Староверы, хоть в расколе, да в философские дебри не лезли, – попивая квас, сказал Лавр, когда Назар удалился.

– А мне он нравится! – ухмыльнулся Фёдор, – немного нелепый, но живой!

– Для совдепа мы все безумцы, друзья! – подхватил Иван, – пусть писатель Гусев верит в инопланетян, а художник Резунов – в древних арийцев. Главное, мы вместе, и против красных, и фальшивых демократов!

Только монах Дорофей не принял участие в обсуждении. Он в это время открыл книжку и стал бегло оглядывать страницы.

Следующая встреча братства «Русь» в полном составе прошла в тёплый апрельский день Святой Пасхи. До этого монах Дорофей и Лавр Ершов усердно говели, Фёдор Артемьев делал эскизы и вёл переговоры с депутатами (проявив себя как талантливый дипломат), ну, а у Ивана Клинкова были, несмотря на Великий пост, гастроли. Зато отец Дорофей сподвиг певца дойти до Чаши в Великий Четверг и Пасхальную ночь.

Народ с куличами и яйцами радостно наполнил стены Донского монастыря. После Литургии в храме, который желал закрыть Хрущёв, но всё ж не смог, верующие собрались во дворе, христосуясь и радуясь великому дню. Как говорил Лавру Фёдор, со дня на день в монастырь должна была заселиться братия.

Вскоре стали прибывать и политизированные слои: казаки с хоругвями и тому подобная братия. Ведь в светлый день Пасхи движение «Русь» открывало в Донском мемориал Новомученикам и Исповедникам Российским.

«Герои войн достойны памяти и уважения, Лавр, но настоящие светильники Руси – это мученики. На их крови растёт древо Русской Церкви» – говорил Великим постом Ершову монах Дорофей.

Вместе с погодой теплела и обстановка в стране. С каждой неделей советская власть выглядела всё более шаткой. Даже в конце восьмидесятых было немыслимо почтить убиенных Советами святых. С трудом удалось-то установить памятник Сергию Радонежскому три года назад, хотя к нему у красных патриотов не было существенных претензий.

Когда шло освящение мемориальной плиты, Лавр Ершов заметил поодаль от молящихся, среди деревьев, знакомое лицо. С момента прежней встречи велеречивый старовер больше оброс, а также надел от яркого солнца чёрные очки. Одет он был экстравагантнее, чем в день Крещения: в красную косоворотку и чёрный бушлат с крупными пуговицами. Рядом с Назаром стояла группа сопровождения, в которой выделялся бородач с чёрным капюшоном, закрывшим верх лица, и метлой на поясе, а также тощий тип в мундире, напоминающем эсесовский.

После молебна казак нашёл Назара в толпе и громко сказал:

– Куда ж ты, братец, пропал после Крещения? Не выполнил задание наше!

– Москва не сразу строилась. И Град Китеж тоже, – с намёком, видимо, на свою книжку, ухмыльнулся Назар, – я собираю силы для русского восстания. Нам нужно быть сильными. Слышал о бандитском переделе?

Ещё бы он не слышал: тема организованной преступности занимала всё больше места на передовицах. К счастью, Церкви это не касалось: многие «братки» были верующие, хотя, как говорил Дорофей, брать преступно полученное пожертвование каноны запрещали...

Жестом Назар пригласил Лавра пройтись по Донскому кладбищу. Подручные старовера, кажется, посматривали на них, как бодигарды, и казаку стало смешно от мысли, что странный и нескладный интеллигент может руководить даже такими, откровенно ряжеными бойцами.

– Бандиты – это Русь Разбойничья, – вдохновенно говорил старовер, – конечно, делать на них ставку мы не будем. Пока. Но есть в тени Руси и другие силы. Те, кто отвержен скучными парторгами и презираем демократами. Радикалы, понимаешь? Последние цари не сумели найти для энергии радикалов должное русло...

– То есть погань революционная – по-твоему, тоже Русь? – нахмурился казак.

– Конечно, не все они! Те, кто верил материалистам Марксу и Дарвину – нет, не наши вовсе! Но ведь горячие сердца шли в революцию, видя несправедливость мира. Об этом и Достоевский писал, что у народников было большое сердце. Слишком уж много западного появилось в Империи, много неискренности и формализма... А держава Китежа дала бы людям горячей крови предназначение. Вместо террористов они стали бы опричниками царей!

Лавр вспомнил метлу и капюшон у одного из друзей Назара. Отношение к Иоанну Грозному в среде черносотенцев было в основном положительное. Митрополит Петербургский писал о правителе много хорошего, а случаи его зверств считал в основном клеветой Запада и демшизы. С другой стороны, монах Дорофей, коего западником и демократом не назвать, в разговорах об истории упоминал святителя Филиппа и мученика Корнилия, недопустимые браки государя, призыв заморского ворожея... Да и то, что фильмы про Ивана IV так любил Джугашвили, подливало масла в огонь.

– А ведь эта обитель основана при Иоанне Великом, – продолжил Назар, – символично, если возрождение опричнины начнётся здесь.

– Метлы и капюшона для этого дела не хватит, – саркастично бросил Лавр, – если твой план – силовая поддержка православных, нужно семь раз отмерить. Одно дело – народная дружина. Другое – вооружённые отряды. Пресса нас и так клеймит фашистами, а представь, если мы начнём ходить на крестный ход с автоматами.

– Ни за что не поверю, что герой войны Лавр Ершов боится крови, – покачал головой старовер.

– Не боюсь. Я крови пролил достаточно. Не пожелаю тебе оказаться там, где я был. Но по промыслу Божию не воины прославлены, а мученики, понимаешь?

Говоря это, казак направил руку в сторону белой мемориальной плиты. Они с Назаром успели сделать круг у стен собора и вернулись к прежней точке, где кучковался люд православный.

– Назар, братец, Христос воскресе! – громогласно закричал из толпы вихрастый Артемьев.

– Воистину, воистину, воскреснет и Русский Китеж! – не слишком канонично ответил старовер.

Дорофей, к слову, ознакомился с брошюрой их нового знакомца и сказал, что мысли, конечно, изложены романтично, но слишком уж большие симпатии у автора к языческой культуре, а также разным недобрым личностям вроде Степана Разина. Об этом разговоре казак вспомнил из-за очередного упоминания мифического затонувшего града.

Назар и художник удалялись, о чём-то ведя беседу. Лавру Ершову не слишком нравилось их сближение. Но то ведь творческие люди: неудивительно, что они друг другу близки. В конце концов, все они, от Гусева до Назара, оставались православными монархистами, и слишком много врагов было со всех сторон, чтобы ссориться из-за мифа о подводном городе или метлы на чьём-то поясе.

К вечеру Лавр приехал в квартиру Ольги Николаевны Ермаковой. Духовник в эту Пасху причащал её на дому. Да, здоровье за девяносто лет у барышни было не то... Хотя мало кто давал бойкой старушке столько. Квартиру в новостройке восьмидесятых годов диссидентке выделил Фонд исторической памяти как награду за публикацию обширных мемуаров: про последние годы Царской России, Гражданскую войну, НЭП, лагеря. Ей хватило бы и одной комнаты, но вторую Ольга приспособила как раз под приём гостей. В собственной её спальне имелся внушительный иконостас, коллекция духовной литературы, книг классиков и нотных тетрадей: в гостиной стоял купленный благотворителями рояль, на котором почтенная прабабушка весьма неплохо играла.

Казак прошёл по скрипучему паркету к креслу-качалке и галантно поцеловал руку даме. Ольга Николаевна зарделась бы, но слишком уж высохла её кожа за последние годы, чтобы играть румянцем. На старушке было красивое синее платье до пят.

Хозяйка с гостем уселись за круглый стол с вязаной скатертью и начали пить заранее заваренный чай со зверобоем и чабрецом, поедая кремовые пирожные. Лавр знал: несмотря на возраст под век, как минимум на первой и Страстной неделе Великого поста госпожа Ермакова хоть и мягко, но соблюдает церковный устав.

– Очень грущу, что не смогла поприсутствовать на открытии, – сказала Ольга, – ваша миссия очень благородна. Когда мир распадается, – а я это чувствую, – в нём нужны люди с крепкой верой.

Казак поблагодарил собеседницу, но подумал, что сейчас она расплывётся в сентиментальных воспоминаниях, не имеющих практической пользы. Однако Лавра заранее предупредили, что у Ермаковой будет разговор повышенной серьёзности.

– Мне осталось недолго, и не надо утешать, – сказала, слабо улыбнувшись, старушка, – практически век на грешной Земле – это щедрый дар Бога, согласись. Перед кончиною я бы хотела передать тебе, человеку, в котором я вижу отвагу и ум, одну семейную реликвию.

Казак представил какую-то драгоценность, или, как вариант – икону.

– Это будет дополнение к вашему архиву, Лавр. Со времён Хрущёва вы собирали материалы по репрессированным и сгинувшим в годы лихолетья. У меня есть текст, который может показаться странным даже верующему человеку. Это часть дневника, что не издавалась мною.

– И о чём же, Ольга Николаевна? – не выдержал Ершов, на секунду почувствовав себя мальчишкой, что читает книги про индейцев и подбирается к странице, где будет какая-то жутко интересная тайна.

– Некоторые эпизоды моей юности заставляют считать, что в мою жизнь вторгались тайные силы. Безусловно, все мы, христиане, верим в потусторонний мир, но я имела несчастье столкнуться с некими феноменами, которые и многие церковные люди сочли бы баснями. А может, и счастье, ведь я получила опытное знание. О том, почему ваша миссия, Лавр, так важна.

– Как это связано, Ольга Николаевна?

– Прочитайте. И всё узнаете. Проведите меня в комнату, пожалуйста.

Вернувшись домой, Лавр Ершов сел за стол и открыл первую страницу блокнота в тёмно-зелёной обложке, напоминающей узором крокодиловую кожу.

«Мой муж, Христофор Францевич, погиб от взрыва на оружейном заводе. Так гласило полицейское заключение, в таком виде инцидент вошёл в историю; впрочем, быстро канул в Лету на фоне сотен тысяч других убитых. Вместе с ним погибли четверо рабочих, и на производстве вспыхнул бунт. Совершая мщение, работники убили жандарма, за что были повешены. А сколько солдат на фронте могли погибнуть, не получив достаточно снарядов?..

Некоторые и тогда подозревали диверсию левых радикалов, но зацепок не было. Однако по прошествии более чем полувека я осмелюсь озвучить свои соображения, которые сложились в картину только в период воцерковления и знакомства с трудами христианских подвижников.

Мы с Христофором были полные противоположности. Он, нося имя, образованное от Спасителя, оставался кондовым атеистом прусской закалки. Меня же с детства влекло к неведомому. Однако дух вольностей поздних лет Империи вкупе с собственной надменностью вели меня не на порог храма, а в кружки́ вольнодумцев и мистиков...»

Глава 6

– Левон Бранкович? Звучит странновато.

– Имя настоящее, а псевдоним в честь сербского рода.

Ильдус разъясняет это Юре, когда они оба идут по жаркому проспекту, попивая минералку. За сверкающим офисным центром их ждёт галерея «Третьего Рима», где работает приятель Ильдуса.

– Так ты здесь охранник, получается?

– Не, я на Донском кладбище. В галерее и так есть камеры, сигнализация. Чё мне там с берданкой сидеть? – смеётся Ильдус.

– Ого, а монастырь-то топовый, – говорит Юра, – повезло. Так и к вере придёшь.

– Ну, не совсем монастырь. Я больше по кладбищу. А чем Донской знаменит у церковников?

– Ну, например, в нём служил патриарх Тихон. И есть мемориальная плита его келейнику Алексею Полозову. Его зверски убили какие-то бандиты...

Похоже, имена мало о чëм говорят татарину советских взглядов.

– Я только знаю, там белогвардейцы лежат. И Солженицын. Надеюсь, он у вас не во святых? Россию же призывал бомбить!

– Не-не, погоди, мне одна подруга рассказывала, это фейк...

Юрий имеет в виду, конечно, Людмилу. Та – большая любительница книг о дореволюционной идиллии, как у Шмелёва и Бунина. Ну, и диссидентщину жалует, включая легендарного Исаича.

«Читать о терроре нужно, чтобы он больше не повторился» – любит говорить медсестра.

Но доказать невиновность Солженицына придётся в другой раз, ведь сослуживцы уже достигли Центра культуры «THEO ART» имени Фёдора Артемьева. Здание представляет собой чёрный куб с волнообразной крышей и золотистой вязью на стенах.

«Импортозамещëнная Кааба какая-то» – думает Юра и слегка улыбается, но другу шутку не говорит. Мало ли заденет, хоть тот и не практикующий магометанин.

– Левон – ученик Фёдорова. Помнишь девяностые, Юр? Ты же старше меня.

Но неброские имя-фамилия не слишком известны труднику. Хоть он и был тогда в сознательном возрасте, но простым дворовым пацаном, что интересовался футболом, фишками да как не спалиться перед батей, покурив, – а не тонкостями уличной политики. Да и позднее Юрий получал заряд патриотизма с каналов про «госдолг США», а не из биографий скульпторов девяностых... А уж потом стал православным.

– Помнишь «Победу Святослава над змеем»? А «Пересвета»? Вот это он делал!

Теперь Юра «догоняет». Да, эти монументы патриотам России, конечно, известны. Они поинтереснее современных, зачастую «штампованных». Святослав, хоть и язычник, в представлении скульптора предстал как Георгий Победоносец, только с коловратом на щите, а дракон, повергаемый им, украшен узорами из звёзд Давида. Кажется, трудник читал новость, что монумент аккуратненько убрали лет десять назад... Пересвет же у Артемьева изображëн схлестнувшимся с монголом, причём в момент, когда их копья с Челубеем уже в груди друг у друга. У монаха-витязя при этом крылья орла, а у его врага – перепончатые.

– Бедный он, этот Артемьев... Ушёл на подъёме.

– Умер в девяностые?

– Не, Юр, в начале «десятых». Но до этого он был... не в духе, мягко говоря. Болел сильно.

На этой невесёлой ноте два друга входят в автоматическую дверь «каабы». Затем через просторный ресепшен попадают в залы галереи.

– Когда Ельцин-центр ещё не закрыли, это место сделали как противовес ему. Тот же Неронов спонсировал.

– Типа Сталин-центр, что ли? – хмыкает Юра.

– Ну, не так примитивно. Тут все эпохи есть.

Вскоре трудник понимает: да, это так. Здесь выставляют не только макеты танка Т34 и фотографии партизан в ВОВ... Вот панно на стене изображает космонавтов в стиле, кажется, Палеха, ставящих флаг на изрытом кратерами ландшафте. на другой стене – дюжий богатырь с огромной лазерной пушкой и... изба Бабы-Яги, вместо курьих ног ходящая на механических. А вот «Атака мертвецов», истолкованная максимально буквально: под пропитанными кровью бинтами – черепа, а клубы́ зелёного газа формируются в очертания призраков.

Как говорит молодёжь – креативно... Только напоминает какую-то компьютерную игру. Юрий не знает, верны ли его сомнения, или это ворчание внутреннего старпëра.

Левон выходит из мастерской и жмёт руку Ильдусу. Бранкович – высокий атлетичный мужчина, не сказать, что выраженно южной внешности, хотя мог напомнить лихого итальянца или испанца типажом. Чёрные волосы его убраны в хвост, на лице щетина двухдневной давности. Юрию творец только кивает, и монастырский трудник оставляет сослуживца говорить с творцом-имперцем наедине.

Сам же Юрий идёт в следующий зал. Одна из картин – мощная советская женщина в воинской форме, острым лезвием косы сносящая миниатюрные небоскрёбы со знаком доллара и Евросоюза. Вместо лица у барышни – череп. На другой – колоссальный танк с куполами и штырями, на которые нанизаны отрубленные головы.

«Это вообще похвала или критика?» – удивляется трудник.

Посередине зала – объёмная инсталляция. На стеклянной поверхности стоит макет храма наподобие Василия Блаженного, а вниз уходит что-то вроде муравейника. Похоже на Вавилонскую башню, но по задумке это, видимо, диковинный терем с резьбой в виде змей, волков и черепов. Подпись гласит:

Бранкович Л.О. «Русский Китеж»

Идея: Неронов Н.В.

Далее следуют имперская эпоха, советская, девяностые (с Горбачёвым в петле, а у подножия виселицы – мешочек с монетами), а за ними «Зал современной военной истории». Уж эта тема Юрия касается прямо.

На стенах снова картины. В основном вариации на тему солдат – например, с крыльями ангела, либо наоборот, мрачноватый, в шлеме-черепе... Довольно обычная медиа-агитация.

По центру же стоит стол. Ещё одна панорама. На ней выжженный холм, вокруг чёрные остовы домов. В центре – вереница сожжённой техники. И мелкие «солдатики» трупов обеих сторон.

«Красносельская мясорубка. Они сделали батальную сцену про нас!»

Удивительного в этом, конечно, не так много. Собственно, Юра с Ильдусом давали комментарии в прессе и приходили на патриотические каналы как её герои. Во время боёв в Красносельске, очередной малоросской дыре, колонны нашей и вражеской техники начали взрываться. Естественно, обе стороны в огне и дыму пошли друг на друга, выкрикивая обвинения в обстреле и тому подобное. Бились даже охваченные огнём полутрупы, когда клинили автоматы и кончались пули, рубили друг друга сапёрными лопатками и рвали голыми руками.

Юра приходит в себя, наносит крестное знамение и шепчет краткую молитву Георгию Победоносцу от дурных приступов памяти.

Он не жалеет, что бился там. Но зачем делать памятник такому мрачному эпизоду? Может, пойти сказать, чтоб панораму убрали? Но нет, этот Левон явно в моде и авторитете, а уж Неронов тем более.

По краям стеклянного купола с Мясорубкой Юра видит орнамент. Что-то знакомое. Его снова захлëстывает флэшбек, но уже не про бойню. А о её преддверии.

На боевую технику их роты нанесли новый знак, не государственную символику. Какие-то узоры вроде рунических. Юрию не впервой было видеть на фронте язычников, но они носили символику всё же в частном порядке. Некоторые из бойцов, а также старлей-командир, также нацепили повязки с этими штуками.

Когда Юра лежал с раздавленной в фарш правой ногой, то стал горячо, безысходно молиться. Рядом лежал обожжëнный смуглый сослуживец, Юрий растолкал его. Потом они ползли по грудам строительной пыли и острых камней, пока не достигли узкой, грязной, закопчëнной реки. Вода из неё была слаще нектара.

Во сне переживший ранение штурмовик месяцами видел Красносельскую мясорубку, раз за разом. В воздухе появлялись красные трещины, как та самая вязь, и из них лезли иссиня-чёрные тела, как живые сгустки смолы. Мужчина кричал и просыпался. Рита охала, недовольно сжимала губы и уходила в другую комнату.

Обычные психологи списывали кошмары Юрия на стандартный ПТСР. Но душа его болела и просила другое лекарство. Так ветеран войны, лишившийся правой стопы, и попал в Фонд. Юра стал воцерковлëнным, но кому и что он доказал бы даже среди верующих? Воина спасла молитва, что отрицать православные не пытались, и аудитория каналов «Свят» и «Третий Рим» охотно слушала историю. Юрия Лукьянова. Но кто докажет связь рун, кошмаров и гибели солдат? Трудник и сам не был уверен, что она есть.

Юра быстро идёт к выходу, подышать воздухом, хоть и горячим. На выходе его тормозит Ильдус.

– Эй, боец, куда бежишь?

– А? А этот где, галерист твой?.. – отвечает Юрий, неровно дыша от стресса.

– Ну как где. Поговорили, он ушёл дальше рисовать. Или лепить. Не устраивать же с ним посиделки. А ты какой-то мешком стукнутый, прости.

Сослуживцы выходят на улицу. Юра просит сигарету.

– Ты ж бросил.

– Надо башку проветрить.

В ладони Ильдуса появляется синий LM, и его друг жадно выхватывает сигу.

Первый раз затянувшись, Юра спрашивает, что же сказал Левон насчёт их проблемы.

– Немногое и неохотно. Я всë-таки ему не друг и не начальник. В общем, у них с монахами заруба случилась. Бранкович делает новый мемориал воинам на Донском кладбище. А кто-то из духовенства стал это называть богохульством. Может, серп и молот увидели, или чë-нибудь языческое. Вот Неронов и решил на церковников прыгнуть.

– Языческое, гришь... – Юра плюёт на асфальт слюной с никотином.

– Да чë ты загрузился?

– А ты сам знаешь, чë они там строят? – игнорирует вопрос друга трудник.

– Не, Юр, доступа у меня пока нет. Там, конечно, не колючая проволока, но я, как говорят, сам не хочу спойлер словить. Презентация будет через несколько недель, в присутствии депутатов всяких...

– Слушай. Надо разведать, что они делают. Помоги, братан.

– Чего-о?!

– Чë слышал, – Юра хлопает татарина по спине, – они на нас компромат ищут, мы – на них.

Труднику очень не хочется доставать козырь «я тебе жизнь спас». Это ведь гордыня. А гордыня притягивает зло. Как те руны.

По окончанию рабочего дня к жёлтому храму в имперском стиле сходятся и съезжаются, ища парковку во дворах неподалёку, десятки людей. Только одной машине позволено въехать прямо в церковный двор – белоснежной BMW седьмой серии.

А ещё у обочины на пять секунд тормозит такси, из которого, вставая на костыли, выходит, еле разгибаясь в силу выдающихся габаритов, кучерявый парень с простецким лицом. Коленная связка, конечно, ещё срастается, но Гриша же не инвалид, чтобы лëжнем лежать в окружении бумеров-фондовцев. Даже если поверить, что его избили засранцы с какой-то оккультной подготовкой, и они боятся молитв – то всё равно поездка безопасна, ведь парень едет от храма до храма.

Сегодня встреча «Ковчега», на которой Виноградов задаст щепетильные вопросы кое-кому. Из-за пробки он, правда, опоздал, а потому садится на галёрке, когда беседа уже началась. Естественно, стул временному инвалиду уступают. В прежние дни братия и сестры бы точно подбежали спрашивать, что случилось с их друганом, но сейчас все увлечены гостьей этого вечера. Григорий уже слышал её голос. Но представлял тогда чуть иначе.

Софья Двинских восседает на стуле рядом с проектором и стопкой настолок. Она по идее старше Виноградова, но выглядит подростково, и непонятно, достоинство это или нелепость. Волосы у круглолицей плотно сбитой дамочки – ярко-бирюзовые, в ушах по несколько серёжек-колец, на шее – бусы из алых шаров размером с крупную вишню. Одета кураторша молодёжки «Путь за грань» в голубые джинсы с потёртостями и белую рубашку с коротким рукавом.

– Приветствуем новоприбывших, здравия вам, молодой человек, – отвлекается она от монолога, а потом продолжает.

– Понимаете, в современном Православии много отжившего, временного, что зря принимают за консерватизм. На самом деле – это предания человеческие. Мой отец боролся против суеверий и мракобесия в Церкви. Жаль, что некоторые записывают его в фанатики: причём кто с руганью, кто с похвалой...

Тут Гришу отвлекает от речи (с которой он, наверное, мог бы согласиться, если бы не плохая память о кураторше лично) новое впечатление. Точнее, уже старое, но неизменно приятное. Это же Есфирь! Сидит прям в первом ряду и, кажется, жадно ловит ушами слова гостьи.

«Никогда не поверю, что она меня не заметила; обиделась, что ли? Или морозится?»

– ...конспирология, нездоровое ожидание Апокалипсиса, страх перед цифровыми технологиями – всё это бабьи басни, которые, увы, распространяют многие бывшие соратники моего отца...

Участники молодёжки одобрительно посмеиваются.

– Но ведь не все монахи такие, это вы про крайности, – замечает парень в очках, фотограф молодёжки.

– Как бы вам сказать... – перекатывая слова на языке и артистично поглядывая в потолок, тянет Софья, – монашество как институт создавалось под конкретные исторические условия. Кстати, с благой целью: бежать от мира, когда после реформ Константина в Церковь хлынули мещане и карьеристы. Однако, увы, монахи со временем выродились в закрытую касту, иногда доходя до манихейства, отрицания плоти. Монашество и мир живут параллельно, но монахи почему-то завели моду учить мирян. В этом определённо есть скрытая гордыня.

– А Игнатий Брянчанинов называл монахов бездной смирения, – доносится тихий, но внутренне твёрдый девичий голос с четвёртого ряда стульев, – а ещё – монах от мирянина отличается только тремя обетами.

«О! Это же эта скромница... Даша, или как её, Марина...»

– Девушка... как вас?

– Мария.

«А, точно, Маша! А ведь из-за этой тихони всё завертелось...» – думает Григорий.

– Мария, Маш. Не обязательно цитировать предания древних лет. Мы живём здесь и сейчас. Мой отец, кстати, это понимал, он чувствовал пульс времени. В наш социально активный век простой молитвой в келье ограничиваться не-льзя! Понимаешь? Мы должны быть впереди на шаг светского общества! Показывать во всём пример!

– В камланиях шаманских тоже? – доносится с галёрки, и зал замирает.

Особенно цепко смотрят в ту сторону, конечно, Маша и Эс. И Гриша, по правде говоря, этим гордится.

– Что, простите? – улыбается бирюзоволосая.

– Что слышали, госпожа Двинских. Я уже с вами говорил, хотя вы, наверно, не помните. В ваших лагерях проводят медитации, как в нью-эйдже. Я так-то не против прогресса. Но не эзотерику ж пихать под видом Православия! Я сам был сектантом раньше из-за родаков, и знаю, чё почём. А меня вы послали и заставили пешком идти по трассе!

– Ну-у, насчёт трансфера вы сами подписали договор, молодой человек, – по-прежнему сохраняя улыбку, отвечает Софья.

– Да я не обижаюсь, это мелочи. А вот что у вас на молодёжке пацан повесился, это уже попадос! Вон, она подтвердит!

– Не знаю, друзья, к чему эти провокации, – пожимает плечами Софья, – вы что-то хотите сказать, девушка? – и обращается к Есфири, в которую направлен палец здоровяка на костылях.

Эс судорожно пытается найти ответ. Нет, нет, никакой агрессии, ведь она втирается в доверие. Легенда не должна рушиться.

– Ничего я не знаю. Ты ради хайпа меня в человеческую трагедию втянул!

– Ты чë... чë она несёт?! – заводится Гриша.

– Типично для показных фарисеев – использовать психологические манипуляции, – деланно комментирует Двинских, – ещё и видными священниками мне грозил в тот день. Когда нет аргументов – в ход идёт начальственная палка.

– Какая палка... блин. Я фарисей? Да ну вас! Счастливо оставаться!

Хотелось, конечно, сказать что-то пожëстче. Но Григорий себя смиряет. Но потом всё же бросает, не оборачиваясь:

– Если это ваши меня отфигачили, я докажу, и попадёте на бабки! За упущенную выгоду на турнире состригу с вас пару лямов!

Кажется, «молодёжники» провожают Виноградова не слишком почтительно.

Уже про себя Гриша бурчит: «И эта ещё... предательницей оказалась».

Пока он ждёт такси на лавке средь цветов, из зала собраний выбегает Маша.

– Классно ты их разнёс! И меня защитил!

Энтузиазм для серой мыши просто невероятный, аж из ушей хлещет. Сегодня Машка одета в салатовое длинное платье и стала от того покрасивее прежнего.

– Ну-у, обращайся.

– Ты домой? Могу проводить... ну, раз ты с ногой.

– Шутишь, что ли? Куда тебе меня тащить? Я ж за сотен весом, на массе, блин. Если чё, таксо жду, всё нормально.

Мария вздыхает.

– Хотя-я... Ладно, пошли в кофейню, – пожимает плечами Григорий.

– В трапезную, что ли?

– Не-е, в нормальную. Чë-то неохота тут сидеть. Понторезок многовато на квадратный метр.

И они идут пить кофе в заведение неподалёку. Григорий ещё и бисквитов набирает: желудок уж стал урчать. Обсуждение в основном касается того, как оборзели всякие фифы, но это Маше, похоже, наскучивает.

– Хватит уже о них, Гриш. Сплетничать грех.

– Ну, тогда предлагай тему.

– Расскажи о себе. Я на знакомстве не запомнила. Думала, ты пустой... и глупый.

И студент Виноградов начинает речь о своей суровейшей жизненной эпопее на четверть века... Но, когда дело доходит до посещения «индусской помойки», девушка смотрит на часы:

– Так-с, мне пора. Я маме сказала, что в кино. По пути сюжет почитаю, чтоб доказать.

– Фигá ты спецагентша. Дослушать-то хочешь, как я к вере пришёл?

– Д-давай, а где?

– Ездить туда-сюда с ногой мне недосуг. Где-нибудь здесь и продолжим, если часа через три подвалишь.

Маша возвращается в храмовый дворик в девять с копейками. Народ начинает расходиться, и Грише очень не хочется увидеть своих противницу и предательницу... К счастью, спецагентша успевает спасти его раньше.

Маша возникает в летних сумерках накрашенной и с завитыми волосами. В джинсах, правда... Но ножки-то у неё ничего! – подмечает парень. Некоторые «молодёжники» у выхода, кажется, с хихиканьем показывают на девушку.

– Похоже, надо прятаться, агент! – хихикает Гриша.

– А куда? Храм закрыт уже.

– Ты чë? В храме проводить сви... встречу? Кажется, есть идея.

Григорий подталкивает девушку за талию и указывает рукой на забор. По идее, из храма можно легко попасть в парк с мемориалом, кажется, белогвардейцам. Там, как известно, ремонт, но сейчас спортсмен отодвигает доску и галантно пропускает даму вперёд.

– Нас за это не накажут, Гриш?

– Расстреляют, ага.

– С молодёжки выгонят.

– Очень она мне нужна. Ну, в смысле, нам.

Когда они входят в запретный парк (Григорий – с трудом забравшись в щель), кажется, что мигом становится темнее. Реставрация-реставрацией, а бурьян здесь разросся нехило. Впрочем, это тоже придаёт прелести месту, и Гриша вспоминает момент, на котором остановился в кофейне. Джунгли, храм паршивых язычников, да...

Под весёлый рассказ, как на капище любителей «святой» коровы бегали тупые обезьяны (но не тупее некоторых местных аборигенов), парочка идёт по парку, похожему на какой-то сказочный лес (по крайней мере, для Маши, ведь её спутник уже забыл все сказки). Когда рядом из лёгкого тумана выплывают кресты и обелиски, девушка трогает Гришу за руку, держащую костыль.

– Давай не будем смеяться. Это же кладбище.

Тот пожимает плечами, но не спорит.

– Кня-жна Черкас-ская... Христина, – читает с надгробия Маша, – красивая.

– На тебя похожа чуток, – примеряется взглядом Григорий и улыбается.

– Скажешь тоже. Черкасская – получается, с Кавказа. Как та...

Но Мария осекается, помня про табу: никаких сплетен.

– Интересно, чë тут реставрировать будут? – хмыкает Гриша, присаживаясь на поваленный, кажется, вяз. Всë-таки раздробленное колено побаливает нехило.

А Мария присаживается рядом.

– Холодно что-то. А уходить неохота.

Лунный свет падает урывками из-за листьев на длинное, бледное лицо со слегка «треугольным» носом. С другой стороны, под клетчатой рубашкой изящная фигурка.

– Костёр разожжëм, может? – хмыкает Григорий, – на дрова костыли пустим. А обратно понесёшь меня.

Юмор как-то не срабатывает. Очень аккуратно, как конструкцию из спичек, Маша трогает спутника за плечо.

– Гриш, ну ты же не просто так меня позвал... И защищал... И...

– П-погоди! Ты что думала, я к тебе подкатываю?

– Ну зачем так. Кто подкатывает, я их сама посылаю. Я думала, у нас, у нас...

Неумело, по правде говоря, нанесённая тушь (возможно, первый раз в жизни – смекает Гриша), растекается от слëз.

– Слушай, Маш, извини, если чë не так. Мы второй, ну, третий раз видимся. Ты молодец, уесть хотела Соньку эту крашеную. Но это ж не значит, что я в тя влюблён!

Повисает тягостная неловкая пауза. Надо как-то выкрутиться. Не говорить же, что в монахи идëшь.

– Мне Есфирь нравится. Ну да, с которой спорили сегодня. Она нормальная обычно, не знаю, чë нашло на неё...

– Всë, иди отсюда! К Есфири своей! Зря я повелась! Всем вам одно надо, рожицу посмазливее!

И Маша вскакивает с бревна.

– Да ты чë, нормальная и у тебя ро... в смысле, лицо. Ну, обычное, но не стрёмное. Сердцу просто не прикажешь!

– Давай, иди. Я серьёзно, Гриш.

– В смысле иди. А ты?

– А я тут останусь. Я маме написала смс, что в первый раз иду на свидание. С верующим парнем. И телефон оставила дома. Пусть думает, что хочет. Тут мужчины получше тебя, хоть и мёртвые!

Последняя фраза Машки звучит как-то... крипово. Смекнув, что монастырский закрытый парк – всё же безопасней в разы, чем клуб, трасса и простой двор, Григорий решает ретироваться. Хотя пару раз поглядывает назад, хромая на костылях. Мария на него даже не смотрит и, кажется, тихонько хлюпает.

– Тоже мне, принцесса, любить её должны по заказу... – неуклюже вылезая в пробоину забора, шепчет здоровяк, а потом открывает приложение такси.

– Погоди, девочка, погоди! – слышит Есфирь голос за спиной, когда покидает прихрамовое здание.

– Прости, забыла, как тебя зовут, засиделись мы знатно... – улыбается Софья Двинских, когда Эс остановилась, – но помню красивое имя, необычное. Мой папа сам такое носил и детей такими называл. Правда, «Соня» с той поры стала заезженной.

– Я Есфирь.

– Классно ты того верзилу обломала. Честно, у меня хоть и слава шоу-вумен, но до сих пор тушуюсь, когда резко возражают.

Эс неловко принимать благодарность: она же не хотела ссориться с Гришкой, это для дела надо... Но Двинских и не даёт ей вставить слово.

– Тебя тоже родители красиво назвали?

– Нет, совсем нет. Долго рассказывать.

– Так расскажи. Давай, я подвезу тебя. Где живёшь?

Есфирь называет монастырь, и две девушки (ну, а как назвать Соню «женщиной»? Она же классная, молодёжная, и, судя по отсутствию кольца, ещё не замужем; точнее, колец у неё аж четыре, но на безымянном правой руки – нету) отправляются по ночным магистралям на белой BMW, в приятно пахнущем салоне со скрипучей бордовой обивкой.

– Классная машина, Софья...

– Соня. Просто Соня. И точно не на «вы». Это мамина, если что. А теперь расскажи о себе... Есфирь, как тебя, кстати, сокращать?

И Эс под сверкание придорожных огней рассказывает. И про горы, и про гарем, и козла Серёгу с его духовными практиками. И как сокращать имя, конечно.

– Вау! Вау, Эс, ты просто героиня! Уйти от абьюза одного, потом другого! Эпик комбо! Ты станешь моей новой героиней!

Соня чуть не подпрыгивает на сидении. Даже не как девушка, а девочка. Что ж, это мило, но...

– Лучше не надо, меня же ищет родня.

– Ой, точно. Ну ничего, засудим их, авось.

– У наших кланов полиция часто куплена...

– Далеко этой стране до прогресса.

– Ой! за дорогой следи, – вскрикивает пассажирка, видя, как стрелка спидометра показывает за сотню.

Вспоминаются старые приколы про карикатурных соотечественников Эс: «леее, куда летишь, бра-ат?»

– Да плевать, дорога же пустая! Правила не должны быть ради правил! Мой отец так учил.

– Ну, главное не убиться.

– Я вожу с восемнадцати. Когда маман деловая, ей нужна девчонка на побегушках. Тем более, Славик машины не любит.

– Эм, кто?

– Ну автор книжки про моего батю. Деловой партнёр маман.

На этом моменте Софья Двинских выкручивает магнитолу.

Где стены теремов

Найдём мы кров

Найдём мы кров

– SIRINOST! Ты тоже их любишь! – восклицает Есфирь, только потом отмечая, что «тоже» не совсем уместно: у неё-то появилась некая антипатия. С другой стороны, инцидент в клубе произошёл из-за спецэффектов, кальяна, да и вообще стресса. А тут сладкоголосый дуэт играет из приёмника. И сама Эс не в окружении безбожников всяких кутит, а сидит рядом с православной... хотя и инфантильной малец, блоггершей.

– Ну да. Ещё Берегиню, Хтоническую панельку... С детства люблю сказки и ужасы. Тяжёлый рок мне тоже нравится. Но не могу слушать. Моего отца убил рокер, ты, наверно, знаешь.

С трудом Есфири удаётся сдержаться по этому поводу. Впрочем, неважно: никаких доказательств невиновности Лешего в природе нет.

Найдём мы кров

Для душ и слов

Где волчий вой среди лесов

– Погоди, Сонь, а мы где? – спрашивает Эс, видя совершенно другой район, чем надо, и гладь Москвы-реки за многоэтажками, утопающими в зелени.

– Слушай, Эс. Зачем тебе в монастырь? Давай ко мне в гости. Можешь оставаться, сколько хочешь!

– А твоя мама?

– Постоянно в разъездах. Да и что она сделает? Мне под тридцатник, сестра, это моя жилплощадь тоже.

– Но меня ищут, не забывай.

– У нас камеры, тревожная кнопка, во дворе обученные собаки. Легче монастырь штурмовать, чем дом Двинских.

«Дом?»

Из жизнеописания отца Савелия (той самой странноватой книжки Радзивиллова) Есфирь знает, что пастырь жил в скромной двушке и отказывался от расширения жилплощади. Всё лишнее жертвовал на превращение храма из деревянного в каменный, ну а потом – благоукрашение территории, миссионерские акции, воскресные школы...

Через пятнадцать минут белая BMW въезжает по мосту из полированных брёвен на остров. Да-да, остров на Москве-реке, покрытый дикой и садовой растительностью. Где высится трёхэтажный особняк с черепичной крышей и чуть готическими (если Эс правильно понимает этот термин) чертами.

Софья ведёт гостью на высокое крыльцо меж клумб герани и гладиолусов, открывает высокую железную дверь «таблеткой», и они входят в холл, устланный ворсистым красным ковром. Здесь и электрический камин есть, и картины на стенах...

– Дом-дом, милый дом! – Софья Двинских весело кружится, переобувшись из туфель в тапки в виде кроликов. Прямо как фея на полянке.

Взгляд Есфири падает на полотно над камином. Строгая черноволосая дама с лампадой и мечом.

– Кто это? – спрашивает она хозяйку дома.

– А, это. Врубель. «Ангел», или как-то так. Маман любит такое. Нет, не оригинал. Мы не настолько буржуи.

Эс понимает, что её просто жутчайше рубит. В монастыре из-за видосов не слишком получилось... Соня ведёт её на второй этаж по широкой дощатой лестнице.

– Погоди, а где мне спать? – спрашивает гостья.

– У нас есть лишняя комната. Досталась от брата. Брата уже нет, будет для сестры.

В лёгкой улыбке Софьи чувствуются нотки трагизма. Но, не желая спрашивать больше, девушка заваливается на такую мягкую и свежую кровать в тёмном помещении.

Погружение II

«Живя на даче в Н-ской губернии в двухстах верстах от Москвы, я обожала леса, поляны, заболоченные пруды. И впечатления от природы наложились на мистическое миросозерцание.

Up the airy mountain,

Down the rushy glen,

We daren’t go a-hunting

For fear of little men;

Wee folk, good folk,

Trooping all together;

Green jacket, red cap,

And white owl’s feather!

Эти строки малоизвестного нынче поэта я помнила в оригинале, и они будоражили меня. Как и многие другие. И увлечение не вызывало ни у чинного моего отца, фабриканта, ни у мужа, отторжения. Ведь что опасного в любви к сказке?

Я хотела узнать: есть ли Прекрасный народ на этом свете? Сначала обращалась к бабке-шептунье из соседнего села. Кажется, её звали Фрося. Она, похоже, испугалась и стала уверять, что не знает способов их увидеть. Прозвучало подозрительно, не так ли? Но, если старуха вознамерилась скрыть от меня это, я бы не вытянула у неё ничего и клещами.

По приезде в Москву я собрала тогдашних друзей: поэтов, художников, философов-вольнодумцев. Многие имена и фамилии их есть в школьных учебниках, но я предпочту покрыть грехи запутавшихся сверстников. Никого из этих ярких душ уже нет на этом свете.

Философ и поэт Б. рассказал мне, что Прекрасный народ существует, и его бытие даже объяснимо современной наукой. Правда, этим никто не занимается, «ведь им важнее ружья и бомбы, чтобы убивать людей». Возможно, это была шпилька в адрес моего супруга, и не сказать, что не имеющая зерна справедливости – ведь взрывчатка ужаснее честного меча. Но тогда я не понимала, что общение с тайными силами – вовсе не способ возвыситься над грубой жестокостью, а путь в бездну.

Б. поведал мне: у десятков народов, не только европейских, существуют предания о «невидимых людях» из «тайной страны». Они происходят от нас, имеют плоть и кровь, не являясь ангельскими, демонскими или призрачными существами. Но имеют иную плотность тела, потому, например, проходят через стены, летают, обладают колоссальной физической силой. Именно их звали Faerie на Западе, у нас – Дивьи люди, Чудь, в Аравии – Ифриты.

Я спросила: как связаться с ними. Прямого ответа, увы, не было. Многие интеллигенты занимались спиритизмом, столоверчением, но Б. назвал это профанской глупостью («кроме некоторых любопытных исключений»). По его словам, Дивный народ любит места, где его сам любят. Где есть святилища, искусство в честь него. А также – раскрепощение души.

И я решила попробовать.»

Закончив очередную строку, Лавр Ершов встал из-за стола. Читать мемуары Ольги Ермаковой было трудновато в силу её витиеватого почерка. Планом на осень казак назначил их перепечатку в форме самиздата, а потом и передачу в издательство, если автор благословит. Это нужно было и по другой причине: три дня назад квартиру героя войны пытались взломать, о чём тот узнал по характерному «заеданию» ключа в скважине. Проникнуть в апартаменты Ершова хотели аккурат тогда, когда движение «Русь» проводило митинг с хоругвями, иконами и распятиями на Красной площади.

Прекратив размеренное чтение, Лавр засобирался в Донской монастырь, куда после Пасхи, как и обещалось, возвратилась братия. Сегодня был особенный день: памяти Царственных мучеников. Само собой, несмотря на жару, казак оделся парадно, в воинскую форму с фуражкой, ещё и нагайку к ремню приторочил. Не для боя, конечно, а солидности ради. Хотя, какие-нибудь красные могли и устроить провокацию, можно их тогда и отходить по хребту...

В монастырском дворике шёл молебен, затем начали выступать с речами видные монархисты, например, недавно появившийся на политической сцене Демьян Воротников: усатый, пухлый как Колобок, тоже в казачьей форме, как и Лавр, с несколько крикливой манерой речи. Поговаривали, часть медалей у него были с аукциона... Впрочем, какой-никакой, а тоже союзник.

После Демьяна начал проповедь монах Дорофей, рассказав о том, что почитание государя Николая с семьёй началось ещё в двадцатые, а первыми их канонизировали братья-сербы. Фёдор Артемьев стоял в первых рядах и поглядывал в сторону врат. Попутно он, конечно, жестом поприветствовал Ершова, но, кажется, сосредоточен был на другом.

— Десять лет назад зарубежники, наши потерянные, но не оставившие веру братья, прославили Царственных мучеников. В советской стране тогда об этом нельзя было и заикнуться. Но Господь движет плиты истории к преуспеянию Своего народа. Велика милость Божия. Сегодня в одном из главных монастырей столицы мы, православный люд, можем прямо призвать преосвященных отцов Русской Церкви повторить сей благой опыт!

Ольга Ермакова в детстве успела повидать царя Николая. Её отец был промышленник средней руки, отдавший свои «мощности» под оружейную фабрику, и как-то присутствовал в крупном монастыре при паломничестве Императора с его супругой. Ныне старушка радостно благодарила Бога, что дожила до следующей вехи в возрождении России. Воины, мученики, а теперь и сам Царь с ближними возрождались в памяти православного люда.

Поднимались из бездны, как град Китеж.

Эта мысль озарила сознание Лавра, когда он увидел в воротах ещё более бородатый, чем прежде, лик Назара. В этот раз он был облачён в чёрный подрясник, подвязанный поясом с пушистыми кистями. Клириком, что ли, стал у старообрядцев?

За Назаром на этот раз шла не кучка, а ватага сторонников. Многие — в папахах, высоких сапогах, чёрных майках с орлами и черепами, камуфляже, косоворотках... в общем, классические соратники Ершова, Дорофея и компании, но тут и там мелькали красные стяги. И нет, не со Спасом и даже не армейские времён ВОВ. На одном из знамён был изображён... Сталин в шапке Мономаха и с мечом, стоящий меж князьями Невским и Донским. А у иных на повязках обнаружились свастичные узоры, хотя не напрямую взятые у Рейха, а вписанные в квадрат либо восьмиконечные.

Не слушая проповедь Дорофея, что сразу задело казака, Назарова братия обступила храм. Фёдор Артемьев в ярко-синей клетчатой рубахе побежал к ним и попытался обнять старовера по-мужицки, но тот ограничился каким-то полупоклоном и хлопаньем по плечу художника.

Экстравагантная колонна, не перекрестив лбов, встала для фотографирования, развернув флаги и хоругви, возле храма. Многие задевали сапогами и берцами кресты, ходили по могилам. Снимок делал на некрупный и, вероятно, дорогущий для среднего советского гражданина, аппарат, сам Назар.

– РОССИИ СЛАВА!!! ВОССТАНЬ, ДЕРЖАВА!!! – закричала толпа. Некоторые при этом вскинули руку по-фашистски. Другие – правый или левый кулак.

Назар сделал снимок.

– ЦАРЬ, ВЕРНИСЬ!!! МЁРТВЫЙ, ПРОСНИСЬ!!!

Лавр Ершов ринулся вперёд и перегородил обзор фотографу.

– Окститесь! Вы что устроили?! Кощунники! Царя за нечисть с того света почитаете?!

Священники и монахи с молебна, казаки, интеллигентные женщины, дети – все вперили взгляд в пожилого воина с бакенбардами, схватившегося за рукоять нагайки.

– Лавр, ты что? Это же наш Символ Веры: чаю воскресения мертвых! – подойдя почти вплотную, заговорил Назар.

Но казак уже не слушал.

– Свастики! Портреты Кобы! Ещё икону его нарисуйте, подлецы! Знаете, сколько я бумаг перебрал из архивов чекистов? Знаете, сволочи, как священникам уши отрезали, как на воротах храма распинали отцов?!

Сказав это, Ершов красноречиво ткнул пальцем в сторону входа в Донской собор.

– Погоди, ты сам хотел примирить обе стороны... – продолжал лопотать старовер.

– Мы молимся за наших братьев, православных, оказавшихся в этой бойне! Не за эсесовцев и чекистов, не за ГУЛаг и Освенцим! Вы не только по могилам топчетесь, но и по памяти павших!

Лавр выхватил нагайку, явно готовый кого-нибудь рассечь до мяса.

– Успокойся, братец, пошли поговорим! – выступив вперёд, сказал Фёдор, взял соратника за плечи и стал уводить от эпицентра конфликта.

– Вы бы убрали мясника усатого, право слово! – послышалось от черносотенцев Демьяна в сторону носителей красного стяга.

– Сталин был великий жидобой! – понеслось из лагеря красно-белых, – и уж не вам, конторским, в него плевать! Охвостье хрущёвское, вас самих надо в Бутово!

Усатый толстяк-главарь ринулся в бой, при этом сталинисты и нацисты начали между собой перекрикиваться, в общем, надвигался полный хаос и мордобой в святом месте. Но ему всё же не суждено было случиться.

– Люди русские, да что ж вы устроили? В великий такой день! Да не будет!

Это чистый, чуть с хрипотцой, голос, узнали сразу большинство собравшихся. Именно он пел по радио и со сцены про потерянную Россию, великий народ, веру православную, становясь день за днём всё популярнее.

Иван Клинков был одет в белоснежную рубаху, чуть фривольно расстёгнутую, чёрные брюки со стрелками. На шее его красовался крупный золотой крест, по размеру близкий к иерейскому, и ещё какая-то цепочка с украшением, а на руках – то ли чётки, то ли бусы вроде хипповских фенечек.

Благообразный вид певца заставил всех стушеваться ещё по одной особой причине.

После Пасхи Лавр и Фёдор начали снимать кино под названием «Последний час империи». И кого, как не русского немца с природно возвышенными чертами, стоило брать на роль императора Николая? Как отметил Дорофей, Синод до революции запрещал играть в кино святых... однако сошлись на том, что царь всё же – фигура историческая, и, если жития монахов бывают связаны, например, с чудесами, которые можно опоганить спецэффектами, то здесь такой угрозы нет. В конце концов, снял ведь Эйзенштейн своё кино в тридцать восьмом. И, хоть тему религии там показательно заретушировали, но скольких патриотов вдохновил Черкасов-Невский? По крайней мере, так звучала логика Фёдора Артемьева, и Дорофей отступил со своим ригоризмом.

Артемьев жестами подозвал к себе Лавра и Ивана, а потом обняв обоих, воскликнул:

– Благая весть для движения «Русь»! Мужики, у нас будет настоящий, не кустарный фильм! Я нашёл спонсора, он готов вложиться!

– И кто он? – спросил Клинков.

– Тер-Габриэлян фамилия, ну да, армянин, а что? Мы же не расисты какие! – растянул улыбку Фёдор.

– Верующий хоть? – спросил Лавр.

– Я с ним, простите, духовных бесед не вёл. За что купил, за то продаю. А знаешь, Лавруша, у кого купил?

Фамильярное искажение имени, отдающее то ли детсадовским сюсюканьем, то ли... не слишком достойными мужчины наклонностями, Ершов мало кому простил бы. Но Федя всё ж был художник и панибратство, пожалуй, было его фирменной чертой.

После вопроса Артемьев стал жестами показывать в сторону обладателя чёрного подрясника.

– Да, да, братец, это Назар подсуетился. Зря ты его третируешь, ей-Богу! Видишь, и сторожей нашёл таких, что в клочья рвать готовы. И, так сказать, ктитора для фильма...

Видя сталь в глазах друга, художник на момент осёкся, а потом сказал:

– Я поговорю с ним, Лавр.

Назар встретил Фёдора неподалёку от храма, однако повёл не в ограду церкви, а в пивную неподалёку.

Художник немного удивился, но мысль о пенном напитке на жаре показалась ему дельной. Они со старовером прошли в арку сталинки и погрузились в прохладу дешёвой забегаловки.

За столом их ждал, как выяснилось, спутник Назара – худой белобрысый парень студенческого возраста с невесомым пушком вместо усов и бороды, но тем не менее – в длинном подряснике. Сам же Назар предпочёл обычную голубую рубашку и штаны. На столике, как заметил Фёдор, садясь, лежала скуфейка: вероятно, молодого парня. Художник предположил, что тот рано стал стал диаконом: как-никак, в Церкви наблюдался кадровый голод.

А ещё на столе стояло две поллитровых кружки светлого пива.

– Это, знакомься, Фёдор Дмитрич – Аристарх! – сказал Назар, когда они уселись.

– Тоже старовер? – спросил Артемьев, вытирая пену с усов. Одним глотком он выпил полкружки, и сразу стало легко, несмотря на запашок дешёвого курева и несвежей колбасы в помещении.

– Не совсем, друг мой. Он катакомбник, – прищурился Назар, – тоже осколок ушедшей Руси.

Юный обладатель причудливого имени не выпивал.

– Ну, за встречу! – возгласил старовер.

Два стакана звонко ударились. Фёдор заказал воблы на закусь.

– Ваш казак не понимает меня, не понимает! Солдафон! – ругался Назар, когда услышал претензии Ершова к себе, допил первую кружку и заказал у молоденькой официантки с завивкой и колоссальными серёжками-кольцами вдогонку поллитра тёмного.

– Нет, я уважаю воинов, как и монахов! – продолжал старовер, – это преломление варн кшатриев и брахманов в христианской традиции. Однако они слишком закрыты для постижения тайн. Есть третье служение – но не торгаша, а поэта, он же пророк! К художникам и скульпторам, ик, это тоже относится.

– Льстить красиво ты умеешь, конечно. Следующая порция за мой счёт! – засмеялся Артемьев.

– Коммунисты и нацисты ему не нравятся, – сопел старовер, – Аристарху, вот, допустим, первые тоже не милы, он же катакомбник. Но он понимает: одно дело творим. Русь не кирзовыми сапогами сильна, а тайной!

Паренёк в подряснике едва заметно кивнул, и Назар продолжил.

– Ну хорошо, красные, коричневые – это земное, приземлённое. Оставим мёртвым хоронить мертвецов. Но я нашёл нам новых союзников. Это жители Китежа!

Художник задорно вздёрнул бровь, чувствуя лёгкое опьянение и видя, как забавно удивляется кудрявая официантка.

–... Аристарх тоже их знает. Двумя или тремя свидетелями доказано каждое слово! Помнишь легенду о Китеже, Фёдор? Он ушёл под воду вместе с жителями. Это реальность, хотя и метафорическая, искажённая... Метареальность, как говорят на Западе. Китежане – бывшие соседи русов, и их осталось немного...

– Гиперборейцы, что ли, как у Резунова? Или инопланетяне, как у Гусева? – улыбчиво спросил Артемьев.

– Инопланетяне – это домыслы, – вдруг включился в разговор юнец, – дань моде на космическую гонку двух безбожных держав. Гиперборея же – скорее мы сами, русские.

– Ну вы, мужики, даёте. А мы с китежанами можем встретиться? – со смесью скептицизма и энтузиазма спросил художник-скульптор.

– В теории да, этого я и добиваюсь, – кажется, утратив хмельной раж, хмыкнул Назар, – и ты, творец, в этом поможешь!

Фёдор сидел озадаченный с почти пустой второй кружкой и обглоданным скелетом рыбы рядом на столе.

– Нужен дипломатический жест, друг. Каждому нравится то, что ему близко. Например, посольство украшают в стиле народных культур. Ставят там храмы религии другого государства, чтобы посол мог помолиться своим богам. И нам нужно создать произведения, которые нравятся китежанам. Аристарх!

Катакомбник порылся в портфеле под столом, вытащил пухлую конторскую папку «ДЕЛО» на кольцах, протянул художнику.

– Здесь, Фёдор, некоторые наработки о культуре Китежа, – сказал Назар, – нужно на их основе создать произведения искусства, которые полюбят православные, русские люди. Ты человек талантливый, Фёдор, дерзай!

Артемьев взял папку, а старовер закричал в сторону стойки:

– Досточтимая мадам, настойки да поядрёнее воителям духовного фронта Руси!

Артемьев не отказался от клюквенного крепкого пойла на пару со старовером. Домой он шагал изрядно под мухой и очень опасался, что будет узнан в таком непотребном виде каким-нибудь верующим прохожим. А придя домой, чуть-чуть порадовался, что жены у него больше нет.

– В святой день Преображения новая трещина сокрушила Красный Вавилон. А сейчас мы видим, как пал истукан того, кто убивал детей Божиих... Но недостаточно одолеть врага, нужно и самому преобразиться. Иначе в горницу выметенную явятся злейшие бесы.

Инок Дорофей проповедовал на постаменте с надписью ПАЛАЧ красной краской. Рядом лежал среди собственных обломков «железный Феликс», снесённый в дни Успенского поста девяносто первого. По правую руку от монаха стоял с хоругвью со Спасом казак Ершов – как всегда, при воинском параде в одежде.

– Движение «Русь» обязуется поставить на месте этого капища часовню в память о мучениках. Как святые создавали храмы на месте языческих идолов. А потом, даст Бог, русский народ доберётся и до терафима в зиккурате!

Лишь немногие радостно отреагировали на речь монаха, ведь большинство низвергателей памятника глав-чекисту не относились к церковникам и черносотенцам. И вряд ли понимали значение слов «зиккурат» и «терафим», а также отсылку на Евангелие про горницу и злых духов.

Лавр нередко высказывал опасения, что вместо красных державников, когда падёт Совдепия, страну могут возглавить демократы, неотличимые местами от троцкистов и бухаринцев. Про внутрипартийные разборки казак, изучивший кипы документов о Большом Терроре, знал отлично. Именно такой исход должны были предотвратить пламенные проповеди Дорофея. Их с соратниками лишь горстка на всю страну? Но ведь христиане – соль земли, а щепотка соли изменяет вкус целого блюда.

Обещание про часовню пока повисало в воздухе. Дело было в Артемьеве. Он получил проект, не связанный с деятельностью «Руси». Казак и монах не могли тащить соратника за шкирку, тем более тематика, как говорил Фёдор, всё равно относилась к древней Руси, патриотизму и... поиску союзников. Ну, зато хотя бы Назар с его красно-коричневыми тревожить мероприятия Ершова перестал.

После пикета «Руси» казака ждал семейный вечер с Клинковым и его супругой – эффектной, как говорили молодые, миниатюрной брюнеткой, ставшей для певца и актёра надёжным тылом. Сам Лавр овдовел ещё в семидесятые и очень ценил тех, кто менял унылый советский быт не на западную вседозволенность, а на верность и крепкие чувства. Сейчас женщина со сказочным именем Алёна была в положении, и в районе Рождества должна была разрешиться наследником.

Алёна Клинкова встретила гостя заплаканной, и тот опустил руки, приготовленные для братских объятий. Молча женщина провела казака на кухню простой советской квартиры, где за столом с наполовину пустой бутылкой водки сидел расхристанный бородатый мужчина.

– Иван, да что ж ты... строгим постом-то да за горькую! – охнул казак, но потом, поняв, что морализаторство вряд ли поможет, подсел к другу-певцу и положил могучую руку на его спину. Они могли выглядеть даже не как отец и сын, а дед и внук.

– Угощайся, Лавр, угощайся! – с надрывом воскликнул Иван и в попытке дать гостю колбасной и сырной нарезки звонко опрокинул блюдце.

– Алёна, завари нам чаю, будь добра! – обратился казак к печально стоящей в проёме кухни женщине.

Когда дело было сделано, Лавр Ершов начал допрос. Клинков, кажется, находился на грани (или за гранью) нервного срыва.

– Не знаю я, что делать, брат. Запутался, заплутал. И отказаться не могу, боюсь! И продолжать – совестно!

– Да что стряслось-то, Ваня?!

– Это он про фильм... – тихо сказала супруга певца, после чего деликатно удалилась в спальню.

– Суки! Суки богохульные... Тер... этот. Мы с тобой, брат Лавр, хотели кино во славу Государя. Во славу Руси. И месяц всё шло ладно. А потом эти подонки хулой занялись. По роще заставили бегать меня, стрелять по птицам, по кошкам... И смеяться надо было. В храме ни одной сцены! Резолюцию с балкона читать о повешении крестьян. Не могу, не могу играть эту мерзость!

Лавр демонстративно отставил водку подальше, и певец снова отхлебнул чая.

– Знаешь, Иван, сегодня на Лубянке истукан железного Феликса снесли. Уходят палачи. Но приходят, видать, кощунники. Давай, брат, выпьем, чтобы мерзости этой на Руси поменьше было.

Изящные фарфоровые чашки со старинного завода в Вербилках (подарок на свадьбу Ивану от люда православного!) с деревенскими мотивами легонько ударились друг об друга.

– Спаси Христос тебя, Лавр. И отца Дорофея. Вы как маяк среди шторма для меня.

Улыбка быстро сошла с лица Ивана, но теперь сменилась не горьким пьяным отчаянием, а строгой серьёзностью. Лавр мысленно поблагодарил Бога, что Он помог остановить падение сегодня.

– У них на съёмочной площадке есть консультанты-историки, – сказал певец, – я с ними спорить не обучен. Говорят, что Государь с супругой обращались к колдунам. Хотят во всех деталях это снять. Было оно так, Лавр? Чую здесь усмешку дьявольскую.

– При дворе в последние годы Империи много авантюристов вертелось. Ежели праведники и поверили им мимолётно, негоже это превращать в дешёвую мистику. Откажись от фильма, деньги потеряешь, но душу спасёшь.

В этот момент Ершов заметил, что на шее певца висит рядом с крестом серебристый круглый медальон со знаком зодиака.

– Иван, это что за побрякушка?

– Да так... поклонница одна подарила. Но я не, ничего с ней, Алёнке только не говори, не поймёт.

– С супругой своей сам разбирайся, братец. Я же о душе твоей забочусь, негоже ворожейские символы православным носить.

И медальон отправился на стол. Но не в мусорку.

– Не могу я, Лавр, съёмки бросить. Не в деньгах тут дело. Продюсер этот, скотина, намекает на расправу. От органов или бандитов, мне неведомо.

Через несколько дней Лавр стоял под козырьком храма Всех Святых, ожидая собеседника. Лето было на исходе, тяжёлый в этом году Успенский пост прошёл, небо испускало дождь, словно предупреждение о скорой осени.

– Ну привет тебе, Назар, с праздником, – сухо бросил Лавр Ершов, увидев бородатого знакомца в коричневой куртке и синих джинсах, что было не слишком по-староверски.

Мужчины пожали руки. Казак ожидал злорадства, но нет: почти что враг был спокоен и доброжелателен на вид. Только на приглашение в храм ответил, что хочет лучше прогуляться по парку памяти. И они зашагали под моросью среди тёмных мокрых кустов и надгробий.

– Для начала ответь мне, Назар, ты имеешь отношение к угрозам Ивану Клинкову?

– С чего ты взял?

– Я знаю от Фёдора, что ты нашёл спонсора «Часам империи».

– Лавр, пойми. Я философ, пьющий дешёвую сивуху, а не медиамагнат.

– Но любитель привлечь к делу всяких мордоворотов.

Старовер всплеснул руками.

– Абсурд! Нет! Имперцы здесь не причём. Тер-Габриэлян – потомок парторгов, вот и мнит себя хозяином жизни!

– Назар, это серьёзно. Если ты действительно радеешь о России – помоги защитить Ивана. Я не пойду к чекистам из принципа. И к демократическим правозащитникам тоже. Пусть твои молодчики следят за ним. И за продюсером. Считай это тактическим союзом.

– Конечно, Лавр. Я готов. Иван – ценный... ценный человек.

Казака покоробило такое прилагательное, но всё же он смолчал, зная о витиеватом стиле знакомого.

– Пусть этот, как ты сказал, тактический союз, будет нашим пактом Молотова-Риббентропа, – продолжил Назар, – но в каждом договоре есть обещания обеих сторон.

– Чего ты хочешь? – невесело бросил Лавр.

– Пожалуй, лишь спокойствия. Не мешай мне. Можешь считать меня еретиком, психбольным, нацистом, коммунистом... но не мешай моим мечтам.

Согласиться было трудновато. Но казак был уверен: никакие бредовые теории подпольных вождей не навредят России, пока в ней есть настоящие православные. В конце концов, худшее со Святой Русью уже произошло.

– Допустим, я согласен. Нейтралитет. Что-то ещё?

– План-максимум, имеешь в виду? Если так, попробуй прочитать мои труды без предвзятости.

Когда мужчины символически жали руки, Лавр Ершов заметил: аллея закончилась, и перед их взорами предстал мемориал авторства Фёдора Артемьева.

– Что это вокруг?.. – прищурившись, спросил казак. Он понял, что с праздника Троицы не был у своего с духовными братьями детища.

С той стороны, где под белым мрамором покоились казаки, убитые в Лиенце, стояли несколько десятков фото незнакомых людей, сгоревшие жёлтые и красные свечи разных форм. Виднелись иконы, с том числе, например, с Распутиным и... австрийским художником. У крыла с советскими воинами понаставили, опять же, многочисленные фото, которых здесь не было, а также портреты другого усатого тирана, красные звёзды, серпы с молотами.

– Это тоже не я сделал, Лавр. Это наш народ. Безумный в чём-то, но многое безумное в последнее время становится реальным. Таков наш рок.

Прошло ещё несколько дней, и Лавр Ершов узнал: неизвестные разгромили мемориал. Жители соседних домов услышали ночью из парка жуткий хохот, но милиция никого не смогла найти.

«Рабочие вспоминали: когда взорвался бак, был слышен едкий смех по углам. Следователь не придал этому значения. Официальной причиной шумов постановили считать свист пара из повреждённой трубы теплопровода.»

Глава 7

Григорий просыпается от назойливого пиликанья мессенджера. Почти одиннадцать утра. Экран айфона ломится от треев: тут и лички, и общий чат молодёжки.

[Надя С.] Мдааа, после такого задумаешься, искать ли пару в Церкви. Видимо, про таких говорил Иисус: гробы окрашенные(((

[Vasily] Православным звать себя не смей. Был бы я неверующий, хоть ты и лось, в лицо бы плюнул. А так – хватит с тебя игнора.

[Victoria] нахрена ты на секцию ходишь, если девочку защитить не в состоянии?) только спорить с ними можешь,да?

[Kate2008] Правильно тебя разделала Соня, а я ещё хотела поддержать тебя!! Хорошо не опозорилась

Ну, и прочее в таком же духе. Не имея сил (да и желания) отвечать всем, Гриша звонит отцу Петру.

– Ребята грубовато написали, но в общем по делу, – строго говорит священник, – сегодня в храм приезжала полиция. Парней и девчонок допрашивают. Все сказали, что ты с Машей Порфирьевой шуры-муры вёл. Нашёлся герой-любовник!

Гриша вскакивает с койки Фонда. В голове проносится ряд образов: на тему таблеток, петли, порезанных вен...

– Отче, что с ней?

– Пропала Маша твоя. Последний раз её видели возле нашего храма. За ручку ты с ней гулял.

Становится чуть спокойнее. Возразить, что не гулял, максимум схватил ладонь разок-другой, Григорий не успевает.

– Геолокацию найти не могут, Гриша. Она не взяла на прогулку телефон. Только оставила матери письмо, что идёт на свидание. Та даже не знала, что дочь ходит к нам. Полиция в первый день реагировать не хотела, потом сдалась... Ну, хотя бы тело нигде не нашли. Так что ты в глазах друзей по крайней мере не маньяк. Пока что.

Возможно, последняя фраза – попытка в утешающий юмор.

В палату тем временем заглядывает Люда и дежурно отчитывает пациента Виноградова за позднее пробуждение. Тот бросает трубку без прощания с пастырем.

– Что-то ты невесёлый. Случилось чего? – спрашивает наблюдательная медсестра.

– Да так, посрался малец кое-с-кем.

– А уж думала, любовная хворь.

У Гриши ком в горле становится. Будто Людмила телепатией владеет. Разумеется, это не может быть так: видать, всё на лице написано.

– Поня-ятно... Ну, не буду душу бередить. Только маленькую подсказку дам. Если это Есфирь тебя послала, потерпи. Она иногда скрывает симпатию за холодностью.

Не ответив, Гриша ковыляет на кухню. Хорошая новость: скоро снимают гипс, связки почти приросли, а трещины заживают. За белой дверцей болящего ждёт рыба с картошкой и молоко: сделали послабление на Успенский, в том числе чтоб кальций получал. Остальные жители здания, кстати, в эти дни питаются кашей, хлебом да овощами.

Ну, хотя бы в телефоне сидеть не запрещают. Наслушавшись помоев в свой адрес, парень решительно выходит из чата «Экипаж Ковчега))» и первый раз за время своего больничного думает: быть может, как нога заживёт, остаться работать здесь? Постоянный приток данных для диплома обеспечен!

После обеда дверь его палаты снова открывает Людмила, и на ней лица нет. А потом медсестра пропускает в камеру полицейского, подтянутого мужчину лет тридцати с папкой бумаг в руках.

– Виноградов Григорий Евгеньевич?

Парень кивает. Люда уходит после просьбы стража порядка.

– Где травмы получил? – указывая на гипс, спрашивает новый гость.

– Подрался.

– Ничего себе драка. В больнице сказали, тебя прям изувечили. Почему заявление не писал?

– Да в темноте было всё, улик нету, тащ начальник.

– А почему лечишься не в горбольнице и не в частной?

– А что не так? – повышает голос Гриша, – я воцерковлённый человек, выбрал место, где мне все близки!

Полицейский, возможно, теряет интерес к побочной теме. Но теперь их ждёт главная: известно какая.

– В каких отношениях вы состоите с Порфирьевой Марией Валерьевной?

– Ни в каких. Дружеских. Точнее, приятельских.

– А вот ваши друзья из храма, Виноградов, говорят иное. Что у вас был роман с Марией. И матери она оставила записку, что идёт на свидание.

– Чё? Они придурки, что ли? Это она себе надумала, типа я буду с ней мутить!

– Тише, тише, не ругайся и не кричи, – перейдя на ты, говорит полицейский, – а что, собственно, мешало быть вместе?

Григорий впадает в небольшую прострацию. А что говорить в этой связи на допросе (или что это, следственные мероприятия?)? «Нос у девки некрасивый», «‎грудь маловата», «да ‎зануда она»? В конечном итоге парень признаёт: на какой-то процент, наверное, козление в чате было справедливым.

– Ну, просто не влюблён... Это какое отношение к делу имеет? – раздражённо говорит здоровяк.

– А в кого-то другого влюблены?

Григорий отвечает отрицательно: после предательского плевка Есфири он уж точно её не должен звать дамой сердца! Ни перед полицией, ни в собственной кучерявой башке.

– Ну, для проформы спрошу, Гриша: ты её бил, убивал, похищал, нарушал половую неприкосновенность?

– Сами-то как думаете? Надо мне это...

– Поправляйся. Если что, позвоним, приедем или вызовем к себе. Когда нога зарастёт.

Выйдя в коридор по малой нужде через минут сорок, парень видит в коридоре Люду с Юрием. Мужчина отходит от сотрудницы и направляется к нему.

– Не знаю, чем ты накосячил, приятель, но у нас и без тебя головной боли порядочно. Где жить, есть?

– В смысле? Ты чё, Юр? – хмурится здоровяк и опускает протянутую для рукопожатия ладонь.

– Брат, ты чего, действительно? – говорит за спиной трудника медсестра.

– А чё не так, Люд?! У нас в последние недели – один геморрой! То девка в клубе нажрётся, то пасквиль напишут на сайте, теперь этот нарвался на ментов!

– Юр, Юр, погоди, – Людмила кладёт ладони на плечи друга, – дыши ровно и произноси Иисусову молитву, – Григорий не обвиняемый. Он просто свидетель. В Фонде – нет войны.

«Это мантра такая, что ли? Ну, или как православно выразиться... Похоже на успокоение Халка» – думает студент, а потом выступает вперёд:

– Да ладно, Людмил Виктрна, очень мне надо с такими жить под одной крышей. К вам лично претензий нет, еси чё. А где жить, я найду, не переживайте.

И спортсмен с костылём ковыляет в комнату: собирать немногочисленные вещи в пакет (сумка его пропала при избиении тройкой отморозков).

– Брат, ты чего так вспылил на него? – грустно спрашивает Людмила, когда они остаются вдвоём.

– На нас некоторые крепко окрысились. Лишний повод, чтоб прицепиться к Фонду, лучше убрать. Не в обиду ему.

Есфирь и Соня Двинских принимают ланч на просторной кухне пастельно-белых тонов в особняке на острове. Эс одета в кремовый халат, на хозяйке квартиры коротенькие шорты и топ с сердечком. Так она ходит не только дома, к слову.

Гудят тостер и кофемашина, и вскоре гостья уже уплетает тост с черничным джемом (очень вкусным, не как в тюбиках из супермаркета) и запивает душистым молотым американо. Молодая хозяйка дома предпочла капучино: пост она считает занятием духовным и «не связывает себя пищевыми условностями», а Эс всё же решает отказаться от животной пищи. Успенский всё же не длинный, пока можно терпеть...

Уже несколько дней беглянка живёт в роскошном доме Двинских. Комната, куда её заселила Софья, когда-то принадлежала её младшему брату, о котором новая подруга Эс говорит неохотно. Парень ушёл из дома, достигнув совершеннолетия, чтобы не искали. Попал в какую-то «поехавшую секту с отказом от благ цивилизации». В этот момент становится ещё понятнее, почему Двинских-дочь устроила свой крестовый поход на «отсталых мракобесов».

Комната брата хранит воспоминания о ребяческой удали: на полках стоят железные рыцари и солдатики, книги Жюля Верна, Дюма, мельком знакомые Есфири по группам молодёжек «‎Властелин колец» и «‎Хроники Нарнии», а рядом с ними – незнакомые фамилии вроде Мэлори (хотя про короля Артура девушка слышала), Герберта и Юнгера. Мальчик, вероятно, жил мечтами о фантастических приключениях...

Жаль, подумала тогда Есфирь, что заканчиваются они всякой гадостью вроде сектанства.

– Классно, Эс, ролик с лекцией уже триста тыщ набрал! – глядя в планшет параллельно уплетанию тоста с плавленным сыром, радуется Софья, – хейтера на костылях даже жалко, опозорился на весь правнет. Ну, будет думать в следующий раз, когда рот разевает на хороших девочек.

В одном из прошлых обсуждений ролика Эс чуть не спалилась, сказав, что раньше-то Гришка был сам сторонник «модного Православия». Пришлось уточнять, что они пересекались именно на этой молодёжке. Хотя на деле беглянка там была первый раз. Есфирь надеется, что новая подруга не догадалась о лукавстве. И сама временами сомневается: это страх о раскрытии планов или стыд, возникший из-за искренней симпатии к Соне?

В комнате Двинских-младшей они, конечно, тоже бывают. Если убежавший брат хотел быть рыцарем, то Софья, наверное, волшебной феечкой. У неё потолок с фосфоресцирующими звёздочками, розовое бельё с мишками, красивейший ночник в виде цветка наподобие гладиолуса. Много книг по психологии, юриспруденции (о, да! Как объяснила сама хозяйка, чтоб знать, за что привлекать сектантов и абьюзеров), культурологии. Есть, конечно, и Библия, и религиозные труды (кстати, без избытка любимых на молодёжках Сурожского и Шмемана), и книги отца Сони... Без сочинения Радзивиллова тоже не обошлось. Присутствуют и чисто девичьи книжки, вплоть до истории о том, как школьница влюбилась в вампира, или наоборот... Над увлечением подобным (нередко тайком от папы) хозяйка дома самокритично посмеивается.

В комнате Софьи нередко пахнет благовониями. Да, она регулярно медитирует, «ведь это не оккультизм, как говорят мракобесы, а физиология и психология». Отец Арсений в речах и статьях не раз обличал данные практики, даже умеренные их формы... Но для компромата на Двинских этого, даже вкупе с нарушением поста и слушанием этновейва – маловато-с.

Ну, ещё накануне Софья устроила с новой подружкой «ночь откровений». Они сели в комнате хозяйки под натянутое, как шалаш, одеяло, и зажгли фонарик (не на телефоне, а настоящий, взяв в подсобке). Двинских-дочь сказала, что так делали в летних лагерях, которые в последние годы не в моде. Но ещё девочкой Соня успела туда поездить: правда, отец с приближением пубертата отец запретил такой летний досуг. Слишком уж много там находилось неверующих, кто норовил тайком покурить, выпить пива или – да, заняться блудом.

В Ночь откровений Есфирь рассказала о Серёге, который её «спас» после бегства из аула и привязал к себе. Невинности парень её не лишил. Но лишь потому, что ждал «полного эзотерического единения». Получилось этакое зло, победившее другое зло.

– Можем репортаж про придурка этого сделать, опозорим его, как Виноградова! – предложила тогда Двинских.

– Да ладно, я его простила, он же сам заблудший и глупый... – ответила Эс, а, заметив вспышку негодования на лице подруги, сразу дополнила: – да и вообще, он ноунейм, ну нафиг!

Откровением же Сони был давний, но очень яркий сон. Вскоре после смерти отца она увидела, будто они с мамой и братом стоят на островке среди пламени. К ним всем тянутся чёрные люди: не чернокожие, а в самом буквальном смысле, как живые сгустки дёгтя. А потом со всех сторон разрастаются кусты, чьи ветки напоминают крючья и когти. Отец Савелий, хоть и скромен сложением, берёт меч и рубит злодеев и тернии. Сон надолго отпечатался и, как считает Софья, в чём-то был пророческим, ведь братец ушёл в секту.

– Но я до сих пор не знаю, Эс, где кончается наука и начинается мистика, – так завершила Двинских свой рассказ.

«Вещие сны тоже вряд ли доказательство ереси» – подвела в уме итог Есфирь.

Теперь же на кухне они обсуждают тему следующего ролика.

– Слу-ушай, только не посылай сразу нафиг! – восклицает Соня, – мега-идеище! Давай про Фонд Арсения снимем видос. Расскажешь, как там тебя и других мучают!

Эс холодный пот прошибает. Это что, проверка на шпиона?

– Эм-м, ну я б не сказала, что там издеваются... Ты же знаешь, за что меня выгнали... Только позор мой опять обсуждать начнут... – запинаясь, отвечает гостья.

Софья Двинских хмыкает, но продолжить ей не даёт пиликанье домофона в прихожей. Молодая хозяйка не идёт встречать гостей, а остаётся с Есфирью.

– О, маман вернулась! Если что, не парься, я писала, что у меня живёт подруга. Блин, с ней Славик, испортил наше царство принцесс...

Вдова Двинских одета в бордовый брючный костюм с золотыми пуговицами, покрашенные в медный волосы собраны в пучок, на лице строгие очки с острыми углами дужек. Рядом – высокий худой мужчина с длинным лицом и зализанными тёмными волосами. Да, это автор книги, которую Есфири дарил её горе-бывший... Радзивиллов тоже при параде: белая рубашка, тёмно-синие пиджак и брюки, серебристые запонки.

– Привет, дочь. Мы только с рейса, – говорит вдова, и Эс не может уловить: холодно или просто спокойно, – а вы, уважаемая гостья, представитесь?

– Я Есфирь. Здравствуйте. Надеюсь, вы не против...

– Я Ирина. А это Ростислав, – перебивает её женщина.

Выглядит мадам Двинских, к слову сказать, свежо для возраста в районе полувека. Подбородок у неё сильный, волевой, несколько снижающий уровень женственности. Получается, Соня похожа на отца округло-добрыми чертами... а на мать был похож брат, как вариант?

– Ростислав, побудешь настоящим джентльменом, начнёшь? – говорит бизнес-леди, прерывая размышления Эс.

Соня откладывает тост. Радзивиллов подаётся чуть вперёд.

– Софья. Мы с тобой знакомы не первый десяток лет. И, возможно, стали если не друзьями, то сотрудниками. А ещё больше мы сблизились с твоей матерью. Мы не дали кораблю семьи Двинских затонуть, когда погиб наш пастырь. Дольше тянуть нельзя. Мы с Ириной хотим сочетаться узами брака. Вот так, спрашивать руки больше не у кого, разве что...

Ростислав осекается. Около двух секунд он смотрит на Эс... как-то – оценивающе? Быть может, жених недоволен, что на церемонии присутствует чужачка? Гостье становится ультра-неловко. Но Радзивиллов ничего ей не говорит и не делает.

– Мама и вы... Но зачем? Я бы не подумала даже, что между вами химия! – восклицает Соня, встав со стула.

– Дочь, в нашем со Славой возрасте химии немного даже в самом физиологическом смысле. На смену ей приходят другие вещи. Ответственность. Забота о будущем. Мы оформляем то, что де-факто уже существует: прочный союз двух знатных фамилий, не прими за гордыню. И тебе это, прости за прямоту, тоже на руку. Ведь наши со Славой активы будут общими, и это – твоё наследство.

Есфири кажется по лицу Софии, что в душе той борются противоречивые чувства.

– Вы люди взрослые, сами решайте, – говорит она, походив по кухне туда-сюда, – как я могу быть против? По сути всё остаётся на своих местах.

– В знак добрых намерений готов сделать тебе подарок, Соня, – с едва заметной улыбкой говорит Ростислав, – или для вас с этой юной леди.

– Не знаю, что мне заказать, дядь Слава... или как вас теперь звать? – с долей цинизма смеётся Соня, – да, пожалуй, Есфири это больше нужно. Я тут сижу в комфорте, а она по жизни настрадалась, вы не представляете, как! Давай, Эс! Пусть тебе сделают подарок мои... моя мать и старший друг.

Последние два слова молодая женщина произносит как-то через силу.

– Ну, и что любит твоя подруга? – спрашивает Ирина.

– Ну-у... Нам обеим нравится музыка! – говорит Эс скорее Соне, чем её матери. А потом аж подпрыгивает от энтузиазма, не хватает только лампочки возле головы, как в мультиках:

– SIRINOST! Мы обожаем эту группу! Ростислав, ты же у нас медиамагнат! Пригласи нам с Эс девчонок на вечеринку!

Радзивиллов хмурится. Не злобно: скорее лицо отражает напряжённую работу мысли.

– Софья, ты же понимаешь, если группа известная, то нужен райдер... У них наверняка расписаны гастроли. Плюс договор с клубом... На это уйдут месяцы.

– В какой-то день да свободны, – задорно отвечает Двинских-дочь, – а клуб не нужен. Мы пригласим девчонок на молодёжку!

В пик ночи, подставив доску с соседней заброшки к самому низкому пролёту стены, плотный мужчина в чёрном балахоне и медицинской маске перебирается через стену, а затем помогает товарищу, тоже кустарно замаскированному. Второй, примерившись, падает навзничь: прыгать на ноги чревато, когда у тебя протез.

Кроме Лешего, брать на вылазку Юре было некого. Старый рокер оказался неплохо физически подготовлен: жизнь в деревне явно помогла. Теперь они – на кладбище Донского монастыря. Ильдус, чья смена охранника сегодня, подсказал им «слепые пятна» камер. Ну, а сам просто пообещал не реагировать: он же уверен, что сослуживец со своим другом не собираются вандальничать и что-то красть.

Перед двумя мужчинами – ряды крестов, обелисков и оград, перемежаемые редкими деревьями. Пока что – ничего странного. Но их цель – в другом секторе кладбища, ближе к колумбарию. Там патриотические творцы, включая Бранковича и Неронова как идеолога, строят монумент памяти воинов последних лет.

Искомый комплекс чем-то напоминает полукруглую колоннаду или, как замечает Леший, Стоунхендж. Широкие столпы изображают обгоревшие здания. Чуть ближе к центру, а также в некоторых местах поодаль, стоят фигуры людей, на которых Юра узнаёт современные каски, броники, визоры... маски? Не такие, что носили на фронте.

– Охренеть, у нас с Диманом на обложках такой крипоты не было... – говорит Олег, обходя высокого воина, на котором современные доспехи перемешаны с римскими по виду, а вместо головы – пасть хищного пса с окровавленными клыками, – в одной песне у нас оборотни мужика...

– Видать, на святого Христофора намекают, – перебивает Юра, – только так его нельзя по канонам писать. Со времён Петра, кажется.

Другая фигура в воинской форме увенчана высоким колпаком, из-за которого трудник вспоминает Ку-Клукс-Клан. Но Олег знает, что эта штука зовётся капирот: такие носили инквизиторы, а сейчас – некоторые католики на фестивалях. В руке у него – не современное оружие, а секира. Ещё один воин – в противогазе, но вокруг головы обмотана колючая проволока, видимо, намекая на терновый венец. Он держит дореволюционную винтовку со штыком.

По центру композиции навалена груда искорёженного металла вперемешку, похоже, с телами. Все они, кажется, имеют обычный рост и пропорции. Но что тут такого? Статуи ведь не обязательно делать пятиметровыми.

Очертания техники кажутся труднику подозрительно знакомыми, и заметно, как его начинает бить дрожь.

Олег подходит к табличке у монумента и читает:

– Окопная литургия... что это значит? Звучит жутко.

– Мясорубка...

– Что?

– Красносельская мясорубка! Ты вряд ли знаешь, но это один из знаменитых эпизодов войны. Я там был и выжил. Мы с Ильдусом, точнее. Зачем изображать такой кошмар? Есть же места, где мы победили!

– Смотри-ка, тут и враги твои есть, получается!

Обойдя груду металла и тел, Леший показывает ещё фигуры. Выглядят они в стиле «‎тактикул», что подмечает Юра (рокер, наверное, не знает это слово). Один из врагов – с лицом-черепом. Другой – в шкурах поверх брони и в немецкой каске с рогами, которые исписаны рунами. Олег нервно сглатывает слюну, вспоминая деревенский дом.

Викинги-то шлемы не носили, Олежка!

– Эти символы! – снова восклицает трудник, – они были в музее, и на технике во время Мясорубки!

Знаток кельтской культуры в прошлом, Леший, опознаёт на железе и на обвесе бойцов узор, чем-то напоминающий свастичный.

– Ладно, это всё лирика, надо искать дальше, – говорит Юра, рыская глазами по озарённому луной кладбищу.

У Лешего в памяти всплывают старые строки.

Бесы пляшут под луной

Заберут тебя с собой

Парень, в лес ты не ходи

Бесы пляшут впереди

– Смотри сюда! – прерывает неприятную по ощущениям ностальгию Юра, – они чертежи и фотки тут оставили.

Трудник показывает Олегу снимки и эскизы, хаотично лежащие на столе под навесом.

– Не понимаю, Юр.

– Это живые снимки с Мясорубки. Кто-то был там и делал фото, как мы горим и как зубами рвём друг друга. И фоткал с обеих сторон! А вот гильзы, шевроны, жетоны. Наши и ихние.

– И что это значит? Прости, я многое пропустил. В плане войн и техники.

– Возможно, Неронов якшается с западенцами. Я слышал, он сам был нацистом в юности, потом стал как бы патриотом. Если мы докажем его предательство, он огребёт.

Юра разово громко хлопает в ладоши, выражая энтузиазм. А потом где-то метрах в трёхстах они слышат неясный шум.

– Ну чё, спалились? – шепчет Леший, – давай, фоткай бумаги, и заныкаемся, если перелезть не успеем.

Потом со стороны могил доносится... хохот? Женский?

– Ты тоже это слышишь? – спрашивает Олег, – а ещё будто марш заиграл. Тум-тум...

– Может, у них тут колонки стоят какие? – хмыкает Юра.

Совсем недалеко, за монументом, что-то движется. Потом с верхушки груды техники падает огромный развороченный железный лист.

Олег вскакивает и матерится.

– Давай выйдем через Ильдуса, как-нибудь разберёмся потом с камерами, – говорит Юра, и они идут к рядам крестов.

Лешему кажется, что манекены-воины стояли как-то по-другому. Но он ведь их видит первый раз и не мог запомнить. Одно дело – глюки, как в избе, да под самогон. Другое – верить, что неживые предметы могут двигаться...

– Парни, вы чё тут устроили?! – недовольно кричит, выбегая навстречу из ночной дымки, Ильдус.

Смуглый мужчина одет в чёрную ЧОПовскую форму со знаком орла и башни (холдинг «Третий Рим»), в руках у него старомодная российская двустволка, как у охотника из кино девяностых. Друг Юры останавливается рядом со статуей ангела, держащего меч. Монумент из белого мрамора высотой достигает метров четырёх, и вырублен грубо, как советские воины вроде шести панфиловцев у Нелидово.

– Это не мы шумим, приятель, чесслово! – добродушно принимает на себя удар Леший, картинно поднимая руки вверх. И надеется, что старый друг Юрца не начнёт палить налево и направо из-за фронтовой травмы.

Военный марш где-то там играет отчётливее. В нём звучат нотки... метал-музыки? Ильдус тоже оглядывается.

Звучит девичий смех.

На надгробии рядом с охранником сидит, закинув ногу на ногу, миниатюрная девушка в коротком красном платьице, фривольном насколько это возможно. Чёлка скрывает бо́льшую часть почти детского личика.

– Юра... ты тоже её видишь? – шепчет, заикаясь, рокер.

Трудник не успевает ответить. Девчонка тычет пальцем в них.

– Ещё не овладели советской магией? А я – да!

Звонкий голосок, кажется, гремит, будто усиленный колонками.

В хрупкой ручке возникает волшебная палочка с навершием – мерцающим красным пентаклем. Девица бьёт ей об статую ангела, и монумент валится на Ильдуса. Раздавленный мужчина орёт и хрипит.

Юра, хромая, срывается с места, Олег хватает его за плечи.

– Отпусти! Дай мне помочь!!!

– Поздно! Валим!

Когда Юрий уже замахнулся зарядить Лешему в табло, Ильдус из последних сил жмёт на спуск. Заряд летит вдоль земли, никого не задев. Но трудник падает на землю, закрыв уши.

– Ах, прости, у тебя окопный синдром! – звонко кричит красная ведьма, – ой, он же здесь у всех! А-ха-ха!

«Это вопль банши» – думает Олег.

За их спиной приходят в движение Волк, Колпак, Череп, Викинг и остальные. Идут молча и не торопясь, но неостановимо.

– К выходу! Давай! – Леший помогает Юре встать, и они устремляются к рядам надгробий. Металлический марш почти оглушает, а к нему добавляется звонкий девичий смех с разных сторон.

В проёме перед рокером и трудником из земли вылезает шипованная ограда, как в старых играх. Мужчины поворачивают, ища путь по наитию. Кажется, кладбище стало больше. Олег помнит этот эффект. Лабиринт.

Юра теряет из виду Лешего и идёт по дорожке среди решёток – туда, где преступно далеко сверкает в лунном свете купол храма. Перед ним на одной из могил – мужчина в воинской форме и закрытом шлеме. Забрало поднимается само, показывая обожжённое до кости лицо без губ и носа.

– Пашка... – шепчет Юрий.

Третий выживший в Мясорубке не появлялся на патриотических передачах. Ведь его жизнь – жизнь овоща, прикованного навечно к постели, вызывающего своим обликом страх и отвращение.

– Твой крест тебе не помог, Юра, – говорит безгубым ртом сослуживец, – ни жены, ни детей. Даже ноги нет. А мне советская магия вернула ноги.

Тело Пашки поднимается, и ниже пояса у него – сочленения вроде паучьих лап из сшитых рук и ног.

За протез Юры кто-то хватается и дёргает, вызывая вспышки тянущей боли.

– Мы и тебе подарим новую ногу, – говорит Обожжённый, пока Юра стонет и вырывается.

Вылезшую из земли ладонь мертвеца лупит вырванной из ограды арматурой Олег, а потом за ворот оттаскивает приятеля прочь.

Они бегут, не размениваясь на разговоры, сквозь бесконечный частокол некрополя, а за ними топочут псоглавец, скелет, викинг, паук и другие. Между надгробий бродит что-то трёхметровое, с замотанной мешком, как у палача, головой, и поднимает в их сторону колоссальный молот. Куски мрамора и гранита летят во все стороны.

Олег и Юра оказываются на полянке. Храм не стал ближе.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази его, и да бежат от лица Его ненавидящие его!

Это тоже женский голос. Но уж точно не ведьмы.

Молитва продолжается, и звуки марша затихают. Тумана стало меньше, и собор – вот же он, через метров пятьдесят.

Юра и Олег ковыляют к розовому храму. Позади от них остаются надгробия белогвардейцев. Да-да, трудник бывал здесь неоднократно... Так и не успел объяснить Ильдусу, что Белые – не предатели России.

Впрочем, сейчас это не первое, что его беспокоит. Болит нога, болит и сердце.

– Это актёры... И роботы. Грёбаные роботы. На нас напали прихвостни Неронова, вот и фактура для дела... – хромая к выходу, бубнит под нос Юра.

Леший не готов согласиться, хотя так было бы легче и ему.

– Зачем вы здесь? Вы притянули вражью силу, – говорит им женщина у края кладбища.

Если бы не голос, понять, что это барышня, было бы издалека трудновато. Так выглядит типичная кликуша, замотанная в тряпьё даже летом. Но голос у неё не старушечий и не безумный, а красивый.

«А ещё всё прекратилось после её молитвы» – думает Олег и спрашивает.

– Вы тоже их видели? – спрашивает рокер.

– Больше, чем хотела бы. Вам нечего здесь делать.

– Как скажете, – пожимает плечами Олег.

Женщина уходит. Медленно, хватаясь на каждом шагу за ограды.

– Юр, она слепая, что ли? Но как она видела... Погодите, погодите!

Пока трудник ковыляет, Леший обгоняет женщину и преграждает ей путь.

– Извините, если вы... незрячая, но видели их, как это объяснить? Вы можете помочь нам. И себе. Поехать в Фонд, там исследуют всякую нездоровую мистику.

– Мне это не нужно. Мой дом здесь. Молитесь, чтобы не случилось худшего.

У врат монастыря Олег и Юра понимают, что обоим очень не хочется покидать святое место. Трудник люто хочет закурить. Или выпить. Но ничего такого здесь нет. При этом начинает светать.

– Надо уходить. Надеюсь, она нас не заложит, – говорит Юра, – а потом будем крепко думать, что делать дальше.

После третьего бокала шампанского Есфири становится душно, и она выходит подышать. На девушке лёгкое чёрное платье чуть выше колена, туфли с цокающими по дорогому паркету каблуками, серьги с прозрачными камушками. Наряд Эс купила на донаты с видео, а украшение – подарок от семьи Двинских-Радзивилловых (или в обратном порядке? Суровая Ирина имеет все шансы, по правде, чтобы её писали первой...).

Ирина с женихом недавно расписались в ЗАГСе, а венчание отложили на потом. Это немного удивляет Эс: неужто состоятельные люди не могли немножко обхитрить российские порядки (разрешение венчаться только после гражданской церемонии)? На это хозяйка дома ответила, что обряд пройдёт «не совсем обычно». Наверное, хотят поехать в скит, скрыться от злопыхателей. А то будут все злорадствовать, как когда этот, Ведун, женился на депутатке...

Да и сейчас они сидят лишь вчетвером: семейный вечер, куда внезапно взяли беглянку с тёмным прошлым.

На втором этаже Есфирь выходит на балкон. Гладь озера сверкает под луной, неторопливо качаются камыши у воды, на том берегу гудит мегаполис. Умиротворение длится несколько минут, а потом дверь с евростёклами за спиной девушки открывается.

Ростислав достаёт серебристый (ну, скорее серебряный) портсигар и протягивает ей.

– Ромео и Джульетта.

– А, что?

– Марка сигарилл. Настоящие, не подделка. Довольно символично для свадебных дней.

Отказаться не получается. Впрочем, вкус действительно отличный.

– Не думала, что православный предприниматель курит, – неожиданно дерзко для себя выдаёт Эс.

– Тебе не понять того, кто с детства был лишён счастья. Я позволяю себе компенсировать это. Как в притче о богаче и Лазаре.

«Но ведь там награда была после смерти» – думает девушка, однако не решается спорить. Вместо этого она говорит, что вообще-то понять ещё как может. И в форме блица рассказывает о своих злоключениях. До трудоустройства в Фонд.

– Я тоже не любил семью, – говорит Ростислав, выпуская дым в прохладу летней ночи, – мой пьяный отец врезался в фуру и погиб на месте. А я стал инвалидом. Мать постоянно молилась о здравии, но ноги не двигались. И я стал злиться на Бога. Подростком даже начал поклоняться дьяволу. Но это была глупость. Сатанисты – претенциозные клоуны. Когда я узнал отца Савелия, прежние иллюзии рассыпались прахом.

– Он и мне помог, Ростислав...

– Можно без отчества, – заметив запинку, говорит мужчина.

– ...помог прийти к вере. И, получается, вы тоже. У Серёжи, ну, того парня, была ваша книга. Хотя он нью-эйджер.

– На свет подвижников летят многие. Как мотыльки. Но многие глупо бьются об стекло. Почти все.

Когда от сигарилл осталось немногое, Радзивиллов прерывает минутную тишину.

– Есфирь. Надеюсь, ты не чувствуешь себя врагом в этом доме.

– Что?

– Я про твоё имя. Святая Есфирь жила во дворце язычников. И её врагам пришлось туго.

– Ну, вы же не такие... – отвечает Эс, чуть покраснев.

– Я шучу.

Потом он подходит и легонько трогает её волосы.

– Пепел попал на прядь. Пойдём. Скоро нас ждёт праздник.

Погружение III

БОЙНЯ НА ПРЕМЬЕРЕ: ПОГИБ ИЗВЕСТНЫЙ ПЕВЕЦ

...исполнитель роли императора Николая II – эстрадный певец белогвардейских взглядов Иван Клинков, прервал кинопоказ неожиданной речью. В присутствии прессы, а также продюсера Ованеса Тер-Габриэляна актёр призвал не смотреть «русофобский и кощунственный» фильм, где «Царственных мучеников обвиняют в прелюбодействе и оккультизме», а также стал каяться за своё участие и демонстративно сжигать гонорар – между прочим, пачки долларов США.

Охранники Габриэляна пытались остановить перформанс Клинкова. На помощь певцу-антисоветчику пришли черносотенные боевики – вероятно, из общества «Русь» (на некоторых из них были фашистские и сталинистские символы). Завязалась кровавая драка, перешедшая в поножовщину и даже стрельбу. На несколько секунд свет в зале полностью погас, а когда вспыхнул снова, присутствующие обнаружили тело Ивана Клинкова с перерезанным горлом. Актёр скончался на месте, судмедэкспертиза пока не может сказать, чьим оружием (или иным предметом) он убит.

Любопытно, что в финале ленты «Последний час империи» «царю Николаю» в ранней версии сценария планировали «отрезать голову», поскольку в сектантской среде есть предание, что череп императора Свердлов подарил Ленину...

Снова и снова Алёна Клинкова сверлила глазами злосчастные абзацы газеты, окружавшие фотографию светловолосого красавца в луже крови. На Иване в тот момент был китель, напоминающий мундир самого Государя.

Женщина в очередной раз вытерла слёзы. Лавр Ершов поднёс вдове стакан воды. Он едва смог уговорить беременную женщину не открывать бутылку горькой: нельзя подвергать риску ещё и чадо от Ивана.

Назар выполнил просьбу, но дьявол обыграл их – мрачно думал казак. Неизвестно, убили Ваню прихвостни продюсеришки-кощунника или под шумок – наци-коммунисты. Поводы были у тех и других. Ведь не так давно Клинков записал новую песню – «Спасители Руси». Лавр не был большим меломаном, но слышал некоторые строки, что веяли скорее не пафосом, как обычно у Ивана, а едкой сатирой.

Коммунисты и фашисты

Носят нынче белый китель

Будто Сталин – ангел чистый

А концлагерь – как обитель

Есть ещё другая ересь

Говорить, что либерал

А на деле – ты лишь нерусь

И деньжищ мешок украл

Можно было спросить «старовера», но даже если он причастен к делу – разве ж стервец признается?

Ещё досаду приносил тот факт, что движение «Русь» упомянули в газете как виновника бойни... Тень, как ни крути, падала и на Лавра с Дорофеем.

– В последнее время Ваня плохо спал, – сказала вдова, опустошив стакан, – говорил, что за ним следят. Но не люди, а призраки. Спрашивал у каких-то гадателей о судьбе.

– Что ж ты, Ваня... Да помилует тебя Христос, – перебил Алёну Лавр и истово перекрестился.

– Ивану снилось, что ему отрезают голову, – сказала женщина и мрачно затихла, глядя в пустоту.

Казак переваривал новость некоторое время под звуки октябрьского дождя. Потом по-отечески обнял вдову и пообещал молиться о ней и упокоении мужа, а также помочь с похоронами.

Вернувшись домой, Лавр Ершов открыл дневник Ольги Ермаковой.

«...тайный народец ставит своей целью вредить. Для их проделок есть преграда: стены храмов и монастырей. Но не всё так просто, ведь промысел Божий – не математическая задачка и не волшебство по правилам, как в сказках. Тайный народ, проклятые, сторонятся мест, где ведут благочестивую жизнь. Они могут ворваться в храм, если у престола говорится ересь, или если настоятель с прихожанами ведут безнравственную жизнь. То же относится к домам. И к храмам Божиим в смысле – телам людей. Праведник для проклятых недоступен, разве что он сам пожертвует жизнью: например, зайдёт в подожжённый дивными дом, чтобы спасти людей. А иногда и доспех праведника может дать трещину, если тот допустит гнев, страх, нечёткость веры...»

Вандализм, чьих виновников никто не видел. Убийство Ивана. Всё это перекликалось с образом нечистой силы из мемуаров Ольги. Однако не могло быть достоверной версией и тем более поводом к обращению в органы.

Но свои мысли стоило рассказать лучшему другу и соратнику.

Через несколько дней после панихиды по Ивану Клинкову на входе в собор Донского монастыря отец Дорофей в сопровождении местных монахов говорил с Фёдором Артемьевым.

– То есть как ты меня выгоняешь?! Отче, я почти завершил эскизы, это серьёзный труд! – размашисто жестикулируя, восклицал творец.

– Фёдор, это для твоего же блага. Назар втягивает тебя в язычество, он сектант в овечьей шкуре. Братия не допустит фресок и икон, какие вы замыслили.

– Дорофей, ты не понимаешь, Китеж – это русская история! И Церковь, и мифы – наше наследие, не будь ты таким фарисеем! Пушкин с Лукоморьем, Жуковский! Усадьба Абрамцево, какие таланты! Да что там?! В Софии Новгородской на вратах был кентавр, и что им стало?

– Ну, вообще-то, Новгород разгромили опричники, и ворота увезли, – сухо бросил Дорофей, – а в Абрамцево творил и Врубель, писавший демона. Брат, в любом случае, настоятель сказал свернуть проект.

Фёдор напряжённо заходил туда-сюда по брусчатке с рыжими листьями, нервно вороша буйную шевелюру.

– Ладно, отцы, будь по вашему, – наконец сказал он, – я уберусь отсюда. Прямо завтра!

– Не обязательно так торопиться, брат, – сказал другой монах.

– Нет, обязательно! Да, да, нет, нет – как в Писании сказано! Дайте мне ночь, я соберу свои пожитки. Время покажет, кто прав.

К вечеру Артемьев вернулся домой и сказал дочке, что задержится до утра. Танюша начала рыдать, что ей страшно одной, и даже чуть-чуть напугала отца. Девочка утверждала, что ей снятся кошмары. Учитывая, что Фёдор воспитывал дочь один, ибо любимая Дарья истаяла от пневмонии три года назад, деваться было некуда.

В ночной осенний час художник и скульптор вошёл вместе с дочуркой под своды Донского собора. Храм был на реставрации, у стен и с правой стороны иконостаса стояли леса. В основном пространстве церкви и работал Артемьев. Тут и там стояли мольберты с эскизами. Планировалось раскрасить стены на уровне головы людей сказочными пейзажами, а то, что ниже – подводным царством с рыбами, морскими змиями и гадами, а также «тайным народом».

Барабан купола по плану оставался небесным, как обычно, но Назар предложил нарисовать ангелов «как в видении Иезекииля», чтобы они «вызывали настоящий трепет». Среди героев Фёдор планировал нарисовать святых, а также народных любимцев из фольклора: Микулу Селяниновича, Финиста, Стеньку Разина...

Монахи не поняли грандиозной задумки, что ж. Неудивительно, Дорофей вообще сын чекиста, инквизиторский ген взыграл... И Фёдор действительно решил уйти. Только перед этим – максимально реализовав свой с Назаром проект. Да, утром иноки придут – и, возможно, восхитятся результатом. Или просто решат сэкономить на второй реставрации, и оставят всё так. А если нет – будет им художество занозой в... в пятке!

Артемьев принялся за работу, отхлебнув из фляжки коньяка для решимости. Танюша бегала рядом, занимаясь чем-то своим. С собой она взяла любимую куклу-вязанку в виде старорусской барышни без лица.

– Дочь, можешь поспать на лавке.

– Я не хочу, папочка. А тут никого, кроме нас?

– Нет, конечно, малышка. Только мы и... Марфуша.

На третьем часу работы Фёдор запаниковал. Точнее, осознал абсолютно очевидную вещь: собор расписывают месяцами, а не за одну ночь. Он заполировал коньяк кофием из термоса и бубнил под нос:

– Если вы есть, чудь хренова из Китежа, может, сами поможете себя рисовать...

И мазок за мазком работа продолжалась, пока из странной смеси полусна и крайнего энтузиазма Артемьева не вывел крик Тани:

– Папа, папочка, я боюсь!

– Плохой сон?

– Я не спала! Здесь ходят злые люди!

– Малышка, значит, надо поспать. Тебе от недосыпа мерещится плохое.

За спиной художника зазвенело стекло. Фёдор обернулся: иконостас и леса вспыхнули как спичка. Зажигательная смесь, похоже. На храм напали бандиты? Или террористы?

Художник вскочил и откинул малярную кисть. В притворе что-то взорвалось, и оттуда пошёл дым. Фёдор кинулся к дочке и обнял, закрывая собой. За спиной отчётливо слышались шаги.

– Боженька, помоги нам, иже еси на Небеси... – навзрыд залепетала девочка.

Артемьев боялся посмотреть назад. Он должен был спасти себя и дочь. Но что будет с проектом Китежа? Ужасная дилемма показалась ему безумной: как рисунки могут быть ценнее своей и ребёнка жизни?

Но тем не менее эта мысль была.

Ещё один взрыв разнёс в клочья вёдра и банки с краской, олифой, растворителями и прочими химикатами для работы. В нос Артемьеву ударил дурманящий едкий запах. Натянув ворот свитера на нос, он схватил Таню и устремился через дым к выходу. Позади кто-то мерзко хохотал.

Кляня себя последними словами, Фёдор кинулся к двери, пока дочка прятала лицо под свитером отца и повторяла одни и те же краткие молитвы. Жар палил спину, а сознание таяло в химическом дыму. А тяжёлый ставень с золочением и чернением кто-то подпёр изнутри. Или держал? Художнику показалось, что с другой стороны доносилось дыхание.

Пожарные приехали чуть более, чем за десять минут. Выломав дверь багром, обожжённого мужчину без сознания вынесли в прохладу октября. Обнаружили и девочку, что чудом уцелела и обошлась без травм, только одежда и куколка закоптились. Правда, о душевном состоянии малышки ничего хорошего нельзя было сказать.

Вскоре подъехали и скорая с милицией, а из келий вышли монахи. Бездыханного, шепчущего что-то в бреду художника и скульптора Артемьева погрузили в белую машину с красным крестом.

– Кто-нибудь заходил в монастырь, кроме них? – спрашивал у инока усатый упитанный милиционер средних лет.

– Мы не знаем.

– Что художник делал в храме ночью?

– Он обещал собрать свои эскизы.

– Почему именно сейчас?

– Наша братия уволила его.

Милиционер хмуро замолчал.

Утром Лавр Ершов прибыл в отделение и выслушал версию следователя. В кабинете, помимо сотрудников, сидела заплаканная маленькая девочка с обгоревшей соломенной безликой куколкой в платочке.

– Из-за личной обиды Артемьев поджёг собор. Когда он выйдет из комы, вызванной отравлением химическим дымом, мы его допросим.

– Это не папа! Там были злые люди! Я видела! Видела!

У Лавра, бывалого вояки, душа сжалась в комок от детского вопля и плача.

– Почему вы не слушаете показаний девочки?! – грозно спросил казак.

– Товарищ Ершов, разве вы не знаете, что дочь вашего друга слепая с рождения?

Девочку отдали, хоть и неохотно, на поруки движению «Русь». Поселили Танюшу у Алёны Клинковой: всё-таки старый казак или монах с трудом могли бы ухаживать за пятилетней девочкой.

Когда Фёдор пришёл в себя, то услышал по радио речи о себе как виновнике пожара. Потом и милиция заявилась на допрос прямо в больницу. От пережитого художник испытал инсульт и снова погрузился в долгое забытье. Врачи говорили, что если он и восстановится, то через годы.

Готовность помогать бедняге высказал не кто иной, как патриотический активист Назар Неронов. «Мы стали настоящими друзьями в последние месяцы. Бедный, бедный Феодор... Это имя на Руси всегда было несчастливым: вспомним сына Иоанна Грозного и Алексея Тишайшего... Клянусь, что наследие непонятого даже своими гения будет жить!».

Лишившись двух друзей за одну осень, Лавр Ершов проводил больше времени дома. На митингах теперь больше светилась другая «Русь»: Василия Дмитриева, который простенькими речёвками про «жидов», «америкосов» и вороватых депутатов набирал немалую популярность.

Казак же погрузился в собственные архивы, попутно исследуя до каждой буквы дневник Ермаковой.

«Я утверждаю, что взрыв на фабрике произошёл не по физическим законам. Моего мужа и других убил иной народ. А виною тому – моё общение с ними в роще. Я обмолвилась в шутку, что мне надоел скучный вояка...»

Вот оно! Сколько убийств эпохи русского лихолетья не расследовано до конца. Сколько катастроф, диверсий, самоубийств.

«Одно из любимых занятий проклятых – склонять к наложению рук на себя. Летом семнадцатого, незадолго до моего отъезда на Нижегородчину, повесилась в сарае Фрося-шептунья. Сейчас я уверена: её подтолкнули иные люди. И, чем дальше, тем более я задумываюсь: быть может, и моя несчастная Аннетт пострадала от них?».

За работой Ершова застало крушение Союза. Цель нескольких поколений с рокового Семнадцатого: корниловцев, казаков, диссидентов – пытавшихся умягчить красных лояльностью или встававших на сторону внешних врагов – прошла почитай что фоном для казака. Православная среда разделилась на лагеря: одни радовались падению Красного Вавилона, другие – опасались хаоса, что разгорался на окраинах, и замены марксистской лжи – западным культом потребления.

Монах Дорофей участвовал в молебнах на мемориалах, которые теперь стало открывать совсем безопасно. Многие из них, правда, касались совсем не христианских деятелей, а каких-нибудь эсеров или диссидентов-демократов... Но Ольга Ермакова, например, порадовалась, когда её отца-промышленника и мужа-военного увековечили на мраморных плитах возле старой фамильной дачи.

Лавр Ершов нечасто выходил теперь в свет. Он пытался читать труды Неронова, помня своё странное обещание. Тот писал о непрерывной русской традиции, что берёт начало ещё в Гиперборее. Осколком Гипербореи был Град Китеж, населённый «русами с особой кровью». А осколки Китежа, как считал автор, сохранились у староверов, что не приняли «западно-юридистские реформы Никона, а затем Романовых». А в конце получалось совсем занятно, что часть «русских истин» перешла к большевикам, но поздний Союз, опять же, стал слишком «рациональным»...

Назар предлагал «осмыслить СССР вне просвещенческого проекта модерна», рассмотрев его мистические корни. В этом ему помогал подающий надежды художник и скульптор с подозрительно знакомой фамилией Тер-Габриэлян, пообещавший сохранить и приумножить лучшее из наследия несчастного Артемьева, в том числе на деньги отца, добытые делом искусства.

У Ершова стало меньше сил на походы в церковь, на говение. Завершался Рождественский пост. Ещё от родителей Лавр помнил предания Малороссов о буйстве тёмных сил в Сочельник. Похоже, это была правда. Казак стал видеть страшные сны и слышать в соседних комнатах голоса. Вполне возможно, это было следствием переутомления. Но ведь отчего-то взорвался бак на заводе Христофора Францевича? Кто-то перерезал горло Ивану и поджёг собор с Фёдором?

«Дивные живут в местах, которые считаются проклятыми. Например, на руинах, в топях, также их сила велика в местах разврата. Это всё отразилось в фольклоре плеяды народов. Люди, вооружённые знамением Креста, вытеснили тех из них, кто не желал покаяться, на окраины Ойкумены. Но дивные пожелали мстить и вернуться в мир.»

После Рождественской ночной службы казак в высоких лакированных сапогах и бурке поверх мундира пошёл по заснеженному парку. Тут и там на него смотрели лики России Ушедшей. Лавр дошагал по скрипучему снегу до монумента Примирению народов. Захоронения по бокам обильно занесло сугробами, из-под белого покрывала торчали разбитые куски мрамора, давно увядшие цветы и полуистлевшая ткань разношёрстных флагов. Центральный обелиск с орлом держался: его вандалы не смогли разбить, но покрылся сетью трещин.

«Если это сделали коммунисты, то почему повредили свою половину? Если нацисты – аналогично» – с момента осквернения мемориала задавался вопросом Лавр Ершов.

Среди деревьев казак заметил движение. Приземистые тени. Бродячие псы? Или волки? Но откуда последние в сквере вблизи от центра столицы?

Раздался скрип снега, а потом мемориал начал опускаться вниз. Старый казак увидел слои почвы, оголившиеся от снега, будто мясо под лопнувшей кожей. Неужели они с соратниками построили памятник над подземным озером или древними катакомбами?

Ершов подошёл к краю и не увидел дна в чёрной бездне. Возможно, мемориал был метрах в пяти внизу, но провалился в какую-то жижу, или просто темнота его скрыла.

В сознании казака ударила молния:

«Прах атаманов! Реликвия, возможно, теперь плавает в нечистотах!»

И он сел на снег, готовясь прыгнуть вниз. А что, если там найдётся... какая-нибудь тайна? Наподобие библиотеки Ивана Грозного. Или клад древней ризницы. Или некрополь героев древности. Хотя, быть может, не некрополь, а поселение? Вдруг жив подземный народ, о котором писал в одной из статей Назар?..

– Лавр! Лавр, стой!

Алёна Клинкова схватила могучего старика за меховой воротник и потянула со всей силы. Явно недостаточной, чтобы спасти его от падения, но Ершов на тот момент пришёл в себя и отпрянул от края.

– Это диверсия. Подлец Неронов это сделал. Или Габриэлян! – хрипло выплёвывал слова казак.

– Это ужасно. Но давайте разберёмся позднее. Мне страшно здесь. Кажется, в парке кто-то есть. Кто-то недобрый. Идём к храму, Лавр.

На практике получилось скорее «бежим». И невысокая женщина, утопающая в модных сапожках среди сугробов, и уставший пожилой казак, торопились изо всех сил. А вдруг они сами провалятся в подземелье? В какой-то паникёрской статье конспиролога Лавр читал, что под Москвой так много полостей, что она в любой момент может провалиться под землю.

Перекрестившись у врат церкви, казак и вдова пошли к белой «Волге». Это отец Алёны, пожилой инженер, ждал её, чтобы ночью подвести до дома. Помог он добраться и Ершову.

Пока они ехали, женщина протянула попутчику тетрадь.

– Я нашла черновики Ивана. Сохрани их, Лавр. Пусть другие русские патриоты споют их. Выбери тех, кто достоин.

Алёна Клинкова проводила казака до дверей. Краем глаза вдова увидела признаки беспорядка в квартире. Женщине стало жалко друга погибшего мужа, захотелось поухаживать за стариком.

Тот долго, кажется, пошатываясь, снимал шапку, пальто, высокие сапоги.

– Лавр, хотите, я останусь? Попрошу отца уехать и вернусь. Помогу по дому, и с бумагами тоже. Можно вместе помолиться.

– Я устал. Очень устал, – распрямившись, ответил мужчина. Это означало отказ.

Алёна вздрогнула.

– Мне кажется, у вас в жилище кто-то есть.

Молодая вдова поймала себя на мысли, что обратилась к Лавру более официально, чем раньше.

– Девочка, ты испугалась сегодня, понимаю. Я тоже, только не говори никому, не хочу позора. Но тебе не надо придумывать лишнего, чтобы напроситься в гости. Мы ещё встретимся, но не сегодня, не сегодня...

И как женщине было доказать, что она действительно услышала шорох на полу, уловила движение воздуха, будто во время разговора кто-то прошмыгнул в квартиру. А потом – будто на выключенном экране старого телевизора казака мелькнул блик, а на кухне что-то затрещало, как огонь. Всё это было, наверное, лишь плодом недавних волнений.

Казак проспал до двух часов дня, а потом сел за стол: работать, работать и ещё раз работать. Тетрадь Клинкова Лавр положил в свой архив. Пора была поставить точку в исследовании нечистой силы.

«Картина сложилась. Прошедшей ночью я сам стал свидетелем проделок тайного народа...»

Ершов изложил происшествие с мемориалом, после чего решил жизнеутверждающе завершить свой труд.

«Наверное, стоит написать, что буйство тьмы в Сочельник кончилось, и теперь они бессильны» – подумал он.

Но шум на кухне не дал казаку напечатать фразу. Нет, ранее никто не открывал дверь. Может, птица влетела? Но как она открыла окно, запертое, как положено, зимой?

Лавр встал из-за стола и приготовился проверить, кто там. На цветастом ковре висела фамильная казачья сабля. И герой войны вооружился.

– Ты всё равно проиграл, – сказали ему из-за спины.

Лавр обернулся и увидел на фоне тёмно-зелёной занавески и покрытого пылью старого телевизора человека в нацистской форме. С трупно-синюшным лицом и дырой от пули во лбу. В руке парень лет двадцати держал «Люгер».

Полковник Ершов видел его в Берлине. Перед падением Рейх выставил зелёных мальчишек на пути советской армии. Как ни жалко было, конечно, но Лавр застрелил его. Тогда иных вариантов не существовало.

Свет люстры стал моргать.

– Я не боюсь вас! – с громким выдохом произнёс старый вояка, но ощутил, как сердце кольнуло.

Несмотря на приступ боли, Ершов бросился вперёд и рубанул мёртвого нациста шашкой. Отточенное лезвие оставило в синюшном теле глубокий порез, который через мгновение сросся, будто это не плоть, а жидкость.

С кухни в комнату зашёл второй человек (?) – в чекистской форме и с наганом. И лицом Максима Борисовича – так звали отца Дорофея. В реальной жизни это был глубокий старик, пришедший к покаянию, а здесь – молодой гонитель веры.

– Ларец теперь у нас. Но в нём не хватает твоей плоти, – ухмыльнулся чекист, и зубы у него оказались заточенные, волчьи.

Немец и комиссар приближались. Лавр смотрел на одного и другого, выставляя перед собой шашку. Но кто-то третий со стороны шкафа возник за спиной, и казак ощутил на затылке холод дула.

На кладбище в метели стояли около тридцати человек. Все, кто остался от почитателей движения «Русь». Горела среди деревьев зелёная лампадка. Монах Дорофей читал молитвы панихиды.

Когда гроб с телом могучего казака в военной форме, орденах и с шашкой на груди, стали закидывать промёрзлой почвой, перед провожающими Лавра в последний путь начал выступать Воротников, произнося выспренние фразы-лозунги про «поганых жидомасонов», «проклятых чекистов» и «заокеанских кукловодов антирусского режима». Никто особо не восхищался и не злился. Толстяк в папахе закончил речь, обозначив себя как председателя национал-патриотической партии «Русь». Спорить было некому.

Следующим вышел к народу Назар Неронов в длинном пальто, с шарфом, в шляпе-котелке, что было ближе к облику декадента, нежели старообрядца. Сопровождал мыслителя и идеолога белобрысый парнишка в одеждах, напоминающих аж архиерейские явно не по возрасту.

Старовер начал речь.

– Мы все скорбим об утрате великого патриота земли Русской. Лавр Ершов был воином – телесно и духовно. Не примите за глумление над памятью: но воины иногда проигрывают. Да, Лавр потерпел поражение! Почему? Он верно обозначил цель: сопрячь звенья русский истории. Но оступился на этом пути. Будто бы Берлин, в штурме которого участвовал этот герой, засел в его сердце занозой. Лавр пытался объединить русских по обе стороны Гражданской и Второй мировой. И не заметил, как губительный материализм Запада пробрался в горячее казачье сердце. Злая насмешка промысла, что герой Великой Отечественной умер подобно вождю своих врагов: пустил пулю себе в голову. А монумент, что строил Лавр, в день Рождества погрузился в бездну... Увы, Белые проиграли. Они были благородны, но отвергли русскую почву. А большевики её оплодотворили своим логосом, пусть и в чём-то ошибочным...

Когда Неронов закончил пламенную речь, что аж вспотел на морозе, а на губах его скопилась пена, монах Дорофей подвёз к оратору Ольгу Ермакову в коляске. Старушка в шубе, цветастом платке и тёмных очках (то ли защищавших почти век смотревшие глаза от яркого зимнего солнца, то ли скрывавших слёзы) обратилась к староверу:

– Вы дьявол, Назар. Это по-гречески клеветник, думаю, вы достаточно эрудированы, дабы быть в курсе. У Лавра не было пистолета. И самоубийство не совершают выстрелом в затылок. Можете убить и меня. Но знайте, я не боюсь ни вас, ни ваших тайных союзников.

Философ ничего не ответил и ушёл общаться с солидно одетыми мужчиной и женщиной без всяких признаков черносотенства. В связи со скорыми родами Алёны Клинковой, смертью Лавра, возрастом Ольги и отца вдовы, монашеством Дорофея, дочку Артемьева было некому взять. Но от детдома Таню спасла организация «Русь». Поскольку Демьян проводил время в основном на митингах и шествиях, а также, согласно стойким слухам, – пьянках, то за руку девочку вёл тот, кто только что сквозь мнимое сочувствие облил помоями прежнего лидера «Руси».

– У меня плохое предчувствие, Дорофей, – сказала Ольга Николаевна, – это люди с тёмными душами.

Решающим козырем стало обещание провести Татьяне операцию на глазах. Вклад согласился внести Ованес Тер-Габриэлян, «покровитель патриотической интеллигенции».

– От Господа они не уйдут, – сказал в морозный воздух инок.

Архив Лавра Ершова пропал из квартиры. В том числе оригинал тайного дневника Ольги Николаевны и последние стихи Ивана Клинкова. Милиция ничего не смогла сделать с версией о суициде: двери и окна в квартире казака не имели следов взлома.

В девяносто третьем рухнула последняя надежда на восстановление Союза. Многие прежние антисоветчики из противоречия либералам перекрасились в советистов, а некоторые коричневые, наоборот, поддержали Ельцина на танке назло красной заразе. Рисовал полотна Резунов и писал тома про демонов-пришельцев Гусев. Монах Дорофей и Ольга Ермакова мирно почили в этом же году. Инок болел, но вряд ли его убили враги. Духовная соратница «Руси» провела на этом свете почти век, и здесь вопросов было ещё меньше.

Глава 8

– Есть чё-нибудь успокоительное, Люд? А может, снотворное... – говорит Олег, просунувшись в дверь медпункта Фонда.

– До этого была простуда, потом отравление... Олег, ты думаешь, отец Арсений на голову слаб? Всё равно придётся рассказать. О-о, ты прям побелел, друг...

Леший входит и закрывает дверь за собой.

– И что он знает? – заговорщически шепчет рокер, имея в виду начальника.

– У Юры погиб друг, это писали на том же «Риме». Понятно, почему его кроет.

– П-погоди, а что ещё пишут? Глянь в телефоне, Люд, будь добра.

Олег садится на стул и ждёт. У него самого мобильника нет, да пока и не появилось надобности.

– Ну вот, несчастный случай на кладбище Донского... Ильдус Галеев, вероятно, желая передвинуть монумент с неустановленной целью, был придавлен статуей... Выражаем соболезнования вдове и детям...

– Там ничего нет про драку, например, осквернение могил, или что воры залезли?

Пролистав экран, Людмила отвечает отрицательно.

Леший шумно выдыхает в знак неземной радости.

– А что случилось-то, Олег? – нахмурившись, спрашивает медсестра.

– Как-нибудь объясню! Юру поддержи пока... Не только лекарствами, утешь словом. Ты же добрая. Может, он скажет побольше.

И Леший спешно покидает медпункт, но в коридоре натыкается на отца Арсения.

– Батюшка, я в монастырь отлучусь. В Донской. Можно ведь? – став по стойке смирно, говорит Олег.

– Желание молиться похвально. А причина? Быть может, хочешь что-то рассказать? Я беспокоюсь о Юрии. А вы с ним, кажется, сдружились.

– Да! Хочу. В общем, мы с Юрой недавно решили... посидеть по-братски в кафе. Не в Фонде. И не в рабочий день, поэтому ночью. Выпили там. Немного, конечно. Особенно Юра – у вас же пост! Но ему с непривычки поплохело, и он подскользнулся, протез повредил. Утром позвонил сослуживцу, Ильдару, или как его. Через ветеранский комитет починку заказать бесплатную. А друг в ту ночь и умер... Вот и штырит Юру, ну, в смысле, плохо ему, сослуживца потерял. Поеду в монастырь, спрошу, где и когда похороны, может записку подам. Вы только Юру это, не ругайте сильно, это я виноват!

Леший сам удивляется, как смог выдать такую импровизацию.

Глава Фонда смотрит строго.

– Если он не крещён, имя на Литургию не подают, Олег. А ты ещё и имя его не помнишь.

– Ну я спросил бы в монастыре, он же охранник. Был. Должны знать. В любом случае поеду. Подам о здравии Юры записку, в конце концов. И обо всех нас!

«Естественно, запретить подобное священник не может» – думает Олег, уходя под всё ещё суровым взором начальника Фонда.

Немного странно видеть эти розовые здания не во тьме и тумане, войдя при этом через парадные врата, а не как вор. Вот и кладбище за собором, и там нет никаких мертвецов и ведьм. Олега подмывает даже прогуляться средь могил, но миссия его сейчас другая.

Где искать справку о жизни храма? Ну конечно, как годы назад, в церковной лавке.

С момента посещения церкви, где служил и погиб отец Савелий, прихрамовые магазины не сильно поменялись. Разве что добавился терминал для оплаты картой и лицом (в нулевые годы у атеистов в сети вызывали истерику любые похожие вещи, например, камера слежения в храме: типа «веруны» должны даже свет лучиной зажигать). Ну, и книг, кажется, стало заметно больше, включая модно оформленные. На некоторых обложках старый рокер видит отца Савелия и приободряется.

Потом он здоровается с тётушкой средних лет в очках, носящей широкую косу и вязаный платок, тонкий, как шаль.

– Что-то хотите взять? – спрашивает продавщица.

– Нет, я скорее спросить. У вас в монастыре есть женщина, она слепая и... немного не от мира сего, кажется.

– А зачем вам это? – не слишком дружелюбно интересуется работница.

– Понимаете, я из душепопечительского фонда. Не работник, а живу там как пострадавший. Просто решил помочь. Слышал от знакомых, что здесь есть сестра, которая как-то связана с мистикой. Может, это слухи, конечно, тогда извините.

Пока Леший удивляется, как за день стал гроссмейстером тактической выдумки, продавщица, пользуясь тем, что других посетителей нет, зовёт гостя присесть за столик у окна.

– Бедняжку-Таню мы все здесь знаем. И бережём от мира. А она трудничает, как может, учитывая недуг.

– Она бездомная или вроде того? – спрашивает Леший, ловя себя на бестактности.

– Она – дочь известного человека. С ним случилась беда в нашем соборе, это было в начале девяностых. Её отец пострадал при пожаре, а потом его обвинили в поджоге. Он был художник, но оставшиеся дни провёл, простите, овощем. Мать Татьяны умерла ещё раньше, девочку и отца-инвалида взяли на поруки друзья отца. Только они были сектанты и их мучали.

– Жесть какая-то, – не совсем учтиво говорит Леший, – но почему их не отстранили, этих опекунов?

– В девяностые секты не ставили на карандаш, это раз. А те опекуны ещё и зрение девочке вылечили. Представляете, какими благодетелями их все считали?

– Ничего не понимаю, в чём тогда мучение?

– Я вам не могу выдать всё о нашей сестре. В общем, Таня говорит, что не было никаких лекарств, к ней применяли оккультные техники. И заставляли работать на себя. Когда её папа отмучался, девушка бежала сюда. И снова стала слепой. Как хочешь, так и понимай. Доказать в суде ничего невозможно.

– Кем она работала там? – спрашивает Леший, ожидая какой-нибудь порнографической жести.

– Художницей.

«Ого, родственная душа!»

–...только Тане ничего не досталось от плодов таланта. А те, кто её в секту спихнул, сейчас ходят такие праведные, патриотичные... Неронов, Тер-Габриэлян младший... Даже к нам пришли свои истуканы пихать. Поэтому Танюша и переживает больше прежнего.

Кто такой обладатель армянской фамилии, Леший не знает, а вот человек с фамилией на Н ему в последние дни знаком больше, чем хотелось бы.

– Как они связаны? Ну, Неронов и ко – с её отцом? – спрашивает гость.

– Они себя называют учениками Артемьева. А по мне так – не наследники, а паразиты!

Артемьев... Кажется, Олег слышал о нём в юности в связи с патриотическими движениями, но когда стал рокером, охладел к этой среде, оставив от наследия Руси лишь тягу к фольклору.

Трудница, похоже, не готова продолжать тираду о знаменитостях, а вместо этого встаёт из-за стола.

– Пойдёмте, покажу работы Танюши.

В самом уголке витрины лежат иконы, вышитые бисером. Богородица и святые. Кажется, здесь есть те, в честь кого назван Фонд: Киприан и Иустина. Олег в порядке самообразования и в знак уважения к новому пристанищу недавно прочёл их житие.

– Бисером вышивать удобнее, чем рисовать, когда ты слепой, – поясняет женщина.

– Догадываюсь. Я сам когда-то рисовал. И на реставратора учился.

– А что бросили?

– Долгая история. Последний вопрос: у вас на кладбище недавно погиб человек. Татьяна что-то говорила об этом? Он просто был знакомый моего знакомого...

– Не знаю, зачем вы здесь, но я не заведую кладбищем, – недружелюбно отвечает та, – если брать ничего не будете, лучше идите.

– Пожалуй, в другой раз. Если Татьяне всё же понадобится помощь, привезите её к нам.

Леший протягивает визитку с телефоном и адресом Фонда..

Время идёт к вечеру, и Олег решает задержаться здесь. Похоже, в соборе скоро будет служба. Возможно, некий укол совести за комбо из вранья заставляет его «компенсировать» свои выходки посещением храма.

На службе, конечно, мало чего понятно. Людей много, ведь день субботний, да и большой праздник у православных очень скоро. Мужчина ловит себя на мысли, что ищет взглядом Татьяну. Может, она пропустила службу? Нет, не должна. Или работает? Чем она занимается в монастыре? Связана с кладбищем или только зашла туда помолиться? И, если он сейчас увидит того, кого зовут Бедняжкой, осмелится ли подойти?

Людмила сидит на ресепшене, размышляя: что скажет Юра отцу Арсению? Сама медсестра из рассказа брата мало что поняла. Только то, что это не несчастный случай... но и винить по закону некого.

Сейчас трудница читает Игнатия Брянчанинова:

«Премудро и милосердно пребывают эти врата постоянно заключенными в падших человеках, чтоб заклятые враги наши, падшие духи, не вторгались к нам и не губили нас. Эта мера тем необходимее, что мы, по падении, находимся в области падших духов, окружены ими, порабощены ими. Не имея возможности ворваться к нам, они извне подают нам знать о себе, принося различные греховные помыслы и мечтания, ими привлекая легковерную душу в общение с собою...»

Кажется, этот труд относится к тому, что происходит в последнее время. Размышления Люды прерывает громкий хлопок двери, и в холл Фонда входит полная женщина лет сорока пяти с тёмными волосами, собранными в пучок, в совершенно не модном сером свитере. Вид у гостьи неважный. И... знакомый?

– Что, не узнала, Люда?

Поначалу действительно не узнала. Но через секунду паззл складывается: это Галя, с которой Людмила раньше трудничала. Через неё удалось добиться встречи Есфири с матерью студента-самоубийцы.

Люда откладывает книгу святителя.

– Давно не виделись, Галина. Какими судьбами к нам?

– А такими, чтобы придушить выродка того, который на Машу мою покусился!

Медсестра аж вздрагивает. Лицо гостьи выражает неподдельную ярость.

– Мне рассказали, что эта сволочь тут ошивается! Веди меня к нему, или всё тут переверну!

– Галя, погоди, не горячись, я понимаю, как тебе больно...

– Ничё ты не понимаешь, мужа поди нет, детей нет!

Люда чувствует укол, но усмиряет желание ответить грубо.

– Галина, ты ведь и сейчас верующая? – выйдя из-за стойки, мягко говорит трудница, – не давай волю страстям. Я знаю Григория. Он действительно бестактный парнишка, но не злодей. Да, он отказал твоей дочери, мы говорили об этом. Но я уверена, что сильно не оскорблял и тем более не трогал пальцем. Маша обиделась и, возможно, пошла во все тяжкие...

– Не смей так говорить! Моя дочка не шалава! – взрывается Галя, а потом начинает плакать.

Люда берёт знакомую за плечи, опасаясь быть ударенной.

– Пойдём, пойдём, поговорим спокойно.

За малиновым чаем с постным печеньем Галина несколько приходит в себя. А старый добрый валокордин довершает миссию.

– Понимаешь, никакие камеры Машку не видели. Хотя это почти центр. Что мне вообще думать? – рассуждает взволнованная мать.

– А где твой муж, её папа?

– Так погиб на фронте.

Следуют соболезнования Люды и секунды почтительного молчания.

– Ты это, прости, что бездетной обозвала. Видишь, я теперь сама и без мужа, и без дочки. Не знаешь, как судьбе будет угодно.

– Судьба не властна над нами, Галя. Только Господь. Кстати, Грише этот клуб теперь тоже не нравится. Туда, похоже, позвали людей, которые мыслят о вере неправо.

Галя слушает рассказ Людмилы (видимо, сочтя, что это лучше, чем быть наедине с чёрными мыслями), а потом начинает откровенно «срубаться». Стресс вкупе с успокоительным своё дело делают.

– Ладно, Люд, я покемарю тут, всё равно дома тошно без Машки... – говорит женщина, ложась на одну из коек.

Медсестра, сторожа сон приятельницы, молится угодникам-врачам о ней, а потом о дочери Гали – святым Ксенофонту и Марии (как промыслительно...) и Иоанну Воину. После чего продолжает читать «Слово о чувственном и о духовном видении духов».

Прерывает её занятие пиликанье аппарата ЭКГ, который включается сам собой. По экрану бежит вместо данных обычный текст.

ЕЁДОЧЬВТОМЖЕПАРКЕНОВНАШЕММИРЕИЗЗАПРОКЛЯТИЯМАТЕРИТОРОПИТЕСЬИИСКУПИТЕМОИБРАТЬЯСКОРОЕЁЗАБЕРУТ

Требуется несколько «кругов», чтобы понять фразу. После чего Люда бросается к знакомой и трясёт её.

– Галя! Галя! Ты проклинала дочь?

– Чё? Ты белены объелась, Люд? – заспанно и недовольно отвечает Галина, – я те чё, ведьма?

– Погоди, я не про магию. Ты говорила что-то такое, может, в сердцах? Типа «пропади пропадом»?

– Ну... поругалась, конечно, в мыслях. Она ж оставила записку, что пошла с парнем кутить. Прикинь, что у меня в голове сразу?

– Так, Галина. Взбодрись кофе и едем, немедленно.

– Куда?

– В парк у храма. Есть одно предположение. Не спрашивай ничего! Шанс невелик, но спасение твоего ребёнка стоит того.

Галя выходит сразу, а Люде нужно переодеться с халата на что-то уличное. Аппарат ЭКГ снова пиликает.

ОНИБУДУТПРОТИВИМОГУТПРОЛИТЬКРОВЬ

Людмила ожидала, что придётся просить у охранника открыть парк, ведь дело идёт к закату. Однако это совершенно излишне. Ещё на подходе к жёлтому храму имперских времён женщины слышат ритмы электронной музыки.

– Это что за концерт? – хмыкает Галя.

– Возможно, парк перекупили и мешают храму, – пожимает плечами медсестра.

Но теория оказывается неверной: в парке вполне отлично соседствуют верующие и простые зеваки. О первом можно догадаться, например, увидев табличку: «ПОСТНЫЕ МАФФИНЫ И ЛАТТЕ :-)». Мероприятие называется «ГРАНЬ ЛЕТА ВМЕСТЕ С КОВЧЕГОМ».

Судя по афишам, молодёжка днём общалась с модной музыкальной группой. Сейчас на сцене идут конкурсы и прочая кустарная самодеятельность.

Ведущая – девица в ярко-жёлтом худи, похожая на забавного колобка, которому явно не сидится на месте, выходит на сцену, схожую по форме с раскрытой морской ракушкой, и весело объявляет в микрофон:

– Надеюсь, никто не устал, мои дорогие! После короткого антракта нас ждёт выступление девчонок из SIRINOST! А потом – арт-фейерверк!

Начинает играть электронный мотив, и толпа молодёжи пританцовывает на полянке и среди деревьев. Некоторые – видимо, не с молодёжки, а залётные гости – обжимаются в кустах. Зажигаются гирлянды, и ночной парк становится действительно красив. Только где тут искать Машу?

– Напоминает рейвы моей юности, – говорит Люда.

– Не могу сравнить. Пока кто-то ездил по рейвам, я на хлебозаводе работала, а муж слесарем, чтоб дочь прокормить.

Медсестра проглатывает очередную колкость. А может, Галя права, и это её, повреждённую в юности, кроют, как говорит молодёжь, флэшбеки?

– Да-а, юность у нас была что надо, Звёздочка!

Людмила резко оборачивается. У толстой липы стоит Виталий в рваных синих джинсах и жилетке с нашивками на голо тело. Молодой и довольно подтянутый Вит, только низ лица у него обглоданный.

– Господи! – вырывается у неё.

– Что случилось? – спрашивает Галина.

– Неважно, – отвечает Люда и начинает повторять в уме Иисусову молитву. Чему, конечно, мешает ритмичное «унц-унц».

Потом на сцену выходят две девушки: пышная блондинка с двумя косами, в сарафане и венке из трав, и её напарница азиатского вида, одетая как дикарка с налётом чего-то индейского.

– Группа SIRINOST завершит наше лето! – звонко объявляет пухлая ведущая и уходит вниз со сцены.

Молодёжь всячески выражает радость.

Играет лиричная синтетическая музыка с вкраплениями звуков природы.

«Интересно, как бы звучали группы нашей молодости, имей они такой арсенал?»

Грустный ангел Руси

Меня к звёздам неси

Где мы прыгнем в окно

В небе будет темно

В небе будет темно

В небе будет темно

Задумавшись над смыслом песни (кажется, очень туманным), трудница спотыкается. Под её ногой – заросший зелёным мхом камень.

«Парк на кладбище, а они устроили тут концерт...»

Галя в это время выискивает цепкими глазами пролетария лицо дочери в танцующей толпе.

«Но решение не там, не там... Ведь Аноним всегда говорит о чём-то потустороннем...» – напрягает мысли Люда.

Дуэт на сцене начинает следующий трек. Более медленный. Некоторые кавалеры приглашают дам. Установки меж деревьев выпускают дым, в прожекторах становящийся цветным.

Люда почти бежит к сцене, цепляя публику. Знакомое лицо, ура!

Есфирь стоит со стаканом розового фреша. На ней изящное чёрное платье, которого в Фонде Люда никогда не видела.

– Вам скучно, мисс? – говорит, подходя, худой джентльмен лет сорока пяти с чёрными зализанными волосами, и протягивает девушке руку.

– Но вы же... Женаты! – через музыку кричит Эс, улыбаясь.

Объясниться Радзивиллову не даёт Люда. Да, трудница сразу узнала церковного общественного деятеля, о котором они все вместе говорили не так давно.

– Есфирь! Привет! Дело срочное, помоги! Ты же здесь многих знаешь! – сквозь музыку кричит медсестра.

– А! Что? Люда, ты зачем здесь?! – ошеломлённо реагирует та и, кажется, по старинке хочет обнять старшую коллегу, однако сдерживается.

– Нужно прервать концерт! Чтобы спасти Машу! Её мама здесь. Попроси людей помолиться, чтоб девочка нашлась!

Наверное, Эс поняла эти слова по-своему, но, видимо, старое знакомство заставляет её пойти навстречу. Девушка бежит к сцене. Её несостоявшийся кавалер по танцу смотрит на Людмилу с холодной яростью.

Изящная девушка в чёрном платье влетает на сцену и шепчет что-то на ухо вокалисткам. Те отходят, Эс берёт микрофон.

– Друзья! Братья и сёстры! Веселясь, мы забыли о тех, кому сейчас горестно! Среди посетителей есть мама девочки, которая недавно пропала возле нашей молодёжки. Девочку зовут Маша. Давайте все помолимся о её нахождении и пожелаем счастливо вернуться.

Публика реагирует по разному. Активисты «Ковчега» наносят крестное знамение и шепчут молитвы, зеваки выглядят «обломанными». Есфирь со сцены видит, как Люда что-то просит свою спутницу – полную брюнетку за сорок.

– Маша! Прости меня Христа ради! Если ты рядом, выйди! – срываясь на плач, кричит та.

Уж на это публика точно не знает как реагировать. Есфирь со сцены видит нервные метания вспотевшего Ростислава. Ещё бы, он же спонсор мини-феста.

Снова играет музыка. Точнее, из колонок доносится скрип, от которого кишки сводит, но при том – ритмический. Кажется, это искажённая мелодия SIRINOST. Подножие сцены заполоняет дым.

Принеси в жертву, кого не видел

Принеси нам, кого не знаешь

Принеси нам, ангел

Принеси нам сердце

Сами девчонки не поют, так что это... фонограмма? Только голос скрипучий и дребезжащий, проникающий в самое нутро.

После куплета салютные установки у сцены издают грохот, и разноцветные ракеты летят во все стороны. Свист, шипение и взрывы вкупе с музыкальной дисгармонией порождают полную вакханалию.

Часть зарядов летит на сцену, и не слишком ровно, а петляя. Есфири кажется, что они «играют» с жертвами: видимо, в этом смысл «иммерсивного салюта»: в сложных движениях. Девушка валит на сцену оцепеневших вокалисток, которых чуть не испепелило.

Люда держит Галину, которая пытается убежать.

– Мне кажется, я слышала мою девочку! Надо искать её и бежать! – кричит та.

– Нет, молись, – отвечает медсестра, обнимая гораздо более крупную женщину, – всё будет хорошо, но уходить нельзя.

От очередного взрыва один край сцены кренится, и «ракушка» заваливается на бок, вырывая с собой пласт почвы. По крайней мере, что-то такое видно в клубах дыма. Есфирь и вокалистки при этом, вереща, скатываются на другой край.

Вокруг бегают обожжённые и сбивающие друг друга люди. В том числе женщины и дети.

Из дыма под сценой вырывается худая черноволосая девушка с бледным лицом и... с коробкой в руках.

– Мама! – кричит она.

– Маша! Откуда ты... да как ты?!..

Но Галя осекается, чтобы не сказать ругани, и просто бежит вперёд, заключая хрупкую дочь в объятия мамы-медведицы. Они с девочкой бегут прочь, и Люда следует за ними.

Из дыма слева медсестра слышит:

– Цветами и бомбами можно добиться большего, чем просто цветами.

На этот раз Вит снова старый и полный. Он протягивает старой подруге букет из лилий и тюльпанов.

– Эй, берегитесь!

Из букета вырывается сноп искр и огня, «Вит» противно гогочет.

От превращения лица в дымящееся мясо Люду спас крик Маши. Хотя волосы всё равно опалило.

Когда канонада утихла, медсестра подходит к матери и дочери на пороге уже закрытого храма. К парку в это время подъезжают спасательные службы.

– Привет, Мария, я знакомая твоей матери, – говорит Людмила, – мы очень рады, что ты нашлась. Особенно, конечно, она. Сейчас всё в порядке?

– Ну... наверное... – нерешительно говорит девушка, – спаси Господи, вы действительно помогли.

– Что с тобой вообще стряслось?

– А что, не видно?! – включается Галина, – она просто пряталась в этом парке! А когда стало опасно, вылезла! Но я её прощаю! Дочка я тебя прощаю!

– Мария, – говорит заключённой в мамины объятия девушке Люда, – если с тобой произошло что-то странное, можешь сказать. Я работаю в Фонде по реабилитации жертв оккультизма.

– Люд, я не знаю, как ты допетрила до этого и кто с тобой связан. И очень надеюсь, что не похититель...

– Мам, меня никто не похищал, – твёрдо говорит дочь, – я просто обиделась на одного парня и спряталась. Людмила, не знаю как вас по отчеству, спасибо вам. Вот, возьмите. Я нашла это... в парке.

В руках медсестры оказывается проржавевший сундучок наподобие мощевика.

«За что спасибо, если это просто прятки?»

– Если что-то понадобится, можешь... – говорит Люда, но видит лишь две спины уходящей прочь маленькой семьи.

Есфирь после душа сидит за столом на третьем этаже, закутанная в пушистый халат: летняя ночь не такая уж жаркая, чтобы надевать совсем лёгкий. Новенькое платье, увы, пришлось выкинуть.

Это помещение – не банальный чердак, а что-то вроде пентхауса под крышей метров пять на пять. Здесь есть окно на всю стену, напоминающее о космических кораблях из фантастики (непутёвый Серёга любил смотреть подобное), а также бильярдный стол, тренажёры, коврик для йоги.

«Расскажи, что случилось, кто эта женщина, почему вы молились здесь!!!» – в отчаянии пишет Людмиле Эс.

Всю дорогу её новые родственники (неужели она так стала думать?!) хранили гробовое молчание.

Ростислав подходит, как он умеет, бесшумно.

«Быть может, это скилл тех, кто был неходячим?»

Есфирь вскакивает и оборачивается.

– Вы что, подсматривали?!

Он всё ещё в «выходном» костюме, только воротник и галстук оного неаккуратно сбились. Судя по запаху, мужчина выпил чего-то крепкого, хотя пьяным его не назвать: движения вполне себе чёткие.

– Ты всё-таки считаешь нас врагами, – тихо говорит Радзивиллов.

– Нет, с чего бы?

– Зачем ты сорвала праздник? Знаешь, как злятся на это мои партнёры? Нет, не знаешь. Потому, что у тебя ни за что нет ответственности.

– Я не взрывала салют! – вспыхивает Эс, – если техники облажались, я не виновата! И да, меня попросили молиться, что тут такого? Это храмовая территория! Как ты можешь злиться на это?!

– О, мы уже на ты, – улыбается Ростислав, заставляя девушку зардеться, – не думай, что самая умная. Я знаю фамилию семьи, из которой ты сбежала. Не нравится с нами – поедешь домой. К жениху.

– Как вы можете?! Мы же христиане!

– Скажи ещё «где ваша любовь?». Ну ладно, твоя взяла. Можно решить всё полюбовно.

Мужчина хватает её за шею, валит на стол и подносит лицо вплотную. Здесь можно было вспомнить штампы про «гнилое дыхание» у маньяков. Но нет: у Ростислава отличные духи, одеколон, и приятная жвачка, чей вкус не выветрился до сих пор, а нотки чего-то вроде коньяка или виски придают букету дурманящий оттенок.

– Ты совсем свихнулся?! Ты же женат!

Есфирь пытается оттолкнуть не самого крупного мужчину. Одна костлявая ладонь сжимает ей щёки и губы, другая – останавливает руку.

– Я привык получать, что хочу. И ненавижу, когда мне мешают. Когда я был подростком-инвалидом, то приехал к «учителю мудрости». Жирному старому скоту. Знаешь, каким способом он проводит «посвящение»?! Ну ничего, когда я обрёл настоящих союзников, та мразь получила своё. Менты даже не могли понять, как такое может влезть в человека! Ха-ха. Так что тебе ещё повезло. Я буду добрым папочкой...

Теперь он уже лезет под халат, но из дверей слышится усталый женский голос.

– Ты закончил сеанс аутотренинга?

Ростислав вскакивает, растрёпанный и покрасневший. В проёме стоят Ирина и Софья. Двинских-дочь смотрит на действо с выпученными глазами, а вот мать вполне степенна и хладнокровна.

– Что не так, Ира?! Хочешь, чтоб дочка узнала? Ну окей, Соня: у нас с твоей матерью – фиктивный брак! Просто бизнес-договор! Ей должно быть плевать, храню ли я верность!

– Но не плевать, что ты обижаешь членов семьи, – чеканно отвечает Ирина, скрестив руки на груди, – выметайся отсюда.

– Погоди, мам, надо вызвать полицию.

– Сами справимся, дочь.

– Семья? Кто семья? – распаляется, тряся руками, Ростислав, – эта приблуда, что ли? Да она сама передо мной ноги раздвинуть готова!

– Ты всё ещё ничтожный подросток, Слава, – чеканит Ира, – ты не достоин тех даров, что получил.

– Не тебе решать, дура фригидная!

– Нет, не обидно. Да, решать не мне.

Радзивиллов падает на пол и несколько секунд лежит с непонимающим взглядом. Потом начинает шептать «нет... нет... вы не могли... нет»

– Теперь твоё тело соответствует душевному строю, – невозмутимо говорит вдова Двинских, – ползи отсюда куда хочешь.

После этого Есфирь отпаивают тёплым какао на кухне. Соня обнимает подругу, а её мать с чашкой крепкого кофе стоит напротив.

– Почему он снова перестал ходить? – спрашивает Эс, не понимая, что её больше шокировало: ярое домогательство вроде бы солидного мужчины или... чудесное наказание, произошедшее у неё на глазах?

– Всё логично, Есфирь, отец Савелий дал ему талант, он и отобрал, – говорит женщина.

– Но почему это вы приказали?

– Муж и жена – одна плоть. У нашей семьи глубокая духовная связь.

Много вопросов кружит у беглянки в голове. Софья предлагает Эс написать «заяву», а потом – снять видео против него, но мать снова её осаживает аргументом, что у нерадивого муженька и так участь хуже смерти.

– Мам, у него же всё равно остались деньги, связи, – говорит Соня.

– Поверь, для Славика это только начало, – меланхолично отвечает ей мать, а потом садится на мягкий уголок рядом с Есфирью.

– Хоть мой несостоявшийся партнёр и не оправдал ожиданий, но он в одном немного прав. Я знаю, что та женщина, медсестра – из Фонда Киприана и Иустины. Это в чём-то почтенная организация, но, увы, погрязшая в мракобесии.

– По-моему, там неплохие люди, я не могу их ненавидеть, – чуть жалобно говорит Эс.

– Девочка моя, ты знаешь, кто занимался исправлением Ростислава?..

Кажется, такой ласковый тон Ирина не применяла даже к своей дочке. А сейчас ещё и обняла чужую!

– ...ваш Арсений. И вот что вышло. Заставить ненавидеть евреев, американцев или даже бесов – не значит сделать человека нравственным.

– Это называется абьюзивная духовность, сестрёнка! – вклинивается Соня.

– Ну, батюшка из старшего поколения, – задумчиво отвечает Эс, – там свои заморочки, конечно...

– Хочешь про новое? – перебивает Ирина, – а знаешь, кто устроил теракт на празднике?..

Слово на «т» заставляет Есфирь сжаться.

–... ещё один птенец гнезда Арсеньева. Обиделся на нас и тебя, грозил в группе нам огнём, как Содому и Гоморре, что ведьм надо сжигать...

В съёмной квартире мирно спящего Григория грохочет дверь. До этого ему снилась Есфирь, треклятая предательница, но в мире грёз у них не было ссоры, и они танцевали в дореволюционных образах в парке около храма, среди надгробий. Или это была Маша, только чуть покрасивше обычного? В общем, улетучившись, сон превратился в бред.

Пока здоровяк продирает глаза и берёт костыль, хлипкие засовы уже выносят тараном.

– Не бейте, я и так с травмой! – кричит парень, поднимая руки, мужчинам в форме и по сложению – немногим меньше его собственного.

– На пол, Виноградов! Ты задержан за подготовку акта террора! Можешь хранить молчание... но всё равно никуда не денешься.

– Да вы чё, мужики?!

– Ладно, что мы о врагах да о врагах, – вставая из-за стола, говорит Ирина, – сегодня ты, Есфирь, заимела новых подруг.

– Вы о чём, Ирина Михайловна? – спрашивает Эс.

– Все видели, как ты спасла Любаву и Оэлун. Пусть неудача останется на совести нерадивых мужчин. А мы пойдём вперёд. Ты же любишь петь, Эс?

На праздник Успения Олег Листьев впервые причащается. Он исповедался вечером в Донском монастыре, сюда же пришёл в собор утром. Отец Арсений немного удивился: почему не в храме Фонда – но старый рокер объяснил, что его связывает с этим местом кое-что особенное.

Идя от Чаши со скрещенными руками, крупный мужчина в клетчатой рубашке, закрывающей татуировки, взглядом встречает Ту Самую. Это Таня-Бедняжка, и сейчас она прямо светится. Говорят, после Причастия так и должно быть.

– Здравствуйте, Татьяна! – говорит Олег женщине у порога собора, дождавшись, пока она выйдет одной из последних.

Та оборачивается. Её глаза почти чистые, зелёные, не похожие на бельма. Кажется, где-то Леший её видел. Но мало ли в его жизни было случайных попутчиков?

– Я вас знаю? – спрашивает Таня.

– Не уверен... Но у меня есть кое-что для вас. Уж простите, я знаю, ваш отец был художник. И я такой. Я верю, что вашего отца тоже оклеветали. Но пока не могу что-то сказать точнее...

– Зачем тогда вы здесь?

– У меня есть подарок. Считайте, что к празднику. Это нашли мои друзья, я увидел там знакомое имя.

На ларце, который рокер отдаёт слепой женщине, выгравировано:

СЕЙ ПРАХ РУССКИХ ВОИНОВ

В 1991 ГОДУ ЗАХОРОНИЛИ

МОНАХ ДОРОФЕЙ

ПОЛКОВНИК Л. ЕРШОВ

ХУДОЖНИК И СКУЛЬПТОР Ф. АРТЕМЬЕВ

Таня водит пальцами по потемневшему металлу и едва заметно улыбается, когда доходит до нижней строчки.

– Кто ты, добрый человек? Ты не из духоискателей?

– Не знаю, кто это такие. Я из Фонда Киприана и Иустины.

На этот раз Олег Листьев говорит это решительно и твёрдо.

Утром Юрий уходит в загодя приехавшее такси.

– Эй, брат, ты куда? – сбегая с лестницы, спрашивает Люда. В мыслях вертится ужасное: отец Арсений что-то узнал и выгнал трудника.

– Да не боись, я до вечера. Батюшка благословил. Мне Рита позвонила вчера ночью. Узнала, что Ильдус умер. И говорит, типа, жизнь коротка, внезапно может кончиться... В общем, позвала с детьми погулять.

– О-о, поздравляю! – медсестра обнимает трудника.

– Пока особо не с чем.

Часть III: Духовный маяк

Дружба рождается в тот момент, когда один человек говорит другому: «Что, и ты тоже? А я думал, что такой только я один» (К. С. Льюис)

Я не оставлю тебя одну

Понесу на руках, идя по стеклу

Одну не брошу я в темноте

Ты лучик света на черный день

Я не оставлю тебя одну

Когда мы все здесь пойдем ко дну

Здесь без тебя вариантов нет

А может просто — ты весь мой свет

(Sellout, «Луч света на чёрный день»)

Глава 9

Он не помнил, сколько дней бежал, пока не увидел свою цель. Первый этап пути был выпукло, очевидно страшным: леса, болота и, конечно же – те, кого он оставил за спиной. Когда начались трассы и посёлки, стало легче хотя бы для ног. Но современный мир таил другие опасности.

В общине им рассказывали, что Внешний мир за эти годы пережил эпидемию (как говорил Пастырь, выдуманную, но уровень тирании в России возрос) и ввязался в военное противостояние. Всё это считалось карой для растленного псевдорусского общества. Люди с того времени, вероятно, стали более подозрительны, поэтому зайти в чужой дом отдохнуть и переночевать у беглеца не получилось.

Несколько раз ему пришлось красть в придорожных магазинах, за что, конечно, стоило исповедаться в вечерней молитве. Впрочем, скорее роль сыграло нежелание продавцов устраивать кипиш из-за буханки хлеба или пачки дешёвых сосисок. Местом сна его становились овраги и заброшенные сараи. Помимо тех, от кого он бежал, существовали ещё глаза грядущего Антихриста – вездесущие видеокамеры, и он надеялся, что сеть их пока не расползлась хотя бы в природные места.

Как правило его не пытались трогать. Разве что на заправке ночью шумная поддатая компания смуглых парней стала задирать одинокого путника за длинные волосы. Армейский нож на время заставил их отпрянуть, а когда один из противников вытащил из машины травмат, беглец уже ретировался. Сегодня побыть крестоносцем, вершащим суд на агарян, у него не вышло.

По пути он много и горячо молился, отмечая в уме каждый километр, на котором не был пойман и убит. Кем-то более опасным, чем пацаны с района или с аула. И сам факт наличия бьющегося сердца в груди убеждал: молитвы действуют.

В крохотном ПГТ неподалёку от столицы он собрал с добрых прохожих (безо всякого насилия) на хлеб и молоко, после чего пошёл исследовать задворки сельмага, в здании которого причудливо расположился пункт доставки интернет-магазина с фиолетовым лого.

Из палета и пустых бутылок, связанных верёвкой (вот её пришлось поспрашивать у мужиков, сказав, что это для рыбалки), парень в камуфляже сделал плот, на котором можно было стоять и сидеть, но не спать. И отчалил по Москве-реке. Вряд ли кто-то будет тревожить одинокого туриста на водах, а вот на суше можно нарваться на первый же патруль, особенно с ножом. Это мог быть пилигрим, бродяга, безумец... Впрочем, а не таков ли он на самом деле?

В конечном итоге он достиг заветной цели, уже ночью, когда и нужно было. Собак за время его отсутствия не сменили, и те не подняли лай. Пришлось постараться, чтобы влезть на второй этаж. Но с физической подготовкой у беглеца всё было отлично.

Теперь он стоит на подоконнике, и ветер ранней осени теребит длинные рыжевато-русые волосы. Из-под одеяла торчит лицо лежащей на его родной кровати молодой девушки. Изящное и белое в свете луны, а волосы – блестящие, почти чёрные. Кто она?

Длинноволосый парень делает шаг вниз. В лагере учили передвигаться бесшумно, но незнакомка бормочет во сне и открывает глаза, хватается за одеяло и тяжко вздыхает. Кажется, ей плохо спалось.

Молодой человек отскакивает назад и прячет лицо.

– Кто здесь? – заспанно (возможно, даже в полусне) говорит девушка.

Парень молчит.

– Если ты грабитель, я буду кричать, – продолжает она более эмоционально.

– Ты мне не нужна. Я пришёл взять своё, – твёрдо говорит, не поворачиваясь к ней, гость, – в этой комнате есть то, что мне нужно.

– Я сейчас позову хозяев.

Кажется, она встаёт с постели. Неужели план провалился?

– Ты не понимаешь! Мне нужна защита! Не знаю, кто ты, но надеюсь, не такая безбожница, как владелицы дома! Меня преследует вражья сила.

– Не трогай нас, – говорит девушка, – я знаю место, где тебе помогут.

Наутро Есфирь пьёт малиновый фреш и ест яичницу со специями. Если бы не успокоительные, что Ирина с Соней дают ей после того инцидента с горе-партнёром, девушка бы, наверное, словила сердечный приступ ночью от страха. Само собой, беглянка сперва подумала, что в окно влез брат или его прихвостни. Потом оказалось, что голос незнакомца славянский. И стало ясно, что опасности нет: только некая тайна.

Почему она сказала парню на окне про Фонд? Неужто даже после нового ролика Эс в полусне готова его советовать кому ни попадя?

– Есфирь, на тебе лица нет, – говорит Ирина, вероятно, наблюдая за зависшей над тарелкой вилкой с недоеденным белком.

Ну что ж, юлить смысла нет.

– Кажется, у меня в комнате ночью был мужчина.

– Господи, милая, тебя не отпускает ПТСР... – говорит сидящая традиционно рядом Соня и обнимает подругу.

– Нет! Это не сон! – почти агрессивно отвечает Эс, – хотя, не знаю... Я не увидела, кто он. Он, видимо, легко залез на подоконник. Говорил как-то странно. Он не лез ко мне, а хотел взять что-то из моей комнаты.

Слово «моей», слетая с губ, немного коробит девушку. Ведь комната никак не её.

Мать и дочь Двинских не совсем разборчиво шепчутся. Кажется, от Ирины звучит вопрос, как некто пробрался сквозь собак. Потом обе говорят что-то о неком кресте. Далее Есфирь видит лицах своей подруги и её мамы... эм-м, энтузиазм?

Только про Фонд Эс не упоминает. Зачем давать повод считать, что она ещё верна прежнему кругу? Ведь это не так. Наверное, при встрече отец Арсений её чем-нибудь огреет, несмотря на канонический запрет.

– Если это бандит, девочка моя, его найдут. А если нет... Что ж, значит, всё по плану, – строго и сдержанно говорит Ирина.

Днём курьер привозит крупную посылку, ящик со стороной не менее метра. В холле перед камином все три барышни распаковывают новый наряд Есфири. Точнее, реквизит.

Уже совсем скоро грядёт шоу «Душа Руси», где, несмотря на инцидент конца лета, выступит SIRINOST. Любава и Оэлун изящно выкрутились в блиц-интервью, сказав, что для совершенства им не хватало третьей участницы, и вот, «Сам Бог, ну, или Вселенная, нам её послала». Ещё блондинка добавила: «Бог Троицу любит». Отец Арсений говорил, что сия фраза бессмысленная и даже отдаёт кощунством. Но какое теперь это имеет значение?

Любава – это славянство. Оэлун – Великая степь. А меж ними – граница Европы и Азии: Кавказ. Свежий концерт пройдёт в новом составе: с Есфирь, что даже в своём облике соединяет Запад и Восток. Текст у её несложный (впрочем, когда у этой группы они были такими?), от природы хороший голос она отрабатывает в студии. Но не меньше, чем вокал и лирика, для концертов SIRINOST важно шоу.

Платье для Эс не просто длинное, а даже тянется по полу. Что ж, целомудренно, хотя и облегающее. Оно будто состоит из золотистых чешуек, перемежаемых блестящими чёрными полосами.

– И это.

Ирина надевает на голову Есфири ободок с торчащими шипами-лучами.

«Я что теперь, Статуя свободы?» – хихикает про себя девушка.

– Эстер. Твоё имя означает богиню. Это просто провидение, – с придыханием говорит Ирина, и, кажется, образ прагматичной бизнес-леди в этот момент слетает, давая выход чему-то глубинному, загадочному.

Потом вдова Двинских уходит наверх, а спускается, неся в руках крупную деревянную шкатулку. Соня, видя это, переживает некую гамму противоречивых чувств.

Под крышкой Есфирь видит золочёный крест на цепочке. В пламени камина он играет бликами, и видны чёрные пятна.

– Это реликвия моего мужа, девочка. Мы почтим его вашей скорбной песнью.

– Но разве можно женщине носить иерейский крест, особенно мученика? – робея, спрашивает Есфирь.

– Нам – можно многое, – твёрдо отвечает вдова.

Кому это – «нам» – остаётся неясным.

Вечером Есфирь снова читает строки, что ей надо заучить.

Принеси в жертву, кого не видел

Принеси нам, кого не знаешь

Это твоё сердце, оно тебя манит

Это твои очи, они просят крови

Мы придём к тебе тайно

Мы придём к тебе явно

По тропинкам из боли

По ручьям тёплой крови

Как говорила Ирина Михайловна, этот текст написал Олег Листьев. Да, отрывки девушка уже слышала на том концерте, где ей поплохело. Певицы из SIRINOST упоминали группу Лешего тогда. Конечно, девушка не думала, что вскоре увидится с автором жутких строк, да ещё и в Фонде. Оказалось, что когда рокер продавал авторские права, дабы нанять адвоката, его неопубликованные работы согласились выкупить люди вдовы.

«Чтобы у мерзавца не было даже того, что он написал в стол!» – жёстко пояснила Ирина на одном из семейных женских вечеров.

Теперь жутковатые, по правде говоря, строки, что совсем не напоминали песенки про домовых, гоблинов или даже вампиров, предстояло спеть Есфири.

Отец Арсений хмуро провожает взглядом делегацию стражей порядка, несущих в руках стопки книг. Из главного кабинета Фонда только что изъяли по ордеру сочинения Сергея Нилуса, часть современных противосектантских катехизисов и даже кое-что из книг Серафима (Роуза). Аргументировали неполиткорректностью, нарушением национального согласия и всё такое.

Законодательство России не позволяет вносить в запретные списки труды канонизированных святых, оттуда и специфика выборки. Что касается Серафима, он прославлен не в Русской Церкви, потому и прицепились. Также к удивлению главы Фонда полиция передала, что вдова Двинских требует прекратить использование книг её покойного мужа в общественной деятельности и запрещает ссылаться на них в публицистике. Юридические основания отец Арсений не понял до конца, но было ясно: у Ирины Михайловны козырей предостаточно.

После ухода полиции отец-начальник созывает сбор. Поскольку Олег в основном подрабатывает в Донском, то за столом из работников – только Людмила и Юрий.

– Проживём без книжек, отче, мы и так эти секты знаем как облупленных! Тем более, в сети всё есть... – пытается разрядить атмосферу трудник.

– Братия и сёстры, точнее, брат и сестра, – хмуро прерывает его начальник, – пришло распоряжение из Патриархии. Полагаю, его содержание будет легко угадать.

Медсестра вздыхает, и отец Арсений продолжает речь.

– Нам дают две недели. Как по трудовому кодексу до увольнения. Потом Фонд расформируют в связи с общей профнепригодностью коллектива. Против Виноградова шьют дело о терроризме, и нас обвиняют в «промывке мозгов»...

– Абсолютный поклёп! – восклицает Юрий.

– Надеюсь, мальчишку не посадят, – сочувственно добавляет Людмила, – наше судопроизводство местами хромает, но он же просто ругался!

– Только в его компе нашли ещё и запросы типа «как испортить технику на концерте», – угрюмо парирует Юра, после чего снова говорит начальник.

– Возможно, юношу и отпустят. После того как нас дискредитируют. С другой стороны, по нам бьют ещё и через видео сестры Есфири. Увы, здесь есть моя вина, не стоило посылать девочку на такое искушение.

– Эта фифа никогда мозгами не отличалась!

– Юра, спокойнее, ну пожалуйста.

– Ты так говоришь потому, что она одну тебя в том видосе не обосрала!

– Так, Юрий, придержи язык! – строго прерывает мини-перепалку отец Арсений, – страсти в этом деле уже поставили нас на грань пропасти.

– Прошу прощения, отче. Только вот на грань или за грань? – говорит Юра, к концу фразы переходя на саркастический тон.

– Возможно, всё-таки не «за». Мне намекнули не на бумаге, что мизерный шанс откатить всё назад – есть. Но должно произойти буквальное чудо. А они, увы, не делаются по заказу.

У Людмилы звонит мобильный, и она, извинившись, выбегает за дверь. А когда снова входит в кабинет, то совсем без лица.

– О-отец Арсений, благословите отлучиться, – чуть ли не мямля, говорит медсестра.

Как ни странно, тот не требует никаких объяснений и даёт отмашку. Чуть позже Юра понимает, почему.

– Давно стоило остаться один на один. Это не должны слышать другие. Разве что наш анонимный знакомец... если он ещё здесь.

Сказав это, священник демонстративно оглядывает кабинет.

– Раз его нет, возможно, это он нас подвёл, простите за каламбур, под монастырь, – хмыкает Юра.

– Не знаю, не знаю. Его совет с экрана помог найти ту девочку, Марию. Но речь сейчас не об этом, брат. Помимо циркуляра из Патриархии, мне пришло письмо от компании Неронова.

На этом моменте трудник чуть ли не подпрыгивает на стуле.

–...они утверждают, что работники и пациенты нашего Фонда пытались помешать их законным интересам. При этом добавив, что юридических доказательств нет. Однако «за ложь придёт пора отвечать», цитирую. Ты можешь это откомментировать, брат?

Юра настраивается рассказать о кладбище и статуях, очистив наконец душу (про версию Олега он знает), однако не успевает заговорить, видя нечто, выбивающееся из хода реальности. А именно – человека, сидящего на подоконнике.

Это юнец лет двадцати, поджарый, с волевым подбородком, длинными рыжевато-русыми волосами и такого же цвета бородкой. Одет он в камуфляжные майку и штаны с кучей карманов, а на ногах носит немного неподходящие под тёплую осень берцы. В уме трудника крутится сравнение с Тарзаном из мультика, но, кажется, этот парнишка настроен слишком уж серьёзно, чтобы стерпеть подколку, если её озвучат.

– Любопытный способ войти на приём, молодой человек, – невозмутимо комментирует ситуацию отец Арсений, – только не говорите, что вас прислали совершить покушение на меня грешного.

– Я пришёл просить помощи против сил тьмы, – чеканит парень. Несмотря на боевитый облик, в его голосе сквозит страх. Страх, о котором Юра, например, прекрасно знает, который испытывают самые отважные и крепкие воины, когда в душу приходит потусторонний ужас.

– Для начала стоило бы слезть и представиться. Хотя, по правде говоря, мне кажется, что помощь вам нужна скорее медицинская, уж не примите за скептика.

Трудник не знает, заметил ли отец Арсений, но сам он видит: на ремне у незнакомца прикреплён армейский нож. Только калека с пузом, даже если бросится сейчас наперерез, не сможет одолеть молодого мускулистого противника.

К слову, тот совсем не обижается на намёк о собственной неадекватности, и вскоре уже стоит на паркете.

– Сейчас не лучшее время для провокаций, уважаемый, – уже более грозно говорит начальник Фонда, – если вам действительно нужна помощь, запишитесь на приём, чтобы не создавать организации проблем...

– Меня зовут Самсон Двинских.

Через некоторое время парень сидит за столом кабинета, помытый и переодетый в одежду на два-три размера больше от Юрия. Нож он отдал отцу Арсению, хотя и с явным неудовольствием. Камуфляжный прикид гостя кинули в стирку. Пока тот мылся, а Юра караулил дверь, а священник на всякий случай сверил внешность их нового знакомого с фотографиями семьи отца Савелия. Схожесть вполне себе обнаружилась. До этого Арсений Ростовцев видел наследника Двинских только когда тот был ребёнком.

– Расскажи, Самсон, где ты живёшь, – говорит, ведя запись в блокноте, начальник Фонда.

– По документам, наверное, на острове. Если мать не выписала.

Упомянув её, наследник отца Савелия заметно хмурится.

– А по жизни? – спрашивает священник.

Гость называет область на севере России и ближайший крупный город.

– Ты жил в самом городе?

– Нет, в лагере Православных Последних Дней.

Лицо отца Арсения становится заинтересованным и, кажется, слегка мрачным.

– Вот как. Получается, ты в расколе.

– Слушайте, я не хочу вести богословские споры, – нервно повышает голос парень, – для нас ваша МП – в расколе. Но я не за этим пришёл.

– Кто лидер вашей юрисдикции?

– Архимандрит Серафим.

– А фамилия?

– Страта́н.

На этом моменте Юра пугается: лицо начальника выражает скрытую боль. Ответить что-то священнику не даёт гость, дополняя:

– Он был лидером. Но два года назад ушёл от нас. За главного остался Аристарх. Его паспортную фамилию я не знаю, а псевдоним...

– Почему Серафим вас покинул? – перебивает священник гостя.

– Он сказал, что наши практики стали неприемлемы. Я тогда не поверил, но, похоже, старец был прав.

– Что ж, Самсон, тебе стоит рассказать об этом мне наедине. Юрий, оставь нас, пожалуйста.

Людмиле не приходится звонить в домофон и дверь, ведь подъезд подперли кирпичом, а квартира Галины открыта, и оттуда уже на подходе слышен женский плач. Драматизм работница Фонда ощутила ещё раньше, увидев на улице машину скорой помощи и услышав оханье бабок на скамейке (причём масла в огонь им подлила она сама, пройдя в не самом типичном для современной Москвы наряде).

Половину коридора перед Людой закрывает широкая спина двухметрового санитара. Другой, с телосложением пожиже, стоит в комнате, а на кухне заполняет бумаги миниатюрная тётенька за сорок в белом халате и роговых очках.

Диспозицию Галина рассказала Люде ещё по телефону. Точнее, поведала надрывным тоном. Из её путаного рассказа следовало, что Маша в последние дни страдала от кошмаров («как братец её несчастный двоюродный!») и, кажется, словила нервный срыв.

– Женщина, а вы чьих будете? – басом спрашивает амбал.

– Я Божия и своя собственная, здоровяк. Привет, Галина. Рассказывайте, что тут у вас.

– Что Божья – это видно, – цокает женщина за столом, – а на каких основаниях вмешиваетесь в обследование? Образование есть, или иконами лечить будете?

– Образование есть, не бойтесь, – подавляя гнев, отвечает женщина в белом апостольнике, на который Галя смотрит заплаканными глазами, будто это ангельские крылья.

До слуха Люды доносятся всхлипы из комнаты, и женщина смело проходит мимо громилы.

На тёмно-красной тахте лежит Мария в домашних штанах и майке, бледная и с забинтованной правой рукой. Окна старинного серванта, как теперь замечает Люда, выбиты, пол усыпан стеклом и фарфором сервизов, которыми не пользуются с момента принятия в дар по тридцать лет.

– Маша, что с тобой? – присаживаясь на колени, ласково спрашивает Люда.

В диалог вступает второй санитар, молодой, невысокий, очках и с бородой в стиле Троцкого:

– Осторожнее, гражданка монахиня, или кто вы там. Это опасный пациент.

– Моя дочь не опасная! – выпаливает Галя.

– Угу, соседям своим расскажите, кто нас вызвал, – басит амбал.

Женщина-врач в очках выходит из кухни и, картинно уперев руки в боки, заявляет:

– Не знаю, кто вы такая, но эта девушка опасна не только для себя, но и окружающих. Мы имеем все основания для принудительной госпитализации, хотя она и совершеннолетняя.

– Тётя Люда, заберите меня в Фонд... В обычной больнице меня достанут... – жалобно стонет бледная девушка. Её мать, как видит Людмила, испытывает сложную гамму чувств, но все они сходятся в состоянии скрытой паники.

– Слышите, Людмила? – продолжает женщина в халате, – параноидальный бред, галлюцинации. Поэтому не мешайте исполнять нам свой долг. Если вам это важно, можете молиться о нашей пациентке.

Сделав вид, что сдаётся, работница Фонда идёт в ванную и включает воду на полную. С розовой выцветшей занавески на кольцах улыбаются мультяшные дельфины и крабы.

«Как хорошо, что мы купили Олегу хотя бы кнопочный аппарат» – думает Люда, набирая номер без каких-либо чётких планов. Просто он единственный человек из её окружения, кто конкретно лежал в «жёлтом доме».

– Олег, надеюсь, ты можешь говорить! – услышав «алло» на том конце провода, громко шепчет Людмила, – здесь девочку принудительно кладут в психушку! Боюсь, она там долго не протянет из-за... вражьей силы!

Откуда пришло последнее словосочетание? Люда и сама не помнит. Где-то читала? Или говорил кто-то знакомый?

Леший интересуется, чем же способен помочь.

– Не знаю... Ты ведь сам лежал там.

Следуют несколько тягостных секунд. Затем рокер отвечает.

– Есть один вариант! Но надо будет подыграть им.

Когда Людмила выходит из ванной, Машу уже увели вниз. Хорошо, что Галина пока лишь обувается.

– Галя! – цыкает работница Фонда, – ты когда меня послушала, всё наладилось. А когда нет – настал... каюк. Теперь делай, как знающие люди решили. Поняла?

– Только дочку мою вытащи... снова, – распрямившись и ещё не надев вторую туфлю, шепчет Галина. Кажется, за прошедшие дни она слегка осунулась.

– Беги быстрее вниз. Сядешь в скорую, ты же родственница. Машу нужно увезти в больницу.

– И в чём твоя помощь?!

– Не перебивай. В конкретную больницу к конкретному врачу. Сейчас я напишу тебе. А ты придумай, как их убедить.

Взяв бумагу, замотанная мать кивает головой.

– Спаси тебя Господи, Люд! – с жаром лопочет она уже в дверях, – если спасёмся, сразу пойду причащаться, а то сама забросила, да и Машку не пускала в последние дни...

– Понятно, – скорее для себя отмечает Людмила.

– Люд, пока я там, с ней, квартиру посторожи. Пожалуйста.

– Вот уж с кем, простите за прямоту, я бы хотел попрощаться навсегда, так это с вами, гражданин Листьев.

Сказавший это крупный мужчина предпенсионных лет сидит за мощным, как и он сам, деревянным столом. У заслуженного психиатра Максима Валерьевича со степенной фамилией Стародумов крупное лицо с мохнатыми бровями, выбритая голова под медицинской шапочкой, мясистый нос с рытвинами, на котором держатся маленькие круглые очки.

– Простите, доктор, что без стука, так сказать, и не при параде. И даже без коньяка, – говорит запыхавшийся Олег.

– Я не пью. Что тебя сподвигло прийти? Кошмары вернулись?

– Да, доктор. Только не ко мне. Точнее, не только ко мне. Я держусь, мне Бог помогает...

– Надо же, ты стал религиозен, впрочем, я не удивлён, – не выдавая ни радости, ни какой-либо негативной эмоции, комментирует психиатр.

– Давайте к делу, Максим Валерианыч. В вашу клинику привезли сейчас Марию Порфирьеву восемнадцати лет. Ей вменяют психоз или что-то в таком духе. Хотят законопатить в одиночку. Нужно этому помешать!

– Погоди, Олег, что значит помешать? – говорит врач, поигрывая фирменной толстой чёрной авторучкой с золотистыми узорами, – если есть направление, диагноз, с чего нам что-то менять?

– Потому, что дело здесь нечисто, – неожиданно твёрдо для себя (учитывая, что раньше зависел от этого человека, как детсадовец от воспитателя) говорит рокер, – нашу организацию, церковный фонд, хотят подставить. А саму Машу сгноить здесь или довести до суицида.

– Так бы и сказал, Олег, что пришёл с подозрением у себя же на паранойю, – улыбаясь одними уголками рта, вздыхает врач.

Леший, чтобы не выйти из себя, наносит крестное знамение. Стародумов вздёргивает бровь, но, кажется, начинает воспринимать бывшего пациента как минимум более заинтересованно.

– Максим Валерианович, пока я сидел здесь, то не знал до конца, что случилось. Иногда я думал, что действительно убил отца Савелия, что у меня раздвоение личности, или это был гипноз. Или наоборот, что там работал киллер с блестящей маскировкой. Но теперь я знаю: здесь действует вражья сила. Потусторонний мир существует. И Божья помощь, и действие дьявола. Я читал, ваша мать изучала связь психики и мистики ещё при Союзе. И вы меня курировали ради этого. Но ничего не нашли. Меня духовно защищал святой человек. Но, осмелюсь предположить, они и сами не хотели выдавать себя.

– Кто – они? – коротко отвечает на всю эту тираду психиатр.

– Слуги зла. Иная форма жизни, – твёрдо продолжает бывший рокер, – Маша недавно пропала на ровном месте. А потом нашлась. Юридически ничего невозможно доказать. Но сейчас у неё не психоз, она реально страдает от тёмных сил. Пусть вы не верите, доктор, и не хотите помогать нам... подумайте хотя бы о себе. Если Маша выживет, она даст вам сведения из первых уст. Вы напишете диссертацию вашей мечты.

– Я давно не занимаюсь этой темой, Олег. Потусторонние явления не могут являться предметом научных исследований. Это принцип всей мировой науки.

– Вы можете издать работу через Церковь. На базе нашего Фонда. Если, конечно, его не закроют.

Лицо доктора Стародумова выражает напряжённую работу мысли, губы подёргиваются, выражая, вероятно, скепсис.

– Вспомните сами, доктор, вы могли видеть и слышать что-то, чему тогда не придали значения. Можете не признаваться мне, но будьте честны перед собою.

Когда замотанная в край Галина Порфирьева возвращается в квартиру, то осколков на полу и пятен крови (от которых у несчастной матери могла начаться истерика) уже нет.

– Ну, Люда, спасибо тебе большое человеческое, – вымученно улыбаясь говорит хозяйка квартиры.

– У вас кран подтекал, я починил! – доносится с кухни голос. Молодой, мужской.

– Кто здесь? – испуганно восклицает женщина.

– Не бойся ты, это... наш стажёр. Помог прибраться и всё такое.

С кухни выглядывает молодой спортивный парнишка с бородой и убранными в хвост волосами, в мешковатой одежде не по размеру. Вероятно, Галя может опознать в нём кого-то вроде юного алтарника.

Нового пациента Фонда привезла машина такси вместе с Юрой и ящиком инструментов. Отцу Арсению нужно было куда-то заселить юношу без документов, чтобы очередной обыск в особняке не привёл к лишним вопросам. Люда не понимала, к чему такие манёвры, пока не услышала фамилию новоприбывшего.

Ради такого человека стоило попробовать побороться, в том числе с недоверчивым нравом Галины.

– Его зовут Самсон, – опережая вопросы, говорит Людмила, – рукастый парень. Он ещё кое-какие поломки у тебя в квартире нашёл. В общем, пока ты к дочке будешь ездить, он тут поможет.

– Слушай, Люд, у меня сейчас денег вообще мало...

– Да ты что, подруга. Все православные, свои.

Медсестра знает, что Самсон не православный в строгом смысле, поскольку в расколе, но эту деталь знать Гале явно не стоит. Людмила и не планирует долго тут сидеть с новичком из леса. Оставаться в жилье, где видели сотрудницу Фонда Киприана и Иустины, и на которое явно нацелился враг, долго нельзя. Потому Людмила искренне надеется, что Олег достигнет цели.

Галя хочет выпить снотворного и завалиться на кровать, но Люда её останавливает.

– Подруга, давай помолимся за Машу. И за Олега. За всех нас.

– Наш гость тоже присоединится? – будто загоревшись, спрашивает Галя, кивая в сторону кухни.

– Эм-м... Пока что давай с тобой вдвоём, – неловко отвечает Люда.

Потом работница Фонда рассказывает в общем правдивую биографию гостя, пока все трое после молитвы пьют чай, наблюдая закат через окно с прогнившей рамой. Самсон долго жил в летнем лагере для верующих подростков, там и научился работать руками – ну а что, никакого вранья!

Уже потом, когда Галина всё же выпила успокоительное и заснула, Люда снова чаёвничает, а гость раскладывает матрас на полу.

– Почему ты сбежал из дома, Самсон?

– Вы не знаете, что делали моя мать и сестра.

– Допытываться не буду. Но почему ты ушёл из Церкви?

– А вы видели, кто в ней состоит? Сплошные лицемеры. Вот мой отец был идеалист. Его никто не понимал, звали фанатиком и безумцем. А после смерти устроили культ, чтобы денег нажить. В том числе его семья.

– Мне очень жаль, Самсон. Но думаешь, твой отец не видел стяжательства у современников? И тем не менее он оставался в канонической Церкви. Более того, обличал раскольников. Можешь не отвечать мне, просто подумай. И я, и наш батюшка, все мы когда-то прошли через сомнения.

А потом, чуть посидев, добавляет как запоздалое озарение:

– Ты ведь пришёл от них – к нам.

Отца Арсения будит старый телефон.

– Слушаю, – говорит заспанный пожилой священник.

– Святой отец, прости, что молчал. У моих братьев был переполох. Дядюшка негодует, что у них отобрали жертву.

Легкомысленное прозвище священник слышит от Анонима впервые.

– Они готовят новое наступление. Теперь твой дом под угрозой. Отряды Дядюшки рыщут в округе. Если они пройдут внутрь стен, то и мне конец. Они не могут сами, но им...

В последние дни глава Фонда, конечно же, обсуждал все странные события прошедших недель, но стройной системы не вырисовывалось. Их преследовали то галлюцинации, то наносящие физический вред существа... Но случались вещи, о которых он слышал ещё давно. Общий принцип был только в том, что защищала от всего этого благодать: таинства, пост, молитва. А подрывали защиту разные грехи, обиды, нестроения.

– Почему сейчас, хотя не могли раньше? – спрашивает священник, – это связано с изъятием книг, поведением Есфири, с Григорием?

– Они говорят, ты дал слабину. После разговора с беглецом в твоём сердце пробудилась обида, слуги Дядюшки знают это.

Разговор прекращается, но не успевает пожилой иерей заснуть, как звонит его мобильный.

– Что, у вас в параллельном мире прогресс развился? – недружелюбно начинает разговор отец Арсений.

Но слышит не голос Анонима. А другой, гораздо более знакомый и пронизанный отчаянием.

– Я не могу принять тебя. В нынешней ситуации это опасно.

Потом священник слушает ответ. Тяжёлый и, как ни странно самому Арсению, обличающий его совесть.

– Хорошо. Заходи, пока никто не видит. Я найду, где тебя расположить. Но ты обязан никак не выдать себя.

Утром, пройдя между клумб, где уже видны первые нотки увядания, плотный светловолосый мужчина в кожанке и худая русая девушка выходят с территории психиатрической клиники. Оба они крайне уставшие, ведь всю ночь почти без сна рассказывали доктору Стародумову про всё мистическое, с чем столкнулись лично.

За эти часы Леший узнал от Маши, где она всё-таки была в конце лета. Девушка действительно не покидала парк. После того, как Гриша «отшил» девушку, она плакала, а потом просто грустила, бесцельно бродя меж деревьев и надгробий. Поначалу Маша не поняла, что происходит: казалось, просто сгустилась ночная темнота. Но на деле мир преобразился. Девушка не унеслась в «другое измерение», а оставалась в Москве, но какой-то искажённой. Услышав описания, Олег, большой любитель фантастики в прошлом, вспомнил «сумрак» из популярных некогда книг и фильмов.

Девушка чувствовала, что у этих мест есть хозяин, который её ищет. И спряталась в подземелье, где лежали осколки надгробий. Маша стала читать надписи: там говорилось о памяти воинов Первой и Второй мировой. Она почувствовала, что это место – как камень среди волн, за который надо держаться. А потом нашла шкатулку с надписями... о конечном местонахождении которой Олег охотно рассказал юной собеседнице.

Раскрыла Мария и причины того, что врачи назвали «острым психозом». Ночью она ощутила, будто её душат и куда-то тащат (Стародумов тут сказал про сонный паралич, а Леший вспомнил, как они с Корсаром пытались сочинить песню про эту напасть). Отбиваясь, девушка действительно ударила о стекло шкафа. Но часть разрушений, утверждала она, нанесли невидимые существа. Вероятно, Олегу и Маше удалось произвести на доктора впечатление не совсем психов, и вот, свобода была получена. Единственное, чего опасался бывший рокер: что «иноформы» и их союзники будут мстить. А Максим Валерианович, возможно, даже не крещён.

Сейчас они на остановке, ждут такси, что довезёт Марию к маме. Олег видит на стене свежую афишу.

ИММЕРСИВНОЕ ШОУ «ДУША РУСИ»

На живописном берегу Москвы-реки, с 19.00 и до утра

При поддержке «Фонда Двинских»

Впервые в истории: группа SIRINOST с новой участницей!..

На афише между славянкой и азиаткой стоит в анфас изящная девушка в облегающем чёрном платье с открытыми плечами. Лицо её скрывает карнавальная маска, на голове красуется корона из шипов, а на шее – крупный золотой крест.

Также на фестивале вы увидите умные голограммы ушедших менестрелей Руси. Среди них – трагические погибшая звезда девяностых Иван Клинков и гений страшных сказок – Дима Корсар! Технологии и вера воскресят любимых певцов!

Олег механически срывает афишу и тут же вспоминает события границы десятилетий. Бумага летит на землю, но Маша её резво поднимает.

– Там изображение креста. Его нельзя попирать. Положу в сумку, потом отдам на сожжение, – деловито говорит девушка несколько поучительным тоном (видимо, понимает, что её спаситель ещё не знает всех тонкостей православного быта). А потом добавляет:

– Вокалистке по центру повесили иерейский крест на шею. Это само по себе кощунство.

– На концерте этой группы под шефством Двинских происходила всякая чертовщина. И ты это тоже знаешь... – задумчиво говорит Олег, – что ж, я бы навестил место, где обещают «воскресить» моего друга.

К остановке подъезжает такси, и на переднем сидении Маша видит самое знакомое лицо в мире.

Погружение I

Дым слепил глаза, но молодой мужчина в белом пиджаке и брюках не мог оторвать глаз от импровизированного костра. Оранжевые языки пробивались через плотную бумагу, иногда меня цвет на синий и зелёный, будто горел спирт, газ или что-то химическое. Автор картин использовал нестандартные ингредиенты для красок, дабы повысить оригинальность своих творений... но сейчас он думал: а не мистическое ли свойство имеет производимый огонь?

Щегольской наряд мужчины контрастировал с пасторальной атмосферой берёзовой рощи, где впору гулять если не девушке в сарафане и с коромыслом, то хотя бы колхознику в ватнике. Место это, впрочем, находилось не в глуши, а на окраине Москвы, потому добраться сюда не стоило приличному горожанину каких-то жертв. Даже белая одежда осталась почти чистой.

То, что изображалось на сгорающих картинах, тоже не слишком подходило к окружающему ландшафту. Если роща вызывала ассоциации с народной сказкой, то полотна в костре — разве что с самыми мрачными и пугающими мифами человечества. Химеры и кентавры, слепленные из разных людских и животных частей. Искажённые тела и лица с перепутанными частями. Были и сюжеты религиозного характера, только кощунственные в отношении Библии: например, «тайная вечеря», где за столом сидели вовсе не Христос с учениками.

Молодого человека в белом звали Альберт, причудливо для эпохи советского застоя, и имя не только совпадало с цветом его сегодняшнего наряда, но и выделяло подающего надежды художника из массы обывателей. Черноволосый, но с глазами стального цвета, красивой мужественной челюстью, которую не скрывал, выбривая лицо до синевы, он был плодом смешения кровей уроженки солнечной Грузии и московского дипломата-международника. Отец Альберта поднялся, работая на Ялтинской конференции, и укрепил свои позиции в хрущёвскую оттепель. Мать училась на языковеда в столичном вузе.

Было неудивительно, что парень, питаемый ресурсами небедной семьи и имеющий возможность знакомиться с международной модой, стал художником. Альберту Климовичу перевалило за двадцать пять, и на счету его было несколько выставок... Но в советской действительности карьера творца, что не желал быть скучным соцреалистом, упёрлась в тупик. В худшем случае его творения (причём гораздо более классические, чем те, кто сейчас превращались в пепел) могли и бульдозером раскатать.

В этой ситуации Альберту помог друг Евгений Кулагин. Женёк постигал лингвистику в одном из престижных вузов Москвы, входя в ту же страту, что художник и его родители. Советских граждан положения выше среднего. Страстью Кулагина были древние и мёртвые языки, от латыни до библейского иврита и хинди, с целью постижения которых обшаривал библиотеки и общался с археологами. А поскольку древность мира и литература прошлого неотделимы от мифа и легенды, Женёк сблизился с подпольной богемой столицы.

Около десяти месяцев назад Альберт прошёл по петляющей старинной улице Москвы среди аккуратно подстриженных деревьев, нескольких храмов (некоторые из них были даже открыты, но не привлекали особенного внимания советских граждан) и усадеб царской поры, частично ставших музеями, – и попал на изнанку города.

Квадратный внутренний двор с тремя арками изрядно зарос травой, будто находился в глуши, а не в историческом квартале Москвы. Жёлтые стены пятиэтажки были облупленные и кое-где покрыты копотью. На детской площадке никто не играл (пусть Альберт пришёл вечером, но и в последующие дни там оставалось в основном пусто). На скамейках пили, судя по цвету и форме бутылки, дешёвый портвейн, дворовые ханурики, при этом поигрывая в карты и матюгаясь.

В угловой квартире на пятом этаже было три комнаты, и, разумеется, кухня. Под крышей одновременно кутили человек пятнадцать, и где-то треть из них – женщины. Воздух весь пропитался табаком и испарениями спиртного. Гости разбились на компании по двое-четверо, и от каждой доносились речи разной степени экстравагантности и безумия.

«А вы знаете, в экзистенциалистской оптике...»

«Орден Зелёного дракона, изгнанный большевиками, нашёл пристанище в стенах общества Туле...»

«Кирилл Дементьевич, говорят, недавно в пса обратился и выл на Луну!»

Некоторые фразы заставляли художника чуть ли не подпрыгнуть, другие вызывали хохот, который он еле скрывал, но в целом Альберт понял: это место – его Эльдорадо.

Он и раньше не был пуританином, но здесь, в Колодце, его захлестнула не только палитра из вкусов пива, коньяка, мадеры, и дыма разнообразных курительных принадлежностей, но и вдохновение. Колодец – да, так звали свой закрытый двор и, соответственно, квартиру, местные обитатели: подпольная богема Москвы. Днём они жили по-разному: кто-то с родителями, другие, как последние лоботрясы, мыкались по съёмкам, некоторые и сами по себе были богаты... но всех их объединяли вечерами и ночами задушевные беседы до рассвета «в доме, что нижним концом упирается в бездну».

Иногда сюда приезжала милиция, но как правило лишь грозя пальцем за шум и хулиганство. Были случаи драк, в основном без заметных последствий: немногие из поэтов и философов тяготели к кулачным способам решения проблем. Хотя как-то случилась поножовщина, одного из творческих увезли в больницу... однако всё закончилось полюбовным примирением. А как ещё могло быть среди тех, кто только друг в друге черпал смысл жизни среди серой советской действительности?

И всё-таки серьёзных, нравственно гнусных с любой стороны, деяний уровня «обворовать товарища», здесь как правило не водилось. Увести девушку – что ж, случалось, но в компании Колодца не существовало стойких привязанностей, и плавная рокировка половых партнёров не считалась чем-то ужасным. Что касается любовных дел, то и здесь некоторые рамки были: по крайней мере, никто не пытался создать однополый союз (хотя разговоров о «мистических андрогинах как эталоне целостности» в комнатах хватало). Сам Альберт свою любовь навеки ещё не встретил. Ни здесь, ни где-либо ещё: хотя девицы из подполья нередко делали прозрачные намёки статному холостому мужчине.

За три месяца молодой художник узнал (с нуля или гораздо лучше, чем ранее) про Бодлера, Лотреамона, де Сада и многих других, чьи имена в СССР могли быть известны только узким специалистам по западному искусству. В любительских переводах (вероятно с долей отсебятины, но что поделать?) здесь читали и религиозные труды, например, апокрифические евангелия и Тибетскую книгу мёртвых.

Для общества Колодца Альберт написал первое из своих новых полотен: «Круговорот жизни». Композиция представляла собою нехитрый «уроборос» из людей и животных, которые проглатывают друг друга на фоне орнамента из костей и черепов. Исполнено это было не реалистично, а чем-то напоминало условность легендарной «Герники». Некоторые девушки в квартире, привыкшие к высокой планке декадентства, немного охнули, и это являлось лучшей похвалой.

Потом из толпы (сегодня в Колодец набилось с четверть сотни гостей) вышел человек, который ранее то ли не присутствовал на философских вечерах, то ли просто слабо «отсвечивал». Мужчине могло быть по виду от двух до трёх десятков лет – на гладком костлявом лице точный возраст не читался, к тому же, очки делали этого человека старше. Виски он брил, и на голове оставался прилизанный хохолок. Носил незнакомый Альберту гость брюки со стрелками и клетчатую чёрно-белую рубашку.

– Где вы учились, друг мой? – спросил он Альберта, когда зрители стали разбредаться по своим уголкам.

Художник назвал институт.

– Вы очень чувствительны к энергиям мира, вижу по фактуре. Какой вы веры?

Альберт замешкался: родители его не проявляли интереса к духовной сфере, и сам он рассматривал религию скорее академически.

– Не задумывался о конкретной конфессии, – ответил он, – но, полагаю, высшая сила, которая даёт нам творческое вдохновение, может существовать.

– Неплохо для экспромта, – улыбнулся человек в рубашке, – будем знакомы. Меня зовут Спиридон. Как вы думаете, кто наделяет мир смыслом?

– Эм-м... – чуть-чуть замешкался художник, ощутив на себе вопросительные взгляды девиц, – наверное, высший разум и наделяет.

– А я думаю, что смысл всему даёт смерть, – назидательно сказал его новый знакомый, улыбнулся и слился с человеческой массой Колодца.

После первой выставки Альберта они с Евгением шли в осенних сумерках по старой московской брусчатке, передавая друг другу бутылку красного вина среднего пошиба. Сегодня решили не засиживаться до утра: Кулагин писал диссертацию и особенно погружаться в кутёж подпольной Москвы сейчас не мог.

– Что за мужик очкастый? Как его, на С... имена плохо помню... Сильвестр, что ли? И кто он? Поэт, писатель, художник? – спросил Альберт.

– Спиридон-то? Да в общем и никто из таковых. Вольный философ, – развёл руками Женя.

– Так он из подполья или залётный гость? Похож, по правде говоря, скорее на математика... – усмехнулся художник.

– Он сподвижник Феофанова, – сказал Кулагин, и, кажется, выразил на поддатом веснушчатом лице испуг.

– Так-так, дружище, ты меня совсем запутаешь этими именами-фамилиями... Что ещё за Феофанов? Звучит по-церковному.

И Кулагин принялся объяснять:

– Смотри, Берт, в подпольной богеме есть как бы... несколько кругов. Как сформировались наши кружки́? Мы же не Минкульт Союза, чтоб от государства разнарядку получали! Многим уже кажется, что так было всегда, что мы народились сами. Но ведь кто-то собрал вокруг себя Мистическую Москву! Феофанов – один из них. Он уже не молод, родился, кажется, в двадцатые. Говорят, успел побывать в православных монастырях, на Тибете, в Индии, у нацистов, среди мусульман... Как понимаешь, он не ходит с нами пить портвейн и обжиматься с молоденькими поэтессами!

– А что он делает, раз такой крутой? – с улыбкой спросил художник.

– В их кругу изучают иные миры. Буквально. Высшей наградой они считают перестать быть человеком.

– Это как у Ницше?

– Наверное, не совсем. Замах там повыше. Стать ангелом... или демоном. Наверное, для них это одно и то же. До христианства даймон не считался добром или злом.

– Но пока что они не улетели в иные миры, потрогать их можно? – улыбнулся Альберт.

– Так о чём я! – воскликнул, чуть перепугав друга, Кулагин, – Спиридон один из его друзей, ну, или подручных... Если он тобой заинтересовался, это большой шанс.

Сказав это, языковед и мистик, кажется, приуныл. В свободное время Женёк пописывал стихи, но каких-то регалий не добился. Впрочем, человек он был оптимистичный и, пожалуй, первый раз на памяти Альберта проявил нечто похожее на открытую зависть.

– Некоторые считают, что Феофанова и вовсе нет на свете, это легенда для вдохновения нашего брата, – перевёл тему, забирая вино у товарища, Кулагин, – вот ты в случае чего и проверишь.

В последующие месяцы Альберт шёл по проторенной стезе, создавая мрачные полотна, которым не было места даже на самых вольных выставках советского искусства. Зато они стали легендарными в подпольной Москве и презентовались как в Колодце, так и других квартирах декадентствующих маргиналов.

Художник перестал стричь волосы и бороду с усами (росли они, правда, не слишком густо, несмотря на южные гены), что заметили при редких встречах и его родители. К новым творениям сына они не проявили должного внимания, и не то что бы испугались, но, похоже, испытали некую брезгливость. Что убедило Альберта в своей правоте. Ведь если советское общество, пусть и интеллигентное, не понимает тебя, то ты немного ближе к противомиру.

Это слово очень любил Спиридон, с которым они пересекались не так уж часто, в основном в пивных или на природе: тот не слишком жаловал шумные компании поэтов с заливистым женским смехом, объятиями, поцелуями, руганью и пьяными песнями.

«Противомир существует, о нём знали все народы. Авраамисты попытались закрыть путь туда, а механицисты – заставили нас забыть, где дверь. В Противомире можно жить, буквально, но для этого нужно пройти трансформацию. Древние называли это похищением: ведьмами или волшебным народом. Вопрос в том, чтобы научиться не только попадать туда – а вводить других. Вот над чем бьётся Феофанов!»

Примерно такова была выжимка из речей Спиридона, если скомпилировать несколько бесед Альберта с ним (Кулагин тоже эпизодически присутствовал, но отдалялся от компании, тем более, он нашёл себе невесту из балетной труппы, не помышлявшую ни о каком подполье). При этом «подручный Феофанова» приводил на их встречи причудливых и пугающих субъектов: например, детину по имени Влас, с лохматой шевелюрой и кривым торчащим из-под нижней губы клыком. В свободное время этот «упырь» под стать своей внешности занимался раскапыванием могил. За что, впрочем, был задержан ДНД, а когда, сопротивляясь, вцепился в нос дружиннику, да так, что пришлось потом пришивать оный орган в больнице. После чего, вероятно, был законопачен в каталажку надолго.

Комментируя ситуацию, Спиридон коротко обмолвился в присутствии Альберта:

– Отработанный материал.

И вот, то ли от участившихся возлияний, то ли от созерцания маргиналов, то ли от бесед про смерть и потерю человечности, у художника возникли проблемы с нервной системой. Альберт стал плохо спать, но это ещё полбеды: он и наяву стал видеть монструозные черты в людях, животных, городском ландшафте... Это приходило само собой: например, у бегущей милой собачки будто бы начинали валиться на землю кишки. Причём в таком количестве, что это явно не было плодом реального увечья. Или у улыбчивая девушки вдруг покрывалось улыбками... всё лицо. Иногда от этих приступов художник ставил себя в неловкое положение в обществе. И его, как человека с достоинством, это раздражало.

Последней гранью стал его очередной ночной путь по апрельской, начавшей зеленеть Москве, к Колодцу. Сначала Альберту подумалось, что кривая улица с исторической застройкой вдруг подверглась реставрации: с домов сбили штукатурку, а окна были погасшие, хотя люди в районе шести вечера не должны были массово спать. Потом окна зажглись каким-то мертвенно-салатовым, лиловым, режуще-голубым светом. И из них на художника украдкой поглядывали люди – странные какие-то, будто тени с глазами и ртом.

Единственным зданием на улице, которое не подверглось трансформации, была пятиглавая церковь с четвериком скромных размеров, стеснённым со всех сторон домами разных эпох. Это выглядело любопытно, но Альберт не устремился в храм, а просто рванул назад: туда, где улица была ещё приличной. В конечном итоге художник добежал до берега городского пруда и начал мыть лицо холодной, не самой чистой водой, со вкраплениями ряски.

– Гражданин, выпивали? – обратился к нему пришедший со стороны трамвайных путей молодой милиционер.

– Я? – спросил Альберт, понимая, что заросшим и небритым он довольно-таки похож на нетрезвого. Хороший брючный костюм мог исправить положение: хотя бы не ханыга какой. С другой стороны, и богатые могут нажраться в хлам.

– Ну не я же, – с лёгкой улыбкой ответил страж порядка.

– Нет. Не пьяный. Можете понюхать, – серьёзно ответил Альберт, вставая на ноги, – просто дурно стало. Давление низкое.

Последнюю фразу он сказал наугад, надеясь, что милиционер не разбирается в медицине.

– Тогда обратитесь в медицинский пункт. Могу с поста вызвать скорую.

– Нет, благодарю.

В этот вечер Альберт не пошёл на поэтический подпольный вечер. Повалявшись в квартире и попив чаю (об алкоголе речи не было, хотя в домашнем баре стоял и коньяк, и заморский бренди). А вечером позвонил матери. Отца не слишком хотелось дёргать. Тот не был ни тираном, ни крайним консерватором... просто в этой ситуации художнику хотелось не только совета, но и ощутить себя ребёнком, который испугался, и его утешают.

Впрочем, всё не свелось к банальному обмену сентиментальными фразами. Под конец разговора художник настойчиво попросил:

– Мам, найдите мне психиатра. Опытного, и чтобы не молол языком кому ни попадя. Я что-то замотался, нервы ни к чёрту.

Через несколько дней подстригшийся и снова гладко выбритый художник сидел в просторном врачебном кабинете, увешанном графиками и изображениями человеческих голов с разноцветными отделами мозга. Перед Альбертом восседала как на троне женщина в районе полувека возрастом, дородная, но чей вес производил ощущение не болезненного ожирения, а твёрдости и надёжности. Причёска у психиатра была короткая, но женственная: волнистые волосы, чем-то напоминающие про девушек из кабаре времён Великой депрессии. Седину скрывал медный цвет краски.

Выслушав сбивчивую речь пациента о симптомах, психиатр Нина Стародумова ответила:

– Альберт Климович, алкоголь, безусловно, зло. Но для делирия на почве спиртного выпить нужно больше, чем вы за неделю.

– Так что же это тогда? Я психбольной? Мне надо ложиться в палату?!

– Вы, художники, такие впечатлительные. Погодите с палатой. Вам бы я рекомендовала как раз не лежать где бы то ни было, а заняться физическим трудом вместо проедания гонораров. Что касается ваших переживаний: скажите честно, после каких событий начались галлюцинации?

И художник честно признался: после того, как он начал рисовать жуткие картины.

– Значит, дело в них, – пожала плечами врач Стародумова. На лице у неё было выражение, как у заслуженной учительницы, что объяснила двоечнику-младшекласснику, сколько будет дважды два.

– Но ведь это не наука, а мистика какая-то... – чуть возмущённо ответил Альберт, возможно, таким образом пытаясь «откатить назад» саморазоблачение.

И весьма удивился, когда умудрённая специалистка сказала:

– А я верю в мистику. Точнее, считаю, что весь наш мир в его разнообразии – реален. Если мы не до конца изучили какой-либо вид энергии или материи, мы можем звать его «магией». Но суть от этого не меняется. И что там, за гранью смерти, – никто не может доказать или опровергнуть.

– А что мне-то делать, Нина Анатольевна? – вернулся к насущной теме художник.

– Предложу самое простое. Вне зависимости от вопроса существования парапсихических явлений. Порвите с прошлым, друг мой. Зримо и чётко.

Так и оказался Альберт в берёзовой роще на окраине Москвы, где уничтожил свои пугающие творения последнего года. Правда, думать ему пришлось не один день: в подпольной Москве надвигалась выставка перспективного сюрреалиста и «живописателя земного ада». Но для художника работоспособность в перспективе оказалась важнее. Он надеялся, что сделает ещё немало, когда покончит с неудачной серией.

После сожжения Альберт пришёл, прихватив портвейна (поскольку ожидаемый гонорар сгорел, шиковать не выходило), в знакомый двор с облупленными жёлтыми стенами. Стоял ранний вечер, некоторые мамы с детьми гуляли на грязной площадке с прогнившими скамейками и ржавыми качелями. Но им, несмотря на обстановку, было весело и радостно. Альберт улыбнулся и помахал рукой карапузу лет трёх, лепящему из бурого песка куличики. Мать малыша посмотрела на гостя декадентской квартиры недоверчиво. Но никаких монстров во дворе не водилось, и это было восхитительно.

В квартире собрались пока лишь пятеро. На кухне Альберта обняла Лида с изящной фамилией Кустодиева, черноволосая, фигуристая и ярко накрашенная. Притянув художника к себе как для поцелуя, она шепнула ему на ухо:

– Спиридон ждёт тебя. На кладбище. Разговор критической значимости.

Покурив, художник решил не тянуть кота за хвост и добраться загодя. К тому же, оставаться в Колодце, даже несмотря на искру с Лидочкой, которая могла разгореться в пламя (месяц назад её возлюбленный впал в кому, выпив какую-то ядрёную смесь для «постижения глубин» и был отправлен родителями-партийцами в санаторий на юге Союза) Альберт не хотел. Кажется, после сжигания картин что-то оборвалось в нём капитально, и болтовня про то, кто как проснулся с похмелья голым, попытался свести счёты с жизнью из-за измены или даже приобрёл список с книги средневековых заклинаний, стала ему неинтересна и даже неприятна.

На каком конкретно кладбище предполагалась встреча, они все прекрасно знали. Если бы жители подпольной богемы собирались в официальном месте захоронений, их бы, конечно, оттуда прогнали. Речь шла об одном церковном погосте возле храма, превращённого в тридцатые в зернохранилище, а сейчас стоявшего в руинах. О таком месте никто особо не заботился, и кутить здесь можно было практически без риска последствий.

Альберт доехал до нужной остановки на трамвае, потом шёл пешком по красивой майской Москве. По пути городская застройка сменялась ландшафтом, близким к сельскому, на некоторых дворах даже бегали куры. «Интересно, какие здания здесь будут через двадцать или пятьдесят лет?» – думал художник, и в голове прикидывал футуристические варианты вроде сверкающих башен, похожих на торчащие из земли самолёты.

В сумерках художник вошёл в арматурные косые ворота кладбища, но и среди надгробий оставался оптимистичен. Берёзы, липы, лиловые цветы – всё было вполне симпатично. А атрибуты смерти никак не пугали молодого творца, особенно теперь, когда на душе отлегло. Тем более, за спиной у него остался осыпавшийся кирпичный одноглавый храм. В последнее время Альберт, кажется, стал регулярно выцеплять творческим взглядом религиозные постройки в советском городском ландшафте.

Спиридон сидел на бревне и курил что-то едкое вроде «Беломора». Очки его вспотели, а серый пиджак, не слишком уместный для фона кладбища, был слегка испачкан травой и листьями.

Выдохнув, Альберт стал собираться с мыслями, чтобы чётко и доходчиво объяснить: с проектом «лиц противомира» покончено, что ж теперь. Правда, делать этого не пришлось.

– Ты не думал, что они страдали? – спросил курящий интеллигент-мистик.

– Кто? – не поздоровавшись, резко отозвался художник.

– Те, кого ты сжёг. Шучу. На самом деле никто из не пострадал. Кроме тебя. Не сдюжил, не сдюжил...

Сказав это, Спиридон сплюнул на землю («а это уважительно на кладбище?») и кинул бычок в траву. Альберт проследил за траекторией оного: окурок исчез под землёй.

Рядом с бревном была вырыта свежая могила.

– Кого хоронить собрался? – набравшись дерзости, спросил художник.

Спиридон пожал плечами.

– Да кто хочет, пусть и лезет. Хочешь, ты прыгай. Всё равно у тебя больше смысла жизни нет. Отработанный материал.

И тут Альберту захотелось превратить очкастое лицо в фарш, планомерно ударяя о каменное надгробие. Но он подспудно ощутил: если поганец умеет читать мысли (или видеть на расстоянии?), то приближаться к нему опасно. Как к змее, которая, согласно азам биологии, не будет охотиться за человеком, чтобы укусить – только вот тянуться к ней самому – значит нарваться на бросок.

– Счастливо оставаться! – наигранно-шутливо бросил Альберт и пошёл прочь. Свою ярость он перелил в уверенность: нельзя, нельзя верить внушению, что «жизнь кончена», нужно добиться успеха вопреки всему (а «всем» в этой ситуации было в основном мнение «помощника Феофанова»).

Вернувшись домой в районе десяти вечера, Альберт сразу свалился на кровать и спал неровно, тревожно, пробуждаясь на несколько секунд и снова отключаясь. А утром, как полагается исчерпавшему другие возможности для самореализации советскому интеллигенту, отправился в православный храм.

Тот самый, бордовый и четырёхглавый, что находился по дороге к Колодцу и лишь один не стал монструозным во время его припадка. Нет, художник, конечно, не считал, что это единственная такая «волшебная» церковь, но в конце концов, район был знакомый и в чём-то родной.

Сегодня как раз наступило воскресенье, и в московских храмам, что успели передать Патриархии, шли службы. На входе стоял милиционер, следя за порядком, и позёвывал: что могла сделать публика, состоящая в основном из старушек? А вот молодому человеку нужно было держать ухо востро: стражи порядка брали на карандаш тех, кто пошёл в храм, не являясь дедом или бабкой. В этих случаях диссиденты советовали держаться уверенно (Альберт это слышал от некоторых подпольщиков, которые посещали храмы с целью «напитаться энергией» или банально стырить свечек), а желательно ещё объяснить своё появление на религиозном объекте.

– Я художник, изучаю архитектуру для проекта! – вальяжно бросил Альберт милиционеру и почему-то испытал укол совести.

Из разговоров бабушек художник понял, что отмечается Фомино воскресенье, первое после Пасхи. Конечно же, его культурный багаж включал знание, кто такой Фома Неверующий: более того, подпольная богема нередко цитировала витиеватые изречения из «евангелия» от него. Не нужно было обладать семью пядями во лбу, чтобы понять: эту книгу в Православной Церкви никто не жаловал.

Альберт счёл глубоко символичным, что пришёл сюда в день после того, как убедился в существовании мистики. Хотя, конечно, мистика доказана не была. Спиридон мог просто отлично читать по лицу. Или даже следить за «подопечным». Либо подослать других. Но, как говорила ему доктор Стародумова: где вообще грань между потусторонним и научным?

Учитывая, сколько Альберт проспал, он явился лишь к концу службы и, вполне вероятно, был принят некоторыми за иностранного туриста в своём белом пиджаке и затемнённых очках. Священник читал молитвы, видимо, завершающие богослужение, а прихожане перемещались по храму, прикладываясь к иконам и ставя свечки.

Интеллигент и сам решил совершить «круг почёта» по церкви, взглядом профессионала осматривая стены и погружаясь в думы. Кстати, без всякого оттенка отчаяния.

«А ведь эти иконы и фрески, как пишут в пособиях по истории искусств, были призваны передать инобытие. Получается, это чем-то похоже на противомир. Но противомир страшный и мерзкий. А это, получается, хороший противомир?»

Художнику стало неловко от воспоминания, что он когда-то нарисовал «тёмное» подражание Тайной вечере: пусть это и была отсылка не на икону, а на фреску Леонардо. Он стал рассматривать фрески в храме. Полустёртые, они были нанесены, видимо, ещё при царях, и отличались схожестью с академической живописью. А вот среди образо́в попадались очень древние на вид. Но даже те лики, что выглядели далеко не изящно по меркам портрета, производили на душе умиротворение.

Присмотревшись к окружающим людям, в том числе – чтобы никого не задеть и не опрокинуть какую-нибудь святыню, художник увидел кое-кого странного. Нет, сам человек выглядел не причудливо. Это был мужчина, видимо, старше его самого лет на пять, повыше и постройнее, с более узким лицом и острым, хотя не крупным носом, светлыми чуть курчавыми волосами до плеч.

Вообще-то, отращивать «хайер», как говорила молодёжь на западный манер, в советском обществе могли только разные декаденты. Но ходят ли декаденты в храмы? Ну, кроме тех, у кого случились кошмары наяву... Впрочем, сам факт, что в воскресенье на службе появился кто-то мужского пола, причём не старик или какой-нибудь бродяга, выбивался из колеи советской действительности.

Наверное, художник слишком долго смотрел на незнакомца, и тот сам его заметил. Несколько секунд пощурив глаза, он решительно двинулся вперёд и протянул ему руку.

– Вас зовут Альберт, да? Альберт Ростовцев! Я видел ваши полотна. Не скажу, что большой поклонник, но, право, не ожидал увидеть авангардного мастера под сенью храма.

– Я здесь впервые, по правде говоря, – пожимая руку, ответил художник, – а вас я не помню на выставках...

– Святослав. Меня зовут Святослав. И я не художник. А поэт. Точнее, был им, но распрощался с этой стезёй уже три года назад.

– Почему же? – заинтересованно спросил Альберт.

– Я понял, что светское искусство тленно, – ответил тот, чуть-чуть помолчав.

– Надо же. Наше знакомство попахивает мистикой, Святослав. Я сделал что-то очень похожее. Вчера.

– Ну, значит, эта встреча промыслительна, – улыбнулся светловолосый.

Рассказывать, почему он сжёг рисунки, Альберт не стал: новому знакомому не стоило презентовать себя в качестве психа.

– Лучше выйти из храма порознь, – сказал Святослав, – чтобы не заподозрили создание антисоветской ячейки верующих. Но если хотите пообщаться, друг, я дам свой телефон.

– Можно и на «ты», мы же почти ровесники.

Так началась дружба пришедших к Богу советских интеллигентов: недавно обращённого поэта и, как говорится в Церкви, оглашенного художника. Лёгкий на подъём, душевно сильный (несмотря на упадок нескольких месяцев), склонный к вдумчивому чтению Альберт Ростовцев легко перешёл на новые «рельсы». Он не успел глубоко погрузиться в жизнь подпольной богемы, чтобы выкорчёвывать какие-то ужасные страсти. Так что уже после Апостольского поста он принял крещение и впервые причастился в том храме, где весной промыслительно встретил друга. Поскольку имени художника не было в святцах, то молодой мужчина получил другое, но поначалу не называл его никому.

Со Святославом они созванивались раз в несколько дней, а встречались в храмах и на улице. Через несколько недель Альберт понял: приглашать в гости его не хотят. Но бывают же разные обстоятельства, утешал себя он: может, у Свята там лежит больная мать?

Несмотря на эту заминку, общение двух новообращённых складывалось прекрасно. Святослав рассказывал Альберту не только о церковных практиках (как и когда молиться, что можно и нельзя в какой день поста...), но и про малоизвестные в СССР вещи. Например, об ирландских перегринах, которые считали своё служение формой монашество. Или про кружок Инклингов в Англии – писателей, что поднимали темы борьбы с против зла, писали антиутопии и фантастику со смыслами, близкими христианству. Или о проповедях РПЦЗ, которые на фоне выжженной пустыни на их родине звучали ярко и смело... а также незаконно.

Родиной Святослава Стратана СССР, впрочем, являлся довольно условно. Появился на свет мальчик в Бессарабии, недавно присоединённой к Союзу, в семье молдаванина и украинки. А чуть позднее родилась и его сестра, Агния. После войны их отца расстреляли за укрывательство украинского сепаратиста: сам мужчина не воевал и не убивал, но попал под горячую руку советской охранки. Естественно, и на детей врага народа все смотрели косо. После смерти Сталина брат с сестрой смогли перебраться в Москву, оставив мать в родном селе (она сама не стремилась к городам). Агния устроилась в библиотеку, Святослав до поры был поэтом, а сейчас перебивался временными заработками. Кое-какие деньги они посылали матушке. Оба были воспитаны в любви к традициям Руси и старой Европы.

– Знаешь, Свят, мне чего-то не хватает в последнее время. Кажется, без творчества мне стало пусто, будто дыра в сердце, – как-то сказал, гуляя с другом по осеннему бульвару, Альберт.

– Человек призван Господом творить, это верно, – отозвался тот.

– Но ведь ты сам прекратил, друг.

Святослав не ответил на это и чуть помрачнел. А потом перевёл тему, но так, что Альберту не захотелось поднимать прежнюю:

– Что ж, друг, пора тебе узнать обо мне больше. Мы уже достаточно, что таиться нечестно.

После этого диалога Святослав привёл Альберта на окраину города и леса в полутора километрах от ВДНХ. Жил его друг в деревянном ветшающем двухэтажном доме, кажется, времён НЭПа, с угловыми балконами и одним подъездом. Как он сказал, их заселил сюда один из духовных последователей Алексия Мечева, покровителя православной интеллигенции.

Они поднялись по скрипучей лестнице, и Свят ключом открыл дверь, которая выглядела гораздо надёжнее своего дома. Альберт сразу подумал, не хранит ли его новый друг каких-то ценностей? Или, быть может, он вообще спекулянт?

Ответ на эти вопросы он вскоре получил. Дальняя комната справа от входа была завалена бумагами и книгами, а у завешенного окна на стоял... печатный станок! Внешне конструкция напоминала какого-то диковинного робота из западной фантастики.

– Получается, ты тоже часть подполья. Только православного! – с удивлением, переходящим в энтузиазм, воскликнул Альберт.

– Теперь ты знаешь. Я занимаюсь религиозным самиздатом. Как работает машина, покажу потом, если ты в деле.

– Так вот откуда столько знаний о зарубежниках и о Западе! Что ж ты раньше не сказал?

Но ответ был понятен и так. Сначала Альберту нужно было завоевать доверие.

– За знания не только мне спасибо, – загадочно добавил Свят.

Друзья пошли испить чаю на кухню. На улице собирались грозные свинцовые тучи. Над столом, на выцветших обоях с розами, у семьи Стратан висело панно с Николаем Чудотворцем.

Собравшись с духом, бывший участник московского подполья решил сказать и о своём решении, над которым долго думал. Он ещё не знал, что ему предложат участвовать в производстве самиздата, и вознамерился иным способом заполнить духовную пустоту. Но, в конце концов, одно другому не мешало... если хорошо маскироваться.

– Свят, я хочу поступать в семинарию, – без обиняков сказал сидящий за столом художник.

Бывший поэт, конечно, удивился. Дальнейший их разговор шёл о мотивации и планах. Альберт не скрывал, что сомневается в своём пастырском таланте (причём Святославу пришлось его даже утешать, напоминая о недюжинной харизме друга), однако чётко выразил главную мысль: желание спасать интеллигенцию, «такую же, как я».

Под разговор в квартиру вошла, открыв своим ключом, промокшая до нитки девушка (точнее, особа в районе двадцати пяти, но очевидно, что именно девушка, не женщина) в бежевом пальто и синей косынке, скрывавшей русые волосы.

– Привет, Слава. Забыла зонт, представляешь. Ой, у нас гости! – протараторила она, войдя на кухню.

– Агния, знакомься. Наш брат по вере Альберт. Точнее, раб Божий Арсений. А это, друг, моя сестра, Агния, и нам обоим – сестра по вере, конечно же.

Встав со стула, гость галантно протянул руку даме, правда, при этом неловко смахнув со стола печенье.

«Идиотская нелепость в первые секунды знакомства» – про себя хмуро подметил художник.

– Ой, я уберу, – участливо сказала Агния и наклонилась, но Святослав остановил её:

– Хотя бы пальто сними, родная. Мы ребята взрослые, сами всё сделаем.

Потом из прихожей девушка сказала:

– Славик, я тут взяла с работы пособие царских времён. Миссионерский журнал про секты. Нужно тебе?

– Может, не мне, а моему другу, – подмигивая собеседнику за столом, предложил Стратан.

– Возьмите тогда, это вам, – вернувшись в кухню, сказала, протягивая гостю пожелтевшую стопку листов в переплёте, девушка. Косынку она не сняла, но ткань сползла почти до шеи, оголив ржаного цвета волосы.

И Альберт, он же Арсений, понял, что утонул в этих золотистых глазах.

Глава 10

В СИЗО Григорий Виноградов успел пережить такой детокс, что и палата в Фонде не сравнится. Ведь тут о смартфоне с интернетом и речи нет. Насколько он знает, дело не слишком раскрутилось, чтобы навлечь на него всероссийский позор, да и не все на молодёжке верят в оговор... Но крови у него попьют изрядно, даже если хотят просто проучить. Зато хотя бы Маша нашлась: и ей хорошо, и на него не повесят ещё и похищение. Жаль ещё, что фондовцев не пускают: мол, они могли быть подстрекателями к «терроризму». А увидеть кого-нибудь из этих бумеров и зануд он не прочь...

Сегодня, вернувшись с очередного ретрита, Григория навещают родители. Его загоревшая мать моложава и миниатюрна: даже трудно поверить, что она родила будущего гиганта. У неё модные очки, блондинистые кудри (естественные, что передалось сыну, но ещё и дополнительно подкрученные) и амулет из перьев на шее. Отец – высокий, но худой (хотя живот за сорок чуть отвис), с ободком на черных волосах до плеч, в джинсах и яркой гавайке.

– Вот к чему привело твоё Православие, сынок, – не злобно, а скорее жалостливо, говорит сорокадвухлетняя Дарья Виноградова, – я тебя не виню, просто твоими духовными поисками воспользовались мракобесы.

Далее вступает в разговор и Евгений Виноградов.

– Гриш, мы найдём тебе адвоката, ты только сотрудничай со следствием. Кстати, как твоя нога, извини уж, не успели навестить, дела, дела...

«Знаю я, какие дела у вас, на пляже пятые точки греть!» – раздражённо думает Гриша, но всё же говорит другое.

– Меня тут держат несправедливо. Я не хотел ничего взрывать. Да, не сдержался в риторике. Но они заслужили. Я перешёл дорогу недобрым людям. Думаю, вы здесь не поможете, но хотя бы поддержите меня, а не пинайте, а?

– Почему не поможем? Вернётся дядя с конференции, наймёт адвоката, мы просто сейчас на мели... – тараторит отец Гриши.

– Сын, тебе тут скучно, никакого развития. Давай принесу пособие по медитации, – включается Дарья Романовна.

– Нет, мам, спасибо, у меня Библия есть.

Та деланно охает, но Григорий наклоняется к обоим родителям и шепчет:

– Мои враги связаны с тёмными силами. Мистикой. Бесами. Понимаете?

– Сынок, ты серьёзно? – с нервным смехом восклицает отец. И мама, судя по закатившимся её глазам, поддерживает своего супруга.

– Вот и цена всем вашим духовным практикам, уж извините, – твёрдо говорит Гриша, – признайтесь себе, ни в какую мистику вы не верите. Просто не хотите взрослеть и не думаете о вечном.

– Ну, не человеку в СИЗО судить о взрослости, согласись, – улыбается Дарья Романовна, – ладно, Гриш, мы всё равно тебя любим. Расскажи, что тебя беспокоит.

И он начинает... Про отморозков в арке, что сбежали от молитвы. О «левитации» в лагере, о пропаже Маши на ровном месте, а ещё о знающем тайны прошлого анониме, который, может, хакер, а, может, и чей-то дух.

Богословский диспут прерывается звуком ключа в скважине. Возвращаются Галина с дочкой, и им не стоит слышать о том, что гость квартиры – раскольник. За прошедший час Людмила успела выслушать историю Самсона.

Общину Православных Последних Дней создал вовсе не лжестарец-самосвят, а вполне каноничный до поры до времени иеромонах Зарубежной Русской Церкви. Как поняла из рассказа работница Фонда, человек это был творческий и даже романтик: как минимум, по рассказу Двинских-сына казалось, что рассказы о «Китежской епархии, что ушла от Советской Орды» тот создавал от чистого сердца.

А вот про подручного отца Серафима – Аристарха – Самсон отзывался недоброжелательно. Собственно, из-за него юноша и сбежал из общины. Это был пастырь с мутной историей поставления в конце восьмидесятых, совсем юнцом, как говорил он сам – «людьми из круга Алексия Мечева». Но, кажется, ему мало кто верил даже в осколках осколков зарубежников, раз прибился он к крохотной катакомбной юрисдикции.

Аристарх по перво́й очаровал старца Серафима приверженностью идее Китежа, Незримого Града последних русских. Только со временем стало выясняться: понимает от под этим что-то странное, и ищет контакта с «потерянным племенем». Самочинные моления для Аристарха были в порядке вещей. Что касается практики: раньше в лагере проходили тренировки для выживания при Антихристе, а подручный Серафима стал намекать, что пора наведываться к «теплохладным рабам Вавилонской блудницы» и «потрепать их мягкое подбрюшье». Короче, как сейчас понимал наследник отца Савелия, готовили их к терроризму. А для повышения боевых качеств Аристарх стал использовать «уникальные духовные технологии Китежа»... И круг замкнулся. Самсон понял: от чего он бежал в лес, пришло к нему и в тайном лагере.

Дослушать, что́ стало последней каплей, Людмила не успевает.

– Тётя Люда, я так рада вас видеть! – восклицает Мария, а потом недоверчиво смотрит на длинноволосого парня за столом.

– Привет, Маш. Это тоже работник Фонда, Самсон, – поясняет сестра милосердия.

– Между прочим, очень рукастый парнишка, хоть и чудик немного! – с улыбкой говорит Галина, – ну, они там в Фонде все немного с приветом. Но я почти ощутила, будто наш папа жив. В доме снова всё работает!

Такого оптимизма в сочетании с сентиментальностью Маша от мамы не замечала о-очень давно.

– Ну ладно, нам пора. Празднуйте воссоединение семьи. Спаси Господи за всё! – говорит Люда, демонстративно поднимаясь из-за стола.

В голове у медсестры вертится много вопросов. В первую очередь: где селить Самсона? Наверное, в какой-нибудь работный дом. Но перед этим ему нужно покаяться. А ещё: что делать, если он узнает Лешего?

Перед выходом, когда Люда уже пошла вниз, Галина подзывает к себе гостя их дома.

– Возьми это, мальчик.

В руках женщины – икона со святыми русскими воинами. Александр Невский, Дмитрий Донской, Феодор Ушаков...

– Перед этим образом молился мой муж, Александр, отец Маруси, – говорит она, и на глазах выступают слёзы, – он своё отвоевал, наше дело, женское – молиться за вас, или лечить, как Людка. А ты бери, будешь защищать ваших женщин и стариков.

Самсон испытывает замешательство. Внутри зреет фраза наподобие «ваш муж погиб за безбожный Неосовдеп». Но сказать такое было бы как минимум, лютым нарушением правил гостеприимства. И он, конечно, принимает дар.

Мария догоняет гостя на лестнице и протягивает ему смятый лист плотной глянцевой бумаги.

– Возьми эту афишу, отдай на сожжение в Фонде. Там крест на фото, нельзя выкидывать.

И здесь Двинских-сын мог бы сказать что-то едкое. Например, что заботясь о крестах на афише, россияне допускают замазывание их на собственных деньгах... Но рвение этой худой невзрачной девушки вызывает уважение. К тому же, открыв афишу, Самсон вцепляется глазами в фотографию на ней.

На девице в чёрном платье и золотом венце – крест его отца. Не узнать этот предмет, тем более, окроплённый кровью (ещё и подцвеченной фоторедактором), он не может. А среди спонсоров значатся мамаша с сестрицей.

– Спасибо. Пока, – коротко говорит юноша, уже зная, куда он пойдёт вечером: возвращать своё.

Пока Самсон переодевается в постиранную собственную одежду и беседует (возможно, снова об экклезиологии) с отцом Арсением, Людмила, помолившись о вразумлении юноши, идёт к Юре, который написал, что есть срочное дело. Олегу сестра милосердия сказала провести вечер ещё где-то, и тот охотно согласился, кстати.

Трудник приходит в медпункт и начинает бегло показывать страницы на смартфоне, ведя при этом рассказ.

– Смотри, Люд. Наш патлатый Рембо сказал, что их раскол возглавлял Серафим Стратан. Отец Арсений, услышав это, прям перепугался. Видела б ты его лицо... Статей про это мало, но я выяснил: они были друзьями. А потом поссорились до полного игнора. Причём Серафим ушёл в раскол. И знаешь, что он упоминает в своём учении? Китеж! Прямо как Неронов и компания!

– Погоди, Юр. Стратан – непоминающий, вроде осколков РПЦЗ, а Назар – ура-патриот и любитель Сталина. Думаю, они скорее враги.

– Сектанты постоянно дробятся, ты ж знаешь. Неронов и с Левчуком дружил, нацистом-укропом. А тот даже в России бывал на фестах провластных, учил, как подавлять революции. А ещё через энное количество лет – ходил рейдами на каноничные храмы Украины. И вообще, укров-нацистов и ложных патриотов подкармливает эм-Англия для раскола триединой нации.

– Что, прости? Эм?

– Ну, это от английского main – «главный». Понимаешь, есть просто Англия, а есть её тайные элиты. Блоггер один православный пишет про это, Исихий звать...

– Надеюсь, эм-Англией или вэ-Францией хотя бы не рептилоиды управляют.

– Да неважно, Люд, дальше слушай. Этот лжестарец повёрнут на теме лагерей на природе. Думаешь, откуда Двинские взяли идею? Косят под раскольника! Оттуда и все их финты ушами еретические.

– И какой вывод, брат?

– Я думаю, это Стратан мстит Фонду. Воображает себя кукловодом, сволочь.

– Прости, но пока что воображаешь его таким ты... Самсон ведь говорил, что Серафим уехал из общины, ибо понял, что там творится что-то гнусное.

– Не община, а секта, говори правильно, – недобро улыбается трудник, – с чего нам верить раскольникам? Он, видать, и уехал оттуда, чтобы гадить нам.

– Ооо, олды подъехали, – смеётся молодой охранник у пропускной рамки.

Ещё бы: на мужика за сорок, что носит футболку «Маги и разбойники», да ещё и лицо накрасил, как герой фильма «Ворон», трудно смотреть без иронии. Сразу после отъезда Марии Леший поехал на единственный адрес, который помнил: к их бывшему ударнику. Череп своё прозвище больше не оправдывал, ибо носил нормальную стрижку, ну а когда открыл дверь, держал в руке перцовку. Дружеских посиделок не вышло, поговорили они в подъезде. Степан-уже-не-Череп рассказал, что голографические шоу – не редкость в последние годы. И что никто из группы бороться за память Корсара не будет: одни эмигрировали, другие нашли себя в ином. Стёпа, например, занимается продажей мебели. Естественно, Олег не стал упрекать старого друга: не тому, у кого слава маньяка, это делать. Напоследок экс-Череп подарил вручил экс-согруппнику футболку, которую тот рисовал сам: головы мага в остром колпаке и одноглазого щербатого головореза на фоне древнего замка.

Замаскировавшись на случай, если покровители феста «Душа Руси» внесли его в блэк-лист, Олег Листьев растворяется в танцующей толпе. Он не был на сейшенах со времён попадания в дурдом, и кое-что, конечно, изменилось. Нигде нет пьющих ядовитую жижу патлачей, а парни в кепках-восьмиклинках и с кельтскими крестами никого не караулят у выхода. Вокруг респектабельные работяги и их дети: ухоженные девчонки, спортивные парни. Впрочем, это ведь не классический рок-фестиваль, а лишь шоу с элементами.

Со сцены играет незамысловатый мотив, и из колонок несётся:

Ой ты, русский мой народ

Вместе водим хоровод

Ой, вы спелы колоски

В поле нам не до тоски!

«Если колоски спелые, фиг ли вы их топчете...» – едва сдерживая смешок, думает Олег.

Теперь нужно дождаться, пока на сцене покажут до боли знакомое лицо.

Это происходит, когда темнота вошла в свои права и началась беззвёздная ночь. На сцену пускают клубы дыма и начинается «шоу ушедших душ». Само название напоминает шелест листвы.

На сцене – круглолицая молодая женщина с пирсингом и каре бирюзового цвета. На ней белое худи со схематически нарисованным ангелом и джинсовая юбка.

– Друзья, ещё раз привет! В детстве я очень любила сказки. И хотела, чтобы их герои пришли ко мне. Кто мог подумать, что волшебство оживёт через какие-то двадцать лет благодаря новейшим технологиям? А ещё – я знаю, что такое терять близких. Я потеряла отца и брата. А некоторые из вас – своих любимых певцов. Но теперь вы их увидите! И даже не отличите от настоящих!

Девчонка удаляется за сцену, а в клубах дыма проступает фигура стройного благообразного мужчины с русыми волосами до плеч, в белой рубашке и брюках-клёш. Фигуру обвевает подсвеченный цветами триколора дым.

– Привет, Москва! Кто помнит меня, Ивана Клинкова?

В толпе отзываются лишь редкие голоса.

«Пенсионеры на фесты не особо ходят» – думает Олег.

– Как похорошела столица за эти годы! Горжусь вами! – вдохновенно продолжает певец.

Играют лёгкие аккорды акустики.

Моя Россия – дух и воля

Моя Россия – ветер в поле

И терема, и звук копыт

И витязь, что стрелой убит...

«Да уж, песни про поле в восьмидесятые были поэтичнее. И новее» – размышляет бывший рокер.

Потом раздаётся звон, как от удара тарелками. Дым меняется на красный с зелёным.

– У Руси есть и другая сторона – жу-уткая! А-ха-ха!

Выкрикивая это, на сцену выходит высокий тощий мужчина с чёрными волосами, что висят паклей, в кожанке с клёпками, с красной повязкой на голове и пиратской – на глазу. Потом звучат строки, которые Леший слышал десятки раз.

В старом замке за рекой

Там живёт волшебник злой

Кто придёт к нему домой

Попрощайся с головой!

«Качественно смоделировали, ничего не скажешь. Это не компьютерные игры нашей юности с квадратными ногами героев...» – думает Олег.

– Люди русские, мы готовы ответить на ваши вопросы! – восклицает «Клинков».

– Ваня, как тебе певец Ведун?! – кричит из толпы женщина средних лет.

– Говорят, он похож на меня. Это так. Но ему есть куда расти!

– Дима, а куда ты попал после смерти?! – это уже совсем молодая девчонка: видимо, из новой генерации фанатов, чей интерес подстегнули, возможно, каверы SIRINOST.

– Конечно же, в страну фей! Там текут реки из пива, такого крутого, что на Земле не могут сварить!

Толпа смеётся.

– Клинков, кто тебя убил? – прорезает атмосферу народного веселья дерзкий крик молодого парня.

– Если бы я сам знал! Там было темно! И вообще, негоже такое спрашивать у меня, пока я тут живой! Ты так не шути, а то спою про тебя песню-памфлет, как про парторгов и демшизу!

Это может продолжаться долго, но есть как минимум один человек у сцены, который продолжения радикально не хочет.

Несколько рывков – и в дыму зрители видят плотного сбитого мужчину в кожанке, футболке «Маги и разбойники», с отросшими волосами и короткой бородой, измазанным белой краской с чёрными полосами лицом.

– Привет, друзья! – кричит он, надрывая голос, ведь его, в отличие от иллюзий, не транслируют в колонки (а колонки ли?), – куда же Корсару без Лешего?!

По толпе проходит импульс неоднозначной реакции. Далеко не все знают, что произошло в более десятка лет назад. Но кое-кто, видимо, да.

– Мы с другом постоянно рассказывали страшные сказки. Давайте я поведаю вам ещё одну. Был рокер, который пошёл в храм исповедовать грехи другу-священнику. Того зарезал прямо в церкви какой-то злодей, и быстро скрылся. А рокер был обвинён в убийстве и попал в дом для умалишённых. Жутко, да?

Толпа затихает, видимо, в полном непонимании: что это ещё за часть шоу? Многие смотрят на Олега, выпучив глаза и раскрыв рты. Видимо, даже те, кто пока верит, что он – третья голограмма.

– Друг Дима, ты сочинишь песню про мои злоключения? – деланно улыбаясь, спрашивает Леший.

И изображение Корсара кривится, дёргается, кожа исчезает, оголяя плоть и кости.

– С моим другом что-то не то. Давайте обратимся к Ивану. Я любил ваши песни в юности. Знаю, вы православный, и, наверное, опытнее, чем я. Можете помолиться, чтобы этот ужас исчез?

Но оно не может. Мужчина в белой рубашке тоже трясётся и корчится, издавая скрип наподобие телевизорных помех, а на мгновение его голова превращается в череп в короне Российской империи.

Свет на сцене гаснет. «Корсар» с отпадающей плоть и «Клинков» с лицом-черепом идут к Олегу, издавая нечеловеческий клёкот, в котором можно расслышать обрывки проклятий и угроз.

– Господь со мной. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла... – шепчет он.

Его пугают и дальше. Но сделать больше ничего не могут.

«Видят ли это зрители?» – думает Олег, а в следующую секунду получает оторвавшимся проводом по щеке.

«Да, молитва – это не как щит в играх...»

Прожектор зажигается только с одной стороны, и толпа видит только одного персонажа, с лица которого стекает кровь вперемешку с белой краской. Скорее всего, не голографическая.

Улучив момент, когда свет погас, Самсон Двинских перемахивает через забор, который с его опытом выживания – как оградка до колена обычному человеку. Главное, что охрана сосредоточена на ком-то другом. Сперва парень слышал разговор известных музыкантов из колонок (голографические иллюзии с ИИ, очередное порождение цифрового Вавилона), потом кто-то выступал более тихо...

Теперь он видит, что на сцене – лохматый мужчина в кожаной куртке и с кровоточащей царапиной на лице.

– Какие-то злые враги похитили Ивана и Корсара! А потом ранили меня! – нарочито артистичным тоном кричит он толпе, – не подпускайте никого ко мне, и я спою вам свою старую песню!

А потом перед Самсоном возникает другой человек. И сердце молодого мужчины выпрыгивает из груди.

– Отец...

Его папа стоит у края сцены. Не состарившийся: да и как это возможно, раз это дух? Самсон не сразу видит на чёрном подряснике мокрое пятно, но кровь отца начинает капать на желтеющую траву.

– Узнаешь этого типа, сын? Это мой убийца кривляется на сцене. Пора отдать ему долг.

И отец Савелий ухмыляется так, как, кажется, не делал при жизни. А потом в руках священника возникает нож.

– Он убил меня им, сынок. Возьми и отомсти. А потом я помогу тебе уйти. Ведь умею творить чудеса.

– Да, папа, я сделаю это.

Свой нож ему пришлось оставить в Фонде. Хорошо, что есть другой.

Самсон делает шаг за шагом, протягивает руку и чувствует дерево рукояти, но отвлекается на звук.

– С кем ты говорил? – звучит сбоку юный женский голос.

– Что? Ты что тут забыла?!

Это девчонка, у матери которой он кантовался.

– Пришла помочь Олегу. Он спас меня.

– Олегу?! Той скотине на сцене?! Он моего отца убил! И отец просит отомстить!

На этом моменте Самсон понимает, что рядом со сценой уже никого нет.

– Ты выглядел как под гипнозом, – говорит девушка, нервно перебирая волосы.

– Мне являлся мой отец. Он попросил убить рокера.

– Погоди... Ты сын отца Савелия.

За этим следует короткая немая сцена. Потом девушка первой прерывает тишину.

– Олег работает в Фонде Киприана и Иустины, трудничает в монастыре. Я слышала детали его рассказа. Твоего отца убил кто-то другой, руководимый бесами. В конце концов, Олег твой брат по Чаше.

– Не думаю, – коротко бросает юноша, – отец лично стоял здесь и сказал мне отомстить.

– Думай что хочешь. Мученики молились за своих убийц. Я не ахти какой богослов, но твоё видение не похоже на посланное Богом. В следующий раз попроси того, кто явится, произнести молитву.

Со сцены тем временем доносятся стихи Олега а капелла:

Не быть нам вместе на века

Стена обители крепка...

А потом певец кричит:

– Теперь вспомним старые добрые времена. Я сейчас прыгну на ваши руки! Только знайте, я тяжёлая голограмма! И не подпускайте никаких злодеев ко мне, пока я не уйду!

Стоящим за сценой непонятно, что там конкретно происходит, но из колонок вскоре звучит бойкий женский голос:

– НАДЕЮСЬ, ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ НАША ИМПРОВИЗАЦИЯ. ПРОСИМ НЕ ВЕРИТЬ В ТЕ СКАЗКИ, ЧТО ВЫ УСЛЫШАЛИ СО СЦЕНЫ! ВЕДЬ СКАЗКА – ЭТО ЛИШЬ ФАНТАЗИЯ! ОЧЕНЬ СКОРО НА СЦЕНУ ВЫЙДЕТ ГРУППА SIRINOST В НОВОМ СОСТАВЕ!

– Мне надо найти этих девок, – бросает Самсон, – у них крест моего отца...

– Надо прервать концерт, Самсон, – говорит Мария на ходу, – долго объяснять, но эта музыка пробуждает тёмные силы. Сами девчонки вряд ли виноваты, они как инструмент. Нет, я не говорю, что любая музыка дьявольская, я просто испытала...

– Можешь не доказывать. Я читал Серафима Роуза и других отцов. И знаю, что моя семья после смерти отца способна на такое.

Маша не совсем понимает, о чём говорит мужчина.

Они идут в пространстве за сценой и видят крупный зелёный шатёр, в котором горит приятный жёлтый свет.

А в нём Мария и Самсон обнаруживают тех, с кем перекрёстно обмениваются репликами вида «ты́ здесь?!»

На пластиковом стуле за столом с косметикой и зеркалом сидит изящная брюнетка в длинном чёрно-золотом платье и с короной из лучей-шипов. Рядом с ней – Софья Двинских с крайне вымотанным лицом. На столе рядом с девушкой в короне – бутылка шампанского и два пустых бокала, а ещё – золочёный иерейский крест на подушечке из красного бархата.

Где сейчас «стандартные» вокалистки группы, непонятно. Видимо, у них своя «гримёрка».

– Есфирь, мы с тобой не слишком поладили, – начинает Маша, – при этом я благодарна за ту просьбу толпе. Без тебя я бы осталась блуждать в тёмном мире. Ты не должна петь здесь. Их музыка и стихи связывают слушателей с бесовским миром. Посмотри на свой наряд: из тебя сделали подобие Гекаты! Я читала, её звали прекрасной дамой...

– И это верно, она такая, в отличие от некоторых, – недобро смеётся Соня, пожимая плечами.

– Я не про красоту! Это образ языческой богини. Пусть ты оплевала Фонд, который меня и тебя спас, Есфирь, но хоть не становись оккультисткой!

– Выговорилась, фанатичка двинутая? Можно возвращать в дурдом, – вздыхает Двинских-дочь.

– Соня, не ругайся... – тихо говорит Эс.

Самсон показывает пальцем на стол.

– Там крест нашего отца. Ты мне давно сестра лишь по крови, а не духу, Софья, но хватит осквернять его наследие.

На этот раз Двинских-дочь встаёт для ответа, уперев руки в бока.

– Ооо, раскольник учит жизни. Хорошая пара для мракобески. Тоже всё про антихриста мне молол, пока не сбежал в секту. Ах, девочка, ты не знала, кто он? Этот парнишка считает РПЦ безблагодатной, так что жги его на костре первым.

Маша шлёт новому другу болезненный вопрошающий взор.

– Я не раскольник, – цедит сквозь зубы Самсон, – я теперь в Фонде отца Арсения.

Договорить им не даёт Есфирь, которая встаёт, держась за голову, будто её тошнит, а потом просто падает на траву. Через несколько секунд губы девушки начинают шептать:

– Отдай свою кровь... принеси кого не знаешь... твои губы просят...

– ОХРАНА! ОХРАНА!!! ПОМОГИТЕ, ЗДЕСЬ ДЕВУШКЕ ПЛОХО!!! – выбежав из шатра, верещит Софья.

Самсон хватает крест, потом Машу за руку, и бежит прочь, в начавшийся дождь.

Олег приходит в здание Фонда ближе к полуночи. Единственная, кто не спит – Людмила. Она молилась о даровании спокойствия рабу Божию Георгию.

Перед медсестрой предстаёт мужчина в рокерском наряде, со спутанными волосами, смесью крови и белил на лице.

– Что случилось? – шепчет Люда, кладя одну руку на плечо другу, а второй трогая свежую царапину.

– Нет, я не впал в детство, не боись. Это была маскировка.

– Пошли, надо отработать рану.

– И обезбол, пожалуйста, мадам. Заодно спать буду лучше. Завтра всё-таки служба.

– Не думаешь отдохнуть?

– Не время отдыхать. Надо молиться изо всех сил. Теперь они нас в покое точно не оставят.

***

После Литургии на кладбище Донского начинается настоящее шоу. Смотрит на него Олег, смотрят и монахи, стоящие поодаль.

«Неужто всё было зря?» – спрашивает себя пораненный и плохо выспавшийся, несмотря на таблетки, рокер. Вот они, все остаются здесь: статуя в капироте, псоглавец, викинг и прочие. Друг напротив друга, застывшие в вечном бою. Разве что обгоревшего друга Юры нет, и то хлеб.

Но есть кое-кто другой.

«Они в конец поехавшие» – думает Олег, глядя на воина в бронике и с крылами ангела. Одно из них белое, другое красное, на груди бойца – двуглавый орёл с серпом и молотом в руках, а лицо у этой статуи – как у погибшего сослуживца Юры.

По центру же мемориала – груда металла и камней. Над нею – красный шатёр, скрывающий что-то на высоте метров пяти. А чуть ближе к публике – дощатая сцена. На ней сейчас – невысокий упитанный мужчина младше Олега лет на десять, лысый, с бородой, в камуфляже и футболке с символом «чёрное солнце». В их юности такое носили фанаты австрийского художника, а тут эвона как вышло... Рукава у исполнителя закатаны, и видны целые полотна татуировок.

«Биомеханика. Так себе воспоминание»

– Русский народ, салют! – с интонацией, будто жуёт жвачку, декламирует певец, – будем любить Россию, какая она есть.

Начинается ритмичный бит.

Душа ушкуйника́

Сердце опричника́

Победу нам дарует Ника

Горит на стяге крест, горит и коловрат

В раю для нас нет мест, пойдём сражаться в ад!

Закончив трек, вспотевший рэпер обращается к публике:

– С вами был Иван Анхазов, гордитесь Россией, молитесь о ней всем богам! А теперь сюда выйдет человек-легенда!

На сцене появляется субъект за пятьдесят с длинной узкой бородой, лохматыми усами, зачёсанными немного по-женски в две стороны волосами, в затемнённых очках, красной рубашке и чёрном френче.

«На фотографиях девяностых ты был потощее... Впрочем, как и я».

Назар Неронов услужливо берёт микрофон у рэпера и начинает свою речь.

– Русские люди! Сегодня воскресенье, и мы должны помнить: как воскрес Господь... так восстаёт из пепла и Россия... Этот мемориал уникален, он выражает жизнь какой она есть, и пусть пугаются узколобые ханжи...

Пропуская мимо ушей львиную часть пафоса Неронова, Олег выискивает в толпе глазами Таню. В голове вертится черноватая шутка, что ей хотя бы не приходится смотреть на эту дичь. Впрочем, Леший помнит: Бедняжка подчас видит такое, от чего и здоровые мужики поседеют. Если не глазами, то душою.

– ...Кое-кто из вас уже узрел участников Окопной литургии!

На Олега эта фраза действует как разряд тока.

–... современный изнеженный мир недооценивает сакральность войны... Война – это таинство... На Литургии в храме льётся Кровь Христа, а в окопе – кровь людей и духов!

Олег слышит рядом монашеские перешёптывания: «ересь... кощунство...»

–...и теперь вы увидите воплощение духа Руси!

Рабочие срывают ширму с верхней части композиции.

–... ТРЕПЕЩИТЕ ПЕРЕД АНГЕЛОМ ТРЕТЬЕГО РИМА!!!

На арматурных подмостках установлена авиабомба метра два с половиной высотой. Стабилизаторы у неё прикреплены с обеих концов, и ещё пара – торчит по бокам в середине. Снаряд расписан орнаментом вроде хохломского, в красно-жёлто-чёрных тонах, и по всей поверхности нарисованы десятки глаз.

– И помните... – чуть снижает тон Неронов, – это не макет. В нашем ангеле есть внутренний огонь. Его сдерживают стабилизаторы, а также милость Божия. Пока вы служите стране, Удерживающий не отъят, помните об этом! И не предавайте Русь!

В этот момент Татьяна, расталкивая публику и извиняясь, стремится к церковной лавке, мимо которой пройдёт в комнату богадельни. Нет сил больше слушать оккультные речи, тем более от одного из тех, кто изуродовал ей жизнь.

Когда Таня достигла среднего школьного возраста, Неронов и компания исцелили ей зрение, завоевав славу филантропов. Потом её держали при отце, что провёл остаток дней в коляске и не мог осознанно говорить. Единственное, что осталось у Фёдора Артемьева – его фантазия. Таня не только кормила, мыла и заботилась о гигиене отца, но и на основе его каракулей создавала рисунки и скульптуры.

Она не видит, как выглядят статуи, которые сделали недавно Неронов, Тер-Габриэлян-младший (под сербским псевдонимом), но понимает, каковы они примерно, помня о своём прошлом творчестве и о кошмарах, которые иногда приходят во сне и наяву.

В конечном итоге ей удалось вырваться и даже повредить сектантам, а вскоре отец умер, и от Татьяны отстали. Правда, практически все остались безнаказанными. Сама она много молилась и стала участвовать в таинствах. После чего зрение пропало. Остались разве что силуэты в солнечные дни, как сейчас.

Но в эту секунду среди неясных фигур возникает женщина неопределённого возраста, с длинными, ниже поясницы, светлыми волосами. Лицо её красивое, но неживое, как восковая маска.

– Привет, Таня, – говорит она спокойно, но так, будто звук дрели пронизывает всё тело, – как видишь, теперь я могу ходить и здесь. А скоро мы проберёмся в храм и зажжём, как в старые добрые! Пока что я не способна тебя тронуть. Но могу – других.

Светловолосая отводит ногу в сторону, и Таня слышит звук падения, а за ним – плач маленькой девочки. Лет шести, наверное, как она сама была в ту ночь. А потом крик взрослой женщины:

– Смотри под ноги! Дурочка, что ли?!

Девчушка плачет. Таня наносит крестное знамение.

– Уходи, ведьма! Да воскреснет Бог...

– Ты меня ведьмой назвала, чмошница?! – кричит разозлённая мать, и Бедняжка ожидает даже удара, но её отводят к выходу крепкие мужские руки.

– Здравствуй, сестра, с Воскресным днём. Возможно, на этот раз пора в Фонд.

Есфирь просыпается на «своей» кровати в безвременье. На часах в виде котика с анимешным лицом, качающего лапкой – 13.23. Что вообще с ней было? Она отрубилась на концерте, а потом в сознании чередовались полосы тёмной пустоты и причудливых сновидений с полётом по искажённым мирам.

Телефона нигде нет, ни на полке рядом, ни на кровати. Девушка готовится встать, но дверь открывает Софья, одетая в домашний зелёный халат с весёлыми авокадо. Выражение лица у неё виноватое, но при том, кажется, сердитое.

– Сонь, привет. Где мой мобильный? – перед разговором о более сложных материях спрашивает Эс.

– Прости, пришлось пойти на крайние меры. Но мы купим тебе гораздо лучший.

– Погоди, что?

Есфирь поднимается на локтях, а Двинских-дочь садится рядом и гладит полулежащую подругу по макушке, как болеющего бедолагу-детсадовца.

– Про инцидент на концерте написали в своём блоге Оэлун и Любава. У них в комментариях стали писать угрозы. Очень характерные. Тебе могут навредить твои родственники.

Эс тяжело вздыхает. Но есть ещё одна проблема, менее обыденная, чем Дауд с присными. Девушка прокручивает последние события до момента, как в шатёр вошли простушка с молодёжки и потерянный брат Сони. Во-первых, теперь она знает, кто тогда влез в дом. А во-вторых...

– Кто-то подмешал мне снотворное в шампанское... – вскинув палец, как бывает при зарождении идеи, говорит Эс, – кто-то хотел сорвать концерт.

– Его и сорвали. Но они получат своё. Мама сказала, что советуется с самыми сильными союзниками.

После нескольких секунд молчания Есфирь озвучивает ещё одно своё ощущение.

– Мне кажется, что когда я отрубилась, то что-то говорила. И будто бы видела вас, но через какую-то пелену. Я, конечно, в контра́х с Фондом, но, может, почитать в их изданиях, что это могло быть?

– Не накручивай себя, милая, – чуть испуганно отвечает Двинских, – возможно, сочетание со спиртным, или особенности организма, или цикл, или стресс. Тебе нужно отдыхать.

– Да куда уж, и так провалялась чуть ли не сутки. Лучше поесть.

– Погоди, я принесу! Что тебе?

– В смысле «принесу»?

– Будь. В комнате, – твёрдо говорит Соня.

– Я что, под домашним арестом?!

– Так надо. Пожалуйста.

– Принеси мне воды, – коротко просит девушка.

Наверное, Есфирь слишком привыкла к подруге. Ведь она могла и догадаться, что после выпивания стакана глаза снова осоловеют.

День и вечер в особняке Фонда проходят, как ни странно, спокойно. Татьяне выделяют комнату и одежду, Люда общается с Машей в закрытом чате о подробностях вчерашнего. Отец Арсений проводит в храме Киприана и Иустины чин отречения от раскола над Самсоном Двинских, после чего ведёт с ним разговор в приёмном кабинете.

– Нужно вернуть крест твоего отца. Ты правильно сделал, что остановил кощунство на концерте. Это можно будет квалифицировать как особое обстоятельство. Но хранить его здесь нельзя. Твои мать и сестра пока не подали иск о грабеже, но могут сделать это в любую минуту.

– Они оскверняют наследие моего отца! – парирует норовистый Двинских-сын, а потом снижает тон и, кажется, расклеивается, что странно для столь брутального молодого человека.

– Это единственная память о папе... Это моя защита от тьмы.

Отец Арсений тяжело вздыхает.

– Мальчик мой, крест – это знак нашего спасения. Но не амулет, который даёт защиту сам по себе. И крест твоего отца – не сокровище, за которое ты борешься с близкими, будто вы какие-то пираты. Неважно, у кого он физически. Если они не ценят память отца Савелия, Господь это видит и воздаст им. А тебя будет хранить Бог, таинства в истинной Церкви, молитва ближних.

– Хорошо, отец Арсений, – возможно, не до конца приняв эту логику, но всё же твёрдо говорит Самсон, – я верну крест. Но не хочу общаться с ними. Подложу его в свою комнату.

– Как знаешь. Но не наломай дров.

Галина с дочкой проводят в это время тёплые семейные часы дома, попивая чай со сладостями. Сегодня вместе с ними за столом Виктория Борисовна, тётя Маши.

Ещё до того, как родственница пришла, Галя попросила у дочки прощения за гиперопеку, из-за которой та стала замкнутой, в том числе с мальчиками. А дочь у матери – за то, отключила телефон и заставила волноваться, думать, что пошла блудить. Ведь это было не важное дело, а фривольное времяпрепровождение, с грехами щегольства и нецеломудренных мыслишек.

– То, что ты меня... поругала, и я пострадала, это ведь не магия, мам. Я слышала такие предания. Материнское проклятие действует, когда с обеих сторон есть грех. У ребёнка – это непослушание.

А вот в прошлый вечер Мария не сбежала тайно, а твёрдо сказала маме, что идёт помогать друзьям. Та злилась... но всё закончилось хорошо, и Галину Порфирьеву осенила мысль: после смерти мужа она пошла в воспитании любимой дочки куда-то не туда.

– Ничего страшного, я ведь совсем молодая, чего переживать? – ответила Мария, когда речь зашла о нелюдимости, – и хочу найти надёжного спутника жизни, не надо в этом торопиться.

После этого они обе вежливо промолчали, думая каждая о чём-то своём.

А теперь Мария взахлёб рассказывает неверующей тёте Вике о перипетиях последних дней, стараясь не пугать особой мистикой. В числе прочего упоминает старшего друга, Олега Листьева, который рассказал ей и доктору Стародумову свою биографию... Родственница, будучи завзятым скептиком по жизни, слушает это скорее из вежливости, но на одном моменте аж роняет кусок печенья.

– Погоди, как ты сказала, его звали? Спиридон?

– Ну да. Он сказал Олегу, что надо принести в жертву друга, и тот написал статью...

– Редкое имя, – обеспокоенно говорит тётя Вика, – когда мой Димка... не вернулся с прогулки, мне звонил человек по имени Спиридон. Сказал, что он смотритель кладбища, и нашёл его на дереве. Пока я добралась, сын был уже в морге, меня не пускали к нему, говорили, что проводят исследование, и что у меня нервы сдадут. Муж тогда лежал на операции.

В комнате повисает мрачная пауза. Но скорее грустная, а не жуткая: по крайней мере, у Маши больше нет кошмаров.

Галя с дочкой сочувственно обнимают родственницу.

Юра сегодня гуляет с женой и детьми. Он должен вернуться часам к восьми вечера, но вместо этого звонит Люде. До этого она битый час пыталась достучаться до Есфири, но её номер недоступен, не отвечают и аккаунты в мессенджерах, а некоторые и вовсе удалены.

– Что случилось, ты говоришь?! – не сдерживает эмоций Людмила, узнав новость, а потом слышит тираду отборного мата. В таком состоянии её друг не был очень давно. Даже после Ильдуса он страдал тихо.

– Юра, умоляю, не выходи из себя! Поговори с полицией, врачами, а потом едь в Фонд, мы поможем!

Когда разговор прекращается, Люда остаётся сама не своя.

– Что с ним? – спрашивает Олег.

– В квартире Юриной жены произошёл взрыв газа. Риту увезли с ожогами, она закрыла телом сына. А дочка в реанимации.

– Господи... Если это Двинские или Неронов, их надо сажать нахрен.

– Олег, мы оба знаем, это не они лично. Не обычные люди. И вообще не люди.

– Так-так-так... – бывший рокер нервно роется в волосах, – Юрца надо возвращать.

Но когда Леший набирает номер, на том конце короткие гудки.

Отец Арсений Ростовцев заходит, оглядываясь, в свою личную комнату, и быстро закрывает за собой дверь. Тот, о ком не знают остальные работники, сидит возле кровати, будто не решаясь быть обычным человеком – хотя начальник Фонда разрешил гостю спать на своём месте, а сам перебрался в кабинет.

– Смиряйся, брат, скоро всё кончится, – говорит священник, – смиряйся и не оставляй молитву.

– Я не могу... – выстукивая чечётку зубами, хотя в комнате не холодно, отвечает человек, – я забыл, как просить, а не брать.

– Завтра мы снова проведём над тобой чин отречения от оккультизма. Станет легче. Доброй ночи, крепись, брат.

Потом священник уходит дремать в кресло приёмного кабинета. Здесь даже как-то спокойнее, в окружении привычных книг, пусть не в полном их составе.

Сам собой зажигается проектор, с которого в Фонде смотрят лекции о сектах и по прочей матчасти. С белого полотна смотрит худой юноша в расстёгнутой ветровке и с неровно отросшими волосами, что закрывают часть лица. На безволосой груди у Анонима застарелые шрамы.

– Святой отец, я ухожу.

– Что случилось?

– Один из твоих детей принял неправильное решение. Я не могу читать мысли: на это способен лишь Господь. Но я смотрел, что́ он изучал на компьютере. Воин считает, что старец Серафим – враг, и что он послал зло на эту обитель и на его семью. Сейчас он садится на последнюю электричку, чтоб попасть в скит, где живёт твой старый друг. Боюсь, это будет непоправимо.

– Юрий хочет убить Серафима Стратана?!

– Наверное, хочет. Но его самого прикончат раньше мои прежние братья. Я попытаюсь их остановить. А ты должен ехать. Излечите раны прошлого, иначе зло победит.

– Только не пользуйся силами, которые они тебе дали, – твёрдо говорит священник, – попробуй загнать их в собственную ловушку.

Погружение II

1987

КАКИЕ ДУ́ХИ НАШЛИ ДУХОИСКАТЕЛЕЙ?

Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу. (Колоссянам, 2:8)

В выжженной пустыне советского Вавилона неудивителен интерес ищущих людей к духовности. В 60-70-е годы в культурном подполье СССР произошёл всплеск религиозных и спиритуалистских поисков – и авторы этой заметки сами сталкивались с этой средой.

Духовный голод, увы, привёл многих деятелей к духовной всеядности, гибельному чревоугодию. Художники, писатели, поэты, философы – погрузились с головою в еретические и оккультные учения. И всё это сопровождалось не только пьянством, наркоманией, блудом, включая извращённый, – но и прямым контактом с силами зла, что приводило в том числе к непростительному греху отъятия собственной жизнью.

И пусть бы всё шло, как в Откровении Иоанна Богослова: «Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится» (22:11), однако оккультное подполье протянуло щупальца в Святую Церковь. Мы ведём речь о так называемом движении духоискателей, что стали звать себя «продолжателями традиций Руси Святой». Но на деле это – злостные еретики и сектанты.

Духоискатели – это новое поколение интеллигенции «подпольной Москвы», прилетевшее на свет открывающихся храмов, но не для покаяния, а ради паразитизма... Они возводят себя к несуществующим иерархиям и традициям, на деле выражая разве что традицию хлыстовства с его мимикрией под верных и разнузданными оргиями...

Святослав читал листовку, а её автор – темноволосый священник возрастом за тридцать пять с волевым лицом и недлинной бородой, наблюдал за реакцией друга. Одет батюшка был по мирскому, в брюки и свитер: он знал, что это нарушает канон, но советская действительность, увы, диктовала свои условия.

Арсений Ростовцев тогда выполнил свой план: вскоре после судьбоносного разговора на кухне поступил в одну из подмосковных семинарий. Три года духовной жизни изгнали из его души страсти прежних лет, а общение с Агнией Стратан помогло горячному мужчине укротить свой пыл. Они понравились друг другу быстро, к тому же, оказались практически единственными воцерковлёнными людьми брачного возраста в своём окружении. Обвенчавшись с невестой в том самом храме, где ранее встретил друга, Арсений получил сан диакона. А ещё через три года стал иереем, к тому времени у них с супругой родилась дочь, Марина. Жили они в московской квартире, которую священник в те времена приобрёл без особых препятствий.

На статью в журнале «Духовный маяк», чьим тайным издателем был Святослав Стратан, отца Арсения сподвигло начало иерейского служения. Бывший художник служил в храме, что находился недалеко от «Колодца», и к нему иногда стали заходить юные интеллигенты. Возможно, сыграло роль смягчение государства в религиозной области, или им самим надоедали возлияния и оккультные метания... Иногда это выливалось в спорадическую исповедь (и в основном единственную, по крайней мере, в этом храме), в других случаях вело к беседе. Видимо, ребят и девчонок больше располагал священник, не достигший сорока́, чем убелённый сединами старец. По мере сил отец Арсений наставлял их, в том числе рассказывая о своём печальном, но промыслительном опыте.

Со временем некоторые интеллигенты стали приходить уже не с покаянным чувством и живым интересом, а скорее желанием узнать новое и даже поспорить. Из этих уст можно было услышать самое разное: от того, что Христос якобы сговорился с Иудой, и тот был соучастником хитрого плана, до того, что Сталин принял перед смертью постриг. В последний год из уст экзальтированной молодёжи стало звучать: «а вот духоискатели говорят...», «а правы ли духоискатели?». Имена и фамилии, которые назывались при этом – например, веющая духом гонений «Неронов», лично Арсению Ростовцеву не были известны. Но корни движения вели в среду, хорошо знакомую бывшему художнику.

...пользуясь слабым знанием догматики нашими гражданами в силу духовного голода в Советском Союзе, духоискатели, бравируя знанием «священных» текстов – как правило, апокрифических и эзотерических, либо истолкованных от ветра головы своея цитатами святых отцев, – вместо чистого слова Истины вносят в души верных гнусные плевелы. Увидев этих новых хлыстов, волков в овечьей шкуре, на ваших приходах, сообщайте об этих нарушителях милиции, ведь по советскому законодательству, хоть и атеистическому, сектанты как общественно вредный элемент, подлежат преследованию..

– Арсений, что это такое?! – вспылил Станислав, едва не откинув распечатанный лист. Бледное от природы лицо его покраснело от негодования.

Священник вопрошающе взглянул на друга.

– Побойся Бога! – продолжал Стратан, – мы не можем апеллировать к карательным органам Совдепа! Это исключено! Да как твоя совесть не вопиёт об этом?

– Зачем столько эмоций? – пожал плечами священник, – в Библии сказано: начальник не зря носит меч. Зло – это гонения на Церковь, а сектантов преследовали и христианские государи. Пусть власть атеистическая, но и её руками может быть остановлено большее зло.

– Большее? Эти сектанты заблуждаются, но не они сгубили сотни тысяч христиан!

– А как же «не бойтесь убивающих тело, а убивающих душу»? – парировал отец Арсений.

– Хорошо в семинарии выучил цитаты, молодец, – недобро ухмыльнулся Святослав, – с духовной угрозой и нужно бороться духовно. Отвечать проповедью, а не кандалами! Я тоже знаю Писание: к Коринфянам, шестая глава!

– Легко бунтовать, когда живёшь один. Я вообще-то общаюсь с тобой полулегально. Если меня раскроют, то и Агнии придётся плохо.

Святослав замялся: он, разумеется, любил сестру. Брак её с Арсением делал издание «Духовного маяка» чуть более безопасным: посещение квартиры близ ВДНХ официально являлось визитом к шурину.

Отец Арсений продолжил:

– Пока ты будешь печатать листовки, очередной молодой поэт умрёт от наркотиков, а девчонка спрыгнет с крыши. Тебе не не понять, ты не был жертвой тёмных сил.

Святослав на секунду замешкался, а потом ответил, похоже, не так, как замышлял:

– Это тебе, чиновничьему сынку, не понять, что такое репрессии!

Будь собеседники не православным священником и мирянином, они бы определённо начали бы сейчас бить друг другу лица. Но всё же сумели сдержаться. Отец Арсений не стал озвучивать вертевшееся на языке обвинение, что Стратана – сын прихвостня фашистов. Несколько секунд проведя во внутренней молитве, бывший художник из подполья ответил:

– Прости, если оскорбил. Но от убеждений не отказываюсь, – и пошёл к двери.

– А как же номер?

– Делай что хочешь. У меня есть дела.

И это не было ложью. Священник отправился по ещё прохладной, но уже симпатично зелёной майской Москве, к месту встречи с другим человеком, что стал его союзником. Сперва на метро, оттуда на трамвае – к величественному, отдающему чем-то монументально-античным, корпусу института психиатрии, по совместительству и больницы. И, зайдя в кабинет, увидел ту, перед кем десять лет назад сидел столь раздосадованным и слабым.

– Нина Андреевна, здравствуйте, какое у вас дело? – спросил священник у психиатра.

– Присаживайся, Арсений, покажу.

Стародумова обращалась к нему без «отче» и на «ты»: вероятно, из-за научного снобизма или по старой памяти, помня расхристанным и страдающим декадентом. Однако относилась к выбору бывшего пациента безусловно уважительно. Сама она не пришла ни к какой конфессии, как и прежде, но всё ещё изучала неофициально всё, что связано с паранормальными феноменами. К счастью, не ступив на откровенно опасные стези вроде астрологии, и потому у отца Арсения появлялась надежда сделать свою благодетельницу ортодоксальнее. В последнее время сын Нины Андреевны, Максим, стал работать в институте, пока что лишь медбратом, но попутно сам учился на психиатра. Быть может, если не матери, то ему предстояло совершить открытия на грани медицины и мистики?

– Вот, Арсений, посмотри, – сказала Нина Андреевна, протягивая иерею бумаги из папки. Тот принялся читать, напрягая глаза. Кажется, ближе к сорока зрение начинало подводить.

Пациент: Сергей Анатольевич Завадский Возраст: 25 лет Семейный статус: холост Род деятельности: безработный, себя зовёт свободным поэтом

«Типичный житель мистического подполья» – про себя отметил священник, прикинув, что когда он сам проводил вечера и ночи в Колодце, Серёжка был ещё младшим школьником.

Пациент госпитализирован экстренно, когда вернулся домой после двухнедельного исчезновения. Соседи Завадского систематически жаловались на шум в квартире, где он проживает с бабушкой, Натальей Марковной. Она, вероятно, из-за религиозных предрассудков не хотела отпускать внука...

... общественной опасности по предварительным итогам собеседований пациент не проявляет, также демонстрируя высокий уровень эрудиции и связность мышления. Однако во всех беседах с медиками Завадский утверждает, что побывал в «другой реальности». По его словам, это тот же мир, что наш, но в нём пациента не видели другие люди, а сам он обрёл повышенные психофизические параметры...

– Нина Андреевна, я бы хотел пообщаться с Сергеем лично. Протокол на бумаге на передаёт всех граней ситуации.

– Похоже на твои галлюцинации из молодости, да? – заговорщически спросила психиатр.

– Не совсем, – серьёзно ответил иерей, – у меня были видения, но люди меня замечали, и я их. Помню, милиционер меня заподозрил в пьянстве...

Отец Арсений поймал себя на мысли, что сказал это чуть ли не с ностальгической интонацией. Это было, конечно же, совсем неуместным. Нельзя оборачиваться назад, чтобы не стать, как жена Лота.

– Надеюсь, нас никто не заложит, – нервно сказала дородная женщина в белом халате, и они пошли по мрачным прохладным коридорам больницы.

Перед входом отец Арсений достал из наплечной сумки аккуратно сложенный подрясник.

За тяжёлой деревянной дверью на койке лежал юноша в больничной пижаме, истощённый кудрявый поэт, взор которого, наверное, недавно был горящим, но сейчас, когда тот поднял голову, стало понятно, что потух.

Священник попросил оставить из наедине, и потом заговорил.

– Здравствуй, Сергей. Меня зовут Арсений, я священнослужитель. Православной Церкви, не сектант. Ты не против поговорить?

Тот не выразил никаких эмоций, и пастырь продолжил.

– Мне рассказали о твоём диагнозе. Я верю, что это не просто галлюцинации. Когда-то я сам испытал нечто похожее. Я не буду смеяться или считать тебя безумцем. Расскажи, что случилось.

– Я... я не могу, они меня достанут, – стал всхлипывать бледный поэт.

– Кто они?

– Феофанов и его шайка! – выпалил Сергей.

Отцу Арсению потребовалось время, чтобы переварить сказанное. Но он не выдал словами своё беспокойство и спросил:

– Ты крещён, Сергей?

– Меня крестила бабушка тайно. Родители неверующие, я тоже. Но мы с ними не ладим. Вот и жил у неё. А какая разница?

– Большая, друг мой. Раз ты столкнулся с тёмными силами, без Бога не выбраться.

– Они говорили мне, что служат Богу. Что к Нему много путей, и можно взять Царствие Небесное силою, впечатлить Творца...

Отец Арсений нахмурился, а поэт продолжал:

– У меня получилось. Я стал невидим, бегал быстрее машин, мог ломать предметы, и люди не понимали, что происходит. Феофанов встретил меня там, на изнанке. У него были такие же, как я. Те, кто прошёл ступени.

– Какие ступени? – спросил священник, догадываясь, что́ услышит.

– Это разные испытания. Нужно отречься от человечности. Сделать безумное, бросить любимых... Нужно, чтобы окружающие тебя ненавидели, особенно самые близкие. И тогда Феофанов забирает тебя к себе.

– Расскажи, где он живёт, и он получит своё по закону, – сказал отец Арсений, вспоминая недавний разговор о борьбе с сектантами.

Сергей болезненно, надрывно захохотал.

– О-о, нет! Какие законы?! Смешно! Феофанов живёт на той стороне! Он везде! Он слышит нас, и не оставит! Уходи! Уходи!!!

На шум заглянула Нина Андреевна и за плечи повела священника в коридор.

– Сергей, я приду позже! Церковь поможет тебе! – воскликнул он на выходе.

– Потише, Ростовцев, вы понимаете, что мне достанется за ваши визиты! – цыкнула ему Стародумова.

– Мне нужен ещё визит. Человек нуждается в Таинствах. Это не просто сумасшествие, уверяю вас, – умоляющим тоном говорил священник, идя по коридору за врачом.

– Ничего не могу гарантировать.

Через некоторое время, выйдя с воскресной службы в своём храме, отец Арсений Ростовцев увидел у ворот странного субъекта. Это был парень в очках, с длинными взлохмаченными волосами, уже немного облысевший, с также с редкими усами и козлиной бородкой, одетый в брюки и заправленную в них рубашку. На Литургии он если и присутствовал, то где-то в уголке, ведь иерей его не видел.

В руках молодой человек держал стопку листовок, однако не торопился давать их всем подряд. Бабушки, составлявшие большинство прихожан, волосатого явно не интересовали. А вот девушке в косынке, что шла с матерью под руку, тот вручил бумагу – правда, перед этим замявшись, будто пытался пригласить её на свидание. То была студентка-филолог, которой отец Арсений дал советы, как вести себя с парнем, что требует интимной близости до брака, а также отцом – кондовым советским атеистом.

Когда действие волосатого повторилось с другими представителями молодёжи, отец Арсений двинулся вперёд.

– Гражданин, объяснитесь, что вы здесь делаете? – спросил он, неожиданно по-мирскому обратившись к агитатору.

– Распространяю духовные материалы! А что, нельзя?! – с вызовом бросил парень.

– Если ересь – конечно, нельзя, – строго сказал иерей и снял из стопки верхний лист. Заголовок листовки гласил:

ДУХОИСКАТЕЛЬСТВО – ИСКОННАЯ ТРАДИЦИЯ СВЯТОЙ РУСИ

– Пошёл вон отсюда, сектант! – выпалил священник, да так, что рядом стоящие бабушки посмотрели на своего пастыря с испугом.

– С чего это я сектант? Может, я православнее вас!

Иерей схватил молодого человека за рукав, да так, что ткань – видимо, изрядно поношенная, – с треском надорвалась, потом вырвал листовки и кинул на землю, а самого его потащил на тротуар.

– Не имеете права! Духоискатели не нарушают советский закон! Люди русские, помогите! – верещал волосатый.

– Скажи спасибо, что я в сане и не могу быть бийцей, – процедил Арсений, – волк, пошёл вон из моего храма.

Народ за спиной иерея, кажется, опешил, но всё же предпочёл довериться пастырю, и на защиту сектанта никто не встал.

– Ты за это ответишь, фарисей! – выпалил изгнанный, потрясая кулаком.

Отец Арсений забрал себе две листовки, а остальные велел сжечь пожилому сторожу Ивану.

Через несколько дней священника вызвали в отделение милиции неподалёку от его церкви. Следователь в звании капитана по фамилии Котов был моложе его, с аккуратной стрижкой и приятной улыбкой.

– Альберт Климович, вы знаете гражданина Миронова Назара Вениаминовича? – спросил он, вероятно, нарочито проявив безразличие к сану.

Священник ответил отрицательно.

– В таком случае, поясню. Это человек, на которого вы напали возле своего религиозного объекта, побили, испортили и отобрали имущество.

– Да будет вам. Мне по сану бить людей запрещено. Только изгнал сектанта в территории, как вы говорите, объекта.

– Понимаете ли, Альберт Климович, – поигрывая ручкой, продолжил капитан, – у нас в советской державе равноправие конфессий. Духоискатели не относятся к вредоносным сектам. Если у вас есть сведения об их насилии в адрес граждан или принуждении, вы имеете право об этом заявить нам.

Увы, примеров подобных вещей у иерея не было. Пока не было.

– Знаете, гражданин священнослужитель, я, по правде сказать, не уверен, кто из вас больше соответствует наставлениям из ваших книг. Знаете, почему? Миронов не стал подавать на вас заявление.

– Зачем тогда я здесь, товарищ следователь?

– Для профилактики, гражданин Ростовцев, – непринуждённо сказал тот и достал из стола лист бумаги с печатным текстом.

– Вы связаны с религиозным самиздатом? – резко спросил милиционер.

Иерей бросил взгляд вниз. Наверху листа красовалась надпись:

ДУХОВНЫЙ МАЯК, #54

– Видел что-то мельком. Не более того, – собрав с внутренней молитвой всё возможное самообладание, ответил отец Арсений.

– Просто ваш поступок, прямо скажем, совпадает с призывом из этого журнала. Вот, посмотрите.

Внизу листа с собственной статьёй иерей увидел строку, к которой не имел отношения:

«Просим верных чад Церкви и совестливых иереев изгонять с приходов так называемых духоискателей, и не бояться даже применить силу, как завещал Златоуст...»

– Нет, товарищ капитан, – твёрдо сказал священник, – мной руководило не это издание, а собственная пастырская совесть.

– Кстати, а что говорил Златоуст?

Когда отец Арсений пояснил, страж порядка усмехнулся:

– Надеюсь, на вашем приходе больше не будет любителей повторять столь спорные тезисы гражданина из чётвертого века.

– Я не стремлюсь нарушать закон, – коротко бросил священник.

Он знал, что времена террора давно позади. Но сбрасывать со счетов милицию и тем паче спецслужбы не стоило даже сейчас.

Святослав Стратан возвращался домой в летних сумерках. Сегодня у них с сестрой был тяжёлый разговор. Через свою супругу Арсений передал, что органы заинтересовались «Духовным маяком». Вообще, в последние годы даже на баптистов с адвентистами власть не особо не скалилась, но Святослав понимал: издание, где цитируются отцы РПЦЗ, бывают похвалы деятелям вроде Корнелиу Кодряну и Франсиско Франко, пишется о ритуальной сатанинской сути мавзолея – могут попасть под статью и сейчас. Особенно вкупе с его происхождением и биографией отца.

На подходе к двухэтажке Стратану показалось, что в окне на втором этаже, в той самой средней комнате, мерцают какие-то блики и двигаются фигуры. Вспотевший и с дико бьющимся сердцем, мужчина взбежал по старой скрипящей лестнице, и не знал, что делать. Он аккуратно дёрнул дверь и понял: она заперта.

– Славик, я думала эт ты у себя гремишь! Хотела уж милицию вызвать, но перестало... – выглянув из квартиры, сказала его пожилая соседка.

– З-здесь никого не было, Лидия Борисовна? – дрожащим голосом спросил Стратан.

– Дак никто не входил к тебе!

С парадоксальной смесью успокоения и паники на душе мужчина заёрзал ключом в скважине, а войдя, сразу проверил окна. Всё было заперто.

Потом он открыл дверь средней комнаты и увидел груду деталей вместо печатного станка, а также пол, усыпанный, как снегом, клочками журналов, газет и книг.

Со следующей службы отец Арсений выходил, с тревогой оглядывая двор храма: не придёт ли снова провокатор. Самым гнусным было, что пришлось бы терпеть его из-за попустительства милиции. Но у выхода священника ждал не Миронов, а Святослав. И это было опасно. Ранее Стратан часто менял приходы: то, что десять лет назад они встретились именно здесь, было Промыслом, а не банальностью.

– Что ты тут делаешь? – без тёплых приветствий в лоб спросил иерей.

– Хочу посмотреть в лицо предателя, – со сталью в голосе и болью в глазах ответил Святослав, – пойдём поговорим без свидетелей.

Оба мужчины устремились к арке сталинского дома.

– Ты сбрендил, Слава? – пошёл в ответную атаку иерей.

– Признайся, Арсений, тебя завербовали чекисты. Агния рассказала мне, что тебя вызывали на допрос. Если ты впутаешь и её, клянусь...

– Прекрати, я просто поговорил со следователем про сектанта!

– А кто навёл чекистов на типографию? Скажи, не знаешь?! Станок уничтожили!

– Что?!

Святослав понял: это удивление всё же искренне, если, конечно, друг-священник не гениальнейший актёр. И объяснил, в чём дело, в конце добавив:

– Пройти в квартиру незаметно, не сломав замки, могли только чекисты.

– Не только, – со вздохом сказал иерей.

Его друг вопросительно вздёрнул бровь, похожую на пшеничный колос.

– Вчера на место приходил я. Без оповещения. Но я ничего не уничтожал! Только убрал несколько трудов...

Продолжил фразу священник явно с неохотой.

– ...я забрал свои сочинения из общего архива. Только то, что могло связать типографию с легальной Церковью.

– Поверить не могу, друг. Простите, батюшка.

– Ты меня прости, Святослав. Этим я спасал в том числе твою возлюбленную сестру. Своего дьякона, певчих... Им всем – есть что терять.

После общего молчания иерей продолжил:

– Кажется, я не запер дверь из-за волнения. Кто-то мог пробраться в комнату и дождаться там. Или сделать слепок скважины. Мало ли какие технологии у органов. Только вот мы оба – не в застенке, а наши журналы и книги – не на столе у чекиста. Кому нужно не посадить нас, а уничтожить наше дело?

Свят молчал.

– Вот, смотри. Сегодня и мне прислали презент. Точнее, моей пастве.

Священник вынул из-за пазухи скомканный лист.

КТО СТРОИТ ИЗ СЕБЯ ИНКВИЗИТОРА?

ЗНАЙТЕ ПРАВДУ ОБ АЛЬБЕРТЕ РОСТОВЦЕВЕ

Между двух трафаретных надписей фигурировали фотографии декадентских работ художника, включая кощунственную пародию на Тайную вечерю.

– Это наклеили на двери храма ночью, Свят. И по улицам рядом. Нам мстит оккультное подполье за статью из «Маяка».

Некоторое время Стратан переваривал информацию, а потом спросил:

– И что нам делать? Нет доказательств их преступлений. Для милиции их занятия – просто дурь. Максимум хулиганство, не считая отдельных эксцессов.

– Доказательства есть. Только на этот раз, друг, будем действовать по закону, – с нажимом сказал отец Арсений, – я знаю жертву их кружка. Это поэт, который реально испытал на себе действие бесовщины. Он может рассказать многое.

– Скажи перед очами Господа, что ты не сексот, – резко сказал Святослав.

И отец Арсений сделал это. Потом друзья пожали руки и разошлись по домам.

Переодевшись в штатское, клирик отправился в дом скорби, где его ждал поэт.

Нина Скородумова сидела в кабинете мрачнее тучи.

– Сергей Завадский умер сегодня ночью от сердечного приступа, – ответила она на просьбу священника о новой встрече с поэтом.

А потом, пока отец Арсений бессильно смотрел в пустоту, добавила:

– Его лицо мне будет всю жизнь в кошмарах сниться...

***

Кудрявый мужчина со светлыми волосами до плеч шёл по подсохшей после ночного дождя глинистой дороге дачного кооператива и выискивал нужный номер дома. Впрочем, и без цифр стало понятно, где искомая цель: в гамаке возле двухэтажного строения из светлых досок кто-то декламировал стихи, а на крыльце стояли и курили, перемигиваясь, парень и девушка расхристанно-декадентского вида.

Святослав Стратан без стука вошёл на территорию и проследовал меж двух цветущих пышных клумб. В такие дома как правило входили без особых дознаний: пропуском был декадентский вид. В данном случае, вероятно, хватило и длинных волос. Гость мог быть знакомым знакомых знакомых – разветвлённых, как старая грибница, кругов декадентской Москвы.

На диванах, кроватях, на полу и кухне, рассуждали о любимых темах разнообразные поэты, художники, философы и их дамы в возрасте от восемнадцати до полувека. В воздухе веяло застарелым табаком, в том числе с какими-то примесями, и спиртовым амбре, который не успевали проветривать. Заглянув налево, мужчина увидел в маленькой комнате субъекта в вязаном свитере, стоявшего спиной к нему, что ваял статую, судя по формам, юной женщины.

Это место подсказал Святославу его бывший издатель, Анатолий Леонидович. Дача принадлежала ему, и на ней собирались новые поколения мистического подполья. Включая его собственную дочь.

Лилия сидела на веранде в шезлонге, годном скорее для пляжа, чем дома, одетая в неприлично короткое по меркам советской морали джинсовое платье и майку, оголившую спортивные плечи. Соломенные волосы её с последней встречи (ох, это было в прошлой жизни) выросли так основательно, что спускались почти до пола. Эта бывшая нескладная девочка была, признаться по правде, неотразима. Только россыпь веснушек осталась прежней.

И подобающее отношение к даме витало в воздухе. Если на вход чужака в своё логово декадентам и философам было плевать, то приближение к Лилии заставило окружающих мужчин (в комнате их было трое) смотреть на гостя взглядами сторожевых псов.

– Вот это встреча... – прошептала женщина на цветастом троне, – прибыл рыцарь моей нежной юности! Шампанского же мне!

– Госпожа, здесь только пиво! – сказал нетрезвый кудрявый джентльмен лет сорока, почему-то носивший шляпу в помещении.

– Госпожа? – с кривой ухмылкой спросил Святослав.

– А что, имеешь что-то против? – вступил в разговор довольно крепкий рыжий парень в тельняшке и с потухшей трубкой в руке.

Пока в воздухе витало напряжение, Стратан оглядел стены и полки на веранде. Везде были развешаны и расставлены эзотерические атрибуты, вроде шаманских масок или негритянских статуэток с выпяченными гениталиями у мужчин и грудями у женщин.

– Успокойтесь, мальчики, – звонко провозгласила Лилия Самойлова, – мы отправляемся гулять с вестником из прошлого!

И они под взглядами удивлённых обитателей дачи пошли по дороге к берёзовой роще под жарой, что обещала к вечеру смениться ливнем. Лилия надела зеркальные солнечные очки: большой дефицит в Союзе. Возможно, не только для защиты от лучей, но и взгляда старого знакомого.

Некоторое время они шли в полном молчании.

– Если ты пришёл, значит, случилось что-то необычайное, – сказала наконец женщина, когда они вошли в прохладу под листьями.

– Это действительно так, Лиля. Для начала – прости за всё. Надеюсь, мой отказ от славы хотя бы немного утешил тебя.

– Мне было скучно без тебя поначалу, – пожала она плечами античной статуи, – но всё к лучшему. Ах, как много я узнала здесь, в подполье! Правда, мне иногда не хватает настоящих стихов...

– Я рад, что тебе хорошо, – сказал мужчина, – хотя не могу одобрить твой путь. Но сейчас мне нужно знать кое-что важное. Ты ведь знаешь, что я пришёл к Церкви?

– Что-то слышала от папы. Но я за тобой не слежу, не обольщайся.

«Чему обольщаться, когда девочка-подросток и дочь издателя влюбляется в тебя, а после отказа пытается свести счёты с жизнью...»

– Ты что-то хотел сказать? – улыбнувшись, спросила Лиля.

– Нет... То есть да, – удивлённо ответил Стратан, – извини, но кое-кто из твоего кружка́ угрожает мне и брату по вере. Мне нужно узнать о Феофанове.

На лице девушки даже с учётом очков наконец возник неподдельный интерес. Пополам со страхом?

– Феофанова здесь нет. Но он многому нас научил. Догони меня, и что-то расскажу!

И девушка, хихикая побежала прочь меж берёз и тополей. Святослав сначала не понял, но это было так заразительно и по-детски весело, что пустился за ней. Деревья мелькали одно за другим, а Лиля будто переносилась с места на место, и при этом заливисто смеялась. Перелесок сменился полем, и уж здесь мужчина должен был её настигнуть, но бег среди колосьев всё не прекращался.

Святослав оглянулся – рощи позади не было. Вроде бы он провёл на поле минуты три, а убежал на километры. И вокруг не оказалось никаких дач, пашен, дорог, только бескрайнее поле вокруг и испепеляющее солнце в небе. Как правило, люди боялись темноты, глубоких вод, подземелий, пауков, змей. А его настиг дневной ужас.

Лиля кружила по полю, появляясь из высоких колосьев то тут, то там. На голове у неё красовался неведомо откуда взявшийся венок из васильков и ромашек.

– Господи, помилуй, да воскреснет Бог... – начал молиться пересохшим ртом Свят, нанося крестное знамение.

– Эй! Так нечестно! – с деланной обидой вскрикнула женщина.

Морок исчез. Они стояли на обычном колхозном поле, и дачный посёлок оставался в полукилометре. Женщина потянула бывшего поэта за собой, и они упали на мягкие колосья с травами. Святослав тяжело дышал.

– Не знаю, что это было, Лиля. Но тебе не стоит иметь с этим дело.

Женщина стала гладить кудрявую шевелюру, буйную, как трава, на которой они лежали.

– Ты наконец понял, кто твоя леди, – улыбнулась Лилия, – но я теперь свободная, не твоя. Однако мы можем слиться прямо здесь. Ты красивый. Похож на Андрея Рублёва из кино.

– Нет, погоди! – мужчина вскочил и сел на траву, – да, ты мне нравишься и сейчас. Тогда ты была слишком молодой, и я не хотел тебя развратить. И сейчас у меня нет цели тобою воспользоваться. Мне нужна помощь. И тебе тоже. Давай помогать друг другу.

– Помощь мне? Я постигла то, о чём ты не мечтал.

– Но я победил тебя. Молитва прекратила морок.

Второй раз за их встречу Лилия выглядела заинтересованной.

– Это были бесы, я совершено уверена, – сказала сидящая за столом бабушка в домашнем халате и с седыми волосами, собранными в пучок.

Арсений Ростовцев попивал чай за столом пропахшей ветхостью квартиры. С верхней полки старого серванта смотрели на гостя фарфоровые гусары, танцующие дамы, а также лиса, несущая курицу. Кухня Натальи Марковны веяла стариной и уютом, а в комнате иерей успел заметить иконостас, где больше образов, чем даже в квартире-типографии у Свята.

Нина Стародумова после кончины поэта не пускала священника в больницу: если хоть кто-то узнает, что странная смерть произошла после общения Завадского с «попом», то несладко пришлось бы и ей, и Ростовцеву. Единственное, чем она смогла помочь: направить иерея к бабушке несчастного декадента. На тот момент Наталья Марковна, кажется, отошла от крайней скорби, которую сменили тихая грусть и христианское смирение.

– Он являлся мне во сне, отче, говорил, его похитил злой человек. Просил молиться, хотя сам был маловер. Не вымолила...

– Вы не виноваты, – сказал священник, – просто враг по попущению Божию оказался сильнее. У моего знакомого тоже случилась недавно мистическая история.

И, не называя имён (конечно, бабушка вряд ли доложила бы в органы, но безопасность всё равно была не лишней), отец Арсений рассказал о том, как таинственные злоумышленники разгромили квартиру Стратана.

– Я знаю, батюшка, с кем вам нужно пообщаться! – с необыкновенным энтузиазмом откликнулась Наталья Марковна, – у нас на приходе есть барышня, ей за девяносто. Она рассказывала, что её муж погиб от взрыва, который вызвал не пойми кто!

Букет гладиолусов, казалось, начал увядать, хотя стоял в воде, и совсем недолго. Мясо на противне давно остыло, а салаты были тронуты ложками – просто чтобы сидящим в квартире не голодать.

На третьем часу Анатолий Леонидович, высокий и грузный мужчина с седой высокой причёской, налил шампанского в гранёный стакан вопреки нормам застольного этикета и выпил залпом всё до дна. Его супруга Вера Карловна нервно ходила по гостиной с большим круглым столом. Женщина выглядела для своего возраста роскошно с пышной выбеленной шевелюрой, хоть и располнела за прошедшее десятилетие. Супруга известного издателя могла оставаться домохозяйкой и следить за собой, не гробя здоровье на фабрике или в конторе. Правда, нервный и вспыльчивый характер матери Лили был заметен с первых минут знакомства.

Вера Карловна относилась к Святославу скорее нейтрально, Анатолий Леонидович – гораздо позитивнее. Он не был ни верующим, ни дубовым коммунистом, а в отношении жениха дочери поначалу, конечно удивился. Бывшему поэту было сорок с небольшим, но это был человек умный, непьющий, в каком-то смысле испытанный, желавший исправить весьма проблемную барышню, которой перевалило за двадцать пять.

Последние недели были счастливыми для Святослава Стратана, и он даже забыл о потере типографии. Они с Лилей паломничали по Москве и Подмосковью, побывали в Донском, съездили в Лавру... В оставшееся время гуляя на природе, а также кладбищах. Последнее могло смутить чинного обывателя, но православный самиздатовец знал, что смерть не зло, зло – смерть во грехе. Как минимум в присутствии кавалера Лиля не позволяла себе больше «штучек» вроде дневного ужаса, но от природы её было не оторвать. Святослав, вдохновлённый в том числе историями ирландцев-перегринов, о которых узнал из переводных статей, тоже обожал леса, поля и реки (когда-нибудь им стоило выбраться в горы).

На семейном вечере Святослав хотел сделать предложение возлюбленной: не было времени ждать. Мужчина раз за разом давал понять любимой, что блуда не допустит, но их обоих влекло друг к другу, и оставался только один вариант. Потом, конечно, стоило обвенчаться, но для успокоения общества – пусть будет и ЗАГС. Святослав не знал точно, имела ли его дама сердца вереницу мужчин или, может, несмотря на всю свою эзотеричность, берегла себя (если не из нравственного чувства, то от дурных болезней и нежданной беременности) – но спрашивать и не желал. На этот вечер он приготовил невесте обручальные кольца, а также стих. Первый за более чем десятилетие.

Смотри, как побелели нивы

На поле, где кружилась ты

Воскресный день грядёт, мы живы

И на костях растут цветы

– Я пойду за ней, – резко встав со стула, сказал Святослав.

– А ты знаешь, куда? – хмуро спросил отец невесты, – с дачи я их шайку погнал.

Да, это был великолепный дипломатический жест от Анатолия Леонидовича. Святослав ответил ему:

– Проверю несколько мест.

На самом деле он знал, что вариантов не так уж много.

– Дура! Просто шваль! – вскочив со стула, выпалила мать Лили, и из глаз брызнули слёзы, марая лицо женщины тушью, – я не хотела её рожать! И ты, Толя, виноват! Вырастил паразитку! Да чтоб она сгинула!

Крупный мужчина заключил жену в объятия, которые можно было воспринимать как защиту от перерастания истерики в погром квартиры.

Святослав понял: уж сейчас он точно лишний.

Во внутреннем кармане серой ветровки лежал маузер, купленный поэтом у одного покаявшегося чекиста из нарождающегося православного подполья.

Закрываясь капюшоном от летнего дождя, промокший Святослав преодолел ограду кладбища, поросшего сиреневыми цветами. Храм рядом с погостом в последние годы активно реставрировали, крася в голубой цвет и покрывая скелеты куполов новыми деревянными каркасами. Сгущались прохладные сумерки.

В этом месте проходили сборы московского подполья, но Слава гулял здесь и вдвоём с Лилей, и в эти моменты могилы ассоциировались не со смертью и тлением, а покоем. Православный поэт ожидал увидеть лихо скачущих маргиналов, пьяных или под каким-то дурманом, может быть, голых, жгущих костры, как язычники, а то и оскверняющих кресты. Но кроме звука капель, здесь не было ничего.

Проделав ещё несколько зигзагов между ржавых крестов и треснутых надгробий, Святослав увидел на пеньке сгорбленную тощую фигуру в брюках и клетчатой рубашке. Это был мужчина примерно его возраста, лысеющий, в очках. Наверное, Стратан шёл слишком громко, ломая ветви и хлюпая по лужам, но незнакомец повернулся к нему ещё на расстоянии метров семидесяти.

– Ты видел Лилю?! – без обиняков закричал сквозь шум воды Святослав.

– Поздно, приятель! Она ушла за грань! Феофанов выполняет свои обещания, в отличие от вашего Распятого!

От богохульства вкупе с ощущением гнусной и страшной тайны поэта затрясло, и он вытащил маузер.

– Скажи, что вы сделали с Лилей, и будешь жить!

– Ты просто идиот. Кто сказал, что её нужно спасать? Она освободилась из тюрьмы, в которой томишься ты или я!

Свят направил дуло на очкастого и взвёл курок.

– А, хочешь освободиться другим способом, так бы и сказал, – с улыбкой откомментировал очкарик.

Пока происходил их короткий диалог, ночь вступила в свои права.

В глазах у Стратана стало мутить, к горлу подступил ком, а рука дёрнулась вверх, и вскоре он почувствовал на виске холод металла. Мужчина пытался дёрнуться, но мышцы и суставы парализовало.

– На первый раз хватит предупреждения. Но больше не тревожь нас. Ты никого здесь не видел. Помни это, и будешь дальше жить в своём загоне.

Когда рука Святослава безвольно свесилась, и маузер упал в грязную траву, человека в клетчатой рубашке и след простыл.

Первый снег сделал московские улицы красивее, хотя, возможно, ему ещё предстояло растаять. Надвигался Рождественский пост, и, как улицы становились белыми, так и души Арсения со Святославом очищались от тягучего уныния.

Увы, тело Лилии Самойловой нашли какие-то колхозники, прибитое к берегу одной из подмосковных рек. Похороны были тихими и почти тайными, и Святослава на них не пригласили. Святослава удивило, что похороны не вылились в масштабные мероприятия подпольной Москвы. Получается, декаденты забыли свою королеву за считанные недели. Сам же он научился жить с этим, чему помогла, конечно же, горячая и искренняя молитва.

В конце концов, у него остался лучший друг, хотя уже и не соратник: ведь издание «Маяка» прекратилось. Впрочем, всё чаще мелькали новости, как православные открыто заявляют о своих взглядах в размякшей советской державе: например, не так давно казак по фамилии Ершов прославился несколькими акциями вроде крестного хода у Кремлёвской стены или попытки (правда, пока неудачной: местные власти не дали) установки памятника преподобному Сергию... Возможно, надобность в самиздате для советских граждан отпадала.

Квартира, где заговлялись отец Арсений, матушка Агния, их сын-школьник Василий, и Святослав Стратан, принадлежала перевалившей за девяносто лет, но всё ещё бодрой старушке – Ольге Ермаковой, о которой священнику летом рассказала безутешная бабуля поэта Завадского. Заставшая последние годы Империи дочь фабриканта радушно приняла православных мужчин, в том числе потому, что сама в юные годы увлекалась и поэзией, и рисованием.

Разговоры с Ольгой Николаевной помогли Святославу и Арсению понять: они не психи. В молодые годы Ермакова, как и многие её современники, увлекалась эзотерикой. Она сама все эти годы сомневалась, существует ли мистика (хотя в православные Таинства уже верила). Старушку вывели из сомнений два собеседника, что годились ей если не во внуки, то в очень поздно рождённые сыновья. Несмотря на колоссальное превосходство в возрасте, Ольга Ермакова стала исповедоваться отцу Арсению Ростовцеву и доверять ему в том числе потусторонние тайны юности. А тот посоветовал ей написать об этом, прибавив новую главу к уже изданным обширным мемуарам.

Матушка Агния запекла в духовке у Ольги Николаевны сочную посыпанную специями курицу. Наевшись как следует, Святослав и Арсений пошли освежиться на балкон, осматривая вечернюю тёмную Москву с огоньками новостроек.

– Пришла пора и мне сказать. Сестра уже знает... – заговорил Слава, – постом я отправляюсь на послушание.

После чего назвал конкретный монастырь.

– Вот как... – выражая и грусть, и уважение, откомментировал Арсений.

– Да, брат, я готовлюсь к монашеству. Отец Хрисанф, если слышал о таком, благословил.

– Это от горя по Лиле? Знай, уходить в монашество из-за мирских нестроений...

– Знаю лучше тебя, ну что ты! – перебил Арсения друг, – нет, боль уже прошла. Но я действительно не вижу свою судьбу с другими. И годы не те. Буду молиться за всех вас.

– Никогда не поверю, что ты просто уйдёшь в келью до конца дней, – прищурившись, улыбнулся Арсений.

– Тут ты прав. У меня есть мечта. Жить с Богом в лоне природы подальше от этого Вавилона. Создать православные общины, которые будут частью истинной Церкви, но независимы от бюрократии. Если либеральные реформы в Совдепе продолжатся, это вполне реально... А у тебя есть мечта?

– Боюсь я, как сын чиновника, останусь в этом Вавилоне, – ответил отец Арсений, вспомнив старую ссору и переплавив обиду в самоиронию, – попробую бороться со злом внутри него.

– А именно?

– Я изучаю материалы по психиатрии. Если государство будет готово, отучусь официально. А потом хочу создать организацию, чтобы не по-мирскому, а духовно лечить жертв сект и прочей бесовщины. Многие мои прихожане начали увлекаться экстрасенсами, гороскопами, НЛО... Как бы вместо беса коммунизма в душу народа не вошли семь худших.

– Ты никогда меня не убедишь, что есть бес хуже красного, кроме лично сатаны, – дружелюбно ответил Святослав, – ладно, что-то я замёрз. Пойдём навестим наших дражайших женщин.

– Холодно ему. А в общине в лесу холоднее будет, готовься!

Глава 11

Заспанный Гриша Виноградов едет в полицейском УАЗике и отчётливо позёвывает. Ближе к ночи ему сказали одеться и ехать на медицинское освидетельствование. Причём в весьма элитную клинику. Когда парень спрашивает, что вообще происходит, отвечает ему полицейский, сидящий за рулём:

– Родаки твои нашему начальнику доложили, что ты бред нёс про тёмные силы. Потом, говорят, дядька твой вернулся из командировки экстренно. Считай, что отмазал от тюряги. Записал к какому-то психиатру башковитому...

– А чё не с утра? – перебивает, зевая, Григорий.

– Да сам тот доктор позвонил, грит, не медлить, а то плохо будет... Ну, мне так вкратце сказали. Наше дело маленькое, пацан.

– Нормально, чё, – добавляет страж порядка помоложе, сидящий рядом с водителем, – за терроризм те двадцатку влепили бы, вышел бы старпёром, никакого спорта. А так... Хотя хз, на соревнования и психам нельзя...

– Только я не псих! – возражает студент.

– А чё тогда про бесов несёшь околесицу? – спрашивает молодой.

– Потому, что я христианин, – спокойно и уверенно отвечает Григорий, а затем замолкает и начинает дремать.

Его будит толчок в бок, и Гриша едва сдерживается, чтобы рефлекторно не зарядить кулаком в ту сторону.

– Тише-тише, браток. Сегодня мы с тобой не враги, а кенты.

Это пирсингованное лицо с раскосыми глазами Гриша не смог бы забыть никогда. Сегодня отморозок из подворотни одет в спортивный костюм с тремя полосками, а поверх него накинул кричаще-лиловый пиджак, утыканный булавками.

– Ты чё тут делаешь?! – сжимая зубы, шепчет Григорий.

– Да так, подцепили меня по дороге. Сам знаешь, я редкостный псих!

В оскаленном рту поблёскивают золотые заострённые зубы. Штрих-код на лбу меняется надписью:

A.C.A.B.

– Пора валить, здоровяк, – скалится бандит.

– Да мне и так нормально.

– Правда? А знаешь, что происходит, пока тут греешь зад?

С переднего сидения летит вопрос: «Слышь, ты с кем там базаришь? Во сне, что ль?»

В ладони у попутчика Гриши возникает фотография. Какой-то рыжеватый патлач в камуфляже.

Попутно Виноградов обдумывает вопрос полицейского, но бойкой речью попутчик не даёт ему сосредоточиться на мыслях.

– Смотри, – говорит хулиган, – этот рыжий хрен – сектант и раскольник. А ещё – он скоро полезет в дом, где живёт твоя любимая брюнеточка. Чтобы её чпокнуть, сечёшь?

На этом моменте он начинает изображать всем телом соответствующие движения.

– На! Чтоб не забыл его рожу! – бандит «прилепляет» фото на могучую грудь студента, – а теперь стопэ, извозчик!

– Чё-то они тя не слышат... – ухмыляется Гриша.

– Не вопрос, братан. Младшой своё дело знает.

Машина мчится дальше по дороге меж лесопосадок. Григорий слышит младшего полицейского:

– Чё за баба на дороге стоит? Эй, красотка, Тверская в другой стороне!

Водитель сигналит и орёт:

– Слышь, дура! Свалила!!!

Потом грядёт матерная тирада от обоих.

Попутчик Гриши картинно закатывает глаза и говорит:

– Младшой не любит, когда его пол путают...

УАЗик ударяется во что-то твёрдое, а потом влетает в дерево на обочине. Григорий падает на пол, а вот бандит сидит как ни в чём не бывало.

«Ни хрена себе вестибулярный аппарат!»

Двери кузова распахиваются, и татуированный с приторным сарказмом произносит:

– Вам амнистия, сударь.

Гриша, ковыляя, выходит на ночную обочину. Рядом с деревом, в которое врезался УАЗик, стоит женоподобный юноша и улыбается. А со стороны дороги выходит кавказец в бейсболке, курящий сигарету. Щелчок пальцем – и окурок попадает прямо в открытый люк бензобака. Раздаётся взрыв, ночь озаряют языки пламени.

Полицейские из кабины матерятся вперемешку со стихийными обращениями к Богу. Похоже, у них заклинило ремни и/или двери.

– Слухай, мужик, ты чё, до мокрухи доводить не надо... За ментов посадят хз на сколько... – бормочет Виноградов.

– Это не твоё дело, – скалится Главный, – какое твоё, ты знаешь. Замочишь сектанта-развратника, ещё и премию дадут.

– Слышь, умник, у меня даже навигатора нет, чтоб найти тот дом. И меня скоро искать начнут!

– Не начнут. Я тебе по-братски бафф накину на незаметность. Пойдёшь нашими тропами. Заодно не заблудишься и хромать не будешь.

И Григорий чувствует, как мир становится чуть-чуть другим, а тянущее чувство в области колена проходит.

Люда проезжает двадцать пятый километр за МКАД, а на заднем сидении фондовской Нивы дремлет их начальник. Отец Арсений прервал вечернее чтение работницы, экстренно объявив, что нужно ехать в скит за границей Подмосковья. Женщине, привыкшей к довольно строгому режиму сна, трудно даётся вождение в усталом состоянии. Спасает только беспрерывная молитва. Ну, и мурлыкающий что-то малозначимое тихий мотив радио.

В Фонде теперь остаются только Олег и недавно прибывшая Татьяна. Люда предупредила бывшего рокера о срочном уезде и оставила за главного. Да, он воцерковился, но по меркам жизни человека – едва ли не вчера. А Бедняжка Таня слепа и измучена прежними испытаниями. Потому у медсестры тягостное предчувствие.

А отец Арсений, похрапывая, видит во сне лесной массив, прорезанный двумя полосами рельс. Где-то вдали простираются скошенные поля, на которых торчат полузаброшенные остовы колхозных амбаров и громады мёртвых заводов депрессивного региона.

«Молись за своего верного служителя» – слышит священнослужитель во сне твёрдый и ласковый одновременно голос. А потом будто летит с высоты птичьего полёта вниз, чтобы увидеть вблизи серо-красный пригородный состав.

Юра Лукьянов сидит в первом вагоне электрички, накинув капюшон ветровки на глаза. Только что он выхлестал энергетик и кинул банку прямо под ноги. Что ж, интерьер это особо не портит: состав не из новых, а наоборот, обшарпанный, исписанный граффити, с налепленной на деревянные сиденья жвачкой и пронизывающим воздух запахом мочи. Прибытие на нужную станцию состоится часам к трём ночи, а потом... а что потом, пока неважно. Он как-нибудь доберётся. И положит конец козням Фонду, пусть даже и сядет потом за решётку.

Ещё на станции неподалёку от Москвы в последний вагон запрыгивают трое подростков экстравагантного вида. Единственный пассажир в последнем вагоне, нетрезвый бородатый бомж, думает, что допился до «белочки» и клятвенно обещает в про себя завязать хотя бы с крепким бухлом. Ведь, выходя из тамбура в жёлтый мигающий свет, все трое пацанов меняют облик.

По левую руку от вожака стоит худой и не слишком высокий парень. Он одет в белый комбинезон с подтяжками и шляпу, правый глаз его накрашен, а в руке – трость с шаром на конце. По правую – мужик за тридцать с пропитым лицом (не хуже, чем у смотрящего на них Николаича, только вместо бороды – щетина), держащий деревянный молоток (на трудах в советской школе таких киянок не было). Средний же, явно их пахан – подтянутый и стройный, в пиджаке, который будто светится на фоне грязного вагона, с зализанными волосами, гладким острым лицом, холодными глазами убийцы и топором с длинной рукоятью.

– Помнишь, Старшой, как писаку того сломали? – говорит Пропитой, – любил за сто первый к бабе своей ездить, недоносок.

А потом смеётся так, что у Николаича, который вжался в сидение, кажется сейчас потечёт по нестираной штанине.

– Так ты сам нынче писака, – слышит бомж степенный голос. Видимо, главаря.

– Надоели эти штучки молодёжные, только Младшому впору, – хрипло отвечает тот.

А потом Николаич слышит звон и понимает: лучше валить, чем ждать смерти лёжа. Оглядываясь, он видит, как все трое громят окна и скамьи. Резвее всех скачет, как резиновый шарик, по вагону тот, кого назвали Младшой, парень в белом и с железной тростью.

Бездомный убегает в тамбур и вовремя успевает нагнуться: над головой свистит топор Старшого – по неведомым физическим законам летя дальше и дальше, ещё через неизвестно сколько вагонов. А потом – возвращается к хозяину. Николаич смотрит назад: Пропитой просовывает в разбитое окно лицо и зверски лыбится.

– Господи, помоги, Господи, помоги!!! – верещит, спотыкаясь, бомж, и бежит дальше. В следующем вагоне сидят два подростка пролетарско-гопничьего вида. Возможно, они поиздевались бы над старым выпивохой, но теперь в поезде есть те, для кого они сами – как кролики для бойцовского пса.

Один из ребят пытается рвать стоп-кран. Не выходит, и оба подростка выдают матерные тирады. Поезд ускоряется и пролетает мимо платформы, хотя по расписанию – идёт со всеми остановками.

В это время на крыше состава таится прицепившийся к ней молодой человек худощавого сложения, с неровно отросшими волосами и в расстёгнутой ветровке. Он покинул место, где провёл несколько недель, и пустился в путь, из которого, возможно, нет возврата.

Парень прыгает в промежуток между вагонами и говорит трём бывшим собратьям, которые прут, снося всё на пути:

– Эй! Вы не пройдёте!

Звучит смешно, если вспомнить один легендарный сюжет из фэнтези. Кто он – и кто они?

На секунду тройка останавливается.

– Чую предательскую шкуру, Старшой, – говорит парень в белом наряде и шляпе.

Лидер с топором кивает и улыбается. Парень взбирается на крышу, и трое его врагов прыгают туда же, пройдя прямо через металл.

– Будь послушным, щенок! – скаля зубы, кричит мужчина в клетчатой рубашке и с молотом, – возвращайся к Дядюшке!

– А ты меня достань! – с наигранной дерзостью отвечает парень.

Все трое идут к нему с оружием. Парень снова прыгает на границу вагонов, надеясь, что за эти секунды невинные жертвы успели убежать в передние вагоны. Вроде бы да...

– Сволочь трусливая! – кричат сверху, – если ты так, то и мы поиграем нечестно! Старшой, Старшой, вломи ему!

Справа от парня со свистом пролетает топор. А потом и слева. У про́клятого народца много хитрых вещиц: например, оружие, которое само летает за жертвой.

«Да, Старшой, ты всегда любил поиграться с добычей.»

– Надо было отрубить тебе руки и ноги, но времени мало, – холодно бросает тот с крыши.

На следующем витке оружие летит прямо в шею жертвы, но в последний момент парень уклоняется, и напитанный тёмной силой топор разрубает сочленения вагонов.

«Вы отключили систему торможения, чтобы никто не ушёл. Теперь наслаждайтесь.»

Главное, чтобы время совпало. Парень, висящий на краю вагона, ставшего последним, молится Богу, не боясь, что его мысли прочитает Дядюшка или его прихвостни, имеющие власть на изнанке. Ведь терять уже нечего, маски сброшены.

Вагон, где остались трое убийц, слетает с рельс в сторону соседней полосы, а по ней в этот момент идёт огромный товарняк. Удар – и цистерна с чем-то горючим взрывается, откидывая и прожигая насквозь временную «тюрьму» с бывшими «братьями» беглеца. Конечно, физический вред они получат гораздо меньший, чем человек, шансы которого выжить в такой ситуации равны нулю (не считая чуда), но это хотя бы заставит их затормозить, чтобы восстановить силы.

К зданию Фонда святых Киприана и Иустины подъезжает чёрный микроавтобус, и из него выходят две женщины в неприметных куртках с капюшонами и в странных для ночного времени очках. Старшая из них открывает не запертую калитку, а младшая – распахивает двери кузова, и оттуда выпрыгивают два ротвейлера и два добермана. Ирина Двинских командует собакам войти во двор и патрулировать территорию.

– Мам! Ты уверена, что это законно?

– Не забудь наши показания, дочь, – железным тоном говорит Ирина Михайловна, – мы приехали требовать украденное имущество. Ждали до утра открытие Фонда. Такие уж мы нетерпеливые. Собак взяли для защиты, ведь в этом здании живут психи и фанатики с ПТСР. А потом мы обе стали свидетельницами преступления и вызвали группу захвата, которая обезвредила маньяка. В общем, остаёмся все в белом.

– А что на самом деле, мам? – ёжась не только от холода, ведь ранней осенью он довольно слабый, но и от тревожного предчувствия, спрашивает Соня.

– На деле там только двое. Они должны бояться выйти из здания. А наши союзники скоро сделают всё нужное.

В это время к почти опустевшему дому Двинских мчится чёрный Гелендваген с тремя мужчинами кавказской национальности и исламской веры. Один из них – крупный, с выбритыми в модном барбершопе висками и аккуратной бородой, что делают его похожим на турецкого певца или актёра. Его зовут Дауд, и он едет по московским улицам, выжимая под сотку, чтобы восстановить честь семьи.

Недавно стало известно, где живёт его распутная младшая сестрица. Точнее, получается, что не такая уж распутная: хоть на плакате и видео она выглядела слишком вольно, но при этом всё ещё жила с людьми из Православной Церкви. Причём под покровительством богатой и влиятельной женщины. Это немного осадило Дауда, а потом брат Умар сказал ему, что это вдова священника, что жутко поносил их религию... Опять же, Дауд был не головорез, а бизнесмен, хотя, как сам говорил, «со своими тонкостями работы», и не хотел рубить сплеча. Но в эту ночь что-то вонзилось в его сознание, как шип, и не давало успокоиться.

Настойчивый внутренний голос зудел о том, что пора не только наказать сестру-блудницу, но и всей её новой семейке устроить кару, и неважно, отмажут его потом или нет. Пожалуй, сжечь им машины будет самое оно! Правда, внутренний голос советовал сделать то же самое с людьми, но Дауд всё же не чувствовал достаточной решимости на это. Возможно, пока.

Дом у этих Двинских, конечно, нехилый, замечают кавказцы. Умар берёт пистолет, зная, что у поповской семьи должны быть собаки, но когда перелезает забор, чтобы открыть ворота изнутри, оказывается, что двор пуст. И окна в доме не горят.

– Спят, наверное, – на своём языке говорит Умар, – давай будить их.

Но никто не открывает ни на звонок, ни на стук. А двери здесь даже не с замком – с домофоном. И как их взламывать, неясно.

С балкона над дверьми трое кавказцев слышат голос, который отлично знаком одному из них. Но с момента прошлой встречи в чём-то непостижимо изменился. И он, хотя принадлежит девице, но пробирает до костей, как то сверло в мозгу, которое заставило их ехать сюда с оружием и бензином.

– Мальчики, подождите немного. Нужно подождать других, чтобы сразиться за прекрасную даму.

Олег Листьев ворочается в кровати, не понимая, почему уехали начальник и Люда. Можно было написать медсестре с его телефона-мамонта, но, наверное, она слишком занята, раз повезла священника куда-то в ночь.

В конечном итоге Леший выходит по малой нужде. Ему кажется, или во дворе слышен какой-то рык и топот? Впрочем, неважно.

Когда он моет руки после уборной, то за собой в зеркале видит Корсара. Не на концерте с музыкой, не в старой избе пьяным. А в их Фонде.

– Удивлён, братишка? – улыбается Диман, – да, на этот раз я настоящий. И я расскажу тебе лучшую страшную сказку в нашей жизни.

Лампочка с жёлтым светом начинает мигать. Олег видит себя в зеркале более молодым, стриженным. Возможно, это туалет какого-то клуба, он зашёл отлить сюда после пива, а скоро им на сцену выходить... Быть может, его сейчас разбудят музыканты и скажут: братуха Леший, ничего тебе ты дрых, а что снилось?

– Такой мир у нас был когда-то, Олежка, – Корсар кладёт жилистую руку на плечо друга, и, кажется, тот чувствует её тяжесть, – а эта сволочь, с которой ты сдружился, всё испортила. Танька Артемьева была тайным свидетелем в твоём деле. Она рассказала, что ты ходил к колдуну узнать, как приносить людей в жертву. Он, правда, улизнул. А вот тебе сломали жизнь.

Олег тяжело дышит и хочет умыть лицо, но вода в кране становится ржавой.

– Дима, друг. Напомни, где ты потерял глаз? – спрашивает он.

Но Корсар молчит и обидчиво кривит губы.

– В бою... В морском бою... – выдавливает он из себя.

– Вы знаете многое, нечистые, но не то, чего не слышали. И мысли вы читать не умеете, – спокойно говорит Олег.

– Я ВСЁ РАВНО ГОВОРЮ ПРАВДУ, ОНА ТЕБЯ ПОТОПИЛА!!!

– Изыди, злой дух.

С этими словами бывший рокер крестит иллюзию и покидает туалет.

В эти же минуты Таня просыпается в выделенной комнате и видит интерьер своими глазами. Ей выделена небольшая спальня с тумбочкой, устаревшим церковным календарём и навесной полкой с полудесятком книг. На тумбе горит мягким рыжим светом лампа. Таня одета в длинную юбку и просторную толстовку: это место пока не стало ей родным, чтобы раздеваться в спальне. К тому же, в одном здании с ней есть мужчина. Пусть он и друг.

– Доченька, привет.

Рядом с тумбочкой и лампой сидит в коляске её отец. Пожилой, с поседевшими кудрями, мешками под глазами. Но в целом – абсолютно здоровый.

– Папа. Это действительно ты?

– Конечно, я. Здесь, в святом месте, случаются чудеса, Танюша, – с доброй улыбкой говорит Фёдор Артемьев, – видишь, к тебе ещё и зрение вернулось. Давай будем рисовать всю ночь.

Художник открывает тумбочку, и на верхней полке лежат листы бумаг, а также наборы карандашей и красок. Неужели они были здесь всегда?

Татьяна встаёт и проходит мимо тумбочки. Ей кажется, или на листах уже есть рисунки? Смотреть туда пристально Бедняжка опасается.

– Только нам могут помешать, – говорит Артемьев, – ведь в этом здании есть гнусный маньяк.

– Нет, здесь только наш брат по вере, Олег.

Её отец хрипло смеётся.

– А ты знаешь, какой это Олег?!

Рисунки разлетаются из тумбочки по комнате. Один лист оказывается у неё под ногами. Таня наклоняет голову и видит портрет светловолосого мужчины в кожанке, с короткой бородкой под губой и с серьгой в ухе.

– Поняла, Таня?! – почти кричит Артемьев, – это тот паршивый музыкантишка! Он мог спасти тебя и меня в квартире Спиридона, но прошёл мимо! А сейчас корчит из себя верующего! Иди и накажи его! И зрение вернётся навсегда, я дарую тебе чудо, дочка!

Татьяне становится страшно. Она смотрит на полку и берёт оттуда маленькую книгу в чёрном переплёте.

– Дочка, ты творец! Не время для церковных штучек! Иди отомсти Лешему, а потом мы будем рисовать!

Таня открывает Псалтирь. И буквы на страницах расплываются.

– Мой папа ошибся, когда поставил искусство выше строгой веры, – говорит Таня, – но он никогда не запретил бы мне молитву. Уходите.

– О-то-мсти! О-то-мсти! – говорят с рисунков лица. Кажется, среди них – монах из Донского и казак с бакенбардами, что пытался успокоить её в детстве после пожара...

Но Татьяна не слушает их, а хватает Псалтирь и бежит из комнаты по коридору, повторяя про себя «Да воскреснет Бог...». Зрение пропадает, и она чуть не падает на паркет.

Крепкие руки успевают подхватить слепую женщину.

Потом они стоят друг напротив друга, отстранившись.

– Они рассказали и тебе? – первым прерывает тишину Олег.

Таня кивает.

– Что ж, Христос велел прощать. И просить прощения. Я готов сделать то и то.

– Бесы могут говорить правду, Олег. Но только для того, чтобы рассорить людей. Ты тоже прости.

– Не понимаю, Тань, за что. Ты ведь делала всё по совести.

– Я таила злость на тебя. На того тебя из подъезда. Хотя ведь сама не дала помочь. Наверное, из-за этой обиды я была частично уязвима для вражьей силы.

– Ладно, проехали. Пойдём на кухню, Тань, заварю чай, – дружелюбно говорит бывший рокер.

Там за столом он решает разнообразить атмосферу.

– Знаешь, я ведь мог выбрать иной путь. По совету отца Савелия я написал лёгкую песню с христианскими мотивами. Сейчас, жаль, гитары нет...

И он тихо поёт ту самую песню, что начинается со слов:

Я уроженец тёмных мест

Но на горе я вижу крест...

– Лирический герой – это как бы ты сам? – спрашивает, попивая чай, Татьяна, когда бывший рокер закончил.

– Не знаю, возможно. Поэт и герой всегда хоть чуть-чуть похожи.

– Значит, есть и та, кому направлены эти строки?

Наступает довольно неловкий момент. Тишину первой прерывает Татьяна.

– Песни бывают хорошими, брат. Но даже самые добрые светские песни – душевны, а не духовны. Вокруг нас сгущается тьма. Нужно читать молитвы.

И она протягивает бывшему рокеру Псалтирь.

– Начни с двадцать второго. Поначалу будешь запинаться, но не смущайся.

«Что ж, церковным чтецом я ещё не был» – думает бывший рокер.

– Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.

Самсон Двинских забирается в окно первого этажа. Он понял ещё на подходе, что дом этой ночью пуст. Даже собак куда-то увезли. Мужчина надеется, что Есфирь не уехала, иначе половина миссии пойдёт в тартарары.

На этот раз парень взял свой нож. Разумеется, он не собирался убивать ни маму, ни сестру, но обстоятельства в этой жизни бывают всякие.

Он почти доходит до едва тлеющего камина, когда дверь пиликает и открывается (значит, кто-то есть в приборной?). С улицы в гостиную входят два крепких мужчины с бородами. Самсон замирает за углом, слушая непонятные фразы на языке незваных гостей. К счастью, они сворачивают в другое крыло.

В этот момент со стороны, куда направляются кавказцы, распахивается дверь, и оттуда выходит редкостный здоровяк под два метра и с косой саженью в плечах, кучерявый, одетый в футболку, спортивку и джинсы. С каким-то осоловевшим взглядом, будто принял наркотиков.

– Где она? – дерзко спрашивает один из горцев. Но, вероятно, боится вступать в бой таким амбалом.

– Чего молчишь, урус?! – добавляет другой, – думаешь, самый крепкий?!

Но парень всё равно не отвечает, а потом с места делает резкие два шага и наотмашь бьёт ладонью первого вопрошавшего, да так, что тот летит метра на три и приземляется на стеклянный круглый столик, разбивая его вдребезги.

Второй кавказец отбегает и достаёт пистолет.

Но выстрелить не успевает – нож Самсона попадает ему в правое плечо, и агарянин (ну, наверное, а кто ещё придёт за Есфирью?) валится на пол с воем и проклятиями.

Здоровяк пинает в пистолет в сторону лестницы, а потом их взгляды с Самсоном пересекаются.

– Здорово, мужик, – говорит Двинских-сын, картинно поднимая руки в знак миролюбия, – если ты тоже православный, у нас нет повода для вражды.

– Кого ты там хотел поиметь?! – орёт незнакомец и бросается вперёд.

Сыну отца Савелия предстоит трудный бой.

Дауд нервно ходит по двору, куря уже третью сигарету. Потом дёргает дверь: снова закрыто, да как так?!

В небе гремит молния, и матёрый горец даже чуть-чуть вздрагивает. Хорошо, не на глазах у братьев: такой был бы позор.

Его сестрица снова выходит на балкон. Взгляд у неё осоловевший, как будто под дурманом каким... Дауд не раз видел последствия разных наркотиков, но тут сложно определить, под чем эта негодница.

– Ты не участвуешь в турнире, брат, ведь мы родня по крови, – твёрдо говорит она, глядя вниз, – так что можешь уезжать восвояси.

Естественно, Дауд не собирается так делать. Почему-то Умар и Валид не возвращаются, но это уже неважно. Пора сжечь тут всё дотла.

Здоровяк бросается на Самсона, круша всё подряд и даже влетев разок в камин, но, кажется, не чувствует боли. Изматывать его можно бесконечно, но если он под стимулятором, то можно быстрее устать самому. Во время очередного рывка Двинских-сын ставит подножку противнику, и тот летит, впилившись лицом в низ лестницы. Сам же юноша хочет добраться до своего ножа.

Тем временем кавказцы ворочаются и, возможно, готовы пойти в контратаку. Тот, в кого попал нож, хватает это же оружие и царапает Самсона в районе лодыжки. Не травматично, но больно. Тот успевает только выбить лезвие ответным пинком.

– Мощный ты, мужик! – пятясь назад в сторону разбитого столика и тела второго горца, говорит запыхавшимся голосом Самсон, – единоборства или улица?

– Дзюдо, – отвечает тот с более-менее человечной (это слово приходит Самсону в голову) интонацией, а не изрыгает поклёп и бред.

– Классно, а у меня лес.

В следующий момент в мозгу юноши пробуждается внутренний голос.

«Примени тайные силы. Концентрируйся. Они всегда рядом.»

Нет, не совсем он и внутренний: так учил их чему-то, до боли напоминающему языческие медитации, лжестарец Аристарх.

«Наступил пик тьмы. Отдай свою душу тайному народу, и пройдёшь сквозь врага, а потом вытащишь его сердце ладонью!»

«Ну уж нет!» – отрубает корни помысла Самсон и наносит крестное знамение, возглашая:

– Господи Иисусе Христе, помоги!

В этот момент Гриша мчится вперёд, чтобы раздавить волосатого поганца, совратителя, еретика, лжеца... Но на секунду оказывается снова на татами, а перед ним – тот парнишка, которого Виноградов пять лет назад думал легко размотать. Да, его Бог побил тогда богов Востока... А сейчас...

«Они опять в моих мозгах! Нет!»

И здоровяк тормозит, потом падает из-за вернувшейся в колено боли, а далее получает хук с правой в челюсть.

– Стой! Я не хочу драться! – кричит Гриша.

– Ишь как заговорил!

– Я серьёзно, не знаю, что это было!

Возможно, драка могла и продолжиться, но тут гостиную заполняет девичий крик.

– ПРЕКРАТИТЕ ОБА!

Есфирь стоит в джинсах и майке, держа пистолет одного из поверженных горцев.

– Ты хоть стрелять умеешь? – улыбается ей Гриша сквозь приступ боли.

– Ещё как! Меня брат учил! А ты фигли тут делаешь, Виноградов?!

– Успокойся, Есфирь, мы с ним больше не дерёмся, – говорит Самсон, выставляя руки вперёд, – а где мои мать и сестра? Я принёс им крест, а тут такое...

– Не знаю, где они. И что вообще тут творится. Я только что встала. Поздравляю, вы развели такой грохот, что слышно через снотворное.

Григорий пробует открыть входную дверь изнутри, но система не поддаётся. А в окна начинает тянуть дымом.

– Нужно остановиться... на заправке... взять чего-нибудь... – шепчет про себя Людмила, не зная, слышит ли это её начальник. Отец Арсений в последний час спал как-то встревоженно, но при том не пробуждался даже от подпрыгивания Нивы на ухабах. Дорога к этому времени стала изрядно хуже. Люда чувствует усталость от всего. Фонд, проблемные подростки, проблемные переростки, мужчины, которые придумывают бредовые теории, пишут угрозы на форумах, срывают концерты, организованные опасными людьми...

– Сегодня у нас дискотека для тех, кому под сорок! – звучит из магнитолы залихватский голос ведущего, – не попали в клуб 27? Никогда не поздно исправиться!

На фоне начинает играть ритмичный мотив старого рок-н-ролла. Того, что переносит Люду в юность, где она была Звёздочкой.

– Остаётся совсем немного, дорогая! Здесь нужно немного выкрутить влево! А потом педаль в пол, мы мы унесёмся в страну вечного рейва!

Впереди светит солнце. Там уже не хмурый лес средней полосы, а пляж, где играет музыка, пьют сладкие коктейли, где ходят красивые мужчины, у которых нет в голове скопищ тараканов...

А потом у сестры милосердия звонит мобильник. Связь, правда, очень барахлит.

– Люда! Слышишь?!

– Да, Олег!

Рывок вправо, и Нива уходит от столкновения с фурой. Водитель грузовика сигналит и, кажется, обкладывает её матом из окна.

«Что со мной было?!»

– У вас всё нормально?! – спрашивает Олег сквозь помехи.

– Сойдёт! А у вас?

– Были искушения, но держимся с молитвой!

– Прости, Олег, надо следить за дорогой! Бог в помощь.

– Пока...

Медсестра Фонда выключает телефон прежде, чем собеседник договорил. А потом и магнитолу тоже.

– Не открывается! Ни хрена не работает, и окна заклинило! – кричит сквозь дым Григорий.

Самсон сбегает с верхнего этажа и объявляет:

– Был в аппаратной, система будто обезумела, дом заперт! Всегда знал, что чёртова электроника губит мир!

Договорив, парень раздражённо пинает осколки разбитого стола. Нож Самсон вернул, а кавказцы то ли умирают, то ли понимают, что теперь пистолет у девчонки, и лучше не высовываться.

– Я думаю, не техника дьявольская, а до наших душ добрались, – говорит Есфирь, – и в первую очередь до моей. Я столько дров наломала. Господи, прости. И ты, прости, Гриша, я не хотела с тобой спорить тогда. Это была игра и маскировка. Но она затянула меня слишком глубоко. Прости и ты, Самсон, что надевала крест, который мне не полагается.

Крест у него в кармане армейских брюк. Похоже, возвращать его уже некому.

– Ну, это тоже не передо мной грех... – хмыкает тот, – а так проехали. Спасаться надо как-то.

И Двинских-сын одними губами молится Богу, святым воинам, а также просит о помощи отца.

За окном доносится гром, а потом шелест, переходящий в громкий шум.

Дауд злорадно наблюдает на плодами поджога, когда ему на лысеющую макушку падают первые капли. А потом резко ударяет ливень. Колоссальный, неостановимый, что бывает раз в несколько сезонов. И мстительный горец, вымокнув до нитки за несколько секунд, бессильно падает на колени.

Открывается дверь, и оттуда выбегают на крыльцо трое: его сестра, а с ней два парня: кудрявый здоровяк и длинноволосый, сложением помельче. Первая мысль и желание – конечно же, уничтожить осквернителей чести их семьи, но что-то тормозит этот порыв.

– Дауд, твои братья в доме. Возможно, ещё живы, спасай их, – говорит Есфирь.

На этот раз, как подмечает брат, обычным своим голосом.

Кавказец встаёт под струями ливня, и в говорит не то, что планировал все эти пару лет при встрече с беглянкой.

– Тебя спас Всевышний. Твой Иса помогает тебе, я вижу.

– Да, брат по крови, нам помог Иисус Христос, – спокойно и при этом очень по-взрослому, что замечают и Гриша, и Самсон, отвечает девушка, – давай разойдёмся без ненависти. Не тревожь меня и не трогай православных.

Тот отвечает на своём, и они с сестрой взаимно друг другу кивают.

Потом двое парней и девушка уходят, несмотря на дождь, который, впрочем, уже ослабевает. Есфирь перед вратами оборачивается:

– Если ты захочешь узнать Христа, Дауд, наши храмы для тебя открыты. Я буду очень рада.

И совсем уж напоследок, стоя в воротах, добавляет:

– У тебя красивое имя. При крещении не будешь менять радикально, как я. Станешь Давидом.

– Группа захвата уже наготове, и не стоит мельтешить у них перед глазами! – нервно бросает Ирина Двинских и идёт на крыльцо особняка, под козырёк.

В другом районе Москвы блистают молнии и, кажется, идёт ужасный ливень. Капает немного и на них.

– Над нашим районом гроза, мам! – говорит Соня и тоже вбегает на крыльцо, – сейчас бы погреться!

С детской непосредственностью Двинских-дочь дёргает ручку, и к величайшему удивлению дверь открывается.

– Вот это Фонд! – цинично смеётся Ирина Михайловна, – даже здание не запирают! Тем лучше. Будем прямыми свидетелями убийства! Готовь камеру, блоггерша. Завтра интернет будет греметь.

Только что снимать, Соне, вынувшей смартфон из кармана джинсов, решительно неясно. От ресепшена вверх ведёт двойная лестница, и Ирина начинает подниматься по ней.

Раздаётся гром, а потом одна из дверей в дальнем конце коридора открывается.

– Кто там? – спрашивает у дочки мать.

И Соне очень не хочется давать ответ.

Из комнаты Фонда выходит Ростислав Радзивиллов. Нет, не выезжает. Ноги у него работают снова прекрасно, хотя он и качается слегка, будто пьяный.

Теперь Ирина Двинских выглядывает из-за угла.

– Ого! Это Арсений тебя так отэкзорцировал?! Чудеса на поток?! Нет, плохой маркетинговый ход! Засмеют!

– Мама, что делать?.. – шепчет Соня, забыв даже про телефон для съёмки.

– Дуры! – кричит мужчина, – вы не понимаете, изнеженное бабьё, что тайный народ всегда на стороне отверженных! Они вернули мне здоровье, и вернут все остальное!

С каждым выплюнутым словом он приближается к матери с дочкой, отрезая их друг от друга.

– Единственной, кого я ценил в вашем доме, здесь нет... – болезненно улыбаясь, цедит мужчина, – вы так и не поняли, кретинки, что́ я ощутил к ней, свели всё к случке.

Софья пытается забежать за ресепшн – возможно, там есть тревожная кнопка. Но раздаётся звон стекла в конце крыла здания. Радзивиллов тянет руку назад, и его ладонь влетает (при этом ложась мягко, без инерции) блестящий топор с длинной деревянной рукоятью.

– Небольшой аванс от друзей, – комментирует мужчина, а потом ударяет обухом Софью, и она валится на ковёр, пачкая зелёный ворс кровью.

Ирина Двинских, отрезанная от выхода, бежит наверх.

На третьем этаже должна быть лестница. Женщина помнит здание Фонда, ведь она не раз была здесь. С мужем, который помогал в исправлении сектантов. Да и одна, когда, например, поставляла литературу отцу Арсению Ростовцеву. Почему всё это кажется ей теперь прошлой жизнью?

Софья Двинских, когда мать и её преследователь пропали из виду, начинает ползти на карачках за ними. Мобильный выпал, но если попытаться его взять, потраченные секунды могут стоить жизни маме.

Ирина выбегает на балкон, рядом с которым действительно пожарная лестница. Но несостоявшийся супруг догоняет её. Места для замаха топором слишком мало, и женщина брызгает в лицо врага перцовкой из кармана куртки.

Радзивиллов корчится несколько секунд, а потом улыбается и слизывает языком текущую из глаз и носа смесь субстанций.

– Ты ещё не поняла, что сейчас случится?

– Ну и? – прижимаясь к железной ограде, шепчет Ирина.

– Я принесу жертву. И наконец покину этот мир. Дядюшка сказал, что сегодня прежние бойцы его разочаровали. Я буду жителем изнанки. Главой отряда убийц. Больше никаких проблем с телом. А потом я приду к Есфири и заберу её с собой. Она станет моей королевой на той стороне. Но перед новым браком мне нужно прекратить этот.

В это время снайпер Боровицкий из группы захвата сидит на соседнем здании. Сверху им пришёл странный и расплывчатый приказ: но приказы не оспаривают.

«В этом доме находятся мужчина и женщина, ему за сорок, она выглядит помладше. Оба сумасшедшие и опасны для общества. Сегодня они остались наедине без присмотра начальника и наверняка устроят драку. Победит скорее всего мужчина. С низким шансом – наоборот. Так или иначе, из этого здания не должен выйти никто. Оформим ликвидацию при попытке сопротивления сотрудникам.»

И вот снайпер видит в прицел, как на балконе ругаются люди, подходящие под описание. Мужчина толкает женщину вниз, и та падает на асфальт двора. К телу сбегаются четыре породистых собаки и начинают лизать кровь с мокрого асфальта.

В эти же секунды Софья Двинских ковыляет по коридору туда, где на балконе только что было двое, но остался один. Слёзы вырываются из глаз, и молодая женщина кричит:

– За что?!!

– Прощай, Софья, – громко отвечает тот, – я ухожу в новую жизнь! Три! Два!

Перед тем, как раскинувший руки на балконе мужчина скажет «один», снайпер Боровицкий нажимает на спуск.

Когда поезд наконец останавливается, Юра, объединившись с двумя перепуганными юнцами, разжимает двери и спрыгивает на щебёнку, от чего побаливает протез. Где оказался трудник, неясно: на горизонте виден свет ПГТ, но идти надо в другую сторону. Значит, через лес. Конечно, есть и телефон, но лишний раз включать его не хочется, да и связи тут, скорее всего, нет. Преодолев лесопосадку, Юрий планирует выйти на дорогу и спросить направление до скита или ближайшей деревни.

Идти по тёмному и сырому лесу тяжело, особенно с железной-то ногой. Тропинка, по которой шагает Юра, почти незаметная. Увы, у него нет оружия на случай, если здесь водятся опасные звери... или люди.

– Помогите! – слышит он где-то впереди, и думает:

«Ещё чего не хватало, сейчас бы себе помочь! Ну, то есть, Фонду... и отомстить за семью...»

Но так или иначе, ему нужно в ту самую сторону.

Вокруг появляются детали, которых Юра Лукьянов никогда не видел в лесу. Хотя ходил по грибы и ягоды с дедом и бабушкой, а отец брал его мальцом на охоту... Тут и там поблёскивают цветы и грибы разных оттенков, будто фосфором намазанные, или как гирлянда, разбросанная среди леса. И это, конечно, совсем не похоже на природу средней полосы.

А потом лес становится куда более осенним и пожухлым, пока не превращается в пепельно-серый, а в ноздри путнику несётся гнилостный запах. Юра не понимает, сколько прошёл, ни по времени, ни пространству.

И наконец перед ним – поляна. На ней – бетонный каркас сооружения советских времён. Оттуда несётся крик, а потом хрип.

Юра входит в дверь в стене из плит и хрустит ногой и протезом по строительной пыли, стеклу и – костям?!

В огромном пустом зале на столе из досок стоят старые советские телевизоры. На трёх экранах из четырёх – фото молодых людей в траурных рамках. Даты из-за расстояния различить трудно.

Загорается и четвёртый экран, ближе к центру. На нём в позе диктора новостей сидит человек, лица которого не видно из-за темноты. Не понятен даже возраст. Только заметно, что он лысый, как йог – или как скелет.

Над столом висят трое мужчин. Определённо мёртвые. Верёвки от их шей идут вверх и держатся на крюках в потолке. Кажется, по трупам ползают огромные насекомые. До ноздрей трудника доносится сладковатый смрад.

А между Юрием и хозяином покоев трепыхается в петле ещё один. Худой парень в расстёгнутой куртке и с неровно отросшими волосами.

– Он хотел сбежать, – комментирует человек на экране, – хитрил и прятался столько времени. Что же, он хотел справедливости, и получит её. Закончит так, как про него думали другие.

– Кто ты такой? Отпусти его! – кричит Юра.

– За всё есть цена, воин, – отвечает тот, не меняя выражение лица, – сегодня моя команда не оправдала надежд. И замены им пока не вышло. Остаёшься только ты. Стань моим слугой. Ты уже готов, бросил свой Фонд, плюнул на старую жизнь.

– Почему я тебе должен верить?!

– Я знаю правду об этом мире. Твой начальник едет на встречу к старцу Серафиму. Они всегда были заодно. И вместе пытались сгубить таких честных воинов, как ты. Я дам тебе новое оружие против предателей и врагов. И отпущу мальчишку, если согласишься мне служить. А если нет, он будет у меня в рабстве веками, а ты погибнешь.

– Не верь... ему... – сипит висельник.

И верить такому субъекту действительно нет никаких оснований. Всё вокруг несёт бесовщиной. Но мысли о том, что вся прошлая жизнь – бессмысленная суета, и Арсений – недобрый пастырь, и прежние друзья – пустышки, и жена – предательница – вгрызаются в сознание потрёпанного жизнью мужчины.

Из размышлений Юрия выводит удар тела об землю. Верёвка порвалась, и парень упал на каменный пол.

Справа бесшумно появляется фигура в чёрном одеянии.

– Отец Савелий! – кричит сорванным голосом мальчишка, – так я что, умер?

«Какой знакомый голос у пацана!» – думает Юрий.

– Нет, дитя, – добродушно говорит погибший пастырь, – ты скоро будешь свободен.

Потом по левую руку от Юры выходит другой клирик. Лет пятидесяти, с недлинной, но пышной бородой. Мужчина помнит, кто это, по фотографиям начала девяностых. А рядом с ним – женщина средних лет с русыми волосами до плеч. Узнать её сложнее, ведь трудник в основном читал о ней как старушке под век.

– Отец Арсений смог его вымолить, я в нём не сомневалась, – умиротворяюще говорит женщина.

– Да, Ольга, а ещё его мама. Сегодня она впервые горячо молилась о сыне, хотя и не знала, что он жив.

– Дорофей, ты как никто чуток к покаянию родителей.

– Брат Димитрий и сам возрос духовно, делая добро, – добавляет отец Савелий.

– Они в моей власти, – сквозь зубы цедит тот, что за столом.

Юра произносит шёпотом Иисусову молитву и мысленно просит прощения у всех, кого обидел за последнее время.

– Не в твоей, – добавляет третий человек, появившийся в тёмном зале, – ты забрал достаточно, нечестивец. Больше Господь тебе не попустит.

Он не клирик. Крепкий сложением, южного вида, с чёрными волосами, собранными в хвост. И иконой в руках.

Это человека Юра никогда не видел.

Тёмный человек кричит, направив лицо вверх, будто через корпус телевизора видит то, что под потолком:

– ОЖИВАЙТЕ! СЛУЖИТЕ МНЕ ДАЛЬШЕ! ЧТО ВЫ МОЛЧИТЕ, ПОДЛЕЦЫ?!

Но все остальные, кто в комнате, знают: Господь не возвращает душу в тело усопшего. Поэтому три трупа не двигаются.

Тёмный человек на экране яростно кричит, и здание начинает рушиться. Юра изо всех сил ковыляет к выходу, вскочивший с пола парень помогает ему, и они успевают быть не заваленными кучей бетона.

А когда они снаружи – никакого здания нет, только милая полянка в лесу, где занимается рассвет. В небольшой яме у коряги действительно лежат старые советские телевизоры с разбитыми экранами. Но в них определённо нет никого.

И подвижники исчезли, кроме олного. Смуглый мужчина стоит неподалёку со старинной иконой в руках. На ней написано множество людей, над которыми – Богородица с Её Покровом.

– Пойдёмте, братия, я покажу вам дорогу.

– Но слуги Дядюшки... – невесело говорит парень, – они слишком быстры. Мы не успеем.

– Тройки больше нет, юноша, – успокаивающе говорит южанин, – эти несчастные заблудшие мальчики хотели быть кем-то бо́льшим. Человек с чёрной душой стал их хозяином. Когда он спросил, до какого срока они хотят служить – тот, кто звал себя Старшой, самонадеянно ответил, что пока я не раскрою рта для молитвы. Но мальчик забыл, что у Бога все живы. Следуйте за мной, я расскажу вам больше.

Погружение III

1997

Областной центр в соседней от Московской области встретил гостей сверканием куполов, утопающих в сочной летней зелени. Город этот был основан ещё до нашествия Орды. На людные его улицы подержанный «Фольксваген» въезжать не стал. Ведь место, куда стремились едущие в машине из столицы двое человек, находилось на окраине.

В живописной роще их встретил свежевыбеленный пятиглавый храм старомосковского стиля, с небесно-звёздными куполами, восходящий, кажется, ко временам Алексея Тишайшего. Рядом стояла милицейская машина, а поодаль – бульдозер, недвусмысленно расположившийся возле одноэтажного длинного деревянного здания с шиферной крышей.

За рулём синего «Фольксвагена» сидел майор Виталий Котов, возмужавший и заматеревший за прошедшие годы. А рядом с ним – протоиерей Арсений Ростовцев в подряснике и с наперсным крестом, известный автор противосектантских сочинений. Сегодня пастыря ждала непростая миссия, и успех её не был гарантирован.

– Помощь не нужна? – спросил Котов выходящего из машины батюшку.

– Я очень постараюсь сделать, чтобы не нужна была, – серьёзнейшим тоном ответил тот.

Отец Арсений прошёл мимо местных стражей порядка, для проформы благословив их жестом. Никакой уголовщины в этом деле (пока?) не было, а потому его не стали останавливать. Тем более в епархии дали отцу Арсению отмашку на попытку вразумить мятежного клирика.

Священник-сектовед вошёл под свод храма, нанеся крестное знамение. Шаги отдавались эхом в довольно пустом притворе, на стенах Арсений увидел недописанные фрески с событиями из первых глав Бытия. Основное молитвенное пространство тоже находилось на реставрации. Но трёхрядный иконостас уже установили, а на стенах развесили около полудесятка икон – как старинных, так и новодельных. Будучи достаточно образованным, клирик узнал на одном из образов Иоанна Шанхайского, что был недавно канонизирован РПЦЗ, однако не в Московской Патриархии, а также Патрика Ирландского, о котором в России знали разве что полу-шуточный фольклор.

Справа у аналоя молился на коленях пред иконой Серафима Саровского человек высокого и стройного сложения, с длинными светлыми волосами, в чёрном подряснике.

– Прости, что отвлекаю, Серафим. Мир тебе, – сказал отец Арсений, и звук отразился от сводов храма.

Инок встал и обернулся. Пожалуй, с момента знакомства не было более долгого срока, какой они друг друга не видели. Московский священник заметил, как постарел его бывший соратник, хотя, безусловно, сохранил и перевалив за полвека присущую себе стать.

– Вот какой козырь они достали... – сказал с грустной улыбкой Серафим Стратан, – давай, рассказывай условия капитуляции.

– Брось это, я хочу поговорить по-братски. И конструктивно. Ты искренний и ревностный христианин, Серафим. К чему тебе работать на поприще раскольников?

– Арсений, я не раскольник, а имею законное рукоположение в Зарубежной Церкви, – твёрдо ответил монах.

– Не спорю. Пойдём поговорим, брат.

– Боишься, что те, кто снаружи, заподозрят сговор меж нами? – горько спросил Серафим. Но протестовать не стал.

И они покинули храм, оказавшись среди цветущих клумб под взглядами местной милиции. Впрочем, тихий разговор двух клириков те не слышали.

Пути отцов Арсения и Серафима разошлись четыре года назад, когда на баррикадах Девяносто Третьего они заняли разные стороны. Ростовцев поддержал сохранение державы, пусть и под красным флагом, чтобы она сдерживала поток хлынувших в страну сект, западного разврата и дегенеративного искусства. Пусть в одном лагере с ним и выступил подросший духоискатель, сменивший пару букв в фамилии и ставший Нероновым. В конце концов, Стратан ведь тоже оказался в союзе с теми, кто жаждал разорения России и легализации разврата.

По мнению же монаха-зарубежника демократы были меньшим злом в сравнении с новым Совдепом. Так бывшие друзья и стали врагами.

– Серафим, никто не отрицает, что ты благодатный клирик. И Зарубежную Церковь мы признаём. Но когда вы приезжаете из-за рубежа к нам и занимаете русские храмы, это вызывает вопросы...

Отец Арсений действительно не имел ничего против РПЦЗ: уж с его-то опытом распространителя самиздата. И он действительно хотел помочь, прекрасно понимая, как сектовед, разницу между РПЦЗ, пусть и слегка бунтующей, и подлинными волками-раскольниками. Но для этого нужен был ответный шаг от монаха Серафима и подобных ему.

– Я уроженец земель бывшей Империи, пусть и не великоросс, – парировал Стратан, – и этот храм мы восстанавливаем сами, не ожидая подачки братков, в отличие от ваших епископов! Вспомни, что говорил Златоуст о золоте, добытом преступниками...

– Может, и так, – перебил его в ответ Арсений, – скажу по секрету, храм тебе готовы были оставить. Но ты создал частную школу без лицензии.

Сказав это, отец Арсений красноречиво посмотрел на здание, рядом с которым стоял бульдозер.

– Что я слышу? Лицензия! – Серафим картинно возвёл руки к небу, – согласно Писанию детей должны учить отцы и священники. Государственная школа порочна в корне!

– Почему-то святые не высказывались против школ. И говорят, ты учил там фашизму...

– Глупости! Вздор! Ты же помнишь наш журнал! Похвалы Каудильо – разве фашизм? Он был католик, но не зверь! Или нельзя хвалить белых казаков, пусть и выбор их был гибельным?! Как же тупы парторги, хоть и перекрасились в демократов! Метко про них спел Клинков...

– Кстати, один друг Клинкова, как и он сам, доигрался с восхвалением союзников Рейха... – отметил сектовед.

– Чем же он доигрался? Ты сам-то веришь, что православный воин совершил суицид? Это был меч твоих любимых начальников, в душе они те же дети Дзержинского и Бронштейна...

– Пожалуйста, давай не так радикально, – показывая жестом, что стоит снизить тон, ответил отец Арсений, – об этом поговорим в другой раз. А сейчас нужно решить самый важный вопрос. Серафим, мы – братья по Чаше, и нам нет смысла враждовать. Стань клириком Московской Патриархии. Пусть тебя переведут в другое место, но ты сможешь приезжать на службы и сюда, когда всё утрясётся. В конце концов, есть и Москва, я помогу...

– Кто тебе сказал, что я собираюсь переходить к вам? – перебил бывшего друга монах, глядя на него то ли с удивлением, то ли презрением, – прости за прямоту, я признаю ваши Таинства, но убеждён, что вы – церковь лукавнующих. Какой стали при Джугашвили, такой и являетесь.

Арсений Ростовцев тяжело вздохнул.

– Что ж, Серафим, ты сделал свой выбор. Если передумаешь, в чём я, конечно, сомневаюсь, учитывая твою упёртость, то сообщи. Хотя может быть поздно.

– Мы, христиане, зовём это исповедничеством, – сухо бросил Стратан, – я ничего у вашей бюрократии просить не намерен. Только у тебя лично одну вещь. По прежней дружбе. Если не забыл, Агния всё ещё моя сестра. Передай ей номер телефона квартиры, где я буду жить.

Монах сходил в здание школы, определённой под снос, и вернулся оттуда с бумагой.

– Надеюсь на твою честность, Арсений. И что в моё жилище не нагрянет ОМОН, – сказал монах напоследок.

Тот не нашёл, как ответить.

Через несколько дней после поездки с грустным финалом сектоведа ждала новая встреча с майором Котовым. Он сидел на том же месте, как десять лет назад, когда вызвал клирика на допрос по поводу Неронова. Но сейчас Арсений Ростовцев был равноправным его собеседником или даже в чём-то превосходящим по влиянию.

– Чем могу служить на этот раз? – пожав руку Котова (тот до сих пор был атеист и не брал благословение), спросил протоиерей, – надеюсь, меня не обвиняют в тайном сговоре со Стратаном?

– Дело не в этом. Нужна твоя помощь, батюшка, – не отвечая на полу-шутку, заговорил Виталий и вытащил из стола общую тетрадь на девяносто шесть листов в чёрной обложке с фактурой чешуи.

– Вот, погляди.

Щурясь в очках (зрение у клирика, увы, падало с каждым годом), отец Арсений стал переворачивать густо исписанные страницы. Содержимое тетради представляло собой лихую смесь многоэтажных формул, схем, графиков, а также иностранных и шифрованных текстов. Иногда всё это перемежалось рисунками – довольно условными, но неприятно напомнившими Арсению собственные произведения юности.

– Ввожу в курс дела, батюшка, – под звук листания страниц говорил Котов, – недавно по жалобам граждан, живущих рядом с кладбищем, провели обыск в одном частном доме. И нашли вот такое...

Теперь перед священником появились вынутые майором с той же полки цветные фото. На них фигурировал захламленный интерьер деревенского дома. Наиболее примечательны были то ли манекены, то ли восковые фигуры людей, зачастую с недостающими частями тела. На других снимках иерей не без отвращения увидел трупики птиц и грызунов, нашпигованные проволокой, или с пришитыми частями других животных.

– Маньяк, что ли? – ощутив сухость в горле, спросил сектовед.

– В том-то и дело, что нет. В означенном районе никаких убийств не было, женщины на нападения не жаловались. Только вот в восковых фигурах обнаружены кости, волосы и другие ткани трупов с ближайшего кладбища. А, может, и не только трупов...

– Да, духовное повреждение у этого субъекта налицо, – сказал банальность со своей точки зрения клирик, – а как зовут этого скульптора? И куда вы его дели?

– Из интересов следствия сказать подробности не могу. А что до места: он сейчас в психлечебнице. Только в основном молчит. Ничего, попадёт к нам, заставим говорить...

– А от меня что требуется?

Майор подтолкнул отложенную священником тетрадь снова в его сторону.

– Ты же сектовед, отец Арсений. Даю улику под свою ответственность. Изучи эту абракадабру как следует, может, раскроется что преступное.

Вечером отец Арсений позвал к себе кабинет с книжным шкафом, полками и столом-бюро матушку Агнию. Та, готовившая ужин, заметно приободрилась. Почтенная роль матери и домохозяйки в возрасте под пятьдесят православную женщину вполне устраивала. Но священник замечал, что она немного грустит от невозможности вместе бороться против сект. Ведь начинала Агния в подполье, будучи союзницей и брату, и мужу.

– Дражайшая супруга, ты как библиотекарь со стажем, наверняка знаешь латынь, – сказал сидящий за письменным столом клирик, – тут в тексте раз за разом повторяется одно сокращение...

Матушка подошла к мужу, легонько обняла за плечи и посмотрела на залитые жёлтым светом пожухлые листы. Священник стал водить пальцем по странице:

– Вот здесь, и здесь, и тут... Какие-то списки, строки лесенкой, и как итог:

[MATER. REJ.]

– Хм-м... – задумчиво протянула Агния, – ну, REJ, или REI – это, видимо, «rejektum», других известных слов с таким началом не припомню. Означает что-то вроде отвергнутого, списанного. А с «mater» будет сложнее. Отвергнутая мать? Что это вообще такое?

– Как можешь догадаться, по работе. Знал бы, что такой ребус нарисуется, сам бы выучил латынь...

– Ну, зато сколько ты на русском написал, отче!

«Русский... на русском... а если брать слова без перевода... Матер... Материя. Материал.» – пронеслась в уме сектоведа логическая цепочка.

– Святослав бы с этим разобрался. Он занимался шифровками, когда был в подполье, – добавила Агния.

Лестница. Этапы. Материя. Отвергнутый. Отработанный.

Теперь мозаика сложилась, и, встав из-за стола, священник поглядел в золотистые глаза супруги, после чего твёрдо сказал:

– Мне необходимо связаться с Серафимом. Несмотря ни на что.

Изгнанный с прихода иеромонах Серафим Стратан в эти дни жил на квартире у благодетеля – прошедшего войну и уверовавшего дедушки, который уважительно относится к опальному клирику. Тот проводил домашние богослужения для тех, кто не жаловал храмы Московской Патриархии, а также продолжил занятия частной школы: более конспиративно, чем ранее. И, хотя современная Россия звалась демократической, Серафим вспомнил годы застоя. Возможно, здешняя система не менялась, будь она красной, демократической... или даже имперской? Подобные интуиции не радовали монаха, ведь он продолжал уважать Империю и чтить Царскую семью.

Конечно, Серафим Стратан не был связан лекалами государственного учебного плана, но летом даже верующие детишки приходили разве что на эпизодические беседы. Однако он не скучал, а активно работал над книгой. Поняв крушение идеи симфонии властей (и снедаемый мыслями, не было ли в ней чего-то порочного изначально), он решил создать фундаментальный труд о том, какой была православная церковность – не еретическая и не раскольная! – вне магистральной линии «Рим – Царьград – Москва – Петербург».

Монах планировал начать с ирландских перегринов и прототипов Рыцарей Круглого стола, продолжить малоизвестными европейскими святыми вроде Бонифация – апостола Германии (здесь помогли наработки Серафима Роуза и Иоанна Шанхайского, к которым МП была довольно холодна). Ну, а в финале Стратан бы написал о современной РПЦЗ и других не склонившихся перед официозом юрисдикциях.

Вот и сейчас он выводил чернилами, нарочито погружаясь в старину – хотя и по тетрадной бумаге, – строки своей грядущей эпопеи. Это занятие прервал телефонный звонок. Раздалось три гудка, потом трубку бросили, а затем звук возобновился. Значит, на связи была любимая сестра. Пусть и попавшая едва ли не в плен к его противнику, как в последнее время горько осознавал Серафим.

– Мир тебе, Агния, рад слышать, у тебя всё хорошо? – спросил монах.

К счастью, оказалось, что да. Только с ним, по словам сестры, хотел поговорить Арсений.

– Ты знаешь, сестра, мы больше не общаемся.

– Он говорит, это очень срочно.

Монах вздохнул и сдался. В конце концов, бывший соратник мог предупредить его про обыск, как вариант.

– Здравствуй, Серафим, – донеслось с того конца провода, – я звоню, чтобы сказать: оккультное подполье ещё живо и активно.

– Думаю, это очевидно, сегодня их время и власть тьмы. Например, Неронова, что стал твоим союзником в защите Совдепа. В отличие от меня, его ниоткуда не выгоняют.

Арсений Ростовцев пропустил едкий упрёк мимо ушей.

– Ко мне, похоже, попали записи одного из их лидеров. Вероятно, это тот, кто давным-давно не принял меня в секту. Он, кажется, ведёт исследования на грани ворожбы и безумной науки. Помнишь, я рассказывал про кладбище...

Московский священник назвал ближайшие ориентиры. И монах-подпольщик понял, что нужно возвращаться в столицу. Даже до того, как услышал предложение приехать и в том числе увидеть сестру.

– Что бы я без тебя делал, друг, – почтительно сказал, глядя на сидящего за своим столом Серафима, отец Арсений.

И монах, и священник, сейчас были одеты в штатское, напоминая двух бородатых стареющих интеллигентов.

– Да тут и разбирать особо нечего, – хмыкнул Стратан, – оккультный бред и псевдонаучные фантазии.

– И всё же мы узнали кое-что важное, брат.

Этим важным было расписание ритуалов секты. И один из них намечался через несколько дней, конечно же, ночью.

– Что ж, брат, настал черёд меча, который носит ваш начальник, – вставая из-за стола, с улыбкой сказал Стратан, – а я отступаю в своё подполье.

Отец Арсений демонстративно преградил старому другу путь из комнаты.

– Нет, Серафим. Я знаю со времён Колодца, что оккультное подполье слабо интересует милицию. Им максимум вменяют хулиганство, пьянство, нарушение тишины. Нынешний фигурант, возможно, получит штраф, или, в лучшем случае, условку за осквернение могил. Поэтому здесь нужна не моя сила, а твоя. Найди тех, кто остановит шабаш не по писаным законам. Знаю, у тебя есть такие связи.

Монах обмозговал предложение и ответил:

– Я попробую. Но будет и ответная просьба. Мне удалось расшифровать не весь текст. Но подозреваю, что там могут быть подробности о пропаже Лилии...

– Ты хотел сказать – о смерти? – перебил Арсений друга, и понял, что мог растревожить душевную рану.

– Нет! – с энтузиазмом, а не обидой, ответил Серафим, – в этих записях говорится о какой-то ведьме, что ушла в иной мир... Может, я и надумываю. Но надо попробовать выбить из владельца тетради признание! Подключи свои связи, пусть подлец расшифрует всё до конца!

В следующий вечер Серафим Стратан скрипел по паркету обшарпанного коридора внутри громадного, неприветливого снаружи серого здания. Это был заброшенный после падения Союза спорткомплекс, на стенах которого осыпа́лась мозаика с улыбчивыми, напоминающими античных героев, пловцами, игроками в мяч, боксёрами. У стен находилось заросшее бурьяном футбольное поле, на прогнивших трибунах которого могли пить дешёвое пиво и водку алкаши. Правда, они этого опасались. Ведь внутри комплекса «Октябрь» теплилась нелегальная спортивная жизнь не самых дружелюбных личностей.

Рядом с Серафимом, надевшим для важной встречи подрясник и наперсный крест, шёл по коридору другой представитель духовенства. Гораздо младше – в районе тридцати лет, костлявого сложения, русоволосый, с узкой бородой и цепкими глазами, что выдавали человека, подозрительного к миру вокруг. Епископ (несмотря на возраст!) катакомбной церкви Аристарх Рюгенский тоже надел облачение, которое Серафим, будь любителем фантастики, мог бы сравнить с нарядом жреца из настольной или компьютерной игры. Но монах РПЦЗ знал из этого жанра только Инклингов, поэтому не сравнил. А одет Аристарх был в рясу, напоминающую плащ с острым капюшоном, украшенный сверх меры черепами на епитрахили, а также руническими узорами.

Из спортивного зала послышались мужские возгласы.

– Скажу сразу: не все мои подопечные в достаточной мере поняли подвиг Христа, – объявил Аристарх, – но я работаю над этим.

Серафим внутренне приготовился к непростому диалогу. Он прекрасно понимал: катакомбник привёл его именно на очный разговор, чтобы в случае чего быть повязанными кровью. Но этот риск Стратан считал оправданным, ведь наградой могла стать месть за Лилю.

В зале, пропахшем застарелым мужским по́том и специфическим ароматом от кожи, из которой делаются перчатки, груши, обивка «козлов», обнаружилось около полутора десятков мужчин от двадцати до тридцати лет. Большинство – спортивные, от типажа «худой, но с прессом» до упитанных амбалов с бычьей шеей. Почти все – бритые под ноль или коротко стриженные, безбородые, с татуировками на теле, а то и лице. В самом помещении на стенах висели, помимо плакатов со стандартными Арнольдом и Ван Даммом, изображения крестоносцев, викингов, бога Одина с одним глазом (Серафим прекрасно знал европейскую мифологию), а также небезызвестного германского политика с усами щёточкой.

«Прежнее поколение борцов за Русь – с бородами, пузом и хоругвями, уходит в прошлое» – про себя подумал Стратан.

– Хайль, бойцы! – возгласил Аристарх и беззастенчиво вскинул руку, как этот самый усатый деятель с присными.

Бритоголовые отвлеклись от своих штанг с грифом из арматуры, боксёрских груш, спаррингов. Некоторые подошли под благословение епископа, другие ограничились аналогичным «салютом».

– Сегодня с нами мой брат по антисоветскому подполью, Серафим, и у него есть к вам предложение. Отче, вам слово!

И Аристарх сделал своему спутнику приглашающий жест руками.

– Приветствую вас, христиане и просто русские люди, – выступая вперёд, степенно произнёс монах, – думаю, вам небезразлично духовное состояние нашего народа. Дело в том, что в Москве не первое десятилетие действует секта. Государство её, увы, не трогает. Эти люди калечат жизни и оскверняют наше наследие. Например, планируют вскоре шабаш на кладбище у храма...

По толпе ультраправых прокатились смешки и иронические замечания про «попов». Видя напряжение, Аристарх вернулся в строй.

– Знаю, братья, вы не жалуете иудейскую МП! Но брат Серафим не такой, он катакомбник! Он рассказал, что это секта сатанистов. А сатанисты – слуги семитского Ваала! Эта шайка, к тому же, из кругов дегенеративного искусства. А оно – диверсия против идеалов арийской красоты! Ну что, устроим унтерменшам кару?

Обитатели спортзала дружно одобрительно загудели.

– Вот как надо, – шепнул Аристарх Серафиму, а потом сказал громко:

– Батюшка, благослови воинов Севера на возмездие!

С тяжёлым сердцем иеромонах сложил ладонь в соответствующем жесте и легонько поклонился. Про себя молясь о том, чтобы борясь со злодеями, эта ватага сама не натворила чего-то богопротивного.

На следующий день вечером молодой врач-психиатр Максим с «пожилой» фамилией Стародумов вошёл в палату, где сидел в больничной пижаме гражданин возрастом в полвека, а в данный момент обернувшийся к доктору спиной и замерший, будто в ступоре.

Священник Арсений, старый знакомый матери врача (которая и сама психиатр), попросил Стародумова об одной щепетильной услуге, и тот договорился полулегально посетить в одной из психлечебниц странного пациента-танатофила.

– Привет, Спиридон! – Максим Валерьевич выбрал имя, которым тот сам представлялся, а не протокольное, – хочешь выйти отсюда пораньше?

Пациент повернулся к врачу – так быстро, что казалось, будто кадр в фильме сменился на другой.

– Смотри, я даже принёс твою одежду и очки, – Максим Валерьевич продемонстрировал содержимое принесённого пакета, – но тебе нужно будет кое-что прочитать и откомментировать...

Перед узником возникла чёрная тетрадь на девяносто шесть листов.

– Ты ведь хочешь отсюда выйти?

– Нет, – флегматично сказал, пожав плечами, пациент.

– Да неужели?

– Я не хочу. Я намереваюсь, доктор. Скоро у меня важная встреча, поэтому сейчас мы попрощаемся.

– Ох, похоже, трудно нам придётся. Я сейчас скажу, что ты буянил, и медбратья вколют тебе галоперидол, усёк?! – потеряв самообладание, повысил тон Стародумов и демонстративно отставил пакет назад.

Спиридон не проявил ответной злобы. А только сверкнул глазами (кажется, буквально: по очкам прошёл блик) и улыбнулся.

– Согласитесь, доктор, девиация и нормальность довольно относительны. Неизвестно, кто из нас более нуждается в лечении.

И Максим Валерьевич понял: да, безумен именно он.

На следующий день Серафим Стратан хмуро возвращался в дом друга и своей сестры. Аристарх встретился с ним в центре столицы и коротко сказал, что рейд не удался. Никого на кладбище не было. И неудивительно: сектанты после «засветки» ушли на дно. Или сам дешифровщик ошибся. Правые бойцы, передал катакомбник, больше выполнять «авантюры церковников» не собираются.

Теперь отец Арсений мог обвинить друга в сговоре с оккультистами и/или нацистами. Но тот, когда они заперлись в рабочем кабинете, сам без обиняков объявил:

– Мой план провалился. Сегодня утром при обходе моего знакомого доктора нашли в смирительной рубашке. В той самой палате, где сидел пациент. Рубашку он, вероятно, надел добровольно. А потом выпустил нашего маньяка вместе с его тетрадью. И ничего не помнит с момента, как зашёл в палату...

– Надо поговорить с ним! – воскликнул Серафим.

– Уже не выйдет. Стародумова решили не позорить ради седин его матушки и отправили в санаторий на юг. А Котова, конечно, мне пришлось успокаивать, говорить, что на страницах был обычный бред...

– То есть ты загнал себя в ловушку, назвав записи менее опасными, чем есть? – невесело спросил Серафим.

После чего поведал и о своей неудаче. Отец Арсений выждал паузу и изрёк:

– Знаешь, а ведь это действительно бред. Да, декаденты способны загубить впечатлительные души. Как и рок-звёзды или, скажем, экстрасенсы... Но, даже если они обладают паранормальными способностями, молитва защитит христиан от этих козней. Да и для прямых убийств у них руки коротки.

Серафим не был так уверен, учитывая Лилю. Но не стал комментировать.

И два друга-клирика пошли обедать и пить чай.

– Пора забыть про сектантов, Серафим, как ни странно это слышать от меня, – торжественно объявил Арсений, – и сделать кое-что историческое. И наша, и твоя церкви – части Вселенской. Но между ними происходит подчас отвратительная грызня. Необходимо это прекратить.

– И что ты предлагаешь?

– Совместную службу. Нашу с тобою. Крестный ход, молебны, примирение в прессе. Это будет совершенно канонично и станет примером для остальных.

– Вряд ли нас благословят служить вместе здесь... – глубокомысленно произнёс Серафим, поедая печенье – постное, ибо шла пятница.

– Поэтому мы проведём службу и слёт не в России. И не в США. Нужна нейтральная территория с канонической Церковью. И личность, что станет живым символом. У тебя на примете есть такие?

Серафим поразмышлял, прихлёбывая чай, а потом выдал:

– Да, точно! Ортега!

– А теперь поподробнее... Я тебя, пожалуй, угощу для вдохновения.

Когда Агния вернулась в квартиру, то увидела, как её брат рассказывает её мужу о каком-то подвижнике и об иконе, им созданной. На столе у мужчин стояла явно початая бутылка кагора. Они не были пьяны в греховном смысле, а излучали крайний энтузиазм и выглядели помолодевшими. Стала слушать и она, наконец чувствуя, что семейное счастье, похоже, вернулось.

Октябрь того же года.

Из окна некрупного самолёта, что находился в собственности Церкви Эллады и красовался изображением архангела на борту, открывался отличный вид на горы, поросшие изогнутыми соснами и начавшей желтеть травой. У подножия каменного хребта ютился некрупный город: около полусотни серых «коробок» югославской застройки, а вокруг них – кварталы частного сектора.

Пассажир ещё не мог видеть храм в этом городе, но уже нанёс крестное знамение, глядя вниз. Благодарность Богу никогда не бывает лишней, а особенно после ситуаций вроде той, что случилась рано утром. Пока они летели над морем, двигатель самолёта чем-то, кажется, засорился. Пилоты паниковали и ругались, а верующий мужчина на борту вместе со священником и дьяконом стали молиться и ободрять их. Закончилось всё, слава Господу, хорошо.

Богомольного мужчину звали Лукас Самуэль Ортега, он был чистокровный испанец за сорок с крупным сложением и характерной южной внешностью. С момента перехода в Православную Церковь имя его слегка сменилось: на Луку. Отец его, Фернандо, был республиканцем в Гражданской, но перебежал к франкистам, когда командир дал приказ разграбить женский монастырь, в том числе разрешив «поразвлекаться» с сёстрами. Мужчина не сказать, что уверовал в Бога, но отвратился от красных идей. А вот дочь убитого республиканцами пастыря, Элиза, с которой Фернандо встретился на церемонии гражданского примирения, была очень набожна, и они быстро сошлись.

Мама часто пела сыну Лукасу старинные песни их народа и рассказывала сказки и легенды. Фамилия же его, не сказать, что оригинальная для испанца, по семейной легенде, рассказанной бабушкой по отцу, восходила аж к самому Великому Инквизитору.

Самолёт приземлился на базе русского военного контингента, как и предполагалось. Солдаты радушно встретили брата по вере и американских клириков. Лука Ортега зашёл в небольшую деревянную часовню в честь святого Димитрия Солунского, воздал хвалу Господу и благодарность Николаю Мирликийскому за успешное приземление.

Иконы были большой любовью Лукаса, который по Господню промыслу, будучи набожным католическим юношей, оказался в православном храме, одном из немногих на территории Испании. Вскоре юноша вопреки непониманию любимых мамы и папы принял решение перейти в «веру греков и русских».

Мужчина прошёл от военной базы по дороге из серой брусчатки в сторону храма в честь Владимира, крестителя Руси. Некрупная церковь была сложена из рядов обтёсанного камня и кирпича, а крыша и пирамидальная башенка, увенчанная крестом, – покрыты розоватой черепицей в типично балканском стиле. Ортега с с клириками зашли в храм, где их ждали двое: монах Серафим, с которым Лука раньше виделся в США, и его друг, пока не знакомый ему иерей Арсений.

Совершив трёхкратное братское лобызание, четыре священнослужителя и один мирянин отправились в трапезную.

Местные клирики и трудники преподнесли гостям лепёшки с сыром и густо посыпанный ароматными специями печёный картофель дольками. На запивку дали соки и красное вино, а прилетевшему испанцу налили крохотную рюмку ракии с дороги.

– Что-то немного у вас паломников, – по-английски отметил, обращаясь к Серафиму, испанский гость.

– Ещё несколько дней, брат.

Арсений в целом понимал разговор: всё же простенький английский сектоведу был знаком.

После обмена любезностями Серафим Стратан попросил Луку достать «сокровище, что он привёз». Им оказалась хранимая в наплечной сумке икона «Покров Богородицы над мучениками». На доске примерно тридцать сантиметров шириной и полметра в высоту Ортега, проявивший в том числе талант к рисованию, изобразил несколько десятков фигур, в основном священнослужителей, а по центру – Царскую семью и патриарха Тихона.

Канонизация императора Николая II, как знали все присутствующие, начала обсуждаться в России совсем недавно, и некоторые священники и теологи ставили ей препоны. Но в канонической РПЦЗ Царь с близкими были прославлены в восьмидесятые, а в стране, где намечалось мероприятие, так и вовсе с конца двадцатых. А вот Тихона (Беллавина), как ни странно, первой канонизировала Москва, причём до падения Красного Вавилона! В общем, образ был вполне каноничен, и Ортега знал свидетельства о чудесах от него.

После трапезы испанскому брату провели экскурсию по храму, клирики провели молебен, затем Лука отошёл в горы – полюбоваться Богом созданной красотой. Когда дело шло к вечеру, Серафим Стратан спросил испанца, где тот будет ночевать.

– Знаю, что паломническая гостиница здесь пока тесна, – ответил Ортега, – потому я заказал номер в обычной, брат, в жилом квартале.

– Может, попросить военных тебя проводить? Здешняя молодёжь бывает груба, есть и мусульманское население... – предложил иеромонах.

– Отче Серафим, не беспокойся! Чего мне бояться на православной земле, тем более с иконой? – улыбчиво ответил мужчина.

После лёгкого ужина Лука Самуэль Ортега направился к гостинице по улицам с некрасивыми домами из серого кирпича и бетона. Во дворах братья-сербы сушили цветастую одежду, где-то лаяли собаки, на лавках шумела молодёжь. Но никому не взбрело в голову тронуть мужчину средних лет, несущего пред собой святой образ. Только один инцидент несколько омрачил настроение Луки.

Когда подсвеченное жёлтым слово ХОТЕЛ уже мелькало впереди, перед испанцем остановилась шедшая ему навстречу сухонькая бабушка в тёмной одежде и платке. Судя по смуглому лицу, она имела корни в цыганском народе.

– Я слышала в горах вой стригоев, мальчик! Берегись! – испуганно сказала она.

Лука немного знал язык места пребывания... он вообще был опытный путешественник, побывавший с момента обращения к Православию и на Афоне, и в обеих Америках, и даже на чёрном континенте... Знал и русский, учитывая знакомство с книгами многих святых Руси. Правда, до самой страны пока не добрался, но теперь очень желал.

Ортега в целом понял смысл фразы старушки, но спросил, кто такой стригой.

– Злой дух. Упырь. Как тебе ещё объяснить?

– Vampiro, – сказал на своём Ортега, а потом посмотрел бабушке в глаза и сказал:

– Матушка, люди не возвращаются с того света. Наши тела ждут Второго Пришествия в земле, а души через три дня отправляются в рай или ад. Не бойтесь нечисти, приложитесь к иконе.

Старушка, как ни странно, отстранилась, хотя и стала креститься размашистыми движениями.

– За тобой смерть! Я боюсь, что и меня достанут! – шептала она.

Безусловно, православный испанец не боялся нечисти, но встреча оставила в его душе горький осадок. Как либеральное разложение веры, так и деревенские суеверия, не радовали ревностного проповедника. К тому же, в последние месяцы Ортеге снились сны о собственной гибели от людей, похожих на бесов.

Ночью Луку ждал номер с цветами на обоях, балконом, где лежала грязная пепельница (сам он не курил, конечно), радио и телевизором в номере. Впрочем, включать их не хотелось: что там покажут и расскажут, кроме войн, разврата и низкого юмора?

Третий день в Сербии подходил к концу, и Лука с нетерпением ждал завтра. Около полусотни паломников слетелось и съехалось в небольшой сербский городок, к счастью, пока не тронутый бесконечной балканской резнёй. Жители полуострова, включая греков, несколько православных европейцев, грузины... Были и представители других конфессий: с ними молитв не предполагалось, но армяне, например, готовы были выразить благодарность императору Николаю за сочувствие в связи с резнёй их народа турками, а у латинян почитались некоторые из слуг Царской семьи, принадлежавшие к их исповеданию.

Уступив паломникам, Серафим Стратан и Арсений Ростовцев переселились в ту же гостиницу: возможно, последовали примеру Луки, чтобы не выглядеть жадными на его фоне. В последние пару дней Ортега немало общался с русским борцом против сект и весьма впечатлился его трудами и историей. Лука рассказал русскому батюшке про своего отца, что покинул лагерь революции, а тот в ответ – о карателе-чекисте, которого привёл к покаянию его сын-монах. Все трое чувствовали себя единой Церковью без всяких «‎но»‎.

Близилась ночь, Лука Ортега помолился перед своей иконой, выставленной на подоконник, и готовился ко сну, читая сборник ответов на письма от святого Николая Велимировича. За этим занятием его застали, бесцеремонно войдя в комнату, три молодых человека. Посередине был самый высокий, с длинными чёрными волосами, справа от него – более низкий, упитанный, небритый славянин, слева – совсем юнец с чертами южанина. Лидер держал в руке клюшку, кажется, для гольфа. Его подручные – молоток и канцелярский нож.

– Что вам нужно, ребята, в столь поздний час? – несколько потеряв самообладание, спросил Лука на сербском, отложив книгу и сев на жёсткой кровати с красным узорчатым пледом, окаймлённым длинной бахромой.

– Во-первых, твоя икона. Во-вторых – помощь, – ответил лидер, и Ортега заметил, что сербский для него не родной.

– Вы грабители? Цыгане? Мусульмане? – стал спрашивать испанец, – давайте договоримся, ради Бога. Я дам вам денег, но зачем вам вершить святотатство.

Спрашивая это, Ортега встал с кровати, выставив руки вперёд и как бы заслоняя собой святой образ.

– Ты умеешь говорить по-русски? – спросил лидер.

Ортега кивнул.

– Тогда будет более доходчиво, – с хищной улыбкой сказал длинноволосый, – мы те, кто хочет большего. И пока что не планируем тебя убивать. Цени это. В соседних номерах готовятся ко сну твои дружки. Поп из Москвы и поп из подполья. Нам нужен кто-то из них на заклание. Можешь выбрать, какой. Один выживет, другой будет назначен виновником. Весёлая игра.

– Я не собираюсь это делать... – качая головой и отходя назад, сказал Лука.

– Думаешь, тебя спасут, рисовака?! – осклабился лохматый, – наши союзники закроют все двери, заглушат звуки. Ты не знаешь, с кем связался!

– Levántese Dios, sean esparcidos sus enemigos y huyan de su presencia los que lo aborrecen... – зашептал Лука.

– Думаешь, мы бесы? – спросил лидер, деланно смягчив тон, – нет, люди из плоти и крови. Но, признаюсь тебе по секрету: то, что мы сегодня сотворим – наше последнее испытание. Предыдущую команду Дядюшка недавно списал в расход, и мы должны их заменить. Он сделает нас быстрыми, сильными, невидимыми... Если мы откажемся, то выйдем отсюда на своих ногах и мигом попадём к вертухаям. На кону слишком много, чтобы позволить себе жалость. Надеюсь, теперь всё понятно, богомолец?

– Старшой, покажи ему, покажи! – завизжал смуглый юнец.

– Не трогайте Серафима и Арсения. Убейте меня, если надо. Я не боюсь вас.

Лохматый крепыш утробно засмеялся, и звук напомнил хрюканье вепря.

Лидер тяжело вздохнул и ударил Луку клюшкой в челюсть. Православный испанец упал на кровать навзничь, изо рта полилась кровь. Но он не кричал и не плакал, а тихо молился.

– Свяжите его, парни, – бросил главный экзекутор. Подручные «с мясом» вырвали провода из телевизора и настольной лампы, после чего исполнили просьбу. Комнату освещала теперь только луна.

Лидер мучителей встал над жертвой, поглаживая навершие клюшки, как ласкают руку или щёку любимой женщины.

Из угла вверху раздался шум. Само заработало радио, и оттуда донёсся голос:

– Здравствуй, испанец. Не строй из себя героя. Попроси пощады, и мои бойцы закончат чуть быстрее.

– Это Феофанов! – вскрикнул младший из мучителей, – слушай его, скотина!

– Прошу только Христа простить мои прегрешения, дабы не оказаться мне по левую руку от Него, – спокойно сказал Ортега, – о том, чтобы помиловал вас, неразумные мальчишки.

– Слышите, он считает вас глупцами, – захрипел голос из радио, – а знаете, чья кровь течёт в его жилах? Древнего карателя, что ненавидел просветлённых. Думаю, пришла пора отдать долг.

– Слушаем вас, господин! – ответил лидер, и началась расправа, сопровождаемая звуками тихой молитвы её жертвы. От святых слов мучители злились всё сильнее, и не смогли бы уйти, пока не заглушат их полностью.

Утром здание с потухшей вывеской ХОТЕЛ в городе у подножия горы окружили полицейские машины, а тело Лукаса С. Ортеги увезли в морг, предусмотрительно накрыв брезентом: через ткань просочилась бы кровь.

Постояльцы не смогли сказать ничего об убийстве: будто в те часы их уши были залеплены, а сознание рассредоточено. Увы, слишком крепко спали и два русских клирика, которых, конечно, тоже допросили. Каждый из них думал перед сном о грядущей службе, но таил недоверие к другому. Это, конечно, в протокол не вошло, но оказалось в каком-то смысле пророческим.

Несколько свидетелей заметили, как в гостиницу входили три молодых человека, один из которых был вооружён шестом или палкой длиною в метр. Каким образом они потом покинули место преступления – никто и предположить не мог. Потому следствие зашло в тупик.

Впоследствии полицейские ловили несколько компаний криминальной молодёжи или местных мусульман из двух-четырёх человек, но никто из них не был признан виновным. Только одно свидетели говорили чётко: злодеи говорили на русском! Уж сербы-то отличали его от собственного.

А потому через пару недель пресса Зарубежной Русской Церкви стала пестрить залоговками наподобие:

ЧЕКИСТСКАЯ ПАТРИАРХИЯ УБИВАЕТ ПРИХОЖАНИНА ИСТИННОЙ ЦЕРКВИ ПЕРЕД КРЕСТНЫМ ХОДОМ И ПОХИЩАЕТ ЧУДОТВОРНУЮ ИКОНУ

Арсений Ростовцев вернулся в Москву на первом подходящем самолёте и с видом мрачнее тучи постучал в дверь, неся в руке чемодан. Агния открыла дверь и обняла супруга.

– Серафим будет попозже? – спросила женщина, ещё сохраняя на лице улыбку и блеск золотистых глаз.

– Его больше нет в моей жизни. И, скорее всего, в твоей.

Матушка не могла поверить сказанному. Сначала впала в ступор, потом стала плакать, пока муж, стоя в коридоре одетым в куртку, подрясник и скуфью, промокшие от ноябрьского дождя, рассказывал, как убийцы из секты катакомбников мучительно лишили жизни слишком сблизившегося с настоящей Русской Церковью православного испанца. А потом её брат свалил всё на Московскую Патриархию, став клеветником, сиречь диаволом.

Агния долго переваривала сказанное, а потом, когда они с мужем сели за стол на кухне, спросила:

– Если он вернётся, ты выгонишь его, меня, или нас обоих?

– Это исключено, – ответил иерей, – твой брат улетел в Штаты. И сказал, что даже если приедет в Россию, то с членами Русской Церкви общаться не станет.

В конечном итоге отец Арсений с матушкой, конечно, примирились и стали жить спокойно и чинно. Нужно было дорастить младших сына и дочь, вместе вести хозяйство. А Серафим действительно пропал из их жизни. И та наладилась, только в кабинет мужа, кроме как для уборки, Агния Ростовцева заходить перестала. И весёлого блеска в золотистых глазах, в которые тридцать лет назад влюбился уверовавший художник, иерей больше не видел.

При этом работать он стал усерднее прежнего, издавая новые брошюры и труды по сектоборчеству. В одном из таковых, в разделе «Зарубежное псевдоправославие», он напечатал на купленном епархией в квартиру компьютере:

«Осенью 1997 г. зарубежники вероломно убили Луку Самуэля Ортегу».

Глава 12

– Проснись и пой, сестра!

Людмила слышит эти слова, а также барабанную дробь пальцами по приоткрытому стеклу кабины. Сестра милосердия отрубилась прямо за рулём после того, как глава Фонда покинул «Ниву» и устремился к зданиям скита.

Из-за стекла глядит знакомое пухлое небритое лицо. И, хотя фраза Юры отдаёт шутливостью, его физиономия выглядит крайне уставшей и даже замученной. Хотя без той скорбной печати, что была на ней после истории на кладбище.

Сейчас уже не раннее утро, а полноценное, тёплое. Машина Фонда стоит во дворике обнесённого бетонными плитами монастыря. Здесь есть деревянный шатровый храм, часовня с источником, келейный корпус, напоминающий барак, несколько сараев и складов. Вокруг болотистая местность с осинами, карликовыми берёзами, мхами. И отличный запах природы без городских дымов.

Открыв дверь, Люда приветствует брата прикосновением к руке.

– Столько шёл, что, кажется, протез устал, – улыбается Юрий.

Рядом с трудником Людмила видит слегка растрёпанного парня, довольно взрослого, но выглядящего моложаво: возможно, из-за тощего сложения. На нём серая ветровка и синие джинсы, а в руках – икона с сонмом святых и Богородицей в небе.

– А вы кто, молодой человек? – осторожно спрашивает сестра милосердия.

Её опережает Юра:

– Это, Люд, наш анонимный друг! Точнее, уже не анонимный Димас!

– Рада вас видеть, спасибо, – говорит Люда довольно безэмоционально, ведь ей сложно переварить такую новость. Все эти аномалии, что могли быть и наваждением, и пранком, трудно сочетаются со зримым образом скромного парнишки.

– И вам спасибо, что помогали, – отвечает Дмитрий.

Юра спрашивает, всё ли хорошо с батюшкой, а потом все трое идут к кельям.

В одной из комнат (кажется, монахов здесь можно пересчитать по пальцам одной руки) отец Арсений сидит рядом с узкой кроватью, на которой полулёжа расположился седой до снежной белизны старец в сером подряснике. Волосы у него пышные и курчавые, борода размером как у маститого волшебника из фэнтези. Рядом с лежанкой – тумба, уставленная духовными книгами, на стенах – само собой, множество икон, а также распечаток с пейзажами Святой Руси, древней христианской Европы, фотографий подвижников XX-XXI века.

– Святой отец... – обращается Димитрий к иерею, отдавая икону на время Людмиле, – точнее: батюшка, благословите меня. Извините, не избавился до конца от прежнего наречия.

И протоиерей Арсений Ростовцев тоже всё понимает. В глазах священника – недоверие, как недавно у медсестры. И Димитрий осознаёт, что они имеют полное право на это чувство.

Подавая руку для благословения, священник сосредоточенно наблюдает за поведением молодого гостя, ещё не до конца, кажется, веря, что тот – не обманщик и не плод наваждения.

– Что ж, здесь можно открывать филиал Фонда, – говорит отец Арсений, – ах, простите, я представлю вам батюшку: это мой старый друг Серафим Стратан. После некоторых искушений он вернулся в лоно Церкви.

– После раскола, брат, после раскола, – с мягкой улыбкой комментирует старец, – будем называть всё своими именами. Мир вам, братья и сестра. Простите, что не встаю: годы велики и здравие уже не то.

Потом у Серафима вспыхивают глаза при взгляде на Люду:

– Сестра, что за икону вы принесли?

Отец Арсений реагирует вслед за ним:

– «Покров над мучениками»?! Откуда она у вас?!

Потом священник видит почерневшие тёмно-бордовые капли на охристом фоне.

– Нам передал её проводник, – говорит Димитрий, – его зовут Лука.

– Брат Арсений, это что, розыгрыш?.. – обеспокоенно шепчет старец на лежанке.

– Отец Серафим, – вступает в диалог Юра, – икону дал нам православный испанец, он называл себя другом вас обоих. Он помог нам найти сюда дорогу, а когда мы добрались до скита, исчез. Понимаю, это звучит странно, но разве в последние недели не вся наша жизнь такова?

Глава Фонда встаёт со стула.

– Лука Самуэль Ортега погиб в Сербии в девяносто седьмом. Его имя стало камнем преткновения между православными. Потом об этом человеке многие постарались забыть. А его убийц до сих пор не нашли.

– Его убийц больше нет, – твёрдо говорит Юрий.

У старца Серафима проступают слёзы на глазах, и он наносит на себя крестное знамение.

– Брат Лука, прости неразумных. Ты всё это время продолжал любить нас в своих небесных обителях. Слушайте же, дети. Сегодня вы видели мученика за Христа. Он – автор этой иконы.

– На ней кровь, – замечает Люда.

– Это и есть доказательство подлинности, – подводит итог отец Арсений.

Потом Димитрий и Юра рассказывают о Феофанове и о том, как три юных хулигана стали бойцами вражьей силы. Периодически участники разговора вспоминают эпизоды последних недель, крестятся и возносят краткие молитвы.

– Что ж, Димитрий, пора рассказать и вам о том, как вы стали анонимным свидетелем... – говорит глава Фонда.

Но ответить парню не даёт звонок на старом телефоне протоиерея.

– Да? Нападение прямо в Фонде? Господи, есть жертвы? На грани смерти? Понял. Будем молиться о здравии. Это сделал Олег?

У Людмилы ухает сердце.

– ...ах, он. Конечно. Я мог бы догадаться.

Отец Арсений становится спокойнее, и Люда понимает: не Олег. Но всё равно священник остаётся не слишком весёлым.

Потом следует пауза: видимо, к трубке на том конце идёт кто-то другой.

– Виталий, мир тебе! – восклицает глава Фонда, – сказал бы, что рад слышать, но всё не слишком радостно... Нет, я в соседней области... Извини, пока не выйдет... Закроют? Что ж, скоро буду... Ну надо же. Впрочем, неудивительно.

После этого отец Арсений снова говорит с присутствующими в келье.

– Людмила, дела срочные. Меня требуют в Москву. В здании Фонда произошло нападение. Возможно, убийство, если жертву не вы́ходят. Димитрия берём с собой. Ты, мальчик, очень поможешь нам с защитой в судах.

Парень отстраняется, будто хочет просочиться через стену.

«Этот рефлекс ещё долго будет с ним, он же годами жил полу-призраком. Как у меня бывают фантомные боли в ноге» – думает Юра.

– Я не могу, святой отец... отец Арсений! – с паникой говорит он, – проводники вражьей силы навредят моей матери! Они обещали это с самого начала, поэтому я говорил тайно, не упоминал себя!

– Проводники? Кто это? – вступает в диалог Серафим Стратан.

– Я не знаю всех! – отвечает Димитрий с надрывом, – в их секте Неронов! И гробовщик Спиридон! И Радзивиллов, а потом и вдова отца Савелия пришла к ним!

– Радзивиллов убит сегодня ночью, – говорит, глядя Димитрию в глаза, отец Арсений, – а Ирина Двинских в реанимации. И, полагаю, она не больше не захочет защищать его, даже если оправится.

– Но, как-никак, двое ещё остаются... – хмыкает Юра, – и как минимум Неронов, тут Диман прав, офигеть какая сволочь.

– По сравнению со Спиридоном Назар почти агнец, – подытоживает Серафим.

– Твоя безопасность, Димитрий, важна. Но и наше общее дело тоже, – говорит отец Арсений, а потом просит всех, кроме старца, выйти.

Когда это сделано, он говорит старому другу:

– Против Фонда строили козни семья Двинских и Неронов. Похоже, первые упали в собственную яму. Ростислав, погибший сегодня, был моим духовным чадом. Лечился от оккультизма. Не долечился. Общество станет толковать его падение как мой провал. И в чём-то будет право. Скорее всего, Фонду Киприана и Иустины конец. Но по промыслу Божию мы снова братья и друзья, Серафим. Давай поедем в Москву и создадим новое дело. Записи, которые ты показывал, очень ценны, а если там есть ошибки, я с радостью их исправлю по-братски.

Серафим Стратан легонько улыбается.

– Арсений, я никуда не поеду. Ты ещё не понял? Я разменял девятый десяток. И у меня рак, давно не операбельный. Смерть придёт очень и очень скоро.

– Это тоже они навели?!

– Ну что ты. У тебя профдеформация. Болезни посылает не вражья сила, а Господь. Он меня вразумил, дал понять перед лицом смерти, какая Церковь истинна. Ведь я ушёл из лагеря Последних Дней сюда, а не наоборот. Прямо как твой новый подопечный, Самсон. Я понимаю, в столице над делом твоей жизни нависла тень. Но останься со мной в последние дни, это предсмертная просьба. А я расскажу, что узнал о вражьей силе с того часа, как мы разошлись. Молись о моём благом исходе. А я буду молиться о твоих духовных детях.

Отец Арсений сосредоточенно выслушивает речь друга, а потом спрашивает:

– Знаешь, кто мне звонил?

– И кто же?

– Майор Котов. Он сказал, что Двинских и Радзивиллов давили на следствие. И попытается исправить это.

– Ну что ж, пусть не зря носит меч.

В палату Софьи Двинских стучат, но сразу же, не дожидаясь ответа, входит молодой мужчина с собранными в хвост волосами и рыжеватой бородой. Теперь он одет в бежевую рубашку и серые брюки. На шее Самсона довольно крупный деревянный крест, напоминающий старообрядческий.

– Здравствуй, сестра. Как ты?

– Уже могу смотреть на мир без боли. В физическом смысле. Сотрясение сильное, с трещиной, но жить буду.

Голова с бирюзовыми волосами обмотана бинтом, через который, скорее всего, проступает кровь, которую Соня не видит: зеркала и телефон ей не дают.

– А наша мать?

В обоих вопросах Двинских-сын не выдаёт особых эмоций. Соня не понимает, каков его настрой в душе́.

– В реанимации. Возможно, она не будет ходить. Или говорить. Возможно, то и другое, – говорит Двинских-дочь, и губы её дрожат.

– Софья, ты моя сестра. И мать – это мать. Неважно, что было в прошлом, я чту пятую заповедь. Мы всё преодолеем. Если ты больше не будешь служить тьме. Я и сам оступился там, в лагере...

– Расскажи, как это было, Сэм, – чуть веселеет Софья, – надеюсь, ты не против западной версии имени теперь.

– Ну, вообще-то наш духовник был зарубежник. Надеюсь, я его ещё увижу.

После разговора по душам Самсон Двинских выходит на улицу, накинув свою камуфляжную куртку. У ворот больницы его ждёт неприметная девушка с русыми волосами. На ней чёрное строгое платье почти до пят. Лицо простое, худое, немного нескладное. Но разве всё это важно для того, кто был спасён этой тихоней? Да и Самсон вернул долг, обеспечив безопасность дамы.

– Привет. Как они? – спрашивает Мария.

Сама она, конечно, не видит смысла ходить к Софье Двинских. По крайней мере, сейчас. Идейная вражда не стирается бытовой сентиментальностью. Но Маша не против общаться в будущем, если Соня перестанет проповедовать модернизм. Самсон ей поможет, а ему самому нужно избежать соблазнов «справа». И об этом в свою очередь позаботится сама Мария.

Когда сын отца Савелия завершает невесёлую справку, Мария предлагает идти помолиться. О здравии и вразумлении ближних. А потом можно и в трапезную по кофе.

Молодые люди оба слишком строги, чтобы идти по улице, взявшись за руки. Но это не отменяет того, что за них всё крепко решил Господь.

А ближе к вечеру у Софьи ещё посетитель. Разговор обещает быть более тяжёлым.

– Я не заметила, как меня это затянуло, – говорит, не смотря в глаза собеседнице, Двинских-дочь, – представляешь, как это звучало, что у моей мамы есть союзники из потустороннего мира? Я перестала толком верить в Таинства, в чудеса святых. Ты помнишь это в моих видео. А дивный народ показал мне зримую мистику. Это они вылечили Славика. А потом отозвали помощь, когда он хотел тебя... Но в ту ночь почему-то снова встали на его сторону.

– Скажи честно, чем вы меня поили, – говорил Есфирь, – я без диктофона, честно.

Девушка одета в строгий костюм, чем подчёркивает готовность восстановиться на юрфаке после короткого помутнения с карьерой певицы.

Кажется, Соня и не хочет врать на эту тему, чувствуя себя будто на исповеди.

– Снотворное. Просто снотворное. Ты должна была петь как сомнамбула. Тайный народ сказал, что так эффект будет мощнее. Они пели бы через тебя.

– Зачем всё это нужно?

– Тайный народ любит, когда люди творят во славу его. Они чувствуют себя живыми в местах, где творится веселье и попирается строгость веры.

– Но зачем было врать и держать меня в плену? – заводится Есфирь.

– Это всё мама. Она не могла иметь детей после меня и Самсона. И долго просила тайный народ исправить это, как они исправили ноги Славику. Но они, видимо, не могут даровать рождение, ведь это дар Божий. Твой возраст совпал с ребёнком, который умер не родившись. Ещё и это сокращение, «Эс», как первая буква имён отца и нас с братом... Мама считала, что ты стала её духовной дочерью и предназначена для высшей цели. Поэтому и надела на тебя крест моего отца.

Выдержав паузу, Соня продолжает:

– Я понимаю, подругами нам не быть. И тем более сёстрами. Надеюсь, что хоть чуть-чуть сняла грех с души.

– Не могу сказать, что готова простить сразу, – отвечает гостья палаты, – но я не буду судиться. Вам обеим нелегко, особенно твоей матери.

– Спасибо, Эс. Если мама и выживет, то вряд ли сможет вести бизнес. А Славик был формально её муж. Получается, наследники фонда Двинских – мы с братом. Я помогу вам. Деньгами и связями.

– Помоги отцу Арсению. Точнее, мы обе это сделаем. И Олегу Листьеву. Твоё свидетельство будет ценно.

Человек в рубище дождался ночи среди могил и вышел, когда луна вступила в свои права. Во время вечернего обхода никто не заметил похожего на тень измождённого бродягу. Путнику за полвека: не ахти какой старик, но бледное лицо напоминает череп, а борода уже стала редкой, невесомой. Он пришёл сюда с севера, когда очередная веха в жизни пережила крах.

Когда из лагеря Последних Дней сбежал мальчишка – поповский сын – стало понятно: скоро всей их команде несдобровать. Наверное, остальных подопечных теперь рассуют по тюрьмам за «создание террористического сообщества», а кто помладше – тех вернут в детдом. Или они разбегутся, став разбойничьей ватагой...

Впрочем, человеку в чёрном рубище всё это уже неважно.

На прогалине среди могил его обступают, подойдя мерным шагом, неживые воины: псоглавец, варяг, скелет, ангел с кощунственными символами Совдепии. Они целят дулами и лезвиями в незнакомца. Но тот не боится.

«Как символично: обе стороны против меня. В жизни так же».

Когда началось наступление на западе, давно имеющий славу экстремиста и нациста (во многом заслуженную) епископ катакомб Аристарх фон Рюген пытался переметнуться на ту сторону фронта. Он покинул Россию и приехал в лагерь подразделения «Добровольческий Корпус Белых», чьи участники щеголяли свастиками, рунами и символами антисоветских формирований XX века. Некоторые из участников, особенно кому за тридцать, знали о катакомбном проповеднике и уважали его.

Поначалу речи Аристарха про дьявольский марксизм и Советскую Орду вдохновляли ультраправых бойцов. Потом возникла заминка с почитанием оными Мазепы. Это для катакомбника было не слишком значимо: Петра I, западника и секуляризатора, он не слишком ценил. Но когда при упоминании Государя-мученика неотёсанные нацисты стали хохмить про «москальского царька» и повторять гнусные басни о Царице и Царском Друге (прямо как совдеповцы), Аристарх вспылил и высказал им всё, что берёг внутри из целей дипломатии. Финальным осиновым колом стало обвинение в службе хазарскому кагалу.

Из уважения к сану епископу Рюгенскому лишь слегка намяли бока, а потом кинули в подвал и заперли сверху. Аристарх просидел без еды три дня, а пил только капли, выжатые из почвы, когда её пропитывал мокрый снег. Наверху он слышал звуки гулянок и песен на русском и немецком. Как-то на лагерь напали россияне, но, видимо, их натиск отбили. Потом были ещё и женские вопли. Аристарх никого не жалел в этой жизни, включая жертв изнасилования, но всё равно его настигло разочарование: это вообще арийцы или махновцы?

Матёрый катакомбник и так умел голодать поста ради, но с дефицитом воды, холодом и запахом собственных испражнений сидеть было гораздо тяжелее. Примерно на четвёртый вечер, сомкнув глаза в безвременьи, он проснулся и увидел рядом с собою чёрный сидящий силуэт с хищной светящейся улыбкой.

– Пора выбирать, Аристарх. Люди – или сверхлюди, – сказал он.

(или внушил слова прямиком в разум?)

Особого выбора здесь не было.

Этой же ночью наверху что-то стало трещать, как праздничный фейерверк. А потом наверху загрохотало и раздались крики. Далее дверь подвала открылась, и внутрь свалился один из лидеров нацбата. На мускулистом и упитанном теле кусками дымилась приваренная форма. Роскошная рыжая борода сгорела вместе с кожей, а та превратилась в чёрно-розовое месиво.

Человека под позывным Ушкуй епископ катакомб помнил ещё подмосковным подростком. Наверное, в те времена он мог быть кумиром юного скинхеда. Какая ирония! Теперь же правый боец с хрипом полз к Аристарху, вытаращив вытекающие глаза. Это была не осознанная просьба о помощи, а, вероятно, что-то вроде желания забиться в утробу.

Аристарх навалился на превосходящего физически противника и стал душить его чётками. А через несколько секунд – вцепился зубами в горелую плоть щёк Ушкуя. Поначалу это был лишь рефлекс чудовищно оголодавшего человека, но вскоре катакомбник понял, что поглощает силу противника. «И кто теперь сверхчеловек?!» – ехидно подумал при этом Аристарх, а потом ждал, пока здоровяк затихнет.

Когда всё было кончено, он вылез наверх. Вероятно, лагерь кто-то демаскировал, и всю поляну российские ФАБы полностью избавили от снега, превратив в пустошь, залитую расплавленным металлом и сгоревшим месивом из людей, их одежды, оружия, припасов. Аристарх пошёл по пахнущей горелым топливом и жареной плотью почве. На огромном валуне (как говорят мирские учёные, «ледниковом»), который бойцы исписали рунами, сидел человек в ярко-красном костюме, с огненной рыжей шевелюрой, козлиной бородкой, ехидной дьявольской улыбкой, и пускал колечки дыма из трубки. Он помахал Аристарху рукой и продемонстрировал улыбкой ряды острых зубов.

В своё время катакомбник со своими подопечными-арийцами немало изучали скандинавские мифы. Аристарх, как подобает ариохристианам, считал Вотана и Тора с присными – не бесами, а древними героями Европы. Он вспомнил гравюры из раритетных изданий Эдды. В этой пробирающей до костей ухмылке фон Рюген узнал лицо насмешника Локи. После чего человек в красном исчез.

Аристарх шёл километр за километром, находясь будто на грани миров. Вокруг гремела война, но его не видели люди и не достигали пули. Этот эффект кончился, когда катакомбник перешёл за столбики с триколорами. Потом он явился в российский пункт помощи беженцам. Никто не стал проверять историю измождённого безоружного монаха, и Аристарха увезли в Подмосковье. Там Вестник явился снова и направил его на север, в лагерь Православных Последних Дней, коим руководил Серафим Стратан, всё же отрекшийся от чекистской МП.

Аристарх фон Рюген стал его подручным в воспитании юных катакомбников. При этом лелея собственный план, точнее, полученный от тайного народа. Он начал учить парней особым техникам, которые ему подсказывали собеседники из иного мира во время бдений в лесу. Аристарха больше не интересовала политика: он растил бойцов, которые будут вредить не политическим противникам, а потерявшим искру веры людям как таковым. Неважно, россиянам, украинцам, европейцам, азиатам... Фронт пролегал между миром бездуховного теплохладного стада – и миром живых богов, гиперборейцев, уберменшей.

Но теперь и это дело не оправдало себя.

– Хотите убить меня, болваны? – скалится улыбкой мертвеца Аристарх, – молодцы, окажете большую услугу.

Он знает: там, внутри статуй, – трупы. Но мёртвые, как известно христианам, не встают из могил. Это просто марионетки.

– Твой окопный синдром сильнее, чем у всех! Он даже меня пугает! – звенит за спиной Аристарха девичий голосок.

Катакомбник оборачивается и видит черноволосую нимфетку в вульгарно коротком красном платьице.

– Зачем тебе маскарад? Ты не Красная ведьма, не раба Совдепа. Ты большее.

Да, Аристарха не обмануть наваждением из какой-то примитивной игры или мультфильма. Эти глаза и голос он узна́ет всегда.

И Красная ведьма, смеясь, меняется. Теперь это взрослая, но без определённого возраста женщина с тонкими (северными, хотя, быть может, есть в них и семитские оттенки) чертами и золотыми волосами заметно ниже талии. На ней нет человеческой одежды, но формы прикрыты туманом.

Именно такой её увидел Аристарх около двадцати лет назад. Тогда Серафим Стратан попросил их с бандой правых разогнать сатанистов на кладбище. В ту ночь пастырь с отрядом бойцов, включая вооружённых ножами и арматурой, явился туда, и пошёл разведать, что происходит средь могил. Там действительно готовилось что-то эзотерическое, явно не христианское. На шабаше, помимо прочих, присутствовал юнец в инвалидной коляске, что более всего удивило Аристарха. А ещё – его старый друг Назар Неронов.

Духоискатель тепло поприветствовал Аристарха и поинтересовался, что же тот забыл здесь средь ночи? Ситуация сложилась щепетильная, ведь Неронов в какой-то мере являлся учителем для юного катакомбника. Аристарх судорожно размышлял, что ему делать: возможно, стоило вступить в конфликт с бывшим союзником.

Однако полянку на кладбище озарил свет, и из него вышла Прекрасная Дама.

– Ты знаешь, зачем пришёл, мальчик? – спрашивает она сейчас, как спросила тогда.

Двадцать лет назад Аристарх не выдавил из себя и слова. Он встал, как вкопанный, перед Дамой, и получил от неё поцелуй в лоб. После чего почувствовал то, что ему никогда не давала его духовная жизнь. А затем увёл скинхедов, сказав: «там собрались арийские братья, а не сатанисты, Стратан их оклеветал». Любви к сергианам у неонацистов от этого не прибавилось, и тогда это был мудрый ход.

Может, все лишения вели фон Рюгена к этому: к ответу Ведьме? Ведь теперь он твёрдо говорит:

– Знаю. Для мести.

И действительно. Неронов предал его. Ввёл в мир подпольного христианства, а сам продался красным, стал политруком Кремля, меняющим машины и любовниц (недоброжелатели говорили, что и любовников, но Аристарх со свечкой не стоял). Тот пацан-калека превратился в бизнесмена, уважаемого верхами МП. А епископ катакомб остался наедине с отчаянием и ненавистью.

– Давай отомстим Неронову, госпожа, – говорит человек, окружённый статуями Окопной литургии, – он сделал меня изгоем, а тебя – пленницей кладбищ, которая может выйти наружу, только когда он поставит там свои идолы. Тебе не надоело играть в его театре?

– Заманчивое предложение, мальчик. Но я люблю только талантливых. Моей первой и настоящей любовью был поэт. Но мы с ним давно не вместе. Недавно сюда заходил ещё один автор стихов... однако у нас не сложилось. Порази меня ты. Прочитай стихотворение.

Дама командует статуям, и они почтительно отходят от гостя кладбища.

– Я не пишу стихов, госпожа, – говорит Аристарх, стоящий на одном колене.

– Тогда произнеси хотя бы чужой. Добавь лишь каплю самости.

О, да, такой у него есть. Катакомбник встаёт и начинает тихо произносить строки, но с каждым звуком – всё громче и надрывнее:

Россия сотню лет живёт в тюрьме.

На Соловках или на Колыме...

Со стороны ворот на звук бежит охрана.

Но стих не длинный.

Когда Аристарх завершает его, уже не на коленях, а с раскинутыми руками, ведьма кладбища, она же аватара Прекрасной Дамы, она же – бывшая королева декадентов Лиля Самойлова, целует его в лоб.

– Мне понравилось, мальчик.

Потом изящные пальцы щёлкают в сторону «Ангела Третьего Рима».

Аристарх не видит, что происходит у него за спиной. Но через мгновение мир, где он так и не нашёл ни любви, ни победы, ни даже Бога, исчезает в пламени, красном добела.

На следующей день в новостной ленте сайта Третий Рим» появляется сообщение, которое видят в том числе владеющие компьютером и/или смартфоном сотрудники и друзья Фонда Киприана и Иустины:

ПАДШИЕ АГГЕЛЫ ТРЕТЬЕГО... МИРА?

Чудовищный инцидент произошёл на Донском кладбище. Этой ночью инсталляция «Окопная литургия» была уничтожена мощнейшим взрывом, унесшим жизни трёх охранников и повредившим немалое количество памятников культуры, а также собор.

Виною всему – так называемый «Ангел Третьего Рима», авиабомба, о которой создатели – Назар Миронов с говорящим теперь псевдонимом, и Левон Тер-Габриэлян (известный как Бранкович) – уверяли как об абсолютно безопасной. Теперь нас ждут недели глумления от атеистов и либералов, что молитвы-де не помогли русским! Но дело, конечно, не в этом, а в том, что горе-авторы нарушили заповедь Христа «не искушай Бога». Что ж, теперь Неронова со товарищи ждёт судебное разбирательство.

И не только из-за взрыва как такового. При обследовании места инцидента эксперты обнаружили множество тканей живых людей. Вероятно, для своей экспозиции Неронов и Тер-Габриэлян использовали тела павших героев России, а, судя по знакам различий, и украинской стороны (откуда у них такие трофеи – ещё один вопрос!)...

А к вечеру всё становится ещё интереснее.

...при задержании Миронов Н. впал в истерическое состояние, крича о том, что «его предала ведьма и разрушила его дело». Оставляя за скобками вопрос о том, могут ли ведьмы проводить диверсии над бомбами, выражение о предательстве от православного философа звучит довольно... щепетильно. Ведь предать может тот, с кем вы были союзником! Впрочем, разбираться с вопросами взаимоотношения Миронова-Неронова и ведьм, колдунов, эльфов, орков или кого-либо ещё, теперь будет известный специалист по лечению мистических интоксикаций, под опекой которого ранее находился впавший в маниакальное состояние рок-музыкант...

Стародумов Максим Валерьевич, получивший новую дозу популярности, сидит за рабочим столом, заполняя бумаги: слава славой, а упорный труд для врача неотъемлем. Ближе к концу рабочей смены к нему заходит без стука старик лет восьмидесяти. Лысый, очкастый, с пигментными пятнами на черепе, в коричневом пальто поверх клетчатой рубашки, отощавший так сильно, что кадык торчит как шар небольшой булавы.

В руках незваный гость держит массивный кухонный нож.

– Как ты посмел раскрывать наши тайны, докторишка? – шипит его бывший пациент. Максим Валерьевич узнал гостя не с первой секунды. В полвека тот выглядел моложаво, а сейчас будто гниёт заживо.

Вопрос, вероятно, касается статьи Стародумова «Оккультный психоз как родовая болезнь творческих декадентов», что на днях была выложена на сайтах Православной Церкви.

– Ещё не поздно покаяться. Выпусти нашего друга! – добавляет тот, кто зовёт себя Спиридоном.

– В противном случае вы меня убьёте? – на вид спокойно отвечает психиатр. Но вообще-то ему не слишком спокойно, несмотря на, хм, прикрытие.

– Я? Да ты что, докторишка? Ты сам себя убьёшь. Урок двадцатилетней давности не усвоен. Утром тебя найдут с ножом в шее. Не выдержал, перетрудился. Знаешь, я тебе завидую...

Спиридон встаёт в центр кабинета и возносит оружие над головой.

–...это лезвие выбирает жертв само, оно мудрее нас с тобою. Оно побывало в шее одного певца, он тоже артачился перед нами. Потом им должны были прирезать другого музыкантишку, что замыслил покаяние Распятому. Правда, его спас поп, но всё равно вышло весело. Не спрашивай, кто мне его дал, не перегружай мозги перед смертью...

Стародумов начинает молиться про себя. Не сказать, что он уверовал в Господа, однако если Листьеву это помогало, почему бы не попробовать? Иначе точно будет очень плохо.

– Расскажешь тем, чей номер не ноль-три, а ноль-два, – доносится за спиной Спиридона хрипловатый мужской голос.

Старик оборачивается на звук распахнувшейся ширмы в другой части кабинета.

– О-о, какие люди! Танюша, ты пришла поблагодарить за воспитание? И Олежек лёгок на помине! Сегодня будет праздник, настоящий праздник смерти!

Олег Листьев встаёт с кушетки:

– Может, Спиридон, ты некромант, чернокнижник или ещё какой герой моих старых текстов, но при этом – конченый старый идиот! Все твои признания записаны на диктофон.

Старик с ножом начинает хихикать.

– И что вы расскажете? Что полоумный старичок хотел загипнотизировать доктора? Гипноз таким бывает только в кино. Дедушка просто рехнулся. Или пошутил. Разве у ножиков есть разум, ха-ха?

Потом Спиридон на секунду останавливает речь и стоит, как заворожённый.

– Что? Я похулил тебя, ножик? – говорит он, приблизив лицо к лезвию так, что оно отражается на поверхности металла, – хочешь доказать, что ты главнее? Ну давай, кого мы выберем? О-о, ты мне льстишь. Но что же, если так...

Старик наносит себе удар за ударом в живот и с блаженной улыбкой падает сначала на колени, а потом ничком на пол, и под ним растекается красный круг.

– Вот такие дела, брат. Неронов попал в сумасшедший дом, а его друг-оккультист покончил с собой. Получается, угроза для матери Димы миновала.

Это Люда рассказывает на основе нескольких звонков от союзников по Фонду.

– Фух, ну наконец-то! – восклицает сидящий на лавочке возле келий скита Юра. Каждый час, несмотря на святость места и благостность окружения, невыносимо тянется для мужчины, чьи жена и ребёнок в больнице и без связи с ним.

Сестра милосердия и трудник идут в келью старца Серафима, чтобы собрать всех. Дима последние дни спал в одной из пустых келий, а также беседовал с монахами и исповедался у отца Арсения.

Пожилой священник у кровати держит за руку мирно спящего старца. Точнее, уснувшего навсегда до Второго Пришествия. Лицо Серафима Стратана умиротворённое, блаженное. Глаза у главы Фонда (вероятно, уже расформированного) раскраснелись, но видно, что он старается не терять самообладание.

В конце концов, всё завершилось хорошо – думают Юра и Люда. И их в последнее время не тревожили никакие призраки прошлого.

– Упокой, Господи, – первым говорит Юрий и наносит крестное знамение.

После некоторой паузы Людмила спрашивает:

– Отец Арсений, нужно увезти отца Серафима?

– Нет, дочка, – непривычно ласково обращаясь к труднице, отвечает тот, – он завещал монахам похоронить себя здесь.

Потом Юра рассказывает о перипетиях с Нероновым и ещё одним сектантом, в том числе про крики о ведьме-предательнице. Отец Арсений говорит почившему другу:

– Что ж, вероятно, одно зло восстало на другое, но Господь сделал из этого благо. Жаль, ты не увидел воздаяние Спиридону, брат Серафим. Впрочем, узнаешь в ином мире.

Потом Юра говорит о безопасности для Димы с матерью и о необходимости ехать к своим ближним. Священник соглашается не ждать похорон, а приехать навестить Серафима потом, всем вместе.

Выходя из кельи умершего ночью друга, отец Арсений напоследок суёт в карман подрясника лист бумаги с тумбочки. Само собой, остальные не решаются спросить, что там.

А там – то, что заставляет сомневаться Арсения Ростовцева: быть может, Серафим всё же узнал о возмездии сектантам до того, как ушёл в мир иной?

Утром священник, первым обнаруживший смерть старца, нашёл на прикроватной тумбе лист с явно свежей записью. Там были две фразы.

«Святослав, прости, я любила тебя, но променяла на иллюзию жизни. Ты умер, и последний мост оборвался, я проклята навеки и лишена даже дома. Но в этом единственный плюс: я увидела твой лик.»

И:

«Молитесь келейно о покаянии р.Б. Лилии, аще жива»

Во второй надписи отец Арсений безошибочно узнал почерк друга. Первая же нанесена явно не его рукой. И об этом, решает глава Фонда Киприана и Иустины, знать не нужно больше никому.

В особняке Двинских идёт уборка. Физические данные Гриши и Самсона отлично помогают восстановить порушенный из-за стычки интерьер. Хотя первому приходится быть осторожным: из-за скачек по особняку под «баффом» отморозка нога снова болит, и о большом спорте, возможно, придётся забыть.

Ну, а Есфирь и Мария наводят красоту. Софья присутствовать не может: голова ещё не прошла. Однако делается всё с её санкции.

К счастью, бойня в доме на острове не привела к уголовным делам: Дауд с братьями, которых удалось откачать, не стали писать заявление (ещё бы!), а на камерах слежения не осталось ничего, ведь все системы в здании заблокировала вражья сила. Переиграв тем самым себя, как замечает работающая здесь молодёжь.

Григорий недавно побывал у следователя Котова, тот оказался старым другом отца Арсения, хоть и неверующим. Майор рассказал, что дело о терроризме закрыто и посмеялся, увидев в инквизиторских воззваниях Виноградова параллель с одним случаем конца восьмидесятых, когда сам он был вчерашний курсант.

– Я тогда поругал его за то, что он выгнал сектанта. И ты, возможно, статью нарушил. Но, слушая ваши истории, понимаю: надо было их самому тогда гнать мокрыми тряпками.

Оказалось, что делу о терроризме давали ход Радзивиллов и вдова Двинских. Оба теперь выведены из строя так или иначе, поэтому Григория отпустили с миром. Взрыв в парке, вероятно, случился из-за ненадлежащего качества фейерверка. Видимо, притворно щедрый Ростислав экономил, но с него теперь спроса у полиции нет...

Напоследок Виноградов спросил, что стало с двумя сотрудниками, кто вёз его в больницу ночью. К счастью, выжили и они, хотя перепугались до полусмерти. Кто устроил аварию, было непонятно, и дело повисло. Ведь никакого собеседника с татуированным лицом в кузове не было. Опять стали говорить о диверсантах, о дронах... Григорий понимал, что выглядит со стороны не лучшим образом: будучи амбалом, перепугался и не вытащил из кабины сотрудников. По закону это не преследовалось, ведь он сам не полицейский, не пожарный, не врач... Но всё же парень отправил на почту отделения, где сидел, извинительное письмо. А вскоре получил звонок от старшего полицейского, что был за рулём:

– Знаешь, пацан, может, ты и зассал подходить к горящей тачке, но кое-чем помог. Ты ж все эти дни читал Библию. Мы мужики неверующие, но тогда молиться стали со страшной силой. И пронесло, ремни отцепились, машина не взорвалась. Так что живи!

В ходе работы четверо молодых заходят в комнату Ирины Двинских. Интерьер исполнен в тёмно-зелёных и бордовых тонах. На полке ребята замечают книги «Молитвослов православной жены», «Библия и святые о чадородии». А перед ними, покрытыми пылью, статуэтки женщин: вероятно, богинь разных народов, связанных с размножением.

– Думаю, никто не будет против избавиться от этого, – показывая на фигурки, говорит Маша.

Протестов действительно не возникает.

– Блин, я понимаю, мои предки любят такое. Но Ирина Михайловна же православная... Без обид, Самсон, если чё, – говорит Гриша, пока девушки складывают в пакет статуэтки.

– Какие тут обиды, – отвечает наследник отца Савелия, – но ты не смейся, а помоги своим родителям избавиться от этого. Пока не поздно.

– Попробую, братан.

После уборки на столик в гостиной (где полотно Врубеля сменили на икону святых Киприана и Иустины) ставят три реликвии. Ларец с прахом белых казаков. Крест с кровью отца Савелия. И посередине – икону «Покров Богоматери над мучениками», которую привёз из скита отец Арсений Ростовцев. Пока он живёт у знакомых клириков, но скоро сможет перебраться сюда, заодно проведя обряд переосвящения особняка. На этот случай уже заказана табличка:

Временный пункт приёма для жертв сектантства, оккультизма и зависимостей

им. Луки Самуэля Ортеги

Если Фонд когда-нибудь снова откроют с подачи Патриархии и государства, то, конечно, ему вернётся имя святых. А пока Арсений Ростовцев решил назвать его именно так. В одной из комнат устроят музей, связанный с именами Луки Ортеги, Савелия Двинских, Серафима Стратана, казака Ершова, монаха Дорофея, Ольги Ермаковой... В том числе указав на ошибки некоторых из них.

Софья Савельевна даёт на это добро, а что касается матери, пока неизвестно, что с ней станет, но дочь попробует объяснить, если они ещё поговорят. Главное, отец сейчас наверняка доволен.

После уборки Гриша провожает Есфирь до метро. Прежде чем спуститься вниз, она обнимает молодого человека. По-братски.

– Нужно закрыть один вопрос, – дружелюбно, но серьёзно говорит Эс, – ты хороший парень, Григорий. И нет, не в том смысле, в каком тихони-ботаники. Это ни в коем случае не френдзона, ты же у девиц нарасхват.

– Скажешь тоже, я вообще почти инвалид... – смеётся он, немного шепелявя, ведь треснутая от удара Самсона челюсть тоже не совсем в порядке.

– В общем, как ни шаблонно прозвучит, дело во мне. Мне и двадцати нет, впереди учёба, выбор пути. Как я убедилась, страстей у меня просто дофига! Надо с этим разбираться, а не романы крутить.

– Да нормально, – пожимает плечами здоровяк, – а мне с родаками надо пожить, попробую их катехизировать...

– Если будет тяжко, вспомни моих, – улыбается Эс.

В глубине души она ждёт, что когда-нибудь на порог известного ему особняка или какого-то другого здания с новым фондом придут если и не мама с папой (это практически нереально, как ни крути), то хотя бы Дауд.

Но кое-кого она ещё может обратить. Сегодня у Есфири встреча в клубе (без всякого кальяна и без концерта) с девушками, что зовут себя Любавой и Оэлун. Две неудачи подряд заставили их пересмотреть отношение к эзотерике. Материалы Фонда Киприана и Иустины во время общения с вокалистками SIRINOST будут очень даже уместны. А потом, если уж они захотят петь что-то фольклорное, Эс знает, кого можно попросить о текстах, чуждых оккультизму.

Хоть осенью и прохладно, но Олег изрядно вспотел за работой. Он штукатурил стену собора, выполняя не самый интересный для художника труд... но, как известно христианам, жизнь не состоит из постоянного угара и рок-н-ролла.

Работы в Донском нынче немало, учитывая, что взрыв агрегата Неронова, пусть не разрушил собор, но вышиб окна, повредил штукатурку и всё такое. Но их команда справится. Таня, пусть и не может видеть, но тоже помогает в меру сил. Она одета не в обноски, а красивое ситцевое платье красно-синих оттенков и косынку с цветами. Сейчас идёт процесс по возвращению Татьяне Артемьевой прав на наследие отца, но женщине юридические заморочки не так уж важны. Главное, что её кошмар кончился. Красную ведьму здесь больше не видели.

К воротам Донского подъезжает старая бордовая «Нива». Не так давно в этой машине заехал к супруге и детям Юра Лукьянов. Сидящая за рулём Людмила подозревает, что когда тех выпишут, Рита уже не уйдёт от мужа. По крайней мере, за прошлое она уже извинилась, как сказал Юра Люде по секрету.

Сестра милосердия заходит во дворик и любуется рыжеющими деревьями. В руках у женщины – пластиковый контейнер с ужином.

– Кому-то после тяжких трудов не помешает подкрепиться.

– Класс, спасибо, на вечер оставлю в келье! – говорит Олег, когда они стоят возле церковной лавки, в которой тоже, увы, надо менять окна.

Под кельей он имеет в виду комнату в корпусе трудников.

– А сейчас что? – спрашивает медсестра.

– Погода крутая, погнали гулять, а перекусим по дороге!

– Ну и куда же? – прищурившись, спрашивает сестра милосердия.

– На Арбат можно. Покажу, где мы в молодости зависали.

– Как будто я там что-то не видела.

Когда они, найдя парковку, шагают пешком до означенной улицы, Олег на ходу рассуждает:

– Слушай, Люд, мы знаем, как отец Арсений стал верующим. Что случилось с Гришей, Есфирью, Юрцом и прочими... А про тебя никто ничего не слышал. То есть, кем ты была, мы знаем, а вот каков был момент обращения?

– Как интересно всё складывается, – улыбчиво отвечает Людмила, – тогда давай секрет за секрет. Что ты предложишь?

На лице бывшего рокера читается работа мысли, а потом его лицо осеняет едва прикрытый триумф.

– Моя плата будет беспрецедентна. Ещё никто не знал до вас, мадам, как Дима Корсар на самом деле повредил глаз.

– Спасибо, Димитрий. Не уверен, что эти показания помогут юридически, ведь все упомянутые люди мертвы или недееспособны. Но я всё равно тебе признателен.

Сказав это, отец Арсений закрывает тетрадь, куда внёс воспоминания бывшего студента духовного института Димы Прокопенко. Третья, кто сидит в комнате храмового флигеля – Мария, его двоюродная сестра. Ей легче всего было поверить, что брат оказался жив: ведь и она побывала в антимире.

Официально они решили сказать, что Димитрий был лишён свободы по указке Радзивиллова, Спиридона и Неронова. Потом сбежал и скрывался в скиту, из которого фондовцы недавно вернулись, найдя там юношу. И в целом это не было ложью. Но имелось и то, что следствию невозможно рассказать.

Увлекаясь лагерями в лесу, юноша игнорировал маму и отца, что тогда уже лежал в больнице с раковым заболеванием. Как и во многих других случаях, что есть в церковных преданиях и в фольклоре, юноша стал уязвим к вражьей силе. Последователи отца Савелия добавляли в досуг странные практики, напоминающие медитацию, произносили лекции о множественности миров, позволяли себе критику «замшелой фарисейской бюрократии». Поскольку Дима увлекался фантастикой, то поначалу симпатизировал этим веяниям. Но потом начались кошмары и галлюцинации.

В попытках понять, что с ним не так, парень рылся в интернете, и обнаружил слухи, что Ростислав Радзивиллов, один из кураторов молодёжных встреч, был оккультистом. И что они с другими «внутрицерковными сектантами» до сих пор проводят ритуалы на одном из заброшенных кладбищ. Двигало Дмитрием, как он понял гораздо позже, не только и не столько желание справедливости, но и некий авантюризм. И он решил не обращаться к священноначалию, а самостоятельно сделать что-то захватывающее.

Дима несколько раз ходил на кладбище, и обнаружил там кого-то знакомого не сразу. В тот самый вечер, когда это удалось, мама звала его навестить отца, но парень отмахнулся и хлопнул дверью, ведь приключения звали! На этот раз среди деревьев и надгробий он увидел Ростислава Радзивиллова и ещё двух мужчин (о которых потом узнал, что это Спиридон и Неронов), а также... вдову отца Савелия. Последнюю уговаривали раздеться ради ритуала плодородия, а та отпиралась. Это всё было странно и пугающе.

Парень выдал себя хрустом ветки, и за ним погнались. По пути он расцарапал кустами и ветками грудь. Потом его повалили и придушили, но не насмерть. Через пелену в разуме Дима услышал:

«В наше время даже кукла не поможет, любой труп исследуют до молекул! Это тебе не старые времена, когда можно было подложить полено! Эх, надо было уходить на пенсию...»

Потом его растрясли, и пожилой мужчина в клетчатой рубашке сказал, глядя Диме в самую душу:

– Теперь ты мёртв.

Парень действительно очнулся в гробу... и смог пройти сквозь доски и почву. Само собой, он думал, что стал духом.

Но рядом появился тёмный силуэт лысого мужчины и сказал:

– Теперь ты наш слуга.

А ещё пригрозил, что если кто-то начнёт расследовать мнимую смерть юноши, то его мать, а также, как вариант, сестра и тётя, сильно пострадают. Позже Дима узнал, что жители противомира могут являться обычным людям во снах, но даже верующие родственники вряд ли поверили бы такому явлению. И по учению Церкви, и для скептиков, сны не имеют смысла.

Дальнейшее протекало годами, как и с другими пленниками противомира. Парень участвовал по приказу Феофанова и прочих злодеев в разных пакостях. К счастью, хотя бы не убил никого, а в остальном он недавно исповедался отцу Арсению.

Когда «братья» стали подозревать его в излишней мягкости к людям, он скрылся в здании Фонда. Беглый слуга Феофанова посчитал: это единственное место, где поверят в реальную мистику. И в конечном итоге не ошибся.

– Что ж, брат Димитрий, твоя важнейшая встреча состоится сегодня, – говорит ему отец Арсений, – мы позвонили твоей матери и морально подготовили её. Но это всё равно будет шоком для неё. Прояви любовь и понимание.

И они с двоюродной сестрой едут в квартиру, где о Диме напоминает пока лишь траурное фото. Но очень скоро оно будет сожжено. Ведь вражьей силе в этот раз не удалось одолеть людей.

Заметки и пояснения

Локации Москвы. Дабы не искушëнный в делах клерикальных читатель не путался.

1) Фонд свв. Киприана и Иустины. Где находится в Москве, не указано. Прототип – Душепопечительский центр им. праведного Иоанна Кронштадтского (только он в СПб).

2) Храм, где служил отец Савелий, находится на юге от Кремля, по атмосфере предполагается что-то вроде района Марьино (хотя по тексту храм ближе оного). Стиль неовизантизм, белого цвета. Прототип – храм , который планировал строить о. Даниил Сысоев.

3) Особняк семьи Двинских. Находится на острове на Москве-реке. Вымышленное место, впоследствии выяснилось, что храм ап. Фомы, где служил о. Даниил, находится неподалёку от немногих мест, где на Москве-реке есть острова. А это уже сюжетообразующий момент, получилось непредвиденное угадывание!

4) Храм с молодёжкой «Наш Ковчег», куда ходит Гриша – не назван, но подразумевается храм Всех Святых на Соколе. Учитывая, что там находится парк с мемориалом белым казакам (включая скандальный, с поминовением тех, кто пошёл на союз с немцами), тут очевидность от Кэпа. Храм крупный, жёлтого цвета, имперского стиля (классицизм или ампир).

5) Донской монастырь. Указан прямо, без экивоков. Рядом с ним действительно есть кладбище духовных лиц, воинов и идеологов Белого движения, а также колумбарий. В этой вселенной где-то появилось место для инсталляции Неронова и ко.

6) Кладбище с храмом. Где сидел Спиридон (минимально спойлерно). Место – в 70-80-е где-то на окраине Москвы, ещё действующий погост, далее – уже сильно в пределах, ибо столица росла, и скорее лес с мемориальным кладбищем; при этом церковь, наоборот, отреставрировали.

7) Храм неподалёку от диссидентской квартиры. Тот, где покаялся и встретил друга будущий отец Арсений. Находится где-то в старой Москве, а-ля Китай-город, Чистые пруды.