Врата царские

Глава первая. Четырнадцатое июля

До дома Ипатьева я дошёл пешком. На Вознесенском проспекте уже открывали лавки, женщина несла в обеих руках пустые вёдра, а у высокой ограды солдат пытался закурить, пряча спичку от ветра. За досками виднелись верхние части окон. Я остановился на противоположной стороне и долго смотрел на них, пропустив телегу, потом ещё одну. Было четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Я знал, сколько людей живёт за оградой и что случится с ними через несколько дней. В памяти были фотографии, дневниковые строки, показания о том, кто где стоял и какие слова слышал. Отсюда не было видно даже входной двери. В одном из окон шевельнулась занавеска, и я поймал себя на желании остаться на улице: ещё можно было смотреть на дом и не встречаться ни с кем из тех, о ком я знал столько страшного.

Солдат отбросил погасшую спичку. Я пересёк улицу и прошёл через ограду, не потревожив ни досок, ни человека возле них. Во дворе кто-то звал товарища, у дома стояла посуда, приготовленная к мытью. Я поднялся к жилому этажу и остановился в прихожей. Слева находился кабинет коменданта, дальше начинались помещения, отведённые семье. Из одной комнаты доносился женский голос, из другой — разговор двух мальчиков. Я выбрал ту, где никого не было слышно.

Николай сидел у окна и пришивал пуговицу к манжете. Для этого ему пришлось снять гимнастёрку, и теперь она лежала у него на коленях. Нитка путалась, он поднёс работу ближе к глазам, расправил петлю и потянул ещё раз. На столе рядом лежали ножницы и закрытый дневник. Я узнал лицо сразу, но некоторое время смотрел на иглу, которую он удерживал между большим и указательным пальцами.

Я выбрал вид мужчины лет сорока в тёмном костюме, без бороды, с короткими волосами. Такой наружностью легко было затеряться на улице. Здесь незнакомый человек в любой одежде должен был вызвать тревогу, и я отошёл от Николая к противоположной стене, прежде чем показаться ему.

Он поднял голову и замер с иглой в руке. Потом опустил гимнастёрку на стол и встал, внимательно глядя на меня. Я успел подумать, что нужно было как-нибудь предупредить о себе, хотя не знал, какой стук или оклик сделал бы моё появление менее странным.

— Вы ко мне? — спросил Николай. — Кто вас пропустил?

— Меня никто не пропускал, — ответил я. — Простите, что напугал. Я хотел поговорить с вами.

Он посмотрел на дверь. Она оставалась прикрытой, и через щель была видна полоска прихожей. Николай взял гимнастёрку и начал надевать её, оставив иглу с ниткой висеть у манжеты. Я предупредил его об игле. Он остановился, вынул её и положил на стол.

— Поговорить о чём? Назовитесь прежде всего.

Я не знал, как назвать себя. Никто не дал мне имени при рождении, а выбрать его на ходу означало бы представиться выдуманным человеком. Николай ждал, и с каждой секундой промедления объяснить это становилось труднее.

— Мне нечем представиться так, как вы ожидаете, — сказал я. — У меня нет фамилии и должности. Я здесь сам по себе.

— Тогда ступайте к коменданту, — ответил Николай. — Здесь моя семья. Входить к нам без объяснений нельзя.

Я мог уйти. Он уже указал на дверь, и следовало воспользоваться ею хотя бы для того, чтобы закончить эту неудачную попытку разговора. Вместо этого я сделал шаг к стене, пересёк её и появился снова. Николай успел повернуться в сторону двери, ожидая, что я выйду оттуда. Когда я оказался перед ним, он отступил до самого подоконника.

— Господи, помилуй, — произнёс он и перекрестился. Потом потребовал уже другим голосом: — Стойте там. Ближе не подходите.

Я остался возле стены. Николай смотрел на место, через которое я прошёл, затем снова на меня. За дверью послышались шаги, и он выпрямился, словно собирался позвать вошедшего. Я продолжал быть видимым только ему.

Татьяна принесла ножницы, которые искала в соседней комнате, и остановилась, заметив вторые на столе. Она сказала, что у мамы их не оказалось, а потом спросила отца, с кем он разговаривает. Николай ничего не ответил сразу. Его взгляд переместился с меня на дочь.

— Здесь кто-нибудь есть, Таня? — спросил он. — Посмотри возле стены.

Татьяна обернулась. Я стоял прямо перед ней, но она видела только стену и стул. Девушка нахмурилась и подошла ближе к отцу, оставив ножницы на столе.

— Никого нет, папа. Тебе дурно? Я позову Евгения Сергеевича.

— Подожди, не надо. Я сам зайду к нему.

Она не ушла. Николай сел, и Татьяна взяла его за запястье, хотя он попытался отвести руку. Она несколько секунд считала пульс, глядя на часы, потом спросила, давно ли он встал. Мне пришлось отступить, чтобы не оказаться между ними.

— Я хорошо себя чувствую, — сказал Николай. — Ночью спал. Не тревожь маму, пожалуйста, у неё и без того была тяжёлая ночь.

— Она велела узнать, когда будет служба. Я схожу спрошу и потом вернусь к тебе.

Татьяна вышла неохотно. Николай дождался, пока её шаги удалятся, и повернулся ко мне. Гимнастёрка оставалась расстёгнутой, и он застегнул её, всё ещё следя за мной.

— Вы только мне являетесь? Она действительно ничего не видела?

— Я могу сделать так, чтобы меня видели и слышали другие. Сейчас выбрал вас одного. Я не хотел пугать сразу всех.

— А меня, следовательно, можно. — Он помолчал и потёр лоб. — Я не знаю, что вы такое. Назвать человеком после этого не могу.

Мне нечего было возразить. Я стоял там, где он приказал остановиться, и впервые за всё утро почувствовал неловкость от собственного вида: я придумал лицо, чтобы со мной было проще заговорить, а теперь оно только затрудняло объяснение.

— Я тоже не могу назвать себя человеком, — ответил я. — Но я не умерший. У меня не было другой жизни, из которой я вернулся бы к вам.

— Вы от Бога? — спросил Николай. — Или я должен просить, чтобы меня избавили от вас?

Я не ожидал, что отвечать на это будет так трудно. Сказать, что моё намерение доброе, было легко, но он спрашивал не об одном намерении. Я не знал, откуда взялось то, чем я был, и не мог сослаться ни на чьё поручение.

— Я не могу назвать себя посланником Божиим, — сказал я. — Мне этого никто не говорил. И требовать, чтобы вы мне верили, я не вправе.

Николай некоторое время смотрел на меня, потом спросил, крещён ли я. Пришлось ответить, что нет. Он снова перекрестился, уже медленнее, и повернулся к образу в углу. Я слышал несколько тихих слов молитвы, после которых он долго молчал.

— Сегодня должен прийти священник, — сказал он наконец. — Я спрошу его. До тех пор к детям не являйтесь.

— Хорошо. Я могу сейчас уйти.

Он посмотрел на дверь, за которой только что стояла Татьяна. Ему предстояло ответить ей, если она вернётся с доктором, и я понимал, что моё исчезновение этого не отменит. Николай остановил меня, когда я уже начал отступать к стене.

— Вы можете показаться другому человеку? Тогда, когда я вас попрошу?

— Могу. Назовёте его, и он увидит меня так же, как вы.

— Тогда оставайтесь здесь. Мне нужно знать, происходит ли это только со мной.

Он закончил застёгиваться и убрал иглу в маленькую коробку. Я перестал быть видимым, предупредив его заранее. Татьяна вернулась вскоре, а с ней пришёл Боткин. Доктор несколько минут разговаривал с Николаем, спросил о сне и головной боли, но тот отвечал, что чувствует себя хорошо. Я стоял у окна и не вмешивался. Когда Боткин ушёл, Николай задержал дочь и сказал, что после службы объяснит ей больше.

К десяти часам в дом впустили священника Иоанна Сторожева и диакона Василия Буймирова. Я прошёл следом за ними до комендантской. Юровский ещё завтракал, и духовенству пришлось подождать, прежде чем приготовиться к службе. Я узнал его по лицу и голосу, который прежде мог лишь воображать по чужим воспоминаниям. Он сидел у стола, расспрашивал Сторожева о недавней болезни и говорил, что лёгкие надо беречь. Священник отвечал кратко, держа в руках свёрток с облачением.

В семейных комнатах переставляли стулья. На стол под аркой положили покрывало и поставили образы. Николай принёс Алексея и усадил в кресло. Мальчик придерживал больную ногу обеими руками, пока Татьяна устраивала её удобнее. Когда к нему подошла ещё и Мария, он попросил сестёр отойти и дать ему устроиться самому. Александра вошла с поддержкой Демидовой, села рядом и дождалась, пока он перестанет ёрзать.

Ольга проверила, закрыта ли дверь, за которой оставили собак. Из-за неё донеслось скребущее движение лап, потом короткое тявканье. Анастасия шепнула что-то Марии, та покачала головой и приложила палец к губам. Когда священник вошёл, все уже стояли на местах.

Николай нашёл меня взглядом, едва я позволил ему увидеть себя. Он указал глазами на Александру. Я понял просьбу и показался ей, оставшись у стены, далеко от стола с образами. Она заметила меня не сразу, а когда заметила, крепче взялась за край кресла. Посмотрела на мужа, снова на меня и опустила голову.

Началась обедница. Голоса священника и диакона были отчётливо слышны в небольшой комнате. Дочери следили за службой молча. У Алексея соскользнула с колен сложенная ткань, и Татьяна нагнулась поднять её, но он придержал край сам. Александра сидела почти неподвижно. Лишь однажды она посмотрела в мою сторону, а затем перевела глаза на священника, словно сопоставляла два происходящих перед нею события.

Диакон запел «Со святыми упокой». Сторожев подхватил с небольшой заминкой. Николай опустился на колени, вслед за ним дочери, и я услышал, как зашелестела их одежда по полу. Алексей остался в кресле. Он обернулся к отцу, а мать положила ладонь ему на плечо и чуть сжала пальцы.

Я стоял близко и видел, как она глядит на сына. Мне захотелось показать ей его без этой осторожности, с которой каждый помогал ему передвинуть ногу. В воздухе возле моего плеча появилась небольшая картина: летняя дорожка, мальчик в светлой рубашке, который идёт быстро, почти бежит. Её видела только Александра. Я не успел произнести ничего, прежде чем она подняла на меня лицо.

В её взгляде было такое ожидание, что я сразу понял, как ошибся. Картина существовала только потому, что я хотел её показать. Я мог изобразить Алексея здоровым, но сам он сидел в кресле, и изменить это у меня не было никакой возможности.

Александра шевельнула губами. Я не разобрал слов, но убрал изображение. Она снова посмотрела на сына и наклонилась к нему. Он что-то спросил, она ответила так тихо, что я не услышал. До конца службы я больше ничего не показывал.

После молитв семья подходила к кресту. Татьяна подвинула кресло брата, а Сторожев наклонился, чтобы тому не пришлось тянуться. Николай поблагодарил священника и хотел ещё что-то сказать, но Юровский уже подошёл ближе. При нём разговор ограничился несколькими словами о следующей службе. Сторожев собрал принесённое и вышел вместе с диаконом, а Николай остался возле стола, провожая их взглядом.

Александра попросила мужа задержаться. Я уже собирался исчезнуть, когда она посмотрела прямо на меня и сказала, чтобы остался и я. Мария, помогавшая убрать покрывало, обернулась, не понимая, к кому обращается мать. Александра попросила её побыть с Бэби, и дочь отвезла кресло в спальню. Мы остались в общей комнате втроём.

— Я видела его, Ники, — произнесла Александра. — Он стоял там всё время. Ты поэтому показал мне глазами на стену?

— Я хотел знать, увидишь ли ты. Утром его видел только я.

Она не отрывала взгляда от меня. Николай подошёл к её креслу и положил ладонь на спинку. Александра подняла к нему лицо.

— Ты знаешь, кто он? Мне показали Бэби здоровым. Я хочу понять, что это означало.

— Это была картина, которую я создал для вас, — ответил я. — Я не видел такого дня в жизни вашего сына. Хотел показать, каким он мог бы быть без болезни, и обрадовать вас.

— Я поняла, что вы хотели меня обрадовать, — сказала она. — Но вы показались во время молитвы. Я могла принять вас за ответ на неё. Разве вы не подумали об этом?

— Не подумал достаточно. Простите меня.

— Я столько лет молюсь о нём. Вы не можете просто показать мне то, о чём я прошу Бога, и уйти, оставив гадать, что это было.

Николай стоял у её плеча. Утром он пытался понять, что я такое, а теперь ждал вместе с женой, что я отвечу на её упрёк. Мне пришлось поднять глаза на неё, хотя хотелось отвести их.

— Больше такого не повторится. Я буду сперва объяснять, что хочу показать, и спрашивать вашего согласия. Но эту картину, прошу вас, не принимайте за обещание.

— Обещать вы что-нибудь можете? — спросила Александра. — Или мы будем всё время видеть желаемое, а потом узнавать, что за ним ничего нет?

— Обещать могу только то, что зависит от меня. Эту картину я способен повторить, но вылечить сына не могу.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Некоторое время было слышно только, как в соседней комнате Алексей разговаривает с сёстрами. Потом Александра попросила Николая помочь ей перейти к постели. Он наклонился, она взяла его под руку, но перед тем как уйти, снова обратилась ко мне.

— Я не знаю, можно ли с вами говорить. Сегодня я видела вас возле священника, но это не означает, что он благословил такую встречу. Когда будет возможность, мне нужно спросить его самой.

— Я не стану вам мешать. И не буду просить, чтобы вы скрывали меня от него.

Александра задержалась у двери. В её лице ещё было напряжение, однако она говорила ровнее, чем прежде.

— Перед детьми не появляйтесь тайком. Если мы решим говорить при них, то вместе с нами.

Я дал слово. Николай отвёл жену в спальню, а я вышел в прихожую и некоторое время стоял там, наблюдая за часовым. Тот зевнул, поправил ремень и заглянул к коменданту. Для него утро проходило без происшествий. Я уже успел напугать двух человек, один из которых принял моё изображение за нечто гораздо большее, чем оно было.

Позднее остальных выпустили на прогулку. Александра осталась лежать, и Ольга находилась с ней. Я видел, как Николай и Трупп устраивают Алексея, как Мария ждёт у двери с платком для него, а Анастасия спорит с Татьяной, кто должен отвести собак обратно. Ортипо пыталась протиснуться вслед за выходящими, Джой крутился возле мальчика, Джимми оставался на руках у младшей княжны и вовсе не собирался спускаться на пол.

— Ты возьми его ненадолго, — просила Анастасия сестру. — Мне надо поправить рукав, он всё время цепляется.

— Поставь, он умеет стоять, — ответила Татьяна. — А Ортипо придержи, иначе она сейчас пройдёт между ног у папы.

Я оказался ближе всех к собаке и машинально опустил руку. Пальцы прошли сквозь ошейник. Татьяна успела поймать бульдожку сама и отвела к спальне. Она вернулась и заперла дверь, прежде чем помочь Марии с вещами брата. За закрывшейся дверью сразу заскреблись лапы.

После прогулки и обеда Николай нашёл меня в общей комнате. Я показался, когда он вошёл один. Он прикрыл дверь, прислушался, затем сел так, чтобы видеть прихожую через другое помещение. В комнате было душно. Солнце стояло с той стороны, где побелённые стёкла давали ровный свет без возможности рассмотреть улицу.

— Аликс уверена, что вы приходите не случайно, — сказал он. — Я тоже так думаю. Но вы не назвали ни того, кто вас послал, ни причины. Утром вы хотели со мной говорить. Теперь говорите.

Я сел напротив, оставив между нами стол. Рядом с его локтем лежал закрытый дневник. Я узнал потёртый переплёт и поймал себя на том, что слишком долго его рассматриваю. Николай заметил это и придвинул тетрадь к себе.

— Вы знаете, что там написано? Я вам её не давал.

— Знаю некоторые записи. Вы вчера писали о первой ванне Алексея после Тобольска и о том, что он не может совсем разогнуть колено.

Николай открыл дневник на последней странице. Пока он читал, я замолчал. Он закрыл тетрадь и некоторое время держал ладонь на обложке, потом поднял глаза.

— Вы могли прочесть через плечо, — сказал он. — Если вас не видно, здесь от вас ничего не спрячешь. Дневник после обыска мне вернули.

— Я знаю это из другого времени. Из того, для которого нынешний год давно миновал и эти записи были напечатаны.

— Напечатаны? — Он убрал руку с тетради. — Что же в них нашли? Я записываю погоду, прогулки, кто заболел. Это не государственные бумаги.

— Их читали из-за вас и семьи. Чтобы узнать, как вы жили здесь.

Он отвернулся к окну и несколько раз провёл пальцами по короткой бороде. Потом спросил, какое время я имею в виду. Я сказал, что знаю и годы после его жизни, и намного более поздние. Это не означало, что я прожил их человеком. Я помнил события, имена и изображения, но не мог рассказать ему собственную биографию между датами.

— Вы говорите о моей жизни так, будто она кончилась, — произнёс Николай. — Что вам о ней известно дальше этого дня?

Я не ответил сразу. Утром мне хотелось поговорить с ним, и теперь, когда он задал вопрос, уклониться значило оставить его с уже возникшей догадкой. Николай терпеливо ждал. За дверью Татьяна начала читать матери вслух, и первые слова донеслись достаточно отчётливо, чтобы он повернулся проверить, не подходят ли к нам.

— Вы хотите знать? — спросил я. — Я не сумею сделать это известие легче словами.

— Тогда не пытайтесь. Скажите, что произошло в том времени, о котором вы говорите.

— В ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля вас убьют в этом доме. Вас и всю семью. Вместе с вами погибнут доктор Боткин, Анна Степановна, Трупп и Харитонов.

Николай приподнялся со стула, но не встал. Его пальцы легли на край стола, словно он хотел отодвинуть его. Несколько секунд он сидел так, потом выпрямился и посмотрел мне в лицо.

— Что вы сказали о семье? Повторите именно это.

— Александру Фёдоровну, четырёх дочерей и Алексея убьют вместе с вами. Я знаю такую последовательность событий.

— Детей зачем? — спросил Николай. — Меня могут судить за всё, что считают моей виной. Но что они могут предъявить девочкам? Бэби тринадцать лет.

— Они будут говорить о военной опасности, о возможности вашего освобождения, — ответил я. — Семью уничтожат вместе с вами. Ни вам, ни детям не дадут ответить перед судом.

— Но дети-то в чём виноваты? — Он повторил вопрос, придвинувшись ближе. — Они здесь со мной. Больше за ними ничего нет.

Я слышал, как в соседней комнате перелистнули страницу. Мне хотелось назвать хоть одно имя, для которого сказанное оказалось бы неправдой. Николай ждал, и я наконец покачал головой, не найдя, что добавить.

— Вы видели это сами? Стояли там, как стоите сейчас возле нас?

— Нет. Я знаю по тому, что осталось после: свидетельствам, исследованиям, другим документам. Часть обстоятельств люди выясняли долгие годы.

Николай встал и подошёл к двери спальни. Он не открыл её, остановился у порога и прислушался. Татьяна продолжала читать. Алексей перебил её вопросом из другого конца комнаты, и мать попросила его подождать. Николай вернулся к столу и сел уже не напротив меня, а сбоку, оставив стул немного в стороне.

— Я не знаю, как слушать вас, — сказал он. — Вы явились Бог знает откуда, а теперь называете день смерти моих детей. Если поверю, чем мне жить до семнадцатого? Если не поверю, как выкинуть это из головы?

У меня не было ответа, который позволил бы вернуть его к утру. Я сказал, что моё присутствие не доказывает правдивости моих слов. Николай резко повернулся ко мне.

— Я это понимаю. Но вы уже сказали, и мне приходится думать, что делать с вашим известием.

Из спальни позвал Алексей. Николай отозвался сразу и вышел. Я слышал, как мальчик жалуется на неудобно положенную ногу, как отец просит подождать и поправляет её, потом спрашивает, так ли лучше. Алексей ответил не сразу, проверяя движение, а затем попросил остаться и почитать немного вместо Татьяны: у неё, по его словам, выходило слишком серьёзно. Николай сказал, что придёт позднее. Вернувшись, он ещё несколько секунд держал руку на дверной ручке.

— Это обязательно случится? — спросил он. — Вы знаете прошлое для себя. Но мы с вами сейчас говорим, а об этом в ваших книгах ничего не было, как я понимаю.

— Не было. Я не знаю, каким станет день после моего появления.

— Следовательно, вы можете ошибиться в том, что будет у нас. Но не ошибаетесь, что это сделали с нами там.

Я подтвердил. Он опустил голову, потом попросил воды. Я потянулся к стоявшему на краю стола стакану и лишь тогда вспомнил, что не сдвину его. Николай увидел мою руку сквозь стекло и сам взял стакан. Пил медленно, держа его обеими руками.

— Даже этого не можете, — произнёс он. — А я уже подумал: если вошли вы, почему нельзя выйти нам? Только вы ведь через стены проходите один.

— Я могу говорить с людьми и быть там, куда меня не пустили бы обычным способом. Но я не способен провести вас сквозь стену или остановить оружие. Мне нечего предложить как готовый выход.

— Я и не просил готового, — ответил Николай. — Мне нужно понять, что из ваших слов имеет отношение к сегодняшнему дню. Не к тому, что напечатают когда-нибудь.

— Кто решает? — спросил он после паузы. — Здесь, в Екатеринбурге, или в Москве? Я ведь не знаю даже, что обо мне сообщают.

— Исполнять будет Юровский с людьми, которых соберут для этого. Распоряжение придёт от областной власти. Но что уже решили сейчас, сегодня, я не слышал.

— Следовательно, вы не знаете, есть ли у него приказ. Может быть, его ещё нет. А вы уже сказали, что нас убьют.

— Я сказал, что знаю о той ночи. Отдельные решения принимались до неё, и не всё об этих решениях потом удалось выяснить. Сегодня я видел Юровского только рядом со священником.

Николай задумался. В прихожей раздались шаги, и он переждал их, следя за дверью. Затем спросил, появлялся ли я прежде перед кем-нибудь из его близких. Я ответил, что нет.

— Тогда я не могу сослаться ни на кого, — произнёс он. — Ни проверить вас, ни узнать, что бывало после таких явлений. И не могу сам себе сказать: всё это болезнь, забудь. Аликс ведь тоже видела.

— Вы можете попросить меня уйти. Сказанного я всё равно не сумею забрать, но больше не буду тревожить вас.

— Теперь поздно просто уходить. Мне придётся с этим жить, хотя бы до завтрашнего утра. Побудьте здесь, я ещё спрошу вас, когда смогу думать спокойнее.

— А люди потом знали, что стало с детьми? — спросил он наконец. — Или скажут, что их увезли куда-нибудь, и на этом всё кончится?

— Сначала скрывали даже то, что случилось со всеми, — ответил я. — Потом начали искать и выяснять. Имена сохранятся. О детях будут помнить люди, которые никогда не жили при вас.

— Покажите мне это, — попросил Николай. — Вы ведь показывали Аликс картину. Только самого убийства не надо.

— Картину я могу составить и сам. Это не доказательство того, что мои слова правдивы.

— Я понял ещё тогда, когда вы объясняли ей про Бэби. Но сейчас прошу показать то, что знаете, а не то, чем хотели бы меня утешить.

Перед ним возникла фотография его дочерей, затем другая, с сыном. Я показал страницы, на которых стояли их имена, и людей, пришедших на службу много лет спустя. На портретах рядом с ним была Александра. Потом появились иконы, и Николай поднял руку, останавливая смену изображений.

— Это нас? — спросил он. — За что нас так пишут?

— За перенесённое страдание. Церковь будет почитать вас и семью.

Он всматривался долго. Перед ним оставались лица людей, которых он только что видел за соседней дверью. Потом он сам закрыл глаза и попросил убрать изображение.

— Значит, всё это после, — сказал он. — Я хотел узнать, не забудут ли их. Узнал. А легче не стало.

Он провёл ладонью по закрытому дневнику и отодвинул его. Я почувствовал желание объяснить, что память имеет значение, но рядом с его словами это было бы ненужным утешением. Николай сам вернулся к нынешнему дню.

— Жене я скажу сам, — произнёс он. — Когда смогу поговорить с ней без детей. Не являйтесь к ней с этим известием, как с той картиной.

Я обещал. Он ещё раз уточнил ночь и попросил не сообщать никому из охраны, о чём мы говорили. Я не вступал с Юровским в разговор и сказал об этом прямо. Николай кивнул, потом подошёл к двери и открыл её. Татьяна как раз закончила чтение, и он попросил её дать матери отдохнуть.

Я вышел из комнаты. Мне нужно было немного побыть там, где никто не смотрел на меня, ожидая новых слов. В прихожей стоял часовой, из комендантской доносились голоса. Я прошёл вниз, затем во двор и остановился возле ограды. Можно было покинуть дом, оказаться в любой другой части города и на несколько часов перестать слышать эти разговоры. Я простоял у досок, пока не услышал наверху, как кто-то зовёт Леонида, и вернулся.

В кухне Харитонов давал ему короткие распоряжения. Мальчик резал хлеб, стараясь делать ломти одинаковыми, но один вышел совсем тонким. Повар забрал нож, поправил буханку и показал, как держать. Я остался возле двери. Харитонов не знал, что незнакомец только что назвал его имя среди людей, которым предстояло погибнуть.

У Демидовой на коленях лежало бельё. Она выворачивала рукав, разглядывая шов, и откладывала в сторону то, что требовало починки. Когда Мария принесла ещё одну вещь, Анна Степановна спросила, нельзя ли оставить её до завтра. Девушка стала уверять, что сама всё зашьёт, но Демидова показала ей мелкие стежки у края и сказала, что здесь нужно распороть дальше. Они уселись рядом. Я некоторое время смотрел на их работу, потом ушёл, не показываясь.

К вечеру Николай и Трупп перенесли длинную кушетку Александры в большую комнату. Пришлось освободить место, сдвинуть стулья и убрать с дороги собачью подстилку. Александра перешла туда с помощью мужа и дочери, устроилась на подушках и сказала, что теперь сможет немного побыть со всеми. Ольга принесла её рукоделие. Мать осмотрела начатое и попросила подать другой клубок, который остался в спальне.

Я показался Николаю, когда он вышел из комнаты. Он спросил, был ли я где-нибудь вне дома. Я ответил, что нет. Некоторое время он молчал, затем сказал, что дети весь день замечают странности и Татьяна тревожится из-за утреннего разговора.

— Аликс тоже хочет, чтобы вы показались при нас всех, — добавил он. — Я объясню, что уже видел вас. Но о том, что вы сказали мне днём, ни слова. Они ничего этого не знают.

— Я понимаю. Ничего не стану показывать без просьбы.

— И тем лицом, которое мы уже знаем. Мне не хочется знакомить их с кем-нибудь ещё.

Я остался ждать, пока начался ужин. Николай сел рядом с сыном, дочери заняли свои места, Александра расположилась у кушетки так, чтобы ей было удобно дотянуться до еды. Харитонов и Леонид принесли блюда и ушли. Демидова задержалась возле Государыни, потом та отпустила её закончить шитьё. Боткин находился в соседнем помещении, и Николай попросил его немного подождать с вечерним осмотром Алексея.

Когда они остались семером, Николай обратился к дочерям. Я стоял у стены и ещё не был им виден. Татьяна заметила, куда смотрит отец, и отложила приборы.

— Сегодня утром вы спрашивали, с кем я разговаривал, — сказал Николай. — Здесь действительно был кто-то, кого вы не видели. Мама тоже его видела во время службы. Мы хотим, чтобы и вы увидели его вместе с нами.

— Папа, ты серьёзно? — спросила Ольга. Она перевела взгляд на мать. — Мы ведь были здесь. Во время службы никто посторонний не входил.

— Он не входил через дверь, — ответила Александра. — Подождите немного. Только не кричите, пожалуйста.

Я показался всем. Анастасия отшатнулась, задев плечом Марию, и у неё зазвенела ложка о тарелку. Татьяна встала. Алексей вытянул шею, пытаясь рассмотреть меня из-за сестры, а Ольга осталась сидеть, крепко держась за край стола. Николай положил ладонь на руку сына, предупреждая, чтобы тот не пытался подняться.

— Добрый вечер, — сказал я. — Простите, что появляюсь таким образом. Ваши родители уже знают: охрана меня не видит.

Татьяна смотрела на отца. Я понял, что для неё сейчас важнее было удостовериться в его утренних словах, чем разглядеть меня. Николай подтвердил, что это тот самый незнакомец. Она медленно села, но оставила стул отодвинутым, чтобы можно было встать снова.

— Кто вы? — спросила Ольга. — И почему здесь, у нас?

— Меня никто не присылал, — ответил я. — Я знаю о вас, но сам человеческой жизнью не жил. Мне некого назвать своими родителями и нечего рассказать о детстве. Я пришёл, потому что хотел вас увидеть. Потом ваш отец позволил остаться, и я остался.

— Вы умерли? — спросила Мария. Она произнесла это почти шёпотом и сразу посмотрела на мать. — То есть вы привидение?

— Я не был умершим человеком. Назвать себя привидением могу только потому, что прохожу сквозь стены и могу исчезнуть. Но прежде я не жил здесь под другим именем.

Алексей всматривался в мои ноги. Одна была чуть выдвинута вперёд, и он, кажется, пытался понять, касаюсь ли я пола. Потом он спросил, видел ли я их утром. Я ответил, что видел его в кресле на службе и возле Джоя.

— А почему Джой ничего не заметил? Он бы на незнакомого человека посмотрел.

— Для него меня не было видно и слышно. Это тоже зависит от меня.

Алексей позвал собаку. Я позволил Джою увидеть себя, и тот сразу поднял голову, насторожился, затем подошёл ближе, обнюхивая воздух. Мальчик велел ему не лаять. Собака остановилась возле меня, повернулась обратно к хозяину и улеглась у кресла, продолжая следить за незнакомцем. Алексей немного успокоился, но Ольга смотрела всё так же напряжённо.

— Мама, а нам можно с ним говорить? — спросила она. — Я не знаю, кто он. Мы ведь сами всегда говорили, что верить явлениям нельзя просто потому, что они явились.

Александра ответила не сразу. Она посмотрела на мужа, затем на меня. Я ожидал, что она скажет о намерении спросить священника, но она сначала обратилась к дочери.

— Я тоже этого не знаю, Оля. Потому и хотела, чтобы мы были вместе. Я не принимаю его за ангела и вам этого не говорю. Но прежде чем решать, нужно хотя бы услышать, чего он хочет.

— Вы можете велеть мне уйти, — сказал я. — Я уйду. И не стану являться к вам отдельно, чтобы уговаривать, когда родителей нет рядом.

— А если попросить уйти, вы действительно уйдёте? — спросила Татьяна. — Не останетесь невидимым за дверью?

Я обещал. Татьяна выслушала и спросила отца, верит ли он этому. Николай ответил после небольшой паузы.

— Утром я запретил ему являться к вам без меня. С тех пор прошло много часов, и он ждал. Это всё, что я могу сказать за него.

Мария встала. Она протянула ладонь, не решаясь дотронуться, и я подал ей руку. Девушка осторожно дотронулась до пальцев, подержала запястье и повернулась к сёстрам. Анастасия поднялась следом, но остановилась, когда мать попросила не толпиться.

— Как настоящая, — сказала Мария. — Я думала, будет холодная. Он может держать руку так же, как мы.

— Держать — не совсем, — ответил я. — Вы чувствуете прикосновение. Но если бы вы упали, я не сумел бы удержать вас своими руками.

Мария отпустила запястье и вернулась к столу. Алексей спросил, что же тогда произойдёт, если я подниму ложку. Николай ответил за меня, вспомнив стакан: рука пройдёт сквозь неё. Мальчик посмотрел на мои ладони ещё внимательнее, но испытывать это немедленно никто не предложил.

— А лицо у вас своё? — спросила Анастасия. — Или вы тоже выбрали его, как выбираете, кому показываться?

— Выбрал сегодня утром. Могу выглядеть стариком, женщиной или человеком моложе вас, — ответил я.

Ольга отодвинула стул, услышав это. Анастасия попросила показать, как я стану старше, но Александра остановила её.

— Сначала спросите у остальных, хотят ли они смотреть, — сказала она. — Вы уже напугали нас достаточно на сегодня.

Я предложил изменить только цвет волос. Николай спросил Ольгу, и она после короткого колебания согласилась. Волосы у меня поседели, лицо осталось прежним. Мария приблизилась на полшага, рассматривая перемену, а Анастасия сказала, что теперь я выгляжу значительно строже.

— Теперь покажите старушку, — попросила Анастасия. — Раз уж мы смотрим, я хочу понять, как это получится. Вы говорите, что женщиной тоже можете.

Я предупредил, что изменится и одежда, и принял вид пожилой женщины в простом тёмном платье. Алексей издал короткий смешок от неожиданности. Татьяна не отводила глаз, Ольга отвернулась на мгновение, затем посмотрела снова. Я вернул прежнее лицо через несколько секунд.

— Теперь понятно, почему вам трудно назвать себя, — сказала Татьяна. — Но если вы можете стать кем угодно, как узнать, что в другой раз это опять вы?

— Я буду приходить тем, кем вы видите меня сейчас. Если захочу изменить облик, сначала скажу.

Анастасия попросила принять её лицо. Мать хотела возразить, но девушка объяснила, что сама разрешает и ей интересно посмотреть, насколько это похоже. Я повторил просьбу, чтобы она ещё раз могла отказаться, и только после её согласия изменился. Перед ней оказалась её собственная фигура, в той же юбке и блузке, с короткими волосами и напряжённым вниманием на лице.

Она рассмеялась не сразу. Сначала подошла ближе, подняла подбородок, и я намеренно не повторил движения. Тогда Анастасия нахмурилась и сказала, что вид у меня такой, будто она собирается поспорить с Татьяной. Мария не выдержала и засмеялась первой.

— Ты именно так на неё смотришь, — сказала Мария. — Только потом начинаешь говорить, что вовсе не споришь.

— Я не всегда с ней спорю. И вообще у меня глаза добрее.

Смех дошёл до соседнего помещения. За дверью послышались шаги, и я сразу исчез. Вошла Демидова спросить, не нужно ли чего-нибудь Государыне. Она заметила сдвинутые стулья и Анастасию, стоящую вдали от своего места. Александра попросила принести ещё горячей воды, а Николай велел дочери сесть и поесть, пока всё окончательно не остыло.

После ухода Демидовой я появился в прежнем мужском облике. Ольга попросила больше никого из семьи не изображать. Анастасия хотела напомнить, что сама разрешила, но старшая сестра договорила прежде, чем спор успел начаться.

— Настя, я знаю, что ты просила. Но мне неприятно видеть тебя там, где стоишь не ты. Давай на сегодня довольно.

Анастасия посмотрела на неё и согласилась. Я дал то же обещание. Ольга поблагодарила негромко и наконец вернулась к еде, хотя время от времени проверяла, остаюсь ли я у стены.

Когда ужин закончился и посуду унесли, Александра спросила, способен ли я показывать другие места так же, как показал ей дорожку. Дети насторожились: о дорожке они ещё не слышали. Я ответил, что могу, и мать сама объяснила им, что утром видела маленькую движущуюся картину, созданную мною.

— Как в кинематографе? — спросил Алексей. — Значит, можно показать море или поезд, а они будут двигаться?

— Можно. Но доехать на таком поезде никуда нельзя, он существует только для зрения и слуха.

Мария сразу попросила Ливадию. Николай посмотрел на жену. Александра немного подумала, затем сказала, что хочет увидеть дворец и море, без людей, которых я сам заставлю что-нибудь делать. Я согласился и объяснил, что это будет восстановленная мною картина места, а не взгляд туда в нынешний час.

Над свободной частью комнаты появилась терраса. Белый камень, тень от арки, полоска моря за балюстрадой. Был виден стол, на котором лежала закрытая книга, ветер шевелил край скатерти. Я придал изображению звук воды и дал его слышать только семье. В коридор не выходило ни шума прибоя, ни чужих голосов, но собственные слова Романовых оставались слышны всем поблизости.

Мария подошла к краю картины и остановилась, подняв руку. Я предупредил, что перед нею по-прежнему стоит стул. Она опустила ладонь на его спинку, увидела, как рука проходит сквозь белую балюстраду, и улыбнулась.

— Я помню эту сторону, — сказала она. — Только у нас стол стоял дальше. Мама, ведь дальше?

— Да, там после полудня было удобнее. Солнце не било в глаза.

Я передвинул стол в изображении. Татьяна указала место у колонны, где любила сидеть. Она поднесла руку к нарисованной тени, затем вспомнила, что коснуться ничего нельзя, и опустила её.

— А ты там всё время теряла иголки, — сказала Мария. — Помнишь, мы искали одну, а нашли две?

— Потому что кто-то переносил мою работу. Я клала её на столик, а потом находила на другом кресле.

Анастасия рассматривала вид на море и сделала вид, что замечание её не касается. Ольга напомнила, с какой стороны приносили чай, и попросила чуть изменить угол изображения: ей хотелось увидеть знакомый проход. Алексей дождался, пока я покажу его, а затем попросил дорожку ниже дворца. На неё он смотрел дольше, чем на террасу.

— Там море сильнее слышно, — сказал он наконец. — Вы сделали слишком тихо.

Я усилил шум воды. Александра закрыла глаза, а Николай сел рядом с её кушеткой. Некоторое время никто не говорил. Потом Анастасия указала на оставленную в изображении книгу и спросила, настоящая ли она. Я ответил, что придумал её для стола и не знаю, что в ней написано.

— Тогда уберите, — сказала она. — Будет больше похоже. Мы там свои вещи всё время забывали, но эту я не помню.

Я убрал книгу. После этого картина перестала меняться, и семья просто смотрела на знакомое место. Ольга стояла дальше остальных, возле матери. Один раз она шагнула к изображению, но, встретив мой взгляд, остановилась и снова посмотрела на море.

— Если станет тяжело, скажите, — попросил я. — Я могу закончить в любую минуту.

— Ещё немного, — ответила Александра. — Теперь я знаю, что вы показываете. Оставьте, пожалуйста.

Мы смотрели ещё несколько минут. Когда изображение исчезло, Мария обнаружила, что всё это время держится за спинку стула, и отняла руку. Алексей попросил оставить шум моря, но мать сказала, что достаточно на сегодня. Она благодарила за Ливадию спокойно, не отказываясь от того, что говорила мне после службы.

Позднее Николай и Александра немного играли в безик. Я оставался неподалёку, видимый им, но не вмешивался. Дочери разошлись по своим занятиям. Татьяна проверяла, удобно ли матери, Мария принесла работу, которую утром обещала закончить с Демидовой. Анастасия усадила Джимми у себя на коленях, и он сразу положил морду на её запястье, мешая держать иглу. Она вздохнула и попросила Марию подвинуть ближе свечу.

Алексея стали укладывать. Я исчез прежде, чем подошёл доктор, и услышал, как мальчик спрашивает отца, буду ли я ещё здесь завтра. Николай ответил, что сам об этом поговорит. Боткин задержался в общей комнате, когда остальные пошли к Алексею.

— Николай Александрович, вы утром обещали зайти ко мне, — напомнил он. — Я хотел ещё раз поговорить с вами.

— Помню, Евгений Сергеевич. Только сначала уложим Бэби, он сегодня никак не угомонится.

Ольга, уходя, задержалась возле матери. Они разговаривали тихо, и я отошёл, чтобы не слушать то, что не было обращено ко мне. Потом Александра сама позвала меня взглядом. Я приблизился к кушетке, а Ольга осталась рядом.

— Завтра мне всё равно нужно будет понять, как относиться к вашему приходу, — сказала Государыня. — Сегодня я рада, что увидела море. Это не ответ на остальные вопросы.

— Я понимаю. Не стану просить, чтобы вы отказались от них.

Ольга посмотрела на мать, затем на меня. Она сказала, что будет молиться, чтобы им не ошибиться, и пожелала спокойной ночи, не решив, относится ли это пожелание ко мне тоже. Я ответил ей так же. После этого она ушла к сёстрам, а Николай помог жене подняться.

Когда он вернулся, в общей комнате оставались карты, рукоделие и один пустой стул, который забыли поставить на место. Николай поднял его за спинку и отнёс к стене. Я стоял у окна и ждал, пока он заговорит. Он подошёл, но некоторое время смотрел в сторону спальни, где слышались голоса дочерей.

— Вы им понравились не всем, — сказал он. — Оля будет долго думать. А Бэби хочет, чтобы вы завтра опять показали море.

— Могу показать. Если вы позволите.

— Завтра решим. Сейчас я хотел спросить о другом.

Он замолчал, и я догадался, к чему вернётся разговор. Днём я назвал дату. После этого мы прожили несколько часов, в которых она оставалась известна только нам двоим. Николай ещё не рассказал жене и теперь должен был лечь рядом с ней, слышать, как спит сын, и знать то, чего прежде не знал.

— Я не могу считать ваши слова приговором, — произнёс он. — Даже если вы видели всё правильно, я не знаю, что будет здесь. Но если случится то, о чём вы говорили, вы можете остаться с нами?

— Могу. Я не уйду, если вы хотите, чтобы я был рядом.

Николай опёрся ладонью о подоконник. Из спальни донёсся голос Алексея: он просил дать ему воды, и одна из сестёр ответила, чтобы подождал. Отец прислушался, пока не услышал, что кружку принесли.

— С детьми, — уточнил он. — Меня не оставляйте одного с этой заботой. Если они испугаются, говорите с ними. Вы можете быть слышны даже тогда, когда нас не захотят слушать.

— Буду говорить. Только я не знаю, сумею ли сделать так, чтобы они не боялись.

— Сегодня они смотрели на море, — сказал Николай. — Пусть для них это останется морем. Не нужно им того, что вы показывали мне днём.

Я обещал. Он отнял руку от подоконника, и на коже остался светлый след от края, на который он так долго опирался. Николай потёр ладонь и повернулся к спальне.

Из спальни позвала Александра. Николай отозвался и пошёл к ней, но у двери остановился ещё раз. Он сказал, что я могу остаться в общей комнате. Я остался, а он прикрыл дверь и сел возле сына. Через некоторое время оттуда донёсся его голос: Алексей всё-таки дождался обещанного чтения.

Глава вторая. Ночь

Николай вышел из спальни с книгой и тихо прикрыл за собой дверь. Он сказал, что Алексей заснул, но сам он заметил это только через несколько страниц. Книгу положил на край стола, чтобы утром не пришлось искать. Я стоял там, где он оставил меня. Из комнаты дочерей доносился шёпот, затем короткий смешок и просьба говорить тише.

— Евгений Сергеевич ждёт меня, — сказал Николай. — Я обещал зайти к нему ещё утром. Теперь хочу, чтобы он тоже вас увидел, иначе придётся отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответа.

— Я покажусь, когда вы попросите. Только предупредите его, пожалуйста, прежде, чем это произойдёт.

Николай посмотрел на меня и пошёл за доктором. Я отступил от двери, оставив место возле стола. При появлении Боткина перестал быть видимым, и тот, войдя, направился к Николаю, который уже сел. Доктор нёс очки и книгу, заложенную полоской бумаги. Судя по тому, как он осторожно садился, устал за день не меньше остальных.

— Татьяна Николаевна очень встревожилась, — начал он. — Вы говорили о человеке возле стены, которого там не было. Я хотел спросить вас об этом без домашних, чтобы никого лишний раз не пугать.

— Он был, Евгений Сергеевич. Аликс видела его днём, вечером увидели дети. Сейчас он здесь и может показаться вам.

Боткин не ответил сразу. Посмотрел на стену, куда утром указывал Николай, и поправил очки, ещё не успев надеть их. Николай назвал место, где я стоял, и попросил меня появиться.

Доктор поднялся. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на Николая, потом оглянулся к двери. Я поздоровался и остался у стены, не пытаясь приблизиться. Боткин поставил очки на стол и попросил меня повторить, что я сказал.

— Добрый вечер, Евгений Сергеевич. Вы действительно видите меня, как Николай Александрович. До его просьбы меня здесь видели только он и его семья.

— Я вас вижу, — сказал Боткин. — Но это пока всё, что могу подтвердить. Я вошёл сюда и не заметил человека в нескольких шагах от себя, хотя смотрел прямо в эту сторону.

— То же самое случилось утром с Таней, — ответил Николай. — Я тогда сам не понимал, что происходит. Она решила, что мне дурно, и позвала вас.

Боткин подошёл ближе и попросил позволения коснуться моей руки. Его пальцы легли на запястье. Он некоторое время прислушивался, затем отпустил и посмотрел на меня внимательнее. Я чувствовал его прикосновение, однако извлечь из него привычные для врача сведения было невозможно.

— Вы не похожи на больного, — произнёс он. — И объяснить вас болезнью Николая Александровича теперь тоже нельзя. Что вы сами можете сказать о себе?

Николай коротко рассказал, как я появился, что ответил на вопросы о происхождении и почему не назвал имени. О дневном известии он не заговорил. Боткин выслушал, почти не глядя на него, и спросил меня, почему я выбрал именно этот дом. Я ответил, что знал о заключённой здесь семье и захотел её увидеть. Доктор ждал продолжения, но Николай попросил сначала дать ему время самому объяснить жене то, что мы обсуждали днём.

За стеной прошли двое. Мы замолчали, пока голоса не удалились в сторону прихожей. Боткин сел и подвинул стул ближе к Николаю, чтобы можно было говорить тише. Я смотрел на часы на столе. Стрелка перемещалась маленькими рывками, и каждый сопровождался едва слышным щелчком.

В какой-то момент я обнаружил, что способен задержать следующий щелчок. Прежде такого ощущения не было. Я не знал, откуда оно появилось, но различал его столь же ясно, как возможность исчезнуть из чужого зрения. Я попробовал удержать движение.

Часы остановились. Вместе с ними оборвалась фраза Боткина, а Николай замер, не донеся ладонь до лица. В прихожей затихли шаги. Я оставался возле стола и слышал только себя, хотя рот доктора был приоткрыт, а рука Николая продолжала висеть в воздухе.

Я отпустил то, что удерживал. Боткин договорил слово, Николай коснулся лба, а часы щёлкнули снова. Для них ничего не произошло. Я смотрел на обоих, дожидаясь, не скажут ли они о внезапной перемене, но доктор продолжал говорить о необходимости объясниться со священником.

— Подождите, — попросил я. — Сейчас произошло ещё кое-что. Вы этого не заметили, потому что я оставался в движении один. Мне удалось остановить время.

Боткин замолчал. Николай перевёл взгляд на часы, затем на меня. После всего, что он видел за день, ему всё равно понадобилось переспросить.

— Эти часы вы остановили? Или хотите сказать, что и мы с Евгением Сергеевичем тоже остановились?

— Вы оба. И люди за дверью. Я только что впервые сделал это и вернул всё обратно. Но могу оставить вас действующими вместе со мной, тогда вы увидите сами.

— Это ещё одна картина? — спросил Николай. — Мне нужно знать, на что я смотрю. Сегодня мы уже говорили об этом с Аликс.

— Картины я сейчас не показываю. Не знаю, как убедить вас прежде, чем вы сами проверите происходящее.

Боткин попросил подождать. Он убрал со стола очки, положил их на книгу и спросил, могу ли я прекратить опыт сразу по его просьбе. Я ответил, что возвращение движения уже получилось. Николай посмотрел на доктора, затем согласился.

На этот раз я оставил с собой обоих. Боткин первым заметил тишину и повернулся к двери. Николай склонился над часами. Несколько секунд он держал пальцы возле циферблата, не касаясь его, потом поднёс часы к уху. Тиканья не было.

— Посмотрите в прихожей, — сказал я. — Только дверь придётся открыть вам.

Николай поднялся. Боткин хотел выйти первым, но пропустил его и последовал рядом. Дверь поддалась обычному нажиму, и Николай открыл её ровно настолько, чтобы видеть человека у прохода. Часовой стоял боком, повернув голову в сторону комендантской. Рука его была согнута возле пояса, будто он собирался поправить ремень.

Мы вышли. Николай прошёл мимо часового, остановился в двух шагах от него и негромко окликнул. Ответа не последовало. Боткин приблизился, всмотрелся в лицо, но трогать его не стал. Я видел, как доктор следит за грудью человека и ждёт движения, которого не было.

— Когда вы прекратили первый раз, мы ничего не почувствовали, — сказал он. — Этот человек тоже продолжит с того же места?

— Должен продолжить. С вами произошло именно это. Дольше нескольких мгновений я ещё никого не оставлял.

Николай посмотрел вдоль прохода. Дверь в комендантскую была закрыта, снаружи не доносилось ни одного голоса. Он сделал ещё несколько шагов и вернулся к нам. Я заметил, что его больше не занимают часы.

— Сейчас можно пройти мимо них, — произнёс он. — Можно выйти из комнат, взять вещи, унести Бэби. Они не остановят нас.

Боткин быстро посмотрел на него. Николай стоял почти рядом с застывшим часовым, и оттого говорить об этом было особенно странно. Он опустил голос, хотя человек перед ним ничего не слышал.

— Я не говорю, что надо немедленно идти. Но вы понимаете, что это значит? Ещё час назад я мог только просить, чтобы нам позволили сделать несколько шагов.

Я тоже смотрел в сторону выхода. За ним оставались лестница, ограды, город, в котором у семьи не было места для ночлега. Но Николай уже прошёл мимо вооружённого человека и вернулся. Я увидел это вместе с ним, и теперь прежний ответ о полной невозможности что-либо сделать был бы неверен.

— Не знаю, сколько сумею удерживать остановку, — сказал я. — Сейчас получается. Но вывести вас за дверь и оставить на улице, когда всё продолжится, я не могу предложить.

— Тогда нужно выяснить, куда идти, — ответил Николай. — И сколько времени вы способны нам дать. Это можно проверить, раз уж мы с вами здесь стоим.

Боткин попросил вернуться. Он хотел увидеть, как человек перед нами снова начнёт дышать и двигаться, прежде чем мы станем строить предположения. Николай прикрыл открытую им дверь и занял прежнее место за столом. Я восстановил ход времени.

Из прихожей донёсся шорох ремня, затем кашель. Часовой прошёл мимо и скрылся за дверным проёмом, даже не повернув головы в нашу сторону. Николай подождал, пока шаги стихнут. Боткин проверил часы и провёл ладонью по лицу.

— Теперь я понимаю, что вы мне хотели показать, — сказал он. — Но если станете пользоваться этим с больным человеком, сначала предупредите. Мне нужно знать, наблюдаю ли я настоящее изменение его состояния или снова нечто, чего ещё не понимаю.

Мы пробыли вне обычного хода ночи недолго. Николай считал, что минут десять, мне казалось — меньше. На часах ничего не изменилось. Я уже мог почувствовать усилие, с которым удерживал нас отдельно, хотя не был утомлён. Длительность ещё предстояло узнать, и называть её сейчас я не стал.

Из спальни позвал Алексей. Голос был сонный и раздражённый. Николай сразу встал, а Боткин пошёл следом, услышав, как мальчик жалуется на ногу. Я остался у стола, пока отец не вернулся к двери и не попросил меня войти.

Александра сидела возле сына, накинув шаль. Алексей проснулся в неудобной позе, пытался сам повернуть ногу и теперь сердился на одеяло, которое мешало ему устроиться. Николай поднял его край, Боткин подложил руку под голень и попросил мальчика не помогать. Даже небольшое движение отозвалось болью. Алексей стиснул зубы, потом велел оставить всё как есть.

Я показался родителям и мальчику, а затем позволил увидеть себя Джою. Спаниель поднял голову возле стены, всмотрелся в меня и опять улёгся. Доктор подождал, пока мальчик успокоится, и осторожно изменил положение подушки. На этот раз получилось лучше. Алексей выдохнул и посмотрел на меня.

— Маша говорила, у вас рука тёплая, — сказал он. — Я вечером не попробовал. Дайте, только ногу не трогайте.

Я подошёл с другой стороны постели и подал ему ладонь. Его пальцы были прохладными. Он ощупал их, повернул мою руку тыльной стороной вверх, словно проверял, действительно ли она существует и там. Я оставался рядом, пока он разглядывал запястье.

Тогда я почувствовал его боль. Она не перешла в мою ногу, но я различал, откуда она начинается, как напрягаются мышцы, удерживая сустав в привычном положении. Одновременно стало ощутимым то, чего не хватало его крови. Я знал о болезни прежде, однако это знание никогда не давало мне возможности вмешаться. Теперь такая возможность была.

Алексей отпустил пальцы, а я не отнял руку сразу. Мне хотелось начать, но перед глазами возникло лицо Александры, когда она поняла, что здоровый мальчик на дорожке был только изображением. Я выпрямился и обратился к доктору.

— Евгений Сергеевич, я думаю, что могу ему помочь. Не картиной и не тем, что отвлеку. Я чувствую, как начать менять то, что вызывает болезнь.

Александра поднялась со своего места. Николай посмотрел на неё, затем на меня. Боткин оставил ладонь возле ноги Алексея, не меняя её положения.

— Сегодня вы сказали, что лечить не умеете, — произнесла Александра. — Я помню ваш ответ очень хорошо. Что произошло с тех пор?

— Со мной что-то изменилось. Так же, как сейчас появилась возможность остановить время. Причины я не знаю, но то, чего днём не мог сделать, стало доступно.

— Какое время? — спросила она, повернувшись к мужу. — Вы говорите так, будто за дверью случилось ещё что-то, о чём я не знаю.

Николай объяснил, что они с Боткиным видели неподвижную охрану и часы, а потом всё продолжилось. Александра слушала, всё ещё стоя возле постели. Сын потянул её за край шали, и она села обратно, положив его руку на одеяло.

— Прежде чем вы начнёте что-нибудь делать с ребёнком, я хочу знать, что именно, — сказала она. — Мне мало того, что вы чувствуете новую возможность.

— Я останусь возле него и буду держать руку. Ничего давать пить, колоть или заставлять двигать ногой не требуется. Но это не произойдёт сразу. Я могу начать, а Евгений Сергеевич будет наблюдать.

Боткин попросил меня отойти на минуту. Он осмотрел ногу ещё раз, сравнил положение колена, спросил Алексея, где болит сильнее. Мальчик отвечал неохотно, однако позволил дотронуться там, где врач считал нужным. Затем доктор повернулся к матери.

— Я вижу его состояние и смогу заметить перемену, — сказал он. — Но поручиться за то, чего сам не понимаю, не могу. Начать можно только с вашего согласия и с условием немедленно остановиться, если ему станет хуже.

Александра смотрела на меня. Я не приблизился, пока она не заговорила. Николай находился у изголовья и всё время следил за сыном.

— Вы попросите нас произнести какие-нибудь слова? Что-нибудь обещать вам или тому, от кого пришли?

— Нет. От вас требуется только разрешение. Вы ничего мне не будете должны за лечение.

— Тогда я буду молиться, — сказала она. — А вы не называйте себя тем, кем не являетесь. Если это помощь, пусть она будет помощью. Я не соглашалась на другое.

Я ответил, что понял. Алексей спросил, долго ли ему придётся лежать неподвижно, и Боткин объяснил, что насильно удерживать его никто не станет. Если затечёт рука, можно переложить её. Мальчик посмотрел на мать и наконец протянул мне пальцы снова.

Первые минуты он следил за нами поочерёдно. Несколько раз шевелил рукой, проверяя, не нужно ли держать её особенным образом. Я позволял ему перекладывать пальцы как удобно. Боткин попросил только не проверять колено новым движением каждую минуту.

— А когда вы начнёте? — спросил Алексей. — Я лежу и ничего не чувствую.

— Уже начал, — ответил я. — Вам не нужно помогать мне или прислушиваться к себе. Устраивайтесь удобнее, как скажет Евгений Сергеевич.

Я занимался прежде всего кровью. В суставе оставалось то, что накопилось после прежних кровоизлияний, и торопливо убрать боль, оставив причину, было бы недостаточно. Я ощущал отдельные изменения и мог продолжать их, однако назвать минуту, когда всё закончится, не сумел бы. За окном прошёл человек, потом где-то проехала подвода. Ночь шла обычным ходом.

Алексей начал дремать. Николай принёс стул и сел с другой стороны, чтобы сын видел его, если откроет глаза. Александра продолжала держать свободную руку мальчика. Она молилась почти неслышно, иногда останавливаясь и просто глядя на него. Боткин смотрел на часы, затем вновь проверял дыхание и положение ноги.

Через некоторое время Алексей попросил поправить одеяло. Пока Николай приподнимал край, мальчик сам немного передвинул голень. Боль заставила его остановиться, но движения оказалось больше, чем он решался сделать до этого. Боткин заметил и попросил не повторять.

— Я уже сделал, — пробормотал Алексей. — Не тянет так сильно. Только здесь ещё болит.

Он показал на колено, не открывая глаз. Доктор осторожно ощупал указанное место и вернулся на стул. Я продолжал работать, пока пальцы Алексея не расслабились в моей ладони и он не уснул крепче. Прошло больше получаса.

— На этот раз достаточно, — сказал я. — Я начал исправлять болезнь, но не закончил. И нога не станет здоровой только оттого, что кровь начала меняться.

Боткин осмотрел её, не будя мальчика. Он не пытался распрямить колено до конца. Осторожно подвёл руку под голень, проверил, как далеко она допускает движение, и положил обратно. Александра следила за его лицом.

— Раньше при этом он бы проснулся, — сказал доктор. — Сейчас позволяет немного больше. Отёк остаётся, и обещать ходьбу я не стану. Но перемена есть.

Николай наклонился к сыну и некоторое время смотрел, как тот спит. Потом спросил меня, могу ли я продолжить утром. Я ответил, что могу. У меня не было причины считать, что новая возможность исчезнет, но я тоже хотел увидеть, как мальчик будет двигаться, когда проснётся сам.

Александра осталась возле постели. Когда я отнял руку, она попросила не уходить из комнаты сразу. Несколько минут мы ждали вместе. Алексей спал, и его нога сохраняла то положение, в котором её оставил Боткин.

— Спасибо за то, что вы сделали сейчас, — сказала Александра. — Больше я пока не могу сказать. Мне нужно увидеть его утром и понять, что это не облегчение на несколько минут.

— Увидим вместе, — ответил я. — Я останусь в доме. Евгений Сергеевич сможет осмотреть его прежде, чем я начну снова.

Николай попросил жену пройти с ним в общую комнату. Она сразу посмотрела на сына, но доктор сказал, что он спокойно спит и недолго может остаться один. Александра поднялась, поправила шаль и взяла мужа под руку. Я последовал за ними, а Боткин прикрыл дверь спальни.

— Я должен рассказать тебе о нашем дневном разговоре, — сказал Николай. — После него я весь вечер искал, как сказать, и всё откладывал. Теперь откладывать больше нельзя.

Александра села. Она спросила, относится ли это к детям. Николай ответил, что ко всем, и предложил говорить внутри остановки, которую они только что проверили с доктором. Жена выслушала краткое объяснение и посмотрела на часы.

— Покажите мне сначала, что вы делаете, — попросила она. — Если мне станет страшно за Бэби, я попрошу немедленно прекратить.

Я остановил время, оставив действующими только Николая, Александру и Боткина. Часы умолкли, за дверью оборвался шорох. Александра прислушалась, но с места не встала. Николай сказал, что до возобновления для спящего мальчика не пройдёт ни минуты. Она попросила говорить.

— Он знает нашу жизнь по тому, что осталось после нас, — начал Николай. — Днём я спросил, что ему известно дальше сегодняшнего дня. И услышал, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое нас убьют в этом доме. Всех, Аликс. Детей вместе с нами.

Она посмотрела на меня, будто ждала, что я поправлю сказанное. Я подтвердил. Боткин сидел рядом, и я видел, как он снял очки, хотя в эту минуту ничего не читал.

— Кто сказал, что убьют детей? — спросила Александра. — Вы слышали приказ здесь, сегодня?

— Я не слышал сегодняшнего приказа. Я знаю о том, что произошло в истории без моего присутствия. В ней погибла вся семья и четверо людей, оставшихся с вами.

— Значит, и я, — произнёс Боткин. Он посмотрел на Николая, потом перечислил остальных сам: — Трупп, Харитонов, Анна Степановна. Вы говорите о них?

Я ответил, что о них. Доктор сложил очки и положил на стол. Несколько секунд он смотрел на собственные руки, затем повернулся к Александре. Она не отозвалась на его движение и продолжала задавать вопросы мне.

— В доме? Как это может произойти в доме, где мы спим? Они войдут к детям?

— Ночью вас разбудят и предложат спуститься на нижний этаж под предлогом опасности в городе. Николай Александрович понесёт сына. Там попросят стулья, потому что вам и Алексею будет трудно стоять…

— Перестаньте, — сказала она. — Я спрашивала, где. Вы уже расставляете там моего ребёнка.

Я замолчал. Николай тоже поднял руку, останавливая меня, и подошёл к жене ближе. Я начал перечислять подробности, будто их точность могла облегчить разговор. Теперь Александра смотрела на дверь спальни, за которой спал сын, и я понимал, какую картину оставил ей вместо ответа.

— Простите, — сказал я. — Я сообщил больше, чем вы спрашивали. Дальше так рассказывать не буду.

— Вы можете перестать рассказывать, — ответила она. — А мне уже придётся это помнить. Ники, ты всё это слышал днём?

Он сказал, что слышал о ночи, но подробностей не спрашивал. Александра закрыла лицо ладонью и некоторое время молчала. Боткин начал было что-то говорить, однако она подняла свободную руку, прося подождать. Мы ждали.

— Если вы действительно знаете, что было, это ещё не значит, что нам велено это принять, — произнесла она наконец. — Я не могу считать ваши слова волей Божьей. Вы сами сказали, что не знаете, откуда пришли.

— Я и не прошу принимать это как повеление. Сегодня здесь произошло многое, чего в известной мне жизни семьи не было. Я не знаю, чем это закончится.

— Тогда зачем было говорить так, будто всё уже сделано? — спросила она. — У вас получается остановить часы и оставить людей неподвижными. Вы помогаете Бэби. Разве после этого можно сказать: через две ночи вас всё равно убьют?

Николай сел рядом с женой. Он объяснил, что днём сам настоял на ответе и тоже не считал услышанное неизбежным. Александра выслушала и спросила, почему же они до сих пор не выясняют, что можно сделать. В её голосе оставалась дрожь, но вопросы становились точнее.

— Я только этой ночью получил возможность дать вам время, — ответил я. — До неё мог присутствовать, разговаривать, показывать. Теперь вы действительно способны пройти мимо охраны. Николай Александрович уже попробовал.

— От комнат до лестницы, — уточнил Николай. — Дальше мы не ходили. Я хотел сначала сказать тебе, а не возвращаться с решением, которое принял один.

Боткин заговорил после долгого молчания. Он сказал, что состояние Алексея не позволяет рассчитывать на самостоятельную дорогу и что Александра тоже не выдержит долгого перехода. Это не возражение против выхода, но людей, которых придётся нести или поддерживать, надо учитывать.

— Я понесу сына, — ответил Николай. — Трупп поможет, если понадобится. Но вы правы, Аликс далеко не уйдёт, а оставаться среди улицы нельзя.

— И никого из оставшихся здесь бросать нельзя, — сказала Александра. — Если вы назвали их вместе с нами, значит, опасность относится и к ним. Анна Степановна ничего не знает о вашем разговоре.

— Скажем утром, — ответил Николай. — Всем, не только девочкам. Сейчас мы ещё сами не понимаем, куда можно направиться. Я не хочу разбудить их только затем, чтобы сообщить дату их смерти.

Александра согласилась, но потребовала, чтобы при новой опасности им говорили сразу. Я обещал. Никакого движения к казни этой ночью я не видел, однако теперь должен был следить за тем, что происходит в доме, а не полагаться на известные даты.

Остановка времени продолжалась. Я начал чувствовать, что удерживать троих становится труднее, и предложил вернуть обычное время. Николай посмотрел на меня с тревогой. Ему нужно было знать, сколько ещё я способен оставлять охрану неподвижной, но измерять эту границу на первом долгом опыте я не хотел.

— Сегодня мы говорим уже довольно долго, — сказал я. — Это требует всё большего усилия. Я чувствую, что могу продолжить, но не до бесконечности. Надёжную длительность узнаю, когда будет с чем сравнить.

— Значит, уходить надо будет туда, где можно находиться и без вашей остановки, — сказал Боткин. — На то, что она заменит охрану на всю дорогу, рассчитывать нельзя.

Я подтвердил. Александра встала и попросила отпустить время: она хотела вернуться к Алексею. Я восстановил движение, и мы услышали, как в соседней комнате кто-то из дочерей повернулся в постели. Часы продолжили ход. Государыня дошла до спальни сама, затем остановилась в дверях и оглянулась.

— Продолжайте лечить его, — сказала она. — Даже если ничего другого сделать не удастся. То, что ему может стать легче, остаётся важным и само по себе.

Я ответил, что продолжу. Боткин пошёл проверить мальчика, а Николай остался возле меня. Он долго не говорил, слушая, как жена устраивается рядом с сыном. Потом попросил пройти чуть дальше от спальни.

— Теперь нам нужен выход, — произнёс он. — Узнайте, куда можно идти и кто может помочь. Если придётся рисковать, я должен понимать чем.

Я сказал, что начну с дома и охраны. Мне хотелось узнать, насколько Юровский уже готов к тому, о чём я говорил семье. Николай сразу спросил, собираюсь ли я показаться ему. Я не ответил утвердительно без оговорки: сначала хотел послушать и увидеть, чем он занят.

— Если он ещё ждёт указаний, я попробую заставить его сомневаться, — сказал я. — Он должен увидеть, что не всем в доме распоряжается. Возможно, после этого потребует нового решения, отложит подготовку или откажется её вести.

— А может запереть нас теснее и приставить к детям людей, — ответил Николай. — Вы ему покажетесь, а проверять вас он станет на нас. Я уже просил подумать об этом.

— Знаю. Я не назову ни нашего разговора, ни того, кто меня видел. Но одним наблюдением я не заставлю его отказаться.

Николай посмотрел в сторону комендантской двери, которой отсюда не было видно. Он долго выбирал слова и наконец сказал, что не может решать за меня, как являться человеку с оружием. Но если я сообщу Юровскому о предупреждении семьи, всякое его дальнейшее действие придётся ожидать раньше известного мне срока.

— Не скажу, — ответил я. — И не стану выдавать ему то, что вы думаете делать. Я хочу говорить о его решении, а не о вашем.

На этом мы расстались. Николай вернулся к жене. Я остался в прихожей, слушая шаги охраны и пытаясь понять, с чего начать разговор с комендантом.

Юровский ещё не ложился. В комендантской горел свет, на столе лежали бумаги и несколько небольших свёртков. Он сверял записи, время от времени заглядывал в раскрытый ящик и что-то исправлял карандашом. Я оставался невидимым. Дважды к нему входили, но ни в одном разговоре не прозвучало того, ради чего я пришёл.

Когда дверь закрылась за последним человеком, я подождал ещё немного. Юровский дописал строку и положил карандаш. Я вышел в прихожую, остановил время, оставив действующим только его, затем вернулся сквозь закрытую дверь. Мне не хотелось, чтобы первый окрик привёл сюда охрану или разбудил семью.

Я показался возле печи, напротив стола. Юровский поднял голову и сразу потянулся к оружию. Я успел назвать его по имени и отчеству. Он выстрелил.

Грохот ударил по ушам. У меня за плечом треснул изразец, и на пол посыпались осколки. Я остался на месте, опустив руки. Юровский смотрел на меня поверх оружия. На стене возле печи осталось свежее повреждение, а на моём пиджаке не было даже отверстия.

— Уберите револьвер, — сказал я. — В меня вы попали. Больше стрелять незачем.

Он отступил к двери и громко позвал караульного. Ответа не было. Юровский позвал ещё раз, затем открыл дверь сам. Я остался в комнате, пока он стоял в прихожей перед неподвижным человеком. Слышал, как он обращается к нему, потом увидел, что Юровский трогает его плечо.

Часовой немного качнулся от нажатия и сохранил новое положение. Юровский отнял руку, посмотрел на другого человека дальше в проходе и вернулся в кабинет. Он оставил дверь открытой. Теперь из-за его плеча я видел край неподвижной фигуры.

— Что ты с ними сделал? — спросил он. — Они живые или ты их чем-то отравил?

— Живые. Я остановил время для всех, кроме вас. Когда верну его ход, они продолжат с того же мгновения. Выстрела никто из них не слышал.

Юровский посмотрел на часы, потом подошёл к столу и поднёс их к уху. Револьвер он держал в другой руке. Некоторое время он стоял так, затем опустил часы и снова направил оружие в мою сторону, уже не поднимая до уровня лица.

— Кто ты такой? С такими фокусами сюда по ошибке не приходят.

— Я пришёл говорить о людях, которых вы охраняете. Знаю, что вам предложат сделать, и хочу, чтобы вы отказались.

Он молчал, продолжая смотреть на меня. Я ждал ответа, но он только опустил оружие немного ниже, не выпуская его из руки.

— Утром пятнадцатого к вам придёт Голощекин, — продолжил я. — Он скажет: «Завтра надо дело ликвидировать». После этого вы начнёте подбирать людей для исполнения. Я прошу вас запомнить эти слова.

— Филипп тебя послал? — спросил Юровский. — Тогда пусть сам объяснит, что здесь происходит. При мне таких разговоров ещё не было.

— Он меня не посылал. Я знаю об этом разговоре так же, как о многом, что случится значительно позже. Вы сможете проверить мои слова утром.

— Значит, сначала мне надо поверить, а проверка потом. С чего ты взял, что можешь указывать мне, что делать?

Юровский подошёл к печи. Не выпуская оружия, наклонился и поднял с пола осколок. На обороте оставалась крошка раствора. Он повертел его в пальцах, бросил на стол и посмотрел на меня снова.

— Ты из-за Романова? Хочешь, чтобы я его отпустил?

— Хочу, чтобы вы не убивали его и семью. Сейчас они под вашей охраной. Пока решение не исполнено, вы можете отказаться его исполнять.

— Кто тебе сказал, что решение есть? Я охраняю заключённых и получаю распоряжения. Когда получу, тогда буду действовать.

— Тогда утром услышьте, к чему вас готовят. Там не один Николай. Там его жена, дочери, сын и люди, которые остались с ними.

Юровский вернулся за стол. Теперь он положил револьвер рядом, но руку далеко не убрал. Я видел, что он время от времени прислушивается к открытой двери. В прихожей всё оставалось неподвижным.

— Я знаю, кто у меня находится, — сказал он. — Каждый день вижу. И без тебя могу пересчитать. Что ты мне предлагаешь: самому отправиться под суд, чтобы Романова получили те, кто идёт сюда?

— Я не обещаю вам безопасности за отказ. Но если вы исполните это, останется сделанное вами. Уходить от него будет некуда, даже когда сменится власть и здесь не будет ни Совета, ни этого дома.

Он спросил, что я имею в виду под исчезнувшим домом. Я показал ему место, каким знал его много десятилетий спустя. Ограды и особняка больше не было. Возле большого храма стояли люди, державшие портреты семьи. Юровский наклонился вперёд, всматриваясь, затем поднялся и подошёл к изображению почти вплотную.

— На этом месте? Ты хочешь сказать, здесь поставят церковь ради них?

Я подтвердил и показал ещё несколько изображений. На них были лица дочерей и Алексея, знакомые Юровскому по ежедневным встречам, но рядом находились люди, которых он не мог знать. Он смотрел недолго, затем потребовал убрать всё.

— Нарисовать можно что угодно, — сказал Юровский. — Ты через стену явился, людей остановил, значит, и такую штуку показать можешь. Откуда мне знать, что это будет?

— По одной картине не узнаете. Но ваш утренний разговор с Голощекиным можно проверить. Именно его я прошу запомнить.

— И что из того, если он приедет? Ты можешь знать то, что готовится, и врать про остальное. Может, всё это для того и устроено, чтобы я испугался.

Он отвернулся от меня, подошёл к двери и посмотрел на часового. Вернувшись, спросил, почему тот стоит чуть иначе. Я напомнил, что он сам трогал его за плечо. Юровский опять вышел и осторожно вернул человека ближе к прежнему положению. Это заняло у него больше времени, чем он ожидал.

— Если всё так, как ты говоришь, ты можешь просто держать нас здесь, — произнёс он, садясь. — Зачем тогда уговаривать?

— Потому что остановка закончится. А решение останется за людьми, которые способны действовать и без меня. Я хочу услышать ваш отказ, а не только прервать движение вашей руки.

— Отказа не будет, — ответил Юровский. — Я не скажу тебе, что стану делать после его приезда, но обещать против приказа не стану. Пусть сначала приедут и скажут, что требуется.

Я ждал, что после выстрела и неподвижной охраны он хотя бы начнёт спрашивать об иной возможности. Но он вернулся к тому, что мог связать с обычной службой: кто отдаёт приказ и кто отвечает за исполнение. Всё, что я показал, не заставило его принять мой вывод.

— Тогда не начинайте раньше окончательного распоряжения, — сказал я. — Не решайте за тех, кто пришлёт вас готовиться. Между подготовкой и убийством ещё есть время.

— Ты разговариваешь так, будто меня надо удерживать, чтобы я прямо сейчас не побежал стрелять. Я не получал такого приказа. И объясняться перед тобой не обязан.

Он замолчал и снова посмотрел на часы. Я тоже взглянул на них, но не ради стрелок. Я всё чаще отвлекался от его слов, чтобы удерживать остановку. Держать её только ради продолжения уже состоявшегося отказа не имело смысла.

— Ты к ним являлся? — спросил Юровский. — Или начал с меня?

— О них я вам ничего не расскажу. Мы говорим о том, что будете делать вы.

— Значит, являлся. Кто видел?

Я не ответил. Он назвал Николая, затем доктора, наблюдая за моим лицом. Я оставался у печи, и Юровский наконец прекратил перечисление. Потом спросил, могу ли я находиться в комнате так, чтобы меня не замечали.

— Могу. Поэтому не рассчитывайте, что закрытой дверью скроете от меня подготовку.

— Ты предупреждаешь или угрожаешь? Если угрожаешь, говори прямо.

— Я буду мешать убийству. Как именно — зависит от того, что вы начнёте делать.

Юровский поднялся. Он закрыл дверь кабинета, вернулся к столу и положил револьвер в ящик. После этого потребовал вернуть охрану в обычное состояние. Я сказал, что сделаю это сейчас.

— Запомните утро, — добавил я. — Когда услышите распоряжение, вспомните, о чём мы говорили.

— Утром разберусь. А сейчас уходи и не являйся ко мне из-за спины.

Я вернул время и перестал быть видимым. Юровский вздрогнул, услышав возобновившееся тиканье. В прихожей человек кашлянул, потом прошёлся взад и вперёд. Комендант открыл дверь и спросил, слышали ли выстрел. Часовой ответил, что никакого выстрела не было.

Юровский ничего не объяснил. Он велел позвать сменного и остался у двери, пока тот не пришёл. Я мог уйти, но подождал. Мне нужно было узнать, что он предпримет после нашей встречи.

— После священника кто-нибудь наверх приходил? — спросил Юровский. — Не к вам, а к Романовым. Вспомните всех, кого пропускали.

Часовые стали отвечать. Никакого незнакомого человека они не видели и объяснить вопрос не могли. Юровский выслушал, затем приказал ещё раз проверить выходы и больше не оставлять ключи в замках. О тех, кто придёт утром, требовалось прежде докладывать ему лично.

Один из часовых спросил, случилось ли что-нибудь. Юровский ответил, что проверяет порядок, и отправил обоих. Потом сел за стол и некоторое время смотрел на осколок изразца. Я оставил его там и вернулся к семейным комнатам.

Николай ещё бодрствовал. Он вышел ко мне, услышав, как охрана проверяет дверь у прохода. Я показался, когда он остался один, и рассказал о встрече. О том, что Юровский согласился бы отказаться, сказать было нечего.

— Он выстрелил в вас? — спросил Николай. — Мы ничего не слышали. Где это произошло?

— В кабинете. Я остановил время прежде, чем показаться, и оставил в движении только его. Пуля разбила печь у меня за плечом. Никто из остальных не услышал.

Николай прислушался к шагам за дверью. Они приближались, и нам пришлось отойти к столу. Он подождал, пока часовой проверит проход и удалится, затем снова обратился ко мне.

— А теперь они проверяют замки. Вы ведь понимаете, что это после вашего разговора?

— Понимаю. Я надеялся, что он хотя бы станет рассматривать отказ. Этого не произошло. Зато теперь он знает, что я могу вмешаться.

— И что вы собираетесь делать дальше? Он по-прежнему здесь с оружием, а мы по-прежнему в этих комнатах.

Я ответил, что буду наблюдать за его распоряжениями и узнавать, куда можно выйти из дома. Николай спросил, сказал ли я о нашем разговоре. Я подтвердил, что не назвал ни одного из тех, кто меня видел. Комендант спрашивал, но ответа не получил.

— Я не хочу ждать, пока он поверит вашим словам, — сказал Николай. — Нам нужна возможность действовать независимо от того, испугается он или нет. Теперь вы дали мне основание её искать.

— Я буду искать вместе с вами. Но о том, что не получилось сегодня, вы должны были узнать сразу.

Николай кивнул и попросил предупредить его, если охрана начнёт что-нибудь менять возле детей. Он вернулся в спальню. Я остался в общей комнате и услышал, как Боткин тихо спрашивает Александру о сыне. Мальчик спал, ногу больше не тревожил.

Через некоторое время в прихожей снова появились люди. Дверь, которую Николай открывал во время первого опыта, притворили, затем провернули в замке ключ. Я прошёл сквозь неё и увидел, как часовой снимает связку и передаёт подошедшему товарищу. Они ещё раз дёрнули ручку с обеих сторон, прежде чем разойтись по местам.

Глава третья. Илья

К утру ключи от двери, запертой после моего разговора с Юровским, успели побывать у двух человек. При смене один передал связку другому и показал, какой ключ следует держать при себе. Я стоял рядом, пока они пробовали замок. Прежде чем уйти, сменившийся часовой напомнил, что коменданту нужно докладывать обо всех посторонних, даже если их уже пропускали вчера.

Семья ещё спала. Николай за ночь дважды выходил посмотреть, что происходит в прихожей, и я каждый раз показывался ему, но новых распоряжений тогда не было. Под утро он заснул. Я прошёл через наружную стену и оказался во дворе, откуда вышел на улицу. На часах в комендантской перед этим было немногим больше пяти.

Мне хотелось найти хотя бы место, где можно остановиться после выхода из дома. Я свернул с Вознесенского проспекта, прошёл между двумя усадьбами и заглянул в открытые ворота. Во дворе стояла телега с мешками, возле колеса спал мальчик, накрыв голову пиджаком. Из дома вышел мужчина, тронул его за плечо и велел запрягать. Пока они работали, я осмотрел сарай за телегой. Под навесом лежали дрова, в глубине стояла чья-то постель, рядом сушилась одежда. Место, показавшееся с улицы пустым, оказалось обжитым до последнего угла.

Дальше я увидел дом с заколоченным окном. Сзади нашёлся вход, но в комнатах спали солдаты, а на столе возле двери лежало оружие. Я задержался только настолько, чтобы услышать разговор двух проснувшихся, и вернулся на улицу. В соседнем дворе женщина кормила кур. Она несколько раз оглядывалась на ворота, пока из них не вышел человек с пустой корзиной, и я понял, что даже ранним утром здесь трудно пройти незамеченной большой группе.

До железной дороги я добрался уже без долгой ходьбы. Перемена места по-прежнему давалась легко, но выбирать, куда появиться, приходилось по тому, что я действительно знал. На путях стояли составы, люди передавали друг другу мешки, у входа проверяли бумаги. Я прошёл вдоль вагонов и заглянул в один из них. Под скамьями находились вещи, на верхних местах спали. Пустого места, куда можно было бы незаметно привести семью с больным ребёнком, я не нашёл.

Я вернулся к дому Ипатьева, когда на кухне уже начали готовить чай. В семейные комнаты не входил, пока не услышал, что Николай вышел. Он стоял возле запертой двери и ждал часового. Трупп держал за ним пустой кувшин, который собирался отнести дальше.

— Раньше утром здесь было открыто, — сказал Николай. — Нужно принести воду. Вы будете всякий раз приходить с ключом?

— Велено запирать, — ответил часовой. Он отпер и отступил, пропуская Труппа. — Позовёте, когда понадобится. Самовольно оставлять не могу.

Николай проводил камердинера взглядом и дождался, пока дверь снова закроют. Я показался ему только после того, как он отошёл в общую комнату. Он спросил, давно ли я вернулся, и я рассказал о том, что увидел снаружи. Мне нечего было назвать укрытием, но теперь я хотя бы мог объяснить, почему ближайшие дворы для этого не годятся.

— Значит, придётся договариваться с человеком, — сказал Николай. — Просто войти куда-нибудь и переждать не получится. Здесь всякий знает, кто живёт по соседству.

— Придётся. Пока я никому не показывался и ни о чём не просил. Хотел сначала понять, что можно предложить вам после выхода.

— Только не начинайте каждый такой разговор, как со мной вчера. Если человек испугается и позовёт других, вам уйти легко. Тому, к кому пришли, объясняться с другими будет труднее.

Я сказал, что понимаю. Николай некоторое время слушал, как за дверью разговаривает часовой, потом спросил, осталось ли у меня после ночи достаточно сил. Я чувствовал себя иначе, чем сразу после встречи с Юровским: удерживать остановку сейчас было бы легче. Но проверять её снова только ради ответа не хотелось, и я так ему и сказал.

— Сегодня нам нужно поговорить со всеми, — напомнил он. — Сначала Евгений Сергеевич посмотрит Бэби. Потом соберём остальных, как решили ночью.

Он уже направился к спальне, но задержался. Я ожидал ещё одного вопроса о Юровском. Вместо этого Николай посмотрел на меня с некоторым замешательством.

— Мне всё труднее вас звать, — сказал он. — Ночью я вышел и не знал, как обратиться, чтобы вы поняли, что говорю с вами. Придётся выбрать имя, раз другого у вас нет.

Я прислушался к нескольким именам, которые мог произнести. Все они принадлежали людям, о которых я знал, но становиться кем-либо из них не хотелось. Николай ждал, не предлагая своего варианта. За стеной Татьяна попросила сестру подать полотенце, и это обыкновенное обращение почему-то помогло мне решиться.

— Илья, — сказал я. — Зовите меня Ильёй. Если услышу это имя, буду знать, что нужно подойти.

— Илья, — повторил Николай. — Хорошо. Пойдёмте посмотрим, как он спал.

Алексей уже сидел в постели. Мать подложила ему под спину подушку, а Боткин осторожно проверял ногу. При нашем появлении мальчик заговорил сразу, ещё прежде, чем доктор закончил осмотр. Он проснулся без прежней боли и сам передвинул ногу, пока Александра спала.

— Я сперва подумал, что она просто затекла, — сказал Алексей. — Хотел повернуть и приготовился, что будет больно. А она повернулась. Евгений Сергеевич, можно мне теперь встать?

— Сначала опустите ноги, — ответил Боткин. — Я хочу посмотреть, как вы на них опираетесь. Пока держитесь за отца.

Николай подошёл к кровати и подал сыну руки. Алексей поставил ступни на пол, немного посидел и поднялся. Больное колено оставалось согнутым. Он попробовал перенести на эту ногу больше веса, поморщился и вернулся к прежнему положению, однако сразу садиться не попросил. Александра встала рядом с Боткиным.

— Здесь тянет, — сказал мальчик. — Но не как вчера. Я могу шагнуть, если папа не отпустит.

Доктор разрешил один шаг к стоявшему возле постели стулу. Николай повернулся вместе с сыном, чтобы тому не пришлось разворачиваться на больной ноге. Алексей добрался до стула и сел, тяжело опустившись на сиденье. Боткин подвинул подставку и устроил его ногу так, чтобы она не оставалась на весу.

В дверях стояла Татьяна. Она принесла матери что-то из одежды, но теперь смотрела только на брата. Потом перевела взгляд на меня и спросила отца, давно ли Алексей начал вставать.

— Этой ночью стало немного легче, — ответил Николай. — Илья пробовал помочь ему. Евгений Сергеевич был здесь всё время.

Татьяна переспросила имя. Я подтвердил, что теперь можно называть меня так, и она произнесла его негромко, будто примеряя к знакомому уже лицу. Затем положила принесённое на кровать и присела перед братом.

— Ты сам дошёл? Я видела только, как ты садился.

— Папа держал, — ответил Алексей. — Но ногами я сам. Ещё могу, только Евгений Сергеевич сейчас скажет, что довольно.

— Сейчас скажу, — подтвердил Боткин. — Улучшение есть, а сил в ноге от этого сразу не прибавилось. До завтрака останьтесь здесь, потом перенесём в кресло.

Татьяна погладила брата по плечу и поднялась. Александра попросила её позвать сестёр, предупредив, что повторять ходьбу ради каждой из них не нужно. Я отошёл к окну, пока женщины помогали мальчику устроиться. Утром я обещал дать доктору осмотреть его до нового лечения и теперь ждал, что тот скажет.

— Изменение сохранилось, — произнёс Боткин, подойдя ко мне. — Это я могу подтвердить. О самой крови по одному колену судить не стану, но ночью он спал спокойнее, и движение стало свободнее.

— Я продолжу после еды, если вы разрешите. Сначала хотел узнать, не стало ли хуже после того, как я перестал.

— Хуже не стало. Только не обещайте ему сегодня ходить по всему дому. Он сейчас поверит любому, кто скажет, что можно.

Мария вошла первой. Она уже знала от Татьяны, что случилось, и потому не бросилась просить брата показать ещё раз. Подошла, присела рядом и взяла его руку. Алексей начал рассказывать ей то же, что говорил нам, добавляя подробности. Анастасия остановилась у отца, а Ольга прошла к матери.

— Вы опять почти не спали? — спросила она. — Я слышала ночью голоса. Почему меня не позвали, если нужно было побыть с Бэби?

— С ним был доктор, — ответила Александра. — А ты спала. Сегодня мне понадобится твоя помощь, так что хорошо, что хоть немного отдохнула.

Ольга посмотрела на меня, затем на брата. Она не задавала вопросов о лечении, пока Алексей сам не рассказал, что я держал его за руку. Тогда попросила Боткина сказать, как он это объясняет. Доктор ответил, что объяснения у него нет, но он видел состояние прежде и видит теперь.

— Ты ему веришь? — спросила Ольга мать. — Вчера ты говорила, что сначала нужно спросить отца Иоанна.

— И сейчас хочу спросить, — ответила Александра. — Но ночью Бэби было больно. Я позволила попробовать при Евгении Сергеевиче и молилась, пока они были возле него. Мне ещё о многом нужно подумать, Оля.

Дочь осталась рядом с матерью. Алексей позвал её поближе, чтобы она тоже посмотрела на ногу, но, начав объяснять, нечаянно шевельнул коленом и замолчал на середине фразы. Боль ещё возвращалась при движении. Ольга поправила подставку, как он попросил, и осталась возле брата.

Анастасия услышала, как отец назвал меня, и обернулась. Она спросила, выбрал ли имя он. Николай ответил, что я назвал себя сам, после чего девушка некоторое время рассматривала меня.

— Илья мне легче запомнить, — сказала она. — Мы с Машей вчера не знали, как о вас говорить. Всё получалось: «он», «тот», «который у стены».

— Теперь получится короче, — ответил я. — Только если вам нужно меня позвать, говорите тихо. Охрана моего имени ещё не знает.

Николай попросил дочерей помочь матери приготовиться к завтраку. Я вышел вместе с Боткиным. У дверей нам встретилась Демидова, и доктор остановился, чтобы сказать о времени следующего осмотра. Она меня не видела и прошла так близко, что край её рукава пересёк мою руку. Я отступил и проводил её взглядом до спальни.

Из кухни пахло горячей крупой и хлебом. Я задержался в проходе, сначала думая, что запах стал сильнее из-за открытой двери. Потом почувствовал под рёбрами неприятную пустоту. За все часы в доме я не испытывал ничего подобного. Харитонов разрезал буханку, положил несколько ломтей отдельно, и мне захотелось взять один прежде, чем его унесут.

Я посмотрел на собственные руки. Ночью ими нельзя было подвинуть даже стакан, а теперь я точно знал, что смог бы поднести хлеб ко рту. Вместе с голодом возникло другое ощущение: я мог дать еду. Не изображение, которым никто не насытится, а тот самый хлеб, горячее молоко, приготовленное мясо. Я остановился возле двери, пытаясь отделить желание поесть от этой новой возможности.

Мне было доступно одно такое действие на день. Я понимал это сразу, как ночью понял, что могу задержать ход часов. Если сделать сейчас один ломоть только для себя, повторить до следующего дня не получится. На кухне Леонид поставил на край стола пустое блюдо, и я пошёл искать Николая прежде, чем воспользовался возможностью.

Он находился в общей комнате и ждал, когда принесут чай. Я подошёл так, чтобы он увидел меня раньше, чем услышал, и рассказал о еде. Николай посмотрел в сторону кухни.

— Вы уверены, что получится настоящее? После вчерашней картины Аликс придётся спросить именно об этом.

— Пока не попробовал. Но могу попытаться при Иване Михайловиче. Он поймёт лучше меня, что перед ним.

— Тогда сначала познакомимся с ним и остальными. Я всё равно собирался позвать их сюда. Только пусть закончит то, что уже готовит.

Николай попросил Боткина предупредить Труппа и Харитонова, а Демидове сказал сам, что после подачи чая ей нужно остаться. Леонида велели тоже позвать. Я слышал, как мальчик спросил повара, не случилось ли чего на кухне. Харитонов ответил, что пока ничего не знает, и отправил его за последними чашками.

Трупп вошёл первым из тех, кто меня ещё не видел. Он остановился возле Николая, выслушал несколько слов и оглядел комнату. Следом появились Харитонов и Леонид. Семья уже собралась, Алексей находился в кресле, Александра устроилась на кушетке. Демидова хотела выйти, чтобы убрать подушку, но Государыня попросила оставить её и присесть.

— Вчера у нас появился необычный гость, — начал Николай. — Иван Михайлович, это не человек из караула. Он может показаться и исчезнуть так, что присутствующие не заметят. Мы с семьёй его видели, ночью видел Евгений Сергеевич. Сейчас я прошу вас посмотреть на него здесь, при нас.

Я появился возле окна. Трупп отступил, заслоняя край кушетки, Харитонов крепче взял Леонида за плечо. Демидова перекрестилась и не сводила с меня глаз. Николай произнёс моё имя, а я поклонился и поздоровался с каждым.

— Вы откуда нас знаете? — спросил Харитонов. — Меня вам могли назвать, а мальчика откуда?

— Я знаю, кто остался здесь с семьёй. Но прежде ни с вами, ни с Леонидом не говорил. Вчера вы меня не видели, я не показывался.

— А нас видели? — спросила Демидова. Она всё ещё стояла возле кушетки. — Вчера мы входили сюда и ничего не знали. Всё время были при нас?

— Был в общих комнатах, — ответил я. — Видел, как вы шили с Марией Николаевной. В спальнях без ведома семьи не оставался. Вчера мы уже договорились об этом.

— Тогда и теперь предупреждайте, пожалуйста, — сказала она. — Я могу войти помочь одеться и не знать, что вы здесь. Государыня знает ваше место, а я не знаю.

Я обещал говорить перед появлением. Александра подтвердила, что они тоже требуют этого, и Демидова наконец села. Трупп оставался возле неё, Харитонов отпустил плечо мальчика, но поставил его рядом с собой. Леонид смотрел на меня, затем на дверь, через которую я не проходил.

Николай сказал, что нам нужен разговор без охраны за стеной. Он объяснил, что ночью я останавливал время, а он и доктор могли двигаться. При этом взял со стола часы и поставил так, чтобы их видели остальные. Дочери переглянулись. Для них это тоже было новостью, хотя Алексей уже слышал о ней возле своей постели.

— Всем сразу придётся это увидеть? — спросила Татьяна. — Мама, ты тоже пробовала ночью?

— Пробовала, — ответила Александра. — Мы разговаривали, а часы стояли. Когда Илья вернул движение, ничего с нами не случилось.

Я предупредил, что наступит тишина и остановятся все, кого я не оставлю с собой. Харитонов попросил минуту, сходил на кухню и снял с огня приготовленную кашу. Когда он вернулся, Николай ещё раз посмотрел на всех. Ольга сидела рядом с матерью. Она спросила, можно ли сразу прекратить, если кто-нибудь захочет, и я подтвердил.

На этот раз я оставил действующими двенадцать человек. Сразу почувствовал, что это труднее, чем быть вне времени вдвоём или втроём. Леонид поднял голову, когда оборвался стук с улицы. Джой, лежавший возле кресла, застыл с приоткрытыми глазами. Алексей позвал его, затем вспомнил объяснение и замолчал.

Трупп посмотрел на часы и попросил Николая позволить ему выйти в прихожую. Я пошёл рядом. Камердинер открыл дверь общей комнаты и увидел часового возле запертого прохода. Тот застыл, собираясь шагнуть. Трупп подождал, затем вернулся к семье и поставил стул там, откуда можно было видеть дверь.

— Это действительно происходит, — сказал он. — Я видел этого человека утром, когда носил воду. Сейчас он стоит на одной ноге и не падает.

Харитонов спросил, можно ли трогать посуду. Он сдвинул чашку по столу, взял её в руки и подал Государыне. Чай оставался горячим. После этого повар поставил перед собой пустое блюдо, которое принёс вместе с завтраком, и повернулся ко мне.

— Государь говорил, вы хотите что-то сделать с едой. Каша готова, хлеб есть. Если у вас выйдет только видимость, придётся есть то, что уже сварено.

— Попробую дать то, чего не хватает. Скажите, что лучше поставить на стол, чтобы всем хватило и никому не стало тяжело после еды.

Иван Михайлович спросил Боткина, можно ли Алексею молока и яиц. Доктор разрешил. Тогда повар попросил хороший хлеб, масло, молоко, немного мягкого мяса и варёных яиц. Для всего нашлась посуда, но пришлось достать ещё один кувшин из буфета. Леонид поставил его на стол, оглядываясь на неподвижную собаку.

Я дождался, пока кувшин поставят, и позволил возникнуть тому, что представил. На блюде лежал тёплый хлеб, в миске — мясо с подливой, рядом появились масло и яйца. Кувшин наполнился молоком. Я сразу почувствовал, что повторить сегодня уже не смогу. Запах хлеба сделался таким сильным, что на несколько секунд я перестал следить за лицами людей.

Харитонов разломил край корки. Из мякиша поднялся пар. Повар попробовал крошку, затем отрезал мясо и подержал его на языке, не торопясь глотать. Леонид стоял рядом, выпрямившись так, чтобы всё видеть.

— Горячее, — сказал Иван Михайлович. — И приготовлено как следует. Откуда вы это взяли, я не понимаю.

— Откуда взялось, не знаю. Но это еда, и второй раз сегодня сделать её не получится.

Александра спросила, не отняли ли мы всё это у кого-то. Я ответил, что не выбирал ни чужого дома, ни запаса и не ощущал никакого переноса от одного человека к другому. Я создавал пищу так же, как прежде создавал видимые образы, только теперь она оставалась на блюде независимо от моего взгляда. Государыня попросила дать ей кусок хлеба и разломила его сама.

— Мы можем поблагодарить Бога за пищу, даже если не понимаем, как она появилась, — сказала она. — Но я не стану говорить детям, что этим объяснено всё остальное.

Николай прочёл молитву. Я стоял рядом, не вмешиваясь, и ждал, пока он закончит. Потом Харитонов начал раскладывать завтрак. Трупп хотел помочь ему и остаться на ногах, но Николай попросил сесть обоих. Леонид уже двинулся к двери, собираясь унести пустое, и повару пришлось вернуть его.

— Поставь пока сюда, — сказал Харитонов. — Раз велено всем, то и ты оставайся. Место найдём.

Мария передвинулась, освобождая стул возле Алексея. Мальчик сел на краешек, держа руки под столом. Анастасия подвинула к нему хлеб, и он взял ломоть только после того, как Харитонов кивнул. В комнате сделалось тесно, но никто не уходил с тарелкой в другое помещение.

Мне тоже предложили сесть. Я согласился и некоторое время смотрел, как едят остальные. Потом Николай отломил кусок хлеба и подал мне на ладони. Я взял его. Хлеб остался между пальцами, и от неожиданности я подержал его так, прежде чем поднести ко рту.

— Значит, это вам можно, — заметил Николай. — Вы вчера говорили, что вещь в руке не удержите. А хлеб удержали.

— Мне захотелось есть, — ответил я. — Утром, возле кухни. До этого я не чувствовал голода.

Я откусил. Корка хрустнула, мягкий хлеб прилип к нёбу, и пришлось проглотить прежде, чем говорить дальше. Николай оставил возле меня ещё кусок, уже с маслом. Я мог брать пищу и есть, но сдвинуть тарелку, когда она оказалась слишком далеко, не получилось. Мария заметила движение руки и подала её ближе.

— Тогда говорите, когда вам нужно передать, — сказала она. — Мы не всегда поймём, чего вы ждёте. Вы теперь тоже голодный, а сидите молча.

Анастасия посмотрела, как я ем, и спросила, нравится ли мне хлеб. Я ответил, что очень. Она хотела предложить ещё что-то, но остановилась, заметив, что я не успел закончить первый кусок. Некоторое время я просто ел и слушал разговор о каше, которую Харитонов всё-таки принёс вместе с созданной мною едой.

Алексей попросил добавки. Мать сначала посмотрела на Боткина, тот разрешил небольшую порцию. Леонид ел медленно и старательно, собирая хлебом подливу. Демидова поставила свою чашку ближе к краю и заметила, что руки у неё перестали дрожать только теперь. Николай спросил, испугалась ли она моего появления. Она ответила, что больше всего её тревожило, знает ли Государыня, кто перед ними.

Я оставил последний кусок. Голод немного стих, и снова стало ясно, зачем мы собрались. Николай тоже перестал есть. Он посмотрел на жену и дождался, пока она отставит чашку.

— Теперь мне нужно сказать вам остальное, — начал он. — Ночью мы с Аликс и Евгением Сергеевичем узнали то, что касается всех. Поэтому я и просил никого не уходить.

Леонид положил хлеб. Трупп выпрямился на стуле, а Ольга повернулась к матери. До этого она несколько раз следила за остановленными часами, но теперь смотрела только на неё. Николай продолжил, не предлагая мне говорить вместо него.

— Илья знает нашу жизнь по записям и свидетельствам, которые будут собраны позднее. Он рассказал мне, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое здесь убьют меня, маму, вас пятерых и тех, кто остаётся при нас. Евгения Сергеевича, Анну Степановну, Ивана Михайловича и Алексея Егоровича.

Мария сперва оглянулась на дверь, потом на сестёр. У Анастасии в руках оставалась ложка. Она положила её так осторожно, что та не издала звука. Боткин отодвинул тарелку от края стола, возле которого сидел Алексей.

— Нас тоже? — спросила Мария. — Папа, ты сказал про всех нас. Это уже велели сделать?

— Приказа я не видел, — ответил Николай. — Илья говорит о том, что случилось без его появления. Я не могу проверить всё, но и ждать той ночи ради проверки не стану. Мы должны искать возможность уйти.

— Завтра ночью, — произнесла Ольга. — Значит, сегодня и завтра мы должны сидеть здесь и думать, что это будет? Мама, ты с ночи знаешь?

Александра взяла дочь за руку. Ольга сначала отняла её, потом сама вернула. Мать дождалась, пока дочь посмотрит на неё.

— Мне сказали ночью, — ответила Александра. — Я хотела сразу позвать вас. Потом мы решили, что лучше утром, вместе со всеми, когда сможем поговорить без посторонних.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто это велено нам принять, — сказала Александра. — Илья не принёс повеления от Бога. Он сказал о том, что знает, и показал нам возможность пройти мимо охраны. Мы будем стараться воспользоваться ею.

— Папа, нас кто-нибудь ждёт? — спросила Татьяна. — Ты сказал, что мы будем уходить. К кому?

— Ещё не знаю, — ответил Николай. — Илья утром посмотрел несколько мест, но укрытия не нашёл. Нельзя просто вывести вас на улицу и там начать искать, где лечь Бэби и маме.

— Тогда кому мы можем написать? — спросила Ольга. — Вы знаете, что будет с нами, значит, знаете и тех, кто останется жив. Есть кто-нибудь, кому можно сообщить?

— Есть люди, которые знают вашу семью и хотят помочь, — ответил я. — Но я ещё не говорил ни с одним. Выбрать человека недостаточно. Нужно узнать, что этот человек действительно может сделать здесь и сейчас.

— И вы не знаете, что получится после этого? — Ольга смотрела прямо на меня. — Когда мы станем делать иначе, чем вы помните, дальше вы уже не сможете сказать точно?

— Не смогу. Но это не заставляет меня считать прежний исход единственным. Я уже начал лечение, которого раньше у Алексея не было.

— От ноги стало лучше, я знаю, — сказала она. — Только не надо показывать нам ещё картины. Мне сейчас достаточно того, что папа сказал словами.

Я обещал. Николай оставался рядом с женой, и дочери спрашивали прежде всего его. Анастасия долго молчала, затем попросила уточнить, знает ли Юровский то же, что мы. Здесь пришлось рассказать о ночной встрече.

— Я явился ему и пытался убедить отказаться от убийства, — сказал я. — Он не согласился. После разговора велел проверять проходы и убирать ключи.

— Из-за этого ночью заперли дверь? — спросил Трупп. — Я слышал, как пробовали замок. Думал, просто смена решила проверить.

— Из-за моего появления, — ответил я. — Я сообщил Николаю Александровичу сразу. Комендант не знает, кто из вас меня видел и что я вам рассказал.

— Но он теперь может решить, что знаем все, — сказала Татьяна. — Ведь он вас спросил бы об этом. Если вы не ответили, он всё равно станет думать.

Я подтвердил, что станет. Она посмотрела на отца, ожидая возражения, но тот сказал, что они уже обсуждали это ночью. Рассчитывать на добровольную помощь Юровского больше не собирались. Я должен был искать возможность, которая не потребует его согласия.

Харитонов всё ещё сидел с неподвижными руками. Когда разговор затих, он спросил, почему назвали и их с Труппом. Я ответил, что после убийства семьи не оставят в живых тех, кто будет с ней. Повар посмотрел на Леонида и придвинул его стул ближе к себе.

— А его вы не назвали, — сказал Иван Михайлович. — Он ведь тоже здесь. Что будет с мальчиком?

— Его уведут из дома раньше, шестнадцатого, — ответил я. — В ту ночь его с вами не будет. Я знаю, что он избежал убийства, но не могу обещать, что теперь всё произойдёт точно так же.

Леонид повернулся к повару. Он словно не сразу понял, что речь идёт о нём, и переспросил, одного ли его уведут. Харитонов положил руку ему на плечо и попросил сначала выслушать.

— А куда? — спросил Леонид. — Если меня заберут, как я узнаю, где вы? Я же не смогу вернуться, когда ворота закроют.

— Мы не хотим уходить без тебя, — ответил Николай. — Но сейчас не спорь с охраной и не спрашивай, куда тебя собираются деть. Если за тобой придут, мы узнаем. Сегодня ты здесь вместе со всеми.

Мальчик посмотрел на меня. Он видел, как я появился, как остановились часы и как на блюде возникла еда, но мой ответ о его будущем не сделал его спокойнее. Леонид спросил, сумею ли я найти его, если отведут в другое помещение. Я обещал следить за тем, кто приходит в дом и кого выводят, и не терять его из виду, если это начнётся.

— Днём будешь со мной, — сказал ему Харитонов. — Придут с распоряжением — пойдём узнавать вместе.

Алексей до этого молчал. Теперь он спросил отца, сколько времени тот сможет нести его. Николай ответил, что понесёт столько, сколько потребуется, но Боткин сразу вмешался. Надеяться на бесконечные силы одного человека нельзя, нужно будет сменяться.

— Я тоже понесу, — сказал Трупп. — Илье придётся идти туда, где нас могут задержать. Мы с Иваном Михайловичем справимся здесь.

— Я хочу сам хотя бы немного, — произнёс Алексей. — Когда станет трудно папе. Только вы не говорите, что мне вообще ничего нельзя.

Боткин ответил, что посмотрит по состоянию ноги. Мальчик повернулся к матери и спросил, можно ли ему остаться рядом с ней, когда начнут выходить. Александра пересела ближе к креслу, и он взялся за её руку. Несколько минут они больше ни о чём не спрашивали.

Демидова сидела на краю стула. Она попросила разрешения задать вопрос, и Александра сразу повернулась к ней. Анна Степановна говорила, обращаясь к Государыне, хотя спрашивала и меня.

— Когда станет известно, что делать, скажите мне тоже. Я могу быть в другой комнате, шить или собирать, и узнать последней. Я не хочу остаться только потому, что все подумали, будто меня уже позвали.

— Не останетесь, Анна, — ответила Александра. — И собирать за всех вам не придётся. Каждый возьмёт то, что решим, сам.

— Мне нужно не только про вещи знать, — продолжила Демидова. — Если придётся выбирать, идти или нет, я хочу слышать, из чего выбираем. Я тоже боюсь.

Государыня протянула ей руку. Демидова подошла и взяла её обеими ладонями, потом вернулась на место.

— Вы услышите всё вместе с остальными, Анна Степановна, — сказал я. — Сейчас я не могу назвать ни часа, ни места встречи. Когда появится что-нибудь определённое, скажу и вам.

— А сколько мы уже так сидим? — спросила Татьяна, посмотрев на часы. — Для тех, кто снаружи, ничего не проходит, но вы говорили, что не можете долго.

Я чувствовал нарастающее усилие. Мы успели позавтракать и поговорить, и теперь мне приходилось всё чаще возвращать внимание к остановке. Николай заметил, как я замолчал, и предложил закончить прежде, чем станет трудно удерживать нас.

— До следующего разговора ничего не собираем, — сказал он. — Ведём себя как обычным утром. Если кто-нибудь придёт извне, не передаём записок и не просим незнакомых людей помогать.

— А если человек сам предложит? — спросила Мария. — Вдруг он знает, как нам уйти, а мы решим молчать?

— Тогда запомните, что он сказал, — ответил Николай. — Я не прошу ни с кем не разговаривать. Но нельзя обещать что-либо от имени всех, пока мы не знаем, кому отвечаем и какие у него намерения.

Харитонов поднялся и собрал то, что осталось на блюдах. Часть хлеба он завернул, молоко перелил в закрывавшуюся посуду, а несколько кусков мяса оставил для тех, кто не доел. Ему помогали Мария и Леонид. Я смотрел, как мальчик несёт пустые тарелки, и попросил поставить их здесь, чтобы не оказаться за запертой дверью при возобновлении времени.

Когда все вернулись, я отпустил время. Джой вздохнул и поднял голову, почуяв еду. С улицы продолжился стук, который оборвался перед завтраком. Анастасия вздрогнула и посмотрела на мать, затем опустилась на корточки возле собаки. Она провела ладонью по её спине и осталась так, пока Николай не попросил встать с прохода.

Охрана ничего не заметила. Через несколько минут постучали в дверь и предупредили, что позже приведут женщин мыть полы. Потребуют освободить место возле кроватей и убрать вещи, чтобы не намочить. Николай выслушал и ответил, что приготовятся. Я оставался невидимым до ухода часового.

Демидова сразу стала выяснять, куда перенести бельё. Александра попросила не трогать пока её постель, потому что Алексей ещё находился рядом, а Татьяна предложила сначала освободить комнату сестёр. Ольга сидела у окна и ничего не брала. Когда младшая позвала её помочь, она попросила подождать минуту.

Я вышел в прихожую, давая им одеться и приготовиться. У запертой двери находился тот же часовой. Я прошёл насквозь и увидел ключи у него на поясе, затем заглянул в комендантскую. Юровский говорил с помощником о посторонних, которых сегодня пустят в дом. Повреждённый изразец возле печи был хорошо виден, но стоявший у стола человек, кажется, его не заметил. Комендант велел не позволять женщинам задерживаться возле семьи после окончания работы.

Я вернулся, когда Николай вышел из спальни. Он спросил, что происходит у Юровского. Я передал услышанное, не прибавляя ничего о намерениях, которых тот и не назвал. Николай немного постоял возле двери, затем попросил меня побыть у Алексея, пока он поможет жене устроиться в общей комнате.

Боткин разрешил продолжить лечение, когда мальчик поест и отдохнёт. Теперь Алексей лежал и ждал меня, протянув руку поверх одеяла. Рядом сидел Леонид. Он собирался уйти при моём появлении, но Алексей удержал его за рукав.

— Останься, — попросил мальчик. — Это долго, а мне всё время говорят лежать спокойно. Ты можешь рассказывать, пока он держит руку.

Леонид сел обратно. Я занял место у постели и начал работать с тем, что изменилось за ночь. Алексей больше не всматривался в меня каждую минуту. Он спрашивал товарища о телеге, которую тот видел из кухонного окна, но разговор всё время прерывался. Оба возвращались глазами к двери.

— А нас сейчас слышат? — спросил наконец Алексей. — Вы можете спрятаться, а если я буду с вами говорить?

— Вас услышат, — ответил я. — Я могу скрыть собственный голос, но не ваш. Сейчас время идёт, поэтому об утреннем разговоре здесь говорим тихо.

Он помолчал, затем спросил, зачем Юровский приносит еду и интересуется его ногой, если собирается их убить. Леонид перестал рассматривать свои руки. Я продолжал держать ладонь мальчика и думал, как ответить, не приписывая коменданту того, чего сам не знаю.

— Сегодня он отвечает за то, чтобы вас содержали в доме, — сказал я. — Он получает распоряжения, проверяет охрану, смотрит, всё ли на месте. То, что он делает это сейчас, не означает, что откажется от другого приказа.

— А когда придёт спросить, мне отвечать? — Алексей посмотрел на отца, входившего в комнату. — Как вчера? Он же не знает, что вы сказали мне про ночь.

Николай сел возле сына. Я отпустил руку, дав им немного места, но остался рядом. Отец объяснил, что о самочувствии можно отвечать как есть, только не показывать ради него, сколько уже получается пройти.

— Нам нужно время, Бэби, — сказал он. — Я знаю, как трудно будет смотреть на них после этого разговора. Но если начать спрашивать, что они собираются с нами делать, мы ничего не добьёмся, кроме лишних проверок.

Алексей попросил, чтобы отец был рядом, если Юровский придёт. Николай согласился. Леонид слушал, не поднимая головы, потом спросил, касается ли это и его, если кто-то станет расспрашивать на кухне. Отец Алексея ответил, что касается каждого, и попросил прийти к нему или доктору после любого необычного разговора.

Когда я закончил, Боткин помог мальчику устроить ногу и осмотрел её без новой попытки ходить. Перед уходом доктор спросил, сколько ещё времени мне потребуется. Я ответил, что не знаю, но начатое за ночь продолжается. Он попросил не работать без перерыва до самого изнеможения и напомнил, что сегодня я ещё должен узнавать, что происходит за стенами дома.

В общей комнате Ольга держала на коленях сложенную кофту. Она позвала меня, когда рядом находились мать и Татьяна, и попросила объяснить одно: можно ли говорить с Ильёй, которого не видно, или нужно ждать появления. Я ответил, что, если нахожусь рядом, услышу, но не всегда буду знать, что меня зовут из другой комнаты.

— Тогда показывайтесь перед тем, как уходите, — попросила она. — Нам будет спокойнее знать, что вы ушли, а не стоите где-то здесь и слышите всё подряд.

Я обещал предупреждать. Александра добавила, что после разговора с духовенством, когда такой удастся, им, возможно, станет легче решить и это. Татьяна спросила, смогу ли я передать священнику слова матери. Я ответил, что смогу, когда они выберут, что именно передать, но являться к нему без предупреждения не хочу. Николай согласился с этим ещё до того, как дочь успела возразить.

— Сначала подумаем, — сказал он. — Нельзя просить человека прийти сюда только затем, чтобы охрана получила ещё один повод для расспросов. Мы поговорим об этом после уборки.

Женщин привели, когда вещи уже были сложены. Их оказалось четверо, с вёдрами и тряпками. В прихожей они немного задержались, пока проверяли принесённое, затем поднялись к комнатам. Я стоял невидимым возле арки и слышал, как одна вполголоса спрашивает, здесь ли нужно начинать. Ей ответили, что сначала освободят комнату дочерей.

Юровский пришёл следом. Он оглядел приготовленное место, велел не загораживать проход и остался наблюдать. Дочери взялись помогать с кроватями. Мария подняла край одной, Татьяна потянула с другой стороны, но ножка зацепилась за неровность пола. Женщина с ведром поставила его и показала, в какую сторону лучше повернуть.

— Чуть приподнимите у стены, — сказала она Марии. — Я снизу посмотрю, чем держит. Нет, теперь опускайте, так пойдёт.

Кровать сдвинули. Анастасия подхватила упавшую вещь, передала Ольге и сама взяла тряпку. Юровский повернулся к другой женщине, объясняя, где не следует оставлять воду. Мария воспользовалась паузой, чтобы спросить, куда выносить грязную, и получила разрешение помочь.

Сёстры работали в светлых блузках и длинных тёмных юбках. Подол Анастасии намок почти сразу. Татьяна велела ей подобрать его, иначе придётся всё менять, но младшая уже вытирала залитое возле ножки кровати место и не могла отпустить тряпку. Ольга присела рядом и убрала край ткани сама.

— Теперь встань, — сказала она. — Я подержу, а ты заткни сбоку. Ты же опять наступишь, если так оставишь.

Анастасия подчинилась и вернулась к работе. Когда Юровский отвернулся, она коротко показала язык в его сторону. Женщина возле двери заметила, опустила голову и стала сильнее тереть пол. Мария увидела её лицо и с трудом сдержала улыбку, но через минуту снова занималась кроватью, которую нужно было поставить дальше.

Я вышел к общей комнате. Алексей сидел в кресле, Николай находился рядом, Александра лежала на перенесённой накануне кушетке. Демидова следила, чтобы принесённое из спальни не оказалось возле вёдер. Ортипо пришлось запереть вместе с Джимми, потому что она пыталась выйти к посторонним. Джой остался у кресла мальчика, и тот всё время придерживал его, когда мимо проходили.

Одна из женщин остановилась возле Алексея, пропуская другую с водой. Она посмотрела на его ногу и спросила, не ушибся ли он. Боткин ответил, что мальчик давно болен, и попросил оставить место, чтобы кресло можно было повернуть. Женщина подвинула ведро ногой подальше от прохода и тихо пожелала выздоровления.

— Спасибо, — ответил Алексей. Он посмотрел на отца и снова стал гладить Джоя. — Сегодня мне уже легче.

В комнате дочерей Ольга складывала вещи вместе с женщиной постарше. Та спросила, куда положить найденную под кроватью катушку. Ольга забрала её, поблагодарила и поинтересовалась, далеко ли женщине идти домой. Та назвала улицу и сказала, что туда ещё нужно успеть до другого дела.

— А по городу сейчас можно ходить? — спросила Ольга. — На улицах пропускают свободно?

— Когда как, — ответила женщина. — Где солдаты стоят, лучше лишний раз не соваться. Я сюда с другой стороны обошла.

Юровский, услышав разговор, напомнил, что они пришли убирать. Женщина сразу наклонилась к полу. Он постоял возле Ольги, пока та складывала оставшееся бельё, и посмотрел на её руки. Девушка положила катушку на подоконник, подняла стопку и отнесла к другим вещам.

Когда он перешёл в соседнее помещение, женщина подняла глаза на Ольгу. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом она негромко спросила, не нужно ли передать кому-нибудь, что здесь всё благополучно. Ольга взяла с подоконника катушку и посмотрела в сторону, куда ушёл Юровский.

— Благодарю вас, — сказала она. — Если спросят, скажите только, что видели нас. Писать я ничего не буду.

Женщина кивнула и вернулась к работе. Ольга убрала катушку и позвала Марию помочь вернуть кровать. Когда они оказались рядом, она вполголоса сказала сестре, что после уборки ей нужно поговорить с папой.

Уборка ещё продолжалась, когда в прихожей появился один из караульных. Он посмотрел на Юровского и жестом попросил выйти. Комендант задержался возле двери, проследил, чтобы женщины не переносили вещи в его отсутствие, затем передал наблюдение другому человеку.

Я пошёл за ним невидимым. У парадного входа уже слышались голоса, и Юровский быстро направился к лестнице. Поднимавшегося человека я узнал прежде, чем тот заговорил. Это был Голощекин.

Юровский остановился на площадке, пропуская его вперёд. Тот поздоровался и спросил, можно ли поговорить у него. Комендант ответил, что кабинет свободен, и повёл гостя наверх. Пока открывал дверь, он оглянулся в прихожую, где я оставался невидимым.

Я вошёл вслед за ними. Возле бумаг на столе всё ещё лежал осколок белого изразца, который Юровский поднял ночью. Комендант закрыл дверь, затем отодвинул осколок к чернильнице, освобождая место для гостя, и сел напротив него.

Глава четвёртая. Завтра

Голощекин поставил локоть на край стола и заметил белую крошку на рукаве. Стряхнул её, посмотрел на повреждённую печь, но ничего не спросил. Юровский отодвинул к себе лежавшие между ними бумаги. Я стоял за плечом гостя и мог видеть обоих, оставаясь невидимым.

— Завтра надо дело ликвидировать, — сказал Голощекин. — Сегодня приготовь людей. Когда будет окончательно, сообщу.

Юровский поднял глаза. Несколько мгновений он смотрел поверх головы собеседника, как раз в мою сторону. Я не показался, и ему пришлось вернуться к разговору, не получив от пустого места никакого ответа.

— На всех готовить? — спросил он. — Или о семье будет отдельное распоряжение?

— Будь готов ко всему. Объявлять сейчас никому не надо, посвяти только тех, кого возьмёшь для дела. Остальные пусть несут караул.

Юровский придвинул лист, но писать не начал. За дверью послышались шаги, и он подождал, пока человек пройдёт. Голощекин тоже повернул голову на звук.

— Кто у тебя там ходит? С утра всё двигают, грохочут.

— Полы моют. Четыре женщины, наши при них. Сейчас закончат.

— Проследи, чтобы ничего не вынесли. И мальчишку Седнёва завтра убери из дома. Отправим к родным, ему здесь делать нечего.

— Когда убирать? Если сейчас вызвать его одного, начнут спрашивать.

— Сейчас не вызывай. Завтра скажешь, что родственник пришёл, придумаешь что-нибудь. До времени они ничего знать не должны.

Юровский записал несколько слов. Я стоял достаточно близко, чтобы прочесть их, но следил за его лицом. Ночью он требовал дождаться разговора с начальством. Теперь этот разговор состоялся, и вопрос о том, ошибся ли я с приездом Голощекина, уже не возникал.

— Перевозки, значит, не будет? — спросил комендант. — На случай изменения приказа тоже нужно знать, что готовить.

— Будет изменение, тогда получишь другое распоряжение. Пока готовься здесь. Весь караул собирать для этого не нужно, иначе к вечеру весь город заговорит.

— Без твоего окончательного слова начинать не стану, — сказал Юровский. — Пусть передадут лично мне, чтобы не получилось приказов через третьи руки.

Голощекин согласился. Он ещё спросил о людях, оставленных в доме, и выслушал ответ про доктора и прислугу. Когда поднялся, Юровский тоже встал и пошёл проводить его до лестницы.

Я остался у стола. На листе, к которому комендант больше не прикоснулся, было несколько коротких пометок. Их хватило бы, чтобы вспомнить разговор, но человек, не слышавший его, не узнал бы по ним, о чём шла речь. Через закрытую дверь доносился голос Голощекина, затем шаги стали удаляться вниз.

Юровский вернулся один. Не доходя до стола, он остановился возле печи и провёл пальцем по краю сколотого изразца. Я дал ему услышать себя прежде, чем стал видимым.

— Я здесь, возле окна. Вы просили дождаться утра, и я дождался.

Он повернулся сразу. В отличие от ночи оружия не достал, но к двери вернулся и притворил её плотнее. Я оставался видимым и слышимым только ему. Его собственные слова могли услышать в прихожей, и он заговорил вполголоса.

— Ты знал, что он скажет. Но откуда знал, я ещё выясню.

— А то, о чём мы говорили ночью, вы обдумали? Теперь уже ясно, к чему вас готовят.

— Я слышал его не хуже тебя. Ты за этим пришёл, чтобы повторить?

— Ночью вы отвечали, что приказа не получали. Я хотел узнать, есть ли после его приезда хоть одна возможность обойтись без убийства. Перевезти их, передать под другую охрану, потребовать пересмотра решения.

Юровский сел на прежнее место. Лист с пометками лежал открыто, но он закрыл его другой бумагой, заметив направление моего взгляда. Я отвёл глаза от стола.

— Перевезти куда? По какой дороге, с кем? Ты слышал, что мне ответили. Я поставлен здесь охранять их, а не выбирать для них города.

— Вы можете отказаться исполнять это сами. Ночью вы не хотели обещать ничего прежде разговора с Голощекиным.

— И сейчас не обещаю. Откажусь я, поставят другого. Только с меня сначала спросят, почему я решил, что умнее всех.

— А если приказ будет на семью тоже? Вам сказали приготовиться на всех и вы не возразили.

— Я спросил, что мне готовить, и получил ответ, — произнёс Юровский. — Пока окончательного нет. Когда будет, исполню. Это ты хотел услышать?

Я не сразу ответил. Ночью мне казалось, что подтверждение предсказанного разговора заставит его иначе отнестись и к остальному. Теперь он уже не мог отвергнуть мои слова как случайную угрозу, но отказа всё равно не было. Я смотрел на лист, который он прикрыл, и понимал, что ещё одной картиной ничего не прибавлю.

— Хотел услышать другое, — сказал я. — Поэтому и остался до вашего возвращения.

— Теперь услышал. Давай поговорим о тебе. Ты был у них до меня?

— На этот вопрос я ночью не ответил. Сегодня тоже не отвечу.

Юровский указал на дверь. Там только что проходили с ведром, и несколько капель попало на порог. Он дождался, пока шаги удалятся, затем наклонился ближе.

— Если они что-нибудь задумали, отвечать будут живые люди. Ты исчезнешь, а караул останется. У меня есть основания проверить каждого, кто ходит наверх, и каждого, кто передаёт продукты.

— Основание у вас одно: я появился там, куда вы и ваша охрана меня не пропускали. Никто из них мне не открывал. Вы видели, как я прохожу через стены.

— А говорить с тобой тоже можно через стену? Ты ведь зачем-то приходишь и разговариваешь. Значит, нужны тебе люди, а не только твои фокусы.

Я промолчал. Он ждал, оставив вопрос между нами, и я почувствовал желание объяснить, почему это ничего не меняет, перечислить всё, чего он не сможет предотвратить. Ночью именно такие объяснения привели нас к замкам, которые теперь проверяли при каждой смене.

— Кого вы решили проверить? — спросил я. — Людей, приходивших вчера служить, или сегодняшних женщин? Я покажусь вам здесь, даже если вы никого больше не впустите.

— Тогда тем, кто впущен, бояться нечего. Я обязан знать, о чём говорят с заключёнными.

— Вы не узнаете от них обо мне. Не делайте их виноватыми только потому, что я не отвечаю на ваши вопросы.

— От тебя мне нужен хотя бы один прямой ответ, — сказал Юровский. — Ты будешь мешать исполнению приказа?

— Буду. Я сказал это ночью и не изменил решения.

Он откинулся на спинку стула. Из прихожей позвали коменданта, но он велел подождать. Некоторое время мы молчали, и я слышал, как за дверью человек переминается с ноги на ногу.

— Тогда мне нечего с тобой обсуждать, — произнёс Юровский. — Я тоже сказал, что буду делать. Уговаривать меня больше незачем.

Я перестал быть видимым. Юровский несколько секунд смотрел на опустевшее место, потом снова позвал ожидавшего. Вошёл его помощник Никулин. Он остановился у стола, и комендант встал, чтобы самому закрыть за ним дверь.

— За передачами нужно смотреть внимательнее, — сказал Юровский. — Есть основания опасаться связи снаружи. Кто именно, выясняю. Пока женщин отпускаем, но тряпки и вёдра проверить, чтобы не унесли записок. Приносить еду пусть продолжают как прежде, только никого с нею к Романовым не проводить.

Никулин спросил, кто донёс о связи. Юровский ответил, что разберётся сам. Потом велел наблюдать, кто разговаривает с доктором у прохода, и лично сообщать обо всех просьбах выйти за пределы отведённых комнат.

— Если найдёшь что-нибудь, зови меня, — добавил он. — Сам расспрашивать никого не начинай. Мне нужно знать, что происходит, а не слушать потом десять разных рассказов.

Я вышел раньше помощника. В комнате дочерей уже ставили кровати на вымытый пол. Мария придерживала одну за спинку, пока женщина вытирала воду возле стены. Вторая собирала тряпки в ведро. Ольга прошла мимо меня с бельём, и я отступил, давая ей дорогу, хотя она меня не видела.

Юровский пришёл к семье вскоре после меня. Алексей находился в кресле, а Николай сидел рядом, как обещал сыну. Джой поднялся при появлении коменданта. Мальчик придержал собаку за ошейник, и она осталась у его ног.

— Как сегодня нога, Алексей Николаевич? — спросил Юровский. — Вчера доктор говорил, что боль ещё сильная.

— Сегодня легче, — ответил Алексей. Он смотрел на коменданта, не выпуская ошейника. — Ночью сначала болела, потом я заснул.

— Это хорошо. Давно уже лежите, надо поправляться.

Алексей кивнул. Юровский перевёл взгляд на Боткина и спросил, требуется ли что-нибудь для больного. Доктор ответил, что главное сейчас — покой и отсутствие лишней нагрузки. До нормальной ходьбы далеко, даже если боль уменьшилась.

— Я вставать его не прошу, — сказал комендант. — Если что-нибудь понадобится, передайте через меня.

Он ещё немного посидел, расспросил Николая о том, всё ли вымыли, и поднялся. Боткин проводил его до выхода из общей комнаты. Когда они отошли, Алексей разжал пальцы, державшие собаку. На коже остался красный след от ошейника.

— Бэби, отпусти совсем, — тихо сказал Николай. — Ему уже никуда не нужно идти. Посмотри, как ты зажал ремешок.

Мальчик убрал руку на колени. Я показался ему и отцу, когда Юровский вышел из поля зрения. Алексей спросил, долго ли тот сидел. Николай ответил, что всего несколько минут, и предложил повернуть кресло так, чтобы было удобнее смотреть в комнату, а не на дверь.

Женщин задержали в прихожей. Я видел, как одна вынула из кармана мокрый платок, затем показала пустую подкладку. Другая возмутилась, что пришла мыть полы, а её обыскивают. Никулин велел не спорить и поднять тряпки со дна ведра. Когда ничего не нашли, их пропустили к лестнице.

Та, что говорила с Ольгой, оглянулась перед выходом. Девушка стояла с Марией возле двери спальни. Она кивнула женщине, но подойти поблагодарить ещё раз ей не позволили. После ухода посторонних засов на проходе опустили, и в общей комнате снова стали расставлять вещи на обычные места.

Я предупредил Николая, что мне нужно сообщить услышанное. Он попросил сначала дать жене лечь удобнее, а потом позвал Боткина. Ольга напомнила, что тоже собиралась поговорить с ним. Николай ответил, что помнит, и попросил её остаться.

Все двенадцать ещё находились поблизости. Харитонов собирался вернуться к приготовлению обеда и заглянул на кухню проверить огонь, прежде чем согласился на короткую остановку. Я предупредил остальных и оставил их действующими вместе со мной. Татьяна подошла к матери, Мария села на край стула возле сестры, а Леонид остался у двери рядом с поваром.

— Голощекин распорядился готовиться к завтрашнему дню, — сказал я. — Окончательное распоряжение обещал передать отдельно. Юровский спросил, готовить ли на всех, и получил ответ: быть готовым ко всему.

Александра лежала, подложив ладонь под щёку. После моих слов она убрала руку и приподнялась. Татьяна помогла ей сесть, не перекладывая подушек.

— Значит, про нас всё ещё не сказано окончательно? — спросила Государыня. — Я хочу понять, что вы слышали, а что помните из прежнего.

— Я слышал, что подготовка относится и к семье. Но начинать без последнего сообщения Юровский не должен. Всё остальное о той ночи я знаю по прежним событиям.

— И ждать этого сообщения нам нельзя, — сказал Николай. — Мы уже решили искать выход. Есть ли после их разговора что-нибудь, из-за чего нужно уходить немедленно?

Я ответил, что приказа немедленно действовать не было. Рассказал и о втором разговоре с комендантом, и о проверке вещей уборщиц. Отказываться от исполнения он не собирался. Теперь ещё и Никулин получил распоряжение следить за теми, кто мог подходить к семье.

— Он назвал кого-нибудь? — спросила Ольга. — Женщину, которая разговаривала со мной, задержали дольше других.

— Имён не называл. Она пробыла дольше, потому что ей пришлось вынуть вещи из карманов. У неё ничего не нашли, я видел, как её отпустили.

Ольга посмотрела на отца. Он спросил, что именно женщина ей предлагала, и девушка рассказала о просьбе передать, что здесь всё благополучно. При этих словах Александра опустила глаза, а Ольга поспешила договорить.

— Я не стала так отвечать. Сказала только, чтобы она, если спросят, сообщила, что видела нас. А теперь думаю: вдруг надо было попросить найти отца Иоанна? Она собиралась домой, никто бы не понял, зачем ей зайти к священнику.

— Кто-нибудь мог спросить, о чём она говорила с тобой, — ответил Николай. — И пришлось бы либо назвать его, либо лгать. Мы ещё не обращались к нему сами.

— Я понимаю. Но мы отпустили человека, который предлагал помочь, а теперь сами всё равно будем искать такого человека. Поэтому и хотела сказать сразу, пока помню улицу, где она живёт.

Николай спросил, как её звали. Ольга не знала имени. Улица была ей знакома только по произнесённому названию, дома женщина не указала. Я мог бы пойти за ней, если бы решил раньше, но теперь пришлось бы искать среди множества людей.

— Оставим её в покое, — сказала Александра. — Благодарность за то, что она предложила, у нас останется. Но мы ничего не знаем о её домашних. Может быть, она боялась уже тогда, когда спрашивала.

Ольга согласилась не искать женщину. Затем повернулась ко мне и попросила в следующий раз, когда посторонний сам заговорит о помощи, хотя бы запомнить его лицо. Я ответил, что это лицо запомнил. Если встречу её снова, не стану показываться и вовлекать без решения семьи.

Боткин предложил обратиться к Владимиру Николаевичу Деревенко. Он знал местных врачей и семьи, в которых бывал по своей работе. Николай выслушал, но спросил, не начнут ли проверку именно с него, если заметят его связь с исчезнувшими узниками.

— Могут начать, — ответил Боткин. — Поэтому я и не предлагаю идти к нему всем. Но он мог бы назвать человека, у которого есть лошади и возможность принять больного.

— Ему пришлось бы потом отвечать не только за себя, — заметила Александра. — Мы можем спросить, но не вправе считать, что он уже согласился. Отец Иоанн тоже знает людей. И его я всё равно прошу выслушать меня о другом.

— Через меня? — спросил я. — Слова я передам. Только он вас знает, а меня нет, и ему понадобится убедиться, что я действительно пришёл по вашей просьбе.

— Тогда сперва передайте просьбу о разговоре, — сказал Николай. — Не требуйте сразу ни дома, ни лошадей. Нам нужно узнать, готов ли он вообще выслушать. Вчера я хотел задержать его после службы, но комендант подошёл.

Татьяна напомнила, что священнику могут не разрешить ещё один визит. Я сказал, что могу ходить между ним и семьёй сам. Для этого не нужен пропуск, но в его доме могут быть люди, и появляться перед всеми сразу было бы опасно.

— Именно поэтому не показывайте ему с порога то, что показали мне, — сказал Николай. — Пусть сначала услышит, зачем вы пришли. Если решит позвать кого-нибудь, не задерживайте его.

— И от меня вот что, — добавила Александра. — Я позволила вам лечить Бэби и разговариваю с вами сама. Спросите его, как мне не ошибиться в этом. Я не хочу получать от вас уверение, будто он всё одобрил, если он скажет иначе.

— Я передам его ответ целиком. Но объяснить, что вы у меня спрашиваете, не рассказав обо мне самом, я не смогу.

— Расскажите, — сказала она. — И о картине во время службы тоже. Он должен знать, почему я сначала испугалась, а потом стала надеяться.

Демидова подняла голову. Она спросила, можно ли передать и её просьбу: чтобы отец Иоанн помолился за них всех. Александра ответила, что конечно можно, и назвала её имя для поминовения. Остальные тоже заговорили, но Николай попросил не составлять мне целую вереницу поручений сразу.

— Он служил здесь вчера и знает нас, — сказал он. — Начните с Аликс и с того, что нам нужна помощь. Но об опасности не скрывайте. Человек должен понимать, о чём его просят.

— Если он спросит, чем платить тому, кто даст лошадей? — обратился ко мне Харитонов. — Я говорю на случай, если дело дойдёт до этого. Люди и сейчас едва соглашаются ехать за город, а ночью тем более.

Николай ответил, что прежде нужно услышать условия. Александра добавила, что кое-что для расчёта у них найдётся, но без неё ничего брать не следует. Договорились передать только просьбу найти возможность, если священник согласится участвовать.

Остановка времени уже требовала внимания. Я попросил закончить, пока не пришлось тратить силы только ради сидения за столом. Харитонов первым вернулся к двери, за ним поднялся Трупп. Девочки остались возле родителей, и я отпустил время, когда все убедились, что могут заняться прежними делами.

После тишины за окном резко заскрипело колесо. Леонид оглянулся и сразу вышел за поваром. Я собирался идти к священнику, но Николай попросил задержаться на минуту: прежде чем я уйду из дома, он хотел знать, что сможет сказать детям, если они опять спросят, как выходить.

Трупп уже подошёл к креслу Алексея. Мальчик устал сидеть после уборки и просился в постель. Камердинер наклонился, подхватил его под спину, а Николай придержал больную ногу. Вчера отец переносил сына привычным движением. Теперь они оба остановились, пытаясь понять, как легче сохранить положение колена.

— Если так, его будет тянуть всю дорогу, — сказал Боткин. — Дайте опору под голень. Алексей Егорович не сможет всё время держать ещё и подушку локтем.

Демидова принесла сложенное покрывало. Его устроили поперёк рук, и Трупп поднял Алексея снова. На этот раз нога оставалась спокойнее. Мальчик обхватил его за шею и попросил не останавливаться посреди комнаты, потому что так ему неудобно держаться.

Трупп донёс его до постели и осторожно опустил. Николай забрал покрывало, но Анна Степановна попросила оставить его рядом. Она хотела стянуть сгиб несколькими стежками, чтобы ткань не расползалась при переноске.

— Это я могу сделать сейчас, — сказала Демидова. — С виду всё равно покрывало. Только вы уже не берите другое, я это подогнала, пока держали.

Боткин показал ей, где не следует делать узел. Алексей лежал и слушал, затем спросил, можно ли в дороге будет иногда останавливаться. Николай сел к нему и ответил, что будут останавливаться, когда потребуется, но сначала нужно найти, куда идти. Мальчик уже видел, как трое взрослых приспосабливают обычную ткань к его ноге, и спрашивал теперь о том, что происходило перед ним.

Боткин задержал меня ещё ненадолго. Он хотел, чтобы я продолжил лечение, пока Алексей лежит после переноски, и проверил, не усилилась ли боль. Мы договорились, что я останусь на четверть часа, а затем доктор даст ноге отдохнуть. Николай устроился у изголовья, положив рядом с собой покрывало.

— Ты держался за Алексея Егоровича крепче, чем нужно, — сказал он сыну. — Шею ему совсем стянул. Если станет неудобно, лучше скажи, а не подтягивайся сам.

— Мне показалось, что я сползаю, — ответил Алексей. — Я не хотел, чтобы он уронил. Когда идёте, я не вижу, куда ногу деть.

Трупп стоял у постели, растирая ладонь. Он спросил, не лучше ли мальчику самому положить руку ему на плечо до того, как его поднимут. Николай хотел попробовать ещё раз, но Боткин попросил оставить это до следующей необходимой переноски.

— Вечером всё равно понадобится, — сказал доктор. — А сейчас каждый из вас хочет что-нибудь поправить, и ради каждой поправки его опять поднимают. Дайте ему полежать.

Николай отложил покрывало. Трупп сел напротив, хотя прежде собирался уйти к своим вещам, и попросил Алексея показывать ему, если при ходьбе начнёт съезжать ткань. Мальчик объяснил, где она собралась складкой. Камердинер расправил это место, а Демидова отметила его булавкой, чтобы потом переставить стежок.

Я держал руку мальчика и продолжал начатое утром. При последней переноске он напрягал всю ногу, берегся каждого движения, и теперь мышцам требовалось время расслабиться. Николай принёс книгу, которую сын недослушал накануне, но Алексей попросил начать раньше закладки.

— Здесь я уже спал, — объяснил он, когда отец прочёл первую строку. — Я не помню, кто к ним приехал. Вернись немножко назад, папа.

Николай перелистнул несколько страниц. На этот раз сын узнал прочитанное и остановил его на нужном месте. Я оставался рядом ещё некоторое время, слушая о людях, которые ехали по своим делам и не могли найти дорогу. Когда я отпустил пальцы, мальчик ещё не спал, но лежал спокойнее, уже не придерживая ногу другой рукой.

Я сказал семье, что ухожу. Ольга проводила меня до общей комнаты, где оставались мать и сёстры, и задержалась возле арки.

— Скажите, что мы помним вчерашнюю службу, — попросила она. — И что мама ждёт ответа. Если он не захочет говорить с вами, вернитесь и скажите это тоже.

Я обещал и вышел. В прихожей Юровского не оказалось, но Никулин разговаривал с часовым возле запертого прохода. Я задержался, пока не убедился, что речь шла о смене и получении ключей, затем прошёл наружу.

Отца Иоанна я сначала искал у Екатерининского собора. Знал, где он служит, но не мог по одному имени увидеть, в какой комнате города он находится. Возле бокового входа мужчина убирал метлу. Я показался ему со стороны улицы и спросил, можно ли застать священника.

Мне ответили, что тот уже ушёл домой. На вопрос о доме мужчина назвал улицу, объяснил поворот и примету ворот. Я повторил, чтобы не ошибиться, и поблагодарил. Мужчина начал было спрашивать, срочное ли у меня дело, но из собора его окликнули. Он поднял метлу и ушёл, а я остался на минуту возле входа, запоминая дорогу обратно. Отсюда можно было пройти к дому Ипатьева другой улицей, мимо дворов, которых утром я не видел.

Возле названного дома мне пришлось подождать. Калитка была закрыта, за ней кто-то разговаривал во дворе. Я позвал отца Иоанна и услышал в ответ, чтобы подождал. Через некоторое время к воротам подошёл сам священник.

На нём был подрясник, в котором он, видимо, ходил по дому. Меня он не узнал и спросил, по какому делу. Я назвался и сказал, что пришёл с просьбой от людей, у которых он служил накануне. Отец Иоанн не открыл калитку шире, но сразу перестал смотреть поверх моего плеча на улицу.

— От Николая Александровича? — уточнил он. — Кто вас выпустил из дома?

— Я вышел без пропуска. Мне нужно передать слова его и Александры Фёдоровны. Здесь говорить об этом неудобно.

Священник немного помедлил и впустил. Мы прошли через двор, затем в комнату, где на столе лежали бумаги. Он сам закрыл дверь, оставив меня возле порога, и предложил сесть. Я сел, стараясь не задеть стул так, чтобы стало заметно, что не могу подвинуть его.

— Вы у них служите? — спросил отец Иоанн. — Вчера незнакомого человека в комнатах я не видел.

— Я не служу и в карауле не состою. Вчера был там, но вы меня видеть не могли. Прежде чем передавать просьбу Государыни, я должен объяснить и это.

Он смотрел внимательно, не торопя. Я рассказал, как появился в доме, как сначала видел меня один Николай, затем Александра и остальные. Назвал то, что произошло во время службы: картину с мальчиком на дорожке и надежду, которую она вызвала. Священник слушал, положив руки на стол.

— Вы говорите о видении, которое явилось ей возле вас? — спросил он. — Или утверждаете, что сами его показали?

— Показал сам. Она могла принять его за ответ на молитву, и я должен был сказать, что это только изображение. Потом объяснил, но сначала успел обнадёжить.

— А теперь хотите, чтобы я подтвердил ей ваше объяснение. Я ведь не видел ни вас, ни изображения и знаю об этом только с ваших слов.

— Она просила совсем другого. Ей нужно понять, не ошибается ли она, позволяя мне оставаться и помогать сыну. Она велела рассказать вам и то, чем была недовольна.

При упоминании Алексея отец Иоанн подался вперёд. Я объяснил, что ночью начал лечение и что Боткин наблюдал за происходящим. Не обещал священнику полного здоровья ребёнка и не описывал того, что ещё не было проверено. Он спросил, что именно видел доктор. Пришлось отделить моё ощущение изменения крови от доступного ему результата: боль уменьшилась, ребёнок спал и утром сделал шаг с поддержкой.

— Это можно проверить у Евгения Сергеевича, — сказал священник. — Только мне не позволят ходить туда всякий раз, когда я пожелаю. Вы принесли письмо?

— Письма нет. Обычные вещи я не могу переносить. Могу передать слова и вернуться с ответом.

Отец Иоанн посмотрел на мои руки. Затем взял лист, лежавший сверху, и протянул мне. Я не сделал попытки удержать его, и он оставил бумагу у себя.

— Не можете или не хотите оставлять след? — спросил он. — В такую пору ко мне могут прийти и с этим расчётом. Вы называете людей, к которым меня вчера впустили под охраной, и предлагаете поверить тому, чего я не видел.

— Не предлагаю верить без проверки. Но времени на неё мало. Сегодня утром Голощекин был у Юровского и распорядился готовиться к завтрашнему дню. Я слышал разговор.

— К чему готовиться? Скажите прямо, если пришли из-за опасности.

— К убийству. Окончательное указание обещано отдельно, но готовить велено и людей, и всё необходимое на месте. Николай Александрович просит помочь найти возможность уйти из дома.

Священник отложил лист. Несколько секунд он сидел, глядя перед собой, потом встал и подошёл к двери. Я услышал из соседней комнаты голос. Он ответил, что занят и придёт немного позднее, затем вернулся и сел ближе.

— Кто знает о вашей просьбе? — спросил он. — Государыня знает, что вы говорите со мной о выходе?

— Знает. И доктор, и остальные в доме. Всего двенадцать человек, если считать Леонида Седнёва. Они не рассчитывают, что вы возьмёте их всех к себе. Нужен человек с транспортом и место, где можно остановиться после ухода.

— Вы сказали о двенадцати и ни слова о том, как они пройдут караул. Мне предлагают искать лошадей для дела, в котором пока нет самого главного.

Я рассказал об остановке времени. Не стал подробно объяснять, кто где стоял и сколько раз мы пробовали. Для просьбы было достаточно сказать, что люди могут действовать, пока охрана неподвижна, а потом обычное время возвращается. Отец Иоанн слушал до конца, всё крепче сжимая край стола.

— Показывать мне сейчас ничего не нужно, — сказал он. — Вы уже предложили слишком много вещей, в которые человек должен поверить одну за другой. Я хочу сначала услышать, чего именно от меня ждут люди, которых я знаю.

— Узнать, есть ли возможность помочь им выйти и укрыться. И передать Александре Фёдоровне ответ на её вопрос обо мне. Это две разные просьбы. Вы можете согласиться на одну и отказать в другой.

— Ответ о вас через вас самих, — произнёс священник. — Вы понимаете, что для неё это почти ничего не решит? Человек, обманывающий её, передал бы только удобные ему слова.

— Понимаю. Поэтому и хочу, чтобы вы выбрали проверку сами. Я могу вернуться к ней с вопросом, на который вы знаете ответ. Или вы можете попытаться получить известие через людей, которых пропускают к дому.

Отец Иоанн некоторое время думал. Потом спросил, о чём Николай говорил перед его уходом после вчерашней службы. Я повторил короткий разговор о следующем богослужении и сказал, как подошёл комендант. Священник признал, что это было так, но добавил, что слышать мог и кто-нибудь из охраны.

— Я не могу по одному вашему рассказу решить, кто вы, — сказал он. — Вчерашний день вы описали верно. О ноге можно спросить у доктора. Но передать Государыне благословение доверяться вам во всём я не вправе.

— Я не называл себя посланником Божиим. И ей не говорил, что она обязана принимать мои слова.

— Тогда и не меняйте этого. Передайте, что ей не нужно видеть повеление в каждой картине или предсказании. Если ребёнку стало легче, можно благодарить Бога за облегчение. Но всякое ваше предложение ей и Николаю Александровичу придётся рассматривать самим. За них этого не решит одно необычное явление.

Он умолк. Я повторил его слова, чтобы запомнить точно. Священник поправил одно место и попросил не добавлять от себя, будто признал моё происхождение или поручился за него.

— Я передам именно так. Ещё Анна Степановна просила помолиться за всех. И Ольга Николаевна сказала, что они помнят вчерашнюю службу.

Отец Иоанн опустил голову. Некоторое время в комнате было слышно только, как кто-то проходит за дверью. Он тихо произнёс молитву, и я ждал, не меняя положения. Затем он поднял глаза и вернулся к тому, что я сказал об опасности.

— Если удастся найти человека с лошадьми, он должен знать, на что идёт, — сказал священник. — Я не стану просить прихожанина о якобы обыкновенной поездке, если понимаю, что за неё могут арестовать всю его семью.

— Так и скажите. Имена можно назвать после того, как убедитесь, что человеку можно доверять. Но скрывать саму опасность я вас не прошу.

— Я ещё не сказал, что стану кого-нибудь искать. Мне нужно понять, не ведёт ли этот разговор к тому, что я сам приведу охрану к людям, которых решу попросить.

Он перестал говорить и некоторое время смотрел на меня так, словно ожидал возражения. Я спросил, что могу дать ему для проверки, кроме своих слов. Отец Иоанн ответил, что пока не знает. Затем придвинул к себе лист, который раньше протягивал мне, и провёл пальцем по его чистому краю.

— Я был у них вчера, — сказал он. — Видел, как мальчика подвозили к кресту, как девочки стояли. Службу кончили, меня проводили, и я ушёл домой. Теперь вы говорите, что за этой дверью через две ночи их убьют, и просите найти человека, который поверит мне без всяких доказательств. А у него дома могут быть такие же дети.

— Поэтому я и не прошу обещать за него. Нужно найти того, кто согласится, понимая опасность.

— Согласиться мало. Нужно знать, что он может сделать. Один захочет помочь и тут же пойдёт советоваться с приятелем. Другой пообещает лошадь, которой у него нет. Я не хочу передать наверх надежду, основанную на чьём-то добром намерении, а потом отнять её.

Я вспомнил утренний двор с телегой. Из-за ворот он показался удобным местом для ночлега, а внутри даже под навесом оказалась чужая постель. Теперь отец Иоанн говорил о людях так же предметно, и назвать кого-нибудь наугад я уже не мог.

— Скажите, что удалось выяснить, когда вернусь, — попросил я. — Даже если ничего. Я передам это, не добавляя, будто вы уже договорились.

— И до тех пор пусть не начинают собираться из-за моего имени, — ответил он. — Мне тяжело это говорить, но я не могу сейчас поручиться даже за то, что к вечеру найду подходящего человека.

Отец Иоанн взглянул на дверь. За нею снова послышались шаги, кто-то остановился и ушёл, не заглянув. Он проводил их слухом, затем вернулся к разговору.

Он говорил без враждебности, но каждое моё объяснение проверял на то, что могло случиться после моего ухода. Я вспомнил женщину, у которой утром заставили вывернуть карманы, и рассказал о новых распоряжениях Юровского. Утаивать это от человека, которого мы хотели сделать посредником, было нельзя.

— Значит, после вашего явления проверок стало больше, — произнёс отец Иоанн. — И вы теперь пришли за помощью ко мне, поскольку вчера при них меня видели.

— Да. Семья знает, что произошло после встречи. Вы тоже должны были услышать это прежде, чем решите.

Священник подошёл к окну и некоторое время смотрел во двор. Затем спросил, как связаться со мной, если у него появится ответ. Я сказал, что приду сам после обеда, если он позволит. Для этого ему не нужно никого посылать к ограде Ипатьевского дома.

— Приходите, — ответил он. — Я попробую проверить хотя бы известие о сегодняшнем приезде. К людям с предложением о перевозке до этого не пойду. И не говорите в доме, что я уже нашёл им выход.

— Скажу, что вы выслушали и разрешили прийти снова. Это всё, что пока есть.

Он проводил меня до двери, а после и калитку тоже открыл сам, и я вышел на улицу тем же путём, каким пришёл. Отец Иоанн оставался у ворот, пока я не дошёл до поворота. Только за ним я перестал быть видимым и вернулся к дому Ипатьева.

До обеда ещё оставалось время, но Харитонов уже готовил посуду. Я нашёл Николая в общей комнате и показался, предупредив, что вернулся. Он поднялся навстречу и сразу спросил, удалось ли поговорить. Александра услышала его голос и попросила подойти ближе.

Я передал ответ отца Иоанна при ней, Николае, Ольге и Татьяне. Ради этого ненадолго остановил время, предварительно позвав остальных, чтобы никому не пришлось потом узнавать об условиях помощи с чужих слов. Долгого разговора не требовалось: священник ещё ничего не обещал, кроме проверки и следующей встречи.

— Он прав, — сказала Александра, когда я повторил слова о том, что необычность явления не снимает с них собственного решения. — И я рада, что он так ответил. Вы не обиделись на него?

— Нет. Он не знает меня и не может проверить то, что я рассказал, по одному моему обещанию. Я приду после обеда.

— О вас он теперь знает больше, чем вчера, — сказала Ольга. — А о нас знает, что вы попросили помощи по нашей воле. Пусть проверяет. Только не торопите его картиной, если он просил её не показывать.

Я ответил, что не показывал ничего. Николай спросил, надо ли подготовить какие-нибудь сведения или слова для следующей встречи. Пока священник этого не требовал. Ему предстояло самому решить, к кому обратиться для проверки.

Демидова уточнила, передал ли я её просьбу. Я сказал, что передал и отец Иоанн помолился. Она поблагодарила и вернулась к покрывалу, на котором оставила нитку, чтобы не потерять место. Харитонов тоже встал: он хотел закончить приготовление обеда. Я вернул времени ход, и Леонид, услышав голос повара, поспешил за ним на кухню.

Я прошёл проверить прихожую. Юровский находился в кабинете, Никулин больше не разговаривал с часовыми возле семейных комнат. Ключ по-прежнему оставался у сменного. Я услышал только распоряжение о том, кто должен явиться к коменданту позже, и вернулся к семье, не показываясь ни одному из них.

У стола уже сидел Леонид. Он держал на ладони два небольших куска хлеба, приготовленных к супу. Когда я подошёл, мальчик посмотрел на мои руки и подвинул один ближе к краю тарелки.

— Этот вам, — сказал он. — Вы утром могли только хлеб брать. Я попросил Ивана Михайловича оставить кусок мяса отдельно, чтобы ложка не понадобилась.

Я сел рядом. Харитонов ещё раз уточнил, не смогу ли сегодня сделать что-нибудь горячее, если понадобится к вечеру. Я ответил, что после завтрака повторить не могу, и он кивнул, уже решив, как распределить оставшееся. Мария принесла обычный хлеб, тот, что нарезали на кухне, и положила на стол.

Александра устроилась на кушетке, Николай помог ей придвинуться удобнее. Татьяна спросила, читать ли после обеда, и мать ответила, что сначала хочет немного полежать. У Алексея на коленях лежало новое сложенное покрывало. Демидова закончила стежки и показала Труппу, с какой стороны лучше брать, чтобы сгиб оставался под голенью.

— Запомнил, Анна Степановна, — сказал он. — Положите рядом с креслом. Если опять понадобится перенести, сначала подведём его, потом поднимем.

Я взял оставленный Леонидом хлеб. Николай посмотрел на меня через стол и попросил перед следующим уходом обязательно сказать ему: он хотел ещё подумать, что можно передать священнику. Я согласился. Леонид показал мне, как собирать подливу хлебом, чтобы она не капала на пальцы, и я попробовал вслед за ним. Когда он убедился, что у меня получилось, то снова придвинул к себе миску с супом.

Глава пятая. Десять дней вперёд

После обеда Мария осталась с матерью. Александру отвели в спальню, и она легла поверх покрывала, пока дочь искала книгу. Я собирался уходить, но Николай задержал меня у стола. Он попросил передать отцу Иоанну, что помощь нужна всей семье вместе и что оставить Аликс или Бэби ради более лёгкого выхода он не согласится.

— Он знает, сколько человек, — ответил я. — И понимает, что среди них больные. Я не говорил, будто вы сможете быстро идти пешком.

— Тогда ещё одно. Пусть не думает, что я ищу людей, которые придут отбивать дом. Если кто-нибудь захочет помогать, мне нужно сначала узнать, что он предлагает. Я не хочу, чтобы из-за нас здесь начали стрелять.

Я повторил просьбу: узнать, что предлагают, и вернуться к нему прежде, чем давать согласие. Из спальни позвала Александра: ей нужно было передвинуть подушку. Николай пошёл к ней, и я остался у порога, дожидаясь, не потребуется ли передать ещё что-нибудь.

Мария держала книгу раскрытой, но мать не могла устроиться. Каждый раз, когда она пыталась немного приподняться, боль заставляла её останавливаться. Николай помог повернуться, дочь подвела подушку выше. Александра подождала, пока можно будет свободнее вдохнуть, и попросила оставить всё как есть.

— Я могу попробовать помочь и вам, — сказал я. — Сегодня мы всё время говорим о ноге Алексея, а вам тоже больно двигаться. До следующего лечения сына есть время.

— Вы же собирались к отцу Иоанну, — ответила она. — Не надо, чтобы он ждал, а потом ушёл по своим делам. Я полежу с Машей.

— Тогда, когда вернусь. Евгений Сергеевич посмотрит вас, как смотрел Бэби, и побудет рядом.

Александра согласилась. Николай спросил, хочет ли она сейчас чего-нибудь ещё, но она попросила только оставить дверь прикрытой. Мария села возле постели, нашла двадцать шестую главу Книги Иисуса, сына Сирахова и начала читать. Я вышел прежде, чем она закончила первые строки.

У запертого прохода сменился часовой. Он впустил Леонида с пустой посудой и снова повернул ключ, а я прошёл следом, невидимый для обоих. В кабинете Юровского разговаривали. Я задержался достаточно, чтобы услышать: проверяли, кто будет на дежурстве вечером. Новых распоряжений о семье при мне не прозвучало, и я вышел из дома.

Отец Иоанн ждал. Он увидел меня из окна ещё до того, как я позвал у калитки, и сам впустил во двор. В комнате на столе лежала та же стопка бумаг, только сверху теперь стояла чашка. Священник убрал её, освобождая место, и предложил сесть.

— Голощекин действительно приезжал, — сказал он. — Человек, которого я спросил, видел его у ограды. О том, зачем он был в доме, узнать таким способом нельзя.

Я передал последние слова Николая. Отец Иоанн выслушал и уточнил, разрешает ли семья назвать её имена тому, кто согласится обсуждать помощь. Я ответил, что да, после того как станет понятно, с кем говорят. Скрывать опасность до самой дороги никто его не просит.

— У меня есть человек на примете, — произнёс он. — Фёдор Андреевич Лобанов, занимается перевозками. Я знаю его несколько лет, обращался к нему, когда нужно было отвезти больного за город. Если берётся, приезжает к условленному часу. Но согласится ли на такое дело, я не знаю.

— Поговорите с ним. Если откажется, семье передам отказ.

— Мне нужно сказать ему, на какой срок искать место. Одна ночь, неделя? Люди сейчас и сами думают, куда уйти, если в городе начнутся бои. Он спросит, сколько времени придётся скрываться.

Я ответил, что в известной мне истории Екатеринбург займут двадцать пятого июля. До этого дня оставалось десять суток, но семье сначала нужно было пережить ближайшие две ночи. Обещать, что после смены власти сразу станет безопасно, я не мог. Отец Иоанн придвинул календарь, проверил дату и оставил палец на листке.

— Десять дней, — повторил он. — Вы называете их так же уверенно, как ночь убийства. А я должен рассчитать по вашим словам, на сколько дней просить приюта.

— Надёжнее просить сначала одну ночь. Потом искать следующее место, уже зная, что происходит на дороге. Слишком многое может измениться, если они выйдут.

— Вы сами видели город после прихода этих войск? Или знаете так же, как о разговоре Голощекина?

Я собирался ответить, что сам не видел. Передо мной стоял стол, за спиной была дверь, которую открыл священник. Я знал, как покинуть эту комнату одному и оказаться возле собора. Но вдруг ощутил, что на этот раз могу уйти вместе с сидящим напротив человеком. И место назначения не ограничивалось нынешним днём.

Отец Иоанн ждал. Я посмотрел на его руку, лежавшую возле календаря, и различил предел новой возможности: взять можно одного, остаться с ним нужно до конца, и чем бы ни закончилась встреча в другом времени, возвращение обязательно. Я не получил ни объяснения, ни слов, которые можно было бы повторить. Просто знал, что это стало доступно.

— Не видел, — ответил я наконец. — Но сейчас, кажется, могу предложить вам самому посмотреть. Вместе со мной оказаться в Екатеринбурге двадцать пятого июля.

Священник убрал руку с календаря. Я сразу объяснил, что речь не о картине, и остановился, заметив, как он нахмурился. Утром он просил ничего ему не показывать, а теперь я снова предлагал нечто, чему предстояло поверить ещё до проверки.

— Вы вправе отказаться, — сказал я. — Я только что обнаружил эту возможность и никого ещё не переносил. Всё, что понимаю о ней: пойти можно вдвоём, и обратно вы вернётесь со мной. Оставить вас там я не смогу.

— Откуда вы это знаете, если ещё не пробовали? Снова изменилось то, что вам доступно?

— Так же было с остановкой времени. И с лечением. Я сначала почувствовал возможность, а потом увидел, что получается.

Отец Иоанн поднялся и прошёл к окну. Со двора донёсся удар захлопнувшейся створки. Он посмотрел на неё, потом на дверь комнаты, словно собирался выйти и спросить совета у кого-то.

— Вы обещаете возвращение, — произнёс он. — А если я захочу вернуться прежде, чем вы решите? Если там станет страшно или я увижу то, чего не вынесу?

— Скажете, и мы уйдём. Я предлагаю только короткий выход в знакомую вам часть города. Сам не собираюсь начинать там долгих разговоров, пока не знаю, как действует переход.

— Хорошо, — сказал отец Иоанн после паузы. — Я хочу увидеть этот день сам. Возле собора, где смогу узнать место. Только оставайтесь рядом, как сказали.

Он отошёл к двери и предупредил домашних, чтобы его немного не тревожили. Потом вернулся, надел скуфью и стал возле стола. Я объяснил, что могу на время нашего отсутствия остановить нынешнее время. Священник согласился и попросил сделать это прежде, чем мы уйдём.

Когда часы умолкли, он прислушался. За дверью только что передвигали что-то тяжёлое, и звук оборвался вместе с тиканьем. Отец Иоанн приблизился к окну: во дворе стоял человек с поднятой рукой. Священник долго смотрел на него, затем вернулся ко мне.

— Теперь понимаю, о чём вы рассказывали утром. И всё же от мысли, что тот человек не замечает нас, мне не легче.

Я предложил руку. Он взялся за неё и назвал ещё раз место и день, в который хотел попасть. Я удерживал его в своём внимании так, как прежде оставлял человека действующим при остановке. Комнаты больше не было, и мы стояли возле стены, нагретой солнцем.

Отец Иоанн шагнул к ней, чтобы опереться. Подошва скользнула по мелкому камню, он поймал равновесие и посмотрел вниз. Ветер шевелил полу подрясника. С улицы доносился гул людей, которого не было минуту назад, и где-то совсем близко звякнула упряжь.

Мы оказались сбоку от собора, в стороне от основного движения. Я выбрал дневной час, чтобы можно было рассмотреть улицу, и теперь узнавал её по тому, что видел утром. У знакомого поворота стояла повозка, которой тогда не было. Вокруг собрались люди, а дальше шли вооружённые солдаты.

Священник сначала смотрел на камень под ладонью. Провёл пальцами по неровной поверхности, отнял руку и потёр её о другую. Потом обернулся ко мне.

— Здесь всё настоящее? Я могу отойти от стены, а вы останетесь видимым?

— Здесь можно ходить. Только нас обоих увидят прохожие, так что далеко не отходите. Я останусь рядом.

Я позволил видеть себя всем, кто находился вокруг, и мы вышли к улице. Двое мужчин посторонились, пропуская священника, и один снял фуражку. Отец Иоанн ответил на приветствие машинально. Затем остановился, потому что мимо проходила группа военных и нам пришлось прижаться к краю.

Речь у нескольких была нерусская. Один нёс через плечо винтовку, другой поддерживал товарища за локоть, пока тот поправлял ремень. Люди вокруг задавали вопросы, и солдаты отвечали не всем: часть слов они, похоже, не понимали. Откуда-то вынесли воду, и возле ведра сразу стало тесно.

— Чехи, — сказал отец Иоанн. — На улицах красных я видел много. Эти другие.

Он повернул голову, следя за прошедшими, и едва не столкнулся с женщиной, нёсшей узел. Та остановилась сама, попросила пропустить к воротам и рассказала, что вторую ночь не может попасть к своим. Священник показал ей свободный проход. Когда она уже собиралась уйти, спросил, какое сегодня число.

— Двадцать пятое, — ответила женщина. — Нынче хоть дали пройти, а то стояли и не пускали. Вы туда не идите, там ещё повозки разбирают.

Она указала на скопление людей дальше по улице и поспешила к воротам. Отец Иоанн проводил её взглядом. Он не отпустил мою руку сразу после перехода, но теперь разжал пальцы и стоял самостоятельно, всё время проверяя, что я рядом.

— Я утром видел эти ворота закрытыми, — сказал он. — А в том окне ещё целое стекло было. Посмотрите, здесь уже доской заложили.

Я подошёл с ним немного ближе. Во дворе двое мужчин снимали что-то с телеги и спорили, куда заносить. Отец Иоанн узнал одного, сделал движение в его сторону, но остановился. Тот стоял спиной и нас не заметил.

— Он меня знает, — объяснил священник. — Если подойду, начнёт спрашивать. Я не пойму, что ему отвечать о вчерашнем дне, которого для меня ещё не было.

Мы отошли. От собора шли двое солдат с человеком в штатском. Один остановился спросить дорогу, произнося русские слова медленно и старательно. Отец Иоанн показал направление, и тот повторил, проверяя, правильно ли понял. Я оставался рядом, пока они не ушли.

Священник вытер лоб платком. По сравнению с комнатой здесь было жарче, и под ногами поднималась пыль. Он посмотрел на подошвы, затем ещё раз оглядел улицу.

— Вернёмся, — попросил он. — Я увидел достаточно, чтобы потом разбираться с этим дома. Сейчас кажется, что я могу забыть, зачем пришёл.

Я взял его за руку. Мы оказались возле стола, где часы по-прежнему стояли, а солнечная полоска на полу не сдвинулась. Отец Иоанн ещё несколько секунд смотрел перед собой. Затем снял скуфью, положил её на календарь и сел.

Я отпустил время. За дверью продолжили двигать тяжёлую вещь. Священник повернул голову на звук, потом достал платок: тот оставался влажным, и на краю сохранилась сероватая пыль. Он расправил его на колене и некоторое время молчал.

— Я буду это помнить, если здесь всё пойдёт иначе? — спросил он наконец. — Вы же сказали, что люди могут поступить по-другому. Тогда и двадцать пятое будет другим.

— Я помню всё, что увидел с вами. И вы помните. Но обещать, что теперь до того дня ничего не переменится, не могу.

— Значит, лошадей всё равно надо искать на завтра. То, что я сейчас видел войска, не позволяет просить людей просто просидеть десять дней в сарае.

Он поднял скуфью с календаря и ещё раз прочёл сегодняшнее число. Я смотрел на его руки и в это время ощутил то, чего не сумел различить перед переходом. Новая возможность была связана с чьей-то волей. Я не видел человека, не слышал голоса, но знал, что он существует и что его зовут Павел.

Отец Иоанн спросил, что случилось. Я рассказал ему то немногое, что понимал. Это был живой человек, находившийся в другом времени, и нынешняя возможность пришла от него. Ни лица, ни места, где он находился, я назвать не мог.

— Павел, — повторил священник. — Это вы услышали имя или вспомнили знакомого человека?

— Раньше я его не знал. Имя пришло вместе с пониманием, откуда взялась возможность. Почему именно сейчас, не знаю.

— Тогда не прибавляйте ничего от себя и семье передайте столько же. Они захотят спросить у него больше, чем вы сможете ответить.

Он встал и подошёл к двери. Долго разговаривать о Павле мы не стали: священник сказал, что должен найти Лобанова, пока тот не уехал по работе. Я спросил, когда вернуться, и он назначил время после четырёх.

— Я скажу ему, что нужны две повозки и место на одну ночь, — добавил отец Иоанн. — Без имён, пока не соглашусь с ним о самом разговоре. Если он откажется, вы не будете приходить к нему сами и требовать объяснений.

Я согласился. У калитки священник задержал меня и спросил, верно ли я собираюсь передать наверх, что он участвует. Я ответил, что скажу о поиске перевозчика, но не о найденном выезде. Тогда он открыл калитку и сам вышел со мной на улицу.

В доме Ипатьева я сначала заглянул в прихожую. Ключи оставались у часового, и никто не собирался в семейные комнаты. В кабинете коменданта было тихо. Я вернулся к семье и позвал Николая, прежде чем войти к его жене.

Мария всё ещё читала матери. Они остановились дальше того места, на котором были перед моим уходом, но книга оставалась раскрытой на коленях. Александра лежала на боку, придерживая руку под грудью. Когда Николай вошёл, она попыталась приподняться, и он попросил не двигаться.

— Отец Иоанн ищет перевозчика, — сказал я. — Я увижу его после четырёх. Но прежде нужно рассказать, что произошло у него дома.

Я попросил дать мне немного времени, чтобы позвать остальных. Такая новость касалась всех, а разговор через обычные двери могли услышать. Когда собрались, я ненадолго остановил время и рассказал о переходе со священником. Сначала назвал возможность взять одного человека и обязательное возвращение, затем — день, который мы посетили.

Мария слушала, всё ещё держа книгу. Когда я сказал, что отец Иоанн разговаривал с прохожими, она закрыла её и посмотрела на отца. Николай спросил, были ли мы у дома Ипатьева.

— Нет. Стояли возле собора, вышли на улицу и вернулись. Я обещал ему короткий выход и ушёл, когда он попросил.

— Я бы хотел знать, что здесь стало, — сказал Николай. — Но для первого раза, пожалуй, довольно и этого. Значит, теперь можно самому увидеть место, куда собираемся идти?

— Можно. Вы выбираете его, я остаюсь с вами, а в конце мы оба возвращаемся туда, откуда ушли. Оставить вас снаружи таким способом не получится.

Татьяна спросила, можно ли уйти вдвоём и там дождаться остальных. Я объяснил, что должен находиться рядом с первым спутником до возвращения. Отправиться за вторым, оставив первого ждать, эта возможность не позволяла. Она немного подумала и сказала, что тогда хотя бы один из них сможет проверить ночлег заранее.

— Когда найдётся, посмотрим, — согласился Николай. — Не обязательно мне одному. Алексей Егорович в дороге увидит то, что я могу пропустить.

Трупп согласился посмотреть дорогу. Я подождал, пока он договорит с Николаем, и сообщил то, о чём ещё никто здесь не слышал.

— Я узнал, от кого получил возможность такого перехода, — сказал я. — Его зовут Павел. Это человек, он находится в другом времени. Больше я ничего о нём не знаю.

Анастасия спросила, знает ли он, как нас зовут. Я ответил, что о его знаниях ничего не могу сказать. Знаю только, что возможность пришла от него и что он человек.

— А он с вами говорил? — спросила Александра. — Вам было приказано взять отца Иоанна?

— Приказа не было. Я понял, что могу это сделать, и предложил. Он согласился сам и назвал, куда хочет попасть.

— Тогда поблагодарите Павла, — сказала она. — Если есть способ передать ему слова. За такую возможность благодарить есть за что, хотя пользоваться ею придётся осторожно.

Анастасия попросила передать благодарность и от неё, затем спросила, нет ли у Павла отчества. Я не знал. Девушка посмотрела на меня и пояснила, что «Павел» без всего звучит так, будто они давно знакомы, а знакомство ещё даже не состоялось.

— И ещё скажите, как здесь заперто, — добавила она. — Может быть, он знает, чем помочь для ворот. Раз он дал вам это, вдруг и про них подумал.

— Я попробую передать, — ответил я. — Но не знаю, может ли он меня услышать. Не обещаю ответа.

Николай попросил пока не строить расчётов на том, что придёт от неизвестного человека. У нас уже появилась возможность осмотреть дорогу вместе, и её следовало использовать прежде, чем просить новую. Анастасия ответила, что она только спросила, и больше не настаивала.

Когда время снова пошло, остальные вернулись к своим делам. Я на минуту остался возле окна и мысленно произнёс имя Павла. Попытался передать благодарность, вопрос об отчестве и просьбу Анастасии. Ничего не услышал в ответ и не понял, удалось ли обратиться к нему вообще.

Александра ждала обещанного лечения. Я позвал Боткина, и он попросил оставить их на несколько минут, чтобы расспросить о болях и осмотреть. Мария убрала книгу, Татьяна помогла матери устроиться. Когда меня впустили, Государыня лежала, положив руку поверх одеяла.

— Евгений Сергеевич уже спрашивал, не хочу ли я сначала отдохнуть, — сказала она. — Я отдыхала почти всё утро и всё равно не могу повернуться без помощи. Давайте попробуем.

Я сел возле постели и взял её руку. Через некоторое время различил напряжение в спине и ногах, которое она старалась скрывать, пока разговаривала. Движение причиняло боль, мышцы удерживали тело так, чтобы она не усиливалась, и от долгой неподвижности становилось труднее двигаться снова. Я начал с того, что мог изменить постепенно, не заставляя её подниматься ради каждой проверки.

Мария осталась с нами. Во дворе собирались на прогулку, и из соседней комнаты позвали её тоже, но мать попросила ещё немного почитать. Девушка открыла книгу на отмеченном месте. Боткин посидел рядом, затем перешёл к Алексею, устроенному на другой постели. Он оставался достаточно близко, чтобы услышать, если Александра его позовёт.

Некоторое время я слушал чтение. Александра дважды просила повторить фразу, потому что отвлекалась на то, что чувствовала в пояснице. Потом спросила, будет ли боль уменьшаться сама или ей нужно попробовать повернуться. Я ответил, что пока лучше полежать, а сесть она попробует при докторе.

— Вы умеете видеть, что у меня болит, даже когда я не говорю? — спросила она. — С Бэби вы так же узнаёте, когда он преуменьшает?

— Чувствую состояние, с которым работаю. Это не позволяет услышать мысли. Я могу знать, что движение будет болезненным, но не знаю, что вы собираетесь сказать об этом.

— Тогда не верьте ему сразу, если объявит себя здоровым, — сказала Александра. — Он слишком давно ждёт возможности вставать без разрешения. Ему захочется убедить вас раньше, чем нога сможет выдержать.

Мария закрыла книгу на пальце. Она сказала, что брат сегодня уже спрашивал, можно ли будет после выхода носить Джоя на руках. Мать улыбнулась, затем попросила передать, чтобы тот сперва научился носить самого себя. Но, договорив, опять посмотрела на свою руку в моей ладони.

— А я ведь тоже спрошу, можно ли идти, прежде чем смогу, — сказала она. — Поэтому пусть Евгений Сергеевич смотрит и за мной. Я не хочу задержать всех у лестницы, уверив прежде, что помощи не нужно.

Я продолжал лечение ещё около получаса. Потом доктор подошёл к нам и попросил Александру осторожно сесть. Мария помогла убрать одеяло, и Александра приподнялась, ожидая привычной боли. Движение всё ещё далось трудно, но она сумела выпрямиться и некоторое время сидела без опоры на руку дочери.

— Лучше, — сказала она. — Не совсем прошло, но я могу так сидеть. Ночью при этом сразу начинало тянуть.

Боткин проверил пульс и спросил о дыхании. Затем разрешил встать, держась за дочь. Александра прошла несколько шагов до кресла и села в него. Мария хотела подвинуть кресло ближе, однако мать попросила оставить: она видела, сколько прошла, и не хотела, чтобы расстояние незаметно сократили.

После этого я отнял руку. Боткин сказал, что проверит состояние ещё раз позднее, без нового лечения, и попросил не устраивать самостоятельной длинной прогулки по комнатам. Александра согласилась и велела Марии открыть книгу снова, но читать они продолжили не сразу.

— Вы говорили, что можно попасть в другое время, — произнесла она. — Не только в будущее. В прошлое тоже?

— Да. Вы выбираете, куда хотите, и мы окажемся там вдвоём. Но это будут настоящие люди, не те, кого я составляю в картине.

Александра долго смотрела на раскрытую книгу. Мария держала её так, чтобы мать могла видеть страницу, и не опускала, хотя та перестала читать. Наконец Государыня спросила, можно ли встретить человека, который давно умер, в то время, когда он ещё жил.

— Если выбрать день, когда он был жив, сможете встретиться, — ответил я. — Только встреча будет настоящей. Он увидит вас и услышит всё, что скажете.

— Я хотела бы увидеть мою мать, — произнесла Александра. — Но не спрашивайте меня об этом сегодня. Я начну думать, что ей скажу, и уже ни о чём другом не смогу. А здесь дети, и мы не знаем даже, где они будут спать завтра.

Мария переложила книгу и взяла свободную руку матери. Они ещё немного посидели вместе, и Александра сама попросила дочь дочитать страницу. Я остался у кресла, пока она не закончила.

Когда я встал уходить, Александра позвала меня ещё раз. Она попросила не рассказывать остальным о её вопросе, пока сама не захочет. Я обещал и вышел, оставив их вдвоём. В общей комнате Николай спросил о лечении, и я рассказал только о том, сколько удалось пройти и что решил доктор.

До четырёх оставалось немного. Я проверил прихожую и кабинет, не показываясь охране, затем предупредил семью, что ухожу. На этот раз отец Иоанн встретил меня во дворе, уже собиравшийся куда-то идти. Лобанов нашёлся, но приглашать его к себе священник не стал. Мы должны были встретиться возле его повозок.

Фёдор Андреевич занимался упряжью под навесом. Увидев священника, выпрямился, вытер ладонь о штаны и посмотрел на меня. Отец Иоанн представил меня по имени и сказал, что именно я передал просьбу от тех людей. Лобанов предложил отойти от ворот, чтобы разговор не слышали с улицы.

— Двенадцать человек, — начал он. — Отец Иоанн сказал, что есть больные. Сколько не могут идти сами и сколько вещей вы хотите с ними везти?

Я объяснил про женщину и мальчика. После лечения обоим было легче, но обещать самостоятельный переход нельзя. Багажа много не требовалось, однако еда, лекарства и одежда понадобятся. Лобанов спросил, большие ли остальные дети. Я ответил, что четыре девушки уже взрослые и есть ещё мальчик, который помогает повару.

— Тогда две хорошие повозки, — сказал перевозчик. — Шестеро без возницы в каждой, если не станут тащить сундуки. У меня один крытый воз. Второй можно найти у родни, но в каком он состоянии, ещё смотреть надо.

Он показал на стоявшую под навесом повозку. У одного колеса дерево было светлее, чем у остальных. Лобанов заметил мой взгляд и сам качнул обод, объяснив, что недавно перебирал его и заменил повреждённые части.

— И лошадей нужно четыре, — продолжил он. — На одной паре двенадцать человек с вещами далеко не увезёшь. Если дорога размокла, здоровым придётся слезать на подъёмах.

— Могут понадобиться остановки для больных, — сказал я. — Они не смогут всю дорогу сидеть одинаково. И с ними три собаки, маленьких понесут, одна крупнее.

Лобанов посмотрел на священника. Тот подтвердил, что видел животных в доме. Перевозчик спросил, не станут ли собаки лаять на незнакомых лошадей, и я признался, что этого не проверяли.

— Тогда при посадке держать, — сказал он. — И людей учить не тянуться всем сразу с одной стороны. Повозка не комната, там одно движение другому мешает.

Отец Иоанн спросил, готов ли он обсуждать саму поездку. Лобанов отложил ремень, который всё ещё держал в руках. Он сказал, что согласен выслушать, но сначала хочет знать, откуда именно нужно забирать людей.

— Отдельное место назовём, когда узнаем, как близко можно подъехать, — ответил я. — Они находятся под охраной. В дом вам входить не придётся.

— Если я не знаю, откуда они выйдут, то не знаю, через какие улицы ехать. По главной дороге меня спросят, кого везу. Что я им отвечу?

— Имена вам назовут до того, как вы согласитесь окончательно, — сказал отец Иоанн. — Я обещал не посылать вас в путь, скрыв, кого берёте. Но сейчас хочу спросить именно о возможности: есть ли две повозки и человек ко второй?

— Повозки, может быть, и будут. Возница должен сам согласиться, за него не отвечу. Мой двоюродный брат сейчас в городе, к вечеру возвращается. Я переговорю с ним, если вы не требуете выезжать через час.

Я ответил, что через час требовать нельзя. Но если он может ускорить приготовление, ждать особенного часа следующего дня не нужно. Лобанов покачал головой: чужую повозку сперва привести, пару проверить, договориться о дороге. На это требуется время независимо от того, насколько торопятся пассажиры.

— К завтрашнему дню можно подготовить, — сказал он. — Сегодня обещать вам выезд не стану. И если договоримся, половину платы хочу получить прежде, чем запрягу лошадей.

Он назвал сумму. Отец Иоанн переспросил, входят ли в неё обе повозки и ночлег. Лобанов ответил, что за ночлег платить отдельно, потому что с хозяином он ещё не говорил. Но знал двор за городом, где могли принять людей до следующего дня.

— Чей двор? — спросил священник. — Если его владельца знают по связи с моим приходом, там долго не останешься.

— Он вас вовсе не знает, — ответил Лобанов. — Родственник моей жены. Место есть в летней пристройке и в сарае, колодец свой. Только я не повезу к нему гостей, пока сам не согласится.

Мне хотелось попросить имя и немедленно отправиться посмотреть, но Лобанов ещё не принял участия. Я спросил, когда можно получить ответ хозяина. Перевозчик сказал, что к утру кто-нибудь доедет и вернётся. Двор находился примерно в пятнадцати верстах. Самому Лобанову, если ехать туда сейчас, пришлось бы отложить разговор о второй повозке.

— Я могу передать вопрос сегодня, — предложил я. — Вы объясните дорогу, я доберусь быстрее. Но он меня не знает и может не захотеть говорить.

Лобанов спросил, на чём я поеду. Отец Иоанн посмотрел на меня, ожидая ответа. Я сказал, что могу перемещаться без лошади, но сейчас не стану доказывать это во дворе, где в любую минуту кто-нибудь войдёт.

— Мне отец уже говорил, что вы необычный посланный, — произнёс перевозчик. — Мне важно одно: когда люди сядут, я смогу ехать? Или тоже окажется, что им ещё нужно ждать кого-нибудь час возле чужих ворот?

— У места посадки ждать не придётся. Если изменится время, узнаете заранее от меня или отца Иоанна. А сейчас я только передам семье условия и вернусь с ответом.

Лобанов согласился до вечера поговорить с братом. Никакого задатка он пока не получил и нанимать чужие лошади за свой счёт не собирался. Священник попросил хотя бы проверить возможность второй повозки, чтобы не требовать у семьи платы заранее. На этом они договорились.

Уже перед уходом перевозчик окликнул нас. Он стоял у переднего колеса, возле которого только что показывал мне работу, и ждал, пока священник вернётся на несколько шагов.

— Отец Иоанн, вы вчера в доме Ипатьева служили, — сказал Лобанов. — Я слышал. Это их, что ли, повезём? Романовых?

— Их и тех, кто с ними остался, — ответил я. — Теперь вы знаете имена. На этот счёт мы вам ничего другого говорить не станем.

Лобанов долго смотрел на меня, затем на священника. Он провёл рукой по краю повозки и спросил, понимает ли отец Иоанн, что после такого выезда проверять будут каждого, кто даёт лошадей.

— Понимаю, — ответил священник. — Поэтому и не говорю, будто вы уже согласились. Если откажетесь, я уйду. Только не рассказывайте, что я просил помочь.

— Идите пока, — сказал Лобанов. — С братом поговорю. Он должен услышать то же, что и я, а не про каких-то родственников с детьми.

Священник хотел ещё что-то спросить, но перевозчик поднял ладонь. За стеной навеса женщина позвала его по имени. Он ответил, что сейчас придёт, и снова обратился к нам.

— У меня жена дома. Ей тоже скажу, прежде чем браться. Она останется здесь, когда я уеду, и, если придут искать, отвечать первой будет ей.

Отец Иоанн предложил поговорить с нею вместе. Лобанов отказался и попросил дать ему время самому. Он проводил нас до ворот, убрал с дороги лежавшее колесо и вернулся под навес, даже не оглянувшись, когда мы вышли.

На улице священник остановился возле меня. Он предложил дождаться вечера и не возвращаться к Лобанову каждые полчаса. Я согласился, но спросил, думает ли он, что тот откажется. Священник ответил, что не знает, и напомнил, что после нынешнего разговора этот человек принимает гораздо более тяжёлое решение, чем прежде.

В дом я вернулся до следующей прогулки. Солнце освещало верх ограды, а возле стены уже вытянулась тень. Я предупредил Николая, что привёз условия, и коротко рассказал о повозках и задатке, когда удалось остаться без посторонних. Окончательного согласия ещё не было.

— Тогда деньги пока не вынимаем, — сказал Николай. — Аликс знает, чем можно рассчитаться. Когда человек назовёт твёрдые условия, решим, что передать. До этого не обещайте ему определённой вещи.

Александра попросила сообщить Лобанову, что готова назвать точный состав группы сама, если понадобится. Я объяснил, что он уже догадался, и священник подтвердил. После этого было решено дождаться ответа обоих возниц.

На прогулку мать не вышла. Мария осталась с нею закончить чтение, а остальные собрались во двор. Я пошёл рядом с креслом Алексея, видимый только семье, и вскоре исчез совсем: мальчик несколько раз повернул ко мне голову, будто хотел спросить, а возле ограды стоял часовой.

Николай остановился в тени. Алексей попросил повернуть кресло к солнцу, потому что коленям было прохладно. Отец переставил его, и Джой улёгся возле колеса. Татьяна держала Ортипо подальше от прохода, пока Анастасия устраивала Джимми у себя на руках. Ольга прошлась с отцом немного вперёд и вернулась к брату.

— Я хочу сегодня в ванну, — сказал Алексей. — После неё в прошлый раз было легче. Попроси Евгения Сергеевича, папа, только пусть не говорит, что я уже много двигался.

Николай ответил, что спросят вместе. Мальчик смотрел на дорожку, по которой ходили сёстры, и несколько раз вытягивал здоровую ногу, примеряя расстояние до земли. Потом оставил попытки и стал считать круги Ольги, вслух предупреждая её, когда она проходила мимо.

После прогулки я помог только тем, что проверил, нет ли в проходе посторонних, прежде чем Алексей сделал несколько шагов от кресла к постели. Николай шёл рядом, готовый подхватить, а Трупп держал приготовленное Демидовой покрывало. Пользоваться им на этот короткий переход не понадобилось.

В половине седьмого мальчика купали. Я вышел, когда его стали раздевать, и подождал в общей комнате. Слышал голос Боткина, плеск воды и жалобу Алексея, что все заранее собираются помогать ему, хотя он ещё ничего не попросил. Николай ответил, что будет стоять рядом и ждать просьбы.

Позвали меня уже потом. Алексей сидел, завернувшись в полотенце, и хотел встать, чтобы дойти до постели. Отец протянул предплечье вместо того, чтобы сразу поднимать. Мальчик опёрся, поставил обе ступни и на этот раз удержался ровнее, чем утром.

— Я сам вылез, — сказал он мне. — Папа только руку дал. Я сначала хотел, как позавчера, на одной ноге, а потом попробовал на обеих.

Боткин попросил его не разворачиваться резко. Алексей сделал несколько шагов с поддержкой и добрался до постели. Александра наблюдала от двери, стоя возле Марии. Когда сын сел, мать подошла к нему и поправила полотенце у плеча.

— Я видел, как ты стояла, — сказал Алексей. — Ты тоже сегодня ходишь лучше. Это он тебе помог?

— Помог, — ответила Александра. — После обеда я немного прошла. А теперь сяду возле тебя, пока Евгений Сергеевич закончит.

Она села на приготовленный стул. Боткин осмотрел колено и попросил обоих на сегодня не увеличивать нагрузку. Я остался у постели ненадолго, убедился, что после ванны и шагов боль не усилилась, и обещал вернуться перед сном, если потребуется.

К Лобанову я пришёл ещё раз, когда до ужина оставалось меньше часа. Возле повозки стоял другой мужчина, постарше и ниже ростом. Перевозчик представил его как своего двоюродного брата. Тот уже знал, кого просили везти, и спросил меня, будет ли у семьи кто-нибудь, способный управиться с лошадьми, если с одним из них что-то случится.

Я ответил, что этот вопрос передам Труппу и Николаю Александровичу. Обещать за них умение вести именно такую пару нельзя. Мужчина кивнул и сказал, что тогда перед выездом покажет, как они привыкли держать вожжи и останавливаться.

— А что им сказано о нас? — спросил второй возница. — Будто мы уже обещали довезти их к чехам? До них я дорогу через войска не знаю и обещать не стану.

— Им сказано, что вы можете вывезти из города, — ответил я. — Дальше одного ночлега мы ни о чём не договорились. И о ночлеге тоже ждём ответа.

— Тогда верно. Я поеду с Фёдором, если примут его условия. Только на козлы рядом со мной пусть садится тот, кто сможет передавать остальным, что я говорю. За крышей, когда колёса гремят, меня не услышат.

Лобанов взял из-под навеса мягкий кожаный ремень и свернул кольцом. Он сказал, что такой можно будет пристроить внутри, чтобы сидящий держался на поворотах, и спросил, с какой стороны больному мальчику удобнее опираться. Я не знал и пообещал выяснить у доктора.

— Привезём лишнюю солому, — добавил он. — Одеяла ваши, а солому я дам. Если будут ставить ноги, где ему нужно лежать, никакой доктор потом не поможет.

Вторая повозка нашлась. Её ещё предстояло привести, осмотреть и приготовить к пассажирам, но владелец согласился дать её. Братья условились с утра проверить лошадей вместе. Родственнику за городом Лобанов отправил известие с человеком, который и без того ехал в ту сторону. Ответ должен был прийти утром.

— Начнём готовить, — сказал Фёдор Андреевич. — А дальше ждём задатка и места, где встречать. Если этого не будет, лошади простоят здесь. Я на улицу с пустым возом гадать не поеду.

Я повторил условия. Мы договорились, что после утренней проверки я приду вместе с отцом Иоанном или передам ему ответ семьи. Пока две повозки ещё стояли в разных дворах, а место за городом только предстояло определить.

Возвращаясь, я сначала заглянул в прихожую. Охрана готовилась к смене, ключи ещё были у прежнего часового. В кабинете коменданта горел свет, но о семье там не говорили. Я прошёл к жилым комнатам и объявил о возвращении.

Николай выслушал известие при Александре и дочерях. Он спросил, согласились ли возницы, уже зная имена. Я подтвердил. Отдельно передал вопрос об управлении лошадьми, и Николай велел позвать Труппа, прежде чем отвечать.

— С такими повозками ездить приходилось, — сказал камердинер. — Но лошадей я не видел. Пусть покажут, когда будут готовы. Я постараюсь запомнить всё, что понадобится.

Анастасия спросила, нужно ли укладывать собак в корзины. Мария ответила, что Джимми в корзине долго не усидит, а Ортипо просто не даст закрыть крышку. Татьяна предложила обойтись подстилками и держать животных возле себя. Я передал просьбу Лобанова не отпускать их при посадке.

Харитонов позвал к ужину. Николай задержался возле постели сына и попросил показать, как тот устроится в повозке. Я передал слова о ремне и соломе. Алексей сперва указал, где хочет сидеть сам, потом спросил, останется ли возле него место для Лёньки.

— Место найдём, — ответил Николай. — Только сначала Евгений Сергеевич посмотрит, как уложить твою ногу. Завтра будешь объяснять тому человеку сам.

Алексей хотел узнать имя возницы. Я сказал, что одного зовут Фёдором Андреевичем, а второй — его брат, имени которого я ещё не спросил. Мальчик велел запомнить и его, потому что иначе не будет знать, кого благодарить за солому. Когда Николай наклонился поднять его, Алексей положил руку ему на плечо и сам напомнил о покрывале.

Глава шестая. Ворота

Пока Николай устраивал сына у стола, Харитонов подложил свёрнутое полотенце под кастрюлю, в которой принёс ужин. Стол покачивался на неровном полу, и стоило кому-нибудь опереться на край, как ложки начинали звенеть о тарелки. Утром его отодвинули для мытья полов и поставили немного иначе. Трупп присел возле ножки, нашёл нужное положение и попросил больше не двигать стол до конца ужина.

Александра заняла место на кушетке. После лечения она могла сидеть свободнее, но к вечеру спина снова давала о себе знать, и Татьяна устроила ей опору под локтем. Мать попробовала дотянуться до блюда, попросила придвинуть его и сама положила себе еды. Николай следил за ней через стол, пока Алексей не позвал его посмотреть, правильно ли лежит покрывало под ногой.

Я сел рядом с Марией. С утра я уже несколько раз чувствовал голод, а теперь ещё и нетерпение: хотелось, чтобы поскорее кончили разбираться со стульями и начали есть. Я взял приготовленный для меня хлеб и отломил кусок прежде, чем вспомнил о молитве. Мария коснулась моего рукава. Я положил хлеб обратно и встал вместе со всеми, кто мог подняться.

За ужином сперва говорили о вымытых комнатах. Под одной из кроватей нашлась давно потерянная заколка, и Анастасия уверяла, что положила её вовсе не там. Ольга попросила сестру вспомнить, где была кровать до того, как её передвигали. Анастасия посмотрела на Марию, та засмеялась с полным ртом и некоторое время не могла ответить.

— Мы тогда всё переставляли, чтобы не дуло, — сказала наконец Мария. — Ты ещё жаловалась, что теперь до окна дальше. Заколка так и осталась, где упала.

— Тогда беру свои обвинения обратно, — ответила Анастасия. — Я думала, кто-нибудь положил её к себе и забыл. Только больше мою кровать без меня не двигайте.

Алексей спросил, нельзя ли после ужина опять немного посидеть со всеми. Он не хотел, чтобы его уносили сразу после еды, как маленького. Боткин разрешил, если нога останется на опоре, а мальчик согласится вернуться в спальню, когда действительно устанет. Николай пообещал сыграть с матерью в безик здесь, чтобы сын мог смотреть.

Еда была обычной. Утренний дар я уже использовал, а приготовленное Харитоновым не появлялось на блюдах само и не прибавлялось, сколько ни хотелось взять ещё. После первого сильного голода я начал различать вкус внимательнее. В картофеле попадались веточки укропа, хлеб приходилось откусывать с усилием, и я всё чаще замечал, что отвлекаюсь от разговоров ради следующего куска.

— Вам ещё положить? — спросила Мария. — Осталось на блюде. Я могу подвинуть, только не тянитесь через мамину чашку.

Я поблагодарил и подождал, пока она освободит место. Харитонов вошёл за пустой посудой, Леонид нёс кувшин. Почти одновременно с ними пришло ощущение чужих слов, которые нельзя было спутать с моими собственными. Я перестал есть, стараясь удержать всё сообщение в памяти целиком.

Николай заметил, что я остановился. Он подождал, пока Леонид поставит кувшин, и спросил, не случилось ли чего-нибудь в доме. Я ответил, что получил известие от Павла. Анастасия сразу подняла голову, но мать попросила дать мне договорить.

— Есть ответ на ваш вопрос об отчестве, — сказал я ей. — И на просьбу про ворота. Лучше выслушать всем, когда сможем говорить свободно.

Николай попросил Харитонова и Труппа остаться. Демидова была возле Государыни, Леонид поставил последнюю чашку и тоже сел. Я предупредил о короткой остановке, дождался согласия и оставил всех двенадцать действующими. Звон ложки о блюдце прекратился в прихожей, где пил чай часовой.

— Павел просит передать Великой Княжне Анастасии Николаевне с большим почтением, что он Игоревич, — произнёс я. — А меня нарекает Ильичом.

Анастасия повторила оба имени, сначала его, потом моё. На втором немного запнулась и попробовала ещё раз. Николай улыбнулся, услышав «Илья Ильич», а я вдруг подумал, что утром сам выбрал имя и за день уже привык отзываться на него. Теперь к нему добавились слова другого человека.

— Вот и познакомились немного, — сказала Анастасия. — Передайте Павлу Игоревичу мою благодарность. А вас можно теперь так звать, как он предложил?

— Можно. Мне нравится, как это звучит, хотя придётся привыкнуть.

— Мы поможем, — ответила она. — Я уже запомнила. Только сначала скажите про ворота, вы ведь ещё не всё передали.

Я повторил оставшуюся часть сообщения: для ворот Павел Игоревич уже дал всё необходимое, но мы все, и я в том числе, ещё этого не осознали. Несколько человек посмотрели в сторону запертого прохода. Трупп остался стоять возле двери, а Харитонов поставил собранные тарелки на край буфета.

— Он ответил на то, что вы ему передавали? — спросила Татьяна. — Днём Настя просила спросить, знает ли он, как помочь. Значит, хотя бы эта просьба дошла.

— Похоже, дошла. Но я не знаю, слышит ли он остальные разговоры. Сейчас получил только эти слова, без объяснения.

— Тогда думать придётся нам, — сказал Николай. — Он говорит о том, что у нас уже есть. Никакого нового ключа или приказа открыть дом от этого не появилось.

Я прислушался к себе, как днём у Сторожева, но ничего похожего на появление новой возможности не почувствовал. Перед нами оставалась та же дверь. Часовой за ней держал ключ при себе, а я мог пройти насквозь и вернуться, не сдвинув запора.

— Мы всё время ждём ключа, — произнёс Харитонов. — А мне сегодня дверь раз десять открывали. Я стучал, он отпирал, Лёнька проходил с посудой. Потом опять закрывал.

— За внешнюю ограду вас так не выпускали, — напомнил Трупп. — У нас запирают не одну дверь. Я утром прошёл к воде, а за спиной уже щёлкнул замок.

— Но открывают ведь, — сказал повар. — Раз его можно остановить, надо дождаться, когда он открыл. Тогда и ключ брать незачем.

Николай посмотрел на меня. Я вспомнил, как утром видел Труппа с кувшином возле двери, как часовой ждал его возвращения, держа связку в руке. В том промежутке можно было задержать движение, пока проход оставался свободным. Мы уже не раз сидели при остановленных часах, но всякий раз выбирали мгновение ради разговора, а не ради положения двери.

— Это можно попробовать, — сказал я. — Следить, когда отворяют проход, и остановить время прежде, чем его закроют. Внешняя калитка тоже открывается, когда кто-нибудь приходит или уезжает.

— Меня завтра должны выпустить, — напомнил Леонид. Он говорил Харитонову, но смотрел на меня. — Вы утром сказали. Для меня ведь всё откроют до улицы?

Алексей повернулся к товарищу. Николай спросил, что именно было сказано о мальчике при Голощекине, и я передал услышанное утром. Леонида велели удалить на следующий день, сославшись на родственника или придумав другую причину. В том разговоре не называли часа.

— Если его поведут обычным путём, я увижу, какие двери открывают, — сказал я. — Можно будет остановить время, пока проход наружу свободен. Лёня уже окажется возле выхода, а я вернусь к вам.

— Из наших комнат к тому времени дверь успеют запереть, — возразила Татьяна. — Сегодня так и делали. Лёнька ещё шёл по прихожей, а за ним уже закрывали.

— Тогда одной открытой калитки недостаточно, — ответил я. — Надо посмотреть, бывает ли весь путь свободен одновременно. При переноске чего-нибудь большого или при смене может оказаться иначе. Я ещё не следил за этим специально.

— Значит, пока смотрите, — сказал Николай. — Не будем называть это дело решённым. Но если получится, нам не придётся просить коменданта ни об одной открытой двери.

Анастасия подошла к проходу и остановилась рядом с Труппом. До настоящего замка из комнаты было не дотянуться, но она разглядывала ручку ближайшей двери. Потом вернулась на место и спросила, могу ли я остановить время, находясь снаружи, а оставить их здесь в движении. Я подтвердил, что могу выбрать знакомых мне людей и из другого места.

— Тогда нам не нужно всем стоять у вас за спиной, — сказала она. — Мы узнаем, что началось, и соберёмся здесь. Мама не будет ждать на ногах возле двери.

— Сначала я приду и скажу, что делаем, — ответил я. — Остановки уже бывали ради разговора. Нельзя, чтобы вы при каждой начинали одеваться и выходить.

Леонид некоторое время слушал, а затем спросил, что будет, если его позовут раньше, чем приготовят лошадей. Харитонов положил руку на спинку его стула. Я ответил, что тогда сначала узнаю, куда его ведут, и останусь следить, пока не станет ясно, где он находится.

— А мне что говорить? — спросил мальчик. — Если скажут, что к дяде, я должен собираться как будто к нему? Я ведь не знаю, какой родственник там будет.

— В распоряжении о настоящей встрече ничего не было, — сказал я. — Они хотели найти предлог, чтобы увести тебя. Если придут, не начинай спорить из-за того, что услышал сейчас. Я буду рядом и дам знать, когда можно говорить со мной.

— Только не вздумай уходить молча, пока я у плиты, — добавил Харитонов. — Скажешь мне, что позвали. Это и без всякого нашего разговора тебе положено сделать.

Леонид согласился. Алексей спросил, нельзя ли тогда отправить с ним Джоя, чтобы снаружи было не одному, но Николай остановил эту мысль. Охрана не велела забирать собаку, а лишняя просьба могла задержать мальчика и вызвать вопросы. Джой лежал неподвижно возле кресла, и Алексей опустил руку к его голове, не касаясь.

Александра слушала, поддерживая подбородок пальцами. Когда разговор затих, она спросила, означает ли найденная возможность, что следует ждать именно удаления Леонида. Николай ответил прежде меня: ждать только ради совпадения не будут. Если повозки приготовят и появится другой путь, незачем откладывать.

— Я посмотрю, что происходит у выходов после ужина, — сказал я. — Пока у нас есть мысль, которую можно проверить. Павлу Игоревичу передам, что мы пробуем её обдумать, но уверять, будто поняли всё, не стану.

— Передайте и от меня спасибо, — попросила Александра. — За внимание к нашей просьбе. Он мог бы ответить только Насте об имени, а вспомнил и о том, что нас держит здесь.

Я попытался направить её слова туда же, куда днём отправил первое обращение. Ответа не последовало. Я сказал об этом, чтобы никто не ждал продолжения, и Николай предложил до возвращения времени обсудить только то, что требует решения сейчас.

Харитонов забрал со стола несколько тарелок, но вместо того, чтобы унести их, поставил стопкой перед собой. Рядом положил две ложки. Иван Михайлович объяснил, что после разговора с Лобановым не понимает, сколько вещей ему позволят взять.

— Если велено обойтись без сундуков, это я понял, — сказал он. — А кастрюлю с чайником куда девать? Утром Илья Ильич даст нам еду, допустим. Куда он её положит, если вся посуда здесь останется?

Новое обращение прозвучало без заминки. Я посмотрел на тарелки и представил, сколько рук потребуется для свёртков, пока Николай несёт сына, а кто-нибудь поддерживает Александру. Повар тем временем добавил к стопке ещё одну глубокую миску.

— Этой хватит на несколько человек, если по очереди, — продолжил он. — Но мыть всё равно надо. И воду греть, и собак напоить. Я не собираюсь всю кухню тащить, только скажите, какая ноша моя.

— Покажите, что считаете необходимым, — попросил Николай. — Только не складывайте окончательно, чтобы завтра не спрашивали, куда делась посуда. Посмотрим, что сможет понести каждый.

Мы отошли к буфету, куда снесли посуду после ужина. Харитонов снял с полки несколько чистых мисок, а Леонид взял полотенце и стал вытирать кастрюлю. Воду мальчик принёс прежде, чем мы остановили время, но до мытья так и не добрался.

Иван Михайлович поставил чистую кастрюлю на край буфета, затем попробовал вложить в неё миску. Та вошла, но для чайника места не осталось. Леонид предложил взять только котелок и вскипятить воду в нём, после чего Харитонов спросил, где он будет держать суп, пока греет чай.

— В миске, — ответил мальчик. — Её ведь всё равно брать. Я могу нести, только дайте завернуть, чтобы не звенела.

Повар посмотрел на него и позволил попробовать. Леонид сложил края полотенца, поднял узел и сразу почувствовал, как миска скользит набок. Пришлось поставить обратно. Харитонов показал, как придерживать снизу, и на этот раз мальчик сумел пройти до двери, не уронив.

— Вот столько понесу, — сказал Леонид. — А за плечами у меня будут свои вещи. Только обувь бы сухую взять, если по дороге намокнет.

— Обувь бери прежде миски, — ответил Харитонов. — С босыми ногами потом намучаешься. Посуда у меня будет, я ещё подумаю как.

Я стоял возле буфета, пока Харитонов вынимал миску и пробовал уложить внутрь чайник. Леонид подал ему нож, которым разрезали хлеб. Повар проверил лезвие и сказал, что возьмёт его в дорогу, а большой нож до самого выхода оставит на кухне.

— Вам хотелось бы передать что-нибудь своим? — спросил я. — Сегодня за этим не пойду, но после выхода смогу отнести слова, как носил отцу Иоанну.

Повар перестал укладывать. Он спросил, что именно я сумею сообщить, если сам ещё не буду знать, куда они приехали. Я ответил, что хотя бы то, что он жив. Харитонов провёл пальцем по краю кастрюли и вернулся к ножу.

— Тогда сперва выберемся, — сказал он. — А потом передайте, что со мной всё в порядке. Я вам скажу, кому и где. Пока не надо к ним ходить, я хочу, чтобы до них сперва дошло хорошее известие.

Подошла Демидова. Она принесла чистое полотенце, которым можно было обернуть посуду, и попросила оставить ей маленькие ножницы. Большие лежали у дочерей, а этими она пользовалась каждый день и хотела взять их с собой.

— И напёрсток свой заберу, — добавила она. — Это мне в карман поместится. Если платье порвётся или пуговицу пришить, без них неудобно.

Харитонов подал ножницы. Демидова убрала их к своей работе и спросила, найдётся ли в кухонном узле место для небольшого куска мыла. Она не хотела, чтобы ради неё переделывали весь свёрток, но мальчика в дороге придётся умывать, да и остальным понадобится.

— Мыло положим, — ответил повар. — А вот лишние тарелки оставлю. Только потом всем придётся согласиться есть из того, что будет, а не искать свою чашку.

Пока они заканчивали выбирать, я подошёл к Николаю. Он спросил, что решил Иван Михайлович. Я рассказал о кастрюле, миске и чайнике, которые никак не удавалось соединить в одну удобную ношу. Он предложил Труппу посмотреть вместе с поваром утром, когда будет яснее, что остаётся на плечах у остальных.

Остановку времени пора было заканчивать. Я удерживал двенадцать человек дольше, чем собирался, и всё чаще отвлекался от разговора, чтобы сохранить её. Леонид поставил посуду обратно в буфет, остальные вернулись к столу. Я отпустил время. На часах по-прежнему была четверть девятого.

Я предупредил семью, что посмотрю выходы. В прихожей человек закончил пить чай и унёс блюдце, стук которого замер перед нашим разговором. Я проследил за ним до запертого прохода. Там открыли дверь, пропустили его и сразу закрыли снова.

Во дворе менялось несколько человек. Один из пришедших остановился у калитки, пока стоявший внутри проверял, к кому он направляется. Когда проход открыли, я увидел улицу и край наружной ограды. Калитку закрыли прежде, чем пришедший добрался до лестницы. Наверху в это время дверь к семье оставалась запертой.

Я прошёл весь путь обратно. Пока нельзя было рассчитывать, что один входящий человек оставит за собой открытый проход от улицы до комнат. Но я увидел, где именно был нужен ключ и сколько времени дверь держали отворённой. Это можно было запомнить, не вступая ни с кем в разговор.

Юровский был в кабинете. Я услышал его голос ещё из прихожей и задержался возле двери, не показываясь. Он просил принести список дежуривших и велел одному из помощников зайти позже. О семье при мне не говорили, и я вернулся, не дожидаясь, пока он останется один.

Вернувшись, я показался семье. Николай выслушал результат возле окна и попросил продолжить наблюдение завтра, когда начнут приходить люди с обычными дневными делами. Я согласился и добавил, что сегодня не проверял каждый выход с самого утра, поэтому говорить, будто подходящего момента вовсе не бывает, не могу.

— Тогда посмотрим ещё, — ответил он. — Только не уводите ради этого время вперёд наугад. Нам всё равно придётся выходить при том расположении людей, которое будет здесь, когда мы соберёмся.

Я собирался остаться в общей комнате, но меня позвала Мария. Она стояла у двери спальни сестёр и спросила, можно ли поговорить, пока родители заняты. Я дождался, когда Ольга пригласит войти, и остановился возле свободного стула. Девочки уже убрали с кроватей вещи, которыми занимались после обеда.

— Мы хотели спросить про поездку с отцом Иоанном, — начала Татьяна. — Ты, Маша, зови его сесть. Ему ведь тоже нужно место.

Мария подвинула стул, и я сел между ней и Ольгой. Анастасия устроилась на краю соседней кровати, удерживая Джимми у себя на коленях. Мы говорили тихо. При обычном времени за дверью оставались люди, которым не следовало слышать о наших намерениях.

— После возвращения у него на платке осталась пыль, — сказал я, отвечая на первый вопрос Ольги. — Он держал тот же платок, который взял из кармана перед поездкой. Но то, что видел там, ещё долго сопоставлял с нынешним днём.

— А он хотел вернуться? — спросила Мария. — Сам захотел или вы напомнили, что пора?

Я рассказал, что священник попросил увести его, когда увиденного стало достаточно. Он встретил знакомого человека и не стал подходить, потому что не знал, о чём тот спросит. Ольга некоторое время смотрела на свои руки, затем сказала, что ей хотелось бы прежде всего домой.

— В Царское, — уточнила она. — Не на праздник и не к гостям. В наши комнаты до отъезда, когда мы ещё могли в них оставаться. Если я увижу знакомого, я как раз захочу подойти.

— Вы сможете говорить, — ответил я. — Но это будет настоящий разговор с человеком, который его запомнит. Я не умею потом сделать так, будто встречи не было.

— Понимаю. Только пока не знаю, чего сама хочу: побыть дома или что-нибудь там изменить.

Татьяна спросила, будет ли человек выглядеть так же, как в день, из которого уходит. Я ответил, что отец Иоанн оставался самим собой. Если мы встретим кого-то в более раннем году, спутник не станет от этого моложе. Ольга подняла голову, услышав ответ.

— Тогда придётся объяснять, почему я другая, — сказала она. — И почему вошла с незнакомым человеком. Я думала только о том, как увижу комнаты.

— А если бы ты всё-таки вошла, к кому пошла бы сначала? — спросила Мария. — Не нужно говорить с каждым встречным.

— Я не готова, Машенька, — ответила Ольга. — Сейчас представила дверь в наши комнаты и совсем забыла, что меня там могут встретить.

— А я хочу увидеть дедушку, — сказала Анастасия. — Папиного отца. Все могут о нём что-нибудь рассказать, а я родилась, когда его уже не было.

— Ты же не знаешь, какой день выбрать, — заметила Мария. — Папа рассказывал и про охоту, и про то, как они вместе ездили. Это всё разное.

— Поэтому сначала спрошу папу. Пусть скажет, когда можно было просто застать его дома. Я не хочу прийти как на приём и смотреть из дальнего угла.

Я ответил, что выбирать можно не только дату, но и известные человеку обстоятельства. Однако о такой встрече надо будет подумать подробнее, прежде чем отправляться. Мария напомнила, что дедушка не узнает внучку, и Анастасия некоторое время молчала, поглаживая собаку.

— А я не знаю, что ему сказать, — призналась она. — «Здравствуйте, я ваша внучка», а он спросит, чья. Тогда нужно назвать папу, а папа там может быть совсем молодой.

— Поэтому ты сначала и спросишь его здесь, — ответила Татьяна. — Сегодня мы всё равно никуда не идём. Только, Илья Ильич, не надо потом вдруг объявлять, что всё готово и нас уже ждут.

Я обещал не устраивать таких встреч без просьбы. Ольга добавила, что если ей захочется поехать, она скажет сама. Пока ей достаточно знать, что такая возможность есть, и не выбирать между людьми, по которым она скучает.

Мария молчала дольше остальных. Я помнил её разговор с матерью и не задавал вопросов. Она поправила съехавшую с колен работу и попросила пока никому не передавать, что сёстры уже наметили путешествия: они только говорили о том, чего хотели бы.

— Мне не нужно, чтобы мама думала, будто мы собрались её оставить, — сказала она. — Мы сначала должны все вместе оказаться снаружи. Потом я смогу решить, куда хочется мне самой.

В общей комнате Николай спросил, куда я ушёл. Мария ответила, что мы разговариваем, и поднялась, чтобы открыть дверь. Отец стоял с картами в руке. Он хотел узнать, не собирается ли кто-нибудь посмотреть игру, раз Алексей всё ещё бодрствует.

Мы вернулись вместе. Александра уже сидела напротив мужа, но после первой сдачи попросила немного отдохнуть. Она могла ещё побыть с нами, а держать карты и считать устала. Николай повернулся ко мне и спросил, знаю ли я безик.

— Правила знаю, — ответил я. — Играть с человеком не доводилось. И карты мне всё равно должен будет кто-нибудь держать.

— Маша, будешь его руками? — предложил Николай. — Сядьте рядом. Он решает, ты выкладываешь.

Мария взяла карты матери и устроилась так, чтобы отец не видел их лицевой стороны. Я сел возле неё. Анастасия хотела смотреть нам через плечо, но Ольга попросила не тесниться: Джимми оказался прямо над краем веера и норовил ткнуться носом в карты.

Перед началом я оставил свой голос слышимым только семье. Они могли отвечать вполголоса, как уже привыкли, но говорили больше с отцом и друг с другом. По другую сторону арки Харитонов заканчивал убирать, а Трупп сел с книгой возле прохода. Николай сдал заново и велел Марии разложить карты в том порядке, который удобен ей самой.

Она держала их чуть наклонёнными ко мне. Я видел свою руку, но каждый раз, когда выбирал ход, должен был назвать карту или указать, какую взять. На первых минутах это раздражало. Между решением и движением появлялась чужая рука, и я успевал ещё раз передумать, пока Мария уже вытягивала карту из веера.

— Эта? — спросила она, показав мне край. — Вы сперва сказали третью, а теперь смотрите на другую.

— Эту и кладите. Я долго решаю, потому что вижу сразу несколько продолжений и ни одно не нравится.

— Здесь тоже так бывает, — заметил Николай. — Только Маша не должна держать руку над столом, пока вы перебираете всё, что знаете об игре.

Мария положила карту. Николай забрал взятку, взял из колоды себе и подвинул следующую к дочери. Она переставила её в веере, показала мне, куда именно, и дальше стала ждать указания спокойнее. Я тоже перестал менять решение после того, как карта уже тронулась с места.

Алексей следил за игрой из кресла. Он спрашивал, сколько у кого очков, и несколько раз хотел подсказать отцу, пока тот не напомнил, что с его места видна часть наших карт. Мальчик отвернулся от веера, но продолжал смотреть на стол, стараясь не пропустить следующий ход.

— Лучше придвиньте его немного сюда, — предложила Мария. — Тогда будет видно то, что положили, а наши карты я поверну к Илье.

Трупп переставил кресло, поддерживая опору под ногой. Алексей попробовал новый обзор и остался доволен. Джой поднялся вслед за ним, выбрал место под столом и улёгся так, что Николай сначала задел его ногой. Пришлось отодвинуть стул на ладонь дальше.

В середине игры Мария переставила две карты и не успела предупредить. Я указал прежнее место, она вытащила не ту и уже положила её на стол. Увидев, я начал было поправлять, но Николай остановил нас.

— Что сыграно, то сыграно, — сказал он. — У вас двое на одной стороне. Придётся договориться, как понимать друг друга без возвращения карт.

Мария хотела объяснить, что ошиблась сама. Я сказал, что видел, как она меняла порядок, и всё равно назвал место. Пока мы уступали друг другу вину, Николай воспользовался ходом. Александра улыбнулась и велела нам продолжать, иначе муж успеет выиграть ещё и прежде конца спора.

После этого я называл карту. Мария произносила её почти неслышно, проверяя, что поняла, и выкладывала. Рука её согрелась, карты стали слегка изгибаться. Она однажды разжала пальцы, чтобы отдохнуть, и я подождал, хотя уже знал, какой ход хочу сделать.

Мне нравилось видеть, как Николай обдумывает ответ. Днём я наблюдал за ним, когда он слушал известие о приказе, переносил сына, решал, что передать священнику. Теперь он смотрел на небольшую карту между нами, пробовал спрятать улыбку и ошибался ровно там, где я меньше всего ожидал.

Я забрал одну взятку, на которую почти не рассчитывал. Мария быстро собрала карты, будто отец мог передумать, и положила их возле нашей стопки. Потом посмотрела на меня с таким удовольствием, что я тоже рассмеялся. Николай признал ход удачным и попросил не праздновать раньше счёта.

В прихожей прошли с ключами. Я услышал их ещё до того, как Трупп поднял глаза от книги. Игра на мгновение замедлилась, но никто не встал. Когда шаги ушли к комендантской, Мария снова подняла веер и показала его мне.

— Ваш ход, — сказала она. — Мы ведь ещё не закончили. Вот эта осталась с прошлой сдачи, не забудьте.

Я продолжил. Николай выиграл, хотя к последнему счёту Мария уже требовала пересмотреть несколько наших прежних решений. Она переложила карты перед собой, показывая, где следовало поступить иначе, и отец терпеливо выслушал, пока Александра не попросила закончить разбор и дать ей воды.

Татьяна подала чашку. Я отодвинуть её не мог, поэтому поднялся, освобождая место возле кушетки. Боткин подошёл к Алексею и спросил, не устал ли тот сидеть. Мальчик сперва посмотрел на карты, потом признался, что устал, и попросил Труппа помочь ему вернуться в спальню.

Анастасия собрала выпавшие из стопки карты. Одну протянула мне по привычке и сама остановилась, вспомнив, что я её не возьму. Мария подставила ладонь, и сестра положила карту туда, после чего они вместе убрали колоду.

— В следующий раз я буду у вас играть, — сказала Анастасия. — Маша теперь знает, где мы ошибались, и станет подсказывать.

— Пусть подсказывает, — ответил я. — Я сегодня и так половину её советов не послушал. За это и расплатились.

Мария пообещала напомнить мне эти слова. Александра попросила дочерей помочь ей перейти в спальню немного позднее, а пока осталась на кушетке с закрытыми глазами. В комнате стало тише. Ещё не ложились, но каждый уже искал положение, в котором можно было несколько минут не двигаться.

Я вышел в прихожую и ненадолго осмотрел проходы. Ключи находились у часового, дверь в комендантскую была закрыта. Никаких новых людей в семейные комнаты не вели. Я вернулся и сказал Николаю, что остаюсь здесь, если понадоблюсь.

Он стоял возле окна, держа пустой футляр от карт. Вынутую колоду Мария ещё разбирала за столом. Николай хотел забрать её, но, увидев, как дочери спорят о нашей неудачной сдаче, оставил футляр на подоконнике и позвал меня ближе.

— Илья Ильич, — сказал он, произнеся новое обращение медленнее обычного. — Уже привычнее, чем я думал. Утром спрашивал, как вас назвать, а теперь кажется, что знаю это имя давно.

Я встал рядом. Из спальни донёсся голос Алексея, просившего положить книгу поближе к нему. Трупп ответил, что сначала поправит покрывало, а потом подаст всё остальное. Николай прислушался и дождался, пока сын перестанет звать.

— Павел Игоревич велел вам помогать нам? — спросил он. — Вы говорили о даре, но я не услышал, было ли ещё поручение.

— Поручения не было. Я решил оставаться и искать выход прежде, чем узнал его имя. Сегодня пришёл ответ на переданную просьбу, больше ничего.

— Я спрашиваю потому, что не знаю, где для вас кончается это дело. За оградой, в первом доме, через десять дней? Мы всё время просим чего-нибудь ещё, а вы, возможно, собирались только провести нас наружу.

Я посмотрел в комнату. Мария вернула колоду в порядок и теперь перебирала по одной карты, не участвовавшие в последней сдаче. Ольга сидела возле матери, Анастасия гладила заснувшего Джимми. Мне трудно было представить, что после первого безопасного двора я просто исчезну и больше никого из них не увижу.

— За оградой не уйду, — ответил я. — И в первом доме тоже. Мы ещё не знаем, что будет дальше, но узнавать придётся вместе.

— Хорошо, — сказал Николай. — Тогда я спрошу ещё кое о чём. Мне хочется знать, что завтра вы будете здесь, даже когда мы снова позовём вас из-за сущей мелочи.

Он замолчал, посмотрел на край футляра, который держал прежде, и убрал его подальше от окна. Потом спросил о жене Лобанова. Я мог сказать только то, что услышал от самого перевозчика: он собирался поговорить с ней, прежде чем принять участие, а вечером начал готовиться. Её собственного ответа я не слышал.

— Надо будет спросить, — произнёс Николай. — Я не хочу узнать уже в пути, что она ждёт его с обыкновенной работы. Сам он выбрал ехать, но она остаётся там.

— Спрошу утром вместе с условиями задатка. Отец Иоанн тоже хотел, чтобы каждый понимал опасность.

— Я весь день думаю об этом, — признался Николай. — Сначала о детях, потом о тех, кто из-за нас окажется под угрозой. Если не попросить, останемся здесь. Если попросить, прибавятся люди, за которых придётся тревожиться.

— Я передам им всё, что вы скажете, — ответил я. — Но ручаться, что до них не доберётся охрана, не могу.

— Я не об этом прошу, — сказал Николай. — Передайте обоим, что благодарен им ещё до выезда. И пусть понимают, что я прошу помощи, а не требую службы.

Я пообещал передать. Николай напомнил, что условия нужно сперва принести ему, и я подтвердил нашу договорённость.

Николай кивнул. Из спальни снова послышался голос сына, но на этот раз Алексей звал Леонида. Мальчик появился с кухни, спросил разрешения войти и прошёл к нему. Отец проводил его взглядом.

— Завтра, если за ним придут, прежде всего смотрите за ним самим, — сказал он тихо. — Мы сейчас придумали воспользоваться открытой дверью и можем забыть, что за ней будет стоять мальчик, который тоже боится. Не оставляйте его ждать, пока мы спорим, подходит ли нам этот выход.

Я обещал. В утреннем разговоре Леонид всё ещё держался рядом с Харитоновым, а вечером уже спрашивал, что говорить часовому. Мне предстояло оказаться возле него раньше, чем по чужому приказу его отделят от знакомых людей.

За столом Мария закрыла колоду ладонью и позвала отца забрать карты. Николай вернулся, а я остался у окна, пока Татьяна не попросила освободить проход к кушетке. Матери пора было переменить положение. Я отошёл и сел на стул, который Мария оставила после игры.

Она принесла мне раскрытую колоду, держа несколько карт веером. Сказала, что нашла тот ход, на котором мы проиграли больше всего, и хочет показать, пока не убрали стол. Я наклонился рассмотреть. Мария повернула карты ко мне и стала ждать, какую я назову первой.

Глава седьмая. Лишняя ночь

Мария всё-таки убедила меня, что последнюю взятку можно было сохранить. Она разложила карты на столе, заставила выбрать ход ещё раз и только после этого собрала колоду. Из спальни позвала мать. Мария ушла, оставив футляр отцу, а я остался возле её стула и слушал, как в прихожей сменяются люди.

К половине одиннадцатого в комнатах уже приглушили голоса. Алексей лежал, но ещё разговаривал с Леонидом. У Харитонова оставалась неубранная посуда, и мальчик несколько раз спрашивал из-за двери, пора ли возвращаться. Повар наконец позвал его. Леонид вышел, на ходу приглаживая волосы, которые взъерошил ему Алексей, и в это время я почувствовал в руке тяжесть.

Между пальцами лежала кожаная ручка. На ней висел небольшой чемоданчик с двумя застёжками и укреплёнными углами. Я придержал его другой рукой, ожидая, что она пройдёт насквозь, но дно опёрлось на ладонь. Вместе с вещью пришло сообщение Павла Игоревича. Я запоминал его, пока Леонид смотрел то на чемодан, то на дверь, через которую я ничего не вносил.

— Иван Михайлович, подойдите, пожалуйста, — позвал я. — Это вам. Павел Игоревич прислал для вашей посуды.

Харитонов вытер руки и приблизился. Он взялся за ручку прежде, чем я успел поставить подарок, и я передал ему чемодан. Николай, собиравшийся идти к жене, остановился рядом.

— Он вместительнее, чем кажется, — объяснил я. — Посуда, которая вам нужна, войдёт вся, и ещё останется место. Внутри сохраняется холод, как в хорошем леднике, только лёд подкладывать не требуется.

— А вы держали его, — заметил Николай. — Я видел обе ваши руки. Теперь можете брать вещи?

— Эти подарки могу передать. Другого изменения не чувствую. Давайте сперва откроем, а потом я сообщу остальное.

Харитонов поставил чемодан на стол. Застёжки поддались обычным нажатием, крышка откинулась, и мы увидели светлую подкладку. Леонид заглянул через плечо повара и сразу полез за миской, которую вечером пробовали уложить в кастрюлю.

— Постой, дай разобраться, — сказал Харитонов. — Сначала посмотрю, чем его вытирать. Если продукты класть, внутри должно быть чисто.

Он провёл по дну свежим полотенцем, осмотрел углы и лишь затем взял миску. Следом положил кастрюлю, чайник и стопку тарелок. Всё это я видел перед собой меньше часа назад и помнил, сколько места занимало на буфете. Теперь предметы лежали внутри так, что между ними ещё оставались промежутки.

Харитонов вынул кастрюлю, повернул в руках и снова опустил. Она была прежнего размера. Он закрыл крышку без нажима, поднял чемодан и прошёл с ним несколько шагов.

— Донесу, — сказал он, возвращаясь. — Я думал, хоть тяжесть будет от всей посуды. Алексей Егорович, возьмите сами, вы вечером прикидывали, как нас нагружать.

Трупп принял чемодан, переложил из руки в руку и поставил возле буфета. На лицах обоих появилось такое деловое оживление, что Николай спросил, не придётся ли теперь останавливать их от сбора всей кухни. Харитонов ответил, что кухню оставит, а вот миски для собак теперь возьмёт без спора.

— Здесь ещё отделение, — сказал я. — Павел Игоревич предназначил его для украшений Государыни, если она доверит их вам. Оно отдельное, но о защите от чужой руки ничего не сказано.

Повар открыл боковую застёжку, посмотрел и сразу закрыл. Потом попросил Николая самому сообщить Александре Фёдоровне. Без её решения он ничего туда класть не станет, даже если вещи принесёт кто-нибудь из дочерей.

Из спальни вышла Татьяна узнать, почему отец задержался. Николай рассказал ей о подарке, и она вернулась к матери. Через несколько минут Александра попросила принести чемодан к ней. Я предупредил, что Павел Игоревич передал ещё кое-что, и предложил позвать остальных прежде, чем мы продолжим.

На эту ночь мне было дано удерживать остановку несколько часов без обычной потери сил. Еду я мог создавать вне дневного ограничения, столько, сколько понадобится. Я сказал об этом при всех, пока Харитонов держал чемодан у двери. Анастасия посмотрела на сестёр, а Николай сразу спросил, нельзя ли употребить эти часы, чтобы уйти раньше.

— Проверю, что можно приготовить у Лобанова, — ответил я. — Одной повозкой всех не увезти, а вторая ещё не у него. И о ночлеге ответа нет. Если выяснится, что можно действовать сегодня, вернусь и скажу.

— Тогда прежде всего дайте людям поспать, — попросил Боткин. — Весь день слушают, что будет ночью, а к вечеру уже трудно отвечать на самые простые вопросы. Три-четыре часа сейчас пойдут на пользу больше, чем ещё один разговор.

Николай согласился. Он попросил каждого сначала закончить то, что мог заметить караул, а потом вернуться в комнаты. Харитонов снял с огня посуду, Леонид принёс воду, Трупп дождался окончания смены у запертого прохода. Александра устроилась в постели, и я остался в общей комнате, пока дочери помогали ей переодеться.

Остановку времени я начал, когда все были готовы. Звук шагов в прихожей оборвался. Я оставил в движении двенадцать человек и прислушался к привычному усилию, которое уже через короткое время заставляло меня отвлекаться от разговора. Теперь его не было. Можно было смотреть на людей, слушать их и удерживать остановку одновременно.

Алексей позвал Джоя, лежавшего возле постели. Собака не пошевелилась. Мальчик вспомнил о времени и спросил, нельзя ли оставить её вместе с нами, ведь ей тоже нужно пить и выходить, если у нас пройдёт несколько часов.

Я попробовал выбрать спаниеля так же, как выбирал людей. Джой сразу поднял голову, потянулся и подошёл к креслу, возле которого обычно стояла вода. Татьяна принесла миску. Я оставил действующими также Ортипо и Джимми, и в спальне сестёр послышалось возмущённое сопение потревоженной бульдожки.

— Значит, и лошадей можно попробовать, — сказал Николай. — Завтра мы будем садиться, пока всё стоит. Хорошо бы проверить это у возницы, прежде чем пугать запряжённую пару.

Я обещал проверить. Пока я говорил, в ладони появилась вторая вещь, небольшая и мягкая. Тёмная ткань была расшита золотом и серебром, вдоль края шёл тонкий узор. Я позвал Анастасию, которая помогала сестре устроить собакам подстилки.

— Это вам от Павла Игоревича, — сказал я. — Кошелёк. Меньше чемодана Ивана Михайловича, но внутри места тоже больше, чем кажется.

Она приняла подарок обеими руками. Несколько мгновений рассматривала вышивку, проводя пальцем рядом с серебряной нитью, потом раскрыла. Мария подошла посмотреть, но Анастасия сначала повернула кошелёк к матери.

— Как красиво сделано, — сказала Александра. — Дай поглядеть на край. Здесь совсем мелкие стежки.

Я объяснил остальное: положенное Анастасией никто другой достать не сможет. Чтобы спрятать кошелёк, ей достаточно сложить его вдвое. Для возвращения нужно потереть ладони, и он появится между ними сложенным.

Анастасия нашла заколку, о которой спорили за ужином, и опустила внутрь. Потом протянула кошелёк Марии. Та попробовала взять заколку, посмотрела на свои пальцы и вернула подарок сестре.

— Не получается, — сказала Мария. — Я её вижу, а пальцы возвращаются пустыми. Достань сама, я хочу проверить, не упала ли она куда-нибудь.

Анастасия достала заколку сразу. Положила обратно и медленно согнула кошелёк. Ткань поддалась легко, будто внутри ничего не лежало, а затем обе половины исчезли у неё в руках.

Она оглядела ладони, посмотрела на пол и только потом вспомнила, что нужно сделать. Когда потёрла ладонь о ладонь, кошелёк появился между ними. Анастасия развернула его, вынула заколку и положила на постель возле себя.

— Передайте, что я благодарю, — попросила она. — Очень. Я буду беречь его, хотя теперь даже не знаю, как можно потерять.

— Пока он открыт, можно выронить, — заметила Ольга. — И не вздумай ради опыта оставлять где-нибудь. Носи сама, раз тебе подарили.

— Я не собиралась оставлять. Просто заколку вчера полдня искала, а теперь могла бы убрать сюда.

Анастасия снова спрятала её в кошелёк, добавила маленький платок и закрыла. Больше она содержимого не показывала. Когда мать попросила Харитонова поднести чемодан, дочь отступила, продолжая держать собственный подарок.

Александра осмотрела отдельное отделение. Потом спросила повара, удобно ли ему будет носить чемодан всё время. Тот ответил, что с такой тяжестью справится, но оставить его без присмотра, конечно, нельзя.

— Я доверяю вам, Иван Михайлович, — сказала она. — Завтра, когда будем уходить, переложим часть вещей сюда. Сейчас пусть остаются как есть, я должна сама разобрать, что у кого находится.

— Тогда это отделение до вас не трогаю, — ответил он. — А остальное разрешите занять продуктами. Раз сегодня можно запастись, нужно воспользоваться.

— И пусть девочки возьмут своё бельё сами, — добавила Государыня. — Если у вас останется место, это не значит, что вы один должны отвечать за всё. Анна, ты тоже возьмёшь свой свёрток, как собиралась.

Демидова спросила только, можно ли положить в чемодан мыло и то, что понадобится всем. Харитонов согласился. Ольга принесла сложенное полотенце, чтобы отделить посуду от продуктов, а Татьяна попросила не убирать пока вещи, которыми предстоит пользоваться утром.

Повар сам начал вынимать тарелки обратно. Он объяснил Леониду, что сейчас они только проверили, сколько входит. Если утром не окажется ни кастрюли, ни мисок, готовить придётся при открытом чудесном чемодане. Оставили внутри несколько запасных предметов, а остальную посуду вернули в буфет.

Прежде чем ложиться, Николай предложил пройти от постелей до запертого прохода. Не весь путь был доступен, но он хотел узнать, как двигаться вместе и кому мешает чужая ноша. Боткин позволил один такой проход с Алексеем, потребовав сразу вернуть его в постель. Мальчик согласился: ему самому хотелось увидеть, как они собираются его нести.

Трупп подвёл под ногу покрывало, сшитое Демидовой, и поднял Алексея. Николай шёл впереди. Мария помогала матери, остальные держались следом со свёрнутыми полотенцами вместо будущих вещей. У двери Анастасия задержалась, потому что Джимми спрыгнул с подстилки и пошёл за ней.

— Возьми его, — сказала Татьяна. — Ортипо я держу. Лёнька, позови Джоя к себе, иначе он полезет к Алексею Егоровичу под ноги.

Леонид отвёл спаниеля, и Трупп сумел повернуться. Перед запертой дверью мы остановились. Ключ оставался по другую сторону, и на лестницу никто из спутников не вышел. Я прошёл один, посмотрел, где стоял часовой, и вернулся.

Александре пришлось ждать, пока Трупп отойдёт от двери с сыном. Мария держала её под руку, а свёрток в другой руке упирался в косяк. Девушка положила его на пол, освободив место, и попросила Демидову подобрать на обратном пути.

— Вот это мне нести нельзя, — сказала Мария. — Пока иду одна, удобно. С мамой уже некуда деть локоть.

Харитонов забрал свёрток. Татьяна предложила идти сразу за матерью, чтобы сменить Марию, если понадобится. Трупп попросил не подходить вплотную сзади: он не видел, кого может задеть ногой Алексея при повороте.

Назад прошли свободнее. Алексей один раз сказал, где тянет покрывало, и Трупп поправил его ещё до того, как опустил мальчика на постель. Боткин запретил повторять ради большей ловкости. Николай согласился и отнёс полотенца туда, откуда их взяли.

Харитонов тем временем подготовил блюда и банки для еды. Он выбрал мясо, которое можно есть холодным, хлеб, сыр, яйца, сахар, чай и крупу. Попросил также молока и масла, раз внутри чемодана сохранялся холод. Я создавал пищу на приготовленной посуде, а повар пробовал и распределял её вместе с Леонидом.

После первого раза возможность не исчезла. Я дал ещё хлеба и несколько яблок, потом по просьбе Демидовой немного соли. Для всего требовались настоящие банки, бумага и ткань. Иван Михайлович нашёл крышку к одной посудине, обвязал её и уложил так, чтобы она не перевернулась при открывании.

— Здесь холодно и с мясом, и с молоком, — сказал он, заглянув внутрь через некоторое время. — Я хотел оставить только сухое, а теперь можно взять и то, что первым съедим. Но крышки всё равно нужны. Разольётся — никакое чудо полотенца не отмоет.

Я предложил сделать ещё что-нибудь для нынешней ночи. Харитонов сперва отказался: после ужина прошло не так много времени. Однако мы уже успели пройти по комнатам, заняться подарками, и дети начали поглядывать на еду. Николай попросил принести чашки, чтобы перед сном можно было выпить чаю.

— Мороженое можно? — спросила Мария. — Мы с Настей говорили о нём после вашей Ливадии. Только сегодня вы всё уже потратили на завтрак, и я не стала просить.

— Сегодня теперь можно, — ответил я. — Найдите миску. На всех понемногу, если Евгений Сергеевич не возражает.

Доктор позволил небольшие порции, и Харитонов достал ложки, только что убранные в буфет. Я сделал сливочное мороженое. Мария попробовала первой, прикрыв ладонью улыбку от холода, и тут же подвинула миску Анастасии. Та потребовала дать ей самой, чтобы сестра не выбирала самые большие куски.

Алексею принесли порцию в постель. Николай сел рядом, а я остался возле двери, пока мальчик ел. Он зачерпнул слишком много, зажмурился и некоторое время держал ложку во рту, не решаясь вынуть. Отец посоветовал не торопиться, хотя собственная порция у него исчезла ещё быстрее.

Для меня Харитонов положил немного мороженого на хлеб. Я мог удержать его и откусить, не трогая посуду. Вкус оказался неожиданным, сладость чувствовалась не сразу, а холод заставил остановиться после первого кусочка. Мария наблюдала за мной, пока я не доел, потом спросила, понравилось ли. Я попросил повторить когда-нибудь, и она пообещала не забыть.

После еды стали ложиться. В комнатах уже несколько часов горел один и тот же свет, и Ольга попросила напомнить, какое время будет за окнами, когда всё продолжится. Я назвал ту минуту, в которой мы остановились. Она посмотрела на сестёр, потом пошла проверить дверь спальни.

Александра разрешила продолжить лечение, пока будет засыпать. Боткин сначала осмотрел её и Алексея, затем оставил меня возле сына. Я занялся ногой. Мальчик говорил всё тише, несколько раз спрашивал, где Лёнька, и успокоился, когда поварёнок пришёл пожелать ему спокойной ночи.

— Только вы тоже полежите, — сказал мне Алексей. — А то все будут спать, а вы опять куда-нибудь уйдёте. Разбудите папу, если что-нибудь понадобится, он велел.

Я обещал предупредить перед уходом. Через несколько минут мальчик заснул. Кисть у него обмякла в моей руке, и я продолжал работать, слушая дыхание остальных. Впервые не приходилось торопиться из-за усилия, с которым я удерживал остановку.

Боткин подошёл позже. Он хотел проверить колено, но остановился, увидев, как свободнее лежит нога. Мы подождали, пока Алексей повернёт голову на подушке и снова утихнет, затем доктор осторожно подложил ладонь под голень.

— Дальше идёт, — сказал он тихо. — Сам сустав ещё бережёт, но уже не так сильно. Завтра сначала посмотрю, что сможет сделать после сна.

Я объяснил, что болезнь крови ещё требует работы. Ткани вокруг сустава тоже менялись медленно, и постоянное ожидание боли не исчезло от одного облегчения. Боткин попросил сделать перерыв, пока ребёнок спокойно спит, и я отпустил руку.

Александра ещё не заснула. Она лежала лицом к сыну и спросила, можно ли теперь мне подойти к ней. Боткин сменил Николая возле Алексея, а отец наконец лёг на свою постель. Я работал с Государыней, пока она разговаривала со мной шёпотом, потом её ответы стали короче.

— Если перестану отвечать, вы не будите, — попросила она. — Я ведь всё равно проснусь, если Бэби позовёт. Только пусть кто-нибудь другой встанет первым, иначе опять не усну.

Татьяна услышала из дверей и ответила, что встанет сама. Александра попросила и её лечь. Дочь осталась ещё на несколько минут, потом вышла, и вскоре мы с доктором перестали слышать разговоры из комнаты сестёр.

Когда я закончил, Боткин поднялся слишком осторожно. Он немного постоял, опираясь на спинку стула, прежде чем повернуться к двери. Я спросил, не болит ли что-нибудь у него самого. Доктор ответил, что это знакомое недомогание и к утру обычно легче.

— Вы весь день считаете нагрузку другим, — сказал я. — Мне нужно знать и о вас. Если завтра понадобится идти или нести вещи, боль не исчезнет оттого, что вы её не назвали.

Он посмотрел на спящих и согласился выйти в общую комнату. Там рассказал о болях в боку и прежних приступах, которые давно научился пережидать. Пока говорил, я держал его руку. Он несколько раз пытался объяснить, где именно начинается боль, но постепенно стал замечать, что она ослабевает.

— Посидите ещё, — попросил я. — А потом ложитесь. У Алексея всё спокойно, я посмотрю его сам перед уходом.

— Я должен был сделать это раньше, — ответил Боткин. — Не вылечиться, а хотя бы прилечь. Всё кажется, что ещё одно дело закончу и тогда отдохну.

Боткин поднялся, выпрямился и постоял, прислушиваясь к себе. Потом пошёл к своей постели. Перед тем как лечь, попросил разбудить, если сын Государыни начнёт жаловаться. Я ответил, что разбужу, и оставил его.

Николай проснулся, когда я негромко позвал у двери. Я сказал, что ненадолго уйду к Лобанову проверить лошадей и возможность подготовить выезд раньше. Мир оставался остановленным, поэтому охрана не могла воспользоваться моим отсутствием. Он попросил вернуться к нему с ответом и снова лёг.

В знакомом дворе всё застыло так, как я его оставил вместе с городом. Лобанов стоял под навесом, держа ремень возле крюка. В доме горел свет. Я оставил его действующим и сразу заговорил, показавшись со стороны открытого двора.

— Фёдор Андреевич, это Илья. Я у ворот. Простите за поздний час, мне нужно проверить кое-что с вами.

Он повесил ремень, но ответил не сразу. Прислушался, посмотрел в сторону конюшни и спросил, почему ничего не слышно. Я объяснил, что время остановлено, а он может двигаться вместе со мной. Остальные люди закончат начатое движение, когда я отпущу остановку.

Лобанов пошёл к дому. На пороге стояла его жена, держа в руке кувшин. Он остановился перед нею, произнёс её имя и повернулся ко мне.

— Пусть она тоже услышит. Я ей говорил, что вы необычный человек, а она решила, что отец Иоанн просто не хочет объяснять, кто у вас помогает.

Я оставил её действующей. Женщина закончила шаг, увидела мужа перед собой и прижала кувшин к груди, чтобы не столкнуться. Он забрал его и поставил на ступеньку. Затем показал на меня.

Я объяснил ей то же, что мужу. Она потребовала прежде всего сказать, продолжится ли ночь для спящих в доме. Я ответил, что они не заметят промежутка. Женщина вошла на минуту внутрь и вернулась, всё ещё глядя на меня с порога.

— Николай Александрович просил узнать, известно ли вам о поездке, — сказал я. — Он понимает, что вы останетесь здесь, когда муж уедет. Я собирался спросить об этом утром, через Фёдора Андреевича.

— Фёдор мне сказал, кого повезёт, — произнесла она. — Вы только передайте: я знаю. Не нужно завтра приезжать ещё кому-нибудь и расспрашивать, разрешила ли я мужу.

Я передал слова Николая о благодарности и о том, что он просит помощи, а не требует службы. Лобанов выслушал, затем спросил, зачем я пришёл именно теперь. Если за семьёй уже собираются, нужно говорить прямо, а не начинать с лошадей.

— Немедленной опасности я не видел, — ответил я. — На эту ночь у меня есть несколько часов, которых раньше не мог дать. Если можно подготовить выезд сейчас, семья хочет знать. Пока они спят внутри остановки.

— Брат уехал за второй повозкой, — сказал Лобанов. — Сначала к хозяину, потом ещё договариваться о паре. Где он сейчас, не скажу. Из-за города тоже ответа нет. С этими лошадьми я могу выехать, но всех на один воз не возьму, особенно двух больных.

Он предложил посмотреть свою пару. Я сказал, что нужно проверить, смогут ли лошади двигаться, пока город неподвижен. Лобанов попросил не начинать без него, взял недоуздок и открыл конюшню. Я оставался позади, пока он не приготовился держать первое животное.

Лошадь ожила под его рукой и вскинула голову. Лобанов заговорил с нею, придерживая возле шеи. Я включил в наше течение времени вторую. Она фыркнула, переступила ногами и потянулась к соседке. Несколько минут перевозчик стоял между ними, позволяя обнюхать руки.

— Идут, — сказал он, выведя первую на два шага. — Значит, с повозкой тоже пойдут, если рядом всё будет спокойно. Только при посадке не наваливайтесь на них со всех сторон. И меня предупреждайте, прежде чем опять сделаете тишину.

Лобанов вернул лошадей на места и снял недоуздок. Его жена подошла к двери конюшни и спросила, знаем ли мы, как добраться до двора её родственника. Я ответил, что пока только слышал о пятнадцати верстах. Она объяснила дорогу, а муж несколько раз поправил, где лучше свернуть с большого пути.

Я повторил приметы: развилку, мостик через ручей, отдельную рощу и двое ворот с разной стороны двора. Женщина предупредила, что в жилом доме места мало, смотреть нужно летнюю пристройку. Но согласие хозяина всё равно придёт с ответом, и переносить туда людей только потому, что там пусто, нельзя.

Перед уходом я попросил обоих сесть. Они выбрали скамью у стены. Я объяснил, что верну их в общий ход ночи вместе с городом, когда закончу помогать семье. Лобанов ещё раз напомнил о задатке, затем я оставил его, жену и обеих лошадей неподвижными и вышел.

По указанной дороге я добрался до двора. Я не знал его заранее и потому двигался от одной названной приметы к другой, пока не увидел нужные ворота. За ними стояли сани под навесом, пустая бочка и лестница, прислонённая к сараю. В жилом доме было темно, а в летней пристройке я увидел скамьи, стол и сложенные у стены доски. Чьего-либо разрешения это не заменяло, но теперь я знал, куда можно привести Николая для осмотра.

Вернувшись, я нашёл его бодрствующим. Остальные спали уже несколько часов. Он сидел возле сына и попросил сначала рассказать о лошадях и жене перевозчика. Я передал всё, что они сказали, включая отсутствие ответа о ночлеге.

— Хочу сам посмотреть этот двор, — сказал Николай. — Нынешней ночью, не завтрашней. Если там ещё нужно что-то приготовлять для Аликс, лучше узнать сейчас.

Я согласился. Он надел верхнюю одежду, взял свечу в подсвечнике и подошёл к двери, откуда мы собирались уйти. Я предупредил, что перенесу к наружным воротам и всё время останусь рядом. В жилой дом заходить не будем, о нём никто не договаривался.

Сначала мы оказались у выезда из города, где дорога уходила между последними дворами. Николай осмотрел поворот, прошёл немного по колее и присел возле места, разрытого колёсами. Поставил свечу на землю, потрогал сухой край и сказал, что здесь придётся ехать медленно, иначе мальчика подбросит.

Николай поднял подсвечник с земли, и мы вернулись в дом Ипатьева. Следующим переходом я перенёс его к двору, выбрав место уже внутри наружных ворот. Николай поднял свечу, осмотрел навес и подошёл к летней пристройке. Дверь открылась от руки. Он вошёл, я последовал за ним, всё ещё удерживая остановку времени.

Помещение оказалось теснее, чем представлялось снаружи. Николай поставил подсвечник на стол и измерил шагами свободное место. На широкую скамью могли лечь двое, если убрать лежавшие на ней вещи. Для остальных понадобилась бы подстилка на полу.

— Алексею у стены, — сказал он. — Чтобы никто не задел ногу ночью. Аликс здесь сможет сесть. Но эти доски хозяин должен убрать сам, без его согласия трогать не станем.

Николай взял подсвечник, вышел и прикрыл за нами дверь в прежнем положении. Затем осмотрел место для лошадей, колодец и вторые ворота. Я показал, куда уходит дорожка за ними. Он долго стоял возле ограды, потом попросил вернуться.

Дома он поставил свечу на стол. Я ждал, что он пойдёт к жене, но Николай остался возле двери. Спросил, хватает ли мне сил, и, услышав ответ, заговорил о другой поездке.

— Я хотел бы в Ливадию, — сказал он. — До войны, когда дети были поменьше. Ненадолго. Посмотреть на них в один из тех дней, когда мы ничего этого не знали.

— Вы хотите выбрать определённый день? — спросил я. — Или помните обстоятельства, по которым можно попасть туда?

— Осень, хороший день. Девочки вышли в сад, Бэби тоже можно было гулять. Мне хочется увидеть их вместе, пока никто не зовёт к урокам. Только без встречи с ними. Я не знаю, что сказал бы, если узнают.

Я предупредил, что невидимым он не станет. Мы должны выбрать место, откуда сможем смотреть, не попадаясь на глаза. Николай согласился и оставил свечу дома. Я взял его за руку.

В Ливадии было светло. Мы оказались на боковой дорожке, откуда через кусты виднелась часть сада. Детские голоса слышались совсем близко. Я задержал движение и здесь, оставив действующим одного спутника, пока мы не осмотрелись. Остановку в Екатеринбурге я продолжал удерживать также.

На открытом месте стояли девочки. Ольга держала книгу, заложив страницу пальцем. Татьяна нагнулась за мячом, Мария протягивала к ней обе руки. Анастасия находилась чуть дальше, возле Алексея, который пытался высвободить рукав из её пальцев. Длинные волосы дочерей были убраны иначе, чем их короткие волосы в нынешнем доме. Николай увидел их и перестал смотреть, куда ставит ноги.

Я указал ему место за поворотом дорожки. Оттуда можно было видеть сад, оставаясь за кустами. Мы отошли, и я вернул прошлому движение. Татьяна подняла мяч и бросила Марии, но та не поймала. Мяч ударился о землю и покатился к брату.

— Теперь мне, — закричал Алексей. — Вы сказали, что после Маши я. Настя, отпусти рукав!

Анастасия отпустила и побежала за ним. Ольга попросила не затевать возни возле скамьи, потому что ей негде будет сесть с книгой. Татьяна, смеясь, отослала её дальше, к другой скамье, и сама бросилась наперерез младшим.

Николай шагнул к просвету между ветвями. Я коснулся его запястья, привлекая внимание, и он остановился. За поворотом показался человек в матросской рубахе, который присматривал за мальчиком. Он позвал Алексея, велел не сбегать с дорожки и отступил к краю, позволяя продолжить игру.

— У Тани лента развязалась, — прошептал Николай. — Сейчас Маша заметит и станет поправлять на ходу. Она вечно за неё берётся, когда та бежит.

Но Мария в это время спорила с Анастасией о мяче и ленты не видела. Татьяна сама остановилась, собрала волосы и протянула конец Ольге. Старшая закрыла книгу с таким видом, будто именно этого и ждала, однако подошла. Пока она завязывала, остальные убежали, и Татьяна торопила её, смеясь и поворачивая голову.

Николай опустил руку, которой хотел указать на дочерей. Потом нашёл за собой скамью и сел на самый край. Несколько минут он молчал. Я стоял рядом и тоже смотрел, не пытаясь приближать изображение, как сделал бы в общей комнате. Здесь приходилось ждать, когда люди сами окажутся видны.

Младшие сёстры затеяли игру с хлопками. Мария путалась, Анастасия каждый раз начинала сначала и требовала повторять за ней. Алексей вмешался, придумав собственное окончание, от которого обе рассмеялись. Матрос подошёл ближе и сказал мальчику, что скоро нужно возвращаться.

— Я ещё не играл как следует, — возразил Алексей. — Они меня всё время заставляют подавать. Пусть теперь сами принесут, а я посижу.

Он сел на дорожке, прямо на землю. Мария подхватила его под локоть, но мальчик остался сидеть и пригрозил, что будет ещё тяжелее, если его потянут. Николай приподнялся со скамьи, увидев, как сын опирается на руки.

— Сейчас ему достанется за брюки, — сказал он. — Он всегда садился именно там, где только поливали.

Я взглянул на Николая. Он улыбался, но не сразу сумел закончить фразу. Откашлялся, провёл рукой по лицу и продолжил смотреть. Алексей всё-таки встал сам, отряхнулся и побежал за мячом, который бросила Татьяна.

Через некоторое время мяч покатился к нашей дорожке. Мария пошла следом, обошла куст и оказалась всего в нескольких шагах. Николай уже встал, когда я остановил время. Девочка замерла, не подняв головы от мяча.

Он подошёл ближе. Я остался рядом, не загораживая её, но и не оставляя его одного. У Марии на щеке была прилипшая прядь волос, на рукаве — светлая пыль. Николай поднял руку, собираясь убрать волосы, и остановился, не коснувшись лица.

— Я могу с ней заговорить, — сказал он. — Могу ведь? Она увидит меня старше, испугается, начнёт звать остальных.

— Увидит вас и услышит. Я не смогу потом отнять у неё эту встречу. Вернуться мы можем сейчас или после разговора, как вы решите.

Николай опустил руку. Посмотрел поверх головы дочери туда, где оставались остальные, затем снова на неё. Я видел, как он ищет слова, и ждал, пока он сам отступит.

— Нет, — произнёс он. — Я хочу, чтобы она пошла обратно и продолжила играть. Сейчас не сумею поговорить с нею так, чтобы ничего не отнять у этого дня.

Мы вернулись за поворот. Когда я отпустил время, Мария подняла мяч и побежала к сёстрам. Анастасия крикнула ей, что слишком долго искала, и потребовала бросать быстрее. Николай ещё немного послушал их голоса, затем попросил домой.

Мы вернулись туда, откуда ушли. Свеча стояла на столе, за дверью спали те же люди, только старше на несколько лет. Николай снял верхнюю одежду и некоторое время держал её, не замечая, что можно положить на стул.

— Спасибо, Илья Ильич, — сказал он наконец. — Я пойду к ним. Не нужно будить, только посмотрю.

Я остался в общей комнате. Из спальни сестёр донёсся тихий голос Марии, которая проснулась, услышав отца. Она спросила, что случилось, и он ответил, что ничего, пусть спит. Потом попросил подвинуться на кровати, сел рядом и ещё некоторое время оставался там.

Анастасия вышла позже. Волосы у неё были примяты с одной стороны, и она пыталась пригладить их рукой. Отец уже рассказал, где побывал. Девушка спросила, видел ли он их совсем маленькими или уже такими, что она может вспомнить этот день.

— Вы играли в саду, — ответил я. — Мяч укатился на боковую дорожку, Мария принесла его обратно. Может быть, таких дней было много.

— Не помню, — сказала Анастасия. — Но мне нравится, что он видел. Он утром всё время смотрел на нас так, будто хотел ещё что-нибудь спросить и забывал.

Она потёрла ладони и достала сложенный кошелёк. Развернула, проверила содержимое и положила обратно то, что вынула, прикрывая от меня рукой. Потом подняла голову.

— Передайте Павлу Игоревичу, что я хочу поблагодарить его сама, — попросила она. — Не сейчас, когда нам нужно уходить. Потом, если он позволит встретиться.

Я обещал передать вопрос и сказал, что пока не знаю, где его искать. Анастасия ответила, что именно потому и просит сначала спросить. Она спрятала кошелёк, немного постояла, прислушиваясь к комнате сестёр, и вернулась к ним.

К концу остановки несколько человек проснулись сами. Харитонов первым спросил, сколько прошло для нас, и, услышав, что немало, предложил поесть ещё немного перед возвращением обычной ночи. Я сделал горячий бульон, кашу и хлеб. Повар разлил бульон в чашки, чтобы не устраивать большой стол.

Николай ел стоя возле двери спальни. Мария принесла ему стул, и он сел, продолжая поглядывать в комнату. Александра вышла с Татьяной и прошла до своего места почти без помощи. Боткин спросил о боли и остался доволен ответом, но просил после этого всё-таки снова лечь.

О новых опытах больше не говорили. Харитонов убрал припасы в чемодан и поставил его под своей постелью, прикрыв снаружи обычными вещами. Отделение для украшений оставалось пустым. Посуда, которой пользовались днём, вернулась на прежние места, а Леонид проверил, не оставили ли возле буфета мокрых полотенец.

Я передал Николаю, что в пристройке можно разместиться, если хозяин согласится, но потребуются подстилки и освобождённые скамьи. Он сказал, что утром сам расскажет остальным, как её осмотрел. Сейчас ему хотелось дать им ещё немного поспать без разговоров о следующем месте.

Когда все устроились, я вернул времени движение. В прихожей продолжился тот же шаг, часы снова стали слышны. Лобанов с женой остались далеко от нас в своём дворе, где теперь могли закончить разговор и уйти в дом. Здесь же Трупп услышал проверку запора, подождал и сообщил Николаю, что всё осталось как прежде.

После полуночи в доме стало тише. Я время от времени выходил посмотреть, кто находится у прохода, и возвращался к общим комнатам. В кабинете коменданта ещё горел свет, но никаких распоряжений о переводе семьи не было слышно. Я не показывался ни ему, ни караулу.

Позднее издалека донёсся один тяжёлый удар. Николай вышел из спальни, постоял у окна и спросил, слышал ли я. Я ответил, что похоже на артиллерийский выстрел, но откуда именно, не понял. Он попросил предупредить, если звуки приблизятся, и вернулся к жене. Ещё через некоторое время прозвучали несколько сухих выстрелов, после которых опять стало тихо.

Алексей проснулся до рассвета. Я услышал, как он зовёт меня вполголоса, и остановился у двери, чтобы он увидел, прежде чем я подойду. Мальчик хотел пить. Кружка стояла близко, он сам взял её, но попросил посмотреть, не разбудил ли родителей.

Николай спал, повернувшись к сыну. Александра тоже не шевелилась. Я сел возле постели, пока Алексей держал кружку двумя руками. Он сделал несколько глотков и поставил её обратно.

— Мне приснилось, что Лёньку позвали, — сказал он. — Я хотел за ним, а папа меня не услышал. Проснулся и всё равно думаю, что он уже ушёл.

— Он здесь, спит возле Ивана Михайловича. Я видел его перед тем, как пришёл к вам. Никого из дома этой ночью не выводили.

Алексей помолчал, затем попросил утром сказать Леониду, чтобы зашёл прежде, чем начнёт помогать на кухне. Я обещал. Он устроился на подушке и спросил, сумею ли я услышать его в дороге, если буду возле другой повозки.

— Если буду далеко, могу не услышать, — ответил я. — Поэтому рядом с вами поедут люди, которые смогут помочь сразу. Скажете одному из них, и меня позовут, когда вернусь.

— Тогда посадите Лёньку рядом, — попросил он. — Я ему скажу. Только не надо всем объяснять, что мне приснилось.

Я согласился. Через несколько минут он заснул снова. Николай приоткрыл глаза, увидел меня возле сына и негромко спросил, что понадобилось. Я ответил, что мальчик хотел пить, и показал на кружку.

Отец дотянулся до неё, подвинул ближе к краю постели и поправил сыну одеяло. Потом ещё немного посидел, пока Алексей не повернулся удобнее. За окном было темно, и до рассвета у них оставалось время поспать.

Глава восьмая. Серое утро

Леонид вышел из-за кухонной двери, неся сапоги в руках. Он поставил их возле порога, сел и принялся расправлять сбившуюся портянку. Я дал ему увидеть себя и передал просьбу Алексея зайти перед работой. Мальчик сразу посмотрел в сторону спальни, но обуваться стал медленнее, тщательно разглаживая ткань под пяткой.

— Он уже проснулся? Я думал, после такой ночи ещё долго будет спать.

— Под утро просыпался и просил тебя позвать. Теперь опять спит, но Николай Александрович уже встал. Я узнаю, можно ли войти.

Леонид заглянул к Харитонову. Тот разрешил сходить и напомнил, что потом понадобится вода. Я предупредил Николая, показавшись у двери спальни. Он подошёл к сыну, услышал сонный ответ и сам позвал Леонида. Я остался в общей комнате, пока мальчики разговаривали.

За побелёнными стёклами разгорался серый утренний свет. Наступило шестнадцатое июля. Ночное облегчение, позволявшее мне удерживать остановку часами, закончилось, а еду снова можно было дать лишь однажды за день. Под постелью Харитонова стоял чемодан с припасами. Я помнил, как повар укладывал их ночью, и решил сначала спросить его, что понадобится сегодня, прежде чем пользоваться даром.

У запертого прохода передавали ключи. Сменявшийся часовой объяснял, какой замок заедает и где приходится приподнимать дверь. Затем они пропустили Труппа с кувшином. Я вышел следом и заглянул к коменданту. Юровский спал на диване, положив руку под голову. Возле чернильницы по-прежнему лежал осколок изразца, который он поднял после выстрела.

Когда я вернулся, Алексей спрашивал Леонида об обуви. Тот ответил, что сапоги у него одни, зато сухие портянки уже приготовлены. Потом поднялся, услышав голос Харитонова. Алексей придержал край его рукава.

— После завтрака тоже зайди. И скажи, если тебя куда-нибудь пошлют дальше кухни.

— Скажу, — ответил Леонид. — Только ты не зови, пока я с посудой. Я приду, как освобожусь.

Алексей отпустил его и потянулся за платком. Чихнул, потом ещё раз, уже сердясь, что не успевает ничего сказать между чиханием. Боткин вошёл следом за Леонидом, а я позволил видеть себя всем домашним. Доктор сперва расспросил мальчика о горле, а уже потом занялся ногой.

— Когда глотаю, царапает, — сказал Алексей. — Ночью воды попил, думал, пройдёт. А теперь ещё нос мешает.

Боткин осмотрел горло и проверил, нет ли жара. Александра наблюдала со своей постели. Когда доктор сказал, что простуда пока лёгкая, она попросила дать сыну тёплого питья и спросила, можно ли ему вставать.

— Встанет при нас, — ответил Боткин. — Сначала посмотрим, что с ногой после сна. Алексей Николаевич, колено вас будило?

Колено не будило. Алексей опустил обе ноги с постели и поднялся, держась за отцовское предплечье. Первые шаги сделал осторожно, затем ослабил хватку. Николай шёл рядом. На повороте сын снова ухватился за него, но до стула добрался, не попросившись на руки.

Доктор помог ему сесть и проверил ногу после ходьбы. Колено разгибалось свободнее, отёк уменьшился. Алексей уже не старался при каждом движении немедленно убрать больную ногу с пола, хотя переносить на неё весь вес ещё опасался. Результат после ночной работы сохранился.

— До завтрака посидите здесь, — сказал Боткин. — Потом дойдёте с отцом до своего кресла. По комнате понемногу ходить можно, а на лестнице вас понесут.

Я вышел, пока мальчику помогали одеться. В общей комнате Татьяна расстилала полотенце, Мария доставала чашки. Обе выспались и теперь успевали переговорить о нескольких вещах сразу: кому идти за матерью, где оставили чистый платок и нужно ли отодвинуть стул, чтобы удобнее было подойти Алексею. Мария взялась за спинку, но Николай, вышедший вслед за мной, предложил пока оставить стул у стола.

— Я проведу его с этой стороны, — сказал он. — Здесь ему будет за что придержаться. Только чашку поставь дальше от края.

Мария переставила чашку. Отец задержался возле неё, следя, как она раскладывает ложки, и она спросила, о чём он задумался. Николай ответил не сразу.

— Вспомнил тебя в Ливадии. Когда ты пошла за мячом, я стоял совсем близко и мог тебя позвать.

— Ты так близко подошёл? — спросила Мария. — Почему же не позвал?

Татьяна отошла к буфету за оставшимися чашками. Николай присел на тот самый стул, который только что попросил оставить, и некоторое время смотрел на руки дочери.

— Не нашёл, что сказать тебе там. Ты увидела бы, как я изменился, и начала спрашивать про всех остальных. А я ведь пришёл из этого дома.

Мария положила последнюю ложку. Потом спросила, был ли с ними Алексей, и отец рассказал, как мальчик сел на землю, не желая больше подавать мяч. Она узнала привычку брата, но вспомнить один определённый день не сумела.

— Он ещё руки закладывал за спину, чтобы мы не могли поднять, — сказала она. — Папа, расскажи потом и остальное. Может быть, я что-нибудь вспомню.

Николай обещал. Мария пошла помочь матери, а он вернулся к сыну. Мне разрешили побыть с Алексеем до завтрака, и я занялся начинавшимся воспалением в горле. Мальчик сидел, держа мою ладонь, и рассказывал, как Леонид пытался выучить Джоя приносить тряпку. Собака уносила её на подстилку и ложилась сверху.

Алексей рассмеялся, закашлялся и подождал, пока утихнет раздражение. Затем договорил, что Харитонов велел учить собаку на собственных вещах. Я продолжал лечение, пока нас не позвали к столу. Горло стало беспокоить меньше, но насморк оставался, и Боткин подал мальчику платок прежде, чем разрешил встать.

Николай подвёл сына к креслу. Трупп придержал его, пока Алексей садился, затем устроил опору под голень и положил приготовленное Демидовой покрывало. Мальчик попросил повернуть кресло немного к столу: с прежнего места приходилось тянуться за хлебом. Отец переставил его и дождался, пока сын убедится, что сидеть удобно.

Завтрак приготовили из обычных продуктов. Дорожные припасы Харитонов оставил в чемодане, а кастрюли, миски и ложки вернул на свои места ещё ночью. Мне он положил кусок хлеба рядом с картофелем, который можно было брать рукой, и спросил, проголодался ли я после всей ночной еды. Я успел проголодаться и попросил добавки.

Александра дошла до кушетки с Татьяной. Ольга подложила ей подушку, подала чай и поставила блюдце так, чтобы мать могла дотянуться без ее помощи. Некоторое время Государыня просто сидела, отдыхая после перехода. Затем сама взяла хлеб и намазала маслом.

Анастасия появилась, ещё поправляя волосы. Заколку она искала на столе, пока Мария не напомнила о кошельке. Девушка потёрла ладони, развернула подарок и достала вчерашнюю находку. Вместе с нею вынула маленький платок.

— Платок оставь в кармане, — посоветовала Ольга. — Иначе придётся всякий раз доставать кошелёк. При посторонних это будет неудобно.

Анастасия согласилась. Сложила подарок, дождалась его исчезновения и села к столу. Она спросила, пришёл ли ответ на просьбу о встрече. Я снова мысленно обратился к Павлу Игоревичу, но новых слов не услышал и так ей и сказал. Девушка помолчала, потом передала платок брату, который уже успел выронить свой.

Пока у прохода было тихо, Николай попросил позвать остальных. Он хотел рассказать о ночном осмотре пристройки. Я предупредил об остановке времени и оставил действующими всех двенадцать и собак. Джой продолжал пить у кресла, но за стеной оборвался голос часового. Николай показал на столе, как расположены вход, скамьи и свободное место у стены.

— Бэби можно устроить здесь, чтобы ночью не задевали ногу. Аликс посадим возле стола. Только сначала хозяину придётся вынести доски и освободить скамьи.

— Там одна комната? — спросила Демидова. — Если Государыне понадобится переодеться, можно ли отгородить место?

— Возьмите простыню, — ответил Николай. — Там есть куда её повесить. В жилом доме мы не были и на комнаты хозяев не рассчитываем.

Демидова попросила Ольгу положить простыню поверх остального белья. Александра спросила, получили ли уже согласие хозяина. Я ответил, что ночью его ещё ждали и что сегодня узнаю у Лобанова. Татьяна тут же спросила, что делать, если ответ будет отрицательным.

— Тогда будем искать другой двор, — сказал Николай. — Ночью мы осмотрели дорогу и место, где можно остановиться. Это поможет выбирать, но разрешения хозяина не заменит.

Мы закончили разговор быстро. Я вернул времени ход, Харитонов с Леонидом ушли заканчивать на кухне, а Трупп занялся одеждой Николая. У стола остались семья и доктор. Татьяна разливала чай, когда со стороны запертого прохода послышался стук.

Я вышел проверить, кто пришёл, и увидел Юровского с небольшой корзинкой. Вернувшись, предупредил Николая. Для семьи я оставался видимым, но комендант, войдя, прошёл возле меня, ничего не заметив. Он поставил корзинку на стол и сказал, что принёс яиц для Алексея.

Александра поблагодарила. С прошлой недели яиц снаружи не передавали, и она попросила Татьяну отнести принесённое повару. Алексей повернулся посмотреть на корзинку. Покрывало соскользнуло, и он опустил ступню на пол, приподнимаясь, чтобы перехватить ткань. Николай придержал кресло, а Боткин подошёл с другой стороны и помог мальчику снова устроить ногу.

— Уже встаёт? — спросил Юровский. — Вчера сидел совсем неподвижно.

— Начал понемногу опираться, — ответил Боткин. — Несколько шагов по комнате с поддержкой. После долгого лежания быстро устаёт.

— Значит, скоро кресло не понадобится. Здесь и без него тесно.

— Кресло оставьте, — попросил доктор. — Для двора оно необходимо. Всю прогулку на ногах он не выдержит.

Юровский посмотрел на колено, потом на лицо мальчика. Алексей шмыгнул носом и достал платок. Пришлось ответить и о простуде. Комендант спросил, не сидел ли он возле открытого окна, а затем обратился к Боткину.

— На воздух всё же собираетесь? Потом не говорите, что продуло.

— Посмотрю перед выходом. Жара сейчас нет, он будет одет. Ненадолго можно.

Николай спросил о времени прогулки. Юровский ответил, что выпустят, но возвращаться нужно сразу после команды. Потом встал и пошёл по комнатам. Я отступил от дверей и пошёл следом, оставаясь видимым для домашних.

В спальне дочерей комендант задержался у белья, оставленного на постели. Ольга подошла убрать его в ящик. На вопрос коменданта, зачем они снова всё перекладывают, она ответила, что накануне здесь мыли полы по его же приказу. Юровский наклонился к открытому ящику. Девушка держала оставшиеся чулки и ждала, пока он выпрямится.

Анастасия стояла у своей кровати. Она перестала застёгивать манжету и следила за ним, не двигаясь с места. Когда комендант отошёл, Ольга положила чулки поверх белья и закрыла ящик. Сестра подошла помочь ей убрать оставшееся покрывало.

В соседнем помещении Трупп застилал постель. Юровский спросил, кто оставил стул у прохода, и камердинер ответил, что сам сидел здесь ночью с книгой. Стул он сразу отнёс к стене. До постели Харитонова, под которой был спрятан чемодан, комендант не дошёл. Вернувшись в общую комнату, он велел не загромождать выход.

— И о всяких передачах сперва мне, — добавил он, обращаясь к Боткину. — У караула распоряжение никого без доклада не пропускать. Если что-то требуется, скажете сами.

Доктор ответил, что понял. Мы дождались, пока за Юровским закроют проход. Только тогда Алексей посмотрел на отца и объяснил, что хотел поймать покрывало, прежде чем оно упадёт на Джоя.

— Я забыл, что надо сидеть. Он не просил меня вставать, я сам начал.

— Я видел, — ответил Николай. — Ты поднял покрывало, вот и всё. Теперь завтракай, а если комендант снова спросит о ноге, Евгений Сергеевич ответит.

Мальчик повернулся к столу. Александра попросила сварить принесённые яйца, а мне Мария подвинула остывшую тарелку. Из прихожей ещё доносился голос Юровского. Я прислушался, но он только повторял часовому распоряжение о посторонних.

После завтрака стали готовиться к прогулке. Александра осталась отдыхать. Ольга предложила побыть с нею, но мать попросила сначала выйти с отцом, а потом помочь разобрать лекарства. Девушка принесла ей книгу и пошла одеваться вместе с сёстрами.

Боткин ещё раз осмотрел Алексея. Жара не было, горло беспокоило меньше, но насморк не прошёл. Доктор разрешил короткую прогулку. Николай помог сыну одеться, Трупп поднял его с приготовленным покрывалом, а отец и Ольга вынесли вперёд пустое кресло.

На лестнице я шёл рядом с Труппом. У каждого поворота он останавливался, дожидаясь, пока освободят место. Двери отпирали по очереди, а наружная калитка за оградой оставалась закрытой. Когда мы спустились, Николай придержал кресло, Трупп усадил мальчика, и отец подвинул его ближе к дорожке.

Солнце начало выходить из-за облаков. На стене лежала светлая полоса, но у кресла ещё сохранялась тень. Алексей попросил передвинуть его немного дальше. Николай исполнил просьбу и остановился рядом, пока сын укладывал Джоя возле ног.

Я был видим семье, оставаясь незаметным для караула. Ольга подошла туда, где мы с Николаем стояли у кресла, и заговорила вполголоса. Она сказала, что едва удержалась, когда комендант наклонился над её ящиком.

— Я хотела сказать, чтобы не трогал. Он сам велел всё убрать, а теперь спрашивает, зачем переложили.

— Ты ответила ему, — сказал Николай. — Я слышал. Больше ничего говорить не требовалось.

— Мне хотелось совсем другого. Я ночью спала, а теперь опять всё слышу так, будто не спала вовсе.

Николай предложил пройти ещё один круг. Ольга взяла его под руку, и они пошли вдоль дорожки. Я остался возле Алексея. Он пытался завязать платок узлом, а Мария, присев рядом, распутывала уже затянутый угол.

— Зачем тебе карман из платка? — спросила она. — У тебя есть карманы в одежде. А этот сейчас нужен для носа.

— Когда лежу, из карманов всё вываливается. Я хотел завязать, чтобы было рядом, только узел не выходит.

Мария развязала платок и предложила после дать ему чистый. Алексей посмотрел вслед отцу и Ольге, потом спросил сестру, что видно из повозки, в которой ему предстоит ехать. Пока он слышал только о том, как уложить ногу.

— Я сама её не видела, — ответила Мария. — Попросим Алексея Егоровича узнать, когда поедет смотреть. Он ведь собирался познакомиться с лошадьми.

— Скажи ему и про меня. Я не хочу всю дорогу видеть только чужие спины.

Она обещала. Когда Трупп подошёл помочь отцу повернуть кресло, Мария повторила просьбу брата. Камердинер сказал, что заглянет под покрытие с того места, где мальчику предстоит сидеть, и потом всё объяснит.

Леонид появился во дворе с поручением от Харитонова. Проходя мимо, сообщил Алексею, что принесёт воду и зайдёт после прогулки. Мальчик кивнул, не задерживая его. Я проследил до двери, как Леонид возвращается в дом, а затем снова подошёл к семье.

Через полчаса нас позвали наверх. Татьяне пришлось взять Ортипо на руки: собака упиралась, не желая уходить с прогретого места. Анастасия понесла Джимми, Ольга забрала его подстилку. Пока Трупп поднимал Алексея, Николай и Мария вынесли кресло к лестнице. В комнатах его снова поставили возле стола, а мальчика отнесли отдыхать в постель.

В общей комнате Анастасия развешивала одежду после прогулки. Платок соскользнул на пол, и, подняв его, она приложила ткань к голове, закрывая короткие волосы. Посмотрела на Марию, потом повернулась ко мне.

— Так я хоть немного другая? Илья Ильич, нужно попросить для дороги чужие пальто и платки. Мы ведь выйдем в своём, а потом нас увидят.

Я подошёл ближе, чтобы она могла говорить тише. Сёстры тоже собрались возле неё, оставив одежду на стуле.

— Спрошу у отца Иоанна. Только нужно узнать, что он сможет найти, прежде чем рассчитывать на одежду для каждого.

— И не одинаковое для всех, — добавила Анастасия. — Четыре девушки в одних платках, рядом папа, мама, Бэби. Один раз посмотришь и запомнишь.

Татьяна подошла к сестре, поправила край платка и попросила повернуться. Анастасия подчинилась, ожидая, что та скажет.

— А это разумно, Настя, — сказала Татьяна. — Мы вчера всё о своём белье говорили, а переодеться и не подумали.

— Почему ты так удивилась? — спросила Анастасия. — Будто я редко говорю разумные вещи. Вчера я тоже просила не держать маму у двери, пока ничего не открыто.

— Я помню, — ответила Татьяна. — И сейчас с тобой согласна. Илья Ильич, передайте, пожалуйста, эту просьбу сегодня же.

Александра слушала с кушетки. Она подозвала нас ближе и попросила искать обыкновенные городские вещи, которые можно надеть поверх нынешних. Переодеваться полностью посреди дороги ей было бы тяжело.

— И узнайте цену, — добавила она. — Людям самим нужна одежда. Мы должны понимать, что сможем купить, а что нам только одолжат.

Ольга ослабила узел на платке Анастасии: он мешал поворачивать голову. Девушка спросила, когда придётся переодеваться. Я ответил, что это удобнее сделать у повозок, пока караул и прохожие будут остановлены. Возницы смогут помочь, если найдётся место положить вещи.

— Обувь оставим свою, — сказала Анастасия. — В чужой я натру ноги раньше, чем мы уедем из города. Пальто ещё можно взять побольше, а ботинки нет.

Татьяна согласилась. Сёстры сложили подстилки собак и убрали одежду с прохода. Прежде чем уйти, я заглянул к Алексею. Боткин только что помог ему устроиться в постели и теперь убирал с одеяла забытый платок.

Я спросил, как чувствует себя сам доктор после ночи. Он выпрямился, положил платок возле кружки и ответил, что боли в боку почти нет. Ему удалось поспать дольше, чем он рассчитывал, и, встав утром, он впервые за несколько дней не стал ждать, пока его отпустит при движении.

— Только не принимайте это за обещание нести самую тяжёлую ношу, — добавил Боткин. — Я вчера весь день говорил другим, чтобы помнили о мере, а теперь поймал себя на желании доказать, что и сам совершенно здоров.

— Тогда возьмёте свои лекарства, — сказал я. — Остальное распределят. Алексей Егорович собирался посмотреть повозки, у него можно будет спросить, что удобнее уложить рядом с вашим местом.

Доктор согласился и попросил после осмотра рассказать ему о месте для мальчика. Ему предстояло ехать рядом и поправлять опору, если тряска окажется сильнее, чем они рассчитывают. Я пообещал передать всё и пошёл предупредить Николая об уходе. Он попросил выяснить у Лобанова, можно ли привезти Труппа для осмотра обеих повозок. Сам он уже видел место ночлега, а посадку сына хотел поручить человеку, которому придётся его поднимать.

У Лобанова находился отец Иоанн. Во дворе стояла вторая повозка с ещё не закреплённым покрытием. Поперечную доску примерял тот самый двоюродный брат Фёдора Андреевича, с которым я разговаривал перед вчерашним ужином. Он узнал меня и спросил, передал ли я его вопрос о запасном вознице.

— Передал, — ответил я. — Алексей Егорович Трупп хочет посмотреть вашу пару. И ещё я обещал мальчику узнать ваше имя. Он спросил, кого благодарить за солому.

— Пётр Семёнович, — сказал возница. — Вот солома, с повозкой привёз. Скажите ему, чтобы поберёг ногу, а остальное мы приготовим.

Под навесом лежала связанная солома. Её ещё предстояло разложить и накрыть тканью, сиденья — закрепить. Лобанов осматривал упряжь, и священник отвёл меня в сторону, пока они с братом обсуждали, что осталось доделать.

— Из-за города пришёл ответ, — сказал отец Иоанн. — Хозяин готов дать пристройку на одну ночь. Ему сообщили о двенадцати людях, которые уходят от ареста, но имён посланный не называл.

— Значит, он ещё не знает, кого принимает. Я не могу сказать семье, что ночлег уже обеспечен.

— Именно так и передайте. Он согласился приютить людей в опасности, но речь о Романовых может переменить его решение. Имена нужно назвать и получить ответ прежде, чем везти их к его воротам.

Я рассказал, что ночью Николай сам осмотрел пристройку. Сторожев спросил, не разговаривал ли он с хозяином, и я объяснил, что мы были в остановленном времени. В жилой дом не входили, досок и вещей не трогали. Священник попросил передать Государю, что хозяин обещал освободить помещение, но этого обещания недостаточно для окончательного решения о выезде.

— Поговорим с ним до отъезда, — сказал я. — Выясню у Лобанова, как обратиться, чтобы он понял, от кого я пришёл. Если откажет после того, как услышит имена, вернусь с отказом.

Потом я передал просьбу Анастасии об одежде и уточнение Государыни о цене. Отец Иоанн согласился поискать пальто и тёплые платки. Лобанов услышал конец разговора и посоветовал положить их во второй повозке ближе к передку, чтобы раздавать по одному. Мужчинам он тоже рекомендовал приготовить верхнюю одежду.

Фёдор Андреевич принёс ремень, который собирался закрепить для Алексея. Я сказал, что лучше показать его Труппу. Возница согласился принять камердинера сейчас, а я объяснил Петру Семёновичу, как собираюсь привести его сюда и почему на время осмотра нужно остановить время.

— Фёдор мне рассказывал, — ответил тот. — Только одно дело слушать, а другое — самому увидеть. Нас тоже остановите?

— Вы, ваш брат и отец Иоанн останетесь со мной. Перед началом уберите всё, что может помешать лошадям, и станьте возле них. Я верну им движение, когда вы будете готовы.

Пётр Семёнович посмотрел на брата. Лобанов подтвердил, что ночью всё происходило так же. Тогда возница согласился и отнёс доску к стене. Я запомнил, где стоят люди и где оставлено место для нашего появления, и вернулся в дом.

Трупп занимался одеждой Николая. Он положил щётку, выслушал приглашение и сам пошёл сообщить об уходе. Государь попросил проверить не только посадку Алексея, но и то, как будут выходить из повозок остальные. Семью я предупредил об остановке, оставив домашних и собак действующими, чтобы они могли продолжать утренние дела.

Когда всё умолкло, Трупп подал мне руку. Он попросил перенести его во двор Лобанова в этот же час. Священник и оба возницы тоже оставались в движении. Мы появились под навесом, в стороне от упряжи, и я не отходил от камердинера, пока Лобанов и Пётр Семёнович готовились держать своих лошадей.

Сначала я вернул движение первой паре, потом второй. Один конь вскинул голову и потянулся к соседу. Пётр Семёнович успокоил его и оглянулся к воротам. За ними стояли двое прохожих, которых я видел до ухода. Один всё ещё держал спичку возле лица.

— Он обожжётся, — сказал Пётр Семёнович. — У самых пальцев уже горело.

— Поглядите, ничего не меняется, — ответил Лобанов. — Ночью у нас так же было. Лучше сюда встаньте, он вас с этой стороны видит.

Трупп подождал, пока возница повернётся к нему, и назвался. Пётр Семёнович показал, как держит вожжи и какого коня не следует понукать первым: тот и без того тянул резче. Камердинер взял ремни, повторил движение и попросил поправить его руку. Я стоял рядом, пока они занимались парой.

Затем мы перешли к крытой повозке Лобанова. Трупп поднялся через передний край и присел на доску. Ремень оказался как раз над тем местом, где должна была лежать нога мальчика. Камердинер попросил переставить крепление выше, чтобы Алексей мог держаться рукой, не подтягивая колено.

— Поднимать его будем вместе с покрывалом, — объяснил он. — Сначала повернём, потом положим голень на опору. Вот здесь мне нужно место для локтя, иначе задену бортом.

Лобанов отвязал конец ремня, Пётр Семёнович подвинул доску. Трупп спустился и поднялся снова, теперь показывая, как держит ребёнка. Рукав зацепился за скобу, скрытую краем полотна. Камердинер освободил ткань, провёл ладонью по железу и позвал перевозчика.

— Загните это. С ним на руках не замечу, пока не зацеплю покрывало или одежду.

Пётр Семёнович принёс молоток. Удары прозвучали во дворе громко и отчётливо, но ни прохожие, ни люди в соседних домах не могли их услышать. Трупп дождался, пока возница закончит, проверил край ещё раз и вернулся на место будущего пассажира.

Теперь он мог сесть, оставив достаточно пространства для вытянутой ноги. Лобанов обещал закрепить доску окончательно после примерки и настелить солому. Одеяла требовались свои. Для собаки он показал место ближе к передку, предупредив, что проход при посадке должен оставаться свободным.

— Я предложу Николаю Александровичу посадить сюда Государыню, сына, доктора, двух дочерей и Леонида, — сказал Трупп. — Шестеро, как договаривались. Мальчик просил оставить Лёньку возле него.

— А вы со мной? — спросил Пётр Семёнович. — Мне нужен рядом человек, который услышит и передаст остальным. Через покрытие не докричишься.

Трупп ответил, что так и собирается предложить. Во второй повозке тогда останутся Николай, две дочери, Демидова, Харитонов и он сам. Мы осмотрели и её. Подниматься было выше, зато внутри легче поворачиваться, если оставить середину свободной от вещей.

Камердинер попробовал подать руку человеку, стоящему на земле. Лобанов взялся за неё и показал, куда лучше ставить ногу. Потом они поменялись местами. Для Государыни эта повозка была бы неудобна, но здоровые могли подняться без долгой помощи. Трупп запомнил, за какой край разрешается держаться.

Я рассказал о небольшом чемодане, в который войдут посуда и часть припасов. Лобанов попросил убедиться, что его сумеют поднять. Трупп ответил, что сам держал его ночью и Харитонов справится. Тогда перевозчик показал место у борта, где чемодан можно закрепить, чтобы он не двигался при езде.

В конце разговора вернулись к задатку. Условленная сумма оставалась прежней. Лобанов сказал, что плату можно передать через отца Иоанна, которому он доверяет, но получить её нужно до выезда. На улице с запряжёнными лошадьми начинать расчёт он не хотел.

Мы выбрали боковой проезд в нескольких минутах ходьбы от ограды. Повозки могли встать там одна за другой, не перекрывая дорогу. Я знал этот участок и обещал проверить его прежде, чем позвать возниц. Лобанов предупредил: если там начнут разгружать телегу, придётся искать место рядом, а не протискиваться между чужими лошадьми.

Перед возвращением я сказал обоим, что после нашего ухода время продолжится. Они убрали молоток, отставили незакреплённую доску и остались возле пар. Трупп подал мне руку, и мы вернулись в общую комнату дома Ипатьева. Там он сразу посмотрел на рукав, которым зацепился за скобу. Ткань уцелела.

Я отпустил время. Пока камердинер шёл к Николаю, я сел у окна. После ночного облегчения обычная нагрузка чувствовалась особенно сильно. Мне хотелось несколько минут слушать один разговор, а не удерживать в движении людей и животных в двух разных местах. Мария заметила, что я остался сидеть, и подошла узнать, что случилось.

— Ничего плохого, — ответил я. — Трупп осмотрел обе повозки. Теперь нужно немного отдохнуть, прежде чем снова останавливать время.

— Тогда посидите. Папа ещё слушает его, а мама занята с Олей. Я скажу, что вы вернулись.

Когда меня позвали, Александра и Ольга сидели возле небольшого столика. Здесь лежало шитьё, стояли коробочки и свёртки. Государыня утром назвала их лекарствами. Теперь Ольга убрала в сторону клубок и оставила перед матерью два небольших пакета.

Николай пришёл с Труппом. Ольга прикрыла дверь, и мы говорили вполголоса. Камердинер закончил рассказывать о посадке сына и показал на стуле, как расположена опора. Александра попросила объяснить, сможет ли сесть первой, не мешая поднимать Алексея. Трупп ответил, что сможет, если место у переднего края останется свободным.

— С ним поедет Лёнька, — сказал Николай. — Бэби вчера просил меня об этом. Алексей Егорович предложил оставить в той же повозке тебя, доктора и двух девочек.

— Машу и Таню, — ответила Александра. — Маша знает, как мне удобнее помогать. А Оля и Настя будут с тобой. Только не пересаживайте потом Лёньку ради вещей.

Я передал ответ о ночлеге: хозяин готов принять двенадцать человек на одну ночь, но имён ещё не знает. Николай попросил обязательно назвать их прежде отъезда семьи. Если человек передумает, узнать об этом нужно здесь. Александра согласилась и спросила, что сказал отец Иоанн об одежде.

— Будет искать. О цене я тоже передал, но пока он не знает, что найдётся. У повозок договорились оставить место для этих вещей отдельно, чтобы не разбирать всё при первой остановке.

Государыня попросила показать приготовленное для расчёта. Ольга раскрыла один пакет и положила на ткань небольшой золотой браслет без крупных камней. В другом свёртке находилась брошь. Мать рассмотрела обе вещи и попросила брошь убрать.

— Чтобы оценить её, нужен человек, который понимает камни. С браслетом проще. Спросите, примут ли его в счёт платы, и на какую сумму.

— Тогда после обеда нужно это закончить, — сказал Николай. — Пусть прежде посмотрят и ответят. Не хочу привезти вещь к готовым лошадям и узнать, что возницы ждали совсем другого.

Я повторил поручение. Браслет оставили в отдельном свёртке, но никому пока не передавали. Ольга посмотрела на него и спросила, как отец Иоанн сможет показать вещь Лобанову, если я не могу её взять.

— Один из нас поедет с Ильёй, — ответил Николай. — Алексей Егорович уже был во дворе и знает обоих возниц. Если они готовы рассмотреть такую плату, он принесёт браслет сам.

— Принесу и вернусь с ответом, — сказал Трупп. — Без вашего согласия вещи не отдам. Пусть сначала скажут, как её оценят.

— Если не возьмут, скажете прямо, — попросила Александра. — Я выбрала то, с чем проще рассчитаться, но они ждут денег. Не надо убеждать, что им выгодно принять другое, когда мы сами этого не знаем.

Николай согласился. Мы условились сперва сообщить о предложенной плате, чтобы не являться с браслетом неожиданно. Ольга заворачивала брошь по прежним складкам ткани и попросила мать самой принимать вещи по одной, когда придёт время укладывать их в чемодан.

— А то я запутаюсь, если все начнут подавать сразу. Браслет должен остаться отдельно, а остальное пойдёт в боковое отделение.

— Ты и будешь подавать, — сказала Александра. — Иван Михайлович подержит чемодан, я уложу. Сейчас возвращай на место, нам ещё здесь оставаться до сбора.

Николай ушёл к Харитонову обсудить ношу. Трупп отправился рассказать Алексею о возницах. Я остался по просьбе Государыни: она хотела, чтобы я повторил приметы места посадки. Пока мы говорили, Ольга убрала свёртки и села рядом с матерью.

— Когда комендант заглядывал в ящик, я ждала, что вы остановите время, — сказала она мне. — Мне казалось, сейчас достанет всё и начнёт спрашивать. Почему вы ждали?

— Он смотрел на обычное бельё. Если бы во время остановки мы убрали вещи, он заметил бы это сразу после неё. Я оставался рядом и ждал, чем закончится осмотр.

— А если бы дошёл до чемодана? Вы могли бы помешать?

— Мог остановить его, а убрать чемодан пришлось бы кому-нибудь из вас. Дальше пришлось бы смотреть, что он успел увидеть. Само по себе это ещё не давало нам готового выхода.

Ольга повернулась к матери. Та слушала, держа ладонь на краю покрывала. Дочь немного посидела молча, потом призналась, что ночью проснулась и на минуту забыла, какой наступает день. Было хорошо слышать, как спят сёстры, а после она вспомнила и долго не могла снова закрыть глаза.

— Ты всё-таки уснула, — сказала Александра. — Я слышала, как вы утром разговаривали с Машей. И сейчас вижу, что ты отдохнула.

— А тебе не страшно радоваться? Я всё время думаю, что слишком рано поверила. Вот начну выбирать место в повозке, а потом окажется, что мы даже из комнаты не выйдем.

Александра протянула ей руку. Ольга положила в неё пальцы и придвинулась к кушетке. Некоторое время обе молчали, пока из соседней комнаты не донёсся голос Алексея, зовущего Леонида посмотреть рисунок.

— Мне страшно, — сказала мать. — Но Бэби уже легче, и ты выспалась. Я благодарю за это, а об остальном всё ещё прошу. Ты можешь хотеть дороги, Оля, даже если не уверена, что она будет.

Татьяна принесла книгу и спросила, читать ли сейчас. Ольга освободила место возле матери. Я отошёл к столу, послушал начало, затем предупредил, что проверю прихожую. Пока они сидели вместе, мне хотелось оставить их без новых вопросов о том, что предстоит собирать.

У коменданта находился Никулин. Они проверяли смены и говорили о людях, которые должны оставаться в доме после обеда. Одному из караульных велели не уходить, пока с ним не переговорят. О немедленном переводе семьи и о Леониде при мне не сказали ничего.

У наружной калитки принимали корзину. Я спустился, увидел человека с улицы и дождался, пока он уйдёт. Внутренний проход в это время оставался заперт. Этот приход, как и утренний выход на прогулку, не оставил одновременно открытой дороги от комнат до улицы. Я запомнил, кто отворял калитку, и вернулся к семье.

Алексей лежал, положив перед собой листок. Трупп начертил расположение сидений, а Леонид стоял с другой стороны постели и показывал, где можно устроить Джоя. Мальчики приняли один из кружков на рисунке за колесо. Камердинеру пришлось объяснить, что он обозначил место для свёртка, а колёса находятся снаружи и вовсе не нарисованы.

— Значит, здесь пусто? — спросил Алексей. — Тогда Лёнька будет рядом, а Джой у него под ногами. Только не наступай ему на голову.

— Я не собирался, — ответил Леонид. — Ты лучше спроси, где мне держаться. Если качнёт, я тоже могу свалиться.

Трупп показал место ремня. Я назвал второго возницу, и Алексей попросил повторить отчество. Написал сбоку: «Пётр Семёнович», затем подчеркнул, слишком сильно нажимая карандашом. Бумага порвалась возле линии, обозначавшей край скамьи.

— Здесь теперь дырка как раз у моей ноги. Дайте другой лист, я не буду больше подчёркивать.

— Сначала договоримся, кто где сидит, — ответил Трупп. — Вы ещё и собаку положили на место доктора. Я сейчас перечерчу, только оба подождите.

Боткин вошёл, когда камердинер взял чистый лист. Леонид подвинул ему стул. Врач выслушал спор, попросил карандаш и показал, как устроить опору, чтобы Алексей мог менять положение ноги. До полудня оставалось немного, и я сел рядом, пока они поправляли рисунок.

— А видеть вы будете отсюда, — сказал Трупп, вспомнив просьбу Марии. — У передка покрытие приподнимается. Я посмотрел с вашего места, дорога видна.

Алексей попросил отметить этот край и сразу передвинул пальцем своё место ближе. Боткин вернул его обратно: ноги при таком повороте оказывались поперёк прохода. Тогда мальчик согласился сидеть рядом с доктором, но попросил не загораживать ему всё плечом.

— Папа иногда так садится, что ничего не видно. Я тянусь, а он говорит, чтобы я сидел спокойно.

Боткин обещал подвинуться. Леонид взял карандаш и написал своё имя возле скамьи, гораздо крупнее, чем требовалось. Алексей наклонил лист, чтобы прочесть, и оба одновременно потянулись его удержать. Трупп положил рисунок ровно между ними и попросил дать бумаге дожить хотя бы до посадки.

Глава девятая. По другую сторону

К обеду на рисунке уже не осталось свободного места. Боткин дописал возле опоры то, что следовало объяснить вознице, а Алексей хотел ещё отметить, где будут стоять ноги Леонида. Трупп забрал карандаш и сложил лист вдвое. Мальчик попросил не мять имена и разрешил убрать рисунок только после обещания взять его в дорогу.

Из общей комнаты позвали к столу. Николай помог сыну подняться, подождал, пока тот поставит обе ступни, и повёл к креслу. Я шёл с другой стороны. На повороте Алексей сам попросил отца остановиться, переставил ногу и пошёл дальше. Леонид держал дверь, пока они проходили, затем поспешил к Харитонову.

На столе уже стояли тарелки. Александра устроилась на кушетке, положив рядом свёрнутую шаль, и попросила Марию сесть поближе. Харитонов принёс кастрюлю и велел Леониду поставить хлеб подальше от края.

— Из того, что отложили на дорогу ничего не потратили? — спросил я повара, когда тот наклонился к моей тарелке. — Сегодня я ещё могу дать еду. Скажите, что вам требуется.

— Пока хватает, — ответил Харитонов. — Горячее лучше потом, когда остановимся. Суп я уже сварил, а хлеб не залежался. Из чемодана сейчас брать незачем.

Он положил мне мясо отдельно, чтобы можно было есть без ложки. Мария придвинула тарелку, но я заметил, что у неё самой почти ничего нетронуто. Она раскрошила кусок хлеба возле блюдца и всё поглядывала на мать, которая тоже ела медленно.

— Маша, не следи за каждым моим движением, — попросила Александра. — Если понадобится помочь, я скажу. Ты сама до сих пор не начала.

— Я думала, тебе неудобно. Ты всё держишь локоть на весу.

Татьяна предложила переложить шаль. Мать попробовала опереться иначе, передвинула чашку и сказала, что теперь хорошо. Мария взялась за ложку, а Николай спросил сына, стало ли легче глотать. Алексей ответил, что горло почти не мешает, только нос никак не проходит.

Леонид принёс ещё хлеба. Он собирался поставить его возле Алексея, но Харитонов позвал из соседней комнаты, и мальчик обернулся слишком быстро. Николай подхватил край блюда, прежде чем тот ударился о кресло. Леонид извинился, выслушал поручение и вышел.

— Он всё время слушает, кто его зовёт, — тихо сказал Алексей. — Даже когда Иван Михайлович разговаривает не с ним. Я утром тоже так слушал.

Николай посмотрел на дверь, за которой исчез мальчик. Потом ответил сыну, что Леонид сегодня останется возле повара и ему не придётся одному разбираться с распоряжениями. Алексей попросил передать это ещё раз самому Лёньке. Отец согласился.

Мы доели без нового разговора о выезде. За стеной переговаривались караульные, внизу несколько раз хлопнула дверь. Я слышал эти звуки и пытался представить, как скоро смогу перестать прислушиваться к каждому. Потом пришли слова Павла Игоревича, и на несколько мгновений мне пришлось оставить всё остальное.

Анастасия заметила первой. Она сидела напротив и как раз собиралась обратиться ко мне, но, увидев моё лицо, дождалась, пока я посмотрю на неё. Я сказал, что для неё есть новое сообщение. Девушка сразу спросила, ответил ли Павел Игоревич о встрече.

— О встрече ничего не сказано. Он передал вам загадку и просит, чтобы отгадали именно вы.

— Тогда сейчас скажите, — попросила она. — Или опять нужно, чтобы все собрались?

— Лучше при всех. Она касается запертых дверей.

Николай попросил Харитонова остаться после уборки. Я помог только тем, что сообщил Труппу и Демидовой, зачем их зовут. Когда посуду поставили на буфет и все нашли себе место, предупредил об остановке. Собаки остались действующими вместе с остальными. Джимми уснул на подстилке у Анастасии, а Джой поднял голову, услышав, как умолк дом.

— Павел Игоревич просит передать, что никогда не сомневался: вы говорите разумные вещи, — сказал я Анастасии. — А теперь сама загадка. Если Ваше Высочество оказывается перед запертыми дверьми, за которыми стоит часовой с ключом, но рядом с Вашим Высочеством есть и Илья Ильич, как откроет дверь сама Княжна?

Она посмотрела на Татьяну. Старшая сестра улыбнулась и попросила сначала дослушать. Я передал оставшееся условие: остановка времени не закрепляет людей и предметы в пространстве окончательно, действующий человек способен подвинуть их.

— Значит, ключ у него можно взять, — произнесла Анастасия. — Только нужно оказаться с той стороны. Через дверь я не пройду, как вы.

Она замолчала, глядя в сторону прихожей. Татьяна начала было что-то говорить, но Николай остановил её. Анастасия встала и прошла к двери общей комнаты. Потрогала ручку, приоткрыла створку и посмотрела на запертый проход дальше.

— Мы вчера думали, как всем выйти разом, — сказала она, не оборачиваясь. — А одного вы можете перенести. Мне нужно всего на другую сторону этой двери, в тот же самый миг.

Я ждал, пока она договорит. Она вернулась от порога к столу и показала на собственное место.

— Вы остановите время и возьмёте меня за дверь. Я заберу у часового ключ и отопру. Потом мы должны вернуться сюда, но дверь ведь мы с собой не брали. Почему ей закрываться?

— Мы этого ещё не пробовали, — ответил я. — Но вы правы: возвращаюсь я со спутником. То, что вы успеете сделать, от этого не должно исчезнуть.

— Тогда я сама её открою. И пусть ключ останется с той стороны, чтобы вы увидели, что его тоже не унесло обратно за мной.

Николай поднялся. Он подошёл к дочери, посмотрел в прихожую и спросил, уверена ли она, что хочет попробовать. Анастасия ответила, что хочет, но сперва ей нужно знать, где именно стоит часовой и придётся ли лезть к нему в карман.

Я мог представить эту сторону двери по десяткам прежних выходов. Ключи переходили из рук в руки, человек приоткрывал проход, пропускал Труппа или Леонида, запирал снова. Я всё искал мгновение, когда он сам оставит нам свободную дорогу. Теперь Анастасия собиралась оказаться возле него независимо от того, что он намеревался сделать.

— Сначала посмотрю один, — сказал я. — Затем вернусь и объясню, где встанем. Пока никому не нужно выходить из комнат.

Я прошёл сквозь запертую дверь. Часовой сидел на табурете у стены. Связку он держал в левой руке, положенной на бедро, правой опирался о край сиденья. До замка было несколько шагов. Другой караульный застыл дальше, у поворота, и между ними оставалось достаточно места.

Вернувшись, я рассказал обоим родителям и Анастасии всё, что увидел. Александра позвала дочь ближе. Та подошла к кушетке и остановилась, ожидая вопроса.

— Если станет страшно, скажи сразу, — попросила мать. — Даже если уже возьмёшь ключ. Вернёшь его или принесёшь сюда, потом разберёмся вместе.

— Мне уже страшно, — призналась Анастасия. — Но я хочу попробовать. Мы же не станем ради этого будить его?

— Он останется неподвижным, — ответил я. — Вы сейчас увидите его таким же, каким отец видел караульного в первую ночь. Я буду рядом до возвращения.

Николай предложил самому ждать у запертого прохода. Татьяна попросила сестру застегнуть манжету, чтобы край рукава не мешал, и помогла с последней пуговицей. Анастасия отдала Марии платок, затем спросила, можно ли будет на минуту убрать ключ в кошелёк, если понадобится освободить руки.

— Лучше оставь на связке, — сказал Николай. — Пока пробуем, он должен вернуться часовому. Не хочется потом вспоминать, какой из ключей ты успела спрятать.

— Хорошо, не стану убирать. Оставлю в замке, как и хотела, чтобы вы увидели после моего возвращения.

Я встал рядом с ней на свободном месте в прихожей, по нашу сторону запертой двери. Николай находился у косяка. Он ещё раз посмотрел на меня, затем спросил дочь, готова ли она. Анастасия подала руку и сказала, куда хочет попасть.

Мы оказались в нескольких шагах от часового. Дверь теперь находилась за спиной, и Анастасия сразу оглянулась на неё. Я остался возле. Она медленно подошла к сидящему человеку и остановилась, когда разглядела его лицо.

У него были открыты глаза. Под воротом темнел пот, на рукаве засохло что-то белое, вероятно известь с ограды. Левая ладонь лежала почти вверх, а кольцо связки оказалось зажато между согнутыми пальцами. Анастасия наклонилась и некоторое время смотрела на эту руку, не прикасаясь.

— Он точно ничего сейчас не чувствует? — спросила она. — Я боюсь сделать ему больно, пока буду разжимать.

— Для него промежуток не проходит. Но пальцы лучше двигать осторожно, как у спящего. После остановки рука останется такой, какой вы её оставите.

Она подхватила запястье снизу. Рука оказалась тяжёлой, и Анастасия опустила её обратно на бедро, чтобы не держать на весу. Затем освободила кольцо, отводя пальцы один за другим. Связка выскользнула и звякнула о пряжку ремня. Девушка вздрогнула так, что я сам посмотрел часовому в лицо.

Ничего не изменилось. Анастасия перевела дыхание, положила его пальцы приблизительно так, как они лежали, и отступила к двери. На связке было несколько ключей. Она выбрала длинный, посмотрела на бородку, затем на замочную скважину и попробовала вставить.

Первый не подошёл. Второй вошёл, но не поворачивался. Анастасия переменила руку и упёрлась плечом в дверь. Я вспомнил утренний разговор смены и сказал, что створку при отпирании приподнимают. Девушка взялась за ручку обеими руками, слегка подняла её, затем одной удержала, а другой повернула ключ.

Замок щёлкнул. Она потянула дверь к себе, и в проёме показался Николай. Он стоял ровно там, где остался перед нашим уходом. Увидев дочь с ключами, подался вперёд, но она попросила его подождать.

— Сейчас мы вернёмся, — сказала Анастасия. — Хочу, чтобы вы посмотрели, что будет с дверью. Ключ я оставлю здесь.

Она вставила его снаружи в замок и отошла от створки. Остальные ключи висели на кольце, касаясь дерева. Я подал ей руку, и мы вернулись на то самое место по внутреннюю сторону прохода, откуда ушли.

Дверь оставалась открытой. Между её краем и косяком был виден часовой, а на наружной стороне висела связка. Анастасия отпустила мою ладонь. Николай прошёл из комнат к порогу и положил руку на створку, потом посмотрел на дочь.

— Открыла, — сказал он. — Сама. Теперь нужно вернуть всё, пока никто не заметит.

Анастасия попросила дать ей минуту. Она стояла возле отца, растирая пальцы, которыми поворачивала тугой ключ. Николай взял её руку и посмотрел, не содрана ли кожа. Только после этого она снова повернулась ко мне.

— Я смогу и закрыть. Давайте ещё раз туда, откуда открывала. Вы вернёте меня, когда ключи опять будут у него.

Мы начали второй короткий переход с того же места. Оказавшись снаружи, Анастасия прикрыла дверь, приподняла и заперла. Потом вернула кольцо часовому в ладонь. Она придерживала запястье на бедре, пока укладывала пальцы поверх ключей, и несколько раз проверяла, не свалится ли связка, когда рука снова двинется.

Я стоял рядом. Когда она закончила, мы вернулись к Николаю. Он потянул ручку со своей стороны и убедился, что дверь заперта. Только теперь Анастасия отошла от прохода. В общей комнате она села возле матери, не выпуская из пальцев пуговицу на манжете.

Мария придвинула ей воду. Анастасия выпила несколько глотков, посмотрела на сестёр и засмеялась, но смех быстро оборвался. Она поставила стакан и сказала, что когда ключи звякнули, ей захотелось немедленно бросить их обратно.

— Я всё ждала, что он поднимет голову. Знала, что не должен, а всё равно ждала. Илья Ильич, вы ведь тоже посмотрели?

— Посмотрел. Вы вздрогнули, и я повернулся вместе с вами.

Татьяна села рядом. Она взяла руку сестры, осмотрела красный след возле большого пальца и сказала, что перед настоящим выходом замок лучше поручить отцу или Труппу. Анастасия хотела возразить, но мать попросила сначала выслушать.

— Ты уже сделала главное, — сказала Александра. — Дальше будем помогать друг другу. Не нужно, чтобы каждая дверь снова доставалась тебе одной.

— Я и не прошу все, — ответила Анастасия. — Только не надо теперь говорить, что мне нельзя потому, что я испугалась. Я всё-таки открыла.

Николай подтвердил, что откроют вместе. Потом повернулся к Леониду, сидевшему возле Харитонова. Мальчик слушал так внимательно, что даже не заметил, как Джой положил голову ему на колено.

— Нам больше не нужно ждать, когда тебя поведут наружу, — сказал Николай. — Илья откроет путь с тем, кто сможет помочь руками. Тебе не придётся одному стоять возле калитки ради нас.

— А если всё же позовут? — спросил Леонид. — Вы говорили, сегодня должны.

— Тогда скажешь Ивану Михайловичу, как договорились, — ответил я. — Я буду следить. Но уходить мы можем прежде, и для этого не понадобится ждать распоряжения о тебе.

Леонид погладил Джоя. Алексей посмотрел на друга, затем спросил, получится ли тем же способом открыть наружную калитку. Я ответил, что сначала нужно осмотреть её и увидеть, у кого ключ. Само расстояние до неё уже не заставляло нас ждать открытых дверей.

Я передал Павлу Игоревичу слова Анастасии и сообщил, что она отгадала загадку и проверила решение. Девушка попросила добавить благодарность за то, что он дал ей подумать самой. Никаких новых слов я не услышал. Николай предложил заканчивать остановку, чтобы я мог отдохнуть перед следующими делами.

Я вернул времени ход и сразу вышел к часовому невидимым. Тот поднял левую руку, перебрал ключи и убрал связку в карман. Из-за поворота его окликнули. Он ответил, поправил на ремне пряжку и остался сидеть, не проверяя запора. Я немного подождал, затем вернулся к семье.

Анастасия всё ещё сидела рядом с матерью. Когда я сказал, что часовой ничего не заметил, она наконец перестала трогать манжету. Александра попросила её побыть возле себя, а я подошёл к Николаю, который ждал у окна.

— Теперь заканчиваем с платой и ночлегом, — сказал он. — Как только будет куда везти, не откладываем ради вечера. Позовите меня, прежде чем начнёте готовить выход.

Я согласился. В комнате Харитонов уже разбирал принесённую посуду, а Леонид подставлял под его руки чистое полотенце. Мальчик спросил, что сначала укладывать в чемодан, и повар попросил пока всё вымыть. Я ещё раз посмотрел на дверь и вспомнил, как звякнули ключи о пряжку часового. Мне нечего было добавить к своим прежним возможностям, но теперь я знал, как ими воспользоваться.

Лобанов нашёлся у второй повозки. Он затягивал крепление покрытия, пока Пётр Семёнович держал край, а отец Иоанн стоял у ворот с узлом одежды. Я подошёл видимым для всех, поздоровался и дождался, пока возницы закончат. Священник сразу спросил, не изменилось ли что-нибудь в доме.

— Нашли, как открывать запертые двери, — ответил я. — Проверили на внутреннем проходе. Теперь Николай Александрович просит окончить расчёт и получить ответ хозяина, уже назвав ему имена.

Я рассказал, что Александра Фёдоровна предлагает золотой браслет в счёт платы. Лобанов выслушал молча. Потом спросил, много ли в нём камней и кто сможет принести вещь, чтобы он посмотрел. Я объяснил, что браслет выбрали без крупных камней и принесёт его Трупп, который уже был здесь утром.

— Покажите, — сказал перевозчик. — Только заранее не говорите, что я принял. У меня часть платы пойдёт за чужую пару и повозку. Там от меня будут ждать деньги.

— Семья это понимает. Сначала осмотр и ваш ответ, потом решение Государыни. Если не подойдёт, он унесёт обратно.

Отец Иоанн развязал свой узел. Там лежали два пальто, тёмная кофта и несколько платков. Он объяснил, что часть вещей дали на время, остальное согласились уступить за плату. Имена хозяев и то, что кому принадлежит, он записал на листке, который положил между складками ткани.

— Это можно взять сейчас, — сказал священник. — Пусть примерят до выхода. Два пальто велики, но рукава подворачиваются. Для мужчин Фёдор Андреевич обещал найти куртки и фуражки.

— Брат привёз, — отозвался Лобанов. — За них рассчитаюсь я, прибавим к остальному. Только посмотрите прежде, годятся ли, а то принесём, и опять всё переделывать.

Я спросил о хозяине пристройки. Лобанов назвал его Матвеем Степановичем и сказал, что сам хочет переговорить. Если взять его с собой так же, как Труппа, он объяснит родне всё без пересказа от чужого человека. Я согласился вернуться за ним после разговора о плате.

В доме Трупп уже ждал. Ольга подала ему свёрток, Александра ещё раз попросила только показать браслет и принести назад. Камердинер убрал его во внутренний карман. Перед остановкой я объяснил, что на этот раз домашние останутся в общем времени: нашего отсутствия они не почувствуют. Действовать будут только Трупп и люди, с которыми нам предстоит говорить.

— Так вам будет легче? — спросила Мария. — Тогда делайте. Мы дождёмся, не начнём без вас собирать вещи.

Я остановил время, оставив со мной камердинера, Сторожева и обоих возниц. Трупп попросил перенести его к Лобанову, и мы оказались под навесом. Лошади на этот раз оставались неподвижными. Никто не собирался выводить их, а разговаривать можно было возле небольшого стола, который Пётр Семёнович очистил от инструмента.

Трупп вынул свёрток и развернул ткань. Лобанов взял браслет, рассмотрел застёжку и поднёс к свету. Отец Иоанн стоял рядом. Пётр Семёнович присел на край скамьи, дожидаясь, что скажет брат.

— На весь задаток приму, — произнёс Фёдор Андреевич. — За обе повозки, как условлено. Остальную половину после дороги, когда привезём на место.

— Вы сможете расплатиться за лошадей? — спросил священник. — Вы только что говорили, там нужны деньги.

— Деньги у меня есть, — ответил Лобанов. — Я и думал пустить вперёд свои, а вернуть из задатка. Но оставить жену без денег и без чего-нибудь взамен не могу. С этим согласен. Продам позже, когда будет кому и когда торговаться.

Трупп спросил, действительно ли он готов принять браслет на названных условиях, не ожидая доплаты после оценки. Лобанов вернул вещь на ткань и ответил, что готов. Камердинер аккуратно завернул её и убрал обратно.

— Тогда передам Государыне. Она должна согласиться сама. Если даст поручение отдать, вернусь с ним, а сейчас возьму вещи для примерки.

Отец Иоанн подал узел. Трупп поднял его левой рукой, проверил, не расходится ли завязка, и протянул мне правую. Мы вернулись в общую комнату. Я отпустил время, и Мария, не закончившая своего движения до остановки, вдруг увидела у камердинера одежду.

Он положил узел на стол и передал условия при обоих родителях. Александра попросила развернуть браслет ещё раз. Посмотрела на него, провела пальцем по застёжке и подала Труппу вместе с тканью.

— Согласна. Отдайте на этих условиях. Больше не нужно возвращаться ко мне с ним, если ничего не переменится.

— Передайте отцу Иоанну, чтобы записал расчёт, — добавил Николай. — И то, что останется отдать после дороги. Не хочу потом спорить с людьми, которые нам помогли.

Ольга осталась возле открытого узла. Она вытащила верхнее пальто и посмотрела на подкладку, где была пришита чужая заплата. Пока мать с Татьяной обсуждали, кому оно подойдёт, я присел у окна. Теперь мне требовался короткий отдых между остановками. Трупп тоже сел, не выпуская из виду свёрток, оставленный на столе.

— Илья Ильич, а вы там были недолго? — спросила Ольга. — Для нас Алексей Егорович только взял вас за руку, а потом уже держал вещи.

— Разговор занял несколько минут. Вы не заметили промежутка, как мы и собирались.

— Тогда после следующего возвращения скажите сразу, что сделали. Я понимаю, как это происходит, но всё равно каждый раз жду, что сначала услышу вас за дверью.

Я обещал. Через некоторое время мы с Труппом снова отправились во двор, оставив действующими тех же людей. Камердинер раскрыл свёрток и передал браслет отцу Иоанну. Священник тут же положил его перед Лобановым, а сам достал бумагу и чернила. В записи указал, что браслет принят в счёт всего задатка за обе повозки, и отдельно выписал оставшуюся сумму. Трупп попросил прочесть ему вслух, прежде чем отдавать лист на подпись.

Лобанов прочёл написанное, поправил одну строку о второй повозке и подписал. Пётр Семёнович поставил подпись рядом. Трупп подождал, пока подсохнут чернила, сложил лист и убрал во внутренний карман. Браслет остался у Фёдора Андреевича.

— Теперь займёмся Матвеем Степановичем, — сказал перевозчик. — Брат довяжет покрытие. Я только жене скажу, что ненадолго отлучусь.

— Сначала верну Алексея Егоровича, — ответил я. — С ним нужно закончить переход, прежде чем взять вас. Потом приду один, а время пойдёт как обычно.

Мы вернулись в дом с распиской и без браслета. Я сразу сообщил, что плата передана. Александра приняла бумагу у Труппа, прочла, затем отдала мужу. Он сверил оставшуюся сумму и убрал лист к своим вещам.

До поездки к хозяину пристройки я проверил прихожую. Караульный у прохода ел, поставив миску на край табурета. Юровский находился в кабинете, дверь была открыта, и оттуда доносился разговор о людях на вечернюю смену. Я выслушал то, что говорили при мне, и вернулся к Николаю.

— Уйду с Лобановым к его родственнику. Разговор будет при обычном времени. Мне нужно передохнуть от остановок, а Фёдор Андреевич сможет сам объяснить, о ком просит.

— Идите, — ответил Николай. — Здесь пока всё спокойно. Если за Лёнькой придут, он будет с Иваном Михайловичем. Я велел сразу позвать меня.

Я ещё раз заглянул к сыну. Леонид сидел рядом, и они рассматривали одежду из принесённого Труппом узла. Алексей примерял чужую куртку поверх своей. Рукава оказались длинны, и товарищ подворачивал их, сравнивая один с другим. Боткин попросил не застёгивать ворот до конца, пока они сидят в комнате.

У Лобанова я оказался, когда тот вышел из дома. Он надел пиджак, поправил в кармане что-то тяжёлое и сказал брату, что скоро вернётся. Затем отвёл меня к воротам, чтобы не появляться обратно посреди упряжи, и подал руку.

— К Матвею Степановичу, перед его двором. В этот же день. Я сам позову, не нужно к нему в комнату являться.

Мы оказались на дороге возле знакомых ворот. После тесных семейных комнат здесь чувствовался ветер. В пристройке стучали досками, из-за ограды пахло сухой травой. Лобанов позвал хозяина и стал ждать, держась рукой за калитку. Я находился рядом, видимый всем.

Открыл немолодой мужчина в рубахе с закатанными рукавами. Он узнал Фёдора Андреевича, отступил, впуская, и спросил, неужели уже привезли людей. Лобанов ответил, что приехал поговорить прежде, чем везти, и назвал меня. Мы прошли под навес, откуда была видна летняя пристройка.

Досок на скамье стало меньше. Часть вынесли во двор и сложили у стены, остальное хозяин собирался убрать после обеда. Он спросил, сколько места нужно оставить для больных, и Лобанов попросил сначала выслушать его до конца.

— Это семья Николая Александровича, — сказал он. — Романовых. С ними доктор, прислуга и мальчик-поварёнок. Все двенадцать, о которых я передавал.

Матвей Степанович посмотрел на меня. Потом медленно опустил доску, которую держал за край, и прислонил к стене. Из дома вышла женщина с полотенцем в руках. Увидев, что разговор прервался, остановилась на ступеньке.

— Так бы и написали сразу, — произнёс хозяин. — Я думал, офицеров каких-нибудь с домашними. Тут могут весь двор перевернуть, если узнают.

— Потому и приехал прежде, — ответил Лобанов. — Ты дал ответ на другое. Сейчас говори заново, и я приму как скажешь.

Женщина подошла ближе. Матвей Степанович назвал ей, кого просят принять, и она спросила, знают ли те люди, что их ещё могут не пустить. Я ответил, что знают. Семья ждёт решения в доме под охраной и не двинется сюда без него.

— А вы кто им? — спросил хозяин меня. — Фёдора знаю, вас в первый раз вижу. Почему сами не остаётесь там, откуда пришли?

— Я передаю их просьбы и могу возвращаться без пропуска. Этим и помогаю. Укрыть их у себя мне негде.

— А добрались как? — спросил Матвей Степанович. — Фёдор ещё утром в городе был, а сейчас стоит у меня без лошадей.

— Илья привёл, — ответил Лобанов. — Я взял его за руку возле своих ворот, а следующим шагом оказался у твоих. Сам бы не увидел, не поверил. Но всех он так перевести и оставить не может, потому я и готовлю повозки.

Матвей Степанович посмотрел на калитку, затем на меня. Жена положила полотенце на лежавшую рядом доску и подошла к нему ближе, а я ждал, пока хозяин снова заговорит.

— Значит, вы уйти можете, а я здесь останусь, — произнёс он. — Вы мне этого не обещайте, что ко мне после никто не придёт.

— Такого обещания я и не могу дать. Семье нужен первый ночлег, потом придётся двигаться дальше. Поэтому мы называем имена до того, как они сядут в повозки.

Матвей Степанович прошёл к колодцу и поднял стоявшее возле него ведро. Переставил под навес, хотя дождя не было, затем вернулся. Его жена всё это время смотрела на Лобанова.

— В большой дом не селим, — сказала она мужу. — В пристройке можно постелить. Только пусть ночью по двору не ходят без нужды, завтра утром начнут приезжать за сеном.

— Я ещё не сказал, что беру, — ответил он. — Ты понимаешь, о ком речь?

— Понимаю. Потому и говорю, где можно устроить. А решать давай вместе.

Лобанов предложил нам отойти к воротам. Мы оставили хозяев возле навеса и прошли через двор, не задерживаясь у пристройки. Я всё время оставался рядом с единственным спутником. Фёдор Андреевич присел на лежавшее бревно и спросил, сколько лет больному мальчику.

— Тринадцать. Скоро должно исполниться четырнадцать.

— У него нога так и будет лежать? Вы утром говорили, что начал вставать. На тряской дороге хуже не станет?

— Доктор поедет рядом и скажет, когда остановиться. Боль уменьшилась, но ногу всё равно нужно беречь. Потому Алексей Егорович так долго примерял место.

Лобанов кивнул и замолчал. Я слышал только отдельные слова хозяев, слишком тихие, чтобы разобрать разговор. Через несколько минут Матвей Степанович позвал нас обратно.

— На эту ночь берём, — сказал он. — Имена услышали, так что второй раз спрашивать не нужно. К завтрашнему утру приготовьтесь ехать, ко мне люди за сеном придут. Дольше прятать такую семью не смогу.

— Они знают про одну ночь, — ответил я. — Я передам условие. Что приготовить с нашей стороны?

— Подстилки свои, сколько есть. Соломы добавлю, воды хватит. Если понадобится горячее, жена согреет, только еду привозите. На двенадцать у нас не приготовлено.

Лобанов спросил о плате за двор. Матвей Степанович назвал её ему и попросил рассчитаться до отъезда на следующий день. Фёдор Андреевич согласился отвечать за этот расчёт, а я пообещал сообщить семье сумму. Затем хозяин показал, где поставить лошадей и какие ворота оставит доступными для въезда.

Мы ненадолго зашли в пристройку. Жена хозяина подвинула стол, проверила, открывается ли окно, и спросила, нужна ли отдельная ширма для больной женщины. Я сказал, что с собой привезут простыню. Она показала два места, где можно закрепить её, и попросила не навешивать на перегородку ничего тяжёлого.

На выходе я поблагодарил обоих. Матвей Степанович ответил, что благодарить можно будет после ночи, а сейчас пусть Фёдор не забудет предупредить, когда повозки окажутся близко. Чужим людям на дороге не следует показывать, к каким воротам они сворачивают. Лобанов сказал, что знает подход, и мы вышли за калитку.

Вернулись мы туда, откуда отправлялись. Во дворе Пётр Семёнович уже закрепил покрытие и начал запрягать вторую пару. Лобанов сразу передал тому ответ хозяина. Я сообщил, что пойду к семье и после проверки места посадки вернусь звать их.

— Мы готовы, как только скажете, — ответил он. — Ещё подтянем упряжь, и можно выезжать. Ждать вашего слова будем здесь.

В доме Анастасия примеряла принесённое пальто. Рукава закрывали пальцы, и Ольга подворачивала их, стараясь не затянуть слишком туго. На Анастасии эта вещь выглядела чужой даже со спины. Она повернулась ко мне и спросила, узнал бы я её на улице.

— Узнал бы, потому что знаю лицо. Но издали в этом пальто не так легко разглядеть, кто вы.

— А мама в своём будет заметнее всех, — сказала она. — Мы примеряли ей другое, в плечах тесно. Таня забрала его себе.

Александра сидела на кушетке в тёмной кофте. Поверх неё Татьяна набросила широкий платок и расправляла у шеи. Государыня попросила не затягивать: ей было трудно дышать, когда ткань прижималась к горлу. Мария подала булавку и помогла закрепить свободный край на плече.

Я позвал Николая и сообщил при всех, что хозяин услышал имена и согласился. На одну ночь, с отъездом утром, прежде чем во двор начнут приезжать за сеном. Сумму за ночлег я назвал отдельно. Николай сказал, что принимают, и попросил передать благодарность обоим хозяевам.

— Значит, можно? — спросила Ольга. Она всё ещё держала отворот рукава сестры. — Теперь осталось только пройти?

— Я проверю место посадки и вернусь. Лошади запряжены, повозки могут выехать по нашему слову. До них несколько минут пешком, потом ещё нужно выбраться из города.

Николай посмотрел на часы. Было немногим больше трёх. Он попросил снять верхнюю одежду до остановки времени, чтобы никто не увидел семью собравшейся в дорогу, а самому Труппу велел приготовить всё возле сына.

— Когда Илья вернётся, начинаем, — сказал он. — До вечера ждать больше нечего. Кому нужно воды или что-нибудь достать из своей комнаты, сделайте сейчас.

Александра позвала Харитонова. Он принёс чемодан и поставил возле кушетки, не открывая, пока она не попросила. Ольга встала рядом с матерью. Я вышел, оставив их готовиться, и пошёл осмотреть дорогу от ограды до выбранного проезда.

У ворот находился другой часовой. На поясе у него висела связка, а засов на калитке был отодвинут не до конца, оставляя проход запертым и без замка. Я рассмотрел, как он держится, затем вышел сквозь доски на улицу. Нужно будет отпирать и отодвигать руками. Анастасия уже показала, как доставить к запору человека, который это сделает.

Проезд оказался свободен. Возле дальнего двора стояла телега, но места для двух повозок оставалось достаточно. Я прошёл вдоль неё, посмотрел, не загораживает ли колея поворот, и проверил путь от ворот. Однажды семье придётся спуститься с края мостовой. Там я решил поставить Труппа или Николая прежде, чем подойдёт Александра.

У Лобанова всё было готово. Отец Иоанн вернулся с последним свёртком и стоял возле повозок. Я назвал место, где им ждать, и объяснил, что начну остановку времени из дома. Возницы и все четыре лошади останутся действующими. Они смогут выехать без встречного движения, а я подойду, пока семья заканчивает собираться.

— До вашего прихода на большой путь не сворачиваем, — повторил Лобанов. — Станем, где договорились. Только предупредите, прежде чем начнут подходить с собаками, чтобы брат взял свою пару покрепче.

Я обещал. Пётр Семёнович ещё раз проверил ремни у передка и положил рядом с местом Труппа свёрнутую ткань. Она закрывала скобу, которую утром загнули. Я увидел её и вспомнил, как камердинер искал повреждение на своём рукаве после возвращения.

Отец Иоанн задержал меня перед уходом. Он передал последние сведения об одежде, затем спросил, нужно ли ему самому явиться к месту посадки. Я ответил, что Николай об этом не просил, а у повозок и без того будет много людей. Священник немного помолчал и согласился остаться во дворе.

— Скажите им, что я молюсь, — попросил он. — И когда доберётесь, вернитесь хотя бы со словом. Мне нужно знать, что они доехали, а не только покинули дом.

— Вернусь, как только смогу оставить их ненадолго. Сейчас передам ваши слова. Они помнят, с чьей помощи началась эта дорога.

Священник перекрестил меня. Я стоял перед ним, пока он опускал руку, и ждал ещё чего-нибудь, но он уже повернулся к Фёдору Андреевичу. Тот поднял вожжи и устроился на козлах. Я вернулся к семье.

Николай встретил меня возле прохода. Я сказал, что место свободно и возницы предупреждены. Он позвал остальных, дождался, пока Харитонов снимет с плиты посуду, и сам проверил, все ли находятся в комнатах. Алексей лежал одетым, а Леонид сидел возле него, держа на коленях небольшой узел.

— Теперь времени будет столько, сколько сможете дать, — сказал Николай мне. — Если почувствуете, что нужно остановиться раньше, говорите сразу. Не ждите, пока мы заметим сами.

— На сборы и посадку хватит, если не задерживаться. Дальше я буду смотреть по силам. Всю дорогу держать неподвижной не обещаю.

— Мы этого и не требуем, — ответил он. — Сначала выйдем из города. Потом будем слушать возниц и доктора.

Я предупредил всех и остановил время. Вместе с нами остались действующими собаки, отец Иоанн, оба перевозчика и четыре лошади. За дверью умолк разговор. Татьяна в ту же секунду взяла пальто, а Харитонов открыл чемодан, который до этого стоял у кушетки закрытым.

Ольга подавала матери свёртки по одному. Александра укладывала их в отдельное отделение и каждый раз просила подождать, пока найдёт удобное место. Повар держал чемодан обеими руками. Между пакетами легла мягкая ткань, затем Государыня сама закрыла застёжку и попросила Ивана Михайловича поставить чемодан возле остальных вещей.

— Если вам понадобится его передать, скажите мне или Ники, — добавила она. — Чтобы мы не искали потом друг у друга. Здесь то, чем нам ещё жить и рассчитываться.

Харитонов ответил, что понял. Основное отделение он уложил быстро: запасная посуда и продукты уже находились внутри, оставалось взять то, чем пользовались за обедом. Леонид подал вытертую миску и нож, а повар остановил его, когда мальчик потянулся за последней чашкой.

— Эту оставь. Сейчас ещё напиться попросят, не будем весь чемодан раскрывать. Возьмём перед выходом.

Демидова подошла с бельём. Простыня для перегородки лежала сверху. Она передала свёрток Ольге, а сама помогла Александре надеть платок так, чтобы он не сползал при ходьбе. Потом проверила ножницы и напёрсток в кармане. Впервые за всё утро она собралась раньше Государыни и осталась рядом, ожидая, чем помочь ещё.

Анастасия достала кошелёк. Положила туда небольшой гребень, затем попросила Марию подать ей оставленную на столе заколку. Сестра напомнила, что одна уже лежит внутри, но Анастасия ответила, что вторая ей тоже нужна. Она проверила, всё ли убрала, и сложила подарок, освобождая руки для Джимми.

— А ключи можно будет потом дать тебе? — спросила Мария. — Чтобы никто случайно не выронил, пока идём.

— Можно, если решим их унести, — ответила Анастасия. — Но первые лучше вернуть. Папа сказал, чтобы до самого конца не замечали пропажи.

Николай подошёл к дочерям и попросил пока не класть туда ничего чужого без его ведома. Подарок принадлежал Анастасии, но при выходе нужно было знать, где находятся вещи, которыми могут воспользоваться другие. Она согласилась и убрала руки в карманы.

Я на короткое время вышел к месту посадки. Повозки только что свернули в проезд. Лобанов остановил свою первой, Пётр Семёнович поставил вторую позади, оставляя место пройти между ними. Я показал, откуда придёт семья, и попросил держать проход свободным. Они кивнули, я вернулся в дом, не задерживая сборов.

Алексей сидел на краю постели. Боткин поправлял на нём куртку, а Николай стоял рядом, держа приготовленное покрывало. Мальчик хотел пройти до двери сам. Доктор разрешил только несколько шагов внутри комнаты, после чего его поднимет Трупп.

— На лестнице я вас понесу, — сказал камердинер. — А у повозки повернёмся так, как утром проверили. Вы мне скажете, если складка попадёт под колено.

Алексей спросил, кто возьмёт рисунок. Трупп показал свой внутренний карман, где лежал сложенный лист, и мальчик успокоился. Леонид взял Джоя за ошейник и подвёл к себе. Спаниель тянулся к хозяину, но на зов мальчика сел возле товарища и стал ждать.

Ольга принесла Николаю дневник. Он подержал тетрадь, не раскрывая, затем убрал к приготовленным вещам. Она хотела спросить, берёт ли он ещё какую-нибудь книгу, но отец посмотрел на её свёрток и предложил сперва проверить, удобно ли нести то, что уже выбрано. Ольга переложила его в другую руку и согласилась больше ничего не добавлять.

Александра поднялась с кушетки. Мария подала ей руку, Татьяна встала чуть позади, держа Ортипо. Собака заворочалась, и девушка поправила подстилку у неё под животом, удобнее перехватила и попросила не мешать. Демидова придержала свободный край платка Государыни, не давая ему зацепиться за стул.

— Оля, Настя, подойдите, — позвала мать. — И Бэби пусть подойдёт с папой. Мне нужно, чтобы вы были здесь, возле меня.

Николай помог сыну сделать несколько шагов. Дочери собрались у кушетки. Александра перекрестила каждого, задержав ладонь возле лица Алексея, и негромко попросила его сразу говорить доктору о боли. Он кивнул. Потом она обратилась к остальным и сказала, что пора идти.

Трупп поднял мальчика. Харитонов взял чемодан, Демидова — свой свёрток. Ольга положила бельё возле кушетки и приняла у Анастасии Джимми, пока сестра будет занята. Я видел всех двенадцать, прежде чем вышел в прихожую. Анастасия пошла рядом со мной, а остальные ждали, когда можно будет пройти.

У запертой двери она остановилась. Теперь пальто не мешало пальцам: рукава были подвёрнуты, манжеты застёгнуты, руки свободны. Николай подошёл к нам, посмотрел на дочь и спросил, готова ли она ещё раз помочь с первым замком.

— Готова, папа, — ответила Анастасия. — Только после меня ты возьмёшь ключи. Мне нужно будет нести Джимми.

Он согласился и остался у косяка. Я подал Анастасии руку. Она назвала то же место по другую сторону двери и тот же самый миг, в котором мы стояли, а за нашими спинами Трупп попросил оставить ему побольше места для поворота.

Глава десятая. За оградой

Мы оказались возле табурета часового. Он сидел на прежнем месте, но ключи теперь лежали в кармане. Анастасия заметила оттянувшуюся ткань и присела возле него. Она уже знала, какой ключ искать, и, вынув связку, сразу отделила нужный. Я стоял рядом, пока она приподнимала дверь за ручку.

Николай придержал створку с другой стороны. Мы вернулись к нему, закончив переход, и дочь передала связку отцу. Потом пошла за Джимми. Ольга отдала ей собаку и подняла оставленный у кушетки свёрток с бельём.

Первым вышел Боткин. Он остановился на площадке, показывая Труппу, куда повернуть с Алексеем, и камердинер вынес мальчика из комнат. Следом двинулись остальные. Харитонов задержался только затем, чтобы убрать последнюю чашку в чемодан, и Леонид подождал его у двери, придерживая Джоя за ошейник.

Александра прошла мимо часового, глядя перед собой. Мария поддерживала её под локоть, а Татьяна, прижимая Ортипо, держалась на шаг позади. Когда все оказались в проходе, Николай вернулся к двери. Он прикрыл её, запер и положил ключи в карман караульного. Я видел, как он проверил, не цепляется ли кольцо за край ткани, прежде чем отнять руку.

Из семейных комнат больше не было слышно ничего. Через дверь не доносились ни шаги, ни голос Харитонова, который обычно торопил мальчика с посудой. Николай постоял возле косяка, затем повернулся к лестнице, где ждали жена и дочери.

На первой площадке Трупп остановился. Нога Алексея не проходила между перилами и плечом застывшего караульного. Камердинер попробовал повернуться боком, но Боткин попросил его оставаться на месте. Николай подошёл снизу и вместе с доктором отодвинул человека ближе к стене. Его сапог тяжело проскользнул по дереву.

— Теперь можно, — сказал Боткин. — Алексей Егорович, поворачивайтесь ко мне. Я придержу край покрывала.

Алексей смотрел поверх плеча Труппа. Когда его пронесли мимо лица караульного, он зажмурился и уткнулся в ворот камердинера. Уже внизу открыл глаза и попросил опустить руку чуть ниже: пальцы начали неметь. Трупп перехватил его, дождавшись, пока доктор поддержит голень.

Я видел, как тяжело даётся спуск Александре. Она ставила обе ноги на одну ступень, прежде чем переходить к следующей. Мария придерживала её, пока Николай возвращался снизу. Поднявшись к жене, он предложил другую руку, и оставшуюся часть лестницы они прошли втроём.

— Не тяните меня вперёд, — попросила Александра у нижней ступени. — Я вижу, куда ставить ногу. Дайте только опереться.

Николай остановился. Она перенесла вес, шагнула на пол и сама отпустила его руку. Татьяна отступила к стене, пропуская Демидову с вещами. В проходе уже пахло двором и нагретыми досками, хотя до улицы оставались ещё двери и ограда.

У нижнего часового Николай снял другую связку. Одним из ключей отпер дверь, пропустил домашних и повесил связку обратно на пояс караульного. Дальше мы шли тем же путём, по которому семью выводили на прогулку, но возле привычной дорожки никто не остановился. Трупп понёс Алексея к выходу, а Леонид отвёл Джоя от скамьи, куда тот свернул по памяти.

Наружный часовой стоял у калитки. Пока Николай освобождал запор, я осмотрел улицу. Возле соседних ворот застыла женщина с пустой корзиной. Дальше находились двое вооружённых людей, но пройти мимо них можно было, не сходя на середину дороги.

Николай отодвинул засов, отпер замок и потянул калитку. Нижний край задел землю, пришлось открыть её шире, чем он хотел. В щели между створкой и столбом показались мостовая, часть дома напротив и небо, которое здесь было видно до самых крыш.

— Идите за мной, — сказал я. — У поворота нужно будет спуститься с камня. Там подождём, пока подойдёт Николай Александрович.

Боткин вышел первым, за ним Трупп с мальчиком. Демидова придержала калитку для Государыни. Анастасия, проходя, прижала Джимми повыше, чтобы не задеть его о косяк, и остановилась уже на улице. Она смотрела туда, где проспект уходил вниз, пока Ольга не попросила освободить место.

Харитонов вывел Леонида последним. В одной руке у повара был чемодан, другой он ненадолго взял мальчика за плечо. Джой потянулся к чужой корзине, и Леонид вернул его к себе. Николай прикрыл калитку, оставив ключ в замке с внутренней стороны.

— Запру и верну ему, — сказал он мне. — Можете провести меня обратно, а потом сюда?

Я взял его за руку. Мы появились возле часового за оградой. Николай запер калитку, задвинул засов и повесил связку туда, откуда снял. После возвращения он оказался рядом с женой на улице. Я дождался, пока он подаст ей руку, и повёл остальных к проезду.

Мы миновали женщину с корзиной. Она стояла, приоткрыв рот, словно собиралась окликнуть кого-то на другой стороне. Ольга посмотрела на неё и вдруг поправила платок. Через несколько шагов повторила это движение, хотя ткань лежала ровно.

У спуска с мостовой я остановился. Николай помог Александре сойти, затем Марии, которая всё ещё поддерживала мать. Трупп переступил край осторожно, опустив сначала одну ногу и выждав, пока Алексей устроится на его руках. Мальчик смотрел вдоль улицы, не поворачивая головы к ограде.

Анастасия обернулась. Дом ещё был виден за досками, и она подняла руку, удерживая сбившийся рукав. Я подумал, что ей нужно что-то сказать, но она только поправила Джимми. Ольга поравнялась с нею, и дальше они пошли вместе.

Возницы услышали нас прежде, чем увидели. Я на несколько мгновений оставил семью, предупредил Лобанова, что мы подходим, и вернулся к повороту. Фёдор Андреевич стоял у своей пары, Пётр Семёнович — возле второй. Трупп узнал их и попросил Боткина пройти вперёд, чтобы принять мальчика внутри.

Лобанов снял шапку. Он посмотрел на Николая, потом на Александру, которую тот подвёл к повозке. Несколько секунд перевозчик молчал, держа шапку у бедра, а Государь сам протянул ему руку.

— Благодарю вас, Фёдор Андреевич. И вашего брата тоже. Мы привели всех, о ком говорили.

— Вижу, Николай Александрович, — ответил тот после небольшой заминки. — Вы пока жену сюда. С этой стороны подниматься ниже, Алексей Егорович утром проверял.

Он убрал шапку и встал рядом с бортом. Николай помог жене подняться. Мария забралась следом, придержала её, и Александра опустилась на приготовленное место. Боткин уже сидел внутри, оставив перед собой пространство для ноги Алексея.

При посадке всё заняло меньше времени, чем утренняя примерка. Трупп поднял мальчика, Николай поддержал снизу, а доктор принял голень вместе с покрывалом. Алексей успел сказать, что край собрался складкой. Мария расправила его прежде, чем отец отпустил сына.

— Пётр Семёнович здесь? — спросил мальчик, когда сел. — Я его имя записал, только он сам не знает.

— Здесь я, — отозвался второй возница, не отходя от лошадей. — За солому хотели сказать? Да ладно, садитесь. Вы лучше Фёдору говорите, когда тихо ехать, а то он не видит, что под крышей делается.

Алексей взялся за ремень. Боткин проверил, не приходится ли тянуться слишком далеко, и разрешил оставить руку так. Леонид подсадил Джоя, потом забрался сам. Татьяна передала Марии Ортипо на время посадки и заняла последнее свободное место.

У второй повозки Харитонов закреплял чемодан. Он поставил его к борту, продел ремень через ручку и дёрнул, проверяя, не сдвинется ли. Демидова передала ему свой свёрток, прежде чем подняться. Ольга уложила бельё поверх остальных вещей и приняла Джимми, пока Анастасия взбиралась следом.

Николай всё ещё стоял возле сына. Он просунул голову под покрытие, спросил, удобно ли жене, затем оглядел тех, кто разместился рядом с нею. Лобанов ждал у передка. Я подошёл к ним и сказал, что нужно ехать.

Николай ещё раз пересчитал сидящих в обеих повозках. Трупп подал ему руку, помог подняться и сам устроился возле Петра Семёновича, как договаривались утром. Лобанов поднялся на козлы, оглянулся на меня и только после моего кивка тронул лошадей.

Первые толчки прошли по обеим повозкам. Доски скрипнули, звякнуло железо, под покрытием раздался короткий возглас Марии. Я оказался возле передка первой повозки и увидел, что она поймала соскользнувшую подушку. Алексей держался за ремень, Александра упиралась ладонью в борт.

— По камню всегда так, — сказал Лобанов, не оборачиваясь. — До земли доберёмся, полегче будет. Галопом не повезу, сколько ни торопи.

Я сказал, что торопить его не собираюсь. Он выбрал колею, в которой меньше выступали камни, и повёл пару вниз. Вторая повозка шла следом. Между ними оставалось столько места, чтобы Пётр Семёнович успел придержать своих, если первая остановится.

У одного перекрёстка пришлось объехать телегу, застывшую поперёк дороги. Возница на ней стоял, наклонившись к грузу. Лобанов провёл свою пару почти вплотную к неподвижной лошади и негромко выругался, когда колесо пошло к глубокой выбоине. Я показал свободный край, он поправил направление, и следом тем же местом проехал Пётр Семёнович.

Вода под мостом стояла неподвижно. На ней сохранялись небольшие гребни, а у берега застыла наклонённая трава. Николай выглянул из второй повозки и смотрел, пока берег не закрыл вид. Дальше дома стали ниже, между ними появились огороды, пустыри и длинные изгороди.

Я всё чаще переставал различать отдельные слова возниц. Приходилось возвращать внимание к остановке, а потом снова слушать, не зовут ли из-под покрытия. По ощущению прошло уже немало времени с тех пор, как в комнатах начали надевать пальто. До первого двора было ещё далеко.

У последнего ряда домов я подошёл к Лобанову. Он заметил меня и придержал пару, продолжая смотреть на дорогу.

— Нужно выбрать место, где можно вернуть время. Лучше за поворотом, чтобы нас не увидели появившимися посреди дороги.

— За теми огородами есть съезд, — ответил он. — Уведу обеих с тракта. Потом по нижней дороге пойдём, про неё мы вам ночью говорили.

Он предупредил брата и свернул. Повозки встали одна за другой за длинной изгородью. Я осмотрел ближайшие дворы, прошёл немного по дороге впереди и вернулся. Людей, которые смотрели бы прямо на нас, не было.

Николай спустился и подошёл ко мне. На его лице я впервые увидел ту же тревогу, с которой он ночью слушал, сколько удаётся удерживать остановку. Я сказал, что пока справляюсь, но продолжать до самого ночлега нельзя.

— Тогда сейчас, — ответил он. — Мы съехали, лошади стоят. Только предупредите всех, чтобы от звука не вскочили.

Я обошёл повозки. Мария держала мать за руку, Татьяна прижала Ортипо к коленям. Анастасия наклонилась к Ольге, но, услышав меня, выпрямилась. Возницы поправили вожжи. Я отпустил время.

Листья за изгородью сразу зашевелились. Откуда-то донёсся стук, каркнула ворона, и почти одновременно залаяли собаки в ближайшем дворе. Джой ответил из повозки. Леонид обхватил его за шею, а Алексей позвал к себе. Через несколько мгновений спаниель успокоился, только продолжал настороженно смотреть в щель под покрытием.

Лобанов подождал, пока на дороге пройдёт телега, и выехал после неё. Я остался видимым спутникам, скрывшись от остальных. Николай забрался обратно. Его часы снова пошли, и он, посмотрев на них, сказал дочерям, что ещё нет четырёх.

Дорога стала мягче. Повозки покачивались, иногда резко кренились на выбоинах, но непрерывная дрожь мостовой закончилась. Лобанов ехал шагом, выбирая более ровные места. Я находился возле первой повозки, пока Боткин и Мария устраивали Алексею ногу после переезда через камни.

Мальчик молчал дольше обычного. Потом спросил, далеко ли дом, и, услышав, что ещё несколько вёрст, попросил немного ослабить ворот куртки. Боткин расстегнул верхнюю пуговицу. Александра тоже откинула край платка, приколотый возле шеи.

— Я всё ждала, что нас остановят у лестницы, — сказала она. — Потом у калитки. Когда села, подумала, что забыла кого-то наверху.

— Все здесь, мама, — ответила Татьяна. — Я шла сзади тебя и видела, как выходили Оля с Настей. Иван Михайлович был последним с Лёнькой.

Александра заметила, что Леонид сидит на самом краю. Джой растянулся у его ног, и мальчик подбирал ступни, стараясь не потревожить собаку. Государыня велела ему сесть удобнее.

— Подвинь его, — добавил Алексей. — Он не обидится. Я сам положу руку, чтобы к тебе опять не полез.

Леонид подтолкнул спаниеля под скамью и поставил ноги свободнее. Потом переложил свой узел, который при каждом толчке упирался ему в бок. Александра дождалась, пока он устроится, и только тогда прислонилась к борту.

Некоторое время мы ехали молча. Пыль поднималась за колёсами, и Мария отпустила край покрытия ниже с той стороны, откуда её заносило внутрь.

Я перешёл к задней повозке. Ольга сидела напротив отца, держа обеими руками свёрток на коленях. Анастасия устроилась возле Демидовой. Джимми высунул голову из-под её локтя и смотрел на край покрытия, который при каждом толчке приподнимался и падал.

— Папа, можно я сама подержу? — спросила Ольга, когда Николай в третий раз потянулся к её свёртку. — Он не падает. Ты всё время проверяешь то меня, то Настю.

Николай убрал руку. Несколько минут он сидел, опершись ладонями на колени, потом признался, что ему хочется видеть первую повозку целиком. Отсюда был виден только её задний край, и каждый раз, когда покрытие качалось сильнее, он прислушивался, не позовёт ли сын.

— Мама с Таней, с Машей и доктором, — сказала Ольга. — Ты всех посадил так, чтобы могли помочь. А теперь будто сердишься, что тебя рядом нет.

— Не сержусь. Но вы привыкли звать меня, когда нужно поднять Бэби, и я всё жду. В доме мог сразу подойти, а здесь придётся сперва остановить обеих.

— Так остановим, если позовут, — отозвался с передка Пётр Семёнович. — Алексей Егорович у меня под ухом сидит. Скажет, я и придержу. Вы только сами на ходу не слезайте, я лошадей берегу, а вас под колесом увижу поздно.

Он говорил, продолжая смотреть вперёд. Николай поблагодарил, а Ольга наконец положила свёрток возле себя, убедившись, что ему есть куда опереться. Потом попросила отца рассказать не о дороге, а о том, что он помнил в Ливадии до нашего появления.

— Вы всё время спрашиваете, что я видел ночью, — ответил Николай. — А я там думал о совсем другом. Мне казалось, я помню вас маленькими очень хорошо, могу представить каждую. Увидел — и понял, сколько забыл. Как Маша бежала, как Таня торопила Олю завязать ленту. Одну привычку помнишь, а рядом ещё десять, которые уже потерял. Я и стоял, боялся пропустить.

— Ты всё-таки увидел, — сказала Анастасия. — А мы себя такими не увидим, если только на фотографии. Я даже не знаю, помню ли лицо Маши или снимок, на котором мы вместе.

Демидова поправила край покрытия, чтобы солнечная полоса не ложилась на колени. Она слушала сёстёр, и, когда Анастасия заговорила о фотографии, сказала, что в детстве та всегда отворачивалась в последнюю минуту, если успевала отвлечься. Ольга возразила: Настя иногда делала это нарочно. Младшая принялась выяснять, какой именно снимок они имеют в виду, и Николай впервые с посадки перестал оглядываться на переднюю повозку.

Когда впереди показалась развилка, Лобанов остановил лошадей. Я пошёл посмотреть дорогу до ручья, мимо которого уже проходил ночью, затем вернулся. До мостика никого не было, за ним виднелась подвода, двигавшаяся в сторону от нас. Возницы выбрали нужный съезд и продолжили путь.

Теперь можно было ненадолго оставить их. Я сообщил Боткину, куда иду, а потом оказался возле второй повозки и предупредил Николая. Хотел посмотреть, заметили ли в доме исчезновение, и вернуться до того, как мы подойдём ко двору Матвея Степановича.

— Узнайте и об отце Иоанне, — попросил Николай. — За него тоже могут взяться. Только не показывайтесь коменданту, я не хочу, чтобы он начал спрашивать вас о нашей дороге.

— Разговаривать с ним не стану. Сначала посмотрю дом, потом священника, и вернусь сюда.

В прихожей Ипатьевского дома стояли трое. Дверь в семейные комнаты была распахнута, один из караульных держал в руках вынутый ящик. Юровский находился у окна в спальне дочерей. Он надавил на решётку, повернулся и велел принести того, кто последним отпирал проход.

Я прошёл в общую комнату. Кресло Алексея осталось возле стола, на кушетке лежала подушка, которую мы не взяли. На полу виднелись несколько ниток, у буфета — мокрый след от переставленной посуды. Никулин вышел из кухни и сообщил, что мальчишки тоже нет.

— Всех пересчитали? — спросил Юровский. — Внизу смотрели, под лестницей, в кладовых?

— Смотрели. В саду никого, вещи частью унесены. Ворота часовой сам мне открыл, говорит, не выпускал.

Привели верхнего караульного. Я узнал человека, возле которого Анастасия брала ключи. Он стоял у двери, глядя на коменданта, и повторял, что после обеда открывал только для посуды. Кто именно проходил, он уже сказал Никулину и теперь называл снова.

— Когда вошли, дверь была заперта? — спросил Юровский.

— Я сам отпирал. Позвал поварёнка, никто не отозвался. Пошёл к повару, а там пусто.

— И ты ни разу не отлучался? Подумай прежде, чем отвечать.

Караульный заговорил громче. Он называл людей, которые проходили по прихожей и могли его видеть, показывал на табурет, затем опять на дверь. Никулин перебил, потребовав отвечать на вопрос. Юровский некоторое время смотрел на обоих, потом велел оставить караульного внизу и никого из смены не отпускать домой.

Я видел осколок изразца на столе в кабинете. Комендант, проходя мимо, задел его ладонью и остановился. Посмотрел на повреждённую печь, потом на пустое место возле неё. Я находился у открытой двери и не показался.

— На станцию сообщить немедленно, — сказал он Никулину. — Составы проверять, одиночек с детьми тоже. Если выехали, могли разделиться. На дорогах спрашивать о подводах после обеда.

— Что говорить о них? Всем, кого поставим, имена назвать?

— Тем, кто будет проверять, назвать. Остальным не болтать. Сам поедешь в Совет, передашь, что заключённых в доме нет и охрана выхода не видела. Я здесь останусь.

Никулин спросил, кого взять. Юровский назвал двух людей из караула и велел вернуться после доклада. Потом потребовал список приходивших в последние дни. Я не стал ждать, когда он дойдёт до священника, и вышел.

Отца Иоанна застал дома. Он сидел за столом, но при моём появлении поднялся так быстро, что стул ударился о стену. Я успел сказать, что все вышли и находятся на дороге, прежде чем он спросил.

— До Матвея Степановича ещё не доехали. Я пришёл раньше, потому что в доме уже обнаружили исчезновение. Проверяют охрану и собирают сведения обо всех, кто приходил.

Священник прикрыл дверь. Он спросил, называли ли его, и я ответил, что имени пока не слышал. Обещать, что не назовут, было нельзя. Юровский помнил службу и уже до побега опасался связи семьи снаружи.

— Мне нужно предупредить домашних, — сказал отец Иоанн. — Вы у Фёдора были? Его жена знает, что они выехали?

Я ответил, что сейчас зайду к ней. Сторожев подошёл к шкафу и вынул небольшой узел. Затем остановился, держа его в руке, и заговорил уже спокойнее.

— Из-за одного появления здесь не скроюсь. Кто служил, известно, и если уйду, искать начнут у моих. Я останусь на ночь дома. Ничего о дороге не записывал, людям, которые давали одежду, имён не называл. Если придут, отвечать буду сам.

— Я вернусь после того, как семья устроится. Если здесь что-нибудь начнётся, постараюсь узнать сразу.

— Постарайтесь, — сказал он. — Дверь вам откроют. Я скажу, чтобы передали, если меня уведут и назовут, куда. А сейчас прежде довезите больных. Сообщите потом, что они под крышей.

У жены Лобанова я задержался меньше. Она уже знала, что муж отправился, и спросила лишь, все ли сели. Я подтвердил и предупредил о начавшихся поисках. Женщина выслушала, отворила дверь во двор и посмотрела на пустое место под навесом.

— Я соседке сказала, что возить нанялись. Своего не добавлю, — произнесла она. — Фёдору передайте: дома пока тихо. А вы меня зря на воротах не зовите, заходите со двора, как ночью.

Она показала, где обычно работает днём, чтобы я знал, куда обратиться. Я поблагодарил и вернулся к повозкам. Они ещё не дошли до рощи возле последнего поворота. Лобанов заметил меня, когда я поравнялся с передком, и показал назад: Пётр Семёнович вёл вторую повозку по траве, обходя разбитое место.

— Дальше ровнее, — сказал я. — До мостика никого не встретили?

— Одного с пустым возом. Он даже не остановился, только коней придержал, пока разъезжались. А что у нас за спиной?

Я передал услышанное, включая распоряжение проверять подводы. Лобанов выругался вполголоса и велел Петру Семёновичу держаться ближе. Потом спросил о жене. Её слова я повторил точно, и он больше ни о чём не расспрашивал.

Я попросил возниц ненадолго остановиться. Николай спустился из второй повозки и выслушал мой рассказ возле колеса. Я не останавливал время. Пётр Семёнович отвёл пару к краю, а Трупп смотрел назад, не видно ли кого-нибудь на открытом участке.

— Значит, они знают, что мы ушли недавно, — сказал Николай. — Но куда, ещё не знают. Вы слышали что-нибудь о конкретной дороге?

— Названий дорог я не слышал. Велели сообщить на станцию и спрашивать о подводах после обеда. Я не знаю, куда уже успели отправить людей.

— Тогда едем дальше. Аликс тоже скажите, без подробностей о карауле. Ей нужно знать, что нас ищут, а не представлять, будто дом по-прежнему стоит и никто ничего не заметил.

Я подошёл к первой повозке. Государыня выслушала, затем спросила об отце Иоанне. Я передал его решение остаться дома. Она прижала ладонь к груди и попросила меня обязательно вернуться к нему вечером, как обещал.

Остальную часть дороги мы прошли медленнее. Алексей устал от одного положения, и доктор дважды просил остановиться, чтобы поправить опору. На втором подъёме Николай, Ольга, Анастасия и Харитонов шли пешком возле задней повозки. Джимми остался у Демидовой. Чемодан был закреплён у борта, и повар всякий раз проверял его взглядом, когда колесо попадало в выбоину.

Я находился рядом с Алексеем, пока дорога позволяла. Держал его руку, работая с напряжённой ногой, и слушал, как он рассказывает Леониду о том, что увидел из-под покрытия. При новой встряске он умолкал. Боткин придерживал голень и ждал, пока мальчик сам скажет, можно ли продолжать.

После передышки Алексей снова смотрел наружу и разговаривал. Когда я спросил, где болит, он показал на затёкшую спину и попросил Марию убрать из-за неё лишний край одеяла. Лобанов услышал возню под покрытием и оставил лошадей на шагу до самого конца подъёма.

Когда приблизились к рощице, Лобанов велел остановить вторую повозку за первой. Отсюда до двора оставалось совсем немного. Я пошёл предупредить хозяина и проверить, нет ли возле ворот посторонних.

Матвей Степанович вынес последние доски из пристройки. Его жена расстилала на скамье плотную ткань. На мой голос хозяин обернулся, поставил доску и спросил, далеко ли повозки. Я ответил, что стоят за поворотом.

— Тогда сюда заводите, через дальние ворота, — сказал он. — У дороги никого нет. Я отворю, только пусть по двору не разворачиваются, места мало.

Он снял перекладину, распахнул створки и остался ждать. Я вернулся к Лобанову. Первая повозка въехала медленно, почти задевая покрытием ветку над воротами. Пётр Семёнович провёл вторую по её следу, а хозяин сразу закрыл въезд.

Лобанов спустился и подошёл к покрытию. Жена хозяина стояла возле него, держа небольшой табурет. Она поставила его на землю и велела сначала подать больную женщину. Николай уже подошёл от задней повозки и поднял руку к жене.

— На край ставьте ногу, не в середину, — сказала хозяйка. — Там трещина. Матвей, придержи, пока спускаются. К вечеру его совсем расшатали.

Матвей Степанович прижал табурет сапогом. Александра спустилась, опираясь на мужа, и некоторое время стояла возле колеса. Мария выбралась следом. Хозяйка посмотрела на обеих, затем указала на открытую дверь пристройки.

— Сесть приготовлено. Идите туда, пока мальчика снимают. А то лошади отступят, ещё заденут.

— Как вас зовут? — спросила Александра. — И спасибо, что приняли нас. Мы знаем, на что вы согласились.

— Прасковья Савельевна. Вы потом благодарите, сейчас садитесь, у вас губы побелели.

Она повела её к пристройке. Мария помогала с другой стороны, Татьяна несла Ортипо. Внутри уже убрали доски и освободили обе скамьи. У стены лежала свежая солома, стол отодвинули, оставив проход.

Пока Трупп и Боткин снимали Алексея, Демидова достала простыню. Ольга помогла закрепить её там, где хозяйка показывала днём. Харитонов унёс чемодан к скамье и сообщил Александре, куда поставил. Анастасия забрала Джимми у Демидовой, а Леонид удерживал Джоя возле двери, пока для Алексея готовили место.

Мальчика внесли и уложили у стены. Он сразу попросил снять куртку. Боткин помог высвободить руки, а Трупп убрал покрывало из-под голени только после того, как Мария подставила сложенное одеяло. Леонид пустил Джоя. Спаниель понюхал скамью, ткнулся носом в ладонь хозяина и лёг на соломе возле него.

Прасковья Савельевна задержалась у двери. Она смотрела, как мы разложили вещи, и спросила Демидову, не надо ли дать ещё полотенец. Анна Степановна ответила, что свои есть, но нужно будет высушить мокрое. Хозяйка показала верёвку за пристройкой и велела вешать со стороны стены, где белья не видно с дороги.

— И собак туда же выводите. У меня гуси за загородкой, ваш большой уже туда нос сунул. Мальчишка, ты слышишь? Не выпускай его одного.

Леонид поднял голову. Харитонов, стоявший рядом с чемоданом, ответил, что за собаками присмотрят. Поварёнку он велел сначала выпить воды и умыться, а потом уже возвращаться помогать.

— Его Леонидом зовут, — сказала Татьяна хозяйке. — Он и так весь день слушает, когда позовут, боится.

— Пусть Леонид, — ответила Прасковья Савельевна. — Умывайся, Леонид. Вон рукомойник, возле двери, я туда налила.

Она вышла, а Татьяна повернулась к поварёнку и спросила, не промокли ли у него ноги на дороге. Он ответил, что нет, только портянка снова сбилась. Девушка подвинула ему свободный конец скамьи, и Леонид сел, прежде чем ещё кто-нибудь успел дать ему поручение.

Николай подошёл к Матвею Степановичу во дворе. Хозяин осматривал колёса, оставившие глубокие следы возле ворот, и поднял голову, когда тот поздоровался. Я стоял рядом с Лобановым и слышал их обоих.

— Мы выполним условие, — сказал Николай. — К утру приготовимся уехать. Прошу сказать, что нужно сделать сейчас, чтобы не причинить вам больше неудобства, чем уже причинили.

Матвей Степанович вытер ладонь о рубаху и пожал протянутую руку. Потом посмотрел на раскрытую дверь пристройки, за которой были видны дочери.

— Мне бы, чтобы никто с дороги не услышал. У вас детей сколько, да собак ещё. Жена выйдет, если кто постучится, скажет, что постояльцы спят. А соседские ребята и спрашивать не станут, заглянут через щели. Воду принесём, за нуждой покажу куда, а к воротам без Фёдора не выходите.

— Хорошо. И ещё одно: ваши имена нигде не будут названы нами без необходимости. Илья сказал, что вы сперва не знали, кого ждёте. Я благодарен, что выслушали и после этого.

— Не привык я вас таким видеть, — ответил хозяин. — На стене раньше портрет висел, там всё мундир, звёзды. А сейчас стоите, будто по обыкновенному делу пришли. Я до последнего думал, Фёдор мне не того человека приведёт.

Николай посмотрел на свою чужую куртку. Потом спросил, нужно ли убрать табурет с прохода, и перенёс его к двери, куда указал Матвей Степанович. Хозяин посторонился, пропуская, и вернулся к лошадям. Лобанов попросил у него ведро.

В начале седьмого лошадей уже распрягли. Леонид помог принести воду, а Пётр Семёнович осматривал свою пару под навесом. Я сел возле стола, пока Харитонов доставал посуду. Возле моей руки он положил хлеб, затем принёс блюдо и спросил о горячем.

На этот день возможность оставалась. Я дал то, что он попросил: мягкое мясо с подливой, горячую кашу и молоко для тех, кто не хотел есть. Повар наполнил приготовленную посуду, накрыл оставшееся и позвал Леонида разнести тарелки. На плите в доме Прасковья Савельевна уже грела воду, но готовить ужин на всех ей не понадобилось.

Чемодан Харитонов убрал под скамью. Прасковья Савельевна принесла чайник, поставила на освобождённое для него место и посмотрела на накрытый стол. Повар подвинул миску, чтобы ей удобнее было пройти.

— Успели, — сказала она. — Я думала, пока начнёте, уже темно будет. Ложек вам хватит?

Харитонов ответил, что хватит, и предложил отложить для хозяев. Она согласилась взять мужу, который с полудня ничего не ел. Повар наполнил ей миску, и хозяйка понесла её во двор, придерживая горячее дно краем полотенца.

Лобанов с братом ели во дворе. Николай вышел к ним и напомнил об оставшемся расчёте. Фёдор Андреевич попросил сначала дать лошадям отдохнуть и им самим закончить еду.

— До ночи разберём, — сказал он. — Никуда от вас пока не денемся. Я Матвею обещал помочь здесь, а брату ещё упряжь посмотреть.

Николай согласился и спросил, смогут ли они утром ехать дальше. Лобанов сразу покачал головой, не дожидаясь, пока тот назовёт направление.

— Назовите место, тогда скажу. Пара у меня не сменная, этим же лошадям и назад идти. В городе жена осталась, а от второй повозки хозяин тоже захочет получить своё. Не могу я пообещать: куда вы, туда и мы. Сперва надо знать, на что нанимаюсь.

— О новой поездке я и спрашиваю, — ответил Николай. — Давайте вечером поговорим. Мне нужно знать, какие дороги вы сами проезжали в последние дни, а не выбрать направление наугад.

Он вернулся в пристройку. Дочери сидели возле матери, Алексей ел на своей скамье, опираясь на подушку. Боткин устроился рядом с ним. Для Николая оставили место на конце стола, и он сел, положив куртку на колени.

Некоторое время слышались только ложки и тихие просьбы передать хлеб. Анастасия сняла чужое пальто и смотрела на отвороты рукавов. В складку попала солома. Девушка вытянула несколько стебельков, положила на ладонь и вдруг сказала, что забыла в доме книгу.

— Я оставила на кровати, когда мама позвала. Думала, потом возьму, а потом уже пошли.

— Какую? — спросила Ольга. — Ту, которую читала вчера, или твою маленькую?

— Которую вчера читала. Я совсем немного не закончила, — ответила Анастасия. — А маленькая со мной, она ещё утром в кармане была.

Ольга сказала, что тоже оставила свою книгу. Некоторое время они вспоминали, на чём остановились, и Анастасия пыталась угадать, чем кончилась история у сестры. Когда та рассказала начало, оказалось, что младшая уже читала это в Тобольске. Теперь Ольга сама потребовала досказать, не дожидаясь, пока попадётся другой экземпляр.

После еды Харитонов унёс посуду. Я поднялся, собираясь выполнить обещание священнику, но Мария остановила меня возле двери.

— Вы с нами сидели и почти ничего не съели. Вот здесь осталось, я вам отложила. Прежде чем опять уйдёте, возьмите.

Она подала хлеб с мясом на ладони. Я взял, отошёл к столу и сел снова. Мария осталась напротив, упершись локтями в край, и некоторое время смотрела, как я ем.

— Когда мама сказала, что забыла кого-то наверху, я тоже стала вспоминать, — произнесла она. — Думала о каждой комнате. Анна здесь, Лёнька здесь, все собаки. Даже знала, что все, а всё равно считала.

— Я считал у калитки и возле повозок. При посадке едва не прибавил Алексея Егоровича дважды, потому что он успел выйти от Алексея и подойти ко второй повозке.

Мария улыбнулась, но тут же посмотрела в сторону брата и матери. Александра лежала за неплотно опущенной простынёй. Татьяна сидела рядом, читая что-то вполголоса, а Алексей показывал Леониду рисунок, вынутый наконец из кармана камердинера.

— Я думала, когда выйдем, сразу станет легко, — сказала Мария. — А теперь только хочется лечь. Не хочется даже говорить, как я рада. Это ведь не значит, что я не благодарна?

— Не значит. Вы помогали матери на каждой ступеньке и всю дорогу сидели так, чтобы она могла на вас опереться. Сейчас можно отдохнуть.

— Вы опять отвечаете, как Евгений Сергеевич, — сказала она. — Он мне тоже велит отдыхать, а сам с утра не ложился. Вы хоть здесь немного посидите, когда от отца Иоанна вернётесь.

Я доел принесённый ею хлеб. Снаружи Лобанов позвал хозяина, и Мария подняла голову на его голос, но с места не встала. Она ждала ответа, и я сказал, что после возвращения останусь с ними.

Харитонов подошёл ко мне, когда Мария пошла к сёстрам. Он вытирал нож полотенцем и сперва заговорил о том, где оставил еду для хозяев. Потом положил нож и напомнил о вчерашнем разговоре.

— Вы предлагали передать моим. Теперь можно сказать, что жив. Только я не знаю, всё ли там осталось, как было, придётся сперва найти. Я напишу, где виделись и куда приходили письма.

— Напишите. Сначала разберёмся с завтрашним выездом, потом скажу, когда смогу отправиться. Мне нужно будет знать, как ваши домашние проверят, что слова действительно от вас.

— Найдётся что передать, — ответил он. — Я пока подумаю. Не надо только говорить, будто я теперь совсем в безопасности, раз из дома вышли. Скажите, что здоров и сам просил сообщить.

Он забрал нож и вернулся к посуде. Я смотрел, как повар укладывает её, и хотел расспросить о людях, которым он собирается писать, узнать, с кем виделся в последний раз. Но он уже позвал Леонида, а у священника меня ждали с известием. Разговор пришлось оставить до возвращения.

Я закончил есть и предупредил Николая, что пойду к отцу Иоанну. Он попросил передать, что все доехали, и отдельно поблагодарить за одежду. О возврате одолженного и о том, кому ещё должны, поговорим, когда священник сможет спокойно ответить.

На этот раз Сторожев открыл дверь сам. Я рассказал о прибытии, о состоянии больных и о том, что Матвей Степанович с женой действительно приняли семью. Он выслушал стоя, затем сел, подвинув мне свободный стул.

— Слава Богу, — произнёс он. — Я понимал, что вы сумеете пройти через стену. А как они все выйдут и где окажутся потом, представлял хуже. Теперь хоть знаю, что сидят под крышей.

Я передал благодарность Николая. Священник спросил, сохранили ли листок, который он положил к одежде. Я ответил, что напомню Николаю. Позднее нужно будет вернуть людям взятое или заплатить, а пока отец Иоанн просил держать этот листок вместе с остальными расчётами.

— К вам приходили? — спросил я. — У ворот, кажется, никого не было.

— Ещё нет. Домашних предупредил, чтобы без меня с незнакомыми не разговаривали. Вы тоже сначала смотрите, кто здесь, прежде чем появляться. Если меня не увидите, не зовите через весь двор.

Я обещал. Он спросил, куда собираются утром, и я ответил, что пока никуда не договорились. Ночлег дали только один, повозки — до него. Нам предстояло решить это до рассвета, но впервые мы могли говорить не в комнатах под чужим замком.

Возвращаясь, я ещё раз посмотрел двор Лобанова с улицы. В доме горел свет, его жена стояла возле окна. Вооружённых людей у ворот не было. Я показался ей на короткое время, передал, что муж благополучно довёз пассажиров, и ушёл, не задерживая разговором.

На столе в пристройке поставили лампу. Лобанов чертил на чистой стороне старого листа дороги, которые знал, а Николай просил подписывать повороты. Иногда перевозчик откладывал карандаш, чтобы объяснить словами, почему здесь лучше объехать и где застревали тяжёлые возы после дождя.

Александра позвала меня из-за простыни. Я подошёл после того, как она разрешила. Она уже сняла кофту и лежала, укрыв ноги одеялом. Мария сидела рядом, Татьяна вышла к отцу.

— Отец Иоанн получил известие? — спросила Государыня. — И сам пока дома?

Я ответил на оба вопроса. Она попросила передать его слова всем, кто ещё не спит, и немного помолчала. За простынёй скрипнула скамья, где устраивался Алексей.

— Нужно будет дать знать и нашим, — сказала Александра. — Они ведь ничего не знают. Когда я немного приду в себя, поговорим с Ники, кому прежде передать. Только вы не несите им слухов, Илья Ильич. Мы уже знаем, как тяжело ждать и не понимать, чему верить.

— Сначала скажете, кому и что передать. Я запомню ваши слова, а о том, чего не смогу выяснить, так и скажу.

Она согласилась и попросила дать ей немного полежать без разговоров. Мария поправила край простыни, закрывая от света лицо матери. Я вышел к столу. Николай подвинул лист, чтобы я мог видеть, и Лобанов вернулся к развилке за городом. Карандашом он ещё раз провёл вдоль одной из дорог и начал объяснять, где последний раз встретил военных.

Глава одиннадцатая. На юг

Лобанов отметил на листе поворот, возле которого у него проверяли подводу. Это было три дня назад. Люди стояли там с винтовками, расспрашивали о грузе и пропустили его после того, как он показал пустые корзины. Что происходило на дороге теперь, он не знал.

— Я могу посмотреть, — сказал я. — Но сначала нужно выбрать, куда вы сможете нас довезти. Сегодня вы обещали только этот двор.

— До завтрашнего вечера поеду, — ответил Фёдор Андреевич. — Дальше уговоримся отдельно. Мне надо домой дать знать, за чужую пару расплатиться. И ещё: вы меня к войскам не ведите. Там лошадь с возом заберут, бумажку дадут, а я потом с этой бумажкой ходи, ищи, кто расплатится.

Пётр Семёнович вошёл с улицы и сел на край скамьи. Брат объяснил ему, о чём мы говорим. Тот посмотрел на рисунок, развернул лист к себе и провёл пальцем поперёк одной из линий.

— Эту брось. Там весной мост снесло, а ты всё чертишь, будто он стоит. Через брод я порожний езжу, с ними не полезу.

Николай попросил показать другую дорогу. Пётр Семёнович забрал карандаш и стал исправлять рисунок, разом перечеркнув несколько штрихов брата. К Полевскому заводу можно было двигаться, обходя большой путь, но возницы не советовали торопиться к самому заводу. Там ещё недавно стреляли, а теперь с юга подходили новые части. Что это за части и насколько близко, никто из сидевших за столом сказать достоверно не мог.

— В Полевском рабочие против Совета выступили, — сказал Пётр Семёнович. — Слышали об этом? Их на войну гнать стали, завод закрыли, вот и дошло. Потом опять красные пришли. У меня оттуда мужик лошадь нанимал, так он на каждую встречную телегу смотрел: не за ним ли. Куда вы там явитесь, кому назовётесь?

Николай ответил, что не собирается объявлять себя ни на заводе, ни перед военными. Ему нужен путь дальше на юг. Пётр Семёнович ещё раз посмотрел на него и отодвинул лист.

— Скажете, что к своим войскам идёте, — я здесь останусь. Меня в ту войну уже возили, благодарствую. Сначала домой отпустили, теперь опять кому-нибудь понадоблюсь.

— Я вас не нанимал воевать, — сказал Николай. — И сам не для этого вышел из дома. Нам нужно добраться до места, где можно жить без караула. Вы вправе отказаться от любой дальнейшей поездки, только говорите, до какого места берётесь довезти.

Лобанов предложил держаться дороги в сторону Кунгурки. Неподалёку от неё жил знакомый, у которого он прежде оставлял лошадей. При дворе была пустующая артельная изба. Там могли дать ночлег, а у хозяина имелись связи с людьми, возившими лес и уголь к заводам.

— Егор Лукич, — сказал Фёдор Андреевич. — Человек тяжёлый, зато лошадей чужим словом не обещает. Что есть, то покажет. Только к нему с детьми без спроса не подъезжайте, выставит, и меня вместе с вами.

Матвей Степанович заглянул в пристройку спросить, долго ли ещё будет гореть лампа. Услышав имя, остановился у двери. Он тоже знал Егора Лукича и подтвердил, что изба существует, а затем еще раз предупредил: к ним утром начнут приезжать за сеном. Уехать следовало до первых подвод.

Николай попросил позвать Александру к разговору, если она ещё не спит. Татьяна отодвинула простыню, мать ответила оттуда, что всё слышит и может подойти. Мария помогла ей сесть за стол. Боткин занял освободившееся место возле мальчика, а Демидова осталась стоять у двери, пока Государыня не попросила и её присесть.

— На юг, — повторила Александра, посмотрев на рисунок. — К маме?

— Хотел бы к ней, — ответил Николай. — Но до Крыма отсюда далеко. Сначала нужно уйти от города и найти следующую дорогу. Я не прошу Фёдора Андреевича везти нас до моря.

— До моря я и не знаю, — отозвался Лобанов. — Здесь-то каждую неделю заново спрашиваешь. Поглядим, согласится ли Лукич. Завтра до него можно добраться без спешки, если по малым дорогам, а дальше у вас будет место подумать.

Мы условились, что он покажет мне двор сейчас. До отъезда нужно было закончить и прежний расчёт. Александра попросила Харитонова подать чемодан, затем выбрала тонкую золотую цепочку без подвески. Она положила её на ткань перед Лобановым.

На этот раз он торговался. За первую вещь дал определённую цену и менять её не собирался, но в цепочке золота было меньше. Николай достал расписку, Лобанов написал рядом, во сколько готов зачесть предложенное. Трупп пересчитал отдельно плату за сегодняшний путь, ночлег и купленную одежду. До завтрашней поездки денег из этой суммы ещё оставалось, но немного.

— Мне и нужны деньги на дорогу, — сказала Александра. — Такие, которыми можно рассчитаться, не показывая каждую вещь. Остаток вы сможете отдать бумагами?

Лобанов согласился. Он вынул кошелёк, передал несколько кредитных билетов, а на расписке отметил, что за сегодняшний путь получил всё. Матвею Степановичу заплатил при нас. Николай убрал бумаги и сдачу, оставив листок отца Иоанна отдельно. Одежда, которую нам одолжили, оставалась долгом перед её владельцами.

— Завтра до нового двора возьму из того, что вернул, — сказал Лобанов. — Здесь запишем, чтобы опять не спорить. Если Егор не пустит, сперва найдём другое место, а потом решим, ехать ли.

Я вышел с ним за ворота. Он назвал знакомый двор и попросил перенести к боковому входу, где хозяин обычно держал собаку. Мы появились под деревьями у изгороди. Лобанов окликнул Егора Лукича и велел мне подождать, пока тот отведёт пса.

Хозяин вышел, застёгивая рубаху. Это был широкоплечий мужчина с короткой бородой, в которой седина лежала двумя полосами возле рта. Увидев Фёдора Андреевича, он сперва обрадовался, а потом посмотрел за наши спины.

— Пешком, что ли? А где твои?

— Остались, — ответил Лобанов. — Я к тебе по делу, Егор Лукич. Нужно двенадцать человек на ночь поставить, завтра приедем. Среди них больные. Из города ушли, потому что под арестом держали.

Хозяин перестал застёгивать рубаху. Фёдор Андреевич рассказал о двух повозках и плате, но договорить ему не дали.

— Мне сколько человек постелить, я услышал. Ты скажи, кого отыскивать будут. Я на свадьбу гостей брал, на похороны брал, а с винтовками ко мне ещё не приезжали.

Лобанов назвал семью. Я стоял рядом, видимый хозяину, и видел, как тот сначала взглянул на приятеля, затем на меня. Потом спросил, не вздумали ли мы выпить за день вперёд.

— Я сам их из дома вывез. Здесь человек, который помог, — сказал Лобанов. — Врать тебе незачем. Если не берёшь, скажи сейчас.

Егор Лукич выслушал ещё несколько моих слов и пошёл к избе, не приглашая следовать. У двери обернулся, махнул рукой. Внутри пахло деревом и старой золой, на нарах лежали свёрнутые рогожи. Хозяин поднял одну, показал чистые доски под нею.

— Спать можно. А чтобы я караулил, от кого-то прятал, проводником пошёл — этого нет. До послезавтрашнего утра побудут, коли тихо. Лошадям корм отдельно. И деньги вперёд, Фёдор. Помнишь, как с тебя зимой вытягивал?

— Помню. Ты мне ещё летом припомнишь, — ответил Лобанов. — Деньги будут. Только я не один ночлег спрашиваю. Может, у тебя найдутся люди дальше повезти.

— Люди сами ответят. За них не нанимаюсь. У меня племянник ездит, утром к нему схожу, пусть придёт, посмотрит.

Он назвал цену. О Романовых больше ничего не спросил и, когда я поблагодарил, только потребовал, чтобы ни одна собака не оказалась возле его кур. Мы вернулись к Матвею Степановичу, не задержавшись дольше четверти часа. Николай выслушал условия при жене и согласился.

Лобанов с братом ушли спать. Матвей Степанович унёс лампу из прохода, оставив нам ту, что стояла на столе. Мы ещё немного сидели вместе, и я передал всем слова отца Иоанна, как просила Александра. Леонид уже спал возле Харитонова. Джой лежал у него в ногах, а обе маленькие собаки устроились возле сестёр.

— Мама должна узнать, — сказал Николай. — До неё дойдёт Бог знает что, а мы опять будем молчать. Вы ведь можете найти её в Крыму?

— Я знаю, в какой части берега искать. Где она находится сегодня и кто рядом, ещё не видел. Прежде чем передавать от вас слова, постараюсь удостовериться, что говорю с тем человеком, с которым нужно.

Александра провела ладонью по щеке. Потом спросила о сестре, и я понял, что больше не могу оставлять этот разговор до следующего спокойного вечера.

— Элла тоже не в Москве, — сказал я. — Её увезли на Урал. Вместе с несколькими вашими родственниками она была заключена в Алапаевске.

— Была? — переспросила Александра. — Почему вы сказали «была»? Сейчас она где?

— В известной мне истории они оставались там до ночи на восемнадцатое июля. Их убили. Я ещё не проверял, что происходит с ними после вашего исчезновения. Нужно ехать сейчас.

Николай отложил карандаш. Татьяна поднялась со скамьи, но осталась возле стола. Никто не заговорил, пока Александра не спросила, кого держали вместе с Эллой. Я назвал Сергея Михайловича, трёх сыновей Константина Константиновича и Владимира Палея. С ними оставались Варвара, помогавшая Елизавете Фёдоровне, и Фёдор Ремез.

— Завтра ночью? — произнесла Татьяна. — Значит, есть ещё день. Вы можете хотя бы сказать им, чтобы не ждали?

— Могу пойти туда. Но обещать, что найду всё так, как помню, нельзя. В Екатеринбурге уже знают о побеге. До других мест, где держат ваших родственников, это известие тоже могло дойти.

Александра встала так быстро, что Мария потянулась поддержать её. Мать отняла руку и сделала два шага к двери, потом остановилась, словно только здесь вспомнила, что сама отсюда до сестры не доберётся.

— Найдите её, — сказала она. — Скажите, что мы живы. И спросите, чем помочь ей и тем, кто рядом. Я не прошу сначала везти к нам. Найдите место там, если нельзя иначе, только не оставляйте их ждать той ночи.

Я ответил, что пойду. О нашем выходе, о долгах, о том, как устраиваться у Егора Лукича, уже было договорено. Я назвал Николаю место, с которого собирался начать поиск, и попросил не ждать с отходом ко сну. Сам думал о часах, которые провёл, глядя на дорогу за нашими повозками. Теперь нужно было узнать, сколько времени оставалось у других.

В Алапаевске я прежде не бывал. Знал название школы, где содержались узники, помнил её на фотографии и мог узнать здание, но дорогу к нему пришлось спрашивать. У запиравшейся лавки мне указали, куда идти. Я прошёл мимо нескольких домов, свернул за огороды и увидел невысокую кирпичную школу.

Возле входа стоял вооружённый человек. Я прошёл мимо него невидимым и остановился в длинном коридоре. В одной из комнат горел свет. Женщина собирала бельё с железных кроватей, а другой караульный заглядывал в пустой шкаф. Я обошёл остальные помещения. В них оставались кровати, столы, несколько стульев, но тех, за кем я пришёл, не было.

Я помнил, что в прежней истории их вывезли к заброшенной шахте за городом. Но по воспоминанию о фотографиях я не мог найти её среди здешних выработок. Рассчитывал застать людей в школе, поговорить с ними, узнать, чем можно помочь. Теперь нужно было выяснить хотя бы направление, в котором ушли повозки.

Я вернулся к женщине. Она вытряхнула наволочку, подняла с пола полотенце и спросила у караульного, куда нести собранное.

— Пока здесь оставь. Утром скажут, что с ним делать.

— До вечера бы подождали, всё равно мне завтра идти. Теперь ночью возись. И хлеб с собой не взяли, велели оставить.

— Оставили, значит, так надо. Ты шкаф посмотри, за ним не завалилось чего?

Женщина поставила свёрток на стол и ушла в соседнюю комнату. Я смотрел на оставшийся хлеб. Корка была надрезана, возле неё лежали крошки. Не мог узнать, чья рука держала нож и в какой час человека оторвали от еды.

Выйдя, я показался прохожему подальше от школьных ворот. Спросил, где находится Совет. Мужчина объяснил дорогу и посоветовал прийти утром, но я пошёл сразу. В здании ещё работали, и дежурный пропускал людей после короткого разговора у входа.

Я задержался возле стола, где разбирали принесённые бумаги. Двое спорили о подводах: один требовал вернуть их владельцам, другой уверял, что без сопровождавшего человека ничего не сделает. Тот, кто требовал, сердился всё сильнее и повторял, что лошади не казённые.

— В бумаге написано: для перевозки арестованных, — сказал он наконец. — Перевезли? Тогда пусть дают обратно. Я за них отвечаю, с меня утром спросят.

— Вот кто забирал, с того и спрашивай. Мне только передали, что из школы всех вывели. Куда поставили, знать не положено.

На столе перед ними лежал бланк телеграммы. Я смог прочитать его, когда споривший отодвинул локоть. Из Екатеринбурга сообщали об исчезновении Николая Романова с семьёй и требовали немедленно изменить место содержания остальных узников. Дальнейшую передачу предписывалось провести через особо назначенного человека, не объявляя нового адреса. На бланке стояло шестнадцатое июля.

Ни имени принявшего, ни места, куда увезли людей, здесь не было. Я остался возле человека, требовавшего лошадей, и пошёл за ним, когда он вышел. Он привёл меня к другому двору, где действительно ждали возврата двух подвод. Однако никто из хозяев вместе с ними не ездил. Кучеров назначили своих, а на вопросы отвечали, что имущество вернут.

Я слушал их разговор и запоминал каждую примету. Одну подводу знали по перебитому крылу, на другой было высокое заднее сиденье. Из этих слов не складывалась дорога. Оба владельца надеялись только, что лошадей не загнали.

До полуночи я проверил станцию, место при милиции, куда, по словам дежурного, иногда приводили арестованных, и две дороги за школой. На станции готовили состав, но нужных мне людей в вагонах не было. Там, где содержали задержанных, я услышал другие имена и голоса. На дороге встретил только возвращавшегося с покоса крестьянина, который не видел ни конвоя, ни двух подходящих подвод.

Вернувшись к школе, я снова прошёл по комнатам. Бельё теперь лежало связанное у двери. Караульные сменились, и один из новых спросил другого, зачем им охранять пустые помещения. Ответа я не расслышал. На этот раз задерживаться ради ожидания, что кто-нибудь случайно назовёт адрес, было нельзя. Семье следовало узнать, что произошло.

В пристройке горела та же лампа. Николай сидел возле сына, Александра не спала за простынёй. Я сказал, что вернулся, и она сразу позвала мужа. Мария поднялась со своей подстилки, но мать попросила пока остаться на месте. Мы говорили негромко, у её скамьи.

— В школе их нет, — сказал я. — Вывезли ещё вечером. Я видел распоряжение, пришедшее после вашего исчезновения. В нём требовали перевести узников, не сообщая нового места.

Александра опустила руку, которой придерживала простыню. Ткань закрыла часть её лица. Николай поднял край и сел рядом, пока я рассказывал, что успел проверить и чего не выяснил.

— Вы сказали, до восемнадцатого, — произнесла она. — А теперь уже увезли. Они знали, что вы придёте?

— Не знаю. В телеграмме обо мне не говорилось. Они узнали, что семья исчезла из охраняемого дома, и решили, что другие места тоже ненадёжны.

— Элла жива? Вы хотя бы это можете сказать?

Я ответил, что не видел её ни живой, ни мёртвой. В школе не было следов расправы, люди говорили о перевозке, но из этого нельзя было заключить, что с узниками происходило дальше. Александра выслушала и потребовала не смешивать эти вещи: если я не нашёл, значит, пока не нашёл.

— Я и не говорю, что её уже нет. Вернусь искать. Там есть люди, которые видели, как уезжали, и кто-то принимал прибывший конвой. Мне нужно найти их.

Николай спросил, могу ли я привести человека, который знает окрестности. Я ответил, что сначала нужно найти такого человека и получить согласие. У меня не было ни спутника для местной разведки, ни достоверного указания, по какой дороге двигаться. Я рассказал Николаю о владельцах подвод. Утром намеревался снова поговорить с ними: лошадей должны были вернуть.

Александра некоторое время молчала. Потом попросила мужа дать ей руку и заговорила, глядя на него, хотя вопрос относился ко мне.

— Мы можем оказаться там вчера. Он отвёз тебя в Ливадию на несколько лет назад. Здесь нужно всего несколько часов. Я поговорю с ней, пока она ещё в школе, а потом вернусь. Пусть хотя бы знает, что нельзя соглашаться на перевод.

— Разговор останется, — ответил я. — Она начнёт действовать раньше. Всё, что произойдёт после, может измениться.

— Мы и хотим изменить. Я не понимаю, почему теперь нужно этого бояться. Разве мы сегодня не сделали то же самое?

Николай наклонился, чтобы видеть её лицо. Он долго не отвечал, и я подумал, что сейчас он попросит меня взять его вместо жены. Однако заговорил он о Марии, которую видел возле ливадийской дорожки.

— Я хотел отвести её к остальным и сказать, чтобы они береглись, — произнёс он. — Сначала только это. Но пришлось бы назвать время, объяснить, откуда пришёл. Она рассказала бы тебе, ты стала бы спрашивать меня, того, который тогда был во дворце. Я не знал, что он решит. И когда мы вернулись, я первым делом пошёл посмотреть на детей. Хотел убедиться, что здесь всё осталось, как было.

Александра слушала, не отпуская его руки. Потом повернулась ко мне и спросила, смогу ли я вернуть её именно сюда, к тем же детям, если она предупредит сестру вчера.

— Я могу вернуть спутника, — ответил я. — Но не могу обещать, что последствия разговора оставят всё остальное таким же. Мы никогда не делали этого, и я не знаю, что встретим по возвращении. Я не сумею выбрать из двух продолжений то, которое нам понравится.

— Сегодня вы тоже не знали, что встретите за воротами, — сказала она. — Мы всё равно пошли.

— Мы были вместе и видели, что происходит после каждого шага, — ответил Николай. — А если ты скажешь ей вчера, здесь пройдёт целый день без нас. Мы не сможем быть рядом с детьми, с людьми, которые нас вывозили. Даже не узнаем, в какой момент всё пошло иначе. Аликс, я хочу помочь Элле. Но согласиться на это за всех, кто здесь спит, не могу.

За простынёй послышалось движение. Боткин проснулся и теперь сидел, опустив ноги на пол. Он спросил, можно ли подойти. Александра разрешила, и Николай повторил ему, что предлагала жена и на что я не сумел ответить.

— Мы можем искать в нынешнем дне, — сказал Боткин. — Это уже умеем. Остальное потребовало бы проверки, а проверить придётся на живых людях. Я не скажу вам, что непременно случится беда. Но и доказать, что мы имеем право так рискнуть, не могу.

Александра повернулась к стене. Несколько минут она лежала молча, пока Николай продолжал держать её руку. Потом спросила меня, куда я отправлюсь искать теперь. Я назвал школу: утром там появятся люди, приносившие пищу и помогавшие по хозяйству. Возможно, кого-то не успели предупредить о переводе.

— Ищите, — сказала она. — Я услышала всё, что вы сказали. Но не просите меня сейчас назвать это правильным или лёгким. Я хочу, чтобы вы нашли мою сестру.

Я обещал продолжить. Перед тем как выйти, посмотрел на Марию. Она лежала с открытыми глазами. Я не знал, сколько из нашего разговора она расслышала, и не стал обращаться к ней через всю комнату.

Николай пошёл со мной во двор. У навеса тихо переступали лошади, и он остановился возле столба, чтобы не разбудить возниц. По его часам семнадцатое июля уже наступило.

— Я не стану просить вас об этом ни ради Эллы, ни ради кого-нибудь из нас, — сказал он. — Нужно поговорить со всеми. Тяжело будет объяснять, что перейти можно, а мы не решаемся. Но они должны услышать и причины.

— Я тоже отказываюсь так действовать. А в Алапаевск вернусь в нынешний день. Если найду живых, будем думать, как вывести их оттуда.

Он постоял со мной ещё немного, затем попросил известить его до утреннего выезда. Я посмотрел на освещённое окно пристройки. В доме Ипатьева в эти часы их должны были разбудить, но здесь Николай вернулся к спящему сыну и лёг рядом с ним на приготовленную подстилку.

К рассвету я ещё раз побывал в Алапаевске. Возле школы застал женщину, принёсшую молоко. Она пришла рано, надеясь передать его прежде смены, и сердилась, когда ей велели унести обратно. Я дождался, пока она отойдёт от ворот, и заговорил на соседней улице.

Она знала о переводе, но не верила, что увезли всех. Ей сказали, что больные могли остаться, и она принесла молоко именно для них. Кто это сказал, выяснить не удалось: человек заходил к соседке, сослался на своего знакомого. Женщина сама его прежде не видела.

— У нас вчера вся улица была на ногах, — сказала она. — У одних подводы берут, у других лошадь спрашивают. Потом повезли куда-то мимо, под вечер. Я ещё хотела к Великой Княгине подойти, а меня отогнали. Она сидела с женщиной, обе в платках. Остальных разглядеть не успела.

— Она сама села? Ей помогали?

— У ворот не стояла, не видела. Когда мимо ехали, прямо сидела, на улицу смотрела. Ты чего спрашиваешь-то, родня им, что ли?

Я сказал, что ищу возможности передать известие. Женщина сразу замолчала, потом попросила не называть её. Имя она так и не сказала. Я проводил её до поворота и вернулся к месту, откуда накануне забирали подводы.

Одна уже стояла во дворе. В ней не осталось ни людей, ни багажа. Владельцу вернули её ночью, и теперь он ругался из-за повреждённой оглобли. Приведший лошадь красноармеец ушёл, не сказав, откуда ехал. Хозяин показал мне, где привязали ремень вместо сломанного крепления, но о пассажирах не знал ничего.

Я не мог проследить по мокрой земле все повороты: колеи пересекались с другими, дальше шла сухая дорога. Обошёл ближайшие дворы, проверил несколько зданий возле выезда. В одном ночевал отряд, но никаких арестованных при нём не было. Когда я вернулся к семье, уже начали выносить вещи.

Николай выслушал у ворот. Я передал слова женщины точно, не выдавая увиденное ею лицо за несомненное доказательство. Потом рассказал Александре. Она попросила разбудить её в любое время, если появятся новые сведения, и, взяв Марию под руку, пошла к повозке.

Перед выездом я заглянул к Сторожеву. К нему ночью приходили двое, расспрашивали о службе и о том, кто обращался к нему после неё. Он сам рассказал об этом, пока домашние находились в другой комнате. Уводить его не стали, но велели никуда не отлучаться.

— Я сказал, что служил при коменданте и разговаривал там же, — произнёс он. — О вас не спрашивали. Кто заходил в обычное время, знают и без меня, а ваши приходы они по улице не проследят. Только теперь осторожнее показывайтесь. У соседних ворот вчера стоял незнакомый человек.

Я сообщил, что семья уезжает, и назвал только направление, не новый двор. Священник сам попросил не говорить больше, чем ему требуется. Я обещал вернуться, когда мы остановимся. У Лобанова дома также было тихо. Его жена согласилась ждать до вечера, когда я передал новый уговор, но попросила мужа не продлевать поездку ещё раз без её ведома.

Мы покинули двор Матвея Степановича до первых покупателей сена. Прасковья Савельевна отдала Демидовой высохшее бельё. Хозяин проводил нас до выезда и закрыл ворота. Лобанов повёл нас по дороге, которую накануне показал на листе.

Николай попросил меня передать жене возницы благодарность за согласие. Я повторил её условие, и он сказал, что помнит. После этого спешить обратно в город с каждой новой просьбой уже не приходилось: ближайший день был оговорён, семье дали следующий ночлег, а прежние помощники знали, когда ждать известия.

До полудня мы ехали почти без разговоров. Уставшие после ночи дремали, и только на открытых местах Николай просил возниц подождать, пока я посмотрю дорогу впереди. Один раз пришлось пропустить группу вооружённых людей. Я заметил их заблаговременно, и мы переждали за деревьями. Они прошли, ведя под уздцы двух лошадей, не свернув на наш съезд.

Ближе к Кунгурке Лобанов задержался у развилки. На большой дороге стояли подводы, люди перекладывали мешки и не собирались расходиться. Объехать их по узкой колее нельзя было. Мы отдохнули в стороне, пока я осматривал проход, а затем ненадолго воспользовались остановкой времени и миновали затор. Я вернул время уже за поворотом. До нового двора оставалось меньше часа.

Егор Лукич встретил нас сердито. Племянник, которому он послал сказать о работе, ещё не явился. Хозяин несколько раз выходил к воротам и теперь жаловался, что зря потерял всё утро. Он выслушал Лобанова, пересчитал приехавших и велел занимать избу.

— Там на ночь останетесь. В дом ко мне ходить не надо, у вас повар свой. Воду покажу, дрова дам. Доски со двора не жечь, они тесаные, я их на крышу оставил.

Николай подошёл заплатить. Егор Лукич взял деньги, расправил каждый билет и только после этого снял шапку. Когда Николай спросил, как его благодарить за приют, хозяин ответил, что благодарить пока не за что.

— За деньги стоите, не из милости. Я, может, и не взял бы, если бы Фёдор вчера сразу издали кликнул, кого везёт. У него такая манера: сперва про лошадей, про избу, а потом главное. Ты не обижайся, Фёдор, я при тебе говорю.

Лобанов начал возражать, но Николай остановил его. Сказал, что условия услышал, плату внёс и будет соблюдать уговор. Егор Лукич посмотрел на него, сунул деньги за пазуху и пошёл показывать возницам, куда ставить лошадей.

Здесь было просторнее. После тесной пристройки у Матвея Степановича даже возможность разойтись к разным стенам показалась важной. Демидова заняла угол, где можно было сесть со шитьём, и попросила пока не класть к ней чужих вещей. Ольга уже несла ей братову куртку с оторвавшейся петлёй, но вернулась к своему месту и взялась чинить сама. Демидова подала ей иглу, оставив ножницы возле себя.

Александра легла. Дочери закрыли часть избы занавесью, Боткин остался возле неё и Алексея. Я предупредил, что сначала посмотрю окрестности. Егор Лукич, увидев меня во дворе, спросил, где я собираюсь спать, и удивился, что мне ничего не требуется.

— Тогда хоть ночью не броди под окнами. У меня собака заведётся — уже не уснёшь. А твоё дело какое при них? У остальных понятно: один везёт, другой лечит, третий готовит. Ты всё только ходишь.

— Смотрю, куда можно ехать и кто приближается. Иногда передаю вести. Фёдор Андреевич рассказал вам, как я привёл его вчера?

— Рассказал. Я у него спросил, не врёт ли, он обиделся. Не знаю я, что у вас тут делается, и разбирать некогда. Лишь бы двор после цел остался.

Он сел на бревно, которое собирался тесать, и взялся за топор. Работа шла медленно: левую руку хозяин берег, придерживая дерево почти одним предплечьем. Лобанов подошёл спросить, не дать ли помочь, но Егор Лукич велел ему лучше заняться лошадьми.

— Сам доделаю. Я эту кровлю с осени собирался перестелить, всё люди мешали. Один приедет, другой, потом рабочие на неделю станут, да так и останутся, пока деньги за уголь не получат. Платить нечем, уходить некуда. Фёдор знает, он тогда тоже у меня жил. У меня изба под постояльцами, крыша течёт, а половина жильцов уверяет, что от неё и так не дует. Дождался, когда разъедутся, — теперь вот вы пожаловали.

— Ты бы у них и попросил кровлю поправить, — сказал Лобанов. — Всё польза вместо платы. Мужики ведь работящие были.

— Просил. Один обещал, другой пропал. Потому и говорю: за ваши деньги получайте место, а отговаривать меня от работы не надо. Я ещё не таков, чтобы на дворе сидеть и считать, сколько народу через ворота прошло.

Он начал тесать. Лобанов отвёл меня в сторону, где не летела щепа, и вполголоса сказал, что руку хозяину придавило бревном ещё зимой. Боткин находился в избе. Я решил сказать ему об этом, когда он освободится, а сам прошёл к воротам посмотреть дорогу.

Дорога просматривалась далеко, до поворота за покосом. У соседнего двора женщина растягивала мокрое полотно, а дальше двое мальчиков пытались поставить перевернувшуюся тачку. Никто не смотрел в нашу сторону. Во дворе за моей спиной Лобанов говорил с хозяином о завтрашних лошадях.

Пока готовили еду, я остался с Алексеем. Он проснулся после недолгой дремоты и спросил, какое сегодня число. Услышав ответ, долго смотрел на край подстилки, затем протянул мне руку.

— Уже семнадцатое. Я ночью ждал, когда папа скажет, что прошло, а он ничего не сказал. И утром тоже. Мне самому спросить хотелось, только мама лежала с закрытыми глазами.

— Ваш отец ночью смотрел на часы. Мы оба знали, какой день наступил. Он потом лёг рядом с вами.

— Я заметил, — ответил Алексей. — Проснулся, а он тут. Сначала подумал, что опять дома, там его постель тоже рядом была. А потом Джой стал царапаться, я понял.

Я чувствовал, что нога после сна отдыхает свободнее, и продолжал работать, пока он разговаривал. Насморк почти прошёл. Мальчик дышал носом и больше не искал платка, едва начиная фразу.

Леонид принёс ему воды и заметил солому, торчавшую из-за воротника. Алексей начал выворачиваться, пытаясь достать её сам, а товарищ попросил не мешать. Вытащил несколько стеблей, ещё один нашёл под рубашкой и положил перед ним на ладонь.

— Это ты столько наложил, — сказал Алексей. — Я теперь до самого вечера буду чесаться. Джою меньше досталось, хотя он на ней лежал.

— Ему тоже досталось. Только он отряхнулся, а ты лежишь и слушаешь. Повернись ещё, у тебя и с другого бока есть.

Я отпустил руку Алексея, пока Леонид помогал ему очистить рубашку. Татьяна хотела подойти, но брат попросил оставить их: они справлялись. Закончив, мальчики разглядывали прилипшее к ткани семечко и спорили, от какой оно травы.

Позднее Николай собрал нас возле стола. Лобанов ушёл к хозяину, а все домашние остались в избе. Государь рассказал, что ночью мы узнали о перемещении алапаевских узников, затем повторил разговор о прошлом. Я дополнил только то, что относилось к моим возможностям. Мария молчала, глядя на мать.

— Значит, туда совсем больше нельзя? — спросила Анастасия. — Я хотела увидеть дедушку. Не менять что-нибудь, просто поговорить.

Николай ответил, что понимает её желание, но после собственной поездки в Ливадию боится и простой беседы. Он рассказал, как увидел Марию в нескольких шагах от себя, поднял руку, чтобы убрать волосы с её лица, и не решился прикоснуться.

— Я бы тебя узнала, — сказала Мария. — И потом стала бы ждать. Даже если бы ты попросил никому не говорить.

— Вот этого я там и испугался. Ты ждала бы человека, который уже вернулся сюда, а я не знал бы, что с тобой стало дальше. И если ради того, чтобы увидеть тебя маленькой, оставлю тебе такое ожидание, сам потом покоя не найду.

Ольга сказала, что тоже думала о возвращении домой, но теперь не хочет выбирать прежний день. Ей хотелось попасть в Царское Село потому, что там всё было знакомо. Анастасия выслушала её и посмотрела на отца.

— Я всё равно хочу его увидеть. Ты ведь можешь вспомнить, как он с тобой говорил. У меня ничего такого нет.

— Расскажу тебе, — ответил Николай. — О том, что сам помню. Только дай сегодня договориться о дороге, чтобы можно было сесть с вами спокойно.

— Вечером? Я подожду, но ты опять не забудь.

Николай обещал. Анастасия осталась сидеть возле Ольги, поглаживая Джимми, и больше о поездке не спрашивала.

Александра слушала, положив ладонь на руку сына. Затем она попросила выслушать и её. Харитонов отложил лежавшее у него на коленях полотенце, и она повторила своё решение сама. Вчерашнего дня ради спасения Эллы они требовать не будут. Илья продолжит искать её здесь, в нынешнем времени.

— А я могу попросить о своих, не возвращаясь никуда? — спросил повар. — Они ведь живые люди, мне только весть передать. Я вчера хотел написать, да после дороги так и не собрался.

— Конечно, — ответил я. — Это другой разговор. Сейчас вы можете продиктовать, что хотите сказать. Когда сумею найти ваших домашних, передам.

Харитонов вытащил карандаш, но бумаги при нём не оказалось. Ольга дала лист из своего запаса. Повар написал несколько строк, зачеркнул начало и попросил ещё один, потому что с таким исправлением передавать жене не хотел.

— Вы же можете запомнить, — сказала Ольга. — Зачем переписывать, если Илья понесёт слова?

— Я хочу сам видеть, что написал, — ответил он. — На кухне я целый день распоряжаюсь, у меня всё выходит как приказание. А ей так не надо.

Ольга подала чистый лист. Харитонов отошёл к окну, и я не стал смотреть через его плечо. Николай также сел писать. Перед ним лежала небольшая тетрадь, которую он взял из дома. Он поставил дату и долго держал карандаш над следующей строкой, прежде чем начал запись.

Я вышел к Лобанову. Племянник Егора Лукича наконец пришёл, и они разговаривали у навеса. Мужчина был в солдатских сапогах, но без военной одежды. Он сразу сказал, что в Екатеринбург не поедет, а южную дорогу знает до Мраморского. Обо мне спросил, не наниматель ли я. Лобанов ответил, что нанимателя позовёт, когда станет понятно, есть ли о чём говорить.

— Значит, к Полевскому хотите, — произнёс племянник. — Я оттуда вчера вернулся. На дороге народ идёт, у кого узлы, у кого скотина. Говорят, скоро отступать будут. Я не видел, чтобы уже отступали, но лошадь у меня расспрашивали чья, и зачем еду, и куда. До Мраморского повезу. К самому заводу, пока не узнаю, что там, не возьмусь.

Фёдор Андреевич подозвал меня и попросил передать Николаю. Звали пришедшего Степаном Андреевичем. С хозяином двора он спорил без стеснения, а тот в ответ сердился, что человек назначает цену, ещё не приведя свою лошадь показать. Я оставил их у навеса и вернулся в избу.

Николай закрыл тетрадь, услышав о новом вознице. Он пошёл разговаривать сам, а я остался ждать, пока Харитонов закончит письмо. Повар подошёл со сложенным листом и попросил пока только запомнить адрес и имена. Сами слова хотел прочитать позднее: нужно было подумать, как сказать о случившемся, не напугав домашних сильнее.

Я повторил ему всё, что следовало запомнить. Затем предупредил семью, что снова отправлюсь в Алапаевск. За время нашего пути туда могли вернуться люди, участвовавшие в перевозке. Александра попросила подойти прежде, чем уйду.

Она сидела за занавесью, держа маленький листок на коленях. Чернил не было, она писала карандашом и несколько раз обводила слабые буквы. Я сел так, чтобы видеть её лицо, а она стала читать мне слова для сестры.

— Дорогая моя Элла. Мы все живы, дети с нами. Вчера удалось выйти из дома, а сегодня мы уже дальше от города. Бэби стало легче, он понемногу ходит. Илья, который передаёт тебе эти слова, помог нам выбраться. Скажи ему, что у вас происходит и что вам нужно, он принесёт мне твой ответ. Я очень хочу получить весть от тебя. Все дети крепко тебя целуют.

Александра опустила листок. Спросила, не нужно ли добавить что-нибудь, по чему Элла убедится, что это действительно её слова. Она снова взяла карандаш, но долго ничего не писала. Потом подняла на меня глаза, дожидаясь ответа.

— Если она усомнится, я принесу её вопрос вам. Отвечать вместо вас не стану. Я запомнил всё, что вы прочли.

— Тогда повторите. Я хочу услышать ещё раз, прежде чем отпущу вас.

Я начал с обращения. Александра следила по листку, один раз поправила порядок слов, а затем попросила дочитать до конца. Возле двери скрипнула половица, но никто не вошёл. Она держала письмо перед собой, пока я не произнёс последнюю строку, после чего сложила его и убрала в книгу.

Глава двенадцатая. Розыск

Николай стоял под навесом со Степаном Андреевичем. Когда я вышел из избы, новый возница уже знал, кого ему предлагают везти, и говорил значительно громче, чем прежде. Лобанов пытался увести разговор от открытых ворот, но тот отмахивался, словно его звали соглашаться, а не отойти на несколько шагов.

— Я до Мраморского людей вожу, а не такое дело беру, — сказал он. — Вы мне с самого начала должны были назвать. Я бы и лошадь показывать не ходил.

— Вам назвали прежде, чем вы взяли плату, — ответил Николай. — Ничего вы мне не должны. Не согласны — на этом закончим.

— Мне потом скажут: видел и промолчал. Вы уедете, а я тут останусь. И дядька хорош, поселил у себя, теперь племянника зовёт.

Егор Лукич вышел из-за угла, держа рубанок. Положил его на бревно, подошёл к воротам и прикрыл створку. Только после этого спросил племянника, собирается ли тот объявить о постояльцах всей улице.

— Ты меня в своё дело не тяни, — ответил Степан. — Я с фронта пришёл, хочу своим хозяйством заняться. Мне довольно, что там навоевался.

— Не поедешь, так и ступай. Никто тебя здесь не держит. А орать возле моего двора не надо.

Степан посмотрел на Николая. Мне показалось, что ему хотелось ещё что-то высказать именно ему, но он только натянул шапку и вышел. Егор Лукич вернулся к работе. Лобанов постоял у закрытых ворот, затем сказал, что племянник действительно ездил по той дороге и жалко терять проводника.

Николай спросил, могут ли они с Петром Семёновичем обойтись без него. Фёдор Андреевич ответил, что прежде нужно узнать о положении у заводов. Продлевать наугад ещё на день поездку он не хотел, а домой следовало дать знать до вечера. Я пообещал передать его слова жене и попросил Николая отойти со мной к избе.

— Сначала загляну к коменданту, — сказал я. — Распоряжение в Алапаевск пришло из Екатеринбурга. Возможно, здесь удастся узнать о переводе больше. И нужно посмотреть, что они выяснили о нас.

— Идите. Только Аликс верните известие сегодня, даже если опять ничего не найдёте. Она весь день прислушивается к двери.

Я прошёл к ней и объяснил, с чего начну. Александра попросила не задерживаться возле Юровского ради нового разговора. Я ответил, что показываться ему не собираюсь. У двери встретил Боткина и рассказал о руке Егора Лукича, которую тот берёг за работой. Доктор обещал предложить осмотр, когда хозяин освободится, и я ушёл.

В доме Ипатьева в общую комнату внесли стол из другого помещения. За ним сидел человек в косоворотке и писал под диктовку караульного. На кушетке Александры лежали чужая шинель и ремень с патронными сумками. Кресло Алексея отодвинули к стене, чтобы оно не мешало проходить.

Я остановился возле стола. Караульный рассказывал, как шестнадцатого числа видел семью на прогулке. Писавший требовал повторить, кто выходил и кто оставался наверху, а тот сердился: он стоял снаружи, у калитки, и не мог видеть всех, кто ходил по саду. В конце концов его отправили дожидаться Юровского. На листе осталось несколько строк, против которых писавший поставил вопросительные знаки.

Комендант находился у себя. Никулин принёс ему сведения со станции. Задержали две семьи, одну уже отпустили, вторую ещё держали: там был мальчик примерно Алексеевых лет, ехавший с матерью и дедом. Юровский спросил, кто их видел, и потребовал отправить человека, который знал заключённых в лицо.

— Пришлют сюда каждого с больным ребёнком, — сказал он. — Потом разберутся, что не те, а за это время настоящие уедут. Ты приметы передал?

— Передал. Только на фотографии девки с длинными волосами, а здесь стриженые. Я это приписал, когда посылал.

— Значит, пусть читают приписанное. И не считают, что все непременно едут вместе. Могли разойтись после выхода.

На столе лежали несколько фотографий. Одна была семейная, сделанная задолго до заключения. Я не знал, нашли ли её среди оставленных вещей или принесли откуда-то ещё. Рядом Никулин разложил исписанные листы. На верхнем стояли имена двенадцати исчезнувших.

— По дорогам что? — спросил Юровский. — Южную тоже проверили?

Никулин ответил, что распоряжения переданы, но людей не хватает. На одном выезде выставили пост, к другому ещё никого не прислали. Отряд, который обещали дать утром, отправили по иному назначению. Юровский потребовал узнать, кто именно отменил распоряжение, и подвинул ему чистую бумагу.

— У нас больной мальчик без кресла остался, — продолжил он. — Далеко на руках не унесут. Лошадей должны были найти заранее, не на улице же ловили. Проверь тех, кто сдаёт повозки и пары. Кому за последние два дня заплатили за дальнюю поездку, кто уехал не по обычному делу. И родственников здешних тоже.

— На всех никаких людей не хватит. Одни скажут, что с сеном поехал, другие — за мукой, третьи вообще не знают.

— Значит, сравнивать надо. Кто говорил с приходившими сюда, кто у них бывал. Около дома никого не видели, так дальше смотри.

Никулин вынул из-под остальных листов маленький, сложенный пополам. Сказал, что о священнике узнали ещё кое-что. Позавчера его видели во дворе перевозчика Лобанова. С ним был незнакомый мужчина, без бороды, в тёмном костюме. Человек, который сообщил об этом, знал Фёдора Андреевича и был уверен, что речь шла именно о нём.

Я вспомнил, как стоял у навеса, пока Лобанов показывал колесо. Мы разговаривали долго, ворота оставались открытыми. Отец Иоанн привёл меня туда обычным путём, и скрывать собственное присутствие во дворе я тогда не стал.

— Лобанов дома? — спросил Юровский.

— Ушёл с повозкой вчера. Послали узнать у жены, кого везёт и когда вернётся. Ещё, говорят, у него брат есть, тот тоже выехал.

— Родной? И откуда он приехал?

— Этого пока не выяснили. У жены спросят.

Юровский попросил повторить приметы незнакомца. Никулин прочёл по листку, добавив, что лица сообщивший толком не рассмотрел. Комендант выслушал, затем взял лист и убрал под другие бумаги.

— Священника пока не трогай. Посмотри, кто ещё к нему придёт. С перевозчиком разберись сегодня, не откладывай до утра. Если вернётся, доставить для расспросов. Повозку и лошадей осмотреть.

Никулин поднялся. Юровский остановил его у двери и велел перепроверить показания о времени выхода: из одних следовало, что семья исчезла до трёх, из других — что её видели позднее. Комендант хотел знать, где человек видел сам, а где только повторяет чужое. Я вышел следом за помощником, не дождавшись ни одного слова об Алапаевске.

У Лобанова во дворе стояли двое вооружённых людей. Его жена находилась возле конюшни, держа снятый с гвоздя недоуздок. Один из пришедших осматривал пустые стойла, второй записывал её ответы. Я остался невидимым у навеса, откуда слышал всех троих.

— До вечера нанялся, — сказала она. — Так мне сказал. Уехал вчера, сегодня должен кончить.

— Кто нанял? Муж, значит, вам не говорил?

— Людей везёт за город. Не первый раз нанимается. Вы ему лошадей запретили давать или что?

Человек с бумагой потребовал отвечать на вопросы. Он назвал Сторожева, и женщина посмотрела на него внимательнее. Ответила, что священник бывал у мужа и раньше, обращался по разным делам. Кто приходил с ним позавчера, она объяснить не смогла: видела постороннего, имени не спрашивала.

— А брата как зовут? И чья на нём повозка?

Она назвала Петра Семёновича. О чужой паре сказала, что расчёт вёл Фёдор. Пришедший записал это, сложил лист и велел передать мужу, чтобы после возвращения немедленно явился в дом Ипатьева. На её вопрос, по какому делу, ответил, что там объяснят.

Они ушли не сразу. Осмотрели навес, заглянули в дом, спросили, нет ли записей о найме. Женщина показала им несколько старых бумаг, лежавших в ящике. Найдя среди них расписки, тот, кто писал, забрал все. Его товарищ тем временем прошёл к задним воротам и проверил, куда они выходят.

Я дождался, пока оба покинут двор. Один пошёл дальше по улице, другой остановился возле соседнего дома и закурил. Жена Лобанова отнесла недоуздок обратно, затем села под навесом. Я показался со стороны конюшни, негромко назвав себя.

— Вы слышали? — спросила она. — Теперь Фёдора сюда не ведите. Я сказала, что он возвращается сегодня, потому что другого не знала.

— Он у следующего хозяина. Ещё не решил, ехать ли дальше. Я пришёл прежде, чем он повернёт к городу.

— Пусть поговорит со мной. Вы ведь его уже водили туда и обратно. Только не через ворота, там один остался.

Я объяснил, что сначала осмотрю дом, а потом смогу привести мужа ненадолго. Женщина сама выбрала комнату с окном во двор. Я вернулся к Фёдору Андреевичу, рассказал о расспросах и о просьбе жены. Он немедленно согласился идти со мной.

У Егора Лукича мы отошли за избу. Лобанов предупредил Петра Семёновича, затем подал мне руку. В следующую минуту жена увидела его возле знакомого окна и сразу подошла, взяв обеими руками за рукава. Я остался у стены.

— Ты домой сегодня не едешь, — сказала она. — Они ждут, чтобы повёз сам показывать. Где садились, где спали, куда потом. Я этого не знаю, а ты знаешь.

— А ты здесь останешься одна отвечать? Я ведь мог и раньше домой прийти. Что бы ты тогда делала?

— Тогда бы и не знала, что тебя ждут. А теперь знаю. Ты мне не доказывай, что мог попасться раньше. Лучше скажи, как нам поступать теперь.

Лобанов спросил меня, назвали ли его самого у Юровского или только говорили о каком-то перевозчике. Я повторил услышанное. Он сел, не снимая шапки, и некоторое время смотрел на дверь, за которой остались домашние.

— За твоими тоже присмотрят, — сказал он наконец жене. — К Матвею не ходи. Если пойдёшь к нему, как раз покажешь, где были.

— Не пойду. И никого к нему не пошлю. Вы мне скажите только, все ли доехали и где ты сам ночуешь. Не адрес, хоть под крышей или опять на козлах.

Он рассказал ей о дворе Егора Лукича, не называя места. Объяснил, что семья уехала от Матвея на рассвете, больные выдержали дорогу, а новый возница отказался. Жена слушала до конца, потом попросила меня проверить, остался ли человек на улице.

— Я должен оставаться с Фёдором Андреевичем, пока мы не вернёмся, — ответил я. — Сначала отведу его, а затем посмотрю. Ночью приду ещё раз.

Она кивнула. Лобанов поднялся, снял наконец шапку и прижал жену к себе. Они несколько мгновений стояли молча, после чего она сама отступила к двери. Перед возвращением жена велела предупредить и Петра Семёновича. Лобанов ответил, что сейчас же поговорит с ним.

Мы вернулись за артельную избу. Лобанов пошёл к брату, а я ещё раз оказался у его дома. Человек по-прежнему стоял на улице. Я сообщил об этом жене перевозчика, дождался, пока она закроет окно со стороны дороги, и ушёл.

Николай выслушал нас обоих во дворе Егора Лукича. Пётр Семёнович требовал прежде всего понять, знают ли, где он живёт. Фёдор Андреевич ответил, что после названного имени это смогут выяснить. Затем они заговорили о второй повозке и её владельце. Возвращать её через собственный двор теперь боялись оба.

— Вы не обязаны везти нас дальше, — сказал Николай. — Но я прошу не возвращаться домой, пока не узнаем, что вам грозит. Скажите, что сейчас требуется от нас.

Пётр Семёнович сердито потёр шею. Он ответил, что деньги получил и о новой плате сейчас не говорит. Ему нужно было узнать, не задержали ли владельца пары, и предупредить его, что имущество цело. Имя и адрес он назвал мне, заставив повторить, чтобы я не перепутал двор с соседним.

— До Мраморского довезём, — сказал Лобанов после разговора с братом. — Дальше сперва найдём, кому передать. Только сегодня больше не поедем, кони своё прошли. А завтра уж с утра, пока на большой дороге не затолкались.

Николай согласился на ещё один переход. О деньгах условились до отъезда, по той же дневной плате. Егор Лукич выслушал просьбу дать им переночевать вместе с остальными и напомнил, что изба освобождается утром. За лишнее сено для лошадей он взял отдельно.

Я рассказал о розыске семье. На этот раз Ольга спросила, не лучше ли сбрить отцу бороду. Николай провёл по подбородку и ответил, что об этом можно подумать, но четыре дочери и больной сын от такого решения не станут менее приметными. Татьяна хотела знать, упоминались ли собаки. Я сказал, что слышал лишь разговор о людях и транспорте, а всего написанного прочесть не успел.

— Значит, на следующий двор они тоже могут прийти? — спросил Алексей. — Через Фёдора Андреевича?

— Могут начать с людей, которых он знает. Поэтому мы не станем ждать здесь, пока найдут. Но я не слышал у коменданта ни имени Егора Лукича, ни названия этого места.

Александра спросила об отце Иоанне. Я передал, что его решили пока не задерживать, а наблюдать за приходящими. Она попросила предупредить его и снова вернулась к сестре. Я ответил, что теперь отправляюсь в Алапаевск.

У Сторожева я задержался только на несколько минут. Он принял известие о Лобанове стоя, возле двери, и не стал расспрашивать о новом ночлеге. Сказал, что после ночного посещения никого по нашему делу не принимал. Затем попросил пока не приносить ему ни денег за одежду, ни самих вещей.

— Владельцы подождут, — объяснил он. — Сейчас всякая передача будет поводом. А если кто-нибудь из них придёт ко мне сам, я не стану посылать его обратно с вашим поручением. Держите список у себя.

Я обещал и вышел. На этот раз он не провожал меня к калитке. Со стороны улицы было видно только, как священник ненадолго подошёл к окну и отодвинул занавеску.

В Алапаевске вторую подводу уже вернули. Её хозяин сидел возле колеса, укрепляя расшатавшийся обод, и узнал меня. Он спросил, нашёл ли я людей, о которых расспрашивал утром. Я ответил, что пока нет.

— От Верхней Синячихи пригнали, — сказал он. — Только это и выведал. Тот, кто привёл, сам ездил уже за пустой. Где ему передали, объяснил, а где пассажиры — он, говорит, при них не был.

Хозяин показал направление и назвал место, где повозку оставили. На мой вопрос о заброшенных рудниках сначала пожал плечами. Потом подумал и посоветовал искать Пахома Никитича, который прежде работал на здешних выработках. Объяснил, возле какого поворота стоит его дом, и предупредил, что тот бывает груб, когда его отрывают от дела.

До нужного поворота я двигался по указанной дороге, узнавая названные приметы. В месте, где передали пустую подводу, никого уже не было. Я осмотрел сарай рядом, прошёл через него и вышел с другой стороны. Внутри лежали старые полозья и жерди, на полу остались следы лошадиных копыт.

Пахом Никитич оказался невысоким сухим человеком с белёсыми бровями. Он чинил у крыльца длинный деревянный черенок и сначала выслушал меня, продолжая снимать ножом тонкую стружку. Когда я сказал, что ищу увезённых из школы людей, нож остановился.

— А у тех, кто увозил, спрашивал? — произнёс он. — Им ведь ближе знать. Меня-то зачем нашёл?

— Я знаю, что их могли свезти к старой шахте. Не уверен, что именно так произошло, но должен проверить. Выработок здесь много, а я не знаю, какие доступны с этой дороги.

— К старой шахте, — повторил он. — Ты понимаешь, зачем людей туда возят? Это не постоялый двор. Там они тебе сидеть и ждать не будут.

Я ответил, что понимаю. Пахом Никитич положил черенок и долго смотрел на меня. Потом спросил, откуда мне известно о шахте, если сам я здешних мест не знаю. Пришлось сказать, что у меня есть сведения о готовившемся убийстве, но я не застал заключённых в школе. Выдавать это за рассказ очевидца я не стал.

— Значит, по слуху идёшь. А мне потом скажут: показывал, водил, откуда знал? Я тут возле самого рудника живу.

— Можете объяснить дорогу, не ходить со мной. Я не назову вас. Только мне ещё понадобится свет, чтобы осмотреть шахту.

Пахом Никитич посмотрел на мои пустые руки. Спросил, как я собираюсь спускаться и чем буду разгребать наваленное, если оно там окажется. Я объяснил, что могу пройти там, где обычному человеку пришлось бы разбирать доски, но перенести раненого сам не сумею. Для этого пришлось бы звать помощь.

— Ты мне голову не морочь, — сказал он. — Не хочешь объяснять, так и скажи. Я провожу до места, а вниз не полезу. У меня этих шахт за жизнь довольно было.

Он принёс фонарь, моток верёвки и короткую жердь. Дома сказал, что пойдёт посмотреть старые работы, и велел не ждать к еде. Мы пошли обычным шагом. Мне хотелось поторопить его, но он уже шёл быстро и время от времени останавливался только затем, чтобы показать другой отвод дороги.

За лесом открылись невысокие отвалы. В траве чернели устья старых выработок, возле одной ещё сохранялась часть деревянного ограждения. Пахом Никитич не позволил мне подойти по прямой: земля там просела. Он обошёл опасное место, ткнул жердью в край и показал, как под травой осыпается рыхлый грунт.

Первые две выработки мы осмотрели без результата. В одной стояла вода, в другой виднелись старые доски и почерневшие брёвна. Пахом Никитич объяснял, где прежде поднимали руду, где находилось отделение для откачки воды. Я всматривался в темноту под настилом, пока он опускал фонарь на верёвке.

У следующей шахты земля была свежевзрыта. На потемневших досках лежали комья, не успевшие рассыпаться, а между ними застряли ветки с ещё не высохшими листьями. Пахом Никитич обошёл устье и остановился возле следа колеса, уходившего почти к самому краю.

— Вчера утром здесь чисто было, — сказал он. — Я мимо шёл, когда на покос. Теперь наворотили. Ты постой подальше, я посмотрю, за что верёвку закрепить.

Он осторожно сдвинул жердью несколько веток. Одна доска легла поперёк другой, и в образовавшийся просвет удалось опустить фонарь. Свет скользнул по деревянной обшивке, задержался на обломке, затем осветил ниже край тёмного рукава.

Я наклонился. Рука находилась под доской, ладонью вверх. Лица человека сверху не было видно. Пахом Никитич перестал опускать верёвку и посмотрел на меня.

— Там кто-то лежит. Эй, слышишь? Живой есть кто?

Он позвал ещё раз. Мы ждали, прислушиваясь к тому, что доносилось снизу. В шахте капала вода, один раз тихо стукнул раскачавшийся фонарь. Ничей голос не ответил.

Я выбрал освещённое место возле тела и переместился вниз. Сверху Пахом Никитич выругался, затем позвал меня по имени, которое я назвал у его дома. Я отозвался. Сказал, что нахожусь рядом с лежащим человеком, и попросил держать свет неподвижно.

Мужчина был мёртв. Кожа на запястье была холодной, пальцы застыли в согнутом положении, у волос темнела засохшая кровь. Я попытался начать то же, что начинал у постели Алексея, но не чувствовал ничего, чему мог бы помочь. Окликнул лежавшего ещё раз и стал смотреть ниже, туда, куда падал свет.

Ниже виднелось другое тело. Я попросил Пахома Никитича опустить фонарь и последовал за светом, проходя сквозь преграждавшие путь доски. Теперь я мог различить людей, которых сверху закрывал наваленный хлам. Они лежали на разной глубине, и возле каждого я задерживался, прежде чем продолжить.

Елизавету Фёдоровну я нашёл рядом с молодым мужчиной, голова которого была обвязана светлой тканью. Узнал её по лицу. Оно было обращено немного в сторону, и, чтобы рассмотреть его, пришлось приблизиться почти вплотную. Под серой накидкой виднелось платье. Одна рука лежала возле соседа, другая была прижата к груди.

Я произнёс её имя и коснулся руки. Вспомнил первые слова Александры: «Мы все живы, дети с нами». Мне нужно было передать их женщине, которая могла повернуться ко мне, спросить о сестре, не поверить, потребовать доказательств. Я держал её холодные пальцы и продолжал звать, пока сверху Пахом Никитич не спросил, что там происходит.

— Здесь ещё люди. Опустите немного ниже, я должен посмотреть всех.

Он послушался. Я оставил Елизавету Фёдоровну и продолжил осмотр. В шахте находились восемь тел. Некоторые лица я узнавал, в других не был уверен, но ни возле одного человека не обнаружил дыхания или движения. Когда вернулся к Елизавете, фонарь уже висел ниже её, освещая край одежды снизу.

Повязка на голове молодого человека была завязана. Я видел сложенную в несколько раз ткань и узел, до которого он сам едва ли смог бы дотянуться в таком положении. Она могла помогать ему здесь. Знать, сколько времени они оставались живы, по этому узлу было невозможно.

Я повторил ей переданные сестрой слова. Договорил до просьбы прислать ответ, остановился, потом произнёс и последнюю строку о детях. Отпустив её руку, я вернулся к устью шахты.

Пахом Никитич отшатнулся, когда я оказался рядом. Он всё ещё держал верёвку и не сразу сумел намотать её на ладонь. Я помог только словами, напомнив о фонаре. Он поднял его, поставил на землю и спросил, кто я такой.

— Я пришёл от сестры Елизаветы Фёдоровны. Нашёл всех восьмерых, живых нет. Сейчас приведу врача, он должен посмотреть сам.

— Восемь, говоришь? Все восемь там?

Я подтвердил. Пахом Никитич сел на поваленное дерево и несколько раз вытер ладони о штаны. Потом признался, что ночью слышал со стороны выработок глухие удары. Решил, что рвут что-то на руднике, а когда позднее проехали люди, не стал выходить из дома.

— Ты только мне не говори, что надо было бежать смотреть. У нас нынче каждый день кого-нибудь ищут. Я своих в дом загнал и дверь запер.

— Я не знаю, что вы могли сделать. Вы сегодня привели меня сюда.

Он долго сидел молча. Затем попросил не приводить вооружённых и не устраивать здесь сборища прежде, чем мы поймём, как достать тела. Старое крепление было ненадёжным, над людьми навалено дерево, а одному с верёвкой тут делать нечего. Я сказал, что сначала приведу только доктора и вернусь сразу.

В артельной избе уже зажгли лампу. Николай сидел с дочерьми у стола, Алексей устроился неподалёку на своей подстилке. Я услышал голос отца ещё от двери. Он исполнял обещание Анастасии, рассказывая о Гатчине.

— Папа любил кормить там карпов, — говорил Николай. — Они привыкли собираться на звон колокольчика. Мы бы бросили им сразу весь хлеб и побежали дальше, а он стоял, крошил понемногу, смотрел, как они подплывают. Мог довольно долго так простоять. Ты говоришь, на портретах он всегда сердитый. Я-то, когда о нём вспоминаю, вижу и другое.

Николай заметил меня и замолчал. Я попросил Боткина подойти, затем сказал Государю, что нашёл алапаевских узников. Он встал, придерживая край стола.

Николай смотрел мне в лицо. Я произнёс остальное прежде, чем он успел задать вопрос, и сам услышал, как тихо говорю.

— В шахте. Все восемь погибли. Я узнал Елизавету Фёдоровну, но хочу, чтобы Евгений Сергеевич тоже осмотрел её. Он сможет сказать вам больше, чем я.

За занавесью послышалось движение. Александра отодвинула ткань и позвала меня. Николай пошёл к ней первым, я последовал за ним. Дочери остались возле стола, только Мария поднялась и стояла, держась за спинку скамьи.

— Я слышала, — сказала Александра. — Подойдите. Вы нашли Эллу?

Я ответил утвердительно и сел там, куда она указала. Николай опустился рядом с женой. Боткин остановился возле занавеси, ожидая, не понадобится ли его помощь здесь.

— Вы уверены, что это она? Вы ведь никогда не видели её живой.

— Узнал по фотографиям, которые помню. Лицо можно рассмотреть. Рядом находится Иоанн Константинович, по крайней мере я думаю, что это он. Его тоже нужно узнать тому, кто видел прежде.

— А что она умерла, вы уверены? Вы пробовали помочь ей, как Бэби?

— Пробовал. Александра Фёдоровна, она мертва. Я не смог ничего изменить.

Она слушала, не поворачиваясь к мужу. Потом спросила, когда это произошло. Я рассказал о свежей земле, возвращённых подводах и о том, что человек возле рудника слышал удары прошедшей ночью. Точного часа я не знал.

— Значит, раньше, чем вы говорили. Не в ту ночь, которую называли нам.

— Раньше. После вашего выхода их увезли из школы. До этой шахты я добрался только сегодня.

Александра закрыла глаза. Николай обнял её за плечи, и некоторое время она сидела, не меняя положения. Потом спросила Боткина, пойдёт ли он со мной. Доктор ответил, что пойдёт сейчас, и попросил оставить возле неё кого-нибудь из дочерей.

— Таню, — сказала она. — Только не заставляйте её, если ей тяжело. Позовите, пусть сама решит.

Николай поднялся. Я вышел вместе с ним, пока Татьяна подходила к матери. Остальным он сказал, что доктор осмотрит найденных, а затем они поговорят со всеми. Алексей потянулся было к нему, но отец сел на минуту рядом и выслушал вопрос, которого я не расслышал.

Боткин принёс свою сумку. Я рассказал ему, где придётся стоять, и предупредил о тесноте между стеной шахты и наваленными досками. Он взял у Харитонова свечу на случай, если не хватит света. Прежде чем идти за его рукой, я ненадолго вернулся к Пахому, объяснил, что собираюсь остановить время, и попросил снова опустить фонарь. Он выслушал, посмотрел на мои руки и сказал, что после виденного всё равно уже ничего не понимает.

Я оставил действующими только нас с доктором и Пахома Никитича. Боткин попросил перенести его к Елизавете Фёдоровне, и мы оказались внизу, на каменном выступе у стены. Он сразу присел, чтобы не потерять равновесия, затем подозвал Пахома. Фонарь висел слишком низко, его пришлось немного поднять.

Доктор работал молча. Я оставался рядом, пока он осматривал Елизавету Фёдоровну и князя Иоанна, потом помог ему словами найти место для ноги, когда понадобилось выпрямиться. Он подтвердил смерть обоих. По охлаждению тел и окоченению было ясно, что они погибли не только что.

— Может быть, я должен был ещё пробовать? — спросил я. — Я держал её руку, но не чувствовал того, с чего начинал у живых.

— Сейчас вы уже не лечили бы болезнь, — ответил Боткин. — Вы хотели бы вернуть умершую. Вы сами когда-нибудь делали такое?

Я покачал головой. Он попросил не обещать этого Александре, даже если мне самому очень захочется продолжить попытки. Потом осмотрел повязку на голове князя и осторожно оставил её как была. Елизавету Фёдоровну он узнал сразу, в лице Иоанна тоже не сомневался.

Мы вернулись в избу, где возле застывшего Николая лежал развёрнутый лист с рисунком дороги. Доктор поставил сумку, достал из неё чистый платок, и мы отправились к следующему месту, которое я запомнил в шахте. Для осмотра остальных потребовалось ещё несколько таких выходов. После каждого мы возвращались к тому же столу. Я всякий раз предупреждал Пахома, куда направить фонарь, чтобы Боткин не оказался в темноте.

Возле некоторых погибших доктор мог только опуститься на колени и дотянуться рукой. Полноценного осмотра здесь провести было нельзя, однако в смерти всех восьмерых он убедился. Когда мы в последний раз вернулись в избу, он ещё долго держал мою руку. Потом отпустил и попросил больше никуда его сейчас не вести.

Я закончил остановку времени. Николай повернулся к нам, а Боткин поставил сумку на скамью и отдал Харитонову неиспользованную свечу. Из-за занавеси позвала Александра, и доктор пошёл к ней прежде, чем муж успел что-нибудь спросить.

Александра попросила доктора говорить при мне. Татьяна оставалась рядом, Николай сел с другой стороны. Боткин подтвердил, кого узнал, и повторил, что помочь найденным уже нельзя. О повреждениях он не рассказывал, пока Государыня сама не спросила, была ли сестра застрелена.

— Этого я не могу сказать по такому осмотру. Она погибла от тяжёлых повреждений, но установить всё можно было бы только после извлечения. Выстрела, который позволил бы уверенно назвать его причиной смерти, я у неё не увидел.

— Значит, её бросили живой? Она понимала, что с ней делают?

Доктор ответил, что она могла быть жива при падении. Была ли в сознании, он определить не мог. Александра взяла его за руку, удерживая возле себя, и спросила, был ли рядом кто-нибудь, кому Элла могла помогать. Я рассказал о повязке, но сразу сказал, что не видел, кто её завязывал.

— Она бы стала, — произнесла Александра. — Если могла двигать руками, стала бы. Я знаю мою сестру.

Доктор остался с нею ещё немного. Потом она отпустила его и попросила позвать дочерей. Мария вошла первой, за нею Ольга и Анастасия. Для всех у скамьи не хватило места, и Николай поднялся, пропуская их к матери.

— Идите сюда, — сказала Александра. — Мы получили известие об Элле. Евгений Сергеевич видел её. Она умерла, и те, кто был с нею, тоже.

Мария села на край подстилки и положила голову матери на плечо. Ольга стояла, закрыв рот ладонью. Анастасия спросила, можно ли теперь привезти тётю к ним, и Александра посмотрела на меня.

Я объяснил, что для подъёма нужны люди. Пахом говорил о ненадёжном креплении и о том, что понадобится для работы, но помощников у него ещё не было. Я вернусь к нему и спрошу, к кому можно обратиться.

— Я написала ей про Бэби, — сказала Александра дочерям. — Что он ходит и что вы все с нами. Сидела, выбирала слова, чтобы сразу обрадовать, а потом стала думать, как она проверит, что письмо моё. Илья обещал принести её вопрос. Я даже представляла, о чём она спросит, и собиралась посоветоваться с вами. А теперь вспоминаю письмо и никак не могу понять, где мне нужно было остановиться, чтобы всё это ещё можно было ей сказать.

Она говорила всё тише. Мария подняла голову с её плеча и взяла мать за руку. Ольга попросила позволить ей сесть ближе, Анастасия подвинулась к краю подстилки. Некоторое время они молчали, пока Александра не спросила меня, далеко ли шахта от жилых мест.

Я объяснил, как мы добрались до неё с Пахомом. Она выслушала и попросила устроить погребение. Не только для Эллы, для всех восьмерых. Если нужны деньги, они дадут, но я должен прежде узнать, можно ли безопасно приступить к работе.

— И отцу Иоанну скажите, — добавила Александра. — Пусть помолится о них. Илья Ильич, прошу вас, не оставляйте этого, когда мы уедем дальше.

Я дал слово. Николай сказал, что все имена запишет сам, чтобы при передаче никого не пропустили. Александра попросила его остаться с ними ещё немного. Я вышел из-за занавеси и сел возле двери, слыша, как она начала молитву и Ольга подхватила вслед за нею.

Алексей ждал отца. Леонид находился рядом, держа Джоя за ошейник, хотя собака никуда не собиралась идти. Николай подошёл к ним обоим. Рассказал сыну, что стало с тётей и остальными, назвал тех, чьи имена мальчик знал. Когда Алексей начал спрашивать о подробностях, отец сказал, что сейчас знает только то, что передали ему мы с доктором.

— А мы могли её взять? — спросил мальчик. — Вчера, когда сами выходили?

— Не из того дома, Бэби. Она была в другом городе, и нам ещё предстояло найти её. Мы не успели.

— Но Илья же знал. Он про нас знал и про неё тоже.

Николай посмотрел на меня. Я подошёл сам и сел возле мальчика. Леонид хотел уйти, однако Алексей попросил его остаться. Джой улёгся между ними, положив морду на край одеяла.

— Я знал, что с нею случилось в прежней истории, — сказал я. — Но не проверил, что происходит теперь, прежде, чем мы вышли. Когда пришёл в школу, её уже увезли. Я искал и добрался до неё поздно.

Алексей слушал, не поднимая глаз. Потом спросил, могла ли она испугаться. Я ответил, что могла. Он начал гладить Джоя так сильно, что собака отодвинула голову, и мальчик сразу ослабил руку.

— Я думал, вы теперь всех найдёте, — произнёс он. — Раз нас вывели. Я так думал и никому не говорил.

Я остался возле него. Николай положил ладонь сыну на плечо и ничего не прибавил к моему ответу. Через несколько минут Алексей сам попросил дать ему воды. Леонид поднялся за кружкой, но отец остановил его и принёс сам.

Харитонов стоял у печи. Когда я подошёл, он сказал, что горячее оставлено и мне нужно поесть. Я посмотрел на приготовленную тарелку, но голода не чувствовал. Повар убрал её в сторону, не настаивая.

— О моих пока не думайте, — сказал он. — Я сам просил не торопиться. Лист у меня, прочту, когда можно будет.

— Я помню адрес. И вашу просьбу помню.

— Вот и хорошо. Только не обещайте сейчас ещё чего-нибудь. Вы и без того набрали столько, что я уже не знаю, как всё удержать в голове.

Он пошёл к Леониду, который всё ещё находился возле Алексея. Я сел на свободное место у стола. Там лежал лист с рисунком дорог, исписанный Лобановым накануне. На одном из поворотов карандашная линия была перечёркнута рукой Петра Семёновича.

Через некоторое время вышел Николай. Он спросил, когда я вернусь к человеку возле шахты. Я ответил, что сейчас, как только немного отдохну после остановки. Пахом не должен был оставаться там всю ночь, ожидая меня.

— Ещё нужно узнать о жене Фёдора Андреевича, — напомнил я. — И о хозяине второй пары. Я обещал Петру Семёновичу.

— Знаю. Мне тоже хочется попросить вас остаться здесь, хотя понимаю, что там ждут люди. Скажите, где будете после Алапаевска. Я передам Аликс, чтобы она не ждала нового известия о сестре при каждом вашем возвращении.

Я назвал, куда пойду. Николай выслушал и некоторое время сидел рядом. Затем спросил, почему я не заговорил об Элле раньше, когда уже начал искать выход для них.

— Я занимался тем, что видел перед собой. Знал, что до прежней даты ещё есть время, и рассчитывал успеть после вашего выхода. Я не проверил этот расчёт.

— Вы нам говорили, что после перемены нельзя полагаться на прежние дни. И сами всё же положились.

Я подтвердил. Николай некоторое время смотрел на рисунок дорог, потом подвинул его в сторону.

— Нам нужно будет узнать и о других, — сказал он. — Я теперь боюсь спросить, что вам известно, и всё равно спрошу. Только сегодня Аликс больше ничего не говорите без меня. Она едва поняла про Эллу.

К Пахому я вернулся один. Он ждал у дороги, вынеся фонарь из леса. Я передал слова доктора о погибших и просьбу семьи. Пахом выслушал, поставил фонарь на землю и назвал двоих знакомых, умевших работать в таких шахтах.

— Я утром к ним схожу, — сказал он. — Только за них согласия не обещаю. И врать не стану, чьи тела. Один, может, и не спросит, а другой непременно захочет знать.

— Скажите, как есть. Деньги на работу дадут. И на то, чтобы отвезти погибших к месту погребения.

— Деньги нужны, — ответил Пахом. — Но сперва разберёмся, как поднять. Тут можно ещё людей погубить, коли полезть без толку. Ты утром приходи ко мне, а шахту до тех пор оставим. Мы оттуда всё своё взяли.

Я запомнил место встречи. Пахом поднял фонарь и пошёл домой, время от времени задевая им о верёвку, которую повесил на плечо. Я проводил его до поворота, затем отправился в Екатеринбург.

У Лобанова в доме ещё не спали. Его жена услышала от меня, что муж останется с семьёй ещё на один день, и согласилась ждать следующего известия. Человека возле соседних ворот я больше не увидел, но сказать ей, что наблюдение сняли, не мог.

Владелец второй пары оказался дома. Он уже знал, что приходили расспрашивать о Фёдоре Андреевиче, и встретил меня недоверчиво. Я передал слова Петра Семёновича о лошадях и повозке. Мужчина потребовал, чтобы завтра ему сообщили, когда вернут имущество, и велел больше не приходить к нему открыто со стороны улицы. Его ответ я запомнил, как и всё, что должен был передать дальше.

К Сторожеву я пришёл с известием об алапаевских узниках. Он долго молчал, потом попросил повторить, что подтвердил доктор. Я рассказал, а он записал имена и разрешил прийти снова, когда станет известно, кто возьмётся за погребение. Ничего из этих записей к нашим помощникам или дороге семьи не относилось.

Николай не ложился. Я передал ему и возницам ответы из города, после чего Пётр Семёнович ушёл готовить свою постель. Перед Государем стояла лампа, рядом лежали карандаш и чистый лист. Он попросил назвать всех, кого держали в Алапаевске, чтобы записать для дальнейшего поиска и погребения. Я начал с Елизаветы Фёдоровны, затем назвал остальных.

Когда дошёл до Варвары, из-за занавеси отозвалась Александра. Она попросила записать и её, и Фёдора, оставшегося при Сергее Михайловиче, так же внимательно, как родных. Николай ответил, что записывает каждого. Я повторил последнее имя, он дописал строку и подвинул лист ближе к свету, проверяя, никого ли мы не пропустили.

Глава тринадцатая. Весть

Утром Николай сам сложил лист с именами и убрал его в тетрадь. Пока он одевался, я сидел возле Алексея. Мальчик проснулся раньше отца и лежал, наблюдая за дверью, в которую входили то Харитонов, то Трупп. Когда я предложил продолжить лечение, он подал руку, но разговаривать не захотел.

Из-за занавеси вышла Татьяна. Она попросила подождать со сборами матери, пока согреется вода, и отправила Марию умываться первой. Сама села возле брата. Алексей посмотрел на её лицо и потянулся к карману за платком. Сестра взяла его, вытерла щёки и попросила дать ей немного посидеть. Мальчик подвинулся, освобождая место.

Я остался с ними, пока не позвали от ворот. Лобанов уже собирался выводить лошадей. Он хотел пройти первые вёрсты без остановок, чтобы удалиться от дворов, где знали и его, и Егора Лукича. Я осмотрел дорогу и вернулся сказать, что можно ехать.

Боткин задержался возле хозяина. Оказалось, руку тот всё же дал посмотреть, но совет поберечь её воспринял как предложение совсем бросить хозяйство. Теперь доктор ещё раз показывал, каких движений следует избегать. Егор Лукич слушал, держа рубанок в здоровой руке, и расспрашивал не о боли, а о том, когда сможет закончить кровлю. Я не вмешивался. Перед самым выездом он положил инструмент под навес и помог Петру Семёновичу отворить ворота плечом.

Восемнадцатого июля мы двинулись к Мраморскому. Степан Андреевич не вернулся, и вести нас пришлось самим братьям. На двух развилках они расходились во мнении, но спорить на дороге не задерживались. Я шёл посмотреть оба пути, возвращался с тем, что видел, и Лобанов выбирал.

За несколько часов мы миновали лесные участки, покосы и дворы, из которых доносился стук работы. Иногда навстречу шли люди с узлами. Один мужчина вёз на тележке старую женщину, укрыв ей ноги пиджаком. Николай спустился помочь ему выбраться из колеи. Пока они поднимали колесо, женщина спросила, далеко ли до Кунгурки, и рассердилась на сына, когда тот ответил вместо Лобанова. Ей хотелось услышать расстояние от человека, который сам только что проехал дорогу.

До большого привала я успел дважды проверить путь впереди. Потом повозки остановились возле ручья, где возницы собирались напоить лошадей и поесть. Я предупредил Николая, что отправлюсь к Пахому Никитичу. К моему возвращению он обещал оставаться здесь.

У Пахома ворота были открыты. Я вошёл, поздоровался с женщиной, работавшей возле дома, и спросил хозяина. Она посмотрела на меня, выронила в ведро щётку и скрылась за дверью. Я услышал, как она зовёт мужа, а затем — его сердитый шёпот.

Пахом вышел, на ходу застёгивая рубаху. Прошёл мимо меня к воротам и показал, чтобы я следовал за ним. За изгородью остановился, проверил, нет ли кого на дороге, и только тогда заговорил.

— Сюда больше не входи. У кузницы жди, я сам приду. Сказал вчера, что утром поговорим, так поговорим, только в дом ко мне не надо.

— Я её напугал? Простите, я думал, вы предупредили о моём приходе.

— Предупредил. Оттого и напугал. Ты у неё теперь из земли вышел, а потом ещё людей с собой водил. Всю ночь спрашивала, чего я домой принёс. У меня самого перед глазами тот фонарь висит. Верёвку держу, тебя наверху нет, а ты снизу говоришь, будто всегда там жил.

Он потёр ладони, на которых остались полосы от вчерашней работы. Я начал было объяснять, что не собирался пугать его домашних, но Пахом остановил меня. Это он уже слышал и верил, что пугать я не хотел. Сказать, что случившееся от этого сделалось для него понятным, он не мог.

— Доктор твой живой человек? — спросил он. — Или и его ты мне показывал?

Я назвал фамилию доктора, рассказал, где он служил до моего появления. Пахом покачал головой: о службе я мог рассказать что угодно, в Екатеринбург проверять он не пойдёт. Ему хотелось услышать о вчерашнем от другого человека, который знал нас обоих.

— Позову Алексея Егоровича Труппа. Доктор рассказал ему об осмотре, а плату для вас передадут через него. Алексей Егорович сможет передать деньги и выслушать, что нужно для работы.

— Пусть приходит. Только ты с ним ногами сюда дойди, от дороги. Я и так перед людьми не знаю, как объясняться.

Он успел поговорить с обоими знакомыми. Один отказался. Другой согласился осмотреть выработку и послал за товарищем, с которым прежде поднимал руду. Пахом не назвал ни срока, ни цены. Сначала они должны были решить, за какую работу берутся.

Я вернулся к повозкам. Трупп выслушал просьбу, получил от Николая деньги и пошёл со мной, оставив свои вещи у Харитонова. Мы появились в стороне от рудниковой дороги и последние несколько сотен шагов прошли пешком. Пахом ждал возле кузницы с другим мужчиной.

Тот оказался моложе его, лет сорока, с густыми волосами, зачёсанными за уши. На нём был старый жилет поверх рубахи, а в кармане торчал обломок карандаша. Мужчина сперва пожал руку Труппу, назвался Кузьмой Осиповичем и предложил пройти в тень. На меня посмотрел коротко, без приветствия.

— Пахом говорит, вы князей нашли. Ну, князья, так князья. Мне и прежде покойных доставать приходилось. Надо знать, куда они легли и что сверху держится. А он мне про фонарь, про доктора, про то, что вас наверху не было. Я тебя спрашиваю, Пахом: крепь видал? Нет, говорит, я глазами за Ильёй не поспел. Вот и весь у нас разговор.

Он вытащил из кармана сложенный лист и расправил его на бревне. Стал спрашивать о шахте, и я описал увиденное. Кузьма зарисовывал, пока не доходил до места, где я не мог назвать ни расстояния, ни размеров. Тогда смотрел на Пахома, вздыхал и ставил вместо числа короткий штрих.

— Так ведь наверняка не сделаешь, — сказал он. — Мне глазами надо. Сверху погляжу, потом решим, куда лестницу ставить. Сорвавшаяся доска и мёртвого изуродует, и живому голову прошибёт.

Я предложил показать ему место, где стоял Боткин. Кузьма отложил карандаш и переспросил, каким способом. Я ответил коротко, объяснив только переход и обязательное возвращение. Он поднялся с бревна.

— Так это правда, что Пахом наговорил? Ты меня возьмёшь и поставишь туда, где лестницы нет?

— Только с вашего согласия. Без него ничего делать не буду.

Кузьма отступил к краю навеса. Сначала засмеялся, глядя на нас по очереди, потом смех оборвался. Он сказал Пахому, что тот привёл его на сговор, и потребовал показать, кто ещё здесь прячется. Пахом разозлился, но Трупп попросил обоих выслушать его.

— Я сам переходил с Ильёй. Доктор вчера вернулся при нас и рассказал об осмотре. От вас не требуют повторять его путь. Вы можете работать тем способом, который считаете надёжным.

— А зачем я вам тогда? — спросил Кузьма, уже не обращаясь ко мне. — Раз он такое умеет, пусть сам и достаёт. Что вы мне морочите голову?

— Потому и пришли за работником, что сами не можем, — ответил Трупп. — Вам предлагают осмотреть место. Как вы будете спускаться и что понадобится для подъёма, решите после.

Кузьма долго смотрел на него. Потом забрал лист с бревна и сунул в карман, не складывая. Сказал, что к шахте пойдёт с Пахомом, а мне велел оставаться в стороне. Если понадобится спросить, он сам позовёт.

Мы прошли к выработке. Я держался позади и впервые видел Пахома с человеком, рядом с которым тот был уверен в каждом своём слове. Они спорили о старом настиле, проверяли землю жердями, показывали друг другу следы крепления. Кузьма перестал оглядываться на меня, когда начал считать брусья.

Возле устья Кузьма ещё раз достал смятый лист. На обороте написал, что придётся привезти до завтра: дерево, верёвки и блок. За блоком он собирался идти сам. Работа теперь заняла его настолько, что про деньги заговорил Трупп, напомнив о них прежде возвращения. Разбирать наваленное они начнут с напарником, а Пахом поможет наверху. Трупп передал деньги на приготовление. Условились, что я приду на следующий день и прежде чем приблизиться, окликну с дороги.

— Меня никуда не трогай, — сказал Кузьма напоследок. — Сам спущусь, на своей верёвке. А чтобы время твоё стояло, этого мне тоже не надо. Пусть всё как есть идёт.

Я согласился. Он не подал мне руки, хотя с Труппом попрощался. Когда мы отошли, камердинер спросил, непременно ли нужно было предлагать переход. Я ответил, что хотел избавить работника от опасного спуска. Трупп некоторое время шёл молча.

— У него наверху товарищ, когда он спускается, — сказал камердинер. — Он знает, кто держит верёвку. А нас обоих впервые увидел. Я бы пока дал ему поговорить о своих брусьях, без нового предложения.

Мы вернулись к ручью. Лошади уже отдохнули, и возницы ждали нас. Николай выслушал результат, записал расход и велел передать Александре, что люди согласились. Ни часа погребения, ни места для него мы пока не знали.

Дальше дорога пошла между перелесками. За одним из них стояли вооружённые люди и останавливали встречные подводы. Я заметил их раньше, чем они могли увидеть наших. Лобанов отвёл повозки на боковой проезд, и я пошёл послушать, о чём спрашивают.

Двое требовали у извозчика отдать одну лошадь. Он уверял, что пара чужая, показывал бумагу и звал старшего. Мне не удалось понять, к какой части относились военные, но Николая они при мне не называли. Я вернулся и рассказал Лобанову. Он посмотрел на брата, затем на узкую дорогу, которой можно было выйти за постом.

Мы проехали в остановленном времени. На обход ушло меньше четверти часа, и Лобанов успел вывести обе повозки на прежнюю дорогу далеко за постом. Я вернул движение времени, когда мы остановились между деревьями. Оттуда ещё доносился спор о лошади, но наших за поворотом уже не было видно.

К вечеру с юга начали приходить люди, говорившие о занятии Полевского завода белыми. Один видел у посёлка конных, другой рассказывал о возвращении местных жителей, скрывавшихся после июньского восстания. Лобанов расспросил обоих, но ни один не мог сказать, кто теперь распоряжается на дорогах. Я оставил семью возле рощи и добрался до Полевского проверить.

Возле волости собирались жители. У ограды стояли лошади, между ними проходили вооружённые люди. В толпе говорили о казаках и называли тех, кто вернулся вместе с ними. Нескольких мужчин встречали как знакомых, расспрашивали, где они прятались после подавления июньского выступления. Женщина возле крыльца пыталась узнать, у кого теперь получить пропуск для поездки. Ей велели подождать, но, когда она спросила, кого именно ждать, отвечавшего уже позвали внутрь.

Я прошёл несколько улиц. Из одного двора двое вооружённых выводили мужчину, а жена шла за ними и требовала сказать, куда его ведут. У ворот остановились соседи. Один начал объяснять, за что, по его мнению, забрали человека, другой перебил его, и вскоре спорили уже между собой. Дальше по улице выносили воду для прибывших. Я задержался возле них, послушал разговор, но узнать, кто выдаёт разрешения на проезд и где их будут признавать, не сумел.

Вернувшись к семье, я рассказал об увиденном. Николай расспросил о пропусках и о том, придётся ли ради них называть пассажиров. Я ответил, что для этого нужно сначала найти человека, который вправе разрешить поездку. Приход противников большевиков ещё не давал нам ни такого разрешения, ни знакомого, готового за нас поручиться. Николай попросил пока не обращаться от его имени к новым властям. До ночлега оставалось добраться, больные устали, а повозки уже шли по условленной дороге. Он решил доехать до Мраморского и вернуться к вопросу о дальнейшем пути после отдыха.

Мы добрались туда уже утомлёнными. Боткин просил дать больным хотя бы сутки без новой дороги, и мы с Труппом пошли искать комнаты. На этот раз возницы не могли назвать знакомого хозяина. Мы спросили у человека, закрывавшего лавку, и получили два адреса. В первом доме жили военные. Во втором нам указали на соседние ворота: женщина, сдававшая комнаты, теперь находилась там, помогала родственнице с шитьём.

Евдокия Матвеевна вышла к нам с ниткой на груди. Она была полная, невысокая, волосы убраны так туго, что возле висков натянулась кожа. Пока Трупп объяснял, сколько нужно места, она успела снять нитку, позвать кого-то в глубине двора и рассмотреть его сапоги.

— Две комнаты есть. Обе нужны? В одной у меня сундук стоит, я туда буду ходить. Замка на ней нет, да его и прежде не было, не думайте, что вчера сняли. Людей сколько?

Услышав число, она прижала ладонь к груди и засмеялась. Смех был звучный, удивлённый, и из окна выглянула девочка. Евдокия Матвеевна махнула ей, чтобы не слушала.

— Двенадцать! А я думаю, вы двое да ещё кто-нибудь. Мужчины есть? Мужчин в заднюю можно. Там стоит одна постель, уберём её, на полу просторнее получится. Вы не смотрите, что я смеюсь, у меня ещё от прошлых жильцов бельё не высохло. Как они выйдут, так все родня между собой, а в доме каждый отдельной подушки требует.

Она открыла собственный двор, провела нас в дом и всё время говорила. Успела рассказать, что прежние жильцы уехали, оставив порванный тюфяк, что сын обещал починить ступеньку и не сделал, что в передней недавно побелено и к стенам прислоняться не нужно. Трупп осматривал комнаты. Я проверил двор и выходы, пока хозяйка показывала, где можно поставить повозки.

О больных она расспросила подробнее. Когда услышала, что с ними едет доктор, сразу захотела узнать, посмотрит ли он её колено. Потом спохватилась и сказала, что это успеется, сначала пусть сами сядут. Трупп попросил позволить пригласить Николая прежде окончательного расчёта.

— А вы ему кто? — спросила хозяйка. — Всё за него спрашиваете, а нанимать он сам придёт?

— Я при нём служу. Приведу его сейчас, люди ждут неподалёку.

Евдокия Матвеевна вернулась убрать из передней комнатки корзину с бельём. Николай пришёл с Лобановым. Я остался при разговоре. Фёдор Андреевич предложил сначала убедиться, что цена устраивает, но Государь попросил хозяйку присесть и сказал, что должен сообщить ей нечто прежде, чем в дом внесут вещи.

Он назвал себя. Евдокия Матвеевна улыбнулась и посмотрела на Труппа, ожидая, что тот объяснит шутку. Камердинер остался серьёзен. Тогда она поднялась со стула.

— Господи, что вы мне такое говорите? Вы хотите, чтобы я кого-то к вам позвала? У меня мужчин дома нет.

Николай ответил, что никого звать не требуется. Рассказал, что семья ушла из-под ареста, что их ищут и что он не может предложить ей приютить их, скрыв опасность. Евдокия Матвеевна отступила к окну, приподняла занавеску и спросила, все ли стоят на улице. Я сказал, что повозки в стороне.

— Уведите пока. Нет, стойте, куда вы пойдёте? Я ещё не отказала, я просто… Дайте мне самой сообразить. Вы ведь не можете вот так сказать и ждать, что я сразу пойму, как теперь быть с моими комнатами.

Она села, затем опять встала и заперла дверь во двор. Вопросы задавала то Николаю, то Труппу, перескакивая с одного на другое. Действительно ли все дети с ними? Почему нет охраны? Видел ли их кто-нибудь в селе? Не явится ли за ними отряд этой ночью?

Николай отвечал сам. На последний вопрос сказал, что такой уверенности дать не может. Хозяйка посмотрела на него сердито, словно он не позволил ей уцепиться за единственное нужное обещание. Потом потребовала, чтобы Фёдор Андреевич рассказал, откуда привёз семью. Лобанов назвал только последние участки дороги. Имен прежних хозяев она не спрашивала.

— Муж мой покойный, — заговорила Евдокия Матвеевна после долгой паузы, — он бы сейчас уже ворота настежь открыл. Любил он у нас гостей, особенно каких я боялась пускать. Сядет, разговаривает, а я на кухне места себе не нахожу. Но он бы здесь был, возле меня. А вы уедете.

Она спросила, как далеко слышна дорога из задней комнаты, и тут же махнула рукой: дом-то собственный, у кого спрашивает? Трупп предложил ей осмотреть вместе место для повозок. Хозяйка отворила дверь и вышла с нами во двор. Отсюда был виден ребёнок, сидевший на подводе в конце улицы. Возле него наклонился доктор.

— Это ваш? — спросила она Николая. — Его и несли из дома? Господи, как же вы с ним доехали… И жену сейчас оставили ждать. Вы идите за ними, я переднюю отворю. Дальше двух дней не обещаю, услышьте меня как следует.

Николай поблагодарил. Она остановила его на пороге и назвала цену за два дня. Это была та же сумма, которую услышал Трупп. Потом попросила при посторонних обращаться друг к другу по именам: ни «Государыня», ни «Высочество» у неё во дворе не должны звучать. Сказала это резко, смутилась и добавила, что не знает, вправе ли так говорить.

— Вправе, — ответил Николай. — Мы у вас в доме. Я передам всем.

Когда подъехали повозки, хозяйка уже стояла у ворот. Увидев девушек, она перестала торопить Труппа, который снимал вещи. Александру впустила первой, затем пошла искать ещё подушку для Алексея. На собак посмотрела с таким лицом, что Анастасия сразу прижала Джимми к себе.

— Их трое, — сказала Евдокия Матвеевна. — Тоже забыли посчитать. Ладно, только к моей кошке не пускайте. Она тут раньше вас живёт, ей уступать незачем.

В доме оказалось непривычно просторно. Сёстры заняли переднюю комнату вместе с матерью, Алексей остался возле неё, а мужчины разместились в задней. Демидова осталась с женщинами и попросила не заваливать хозяйкин сундук, к которому требовалось оставить проход. Свой свёрток с шитьём положила рядом, на подоконник. Леонид сел на пол возле Джоя и прислонился к стене, но хозяйка тотчас подложила ему под спину старую подушку.

— Я же сказала, побелено. Рубашку потом сам стирать будешь?

Она ещё некоторое время ходила между комнатами, хотя всё уже принесла. Остановится в дверях, собирается спросить и уходит. При расчёте велела Николаю положить деньги на стол. Разгладила каждый билет, записала сумму на полях старого календаря и попросила его расписаться. Возницы попросили места под навесом возле своих лошадей. Для них она вынесла рогожи и велела Лобанову самому посмотреть, куда устроить повозки, чтобы ночью никого не зашибло открывающейся створкой.

Пока готовили ночлег, я сходил к станции. Военные распоряжались на путях, грузили имущество, около служебного помещения ждали люди с бумагами. Женщина с чемоданом спрашивала, когда пустят пассажиров, но её отсылали от одной двери к другой. Я выслушал несколько разговоров и вернулся с тем, что успел узнать. Надеяться утром пересадить всех в поезд пока было не на что.

Николай согласился остаться здесь на день. С Лобановым рассчитался за законченный переход, а о следующем они пока ничего не решили. Теперь ему предстояло выбирать новую дорогу и менять часть оставшихся ценностей на деньги. После двух ночлегов, платы возницам и первых расходов на подъём тел прежняя сдача заметно уменьшилась.

В Екатеринбурге жена Лобанова по-прежнему находилась дома. Передав ей известие, я пошёл к владельцу второй пары. Тот ждал ответа о своём имуществе и рассердился, услышав, как далеко его увезли.

— Мне лошадей кормить, если их вернут загнанными. И работу отменять мне. День за днём продлеваете, а ко мне никто не идёт спрашивать!

Я передал просьбу Петра Семёновича оставить пару у него до получения безопасной дороги обратно. Хозяин разрешил ещё три дня, потребовав уплатить за все сверх уговора. Принимать лошадей возле двора Лобанова он не хотел. Место передачи обещал назвать отдельно, когда станет ясно, откуда приедет Пётр.

У Сторожева я узнал только, что новых расспросов не было. Он попросил сообщить об успехах Пахома, и я не стал задерживаться. Ответ владельца пары передал обоим возницам после возвращения. Пётр Семёнович повторил срок вслух, а Фёдор Андреевич попросил Николая занести ещё один долг в записи.

К Пахому вернулся уже в темноте. Во дворе не показывался, подождал у кузницы и окликнул, когда он вышел. Дерево и снасти нашли, утром собирались везти к шахте. Он попросил привести человека с деньгами для оставшегося расчёта, когда увидим приготовленное. Я обещал явиться с Труппом. Ни Кузьмы, ни его напарника тревожить этой ночью не стал.

Дома все ещё бодрствовали. В передней комнате Евдокия Матвеевна сидела возле Демидовой и смотрела, как та закрепляет оторвавшуюся петлю. Она уже несколько минут рассказывала о своей сестре, которая шьёт ровно, но всякий раз портит ворот, потому что не хочет перемерять. Демидова, слушая, перестала торопиться и показала ей иной способ закрепить край.

— Вот этому бы ей научиться, — сказала хозяйка. — Вы Анна? А по батюшке как? Мне всё кажется, что я должна вас спросить, а я только про сестру и про сестру.

Анна Степановна назвалась. Евдокия Матвеевна попросила запомнить сестрино имя и тут же опомнилась: к ней сейчас нельзя никого приводить. Демидова сказала, что рисунок стежка можно показать потом. Она отложила починенную вещь и впервые за вечер развернула собственную работу.

Александра лежала, повернувшись к дочерям. Когда я рассказал о приготовлении у шахты, она попросила завтра сообщить прежде всего, удалось ли начать. Ольга хотела что-то спросить, но подождала, пока мать закончит. Потом вышла за мной в сени.

— Я ведь вам не верила, — сказала она. — Помните, как просила больше ничего не показывать? А вчера в повозке решила, что самое страшное уже прошло. Вы ушли, я даже смотреть вам вслед не стала. Знала: вернётесь. Только маме письмо приготовить, и будет у нас ответ от тёти.

Она говорила негромко, чтобы в комнате не слышали. У двери стоял сундук, на него положили одолженное пальто. Ольга убрала его со свободного края и села.

— Теперь мне хочется спросить вас обо всех сразу. А если начнёте отвечать, я сама попрошу перестать. Не знаю, как мама завтра сможет снова слушать про шахту.

Я сел рядом. Не стал рассказывать, что видел возле Елизаветы Фёдоровны, и Ольга ничего об этом не спросила. Она вспомнила, как тётя приезжала к ним, как взрослые разговаривали за закрытой дверью, а она ждала в коридоре и сердилась, что никого не зовут. Теперь ей хотелось вспомнить, что было потом, когда дверь открылась, но именно это ускользало.

Мария позвала сестру из комнаты. Мать хотела послушать чтение и попросила Ольгу самой выбрать книгу. Девушка посидела ещё несколько мгновений, затем спросила, буду ли я неподалёку. Я ответил, что останусь у Харитонова, и она поднялась.

Харитонов ждал меня возле печи. Он уже достал свой листок, но, увидев моё лицо, хотел убрать. Я попросил прочитать сейчас. Кров для семьи был найден, дорогу до шахты и людей для работы мы знали, а я снова собирался оставить его слова до того дня, когда не будет более важного дела.

Он развернул бумагу и начал с обращения к жене. Потом сбился, перечитал про себя и сказал, что написанное звучит слишком похоже на донесение.

— «Сообщаю тебе, что жив и здоров». Она прочтёт и подумает, будто меня заставили. Я так не говорю. Давайте я вам просто скажу, а бумагу сам сохраню.

— Скажите Жене: Ваня здоров, только борода ещё побелела. Она мне в последний раз велела лучше спать, вот я и спал по её приказанию, когда мог. Дети с нею все? Уезжать к нам сейчас не надо, это непременно скажите. Я ещё сам каждый вечер не знаю, в каком доме лягу. А она пусть напишет, на что живут и чего недостаёт.

Он диктовал, всё реже поглядывая в листок, и наконец убрал его. Назвал по одному детей, передал каждому несколько слов. Потом сообщил, о чём жена может спросить, проверяя посланного, и попросил повторить. Я повторил, а Харитонов дополнил ещё одной домашней подробностью, которую никому постороннему не рассказывал.

Николай подошёл к нам, когда повар убирал листок. Он услышал конец и спросил, собираюсь ли я идти утром. Я ответил, что сначала выполню обещание Пахому, а затем попробую найти семью Харитонова. Государь попросил сообщить ему о результате. Александра ещё не уснула и велела передать Евгении Андреевне также её привет и благодарность за всё, что та делала для них в Тобольске.

Ночью я оставался возле Алексея. Он несколько раз просыпался, но утром встал свободнее и сам дошёл до матери, придерживаясь за мебель. Боткин наблюдал, не заставляя его повторять. Александра поцеловала сына, выслушала его рассказ о том, как он добрался, и только потом посмотрела на меня. Она всё ещё держала его руку, когда он захотел вернуться к своим вещам. Алексей терпеливо подождал, затем напомнил, что теперь может дойти обратно. Александра отпустила его.

Девятнадцатого июля мы с Труппом побывали у шахты. Наверху уже работали трое. Привезли дерево, укрепляли место для подъёма, оттаскивали с краю обломки. Кузьма отвечал на мои вопросы через Пахома. Мы с Труппом отошли, чтобы не стоять над работниками. Камердинер предложил перенести приготовленные брусья, и остаток нашего выхода я держался возле него, пока он помогал Пахому.

Трупп передал остаток условленного на снасти. Мы вернулись к семье прежде, чем начался спуск. С Пахомом условились увидеться ещё раз под вечер. Для поднятых тел требовались место и гробы, а об этом я должен был договориться отдельно. Мы уже не гадали, возможно ли начать, но до погребения оставалась работа.

У дома Евдокии Матвеевны я сообщил Николаю, что теперь отправлюсь в Тобольск. Он попросил узнать и о людях, оставшихся там после их отъезда, если это можно сделать без новых расспросов обо всей семье. Я обещал запомнить услышанное, но первым делом найти тех, к кому шёл.

Тобольск встретил меня звоном и голосами возле лавок. Я оказался у знакомого по изображениям бывшего губернаторского дома, затем пошёл по адресу, который назвал Харитонов. Он описал поворот, боковой вход и крыльцо. Мне пришлось спросить дорогу ещё раз, прежде чем я увидел нужную калитку.

Женщина у двери выслушала имя Евгении Андреевны и велела подождать. Через некоторое время вышла сама Харитонова. Я назвался и передал первые слова мужа. Она не пригласила меня войти, потребовала сказать, где я его видел.

— Вчера вечером и сегодня утром. Иван Михайлович жив, вышел из дома, где находился под охраной. Попросил найти вас и узнать о детях.

— А письмо? Вы принесли письмо?

Я ответил, что пока только слова. Она отвернулась к двери, словно собиралась позвать кого-то, но осталась на месте. Попросила повторить то, что он велел передать. Я произнёс всё, включая домашние подробности. На одной из них она перебила: правильно было другое имя.

Я назвал его снова так, как запомнил. Она посмотрела на меня пристально, затем сказала, что всё верно. Я понял, что она проверяла намеренно, и дождался следующего вопроса.

— Как он выглядел? Борода у него… Он её подстригает? У него ножницы маленькие были.

Я описал лицо повара и одежду, в которой оставил его утром. Евгения Андреевна слушала, прижав ладонь к косяку. Потом прошла в дом и позвала меня. В комнате у окна сидела девушка с книгой. Она подняла глаза, когда мать произнесла имя мужа, и книга осталась раскрытой у неё на коленях.

Харитонова спросила, в каком месте муж остановился. Услышав о Мраморском, потребовала объяснить, как я поспел оттуда, если видел его сегодняшним утром. Я сказал, что могу очень быстро возвращаться в знакомые места и сейчас собираюсь обратно к нему.

— И мы смогли бы прийти вдвоём, — добавил я. — Ненадолго. Вам не нужно ехать к нему, я могу привести его сюда.

Она смотрела на меня, пока я пытался договорить. Я объяснил, что не предлагаю нового побега и что в конце встречи муж вернётся со мной. Дочь положила раскрытую книгу на стол.

Евгения Андреевна встала. До этого она слушала, боясь перебить, теперь её лицо переменилось.

— Вы ко мне с этим пришли? Сначала называете мужа, а потом хотите, чтобы я поверила ещё и в такое? Кто вас послал?

Я повторил, что пришёл от Ивана Михайловича. Она показала на дверь и потребовала уйти. Дочь поднялась со стула, но мать велела ей оставаться возле окна. Я вышел, пока спор не привлёк других жильцов.

У калитки задержался. Женщина, впустившая меня, спросила, всё ли благополучно, и я ответил, что нужно передать мужу услышанное. За дверью Харитонова говорила дочери не повторять никому, кто приходил. Я запомнил и это, прежде чем вернулся к семье.

Повар выслушал меня, опершись обеими руками о стол. Он хотел знать, действительно ли жена здесь и здорова, кого из детей я видел. Я описал девушку, её волосы, голос, то, как она смотрела на мать, ожидая разрешения спросить. Харитонов переспросил, как были убраны её волосы, и сразу узнал дочь.

— Катя, — сказал он. — Она в мае так же возле матери стояла. Значит, домой не уехали. И меня вы проговорили как следует, а потом сами же всё испортили.

Я ответил, что хотел предложить встречу. Повар посмотрел на лежавший возле него нож, перевёл взгляд на мои руки и попросил дать ему несколько минут. Он вымылся, сменил рубашку и пошёл к Николаю.

Николай попросил его узнать, долго ли домашним ещё позволят оставаться на прежней квартире. Отобрал из имевшихся денег два билета и передал Харитонову. Тот хотел отказаться, но Государь попросил оставить их для Евгении Андреевны, от которой всё это время не поступало просьб.

— Остальное после, когда разберёмся, сколько нужно, — сказал он. — Сейчас возьмите это. А здесь мы сами справимся, Иван Михайлович. Побудьте с нею, сколько нужно, не уходите посреди разговора ради нашего обеда.

Харитонов оставил Леониду всё необходимое. Чемодан передал Труппу при Александре, а своё письмо взял с собой. Мы отошли за сарай. Иван Михайлович выбрал нынешний час возле калитки тобольского дома и прежде перехода пригладил ладонью волосы. Дальше он хотел идти сам.

Евгения Андреевна открыла на его голос. Несколько мгновений смотрела, не двигаясь, потом схватила его за руку и потянула внутрь. Я остался возле него, пока он переступал порог. Дверь она закрыла у него за спиной и принялась ощупывать ворот, плечи, лицо, будто всё время находила что-нибудь, что ещё нужно проверить.

— Ваня. Ты сам. Это ты… Подожди, не говори, я тебя вижу. Что же ты стоишь у двери? Входи, я сейчас… Катя! Не беги, стой здесь, он пришёл.

Дочь вышла из комнаты и застыла на пороге. Отец раскрыл руки, Катя бросилась к нему и обхватила за шею, уткнувшись лицом в плечо. Он держал её крепко, расспрашивая сразу о нескольких вещах, ни на одну из которых она не отвечала. Евгения Андреевна стояла рядом, не выпуская его рукава.

Потом она увидела меня. Отступила к дочери и сказала мужу, что этого человека уже прогнала. Я не приблизился. Харитонов попросил позволить мне остаться, потому что без меня встреча не могла продолжаться.

— Это Илья Ильич. Он действительно пришёл от меня. Я всё ему сам сказал, Женя. Не бойся его, он нам помог.

— Ты опять говоришь так, будто я должна понять с одного слова. Чем помог? Как ты сюда приехал? Вчера он тебя видел, сегодня стоит здесь, ты следом. Это ведь неправда какая-то, а ты у меня перед глазами.

— Я его за руку взял и очутился у твоих ворот, — сказал Харитонов. — Вот как пришёл. Не могу тебе иначе объяснить. Когда Николаю Александровичу понадобилось передать плату за дорогу, Алексей Егорович так же ходил. Доктор ходил. Я видел, как они возвращались. Теперь сам попробовал, раз уж он тебя нашёл.

— И все должны обратно? — спросила жена. — Ты не можешь просто выйти с ним за ворота, попрощаться и прийти домой?

— Мы окажемся там, откуда пришли. Условие такое, Женя. Я тоже у него переспрашивал. Иначе я сейчас к тебе не попал бы.

— Он не может остаться? — спросила она меня. — Или не хочет? Вы только ответьте, я уже не понимаю, что у вас спрашивать.

— Остаться сегодня он не может. Но прийти снова мы сумеем. Только это нужно решить с ним вместе, вы можете попросить его сами.

Она села, притянув к себе дочь. Харитонов устроился рядом. Некоторое время они говорили о других детях, о деньгах и о людях, от которых получали известия. Я отошёл к окну, оставаясь в той же комнате. Перед уходом из Мраморского я предупредил, что должен находиться поблизости, и теперь повар сам попросил меня сесть там.

Евгения Андреевна хотела позвать остальных. Муж попросил послать за Кириллом, который находился неподалёку. Катя пошла, выслушав у двери просьбу никому постороннему ничего не говорить. Мать дважды позвала её обратно, добавляя ещё одно наставление, пока девушка не попросила дать ей наконец дойти до брата. Харитонова проводила её взглядом и вернулась к мужу. Он передал ей привет Александры Фёдоровны. Жена спросила о её здоровье, потом о мальчике, и Иван Михайлович рассказал, как тот теперь понемногу ходит. Евгения Андреевна выслушала, но вскоре прервала его, потянув за манжету.

— Я тебе и рубашку не приготовила, — сказала она. — Сидела, ждала, а как пришёл, даже переодеть не во что. Есть чистая, только ворот расшит, я пуговицу собралась переставить… Ваня, я всё не то говорю. Ты надолго? Ведь совсем ко мне ещё не вернулся, я поняла. Скажи, когда вернёшься совсем.

Он рассказал о намерении ехать на юг. Жена слушала, не перебивая, пока не услышала Крым. Тогда спросила, почему ему нужно удаляться от них ещё дальше, раз он уже вышел из-под ареста. Харитонов потянулся к ней, но жена ждала ответа.

— Сейчас с ними я. Больные, дети, дорога каждый день другая. Я не могу просто уйти, а они пусть сами… Мы ведь вместе выходили, Женя.

— Я не говорю: брось. Я спрашиваю, где при этом будем мы. У нас тоже дети, ты их сейчас сам увидел. Я сюда за тобой приехала и жду, когда ты скажешь, что делать дальше. Неужели нам и теперь только ждать?

Он взял её руку. Я смотрел в окно, но слышал всё и не мог уйти, как ушёл бы из обычной комнаты. Харитонов долго молчал.

— Я думал сначала увезти их подальше, а тогда уже вернуться за вами, — признался он. — Вот дошло до Крыма, а я ещё и не решил, как это будет. Не сказал никому, что мне там надо жить. Женя, дай прежде устроить вас здесь. Потом будем думать вместе. Пустят остаться в этой комнате? Ты за неё всё ещё должна?

Она рассказала о расходах и о том, что пришлось продать. За жильё можно было платить понемногу, а в лавке давали в долг, но Евгения Андреевна больше не хотела просить. Повар достал переданные Николаем деньги и положил перед женой. Она пересчитала, затем прикрыла их ладонью.

— За это поблагодаришь. Только я не за деньгами сюда поехала, ты ведь помнишь. В Петербурге тоже нашлось бы что продать. Мне нужно знать, где ты, Ваня. Хоть где был неделю назад, если больше не можете сообщить. Я услышу шаги на крыльце и каждый раз бегу смотреть. На днях Катя сама меня удержала. Говорит: мама, это хозяин, ты же голос знаешь.

— Буду просить, чтобы приносили вести, — ответил Харитонов. — Я прежде говорил себе: им там известно, что я с Государем. Будто от этого ты знаешь хоть что-нибудь обо мне. Ты напиши сейчас, что нужно сделать первым. За комнату сколько должны, кому отдать. Я вернусь и попрошу не откладывать, как откладывал своё письмо.

Евгения Андреевна спросила, в какую сторону они пойдут дальше и как сообщить мужу, если здесь придётся переехать. Я повернулся и сказал, что запомнил адрес и дорогу. Попросил оставить хозяевам сведения, где её искать, не объясняя ради меня остального. Евгения Андреевна посмотрела на меня и на этот раз не отвела глаз сразу. Она всё ещё боялась, но уже спрашивала, как я назовусь, если в доме будут посторонние.

Они договорились о словах, которые следовало передавать. Я повторил их. Харитонова поправила одно место и попросила не появляться внутри комнаты, когда она меня не ждёт. Я ответил, что буду приходить к двери.

Катя привела Кирилла. Мальчик остановился в дверях, уставившись на отца, и только когда тот протянул руки, бросился к нему. Харитонов прижал сына, взъерошил ему волосы и спросил, не за них ли сегодня уже получал замечание матери. Кирилл попытался пригладить их обратно и засмеялся, всё ещё уткнувшись отцу в плечо.

Потом все говорили разом. Катя жаловалась, что брат берёт её книги и оставляет где придётся. Кирилл требовал сказать, разве нельзя взять книгу, которую всё равно никто не читает. Харитонов начал разбирать их спор, словно никуда не уезжал, но вдруг замолчал на середине вопроса и велел обоим сесть возле него. Они послушались сразу. Евгения Андреевна принесла бумагу и села за стол, пока муж рассказывал детям, где его искать не следует и отчего он скоро уйдёт.

На листе жена написала ответ. Несколько раз спросила мужа, как обратиться к Государыне, раз послание могут передать и ей. Харитонов попросил писать прежде ему самому. Она закончила, сложила бумагу, затем снова раскрыла и дописала просьбу к Александре Фёдоровне принять благодарность за привет.

Мы провели у них больше часа. Я негромко напомнил повару, что вечером меня ждут у шахты, и он сам посмотрел на часы. Попросил дать ещё несколько минут, чтобы узнать об остальных детях, потом поднялся. Евгения Андреевна взяла его письмо, которое он теперь мог оставить ей, и попросила написать на нём сегодняшнее число.

Он дописал дату. Жена следила за рукой, хотя видела его почерк много лет. Потом сложила лист и убрала к себе, а собственный ответ вложила ему в руку. Провожать вышли только она и дочь, Кирилл остался у окна.

У калитки Евгения Андреевна попросила нас отойти за угол, чтобы дети не увидели, как отец исчезнет. Харитонов поцеловал её ещё раз. Она придержала его за щёку, провела пальцем возле виска и сказала, что он очень поседел. Он хотел возразить, но только обнял её.

Мы вернулись к сараю Евдокии Матвеевны. Повар некоторое время стоял, глядя на свои руки, затем спросил, сколько прошло здесь. Я назвал время. Он сказал, что прежде ему казалось: если увидит жену хотя бы на минуту, всё нужное успеет сказать. Потом вытер лицо платком и пошёл в дом.

Александра ждала известия. Харитонов рассказал, кого видел и что передала жена. О детях говорил дольше, чем о дороге. Государыня слушала, не прерывая, а когда он умолк, попросила прочитать ей строки Евгении Андреевны. Харитонов раскрыл полученный лист. До этого я видел только, как жена писала его, и теперь впервые услышал, что она просила мужа беречь себя так же тщательно, как он всегда берёг здоровье тех, для кого готовил.

До вечера я успел вернуться к Пахому. Он ждал у кузницы с Кузьмой Осиповичем. Тот сам подошёл ко мне и показал на рисунке, сколько дерева сняли. Теперь можно было укрепить край и продолжать ниже, но торопить работников он не позволял.

— Видели, как навалено? Одно заденешь — другое пойдёт. Твой Алексей Егорович аккуратный человек, пусть приходит, если может. Мне завтра лишние руки понадобятся. А если ты сверху сумеешь подсказать, что за доской, говори. Сам только под руку не лезь и не являйся вдруг за спиной. У меня и так голова сегодня весь день крутилась.

Я повторил, где находился каменный выступ. Кузьма слушал, поглядывая на рисунок, и пальцем исправил на нём черту. Руки мне опять не подал, но уже обращался ко мне самому. Пахом назвал плотника, у которого собирался заказать гробы. Посоветовал обратиться к священнику в соседнем селении, где мог познакомить меня через знакомого, и объяснил, когда тот бывает дома. Я повторил приметы дома. Пахом поправил название переулка и попросил прежде разговора ещё раз зайти к нему.

Я осмотрел дорогу возле выработки. В стороне стояла оставленная рабочими подвода с деревом, у самого устья новое крепление отличалось светлыми срезами от почерневших брёвен. Сверху теперь были видны места, которые накануне закрывал хлам. Внизу всё оставалось как прежде. Я вернулся к людям у кузницы, сообщил об этом и подтвердил, что утром приведу Труппа, если тот согласится.

В доме Евдокии Матвеевны пахло нагретым утюгом. Хозяйка сидела возле лампы, распарывая рукав, и встретила меня вопросом, не потерялся ли наш повар. Я сказал, что видел его дома перед уходом.

— Да он в задней, я знаю. Только не здешний сегодня. Два раза спросила, убирать ли со стола, он два раза поблагодарил. А убирать так и не велел. Пойдите к нему, там и вам оставлено.

Харитонов стоял возле открытого окна. На подоконнике лежал ответ жены. Увидев меня, он поднял голову и сказал, что сейчас принесёт еду.

— Сначала покажите, сколько нужно передать, — попросил я. — Николай Александрович хотел знать, сколько требуется на квартиру. Я утром буду у него до ухода к шахте.

Повар показал нужную строку. Мы поговорили о том, как передать деньги, и он записал отдельно имя человека, которому жена задолжала. Потом сложил письмо и свою запись и убрал во внутренний карман. На столе остывало блюдо, и он отрезал мне хлеба, прежде чем сесть напротив.

— Катя у меня уже сама расписывает, что брать в лавке, — сказал Харитонов. — Я начал объяснять Жене про долг, а дочь мне говорит: я знаю, сколько, мама велела считать. И перечислила всё без бумажки. Ещё будто недавно я ей копейки давал и спрашивал, сколько осталось.

Он повернулся к двери и позвал Леонида. Тот вошёл, неся чашку, которую собирался убрать, но повар показал на свободный стул. Попросил пока сесть и стал рассказывать ему о своих детях, называя каждого по имени.

Глава четырнадцатая. До отхода поезда

Двадцатого июля я вернулся от шахты вместе с Труппом. Мы появились за сараем Евдокии Матвеевны, откуда ушли утром, и камердинер сразу поднял руку, не позволяя мне заговорить. Во дворе кричали. Одна из лошадей билась у коновязи, но голоса доносились от дома.

Трупп побежал к углу. Я прошёл сквозь стену и увидел распахнутую наружную дверь. Николай стоял перед комнатой, где разместили женщин, вцепившись в косяк. Незнакомый человек тянул его за рукав и кричал, чтобы пустил. В другой руке у человека был револьвер. На полу возле стола лежала разбитая чашка.

Я остановил время, оставив действующими всех наших вместе с собаками, обоих возниц и хозяйку. Незнакомец замер с приоткрытым ртом. Николай разжал стиснувшие его рукав пальцы и повернулся ко мне. Из комнаты позвала Александра. Я ответил ей и вышел к коновязи. Там находилась только пара Лобанова. Второй повозки не было.

Фёдор Андреевич сидел возле стены, зажимая голову полотенцем. Боткин стоял перед ним на коленях. Пётр Семёнович держал за повод одну из лошадей и пытался понять, отчего всё смолкло. Я дал животным движение и велел Труппу помочь с упряжью. Сказал, что нужно готовить единственную оставшуюся повозку.

Из дома вышла Евдокия Матвеевна. Она шла спиной вперёд, не отрывая глаз от остановленного человека. Заметила меня, вскрикнула и схватилась за шею.

— Он умер? Что с ним? Господи, я же только просила, чтобы вышел…

— Он жив. Сейчас вам нужно отойти к Анне Степановне. Мы уйдём, прежде чем он снова сможет двигаться.

Она не послушалась. Подошла к человеку, заглянула ему в лицо, потом отпрянула и забормотала молитву. Демидова взяла её за плечи. Хозяйка вцепилась ей в рукав и только тогда позволила увести себя из прохода.

Николай уже говорил с доктором. Я услышал, как Боткин разрешил поднять Лобанова, но запретил ему садиться на козлы. Полотенце над ухом было красным от крови. Возница не сразу понял, чего от него хотят, когда доктор начал менять его на чистое.

— Где вторая повозка? — спросил я Петра Семёновича. — Давно её увели?

— Пока вы ходили. Пришли, бумажкой трясут: для отряда требуется. Я за хозяина, за больных, а они даже под крышей не посмотрели. Взяли и повели. Двое с нею ушли, эти остались. Фёдор им уже свою не дал, за вожжи взялся.

Он показал на человека возле ворот. Винтовка лежала у того поперёк груди, приклад был испачкан кровью. Снаружи могли находиться другие, и сначала требовалось узнать, свободен ли выход.

На улице стояли ещё две подводы. Возле них застыли люди с винтовками, но наших лошадей среди них не было. Я прошёл до ближайшего поворота, затем до следующего. Здесь расходились три дороги. Найти, куда увели пару Петра Семёновича, по одной пустой улице было нельзя.

Вернувшись, я увидел, что из дома уже выносят вещи. Харитонов забрал чемодан, Мария несла свёрток Демидовой. Ольга сложила отцовские бумаги и тетрадь, но засунуть их в тугой узел не смогла. Анастасия отдала ей Джимми, освободила руки и раскрыла кошелёк. Бумаги ушли внутрь вместе с тетрадью. Спрятав подарок, она забрала собаку и пошла за пальто.

— Уйдём с одной, — сказал Николай. — Лошадей будете искать потом. Сейчас мы все здесь, больше ждать нельзя.

Он вынул револьвер из руки незнакомца и позвал Труппа. Камердинер принял оружие, проверил его и спрятал во внутренний карман пиджака. Лишь после этого Николай вернулся в комнату. У двери лежал стул, которым сёстры пытались подпереть створку.

Татьяна сказала, что сначала хотела выйти к отцу. Он велел запереться, но она не успела придвинуть стул, как снаружи выстрелили. Теперь девушка искала вторую перчатку. Одна была надета, другую она держала в той же руке и не замечала, пока Ольга не взяла её за запястье.

— Обе здесь, Таня. Пойдём к маме, я твой узел понесу.

— Я могу, — ответила Татьяна. — Мне только нужно было их найти. Он за дверью кричал, я всё думала, что папа там один, а мы стул держим.

Ольга не стала забирать узел. Подняла упавшее пальто, и они вместе подошли к матери. Татьяна передала Ортипо Марии, а сама помогла Демидовой достать вещи из-под хозяйского сундука. Анастасия ждала у двери с Джимми и свёрнутыми собачьими подстилками.

Лобанов пытался объяснить, что и сам способен идти. Боткин попросил его посмотреть прямо перед собой. Тот повернул голову, зажмурился и ухватился за борт повозки. Доктор помог ему сесть и позвал Татьяну.

Алексей стоял у двери с матерью. Александра держала его за плечо, хотя сама опиралась на косяк. На мальчике уже была куртка. Леонид ждал возле него с Джоем, которого пришлось удерживать обеими руками: спаниель рвался к неподвижным чужим людям.

— Я пройду до повозки, папа, — сказал Алексей. — Здесь недалеко. Только потом подними.

Николай довёл сына до повозки и поднял на приготовленное место. Мальчик сразу повернулся посмотреть, где мать. Александру посадили рядом. Для Фёдора Андреевича пришлось оставить место возле доктора. Остальные пойдут пешком, пока не найдём, где остановиться. Чемодан и вещи уложили так, чтобы они не сдвинулись при первом повороте.

Евдокия Матвеевна не собиралась с нами. Она повторяла, что у неё здесь дом и работа, что не может всё оставить. Демидова дала ей в руки небольшой узел. Хозяйка развязала его, заглянула внутрь и вдруг спросила, зачем ей две рубашки, когда даже полотенца не взяла.

— У меня сестра через три двора, — сказала она. — Я туда. Только к дверям этим не пойду, пусть сами тут стоят, я их не звала.

Я попросил показать, как выйти со стороны огородов. Она объяснила, но потребовала идти с нею, пока доберётся до задней калитки. На пороге остановилась и спросила, сможет ли вернуться в дом, когда чужие уйдут. Я ответил, что посмотрю за ними и принесу ей известие. Сестрин двор она показала за изгородями.

Николай подошёл проститься. Евдокия Матвеевна схватила его за руку.

— Не называйтесь им больше, слышите? Он вас увидел, вы ему ни слова сказать не успели, а я всё ждала, что узнает. Я никогда так не боялась чужого лица. Я и сейчас всё на дверь смотрю, хотя вы говорите, что он не шевельнётся.

— Они спрашивали обо мне? — спросил Николай. — Или только о лошадях?

— Сначала о лошадях. А потом полез в комнаты. Всё ему понадобилось: сколько вещей, что в чемодане. Я говорю, люди съезжают, а он смеётся: тем лучше, значит, собрано. Кто его сюда пустил таким распоряжаться?

Она отпустила Николая и пошла через огород. Время для неё тоже продолжалось. Я дождался, пока хозяйка окажется за соседним сараем, и вернулся к нашим. Трупп уже сидел на козлах. Пётр Семёнович вывел лошадей, и повозка тронулась.

Мы вышли из Мраморского по дороге, которую я осматривал прежде. У первых домов пришлось обогнуть остановленную телегу с сеном, затем путь сделался свободнее. Я удерживал время, пока мы не свернули за длинный склон, скрывавший посёлок. От появления возле сарая прошло около получаса. На подъёме женщины замедлили шаг, и мне всё чаще приходилось возвращать внимание к остановке. Здесь Трупп остановил пару, и Николай вместе с Харитоновым помог тем, кто шёл пешком, устроиться возле повозки.

Когда всё продолжилось, за деревьями закричала птица. Фёдор Андреевич выругался от боли, пытаясь устроиться удобнее. Доктор менял повязку. Я сел возле него и взял возницу за руку. Он не отстранился, только спросил, долго ли будет кружиться голова.

— Посмотрим, как станет после перевязки, — ответил Боткин. — Пока лежите. Вожжи сегодня останутся у Алексея Егоровича.

Я занялся раной, пока доктор рассказывал, что произошло. Фёдор Андреевич приоткрывал глаза, когда его звали, и отвечал, но яркий свет заставлял его отворачиваться. Пришедшие застали повозки приготовленными к отъезду. Пётр Семёнович показывал бумагу о найме, Лобанов спорил, а Николай вышел спросить, кто приказал забирать транспорт у больных. Один из людей велел ему вернуться в дом. Когда возница удержал свою лошадь, его ударили прикладом.

О том, что произошло в доме, рассказал Николай. Человек с револьвером пошёл за ним, потребовал открыть сундук и выстрелил в потолок, когда хозяйка начала звать на помощь. Сёстры успели закрыть дверь передней комнаты. Их отец остался снаружи, и незнакомец потащил его прочь от двери. В таком положении я и застал их.

— Давно они пришли? — спросил Трупп. — Сразу начали забирать?

— Незадолго перед вами, — ответил Николай. — Мы думали, вы с минуты на минуту будете. Около часа вас ждали. Когда пришли эти, я всё ещё надеялся договориться. Потом Фёдор упал, и ждать уже было незачем, но вы ещё не пришли.

Камердинер отвернулся. Я помнил этот час у шахты: Кузьма попросил перенести брусья, Трупп согласился помочь, потом мы ждали, пока рабочий спустится осмотреть крепление. Всё это время я оставался рядом со спутником и не мог услышать, что происходит у Евдокии Матвеевны.

— Нужно было раньше закончить, — сказал Трупп. — Я взялся помогать, пока у них человек внизу, а здесь вы нас ждали.

— Я тоже решил, что у нас есть этот час, — ответил я. — Думал, до отъезда успеем. Я уже видел по дороге, как отбирают лошадей, и всё же оставил здесь обе пары на виду.

Николай посмотрел на повязку Лобанова. Попросил на следующем месте условиться о часах возвращения, а перед отъездом больше не уходить с Труппом вдвоём. Трупп нужен был здесь не меньше, чем у шахты. Камердинер согласился, затем признался, что хотел вернуться и застрелить человека, ударившего возницу.

— Пока он стоял, — добавил Трупп. — Я взял у вас револьвер и подумал об этом. Даже не о том, что он потом начнёт искать. Просто видел кровь у Фёдора и хотел повернуть обратно.

Николай некоторое время молчал. Затем попросил оставить оружие для защиты и не возвращаться туда ради расплаты. Трупп показал, где спрятал револьвер. Николай велел не оставлять его в вещах, до которых могут добраться мальчики.

— Я тоже видел, как можно его убить, — сказал Николай мне, когда камердинер отошёл. — Вы позволили мне разжать ему руку. Он стоял, а я мог делать с ним что угодно. Я всю жизнь знал, что прикажу — и человек будет связан, уведён, наказан. Но так возле меня никто не стоял. Даже не мог смотреть на меня иначе, чем я его застал.

Я ждал продолжения. Николай взглянул на край повозки, за которым дочь держала для доктора чистую ткань. Потом сказал, что теперь боится оставить детей без меня, хотя прежде обещал себе этого не делать.

— Вы не можете постоянно находиться здесь. А я как будто опять собираюсь посадить всех в комнату и ждать, пока вы разрешите выйти. Нужно, чтобы и мы могли что-нибудь сделать. Даже если вас ещё нет. Евгений Сергеевич вчера говорил, что я должен назначить людей смотреть за двором, а я ответил: двор проверен. Проверен-то он был тогда, когда вы смотрели.

Я предложил на каждом ночлеге оставлять дежурного и заранее выбирать выход, куда тот сможет увести остальных. Николай согласился, но попросил обсудить это со всеми. Он хотел услышать, что дочери успели заметить в доме, пока сам находился во дворе. Я остался возле него до возвращения доктора.

Лобанов услышал часть разговора и приоткрыл глаза. Он сказал, что свою пару всё равно не отдал бы, даже знай он, что мы придём через минуту. Доктор велел не подниматься ради этого объяснения. Пётр Семёнович сидел рядом, держа чужую расписку, которую успел сохранить.

Остановиться до вечера пришлось у старого угольного сарая. Я нашёл его, пока Трупп вёл повозку по дороге к югу. Крыша ещё держалась, а внутри было сухо. Николай и Пётр Семёнович убрали с пола обломки, расстелили подстилки для больных. Остальные занялись водой и едой. За несколько часов мы прошли немного. Анастасия достала из кошелька тетрадь и бумаги, разложила перед отцом. Он начал сверять расходы, а дочь нашла чистую страницу для нового уговора с возницами.

Я снова появился в Мраморском. Увидел, как чужие люди выезжают со двора, положив перед собою два узла. Евдокия Матвеевна сидела у сестры и отказывалась одна возвращаться смотреть, что пропало. Я проверил комнаты и сарай, затем пришёл сказать, что дом пуст. Она прошла со мною до крыльца, держась за рукав сестры, которая ничего не знала об остановке времени и всё время спрашивала, зачем мы медлим.

Календарь с записью о плате валялся под столом. Я заметил его и показал хозяйке. Она подняла календарь, нашла строку с подписью Николая и вырвала лист. Сестре сказала, что постояльцы заплатили и это не её дело. Спрятала лист за пазуху, потом опустилась на стул и долго сидела, глядя на вынутые из сундука вещи.

О лошадях я расспросил на выезде. Человек, пропускавший подводы, видел, как нашу увели в сторону станции. Там мне показали другой путь, но среди стоявших телег я её не нашёл. Принадлежали ли уводившие её какому-нибудь отряду или только назывались посланными, никто не смог сказать. Номера части в бумаге, которой они размахивали, Пётр Семёнович не запомнил.

К семье я вернулся без лошадей. Николай выслушал, затем попросил возниц сесть рядом. Фёдор Андреевич уже мог держать голову ровнее, но доктор оставил его лежать на свёрнутом пальто.

— Владельцу нужно сообщить сегодня, — сказал Николай. — И сказать, что за его имущество отвечаем мы. Не Пётр Семёнович из своей платы. Если не вернём, я заплачу цену пары и повозки.

— Он их сам растил, — ответил Пётр. — Деньги возьмёт, куда денется. А мне как ему потом в глаза смотреть? Я ведь говорил: под хороших людей даёшь, со мной всё будет цело.

— Я подтвержу, что вы берегли, — сказал Трупп. — Только прежде чем ехать за ними одному, дайте Илье посмотреть. Вы не обязаны попадаться вслед за лошадьми.

Пётр Семёнович убрал расписку. Он не собирался искать пару один, но возвращаться домой теперь опасался ещё сильнее. Сказал, что доведёт нас до Уфалея, если сумеем нанять ещё подводу. Здесь братья уже нуждались в проводнике, который знает просёлки к южным заводам.

К вечеру я встретил углевоза, возвращавшегося с порожняком. Показался ему на дороге, спросил о найме и прошёл рядом до развилки, где он объяснил путь к двору своего родственника. Оттуда на следующий день согласились дать вторую подводу вместе с возницей. Имена пассажиров я пока не назвал, но сказал, что везти придётся бежавших из-под ареста. Рассказал и о сегодняшнем нападении. Родственник углевоза хотел, чтобы ему заплатили за дорогу вперёд, ночевать у себя нас не приглашал. Николай сперва возразил, но Александра, сидевшая рядом, попросила его выслушать меня.

— Человек должен знать, что мы привлекаем опасность, — сказал он. — Я не хочу потом отвечать, что намеренно скрыли.

— Он знает и об аресте, и о нападении, — ответил я. — Я не выдавал поездку за безопасную. Но кто именно едет, пока ему не сказал. Мы сегодня увидели, как в дом пришли за лошадьми, а потом начали обыскивать комнаты. Если бы успели понять, кого нашли, расспросы уже были бы о другом.

— Ники, нельзя на каждом дворе начинать с твоего имени, — сказала Александра. — Человек ещё не знает, что мы просим, а уже не может думать ни о чём другом. Евдокия нас потом впустила, а сперва хотела кого-то позвать.

— Она должна была знать, что может случиться из-за нас. Это её дом.

— Дом — да. А этого человека мы просим только довезти. Илья объяснил, что мы скрываемся, что нас будут искать. Мы не поручаем ему лгать при допросе и не требуем показывать чужие бумаги. Пусть откажется, если ему страшно везти беглецов. Но я не хочу, чтобы каждый, кто подаст мне воды, потом мог рассказать, где видел жену Николая.

Николай вернулся к возницам и спросил их мнение. Лобанов считал, что за такую плату человек обязан знать об опасности, но расспрашивать каждого пассажира до самой родословной не стал бы и прежде. Пётр Семёнович напомнил, что сам согласился, уже зная имена, и за чужое решение судить не берётся. О новом найме Николай разрешил договориться на названных условиях. Если возница начнёт требовать подробностей, я должен буду вернуться к семье с его вопросами.

Вечер прошёл в переходах. Владельцу пары сообщил о случившемся и об обещании Николая возместить потерю. Он выругал Петра Семёновича, потом спросил, живы ли оба возницы, и велел сначала искать лошадей на станциях, куда свозили взятое для войск. Жене Лобанова я сказал о ране прежде, чем она спросила. Фёдор сам велел передать всё, не называть удар царапиной. Она потребовала, чтобы я привёл доктора рассказать о муже, и Боткин пошёл со мной после возвращения к семье.

К Пахому я пришёл последним. Труппа в этот день больше не привёл, но объяснил, что произошло. Кузьма выслушал, снял шапку и несколько раз провёл ею по затылку. Потом сказал, что завтра обойдутся своими руками. Первое тело уже подняли. До вечера сумели расчистить ещё немного, а продолжать в темноте он запретил.

Пахом проводил меня к священнику, о котором говорил накануне. Его знакомый успел предупредить о погибших, поэтому рассказывать всё с начала не пришлось. Отец Василий был пожилой, плохо слышал на одно ухо и всё время поворачивал ко мне голову. Я назвал Елизавету Фёдоровну и остальных. Он записал имена, затем спросил о месте погребения.

Мы говорили долго. Священник не согласился везти гробы в город, где пришлось бы обращаться к тем, от кого скрывали работу. Предложил кладбище за селением и позвал человека, присматривавшего за ним. Тот выслушал, спросил, сколько понадобится могил, и назвал свободное место возле старой ограды. Утром он собирался показать его Пахому.

— Лишних людей не позову, — произнёс отец Василий. — За звонарём не пошлю, к прихожанам обращаться не стану. Имена у себя запишу. Родным отдам такую же запись, с указанием могил. Только вы мне раньше отъезда врача приведите, хочу от него самого услышать.

Пахом спросил, не лучше ли позвать другого батюшку, помоложе, которому легче прийти затемно. Отец Василий рассердился: глаза у него видят, ноги ходят, а молиться он не разучился. Он просто не слышит, когда ему шепчут в левое ухо. Мне пришлось повторить фамилию доктора громче, и священник записал её рядом с именами погибших.

Я обещал прийти с врачом. Разговора о моих способностях мы не начинали. Пахом представил меня посланным от родных, и священник расспрашивал о гробах, об одежде погибших и о том, где их будут держать до погребения. Плотник, которому Пахом заказал гробы, согласился освободить для погибших свою пустую мастерскую. Перевозить их с рудника взялся его родственник. Я побывал с Пахомом у обоих и вернулся к семье, только убедившись, что это согласовано.

Двадцать первого июля мы продолжили путь. Новый возница довёз нас до следующего селения и отыскал замену себе. За три дня нам пришлось ещё дважды менять наёмных лошадей, а Лобанов ехал пассажиром, уступив свою пару Труппу. Каждый вечер я продолжал лечение. Боткин следил, чтобы возница не брался за работу прежде времени, а в дороге придерживал повязку, если она сползала. К двадцать третьему головокружение прошло. Фёдор попросил вернуть ему вожжи, и доктор разрешил вести на ровной дороге.

Первую ночь после выезда от угольного сарая провели на сеновале. На следующую до жилья не доехали и остались возле лесной дороги, закрыв больных от ветра покрытием повозки. Я уходил лишь с мест, где люди условились меня дожидаться. На опасных пересечениях я дважды останавливал время. Остальную дорогу проходили в обычном ходе дней. Лошадей поили, меняли подстилку, чинили порвавшуюся постромку. Утром поднимались до жары. К полудню лица у всех были в пыли, и Харитонов делил воду для умывания почти так же строго, как масло для каши. На каждой стоянке прежде всего искали колодец.

Алексей стал увереннее ходить. На привалах он доходил с Леонидом до воды и садился там, откуда было видно лошадей. Доктор не разрешал идти вместе с остальными долгие вёрсты, и мальчик сердился, но в повозку возвращался сам. Однажды он отослал отца, пришедшего подать руку, а через несколько минут позвал снова: неровный край оказался выше, чем он думал. Николай помог и не напомнил о первом отказе.

Дочери шли пешком по очереди. У Марии натёрлась пятка, и на следующий день вместо неё больше шла Ольга. Анастасия сначала пыталась держаться рядом с возницей, слушая, что тот рассказывает о дороге, потом отстала к Демидовой. Я застал их за разговором о белье, которое Анна Степановна шила для себя. Она долго не могла объяснить, откуда начнёт узор, и наконец показала карандашом на обрывке бумаги. Анастасия предложила своё, получила решительный отказ и засмеялась.

— Вам всё хочется завитков, — сказала Демидова. — Я потом сама в них запутаюсь. Мне эту работу ещё зимой нужно было закончить, а вы предлагаете другую начинать.

— Тогда я отдельно нарисую. Закончите своё, посмотрим, какой узор лучше.

Анна Степановна убрала бумагу и позволила девушке взять карандаш. К вечеру обе уже искали, на чём продолжить рисунок, потому что первый лист попал под мокрое полотенце. Из-за пропавших линий они поспорили гораздо горячее, чем из-за того, кто должен был убрать вещи с повозки.

Двадцать второго я ещё раз побывал в доме Ипатьева. Комендантскую теперь легко было найти по голосам: у двери всё время кто-нибудь ждал. Юровский слушал доклад о Лобанове. Жена оставалась дома, мужа не видели, владелец второй повозки после очередного вызова повторил, что разрешил пользоваться ею дольше, потому что иначе не получил бы ни платы, ни лошадей. Где находятся пассажиры, он не знал.

Никулин предложил задержать его до возвращения Петра Семёновича. Юровский спросил, кто тогда примет вернувшегося возницу. Ему было нужно, чтобы Пётр пришёл к знакомому двору, а не услышал об аресте и исчез. Владельца решили отпустить, но наблюдение за двором оставить.

Я прочёл приготовленное для передачи описание семьи. В нём уже не было требования искать всех вместе. Женщин предлагалось проверять и без мужчины, мальчика — с любым сопровождающим. Фотографии оставались прежние, зато к приметам приписали короткие волосы девушек, собак и имена двух возниц.

Перед уходом я заглянул к Сторожеву. Он находился дома, но просил пока не приводить к нему никого из наших: приходящих по-прежнему замечали. Я передал это семье вместе с новыми сведениями о розыске. Николай попросил не считать смену власти впереди гарантией, что туда не попадут ни описания, ни люди, знающие его в лицо.

Пока мы шли к Уфалею, работу у шахты продолжали. Я возвращался утром или под вечер, заранее называя время Пахому. Трупп однажды ещё пришёл помочь, когда у семьи остались оба возницы и доктор, а время нашего возвращения назначили заранее. В остальных случаях я привозил Боткина, чтобы он осматривал поднятых и записывал то, что мог подтвердить. Двадцать третьего извлекли последних. Всех восьмерых перенесли в приготовленные гробы, и доктор сверил имена с листом Николая.

Об одежде и найденных вещах составили отдельные записи. Кузьма сначала не хотел ставить фамилию, потом сам взял карандаш. Долго выводил подпись на краю стола, ругая неровную доску. Пахом забрал свою копию, сказав, что спрячет дома, другую Трупп увёз к семье. Доктор в тот же день поговорил с отцом Василием. Его запись священник прочёл дважды и оставил у себя копию. Погребение назначили на раннее утро. К этому часу гробы должны были перевезти из мастерской в кладбищенскую часовню.

В тот вечер я также передал Сторожеву, что погребение будет утром. Он попросил отца Василия помянуть всех и прочёл молитву при мне, прежде чем я ушёл.

К двадцать третьему мы добрались до Верхнего Уфалея. На станции и в посёлке стояли противники большевиков. Здесь не было прежних красных постов, но документы по-прежнему спрашивали, а железная дорога работала прежде всего для военных. Трупп нашёл место для больных через человека, у которого Лобанов купил корм. Ночлег дали на окраине, в летнем помещении, не приглашая нас в хозяйский дом.

Двадцать четвёртого Александра попросила отвезти её проститься с сестрой. Я рассказал, как приготовлено место и кто будет возле гробов. Она хотела, чтобы Николай сначала увидел всё сам и сказал ей, можно ли ехать. Муж согласился. Боткин остался с детьми, а оба возницы — во дворе, где ожидали нашего возвращения.

Николай поехал со мной до начала службы. Взял список и деньги для расчёта с работниками. Пахом встретил нас возле кладбищенской ограды, показал, как пройти между могилами, и проводил к деревянной часовне, где уже стояли гробы. Кузьма стоял у двери. Увидев Николая, он снял шапку, но остался на своём месте.

Накануне я предупредил отца Василия о возможном приезде Николая и Александры. Он попросил предупредить о приходе, чтобы не начинать без родных. Теперь поздоровался, назвал Государя по имени и отчеству и повёл внутрь. Мы пробыли там недолго. Николай подошёл к каждому гробу. Священник называл имена, показывая, где кто лежит. Возле Елизаветы Фёдоровны Николай попросил дать ему несколько минут.

Я не отходил. Он стоял, прижав сложенный лист к бедру, и смотрел на лицо свояченицы. Потом наклонился, перекрестился и поцеловал лежавший возле неё крест. Выпрямившись, спросил священника, можно ли Александре немного посидеть во время службы. Отец Василий показал скамью у стены.

Мы вернулись к семье. Николай рассказал жене сам, что увидел. Предупредил, что лицо сестры изменилось. Дочери слушали, пока он говорил о прикрытых лицах и о том, что гробы Эллы и Иоанна поставили рядом. Александра спросила, узнает ли её.

— Узнаешь, — ответил Николай. — Только, Аликс, не нужно ехать ради того, чтобы проверить сказанное нами. Я сам там был. Евгений Сергеевич видел. Ты можешь проститься с нею и здесь.

— Я не проверять хочу. Я всё отправляю тебя, доктора, Илью. А сама лежу и жду, когда мне позволят услышать ещё немного. Мне нужно быть там, пока её не похоронили. Илья, вы мне скажете, когда придётся уходить? Только заранее, чтобы я успела попрощаться.

Я ответил, что мы останемся до конца. Она попросила Марию принести тёмный платок, а Татьяну — книгу с письмом. Дочери проводили её до двери. Александра поцеловала каждую, прежде чем подать мне руку.

На кладбище мы оказались в стороне от людей, откуда я уже ходил с Николаем. Пахом подал ей локоть. Я шёл рядом, пока она медленно подходила к часовне.

Перед входом Александра остановилась. Попросила назвать, где находится сестра, и выслушала ответ, глядя на дверь. Потом вошла сама. Отец Василий посторонился, пропуская её, и не стал сразу начинать говорить.

Пахом показал, где лежит Элла. Александра подошла, отогнула край ткани у её лица и несколько мгновений всматривалась. Затем прикрыла лицо снова. Ладонь положила поверх ткани на сложенные руки и осталась стоять, наклонив голову.

— У тебя руки всегда мёрзли, — сказала она наконец. — Ты и у нас садилась возле огня. Я теперь вспомнила, как просила тебя отойти, боялась, что платье прожжёшь.

Дальше Александра заговорила по-немецки. Я отступил к стене, оставляя ей место возле гроба. Из-под платка она достала письмо, которое прежде дала мне запомнить. Развернула, посмотрела на карандашные строки и подозвала меня.

— Здесь всё ещё написано, что я жду ответа. Я вчера хотела переписать, а потом решила оставить. Она знала, как я пишу. Не хочу теперь исправлять то, что собиралась ей сказать.

Она спросила священника, можно ли положить письмо с сестрой. Отец Василий не расслышал, пришлось показать ему лист. Он разрешил, и Александра убрала бумагу под край ткани возле рук Эллы. Пахом подал ей стул. Она не села, но положила ладонь на спинку и долго держалась за неё.

Священник спросил, начинать ли. Александра попросила ещё немного времени и сама подошла к остальным. Возле Варвары задержалась, помолилась и снова вернулась к сестре, прежде чем отойти к скамье. Службу отец Василий начал, когда она устроилась.

Я стоял у стены и слушал. Пахом и Кузьма оставались возле двери, пришёл плотник, который делал гробы, и ещё двое работавших на подъёме. Никто не пытался заговорить с Александрой. Когда ей понадобилось подняться, Пахом помог, не дожидаясь просьбы.

У могил Пахом снова подал ей руку. Александра подошла к краю, где ей показал священник. Я остался с другой стороны, пока мужчины опускали гроб. Землю поднесли на лопате, и Александра взяла горсть. Пальцы разжались не сразу. Она посмотрела на ладонь, стряхнула оставшееся и отступила, чтобы не мешать людям.

Погребли всех восьмерых. На могилах поставили простые деревянные кресты без надписей. Отец Василий показал запись, которую оставит у себя, а для Николая дал копию с указанием места. Александра приняла её, сложила и убрала под платок. Перед уходом она подошла к работникам.

— Благодарю вас за мою сестру и за всех, кто был с нею, — сказала она. — Я не знаю, сколько труда вам стоило достать их. Пожалуйста, скажите, получили ли вы всё, что требуется. Николай Александрович должен был передать.

Кузьма ответил, что расчёт закончен. Затем кашлянул, посмотрел на Пахома и попросил только не приводить к ним людей, которые захотят расспрашивать из любопытства. Если когда-нибудь потребуется показать могилы родным, он поможет. О том, как приходил и уходил я, рассказывать посторонним не собирается.

Александра вернулась со мной к дому возле Уфалея. Мария ждала у двери и сразу подала матери руку. Николай взял принесённую запись. Жена попросила его прочесть всё при дочерях, чтобы они тоже знали, где осталась Элла, а сама легла, не снимая платка.

В тот же день мы рассчитывали уехать поездом. Накануне я несколько раз прошёл вдоль путей, выслушал разговоры у служебных дверей и наконец нашёл человека, который мог сказать, куда отправляют состав. Старший кондуктор Ефим Захарович собирался на юг, к Кыштыму. К составу собирались прицепить два крытых товарных вагона, в которых разрешили ехать гражданским, получившим пропуск на станции.

Он выслушал меня, всё время пересчитывая что-то в своей книжке. На слове «двенадцать» поднял палец, остановил и потребовал сказать число ещё раз. Потом записал отдельно детей и взрослых. Доктор Боткин должен был прийти сам, назвать себя и получить разрешение для больных и сопровождающих. Кондуктор спросил, поеду ли я тоже. Я ответил, что только передаю условия, и он не прибавил меня к числу пассажиров.

Николай не сразу согласился отправить доктора. Он спросил, придётся ли назвать всех и не станут ли после этого искать самого Евгения Сергеевича.

— Обещать, что не станут, я не могу, — ответил Боткин. — Но здесь я вправе сказать, что везу больных. С их перевозкой могу обращаться к людям открыто. А если останемся ждать, всё равно нужно будет объяснять, отчего двенадцать человек с ребёнком каждую ночь ищут новую крышу. Моё имя в бумаге будет настоящее.

Они условились, что до принятия любых других условий доктор вернётся. Евгений Сергеевич сходил к станционному начальству вместе с Труппом. Я находился рядом. Они ждали долго, пропустили вперёд человека с военной бумагой, потом женщину, уже начинавшую плакать от усталости. Наконец Боткина позвали к столу. Он назвался врачом и объяснил, что везёт больную женщину с мальчиком, семью и сопровождающих. О службе при дворе не сказал.

Человек за столом записал имя доктора и велел повторить число спутников. Тут же кто-то спросил его о другом составе, и он ответил, продолжая писать. Получилось четырнадцать. Боткин заметил ошибку, и писавший, рассердившись, перечеркнул строку.

— Взялись говорить сразу оба, теперь переписывай. Подождите вы со своим вагоном, я ещё этих не отпустил.

Он вписал доктора Боткина и ещё одиннадцать человек, пометил, что среди них двое больных. Список передал сидевшему рядом военному. Тот спросил, зачем ехать всем, если лечить нужно только женщину и мальчика, и доктор ответил, что семья не согласится разойтись. Они готовы ехать в товарном вагоне, не требуют госпитального места. Военный поставил отметку и разрешил следовать до Кыштыма. Дальнейший проезд этой бумагой не разрешался.

Ефим Захарович прочёл бумагу, заглянул на оборот и указал, куда подойти перед отправлением. За проезд заплатили отдельно. Я спросил, сколько ждать, и он захлопнул книжку.

— Завтра с полудня будьте возле вагонов. Не у самого паровоза, как все норовят, а здесь, на краю платформы. Я вас увижу, скажу, когда подниматься.

Трупп спросил, можно ли принести мальчика позже остальных. Ефим Захарович начал отвечать, но его позвали с соседнего пути. Он сердито прокричал, что уже третий раз объяснял про тормоз, затем повернулся к нам и смущённо поправил фуражку. Велел привезти больных сразу. Посадить их раньше, пока состав стоит, он сможет, а после сигнала задерживать отправление не будет.

Кондуктор подошёл к вагону, отодвинул дверь и показал, где уложить больного так, чтобы при остановках через него не ходили. О собаках Трупп предупредил сразу. Ефим Захарович велел держать их возле себя и не выпускать на пути. Потом предупредил, что вещи нужно держать при себе. Из одного вагона утром унесли узел, пока хозяйка ходила за водой, а искать его среди всех пассажиров никто не станет.

Деньги на переезд и расчёты мы получили накануне через продажу броши. Александра выбрала её сама. Я нашёл покупателя по указанию аптекаря, Трупп принёс вещь на оценку и вернулся с предложенной суммой. Камни оценили хуже, чем надеялась Государыня, но она согласилась на продажу. Прежде чем распределить деньги, Николай позвал Харитонова с ответом жены. Повар показал суммы и попросил отдать только на ближайший расчёт, а остальное сохранить для дороги. Николай выслушал и всё же отложил столько, чтобы Евгения Андреевна могла погасить названные долги.

Я отвёл к ней Харитонова в тот же вечер, пока семья отдыхала на последнем ночлеге перед станцией. Он вручил деньги, оставил короткое известие о дороге и вернулся, не зовя всех детей ради новой поспешной встречи. Узнав от мужа о нападении в Мраморском, Евгения Андреевна сначала отложила деньги и заставила его рассказать о себе. Что он не ранен, она хотела услышать и от меня. Лишь после этого согласилась обсуждать расходы и разрешила ему идти.

За украденную пару Николай написал отдельное обязательство и дал Петру Семёновичу деньги в счёт возмещения. Возница должен был передать их владельцу, когда станет возможно вернуться. Лобанов не хотел расставаться с нами прежде посадки. Его рана ещё требовала перевязки, но повозку он уже вёл сам.

На станцию мы вернулись после полудня двадцать четвёртого. Братья остановили подводу в стороне, выгрузили вещи и дождались, пока Боткин устроит Алексея. Для прощания Николай отошёл с ними туда, где не толпились пассажиры. Лошадей они уведут к знакомому торговцу кормом, где условились постоять ещё день. Я запомнил двор и обещал принести известия из Екатеринбурга прежде, чем они отправятся назад. До жены Фёдора Андреевича слова должны были дойти ещё сегодня.

Николай пожал руки обоим. Пётр Семёнович сказал, что больше пока никого везти не хочет. Фёдор спросил его, чем же он займётся, и брат ответил, что для начала выспится без чужого колеса над головой. Потом оба замолчали. Лобанов посмотрел на Алексея, видневшегося в открытой двери, и снял шапку.

— Вы ему скажите, чтобы ремень не искал. Здесь другие крепления, пусть за них и держится. И колено бережёт, доктору зря не перечит.

Алексей услышал сам. Поднял руку, но слов из-за шума на соседнем пути не разобрали. Николай передал его благодарность. Фёдор Андреевич махнул в ответ и пошёл к лошадям, пока Пётр ещё раз проверял, всё ли сняли с повозки.

В вагоне кроме нас находились женщина с двумя детьми, пожилой мужчина и молодой рабочий, устроившийся возле двери на собственном мешке. Вещи они успели разложить так широко, что при нашем появлении пришлось их собирать. Женщина требовала от сына не ставить ноги на её узел, мужчина искал свободный гвоздь для картуза. Когда внесли Алексея, рабочий поднялся и молча передвинул мешок, освобождая место у стены.

Александра села возле сына. Дочери устроились напротив, Демидова положила шитьё в свой свёрток, не собираясь доставать его до остановки. Харитонов придерживал чемодан коленом. Леонид посадил Джоя возле себя. Татьяна держала Ортипо за ошейник, пока брат устраивался рядом, а Анастасия завернула Джимми в дорожный платок, оставив снаружи только голову.

Николай подошёл ко мне, пока на платформе ещё можно было разговаривать. Сказал, что теперь, после погребения, хочет прежде всего дать знать матери. Он напишет слова для неё в дороге. Я ответил, что начну с поиска её окружения, как только смогу оставить семью на остановке, где не придётся опасаться внезапного отправления.

— Не нужно сразу вести меня, — сказал он. — Сначала пусть услышит, что все живы. Потом решим, как встретиться. Я после рассказа Ивана Михайловича всё представляю, как маменька откроет дверь незнакомому человеку. Ей и без нас досталось ждать.

Ефим Захарович прошёл вдоль вагонов и велел подняться тем, кто оставался снаружи. Николай вернулся к жене. Я сел возле Марии, оставив себя видимым только своим. Она положила ладонь рядом с моей на край свёрнутого пальто и спросила, буду ли я здесь, когда поезд тронется.

Я ответил, что буду. Снаружи коротко свистнули, под вагоном натянулись сцепки. Первого толчка оказалось достаточно, чтобы все ухватились за вещи, но дальше движение стало ровнее. За открытой щелью медленно пошли станционные постройки.

Николай сел на пол возле сына. Раньше отсюда было видно только чужую подводу, теперь мимо двигались рельсы, будка стрелочника и уходившие вдаль пути. Алексей попросил отца немного подвинуться. Тот переместился к стене, и мальчик остался смотреть наружу, не отпуская Леонида, которого удерживал за рукав.

Глава пятнадцатая. Мама

За Уфалеем поезд пошёл быстрее. В щель у двери залетала мелкая гарь, и Татьяна пересадила Ортипо подальше от сквозняка. Женщина напротив тотчас придвинула к себе узел, на котором спала её младшая дочь. Она и прежде поглядывала на собак, но теперь сказала, что уступать им место не станет.

— У меня ребёнок здесь лежит. Я за неё тоже платила, хоть она у вас пока слова не сказала.

— Я подержу на коленях, — ответила Татьяна. — Она к девочке не пойдёт.

— Да мне и не надо, чтобы к нам кто-нибудь ходил. Старшего вон подвинула, мужа со мною нет, заступиться некому. А вы всё прибываете.

Татьяна выпрямилась. Я видел, что ей хочется напомнить о месте, которое они оставили у двери, но Александра позвала дочь к себе. Ортипо улеглась между ними, положив голову на подол матери. Женщина ещё некоторое время поправляла узел, хотя девочка ни разу не проснулась.

Молодой рабочий, освобождавший место для Алексея, сидел возле двери. При каждом толчке он придерживал длинный свёрток. Из него выглядывала рукоятка напильника. Леонид спросил, не режет ли железо мешок изнутри, и парень развернул край, показав доску, к которой привязал инструменты.

— Если развяжется, сам прежде почувствую. Я на нём третью ночь сплю. Семён меня зовут, раз уж заговорили. А тебя?

Леонид назвал себя и принялся объяснять, как удобнее завернуть инструмент, чтобы ничего не кололось. Семён выслушал и предложил ему самому полежать на свёртке. Мальчик смутился, а Алексей сказал, что попробовал бы, только ему пока велят сидеть здесь.

— Вот и сиди, — ответил Семён. — Не больно-то хорошая постель. У тебя хоть подушка есть.

— Я бы дал вам, — сказал Алексей. — Только она под ногой, её нельзя убрать.

Парень перестал усмехаться. Покачал головой, показывая, что брать не собирается, и вновь прикрыл инструмент мешковиной. Через некоторое время он подвинулся так, чтобы мальчику стало лучше видно дорогу. Алексей заметил и поблагодарил, уже не предлагая ничего взамен.

Дальше заговорил старик, повесивший картуз над головой. Он хотел узнать, как скоро проедем до Кыштыма. Николай ответил, что времени прибытия им не назвали. Старик стал вспоминать прежние поездки, жаловался, что теперь никто ничего не умеет сказать, и вскоре принялся объяснять, кому следовало поручить управление железной дорогой.

Семён терпел, пока речь шла о поездах. Когда старик добрался до рабочих комитетов, парень спросил, приходилось ли ему самому чинить паровоз. Тот ответил, что для суждения не обязательно держать молоток. Семён хотел возразить, но женщина попросила обоих помолчать: ребёнок наконец заснул крепко.

Николай достал свою тетрадь, положил на неё лист и попробовал писать. На первом же стыке карандаш прочертил длинную черту. Ольга предложила подождать остановки, однако отец перевернул бумагу и продолжил. Я видел обращение к матери. Дальше стояла начатая строка. Николай несколько раз перечёл её, так и не дописал и убрал карандаш до остановки.

До Кыштыма добрались перед вечером. На остановках мы пропустили два встречных состава, потом долго стояли у самого въезда на станцию. Ефим Захарович пришёл к вагону и объявил, что дальше на этой бумаге нас не повезут. До утра разрешил оставаться на месте. Потом вагоны должны были освободить.

Боткин с Труппом пошли узнавать о следующем поезде. Я проводил их до станционных дверей и вернулся к семье. Теперь можно было выполнить обещанное возницам, не рискуя потерять состав на дороге. Николай назвал час, к которому просил меня вернуться. К этому времени доктор должен был принести ответ со станции. Мы решили дождаться друг друга у вагона, прежде чем расходиться по новым делам.

Лобановых я застал во дворе торговца кормом. Фёдор Андреевич уже снял повязку, но рубец над ухом ещё краснел. Я посмотрел рану, передал слова доктора о перевязке и отправился к жене возницы. Она находилась дома. Человек, наблюдавший за двором, ушёл незадолго перед моим появлением, и радоваться этому она не спешила.

— У него тоже ноги есть, куда-нибудь понадобился. Фёдору пока не говорите, что можно. Я знаю, как он услышит: двор пустой, значит, всё кончилось.

Я сообщил, что семья уже в Кыштыме, а муж остался возле Уфалея. Она попросила передать ему, что не сердится за задержку. Деньги у неё были, продукты тоже. Ей нужно было знать, где он, и не получать вперемежку с его словами обещаний от меня. Я повторил её ответ братьям и вернулся к вагону до назначенного часа.

Во время стоянки Николай смог закончить первую страницу. Дочери по очереди приписали по нескольку слов. Алексей долго выводил своё имя на коленях у отца, а затем попросил не поправлять последнюю букву. Она вышла такой, как он хотел.

— Сразу отдавать не надо, — сказал Николай. — Сначала найдите, кому доверяют возле маменьки. Там должны быть Ящик или Поляков, если всё ещё остаются при ней. Алексей Егорович их знает. Он мог бы отвезти письмо, когда будет куда прийти.

Трупп подтвердил, что знает обоих. Он предложил идти с письмом сам: мать Николая помнила его много лет, и ей не придётся верить одному незнакомому посланному. До нового переезда оставалось дождаться разрешения. Мы договорились вернуться к этому, когда появится место, где семья сможет оставаться без нас обоих.

Наутро пришлось выгрузиться. Молодой рабочий помог опустить чемодан, потом протянул руку Александре. Она сперва не поняла, что он обращается к ней, и Семён нетерпеливо повторил, куда ставить ногу. Николай стоял снизу с другой стороны. Вместе они помогли ей сойти, после чего парень забрал собственный мешок.

— Ты дальше едешь? — спросил его Леонид. — Мы ещё не знаем, когда.

— Мне здесь надо. Дойду, погляжу, кому руки нужны. Если опять начнут спрашивать, за кого я, пойду к следующему. От разговора железо ровнее не станет.

Он поправил свёрток на плече, простился со всеми сразу и ушёл к выходу со станции. Старик ещё оставался в вагоне, укладывая вещи, а женщина с детьми сама поблагодарила Татьяну за то, что ночью придержала её девочку на повороте. Татьяна помогла ей поднять узел, и на этом они расстались.

Собственное разрешение мы получили только к концу дня. До этого Боткин успел познакомиться с фельдшерицей при станции. Она увидела, как он осматривает мальчика, спросила фамилию, а затем попросила пройти с нею. У неё находился человек, которого надо было снова осмотреть после перевязки, а своего врача до вечера не ждали.

Николай хотел сначала выяснить, сколько это займёт. Боткин ответил, что сам ещё не видел больного, и предложил подождать его под навесом. Антонина Петровна, так звали фельдшерицу, выслушала их разговор, поставив перед собой корзину с перевязочным.

— Я ваших к себе забрать не могу, у меня места нет. Но под навесом им до вечера тоже не дело. У дежурного спросите пустую комнату за кладовой. Там ремонт собирались начинать, только ещё не начали. Скажите, я просила для больных до отправления. Стульев не обещаю, зато дверь есть.

Она сказала это и ушла с доктором. Трупп нашёл дежурного. Понадобилось ещё немного подождать, пока отыщут ключ, после чего мы перенесли вещи. Комната была небольшая, с вынутой из петель внутренней дверью у стены. Здоровые устроились рядом снаружи, оставив больным место лечь.

Боткин вернулся через два часа. Он рассказал, что больному после перевязки стало легче, а Антонина Петровна пообещала проводить его к человеку, ведавшему проездом. Но прежде доктор сел возле Николая и рассказал, что ему предложили остаться при станции хотя бы на неделю. Людей прибывало много, врачей не хватало.

— Я отказался, — сказал он. — Сказал, что своих больных сейчас оставить не могу. Но это пришлось сказать и написать мою фамилию ещё раз. Теперь здесь знают, что я был.

Николай спросил, пытались ли его удержать. Не пытались. Приняли помощь и обещали содействие в отъезде, однако запись о докторе сохранялась. Боткин убрал бумагу из Уфалея. Я помнил его имя в списке у Юровского. Здесь доктору ответили иначе, дали место нашим больным и попросили его самого помочь, но на следующей станции его фамилию могли прочесть люди, которые знают больше.

— Вам нужно было лечь, — сказал Николай. — Мы всю ночь простояли, а вы вместо отдыха ещё работали.

— Я успею полежать. Там человеку больно было, я ведь его уже увидел. Уйти и сказать, что очень тороплюсь, было бы труднее.

Николай посмотрел на него и больше об отдыхе не говорил. Принёс оставленную Харитоновым еду, а сам вышел к Труппу. Доктор снял очки и попросил меня передать, чтобы в ближайшие полчаса к нему никого не приводили, если это можно отложить.

В середине дня я вернулся в Екатеринбург. Было двадцать пятое июля. На знакомом проспекте шли другие солдаты, жители выходили за ворота, расспрашивали. Возле дома Ипатьева стояли люди, которых прежде здесь не видел. Мне пришлось пройти между ними, чтобы попасть во двор.

Юровского в доме не было. В комендантской раскрыли ящики, на полу лежали бумаги, но возле стола уже разговаривали незнакомые офицеры. Один требовал никого больше не впускать, пока не разберутся, что осталось. В общей комнате мужчина в штатском расспрашивал человека из соседнего двора. Тот повторял, что семья исчезла раньше прихода войск, а куда её увезли, он не знает.

— Не увезли, а ушли, — поправил другой. — Караульные сами бегали, искали. Всех потом расспрашивали, у кого подводы. У Лобанова жена подтвердит, к ней сколько ходили.

Я не стал ждать продолжения. У женщины было спокойно, но в доме она уже знала о смене власти и собиралась выйти к соседке. Остановить её я не просил. Передал услышанное и предупредил, что фамилию мужа теперь называют люди, которым может понадобиться узнать о семье. Она велела сперва сказать Фёдору, чтобы тот сам решил, что говорить при возвращении.

Сторожев встретил меня во дворе. Ему уже предлагали рассказать о последней службе у заключённых. Он не собирался скрывать то, чему были свидетелями караульные, но о наших разговорах говорить не хотел.

— Только люди теперь будут спрашивать с другой надеждой, — сказал он. — Приходят и радуются: освободили, живы, где же они? Мне тоже хочется обрадоваться вместе с ними. А я знаю, что вы всё ещё ищете дорогу. Скажите Николаю Александровичу: я не стану от его имени приглашать сюда тех, кому хочется его увидеть.

Он попросил сообщить, когда семья разрешит передать родным больше. Я пообещал и отправился к возницам. Братья выслушали известия, затем Лобанов сказал, что на следующий день попробует двинуться к дому. Пётр Семёнович пойдёт с ним. До возвращения они остановятся за городом и дождутся меня, чтобы ещё раз узнать о дворе. Место на дороге выбрали вместе, по приметам, которые я уже знал.

В Кыштым я вернулся с известием о городе. Николай слушал возле входа в нашу комнату, а дочери подошли, когда услышали название. Алексей спросил, можем ли мы теперь вернуться к отцу Иоанну и перестать переезжать.

— Я очень хочу увидеть его и поблагодарить, — ответил Николай. — Но если приеду в город, мне придётся объявить, где мы. Ко мне придут военные, начнут говорить об охране, о том, куда нас поместить. Мы ещё ничего не знаем об их условиях. Пока есть дорога к бабушке, я хочу продолжать.

— Там, может быть, осталось моё кресло, — сказал Алексей. — Его ведь не унесли? Оно там стоит?

Я ответил, что видел кресло в доме. Мальчик немного помолчал, потом попросил отца не возвращаться ради него. Когда он вырастет, пояснил он Леониду, оно всё равно станет мало. Николай отошёл к доктору, а я остался возле мальчиков, пока они не заговорили о другом.

К вечеру разрешили ехать до Челябинска. Следующий поезд отправляли утром. Антонина Петровна принесла Боткину его бумагу и потребовала, чтобы он проверил написанное, а потом сам поел. Доктор поблагодарил и спросил, оставили ли ей помощника на ночь. Она ответила, что помощник опять напился, и ушла, продолжая сердиться на него уже за дверью.

Двадцать шестого мы двинулись дальше. Поезд шёл через Аргаяш, долго стоял на промежуточных путях и только к вечеру вошёл в Челябинск. За окнами товарного вагона леса сменились открытыми пространствами. Поездка утомила, но теперь мы миновали за сутки расстояние, на которое прежде собирали корм, искали возниц и просили несколько ночлегов.

Здесь Трупп нашёл постоялый двор в стороне от вокзала. Дорожную бумагу показал доктор. Хозяин переписал его фамилию и число спутников, пересчитал поданные деньги и отдал две комнаты за плату вперёд. Я проверил выходы вместе с Николаем. На ночь дежурили по очереди, вещей возле двери не складывали. До следующего отъезда требовалось узнать, как попасть на западную линию, к Златоусту, и прежде утра мы никуда больше не собирались.

Николай вынул письмо матери. Оно помялось за время поездки, и он расправил лист на столе. Спросил, могу ли я утром отправиться в Крым один, узнать место и вернуться. Я назвал Харакс, который помнил по прежней истории, и объяснил, что начну от Ливадии, где уже бывал. Подтверждать, что Мария Фёдоровна по-прежнему там, предстояло на месте.

— У Георгия? — переспросил Николай. — Хорошо, начните оттуда. Я всё представляю маменьку в Ай-Тодоре, потому что оттуда получали письма. Только найдите прежде людей при ней. Я не хочу, чтобы она услышала из-за двери неизвестный голос и осталась с ним одна.

Утром Николай снова прочёл письмо. На чистом месте над обращением поставил двадцать седьмое июля и рядом четырнадцатое по старому счёту. Дочери проверили свои приписки. Александра попросила добавить, что радуется мысли о встрече и сожалеет, что дорога будет долгой. О сестре она хотела написать потом сама, после того как Мария Фёдоровна получит первое доброе известие.

Двадцать седьмого я отправился к морю. Возле Ливадии не было ни той игры, которую мы видели с Николаем, ни знакомых голосов за поворотом. По дороге шли двое немецких солдат, один нёс через плечо шинель. Я пропустил их, оставаясь невидимым, и пошёл искать поворот к Гаспре.

До Харакса добирался по указаниям встречных. Названия имений здесь знали. О Марии Фёдоровне я на дороге не спрашивал. Возле усадьбы человек, нёсший корзину, показал, как пройти к хозяйственному входу, и я дождался, пока позовут Тимофея Ксенофонтовича Ящика.

Он вышел из-за дома, застёгивая ворот. Высокий, широкоплечий, с густой бородой, которую я узнавал по фотографии. Но назвался я прежде, чем обратился к нему самому. Ящик остановился так, что заслонил проход, и спросил, по какому делу пришёл.

— Мне нужно передать известие от Николая Александровича. Я прежде хотел найти кого-нибудь из людей, которых он знает. Он назвал вас и Полякова.

Ящик взял меня за плечо и отвёл к стене, подальше от открытых окон. Сперва посмотрел на мои руки, затем на лицо. Руки у меня были пусты.

— Бумага есть? Давай посмотрю, с чем пришёл.

— Письмо у него. Я могу привести Алексея Егоровича Труппа, он привезёт его сам. Сначала нужно было узнать, где находится Мария Фёдоровна и кому здесь можно передать просьбу.

— Трупп живой? Ты его сам видел? Когда?

— Сегодня утром. Он остаётся с семьёй. Все живы и вышли из дома шестнадцатого июля.

Ящик отпустил моё плечо. В доме хлопнула дверь, он повернулся на звук и снова встал передо мной. Я ждал, не продолжая говорить о семье, пока прошедший человек не скрылся за углом.

— К ней с такими словами сразу не пойдёшь, — сказал он. — Это ты правильно сделал, что меня позвал. Кто-нибудь скажет: выпустили, завтра приедут, — а ей опять потом не спать. Приводи Алексея Егоровича. Если это он, я узнаю. И письмо пусть при нём будет.

— Она здесь? Я должен передать, где мы её нашли.

— Здесь. Если придёшь сегодня, у входа меня спросишь. В дом её могу проводить или во двор отойти, но далеко не отлучусь. Только имя повтори, я хочу запомнить.

Я повторил. Он не добавил ни приветствия для Николая, ни просьбы передать радость. Остался у стены, пока я шёл к выходу. Мне хотелось ещё раз уверить его, что весть настоящая, но для этого и нужно было вернуться с Труппом.

В Челябинске доктор осматривал Александру. Я подождал у двери, пока он разрешит войти, и сообщил, что нашёл Ящика. Николай хотел узнать всё: как он выглядел, что сказал, где стоял. О матери я пока мог повторить только его слова.

Трупп приготовился быстро. Револьвер передал Николаю, прежде вынув из кармана вместе с платком, и взял письмо. Государь убрал оружие так, чтобы до него не добрались мальчики. Харитонов занял место у входа, Демидова осталась с Александрой, а Боткин — с Алексеем. В этот день никаких приготовлений к переезду ещё не начинали.

— Вернёмся к часу, о котором договорились, — сказал Трупп. — Если Государыня захочет ответить позднее, я не стану её торопить. Приедем за письмом снова.

Николай попросил передать матери любовь от всех. Камердинер убрал лист во внутренний карман и вышел со мной. Мы переместились к дороге за пределами усадьбы, а дальше пошли пешком. Трупп вглядывался в деревья и несколько раз поправил пиджак, прежде чем показался дом.

Ящик увидел его издали. Пошёл навстречу, сперва быстро, затем почти побежал. Остановился перед нами и взял камердинера обеими руками за плечи. Трупп заговорил первым, назвав его по имени, но лейб-казак не ответил. Обнял его так крепко, что тот уронил шапку.

— Живой, — произнёс Ящик. — Алексей Егорыч, живой. Да ты хоть скажи мне ещё что-нибудь, я весь день этих слов слушать боялся.

Трупп повторил, что все вышли, назвал дату, затем нагнулся за шапкой. Ящик поднял её раньше и отряхнул о рукав. Мне он сказал только, чтобы я подождал рядом, пока предупредит Государыню. Провёл нас в небольшую комнату возле прохода и сам пошёл дальше.

Мы оставались вдвоём недолго. Я слышал женский голос, потом шаги. Мария Фёдоровна вошла без сопровождающих. Она была ниже, чем я представлял её по портретам, в тёмном платье с застёжкой у горла. Прищурилась, разглядывая Труппа, и сразу подошла к нему.

— Вы от Ники? Тимофей говорит, вы его видели. Алексей Егорович, где он?

Трупп поклонился и достал письмо. Она взяла лист, но читать не начала, ждала ответа. Камердинер сказал, где оставил семью, и ещё раз подтвердил, что видел всех сегодня.

— С утра мы вместе, Ваше Величество. Николай Александрович сам дал мне это письмо. Просил прежде всего сказать, что все живы.

Мария Фёдоровна посмотрела на бумагу. Узнала почерк, провела пальцем по загнутому углу и раскрыла лист до конца. Приписки дочерей оказались внизу и на обороте. Она увидела их прежде, чем дочитала первые строки, и позвала Ящика, который оставался за дверью.

— Здесь они все подписались. Посмотри, Тимофей, тут и Бэби. Мне надо прочесть с начала, а я всё к их именам возвращаюсь. Алексей Егорович, это сегодняшнее? Число верно поставлено?

— Сегодня писали, Ваше Величество, — ответил Трупп. — Начали в дороге, а утром закончили. Я стоял при Николае Александровиче, когда он убирал лист.

Она села возле окна. Мы остались на ногах, пока Мария Фёдоровна читала. Несколько раз она возвращалась к началу. На словах о выходе из дома губы её шевельнулись, словно она хотела произнести прочитанное вслух, но до конца дочитала молча.

Она перечитала начало вслух, обращаясь то к Труппу, то к Ящику. Я слышал эти слова утром от Николая, но теперь она произносила их медленнее, останавливаясь там, где он читал, не задумываясь.

— «Моя дорогая Мама! Наконец могу сам сообщить тебе, что все мы живы и вместе. Шестнадцатого июля мы вышли из дома в Екатеринбурге и с тех пор едем к югу. Бэби гораздо лучше, он сам ходит, хотя утомляется и в дальней дороге его ещё приходится носить. Аликс тоже немного окрепла, девочки здоровы. Как мы хотели бы все увидеть тебя! Надеюсь, что теперь удастся хотя бы часто передавать известия. Илья Ильич, с которым приедет к тебе Алексей Егорович, помог нам выйти. Прошу тебя выслушать обоих. Всё, что скажут о нас от моего имени, я им передал сам. Крепко целуем тебя и ждём ответа. Благослови нас, дорогая Мама. Твой Ники».

Она опустила лист и перекрестилась. Ящик повернулся к окну. Несколько мгновений Мария Фёдоровна смотрела перед собой, затем сама назвала по порядку детей и ещё раз проверила, все ли подписи нашла. Возле Алексеевой задержалась дольше.

— Почему вы стоите? — спросила Мария Фёдоровна, подняв голову. — Сядьте оба. Алексей Егорович, вы как будто только теперь дошли до стула. Вы устали, а я заставляю вас стоять.

Камердинер сел, держа шапку на коленях. Она снова раскрыла письмо на обороте, где Алексей написал о собаке, и тихо рассмеялась. Потом прикрыла рот ладонью и долго не могла её отнять.

— Он даже сейчас про Джоя. Господи, я ведь знаю, что он вырос, а всё вижу маленьким, каким уезжала. Ники пишет, он ходит. Ему там было хуже? Что с ногой? Мне говорили такое разное, я уже боялась спрашивать человека, откуда он узнал.

Трупп рассказал о болезни и об улучшении. Говорил подробнее, чем ожидал я: вспомнил, как нёс мальчика, как Алексей сам поднимался после остановок и как спорил с доктором из-за ходьбы. Мария Фёдоровна слушала, придерживая пальцем место в письме. Когда камердинер упомянул Боткина, она попросила передать ему благодарность и спросила, здоров ли он сам.

Затем заговорила об Александре. Хотела знать, остаётся ли у неё одышка, как она переносит поезд и есть ли кому помогать ей при выходе. Трупп назвал дочерей и Демидову. Мария Фёдоровна чуть нахмурилась, услышав, что Мария чаще других находится рядом с матерью.

— Пусть меняются. Маша согласится на всё, если её попросить, я помню. А Оля пишет мне, что у неё силы есть. Скажите Ники, чтобы следил и за девочками, они ему сами не пожалуются.

Она вновь посмотрела на дату. Карандашные цифры вверху были обведены, потому что Николай сперва поставил только день по новому счёту, а потом добавил привычное матери число. Мария Фёдоровна позвала меня ближе.

— Вы привезли Алексея Егоровича? Вы откуда сейчас пришли?

Я ответил, что из Челябинска. Она некоторое время смотрела на меня, потом повернулась к камердинеру, ожидая поправки. Трупп подтвердил. Рассказал, как мы вышли со двора и оказались возле дороги, по которой только что подошли к дому.

Мария Фёдоровна положила письмо на колени. Сперва спросила, не был ли он болен, не терял ли сознания в пути. Трупп ответил, что помнит всё от утреннего разговора до этой комнаты. Лейб-казак стоял возле двери и теперь тоже смотрел на него.

— Значит, вы оба хотите сказать мне то, чему я не знаю названия, — произнесла Мария Фёдоровна. — Письмо у меня настоящее. Вас я вижу. Но из этого ещё не следует, что вы пришли из Челябинска за несколько минут. Может быть, мне пока не всё рассказали?

— Я могу перенести одного человека, который сам хочет идти, — сказал я. — Потом мы оба должны вернуться туда, откуда ушли. Так бывал у жены Иван Михайлович. Алексей Егорович ходил со мной и прежде сегодняшнего дня.

— А навсегда перевезти нельзя? Ники поэтому продолжает ехать с детьми по железной дороге?

Я подтвердил. Она перевела взгляд на его письмо, нашла моё имя и спросила, кто я ему. Трупп хотел ответить, однако Мария Фёдоровна попросила дать мне самому говорить.

Я рассказал о появлении в доме и о том, что сначала меня увидел только Николай. О прежней истории сейчас не заговорил. Сказал, что умею оставаться незаметным для охраны и помог людям пройти за ограду. Требовать, чтобы она назвала меня посланником Божиим или поверила всему, что услышит впредь, я не пришёл.

— Подождите, — сказала она. — Вы называете это помощью, а мне кажется, я и половины не поняла. Я хотела спросить, кому нужно послать благодарность, кто прислал лошадей. А вы говорите о том, что сами вошли в запертый дом.

Мария Фёдоровна взяла письмо и прижала к груди. Ящик подошёл ближе к ней, и она указала ему на стул, но садиться он не стал. Мне впервые захотелось, чтобы она не спрашивала обо мне больше, хотя я сам назвал свои возможности.

— За сына я благодарю вас, — продолжила она. — За Аликс и детей. Но мне нужно с Ники поговорить, прежде чем я смогу ещё о чём-нибудь вас просить. Я ведь не знаю даже, кому говорю сейчас спасибо.

Ящик стоял у её плеча. Его лицо стало жёстким. Он спросил меня, не мог ли я появиться в доме прежде, без приглашения. Я ответил, что мог, но не стал.

— И дальше не надо, — сказал он. — Подойдёшь, позовёшь меня. Раз у тебя письма и живые люди, их через дверь пропустят.

Мария Фёдоровна разрешила ему вернуться к своим делам, но Ящик остался. Она не повторила просьбу. Поднялась, прошла к столу и положила на него письмо сына. Потом вновь взяла его и принесла к своему креслу.

— В прошлом году у меня забрали письма, — сказала она. — Во время обыска. Его письма, детские, мои дневники. Я всё надеялась, что вернут. Когда человек долго не пишет, можно хотя бы прежнее достать, а у меня и этого не было. Теперь он опять прислал мне всех сразу, на одном листе. Я не хочу, чтобы вы унесли его обратно.

Трупп ответил, что письмо останется у неё. Ответ он может отнести сам и не просит возвращать письмо. Мария Фёдоровна посмотрела на него и впервые улыбнулась ему прямо.

— Вы всё такой же. Умеете сказать то, о чём я сама ещё не спросила. Хорошо, я напишу. Только сначала скажите, как он держится. Он всегда пишет, что всё благополучно. Я читала его письма и прежде, я знаю.

Камердинер рассказал о нападении в Мраморском. Коротко, без подробностей раны Лобанова, но о выстреле и двери сказал. Мария Фёдоровна сжала лист так, что он согнулся поперёк строк. Попросила назвать, кто был ранен, затем потребовала от меня подтвердить, что никого из семьи не задело.

— Тогда почему он мне об этом не написал? — спросила она. — Думает, я не выдержу? Я сама хотела бы знать, как с ними обращаются, прежде чем начну радоваться, что они просто едут ко мне.

— Николай Александрович просил сначала передать, что все живы, — ответил Трупп. — Чтобы вы могли прочесть это прежде остальных известий. О дальнейшем он хотел поговорить сам.

Она долго смотрела на него. Затем расправила помятый лист, разгладила сгиб и попросила меня передать, что ждёт сына. Если он может прийти таким же способом, как камердинер, пусть прежде всего скажет, не опасно ли это для тех, кто останется. Она не хочет, чтобы он ради встречи уходил от детей в минуту отправления.

— А если ему трудно, я сама могу, — добавила она. — Вы ведь говорите, что один человек приходит и возвращается. Я могу посидеть с ними там. Не устраивайте мне приём, Илья. Мне нужно увидеть моего сына.

Я сказал, что передам предложение. Мария Фёдоровна попросила не задерживать ответа на много дней. Она не собиралась скрывать добрую весть от дочерей, но пообещала пока не обращаться из-за неё к военным и не объявлять, куда едет семья.

— Ксения и Ольга должны знать, — сказала она. — Они ждали вместе со мной. Не думайте, что я побегу с письмом по всем людям, но от них я не стану прятать. И Аликс передайте: ей не нужно извиняться, что не написала длиннее. Я получила её слова и буду ждать разговора. Пусть бережёт себя в дороге.

Она принялась писать. Перо поскрипывало, и Трупп отвёл глаза от стола, чтобы не стоять над её письмом. Ящик принёс воды, поставил возле неё, подождал, пока она выпьет. На меня он больше не смотрел прямо, но я замечал, как следит за каждым моим движением.

Мария Фёдоровна дважды остановилась, чтобы спросить, как назвать место, где теперь живёт сын. Я ответил, что это временный постоялый двор и что адрес в письмо лучше не вписывать: он может измениться раньше следующей встречи. Она закончила строку и отложила перо.

— Передайте, что в Хараксе мы теперь живём. Пусть не представляет меня всё ещё в Дюльбере. Здесь просторнее дышится. Но о дороге сюда сначала узнаем, я не стану обещать ему, будто весь Крым принадлежит нам и можно только приехать. Вокруг немецкие военные, у них свои начальники. Я не хочу, чтобы Ники решал вопрос о детях, не зная и этого.

Мария Фёдоровна сложила письмо, но прежде чем отдать, подошла к Труппу и взяла его за руку. Попросила поблагодарить всех, кто остался с семьёй. Назвала доктора, Харитонова, Демидову. О Леониде спросила отдельно: знает ли кто-нибудь, где его близкие и получает ли он сам хоть какие-то вести.

Камердинер ответил, что близких мальчика ещё не нашли. Она вернулась к столу, развернула лист и дописала у края несколько слов для него самого. Отдав письмо Труппу, повернулась ко мне и спросила, должен ли он исчезнуть прямо отсюда.

Я ответил, что мы можем выйти обычным путём. Она попросила так и сделать. Ящик проводил нас до дороги. Возле поворота подал Труппу руку и задержал её в своей.

— Государю скажи, я здесь. Как меня оставил при ней, так и стою. А тебе, Илья, вот что: завтра прежде меня спроси. Я должен знать, кто по дому ходит. И Его Величество если придёт, тоже через меня. Сам узнаю, когда её можно видеть, чтобы с посторонними не столкнуться.

Я согласился. Он остался возле изгороди, пока мы не скрылись за поворотом. Трупп некоторое время шёл молча, затем вынул письмо из внутреннего кармана, проверил, не помялось ли, и убрал снова. Я подал ему руку, и мы вернулись в Челябинск.

Николай стоял возле окна. Заметил в руках камердинера бумагу и пошёл навстречу, ещё прежде, чем мы заговорили. Спросил, сама ли мать писала. Трупп ответил, что сама, при нас обоих, и передал письмо.

Николай развернул его. Дочери подошли, но он попросил сначала прочесть молча. Александра оставалась на стуле у стены, наблюдая за его лицом. Он дошёл до конца, вернулся к началу, затем сел возле жены и стал читать вслух.

— «Мой дорогой, милый Ники. Я получила твоё письмо и ещё держу его возле себя. Алексей Егорович сидит напротив меня, и я всё время смотрю, чтобы он не исчез. Слава Богу, что вы все вместе и что я знаю это теперь от тебя самого. Я расспросила об Аликс и Бэби. Пусть не торопятся ради дороги больше, чем позволяет доктор. Как хочется увидеть вас! Мне рассказали, что ты можешь прийти так же, как Алексей Егорович. Не знаю, как понять услышанное, но буду ждать, если это возможно. Только не оставляй детей одних ради меня. Все мои мысли с вами, дорогой. Девочек благодарю за их милые строки и крепко целую. Я ещё буду писать, а сейчас хочу скорее отправить тебе хотя бы это письмо. Твоя любящая Мама».

Он остановился и прочёл отдельно несколько приписок. Мать передавала приветы тем, кто остался с ними, и спрашивала о Леониде. Поварёнок поднял голову, когда прозвучало его имя. Уточнил, о нём ли написано, и Николай подвинул лист, чтобы он увидел сам.

Мария спросила, сильно ли бабушка изменилась. Я рассказал, как она вошла, как узнала Труппа, как принесла письмо обратно к креслу, не оставив на столе. Александра попросила повторить переданные ей слова.

— Она хотела, чтобы я тоже пришла? — спросила она после моего ответа. — Или сначала только Ники?

— Сначала попросила о нём. Но о вас расспрашивала долго. И сказала, что будет ждать разговора с вами, когда сможете.

Александра кивнула. Позвала Ольгу принести бумагу, затем посмотрела на мужа и попросила не решать за неё, что сообщить матери об Элле. Они напишут вместе или она расскажет сама. Николай обещал и отдал жене полученное письмо.

К вечеру Николай подошёл ко мне ещё раз. Материнское письмо уже лежало в тетради, но он носил её с собой и несколько раз вынимал. Сказал, что хотел бы пойти утром. Сегодня здесь нужно закончить разговор о дороге, а мать пусть немного отдохнёт после полученного известия.

Двадцать восьмого я сперва один пришёл к Ящику. Назвал себя у входа и подождал, пока он появится. Он спросил, будет ли Государь, и, услышав ответ, велел оставаться снаружи. Через несколько минут вернулся: Мария Фёдоровна ждала сына и просила приводить сейчас.

У наших всё было приготовлено. Трупп оставался при семье, Николай передал ему револьвер и деньги на дневные расходы. Боткин ещё раз спросил о часе возвращения. Николай ответил при всех. Александра проводила мужа до двери и попросила обнять мать от неё. О дальнейшей дороге он ничего не должен был решать в одиночку, и она напомнила об этом, поправляя ему ворот.

Мы появились возле знакомого поворота в усадьбу. Николай оглянулся, увидел море между деревьями и замедлил шаг. Несколько мгновений стоял, вдыхая воздух, затем спросил, далеко ли ещё идти. Ящик уже приближался к нам от дома.

Он снял шапку и остановился. Николай протянул ему руку, но казак сперва поклонился, потом всё-таки взял её и удержал обеими ладонями. Я видел, как он пытается выпрямиться и заговорить обычным голосом.

— Ваше Величество. Матушка ждёт, — сказал он. — Сейчас проведу. Здесь свободно, никто вам не встретится.

Николай спросил о Полякове, и Ящик ответил, что тот тоже здесь. Государь хотел поблагодарить обоих, но Тимофей Ксенофонтович попросил прежде пойти к матери. Он сам отворил дверь и назвал пришедшего, хотя в комнате уже услышали шаги.

Мария Фёдоровна стояла возле кресла. Николай остановился на пороге, и она пошла навстречу, быстро, вытянув руки. Он успел произнести только «Мама», прежде чем она обняла его. Прижала к себе за шею, отступила, чтобы увидеть лицо, и снова притянула.

Ящик вышел. Дверь оставил прикрытой, как попросил Николай ещё в проходе. Я стоял возле окна и смотрел в сад, пока мать целовала сына в щёки, в лоб, гладила волосы у висков. Он пытался что-то сказать, но всякий раз она начинала спрашивать раньше, чем он успевал ответить.

— Ты похудел. Ники, посмотри на меня. Вот так, не опускай голову. Я думала, узнаю сразу, а сейчас сама не понимаю, отчего всё трогаю тебя. Ты ведь здесь. Мне вчера Трупп говорил, а я ему всё задавала один вопрос.

— Я здесь, Мама. Аликс просила тебя обнять. Она хотела сама написать больше, только вчера мы так долго читали твоё письмо, что до другого не дошли.

Мария Фёдоровна взяла его за руку и отвела к креслу. Он сел, она устроилась рядом. Ещё некоторое время пальцы сына оставались в её ладони. Меня она заметила, лишь когда Николай повернулся сказать, что я должен оставаться с ним.

— Я помню. Сядьте, Илья. Сегодня мне уже не хочется спрашивать, как это могло произойти. Мне хочется, чтобы Ники ещё побыл.

Он рассказал о детях. О том, как Алексей ходит, как сёстры помогают друг другу и как добрались сюда из Уфалея. Мать останавливала на мелочах: кто нёс мальчика, когда тот уставал, нашлось ли сухое бельё после ночлега у дороги, почему Мария натёрла ногу. Николай отвечал терпеливо и один раз сам улыбнулся, услышав её требование проверить обувь остальных.

— Мы проверяем, Мама. Теперь все знают, что лучше сказать сразу. Мне самому пришлось выслушать, что я помогаю прежде, чем просят.

— Уж я представляю. Ты упрямый, Ники, всегда был. Когда решишь, что так нужно, потом человеку ещё приходится доказывать, что ему удобнее иначе. Но я рада, что девочки с тобой спорят. Значит, могут ещё думать о чём-нибудь, кроме страха.

Она выпустила его руку, чтобы взять письмо со столика. Показала строку Анастасии, и они заговорили о внучках, которых она так давно не видела. Николай стал объяснять, как у них отросли короткие волосы. Она спросила, нельзя ли прислать фотографию, потом сама отложила эту просьбу: сначала пусть найдётся спокойное место.

В разговоре начали появляться длинные паузы. Мария Фёдоровна смотрела на сына, пока тот собирался продолжить, и несколько раз напоминала, что он может просто посидеть. Не нужно за один приезд рассказывать весь прожитый год. Николай откинулся на спинку кресла и некоторое время молчал.

— Мы хотим к тебе, — сказал он наконец. — Все. Но до Крыма ещё далеко, а я не знаю, кто нам позволит пройти. И не хочу, чтобы по дороге нас приняли под такую охрану, из-под которой опять придётся просить выпустить.

Мать сразу начала расспрашивать о возможных помощниках. Николай объяснил, почему до сих пор не обратился к командованию. Он был благодарен людям, помогавшим в дороге, но не собирался присоединяться к войскам или появляться перед ними с обещанием нового похода.

— Обещать ты никому ничего не должен, — ответила Мария Фёдоровна. — Но от помощи отказываться заранее тоже нельзя. Мне нужно знать, на каких условиях вас довезут. Я спрошу у тех, кто здесь бывает, что можно сделать на юге. Без имени, где это возможно. А с твоим именем прежде договоримся вместе.

— Именно об этом я и прошу. Только не обещай за меня отъезда через определённый день. Сегодня я знаю следующую железную дорогу. Дальше ещё не договаривались.

Она хотела возразить, но остановилась и спросила, сколько денег осталось. Николай рассказал о проданной броши и о потерянных лошадях. При упоминании возницы мать потребовала объяснить, как он теперь живёт и вернулся ли к жене. Я объяснил, где братья собираются остановиться перед возвращением в город. Вечером мне нужно было застать их на условленном месте, а прежде ещё раз побывать у жены Фёдора Андреевича. Мария Фёдоровна попросила передать благодарность от неё.

— Ты не думай, что я теперь сидеть стану и только письма писать, — сказала она сыну. — Я хочу помогать. Но пусть Илья скажет мне, чего вы действительно просите, а не принесёт однажды известие, что опять чего-то не хватило. И Аликс спроси, что ей требуется. Она напишет про детей, а о себе забудет.

Николай обещал спросить. О сестре жены он сейчас не говорил: Александра хотела сама выбрать, как передать известие. Мать вернулась к письмам, рассказала, как ей приносили слухи и как потом приходилось ждать, пока найдётся человек, способный подтвердить хоть одно слово. Когда Николай наклонился к ней, она снова взяла его за руку и так держала, пока говорила.

Она не дала позвать остальных к нашей встрече. Сказала Николаю, что уже сообщила дочерям о письме, но сегодня хотела видеть его одна. Ксения и Ольга получат ответ от неё, а когда он будет готов, придёт ещё раз и поговорит с ними сам. Николай согласился. В комнату заглянул Ящик, и Мария Фёдоровна попросила принести сыну воды.

Час возвращения приближался. Я напомнил о нём негромко. Николай поднялся, а мать ещё сидела, держа в руках его письмо. Потом встала, убрала бумагу на стол и обняла сына снова.

— Приходи. Не пропадай опять за тем, что нужно сделать. Я знаю, сколько всего нужно, а потом день кончится, другой, и опять никто ничего не скажет. Хоть два слова пришли с Ильёй.

Он ответил, что пришлёт. Мать перекрестила его, поправила ворот куртки и проводила нас до двери. Ящик шёл с нами до поворота. Перед возвращением Николай ещё раз оглянулся на дом, задержался, словно хотел что-то запомнить, и только потом подал мне руку.

В Челябинске Харитонов сидел у двери с Леонидом. При нашем появлении мальчик побежал звать остальных, но Николай остановил его: сам войдёт, незачем кричать через весь двор. В комнате Александра поднялась навстречу мужу и спросила, как прошла встреча.

Он обнял её. Передал материнские слова, затем сел рядом с сыном, который уже ждал своего рассказа. Дочери устроились поблизости. Николай начал объяснять, как от двери виден сад и где теперь сидит бабушка, когда пишет письма. Анастасия взяла карандаш и попросила показывать на бумаге, чтобы все могли представить комнату. Отец нарисовал стол, кресло и окно, а потом вернулся к двери, через которую мать вышла ему навстречу.

Глава шестнадцатая. Под защитой

Харитонов заглянул в комнату, когда Николай ещё рисовал для Анастасии материнский дом. Повар посмотрел на лист, на лица дочерей и сказал, что сегодня просит обедать всех вместе. Не дожидаясь ответа, добавил, что перестилать стол ради каждого опоздавшего не будет. Сам он уже дважды садился и оба раза вставал, не доев.

Я пошёл с ним. До моего ухода в Крым он успел назвать, что понадобится на этот день, а Мария попросила ещё и мороженого. Мне самому захотелось того вкуса, который впервые попробовал в остановленную ночь. Харитонов оставил для него миску, только предупредил, что за обедом не позволит начинать со сладкого.

На приготовленной посуде я дал горячих кур, картофеля с укропом, хлеба, масла, молока и мясного бульона. Вместе с ними появился запас холодной говядины, яиц и сыра, а в последней миске — сливочное мороженое. Иван Михайлович сразу отделил дорожную часть и убрал в чемодан. Мороженое тоже спрятал в холод, прежде чем Леонид успел попросить попробовать.

За обедом никто не говорил о следующем поезде. Николай рассказывал, как мать не дала ему закончить ни одной фразы, пока сама не переспросила о каждом из детей. Александра слушала, улыбаясь. Когда муж изобразил требование Марии Фёдоровны непременно проверить обувь внучек, она сказала, что в этом его мать совершенно права. Мария под столом спрятала натёртую пятку за другую ногу.

— Мама и в Дании смотрела, кто в чём ходит, — продолжал Николай. — Мы могли объяснять, что идём только до воды, она всё равно замечала, если кто-нибудь собирался промочить ноги. Потом сама задерживалась на берегу дольше нас. И вот теперь я приехал с другого конца России, уже сам с пятью детьми, а она первым делом поправила мне ворот.

— Папа, тебе ведь это понравилось, — сказала Ольга. — Ты всё время про ворот рассказываешь. Бабушка тебе ещё столько сказала, а помнишь именно это.

Он признался, что понравилось. Анастасия спросила, не появится ли у неё когда-нибудь возможность увидеть, как бабушка отчитывает отца, и получила разрешение передать этот вопрос самой. Девушка сделала вид, что уже составляет письмо. Она диктовала Марии такое вежливое вступление, что сестра не выдержала и рассмеялась, поперхнувшись хлебом.

Харитонов принёс мороженое. Алексей потребовал сперва дать Леониду, потому что в прошлый раз тот, разнося порции, получил меньше всех. Повар не стал спорить, а сам остался с нами. Пока мальчики ели, он заговорил о своей молодости. Вспомнил человека, под началом которого пришлось поработать, и сначала даже нашёл для него несколько добрых слов.

— Опрятный был, этого не отнимешь. И к подаче всегда являлся, только за пять минут. Мы с утра возле печи, а он входит чистенький и сразу: «Живее, господа, живее! Тут смотреть надо, тут пробовать надо!» Пробовал он охотно, не скупясь. Потом за дверью спрашивали, кто готовил, он первый выходил. Мы привыкли. А раз опоздал. Всё подали без него, он прибегает, сердится: отчего не подождали? Я говорю: так горячее же, остывает. А он мне: «Не твоё дело рассуждать, мог бы разбудить». Я тогда ещё молодой был, промолчал. Зато когда вечером он велел ему воды согреть, я спросил, не нужно ли прежде разбудить. Два дня со мной не разговаривал.

Харитонов так выразительно повторил «мог бы разбудить», что Демидова отвернулась к окну, не желая смеяться с полным ртом. Повар посмотрел на мальчиков и вернулся к обычному голосу.

— Ты, Лёня, этого не перенимай. У тебя уже бывает: нос высунешь, спросишь, долго ли ещё, и опять к Алексею Николаевичу. Приготовится, я сам позову. А до тех пор можно прийти и что-нибудь сделать.

— Он не просто так приходит, — вступился Алексей. — Я его посылаю. Я спрашиваю, а он виноват получается.

— Тогда вас обоих и возьму, когда можно будет. Один спрашивает, второй отвечает, а картофель стоит нечищеный. Вот и разберёмся, кто у нас кого посылает.

Алексей захотел начать немедленно. Боткин разрешил ему помочь повару в другой раз, а сейчас предложил пройтись со мной по двору. Мальчик уже мог ходить заметно дольше, чем при выходе из дома, но после нескольких дней в вагонах снова берёг каждый шаг. Во дворе мы задержались у починки колеса. Он следил за работой так внимательно, что забыл о руке, за которую держался, и последние несколько шагов прошёл сам.

Лечением я занялся позднее, пока он рассказывал Леониду, что увидел. Колено разгибалось свободнее, мышцы постепенно принимали нагрузку и все легче ее переносили. Я продолжал работать и с болезнью крови, не ограничиваясь тем, что позволяло мальчику сегодня пройти дальше вчерашнего. Алексей уже не ждал от каждого моего прикосновения немедленного результата. Уснул, не договорив, как следует обтянуть обод, и я остался возле него до прихода доктора.

После лечения Александры я отправился к Лобановым. Она заснула, не жалуясь на привычную боль в пояснице, и я оставил её с Татьяной. Братьев встретил уже вечером на условленном месте за Екатеринбургом. Проверил дом, передал Фёдору слова жены и проводил братьев до знакомого поворота. Его жена вышла навстречу с непокрытой головой. Муж ещё начинал объяснять, отчего задержался, а она уже рассматривала зажившую рану и сердилась, что так плохо рассказывал о ней через меня. Пётр Семёнович ушёл к владельцу пропавшей пары с деньгами и обязательством Николая. Самих лошадей пока не нашли. Я условился через несколько дней прийти к Фёдору домой. Пётр сам оставит ему известие, если за это время удастся что-нибудь узнать о лошадях.

На следующий день у Боткина появилась ещё одна больная. Девочку принесла женщина, стиравшая бельё постояльцев. Звали её Домна, мужа — Ермолай. Они занимали комнату при конюшне, где Ермолай чинил упряжь, обувь и всё, что хозяин не хотел отдавать в мастерскую. Дочь накануне обварила руку, когда опрокинулся ковш. Домна сначала обвязала ожог тряпицей, но к ночи девочка уже не позволяла к себе прикоснуться.

Харитонов сам позвал доктора, услышав её плач. Домна внесла дочь и сразу начала оправдываться: никуда она не уходила, на минуту отвернулась. Боткин прервал её, спросил имя девочки и велел остаться рядом. Варе было шесть лет. Она отвечала за мать, пока та всхлипывала, и сердито потребовала, чтобы больше ничего не отдирали от руки.

Ольга пришла помочь. Она заговорила с ребёнком, пока доктор осматривал ожог. Не обещала, что совсем не будет больно, объяснила, что сделают сначала и о чём можно попросить. Варя слушала её охотнее матери. Когда я предложил побыть рядом, Домна схватила меня за рукав и спросила, тоже ли я доктор.

— Он помогает мне, — ответил Боткин прежде, чем я заговорил. — Но осматривать буду я. Вы останетесь здесь, если не станете пугать девочку своим криком.

— А я что, я ведь не нарочно. У самой руки ходуном, погляди. Варюшка, ты слушай, что барышня скажет. Она-то не врёт тебе, это я вчера говорила, что сразу пройдёт.

Пока Боткин занимался повязкой, я держал здоровую ладонь ребёнка. Облегчение приходило медленно. Девочка перестала дёргать плечом, затем позволила Ольге убрать мокрые волосы со лба. Когда всё закончилось, она попросила остаться здесь ещё немного. У них возле конюшни летали мухи, а мать всю ночь не спала и сердилась на каждую.

К полудню за нею пришёл Ермолай. Из-за повреждённого колена он заметно хромал, хотя двигался быстро. С порога хотел забрать дочь на руки, но увидел Ольгу и остановился. Девушка как раз говорила Варе, почему нельзя сдирать новую повязку, даже если чешется.

— Ваше Высочество, — произнёс Ермолай. Ольга подняла голову. Он стоял перед ней в распахнутой рубахе, с обрывком ремня в руке, и не сразу вспомнил, что нужно выпустить его. Ремень упал, а Ермолай даже не нагнулся.

— Вы меня не помните. Зотов я. В Царском лежал, пятнадцатого года, нога у меня вся была разворочена. Вы ещё Домне письмо писали, я тогда сам не мог. Про то, что поправляюсь. А я просил не писать, как резали, чтобы она не с ума сошла. Вот она, Домна. Я ведь всё это ей рассказывал.

Жена повернулась к Ольге. До неё не сразу дошло сказанное, и она спросила мужа, с чего тот взял, что барышня та самая. Ермолай ответил, что по голосу узнал, ещё когда вошёл. Потом посмотрел на дверь, возле которой появился Николай.

Ермолай привычно вскинул руку к волосам, забыв, что снятый картуз уже держит под мышкой. Он шагнул вперёд, опустился на одно колено и начал креститься, не сводя глаз с Николая.

— Батюшка. Государь. Господи, да вы живой… Домна, ты что стоишь? Это же он!

Николай помог ему подняться. Ермолай ухватился за протянутую руку и пытался поцеловать её. Я слышал, как в коридоре остановились шаги. Трупп вышел туда и прикрыл дверь, но последнего возгласа уже нельзя было вернуть обратно.

— Встаньте, пожалуйста. Здесь больной ребёнок, вы его пугаете. Я выслушаю вас, только не на коленях.

Ермолай поднялся с трудом. Домна держала дочь, не зная, нужно ли и ей опускаться. Варя громко спросила, почему папа зовёт чужого человека батюшкой, если дедушка дома, в деревне. Мать шикнула на неё, а Николай сказал, что ничего дурного девочка не спросила.

Он велел дать им сесть. Ермолай повторял, что узнаёт и его, и дочь. Николая видел в лазарете, когда тот приезжал к раненым, а фотографии хранил дома. При отступлении потерял книжку с ними, потом достал другой портрет. Всё это он рассказывал, переходя с «вы» на «ты» и обратно, словно не мог выбрать, говорит он со старшим начальником или молится.

— Я ведь говорил, что не может быть, чтоб вас совсем бросили, — продолжал он. — Должен кто-нибудь прийти. Столько людей, которым вы добро делали, а тут каждый себе шапку с новым бантом ищет. Я в полку сказал: мне другого не нужно, я присягал. Так молодые засмеяли. Один говорит, я и слов тех не помню, а я ему отвечаю: не помнишь, так я напомню. Чуть в драку не полезли. А дома Домна мне: ты бы лучше спросил, чем нам кормиться, от твоей присяги муки не прибыло. Я и сам понимаю, что не прибыло. Только ведь если всё, что говорил прежде, теперь взять и перечеркнуть, как потом жить-то?

Домна слушала его с сердитым стыдом. Сказала, что не отрекаться велела, а искать работу. На завод с больной ногой его не взяли, он два месяца обещал написать куда следует, но до письма не дошло. Николай спросил, почему не написал.

— Да кому? — Ермолай поднял глаза. — Я своей рукой много не напишу. За меня в лазарете ваша дочь писала, дома сосед мог. А тут кто мне слово поставит так, чтобы поверили? Отдадут бумажку: явиться. Я являюсь, а там говорят, не сюда. По дворам хожу, сапоги чиню. Видите, руки целы. Я не пропаду. Только разве так должно быть, Ваше Величество? Я ведь не от службы сбежал, меня после раны отпустили.

Николай долго расспрашивал его. Я ждал привычного обещания помочь через кого-нибудь, но он попросил показать оставшиеся бумаги и больше ничего за неведомые учреждения не пообещал. Ермолай принёс бы их немедленно, если бы жена не остановила: документы лежат дома, здесь он хранит лишь справку об освобождении от службы.

— Принесёте то, что есть, — сказал Николай. — Я посмотрю. Денег на первое время мы дадим, но лгать, будто могу сейчас восстановить вам содержание одним приказом, не стану. Сам нахожусь в чужом доме и ещё не знаю, куда отправимся завтра.

Боткин предложил осмотреть его ногу. Ермолай ответил, что теперь не до него, у дочки хуже, а сам он терпел и ещё потерпит. Доктор не стал настаивать при всех.

Ермолай слушал, пока речь шла о бумагах. Услышав о неизвестном завтрашнем ночлеге, замотал головой и стал спрашивать, когда объявят о спасении, кому сообщить, где поставить людей, чтобы никто не подошёл к комнатам. Николай попросил не делать ничего из перечисленного. Семья искала дорогу к родным, а не возвращение к власти.

— Да вы только скажите, что живы! — воскликнул Зотов. — Я и сам пойду, если надо. Нас ещё много таких, кто не забыл. Пока у меня руки есть, я за вас…

— Мне сейчас нужно, чтобы вы вернулись к дочери и никого сюда не звали. Я благодарен за ваше чувство. Но я не собираю людей для войны, Ермолай Иванович. И не дам вам обещания, которое вы сможете повторять от моего имени.

У двери он опять остановился, будто ожидал ещё приказания, затем взялся за ручку. Домна задержалась, чтобы узнать у Боткина, когда снова показать ребёнка. Царское имя уже не мешало ей задавать вопросы о повязке. Она попросила доктора не уезжать до утра и сердито сказала мужу, который звал её из коридора, что прежде выслушает.

Когда дверь закрылась, Ольга отошла к окну. Я спросил, действительно ли она вспомнила Зотова. Девушка покачала головой.

— Письмо — да. Только таких писем было много. Он сказал про ногу, и я сначала подумала о другом человеке. У того жена тоже приезжать собиралась, а он просил не пускать. Мне стыдно, Илья. Он столько помнит обо мне, а я даже не сумела сразу узнать.

Она сама начала рассказывать о лазарете. Я знал даты её обучения и имена врачей, но то, как больной договаривался с ней о письме, ни в каких моих сведениях не сохранялось. Ольга вспомнила, как писала под диктовку солдата, а он всё возвращал её к началу: жена не поверит, слишком хорошо выходит. Потом оказалось, что ему нужно сообщить о потерянной руке. Он велел сначала написать о сапогах, которые обещал прислать брату, и только после этого разрешил добавить остальное.

— Я тогда рассердилась, — призналась она. — Подумала, зачем же он держит меня возле постели, если ещё сам не решил, что сказать. А он видел, что я сержусь, и старался поскорее. Начинал опять с сапог. Я была ужасно довольна собой, когда наконец поняла, чего он боится. Даже рассказывала потом Тане, какая я догадливая. Теперь вспоминаю и думаю, сколько ему пришлось терпеть ещё и меня.

— Он всё-таки продиктовал письмо? — спросил я. Ольга некоторое время молчала, вспоминая.

— Продиктовал. Только не в тот день. Я вернулась, он сперва сказал, что уже не нужно, а потом сам позвал. Мне хотелось ему облегчить, а я всё торопила. С тех пор и слушать училась. Но ведь не каждого запомнила, как бы ни хотелось сейчас уверить себя в другом.

Она долго говорила. О смешном тоже: как один раненый каждый день требовал разный чай и только перед выпиской признался, что не различает вкуса, а ему нравится спорить, пока сестра рядом. О письмах, которые не решались отправить. Я слушал, впервые не выбирая минуту для следующего ухода.

К вечеру в постоялый двор пришёл штабс-капитан Ладыгин. Он спросил доктора Боткина и подождал, пока хозяин сходил за ним. Ермолай стоял возле конюшни. При появлении офицера вытянулся, и я увидел, как тот коротко кивнул ему.

Доктор встретил гостя в передней. Ладыгин представился и сказал, что должен переговорить наедине. Он снял фуражку, пригладил волосы, но вместо того, чтобы следовать за Боткиным, посмотрел через его плечо в комнату. Николай уже вышел на голос. Офицер побледнел и сразу вытянулся.

— Государь. Штабс-капитан Александр Павлович Ладыгин. Разрешите поздравить со спасением.

Николай не ответил на приветствие сразу. За эти несколько секунд офицер успел увидеть Александру и Татьяну. Потом поклонился им, уже не пытаясь скрыть волнения. Я стоял возле двери, невидимый для гостя.

— Кто вас прислал? — спросил Николай. — И откуда вам известно, что мы здесь?

— О докторе получили сведения со станции. В Екатеринбурге нашли розыскные бумаги, списки ваших людей. После освобождения города начальство хотело установить, что произошло с семьёй. Я сверил фамилию врача и число ехавших с ним. А сегодня бывший раненый из Царского Села подтвердил, что видел вас сам.

Ладыгин посмотрел на Боткина. Доктор не стал отводить глаз. Офицер добавил, что понимает причины осторожности, но дальше прятаться незачем. Дом у вокзала совершенно не годится, нужно немедленно перебраться в подходящее помещение. На время переезда он поставит охрану.

Николай попросил его сесть. Дочери вышли, Александра осталась. Ладыгин сперва отказался садиться при них, но Государыня сказала, что стоящему человеку ей трудно смотреть в лицо. Он послушался, положив фуражку рядом с собой.

— Благодарю за готовность помочь, — начал Николай. — Мы намерены продолжить дорогу на юг. Если вы можете содействовать проезду, я выслушаю условия. Переменять место жительства по вашему распоряжению мы не собирались.

— Это не распоряжение, Ваше Величество. Я не имею права распоряжаться вами. Но о вашем присутствии необходимо сообщить командованию. После этого поездку устроят иначе. Отдельный вагон, надёжные люди, врачебная помощь… Простите, Евгений Сергеевич, я не вас хотел обойти. Одному вам трудно со всеми.

— Кому именно вы собираетесь сообщить? — спросила Александра.

Он назвал местное начальство и Омск. Говорил уверенно, будто решение было уже принято, а единственной причиной задержки мог стать телеграф. Николай спросил, что последует, если семья не захочет ехать туда, куда укажут.

Ладыгин замолчал. Потом осторожно напомнил, что пока шла речь о помощи. Он не мог обещать проезд через фронт без согласования. Если семье что-либо угрожает, военные обязаны её оградить, даже когда сама семья недооценивает опасность.

— Мы её не недооцениваем, — сказала Александра. — Моего мужа уже увели под охрану люди, которые обещали спокойное место. Потом нас пересылали из одного дома в другой. Я хочу услышать, смогу ли выйти из предложенного вами помещения, когда захочу. Не на прогулку в определённый час, а совсем.

— Ваше Величество, вы же не сравниваете нас с теми, кто держал вас в Екатеринбурге? Мы ищем, как вам помочь, а вы заранее отказываетесь.

— Я спросила о возможности. Вы можете мне ответить?

Ладыгин посмотрел на Николая, словно ждал, что муж остановит её. Николай повторил вопрос. Тогда штабс-капитан сказал, что до получения ответа самовольно уезжать не следует. Он отвечает за сведения, которые передаст, и не может сообщить, что нашёл семью, а через час уже не знает, где она.

— Значит, сообщите обо мне, когда я уеду, — предложил Николай. — До той минуты я не прошу принимать меня под вашу ответственность.

Ладыгин поднялся. На этот раз не из почтения. Прошёл к двери, убедился, что она закрыта, и заговорил тише, но гораздо настойчивее.

— Вы не представляете, что значит одно известие, что вы живы. Я прошёл с полком от границы до отступления, видел, как солдаты бросали ружья, как офицер пытался остановить свою роту и его же люди в него стреляли. У меня брат остался на фронте. Письмо принесли, а в нём даже места не указано, где похоронен. Потом мы вдруг стали объяснять, что всё прежде было ошибкой, что и служили не тому, и погибали зря. Теперь вы здесь. Стоит сказать людям, что Государь с ними, — они хотя бы поймут, за что снова браться. Вы можете ничего не подписывать в первый день. Просто появитесь перед теми, кто вам верен. Я не поверю, что вы ради собственного покоя откажете им даже в этом.

Николай выслушал его до конца. Я видел, как Александра собирается ответить, но он коснулся её руки и заговорил сам.

— Я не дам надежды, которую не собираюсь оправдывать. Не буду становиться перед людьми, чтобы они поняли моё появление как призыв воевать за меня. От престола я отрёкся. Сейчас хочу сохранить жизнь семье и тем, кто остался со мною. Если я выйду к вашим солдатам, а потом скажу, что прошу только проводить меня к матери, вы назовёте это обманом. И будете правы.

— Вы можете передумать. Имеете на это право после всего, что с вами сделали.

— Мне не требуется обосновывать право передумать. Я говорю, чего хочу теперь. Сына своего тоже не отдам для чужих обещаний.

— Значит, Россия для вас кончилась за воротами того дома? Вы уйдёте, а мы должны будем сказать людям, что иначе и не могло быть?

Александра выпрямилась. Николай ответил не сразу. Из двора донёсся кашель Ермолая, затем скрипнула дверь конюшни. Ладыгин стоял, опираясь рукой о стол.

— Я слишком долго узнавал о людских жертвах из писем, — сказал Николай. — После передо мной был человек с разбитой головой, потому что согласился везти моих детей. Другой лишился лошадей. Оба знали, что помогают мне выбраться, а не вернуть престол. Я хочу, чтобы так же знали и те, к кому вы меня зовёте. Мне нечего предложить вашим солдатам, кроме благодарности за безопасную дорогу. Если я скажу иное, они опять пойдут умирать за обещание, которого я не исполню.

Штабс-капитан поднял фуражку. Сказал, что не уполномочен решать вопрос о поездке и что всё равно обязан сделать донесение. Просил до утра никуда не выезжать. Николай отказался дать такое обещание. Они попрощались без рукопожатия, и я вышел вслед за офицером.

У ворот Ладыгин поговорил с Ермолаем. Тот начал было благодарить, но штабс-капитан велел никому не повторять услышанного и остаться во дворе. У соседнего дома ждали двое военных. Одного он послал к вокзалу, другого оставил наблюдать за выездом.

Я последовал за ним в небольшую канцелярию. Здесь он написал донесение, подробно описав и Николая, и доктора. В конце было сказано: семья намерена скрыться, находится под влиянием окружающих, необходимо установить надёжную охрану. О том, что Николай сам отказался от предложений, Ладыгин сообщил одной фразой, объяснив отказ пережитым потрясением.

Писарь прочёл лист и спросил, отсылать ли немедленно. Ладыгин велел сначала отнести старшему. Потом вызвал человека из коридора и приказал разузнать, у кого Боткин добивался билетов на запад. Отъезд следовало задержать до получения указаний. На постоялый двор он собирался прийти ещё раз, уже не один.

Вернувшись, я застал спор в передней. Ермолай стоял перед Труппом и не желал уходить. Повторял, что хотел как лучше, не красных же привёл. Услышав, что семье могут запретить выезд, он сердился на камердинера: при государевом имени офицер честь отдаёт, не может тот ничего дурного замышлять.

— Вы сами видели, как он говорил, — сказал Трупп. — Николай Александрович отказался. Чего же вы теперь за него решаете?

— А он зачем у хозяина ночует, когда ему дом дадут? Жену больную по углам таскает. Вы-то при нём служите, вы бы и подсказали. Неужели мне одному радостно, что его нашли?

Домна вышла с Варей. Девочка уже дремала у неё на плече. Женщина попросила мужа отойти и сказала, что доктору утром нужно посмотреть руку. Ермолай замолчал, но с места не сдвинулся.

Николай сам вышел к нему. Я успел сообщить о наблюдении и о готовившемся донесении. Теперь семья знала, что во дворе уже есть чужие глаза.

— Вы не спросили, хочу ли я такой помощи, — сказал Николай. — Я просил никого не звать. Вы решили, что знаете лучше, и пошли.

— Потому что ты мой государь, — ответил Ермолай. Он уже не поправил обращения. — Мне что, пройти мимо? Всю жизнь ждал, что если увижу тебя в беде, не отступлюсь. А ты велишь молчать. Будто стыдно нам, что ты живой.

— Мне не стыдно. Но я не согласен снова стать заключённым, чтобы вам было легче объяснить самому себе, что вы исполнили долг.

Ермолай отступил. Щёки его покраснели, и он смотрел куда угодно, только не на Николая. Сказал, что больше никого звать не станет. Но говорил уже сквозь зубы, и Николай не стал просить у него нового обещания. Он ушёл к конюшне, оставив жену возле нас.

Домна посмотрела ему вслед и спросила, что будет теперь. Я ответил только то, что услышал: у ворот наблюдают, на станции хотят задержать отъезд. Она долго не могла поверить, что всё это началось после её утренней просьбы о ребёнке.

— Угораздило же мне к вам пойти, — сказала она. — Я думала, доктор, заплатим, сколько скажет. А теперь и дочку мою запишут: у царя на руках сидела. Она у вас не сидела, я видела. Это я так говорю, как они потом придумают.

— Вы правильно сделали, что принесли ребёнка, — ответил Боткин. — С нами она лечилась или у другого врача, вы всё равно должны были обратиться за помощью.

— Это вам ясно. Мне-то теперь Ермолай скажет, что если бы я сама не бегала… С него станется. Он хороший мужик, не думайте, только как вбил себе в голову, что знает, как правильно, тут уже хоть беги. У нас свинья сдохла, он два дня ходил по двору и доказывал, что правильно кормил. Я ему говорю: да правильно, только свинья-то сдохла. Так потом мне ещё и виноватой быть, что не утешила.

Она помолчала, прислушиваясь к голосу мужа у конюшни. Когда опять заговорила, голос её стал ниже. Звала Николая уже без прежних обращений, словно разговаривала с одним из постояльцев, за которого решила вступиться. Женщина выругалась и попросила не говорить мужу, что это сказала она.

— Он теперь сам себе места не найдёт. Только назад слова не возьмёт, хоть ты его режь. А вы уходите, коли можете. Тут через прачечную в соседний двор дверь есть, я бельё ношу. Хозяин её запер, чтобы постояльцы не ходили, а ключ у меня. Я вас выпущу.

— Вас потом спросят, — предупредил Николай. — И вы не сможете сказать, что не знали, кого выпускали.

— Спросят. Я бельё через ту дверь каждый день ношу, она у меня и без вас открыта бывает. Ермолай нынче всё на дворе торчит, пускай сперва у него узнают, как он постояльцев высматривал. Только Варю мне посмотрите ещё раз. Вы же не станете на ней срываться, что отец глупый?

Боткин сразу сказал, что посмотрит. Николай велел Труппу передать Домне обещанные утром деньги, а сам вернулся к семье. Женщина хотела спросить, за что теперь такая плата, и камердинер напомнил о разговоре с Ермолаем. Это было решено прежде, чем она предложила выпустить нас.

Когда доктор объяснял, что делать с Вариной рукой, Домна перебила его просьбой не писать на бумаге. Сама она читать не умела, а Ермолай, по её словам, с трудом разбирал и печатное. Боткин говорил медленно, заставил её повторить и попросил обязательно показать ребёнка фельдшеру. Я запомнил имя, чтобы найти человека прежде, чем дам ей адрес. Нужно было уходить до появления караула, не через главный выезд, где нас уже ждали. Мы не стали тратить оставшийся час на спор о том, добрые ли намерения у Ладыгина.

Трупп узнал во дворе, что две порожние подводы ночью отправятся по дороге к Миассу. Возчики везли обратно мешки и пустую тару. Нанять места удалось только для больных и вещей, остальные должны были идти часть пути пешком. Николай отдал плату, не показывая Боткиновой бумаги. Собираться велел так, будто утром всё равно предстоял отъезд, чтобы люди у ворот не заметили спешки.

Я предложил задержать Ладыгина на другом конце города. Николай сначала не понял, как собираюсь это сделать. Когда я принял его облик, отступил. Александра смотрела с таким выражением, что я сразу вернулся к своему лицу.

— Я хочу показать ему человека, за которым он пришёл, — сказал я. — Пока он будет со мною, вы успеете уйти. Настоящих обещаний от вашего имени не дам и никаких бумаг не подпишу.

— Он потом припишет мне всё, что услышит, — ответил Николай. — Вы уже видели, как он объясняет мои слова. Будет уверять, что я соглашался, а потом меня увезли насильно.

— Если нужно, в конце я покажусь ему собой. Тогда он будет знать, что говорил не с вами. Но не узнает, куда вы ушли.

Ольга подошла к матери. Та сидела молча, стиснув руки. Анастасия попросила предупредить, прежде чем я снова переменюсь: ей страшно видеть отца в двух местах, даже когда знает, что один из них я.

— Не здесь, — сказал Николай. — Сделайте это уже на улице. И не спрашивайте его о том, о чём я сам не говорил. Мне нужно только время уйти, Илья.

У канцелярии ещё горел свет. Я показался из-за угла в облике Николая, и солдат у двери сразу выпрямился. Попросил доложить штабс-капитану. Тот вышел сам, не застегнув последнюю пуговицу, и остановился на пороге.

— Ваше Величество. Вы без сопровождающих?

— Я хотел поговорить без семьи, — ответил я голосом Николая. — Вы ведь считаете, что при них я не говорю свободно. Теперь выслушайте меня одного.

Ладыгин провёл меня в комнату. Спросил, как я вышел, если возле двора оставлен человек. Я ответил, что в моём распоряжении было несколько дверей, и он не стал уточнять. Ему хотелось скорее услышать согласие.

Он всё же послал солдата к постоялому двору предупредить, что я нахожусь здесь. Я не смог бы этому помешать, не вызвав подозрения. У наших было время начать уход прежде моего появления в канцелярии. Теперь оставалось удержать Ладыгина, пока посланный не вернулся, и надеяться, что никто не задержался ради забытой вещи.

Штабс-капитан приказал больше никого не впускать. Он уже принял моё появление за уступку и не замечал, что пока я лишь повторяю его собственные вопросы. Предлагал воду, разрешение отдохнуть здесь до утра и даже отдельную комнату, если захочу остаться без домашних. Потом спохватился, поняв, как это прозвучало, и начал уверять, что Александре тоже найдут удобное место.

Я заставил его рассказать всё, что он предлагал: куда намерен поселить семью, с кем связываться, кого допускает к Николаю. Спрашивал, кто будет распоряжаться охраной, и возвращался к вопросу всякий раз, когда он пытался перейти к благодарности или будущему обращению к войскам. Он принёс чистую бумагу, собираясь записать мои пожелания. Я не коснулся её.

Чем дольше он говорил, тем труднее было оставаться Николаем. Я должен был слушать так, как слушал он, не перебивая на середине ответа. Но мне хотелось спросить Ладыгина, каким словом он назовёт отказ завтра, если сегодня назвал его влиянием окружающих. Я ждал, пока он сам дойдёт до этого.

— Вы понимаете, — сказал наконец штабс-капитан, — что проезд на юг потребует времени. Могут предложить сначала направиться в другое место. Вы там будете среди верных людей. Надеюсь, после сегодняшнего разговора вы не станете считать охрану стеснением.

— А если стану? — спросил я. Он устало улыбнулся, будто мы уже разобрали этот вопрос и я только не запомнил ответа. Сказал, что тогда постарается убедить и привлечёт тех, чьё слово для меня значит больше. Сам он бросить дело не может, потому что уже начал его исполнять.

Снаружи остановилась подвода. Ладыгин подошёл к окну, а я услышал голос посланного солдата. Он спрашивал у часового, не проводил ли тот ещё кого-нибудь вслед за Николаем Александровичем. Во дворе остались только хозяева, доктор исчез вместе с остальными.

Ладыгин повернулся ко мне. Уже начал спрашивать, что это значит, но я не стал отвечать голосом Николая. Мы условились о получасе, и этот срок прошёл. Теперь я хотя бы знал, что военные не застали семью в комнатах.

Я вернул себе прежнее лицо. Штабс-капитан обернулся на мой голос и несколько мгновений смотрел, не двигаясь. Потом рванул дверь, словно настоящий Николай мог только что выйти через неё.

— Кого вы впустили? — крикнул он солдату. — Где человек, который был здесь?

— Со мной говорили, — сказал я. — Николай Александрович к вам не приходил. Он по-прежнему не желает оставаться под вашей охраной.

Ладыгин выхватил револьвер. Я перестал быть видимым прежде, чем он успел прицелиться, но остался в комнате. Он прошёл к окну, заглянул за портьеру, потом выбежал в коридор и велел немедленно ехать к постоялому двору. Солдат хотел узнать, за кем именно, и офицер едва не ударил его. Назвал Боткина и потребовал привести всех, кто находился с ним.

Я вернулся к постоялому двору. У прачечной было пусто. Домна сидела на пороге, прижав к себе Варю. Я окликнул с другой стороны двора, и она всё равно вздрогнула. Показала, куда ушли наши, затем попросила больше не подходить: с улицы возвращался человек, следивший за воротами.

Я нашёл повозки за последними дворами, на оговорённой дороге. Трупп шёл возле первой, Николай — возле второй. Мария, увидев меня, догнала отца и сказала, что я вернулся. Он спросил только, здоров ли я, а остальные вопросы оставил до привала.

Первым делом я сказал, что Ладыгин послал людей следом. Возчики прибавили ходу на ровном месте, а я вернулся проверить, дошли ли преследователи до нашего двора. Они уже допрашивали хозяина. Ермолая отвели в сторону. Он повторял, что сам привёл офицера к Государю и ни в чём не виноват, а Ладыгин требовал назвать людей, приходивших к доктору.

Ладыгин велел узнать, какие подводы уехали за ночь, и отправил двух всадников к западной дороге. Я показался им в стороне, снова приняв облик Николая, на этот раз только на мгновение. Они свернули, окликнули, и я повёл их к пустому кирпичному сараю, который успел осмотреть раньше. Когда они вошли внутрь, меня там уже не было. До самой зари я возвращался к дороге, следя, не вышли ли они на наши колеи.

За Челябинском мы потеряли почти сутки. Встречные разъезды заставили свернуть, а одна из нанятых подвод пошла другим путём, куда собирался её хозяин. Я нашёл замену впереди, и дальше мы ехали через селения, не возвращаясь к вокзалу. Разговоры о найме вёл Трупп. Докторову бумагу убрали к Анастасии вместе с письмами. За новым проездом от имени Боткина больше не обращались.

На дневной передышке Мария принесла мне хлеб с холодным мясом. Я взял и только тогда почувствовал, до чего проголодался. Ночью всё время приходилось уходить, а утром я смотрел на еду и не мог заставить себя задержаться.

— Вы долго были папой? — спросила она. — Я не знала, как вас ждать. Смотрела на него и всё думала, что где-то ещё такой же стоит и говорит. Только это вы, а папа ничего не слышит.

Я рассказал ей о разговоре с Ладыгиным. Она не просила повторить все слова, хотела знать, испугался ли я, когда тот достал револьвер. Я признался, что больше всего испугался услышать от посланного солдата, будто кого-нибудь успели задержать.

— А в комнате мне даже понравилось, — сказал я. — Он уверился, что уговорил вашего отца. Я видел, что ещё немного — и начнёт распоряжаться за него, а сам хотел дослушать. Не ради дороги уже. Мне хотелось узнать, до чего он дойдёт, пока считает меня Николаем. И когда заговорил своим голосом, я видел, как он испугался. Мне понравилось и это.

Мария некоторое время рассматривала траву, примятую колёсами. Потом спросила, стыдно ли мне. Я ответил, что да, хотя возвращаться и поступать иначе не хочу. Она сказала, что тоже радовалась, когда поняла, что офицер нас не найдёт в доме. Но лица его видеть не хотела бы.

— Только домой возвращайтесь собой, — попросила она. — К нам. Мне не нужно, чтобы вы всегда были приятным человеком и ничему не радовались сердито. Но я хочу знать, что говорю с вами. Папу я тоже люблю, а сейчас принесла хлеб вам.

Я доел, пока она рассказывала, как они выходили через прачечную. Ни одной вещи не забыли. Варя проснулась, увидела Джимми и потребовала оставить собаку с нею, так что Домне пришлось удерживать дочь, пока Анастасия проходила. Вспомнив, как сестра шептала ребёнку обещание прислать рисунок, Мария впервые за ночь улыбнулась.

Тридцатого июля я снова был в челябинской канцелярии. Ладыгина там не застал. На столе лежала копия донесения: местонахождение бывшего императора установлено, затем семья увезена неизвестными лицами. Отдельно велено было искать Боткина. Ни одного слова о добровольном уходе. Офицер уже добился отправки предупреждений по западным станциям.

Домну с мужем отпустили после расспросов. Боткин передал через меня, что нужно делать дальше с Вариной рукой, и попросил привести ребёнка к фельдшеру, которого успел узнать в городе. Я нашёл его сам, сообщил о девочке и получил обещание принять. Домна выслушала адрес, повторила приметы дома и только после этого заплакала. До той минуты она всё ещё сердилась.

Ермолай со мною говорить не захотел. Сидел у конюшни, резал кожу для починки и каждый раз промахивался ножом по намеченной линии. Домна попросила не трогать его. Я оставил им сведения о лечении и ушёл, не произнеся ничего об обещанной Ермолаем верности.

На одном из привалов я передал Ящику слова Николая для матери. В Харакс заходил один, к Марии Фёдоровне не просился. Сказал, что после узнавания пришлось оставить Челябинск, все целы и продолжают путь на запад. Она прислала вопросы через Ящика, и на следующий день я передал ей ответы. Места нового ночлега тогда ещё не знал. Обещать ей безопасность, пока сам не видел, что делается впереди, Николай не позволил.

До Миасса добрались третьего августа. Из-за розыска мы не обращались за помощью от имени доктора. На следующий день удалось продолжить путь поездом, на этот раз через Златоуст к Уфе. Мы ехали с людьми, возвращавшимися с купленным товаром. Места нашли через одного из них, оплатив и его хлопоты, и проезд.

В дороге Харитонов открывал чемодан, доставал приготовленное и снова убирал пустую посуду. Я пополнил запас утром перед отправлением. На этот раз он попросил больше холодного мяса и хлеба, чтобы не разыскивать кипяток ради каждой еды. Алексей ел с таким аппетитом, что мать сперва забеспокоилась, а затем сама попросила добавки. После ужина я продолжил лечение у его постели. Мальчик рассказывал, как Домна провела их через прачечную, и сердился, что Ермолай не пошёл с ними: считал, что того тоже могли запереть.

Я объяснил, что Зотов дома и с ним жена. Алексей спросил, болит ли ещё рука у Вари. Услышав, что боль уменьшилась, позвал Леонида и предложил написать ей письмо. Поварёнок сказал, что сам лучше нарисует. На рисунке будет видно сразу, а письмо ещё попросит прочесть. Они начали с собаки, которую Варя успела увидеть во дворе. Джой лежал рядом, терпел, пока его рассматривали, и время от времени прятал морду под лапу.

Когда мальчики заснули, Ольга попросила меня посидеть с нею. Сказала, что всё время возвращается к утреннему разговору с Зотовым. Не к тому, как он позвал офицера, а к письму, которое она когда-то написала его жене.

— Я ведь тогда тоже говорила за него. Писала, что поправляется, что пусть не тревожится. Он сам просил, я не выдумывала. А она прочла и, наверное, подумала, что всё скоро станет как прежде. Теперь нога не гнётся, работы нет, ребёнок обжёгся, и он увидел папу. Решил, что наконец всё вернётся. Я его не оправдываю, Илья. Я только понимаю, как он хотел, чтобы это оказалось правдой.

Она помолчала, затем попросила дать ей самой написать Домне. О Варе, о том, как девочка держалась при перевязке, и ещё о том, что приход доктора не нужно считать платой за молчание. Я обещал отнести письмо со спутником. Ольга сразу сказала, что пойдёт сама, если Домна согласится принять и здесь будет спокойно. Я запомнил просьбу, не назначая встречи прежде ответа.

Пятого августа добрались до Уфы. Во дворе, где удалось разместиться, Николай впервые за несколько дней лёг днём и заснул раньше, чем Боткин закончил спрашивать о самочувствии. Александра не стала его будить ради разговора о дороге. Она попросила меня передать Марии Фёдоровне, что все добрались, и сказать Ящику: для встречи найдём время после отдыха.

У станционной канцелярии я услышал фамилию Боткина. Один служащий спросил другого, не пропустили ли они врача с большой семьёй, и достал пришедшее предупреждение. Оно добралось сюда раньше нас. Предписывалось задержать спутников доктора до выяснения личностей, разместив больных отдельно под надёжным наблюдением. О Николае на открытом листе не говорилось, но были перечислены женщины, мальчик и собаки.

Я вернулся и передал услышанное. Николай спросил, не установили ли, где мы остановились, и я ответил, что этого в разговоре не было. Он отложил начатое письмо матери и позвал Александру. Она прочла написанное, взяла карандаш и спросила, будет ли он возражать, если теперь она сама поедет к Марии Фёдоровне.

— Не только об Элле говорить, — добавила она. — О нас тоже. Ты с ней встретился, а я всё жду, когда ты передашь и мои слова. Пусть выслушает меня саму.

Николай согласился. Александра дописала несколько строк, но вместо того, чтобы отдать их мужу, прочла вслух нам обоим. Она просила мать помочь найти человека, который займётся дорогой, не требуя от Николая вернуться на престол. Подписалась, посмотрела на поставленное имя и ещё раз подчеркнула: просит она, вместе с мужем.

Я обещал передать просьбу через Ящика. Александра сложила лист и оставила у себя до встречи. У двери позвала Ольга: принесла письмо Домне и хотела прочесть мне прежде, чем отправлять. Мать позвала её войти. Я остался слушать, пока Николай возвращался к сыну, который проснулся и искал отца.

Глава семнадцатая. Четырнадцать

Ольга прочла письмо до конца и посмотрела на мать. Александра попросила повторить место о Варе. Там было написано, что девочка хорошо держалась при перевязке и что доктор рассчитывает увидеть её здоровой. Ольга хотела зачеркнуть последнее: Боткин этого не обещал. Он сказал, что за рукой нужно смотреть, и дал адрес фельдшера.

— Я ещё утром спрошу его, — решила она. — А Домне лучше самой прочту. Она не умеет, и Ермолаю отдавать не захочет. У них опять начнётся спор, кому благодарность, а кто виноват.

Мать согласилась. Рисунок для Вари был уже готов: Джой получился длиннее, чем на самом деле, зато мальчики тщательно нарисовали каждую прядь на ушах. Анастасия добавила своего Джимми, напомнив, что ребёнок просил именно его. Лист Ольга положила к письму.

В Уфе оставаться надолго было нельзя. Трупп расспрашивал о поездах через посредника, с которым познакомился в дороге, а я проверял, кому поступило предупреждение о Боткине. На станции его читали дежурные и военные возле выхода. Адреса нашего двора у них не было. Вечером мы условились искать посадку за пределами Уфимской станции. До тех пор требовалось сохранить нынешний ночлег, не привлекая новых людей. Николай попросил не приглашать во двор новых знакомых. Доктор выслушал это при всех и не возразил, хотя я помнил, с чего началось знакомство с Домной.

Шестого августа я пришёл в Харакс. Ящик принял просьбу Александры, сам прошёл к Марии Фёдоровне и вернулся с ответом: пусть приезжает утром, хозяйка будет ждать. О том, что предстояло сказать про Эллу, я ему не говорил. Он спросил, знает ли Государь о поездке, и, получив ответ, занялся человеком, который привёз продукты. Я слышал, как казак заставляет его пересчитать корзины: отдали меньше, чем значилось в записке.

Наутро Александра была готова раньше меня. Татьяна хотела дать ей ещё один платок, но мать уже взяла всё нужное. Николай проводил жену и сказал, что будет ждать здесь, а не станет через четверть часа переживать, скоро ли вернётся. Она попросила передать мальчику, если проснётся, что поехала к бабушке.

В Хараксе Ящик встретил нас возле поворота. Он подал Александре руку на подъёме и остановился у двери, пропуская вперёд. Мария Фёдоровна вышла навстречу сама. Обняла невестку, потом отступила на шаг, разглядывая её лицо, и снова приблизилась.

— Дай я тебя поцелую. Ники говорил, ты лучше ходишь, а мне всё кажется, что надо тебя держать. Садись, Аликс, здесь можно не торопиться.

Александра поблагодарила. Некоторое время они расспрашивали друг друга о здоровье, пока Мария Фёдоровна не заметила письмо в её руке. Спросила, не от детей ли. Александра покачала головой.

— Моё. Мы с Ники написали вместе, но я прежде хочу рассказать вам то, о чём до сих пор не говорили. Эллы больше нет, Мама. Её убили под Алапаевском. Я была на погребении.

Мария Фёдоровна смотрела на неё, ожидая продолжения. Я видел, как она собирается что-то спросить, но вопрос так и не прозвучал. Александра назвала остальных семерых. Когда дошла до Иоанна, Константина и Игоря, свекровь остановила её.

— Все трое? Дети Кости? И Серёжа тоже? Аликс, подожди. Мне нужно понять, откуда вы знаете. Ты говоришь, сама была?

Александра рассказала о шахте. Не описывала повреждений, не пыталась восстановить убийство по услышанным слухам. Говорила, как я нашёл погибших, как Боткин осмотрел их, а потом люди несколько дней работали, чтобы поднять. Мария Фёдоровна слушала, глядя на невестку. Лишь однажды повернулась ко мне, чтобы спросить, видел ли доктор Эллу сам.

— Видел, — ответил я. — И Николай Александрович простился с нею перед погребением. Записи о найденных сохранили. У священника осталась копия.

— А он был здесь у меня и ничего не сказал, — произнесла Мария Фёдоровна. — Сидел на этом месте. Я спрашивала о дороге, о детях, а он уже знал.

— Я попросила его молчать. Мне нужно было сказать вам самой. Сначала вы должны были получить известие о том, что Ники и дети живы.

— Вы оба решили, сколько мне выдержать. Один приехал радовать, другая теперь приехала с остальным.

Александра опустила глаза. Свекровь встала, дошла до окна и некоторое время стояла там. За дверью появился Ящик, но она велела никого не впускать. Он прикрыл дверь, оставшись снаружи.

— Я всё откладывала, — сказала Александра. — Не только вам сказать. Письмо Элле тоже откладывала, пока мы сидели в доме. Потом узнала, что Илья может найти её, и сразу написала столько, что сама велела ему несколько раз повторять. Боялась, что пропустит. А она к тому часу уже умерла. Поэтому, Мама, я не знаю, когда нужно было сказать вам лучше. Я до сих пор не понимаю, как могла писать, выбирать слова, когда уже некому было их передавать.

Мария Фёдоровна вернулась. Спросила, что сталось с письмом. Услышав, что Александра положила его в гроб, села рядом и взяла невестку за руку.

— Тебе не нужно было искать другие слова. И мне теперь не нужно. Прости, я опять начала сердиться, что мне сказали последней, будто от этого Элле могло стать легче.

Александра плакала тихо, отворачиваясь. Когда Мария Фёдоровна потянулась к её платку, она удержала его и сама вытерла лицо. Взяла себя в руки не сразу. Свекровь ждала, затем спросила, где могилы и знает ли об этом кто-нибудь кроме нас. Александра достала копию записи отца Василия. Её приготовили накануне, и теперь она могла оставить лист здесь.

— Я была возле неё до самого конца, — сказала она. — Пока засыпали. Ники приезжал раньше, а я не захотела уходить. Всё казалось, что нужно ещё что-нибудь сказать, а я только повторяла про детей. Она сама всегда про них спрашивала.

— Я помню. Ей мало было услышать, что здоровы, нужно было знать, чем заняты. И сама садилась помогать, даже когда её звали ко взрослым.

— Со мною она иногда обращалась, как с маленькой, — сказала Александра. — Я сердилась. У меня уже дети были, а она могла начать поправлять на мне что-нибудь посреди разговора. Я отодвигаюсь, она просит постоять, будто я верчусь и не даю себя одеть. Потом спрашивает о том, что у меня на сердце. И я уже рассказываю, забыв, из-за чего только что спорили. Сейчас даже хочется, чтобы опять поправила. Я бы стояла сколько нужно.

— Ты всё равно попросила бы не трогать, — ответила Мария Фёдоровна. — А потом сама подала бы ей руку. Нельзя теперь вспоминать только так, будто ты должна была всякий раз уступать.

— Я знаю. Но всё думаю о последнем разговоре, который у нас не вышел. Не о том, что могла спасти, этого я себе не обещаю. Мне хотелось бы сказать ей, что я её люблю, даже когда не хочу слушать. Она ведь тоже уходила от меня огорчённой.

Свекровь спросила, писала ли она сестре об этом. Александра покачала головой. В письме были дети, дорога и просьба ответить, как живётся самой Элле. То, что мучило теперь, она оставляла до встречи, рассчитывая объясниться без бумаги между ними.

— Я к вам тоже ехала с просьбой, — добавила она после паузы. — Всё перебирала, как сказать про дорогу. А про Эллу опять едва не отложила. Спасибо, что выслушали.

Я оставался у окна. Из сада доносились голоса, и временами я вслушивался в них, чтобы не следить за каждым словом женщин. Александра сама позвала меня, когда они вернулись к нынешнему дню. Она хотела, чтобы я повторил, что услышал в Уфе.

Мария Фёдоровна выслушала рассказ о предупреждении на станциях. Потом прочла привезённое письмо. На имени Боткина остановилась и спросила, нельзя ли отправить доктора отдельно, чтобы не давать повода задержать всех сразу.

— Он сам этого не захочет, — ответила Александра. — И мы не откажемся от него. В доме он мог уйти прежде нас, но остался. Я не стану теперь просить его ехать одного потому, что его фамилию легче разыскать.

— Я не предлагала бросить его. Можно назначить место встречи, взять другого врача на несколько дней. Вы решаете всё так, будто никто больше не способен помочь.

— После Ладыгина мы и хотим найти другого человека. Только я прошу помогать нам всем. Когда нас переводили из Тобольска, мы уже разделялись. Тогда тоже объясняли, почему так удобнее. Я больше не хочу оставлять детей и ждать, когда разрешат увидеть их снова.

Мария Фёдоровна перечла последнюю страницу. Александра смотрела на неё, уже не пряча раздражения. Я вспомнил, как перед поездкой она подчёркивала Николаю, что хочет говорить сама, и теперь боялся, что каждая следующая фраза только отдалит её от того, ради чего пришла.

— Ты думаешь, я опять собираюсь всё решить за вас? — спросила Мария Фёдоровна. — Назвать людей, которым Ники должен верить, и велеть ему слушаться?

— Я боюсь этого. И он боится, хотя вам, может быть, не сказал. Нас нашли люди, которые с первого слова начали объяснять, отчего он не знает собственной воли. У него жена, окружение, пережитое потрясение. Что угодно, только бы не поверить простому ответу: он не хочет ехать под охраной.

— Ты и раньше слышала от меня возражение как приказ, — сказала Мария Фёдоровна. — Даже когда я только просила ещё подумать.

— Потому что потом всё равно продолжали убеждать Ники без меня. А мне оставалось ждать, с каким ответом он вернётся.

Свекровь выпрямилась. Я ждал, что сейчас прозвучат имена, о которых они прежде спорили годами. Александра тоже приготовилась отвечать, но Мария Фёдоровна заговорила о другом.

— Я не скажу тебе, будто теперь согласна со всем, о чём спорила с Ники. Не согласна. Мне и сейчас больно вспоминать некоторые его решения. Но я хочу, чтобы вы приехали ко мне. Живые, со всеми детьми и с вашим доктором, если он должен быть рядом. Давай хотя бы этого не станем друг у друга отнимать. Я выслушаю условия человека, которого попрошу помочь, и передам вам. Приказывать вам ехать с ним не буду.

Александра ответила, что именно об этом просит. Она уже не пыталась продолжить прежний спор. Мария Фёдоровна придвинула к себе письмо и стала расспрашивать меня о дороге, разделяя то, что мы уже прошли, и то, о чём только думаем.

Один адрес у неё нашёлся. Лидия Андреевна Бекетова, вдова инженера, прежде участвовала в заготовке белья для Красного Креста. Несколько раз приезжала с отчётами в Киев, и Мария Фёдоровна помнила её хорошо. В начале лета получила через знакомых короткое известие из Самары: Бекетова оставалась там, при своей небольшой товарной конторе. Само письмо сохранила.

— Она умеет досаждать, — сказала Мария Фёдоровна. — Мне приносили просьбу о материи, я соглашалась, а через неделю она являлась с тем же вопросом. Я говорю: ведь уже распорядилась. А она отвечает: знаю, Ваше Величество, но материи у меня нет. Не уходила, пока не выяснят, где застряло. Такой человек нам сейчас полезнее того, кто ещё раз пообещает сделать всё возможное.

Она показала старое письмо и написала новое, оставив Александре самой проверить просьбу. Назвала всех, кому нужна помощь, и особо указала, что речь идёт о частной поездке к родным. Ничего о восстановлении власти, никаких поручений выступать от имени Николая. Лидия Андреевна должна была прежде ответить, может ли вообще за это взяться.

О деньгах договорились без долгого спора. Мария Фёдоровна дала то, что могла передать немедленно, и попросила не продавать оставшиеся камни случайным людям. Я не знал, какую часть собственных средств она отдала, и Александра не спросила. Поблагодарила и сказала, на что пойдут деньги прежде всего.

У двери Мария Фёдоровна задержала её. Уже не про дорогу спросила, а о сыне: скоро ему четырнадцать, не забыли ли среди переездов. Александра впервые за всё утро улыбнулась без усилия.

— Он нам не позволит забыть. Пока спрашивает, где будем в тот день. Я не умею ему ответить.

— Когда узнаете, скажи Илье. Если можно приехать ко мне, значит, можно и мне к нему. Хоть на час. Я хочу посмотреть, как он ходит, а не читать, сколько шагов ему разрешают.

Обратно Александра шла медленнее. Ящик подал ей руку, а она попросила передать Ксении, что напишет сама, когда немного отдохнёт. Уже возле места возвращения сказала мне, что устала больше от разговора, чем от дороги. Мы вернулись в Уфу к оговорённому часу. Николай выслушал её сначала один. Позднее она сама позвала всех и рассказала, о чём удалось договориться.

В Самаре я начал поиск от знакомого по фотографиям вокзала, а дальше расспрашивал о названной в адресе улице. В прежней конторе торговали обувью. Новый наниматель знал, куда переехала Бекетова, и назвал другую улицу. Я не называл ни отправителя письма, ни тех, кто ждал ответа. К вечеру нашёл её и условился привести человека с бумагой на следующее утро.

Она приняла нас с Труппом в конторе, над дверью которой ещё виднелось место от снятой вывески. Сама была в тёмной юбке, с белыми манжетами, испачканными чернилами. Она закончила считать, велела мальчишке у окна переписать сумму и только потом попросила письмо.

— Прочтите, пожалуйста, — сказала она, когда камердинер назвался и протянул лист. — У очков дужка сломалась, отдала в починку. Мелкого почти не вижу.

Трупп начал, но на втором предложении она остановила его и отправила мальчишку за очками: мастер через два дома, мог бы и вчера занести. Служащего попросила подождать снаружи и никого пока не впускать. Письмо слушала уже стоя.

— Николай Александрович с семьёй? — переспросила она. — Здесь, в Самаре?

Камердинер объяснил, где мы остановились. Она потребовала показать письмо Марии Фёдоровны ещё раз, поднесла к глазам, нашла подпись. Потом стала расспрашивать Труппа о его службе. Он отвечал, не пытаясь ускорить знакомство. Мне задала только один вопрос: сколько людей знает, что мы пришли именно к ней.

— В доме Государыни, у семьи и здесь, кто видел нас с улицы. За помощью от её имени к другим я не обращался.

— Хорошо. Я теперь хочу понять, почему после такого письма я должна оказаться умнее всех военных, которые не сумели вас довезти.

— Они хотели довезти нас в другое место, — ответил Трупп. — Мы отказались.

— Значит, сумели бы, но не туда. Это уже понятнее. Сядьте, Алексей Егорович. Вы мне расскажете, что написано в розыске. До слова, если помните.

Она слушала обстоятельно, время от времени прерывая вопросом. Потом вернулась к письму и заметила дату. Спросила Труппа, когда его получил. Услышав, что вчера, в Хараксе, посмотрела на меня.

— Почта так не ходит. И вы с госпожой Романовой вчера там не могли быть, если сегодня утром явились сюда. Тут что-то не так, Алексей Егорович.

Трупп объяснил, что приходил со мной, а затем вернулся к семье. Этим же способом добрался сейчас в Самару. Бекетова отодвинула стул, когда я собрался заговорить, и попросила остаться на месте.

— Пока довольно. Письмо я проверяю, кто его привёз — тоже проверяю. А как вы приехали, я, видно, не сумею. Только без разрешения ни ко мне, ни к моим родным не появляйтесь, даже если это вам проще поезда. Сможете исполнить?

Я обещал. Она велела Труппу продолжать рассказ о розыске. Её занимало, насколько легко вслед за нами придут к дому, куда она сможет поместить больных. Меня теперь старалась держать перед глазами, и, когда понадобилось достать бумаги из шкафа, попросила камердинера подать их.

Жить у неё самой было нельзя. В доме останавливались родственники, приходили люди из конторы, а соседка считала себя обязанной следить, кто сколько комнат занимает. Но на окраине у Бекетовой пустовал дом сестры, уехавшей в Пензу. Там она хранила часть товара. Дать нам этот дом на несколько дней она согласилась, а обещать дальнейшую дорогу пока отказалась.

— Я в Пензу тоже собираюсь, — сказала она. — Там дочь с маленьким, и всё пишет, что деньги кончаются. Я бы вчера поехала, кабы по железной дороге можно было. От Сызрани дальше дерутся. Люди едут в обход, с чужими проводниками, и у меня пока ни одного такого, кому доверила бы больше собственного узла. А вы двенадцать человек. Не стану врать Марии Фёдоровне, что достаточно заплатить, и всё устроено.

Она попросила дать ей день. Трупп предложил оставить средства на первые расходы, но Бекетова спросила, от чьего имени будет платёж. Камердинер назвал Николая. Она усмехнулась, покачала головой и объяснила, что в конторской книге эта фамилия принесёт больше вопросов, чем вся поездка.

— На моё имя, — сказал Трупп. — За плату отвечу я. Расходы мы сохраняем отдельно.

— Вашу фамилию тоже ищут. Я пока возьму под расписку, без книги. Только не надейтесь, будто потом сама вспомню, кому сколько передала. Будете спрашивать — показывайте бумагу.

Она проводила нас до двери и попросила прийти тем же человеком. Всех сразу знакомить с нею не требовалось. На мой вопрос, чем она ответит Государыне, Лидия Андреевна сказала, что напишет вечером, когда перестанут трястись руки.

— Вы ведь, наверное, думаете, я так и с императорами всякий день толкую. Ничего подобного. Я вас посадила и заговорила о счёте, чтобы самой не начать переспрашивать, действительно ли они живы.

Восьмого августа в Уфе удалось найти подводы до станции западнее города. Мы выехали вечером, не обращаясь в канцелярию, где лежало предупреждение. На небольшой станции я проверил поезд и узнал, где будут смотреть проездные бумаги. Трупп оплатил места через возчика, который сам ехал туда по делу. Говорили о семье с детьми. Доктором Боткин не назывался.

При посадке всё же пришлось остановить время. Человек у входа начал разворачивать полученный список, пока наши ещё находились за пакгаузом. Я оставил действующими наших людей и собак. Мы прошли в вагон с другой стороны и разместились на оплаченных местах. Когда движение возобновилось, проверяющий продолжил считать тех, кто стоял перед ним, а я остался у дверей вагона до самого отправления. Потом кондуктор проверил оплаченные места и предупредил, чтобы на больших станциях без нужды не выходили.

До Самары ехали с задержками. За Чишмами путь разошёлся, мы остались на линии к Кинелю. В одном месте долго пропускали воинский состав, в другом ждали паровоз. За эти дни я узнал, насколько спокойнее становится Николаю, когда знает не только следующую станцию, но и дом, в который сможет привести семью. Он всё ещё проверял, где дети, но перестал вставать при каждом нашем замедлении.

Девятого августа я услышал на станции разговор о Казани. Говоривший читал листок с телеграфным известием о взятии города. Люди возле него требовали повторить дату и спорили, означает ли это, что теперь дорога на север открыта. Он ругался, отвечал, что напечатано только о городе, и начинал снова. Я передал семье ровно то, что услышал. Николай расспросил, какие части заняли город, и попросил раздобыть газету на следующей остановке. Слух о победе уже шёл по вагонам. Один попутчик советовал ехать через Казань, другой требовал показать, как попасть от неё в Пензу, и к исходу спора оба достали свои карты. Сворачивать с выбранной дороги мы не стали.

В Самару прибыли десятого. Лидия Андреевна встретила нас у приготовленного дома. Увидев Николая, выпрямилась, начала поклон и, не закончив, шагнула к повозке. Он начал благодарить, но она попросила сначала впустить больных и не собирать всех у ворот. Только когда мы оказались внутри, позволила договорить.

— Я здесь буду заходить каждый день. В передней лежат мои накладные, за ними может прийти служащий. В жилые комнаты он не пойдёт. Если кто-то спросит, мои родные, приехали из Уфы. Об остальном пока не условилась даже сама с собой.

Александра сказала, что благодарна за предложенный кров. Бекетова посмотрела на неё внимательнее, спросила, когда та последний раз спала на кровати, и не дождалась ответа. Позвала доктора к комнатам, указав, где можно устроить сына. Тот день почти весь ушёл на отдых. Я передал Марии Фёдоровне, что мы добрались, и только вечером смог снова поговорить с новой хозяйкой.

Лидия Андреевна принесла газету. В ней рассказывали о поисках царской семьи. Не называли нашего нынешнего места, зато сообщали, что доктора видели на Урале с женщинами и больным мальчиком. Автор предполагал участие германских агентов и ссылался на надёжные сведения, источника которых не указал.

— Вы уже в печати, — сказала Бекетова. — Я не знаю, читают ли ваши начальники газеты, но хозяева квартир читают. Прежде чем дать вам дом, я сама узнала, кому на улице приписывают комнаты. Здесь боятся реквизиции, потому всякий замечает пустое жильё. Долго жить и не показываться ни разу тоже не получится.

Николай попросил оставить газету. Он прочёл заметку при Александре и задержался на словах о германском вмешательстве. В немецких агентах она сразу узнала прежнюю клевету о себе и спросила, где редакция.

— Писать туда мы не будем, — сказала она, услышав адрес. — Только я хотела знать, что это настоящие люди. Сидят в доме, подписывают статью, а потом кто-нибудь решит, что вернуть меня германцам — подходящий выход.

— Здесь без подписи, — заметила Бекетова. — Так удобнее предполагать. Но слухом уже пользуются, я слышала у лавки: будто вас ищут для спасения от немцев. В первый раз человеку хоть объяснишь, кто ты. А второй начнёт рассказывать тебе самому, где ты был и кто тебя увёз.

Я рассказал о донесении Ладыгина. Николай смотрел на газетную строку, пока я повторял найденное в канцелярии. Мы знали, где началась история о насильственном увозе, но не могли знать, через сколько рук она прошла до этой заметки.

Бекетова не стала советовать объявиться командованию. Сказала, что к утру попробует узнать о человеке, проводившем её знакомых за Сызрань. Сама его ещё не видела. До разговора с ним никаких денег за будущую поездку отдавать не собиралась.

На следующее утро я отвёл Ольгу к Домне. Согласие получил ещё из Уфы, а накануне вернулся уточнить, не опасно ли приходить. Ермолай работал у себя, военные больше не появлялись. Домна сказала, что выпустит Варю во двор, когда станет прохладнее, и просила не привозить ничего, из-за чего соседи опять начнут спрашивать.

Ольга взяла письмо и рисунок. Боткин попросил узнать, показывали ли девочку фельдшеру, но самой княжне осматривать рану не поручал. Она шла со мной от переулка к знакомому двору, держась прямо, и лишь возле калитки спросила, будет ли Ермолай дома. Я повторил, что сказала жена: утром уйдёт к заказчику, к обеду вернётся.

Домна встретила нас у прачечной. Сначала хотела ввести в дом, потом посмотрела на бельё и сказала, что здесь хотя бы никому не нужно уступать стул. Варя сидела на пороге. Повязка оставалась на руке, но девочка уже не берегла всё плечо, как в первые дни. Увидев Ольгу, спросила, принесла ли она собаку.

— Живую оставили, зато вот нарисованная. Здесь их две. Джоя нарисовали Лёня с Алексеем, а Джимми добавила Настя. Ты его у неё просила.

Варя взяла лист здоровой рукой. Долго разглядывала, затем позвала мать и потребовала прибить рисунок возле её постели. Домна пообещала, но сразу велела не пачкать. Ольга призналась, что на краю и без неё осталось пятно от воды. Девочка посмотрела на пятно и объявила, что это лужа, собакам тоже нужно пить.

Письмо Домна слушала, продолжая разбирать бельё. На словах о благодарности за прачечную она перестала работать. Ольга прочла дальше о Варе и о том, что доктор помог бы ей при любых обстоятельствах. Домна взяла письмо, посмотрела на строки и вернула.

— Я ведь это понимаю. Вы меня за совсем дурную не считайте, барышня. Ермолай натворил, а вы всё равно дочку перевязали. Только я потом боялась, что обида возьмёт и больше не придёте. Мне-то что, хоть ругайте. А ей больно, она за отца не отвечала.

— Я не сержусь ни на неё, ни на вас. За выход через прачечную отец благодарен, и я сама хотела поблагодарить.

— Ну, спасибо, что сама. Письмо я бы кому несла читать? Соседке покажу, она всему двору расскажет, что за меня царская дочь заступается. Вы его не оставляйте. Рисунок пускай, а бумагу заберите.

Ольга убрала письмо. Я оставался рядом, пока они говорили, а Варя объясняла, что велел делать фельдшер. Домна заставила её повторить запрет трогать повязку. Девочка всё повторила, добавив, что мама сама ночью её задела. Та уже открыла рот возразить, но признала: задела, когда поправляла одеяло.

Ермолай пришёл раньше, чем мы собирались уходить. Увидел Ольгу и остановился посреди двора. Она поздоровалась первой. Он снял картуз, помял в руках и спросил, все ли здоровы.

— Здоровы. Мы добрались дальше, теперь немного отдыхаем.

— Вот и слава Богу. А я после всё думал, что это меня проверяли. Сначала узнал, потом пришёл офицер, а я должен был догадаться, кого пускать. Только мне никто таких испытаний не объявлял.

Домна хотела вмешаться. Ольга подняла ладонь, попросив дать ему договорить. Ермолай посмотрел на дочь, потом на меня.

— Теперь уж разобрал, что сам себе это придумал. Ты, Илья, не сердись. Я тебя в первый день помощником при докторе посчитал, а теперь вижу, ты у них близкий. Скажи Николаю Александровичу… Я не жалею, что увидел его. И дочь его тоже. А что побежал звать, не спросившись, об этом жалею. Только не знаю, поверит ли.

— Я передам, — ответила Ольга. — Не стану обещать за папу, что он скажет. Но передам всё, как вы сейчас сказали.

Он кивнул и занялся принесённой обувью. Больше с княжной не говорил. Домна пошла проводить нас, а у ворот спросила, можно ли ей самой отправить известие, если с Варей опять будет хуже. Я назвал день, когда приду, и попросил оставить слова у фельдшера, если они сменят жильё. Ольга добавила, что до моего прихода ждать с больной рукой не следует. Домна уже знала, к кому идти, и повторила адрес без ошибки.

Мы вернулись в Самару с непрочитанным чужими людьми письмом. Ольга рассказала отцу о Зотове, не пытаясь смягчить сказанное. Николай выслушал и попросил при следующем посещении передать, что благодарен за добрые пожелания. О прощении он не заговорил, и дочь не стала спрашивать.

Вечером она показала мне рисунок, который начала в дороге. Хотела сохранить у себя тех же собак, что отправили Варе, но Джой на новой картинке никак не получался похожим. Я предложил показать ей прежний лист так, как запомнил. Ольга подумала и отказалась.

— Пусть будет мой. Я и так всё собиралась срисовать у Лёни. Лучше завтра посажу Джоя перед собой, только придётся упросить Алексея не звать его каждые две минуты.

Она вернулась к работе. Через некоторое время Мария принесла мне хлеб и сыр, напомнив, что Харитонов уже убирает посуду. Я поел возле сестёр, слушая, как они спорят о собачьих ушах. Ольга сердилась, что Мария советует исправить то, что сама не умеет нарисовать, а та уверяла, что для совета это не обязательно.

Позднее Боткин сам пришёл ко мне с письмом. Я поднялся, ожидая просьбы побыть у Алексея, но доктор попросил сесть. Письмо предназначалось его детям.

— Начать нужно с Тобольска. Там они оставались, когда я уехал. Найдёте, расспросите, а потом отвезём письмо. Николая Александровича я уже предупредил. Сам пока останусь здесь, но откладывать известие больше не хочу.

Он рассказал, где искать Татьяну и Глеба, к кому обратиться, если их не будет на прежней квартире. Я повторил адреса. Доктор поправил одну примету ворот и попросил не начинать разговор с того, что отец находится при царской семье. Сначала сказать, что он жив и приготовил для них письмо.

— Они ведь знали, почему вы уехали, — сказал я. — Вы тогда говорили с ними?

— Говорил. Но знать, почему отец уезжает, и дождаться его — разные вещи. Они сами пошли за мной в Сибирь. Я иногда утешал себя, что оба уже большие, способны рассуждать. Особенно Таня. Всё думается: с нею можно поговорить, она поймёт, значит, уже не так страшно оставлять. А потом вспоминаю, что ей ведь всё равно хочется, чтобы кто-нибудь остался с нею. Не поручил быть разумной вместо себя, а остался.

Я предложил отвезти его, как только найду детей. Он согласился, но прежде хотел получить ответ. Я вспомнил Евгению Андреевну, которая не позволила мужу всю встречу говорить о здоровье царского сына. Боткину рассказал только о её просьбе чаще приносить вести, не повторяя остального.

— Конечно, — сказал он. — Ивану Михайловичу я сам бы посоветовал не тянуть. Чужие дела всегда яснее видишь. У меня это ещё с врачебных лет: выслушаю семью больного, скажу, кому следует приехать, что передать, а у самого дома письмо лежит третий день. Я и раньше бывал скверным отцом, Илья. Не только после революции.

Он не ждал от меня возражений. Перечитал начало письма, исправил обращение, затем назвал человека, которому можно доверить передачу, если дети временно уехали. До самого расставания мы говорили только о них. Письмо он оставил у себя, чтобы отдать спутнику, с которым я отправлюсь после первого поиска.

Утром двенадцатого августа Алексей проснулся раньше всех. Пока я занимался ногой, он рассказывал, что в четырнадцать лет уже можно самому выходить во двор, не будя всех ради прогулки. Я спросил, значит ли это, что сегодня он встанет сам, не разбудив сестёр просьбой подать одежду. Мальчик посмотрел на приготовленную рубашку и засмеялся: её ему уже положила Татьяна.

Лечение продолжалось. Колено уже почти выпрямлялось. Мальчик мог сам пройти по двору и вернуться, не зовя отца. Алексей уставал после долгой ходьбы, но теперь это была усталость, которую он мог описать отдельно от боли. Боткин замечал перемены и позволял больше. О полном выздоровлении крови мы с ним ещё не объявляли. Я чувствовал, что работа не закончена, и продолжал её каждый день, когда оказывался рядом надолго.

Харитонов накануне спросил, чего имениннику хочется к обеду. Утром я дал заказанную праздничную еду вместе с дорожным запасом: пироги с мясом, запечённую рыбу, сливки и сладкий пирог с яблоками. Повар отрезал от последнего тонкий край, попробовал и объявил, что украшать будет сам. Леониду запретил подходить к блюду с ножом. Тот возмутился, потому что всего лишь хотел поправить неровный бок.

Мария Фёдоровна приехала к нам перед обедом. Лидию Андреевну предупредили накануне о госте, и она согласилась в это время не впускать в дом никого из конторы. В Хараксе я дождался её у привычного входа. Ящик проводил нас и напомнил, к какому часу её ждут обратно.

На знакомой дорожке возле самарского дома она остановилась, не сразу решаясь отпустить мою руку. Посмотрела на ворота, потом на собственные ноги. Я подождал, пока сама попросит идти. В передней уже слышались голоса внучек.

Девушки заговорили одновременно, Мария Фёдоровна отвечала сразу нескольким, а Алексей стоял за сёстрами, сердясь, что его не пропускают. Бабушка увидела и сама позвала именинника. Он подошёл без поддержки, обнял её, а потом показал, какой стал высокий.

— Я только вчера думала, что ты опять окажешься выше моих плеч, — сказала она. — И всё равно не приготовилась. Дай посмотрю на тебя целиком, не вертись. Теперь можешь сердиться, я уже всё разглядела.

Он начал рассказывать о дороге. На середине вспомнил, что бабушка приехала поздравлять, и спросил, сколько она пробудет. Услышав, что уйдёт после обеда, потребовал сначала посмотреть рисунки, иначе потом опять начнут разговоры взрослых и не останется времени.

Подарки приготовили без него. Алексей уже несколько дней следил, кто чем занят, но на этот раз сёстры сумели кое-что скрыть. От бабушки он получил небольшое увеличительное стекло в оправе, которое она попросила найти ещё в Крыму. Николай подарил чистую тетрадь. Сёстры приготовили обложку из оставшейся ткани, а Леонид сделал карандашницу, сшив её под присмотром Демидовой. Алексей сперва уверял, что не догадался ни о чём, но Настя напомнила, как он накануне дважды приходил искать Лёню именно тогда, когда тот сидел с иглой.

— Я же не спрашивал, что он делает. Только посмотрел.

— Конечно, — ответила Анастасия. — А потом спросил, не слишком ли короткая. Мы даже не знали, откуда ты увидел.

— Карандаш всё равно торчал бы. Я помогал, а вы меня выгнали.

Мария Фёдоровна выслушала спор и попросила именинника показать готовую вещь. Она действительно вышла немного короткой. Леонид следил за лицом Алексея, пока тот пробовал закрыть клапан. Мальчик вынул самый длинный карандаш, объявил, что этот будет лежать в тетради, а остальные поместились.

За обедом заговорили о его рождении. Николай вспомнил, как потом записывал случившееся в дневник и не мог подобрать слова. Александра уверяла, что он в тот день всем повторял одно и то же, а он спрашивал, откуда она знает: не выходила ведь слушать его разговоры. Когда они стали спорить, кто пришёл поздравлять первым, Алексей предложил спросить его самого, раз остальные не помнят.

— Я там был с самого начала. Только тогда ещё не умел вам объяснять.

Все засмеялись, и ему захотелось говорить дальше. Он сообщил, что теперь будет вести собственную тетрадь: не дневник, как у отца, а записывать, чему научился. На первой странице собирался нарисовать устройство подъёма, которое видел на станции. Боткин спросил, вошло ли туда объяснение, для чего существует тормоз. Алексей с достоинством ответил, что начнёт именно с него.

Я сидел рядом с Марией. Она подала мне кусок сладкого пирога, и я начал есть, не замечая, что с другой стороны протягивают ещё один. Алексей хотел поделиться своим: там было больше начинки.

— Я вам потом отдам, — объяснил он. — Этот пока ешьте, вы ещё утром говорили, что голодны. Только никуда не уходите, иначе опять всё уберут, а вы останетесь без сладкого.

Я согласился. Мария засмеялась, и он потребовал объяснить причину. Она ответила, что очень приятно слышать от него самого просьбу сидеть на месте. Мальчик показал ей язык, когда бабушка отвернулась, и сделал вид, что ничего не было.

После обеда Анастасия попросила показать рисунок, который мы отнесли Варе, и заставить собак побежать. Только без лужи: ей и так было непонятно, что маленькая девочка увидела в пятне. Мария Фёдоровна спросила, о чём речь. Я объяснил, что могу составить движущуюся картину по запомненному рисунку. Бумага, оставшаяся у Вари, от этого не изменится.

— Совсем нарисованные будут бегать? — уточнила она. — Хорошо, покажите. Я только Бэби посажу рядом, чтобы он мне всё объяснял.

Над столом появилась маленькая собачья компания. Джой сохранил длинное тело, каким его нарисовали мальчики, а у Джимми оказалось слишком много шерсти вокруг головы. Я дал им пробежать через белое пространство и остановиться возле края. Алексей потребовал лужу обратно. Сёстры запротестовали, но именинник настоял: иначе собакам пить негде.

Мария Фёдоровна следила за картиной, время от времени поворачиваясь к настоящему Джою под столом. Когда нарисованный спаниель сел, задние лапы остались слишком далеко от передних. Леонид рассмеялся первым, а затем сам попросил исправить. Я изменил рисунок только в воздухе. Леонид сказал, что на следующем рисунке уже сумеет сам поправить лапы.

Бекетова пришла проститься с гостьей, когда всё уже закончилось. При входе она остановилась, не зная, как обратиться, и Мария Фёдоровна сама назвала её по имени. Поблагодарила за семью, спросила о дочери и о том, собирается ли она ехать к ней. Лидия Андреевна ответила, что собирается, но до сих пор всё заканчивалось разговорами.

— Теперь не будет, — добавила она. — Нашла человека, который вернулся оттуда и согласен показать дорогу. Я ещё не посылала к нему ваших, сперва сама выслушала. Говорит не всё приятное, зато не обещает за день добраться. Завтра придёт с картой, расскажет.

Николай спросил, потребуется ли ему назвать себя. Бекетова ответила, что об опасности проводник предупреждён, а фамилии ещё не слышал. Она скажет ему сама до знакомства, чтобы ни к чему не обязывать личной встречей. Если откажется после этого, к нам его не приведёт.

Мария Фёдоровна выслушала. Не начала давать распоряжений, только попросила при следующей встрече сообщить ей результат. Потом вернулась к Алексею, который хотел показать новую тетрадь. Он объяснял, что собирается записывать, и попросил бабушку тоже написать ему что-нибудь. Она оставила несколько слов на внутренней стороне обложки, чтобы не занимать его страниц.

К возвращению бабушки все вышли в переднюю. Она прощалась медленнее, чем собиралась, ещё раз обняла дочерей Николая, напомнила Александре писать о себе и взяла меня за руку. Уже за дверью спросила, оставлю ли я её в том же месте, откуда ушли. Я подтвердил. До самого перехода она держалась крепко, но в Хараксе отпустила сразу, увидев знакомый дом.

Когда я вернулся в Самару, пирог ещё стоял на столе. Харитонов оставил имениннику большой кусок, но мальчик уже ушёл к Леониду с увеличительным стеклом. Они рассматривали бумагу, собственные ногти и шерсть Джоя, который терпел их до тех пор, пока его не потревожили за ухом. Тогда встал и улёгся подальше.

Николай остался возле окна с принесённой газетой. Он снова перечитал заметку и спросил меня, как скоро слух может добраться до Крыма. Я ответил, что не знаю. Мария Фёдоровна теперь видела всю семью сама, но другим родным по-прежнему приходилось судить по чужим сообщениям. Он решил при следующем письме попросить её передать проверенную весть тем, с кем сможет связаться.

Лидия Андреевна оставалась у нас. Теперь, когда Мария Фёдоровна уехала, она заговорила о себе. Собирается ехать с нами до Пензы, если договоримся с проводником. Николай предложил возместить её расходы, но она остановила его.

— До Пензы я и без вас еду. За себя плачу сама. А потом, если ещё понадоблюсь, поговорим. Вы привыкли, что человек, который вам помогает, сразу весь ваш. У меня там дочь, я из-за неё и тороплюсь.

— Я не считал, что вы обязаны ехать с нами, — ответил Николай. — Но вы потратили время и деньги на наше устройство. Я хочу вернуть хотя бы деньги.

— Их вернёте, я записываю. Вот только дочь у меня не в счёте. Она просит приехать и всё прибавляет: если можешь. Мне от этого хуже, чем если бы ругалась. Будто уже заранее прощает, что опять не приеду.

Она ненадолго осталась у нас. Посмотрела подарки Алексея, спросила, умеет ли он пользоваться увеличительным стеклом, и показала на своём рукаве, что можно увидеть в обычной ткани. Мальчики снова взялись рассматривать друг друга. Бекетова ушла, наказав не выносить стекло на солнце без взрослых.

Перед сном Алексей достал новую тетрадь. На первой странице написал дату по обоим календарям, а ниже — своё имя. Спросил у отца, можно ли дальше записывать дорогу вместе, чтобы не повторять того, что Николай уже занёс у себя.

— Я утром буду спрашивать, где мы и сколько осталось ехать. А вечером запишу, что на самом деле проехали. Ты ведь всё равно кому-нибудь это говоришь.

Николай согласился давать ему дневные записи. Алексей ещё немного подумал, затем попросил показать и то, что предстоит на завтра. Отец раскрыл карту. Мальчик нашёл Самару, провёл пальцем вдоль линии и остановился у Волги. Я сел рядом с Леонидом, пока они выясняли, где переедут реку и почему после этого путь ещё долго будет идти на запад.

Глава восемнадцатая. Переправа

Тринадцатого августа Бекетова привела обещанного проводника. В передней она сказала, что имена назвала ещё у себя в конторе. Проводник выслушал и согласился прийти. Мужчина назвался Саввой Яковлевичем Роговым. На Николая посмотрел пристально, потом перевёл глаза на Александру и принялся развязывать тесёмки своей папки.

— Я уже всё выслушал, — сказал он. — Только не понимаю пока, отчего вам понадобился. С вашими людьми могли бы отыскать дорогу и без меня.

— Вот эти и есть все их люди, — ответила Бекетова, показав на нас. — Контор по дороге не держат, лошадей за ними никто не гонит. Потому я к вам и пришла.

Рогов вынул карту. Он был сухой, подвижный, со впалыми щеками и маленькими усами, которые то и дело приглаживал пальцем. Говорил быстро, иногда проглатывая начало слова, а когда хотел, чтобы его услышали наверняка, повторял ту же фразу медленно. Мне дал место возле карты лишь после того, как Бекетова сказала, что я тоже сопровождаю семью.

До войны он служил при земстве, осматривал дороги и мосты с техником. Потом занимался перевозкой товаров, отчасти чужих, отчасти собственных. Про последний год рассказал больше, чем мы спрашивали. На одной станции его отправили искать начальство, которое уже уехало, на другой заставили разгрузить вагон ради военного груза. Получить товар обратно удалось без двух мест, и Рогов всё ещё помнил, кто именно обещал за них расписку.

— Теперь за людей берусь, — закончил он. — Труднее, зато хоть сами скажут, что потерялись. Лидию Андреевну до Пензы довезти я согласился. Вас — тоже, если не станете посреди дороги вспоминать, что вам следует другой приём. Въехать можно и торжественно. Выехать после труднее.

Николай попросил показать путь. Рогов начал с Волги. Он предлагал идти вниз на буксире с грузовой баржей, сойти на правом берегу ниже Сызрани, а дальше добираться на подводах, обходя железнодорожную полосу с юга. Через Канадей сейчас не повезёт. При последнем возвращении слышал о боях, а два дня назад получил от знакомого возчика известие, что на большой дороге снова появились части.

— За Кузнецком легче будет искать поезд, — сказал он. — Только на всю дорогу я вам проезда не покупаю. Здесь ещё те, кто вас будто бы спасает, дальше будут красные. Им нельзя сказать: не мешайте, мы от Комитета едем. Проедем одну сторону, бумаги для другой придётся искать отдельно.

Бекетова спросила о буксире. Его готовили к выходу вниз по реке с почти порожней баржей. У Лидии Андреевны была кладь, которую требовалось отправить в ту же сторону. Поместить при ней пассажиров хозяин согласился, но ждать лишний день не обещал. До воды всё можно было приготовить к следующему вечеру.

Николай расспрашивал о лодках, пристани и людях на берегу. Вопросы были необходимы, однако Рогов всё чаще посматривал на часы. Наконец он придвинул карту к нему и спросил, сколько времени нам ещё нужно на решение.

— Скажите мне, чего вы боитесь больше всего. Что на барже тесно будет, что берег сырой, что издали выстрелят? Тесно будет. И сырой берег найдётся. А выстрелов я вам отвести не могу. Мне нужно понять другое: вы способны поехать, когда я скажу, что пора, или мы сначала всех соберём и ещё час поговорим? У меня так купчиха одна ехала. Сама торопит, сама каждую вещь проверяет. Пока пересчитала подушки, подводу забрали. Лошадей у нас теперь тоже считают, не только ваши подушки.

— Мы умеем собираться, — ответила Александра. — Но если вы решите разлучить меня с детьми, сначала придётся поговорить. Это условие я сейчас говорю, чтобы потом вы не жаловались, что не предупредили.

— Разлучать незачем. А вот называть друг друга по имени придётся. Без всего остального.

Он посмотрел на Труппа, ожидая возражения именно от него. Камердинер ответил, что о разговорах при чужих они давно условились. Рогов повернулся к Николаю.

— И бороду уберите. Я вас с этой бородой двадцать лет на каждой стене встречаю. Лидия Андреевна сказала, я решил — мало ли кто похож. А вошёл, сразу понял. Дайте глазу хоть за что-нибудь другое зацепиться.

Ольга напомнила отцу, что уже просила об этом. Он согласился сбрить бороду, оставив усы, и спросил, не требует ли проводник переодеть всех в крестьянское. Рогов засмеялся, разглядывая Бекетову.

— Её сперва переоденьте. Она и в лаптях начнёт объяснять, сколько ей недодали. Нет уж, езжайте городскими. Только не отвечайте на всякий вопрос раньше того, кому его задали. Если ребёнка о возрасте спросили, пусть он и скажет. А то сразу видно, что каждый рот у вас под надзором.

Алексей с готовностью подтвердил, что четырнадцать назвать сумеет сам. Мать посмотрела на него, но промолчала. Рогов записал число пассажиров. С Бекетовой и с ним выходило четырнадцать, меня по моей просьбе в расчёт не включили. Я объяснил, что буду идти отдельно и смогу проверять дорогу впереди. Проводник спросил, есть ли у меня своя лошадь. Бекетова попросила пока заняться теми, кому точно понадобится место, и он вернулся к расчёту.

К обеду уговор был заключён. Трупп занялся расчётом, а Лидия Андреевна ушла в контору заканчивать свои дела. Перед отъездом она хотела сама выдать жалованье и оставить распоряжения по конторе. Служащий уже спрашивал, можно ли занять пустую часть дома для родни, и хозяйка сердилась: уехать ещё не успела, а её место поделили.

Я отправился в Тобольск. Боткин с утра напомнил об обещании, не дожидаясь, пока я сам вспомню письмо. Он назвал мне ещё одну подробность для Татьяны, по которой она могла проверить посланного, и попросил вернуться с любым ответом. Даже если дети уже уехали.

В первом доме их не оказалось. Женщина, отворившая дверь, объяснила, что после выезда из Корниловского дома Боткины поселились у других хозяев, и назвала улицу. Тот адрес доктор тоже давал мне, но описывал вход со стороны двора. Пришлось обойти. За калиткой мужчина распиливал доску, а у окна виднелись развешанные для просушки рисунки.

Открыл молодой человек с карандашом за ухом. Я назвал Евгения Сергеевича и сразу сказал, что пришёл от него, что он жив. Глеб не дал мне договорить. Позвал сестру так громко, что из другой комнаты выглянула незнакомая женщина.

Татьяна вышла в переднюю, но расспрашивать там не стала. Провела нас к себе, прикрыла дверь и потребовала повторить. Я передал слова отца, назвал людей, с которыми он находится, и ту домашнюю подробность, которую он велел запомнить. Девушка слушала, не сводя с меня глаз. Потом спросила, сильно ли он переменился.

— Немного похудел. Боли в боку теперь почти не беспокоят. Сегодня утром он был у Алексея, а потом ещё раз говорил со мной о письме для вас.

— Письмо при вас? — спросила она. Я ответил, что его должен принести сам доктор или человек, которого он выберет. Глеб уже открыл рот, но сестра опередила.

— Тогда пусть придёт сам. Я не хочу опять ждать через третьего. Нам и так приносили столько рассказов. В одном папуля был на вокзале, в другом его увезли вместе с Государем неизвестно куда. Человек при этом клялся, что видел, а потом выяснялось: видел кого-то в пенсне. Я верю, что вы знаете отца. Но хочу увидеть его, а не ещё раз услышать, кто рядом с ним.

Я объяснил, как могу привести Боткина. Татьяна отошла от стола. Глеб сначала усмехнулся, ожидая продолжения, потом перестал, заметив, как она побледнела. Я не предлагал доказывать сказанное и не приближался.

— Вы ведь можете просто позвать его к нам обычным способом, если он неподалёку, — сказала она. — Незачем это придумывать. Я не пойду выяснять, где он прячется.

— Он далеко. Но будет здесь, если согласится. Вы можете разрешить ему прийти, не принимая сейчас моего объяснения.

Татьяна спросила, останусь ли я при отце. Пришлось ответить, что должен всё время быть рядом. Она долго молчала, затем велела ему передать: ждём сегодня. Глеб проводил меня до ворот и прежде прощания ещё раз переспросил, действительно ли отец здоров. За время разговора он не задал ни одного вопроса о царской семье.

Боткин выслушал всё в Самаре. Письмо у него было приготовлено, и на этот раз он даже не стал его перечитывать. Взял деньги для детей и пошёл предупредить Николая, что вернётся к назначенному часу, но до тех пор просит обойтись без него.

Он хотел оставить подробные указания о лечении Алексея. Государыня выслушала начало, потом попросила больше не задерживаться. Ребёнок сидел у окна с новой тетрадью, жалоб у него не было. Рядом оставались сёстры, а на случай возвращения боли Боткин ещё утром оставил указания. В доме оставались Николай, Трупп и Харитонов, к отплытию они готовились только на следующий день.

В Тобольске дочь открыла на стук. Некоторое время держала дверь, словно не собиралась пропускать нас дальше. Потом произнесла «папуля» таким голосом, какого я от неё ещё не слышал, и обхватила отца за шею. Глеб вышел следом, подождал, пока сестра отступит, и тоже обнял его. Боткин пытался рассмотреть обоих, но дочь всё ещё не выпускала его руку.

Письмо она взяла уже в комнате. Отец предложил прочесть, пока он поговорит с Глебом, но Татьяна, увидев первые строки, сложила лист. Брат наклонился к ней, надеясь заглянуть через плечо, и она отодвинулась.

— Потом прочтёшь. Я тоже потом буду, не хочу сейчас глаз отводить.

Первое время Боткин отвечал почти без передышки. Дети хотели знать, как он вышел, кто помогал, почему не дал о себе знать раньше. Вопрос о моём появлении вернулся, когда Глеб догадался, сколько обычная поездка из Самары заняла бы времени. Доктор рассказал о переходе. Дочь заставила его повторить, откуда именно они ушли, а затем спросила, что будет, если я уйду без него.

— Не уйдёт, — ответил Боткин. — Мы должны вернуться вместе. Я знаю, Таня, как это звучит. Сам спрашивал и проверял, прежде чем соглашаться. Но сейчас я здесь, возле тебя. Давай побудем, пока можем.

Я сел у двери. Они забывали обо мне на несколько минут, потом снова начинали говорить осторожнее. Глеб наконец попросил пересесть к окну: ему мешал чужой взгляд. Я повернулся к саду, и Боткин сам начал говорить о том, как оставил их весной.

— Я уже сердилась, — ответила Татьяна. — Весной. Ты тогда мог ещё выйти и прийти к нам, а я всё смотрела на часы, сколько побудешь. Мне и часа бывало мало. Ты говорил, что скоро опять увидимся, и уходил. Потом я стала думать, что сама виновата: вместо того чтобы спокойно проститься, опять начала жаловаться. Теперь ты пришёл, и я не хочу потратить это время на то же самое.

— Ты ни в чём не виновата. Я не знал, что нас разлучат так надолго.

— Не знал, это я понимаю. Но ты и теперь собираешься сказать, что ненадолго уезжаешь. А откуда можешь знать? Лучше скажи, что ещё не решил. Мне будет страшно, зато я не стану каждый день считать, отчего ты опаздываешь.

Боткин рассказал о дороге к Крыму. Татьяна спросила, собирается ли он поселиться там, и отец ответил, что до этого ещё далеко. Сначала нужно провести семью через военную полосу, куда ей приходится идти ради дальнейшей дороги. На этом участке он останется с больными.

— А вы здесь оба, — добавил он. — Я мог бы снова просить вас подождать, только мы уже видели, к чему это приводит. Не хочу договариваться о вашей жизни на год вперёд, не выслушав вас самих. Что бы вы сделали, если бы получили от меня обычное письмо, без возможности вот так встретиться?

— Я могу приехать, — сказал Глеб. — Ты назначишь место, я доберусь. Я ведь уже не маленький, чтобы только сидеть с Таней и ждать.

— А почему со мной можно только сидеть? — спросила сестра. — Ты объясни, прежде чем опять меня здесь оставишь. Я тоже могу ехать, только сперва нужно узнать куда. Папуля сейчас сказал, что они ещё выбирают дорогу, ты уже собрался его догонять.

— Тебя одну я не оставлю. Но мы могли бы хотя бы двигаться в ту же сторону. Что нам здесь делать до зимы?

Доктор расспросил о жилье, затем мы вышли к хозяйке. Он расплатился вперёд и вернулся к детям. Сразу выезжать он просил их не торопиться. Обещал сперва узнать, как можно добраться до спокойного места на пути семьи, где они смогут встретиться без моего перехода.

— Я сам вижу, что не умею назначить такого места сейчас, — сказал он. — Но это нужно сделать, иначе вы опять останетесь ждать неопределённо долго. До отъезда я хочу знать, с кем вы поедете. И вы тоже будете знать, где искать меня, если я не вернусь в обещанный день.

Татьяна спросила, какие сведения ещё понадобятся от них. Пока — адреса людей, с которыми они держали связь, и все полученные ответы о возможности проезда. Они принесли письма. Часть доктор прочёл тут же, другие забрал, чтобы показать Николаю. Татьяна разобрала письма по датам. Оказалось, несколько они с братом уже приготовили к отправке, но не знали, кому доверить. Боткин попросил прочесть и их.

— Я хочу рисовать, — сказал Глеб, когда отец спросил о его занятиях. — Не только чтобы время проходило. Можно ведь этим зарабатывать. Я пробовал показать в двух местах, но одному нужны вывески, а другому картинки, какие уже напечатаны. И как только увидят фамилию, разговор опять о тебе. Я рад, что тебя знают, папуля. Только мой рисунок после этого уже никто не смотрит.

Доктор попросил показать работы. Глеб разложил листы, и разговор переменился. На одном отец нашёл ошибку в положении руки, на другом похвалил лицо. Татьяна вмешалась: лицо брат срисовал с неё и уверял, что совсем не похоже. Глеб отвечал, что узнавать себя в каждом сердитом лице — дурная привычка.

Я повернулся, когда меня позвали посмотреть. Среди листов были звери в человеческой одежде, знакомые мне по опубликованным рисункам, и совсем другие, которых я не знал. Глеб показывал их без прежнего недоверия. Спросил, что я умею, кроме перехода, и, услышав, что создаю видимые картины, захотел узнать, как исправляю неудачную черту. Пришлось признаться, что не работаю ни пером, ни кистью.

— Тогда мне нечего у вас спросить, — сказал он, разочаровавшись. — Я думал, у вас тоже рука иногда не слушается. Можно я вас нарисую? Пока вы с нами.

Боткин посмотрел на меня. Я согласился и некоторое время сидел неподвижно, чувствуя непривычную неловкость. Глеб велел не стараться держать лицо серьёзнее, чем оно есть. Потом увлёкся разговором с отцом, а я перестал помнить о том, что он рисует.

Перед уходом доктор дал детям прочесть своё письмо целиком. Они написали ответ для семьи, каждый отдельно, и попросили принести им вести через два дня, даже если я не смогу снова привести отца. Я обещал. Сам Боткин сказал, когда хотел бы прийти в следующий раз, но поставил условие: только с места, где можно надолго оставить больных. Дочь ответила, что такой разговор ей понятнее.

Из дома он вышел с письмами и рисунком. Глеб не стал дарить его мне, а передал отцу: пусть отвезёт туда, где я бываю. Я поблагодарил и ещё раз назвал Татьяне день следующего прихода. Она проводила нас до поворота, не прося показать, как мы исчезнем.

В Самаре доктор прежде всего отнёс ответы семье. Татьяна Николаевна узнала почерк своей тёзки и попросила потом прочесть послание самой. Анастасия сразу вспомнила Глебовы рисунки. Она заговорила о том, как он обыгрывал их в крестики-нолики, и потребовала передать, что ещё попробует взять реванш. Боткин слушал и улыбался, хотя всего час назад был серьёзен, отвечая на вопросы детей о деньгах и жилье.

Мой портрет забрала Мария. Глеб нарисовал меня с чуть наклонённой головой, будто я к чему-то прислушивался. Она поднесла рисунок к моему лицу, сравнила и сказала, что брови вышли сердитее, чем нужно. Я попросил повернуть лист, чтобы самому рассмотреть.

— Похож, — сказал я. — Только не помню, когда так смотрел. Он рисовал, пока я слушал его отца.

— Когда вам нужно уйти, вы всегда так смотрите. Я замечаю, даже если вы ещё ничего не сказали. Вы уже полслова пропустили, потом спросите опять, а мы начинаем сначала.

— Сегодня я слушал внимательно, — ответил я. — Даже о дороге не вспоминал.

— Значит, Глеб ошибся. Я у него спрошу, когда напишу Тане. Только рисунок всё равно хороший. Вы такой и бываете, не нужно теперь из-за бровей придумывать себе другое лицо.

Она попросила оставить лист у неё. Я согласился и, пока Мария искала, куда его убрать, снова посмотрел на набросок. Глеб не стал дорисовывать край пиджака, зато возле рта осталось несколько настойчивых штрихов. Мне было любопытно, почему он выбрал именно их. Я запомнил вопрос для следующей встречи, хотя прежде собирался спрашивать у детей доктора только о том, что понадобится их отцу.

К вечеру Николай сбрил бороду. Трупп помог ему закончить, а дочери увидели отца уже с коротко подрезанными усами. Мария сначала рассмеялась от неожиданности, потом закрыла рот ладонью. Александра подошла, провела пальцами возле его щеки и попросила дать ей немного привыкнуть. Лицо, которое я знал с первого дня, теперь изменил он сам.

Рогов осмотрел результат следующим утром. Сказал, что человека, встречавшего Николая вблизи, этим не обманешь. Но при случайной встрече могло помочь. Николай попросил больше не говорить о его лице при Алексее: мальчик с самого утра искал в каждом зеркале отцовское отражение и сравнивал с тем, что видел прежде.

Четырнадцатого августа мы оставили самарский дом. На баржу поднялись после полудня, с грузом Бекетовой и людьми, которым она заранее оплатила места. Я осмотрел судно прежде, чем приехали больные. Укрытие от дождя было, воды взяли достаточно, а там, где предстояло спать, матросы убрали цепи и обрывки каната. Пока Трупп принимал вещи, Рогов договаривался с буксирным о высадке. Ольга с Анастасией успели пройтись по пристани и купили карандашей: у Алексея уже на третий день после праздника потерялась половина запаса.

Проверка на берегу пришлась на накладные Лидии Андреевны. В одном тюке вместо ожидаемого холста оказалась готовая одежда. Бекетова объяснила, что отправляет вещи дочери, и сама развязала второй. Человек с карандашом рылся в белье, а потом потребовал пересчитать всё заново. Рогов начал возмущаться, но она остановила его.

— Вы не мне помогаете, когда кричите. Отойдите и посмотрите, чтобы остальных пропустили. Я с собственными вещами разберусь сама.

Своего имени доктор не называл. Нас пропустили вместе с её кладью, предупредив, что людей нельзя будет высаживать где вздумается: на указанном месте нужно отметиться у пристанского. Рогов подтвердил. Я подождал на берегу, пока вернут накладные, и появился возле семьи уже на барже, скрывшись от чужих глаз.

Город отходил медленно. Вечер застал нас ещё среди других судов, а по-настоящему свободная вода открылась позже. Ночью мы стояли на якоре. Я выбрался на берег в месте, которое запомнил перед остановкой, проверил окрестности и вернулся. Семья спала. Только Трупп бодрствовал и попросил до утра больше не уходить далеко.

На следующий день Алексей впервые увидел Волгу без пристанской толпы между ним и рекой. Вместе с Леонидом они следили за проходившими судами, спорили о назначении снастей, а потом позвали одного из баржевых. Тот позволил смотреть, запретив прикасаться к канату. Через несколько минут оба уже слушали рассказ о том, как однажды баржу посадили на мель. Я оставался невидимым для команды. Мальчики увлеклись матросским рассказом и меня ни о чём не спрашивали.

Харитонов достал холодную говядину, хлеб и варёные яйца. Перед отъездом я пополнил запас по его просьбе, и теперь он не зависел от того, можно ли разжечь на судне огонь. Часть еды передал матросам, договорившись, что те оставят женщинам воду для умывания. Бекетова спросила, сколько мы возим продуктов, раз не было видно ни корзин, ни ящиков. Повар ответил, что запасами ведает он, и предложил ей ещё хлеба.

Она не стала расспрашивать при команде. Позднее позвала меня к борту, где рядом не было посторонних, и прямо спросила, связано ли это со мной. Я подтвердил и объяснил, откуда берётся еда. Харитонов подошёл, услышав своё имя, и сам рассказал о чемодане: запас можно хранить в холоде, даже на таком судне. Лидия Андреевна сперва заглянула в оставшуюся на палубе миску, потом перевела взгляд на воду.

— Значит, мне больше не надо высчитывать, хватит ли припасов до следующего места. А я вчера чуть не осталась спорить из-за мешка сухарей. Вы хотя бы Ивану Михайловичу скажите, чтобы сообщал, когда может обойтись без меня. Не хочу узнавать потом, что целый день делала лишнюю работу.

— Я должен был сказать вам раньше. Просто каждый раз ждал, что после этого придётся объяснять всё остальное.

— Придётся. Но не сегодня. Пока хочу привыкнуть к одной мысли, что вы кормите людей из ничего. Только Савве не говорите без необходимости. Он полезет проверять, потом обидится, если не дадите. Я его знаю ещё по конторе, всё любил выяснять, кто за какую работу получает.

Она усмехнулась и вернулась к Харитонову. Спросила повара, чего потребуется купить на берегу. Тот назвал крышку к кастрюле и ещё полотенец, потому что прежние износились. Лидия Андреевна записала.

Ниже по течению мы прошли под железнодорожным мостом. Алексей смотрел вверх, пока железные пролёты не остались позади, а потом потребовал назвать год постройки. Николай сказал, что мост открыли в восемьдесятом году, ещё при его деде. Мальчик записал и принялся выяснять у отца, что тот помнит о себе двенадцатилетнем.

Николай сперва отвечал о занятиях. Алексей перебивал: занятия у него самого были, хотелось услышать, за что отцу доставалось и кого из учителей он не любил. Александра, услышав это, подошла ближе. Муж попросил не смеяться заранее, ещё ничего ведь не рассказал.

Я оставил их разговаривать и отошёл к Рогову. Он рассматривал берег, придерживая фуражку от ветра, и не заметил меня, пока я не поздоровался. Заговорил сам, показав на подмытый спуск к воде. Ещё до войны осматривал похожие места, где каждую весну приходилось восстанавливать дорогу.

— Мы снимем, запишем, сколько работы, смету пошлём, — рассказывал он. — Нам назад: дорого. Поезжай опять, думай, где сократить. А река не дожидается, пока я карандашом лишнее зачеркну. Пока ездим, там ещё сажень снесло. Вернёшься к началу — новая смета, больше прежней. Тут уже скажут, что плохо считал, когда просил дешевле. Раз так два лета пробились. Сволочью я стал, Лидия Андреевна подтвердит. В контору вхожу, со мной здороваться перестали.

— И вы каждый раз ездили заново? Дорогу-то в конце концов сделали?

— На третий год. Когда уездный сам не смог проехать, очень ему понадобилось. Денег больше дали, чем я сперва просил. Только хвалить потом нужно было его, он настоял. Я на такую благодарность ответил, вот и лишился хороших знакомых. Лидия Андреевна меня тогда и взяла по товару ездить. Ей как раз нужен был человек, который извиняться разучился.

Он усмехнулся, глядя на проходивший плот, потом спросил, зачем я его слушаю. Дорогу по воде он ведёт, вдобавок чужую контору ругает, Николая Александровича всё это едва ли касается. Я ответил, что мне самому интересно. Рогов недоверчиво хмыкнул, но, когда ветер немного стих, снова заговорил — уже о том, как ездил зимой и однажды полдня искал под снегом вешку, которую приказал поставить сам.

Шестнадцатого мы сошли на правый берег в районе Кашпира. Рогов ушёл за подводами, а я последовал за ним, показавшись на пустом участке дороги. Посторонних поблизости не было, но он всё равно рассердился, что не заметил, как я догнал.

— Будто из-под земли. Где вы всё время ходите? На барже я вас видел только вечером, хотя дамы с вами разговаривали.

Я сказал, что часто проверял берег. Он хотел ещё спросить, но мы подошли ко двору, где ждал хозяин лошадей. Хозяин, Ефрем, приготовил свою подводу и нанял ещё две с возчиками. На дальнюю дорогу лошадей не давал, обещал передать нас дальше через знакомых. Рогов заплатил условленное и потребовал заменить порванную постромку, прежде чем везти людей от пристани. К исходу дня мы отошли от Волги на несколько вёрст и остановились вне большой дороги.

Утром Рогов обнаружил, что я уже побывал впереди. Я назвал двор, где ремонтировали мостик через ручей, и объяснил, с какой стороны ещё можно было пройти. Он долго сверял сказанное со своей картой, потом отвёл Бекетову в сторону. Их разговора я не слышал. Вернувшись, проводник велел мне впредь сообщать, куда хожу, прежде чем отправлюсь.

— Слышал я про ваших скорых посланных, — сказал он. — Но мне людей вести. Если у вас ещё кто впереди работает, так назовите, чтобы я не полез в чужое дело.

— Впереди никого нет. Я могу перемещаться между местами, которые знаю, без лошади. Других людей так оставить на новом месте не могу, поэтому вы и нужны.

Рогов выслушал, не перебивая. Потом потребовал, чтобы я не разговаривал так с возчиками. Если у них начнутся расспросы о моём появлении, отвечать придётся мне самому. Он пошёл к подводам, всем своим видом показывая, что продолжать не намерен.

Дальше шли к западу. Большой путь на Канадей оставляли севернее, выбирая проезды, которые Рогов знал по прежней работе. Отдельные деревни пропускали совсем. У знакомых ему хозяев узнавали, кто проходил в последние сутки, где брали корм, куда уехали вооружённые люди. К вечеру иной раз приходилось менять путь после второго сообщения из того же двора. Еду на день я давал на утренних стоянках, и Харитонов убирал припасы прежде отъезда. Я проверял дорогу, а проводник искал, как объехать увиденное, не загнав лошадей на непроходимый склон.

На третий день ему пришлось отказаться от переправы, к которой шли с утра. Возле моста стоял обоз. Пока я слушал, куда собираются двигаться, пришла новая группа солдат, и отъезд отменили. С ними появился человек, державший несколько листков. Он отослал одного к дороге с приказанием осматривать едущих из Самары.

Я подошёл ближе. В его бумаге были женщины, больной мальчик, доктор и собаки. Фамилию Боткина он произнёс сам, объясняя подчинённому, что врача могут не назвать. Потом добавил описание Николая: борода, усы, военная выправка. Я вернулся к нашим, не дожидаясь, пока на дороге выставят людей.

Рогов выслушал и бросил карту на передок. Попросил Николая сказать, кто, кроме них, знает о нынешнем пути. Тот назвал Бекетову и её помощников. Сам я в Хараксе сообщал лишь об общем направлении. Лидия Андреевна призналась, что в конторе знали о товаре, отправленном вниз по Волге, но дальнейшего пути она там не объясняла.

— Тогда за нами и не обязательно едут, — сказал Рогов. — Могли разослать по всем дорогам. Это хуже. Одного хвоста я бы оторвал, а тут каждый караул сам себя считает умнейшим.

Он хотел повернуть к югу. Хозяин второй подводы отказался: договаривались о другой дороге, а там ему лошадей негде напоить. Рогов назвал колодец, получил в ответ ругань и начал ругаться сам. Трупп увёл обоих за повозку, чтобы не кричали возле больных. Когда вернулся, объяснил, что возчику доплатили за крюк, а корм на следующий день берём на себя.

Мы двигались до темноты. На ночлеге никто не просил посмотреть карту. Боткин осмотрел Александру и сказал, что утром придётся начать позже. Она попыталась возразить, но при первом движении сама остановилась, пережидая боль. Я остался с нею. После лечения ей удалось уснуть, а я вышел к Татьяне, которая уже сидела возле двери.

— Я сегодня опять на всех сердилась, — сказала девушка. — На возчика, что спорил, на маму, что не говорила о боли. На вас тоже, хотя сама не знаю за что. Вы приходите, говорите: туда нельзя. А я слышу только, что опять поедем дольше.

Я сел рядом. Татьяна на этот раз не пошла проверять подушки матери и не стала выяснять, чего я опасаюсь на завтрашнем пути. Она хотела закончить своё, пока опять кого-нибудь не пришлось позвать.

— Мне в лазарете было понятнее, — продолжила Татьяна. — Там человек лежит, нужно сделать определённое дело. Даже если не умеешь, можно спросить. А здесь я сижу возле мамы, слежу, чтобы ей было легче, и всё равно каждый вечер она едва держится. Мне хочется хоть кому-нибудь сказать, чтобы больше не начинали разговоров о дороге. Пусть уже назовут место, и мы доедем.

Я рассказал, где видел пост и какие сведения у него были. Татьяна слушала, хотя суть знала. В конце спросила, не придётся ли завтра снова возвращаться.

— Не знаю. Утром проверю и расскажу, что увижу. Другого ответа сейчас нет.

— Тогда останьтесь немного здесь. Можно и без разговора, только мне пока не хочется идти к остальным.

Мы просидели возле двери до смены дежурного. В комнате спала мать, из соседнего помещения доносился голос Анастасии. Та рассказывала Марии, что Рогов при выезде пересчитал их, получил не то число и снова начал считать, всё время останавливаясь на Леониде. Татьяна невольно улыбнулась, потом сама попросила сестёр говорить тише.

Двадцатого августа мы приблизились к полосе, где Рогов рассчитывал перейти на другую сторону. Он уже дважды проходил здесь, но знакомые дворы теперь оказались пусты. В одном оставались корова и запертый амбар, хозяев не было. В другом старик отказался выходить из-за ограды и только показал, куда ушли его сыновья с лошадьми.

Я увидел военных у железной дороги и вернулся с известием, что ближе подъезжать нельзя. Рогов повёл нас оврагом. До следующего места требовалось пройти пешком по тропе, а повозки должны были обойти ниже. Александра держалась за Труппову руку, Алексей шёл рядом с отцом. На первых переходах мы поменяли две пары, а Ефрем всё ещё ехал с нами, договорившись продлить наём. Он первый повёл своих лошадей к спуску. Я оставался возле больных, ожидая, пока можно будет продолжать.

Первый выстрел прозвучал со стороны дороги. За ним ударили ещё два. Земля осыпалась возле колеса, и один из коней шарахнулся вбок. Я остановил время прежде, чем повозка успела развернуться поперёк спуска. Наших двенадцать, Бекетову, проводника, возчиков и собак оставил действующими. Ефрем вцепился в вожжи, другой возница помог ему взять первую пару под уздцы. Ефрем позвал стоявшего рядом возчика, потребовал помочь и лишь потом спросил, почему всё смолкло. Я велел ему пока держать лошадей и вернул движение первой паре. Конь ещё раз дёрнулся, но оба сумели его остановить. Остальных предупредил придержать подводы и дал движение их лошадям тоже.

Рогов уставился на человека, оставшегося на гребне оврага. Тот замер с винтовкой у плеча. Ни лица, ни знаков на одежде отсюда нельзя было различить. Бекетова позвала проводника, но он не ответил. Поднялся на несколько шагов и остановился возле ветки, согнутой чужим сапогом.

— Что с ним? — спросил он. — Он живой? Это от вас?

Я сказал, что время остановлено и сейчас нужно увести людей. Рогов отступил, едва не задел меня плечом, потом потянул Бекетову за руку. Она пыталась объяснить, но он так крепко сжал пальцы, что женщина вскрикнула.

— Отпустите, Савва. Мне больно. Да отпустите же, вы мне пальцы сломаете!

— Что с ними? — повторил Рогов, уже глядя на меня. — Кто-нибудь ответит, что со всеми сделалось? Ты сказал — время. Я слышал, только что же это значит?

Трупп подошёл к нему. Попросил посмотреть на Александру: она стояла, опираясь на дочь, потому что не могла дальше идти без передышки. Проводник перевёл взгляд на неё и всё же показал, куда спускаться. Сам к лошадям не пошёл. Трупп передал его указания возчикам, а я двинулся вверх по склону, чтобы увидеть, сколько людей у дороги.

Их оказалось семеро. Двое стояли возле чужой телеги, остальных расставили по краю перелеска. Тот, кто выстрелил, видел только первую повозку и людей возле неё. Вдали, за деревьями, виднелась ещё одна группа. Дорога была занята и впереди, и позади нас. Как далеко расставлены люди, я не стал выяснять: нужно было искать выход в сторону.

Я вернулся к семье. Рогов назвал место, где можно выйти из оврага. Я проверил его, предупредил Труппа об обломанном стволе на тропе. Женщины шли впереди, повозки пришлось вести по очереди. На узком месте возчик хотел сам подставить плечо под борт, но Николай велел сначала разгрузить ту сторону и помог убрать тяжёлый мешок. Бекетова стояла рядом с проводником и не позволяла ему уйти к дороге одному.

На спуск, разгрузку и выход из оврага ушло около получаса. Удерживая остановку времени, я всё чаще отвлекался от того, что говорили рядом. Когда последняя подвода скрылась за склоном, мы прошли ещё немного и остановились между деревьями. Здесь я вернул времени ход. Снова донеслись выстрелы, но уже из-за холма. Я пошёл проверить, не идут ли следом. Люди у дороги осматривали пустой спуск, и я остался следить за ними, пока семья удалялась.

К вечеру Рогов потребовал расчёта. Он хотел уйти, не дожидаясь, пока найдём следующий ночлег. Бекетова ответила, что половина платы у него уже есть, а остальное получит при Николае. Проводник подошёл к семье, стараясь не смотреть на меня.

— Я вас через войска согласился вести. Через то, что он устроил, не соглашался. Вы мне скажите, как потом жить, если я приду домой, а там люди такими же стоят. Кто мне объяснит, что я уже совсем спятил, а что ещё по его воле делается?

Николай предложил ему сесть. Рогов остался на ногах. Я не пытался приближаться или снова доказывать, что перед ним та же дорога, по которой он шёл утром. Попросил лишь дать мне ответить.

— Сейчас время идёт. Я больше не удерживаю никого. Вам нужно было сказать об этой возможности раньше, и мы не сказали. Но когда стреляли, я мог либо остановить, либо ждать, пока попадут в человека. Я остановил.

— И вся Россия у тебя стояла? Моя жена? Ты её никогда не видел, а она всё равно стояла?

Я подтвердил. Он выругался, посмотрел на Бекетову и спросил, знала ли она и об этом. Лидия Андреевна ответила, что такого не видела. Знала о быстрых переходах, а остальных объяснений сама прежде слушать не захотела.

— Мы вам обязаны, — сказал Николай. — Без дороги, которую вы показали, ушли бы совсем недалеко. Если теперь продолжать не можете, рассчитаемся за сделанное. Но не уходите сейчас один через места, где стреляют. Переночуйте с нами, а утром решите.

Рогов спросил, должен ли для этого дать какое-нибудь обещание мне. Я ответил, что нет. Он отыскал место подальше от наших вещей и сидел там до темноты. Харитонов отнёс ему еду. Вернулся, не сказав, ел ли проводник, и больше никого к нему не посылал.

Позднее ко мне подошёл Алексей. Он уже записал в тетрадь, что двадцатого августа из оврага выходили пешком, и хотел узнать, сколько для нас прошло, пока стрельба не продолжалась. Я ответил приблизительно. Мальчик вписал время, подумал и попросил не показывать эту страницу Рогову.

— Он ещё сердится. А я не хочу, чтобы увидел и опять начал. Он нам правда дорогу показал, я всё помню. Только вы ведь тоже помогли.

Я попросил его не вступать сейчас в этот спор. Если Рогов подойдёт сам, пусть покажет, что записал о дороге, а убеждать его, будто ничего страшного не случилось, не нужно. Алексей закрыл тетрадь и пошёл к отцу. Сам я сел возле Марии, которая зашивала порванный край рукава. Она закончила шов, посмотрела на меня и спросила, нужно ли мне сейчас есть. Я впервые за день вспомнил о голоде.

Утром Рогов пришёл к карте. Сказал, что до места, где сможем найти других людей, ещё проводит. От платы за оставшуюся дорогу не отказывается, но в ближайшем городе хочет вернуться к обычной работе. На вопрос Бекетовой, поедет ли всё же до Пензы, ответил, что пока не знает.

— И лицо своё держите при мне, — добавил он мне. — Вчера я у них спросил, чего ещё умеете. Мне такого сейчас не нужно. Если придётся опять останавливать, предупреждайте, когда успеете. Чтобы я хотя бы знал, отчего вдруг такая тишина.

Я согласился. Он развернул карту и позвал Труппа, показывая новый путь. Меня не отослал, но место возле себя оставил камердинеру. Мы двинулись западнее, а к исходу следующего дня добрались до селения, откуда уже можно было ехать к Кузнецку, не возвращаясь к прежним постам.

Рогов проверил это сам вместе с возчиком. Я подтвердил то, что увидел дальше: на станции находились красноармейцы, в помещении у входа вывесили распоряжения советской власти. Поезд в Пензу готовили, но садиться без нового разговора было рано. Бекетова попросила оставить этот разговор ей. У неё были собственные бумаги, адрес дочери и причина ехать, для которой не требовалось имени доктора.

Ночлег нам дал человек, которому Рогов прежде помогал оценивать сгоревшую постройку. Я остался с Алексеем после осмотра. Нога выдержала последние переходы, и доктор позволил мальчику пройтись до двора без поддержки. На этот раз он не стал спорить о расстоянии, взял Леонида и сам вернулся, когда устал.

Боткину я передал новые слова детей. К ним я приходил в обещанный день, во время стоянки буксира, и ещё раз перед нынешним выходом к железной дороге. Они оставались на прежнем месте. Татьяна просила отца не беречь письмо до тех пор, пока появится большая новость. Можно просто назвать, где ночевал. Доктор повторил её слова и достал бумагу.

Глебов рисунок Мария сохранила. В дороге она убрала его к письмам, а теперь развернула и показала доктору, где край помялся. Боткин посмотрел на портрет, потом на меня. Узнал в углу маленькие буквы, которыми сын подписывал рисунки, и показал Марии, как разобрать спрятанный возле них год.

— Я и не заметила, — призналась Мария. — Думала, он там просто черту провёл. В письмо добавьте, что я тоже благодарю. И спрошу потом, не нарисует ли он ещё нас с сёстрами, если будет время.

Доктор дописал её просьбу. Мария убрала портрет и вышла, а я остался послушать письмо: утром мне предстояло передать его слова детям. Боткин перечитал написанное, кое-где исправил и вдруг засмеялся, остановившись на строке о ночлеге.

— Опять у меня одни дороги. Таня просила хотя бы о них, но ведь не только об этом она хочет знать. Илья, скажите ей, что я помню её просьбу. Сегодня писал за настоящим столом, поел вовремя и лягу прежде остальных. Вы можете с неё взять обещание, что сделает то же самое.

Он закрыл чернильницу и встал. У двери задержался, прислушиваясь к разговору Николая с Труппом, но на этот раз не пошёл узнавать, что понадобилось. Я остался в комнате, пока доктор устраивался на постели. Когда Мария вернулась за забытым платком, мы уже говорили вполголоса, чтобы его не разбудить.

Глава девятнадцатая. Пензенский адрес

Двадцать третьего августа я передал детям Боткина всё, что он просил сказать накануне. Татьяна спросила, действительно ли отец лёг раньше остальных. Я ответил, что видел, как он устраивался, а утром не слышал жалоб на ночь. Она попросила и дальше сообщать такие вещи, не дожидаясь, пока папуля сам сочтёт их достойными письма.

Глеб был занят заказом. Ему дали расписать вывеску, и он сердился, что заказчик просит сделать каждую букву шире, хотя доска от этого длиннее не станет. На просьбу Марии о рисунках ответил сразу: пусть приезжает. Потом вспомнил, что я могу привести только одного человека, и спросил, не придётся ли теперь рисовать сестёр в разные дни. Я повторил и свой вопрос о штрихах возле рта на портрете. Глеб ответил, что сначала не мог поймать выражение, а потом увидел: пока отец говорил, я несколько раз собирался спросить и передумывал. Поэтому он и оставил рот чуть приоткрытым. Я обещал поговорить с ними и вернулся, оставив его объяснять Татьяне, отчего исправленная буква стала хуже прежней.

Бекетова к тому времени уже побывала на станции. Разрешения на четырнадцать человек сразу не получила. Ей велели привести спутников, предъявить то, что осталось из прежних бумаг, и объяснить, откуда едут. Самарские накладные остались у неё. В ответ на вопрос о грузе ей велели предъявлять его на осмотр, а не прежние разрешения. Начать разговор заново пришлось с её собственного удостоверения и письма дочери.

— Я скажу, с кем ехала, — предупредила она Николая. — Родства выдумывать не стану. Если объявлю всех своими, начнут выяснять, кем вы мне приходитесь. Сама собьюсь раньше вас.

Рогов сидел возле окна, разбирая квитанции. После оврага он со мной почти не разговаривал. Теперь поднял голову и сказал, что до Пензы всё-таки поедет. Там у него был знакомый по дорожным работам, у которого можно остановиться и узнать о заработке. Возвращаться через места, где ещё стреляют, ему не хотелось.

— Только после Пензы меня не считайте. Я объясню, кого там знаю, помогу найти другой поезд. Дальше вы без меня. Лидия Андреевна, вы это сейчас запомните, а то начнёте перед самым отъездом говорить, что я нужнее здесь.

Она ответила, что запомнила. О деньгах они договорились отдельно. Ефрем со своей подводой оставался на этой стороне до тех пор, пока не сумеет найти попутчиков для возвращения. Трупп рассчитался с ним и с двумя другими возчиками. Я запомнил двор, где Ефрем собирался ждать, чтобы потом узнать, выбрался ли он домой.

На станцию мы пришли все вместе. Я оставался невидимым для посторонних и следил за разговором из-за плеча Бекетовой. Человек, проверявший бумаги, сперва потребовал от неё объяснить, отчего добиралась от Самары так долго. Услышав о перестрелках и объездах, перестал спрашивать о днях и перешёл к вещам. Долго щупал тюки, в которых прежде лежал товар.

— Муки сколько? Зерна нет? — спросил проверяющий, раздвигая тюки. — Крупа в чём у вас?

Лидия Андреевна сама развязала свой узел. Показала детское бельё, книги и одежду, приготовленную дочери. Пока мужчина осматривал их, Николай ожидал с билетами. Старые разрешения на имя Боткина и револьвер Труппа ещё утром убрали в кошелёк Анастасии. Остальные вещи Трупп приготовился показывать по требованию. Боткин не назвался врачом. На вопрос, кто из мужчин служил, Трупп ответил о себе и о своём возрасте, а разговор с Николаем не вышел за пределы нескольких коротких вопросов. Без бороды на него смотрели не дольше, чем на других.

Я стоял достаточно близко, чтобы увидеть, какие листы лежали на столе. Описания семьи среди раскрытых бумаг не было. Это ещё ничего не говорило о содержимом ящиков, но при нас проверяющий к ним не обратился. Бекетовой выдали разрешение на ближайший поезд. Когда она потребовала вернуть и её собственный документ, мужчина рассердился, однако вернул.

До Пензы добрались на следующий день. Больше часа стояли уже неподалёку от города, и Лидия Андреевна всё это время смотрела в одну сторону, хотя из вагона виднелись только рельсы и забор. Рогов спросил, не переменился ли у дочери адрес. Она ответила, что проверяла в последнем письме, и вдруг потребовала больше её не расспрашивать.

Для семьи он нашёл комнаты на постоялом дворе. Хозяину назвали фамилию Михайловы. Николай выбрал её ещё перед приездом, а теперь впервые произнёс перед чужим человеком. Труппа и Харитонова представили сопровождающими. До следующего переезда здесь можно было оставаться несколько дней, но хозяин предупредил, что сведения о жильцах придётся подать.

Бекетова пошла к дочери, как только увидела больных под крышей. Меня сама попросила проводить. Николай разрешил назвать домашним, кого она привела в Пензу, если понадобится объяснить опасность, и просил ничего не обещать за них без разговора. До этого я туда не ходил: обещал не появляться возле её родных без разрешения. Теперь она показала адрес из письма. В Пензе прежде бывала, но к новому жилью дочери ещё не приходила. По дороге рассказала, что Нина овдовела прошлой зимой, а сестра Лидии Андреевны позднее перебралась к ней помогать с ребёнком. Мы дважды расспросили прохожих, пока нашли нужный двор.

Дверь отворила женщина постарше. Увидев Лидию Андреевну, она всплеснула руками и позвала Нину. Варвара Андреевна, сестра Бекетовой, обняла её прямо на пороге и тут же принялась отчитывать за долгое молчание. Мы вошли. Из дальней комнаты вышла Нина, держа на руках мальчика.

Бекетова шагнула к ней, но ребёнок испугался и отвернулся. Нина попросила подождать, дала сыну освоиться, а сама всё смотрела на мать. Наконец та коснулась её щеки, и дочь обняла её свободной рукой, прижав к себе вместе с мальчиком.

— Я приехала, Ниночка. Как смогла, так приехала. Ну дай же посмотреть на тебя.

— Сначала сядь. Я сейчас Петю тёте отдам. Он тебя не помнит, не обижайся.

Бекетова уверяла, что не обижается, но всё равно протянула внуку палец. Мальчик спрятал обе руки у матери под подбородком. Тогда она оставила его в покое и села. Варвара Андреевна увела ребёнка, пообещав показать кошку. Я остался возле двери, ожидая, не попросят ли меня уйти.

Нина сама спросила, как меня зовут. Мать объяснила, что мы знакомы по дороге, и попросила позволить мне немного побыть. О нашем путешествии рассказала коротко: по воде, потом на подводах, под конец снова поездом. На словах о стрельбе дочь перестала развязывать тугой узел, который принесла Бекетова.

— Тебя обстреляли? Ты мне сейчас говоришь так, будто это задержка на пристани. Кто стрелял?

— Не знаем. Там вся дорога занята. Не попали ни в кого, мы ушли.

— Кто — мы? — спросила Нина, откладывая ножницы. — У тебя, кроме Ильи, ещё кто-то приехал?

Бекетова назвала число спутников, но имён не произнесла. Нина спросила, где они теперь и не собирается ли мать уйти сразу после чая. Та начала объяснять, что сначала нужно устроить людей дальше, найти надёжный проезд на запад. Дочь положила узел на пол.

— Ты вечером вернёшься сюда? Или мне опять ждать, пока всех проводишь? Я тебе постель приготовила, а ты всё о людях, которых даже не назвала.

— Вернусь, отчего ты решила иначе? Мне только нужно закончить с ними. Вещи тебе везла, деньги привезла, а ты уже спрашиваешь так, словно я на пороге от тебя отмахнулась.

Нина вытащила из разрезанной обёртки детскую кофточку. Расправила короткий рукав и показала матери. Та взглянула на вещь и сразу сказала, что можно надставить.

— Он с весны из этого вырос. Ты просила мерку, я послала, потом ещё одну, а до тебя, видно, первая только и дошла. Я не сержусь из-за кофточки, мама. Я даже рада, что ты привезла её сама. Но я ведь и тебя всё это время ждала. Теперь ты сидишь передо мной и опять считаешь, сколько дел нужно закончить прежде, чем со мной останешься.

Лидия Андреевна хотела ответить, но дочь не позволила перебить. Говорила тихо, то и дело поглядывая на дверь, за которой только что был сын. От этого мать, привыкшая сама повышать голос в споре, слушала ещё напряжённее.

— Я тебе про заработок писала, помнишь? Ты ответила, чтобы не бралась за чужую стирку, прислала денег. А я уже взяла работу, её к пятнице возвращать. Петя ночью не спит, к утру уснёт, тогда я за бельё, пока тётя его слушает. Мне бы в тот день тебя попросить побыть с ним. Я всю ночь представляла, что ты рядом, и даже рассердилась, когда вспомнила, что нет. Потом письмо пришло, и я опять писала тебе спасибо. Деньги нужны, не стану притворяться, будто не нужны. Только я иногда хочу попросить тебя о чём-нибудь, что до следующего письма не отложишь.

Лидия Андреевна посмотрела на меня. Я поднялся, но она попросила остаться ещё на минуту. Спросила, может ли поговорить с дочерью откровенно о том, кого везёт. Я напомнил, что Николай разрешил назвать имена тем её домашним, кого затронет наше присутствие. Случайных людей в комнате не было.

— Со мной семья Николая Александровича, — сказала Бекетова. — Его жена, дети и те, кто остался при них. Мария Фёдоровна написала мне, я тебе письмо покажу. Они вышли живыми из Екатеринбурга и теперь пробираются к ней.

Нина сидела неподвижно. Потом подошла к двери, проверила, ушла ли тётка во двор, и вернулась. Мать всё ещё держала сумку, в которой привезла письмо.

— Ты их привела сюда? — спросила Нина. Мать поспешила успокоить её.

— Нет. Они на постоялом дворе. Я никого бы не привела, не спросившись.

— Хорошо. Только не надо мне теперь говорить, что после их имени я должна всё понять. Я понимаю, что детям страшно. Что больную женщину не бросишь на дороге. Но ты их довела до города. Они могут хоть немного побыть без тебя? Дай мне понять, сколько ты здесь пробудешь.

Бекетова долго молчала. Дочь не повторила вопроса, ждала, когда та ответит сама. Из двора донёсся голос мальчика, требовавшего поймать кошку.

— Я не собиралась за ними до самого Крыма, — сказала наконец Лидия Андреевна. — Мне нужно закончить расчёт и передать, что узнала. Обещаю тебе, без нового уговора никуда не уеду.

— С ними или со мной уговора? — уточнила Нина. Мать ответила ей, уже не глядя на меня.

— С тобой, Нина. Я вечером вещи принесу. И письма твои возьму, ты мне покажешь, на какие я ещё не ответила.

Я вышел во двор, когда они вновь заговорили о домашних делах. Варвара Андреевна спросила, оставили ли меня голодным. Принесла хлеба и предупредила, что чаю ещё нет. Петя держался за её юбку и смотрел на меня снизу вверх. Я присел, чтобы не заставлять его запрокидывать голову. В руках у него была пустая катушка, которую он катал по краю ступеньки и всякий раз подхватывал перед падением.

Варвара Андреевна велела не отдавать ему хлеб: пообедал и теперь крошить начнёт. Мальчик сердито отвернулся, хотя я ничего ему ещё не предлагал. Через минуту опять посмотрел и спросил, куда я пойду. Я показал на дверь, за которой разговаривали женщины. Петя спросил, меня тоже не пустили или я сам вышел. Пока я отвечал, он придвинулся ближе и стал показывать, где прячется кошка.

Из дома Бекетова вышла позже. Попрощалась со внуком, который к тому времени уже позволил ей погладить себя по волосам. Дочери сказала, что вернётся вечером с вещами. Я проводил её к нашим.

Николай ещё спал. Александра выслушала просьбу Лидии Андреевны не рассчитывать на её дальнейшую поездку и ответила, что и не рассчитывала. Бекетова словно приготовилась спорить и растерялась от этого ответа.

— Савва может уйти в любой день. Дальше вам нужно самим разговаривать, я ещё здесь могу помочь.

— Поможете, сколько сможете. Только не просите дочь снова ждать, когда нам всё устроят. Я знаю, как это бывает. Потом появится следующее место, и там нам тоже потребуется человек.

Лидия Андреевна попросила повторить это Николаю. Государыня ответила, что скажет мужу сама, но от самой Бекетовой он тоже должен услышать. К вечеру они рассчитались за самарский дом, перевозку вещей и проезд. Лидия Андреевна оставила записи, забрала свои узлы и ушла к дочери. Отправляя с ней Харитонова помочь донести, Николай отдельно попросил вернуться без новых поручений для хозяйки.

Рогов остался ещё на два дня. Нашёл прежнего знакомого и договорился зайти к нему по поводу работы. Перед уходом принёс карту с отмеченной дорогой от Пензы. Здесь уже шла железная дорога к Моршанску и Ряжску, дальше можно было искать путь на Тулу. Пензенской бумагой проезд до Крыма он не обещал, но хотя бы не приходилось снова выбирать тропы между военными постами.

— Вы смотрите не только на поезд, — сказал он Труппу. — Поезд и на той неделе ходил. Смотрите, кому позволяют сесть и что спрашивают при пересадке. А то опять заплатите за место, потом вам объявят, что плата за место, а разрешение ехать отдельно.

Двадцать шестого, перед уходом к своему знакомому, Рогов заговорил со мной без остальных. Савва Яковлевич нашёл меня возле выхода, сам подошёл и спросил, собираюсь ли я когда-нибудь оставлять семью. Я ответил, что нет. Он потёр усы и долго смотрел на собственные сапоги.

— Я теперь иногда ночью вслушиваюсь. Все спят, ничего не слышно, и опять думаю, не сделали ли вы этого где-нибудь. Потом кто-нибудь за стеной пошевелится, или на улице человек кашлянет, тогда отпускает. Я не прошу каждый раз бегать и предупреждать меня. Понимаю, что не побежите. Просто хочу, чтобы вы знали, отчего я ухожу. Не из-за платы и не оттого, что за ваших страшно. У меня с вами жизнь другая делается, а я к ней не готов.

Я сказал, что услышал. Пообещать ему, что больше никогда не остановлю время, не мог. Он и не просил. Хотел знать, правильно ли помнит то, что видел на склоне: человек с винтовкой стоял, а он мог бы подойти и отнять её.

— Могли. Человек остался бы живым. Только мы всё время спешили вывести лошадей, а наверху стояли и другие люди.

— Вот и я так понял. А сам ни разу не подумал об оружии, только всё смотрел, не умер ли. Я же на войне не был. Знаю, как дорога по карте идёт, а как в меня выстрелили, всё знание кончилось.

— Вы нашли выход из оврага. Мы шли туда, куда вы показали.

— Нашёл, — согласился Рогов. — Только вы мне это не ставьте в заслугу, чтобы убедить остаться. До Пензы довёл, как обещал. Дальше не могу.

Он принёс папку и позвал Труппа. Отдал ему схему выхода на Моршанское направление и адрес знакомого, к которому уже ходил сам. Камердинер проверил пометки. Когда Рогов увидел, что его поняли, убрал карту в папку и больше её перед нами не разворачивал.

Прощаясь с семьёй, Савва Яковлевич не стал произносить речей. Алексею велел не забывать называть в тетради места, где ночевали, иначе через месяц сам не разберёт дорогу. Бекетовой оставил адрес, по которому будет ждать известий. Со мной за руку не простился, но перед самым выходом вернулся и поблагодарил за тот склон. Сказал быстро, не дожидаясь ответа, и вышел.

В тот же день пришлось заняться нашими бумагами. У семьи не было документов, которые можно без опасения показать на советской станции. Хозяин двора ещё принимал плату и довольствовался названной фамилией, однако каждый вечер напоминал, что жильцов нужно записать.

Бекетова познакомила Труппа с человеком, который составлял прошения и помогал приезжим разбираться с утраченной перепиской и документами. Прежде Иван Дмитриевич Громов служил у поверенного. Теперь за столом у него лежали рядом заявления о пропавшем багаже, справки о ранении и просьбы выдать продовольственную карточку. Он сам спросил, почему за взрослого мужчину пришёл ходатайствовать другой.

Николай отправился к нему со мной. Имени, которым был известен прежде, не назвал. Сказал, что семья приехала со стороны Самары и нуждается в бумагах для продолжения дороги. Прежних документов для этого предъявить он не сможет. На последнем Громов остановил его и потребовал назвать прежнюю службу. Николай ответил, что сейчас не служит.

— Я не про сейчас спросил. Вы платите мне за то, чтобы не задали лишнего вопроса там. Я лучше задам здесь. Где работали, от кого получали содержание, почему вас с вашей семьёй так много?

Николай некоторое время молчал. Громов не торопил, только отложил ручку. Я оставался для него невидимым и смотрел на дверь, за которой ждал следующий посетитель.

— Я не дам вам всех этих сведений, — сказал Николай. — Не потому, что сомневаюсь в вас лично. На дороге нас уже пытались задержать, и я не хочу снова сообщать о себе людям, которые решат, куда мне следует ехать.

— Тогда не говорите мне об утрате, если не было утраты. Выбирайте, что намерены заявить, и отвечайте за это сами. Я могу написать прошение, но из вашего имени не сделаю доказательства, кто вы такой. Нужен человек, который подтвердит. И тот, кто согласится принять подтверждение.

— Под своим именем я ездить не могу, — ответил Николай. — Остальное не хочу рассказывать.

Громов перестал смотреть на бумагу. Дождался, пока за стеной пройдёт следующий проситель, потом спросил, нет ли у Николая действительного разрешения на отъезд под названной фамилией. Такого не было.

— Я понял, — сказал он. — Больше вы мне не скажете. Тогда прежде говорите с теми, кто за вас поручится. Не надо их приводить сюда, объявив, что писец уже всё решил. Я за вами по городам не ездил.

Николай заплатил за разговор, но бумаги не оставил. На улице попросил меня вернуться с ним к Александре. Он хотел, чтобы она услышала и его самого, и слова Громова, которые мне пришлось запомнить.

Александра выслушала обоих и спросила мужа, что он собирается делать вместо этого. Николай ответил, что не знает. Они уже назвались Михайловыми хозяину, но повторить эту фамилию перед человеком, который начнёт выяснять их прошлое, было труднее. Татьяна сказала, что хозяин тоже может начать выяснять. Отец согласился.

— Я всё ещё надеялся, что можно промолчать, — признался он. — Назвать родных, место, куда едем, а больше не говорить. Теперь он спрашивает, кто поручится, что я Михайлов. Я не могу привести Лидию Андреевну и велеть ей отвечать: да, это он. Её фамилия-то в бумаге останется настоящая.

— Тогда решим вместе, что скажем, — ответила Александра. — Чтобы ты не сидел один перед чужим столом и не придумывал за всех. Мы сами должны знать, с чем согласились.

Дочери остались, слуг тоже позвали. Разговаривали долго. Харитонов не хотел называться родственником Николая: спроси о прежней семейной жизни, он собьётся на первом ответе. Трупп сказал, что умеет вести чужое хозяйство и не видит причины придумывать себе другое занятие. Анна Степановна попросила отдельную бумагу на своё имя.

— Не только в списке, который будет у Николая Александровича. Я могу выйти к прачке или за покупкой и не хочу потом объяснять, чтобы шли со мною к хозяевам. Вы ведь не станете каждый раз провожать меня до лавки. Мне тоже нужно иметь при себе хоть что-нибудь, где обо мне написано.

Николай согласился. Девочки стали расспрашивать, кому дадут собственный лист, а кто будет вписан с родителями. Громов ещё не объяснял этого подробно. Я предложил спросить об этом у него прежде, чем снова идти в канцелярию. Леонид дождался, пока закончится разговор, и спросил о себе.

— Мне можно остаться собой? — попросил он. — Я у Ивана Михайловича в учениках, это правда. Я другой фамилии не запомню, если меня вдруг позовут.

Николай напомнил, что в доме знали и его фамилию. Мы не могли поручиться, что она не встретится тому, кто возьмётся проверять. Леонид покраснел и уставился на свои руки.

— Меня ведь сами хотели выгнать, — сказал он. — А если напишут, что уехал с вами? Вдруг дома подумают, что я сам не возвращаюсь?

— Тогда нужно передать домой, что ты жив, — ответил Николай. — Не через эти бумаги. Ты сам скажешь, кому отнести слова, и мы попробуем найти твоих родных.

Леонид долго смотрел на повара. Харитонов сказал, что на работе по-прежнему будет звать Лёней. Мальчик спросил, кому писать, если мать не умеет читать. Повар ответил, что там тоже найдётся человек, способный прочесть, а прежде всего нужно сообщить, куда идти.

— Сверчково, — сказал Леонид. — Ярославская губерния. Только вы не пишите одну губернию, нас там не найдут. Я могу рассказать, как от дороги, я всё помню.

Он начал объяснять мне, но сам остановился: до этой дороги я ещё должен был добраться. Попросил бумаги и сказал, что нарисует. Харитонов обещал помочь записать всё, что он расскажет, после разговора о наших именах. Леонид впервые за вечер поднял голову и спросил, может ли в домашнем письме подписаться как прежде. Николай ответил, что может.

Утром двадцать седьмого Бекетова выслушала, о чём мы договорились. Согласилась поручиться за тех, кого действительно знает, под именами, которые они назовут. Прежде спросила, понимает ли Николай, что при серьёзном расспросе её слова только прибавят ещё одно ложное показание. Тот ответил, что понимает. Обещать ей, будто никто никогда не доберётся до оставленной подписи, мы не могли.

Громов принял нас вновь. Он уже поговорил по адресу, оставленному Роговым, и объяснил, с чего можно начать. Домоуправление подтвердит проживание в Пензе. Сам хозяин вписал фамилию со слов Николая, теперь должно появиться письменное заявление жильца. Затем предстояло идти в регистрационную канцелярию с этим заявлением и поручительством. Громов согласился сопровождать, но за ответ канцелярии денег не взял. Заплатили ему за работу с бумагами и за потраченное время.

Я присутствовал при разговоре, оставаясь невидимым. Служащий в канцелярии расспрашивал Бекетову дольше, чем Николая. Потребовал указать оба её адреса, самарский и пензенский, и велел вписать, где её искать, если сведения окажутся неверными. Она указала, когда познакомилась с ними в дороге. На словах, подтверждавших чужие фамилии, не задержалась. Я видел лист поверх её плеча и знал, что сейчас она собственноручно подписывает неправду.

— Отчего не оставите пока в Пензе? — спросил служащий. — Запрос послали бы по прежнему месту. Дождались, тогда и ехали.

— Запрос в Самару? — Бекетова назвала учреждение, в котором сама получала последнее разрешение. — Вы оттуда ответ получите? Мне семья пишет, и то письма идут так, что ребёнок успевает из одежды вырасти. Я за этих людей отвечаю. Если вам этого мало, скажите, не заставляйте обещать невозможного.

Он вернулся к заявлению. Николай подписывался медленно, выводя новую фамилию так, как написал дома для проверки. На последний вопрос о занятии ответил, что прежде управлял хозяйством, теперь ищет, где устроить семью. Служащий посмотрел на Бекетову, затем опять на бумаги. Во время этого молчания я уже собирался выйти посмотреть, кого позовут из соседней комнаты. Но он лишь попросил подождать в коридоре.

Временные удостоверения получили не сразу. Ещё раз привели взрослых, предъявили домовую запись, выслушали предупреждение, что при обнаружении прежних документов необходимо сообщить. Новые листы давали возможность назвать себя, предъявив печать, но разрешение на дальнейший проезд предстояло получить отдельно. На каждом стояли место выдачи и дата. Пензу можно было разыскать по ним гораздо легче, чем все наши прежние ночлеги.

Николай с женой и детьми остались Михайловыми. Боткин записал себя Евгением Сергеевичем Сергеевым, Трупп — Алексеем Егоровичем Титовым. Харитонов выбрал фамилию Карпов, Демидова — Степанова. Леонид стал Мартыновым, поварским учеником, без выдуманного родства с хозяином. Имена и отчества сохраняли, где это было возможно. О прежней службе при дворе ни в одном заявлении не было ни слова.

Боткин, прочтя свою бумагу, сложил её отдельно от настоящих писем. Трупп попросил Анастасию сохранить старые разрешения, как хранила прежде, и не смешивать с новыми. Николай сказал, что отныне при чужих людях будут пользоваться фамилиями из удостоверений. Привыкать следовало сейчас, пока ошибку ещё могла услышать только семья.

Когда Бекетова вернулась к дочери, я пошёл с ней по её просьбе. Лидия Андреевна хотела рассказать, что подписала, до того, как Нина услышит от кого-нибудь другого. Дочь выслушала и попросила показать оставленную копию. Прочла, затем спросила, станет ли мать и впредь подписывать всё, что потребуется этим людям.

— Нет. Николай Александрович ещё раз спросил, согласна ли я. Я знала, что подписываю, Нина.

— Это я поняла. Только здесь и мой адрес. Меня ты спросила после того, как его оставила.

Лидия Андреевна взяла копию и прочла снова. Хотела сказать, что отвечать будут с неё, но дочь показала на дверь. За нею Варвара Андреевна уговаривала Петю не снимать чулок, который только что надели.

— Они знают, что сюда могут прийти с вопросами? Где Петя спит, где я работаю? У них бумага на чужое имя, а на моих вещах всё так же, как было.

Бекетова сказала, что знают. Я подтвердил: Николай отдельно просил меня смотреть, не появится ли опасность для её дома. Нина не стала благодарить за это обещание. Попросила мать оставить копию ей: хочет ещё раз прочесть. Потом напомнила, что в прежней комнате есть готовая постель и что сегодня ночевать Лидии Андреевне следует дома.

— Только не уходи теперь к ним. Я не гоню тебя, мама. Ты пришла рассказать, я рассердилась, но это не значит, что мне нужно остаться без тебя. Сегодня спи дома, пожалуйста.

Мать осталась. До ворот меня проводила Варвара Андреевна, уже слышавшая от сестры, кому та помогает. Она объяснила, как удобнее приходить, когда вход с улицы заперт. На прощание спросила, нужно ли передать ещё что-нибудь. Я ответил, что нет.

Места на поезд появились не сразу. Одному составу переменили назначение, отправление другого перенесли, и мы остались на постоялом дворе. Бекетова оставалась с дочерью, а мы понемногу привыкали к пензенскому двору. Алексей выходил к воротам с Леонидом и сам возвращался, когда уставал. Я продолжал лечение по вечерам. После нескольких ночей без тряски у Александры уменьшилась боль, она дольше сидела с шитьём и однажды сама попросила пройтись до конца улицы. Доктор позволил короткую прогулку в сопровождении мужа.

Харитонов наконец дал Алексею работу, которую обещал ещё в Челябинске. Они с Леонидом перебирали горох, и повар велел сначала закончить, а уж потом придумывать, как сделать так, чтобы каждая горошина скатывалась с доски сама. Алексей попытался объяснить устройство, но, увидев, что Лёня продолжает работать, вернулся к своей доле. Вечером я услышал, как он требует оставить им ещё на завтра.

Я давал Харитонову еду по его заказу, наведывался к Ящику, передавал детям доктора слова отца. Леонид закончил рисунок дороги к родному дому, а повар записал его объяснения. Я расспросил мальчика о ближайших сёлах и запомнил всё, что он мог назвать. Я обещал начать поиск при следующей долгой стоянке. Одной памяти мальчика о повороте возле родного дома было недостаточно, чтобы прийти прямо к его воротам.

В Екатеринбурге Лобанов сообщил, что о пропавшей паре сведений по-прежнему нет. Пётр Семёнович передал владельцу полученные от Николая деньги, и тот больше не требовал от него ехать искать лошадей самому. У Сторожева всё было спокойно. Он сам спросил о Марии Фёдоровне. Я передал разрешённое семьёй: мать видела сына и всех его детей, получила письма и помогает. Сторожев расспрашивал, как удалось доставить первое известие, и я повторил разговор с Ящиком. От него привёз семье просьбу беречь друг друга и не задерживать отъезд ради известий из Екатеринбурга.

Вечером двадцать восьмого Мария принесла мне портрет. Не стала снова сравнивать с лицом, только показала, как расправила помятый край. Сказала, что в дороге несколько раз доставала лист, пока меня не было. Хотелось посмотреть, правильно ли запомнила выражение, которое ей не понравилось возле бровей.

— Я сегодня собиралась попросить вас остаться, — сказала Мария. — А потом подумала, что вы опять будете выбирать, кому отказать, мне или кому-нибудь в другом городе. Не хочется всегда просить последней. Но ведь ни у кого там не спрошу, надолго ли вы им нужны.

— Сегодня я уже вернулся от всех. До утра никто не просил приходить. Можно остаться здесь.

Она спросила, правда ли, и я подтвердил. Мария убрала рисунок, достала свою работу, но шить сразу не начала. Некоторое время мы слушали, как Алексей за стеной объясняет Леониду очередное устройство, увиденное в дороге.

— Вы могли бы выбрать любое лицо, — сказала она. — А я уже привыкла к этому. Мне будет трудно, если однажды решите перемениться просто так. Не ради обмана, как в Челябинске, а навсегда.

Я ответил, что не собираюсь. Она спросила, откуда знаю, если ещё совсем недавно сам не имел имени. Мне пришлось подумать. Я мог вспомнить, каким хотелось показаться Николаю в первое утро, но уже не умел отделить этот выбор от всего, что произошло после.

— Теперь меня так узнают. Ваш отец, вы, остальные. Я смотрел на рисунок Глеба и думал, что это моё лицо, хотя раньше сказал бы: одно из возможных. Не хочу начинать знакомство с вами заново.

Мария подвинулась, освобождая место на скамье, и положила руку возле моей. Пальцы коснулись, она их не отняла. Спросила, помню ли я наш первый проигрыш в безик, и некоторое время убеждала, что именно тогда следовало послушаться её совета. Я возражал, хотя уже плохо помнил карты. Она рассмеялась: вот и не надо утверждать, что знаешь лучше, если не помнишь.

В тот вечер мы никуда не ходили. Николай пришёл с колодой и спросил, не сыграем ли, раз никто не занят. Анастасия напомнила, что давно обещала стать моими руками вместо сестры. Мария уступила ей место, а сама осталась смотреть рядом с отцом.

Поначалу Анастасия слушалась. Называла выбранную мною карту, дожидалась подтверждения и только тогда выкладывала. Но после нескольких взяток начала рассматривать веер дольше, чем нужно, и держала палец на другой карте, с которой сама хотела пойти. Отец заметил раньше меня.

— Вы там договорились? Я не стану ждать, пока каждый из вас отдельно обдумает мой проигрыш.

— Это твой выигрыш мы обдумываем, папа, — ответила Анастасия. — Илья велит отдать ему ещё, Машенька. Ты бы хоть сказала, что у него там.

Мария покачала головой. Анастасия назвала мою карту, но прежде, чем положить, спросила, нельзя ли теперь ей самой сыграть один раз. Я разрешил. Николай немедленно воспользовался её ходом, и она несколько мгновений смотрела на забранную взятку, потом с возмущением повернулась ко мне.

— Вы знали? Почему не сказали, раз видели, что у него?

— Я не видел. Но так же опасался и при своём ходе. Вы ведь сами попросили выбрать.

— Могли всё-таки предупредить, — сказала она и тут же поправилась. — Нет, не могли. Тогда я бы не поверила и всё равно положила. Папа, отдавать ничего не надо, продолжайте.

Николай успел выиграть ещё немного, прежде чем она вернула мне выбор. Мы отыграли часть очков, но выиграл всё-таки он. Александра подошла узнать счёт и осталась слушать, как Анастасия доказывает: хуже всего было согласиться играть за другого, потому что страшно за каждую карту, которую держишь, хотя выбираешь не ты. Я предложил в следующий раз поменяться, и она попросила не дразнить невозможным.

Мария собрала карты. Я сидел рядом, всё ещё улыбаясь, когда она коснулась моего рукава и спросила, не нужно ли мне куда-нибудь идти. Мне уже хотелось начать другую сдачу. Я ответил, что нет, и она положила колоду обратно на стол. На этот раз сыграть с отцом вызвалась сама, попросив меня сидеть за её плечом и ничем не подсказывать. Анастасия осталась смотреть и через несколько ходов подсказала первой.

На следующий день разрешили ехать к Моршанску. До Ряжска потребовалось бы договариваться дальше. Бекетова принесла ответ, но на этот раз не стала распоряжаться сборами. Осталась у ворот, пока Трупп вышел к ней с последним расчётом. Деньги он передал за расходы, записанные в её тетради. Собственную помощь оценивать она не захотела.

Николай попросил зайти проститься. Бекетова вошла, выслушала благодарность и призналась, что почти рада нашему отъезду. Ей надо было научиться снова жить с дочерью, а пока каждый день находилось занятие, из-за которого можно отложить неприятный разговор.

— Мы вчера из-за Пети поссорились, — рассказала она Александре. — Я ему велела доесть, Нина сказала, что не хочет — не надо. Я стала объяснять, как сама её кормила. Дочь ответила: помню, потому и не хочу так же. Обиделась, конечно. А потом услышала, как сама себе говорю: лучше к вам схожу, тут я ещё пригожусь. Вот и надо мне дома остаться. А то снова приду и начну рассказывать, какая полезная была целый день, пока она сама его укладывала.

— У нас с Олей тоже бывало, — сказала Александра. — Я уверена, что мы всё объяснили друг другу, а через неделю выясняется: она ещё хотела что-то сказать. Только в тот день я устала и отослала отдыхать её тоже.

Ольга, сидевшая рядом, подняла глаза. Мать заметила и попросила вечером напомнить, если у дочери осталось что-нибудь несказанное. Та ответила, что сегодня достаточно дел, но завтра в вагоне они поговорят. Александра согласилась, а Бекетова слушала их, уже не вмешиваясь.

Бекетова попрощалась с каждым. Алексею принесла карандашей, заранее предупредив, что это последние от неё, дальше должен беречь. У двери остановилась возле меня.

— К нам приходите через двор, как в первый раз. Нина знает, что это вы, только обо всех ваших умениях я ей не рассказала. Пока хватит того, что вы умеете быстро приносить известия. И не надо её убеждать, что мать непременно всё сделала правильно. Мне и самой в этом уверенности не хватает.

Я ответил, что о её семье буду говорить с ней самой. Лидия Андреевна подумала и добавила: с Ниной тоже можно, если та захочет. Только не нужно передавать разговор обратно ей, пока дочь сама не попросит. Потом ушла домой, не задержавшись посмотреть, как мы укладываем оставшиеся вещи.

Тридцатого августа мы покинули Пензу. На проверке Николая впервые назвали Михайловым по новой бумаге. Он отозвался сразу. Меня занимал человек рядом с проверяющим: тот сверял имена, то и дело возвращаясь к детям. Анастасия ответила о своём возрасте и сёстрах раньше, чем мать успела подойти. Дальше он спрашивал уже о багаже.

Мы ехали в обычном вагоне. Доктор и Харитонов разместились неподалёку, но не возле самой семьи, и теперь при остановках не все двенадцать разом направлялись к одной двери. Я оставался видимым только своим. До Моршанска путь обещал быть долгим из-за ожиданий, однако возвращаться к Пензе никто не собирался.

Утром тридцать первого на одной из станций поезд задержали дольше обычного. К вагону прибежал человек с известием, что в Москве стреляли в Ленина. Он уверял, будто тот убит. Другой пассажир, вышедший от телеграфа, возразил: ранен, о смерти не передавали. Голоса сразу сделались громче, и кондуктор велел отойти от вагона тем, у кого нет билетов.

Я прошёл к станционному помещению. Там уже читали пришедшее сообщение о покушении вечером тридцатого. Ленина называли тяжелораненым. Отдельно говорили об убийстве Урицкого в Петрограде. О задержанных рассказывали много, но люди, говорившие при мне, сами в Москве не были. Семье я передал, что Ленина ранили, а Урицкий убит, и назвал время полученного сообщения.

Николай выслушал, потом попросил узнать, не отменили ли движение. Я вернулся к кондуктору. Приказа задерживать наш поезд ещё не было, но проверяющим велели особенно внимательно смотреть документы приезжих. Один из военных говорил о сообщниках и требовал немедленно установить, кто из посторонних ночевал возле станции.

В вагоне Боткин негромко говорил с Александрой. Она спросила, что может означать тяжёлое ранение, и доктор ответил, что без осмотра ничего определённого не скажет. На другом конце прохода пожилой мужчина сказал, что стрелявшему мало, видно, жилось при новой власти. Ему возразили, сразу трое. Женщина возле двери перекрестилась, услышав о раненом, и сосед зашептал ей, чтобы убрала руку. Она ответила вслух: молится о живом человеке, за это и прежде не спрашивала разрешения.

Боткин поднял голову. На минуту все в вагоне заговорили так громко, что кондуктор вернулся и велел прекратить. Он сказал, что на станции уже задерживают людей, а ему ещё отвечать за вагон. После этого спор продолжился шёпотом.

— Нам от этого не станет безопаснее, — сказал Николай, когда я сел рядом. — Вероятнее, станут хватать тех, кого сумеют найти. И не обязательно тех, кто стрелял.

Перед отправлением в вагон вошли двое с требованием предъявить документы. Один читал вслух, второй смотрел на людей. Николая снова назвали Михайловым, проверили, сколько при нём детей, и задержались возле Боткина. Доктор ответил на фамилию Сергеев, подал свою бумагу и не обернулся к нам, пока с ним разговаривали.

Поезд тронулся, когда проверяющие ещё стояли возле соседнего вагона. Николай пересчитал возвращённые билеты и попросил Труппа пройти до конца нашего. Тот вернулся, подтвердил, что все здесь, и только после этого Николай убрал бумаги.

Александра попросила меня зайти к Марии Фёдоровне при следующей долгой остановке. Сообщить, где мы, и передать просьбу связаться с сестрой в Англии. Николай слушал, не перебивая. Потом сказал, что напишет сам, как только перестанет качать.

— Не только о том, что мы живы, Ники, — сказала Александра. — Они это узнают и обрадуются. А нам нужен ответ, позволят ли приехать и остаться. Я не хочу после России оказаться у чужого берега, где начнут решать, кому сойти, а кому ждать на судне.

— Тогда просить нужно не одну тётю. Пусть сначала спросит Георга, готов ли он обратиться к своему правительству. Маменьке я это напишу прямо. И о нас всех, не об одном себе.

Они говорили по-английски, придвинувшись друг к другу, и дочери слушали. До этой минуты никто не называл близким отъезд из России. Николай и теперь попросил не рассчитывать, что после письма дорога станет короче. Прежде требовалось узнать, есть ли куда ехать за пределами страны.

На следующей стоянке ждали смены паровоза. Николай узнал у кондуктора, что отправятся не раньше чем через час, и сел писать матери. Прочёл мне, не выпуская карандаша: все вместе, продолжают путь на запад, после Ряжска намерены повернуть к Туле и дальше на юг. Затем попросил передать остальное словами, пока не будет готово отдельное письмо Георгу. В нём он хотел сам изложить просьбу, а не заставлять мать объяснять за него всё перед родственниками.

Трупп согласился отвезти написанное, когда остановимся на ночлег. Я пока отправился в Харакс один, предупредив домашних, что вернусь до отправления. Ящик вышел на мой голос, выслушал просьбу и позвал Марию Фёдоровну. На этот раз она хотела узнать всё немедленно.

Я передал, что семья после проверки осталась вместе и поезд продолжает идти. Рассказал о полученном на станции известии: Ленина ранили, Урицкий убит, начались новые проверки. Затем повторил просьбу об Англии. Мария Фёдоровна велела передать сыну, что согласна написать сестре, но ей потребуется его собственное письмо. Она не будет за него перечислять условия, от которых могут зависеть жизнь детей и согласие на приём.

— Алексей Егорович пусть приезжает с тем, что Ники уже написал, — сказала она. — А следующее письмо я подожду. Только не оставляйте это опять до самого Крыма. Мне нужно время, чтобы получить ответ, а я даже не знаю, через кого сейчас лучше послать сестре.

Я обещал узнать, через кого можно передать письмо. Мария Фёдоровна попросила не торопиться с объяснением моих возможностей: сначала нужно найти человека, которому её сестра доверяет. Потом вернулась к привезённым сведениям и ещё раз спросила, что было сказано на станции о раненом Ленине.

К вагону я вернулся, пока кондуктор ещё спорил с человеком, пытавшимся протащить на площадку мешок. Николай ждал ответа. Услышав материнские слова, раскрыл тетрадь и на чистом листе написал обращение к Георгу. Дочери подсели ближе. Когда поезд тронулся, он убрал карандаш, но на этот раз продолжил письмо вслух, позволяя Александре остановить его там, где она хотела добавить своё.

Глава двадцатая. Свои имена

До Моршанска добрались уже затемно. Разрешение на следующий участок ещё предстояло получить, и Трупп нашёл жильё на две ночи. Из вагона Николай вынес недописанное письмо в тетради. За день он прибавил несколько строк. Почти каждую обсудили с Александрой, так что теперь она помнила начало наизусть и поправляла мужа, когда он по рассеянности повторял вычеркнутое.

Утром первого сентября он попросил Труппа приготовиться к поездке в Харакс. Первое письмо матери лежало отдельно от обращения к Георгу. Камердинер проверил, то ли взял, и уже собирался убрать его, когда Николай остановил.

— Спросите ещё, нет ли у маменьки вестей от Миши. Теперь, когда будем писать в Англию, может быть, хоть там что-нибудь узнают. Я всё надеялся, что он сам даст о себе знать, когда сочтёт безопасным.

Я попросил Труппа оставить нас. Николай посмотрел на меня, затем на письмо, которое камердинер положил обратно. Из соседнего помещения доносился голос Александры. Я спросил, позвать ли её, но он потребовал сначала ответить ему.

— Михаил Александрович погиб в июне. В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня, по новому счёту, его вывезли из Перми и убили. Вместе с ним Николая Николаевича Джонсона.

Николай не сразу сел. Несколько мгновений стоял, упираясь ладонями в стол, потом отодвинул стул и опустился на него. Я остался рядом. Он посмотрел на меня только после того, как я сам сел.

— Вы были там? Или это опять из того, что знаете о прежнем?

— Из прежней истории. Из позднейших свидетельств о том, что сделали с ним. В Перми я не был и могилы не видел. Но убийство произошло за месяц до моего появления у вас. Наш выход из Екатеринбурга этого не менял.

— А нам говорили, что он бежал. Ещё до вашего прихода говорили. Я думал, лучше никого не посылать искать его открыто: отыщут и начнут звать на престол. Он бы сам дал знать маменьке или Наташе. Хотелось верить, что он молчит потому, что скрывается.

Я знал и о слухах. После исчезновения Михаила его объявляли беглецом, приписывали ему воззвания, находили там, куда он и вовсе не приезжал. Эти сообщения продолжали ходить и сейчас. Николай жил среди таких вестей. У меня было другое знание, и я не сказал ему о нём.

— Почему вы молчали? — спросил он. — Про Эллу стали узнавать, а про моего брата ни слова. Ждали, пока я сам назову?

— Я прежде всего искал тех, кому ещё можно было помочь. Про Михаила знал, что опоздал ещё до встречи с вами. Потом хотел сначала добыть хоть какое-нибудь подтверждение здесь, не сообщать вам о ещё одной смерти только по моей памяти. Я знал, где он жил, но не знал, где его похоронили. Такой поиск мог ничего не дать. И в Пермь я так и не поехал. Каждое утро находилось дело, которое можно было сделать для живых, и я выбирал его. А разговор с вами откладывал вместе с поиском.

Николай отвёл от меня глаза. Некоторое время я ждал его ответа. Он закрыл тетрадь, так и не дописав приписку, с которой начался разговор.

— Подтверждения нужно искать. Только зря вы решили, что мне лучше ничего не знать. Я бы спросил и об этом, и о Наташе, и о мальчике. Вы ведь не можете поручиться, что им теперь ничего не требуется.

Я ответил, что не могу. О нынешнем месте Натальи Сергеевны и сына Михаила у меня не было проверенных сведений. Николай велел начать с того, что знает мать. О брате ещё спросил, где его держали перед убийством, и я назвал гостиницу в Перми. После этого он надолго замолчал.

Александру он позвал сам. Я повторил при ней сказанное, не прибавляя подробностей убийства. Она спросила о Джонсоне, потом долго сидела рядом с мужем, держась за его руку. Когда вошёл Трупп узнать, готов ли я, Николай сказал, что письмо отвезёт сам. Матери об этом должен сказать он.

Я сперва один спросил у Ящика, можно ли приехать Николаю, и вернулся с согласием. В Хараксе нас приняли после полудня. Казак обрадовался Государю, но, увидев его лицо, перестал расспрашивать. Мария Фёдоровна взяла письмо, не раскрывая. Николай попросил её сесть и рассказал о брате.

Она сразу повернулась ко мне. Я ещё раз рассказал о позднейших свидетельствах и признался, что не могу назвать место могилы. Мария Фёдоровна спросила, уверен ли я в смерти, а не только в похищении. Я ответил, что уверен. Она долго молчала, не выпуская привезённого сыном письма.

— Я всё ждала письмо с его почерком, — сказала она наконец. — Мне приносили такие уверенные рассказы, что хотелось поверить хотя бы одному. И всё равно первым делом спрашивала, нет ли письма. Ники, побудь ещё. О дороге потом.

Он остался до условленного часа. О Наталье Сергеевне мать могла сообщить только обрывочные вести. Мы записали, через кого они доходили, чтобы не начинать новый поиск со случайных расспросов. Перед уходом Николай напомнил, что письмо для Георга закончит в дороге. Мать пообещала написать сестре и попросила меня сначала принести сведения о человеке, которому можно доверить передачу.

Я назвал Бьюкенена. Знал, что в начале года он вернулся в Англию и после возвращения занимался русскими делами, но точного нынешнего адреса у меня не было. Мария Фёдоровна посмотрела на сына. Николай согласился искать его, хотя предупредил, что Александра может возразить. Перед революцией посол настойчиво советовал ему переменить политику, и оба помнили тот разговор.

— Он знает нас в лицо, — сказал Николай. — И сумеет довести просьбу до тех, кто будет принимать решение. Сначала найдите, Илья.

Вернувшись, Николай рассказал детям о Михаиле. Я присутствовал по его просьбе. В тот вечер никто не захотел слушать ни прежнюю историю, ни доводы о том, почему нельзя возвращаться в июнь. О невозможности безопасно переделать прошедшее они уже спорили после исчезновения Эллы. Теперь Ольга спросила лишь, собирается ли отец сам известить о смерти дяди тех, кто ещё ждёт. Он ответил, что собирается. Попросил дать ему время самому написать Наталье Сергеевне, даже если пока неизвестно, где её искать.

На следующий день мы выехали к Ряжску. За окном ещё держалось лето, но утром в вагоне хотелось закутаться. Харитонов раздал хлеб и холодное мясо из запаса, который я пополнил перед отправлением. Для Алексея оставил немного сладкого творога. Мальчик поделился с Леонидом и после еды задремал, положив тетрадь под локоть. Я остался возле него, продолжая лечение.

Александра спросила мужа о Бьюкенене. Николай рассказал, что именно я предложил посла матери, и не стал скрывать, что сперва дал согласие сам. Она выслушала, затем сказала, что готова обратиться к нему.

— Надеюсь, он не станет возвращаться к прежним политическим спорам.

Больше при посторонних они к этому не возвращались. В Ряжске пришлось сменить поезд и задержаться до получения нового разрешения. Трупп снял комнаты недалеко от станции, а Харитонов отправился узнать о посуде и топливе у хозяев. Во дворе мальчики нашли старую железную ось и стали выяснять, от какой тележки она осталась. Николай вышел к ним, чтобы осмотреть её прежде, чем разрешить трогать.

Александра позвала Ольгу. Напомнила, что они ещё в Пензе условились поговорить, и спросила, о чём дочь хотела сказать. Ольга посмотрела на меня. Я уже поднялся, но она попросила остаться: кое-что относилось и ко мне.

— Я хотела спросить, Мама, что ты делаешь, когда не можешь согласиться с человеком, которому благодарна. Мы всё время говорим, что обязаны кому-нибудь. Илье, Бекетовой, доктору. Ты сама велела нам не принимать всё только из благодарности. Но когда я спорю с тобой, мне кажется, что всё равно обижаю.

Александра спросила, какой именно разговор она имеет в виду. Дочь некоторое время собиралась с ответом. Потом назвала Григория Ефимовича Распутина.

Мать не переспросила. Она лишь посмотрела на меня, как прежде дочь, проверяя, хочу ли я вмешаться. Я молчал. О человеке, которого назвала Ольга, я помнил множество суждений. Александра пока слушала дочь, и я тоже не торопился говорить.

— Ты думаешь, я перестала о нём вспоминать, потому что теперь Бэби помогает Илья? — спросила Александра. — Не перестала. Только мне трудно говорить о нём так, будто нужно ещё раз защищать его и каждую нашу встречу. Иногда я просто хочу помянуть его в молитве, Оля. Без спора.

— Я не об этом. Я помню, как он говорил с нами, как спрашивал о Бэби, как ты радовалась его приходу. Я не собираюсь сейчас уверять, что всегда видела в нём что-то дурное. Но если мне было неприятно, когда он входил, я сразу думала: нельзя показывать, мама огорчится. Получалось, мне сперва нужно его полюбить, чтобы тебя не обидеть. И я уже не понимала, что сама чувствую.

Александра подождала, пока дочь закончит. Спросила, почему та не сказала тогда. Ольга ответила, что и сейчас долго собиралась. В Пензе мать сама обещала выслушать, иначе она, возможно, опять оставила бы этот разговор.

— Ты бы стала объяснять, сколько он для нас сделал. Я это знала и без объяснения. Тогда пришлось бы или спорить с тобой о его помощи, или сказать, что ты права. А я ведь хотела только не идти к нему в ту минуту. Не говорила, что он дурной человек, просто не хотела тогда с ним видеться.

Мать откинулась на спинку. За дверью Мария искала нитки и позвала сестру, но Ольга ответила, что придёт позднее. Александра некоторое время молчала, а потом повернулась ко мне.

— В Спале я слушала, как мой мальчик стонет, и не могла ему помочь. Доктора делали всё, что считали нужным и все, что могли. Ники был рядом. Люди молились, приходили сведения, нужно было кому-то отвечать, а я всё думала, переживёт ли он ночь. Когда пришли слова Григория, что Бэби будет жить, я поверила. И ему стало лучше. Вы можете знать объяснения, которых я тогда не знала. Но вы не можете требовать, чтобы я теперь верила только этим объяснениям, а не тому воспоминанию, как впервые смогла перестать ждать смерти сына.

— Я не требую, — ответил я. — И не знаю, как по одному совпадению объяснить всё, что вы тогда пережили. Я помню разные свидетельства. Вашего собственного рассказа я прежде не слышал.

— Он не держал мальчика за руку так, как вы. Иногда вообще был далеко, и я просила Аню передать ему мои слова. Мне от этого не казалось, что его помощь меньше. А потом стали объяснять: раз я верю ему у постели ребёнка, значит, и во всём остальном слушаю только его. Приходил человек с жалобой, и ещё прежде разговора я ждала, когда он заговорит о Григории. Уже защищалась, даже если он не успел ничего сказать.

Ольга спросила, не было ли так и с ними. Александра хотела возразить, но остановилась. Посмотрела на дочь внимательнее, затем призналась, что было.

— Я думала, вы слышите от чужих то, чем меня хотят задеть. Начинала сердиться на тех, кто говорил с вами, вместо того чтобы выслушать вас самих. Ты права, я могла так сделать. Только не проси меня сегодня сказать, будто вся моя благодарность была ошибкой.

— Я не прошу, Мама. И не хочу, чтобы ты перестала молиться за него. Мне нужно знать, что я могу любить тебя и всё-таки не чувствовать того же к каждому, кому ты доверяешь.

Они помолчали. Александра протянула руку, и дочь придвинулась к ней. Я остался на месте, хотя мне хотелось дать им договорить вдвоём.

— Вот с Ильёй у меня теперь то же искушение, — сказала мать. — Он помог Бэби, вывел нас. Мне хочется, чтобы после этого всё, что он говорит, тоже оказалось верным. А приходится спрашивать, сердиться, иногда отказывать. И ему приходится выслушивать. Сейчас вы сидите здесь и слышите, Илья. Не думайте, что я только о прошлом говорю.

Ольга посмотрела на меня, затем снова повернулась к матери. Александра спросила, мог бы я изобразить Григория, если бы она попросила. Я сказал, что смог бы придать образу знакомые ей лицо и голос, но ответы пришлось бы составлять мне. Умерший человек от этого не вернулся бы.

— Тогда не нужно. А рассказывать о нём я сама буду, когда захочу. Не хочу, чтобы дети помнили только наши споры о нём.

Ольга спросила, можно ли и ей рассказывать иначе. Мать согласилась, хотя это согласие далось нелегко. Она погладила дочь по руке и попросила позвать Марию: та, наверное, давно ждёт свои нитки. Ольга сказала, что нитки сестра уже нашла, просто не стала больше их тревожить.

В Ряжске мы задержались до четвёртого сентября. Здесь снова понадобились бумаги из Пензы. Их проверяли, перечитывали, один раз отправили Труппа искать другой выход, потому что разрешение на посадку выдавали не там, где продавали билеты. Не всякое затруднение удавалось предупредить моим появлением.

В Лондон я впервые отправился третьего сентября, пока в Ряжске ждали проезда. Согласовал с Николаем время возвращения и начал поиск от мест, которые знал по фотографиям. Настоящая улица сразу оказалась сложнее знакомой картины: нужно было смотреть под ноги, обходить людей и разбираться, куда ведёт боковой вход. Я спросил дорогу к Министерству иностранных дел. Там подтвердили, что сэр Джордж находится в Англии, но разговаривать с неизвестным человеком о его частных посещениях не стали. Предложили оставить письмо.

Я продолжил поиск через учреждения, помогавшие выходцам из России. Название Британско-русского клуба я помнил, и после нескольких расспросов нашёл его контору. Здесь Бьюкенена знали как президента клуба. Служащий указал, куда направлять корреспонденцию, и предложил изложить просьбу письменно. Я назвал своё имя и попросил передать, что принёс известие от людей, прежде живших в Александровском дворце. Служащий записал сказанное, но сразу предупредил: назначить приём может только сэр Джордж.

На следующий день мне велели прийти к концу дня. Я успел вернуться к семье, предупредить о новой отлучке и снова прийти в клуб. Служащий прежде всего попросил показать письмо. Я сказал, что пришёл условиться о его вручении. Он нахмурился, но провёл меня в небольшую комнату, где сидел пожилой мужчина в тёмном костюме.

Лицо Бьюкенена я узнал. Оно было худым, с усталыми складками возле рта. На звук моего имени он поднялся не сразу, предложил стул и дождался, пока выйдет служащий. Разговаривал по-английски, я отвечал тем же. Спросил, что мне угодно, и приготовился слушать.

Я сообщил, что Николай с семьёй живы и готовы передать ему письма. Он долго смотрел на меня, потом спросил, видел ли я их сам. Я ответил, что оставил семью утром. Назвал число людей и сказал, что Мария Фёдоровна встречалась с сыном, невесткой и детьми.

— Что вы от меня хотите сейчас? — спросил он. — Денег на поездку, содействия в передаче письма или чтобы я подтвердил рассказ, хотя у меня вовсе нет ему доказательств?

— Согласия принять человека с подлинными письмами. И затем помочь получить ответ на просьбу о приёме всей семьи в Великобритании. Подтвердить мои слова до этого я не прошу.

Он спросил, почему этот человек не пришёл со мной. Пришлось ответить, что сперва семья хотела знать, получу ли я его согласие на разговор. Бьюкенен усмехнулся, но без веселья.

— Они вправе проверять меня. Я точно так же буду проверять того, кто явится от их имени. Принесите письмо вдовствующей императрицы, если действительно можете его получить. О встрече со мной заранее не объявляйте. Это нужно не для моей тайны. Пока у меня есть только рассказ незнакомого мне человека.

Он назвал адрес для следующего прихода, день и час. Я повторил их и попросил заранее предупредить прислугу, что приду с сопровождающим. Бьюкенен записал моё имя. Ни фамилии, ни должности прибавить я не мог, и он заметил, что пока я не облегчаю ему проверку.

Из Ряжска мы выехали ночью. В Тулу добрались пятого сентября, пройдя через Павелец и Узловую. С Ряжского вокзала до жилья добрались на извозчиках. Дальше собирались ехать по другой дороге, к Орлу, и до новой посадки оставили себе несколько дней. Первое время все только спали. Даже Алексей не потребовал немедленно осмотреть двор, хотя накануне уверял, что за долгую дорогу разучится ходить.

Я рассказал о Бьюкенене, когда все собрались после отдыха. Николай спросил, приглашён ли именно я или тот, кого мы выберем. Я повторил разговор и объяснил, что обещал привести человека с письмами. Трупп уже собирался предложить себя, но первой заговорила Ольга.

— Я хочу поехать. Он видел меня прежде, я говорю по-английски. Не придётся всё передавать через Илью. И если понадобится спросить о нас, я сама отвечу.

Александра сразу отказала. Дочь выслушала, не перебивая, пока мать говорила о незнакомом городе, полиции или человеке, который может решить, что возвращать её в Россию не следует. Потом спросила, кого в таком случае они собираются отправить.

— Папу узнают ещё скорее. Алексей Егорович тоже должен будет объяснить, откуда приехал. Только после его рассказа Бьюкенен всё равно захочет увидеть одного из нас. Если я уже там, хотя бы этого ждать не понадобится.

Николай обратился ко мне. Я ответил, что не уйду от Ольги и что мы вернёмся вместе. Но не стал обещать, будто неприятного разговора не будет. На пороге могут потребовать назвать спутника, при встрече — объяснить отсутствие обычных дорожных документов. Ольга знала, что её нельзя скрыть моей невидимостью, и сама напомнила об этом матери.

— Я хочу, чтобы он меня увидел. Иначе зачем ехать?

Николай спросил дочь, понимает ли она, что при встрече её могут принять за обманщицу. Ольга ответила, что понимает. Сказала, что с утра пробовала представить себе разговор и уже выбрала, с чего начнёт.

— Сначала дам бабушкино письмо. Потом попрошу спросить о том, что помнит сам. Не стану перечислять, кто из великих князей кому родственник, это он и без меня знает или легко может узнать. Но ведь я разговаривала с ним прежде. Он вспомнит, если даст мне время.

— Ты так уверена, что сумеешь, — сказала Александра. — А я всё представляю, как человек перед тобой усмехнётся. Ты потом будешь помнить эту усмешку, даже если в итоге всё объяснишь.

— Буду. Ты же её не остановишь, Мама. Если меня не пошлёшь, ему всё равно придётся решить, верит ли он тем, кто пришёл от нас. А я не перестану быть твоей дочерью оттого, что чужой человек не сразу мне поверит.

Она договорила и сама попросила минуту помолчать. Анастасия, сидевшая рядом, потянулась к её руке. Ольга сжала пальцы сестры и спросила отца, позволит ли он ей говорить от своего имени, там, где в письме ничего не сказано.

Николай разрешил. О своём страхе, о дороге, о том, чего она сама хочет после приезда, дочь могла отвечать без его подсказок. Договорённостей за семью заключать не должна. Александра попросила ещё поговорить с нею наедине. Позднее они позвали меня и назвали срок возвращения. Поездку мать разрешила.

Письма забрали в тот же вечер. Трупп сходил со мной в Харакс и привёз написанное Марией Фёдоровной. Для сестры было отдельное послание, для Бьюкенена — короткое подтверждение подлинности всей передачи. Николай прочёл своё обращение к Георгу при дочери. Писал по-английски, иногда останавливался, чтобы заменить слово, и начинал предложение снова.

«Мой дорогой Джорджи. Ты получишь это письмо вместе с письмом моей матери. Все семеро живы, мы вместе и продолжаем путь к ней. Из Екатеринбурга вышли шестнадцатого июля. С нами остались доктор и четверо наших людей, включая мальчика, помогавшего повару. Я прошу тебя узнать, может ли твоё правительство позволить нам приехать в Англию и жить там. Мне нужно получить определённый ответ прежде, чем мы покинем Россию. Я не ищу возможности начать борьбу за возвращение престола и не хочу, чтобы наш приезд понимали таким образом. Но не могу один дать обещаний, которые связали бы моих детей на всю их жизнь. Пожалуйста, пусть нам сообщат условия, чтобы мы могли обсудить их вместе. Аликс и Бэби окрепли, девочки здоровы, хотя дорога тяжела для всех. Люди, оставшиеся с нами, также не должны быть забыты. У некоторых из них есть близкие в России, и об их дальнейшей судьбе придётся договориться отдельно. Я надеюсь на твою помощь и очень хочу получить весть от тебя самого. Твой любящий Ники».

В начале письма Николай дописал, что оно идёт с Ольгой. Затем Александра добавила свою приписку и прочла её дочери. Там были семейный привет, несколько слов о здоровье и та же просьба не разлучать их после приезда. Ольга попросила дать ей прочесть всё целиком, прежде чем отец заклеит конверт. Список спутников приготовила отдельно, проверив с каждым его полное имя.

Шестого сентября я пришёл к Бьюкенену один перед условленным часом. Сообщил через прислугу, что сопровождающая меня дама просит принять без других посетителей. Получив согласие, вернулся к нашим. Ольга была одета в приготовленную матерью кофту, волосы уложены так, как сумели сделать сёстры. Отдельной нарядной одежды у неё не было. Письма она взяла сама.

Мы появились в стороне от людной улицы и дошли до дома пешком. Ольга шла молча. У подъезда пропустила человека с забинтованной кистью, остановилась посмотреть вслед, затем повернулась ко мне и сказала, что готова. Слуга открыл дверь и предложил подождать. Имени княжны я при нём не называл.

Бьюкенен вышел из соседней комнаты. Увидев Ольгу, остановился так резко, что она тоже замедлила шаг. Несколько мгновений он рассматривал её лицо. Потом поклонился, не спросив, кто перед ним.

— Ваше Императорское Высочество. Простите, я не ожидал… Мне сказали только, что пришла дама с письмом.

— Это я, сэр Джордж. И письма тоже со мной. Можно нам сесть? Мне хочется сначала немного прийти в себя, а потом я отвечу.

Он провёл нас, закрыл дверь и предложил воды. Девушка поблагодарила. Пока ей приносили стакан, Бьюкенен стоял возле окна, то и дело поворачиваясь к ней. Когда остались одни, подошёл ближе и попросил разрешения взглянуть на письмо Марии Фёдоровны.

Ольга вручила все три. Он проверил подпись на коротком обращении к нему, затем посмотрел на конверты для короля и его матери. Вскрывать их без разрешения не стал. Спросил, знает ли семья, где находится дочь.

— Знает, — ответила Ольга. — Папа сам дал мне своё письмо. Если вы хотите сперва спросить о нас, спрашивайте. Только я попрошу не называть наше нынешнее место людям, которым незачем его знать.

Он сел напротив. Расспрашивал о выходе из Екатеринбурга, о враче, о матери и брате. Ольга отвечала обстоятельно, но не называла каждого помогавшего по дороге. О чём-то просила добавить меня. Когда Бьюкенен уточнил, когда она покинула Россию, Ольга ответила без заминки.

— Сегодня, перед тем как прийти к вам. Я была возле Тулы. Илья перенёс меня, а после нашего разговора я должна вернуться вместе с ним.

Бьюкенен перестал писать. Посмотрел на меня и спросил, не истолковал ли неверно её слова. Я повторил. Он отодвинул кресло, будто собирался подняться, но остался сидеть.

— Я узнаю вас, — сказал он Ольге. — Я вижу письмо вашей бабушки. Но из этого не следует, что я должен принять любое подобное объяснение. Вы можете не называть людей, которые вывезли вас. Я не стану требовать этого сейчас.

— Я не скрываю за Ильёй кого-нибудь другого. Я говорю, как пришла. Вы можете пока мне не верить в этом, но именно так я вернусь. Папа и мама ждут меня сегодня.

Он попросил объяснить предел перехода. Почему семья продолжает идти через Россию, если дочь способна за короткое время оказаться в Лондоне? Я рассказал об одном спутнике и обязательном возвращении. Ольга напомнила, что привезла письмо от всей семьи. Ей нужен был ответ о каждом.

Бьюкенен поднялся. Проверил, плотно ли закрыта дверь, вернулся и несколько раз провёл пальцами по краю письма. Потом задал мне вопрос, которого я не ожидал: кто даст ему уверенность, что и оставленная на столе бумага не исчезнет вместе с нами.

— Те письма, что уже передавали, оставались у получателей. Татьяна Боткина сохранила отцовское, Мария Фёдоровна — письма сына. Вы сможете прочесть своё после нашего ухода. Я ничего у вас не заберу.

— Мне потребуется именно это. И время, чтобы понять остальное. Но ваше обращение я уже держу в руках, Ваше Высочество. Теперь скажите, что отец поручил передать мне, кроме конверта королю.

Ольга рассказала о просьбе принять семью и оставшихся при ней людей. Не о политическом выступлении, не о возвращении престола. О возможности жить там, где отец не будет каждый день опасаться, что его разлучат с женой и детьми. Назвала всех двенадцать и подала приготовленный список. Напротив имени Леонида стоял возраст.

Бьюкенен прочёл список до конца. Сказал, что сначала нужно получить решение правительства, и поинтересовался, какое место семья считает приемлемым. Ольга ответила, что о конкретном доме не договаривались. Главное — чтобы все могли оставаться вместе и знали условия прежде, чем выйдут из России.

— Ваш отец должен понимать, что такое пребывание неизбежно будет иметь ограничения. Во время войны его появление здесь вызовет вопросы. Я не хочу давать вам обещаний от имени людей, с которыми ещё не говорил.

— Тогда не давайте. Спросите у них. Мы для этого и пишем, чтобы услышать, на что они согласны. Отец прочтёт условия и ответит сам.

Он спросил, чем она хотела бы заниматься, если приём состоится. Ольга посмотрела на него с удивлением: к такому вопросу она не приготовилась.

— Учиться, наверное. Я не закончила говорить с родителями даже об этом. Читать спокойно, не складывая книгу при каждом шуме за дверью. Быть полезной, но я пока не знаю как. В лазарете я работала, однако теперь не стану уверять, что могу взяться за любое дело, только бы меня пустили в Англию.

— И вас не должны заставлять это обещать. Я спрашиваю потому, что вы всё время говорите о родителях и остальных. Вы вправе просить и о себе.

— Тогда я хочу однажды выйти из дома и знать, что могу в него вернуться. Что там будут мои вещи и никто не велел уже переносить их к другим воротам. Мне даже неудобно говорить вам о таких мелочах, пока мы не знаем, позволят ли приехать.

Бьюкенен ответил, что мелочью этого не считает. Вспомнил, как сам уезжал из России с женой и дочерью, оставляя в посольстве одежду и домашние вещи. Ольга выслушала, затем спросила, благополучно ли доехали его домашние. Он ответил и на минуту перестал смотреть на принесённые ею бумаги.

Потом заговорил о семнадцатом годе. О просьбе Временного правительства, о согласии, которое получил из Лондона, о переговорах, так и не превратившихся в отъезд семьи. Я знал, что о несостоявшемся убежище впоследствии напишут по-разному. Сейчас перед нами сидел человек, защищавший и своё участие в тех событиях.

— Я передал предложение о приёме, — сказал Бьюкенен. — Нельзя утверждать, что ничего не предпринималось. После революции у Временного правительства было всё меньше возможности действовать против Совета. Мне приходилось говорить с людьми, которые сегодня давали обещание, а завтра уже не могли исполнить его. Если бы от меня одного зависела ваша поездка, вы не оказались бы в Екатеринбурге.

— Мы слышали о поездке, — ответила Ольга. — Потом нам говорили о другом месте. Мы собирались и ждали. Я не знаю всех ваших разговоров и не приехала судить вас за них. Но когда вы начнёте говорить с правительством сейчас, пожалуйста, не считайте прежнее предложение достаточным. После него нас уже возили через всю Россию. Нам нужен новый ответ.

Бьюкенен опустил глаза на конверт. Сказал, что новый ответ необходим. Ольга попросила назвать, кому именно он передаст просьбу. Он назвал министра иностранных дел Бальфура, объяснил, что обратится также по придворному каналу, но ни король, ни его мать не могут принять все решения о въезде и перевозке. Потом спросил, слышали ли мы о последних известиях из Петрограда. Ольга ответила, что знает об убийстве Урицкого и о новых арестах, но больше сказать не может.

Бьюкенен сообщил о нападении на британское посольство и гибели морского атташе Кроми. Сведения уже получили в Лондоне. Об остальных людях, остававшихся там, приходили тревожные известия, и он говорил всё тише, возвращаясь к знакомым именам. Он знал помещения, о которых говорил, и при слове «лестница» указал рукой в сторону двери.

— Поэтому я должен спросить ещё вот что. Вы обращаетесь ко мне лично, а потом возвращаетесь через советскую территорию. Не пытайтесь по дороге искать британское учреждение и ссылаться на нашу встречу. В нынешнем положении такое имя может только прибавить вам опасности. Я не знаю даже, сумеет ли добраться до вас обычный курьер.

— Мы и не рассчитывали на курьера, — ответила Ольга. — Для ответа придёт Илья. Или я с ним.

Она попросила повторить фамилию погибшего в Петрограде и больше не расспрашивала. Следующий вопрос бывшего посла относился к Крыму. Бьюкенен хотел знать, почему избрали именно его, а не северный путь к союзникам. Ольга ответила: бабушка там, семья уже далеко на южной дороге, заново идти через фронты ради неподтверждённой возможности никто не хочет. Тогда он попросил меня изложить путь, который уже пройден, без имён посредников.

— В Крыму стоят германские войска, — сказал он, выслушав. — Вы должны понимать, что британский корабль нельзя просто послать к условленной пристани. Война продолжается и на море. Здесь придётся договариваться и с другими, не только с теми, кто даст вам дом в Англии.

— Мы понимаем, что корабля сейчас нет, — ответила Ольга. — Но если мы уже должны ждать у пристани, чтобы вы начали спрашивать, будет поздно. Папа хочет знать, станет ли ваше правительство вообще искать способ нас вывезти. Или дорога закончится возле бабушки и дальше не будет ничего.

Он спросил о деньгах. Девушка ответила, что кое-какие ценности удалось сохранить, однако обещать, будто семье уже доступны все прежние средства за границей, она не уполномочена. Это отец готов изложить отдельно. Бьюкенен записал, что именно нужно спросить у Николая. Добавил, что ответ о содержании семьи потребуется при любых условиях въезда.

— Я постараюсь добиться, чтобы просьбу рассмотрели, — сказал он. — И не только как семейное письмо королю. Но мне придётся сообщить, что видел вас лично. Иначе я предложу министру поверить рассказу, который и сам вчера не был бы готов принять.

Ольга посмотрела на меня, но отвечала сама. Она разрешила сказать, что была у него, передала письма и вернулась к семье. Просила не сообщать этого газетам и людям, не участвующим в решении. Он ответил, что сам заинтересован не превращать это в сенсацию.

Потом она спросила, будет ли разговор о её матери отличаться от разговора об остальных. Бьюкенен уточнил, имеет ли она в виду германское происхождение императрицы, и, услышав ответ, признал: это осложнит дело. О прежнем отношении к влиянию Александры тоже наверняка заговорят. Но её имя останется в той же просьбе. Семья просит о совместном приезде, именно так он и обратится к министру.

— Мама это знает, — сказала Ольга. — Она сама попросила меня ничего за неё не скрывать. Но германского покровительства нам никто не дал, и с посланием оттуда я к вам не приходила.

Он кивнул не сразу. Затем сказал, что рад услышать это от неё, и попросил передать отцу: письмо будет отправлено по назначению с его собственным обращением. О сроке официального ответа говорить рано, но через три дня он сможет хотя бы сообщить, кому лично передал просьбу. Предпочёл бы увидеть Ольгу снова, если родители позволят ей приехать.

Время нашей встречи подходило к концу. Ольга достала платок, долго складывала его, а потом попросила воды ещё раз. Бьюкенен позвал слугу. Когда тот вышел, девушка призналась, что боялась говорить грубо, потому что всё время ожидала отказа.

— Вы говорили прямо, Ваше Высочество. Это другое. Ваш отец тоже умел говорить со мной прямо, хотя не всегда был доволен тем, что слышал в ответ.

Она улыбнулась впервые с начала разговора. Попросила только не писать отцу, будто приезжала укорять Англию за всё случившееся. Бьюкенен составил короткую записку о получении писем и своём намерении обратиться к министру. Подписал, поставил дату, дал ей прочесть.

Перед прощанием Бьюкенен попросил позволить ему увидеть наше возвращение. Он всё ещё не мог принять рассказ о нашем приходе из России за несколько мгновений. Ольга согласилась, убедившись, что дверь закрыта и больше никто не войдёт. Она взяла мою руку, а посол, стоявший у стола, вдруг попросил подождать ещё мгновение. Посмотрел на принесённые письма, затем на неё.

— Передайте матери, что я рад был увидеть вас живой. И отцу тоже. Остальное он прочтёт.

Мы вернулись в то же место, откуда ушли. В тульском доме ещё слышались голоса, а Ольга несколько секунд смотрела на знакомую стену, прежде чем позвать мать. Александра вошла сразу, за ней Николай. Дочь сначала обняла обоих и только потом передала записку.

Сначала Ольга говорила быстро, потом начала путаться, возвращаясь к уже пересказанному. Александра попросила не спешить, и дочь начала заново с того, как Бьюкенен вышел нам навстречу. Ольга повторяла вопросы Бьюкенена, вспоминала, на какие ответила сама, и спрашивала меня о пропущенных словах. Известие о гибели Кроми я передал сам. Николай дослушал, затем вернулся к поездке дочери и уточнил, давала ли она какие-нибудь обязательства. Она повторила, что согласилась только на передачу факта встречи людям, рассматривающим просьбу. Остальное осталось в письмах родителей.

— Он не обещал нас принять, — сказала она в конце. — Не говорите Бэби, что я уже всё устроила. Он будет писать министру и передаст оба письма. Через три дня просил прийти. Хотел бы, чтобы снова я, если вы разрешите.

Николай прочёл записку ещё раз. Ответил, что о следующем посещении поговорят после того, как дочь отдохнёт. В этот вечер он сам отнёс бумаги Анастасии, попросив сохранить отдельно от проездных удостоверений. На полученном листе стояли подпись Бьюкенена и его адрес. Анастасия убрала его в свой кошелек.

После ужина я продолжил лечение Александры. Она лежала с закрытыми глазами и расспрашивала об английском доме, в котором мы были с Ольгой. Хотела знать, долго ли нас держали у двери, как Бьюкенен встретил Ольгу, не пришлось ли ей просить о чем-то. Потом заметила, что снова спрашивает меня о дочери вместо неё самой, и позвала Ольгу.

Та пришла с распущенными волосами. Села рядом, попросила позволить сегодня больше ничего не пересказывать. Мать подвинулась, и дочь прилегла возле неё поверх одеяла. Я закончил лечение и оставил их вдвоём. За дверью Мария ждала, чтобы узнать, можно ли входить.

— Пусть побудут, — сказал я. — Оля устала. Она почти всю встречу говорила сама, мне редко приходилось отвечать.

Мария пошла со мной к столу. Там Харитонов оставил еду для тех, кто не успел к ужину. Я съел хлеб с рыбой, а она рассказывала, как сёстры ждали нашего возвращения. Анастасия дважды принималась шить, потом сердито убрала работу: никак не могла найти место, на котором только что остановилась.

— А вам хотелось там остаться? — спросила Мария. — Хоть посмотреть немного, раз уж можно было ходить по улицам.

Я ответил, что хотелось, хотя мне и так можно свободно ходить по улицам. Но у нас было время только дойти до дома и вернуться, а у Ольги в руках лежали письма. Мария попросила в другой раз запомнить и что-нибудь, не относящееся к делу. Как выглядят люди в магазинах, о чём спорят, не такое ли там всё знакомое по книгам и совсем чужое на деле. Я пообещал смотреть внимательнее.

Седьмого сентября Николай начал готовить ответы на вопросы Бьюкенена. За столом сидели все взрослые. Нужно было перечислить, кто просит о приёме и какие обязательства он готов взять на себя. О детях говорили родители, остальные отвечали за себя сами. Боткин попросил пока не отделять вопрос о нём от судьбы Татьяны и Глеба: он не уедет за море, оставив им очередное письмо о том, что позднее найдёт способ встретиться.

Харитонов спросил, можно ли назвать Евгению Андреевну с детьми, прежде чем получит ответ самой жены. Николай попросил сперва поговорить с нею. Она должна понимать, что предлагают и как долго потом, возможно, не удастся вернуться в Россию. Анна Степановна спросила, можно ли прежде известить её родных. Николай ответил, что можно, и отложил список до получения всех имён.

— О нас двенадцати он уже знает, — сказал Николай. — Теперь нужно сообщить, за кого ещё станем просить. Не будем ждать согласия на приём, чтобы потом прибавлять имена. И каждый из вас должен сам сказать своим, что предлагает.

Леонид принёс рисунок дороги к Сверчкову. Положил возле Харитонова и спросил, успеют ли узнать ответ его матери, прежде чем придёт пора идти на корабль. Повар начал объяснять, что корабля ещё нет, но Николай остановил его. Мальчик спрашивал не о сроке отплытия.

— Будем искать сейчас, Лёня. Я не собираюсь объявлять тебе у самого берега, что уже решил, куда тебя везти.

Рисунок остался на столе. Я ещё раз выслушал объяснение мальчика, пока Харитонов записывал названия соседних сёл. Он просил Лёню не торопиться. Если не помнит названия речки или чего другого, так и скажет, а не станет соглашаться со всяким, которое предложат взрослые.

К вечеру Трупп принёс время отправления в сторону Орла. Николай дописал перечень вопросов для Бьюкенена и отдал Ольге проверить английский текст. Дочь прочла, затем попросила добавить одну строку от себя: она благодарит за приём и подтверждает, что благополучно вернулась к родителям.

— Ты уже сказала ему, что вернёшься, — заметила Александра. — Думаешь, он всё ещё тревожится?

— Не знаю, Мама. Но мне было бы важно услышать это от человека, который исчез у меня перед глазами. Я в его комнате обещала только за себя. Теперь хочу сама подтвердить, что всё произошло, как говорила.

Ольга села писать. Мать подошла, начала подсказывать первые слова и остановилась. Подождала, пока дочь допишет, а затем попросила прочесть готовое. Ольга повернула к ней лист. Александра прочла, ничего не исправила и подала дочери конверт.

Глава двадцать первая. Домой

Восьмого сентября я отвёл Леонида к матери. Он выбрал место за баней, где в детстве прятался от домашних, и уже в последний момент спросил, не лучше ли явиться с дороги. Но передумал прежде, чем я успел ответить. Ему хотелось поскорее увидеть свой дом.

Из Тулы мы уходили на весь день. Харитонов выдал ученику заработанное, добавил для матери сахар, чай и немного масла. Лёня уложил в тот же узел хорошие туфли, в которых почти не ходил. Я предложил надеть их, но он покачал головой: возле дома грязь, а матери хотелось показать чистые. Письмо с перечислением выданных денег повар заставил спрятать отдельно.

— Читать станешь — не тараторь. У тебя выходит, будто сам на себя жалуешься и поскорее отчитаться хочешь. Мать переспросит, ты не сердись, повтори. Ну, ступай, — сказал он, убедившись, что всё уложено. — К обеду не торопись. Я справлюсь.

Николай ждал нас к вечеру. Ночью ожидали поезд в сторону Орла, и времени для поездки было достаточно. Леонид взял мою руку, назвал свой двор в нынешний день и зажмурился.

Возле бани пахло прелым мхом. Между брёвнами торчала старая пакля, почерневшая от дождей. Под ногами лежала щепа. Лёня ещё держал меня за руку, но уже смотрел мимо, отыскивая проход между баней и изгородью. Узлом задевши за жердь, мальчик высвободился и побежал. Я услышал, как он крикнул «мам», и поспешил следом.

Женщина стояла у крыльца с мокрой тряпкой. Лёня налетел на неё так, что ей пришлось отступить к перилам. Некоторое время я видел только его затылок и её руки на спине сына. Тряпка капала ему за воротник, но ни один из них этого не замечал.

— Ты? Лёнька, ты? — Она отстранила его, чтобы разглядеть, и опять прижала к себе. — Да ведь я слышала, кто-то бежит. Думаю, опять соседские на огороде. Господи, а это ты...

Леонид что-то отвечал ей, уткнувшись в плечо, и я не разбирал слов. При мне он обыкновенно говорил со взрослыми отчётливо, торопясь ответить прежде, чем понадобится повторять ему вопрос. Теперь можно было ничего не объяснять, только стоять, вцепившись в материнскую кофту. Я ждал у изгороди, пока они вспомнят обо мне.

— Шапка где твоя? — спросила мать, наконец немного отстранившись. — И затылок весь обкорнали. Сам стригся, что ли? А это с тобой кто?

— Илья Ильич. Он меня привёл, мам. Я тебе потом всё расскажу.

Она поклонилась, назвала себя Евдокией Николаевной и позвала в дом. Тряпку опустила в ведро, а сыновний узел понесла сама. Леонид стал отнимать, но она только крепче ухватилась и другой рукой потянула его за рукав.

В сенях было темно после улицы. Лёня безошибочно нашёл крючок для шапки, но самой шапки на голове уже не было: уронил возле крыльца. Мать пошла за нею, и он остался посреди избы, разглядывая знакомые вещи. Я вошёл следом. Под потолком висела жердь с полотенцами, на лавке сохла перевёрнутая деревянная кадушка. На печном шестке лежали растопочные поленья. Леонид нашёл заделанную трещину и позвал мать.

— Папа починил? — спросил он, когда мать вернулась. — Ты писала, дымит.

— Починил. Всё у нас теперь хорошее, только тебя недоставало. Погоди, куда ты со своим узлом, сядь сперва.

Она усадила сына у окна, сама взялась за чайник, потом оставила его и придвинулась рядом. Пока он объяснял, откуда приехали, она разглядывала его лицо и никак не давала закончить. То спрашивала, не голоден ли, то бралась за воротник, словно собиралась расстегнуть, чтобы ему было легче дышать. Лёня наконец засмеялся и попросил дать ему хоть рот открыть. Тут она заплакала, а он перестал смеяться и стал неумело вытирать ей щёку рукавом.

Отец уехал к родне и должен был вернуться через два дня. Мать принялась бранить его за отъезд, хотя вчера, по её же словам, сама укладывала ему еду. Леонид слушал, опустив голову. Он собирался поразить обоих своим появлением, а теперь всё повторял, что до вторника никак. Евдокия Николаевна пропускала это мимо ушей: такой случай, отец должен увидеть.

Я сказал, что сегодня останемся до вечера. Мать уже доставала чашки и только отмахнулась: до вечера далеко, успеем наговориться. Но сама тут же вернулась к сыну и принялась вспоминать, когда получила последнюю весть. Оказалось, давно. Лёня назвал письмо, которого она и не видела, а её письма вовсе не доходили до него.

— Ты думаешь, я одно только получила и сижу? Я отцу диктовала, он писал. Два раза посылали. Спрашиваю, как отправить, мне говорят: отправляй как прежде. А как прежде, коли вы всё переезжаете? Одно вернулось, всё перечёркнуто. Я уж отцу сказала: вот вернётся, отдам ему, пусть сам разберёт, чего там про него написали.

Она нашла конверт в коробке вместе с очками, которыми пользовался муж. Леонид стал читать пометки и не разобрал. Мать тут же повернула письмо ко мне. На нём стоял старый тобольский адрес, несколько зачёркнутых строк и отметка о возвращении. Я назвал всё, что сумел прочесть. Евдокия Николаевна взяла конверт обратно и уложила на прежнее место.

— Видишь, писала. А ты, может, думал, мать и забыла. Поела, спать легла, на сына ей всё равно.

— Не думал я так, мам. Я сам виноват, что не посылал. У нас всё можно было через Илью.

Он осёкся. Мать выжидательно смотрела на него, но мальчик занялся узлом. Достал туфли, поставил возле лавки и стал разворачивать приготовленное поваром. Евдокия Николаевна потрогала носок одной туфли, заглянула внутрь.

— Это носишь? Красивые. У нас в этих по грязи не походишь, жалко будет. Поставь подальше, сейчас ещё водой оболью.

Лёня принялся расхваливать кожу: мягкая, ноги не натирает, гнётся, хоть вдвое складывай. Показывал, как Трупп когда-то показывал ему. Мать охотно соглашалась, водя пальцем по ровной строчке. Деньги её занимали меньше, и, когда сын достал бумажник, она велела убрать его: раз доехал, можно и после обеда посчитать. От поварского письма она, однако, не отказалась. Придвинулась и слушала, как сын читает о собственном здоровье, ученье и жалованье.

В конце Харитонов просил сообщить, хотят ли родители, чтобы Лёня продолжал служить при нём. Эту строку мальчик прочёл быстрее остальных, почти проглотил. Евдокия Николаевна потребовала повторить.

— Это что же значит? — спросила она меня. — Учить больше не хочет? Или там всё разошлись и мальца девать некуда?

Лёня возмутился прежде, чем я успел ответить. Объяснил, что Иван Михайлович учит его каждый день, что ему уже доверяют готовить без подсказки и никто не собирается гнать. Мать слушала, сдерживая улыбку. Под конец согласилась, что из него вышел хороший помощник, и попросила принести воды: пусть покажет, как теперь управляется.

Мальчик схватил ведро и ушёл во двор. Она посмотрела ему вслед, прикусила губу и вдруг закрыла лицо ладонями. Я не знал, заговорить ли, но она сама опустила руки.

— Всё хожу, что-то делаю. Будто он не ко мне пришел, будто я ему прислужить нанялась. Сесть бы возле него да смотреть. Он ещё и утомился, поди. Долго вы ехали?

— Сегодня утром мы были возле Тулы. Оттуда я его и привёл.

Евдокия Николаевна переспросила название. Мне пришлось повторить, и на этот раз она внимательно посмотрела мне в лицо. За окном плеснулась вода. Лёня проворчал что-то себе под нос: зачерпнул слишком много и пролил на ноги.

— Что же вы меня путаете? Он сам сказал, оттуда едут. Может, вы давно в пути, а я не так поняла?

— Я могу переносить человека, — сказал я. — Он выбирает, куда хочет попасть, и берёт меня за руку. Лёня назвал ваш двор, мы сразу оказались возле бани. Я до сегодняшнего дня здесь никогда не бывал.

Она молча смотрела на меня. Леонид вошёл с водой, и мать перехватила его ещё у порога. Ведро он опустил, расплескав на пол.

— Где ночевал? — спросила она. — Не на него гляди, мне отвечай. В какой деревне?

— В Туле, мам. Я же тебе говорил. А утром мы с Ильёй собрались, я подумал про баню, чтоб ты не видела, как приходим. Мне хотелось сперва позвать.

Она отступила от сына. Лёня потянулся за тряпкой, но мать не дала убрать разлитое, велела оставить всё как есть. Сама присела возле ведра, помочила пальцы, потом вытерла о юбку. Я видел, как она хочет ещё о чём-то спросить и не решается. Лёня подождал, затем сам заговорил, с каждым словом всё больше торопясь.

— Ты не думай, он не колдует. Не заставляет ничего делать. Я сам пошёл. При нём можно молиться, и все молятся. А доктор к детям ездил, тоже сперва не знал, что получится. У него тоже дети далеко. Он потом приехал и опять пошёл. Мам, ну чего ты?

Евдокия Николаевна поднялась и подошла к окну. На улице перекликались, кто-то звал лошадь, а после позвали и ее. Она отозвалась на оклик по имени, сказала, что выйдет после, и опустила занавеску.

— А ночью где будешь? — спросила, по-прежнему не глядя на сына. — Здесь-то останешься? Я тебе постелю.

— Мы обратно должны. Но я ещё приду, мам. Теперь хоть завтра можно.

— Кто это велел — обратно? Ты убежал от кого? — Она обернулась ко мне. — Правду скажите. Он провинился, а вы привезли перед дорогой? Я что-то подписывать должна?

— Нет. Харитонов знает, что мы у вас, и отпустил до вечера. Но Лёня вернётся со мной в Тулу. Если он захочет остаться дома жить, придётся приехать обычным путём. Так, как я его привёл, можно только на время.

Евдокия Николаевна села на лавку. Леонид пристроился рядом, почти вплотную, и некоторое время оба молчали. Её рука легла ему на колено. Сын накрыл её своей и замер, боясь пошевелиться.

— Я ночью слышала, как ты зовёшь, — сказала она. — Давно уже. Встану, а никого. Отец сердится, что бужу его, а сама уснуть не могу. Думаю, ещё раз позовёт, тогда и ему скажу. А тут вправду пришёл. Я тебя вижу, кормить собралась, а ты говоришь, что опять не останешься. Не говори пока ничего, Лёнюшка. Посиди.

Он посидел. Мне тоже не хотелось двигаться или заговорить первым. Вода растекалась по неровному полу, доходила до ножки стола, но никто не взялся вытирать. Потом женщина сама позвала сына помочь, и Лёня вскочил так поспешно, словно всё это время ждал поручения.

Мать вышла в сени и заперла наружную дверь. На мой вопрос, не ждёт ли кого-нибудь ещё, покачала головой.

— Не пущу сегодня. У меня сын приехал. Наговорятся без меня, а мне с ним посидеть надо.

Она принялась накрывать на стол. Лёня стоял возле неё, придерживал миску, когда мать наклонилась к печи, и я видел, как она сама не даёт ему отойти: то полотенце велит подать, то спрашивает, куда он поставил воду. Я сел, когда она показала на лавку. Ей хотелось говорить с сыном о самом обыкновенном, и Лёня принялся объяснять, как дома у них когда-то хранилась соль в жестянке, а он раз рассыпал и подмёл вместе с мусором. Мать сперва не помнила, потом вспомнила и стала поправлять его рассказ.

За обедом Лёня всё время отвлекался. Мать сердилась, что еда остынет, а сама не давала ему замолчать. Спрашивала о поваре, о докторе, о царских детях. Имена она знала, но путала, какая из девочек старше. Лёня называл их по очереди и всякий раз вспоминал что-нибудь. Татьяна перевязывала раненых, Ольга ездила с Ильёй в Англию. На этом мать опять замерла, и он поспешил рассказать про собак. Джой у Алексея, два других у сестёр. Одну собаку они с Алексеем рисовали для маленькой девочки, и так вышло, будто её растянули.

— Он рисовал, а ты смотрел? — спросила мать. — Ему ведь всё науки преподают. Не сумел нарисовать?

— Мы вдвоём. Он начал, я уши делал. А как всё соединили, так очень длинно вышло. Только переделывать не стали, девочке и такая понравилась. Анастасия Николаевна ещё своего нарисовала, поменьше.

Евдокия Николаевна улыбнулась и попросила сына потом нарисовать и для неё что-нибудь. Леонид уверял, что умеет плохо, а она сказала, что ей хорошо и не надо. Лишь бы знала, что сам нарисовал. Он пообещал, и мать наконец начала есть.

Хлеб был тяжёлый, с подгоревшей нижней коркой. Я отломил её и съел прежде мякиша. Мать Леонида спросила, не горчит ли, и предложила другой кусок. Мне понравился этот. Она придвинула оставшуюся часть каравая поближе, а Лёня с другого конца стола молча поставил мою тарелку так, чтобы я мог дотянуться.

После еды мать заставила его лечь. Приготовила место на широкой лавке, под голову свернула свою кофту. Мальчик уверял, что вовсе не хочет спать. Через несколько минут он уже спал, отвернувшись к стене, а мать сидела возле его ног и просила меня пока не вставать: боялась разбудить его скрипом половиц.

Я остался. В окно были видны огород и соседская крыша. Из трубы поднимался дым, ветер прижимал его к мокрой кровле. Снаружи кто-то позвал Евдокию, постучал и позвал снова. Она дождалась, пока уйдут, потом укрыла сына старой шалью. Лёня шевельнулся, вытащил руку из-под щеки, но не проснулся.

— Это он так всегда спит? — спросила мать шёпотом. — На боку, отвернётся и никого ему не надо. Маленький был, меня к стене загонит, сам поперёк ляжет. Я его переложу, а он опять. Муж ругался, что беру к себе, большой уже. Я говорю, пускай ещё немножко. А потом уже не давал себя взять. Сам, говорит, лягу. Я его и не трогала, чтобы только рядом можно было посидеть.

Она засмеялась беззвучно, глядя на спящего. Потом спросила, есть ли у меня дети. Я ответил, что нет.

— А свои у вас где? — спросила она. — Вы тоже всё ездите. Они хоть знают, куда вас посылать искать?

Я ответил, что никого у меня нет. Людей, с которыми теперь живу, узнал в июле, а прежде близких не было. Она покачала головой. Спросила, кто же меня вырастил, и, когда я ответил, долго молчала.

— Не надо больше, — сказала она. — Я и про Тулу вашу не поняла. Спрошу ещё, вы ответите, а мне опять всю ночь не спать. Посидите уж, как человек, покуда он не проснулся. Я знаю, что вы его привели, за это вам спасибо. А больше пока ничего не знаю.

Мне и самому хотелось, чтобы Лёня поехал с нами дальше. Я привык видеть его возле Алексея, слушать их споры и объяснять ему незнакомые слова. Когда я обещал привезти его домой, представлял уже и возвращение: все будут расспрашивать, а он начнёт рассказывать. Я не подумал, что после встречи с матерью он может захотеть остаться. Глядя на них теперь, уже боялся, что когда придётся его уводить, мне будет нечего сказать ни ей, ни ему.

Она достала из-под лавки узкий ящик и, приподняв крышку, показала мне, что там хранится. Внутри лежали шапка, моток бечёвки и деревянная лодочка с отломанным носом.

— Это его добро. Отец хотел выбросить, я не дала. Всё говорил, что вернётся, сам новое смастерит. А тут его руками сделано. Он придёт, спросит, куда дели. Чего я скажу? Так и стоит.

Она вынула лодочку, провела пальцем по краю и положила обратно. Крышку закрывать не стала. Я смотрел на вырезанное в дереве сиденье. Его сделали грубо, чуть наискось. Мне хотелось узнать, долго ли мальчик возился с лодочкой, кому первому показал её и плавала ли она вообще. Я мог бы спросить, но женщина опять повернулась к сыну, и я дождался, пока он проснётся сам.

Проснувшись, Лёня сразу сел. Некоторое время смотрел вокруг, потом узнал открытый ящик и полез в него, смеясь. Бечёвку перебрал, шапку примерил. Она едва держалась на затылке, и мать велела снять, не портить. Мальчик удивился: кому же её теперь носить? Она сказала, что никому, и забрала.

С лодочкой он ушёл на крыльцо. Мать отперла наружную дверь и пошла за ним, а я вышел следом. Леонид хотел спустить свою находку в бочку, но там оказалась дождевая вода с листьями. Он стал вылавливать листья, нашёл палочку и принялся показывать мне, куда должна была вставляться мачта. Отверстие он когда-то прожёг раскалённым гвоздём, потому что сверла ему не давали.

— Отец ремня дал бы за это. Я однажды его на пол уронил, прожёг половицу. Мама потом коврик туда клала, думала, не найдёт, а он все равно нашёл.

— Потому что ты сам раз десять на коврик оглянулся, — сказала мать. — Молчал бы, так ещё обошлось может. А ты сел ужинать, ешь и смотришь. Отец и спрашивает: что там у тебя?

Лёня смеялся, но лодочку всё-таки пустил. Она легла набок. Леонид отыскал маленький камень, опустил на дно лодочки и попробовал снова. Теперь она держалась ровно. За изгородью показалась соседка, та самая, что стучала днём. Вынесла на улицу охапку белья, увидела нас и сразу свернула к калитке.

Евдокия Николаевна пошла ей навстречу. Отвечала кратко, заслоняя проход. Соседка всё равно разглядела Лёню и позвала по имени. Он подошёл, поздоровался, выслушал замечания о том, как вырос, и на вопрос, насовсем ли вернулся, ответил, что пока нет.

— А куда тебя ещё понесло? У царя-то больше места нет, слышь. Другого хозяина нашёл?

— Пока у прежнего, — сказал Леонид.

Мать так сильно дёрнула его за рукав, что он замолчал. Соседка посмотрела на меня, потом снова на мальчика. Спросила, откуда я, но Евдокия Николаевна уже провожала её за калитку. Сказала, что приехал человек с сыном и что ей надо ещё успеть приготовить в дорогу. На просьбу зайти вечером ответила: сегодня не приходи.

В избу мы вернулись молча. Леонид сел на прежнее место. Мать велела ему больше не болтать на улице о том, где служит. Лёня заговорил в ответ, но быстро прервала его, дав понять, что ее решение не обсуждается.

Я почувствовал, что времени у нас остается мало и сообщил об этом Евдокии и ее сыну. Мы вышли на улицу, и Леня снова обнял мать. Оба они были спокойные, только глаза у мальчика покраснели. Евдокия Николаевна вернула узел, уже заново перевязанный. Деньги остались у неё, туфли лежали поверх принесённой мальчиком рубашки. Под ними она спрятала хлеб.

— Вы, Илья Ильич, отцу его весть принесите. И Ивану Михайловичу скажите, что письмо я получила. За науку благодарна, а про заграницу он мне пусть ещё объяснит. Лёня начал, я ничего не поняла. Сам ещё не знает, а всё толкует, как повара нужны везде. Может, и нужны. Только и мне он здесь нужен.

— Я ему всё скажу, мам, — ответил Леонид. — Ты только сама не сердись. Я ведь приехал.

Она поправила ему воротник и долго не убирала рук с плеч. Спросила, останется ли прежний адрес у повара. Сын объяснил, что они едут дальше, и от этого она ещё сильнее вцепилась в его плечи.

— Так где тебя искать? Я опять получу конверт, весь зачёркнутый. Вы мне хоть место назовите, где он будет, — обратилась она ко мне. — Не то, что вчера было и где стояли, а куда идти собираетесь.

Я пообещал прийти через два дня, когда вернётся муж. Узнаю, где мы остановимся, и сообщу о дальнейших планах. Она заставила назвать число, пересчитала по-своему, по старому календарю, и повторила его сыну. Потом спросила, нельзя ли прийти вместе с ним.

Леонид посмотрел на меня. В эту минуту мне остро захотелось остаться ещё хотя бы на час. Но в Туле ожидали нашего возвращения, собирались к поезду, и я ответил, что десятого приведу его снова. Мать отпустила воротник и прикрыла ладонью рот.

— Я смотреть не буду, — сказала она. — Как уходите — не буду. Ты, Лёня, выйди за баню. И шапку надень, чего ты опять в руках носишь.

Она ушла в дом. Мальчик постоял, потом побежал следом, и мне пришлось подождать ещё. Вернулся он без узла: забыл возле лавки. Мать вынесла его сама, подала и велела идти, пока совсем не стемнело. За нами и на этот раз не пошла.

У бани Леонид остановился. Посмотрел вверх, на потемневшее дерево под крышей, потом взял мою руку. В Туле он сразу отнял её, поставил узел и сел на край постели. Я остался возле двери, пока он справлялся с собой.

Харитонов пришёл почти сразу. Увидел лицо мальчика, потёр ладони о передник и спросил, застали ли мать. Леонид кивнул. Больше отвечать не стал, пока повар не сел рядом.

— Я домой хочу, Иван Михайлович. Насовсем. Я прежде думал, только повидать, а теперь... Вы не сердитесь, пожалуйста. Вы меня всему учили, а я вот так.

Харитонов помолчал. Взял принесённый узел, но развязывать не стал. Подержал, будто взвешивая.

— Мать велела? — спросил он. Лёня покачал головой и не сразу нашёл, как объяснить.

— Мама и прежде бы велела. Я сам хочу. Я там лёг, заснул и проснулся — она сидит. Всё это время сидела. Я думал, она уйдёт по делу, а она даже хлеб не убрала. Только чтобы я её увидел, когда проснусь.

Повар смотрел в пол. Я помнил, как он сам возвращался от жены и как начинал говорить о работе, прежде чем успевал снять верхнюю одежду. Сейчас он выслушал до конца, потом спросил, намерен ли Леонид совсем бросить кухню. Мальчик ответил, что нет, можно ведь и ближе к дому учиться.

— Можно. Только кто возьмёт, тот сперва на побегушки поставит. Ты не думай, что я тебя пугаю. Там другого мальца год держали, и тебя рядом держать станут. Пока узнают, что умеешь, опять наносишься. Я тебе напишу, все что ты у меня делал, чему научился. Покажешь, когда наниматься пойдёшь, может, и послушают.

— Спасибо, Иван Михайлович. Я бы у вас остался, если бы вы жили недалеко от нас.

— Пойду с Николаем Александровичем поговорю, — сказал повар, вставая. — Одного тебя в такую дорогу не отправишь, это сразу забудь. И пока всё по-прежнему, вечером поможешь, а то я уже будто себе помощника отпустил раньше времени.

Он ушёл. Леонид принялся развязывать узел, увидел хлеб и снова остановился. Я спросил, нужно ли кого-нибудь позвать, но мальчик покачал головой и сам расправил ткань. Ломоть был завёрнут в старое полотенце с вышитыми красной ниткой буквами. Он долго разглаживал вышивку, пока в дверях не появился Алексей.

— Ты пришёл! Я слышал, Иван Михайлович говорил. Что у тебя там? Мать дала?

Лёня ответил, что мать. Подвинулся, освобождая место, и принялся рассказывать. Про лодочку, про печь, про соседку, которая всё знает. О своём решении молчал. Алексей слушал с таким удовольствием, что я тоже не решался прервать. Только когда он спросил, можно ли в следующий раз пойти вместе и всё увидеть, Леонид сказал, что собирается домой.

Мальчики некоторое время смотрели друг на друга. Потом Алексей спросил, на сколько дней. Лёня ответил, что ещё не знает, но жить хочет дома и работать где-нибудь поближе. Тогда цесаревич поднялся.

— А со мной ты даже не поговорил. Мы ведь собирались... Ты сам говорил, что у моря будешь со мной.

— Ты спросил, хочу ли я. Я сказал, хочу. А я и домой хочу.

Алексей вышел сразу, прежде чем Леонид успел что-нибудь прибавить. Лёня сделал движение следом, но остановился. Я хотел позвать мальчика обратно и тоже удержался: теперь он услышал бы только, что ему велят уступить. Леонид убрал хлеб и пошёл помогать повару.

Николай выслушал Харитонова при мне. Спросил, можно ли привести отца Леонида, чтобы договориться с ним о встрече по дороге. Я объяснил, что это станет возможным, когда тот вернётся домой. Государь попросил сначала доставить новости от него и до этого не обещать мальчику даты отъезда. Трупп взялся узнать, как добраться к Сверчкову обычным путём. Пока Леонид с нами, можно было спросить у его отца, откуда тот сумеет его забрать.

— Деньги на дорогу дадим, — сказал Николай. — Только прежде все-таки поговорите с отцом. У нас ещё неделя может уйти на поиск дороги, а ему она может быть давно известна.

За ужином Алексей сел рядом с матерью и почти не смотрел на Леонида, который подавал хлеб. Александра спросила сына, не болит ли нога. Он ответил, что не болит, и попросил после еды полежать. Я пошёл с ним, продолжил лечение, пока он рассматривал рисунок Глеба, но о поездке Лёни мы так и не заговорили.

Выехали ночью. Харитонов нёс чемодан с запасом еды, который я дал утром. Угощенье от матери Леонид упаковал сам и отдать повару отказался, хотя там хлеб сохранился бы лучше. Документы проверили у входа в вагон. Леонид отозвался на фамилию Мартынов, показал свою бумагу и прошёл следом за поваром. Харитонов пропустил его вперёд и подал вслед чемодан.

В вагоне Алексей попросил посадить Джоя возле себя. Лёня устроился дальше, через проход. Сначала держал узел на коленях, потом убрал туфли наверх и оставил при себе только материнский хлеб. Я сел рядом. Мальчик отломил мне кусок, завернул остальное и прижал к боку, под пиджак.

Пока поезд стоял, откуда-то тянуло жареным луком. Пассажиры у двери спорили из-за места для мешков. Трупп вернулся с последними вещами, пересчитал своих, и кондуктор велел всем посторонним выйти. Когда вагон дёрнулся, Леонид поймал край лавки. Потом посмотрел на Алексея, который лежал, отвернувшись к окну.

— Не надо ему говорить, что я ещё передумаю, — попросил он тихо. — Я, может, и передумаю. Только пока не надо.

Я согласился. В другом конце вагона Ольга негромко обсуждала с отцом завтрашний визит к Бьюкенену. До Орла рассчитывали доехать утром, а потом она снова должна была отправиться со мной в Лондон. Леонид прислушивался, но ни о чём не спрашивал.

Алексей повернул голову. Позвал Лёню, дождался, пока тот подойдёт, и спросил, плавала ли всё-таки лодочка. Мальчик ответил, что плавала, только мачту он не нашёл. Она лежала прежде в том же ящике, куда мать убрала шапку, а теперь там её нет.

— Можно новую, — сказал Алексей. — Только ты сначала старую ещё поищи. Вдруг под доску закатилась, когда вынимали.

Леонид присел возле него и стал объяснять, как устроен ящик. Я остался на своём месте, держа недоеденный хлеб. Я уже не разбирал слов, только слышал, как Лёня смеётся, а Алексей о чём-то переспрашивает. Потом Алексей отодвинулся к стене, и Лёня устроился рядом.

Глава двадцать вторая. Постояльцы

Под утро я перестал следить за дорогой. За стеклом ещё было темно. На остановках в вагон заглядывали с фонарём, кто-нибудь поднимался, спрашивал название станции. Обычно я выходил прежде остальных. Теперь даже повернуть голову на новый голос не хотелось. Я слышал вопрос, понимал его и оставлял без ответа, пока не отвечал кто-нибудь другой.

Мария заметила это раньше всех. Она подсела ко мне, думая, что я задремал, и негромко позвала. Я открыл глаза. Она всматривалась в меня, стараясь понять, что случилось, и от этого хотелось поскорее ответить, лишь бы она перестала тревожиться.

— Вам плохо? Только не говорите сразу, что нет. Я уже два раза с вами заговорила.

— Очень устал. Сначала думал, пройдёт, когда вернёмся от Седнёвых. Не прошло.

Вчера я ещё сумел выслушать Леонида, помочь Алексею, дойти со всеми до поезда. За этими делами можно было не замечать, чего стоит каждое следующее. Теперь дела кончились, а усталость осталась. Я попробовал сесть прямее и через минуту опять прислонился к стенке. Мария позвала Боткина.

Боткин расспросил, как долго мы пробыли в деревне и отдыхал ли я после возвращения. Я рассказал про весь день, про поездку, продолжавшуюся и тогда, когда мальчик спал возле матери. К концу рассказа проснулся Николай.

— Почему вы не сказали вечером? — спросил он. — Мы всё время были рядом.

— Вечером думал, что достаточно посидеть. После коротких поездок так бывало. А эту я слишком затянул.

— Вы сегодня не повезёте Олю, — сказала Мария. — Она ещё спит. Я ей скажу, когда проснётся.

Мне захотелось возразить. Встречу назначили заранее, Ольга уже приготовилась, Бьюкенен обещал узнать, что сделано с письмами. Я начал перечислять это вслух и услышал, как раздражённо звучит мой голос. Мария не отодвинулась, только дождалась, пока я договорю.

— Зачем вы на меня сердитесь? Я помню и про письма, и про всё остальное. Вы только что не могли мне ответить, а теперь уже собираетесь в дорогу.

Николай попросил отложить спор до приезда. До Орла оставалось немного, комнаты займут сразу, а потом решат, как известить Бьюкенена. Я хотел только одного: чтобы в Орле нашлось место, где можно лечь. Ольга, проснувшись, спрашивала отца о Лондоне. Отвечал он, а я даже не поднял головы.

В Орле Трупп нанял верх дома на тихой улице, в стороне от вокзала. Хозяйка, Аграфена Петровна Куликова, вышла принимать жильцов сама. Невысокая, полная женщина, она заговорила ещё с крыльца, так громко, что из соседнего двора выглянули посмотреть, кого она встречает. Я остался невидимым для неё и других посторонних. Объяснения о двенадцати приезжих вёл Трупп, пока Николай помогал жене подняться по лестнице.

— За собак тоже прибавьте, — сказала хозяйка. — Не потому, что они у вас едят, а потому, что мне после них мыть. А то один пожил — уверял, будто его кобель в углу всю ночь лежит. Утром штору снимали. Ваши, конечно, воспитанные. У него тоже воспитанный был.

Трупп отсчитал прибавку. Получив деньги, хозяйка подозвала камердинера ближе и понизила голос.

— Больную вашу через двор не водите. Ступеньки там гнилые, я весной велела заменить, а мне только досочку сверху прибили. Мужик сделает — глаз да глаз. Мне ещё за него помнить надо, где он схалтурил.

Наверху я почти сразу лёг. Мария убрала с дивана своё платье и сунула его в мешок как попало, хотя ещё утром сердилась, что всё измято. Ольга пришла уже одетой к поездке. Она выслушала меня без упрёка, но долго не снимала приготовленной кофты.

— Я отвезу вас в другой день, — сказал я. — Сегодня один схожу предупредить. Недолго.

— Скажите ему, что я не передумала. И что мы все вместе. Он может решить, будто случилось что-нибудь с нами.

К назначенному часу я явился у знакомого английского дома один. Бьюкенен ждал Ольгу. Услышав, почему она не приехала, он прежде всего спросил, больна ли княжна, и только после моего ответа посмотрел внимательнее на меня.

— А вы, значит, можете заболеть. Этого я не знал. Доктор вас видел?

— Видел. Мне нужно отдохнуть, сэр Джордж. Я пришёл попросить о переносе встречи.

Он выслушал слова Ольги и назначил четырнадцатое. Письма, как он сообщил, уже переданы по назначению. Он приготовил для Ольги несколько бумаг. Я попросил сохранить их до её приезда. Бьюкенен начал объяснять, что требуется дополнить в просьбе Николая, но заметил, как я осел в кресле, и отложил бумаги.

— До субботы ничего не испортится. Я буду работать с тем, что уже получил. Передайте княжне, что жду её, а вы сегодня не оставайтесь из учтивости. Я слишком хорошо знаю, сколько разговоров можно выслушать прежде, чем признаешь себя больным.

Вернувшись в Орёл, я передал новый день встречи, который назначил Бьюкенен, и больше никуда не уходил. Ещё перед уходом я дал Харитонову еду. В следующие дни он составлял заказы заранее, и утром мне оставалось только дать то, о чём он просил. О запасах больше не приходилось думать до следующего дня. К вечеру мне принесли хлеб с мясом. Я ел без прежнего удовольствия, потом опять лёг. Усталость не убывала, как бы долго я ни лежал с закрытыми глазами. Боткин осмотрел Алексея и сообщил, что после вчерашнего лечения тот спокойно провёл ночь. Сегодня доктор сам побудет возле него. Я начал было объяснять, с чего собирался продолжить, но он попросил отложить это до завтра: мальчик спокойно играет, торопиться нам незачем.

На другое утро стало ненамного легче. Я мог поговорить, пройти по комнате, но всякое намерение отлучиться заставляло прежде долго собираться с силами. Десятого меня ждали в Сверчкове. Леонид уже понял, что поездки не будет. Он видел, как я разговариваю с доктором, но не подошёл, пока я не позвал его сам.

— Я один предупрежу твоих, — сказал я. — Сегодня не возьму тебя. Весь день мы больше не пробудем, Лёня. Я не рассчитал сил.

— Я знаю. Вы мне скажите, что мама ответит. Она с утра будет ждать.

В Сверчкове отец уже вернулся. Евдокия Николаевна впустила меня, не переставая оглядываться на калитку. Муж стоял возле стола в очках, с письмом Харитонова. Узнав, что сына не привезли, снял очки и потребовал сначала объяснить, где мальчик находится.

— В Орле, с поваром. Едут дальше к Курску. Сегодня я не возьмусь за поездку со спутником. Сам пришёл сказать, чтобы не ждали напрасно.

— Она мне рассказывает — я не понимаю. Ты рассказываешь — ещё меньше, — сказал отец. — Лёню приведи, я с ним поговорю. Что он хочет, то сам и скажет. А бумага вот, её я понял. Иван Михайлович пишет, учит. За это спасибо. Только заработок он матери привёз, а ремесло-то при нём останется? Не одно ведь — тарелки носить?

Я рассказал, чему Харитонов учит Леонида, и передал обещание повара написать об этом для будущего хозяина. Отец попросил не торопиться с таким письмом, пока не поговорит с сыном. Если Лёня решит возвращаться, из Москвы он сумеет его забрать. Как довезти туда мальчика, следовало выяснять вместе с Труппом, который уже расспрашивал о северных поездах.

— До Москвы доберусь. Я лошадь у людей попрошу, работу оставлю пока.

Евдокия Николаевна спросила, что со мной. Я сказал, что день с Леонидом слишком меня утомил и теперь приходится восстанавливаться. Она послушала и пододвинула стул.

— Так сядь. У меня для тебя места нет, что ли? А Лёне передай: я не сержусь. Пусть только рисунок не забудет, обещал ведь. И мачту нашла. Не в ящике была, отец к своим инструментам прибрал.

Я не остался надолго. Сын ждал ответа, а мне уже хотелось вернуться и лечь. В Орле я повторил всё Леониду. Про найденную мачту он попросил сказать ещё раз и только после этого пошёл к Алексею. С родителями я условился прийти снова пятнадцатого. Леониду пока ничего не обещал о самой поездке. Он сам сказал, что сначала мне нужно поправиться, и спросил у доктора, надолго ли это. Боткин ответил, что такого больного у него прежде не было.

Одиннадцатого я почти весь день провёл в комнате. Слышал, как внизу Аграфена Петровна спорит с торговкой, как Трупп возвращается с известием о поезде, в котором снова не нашлось мест всем сразу. Прежде я пошёл бы на станцию проверить сам. Теперь Николай выслушал камердинера и оставил нас ещё на двое суток. Я узнал об этом только за обедом.

В тот день Мария читала мне вслух. Книгу взяла у хозяйки, и на первых страницах уцелело столько карандашных поправок, что мы сперва разбирали их вместо рассказа. Кто-то зачёркивал слова, сердился на героиню, а под одним объяснением написал: «Опять врёт». Мария долго смеялась над этим, потом перевернула страницу и продолжила без остановок. Я уже мог следить за рассказом, но через некоторое время попросил закрыть книгу.

— Я вам надоела? — спросила она. — Или опять устали?

— Не вы. Я хочу слушать, только перестаю понимать, о чём читаем. А потом уже не помню, на чём отвлёкся.

Она оставила книгу на коленях и спросила, хочется ли мне, чтобы она ушла. Я попросил остаться. Некоторое время мы сидели молча, слыша сквозь дверь, как Харитонов объясняет ученику, почему нельзя всё время поднимать крышку с кастрюли.

— Я всё поглядываю, здесь ли вы, — сказала Мария. — Вы прежде тоже сядете, начнём говорить, а потом кому-нибудь понадобились и уже ушли. Теперь ведь лежите, никуда не идёте, а я всё проверяю.

— Я и сам привык уходить. Лежу и думаю, что ещё должен сделать.

— Я тогда обижалась, что вы уходите, — призналась Мария. — Даже когда знала, зачем. Теперь вы здесь. Отдохните, я пока дошью. Можно ведь возле вас?

Она занялась работой, а я вскоре сам попросил рассказать что-нибудь. Мария вспомнила лазарет, куда они с Анастасией приходили к раненым, и одного больного, который требовал научить его безику. Всякий раз, проиграв, он пытался изменить правило. Она изображала его важный голос, и я слушал охотнее, чем книгу. Когда вошла Татьяна, сестра позвала её подтвердить, как трудно было учить этого человека.

— Того унтера? Машенька, ты ему счёт неверно объяснила. Он целый вечер старался, а потом пришла я и стала всё перечёркивать. Конечно, ему не понравилось.

— Он и до тебя спорил! Ты сама всегда помнишь только то, где я виновата.

— Потому что потом мне приходится объясняться. Он меня спросил: у вас каждый день новые правила? Я сказала, у нас нет, а вот у Маши случаются.

Мария засмеялась и ударила сестру по руке. Татьяна забрала у неё ножницы, за которыми пришла, и вышла, всё ещё посмеиваясь. Я попросил рассказать, чем кончилась та игра, и Мария призналась, что унтер их обеих обыграл.

Наутро я поднялся раньше, чем меня успели позвать к столу. За завтраком впервые за эти дни сам стал расспрашивать Труппа о дороге. Он побывал у двух людей, недавно прибывших с юга, и привёз от них разные советы. Мы спорили, кому верить, пока доктор не напомнил, что мне пора отдохнуть. Я опять лёг, сердясь уже на отдых. К поездкам со спутниками возвращаться пока не стал. Ольга сохранила приготовленные бумаги. В Лондон она собиралась четырнадцатого, и я теперь надеялся, что не придётся откладывать снова.

Аграфена Петровна к тому времени узнала привычки жильцов. Харитонова уважала за то, что он возвращал кухню чище, чем получал. Правда, его привычку готовить мясо она считала расточительной и каждый раз предлагала блюдо подешевле. Повар выслушивал рецепт, запоминал, иногда спрашивал ещё что-нибудь, но подавал то, что задумал сам. С Анной Степановной хозяйка спорила о стирке, а к дочерям Николая заходила смотреть шитьё. Ольгу считала старшей и всякий раз обращалась прежде всего к ней, даже если спрашивала об Анастасии.

Голос её я узнавал даже со двора. Другой торговец успевал расхвалить товар и назвать цену, а она уже замечала, что огурцы передержаны или пряжка на ремне чужая. После таких слов я всякий раз ждал ссоры, но чаще оба начинали смеяться и расходились довольные друг другом. С жильцами Аграфена Петровна разговаривала так же. Дочерей Николая она называла барышнями и однажды, увидев их за шитьём, принесла прорванную наволочку.

— Это не к спеху. Посмотрите, может, из неё ещё что выйдет. А то молодые всё выбросить советуют. Я не выброшу, мне её никто даром не давал.

Мария взялась за починку. На другой день хозяйка принесла ещё две прорванные вещи. Анна Степановна преградила ей дорогу к столу.

— Они чинят своё бельё. Если вам нужна работа, сначала спросите, возьмутся ли. У нас тоже дела есть.

— Так мне сказали: оставьте. Я оставила. Теперь мне за это и досталось. Девицы взрослые, могли бы сами ответить.

— Я только наволочку обещала, — сказала Мария. — Её закончу. Остальное заберите, пожалуйста.

Аграфена Петровна забрала, обидевшись главным образом на Анну Степановну. До вечера хозяйка обращалась ко всем, кроме неё. Мария вернулась к начатому. Позднее призналась мне, что уже пожалела о наволочке: на собственную работу опять не осталось времени, а хозяйка приходит проверять каждый шов.

Под вечер двенадцатого хозяйка принесла наверх старый журнал. Анна Степановна встретила её у дверей и спросила, что ей понадобилось. Я сидел неподалёку и увидел, как Аграфена Петровна сначала заглянула за её плечо, затем спрятала журнал под локоть.

— Хозяин дома? Мне бы его на два слова. Вы не зовите всех, я к нему самому.

Николай услышал и вышел. Аграфена Петровна открыла журнал на семейной фотографии и протянула ему. Снимок был старый, Алексей на нём едва доставал отцу до локтя. Внизу, возле даты, отпечаталось коричневое кольцо от чашки.

— Я с первого дня смотрю. Думаю, лицо где-то видала. А как все ваши вышли к обеду, так у меня и сомнения не осталось. Простите, что сразу не признала, государь. Как же вы к нам добрались?

Николай не взял журнала. Трупп, стоявший возле окна, подошёл к лестнице. Хозяйка приняла его движение за приглашение войти и сама оттеснила Анну Степановну с порога.

— Да я негромко. Господи, чего тут кричать! Вам небось и так натерпеться пришлось. Я одна, чужих внизу нет.

Она уже оказалась посреди комнаты, из которой вышел Николай. При виде Александры быстро поклонилась ей и опять заговорила с Николаем. Он попросил закрыть дверь.

— Вы ошиблись фамилией, — сказал Николай. — В нашей записи стоит Михайлов.

— В записи я сама писала. А вас знаю. У нас этот портрет ещё до войны висел, муж потом под стекло другой поставил, а журнал я оставила. Пожалела выбросить. — Она наконец опустилась на предложенный стул. — Да разве я бы к вам с таким пришла, если бы сомневалась? Я всю ночь Бога благодарила. Говорила ведь, что всё вернётся, только потерпеть надо.

Николай посмотрел на жену. Александра сидела неподвижно, и только её пальцы сжались на раскрытой книге. Я был видим семье, но хозяйка не замечала меня. Аграфена Петровна не сомневалась. Она держала журнал развёрнутым и с гордостью поглядывала на Труппа, словно напоминала ему, как ловко он утаил своих хозяев. Я всё ещё надеялся, что Николай сумеет разубедить её.

— Кому вы об этом сказали? — спросил Николай.

— Никому. Сама к вам пришла. И мужа моего в живых нет, некому тут болтать. Вы мне скажите, что вам надо. Я-то думала, из купеческих кто едет, раз столько прислуги. Всё сердилась: сами могут, а за ними подай-принеси. Теперь понятно.

Я перебирал всё, что мог бы сделать. Принять лицо Николая и войти с улицы, сбить её с толку, убедить, что ошиблась? Но она узнала и детей. Я представил её крик при виде второго Николая и отказался от этой мысли. Пока я раздумывал, он перестал отрицать.

— Нам нужно продолжить дорогу. Тихо, так же, как приехали. Вы поможете, если никому не назовёте нас.

Аграфена Петровна вдруг встала, опустилась перед ним на колени и схватила за руку. Николай попытался поднять её, но она упиралась. Она говорила ему в рукав, едва успевая перевести дыхание. Татьяна вышла на шум и осталась у двери.

— Я ведь знала, что живы. Говорят всякое, я не слушаю. Не может быть, чтобы так всё кончилось. Теперь нужно своим дать знать. Здесь люди есть, не все же разбежались. Я свечу поставила, сказала: дай мне его узнать. И вот узнала. Вы мне теперь скажите, чем служить.

— Сначала встаньте. Вы же хотели говорить со мной.

Она позволила поднять себя, но руки не выпустила. Заговорила о брате, который служил прежде у исправника, о знакомом священнике, о людях, потерявших имущество. Особенно настаивала на брате. Он один мог бы хоть кого-нибудь привести, остальные, по её словам, попрятались по домам и ждали, чем всё кончится.

— Его самого выгнали, он знает, что такое. Вернули ему квартиру без вещей, сиденье стула унесли, одну раму оставили. А прежде к нему весь околоток ходил, любой мог пожаловаться. Я сама жаловаться ходила, когда мне хозяин извозчиков забор разбил. Теперь спросишь, кто ответит, — не у кого. Каждый день другой распоряжается. Вы только объявитесь, они ведь по углам разбегутся.

— Я к вашему брату не пойду, — сказал Николай. — И вы его не зовите. Мы здесь с чужими бумагами, нам нельзя собирать вокруг себя людей.

— Да я кого попало не зову. Ему можно верить. Если он скажет, что у Аграфены государь, к нему и прислушаются.

— Вот этого и не нужно говорить. Я хочу увезти семью на юг. Без встреч, без речей, как другие приезжие. Вы нам очень поможете, если обойдётся без огласки.

Хозяйка села обратно. Смотрела уже с недоумением, время от времени поворачиваясь к Александре, будто объяснения следовало ждать от неё. Государыня молчала. В комнате дочерей стало совсем тихо.

— Так куда же вы? К войскам? Я не спрашиваю, каким поездом. Только ведь за вас кто-то должен встать. А люди откуда узнают, что нужно вставать?

— Мы едем всей семьёй. Я не стану звать людей воевать за меня. Не для этого мы вышли из Екатеринбурга.

— Детей, конечно. Детей можно у меня оставить, кто их тут тронет? А вам самому скрываться зачем, раз целы? Или вам опять советуют переждать? — Она понизила голос, но посмотрела прямо на Александру. — Вам бы со своими людьми потолковать, государь. Русскими.

Александра закрыла книгу. Николай отступил от хозяйки и встал возле жены.

— Моя жена — свой человек. Прошу вас это запомнить.

— Да я же вам добра желаю. Разве я кого обидела? У меня и для государыни место найдётся, только вы сами...

— Я сказал вам, что мы уезжаем вместе. Вы не слышали? — Хозяйка попыталась возразить и осеклась. Николай говорил громче, чем следовало в чужом доме, и Татьяна оглянулась на дверь. — Всё, Аграфена Петровна. Благодарю вас. Больше нам пока ничего не нужно.

Она в первый раз не ответила сразу. Оглядела дочерей, переводя взгляд с одной на другую, но никто не пришёл ей на помощь. Потом Аграфена Петровна подняла журнал и закрыла его на фотографии.

— Я думала, вы обрадуетесь. Столько времени прятаться, и вот свои нашлись. А вы со мной как с чужой. Я у вас ничего не просила.

— Я не могу дать вам того, чего вы ждёте, — ответил Николай уже тише. — И лгать вам не хочу.

Хозяйка поклонилась Александре, не глядя в лицо, и вышла. Трупп пошёл следом проводить её вниз. Мне тоже нужно было узнать, не станет ли она сейчас же посылать за братом, но Александра позвала меня прежде, чем я успел уйти.

— Она меня ненавидит, — сказала она. — Несколько дней приносила подушки, спрашивала, легче ли мне. А теперь вот о чём заговорила. Ники, как же она собиралась принять детей? От меня их тоже пришлось бы защищать?

— Мы здесь не останемся, — ответил Николай. — Алексей Егорович вчера говорил о поезде на завтра. Попробуем уехать им.

— Я не прошу спорить с нею. Просто пусть больше не входит ко мне. Я не хочу слушать теперь, как хорошо она ко мне относится.

Татьяна спросила, начинать ли собираться. Ольга вышла к сёстрам, и вскоре они уже обсуждали, что оставить сверху для дороги. Мария осталась возле матери. Я только теперь заметил, что на столе перед нею лежит та самая хозяйская наволочка.

Внизу Аграфена Петровна плакала. У лестницы она сунула Труппу журнал, попросив показать детям: может быть, они захотят оставить себе. Камердинер спустился следом и возвращал его, а хозяйка отворачивалась к комоду. Там, под стеклянным колпаком, стояла фотография усатого мужчины в пиджаке.

— Я думала, ещё их детей увижу, — говорила она. — У нас на стенке висели, все молодые. Я ещё мужу: подрастут, кого выдадут первой? А он сердился, что без меня управятся. Теперь вот сидят наверху, и я слова не могу сказать, всё не такое выходит. Вы им передайте, я дурного не думала.

— Передам. Журнал оставьте у себя.

— А вы-то тоже с ними? Не бросили? Вот кому благодарность, вот кого помнить будут.

Трупп не позволил поцеловать себе руку. Положил журнал на стол и отправился узнавать о завтрашнем поезде. Хозяйка осталась одна. Я подождал, пока она перестанет плакать, а затем вернулся к семье.

В тот вечер я снова мог помогать. Не так, как прежде: после недолгого лечения Александры пришлось отдохнуть, а от мысли о путешествии с кем-нибудь ещё я отказался сразу. Но оставлять дом без наблюдения не хотелось. Несколько раз я выходил посмотреть, кто приходит к хозяйке. Она разговаривала с торговкой, бранилась из-за счёта за дрова, потом долго одна сидела у окна. Ничего о нас при мне не сказала.

Поздно вечером Ольга принесла московскую газету с постановлением о красном терроре, принятым пятого сентября. Из прочитанного следовало, что для ареста может оказаться достаточно одного прежнего положения человека. А за связь с белыми организациями постановление требовало расстрела. Дочь положила газету перед отцом и спросила, не лучше ли показать хозяйке: та всё ещё предлагает звать людей.

— Я её предупредил, Оля. Она уверена, что с её знакомыми нам бояться нечего.

— Вот этого и боюсь. У неё брат надёжный, у брата ещё кто-нибудь надёжный. Придут посмотреть на нас, а потом что?

Николай попросил утром никому из детей не выходить во двор. До отъезда оставалась одна ночь. Трупп уже договорился об извозчиках. Вечером мы ещё могли сменить жильё, но не хотелось снова проходить через чужую переднюю всем составом. Николай решил выезжать прямо к поезду. Я остался следить за домом. Трупп просил позвать его, если кто-нибудь придёт, и предупредил остальных, что до утра не будет раздеваться. Большую часть вещей уже собрали.

Утром тринадцатого Аграфена Петровна всё-таки пришла. Постучала и, не получив сразу ответа, позвала Анну Степановну по имени. В руках у неё был небольшой образ в бумаге.

— Это государю. Мне от матери достался. В дорогу возьмите, я за него денег не прошу.

Анна Степановна приняла свёрток, но Николай вышел к хозяйке сам. Поблагодарил и попросил оставить семейную вещь у себя. Аграфена Петровна начала объяснять, что ей ничего не жалко. Он дослушал и повторил отказ.

— Тогда хоть благословите, — попросила она. — Я перед вами наговорила столько, не спала всю ночь. Всё думаю, зачем вы в моём доме оказались, если я даже удержать вас не могу.

— Помолитесь за детей, Аграфена Петровна. Больше сейчас нечем помочь. За дом благодарю вас.

Она отступила, давая пройти. Александра спустилась с Марией и на прощание поклонилась. Хозяйка перекрестила обеих, но уже не пыталась удержать и не сказала ни слова о своём брате. Только у калитки, когда вещи были уложены, вдруг обратилась к Николаю:

— Отцу Василию я вчера сказала. Вы не бойтесь, он никому. Я ему не имена, только что царское семейство у меня. Он ещё меня обругал, что выдумываю. Я и замолчала.

Николай велел Труппу не задерживаться. Я остался у ворот, пока извозчики не свернули, потом догнал своих. Мне хотелось вернуться, узнать, кому уже рассказал священник, но сначала требовалось довезти семью до станции. Хозяйка проводила нас крестным знамением. У поворота я оглянулся. Она ещё стояла там, подняв ладонь, и я не понял, крестит нас или машет вслед.

На вокзале я прошёлся вдоль вагонов, осмотрел людей, проверявших бумаги. Имен Михайловых никто не называл до того, как Трупп предъявил документы. Ждали воинский эшелон, наш поезд убрали на соседний путь и несколько раз переносили отправление. Семья уже сидела в вагоне. Я возвращался к ней после каждого обхода, больше не делая вид, что могу обходиться без отдыха.

Леонид, наскоро перекусив, снова пошёл помогать Труппу. Камердинер носил вещи из повозок, а Лёня принимал их у вагонной двери. Алексей позвал его к окну и тут же отпустил, услышав, что ещё нужно сходить за поваром. Своё место Лёня занял только перед самым отправлением. Когда оба наконец уселись, речь зашла о найденной мачте, и он начал объяснять, как теперь укрепит её, чтобы не потерялась снова.

До Курска мы доехали четырнадцатого сентября. На этот раз жильё искали без меня, пока я оставался с семьёй возле вещей. В городе уже говорили о приграничном проезде: перед Белгородом предстояло выяснить, кого пропускают дальше. Трупп принёс адрес человека, возившего людей к линии разграничения, но встречу с ним оставили на следующий день. На станции советовали пока доехать до пограничной полосы и уже там спрашивать о Харькове. Трупп хотел прежде выяснить, дадут ли проехать детям и больной женщине.

После обеда я отправился с Ольгой к Бьюкенену. Со дня поездки в Сверчково прошло почти шесть суток. Я снова мог думать о поездке, не испытывая одного только желания, чтобы меня оставили в покое. За эти дни пришлось перенести две назначенные встречи. Я привык, что знакомый человек ждёт моего прихода, и впервые должен был просить ждать дольше, потому что сам не справлялся. Сегодня тоже не решился бы на продолжительную поездку. Мы условились о короткой встрече. Все вопросы, которые можно было передать письменно, Ольга привезла с собой.

Бьюкенен встретил нас иначе, чем в первый раз. На просьбу Ольги извинить задержку ответил, что за прошедшие дни бумаги успели пройти дальше и поездка девятого всё равно не принесла бы ей того, что он может передать сегодня. Затем протянул запечатанный конверт для Николая.

— Это лично от Его Величества. Прошу вручить отцу, прежде чем станете читать остальное. В письме есть предложение о встрече. Я не знаю, возможно ли оно при ваших обстоятельствах, и потому не стал отвечать за вас.

Ольга посмотрела на меня, затем опять на конверт. Бьюкенен предложил ей сесть и вынул собственные записи.

— О приёме семьи решения пока нет. Пожалуйста, не принимайте личное письмо короля за такое решение. Со своей стороны я сообщил всё, за что мог поручиться, и передал ваше обращение министру. Теперь требуются ответы вашего отца. Некоторые вопросы он уже предусмотрел.

Он прочёл привезённые листы. Напротив просьбы Боткина о детях поставил отметку, но обсуждать каждого заново не стал. Ольга объяснила положение Леонида и попросила не вычёркивать его из числа тех, кто сейчас с семьёй: мальчик ещё не уехал домой. Посол согласился оставить пояснение при имени.

— Мне также задали вопрос о вашем спутнике, — сказал он. — Я ответил, что сам знаю о нём весьма немного. За этим, как можно было ожидать, последовало предложение познакомиться ближе.

— Чтобы я пришёл один? — спросил я. — Без Ольги Николаевны?

— Этого ещё не обсуждали. Пока расспрашивали меня: давно ли я вас знаю, под каким именем вы въехали и кто ещё мог бы подтвердить рассказ. Беседа получилась довольно однообразная. Я всё время возвращался к тому, что видел собственными глазами.

— А теперь они захотят увидеть отца? — спросила Ольга. — Или станут расспрашивать Илью отдельно?

— Возможно, и то и другое. Но прежде прочтите письмо. Дайте мне закончить одно дело, прежде чем возьмёмся за следующее. О приезде вашего отца я пока ни с кем не договаривался.

Ольга попросила назвать, когда вернуться с ответом. Бьюкенен предложил семнадцатое, а затем, заметив, что она смотрит на меня, прибавил: можно позже, если понадобится. Я сказал, что к этому дню приду. Сегодня мне было легче, чем девятого, и обещание уже было твердым.

Мы пробыли у него недолго. Ольга рассказала, что утром добрались до Курска и теперь выясняют, как проехать дальше, через линию разграничения. Бьюкенен просил при следующем посещении сообщить, останемся ли ещё там. Провожая к двери, напомнил о конверте для отца. Ольга ответила, что поняла, и всю дорогу до места возвращения держала руку на сумке.

В Курске Николай вскрыл письмо при Александре. Дочери собрались рядом, но он сначала прочёл про себя. Дойдя до подписи, вернулся к началу и на этот раз позволил им заглянуть через плечо. Ольга, ещё недавно не выпускавшая конверта из рук, отошла дальше всех. Она ждала, пока отец сам обратится к ней.

Георг писал, что получил послание и свидетельство Бьюкенена о встрече с Ольгой. Просил известий о здоровье Аликс и Алексея, передавал приветы от своих домашних. О просьбе приехать отвечал осторожно: её необходимо обсуждать с правительством. Дальше Николай стал читать вслух.

«Я хотел бы поговорить с тобой лично. От сэра Джорджа узнал нечто столь невероятное, что не решаюсь повторить этого здесь. Однако твоя дочь была у него, и это даёт мне надежду увидеть тебя прежде, чем удастся устроить дальнейшую поездку. Возможно ли тебе приехать на короткое время таким же способом? Ответ передай через него. Он сообщит, когда и где мы могли бы встретиться. Мне нужно услышать от тебя самого, как вы живёте и чего ты теперь желаешь».

Николай остановился на этом месте. Александра попросила письмо, прочла первые строки, затем вернулась к предложению о встрече.

— Ты поедешь, Ники? Он ведь сам просит. Не только письма принимать, он тебя хочет увидеть.

— Я отвечу. Поеду, — сказал он. — Илья, только скажите честно, когда это станет возможно.

— Сегодняшнюю встречу я выдержал хорошо. Как назначат вашу, скажу. Но надолго оставаться не будем.

Николай позвал Труппа. Тот ожидал вопроса о южной дороге и принёс записанные на станции сведения. Государь попросил пока отложить их и подал ему королевское письмо.

— Георг хочет меня видеть. Нужно будет приготовиться к поездке. Не знаю ещё, какого числа.

Трупп выслушал, не заглядывая в письмо. Когда Николай повторил, что день ещё не назначен, камердинер попросил оставить ему на вечер пиджак.

— Рукав блестит, Николай Александрович. По дороге слишком часто щёткой чистили. Отпарю, может, будет лучше. И бельё приготовлю сегодня, чтобы не перед самым выходом.

— Что найдётся, то и надену. Покупать сейчас ничего не надо, Алексей Егорович. Я ведь пока еду только поговорить.

Он вернул письмо жене и ушёл с Труппом. Александра перечитывала его стоя, возле незакрытого дорожного мешка. Ольга хотела заговорить с нею о бумагах для Бьюкенена, но мать попросила дать ей минуту. Дочь отложила бумаги и осталась рядом.

Глава двадцать третья. Джорджи

Утром пятнадцатого сентября Николай сел писать Георгу, но дочери собрались возле него, и вскоре он уже рассказывал им о кузене. Письмо лежало раскрытым рядом. Николай то и дело заглядывал в него, хотя помнил почти наизусть. Вспомнил их встречу в Каусе, потом свадьбу Георга и Мэй. Анастасия спросила, отчего у королевы такое короткое имя, и отец объяснил, что дома Марию давно зовут именно так.

— А вас всё ещё смогут перепутать? — спросил Алексей. — Если ты опять отпустишь бороду?

— Не знаю, Бэби. Раньше путали, особенно со спины. Однажды это доставило нам обоим немало удовольствия.

Он хотел рассказать, но сын уже спрашивал, можно ли показать ему короля. Я составил небольшой портрет, оставив Георгу ту наружность, с которой помнил его на снимках военных лет. Алексей переводил взгляд с изображения на отца. Без бороды сходство стало меньше, и он попросил Николая повернуться так же. Тот подчинился, посмеиваясь над сыном, а потом сам задержался возле картины.

Позднее, когда мы остались вдвоём, я заговорил о несостоявшемся отъезде в Англию в семнадцатом году. До новой встречи было ещё время, и я не хотел, чтобы Николай отправился к кузену, зная об этом только со слов Бьюкенена.

— Сэр Джордж рассказал Ольге не всё, что я помню, — сказал я. — После первоначального согласия король стал возражать против вашего приезда. Его секретарь писал об этом Бальфуру по его поручению.

Николай перечитал обращение на конверте. Он только что спрашивал дочерей, какой привет они хотят послать, и ещё улыбался, когда я начал говорить. Теперь убрал письмо и попросил объяснить подробнее.

— Георг опасался волнений в Англии. Ваш приезд связали бы с ним, а к Александре Фёдоровне относились враждебно из-за её происхождения. Он просил правительство пересмотреть приглашение и найти другое решение.

— Через Стамфордхема? Вы уверены, что это было от него самого?

Он всё ещё держал конверт. Я объяснил, что знаю содержание по позднейшей публикации писем. Сопротивление Петроградского совета тоже существовало, Бьюкенен не выдумал его. Однако королевское участие не ограничивалось первым согласием.

Николай спросил, известно ли мне о личном письме Георга к нему с отказом. Такого письма я не помнил.

— Мы ведь ждали известий, — произнёс он. — Не всё время, но сперва ждали. Потом начали говорить о другом месте. О Тобольске мы узнали уже перед самым отъездом.

Из соседней комнаты позвала Александра. Николай отозвался, сказал, что сейчас придёт, и спросил, знаю ли я, что думает Георг о нашей нынешней просьбе.

— Только то, что он написал вам. О нынешнем решении узнаем от него.

— Тогда я всё равно поеду. И спрошу сам. Аликс я расскажу сегодня.

До обеда я исполнил обещание Седнёвым. Леонид поехал ненадолго и большую часть встречи проговорил с отцом. Мать достала найденную мачту, приняла рисунок и на этот раз не стала задерживать нас у порога. Она сидела возле мужа и вмешивалась лишь тогда, когда тот начинал советовать сыну искать другую работу ещё до возвращения.

— Пусть сперва домой приедет. Ты его к одному, к другому, а я с ним ещё не пожила.

— Он сам про работу спрашивает. Что же ему, опять за реку с лодочкой бегать? Большой уже.

— Так я и прошу, чтобы дома побыл большой. Маленьким-то я его видела.

Леонид слушал обоих. Отцу сказал, что возвращаться хочет, но к первому попавшемуся хозяину не пойдёт. Иван Михайлович обещал написать, чему его научил, и это письмо он возьмёт с собой. Отец согласился прочесть и спросил, готов ли повар его отпустить.

— Готов. Только грустит, — ответил Лёня. — Не говорит, а я вижу. Он теперь всё объясняет так, чтоб я запомнил и без него сумел. Вчера дал самому сделать, а потом никто не доел, потому что я пересолил. Я думал, отругает, а он другую еду поставил. Лучше бы отругал.

Отец велел слушаться повара до последнего дня. Затем заговорили о дороге. Трупп ещё не нашёл человека, с которым можно было отправить мальчика на север, и отец решил ехать за ним сам, до Курска.

— Сестра двоюродная в Москву собиралась. С нею доберусь, а там на другой поезд. Деньги у нас теперь есть. Заберу тебя, повара твоего увижу. Ты ему пока помогаешь, а я с ним ещё и не знаком.

Леонид сразу спросил, когда. Отец объяснил, что сначала поговорит с роднёй. Мы условились: я узнаю, как продвигается его поездка, а семье сообщу, что он собирается приехать. Вернулись мы, когда дома ещё только собирались обедать. После этой поездки мне не пришлось ложиться, хотя до вечера я всё же остался с семьёй.

Трупп в тот день встретился с перевозчиком, адрес которого получил на станции. Тот советовал доехать поездом до Беленихина, а затем нанимать подводы для перехода через пограничную полосу. На другой стороне требовались другие разрешения. Удостоверения, выданные нам в Пензе, разрешения на въезд не заменяли. Камердинер вернулся с именем хозяина возле станции, у которого можно было остановиться и разузнать о проезде на месте. Дорогу на север он тоже продолжал выяснять.

Николай больше не доставал письмо Георга. До вечера оно оставалось у него, и за ужином, когда Алексей вернулся к разговору о похожих лицах, отец ответил коротко. Александра тоже не поддержала шутки сына. После еды она попросила меня ненадолго остаться и уточнила, относилось ли возражение Георга ко всей семье. Я ответил, что опасения касались пребывания обоих родителей. Она выслушала и попросила мужа взять с собой её привет, как собиралась прежде.

В Курске оставались ещё несколько дней. За это время Харитонов успел поговорить с домашними через меня и передал жене, что занимается их будущим переездом. Жена ждала, куда можно будет привезти детей, и он просил Труппа узнавать теперь и о дороге от Тюмени. Боткин по вечерам писал детям, а я продолжал лечить Александру и Алексея. Теперь мне снова нравилось сидеть возле мальчика, слушать чтение и замечать, что он всё реже придерживает колено, собираясь повернуться. С едой затруднений не было. Харитонов давал мне утренний заказ и вместе с учеником готовил часть блюд у хозяйской печи.

Семнадцатого я привёл Ольгу к Бьюкенену с ответом отца. Она передала согласие на встречу и оставшиеся сведения о родных. О прежних письмах Стамфордхема при ней не говорили. Бьюкенен получил ответ Николая, просмотрел дату и почти сразу распорядился отправить его дальше. Он уже условился, через кого будет согласовано посещение.

На другой день я узнал место и час: двадцатого, в Букингемском дворце. Королева тоже хотела присутствовать. Николай ответил, что рад будет видеть обоих. Александра принялась дописывать начатое письмо к ней.

Поезд на юг Трупп нашёл, но в Курске остались ждать отца Леонида. Девятнадцатого я нашёл его в Москве по адресу, который оставила мне Евдокия Николаевна, и объяснил, кто придёт за ним на курский вокзал. Он переспросил приметы повара и достал из бумажника записанный адрес нашего жилья. В Курск рассчитывал попасть на следующий день.

Леонид засуетился. У него ещё не было приготовлено ни одной вещи, которую не требовалось бы достать обратно к вечеру. Харитонов принёс бумагу и при нём написал, чем ученик занимался на кухне. Мальчик прочёл и вернул: повар не упомянул пирожное, которое у него однажды удалось. Иван Михайлович усмехнулся, но дописал и его. Потом попросил принести перочинный нож, чтобы поправить перо, и Лёня убежал с таким удовольствием, словно снова получил целый день обычной работы.

Двадцатого Николай оделся раньше назначенного часа. Пиджак Трупп привёл в порядок, но скрыть потёртый край кармана не удалось. Николай заметил его и попробовал заправить ткань пальцем. Камердинер отвёл его руку и пригладил край щёткой.

— Так лучше. Вы его всё трогаете, Николай Александрович, оттого он и топорщится.

Николай оставил карман в покое. Перед выходом заглянул к сыну и пообещал рассказать о встрече. Алексей попросил узнать, есть ли у короля лодки, на которых можно ходить одному. Отец переспросил, почему одному, и мальчик, смутившись, ответил, что с кем-нибудь тоже можно.

Александра проводила нас в свободную комнату. Проверила, взял ли муж письмо, потом обняла его. Когда я уже стоял рядом, она задержала Николая за рукав.

— Я всё представляла, что мы приедем вместе. Ты выйдешь первым, подашь мне руку. Теперь хотя бы расскажи, как они выглядят. В письмах всё кажется, будто никто за эти годы не переменился.

Он поцеловал её ещё раз. Я подал ему ладонь, и Николай назвал дворец и комнату, где нас должны были ждать. В переданной через Бьюкенена записке было указано, где нас ждут. Дома часы продолжали идти, пока мы отправлялись на встречу.

Первым я увидел Георга. Он стоял у окна в небольшой приёмной и говорил с женой, когда мы появились. Увидев Николая, он умолк посреди слова и подался назад. Мария Текская повернулась вслед за его взглядом. Никто не двинулся нам навстречу, и я успел услышать, как за дверью прошли люди.

— Ники? — сказал Георг. Он повторил имя, уже громче, и шагнул вперёд. — Боже мой. Это действительно ты?

Николай протянул обе руки. Кузен ухватился за них и притянул его к себе. Они обнялись, но Георг почти сразу отстранился, чтобы снова посмотреть на лицо. Коснулся щеки, где прежде была борода, и спросил, когда успел сбрить. Получив ответ, покачал головой и снова обнял кузена. К жене подвёл его, продолжая держать за локоть.

Королева поздоровалась с Николаем тихо. Она держалась прямо, лишь пальцы, лежавшие на его рукаве, немного дрожали. На ней было дневное платье с высоким воротом, у шеи — жемчуг. Я ожидал увидеть женщину старше. Мария всматривалась в гостя, а он терпеливо ждал её вопросов, не пытаясь освободить рукав.

— Аликс? Дети? Они здоровы? — спросила она. — Ольга говорила с сэром Джорджем сама, мы знаем. А остальные?

— Все со мной. Я принёс тебе от Аликс письмо. Она закончила его вчера, утром добавила несколько слов.

Он достал конверт. Георг наконец заметил меня, и Николай представил нас друг другу.

— Это Илья Ильич, — сказал Николай. — Он с нами с июля. Без него мы бы не вышли из дома.

Я поклонился и поздоровался по-английски, на котором они говорили между собой. Георг ответил на приветствие, всё ещё глядя на место, откуда мы пришли. Королева спросила, долго ли длился наш путь. Николай ответил, что ещё несколько мгновений назад говорил с женой. Мария взяла у него письмо и провела пальцем по клапану конверта, прежде чем разорвать.

— Она сама заклеила? — спросила королева. — Сегодня?

Николай подтвердил. Пока Мария читала, Георг предложил пройти в соседнюю комнату. Я пошёл рядом с Николаем. Кузен придержал дверь и, пропустив нас, обернулся к жене. Та дочитала и присоединилась к нам.

Здесь стоял письменный стол. На нём я заметил раскрытую папку, несколько писем и маленький портрет мальчика в матросском костюме. Георг предложил Николаю кресло поближе, сам сел напротив. Королева устроилась так, чтобы видеть обоих, а мне указала место возле Николая.

Первые минуты они говорили о семье. Георг расспрашивал о тётушке Минни, об Алексее, о том, как удавалось ехать с больными. Николай отвечал гораздо подробнее, чем прежде Бьюкенену в письме. Рассказал о первых повозках, о ноге сына, об обстреле возле оврага. Когда дошёл до того, как Рогов потом ушёл, поняв, что не хочет оставаться с нами, Георг спросил, заплатили ли ему за дорогу.

— Конечно. И за работу тоже. Он довёл нас до Пензы, как обещал. Дальше мы искали сами.

— А тот, первый, который вывез вас из Екатеринбурга? — спросил Георг. — У него ведь наверняка семья. Он знал, кого берёт?

— Знал. Его зовут Фёдором Андреевичем Лобановым. Жене он тоже сказал прежде, чем согласился. Она оставалась в городе, пока муж нас вёз.

Король принялся спрашивать ещё, и я видел, как Николай понемногу перестаёт следить за каждой фразой. Он рассказывал про дорогу так, как прежде рассказывал детям о знакомых местах. Георг перебивал, возвращался к подробностям, сердился на задержки, о которых слышал впервые. Когда Николай упомянул тесноту в вагоне, кузен выругался и тут же посмотрел на жену. Мария не обратила на это внимания. Она отыскала в лежавшем рядом альбоме фотографию и повернула его к Николаю.

— Вот ваш снимок, — сказала она. — Вы прислали его, когда Алексей ещё был маленький. Я вчера нашла и не сразу вспомнила, которая девочка стоит возле тебя.

Николай наклонился к альбому. Узнал снимок, объяснил, где стоят дочери, и показал Татьяну. Мария сказала, что именно её и приняла за Ольгу.

— Здесь они ещё дети. Сэр Джордж говорил об Ольге как о взрослой женщине, которая приехала вести переговоры. Он был ею очень доволен.

— Она и вела их сама. Я приготовил письма, а остальное услышал после. Сказала, что ей понравилось, как он с нею говорил.

Георг спросил ещё об Ольге, затем достал со стола письмо Николая. Он вернулся к просьбе приехать в Англию: говорил о доме, о людях, с которыми ещё предстояло встретиться. Николай дал ему закончить.

— Джорджи, прежде я хочу спросить о прошлом годе. Ты действительно просил пересмотреть приглашение?

Георг выпрямился. Несколько секунд смотрел на кузена, не отвечая.

— Да. Я считал, что ваше пребывание здесь может вызвать очень серьёзные затруднения. Я велел Стамфордхему написать Бальфуру.

Николай не отвёл взгляда. Королева закрыла альбом. Я ждал, что Георг станет спрашивать, откуда Николай узнал о письмах, но он, кажется, больше нуждался в возможности объяснить их.

— Здесь тогда тоже было неспокойно. После твоего отречения все заговорили о том, что будет у нас. Мне приносили письма, сообщали о настроениях. Люди решили бы, что я хочу вернуть тебе престол и для этого принимаю вас. А вокруг Аликс уже было столько дурных разговоров. Мы воевали, Ники. Любое подозрение в германском влиянии делалось оружием против нас.

— Отчего ты не написал мне сам? — спросил Николай. — Я мог бы ответить тебе тогда.

— Я имел дело с правительством. Вашу безопасность обещал обеспечить Керенский. Вопрос обсуждался между министрами, и я думал...

Он не закончил. Николай ожидал, а Мария продолжала сидеть, не вмешиваясь. За дверью что-то негромко ударилось о пол, затем послышалось извинение слуги. Георг поморщился на эти звуки.

— Я думал, тебя можно будет устроить в другом месте, — сказал он. — Мне не представлялось, что после всех заверений вас повезут под большевистский караул. Я знал, что ты несчастен, но не знал, что с вами сделают.

— Я тоже не знал. Мне говорили о дороге, и я собирал детей. Дальше всё время сообщали, что нужно ещё подождать.

Георг вернулся к своему креслу. Он уже объяснил, почему переменил решение, но Николай всё ещё ждал, и королю пришлось заговорить снова.

— Я боялся за положение монархии здесь. Просил, чтобы вас приняли в другой стране, потому что считал ваш приезд опасным для нас. Я решал, как поступить, и решил так. Но мне говорили, что вы под защитой правительства. Ники, я не думал, что вас бросят на произвол этих людей.

Мне хотелось вмешаться. Я помнил, где сидел Алексей, когда впервые услышал о предстоящем убийстве, и как Николай спрашивал, зачем убивать детей. Георг не видел ни той комнаты, ни мальчика возле отца. Я мог показать ему лица детей в то утро, когда отец сообщил, что их собираются убить. Я уже представлял картину, когда Николай начал отвечать. Пришлось слушать его, и желание показать что-нибудь ослабло.

— Я не думаю, что ты желал нашей смерти. Хотел только знать, ждали ли нас здесь. Теперь знаю. Жаль, что не услышал от тебя тогда.

Король сел. Он смотрел на кузена, явно надеясь, что тот прибавит ещё что-нибудь. Николай молчал. В эту паузу Мария подняла голову.

— Теперь мы должны решить, что будем делать. Опасения остались, Ники. Твой приезд заметят. Будут приходить люди, требовать встречи, писать от твоего имени. Кто-то попытается сделать тебя своим главой, даже если ты сам этого не захочешь.

— Уже пытались, Мэй. И я отказал. В Челябинске мне предложили почти то же, что прежде предлагали с другой стороны: подходящий дом и охрану. Свою, надёжную. Мы ушли оттуда ночью.

Она попросила рассказать. Николай объяснил, чего хотел Ладыгин и почему они не поехали с ним. Рассказал и о том, как после отказа Ладыгин послал за нами солдат. Мария перебила: почему же человек, пришедший поздравить со спасением, стал догонять? Николай повторил требование офицера. Ему предлагали явиться к войскам, а он не согласился. Тогда королева спросила, успел ли он прежде дать какое-нибудь обещание.

— Нет. И призывать людей от своего имени не позволил. Он решил, что я пока ещё не понимаю своего положения. Ему хотелось объяснить его мне поподробнее, уже среди военных.

— Этот случай стоит описать, — сказала Мария мужу. — О нём в полученных бумагах нет. Ники уже отказался от такого предложения, это сильнее простого обещания не вмешиваться в политику после приезда.

— Я опишу этот разговор, — ответил Николай. — Джорджи я уже сообщил, что не намерен бороться за престол.

Георг открыл лежавшую перед ним папку. Речь зашла о том, где семья сможет жить, и Николай впервые за встречу заговорил быстрее, не дожидаясь вопроса. Ему был нужен дом, где можно поселиться вместе, возможность писать родным и выходить без разрешения караула. Он соглашался обходиться без приёмов и публичных появлений. Но, перечислив это, вдруг остановился.

— Ты ведь спрашивал, чего я теперь хочу. Вот я и отвечаю. Мне уже приходится просить, чтобы детям позволили выходить из дома.

— Вопрос будет об охране, — сказал Георг. — У ворот могут собраться люди. Кто-нибудь попытается войти. Я не могу представить вас совсем без защиты.

— Я знаю разницу между защитой и заключением. Пусть условия назовут прямо. Тогда мы с Аликс решим, как жить. В Тобольске нам тоже объясняли, что всё ради нашей безопасности.

Мария спросила, намерены ли они жить при дворе. Николай ответил отрицательно. Королева вернулась к его словам о доме для всей семьи.

— Твоя мать, когда приедет, будет прежде всего гостить у нашей матери. Вы захотите поселиться поблизости, родственники станут предлагать свои дома. Если всё пойдёт таким образом, у нас возникнет русский двор. Очень скоро, Ники. Появятся люди, которые будут считать себя твоими слугами, хотя ты их и не звал.

— Мы все хотим быть возле неё. Дети уже спрашивали, куда поедет бабушка, когда мы покинем Россию.

— Для постоянной жизни я предпочла бы отдельный дом. Найдём несколько, ты и Аликс выберете. Здесь, в Лондоне, за вашей дверью с утра будут ждать посетители. Стоит принять одного, остальные решат, что им отказали.

— Это я уже умею, — сказал Николай. — Мне всю жизнь приходилось отказывать в приёме. Только теперь я хочу и сам выходить из дома, когда нужно.

— С охраной это придётся устроить. А гостей ты выбираешь сам.

Мне трудно было слушать о будущих посетителях. Хотелось напомнить, что до них ещё надо добраться живыми. Но Николай отвечал спокойно и сам спросил, можно ли выбрать дом с садом. Сыну и жене нужно гулять. Мария сказала, что подыщет с садом, а потом попросила дать Аликс прочесть описание каждого дома: та лучше знает, что ей понадобится.

Георг заговорил о деньгах. Николай объяснил, что кое-какие драгоценности уцелели. Часть можно продать, остальное он хотел сохранить для детей. Сколько удастся получить из прежних средств за границей, он ещё не знал.

— До этого я возьму расходы на себя, — сказал Георг. — Дом и ваше содержание. Из моих средств. О том, что удастся вернуть, мы поговорим позднее.

Николай хотел ответить сразу, но королева уже спросила, кто ведёт расходы в дороге. Он назвал Труппа и Харитонова, затем жену. Мария попросила передать Александре, что напишет ей об устройстве отдельно. Если понадобится нанять дом заранее, она займётся этим здесь.

Николай поблагодарил. Несколько мгновений он смотрел на свои руки, потом расправил манжету, выглянувшую из рукава.

— Я скажу Аликс. Ей будет легче. До сих пор мы продавали вещи по одной и считали, сколько ещё понадобится на дорогу.

Георг придвинулся к нему и положил ладонь на его руку. Николай позволил, но к прежней лёгкости разговора они не вернулись.

— Я скажу премьер-министру, что поддерживаю ваш приезд, — произнёс Георг. — Включая Аликс. И что первоначальные расходы беру на себя. Обсуждать придётся ещё многое. Но моё мнение он получит определённое.

— Напиши об этом несколько строк Аликс, — попросил Николай. — Я хочу, чтобы она сама прочла.

Георг согласился. Позвал Стамфордхема, попросил подготовить обращение и повторил при нём сказанное. Секретарь записывал, затем уточнил, известит ли король Бальфура лично. Тот ответил, что известит обоих министров. Николай слушал, как произносят имя его жены, и не вмешивался. Когда остались одни, Георг написал для Александры короткое письмо. Николай прочёл и убрал его к её конверту, который Мария вернула ему.

Мария спросила о лечении Алексея. Узнав, что мальчик уже ходит с отцом по улице, она улыбнулась впервые с нашего появления. Спросила, остаётся ли с ним прежний доктор. Николай подтвердил, затем спросил, дома ли их собственная дочь.

— Сегодня дома. Я недавно видела нашу Мэри в детской больнице, — ответила королева. — Я знала, что она учится ухаживать за больными, и всё равно удивилась. Стояла возле неё, пока она перевязывала ребёнка, и боялась помешать. Она была совершенно спокойна. Доктор объяснил мне, что именно дочь делает, а я поняла далеко не всё. Дома мне казалось, что я знаю её занятия лучше.

Николай улыбнулся в ответ. Сказал, что с Татьяной у него бывало так же. В лазарете больные слушались её куда охотнее, чем дома Маша с Настей.

— Аликс тоже работала, — прибавил он. — Не только приходила навещать. Она очень скучает по этому, хотя сил пока немного. Ей тяжело всё время самой быть больной.

Королева снова прочла несколько строк письма Александры. Потом спросила, можно ли ей написать ответ сегодня. Николай сказал, что отвезёт с удовольствием. Пока Мария писала за небольшим столом возле окна, Георг стал рассказывать о сыновьях. Николай слушал, спрашивал о Берти, о службе, затем вспомнил просьбу Алексея насчёт лодки.

Георг рассмеялся. Уточнил, умеет ли мальчик грести, и, услышав о больной ноге, сразу начал объяснять, в какой лодке ему было бы удобнее. Он уже почти дошёл до совета, как устроить подставку, когда Николай покачал головой.

— Это мы с ним после решим. Я обещал только спросить, есть ли у тебя лодки. Если вернусь с готовым разрешением ходить одному, Аликс нас обоих не простит.

Кузен засмеялся ещё громче, и на несколько мгновений я увидел, какими они могли быть вместе прежде. Мне захотелось остаться, дождаться другого воспоминания, другого смеха. Но Николай сам посмотрел на часы. Мы условились вернуться после короткой встречи, и он поднялся, пока разговор ещё не успел снова перейти к делам.

Мария передала ему запечатанный ответ. Потом открыла альбом на семейном снимке и попросила прислать новый, когда найдётся возможность сфотографироваться. На этом у Ольги ещё были распущенные волосы.

— Ей скоро двадцать три, — сказал Николай. — Старые снимки мы теперь видим чаще новых. У нас в Орле хозяйка принесла журнал и всех признала. Сначала обещала молчать, а перед отъездом выяснилось, что уже рассказала священнику.

— Вот так это и происходит, — отозвалась Мария. Она вынула снимок из альбома и положила возле своего письма, чтобы показать дочери.

— Мэри будет рада увидеть их снова, — сказала королева. — Мы ещё мало ей рассказывали. Аликс пусть пишет мне о себе. Про мальчика написала подробно, а про себя только: «Стало лучше».

Уже у двери она обратилась ко мне. Всё это время я был рядом с Николаем, говорил редко, и мне показалось, что она нарочно ждала конца встречи.

— Вы остаётесь с ними и в России? Всё время?

— Да, Ваше Величество. Иногда отлучаюсь, но возвращаюсь к семье.

— Сэр Джордж сказал, что вы не состоите на службе. Что я могла бы сделать для вас?

— Я хочу оставаться с ними, — ответил я. — Сейчас другого не прошу.

Она спросила, жил ли я прежде в России. Я объяснил, что прежде не жил нигде. Николай начал рассказывать о нашей первой встрече, но королева остановила его, подняв ладонь.

— Это я расспрошу в другой раз. Сейчас ты должен вернуться к Аликс. Мне и без того придётся долго думать о сегодняшнем.

Она отошла к мужу. Николай заговорил о прощании, и королева проводила нас обратно в приёмную. Я шёл рядом с ним.

Георг обнял кузена на прощание. Просил передать любовь тётушке Минни, Аликс и детям. Николай обещал. Когда мы взялись за руки для возвращения, король невольно шагнул к нему. Николай улыбнулся, но отпускать моей руки уже не стал.

Мы оказались в курской комнате. Из соседнего помещения пахло варёной крупой. Из кухни доносился голос Харитонова. Он объяснял Леониду, где оставил ужин, и торопился на вокзал встречать его отца. Николай постоял у двери, слушая знакомые голоса. Потом расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и позвал жену.

Александра прежде всего спросила, как его встретили. Он рассказал о Георге, о Мэй, передал оба письма. О разговоре про семнадцатый год заговорил при ней, когда дочери вышли. Я остался, потому что он попросил подтвердить, если что-нибудь забудет.

— Он признал, что возражал против нашего приезда, — сказал Николай. — Объяснял, чего боялся. Теперь сказал при Стамфордхеме, что поддержит просьбу. Расходы на первое время предлагает взять на себя.

— И Мэй согласна? Она ведь тоже будет помогать?

— Она собирается искать дом. Несколько, чтобы мы выбрали. Ей важно, как мы станем жить, сколько людей окажется вокруг. Об этом расспрашивала настойчивее Джорджи.

Александра прочла письмо. Ей пришлось поднести его к окну, потому что в комнате уже темнело. Затем она села к мужу и подала лист так, чтобы он мог читать вместе с нею.

— Я хочу верить, что в этот раз получится, — сказала она. — Только ты ведь не вернулся спокойным, Ники. Что он тебе ещё сказал?

— Больше ничего. Я рад был его видеть. Очень. И всё время думал о том, как мы ждали прежде. Я представлял, что при встрече это томительное ожидание уйдёт.

Она взяла его под руку. Некоторое время они сидели молча. Потом Николай сам позвал дочерей, и рассказ начался снова — уже о том, что спрашивала королева, о госпитале принцессы Мэри и о лодках. Алексей потребовал повторить ответ короля дословно. Отец предупредил, что разрешения грести одному не привёз, и мальчик стал допытываться, спрашивал ли он как следует.

Мне пришлось пересказать эту часть разговора. Николай смеялся, слушая самого себя в моем исполнении, а Мария села рядом со мной и спросила, не утомился ли я. Усталость была, но такой, как после Сверчкова, не было. Мне хотелось поесть, поговорить с ними и потом отдохнуть.

Вечером Харитонов привёл отца Леонида. Мальчик побежал к нему, ещё не сняв передника. Я видел их со своего места: отец остановился посреди двора и дал сыну вцепиться в него. Повар отошёл к двери, позвал хозяина помочь с ночлегом. Мы все знали, зачем приехал этот человек, но Алексей всё же спросил, надолго ли он останется.

За ужином отец Леонида расспрашивал о дороге. О сыне говорил мало, зато заставил его доесть и отодвинул недочищенную луковицу, которую Лёня опять начал вертеть в пальцах. Харитонов прочёл приготовленное для будущего хозяина письмо. Отец слушал, поглядывая на ученика, и на словах о пирожных улыбнулся.

— Дома хоть раз испечёшь? Мать порадуешь. Она сама тебе чего только не готовила.

Леонид согласился. Когда отец пошёл отнести вещи, Алексей подошёл к повару с просьбой дать ему на завтра работу. Иван Михайлович сперва не понял. Мальчик повторил: Лёня будет с отцом, а кто-нибудь всё равно должен помогать.

— Дам, — сказал Харитонов. — Утром придёте, посмотрим, что вам по силам. Только сперва с доктором закончите.

Я успел сообщить Ящику о встрече с королём. Мария Фёдоровна вышла выслушать сама, и я рассказал ей, как встретили сына и о чём договорились. Его письма она попросила привезти, как только будут готовы. Николай сел писать в тот же вечер, но закончил уже наутро.

Двадцать первого Леонид подошёл к повару после завтрака. Отец ещё спал в отведённой ему комнатке. Мальчик оглянулся на её дверь и заговорил тихо, словно собирался сообщить то, чего никто ещё не знал.

— Я с папкой поеду, Иван Михайлович. Решил. Вы меня так и записали, что отпускаете?

— Записал. А насчёт другой кухни твой отец со мной сам поговорит. Он вчера спрашивал, к кому тебя поближе к дому отдать.

Леонид кивнул и принялся убирать со стола. Повар хотел отослать его собираться, но мальчик попросил дать закончить. Харитонов дождался, пока он вынесет посуду, затем пошёл с ним в кухню. Я слышал, как они там переговариваются, и не заходил.

Они уезжали вечером. Трупп помог достать места в северном поезде, а отец, разбирая бумаги сына, впервые увидел фамилию Мартынов. Леонид объяснил, где её получил. Настоящим именем в дороге пользоваться было опасно. Отец выслушал, убрал удостоверение и долго рассматривал сына, будто хотел ещё что-то спросить. Затем велел показать остальные вещи.

С Николаем он попрощался неловко. Всё благодарил за деньги, хотя тот говорил, что благодарить нужно Леонида за работу. Отец соглашался и опять начинал сначала. Поварёнок не помогал ему, сам стоял, потупившись, пока Николай не подозвал и не пожал руку.

— Ну, счастливой дороги. Маме поклон. Илья будет приходить, узнаем, как ты устроился.

Девочки простились с ним раньше. Алексей всё утро держался рядом и теперь вышел вслед за товарищем. Я увидел их в сенях. Лёня поправлял узел на своём мешке, а цесаревич держал его шапку.

— Ты домой придёшь — лодку проверь, — сказал Алексей. — Камень на дне оставил? Он тяжёлый, она долго так не проплавает.

— Я вынул. Мама в ящик обратно убрала. Ей ведь тоже нужно воду из бочки брать.

Они оба засмеялись, затем Алексей вернул шапку. Лёня надел её и сразу снял, потому что товарищ подошёл обняться. Я отвернулся к двору. Отец уже ждал возле подводы, а Харитонов нёс еду, которую приготовил им на дорогу.

Я проводил их до вагона. Ещё утром мне хотелось задержать отъезд, предложить побыть с нами лишний день. Теперь я смотрел, как отец устраивает сына, подкладывает свой мешок ему под спину, и понимал, что говорить об этом уже не стану. Леонид высунулся из окна, чтобы лучше видеть повара.

— Я напишу, Иван Михайлович! Сам напишу. Как доедем.

Харитонов напомнил, что писать нужно разборчиво. Поезд тронулся, мальчик махал, пока мог видеть нас между людьми на платформе. Повар долго стоял на месте, потом сказал мне, что мы опаздываем к ужину, и пошёл к выходу.

На следующее утро мы поехали на юг. В вагоне Алексей занял место рядом с Харитоновым и подвинулся, чтобы повар мог поставить чемодан. Николай пересчитал билеты. Их теперь было одиннадцать. Он проверил ещё раз, убрал бумаги и сел к жене, а я устроился напротив мальчика. Цесаревич сидел, положив руку на голову Джоя. Когда поезд пошёл, он подвинулся к окну и позвал меня посмотреть, не видна ли ещё платформа, с которой вчера ушёл другой состав.

Глава двадцать четвёртая. Нейтральная полоса

До Беленихина мы доехали вечером двадцать второго сентября. Поезд опустел сразу, но люди не расходились от путей. Одни торговались с возчиками, другие устраивались под навесом, положив узлы под голову. Женщина в рыжем от пыли пальто сидела на деревянном ящике и никого к нему не подпускала. Грузчик поддел ящик носком сапога, собираясь перевернуть. Женщина вскочила, отняла у него верёвку и сама продела её под дно.

— За низ берите, милый. Тут ручку для украшения сделали. Вот так, поперёк. Я эту ручку уже однажды из лужи вылавливала, второго раза не хочу.

Грузчик запросил дороже, и женщина снова села на ящик. Мы двинулись от станции к дому, который назвали Труппу ещё в Курске. В сумерках уже зажигали окна. На улице пахло капустой и конским потом, и мне хотелось поскорее оказаться возле печи, хотя весь день я провёл в вагоне.

Хозяин вышел встречать с огрызком карандаша за ухом. Степан Лукич Плужников держал лошадей, сдавал комнаты и брался доставить приезжих по ту сторону полосы, разделявшей красных и немцев. Трупп назвал человека, от которого пришёл. Плужников выслушал и заглянул за плечо камердинера. Из сумерек всё ещё подходили люди, и хозяин потребовал прежде назвать, сколько нас будет.

— Одиннадцать. На двух повозках довезу, только придётся брать ещё Егорку с его парой. Мои второй раз сегодня уже ходили. А в комнате у меня шесть постелей, остальным постелем на полу. Мой сын так каждую ночь спит, и ничего, длиннее меня вырос.

Николай согласился посмотреть комнаты. Плужников говорил о цене всю дорогу по сеням, а у двери вдруг вернулся за фонарём: стемнело, пока он торговался, а зажечь свет он так и не собрался. Он называл плату за ночлег, потом за подводы, затем вспоминал о сене. Трупп остановил его у двери и попросил посчитать всё разом. Хозяин присел на край сундука и надолго замолчал. Когда наконец назвал сумму, камердинер начал торговаться, и я ушёл к семье, оставив их вдвоём.

Утром к нам привели вчерашнюю женщину с ящиком. Она уже знала, сколько у нас людей и куда мы направляемся. Назвалась Софьей Павловной Беловой и предложила взять её двенадцатой.

— До Белгорода я заплачу. Там на поезд, дальше сама. Этот уже четвёртые сутки подыскивает мне компанию. Всё находятся такие, что со мной рады, а с машинкой нет. Я без машинки никуда не поеду.

Плужников вошёл вслед за нею и объяснил, что под крышкой действительно швейная машина. Стол Софья оставила в Курске, везла одну головку с ручным приводом. Весила та немало, зато лишних узлов у женщины почти не было. Анна Степановна спросила, давно ли она шьёт. Софья ответила, что с двенадцати лет, а потом вдруг заинтересовалась её рукавом.

— Это вы сами надставляли? Дайте посмотреть. Хорошо сделано, только ткань разная, после стирки стянет.

— Уже стирала, ничего. Я её прежде намочила.

Софья ещё раз провела пальцем возле шва и отпустила руку. О дороге заговорили с ней, а Плужников остался без дела и вскоре вышел. Белова ехала в Харьков к бывшей хозяйке, у которой когда-то работала. Та прислала письмо, обещала место у себя в мастерской. Софья прежде отделилась от неё, сняла собственную комнату, набрала заказчиц, но за последний год почти все разъехались. В Курске она оставила долги и вещи, которые не смогла ни продать, ни увезти.

— Вы одна едете? — спросила Александра. — Муж остался в Курске?

— Муж у другой. Она тут, в Курске, и её ему почему-то оставлять не жалко. Мне от него машина досталась. Купили вместе, а когда я стала собираться, он за неё половину денег потребовал. Отдала, лишь бы больше не приходил. Теперь из чего шить найдётся, из того и буду. В Харькове люди ещё одеваются.

Я слушал, оставаясь невидимым для неё. Александра начала расспрашивать о мастерской, но Софья вернулась к цене проезда. Ей нужно было знать, сколько останется после дороги. Трупп назвал её долю, принял деньги и вписал в свой расчёт.

Ещё два дня ушло на приготовление к выезду. Плужников возвращался от поста, привозил одного человека, снова уезжал. Вместо прежнего разрешения ехать по железной дороге требовалось разрешение двигаться дальше, через пограничную полосу. Наши пензенские удостоверения он показал человеку, занимавшемуся проезжающими, и тот велел явиться взрослым. Расспрашивали о прежнем месте жительства, о цели поездки, о вещах. Больше всего возились с Боткиным, который назвался Сергеевым и объяснил, что сопровождает больных. Прежние бумаги на настоящее имя доктора оставались у Анастасии, вместе с письмами из Англии и револьвером Труппа.

Двадцать третьего мы с камердинером ненадолго побывали в Хараксе. Он отвёз законченные письма Николая матери. Мария Фёдоровна расспросила о встрече с Георгом, потом — о нашей дороге. Мы вернулись с её письмом к сыну. Николай прочёл его жене, а к вечеру уже сидел над обещанным рассказом о Ладыгине. Ольга помогала переводить его на английский. До следующего обращения к Бьюкенену эту бумагу положили отдельно.

Харитонов тем временем готовил пищу к дороге. Еду я давал ему утром, но повар по-прежнему готовил кое-что сам. Алексей теперь следил за ним так внимательно, что Иван Михайлович однажды спросил, чего он ждёт: неужели повар ошибётся и забудет положить соль? Алексей вызвался помогать, получил таз с морковью и через четверть часа принёс его обратно, уверяя, что всё готово. Повар показал ему землю возле ботвы и молча придвинул таз снова. Мальчик хотел возразить, посмотрел на него и унёс морковь во двор. Вернулся уже с чистой.

Двадцать пятого мы выехали. Плужников управлял первой повозкой, Егор — второй. Софья заняла место возле своей машины. Погода стояла сухая, однако в колеях ещё держалась вода после недавнего дождя. Я шёл впереди, временами возвращаясь к своим. За последними огородами девочки стали расспрашивать о цветах, росших вдоль канавы. Мария хотела знать, сколько осталось до границы. Я не мог назвать ей места, где кончится одна страна и начнётся другая. Пока здесь никого не было, кроме крестьян с мешками и таких же, как мы, проезжих.

Красный пост мы прошли до полудня. Там дольше рассматривали вещи, чем лица. У Софьи попросили открыть машину, покрутили ручку и разрешили закрыть. С нас взяли плату, которую Плужников заранее включил в расчёт, и пропустили. Хозяин назвал её дорожным сбором. На деле это была заранее предусмотренная взятка за беспрепятственный проезд через пост. Я понял это только тогда, когда получивший деньги спрятал их под гимнастёрку.

Дальше дорога шла между полями. По ней двигались подводы с мешками, возвращались пешие, кто-то тащил на верёвке козу. Ближе к южному краю полосы становилось пустыннее. Плужников сказал, что скоро свернём к месту, где проверяют немцы. Сам он ездил этой дорогой с весны и рассчитывал попасть к знакомому человеку до смены.

У мостика нас остановили четверо. На них были солдатские шинели без знаков, у двоих — винтовки. Третий держал револьвер, а четвёртый остался у чужой подводы, стоявшей поперёк дороги. Плужников окликнул одного по имени. Тот ответил, чтобы придержал коней, и подошёл к нашему передку. На голове у него была фуражка с чужой, слишком большой кокардой.

Я вернулся к Николаю и остался возле него, видимый только своим. Плужников передал знакомому сложенные бумажки и потребовал позвать старшего. Другой, с револьвером, прошёл вдоль повозок. Спросил, откуда едут, и, не дожидаясь ответа, начал ощупывать свёртки. Николай держал удостоверения наготове. Человек только отмахнулся: бумаги после, сначала пусть покажут, что везут.

Софья сама открыла крышку машинки. Он опёрся сапогом о деревянное основание, наклонился к маленькому ящичку со шпульками. Дерево хрустнуло. Женщина оттолкнула его колено и велела убрать ногу. Человек повернулся и ударил её свободной рукой. Я остановил время, когда он уже снова замахивался.

Плужников оборвал брань. Лошади перестали тянуть, и он натянул вожжи, не понимая, отчего встали обе сразу. Вместе с нами я оставил действующими Софью, возчиков и собак. Показался возчикам и Софье и заговорил с Плужниковым. Ему нужно было приготовиться держать пару, прежде чем она снова тронется. Он смотрел поверх моего плеча на человека с поднятой рукой и как будто не слышал.

— Степан Лукич, коней держите, — сказал Трупп. — С ними всё в порядке. Сейчас пойдут.

Я дал движение обеим парам. Егор ответил мне руганью, но вожжи удержал. Джой лаял, пока Алексей не отвёл его от борта. Софья вытирала разбитую губу. Она подошла к неподвижному человеку, всмотрелась в его лицо и осторожно дотронулась до щеки. Затем обернулась ко мне.

— Это вы с ним? Что вы сделали?

— Он нас не слышит. Нужно ехать, пока я держу время.

Трупп уже снимал с человека револьвер. Николай стоял на подножке, прикрывая собой жену. Она просила его отойти: теперь никто в них не выстрелит, а он сам едва держится на узкой доске. Николай спустился на землю. За мостиком виднелись крыши. Я хотел поскорее вывести наших к жилью и позвал Плужникова убрать чужую подводу. Возчик слез, взял чужую лошадь под уздцы и спросил, можно ли заставить её идти. Я оставил действующей и её. Возчик отвёл подводу к обочине и вернулся к нам, старательно не глядя на людей, которые продолжали стоять в прежних позах.

Софья больше ничего не спрашивала. Я уже собирался попросить её отойти от колеса, когда она вынула из сумки ножницы и шагнула к обидчику. Длинные лезвия шли снизу, к горлу. Я перестал оставлять её действующей. Софья замерла, не успев довести удар.

Николай был ближе всех. По моей просьбе он вынул ножницы из её руки. Когда я снова оставил Софью действующей, она качнулась вперёд и наткнулась пустой ладонью на чужую шинель. Несколько мгновений смотрела на пальцы, потом на ножницы у Николая.

— Отдайте. Мои ножницы. Кто вас просил?

— Вы бы его убили, — ответил Николай. — Я не дам вам этого сделать. Садитесь в повозку, мы уезжаем.

— А мне он мог? — Она тронула губу и показала кровь. — Это он мог, конечно. Отдайте, я за них платила. Вы мне их не покупали.

Я сказал, что остановил её. Софья смотрела на меня, не мигая. До этой минуты она сердилась на Николая, у которого увидела ножницы. Теперь отступила от обоих и оглянулась на повозку. Анна Степановна стояла возле раскрытой машинки. Она попросила Софью помочь уложить её, и женщина пошла, всё ещё проверяя собственную руку: сгибала пальцы, разгибала и проводила ногтём по ладони.

Трупп разрядил отобранный револьвер и обе винтовки. Патроны разбросал по придорожной канаве, оружие оставил по другую сторону мостика. Николай вернул Софье ножницы уже в повозке. Она спрятала их в сумку и отвернулась. Я вернулся к Плужникову. Он хотел ехать прямо, но Егор показал на боковой проезд за мостом. По нему можно было выйти к деревне, мимо которой утром шли подводы.

Мы миновали мостик и свернули. Софья сидела, охватив машинку обеими руками, а я шёл возле её повозки и не знал, что ей сказать. Мне казалось, она сейчас закричит. Я был видим ей, и она знала, где меня найти, но больше ни разу не повернулась.

У первых дворов я отпустил время. От дороги донёсся крик, за ним другой. Егор погнал своих лошадей, Плужников последовал за ним. Я вернулся к мостику один. Там искали исчезнувшие подводы, ругались из-за пустого оружия, а человек, ударивший Софью, требовал от остальных сказать, кто куда побежал. Лошадь из чужой повозки он пытался выпрячь, но не мог распутать наскоро завязанный Плужниковым ремень. Я задержался, пока стало ясно, что немедленной погони не будет, затем догнал семью.

К вечеру добрались до немецкого поста. Наших бумаг для дальнейшего проезда оказалось недостаточно. Плужников поговорил с солдатом, тот позвал другого, и вскоре нам разрешили занять место на дворе возле дороги. На следующий день предстояло явиться к офицеру с документами. Возчики остались с нами. Плужников ещё надеялся заработать на обратной клади из Белгорода и сердился, что мы теряем день, но требовал не платы, а воды для коней.

Боткин осмотрел губу Софьи. Она села к свету, выслушала его и позволила промыть ссадину. Боткин спросил, позволит ли она мне помочь с ранкой. Софья отвела лицо.

— Вы сами, пожалуйста. От него я сегодня уже получила.

Она не повышала голоса. Мне было бы легче, если бы закричала при всех, заставила отвечать сразу. А так я сидел у стены и видел, как она поворачивает голову вслед за докторской рукой. Николай подошёл ко мне, спросил, долго ли придётся отдыхать. Я ответил, что остановка была недолгой, только ночью никуда не пойду. На этом он оставил меня и вернулся к семье.

Плужникова я застал возле конюшни. Он спорил с Егором. Егор требовал возместить ему потерянный день: он нанимался перевезти людей, а теперь стоял на чужом дворе и не знал, когда выберется обратно. Плужников уверял, что ему самому всё это стоит дороже. Николай подошёл следом за мной и спросил о деньгах, которые я видел у мостика.

— Да тех, что на дорогу брали, — ответил Плужников. — Я Игнатке сунул, а дружок его ещё и к вещам полез. Сроду такого не было. Игнатку знаю, он с обозом ходил, по этой же дороге. Поставят тебя, говорят, за проезд причитается. Дашь — катись, никто не тронет. Сегодня, видно, мало показалось.

— Вы их ждали? — спросил Николай. — И нам не сказали?

— Ждал, что деньги возьмут. За этим они там и стоят. Я бы вас повёз, если бы знал, что стрелять начнут? Лошади мои, повозка моя. Егору ещё за его отвечаю. — Он посмотрел на порванную манжету, которую разодрал у мостика, и вдруг дёрнул её, отрывая лоскут совсем. — Получит он от меня, Игнатка. Как домой приеду, схожу к его брату. Пусть узнает, чем родственник промышляет.

Плужников попробовал объяснить, что заранее включил эту плату в названную сумму. Называл людей, обещавших спокойный проезд, но Николай остановил его.

— Вы взяли с нас плату и сами отдали тем, кто стал нас грабить. Завтра о каждом таком платеже я хочу знать до того, как вы вынете деньги.

— Да я теперь сам никуда не полезу. Пойдём вместе. — Плужников помолчал, разглядывая меня. — Чего она на вас сердится, эта Софья? Ведь вывели же.

Я рассказал о ножницах. Плужников присвистнул, потом с неприязнью посмотрел на собственную повозку: под ней ещё лежала щепка от разбитого ящика. Отыскал среди сбруи небольшой молоток и пошёл в хозяйский сарай просить скобу для машинки. Через некоторое время вернулся, снял верх, проверил, не повело ли крепление, и принялся чинить. Софья держала деревянную часть, показывая, где не следует бить. Рядом сидел Алексей. Он уже попросил разрешения посмотреть и теперь подавал возчику то, что тот называл. Раз принёс не ту отвёртку, получил короткое замечание и нашёл нужную без спора.

— Не сидишь без дела, — заметил Плужников. — Мой бы уже удрал. Руки нужны, пока работу не начнёшь, а как начнёшь — его и нету. Спросишь потом, где был, оказывается, мне же помогал, ходил за гвоздями. Хоть бы раз принёс.

Алексей спросил, сколько лет сыну. Плужников назвал возраст, совсем немного больше его, Алексея, собственного, и стал рассказывать, как тот однажды увёл коня к девице, чтобы прокатить. Добрались до первого поворота, где девица потребовала вернуться: боялась, что мать увидит с дороги. Конь вернулся один, а сын полночи ходил по дворам искать, кто перехватил. Сам Плужников уже поставил животное в конюшню, но выходить за сыном не стал.

Мальчик смеялся, а Софья работала, не поднимая глаз. Закончив, возчик подёргал скобу и потянулся за табаком. Меня подозвал, чтобы спросить, почему раньше ни разу не видел. Я ответил, что шёл с семьёй, но показывался не всем.

— Так вы могли на козлах возле меня ехать, а я и не знал? Вот это мне совсем не нравится. Я, может, ругался на вас или на них, а вы слушали.

Я сказал, что сегодняшнюю брань слышал хорошо. Плужников долго всматривался, потом засмеялся и попросил назвать имя. Повторил его, попробовал обратиться с отчеством и остановился, заметив, что Софья подняла голову.

— Люди здесь, Степан Лукич, — сказала она. — Вы уже на весь двор знакомитесь.

Возчик убрал табак и пошёл к лошадям. Я остался возле стола, на котором теперь стояла машинка. Софья опустила иглу в кусок старой ткани и прокрутила ручку, прислушиваясь к стуку.

— Мне казалось, вы сейчас его убьёте, — сказал я. — Я видел, куда вы направили ножницы.

— И убила бы. Я только замахнулась, а уже стою без ножниц. Как вы у меня их вынули? Я ведь даже пальцев не разжала.

— Их вынул Николай Александрович. Я остановил и вас, пока он забирал.

— Так вы и со мной можете. А я-то думаю, он меня от солдата заслонить вышел. — Она принялась вертеть ручку так быстро, что игла попала мимо подложенной ткани. Софья выругалась, поправила лоскут. — Мне бы теперь за другим столом сидеть, а я перед вами. И всё гляжу, не сделаете ли опять.

Я не нашёл ответа сразу. Она проверила стежок, оторвала нитку и снова пустила ткань под лапку. Я отступил, чтобы она могла не видеть меня за работой. Софья сразу заговорила снова.

— Что вы теперь пятитесь? Не я вас обидела. Мне завтра опять одной идти, а он дальше по дороге встанет. Дождётся другой дуры с узлом. Вы знаете, что он с ней сделает? Поезжайте с вашими барышнями, вас одиннадцать. А я потом опять одна.

Мне хотелось напомнить ей, что я тоже мог оставить её возле мостика. От этой мысли стало стыдно. Софья заметила, что я открыл рот, и остановила машину, ожидая ответа.

— Он стоял перед вами и ничего не чувствовал. Я сам оставил его беззащитным. Не для того, чтобы вы могли ударить.

— Так и со мной сделали. Я ведь тоже не смогла закрыться. Ступайте, Илья Ильич. Мне надо работать, за меня никто не сошьёт.

Она подозвала Анну Степановну, попросила помочь проверить строчку. Я уступил место. Теперь всё время казалось, что Софья говорит обо мне, хотя до меня доносились только замечания о строчке. За перегородкой дочери помогали матери приготовиться ко сну, а Харитонов подавал ужин. Я дождался своей еды и сел рядом с Марией, стараясь говорить с нею как обычно.

Двадцать шестого нас позвали к офицеру. Перед входом мужчина, вызвавшийся переводить, остановил Труппа и назвал плату с каждого. По его словам, именно столько потребовал немецкий начальник. Камердинер спросил, кто выдаст квитанцию. Переводчик только повёл плечом и уже собирался уйти, когда из комнаты выглянул сам офицер. Он велел пропустить ожидающих.

Александра расслышала и заговорила с ним по-немецки. Тот сразу посторонился, пропуская её и мужа. Я пошёл рядом, невидимый для офицера и переводчика. В комнате она назвалась Михайловой и положила перед ним бумаги, взятые у мужа. Немец посмотрел на неё, потом на Николая. Увидев на листе её фамилию, офицер переспросил. Александра повторила: Михайлова.

— Это удостоверения, — сказал он. — Где разрешение на въезд? У вас только выезд с той стороны.

— За разрешением мы и приехали. Вчера нам велели ждать вас. Мы едем в Крым, к родным. До Харькова хотели бы добраться поездом, у нас больной сын.

— Кто выдал вам эти бумаги? Они недавние. С прежнего места ничего нет?

Николай ответил сам. Назвал Пензу, сказал, что прежних документов предъявить не может. Немец недоверчиво оглядел его, затем вернулся к бумагам. Переводчик вошёл следом за нами и пристроился у стены. Теперь ему оставалось только слушать.

— Сколько вы хотите получить за рассмотрение? — спросила Александра. — Нам назвали сумму, но мой муж хотел знать, за что платим.

Офицер поднял голову. Посмотрел на человека у стены и спросил, какие деньги тот собирает. Переводчик заговорил быстро, объясняя, что людям нужно помочь с прошением, правильно вписать имена, дать указания о дороге. Пока говорил, он всё теснее придвигался к офицерскому столу, надеясь закончить вполголоса. Немец отодвинулся.

— Позовите писаря. Он запишет прошение. А деньги, если уже взяли, верните.

Мужчина вышел. Офицер начал писать направление, а Александра спросила, сколько нам придётся оставаться. Он ответил, что бумаги нужно передать в комендатуру. До Белгорода он может пропустить нас под условием явки туда. Дальнейшую поездку разрешать будут в городе. Больных перед отправлением должен посмотреть врач.

— Сегодня можно будет выехать? — спросила она.

— После осмотра и проверки списка. Я прикажу вызвать врача. Ваши люди где?

— На дворе. Я приведу сына.

Она повернулась к двери, и в эту минуту офицер предложил ей стул. Александра поблагодарила, но уже шла наружу. В сенях пришлось опереться на мужа. Я последовал за ними. Она постояла, отводя край шали от шеи, и попросила Николая самому сходить за доктором.

— Он принял меня за немку, — сказала она, когда муж отошёл. — Пока не увидел фамилию. Я даже думала сказать, откуда знаю язык. Назвать Дармштадт и посмотреть, что он ответит. Представляете, если бы я заговорила с ним об этом?

— Вы хотели, чтобы он вас узнал?

Александра покачала головой. В комнате немец уже принимал следующего посетителя, и она некоторое время слушала его вопросы.

— Просто хотелось поговорить, как прежде. Он обращается ко мне, а я думаю, чего бы лишнего не сказать. Даже благодарить страшно, вдруг услышит что-нибудь знакомое. Пойдёмте, Илья. Мне ещё Бэби надо объяснить, зачем его опять станут осматривать.

Врач пришёл перед обедом. Боткин назвался Сергеевым, объяснил состояние ноги Алексея. Приезжий слушал, спросил о недавних болезнях и принялся осматривать ребёнка. До колена добрался в последнюю очередь, когда убедился, что жара нет и горло спокойно. Алексей отвечал по-русски, а отец переводил. Доктор велел ему согнуть и разогнуть ногу, но вставать не заставил.

Разрешение на въезд в Белгород выдали к вечеру. На листе значились наши одиннадцать человек, а ниже — указание явиться в городскую комендатуру. Софья получила свою бумагу отдельно. Возчики имели документы для обычных поездок через полосу. Плужников подал свой, уже затёртый на сгибах, и на этот раз проследил, чтобы его вернули, прежде чем отойти от стола.

На последней проверке у него развернули оставленное на обратный путь сено. Возчик спорил дольше, чем мы спорили обо всём остальном, но потом сам вытащил из-под подстилки свёрток с табаком. Егор расхохотался. Плужников велел ему смотреть за своей повозкой и отдал свёрток, после чего нас наконец пропустили.

В Белгород въехали на другое утро. Здесь возчики получили остаток платы. Плужников нашёл покупателя на свою обратную поездку почти раньше, чем мы успели сойти. Прощаясь, он задержался возле меня, опять посмотрел на мои руки и спросил, долго ли я так живу.

— С июля, — ответил я. — Дольше о себе ничего не знаю.

— Вот ведь. Мой в июле сапоги купил, уже сносил. А у вас вся жизнь с июля. — Он хотел что-то прибавить, но извозчик за его спиной начал кричать, что загородили ворота. Плужников ответил ему и забрался на своё место. Оттуда крикнул Алексею, чтобы помогал повару, раз взялся, а сам повернул коней к улице.

Два дня в Белгороде прошли в ожидании поезда. Мы жили под именами, записанными в Пензе. Трупп с Николаем явились по выданной на посту бумаге, оставили сведения о нашем жилье. Лишь на следующий день удалось получить отметку для дальнейшего проезда в Харьков. На улицах германские патрули шли мимо торговавших лавок. У открытой пекарни местный стражник ел пирожок, а продавщица, протянув руку, всё ждала, когда он расплатится. За жильё Трупп заплатил вперёд, билеты пришлось покупать отдельно. Денег от Георга у нас пока не было. Мы ещё тратили то, что передала мать Николая и выручили от продажи украшений.

Александра почти весь первый день отдыхала. Вечером я продолжил лечение. Она спросила, всё ли благополучно с Леонидом, и я вспомнил, что с отъезда мальчика ещё ни разу не приходил в Сверчково. Двадцать восьмого я нашёл его дома. Он был с отцом во дворе, а мать потянулась за чашкой, увидев меня. Пришлось признаться, что сегодня надолго не останусь. Лёня успел рассказать о дороге и о новой работе, которую отец пока только собирался ему искать. Письмо повара лежало у него отдельно. Я передал семье, что он доехал, а Харитонов расспрашивал дольше остальных и в конце велел сказать ученику: пусть пишет, как обещал.

Двадцать девятого мы добрались до Харькова. Софья ехала с нами. Когда нужно было поднять машинку, звала Труппа, зато билеты на поезд купила всем: выстояла возле кассы прежде, чем камердинер успел выйти из комендатуры. Ко мне почти не обращалась. Анна Степановна часто садилась возле неё. Они говорили о тканях, о заказчицах и о том, как переделать платье, которое уже однажды перекроили. Я невольно прислушивался. Демидова рассказывала о работе без привычной оглядки на то, не понадобилась ли она Александре.

Софья сошла с поезда первой. Мы ждали возле вещей, пока она разговаривала с извозчиком, потом вернулась и сказала, что возле мастерской сдают комнаты. Бывшая хозяйка указала их в письме, когда объясняла, как найти свой дом. Она предложила ехать туда вместе и расспросить. По дороге держала на коленях машинку и громко поправляла кучера, когда тот сворачивал слишком рано.

Комнаты нашлись. Вход в них был из двора, а под окнами висели на верёвке обрезки ткани, которые после стирки берегли для подкладки. Трупп договорился о плате и пошёл с хозяином записывать приехавших. Софья уже стояла в мастерской, не снимая шляпы. За раскройным столом её встретила сухая женщина с сантиметром на шее.

— Соня? Я думала, не доедешь. Твоё место Варе отдала, она третью неделю ждёт.

Софья положила машинку на стол. Я остался возле двери, а Николай прошёл с семьёй к нанятым комнатам. Мне хотелось услышать, что станет с нашей спутницей, ради этого места протащившей свой тяжёлый ящик через всю дорогу.

— В письме вы звали, — сказала она. — Я ваше письмо на границе показывала. У меня другого приглашения не было.

— Звала. Да когда! Ты бы хоть дала знать. Тут люди каждый день приходят, все хотят шить, всем есть надо. Варя и раскрой помогает, и платья относит. Мне её теперь выгонять?

— Зачем выгонять? Стол у вас большой. Дайте мне край, ручная у меня своя.

— На троих работы пока нет. Я Варе ещё за прошлую неделю должна, она у меня без платы сидит.

Софья посмотрела на висящие у стены готовые вещи. Подошла к одному платью, провела пальцем по пройме и спросила, давно ли перекосило рукав. Хозяйка потребовала не трогать чужого заказа. Софья показала, где шов придётся распороть.

— Дайте переделаю. Потом рассчитаемся за эту работу, а там видно будет. Мне завтра всё равно искать заказы, сюда я уже приехала. У вас и жили, и шили, Антонина Васильевна. Угол для моей машины найдётся.

Из-за перегородки вышла девушка с только что проутюженной детской рубашкой. Положила её подальше от машинки и сказала, что платье принесла сама заказчица, уже после домашней переделки.

— Я к нему не прикасалась. Она мне: из старого куска пустите, а там куска на два пальца. Откуда я ей возьму на рукав?

— Подпороть сбоку можно, — ответила Софья. — Складка внутрь спрятана, из неё и выпустим. Дай иголку, я приметаю, увидишь.

Девушка достала из нагрудного кармашка игольник. Антонина Васильевна велела обеим оставить пока платье: заказчица обещала заплатить при получении, а явится ли, ещё неизвестно. Софья попросила показать, что нужно сделать к вечеру.

— Манжеты обтачать, тут работы на час. За час и заплачу. А за место потом сговоримся, у меня теперь тоже всё дороже.

Софья сняла шляпу. Пока мыла руки, хозяйка принесла раскроенные манжеты, пересчитала при ней и оставила стопку возле машинки. Варя подвинулась, освобождая край стола. Софья попробовала ногой педаль соседней машины, подняла глаза на девушку и сказала, что свою ручную больше ни за что не продаст. Варя спросила, где она раздобыла её, и разговор пошёл уже без хозяйки.

Утром тридцатого сентября Анна Степановна пришла к ней с собственным пальто. Подкладка расходилась, зацеплялась за юбку и мешала ходить. Софья отложила заказ, осмотрела разрыв и назвала цену за починку. Анна ответила, что сама сошьёт, ей нужно только место у машинки. В конце концов договорились об оплате за пользование. Демидова вернулась к нам, предупредила Александру, что до обеда занята, и забрала свой напёрсток.

В тот же день Николай закончил описание встречи с Ладыгиным. Ольга отвезла его Бьюкенену, а вместе с ним — известие, что мы добрались до Харькова. Я сходил с нею ненадолго. Окончательного ответа на просьбу о приёме ещё не было, но Бьюкенен уже работал с заявлением Георга и просил сохранять связь через него. Следующий приезд назначили на четвёртое октября. Вернулись прежде, чем Харитонов позвал обедать.

После обеда я увидел Анну Степановну во дворе. Она стояла перед Софьей в пальто и проверяла, не тянет ли под мышкой. Софья опустилась на корточки, чтобы посмотреть на подол. Заметив меня, выпрямилась и попросила Анну пройти ещё раз.

— Теперь хорошо, — сказала Демидова. — Я уж думала, совсем распускать. А здесь немного подхватить оказалось.

— Изнутри ещё прибери, и всё. А теперь выручай меня. Я ей вчера нахвастала, что тут работы немного, а сама до обеда вожусь. Подержи наметанное, мне нужно посмотреть издали.

Анна пошла за напёрстком. Софья осталась возле машинки, стоявшей у раскрытого окна. Я остановился неподалёку, и она спросила, опять ли я собираюсь объяснять про человека на дороге. Я ответил, что нет. Хотел узнать, не разболелась ли губа.

— Заживает. Ваш доктор приходил утром, мазь оставил. Передайте, что спасибо, я сама ещё не выбралась.

Она взяла с подоконника ножницы и начала срезать намётку. Я помнил их у горла человека, потом в пальцах Николая. Софья заметила, куда я смотрю, и продолжила работу, повернув лезвия к свету.

— Стул вон есть, — сказала она. — Хотите смотреть, садитесь. Я бы вас тоже к делу приставила, да Анна говорит, что бесполезно.

Я сел. Анна вернулась с напёрстком, и они вместе вметали рукав. Демидова надела своё пальто, чтобы проверить, как сидит подкладка. Софья велела выпрямиться: так закуталась, будто с мороза пришла. Анна рассмеялась и вспомнила заказчицу, уверявшую, что вовсе не растолстела, только за лето стала шире в плечах. Софья тут же вспомнила свою. Обе разом начали рассказывать, перебили друг друга и опять засмеялись.

Из дома позвали Анну Степановну. Она отозвалась, что придёт через четверть часа, и вернулась к рукаву. Софья подала ей край платья, показывая, где осталась наметанная складка. Анна продолжила рассказ о заказчице, а я слушал, разглядывая висящие вдоль стены платья. Одно запомнил ещё вчера: длинное, зелёное, оно, наверное, подошло бы Марии. Я дождался, пока Софья закончит с рукавом, и спросил, осталось ли оно без хозяйки. Она отодвинула платье на вешалке и сказала, что продаст недорого, только примерить нужно. Я решил рассказать Маше.

Анна закончила шить и взяла своё пальто. За пользование машинкой расплатилась тут же. Софья пересчитала деньги, отделила часть для хозяйки, остальные завернула в платок. Потом подошла к окну с переделанным платьем и попросила нас посмотреть: одинаково ли теперь сидят рукава.

Глава двадцать пятая. Зелёное платье

Первого октября я рассказал Марии о платье. Она сидела у матери с чулком, который никак не удавалось заштопать: стоило стянуть одну дырочку, как рядом расходилась другая. Услышав о зелёном шёлке, девушка отложила работу.

— Тёмное? И совсем готовое? Тогда пойдёмте сейчас, пока кто-нибудь не купил.

— Софья Павловна считает, что его можно переделать на вас. Нужно примерить.

— Значит, вы уже и с портнихой обо мне говорили? Мама, я схожу посмотрю. Чулок всё равно придётся отдать Анне, у меня здесь опять целая дорожка спустилась.

Александра взяла у дочери работу и нашла начало петли. Мария позвала Анастасию, и мы дождались, пока та соберётся. Мне хотелось увидеть Марию в том платье. С прошлого вечера я несколько раз представлял, как тёмная зелень будет выглядеть возле её лица, и однажды чуть не показал ей эту картину прежде, чем успел что-либо сказать.

В мастерскую она пошла с Анастасией. Было холодно, девушки перебежали двор в накинутых на плечи платках. Я последовал за ними. Софья встретила нас у двери и провела к платью, пока хозяйка заканчивала разговор с заказчицей. Когда та ушла, Антонина Васильевна назвала цену. Она купила платье у уезжавшей женщины и рассчитывала выгодно продать. Теперь предлагала дешевле, потому что за тесный лиф никто не брался.

Мария прикоснулась к ткани. Платье было длинным, с узкими складками на груди и вытертым по сгибу поясом. На вешалке изъян я не заметил. Девушка заметила сразу, но отказываться не стала, попросила примерить. Я вышел во двор и ждал возле лестницы, где из окна был виден край зеркала.

Софья позвала меня, когда всё было готово. Платье оказалось тесно в плечах и свободно ниже груди. Пока портниха подбирала лишнее, Анастасия пыталась отодвинуть её от зеркала, чтобы сестра себя увидела. Мария смеялась и никак не могла встать смирно.

— Вот теперь смотрите, — сказала Софья мне. — Вы ведь барышню привели, а сами у двери стоите. Здесь забрать, здесь выпустить. Рукава я бы оставила, хорошие рукава, только она хочет короче.

— Они мне кисти закрывают. Я так весь день буду их подтягивать.

— На примерке все руками машут. А потом уйдут и раз в полгода письмо напишут, вот и вся работа.

— Маша гораздо чаще пишет, — возразила Анастасия. — И всё остальное тоже делает. Вы лучше укоротите.

Мария повернулась ко мне. Я собирался подтвердить, что рукава действительно длинны, но вместо этого сказал, что ей очень идёт цвет. Она перестала спорить с портнихой и попросила Анастасию убрать с плеча край платка. В зеркале я видел её улыбку. Когда она перестала смеяться и подняла подбородок, чтобы взглянуть на себя серьёзно, мне захотелось подойти ближе.

— Вам нравится? — спросила она. — Сами привели, а теперь молчите.

— Я всё смотрю на вас и забываю про рукава. Они действительно длинны, только я их почти не замечаю.

Мария улыбнулась и опять повернулась к зеркалу. Софья подобрала ткань у плеча, а Анастасия подошла ко мне с другой стороны, будто тоже хотела узнать, что именно я так внимательно рассматриваю. Портниха велела ей отойти от зеркала: из-за сестры Мария всё время косится и поворачивается.

Деньги она принесла позднее, получив их у матери. Антонина Васильевна отсчитала сдачу и убрала плату в жестяную коробку. Варя, шившая у окна, проводила её взглядом и тут же вернулась к работе. Софья приметила это, но заговорила только после ухода девушек.

— Варе за прошлую неделю отдайте. Я свою плату ещё подожду, а она третье утро с пустым карманом домой идёт.

— Я с хозяином рассчитываюсь, Соня. С октября он прибавил, ему мои объяснения тоже не нужны.

— Тогда завтра сами платья понесёте. Варины ботинки видели? Она на подмётку денег просит, а вы ей всю неделю про хозяина.

Варя сердито подняла голову. Сказала, что сама может спросить, и Софья умолкла. Антонина Васильевна подождала, но девушка ничего больше не сказала. Я вышел вслед за хозяйкой. За дверью ещё слышал, как Софья спрашивает Варю о подмётке, а та отвечает всё сердитее: нитки уже спутаны, дайте закончить. Мне захотелось помочь ей деньгами, но собственных денег у меня не было. Снова просить у семьи, только что купившей платье, я постеснялся.

Днём Анна Степановна попросила Александру отпустить её на несколько часов в мастерскую. Там нужен был человек для срочного заказа, и ей предложили плату. Государыня согласилась. Спросила только, не будет ли тяжело после всех дорожных хлопот.

— Мне самой хочется, — ответила Демидова. — Соня к сроку одна не успеет, а я давно ничего нового не шила. Всё починка, починка. Здесь три блузки, у одной воротник с мережкой. Я бы взялась с удовольствием.

Она ушла, забрав ножницы и напёрсток. Прежде я видел, как она занимается шитьём между поручениями, всё время прислушиваясь к дверям. Теперь её место пустовало до самого ужина. Александра несколько раз звала Анну по привычке и всякий раз вспоминала, где она. Татьяна нашла грелку, Николай помог жене встать. После обеда девочкам досталась посуда. Анастасия позвала меня посмотреть, сколько Харитонов на них оставил, но повар услышал и сам пришёл, держа таз с уже вымытыми кастрюлями. Девушка сравнила их с оставшимися чашками и больше не жаловалась.

К вечеру я зашёл к швеям. Анна Степановна сидела у Софьиной машинки. Работала медленно, останавливая ручку, чтобы проверить шов. Варя подкладывала следующие детали и следила так внимательно, что Демидова однажды отняла руки.

— Если что-нибудь не нравится, скажите сейчас. Пока ещё можно распороть.

— Я смотрю, как вы край подвели. У меня здесь всё съезжает, я потому прежде намётываю. А вы без намётки.

Анна показала ей, как придерживать ткань. Пока объясняла, Софья рассказывала о заказчице, которая требовала приготовить блузки к четвёртому октября. Поторопила всех, заплатила лишь за ткань, а потом предупредила, что может не выкупить, если выйдет некрасиво. Антонина Васильевна ответила ей так любезно, что Софья до сих пор сердилась.

— Блузки ей для сестры. Та в дорогу собирается. Я бы ей сказала: в срок не придёте — продам. А наша улыбается, будто нас тоже с собой берут.

— Она прежде всегда платила, — отозвалась хозяйка из-за перегородки. — И сейчас заплатит. Соня, у тебя было своё дело, ты его оставила. Здесь дай мне решать.

— Моё осталось в Курске вместе с заказчицами. Никто мне, конечно, не обещал, что здесь они лучше.

Из дома пришла Мария. Мать просила Анну найти в багаже тёплую кофту, которую никто другой не мог отыскать. Демидова поднялась, снимая напёрсток, затем посмотрела на оставшиеся детали. Софья продолжала обрабатывать край и ничего ей не сказала.

— В сером мешке, под бельём, — ответила Анна. — Там я утром переложила. Вы достанете?

— Я уже смотрела. Таня тоже, там только платки.

Демидова пошла было к двери и остановилась. Мария уже придерживала для неё дверь. Я тоже был готов последовать за ними.

— Тогда принесите мешок сюда. Я найду. Отпороть и снова строчить придётся дольше, чем вам принести.

Мария вернулась одна. Когда она принесла вещи, кофта нашлась в боковом сгибе, куда заглянули, но не просунули руку. Девушка поблагодарила Анну, отнесла вещи матери и вернулась в мастерскую.

— Я могу что-нибудь сделать? Только не на машине, я эту ручку не так поверну.

Софья дала ей выдернуть намётку из готовой блузки. Мария устроилась возле меня. Короткие нитки цеплялись к юбке, она сдувала их с пальцев и каждые несколько минут спрашивала, не пора ли примерять зелёное платье. Софья отвечала, что до него сегодня не дойдёт. В третий раз велела самой выбирать: или блузки к обещанному дню, или платье к вечеру. Мария осталась с блузкой.

Когда мы возвращались, во дворе уже темнело. Я всё ещё думал о примерке. Она сама спросила, почему я выбрал именно то платье. Я сказал, что увидел цвет и сразу вспомнил её.

— Я хотела бы подарить вам что-нибудь, — ответила Мария. — Только всякий раз выбираю вещь, а потом вспоминаю, что вы её не возьмёте. Письмо ещё можно было бы читать вместе. Или рисунок. Вы бы хотели рисунок?

— Ваш — хотел бы. Даже если смотреть придётся у вас в руках.

Она немного подумала и согласилась попробовать. Вечером я заметил, что она часто поднимает голову от работы и смотрит на меня, а при встрече взглядами улыбается. Я решил, что уже начала.

В следующие два дня Анна возвращалась к заказу после обеда. Работы оставалось всё меньше, и блузки поспевали к сроку. Однажды мы засиделись у швей допоздна и уже собирались расходиться, когда во дворе начали кричать о мире. На улице продавали газеты с сообщением о перемирии Болгарии. Трупп принёс одну наверх. Николай развернул её на столе и позвал жену. Софья вышла следом за нами, послушала торговца у ворот и вернулась разочарованной: она решила, что кончилась вся война. В мастерской ещё долго спорили, сколько же осталось воюющих стран.

Николай долго следил пальцем по карте. Александра стояла рядом, и оба говорили вполголоса. Потом он спросил, не стоит ли ускорить отъезд из Харькова. До сих пор мы искали места на юг, рассчитывая задержаться здесь ещё немного ради отдыха. Теперь хотелось оказаться возле Марии Фёдоровны прежде, чем снова изменятся границы и начальства.

Трупп принялся узнавать о ближайших поездах. Мне приходилось лечить Александру чаще, чем в последние дни: по утрам она чувствовала себя бодрее и принималась ходить, к вечеру уставала. После лечения становилось легче, но долгие прогулки пока не удавались. Она сама попросила мужа заняться отъездом.

— В Крыму я тоже смогу отдыхать. Каждый раз думаю: здесь полежу ещё день, станет легче ехать. День проходит, а до твоей матери всё так же далеко. Поедем, Ники.

Четвёртого октября мы с Ольгой пришли к Бьюкенену. Она заранее разложила листы с вопросами, на которые нужно было получить ответ. Она ещё в Харькове разглядела на листе пятно и сердилась, что придётся подавать в таком виде. Переписывать всё заново уже не стала: мы торопились. У двери Бьюкенена она вынула бумаги ещё раз и повернула испачканную страницу внутрь.

Бьюкенен встретил нас стоя. Он подал Ольге конверт прежде, чем мы успели сесть. Когда она начала доставать свои листы, остановил её.

— Прошу передать отцу: согласие получено. Правительство разрешает ему, императрице, детям и названным спутникам прибыть в Великобританию для проживания на изложенных здесь условиях. Прочтите. Обсудим то, что останется неясным.

Ольга достала бумаги. Прочла первые строки, затем вернулась к началу. Я видел её профиль и то, как долго она не перелистывает страницу. Я тоже начал читать через её плечо. Первую строку прочёл дважды, прежде чем поверил собственным глазам.

— Это разрешение? — спросила она. — Уже не ответ на обращение с просьбой прислать ещё сведения?

— Разрешение. Условия изложены ниже, имена приложены. Ваш отец должен подтвердить, что принимает их. Тогда можно будет готовить документы для въезда и распоряжения о встрече.

Она прочла до конца. Королевское обязательство оплатить первоначальное содержание было принято. Николай с семьёй должны были жить частным образом, вне Лондона, в доме, выбранном по согласованию с ними. На время пребывания требовалось воздержаться от политических выступлений и участия в организациях, действующих ради возвращения престола. Приезд предполагалось устроить без публичной церемонии. Об охране и порядке посещений ещё предстояло договориться применительно к дому.

Ольга отыскала приложение и прочла имена вслух. В списке были родители, все пятеро детей, доктор, Трупп, Харитонов и Анна Степановна. Леонид был исключён по нашему сообщению о его отъезде домой. О родных доктора и повара говорилось отдельно: их разрешение пока не касалось. Бьюкенен дождался, пока она закончит, и предложил пояснить последнюю часть.

— Их не отклонили. Для них понадобится отдельный список с согласием взрослых и сведениями о детях. Они ведь ещё не рядом с вами.

— Доктор и Иван Михайлович поедут только со своими детьми. Я хочу понять, о них тоже придётся вести такие же переговоры?

— Устанавливать личности придётся. Решать заново, допустимо ли их пребывание здесь по политическим причинам, едва ли понадобится. Я уже передал, что ваш отец просит вывезти их вместе с вами. Рассматривать их имена будут как дополнение к этому списку. Это проще, чем начинать отдельные переговоры.

Ольга положила свои листы на стол. Теперь ей было всё равно, какая сторона окажется сверху. Она спросила, можем ли мы скоро вернуться: хотелось самой передать родителям известие.

— Я всё приготовила на случай, если откажут. Что спрашивать, кому писать после этого. Теперь не помню, о чём хотела говорить.

— Я вас надолго не задержу. Осталась перевозка, и об этом следует сказать отцу точно. Корабля для вашей семьи пока нет. Военно-морское ведомство получило просьбу рассмотреть вывоз, но ни место, ни срок посадки не определены.

Он развернул карту. Мы говорили о Крыме, о возможном выходе через Чёрное море. Болгарское перемирие меняло положение, однако Турция продолжала воевать с Британией. Я спросил, будут ли ждать окончания всей войны. Бьюкенен ответил, что намерен добиваться решения раньше, как только появится осуществимый путь. Ольга записала это отдельно от полученного разрешения.

— Вы довольны, сэр Джордж? — спросила она, убирая карандаш. — Я не могу понять по вашему лицу.

— Я так дурно выгляжу? — Он снял очки и потёр переносицу. — Простите. Вчера почти не спал, ждал эту бумагу, а сегодня прочёл её уже столько раз, что могу наизусть. Да, я доволен, Ваше Высочество. Очень. Мне хочется, чтобы ваша мать поскорее узнала.

Ольга улыбнулась. Поблагодарила его, уже без приготовленных слов, и попросила позволить ей самой рассказать дома. Бьюкенен ответил, что письмо как раз для этого у неё в руках. Затем назначил следующий разговор на четырнадцатое. Ответ Николая просил доставить раньше, как только тот прочтёт условия.

В Харькове нас встретила Анастасия. Ольга подала ей свои бумаги, а письмо оставила у себя и прошла к родителям. Александра отдыхала, пока муж читал ей вслух. Увидев дочь, Николай заложил книгу пальцем.

— Папа, нас пускают. Всех, кто здесь, — сказала Ольга. — Я прочла. Теперь подпишите согласие, и он станет устраивать приезд.

Николай ещё читал первую страницу, когда жена спросила, названа ли она сама. Он нашёл приложение и подал ей. Александра приподнялась, забыв попросить подушку, потом подозвала дочь ближе.

— Ты сама принесла, Оля. Я ведь боялась тебя отпускать, помнишь? Мне казалось, там тебя обидят, а я не смогу даже узнать, что случилось.

Ольга обняла её. В комнату уже шли сёстры, и мать потребовала дать ей дочитать, но держала старшую возле себя. Николай посмотрел на них поверх листа. Я стоял у двери и слушал, как они повторяют друг другу прочитанное. Мне хотелось поскорее позвать остальных, чтобы уже не ждать, когда об этом узнают все.

Алексей пришёл с Харитоновым. Думал, что опять получены вопросы, на которые взрослые будут весь вечер отвечать. Ольга сказала, что в Англии согласились принять семью, и мальчик сразу обратился к отцу:

— Тогда к бабушке теперь заедем и вместе дальше? Или она ещё останется?

— Сначала нужно до неё добраться. Мы едем тем же путём, Бэби. Но когда доберёмся до моря, будем знать, что нас примут на другом берегу.

— Только ведь не на другом. Там ещё одно море, потом другое, — вмешалась Анастасия. — Папа, покажи ему. Он думает, Англия сразу за Крымом.

— Не думаю я! Ты сама на карте смотрела, сколько ехать.

Они потянулись за картой одновременно, и Николай попросил подождать, пока он прочтёт условия. Я слушал их спор с неожиданным удовольствием. Алексей хотел знать, где придётся пересаживаться, Анастасия убеждала, что ещё не выбран корабль. Разрешение, полученное после стольких разговоров, для них уже стало поводом выяснять следующую часть дороги.

Когда все собрались, Николай прочёл письмо вслух. Остановился на обязательстве воздержаться от политической деятельности во время пребывания в Британии. Договорил и обратился к жене:

— Это я приму. Мы о том же говорили Джорджи. Дом будем выбирать, когда пришлют предложения. Аликс, ты согласна?

— Да. Напишем им сегодня. Мэй тоже, она ждёт ответа о доме.

Харитонов выслушал перевод до конца, затем попросил пояснить, что решено о родных. Я повторил ответ Бьюкенена. Повар хотел узнать, можно ли отвезти жене копию полученного: до сих пор он говорил ей о письмах, которых она не видела.

— Отвезите, — ответил Николай. — Пусть и дети прочтут. Вам ведь самим нужно решить, кого вписывать окончательно. Когда поговорите, назовёте всех.

Анна Степановна попросила оставить условия для неё до вечера. За ней уже приходила Варя: работу нужно было закончить. Николай спросил, куда её зовут, и впервые услышал о заказе в мастерской. Он хотел расспросить, но Демидова извинилась и ушла, пообещав рассказать за ужином.

Вечером доктор, Трупп, Харитонов и Демидова прочли условия и подписали своё согласие. Николай закончил ответ, Александра добавила благодарность Георгу и отдельные строки королеве. Письма оставили до возвращения повара от домашних.

Утром пятого я побывал с Харитоновым у домашних. Он сам прочёл привезённое, дошёл до приложенного списка и показал жене пустое место, куда нужно вписать её имя и детей. Евгения Андреевна согласилась ехать к нему, когда найдётся надёжный способ добраться. Но потребовала, чтобы в следующий раз он привёз сведения именно об этой дороге. Мы вернулись с её письмом. Дети провожали отца уже с другими вопросами: кто поедет за ними, какие вещи брать, успеют ли проститься со знакомыми.

Ольга отвезла ответы после обеда. Мы с ней пробыли у Бьюкенена недолго: он вышел, принял подписанное согласие, письмо Харитонова и благодарности родителей. Назначенную встречу четырнадцатого оставили в силе. После двух поездок мне хотелось поесть и отдохнуть. Дома Харитонов оставил для нас с Ольгой обед, и мы засиделись у стола, вспоминая каждый свой разговор.

В мастерской в это время дело дошло до расчёта. Заказчица забрала блузки ещё накануне. Примеряла их на себе, хотя шили для сестры, долго жаловалась на чужую мерку и наконец заплатила, добившись небольшой уступки. Антонина Васильевна выдала Анне Степановне меньше условленного. Когда Демидова спросила о разнице, хозяйка указала на стол, где лежали обрезки.

— Нитки, машина, свет. Я ведь и с Сони беру за место. Вы у меня работали, не дома.

— За машину я Софье Павловне уже заплатила. Нитки мы брали ваши, потому что к вашей ткани другой цвет не подходил. О вычете вы мне ничего не говорили.

Я вошёл, когда хозяйка начала уверять, что всякий человек это понимает сам. Анна стояла перед нею в пальто, уже собранная в дорогу. Деньги лежали на столе. Она не брала их и не уходила. Софья сидела у окна, а Варя разбирала лоскуты, делая вид, что ничего не слышит.

— Я не понимаю, — сказала Демидова. — Объяснили бы прежде, мы бы с вами другую цену назначили. Теперь работа сдана. Я три вечера здесь просидела.

— Соня говорила, вы ловкая. Я потому и дала. А у меня от этого заказа после всего почти ничего не осталось.

— Я вас торговаться с заказчицей не просила. С ней вы уступили, а недостающее с меня взяли.

Антонина Васильевна покраснела. Велела не говорить так в её мастерской. Анна не повысила голоса, но повторила сумму. Софья остановила машину и назвала её вслед за ней.

— Столько вы обещали, я слышала. За машинку Анна заплатила мне, а за место я вам отдала. С неё второй раз не берите.

Хозяйка вынула деньги из ящика. Варя вдруг бросила обрезки и подошла к столу. У неё тряслись пальцы, и она спрятала их за спину.

— А мне? Вы говорили, как за блузки заплатят. Заплатили. Мне теперь до какого ждать?

— Тебе я отдала часть позавчера. Разве не отдала?

— За ботинки. Остальное когда?

Антонина Васильевна пожаловалась, что против неё собрались втроём. Варя возразила: за неё до сих пор никто не говорил, она сама спрашивает. В голосе девушки было столько непривычной злости, что даже Софья перестала вмешиваться. Хозяйка долго считала, проверяла записи, затем отдала часть и назвала день для остатка. Варя записала его на своём клочке бумаги и только тогда взялась за обрезки снова.

На улице Демидова остановилась, чтобы спрятать деньги. Я спросил, много ли ей недодали сначала. Она назвала сумму и прибавила, что ей было неприятно уже не из-за суммы.

— Думала, я постесняюсь требовать. Я и постеснялась бы, если бы Соня рядом не сидела. Потом бы себе объясняла, что нечего связываться. Только ведь я сама согласилась на эту работу. Три вечера радовалась, что получается, а закончить должна так, будто мне оказали милость.

Я спросил, собирается ли она ещё брать заказы. Анна на ходу оглянулась к мастерской: там опять заговорили громче.

— Когда остановимся. Здесь не стану, завтра уезжаем. А там посмотрю. Надо будет машину найти, ручную, чтобы куда захотела, туда и перенесла.

Она засмеялась и спросила, не покажется ли смешным, если после всего она приедет в Англию и первым делом начнёт искать швейную машину. Мне смешным не казалось. Я сказал, что помогу посмотреть. Анна начала объяснять разницу между двумя машинами, на которых сегодня работала. Софьину нужно было придерживать, ножная шила ровнее, но ножную она себе покупать не станет: слишком много места. Про это она говорила уже на лестнице, пока из комнаты не вышла Мария.

Платье было готово. Софья принесла его сама, не доверив никому нести через мокрый двор. Мария надела его при сёстрах, а я остался ждать снаружи. Слышал, как они спорят о поясе, затем Анастасия вышла за мной и объявила, что смотреть теперь можно. На её лице была такая торжественная серьёзность, что я приготовился к шутке.

Мария стояла возле матери. Пояс сузили, протёртое место спрятали в складке. Рукава она всё-таки настояла укоротить. Под ними были видны руки, чуть покрасневшие от холодной воды. Софья принесла её пальто и велела надеть поверх платья. Под рукавами ничего не тянуло, в груди застегнулось свободно. Только тогда Софья разрешила снять пальто. Александра поблагодарила её и спросила, не нужно ли ещё доплатить за переделку. Портниха ответила, что уже рассчитались.

Когда она ушла, Мария подошла ко мне. Я сказал, что теперь платье ещё лучше. Девушка внимательно посмотрела на меня, словно ждала продолжения, потом протянула маленький листок.

— Это вам. Не получилось, как я хотела, но обещала — сделала.

Она держала рисунок за верхние углы, и я наклонился рассмотреть. На нём был человек в тёмном костюме, сидевший возле окна. Волосы вышли слишком густыми, одна рука короче другой. Зато я узнал свой наклон головы и стул у мастерской стены.

— Я сама, — сказала Мария. — Настя хотела поправить, я не дала. Она лучше умеет, но тогда был бы уже её рисунок.

— Оставьте его у себя. Я буду приходить смотреть.

— Я и собиралась. Тут ещё с другой стороны есть, только вы пока не смейтесь.

Сзади она нарисовала меня в том же платье, которое теперь было на ней. Голова осталась мужской. Подпись гласила: «Сам выбрал». Я рассмеялся, и Мария тут же показала рисунок матери. Александра засмеялась следом, а Анастасия принялась объяснять, что такую голову надо было делать меньше, иначе ни один ворот не сойдётся.

Вечером я вышел к Софье проститься. Она дошивала при лампе. Я поздоровался с порога, видимый обеим портнихам. Варя ответила рассеянно: она как раз выясняла у Софьи, кто завтра пойдёт к заказчице, и предложенное время её не устраивало. Софья представила меня как попутчика, который приехал с жильцами соседнего дома, и велела девушке самой выбрать час. Крой они закончат сегодня, а носить ей.

Когда Варя ушла, я спросил, хватит ли Софье заработка. Она ответила, что пока не знает. Заказчиц придётся находить самой, а хозяйка станет брать за место, даже если заказов не будет. Из Харькова она уезжать не собиралась.

— Мужа сюда не пущу, вот что точно. В Курске он хоть дорогу знает, здесь пока не найдёт. А машинку от двери поставлю подальше, чтобы с порога не схватил. Он ведь и заплативши за неё опять скажет, что его.

Я сказал, что могу иногда приходить. Софья вынула из волос булавку, которую тщетно искала на столе, и попросила помочь хотя бы запоминать, куда она что кладёт.

— Приходите. Вчера вы у нас целый час просидели, Анна всё рассказывала, а вы только улыбались. Сами-то хоть умеете что-нибудь рассказывать, кроме того, как из одного места в другое ходите?

Я рассказал ей, как мы с Марией играли в безик против её отца и ухитрились вдвоём ошибиться там, где и один вряд ли ошибся бы. Софья знала игру. Сперва слушала, потом заставила повторить ход и уверенно объявила, что проиграли бы мы всё равно. Пока спорили, она закончила шов и отрезала нитку. Я заметил, что на губе остался лишь тёмный след. Софья поймала мой взгляд.

— Хорошо зажило. Доктору вашему я сказала. Ему поклонитесь от меня ещё раз.

Я передал это Боткину уже дома. Он собрал для неё немного того, чем обрабатывал ранку, и сам отнёс. Вернулся с рассказом о том, что портнихи усадили его ждать, пока закончат шов, и дали чаю. Анна Степановна, услышав, улыбнулась и пошла забирать свой напёрсток: оставила его на Софьином столе.

Шестого октября мы выехали из Харькова. Софья пришла проводить до ворот. Варя помогла ей вынести свёрток для Анны: несколько выкроек, срисованных на старую бумагу. Демидова взяла их вместе с адресом мастерской. О плате за выкройки они заспорили уже возле повозки, и Софья в конце концов заставила Анну обещать, что та пришлёт свои, когда найдёт что-нибудь стоящее.

Мы двигались к югу через Лозовую и Синельниково. За несколько дней сменили два поезда, ночевали возле станции и однажды почти до вечера ждали паровоз, обещанный с утра. Я выходил вперёд, возвращался рассказать Труппу, что удалось узнать, но каждую остановку подробно обсуждать с семьёй уже не требовалось. Камердинер сам находил служащего, узнавал о следующем составе и решал, успеем ли поесть вне вагона. Письмо из Англии лежало у Анастасии. На здешних станциях мы показывали только бумаги на Михайловых и их спутников.

Еду Харитонов по-прежнему заказывал утром. Алексей помогал раздавать хлеб и всякий раз считал ломти заново, уже забыв, кому успел подать. Когда очередь доходила до меня, он обычно смеялся: опять остался лишний, значит, посчитал и себя дважды. Учиться на кухне в поезде было негде. Мальчик занимался с Ольгой и отцом, а к вечеру, устав сидеть, пытался уговорить доктора разрешить прогулку подольше. Нога выдерживала больше прежнего. Утром он выходил с отцом к поезду, а после длинного дня сам просил поскорее найти ночлег. Боткин разрешал пройти ещё немного, если мальчик не устал, и на этот раз Алексей честно признавался, когда сил уже не было.

В Александровске девятого октября нам попалась газета с сообщением о германском обращении к Вильсону. Просили о перемирии и переговорах о мире. Николай прочёл новость при жене, потом они вместе разбирали, что означают переданные условия. Мария спросила, уйдут ли теперь германские солдаты из России. Отец ответил, что по одному обращению судить рано. Сам он несколько раз возвращался к одной и той же строке.

— Если начнут уходить, каждый пост снова станет решать, кого пропускать, — сказал Трупп. — Я бы прежде до Крыма добрался. Здесь хотя бы известно, к кому идти с бумагой.

Дорогу продолжили утром. В Мелитополе остановились десятого, сняв комнаты только на две ночи. Отсюда предстояло выяснить проезд к Новоалексеевке и дальше, в Крым. Николай попросил меня известить мать, что мы уже так близко, и приготовил для неё копию полученного согласия. Трупп поехал со мной отвезти её. Мария Фёдоровна читала письмо дважды и, возвращая сыновние строки в конверт, велела передать, что теперь сама займётся последним участком их дороги. Она расспросила о здоровье Александры и велела сообщить, когда нас можно ожидать в Симферополе. Этого мы пока не знали и обещали сообщить, как только договоримся о проезде.

Вечером Мария надела зелёное платье к ужину. После пяти дней дороги она сначала хотела убрать его поглубже, чтобы не измять, но потом вынула снова. Сёстры ещё не пришли. Я увидел её из коридора, занятую застёжкой на рукаве, и остановился у двери.

— Войдите, — сказала она. — Я уже готова. Только эта пуговка слишком мала, всё время выскальзывает.

Она справилась сама и подошла к окну. Во дворе распрягали лошадь, а с улицы доносился гул людей. Здесь мы тоже были ненадолго, и я уже знал, что утром уйду выяснять дорогу. Но сейчас никуда не собирался. Мария достала рисунок, который обещала хранить для меня, и поставила возле зеркала.

— С этой стороны, — сказала она, заметив, что я смотрю на оборот. — В платье вас Настя уже видела. Теперь пусть будет как нужно.

Я разглядел рисунок снова и спросил, отчего на нём так хмурюсь. Мария ответила, что я сидел и думал о своём, пока они шили. Она звала, а я не слышал. Потом попросила подойти ближе: хотела сравнить, что получилось.

— Я тогда хотел подарить вам платье, — признался я. — Сначала только подумал, что подойдёт. А когда вы примерили, уже хотелось, чтобы было от меня.

Мария перестала сравнивать рисунок с моим лицом. Приблизилась, всё ещё держа лист, и спросила, отчего же я не сказал ей тогда. Я ответил, что денег у меня нет. Это показалось ей смешным, но она, заметив моё лицо, сразу перестала улыбаться.

— Оно у меня теперь есть. И я помню, кто его нашёл. Мне даже Настя уже два раза напомнила, так что забыть не удастся.

Из соседней комнаты позвали к ужину. Мария отозвалась и вложила рисунок между страницами книги. Проходя мимо, взяла меня за руку. Я пошёл с нею, не зная, следует ли отпустить у двери, но она сама не отпускала. В столовой поднялся отец, придерживая для неё стул. Только тогда Мария освободила мою ладонь и попросила сесть рядом.

Глава двадцать шестая. У моря

Ложка съехала со стола, когда Мария отодвинула пустую тарелку. Я протянул руку прежде, чем успел вспомнить, что не поймаю, и подхватил её над самым коленом. Несколько мгновений сидел, сжимая ее в кулаке. Мария наклонилась к полу, поискала глазами и только потом заметила мою руку.

— Вы поймали? — Мария положила ладонь под мою. — Дайте посмотреть.

Я разжал пальцы. Ложка лежала на ладони, ручка перевешивала, и пришлось придержать её большим пальцем. Мария взяла её за другой конец. Мы потянули каждый к себе, совсем немного, и я почувствовал сопротивление.

Николай перестал разговаривать с доктором. Мария отпустила ложку, а я положил её перед собой и снова поднял. На этот раз медленно, следя за пальцами. Нажал ногтем на маленькую зазубрину у края ручки и провёл по ней ещё раз. Мне хотелось снова поймать ложку, убедиться, что получилось, но я боялся выпустить её даже над столом.

— Илья, что произошло? — спросил Николай. — Вы сами ждали этого?

— Нет. Только сейчас понял. Это от Павла Игоревича.

Я понимал, от кого пришла эта возможность, хотя ни голоса, ни слов не услышал. Взялся за край своей тарелки и придвинул её. Она тяжело прошла по скатерти, собирая ткань перед собой. Мария расправила складку, и я попробовал ещё раз, уже приподняв край. Теперь получилось легче.

Мне захотелось взять стакан. Он стоял ближе к Марии, и она уже придвинула его, прежде чем поняла, что я могу дотянуться сам. Я обхватил стекло обеими руками. Пока подносил ко рту, Мария придерживала донышко, потом отпустила. Вода была тепловатая, с едва заметным вкусом чая, оставшегося на дне. Я сделал глоток и ещё один, забыв, что на меня смотрят.

— Папа, ты даже рот открыл, — заметила Мария. — Настя, посмотри на него.

Николай улыбнулся. Когда я поставил стакан, он отнял ладонь от края стола: держал наготове всё время, пока я пил.

Анастасия попросила поблагодарить Павла Игоревича и от неё. Я передал её слова вместе со своими, потом ещё долго смотрел на стакан. Он стоял там, куда я его поставил. На стекле остались следы пальцев, и мне нравилось видеть их, хотя вода была уже выпита.

Харитонов вошёл за посудой и остановился, увидев у меня ложку. Я поднял перед ним пустую тарелку. Он принял её, выслушал объяснение Николая и вернулся к блюду, с которого ещё не убрали остатки жаркого. Спросил, не хочу ли добавки.

— Мне пока немного, — сказал я. — Я ещё со стаканом толком не управился.

— Положу одну картофелину с подливой. Всё-таки с ложкой удобнее, попробуйте.

Я попробовал и доел, старательно собирая то, что оставалось на дне. Пока я возился, все успели закончить ужин. Мне хотелось тотчас сделать что-нибудь ещё. Я передал Ольге хлебницу и потянулся за графином. Полный, он оказался тяжелее, чем я думал. Пришлось подхватить другой рукой и поставить возле себя. Пока я наливал, вода лилась мимо стакана, и Татьяна подложила полотенце.

Боткин попросил дать ему мою руку. Разогнул пальцы, посмотрел, как я сжимаю его ладонь, потом велел повторить свободнее. Я хватался слишком крепко и уже чувствовал усталость там, где прежде замечал только чужое прикосновение.

— Вы при каждом движении напрягаете всю руку, — сказал доктор. — Положите локоть. Вот так удобнее?

Я опёрся о стол. Несколько минут мы разговаривали, а потом я обнаружил, что перестал думать о ложке в руке. Вертел её за черенок, слушая Алексея, который перечислял всё, чему хотел меня научить. Первым у него было управление лошадью. Трупп спросил, чью пару тот собирается взять для урока. Алексей начал отвечать и смутился: ни одной знакомой лошади поблизости не было.

Позднее Мария принесла свой рисунок. Не стала показывать, как обычно, а положила передо мной вместе с книгой. Я поднял лист, повернул, увидел на обороте себя в зелёном платье. Бумага оказалась тоньше, чем я представлял. В одном углу сохранился след пальца, которым девушка растирала карандаш.

— Теперь можете переворачивать сколько угодно, — сказала она. — А то я всё показываю ту сторону, которую сама хочу.

Я взял конверт, который она приготовила, и попробовал вложить рисунок. Угол загнулся, и я расправил его так осторожно, что Мария засмеялась.

— Ну вот, теперь вы боитесь за мой рисунок больше меня. Здесь можно разгладить, посмотрите. Я его уже дважды нечаянно согнула.

Я вложил рисунок и долго не мог решить, куда убрать. Пришлось попросить Марию оставить его в той же книге до конца дороги. Она согласилась, но книгу принесла мне, чтобы я сам выбрал страницу.

Утром одиннадцатого октября выяснилось, что карандаш держать труднее ложки. Я знал, как должны выглядеть буквы, однако строка всё время уходила вверх, а пальцы болели от нажима. Николай, занятый письмом матери, некоторое время слушал скрип, потом протянул мне другой карандаш, помягче.

— Этим попробуйте. Ваш режет бумагу, я сам им не люблю писать.

На новом листе я вывел своё имя. Отчество вышло мельче, потому что я боялся не уместить его. Николай прочёл и сказал, что понятно. Мне хотелось написать ещё, но Трупп уже собирался на станцию. Я оставил лист возле чернильницы и пошёл с ним. Вернувшись, застал за столом Анастасию: она приписала под моим именем своё, ещё мельче. Утверждала, что тоже хочет уместиться на странице.

Мы ещё накануне собирались уезжать из Мелитополя двенадцатого. Поезда до Новоалексеевки ходили, но за билетами дело не кончалось. На крымскую сторону требовалось разрешение. Таможенные затруднения между Украиной и Крымом немного ослабли, однако грузовые вагоны продолжали задерживать, и проезжавшие спорили, что считается товаром, а что собственным дорожным запасом. Я выслушал двух людей, вернувшихся от проверявших, и принёс Николаю их рассказы. Пензенские удостоверения лежали у него вместе с харьковскими отметками.

С этими сведениями я отправился в Харакс. Мария Фёдоровна уже начала хлопотать о въезде, но прежде обращения к краевому правительству хотела получить согласие Николая назвать себя. Я вернулся с её вопросом. Николай выслушал его при жене, затем подозвал и Боткина.

— Она хочет назвать нас, Аликс. Тем, от кого зависит проезд. Я бы позволил.

— Евгений Сергеевич, вы слышали? — Александра повернулась к доктору. — Там и ваше имя окажется.

Он ответил, что понимает. Крымским властям предстояло разрешить ему проживание, и оставаться для них Сергеевым он не собирался. Николай разложил чистую бумагу.

— Всех. Мы едем к маменьке, у неё будем жить. Если там начнут расспрашивать про Михайловых, она не станет отрекаться от нас. Лучше договориться о въезде прежде.

Александра расспросила, через кого мать собирается подавать просьбу. Я назвал человека, о котором та говорила, и передал всё, что она уже успела выяснить. Николай написал согласие, а жена подписалась рядом. Мне он передал письмо сам, придерживая край, пока я не взял его как следует.

В Харакс я впервые пришёл с бумагой в руках. Ящик вышел мне навстречу, заглянул за плечо, ища Труппа. Я протянул конверт, и казак замедлил шаг. Взял, прочёл надпись и посмотрел на меня.

— Сам принёс? А Алексей Егорыч где?

— Остался с семьёй. Теперь я могу брать вещи.

— Вот оно как. Матушка про тебя спрашивала, зайди. — Он всё ещё держал конверт и вдруг добавил: — Теперь постучать сможешь. Я-то тебя всё со двора слушаю, на любой голос выхожу.

Мария Фёдоровна ждала меня в комнате, где я бывал с её сыном. Казак вернул мне конверт, и я сам вручил письмо Николая. Она прочла его и начала расспрашивать о последних станциях. На мои руки обратила внимание лишь тогда, когда я сам поднял упавший с колен конверт. Попросила рассказать, что изменилось, выслушала и подвинула ко мне коробку с бумагой для ответа.

— Достаньте лист. Я напишу Ники, что к его приезду всё приготовлю. Тимофей поедет встречать вас в Симферополь. Когда доберётесь до Джанкоя, сообщите ему, каким поездом пойдёте дальше.

Она позвала Ящика и при мне распорядилась найти экипажи для последней части пути. Поляков оставался при ней, пока Тимофей будет отсутствовать. Казак спросил, брать ли закрытый экипаж для Александры.

— Возьми с верхом. Только проверь, что его можно откинуть. Аликс захочет смотреть на море, я её знаю. До вечера будет говорить, что ничего не нужно, а потом окажется, что из-за подушки весь день видела одну стенку.

Она приписала невестке приглашение от себя. Писала быстро, изредка останавливаясь, чтобы спросить, давно ли я должен был вернуться. Когда я сказал, что меня ещё не ждут, позвала принести чай и начала выбирать, в каких комнатах лучше разместить детей. Ящик пробовал напомнить о другом посетителе. Она велела попросить прощения: тот придёт завтра, а со мной нужно договорить сегодня.

Двенадцатого мы выехали из Мелитополя. Перед сборами я дал Харитонову заказанные на день продукты, и повар убрал запас в чемодан. Вещи я помогал собирать с утра. Поднял небольшой узел, потом взял сумку доктора. До дверей донёс, но держаться за неё оказалось неудобно: тонкая ручка врезалась в пальцы. Боткин предложил нести вдвоём. Я отказался и обхватил её снизу, чтобы ручка не давила. Доктор улыбнулся, но сумку не отобрал. На улицу мы вышли вместе. Когда нёс вещи по улице, я оставался видимым прохожим. На обычного человека с дорожной сумкой никто не оглядывался.

В Новоалексеевке пришлось провести ещё ночь. Вечером я снова побывал в Хараксе. Там мне передали полученное разрешение на въезд, и я доставил его Николаю. В приложенном письме Мария Фёдоровна называла человека, через которого хлопотала, и просила сына по приезде в Симферополь явиться по указанному адресу. С разрешением и пензенскими удостоверениями Николай пошёл к проверявшим. Разные фамилии потребовали объяснения, и бумаги оставили до утра. Вернули их с отметкой перед поездом тринадцатого. Я видел, как Николай расписался в получении. На листе осталось его настоящее имя.

После переноса вещей мышцы возле локтя ныли. Мне было досадно, что помощь оказалась такой незначительной. Трупп выслушал жалобу и показал, как подхватывать сумку ближе к себе, а не держать на вытянутой руке. Позднее, когда понадобилось, я донёс её легче. За второй сумкой Трупп сходил сам. Мне хотелось принести и её, но плечо ещё болело, и я уступил.

За Чонгарским переходом ветер тянул над мелкой водой. Алексей прильнул к окну и спросил, не Чёрное ли это море. Николай объяснил, что поезд пересекает Сиваш. Мальчик продолжал смотреть, пока вода не скрылась, и только тогда спросил, далеко ли ещё до Чёрного моря. Николай сказал, что ещё нужно доехать до Симферополя, а оттуда отправятся в экипажах через горы. Алексей приуныл: ему казалось, после последнего поезда уже не придётся столько ждать.

В Джанкое ждали поезда до ночи на пятнадцатое. Я нашёл Ящика в Симферополе, куда он добрался обычной дорогой, и сообщил, каким составом мы надеемся приехать. Он уже подыскал возчиков для дальнейшего пути и велел передать Николаю, что на станции встретит сам.

Четырнадцатого я исполнил и обещание Бьюкенену. Ольга поехала со мной, взяв вопросы отца и новое письмо Харитонова о домашних. Мы пробыли в Лондоне недолго. Бьюкенен передал подтверждение, что подписанное согласие получено. О судне определённых известий ещё не было. Он расспрашивал о нашем пути к Крыму, записал адрес Харакса и попросил прийти двадцать четвёртого. Я оставался возле Ольги, пока она обсуждала дополнения к списку. На этот раз её бумаги, которые прежде приходилось складывать на соседний стул, я держал сам.

Вернувшись, я достал карандаш и записал следующий день приёма на обороте своего листка. Ольга заглянула и спросила, моё ли это имя на другой стороне. Я позволил посмотреть. Она прочла имя, затем приписку Анастасии и улыбнулась. Предложила ещё немного пописать в дороге. Я попросил исправить две буквы, которые сам считал неудачными. Ольга написала их рядом. Потом вернулась к собственному письму, и я мог сколько угодно пробовать без зрителей.

В Симферополе нас встретили пятнадцатого октября. Ящик стоял ближе к выходу с платформы, в тёмном пальто поверх казачьей одежды. Увидел Труппа, подал ему руку, но приветствия не закончил: из вагона показалась Александра. Он поспешил к ней, подождал, пока она спустится, и поклонился.

— С приездом, Ваше Величество. Матушка ждёт. Комнаты до утра я приготовил, лошади завтра будут свежие.

Александра оглянулась. На платформе хватало людей, и прежде она непременно попросила бы не называть её так громко. Теперь только взяла мужа под руку. Ящик передал ей короткую записку от свекрови. Она прочла её стоя, пока Николай проверял, все ли сошли. Потом подозвала дочерей, и они вместе пошли к выходу.

Ящик отправил семью к ожидавшим извозчикам, а сам остался с Труппом разбирать вещи. У меня он принял небольшой узел с посудой. Я помогал повару связать его и теперь всё придерживал дно, хотя узел держался крепко. Казак посмотрел на пальцы, которыми я пытался ухватить ткань.

— Так прорвёшь. Под днище возьми, прижми к себе.

Он передал узел снова, показал, куда подвести руку. На дворе у нанятых комнат я поставил ношу на скамью и подождал, пока пройдёт дрожь в пальцах. Ящик принёс оставшиеся вещи и присел рядом.

— Диковинное дело. Весь свет с тобой обходить можно, а на одну кастрюлю тебя не хватает. Руки с виду хорошие. Дай-ка сюда.

Он повернул мою ладонь, потрогал гладкую кожу под пальцами. Я попытался ответить на пожатие, но силы почти не осталось. Казак выпустил руку и задумчиво потёр свою.

— Завтра отдохнут. Я с конями всё приготовлю, ты вечером зайди, скажу, что нашлось.

Николая в тот день попросили явиться по адресу из материнского письма. Я пошёл с ним, оставшись невидимым для встречавших. В комнате находились двое служащих и германский офицер. Они знали, кого ждут. Офицер поднялся, выслушал рассказ о дороге и спросил, предполагает ли Николай остановиться у матери надолго.

— До отъезда из России, — ответил он. — Пока я не могу назвать срок.

Ему подали лист с именами приехавших. Он проверил, исправил ошибку в отчестве Харитонова и дописал адрес. Больше его ни о чём не спрашивали. У дверей офицер попросил разрешения прислать человека, если потребуются дальнейшие сведения о пребывании семьи.

— Через Тимофея Ксенофонтовича Ящика, — сказал Николай. — Он будет с нами в Хараксе. Сообщите ему, что нужно, я отвечу.

Мы вышли на улицу вместе. Два прохожих обернулись на открывшуюся дверь, и Николай, уже начавший говорить со мной, умолк. Я показался, когда мы свернули в пустой переулок. Он потянулся к карману, проверяя, вернул ли бумаги, и попросил пройти до дома пешком.

— Я всё ждал вопроса о Михайловых. Даже после того, как меня назвали. У меня было столько объяснений приготовлено, а понадобился один адрес.

— Германское начальство тоже теперь знает, где вас искать. Офицер ведь сразу спросил, надолго ли вы приехали.

— Да. Я надеюсь, маменька правильно выбрала, к кому обратиться. Во всяком случае, её услышали. Снова таиться, приехав к ней, я бы не хотел. Она ждёт сына с детьми, готовит комнаты, уже послала за лошадьми. Рано или поздно здесь всё равно узнали бы.

Александра выслушала мужа, расспросила об офицере и позвала Боткина. Ей хотелось выйти к детям, но после приезда разболелась спина. Я остался с нею, а Николай пошёл посмотреть, как Алексей устроился у окна: оттуда были видны трамвайные рельсы, и сын уже ждал следующего вагона.

Утром шестнадцатого мы выехали на Южный берег. Ящик нанял три экипажа, договорился о корме и смене лошадей. Сами возчики рассчитывали за два дня довезти нас до Харакса, переночевав в Алуште. Последний поезд остался позади.

Дорогу в горах я проходил впервые. Склоны поднимались близко, под буками лежали жёлтые листья, а между деревьями время от времени открывались серые полосы скал. Я сидел на козлах рядом с возницей Саввой Андреевичем. Он прежде возил приезжих на Южный берег каждую осень и многое узнавал по отдельным деревьям или поворотам. У старого бука остановил лошадей, чтобы поправить упряжь, и показал, где была содрана кора.

— Вон, кора до сих пор ободрана. Здесь дачника положили с мебелью. Я назад шёл, помогал вынимать. Вдвоём еле вытащили комод, а он вокруг бегает: ручка пропала, ручка пропала. В руку ему эту ручку сунул, пусть держит. Дома хватился — варежку у него на комоде забыл. Войлочная была, хорошая. А вот её уже не нашли.

Савва рассказывал без особенного возмущения. Пока говорил, попросил меня придержать ремень. Я взял и потянул сильнее, чем нужно. Он поправил мою руку и закончил работу. Когда поехали дальше, показал, за какую скобу удобнее держаться. Я сел ближе к краю и стал расспрашивать, сколько раз он проезжает этой дорогой за неделю. Оказалось, по-разному: случалось простоять несколько дней без седока, а потом трижды обернуться, ночуя при лошадях.

За подъёмом стало холоднее. Мария попросила остановиться и вышла пройти пешком вместе с Татьяной. Я спустился к ним. Пока лошади шагали, мы шли возле экипажа. Девушки вспоминали, как прежде добирались в Крым, кто на какой станции просыпался и кто требовал разбудить, а потом сердился. Я слушал, почти не вмешиваясь. Мне было приятно идти рядом и самому отводить ветку, зацепившую Марию за рукав.

Она заметила, что я опять растираю пальцы. Подала свою перчатку, предложив спрятать ладонь от ветра. Перчатка оказалась слишком мала. Мы рассмеялись, и Мария попыталась натянуть её мне хотя бы на кончики пальцев, пока Татьяна не велела вернуть: сестра сама шла с голой рукой.

Первым море увидел Алексей. Закричал из экипажа, называя сестёр, и все остановились, хотя возчики хотели спускаться дальше. Над серой полосой берега открылась вода, темнее неба, с редкими светлыми пятнами. Ветер донёс запах сырости и дыма от жилья внизу. Из-за поворота ещё не была видна Алушта.

Мальчик требовал остановиться подольше. Николай вышел к нему, а Александра осталась сидеть, откинув голову. Я подумал, что она слишком устала, чтобы смотреть, но затем увидел, как она сама отводит край шали, заслонявший ей воду.

— Вот теперь и я увидела, — сказала она мужу. — Помнишь, в поезде я всё пропускала, пока укладывала Бэби? Вы звали, а когда подходила к окну, уже опять дома.

— Мы сегодня здесь ночуем, Аликс. Утром посмотришь сколько захочешь.

Она улыбнулась, затем попросила ехать. Лошади двинулись, а Алексей ещё долго выглядывал из-под поднятого верха, пока деревья не остались позади и море не открылось до самого горизонта.

В Алуште Харитонов разогрел у хозяев часть утреннего запаса. В чемодане хватало еды и для возчиков, которых позвали к столу после того, как они управились с лошадьми. После еды я продолжил лечение Александры. Она жаловалась на усталость от тряски, но радовалась, что дорога скоро закончится. Позвала Анну Степановну и попросила утром оставить верхом чистую кофту: к свекрови хотелось приехать прилично одетой. Демидова ответила, что кофта уже отложена вместе со свежим бельём. На стуле, где лежали приготовленные вещи, она оставила и чистый воротничок и для себя.

Я ненадолго отправился в Харакс сказать, где мы ночуем. Мария Фёдоровна ещё не ложилась. Выслушала, спросила, не нужна ли другая повозка для Аликс, затем стала выяснять, к какому часу ждать. Ящик рассчитывал приехать к вечеру семнадцатого. Я назвал этот срок, и она велела разбудить её, если приду ещё с чем-нибудь.

Утром продолжили путь. Дорога шла всё выше над морем, потом спускалась к селениям. Встречались подводы с корзинами, германские солдаты, люди с узлами. На одном повороте пришлось долго пропускать встречных. Савва спорил, кому пятиться, пока Ящик не слез и не помог растащить две сцепившиеся поклажи. Я тоже спустился, но смог только подобрать выпавшие яблоки. Сложил их в подставленную женщиной корзину и поднёс ей. Она поблагодарила, не взглянув в лицо, занятая порванной завязкой.

К Ялте добрались после полудня. Я уже узнавал дорогу, по которой ходил один к Ливадии и дальше к Хараксу. Теперь рядом ехали все, чьи слова я прежде передавал там из памяти. Когда показался знакомый поворот, мне захотелось пойти вперёд, сообщить, что осталось совсем немного. Я удержался и остался возле экипажа Марии. Она тоже узнала место по прежним поездкам и позвала сестру смотреть.

Во двор Харакса въехали к вечеру. Мария Фёдоровна стояла у входа. Пока экипажи останавливались, она сошла на ступеньку ниже и позвала сына. Николай ещё помогал жене выбраться. Услышав мать, оглянулся и засмеялся так, что Алексей тут же начал выбираться следом, чтобы увидеть, отчего смеются.

Она обняла обоих почти разом. Александра прижалась щекой к её щеке и несколько мгновений стояла, закрыв глаза. Николай поддерживал жену за локоть, а мать всё ещё держала сына за плечо. Дочери подошли сами. Теперь приветствий на всех не хватало: Мария Фёдоровна целовала одну, в это время другая уже обнимала её, и приходилось начинать снова.

— Вот вы и приехали, — говорила она. — Ники, как долго. Я всё знала, где вы, а всё равно каждый раз ждала раньше.

Алексей добрался до неё сам и обнял за пояс. Бабушка поцеловала его в лоб, попросила поднять голову. Он объявил, что со времени Самары ещё вырос. Она согласилась и стала расспрашивать о ноге, но мальчик уже искал глазами Джоя. Собака прошла между всеми и встала у дверей, ожидая хозяина.

Трупп и Харитонов задержались у вещей. Мария Фёдоровна позвала обоих, затем Анну Степановну и доктора. Они уже принялись убирать вещи, и ей пришлось звать второй раз. Повар снял шапку и неловко поклонился, держа её у груди. Она взяла его за руку и сказала, что теперь хочет сама выслушать о его детях.

— Завтра, Иван Михайлович. Сегодня вы приехали. Здесь есть ужин, вам не надо сразу идти готовить.

Он поблагодарил и всё-таки пошёл узнать, куда отнести чемодан. Трупп остался с Ящиком. Они о чём-то переговаривались у порога, оба разом наклоняясь к вещам, словно каждый считал, что другой уже достаточно потрудился.

Меня Мария Фёдоровна увидела последним. Я стоял возле Марии, держа небольшой мешок с её книгами. Государыня протянула мне руку, а я переложил мешок, чтобы поздороваться. Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Теперь и вы приехали с багажом. Сюда его поставьте, возьмут. У вас тоже будет своя комната. Тимофей покажет, где.

В доме пахло воском и тёплой едой. За открытой дверью я увидел накрытый стол и вспомнил все места, где мы ели за последние месяцы. Мария Фёдоровна повела невестку посмотреть комнаты. Поддерживать её предложила сама, но Александра попросила Николая дать другую руку. Так они и ушли втроём. Дочери остались в передней, не зная, можно ли разойтись вслед за ними, и несколько мгновений просто смотрели друг на друга.

— Мы можем вещи распаковать? — спросила Анастасия. — Все? Или мама сейчас скажет оставить до утра?

Ольга взяла свой мешок и пошла наверх. Мария потянулась за книгами, которые я поставил у стены, но я поднял их сам. До приготовленной комнаты донёс, меняя руки на лестнице. Там она забрала у меня мешок и велела больше ничего не приносить. Я хотел остаться помочь разобрать, однако сёстрам нужно было переодеться.

Ящик показал мне комнату в конце коридора. Небольшая, с одним окном, она выходила во двор. На столе лежала чистая бумага, возле стены стояла узкая кровать. Казак открыл шкаф и спросил, понадобится ли убрать с верхней полки чужой плед. Я сказал, что не понадобится.

— Ключ здесь, — он указал на дверь. — Другой у меня. Поутру Варвара придёт убрать, я ей скажу, что ты здесь.

Я взялся за ключ. Повернул его, выслушал, как двигается запор, потом открыл снова. Ящик уже ушёл, его звали во дворе. Я отнёс к окну стул и сел. Дверь оставил открытой: хотелось слышать, как устраиваются в доме остальные.

К ужину Александра вышла сама. Я успел ещё немного полечить её, пока она отдыхала с дороги. Теперь ей хотелось сидеть за столом со всеми, и о постели она пока не вспоминала. Мария Фёдоровна усадила сына возле себя. Дочерей стала расспрашивать одновременно, не дождавшись, пока ответит первая. Анастасия начала рассказывать о немецком враче на границе, Ольга — о проезде через полосу. Обе умолкли, обнаружив, что перебивают друг друга, и бабушка рассмеялась.

— По очереди. Настя, начни ты. Что сказал врач?

— Что Бэби здоров. Только папа переводил так долго, что тот уже спросил другое, а мы ещё на прежнее отвечали.

Алексей возмутился: не здоров, а жара нет. Это всё равно разные вещи, сам доктор им всегда объясняет. Анастасия согласилась, попросив его досказать, раз он лучше помнит. Мальчик принялся объяснять бабушке весь осмотр. Николай поправлял немецкие слова, которые сын пытался повторить вслед за врачом. Алексей произносил их с таким усердием, что сёстры начали смеяться. Бабушка велела им самим попробовать, и Ольга повторила всю фразу без запинки. Мальчик объявил, что она и прежде знала, а потому это не считается.

— После мы долго молчали, — сказала Ольга. — Мама боялась назвать что-нибудь лишнее. Теперь я сама за собой замечаю: если кто-то спрашивает, как меня зовут, сначала смотрю на папу.

Бабушка придвинула к ней блюдо с фруктами. Ольга взяла грушу, а Мария Фёдоровна всё ещё смотрела на неё и наконец попросила завтра показать рисунки, которые делали в дороге. Она помнила собак для маленькой девочки, хотела узнать, рисуют ли ещё. Дочери стали разбирать, что у кого сохранилось. Мария взглянула на меня и быстро отвела глаза.

Николай между тем заметил, что мать почти ничего не ест. Предложил положить ей, и она отдала тарелку, продолжая расспрашивать внука. Когда вернула себе, обнаружила полную порцию.

— Ники, куда мне столько? Я хотела только попробовать.

— Ты целый день была на ногах. Поешь, пока они ищут тетради.

— Они мне отвечают, никто ничего не ищет. И я не целый день стояла. Тимофей тебе уже донёс?

Ящик не успел ответить. Николай рассмеялся, отодвинул блюдо и признался, что ничего от него не слышал. Мать покачала головой и взялась за вилку. Сын наклонился к ней, что-то сказал негромко. Она ответила так же и погладила его по щеке, другой рукой продолжая держать вилку. Я не разбирал их слов. Мне хотелось остаться за этим столом, даже когда все уже насытились и посуду можно было убирать.

Харитонов вышел ненадолго. Возвратился с человеком, который готовил ужин, и представил его доктору: тот спрашивал, что давать больным утром. Боткин начал объяснять, а повар уже собирался следовать за новым знакомым на кухню. Мария Фёдоровна остановила его и подозвала поближе.

— Иван Михайлович, завтра зайдите ко мне со своим письмом. О жене поговорим. Пока вы ещё здесь, нужно устроить её дорогу.

— Зайду, Ваше Величество. У меня все имена записаны.

— И Евгений Сергеевич придёт. Ники всё сообщал мне о ваших родных в письмах. Теперь вы сами объясните, что им требуется.

Повар вернулся на место и попросил ещё чаю. Боткин подвинул к нему чашку, и они заговорили о дороге из Тобольска. Я слышал названия знакомых мест, но теперь за ними впервые стоял определённый конец пути: дом, где уже смеялись дети Николая, где нашлось место и для меня.

После ужина Николай вышел с сыном посмотреть на море. Боткин разрешил лишь дойти до ближайшей площадки. Анастасия пошла следом, прихватив платок. Бабушка задержалась у двери, пока внук не скрылся за поворотом, и вернулась к невестке.

— Я хотела завтра позвать Ксению. Она уже собиралась сегодня, едва дождалась бы вас. Придёт после обеда, хорошо?

Александра согласилась. Ей хотелось увидеть и племянников, но она призналась, что пока путает, кто находится с матерью. Мария Фёдоровна начала объяснять, где теперь живут родные. Говорила, кого ждут, кто собирается уезжать и от кого писем давно не приходило. Потом достала коробку с письмами, чтобы найти последнее от Ксении. Я подержал её, пока Мария Фёдоровна перебирала конверты, и принял из её рук приготовленные для Александры листы.

Когда Александра собралась идти к себе, я подал ей руку. Несколько шагов она прошла легко, потом сильнее опёрлась, и мне пришлось остановиться. Я ещё не привык к чужой тяжести. Государыня заметила, что я стараюсь удержать плечо неподвижным, спросила, не делает ли мне больно.

— Непривычно, — ответил я. — Сейчас пройдёт.

Она сама позвала Марию, и девушка заняла моё место. Я пошёл с ними до дверей. Александра благодарила за помощь, а я всё пробовал согнуть руку, сердясь, что не смог провести её нескольких шагов так, чтобы ей не пришлось ещё и за меня тревожиться.

Николай вернулся с сыном позднее. Мальчик был недоволен: в темноте видел только белое возле камней, а отец всё время слушал море и не отвечал. Я прошёл к нему на несколько минут, продолжил лечение. Алексей попросил принести завтра тетрадь, в которой бабушка написала ему в Самаре. Хотел показать, сколько уже заполнил. Потом сам вспомнил, в каком свёртке она лежит, и позвал Труппа.

Когда я вышел, Мария ждала в коридоре. В руках у неё была та книга, в которую она положила мой рисунок. Она попросила показать, где меня поселили, и пошла со мной до конца коридора.

— Теперь можно оставить, — сказала она, положив книгу на стол. — Я всё утро думала, куда спрятала. Мы же когда едем, непременно самые нужные вещи оказываются внизу.

Я вынул рисунок и поставил его, прислонив к чернильнице. Мария поправила угол, чтобы бумага не согнулась. Потом попросила показать руку, которой я поддерживал её мать. Я дал. Девушка провела пальцами от запястья к локтю, остановилась, почувствовав, как я напрягся.

— Болит? — спросила она. Я осторожно согнул руку и снова распрямил.

— Немного. До вечера казалось, что уже привык. Теперь хочу посидеть.

— Тогда сядьте. Я тоже устала.

Она заняла стул возле стола, а мне пришлось сесть на кровать. Между нами осталось совсем немного места. Мария спросила, понравилось ли мне здесь. Я сказал, что ещё не успел никуда толком посмотреть. Всё проходил по коридору мимо собственной двери и каждый раз возвращался к ней. Мария улыбнулась, когда я признался, что несколько раз повернул ключ, хотя запираться не собирался. Потом попросила показать шкаф: ей хотелось знать, куда я положу рисунок, когда на столе понадобится место для писем.

— Завтра пойдём вниз, к воде, — предложила она. — Я хочу показать вам место, которое помню. Может, там теперь всё иначе.

Я взял её за руку. Она ответила на пожатие и не стала убирать ладонь, когда я поднёс её ближе к себе. Мне хотелось коснуться её щеки, но я не решался. Мария поднялась со стула, села рядом и сама прижалась щекой к моему плечу.

За окном слышалось море. В коридоре проходили, затем всё затихло. Я осторожно обнял Марию, нашёл ладонью край её рукава и так остался. Когда она наконец подняла голову, я хотел попросить ещё посидеть. Она сама сказала, что придёт утром, и вернула мою руку на колено, чтобы я её больше не держал на весу.

Глава двадцать седьмая. Родные

Утром восемнадцатого октября Мария застала меня у окна с её рисунком. При дневном свете на бумаге были видны стёртые линии: сперва она посадила меня иначе, потом передумала. Я разглядывал их, пока она не заглянула через плечо.

— Это я всё не могла руку нарисовать. Вы её сначала на колене держали, а потом куда-то дели. Пришлось сочинить. Пойдёмте, я маме сказала, что мы к воде. Тётя Ксения приедет после обеда, к тому времени вернёмся.

Рисунок я оставил на столе. Дверь запер и убрал ключ в карман. Мария взяла меня под руку. На лестнице она спешила, и я попросил идти помедленнее: плечо ещё ныло со вчерашнего дня. Она ослабила руку, но не отпустила меня до самой передней.

Внизу Харитонов разговаривал с местным поваром. Утренние продукты я оставил им перед нашим уходом. Теперь оба спорили, что поставить на огонь первым, и Иван Михайлович так увлёкся, что не заметил нас. Мария остановилась послушать. Когда повар обернулся, спросила, не приготовить ли к чаю что-нибудь особенное: тётя Ксения любит сладкое. Он спросил, какое именно, и Мария задумалась. Вместо ответа она назвала пирожные, которые сама любила прежде. Харитонов рассмеялся и обещал приготовить, если дома найдётся всё нужное.

На дорожке солнце грело сильнее, чем возле дома. От моря тянуло сыростью. Мария хотела показать мне короткий спуск, которым ходила прежде, и дважды приводила к местам, где приходилось поворачивать обратно. Из-за кустов показывалась вода, а прохода вниз не было. Я охотно шёл за ней, хотя можно было спросить у садовника, возившего неподалёку землю.

— Здесь поворот был, — сказала она в третий раз. — Только я шла снизу, наверное, поэтому не узнаю. Вы хоть скажите, что я вас уже водила возле этого дерева.

— Возле этого ещё не водили. А тот камень я помню. Мы от него пошли в другую сторону.

Она засмеялась и позвала садовника. Тот показал дорожку за изгородью, затем пошёл с нами до поворота: объяснить было труднее, чем проводить. Мария спросила о прежнем проходе. Он сказал, что его загородили после зимы, когда осыпался край. Мария повернулась ко мне и засмеялась.

— Видите, я не всё выдумала. Значит, и с той стороны прежде можно было ходить.

До самого берега спустились уже по каменным ступеням. Внизу под ногами перекатывалась мелкая галька. Волна с шипением набегала на камни, поднимала тёмные пряди водорослей и оставляла их там же. Мария остановилась, подставив лицо ветру. Я смотрел на неё и почти не заметил, как вода дошла до моего ботинка.

— Назад! — Она потянула меня за рукав, и мы оба отступили. — Здесь нужно смотреть вниз. Я один раз так промочила всё до колен, ещё и Настю за собой увлекла. Потом уверяли, что это брызги.

Я присел, тронул мокрый камень и поднял. Холод прошёл в пальцы. Прежде я видел, как люди ищут что-нибудь на берегу, но сам ни разу не мог выбрать и унести. Этот камешек оказался белым с серой жилкой. Пока я вертел его, Мария нашла плоский, гораздо шире, и бросила вдоль воды. Он подскочил дважды и скрылся.

— У папы дальше получается. Попробуйте, только ваш не годится. Вот этот возьмите.

Я знал, как бросают камни, но первый сразу ушёл под воду. Второй выскользнул и упал возле ног. Мария собирала для меня следующие, уже не скрывая смеха. Я попытался бросить сильнее, почувствовал ноющее плечо и остановился. Тогда она предложила левой. Камень полетел в сторону, и ей пришлось отойти от воды, чтобы я не попал в неё.

— Всё, довольно ученья, — сказал я. — Лучше покажите сами. Я сегодня буду собирать.

Она выбрала из моей ладони самый удачный и пустила ещё раз. Мы считали прыжки, заспорили о последнем и решили, что получилось четыре. Потом Мария села на сухой плоский камень выше прибоя. Я устроился рядом и положил между нами оставшиеся голыши.

— Я вчера боялась, что вы исчезнете, — сказала она. — Когда ушла к себе. Вернулась бы проверить, только Настя ещё не спала, непременно стала бы спрашивать.

— Я никуда не уходил. Даже вещи, которые вечером оставил на стуле, так и лежат.

— Я знаю, видела. А вчера всё представляла, что вас опять позовут. Прежде вы приходили посидеть возле меня, а я всё думала, сколько времени у нас осталось. Начну рассказывать, вы слушаете, потом уже на дверь глядите. Я сердилась, но не могла же сказать: Бэби подождёт, вы лучше ко мне повернитесь.

Я рассказал, что после её ухода долго сидел в том же положении, потом встал закрыть окно. В коридоре слышал шаги Труппа, Николай разговаривал с сыном. Каждого узнавал, даже не видя лица, и оттого уходить совсем не хотелось.

— Я вчера хотела эту комнату себе, — призналась она. — Ещё до того, как Тимофей Ксенофонтович вас привёл. Мы с Таней смотрели, где нам быть. Там стол возле окна, и никто за спиной не ходит. Я бы начала письмо и оставила до завтра. Никто не подвинул бы всё к краю, чтобы разложить своё. А вечером вы мне комнату показываете и так радуетесь, что я не стала говорить.

— Мы можем поменяться, — предложил я. — Мне и в другой комнате будет хорошо.

— Теперь уже не хочу. Мне нравится к вам приходить. Только вы мой рисунок не убирайте, пусть стоит.

Я ответил, что оставлю на столе. Девушка вдруг спросила, не бывает ли мне скучно слушать её. Историй о детстве она знает много, а они с сёстрами иногда вспоминают одно и то же, всякий раз начиная с самого начала.

— Я же не знаю, что вы помните. Может, уже прочли обо мне то, что я сама забыла, а теперь сидите и терпите. Как я слушаю, когда тётушки говорят: ты была маленькая, вот что ты сделала. Я помню, что сделала, только не могу же их перебить.

— Я знаю очень мало. Про мяч в Ливадии кое-что видел сам, когда ходил с вашим отцом. А про комнату вы сейчас сказали впервые. И всё, что рассказывали мне в дороге, я узнал от вас.

Мария помолчала, потом велела вспомнить, о чём она говорила возле мастерской. Я повторил её слова о платье и подарке. Она поправила меня в одном месте, а потом улыбнулась: слушал, значит. Мне хотелось спросить, как давно она стала ждать моего прихода, но я боялся, что она рассмеётся. Вместо этого протянул руку убрать прядь с её лица. Мария повернулась ко мне, и я коснулся щеки, тёплой после солнца. Она не отвела головы.

Я поцеловал её. Она схватила меня за лацкан, удержала возле себя, а потом вдруг засмеялась и уткнулась лбом мне в плечо. Некоторое время я слышал только прибой и её смех. Когда она подняла лицо, глаза были мокрые от ветра.

— Я хотела ещё вчера, — призналась она. — Только вы так осторожно сидели. Мне показалось, я вам совсем руку отлежала.

Я обнял её свободной рукой. Мария придвинулась, и мы остались сидеть, пока вода не приблизилась к оставленной на гальке перчатке. Девушка поднялась за нею, а я собирал камни, которые успели рассыпаться. Белый с серой жилкой положил в карман. Она спросила, зачем мне самый неудачный для броска, и я сказал, что его первым поднял.

Наверх мы возвращались медленнее. На ступенях Мария то шла рядом, то забегала вперёд и ждала на повороте. Возле дома она перестала оглядываться. Мы шли рядом, не касаясь друг друга, и мне нравилось это почти так же, как сидеть с нею на берегу. Когда она смотрела на меня, хотелось опять обнять её. Встретивший нас Ящик спросил только, не замёрзли ли внизу. От него я узнал, что меня ждут у Марии Фёдоровны.

У неё уже сидели Боткин и Харитонов. Письма родных лежали перед Марией Фёдоровной. Она спросила, давно ли я видел Евгению Андреевну, и попросила рассказать, как её семья готовится к отъезду. Харитонов подсказал мне имя старшей дочери. Я помнил его и сам, но повар, кажется, хотел произнести вслух.

— Она хочет знать, где с ним встретится. В Англию согласна, но нужно сначала добраться сюда. Дети уже собирают вещи.

— Здесь их и будем ждать, — сказала Мария Фёдоровна. — В гостевом доме найдём комнаты. Сегодня велю посмотреть, что нужно приготовить. Евгений Сергеевич, ваши тоже поместятся, только напишите им сами, что приглашены.

Боткин поблагодарил. Харитонов спросил о цене комнат, и Мария Фёдоровна посмотрела на него поверх очков.

— О комнатах я позабочусь. Дорогу оплатим. Но человека, который поедет с ними, нужно найти. Мне назвали одного в Ялте, он прежде служил на железной дороге и ещё ездит на север. Тимофей узнает, где его застать. Сможет ли добраться до Тобольска, пока не знаю.

Харитонов принялся объяснять, что у жены не только маленькие дети, старшие помогут. Перечислил, кто что умеет, и хотел ещё сказать о багаже, но Боткин попросил сперва дать адрес. Они записали оба места, где жили их домашние, и Мария Фёдоровна передала лист Ящику.

— Приходите с этим человеком вместе. Иван Михайлович, вы ему лучше меня объясните, сколько людей нужно забрать. А если он не возьмётся, будем искать другого.

Она приготовила письма к обеим семьям. Я должен был доставить их девятнадцатого. Теперь повар мог назвать жене место, где им предстояло жить, и всё возвращался к этому в разговоре. Харитонов хотел поехать со мной, но потом решил сначала поговорить с человеком из Ялты. Жена всё равно спросит о дороге, а ответ у него ещё не готов.

Ксения приехала после обеда с младшим сыном. Мария к её приезду надела зелёное платье. Я успел увидеть её на лестнице, но заговорить не получилось: Николай уже вышел навстречу сестре, и все поспешили за ним. Я стоял в передней с Ольгой и видел, как Ксения шагнула к брату ещё на дорожке. Он обнял её, а она заговорила так быстро, что ни одного ответа получить не успевала. Отстранялась, всматривалась, снова прижималась к нему. Когда наконец дошли до дома, Ксения уже плакала и смеялась одновременно.

— Мама столько раз писала, что видела тебя. Я читала, потом перечитывала. Сегодня думала: приеду и буду совершенно спокойна. А ты всё так же стоишь у дверей и ждёшь, пока я перестану плакать. Как глупо, Ники. Дай платок, свой я где-то оставила.

Николай подал ей платок. Ксения вытерла глаза, увидела дочерей и опять потянулась обнимать. Анастасия первой попалась ей в руки. Пока Ксения целовала младшую, Ольга заговорила с нею, и тётя потянулась к следующей племяннице, ещё не выпустив прежнюю. В её лице было знакомое мне сходство с Николаем, особенно когда она прищуривалась, всматриваясь. На один вопрос она не успевала получить ответа, как уже задавала следующий. Николай смеялся, пробовал отвечать по порядку, а она требовала прежде всего рассказать, как встретили в Симферополе.

Василий остался возле двери. Я узнал его по семейному снимку, хотя прежде видел только маленькое лицо среди других. Мать представила его мне позже: Василию было одиннадцать. Пока она здоровалась, он рассматривал Алексея, пытаясь сравнить рост. Алексей тоже заметил это и выпрямился. После объятия мальчики отошли к окну. Василий начал с вопроса, сохранились ли у кузена прежние солдатики. Услышав, что с собой их нет, пообещал принести своих.

— Только половина без ружей. Мы их в саду теряли, а потом наступали, когда находили. Можно считать, что это пленные.

— Тогда у тебя пленных больше, чем своих. Кто их охранять будет?

Василий подумал и сказал, что самых ободранных сделает обозом. Алексей засмеялся. Он уже тянул кузена посмотреть тетрадь с рисунками, но Ксения позвала сына поздороваться с Александрой. Мальчик вернулся, поклонился и получил разрешение идти. На лестнице оба начали говорить громче, а тётя оглянулась вслед.

— Ему ужасно хотелось приехать. Остальных оставила, иначе вы бы нас всех испугались. Я сама хотела сперва поговорить, — сказала она и обняла Александру. — Аликс, наконец-то. Мама всё писала, что ты лучше ходишь. Покажи мне себя.

Александра отступила на шаг, позволив разглядеть. Ксения посмотрела на её волосы, на похудевшее лицо, потом ещё раз обняла. Села рядом и несколько минут расспрашивала только её. Николай с матерью отошли к окну. Мне было видно, как Мария Фёдоровна следит за дочерью, но не мешает ни одному вопросу.

Меня представил Николай. Я подошёл, когда он назвал имя, и Ксения поднялась со своего места. Она знала обо мне из материнских писем. Поблагодарила, попыталась продолжить, но голос сорвался. Я сказал, что рад видеть её здесь. Она ещё некоторое время держала мою руку, не находя ответа.

— Я думала, вы окажетесь совсем другим. Мама описывала, только я всё равно представляла иначе. Вы можете сидеть с нами? Мне так много нужно спросить.

Я сел рядом с Николаем. Рассказал, где впервые встретился с ним, назвал отца Иоанна и Лобановых. Ксения спрашивала о них и у брата, а потом вернулась к тому времени, когда меня ещё не было с семьёй, — к отъезду из Царского. О том, что было после, мать уже передавала ей немало, а последнего домашнего дня она себе не представляла.

Николай вспоминал людей, оставшихся в Александровском дворце, прощание перед дорогой. Александра помогала ему, возвращалась к забытым именам. Я помнил некоторых по чужим рассказам. Других слышал впервые и удивлялся, как много они значили для семьи, если и теперь Николай спрашивал о них прежде всего.

Когда заговорили о багаже, Ксения вспомнила сундуки, оставленные у неё знакомыми. Пыталась припомнить, нет ли среди них вещей, присланных из Царского ещё до революции. Потом сама покачала головой: Ники бы знал, если бы посылал ей своё. Ольга сказала, что в дороге важнее всего оказалось сухое бельё. Тогда тётя вспомнила, как сёстры прежде получали обновы.

— Я приеду, вы уже несёте показывать. Одна примеряет, другая держит, третья объясняет, что ей такую же не дали. Татьяна, ты сердилась на воротники. У всех горло открыто, а тебе непременно под подбородок. А теперь мне и предложить нечего, всё старое. Ирина разбирала, хотела кое-что для вас отложить, но ведь мы не знали, что вы сумеете довезти сами.

— Мне от неё ничего не нужно, — ответила Татьяна. — Пусть только приедет. С ней хоть можно поговорить о чём-нибудь, чего мы ещё не слышали.

— Ей тоже о вас хочется услышать. Я передам. Маша, а зелёное платье твоё? Я ещё в передней заметила, какой хороший цвет. Сначала решила, у Мама взяла и переделала.

Мария рассказала о Харькове и Софье. Ксения слушала с интересом, пока племянница не назвала цену. Тогда всплеснула руками: за ношеное платье прежде столько бы не просили. Мария стала объяснять, как много пришлось переделать.

— Всё равно дорого, Машенька. Я тебе найду лучше, Ирина знает женщину в Ялте.

— Мне это нравится. Другого я пока не хочу.

Она произнесла это спокойно и посмотрела на меня. Мне захотелось улыбнуться ей, но я заметил, что тётя следит за её взглядом. Ксения повернулась ко мне, словно собиралась о чём-то спросить. Мария сама договорила:

— Илья Ильич его нашёл. Я мимо ходила и не замечала. Он позвал примерить, вот и купили.

— Тогда хорошо, что позвал, — сказала Ксения. — Издали и не скажешь, что перешивали. Ценам я каждый день удивляюсь, пора бы уж привыкнуть.

Николай вернулся к прерванному рассказу. Сестра слушала его теперь молча, пока он не дошёл до ночного отъезда из Царского. Тогда положила ладонь поверх его руки.

— Я пробовала попасть к тебе, — сказала она. — Мне отвечали, что нельзя. Всё время думала, надо ещё раз попросить, через другого человека. А потом уже собралась в Крым. Ты хоть знал, что я хотела приехать?

Николай ответил, что знал. Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке. Несколько мгновений мы молчали. Из-за двери донёсся спор мальчиков: Василий уверял, что умеет рисовать лошадь, Алексей требовал показать без седла, иначе туловища всё равно не видно. Ксения невольно улыбнулась и убрала руку.

За чаем стали говорить о крымской зиме. Я прежде слышал о Дюльбере от Ящика, но Ксения помнила другие подробности: тесноту, чужие шаги возле дверей, привычку слушать, кто проходит, прежде чем начать разговор. Рассказала, как сыновья спорили о том, чья очередь идти к окну и смотреть, не пришёл ли кто-нибудь с известием. К ночи каждый начинал уверять, что дежурил больше остальных.

— Я сердилась, что они спорят. Потом сама подошла к окну и стояла, пока ноги не заболели. Вернусь — ничего. Через минуту опять хочется посмотреть. Мама, ты ведь тоже выходила, только нам говорила ложиться.

Мария Фёдоровна возразила: выходила узнать, есть ли новости, а не стоять у окна. Ксения засмеялась и дала матери договорить. Николай расспросил о Задорожном, которого сестра упомянула, вспоминая караул. Ксения рассказала, как он требовал подчиняться и как отказывался выдать их людям, приходившим из Ялты.

— Мне хотелось, чтобы он ушёл. А когда приходили другие, я ждала, что он выйдет им навстречу. Можешь представить? Мы ругались с ним, просили отпустить, а потом прислушивались, здесь ли он ещё. Теперь я вспоминаю его чаще, чем людей, которые только обещали нас выручить.

Николай придвинулся к сестре и попросил рассказать подробнее о людях, приходивших за ними. Я вспомнил Юровского, уверявшего, что его отказ ничего не изменит: вместо него поставят другого. Его лицо помнил отчётливо, а человека, о котором говорила Ксения, представлял только по её рассказу. Теперь хотелось увидеть и его.

Мальчики вернулись с тетрадью. Алексей показал бабушке страницу, которую она надписала ему в Самаре, затем нашёл рисунки и принялся объяснять дорогу Василию. Тот добрался до собственного изображения лошади и попытался вырвать лист. Алексей не дал. Пришлось показать всем. У лошади оказались очень короткие передние ноги, зато хвост занимал почти полстраницы. Николай предположил, что животное взбирается на гору. Василий немедленно согласился и дорисовал склон.

Мария принесла сохранённый портрет, который нарисовал Глеб Боткин. Услышав имя художника, Ксения обратилась к доктору. Он рассказал, где оставались дети и как надеется привезти их сюда. Услышав и о семье Харитонова, она вспомнила детские вещи, оставшиеся в Ай-Тодоре. Предложила повару посмотреть, что подойдёт, и тот с благодарностью согласился. Он назвал возраст младших, объяснил, что дочь почти догнала мать ростом, и Ксения велела записать мерки. Предложенные платья и обувь он хотел показать жене прежде покупки новых.

Чай уже убирали, когда Ксения заговорила об Ирине. Она хотела привезти дочь с маленькой внучкой. Николай сказал, что рад будет видеть обеих. Татьяна спросила, сильно ли выросла малышка, а тётя принялась рассказывать, какие слова та выучила. Анастасия смеялась и требовала повторить. Я заметил, что Александра тоже улыбается, слушая о ребёнке.

— Тогда я их завтра позову, — сказала Ксения. — Если удастся собрать, приедут все. Феликс хотел повидать тебя, Ники. Он знает, что вы добрались.

Александра перестала улыбаться. Николай посмотрел на неё, прежде чем ответить сестре.

— Ирина с дочерью пусть приезжают. С Феликсом я сейчас встречаться не хочу.

Ксения молчала так долго, что было слышно, как в соседней комнате ставят чашки на поднос. Сёстры переглянулись. Ольга поднялась, позвала мальчиков в сад, но Василий отказался: ему ещё не показали последнюю страницу. Ксения сама велела ему идти. Анастасия забрала тетрадь и ушла с ними. Мария задержалась, пока мать не попросила оставить взрослых.

Я тоже поднялся. Николай остановил меня: хотел, чтобы я остался. Ксения взглянула на брата, но о моём присутствии ничего не сказала. Я сел ближе к двери, откуда уже не мог видеть уходящую Марию.

— Это ведь муж моей дочери, — произнесла Ксения. — Ты хочешь, чтобы я ей сказала: тебя ждут, а его оставь дома?

— Да. Именно это я и прошу передать.

— Они оба радовались вашему спасению. Ирина всё спрашивала, когда вас наконец увидим. Мне теперь сказать, что ничего не переменилось?

Александра заговорила прежде мужа. Сидела прямо, обеими руками придерживая лежавший на коленях платок. Мне уже был знаком этот голос: каждое слово она произносила отчётливо, чтобы не пришлось повторять.

— Мы приехали вчера, Ксения. Я рада видеть Ирину и её ребёнка. Феликса я видеть не хочу. Он убил человека, который приходил к нам в дом. Я помню, как он сам бывал у нас прежде. Сейчас не могу представить его за этим столом.

— Аликс, так мы никогда не сможем собраться семьёй. Мне всякий раз придётся решать, к кому идти, и объяснять Ирине, отчего опять одна.

— Сегодня ты пришла к брату. Зачем тебе обязательно приводить ещё и его?

Ксения посмотрела на мать. Мария Фёдоровна заговорила сама, прежде чем дочь успела обратиться к ней.

— Оставьте сейчас. Ксения, ты ещё не рассказала, кто из мальчиков приедет. Я хочу видеть всех у себя, хотя бы один раз. Договоримся о дне, потом позовём Ирину.

— Мама, она с мужем приедет. Вот об этом и спрашиваю.

— Ты прекрасно знаешь, почему я не хочу его принимать, — ответил Николай. — Я и прежде не скрывал своего мнения. Ты можешь с ним не соглашаться, но из-за этого я его не переменю.

Ксения отвернулась к окну. В саду кто-то засмеялся, и она словно на мгновение собиралась тоже подняться и уйти туда. Но осталась.

— Я не стану говорить, будто любила Распутина. Я думала, он отнимает у тебя людей, которым можно доверять. Мы приезжали, спорили, уходили ни с чем. Аликс писала тебе о нём, передавала советы. Вы решали, кто останется министром, кто уйдёт. Это касалось всех нас, Ники. Не только ваших домашних дел.

— Я принимал решения, — сказал Николай. — За каждое отвечаю сам. Даже когда прислушивался к жене или к кому-нибудь ещё. Феликсу это не давало права убивать.

Я помнил письма Александры, её настойчивые просьбы сохранить Протопопова, её уверенность в советах «Друга». В Ряжске она говорила о том, как чужие обвинения заставляли её защищаться прежде, чем собеседник успевал начать. Теперь напротив сидела сестра мужа, которая считала себя вправе напомнить и о другом. Ксения ждала ответа, и я невольно повернулся к Александре вместе с нею.

— Да, я передавала его советы. Ники не всегда их принимал. И мои тоже. Я писала ему о Протопопове, просила сохранить его на месте. Считала это нужным и убеждала мужа. Но вы могли спорить с нами. Феликс пригласил человека в свой дом и убил. После этого я должна впустить его к себе, потому что иначе Ирине будет неприятно приехать одной?

— Ты заставляешь меня говорить за него, — ответила Ксения. — Я не была в том доме. Я пришла к тебе. Ирина ничего вам не сделала. Она всё равно услышит, что её муж здесь не должен показываться. Ты думаешь, она приедет после этого одна?

— Тогда она не приедет, — сказала Александра. — Я буду жалеть. Но Феликса сегодня всё равно не позову.

Николай встал и прошёл к сестре. Та повернулась к нему, ожидая, что он скажет. Я видел, как трудно ему начать. Ещё час назад он смеялся с нею, показывал смешной рисунок племянника и не отпускал её руки.

— Ксения, я хочу, чтобы вы приходили. И твои мальчики, и Ирина. Феликса я не приму. Надеюсь, ты всё-таки захочешь увидеть меня снова, когда мы перестанем говорить о нём.

— Я не затем ждала тебя всё это время, чтобы уйти и больше не приходить, — ответила сестра. — Только сегодня мне казалось, что всё будет легче. Вы живы, мы рядом. Хотелось сразу всех позвать. Обнять друг друга, рассказать, что перенесли. А мы опять ссоримся о том же, о чём спорили прежде вашего отъезда.

Николай взял её за руку, но Ксения ещё не договорила. Она вдруг заговорила о младшей сестре, о том, как трудно теперь собрать родных даже в одном городе, не говоря уже о разных концах России. Мать подхватила, и несколько минут они перебирали имена. Наконец Ксения попросила Николая написать Ирине самому.

— Напиши, Ники. О вас, о девочках. Мне хочется, чтобы она прочла что-нибудь ещё, кроме приглашения, от которого только огорчится.

Николай согласился написать. Пока он искал бумагу, Ксения встала и отошла к матери. Они заговорили вполголоса. Александра попросила меня открыть окно: в комнате стало душно. За стеклом я увидел Марию и мальчиков. Василий изображал хромую лошадь со своего рисунка. Алексей смеялся и пытался объяснить, как она должна двигаться, если передние ноги такие короткие.

Когда Николай закончил, Ксения прочла приглашение. Об Ирине и ребёнке он написал тепло, Феликса не упомянул. Сестра сложила письмо и попросила позвать сына: пора ехать. Я вышел в сад и нашёл Василия, который теперь требовал оставить его ещё ненадолго. Услышав, что мать ждёт, он побежал к дому, бросив тетрадь Алексею.

Ксения простилась с Александрой. Обе наклонились поцеловать друг друга, но не обнялись, как при встрече. Николай проводил сестру к экипажу. Я шёл следом с оставленной Василием шапкой. Мальчик забрал её, а Ксения вдруг обратилась ко мне.

— Вы пойдёте с ними и дальше? Поедете в Англию?

Я сказал, что останусь с семьёй. Она хотела спросить ещё что-то, потом покачала головой и попросила приезжать к ней вместе с Ники. У неё, по её словам, осталось столько вопросов, что она до вечера бы меня не отпустила. Николай обещал навестить её послезавтра. Она взяла его за руку и держала, пока кучер не спросил, можно ли трогаться.

В доме Мария Фёдоровна стояла возле окна, откуда было видно, как уезжает дочь. Николай подошёл, но мать не сразу повернулась к нему.

— Я знала, что вы не со всем согласитесь. Только надеялась хотя бы сегодня обойтись без этого. У меня оба ребёнка здесь, а один опять уезжает в слезах.

— Она попросила привести Феликса, Мама. Что мне было ответить?

Мария Фёдоровна промолчала. С улицы донёсся шум экипажа, уже за воротами. Потом она взяла сына под руку и повела обратно к Александре. Я не пошёл с ними. Мне хотелось найти Марию, и я отправился в сад.

Она ждала на той же скамье, где осталась с мальчиками. Услышав шаги, подняла глаза от книги и поманила меня к себе. Спросила, из-за чего тётя уехала раньше. Я рассказал о приглашении Юсуповых. Мария сразу догадалась, что именно ответила мать.

— Я хочу Ирину увидеть, — сказала она. — Мы столько времени ни с кем не встречались. А теперь они здесь, и всё равно выходит трудно. Вы думаете, она придёт?

— Не знаю. Отец написал ей сам.

Она отложила книгу. Я сел рядом, обнял её за плечи. Она придвинулась, но разговор об Ирине ещё не закончила. Вспоминала, как та приехала к ним перед свадьбой и сёстрам всё хотелось увидеть её фату поближе. Анастасия тогда утверждала, что наденет непременно такую же, и сердилась, когда ей напоминали, сколько ещё лет ждать.

— Настя теперь скажет, что не помнит. Она от всего, чего стесняется, так отрекается: не было, не говорила. А я помню. И ты помни, Илья, я тебе сейчас рассказала.

Я повернулся к ней. Мария заметила, как выговорила моё имя, и покраснела, но исправляться не стала. Я взял её руку с книги, и она сама переплела пальцы с моими. Некоторое время мы сидели молча.

Потом девушка спросила, отчего я смотрю в сторону дома. Я признался, что боюсь, как бы нас не позвали. Она рассмеялась и сказала, что ей тоже хочется ещё посидеть. Но когда послышался голос Татьяны, сама отозвалась. Мать ждала Марию, чтобы закончить начатое утром чтение. Я проводил её и остался у дверей, пока не услышал, как она находит нужное место в книге.

На другое утро я доставил в Тобольск приглашения Марии Фёдоровны. Евгения Андреевна прочла своё при детях и попросила назвать комнату, где их хотят поселить. Я ещё не видел её. Вместе с ответом привёз Харитонову этот вопрос, и повар отправился смотреть гостевой дом прежде обеда. Боткин пошёл с ним. Теперь оба расспрашивали о печах, о кроватях, о том, где устроить тех, кто приедет. Ящик вернулся из Ялты с известием, что человек, о котором говорили, согласился прийти двадцать первого. Он хотел увидеть списки и бумаги прежде, чем решать, возьмётся ли сопровождать семьи.

До встречи с Бьюкененом оставалось пять дней. Николай готовил известие о нашем прибытии, а Ольга проверяла, все ли имена внесены в дополнение. Бумаги всё ещё занимали его утро, но после обеда он уже смог уйти с сыном в парк. Я продолжал лечение Александры, пока она отдыхала. Без переездов ей было легче: она сама дошла до веранды и попросила поставить кресло там, откуда видела гуляющих. К вечеру вернулась в комнату с Марией, уставшая, но довольная тем, сколько прошла.

Двадцатого Николай поехал в Ай-Тодор, как обещал сестре. Я отправился с ним в экипаже. На этот раз мне не нужно было выбирать место для перехода или следить за возвращением. Мы ехали обычной дорогой, и я слушал, как Николай рассказывает о сыновьях Ксении, помогая не перепутать имена. О Феликсе он не говорил.

Сестра встретила его у входа. Вынесла письмо от Ирины, адресованное ему. Пока Николай разворачивал лист, Ксения позвала меня пройти в дом. Василий тащил из комнаты коробку солдатиков, которую хотел передать Алексею. Под крышкой что-то звенело. Мальчик открыл показать, и я увидел, что к фигуркам привязаны аккуратные деревянные ружья.

— Это я вчера сделал. У них опять армия будет. Только скажите ему, пусть не развязывает, нитки короткие.

Ксения забрала коробку и велела сначала перевязать снаружи. Сын убежал искать бечёвку. Николай дочитал письмо, передал его сестре и остался возле окна, пока она читала. Я ждал у двери, не пытаясь заглядывать в лист.

— Ирина пока не приедет, — сказал он мне. — Пишет, что рада нашему спасению, но без мужа не приедет. Детям передаёт любовь. Ей тяжело думать о встрече, на которую мы не зовём Феликса.

Ксения опустила письмо. Спросила, хочет ли он ответить сейчас. Николай сказал, что напишет дома. Она не стала возражать, только заметила, что девочки могли бы встречаться и без родителей. Брат ответил, что поговорит с ними.

В гостиной было холоднее, чем у нас. Ксения предложила растопить камин. Николай ответил, что скоро согреется, и тогда она велела пересесть ближе к окну, куда уже падало солнце. Сама села рядом с братом, попросила рассказать о Лондоне. Николай начал с лица Георга в ту минуту, когда мы появились. Она слушала, улыбаясь, а потом стала расспрашивать о Мэй и об английском доме, который ещё предстояло выбрать.

Сестра просила описать Мэй, перебивала и сама припоминала детали: всё ли тот же жемчуг, всё ли так прямо держится, когда сидит. Николай отвечал, а потом показал, как Георг отступил, увидев нас посреди комнаты. Ксения рассмеялась и потребовала от меня подтвердить: именно так? Я показал, где стоял тогда сам, и она представила это ещё лучше. Вспомнив об Ирине, Ксения на минуту умолкла. Брат тоже замолчал, а потом она спросила, не отложить ли ему варенья, которое всегда любил прежде. Николай ответил, что хотел попросить ещё с прошлого приезда. Варенья она положила слишком много, и он стал жаловаться, а сестра уже смеялась.

Когда мы собрались ехать, она попросила Николая зайти ещё. Он обещал приехать на следующей неделе и спросил, будут ли дома остальные мальчики. Ксения ответила, что соберёт их. Меня она тоже пригласила, но на этот раз нашла время спросить, о чём собиралась говорить ещё в Хараксе.

— Скажите, вы правда можете быть в комнате, а мы вас не увидим? Мама описывала мне это в письме. Я тогда думала, она объясняет, как вы скрывались от часовых. Здесь вы всё время сидели передо мной.

Я ответил, что могу. Николай рассказал, как в первое утро Татьяна вошла к нему и решила, что ему плохо: отец показывал на человека, которого она не видела. Ксения перестала улыбаться и спросила, как скоро он сумел ей объяснить.

— Мне бы рядом с таким человеком трудно пришлось. Я сама с собой разговариваю, когда одна. Иногда и вслух отвечаю тем, с кем поссорилась. Вы бы сколько всего обо мне узнали! Теперь ещё и про Феликса слышали, а хорошего я вам почти ничего не успела рассказать.

Я сказал, что успела. Повторил несколько слов о Василии, которые она произнесла до обеда, и Ксения улыбнулась, потом понизила голос и спросила, узнает ли меня её горничная при следующем приезде. Я ответил, что приду с тем же лицом, и Ксения попросила передать шапку: слуга уже принёс её из передней. Ей хотелось самой проводить нас.

Она проводила нас до ворот. Брат помог ей спуститься по ступенькам, хотя сестра уверяла, что сама по ним бегает весь день, а потом они ещё долго не могли проститься. Коробку Василия я поставил себе на колени. На ухабе внутри стукнуло, пришлось придержать крышку, а Николай заглянул под бечёвку и попросил по приезде передать Алексею прежде обеда: тот ещё успеет ответить двоюродному брату.

В Хараксе я отнёс солдатиков Алексею. Мальчик распутал бечёвку, снял крышку и сразу стал выяснять, кто именно придумал новые ружья. Я повторил объяснение Василия. Николай прошёл к Александре, а я остался, пока Алексей расставлял фигурки. Он хотел отправить кузену что-нибудь взамен и позвал сестёр посмотреть, хорошо ли получилось.

Мария пришла с Ольгой. Одна помогала разбирать солдатиков, другая расспрашивала меня об Ирине. Услышав об отказе, Ольга попросила объяснить, что именно написала кузина. Я ответа не читал, мог передать только слова Николая. Ольга ушла к нему, а Мария осталась, рассматривая маленькие деревянные ружья.

— Мы ей сами напишем, — сказала она. — Я даже не знаю, что она здесь читает, куда ходит. Всё собиралась спросить, когда придёт, теперь ещё ждать сколько угодно. Настя, у тебя её адрес есть?

Анастасия заглянула из коридора и сказала, что адрес даст бабушка. Тётя Ксения всё равно ей пишет, можно передать вместе с её письмом. Затем она попросила Марию оставить солдатиков: Алексей уже дважды выставил их в ряд, а сестра всякий раз забирает одного посмотреть.

Писать собрались в комнате Ольги и Татьяны. Я зашёл туда позже, услышав, как меня зовёт Мария. Ей нужно было вспомнить название деревни, где в первый раз остановились после Екатеринбурга. От этого названия они хотели начать рассказ о дороге. Я объяснил, что первый ночлег был на отдельном дворе, и назвал Матвея Степановича. Ольга начала записывать, затем оставила карандаш.

— Так мы до завтра будем писать. Она спросит, что мы сейчас делаем, а мы ей опять весь путь пересказываем. Мы даже не знаем, сколько тётя уже успела рассказать.

— Тогда про сейчас, — согласилась Татьяна. — Про бабушку, про Бэби. Маша про своё платье напишет.

— У неё одного платья на три страницы выйдет, — сказала Анастасия. — Придётся Ирине отдельно написать, что мы тоже живы и у нас тоже есть что рассказать.

Мария велела ей самой заняться письмом. Анастасия придвинула лист, но, написав обращение, задумалась. В конце концов спросила, не странно ли совсем не упоминать мужа Ирины. Именно из-за него кузина не приехала.

— Мама не просила нас с нею ссориться, — сказала Ольга. — Я только что говорила. Пусть Ирина знает, что мы хотим её видеть. А если ей трудно прийти, можем хотя бы писать друг другу. Теперь-то письма недалеко носить.

— Тогда я начну с её дочки, — решила Анастасия. — Спрошу, правда ли она так говорит, как тётя рассказывает. Тётя же всегда ещё от себя прибавит. Ребёнок чихнул, а у неё выходит, будто целую речь произнёс.

Она взялась за карандаш. Татьяна заглянула через плечо и тут же потребовала поправить одну строчку: нельзя начинать с того, будто тётя Ксения ничего не умеет рассказывать. Младшая пожаловалась, что так до вечера не кончит. Но стёрла написанное и начала снова, на этот раз прикрывая ладонью.

Я больше не подсказывал. Мария читала своё, наполовину повернувшись ко мне, и спрашивала только, ясно ли вышло. Она действительно писала о платье, затем о том, как мы ходили к морю. Про камним она рассказала, а про поцелуй — нет. Когда дошла до этой части, я поднял на неё глаза. Она улыбнулась и попросила подать другой лист.

Письмо закончили перед ужином. Ольга отнесла его родителям, чтобы вложить в общий конверт: Николай тоже собирался отвечать племяннице. Мария вышла со мной в коридор. Там задержалась возле моей двери и спросила, не потерял ли я камень с берега.

— Я всё собиралась его посмотреть. С тех пор только о другом и говорили.

Камень оставался в кармане. Я достал и подал ей. На сухой поверхности серая жилка была почти незаметна. Мария сказала, что мокрым он красивее, но отдавать не стала. Вошла со мной в комнату и положила его на край рисунка, который за день упал со стола.

— Здесь пригодится. А завтра пойдём ещё? Я уже знаю, где спускаться, долго искать не будем.

Я обнял её, прежде чем ответить. Она сама подняла лицо, и теперь мне было легче поцеловать её, хотя в коридоре были слышны шаги. Мария отстранилась, прислушалась и засмеялась: шёл доктор, которого ждали к чаю. Мы вышли следом. По пути она взяла меня за руку, а у столовой остановилась поправить мне воротник, за который только что держалась.

Глава двадцать восьмая. В дорогу

Человек из Ялты приехал двадцать первого октября с большим опозданием. Мы с Марией уже успели вернуться от моря. Она унесла матери найденную на берегу раковину, а я застал Харитонова в передней. Повар выглядывал во двор всякий раз, когда скрипели ворота. На столике остывал чай, к которому он так и не притронулся.

Приезжий вошёл, отряхивая шляпу. Пальто на нём было вытерто у карманов, зато перчатки он берёг: снял, расправил каждый палец и сложил за отворот. Ящик представил Петра Антоновича Климова, прежде обер-кондуктора. Теперь он сопровождал пассажиров и багаж по тем дорогам, которые ещё удавалось проехать.

— Списки при вас? — спросил он Харитонова. — Мне сказали, семьи служащих. Сколько взрослых, сколько малолетних? И бумаги, по которым поедут, лучше бы видеть.

Повар повёл его к Марии Фёдоровне. Я последовал за ними. Климов поклонился у дверей и, садясь, не сразу решился придвинуть кресло. Первые вопросы задавал, глядя на Ящика, словно тот должен был разрешить ему обращаться к хозяйке. Но когда Боткин назвал Тобольск, приезжий перестал следить за своими манерами.

— Так они в Сибири! Мне в Ялте сказали: привезти с севера. Я думал, Курск, может, Москва. До Тобольска я нынче не доеду.

— Вы же ездили туда, — напомнил Харитонов. — Тимофею Ксенофонтовичу так передали.

— Ездил. До войны служил на Пермской дороге, после перевели. Нынче дальше Харькова не бывал. Это другой проезд, Иван Михайлович. В Харькове ещё знаю, к кому пойти. За ним всякий раз спрашиваю заново.

Мария Фёдоровна попросила карту. Климов развернул её, положил очки и некоторое время молча водил пальцем по железнодорожным линиям. Я узнал путь, которым мы добрались от Челябинска до Волги. Харитонов тоже наклонился поближе, надеясь, что приезжий сейчас назовёт знакомые станции.

— Через Самару шли? — Климов поднял глаза на доктора. — Когда?

— В августе. Дальше на барже, потом сухим путём.

— Теперь там красные. Недавно опять заняли. Оттого и нельзя считать по вашей поездке. Кто с багажом проходит, кто через огороды перебирается, а поезд насквозь вам никто не подаст. Я до Сибири сперва сам доберись, потом обратно с детьми. Это на сколько меня нанять хотят?

Харитонов отодвинул карту. Несколько дней он ждал этого человека, записывал вопросы жены, вчера даже принёс сюда деньги для задатка. Теперь Климов убирал очки, а повар всё держал раскрытый список перед собой.

— Жена ждёт известия. Я надеялся сегодня отправить ей ответ. Мы ведь не один день вас разыскивали.

— Я пришёл договариваться. Про Тобольск первый раз слышу. Мне за одно отвечать, а вы спрашиваете за другое.

— Мне нужны дети здесь. Я не могу каждому сначала полжизни рассказывать, чтобы узнать, поедет он или нет.

— Иван Михайлович, — позвала его Мария Фёдоровна. — Пётр Антонович только что объяснил, что может. Сядьте, пожалуйста. Я ещё не всё у него спросила.

Повар сел возле меня. Климов вытер очки, хотя до сих пор ими не пользовался, и наконец надел. Государыня попросила назвать людей на прежней дороге, к которым ещё можно обратиться. Он вспомнил двоих, затем одного вычеркнул: тот собирался уехать ещё весной. Оставил имя бывшего сослуживца в Тюмени и подробно объяснил, где искать его дом.

— Алексей Фомич Буров. Он там свой, сёстры живут, деваться ему особо некуда. Вот этому можно написать. Устроит по приезде, разузнает, куда отправляют пассажирские вагоны. Только отвечать за него не стану, давно не видались.

Климов посоветовал начать с Тюмени, если Буров поможет найти там жильё. Доктор спросил о почтовом тракте. Климов не стал угадывать его нынешнее состояние, зато рассказал, у кого в Тобольске обычно нанимали подводы, и попросил вписать в письмо прежнюю свою должность: по одной фамилии Буров мог его не вспомнить.

Мария Фёдоровна продиктовала просьбу. На этот раз я записывал, положив локоть на стол. Буквы всё ещё получались крупными, но строку удавалось держать. Климов прочёл адрес и поправил название переулка. Затем спросил, с кем пойдёт письмо.

— Со мной, — ответил я. — Я сумею доставить его быстрее обычной почты.

Он посмотрел на меня, ожидая названия поезда. Я его не назвал. Объяснять при нём всю свою небольшую жизнь мне сейчас не хотелось, а для его письма достаточно было обещания дойти до адресата. Климов сложил карту и попросил известить, если Буров ответит. Сам он собирался через несколько дней в Харьков и согласился по пути узнать о дальнейшем движении на север.

После его ухода Харитонов остался возле стола. Мария Фёдоровна ещё расспрашивала Ящика, кто рекомендовал Климова, а повар разглядывал письмо, которое теперь нужно было везти вместо готового ответа. Когда мы вышли, он попросил меня пройти с ним к гостевому дому.

Комнаты для приезжающих уже освободили. У одной кровати не хватало тюфяка, зато возле окна стоял длинный стол, за которым могли усесться дети. Харитонов провёл меня по всем помещениям, объясняя, где хотел бы уложить младших, и остановился у пустого шкафа.

— Я ей описал, — сказал он. — Только она думает, я хвалю, чтобы поскорее ехала. Про печь три раза спрашивала. Женя ведь сюда за мной соберётся, как в Тобольск. А я опять скажу: поживи пока без меня, я у своих хозяев.

— Вы можете показать ей сами. Я привезу Евгению Андреевну, и вы вместе всё посмотрите.

Он долго смотрел на меня. Потом вернулся к окну и попробовал раму: туго ли закрывается. Хотел, чтобы к приезду жены здесь уже было тепло, хотя до настоящего переезда оставалось неизвестно сколько.

— Спроси её, — сказал он наконец. — Я после завтрака буду свободен. Если согласится, пусть приходит. И письмо отнеси сегодня, Илья Ильич. Она ждёт.

Я отправился в Тобольск ещё до обеда. Евгения Андреевна выслушала рассказ о Климове, не выказав того разочарования, которого я опасался. Лишь позвала Катю и велела пока не разбирать узлы обратно. О моём предложении задумалась дольше. Спросила, сможет ли муж встретить нас у самого дома, а потом — сколько времени её не будет возле детей.

— Ненадолго. Посмотрите комнаты, поговорите и вернётесь со мной. Иван Михайлович будет ждать.

— Я знаю, что обратно, — сказала она. — Он мне всякий раз об этом говорит. А вот как самой взять и уйти отсюда, никак не представлю. Катя, ты останешься с младшими? Я завтра попробую. Хоть своими глазами увижу, куда нам ехать.

Вечером я нашёл Бурова. В Тюмени я ещё не бывал. Узнал по памятным мне изображениям пристань, добрался до неё и дальше пошёл по названному Климовым адресу. В названном доме жили его сёстры, а самого пришлось ждать с работы. Он пришёл голодный, сперва сердился, что опять кто-то требует хлопот, но, прочитав письмо, пригласил к столу. Мы говорили до темноты. Буров соглашался встретить обе семьи и помочь с жильём. О дальнейшей дороге обещал узнать у служащих станции, с которыми виделся ежедневно.

Когда я вернулся в Харакс, Мария сидела у меня с книгой. Рисунок, который она подарила, лежал под белым камнем на столе. Она подняла глаза и первым делом спросила, ел ли я. Пришлось признаться, что в Тюмени выпил только чаю, всё торопил хозяина рассказать о поездах.

— Пойдём. Иван Михайлович тебе оставил, только уже хотел убирать. Он всё спрашивал, вернёшься ли к ужину.

Я обнял её сзади, пока она закладывала страницу. Мария откинула голову мне на плечо и позволила немного так постоять. Потом высвободилась и взяла меня за руку.

— Сначала поешь. Я ведь тоже тебя ждала, а ты сейчас сядешь и будешь думать о тарелке.

За едой я рассказал, как нашёл дом. Она слушала, задавала вопросы о детях Харитонова, потом потребовала назвать знакомую ей часть дороги: где теперь окажется Таня Боткина, если уедет. Пришлось принести карту. Мария сама нашла Тобольск и провела пальцем к Тюмени. Расстояние на бумаге показалось ей совсем небольшим. Я объяснил, что по земле оно займёт несколько дней.

— Я ей напишу, — решила она. — Мы всё говорим об их приезде, а сама я давно ничего не передавала. Ты завтра возьмёшь?

Я обещал. Она ушла писать, а я доел и поднялся следом. У дверей комнаты сестёр ещё успел услышать, как Мария спрашивает у Ольги о книге, которую читала Таня Боткина. Я вернулся к себе, чтобы не мешать.

Наутро Евгения Андреевна встретила меня уже одетая. Катя всё ещё поправляла ей воротник. Мать отстранила её руки, попросила ещё раз посмотреть за младшими и вышла со мной во двор. У калитки остановилась.

— Здесь? Я думала, нужно куда-нибудь отойти. Ваня всё за угол выходил, когда прощался.

Мы отошли так, чтобы нас не было видно из окон. Она подала руку и назвала гостевой дом в Хараксе, где её ждал муж. Когда оказались перед ним, сначала крепче сжала мои пальцы, а затем совсем перестала меня замечать.

Харитонов стоял на крыльце. Жена пошла к нему, оглядывая деревья и белую стену дома, и только у ступеней посмотрела в лицо. Он обнял её, но она почти сразу отстранилась: хотела видеть всё, пока верит, что действительно приехала. Я шёл рядом, когда они входили.

Комнаты оказались светлее, чем она ожидала. Евгения Андреевна открыла шкаф, присела на кровать, спросила, не холодно ли будет от стены. Муж отвечал и всё пытался показать следующую комнату, а она возвращалась к окну, откуда между деревьями была видна вода.

— Это море, Ваня? Прямо отсюда видно? Ты мне говорил, а я думала, ты ходишь туда, когда свободен.

— Можно и ходить. Я ещё сам толком не спускался, всё собираюсь. Тут за поворотом дорожка.

— Здесь занавески нужно плотнее, — сказала она, повернувшись к комнате. — Девочки станут переодеваться, а по двору ходят. Я наши возьму, подойдут. И к столу лампу, Катя вечером читает, младший лезет смотреть через плечо, оба друг другу заслоняют.

Повар обрадовался этим распоряжениям больше, чем её похвале комнатам. Начал записывать, что сделать до приезда, пока жена проверяла дверные ручки. Одна заедала. Он навалился плечом, открыл и обещал попросить плотника. Евгения Андреевна тут же попробовала сама, чтобы после у детей хватило сил.

Потом нас позвали к Марии Фёдоровне. Та знала о посещении и захотела увидеть гостью. Евгения Андреевна поправила волосы перед маленьким зеркалом, спросила мужа, не криво ли застегнулась. Он заверил, что всё хорошо. Я вышел вместе с нею, оставив повара дождаться у дома: он ещё хотел сам поговорить о ремонте.

У крыльца Джой обнюхал её юбку и побежал к Алексею, который звал его из передней. Евгения Андреевна узнала собаку, потом увидела самого мальчика. Он поздоровался и спросил, приехали ли дети. Пришлось объяснить, что пока она одна, посмотреть место. Алексей хотел проводить её, но за ним уже пришёл отец: они собирались гулять. В коридоре Евгения Андреевна увидела Демидову. Остановилась, взяла её за руки и начала спрашивать, как та вынесла всю дорогу. Анна Степановна ответила, что теперь отдыхает, хотя в руках держала целую стопку белья. Евгения Андреевна посмотрела на неё и впервые с нашего перехода засмеялась.

— Вот и отдых. Всё при себе, чтобы никто не подумал, будто ты без дела.

— Это моё, — ответила Демидова. — Я сама менять хотела. Чужое пусть пока полежит.

Мария Фёдоровна приняла нас без долгого ожидания. Евгения Андреевна поклонилась и начала благодарить, но на вопрос о комнатах сразу заговорила иначе. Объяснила, где поставит детские кровати, что нужно исправить у двери и какие занавески собирается привезти. Государыня позвала Ящика, велела записать просьбы и спросила, не слишком ли тесно будет всем вместе.

— Просторно, Ваше Величество. Я только не знаю, на сколько нам рассчитывать. Чтобы потом с детьми опять не искать квартиры.

— Пока мы здесь, здесь и живите. Я предложила комнаты для того, чтобы Ивану Михайловичу не приходилось ездить к вам через Илью. Мы уже отняли у вас столько времени с мужем.

Евгения Андреевна опустила глаза. Я стоял возле неё и видел, как она комкает снятые перчатки. На этот раз привычной благодарностью ответить не сумела.

— Он сам хотел остаться, — сказала она. — Я знаю. Только мне хотелось хотя бы понимать, когда он вернётся. Теперь комнаты есть, я видела. Можно детям рассказать, где будут спать. А раньше я им говорила: приедем к папе. Спросят куда, я опять: к папе. Они уже смеялись, что больше я ничего не знаю.

Мария Фёдоровна попросила прислать письмо о том, как устроится дорога. Обещала поговорить с сыном о дальнейшей помощи. Вошедшая Ольга узнала гостью и передала привет матери. Александра отдыхала после лечения, и звать её не стали. Евгения Андреевна попросила поблагодарить за приглашение, затем сама напомнила мне о возвращении: дети ждут, а она ещё хочет попрощаться с Ваней.

У гостевого дома Харитонов уже держал приготовленный для жены свёрток. Ксения передала вещи, которые обещала, и он отобрал несколько, по его мнению, подходящих младшим. Жена развязала узел, посмотрела размеры и оставила половину.

— Здесь мне столько не донести. И зачем сейчас всё тащить обратно, если сами приедем? Вот это возьму, на дорогу нужно. Остальное оставь в шкафу.

Он помог ей связать отобранное. Пока прощались, я стоял рядом, разглядывая занавеску. Слышал, как повар объясняет, где спит сам, — в главном доме, но потом перенесёт вещи к ним. Жена попросила уже перенести, хотя бы рубашки. Хотела, чтобы он тоже начал здесь устраиваться.

Мы вернулись в тот же тобольский двор. Евгения Андреевна постояла, всматриваясь в окна, затем быстро пошла к двери. Дети встретили её в передней. Она усадила их и стала рассказывать о комнатах, а я отнёс Татьяне Боткиной письмо Марии. До выхода из дома успел услышать, как Кирилл спрашивает, далеко ли от новой постели до моря.

В Хараксе меня остановил Николай. Он только что вернулся с прогулки и собирался зайти к жене. Спросил о визите Евгении Андреевны, выслушал, а потом предложил пройти с ним ещё немного. Мы свернули на пустую дорожку возле дома.

— Мария сказала, что хочет завтра помогать вам с книгами для Боткиных. Вы вместе выбираете?

— Она знает, что Таня любит читать. Я собирался спросить доктора, что можно передать.

Николай кивнул, но не вернулся к дому. Я уже понял, что о книгах он спросил для начала, и готовил ответ на вопрос, которого всё ещё не было. Остановился только тогда, когда он сам заговорил.

— Я вижу, что происходит между вами. Маша не умеет этого скрывать. Да и вы тоже. Мне хотелось, чтобы она прежде сказала сама, но ждать, пока вы оба решитесь, видимо, придётся долго.

— Я люблю её, — ответил я. — И хочу быть с нею. Не только здесь.

Он посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось прибавить всё сразу: про море, про её ладонь, про то, как жду каждый вечер. Я удержался. Эти воспоминания не помогли бы ему ответить.

— Знаю, что вы к ней привязались. Вы столько времени провели возле детей, а Маша сама всегда старалась быть рядом. Я рад, что ей хорошо. Но я ведь помню наш первый разговор, Илья. Вы сказали, что человеческой жизнью не жили. С тех пор прошло три месяца. Вы знаете, чего хотите дальше?

— Хочу узнавать это с нею. Я не умею рассказать вам о семье, в которой вырос, о занятиях, о заработке. Но о Марии теперь думаю, даже когда её нет рядом. Знаю, что ей хочется сказать, чего она не любит, когда нужно оставить её в покое. Хотя с последним у меня плохо получается.

— Она вам говорит «ты». При мне ещё старается обращаться иначе, только забывает. Я понимаю, что вы уже близки. Нам с Аликс нужно с нею поговорить. И с вами тоже. Не сегодня одним разговором всё решить, но и вести себя так, будто мы ничего не замечаем, больше не стоит.

Я сказал, что согласен. Николай некоторое время молчал, затем спросил, говорил ли я с Марией о том, чего сам о себе не знаю. Я вспомнил её вопрос на берегу, не скучно ли мне слушать давно прочитанное, и признался, что о будущем мы говорили мало.

— Маша всегда много думала о будущей семье, — сказал Николай. — Мы слушали, улыбались. Теперь ей девятнадцать, а я ловлю себя на том, что опять собираюсь улыбнуться, будто она рассказывает о придуманном доме.

Он остановился возле окна, за которым виднелась его дочь. Мария помогала матери расправить какую-то ткань. Заметив нас, помахала рукой, ещё не зная, о чём говорили.

— Я поговорю с нею, — сказал Николай. — А вы тоже подумайте, что можете ей ответить. Не мне, ей. Она захочет большего, чем сидеть с вами вечерами.

Вечером я рассказал Марии о разговоре. Она сперва рассердилась, что отец заговорил со мной без неё, затем потребовала повторить мои слова. Услышав признание, замолчала. Я сидел напротив и вдруг испугался, что поторопился сказать это отцу, прежде чем ей самой.

— Ты мне так ещё не говорил, — произнесла она. — А ему сказал. Я рада, только почему сперва Папе?

Я протянул к ней руку. Она подалась вперёд, но сама коснуться не дала, пока я не ответил.

— Он спросил, и я испугался, что начну объяснять что-нибудь другое. Что благодарен вам, привык быть здесь. А хотелось сказать именно это. Я люблю тебя, Маша.

Она обняла меня, едва я произнёс её имя. Некоторое время мы сидели, прижавшись друг к другу, и я уже не пытался угадать, что она ответит. Потом Мария сама подняла голову.

— Я тоже тебя люблю. И завтра сама поговорю с мамой. Только не говори за меня, чего я хочу в Англии. Я ещё не всё придумала, но не хочу, чтобы вы с папой уже решили.

Я сказал, что и сам ничего не успел решить. В первые дни после приезда в Харакс мне казалось достаточным знать, где она будет завтра, а теперь я уже ревновал её за время чтения с матерью и письмам сестёр. Признаваться в этом было стыдно. Мария выслушала и прижалась ко мне лбом.

— Я от них никуда не денусь, Илья. Буду с тобой, а всё равно захочу пойти к Тане. Или к Бэби. Иногда просто надоест сидеть в одной комнате, и я выйду. Ты тогда тоже станешь ждать, что я всё брошу и вернусь?

— Наверное, сначала стану. А потом пойму. Только если не хочешь приходить, скажи сама. Я всё пытаюсь догадаться и придумываю не то.

— Хорошо. Вот сейчас мне хочется побыть с тобой до ужина. Я обещала маме прийти, когда позовут, раньше меня никто не ждёт.

Я поцеловал её. Потом мы ещё долго говорили о вещах, которые казались смешными рядом с отцовскими вопросами: кто из нас будет первым просыпаться, можно ли читать вслух, когда другой не хочет слушать, что Мария станет делать с моими неоконченными письмами. За дверью позвали к столу, и она поднялась. Я проводил её, не прося задержаться.

Двадцать третьего мы с Боткиным пришли к его детям. Я принёс две книги, которые утром выбрала Мария, и положил перед Татьяной. Та узнала один переплёт, обрадовалась, но читать сейчас не села. Она уже знала, что предстоит ехать с Харитоновыми. В Тюмени для обеих семей нашлось жильё, которое я осмотрел вместе с Буровым. Я внёс плату за первые недели, а расписку привёз доктору. Остальные деньги на дорогу были у него, приглашение в Крым — у дочери. Теперь она ждала, чтобы отец сам сказал, можно ли начинать расчёты с хозяевами.

Глеб работал возле окна. Перед ним лежала доска с нарисованными буквами. Он поздоровался, обнял отца и сразу вернулся к работе: краска ещё не высохла, а доска стояла слишком близко к занавеске.

— Это заказ, — объяснила Татьяна. — Переплётчик попросил вывеску. Глеб обещал к субботе, теперь сидит с утра.

— А мы раньше уедем? — спросил он, не поднимая головы. — Если раньше, мне нужно предупредить. Осталась обводка, я за вечер закончу.

Боткин предложил помочь с упаковкой. Сын ответил, что отцу лучше договориться о дороге: вывеску заберут здесь, с собой он её не везёт. Я подошёл вместе с доктором и рассмотрел работу. Под надписью Глеб нарисовал раскрытую книгу. Она была совсем небольшой, но в краях страниц я узнавал ту внимательность, с которой он когда-то рисовал мои руки.

Татьяна разложила свои записи. С Евгенией Андреевной они уже расспросили о подводах. Нашлись люди, которые шли в сторону Тюмени с товаром и брались довезти их вместе с вещами. Окончательного уговора пока не было. Боткин хотел узнать, сколько остановок сделают и где предполагают ночевать, а дочь всё возвращалась к дню отъезда.

— Папуля, ты опять скажешь ждать? Мы можем рассчитаться и ехать. Евгения Андреевна сама приходила, говорила, что видела комнаты в Крыму. Я её спросила, она и печь помнит, и окно. Глеб уже всем сказал, что скоро уезжает.

— Я не прошу ждать. Хочу понять, на что мы согласимся. До Тюмени дорога известна, а дальше вам, возможно, придётся там пожить. Приехать к поезду и сесть в него у вас не получится.

— Мы поняли, — сказал Глеб. — Илья вчера объяснял. В Тюмени хотя бы железная дорога есть, здесь тоже сидеть можно, только она от этого ближе не станет.

— Глеб, я рад, что ты так легко собираешься, — сказал Боткин. — Только Таня опять будет одна за всё отвечать. Ты хотя бы представляешь, сколько ей придётся хлопотать?

Глеб обернулся к сестре, ожидая поддержки. Татьяна убрала в тетрадь лист с подсчитанными расходами и заговорила, глядя на отца.

— Не надо за меня тревожиться так, будто я сама никуда не собиралась. Я хочу ехать. Мне страшно, да. Но здесь я тоже боюсь, каждый день чего-нибудь. Хозяйка заболеет — где жить? Денег долго не принесут — у кого занять? Нам предложили другой дом, нас там ждут. Давай хоть начнём.

Боткин перечитал приглашение. Потом спросил, не осталось ли у них долгов, о которых ему не написали. Дочь принесла квитанции. Он просмотрел их и отдал ей обратно. Сказал, что найм нужно закончить сегодня, пока возчики не взяли других пассажиров.

Глеб положил кисть. Ему хотелось участвовать в этом решении, но он всё боялся оставить незаконченный край. Я предложил придержать доску, пока он переставит её подальше от шторы. Он доверил мне угол и внимательно следил, как я переношу тяжесть на обе руки.

— Теперь и вам можно кисть дать. Я ведь тогда спрашивал, как вы исправляете линию, а вы всё сразу видели готовым. Попробуйте потом, когда приедем. Только не эту, эта у меня одна хорошая.

Я сказал, что хочу попробовать. Глеб достал огрызок карандаша и положил возле меня чистую бумагу. Предложил нарисовать кисть, которую сам только что отложил. Пока отец с Татьяной переписывали адрес, я старательно выводил длинную ручку и всё никак не мог поместить на ней щетину.

— Вы перестали смотреть, — заметил Глеб. — Уже знаете, какая она, вот и рисуете другую. А эта перед вами лежит. У неё кончик загнут, видите?

Я посмотрел внимательнее и попробовал исправить. Кончик вышел слишком длинным. Глеб не стал стирать за меня, только повернул кисть иначе, чтобы я различил, где заканчивается тень. Через несколько минут на бумаге появилось что-то узнаваемое. Я так обрадовался, что показал Боткину, перебив его вопрос дочери.

Доктор похвалил. Глеб рассмеялся: отец всегда хвалит тех, кто только начал, зато с него самого спрашивает за каждую неверную черту. Боткин потребовал вспомнить хотя бы один рисунок, который он не одобрил, и сын тут же назвал три. Пришлось разбираться, какой из них действительно был неудачным. Я слушал, держа свой лист в руке, и всё поглядывал на настоящую кисть. Мне хотелось попробовать ещё раз, пока Глеб рядом и сможет поправить. Боткин тем временем написал жене повара, что согласен на общий выезд. Мы ушли с этим письмом и копией условий найма. Татьяна сама внесла туда оба имени, своё и брата, а отца попросила только проверить отчество.

Вечером договорились окончательно. Выезд назначили на двадцать шестое. Две подводы наняли для людей, часть тяжёлых вещей отправляли отдельно с тем же обозом. Я посмотрел лошадей, поговорил с возчиками и запомнил дворы, где они собирались останавливаться. До Тюмени предстояла обычная дорога, которую они знали. Дальше Буров должен был помочь с поездами, но готового проезда до Крыма ещё не было.

Двадцать четвёртого мы с Ольгой отправились к Бьюкенену. Она сама захотела отвезти дополнение к списку: в прошлый раз оставались вопросы о родных, и теперь ответы были собраны. Пока он читал, я держал папку у себя на коленях и думал о том, сколько людей ждут этих страниц в других городах.

Бьюкенен сообщил, что согласие на приём родных получено. Их имена включали в документы вслед за основной группой. Ольга попросила повторить, относится ли это к жене повара и всем детям из списка. Он показал ей письменный ответ. Она прочла и передала мне.

— Теперь папа не будет спрашивать, что станет с ними после нашего отъезда. Ему хотелось узнать это прежде, чем они тронутся из Тобольска.

— Хорошо, что успели, — сказал Бьюкенен. — Но от дороги по России эта бумага их не избавит. Где они будут ждать, если до Крыма не доберутся к тому времени, когда появится судно?

Ольга объяснила про Тюмень. Он записал адрес, затем попросил сообщать о каждом дальнейшем переезде. Об английском доме определённых предложений ещё не было, зато появилась надежда иначе устроить морскую часть пути. Он развернул полученный текст американской ноты Германии от двадцать третьего октября.

Вильсон передавал союзникам вопрос о перемирии, но требовал условий, которые не позволили бы Германии возобновить войну. Бьюкенен дал нам прочесть документ. Ольга дольше всего задержалась на последних строках, где речь шла о военной и монархической власти в Германии, а затем попросила экземпляр для отца.

— Вчера мы обсуждали письмо, которое сегодня уже приходится дополнять, — сказал Бьюкенен. — Я жду ответа морского ведомства. Ольга Николаевна, передайте отцу: разрешение приехать у него есть. Как добраться, ещё решаем. Назвать ему корабль сегодня было бы приятнее всего, но корабля у меня нет.

Он попросил прийти тридцать первого. Я сказал, что могу и раньше заглядывать за письмом, не занимая его новым разговором. Бьюкенен согласился оставлять ответ у себя, если получит прежде назначенного дня. Мы вернулись с подтверждением для семей и с газетным листом, который Николай в тот же вечер отнёс матери.

Харитонов прочёл известие первым из остальных. Потом спросил, успею ли передать жене до отъезда. Я отвёз копию, а доктор свою подписал для детей. В Тобольске бумаги уже лежали отдельно от того, что собирались увезти с багажом. Евгения Андреевна вложила новое письмо в ту же сумку и велела Кате запомнить, где оно будет: дочь должна была знать не меньше матери.

Двадцать пятого я почти весь день провёл между двумя домами, возвращаясь в Крым за забытыми ответами и снова уходя с письмами. Переходил один. В Хараксе утром оставил продукты для кухни, продолжал лечение, а в Тобольск нёс то, что мог уместить в руках: деньги, лекарства, небольшие свёртки. Большого багажа мне никто не поручал. Он ехал с людьми.

К вечеру Глеб отдал вывеску заказчику. Я застал его, когда он пересчитывал заработанное. Татьяна предложила убрать деньги к дорожным, но он отделил несколько купюр и протянул сестре.

— Это на твою бумагу. Ты всё свои листы мне отдавала, я помню. Остальное положим вместе.

Она хотела отказаться, потом приняла. В ящике, где лежали его рисунки, оставалось свободное место. Глеб показал, что большой лист удалось свернуть без трещин, и попросил меня передать отцу: ничего выбрасывать не пришлось. За окном начинало темнеть. Хозяин позвал его помочь отнести ящик к подводам, приготовленным на утро, и я пошёл вместе с ним.

Двадцать шестого я привёз Боткина проститься с детьми перед выездом. Он стоял возле дочери, пока она затягивала дорожный платок, и всё пытался найти последнее наставление. Татьяна сама взяла его за руку.

— Папуля, мы поняли про Тюмень. Адрес у меня. Деньги тоже. Я хочу сейчас просто попрощаться, а ты опять меня проверяешь.

Он обнял её. Я оставался рядом, глядя на подводы, к которым подносили вещи. Глеб ждал своей очереди, а затем тоже подошёл к отцу. На рукаве у него засохла краска, и Боткин машинально попытался счистить её ногтем. Сын засмеялся: не сойдёт, уже пробовал.

Мы вернулись в Харакс, когда возчики ещё заканчивали грузиться. Доктор сел у окна в моей комнате, попросив оставить его ненадолго. Я пошёл за Харитоновым. Повар тоже хотел проводить своих, и мы успели до того, как тронулись.

Евгения Андреевна уже сидела, держа возле себя младшего. Увидев мужа, хотела спуститься, но он подошёл сам и поцеловал её через борт. Катя подала отцу руку, Кирилл начал объяснять, кто где устроился. Харитонов обошёл подводу со мной, проверил, не дует ли детям, и вдруг попросил жену сдвинуться, будто собирался сесть рядом.

Она молча освободила край. Он присел на минуту, взял её руку и остался так, пока возчик не спросил, все ли готовы. Тогда поднялся, поцеловал детей ещё раз и отошёл со мной к дому. Жена помахала ему, не пытаясь удержать взглядом до самого перехода. Она уже знала, что едет к нему.

После возвращения повар сразу ушёл к доктору. Я снова оказался в Тобольске один и проводил обоз за последние дома. Люди разговаривали громче, чем при прощании, устраивались, просили передать оставленное в другой повозке. Татьяна объясняла Кате, что Глеб опять сунул рисунки под самый тяжёлый узел, и брат сердился, потому что уложил их именно так, как хотел.

На повороте Евгения Андреевна спросила, увижу ли я их вечером. Я назвал первую ночёвку и ответил, что приду туда. Возчик подтвердил двор и велел передать хозяину, чтобы оставил место у стены: с осени там ставили чужие сани, и разгружаться было неудобно. Я запомнил просьбу. Никакого разговора о чуде он не начинал. Знал лишь, что посланный от родственников сумеет добраться быстрее.

Вечером я встретил их в условленном дворе. Подводы въехали уже в сумерках. Кирилл спал, уронив голову на плечо сестре. Глеб первым спустился размять ноги, а Татьяна, увидев меня, спросила, как отец перенёс их отъезд.

— С Иваном Михайловичем сидели вместе. Потом оба взялись за свои дела. Я скажу им, что вы доехали.

Она попросила добавить, что никто не заболел и первая дорога оказалась легче, чем представлялась. Евгения Андреевна услышала и сразу возразила: это пока дети спали, а к вечеру все ноги отдавили друг другу. Но для мужа велела передать то же самое. Хозяйка уже звала их внутрь, и я помог Глебу отнести маленький ящик, прежде чем уйти.

В Хараксе Мария оставила для меня свет. Сама сидела с сёстрами, но пришла, как только узнала о возвращении. Я рассказал о первой ночёвке, потом стал искать карандаш, чтобы записать переданные слова. Она нашла его под книгой и положила мне в руку.

— Сначала скажи отцам. Они всё равно не заснут, пока тебя не увидят. Я здесь подожду.

Я вернулся от них уже без записки: Боткин забрал лист, чтобы завтра прибавить к своему ответу. Мария сидела на краю моей кровати. Подвинулась, освобождая место, и спросила, не болят ли руки после дороги. Я ответил, что сегодня почти не чувствовал прежней боли, только к вечеру устал. Она взяла мою ладонь и стала рассматривать след, оставшийся от ручки ящика.

— Мама нас ждёт, — сказала она. — Я ей рассказала о нас. Она хочет поговорить с тобой тоже. Папа там.

Мне сразу захотелось отложить встречу, сослаться на усталость и спокойно посидеть с Марией, пока за окном окончательно стемнеет. Но она уже поднялась. Взяла со стола мой рисунок кисти и спросила, можно ли показать матери. Я позволил, хотя теперь он казался совсем неуместным.

Александра сидела с работой на коленях. Николай поднялся навстречу, спросил о первой ночёвке. Я ответил подробнее, чем было нужно: хотелось ещё немного говорить о чужих детях. Мария остановила меня, положив рисунок на стол.

— Мама, мы пришли. Ты ведь о другом хотела спросить.

Я сел возле неё. Александра некоторое время смотрела на наши руки. Мария сама взяла мою, и мне стало легче, хотя вопросы, которых я опасался, от этого никуда не делись.

— Я знаю, что Маша вас любит, — сказала её мать. — Она мне сегодня сказала. Я спросила, не принимает ли она благодарность за другое, и очень её обидела. Теперь хочу услышать вас, Илья. Мне трудно задавать эти вопросы человеку, которого мы сами просили остаться с нами. Но за Машу я всё равно тревожусь.

— Я люблю Марию. Вашему мужу уже сказал, потом ей самой. Я хочу остаться с нею и после того, как вы уедете из России. Это всё, что сейчас могу сказать уверенно.

— Но она думает о браке. Вы об этом говорили?

Мария ответила первой. Сказала, что ещё не успели поговорить обо всём, только это не означает, будто она сама не знает, чего хочет. Мать попросила дать мне ответить. Я слышал, как Николай переставил стул поближе, и почувствовал себя тем незнакомцем, которому в июле велели стоять у стены. Тогда меня спрашивали, кто я, и я отвечал, чего не знаю. Теперь требовалось почти то же, только Марию я уже успел полюбить.

— Я не знаю, смогу ли жить так же, как вы. Изменюсь ли с годами, буду ли болеть. Я не могу пообещать Маше детей. Не потому, что знаю о невозможности, — я просто ничего об этом не знаю. И за руку учусь держать её так, чтобы самому не стало больно. Но если вы спрашиваете, хочу ли я быть её мужем, то хочу.

Мария стиснула мои пальцы. Её мать выслушала, не отводя взгляда, потом посмотрела на дочь. Я ждал, что Мария заговорит, и боялся встретиться с ней глазами.

— А ты это слышала, Маша? — спросила Александра. — Однажды тебе захочется ребёнка, ты сама говорила о большой семье. Сейчас ты всё готова отложить, лишь бы быть рядом. Я понимаю, что тебе хочется. Но мне нужно понять и то, как вы будете жить.

— Я слышала, — ответила Мария. — Не обо всём мы говорили. Про детей он только сейчас сказал. Мне нужно подумать, я не буду уверять, что это всё равно. Только перестать любить его от этого не получится.

Она говорила без слёз, всё ещё сжимая мою руку. Александра посмотрела на мужа, но он молчал. Она перевела глаза на меня и заговорила снова.

— Я хочу спросить священника. Мы ведь о венчании тоже не можем решить сами. Илья, вы крещены?

— Нет. Николай Александрович спрашивал меня об этом при первой встрече.

Она посмотрела на мужа, и тот подтвердил. Александра немного помолчала, затем повернулась ко мне.

— Я не могу уговаривать вас креститься только ради моей дочери. Это ведь тоже нужно обдумать, прежде чем говорить о венчании.

— Я не хочу обещать веру ради разрешения. Но поговорить готов. Мне и самому есть о чём спросить.

Николай заговорил наконец. До этого он только слушал, время от времени переводя взгляд с жены на Марию.

— Сегодня мы не решим всего. Маша, ты спросила, можешь ли по-прежнему гулять с Ильёй. Можешь. Мы не станем прятать вас друг от друга. Но о помолвке пока говорить рано. Давайте узнаем хотя бы то, что можно узнать у людей, а остальное будем обсуждать вместе.

Мария кивнула. Я почувствовал, как она разжала пальцы, всё ещё оставаясь рядом со мной. Александра взяла со стола мой рисунок. Мария объяснила, что меня учил Глеб, пока доктор говорил с дочерью о сборах. Тогда мать спросила, удалось ли ему самому закончить заказ.

Я рассказал о вывеске. Она слушала, разглядывая кривую ручку нарисованной кисти. Потом вернула лист Марии. Я ещё немного рассказывал о Глебе, вспоминал его испачканный рукав и деньги, которые он сам пересчитывал на столе. Николай слушал, изредка задавая вопрос, пока Александра не попросила дать ей отдохнуть.

Из комнаты вышли вместе. Мария остановилась у окна в коридоре, попросила меня побыть с нею ещё немного. Я обнял её, и на этот раз она не подняла лица для поцелуя. Стояла, прижавшись щекой к пиджаку, а я держал её и слушал море за закрытыми стёклами. Потом она расправила мой рисунок, помятый во время разговора, и повела меня к моей комнате, где для него нашлось место возле её собственного.

Глава двадцать девятая. Пять фунтов

Утром двадцать седьмого октября я начал письмо Марии. Она жила через несколько дверей от меня, и через час мы должны были встретиться за завтраком, но сказать ей всё хотелось прежде, чем опять окажемся рядом с родителями. Вчера она долго не могла отпустить меня. Я тоже держал её, хотя после разговора у Александры нам обоим было о чём спросить, и мы так ни о чём не спросили.

Я написал её имя, затем несколько строк о детях, которых она хотела. Перечитал и зачеркнул. Получалось, будто прошу её отказаться от этого желания ради меня. На другом листе начал объяснять, чего сам не знаю, и опять вернулся к сказанному накануне. Я отложил карандаш и подошёл к окну.

Тогда пришёл ответ Павла Игоревича. В нём не было ни приветствия, ни объяснений. Я мог иметь детей. Стареть начну, когда Мария достигнет возраста, которому соответствовал мой нынешний облик. Понимание было таким же отчётливым, как прежде, когда мне дали возможность остановить время. Только теперь нечего было пробовать: часы продолжали идти, руки оставались прежними, а то, о чём я узнал, относилось ко всей моей будущей жизни.

Я поблагодарил его и несколько раз повторил про себя полученное. Потом выбежал в коридор. Мария только что вышла от матери и несла книгу, заложив пальцем страницу. Увидев меня, остановилась, но я уже взял её за свободную руку.

— Маша, мне нужно тебе сказать. Сейчас. Пойдём ко мне, я получил ответ.

Она пошла, не задавая вопросов, и лишь в комнате потребовала объяснить, от кого ответ. Я рассказал всё сразу. Мария осталась возле двери, прижимая книгу к груди. Потом спросила, верно ли поняла о детях.

— Я смогу стать отцом. Вчера я этого не знал. Теперь знаю.

— А ты никому ещё не сказал? Маме?

— Только тебе. Я за тобой и побежал.

Она положила книгу на стул, подошла и обняла меня. Я чувствовал, как она смеётся возле моего плеча, пытается что-то произнести и опять смеётся. Потом подняла лицо, и мне показалось, что сейчас она заплачет. Но Мария только поцеловала меня и велела повторить остальное: про возраст она почти не расслышала.

— Когда ты станешь моей ровесницей, я начну стареть вместе с тобой. До тех пор останусь таким, как сейчас.

Она отступила, чтобы посмотреть на меня целиком. Я вспомнил, как выбирал лицо в комнате Николая: лет сорока, без бороды, в тёмном костюме. Тогда хотелось меньше отличаться от людей на улице. Мария села и ещё раз окинула меня взглядом. Я не знал, о чём она задумалась, и боялся, что после первого облегчения ей снова стало грустно.

— Значит, мне ещё долго тебя догонять. Я вчера ночью думала совсем о другом: я постарею, а ты всё так же будешь сидеть возле меня. И мне придётся слушать, какая я была прежде, когда вы меня спасали.

Я начал возражать, но она удержала меня за руку и договорила:

— Я знаю, ты так не стал бы говорить. Мне всё равно представлялось. А ты мог бы ходить с молодыми, им показывать море, как нам тогда. Я даже рассердилась на тебя, пока лежала. Ты ничего ещё не сделал, а я уже сержусь.

Она засмеялась над собой, заметила лист на столе и прочла начало моего письма. Спросила, что я собирался ей объяснять. Пришлось признаться, что так и не сумел выбрать слова.

— Остальное читать не стану, — сказала она, складывая лист. — Вчера я и сама не знала, что отвечу. Хорошо, что ты не отнёс мне письмо ночью. Я бы сперва прочла, потом до утра думала, что ты решил за нас обоих.

Она убрала его в книгу, не спросив разрешения. Мне понравилось, что она захотела сохранить его, хотя я сам уже собирался разорвать. Мария поднялась, пригладила волосы перед зеркалом и спросила, можно ли рассказать родителям. Я согласился, но она опять села.

— Ещё немного. Они начнут спрашивать, а я пока хочу только порадоваться. И ты посиди, всё ходишь. Здесь же ничего не надо готовить к отъезду.

За завтраком она молчала, пока отец не спросил, отчего мы оба всё время улыбаемся. Тогда посмотрела на меня, и я повторил полученное. Николай выслушал внимательно. Александра попросила уточнить, говорил ли Павел что-нибудь о браке или крещении. Я ответил, что решение о крещении остаётся моим. О помолвке мы в то утро больше не заговорили.

Двадцать восьмого приехал священник, которого пригласила Мария Фёдоровна. Отец Дмитрий жил в Ялте у дочери. Прежде мне назвали только имя, и я представлял его стариком, а к дому подошёл плотный мужчина с редеющими волосами и рыжеватой бородой, поседевшей возле рта. Он принёс небольшую сумку, из которой торчал угол книги. У порога попросил щётку: по дороге запачкал подол рясы.

Николай встретил его сам. Священник сперва поклонился, потом всё смотрел на лицо, словно хотел убедиться, что перед ним именно тот человек, к которому его позвали. Несколько раз начинал благодарить Бога и останавливался, не находя, как обратиться к Николаю. О спасении он знал от человека, через которого Мария Фёдоровна послала приглашение. Однако, когда Николай взял у него сумку, священник растерялся, попытался забрать её и вновь начал кланяться.

Он прошёл к Александре. Я ждал в соседней комнате, читая оставленную Марией книгу. За стеной говорили негромко, слов я не различал. Через некоторое время Николай вышел и попросил меня пройти. Объяснил, что рассказал о моём появлении, о лечении и о том, чего я сам не знаю о себе.

Отец Дмитрий стоял возле стола. При моём входе перекрестился, но руки не протянул. Ждал, пока Николай назовёт меня, всё время поглядывая на него. Александра сказала, что оставит нас поговорить. Ей помог подняться муж. Когда дверь закрылась, священник ещё некоторое время глядел ей вслед.

— Мне в Ялте говорили о человеке, который выручил Государя. Я думал, военный, не пожелал назваться. Теперь слышу другое. Вы сами это всё мне расскажете?

Я рассказал, стараясь не повторять каждую поездку. Он спрашивал, кто видел меня в первый день, помнил ли я что-нибудь до появления возле дома, как отличаю полученные слова от собственной мысли. Об отце Иоанне слушал особенно внимательно. Я повторил его ответ Александре: помощь сыну не обязывает её считать каждое моё предложение повелением.

— Он вас видел? Сам с вами говорил?

— Говорил. И ходил со мной в другой день. Не в картине, мы были там вместе.

Отец Дмитрий откинулся на спинку. Мне хотелось показать ему что-нибудь небольшое, чтобы он перестал сомневаться хотя бы в этом. Я уже выбирал, что будет меньше пугать, когда он сам вернулся к тому, ради чего пришёл.

— Я могу весь день расспрашивать и всё равно не понять. Вы о крещении хотели поговорить. Хотите креститься?

— Хочу понять, могу ли. Александра Фёдоровна сказала, что без этого о венчании нельзя думать.

— Это верно. Только вы ответили о венчании. Я вас о крещении спрашиваю.

Я замолчал. Отец Дмитрий вынул из сумки книгу, полистал, отыскал нужное место и подвинул ко мне. Спросил, читал ли я чин. Я знал слова, однако никогда не представлял, что их будут произносить передо мной и ждать моего ответа. Теперь он показал строку, где спрашивали о сочетании со Христом.

— Здесь отвечать будете вы. Потом исповедуется вера. Вы можете сказать, что веруете во Христа как в Царя и Бога?

Мне хотелось ответить сразу и тем самым облегчить всё, что ещё предстояло. Мария была совсем близко, за несколькими дверями, мать уже разрешила нам гулять, отец говорил спокойно. Можно было согласиться, начать готовиться, а собственные вопросы оставить на время, когда никто не ждёт ответа.

— Я знаю, что о Нём написано, — сказал я. — Многие Его слова мне дороги. Но я не знаю, что значит верить так, как вы спрашиваете. До сих пор слушал, как молятся другие, и старался не мешать. Иногда хотелось молиться вместе с ними. Только я чаще думал о том, чтобы Алексей уснул без боли, а не о том, к кому обращаюсь.

Священник выслушал, держа палец на открытой странице. Потом спросил, почему же я пришёл к нему теперь. Я назвал Марию. Сказать иначе после того, что только что признал, уже не мог.

— Я люблю её. Хочу жить с нею, иметь семью. Когда её мать говорит, что нужно для брака, мне хочется сделать всё. А вчера понял, что могу согласиться даже с тем, во что сам не верю, лишь бы она не тревожилась за дочь.

Священник придвинул книгу обратно к себе. Прочёл несколько строк вполголоса, затем спросил, отказывал ли я в чём-нибудь своей возлюбленной. Я вспомнил утренние просьбы остаться, прогулку, ради которой мы торопились вернуться, письма, которые носил для неё. Ничего подходящего не находилось. Сказал, что по большей части она просит того же, чего хочется мне самому.

— Значит, впервые придётся разойтись в серьёзном вопросе. Она ждёт, что после нашей беседы дело пойдёт к венчанию, а вы ещё не можете произнести исповедание веры. И мне Государыне это объяснять, и вам с дочерью говорить. Вы ей сами уже сказали?

Я хотел возразить, что Мария умеет выслушать меня. Но именно ей до сих пор не сказал прямо, почему не готов принять крещение. Сперва говорил её матери, теперь — незнакомому священнику, и всё надеялся, что до Марии это дойдёт как-нибудь иначе, уже с объяснением, которое её не огорчит.

— Я с нею поговорю, — ответил я. — Только вы сами допускаете, что меня можно крестить? Или для вас я вообще не тот, с кем об этом следует разговаривать?

Он снял очки и посмотрел мне в лицо. Первые вопросы о моём происхождении задавал легко, а теперь долго не отвечал. Я слышал, как в соседней комнате Николай говорит с женой. Священник тоже повернул голову на голоса, но потом снова обратился ко мне.

— Не знаю, Илья Ильич. Хотелось бы, чтобы человек постарше и поучёнее меня всё это выслушал. Я бы спросил архиерея, если вы позволите рассказать. А сейчас передо мной тот, кто умеет судить о своих поступках, чего-то стыдится, чего-то желает. Я могу с вами говорить. И вы со мною говорите, не выбирая только то, что мне будет приятно.

— Тогда ещё спрошу. Вы считаете, что я получил свои способности от Бога?

Священник ответил, что происхождения моего дара не знает. Я попросил тогда объяснить то, что каждый день видел у Алексея.

— Александра Фёдоровна благодарит Его, когда сыну становится легче. Я сижу возле Алексея, держу руку, чувствую, что могу сделать. Она в это время молится. Мне хорошо оттого, что он перестаёт мучиться. Но я знаю и имя человека, от которого приходят новые возможности. Павел Игоревич. Он человек, я вам уже рассказывал. Я не понимаю, что должен думать о том, что делаю сам.

Отец Дмитрий надел очки и постучал пальцем по закрытой книге. Он, кажется, тоже искал, с чего начать, и я обрадовался, что у него нет заранее приготовленного ответа.

— Когда доктор помогает больному, за него молятся. Это не означает, будто он обязан всякий раз называть свою работу чудом. О вас я знаю слишком мало. Вот что могу сказать: благодарность Богу не даёт матери права решать за вас, во что вы верите. А ваша необыкновенная сила не обязывает меня признать правдой всё, что вы думаете. Мы с вами пока расспрашиваем друг друга. До крещения ещё далеко.

Он сказал это твёрдо. Я разрешил передать наш разговор архиерею, если представится возможность. Он снова раскрыл книгу на той же странице и я почувствовал облегчение. В родительской комнате мне хотелось сразу ответить на всё. Теперь можно было признаться, что ответа нет, и при этом разговор продолжался.

Отец Дмитрий предложил читать Евангелие. Я сказал, что помню немало мест, и начал пересказывать притчу о хозяине виноградника, заплатившем одинаково тем, кто трудился с утра, и тем, кто пришёл под вечер. Священник выслушал и спросил, отчего я выбрал именно её.

— Мне было жаль тех, кто работал с утра. Сам-то я явился позднее всех. Месяц назад даже чашки себе подать не мог. Теперь сижу в собственной комнате, мне приносят книги, зовут к столу. Я уже считаю этот дом своим. А о том, что стану делать, если буду жить отдельно, подумал только сейчас.

— Вот с этого и начните чтение, — сказал он. — Только дочитайте и то, что раньше пропускали. Приходите, расскажете, что вычитали. Можно и с возражениями, я не только похвалы книге согласен слушать.

Я попросил оставить книгу о крещении. Он дал её до следующей встречи, а небольшой Новый Завет вынул из другого отделения сумки. На форзаце было чужое имя. Священник сказал, что книга принадлежала его сыну, теперь у сына другая, а эту можно взять ненадолго.

— Приходите в Ялту, — добавил он. — Я у дочери живу, адрес запишу. Только лучше после обеда. По утрам она уроки даёт, у нас дети за столом, разговаривать негде.

Когда мы вернулись к Александре, она прежде всего спросила меня, как прошёл разговор. Я сказал, что креститься сейчас не стану. Хочу читать и приходить к отцу Дмитрию, но не могу назвать это готовностью к крещению. Она выслушала молча, и мне было тяжело видеть её разочарование.

Мне хотелось напомнить, что она сама просила не креститься только ради Маши. Александра сказала об этом прежде меня.

— Я ведь сама просила вас быть правдивым. Я и теперь того же хочу. Только надеялась, что вам будет легче решиться, когда поговорите. Значит, нужно ещё время.

Она поблагодарила священника и предложила остаться пообедать. Он согласился, объяснив, что обратно поедет с человеком, который ещё не закончил дела в Гаспре. За столом отец Дмитрий спросил у Харитонова, далеко ли едут его дети. Услышав про Тобольск, надолго замолчал, потом расспросил о дороге. Повар принёс карту. Они принялись вспоминать знакомых, а я продолжал есть, впервые с утра разглядев, что мне положили в тарелку. Разговор с отцом Дмитрием утомил меня больше обычной поездки.

Мария не стала расспрашивать при всех. Унесла мои книги в комнату и дождалась, пока я приду. Я рассказал ей о своём ответе. Она села возле окна, долго разглядывала надпись на форзаце, затем спросила, можно ли читать со мной.

— Можно. Только я, наверное, стану спорить с тем, с чем ты не споришь.

— Спорь. Я тоже могу тебе ответить. Мне трудно, когда ты слушаешь и всё время соглашаешься, а потом выясняется, что просто хотел сделать мне приятно.

Я положил руку на её колено. Мария накрыла её своей, но улыбаться пока не стала. Сказала, что сама представляла нашу свадьбу в церкви и теперь не знает, как думать иначе.

— Я знаю, что это не завтра. Мне всё равно нравится представлять. Как сёстры станут поправлять фату, а я буду сердиться, что уже хорошо, пусть оставят. Мама захочет сама посмотреть, всем велит отойти. Ты думаешь, это глупости?

— Нет. Я хотел бы, чтобы всё было именно так.

— А когда сказали, что ты сможешь иметь детей, я обрадовалась и решила, что теперь уж всё устроится. Вчера лежала и имена придумывала. Потом сама испугалась, что ещё ничего нет, а я уже мысленно спорю с тобой, как назовём.

Она вынула руку из моей, подошла к зеркалу и стала снимать заколки. Одна всё время цепляла волосы, и Мария дёрнула её так сердито, что поморщилась. Я подошёл помочь. Она подала заколку, оставшуюся в руке, а другую позволила вынуть самому.

— Ты про крещение говоришь, как про то, что нужно сначала понять, — сказала она, глядя на меня через зеркало. — А я была крещена прежде, чем могла хоть что-нибудь спросить. Молиться меня мама учила. Я не выбирала, верить ли. Не представляю, как бы стала выбирать.

— Я тоже не знаю, как это делается. Только произнести слова могу уже сейчас, а верить от этого не начну.

Мария повернулась. Волосы рассыпались по щекам, и мне захотелось поцеловать её, чтобы хотя бы на минуту перестала так серьёзно смотреть. Но она сама взяла у меня заколки, снова убрала волосы и вернулась к книге.

— Тогда будем читать. Только если я чего-нибудь не смогу объяснить, ты всё равно дочитай. Может, потом найдём у кого спросить.

Я сел рядом. Мария открыла Новый Завет и начала читать вслух. Запнулась на одном месте, вернулась на несколько строк и стала читать медленнее. Я слушал, не заглядывая на страницу. Мы пробыли за книгой недолго, но, когда её позвали, я оставил страницу открытой. Хотел ещё раз прочесть без неё то, с чем не решился сразу поспорить.

В следующие дни я приходил к обозу по вечерам. Дети засыпали прежде, чем я успевал узнать, как прошла дорога, и новости мне передавали Татьяна с Евгенией Андреевной. Однажды Глеб отвёл меня к своим рисункам: хотел показать, что на ночлеге их едва не положили под ведро, с которого текла вода. Он не доверял поклажу никому, таскал ящик сам и на другой день устал настолько, что попросил подвезти его отдельно с вещами. Татьяна стала возражать. Он взялся объяснять, что отсюда видит их повозки и пропасть по дороге не собирается. В конце концов Глеб остался при вещах, а сестра попросила меня сообщить отцу, что сама не возражала: иначе он опять начнёт тревожиться. Глеб засмеялся и напомнил ей только что сказанное. Она велела ему самому писать, раз он помнит лучше.

В Хараксе я по утрам продолжал лечение Алексея и Александры. Мальчик уже выходил в парк без прежних уговоров. Боткин оставался с ним по утрам, а к вечеру ждал меня с известиями о собственных детях. Когда я рассказывал о Татьяне, иногда хмурился: ему не нравилось, как много она взяла на себя. Но в ответных письмах спрашивал, что привезти, и больше не предлагал остановиться до выяснения всей дороги. Буров уже готовил для них жильё в Тюмени. О проезде дальше ещё не договорились.

Утренний запас еды мы с Харитоновым теперь делили. Часть оставалась дому, часть он заворачивал для домашних, и я относил её к ночёвке. Евгения Андреевна однажды вернула свёрток с куском сырого мяса: приготовить в дороге не удалось, а до следующего вечера не хотелось держать без холода. Повар рассердился на себя, потом стал расспрашивать, как их кормят по дворам. Назавтра отложил для жены готовое жаркое. Я застал его, когда он разрезал мясо на порции, и подержал бумагу, пока он укладывал. Свои руки я уже почти не замечал за этим обычным делом.

Двадцать девятого я заглянул к Бьюкенену за известиями. Нового письма не было, зато сам он оказался дома. Спросил о движении семей и пригласил ненадолго зайти. Я рассказал о дороге, а потом, уже поднявшись уходить, попросил совета о работе.

— Мне нужно начать зарабатывать. Теперь я могу переносить письма сам. Для вас всё это время делал то же самое, только прежде бумаги держали другие. Может быть, кому-нибудь требуется такая доставка?

Бьюкенен предложил сесть обратно. Первым делом спросил, знает ли об этом Николай. Я ответил, что о моём намерении не знает: это мой вопрос. Сэр Джордж некоторое время рассматривал меня, затем поинтересовался, какое именно место я хотел бы получить.

— Я не знаю названия. Курьером, наверное. Я могу добраться туда, куда обычному посланному пришлось бы ехать несколько дней. Получить ответ и принести. До сих пор только семье помогал.

Он расспросил подробнее и о том, как я бываю там, куда не пропускают посторонних. Я рассказал о своей невидимости. Бьюкенен поинтересовался, годится ли это для переноса бумаг, но я вернул разговор к доставке через обычные двери. Мне нужно было получить ответ от адресата, а не прятаться от него.

— В министерстве знают, что вы приезжаете с их письмами. Мне приходилось объяснять ваши посещения. Но предложение работать — другое дело. Я поговорю с человеком, который сможет рассмотреть это всерьёз. Прежде думал, вам ничего, кроме пребывания с семьёй, не требуется.

Я ответил, что прежде так и было. Теперь хочу жениться на Марии и мне понадобятся собственные деньги. Бьюкенен поднял брови и переспросил, правильно ли понял, о какой дочери Николая идёт речь. Пришлось повторить. Он не стал поздравлять, но спросил, что ответили родители. Я рассказал коротко, оставив подробности нашего разговора дома.

— Придёте тридцать первого, как условились, — сказал он. — К этому времени выясню, кому передать предложение. Мне придётся сказать о вашей просьбе и о том, какую работу вы берёте на себя. Остальное расскажете сами.

Я впервые возвращался от него с ожиданием, которое относилось лично ко мне. Дома рассказал Марии, затем Николаю. Тот спросил, какую службу я предложил, и, услышав о письмах, захотел узнать, какова будет плата. Я признался, что до денег мы не договорили. Он предложил записать вопросы, с которыми пойду к нанимателю. Пришлось сесть и начать с самого простого: что я должен сделать и сколько за это получу.

Тридцать первого я пришёл к Бьюкенену после полудня. Он встретил меня с известием о турецком перемирии. Подписали накануне, действие началось сегодня в полдень. Я знал эту дату по прежней истории, но всё равно попросил показать полученное. В принесённой ему записи стояло то же число. Он прочёл мне объявленное в Палате общин сообщение и отдал копию для семьи.

Среди объявленных условий называли проход союзного флота через проливы в Чёрное море. Полного соглашения у Бьюкенена ещё не было. Теперь он собирался вновь обратиться к морскому ведомству: требовались конкретное судно, распоряжение о перевозке и сведения о том, когда корабли смогут пройти. Я слушал, вспоминая первое объяснение о войне на море. Тогда он не мог предложить нам даже такого начала.

Я попросил дать мне несколько минут, чтобы известить Николая. Вернувшись в Харакс, застал родителей Марии у сына. Прочёл привезённое, и Николай сразу пошёл к матери, а Александра осталась держать лист, перечитывая строку о проливах. Алексей спросил, можно ли теперь плыть. Она ответила, что сначала нужно дождаться корабля, и впервые за весь разговор улыбнулась.

В Лондоне меня ждал ещё один человек. Бьюкенен представил мистера Генри Уорда из Министерства иностранных дел. Тот встал, коротко пожал мне руку и попросил повторить имя. Русского он не знал, а английское произношение моего отчества никак не мог записать так, чтобы потом прочесть.

Уорд был невысоким, с густыми тёмными бровями и очень светлыми глазами. Говорил быстро, не меняя громкости даже тогда, когда не соглашался с собеседником. Из кармана вынул записную книжку, раскрыл на середине и отыскал лист, где уже было несколько пометок обо мне.

— Вы не имеете подданства? И документов о рождении тоже? Сэр Джордж предупредил, однако для записи мне нужно услышать от вас.

Я подтвердил. На месте ответа он оставил прочерк, затем спросил о прежней службе. После второго прочерка отложил книжку и заговорил без её помощи.

— На штатное место я вас рекомендовать сейчас не могу. Предложить отдельное поручение — могу. Ваше сообщение о быстроте передвижения нужно проверить. Вы бывали в Париже?

— Ещё нет. Знаю город по изображениям. Могу прийти к знакомому месту, затем найти адрес.

Уорд вынул из кармана письмо и положил передо мной. На конверте был парижский адрес.

— Получателя вы не знаете. У вас есть только это. Сэр Джордж считает, что вы всё равно доберётесь, а адресат будет ждать обычного посланного из Лондона. Как вы объясните свой приход?

— Пойду к дверям и покажу письмо. Так же, как всякий другой. Только мне не придётся столько времени ехать.

Он спросил, смогу ли я получить ответ, если по этому адресу его ещё не приготовят. Я предложил дождаться или вернуться позднее. Точное время зависело от тех, кто отдаст пакет. Уорд сказал, что в посольстве уже предупреждены: сегодня придёт человек от сэра Джорджа, документы для него должны быть готовы. Однако выдать их могут лишь после проверки письма, которое я привезу. Бьюкенену предстояло подтвердить мою личность для получателя.

— Я могу подтвердить, что это тот человек, который привозил ко мне членов императорской семьи, — сказал сэр Джордж. — Его происхождение объяснить не могу. Об этом уже написал.

— Мне сейчас нужна подпись под другим. Что пакет вручён в вашем присутствии именно этому человеку. Назовём его так, как он себя называет.

Я спросил, что потребуется от меня после доставки. Уорд ответил, что получить расписку и пакет, затем вернуться. За первое поручение предложил пять фунтов. Я согласился быстрее, чем успел подумать, сколько это для него значит. До сих пор чужие деньги я держал только для передачи.

— И ещё, — продолжил он. — Сэр Джордж описывал, как вы оставались незамеченным. Такое посещение позволило бы выяснить обстоятельства, о которых принимающий человек предпочёл бы не рассказывать. Например, кто бывает у него до вашего прихода. Вы способны это наблюдать?

— Способен. Но сейчас вы предложили отвезти письмо.

— Я узнаю, что можно будет поручать в дальнейшем, — ответил Уорд. — У вас необыкновенные возможности. Мне нужно понимать, какие из них вы предлагаете.

Мне хотелось отвечать так, чтобы он не передумал. Я уже представил деньги, которые привезу Марии, то, как расскажу её отцу о первом заработке. Можно было сказать, что подумаю, и оставить неприятный вопрос до следующего посещения.

— Я берусь за доставку и ответ, — сказал я. — Если вы захотите поручить мне следить за кем-нибудь, это придётся обсуждать отдельно. Пока я на такое не согласился.

Уорд посмотрел на Бьюкенена. Тот промолчал, предоставляя мне договариваться самому. Несколько мгновений я ждал, что разговор закончится, но чиновник вернулся к записной книжке.

— Для сегодняшней поездки этого достаточно. Запишем именно так. О том, что посланный может прибыть уже сегодня, посольство предупреждено. Теперь вы возьмёте письмо сэра Джорджа. Приём пакета будет отмечен. Я жду вас здесь с ответом.

Он дал мне адрес, имя получателя и отдельный лист для расписки. Прежде чем принять бумаги, я спросил, кому сообщить, если выдача ответа затянется. Уорд сказал, что ему, через Бьюкенена. Он не требовал ждать до следующего дня. Если документы задержат, разрешил вернуться без ответа и договориться о повторной поездке.

Мы подписали короткую записку об оплате. Своё имя я вывел по-английски, потом повторил по-русски, чтобы они могли сопоставить. Первые буквы получились ровнее той записи, которую я оставил в тетради Алексея, но к концу строки нажим опять стал слишком сильным. Уорд заметил медленное движение и спросил, не повреждены ли пальцы. Я объяснил, что только учусь писать. Он переспросил, сколько мне лет. Я объяснил о выбранном облике. Уорд оставил эту строку пустой, зато записал день моего появления в Екатеринбурге, дважды уточнив месяц.

Для появления в Париже я выбрал набережную возле площади Согласия, знакомую по изображениям. Оттуда, сверяясь с записанными названиями улиц, пошёл к британскому посольству. На перекрёстке показал адрес прохожему, тот указал, куда свернуть. Я был видим прохожим и нёс пакет под мышкой. Ни один из них не знал, что для меня происходит, и оттого хотелось выпрямиться, идти увереннее, как другие люди с бумагами.

У входа меня остановили. Я подал рекомендательное письмо, назвал адресата и ждал в небольшой комнате, пока пришёл секретарь. Он проверил надпись на пакете, сверил моё имя с полученным сообщением и только тогда предложил пройти. Происхождением моим не интересовался. Ему было важнее убедиться, что снаружи не дожидается ещё кто-нибудь с другой корреспонденцией.

Ответный пакет принесли не сразу. Секретарь был занят другим посетителем, и мне предложили ждать. Я успел прочесть объявления на стене и несколько раз подумал, не вернуться ли на минуту в Крым. Но пакет могли вынести, пока меня не будет. Я остался. Тот, кто задерживал выдачу, ничего обо мне не знал, а я уже сердился на него и считал, сколько раз успел бы побывать дома.

В соседней комнате зазвонил телефон. Из-за двери вышел молодой служащий, спросил моё имя и записал его ещё раз. Минут через десять появился секретарь. Держал рекомендательное письмо, а привезённый пакет уже успел передать дальше.

— Здесь поставлено сегодняшнее число. Сэр Джордж писал при вас?

— При мне. Я получил это письмо и сразу пришёл сюда.

Он попросил назвать, откуда я прибыл в Париж. Услышав о Лондоне, нахмурился. Посмотрел на дату снова, потом предложил пройти с ним. Мы оказались в его рабочей комнате, где на столе лежала раскрытая телеграмма. Текст он повернул к себе, не позволяя мне прочесть, и спросил, не перепутал ли я день.

— Нет. Мистер Уорд ждёт ответа сегодня. Я знаю, что обычной дорогой не успел бы. Поэтому он и поручил мне доставку.

— Здесь сказано, что я должен удостоверить время передачи лично. Это единственная особенность, о которой меня предупредили. Сэр Джордж подписал письмо в Лондоне, сегодня, при вас? Я хочу знать, что именно вписать в ответ.

— Подписал в Лондоне, при мне. Только от вас требуется время получения пакета и передачи ответа. Остальное я объясню Уорду сам.

Он сел за стол и принялся заполнять расписку. Я смотрел на запечатанный конверт возле его локтя. Мог бы взять, когда выйдет, и доставить быстрее, чем он допишет эту страницу. Но он отвечал за бумагу, которую отдаст незнакомому человеку. Я узнал то раздражение, с которым когда-то выслушивал вопросы отца Иоанна, и мне стало неловко. До этой минуты я успел подумать только о том, что задерживают меня.

Секретарь передал конверт, оставив у себя расписку до моей подписи. Я прочёл, что получено и кому доставить. В одном месте стояло имя, которого Уорд мне не называл. Я попросил объяснить, нужно ли искать этого человека самому. Секретарь перечеркнул строку и вписал имя Уорда.

— Это поручение для посланного, который обычно отвозит. У него несколько адресатов. Вам достаточно вернуться к тому, кто вас прислал.

Я расписался. Он подал мне второй, маленький конверт и попросил взять с собой. На нём тоже стояло имя Уорда, но в расписке его не было. Я уже собирался убрать, потом вернулся к столу.

— Этот тоже впишите, пожалуйста. Мне за него отвечать так же, как за большой.

Секретарь впервые улыбнулся и дописал ещё одну строку. Пока промокал чернила, спросил, когда я выезжаю из Парижа. Я ответил, что сейчас, и он оставил следующий вопрос при себе. Проводил до двери, ещё раз пожелав благополучного возвращения.

На улице начинало темнеть. Я дошёл до площади, где оказался по прибытии, и остановился возле торговца газетами. Люди проходили мимо, разговаривали, кто-то окликал извозчика. Мне хотелось купить газету, чтобы привезти доказательство своего посещения, хотя в руках уже были бумаги из посольства. Я полез в карман и вспомнил, что денег ещё не получил. Тогда отошёл к тихому месту и вернулся в Лондон.

Уорд ещё находился у Бьюкенена. При моём появлении поднялся, взял расписку и прочёл время. Сравнил с часами, затем осмотрел оба пакета. На этот раз он не торопился со следующим вопросом. Развернул расписку, прочёл подпись получателя, затем осмотрел печать на втором конверте. Спросил, кто именно передал его, и я описал секретаря.

— Хорошо. Я проверю получение обычным порядком. Ваше поручение исполнено, вот условленная сумма.

Он отсчитал пять фунтов. Деньги я убрал не сразу. Прочёл расписку, которую мне предложили подписать, и только потом взял. Уорд объяснил, когда придётся прийти за следующим разговором. О постоянной службе пока не говорил. Он хотел получить подтверждение из Парижа и обсудить, какие доставки можно мне доверить.

Когда чиновник ушёл, Бьюкенен спросил, доволен ли я. Я ответил, что не знаю, какую плату следовало просить, но рад, что сумел сделать порученное. Сэр Джордж предложил прежде следующей договорённости узнать обычные расходы, которые несут люди, путешествуя между странами. У меня их почти не было, зато само время доставки значило гораздо больше стоимости билета.

— Я сегодня едва не согласился на наблюдение, о котором он спрашивал, — признался я. — Испугался, что иначе не даст даже письма.

— С сегодняшней доставкой вы справились, — ответил Бьюкенен. — Это он уже знает и, надеюсь, запомнит, когда услышит следующий отказ. А я наконец могу написать вашей будущей тёще что-нибудь лучше объяснений, почему корабль нельзя послать в Чёрное море.

Он назначил четвёртое ноября для следующего разговора о перевозке. Уорд оставит к этому дню ответ и по моему делу. Я записал дату и отправился домой. В кармане лежали деньги, заработанные мною, и всё время хотелось проверить, на месте ли они.

Мария ждала с матерью. До моего возвращения Николай ещё раз прочёл всем сообщение о перемирии, и теперь в комнате говорили о море. Я рассказал, что поручение выполнено, а для семьи новых распоряжений пока нет. Александра попросила сообщить, как только появится хоть что-нибудь о судне. Я обещал и уже собирался уходить, когда Мария спросила, заплатили ли мне.

Я достал деньги. Николай взял одну купюру и задержал у себя, пока я рассказывал. Спросил, за что именно заплатили. Я рассказал о письмах, ожидании в посольстве, о расписке. Вопрос Уорда о наблюдении тоже передал. Николай выслушал до конца. На словах о наблюдении нахмурился и попросил повторить, что я ответил Уорду. Услышав, что речь пока только о доставке, вернул деньги и спросил, дали ли мне письменное поручение. Я показал свою копию.

После ужина мы с Марией ушли ко мне. Она разложила деньги на столе, пересчитала и спросила, что я собираюсь купить. Мне хотелось подарить ей что-нибудь, только теперь я не мог выбрать. Думал о книге, о перчатках, о том, что она сама назовёт.

— Купи себе бумагу, — сказала Мария. — Ты уже почти всю мою исписал. И карандаши, чтобы мы не искали один на двоих. Мне хочется увидеть что-нибудь твоё, что ты сам выбрал, а не получил от нас.

Я подвинул к ней лист с нарисованной кистью. Мария засмеялась, похвалила ещё раз, потом сама взяла чистую страницу. Предложила прикинуть, сколько нужно на обыкновенные вещи и что удастся отложить. Я вывел несколько названий и остановился. Не знал, сколько заплатить за каждую вещь. Мария могла припомнить лишь русские цены, и то не на всё: большую часть необходимого им покупали другие.

Мария принесла свой карандаш и села рядом. Она вписала возле бумаги перья и чернила: карандашные письма смазываются, когда долго лежат одно на другом. Я приписал книги, она — шкаф для них, и мы рассмеялись, вспомнив, что не выбрали ещё даже комнаты, где его поставить. Когда я всё-таки написал о плате за жильё, Мария придвинулась ближе, положила подбородок мне на плечо и тоже задумалась. Она спросила, не станет ли Уорд платить мне постоянно. Я ответил, что пока получил только за одну поездку. Мария зачеркнула слово «шкаф» и попросила оставить его на потом. За бумагу и карандаши она хотела узнать цену уже завтра.

За дверью прошёл Трупп, пожелал спокойной ночи. Мария отозвалась и закрыла книгу, которую собиралась читать со мной. Новый Завет оставался на другом краю стола. Она придвинула его ко мне, открыла на закладке и попросила продолжить с того места, где остановились вчера. Я убрал деньги между листами своей тетради и начал читать, пока она ещё сидела рядом.

Глава тридцатая. Пьер

Первого ноября Маша пошла со мной покупать бумагу. За завтраком она сказала матери, что мы ненадолго заглянем в Лондон, а потом вернёмся к обеду. Александра попросила не задерживаться на улицах и посмотреть, нет ли в продаже хороших конвертов. Анна Степановна, услышав о покупке, принесла исписанный клочок: ей требовались иглы, каких в Ялте она пока не нашла. Маша забрала записку и стала расспрашивать о номерах, а я ждал возле неё, радуясь уже тому, что мы собираемся куда-то вместе.

Лавку я приметил неподалёку от дома Бьюкенена. В окне лежали открытые коробки с перьями, стопки тетрадей и несколько дорогих письменных приборов. Маша задержалась перед витриной, разглядывая чернильницу с тяжёлой крышкой. Мне она тоже понравилась. Я уже потянулся к двери, когда Маша показала на маленький ценник и негромко прочла сумму.

— Давай сначала бумагу. А то нам придётся писать на коробке от этой чернильницы.

В лавке нас встретила женщина с сантиметром, перекинутым через плечо. Она продавала и письменные принадлежности, и разную мелочь для шитья. Пока искала иглы, позволила нам посмотреть образцы бумаги. Маша провела пальцами по листу, поднесла его к свету и спросила, можно ли попробовать перо. Для пробы нашлась страница, уже покрытая чужими именами и росчерками.

Я написал своё имя. Перо зацепилось за бумагу, оставило брызги возле последней буквы, и продавщица предложила другое. Маша наклонилась так близко, что прядь её волос коснулась моей щеки. Я перестал писать, а она, не заметив, указала на кончик пера.

— Ты слишком сильно нажимаешь. Дай мне.

Она вывела несколько слов легко, почти не меняя положения руки. Потом вернула держатель и придержала лист, пока я пробовал снова. На этот раз получилось лучше. Я смотрел на две надписи рядом и хотел купить именно этот лист, с пятнами, с её пальцем возле моего имени, хотя чистой бумаги перед нами лежала целая стопка.

— Берём? — спросила Маша. — Мне эта нравится. Она не такая гладкая, зато чернила хорошо ложатся.

Я согласился. Продавщица завернула бумагу, карандаши, перья и маленький пузырёк чернил. Конверты мы выбрали попроще, чем те, которые лежали в витрине. Возле кассы Маша нашла журнал с выкройками и раскрыла на странице с женскими пальто. Я узнал покрой, о котором Анна Степановна рассказывала Софье в Харькове, и попросил прибавить журнал к покупке.

— Это ей? — Маша перевернула страницу. — Она обрадуется. Только скажи, что сам выбрал, иначе решит, будто я опять принесла ей работу.

Я расплатился, несколько раз проверив сдачу. Маша уже держала свёрток и ждала у двери. На улице она сразу взяла меня под руку. Мы прошли совсем немного, но я успел пожалеть, что нельзя просто идти дальше, выбирать повороты, останавливаться там, где ей понравится.

— Ты всё оглядываешься, — заметила она. — Забыл что-нибудь?

— Хотел ещё пройтись с тобой.

— Здесь?

— Здесь тоже.

Она прижалась ко мне плечом. Некоторое время мы шли медленнее, пропуская людей, спешивших навстречу. Потом Маша сама указала на тихий проход, откуда можно было вернуться незаметно, и попросила не помять журнал.

В Хараксе Анна Степановна первым делом рассмотрела иглы. За них рассчиталась сразу, а журнал принять не хотела: говорила, что я только начал зарабатывать и незачем тратить деньги на неё. Я показал пальто, ради которого купил его. Она раскрыла страницу шире, поднесла ближе к окну и уже оттуда спросила, не разрешит ли Александра взять на время большой стол.

Маша засмеялась и пошла узнавать. Вернувшись, застала нас над выкройкой. Анна Степановна объясняла мне, где у изображённой женщины должна проходить талия и почему по одной картинке шить нельзя. В конце концов я оставил её с журналом, а новую бумагу мы отнесли ко мне.

Маша распаковала свёрток на столе и отделила несколько листов.

— Эти возьму Тане написать. Ты не против? Я ей обещала рассказать, как мы здесь живём, а всё выходит про дорогу да про её папу.

— Бери сколько нужно.

— Мне двух хватит. Если начну третий, Настя непременно захочет приписать своё, и мы опять до вечера не кончим.

Она всё-таки взяла три. Я проводил её до двери и вернулся к столу, где теперь лежали мои карандаши, мои перья и ещё не открытые чернила. Сначала хотелось немедленно что-нибудь написать. Потом я разложил покупки иначе, убрал обёртку и долго выбирал, с какого листа начать.

На следующий день Николай поехал в Ай-Тодор, как обещал сестре. С ним отправились Алексей и Татьяна. Мальчик собирался ещё с вечера, уверяя, что ничего особенного не приготовил, но утром велел никому не трогать свёрток с солдатиками. Вернулись они к ужину. Татьяна привезла для матери известия от Ксении, а Алексей прямо в передней начал объяснять бабушке, почему Василий неправильно расставлял орудия.

Я слушал его из коридора, пока Харитонов заворачивал пищу для своих. Третью ночь подряд дорога к Тюмени занимала у них больше времени, чем рассчитывали возчики. Обоз не пропал и не сбился с пути, просто в одном дворе задержались с починкой, в другом поздно нашли лошадям корм. Я приходил к знакомым местам ночлега и иногда заставал только хозяев. Приходилось ждать, а потом возвращаться в Крым, где тоже ждали моего ответа.

Вечером второго ноября возчик сказал, что назавтра рассчитывает дойти до города. Я передал это Бурову, затем отвёз известие отцам. Иван Михайлович спросил, нельзя ли приготовить комнату потеплее, и я напомнил, что жильё уже осмотрел. Он помнил. Всё равно попросил посмотреть ещё раз, прежде чем туда войдут дети.

В Тюмень они добрались третьего, уже под вечер. Я ждал у нанятого дома вместе с Буровым. Когда показались подводы, он вышел к воротам и принялся махать возчикам, чтобы не проехали мимо. Глеб увидел меня первым, поднялся среди вещей и тут же получил от сестры просьбу сесть, пока не остановятся. Он сел, но продолжал говорить ещё с повозки.

— Только ящик сперва! Илья Ильич, вот этот, у борта. Остальное можно потом, оно и так уже мокло.

— Сам слезь сначала, — сказала Татьяна. — Куда ты его отдаёшь? У человека руки заняты.

Я держал приготовленный для них свёрток. Отнёс внутрь, вернулся за ящиком и помог поставить его под навес. Глеб немедленно раскрыл крышку. Бумага уцелела, хотя один угол заметно отсырел. Он принялся вынимать рисунки прежде, чем Евгения Андреевна успела пересчитать детей.

Кирилл стоял посреди двора, широко расставив ноги после долгого сидения. Увидев открытые ворота, спросил, не поедут ли они дальше сегодня. Мать ответила, что сегодня никуда не поедут. Тогда он поднял с земли щепку и начал чертить ею возле колеса с таким видом, словно именно этого ему не хватало всю дорогу.

В комнатах оказалось теснее, чем мне представлялось при первом осмотре. Пока здесь не было вещей, легко было вообразить, что каждый найдёт себе место. Теперь возле стены громоздились узлы, Катя искала бельё, а Глеб разложил листы на единственном большом столе.

— Убери половину, — попросила сестра. — Нам поесть надо.

— Они сырые.

— Мы тоже сырые. Ты хотя бы с этого края оставь.

— Таня, я их вёз всю дорогу. Если сейчас сложить, слипнутся.

Евгения Андреевна вошла с младшим ребёнком на руках и посмотрела на стол. Несколько мгновений слушала брата с сестрой, затем попросила Глеба снять со стены пустую полку. Тот не понял, зачем, но снял. На ней, положенной поперёк двух ящиков, нашлось место для рисунков.

— Вот и суши. Только детям не велите возле неё не дышать, они всё равно полезут.

Глеб перенёс листы и сам уселся перед ними, чтобы никто не задел. Татьяна принялась освобождать стол. Я помогал ей, пока Буров договаривался с возчиками об оставшейся клади.

Позднее Евгения Андреевна отвела меня к маленькой кухне. Здесь стояла чужая посуда, у печи сохли поленья, и хозяйка уже объяснила, чем можно пользоваться. Евгения Андреевна спросила, не сможет ли Иван Михайлович вместо готового обеда прислать немного муки и крупы.

— Он думает, мы всё ещё по чужим дворам. Тут я сама приготовлю. Детям каши хочется, а младший от его жаркого отворачивается. Ваня обидится, если так передать, поэтому скажите: доели всё, теперь другое нужно.

— Он не обидится.

— Это вы ему скажете, что его блюда не съели, тогда узнаете. — Она улыбнулась и присела возле печи посмотреть, как закрывается заслонка. — И пусть напишет, перенёс ли рубашки. Всё про нас спрашивает, а про себя ничего.

Я обещал передать. Она задержала меня ещё на минуту, попросив не говорить мужу, как сильно устала. Потом передумала.

— Нет, скажите. А то приеду, он решит, будто мы только прокатились. Только о детях не говорите так, они хорошо доехали.

Буров вернулся, когда мы уже сели к столу. За ним вошёл незнакомый мне вживую человек. Он снял шапку в передней, но пальто расстегнуть не успел: Татьяна поднялась ему навстречу так быстро, что едва не опрокинула стул.

— Пётр Андреевич!

Он протянул к ней обе руки. Глеб вылез из-за стола и на мгновение заслонил мне вошедшего, но я уже узнал лицо. Перед нами стоял Пьер Жильяр. Я помнил его по фотографиям рядом с мальчиком, которого теперь каждое утро видел в Хараксе.

— Вы действительно здесь, — произнёс он, обращаясь сразу к брату и сестре. — Мне сказали, что вас ждут, но не могли назвать дня. Где Евгений Сергеевич?

Татьяна начала отвечать. Он слушал, всё ещё держа её руку, затем перевёл взгляд на Глеба. Тот кивнул, подтверждая слова сестры.

— Папуля в Крыму. Мы к нему едем. Он здоров, Пётр Андреевич, правда. Я вам письмо покажу, только мы всё ещё не разобрали.

Буров посторонился, пропуская гостя в комнату. Пока ему освобождали место, объяснил мне, откуда привёл Жильяра.

— Я ведь на станции спрашивал, куда ваших отправить можно. Фамилию назвал. Один служащий этого господина знает, передал ему. Он ко мне вчера приходил, а сегодня опять. Я и сказал: давайте вместе посмотрим, приехали или нет.

Жильяр сел возле Татьяны. Она принесла отцовское письмо, развернула и подала ему. Он начал читать стоя над столом, потом всё-таки опустился на стул. Спросил разрешения прочесть до конца. Татьяна ответила, что для того и принесла.

Я видел, как меняется его лицо. На середине письма он вернулся к началу, проверил число и только затем дочитал. Бумагу не отдал сразу, ещё некоторое время смотрел на подпись.

— Здесь написано об Алексее Николаевиче. Значит, он тоже там?

— Все там, — сказала Татьяна. — Семья целиком. Иван Михайлович, Анна Степановна, Трупп. Папуля остаётся с ними.

— Вы получили это письмо почтой?

— Нет. Илья Ильич принёс.

Она показала на меня. Жильяр поднялся, и мы наконец познакомились. Его рукопожатие оказалось крепким, почти болезненным для моих ещё непривычных к этому пальцев.

— Вы их видели? Сегодня?

— Сегодня утром. Алексей занимался с отцом, потом ушёл гулять. Александра Фёдоровна отдыхала. Я приехал сюда встретить детей доктора и семью Ивана Михайловича.

Он попросил повторить, где именно находится семья. Услышав о Хараксе, посмотрел на Татьяну. Та уже поняла, что его смутило, и отодвинула чашку.

— Пётр Андреевич, это трудно объяснить. Илья привозил к нам папулю. Из Самары, потом из других мест. Они приходили, а после уходили вместе. Мы видели его сами, не только письма получали.

— Из Самары?

— Тогда они ещё были там. Теперь в Крыму.

Жильяр снова обратился ко мне. Я рассказал, как могу ненадолго привести одного человека, почему придётся оставаться рядом и почему посещение закончится возвращением. Он слушал без вопросов, только однажды посмотрел на дверь. Когда я замолчал, попросил Татьяну сказать ещё раз, действительно ли отец бывал у них.

— Я не могу принять этого с ваших слов, — сказал он мне. — Простите, но не могу. В письме почерк Евгения Сергеевича, это я вижу. Дети утверждают, что встречались с ним. Однако вы предлагаете мне поверить, что несколько часов назад были возле моря.

— Не обязательно верить заранее. Я могу передать семье, что нашёл вас. Они, вероятно, захотят вас видеть и попросят меня об этом. Ведь я и письмо могу принести от них. Потом решите.

— Письмо я хочу получить. Но прежде скажите: они знают, что я здесь?

— Ещё нет. Я сам не знал до вашего прихода.

Он помолчал, глядя на оставленную перед ним бумагу. Затем спросил, давно ли я нахожусь с семьёй. Когда назвал июль, поднял глаза.

— Мы всё это время пытались узнать, куда они исчезли. Мне передавали фамилию доктора из Кыштыма. Потом называли другие места. Проверяешь одно известие — узнаёшь, что человек слышал от следующего. Иногда он даже не помнит, от кого. Слухи.

Мне нечем было оправдать то, что я стою перед ним лишь теперь. В Тюмени я уже бывал, искал дом Бурова, осматривал комнаты для детей, и ни разу не попытался разыскать здесь учителей.

— Я должен был искать вас раньше, — сказал я. — Не искал.

Жильяр провёл ладонью по лицу. Он устал, и на несколько мгновений я увидел, как трудно ему даже продолжать расспросы. Потом он выпрямился и вернул письмо Татьяне.

— Передайте, что я жду. Адрес дам. Если Государь пожелает, я поеду к ним. Только мне нужно знать, что всё это исходит от него и что я не наврежу своим приездом.

— Передам сегодня.

Он недоверчиво посмотрел на меня, но спорить о слове «сегодня» не стал. Достал карандаш и записал адрес. Пока писал, Глеб рассказывал о дороге. Жильяр слушал, изредка уточняя название ночлега, а затем вдруг поднялся и подошёл к разложенным рисункам.

Глеб сразу освободил ему место. Начал объяснять, почему один лист потемнел по краю. Жильяр попросил показать всю работу, и молодой человек впервые за вечер перестал следить за каждым движением возле своих ящиков.

Я ушёл, оставив их у рисунков. В Крыму ещё не начинали ужинать. Маша встретила меня на лестнице, спросила, доехали ли Боткины, и обрадовалась так, что я едва успел сказать остальное.

— У них был Жильяр.

Она остановилась на ступеньку выше меня. Некоторое время смотрела, ожидая, что я поясню. Я повторил, добавив, что видел его самого и разговаривал с ним.

— Пьер? Наш Пьер? Он в Тюмени?

Я кивнул. Маша развернулась и побежала наверх. Я услышал, как она зовёт сестёр, потом мать. Когда дошёл до комнаты, Алексей уже стоял возле двери и требовал рассказать ему всё прежде, чем начнут спрашивать все остальные.

В тот вечер я несколько раз повторял одно и то же. Николай хотел знать, чем живёт учитель и давно ли вернулся в Тюмень. Александра спрашивала о его здоровье. Девочки перебивали, называя то Гиббса, то Теглеву, о которых я ещё ничего не успел узнать. Алексей всё возвращался к одному: приедет ли Пьер.

— Он хочет получить письмо от вас, — сказал я Николаю. — Я рассказал, как могу привести его. Но это ведь первый наш разговор. Письмо Евгения Сергеевича он видел, детей расспросил. Остальное пока знает только с моих слов.

Николай сел писать сразу. Александра попросила оставить ей место в конце, а Алексей придвинулся к отцу и начал диктовать то, что, по его мнению, непременно нужно сообщить о них.

— Бэби, ты сам напишешь, — остановил его Николай. — Дай мне сперва поздороваться.

Для мальчика нашёлся отдельный лист. Он долго выводил первые строки, потом зачеркнул слово и спросил у Ольги, как лучше сказать. Она прочла, покачала головой и велела писать как есть: Пьер разберётся. Алексей закрыл написанное рукой, чтобы Анастасия не заглядывала.

Я отвёз письма тем же вечером. Жильяр читал их у себя, подвинув лампу ближе. На словах Александры остановился надолго, а записку Алексея развернул последней. Прочёл дважды и положил отдельно от остальных.

— Он пишет, что ходит, — сказал он. — Сам?

— Сам. Долго ходить ещё устаёт. Но вы увидите.

Он спросил, кто лечил мальчика. Я рассказал о Боткине и о собственной помощи. На этот раз Жильяр не пытался сразу разобраться во всём услышанном.

Мы условились прийти к семье следующим утром. Перед моим уходом он ещё раз взял записку Алексея и бережно разгладил сгиб. Я уже стоял у двери, когда он спросил, останется ли лист у него. Пришлось вернуться и объяснить, что письмо написано именно ему и никуда не исчезнет после нашего разговора.

Утром четвёртого я продолжил лечение раньше обычного. Алексей лежал спокойно, но всё время прислушивался к коридору, хотя прекрасно знал, что без меня гость не придёт. Когда я поднялся, спросил, нужно ли ждать в комнате. Боткин разрешил ему выйти навстречу, только велел не бежать.

Жильяр оказался готов. На столе лежали закрытая тетрадь и два письма, которые он хотел передать. Он убрал их в карман, проверил, не оставил ли чего возле лампы, и подошёл ко мне.

— Я всё ещё не понимаю, что вы собираетесь сделать, — сказал он. — Но Государь просит приехать, дети доктора подтверждают ваши слова. Я пойду.

Мы оказались в Хараксе возле дома. Жильяр крепко держал мою руку и несколько мгновений не отпускал меня. Смотрел на деревья, на светлую стену, потом обернулся туда, где только что была его комната.

Из дверей вышел Николай. Гость узнал его не сразу. Николай сделал ещё несколько шагов, назвал его по имени, и тогда Жильяр отпустил мои пальцы.

Они встретились возле крыльца. Я остался рядом, видя, как учитель пытается поклониться, а Николай обнимает его прежде, чем он успевает закончить движение. Несколько секунд оба молчали. Потом Жильяр отстранился, чтобы рассмотреть лицо.

— Без бороды, — произнёс он. — Простите. Я знал, что вы изменились, но всё равно…

— Ещё в дороге сбрил. Теперь меня иногда узнают со второго раза. Пойдёмте, вас ждут.

Алексей стоял в передней. При виде учителя шагнул вперёд и остановился, словно забыл, что собирался сказать. Жильяр тоже замедлил шаг. Я слышал, как за дверью разговаривают сёстры, потом одна из них попросила остальных помолчать.

— Я сам вышел, — сказал наконец Алексей. — Мне разрешили.

Учитель наклонился к нему. Мальчик обнял его за шею так быстро, что Жильяр едва успел подхватить под локти. Я увидел, как он осторожно переставил ногу, боясь задеть Алексееву. Мальчик этого не заметил, всё пытался говорить возле его плеча.

— Вы прочли? Я вчера написал, что хожу. И ещё я могу по лестнице, только вниз папа пока…

Он замолчал. Жильяр гладил его по спине, не отвечая на рассказ о лестнице. Потом отпустил ровно настолько, чтобы увидеть лицо, и попросил не рассказывать всё в передней.

В комнату мы вошли вместе. Александра поднялась навстречу, хотя дочери хотели придвинуть ей кресло. Жильяр подошёл к ней, взял протянутую руку и долго не мог заговорить. Она сама спросила о нём, о здоровье, и о том, где он живёт. На первый вопрос он ответил, на второй только кивнул.

Девочки ждали возле матери. Ольга обняла его первой. Татьяна подошла следом, потом Маша и Анастасия. Они не говорили ничего торжественного, всё спрашивали, почему он так похудел, где оставил вещи, видел ли Гиббса. От этих быстрых, перебивающих друг друга вопросов Жильяр постепенно начал отвечать свободнее.

Маша засмеялась на какой-то его реплике по-французски. Я знал её смех, но такого ещё не слышал: короткого, смущённого, как будто она вспомнила о себе что-то, чего не собиралась рассказывать при всех. Мне захотелось спросить сразу. Я удержался и слушал дальше.

Жильяр передал письма. Одно предназначалось Александре, другое — дочерям. Сидней Гиббс оставался в Екатеринбурге, оттуда приходили последние известия и от Теглевой. Теперь Жильяр собирался сообщить им, что увидел семью сам.

— Напишите, что я хожу, — попросил Алексей. — Только не пишите просто: «ему лучше». Так уже писали, когда мне почти нельзя было вставать.

— Я напишу именно то, что видел, — ответил учитель. — Вы дошли от двери до стула без помощи. Дальше я пока не проверял.

— Сейчас можно проверить.

— Сейчас можно и посидеть.

Мальчик сел, но придвинул стул ближе. Боткин, до того молчавший возле окна, начал рассказывать о лечении. Жильяр повернулся к нему, и некоторое время они говорили вдвоём. Я слышал знакомые слова о ноге цесаревича, о переносимой теперь нагрузке, и что улучшения сохраняются изо дня в день. Жильяр слушал, поглядывая на Алексея, словно боялся пропустить минуту, когда тот снова поднимется.

Потом пришли Трупп, Харитонов и Анна Степановна. Повар получил от меня известие о приезде своих в Тюмень и теперь сам стал расспрашивать Жильяра о детях: видел ли, как они устроились, не слишком ли им тесно. Учитель рассказал о рисунках, занявших стол, о Евгении Андреевне у печи и о Кирилле, который просил его показать на карте, сколько осталось до отца. Иван Михайлович слушал стоя, хотя ему дважды предложили сесть.

— Я им муки передам, — сказал он наконец. — Жена просила. Хотя здесь у меня всё готово, а ей зачем-то понадобилось печь самой.

— Ей этого хочется, — ответил Жильяр. — Она мне тоже сказала, что теперь сможет готовить. Очень рада, что не нужно наутро грузиться снова.

Харитонов кивнул и всё-таки сел. Анна Степановна спросила о Теглевой. На этот раз разговор пошёл о знакомых домах, о потерянных адресах, о людях, которым писали и от которых ничего не приходило. Я оставался возле гостя и слышал имена, ещё ни разу не произнесённые при мне. Иногда Николай пояснял, о ком речь. Чаще я сам вспоминал, но мое знание мало помогало понять, почему при одном имени Александра сразу улыбалась, а при другом дочери искоса смотрели друг на друга.

Жильяр рассказал о своей последней встрече с детьми у вагона. Говорил сдержанно, не описывая весь день в подробностях. Он запомнил Татьяну с тяжёлой поклажей, дождь, грязь от него и то, как сам не смог выйти вслед за ними.

— Я думал, вас приведут позже, — сказал Алексей. — Каждый раз, когда кто-нибудь входил, спрашивал.

Учитель посмотрел на него и не ответил сразу. Николай опустил глаза. Татьяна сидела возле матери, держа на коленях письмо.

— Мы просили разрешить вам остаться с нами, — произнесла Александра. — Потом уже ничего не могли узнать. Мне было страшно и за тех, кто вошёл в дом, и за тех, кого больше не видели.

— Мне передали, что просьбу отклонили, — ответил Жильяр. — Я ещё ходил туда, но сделать ничего не мог.

Он остановился, затем попросил Николая рассказать о выходе из Екатеринбурга. Слышал уже несколько версий и хотел наконец знать, что было на самом деле. Николай начал с шестнадцатого июля и стал рассказывать дальше. Алексей немедленно поправил одну подробность, Анастасия другую. Отец выслушал обоих, дал младшей дочери самой рассказать о ключах и потом продолжил.

Я же привык вспоминать тот день прежде всего по опасностям. Здесь каждый помнил что-то своё. Татьяна — что пришлось оставить. Анна Степановна — как не могла найти нужный узел. Харитонов — Леонида, который все время боялся, что его уведут раньше, чем мы сможем уйти. Маша однажды посмотрела на меня, и я понял, какой отрезок дороги вспомнила она, но спрашивать при всех не стал.

Когда дошли до первых подвод, Жильяр остановил Николая вопросом обо мне. Хотел знать, видела ли меня охрана. Я объяснил, что показывался лишь Юровскому, а когда выходили, я остановил время. Об этой моей способности Петр Андреевич слышал впервые и попросил не показывать ему сейчас остановку времени.

— Мне и того, что я здесь, достаточно, — сказал он. — Я ещё утром был уверен, что до моря придётся добираться неделями. Теперь вижу вас всех, а объяснение всё равно не укладывается в голове.

Николай, усмехнувшись, спросил, что происходило после его возвращения в Екатеринбург. Жильяр назвал людей, к которым обращался, рассказал о неверных следах и о том, почему снова уехал в Тюмень. Он говорил без упрёка, но мне было трудно слушать, как близко иногда подходил к известному нам пути и как поздно получал каждую весть.

Алексей принёс свою тетрадь, когда разговор ненадолго стих. Открыл на записи о дороге и положил перед учителем. Я узнал страницу, которую ему надписала бабушка, и рисунки, сделанные ещё до Крыма.

— Здесь не всё по порядку. Иногда я потом дописывал. Вы можете прочесть, только это не сочинение.

Жильяр перевернул лист. На одной странице задержался, спросил, сам ли мальчик рисовал. Алексей начал объяснять, кто помогал и что здесь вышло неправильно. Гость слушал внимательнее, чем только что слушал мой рассказ о моих чудесах.

— А занятия? — спросил он наконец. — Что вы читаете теперь?

Николай назвал книги, по которым занимался с сыном. Ольга добавила свои. Алексей согласился, но потребовал уточнить, что не каждый день удавалось садиться за уроки.

— Мы ведь ехали. Иногда стол один на всех, иногда вообще стола не было. Но папа всё равно спрашивал.

— Я не требую у вас отчёта за каждый день, — ответил Жильяр. — Хочу лишь понять, с чего нам продолжать.

Алексей поднял голову.

— Вы останетесь?

В комнате стало тише. Учитель посмотрел на меня, затем на Николая. Тот попросил его не отвечать, а сначала дать сказать ему самому.

— Я был бы рад, если бы вы вернулись к нам. Но решать за вас не могу. Мы собираемся в Англию, согласие на приём есть, а о морском пути ещё договариваемся. Сегодня Илья опять идёт к Бьюкенену. Я хочу, чтобы вы узнали это прежде, чем пообещаете что-либо.

Жильяр слушал, держа палец между страницами тетради. На слове «Англия» чуть нахмурился, но возражать не стал. Спросил, поедут ли с ними родные Боткина и Харитонова.

— Для них согласие тоже получено, — ответил Николай. — Теперь нужно довезти их сюда.

— Я могу ехать вместе с ними, — сказал Жильяр. — Дорогу придётся узнавать заново, это я понимаю. Но в Тюмени они не останутся одни.

Боткин наклонился вперёд.

— Я хотел попросить вас об этом – побыть с ними в Тюмени. Только не рассчитывал требовать ещё и сопровождения.

— Евгений Сергеевич, я всё равно хочу добраться сюда. Мне нужно прежде увидеться с Гиббсом и Александрой Александровной, сообщить, что происходит. А пока я в Тюмени, вашим детям есть и будет к кому обратиться.

Он повернулся к Алексею, всё ещё ожидавшему ответа.

— Я хочу снова заниматься с вами. На этот раз придётся условиться и о занятиях, и о времени для них. Вы за эти месяцы многое пережили, но французские глаголы у вас от этого не стали правильными сами собой.

— Я их помню.

— Тогда вам будет легче меня убедить.

Алексей хотел немедленно начать перечислять, однако Ольга попросила оставить хоть часть на следующий раз. Мальчик недовольно закрыл тетрадь, потом открыл снова и придвинул к учителю.

— Вы возьмите. Посмотрите там, где я про Волгу написал. Только верните, мне ещё нужно дальше писать.

Жильяр согласился. Убрал тетрадь к своим бумагам и спросил, может ли получить несколько книг из тех, по которым занимались. Ольга сходила за ними и передала Пьеру.

К возвращению Жильяра готовили все. Александра дописывала несколько строк Теглевой, девушки написали своё письмо, Харитонов принёс маленький свёрток с едой. Учитель сперва отказывался от еды, потом принял, узнав, что часть предназначена детям доктора. Я попросил не нагружать его больше, чем удобно держать, и Трупп забрал лишнюю книгу: её я мог отвезти позднее сам.

Прощался Алексей молча. Подошёл, обнял учителя и долго не отпускал. Потом спросил, придёт ли тот опять до своего настоящего приезда.

— Приду, если мы условимся с Ильёй Ильичом, — ответил Жильяр. — А вы пока выберите из тетради то, о чём захотите рассказать мне по-французски. Не переписывайте всё. Мне нужен ваш рассказ.

Мы вернулись в ту же тюменскую комнату. Жильяр поставил принесённое на стол, подошёл к окну и посмотрел во двор. Здесь уже темнело. Он долго молчал, потом вернулся к книгам и вынул из кармана вчерашнее письмо Алексея.

— Я думал, что приготовился, — сказал он. — Но когда увидел его на ногах…

Он не договорил. Я остался, пока он разбирал письма, и ответил на несколько вопросов о следующем посещении. Прежде всего ему нужно было известить Гиббса и Теглеву. Мы условились, что я заберу написанное через два дня.

Выходя, я увидел, что тетрадь Алексея лежит раскрытой возле лампы. Жильяр придвинул её к себе ещё до того, как я закрыл за собой дверь.

К Бьюкенену я пришёл в назначенный день, после полудня. Он выслушал известие об учителе и попросил пока не прибавлять новые имена к списку автоматически. Для Жильяра, швейцарского подданного, предстояло отдельно выяснить бумаги на въезд и условия поездки. Я сказал, что тот ещё и сам не решил всего, а о встрече с семьёй рассказываю потому, что теперь он помогает Боткиным.

— Это хорошая новость для доктора, — ответил сэр Джордж. — Теперь у меня есть и кое-что для Николая Александровича.

Он передал письмо из морского ведомства. В нём запрашивали сведения о числе пассажиров, их нынешнем местонахождении и возможности добраться до места посадки. Дальнейшие распоряжения предполагалось согласовывать с британским морским командованием в Средиземном море. Отдельно говорилось о необходимости установить связь с семьёй на месте.

— Значит, к нам приедет офицер? — спросил я.

— Когда смогут организовать посещение. Я настаиваю, чтобы человек, которому поручат перевозку, встретился с Николаем Александровичем прежде, чем семья начнёт собираться к воде. Вы можете быстро передать письмо. Но капитану придётся самому понимать, кого и откуда он забирает.

Я спросил, чего ждут теперь. Бьюкенен раскрыл другой документ, с полными условиями турецкого перемирия, и показал пункты о минах и обеспечении прохода. В море еще оставалась послевоенная работа. Однако прежнего ответа, что посылать корабль через воюющие проливы невозможно, больше не было.

— Я отправлю сегодняшние сведения дальше, — сказал он. — А вы узнайте у Николая Александровича, согласен ли он добираться из Харакса, если посадку назначат в Севастополе. Конечно, еще не завтра и не в ближайшие дни.

Я записал вопрос. После утренней встречи с Жильяром мне особенно не хотелось привозить домой неопределенные вести. Теперь в письме были названы конкретные люди, которым передавали дело, и то, что требовалось от самой семьи.

Уорд оставил свой ответ, как обещал. Подтверждение из Парижа пришло. Он предлагал продолжить отдельные доставки и просил меня ежедневно в условленное время узнавать, есть ли поручение. Плату за каждый путь собирался определять заранее. Я прочёл записку и спросил Бьюкенена, будет ли Уорд сегодня.

Тот уже ожидал его по другому делу. Когда чиновник вошёл, я успел подумать, что теперь гораздо меньше боюсь услышать отказ, чем в первый день.

— Вы согласны приходить? — спросил он, едва поздоровавшись. — Нам нужно знать, когда вас можно застать.

— Согласен. Условимся о времени, в которое я буду здесь заранее, сейчас.

Уорд посмотрел на меня и сел. Спросил, что именно предлагаю. Я назвал час, в который смогу приходить каждый день, и объяснил, что после получения задания отдельно отвечу, берусь ли выполнить его в требуемый срок. Ждать здесь весь день, не зная, понадоблюсь ли сегодня, я не хотел.

Он не удивился. Вычеркнул несколько слов в своей записке и предложил оплату за неделю таких посещений, отдельно от выполненных поездок. Я согласился. Постоянного места он мне по-прежнему не обещал, но теперь я хотя бы знал, что мне заплатят, даже если в какой-нибудь день работы для меня не окажется.

О наблюдении за людьми Уорд не заговорил. Вместо этого спросил, согласен ли я снова доставить пакет в Париж. Я назвал прежнюю плату. Он принял её без торга, и мне стало досадно, что я так и не успел выяснить, сколько мог просить.

В этот раз в посольстве меня узнали. Поручение заняло меньше времени, чем первое, хотя ответ опять пришлось подождать. Я вернулся в Харакс с распиской и новым заработком. Домой нёс также письмо для Николая, записку об условиях моей работы и отдельный лист с вопросами о посадке.

В Хараксе всё ещё говорили о Жильяре. Алексей жалел, что отдал тетрадь: ему немедленно понадобилось проверить страницу, которую захотел пересказать в следующий раз. Ольга предложила вспомнить без неё. Он взял чистый лист, написал две строки и пошёл искать отца, чтобы уточнить одну подробность о Волге.

Николай выслушал новости из Лондона вместе с матерью. На вопрос о Севастополе ответил, что согласен рассматривать посадку там, если к ней подготовят дорогу и жильё, в котором они останутся до отправления. Мария Фёдоровна потребовала, чтобы это записали полностью. Она не хотела отправлять сына с больными к пристани, где ему предложат ждать неизвестно сколько.

— И про родных не забудьте, — сказала она, когда я перечитал ответ. — Теперь все торопятся к кораблю, а у Ивана Михайловича дети ещё в Тюмени. Пусть это видят рядом с остальными сведениями.

Я прибавил их нынешний адрес и имя Жильяра, который согласился помогать им в Тюмени. Боткин прочёл написанное сам. Потом попросил меня принести от детей в следующий раз не только ответы о дороге: хотел знать, что они думают о дальнейшем проезде теперь, когда первые дни пути остались позади.

Позднее я отнёс Уордову записку Маше. Она прочла её, вернулась к строке о плате за неделю и спросила, нужно ли теперь уходить каждый день в один и тот же час.

— Нужно. Я сам согласился.

— Тогда после завтрака ты ещё будешь здесь?

— Буду. В Лондон я пойду позже.

Она посмотрела на меня, потом сложила записку.

— Я рада. Только утром уже хотела попросить тебя остаться завтра подольше. Мы с Таней собирались разобрать письма для Шуры, я думала, ты поможешь выбрать, что ей отвезти.

— Успеем до моего ухода, — улыбнулся я.

— Не знаю, сколько у нас выйдет. Ты не обещай сразу. Я могу и сама отобрать.

Она сказала это без обиды, но мне всё равно захотелось отменить завтрашнее посещение Уорда. Я удержался. Маша заметила, что я собираюсь что-то предложить, и улыбнулась в ответ.

— Илья, я же сама хотела, чтобы у тебя было своё дело. Теперь я не стану сердиться, что ты им занимаешься. Только часы мне скажи, чтобы я не искала тебя по дому в это время.

Я показал запись. Она повторила время и отдала лист. Потом спросила, видел ли я, как Пьер смотрел на Бэби. Мы ушли ко мне и ещё долго вспоминали утреннюю встречу. Маша рассказывала о прежних уроках, о том, как по-разному учили её и сестёр, как неприятно бывало услышать за столом вопрос, на который утром уже не сумела ответить. Я слушал, удивляясь, сколько охоты было в её рассказе о собственных неудачах.

— Он сегодня заговорил со мной, и я сразу подумала: только бы не попросил перевести что-нибудь при всех. Представляешь? Мы столько месяцев не виделись, а я об этом думаю.

— Ты бы перевела.

— Может быть. Только ты уж теперь готов поручиться даже за мои глаголы.

Она села возле стола и потянулась к карандашам. Один оказался мягче остальных, оставлял широкую тёмную линию. Маша попробовала его на краю листа, потом положила передо мной.

— Нарисуй меня.

Я решил, что она шутит. До сих пор у меня вышла только кисть, да и ту пришлось исправлять с помощью Глеба. Маша подвинула лампу и убрала со стола лишние бумаги.

— Я не требую, чтобы хорошо. Хочу посмотреть, что получится. Только не показывай сразу, сначала сам посмотри, когда закончишь.

Она устроилась напротив. Волосы у виска снова выбились из-под заколки, и я потянулся поправить. Маша перехватила мою руку, поцеловала пальцы и вернула их к карандашу.

Я начал с поворота головы. Линия сразу пошла не туда, стала слишком крутой возле подбородка. Я перевернул лист. Маша следила за мной, рассматривая мое лицо, и от этого было ещё труднее рисовать: хотелось всё время встречаться с ней глазами.

— Ты сидишь слишком серьёзно, — сказал я.

— Ты тоже.

Она улыбнулась, и я окончательно потерял начатую линию. Отложил карандаш, наклонился через стол и поцеловал её. Маша ответила, но потом всё-таки отстранилась и напомнила о рисунке.

Я сел обратно. Теперь она рассказывала о Татьяне Боткиной, спрашивала, как та выглядела после дороги, радовалась, что Глеб довёз работы. Я рисовал и слушал. Несколько раз просил повернуться чуть иначе, потом сам сердился, потому что при новом повороте уже не узнавал того, что успел положить на бумагу.

Когда Маша наконец взяла лист, на нём было мало похожего. Она рассмотрела свой слишком длинный нос, провела пальцем возле подбородка и спросила, почему я нарисовал ей сердитый рот.

— Не умею ещё, — признался я. — Ты всё время говорила.

— Так надо было оставить открытым.

Она положила рисунок рядом с моим портретом, сделанным Глебом. Потом передвинула оба листа, сравнивая, и я увидел, что отдавать мне неудачную работу она не собирается.

За дверью позвала Татьяна. Маша отозвалась, поднялась и забрала рисунок с собой. У порога вспомнила о письме для Шуры, вернулась за чистой бумагой и поцеловала меня ещё раз, уже быстро, торопясь к сестре.

Я остался у стола. На пробном листе сохранилась линия, которую она провела новым карандашом. Рядом я попробовал ещё раз нарисовать её губы. На этот раз — такими, какими видел, когда она перестала смеяться и наклонилась ко мне через стол.

Глава тридцать первая. Одиннадцатое ноября

Пятого ноября Харитонов перенёс свои вещи в гостевой дом. Я застал его у шкафа, когда пришёл за мукой для его домашних. На кровати лежали рубашки, расчёска и маленькая фотография, которую он прежде держал среди бумаг. Повар выбирал, куда её поставить, но при мне убрал обратно на кровать.

— Сегодня здесь останетесь? — спросил я.

— Останусь. Всё жене обещаю, а сам каждую ночь в главном доме ложусь. Потом она приедет, придётся заново устраиваться.

Муки он приготовил больше, чем мне было удобно нести. Мы разделили её на два небольших мешка. Иван Михайлович принялся объяснять, какая это мука и как с ней обращаться, а потом прервал себя на полуслове, рассердился и добавил, что жена и сама знает, что делать с мукой, и что зря он снова пытается все контролировать.

Я поднял один мешок. Харитонов проводил меня до двери и уже там попросил сказать Евгении Андреевне, что рубашки перенесены.

— И фотографию поставлю. Пока не нашёл куда.

В Тюмени Евгения Андреевна приняла муку с удовольствием. У печи уже стояла кастрюля, Катя чистила что-то над миской, а Кирилл добивался разрешения пойти во двор без старшей сестры. Мать велела сначала поесть. Услышав о рубашках, она перестала развязывать мешок и посмотрела на меня.

— Сам сказал? Хорошо. Напишу ему сегодня. А фотографию пусть к окну не ставит, там выцветет.

Она показала место для второго мешка и вернулась к сыну. Кирилл уверял, что есть не хочет. Катя напомнила, как он жаловался на голод, пока мать готовила, и мальчик уселся к столу, всё ещё поглядывая во двор.

Татьяна Боткина ждала меня с ответом отцу. Она написала о жилье, о дороге и о том, что после двух ночей на кровати уже не страшно собираться дальше. Глеб прибавил свои строки внизу.

— Мы с Евгенией Андреевной согласны ехать до Екатеринбурга, если там будет куда прийти. Пётр Андреевич говорит, оттуда легче узнавать про западную дорогу. Только папуле скажите: мы понимаем, что это ещё не проезд до Крыма. Пусть не пишет опять, будто мы вообразили один поезд через всю Россию.

— Я передам как вы просите.

— И про меня не говорите, что я одна за всё отвечаю. Катя вчера весь расчёт проверила. Я ошиблась, она это нашла. Глеб вещи носит и за возчиками сам бегает. А папуля прочтёт, что я хлопочу, и решит, будто остальные только сидят.

Глеб, услышав своё имя, показался из другой комнаты. В руках у него была дощечка, к которой он хотел приладить лист для рисования в дороге. Он попросил отвезти отцу ещё один рисунок, но сестра остановила его: на бумаге не высохла тушь. Мы оставили рисунок до следующего случая. Письмо я забрал, а вечером Боткин читал его уже без меня, сидя возле собственного дорожного мешка.

В тот же день Маша с Татьяной закончили письма для Шуры. Маша вышла ко мне с незаклеенным конвертом и спросила, не помешает ли ещё один лист. Я сказал, что места хватит.

— Я о нас написала, — призналась она. — Немного. Чтобы не пришлось сначала объяснять, кто ты.

— Что именно?

— Что люблю тебя. И что папа с мамой знают. Остальное сама расскажу, когда увижу.

Она посмотрела на меня, ожидая ответа. Мне было приятно и тревожно: ещё один человек, которого Маша знала всю жизнь, теперь будет смотреть на меня иначе. Я поцеловал её в щёку и принял письмо. Она задержала мою руку, но тут из комнаты позвала сестра, которой понадобился конверт побольше.

До моего ухода к Уорду оставалось немного времени. Я помог найти конверт, потом взял ответ Николая о Севастополе. В Лондоне его принял Бьюкенен. Он прочёл условия, отдельно отметил жильё до посадки и нынешнее местонахождение родных. Ольгу просил приехать одиннадцатого: к этому дню рассчитывал получить следующий ответ из морского ведомства.

Уорд в тот день поручения не оставил. Я вернулся раньше, чем меня ждали, и впервые не стал тотчас искать ещё одно дело. Маша сидела с матерью. Я присоединился к ним и слушал чтение, пока Александра не попросила дочь повторить предложение: Маша заговорила быстрее, заметив меня у двери.

Шестого ноября я пришёл к Жильяру за обещанными письмами. Он уже написал Гиббсу и Теглевой, но отдавать конверты не торопился. Спросил, смогу ли я сегодня привезти его в Екатеринбург.

— К ним? — переспросил я.

— Да. Я пытался описать всё, что видел, и понял, что они будут читать это так же, как я читал первые письма. Слова верные, почерк знакомый, а поверить трудно. Лучше я сам поговорю. Вы не возражаете?

Я согласился. Он отдал мне тетрадь Алексея, которую успел посмотреть, а письма оставил при себе. Прежде выхода проверил адрес Гиббса по последнему полученному конверту. Дом был ему знаком: он уже бывал там до отъезда в Тюмень.

Мы оказались во дворе, где возле крыльца лежали расколотые поленья. Жильяр сразу пошёл к двери. Я последовал рядом, стараясь не наступить на обледеневший край доски. На стук ответили не сразу. Потом дверь открылась, и на пороге появился человек в жилете, с засученными рукавами.

— Пьер? Вы когда приехали?

— Только что. Сидней, позвольте войти. Со мной Илья Ильич, я написал о нём в письме, но решил принести его сам.

Гиббс перевёл взгляд на меня. Поздоровался по-русски и пропустил обоих, отойдя от двери ровно настолько, чтобы нам хватило места. В комнате у него стояли два стула, стол и узкая кровать. На столе лежала раскрытая книга, а рядом — башмак без шнурка. Учитель убрал его под кровать, прежде чем предложить нам сесть.

Жильяр достал письма. Сначала подал своё, затем строки Николая и Александры, которые привёз из Харакса. Гиббс прочёл первые несколько фраз и поднял голову.

— Вы были у них?

— Был. Четвёртого ноября. Видел всех.

— Всех детей?

— Всех пятерых. Алексей вышел мне навстречу сам.

Гиббс продолжил читать. Я ожидал вопросов о дате в письме, о дороге, о моём имени. Он ни о чём не спросил до самого конца, затем сложил листы, снова раскрыл и нашёл приписку Александры.

— Она и прежде так заканчивала, — сказал он негромко. — Даже когда писать приходилось совсем мало.

Жильяр заговорил о встрече. На этот раз рассказал то, чего я не заметил в Хараксе: как Алексей старался удержаться от бега, как Ольга сперва стояла позади сестёр, а потом подошла первой, как Николай несколько раз возвращался к одному вопросу о людях, оставшихся в Екатеринбурге. Гиббс слушал неподвижно. Лишь когда речь зашла о тетради, спросил, продолжает ли мальчик записывать дорогу.

Я рассказал о странице, которую Алексей хотел пересказать по-французски. Гиббс впервые обратился ко мне прямо.

— Он всё ещё старается начать с самого интересного, а остальное пропускает?

— Ольга вчера просила его рассказать без тетради. Он дошёл до Волги и ушёл за отцом. Хотел уточнить про мост.

Учитель улыбнулся, но тут же прикрыл рот рукой. Некоторое время смотрел на меня, словно только теперь начал рассматривать человека, который принёс эти сведения.

— Вы говорили с ним вчера. А сегодня привезли Пьера из Тюмени. Я ещё не понимаю, как это возможно.

— Я тоже не понимаю, — ответил Жильяр прежде меня. — Но я был возле них. И сейчас пришёл сюда тем же способом.

Он объяснил, как происходило посещение и почему мы вернулись. Гиббс выслушал его до конца, затем встал.

— Александра Александровна здесь, у хозяйки. Ей нужно это услышать.

Он вышел. Мы остались на своих местах. За дверью послышался быстрый разговор, потом женский вопрос, повторённый громче. Теглева вошла, держа полотенце, и остановилась возле Жильяра. Он поднялся ей навстречу.

— Вы их видели?

— Да, Шура. Я принёс письма.

Она взяла их, но читать сразу не стала. Попросила назвать детей по именам. Жильяр назвал. На имени Татьяны она выдохнула так, словно до этого всё время задерживала дыхание, и наконец села.

Я представился, когда она подняла на меня глаза. Шура ответила, всё ещё сжимая полотенце. Потом заметила его, положила на колени и развернула письмо Александры.

Пока она читала, Гиббс спросил о Боткине и остальных. Жильяр рассказал о детях доктора в Тюмени, о Евгении Андреевне и их намерении двигаться дальше. Гиббс начал перечислять людей, у которых можно узнать о жилье. Он говорил уже увереннее, но на середине собственного объяснения вдруг вернулся к семье:

— Анастасия что сказала, когда вас увидела?

— Спросила, почему я так похудел. Потом говорила больше остальных.

— Значит, поправилась, — произнёс Гиббс. — В Тобольске иногда совсем не хотела заниматься. Я начинал сердиться, а потом понял, что она и шутить перестала.

Шура отложила письмо матери и взялась за Машино. Я узнал наклон букв, хотя со своего места не мог прочесть ни строчки. Она дочитала до конца, посмотрела на меня и спросила, давно ли я знаю девочек.

— С июля.

— Они о вас написали. Только каждая по-своему. Я сейчас всё прочту, хорошо?

Она вернулась к письму. Мне было неловко сидеть перед человеком, который только что узнал о моей любви к Маше и ещё не успел спросить, кто я такой. Гиббс тем временем положил перед собой чистый лист. Он хотел написать Бьюкенену сам, подтвердить готовность помогать семье и узнать, как готовится её приём.

— Если я вернусь к занятиям с детьми, мне нужно понимать, где они будут жить, — сказал он. — Не адрес дома, его ведь ещё не выбрали, но хотя бы то, к чему их готовить. Они уже столько раз собирались в путь, не зная, куда попадут в итоге.

— Для семьи разрешение получено, — ответил я. — Теперь готовят морской путь. О вашем приезде сэр Джордж ещё не знает.

— Тогда письмо возьмите сегодня. Я не стану писать долго.

Шура подняла голову.

— А увидеть их можно так же, как Пётр Андреевич видел?

Я объяснил, что могу привести её на короткое время. Она слушала внимательно, несколько раз посмотрела на руку Жильяра, потом на мою. Когда я закончил, покачала головой.

— Нет, я сейчас не решусь. Я вам верю, Пьер, только сама так уйти не могу. Представляю, что здесь всё пропадёт, а куда я попаду — не знаю. Дайте мне немного привыкнуть.

Жильяр не стал убеждать. Она ещё раз перечитала письмо Александры, затем попросила передать, что хочет вернуться к ним и будет искать дорогу вместе с остальными. Гиббс предложил прежде устроить в Екатеринбурге Боткиных и Харитоновых. Из Тюмени сюда можно было добраться поездом, а дальнейший путь на запад всё равно предстояло выяснять отсюда.

Мы вернулись к Жильяру с письмом Гиббса и его обещанием подыскать комнаты. Пьер остался в Тюмени. На столе у него лежала лишняя книга, которую я привёз утром от Труппа. Он убрал её к остальным и пошёл к Бурову договариваться о выезде.

Дома я отдал Алексею тетрадь. Мальчик сразу начал листать её в поисках пометок, но Жильяр ничего не исправлял. Между страницами лежал отдельный лист с вопросами. Алексей прочёл первый и позвал Ольгу: ему хотелось доказать, что ответ на него он уже записал заранее, предвосхитив вопрос учителя.

Маша выслушала рассказ о Шуре и спросила, нельзя ли нам самим приехать к ней.

— Она боится уходить, а я не боюсь. Мы же можем просто войти в дом? Ты уже знаешь, где она живёт.

Я согласился передать предложение. На другой день Шура ответила, что будет ждать. Александра написала ей ещё несколько строк, Татьяна отдала Маше своё письмо и попросила запомнить, как та выглядит. Ей хотелось узнать больше, чем я сумел рассказать после первого знакомства с Теглевой.

Восьмого ноября мы с Машей пришли в екатеринбургский двор. Из-под крыши свисали короткие сосульки. Она подняла воротник и огляделась, а затем сама взялась за дверную ручку. Шура уже услышала нас и открыла прежде стука.

Маша не успела поздороваться. Шура обняла её за плечи, прижала к себе, потом отстранила, чтобы посмотреть в лицо, и снова обняла. Я стоял рядом, держа свёрток с письмами. Маша смеялась и плакала одновременно, пыталась сказать, что замёрзла, но Шура только гладила её по спине.

— Дай на тебя посмотреть. Машенька, постой. Я ведь совсем тебя другой представляла, пока письма читала.

— Я и сама не знала, какая буду. Шура, пусти войти, здесь холодно.

В комнате Маша сразу сняла пальто. Шура приняла его, провела ладонью по потёртому рукаву и повесила возле своего. Потом усадила нас рядом и потребовала рассказать о матери. Маша начала с того, что Александра теперь гуляет почти каждый день, хоть и недолго. Шура перебивала, уточняя, сама ли она поднимается, хорошо ли спит, есть ли у неё привычная подушка.

Я слышал эти вопросы не впервые. Но Маша отвечала на них иначе, чем отвечала приезжавшим родственникам. Могла рассердиться, что её не дослушали, напомнить, как Шура сама прежде спорила с матерью из-за открытого окна, и тут же попросить показать, где та теперь спит.

— Здесь? — Маша посмотрела на узкую кровать. — А зимой тебе не дует?

— Пока не дует. Ты мне лучше про себя скажи. О матери написала, о Бэби написала. А сама как?

— Хорошо. Теперь хорошо.

Шура посмотрела на меня. Я отдал письма, и она положила их перед собой, не раскрывая.

— Спасибо вам, Илья Ильич. Я вчера сколько раз собиралась это сказать, всё забывала. Я знаю, что не вы один их вывезли. Мне Пьер объяснил. Но без вас они бы не смогли.

Я сказал, что рад был помочь. Хотел прибавить что-нибудь ещё и не нашёл чего. Маша коснулась моей руки под столом. Я почувствовал её холодные пальцы и накрыл своими.

Шура заметила движение. Некоторое время она смотрела на Машу, потом вернулась к письмам.

— Я и про это прочла. Мама знает, ты написала.

— Знает. Мы с ней говорили.

— Тогда я не стану сегодня расспрашивать обо всём. Мне бы сначала поверить, что ты здесь сидишь.

Она попросила Марию подвинуться к свету и поправила выбившуюся прядь. Маша терпеливо позволила, хотя дома уже отняла бы руку сестры. Я смотрел на них и впервые так отчётливо чувствовал, сколько в жизни Маши было людей до меня. Они знали, как она сердилась ребёнком, как просила прощения, что говорила спросонья. Мне хотелось всё это услышать, но сейчас она сама расспрашивала Шуру, и я не вмешивался.

Шура принесла маленький узел. В нём лежали несколько вещей, сохранённых после разлуки: ленты, платок, сложенный лист с прежними записями. Маша узнала платок, но не могла припомнить, кому из сестёр он принадлежал. Перебрала края, нашла вышитую букву и засмеялась.

— Танин. Она его всё у меня искала. Я говорила, что не брала.

— А я его у себя нашла. Положила, когда вы собирались, потом не успела отдать.

Маша перестала смеяться. Шура расправила платок у себя на коленях и заговорила о последнем дне у вагона. О том, как сначала ждала, что позовут, потом пыталась узнать, к кому обращаться. Рассказывала без того порядка, с каким Пьер вспоминал дорогу. Возвращалась к одному человеку, забывала, что уже назвала его, и опять объясняла, почему поверила обещанию подождать до утра.

— Я всё боялась уехать далеко, — сказала она. — Вдруг разрешат прийти, а меня нет. Потом мы уже были в Тюмени, и я там думала то же самое. Мне скажут, где вы, а я опять не успею.

Маша придвинулась к ней. Я оставался с другой стороны, достаточно близко, чтобы слышать, как она произнесла Шурино имя почти шёпотом.

— Мы тоже ждали. Только не знали, кого спрашивать. Папа пробовал, мама тоже. А потом всё время боялись за Бэби.

— Ты ведь с ними раньше уехала. Я помню, как собирали тебя.

— И я помню. Мне казалось, если поеду с мамой, смогу ей помочь больше, чем здесь. А потом мы сидели втроём и всё думали, когда привезут остальных.

Она рассказывала о том времени, когда меня ещё не было возле семьи. В её голосе исчезла привычная лёгкость. Я знал некоторые события, но не знал, как она смотрела на дверь, услышав шаги, и как боялась спросить у матери, почему та плачет. Маша не пыталась объяснить мне это отдельно. Говорила Шуре, которая помнила начало и теперь хотела услышать всё пропущенное.

Позднее пришёл Гиббс. Маша поднялась ему навстречу, и он остановился у двери, оставив за спиной холодный коридор. На этот раз я видел, как он забывает о своих сдержанных манерах. Протянул руки, взял её за плечи, произнёс имя и только потом поклонился.

Маша обняла его сама. Он позволил, затем отступил и попросил простить, что не сразу нашёлся в словах. Первым вопросом было, хорошо ли говорит по-английски Алексей после стольких месяцев без занятий. Маша засмеялась сквозь оставшиеся слёзы.

— Вы у него сами спросите. Он обидится, если мы заранее всё расскажем.

— Тогда передайте, что я надеюсь на обстоятельный ответ.

Гиббс принёс известие о комнатах. Нашлось место для обеих семей, хозяева соглашались принять с детьми и вещами. Он сам собирался встретить поезд. Пьер должен был приехать вместе с ними. Я принял записанный адрес и обещал сообщить Бурову, чтобы люди знали, куда направляться со станции.

Когда мы собирались возвращаться, Шура попросила оставить Машино письмо. Та удивилась: оно ведь и было написано ей. Шура ответила, что поняла, просто хотела услышать ещё раз. Платок для Татьяны завернула отдельно и вложила к остальным бумагам.

Во дворе Маша задержалась у крыльца. Шура стояла в дверях, придерживая на груди накинутую шаль. Они ещё раз помахали друг другу. Потом Маша взяла мою руку, и мы вернулись в Харакс.

Она не сразу пошла к сёстрам. Попросила зайти ко мне, согреться, и села возле стола, не снимая пальто. Я опустился рядом. Её пальцы всё ещё были холодными, хотя мы недолго пробыли на улице.

— Она здесь, — сказала Маша. — Я теперь могу представить, где она спит. А прежде думала о ней и всё видела нашу комнату в Тобольске.

Я расстегнул верхнюю пуговицу её пальто. Маша помогла снять его и прижалась ко мне. Я держал её, чувствуя щекой волосы, пахнувшие холодным воздухом и чужой натопленной комнатой. Хотелось, чтобы она перестала дрожать, но ещё больше — чтобы не уходила.

Она подняла лицо, и я поцеловал её. Маша ответила сразу, обняла за шею и придвинулась так близко, что мне пришлось отвести стул от стола. Я уже не думал о письмах. Коснулся губами её щеки, шеи возле воротника и услышал, как она втянула воздух.

— Илья, подожди.

Я отстранился. Маша удержала мою руку, не позволяя убрать совсем, но сама выпрямилась. На лице у неё был румянец, которого не оставил даже мороз.

— Я не сержусь. Только подожди немного.

Мне стало неловко. Я хотел спросить, что сделал не так, но она поцеловала меня в щёку и села удобнее, всё ещё держась за мой рукав.

— Мне тоже хочется, — сказала она тихо. — Не думай, что только тебе. Я ведь потому и попросила зайти сюда, а не сразу к Тане. Но дальше сейчас не надо.

— Хорошо.

Она некоторое время смотрела на меня, проверяя, не обиделся ли я. Потом положила голову мне на плечо. Я обнял её спокойнее. За дверью прошли, послышался голос Анны Степановны, которая кого-то звала к матери.

— Я хочу, чтобы ты пришёл к отцу Дмитрию ещё, — произнесла Маша. — Только не потому, что я сейчас остановила тебя. Я и прежде хотела спросить, когда пойдёшь.

— Пойду. Мне нужно с ним поговорить.

— Самому?

Я помолчал. Она подняла голову, ожидая ответа.

— Самому тоже. Я всё читаю и представляю, что должен принести тебе готовое решение. А потом начинаю сердиться на книгу, потому что не нахожу в ней его так быстро, как мне хочется.

— Я не умею тебе помочь с этим, — призналась Маша. — Могу читать с тобой, могу спорить. Но сделать, чтобы ты поверил, не умею.

— Я и не прошу.

— Знаю. Всё равно думаю, что должна бы суметь. Мама бы лучше объяснила.

— Твоя мама тоже не может решить за меня.

Маша кивнула и снова прижалась ко мне. Мы посидели ещё немного, уже без поцелуев. Потом она поднялась, забрала платок для Татьяны и попросила меня пойти с нею: сёстры захотят услышать о Шуре, а она наверняка что-нибудь забудет.

Девятого ноября Боткины и Харитоновы приехали в Екатеринбург. Буров проводил их до поезда в Тюмени, проверил, погружены ли вещи, и остался на платформе. Я видел его перед отправлением. Он попросил передать Климову, что люди благополучно тронулись, а затем несколько раз напомнил Глебу не ставить ящик на проходе.

В Екатеринбурге я застал их, когда вещи уже были разгружены. Гиббс встретил поезд, Шура помогала Евгении Андреевне устроить младших. Катя же сама объясняла хозяйке, какое бельё у них своё. Татьяна Боткина развернула на столе карту, которую Пьер привёз с собой, и ждала, пока закончат разговор о комнатах.

До Крыма оставалось далеко. Самару, через которую мы проехали летом, теперь держали красные. Сквозного проезда на запад никто не мог обещать. Жильяр собирался узнавать о движении к Уфе, Гиббс — через своих знакомых о возможности пройти дальше. Я мог проверять названные места и приносить ответы, но сначала требовалось найти людей, которые действительно ездили там в последние недели.

Глеб отвёл меня к окну. Он хотел показать рисунок, начатый в вагоне, но на середине объяснения заговорил о другом.

— Вы отцу скажите, что я сам теперь хожу узнавать. С Пьером сегодня пойду. А то он опять спросит Таню, не трудно ли ей за мной смотреть.

— Лучше напиши ему сам.

— Напишу. Только он на ваше слово скорее поверит. Я ему про работу пишу, он мне про тёплые носки.

Он сказал это сердито, потом рассмеялся и всё-таки показал рисунок. На нём был задремавший пассажир, прижавшийся лбом к оконной раме. Глеб жаловался, что человек проснулся прежде, чем удалось закончить руки. Я вспомнил Машины пальцы в своих ладонях и попросил разрешения посмотреть поближе.

В Харакс я вернулся с новым адресом. Харитонов слушал рассказ у дверей гостевого дома. Теперь на полке возле кровати стояла фотография, а рубашки уже висели в шкафу. Он попросил передать жене, что ночевать здесь оказалось тише, чем наверху, и что к её приезду он найдёт другую лампу: эта коптила.

Доктор получил письмо детей в тот же вечер. Он прочёл его, затем спросил, почему Глеб не написал о рисунке, который я описал. Я ответил, что сын торопился идти с Жильяром узнавать о дороге. Боткин достал бумагу и начал ответ с вопроса о работе. Про носки я ему не говорил.

В эти дни я ежедневно приходил к Бьюкенену в условленный час. Дважды возил бумаги, в другие дни Уорд оставлял короткую записку, что поручения нет. После поездок возвращался к семье, ел и отдыхал. Утренние продукты Харитонов получал, как прежде, лечение тоже продолжалось. Теперь Александра иногда сама напоминала мне уйти пораньше: знала, что после обеда меня ждут в Лондоне.

Десятого я принёс газету с известием о событиях в Германии. В Берлине объявили об отречении Вильгельма и провозгласили республику. Николай долго читал стоя, а Александра спросила, есть ли что-нибудь о Дармштадте. В привезённом листе таких сведений я не нашёл.

Мария Фёдоровна попросила газету к себе. Сын отнёс её сам. Позднее я услышал, как они говорят о германских войсках в Крыму и о том, кто будет распоряжаться после их ухода. Ящик вернулся из Ялты с рассказом, что солдаты всё чаще спрашивают о дороге домой. О том, когда уйдут все части, он ничего определённого не узнал.

Ольга готовилась к следующему посещению Бьюкенена. Взяла новое письмо отца, сведения о приезде родных Харитонова и Боткина в Екатеринбург и вопрос Гиббса. Я предложил отнести всё сам, но она ответила, что хочет поговорить.

— Я начала ездить к нему, а теперь узнаю обо всём после вас. Мне нужно самой услышать, что он скажет о дороге.

Наутро одиннадцатого она вышла раньше, чем я успел за ней зайти. Николай проводил нас до передней и попросил не задерживаться после встречи. Ольга обещала вернуться с ответом, затем остановилась возле зеркала, поправила шляпу и взяла мою руку.

В Лондоне было шумно уже там, где мы обычно оказывались почти одни. Из-за поворота шли люди с флагами. Кто-то кричал, стоя на подножке автомобиля, другие отвечали ему с тротуара. Ольга остановилась, ещё не поняв слов. Потом повернулась ко мне.

— Подписали?

Я услышал это от мужчины, пробегавшего мимо с газетой. Он размахивал ею над головой, и женщина возле лавки потребовала показать. Мужчина остановился, подал лист, потом вдруг обнял её. Она засмеялась и оттолкнула его, но газету оставила у себя.

Мы пошли к дому Бьюкенена. На перекрёстке пришлось переждать толпу. Солдат в расстёгнутой шинели пытался взобраться на автомобиль, где уже стояли трое. Один протянул ему руку, другой схватил за ворот, и все четверо едва не повалились. Ольга невольно засмеялась. Я придержал её за локоть, когда мимо протиснулись две девушки, державшиеся под руки.

У дома нас встретил слуга. Он улыбался, принимая Ольгино пальто, и сказал, что сэр Джордж ждёт. Из комнаты уже доносился голос Бьюкенена. Тот вышел навстречу с газетой в руках.

— Сегодня наконец могу сообщить вам то, чего ждал четыре года. Перемирие подписано. На Западном фронте огонь прекращён с одиннадцати часов.

Ольга поблагодарила его, словно известие зависело от него самого. Потом спросила, известно ли это уже в Париже. Он ответил, что там сейчас, вероятно, ещё шумнее, чем на улице под его окнами.

Мы сели. Несколько минут Ольга не доставала своих бумаг. Бьюкенен тоже не торопил её. За окном кричали, потом толпа подхватила песню, и кто-то стал хлопать в ладоши, пытаясь удержать общий ритм.

— Я представляла этот день совсем иначе, — сказала Ольга. — Мы ещё в лазарете говорили, что будет, когда война кончится. Кого отпустят домой, кто уже сможет ходить. Мне теперь хочется написать всем сразу, а я и не знаю, где они.

Бьюкенен положил газету возле неё.

— Сегодня очень многим захочется написать. И многие впервые будут писать без страха, что письмо придёт слишком поздно.

Он замолчал, прислушавшись к пению. Ольга открыла сумку и вынула письмо отца. Сказала, что родные доктора и повара уже в Екатеринбурге, что с ними Жильяр и что Гиббс тоже собирается вернуться к семье.

Бьюкенен прочёл всё по порядку. Затем достал ответ из морского ведомства. Вопрос о вывозе семьи передали дальше, вместе с подтверждением согласия на её приём. Для личного разговора назначили офицера, который должен был выяснить положение на месте и согласовать потребности пассажиров с теми, кто займётся перевозкой.

— Лейтенант Ривз придёт сюда четырнадцатого, — сказал Бьюкенен. — Ему объяснили, как вы бываете в Лондоне. Сначала он хочет поговорить с вами, Илья Ильич, и получить сведения, которые можно проверить прежде поездки в Крым.

— Я могу привезти его к отцу, — сказала Ольга. — То есть Илья может. Папа ответит сам, и маму он увидит.

Она смутилась, заметив собственную оговорку. Бьюкенен не улыбнулся.

— Именно это я и предложил. Но согласиться должен сам офицер. Пока он готов встретиться здесь с Ильей Ильичом. Если после разговора поедет с ним, мы сэкономим немало времени.

Я сказал, что приду четырнадцатого. Ольга спросила, не означает ли это, что после встречи семье велят немедленно двигаться в Севастополь. Бьюкенен ответил, что такой просьбы пока нет. Условия Николая о дороге и жилье получены. Названия судна он ещё не мог дать, но теперь у дела был человек, с которым предстояло обсуждать саму перевозку.

Ольга прочла письмо ещё раз. Остановилась на числе пассажиров и спросила, как сообщить о тех, кто присоединится позднее. Бьюкенен предложил не переписывать всё заново, а подать отдельное дополнение с их решениями и документами. Письмо Гиббса он оставил у себя, обещав ответить ему через меня.

Уорд в тот день новых бумаг не прислал. Бьюкенен передал его записку вместе с причитавшейся платой за ежедневные посещения. Я расписался, убрал деньги и собрал письма для Николая. Ольга всё ещё смотрела в окно.

— Можно нам немного пройтись? — спросила она меня, когда мы вышли. — Здесь, до поворота. Я не хочу сразу исчезнуть.

Мы пошли вместе с людьми. Над улицей развевались флаги, из открытых окон махали платками. Проезжавший автобус был облеплен пассажирами, и Ольга остановилась посмотреть, как кондуктор тщетно пытается освободить подножку. Молодой человек с перевязанной рукой заметил её улыбку и поднял шляпу.

— Кончилось! — крикнул он. — Слышали?

— Слышали! — ответила она по-английски.

Он пошёл дальше, не спросив, кто она. Ольга проводила его взглядом, потом вдруг взяла меня под руку крепче. На другом тротуаре стояла женщина в чёрном пальто. Она смотрела на толпу, прижимая к груди закрытую сумку. Люди обходили её, кто-то пытался заговорить, но она только кивала.

Ольга замедлила шаг. Я тоже посмотрел на женщину, не зная, что она пережила и кого ждёт. Через несколько мгновений та вытерла лицо и двинулась вслед за остальными.

— Пойдёмте, — сказала Ольга. — Дома ждут.

Мы свернули с людной улицы. Начинался мелкий дождь. Я нашёл место, где можно было вернуться, и Ольга подала руку, всё ещё прислушиваясь к пению за поворотом.

В Хараксе новость услышали от неё. Николай вышел из комнаты жены, когда дочь позвала его, и взял привезённый лист. Александра поднялась следом. Ольга рассказывала о перемирии, о людях на улицах, и о солдате, который кричал ей через дорогу.

Алексей прибежал из соседней комнаты и остановился возле матери. Спросил, действительно ли теперь никто больше не стреляет. Николай объяснил, где прекращены бои. Мальчик хотел спросить ещё, но посмотрел на его лицо и промолчал.

Мария Фёдоровна слушала стоя. Потом перекрестилась и попросила дать ей газету. Держала её перед собой, но читала не сразу. Николай подошёл ближе, и она взяла его под руку.

— Дождались, Ники, — сказала она. — Всё-таки дождались.

Он ответил не сразу. Я видел, как он смотрит на напечатанную дату. Потом наклонился и поцеловал мать в висок. Она удержала его возле себя ещё на несколько мгновений.

За обедом говорили громче обычного. Анастасия расспрашивала Ольгу о толпе, а Алексей требовал объяснить, как столько людей поместилось на автобусе. Трупп вспоминал первые военные месяцы. Харитонов несколько раз выходил на кухню и возвращался с тем же вопросом: всем ли хватило, не принести ли ещё.

Позднее Николай попросил меня остаться с ним у матери. Александра тоже пришла, но дочерей позвали не сразу. Я прочёл письмо о назначенной встрече, объяснил, что мне известно о лейтенанте и чего пока не решено.

Мария Фёдоровна слушала внимательно. Спросила, сообщили ли о собаках, о состоянии Аликс, о людях, которые ещё находятся далеко от Крыма. Николай ответил, что всё это внесут в сведения для офицера. Потом он отложил письмо.

— Мама, теперь нужно поговорить о тебе. Если удастся устроить вывоз, я хочу, чтобы ты поехала с нами.

Она посмотрела на него, словно ждала этого вопроса, но всё равно надеялась услышать его позже.

— Я пока остаюсь здесь.

— Ты всё время помогаешь нам уехать. Я думал, мы будем собираться вместе.

— Я хочу, чтобы ты увёз Аликс и детей. Для этого и помогаю. Сама я ещё не решила покидать Россию.

Николай придвинул стул ближе к ней. Александра сидела с другой стороны и не вмешивалась.

— Немцы начнут уходить. Мы не знаем, кто после них будет распоряжаться здесь. Сегодня все говорят о союзниках, но корабли ещё не пришли.

— Я знаю, Ники. Тимофей мне рассказывает то же, что тебе. Не нужно объяснять так, будто я ничего не слышу за стенами дома.

— Тогда почему ты хочешь остаться?

Она ответила не сразу. За дверью послышался голос Алексея, потом Ольга попросила его говорить тише. Мария Фёдоровна повернула голову к двери и снова посмотрела на сына.

— Потому что я здесь живу. Я здесь не гостья, и не жду, когда можно будет вернуться к настоящей жизни в другой стране. Ты говоришь об Англии, о моей сестре, о доме, который для вас найдут. Я рада, что вас там примут. Но у меня от этого не появляется желания уехать.

— Желания у меня тоже не было.

— Теперь есть.

— Теперь я хочу, чтобы детей больше не запирали. Чтобы они были живы. И чтобы ты не оказалась здесь одна, когда мы уже будем за морем.

— Я не одна. Ксения рядом. Оля в России. Люди, которые остались со мной, никуда ещё не собирались.

— А если они захотят уехать, ты останешься потому, что здесь ещё кто-нибудь есть?

Мария Фёдоровна выпрямилась. Я видел, как Николай пожалел о резкости вопроса, но обратно слов не взял.

— Не надо так со мной, — сказала она. — Я не задерживаю тебя. Не прошу снова искать войска и не убеждаю отказаться от полученного разрешения. Я прошу позволить мне решить о себе самостоятельно.

— Ты моя мать. Я не могу просто сказать: как пожелаешь, и пойти собирать вещи.

— А я не могу согласиться только потому, что тебе будет спокойнее.

Александра заговорила после долгого молчания.

— Нам всем было бы спокойнее. Дети уже думают, что поедем вместе.

— Вы им так сказали?

— Нет. Но мы здесь вместе. Они видят, как вы готовите комнаты для семей наших людей, как расспрашиваете об Англии. Им трудно представить, что вы останетесь.

Мария Фёдоровна посмотрела на дверь снова. Я подумал, что она сейчас попросит позвать внуков, и испугался: разговор станет ещё тяжелее, если каждый начнёт просить её по очереди. Но она вернулась к сыну.

— Тогда им нужно сказать. Не на пристани, когда уже нельзя будет спокойно поговорить. Я не обещала ехать, Ники.

Он долго молчал. Потом спросил, писала ли она сестре о своём решении.

— Напишу. Она тоже станет убеждать. Я знаю её письма.

— Пусть убеждает.

— Ты уже решил собрать всех против меня?

— Я решил, что не хочу опять жить, не зная, увижу ли тебя. Мы меньше месяца рядом. Я ещё не успел привыкнуть, что могу каждый день зайти к тебе, а уже должен готовиться к новой разлуке.

Мать отвела глаза. До этой минуты отвечала ему твёрдо, иногда с раздражением, но теперь долго не находила слов. Николай сидел близко, но не пытался взять её за руку.

— Я тоже не успела, — сказала она наконец. — Только от этого Россия не стала для меня чужой.

— Для меня тоже не стала.

— Я знаю, Ники.

Они замолчали. Александра смотрела на мужа. Мне хотелось предложить посещения, письма, всё то, чем я столько раз помогал им переносить расстояние. Николай сам повернулся ко мне.

— Вы сможете приходить к ней, когда мы уедем?

— Смогу. И передавать ваши письма. Когда устроитесь, можно будет снова встречаться ненадолго.

Мария Фёдоровна кивнула, но сын не стал развивать эту мысль. Он уже знал, как выглядит короткая встреча и как после неё снова остаётся пустое кресло. Я тоже не говорил больше.

В дверь постучала Ольга. Александра разрешила войти. За старшей дочерью показались остальные, Алексей остановился возле отца. Николай сказал им о бабушкином решении без долгого вступления.

Анастасия первой спросила, до какого времени та собирается остаться.

— Пока не знаю, дорогая.

— Но потом приедешь?

Мария Фёдоровна протянула к ней руку. Девушка подошла, хотя по лицу было видно, что такого ответа ей мало.

— Я хочу вас видеть. Это не изменилось.

— Тогда почему нельзя вместе? — спросил Алексей.

Николай положил ладонь ему на плечо. Мальчик не отстранился, но продолжал смотреть на бабушку.

— Потому что я ещё не готова уехать, Бэби. Вы будете собираться, а я пока останусь здесь.

— Мы ведь сюда к тебе ехали.

— Знаю.

Он опустил голову. Мария Фёдоровна позвала его ближе и обняла, но Алексей не перестал хмуриться. Татьяна стояла возле матери. Ольга спросила, останется ли с бабушкой Ящик. Та ответила, что собирается говорить с ним сама.

Маша подошла последней. Наклонилась, поцеловала бабушку и задержалась возле её кресла. Я видел, как ей хочется тоже о чём-нибудь попросить. Она не спросила, только обняла крепче.

Разговор не закончился согласием. Николай сказал, что ещё вернётся к нему, когда появятся определённые условия отъезда. Мать ответила, что выслушает их, но ничего не обещает. На этом они оставили вопрос, и Александра увела детей, попросив дать Марии Фёдоровне отдохнуть.

Я вышел следом. В коридоре Маша взяла меня за руку. Мы прошли к окну, откуда уже почти ничего не было видно, кроме света из нижних комнат.

— Я правда думала, что она поедет, — сказала Маша. — Даже не спрашивала. Всё представляла, где мы будем жить, как станем к ней ходить.

— Твой отец тоже так думал.

— Теперь опять придётся ждать писем. Только уже от неё.

Она прислонилась ко мне плечом. Некоторое время мы стояли молча. Потом Маша попросила рассказать про женщину, которую Ольга видела в Лондоне. Я описал чёрное пальто, сумку, то, как люди обходили её посреди общего веселья.

— Ты думаешь, у неё кто-нибудь погиб?

— Не знаю. Мы с нею не говорили.

Маша кивнула. Больше о женщине не спрашивала. Из комнаты бабушки вышел Николай, но к нам не подошёл. Пошёл к себе, остановился у двери и позвал жену.

Вечером Мария Фёдоровна попросила меня зайти. На столе перед ней лежало начатое письмо сестре. Она хотела отправить его через Бьюкенена и спросила, сумею ли я забрать утром.

— Сумею. Завтра понесу ещё ответ Николая Александровича.

— Хорошо. Только это моё письмо. Я ему покажу, когда закончу, но дописывать за меня не надо. Проследите за этим, пожалуйста.

Она подвинула лампу и вернулась к начатой строке. Я уже направился к двери, когда вошёл Алексей с тетрадью. Взялся показать бабушке страницу, которую готовил для Пьера, но остановился, увидев перо у неё в руке.

Мария Фёдоровна закрыла чернильницу и подозвала его. Мальчик устроился возле кресла, раскрыл тетрадь на нужном месте и начал читать. На втором предложении запнулся, вернулся к началу и попробовал снова. Она слушала, придерживая пальцем край страницы. Я вышел, пока Алексей объяснял ей, какую подробность отец вчера велел непременно оставить в рассказе.

Глава тридцать вторая. Двадцать три

Двенадцатого ноября Мария Фёдоровна отдала мне письмо сестре уже запечатанным. Николай прочёл его при ней и ничего не добавил. Когда я вошёл, он стоял возле окна, а мать ещё искала лист, на котором записала несколько домашних просьб для королевы Александры.

— Это отдельно, — сказала она, найдя бумагу. — Вчера забыла вложить. Положите в другой конверт, пожалуйста.

Она сняла очки и протянула мне лист. В утреннем свете я впервые так ясно увидел мелкие складки кожи возле её глаз и тёмные пятнышки на кистях. До сих пор я чаще смотрел на неё, когда она говорила. Тогда трудно было заметить что-нибудь, кроме живых глаз и движения губ: она могла рассердиться, услышать смешное возражение и улыбнуться, ещё не закончив своей сердитой фразы. Теперь сидела молча, пока я подписывал конверт. Ей было семьдесят лет. Высоко уложенные волосы, ровно застёгнутое платье с кружевом у шеи и привычка держать голову прямо делали её особенно собранной рядом с сыном, который опять сутулился над принесёнными бумагами.

— Ники, ты уже всё это читал. Оставь Илье, он отвезёт.

Николай вернул мне свой ответ. В нём подтверждал встречу с морским офицером и просил предупредить о посещении заранее. Мать посмотрела, как он убирает карандаш, затем напомнила, что Ольге скоро день рождения.

— Шестнадцатого ничего не назначайте на вечер. Мне хочется хотя бы пообедать с ней, не слушая, кто и куда завтра отправляется.

— Я помню, Мама.

— Помнишь. А потом принесут бумагу, и ты будешь читать её за столом. Я тебя знаю.

Он засмеялся и поцеловал её в щёку. Она позволила, но пальцем указала на оставленную папку: пусть заберёт, раз собирался идти к Аликс. Я вложил её приписку во второй конверт и понёс оба письма к себе, где уже лежало приготовленное для Лондона.

На столе у меня оставались вчерашние деньги. Я вынул их из тетради, сложил отдельно от семейных писем и принялся считать заработанное с первой поездки. До сих пор каждая выплата радовала сама по себе. Теперь хотелось понять, что из этих денег можно потратить, а что лучше не трогать.

За четыре исполненных поручения я получил двадцать фунтов. Первое было тридцать первого октября, второе — четвёртого ноября, ещё два — на минувшей неделе. За ежедневные посещения в условленный час Уорд платил два фунта в неделю. Вчера мне передали эту сумму впервые. Всего получалось двадцать два фунта, но столько денег передо мной уже не лежало: я покупал бумагу, чернила, журнал для Анны Степановны, несколько газет и мелочей.

Трупп пришёл спросить, не понесу ли я ещё письмо от доктора. Увидел монеты, подождал, пока я закончу строку, и положил конверт подальше от раскрытой чернильницы.

— Считаете, сколько осталось?

— Пока сколько получил. С остатком не сходится.

— Покупки записывали?

— Не все.

Он попросил показать тетрадь. Я подвёл черту под двадцатью двумя фунтами, а ниже попытался восстановить расходы. Цену бумаги помнил, цену перьев — уже нет. За иглы Демидова мне вернула деньги, но в первый расчёт я включил и их.

Трупп указал на эту строку.

— Вот это не ваш расход. Анна Степановна рассчиталась. А то, чего не помните, так и оставьте пока. Деньги в руках пересчитайте, запишите остаток и дальше уже от него ведите. Иначе сегодня целый день будете искать два пенса.

Он разлиновал мне страницу на три узких столбца. Фунты, шиллинги, пенсы. Я знал, сколько чего в чём содержится, однако с непривычки всё время оставлял слишком мало места для шиллингов, будто их тоже должно было быть только девять перед переходом к следующему разряду.

— А двенадцать фунтов за неделю — это много? — спросил я. — Две поездки и плата за посещения.

— Смотря как жить. Одному человеку — хорошие деньги. Только у вас на следующей неделе может не быть двух поездок.

— Тогда останутся два.

— Вот их и считайте постоянными, пока вам так платят. А остальное уже получили — хорошо. На него можно что-нибудь купить или отложить.

Я рассказал, что хочу подарить Ольге книгу. Трупп одобрил, но помочь выбирать не взялся. Посоветовал спросить саму Ольгу: она много читает, можно привезти то, что ей уже знакомо. Потом забрал карандаш, которым чертил столбцы, и вернул в стакан.

— Часы вам нужны, Илья Ильич. Теперь каждый день приходится приходить к сроку, а вы всё по чужим сверяете.

Я посмотрел на свободное место возле чернильницы. До сих пор мне казалось, что собственная комната понемногу наполняется сама. Книга оставлена Машей, бумага принесена для писем, камень подобран на берегу. Даже о часах я ещё не подумал, хотя последние дни несколько раз за утро выходил в коридор посмотреть, скоро ли уходить.

Ольгу я нашёл с Татьяной. Они разбирали книги, которые успели собрать в дороге. Часть принадлежала Марии Фёдоровне, часть нужно было вернуть другим людям до отъезда. Ольга держала раскрытый том и пыталась припомнить, откуда он взялся.

— Спрашивайте, — сказала она, заметив, что я стою у двери. — Вы так смотрите, будто опять нужна моя подпись.

Я признался, зачем пришёл. Она сразу улыбнулась, но на вопрос о книге ответила не сразу. Перебрала названия, потом попросила что-нибудь смешное.

— «Трое в лодке» читали? Купите мне, если найдёте по-английски. Я читала давно и хочу ещё раз. Только не дорогое издание. Мне его носить с собой, не гостям показывать.

Татьяна подняла глаза от своей стопки.

— Ты опять будешь читать нам вслух до ночи?

— Буду, если попадётся хорошее место. Ты сама потом просишь вернуться на страницу назад.

Я пообещал поискать. Ольга поблагодарила и тут же спросила, не слишком ли много я собираюсь потратить. Я ответил, что только начал выяснять цены. Тогда она посоветовала не покупать первый попавшийся том ради сегодняшнего обещания: можно подарить и позднее.

В Лондоне я сначала передал письма. Бьюкенен принял оба конверта Марии Фёдоровны вместе и сам положил их к корреспонденции для королевы Александры. Ответ Николая оставил перед собой. О встрече четырнадцатого сказал, что всё остаётся в силе.

Поручения от Уорда в тот день не было. Я вышел на улицу с непривычным ощущением, что теперь могу потратить время на собственное дело и ни перед кем за это не оправдываться.

До книжной лавки пришлось пройти дальше, чем я предполагал. В первой нужной книги не оказалось. Во второй хозяин достал потёртый том, перелистал, проверяя, не вырваны ли страницы, и назвал два шиллинга шесть пенсов. На форзаце было написано чужое имя. Я некоторое время разглядывал его, потом попросил завернуть книгу.

Часовую лавку нашёл неподалёку. За часы, которые понравились мне в витрине, просили две гинеи. Я уже представил их у себя в жилетном кармане, на цепочке, но, войдя, всё-таки попросил показать что-нибудь дешевле.

Хозяин положил передо мной часы в простом металлическом корпусе. На крышке была вмятина, зато циферблат оставался цел, а стрелки хорошо различались даже в глубине лавки. Он завёл их, дал послушать ход и попросил заглянуть через несколько дней, если начнут заметно отставать. За них с недорогой цепочкой я заплатил тридцать шиллингов.

Пока хозяин выписывал счёт, я снова посмотрел на витрину. Две гинеи означали сорок два шиллинга. Прежде такие различия оставались для меня сведениями о чужой жизни. Теперь двенадцать сбережённых шиллингов лежали у меня в кармане, и мне хотелось найти им применение немедленно, словно оставлять деньги нетронутыми было труднее, чем тратить.

Я вышел из лавки, не купив больше ничего. На обратной дороге остановился у пекарни. Большую четырёхфунтовую буханку продавали за девять пенсов. Я взял одну, решив показать Харитонову здешний хлеб, а пока её заворачивали, стал читать объявления у входа в соседний дом.

За меблированную комнату просили гинею в неделю. Уголь и некоторые услуги оплачивались отдельно. Я несколько раз перечитал эти короткие строки. Из сорока шиллингов, которые Уорд платил за посещения, двадцать один пришлось бы отдать только за эту комнату. Без еды и без угля. Маша хотела книжный шкаф, я уже выбирал часы, а платы за обычное жильё мы ещё ни разу не считали как следует.

В Хараксе Харитонов разрезал купленный хлеб и попробовал. Спросил цену, потом велел мне оставить счёт из лавки: пригодится сравнить. Я показал часы. Повар немедленно сверил их со своими и обнаружил разницу, из-за которой пришлось звать Труппа. Камердинер привёл нас к большим часам в коридоре и выставил мои по ним.

К вечеру покупки были записаны. Книга — два шиллинга шесть пенсов, часы с цепочкой — тридцать, хлеб — девять пенсов. Подсчитывая, я уже не возвращался к каждому фунту отдельно. Мне нравились эти три столбца, в которых стало видно, куда ушли деньги.

Маша застала меня за тетрадью. Спросила о комнате из объявления, потом сама села посчитать, сколько остаётся от двух фунтов после платы за неё.

— Но ты ведь не станешь совсем без работы сидеть, — сказала она. — Письма всё равно будут.

— Наверное. Только я не знаю, сколько их поручат мне.

Она провела пальцем по строке с часами и потребовала показать покупку. Я достал их из кармана. Маша послушала, поднесла к свету, заметила вмятину и посмотрела на меня.

— Ты сам такие выбрал?

— Сам. Те, которые сначала понравились, были дороже.

— Эти тоже хорошие. Только ты теперь всё время станешь на них смотреть?

Я сказал, что уже смотрю. Она засмеялась, закрыла крышку и вложила часы обратно мне в руку. Потом забрала тетрадь, чтобы дописать внизу несколько названий необходимых вещей. На слове «шкаф» остановилась, посмотрела на меня и перечеркнула его снова.

На следующий вечер я принёс книгу Ольги к сёстрам, попросив помочь завернуть её так, чтобы не торчали потёртые углы. Татьяна нашла чистую бумагу. Анастасия предложила перевязать том так туго, чтобы именинница до ужина не успела добраться до чтения. Маша уселась возле меня, оставив сестре свободный край стола.

— Здесь загни, — сказала она, придерживая бумагу. — Нет, ты слишком далеко. Дай я сама.

— Вот так он и будет жить, — заметила Анастасия. — Сам заработает, сам купит, а завернуть уже Машка не позволит.

Татьяна рассмеялась. Я тоже, но Маша не отдала сестре ленту, за которой та потянулась. Потребовала сначала убрать локоть с книги.

— А вы теперь всегда станете делать, как она говорит? — спросила меня Анастасия.

— Пока она показывает, как завернуть углы, разумнее послушаться.

— Это пока углы. Потом она вам скажет, где сидеть, какую кофту надеть и что вы любите к чаю. Я знаю, со мной она уже пробовала.

— Ты сама надеваешь что попало, потом жалуешься, что холодно.

— Вот видите? Ещё я не договорила, а она уже мне кофту выбрала.

Маша всё-таки засмеялась. Я держал книгу, пока она затягивала ленту, и увидел, как Татьяна смотрит на нас. Мне стало неловко оттого, что руки наши лежали совсем близко, хотя никто не просил убрать их.

— Только вы не начинайте перед нами прятаться, — сказала Татьяна. — Вчера я вошла, вы оба отодвинулись так быстро, будто я вас за чем-то поймала. Я за ножницами пришла.

Маша покраснела.

— Мы ничего не прятали.

— Тогда и не надо так испуганно смотреть. Мне самой после этого неловко у вас что-нибудь спросить.

Анастасия опустила подбородок на сложенные руки и стала разглядывать нас с нарочитой внимательностью. Я хотел ответить Татьяне, но младшая опередила:

— А нам всё-таки скажут? Или нужно ждать письма из Екатеринбурга? Шура уже знает, что Маша любит Илью Ильича. Нам Маша ничего не сообщает, только каждый вечер куда-то исчезает.

— Настя, ты же видишь.

— Вижу. Я много чего вижу. Мне иногда хочется ещё услышать.

Маша посмотрела на меня. Я уже не улыбался, боясь опять превратить её ответ в шутку. Она положила ладонь на мою руку поверх завёрнутой книги.

— Я люблю Илью. И хочу за него замуж. Мы говорили с папой и мамой, только пока ещё ничего не решено.

— Вы тоже хотите? — спросила Анастасия меня.

— Да.

Она выпрямилась. Несколько мгновений молчала, потом взяла оставшийся конец ленты и стала скручивать его между пальцами.

— Ну хорошо. А то я всё думала, может, мне полагается делать вид, будто ничего не происходит. Вы так стараетесь при нас не разговаривать.

Татьяна подошла к Маше и обняла её сзади, положив подбородок на плечо. Маша повернула голову, и сёстры поцеловали друг друга. Я выпустил книгу, которую до сих пор держал.

— Ты счастливая, — сказала Татьяна. — Я вижу. Только ты нам иногда рассказывай сама. Мы же тоже о тебе думаем.

Маша обняла её за руку. Анастасия смотрела на них, всё ещё держа ленту, потом вдруг положила её на стол слишком резко.

— А ко мне ты когда вернёшься? Я вчера начала рассказывать, а ты уже спишь. Позавчера тебя совсем не было, пока я не легла.

— Я была у мамы.

— Потом у него. Я не запрещаю, только ты приходишь и сразу: завтра, Настя. Мне уже надоело это твоё завтра.

Я начал было говорить, что Маша может приходить ко мне раньше, но Анастасия повернулась ко мне.

— Я с ней говорю. Вы за неё не отвечайте.

Она произнесла это сердито, и мне пришлось замолчать. Маша перестала улыбаться. Татьяна отпустила её и занялась бумагой, дав обеим договорить.

— Сегодня я посижу с тобой, — сказала Маша.

— Не потому, что я попросила при всех.

— А почему мне теперь нельзя посидеть, если ты сама хочешь?

Анастасия не ответила. Взяла книгу, проверила, хорошо ли затянута лента, и возвратила мне. Потом стала объяснять, где её спрятать до субботы: Ольга обязательно заглянет сюда, если мы оставим свёрток на столе.

Когда я поднялся уходить, Маша пошла со мной до двери. Я думал, она выйдет в коридор, но она остановилась на пороге и негромко сказала, что придёт утром.

— Мы же сегодня уже виделись. Настя правда меня ждала.

— Знаю. Я пойду к себе.

Она сжала мою руку. Из комнаты донеслось от Анастасии: «Маша, ты опять ушла?» Девушка закатила глаза, но вернулась. Через несколько минут я услышал, как они смеются. Я стоял у собственного стола с Ольгиной книгой и некоторое время не мог решить, чем заняться, пока Маша сидит с сестрой.

Потом вынул Новый Завет. Между страницами лежал адрес отца Дмитрия. Я перечитал записанное, нашёл место, которое мы обсуждали с Машей, и стал готовиться к разговору, откладываемому уже несколько дней.

Четырнадцатого в Лондоне меня ждали двое. Бьюкенен поднялся навстречу, а человек в морском мундире остался возле кресла, пока хозяин не представил нас друг другу.

Лейтенант Ривз оказался моложе, чем я его воображал. Узкое лицо, светлые брови, коротко подстриженные волосы с заметно отступившей линией у висков. Он говорил негромко и слушал так внимательно, что мне хотелось отвечать короче. На рукавах темнели сгибы, над ними поблёскивала золотая нашивка. Фуражку он положил рядом с папкой и больше её не трогал.

— Сэр Джордж передал мне ваши сведения, — сказал он по-английски. — Я хотел начать с того, что семья находится в Хараксе и пока не готовится к переезду в Севастополь. Это по-прежнему так?

Я подтвердил. Он спросил о подъезде к дому, о дороге в Ялту, о том, кто из местных властей знает имена приехавших. Я рассказал о разрешении на въезд, о посещении Николая в Симферополе и о Ящике, через которого условились передавать дальнейшие вопросы.

Ривз записал имя казака, попросив произнести медленнее. Затем вернулся к списку.

— Здесь названы люди, которые ещё находятся в Екатеринбурге. Доктор и повар остаются при семье, их родные едут к ним?

— Да. Уже добрались из Тобольска через Тюмень. Теперь выясняют дорогу дальше.

— Когда вы видели их в последний раз?

Я назвал день и объяснил, кто находится рядом с ними. Лейтенант отделил один лист от остальных. На нём были имена Боткиных и Харитоновых.

— Для перевозки мне понадобится окончательное число людей. Сейчас я могу описать всю группу, которую просят принять на борт, но нельзя будет считать, что все уже находятся возле Ялты.

— Я буду сообщать о каждом переезде.

— Это поможет. Особенно если получите сведения о дороге, которыми можно пользоваться, а не только надежду приехать к определённому дню.

Он спросил ещё о здоровье Александры и Алексея. Я передал просьбу Боткина поговорить лично. Доктор приготовил письменное описание состояния обоих, но хотел ответить на вопросы о посадке сам.

Ривз закрыл папку. До этой минуты мы говорили так, будто ему предстоит долгая дорога и нужно заранее предусмотреть всё, чего потом нельзя будет уточнить. Теперь он посмотрел на Бьюкенена.

— Вы предлагаете мне побывать там завтра и вернуться сюда?

— Я предлагаю воспользоваться тем, чем уже пользовались Николай Александрович и его дочь, — ответил сэр Джордж. — Решение остаётся за вами. Я видел, как они приходили, получил их письма и говорил с ними здесь.

Лейтенант некоторое время молчал. Потом спросил меня, буду ли я всё время рядом и вернёмся ли мы в тот дом, из которого отправимся. Я ответил утвердительно. Он ещё раз уточнил, знают ли в Хараксе о предполагаемом посещении.

— Знают. Николай Александрович ждёт. Сегодня я передам, что вы согласились, и завтра утром приду за вами.

— Приходите раньше вашего обычного часа. Я хотел бы увидеть дом и подъезд к нему при дневном свете.

Мы условились о времени. Бьюкенен остался с лейтенантом обсуждать бумаги, которые тому следовало взять. Я забрал записку Уорда: поручения на сегодня не было. Перед уходом сэр Джордж передал ответ Гиббсу. Просил прислать сведения о документах и собственном решении ехать с семьёй.

Дома известие о завтрашнем госте приняли без той радости, с которой прежде встречали каждый новый ответ. Николай прочёл записанное время, позвал Труппа и попросил подготовить бумаги о въезде. Александра спросила, говорит ли офицер по-русски. Услышав, что нет, решила сама объясняться с ним по-английски.

— Мне будет легче, если я отвечу, — сказала она мужу. — Ты начнёшь рассказывать о моём здоровье и опять скажешь, что мне нужна помощь при каждом шаге.

— Я так не собирался говорить.

— Тогда и спорить нам не о чем. Пусть Евгений Сергеевич принесёт своё описание, а я скажу, как чувствую себя сегодня.

Утром пятнадцатого после лечения она вышла к завтраку сама. Я оставил приготовленный на день запас Харитонову, поел и отправился в Лондон. Ривз ждал в той же комнате, держа папку под мышкой. Он надел фуражку и только после этого подал мне руку.

В Хараксе он сначала посмотрел вниз, на землю под ногами. Затем поднял глаза к дому. Я почувствовал, как сильнее сжались его пальцы, и подождал, пока он сам отпустит руку.

— Мы уже прибыли?

Я назвал место. Ривз оглянулся, словно искал знакомую дверь за спиной. Ветер шевелил ветви над дорожкой, от дома к нам шёл Трупп. Лейтенант снял фуражку, снова надел и только после этого поздоровался с камердинером.

Николай встретил его в передней. Подал руку и заговорил по-английски. Ривз поклонился, ответил, но на первый вопрос о дороге только коротко посмотрел на меня.

— Простите, сэр. Мне понадобится немного времени, чтобы привыкнуть к тому, что я действительно здесь.

— Я понимаю, — сказал Николай. — В первый раз мне тоже было трудно думать о чём-нибудь ещё. Пройдёмте к жене.

Я пошёл рядом с Ривзом. Александра сидела у окна, на столике возле неё лежали докторские бумаги. При появлении гостя она поднялась. Он поклонился ей, потом Боткину, которого представил Николай, и сел так, чтобы видеть всех троих.

Первые вопросы задавала сама Александра. Ей нужно было понять, каким способом людей обычно поднимают на борт, если судно не может стать у причала. Ривз объяснил, что это зависит от корабля, шлюпки и погоды. Спросил, сможет ли она пройти по сходне с поддержкой.

— Пройти смогу. Долго стоять и ждать мне труднее, чем пройти. И если меня нужно будет нести, я хочу знать об этом прежде, чем окажусь возле лодки.

— Тогда я отмечу, что следует подготовить возможность посадки без подъёма по верёвочному трапу. Доктор, вы считаете, что кресло будет достаточно, или потребуется переносить больную лёжа?

Боткин ответил по-английски, иногда обращаясь к Николаю за нужным словом. Лёжа переносить Александру сейчас не требовалось. Но в холоде и тесноте она быстро уставала, а после тяжёлого дня ей было нужно место, где можно лечь. Ривз записывал без возражений и не пытался убедить, что на корабле придётся потерпеть.

Алексей вошёл с Ольгой. Поздоровался по-английски прежде, чем сестра успела что-нибудь сказать, и сел возле отца. Ривз спросил его, далеко ли он теперь гуляет.

— По парку. Иногда папа поворачивает раньше, чем я хочу.

— А обратно вы идёте сами?

— Сам. Меня давно не носят.

Боткин пояснил, что нога выдерживает всё больше, но обычную выносливость считать полным восстановлением пока нельзя. Я слушал его и видел, как Алексей старается не перебить. Когда доктор закончил, мальчик спросил, пустят ли Джоя туда, где он сам будет спать.

Ривз посмотрел на собаку, лежавшую у двери, затем на остальные листы.

— О собаках мне сообщили. Их место придётся согласовать на самом судне. Сколько их всего?

— Три, — ответил Алексей. — Только остальные меньше.

Николай назвал всех. Ольга прибавила, что за животными будут смотреть сами. Лейтенант записал и это, а потом попросил показать, сколько багажа предполагают брать. Трупп ответил, что сможет сосчитать места, когда станет ясно, что нужно на первую часть пути. Часть вещей пока ещё была у едущих родственников.

Ривз выслушал его, затем развернул карту Южного берега. Я ожидал нового вопроса о Севастополе, но он начал с дороги от Харакса до Ялты.

— После разговора с доктором я буду предлагать посадку ближе к вашему нынешнему жилью, — сказал он Николаю. — Не вижу смысла сначала везти больных далеко по суше, если можно подать корабельную шлюпку здесь, у Ялты. Но мне нужно осмотреть подход с берега и получить подтверждение с моря.

— Вы сегодня отправитесь в Ялту? — спросил Николай.

— Сегодня я хотел бы увидеть ближайший спуск и понять, что здесь имеется. Саму пристань придётся осмотреть отдельно.

Я предложил сходить с ним в Ялту в другой день. Ривз согласился, но сначала попросил закончить разговор с Николаем. Его интересовало, кто сможет отвечать за приготовления на месте, если нужное распоряжение придёт незадолго до посадки.

Николай назвал Труппа и Ящика, затем себя.

— Сообщайте мне. Я хочу знать, что от нас требуется, и сам отвечу, готовы ли мы. Пока корабля нет, мы остаёмся здесь.

— Это разумно. Я напишу именно так: семья ожидает в Хараксе и выезжает к месту посадки по согласованному извещению. Отдельно укажу, что для больных предпочтительнее избежать лишней сухопутной дороги.

На этот раз мы, наконец, услышали предложение и наш путь можно было представить. Из дома до Ялты, к ожидающей шлюпке, затем на корабль, где знают о больных и готовы к их приему. Я посмотрел на Александру. Она ещё не улыбалась, но уже спрашивала, можно ли заранее отправить часть вещей, чтобы в день посадки заниматься только людьми.

После разговора мы вышли с Ривзом, Николаем и Труппом на дорожку над морем. Ольга осталась у матери, Боткин увёл Алексея. Я шёл рядом с лейтенантом, пока Николай показывал направление Ялты и объяснял, какой дорогой сюда приехали.

Море было неспокойным. Внизу белело возле камней, ветер был влажный и будто соленый. Ривз долго смотрел на берег, потом попросил не считать здешний маленький спуск подходящим местом для посадки всей семьи. Даже отсюда было видно, как трудно пришлось бы с больным человеком у самой воды.

Николай согласился без спора. Ему хотелось говорить о судне, и он стал расспрашивать о кораблях, которые уже вошли в проливы. Ривз рассказал о полученных в Лондоне известиях из Константинополя. Союзные корабли находились там.

Возвращаясь, мы встретили Марию Фёдоровну. Она шла с Ящиком, в тёмном пальто и небольшой шляпе. Казак нёс сложенный плед, которым она, по его словам, всё равно не собиралась пользоваться. Николай представил гостя, и Ривз снял фуражку.

Она расспросила о встрече с Аликс. Выслушала предложение о Ялте и сразу потребовала, чтобы между выездом из дома и посадкой не оставляли долгого ожидания на ветру.

— Вы можете приготовить всё как следует, а потом кто-нибудь решит, что надо подождать ещё час. Аликс сядет и скажет, что выдержит. На другой день будет лежать.

— Я отмечу необходимость согласовать время подачи шлюпки с прибытием пассажиров, Ваше Величество.

— Хорошо. Ники, пусть Тимофей съездит с ним к пристани, когда договоритесь. Он знает, у кого там что спросить.

Ривз перевёл взгляд на сына и мать, затем объяснил, что сведения о возможном составе группы пока составлены предварительно. Мария Фёдоровна ответила прежде, чем он успел спросить о ней.

— О своём отъезде я согласия не давала. Сын вам скажет, кто поедет с ним. Меня пока не считайте.

Лейтенант поклонился. Она не стала объяснять ему причин и вернулась к вопросу о багаже Александры. Николай слушал молча, а Ящик, когда его спросили о дороге в Ялту, назвал человека, у которого можно заказать экипажи. О цене ещё предстояло договариваться.

Я вернул Ривза в Лондон. Он поставил папку на знакомый стол и некоторое время не расстёгивал пальто. Бьюкенен вышел к нам, увидел его лицо и не стал сразу спрашивать о впечатлениях.

Ривз сам начал доклад. Назвал людей, с которыми говорил, передал просьбу доктора, показал сделанные записи. О своём переходе сказал только то, что он состоялся и что теперь может подтвердить местонахождение семьи лично.

— Я рекомендую готовить вывоз из Ялты, — закончил он. — При условии, что морское командование подтвердит возможность подхода и подачи шлюпок. Перевозить их в Севастополь заранее не следует.

Бьюкенен попросил изложить это письменно в тот же день. Ривз согласился. Для осмотра ялтинской пристани мы назначили девятнадцатое. Мне надлежало предупредить Ящика, а после осмотра отвезти подготовленные сведения дальше тем способом, который согласует сэр Джордж.

Я вернулся в Харакс голодный и усталый. Харитонов оставил обед, но я сперва нашёл Николая и передал, что именно Ривз сказал Бьюкенену. Государь слушал, затем позвал жену. На карте у них по-прежнему была отмечена дорога к Севастополю. Николай убрал карандаш с проведённой линии и попросил пока оставить карту открытой на Южном берегу.

После еды я прилёг. Маша заглянула, увидела меня на кровати и хотела уйти, но я попросил немного посидеть. Она устроилась со своей работой у окна. Рассказывать о лейтенанте пришлось ещё раз, теперь о том, как он выглядел после перехода и что спрашивал у Бэби.

— А мама довольна?

— Ей понравилось, что он спросил её сам. И что не начал решать за доктора, как она должна подниматься на корабль.

Маша кивнула. Через некоторое время я перестал следить за её шитьём и задремал. Проснувшись, увидел, что она уже ушла, оставив на столе короткую записку: Ольгин подарок спрятан у неё, вечером она принесёт.

В тот вечер Ящик получил из Симферополя известие о смене краевого правительства. Сулькевич ушёл, новый кабинет возглавлял Соломон Крым. Николай попросил выяснить, к кому теперь обращаться по вопросам пребывания семьи и проезда. Мария Фёдоровна уже собиралась писать сама.

Я слушал их, вспоминая комнату в Симферополе, где Николай в октябре назвал настоящее имя. Люди, давшие тогда разрешение, теперь могли больше не распоряжаться тем, о чём обещали хлопотать. Но мать Николая достала бумагу с той же уверенностью, с какой прежде приглашала родственников к обеду. Она знала, кому хочет написать. Получится ли добиться ответа, ещё предстояло узнать.

Шестнадцатого Ольга вышла к завтраку позже остальных. Маша с Анастасией всё утро не давали ей спокойно одеться: одна искала ленту, другая уверяла, что у именинницы сзади перекосился воротник. Когда Ольга наконец появилась, обе вошли вслед за ней с таким невинным видом, что Николай сразу спросил, чем они опять занимались.

— Помогали, — ответила Анастасия.

— Мне, — уточнила Ольга. — Я просила перестать, но они не согласились.

Отец поднялся навстречу. Обнял её, поцеловал в обе щеки и некоторое время держал за плечи. Я видел, как Ольга сначала улыбалась, а потом сама крепче обхватила его.

— Двадцать три, папа.

— Знаю, дорогая.

Он хотел прибавить что-то ещё, но не сказал. Александра позвала дочь к себе. Ольга наклонилась обнять её, и мать попросила сесть рядом, хотя для неё уже приготовили место у бабушки.

Мария Фёдоровна велела из-за этого не спорить. К ней Ольга всё равно подойдёт. Пока внучка здоровалась с матерью, бабушка поправила цветы в небольшой вазе и отодвинула их так, чтобы не заслоняли лица.

Мой подарок Ольга раскрыла ещё до конца завтрака. Узнала книгу, обрадовалась и стала листать. Чужое имя на форзаце нисколько её не смутило. Она спросила, можно ли написать ниже моё, чтобы потом помнить, от кого получила.

— Я могу сам надписать.

— Тогда после завтрака. Только не торжественно. Просто мне от вас.

Анастасия немедленно предложила написать ещё и от Маши, потому что та заворачивала. Маша велела ей замолчать, а Ольга повернулась ко мне с таким серьёзным лицом, что я приготовился к новому поручению.

— Вы теперь ко всем подаркам будете получать Машино одобрение?

— Книгу вы выбрали сами.

— Значит, ещё не ко всем.

Она засмеялась и положила ладонь на Машину руку. Та тоже смеялась, хотя продолжала сердиться на младшую. Мне стало легче оттого, что Ольга говорит со мной так же, как с сёстрами, не выбирая особенную учтивость потому только, что я собираюсь войти в их семью.

После завтрака я надписал книгу. Пока чернила сохли, Ольга стояла возле меня и рассматривала часы, которые я вынул из кармана, чтобы удобнее сесть.

— Маша рассказывала. Вы теперь считаете, сколько вам нужно для собственного дома?

— Пока узнал, сколько стоит одна комната. Дальше ещё не разобрался.

— Разберётесь. Только она уже дом представляет, я её знаю.

Я поднял глаза. Ольга перестала вертеть цепочку и посмотрела на сестру, которая разговаривала с Татьяной у окна.

— Я рада за неё, — сказала она тише. — И за вас. Вы только при нас не делайтесь чужими. Мне и так непривычно, что теперь приходится думать, когда вам можно помешать.

— Мне можно помешать.

— Иногда нельзя. Я это тоже понимаю.

Она закрыла книгу, проверив, не смазалась ли надпись, и унесла её к своим вещам. Я ещё некоторое время сидел за столом. Хотелось догнать её и сказать больше, но она уже обнимала Труппа, пришедшего поздравить, а потом подошёл доктор. Я остался на месте, не отнимая её у остальных.

В Лондон я в тот день заглянул ненадолго. Поручения не оказалось, и я вернулся к обеду. По пути доставил Гиббсу ответ Бьюкенена и забрал письма из Екатеринбурга. Родные доктора и повара оставались там. Жильяр узнал о возможности доехать до Уфы, но прежде следующего выезда хотел получить сведения о дороге за ней. Глеб прибавил к общему письму, что ходил вместе с ним и сам записывал названия станций.

Для Ольги они приготовили отдельный конверт. В нём лежали поздравления и небольшой рисунок Глеба: Джой, сидевший перед накрытым столом с таким нетерпением, будто ждал приглашения занять свободный стул. Ольга долго смеялась, показывая рисунок брату. Алексей уверял, что Джой никогда так не смотрит, но настоящая собака в эту минуту следила за куском у него в руке почти с тем же выражением.

К обеду приехала Ксения с Василием. Николай вышел встречать сестру, и мать некоторое время наблюдала за ними из окна. Потом обратилась к Ольге, чтобы рассмотреть, как на ней сидит платье. Попросила повернуться, поправила у плеча складку и отступила на шаг.

— Теперь хорошо. Ты всё прячешь шею, а тебе незачем.

— Мне холодно, бабушка.

— Тогда наденешь после обеда. Здесь камин топят с утра.

Ольга подчинилась, но, проходя мимо Татьяны, показала ей глазами на оставленную кофту. Сестра спрятала улыбку и положила вещь на ближайший стул.

За столом Ксения вспомнила Ольгин шестнадцатый день рождения в Ливадии. Ей хотелось рассказать, как племянница впервые появилась с волосами, убранными по-взрослому, но Ольга попросила сначала дать ей поесть.

— Тётя, ты сейчас начнёшь говорить, как все смотрели. Я и тогда не знала, куда деваться от этих взглядов.

— Очень хорошо ты знала, куда деваться. Танцевать ушла и больше к нам не подходила.

— Потому что вы бы опять стали меня рассматривать.

Мария Фёдоровна засмеялась. Я сидел сбоку и видел её в профиль. Когда она смеялась, лицо становилось гораздо моложе. Потом она повернулась к Ксении, и свет из окна снова обозначил складки у рта и под подбородком. Мне нравилось смотреть, как она слушает: чуть наклонив голову, с готовым возражением, которое могла отложить ради ещё одной подробности.

Ксения принялась вспоминать платье, но не могла точно назвать его цвет. Александра подсказала ей, а Николай вспомнил, кто сидел за столом рядом с дочерью. Ольга всё-таки доела, пока они спорили, и, отложив вилку, объявила, что теперь хочет рассказывать сама.

Она вспомнила не бал, а один из лазаретных дней рождения. Больной приготовил поздравление и так старательно спрятал бумагу, что потом не смог найти. Пока все искали, он успел сказать ей почти всё своими словами, а когда лист обнаружился под подушкой, читать уже отказался. Татьяна подхватила рассказ. Она помнила, как этот человек сердился на товарища, который уверял, что поздравление получилось очень длинным.

Сёстры спорили о подробностях, и я слушал с удовольствием. Ольга говорила живо, передразнивала чужой голос, сама смеялась раньше конца рассказа. Такой я видел её реже, чем собранной возле бумаг Бьюкенена. Маша тоже слушала, почти не глядя на меня, и мне уже не хотелось непременно привлечь её внимание.

После обеда Ящик принёс Николаю записку. Тот взял её, прочёл надпись и посмотрел на мать. Мария Фёдоровна ничего не сказала. Николай спрятал записку в карман и вернулся к разговору.

Вечером сели играть. Ольга сама выбрала безик и потребовала, чтобы никто не собирал за неё карты, пока она считает. Маша устроилась напротив отца. Я сел рядом посмотреть, но Анастасия остановила меня, указав на другой стул.

— Здесь будете сидеть. А то опять Маше подсказывать начнёте.

— В прошлый раз мы с ней и без подсказок проиграли.

— Тем более. Может, отдельно лучше получится.

Маша засмеялась и отпустила мою руку. Я пересел к Анастасии. Она дала мне держать карандаш для счёта, а сама принялась наблюдать за игрой с таким вниманием, будто от неё зависел каждый ход.

Через некоторое время Маша попросила меня посмотреть, правильно ли записаны очки. Анастасия тут же придвинулась ближе.

— Я проверю.

— Настя, дай ему самому. Ты уже за всех проверила.

— А он ещё ни разу не проверил за меня.

Я повернул лист к обеим. Маша наклонилась с одной стороны, её сестра — с другой, и несколько минут мы выясняли, откуда взялись лишние очки. Оказалось, я дважды записал одну и ту же прибавку. Анастасия торжествовала, пока Ольга не велела ей перестать радоваться чужой ошибке и начать следующую раздачу.

Позднее Александра устала и ушла отдыхать. Николай проводил её, потом вернулся. Ксения собиралась домой, но Василий не хотел уходить от Алексея. Мария Фёдоровна сама отправилась в переднюю проследить, чтобы дочь надела тёплое. Я помог Труппу отнести оставленное у стола и вернулся, когда Ольга уже достала свою новую книгу.

— Только немного, — предупредила Татьяна. — Ты обещала, что не до ночи.

— Я ещё ничего не начала.

Она нашла место и стала читать. Анастасия устроилась возле Маши, заняв почти всю подушку. Та подвинула её локтем, освободила край и поманила меня сесть рядом. Я взял другой стул и придвинул к ним.

Ольга читала, изредка останавливаясь, чтобы самой досмеяться. Алексей требовал продолжать и каждый раз сердился на сестёр, которые начинали смеяться прежде, чем он успевал понять. Николай сидел у камина. Записка так и оставалась у него в кармане.

Когда я посмотрел на часы, Маша заметила и положила ладонь поверх моей руки.

— Сегодня тебя уже никто не ждёт.

Я закрыл крышку. Анастасия попросила Ольгу вернуться на несколько строк: мы разговаривали, и она не расслышала. Ольга нашла прежнее место и начала снова, на этот раз поглядывая на нас поверх книги.

Глава тридцать третья. До вечера

К отцу Дмитрию я пришёл семнадцатого ноября, после возвращения из Лондона. Книгу о крещении нёс под мышкой, Новый Завет оставил дома. Пока искал нужную дверь, несколько раз повторил вопрос, с которого хотел начать. У самого порога он показался мне слишком длинным.

Открыла дочь священника. Она держала за плечо мальчика, которому помогала попасть рукой в рукав пальто, и попросила меня немного посторониться. Мальчик выскользнул на лестницу, оставив у неё свой шарф. Она окликнула его, дождалась возвращения и лишь тогда спросила, к кому я пришёл.

Отец Дмитрий выглянул из комнаты. Узнав меня, позвал войти. На столе ещё лежали ученические тетради. Он сдвинул их к своему краю, освободил место для принесённой книги и спросил, как поживает Алексей.

Я рассказал о посещении Ривза. Священник слушал, изредка уточняя, сможет ли Александра перенести морскую дорогу. Когда я дошёл до будущей посадки в Ялте, его дочь вернулась и начала собирать тетради. Отец попросил оставить одну: хотел ещё посмотреть, что ему показывали.

— Спасибо за книгу, — сказал я. — Я прочёл. Только пришёл опять без решения.

— С каким вопросом пришли?

Я забыл всё приготовленное у двери. Некоторое время смотрел на строчку, которую ребёнок старательно вывел поверх зачёркнутой, потом поднял глаза.

— Я всё пытаюсь понять, когда смогу произнести те слова, которые вы мне показали. Читаю и проверяю себя: теперь верю или ещё нет? Утром кажется, что понимаю, вечером опять не знаю. Так можно очень долго просидеть.

— Можно, — согласился отец Дмитрий. — А вы молитесь?

— Слушаю, когда молятся в доме. Иногда хочется вместе с ними. Так бывало и раньше, я говорил. Но мне кажется, я тогда больше о них думаю. О Марии, о её матери. Хочу, чтобы им было хорошо, чтобы мы остались вместе.

— Об этом и молятся.

— Они знают, к кому обращаются. Я не знаю. Могу произнести знакомые слова, только кому я их говорю?

Он не ответил сразу. Подвинул ко мне возвращённую книгу, открыл, но нужного места искать не стал.

— Вы убеждены, что Бога нет?

— Нет. Я не могу так сказать. Но и обратное пока сказать не умею.

— Тогда и не обещайте пока никому своей веры. Скажите о том, что у вас есть. Что хотите верить, если действительно хотите. Что ищете и не находите. Вы ведь и ко мне пришли, не зная заранее, получится ли разговор.

Мне было трудно принять это простое предложение. С людьми я уже умел начинать разговор, даже когда боялся ответа. Здесь собеседника не было видно, и я всё искал то, что позволило бы сначала удостовериться в его присутствии.

— В Евангелии отец больного мальчика просит помочь своему неверию, — продолжил священник. — Помните?

— Помню. Но прежде он говорит: «Верую, Господи». А я именно на этом останавливаюсь.

— Я не предлагаю вам повторить за ним то, чего вы не можете сказать. Вы спросили, как молиться, если сомневаетесь. Сомнение не нужно прятать от Него.

Из соседней комнаты донёсся голос его дочери. Она искала оставленную учеником книгу. Священник отозвался, указав на подоконник, и вернулся ко мне. Мне нравилось, что здесь продолжалась обычная жизнь, хотя сам я пришёл с вопросом, от которого зависело так много.

— А если я хочу верить только потому, что люблю Марию?

— Только поэтому?

Я задумался. После нашего первого разговора часто вспоминал именно её, когда открывал Новый Завет. Но были и минуты, когда читал один и сердился на написанное или соглашался, забыв представить, что потом ей об этом скажу.

— Уже не только, — ответил я. — Мне самому хочется понять. Но отделить одно от другого не получается.

— Не обязательно сегодня всё разделить. Но ваше желание жениться еще не делает вас верующим человеком. Я говорил об этом прежде и теперь скажу то же.

— А вы можете помолиться со мной?

Он посмотрел на меня внимательнее. Затем встал, отодвинул стул и подошёл к образам в углу. Я поднялся следом. Священник спросил, хочу ли я сначала сказать своими словами, но я попросил его начать.

Он молился негромко. Я слушал, стоя рядом, и несколько раз ловил себя на том, что слежу за его голосом вместо слов. Потом перестал пытаться повторять всё про себя. Когда он замолчал, мне пришлось начать самому.

Я попросил помочь мне узнать Бога. Произнёс это тихо и остановился, потому что следующим желанием было немедленно получить подтверждение, что меня услышали. Хотелось оглянуться на священника, спросить, правильно ли я делаю. Я остался смотреть на образ и через некоторое время добавил ещё несколько слов — уже без приготовленной фразы.

Отец Дмитрий не стал расспрашивать, что я почувствовал. Мы вернулись к столу, и он предложил чаю. Я согласился. За чаем спросил, можно ли ещё подержать при себе Новый Завет.

— Читайте. Только перед отъездом зайдите. Вы ведь пока здесь?

— Пока здесь. О корабле ещё не договорились.

Он попросил сообщить, когда дорога станет определённой. Я обещал и уже у двери вспомнил о другом нашем вопросе: удалось ли ему поговорить с архиереем. Отец Дмитрий ответил, что пока нет.

— Я не забыл. Но передавать через незнакомых людей то, что вы мне рассказали, не хочу. Если получится спросить лично, спрошу.

В Харакс я вернулся к вечеру. Маша встретила меня возле моей комнаты и сразу заметила, что книги под мышкой больше нет. Я рассказал, где был, а затем — о молитве.

— Ты сам попросил?

— Сам.

Она взяла меня за обе руки. Мне показалось, что сейчас начнёт спрашивать о крещении, но Маша только улыбалась, разглядывая моё лицо.

— Я рада. Очень. Только не знаю, что тебе сказать, чтобы ты опять не подумал, будто теперь должен торопиться.

Я обнял её. Она прижалась ко мне, а через несколько мгновений отступила и спросила, будем ли мы вечером читать. Я ответил, что будем, но сперва хочу поесть. Обед у священника давно закончился и он не его предлагал, а чаю мне оказалось мало.

Маша повела меня вниз. По дороге она ещё дважды начала о чём-то спрашивать и оба раза передумала. За столом всё-таки договорила:

— А ты хотел бы, чтобы я когда-нибудь пошла с тобой?

— Хотел бы. Только сначала ещё схожу один. При тебе я начинаю стараться отвечать лучше, чем могу.

Она выслушала, немного подумала и кивнула. Потом подвинула ко мне хлебницу и рассказала, что Анастасия весь день ищет свою записку, которой заложила Ольгину книгу. Сама Ольга уверяла, что никакой записки не видела, но читать при младшей сестре отчего-то перестала.

Наутро Николай дал мне прочесть бумагу, которую получил в день рождения дочери. Писал человек, прежде помогавший Марии Фёдоровне с разрешением на въезд. Он просил прислать копии выданных документов и обещал передать их тем, кто теперь ведал соответствующими делами в Симферополе. Сам уже не мог принимать такие решения.

Николай приготовил копии. Ящик собирался отправить их с надёжным человеком и заодно узнать о приёме морского офицера в Ялте. Я напомнил, что Ривз придёт девятнадцатого.

— Помню, — ответил казак. — К пристани приеду раньше вас. Человек там будет, покажет всё. Только ты мне скажи, по-нашему твой лейтенант хоть немного понимает?

— Нет. Я переведу.

— Переводи тогда, что говорят. А то начнут оба мне улыбаться, и я опять не пойму, договорились мы или только поздоровались.

Он назвал место встречи. Я знал его по прежним посещениям Ялты и в тот же день передал Ривзу. Лейтенант попросил взять с собой копию списка пассажиров, а сам обещал принести письмо для тех, кто поможет осмотреть пристань.

Бьюкенен отдал мне вторую недельную плату от Уорда. Два фунта я убрал к своим деньгам, расписался и уже после этого спросил, можно ли поговорить ещё немного.

— На прошлой неделе у меня не было ни одной доставки, — сказал я. — Теперь я всё думаю, сколько вообще можно получать за такую работу. Я расспрашивал о комнатах, смотрел объявления о найме. Два фунта оказываются совсем небольшой суммой.

— За полную рабочую неделю — небольшой, — ответил сэр Джордж. — Но вы получаете их за то, что в определённый час приходите узнать о поручении. Не смешивайте эту плату с заработком за поездки.

— Я понимаю. С двумя поездками выходило двенадцать.

— Это уже хороший доход. Многие люди, работающие целую неделю, получают меньше ваших пяти фунтов за одно поручение. Только сравнение с ними всё равно не скажет вам, сколько стоит именно ваша услуга.

Я признался, что до сих пор спрашивал себя прежде всего, сколько мне нужно на жизнь. Бьюкенен выслушал и напомнил наш разговор после первого посещения Парижа.

— Вы собирались выяснить обычные расходы посланного.

— До билетов так и не добрался. Начал покупать то, что понадобилось самому.

— Расходы полезно знать. Но ваши преимущества не исчерпываются тем, что не нужно оплачивать дорогу. Иногда письмо может идти обычным порядком. Тогда нет причины нанимать вас. А иногда получателю нужен ответ сегодня, и завтра он уже не принесёт той же пользы. Вот об этом стоит спрашивать прежде, чем называть цену.

Мне хотелось услышать от него определённую сумму. Я прямо попросил назвать её. Сэр Джордж покачал головой.

— Я не знаю поручения. И не стану торговаться с Уордом за вас. Первую поездку вы согласились сделать за пять фунтов, затем сами назвали ту же плату. Он принял предложение. Следующее вы можете сделать иначе.

— А если он откажется?

— Тогда придётся решить, согласны ли вы работать на прежних условиях.

Я вышел от него с двумя фунтами и без совета о том, какую цену мне стоит назначить за свои услуги. Но теперь в моей тетради рядом с обычными расходами появился другой вопрос: когда нужен ответ. Его я прежде задавал только для того, чтобы не задерживаться с поручением.

Девятнадцатого Ривз прибыл в Ялту со мной. Ящик уже ждал в условленном месте, придерживая шляпу от ветра. Возле него стоял коренастый мужчина в тёмном пальто, застёгнутом на разные пуговицы. Одна была костяная, остальные обтянуты тканью.

Казак представил Фёдора Емельяновича Чистова, служившего при портовой конторе. Тот взял письмо лейтенанта, прочёл русское пояснение, приложенное к нему, и спросил, что именно требуется показать.

Ривз назвал подход к пристани, места, где могут остановиться экипажи, и возможность ненадолго укрыть пассажиров перед посадкой. Чистов слушал мой перевод, всё время поглядывая на английский мундир.

— Вы пароход сюда ставить будете или шлюпками забирать? Потому что это разный разговор.

Ривз объяснил, что рассматривает посадку с помощью корабельных шлюпок. Судно ещё не назначено. Чистов вернул письмо и пошёл с нами к воде.

У каменного мола пахло мокрым деревом и дымом. Двое мужчин возились с канатом, один ругался, потому что другой наступил на свободный конец. Дальше разгружали небольшую подводу. Колёса оставили на сырой земле глубокие следы, и Ящик сразу стал выяснять, можно ли будет подъехать ближе, не перетаскивая больных через эту полосу.

Чистов показал другой подход. Мы прошли его вместе. Ривз останавливался там, где дорога сужалась, смотрел на ступени, отмечал в книжке расстояния. Я оставался возле него и переводил. Ящик иногда забегал вперёд, возвращался с новым вопросом и опять уходил проверить то, что ему не понравилось.

У самого спуска Ривз присел, чтобы рассмотреть край ступени. Камень блестел от воды. Он спросил, насколько сильно здесь меняется удобство посадки при волнении.

Чистов указал на следы выше.

— С этой стороны ещё можно выбирать. А когда сюда воду несёт, тут хоть ковёр вам постели, всё равно мокро. Людей держать наверху надо, пока лодка не подана. Кто здоровый, тот сам поспешит, а вашу больную понесут — четверым под ноги смотреть придётся.

Я перевёл. Лейтенант поднялся и попросил показать помещение, где можно ждать под крышей. Чистов повёл нас обратно к конторе. У двери один из грузчиков выпрямился, разглядывая офицера, и что-то сказал товарищу. Через минуту за нами уже шёл мужчина с кожаной сумкой.

Он обратился ко мне, едва мы остановились.

— Господин говорит по-русски?

— Нет.

— Спросите, когда будет пассажирский пароход. Мне до Одессы нужно. Здесь уже обещали, что англичане придут и сообщение откроют. У меня деньги на билет есть, не о бесплатном проезде спрашиваю.

Я передал вопрос. Ривз ответил, что прибыл осмотреть место для отдельной перевозки и не может назвать срок пассажирского сообщения. Мужчина выслушал перевод, но не отошёл.

— А где узнавать? Мне каждый раз говорят: после прихода союзников. Теперь вот союзник передо мной стоит, опять не знает.

— У него другое поручение, — вмешался Чистов. — Он и мне расписания не привёз. Будет что известно — в конторе скажут.

Мужчина попросил хотя бы записать его имя. Я уже потянулся к карандашу, но Ривз остановил меня вопросом: что мы сможем сообщить этому человеку после записи? Я не ответил. Мужчина заметил наше замешательство, поправил сумку на плече и ушёл, не простившись.

Мне было неприятно от собственного первого движения. Я собирался записать имя, чтобы не отказывать сразу, а потом всё равно не знал бы, куда с ним обращаться. Ривз посмотрел ему вслед и попросил Чистова сообщить в конторе, что сегодняшнее посещение не означает начала продажи билетов.

— Сообщу, — ответил тот. — Только вы уже по пристани прошли. К вечеру кто-нибудь непременно скажет, что корабль заказан.

В конторе нам показали небольшую комнату с печью. Вдоль стены стояли ящики, возле окна — стол, на котором лежали связанные пачки бумаг. Чистов объяснил, что здесь можно освободить место на несколько часов, но не устраивать ночлег.

Ящик первым делом попробовал окно.

— Не дует. Хорошо. А кресла откуда возьмём?

— Кресла свои привозите. У меня здесь два стула, и те не одинаковые.

Ривз спросил, можно ли договориться о комнате заранее, а воспользоваться после отдельного извещения. Чистов не хотел обещать помещение на всякий день без предупреждения. Они довольно долго выясняли, кто и когда должен сообщить о посадке. Мне пришлось переводить медленнее, чем хотелось: Чистов возвращался к одному обстоятельству, которое лейтенант поначалу счёл незначительным. Ключ держал не он один. Человек, открывавший контору по утрам, жил далеко, и ночью просто постучать сюда было бы недостаточно.

В конце концов записали два адреса и порядок извещения. Ящик забрал русскую записку себе, Ривз — свою. О плате за приготовление комнаты, топливо и помощь людей договорились считать отдельно после того, как станет известен день. Казак не давал Чистову округлять всё в одну сумму.

— За печь заплатим, за людей тоже. Только мне надо знать, сколько их позовёшь и на сколько времени. Я потом не хочу объяснять, отчего у тебя полгорода стояло и ждало расчёта.

Чистов начал возражать, затем рассмеялся и пообещал представить счёт подробнее. Мне захотелось попросить Ящика потом так же внимательно прочесть мои договорённости с Уордом.

Мы ещё раз прошли от комнаты к спуску. На этот раз Ривз представлял путь уже по порядку: прибытие экипажей, короткое ожидание в тепле, подача шлюпки, перенос больных, посадка. Он попросил Ящика не заказывать людей до окончательного извещения и объяснил, какие сведения сам должен отправить морскому начальству.

У ворот конторы нас догнала женщина в потёртой шляпе. Она успела услышать, что англичанин осматривает пристань, и хотела узнать о дороге в Константинополь. Ящик тихо выругался себе под нос. Мне пришлось снова переводить тот же ответ.

Возвращаться мы с Ривзом стали из закрытого двора, куда проводил Чистов. Ящик остался в Ялте — ещё предстояло поговорить с возчиками. Мы условились встретиться вечером в Хараксе.

В Лондоне лейтенант тотчас разложил записи перед Бьюкененом. Теперь он мог описать береговые приготовления и назвал человека, который поможет исполнить их на месте. Я предложил доставить его донесение сам, как только будет указан получатель.

Ривз согласился. Сэр Джордж хотел сперва получить подтверждение, кому именно вручать бумаги от морского ведомства, чтобы я не явился с ними в незнакомую канцелярию, где никто не будет знать ни его поручения, ни меня. Он собирался выяснить это без промедления.

Домой я вернулся к позднему обеду. Николай выслушал рассказ вместе с Труппом. Спросил и о людях, подходивших на пристани. Я повторил оба разговора.

— Значит, о корабле теперь заговорят в городе, — сказал он.

— Уже заговорили. Только имени вашего я там не называл.

Николай некоторое время молчал. Затем попросил передать Ящику, чтобы тот по возвращении зашел к нему: нужно было понять, что именно известно в Ялте и не начнут ли приходить в Харакс с просьбами, на которые семья пока не может ответить.

Остаток дня я провёл дома. Поел, отдохнул, вечером ещё посидел возле Алексея. Он хотел узнать всё о шлюпках, но быстро обнаружил, что я почти ничего не могу сказать о той, в которую ему предстоит сесть. Тогда принёс рисунок лодки, начатый после разговоров с Василием, и потребовал хотя бы показать, что там сделано неправильно.

Двадцатого в Екатеринбурге я застал Глеба и Жильяра над картой. На столе лежали новые сведения о поездах, а рядом — газетный лист с известием из Омска. Там после переворота власть передали адмиралу Колчаку.

Жильяр показал мне сообщение. Я прочёл его, затем спросил, изменилось ли что-нибудь в их собственном проезде. Пьер ответил, что выезд к Челябинску пока можно устраивать. О том, что будет дальше, он не хотел судить по одной газете.

— Нам предлагают места в поезде, — сказал он. — До Челябинска. Я считаю, что можно ехать, если вы поможете узнать о жилье. Гиббс тоже согласен. Но Татьяна хочет поговорить с отцом прежде, чем мы внесём деньги.

Татьяна, сидевшая у окна с Евгенией Андреевной, услышала своё имя и подошла.

— Я хочу, чтобы папуля знал, на что мы согласились. Мы опять поедем туда, откуда ещё нет готового пути дальше. Пусть потом не думает, что нам обещали большего.

— Вы сами хотите ехать?

— Хочу. Здесь мы уже всё, что могли, узнали. Только я не хочу опять выгружаться возле станции и ждать, пока Глеб найдёт человека с адресом. В Челябинске у вас ведь был ночлег?

Я вспомнил постоялый двор, который Трупп нашёл в июле. Тогда хозяин принял нас, переписав фамилию доктора и число спутников. За прошедшие месяцы в доме могло измениться всё, но проверить его было легче, чем начинать поиски с вокзала.

В тот же день я пришёл туда. Хозяин узнал меня не сразу. Зато фамилию доктора вспомнил: люди приезжали с больным мальчиком и собаками. Прежние комнаты были заняты. Он показал другую часть дома и начал объяснять, сколько сможет разместить, если дети будут спать вместе.

Я осмотрел печи, окна и выход во двор. Потом вернулся к ожидавшим в Екатеринбурге и рассказал, что удалось найти. Евгения Андреевна расспрашивала о кухне дольше остальных. Ей нужно было знать, сможет ли готовить сама, или снова придётся каждый день просить чужую посуду и место у огня.

До окончательной платы я отвёз отцам известия и условия найма. Боткин прочёл письмо дочери, выслушал мой рассказ и дал деньги на комнаты. Харитонов написал жене сразу, не дожидаясь нового посещения. Внизу листа попросил беречь младших от сквозняка, перечитал и добавил, что рад её решению ехать.

На следующий вечер всё было условлено. Комнаты в Челябинске оплатили заранее, адрес получили и Жильяр, и обе женщины. Выезд назначили на двадцать второе. Я обещал прийти к ним до поезда и встретить на следующем месте.

Глеб попросил отвезти часть рисунков отцу. Я удивился: прежде он не доверял их почти никому. Он выбрал несколько листов, сложил между двумя дощечками и перевязал.

— Эти уже закончены. Мне теперь важнее не таскать всё за собой. А то у меня каждый новый рисунок увеличивает багаж, и я начинаю заранее сердиться, что опять придётся укладывать.

— Отцу можно смотреть?

— Конечно. Я для того и даю. Только скажите, чтобы не убирал в самый низ. Приеду — покажу ему, что дальше нарисовал.

Боткин развязал свёрток у себя в комнате. Я оставил его за этим занятием и пошёл к Николаю с газетой. Государь прочёл сообщение об Омске, задал несколько вопросов, на которые у меня пока не было ответа, и отнёс лист матери.

Маша ждала меня с собственной новостью: Шура прислала короткое письмо о дороге и обещала из Челябинска написать подробнее. Внизу спрашивала, не нужно ли передать кому-нибудь из девочек вещи, которые ещё оставались у неё.

— Я думала попросить привезти всё самой, — сказала Маша. — Потом вспомнила, как Глеб носит свои рисунки. Пусть отдаст тебе то, что неудобно везти. Ты ведь сможешь?

— Смогу, если она захочет передать.

Маша села отвечать. Я смотрел, как она пишет, и думал о том, что до настоящего приезда Шуры остаётся ещё очень много дороги. За последние дни я побывал и в Лондоне, и в Ялте, и в Екатеринбурге, и в Челябинске. Для меня каждое из этих мест уже стало близким. Люди, которых я там навещал, продолжали собираться в путь.

Двадцать второго, проводив семьи к поезду, я пришёл к Бьюкенену в обычный час. Уорд ждал меня. На этот раз он не вынул записную книжку при приветствии, а сразу спросил, свободен ли я до вечера.

— Нужно отвезти в Париж эти бумаги и привезти исправленный экземпляр с приложениями. Его будут заканчивать после вашего прихода. Мне требуется получить всё сегодня.

Я спросил, почему нельзя передать ответ телеграфом. Уорд объяснил: к тексту прилагались карты с отметками, и обеим сторонам нужно было располагать одинаковыми экземплярами. Пересказать содержание было недостаточно.

— Получатель знает, что я приду сегодня?

— Знает. Вам придётся подождать, возможно, вернуться за пакетом позднее. Точное время выдачи укажут там.

Он подвинул ко мне конверт. Я не взял его сразу. Несколько мгновений пытался вспомнить, как собирался начать разговор о плате, затем сказал проще:

— За это поручение я прошу десять фунтов.

Уорд посмотрел на меня и наконец вынул книжку.

— Прежде поездка в Париж стоила пять.

— И ответ отдавали, когда он был готов. Сегодня вы хотите, чтобы я оставил для вас время до вечера и вернулся за бумагами тогда, когда их закончат. Я согласен. За десять фунтов, с доставкой обратно сегодня.

Он помолчал, поглядывая на письмо. Мне захотелось немедленно объяснить, что я не отказываюсь от прежней работы, что не собираюсь требовать невозможного и всё равно благодарен за первое поручение. Я удержался.

— Вы гарантируете ответ сегодня? — спросил Уорд.

— Я гарантирую, что останусь доступен получателю и доставлю пакет, как только мне его вручат. Если его не приготовят, я этого за них сделать не могу. О задержке сообщу вам сам.

— Мне нужен именно ответ, а не известие, что его задержали.

— Тогда прошу вас ещё раз подтвердить им срок. Со своей стороны я его исполню.

Уорд отложил карандаш. Я ждал, что он начнёт искать другой способ, и впервые ясно понял: соглашаясь назвать цену, я согласился и на возможность уйти без работы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Десять фунтов за сегодняшнее поручение. При условии, что вы действительно остаётесь до выдачи документов и не откладываете возвращение. Обычные отправления пока будем оплачивать по прежней договорённости.

Я согласился. Мы записали условия. Читая их перед подписью, я уже не думал о том, как расскажу Маше про деньги. Мне было важно, чтобы в бумаге стояло именно то, на что я согласился: сегодняшняя поездка, ожидание и возвращение с пакетом.

Уорд дал письмо для посольства и попросил по прибытии передать секретарю ещё несколько слов о сроке. Я повторил их, взял бумаги и отправился.

В Париже меня проводили в знакомую комнату. Секретарь прочёл письмо, посмотрел на часы и сказал, что раньше второй половины дня ответа не будет. Я попросил назвать время, к которому следует вернуться.

— Около четырёх. Но это не обещание, что ровно в четыре всё будет на столе.

— Я приду и подожду.

Он согласился. На этот раз я мог выйти, не опасаясь пропустить выдачу. Прежде чем уйти, выяснил, к кому обратиться, если сам секретарь окажется занят. Затем вернулся в Лондон, сообщил Уорду, когда рассчитывают закончить, и снова оказался в Париже.

Я поел в небольшом заведении неподалёку от посольства. Счёт убрал в карман, чтобы вечером не восстанавливать расход по памяти. Потом прошёлся по улице. В одной витрине стояли духи. Несколько флаконов были уложены в открытые коробки, другие выставлены отдельно, и я задержался, разглядывая стеклянные пробки.

До назначенного часа оставалось время. Я вошёл.

Женщина за прилавком спросила, для кого выбираю. Я ответил, что для девушки. Она захотела узнать, какими духами та пользуется, и я обнаружил, что не знаю даже этого.

Мне предложили несколько запахов. Один показался слишком сладким, другой я почти не различил после первого. Женщина нанесла немного духов мне на запястье и велела подождать, прежде чем судить. Я стоял возле прилавка, подняв руку, и чувствовал себя гораздо менее уверенно, чем в кабинете Уорда.

Она спросила, хочу ли я выбрать подарок сам или сначала узнать предпочтение девушки. Мне хотелось купить немедленно и привезти Маше что-нибудь, чего она не ожидает. Однако ни один из предложенных запахов ничего о ней мне не говорил.

Я поблагодарил и вышел без покупки. На улице поднёс руку к лицу ещё раз. Теперь запах был мягче, но решить, понравится ли он Маше, я всё равно не мог.

К четырём я вернулся в посольство. Документы ещё готовили. В комнате ожидания сидел другой посланный, державший на коленях кожаную сумку. Он спросил, давно ли я езжу этим путём. Я ответил, что начал недавно.

— Тогда привыкайте. Отправляют всегда срочно.

Он сказал это без улыбки и вернулся к газете. Я тоже сел. Впервые у меня было достаточно времени, чтобы подумать о состоявшемся торге. Десять фунтов уже не казались той суммой, которую нужно немедленно оправдать перед самим собой. Я назвал условия, Уорд их принял, теперь следовало выполнить работу.

Пакет вынесли позднее, чем надеялся секретарь. Я сверил число приложений по внешней описи, расписался в получении и сразу вышел. На улице уже зажигали свет. В Лондоне Уорд ещё ждал у Бьюкенена.

Он принял бумаги, вскрыл при мне сопроводительный конверт и быстро прочёл. Затем попросил подождать, пока просмотрит отметки на приложениях. Я стоял возле кресла, чувствуя голод и усталость от целого дня, посвященного чужим делам.

— Всё получено, — сказал он. — Вот ваша плата.

Он отсчитал десять фунтов. Я подписал расписку и убрал деньги. Уорд спросил, приду ли завтра в обычный час. Я ответил, что приду.

— Тогда до завтра. На сегодня вы мне больше не нужны.

Я вышел вслед за ним в переднюю, но Бьюкенен задержал меня. Спросил, как прошёл день. Я рассказал об ожидании и признался, что почти сразу после названной цены хотел предложить прежнюю.

— Но не предложили?

— Нет.

— Тогда запишите, что было сделано за эти деньги. При следующем разговоре это пригодится больше, чем ваше воспоминание о том, как страшно было их попросить.

Дома я сначала поел. Харитонов оставил для меня ужин и сам вышел узнать, появились ли известия с дороги. Я рассказал, что утром видел его жену и детей перед отправлением. В Челябинске их ожидали на следующий день, если поезд не задержат надолго. Повар попросил сообщить сразу, как увижу.

Николай ещё не ложился. Ему я передал, что береговое описание Ривза отправлено дальше и Бьюкенен ждёт указания, кому вручать следующий пакет. Пока семья оставалась в Хараксе. Государь выслушал, поблагодарил и спросил, отчего я так поздно.

Я рассказал о работе. На сумме он задержался и уточнил, сам ли я её предложил. Я подтвердил.

— И он согласился?

— Не сразу. Но согласился.

Николай улыбнулся, потом попросил показать часы: хотел проверить, насколько поздно получилось возвращение. Я подал их. Он открыл крышку, посмотрел на циферблат и вернул.

— Завтра выспитесь хотя бы до завтрака. Бэби может подождать немного с лечением, если спокойно спит. Я скажу Евгению Сергеевичу.

Я поднялся к себе. В тетради появилась запись о десяти фунтах. Всего с первой оплаченной поездки я получил уже тридцать четыре. Сумма заработанного была заметно больше остатка в кармане, но теперь хотя бы новые расходы не терялись.

Маша пришла, когда я вкладывал между страницами счёт за еду. Села возле меня и спросила, удался ли день. Я рассказал о плате. Она выслушала внимательно, потом потребовала повторить, как именно я попросил.

— Так и сказал: десять фунтов.

— И больше ничего?

— Потом пришлось объяснять. Сначала именно так.

Она улыбнулась и обняла меня. Я притянул её ближе, почувствовал щекой волосы, и мне наконец захотелось перестать рассказывать о письмах.

Маша вдруг отстранилась.

— Ты духами пахнешь.

Я посмотрел на своё запястье и засмеялся. Она тоже засмеялась, но ответа ждала. Пришлось признаться в посещении парфюмерной лавки.

— Хотел тебе купить. Потом понял, что не знаю, какие ты любишь.

Она взяла мою руку, поднесла ближе к лицу и задумалась.

— Эти, кажется, знаю. Только не помню названия. Ты долго выбирал?

— Достаточно, чтобы перестать различать всё остальное.

— Нужно было спросить меня.

— Я хотел удивить тебя.

Маша посмотрела на меня с той улыбкой, с какой прежде слушала мои уверения, что я сам сумею поправить рисунок.

— Удивил бы. Я бы потом не знала, как сказать, если совсем не нравятся. Ты ведь ещё и долго выбирал.

— Тогда скажи сейчас.

— Сирень у Коти. «Лила пурпр». Они мне давно нравятся. Иногда хочется других, а потом всё равно вспоминаю эти.

Она попросила бумагу и написала название по-французски. Я прочёл его и положил лист отдельно от счетов. Маша заметила это движение, но ничего не сказала. Некоторое время сидела, всё ещё держа мою руку, затем спросила, не слишком ли я устал.

Я ответил, что хочу побыть с нею ещё немного. Она устроилась рядом, положила голову мне на плечо и стала рассказывать о дне. Ольга получила ответ от Ирины. Алексей сердился, что Василий не смог приехать. Анна Степановна наконец закончила переделку вещи, над которой несколько дней ворчала.

Маша говорила, а я слушал, изредка задавая вопрос. Один раз она подняла лицо и сама поцеловала меня. От духов на моём запястье ещё оставался незнакомый запах. Я отвёл руку подальше, чтобы он не мешал чувствовать её волосы.

Двадцать третьего я встретил семьи в Челябинске. Поезд задержался, и к дому они добрались позже, чем ожидали. Я пришёл к прежним воротам, когда Гиббс уже спорил с извозчиком о второй части багажа, а Жильяр помогал Евгении Андреевне пройти через двор.

Хозяин отвёл им приготовленные комнаты. Татьяна Боткина сразу проверила, где можно поставить лампу для вечернего чтения, Катя занялась постелями. Глеб принёс оставшиеся вещи и, прежде чем начать раскладывать, попросил меня посмотреть на его новый рисунок.

Я ожидал снова увидеть пассажира у окна. На листе оказалась сестра, уснувшая сидя, с головой, неловко откинутой к стене. Он успел передать усталое лицо и ладонь, лежавшую на закрытой книге.

— Только ей пока не показывайте, — попросил Глеб. — Скажет, что я нарисовал её старухой. А она в вагоне именно так заснула.

Я спросил, можно ли отвезти рисунок отцу. Глеб подумал и согласился, но попросил сначала самому написать несколько строк. Я подождал, пока он закончит.

Евгения Андреевна вышла из кухни с мокрыми руками. Попросила передать мужу, что здесь можно готовить, печь хорошая и на ночь они уже устроятся. Потом начала объяснять, что нужно из продуктов на следующие дни. Я записывал, а она заглядывала через плечо и поправляла количество.

— Ваня опять положит больше. Скажите, здесь покупать кое-что можно. Нам ведь ещё дальше ехать, не нужно всё время собирать запас так, будто мы навсегда останемся без лавки.

— Он спросит, не голодали ли в поезде.

— Не голодали. И дети доехали хорошо. Вот это сперва передайте, иначе до остального не дослушает.

Я отвёз известия ещё до ужина. Харитонов выслушал их у себя в гостевом доме. Лампа на столе была уже другая. Он заметил мой взгляд и объяснил, что старую отдал исправить, а эту нашёл Ящик. Жене просил сказать, что можно читать и не приходится каждые несколько минут поправлять фитиль.

Боткин получил письмо и рисунок вместе. Он долго смотрел на спящую дочь. Потом спросил, действительно ли она так устала. Я рассказал о приезде, о том, как Татьяна сама разбирала вещи и успела поссориться с братом из-за книги, которую тот уложил не туда.

Доктор улыбнулся, но лист не отложил. Подвинул лампу и стал рассматривать рисунок ближе.

— Глеб руку хорошо написал, — сказал он. — У неё большой палец вот так отходит, когда она спит. Ещё маленькая была, я замечал.

Он достал бумагу для ответа. Я поднялся, собираясь оставить его одного, но доктор попросил немного подождать. Хотел написать сразу, пока помнит, о чём спросить у обоих.

Я сел напротив. Через некоторое время Боткин остановился, перечитал начало и вынул чистый лист. Первый отложил, не разрывая. На новом написал обращение к сыну и попросил меня завтра передать: рисунок дошёл, он держит его возле себя и ждёт остальных.

Глава тридцать четвёртая. Годовщина

Утром двадцать четвёртого я отвёз письмо Боткина в Челябинск. Глеб прочёл его возле окна, потом перевернул лист, хотя на обороте ничего не было, и наконец позвал сестру. Я оставил их вместе. В Хараксе меня ждали к завтраку, а Мария ещё накануне просила после него никуда сразу не уходить.

Она нашла меня в передней. В руках у неё была небольшая коробка с нитками, которую она отобрала у Анастасии: младшей понадобилась всего одна, но искать нужный цвет ей было лень. Маша заглянула внутрь, проверила, всё ли на месте, и повела меня наверх.

— Двадцать шестого у бабушки день рождения. И у папы с мамой годовщина свадьбы. Мы с Таней хотим им кое-что приготовить, только Насте пока не говори.

— Она всё равно заметит.

— Заметить может. Если сама заметит, тогда уж ничего не поделаешь. А если ей рассказать, она станет помогать, и через час весь дом будет знать.

Маша уселась возле моего стола и вынула из коробки кусок ткани. Они с Татьяной делали обложку для маленькой тетради, в которую дочери собирались переписать несколько любимых матерью стихотворений. Моя помощь требовалась с рисунком на первой странице. Я посмотрел на оставленный возле чернильницы собственный набросок и спросил, уверена ли она, что выбрала подходящего художника.

— Ты ведь теперь упражняешься. Мне нужны только веточки по краям. Глеба не проси, мы хотим сами.

Я взял карандаш и чистый лист. Маша объясняла, где должна остаться надпись, и всё время придвигала ткань ближе, чтобы я представлял размер. Потом забрала у меня карандаш и показала, чего хочет. Я рассмеялся: её рисунок уже был лучше того, что собирался сделать я.

— Вот его и оставим.

— Здесь криво.

— Ты мне в прошлый раз говорила, что это не страшно.

— Потому что ты меня рисовал. А маме хочется подарить хорошо.

Она всё-таки дала мне попробовать. Я долго возился с одним листком, пока Маша распарывала неудачный шов. От ниток на столе пахло её комнатой, и мне нравилось, что она разложила работу рядом с моими бумагами. Когда понадобилось место, я сам убрал копию портовых записей в ящик.

— У них двадцать четыре года, — сказала она. — Я вчера считала и всё ошибалась на один. Папа говорит, будто свадьба совсем недавно была. А мне кажется, они всегда вместе жили.

Я поднял глаза. Маша продолжала шить, но теперь улыбалась своим мыслям.

— Мама рассказывала, как бабушка помогала ей одеваться. И как все торопили. Я раньше всё про платье спрашивала, а вчера захотелось узнать, чего она боялась. Только при Бэби не стала. Он услышит слово «боялась» и начнёт требовать подробностей.

— Ты потом спросила?

— Нет. Мама устала. Я ещё спрошу.

Она поднесла работу к свету, проверила стежки и отложила на колени. Затем посмотрела на меня так, что я перестал рисовать.

— А ты о нашей свадьбе думаешь?

— Думаю.

— Только когда я начинаю?

Мне хотелось ответить быстро, но она ждала всерьёз. Я рассказал, что иногда представляю её совсем отчётливо: как Маша будет стоять рядом, как повернётся ко мне, услышав своё имя. А потом вспоминаю, на чём остановился разговор с отцом Дмитрием, и уже не знаю, что из этого позволять себе представлять.

— Я всё равно представляю, — сказала она. — И радуюсь. Потом сержусь, что радуюсь раньше времени. Не на тебя, хотя ты иногда так смотришь, будто я уже начала браниться.

Я потянулся к её руке. Она подала её, но ненадолго: игла оставалась в другой, а нитка зацепилась за мой рукав. Пока освобождали, Маша засмеялась и велела мне лучше заняться веточкой. До обеда она собиралась показать Татьяне хотя бы половину готовой работы.

Двадцать пятого Уорд передал мне очередные два фунта за посещения. Отдельного поручения не было. Я убрал деньги и собирался уходить, когда он спросил, надолго ли семья предполагает остаться в Крыму.

— Мы ждём решения о морском пути. Дня ещё нет.

— А после её приезда вы будете жить в Англии постоянно?

— Пока рассчитываю на это.

Уорд закрыл книжку, в которой отметил расчёт.

— Тогда мне нужно передать вам предложение. С вами хотел бы встретиться человек из службы капитана Камминга. Они занимаются сведениями, поступающими из-за границы, и связью с людьми, от которых эти сведения получают. О вашей доставке в Париж ему известно.

Фамилию я помнил. От этого простая комната Бьюкенена вдруг показалась теснее. Прежде я знал, что могу оказаться рядом с человеком из исторической книги. Теперь кто-то из таких людей сам хотел выяснить, нельзя ли поручить мне работу.

— Что именно ему рассказали?

— О скорости доставки и о том, что вы можете возвращаться за ответом в тот же день. Не все объяснения, которые вы давали мне, я считаю своим делом передавать дальше. Поэтому и предлагается разговор с вами.

Я вспомнил первый вопрос Уорда о незаметном наблюдении. Тогда он тоже говорил о будущих поручениях, а я всё старался удержать нас возле одного конверта.

— Речь опять пойдёт о том, чтобы следить за людьми?

— Возможно. Но там нужны и другие услуги. Вы умеете доставлять бумаги, минуя обычную дорогу. Для связи это представляет интерес само по себе. Об условиях службы вы будете говорить с ними, не со мной.

— Мне предлагают место?

— Пока вас хотят выслушать. Постоянную плату и круг обязанностей без этого никто не установит. Соглашаться сегодня ни на какую работу не требуется.

Уорд говорил быстрее обычного, словно уже считал вопрос почти законченным. Мне же хотелось остановить его на каждом слове. Я спросил, повлияет ли мой ответ на нынешние поручения.

— Нет. За доставку вы получаете условленную сумму. Последнюю выполнили. С ней всё закончено.

Я попросил пока не назначать встречи. Хотел сначала узнать хотя бы имя человека, с которым придётся говорить, и понять, чего он ждёт сверх уже известного. Уорд согласился передать просьбу. Он не выглядел ни обиженным, ни особенно заинтересованным в моём согласии и вскоре ушёл по своим делам.

Бьюкенен проводил его до двери, затем вернулся. Я спросил, давно ли он знает об этом предложении.

— Недавно. Ваши посещения нельзя было бесконечно объяснять только семейными обстоятельствами. Вы сами начали работать, и теперь люди, которым может пригодиться такая связь, спрашивают о вас.

— Вы считаете, мне стоит поговорить?

— Узнать, что предлагают, стоит. А принять ли предложение, вы ещё успеете решить.

Мне хотелось услышать от него больше, но сэр Джордж уже смотрел на приготовленные к отправке письма. Я поблагодарил и вышел. По дороге несколько раз поймал себя на том, что представляю новую работу уже полученной. В этих мыслях у меня было своё место, меня ждали по моему имени, а не только как человека, которого прислали от Николая.

В Париж я отправился в тот день за духами. Женщина в лавке узнала меня и спросила, удалось ли наконец выяснить, что нравится девушке. Я подал Машину записку. Она прочла название, вернула лист и достала небольшой флакон.

На этот раз выбирать между запахами не пришлось. Я купил то, за чем пришёл, и попросил завернуть поплотнее. Коробку нёс во внутреннем кармане, всё время проверяя рукой. О предложении Уорда думал уже вперемежку с тем, как Маша откроет подарок.

Она была у меня, когда я вернулся. Увидев коробку, сразу догадалась и спросила, те ли это духи. Я ответил, что она ещё даже не прочла надписи на них. Маша засмеялась и принялась разворачивать бумагу.

Пробка поддалась не сразу. Она покрутила её, дала мне попробовать, потом отняла флакон: я слишком крепко взялся. В конце концов справилась сама. Коснулась горлышка пальцем и поднесла руку к лицу.

— Те самые.

Она сказала это тихо. Я ждал улыбки, но Маша несколько мгновений смотрела на открытый флакон.

— Вспомнила что-нибудь?

— Нашу комнату. В Царском. Я там однажды пролила немного на стол, и Настя всё жаловалась, что теперь пахнут её письма. А потом сама у меня брала.

Она закрыла духи и поставила на стол. Я спросил, нравится ли ей подарок, хотя уже услышал ответ. Маша подняла на меня глаза, поняла, чего я жду, и обняла за шею.

— Очень нравится. Я просто давно их не чувствовала. Иди сюда, не стой такой встревоженный.

Она поцеловала меня, потом ещё раз, уже не торопясь. Я усадил её рядом и взял за руку. От её пальцев шёл новый для меня запах, а она уже вспоминала с ним прежний дом. Мне хотелось, чтобы впоследствии он напоминал ей и этот вечер.

Когда я заговорил об Уорде, Маша сперва слушала с любопытством. На имени Камминга спросила, кто это. Я объяснил то, что мне сообщили сегодня, и добавил, что прежде знал о его службе по истории.

— Значит, тебе не только письма хотят поручать?

— Я ещё не знаю. Уорд сказал, что им нужна связь. Может быть, придётся встречаться с людьми, которые не могут обратиться обычным порядком.

— А почему они не могут?

— По разным причинам. Это я и должен буду спросить.

Маша поджала ноги под стул. Коробку от духов она всё ещё держала на коленях.

— Ты хочешь согласиться?

— Хочу выслушать. Мне интересно, чего они могут предложить. И там, возможно, будет настоящая постоянная работа.

— У тебя и сейчас настоящая.

— Да. Только сегодня есть поручение, потом неделю нет. Ты сама видела наши подсчёты.

Она посмотрела на меня пристальнее.

— Мы ведь не голодаем, Илья. Ты же не должен хвататься за всё, потому что я захотела шкаф.

— Я не хватаюсь за всё. Пока попросил узнать подробнее.

— Тогда и скажи, что тебе самому хочется. А то получается, я придумала дом, и теперь ради него тебе нужно ходить к незнакомым людям и узнавать, что они скрывают.

Мне стало обидно. Ещё в Лондоне я представлял, как расскажу ей о новом предложении, а теперь защищался так, будто уже согласился на что-то постыдное.

— Ты говоришь об этом, словно я собираюсь делать гадости. Я не знаю даже человека, который меня приглашает.

— Я тоже его не знаю. Поэтому и спрашиваю. А ты сразу вспомнил, сколько нам нужно денег.

— Они нам действительно нужны.

— Но не всякий раз, когда я чего-то боюсь, мне надо это объяснять.

Она поставила коробку возле флакона. Несколько мгновений мы сидели молча, и мне захотелось вернуть нас к тому времени, когда она только сняла пробку с духов. Я рассказал, что понравилось мне в словах Уорда: меня хотят выслушать отдельно от дела семьи, узнать, что я сам умею и чего хочу.

Маша кивнула, но не придвинулась обратно.

— Вот это я понимаю. Только я думала, ты уже и со мной можешь говорить о том, чего хочешь. Даже если мне страшно.

— Могу. Сейчас плохо получилось.

— У меня тоже.

Она сказала это неохотно и ещё немного посидела. Когда я потянулся к ней, взяла мою руку, но целовать не стала. Ей нужно было идти к матери. Духи Маша забрала с собой, тщательно уложив в коробку, а я остался смотреть на обёртку, которую мы смяли в самом начале.

Николаю я рассказал о предложении в тот же вечер. Он слушал, не перебивая, потом спросил, собираюсь ли я обсуждать с будущим нанимателем то, что узнаю в его доме.

— Нет. Сегодня мы говорили о моей доставке в Париж.

— Хорошо. Просто им известно, возле кого вы живёте. Я не хочу однажды узнать, что семейный разговор пересказан как ваше служебное наблюдение.

Я ответил, что такого не будет. Николай кивнул и ещё некоторое время расспрашивал об Уорде. Он не пытался запрещать встречу, но особенной радости я у него тоже не заметил.

— Вы начали свою жизнь устраивать, — сказал он наконец. — Я к этому тоже должен привыкнуть. Первое время всё думал: когда Илья вернётся, я попрошу. Теперь прежде нужно узнать, не заняты ли вы.

— Вы все еще можете просить.

— Знаю. Но отвечать за чужие поручения уже придётся вам. Не беритесь за них, если рассчитываете всё бросить по моему слову. Я не всегда буду знать, от чего вас отвлекаю.

Мы ещё немного поговорили, и я вышел. В коридоре увидел Марию. Она шла от матери с книгой и остановилась, ожидая, пока я подойду.

— Сказал папе?

Я рассказал, о чём он спрашивал. Маша выслушала, затем протянула мне книгу.

— Я хотела сегодня читать с тобой. Ты ещё хочешь?

Я взял её за свободную руку. Мы пошли ко мне вместе. О новой работе больше не говорили, но и прежней лёгкости сразу не вернулось. Маша читала внимательнее обычного, а я боялся перебить её даже там, где хотел задать вопрос. Через несколько страниц она заметила это и сама остановилась.

— Ты опять со всем согласен?

Я засмеялся, не удержавшись. Она тоже улыбнулась и вернулась к началу абзаца. На этот раз мы договорили о том, что я не понял.

Немногим позже Александра попросила меня задержаться после лечения. Маша была у неё и собирала оставленную на столике работу. Я уже решил, что мать хочет заговорить о моём новом предложении, но она спросила о приготовлении к годовщине.

— Девочки что-то прячут. Анна тоже знает, а мне говорят, будто ничего особенного нет. Маша, ты хотя бы оставь себе время посидеть с нами завтра.

— Мы успеем.

— Ты вчера так же говорила и пришла перед самым ужином.

Маша положила ткань в корзину. Мать посмотрела на неё и позвала сесть поближе. Я остался возле кресла, ещё не понимая, нужен ли здесь.

— Илья, вы тоже садитесь. Маша хотела спросить о нашей свадьбе. Она начала, но потом передумала. Я подумала, вам обоим будет интересно.

Маша покраснела.

— Я не о свадьбе хотела. О том, что было прежде. Ты папе долго не соглашалась ответить?

Александра посмотрела на дочь с удивлением. Затем на меня.

— Вы знаете эти письма?

Я ответил, что некоторые помню по публикациям. Её лицо изменилось. Она знала, что позднее читали их семейную переписку, но сейчас речь шла о словах, которые двадцатилетняя девушка писала одному человеку, ещё не будучи его женой.

— И то письмо, где я отказывала?

— Знаю о нём.

Она некоторое время молчала. Я не стал пересказывать. Маша переводила взгляд с матери на меня, и я пожалел, что не ушёл вместе с её корзиной: теперь Александре предстояло говорить о своей молодости перед человеком, который заранее помнил часть ответа.

— Тогда вы знаете, почему, — сказала она. — Я любила Ники. Но считала, что не могу оставить веру, в которой выросла. Мне казалось, если поступлю против совести, сама же испорчу то счастье, к которому так стремлюсь.

— А папа?

— Он не соглашался. Писал, что я ещё недостаточно знаю Православие. Просил учиться, читать, не отказывать окончательно. И я понимала, как ему больно. От этого мне не становилось легче ответить.

Маша опустила глаза на руки матери. Александра поправила край лежавшего на коленях платка и продолжила сама:

— Я написала, что никогда не смогу переменить исповедание. Тогда я действительно так думала. Мне хотелось прекратить мучить нас обоих надеждой. Но письмо отправила и не перестала ждать его ответа.

— А что потом изменилось? — спросила Маша.

— Я лучше узнала то, чего боялась. Элла много со мной говорила. Когда мы встретились в Кобурге, я уже не могла делать вид, будто нужно только ещё раз объяснить Ники мой отказ и всё закончится.

Она произнесла сестрино имя спокойно, но после него надолго замолчала. Маша придвинулась ближе. Я смотрел на Александру и впервые думал о том письме без желания отыскать в нём ответ для себя. Она вспоминала человека, которого больше не могла позвать, и время, когда ещё не знала, чем кончится собственный разговор.

— Мне не хочется рассказывать вам так, будто я однажды проснулась и всё стало просто, — сказала она наконец. — Я плакала. Ники убеждал меня, а я опять плакала. Потом согласилась. Но то, что получилось у нас, не означает, что всякого достаточно долго уговаривать.

Маша подняла голову.

— Я его не уговариваю.

— Я не обвиняю тебя, дорогая.

— Я знаю. Только я всё время надеюсь, и он это видит. Даже когда ничего не говорю.

Александра взяла её руку. Я хотел объяснить, что Маша не мешает мне думать, но она сама повернулась ко мне, ожидая моего ответа. Пришлось сказать точнее.

— Иногда я тороплюсь из-за тебя. Но не потому, что ты требуешь. Мне самому хочется поскорее что-то почувствовать и решить этот вопрос.

Маша слушала, не отнимая руки у матери. Потом спросила, сердился ли Николай, когда получал отказ.

— Он был очень несчастлив, — ответила Александра. — И писал мне об этом. Только не думай, что я всё время была спокойна и разумна, а он один просил. Я сама не хотела терять его.

За дверью послышались шаги, и Николай вошёл, ещё не зная, о чём шла речь. Александра позвала его к себе.

— Мы вспоминаем, как я тебе отказывала.

Он остановился возле её кресла, посмотрел на нас с Машей и улыбнулся.

— Неприятное занятие. Я предпочитаю вспоминать, как ты согласилась.

— Вот видишь, — сказала она дочери. — Он и сейчас не хочет слушать.

Николай сел на подлокотник, опираясь рукой о спинку. Александра посмотрела на его ладонь, затем накрыла своей.

— Я не говорю, что не хочу слушать. Просто тогда мне казалось, будто вся жизнь зависит от одного твоего письма. А ты пишешь так твёрдо, что даже возразить почти нечего. Только я всё равно возражал.

— Я помню, Ники.

Он наклонился к ней. Маша встала, забрала корзину и глазами позвала меня. Мы вышли, оставив родителей разговаривать.

В моей комнате она поставила корзину на стул и долго не начинала ни о чём. Потом подошла к окну, за которым ветер гнул верхушки деревьев.

— Мне хотелось услышать, как мама наконец решилась, — призналась она. — Думала, она расскажет, и мы тоже что-нибудь поймём. А я теперь только представляю, как ей было тяжело.

— Мне кажется, она именно это и хотела рассказать.

Маша повернулась ко мне.

— Ты не собираешься писать мне такое письмо?

Я понял, о чём она спрашивает. Подошёл, но обнимать сразу не стал.

— О том, что нам лучше расстаться? Нет.

— И если ещё долго ничего не получится?

— Я всё равно хочу быть с тобой. Только не знаю, как решить остальное.

Она кивнула, словно услышала то, что ей было нужно именно сейчас, и сама обняла меня. Я держал её крепче, чем собирался, чувствуя под ладонью её дыхание. Маша постояла так, затем подняла лицо.

— Я вчера не хотела испортить тебе радость. Когда ты рассказывал о работе. Просто вдруг представила, что о тебе станут распоряжаться люди, которых я совсем не знаю.

— Я тоже об этом думаю. И всё равно мне интересно.

— Вот так мне и говори. Не начинай сразу о деньгах для нас. Я тогда чувствую себя виноватой.

Я пообещал. Она не стала говорить, что теперь совсем не боится. Поцеловала меня и вернулась к корзине: обложку всё-таки требовалось закончить сегодня.

Двадцать шестого в доме с утра говорили тише. Марии Фёдоровне исполнялся семьдесят один год. Для неё этот день оставался четырнадцатым ноября, и годовщину свадьбы Николай с Александрой тоже отмечали по прежнему календарю.

Я продолжил утреннее лечение раньше, чтобы они успели приготовиться к молебну. Продукты Харитонов получил ещё до завтрака. Он расспрашивал, что поставить к столу, а Мария Фёдоровна велела не затевать слишком многого: ей хотелось видеть сына с женой, а не ждать, пока он весь день простоит у плиты.

Отец Дмитрий приехал обычной дорогой. Мы поздоровались в передней. Он спросил, продолжаю ли я читать, и я ответил, что продолжаю. Больше говорить там было негде: к нему подошёл Николай, а за дверью уже собирались остальные.

Я стоял возле Маши. Александра сидела, положив руку на край кресла мужа. Мария Фёдоровна была чуть впереди нас, и мне был виден её профиль. Когда назвали имена живых, она закрыла глаза. Я не мог знать, о ком она ещё думала в эту минуту, и старался слушать молитву, а не следить за её лицом.

После службы все подошли поздравить. Николай обнял мать и долго не отпускал. Она гладила его по спине, затем отстранилась, чтобы увидеть, и вдруг засмеялась, вытирая глаза.

— Всё, Ники. Ты меня опять растрепал. Я только причёску поправила.

Он поцеловал её ещё раз и уступил место жене. Александра взяла свекровь за обе руки. Они несколько мгновений смотрели друг на друга, прежде чем наклониться для поцелуя.

— Поздравляю вас, — сказала Мария Фёдоровна. — Обоих. Мне так хотелось дожить до дня, когда смогу сказать это при вас.

Александра ответила негромко. Я не расслышал слов, и Маша тоже: она шагнула ближе, но мать уже повернулась к дочерям.

Ксения приехала позднее с Василием. Он сразу отправился к Алексею, а она осталась возле матери. На этот раз они не торопились звать всех за стол. Ксения рассказывала что-то семейное вполголоса, и Мария Фёдоровна несколько раз прерывала её вопросами.

Дочери отдали свою тетрадь родителям вместе. Анастасия всё-таки узнала о подарке и успела переписать одно стихотворение. Возле последней строки у неё осталась клякса, которую она превратила в маленький цветок. Маша утверждала, что цветок похож на муху, но мать похвалила его прежде, чем начался новый спор.

Николай рассмотрел рисунок на первой странице.

— Это вы, Илья?

Я признался, что без Маши не вышло бы и того, что получилось. Она немедленно стала объяснять, какой листок я нарисовал сам, а какой испортил и пришлось переделывать. Александра слушала, проводя пальцем по тканевой обложке.

— Хорошо, что переделали. Теперь буду помнить, над чем вы здесь спорили.

К обеду отец Дмитрий уехал. Мы остались своим небольшим кругом. Не было длинных поздравлений, и Мария Фёдоровна сама остановила Николая, когда он начал благодарить её за дом и заботу.

— Ты мне уже сказал, дорогой. Теперь поешь. Аликс тоже ждёт, пока ты закончишь речь.

За столом заговорили о свадьбе. Ксения вспомнила, как все ждали невесту, а Николай возразил, что ждал гораздо дольше присутствовавших. Александра улыбнулась, но потом сказала, что в тот день больше всего помнит тяжесть наряда и то, как трудно было сосредоточиться на словах вокруг.

— Я всё боялась сделать что-нибудь не вовремя. Пока одевали, ещё можно было спросить. Потом уже все смотрели.

— Ты ни разу не повернулась, когда я тебя звал, — сказал Николай.

— Я не слышала.

— Я тогда подумал, что не хочешь смотреть.

Она удивилась и засмеялась. Он сам тоже смеялся, но Мария Фёдоровна слушала молча. Когда вспомнили поездку в Казанский собор, она опустила глаза на тарелку. Я заметил это, потому что как раз собирался передать ей блюдо.

Николай тоже увидел. Он не стал спрашивать при всех, а только положил руку на край её кресла. Мать накрыла её своей.

— Я помню, как мы ехали в Зимний, — сказала она. — Мне казалось, ещё вчера ехала туда совсем по другой причине. И всё думала, чтобы Аликс этого не увидела.

Александра перестала улыбаться.

— Я видела, Мама.

— Знаю. Теперь знаю.

Больше она не продолжила. Разговор вернулся к тому, что помнили остальные, но уже без прежней торопливости. Я слушал и думал об Александре Александровиче, умершем незадолго до их свадьбы. Для меня между этими событиями стояли даты. Здесь за столом ещё сидели люди, которым пришлось прожить промежуток между ними.

После обеда Маша наконец исполнила то, что задумывала с утра. Она увела Алексея, который собирался просить отца показать ему старую запись в дневнике, а Татьяна задержала Труппа с вопросом о вещах. Ольга вынесла из родительской комнаты тетрадь, будто ей непременно понадобилось что-то дописать. Я увидел, как Николай смотрит им вслед, постепенно догадываясь.

Александра попросила закрыть дверь. Когда мы остались в коридоре, Маша удовлетворённо кивнула.

— Хоть немного побудут вдвоём.

— Они и так вместе живут, — возразила Анастасия.

— С нами.

Младшая подумала и согласилась. Потом потребовала вернуть ей стихотворение: Ольга унесла всю тетрадь, а она хотела всё-таки поправить своего похожего на муху цветка.

К Марии Фёдоровне я зашёл, когда Ксения уже собиралась домой. Нужно было забрать письмо королеве Александре, которая прислала сестре поздравление. Государыня дописывала ответ и попросила подождать. Ксения вышла искать сына, а я остался возле окна.

На столике стояла небольшая фотография её мужа. Я видел её и прежде, но теперь подошёл ближе. Мария Фёдоровна заметила.

— Вы знаете этот снимок?

— Видел похожий. Только там изображение было обрезано.

Она отложила перо и попросила подать рамку. Некоторое время рассматривала фотографию, словно хотела проверить, что именно я мог видеть.

— Его почти всегда показывают очень серьёзным. Я тоже храню такую. Потом сама сержусь, что люди другого лица не помнят.

— Вы могли бы рассказать.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, а затем придвинула рамку к лампе.

— Могу. Только от рассказа лица не увидишь. Когда он смеялся, у него глаза становились совсем другими. Ники иногда так смотрит. Особенно если кто-нибудь пытается с очень важным видом объяснить ему очевидное.

Она улыбнулась, вспоминая, и я сел по её приглашению. Мне хотелось спросить о том, что она любила в муже, но такой вопрос показался слишком общим. Я спросил, каким она помнит его молодым.

— Большим и застенчивым, — ответила она. — Вам это, наверное, трудно представить. Вы ведь знаете его как государя. А я помню, как мы сидели возле фотографического альбома и он никак не мог сказать то, ради чего остался со мной.

Я знал рассказ о предложении. Но теперь слушал, не перебивая.

— Он перелистывал, я смотрела. Мы оба понимали, что не картины нас занимают. А когда наконец заговорил, я расплакалась. Он тоже. И никакой красивой речи уже не получилось.

— Вы её ждали? Речь.

— Я ждала, что он спросит меня. Речь мне была не нужна.

Она вернула фотографию на столик, но не на прежнее место: теперь та стояла ближе к её креслу. Затем спросила, помню ли я, что сперва она была невестой его брата.

Я ответил, что помню. Мария Фёдоровна кивнула.

— Мне часто рассказывали эту историю так, будто всё было решено за нас и осталось только исполнить. А мне было страшно снова полюбить. После Ниццы я не могла просто сказать себе: теперь будет другая жизнь. Саша знал, о ком я плачу. Он сам о нём плакал.

Её голос оставался ровным, но я уже не решался задавать следующий вопрос. За дверью Ксения звала Василия. Мальчик отвечал издалека, прося ещё минуту. Мария Фёдоровна прислушалась, затем снова повернулась ко мне.

— Вы когда с Ники были в Ливадии, ходили в прошлое. Он рассказывал.

— Да.

— Значит, и я могла бы увидеть Сашу.

Я сказал, что мог бы пойти с нею, если она выберет время. Она некоторое время молчала, глядя на фотографию.

— Я думала об этом. Ещё до вашего приезда сюда. Когда узнала, что вы можете.

— Вы хотите?

Она покачала головой, но ответила не сразу.

— Сегодня нет. Я не знаю, сумею ли потом вернуться. Не потому, что вы меня не приведёте. Я знаю, что приведёте. Только там он останется, а мне здесь опять придётся жить без него.

Я не стал обещать, что после посещения ей станет легче. Она и не спрашивала об этом. Подвинула к себе начатое письмо, прочла последнюю строку и вдруг попросила меня ещё немного посидеть.

— Я каждый день говорю Ники, что ему нужно беречь Аликс. Он бережёт, конечно. Я вижу. Просто мне всё хочется повторить, пока они ещё здесь.

Она сняла очки и положила на письмо.

— Двадцать четыре года. Столько же прошло с тех пор, как Саши нет. У них вся семья успела вырасти. Иногда я смотрю на девочек и думаю, что он ни одной не видел.

Я взглянул на фотографию, затем на государыню. Она уже отвернулась к окну, но не плакала. За стеклом темнел сад, и в отражении мерцало пламя лампы.

— Вы всё равно пока не хотите ехать? — спросил я.

— Нет, Илья. Не хочу.

Она произнесла это спокойно и посмотрела на меня прямо.

— Я могу скучать по сыну и всё-таки не хотеть покидать Россию. Мне не нужно выбирать, какое чувство сильнее.

В дверь постучала Ксения. Мать позвала её и сразу стала расспрашивать, хорошо ли укрыли Василия. Через несколько минут она уже стояла в передней, поправляя внуку воротник, а я держал её незаконченное письмо: государыня попросила оставить его до утра.

Двадцать седьмого я забрал дописанное и отвёз Бьюкенену. От него получил известие о прибытии союзной эскадры в Севастополь днем раньше. О вывозе нашей семьи отдельного распоряжения ещё не было, однако теперь морские вопросы предстояло решать с людьми, которые уже находились у крымского берега. Сэр Джордж ждал ответа на отправленные сведения Ривза и обещал передать его, как только получит.

Я принёс новость Николаю. Он прочёл её вместе с матерью. Мария Фёдоровна потребовала узнать, к кому можно обратиться на месте, а сын предложил сперва дать Ящику проверить, кто уже приехал в Ялту. После вчерашнего разговора мне было особенно заметно, с какой охотой она снова взялась за дело.

Остаток дня я провёл дома. Родные Боткина и Харитонова оставались в Челябинске, от них приходили письма, которые я передавал. Сейчас о дороге больше знали сами едущие и учителя, помогавшие им. От меня ждали быстрой связи и того, что можно было привезти из Крыма.

Уорд сообщил, что мою просьбу передали. Имя будущего собеседника и более определённое предложение обещал назвать позднее. Я не стал торопить. Мне хотелось пойти на эту встречу, но после разговора с Машей я уже меньше представлял её как заранее полученное место.

Вечером я сел писать ей письмо.

Она была через несколько дверей, и я мог просто зайти. Но стоило нам оказаться рядом, как хотелось коснуться её руки, спросить о прошедшем дне, а трудные слова оставались до следующего раза. Я начал с того, что мне понравилось в предложении новой службы. Потом написал, чего боялся сам.

Получилось слишком длинно. Я перечитал, убрал объяснение, которое уже дважды говорил вслух, и наконец добрался до того, ради чего взял бумагу. Мне хотелось, чтобы она знала: я думаю о нашей жизни не только тогда, когда она начинает её описывать. Я тоже представляю утро в комнате, которую мы выберем, и её вещи возле моих. Только мне гораздо легче придумать это утро, чем понять, как до него дойти.

На последних строках я перестал исправлять почерк. Подписал просто имя, без отчества, и оставил лист высохнуть. Потом сложил, но конверта не нашёл: чистые лежали у сестёр.

Маша открыла мне сама. Анастасия сидела на кровати, подшивая что-то при свете лампы. Я попросил конверт, и обе одновременно посмотрели на лист у меня в руке.

— Кому? — спросила младшая.

— Маше.

Анастасия медленно положила работу на колени.

— Ты до нашей двери донёс, а дальше без конверта никак?

Маша забрала письмо прежде, чем я ответил. Сказала сестре, что скоро вернётся, и вышла со мной. В моей комнате села к столу и стала читать, а мне велела не стоять над душой.

Я отошёл к окну. Было слышно, как она переворачивает лист, потом долго ничего. Я уже начал жалеть о некоторых фразах и вспоминать, где следовало написать проще, когда Маша позвала меня.

Она держала письмо раскрытым.

— Вот об этом утре я тоже думаю.

Я сел рядом. Маша показала строчку и спросила, действительно ли мне хочется, чтобы она читала вслух, пока я занят другим.

— Хочется. Только я не всегда смогу слушать внимательно.

— Тогда говори. Я стану обижаться, если потом выяснится, что полкниги тебе прочла зря.

Она сложила письмо и прижала к груди, совсем ненадолго. Потом отложила подальше от чернил и обняла меня. Я почувствовал возле щеки знакомую сирень. Теперь этот запах уже не принадлежал только тому дому, о котором она рассказывала.

Маша поцеловала меня, а когда я хотел ответить словами, закрыла мне рот своей ладонью.

— Ты уже написал. Дай я просто порадуюсь.

Я поцеловал её пальцы. Она убрала руку и придвинулась ближе. Некоторое время мы сидели так, пока она не пожаловалась, что край стула давит ей на ногу. Я поднялся вместе с нею, и Маша вдруг засмеялась, оказавшись в моих руках посреди комнаты.

— Мы как будто танцевать собрались.

— Я не умею.

— Я заметила. Ты даже стоишь так, будто ждёшь, куда тебя поставят.

Она положила мою руку себе на талию и взяла другую. Я хотел предупредить, что наступлю ей на ногу, но Маша уже начала считать вполголоса. Мы сделали несколько шагов. На повороте я остановился, а она продолжила, и нам пришлось начать заново.

— Ты на меня смотри, — попросила она. — Ноги от этого не перепутаются сильнее.

Я поднял глаза. Маша улыбалась, и мне стало труднее думать о движении. Её ладонь лежала в моей уверенно. Она тихо напевала, иногда сбиваясь и возвращаясь к счёту, а я старался успеть за нею и всё время двигался раньше, чем нужно.

Потом на несколько шагов получилось. Я почувствовал, как она поворачивается вместе со мной, и перестал тянуть её в свою сторону. Маша перестала считать. Когда мы остановились возле кровати, она ещё держала мою руку поднятой, будто музыка продолжалась.

Я обнял её обеими руками. Она подняла лицо, и на этот раз мы уже не смеялись. Я чувствовал тепло её щеки и то, как теснее она прижимается, когда я целую. Мне хотелось остаться так надолго, ничего больше не объяснять и не выбирать слов.

Маша первая отступила на полшага, но моих рук не отпустила. Постояла, глядя на меня, затем провела пальцем по моему воротнику.

— С тобой даже учить трудно. Я начинаю показывать и сама забываю, что хотела.

— Завтра попробуем ещё.

— Попробуем. Только стул отодвинь заранее. Я всё боялась зацепиться.

Она подошла к столу за письмом. Прочла последнюю строчку ещё раз, уже стоя, и аккуратно сложила по прежнему сгибу. Я проводил её до двери.

— А конверт всё-таки возьму, — сказала Маша. — Настя утром непременно захочет узнать, чему я так обрадовалась.

Из комнаты сестёр донёсся её голос. Анастасия спросила, нашёлся ли конверт. Маша ответила, что теперь найдётся, и я услышал, как открывается ящик стола. Вернувшись к себе, я отодвинул стул от кровати и оставил свободным то место, где мы собирались завтра попробовать ещё раз.

Глава тридцать пятая. Ирина

— Я не хочу ещё одно письмо, — сказала Ольга. — Я хочу увидеть её. Мы живём почти рядом, а всё пишем, будто между нами опять половина России.

Николай отложил карандаш. Дочь пришла к нему с приглашением из Ай-Тодора и теперь стояла посреди комнаты, не садясь. Маша осталась у двери вместе со мной. Она собиралась сама спросить отца, но Ольга начала прежде, чем мы успели войти.

Приглашение привезли двадцать восьмого ноября. Ксения предлагала приехать к ней тридцатого: Ирина будет там с ребёнком. О муже в записке не говорилось, и именно из-за этого Ольга принесла её отцу: не хотела после объяснять, кто чего не знал.

— Конечно, поезжайте, — ответил Николай. — Я не запрещал вам встречаться с Ириной.

— Я знаю. Но каждый раз мы начинаем собираться и думаем, не огорчится ли мама. Потом ничего не выходит. Может быть, ты поговоришь с нею?

Он посмотрел на дочь, затем на нас. Я ожидал, что он оставит записку себе и попросит прийти позднее. Николай поднялся и открыл дверь в соседнюю комнату.

— Аликс, к тебе можно? Девочки хотят спросить.

Александра отдыхала после лечения. Сесть возле неё можно было только двоим, и мы с Машей остались стоять, пока Николай читал сестрино приглашение. Жена слушала, придерживая пальцем страницу книги.

— Вы ведь уже писали ей, что хотите увидеться, — сказала она Ольге. — Почему теперь спрашиваете так, будто я должна вас удерживать?

— Потому что мы не знаем, будет ли там Феликс. Тётя о нём не написала.

Александра закрыла книгу. Мне было знакомо движение, которым она провела ладонью по обложке, прежде чем ответить.

— Я не хочу его видеть. Ваш отец тоже. Но Ирина — ваша кузина. Я не просила вас отказываться от неё.

— А если он приедет? — спросила Маша.

— Ты сама не знаешь, как с ним держаться?

Маша взглянула на меня, но я не мог ей подсказать. В моих воспоминаниях Феликс существовал главным образом возле той ночи, о которой сейчас никто не хотел говорить. Для неё он был ещё и человеком, которого принимали дома, с которым встречались прежде, чем случилось убийство.

— Я не хочу с ним спорить, — сказала она. — И говорить, что рада его видеть, тоже не хочу. А если он подойдёт поздороваться, я растеряюсь.

Николай вернул записку Ольге и встал возле окна, уступив Маше место. Дочь села, всё ещё глядя на него.

— Я спрошу Ксению, кого она ждёт. Не стоит готовить вам встречу, о которой вы не узнаете у дверей. А ты, Маша, не обязана говорить, что рада, если это неправда. Поздороваться можно и без этого.

Ольга села возле матери. Некоторое время молчала, потом сказала, что хочет поехать, даже если тёте придётся ещё раз договариваться с Ириной. Александра поцеловала её в висок и попросила рассказать после приезда о маленькой.

— Мне бы хотелось увидеть её саму. Ирина ведь знает, что мы обеих ждём.

— Знает, — ответила Ольга. — Я написала. Но она всё равно не приезжает.

Николай в тот же день послал ответ. Ксения подтвердила, что пригласила одну дочь с ребёнком. Девочкам можно приехать без тревоги. «Неужели вы думаете, что я стану прятать его за дверью?» — приписала она внизу. Николай прочёл эту строчку жене, и Александра впервые за весь разговор улыбнулась.

Маша после разговора у родителей всё-таки пришла ко мне на обещанный урок. Мы попробовали ещё несколько поворотов, пока она не остановила меня: я двигался верно, но так крепко держал её за руку, что танцевать больше не хотелось. Она сама показала, как ослабить пальцы, и через минуту опять запела, уже не останавливаясь на каждом шаге.

Поехать в Ай-Тодор меня позвала она же. Ольга поддержала её: тётя прежде сама приглашала меня с ними. Татьяна долго спрашивала, во сколько вернёмся, а Анастасия приготовила для малышки бумажную собаку с подвижными лапами. Прежде чем убрать её в конверт, показала Алексею. Он заметил, что у собаки две правые лапы. Анастасия потребовала не говорить об этом ребёнку, который пока не умеет различать правое и левое так же уверенно, как он.

В Ай-Тодор мы отправились после моего возвращения из Лондона, в двух экипажах. Я ехал с Машей и Ольгой, придерживая на поворотах свёрток, который доверила мне Анастасия. Маша то смотрела в окно, то возвращалась к разговору. На одном ухабе её нога задела мою, и она негромко пожаловалась, что после наших уроков танцев я должен бы беречь её туфли хотя бы в экипаже.

Я уже собирался отвечать, но Ольга показала на знакомые ворота. Маша подалась к окну вместе с нею. Я остался держать свёрток, из которого торчал собачий хвост.

Ирина ждала в передней. Она не бросилась навстречу, как её мать при приезде Николая. Стояла, пока Ольга снимала перчатки, а затем сама шагнула к ней и обняла. У них были почти одинаковые движения: обе сначала старались рассмотреть лицо, потом прижимались так крепко, что уже ничего не могли увидеть.

Татьяна подошла следом. Маша задержалась, возясь с застёжкой пальто, но Ирина потянулась к ней, не дожидаясь, пока она разденется.

— Оставь ты его. Дай мне на тебя посмотреть.

Я принял у Маши пальто. Когда Ирина наконец выпустила её, рукав оказался вывернут. Анастасия уже требовала своей очереди и жаловалась, что её опять поздравляют последней, хотя никаких поздравлений пока не было.

Ксения представила меня. Ирина подала руку. Она была высокой, с тонкой шеей, и при первом взгляде показалась мне гораздо строже матери. Только глаза всё время возвращались к девушкам, словно ей хотелось удостовериться, что они не уйдут, пока она знакомится со мной.

— Я знаю, сколько вы для них сделали. Мне мама рассказывала. Спасибо вам, Илья Ильич.

Она произнесла это без заминки, но дальше спрашивать обо мне не стала. Из-за её юбки выглянула маленькая Ирина и потребовала показать Настю.

Анастасия присела. Достала свою собаку, заставила её помахать лапами и подождала, пока ребёнок сам протянет руки. Девочка взяла игрушку за голову. Собачьи ноги повисли, и она сразу спросила, почему та перестала бегать.

— Вот здесь нужно держать, — объяснила Анастасия. — Только потихоньку, иначе оторвёшь.

— Ты сделала?

— Я.

Девочка некоторое время смотрела на неё с новым интересом. Затем развернулась к матери и сообщила, что Настя умеет делать собак. Ирина поцеловала дочь в макушку и повела всех в комнату, где уже освободили для нас стол.

Сначала говорили почти разом. Ирина расспрашивала о дяде, но на середине ответа замечала что-нибудь в лице Татьяны и начинала говорить ей. Ксения пыталась помогать, уточняла услышанное прежде от брата, пока дочь не остановила её.

— Мама, я тебя слушала. Теперь дай им самим рассказать.

Ксения рассмеялась и отошла к окну. Я устроился с краю. Маша села возле меня, однако почти сразу пересела к ребёнку: та пыталась усадить бумажную собаку на стул, откуда игрушка всякий раз падала. Маша нашла крышку от коробки и принялась делать для неё постель.

Ирина смотрела на это с улыбкой. В её речи появились быстрые возражения, которых я не ожидал после знакомства. Она смеялась над Анастасией и недоверчиво переспрашивала, когда та слишком увлекалась собственным рассказом. Ольга возвращала младшую к тому, что действительно случилось. Тогда та жаловалась, что всё интересное у неё отнимают.

— А вы здесь что делали? — спросила Татьяна. — Нам тётя всё о мальчиках пишет.

— Жили. Сначала ждали, когда нас выпустят. Потом ждали, что опять придут. Летом даже успели развлечься. Писали свой журнал, читали друг другу. У меня сохранился, как-нибудь привезу.

— Почему не сегодня? — возмутилась Анастасия.

— Потому что сегодня я хотела вас послушать. И ты сама ещё не кончила.

Ирина подала дочери упавшую игрушку. Та немного повозилась с ней, затем потребовала от Маши подушку для собаки. Маша сложила кусочек бумаги, но малышка вернула его: слишком большой.

— У неё ведь голова вот какая, — объяснила девушка. — На маленькую не поместится.

— Поместится.

Маша послушно сложила ещё раз. Подушка превратилась в плотный комочек, на котором собака никак не держалась. Я предложил помочь, и ребёнок тотчас отнял игрушку.

— Я сама.

Маша рассмеялась. Девочка недовольно посмотрела на неё, уложила собаку прямо на стол и пошла к матери. Крышку с неудачной постелью Маша придвинула мне.

— Держи. Я уже и так предложила больше, чем ей нужно.

Она сказала это с улыбкой и осталась сидеть рядом с кузиной. Мне нравилась её готовность возиться с ребёнком, но теперь понравилось и то, как она приняла отказ. Девочка устроилась у матери на коленях, потянула за край воротника и попросила пить. Пока принесли чашку, Маша пододвинула к Ирине оставленную на столе салфетку.

— Она совсем тебя не отпускает?

— Когда много незнакомых людей, сначала держится. Потом уже я ищу, куда делась.

Ирина помогла ребёнку напиться и вытерла ей подбородок. Я смотрел на её руки и вспоминал фотографии, на которых эта девочка была ещё совсем крошечной. Здесь она уже рассматривала Машину брошь и пыталась понять, можно ли её отстегнуть.

Ксения сказала, что зимой малышка одна приходила к ним в Дюльбер. Дочь быстро взглянула на неё, а затем продолжила сама:

— Нас не пускали, её пропускали. Няню оставляли снаружи. Я прятала записки у неё в одежде, Мама так же отвечала. Она ещё плохо понимала, зачем её каждый раз так долго одевают и раздевают.

Маша перестала улыбаться. Ирина держала дочь у себя на коленях, а та, ничего не замечая, тянулась к чашке за последним глотком.

— Ты сама её водила?

— До ворот. Потом ждала. Давайте сейчас не будем об этом. Я ей не рассказывала, чего мы тогда боялись.

Ксения заговорила о брате, который всё надеялся получить известие и каждый вечер проверял, не принесли ли письма. Потом её позвали из передней. Она вышла, оставив нас с обещанием скоро вернуться.

Без неё разговор стал тише. Ирина спросила Ольгу о матери — не только о здоровье, но и о том, что она теперь читает и удаётся ли ей спать. Ольга отвечала охотно, пока кузина не поинтересовалась, часто ли Александра вспоминает последние месяцы в Екатеринбурге.

— Иногда. Когда что-нибудь напомнит. А иногда сама начинает. Тебе бы лучше спросить у неё.

— Оля, мы ведь уже говорили.

— Мы писали. Я сейчас спрашиваю: ты совсем к нам не придёшь?

Ирина поставила дочь на пол. Девочка ушла к Анастасии, которая снова взялась за игрушку, но на этот раз младшая сестра не вмешалась в разговор взрослых.

— Я не хочу приезжать с таким видом, будто дома оставила человека, о котором здесь нельзя даже сказать.

— О нём говорят, — ответила Татьяна. — Только ты не согласишься с тем, что скажут.

Маша тронула её за рукав. Татьяна отстранила руку, не глядя на сестру.

— Что? Она сама начала. Мы всё письмо выбирали, как написать, чтобы не огорчить. И она тоже. Теперь сидим рядом и опять выбираем.

Ирина выпрямилась и убрала со стола руки. Когда она заговорила, в её голосе уже не было прежнего колебания.

— Ты хочешь, чтобы я рассказала, почему не оставляю мужа? Или чтобы согласилась с тётей? Я не согласна, Таня. Я знала, что Феликс замышляет против Распутина. Он писал мне об этом. Не стану теперь уверять, будто ничего не понимала и узнала обо всём после.

Я посмотрел на неё. В моих воспоминаниях были эти письма, с её тревогой и раздражением на то, что он всё устраивает без неё. Но слышать признание от самой Ирины оказалось иначе, чем вспоминать те строки. Татьяна тоже не отвела глаз.

— Значит, ты считаешь, что он хорошо сделал?

— Я считала, что этого человека нужно остановить. И теперь не могу сказать, что он не приносил вреда.

— Я не об этом спрашиваю. Ты говоришь: остановить. Его убили, Ирина.

— Я знаю.

— Мы тоже боялись за папу. Ты думаешь, не слышали, что о нём говорили? И о маме? Только после той ночи легче никому не стало. Бэби было плохо, а мы ещё и за неё боялись.

Ирина посмотрела на Татьяну, но ответила не сразу. В её лице появилась усталость, которой я прежде не замечал.

— Я не знала, как вы это пережили. Мама писала о другом. Но я не могу сейчас ответить за всё, что ты у меня спрашиваешь.

— Я не прошу за всё. Только не говори так, будто нужно было лишь передвинуть мебель, а вам помешали.

Татьяна откинулась на спинку. Я видел, что ей хочется продолжить, но Ольга заговорила прежде:

— Мы не сможем сейчас решить, что тебе нужно думать о Феликсе. Но ты ведь нас тоже помнишь не только рядом с ним и с Григорием. Я хочу иногда увидеть тебя и поговорить о чём-нибудь нашем. Не ждать всякий раз, пока папа согласится принять твоего мужа.

— Вот мы и увиделись.

— А потом опять до отъезда не встретимся. Ты не приедешь, мы начнём просить тётю, чтобы нас собрала. И каждый будет проверять, кто ещё там окажется.

Ирина посмотрела на ребёнка. Та уже освоилась и вытаскивала у Маши из рук бумажную постель, потому что собака должна спать иначе. Маша позволила, поднялась и вернулась к столу.

— Я тебе столько про себя написала, — сказала она кузине. — Мне хотелось потом досказать. Про тебя тоже услышать. А теперь мы опять только о том, кого к кому не пускают.

— Ты написала про платье, — ответила Ирина. — И про море. Про кое-что другое не написала.

Она посмотрела на меня, затем на Машу. Девушка покраснела так быстро, что я едва удержался от улыбки. Ирина заметила и впервые с начала спора сама улыбнулась.

— Мама сказала немного. Только после того, как я прочла письмо и спросила, почему ты всё время поминаешь Илью Ильича. Я думала, ты сама расскажешь.

— Расскажу, — ответила Маша. — Только не при всех.

— Ну вот. Ты ко мне тоже приехала не для того, чтобы на всякий вопрос немедленно отвечать.

Татьяна нахмурилась, но спорить с этим не стала. Ирина сама придвинулась к Маше и попросила показать руку: на пальце краснел след от иглы. Девушка принялась объяснять, как они делали обложку, и постепенно разговор вернулся к недавнему празднику.

Я вышел в сад с Анастасией и маленькой Ириной, когда её няня пришла узнать, не пора ли домой. Малышка идти не хотела. Мы нашли у дорожки место, где можно было пустить собаку бегать по каменной скамье, и ребёнок заставлял нас придерживать её каждый раз, когда та добиралась до края.

Анастасия долго молчала. Потом, пока девочка отвлеклась на няню, спросила, понравилась ли мне кузина.

— Я рад, что познакомился.

— Это не ответ. Но я тоже не знаю, что тебе сказать. Она ведь наша Ирина. Я помню, как мы у неё фату рассматривали, а теперь она сидит и говорит про убийство. И Таня сразу так с ней заговорила, будто ничего другого не было.

— Таня тоже помнит другое.

— Знаю. Поэтому и сердится. Мне хотелось, чтобы они перестали, а вмешаться я не умела. Скажу что-нибудь смешное, обе обидятся.

Она наклонилась к ребёнку и помогла поправить лапу. В этот раз вышло ровнее. Девочка посмотрела на меня, довольная исправлением, и потребовала, чтобы я придержал скамью: собака опять пыталась упасть.

Ирина вышла с сёстрами позже. Она уже надела пальто, а Маша несла оставленную детскую шапку. Пока няня одевала малышку, кузина подошла ко мне.

— Феликс хотел бы с вами познакомиться. Мама ему рассказывала, потом я. Вы могли бы прийти к нам? Не сегодня, мы уже всех вас утомили.

Я сказал, что могу. Она предложила второе декабря, после полудня, и объяснила, как найти дом в Кореизе. Я запомнил дорогу. На этот раз мне предстояло знакомиться самому. Ни Николая, ни девушек, и даже Маши рядом не будет, а князь уже что-то знал обо мне и чего-то ждал.

Уже в Хараксе, пока мы снимали верхнюю одежду, Маша рассказывала Ольге о том, что они успели обсудить с Ириной после нашего ухода. Не всё: на вопрос младшей, о чём шептались возле окна, ответила, что это их разговор. Анастасия вздохнула и занялась узлом, который ей дали подержать. Татьяна сидела на скамье, глядя на свои перчатки. Я думал, она сердится, но она сама попросила напомнить, что нужно написать кузине насчёт журнала.

— Не сегодня, — добавила она. — Завтра сяду. А то опять будем обещать и не спросим.

Александра ждала нас у себя. Сначала девушки рассказывали о ребёнке. Анастасия показала, как та заставляла нас держать игрушку, и мать засмеялась. О споре сказала Татьяна. Она пересказала собственный вопрос, затем ответ Ирины и замолчала.

Александра слушала, прижав руку к подлокотнику. Когда дочь закончила, попросила принести воды. Татьяна поднялась, но мать удержала её.

— Посиди. Анна принесёт.

Я вышел, оставив их вместе. О своём приглашении сказал Николаю. Он выслушал и спросил, для чего Феликс хочет меня видеть. Я ответил, что пока знаю только переданное Ириной.

— Тогда узнаете. Если заговорит обо мне, не обещайте за меня ничего.

— Не буду.

Он кивнул, но продолжал смотреть на меня, пока я не спросил, не хочет ли он, чтобы я отказался от посещения. Николай покачал головой.

— Вы сами согласились. Я просто хочу, чтобы вы помнили: он умеет быть очень убедительным, когда чего-нибудь добивается.

До второго декабря я успел ещё раз поговорить с Машей об Ирине. Мы гуляли возле дома. Она привела меня к скамье, с которой была видна дорога, и некоторое время следила за проезжавшей внизу подводой.

— Я ей сказала, что хочу к ней приходить, — произнесла она наконец. — Не только к тёте. Только мне тоже будет трудно, если там Феликс. Я его почти не помню без того, что потом рассказывали.

— Ты можешь сначала встретиться ещё раз без него.

— Могу. Но не хочу всякий раз заставлять её выбирать место, где не будет мужа. Мне бы самой это не понравилось.

Она повернулась ко мне. Я понял, какое сравнение ей пришло в голову, и взял её за руку.

— Это всё-таки разные обстоятельства, Маша.

— Я понимаю. Не нужно мне сразу объяснять. Я думаю, как она дома говорит, что приехала одна, а потом возвращается и рассказывает, как мы её приняли. Ты узнаешь, какой он с нею?

— Может быть. За один приход я не всё пойму.

— Только не расспрашивай за меня. Я сама хочу увидеть.

Второго декабря, покончив с делами у Бьюкенена, я пришёл в Кореиз. Слуга проводил меня в комнату, окна которой выходили в сад. Дом из серого камня показался мне довольно мрачным снаружи, но внутри было тепло. На подоконнике лежала разложенная бумажная собака. Я узнал работу Анастасии: к одной лапе теперь приклеивали узкую полоску.

Феликс поднялся навстречу. Он был красив, и это оказалось первым, что я о нём подумал, хотя шёл совсем с другими мыслями. Он отложил кисточку с клеем и вытер руку прежде, чем поздороваться.

— Рад познакомиться, Илья Ильич. У нас с утра горе: собаку едва не разорвали. Ирина обещала, что я починю, хотя прежде не спросила, умею ли я.

— Вчера она ещё была цела.

— Значит, ребёнок достаточно ею поиграл. Садитесь. Жена сейчас придёт.

Он убрал тряпку подальше от бумаг. Движения были лёгкими, голос — выше, чем я ожидал. Он предложил чаю, спросил, как я добрался, и не начал с расспросов о чудесах. За несколько минут мне стало удобнее сидеть в незнакомой комнате. Я заметил это и вспомнил слова Николая.

Ирина пришла без дочери. Спросила, закончил ли муж, посмотрела на приклеенную полоску и велела пока не показывать ребёнку: клей не высох. Потом села возле стола и попросила меня передать Анастасии, какой успех имел её подарок.

Феликс поблагодарил за спасение семьи. Он говорил дольше жены, вспоминал, как в Крыму узнавали о новых перемещениях узников и как мало можно было проверить. Затем спросил об Алексее. Я рассказал, что мальчик ходит сам и продолжает поправляться.

— Он всегда хотел делать всё, что делают другие дети, — сказал князь. — Я помню, как сердился, когда его удерживали. Теперь, должно быть, никому не даёт покоя.

— Иногда сердится, что мы ещё не привыкли к тому, что ему стало лучше.

Феликс улыбнулся, но вскоре перестал расспрашивать. Несколько мгновений смотрел на жену, затем сам вернулся ко мне.

— Мне жаль, что я не могу сказать им этого лично. Я не просил вас прийти только ради благодарности, Илья Ильич. Я хотел попросить о разговоре с Ники. Передайте, что я всё-таки хочу быть им выслушан.

Я ответил, что передать могу. Он явно ждал чего-то ещё, и я спросил, хочет ли написать.

— Письмо он прочтёт и отложит. Вы с ним каждый день видитесь. Вам он может ответить иначе.

— Я не знаю, что он ответит. У меня нет на него такого влияния.

— Я говорю не о влиянии. Вы видели, что с ними сделали. Я хотел предотвратить то, что началось ещё до их ареста. Мне казалось, после всего пережитого он сможет хотя бы выслушать, почему я решился.

Ирина опустила глаза. Я смотрел на её мужа, уже не думая о его приветливости. Он говорил спокойно, без возбуждения, и оттого мне было труднее остановить его на знакомом объяснении о спасении страны.

— Они знают, как вы объясняли свой поступок, — сказал я. — Я не уверен, что им не хватило именно объяснения.

— Вы считаете, мне нечего прибавить?

— Я не могу судить, чего вы ещё им не сказали.

Феликс подался вперёд.

— Вы знаете, что происходило до того? — спросил он. — Все говорили, что нужно что-нибудь сделать. В одном доме возмущались, в другом боялись, что об этих разговорах донесут. К Ники обращались люди гораздо старше и влиятельнее меня. Результата не было. А я видел, как тот человек входит во всё большую силу, и считал, что ждать больше нельзя.

— Вы ему это уже объясняли?

— После мне велели уехать в имение. Я уехал. С Дмитрием Павловичем распорядились ещё суровее. Но вы не представляете, сколько писем мы получили. Нас благодарили люди, которым я прежде едва был знаком. И когда потом всё рухнуло, некоторые из них уже говорили, что именно мы ускорили катастрофу. Те же самые люди.

Он говорил теперь быстрее и перестал следить, успеваю ли я ответить. Я мог представить, как неприятно было слышать столь разные суждения от одних и тех же людей. Только мне ещё предстояло понять, какого ответа он добивался от меня.

— Я не стану уверять, будто не испытывал ужаса перед тем, что задумал, — сказал он. — Но тогда я считал это необходимым. И многие считали. А теперь выходит, что мне нужно одному ответить за то, чего желали едва ли не все вокруг.

— Не все, — произнесла Ирина.

Он обернулся к ней. Жена смотрела прямо на него.

— Ты всё время говоришь так, будто у каждого было одно желание. Не у каждого. И за других ты всё равно не ответишь. Ты сейчас хочешь написать дяде или снова убедить меня, что всё было необходимо?

— Я с Ильёй Ильичом говорю.

— Я слышу.

Оба замолчали. Я вдруг почувствовал себя лишним, хотя меня именно для этого разговора и позвали. Ирина поднялась налить себе чаю. Муж следил за нею, потом спросил, хочет ли она, чтобы он признал всё сделанное ошибкой.

— Я хочу, чтобы ты перестал отвечать на вопрос, которого тебе сейчас не задавали. Я сама здесь сидела, когда тебя благодарили. Знаю, как это было. И знаю, что от этих благодарностей дядя не стал счастливее.

Феликс встал и подошёл к окну. Возле его руки лежала игрушка, которую он ещё недавно чинил. Он поправил её так, чтобы край не выступал над подоконником, и повернулся ко мне.

— И всё-таки вы меня видели. Можете сказать им, что я не враг их семье.

— Я могу рассказать о нашем разговоре. Но я только сегодня познакомился с вами. Мне легко с вами разговаривать. Я вижу, что вы помните Алексея и хотите знать, как он живёт. Только это не помогает мне забыть, почему Николай Александрович не хочет вас принимать. Я не сумею принести ему одно вместо другого.

— Я не просил забывать, — ответил князь.

— Тогда напишите ему то, что хотите сказать. Я отнесу и сообщу, что был у вас. Если он даст ответ, привезу.

Феликс вернулся к столу. Некоторое время перебирал лежавшие листы, затем выбрал чистый. Я думал, он начнёт писать при нас, но князь положил бумагу перед собой и спросил жену, собирается ли она сама к дяде.

— Ты ведь видела девочек. Они звали?

— Звали. Они и раньше звали.

— Тогда поезжай. Я тебе не запрещал.

Ирина поставила чашку, не допив. Муж уже собирался добавить что-то ещё, но она перебила:

— Не говори со мной так, будто я ждала разрешения.

— Ты решила не ехать без меня. Мне кажется, ты теперь жалеешь.

Она посмотрела на него, и я снова захотел оказаться за дверью. Но Ирина сама позвала меня сесть, когда я поднялся. Сказала, что мы ещё не закончили, и вновь обратилась к мужу.

— Я жалею, что мы всё это время рядом и почти не видимся. Да. Я приехала от мамы и до ночи вспоминала, что они рассказывали. На другой день опять хотелось поехать. Только я думаю, как вернусь сюда и начну тебе объяснять, что никто не сказал о тебе дурного. Как будто за этим и ездила — послушать.

— Можешь не объяснять.

— Тебе будет неприятно, если я поеду.

Он не ответил сразу. Потом признал, что будет. Сел и провёл ладонью по приготовленному листу.

— Мне неприятно уже сейчас. Но я хочу, чтобы ты увидела их. И дочь тоже. Она почти не знает этих людей, кроме тех, кто бывает у твоей матери. Ты ей говоришь, что они наши родные, а потом опять никуда не едешь.

— Не начинай и ты про неё.

Ирина сказала это сердито, однако мужа слушать не перестала. Он больше не уговаривал. Взял перо, попробовал на краю бумаги и отложил: при нас письмо всё равно не начиналось.

— Я напишу, — сказал он мне. — Можно прислать вам через Ай-Тодор?

Я попросил оставить конверт у Ксении. Так он попадёт ко мне и без специального посланного в Харакс. Ирина проводила меня в переднюю. Там задержалась возле окна и заговорила прежде, чем я успел проститься.

— Я хочу приехать. Сама. Только не пишите им сегодня, будто уже договорились. Я ещё должна подумать, что скажу тёте. Мне страшно, что войду и начну оправдываться с самого порога.

Я ответил, что дождусь её слова. Она поблагодарила за приход, потом вспомнила просьбу дочери и вернулась к игрушке. Ребёнок ждал её в другой комнате, и Ирина уже оттуда попросила слугу проводить меня до ворот.

Я вернулся в Харакс с тяжёлой головой. Идя в Кореиз, я надеялся лучше понять, что смогу сказать о князе Николаю. Теперь я помнил, как Феликс поправлял бумажную лапу, и всё ещё слышал его слова о том, чего желали все вокруг. Рядом с одним воспоминанием другое не становилось слабее.

Николай спросил о посещении, когда мы остались вдвоём. Я передал просьбу о разговоре и сказал, что будет письмо. Он хотел знать, чего Феликс ждёт от него.

— Быть выслушанным. Он считает, что вы могли бы теперь иначе понять, почему он это сделал.

Николай отвернулся. Я не стал пересказывать спор супругов. Об Ирине мог сказать пока только то, что она хочет видеть родных, но дня не назвала.

— Пусть напишет, — ответил Николай. — Я прочту. Но на встречу согласия пока не даю.

Он попросил передать это без смягчений. Я согласился. Мне хотелось добавить, что князь был любезен, однако после того, что мы уже обсудили, такая подробность ничего не меняла.

Письмо Феликса Ксения передала мне третьего декабря. Я вручил его Николаю запечатанным, а сам остался ждать в коридоре. Маша подошла с работой и спросила, почему я не захожу. Услышав, чьё письмо читают, села на скамью возле меня.

— Ирина тоже написала, — сказала она. — Мне. Хочет приехать завтра с маленькой. Только просит сначала спросить маму, не будет ли ей тяжело принимать.

Маша поднялась постучать к матери, но в эту минуту дверь открылась и вышел Николай. Дочь тотчас рассказала ему о письме кузины.

— Спроси у мамы, — сказал он. — Я буду дома. Ирина знает дорогу, пусть только сообщит, когда ждать.

— Ты ей сам ответишь?

Он посмотрел на оставшийся у него лист. Потом отдал письмо мне, чтобы я убрал в папку, и вернулся к столу за чистой бумагой.

Александра попросила Марию прочесть Иринино письмо вслух. Услышала вопрос о своём здоровье, улыбнулась невесело и велела ответить, что для Ирины время найдётся. Маша спросила, можно ли добавить несколько слов от неё самой. Мать взяла карандаш.

— Я сама напишу. Дай мне её письмо.

Пока она писала, Мария стояла возле кресла. Я видел, как ей хочется заглянуть через плечо, но она ждала. Закончив, Александра прочла написанное и попросила вложить вместе с ответом мужа.

Ирина подтвердила, что приедет четвёртого декабря после обеда. Николай прочёл мне отдельный ответ для Феликса: его письмо получено, однако встречаться он пока не готов. Этот конверт я отвёз в Кореиз сам. Князь принял его у дверей, и ждать чтения я не остался.

Из Лондона я вернулся незадолго до приезда Ирины. Анастасия уже стояла у двери, готовая выскочить навстречу: ей не терпелось увидеть, что осталось от бумажной собаки. Татьяна велела ей хотя бы сначала поздороваться с кузиной, а игрушку рассматривать потом.

Алексей вышел с Джоем. Он хотел сам показать маленькой Ирине дом и сердился, что сёстры всё за него приготовили. Маша предложила не пугать ребёнка сразу всеми собаками. Мальчик ответил, что Джой никого не пугает, но всё-таки придержал его возле себя.

Мы услышали экипаж прежде, чем увидели его на дорожке. Ирина сидела, обняв дочь поверх пальто. Рядом устроилась няня. Когда остановились, она первой приняла девочку, а мать ещё несколько мгновений оставалась на своём месте, глядя на крыльцо.

Николай сошёл ей навстречу. Он снял шапку, и Ирина наконец улыбнулась, хотя глаза у неё сразу наполнились слезами. Подала ему руку и спустилась.

— Здравствуй, дядя Ники.

Он обнял её, прежде чем она успела сказать ещё что-нибудь. Ирина прижалась щекой к его плечу и так осталась. Я видел, как на его спине сжались её пальцы в перчатках. Няня ждала рядом с ребёнком, не решаясь заговорить.

— Дай на тебя посмотреть, — сказал Николай.

Ирина отстранилась. Он коснулся её щеки, вытирая слезу, затем посмотрел на малышку. Та серьёзно разглядывала его, держась за няню. В руках у неё была бумажная собака с новой полоской возле лапы.

Анастасия подошла первой. Ребёнок её узнал и сразу показал, что починил папа. Пока обе рассматривали игрушку, Ирина спросила, может ли войти к тёте. Николай предложил руку, но она пошла сама, сняв на ходу одну перчатку.

Александра ждала в передней. Маша стояла возле неё, готовая поддержать, однако мать не опиралась на дочь. Ирина остановилась у двери и сняла шляпу. На одно мгновение лицо её снова стало таким, каким я впервые увидел его в Ай-Тодоре, — неподвижным. Она провела свободной рукой по волосам, но до конца пригладить их не успела.

— Тётя Аликс…

Александра протянула к ней руки. Ирина сделала шаг, затем ещё один и обняла её сама. Маша приняла у неё шляпу и отошла, освобождая место.

Глава тридцать шестая. Крестник

На дороге к западу от Белебея Глеб потерял рукавицу. Она упала под полоз, и он соскочил за нею прежде, чем я успел велеть возчику остановиться. Возчик обернулся, придерживая лошадь, а я смотрел, как молодой человек роется в снегу возле неподвижного солдата. Тот стоял у обочины, прижав к боку винтовку. Голова его была повёрнута к лесу, куда он посмотрел перед остановкой времени.

— Оставьте, — сказал я. — Глеб, поедемте.

— Она здесь. Я же видел, как упала.

Он нашёл рукавицу, отряхнул и только тогда поднял глаза на солдата. Снег лежал у того на плече, забился в складку шинели под согнутым локтем. Глеб отступил, зацепился сапогом за полоз и с моей помощью забрался обратно. Шура молча потеснилась. На коленях у неё спал один из младших Харитоновых, укрытый почти до самого носа.

Было двенадцатое декабря. Из Челябинска они выехали шестого, добрались поездом до Уфы и дальше двигались к западу уже с пересадками и на лошадях. Через военную полосу пассажиров не пропускали. Я заранее прошёл дорогу с нанятым проводником и проверил, где можно обогнуть расположившиеся в деревнях части. Оставался короткий участок между постами. Для него мы приготовили сани, а теперь по очереди проводили их мимо людей, которые не успели нас увидеть.

Я оставил действующими всех наших спутников и лошадей. Возчиков предупредил, но, оказавшись здесь, они всё равно говорили шёпотом и старались не смотреть на часовых. Лошади шли плохо: натоптанная дорога кончилась, полозья вязли в рыхлом снегу. Я помогал Гиббсу выталкивать последние сани, а впереди Жильяр вёл за уздечку лошадь. Он уже знал, что я не могу держать остановку сколько угодно, и всякий раз оглядывался, когда мы отставали.

За лесом нас ждал двор, который я осмотрел прежде. На последнем повороте я попросил Жильяра самому отвечать возчикам. Вопросы я слышал, но собраться для ответа становилось всё труднее. Я дождался, пока сани скроются за изгородью, и отпустил время.

Сразу залаяла собака. На лай вышла хозяйка. Она знала, сколько приедет людей, и первым делом рассердилась, что мы остановились прямо перед воротами: нужно было проехать дальше, чтобы можно было закрыть створку. Гиббс занялся лошадьми вместе с возчиками. Я сел на ступеньку крыльца и не поднялся даже тогда, когда Евгения Андреевна спросила, скоро ли я отправлюсь к её мужу.

Она присела возле меня.

— Погодите, я сама сейчас всё возьму. Катя, уведи младших в дом. Илья Ильич, вы нас слышите?

— Слышу. Мне нужно отдохнуть.

Евгения Андреевна хотела позвать Жильяра, но тот уже подошёл. Они помогли мне войти. До Крыма я добрался позднее, отлежавшись в чужой комнате и поев вместе с детьми. Харитонов встретил меня у гостевого дома. Услышав, что все перешли и едут дальше, сперва начал благодарить, а потом разглядел моё лицо и позвал доктора.

Уорда я предупредил о своём отсутствии ещё до выезда семей из Уфы. Эти дни мы исключили из оплаченного времени. Теперь пришлось ненадолго отправиться в Лондон и сказать, что не приду и на следующий день. Бьюкенен обещал передать. Вернувшись, я уснул, а утром встал только для того, чтобы оставить продукты на кухне. К Бэби пришёл позже обычного, когда он уже закончил заниматься с отцом, а затем снова лёг.

Маша принесла мне книгу, но читать не стала. Села возле кровати и спросила, кто шёл со мною последним.

— Гиббс. Мы вместе сани вытаскивали.

— А Пьер ещё просил передать ему тетради. Наверное, пока придётся без уроков.

Она улыбнулась, но вскоре начала спрашивать о самих учителях. Я рассказал, как Гиббс без очков пытался найти в снегу оборвавшуюся завязку, пока Шура держала ему шапку. Маша слушала, положив руку мне на грудь. В этот раз ей не нужно было спрашивать, останусь ли я до вечера.

— Я вернулась от мамы, а тебя ещё нет, — сказала она. — Мне хотелось сердиться, только я помнила, где ты. Папа всё выходил посмотреть, не пришёл ли. Ты завтра ещё куда-нибудь собираешься?

— Только если понадобится. Пока хочу лежать.

— Тогда лежи. Я принесу работу. Мне одну завязку нужно перешить, я обещала Анне Степановне, что сама.

Она ушла и вернулась уже с корзинкой. Я задремал, слушая, как она разговаривает с Татьяной, заглянувшей за ножницами. Потом проснулся оттого, что Маша пыталась достать с пола клубок, не вставая со стула. Я протянул руку, но она велела не мешать и наконец подцепила нитку носком туфли. От собственной победы засмеялась так громко, что я рассмеялся вместе с нею.

Восстановление после остановки времени заняло несколько дней. Я снова ходил по дому, ел за общим столом, но поездки со спутниками пока не назначал. Когда удалось вернуться к обычным делам, семьи уже двигались к Самаре. Оттуда им предстояло добраться через Пензу к Курску, а затем искать проезд на юг. Я приезжал к местам ночлега, привозил деньги и заранее передавал адреса. В Крыму Трупп занимался разрешением на въезд для приезжающих, а Ящик снова разыскивал Климова, который должен был встретить их в Харькове.

За это время Ирина успела побывать у нас ещё раз. После первого приезда четвёртого декабря она больше не спрашивала, будет ли тёте Аликс тяжело её принимать. Просто писала, когда может приехать, и Александра сама отвечала ей. Однажды я застал их над старым семейным снимком. Александра объясняла маленькой Ирине, где на нём её мама, а девочка упорно показывала на другую девушку: у той было красивее платье.

Ирина смеялась, пока дочь не спросила, где папа. Она сразу замолчала. Александра повернула фотографию к себе, нашла его и указала ребёнку. Девочка удовлетворилась ответом и побежала показывать снимок Анастасии. Я уже отходил к двери, когда услышал, как Ирина тихо поблагодарила тётю. Та только попросила проследить, чтобы фотографию не согнули.

Феликс не приезжал, и Николай не менял своего решения. Ирина привезла обещанный журнал. Татьяна читала его первой, иногда звала сестёр послушать, а потом написала кузине такое подробное письмо, что та приехала отвечать сама.

В середине декабря Маша собралась в Ялту с сёстрами. Я услышал об этом за завтраком и сперва только спросил, надолго ли. Девушка посмотрела на меня, уже готовая защищать свою поездку, а я с досадой вспомнил, что сам сказал ей вчера: наконец-то буду свободен. Мне казалось, этого достаточно, чтобы провести день вместе.

— Мы к портнихе, — объяснила она. — Таня ещё на прошлой неделе договорилась. И потом хотим пройтись. Я не знаю, во сколько вернёмся.

— Мне жаль, что сегодня. Я хотел с тобой побыть.

Она тронула меня за рукав, но от поездки отказываться не стала. Я помог завязать тесёмки на коробке, которую она везла с собой. У экипажа Маша поцеловала меня в щёку, ещё раз предупредила, что к обеду их не ждать, и уехала.

После посещения Бьюкенена у меня оказалось много свободного времени. Я побывал у Марии Фёдоровны, передал последнее письмо Евгении Андреевны. Государыня спросила, где поселят Шуру. Девушки уже приготовили для неё комнату, однако сама Теглева просила позволить ей сперва посмотреть.

— Конечно, — сказала Мария Фёдоровна. — Пусть выберет. Что-нибудь не подойдёт, найдём другое место. Девочкам так и передайте.

Я вернулся к себе. На полу возле стула стояла раскрытая коробка из-под Машиной работы, и я не стал убирать её в шкаф: вечером она придёт искать. Уселся у окна с Новым Заветом. За минувший месяц я привык читать один и нередко возвращался к тому, из-за чего накануне отложил книгу. Разговаривал об этом с отцом Дмитрием, но всё реже начинал чтение ради следующего разговора.

В тот день я читал о Лазаре. Я хорошо помнил, чем кончится эта история, однако надолго задержался раньше — на вопросе, который Христос задал Марфе. «Веришь ли сему?» Она ещё стояла возле Него со своим горем, а я уже знал о камне, который отвалят от пещеры, и всякий раз торопился туда. Теперь перечитал её ответ и оставил книгу раскрытой.

Я думал об этом и прежде, в последние недели. Молясь, уже не всегда просил только помочь поверить. Иногда обращался ко Христу, не проверяя сперва, имею ли право начать. А потом возвращался к октябрьскому разговору со священником и опять ждал, когда смогу ответить иначе. Мне всё казалось, что прежде этого должно произойти что-то, чего я не сумею не заметить.

В комнате было тихо. Я произнёс: «Господи Иисусе Христе» — и помолчал. Затем договорил: «Я верую Тебе». Сказал вслух и уже не стал добавлять прежнюю оговорку. Мне было страшно, что завтра я опять начну сомневаться, но и в эту минуту отказываться от собственных слов я не хотел.

Маша вернулась с новым воротничком для матери и рассказом о неудачной покупке перчаток. Она заставила Татьяну перемерить три пары, а когда подходящая наконец нашлась, хозяйка обнаружила, что её отложили для другой заказчицы. Рассказывая, Маша всё ещё сердилась за сестру. Я ждал, пока она закончит, и до того смотрел на неё, что она сама остановилась.

— Что у тебя случилось?

— Я хочу попросить отца Дмитрия о крещении.

Она села, не сняв шляпы. Подняла руки к булавке и опустила обратно, словно забыла, для чего подняла.

— Ты сам решил? Сегодня?

— Сегодня смог сказать. Но я давно об этом думаю. Не о венчании, Маша. О том, во что верю.

— Я поняла. Ты только подожди, я сейчас…

Она наконец вытащила булавку, укололась и сердито бросила её на стол. Я помог снять шляпу. Маша встала и обняла меня прежде, чем я успел положить её.

— Я так рада, — сказала она возле моего плеча. — Мне ужасно хочется сказать «наконец». Ты ведь не обидишься?

Я ответил, что сам столько времени ждал. Она поцеловала меня и долго не выпускала, хотя сестра уже позвала из коридора: мать спрашивала о покупке. Маша отозвалась, затем вытерла лицо ладонью.

— Только я ей сама пока ничего не скажу. Ты сперва поговори. Отец Дмитрий тоже хотел тебя видеть, мы к нему заходили. Из Симферополя пришёл ответ. Мне он его не показывал, а я не стала спрашивать.

Я проводил её к матери, забрав с собой книгу. Она успела попросить меня ещё раз повторить сказанное, и я повторил, уже без той поспешности, с которой начал.

К отцу Дмитрию я пришёл через два дня. На столе лежало письмо из епархиального управления. Он прочёл мне ту часть, которая касалась нашего разговора. Архиепископ разрешал готовить меня к крещению, если я сам исповедую христианскую веру. О моём происхождении в письме не судили. Священнику предлагали прежде всего удостовериться в том, что я понимаю совершаемое и прошу о нём по собственной воле.

Отец Дмитрий убрал письмо. Я рассказал о прошедших неделях, а затем о словах, с которыми теперь пришёл к нему.

— Вы спрашивали в октябре, могу ли я назвать Христа Царём и Богом. Тогда не мог. А теперь могу. Я хочу креститься.

Священник некоторое время смотрел на меня молча. Потом попросил рассказать подробнее, и я снова вернулся к тому, что читал и о чём пытался молиться. Рассказал и о разговоре с Машей.

— Вы ей уже сказали?

— Сказал. Прежде, чем пошёл к вам.

Он кивнул и принялся расспрашивать меня дальше. О Символе веры мы проговорили долго. Я знал его наизусть, но несколько раз останавливался, когда требовалось объяснить прочитанное. Отец Дмитрий слушал мои попытки, иногда помогая вопросом, а иногда велел начать снова: я уходил в сторону от того, о чём он спросил.

Отец Дмитрий доставал книгу, находил нужное и иногда заставлял меня прочесть вслух. На одном вопросе мы задержались так долго, что его дочь пришла узнать, подавать ли чай. Он попросил ещё немного подождать, а затем сам оборвал объяснение и велел мне ответить проще.

— Вы не экзамен сдаёте, Илья Ильич. Я хочу услышать, что вы думаете. Пока вы пересказываете мне то, что прочли.

Я попробовал снова. На этот раз он не перебивал. Когда я закончил, сказал, что мы продолжим через несколько дней, а к крещению можно начать готовиться. Попросил подумать, кого я хочу видеть своим восприемником.

Я назвал Боткина. Имя пришло сразу, прежде чем я успел представить, как стану просить. Отец Дмитрий спросил, говорил ли я с доктором. Пришлось ответить, что ещё нет.

— Тогда поговорите. А ко мне приходите двадцать второго, я буду ждать. Если Евгений Сергеевич свободен, пусть тоже придёт.

В Хараксе я нашёл Марию в комнате, где готовили место для Шуры. Она стояла на коленях перед открытым ящиком комода и пыталась вытащить застрявшую бумагу. Когда я вошёл, попросила придержать край. Мы справились вместе, и Маша выпрямилась, отряхивая юбку.

— Что отец Дмитрий сказал?

— Мы будем готовиться. Он ждёт меня двадцать второго. И я позову Евгения Сергеевича в восприемники.

Маша опустилась на ближайший стул.

— Значит, теперь можно сказать маме?

— Можно. Только я ещё с доктором не поговорил.

Она улыбнулась, а потом вдруг закрыла лицо ладонями. Я услышал, как она пытается засмеяться, и сам перестал улыбаться: Маша плакала.

— Я сейчас всё равно прежде всего о нас думаю. Ты не сердись. Я потом о другом смогу, а сейчас не получается.

Я опустился перед нею и взял её руки. Она повторяла, что рада, а потом потянула меня к себе. Мы пересели на край незастланной кровати. Маша попросила дать ей мой платок. Некоторое время только вытирала глаза, затем заговорила, всё ещё сжимая его в руке.

— Я всё боялась. Думала, ты однажды поймёшь, что не веришь, и тогда нам придётся… Я даже словами не могла это себе сказать. Сердилась на маму, хотя она ничего и не требовала. Потом молилась и обещала не сердиться. И опять сердилась.

— Ты ведь не говорила.

— Я не хотела тебя этим уговаривать. А иногда просто надеялась, что всё само устроится, пока мы о другом думаем.

Она взглянула на свои пальцы, испачканные пылью из ящика, и провела ими по моему рукаву, оставив светлый след. Хотела счистить, но я перехватил её руку.

— Ты тоже сомневаешься?

— Бывает. Только я не так, как ты. Не думаю, что Бога нет. Я иногда боюсь, что прошу, а меня не услышат. После известия об Элле мне было очень страшно за маму. Я всё просила, чтобы ей стало легче, а она плакала, и я не знала, что делать. Мне казалось, я плохо молюсь. Я как-то сказала Тане, что, видно, недостаточно прошу. Она рассердилась и велела больше так не говорить. Мы обе тогда наговорили друг другу… Я потом думала: тётю убили, а я сижу и проверяю себя, хорошо ли молилась. Будто могу этим всё исправить.

Маша замолчала, прижавшись ко мне плечом. Я обнял её. Мне вспомнилось, как она рассказывала о молитвах, которым её учила мать. Я тогда подумал, что ей легче, и с тех пор почти не спрашивал, о чём она молится сама.

— Я не знал, что ты так думала, — сказал я.

— Я не хотела ещё и этим тебя расстраивать. Ты приходил, и мне хотелось, чтобы мы просто посидели. Как сейчас.

Мы посидели ещё немного. Потом Маша захотела пойти к родителям. Я попросил сначала дать мне поговорить с доктором: хотел сам позвать его в восприемники. Она обрадовалась и велела не задерживаться: мать всё равно заметит, как она выглядит, и начнёт спрашивать.

Боткин выслушал меня стоя у стола. Перед ним лежало письмо детей с очередного ночлега. Он отложил его, когда понял, о чём я пришёл говорить.

— Конечно, Илья Ильич. Я был бы очень рад. Вы уже сказали отцу Дмитрию?

— Назвал вас, когда он спросил. Только потом понял, что нужно прежде узнать ваш ответ.

Боткин предложил сесть. Он снова взял письмо детей и положил его ближе к чернильнице, разгладив угол.

— Вы ведь могли попросить Николая Александровича.

— Мог. Только я хотел вас. Когда мне было плохо, вы приходили ко мне, и не нужно было прежде объяснять, почему я не могу идти к кому-то другому. Я привык, что вы спрашиваете, как я себя чувствую. Мне иногда и самому трудно было это у себя спросить.

Доктор молчал, а я уже жалел, что начал так неловко. Мне хотелось сказать о чём-то большем, чем о лечении, которое теперь собираюсь вернуть благодарностью. Но он сам взял меня за руку.

— Я согласен, — повторил он. — И очень тронут вашей просьбой. Только вы приходите ко мне и когда вам хорошо. Не обязательно ждать, пока понадобится доктор.

Я рассказал о назначенной беседе со священником. Доктор обещал прийти со мной и спросил, знают ли родители Марии. Я ответил, что мы сейчас пойдём к ним вместе. Он отпустил мою руку, затем пожал ещё раз и поздравил прежде, чем я успел подняться.

Маша встретила меня в коридоре. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять ответ доктора. Она взяла меня за руку, и к родителям мы вошли вместе.

Николай не сразу поверил, что речь идёт уже о подготовке. Переспросил, кто предложил креститься, я или отец Дмитрий. Когда я ответил, улыбнулся, но потом посмотрел на жену. Александра молчала дольше. Маша успела начать объяснять за меня и сама остановилась.

— Я рада, — сказала её мать наконец. — И я хочу, чтобы вы знали: я рада за вас, Илья. Не только за Машу. Простите, если прежде получалось, будто весь разговор у нас лишь о свадьбе.

Я ответил, что понимаю, о чём она тревожилась. Она протянула мне руку, и я впервые поцеловал её, но без той неловкости, с какой прежде это делали другие. Маша стояла рядом и улыбалась нам обоим.

— О свадьбе мы ещё поговорим, — сказал Николай. — А сейчас скажите, что вам нужно приготовить. И кому уже можно знать.

Маша обернулась ко мне. Ей хотелось сразу рассказать сёстрам. Я кивнул, и она ушла прежде, чем мы закончили. Анастасия вскоре сама заглянула в дверь, позвала меня и спросила, можно ли ей тоже прийти на крещение. Я сказал, что очень хочу её видеть. Она обрадовалась, но дальше расспрашивать не стала и дождалась меня в коридоре.

Ольга пришла сама. Не стала расспрашивать о каждой нашей беседе, только поздравила и спросила, не хочу ли я поговорить с нею. Я ответил, что хочу, и мы немного прошлись по парку. Ольга спросила, почему я выбрал доктора, и, выслушав, сказала, что тоже обрадовалась бы такому крёстному. Потом мы заговорили о его детях, которых она ждала почти с тем же нетерпением, что и он.

Татьяна обняла Марию, а потом меня. Она сказала, что рада, и почти сразу заговорила о белой рубахе: в чём я собираюсь креститься? Я ещё не думал. Анна Степановна, услышав из соседней комнаты, попросила не покупать, пока она не посмотрит, сколько есть полотна. Маша хотела шить сама. Демидова согласилась дать ей полотно и раскроить, но швы решила проверить прежде примерки.

— Принеси вечером, посмотрим. Только не оставляй на потом, если ткань начнёт стягивать. Распускать будет жалко, когда всю рубаху сошьёшь.

Маша обещала. Анна Степановна обмерила меня, велела ещё раз поднять руки и отпустила. Уже у дверей я услышал, как Маша просит разрешения сделать ворот иначе. Анна предложила сначала приметать, а потом обе разом позвали меня обратно.

Тем временем поездка семей подходила к концу. В Харьков они добрались девятнадцатого декабря, за день до новых боёв в Белгороде. В Курске я разыскал Плужникова, и он согласился провести их по знакомой ему дороге через пограничную полосу. Уже в Харькове приезжих встретил Климов. Готового поезда до Крыма у него не было. Он провёл их через несколько пересадок, часть пути пришлось объезжать по дороге, и к Мелитополю добрались двадцать третьего.

Пока приезжие ждали в Харькове, я успел навестить Софью Павловну в мастерской. Она расспросила о нашей семье, затем захотела посмотреть на Глебовы работы. Пришла к нему сама и заодно принесла лоскуты для починки дорожной одежды. Пока Катя примеряла заплату к рукаву, Софья рассматривала Глебову папку.

— Это вы рисовали? Людей тоже умеете? Мне нужно заказчице показать, что у неё выйдет после переделки. Я ей на словах, а она опять за старое: подрежьте здесь, да чтоб подлиннее осталось. Как я ей это сделаю?

Глеб попросил карандаш. Пока мы разговаривали с Евгенией Андреевной, он сделал два небольших рисунка по Софьиным объяснениям. Она выбрала один, другой тоже забрала и спросила, сколько должна. Молодой человек отказался от денег. Тогда Софья заставила его снять пальто и зашила расходившийся под мышкой шов, который сестра не раз уговаривала его показать.

Софья спросила, носит ли Маша ещё зелёное платье, и, услышав ответ, велела ей передать: к весне пусть привезёт, выцветет — можно будет опять переделать. Я сказал, что мы собираемся уехать в Англию. Она знала об этом, но всё-таки повторила своё приглашение. Потом вернулась к Глебову пальто, попросив его снова надеть и показать, не тянет ли после починки под рукой.

Двадцать второго мы с Боткиным пришли к отцу Дмитрию. Он спросил доктора о восприемничестве и, получив согласие, предложил ему остаться на часть нашей беседы. Мы говорили о молитве, затем вернулись к прочитанному из Евангелия. Когда Боткин заговорил о вере сам, я почти перестал отвечать: мне хотелось услышать его без обычных вопросов о больных.

К концу разговора мы назначили крещение на тридцатое декабря. До этого я ещё раз должен был зайти один. Отец Дмитрий также обещал договориться о службе в церкви возле Харакса: Александре было бы легче приехать туда, чем ехать со всеми в Ялту.

Двадцать четвёртого я нашёл Ривза в Севастополе по адресу, переданному через Бьюкенена. Лейтенант добрался сюда обычной дорогой через Константинополь и теперь мог сам говорить с теми, кому предстояло исполнить перевозку. На этот раз он отдал мне копию распоряжения о вывозе семьи из Ялты. Морское начальство приняло предложенное им место посадки и условия для больных. День выхода требовалось согласовать отдельно.

Из Константинополя пришло подтверждение, что на время пересадки для нас приготовят помещение. Там знали и число пассажиров, и имена тех, кому нужна помощь. Дальнейшую перевозку в Британию Бьюкенен ещё согласовывал. Ривз попросил передать Николаю, что выбирать день посадки можно будет, когда и этот ответ окажется у нас.

Николай, прочитав привезённое, впервые спросил, не пора ли назначать день готовности. Я ответил, что родные уже прошли Мелитополь. Тогда он позвал доктора и Харитонова. Ни один не хотел назвать срок раньше приезда своих, но оба сказали, что после него соберутся быстро.

— Мне ещё с женой поговорить нужно, — прибавил повар. — Она согласилась в Англию из Тобольска. Теперь сюда доедет, сама посмотрит. Я не стану с порога сообщать, что уже всё подписал за неё.

Николай согласился. Мария Фёдоровна велела оставить экземпляр распоряжения у неё, а другой передать Ящику. Теперь ему нужно было сообщить Чистову, что приготовленное на берегу действительно понадобится.

Из службы Камминга тем временем прислали имя будущего собеседника — Ричард Мерсер. Он ведал частью заграничных связей и предлагал прежде всего поговорить о доставке корреспонденции людям, которые не могли обращаться в посольство. Уорд передал, что меня готовы принять после Нового года. Я попросил отложить встречу до нашего переезда в Англию. Назначать её, не зная дня своего отъезда, мне уже не хотелось.

Двадцать пятого я поздравил Бьюкенена с Рождеством и отвёз ему письма семьи. Мы не задержались за делами. Его домашние ждали, а в Хараксе тоже готовились к приезду людей, которых давно не видели вместе.

Семьи приехали двадцать восьмого декабря. Я увидел их в Симферополе накануне и вернулся предупредить, что выехали к Южному берегу. По дороге они переночевали в Алуште. Ящик нанял экипажи через знакомых возчиков и сам поехал встречать, а в Хараксе с самого обеда никто не мог заняться чем-нибудь надолго.

Харитонов сперва собирался ждать у ворот. Потом вспомнил о еде, вернулся на кухню и остался там до тех пор, пока Трупп не попросил его выйти: он уже в третий раз объяснял одно и то же человеку, который всё приготовил. Повар ушёл в гостевой дом, снова открыл шкаф, где лежали вещи для детей, и вдруг стал переставлять их на другую полку.

— Женя всё равно по-своему разложит, — сказал он, заметив меня. — Только пусть сначала найдёт, что нужно с дороги. Здесь тёплое, а там я для неё оставил.

Я сказал, что экипажи должны скоро показаться. Он ответил, что знает. Закрыл шкаф и снова открыл: забыл вытащить из рукава своей рубашки записку, которую хранил там после последнего письма жены.

Мы услышали голоса во дворе. Повар пошёл быстро, но у двери остановился, пропуская меня вперёд. Мне пришлось отступить, чтобы он наконец вышел. Евгения Андреевна уже стояла возле экипажа. Сняла одну перчатку, придерживая другой рукой воротник младшего, а при виде мужа отпустила и воротник.

Он подошёл, взял её лицо в ладони и поцеловал. Она обняла его за пояс, не пытаясь отстраниться, как в первое короткое посещение. Несколько мгновений оба просто держали друг друга. Потом между ними протиснулся Кирилл и потянул отца за рукав.

— Папа, подожди. Я тоже.

Харитонов обнял его за плечи. Кирилл прижался к нему, а потом сам высвободился: с другой стороны уже тянулся младший. Катя всё ещё стояла у вещей. Мать позвала её, и девушка наконец оставила сумку на сиденье.

Отец взял её за плечи и сказал, что она похудела. Катя возразила, что он всегда так говорит после разлуки. Потом обняла его сама и некоторое время не отвечала на вопросы.

Боткин стоял возле второй коляски. Татьяна выбралась первой и сразу прижалась к нему, оставив шляпу съехать на затылок. Доктор хотел поправить, но она не позволила убрать руку со своей спины.

— Папуля, потом. Всё потом поправишь.

Глеб спустился с другой стороны. Он улыбался, глядя на них, а когда отец протянул к нему руку, быстро шагнул ближе. Боткин обнял обоих. Татьяна что-то говорила возле его плеча. Я не расслышал, но увидел, как доктор закрыл глаза и кивнул.

Позади остановился последний экипаж. Жильяр передал Гиббсу небольшой чемодан и вышел помочь Шуре. Она смотрела на дом, не отпуская его руки даже после того, как сошла на землю. На крыльце уже стояли девушки.

Шура пошла к ним сама. Анастасия не выдержала и сбежала навстречу. Они встретились на середине дорожки, затем подошли остальные. Маша обняла Шуру сзади, пока та ещё держала Татьяну, и мне было видно только её лицо над чужим плечом. Она смеялась и вытирала глаза, не освобождая рук.

Гиббс не пошёл вслед за ними сразу. Остановился возле чемодана, безуспешно стараясь расстегнуть ремешок на перчатке. Алексей сам подошёл к нему и протянул руки. Несколько мгновений они стояли обнявшись. Я ждал, когда мальчик начнёт рассказывать, однако он только прижимался лицом к пальто учителя.

— Я письмо ваше получил, — сказал наконец Гиббс по-русски. — Вы спрашивали, помню ли я, на чём мы остановились. Помню, Алексей Николаевич.

— Не будем сегодня, — попросил мальчик.

— Конечно, не будем. Вы лучше покажете, где мне оставить вещи.

Алексей взялся за маленький свёрток, лежавший поверх чемодана. Гиббс позволил нести. Вошли они рядом, и только в дверях мальчик обернулся позвать Пьера: хотел, чтобы учителя шли вместе.

В передней стало тесно. Александра ждала сидя. Шура подошла к ней, остановилась и вдруг растеряла все слова, которые только что говорила дочерям. Александра сама позвала её по имени.

— Иди сюда. Я так давно хотела тебя увидеть.

Шура опустилась возле кресла. Александра обняла её за голову, и та заплакала, не скрывая лица. Я видел, как Маша повернулась к сестре и взяла её за руку. Ольга положила свой платок на подлокотник возле них и отошла.

Мария Фёдоровна встретила Харитоновых у лестницы. Евгения Андреевна начала благодарить, но голос у неё срывался, и она всё возвращалась к первым словам. Государыня выслушала, затем спросила, удалось ли довезти занавески, о которых гостья говорила в октябре.

— Довезла, Ваше Величество. Катя всё перепрятывала, чтобы не промочить. Я и Ване писала, чтобы не покупал.

— Вот и хорошо. Тимофей, проводите их. Девочки, не задерживайте, пусть сперва устроятся.

Евгения Андреевна с облегчением позвала детей. Муж забрал у неё два узла, но один она вернула себе: там лежало то, что понадобится первым. Я пошёл с ними, неся оставленную Катей сумку.

В гостевом доме дети остановились перед окнами. Море в тот час почти сливалось с небом, и Кирилл требовал показать, где именно оно начинается. Отец подвёл его ближе, указал на белое возле камней. Пока они смотрели, Катя уже раскладывала бельё на кроватях.

Евгения Андреевна обошла комнату, попробовала ручку двери и открыла шкаф. Увидела мужнины рубашки рядом с приготовленными для них вещами и обернулась.

— Ты здесь спишь?

— Здесь. Я же писал.

— Писал. Хотела увидеть.

Она закрыла шкаф, оставив ладонь на створке. Потом подошла к фотографии на полке, подняла и посмотрела на мужа.

— Вот тут хорошо. Не у окна.

Харитонов улыбнулся так, что мне захотелось выйти. Я уже направился к двери, но жена попросила помочь с узлом занавесок: завязка затянулась, у неё не хватало терпения. Мы развязали вместе. Она развернула привезённую ткань, подняла к окну и позвала Катю посмотреть, не слишком ли коротко.

Дочь ответила, что подойдёт. Кирилл попытался протиснуться между ними к стеклу, и мать рассердилась: он наступил на чистую занавеску. Харитонов увёл его посмотреть другую комнату. Мне было приятно слышать её сердитый голос именно здесь, где столько недель стояли приготовленные кровати.

У Боткиных всё ещё не сняли ремни с чемодана. Татьяна сидела возле отца, а Глеб показывал, где в дороге треснула доска, защищавшая рисунки. Доктор слушал, не пытаясь отобрать папку. Когда сын закончил, попросил показать работы после еды.

— Все?

— Какие сам захочешь. И про заказы расскажешь. Я ведь по письмам не всегда понимал, что ты уже сделал, а что ещё собираешься.

Глеб принялся перечислять, но сестра попросила дать ей хотя бы умыться прежде нового рассказа. Он замолчал и наконец занялся чемоданом. Боткин задержал Татьяну ещё на минуту, чтобы спросить о чём-то тихо. Она отвечала, улыбаясь, а Глеб возился с ремнём и делал вид, что не слушает.

Я отнёс Жильяру забытый в передней свёрток. Он уже нашёл, где поставить книги, и спрашивал у Гиббса, не помешает ли стол возле окна. Англичанин отвечал, что сперва нужно посмотреть, с какой стороны дует. На подоконнике лежала тетрадь Алексея: мальчик успел принести её прежде, чем учителя сняли пальто.

— Он хочет начать завтра, — сказал Жильяр. — Сегодня обещал только показать, сколько написал. Я боюсь, мы ещё и после ужина будем смотреть.

Я спросил, не слишком ли они устали. Пьер ответил, что усталость почувствует, когда сядет спокойно. Пока ему хотелось ещё раз пройти в переднюю и убедиться, что за дверью действительно живут все те, к кому он ехал.

Шура оказалась в комнате у девушек. Чемодан стоял нераскрытым, зато вокруг уже лежали вещи, которые ей хотели показать. Маша принесла зелёное платье. Татьяна показывала, как перешила воротник своей блузки, а Анастасия разыскивала письмо, о котором только что вспомнила.

— Подождите вы, — попросила Шура. — Я ведь никуда сейчас не ухожу. Дайте мне хоть снять это платье, потом всё посмотрю.

Все остановились. Маша первой засмеялась и принялась собирать разложенное. Я вышел вместе с нею, не дожидаясь, пока Шуре придётся просить ещё раз.

— Я так хотела поскорее ей всё показать, — сказала Маша в коридоре. — А она ещё с дороги не переоделась. Завтра отдам платье, пусть сама скажет, нравится ли ей, как мы переделали.

Она шла, прижимая к себе платье. Я придержал ей дверь и хотел идти дальше, но Маша остановила меня. Быстро поцеловала в щёку и попросила после еды зайти к ним: Шура хочет услышать о нашем решении от меня тоже.

За стол сели позднее, чем собирались. В одном конце стола уже смеялись, пока в другом досказывали то, отчего смех начался. Николай несколько раз переспрашивал, а потом сам позвал Харитонова сесть поближе. Александра сидела возле Татьяны Боткиной. Повар сначала вышел на кухню, но жена, заметив, что его стул пуст, сама позвала обратно.

— Ваня, здесь уже всё принесли. Ты можешь поесть с нами?

Он вернулся. Евгения Андреевна освободила край возле себя, и он сел, всё ещё оглядываясь на дверь. Кирилл тут же начал рассказывать, как один из их возчиков отказывался ехать через занесённый мост. Повар сперва поглядывал на дверь, потом повернулся к сыну и попросил объяснить: мост был сломан или его просто не разглядели под снегом? Мальчик пустился в подробности, перебив мать, которая собиралась ответить за него.

Алексей сидел между учителями. Ему хотелось узнать, останутся ли они теперь с ними и после морской дороги. Жильяр ответил, что собирается, если будут закончены бумаги на въезд. Гиббс сказал, что своё решение уже сообщил Бьюкенену.

— А вы хотите нас оставить? — спросил он мальчика.

— Нет. Только я думал, у вас тоже кто-нибудь ждёт. В Англии.

Гиббс немного помолчал и ответил, что есть люди, которым давно хочет написать о возвращении. Алексей сразу предложил бумагу: у него теперь хорошая, Илья привёз. Учитель поблагодарил, и мальчик впервые за весь обед перестал рассказывать о себе.

Позднее, когда младших увели, Николай остался с доктором и поваром. Евгению Андреевну он попросил не уходить. Татьяна с Глебом тоже задержались, и я сел рядом, уже догадываясь, о чём заговорят.

— Теперь вы все здесь, — сказал Николай. — Я хочу знать, остаётся ли ваше решение прежним. Мы поедем в Англию, когда будет обеспечен весь путь. Я хотел бы, чтобы вы поехали с нами. Но прежде нужно услышать вас самих.

Евгения Андреевна посмотрела на мужа. Кирилл уже ушёл с Катей в гостевой дом. Перед женщиной не было ни списка, ни письма, и отвечать хозяину дома ей было труднее, чем мне по дороге.

— Я поеду. Только Ваня будет жить с нами. Он служить может, я понимаю. Но не так, чтобы опять мы в одном доме, а он у вас, и дети ждут, когда отпустят.

— Женя, я уже сюда перешёл.

— Я вижу. Хочу, чтобы дальше так и было. Мы с тобой об этом говорили, теперь я при Николае Александровиче говорю. Мне легче будет, если все сразу знают.

Николай выслушал, не прерывая. Затем ответил, что никаких отдельных комнат для повара против желания семьи искать не станет. О службе после приезда договорятся заново, когда будет понятно, где живут и какое требуется хозяйство.

— Я не могу сейчас сказать, что там каждый день будет так же, как прежде, — прибавил он. — И жалованье обещать, не зная расходов, не стану. На дорогу и первые месяцы средства приготовлены. Остальное обсудим уже там, вместе.

Харитонов кивнул. Евгения Андреевна ещё несколько мгновений смотрела на него, потом сама взяла мужа за руку. Глеб ответил следующим. Он хотел ехать, но просил отца не обещать за него службу или место, которое не оставит времени рисовать.

— Я не собирался обещать, — сказал Боткин. — Я хотел, чтобы ты прежде подумал, чему станешь учиться.

— Я думаю. И работать могу. Только не хочу заранее говорить, будто всё брошу, если мы будем нуждаться. Я и рисунком могу зарабатывать, уже зарабатывал.

— Ты мне вывеску описал, — ответил Боткин. — Я знаю, что за неё заплатили. Только мне хочется, чтобы ты мог учиться, а не брал любую работу из нужды. В Англии сначала выясним, где тебе заниматься.

Глеб перестал возражать. Он спросил, можно ли ему самому узнавать об ученье через знакомых Пьера, и отец тотчас согласился. О поездке молодой человек ответил ясно: едет. Татьяна сказала то же и спросила, сможет ли помогать отцу, если тот будет лечить не только семью Николая.

— Ты сама захочешь другого занятия, — заметил он.

— Может быть. А пока я спросила об этом.

Боткин улыбнулся и согласился. Потом повернулся к Николаю. О своём решении говорил недолго: он уже принял его прежде, а теперь рядом сидели те, ради кого просил не торопить отъезд.

Мария Фёдоровна подошла к нам под конец. Спросила, всё ли приготовлено для ночлега, и, услышав ответ, потребовала от сына оставить гостей в покое. Завтра успеют обсудить всё, чего не договорили. Николай поднялся, а она взяла Евгению Андреевну под руку и сама пошла с нею к дверям.

К Шуре мы с Машей зашли после того, как она устроилась. Её чемодан уже стоял пустой у стены. Теглева слушала рассказ о моём решении, время от времени поглядывая на Марию, а затем вдруг попросила её не отвечать на каждый вопрос вместо меня.

— Ты мне в письме уже всё написала. Дай ему сказать.

Маша прикусила губу и замолчала. Шура спросила о крёстном, о священнике, но самой моей природы теперь разбирать не пыталась. Она позвала бы меня и раньше, сказала Шура, только рядом всё время оказывался кто-нибудь ещё. Теперь отложила свои вещи и слушала, не торопя с ответами.

— Я буду рада, если вы сделаете её счастливой, — сказала она, когда Маша вышла за оставленной у сестёр книгой. — Она вас очень любит. Только вы и себя не забывайте. Маша иногда так радуется тому, чего хочет, что уже начинает за другого радоваться. А вы всё улыбаетесь.

Я хотел ответить, что умею с нею спорить, но Шура улыбнулась раньше меня.

— Я уже слышала, как вы спорите. Не думайте, будто мне нужно вас учить. Просто она прежде приходила ко мне рассказывать почти обо всём. Теперь о самом важном я столько времени читала в письмах. Вот и расспрашиваю.

Маша вернулась и услышала последние слова. Спросила, о чём мы успели поговорить без неё, затем села возле меня и положила книгу на стол. Шура сама попросила открыть то место, которое мы недавно читали вместе. На этот раз Маша начала и не прерывалась, пока не закончился абзац.

На следующий день я передал Бьюкенену, что все ожидавшиеся приехали. Он записал окончательный состав и попросил привезти подписи взрослых под дополнением к прежнему обращению. О согласии принять родных мы знали ещё с октября. Теперь требовалось закончить бумаги учителей и Теглевой и подтвердить, что в дорогу отправятся именно те люди, которых назвали прежде. Я забрал бумаги, условившись вернуться с ними после того, как люди прочтут сами.

Дома Боткин встретил меня возле лестницы. Спросил, не меняется ли наш день. Крещение мы назначили на тридцатое, и на последнем разговоре с отцом Дмитрием я подтвердил, что готов. Теперь ответил и доктору, что ничего не меняется. Он показал небольшой крест, который приготовил для меня, и спросил, не хочется ли другого.

Я взял его в руку. Обычный, без камней, он оказался легче, чем я ожидал. Боткин объяснил, что цепочку можно будет подобрать позднее, пока он приготовил шнурок. Я попросил оставить так. Ему хотелось что-то ещё сказать, но из комнаты позвала дочь, и он пошёл к ней, отдав крест мне на время посмотреть.

Маша с Анной Степановной закончили рубаху. Примерять её пришлось при обеих. Демидова заставила меня поднять руки, потом сесть, проверяя, не тянет ли. Маша держала приготовленные булавки и всякий раз начинала улыбаться, когда наши взгляды встречались. Анна наконец спросила, что именно их так веселит в её работе. Маша ответила, что ничего, и покраснела ещё сильнее.

После примерки она вынесла рубаху сама. Я ждал возле двери, пока она сложит, и вдруг испугался, что всё вокруг уже приготовлено, а я опять начну искать в себе такую уверенность, какой никогда не испытывал. Маша заметила, что я перестал улыбаться, и спросила прямо:

— Ты передумал?

— Нет. Просто боюсь завтра встать и опять почувствовать, что чего-то не понимаю.

Она положила свёрток на кровать и подошла ко мне.

— Ты и завтра не всё поймёшь. И я не всё понимаю. Только если передумаешь, скажи. Даже утром.

— А ты?

— Расплачусь, наверное. Я не стану обещать тебе, что мне будет всё равно. Но ты всё равно скажи.

Я обнял её. Мне было легче услышать именно это, чем заверение, будто моя неуверенность никого больше не коснётся. Маша постояла со мной, затем подняла лицо, и я поцеловал её. Долго держать не стал. Мне хотелось ещё побыть одному с книгой, прежде чем настанет завтра.

Тридцатого мы собрались в церкви святой Нины над Хараксом. Для Александры подали экипаж, а я поднялся вместе с доктором пешком. Он нёс белую рубаху, которую Маша отдала ему накануне. Войти мне пришлось первым: Боткин задержался у дверей, пропуская служившего здесь священника.

Отец Дмитрий уже ждал. Он заранее договорился обо всём необходимом, и возле приготовленной для взрослого купели стояла скамья, куда можно было положить полотенце. Я остановился, рассматривая её, затем оглянулся на вход. Пришли Шура с учителями, Трупп придержал дверь для Харитоновых. Мария Фёдоровна села возле Александры и подозвала Алексея. Маша подошла ко мне уже без свёртка, который весь вчерашний день носила из комнаты в комнату.

— Я рукав ещё раз проверила. Теперь нигде не тянет.

Я сказал, что и вчера было хорошо. Она улыбнулась, провела пальцами возле моей руки и отошла к сёстрам. Доктор занял место рядом со мной.

Отец Дмитрий спросил, готов ли я. Я ответил, что готов, и мы больше не возвращались к прежним разговорам. Он раскрыл Требник и начал молитву.

Когда я повернулся к западу, передо мной была закрытая дверь. Вопрос об отречении прозвучал отчётливо, и я ответил, стараясь не торопиться. Раньше при чтении чина мне хотелось поскорее добраться до слов, на которых мы со священником столько раз останавливались. Теперь я слушал и то, что предшествовало им.

Потом повернулся к алтарю. Боткин остался возле меня, но отвечать мне предстояло самому.

— Сочетаваешися Христу?

— Сочетаваюся.

Я слышал собственный голос. Он не был таким твёрдым, каким я представлял его накануне. Пришлось перевести дыхание, прежде чем ответить снова, а затем начать Символ веры. Я знал слова и всё же несколько раз замедлял чтение. Священник ждал, не помогая закончить за меня.

Когда освящали воду, я смотрел на пламя свечи у купели. От моего движения оно качнулось, и я отступил, боясь задеть огонь. Потом пришлось раздеться для погружения за приготовленной ширмой. Доктор помог убрать одежду на скамью и принял у Анны Степановны полотенце.

Вода была тёплой. Отец Дмитрий поддержал меня, называя имя, которое я выбрал ещё в июле.

— Крещается раб Божий Илия…

При первом погружении я зажмурился слишком рано. Выпрямился, выдохнул и услышал продолжение. Когда голова в последний раз вышла из воды, мне понадобилось несколько мгновений, чтобы снова различить лица вокруг. Доктор уже держал полотенце. Я выбрался с его помощью, встал за ширму и вытер лицо.

Белая рубаха лежала сверху. Надевая её, я попал мокрой рукой мимо рукава и попросил Боткина придержать ткань. Он помог, расправил ворот и повесил мне на шею крест. Шнурок лёг на ещё влажную кожу. Я благодарил доктора почти шёпотом, хотя никому не помешал бы говорить громче.

После миропомазания пахло от моих волос и пальцев. Я держал свечу и шёл вслед за священником вокруг купели. На одном повороте увидел Машу. Она стояла рядом с Татьяной, крепко прижав к себе сложенные руки, а по щекам у неё текли слёзы. Я хотел улыбнуться ей, но пришлось смотреть под ноги: подол оказался длиннее, чем я ожидал.

При чтении Евангелия я снова поднял глаза. Голос отца Дмитрия был тем же, что у него дома, когда он находил нужную строку и просил меня послушать. Здесь его слова отдавались под сводом, и я стоял не напротив за столом, а возле купели, в которой только что крестился.

Потом он отёр миро и остриг несколько прядей с моей головы. Я почувствовал холодное прикосновение ножниц возле виска и услышал своё имя ещё раз. Отец Дмитрий прочёл последние молитвы и закрыл Требник.

Он поздравил меня первым. Я поцеловал крест, а когда обернулся, Боткин уже стоял совсем близко. За его плечом я видел Татьяну с Глебом. Они ждали, пока отец подойдёт ко мне.

— Илюша, — сказал он. — Крестник мой.

Я потянулся к его руке, но доктор обнял меня. До этой минуты я ещё мог отвечать, следить за тем, что делаю, а теперь уткнулся лицом ему в плечо и заплакал. Он придерживал меня за затылок, пока я пытался выговорить его имя.

Глава тридцать седьмая. Первый Новый год

— Кулебяку я всё-таки сделаю сам, — сказал Харитонов. — Вы можете приготовить остальное. Только покажите, что собираетесь подавать, прежде чем всё окажется на столе.

Он держал мой список обеими руками, отодвинув его от себя, и хмурился над сладким. У миндального киселя я нарисовал звёздочку, а возле мороженого приписал, что оно будет лимонным, без сливок. Повар вернулся к началу, проверил, не появится ли среди закусок ещё что-нибудь, чего мы не обсудили, и наконец позволил мне забрать лист.

— За пирог отвечаю я. И соус к артишокам прежде попробую. Жена их не ела, вы ей сразу объясните, а то станет сидеть и смотреть, как другие едят.

— Вы сами ей покажете. Я для того и прошу сегодня побыть за столом, чтобы не бегать к вам с каждым вопросом.

Харитонов усмехнулся. Он уже понял, чего я добиваюсь, но уступать всю кухню не хотел. Мы договорились ещё накануне: к вечеру я дам готовое угощение, а он выберет одно блюдо, которым займётся ради собственного удовольствия. Теперь повар намеревался вместить в это блюдо всё, что успел вспомнить о хорошей кулебяке.

Было тридцать первое декабря. Подписанные бумаги я отвёз Бьюкенену до полудня, а о следующем посещении условился на второе января. За обедом меня уже никуда не звали. Дом жил остатком вчерашнего торжества: Боткин при встрече ещё останавливался, чтобы обнять меня, а Глеб предложил отцу впредь не забывать звать к чаю и нового крестника.

Встретить Новый год сегодня захотел я. Николай сначала напомнил, что до их праздника ещё почти две недели, но затем сам позвал Жильяра и Гиббса.

— Они-то будут встречать. Почему бы нам не посидеть вместе? После вчерашнего мне совсем не хочется расходиться рано.

Мария Фёдоровна согласилась, велев пригласить всех, кто теперь жил в обоих домах. Ксения обещала приехать с Василием и остаться ночевать. Ёлку государыня оставила на Рождество: дети уже собирали для неё украшения, и отдавать их раньше она не собиралась. Зато позволила взять для стола ветви из сада и сама выбрала скатерть.

— Только ужин постный, Илья. У нас ведь ещё декабрь по старому счёту.

Я ответил, что помню. Рождество здесь будут праздновать седьмого января, а сегодня в семейном календаре стояло восемнадцатое декабря. На столе перед Харитоновым лежало меню без мяса и молочного. Рыбу мы тоже решили не подавать, зато в выборе грибов я позволил себе такую щедрость, что повар дважды переспросил, всё ли перечисленное ему дадут.

До ужина ели из вчерашнего запаса. Харитонов нашёл большую суповую кастрюлю, затем вместе с Труппом выбрал блюда для того, что я обещал приготовить к вечеру. Под кисель понадобилась форма, и за ней послали в гостевой дом: Евгения Андреевна привезла маленькую медную, которую уже успела вычистить после дороги.

Пока взрослые занимались столом, младшие составляли программу. Глеб согласился нарисовать заглавный лист, но вскоре обнаружил, что каждый считает себя вправе прибавить новый номер. Алексей требовал непременно показать подводную картину. Анастасия просила комедию и сама предлагала, чем она должна закончиться. Катя предложила немые загадки: нужно было изобразить задуманное слово, чтобы остальные угадали. Ольга захотела узнать, когда нам оставят время просто поговорить.

Я застал их возле стола в комнате учителей. Перед Глебом лежал заяц в цилиндре. Он дорисовывал ему слишком длинные полы сюртука и не обращал внимания на спор, пока Анастасия не потребовала дать зайцу револьвер.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы было событие.

— У него шляпа улетит. Это и есть событие.

— Он может выстрелить ей вслед.

— Тогда он её испортит. А он только что за неё заплатил.

Алексей поддержал художника: цилиндр следовало сохранить, чтобы заяц догонял его подольше. Анастасия вздохнула и стала смотреть через Глебово плечо. Он показал мне ещё несколько набросков. Историю мы придумали вместе, но до конца я её пока не видел: молодой человек не решил, каким образом вернёт герою шляпу.

— Покажете сначала мне, — попросил он. — Я хочу посмотреть, как у него ноги пойдут. Только не делайте всё время так, как было бы у настоящего зайца. Он у меня почти человек.

Я пообещал сохранить его походку. Алексей уже собирался остаться на пробе, однако Глеб прикрыл рисунки другим листом.

— Вечером увидите. Сейчас будете каждую мелочь исправлять, потом смотреть наскучит.

— Мне не наскучит.

— А мне? Вы про мои пожелания забыли.

Мальчик рассмеялся, но ушёл не сразу. Сперва убедился, что ему оставили обещанное подводное представление, и лишь тогда забрал свои бумаги. Гиббс проводил его до двери, напомнив, что перед ужином следует отдохнуть. На этот раз Алексей согласился: он собирался досидеть до полуночи и не хотел, чтобы его унесли раньше самого интересного.

Мы остались с Глебом вдвоём. Над свободным краем стола я показал его зайца, ещё совсем маленького. Тот поднял цилиндр, поклонился и с важным видом зашагал по белому пространству. Глеб немедленно попросил остановить изображение.

— Он слишком быстро перебирает. Так у него вся важность пропадает. Дайте ему сначала подумать, куда поставить ногу.

Я попробовал снова. Теперь заяц шагнул, осмотрел собственную туфлю и только после этого перенёс вперёд вторую ногу. Глеб засмеялся и принялся показывать сам, как персонаж должен наклоняться против ветра. Через несколько минут мы оба стояли посреди комнаты, сгорбившись и вытянув шеи. Вошедший Боткин остановился у двери.

— Мне уйти?

Глеб выпрямился и показал ему рисунок. Доктор долго разглядывал цилиндр, потом спросил, не разумнее ли было зайцу купить шляпу по своей голове.

— Папуля, тогда у нас ничего не случится.

— Понимаю. Значит, придётся ему сегодня потерпеть.

Он остался смотреть следующую пробу и сам предложил, как цилиндр может застрять между ветками. Глеб возразил, что так герой легко его достанет. Они заговорили вдвоём, а я уселся возле стола и смотрел, как доктор наклоняется над сыновними листами. Когда рисунок падал, Боткин поднимал его за чистый край, не нарушая порядка. Мне хотелось, чтобы и вечером он не оказался в другом конце комнаты, где ему пришлось бы разглядывать всё через чужие головы.

К пяти часам стол в кухне освободили. На приготовленных блюдах появились закуски, а под крышкой кастрюли запахло белыми грибами. Для кулебяки я оставил повару всё, что он просил, и он тотчас отложил часть начинки: собирался ещё раз проверить, как она будет сочетаться с тестом.

В глубокой миске лежали маленькие артишоки. Отдельно я приготовил спаржу и густой соус с лимоном. Суп вышел прозрачным, с тёмными ломтиками грибов. На другой конец стола поставили блюдо с запечёнными овощами, среди которых блестели каштаны. Холодное убрали в чемодан до ужина. Миндальный кисель ещё дрожал в форме, когда Евгения Андреевна поднесла её к свету и спросила, не пристанет ли к стенкам.

Харитонов всё попробовал. У соуса задержался, попросил ложку поменьше и дал жене самой решить, нужно ли ещё чего-нибудь прибавить. Она сказала, что ей нравится. Он всё-таки сходил за солью, подумал и поставил солонку обратно.

— Хорошо, — сказал наконец. — Пусть так. Теперь до вечера сюда никто не ходит. А то к столу останется одна посуда.

Евгения Андреевна уже пробовала засахаренный абрикос. Муж заметил, но ничего не сказал. Она отломила половину и протянула ему. Повар съел и вернулся к тесту, улыбаясь так, будто ему удалось утаить эту улыбку от нас обоих.

Я вышел в переднюю и едва не столкнулся с Машей. Она несла вазу, из которой на её рукав стекала вода, и потребовала посторониться. Я принял вазу, пока она вытирала руку. Маша сегодня надела зелёное платье. Отделка у шеи выглядела иначе, хотя я не сразу сумел понять, что переменилось.

— Шура мне ворот поправила, — объяснила она, заметив мой взгляд. — Хорошо?

— Очень.

— Вот и скажи так сразу. А то я уже думаю, где испачкалась.

Мы отнесли вазу в столовую. Ксения приехала и вместе с матерью спорила, куда лучше поставить цветы. Татьяна показывала Кате, где они возьмут ещё салфетки, а Маша, поставив вазу, осталась на минуту возле меня. Мне хотелось поцеловать её прямо здесь. Я взял её за пальцы и попросил зайти со мной в соседнюю комнату.

— Что ты ещё приготовил? — спросила она, когда мы оказались одни.

— Ничего. Мне нужно тебе сказать.

Она сразу перестала улыбаться. Я рассердился на себя за начало: из-за такого голоса она опять будет ждать чего-нибудь трудного. Маша шагнула ближе, не выпуская мою руку.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Мы уже столько говорили об этом со всеми, а я тебе так ни разу и не предложил. Маша, выходи за меня.

Она смотрела мне в лицо, потом закрыла глаза и засмеялась. Мне даже не пришлось ждать, пока ответит: девушка обняла меня, и я почувствовал её кивок возле щеки.

— Да. Конечно, да. Я всё ждала, когда мы опять начнём говорить об этом. А ты просто спросил.

Я поцеловал её. Она отвечала, не позволяя отстраниться, и потом сама ещё несколько раз целовала меня в щёку, будто первого ответа было недостаточно. Из столовой позвали, и Маша нетерпеливо отозвалась, не называя ни минуты, через которую придёт.

— Давай скажем папе с мамой. Сейчас. Я не хочу завтра проснуться и опять подумать, что мы пока только собираемся попросить.

Я согласился. Маша пригладила мой воротник, потом вспомнила о себе и подошла к зеркалу. На затылке выбилась прядь. Она попыталась заправить её, уронила шпильку, и нам пришлось искать вдвоём. Когда нашли, Маша протянула её мне.

— Вставь сам. У меня руки дрожат.

Я справился не сразу. Девушка смотрела на меня через зеркало и улыбалась. Потом забрала оставшуюся на столике заколку, положила в карман и повела к родителям.

Александра была у себя. Николай ещё застёгивал манжету, готовясь выйти к гостям. Он посмотрел на нас и остановился с пуговицей в пальцах.

— Нам нужно ваше благословение, — сказал я. — Мы с Машей решили пожениться. Сегодня я попросил её стать моей женой, и она согласилась.

Маша шагнула к матери. Александра сразу протянула руки, но дочь не опустилась рядом, пока не спросила:

— Можно нам теперь быть женихом и невестой? Не только думать об этом?

Мать смотрела на неё, и я испугался привычки ждать новых вопросов. Но Александра лишь поцеловала дочь и ответила, что благословляет нас. Потом позвала меня ближе.

— Подойдите, Илья. Я ведь вас обоих хочу обнять.

Я наклонился, и она поцеловала меня в щёку. Маша всё ещё держала её руку. Николай подошёл с другой стороны, обнял дочь, затем крепко пожал мою ладонь.

— С Богом. О дне ещё договоримся, но наш ответ вы получили. Идите скажите Маме, иначе она узнает от девочек раньше, чем мы сами успеем выйти.

Маша посмотрела на него с такой радостью, что он засмеялся и опять обнял её. Я стоял рядом, пытаясь запомнить всё сразу, а Александра поправила край моей манжеты, который вывернулся, пока я помогал со шпилькой.

— Кольцо вы уже выбрали?

Я признался, что нет. Маша ответила раньше, чем я успел прибавить что-нибудь ещё:

— Мы вместе выберем. Только завтра мне хочется побыть дома. Можно после?

Мать улыбнулась и сказала, что после тоже можно. Николай наконец застегнул манжету, и мы вышли вместе с ним.

Мария Фёдоровна выслушала нас стоя. Ксения замолчала рядом с нею, а Ольга, державшая в руках подсвечник, так и осталась возле двери. Бабушка спросила, получили ли мы согласие родителей. Когда Маша ответила, притянула её к себе.

— Ну что ж, дорогая. Будь счастлива. Я вижу, тебе сейчас больше ничего не нужно, только не забудь и его поздравить.

Она повернулась ко мне и сама подала обе руки. Я поцеловал их, а государыня велела выпрямиться: хотела посмотреть мне в лицо.

— Берегите друг друга. И не стойте передо мной так, будто сейчас спрошу что-нибудь страшное. Мне приятно на вас смотреть.

Ксения обняла Машу, а Ольга поставила подсвечник и пошла к сёстрам. Через минуту нас окружили. Татьяна всё пыталась добраться до Марии, но Анастасия стояла поперёк и требовала, чтобы та повторила именно мой вопрос. Слова матери и отца ей были уже неинтересны, это она, как утверждала, знала заранее.

— Ничего ты заранее не знала, — возразила Маша.

— Теперь буду рассказывать, что знала. А ты всё равно не докажешь, о чём я думала.

Она поцеловала сестру и вдруг обняла так крепко, что Маша перестала спорить. Потом подошла ко мне и протянула руку.

— Поздравляю. Только место рядом с нею ты на весь вечер себе не занимай. Она мне тоже обещала играть.

Я пообещал отпустить невесту, когда позовут. От нового слова Маша опять засмеялась, а мне захотелось произнести его ещё раз, уже без свидетелей.

За стол мы сели позже назначенного. Харитонов сам внёс кулебяку и поставил перед женой, велев ей первой разрезать. Она потребовала дать нож потоньше и долго выбирала, откуда начать, пока дети не стали уговаривать: им хотелось уже есть.

Середину стола занимали фрукты. Виноград лежал светлыми гроздьями, а у апельсинов ещё держались листочки. По краям поставили грибы в маленьких тарелках и оливки. Трупп принёс вино из оставленного хозяйкой запаса. Для детей приготовили ягодный морс, и Кирилл, получив бокал на ножке, несколько минут держал его обеими руками, не решаясь поставить.

Помолившись перед едой, я помог подать суп. Татьяна понесла блюдо к своей стороне, а Гиббс передал хлеб через стол. Сесть удалось не сразу, но никто уже не оставался возле двери дожидаться следующего поручения. В буфетной всё стояло наготове, и за переменой отправлялись те, кто оказался ближе.

Николай попросил меня сесть возле Маши. До этого мы заняли места порознь: Глеб хотел о чём-то спросить, а Марию позвала Шура. Пришлось немного потесниться, и Маша с удовольствием подвинула мне тарелку.

— Невеста должна сидеть рядом с женихом, — объяснила Ксения Василию, который не понял, отчего опять меняют места.

— Тогда мне придётся сесть между учителями, — ответил Алексей. — И меня опять начнут спрашивать.

Гиббс пообещал спрашивать только о том, что мальчик ест. Пьер тут же предложил ему артишок. Алексей посмотрел на странное растение и решил, что лучше возьмёт ещё кулебяки.

Евгения Андреевна с артишоком справлялась под мужниным руководством. Он показал, какую часть едят, дал попробовать соус и с явным удовольствием следил за её лицом.

— Вкусно, — сказала она. — Только это на терпеливого человека. Сколько листьев снимешь, пока доберёшься.

— Самое хорошее ещё осталось. Вот здесь.

Харитонов помог ей разобрать середину, затем обнаружил, что его собственная тарелка пуста. Жена отломила ему кусочек.

— Ты всё мне показываешь. Сам попробуй. Может, у тебя вкуснее.

Он рассмеялся и наконец занялся ужином. Я видел, как он время от времени оглядывает стол, но теперь ему не приходилось вскакивать. Когда кончился соус, Катя сама принесла ещё и вернулась к рассказу, который слушала у Ольги.

С другой стороны Глеб пытался объяснить Труппу, почему нельзя заранее назвать конец представления. Камердинер считал, что всякая порядочная программа должна указывать хотя бы приблизительное время. Художник уверял, что всё зависит от зайца. Трупп выслушал и с совершенно серьёзным лицом предложил узнать у него прежде начала.

— Я попробую, — сказал Глеб. — Но у него сегодня и без меня затруднения.

Боткин рассмеялся раньше остальных. Он успел увидеть пробу и теперь отказывался рассказывать, что там произошло. Сын впервые за ужин остался им вполне доволен.

Александра ела понемногу. После утреннего лечения она отдохнула, а теперь не хотела ложиться до полуночи. Николай подвинул её стул чуть ближе к столу, затем сам спросил, удобно ли. Она ответила, что да, и удержала его руку возле себя ещё на несколько мгновений.

— Мне хорошо, Ники. Не смотри так всё время.

— Я просто смотрю на тебя.

Она улыбнулась и повернулась к Шуре, которая рассказывала о младших Харитоновых в дороге. На тяжёлых местах Теглева не задерживалась. Зато долго вспоминала ребёнка, прятавшего хлеб себе в рукав: он собирался кормить лошадь, а взрослые каждый раз почему-то съедали то, что он отложил.

Мальчик услышал и поднял голову. Объяснил, что лошади тоже хотелось ужинать. Отец спросил, удалось ли угостить её, и разговор за столом надолго сделался лошадиным. Ящик оживился, стал объяснять разницу между тем, что животное охотно возьмёт, и тем, что ему следует давать. Даже Алексей забыл о кулебяке, расспрашивая его.

Мне пришлось послушать Шуру ещё раз: она утверждала, что я пока почти не поел. Маша поддержала её. Я начал возражать, но обе посмотрели на мою тарелку, и спор закончился. Я ел, чувствуя под столом Машино колено возле своего, и несколько раз заставлял себя не искать её руку: ей тоже нужны были обе, чтобы справиться с ужином.

На сладкое принесли груши в прозрачном сиропе. Миндальный кисель вышел из формы удачно, и Евгения Андреевна сама разрезала его, пока Харитонов разливал малиновую подливку. Я смотрел, как белый край окрашивается в розовое, и почти жалел, что не приготовил для себя больше.

— Тебе какой? — спросила Маша.

— Тот, что возле края. Там сиропа больше.

Она подала мне именно этот кусок и взяла соседний. От миндаля оставалась лёгкая горечь, и я всякий раз старался зачерпнуть вместе с ним немного малиновой подливки. Ещё никто не хотел выходить из-за стола. Я попросил подождать с мороженым до следующего перерыва и отнёс оставшееся обратно в чемодан.

Когда я вернулся, Мария Фёдоровна держала маленький листок с программой. Она разглядела название комедии и спросила, почему у зайца такая дорогая шляпа. Глеб ответил, что в дешёвой его никуда не пригласят.

— Кто же это ему сказал?

— Он сам так думает.

— Тогда показывайте. Я хочу узнать, кто его разубедит.

Мы перешли в гостиную. Трупп вместе с Гиббсом освободил середину, а дети сами притащили подушки поближе. Лампы оставили у стен. Я сел сбоку, где меня было видно всем, и подождал, пока Харитонов перестанет искать место, с которого можно быстрее выйти на кухню. Жена позвала его к себе, и он уселся наконец возле неё.

Первым Алексей получил своё море.

Над свободным пространством возникла светлая толща воды. Я показал её сбоку, словно перед нами было большое стекло, за которым продолжалась морская глубина. Сквозь верхнюю полосу шли солнечные лучи, а ниже медленно двигались длинные тени рыб. Между выступами коралла пряталась маленькая полосатая рыбка. Она появлялась, делала круг и исчезала снова, когда к ней приближалась другая.

— Это где? — спросила Катя.

— В тёплом море. Я собрал картину из того, что помню. Здесь можно показать ближе, чем мы увидели бы с берега.

Коралловые ветви стали крупнее. Между ними раскрылись тонкие цветные щупальца. Маленькая рыбка прошла совсем возле лица Кирилла, и он отшатнулся, затем засмеялся. Мать удержала его за плечо, чтобы не ударился о край стола.

Я показал, как в песке прячется плоская рыба. Несколько секунд все ещё различали её очертания, потом она почти исчезла. Алексей первым указал на глаза. Николай наклонился, стараясь посмотреть с того же места, и сын сам отодвинулся, освобождая ему вид.

— Вот здесь, папа. Нет, ты дальше смотришь. Она перед тобой.

Рыба вдруг поднялась со дна. Песок осыпался, обнажив крапчатую спину, и дети разом заговорили. Я дал ей уйти в глубину, а ближе показал прозрачную медузу. Её края раскрывались и смыкались, пропуская сквозь себя свет. Ксения попросила подержать изображение, пока она позовёт мать посмотреть именно эту часть.

Мария Фёдоровна уже смотрела. Медуза двигалась перед ней медленно, и государыня проследила её до самого края, потом повернулась ко мне.

— Удивительно красивая. Я бы ни за что не догадалась, что они такие. На берегу всегда хочется обойти подальше.

Александра придвинулась к мужу. Она долго молчала, затем попросила оставить ещё немного эту светлую воду. Я отвёл крупных рыб и показал песчаное дно, по которому проходили неровные полосы солнца. Наши собственные голоса стали тише. Я слышал, как рядом Маша объясняет Шуре, что виднеется вдали, а сам смотрел на её лицо, освещённое картиной.

Потом Глеб подал мне знак. Зайцу пора было выходить.

Вода исчезла, и над пустым местом развернулось белое поле с нарисованной улицей. Домики стояли криво, как на его первом листе. У одного была дверь, до которой хозяину пришлось бы подниматься по чрезвычайно крутой лестнице. Глеб велел мне сохранить её: он считал, что так смешнее.

Заяц вышел из шляпной лавки. Он долго смотрел на себя в витрину, поворачивал голову и наконец приподнял цилиндр, приветствуя собственное отражение. Ветер качнул вывеску. Герой потянул сюртук вниз, расправил манжеты и пошёл по улице с той походкой, которую мы нашли после долгих проб.

Первым засмеялся доктор. Заяц делал шаг и осматривал туфлю, словно каждый раз обнаруживал её впервые. На втором шаге цилиндр приподнялся над ушами. Он поймал его, нахлобучил пониже и сердито посмотрел вверх.

— Не туда, — сказал Кирилл. — Ветер сбоку.

Заяц повернулся, и шляпа немедленно улетела в другую сторону. Он бросился за нею, уже забыв о своём достоинстве. Полы сюртука цеплялись за ноги, и на каждом повороте ему приходилось сперва распутываться.

Цилиндр покатился по мостовой к ежу, который возвращался с покупками. Ёж опустил корзинку, примерил находку, но та осталась висеть на иглах. Пока он пытался снять её, заяц добежал, ухватился за поля и потянул. Ёж взвизгнул голосом, который я придумал тут же, и Анастасия так захохотала, что сидевший у неё на коленях Джимми поднял голову.

Настоящим собакам я картинки не показывал. Джой спал возле Алексея и лишь изредка поглядывал на людей, которые почему-то разговаривали с пустым местом. Ортипо выбрала подушку, оставленную у стены, и Татьяна сама пододвинула её подальше от прохода.

Заяц вытащил из шляпы одну иглу. Ёж возмутился, потребовал вернуть, и они долго пытались пристроить её на прежнее место. Пока спорили, цилиндр опять покатился. Глеб шепнул, чтобы я не торопил эту часть: дети уже начинали предупреждать обоих, а нарисованные господа всё ещё ничего не замечали.

Шляпа остановилась у ног важного гуся. Тот вытащил из кармана очки, рассмотрел внутренность и положил туда яйцо, которое нёс под крылом. Заяц добежал до него, схватил цилиндр и хотел снова надеть. Гусь загоготал так возмущённо, что Харитонов вытер глаза и попросил подождать: из-за смеха он почти ничего не видел.

— Он ведь ему сейчас объяснит, — сказал повар. — Пусть объяснит, чего лапами махать.

Гусь так и сделал. Вытащил яйцо, показал зайцу и с обидой ушёл, прижав его к жилету. Заяц наконец надел цилиндр. Пропустил под подбородком ленточку, завязал огромный бант и широко расставил ноги, приготовившись к новому порыву.

Ветер подхватил его целиком.

Герой поднялся над мостовой, не выпуская полей цилиндра. Уши торчали по обе стороны, а ноги ещё пытались бежать. Он пролетел мимо окна, за которым ужинала лиса, и та поперхнулась своим чаем. На следующем круге она уже поджидала его с раскрытой салфеткой. Заяц заметил приготовление, отчаянно замотал головой и наконец развязал ленту.

Он упал в тележку с сеном. Цилиндр полетел дальше, а из сена медленно показались уши. Герой высунул голову, посмотрел вслед своей покупке и лёг обратно. Ёж и гусь подошли к тележке. Немного посовещавшись, они тоже забрались в сено, и лошадь увезла их с улицы.

На белом поле появилась надпись: «Конец». Через мгновение снизу поднялась знакомая шляпа, зачеркнула последнее слово полями и улетела за край.

Глеб не сразу понял, что ему хлопают. Он стоял возле меня, всё ещё следя за исчезнувшим изображением, пока Боткин не позвал его по имени. Молодой человек обернулся и поклонился так неловко, что сам рассмеялся. Алексей потребовал повторить гуся. Потом к нему присоединились младшие Харитоновы, и художник уступил.

Я показал яйцо ещё раз. В этот раз Николай не удержался и сам загоготал вместе с птицей. Александра отвернулась к его плечу, смеясь, а Ольга велела отцу не мешать слышать представление.

Когда мы закончили, Глеб забрал листы и сел рядом с доктором. Тот положил руку ему на плечо. Сын начал объяснять, что хотел исправить в середине, но отец попросил сперва принять поздравления от остальных. Мне досталась другая их часть. Катя хотела рассмотреть рисунок, который только что двигался перед нею, а её мать — понять, как я придумал голос гуся. Я попробовал повторить, и Харитонов опять засмеялся.

Я уже собирался спросить, какой вид показать дальше, когда Маша положила мне руку на плечо.

— Посиди. Ты с утра всё придумываешь. Теперь мы поиграем, а ты с нами.

Она принесла мою тарелку с лимонным мороженым. Я забыл о нём, но Маша сама нашла в чемодане приготовленные чашки и позвала Ольгу помочь раздать. От кислого холода свело скулы. Маша следила за моим лицом и смеялась, потому что сама только что попробовала слишком большую ложку.

Катя собрала желающих играть, и младшие тотчас занялись приготовлениями за дверью. Я попал в другую компанию, к Труппу и Анне Степановне. Загадать мы решили рассеянность. Демидова сперва отказывалась выходить, но, услышав, что задумал камердинер, сама предложила, как начать.

Наше слово угадали почти сразу. Трупп очень убедительно изображал человека, который не может найти вещь, лежащую перед ним. Анна Степановна молча переставляла её каждый раз, когда он отворачивался, а мне досталось хвататься за голову. Я так старался не засмеяться, что пропустил условленный знак. Тогда Демидова просто подтолкнула меня локтем, и зрители решили, что именно так и было задумано.

Она села после этого раскрасневшаяся. Александра позвала её поближе и спросила, давно ли они с Труппом приготовили номер. Анна ответила, что только что у дверей, а камердинер с достоинством пояснил, что большую часть исполнял без подготовки. На этом все рассмеялись опять.

Татьяна вышла с Гиббсом. Она принесла ему пустой стакан и долго показывала, что хочет пить, а он всякий раз пытался поставить в него цветок. Наконец девушка не выдержала и заговорила по-английски. Учитель машинально поправил её выражение. Она сердито взглянула, он понял, что заговорил тоже, и они оба рассмеялись. За нарушение молчания пришлось отдать по фанту: Татьяна принесла ленточку, а Гиббс расстался с карандашом. Загадку зрители так и не отгадали.

Маша почти лежала у меня на плече. Отсмеявшись, поднималась, чтобы увидеть следующий выход, затем опять придвигалась. Шура сидела рядом с Пьером. Во время последней сценки она наклонилась к нему с вопросом. Пьер выслушал, улыбнулся и продолжил говорить с нею даже тогда, когда остальные уже угадали слово. Когда девушкам понадобилась ещё одна женщина для игры, Теглева отказалась идти. Ей хотелось досмотреть с того места, где сидела.

Потом Анастасия вынесла шапку с собранными фантами. Мария Фёдоровна сама добавила к ним свой платок, а Ксения села спиной и назначала задания, не зная, чью вещь держат над её головой. На платке матери она велела пригласить кого-нибудь на танец. Я думал, государыня позовёт сына. Она оглядела комнату, задержалась на мне и протянула руку.

— Илья, вы ведь уже учитесь? Маша рассказывала. Давайте попробуем.

Я поднялся, совсем забыв, что музыку тоже собирался давать сам. Пришлось остановиться возле её кресла и вспомнить мелодию. Маша заметила заминку и улыбнулась так ободряюще, что отказываться я уже не мог.

Я дал зазвучать тихому вальсу. Мария Фёдоровна положила ладонь мне на руку и велела начать с самого простого. Она двигалась легко, а я первые несколько шагов боялся даже приблизиться. Потом почувствовал, как она помогает выбрать поворот, и перестал смотреть под ноги.

— Вот так лучше, — сказала она. — Вы меня держите, а я не стану от вас убегать.

Мы сделали небольшой круг. У стены стоял Николай с такой улыбкой, будто его позвали смотреть первый удачный шаг ребёнка. Ксения хлопала в ладоши в такт. Я довёл государыню обратно до кресла и поклонился, уже не притворяясь более уверенным, чем был.

— Теперь к своей невесте, — сказала она. — А я посмотрю.

Маша поднялась сама. Взяла мою руку, поправила пальцы и спросила, страшно ли мне было.

— Очень.

— Я видела. Но ты ни разу не наступил. Со мною гораздо смелее.

Я хотел возразить и рассмеялся. Она тоже засмеялась, а потом музыка дошла до знакомого места, и мы начали. Теперь мне не приходилось угадывать каждый её шаг. Я узнавал движение плеча, чувствовал, когда она собирается повернуться, и радовался этим маленьким удачам сильнее, чем успеху своей картины.

К нам присоединились другие. Харитонов пригласил жену. Она сперва отказывалась, потом передала Кате младшего и пошла с ним. Повар оказался ловким партнёром. Евгения Андреевна всё поглядывала на его ноги и смеялась, а он увёл её чуть дальше, чтобы не мешать нам на повороте.

Шура танцевала с Пьером. Она не отводила от него глаз, пока он рассказывал что-то, стараясь не сбиться с шага. На повороте оба улыбнулись. Татьяна потянула Глеба, а Ольга — Алексея. С братом она прошла совсем немного и усадила его обратно, но он остался доволен и теперь сам объяснял Василию, кто из нас лучше успевает за музыкой.

Николай подошёл к жене. Она протянула руку и попросила не уводить её далеко от кресла. Он помог ей подняться. Они прошли несколько шагов возле него, почти на месте, и Александра всё время смотрела мужу в лицо. Когда она захотела сесть, он остался стоять рядом, не выпуская её руки.

Я отвёл Марию к дивану. Она села, обмахиваясь программой, и попросила оставить музыку для остальных. Мы слушали и смотрели вместе. На нашем маленьком празднике никто не танцевал особенно долго, но и торопиться было некуда. Ксения захотела пройти ещё один круг с братом, а Шура сама задержала Пьера, когда мелодия подходила к концу.

До полуночи оставалось немного. Трупп принёс бокалы, и вино начали разливать без прежнего спора о местах. У детей была своя бутылка с морсом. Кирилл требовал, чтобы ему налили столько же, сколько Василию, хотя мать предупредила: если прольёт на сюртук, переодевать его до поздравлений не станут.

Я убрал музыку. Стало слышно, как в соседней комнате идут часы. Гиббс сверил свои и остался возле двери, чтобы не пропустить бой. Алексей хотел стоять рядом с ним, но Николай позвал сына к матери.

Мария Фёдоровна поднялась. Она смотрела на собравшихся, и я ждал, что начнёт говорить. Вместо этого она протянула сыну свободную руку. Николай взял её и подошёл ближе к Александре. Девушки собрались вокруг, а я остался рядом с Машей, не пытаясь занять место между ними.

Часы начали бить. На первых ударах ещё кто-то шептался, потом все замолчали. Я считал удары, а на пятом сбился, потому что Маша подняла лицо и улыбнулась мне. Она стиснула мою ладонь. На последнем ударе за дверью звякнула чашка: кто-то задел её локтем, и этот маленький звук я почему-то услышал совершенно отчётливо.

Николай перекрестился и поздравил мать. Александра обняла сына, потом дочерей. Мы заговорили разом. Я успел поднять бокал, но выпить не смог, потому что Маша обняла меня за шею.

— С Новым годом, Илья.

— С Новым годом, моя невеста.

Она поцеловала меня на глазах у всех. Я ответил, забыв о бокале в руке, и едва не пролил вино ей на спину. Маша заметила, засмеялась и забрала его, чтобы я наконец мог обнять её обеими руками.

Доктор подошёл, когда мы отстранились. Поздравил меня, назвав Илюшей, и спросил, счастлив ли я. Я ответил, что очень. Он кивнул и потянул к себе дочь: Татьяна уже успела поздравить отца, но он хотел обнять её ещё раз. Глеб сам подошёл к ним, держа в руках сразу два бокала, которые ему дали подержать и не забрали.

Харитонов целовал жену. Дети тянули его за рукава, но на этот раз Евгения Андреевна потребовала подождать. Повар рассмеялся возле её щеки, а затем оба наклонились к младшим. Катя стояла чуть в стороне, и мать сама позвала её к себе, освободив руку.

Я поздравил Шуру и обоих учителей. Пьер пожал мне руку, а затем сам обнял. Гиббс с улыбкой подождал своей очереди, однако договорить пожелание ему не дал Алексей: мальчик позвал обоих, чтобы они непременно выпили с ним морса. Учителя послушались. Алексей сам держал бутылку и налил Жильяру больше, чем тому хотелось, но отливать обратно уже не позволил.

Анна Степановна подошла ко мне с поздравлением. Я поцеловал ей руку. Она смутилась, хотела отнять, а затем сама обняла меня и пожелала нам с Машей жить дружно. Трупп поздравлял рядом и не торопил её. Когда Анна отошла к девушкам, камердинер коснулся моего бокала своим и спросил, не собираюсь ли я остаться без первого глотка до следующего года.

Я наконец выпил. Вино было холодным и щипало язык. Мне хотелось ещё раз поздравить всех, кого только что обнял, но Мария Фёдоровна уже звала садиться: стоять с бокалами среди стульев ей надоело.

Мы расселись кто куда. Стол в столовой оставался накрытым, и вскоре началось новое хождение за едой. Кулебяку разрезали до конца. Харитонов с удовольствием услышал, что последнего куска не хватает на всех желающих, и предложил жене взять его себе. Она отломила половину, а другую отдала Кате.

Я принёс тарелку к Маше. Она подвинулась на диване, но с другой стороны уже уселась Анастасия. Маша не стала её прогонять. Мы ели втроём, и младшая рассказывала, какой фант собиралась написать мне, если бы Татьяна не прочла через плечо.

— Какой?

— Не скажу. Теперь уже и так все знают, что тебе придётся делать.

Маша пригрозила забрать пирог. Анастасия спрятала тарелку и потребовала от меня защиты, но я оказался на стороне невесты. Тогда она объявила, что в будущем году заведёт себе других союзников, и ушла к Глебу смотреть рисунки.

После полуночи я показал ещё одну картину. На этот раз её выбрали вместе. Жильяр хотел снега, дети — чего-нибудь сказочного, а Александра попросила, чтобы можно было просто сидеть и смотреть.

Перед нами появился зимний лес. Высокие ели стояли в голубоватой темноте, и снег лежал на ветвях так тяжело, что нижние почти касались земли. Между стволами виднелась дорожка. Я дал ей уйти к маленькому домику с освещёнными окнами. Там никто не выходил, и заглядывать внутрь я не стал.

На переднем плане опустилась снежинка, видимая во всех своих тонких ответвлениях. За ней другая. Потом они пошли чаще, словно мы смотрели сквозь тихий снегопад. В комнате стало светлее от белого. Кирилл протянул ладонь, стараясь поймать одну, и долго следил, как она проходит сквозь пальцы.

Музыку я выбрал другую. Она звучала совсем негромко, и разговаривать можно было, не повышая голоса. Маша придвинулась ко мне. У окна сидела Мария Фёдоровна, положив руку на подлокотник Ксении. Я не слышал их разговора, только видел, как дочь иногда поворачивается к матери, и обе улыбаются.

Боткин закрыл глаза. Татьяна хотела спросить, не устал ли он, но Глеб остановил сестру. Доктор услышал их шёпот, улыбнулся и попросил не мешать: ему как раз было хорошо. Дочь села ближе и опёрлась о его плечо. Сын остался по другую сторону, держа папку на коленях.

Ящик сначала стоял. Потом Трупп придвинул ему стул, и казак наконец сел, вытянув ноги. Он долго рассматривал лес, затем сказал, что такой снег с крыши придётся снимать. Ксения рассмеялась и потребовала позволить ему хотя бы здесь полежать. Ящик согласился и больше домик не обсуждал.

Когда младшие начали засыпать, картину пришлось закончить. Евгения Андреевна взяла одного ребёнка на руки, но муж сразу принял его у неё. Катя повела остальных. Я пошёл вместе с ними до гостевого дома, держа фонарь.

Во дворе было темно и сыро. После нарисованного снега особенно сильно чувствовался запах настоящей земли. Из окон ещё доносились голоса. Харитонов шёл медленно, чтобы не разбудить сына, а жена придерживала край одеяла, который всё норовил соскользнуть.

У дверей они поблагодарили за вечер. Повар спросил, не нужно ли ему вернуться убрать остатки, и тут же сам засмеялся, заметив взгляд жены.

— Завтра уберу. Там ничего не пропадёт.

Я ответил, что холодное уже убрано, а посуда до утра потерпит. Евгения Андреевна приняла фонарь. В доме Катя искала сухие чулки младшему, Кирилл спорил, что спать ещё не хочет, но голос у него был совсем сонный. Харитонов вошёл, и сын сразу попросил его остаться, пока не ляжет.

Я вернулся к остальным. Николай с Александрой уже собирались уходить. Она простилась с матерью мужа, поцеловала Ксению и попросила дочерей не разбудить её, когда будут ложиться. Маша подошла помочь, но отец сам подал жене руку.

— Мы дойдём. Побудь ещё с Ильёй.

Девушка поцеловала их обоих. Я пожелал доброй ночи. Александра остановилась возле меня и поблагодарила за море. Сказала, что хотела бы когда-нибудь посмотреть ещё, но сейчас будет думать о той светлой воде перед сном.

Они ушли вместе. Николай придерживал её за талию, а она что-то говорила ему вполголоса и смеялась. У двери он наклонился, чтобы лучше расслышать, и на несколько мгновений оба остановились. Потом дверь закрылась, а Маша взяла меня под руку и вернула в гостиную.

Мария Фёдоровна тоже поднялась, но Ксению отпускать не хотела.

— Зайди ко мне. Я ещё не засну. Мы всё слушали остальных, а сами почти не поговорили.

Ксения согласилась. Спросила у Василия, останется ли он возле Алексея, и мальчик ответил прежде, чем мать закончила вопрос. Николай ещё днём разрешил приготовить ему постель в сыновней комнате. Теперь оба отправились за Джоем: Алексей хотел, чтобы тот лёг с ними, а собака устроилась под столом и вовсе не собиралась уходить.

Шура собирала забытые на стульях платки. Пьер забрал у неё стопку, сказав, что они понесут вместе. Я услышал, как он спросил, не хочет ли она перед сном ещё чаю. Она ответила, что хочет, только не в столовой: там слишком много неприбранного и она начнёт убирать. Они сели возле окна в маленькой комнате. Я принёс им чайник, а Пьер взялся разливать, спросив, как Шура любит. Она подвинула к нему свою чашку и сама показала, сколько наливать.

Гиббс ушёл проверить мальчиков. Вернулся уже без перчаток, которые весь вечер носил в кармане, и уселся играть с Труппом. Анна Степановна сказала, что посмотрит одну партию. Через несколько минут она уже возражала обоим, потому что каждый по-своему объяснял ей, как следовало ходить.

Ольга позвала Татьяну Боткину к себе. Они собирались говорить до утра, и Мария отдала им оставленные пирожки, пока Анастасия не решила забрать всё в их комнату. Младшая хотела ещё посидеть с Глебом: они придумывали новое происшествие для зайца. Татьяна Николаевна осталась с ними, но заранее предупредила, что слушать про револьвер больше не будет.

Я ненадолго зашёл к доктору. Он стоял у стола, раскладывая несколько рисунков, которые сын оставил ему посмотреть. Увидев меня, сразу предложил сесть. Я ответил, что хочу только пожелать доброй ночи и поблагодарить за вчерашнее.

— Ты уже благодарил, Илюша. И тебе спасибо за сегодня. Я всё смеялся, даже голоден опять. Ты поел после полуночи? У меня Таня здесь отложила, можно ещё посидеть.

Я сказал, что поел, и попрощался. Маша ждала в коридоре, держа две чашки. Сказала, что чай ей уже не хочется, она набрала горячей воды, чтобы унести к себе оставшийся лимон.

Мы зашли в мою комнату. На столе лежала чистая бумага, приготовленная ещё перед праздником, и я поспешил убрать её подальше, пока Маша ставила чашки. Она села на край кровати и некоторое время разглядывала меня, не начиная разговора.

— Устала? — спросил я.

— Немного. Но спать не хочется. Я боюсь закрыть глаза и всё пропустить.

— Представления уже кончились.

— Я не про представления.

Я придвинул к ней стул. Маша сняла одну туфлю, затем другую и вытянула ноги, с удовольствием пошевелив пальцами. Шура весь день просила её надеть другую пару, но девушка настояла на этих. Теперь сама признала, что следовало послушаться.

Я взял её ступню в ладони. Она рассмеялась и попросила не щекотать. Мне хотелось помочь, только я не знал, как сделать это удобнее, и Маша сама показала, где жмёт. Потом забрала ногу, подвинулась ко мне и положила голову на плечо.

Несколько минут мы просто сидели. Издалека донёсся смех Анастасии, затем голос Гиббса: он всё-таки требовал не будить тех, кто уже лёг. Маша прислушалась и улыбнулась.

— До утра она не уснёт. Будет потом уверять, что я ей мешала. Хотя меня там нет.

— Тебе пора к ней?

Она подняла голову.

— Я сейчас хочу быть с тобой. Я ей сказала, куда иду. Не нужно меня всякий раз отправлять, как только я кого-нибудь вспомню.

Я поцеловал её. Она сразу ответила, придвинувшись ближе, и я почувствовал под ладонью тёплую ткань платья. Мы уже целовались так прежде, но сегодня мне всё хотелось опять произнести новое слово. Я шепнул его возле её щеки, и Маша улыбнулась, не открывая глаз.

— Невеста, — повторила она. — Мне тоже нравится.

Я обнял её крепче. Она подняла руку к моему затылку, потом остановилась, коснувшись волос возле виска. Там после вчерашнего пострижения осталась неровность, которую я ещё не успел привыкнуть замечать.

— Совсем чуть-чуть, — сказала она. — Не видно почти.

— Ты всё-таки проверила?

— Конечно. Я теперь всё про тебя хочу знать. И без того столько пропустила, пока ты ко всем уходил.

Маша засмеялась, а затем снова поцеловала меня. Я целовал её щёку и шею возле воротника. От духов шла сирень, и мне вспомнилось, как впервые подал ей эту коробочку. Теперь её пальцы держали меня за ворот, и я уже не мог думать о том, что было несколько недель назад.

Маша подвинулась на кровати, освобождая мне место, и я устроился возле неё. Она просунула ладонь мне под пиджак, обняла за спину и прижалась лбом к моему. Я поцеловал её снова. Она долго не отпускала, а потом сама отстранилась и осталась сидеть у меня под рукой. Я чувствовал, как часто она дышит, и старался не торопить нас дальше. Мне хотелось её гораздо сильнее, чем я умел сказать, но в ту минуту было хорошо и от того, что она сама оставалась рядом.

— Я побуду ещё, — произнесла Маша. — Пока не захочется спать. А потом пойду к себе. Ты меня не уговаривай остаться до утра, я и так уже не хочу уходить.

Я сказал, что не стану. Она провела ладонью по моей щеке и опять прислонилась к плечу. Потом начала рассказывать, как представляла свой первый день невестой. Там было гораздо больше приготовлений, чем случилось сегодня. Нужно было выбрать платье заранее, непременно посоветоваться с сёстрами и никому не позволять догадываться слишком рано. Теперь она смеялась, вспоминая, как сама прибежала к матери со сбившимися волосами.

Я слушал и изредка целовал её в макушку. Когда она заговорила о кольце, попросил завтра показать, какое ей хотелось бы. Маша сказала, что хочет простое, которое можно будет носить каждый день, а затем стала объяснять, что именно считает простым. Выяснилось, что словом этим мы называли немного разные вещи.

Она потребовала бумагу. Я достал небольшой лист, и Маша нарисовала кольцо, какое помнила у знакомой. У меня вышло бы не лучше, но я не стал говорить об этом, пока она сама не рассмеялась.

— Ты по этому не покупай. Мы пойдём вместе.

Я убрал рисунок возле часов. Маша задержалась ещё, уже ничего не рассказывая. Потом всё-таки поднялась, обула туфли и поцеловала меня на прощание. Я проводил её до комнаты. Анастасии там не оказалось, и девушка тихо засмеялась: младшая всё ещё была занята зайцем.

Возвращаясь, я увидел свет в гостиной. Мне ещё не хотелось ложиться. На столике возле кресла остался альбом Глеба, а он сам сидел на полу, положив лист на невысокую скамью. Анастасия уселась напротив и объясняла, как далеко должен улететь цилиндр в следующий раз. Татьяна задремала в кресле, прижав к себе подушку.

Глеб поднял на меня глаза и подозвал.

— Посмотрите. Я начал ещё за ужином, только тогда всё время кто-нибудь уходил. Здесь половина по памяти. Никому не говорите, что так не сидели.

На листе была наша гостиная. Под рисунком Глеб успел написать: «Харакс. 1 января 1919». Люди разместились теснее, чем в действительности, зато мне не пришлось искать ни одного лица. Александра сидела возле мужа. У ног Алексея лежал Джой, а чуть поодаль Гиббс склонялся к Василию. Художник нарисовал отца рядом с сестрой. Шура смеялась, прикрыв рот ладонью, и Пьер смотрел на неё, а не туда, куда все остальные.

Я нашёл Харитоновых и Анну Степановну возле Труппа. Мария Фёдоровна сидела вполоборота к Ксении. Слева оставалось свободное место, над которым Глеб ещё работал.

— А мы? — спросил я.

— Вот вы. Я пока только наметил. Вы с Машей всё время двигались. То она к вам, то вы за нею. Сядьте здесь ненадолго, мне хотя бы вашу голову закончить.

Я сел на указанный стул. Глеб придвинул лампу, посмотрел на меня внимательнее и велел повернуться чуть в сторону. Анастасия замолчала, разглядывая рисунок. Потом встала и вышла, осторожно прикрыв дверь, чтобы не разбудить сестру.

Она вернулась с Машей. Девушка уже распустила волосы и набросила на плечи шаль. В руках у неё была одна туфля: вторую она обула на ходу. Увидев меня на стуле, Маша потребовала объяснить, почему все уверяют, будто без неё нельзя закончить Новый год.

Глеб показал рисунок. Она посмотрела, перестала ворчать и уселась возле меня, положив ладонь на мою руку точно так, как художник успел наметить.

— Так хорошо?

— Только не отворачивайтесь. Илья, вы тоже на меня смотрите.

Я попробовал. Но Маша сидела совсем близко, с распущенными волосами, и удержаться было трудно. Глеб вздохнул, стёр что-то на листе и велел мне больше не стараться. Пусть я смотрю на неё, если иначе всё равно не получается.

Глава тридцать восьмая. Двадцатое января

— Двадцатого января, — повторил Николай. — Седьмого по нашему счёту.

Ривз подтвердил. Николай уже расспросил его о посадке, даже уточнил, когда следует отправить тяжёлые вещи. Теперь лейтенант положил перед ним извещение, и государь, прежде чем дочитать, вернулся к первой строке.

Александра взяла лист за нижний край. Муж не сразу выпустил его, и несколько мгновений они держали бумагу вдвоём. Я стоял возле окна. Ещё час назад мне хотелось поскорее привести офицера к семье и услышать, как он назовёт день. Теперь я смотрел на руки Николая и боялся, что тот попросит перенести всё на более позднее время.

Ривз приехал третьего января обычной дорогой из Севастополя. Я встретил его в Ялте и до Харакса добирался с ним в экипаже. Накануне, в условленный день, Бьюкенен передал мне подтверждение дальнейшей перевозки в Англию. Бумаги для учителей и Шуры тоже были закончены. Теперь в Лондоне знали, кто прибудет, а морское начальство могло назначить кораблю отдельное поручение.

Крейсеру «Кентербери» поручали подойти к Ялте и доставить нас в Константинополь. Оттуда для всей группы отвели места на британском транспорте, возвращавшемся в Англию. Между переходами предстояло несколько дней прожить на берегу. Помещение было приготовлено, и в полученной через Бьюкенена записке стояло имя человека, который встретит пассажиров. Я прочёл её Александре ещё вчера. Она тогда спросила, вместе ли разместят детей, и велела показать описание доктору. Сейчас положила обе бумаги рядом и стала сверять условия.

— Нас не заставят сойти прежде, чем будет готово жильё?

— Нет, Ваше Величество. Принимающие извещены о больных. Доктор сможет оставаться при вас и на корабле, и после высадки.

— Ники, у нас осталось семнадцать дней, — сказала Александра.

Он посмотрел на неё, затем на лейтенанта. Я подумал, что сейчас Николай повторит обещание собраться быстро, данное ещё до приезда Харитоновых. Вместо этого он спросил, когда нужно дать окончательный ответ.

— Желательно до пятого, — сказал Ривз. — Мне предстоит передать подтверждение командиру. Приготовления на берегу можно продолжать до самого выхода. Не нужно везти больных в Ялту заранее. Если погода не позволит подать шлюпки, вы останетесь здесь до следующего извещения.

— Я не о погоде, — ответил Николай. — Мне нужно поговорить с матерью.

Лейтенант посмотрел на список. Её имени там не было. Он оставил нам копии и попросил доставить ответ в Севастополь, куда возвращался тем же днём. Я сказал, что привезу пятого.

После его ухода Николай долго не поднимался. Он ещё держал извещение. Жене пришлось позвать его по имени, прежде чем он поднял глаза. Она положила ладонь ему на рукав.

— Ты ведь хотел этого.

— Хотел, чтобы дорога была приготовлена.

Она убрала руку. Он заметил, повернулся к ней и заговорил мягче:

— Аликс, я ничего не отменяю. Только дай мне немного времени. Сегодня это уже совсем другое.

Я вышел, унося экземпляр для Труппа. Камердинер ждал в передней. Услышав день, первым делом спросил, что говорят о тяжёлых вещах. Я показал нужное место, и он сел читать. Около его стула стояла коробка с рождественскими украшениями. На крышке лежала недоклеенная бумажная цепь, которую Алексей оставил, когда его позвали заниматься.

Новость разошлась по дому быстрее, чем я успел вернуться к Николаю. Харитонов, занятый в кухне утренним запасом продуктов, вышел узнать, подтвердили ли приём его домашних. Я сказал, что подтвердили, и он отправился к жене. Девушки собрались у лестницы. Они проводили повара взглядом, а Маша остановила меня.

— Уже назначили? Оля говорит, двадцатого.

Я подтвердил. Она некоторое время смотрела на мою папку, потом попросила вечером показать ей извещение. Рядом стояла Анастасия с ниткой бус для ёлки. Услышав дату, она перестала их перебирать.

— Значит, на Татьянин день нас уже не будет, — сказала она.

Татьяна, выходившая из комнаты, ответила, что именины можно встретить и на корабле. Потом спросила, не путаем ли мы числа, и тоже подошла прочесть бумагу. Я дал им копию. Маша задержалась возле меня и спросила, что сказал отец. Пришлось ответить, что он хочет поговорить с бабушкой.

— Она ведь не передумала.

— Пока нет.

Маша опустила глаза. Я взял её за руку, и мы постояли так, пока сёстры читали. За спиной у Маши я видел нашу маленькую гостиную. На Новый год там сдвигали кресла, чтобы все поместились. Теперь мне уже приходилось представлять, где останется сидеть её бабушка, когда мы уедем.

К Алексею я зашёл, когда он освободился от занятий. Пока я продолжал лечение, мальчик расспрашивал о крейсере. Жильяр позволил ему оставить на коленях атлас, и Алексей всё водил пальцем по берегу, пытаясь угадать, что будет видно с палубы. Я обещал спросить у Ривза о свободном месте, откуда он сможет смотреть. Самого корабля я ещё не видел.

Николай вышел из дома позднее. Трупп принёс ему пальто, и я тоже оделся: государь попросил пройти с ним. К матери он ещё не заходил. Сказал, что сначала хочет побыть на воздухе.

Мы пошли вниз по парку. Земля была мягкой после дождя, на дорожке темнели следы колёс. Николай выбирал, куда поставить ногу, и какое-то время говорил лишь о том, что лошадям будет трудно выезжать, если размокнет ещё сильнее. Я отвечал, пока мы не дошли до места, откуда открылось море.

Он остановился возле ограды. Далеко от берега виднелось судно, слишком маленькое, чтобы разобрать его флаг. Я сперва смотрел на него вместе с Николаем, затем повернулся к лицу спутника.

— Вы очень обрадовались? — спросил он.

— Да. Мне казалось, мы слишком долго ждём.

— Мне тоже так казалось. Каждое новое письмо начиналось с того, что ещё не сделано. Я сердился, когда речь шла опять о числе людей. Теперь всё сделано, а мне хочется спросить, нельзя ли ещё подождать.

У моря было холоднее, чем возле дома. Я поднял воротник. Николай даже не поднял воротника. Он остался у ограды, когда я предложил пройти дальше.

— В Тобольске я говорил, что не покину России. Пьер это помнит. Мы думали о побеге, расспрашивали, кто мог бы помочь. Я ставил два условия: не разлучать нас и не увозить за границу. Первое удалось исполнить. От второго теперь отказываюсь сам.

Я знал об этом разговоре из воспоминаний Жильяра, написанных в той истории, которую помнил. Возить письма с просьбой об убежище оказалось легче, чем спросить Николая, как он теперь думает о своём отказе.

— Тогда вы ещё не знали, куда вас повезут весной, — сказал я.

— Не знал. И думал, что мы сумеем остаться где-нибудь в России, если больше не будем нужны для расправы или для чужой игры. Я хотел жить здесь после войны. Даже когда впервые говорили об Англии, мне представлялось, что уедем ненадолго.

Он посмотрел на судно. Теперь оно едва различалось в сером воздухе.

— Я столько раз ездил за море. Мы собирались, прощались, а дома уже знали, когда готовиться к возвращению. Можно было оставить книгу раскрытой на столе. Теперь я собираю всё, что успел уберечь. И понятия не имею, кому сказать, чтобы ждали обратно.

Я представлял конец этой дороги прежде всего по тому, как мы с Машей будем жить вместе. В прежних разговорах я особенно внимательно слушал о доме, который нам подыщут. О том, откуда мне самому хочется туда ехать, я ни разу не задумался: всё моё помещалось сейчас в Хараксе.

— Здесь у вас остаётся мать, — произнёс я.

— Да. А дальше — вся страна. Вы думаете, я забыл о ней, пока мы ехали? В поезде откроешь газету, найдёшь знакомое название. Вчера там были одни, сегодня другие. И всё это места, куда я приезжал. Мне показывали полки, училища. Люди обращались ко мне с просьбами, ждали ответа. Я иной раз сердился, что опять не оставят свободного часа. Теперь могу ходить по саду сколько угодно.

Я хотел возразить, что и свобода далась ему слишком дорого. Он не дал мне начать.

— Не утешайте меня сейчас. Я не жалуюсь, что мне нечего делать. Мне есть. Но прежде, если приходила такая весть, я хотя бы вызывал того, с кого мог спросить. Теперь читаю и отдаю газету следующему. Мама ещё узнаёт что-нибудь через своих людей. Я жду, что она расскажет.

Мы двинулись дальше. Николай шёл медленно, и мне не хотелось ускорять его. На повороте он спросил, помню ли я Ладыгина.

— Помню. И то, что он написал после вашего отказа.

— А я сегодня вспомнил, что сам ему сказал. Я не собирался возвращать престол и не хотел, чтобы люди поняли моё появление как призыв. Это было правдой. Остаётся правдой. Но он спросил, кончилась ли для меня Россия. Я ответил не на всё, что в этом вопросе было.

— Он собирался задержать вас силой.

— Знаю, Илья. Не нужно доказывать мне, что я правильно отказал именно этому человеку. Мне теперь и без него приходится спрашивать себя. Там воюют, а я уезжаю. Кто-нибудь будет читать об этом возле раненого сына. Не обязан же он обрадоваться, что моему стало лучше.

Я шёл рядом, не отвечая. Почти полгода мы говорили с ним о том, как выбраться. Я привык, что он прежде всего спрашивает о дороге, и сейчас слушал его с неловкостью: хотелось уже услышать, что всё-таки поедет. У дома Николай замедлил шаг и поднял глаза к окну матери.

— Я думал, она будет со мной. Всё равно думал, хотя она столько раз сказала, что остаётся. Не имел права рассчитывать, а рассчитывал.

Я спросил, нужно ли мне прийти на их разговор. Он ответил утвердительно: мать непременно захочет сама узнать условия. Потом пошёл к ней, не снимая пальто в передней. Я вернулся к Александре: она просила объяснить, чего ещё ждут от неё самой до отъезда.

Она сидела одна. Прочла записку Ривза, которую я отделил от прочих листов, и сказала, что описание вещей составит вместе с Анной. Потом спросила о муже. Я ответил, что ему трудно свыкнуться с датой.

— Я знаю. Мне тоже. Он, кажется, решил, что меня теперь нужно только посадить в экипаж.

— Он тревожится о вас.

— Да. И на всякий мой вопрос готов позвать доктора. Только Евгений Сергеевич не может сказать мне, как уехать из собственного дома и не знать, вернусь ли я. Мне хочется поговорить с Ники, а он старается меня успокоить.

Я сел по её просьбе. Александра взяла одно из писем из Англии, но не раскрыла. Я узнал почерк королевы Марии.

— Мне пишут, что я буду чувствовать себя дома. Они хотят быть добрыми. Я сама так говорила гостям. А теперь читаю и думаю: у меня ведь был дом. Я помню там каждый поворот. Я могу рассказать, как найти вещь в комнате, куда меня больше не пустят.

Она положила письмо обратно. У неё на коленях лежала начатая работа. Нить ещё оставалась в игле, но к ткани она не прикасалась.

— В Тобольске я сказала Пьеру, что отъезд за границу оборвёт последнюю связь с нашей прежней жизнью. Мне казалось, после этого всё окончательно кончится. Я думала о Царском, о тех, кто остался. И всё равно, когда Ники сел писать Джорджи, я стала помогать ему выбирать слова. Вы видели.

— Видел.

— Я бы и сегодня помогла. Но мне нужно, чтобы он знал: мне тоже хочется остаться. Я не просто жду возвращения в страну, где жила девочкой. Та девочка давно выросла. У неё уже четверо дочерей, одна собирается замуж.

Она улыбнулась мне. Упоминание о Маше обрадовало меня, но я не торопился отвечать: Александра ещё не закончила.

— На Новый год мне так хотелось вас поздравлять, — продолжила она. — И сегодня хочется. Я всё представляю, как приготовим её к свадьбе. Девочки станут спорить, что ей надеть, и непременно помирятся над моим выбором: он никому не понравится. Потом вспоминаю, что я даже не знаю, из какого дома её провожу.

Мы с Машей выбрали кольцо в Ялте накануне, после моего возвращения из Лондона. Александра уже видела его и теперь сказала, что дочери трудно перестать им любоваться. Мне хотелось рассказать, как Маша долго не могла решить, достаточно ли низко сидит камень, но государыня спросила о другом: не хотим ли мы обвенчаться вскоре после приезда. Я ответил, что дня ещё не назначали.

— Решайте вдвоём. Не нужно торопиться из-за моего желания непременно всё увидеть здесь. Я и сама пока не знаю, чего мне хочется больше.

За дверью послышался голос Николая. Александра выпрямилась и попросила меня позвать его, а самому остаться. Муж вошёл без пальто. Сказал, что Мама ждёт нас завтра после обеда, когда сможет прийти Ксения.

— Я хочу прежде поговорить с тобой, — ответила жена. — Не о твоей матери. О нас. Ты думаешь остаться?

Он посмотрел на меня. Я уже поднялся, но Александра остановила жестом.

— Пусть Илья слышит. Я сама попросила его сесть и наговорила о тебе столько, что теперь должна при нём же договорить. Он сегодня всё передаёт от одного из нас к другому.

Николай сел возле неё. Ответил не сразу, и жена ждала, не повторяя вопроса.

— Я хочу остаться, — сказал он наконец. — Только не могу предложить тебе ничего, кроме ещё одного ожидания. Здесь безопаснее, чем было летом. Надолго ли? И чем я помогу России, если мы будем сидеть у Мамы ещё месяц? Я согласен уехать, Аликс. Я сам просил приготовить дорогу. А теперь не умею радоваться тому, что она готова.

— Я тоже не радуюсь. Но мне легче оттого, что на этот раз не нужно выбирать, с кем ехать.

Николай взглянул на неё. Жена продолжила, не дожидаясь вопроса:

— Помнишь Тобольск? Ты уезжал, а Бэби лежал больной. Я ходила между комнатами и не знала, кого оставить. Пьер обещал смотреть за ним, девочки плакали, а я всё ждала, что за ночь случится что-нибудь и мы не поедем. Теперь я опять слушаю, когда нам нужно выезжать. И уже заранее вижу, как мы сядем по разным экипажам и кого-нибудь задержат.

Он взял её за руку. Она позволила, но продолжала говорить:

— Сегодня я могу хотя бы спросить и получить ответ. Поэтому спрашиваю о каждом шаге. Не потому, что мне нужен удобный стул и больше ничего.

— Я знаю.

— Тогда не говори всё время, что мне будет легче. Мне будет легче, если мы доедем вместе. А на другой день я, может быть, расплачусь, когда начнут показывать дом. Ты опять решишь, что мне что-нибудь не понравилось, станешь предлагать другое место. А я буду вспоминать наше.

Николай наклонился к ней. Некоторое время они сидели, держась за руки, а мне хотелось тихо выйти, не оставляя им ещё и обязанности меня отпустить. Но жена сама повернулась ко мне с вопросом:

— Вы ведь можете навещать тех, кому мы напишем? Не только привозить ответ, но и рассказывать, как они живут?

— Могу. Тех, кого найду. Знакомые адреса у меня остались.

Александра попросила, чтобы и после отъезда я приносил письма ей самой. Она хотела первой читать то, что писали ей, а не узнавать о полученном за общим столом. Николай согласился. Затем жена вернулась к оставленной работе, и он помог распутать нить, которая за время разговора затянулась возле игольного ушка.

Четвёртого января Мария Фёдоровна приняла нас в своей комнате. Ксения приехала раньше и сидела рядом с матерью. Я принёс все бумаги, хотя видел, что условия поездки государыня прочла прежде: у её руки лежала копия с карандашными отметками.

Первым вопросом было жильё в Константинополе. Она хотела знать, будет ли кто-нибудь отвечать за еду и отопление. Потом переспросила про пересадку. Я отвечал, называя полученные имена, а Николай сидел напротив матери, не вмешиваясь. Александра сама объяснила, что доктор остаётся рядом.

— Хорошо, — сказала Мария Фёдоровна. — До этого и следовало договориться. Ксения, передай Тимофею, чтобы ещё раз съездил к Чистову. В Ялте всё может перемениться за неделю.

Ксения посмотрела на брата. Он подался вперёд.

— Мама, я хочу, чтобы ты поехала с нами. Теперь путь готов. Я обещал вернуться к этому разговору, когда можно будет говорить определённо.

— Ты вернулся. Я выслушала.

— И что ты ответишь?

— То же, что прежде. Я остаюсь.

Николай опустил глаза. Он подался вперёд, готовый возразить, но мать продолжила прежде, чем он заговорил.

— Я помогаю вам уехать, Ники. Буду помогать до самого дня. Почему же тебе всякий раз кажется, что я уже почти согласилась ехать сама?

— Мне хочется надеяться. Я снова прошу тебя. Мне страшно оставить тебя здесь.

— А мне страшно думать, что однажды проснусь в Англии и все станут объяснять, как хорошо обо мне позаботились. Ты будешь знать, что оставляешь меня здесь по моему желанию. Скажешь моей сестре. И всем, кто станет спрашивать. Если им не понравится, пусть сердятся на меня.

— Тебя это тоже касается, — обратилась она к Ксении, которая уже собиралась вмешаться. — Я знаю, что ты не хочешь уезжать без меня. Но если решишь ехать, скажи. Не прячь своего решения за моим.

— Я пока ничего не скрываю, Мама. У меня дети. Я каждый день думаю, что с ними будет. И всё равно не представляю, как тебя оставить.

— А я представляю тебя с детьми на пристани и себя рядом. Каждый раз, когда ты начинаешь об этом говорить. Не думай, что мне легко тебе отказывать.

Она опять обратилась к сыну. На щеке у неё появился румянец, но голос оставался ровным.

— Ты всю жизнь слышал от меня советы. Часто не хотел слушать, и я сердилась. Помнишь, как я просила тебя не принимать верховное командование? Я боялась, что теперь каждую военную неудачу поставят тебе в вину. Умоляла не делать этого. А ты считал, что должен сам стать во главе армии. Мы тогда не убедили друг друга. Теперь ты говоришь о долге перед детьми. Я не возражаю. Только и мне позволь понимать свой долг самой.

Николай посмотрел на жену. Александра не отводила глаз от свекрови.

— Я убеждала его принять командование, — сказала она. — И потом писала ему обо всём, что считала нужным. Помните, Мама, вы говорили, что мне не следует вмешиваться? Я сердилась. Думала: как же мне молчать, если Ники далеко и никто не скажет ему того, что вижу я?

— Я помню, Аликс.

— Я не только о раненых ему писала. Присылала, о чём говорить с министрами. Советам Григория тоже верила и передавала их. А теперь я хочу сохранить мужа и сына, и мне страшно, что это покажется отступничеством от всего, что я сама требовала прежде.

Я вспомнил письма, которые читал ещё до встречи с ними. Николай благодарил жену за разговоры с Протопоповым и просил помогать ему, пока он в Ставке. В той переписке её уверенность часто раздражала меня. Сейчас Александра говорила медленно, но отказываться от сказанного не собиралась.

— Я не стану отрекаться от всего, во что верила, чтобы наш отъезд выглядел разумнее. Да, я хотела, чтобы он оставался государем. Не только потому, что он мой муж. Я считала это нашим служением. Если мы уступим то, что обязаны сохранить для сына, как потом станем воспитывать его? Я писала Ники и ждала, что он меня послушает. Порой даже не спрашивала, что ему докладывали другие.

— Я слушал и других, — сказал Николай. — А решения принимал сам. Ты советовала мне, Аликс. Назначения подписывал я. Я не хочу, чтобы о моей слабости судили по твоим письмам, словно собственных решений у меня вовсе не было.

Александра замолчала. Он несколько мгновений смотрел на неё, затем снова повернулся к матери.

— Я не знаю, чем ещё могу быть полезен здесь. Когда власть была у меня, я считал, что должен её сохранить. В марте мне доказывали, что ради России должен отказаться. Я отказался. Теперь одни ждут, что я отменю собственные слова, а другим достаточно моего присутствия, чтобы объявить, будто я опять чего-то добиваюсь. Я не хочу звать людей на новую войну за моё имя.

— Я не зову тебя на такую войну, — ответила мать. — Но здесь ещё можно жить и работать, не собирая полков. Вы видите, чем я здесь занимаюсь. Ко мне приходят за помощью. Иногда я могу её оказать.

Она взяла со стола письмо и передала сыну. Писала женщина, прежде служившая в одном из мариинских учебных заведений. В Ялте она встретила бывшую воспитанницу. Девушка приехала с маленьким братом и теперь искала работу, но не могла уйти на целый день, оставив его одного. Бывшая наставница просила принять их обеих: ей хотелось устроить занятия для таких же детей. Мария Фёдоровна уже послала узнать, какое помещение им можно предложить.

— Я не прошу тебя отказать им, — сказал Николай, возвращая письмо. — Можно устроить помощь и после отъезда. Илья передаст деньги, узнает, что нужно.

— Можно. Но сегодня мне хочется увидеть эту женщину самой. Она служила в моём Ведомстве. Я утверждала ей назначение, потом мне присылали отчёты о её работе. Теперь у неё нет Ведомства и жалованья, а она всё равно знает, кому написать. Она спрашивает о помещении, а я ей напишу, что собираю чемоданы? Конечно, можно прибавить обещание не забывать. Но ведь ты понимаешь, почему мне хочется остаться?

— Ты ведь и из Англии можешь ей отвечать.

— Могу. Но не хочу уезжать. Ты ищешь неудобство, которое устранишь, и тогда мне останется согласиться. А я не из-за неудобства отказываюсь.

Я сидел, держа на коленях папку. Мне хотелось вмешаться, подтвердить, что могу приходить к этой женщине, что письма не потеряются. Но государыня уже слышала эти обещания. Она спорила с сыном не о том, останется ли у неё почта.

— Мне было восемнадцать, когда я сюда приехала, — сказала она. — Я оставила родителей и должна была учиться всему заново. Саша помогал, я привыкала. Потом здесь родились вы. Понимаешь, Ники, мне всё время предлагают вернуться к своим. А мои — здесь. Даже те, к кому я могу прийти только на могилу.

Ксения наклонилась к матери, но та не позволила обнять себя. Взяла её ладонь и оставила на подлокотнике.

— Я всю жизнь думала, что лягу возле Саши. Сейчас к его могиле не добраться, я знаю. А если уеду, придётся переписываться с чужими людьми, узнавать, позволят ли меня привезти. Может быть, я ещё поживу, и это покажется мне не таким страшным. Сегодня я не могу на это решиться.

Николай сидел неподвижно. Я помнил их сентябрьскую встречу, когда он сообщил о Михаиле, и боялся, что сейчас опять прозвучит имя брата. Однако он заговорил о другом:

— Ты поедешь ко мне, если я попрошу? Позже, когда мы устроимся?

— Я не могу дать тебе сегодня такое обещание.

— А я не могу уехать, утешая себя им. Мы будем ждать тебя каждый день. Я буду спрашивать у Ильи, что ты сказала, как себя чувствуешь. И надеяться, что сегодня он привёз другой ответ.

— Тогда спрашивай, Ники. Я сама у него столько раз спрашивала о вас. Только не сердись на человека, который принесёт мои слова.

Я поднял глаза. Государыня смотрела на меня, и мне стало особенно тяжело: мне хотелось вывезти её так же сильно, как её сыну. До сегодняшнего дня я ещё надеялся, что новые бумаги сами закончат спор.

— Вы тоже думаете, что мне нужно ехать? — спросила она.

— Да.

— Почему?

Отвечая, я не выпускал из рук папку. Мне вдруг стало неловко за то, как уверенно я разложил перед нею бумаги, приготовленные для других.

— Потому что я вас люблю и хочу, чтобы вы остались с нами. Мне будет легче знать, где вы, и не спрашивать всякий раз, не стало ли здесь опаснее. Да и я сам привык к вам. Мне тоже очень хочется, чтобы вы согласились.

Ксения смотрела на меня, не скрывая слёз. Мария Фёдоровна долго молчала. Потом протянула руку, и я подошёл поцеловать её.

— Благодарю, Илья. Я услышала.

Я вернулся на место. Несколько мгновений никто не говорил, потом Александра обратилась к свекрови:

— Я тоже приехала сюда из другой страны. Иногда мне кажется, мне до самой смерти придётся объяснять, что я не собираюсь возвращаться домой, когда сажусь на иностранный корабль. Я здесь жила. Я здесь стала матерью. И государыней тоже. Я не умею отделить одно от другого так, чтобы первое осталось со мной, а второе я положила на стол и больше не вспоминала.

Мария Фёдоровна повернулась к ней. В её лице уже не было прежнего раздражения.

— Я знаю, Аликс.

— Тогда вы понимаете, почему мне тоже трудно согласиться на этот день. Я поеду с Ники и буду думать о России. Если мне станет здесь слишком больно, я не смогу утешить себя тем, что просто возвращаюсь в Англию. Там нас примут, но прежней жизни у меня там нет.

Николай положил руку на спинку её кресла. Жена откинулась и на мгновение коснулась его пальцев затылком.

— Мы останемся вместе, — сказал он. — Этого я не хочу больше отдавать на чужое решение. Мама, я поеду с Аликс и детьми. Я видел, как девушки встречали Ирину, как Маша ждала нашего ответа, когда пришла с Ильёй. У них уже есть собственные желания. А я всё думаю, чем они могут поступиться, чтобы мне было легче остаться в России. Больше я так не хочу.

Мать взяла письмо бывшей служащей и вложила его в папку. Она сидела прямо, не опираясь на спинку кресла, и ждала, пока сын продолжит. Николай поднялся. Ксения спросила, дадут ли ей копию извещения, и брат пообещал принести. Она хотела прочесть условия ещё раз и поговорить с детьми.

Николай подошёл проститься. Мать подставила ему щёку и придержала за рукав, пока он целовал её. У двери он оглянулся ещё раз. Она уже сидела с Ксенией, но заметила его взгляд и пожелала доброго вечера.

Я догнал Николая в передней. Он стоял возле вешалки, хотя никуда уже не собирался. Александра пошла в свою комнату, сказав, что подождёт его там.

— До пятого, — произнёс он, глядя на мою папку. — Вы обещали привезти ответ пятого?

Я подтвердил. Он попросил приготовить лист, а потом сам передумал: напишет завтра после того, как ещё раз поговорит с женой. Ему хотелось, чтобы и она прочла написанное до отправки.

Вечером я видел Марию недолго. Она сидела за столом. Перед нею лежало купленное накануне моего разговора с Ривзом кольцо. Она положила его в раскрытую коробочку: Маша сняла его для шитья и теперь всё не решалась убрать в ящик вместе с работой. Я сел рядом, и она сама положила ладонь мне в руку.

— Папа сказал, бабушка остаётся. Теперь уже совсем?

— Сегодня не согласилась. Она знает, какого числа мы собираемся ехать.

— Я знаю. Просто она всё время велит нам собираться. Кажется, вот сейчас скажет и о своих вещах.

Маша посмотрела на меня, затем на кольцо. Я взял его, помог надеть и несколько мгновений держал её руку перед собой. Маленький гранат под светом лампы стал ярче. Маша повернула кисть, разглядывая его, и придвинулась ко мне.

— Ты ведь тоже не радовался, когда они говорили?

— Радовался. До того, как начал слушать.

Она опустила голову мне на плечо. Я рассказал только то, что касалось решения об отъезде. Разговор о могилах и прежней власти повторять не хотелось. Маша немного посидела, затем пошла к матери: обещала помочь ей разобрать оставленные в разных книгах письма. Я остался с её рисунком кольца, всё ещё лежавшим возле часов, и убрал его в ящик.

Пятого января Николай позвал меня прежде моего ухода. На столе лежал незаконченный ответ. Он дал мне его прочесть. День был назван, согласие семьи выражено ясно, но подписи пока не было.

— Я всё ищу, чего ещё здесь недостаёт, — сказал он. — Подумал, может, нужно написать о матери. Потом убрал. Она сама о себе отвечает.

Я спросил, виделась ли она с ним сегодня. Он кивнул.

— Я к ней заходил. Она спросила, помню ли я о комнате для Аликс у пристани. Напомнила ещё про пледы. Больше мы не говорили. Скажите мне, Илья. Когда вы читали обо мне, вам было ясно, где я ошибся?

Я не ожидал вопроса. Он смотрел прямо на меня, и уходить в общие слова было бы нечестно.

— Иногда казалось, что ясно. Когда знаешь, чем всё кончилось, многое выглядит проще. Почему не послушал одного, зачем поверил другому. Я и сюда пришёл, думая, что понимаю вас гораздо лучше, чем понимал на самом деле.

— Теперь не понимаете?

— Теперь знаю, что вам всё это приходилось решать прежде, чем стали известны последствия. Но от этого я не могу сказать, что ошибок не было.

— И я не могу, — ответил Николай. — Мне хочется рассказать вам тот март ещё раз. Всё рассказать, со всеми разговорами, и услышать, что на моём месте вы поступили бы так же. В Пскове мне говорили, что мой отказ от власти спасёт положение. Я поверил. Решение всё-таки принял я. Утешаться тем, что меня убедили, получается ненадолго.

Я сел напротив. В дверях показалась Александра. Она услышала последние слова и вошла, не спрашивая, мешает ли. Позвала мужа сесть с нею на диван. Я остался у стола.

— Ты опять о Пскове?

— И о том, что было прежде. Я всё вспоминаю коронацию. В Москве мне дали прочесть молитву. Я стоял на коленях и просил у Бога мудрости для этого служения. Там есть слова об ответе, который придётся дать. Я их помню.

— Я тоже помню, — сказала Александра.

— Потом была Ходынка, — сказал Николай. — Через четыре дня. Люди пришли на мой праздник и погибли. Мы поехали к пострадавшим, давали помощь…

Он умолк. Я ждал, что заговорит о следствии, но Николай посмотрел на жену.

— А в тот вечер мы были на балу у французского посла.

— В больницу мы приехали на следующий день, — тихо сказала Александра.

— Помню. Я всё помню, Аликс. И как на Ходынке играли нам гимн. Мы стояли в павильоне, перед нами была толпа. Мне уже доложили о погибших, а музыка продолжалась.

Он замолчал надолго. Я тоже помнил эту запись. В ней был и бал, и посещение больницы. До сих пор о том, что случилось после коронации, мы с ним не говорили.

— Я тогда тоже слушал, как мне объясняют, что нужно сделать, — продолжил Николай. — К кому ехать, с кем говорить. Сам решал, соглашался. Оттого и вспоминаю молитву. Там не сказано, что отвечать станут только те, кто приносил мне доклады.

Александра держала его за руку. Он смотрел на стол, и мне не хотелось прерывать его.

— Я подписал отречение и перестал отдавать приказы. Теперь подпишу, что уезжаю. А за то, что делал государем, всё равно придётся отвечать. Я думаю об этом даже тогда, когда стараюсь представить, как мы будем жить в Англии.

— Вы и там останетесь собой, — сказал я. — И люди не перестанут спрашивать о сделанном. Но я не знаю, чем им поможет ваше пребывание здесь. Я очень хочу, чтобы вы уехали. Мне трудно говорить вам о долге, ведь у меня его никогда не было.

— Теперь своя семья будет, — ответил он. — Не торопитесь думать, что вы всё сумеете устроить правильно. Я ведь тоже думал, что вырастут дети и я лучше пойму, чему их учить. А оказалось, старшая уже взрослая, а мне всё некогда.

Он повернулся к жене. Александра коснулась его щеки, и он поймал её руку.

— Они любят тебя, Ники. Очень. Вчера Бэби хотел зайти к тебе с атласом, а потом решил, что лучше завтра, когда ты не будешь занят. Я сказала, что завтра можно. Ты с ним посиди, когда Илья уедет.

Николай отвернулся. Она не стала продолжать, и я тоже молчал. Из соседней комнаты донёсся смех младших Харитоновых. Они пришли за Алексеем, но тот, видимо, был занят: через минуту их позвала Катя, уводя по коридору.

— Я хотел, чтобы у него было время приготовиться, — произнёс Николай. — Со мной получилось слишком скоро. Всё думал, как стану ему объяснять, когда подрастёт. Брал с собой, показывал. Он так радовался поездкам, а я всякий раз гадал, что он поймёт из увиденного.

Александра прижалась к его плечу. Он сидел, не двигаясь, потом вдруг обнял её и наклонил голову. Я поднялся от стола. Николай услышал движение стула и попросил меня остаться.

— Илья, побудьте ещё. Я сейчас допишу.

Я сел. Николай всё ещё обнимал жену. Плечи его вздрогнули, и я отвёл глаза к окну. Я ведь принёс ему добрую весть и всё боялся услышать отказ. А теперь он уже согласился, и я не знал, что могло бы его утешить.

Через некоторое время Николай выпрямился. Попросил воды и выпил почти весь стакан. Потом встал и подошёл к столу. Прочёл ответ вслух, позволяя жене остановить, если она захочет что-нибудь изменить.

Она ничего не изменила. Николай положил перо возле бумаги и спросил, не дописать ли, что они надеются вернуться, когда станет возможно.

— Я очень надеюсь, — ответила Александра. — Но Джорджи знает об этом. Здесь ты подтверждаешь, что мы едем. Я хочу сказать детям то же самое, без обещания скорого возвращения. Пусть они знают, что мы ещё будем выбирать, как жить.

Он кивнул и подписал. Потом передал лист мне, попросив доставить Ривзу сегодня. Согласие на посадку двадцатого января было дано.

Я сложил письмо, но не успел убрать в конверт. Вошла Мария Фёдоровна с собственным посланием для Лондона. Она остановилась у двери, увидев сына, затем подошла к столу.

— Вы ещё не ездили к сэру Джорджу? Передайте через него сестре. Я закончила и не хочу оставлять до завтра.

Я принял конверт. Государыня спросила Николая, получил ли Ривз его согласие.

— Илья сегодня отвезёт. Мы поедем, Мама.

Она смотрела на сына, не отвечая. Он стоял перед ней, а я отступил от стола, чтобы не мешать.

— Благослови нас.

Мария Фёдоровна перекрестила его и протянула руки. Николай наклонился. Она поцеловала его в лоб и крепко обняла. Он остался стоять, склонившись к её плечу, пока она не отпустила сама.

— Бог да сохранит тебя, Ники.

Александра поднялась с дивана. Государыня сама шагнула к ней и обняла. Невестка крепко держала её за плечи, а Николай смотрел на обеих, не отходя. Когда Мария Фёдоровна отстранилась, глаза у неё блестели.

— Позовите меня к обеду. Я ещё побуду у себя.

Она ушла одна. Николай проводил её до двери и закрыл за нею. Потом постоял в передней, где Трупп разбирал книги вместе с Ольгой, и попросил камердинера зайти к нему.

— Начинайте укладывать то, что нам до двадцатого не понадобится. Спросите у детей, что они оставят для чтения. Остальное можно собирать.

Трупп выслушал и ушёл за ящиком. Когда он вернулся, Николай уже освобождал нижнюю полку. Александра подошла помочь ему. Она вынимала книги по одной, задерживалась, чтобы прочесть надпись внутри, и передавала мужу.

Глава тридцать девятая. Оставшееся время

— Вы уехали из России в апреле, — сказал я. — В той истории, которую я знаю. За вами пришёл английский броненосец «Мальборо». Вы согласились не сразу. Потребовали, чтобы вывезли и других людей, которым здесь угрожала опасность.

Мария Фёдоровна положила очки на раскрытое письмо. Я попросил принять меня без Николая, и она ещё у двери спросила, не он ли послал меня с новыми доводами. Пришлось признаться, что доводы мои. Теперь государыня ждала, что последует за названным месяцем. На ней было тёмно-серое платье, у высокого кружевного ворота блестела брошь. Седые пряди над висками она убрала в причёску. Я помнил, как в новогоднюю ночь она подала мне руку для танца. Сейчас эта рука лежала возле письма, и я не решался придвинуть свой стул без приглашения.

— Значит, вы знаете, что в конце концов я и сама согласилась. Почему же вам непременно нужно, чтобы это произошло сейчас?

— Потому что тогда согласились перед самым приходом красных. Я хочу, чтобы вы уехали с семьёй двадцатого. И мне нужно рассказать, что ещё будет после. Я до сих пор говорил вам о будущем так, будто всё оно касается только нас.

Было девятое января. Письма, полученные пятого, я отвёз в тот же день, а на Рождество старался не напоминать о сборах. Ёлка ещё стояла в гостиной. У нижних ветвей уже не осталось сладостей, зато наверху висела бумажная цепь Алексея, которую он успел доклеить вместе с Василием. Мария Фёдоровна сама раздавала подарки и два дня принимала приезжавших поздравить. Среди них побывала и бывшая наставница, писавшая о занятиях для детей. Теперь государыня держала перед собой составленный ею перечень необходимого.

— О России вы могли говорить мне и прежде, — ответила она. — Я не запрещала.

— Не запрещали. Я сам выбирал, что сказать. Боялся огорчить вас тем, чего не могу исправить. Сейчас боюсь, что уеду, так и не рассказав.

Она некоторое время смотрела на меня, потом позвонила. Ящик вошёл почти сразу. Государыня велела до её зова никого не принимать и попросила передать Николаю, что к нему зайдёт позднее. Казак посмотрел на меня, но вопросов не задал. Когда он вышел, Мария Фёдоровна указала на стул возле своего письменного стола.

— Садитесь сюда. И говорите по порядку. Вы хотите убедить меня уехать, я поняла. Но сначала я хочу услышать, что вам известно, а не только то, что должно меня убедить.

Я сел. Перед нею стояла фотография мужа. Она передвинула её к лампе, освобождая место для локтя.

— Всё, что я сейчас назову, происходило там, где ваша семья не вышла из Екатеринбурга. Здесь Николай Александрович жив. Мы уже изменили чужие решения, и я не знаю, какие ещё изменятся из-за этого. Я не могу выдать свою память за расписание нашей жизни. Но в той истории люди, которые теперь держат власть в Москве, удержат её надолго. Они устроят государство, в котором вы и после смерти будете считаться врагом. И для очень многих достаточно окажется того, что их отец служил вам.

— Я не рассчитываю на любезность большевиков. Но сейчас я не в Москве. Здесь русские войска и союзники. Вы говорите об апреле. Что произойдёт потом?

— В Крыму власть ещё переменится. В ноябре двадцатого белая армия уйдёт морем. Вместе с нею уедут гражданские. Кто-то останется, потому что не сумеет добраться до корабля. Другие не захотят бросать больных или решат, что им не за что отвечать. Начнётся регистрация. Бывшие офицеры явятся с документами, сообщат, где служили, и оставят свои адреса. Эти сведения используют для арестов. Расстреливать будут уже после боёв, когда люди сдали оружие и живут дома или лежат в госпитале. В Ялте тоже. Не где-то далеко от вас — в городе, куда вы теперь посылаете за экипажами.

Государыня спросила, кто будет распоряжаться. Я ответил, что помню и эти имена.

— Крымский ревком возглавит Бела Кун. Партийной работой будет руководить Розалия Землячка. Арестами и приговорами займутся особые отделы. Я не назову вам точного числа всех погибших: и после открытия документов о нём будут спорить. Но речь о многих тысячах. Я помню опубликованные списки. Там есть Иван Михайлович Бич-Лубенский, уполномоченный Красного Креста. И совсем молодая сестра милосердия — Наталия Блиндеман. Она родилась в девяносто девятом году, как Маша. Работала в санатории Красного Креста в Массандре. В записи о ней указали переход фронта без разрешения и поручительство за офицера. Её имя стоит среди расстрелянных.

— Напишите фамилию. Обе фамилии, — сказала Мария Фёдоровна, придвигая к себе бумагу. — Бич-Лубенский — из Харькова?

— Да. Я не знаю, где он находится именно сегодня. В той жизни он приехал в Крым ещё в восемнадцатом.

— Узнаем. Продолжайте, пока я пишу.

Я подождал, пока она закончила. Отчества девушки я не помнил и так и сказал. Государыня оставила после имени место, затем положила карандаш поперёк листа.

— Поручительство, — повторила она. — Вы не ошиблись? Она не прятала оружия, не участвовала в заговоре? Поручилась за человека?

— Так было написано в опубликованной записи. Остального я не знаю. Не стану придумывать ей признаний, которых не читал.

— Не надо. Этого достаточно.

Она отодвинула лист, но не убрала в папку. Мне было видно, что место возле имени осталось пустым.

— Я знаю, что убивают и без вины, Илья. Мне уже рассказали о Мише. Я видела, как Ники вошёл ко мне с этим известием. И знаю, что предназначалось его детям. Вы не должны убеждать меня, будто эти люди способны на жестокость. Но из ваших слов выходит и другое: те, кому я ещё могу помочь, погибнут, когда меня здесь не будет. Чем же вы убеждаете меня уехать? Тем, что мне самой не придётся этого увидеть? Я не смогу оставить письмо этой женщины на столе, — она коснулась перечня наставницы, — и утешиться, что вовремя покинула берег. Мне семьдесят один год. Я могу умереть и здесь, и у сестры. Если после меня некому будет ответить тем, кто привык ко мне обращаться, я это всё равно буду знать, даже за морем.

— Я не прошу бросить их. Я прошу вас не ждать, пока вам самой придётся искать человека, который разрешит выйти из дома. Сейчас вы можете написать и получить ответ. Можете попросить места для тех, кто решится ехать. Если останетесь до последнего, вам придётся договариваться уже из-под охраны. Я приду к вам и тогда. Но одного моего прихода не хватит, чтобы вывезти всех, кто будет ждать вместе с вами.

— Вы прежде и одного человека не могли вывести, а теперь сколько приехало. Не говорите мне, будто спасение Ники ничего не изменило.

— Изменило. Именно поэтому я рассказываю вам не о неизбежной гибели, а о том, чему ещё можно помешать. Эти два имени пока принадлежат живым людям. Вы захотели их записать, значит, уже что-то произошло иначе. Но я не могу обещать, что через год сумею провести сквозь войска весь город. Мы в декабре с трудом протащили несколько саней. Я потом несколько дней не мог вернуться к обычным делам. Я и сейчас не знаю всех, кому понадобится помощь.

Она выслушала, не перебивая. Мне хотелось, чтобы она ещё раз посмотрела на записанные фамилии, однако Мария Фёдоровна спросила о другом:

— А те, кто останется и признает новую власть? Не всякий ведь станет воевать. Многие хотят только работать. Их вы тоже советуете увезти?

Я не ответил сразу. Мне вспомнились люди, которые помогали нам в дороге, и хотелось назвать их. Но ни об одном из них я не знал, что случилось с ним потом.

— Подчинение не даст им надёжной защиты. В двадцать пятом году арестуют бывших воспитанников Александровского лицея. Они будут собирать деньги нуждающимся товарищам, встречаться в лицейскую годовщину, служить панихиды. Из этих связей следствие составит монархическую организацию. По делу пойдут и другие, не только лицеисты. Николая Дмитриевича Голицына расстреляют. Последний директор, Владимир Александрович Шильдер, умрёт в тюрьме. Одних отправят в ссылку, других — в лагеря. Людям придётся объяснять, почему они продолжают знать друг друга после того, как их прежнюю жизнь отменили.

— Лицей… — Она не договорила. Несколько мгновений смотрела на меня, потом спросила: — За помощь своим? Вы сейчас именно это хотите сказать?

— Помощь станет частью обвинения. Я не говорю, что никто из них не желал возвращения монархии. Но желание и заговор — не одно и то же. Касса взаимопомощи окажется уликой. Панихида по погибшим товарищам и по вашей семье тоже. Вы сами получаете просьбы от прежних служащих. Здесь вам не приходится оправдывать, почему ответили. Там придётся объяснять и письмо, и полученные деньги. Я думаю о той наставнице, которую вы приняли. Она ещё может сказать: «Я служила в Ведомстве императрицы Марии». Она рассчитывает, что вы помните её работу. А в той жизни такие слова пришлось бы взвешивать прежде, чем произнести. Я не знаю, что было бы именно с нею. Не хочу подменять её судьбу чужой. Но ваши связи, которыми вы теперь помогаете людям, могут стать опасными для получателей помощи. При этом сама нужда никуда не денется. У бывшего офицера останутся дети, вдова будет искать заработка, а её прежние знакомые не перестанут узнавать её на улице. Им придётся решать, можно ли остановиться и заговорить. Я не говорю, что все отвернутся. Многие не отвернутся — и всё равно будут бояться.

Государыня поднялась. Я тоже встал, но она велела мне сидеть. Прошла к окну, затем вернулась к столу и осталась возле своего кресла.

— Я столько раз читала отчёты, в которых человек значился неблагонадёжным. Мне объясняли, отчего его нельзя допустить к преподаванию или почему его письма следует просмотреть. Иногда я соглашалась. Вы знаете об этом не хуже меня. Я не стану изображать перед вами, будто прежде никого не преследовали. Но я спрашивала, что он сделал. И мне должны были ответить, а не просто ещё раз назвать его семью. Если вы хотите, чтобы я поняла разницу, расскажите, что там будет с человеком, который вообще не знал нас. С крестьянином. Ему обещали землю. Он её получил. Он не написал мне ни одного письма и не собирается. Что будет с ним?

Я начал с того, как после революции будут забирать хлеб для городов и армии. Рассказал о сопротивлении деревень, о голоде после войны. Но она ждала дальше, и я дошёл до конца двадцатых годов, когда крестьянам придётся отдавать хозяйство в колхоз.

— Им скажут работать сообща. Землю будут обрабатывать сообща, а скот и орудия придётся отдать общему хозяйству. Кто сопротивляется, окажется врагом переустройства. Хозяйство, которое семья собирала годами, опишут и отнимут. Тех, кого назовут кулаками, будут выселять с жёнами и детьми. Часть отправят так далеко, что сначала придётся строить себе жильё там, куда привезли. Люди поедут не потому, что нашли работу на новом месте. Их вывезут как опасных для государства. А в деревнях будут назначать хлебозаготовки и требовать зерно, даже когда после сдачи нечем кормить детей. В начале тридцатых голод охватит огромные пространства. На Украине, на Северном Кавказе, в Поволжье будут умирать миллионы. Это будет уже не военное отступление. Война, которую вы видите теперь, давно закончится.

Она слушала, стоя у стола. Когда я произнёс число погибающих, переспросила, что я считаю: умерших или тех, кому понадобится помощь.

— Умерших. Я не стану называть одно точное число для всего. Но это миллионы человеческих жизней.

— Кто будет тогда управлять? Ленин?

— Сталин. Один из нынешних большевистских руководителей. После смерти Ленина он сосредоточит власть у себя. Приказы будут идти от партийного руководства, и местные начальники будут отвечать перед ним за сданный хлеб. Когда голодные поедут искать еду в других местах, их станут задерживать.

Она села. Я помнил документ, который хотел привести, и теперь уже не стал смягчать объяснение.

— Двадцать второго января тридцать третьего года выйдет директива за именами Сталина и Молотова. Она запретит массовый выезд крестьян с Украины и Северного Кавказа. В ней будет сказано, что массовый выезд за хлебом устраивают враги власти. Тех, кто сумеет уехать на север, велят арестовывать, отделять подозреваемых в контрреволюции, а остальных возвращать домой. Представьте мать, которая выбралась с ребёнком, потому что у неё больше нет еды. Она ищет, где достать хлеб. Человек, проверяющий документы, должен вернуть её туда, откуда она бежала. Его послали именно для этого.

— И он вернёт?

— Таких людей будут возвращать. Не каждого удастся задержать. Не каждый исполнитель сделает всё, что ему приказали. Но сама женщина будет спасаться и от голода, и от распоряжения о том, где ей надлежит умирать.

Я замолчал. Мне хотелось налить себе воды, однако я не мог заставить себя прервать разговор этим движением. Мария Фёдоровна сама указала на графин. Я налил ей, затем себе и услышал, как звякнуло стекло о стакан.

— Вы рассказываете так, будто я могу всех этих людей увидеть, — произнесла она. — Я стараюсь представить. Одну женщину могу. Семью могу. Потом вы говорите «миллионы», и у меня перед глазами остаётся всё та же женщина. Я ведь не могу даже понять, сколько это матерей.

— Я тоже не могу. Поэтому и не хочу ограничиться числом. Когда мы были в дороге, нам достаточно было найти одного хозяина, который пустит переночевать. Если отказывали, мы искали другого. Не всегда получалось сразу, но я мог идти дальше и спросить ещё. У тех людей будут закрывать саму возможность уйти. Кто-нибудь тоже решит продать последнее и поехать к родным. Я помню эти дороги сейчас. Мы везли по ним детей доктора, сами через них проехали. И когда говорю вам о тридцать третьем годе, думаю, что в тех же домах станут искать человека, у которого осталось что-нибудь съедобное. Я не могу указать вам на каждое окно и назвать будущего мертвеца. Я не знаю их имён. Но не хочу и молчать о них только потому, что ни одного не представили мне при жизни. Ваше Величество, я пытаюсь спасти не только вас от будущего горя. Я хочу сохранить вашу возможность помогать. Здесь она может кончиться раньше вашей жизни.

Она выпила немного воды и поставила стакан.

— А Церковь? — спросила государыня. — Она будет молчать?

Я рассказал о закрытии монастырей. На Соловках в двадцать третьем году устроят лагерь. Туда повезут в том числе людей, которые прежде сами боролись против царской власти: эсеров, меньшевиков. Монастырские здания станут готовым местом для заключения, а море затруднит побег. Вместо паломников на остров будут прибывать партии арестованных.

— Священников будут сажать и расстреливать. Верующие станут защищать свои церкви, собирать подписи, ходатайствовать. Кому-то удастся сохранить приход, кому-то — только образ из закрытого храма. В Москве пятого декабря тридцать первого года взорвут храм Христа Спасителя. Там, где записаны имена людей, сражавшихся с Наполеоном, захотят построить Дворец Советов.

— Храм, который освятили при Саше? — спросила Мария Фёдоровна. Её взгляд задержался на образе в углу и вернулся ко мне.

— Да.

— Разберут?

— Взорвут. Я помню съёмку его разрушения.

Она не попросила её показать. Я оставил картину в памяти. Она провела ладонью по краю стола, словно искала там ещё одну бумагу, и вдруг спросила, будут ли потом строить храмы снова.

— Будут. И этот восстановят в девяностых годах. Советская власть к тому времени падёт. Государство, которое большевики создадут в двадцать втором году и назовут Союзом Советских Социалистических Республик, распадётся в девяносто первом. Я знаю, как далеко это звучит. Но вы думаете о возвращении через год или два, а в той истории счёт пойдёт на десятилетия.

— Значит, и это кончится, — произнесла она. — Тогда не говорите мне о России так, будто после них в ней никого не останется. Кто-то ведь сохранит веру. Кто-то вырастит детей и расскажет им то, что нельзя говорить в школе. Эти люди тоже мои, Илья. Я уже сказала Ники: я здесь не гостья. Если у меня не будет престола, от этого я не стану смотреть на них как на чужой народ, который плохо со мною обошёлся и теперь пусть сам знает. Вы хотите увезти меня — увезите. Только не требуйте, чтобы я сперва прокляла страну. Я не соглашусь.

— Я и не прошу вас её проклинать. Страну не уничтожат. Люди будут любить своих детей и растить их. Будут писать книги, даже такие, которые при этой власти не позволят напечатать. Они выстоят и в другой страшной войне. Я не могу рассказать вам об их жизни только через палачей. Но вы спрашиваете, что сделает власть с теми, кто ей не подчинится. И я должен договорить.

Она кивнула и придвинулась ближе к столу. Я снова увидел незаполненное место после имени Наталии и подумал, что, закончив разговор, должен буду вспомнить, что ещё знаю о девушке.

— В тридцать седьмом начнутся новые массовые аресты. В числе намеченных будут прежние белые, вернувшиеся из ссылки крестьяне, священники. И это не исчерпает всех, кого станут преследовать в те годы. Преданные коммунисты тоже окажутся обвиняемыми. Людей будут заставлять признаваться в заговорах, выдавать знакомых за сообщников. Я хочу показать вам часть одного приказа. Это изображение документа, который я помню по публикации. Я не принёс его из будущего.

— Покажите. Только так, чтобы я могла прочесть.

Над столом появился лист. Я приблизил ту часть, где были названия областей и числа. Мария Фёдоровна снова надела очки. Посмотрела на незнакомое сокращение в заголовке и потребовала объяснить.

— Народный комиссариат внутренних дел. Приказ о массовой операции. Здесь две категории. Первая означает расстрел, вторая — заключение в лагеря на восемь — десять лет. Для Крыма первоначально утвердят триста по первой категории и тысячу двести по второй. Вот московская строка: пять тысяч и тридцать тысяч. Местное начальство не имеет права само превышать эти числа. Для увеличения нужно просить разрешение. Уменьшать разрешено. Это написано здесь же.

— Где имена? — спросила она, ещё раз прочитав обе строки.

— В этой таблице их нет. Имена будут в делах и списках. Здесь заранее утверждают числа по территориям.

— До суда?

— Дела станут рассматривать особые тройки. Без обычного судебного разбирательства, без защиты, на закрытых заседаниях. Осуждённых к смерти расстреляют тайно. Семье могут не сказать ни места, ни того, что человек уже убит.

Мария Фёдоровна долго смотрела на страницу. Потом попросила убрать: прочла всё, что я показывал. Лист исчез, а она осталась сидеть в прежнем положении, с очками в руке.

— У вас голос переменился, — сказала она. — Вы мне эти числа объясняете так же, как третьего дня число мест на корабле.

— Мне приходится следить, чтобы не перепутать, — ответил я. — Я боюсь преувеличить хоть одно из них и дать вам причину не поверить остальному.

— Я не говорю, что вы лжёте. Мне страшно от того, как легко это произнести, когда всему уже дано название. Первая категория. Вторая. Я тоже читала таблицы. Там были кровати для больных, места в училище. Если написано, что мест не хватает, понимаешь, сколько ещё нужно найти. А здесь начальник прочтёт — и будет знать, сколько ему позволили убить.

Она остановилась. Я не перебивал. Впервые с начала разговора мне казалось, что именно она объясняет мне то, что я сам только что показал.

— Я хлопотала о помиловании, — продолжила государыня. — Не все просьбы удовлетворяли. Иногда я сама отвечала, что не могу вмешаться. Человек оставался за дверью, я шла к своим делам. Мне сейчас многое из этого вспомнилось. Я не знаю, что вы думаете обо мне, когда рассказываете. Но я не привыкну к этой бумаге. Не хочу привыкать. Кто будет отвечать матери, пришедшей узнать о сыне? Или и для неё дадут приказ — что именно сказать?

— И для семей будут распоряжения. В том же тридцать седьмом выйдет отдельный приказ об аресте жён людей, осуждённых как участники шпионских и диверсионных организаций. Многим из этих женщин назначат пять — восемь лет лагерей за то, что они жёны объявленных изменников. Детей распределят по учреждениям. Некоторых смогут взять родственники. Мать увезут в лагерь, и она не сможет сама пойти к ребёнку или забрать его к себе.

— Даже если она ничего не делала?

— Да. Семейная связь сама станет основанием для наказания. Не только родство с вами. Жена человека, который вчера служил этой власти, окажется в таком же положении: ей придётся отвечать за то, что была рядом с ним.

Она отложила очки. Потом поправила брошь у горла, хотя та и прежде лежала ровно. Ей понадобилось несколько попыток, чтобы расправить зацепившееся кружево. Я уже собирался помочь, но государыня справилась сама.

— В тридцать седьмом мне было бы девяносто, — сказала она. — Вы всё время рассказываете дальше. Я столько прожила?

— Нет.

— Когда я умерла?

Я знал, что этот вопрос может прозвучать. До самого конца надеялся, что она спросит о чём-нибудь другом. Государыня ждала, не отводя взгляда, и мне пришлось ответить:

— Тринадцатого октября тысяча девятьсот двадцать восьмого года. В Хвидёре. Вам было восемьдесят.

Она не сразу произнесла название дома. Повторила его тихо, с тем звучанием, которого я прежде не слышал, и посмотрела на фотографию мужа.

— Значит, в Дании.

— Да. После Англии вы поселились там. Вы умерли у себя дома, не в заключении. Возле вас в тот день были Ксения и Ольга, и ваш брат Вальдемар. Тимофей Ксенофонтович оставил об этом воспоминания.

Мне хотелось договорить, что она не осталась одна, будто это могло смягчить уже названное число. Но государыня подняла руку. Я замолчал.

— А здесь вы тоже знаете мой день?

— Нет. Вы можете прожить иначе. У вас жив сын, жива его семья. Я рядом. Я не знаю, сколько вам отпущено теперь, и не должен был бы выдавать ту дату за обещание этих девяти лет.

— Вы не выдали. Я сама спросила.

Она помолчала, затем потребовала рассказать, где её похоронили. Я назвал Роскилле. Мария Фёдоровна закрыла глаза и больше ничего не спрашивала. Тогда я сам сказал о возвращении.

— Вас перевезут в Россию. Двадцать восьмого сентября две тысячи шестого года похоронят в Петропавловском соборе, возле Александра Александровича.

— Какого года? — Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня.

Я повторил. Ей пришлось считать, и я видел, как она шевелит губами. Затем государыня произнесла:

— Семьдесят восемь лет. Почти ещё одна жизнь.

Я не ответил. Она продолжала смотреть на меня, и мне хотелось, чтобы позволила хотя бы подать ей руку. Но Мария Фёдоровна сидела прямо, обе ладони положив на подлокотники, и ещё некоторое время думала сама.

— Об этом не говорите Ники. И девочкам. О том, когда я умерла, и о погребении. Пусть это пока останется между нами. Я не хочу, чтобы теперь каждый день смотрели на меня и считали.

Я обещал. Она кивнула и наконец позволила мне сесть ближе. Когда я придвинул стул, взяла мою руку. Мне показалось, что сейчас заплачет, но глаза у неё оставались сухими.

— Девять лет, — сказала она. — Я знаю, вы не обещаете. Всё равно теперь думаю о них. За девять лет можно столько сделать. Можно увидеть, как у внучки растёт ребёнок. И всё это время я могла бы ждать, что вот ещё немного — и пора возвращаться. Письма приходили бы, я бы опять спрашивала о России. Потом стало бы трудно ходить. Вы говорите «Хвидёре», а я вижу комнату и море за окном. Я ведь уже бывала там счастливой. Теперь придётся помнить и то, что вы рассказали.

— Простите.

— Не просите сейчас прощения. Вы хотели говорить без пощады и говорили. Дайте мне решить, что с этим делать.

Она выпустила мою руку и поднялась. Подошла к фотографиям, задержалась возле маленького снимка внуков, потом вернулась к письму наставницы. Я сидел и впервые не пытался догадаться, приблизилось ли её согласие. Мне было стыдно проверять по её лицу, достаточно ли она потрясена.

— Я не умираю сегодня, — произнесла Мария Фёдоровна. — И в Англию я еду не умирать. Пожалуйста, сами это тоже запомните.

— Вы поедете? — спросил я, поднимая голову.

— Да. С Ники. Теперь слушайте меня внимательно, Илья.

Она села к столу. Голос был усталый, но мне не пришлось переспрашивать ни слова.

— Я не стану ждать, пока мой отъезд превратится в бегство, а Ксения опять откажется от места ради меня. Позову её с детьми. Скажу Ирине, чтобы они с мужем тоже думали о дороге. Остальным напишу. Кто захочет остаться, того я силой не вывезу. Но никто не должен потом сказать, будто не решался уехать, потому что я оставалась. Я сама слишком долго думала, что одним этим уже помогаю. Детям нужно помещение для занятий. Можно дать на него деньги, найти человека, который продолжит это дело. Я могу спросить с человека, которому поручила дело. Просто сидеть здесь и заставлять всех надеяться, что со мною ничего не случится, — это ещё не помощь. Я вчера слушала Ники и думала, как он будет жить без меня. О том, кто ещё не уезжает из-за меня, старалась не думать. Признавала за ними право решить, а сама знала, что решение уже принято: останутся. Мне было приятно, что меня не бросят. Вот этого я больше не хочу. Пусть Ксения думает о своих детях, а не о том, как объяснит брату, что оставила мать. А я буду отвечать за собственные обещания. И за каждую просьбу, которую ещё могу передать тем, кто в состоянии помочь. Вы не сделали мне Россию ненужной, Илья. Не рассчитывайте, что я теперь перестану спрашивать о ней, лишь бы не слышать дурного. Привозите и дурное. Только вовремя, когда ещё можно что-нибудь сделать.

Она придвинула к себе перечень наставницы и пробежала его глазами.

— Эту женщину я приму завтра. Объясню всё сама. Скажу, что уезжаю, и узнаю, чего хочет она. Если останется, мы должны закончить начатое, чтобы занятия могли идти без меня. Если решит ехать, нужно спросить, где ей можно будет работать. Я не хочу просто переместить её беду из Ялты в Константинополь. И об этих двух людях узнаем. Не для того, чтобы сказать: императрица предупреждала. Их надо найти и дать им возможность решить. Вы поможете мне с письмами?

— Помогу.

— И после отъезда?

— После тоже. Я уже обещал. Буду приходить к тем, кого мы найдём, и приносить вам их ответы.

— Вот об этом я и буду вас просить после отъезда. А Ники позовите сюда. Я сама ему скажу. До обеда он ещё успеет известить людей, которым нужно знать о перемене.

Я уже направился к двери, когда она снова позвала меня. Ей хотелось прибавить что-то к сказанному, и я вернулся.

— Ещё одно. Когда-нибудь вам захочется рассказать всё это Маше. Не потому, что ей нужно это знать, а потому, что вам самому тяжело знать одному. Не делайте этого в минуту, когда она просто хочет побыть с вами. Вы уже видели, как много можно сказать человеку за один разговор. Обратно не заберёшь.

— Я помню.

— Тогда идите. И не говорите Ники у дверей, будто привели меня в чувство. Я и прежде понимала, что отказываюсь от дороги. Теперь согласилась.

Николай был у жены. Я попросил зайти к матери и добавил, что она хочет сообщить своё решение сама. Он посмотрел на меня, затем быстро встал. Александра тоже поднялась, но я сказал, что государыня сначала зовёт сына.

Я вернулся с ним. Мария Фёдоровна ждала возле стола. При появлении Николая не стала просить сесть.

— Я поеду с вами, Ники. Если ещё можно устроить место к двадцатому, собирайте и меня.

Он остановился посреди комнаты. Мне пришлось обойти его, чтобы закрыть дверь.

— Мама… Ты решила?

— Решила. Только я хочу позвать остальных. И прежде чем говорить людям, что они могут ехать, нужно узнать, сколько мест нам дадут.

Николай подошёл и обнял её. Она договорила последние слова возле его плеча, потом замолчала и сама крепче прижала сына. Я отошёл к окну. Когда обернулся, он всё ещё держал её, а она гладила его по затылку, почти касаясь губами виска.

— Ты так долго меня просил, — сказала она. — Не заставляй теперь спрашивать, рад ли ты.

Он засмеялся сквозь слёзы и отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Слова находились плохо. Мария Фёдоровна подала ему платок, взамен взяла мой и только тогда позволила нам заметить, что плачет тоже.

К обеду о её согласии знали в обоих домах. Государыня сама сказала невестке и девушкам, а затем позвала Ящика. Казак выслушал и переспросил, едет ли она вместе с сыном. Получив ответ, улыбнулся, но сразу заговорить о приготовлениях не смог. Государыня подождала немного и сама назвала день.

— Собираться нужно, Тимофей. И предупредить тех, кто хотел ехать. Только пусть дадут имена, а не приходят на пристань с рассказом, что я всех пригласила.

Он кивнул и наконец спросил, едет ли Ксения. Государыня сказала, что пошлёт за нею сейчас. Казак вышел, уже перечисляя вполголоса, кого нужно найти прежде вечера.

Я отвёз известие Ривзу, затем Бьюкенену. Добавление пассажиров потребовало новых писем. На следующий день для Марии Фёдоровны и сопровождающих её людей подтвердили место на крейсере и приём по дальнейшему пути. С родственниками предстояло закончить отдельно: Ривз просил получить полный список прежде, чем обещать всем одну перевозку. Я привёз его просьбу и застал Ксению у матери над чистым листом. Обе сердились на Николая, который никак не мог вспомнить, у кого осталась ещё одна копия прежнего обращения.

Государыня не отложила разговор с наставницей. Я встретил её посетительниц в передней и помог найти Ящика. Младшая держала за руку мальчика. Он нёс собственный карандаш, обломанный с одного конца, и хотел непременно сам показать императрице, как пишет. Когда их позвали, бывшая наставница стала поправлять ему воротник. Мария Фёдоровна вышла к двери, дождалась, пока мальчик освободится, и спросила, что он принёс. Он сразу забыл о воротнике и протянул карандаш.

После обеда я освободился. Уорд получил от меня всё обещанное, и новых поручений на этот день не было. Продукты я оставил утром, а лечение закончил до приезда Ксении. Теперь, проходя мимо Машиной комнаты, хотел только узнать, где она, и едва не прошёл дальше, когда услышал за дверью её голос.

Она открыла сама. Увидела меня, улыбнулась и сразу взяла за руку. На столе лежало письмо к Ирине, возле него — раскрытая коробочка с нитками.

— Я сейчас допишу. Ты меня подождёшь? Только не у двери. Сядь.

Я сел и стал смотреть, как она выводит последние строки. Гранат на пальце менялся под светом окна, когда Маша передвигала лист. Она закончила, перечитала и отдала Анастасии, чтобы та прибавила своё. Потом сняла с кресла шаль.

— Пойдём ко мне? — спросил я.

— Я к тебе и собиралась. С утра всё кто-нибудь заходит и говорит, что нам нужно сделать до отъезда. Пойдём, пока не вспомнили ещё чего-нибудь.

Мы прошли несколько шагов по коридору, и Маша остановилась, чтобы коснуться моей щеки.

— Ты плохо спал?

— Немного.

— Тогда сегодня никуда не станем ходить. Мне и здесь хорошо.

В комнате я хотел сперва убрать бумаги, но она остановила меня: я уже третий раз перекладывал один конверт. Забрала его и положила на стол. Потом подвела меня к кровати, сама уселась и потянула рядом.

Некоторое время я только держал её. Мне хотелось рассказать о бабушке, однако в голове ещё звучали её вопросы. Произнести их перед Машей означало снова начать тот же разговор. Девушка подняла лицо, ожидая, что я скажу, и я признался:

— Я вчера рассказал ей много страшного. Хотел, чтобы она согласилась ехать. Она согласилась, а я всё думаю, как она потом осталась одна с моими словами.

Маша не стала сразу меня утешать. Провела ладонью по моему рукаву и спросила, говорила ли бабушка сегодня об отъезде так же уверенно.

— Ещё увереннее. Она уже распоряжается.

— Тогда дай ей распоряжаться. Мы все так хотели её увезти. Я тоже хотела. Только я бы не смогла сказать ей того, что знаешь ты.

— Я не знаю, всё ли должен был говорить.

— Ты ей солгал?

— Нет.

Маша поцеловала меня в щёку. Когда заговорила, она уже улыбалась.

— Бабушка сама тебе скажет, если рассердится. Она не станет молчать, чтобы ты не огорчился. А мне сейчас очень хочется тебя обнять. Можно, или ты опять начнёшь думать, заслужил ли?

Я рассмеялся, впервые за весь день. Маша устроилась у меня под рукой и положила голову на грудь. Я чувствовал её вес, и мне было хорошо оттого, что она не старается сидеть легче.

— Я могу тебе рассказать, о чём мы говорили, — сказал я. — Только не обо всём. Кое-что она попросила оставить между нами.

— Сейчас не надо. Потом я сама спрошу. Ты ведь не пришёл меня ни в чём убеждать?

Я покачал головой. Она поднялась, сняла шаль и положила её на спинку стула. Потом закрыла дверь и вернулась.

— Вот и побудем. Я сказала Шуре, что буду у тебя. К маме уже заходила. Больше никому ничего не обещала.

Я поцеловал её. Маша ответила неторопливо, положив руку мне на шею. От её близости мне снова стало трудно дышать спокойно, но впервые за последние дни не хотелось ускорять ни одного движения. Я целовал её щёку, уголок губ, возвращался к губам, и она улыбалась между поцелуями, не пытаясь заговорить.

Потом отстранилась и усадила меня удобнее: мы оба сидели на самом краю. Я помог ей подвинуться, подложил подушку. Маша сняла туфли и устроилась с ногами, прислонившись ко мне плечом.

— Я сегодня думала о твоей комнате в Англии, — сказала она. — О нашей, если мы уже поженимся. Там сначала всё будет чужое. Ты начнёшь спрашивать, нравится ли мне, а я буду отвечать, что нравится, чтобы ты не расстраивался. Потом сама рассержусь, потому что всё сказала неправильно.

— Ты уже заранее сердишься?

— Заранее предупреждаю. Мама говорила, что будет вспоминать своё. Я её поняла. Мне хочется уехать с тобой, но я всё равно стану скучать. Не только по Царскому. По этой комнате тоже. Здесь ты мне письмо дал. И духи. Я уже знаю, где у тебя что лежит, хотя ты сам всё время ищешь.

Она протянула руку к подоконнику и взяла белый камень с серой жилкой. Повернула его в пальцах, затем положила мне на ладонь.

— Этот не забудь. Ты его ещё тогда поднял, внизу. Когда мы первый раз… Ты помнишь, как я оставила перчатку возле воды?

Я помнил. Взял камень и снова положил на подоконник: убирать в чемодан сейчас не хотелось.

— Мне тогда казалось, что ты смеёшься надо мной, — признался я.

— Когда ты меня поцеловал?

— Ты сразу засмеялась. Я ещё ничего не умел понять.

— Я смеялась, потому что ты наконец-то это сделал. И ещё потому, что сама не знала, что делать дальше. Мне всё хотелось опять посмотреть тебе в лицо.

Она произнесла это без смущения, словно теперь могла рассказать о той Маше, не опасаясь, что я стану считать её смешной. Потом подумала и добавила:

— Ты всё время очень осторожный. Мне нравится. Только иногда я не понимаю, хочется ли тебе самому или ты просто ждёшь, чего захочу я.

Я обнял её теснее. Она посмотрела на меня, и мне пришлось ответить словами, а не новым поцелуем.

— Хочется. Больше, чем я умею объяснить. Я только боюсь сделать так, что тебе потом придётся меня останавливать.

— Иногда придётся. Мне тоже, может быть. Мы ведь оба не умеем. Только не нужно из-за этого всё время сидеть, как будто я могу разбиться.

Маша сама придвинулась и поцеловала меня. Я положил ладонь ей на талию, почувствовал, как она поворачивается ко мне всем телом, и перестал смотреть на дверь. Она не отняла руки, когда я начал целовать её шею. Потом тихо позвала по имени, и я поднял голову. Ей нужно было только посмотреть мне в лицо.

— Вот теперь я знаю, что хочется.

Она засмеялась, а я уткнулся в её плечо и смеялся вместе с нею. Мы долго не могли устроиться так, чтобы локоть не попадал на жёсткий край и подушка оставалась на месте. В конце концов Маша легла поверх покрывала и потянула меня за рукав.

Я устроился рядом. Она положила мою руку себе на пояс, придвинулась спиной и некоторое время молчала. Я чувствовал её дыхание под ладонью. Волосы щекотали лицо, и мне пришлось осторожно убрать прядь.

— Ты знаешь, чего я больше всего жду? — спросила она. — Чтобы однажды проснуться рядом и не вспоминать сразу, кто нас ждёт за другой дверью. Я люблю их всех. Но мне хочется сначала поговорить с тобой. Просто полежать и выбрать, чем мы займёмся. Не потому, что ты опять вернулся очень поздно и теперь должен отдыхать.

— Я тоже этого хочу.

— А ты о чём думаешь, когда представляешь нашу жизнь? Только не говори опять про шкаф. Я его уже сама боюсь. Столько раз напоминали, будто это самое большое моё желание.

Я рассказал о том, что представлял в последнее время. Мне хотелось видеть её за собственным столом, где можно оставить работу, не боясь, что к вечеру понадобятся места для других. Хотелось однажды попросить прочесть мне письмо, которое пришло ей от сестры, и услышать в ответ, что сперва она дочитает сама. Мне хотелось привыкнуть к её сердитому голосу и перестать думать при каждом споре, что всё испортил.

— Последнее я могу тебе и сейчас устроить, — сказала Маша, поворачиваясь ко мне.

— Знаю.

— Ты говоришь так, будто я всё время сержусь.

— Не всё время. Но иногда мне страшнее твоё молчание.

Она выслушала, уже не улыбаясь. Некоторое время водила пальцем по складке покрывала, потом подняла глаза.

— Я буду стараться говорить. Только и ты не становись сразу таким учтивым, будто мы снова едва знакомы. Меня это ужасно сердит. Я хочу поспорить, а ты начинаешь извиняться, ещё не поняв, о чём я.

Я пообещал не торопиться с извинениями. Она рассмеялась и сказала, что теперь сама пожалеет об этой просьбе. Затем прижалась ко мне, и разговор на некоторое время кончился.

Я лежал, чувствуя тепло её тела, и всё ещё видел перед собой два имени на столе Марии Фёдоровны. Мне захотелось выкинуть из памяти всё, что рассказывал вчера, хотя я знал, что не смог бы отказаться от него на самом деле. Без этих сведений я никогда не подошёл бы к Ипатьевскому дому.

Маша заметила, что я перестал её гладить. Поднялась на локте и попросила посмотреть на неё.

— Ты опять там?

— Немного.

— Тогда скажи хоть мне, что тебе сейчас нужно. Я ведь тоже могу побыть с тобой, когда тебе плохо. Ты не обязан сначала закончить всё страшное, а потом приходить ко мне уже весёлым.

Я хотел ответить и не сумел. Вчера перед государыней я почти не плакал. Мне нужно было говорить дальше, помнить, какое число назвал и чего ещё не объяснил. Теперь Маша лежала рядом, держала меня за щёку, и от этого простого прикосновения вдруг стало больно.

Она обняла меня. Я прижался лицом к её груди, поверх платья, и почувствовал под щекой её сердце. Маша гладила мои волосы, ничего не спрашивая. Мне было стыдно, что я опять заставляю её утешать меня, но стоило попытаться подняться, как она удержала.

— Полежи. Я никуда не ухожу.

Я остался. Через некоторое время смог попросить её просто говорить со мной. О чём угодно из сегодняшнего дня. Маша начала с письма Ирине. Рассказала, что написала о нашем кольце, затем вспомнила, как маленькая Ирина требовала позволить ей тоже примерить. Она собиралась в следующий раз привезти девочке ленточку, но Анастасия уже утверждала, что лучше сделать ещё одну игрушку.

Постепенно я перестал вслушиваться в каждое слово. Голос Маши был рядом, её рука лежала на моей голове, и я закрыл глаза. На столе оставались часы. Я слышал их ход, однако ни разу не поднялся посмотреть.

Когда я проснулся, она сама дремала. Одна рука затекла подо мной, и она осторожно вытягивала её, стараясь не разбудить. Я помог, приподнявшись, и Маша улыбнулась с закрытыми глазами.

— Ты спал. Я не хотела мешать.

— А сама?

— Тоже немного. Здесь хорошо.

За окном ещё было светло. Мне захотелось узнать, сколько мы пролежали, но Маша уже поворачивалась на другой бок. Я дотянулся до шали, накрыл ей плечи и устроился рядом, чтобы ей было куда положить голову. Она нашла мою руку под тканью и переплела наши пальцы. Кольцо оказалось между ними, и Маша, не открывая глаз, повернула его камнем наружу.

Глава сороковая. На борт

— Тогда и его родителей, — сказала Ирина. — Я прошу за всех, дядя. Не только за себя и маленькую.

Николай взял у неё лист. До этого она сама читала имена, стоя возле стола, а теперь осталась с пустыми руками. Ксения сидела рядом с матерью. Я пришёл забрать дополнение к списку пассажиров и рассчитывал сразу уйти, но Ирина задержала меня: ей нужно было услышать ответ прежде, чем отдавать бумагу.

— Я передам просьбу за всех, — сказал Николай. — Если для них подтвердят места, пусть собираются вместе с вами.

— Феликс тоже?

— Ты ведь его записала.

Он ещё раз пробежал глазами лист и отдал мне. Ирина не отошла. Несколько мгновений смотрела на дядю, потом спросила, может ли сказать мужу, что он больше не сердится.

— Нет, дорогая. Этого я не говорил.

Ирина опустила глаза. Николай подвинул к ней стул, но сам остался стоять возле стола. Она села, сцепив руки на коленях.

— Я не хочу возобновлять с ним тот разговор. Но мы собираемся в дорогу, и ты спрашиваешь, можно ли ехать твоему мужу. Я не потребую от тебя оставить его на берегу. Скажите, что прошу приготовить места для всей вашей семьи. Остальное пусть пока останется как есть.

— Я так и передам, — ответила Ирина. — Он сам спрашивал, сможешь ли ты быть с ним на одном корабле. Я боялась отвечать за тебя. Спасибо, дядя.

Ксения подошла к дочери и положила ладонь ей на плечо. Мария Фёдоровна попросила Ирину дописать сведения о прислуге, которую Юсуповы собирались взять с собой. Княгиня тотчас потянулась к бумаге: ей хотелось закончить сейчас, пока не вспомнили о других делах.

Было двенадцатое января. Ксения решила ехать с пятью младшими сыновьями. Муж и Андрей с женой уже были за границей, и она послала им известие о своём отъезде. Теперь Василий каждый день приходил к Алексею обсуждать корабль. Остальные собирались в Ай-Тодоре и привозили к бабушке то, чему не нашли места в своих вещах.

Мария Фёдоровна принимала всё меньше посетителей, но писала больше прежнего. При мне она закончила ответ Ольге, своей младшей дочери, которая оставалась с мужем на юге России. Государыня просила её подумать о дороге и сообщить, как к ней можно надёжно передать следующие письма. Мне она дала прочесть только последнюю страницу, с поручением узнать адрес. Сложила остальные сама и убрала в конверт.

К пятнадцатому для всех внесённых в окончательный список подтвердили и перевозку из Ялты, и дальнейший приём. Ривз передал, что крейсер придёт к назначенному дню. Ксения прочла ответ дважды, затем уехала собирать своих окончательно. Ирина привезла маленькую попрощаться с домом, где та уже привыкла получать игрушки. Девочка ходила из комнаты в комнату, собирая подаренное ей, а когда мать позвала одеваться, потребовала остаться здесь до корабля.

Бывшая наставница решила пока не уезжать. Для занятий нашли помещение, Мария Фёдоровна оплатила его вперёд и попросила присылать отчёт прямо ей. Когда женщина начала благодарить, государыня спросила, хватило ли приготовленных тетрадей. Пришлось признаться, что детей оказалось больше, чем сначала рассчитывали. Она рассердилась на Ящика, который принёс первый расчёт, потом сама перечитала его и заметила, что ошиблась: о дополнительных местах было приписано внизу.

— Завтра привезут ещё, — сказала она. — И не ждите, пока всё кончится, чтобы написать. Я буду далеко, но письмо до меня дойдёт.

Запросы о Бич-Лубенском и Наталии Блиндеман она оставила тем, кто мог искать через Красный Крест. Ответа, который позволил бы мне самому прийти к обоим, ещё не было. Мы условились, кому передадут сведения. Государыня записала этот адрес вместе с адресом наставницы и вложила лист в папку, которую собиралась держать при себе в дороге.

В эти дни я отвёз семье новые письма из Екатеринбурга. Сторожев расспрашивал обо мне самом: о крещении я написал ему раньше, теперь он хотел услышать. Когда я назвал Боткина своим восприемником, священник улыбнулся и сказал, что рад этому выбору. Потом спросил о Маше. Я рассказал о помолвке, всё ещё смущаясь, что говорю о ней так запросто, без прежних оговорок.

— Я помню, как она за сыном государя смотрела, — сказал отец Иоанн. — Ему что-нибудь подать, поправить — она уже рядом. А самой всё хотелось к окну. Там ведь и через стекло ничего не было видно. Вы передайте ей от меня поздравление. Обоим вам счастливого пути.

Он проводил меня до калитки. Сказал, что теперь будет ждать известия о посадке, и я обещал прийти. Отец Иоанн задержал меня ещё на минуту, чтобы передать письмо Лобановых. В нём спрашивали, не забудем ли мы написать уже из Англии. Я положил конверт к остальным, зная, что Николай захочет ответить сам.

Из Екатеринбурга я отправился в Сверчково. Леонид встретил меня во дворе, в большой шапке, надвинутой на уши. Он хотел сам показать, что сделал для дров новый навес, но мать позвала в дом прежде, чем мы дошли до него. За столом лежало начатое письмо Харитонову.

— Я ещё не кончил, — сказал Лёня. — Вы подождёте? Только поешьте сначала. А то Мама опять станет браниться, что пришли и убежали.

Евдокия Николаевна уже доставала посуду. Её сын принял у меня записку повара и стал читать вслух, иногда улыбаясь прежде, чем мать узнавала причину. Харитонов благодарил за прежнее письмо и сообщал о приезде своих. Про морскую дорогу написал подробно, сколько знал сам. Лёня дочитал до конца и спросил, будут ли дети всё время рядом с ним на корабле.

— Будут. И в Англии жить хотят вместе.

— Вот хорошо. А то он нам всё про своих рассказывал, сам их не видел. Я тогда думал: приедет к ним, сразу станет проверять, кто как ест. Правда стал?

Я рассказал о Кирилле за общим столом. Мальчик смеялся, слушая, и сам подражал повару, пока мать не напомнила, что тот его всему научил. Лёня ответил, что знает, и всё-таки дописал о пирожном, которое попробовал испечь дома.

На дорогу он дал мне письмо для Алексея. На конверте имя было выведено особенно старательно. Я убрал его, а мальчик пошёл провожать за ворота, хотя мать потребовала сначала надеть рукавицы.

— Вы потом тоже сюда сможете приходить? Из Англии?

— Смогу. Когда доберёмся, расскажу, как всё прошло.

— А рисунок корабля привезёте? Бэби пусть сам нарисует, он любит. Только не забудьте попросить, он ещё не знает, что я хочу.

Я обещал. Лёня засунул руки в рукавицы и посмотрел на меня, уже не находя, что ещё сказать. Я обнял его. Он сперва неловко похлопал меня по спине, а потом прижался крепче.

— Ивану Михайловичу скажите, я пишу. И ещё напишу. Он в первый раз говорил, чтоб разборчиво, я теперь стараюсь.

Я отошёл по дороге. Лёня вернулся к воротам и придержал створку для матери, которая несла ведро. Они вошли вместе. Я ещё слышал, как она спрашивает, зачем он опять вышел без шарфа, когда передо мной оказался совсем другой двор.

Лёнин конверт я вручил Алексею самому. Мальчик прочёл и сразу потребовал бумагу. После просьбы о рисунке стал спрашивать меня, как выглядят трубы у «Кентербери». Я ответил, что скоро он рассмотрит их лучше меня, и передал Ривзу его прежний вопрос: откуда на палубе будет удобно смотреть на берег. Лейтенант обещал показать место после посадки.

Шестнадцатого я закончил расчёт с Уордом. Ежедневные посещения мы приостановили на время морского пути. Он ещё раз спросил, когда ждать меня для разговора с Мерсером, и согласился не назначать дня, пока я сам не сообщу о приезде.

Бьюкенен оставил мне письмо для человека, который встретит нас в Константинополе. Всё необходимое уже было передано, но сэр Джордж хотел, чтобы и у меня на руках осталось подтверждение. Я убрал его отдельно от своих счетов, как научил Трупп.

— Следующее известие о семье пришлёте с корабля, — сказал Бьюкенен. — Мне будет приятно наконец написать, что вы действительно вышли в море.

— Я приду сам, когда смогу оставить их ненадолго.

— Тогда до встречи. На этот раз вам предстоит добираться вместе с ними. Постарайтесь и сами немного посмотреть на море.

Я пожал ему руку. Из дома выходил тем же путём, которым приходил столько раз, и у ворот машинально достал часы. Спешить обратно не требовалось. Я немного прошёлся, потом вернулся в Харакс и нашёл Машу в нашей комнате — так она уже начинала называть ту, которую отвели мне.

Она сидела у окна, поджав под себя ногу. Перед ней лежала моя тетрадь с расходами, а рядом — рисунок Глеба, сделанный в новогоднюю ночь. Маша хотела придумать, как довезти его, не согнув. Я предложил вложить в папку художника, но ей хотелось держать лист у нас.

— Я возьму доски, которые он оставил. Только не такие тяжёлые. Мне нравится доставать и смотреть, где мы сидим.

Я наклонился к ней и посмотрел на рисунок. Маша была повёрнута чуть в сторону, а я смотрел на неё. Глеб так и оставил. Она положила ладонь поверх нарисованных коленей и подняла лицо.

— Ты сегодня вернулся рано.

— Я закончил. Больше работы не брал.

Она улыбнулась. Я поцеловал её прежде, чем она успела спросить ещё о чём-нибудь, а когда отстранился, Маша положила руки мне на плечи и удержала возле себя.

— Ещё.

Я поцеловал её снова. Она поднялась, и мне пришлось обнять её за талию, чтобы нам было удобнее стоять так близко. Маша сама повернулась ко мне, провела ладонью по моим волосам и притянула к себе. От этой уверенности у меня закружилась голова. Я чувствовал, как она улыбается возле моих губ, а потом уже не улыбалась и целовала так, что мне не хотелось ни на мгновение отрываться.

Я отвёл её от стола, где мы задевали локтями край папки. Маша пошла вместе со мной, не выпуская руки, и села на кровать. Я опустился рядом. Она потянула меня за лацканы. Я снял пиджак, и Маша отбросила его на стул, не глядя, как он ляжет. Затем сама расправила сбившийся галстук и медленно вытянула конец из узла. Он остался у неё в руке. Девушка положила его поверх пиджака и поцеловала меня возле воротника, прежде чем снова обнять. Сквозь рубашку я почувствовал её ладонь между лопатками.

Мне хотелось смотреть на неё и целовать одновременно. Маша отстранялась ровно настолько, чтобы встретиться со мной глазами, а затем сама возвращалась к поцелую. Я обнял её теснее и провёл ладонью по спине. Она прижалась щекой к моей щеке и некоторое время сидела так, крепко держа меня за плечи.

— Вот так, — прошептала она. — Подержи меня.

Маша сама пересела ко мне на колени. Обняла за шею и поцеловала в уголок рта. Я поддерживал её под спину, а она устроилась боком и положила голову мне на плечо. Девушка перестала улыбаться и медленно коснулась губами моей щеки. Я закрыл глаза, чувствуя, как её волосы касаются лица. Она сама находила, где поцеловать, а я только держал её и подставлял лицо.

Шпилька ослабла. Маша вытащила её, затем ещё одну и положила на подушку. Волосы легли на плечо, закрыв часть её лица. Я отвёл их ладонью. Она не стала помогать, только смотрела на меня, пока я освобождал щёку и ухо. Под волосами кожа была тёплой. Я наклонился и поцеловал её под ухом, а затем ниже, возле самого ворота. Маша чуть запрокинула голову, открывая мне шею.

Она обняла меня крепче и произнесла моё имя так тихо, что я скорее почувствовал его возле виска, чем услышал. Я поднял голову, и Маша сразу нашла мои губы. Её пальцы лежали у меня на затылке. Она целовала настойчиво, прижимаясь ко мне всё теснее, и я отвечал ей с такой же жадностью. Когда мы наконец отстранились, Маша провела пальцем по моим губам и опять наклонилась ко мне. Я успел только сказать её имя.

Мы легли рядом. Маша устроила голову на моём плече, но почти сразу повернулась лицом ко мне. Я провёл рукой по её волосам, рассыпавшимся на подушке. Она поймала мою ладонь и поднесла к губам. Потом оставила у своей щеки, не давая убрать. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга совсем близко. Я различал каждую ресницу, маленькую неровность у края губ, которую прежде не замечал.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Она ответила без слов, обняв меня и потянув к себе. Я целовал её долго. Когда отрывался, чтобы перевести дыхание, Маша оставалась рядом, касаясь губами моего лица. Мне больше не хотелось запоминать, как именно она выглядит. Я мог смотреть сколько угодно и каждый раз замечал другое.

Потом она засмеялась, потому что я запутался рукой в её волосах. Помогла высвободить пальцы и сама положила их себе на талию. Я притянул её ближе, а она устроилась так, чтобы моё плечо не давило ей под шею. Мы опять целовались. Слова о любви возвращались сами, и Маша всякий раз отвечала, будто слышала их впервые.

Когда она наконец положила голову на подушку, глаза у неё блестели. Я лежал напротив, придерживая её ладонь у своего лица. Она медленно погладила меня большим пальцем по щеке. Я поцеловал его, и Маша улыбнулась, не поднимая головы.

В комнате становилось темнее. Маша придвинулась ко мне и несколько минут лежала, касаясь лбом моего лба. Потом сама нашла мои губы. Я гладил её волосы, пока она целовала, и, когда мы наконец отстранились, она ещё держала меня за ворот рубашки.

— Моя, — сказал я ей негромко.

Маша улыбнулась и кивнула, как будто я ответил на её вопрос. Она прижала мою ладонь к щеке, а другой рукой обняла меня. Я прижался щекой к её щеке и так остался, чувствуя, как она неторопливо гладит меня по волосам.

К восемнадцатому в доме стало непривычно пусто. В гостиной убрали ёлку, и в углу вдруг оказалось слишком много места. На ковре ещё находили хвою. Алексей собрал уцелевшие звенья своей бумажной цепи, хотел выбросить смятые, но Анастасия забрала всё. Кошелёк уже вмещал столько доверенного ей, что она перестала спрашивать, поместится ли ещё одна вещь. Она просто решала, что нужно оставить при себе.

Харитонов укладывал продукты отдельно от тяжёлого багажа. В его чемодане оставалось место для запаса на дорогу, и я продолжал каждое утро давать то, что он просил. На корабле нас собирались кормить, но повар хотел иметь своё для детей. Евгения Андреевна проверила, где он держит посуду, а затем забрала небольшой пакет себе: ей было удобнее достать нужное без него.

Когда я зашёл к ним, она снимала с окна привезённую из Тобольска занавеску. Катя держала край, чтобы не уронить на пол. Комната за тканью показалась сразу холоднее, хотя печь была натоплена.

— Уже снимаете? — спросил Харитонов, появившись у двери.

— Сложу, чтоб не забыть. Я в Алуште всё боялась, что узел остался на другой подводе. Сюда довезла, теперь дальше повезу.

Она расправила занавеску на кровати. Муж помог сложить. Они долго не могли совместить края, потому что каждый тянул к себе, а потом оба засмеялись и наконец договорились, кто будет держать неподвижно.

У Боткина стояли собранные ящики. Глеб оставил наверху папку с последними работами. Доктор открыл её, выбирая, что ещё посмотреть до отправки, а сын не торопил. Когда отец взял новогодний рисунок, Глеб пояснил, что это только второй набросок. Первый мы с Машей забрали себе.

— Тогда и этот оставь мне, — попросил Боткин. — Ты ведь здесь сам почти поместился. Я тебя на том рисунке всё искал.

— Кто-то должен рисовать.

— Знаю. Только мне хочется помнить и тебя в той комнате.

Глеб обещал дописать себя с краю. Доктор закрыл папку и поставил ближе к своим вещам. Я рассказал ему, как в Лондоне благодарили за присланное описание здоровья. На борту приготовили место для обоих больных, а судовой врач получил все сведения заранее. Боткин выслушал, затем сам спросил о моём самочувствии. Я сказал, что сплю хорошо.

— Маша сказала, что ты стал лучше спать, — заметил он. — Видно, успел немного отдохнуть.

Я почувствовал, как краснею, и доктор сделал вид, что занят завязкой на папке. Потом попросил занести её дочери: Татьяна знала, в какой чемодан укладывать такие листы. Я унёс, всё ещё улыбаясь собственному смущению.

Девятнадцатого мы были на Крещенской службе. Отец Дмитрий дождался, пока остальные выйдут, и передал мне выпись о крещении. Я развернул её возле дверей. Под датой крещения стояло моё имя. Я прочёл ещё раз, хотя видел, что отец Дмитрий записал всё верно, и попросил Боткина сохранить бумагу у себя до посадки.

Священник спросил, не забыли ли мы с Машей поговорить о венчании. Я ответил, что хотим после приезда. Точного дня ещё не выбрали, но оба уже просили родителей не откладывать надолго.

— Тогда напишите. Я буду рад знать, когда это случится.

— Я сам приду, если вы останетесь здесь.

— Останусь. Дочь моя здесь, прихожане тоже. Только перед первым посещением загляните домой: я ведь не каждый день в этой церкви.

Он благословил меня. Я поцеловал его руку и задержался, хотя уже всё сказал. Отец Дмитрий понял, обнял и попросил передать привет Бьюкенену, которого знал лишь по нашим рассказам. Я пообещал, а у выхода вспомнил, что и сейчас забыл спросить его дочь, понадобится ли им что-нибудь после нашего отъезда. Она сама стояла в притворе и помогала закрыть ящик с церковными свечами.

Мы поговорили там же. Она попросила пока ничего не привозить, только изредка заходить. Я запомнил, в какие часы они обычно бывают дома. За дверью Маша ждала меня с Татьяной. У обеих на волосах блестели капли, принесённые ветром с деревьев.

В Хараксе ещё ждали окончательного извещения с моря. К вечеру оно пришло: крейсер будет у Ялты утром, высадка людей на берег для встречи пассажиров назначена заранее. Выезжать нам надлежало после отдельного сообщения от Ривза, что шлюпки поданы и всё готово.

Николай выслушал, затем попросил Труппа проверить, не унесли ли в багаж книги, которыми сын собирался пользоваться в дороге. Камердинер показал отдельный свёрток. Алексей пришёл за ним сам и, прежде чем взять, заглянул внутрь. На этот раз рядом с учебниками лежало письмо Леонида.

Вечером Ирина привезла последние сведения о своих. Она не стала заходить к Николаю, а отдала бумаги матери и прошла к девушкам. Я видел, как Маша встретила её у дверей. Обе говорили тихо, но вскоре Ирина засмеялась: Анастасия хотела знать, в какой именно шляпе Феликс собирается ехать. После знакомства с Глебовым зайцем младшая при всяком удобном случае пыталась найти ему настоящего двойника.

Шура попросила меня достать из окна застрявшую верёвку: на ней сушили что-то после стирки, а теперь никак не могли снять. Я помог. В комнате у девушек уже стояли пустые комоды. Маша вынула из нижнего ящика забытый напёрсток и отдала Анне Степановне. Демидова поблагодарила, но тут же спросила, не её ли это, Машин.

— Мой у тебя, — ответила Маша. — Мы ещё в декабре поменялись.

Они сравнили и рассмеялись. Ни одной не хотелось возвращать привычный. Анна предложила оставить как есть и занялась застёжкой своей сумки. Маша надела напёрсток, ещё раз посмотрела на него и убрала к работе.

К себе я вернулся, когда коридор почти опустел. Маша помогла мне сложить оставшееся. Флакон духов она уже спрятала в свой чемодан, а мои письма держала отдельно. Я видел их толстую пачку и всё удивлялся, сколько бумаги мы успели исписать, живя через несколько дверей.

Белый камень с серой жилкой она сама положила мне в карман пальто. Проверила, не провалится ли за подкладку, и убрала руку. Больше она его не доставала. Рисунок Глеба мы зажали между тонкими дощечками и перевязали. Маша написала снаружи «Илье и Маше», а ниже поставила дату рисунка. Я придержал доски, пока она затягивала узел.

Я не мог уснуть, хотя лёг вовремя. В доме ещё передвигали что-то, изредка проходили по коридору. Я узнал шаги Николая. Он остановился возле комнаты сына, открыл дверь и вошёл. Позднее услышал, как вышел, но заснул прежде, чем он вернулся к себе.

Двадцатого января меня разбудил Трупп. Ривз прислал человека: корабль стоял на рейде, береговая комната приготовлена, можно выезжать. Я оделся, оставил Харитонову запас на дорогу и пошёл к Алексею. Завтрак мальчику принесли в комнату. Он сам разломил булку, отдал мне половину, а после лечения попросил не уходить, пока отец не принесёт пальто. Я сел возле его стула, и мы доели вместе.

Николай сам помог сыну одеться, а потом долго искал перчатку, которую держал под мышкой. Алексей заметил первым. Оба засмеялись, и я наконец мог выйти к остальным.

Александра уже сидела в передней. Анна Степановна укрыла ей ноги, пока ждали экипаж. Мать всё спрашивала о дочерях, и каждая по очереди подходила сказать, что готова. Когда пришла Маша, Александра задержала её возле себя, поправила воротник и поцеловала.

Мария Фёдоровна спустилась последней из своей комнаты. Несла маленькую сумку, которую не отдала Ящику, и остановилась у двери в гостиную. Там почти всё осталось на местах. Унесли только то, что принесли с собой и что хозяйка позволила взять. Она постояла, глядя на пустой угол, где была ёлка, потом повернулась к нам.

— Все готовы? Ники, пусть Аликс едет первой. Я сейчас попрощаюсь и пойду за вами.

Люди, остававшиеся в доме, ждали у крыльца. Государыня говорила с каждым. Иногда я слышал имя, которого прежде не знал, хотя видел этого человека не один месяц. Одну женщину она спросила о муже, у другой приняла письмо. Когда ей принесли последние ключи, Мария Фёдоровна отдала их управлявшему домом и попросила запереть её комнату после того, как вынесут сумку с книгами.

Я поднялся за своим багажом. На столе, где стояла моя чернильница, осталось маленькое тёмное пятно. Я провёл по нему пальцем, хотя знал, что уже не сотрётся. На подоконнике не было камня. Штора шевелилась у неплотно прикрытой рамы, и я подтянул створку, хотя прежде никогда не замечал, как через неё тянет.

Маша вошла за мной. Взяла папку с рисунком, которую мы условились не отдавать с ящиками, и остановилась возле кровати. Я ждал, пока она сама повернётся. Девушка провела ладонью по спинке стула, затем подошла ко мне и поцеловала без слов.

Мы вышли вместе. В дверях Маша оглянулась ещё раз, и я тоже посмотрел. После того как она унесла папку, там почти ничего не осталось от нашей комнаты. Я закрыл дверь обычной ручкой и пошёл следом.

Во дворе Харитонов пересчитывал детей. Евгения Андреевна уже усадила младшего и сердито объясняла, что он считает одних и тех же дважды. Повар дождался, пока Катя позовёт из-за экипажа Кирилла, и только тогда согласился, что все на месте.

Гиббс помогал Шуре устроить чемодан. Пьер стоял возле девушек и принимал собак по очереди, пока те садились. Ортипо упиралась, не желая подниматься, и Татьяна наконец сама взяла её. Джимми с самого начала держали на руках. Джой сел возле Алексея и смотрел на всех с таким вниманием, будто отвечал за порядок не меньше взрослых.

Ящик подошёл ко мне спросить, у кого последний экземпляр списка. Я показал карман, и он кивнул. Потом ушёл к экипажу Марии Фёдоровны. Я сел рядом с Машей, оставив папку между коленями. Ольга устроилась напротив и взяла её у меня: так было меньше опасности помять на ухабе.

От ворот отъехали не сразу. Николай ещё раз вышел пожать руку человеку, который провожал, а Александра смотрела на дом из экипажа. Когда тронулись, Маша придвинулась к окну. Я видел отражение её лица в стекле и белеющую дорожку, по которой мы столько раз возвращались после прогулки.

За поворотом дом скрылся. Маша не отодвинулась сразу. Ольга потянулась поправить у неё край пальто, зажатый дверцей, и сестра наконец повернулась к нам. Некоторое время обе молчали. Потом старшая спросила, далеко ли уже видно крейсер.

Мы увидели его с дороги. Серый борт казался невысоким на фоне большого пространства воды. Дым стоял над трубами, а ближе к берегу двигалась маленькая лодка. Маша нашла мою руку под полой пальто. Я сжал её пальцы и так держал до Ялты.

У портовой конторы стояли экипажи из Ай-Тодора. Ксения уже приехала и сама показывала сыновьям, куда нести вещи. Ирина встретила девушек у дверей, с ребёнком на руках. Маленькая спросила, где Настя, и сразу попросила новую собаку: старую няня упаковала слишком глубоко.

Феликс стоял возле родителей. Когда подъехал Николай, князь снял шляпу. Государь ответил коротким поклоном и пошёл помогать жене. Ирина посмотрела на обоих, затем сама повела мать к Александре. Больше никто ничего не объяснял.

Чистов дождался, пока я освобожусь, и показал комнату. Печь жарко топилась, стол отодвинули к стене. Привезённое кресло уже стояло так, чтобы Александре не дуло от двери. Она села, поблагодарила и сразу спросила, можно ли снять тяжёлое пальто, пока ждёт. Ривз ответил, что времени хватит.

Ящик расплатился с возчиками. Один ещё чего-то ждал, мял шапку, затем попросил поблагодарить государыню: его жене помогли после болезни. Казак подвёл его к Марии Фёдоровне. Она выслушала, спросила, как жена теперь, и я увидел, что человеку стало легче отвечать на вопрос, чем продолжать приготовленную речь.

Первыми на корабль отправили часть багажа. Трупп ушёл с ним. К следующему рейсу приготовились учителя, дети Боткина и Харитоновы. Гиббс задержался перевести Чистову вопрос матроса, затем пошёл к воде вслед за Жильяром и Шурой. Я смотрел, как Пьер подаёт Теглевой руку. Она ответила что-то, и оба засмеялись, прежде чем он помог ей перешагнуть борт. Ещё одним рейсом отправились Ксения с сыновьями и Юсуповы.

Я знал, что увижу их на корабле совсем скоро, но всё равно остался смотреть вслед, пока Ксения не отплыла далеко от пристани. У причала стояли и те, кто просто пришёл посмотреть. Чистов иногда отвечал на вопрос из толпы. Одна женщина просила узнать о проезде в Одессу. Он назвал контору и улицу, повторил медленнее, пока она записывала. Женщина ушла вдоль набережной, придерживая шляпу от ветра, а я вернулся к нашим.

Бывшая наставница пришла с младшей помощницей и мальчиком. Мария Фёдоровна сама позвала их в тёплую комнату. Ребёнок хотел отдать рисунок, приготовленный для неё, но не мог достать из-под пальто. Государыня помогла расстегнуть пуговицу и приняла сложенный лист. Потом спросила у женщин, открыли ли занятия.

— Открыли, Ваше Величество. Вчера уже восемь человек пришло.

— Вот и напишете, как пойдёт дальше. Илья знает адрес. Я буду ждать.

Она спрятала рисунок к письмам. Мальчик посмотрел на сумку, удостоверяясь, что его работу берут с собой. Когда государыня протянула руку старшей, та наклонилась и вдруг заплакала. Мария Фёдоровна подняла её, поцеловала в щёку и ещё немного держала за локоть, пока женщина не смогла отойти.

Ривз вошёл сказать, что для оставшихся подали катер. Александра уже надела пальто. Боткин вернул мне выпись о крещении, которую хранил со своими бумагами, и я убрал её во внутренний карман. Доктор проверил, удобно ли Александре застёгнуто у шеи, и помог ей подняться. На корабле приготовили кресло для переноса по трапу, если у неё не хватит сил. Она знала об этом заранее и теперь только попросила, чтобы возле неё всё время был муж.

— Я буду рядом, — ответил Николай.

Алексей встал с другой стороны матери. Ему хотелось подать ей руку, но доктор попросил прежде пройти самому. Мальчик послушался. Мария Фёдоровна пошла следом за ними с Ящиком. Я остался с дочерьми и последними свёртками.

У воды стало холоднее. Ветер тянул полы пальто, на мокром камне скользили подошвы. Матросы придерживали катер, пока пассажиры спускались. Один из офицеров коротко попросил не торопиться и смотреть на него, когда он скажет шагнуть. Александра кивнула, взялась за предложенную руку и сошла. Николай уже стоял внизу. Поддержал её, затем помог устроиться на приготовленном месте.

Алексей спустился сам. Лишь на последней ступени позволил матросу поддержать себя под локоть. Он обернулся к бабушке, довольный тем, что всё получилось, но ничего не сказал. Мария Фёдоровна прошла следом, внимательно глядя под ноги. Ящик сел возле неё, положив к её ногам небольшой дорожный мешок.

Девушки подавали друг другу сумки. Анастасия не позволила забрать Джимми незнакомому матросу и передала его Ольге, пока перебиралась сама. Татьяна уже сидела с Ортипо. Джой оказался возле хозяина и не сводил глаз с движущейся воды у борта.

Маша спустилась передо мной. Села ближе к корме и приняла нашу папку. Я подал матросу свою сумку, поблагодарил Чистова, оставшегося на ступенях, и занял место рядом с нею. Ривз сверился с последними строками списка. Я подтвердил, что оставшихся пассажиров больше нет, и он приказал отходить.

Камень начал отдаляться. Чистов поднял руку, и я ответил ему. За ним стояли женщины, которых приняла государыня. Мальчик тоже махал, только не платком, а своей шапкой. Помощница пыталась заставить его надеть её, и я видел, как он на мгновение спрятал руку за спину, не соглашаясь.

Николай сидел лицом к берегу. Александра положила ладонь ему на рукав и тоже смотрела туда. Маша подалась ко мне, чтобы не заслонять отцу вид. На её ресницах блестели маленькие капельки. Я не стал спрашивать, от ветра ли она плачет.

Мы шли к кораблю, но город оставался близко. Я различал окна ближайших домов и ветви деревьев вдоль дороги. Я пытался отыскать место, откуда мы приехали, и не смог. Теперь берег выглядел иначе. Ольга указала на колокольню, и сёстры повернулись вместе с нею.

Крейсер рос перед нами. Стали видны отдельные лица наверху и наклонный трап, спущенный вдоль борта. Возле нижней площадки катер качнуло, и матросы приготовились принять концы. Я машинально обнял Машу за плечи. Она осталась под моей рукой, крепко прижимая папку к коленям.

Наверху стояла Ксения. Увидела нас, помахала матери и отошла, освобождая проход. Я различил Труппа возле ящиков, затем Харитонова. Повар держал младшего на руках, а Кирилл тянулся к ограждению, пока Катя не вернула его к себе.

Для Александры спустили приготовленное кресло. Катер удерживали у нижней площадки, пока она пересаживалась с помощью мужа и матросов. Моряки подняли его за ручки и понесли по трапу. Николай шёл сразу за ними, а выше его уже ждал доктор: он поднялся первым проверить, куда перенесут кресло. Я смотрел снизу, пока их не приняли на палубе, и только после этого услышал вопрос Ривза, обращённый ко мне.

Нужно было попросить девушек подождать, пока освободят верхнюю площадку. Я передал. Анна Степановна поднялась, не выпуская сумку с вещами Александры. Наверху у неё приняли ношу, но она задержалась, пока не услышала, куда её понесут.

Алексей встал. Я хотел предложить руку, однако он уже держался за перила. На первой ступени оглянулся. Жильяр ждал наверху, и мальчик улыбнулся ему, затем пошёл, тщательно переставляя ноги. На середине остановился перевести дыхание. Никто не торопил. Николай подошёл к верхнему концу трапа и остался ждать сына.

Когда Алексей дошёл, отец обнял его за плечи. Мальчик что-то сказал, глядя назад, и Николай коротко рассмеялся. От ветра я не услышал слов. Зато видел, как оба повернулись к Александре: она сидела уже на палубе и смотрела на них, не отрываясь. Пьер принял у матроса Джоя и подвёл его к мальчику.

Мария Фёдоровна поднялась с Ящиком. На последней ступени задержалась и обернулась к берегу. Ксения подошла, но не тронула её. Государыня стояла прямо, удерживая край пальто. Она смотрела поверх наших голов на город и не двигалась, пока Ящик не подошёл к ней вплотную. Потом сама подала дочери руку и шагнула на палубу.

Девушки шли одна за другой. Ольга приняла у Анастасии собаку уже наверху. Татьяна несла Ортипо, прижав её к пальто, и возле верхней площадки сама попросила матроса поддержать. Маша поднялась вслед за нею, держа папку под мышкой. Я остался на нижней площадке, пока мне подавали сумку.

Когда поднял голову, она уже была наверху. Из-под шляпы у неё выбились волосы, ветер отводил их от лица. Маша отдала рисунок сестре и повернулась ждать меня. Я начал подниматься.

На ступенях оставались мокрые следы. Трап чуть двигался под ногами, и я крепче взялся за холодный поручень. Справа была вода, за спиной — берег. На середине я оглянулся. Отсюда уже не различал лица мальчика, махавшего нам шапкой. Вдоль мола стояли люди, и кто-то всё ещё держал поднятую руку.

Наверху позвала Маша, и я повернулся к ней. За её плечом Николай поправлял плед на коленях жены, а Бэби стоял возле них и смотрел на берег. Мне больше не нужно было представлять его на ногах.

Маша протянула руку над последней ступенью. Я взял её ладонь, тёплую под перчаткой, и почувствовал, как она крепко сжала мои пальцы. Потом шагнул к ней на палубу.