Враново перо

Глава 1. Вор

В кромешной тьме не было иного света, кроме того, который исходил от красного камня в ладони Врана. Алые всполохи загорались, гасли и вновь вспыхивали в ритме сердца. “Тук. Тук-тук”, – билось в ушах, хотя камень не издавал ни звука. Он не был настоящим сердцем, но и это было лучше, чем ничего. Каждая тёмная пауза наполняла страхом – Вран слышал, как во мраке шепчутся невидимые тени. С каждым мгновением тьмы их голоса звучали жутко близко, а во всполохах света можно было рассмотреть чёрные бесплотные хвосты, ныряющие в непроглядный мрак за гранью крохотного светлого пятна.

Вран знал: нельзя думать о том, что будет, если камень потухнет. Страх делает свет камня слабее, и тени чуют страх. Но как приказать собственным мыслям?

Здесь почти не было звуков, кроме этого проклятого шёпота. Да ещё каурая в поводу равнодушно переставляла ноги, и из-под её копыт доносился глухой стук. Невесело бряцала узда.

В пятно света от камня то попадала пожухлая трава, то голая земля, от которой поднимались облачка лёгкой пыли, оседавшие на сапогах белой взвесью. Без звёзд и луны на небе не ощущался ход времени, поэтому Вран не мог сказать, как давно он уже в Потусторонье. Он даже не мог точно определить, когда именно оказался здесь. Сперва он ехал по Скверному лесу, потом наступила темнота. Казалось – ночь, однако такой непроглядной ночи в мире живых не бывает.

Новый звук заставил прислушаться: что-то изменилось. Журчала вода, но так тихо, будто бы она опасалась неосторожным плеском нарушить тишину этого места. Через несколько шагов обнаружился ручей. Назвать его так можно было с большой натяжкой, но иного определения для этой тонкой грязной струйки у Врана попросту не было. Ручей оказался как раз поперёк пути, и хотя здесь не было ни троп, ни дорог, Вран знал, что это не случайно. В Потусторонье ничего случайно не появляется и не исчезает. И пока он хочет найти сад, вода будет преграждать ему путь. Он нашёл первое испытание. Или первую препону для вора – как посмотреть.

Вран сорвал травинку и бросил её в воду. Резвая струйка унесла сор в темноту. Не было ни огненной стены, ни разлившегося перед путником моря, и Вран решил, что шагать через речушку безопасно. Однако преодолеть такую крохотную преграду не смог: его нога опустилась по ту же сторону, где и была. Следующий шаг имел тот же результат. Ручеёк заплескался-засмеялся в ответ.

Каурая равнодушно обнюхала невысокую траву, потянулась чутким носом к водной глади, да тут же и отвернулась. Ни травинки не ущипнула, ни глотка не сделала. Умная лошадка.

Что же нужно сделать ему? Как пройти? Вода осталась на месте, когда к ней потянулась лошадь, а значит…

Тихо-тихо прожурчал тонкий голосок:

– Испей водицы, путник, тогда пущу.

Вран с досады пнул землю. Лучше бы огонь! Пить и есть что-то в Потусторонье – плохое начало. Но разве был выбор? Он опустился на корточки, окунул в воду палец и осторожно слизнул холодную каплю. Ручей такое пренебрежение не устроило:

– Что же, молоко тебе не сладко? Кисель мой не густ? – зарокотала обиженная вода. Она забурлила, вскипела белыми барашками, разлилась шире и глубже.

– Чтоб ты иссохла, – едва слышно прошипел Вран, вставая на колени и наклоняясь ближе к ручью.

Не желая выпускать камень, он зачерпнул воды горстью одной ладони, но до рта донёс совсем немного. Зажмурился, ожидая чего угодно, но страх отступил сам, как только сладкий молочный вкус лёг на язык, и глаза застлало от пробудившихся воспоминаний: рот заполнен теплотой, нежные руки качают его и прижимают к мягкой горячей груди, и родной материнский голос напевает:

“Баю, баю, баю, бай,

Ничего ты да не бай,

Ничего не говори,

Только, баюшки, лежи,

Бай-бай…”

Он и забыл, что бывает такое счастье – сытое, тёплое. Захотелось напиться им сполна, и следующую пригоршню воды Вран зачерпнул спешно, сложив ладони лодочкой, но теперь это было не молоко, а кисель. Густой, сладкий от мёда, как у бабки Бажены. Только сваренный, обжигающий, но им с сестрицей так вкусно, что они зачерпывают горячее варево из горшка, стуча деревянными ложками, опережая друг дружку. Маленькая Моранка похожа на взъерошенного галчонка, и в глазах её солнечными зайчиками пляшет детское счастье. Всё у них хорошо. Мёд в киселе сладок. Бабка квохчет над ними, как наседка, а во двор входит мать с коромыслом на плечах, и с каждым шагом в тяжёлых вёдрах звонко плещется водица.

Как давно это было! Как быстро прошло… Мать с бабкой по земле не ходят, да и сам он не босоногий малец. И Моранка больше не смеётся. Душу словно калёным железом прожгло. То, что он сделал тогда… Не сделал ли он им обоим ещё хуже?

“Зачем ты мне напоминаешь? Я так долго учился об этом не думать. Прошедшего не вернуть. Я хотел, как лучше. Я спас её.”

Отчего же так тошно и хочется забыться?

– Третий раз пей, утешу, – плеснула вода.

“Стоило ли оно моей жертвы?”

Разве это жизнь теперь? Бегать за господином, как пёс? Не из верности – из страха. Бегать от теней и мрака. Чувствовать, как растёт внутри холод.

И это забыть хочется сильнее всего.

Вран обнаружил, что стоит по колено в реке, наклоняется низко, пьёт жадно. И горько ему от хмеля, и легко мыслям.

– Оставайся со мной, – маняще прожурчала река. – Со мной не будет страха. Незачем тебе дальше идти.

“Яблоко, – вспомнил Вран, обнаруживая себя уже по пояс в воде. – Золотое. Господин повелел добыть”.

– И зачем оно тебе? Не для себя чудо добываешь, – удивилась река. – Оставайся, Вран-Враник… Баю-бай… Засыпай…

Вода касалась плеч и мерно качала, настойчиво звала отдаться её утешающим объятьям.

Тени зашипели за спиной, и Вран вдруг понял – в его руке нет больше камня. Он тускло светил со дна реки, едва ли способный защитить. Вода коснулась шеи, и Вран окончательно очнулся.

От страха всё же была польза – он неизменно гнал вперёд, когда уже не хватало ни надежды, ни веры в себя. Назад пути не было – тени шли по пятам и свистели своими змеиными голосами: “Наш, наш, наш!”

Он с усилием толкнул отяжелевшее тело через упругий поток.

– Я выполнил условие, – просипел он.

Река с сожалением разомкнула свои воды и, лишившись её поддержки, Вран рухнул на выросший перед ним противоположный берег.

– Пёс ты и есть, – волна плеснула ему в лицо тухлой грязной жижей, оставляя алый камень рядом с ладонью Врана. – Хозяин тебя пинает, а ты сапоги лижешь.

Вран не слушал. Схватил камень, в его ладони разгоревшийся, словно пожар, и поднялся оглядываясь. Одежда и волосы высохли, будто не он только что переходил реку вброд. Да и где та река? За спиной поле, ни капли от ручейка не осталось. Каурой рядом, конечно, тоже не было. Вран свистнул особым посвистом, но ответа не получил. Не то чтобы он очень волновался за лошадь, больше за содержимое своих сумок, да и драгоценную уздечку было жаль терять – украсть её было нелегко. Опять же, он надеялся уйти отсюда живым, а в мире живых без лошади трудно с учётом, в какую даль он забрался. Но Потусторонье не знало никакого “назад”. Двигаться можно было только вперёд, и Вран пошёл, куда глаза глядели.

Густая чернильная тьма рассеялась, воздух стал серым, как дым. Тени умолкли, задышалось свободнее.

– Вот же поганая речонка, – Вран не узнал собственный голос, так хрипло он прозвучал.

Река вряд ли его слышала, и даже лошади рядом не было, чтобы создать видимость собеседника, но Вран чувствовал, что непременно надо выразиться вслух. Хотя бы в пустоту.

В самую душу, гадина, залезла, всё вывернула. Что-то внутри него клокотало, переплавляя страх в злость, а злость заставляла бежать. Тропинка возникла под его ногами сама, она ниточкой убегала в туманное поле и терялась среди высоких трав.

Тропинка попетляла и привела к большому камню, да под ним и закончилась. Первое, что бросилось в глаза – сколько добра вокруг лежало. Глаз привычно цеплялся за ценности: кольца, ларчики, кошели, даже один венец, так густо обсыпанный каменьями, будто принадлежал царю. Вран равнодушно оглядел проржавевшие мечи, ножи, пару истоптанных сапог, конский череп, тряпичную куколку – всего и не счесть. Пришлось осторожно переступать через груды вещей, чтобы ближе подойти к камню и прочитать вырезанную на нём надпись:

“Оставь груз сердца твоего и войди налегке”.

Вран присел рядом, рассматривая шитый бисером кошель с выпавшими монетами. Он поостерёгся прикасаться к ним и склонил голову набок, чтобы лучше разглядеть, какой образ выбит на почерневших серебряных кругляшках.

“Коронованный олень”, – различил Вран. Герб, какого нет ни на одной ходовой монете. Либо кошель принёс чужестранец, либо он лежал тут очень давно.

Вран полагал последнее. “Наш, наш, наш”, – послышалось вдалеке, и Врану сразу стало недосуг. Он ещё раз прочёл надпись. Река была первым испытанием, камень – вторым, и нетрудно было догадаться, что от него требовалось.

Двери Потустороньего сада не открываются просто так. Сперва он должен был не поддаться искушению забвения, теперь же это место хотело, чтобы он оставил тут то, что тяготило сильнее всего, очевидно, чтобы доказать, что свободен от земного груза.

Так уж вышло, что у него не было с собой ничего, кроме камня, освещавшего путь. Как он может отдать то, без чего не найдёт дороги во тьме? Без защиты от теней?

Вран всмотрелся в блестящие гладкие грани и впервые задумался, что даже предположительно не знает, сколько рубин размером с куриное яйцо может стоить у людей. Раньше цена его не интересовала, ведь платить за вещи из своего кармана никогда не приходилось. Деньги не имели для Врана цены, но оставив камень, он потеряет намного больше.

“Награда выше потери”, – появилась новая надпись. Буквы выглядели так, словно не один год несуществующий здесь ветер сглаживал выбитые на плите линии.

– Не моя награда, – Вран последний раз всмотрелся в алый свет камня и столкнулся взглядом с собственным отражением. Отражение кривило губы и смотрело зло и колюче.

Камень шлёпнулся прямо в кошель, заставив монеты зазвенеть и ещё несколько серебрушек выкатиться наружу.

– На обратном пути заберу, – процедил Вран сквозь зубы, ступая на мощёную белым камнем дорогу, появившуюся на месте поля, стоило рубину упасть на землю.

Заодно возьмёт и ещё что-нибудь заберёт. Врану драгоценности без надобности, зато хозяин обрадуется: золото для него ярче солнца сияет. Или себе оставит – на память.

Вран старательно гнал от себя догадки о том, почему никто из владельцев не вернулся за вещами.

На небе не было ни светил, ни облаков, и оно казалась ровным серым полотном, однако с каждым шагом становилось светлее. Когда на пути Врана вырос высокий кованый забор, ему казалось, что сейчас наступило раннее утро. Тени отстали, для них стало слишком светло.

Вран остановился перед воротами, ожидая нового подвоха. По ту сторону ограды раскинулся густо заросший сад, листья и цветы свешивались через прутья наружу. Калитка беззвучно отворилась сама, приглашая пойти по дороге мимо цветников, самовольно захвативших всё вокруг. Вран в травах не разбирался, но даже на его неискушённый взгляд цветы были чудные, и так их было много, что в глазах зарябило. А запах! Сладкий дух оглушал и в то же время успокаивал растревоженную душу. Дошёл! Справился! Осталось лишь добыть яблоко.

И тогда Вран увидел то, за чем пришёл. Яблоня стояла посреди сада, словно светом облитая. Стройная, как девица, горделиво раскинула она свои ветви, завернулась в зелень, как в шелка, а высоко в ветвях висело одно-единственное яблоко: золотое с блестящим боком. На ветвях сидели крупные птицы – оперение их то полыхало, как огонь, то отливало металлом. Каждая была величиной со степного орла и с хищным изогнутым клювом. Птицы разглядывали Врана, наклонив головы. Одна коротко и мелодично пропела, однако товарки её не поддержали.

На птиц он глядел недолго, зато от яблока не мог оторвать взора. Одно оно сейчас занимало все его мысли.

Вран никогда не интересовался, что добывает для господина: безделицу или что-то колдовское – одно от другого не всегда отличимо, если у тебя нет чародейского чутья. В волшебной природе золотого яблока сомневаться не приходилось, но для каких чудес оно предназначено, Врану было неведомо и, по правде, не очень интересно. До сего момента.

Если только представить… Может ли оно от него тени прогнать, так чтобы не на время, как господин, а навсегда? Или, скажем, разогнать тот холод, что ползёт изнутри? А вернуть ту прежнюю Моранку, какой она была до злополучной сделки?

Вран бы всё отдал, если так. Только у него ничего своего не было. Он шёл с протянутой ладонью, не сводя глаз с прекрасного плода, а яблоня, словно сочувствуя ему, опускала ветви ниже и ниже, ещё шаг сделать – и достанешь.

Звонкий девичий голос заставил его вздрогнуть.

– Проснись, молодец, иначе худо будет.

Вран поднял глаза. Человечьим голосом с ним говорила птица, одна из тех, что сидела ближе всех. Лапа её была прикована к дереву тонкой цепью. У этой птицы были необыкновенно трогательные голубые глаза – странно не подходящие её хищному облику.

– Ослеп ты в мечтаниях, под ноги не смотришь, – говорящая птица качнулась, кивая клювом на землю. Врана словно ледяной водой окатили, и он разом прозрел: в траве в тени под ветвями кишели многочисленные гады. В клубок сплелись гибкие змеи, мелькали чьи-то чешуйчатые лапы, кожистые крылья, и не было ясно, где чьи головы и хвосты. И откуда-то из глубины этого комка шипело насмешливо знакомое: “Наш, наш, наш…”.

Гримаса отвращения искривила ему лицо.

– То-то же, – засмеялась птица, и голос у неё был, как серебряный колокольчик. Остальные её товарки тихо зачирикали на своих ветках, словно обсуждая Врана между собой.

Оторопь владела им недолго. Иных препятствий не было, и Вран ухватил тоненькую веточку и подтянул к себе ту, на которой красовалось яблоко, тщательно следя, чтобы носки его сапог не пересекали границу тени.

Тяжёлый плод сам скользнул в ладонь.

Дело было сделано. Вран вдруг понял, что всё это время не дышал. Ещё мгновение он прислушивался: не придёт ли хозяин сада вора ловить, не поднимут ли птицы крик. Птицы сверкали на него бусинками-глазами и чего-то ждали.

Вран шагнул назад. Птицы встрепенулись, переводя подозрительные взгляды с яблока в ладони Врана на его лицо, и ему очень не понравилось, как эти острые клювы отслеживают каждое его движение.

– Укради и меня, молодец, – вновь заговорила та птица, что предостерегла его от гадов. – Возьмёшь меня с собой, сестрицы тебя не тронут.

Вран не верил говорящим птицам, точно так же как говорящим рекам и камням. Всё здесь стремилось его обмануть, а платить больше было нечем.

Вран сделал ещё один крошечный шаг в сторону. Несколько птиц приоткрыли крылья. В груди той, что сидела на макушке яблони, тревожно заклекотало.

– Укради меня. Я тебе пригожусь, – умоляла говорунья, и Вран, наконец, удосужился хорошенько её рассмотреть.

Птица была невероятно прекрасна. Вблизи перья казались уже не красными, а жёлтыми, переливчатыми, вся она была как из золота отлитая. Вран нервно облизнул пересохшие губы, прицениваясь к новой мысли: господин похвалит и за такую добычу. Будет доволен, снова отправит Врана с поручениями. Снова можно будет глотнуть свободы.

Она единственная была прикована цепью, и это вызывало у Врана смутную тревогу, похожую на воспоминание, более того – жалость, как будто он знал, каково это. Чувство было новым, но на раздумья времени не было.

– Светить тебе стану, – колокольчиком прозвенел её голос. – Сквозь тьму проведу. Забери меня, молодец, тяжко мне здесь.

Из глаз птицы покатились крупные слёзы, сверкнувшие, как два чистых алмаза. Там, где они упали на землю, гады с шипением расползлись туда, где тень была гуще.

Это убедило Врана. В одной руке он продолжал держать яблоко, другой аккуратно взял кокетливо поданную ему морщинистую птичью лапу с когтями, способными вспороть человеку вены. Цепь тихо звякнула и потянулась за кольцом на лапке. Пальцы Врана легко нащупали пружинку, открывающую замок, и пустая цепь повисла на ветке.

Птица раскрыла широкие крылья и пропела:

– А теперь, молодец, беги!

Её слова потонули в вое, раздавшемся в глубине сада. Задрожала земля, закачались деревья, птицы с криками слетели с насиженных веток.

В одно страшное мгновение Врану показалось, что они сейчас набросятся на него.

Его говорунья издала пронзительный крик, и птицы рванулись туда, где снова раздался рёв. Вран ещё успел заметить, как они кидаются вниз, выставив острые когти. Потом думать и смотреть стало некогда.

Вран пробежал по дорожке быстрее ветра, не замечая, что обрывает цепляющиеся за ноги травы, сбивает цветы, топчет листья. Ворота, на его счастье, были открыты, но белокаменной дороги за ними уже не оказалось. Чернота начиналась прямо за порогом. Тени засмеялись. Сзади завыло совсем близко. Вран покрепче сжал яблоко и – будь что будет! – прыгнул вперёд.

Тени с противным чавканьем потянулись к нему, Вран успел ощутить на коже их липкое холодное касание. Холод внутри довольно заурчал.

“Пропал ни за что”, – успел подумать Вран, но, как оказалось, преждевременно. По глазам ударил тёплый яркий свет, словно кто-то над ним зажёг десятки свечей.

Холод съёжился до крохотной точки на месте сердца, а тени разочарованно отступили. Птица летела над ним, расправив широкие крылья, и каждое её перо горело ярко и чисто. Вран мчался, как ветер, крепко сжимая в руке свою добычу, а кругом не было ничего: ни дороги, ни камня, ни реки. Сам воздух густел, но удержать Врана и птицу над ним был не в силах.

То, что гналось за ними из сада, за ворота не вышло, да и тьма окружала недолго. Потусторонье смирилось, что сегодня оно осталась без добычи, и отступило.

Вран вновь продирался через старый густой ельник, а под сапогами хрустели упавшие ветки. Над головой было небо, а на нём – какое же чудо! – тусклый круг солнца под рябью облаков.

В ладони лежало яблоко. Гладкое, как из металла, но намного легче, чем будь оно из чистого золота. Вблизи можно было рассмотреть проступающие на блестящей поверхности узоры. Те двигались, словно танцевали, и Вран с трудом уговорил себя перестать вглядываться в их завораживающие движения. Да и как не смотреть, когда вот он – предмет из Потусторонья! Доказательство, что Вран был взаправду там, куда живым ходу нет, и откуда обратных дорог не существует. Чародеи разве что пройдут, да и те боятся. А Вран и не чародей, а вор. А теперь, выходит, что и не просто вор, а самый лучший во всех пяти княжествах Светозарья!

Ноги сделались словно чужие, и Вран опустился на ближайший упавший ствол, к счастью, ещё недостаточно отрухлявевший, чтобы провалиться под ним, потому что стало ясно – в ближайшее время Вран не встанет. Не найдёт в себе сил. Кто это придумал, что у человека от облегчения гора с плеч падает? Врану казалось, что она назад на него рухнула и мелкой крошкой присыпала. От этой мысли ему сделалось смешно, хотя он и понимал, что смеяться тут нечему, и надо бы думать о важном, но ничего с собой поделать не мог. Сперва из него вылетали маленькие смешки, потом смешливый ком в груди разросся до такой силы, что удержать в горле громкий молодецкий хохот было совершенно невозможно. Перепуганные белки заметались в чаще, рядом с Враном упала шишка, где-то недалеко с граем взлетели вороны.

От этого звука хохот внутри Врана оборвался сам собой, и эхо ещё какое-то время носило его вдали, пугая лес и самого молодца.

“Неужто хозяин уже сыскал меня?” – испугался он. Да и уговорено было, что Вран из лесу выйдет, и в условленном месте вестница его дождётся. Яблоко он всё ещё держал в ладони – тяжёлое, гладкое и без изъянов, с блестящим золотом боком, на котором то проступали, то тухли узоры. Вран поспешил заткнуть яблоко за широкий синий пояс на длинной рубахе.

А потом в голову пришла другая мысль, куда более здравая.

– Эгей, птица! – Вран заозирался. Куда же делась говорунья? Осталась ли в Потусторонье или вылетела за ним?

И как он, дурень, раньше не вспомнил! Потерять такой чудесный трофей – очень обидно. Без него победа как будто не была полной.

Заметив тёплое сияние в сумраке чащи позади, Вран сперва выдохнул от облегчения. Однако что-то было не так. Сухие сучковатые стволы и тощие еловые лапы скрывали от него источник света, не давали рассмотреть силуэт, но и этого было достаточно, чтобы разглядеть: на птичью фигуру он походил мало.

Враз забыв об усталости, Вран шёл, цепляя ногами пни и спотыкаясь об рытвины, но глаз не опускал. И боязно было, и любопытно, и мерещилось, будто видит он край алого парчового сарафана с золотым шитьём – ну точно перо его говоруньи.

– Я уж думала, ты не вспомнишь, – знакомый голос зазвенел серебряным колокольчиком, и у Врана перехватило дух, когда он столкнулся с лучистым взглядом голубых, как синь небесная, глаз.

Он очень хотел не поверить, что вот эта статная девица, разряженная, как царёва дочь, с косой на плече, словно из золотых нитей собранных – его птица, хотя и девице посреди леса неоткуда бы взяться. Но как она сияла! Блёклый сумрак вокруг неё рассеивался, крючковатые ветви будто раздвигались, тёмная хвоя казалась свежей листвой, низкая трава – ковром шёлковым. В пальцах девица держала блестящее пёрышко. Она легко подула на него, и перо закружилось, подхваченное её дыханием, и растаяло, как не бывало.

Вран вздохнул судорожно, с трудом припоминая, как это делается.

– Что ж ты, молодец, все слова благодарности позабыл? Не я ли тебя вывела? – упрекнула девица, стрельнув в него лукавым взором и тут же вернувшись к созерцанию собственных рук. Тонкие, как веточки, они тонули в воздушных белых рукавах, а хозяйку, казалось, искренне изумляло их наличие.

– Вот так птаха, – присвистнул Вран.

“Вот так лучший вор пяти княжеств”, – пронеслось в голове.

Глава 2. Попутчики

“Лебёдушкой ступай, спину ровной берёзонькой держи”, – поучали её ещё дитём, и так хорошо нянюшки научили, что как держать спину, Злата вспомнила прежде своего имени. После долгого плена в птичьем теле и превращения, от которого каждая кость чувствовалась, словно её всю в жерновах перемололи, она знала, как стоять, смотреть и говорить, будто свой светлый лик перед послами заморскими явила. Девиц в княжеских хоромах муштровали не хуже дружинников.

Привычка оказалась сильнее, хотя и было очевидно, что лес вокруг на застольный зал не походил, да и спасённый ею оборванец совершенно точно был рода незнатного.

Он рассматривал её оценивающе, будто думал, за сколько её можно продать, чем сразу ей не понравился. Но она нашла в себе силы повести учтивую речь, раз уж он сам не торопился продолжать беседу.

– Кем будешь, молодец? Как величать тебя?

Её всегда учили, что и с чернью надо быть вежливой, хотя сейчас она не была уверена, что этот разбойник заслуживает такого обращения. То, что перед ней разбойник, тоже было яснее дня: кем ещё может быть горец, забравшийся в Скверный лес так далеко с родных земель?

Тёмные, почти чёрные глаза смотрели неприятно, колко, а губы кривились в насмешливой ухмылке. Злате не нравилось в нём решительно всё: и надменность во взгляде, и тёмные патлы по плечи, и рубаха с непривычным узором по вороту – лишённым плавности, таким же острым, как и весь облик незнакомца. Под широким затасканным кушаком топорщилось спрятанное яблоко. Её яблоко! Без помощи Златы он бы к нему и близко не подошёл.

– Враном кличут, – помедлив, ответил он, и Злата не могла не согласиться, что имя ему очень подходило. – А тебя как люди зовут?

– Златой родители нарекли, – ответила она, примериваясь, чтобы, наконец, сделать шаг. Ноги странно покалывало, руки казались крыльями, и хотелось ими взмахнуть, потому что разум твердил – на такой высоте от земли она могла только лететь.

Вран молча и пристально всматривался в чудную собеседницу. Когда первый восторг от созерцания девицы прошёл, им овладело разочарование. Птицу он собирался господину отдать, и какой теперь с неё прок? Затем пришёл испуг – кого он с Потусторонья освободил? А ну как чудищем обернётся? Девица глядела на него с укоризной.

Много в ней было странного.

Стояла Злата так, будто бы к спине её шест привязали, голову держала гордо, очи глядели прямо, в пол не прятались. Речь её лилась так красиво, как бывает только у благородных да учёных. Вран крепко засомневался, может ли так держать себя нежить, но подходить ближе всё равно стерёгся.

Она сделала шажок, затем неловко взмахнула пышными рукавами и тихо ахнула. Ей пришлось ухватиться за ближайший ствол, чтобы не упасть.

Вран отпрянул, помятуя о чудище. Взор девицы сверкнул гневом, подтверждая его догадки. Иного она, быть может, и обманула бы, но не его. Вран не верил никому, слишком хорошо знал, какой подлой бывает оборотная сторона колдовства.

Следующий шаг дался ей ничуть не лучше первого, и Врану подумалось, что она не умеет ходить. Вот и выдала себя! Нелегко человеком притворяться.

Идти Злата больше не пыталась, вновь встала прямо, но ель для верности не отпускала. Всё рушилось на глазах. Глухое тоскливое отчаянье раскрылось в сердце чёрным цветком. Сколько она мечтала вернуться, и что же? Ноги не слушались, стопы при каждом шаге пронзала такая боль, будто она по иглам шла, а этот голодранец перед ней лишь косился, да ещё и отшатнулся, словно она серой хворью болела. Злате казалось, что с его губ вот-вот сорвётся презрительный смешок, и это уже было выше её сил. Уж сколько раз наставница повторяла: сдерживай гнев, обиду и слёзы. Но ей легко, на то она и Мудрая. Про язык, бегущий вперёд разума, она тоже поучала, но об этом Злата уже и не вспоминала. Слова полились сами, как вода из лопнувшего кувшина:

– Я тебя от мрака закрыла, до света живого довела, – голос её сперва взлетел высоко и звонко, но в конце стал тих, а от слёз в глазах сделалось мутно.

Вран не сразу понял, к чему дело идёт. Русалки тоже нежно пели, молодцев к себе подзывая. Женскую натуру он почитал непостижимой и коварной. Уж в чём, а в своей непостижимости Злата не замедлила его убедить. Он ожидал чего угодно, но только не того, что она упадёт будто подкошенная на ближайший пень, не замечая, как рвутся золотые парчовые нити сарафана о колкие цепкие веточки.

– …а ты, неблагодарный, ни спасибо не сказал, ни руки мне не подал! – закончила она, уронив лицо в ладони, и в его груди будто что-то треснуло – он и забыл, что с детства девчачьих слёз не выносит. Забыл, как рыдала Моранка над рассыпанной корзинкой ягоды, и он сам был готов собирать её с земли, лишь бы не чувствовать этого непоправимого отчаянья, пусть и совсем не по случаю.

Моранка давно уж не плакала, с другими девицами он дружбы не водил, как и с людьми в целом, и теперь обнаружил себя совершенно беззащитным перед чужими слезами. Кажется, девица была всё-таки человеком.

Злата зарыдала ещё горше и между всхлипами Вран смог различить её причитания:

– …в заточеньи просидела… солнца уж не чаяла увидеть!..

Ему захотелось взять её за плечо, подбодрить, и он почти сделал шаг навстречу, когда внезапная отрезвляющая мысль остановила его:

“Она не Моранка”.

Жалость на неё он тратить не станет.

Злата всё ещё всхлипывала, хоть и заметно тише, и от этого Врану было неуютно. Чувствуя необходимость сказать хоть что-то, он решился напомнить ей о том, что девица, кажется, совсем упустила из виду:

– Я вытащил тебя оттуда. Ты должна благодарить первой.

Слёзы иссякли вмиг, и Злата подняла на него глаза. С опухшего от плача лица ушла вся печаль. Взглядом девица могла бы метать молнии, и Вран на мгновение обеспокоился, нет ли у неё такого умения.

– Ты бы без меня под той яблоней и остался, с гадами бы сейчас ползал, себя не помня! – воскликнула она, от возмущения снова поднимаясь на ноги, позабыв, что надеялась на его поддержку.

Девица скривилась, как от боли, но на ногах устояла. Вран мысленно отметил это и решил, что всё у неё не так уж плохо.

– А ты бы так и сидела на цепи, – спокойно произнёс он, наблюдая, как она делает гневный шаг ему навстречу, и это получается у неё вполне сносно. А потом ему пришла в голову занятная мысль. – Значит, гады и птицы – те, кто приходил за яблоком и там и остался? Так ты тоже вор.

От этой мысли ему стало смешно, но Злата его веселья не разделяла.

– Вор здесь ты. Я чародейское испытание проходила! – голос её дрожал и переливался, как птичья трель.

По сравнению с разрывавшим душу Златы гневом, боль в ногах уже не казалась такой сильной. Как Вран только подумать смел, что она, благородная девица, могла бы себе позволить что-то украсть! Испытание принимали чародеи, чтобы пройти их, стать искуснее и духом сильнее, ведь только так приобретаются чудесные умения. Добыть редкость, чтобы помочь подруге – достойное дело! И исправить свои же ошибки, но об этом Злата, конечно, говорить не станет.

Вран снова показал себя совершенным дикарём.

– Чародейка, значит? – переспросил он совсем без благоговейного трепета и глядя на Злату с подозрительным прищуром.

Такой тон Злате не понравился. Простой люд имена Великих к ночи не поминает, да и чародеев попроще не иначе как иносказательно “ведающими” не назовёт. Вран же говорил слишком легко и презрительно.

– В ученицах хожу, – не стала преувеличивать она свои заслуги. Скромность – украшает девицу любого происхождения.

– А! Недоучка, – хмыкнул Вран, с удовольствием оставляя последнее слово за собой и отворачиваясь. – Ну, бывай.

– Ах ты разбойник!... – донеслось ему вслед.

Встретить чародейку было определённо лучше, чем чудище или нежить, тем более чародейку, которая о его подвигах не слышала, однако и это было не лучшее знакомство. Он с самого начала намеревался выбираться из леса один, и не было причин сейчас менять свои решения. А что девица волшбой владеет – оно и к лучшему. Не пропадёт. Выжила же она в волшебном саду.

Он сделал шаг в сторону и только тогда заметил, как сильно сгустился сумрак. Солнце не показывалось, а расстроенная Злата перестала светиться и потухла.

В груди вновь заворочался холод, ледяной змейкой свернувшийся там, где должно быть сердце. Однако страшно оказалось другое: из чащи, где деревья росли плотно, будто обнимали друг друга тонкими голыми ветками, на него смотрела тень. Чёрное пятно, темнее, чем должна быть нормальная тень в этот несолнечный день, прижалась к стволу чахлой ели. Силуэт её издали походил на человеческий, но был слишком смазанным, чтобы определить мужчину или женщину. Он сплошь был чёрный, и хотя у этой фигуры не было лица, и тем более – глаз, Вран кожей ощущал на себе её внимание.

Увязались-таки. Выследили! Сколько их пришло за ним? Пока день трогать не станут, не их время. Значит, медлить нельзя, и из леса убраться – первое дело. Слишком тонка здесь грань, слишком близко Потусторонье, тени тут сильнее будут.

А он ещё теряет время на разговоры! Бежать, прочь из лесу и поскорее.

Протяжный заунывный вой прокатился по лесу, и стало холоднее. Может быть, просто мороз пробежал по коже. Словно теней с Потусторонья, крадущихся по его следу, было мало! Какие волки водятся в Скверном лесу, Врану узнавать не хотелось, и он прибавил шагу. Очень хотелось верить, что он не ошибся с направлением и шёл на север. Солнце больше не показывалось, а лес впереди виднелся такой густой, что ничего не оставалось, кроме как уповать на свою удачу. Вран свистнул, подзывая каурую, но ответа не было. Лишь эхо подхватило звук и долго играло им, гоняя по лесу.

Злата глядела в спину удаляющейся мужской фигуре и думала только об одном: он уносит её яблоко. Запоздало пришла мысль о том, что она остаётся в лесу одна-одинёшенька, но это не казалось сейчас чем-то пугающим. Вой волков внезапно вывел из задумчивости, напоминая, зачем она здесь. Как бы проверить, есть ли среди них та волчица с белой звездой во лбу? Ждала ли она возвращения Златы все годы заточения? Всё зря без неё будет.

На то дерево, за которое Злата держалась, вспорхнула синица.

– Жуть-жуть-жуть, – пропела она звонко, заставив Злату вздрогнуть. Уходящий Вран не обернулся.

Злата посмотрела на птаху пристальнее и догадалась: выходит, с Потустороннего сада она вынесла не только дар света. Умение понимать пернатых тоже с ней осталось.

– Жуть идёт по его следу, берегись, сестрица.

Тогда и Злата увидела: едва заметное смазанное движение вокруг. Тени скользили за стволами, стягивались следом за шагающим вперёд Враном.

– Им нужно яблоко, – прошептала Злата, и стало ещё беспокойнее.

Верхушка ели качнулась, когда сорока села на неё:

– Не-прав-да, не-прав-да, – затараторила птица. – Жуть хочет забрать его самого. Яблоко хочет забрать лес. Бе-ре-гись, сестрица. Про-сы-пается, лес про-сы-пается.

Последние слова сорока выкрикнула уже в воздухе, ель снова закачалась.

– Жуть-жуть, – снова пропела синица. – Лес сам её боится. Не к добру, не к добру…

– Помоги мне, – шепнула Злата.

– Боюсь-боюсь, – синица взмахнула крыльями, но продолжала держаться за веточку, и тогда Злата поспешила добавить:

– Найди волчицу с белой звёздочкой на лбу и приведи ко мне?

Синица взлетела, и её весёлый голосок ещё долго разносился над лесом.

– Хорошо-хорошо, хорошо…

Злата позволила себе коротко выдохнуть. Всё у неё будет хорошо! Вон как с птицами славно получилось. Теперь главное – не упустить Врана с яблоком.

Она упрямо шагнула вперёд, каждый новый шаг давался немного легче предыдущего. Даже голова от высоты человеческого роста перестала кружиться. Но и всё равно она шла слишком медленно.

– Молодец!

Он как будто и не заметил. Уходил, унося с собой её последнюю надежду пройти испытание и исполнить обет.

– Вран! – позвала она с неподдельным отчаянием. – Об одном прошу. Помоги к людям выйти. Не оставляй!

Сперва ей показалось, что он так и уйдёт не обернувшись. Скроется за деревьями и растворится в лесу как не бывало. Сердце Златы пропустило несколько ударов. Что же это за человек такой!

– Если в тебе есть хоть капля милосердия… – взмолилась Злата. Как отбирать у него яблоко, она понятия не имела, но об этом можно будет подумать позже.

– За моё спасение щедро наградят, если проводишь до Старграда! – прибегла она к последнему аргументу.

Вран остановился не сразу. Сперва движения его сделались медленными, словно он себя заставлял, потом замер, и плечи его слегка дрогнули. Злата не преминула воспользоваться задержкой и сократить расстояние между ними. Тяжёлый сарафан волочился следом, цепляясь подолом за траву и ветки.

Вран знал, что оттого, как быстро он выберется отсюда, зависит его жизнь, а со Златой он будет идти в разы медленнее. Зачем ему эта обуза?

“Я же вор, а не душегубец, – подумал с внезапной горечью, кляня себя за глупую жалость, но вспомнил важную вещь, которая напрочь вылетела у него из головы. – И она светилась так, что тени боялись”.

Это решило дело.

– Ты что, забыла, как ходить? – он понаблюдал, как она спотыкается ему навстречу.

Злата густо покраснела, и щёки её стали цвета спелой малины. Вран обнаружил, что гнев девице добавляет проворства, и не отказал себе в ещё одном вопросе:

– Сколько ты просидела в птицах?

На этот раз он шёл медленнее, давая ей возможность примериться к его шагу. Злата то и дело опиралась на сухие еловые стволы, но долго стоять у неё не было времени – Вран ждать не собирался.

Она не отвечала, тогда он ответил за неё:

– Потусторонье открывается раз в пятьдесят лет, – пришлось напрячь память, чтобы вспомнить поучения Баюна об этом месте. – И ты наверняка была последней, кто пришёл за яблоком до меня.

По пыхтению Златы стало понятно, что он не ошибся.

– Хорошо выглядишь для своих лет, – хмыкнул он, и на миг ему показалось, что сейчас под её взглядом загорится сухостой.

Злата замерла в обнимку с шершавым обломанным стволом, перевела дух и с гордым достоинством ответила:

– В Потусторонье нет времени. Как было мне семнадцать, так и осталось. Тебе-то что до моих лет?

Злата что угодно сейчас отдала бы, лишь бы стереть с его лица самодовольную ухмылку и не терпеть на себе острый изучающий взгляд из-под чёрных бровей. И впрямь вороном смотрит!

Вран ответил, задумчиво роняя слова:

– Мне – ничего. Ничего не заплатят за тебя, птаха. Кто за пятьдесят лет тебя помнит?

Злата закусила губу, чтобы не закричать ему, что он ошибается: наставница помнит и ждёт, брат с сёстрами… Что ж, о них лучше умолчать. О батюшке и вовсе было горько думать – не встретиться уж с ним. Не попрощаться…

“Сейчас он уйдёт”, – она искала ещё доводы, чтобы задержать его, но нужных слов не находилось.

Снова завыли волки где-то справа. В ответ им откликнулись протяжно с другой стороны.

“Ждуууу”, – послышался Злате в этом звуке тоскливый призыв.

“Синичка, милая, не подведи”, – взмолилась в мыслях Злата.

– К добыче стаю зовут, – прислушавшись, определил Вран. – Если поторопимся, на наш след, может, и не нападут. Время у них не голодное.

Однако уверенности в его голосе было не так уж много. О том, что это была за добыча, он предпочёл не думать, но и каурую больше не свистел. К волкам в пасть он даже за путеводным клубком не сунется. Был бы там ещё один оберег от теней, он бы подумал. И почему он не догадался у господина два камня взять? Впрочем, и то бы его сейчас не спасло.

“Поторопимся”, – повторила про себя Злата, но надеяться побоялась. А потом произошло совсем уж неожиданное: Вран протянул ей руку.

– На месте не стой, ждать не стану, – отрезал он, и она поспешила ухватиться за его ладонь, которая внезапно оказалась холодной. Он сжал её руку не деликатничая, так что Злата поморщилась от боли, но промолчала.

– Из лесу выйдем, там видно будет, где окажемся. Дальше Ладожи с тобой не пойду.

Злата согласно кивнула. Ей сейчас всё равно, под каким предлогом и куда он думает с ней идти. У неё одна задача – добыть яблоко, пока они лес не покинули.

“Это что же, я сама украду у него, как вор?” – запоздало засомневалась она, но быстро прогнала эту мысль. Вор тут один Вран, а у неё помыслы благородные, а испытание требует смекалки и хитрости!

Тени выглядывали из-за деревьев, прятались в дуплах. Ждали.

Злата успевала краем глаза заметить их движение. И было ещё кое-что, какое-то зудящее чувство о неправильности всего вокруг. За ними как будто следили, хотя даже птицы больше не пели, не гудели насекомые. Казалось, на многие вёрсты вокруг не было ни единого живого существа. Волки и те молчали.

Злата едва не вскрикнула, когда кора на сухой ёлке с облетевшими иглами, сложилась в человеческое лицо и вперила свои деревянные очи прямо в неё.

– Ничего не трогай, ни с кем не говори. Они давно смотрят, – шепнул Вран.

Лицо моргнуло и без единого звука вновь расползлось по коре.

Злата взволнованно сглотнула, Вран же напуганным совсем не казался. Что он за человек такой, будто нежить каждый день видит! А про тени – знает ли?

Глава 3. Украсть – в беду попасть

Прикосновение ладони к ладони напомнило Врану что-то из детства: так они убегали с Моранкой от дядьки Жура, а наворованные в его саду яблоки падали из подола рубахи, когда он тащил за собой не поспевающую сестру. Всё просыпалось, а одно яблоко всё же сберегли, и Моранка вгрызалась в него с сочным хрустом, пока они пережидали опасность в овражке. И другое воспоминание, уже не такое задорное – с кладбища также возвращались, держась за руки. Бабка померла одной из первых в деревне. Тогда тех, кого свалила серая хворь, ещё хоронили. Матери с отцом такой чести не досталось, и дядьке Журе тоже.

Злата ухватила его под руку, и тонкие пальцы по-птичьи цепко взялись за рукав. Странно было ощущать так близко другого человека, Вран не смог вспомнить, когда кто-то с тёплой кровью касался его в последний раз. Моранка и та близко не подходила.

Шла девица хоть и бодрее, чем начинала, а всё равно медленнее, чем хотелось бы Врану. Он подозревал, что без длинного тяжёлого сарафана ей и впрямь было бы легче. Но хоть обувь у неё была что надо: в сафьяновых сапожках не изрежется. Их изящно загнутые носы показывались из-под подола, когда Злата мелко перебирала ногами.

Впрочем, тут он зря на девицу клеветал: вскоре шаг её сделался твёрже, она перестала заваливаться и на руке Врана уже не висела, а потом и вовсе сама пошла без его помощи.

“Не дитя наново ходить учиться, тело помнит”, – подумал Вран, отдавая должное тому, что свою беду девица преодолевала молча.

Злата так была поглощена мыслями о том, как найти волков и получить яблоко, что почти не замечала боли в ногах, тем более та постепенно таяла.

Ей надо действовать с умом, хитростью и дипломатией. Как частенько напоминала наставница – не самые сильные её стороны, но Злата утешила себя: это часть её испытания. Она не отступится! Она чародейка!

Злата натолкнулась на искоса изучающий её взгляд, но если Вран и хотел её смутить, то у него не вышло. Злата глянула гордо – пусть знает, она не робкая белоручка!

Вопрос Врана был прям, как брошенный камень, и так же больно ударил по гордости:

– Птицей снова обернуться можешь? Сверху дорогу посмотреть?

Щёки Златы вновь неудержимо вспыхнули. Может или нет – этого она пока не знает, а умелой чародейкой выглядеть хотелось сейчас.

– Значит, не можешь, – ответил за неё Вран, и, подумав, уточнил. – Что умеешь, кроме света? Огонь развести, воду призвать, зверя без стрелы убить, раны исцелить?

– Лечить могу немного, – неохотно ответила Злата. Не признаваться же, что наук изучить успела мало, а практиковалась и того меньше. – Могу тебя в кого-нибудь превратить.

Злата нахмурилась, а этот насмешник хмыкнул, будто она пошутила.

То тут, то там виделись страшные деревянные лица, но они исчезали молча, так что Злата даже почти смогла к ним привыкнуть. Один раз она заметила, как за Враном потянулся скрюченный корень, но чёрная рука тени остановила его и исчезла.

Жуть стерегла свою добычу, правы были птицы.

Вран присматривался к лесу, вслушивался в него изо всех сил. Вывод был неутешительный: каурая или вовсе не вышла из Потусторонья, или оказалась неблизко. В Скверном лесу нет прямых дорог, ни в чём нельзя быть уверенным. Входа в Потусторонье как такового не существовало – ни пещеры, ни колодца, ни подземелья. Оно просто приходило и забирало тебя не спрашивая. А если и возвращало, то совсем не туда, откуда ты вошёл в него. Вернулся – и будь рад.

Облака плотной пеленой набежали на солнце, и лес теперь выглядел так, словно уже наступил вечер. Смолк птичий посвист, и трескучая тишина стала особенно неуютной и недоброй. Тени мерещились ему в каждой лощинке, за каждым кривым стволом и поваленным деревом. Вран добавил шагу, Злата тащилась позади.

Сухие ветки так и норовили выколоть глаз, и Врану порой казалось, что они с тихим скрипом сами тянутся к ним.

“Чего не привидится!” – утешался он, стряхивая с волос паутину.

“И чего не бывает в Скверном лесу”, – промурлыкал внутренний голос с интонациями Баюна. Кот-учитель много чудесного об этом месте поведал, а ещё больше – страшного.

Скверный лес мог водить путника кругами до изнеможения, так и не приблизив к опушке. Он мог путать время, менять день с ночью, завести в трясину, а уж о его чудищах лучше было вообще не думать. Вран думал совсем о другом: сколько полезностей осталось в седельных сумках каурой! Особенно бы сейчас пригодился путеводный клубок. Баюн предупреждал, что в Потусторонье вещи с собой брать нельзя, и оказался по обыкновению прав – всё бы у камня пришлось оставить. Выходит, зря он так рассчитывал на чарованную уздечку, которая должна была привести к нему лошадь по первому зову. Она совершенно бесполезна, если лошадь задрали волки.

Те снова напомнили о себе воем, который теперь как будто стал ближе.

Путь вскоре вывел их на небольшую прогалину. По левую сторону ельник тянулся до самых туч острыми пиками и был чёрен, словно там уже наступила ночь.

Впереди простирался смешанный лес, Вран выбрал это направление. Землю покрывал мох, он мягко пружинил под стопами и скрадывал звуки шагов. Ели и берёзы росли неплотно, а сумрак, царивший между ними, казался естественным для пасмурного дня. Только клочья тумана висели рваной ветошью в неподвижном воздухе.

Злата слушала: не летит ли её синица, но птичьего щебета не было слышно. В чаще что-то потрескивало-поскрипывало, будто смеялось над ними. Лица на стволах глядели с ухмылками из-под тяжёлых еловых лап и кривых ветвей. Чудные мухоморы со шляпками, как блюда для пира, появлялись то тут, то там, некоторые росли прямо на деревьях. Злата прикинула – на одном таком вполне мог бы разместиться небольшой поросёнок и непременно с яблоком во рту, на другом поменьше – штуки три жареных перепелов.

Есть захотелось так сильно, что этих перепелов Злата увидела почти воочию, рука чуть самовольно не потянулась к яркой шляпке. Надо было срочно отвлечь себя разговором, чтобы не натворить с собой беды, и Злата спросила первое, что в голову пришло:

– Скажи, молодец, кто нынче в Старграде на престоле сидит?

Вран ответил, тоже подозрительно оглядывая мухоморы:

– Князь Всеволод.

– И долго уже княжит?

– Сколько себя помню.

– А старый князь? – она не хотела показывать, как сильно переживала о том, что может услышать, но голос всё равно выдал волнение.

Вран равнодушно пожал плечами.

– Помер раньше, чем я родился.

“Нет, значит, уже батюшки”, – Злату будто оглушило. В голове постепенно укладывалось: её и впрямь не было пятьдесят лет. Многих из родни и нет уже, многое она пропустила. С батюшкой не попрощалась, на его месте – брат. Про сестёр и мачеху она решила не уточнять. Сама не знала, какому ответу о них могла бы порадоваться. И всё же ей нужно в Старград, домой. Не к родне, так к наставнице.

В тяжких раздумьях сама не заметила, как отстала. Тёмная спина Врана маячила в нескольких шагах, и Злата уже хотела нагнать его, как вдруг заметила по правую ладонь ежевику, да такую крупную и спелую, что проснувшийся голод тут же напомнил о себе. Злата так живо представила себе сочный сладкий вкус, что плакать захотелось. Туман сгустился вокруг и шепнул в ухо:

– Бери, девица, силы прибавится. Устанешь, где тебе за быстрым молодцем угнаться?

Или то были её мысли? Злата положила в рот тёмную ягоду, и никогда в жизни не было ей так сытно и сладко. Она воспряла духом – теперь-то она и не отстанет, и за яблоко ещё с Враном поборется!

“Поговорю с ним сперва, разузнаю, зачем он его добывал”, – поправила себя Злата, прибавляя шаг. Ягода была поистине удивительная, даже ноги от усталости гудеть перестали.

“Надо Врану сказать”, – запоздало сообразила она, но обернулась и не нашла, где рос куст. Только обрывки тумана стелились по следу и обнимали за плечи как бледные руки.

Голос Врана раздался, как гром:

– Сгинь, проклятая, нет у тебя над нами власти, – он стукнул Злату по спине так, что дыхание вышиб.

Туманный сгусток суетливо отполз в сторону, шарахнулся от возникшей перед ним тени и спрятался в толстых камнях.

Вран понаблюдал за этой сценой с усмешкой: ишь, стерегут его! Хоть какая-то польза.

– Туманница, – произнёс он, будто это Злате что-то пояснило. – Нет, у здешнего леса хозяина, вот и плодится пакость всякая.

– Лешего, что ли? – девица подозрительно глянула на Врана. – А он не пакость?

Приличные люди с нелюдями водиться, конечно, не станут, но что взять с разбойника? Эти, говорят, часто, поддержкой лесной нечисти заручаются.

Вран не стал ей отвечать, и Злата особенно остро ощутила, как её злит эта его манера начать разговор и бросить на середине.

Она сердито поглядела на спину молодца, и на миг сбилась с шага, отрезвлённая открытием:

“И я думала у него яблоко силой отнимать? Как мне такое подуматься могло?”

Не то чтобы Вран был из тех, про кого говорили “косая сажень в плечах”, но и не слабой девице с ним тягаться. Стукнул он её так, что чувствовалось – силы в нём немало, захочет – прихлопнет.

“Помогу”, – не то листья прошелестели, не то стволы скрипнули.

Вран на мгновенье задержался, поджидая, пока она нагонит его, и произнёс то, что давно его занимало:

– Ты сказала, я остался бы в том саду гадом. Значит, все те под яблоней – бывшие люди?

Злата с готовностью ухватилась за удобную тему:

– И птицы тоже, но они там так долго, что забыли. Кто пришёл с благими намерениями, становится птицей. У кого чернота в сердце, тому и облик под стать.

– Ах да, я же разбойник, – съязвил он, но как-то совсем невесело и умолк.

Вран ухмылками больше не разбрасывался, но задумался крепко.

“Может, она и была в саду на птичьей стороне, но птаха-то из хищных”, – рассудил он.

Злата посчитала, что лучшего момента начать нужный ей разговор уже не будет, и возможности вставить слово не упустила:

– Зачем ты яблоко добывал? Удали ради или цель у тебя какая?

Она постаралась придать голосу мягкости, как умела говорить наставница, чтобы вопрос прозвучал без подвоха, словно праздности ради.

– Тебе отдать предлагаешь? – Вран обрубил все её попытки деликатной беседы на корню.

– А коли и мне, – недипломатично надула губы Злата. – Я тебя предупредила, я тебя вывела.

Злата требовательно выставила вперёд руку, решив, что кругами уже ходить нет смысла:

– Я обет исполняю, жизнь человеческую спасти обещала.

“Не в пример тебе”, – едва не слетело с языка. Злата для верности его прикусила, чтобы в важный момент не подвёл.

– Спасай, – милостиво разрешил Вран, добавляя шагу и легко обгоняя её, – а яблоко моё.

– Бессердечный! – Злата гневно вскинула голову, но Вран сердитого блеска её очей не оценил – он и не смотрел на неё.

Он смеялся. Гортанно, каркающе, так что у Златы мурашки забегали по позвоночнику. И она почувствовала – этот смех не от веселья, а от глубокого чёрного отчаянья, вырывается из нутра огромной пропасти в сердце, как рык чудовища на её дне.

Отсмеявшись, он заявил всё с той же раздражающей наглостью:

– Но во мне есть капля милосердия, раз я взял тебя с собой, не находишь?

У этого человека была удивительная способность: произносить вроде бы обычные слова так, словно он ножами в неё бросался, и каждое задевало остро и больно. Внутри у Златы всё вскипело от гнева.

Тени заинтересованно выглядывали из-за стволов, и как бы Вран ни храбрился, Злата видела, как он косится на них. Вран боялся, хоть и не хотел этого показывать.

Она бы тоже, наверно, боялась, если бы не пробыла рядом с ними столько времени бок о бок в Потусторонье. Тогда-то и появился её дар отпугивать их светом. Её не тронут.

Тяжёлая туча опускалась всё ниже, сгущая сумерки, туман заклубился плотнее, и разглядеть, что впереди, стало совсем трудно.

Под сапожком у Златы хрустнуло. Звук раздался неожиданно громко, с треском разорвав вязкую убаюкивающую тишину.

Злата тихо ойкнула, и он заставил себя разлепить глаза и наклониться к земле.

– Кости, – девица прикрыла рот ладошкой, оперевшись на ближайший ствол. Лицом она стала белее тумана.

– Рука, – определил Вран. – Давно тут лежит.

Его больше заинтересовал блеснувший неподалёку короткий меч, откатившийся в заросли чертополоха. Выглядел он как новый – ни рыжего пятнышка ржавчины, ни былинки. Будто кто-то его только начистил перед сечей.

– Гляди! – Злата указала за его спину. Туман милостиво отступил в сторону, открывая их взорам поляну, такую большую, что могло показаться, будто они, наконец, покидают Скверный лес. Однако частокол ёлок по её краю ясно указывал, что путь их ещё не окончен.

С поляны потянуло холодом, как подумалось Злате – могильным.

Перед ними была сцена давней брани. Воины, от которых остались лишь выбеленные временем скелеты да латы на них, не попадали наземь, а замерли, как будто кто-то остановил бой и заморозил людей навсегда. Поднятые копья одних, скрестившиеся мечи, выставленные щиты, поверженные враги…

Даже невозмутимый Вран заколебался и отступил, вновь с треском пройдясь по костям. Идти к мертвецам не хотелось совершенно.

– Оружие может пригодиться, – вполголоса проговорил он, разглядывая упавший меч.

Злата уцепилась за его рукав:

– Не вздумай! Это же Кощевы ратники, вдруг оживут!

Вран несколько мгновений смотрел на неё своими чёрными мрачными глазами.

– Мертвецы не оживают.

То, что они не лежали на земле, как и положено порядочным мёртвым, он предпочёл не заметить.

– Тут ничего трогать нельзя! – продолжала увещевать не на шутку перепуганная Злата. Её ягода, конечно, была не в счёт.

– Им уже мечи без надобности, – упрямствовал Вран. – А мне нужно хоть что-то. Волков слыхала?

Он стряхнул с себя Злату и подхватил с земли меч. Недлинный, не слишком тяжёлый, как раз ему под стать. Рукоять удобно легла в ладонь.

О своём решении Вран пожалел сразу. Тишина нарушилась звонким перестуком и треском, который всё нарастал и нарастал. К нему добавился лязг и дребезг – сеча на поляне продолжалась. Задвигались мёртвые ратники, ударились мечами об щиты, полетели шлемы с голых черепов. Злата завизжала, но её крик потонул в звоне и бряцанье оружия.

На них не обратили внимания. Почти. Поверженный раник, лежавший у самого края поляны, поднялся, поправил съехавший с костей болтающийся нагрудник и повернул голову прямо к отступающему Врану.

Злата за его спиной вся тряслась, как лист.

– У него нет руки, – голос у неё стал сиплым и чужим.

Вран выставил перед собой меч, вполне отдавая себе отчёт, что хоть и не умеет с ним обращаться, это всё же был превосходный кусок острой стали между ним и противником.

Ратник щёлкнул челюстью и откуда-то из глубины его доспеха раздался глухой и немного скрипучий голос.

– Не твоё – не трогай.

Врану совсем не понравилось то, как быстро скелет двигался. Быстро ли он бегал? Ещё больше ему не понравился боевой топорик, мгновенно перекочевавший с пояса в перчатку на костлявой руке.

– А взял – бейся, – прогрохотал ратник и прыгнул на Врана.

Но того на месте уже не было. Ни один вор не станет ждать, пока стража зачитает ему приговор – он это время употребит разумнее. Вран уносил ноги и тащил за собой верещавшую Злату. Ветки хлестали по лицу, под ногами путались корни, но он мчался, не разбирая дороги, лишь бы бежать. Ратник бренчал позади, не отставая, но и не в силах нагнать их.

Дыхание почти закончилось, когда беглецам повезло – на пути попался овражек. Решение нашлось мгновенно. Сомневаться и обдумывать было некогда, слушать протесты Златы – тем более. Вран перебросил на ту сторону меч, а потом крикнул:

– Прыгай!

Он с силой оттолкнулся от земли и крепче схватил девицу за руку, утаскивая её за собой.

Злата не успела ничего ни понять, ни возмутиться, но страх сделал всё за неё. Она даже почти перепрыгнула овраг, да сарафан подвёл. Рыхлая земля ушла из-под ног, унося её с собой, трава скользила под рукой, а тяжёлая ткань мешала уцепиться хотя бы коленями.

“Шею сверну, обет не выполню. Люта так и останется волчицей…”, – успела подумать Злата, скатываясь вниз, однако резкая боль в плече заставила забыть обо всём – это Вран вытащил её со склона на ровную землю.

Лязг и треск послышались с другого края позади, и у Златы едва сердце не остановилось, когда костяной ратник прыгнул следом за ними. Вран перекатился правее – на том месте, где он только что сидел, в землю ударил топорик – в пяди от ладони самой Златы. Вран успел поднять глаза ровно в тот момент, когда их преследователь свалился в овраг, даже не достав до противоположного берега. Бегал он, может, и ловко, а попробуй в латах поскачи зайцем.

Стало неожиданно тихо. Злата никак не могла отдышаться, а Вран уже поднялся на ноги и встал у края оврага, с косой ухмылкой глядя вниз.

– Вряд ли он долго пролежит там, – прерывающимся от сбившегося дыхания голосом произнесла Злата, заставляя себя встать и вдруг замечая, во что превратился её прекрасный сарафан.

– Уже не поднимется.

Она осторожно посмотрела вниз и успела заметить, как по дну чёрными змеями шмыгали тени. От ратника остался лишь пепел и латы, последние едва заметно поблёскивали в сгустившемся сумраке.

У Златы ещё стучала в ушах кровь, оттого в голове делалось шумно, а в душе гневливо.

– О чём ты думал! Вор! – крикнула она на Врана, ещё и ногой притопнула.

– Да, вор. Но теперь небезоружный, – согласился он, выискивая на земле брошенный меч. – И ты не возмущалась, когда я украл тебя.

Вместе с мечом он поднял ещё и топорик. Проверил пальцем лезвие и остался доволен. Злата вновь вернула взор туда, где пировали тени. Ей казалось, что она уловила в произошедшем нечто важное, но никак не могла это выразить. Тогда Злата заговорила спокойно и рассудительно, нанизывая мысли, словно бусины на нить:

– В книгах их зовут сумеречными людьми. Хотя от людей в этих существах ничего уже нет. Чародеи называют их просто мертвецами. Навьи. Ушедшие из жизни и не пришедшие к великому свету, заблудившиеся в Потусторонье. Прочая нежить их боится, добрым людям же они не страшны, только сны дурные в тёмную ночь приносят.

– А ты всё-таки чему-то научилась, да? – со смешком отозвался Вран. Он так и стоял поодаль, и Злата видела, как напряглись его плечи.

– Однако ж некоторых людей они забирают. Приходят к смертному порогу тех, кто совершил такое зло, что человеческое в нём меркнет, и свет сердечный при жизни тухнет. Но ты не похож на умирающего.

– Может, я и зла не совершал? – Вран не собирался давать ей прямых ответов, и Злата терялась в догадках. В первые минуты их знакомства она легко поверила, что перед ней лихой человек, но сейчас тонкий голос в душе говорил: нет, не он. Не похож. Что же нужно было сделать, чтобы при жизни за тобой навьи по пятам ходили? Может, колдовство? Не то чародейство, что от доброго сердца идёт, а злое, против самой жизни.

– Они тебя сторожат, как будто ты их добыча. Но не нападают, – добавила она. Вран оторвался от созерцания собственного отражения в лезвии меча и выдержал её пристальный взгляд не моргнув.

– Дневной свет им не мил. Темноты ждут.

От такой прямоты у Златы дыхание перехватило:

– И что в темноте будет?

Он символически провёл в воздухе у шеи лезвием и картинно уронил голову.

– Скоморох, – с отвращением обронила Злата.

– Но уже не разбойник? – губы его кривила привычная ухмылка, и Злата подумала: с такой жизнью или выть с тоски, или смеяться так громко, чтобы собственного страха не слышать. Вот Вран и смеялся.

– Что ты ночью делать будешь? – спросила она тихо. Врана ей стало очень уж жаль.

– Ты мне посветишь, – ответил он с небрежной уверенностью.

“Если смогу”, – подумала Злата мрачно.

– Идём, там по дну течёт ручей, я слышал плеск. Найдём берег поровнее, – позвал он и сам пошёл вдоль крутого края.

Злата со вздохом потащилась следом, а по её стопам пополз туман, шепча в уши настырные мысли о том, что Врану яблоко оставлять опасно. Если его навьи растерзают, поди, и яблоко с собой унесут? Не видать тогда Люте помощи, не пройти Злате испытание и обет не исполнить.

Вдалеке запела синица.

“Лечу-лечу, спешу-спешу. Волка веду-веду”, – разобрала Злата.

Глава 4. Чую человечий дух

Темень стояла такая, словно туча легла на верхушки деревьев, как крыша. Туман сизым облаком рассеивался кругом, скрадывая и смазывая цвета.

Вскоре овраг превратился в отлогое русло ручья, лес вдоль него заметно позеленел и перестал выглядеть таким больным. Старая берёза на его берегу тихо шелестела листьями на несуществующем ветру. Тёмная вода текла медленно, перебирая песчинки на дне и сбивая в кучи мусор у берегов. От неё пахло тиной, но Врана это не смущало – он пил жадно, низко склонившись над водой.

Вран понятия не имел, куда идти дальше. Даже намёк на нужное направление был потерян.

Скверный лес тянулся длинной полосой между двумя княжествами, и Вран ещё перед началом своего похода запомнил – поперёк перейти его быстрее, чем вдоль. Хочешь выйти – иди на юг или на север. Хорошо бы знать наверняка, к какой границе они ближе! У леса не было ни карт, ни ориентиров, кроме одного: у опушки он зеленел, а в чаще иссыхал и становился особенно гиблым, но это был такой большой участок, что это знание мало помогало. Вран выбрал путь на север только потому, что в Луговицком княжестве в той стороне его ждала вестница от хозяина.

“Уж куда-нибудь выйдем”, – подумал он, искоса поглядывая на Злату.

Злата осмотрела свой сарафан, печально отметила, что всё худшее с ним уже случилось, и опустилась рядом с Враном на колени у воды. А она-то думала, что на испытание надо в лучшем платье идти! Как наставница поучала: “Всё в чародее должно быть достойно: и помыслы, и деяния, и наряд”. Возможно, для испытаний существовало какое-то иное правило, да Злата до него не дослушала, слишком спешила. “Дурёха, – попеняла она сама себе. – Ходи теперь спотыкайся красиво”. Платье было страшно жаль, а кругом очень уж мрачно. Выходка Врана с похищенным мечом казалась Злате верхом глупости, а этот самонадеянный дурак только скалился, будто ничего лучше выкинуть не мог. Настроение у Златы пропало окончательно. Мерзкий вкус воды тоже радости не добавил.

Вран примечал всё: вот она зачерпнула из ручья и приникла к воде так аккуратно, будто собиралась испить из кубка, а пока примеривалась, в ладонях ничего не осталось. Брезгливо сбросила с руки налипший речной сор, поморщилась от запаха и опасливо сделала глоток.

Как он мог принять её за нежить или нелюдя? Даже для птицы Злата была слишком придирчивая.

“И красивая”, – подсказал ехидный внутренний голос с мурлыкающими интонациями Баюна. Оттого, наверно, такая бестолковая. Однако стоило признать – речи вела занятные. Её хорошенькая головка была полна книжных знаний, которые и ему могли сгодиться.

– Ты сказала, что это была Кощева рать. Объясни.

Злата смотрела в воду не отрываясь. С тёмной поверхности на неё глядело сложенное из мелкой ряби волн лицо, а глазами стали закружившиеся на месте щепки. Длинные травинки колыхались, словно волосы.

– Кощи – колдун из ваших равнинных сказок, это я знаю, – продолжал говорить Вран, и голос его показался Злате неимоверно раздражающим.

– Он поднял нежить, начал Великую чародейскую войну, но проиграл. Его заточили в Алмазных пиках, – неохотно пояснила Злата, не в силах оторваться от завораживающих волн, сложившихся в добрую улыбку. Река определённо ей сочувствовала. Ещё бы! С Враном полдня знакомы, а сколько колкостей и насмешек она уже снесла. Разум Златы будто в водовороте кружился: больно саднила уязвлённая гордость и страх провалить испытание. С яблоком так ничего и не придумала, и сарафан жалко…

– Ну конечно, – фыркнул Вран, поднимаясь на ноги и прилаживая к поясу топорик. – Всё злое вы отправляете в наши горы. И колдунов, и каторжников.

Из воды высунулась туманная рука и схватила Злату за ладонь. Прикосновение было лёгким, почти невесомым и слегка прохладным.

Рука потянула Злату к себе. Девица не успела и вскрикнуть, как следом поднялось лицо и прозрачные губы шепнуло в самое ухо:

– Заберём яблоко вместе.

Вран так и не повернулся к ней, и Злата поняла: он её ни в грош не ставит. Не боится, даже не опасается. А зря.

– Так что ответишь, чародейка? Кощи этот всамделишний был, раз нежить его тут до сих пор стоит? – спросил Вран.

У этого человека был удивительный талант – произносить обычные слова как худшие насмешки. “Чародейка” в исполнении Врана прозвучало как “шарлатанка”. Хуже недоучки.

И простонародное “всамделишний” резануло по уху, напоминая: он здесь чернь, а она княжна. Пусть знает своё место.

– Заберём, – шепнула Злата в ответ туману.

Она вдохнула влажный промозглый воздух, и он будто пропитал всю её целиком. Злата почувствовала, как стала легче, сильнее, а кто-то ласковый и добрый встал за плечом. На сердце сделалось весело и радостно. Всё получится! Яблоко будет в её руках, вся его сила достанется ей одной, и она сможет, наконец, унять голод и успокоить злобу, грызущую, как червь дерево.

– А ты, неуч, в Скверный лес пришёл, не зная, как он появился? – ответила Злата, вставая и протягивая ладонь к растущей неподалёку берёзке. Она ухватила одной рукой ветку, шириной как её запястье. Злата сломала её легко, как тростинку – чудесная сила за спиной помогала. Хруст слился с волчьим рыком совсем близко.

– Пришли-пришли, – зачирикала синица в вышине.

– Принесла лихая, – процедил Вран и заозирался, высматривая, откуда идёт опасность. Металл в его руке блестел тускло, и Злате это не понравилось. Вдруг успеет ранить волчицу? Остановить его нужно было сейчас.

Хруст за спиной заставил Врана обернуться, однако только это он и успел. Злата оказалась достаточно близко, чтобы легко взмахнуть толстой берёзовой веткой и попасть ему по голове. Вран было отшатнулся, да не успел увернуться – удар пришёлся вскользь, но звёзды в глазах замелькали, и кругом потемнело, как ночью – не то зрение подвело, не то лес сыграл с ним злую шутку. Вран рухнул, как подкошенный, и понял, что больше не держит в руке меч. Очень хотелось упасть в беспамятство, что-то мокрое текло по виску.

Уснуть ему не дал могучий звериный рык. Слышно было, как с треском ломая ветки, через кусты к ним продирался зверь, которого пока не было видно, но звук был такой, что Вран не слишком надеялся уйти отсюда живым. Он зашарил ладонью в поисках топорика на поясе, однако от боли в голове движения были неверными и, как назло, рука наткнулась только на спрятанное яблоко. То словно само прыгнуло в ладонь.

– Люта! Лютушка! – закричала Злата, так радостно, что Вран понял: девица сошла с ума. Перед его глазами ещё мелькали белые мушки, и когда он с трудом приподнялся на локтях, то фигура Златы единственная выделялась во мраке – она вся мерцала белёсой дымкой, как будто светлая фигура обнимала девицу за плечи и повторяла все её движения.

“Туманница”, – запоздало догадался Вран, и всё стало ясно. Лес не собирался упускать яблоко, слишком оно манило к себе нежить. Не в силах повлиять на самого Врана, туманница улучила мгновение, когда он не видел, и подкралась к девице. Наверняка, заставила её что-то взять, а теперь завладела наивной дурочкой. Чародейка, как же! Злата, радостно бежавшая навстречу рычащей уже совсем близко твари, дёрнулась, словно кукла на ниточках, остановилась и повернулась к Врану. Сделала к нему одеревенелый шаг, наклонилась и потянулась к яблоку, которое он так и сжимал в ладони.

Вран стиснул зубы. Злата виделась ему смутным силуэтом – она вся двоилась и расплывалась бледными пятнами, даже лица не разглядеть.

И тогда всё стало ещё хуже. Что-то холодное и липкое коснулось ног, озноб пробежал по коже.

– Наш! – хищно зашипела темнота.

Белёсый силуэт отпрянул, но Злата никуда не делась. Туманница, может, теней и боялась, девице они были не страшны. Вран из оставшихся сил пополз назад, в то время как цепкие девичьи пальцы схватили его за руку. Силы у девицы прибавилось, как у богатырши, но даже зная, что ему уже не жить, уступать Вран не собирался. Пусть его сожрут тени, но яблоко он с собой унесёт. Он крепче сжал ладонь, Злата навалилась на него, выцарапывала добычу, а Вран даже кровь, залившую глаза не мог утереть. Прошла не то вечность, не то несколько мгновений пробежали – кто скажет, но волчий рык над ухом стал неожиданностью. О звере рядом оба напрочь забыли.

Врана придавило тяжёлой тушей, смрадное дыхание обожгло щёку и вдруг стало легко. Ни Злата, ни зверь на него больше не давили, но радоваться было рано.

– Наш, наш, – шепнули тени, обнимая крепче. Холод сковал тело, как на сильном морозе, так что он уже и не чувствовал ни ног, ни рук, ни как противно слиплись ресницы.

“Ты же волшебное, – мысленно взывал Вран к яблоку, поскольку иных помощников у него не было. Он уже не беспокоился, донесёт ли добычу господину и будет ли тот доволен. – Сделай что-нибудь со мной! Светись! Грей!”

Ничего не произошло. Глаза открыть он так и не смог, и, проваливаясь в беспамятство, уже и не хотел. Одна мысль настырно не отпускала: что бывает с тем, кого забирают навьи? Станет ли он одним из них сразу, больно ли это? Забудет ли всё земное или оно ещё долго его терзать будет?

Чего он не ожидал, так того, что ушибленной головой ляжет на твёрдое, а когда попытается подняться, ещё и стукнется об низкий свод. Глаза открылись легко, крови как и не бывало. Тьма вокруг оказалась не непроглядным холодным ужасом, а всего лишь полумраком, сквозь который просматривалась кирпичная кладка, а в той стороне, куда смотрели его ноги, в нешироком проёме тепло горел свет. В носу неудержимо защекотало. Чих вышел гулким, недовольный голос снаружи в ответ скрипуче отчитал его:

– Чую-чую человечий дух. Вылезай, лежебока, из моей печи, чай не помер. Да поживей, времени мало.

Вран послушно пополз к свету. В ладони он по-прежнему сжимал драгоценное яблоко, хоть и перемазанное сажей. Печь занимала большую часть избы, оказавшуюся такой крохотной, что и не развернуться, не вздохнуть. Едва выбравшись наружу, Вран чуть не сшиб огарок свечи на краю грубо сколоченного стола, и только потом заметил сидящую рядом на лавке хозяйку.

Старуха была отвратительна. Она вся складывалась из теней и бликов, особенно ярко подчёркивающих глубокие морщины, несуразно длинный мясистый нос и заплывшие бельмами глаза. Выцветший платок сполз на плечи, не прикрывая простоволосую голову с редкими седыми прядями.

Она шумно вдохнула и повернулась к замершему Врану, так что ему показалось, будто старуха и впрямь нашла его по запаху.

– Здравствуй… – Вран замялся, подбирая обращение. На языке так и плясало “хрычовка старая”, но он заставил себя быть вежливым, – здравствуй, бабушка.

Её сухие потрескавшиеся губы разошлись в гадкой улыбке, обнажив по большей части отсутствующие зубы.

– Есть-пить не предлагаю, ты тут недолго, – старуха глянула на догорающую свечу и гаркнула неожиданно громко, – что ж ты в сад мой наведывался, а в гости не зашёл?

У Врана похолодело в груди. Вывод был один – он уже умер, и проклятое яблоко привело его держать ответ к хозяйке сада. Эх, зря он так за него цеплялся!

– Не боись, – миролюбиво добавила старуха. – Яблоко не виновато. А коль уж ты помощи просил, оно тебя ко мне и принесло. Оно само тебе не поможет – ты не проклят, против воли не чарован, молодиться тебе ни к чему, да и взял не себе. Однако ж правила чародейские я соблюдаю, за испытание плачу наградой. Помогу чем смогу. Сядь и слушай.

Вран, едва понимая о чём она говорит, опустился на лавку по другую сторону стола. Голова отозвалась тянущей болью, и Вран осторожно ощупал её, обнаружив, что на месте удара коркой запеклась кровь.

– Я не чародей. Никаких испытаний не брал, – нахмурился он, отводя взгляд и примечая, как вокруг пятна света от свечи танцуют тени, разбегаясь по углам и приближаясь снова. Они бесшумно тянули к нему чёрные руки.

Старуха недовольно цокнула, отчего Вран вжался в лавку:

– Цыц, воронёнок. Не учи старую ворону, учись лучше сам. Сегодня тебе есть кому помочь, а завтра не будет. Сам от сердца отрёкся, сам его и вернёшь, тогда и навьи отстанут. Пока не захочешь – никто тебя не спасёт. Злата посветит, а ты её постережёшь, но взлететь должен сам, сколько на посылках бегать собрался?

– Я не… – упрямо начал было Вран, но старуха взвилась на ноги, наклонилась к нему через стол, ухватила за ворот рубахи и дыхнула смрадом прямо в лицо:

– Слушай, дурень, и не спорь. Один раз изменился, назад дороги уж нет. Дел ты наворотил страшных, но всё исправишь. Баюн тебя верно учил, да ты, бестолочь, не слушал. Разгадаешь тайну господина, отменишь сделку, снимешь и с себя чары, и мне душу заточённую вернёшь. Устала она на земле томиться, не мучь её.

– Да что ж ты, старая, всё загадки мне говоришь. Кого вернуть тебе? – дёрнулся Вран, но старуха держала крепко. Она вытолкнула его из-за стола за черту света, и тени радостно ринулись ближе, но Вран уже обнаружил, что она каким-то незримым движением оказалась рядом и роста стала великанского. Старуха нависла над ним как гора, головой уперевшись в потолок. Свеча почти догорела, и огонёк заметался тревожно, то погружая избу во мрак, то вновь озаряя его трепещущим светом.

Старуха тряхнула Врана за ворот, как щенка, подталкивая к запертой двери. Не в силах поднять голову, он упёрся взглядом в пол и увидел старушечьи ноги. Из-под мотни, заменявшей ей одежду, выглядывала ступня в потрёпанном лапте. Вместо второй ноги по полу стучала голая кость. Вран зажмурился и глаза открыл, только когда старуха отпустила его. Он стоял напротив двери и старался не думать о ноге хозяйки. Тем более не хотелось оборачиваться и проверять, померещилось или нет.

– Нет у меня больше власти в мире живых дела вершить, – ответила старуха за его плечом с неожиданной горечью в голосе. – Но вижу и примечаю всё – птицы небесные да звери лесные мне вести приносят. Господин твой недоброе хочет, а ты в его руках что острый меч. Грядущее смутно вижу – от твоего выбора многое разрешится. Разгадывай загадки, воронёнок, расправляй крылышки и лети свою судьбу жить. Девицу мою ты неспроста встретил. Дар света только милосердным сердцам даётся, она его ожиданием и смирением выстрадала. Не проворонь удачу. Пойдёшь с ней одной дорогой – встретишь мою сестру Василису, скажешь, от Марьи привет несёшь. Братья мои тоже подсобят, не оставят. Выберешь верно – сам освободишься, и сестре поможешь. Ошибёшься – пеняй на себя.

Слова скользили мимо Врана – он таращился на дверь, а она смотрела на него. На испещрённом трещинами деревянном полотне явственно виднелся звериный глаз. Он глядел на Врана недобро и иногда моргал.

– Что выбрать-то надо? – спросил он, потянувшись к витой ручке. Ручка выскользнула из-под пальцев ящеркой и юркнула в темноту, а замок под ней распахнулся оскаленной острозубой пастью и рыкнул на Врана так, что тот невольно отпрянул, налетев спиной на старуху. Свеча мигнула последний раз и с шипением потухла, тогда стало видно, что с той стороны сквозь щели и трещины в двери пробивается тёплый жёлтый свет, как солнце всходит.

Вран почувствовал, что на плечи ему легли руки старухи, но когда он скосил на них глаза, в лучах этого нового света сморщенные ладони расправились, исчез удушающий смрад, на него пахнуло свежим ветром и лугами, а голос, прозвучавший над его головой, был ласков и юн:

– Свет, воронёнок, всегда выбирай свет. Добро непременно вернётся.

Вран кожей ощутил, как рана на голове затягивается и чешется, и когда он прикоснулся к ней, она исчезла почти совсем.

Дверь перед ним распахнулась сама, хозяйка с силой толкнула его в заполнявшее проём сияние, но он успел бросить беглый взгляд назад прежде чем исчезнуть.

Старухи больше не было. На прощание ему махнула женщина – светлоликая, черноволосая, в богатой одежде, сплошь расшитой серебром и каменьями. На груди у неё лежало ожерелье с месяцем, будто блестящей крошкой обсыпанным. Этот месяц был последним, что запомнил Вран.

Очнулся он на мху, спину кололи осыпавшиеся сухие иголки, а над ним раздавались горькие причитания, в которых узнавался голос Златы:

– Я его уби-и-ила…

Глава 5. Чародейская сделка

Ах, зачем она взяла ту ягоду, зачем согласилась с нежитью! Желание забрать яблоко было так велико, что Злата запуталась, где её собственная воля, а где обман, нашёптанный лесной тварью. Она всё поняла и пожалела в тот же миг, когда перестала собой владеть. Туманница хохотала в её голове, крепко держала руки, заставляла двигаться ноги.

Всё было так, как предупреждали птицы: лес хотел забрать волшебный предмет себе, и туманница пробудилась, почуяв его силу. Она была голодна и готова на всё. Первый страх пришёл к Злате, когда Вран упал от её удара, но тогда всё ещё не было так плохо. Он пытался отползти, а туманница заставила её отобрать у него яблоко, но Вран с такой силой вцепился в него, что Злата не смогла разжать его рук. Великая сила на миг покинула её – туманница отпрянула от Златы, испугавшись теней вокруг Врана, но вновь прильнула к ней, почуяв, что без неё Злата приходит в себя.

В этот-то момент и появилась волчица. Она прыгнула на неё откуда-то сверху, стащила со слабо брыкающегося молодца, прижала к земле, и Злата заплакала немыми слезами, когда волчья морда с белой звёздочкой на лбу щёлкнула зубами у самого её лица.

Ей впервые пришла в голову мысль, что подруга может её и не узнать. Если уж сама Злата не сразу в человечьем теле освоилась, а иные обращённые в зверей и вовсе себя забывали, так и Люта могла одичать и стать настоящей волчицей.

Мысль была ужасной, но здравой и, к сожалению, запоздалой. Злата зажмурилась, надеясь, что когда тебя рвут волки – это не очень больно.

Шершавый язык лизнул её в щёку. Злата опасливо открыла один глаз. Волчица смотрела на неё сверху вниз строго и укоризненно.

– Лютушка, – Злата села и с облегчением зарылась в жёсткую шерсть лицом, обняла волчицу за шею, вдруг догадавшись, что же произошло на самом деле. – Ты прогнала туманницу! Ты меня спасла!

В голове было чудесно ясно. Волчица согласно рыкнула и попятилась. Подозрительно потянулась носом к Врану и вздрогнула, когда Злата завопила. Только сейчас она поняла, что же наделала.

Вран лежал неподвижный, и тьма наползала на него со всех сторон. Насколько уж в лесу стало сумрачно, а чернота вокруг молодца была ещё темнее. Тени нашли его, а Злата им помогла.

Путаясь в сарафане, она подползла к молодцу прямо на коленях, уже не переживая, что испортит платье – сейчас Злата о таком и не подумала бы. Тени недовольно заворочались, но лишь слегка посторонились, уступая ей место.

– Прочь! – крикнула она, но тени не послушались.

Кожа у Врана была ледяная.

“Свети”, – приказала себе Злата, но ничего не произошло. Как-то же раньше получалось, да ещё и само! Неужто тут в живом мире не действует? Или того хуже – согласившись на сделку с туманницей, она весь свет растеряла?

Злата прильнула ухом к сердцу молодца, но с перепугу его стука она не различила.

Волчица подошла ближе и брезгливо обнюхала голову Врана, тогда разбегающиеся мысли Златы обрели хоть какое-то направление.

– Рана, – прошептала она, касаясь его слипшихся от крови волос. Уж лечить-то она точно могла! Раньше.

Злата положила ладони на разбитую голову Врана и призвала тепло в руки. Трудно описать, как работало волшебство. Как будто через неё проходила сила, сама жизнь, и каплями оседала на том, кого врачевала. Рана немного затянулась, но тени так и вились вокруг, а Вран не шевельнулся.

Как она так могла! Да хоть вор, хоть и разбойник, но чтобы человек по её вине погиб? И такая плохая судьба – уйти с тенями. Стоит ли волшебное яблоко этого? Спасти дорогую подругу, но расплатившись собственной совестью и чужой жизнью – это ли пройденное испытание?

К золотому яблоку, всё ещё зажатому в ладони Врана, Злата даже не прикоснулась, хотя забрать его сейчас было легче лёгкого. Волчица наблюдала за ней напряжённо, но не вмешивалась.

– Я его уби-и-ила… – всхлипнула Злата. Так горько ей в жизни ещё не было. Она уже и думать забыла о всех своих обидах, о глупой гордости, о насмешках и колкостях. Да пусть бы смеялся, лишь бы дышал, лишь бы не холодел на её руках, лишь бы навьи не оплетали его руки чёрными змеями.

Свет забрезжил из-под её ладоней, как заря. Брызнул яркими всполохами, тёплыми лучами обжёг мрак, заставив тени убежать глубже в лес, потому что Злата сияла уже вся, озаряя и Врана, и волчицу, и ручей, и деревья. Когда он открыл глаза, ей подумалось, что не может было мига прекраснее, пока Злата вдруг не осознала, что её ладони до сих пор лежат на его голове, а пальцы сами собой касаются разметавшихся на земле чёрных волос. Некстати подумалось, что о таких говорят – цвета вороного крыла.

Волчица настороженно рыкнула, стоило молодцу пошевелиться. Злата отдёрнула ладони и отодвинулась ради приличия хоть на пару не слишком приличных пядей.

– Рука у тебя, птаха, крепкая, – вздохнул он, приходя в себя и ощупывая голову, которая очень уж болела.

Старуха с её наставлениями почудилась бредом. Оказалось, что рана на голове и затянулась, значит, не обманула Злата – лечить она и впрямь могла. Вран рискнул осторожно сесть.

– Я не сама, – пролепетала Злата, мучаясь от того, что сейчас придётся объясняться.

– Знаю, – Вран присмотрелся к ней: туманницы и близко не было видно. – Подселенца к себе пустила.

– Она мне ягоду дала. Сказала, поможет. Как не мои мысли были…– вздохнула Злата и совсем уж тихо добавила. – Прости. Но я же тебя вылечила!

Ответить Вран не смог – только сейчас он заметил, что чуть поодаль от них сидит волк.

“Волчица”, – определил Вран, намётанным глазом примечая неширокую морду и узкую грудь зверя. Он встретился взглядом с её зелёным взором и ясно прочитал по нему: он зверю не понравился. Рука Врана сама потянулась к топорику на поясе.

Зверюга поднялась на лапы и ощерилась. Вран за один этот день уже столько раз простился с жизнью, что отнёсся к новой опасности равнодушно. Рукоять топорика оказалась в ладони, волчица пригнулась для прыжка, но медлила, и Вран успел за эти мгновения пересчитать все восемь лучей звезды, будто нарисованной серебристой краской на её лбу: четыре длинных и четыре коротких конца.

– Погодите! – спотыкаясь, между ними встала Злата. – Прекратите немедленно!

Вран живо представил, что если волчица бросится на Злату первой, то он успеет убежать. Спасать дурочку, которая сама к волку в пасть кидается, не очень-то и хотелось, особенно после того, как она его по голове приложила.

Что странно, волчица лишь недовольно заворчала и отступила, косясь то на Злату, то на Врана. Вернее, как он вдруг понял, не на него самого, а на яблоко, которое он так и держал в ладони. На яблоке обнаружились отчётливые следы копоти. Но раздумывать об этом было недосуг, рядом происходили вещи поинтереснее.

– Люта, милая, прости и ты меня, – несчастным голосом говорила Злата, с глазами, блестящими от подступающих слёз. – Не выполнила я обещанного, пропала в Потусторонье. Вран меня вывел оттуда, он и яблоко вынес. Не трогай его, он худого мне не делал. А я…

Она обвила шею волчицы руками и прижалась к жёсткой шерсти.

– Бедная моя Лютушка, столько ждала… – с трудом разобрал Вран.

Всё у этих жителей равнин не по-человечьи. Ни одному горцу и в голову бы не пришло с волком обниматься. Волки – враги, безжалостные и злые, щадить их нельзя.

Волчица сидела тихо, печально положив массивную голову на плечо Златы. Зверь вёл себя неправильно, и хотя можно было только порадоваться, что не приходится убегать и от этой напасти, Вран всё ещё не понимал, что происходит.

– Вы знакомы? – уточнил он, поднимаясь на ноги и пряча яблоко за пояс.

Злата оторвалась от волчьей шеи.

– Люта моя подруга. Я случайно заколдовала её, и так крепко, что ни одному чародею не снять заклятье. Тогда я дала обет принести золотое яблоко, потому что его сила способна победить чары.

Волчица ободряюще ткнулась носом в щёку Златы. Вран подумал, но топорик убирать не стал.

– Что-то не сходится. Любой волк издох бы за пятьдесят лет.

– Это всё, что для неё смогли сделать, – Злата погладила волчицу по белой звёздочке. – К заклятью добавилось условие: годы для неё не идут, пока чары не падут. Когда я пошла на испытание, она ушла следом – ждать моего возвращения. И когда я позвала, сразу пришла и прогнала от меня туманницу! Если б не Люта…

Злата от стыда не знала, куда глаза прятать, и особенно ужасно было то, что Вран на неё теперь пялился, как на чудище невиданное. И как ей с ним быть? После произошедшего претендовать на яблоко стало особенно совестно.

– Как ты позвала её?

– Услышала вой и попросила синичку… – тихо ответила Злата, опустив очи.

Тяжёлые мысли камнем легли на душу. Мало того что не добыла чудесное средство, так сама его чуть нежити не отдала! Как себе верить после такого? И другая печаль – Люта нашлась, а дальше что? Из лесу, может, и выйдут, а до Старграда как добираться? Пешком с волчицей через селения? Если б ещё Злата дорогу знала! Задача казалась невыполнимой.

– Синичку, – эхом откликнулся Вран, осмысливая услышанное и приходя сразу к нескольким выводам: чародейскую силу девицы он недооценил – это раз. Второй вывод потребовал уточнения:

– То есть ты не знала, что это твоя зверю… – он осёкся, когда волчица сверкнула на него зубами, и поправился, – твоя Люта?

– Я знала, что она дождётся! – горячо заверила его Злата.

Второй вывод был, увы, неутешительным. При всех своих знаниях девица умом не блистала. Позвать волков без уверенности, что это нужный ей волк! Вран очень жалел, что вообще согласился провожать Злату из лесу. Оставил бы её сразу, как хотел, целее был бы! Это всё неуместная доброта.

“Добро непременно вернётся”, – сказала хозяйка избы. Вран был склонен полагать, что от такого добра бежать надо быстрее ветра.

Развернуться бы, да уйти, но куда там! Злата так и сияла яркой свечой, разгоняя вокруг них мрак и тени. Волчица рядом с ней глядела на Врана недобрым глазом, он отвечал ей полной взаимностью.

Злата рассматривала их обоих, и сердце её замирало от сочувствия. Люта – милая, дорогая подружка! Пришла на помощь по первому зову. Злата ещё придумает, как ей помочь. И Вран – непонятный, чужой, со странным надломом в душе и мраком, крадущимся следом. Он всё-таки не бросил её одну! И даже не очень ругался за голову. Злата простила ему даже разбойничий вид и непочтительные речи, собственная вина затмевала всё.

Узорницы судеб, ткущие кружева жизней, не зря свели их вместе. Злата вдруг поняла, как поступить. Её всю наполнила удивительная лёгкость и абсолютная, непоколебимая уверенность – так и надо. Воспоминание было напомнило о себе – то же было и когда она Люту на её же свадьбе обернула зверем… Но противиться вспыхнувшей в душе силе было невозможно. “Или нити судьбы сплету своими руками или глупость сотворю”, – мельком подумала Злата. Чародеи, верившие, что их руками творились судьбы, не всегда отличали одно от другого. Слова сорвались с языка легко:

– Я предлагаю чародейскую сделку.

Гром посреди ясного неба не произвёл бы такого оглушающего эффекта. Волчица прижала уши и отстранилась, низко пригнув голову. Вран стал белее мела.

– Всем нам надо выбраться из леса, – терпеливо, как неразумным ребятишкам, пояснила Злата. – Наша с Лютой дорога лежит в Старград, без проводника будет трудно. Тебе нужна защита от навьих. Мы поможем друг другу. Ты доведёшь нас, я не подпущу к тебе тени.

– Каков залог? – голос Врана звучал едва слышно.

– Яблоко. Понесёшь его сам. На время сделки не сможешь его использовать или отдать кому-то, – говорить, что боится брать в руки волшебное средство после нападения туманницы, Злата не стала. – Доведёшь нас прямиком на главную площадь, там и решим по совести или княжьему суду, кому достанется.

Вран смолчал. Отдавать яблоко он не собирался, идти в Старград было верхом дурости, а уж являться перед князем в его положении так вообще смешно. Но свет – это хороший аргумент, чтобы держаться поближе к птахе с её волчицей. Одна беда – колдовскую сделку не нарушить. Ты или принимаешь её целиком, или отказываешься сразу.

Если согласится, идти придётся до конца. А старуха сказала – одной дорогой со Златой ступать, чтобы… что? Она ведь тоже говорила о сделке, и уж точно не об этой с яблоком. И если знала про грядущее, то, видать, прошлое и подавно без труда прочитала. Это мысль и давила, и внушала надежду. Отменить ту сделку, освободить себя с сестрой – слишком хорошо звучало. Но и цена расторгнутых чар будет непомерно высока. Старуха отчего-то об этом смолчала. Не обмануться бы!

На ладонях Златы пылал лепесток чистого света, она протянула ему обе руки, сложенные лодочкой. Белый огонёк плясал, подрагивая, не касаясь кожи и не обжигая.

“А в прошлый раз была тьма”, – невольно сравнил Вран. Он уже знал, что Злата скажет дальше:

– И если один из нас замыслил обман, и он откроется, пусть залог вернётся, где был. И если один из нас не может выполнить условие, пусть связующие узы исчезнут и залог достанется второму.

“Я честно исполняю условия, – продолжал размышлять Вран. – Значит, обманул господин”.

Можно ли верить старухе? А почему нет? В мир живых она его пустила.

Он положил ладони поверх рук Златы, и светлое пламя разгорелось, охватив их пальцы, лизнуло запястья, поползло дальше.

– Я принимаю сделку.

“И будь что будет!” – у Врана было чувство, словно он прыгает с отвесного утёса, даже не зная, что там внизу – скалы или бурные воды.

Волчица тоскливо завыла, но тут же оборвала себя, когда Вран и Злата одновременно отдёрнули друг от друга руки. Злата вскрикнула, Вран тихо охнул от внезапной боли.

– Что, птаха, первый раз? – усмехнулся он тому, как она с недоумением закатывает рукава и рассматривает появившиеся от локтей до запястий рисунки: одно золотое пёрышко, одно чёрное.

Злата погладила пальцами края перьев – как родилась с этой картинкой! Очертания постепенно тухли, цвета блёкли.

– Ты, значит, тоже птица, – задумчиво произнесла она, и пока Вран не успел найти ответной насмешки, ухватила и его рукав, обнажив руку, сплошь почерневшую от покрывающих её узоров-пёрышек. Только одно из них было золотым, но горело ярче всех и легло поверх остальных.

– Я смотрю, ты уже опытный, – растерялась Злата и едва не упала – так резко Вран отпрянул. Волчица прыгнула между ними, угрожающе ощерившись, но рассерженный Вран пугаться не спешил. У него к ней ещё остались к ней вопросы:

– Твоя стая мою лошадь съела? Вещи верни!

Зверь посмотрел на него долгим немигающим взглядом.

“И что?” – как бы спрашивал он.

– Сумки, плащ, сбруя, – подсказал Вран.

Волчица фыркнула – как показалось, пренебрежительно, – затем бесшумно поднялась и потрусила в чащу.

Злата бросила на Врана один виноватый взгляд и поспешила догонять подругу.

“Вроде бы подругу”, – поправил себя Вран, следуя за ней. То, что под этой шкурой действительно человек, ещё проверить надо. А ну как заведёт к стае им всем на погибель! С другой стороны, хотела бы съесть – давно напала бы.

Вран никак не мог представить на месте волчицы девицу.

– Люта – прозвище или имя? – спросил он. – Кто ж так дитя родное назовёт?

– Лютимира – воеводина дочь, – вскинулась Злата и тут же погрустнела. Тоска по былому так сильно сжала сердце, что она поделилась с Враном, забывшись, с кем говорит. – А в детстве мы её звали Лютиком…

“Ядовитая трава. Немудрено”, – истолковал по-своему Вран.

– По ней и видно. Волчье прозвище добра не принесёт.

– Да кто б говорил! – отвернулась Злата, коря себя за откровенность.

Врана больше занимало внезапное открытие: воеводина дочь в подругах – не абы какое знакомство.

– А ты чья дочь? – запоздало забеспокоился он.

Но обиженная Злата сделала вид, что не слышала вопроса.

Глава 6. Птица поёт - сама себя выдаёт

Вран шёл за волчицей, и та постоянно оглядывалась, словно не доверяла ему. Он в ответ невзначай приподнимал руку с мечом. Оружие было разумно держать наготове – а ну как заведёт их ещё к какой нежити.

Идти не пришлось долго. Кругом посветлело – Люта вывела их из тёмного леса. Мрак постепенно рассеивался, а с ним уходило и нечто зловещее в воздухе. Свежий ветер всколыхнул листву, унося запах сырости и гнилости, дышать стало легче. Врана пробил озноб. Холод преследовал его так давно, что уже пора бы и привыкнуть, но привычка всё не складывалась. Холод слабел, когда Вран был сыт и весел, и становился сильнее от усталости, ран и теней поблизости.

Тени всё ещё были рядом, но держались подальше от Златы, спрятались вглубь леса.

Волчица остановилась, и Вран увидел, что несчастная каурая нашла свой конец на небольшой прогалине. Судя по разбросанным костям, пир лесное зверьё устроило знатный. Кости белели ярко, красноречиво свидетельствуя: каурую съели не меньше месяца назад.

– Вот пропасть, – Вран непочтительно пнул то, что осталось от лошади. – Сколько ж меня не было?

Уходил он в середине Липня, а вернулся, выходит, уже в Серпень.

Лес молчал, как казалось – с любопытством затаив дыхание. Трескуче скрипнули стволы, будто хихикнули, но тут же зашелестели-зашикали листья, и всё снова стало тихо.

– Твоё? – Злата, задержавшаяся в сторонке, кивком указала на разбросанную поклажу. Подходить ближе ей было брезгливо. Хоть и не мясо, а всё ж кости, которые кто-то уже погрыз.

– Моё, – согласился Вран и под пристальным наблюдением волчицы и девицы принялся собирать своё имущество.

Седло валялось рядом с тем, что осталось от лошади. Вран обшарил содержимое узлов, отбирая то, что могло им пригодиться. Все запасы еды растащили звери, а вода во фляге стухла. Фляга отправилась в кучу с необходимым, вместе с ножом, огнивом, мешочком с солью, и приятно звякнувшим кульком с деньгами. Ремешки на седле порвались, и его плащ, который он оставлял притороченным, нашёлся поодаль. Этот плащ верно служил и ковром, и накидкой от дождя, и одеялом, и повидал на своём веку немало невзгод, так что Вран не посчитал его сильно пострадавшим, а пара новых прорех не в счёт. Он стряхнул пыль, паутину и семейство жучков, облюбовавших капюшон, и накинул себе на плечи. В потайном кармашке на левой стороне за подкладкой нащупал ровный край свирельки и тонкую косичку из ниток, выдохнул напряжение. Пока его личные обереги при нём, ничего не страшно. И действительно стало теплее.

А по правую сторону на подкладке нашлись другие подшитые мешочки, один по весу совсем лёгкий. Вран знал, что порошка в нём осталось немного, но всё же прощупал ткань: по ощущениям, будто соляные крупинки похрустывали.

Он оценивающе оглядел волчицу: та очень увлеклась собственным отражением в начищенном до блеска клинке, отложенном в сторону. Вран прикинул, сколько чудесного средства понадобится на такую тушу. Если по правильному, чтобы в полной мере явить её истинный облик и хорошенько рассмотреть, то много. Весь запас уйдёт. Порошок был дорог, но если за жадность он поплатится жизнью, всяко дороже выйдет.

С проверкой Вран решил повременить. Пока всё тихо, надо бы и остальные вещи пособирать. Вдруг вскроется, что волчица – нежить, других на подмогу кликнет, убегать придётся, а он ещё не все ценности себе вернул?

Надежда найти дорогу по путеводному клубку погасла, не успев разгореться. Свёрток, в котором он хранился, был разорван, а сам клубок, порванный и запутанный, оказался загнан в куст репейника. Меньше всего эта путанка сейчас походила на волшебный предмет, да и волшебства ни капли не осталось: не то лесная нежить высосала, не то звери потешились. Вран отбросил бесполезную вещь, но Злата уже была тут как тут, позабыв и об осторожности, и о брезгливости.

– Путеводный клубок! – воскликнула она, выхватывая из его рук спутанные нитки. – Их всего-то по паре на каждое княжество! Откуда у тебя?

– Где взял, там уже нет, – отговорился Вран, поражаясь её умению задавать дурацкие вопросы. Какая к лиху, разница, откуда у него клубок, если он уже всё равно службу свою не сослужит? А если бы и мог, так тем более расспросы неуместны – радовалась бы молча!

– Дорогу он уже не найдёт, – пояснил Вран на случай, если Злата всё-таки не заметила. – Или ты умеешь чинить?

Злату вновь царапнул его снисходительный тон. Сам не чарует, а других неумением попрекает!

– Только Мастер умеет. Он один волшебные предметы создаёт, он и чинит, – пояснила она, стараясь не пускать в голос раздражённые нотки и, чтобы Вран наверняка уяснил, о ком идёт речь, пояснила, как ребёнку. – Великий.

Вран невразумительно хмыкнул в ответ, и тут Злату осенило.

– Люта покажет дорогу! Сможешь?

Потребовалось окликнуть её второй раз, чтобы волчица оторвалась от созерцания собственной морды в отражении лезвия, и выражение её глаз в этот момент было не по-звериному задумчиво. Злата спросила ещё раз:

– В сторону Луговицкого княжества провести нас сможешь?

От Врана не ускользнуло, как ласков стал её голос. В душе шевельнулось что-то ребяческое, забытое, с привкусом горечи.

Так завидно когда-то было смотреть на соседа, щеголяющего новыми сапогами, когда сам ты босой. Оказывается, также неприятно слышать доброту, обращённую к зверю. Когда-то Вран помогал отцу ставить на волков ловушки, чтобы бессовестные твари не таскали овец из деревенского стада, а теперь он должен идти с ней бок о бок.

Проверка нужна была обязательно, однако момент всё не подворачивался. Вран всё ещё не нашёл другую важную вещь – уздечку. Он за ту диковинку чуть головой не поплатился, она была дорога ему как память о дне, когда он особенно ловко утёр нос страже. Не каждый день сокровищницу Старграда грабишь! Вот найдёт уздечку, и сразу волчицу обсыпет из мешочка.

Меж тем Злата прекрасно справлялась с беседой со зверем бессловесным. Смотреть за ней было занятно. Также занятно, как потешаться над трюками ярмарочного дрессированного мишки.

Волчица подняла голову, посмотрела на Злату и неловко мотнула головой влево-вправо, точно выученная.

– Не можешь? – расстроилась Злата.

Волчица тихо и жалобно заскулила, Злата преисполнилась ещё большим сочувствием:

– Не кручинься, нам главное к людям дорогу найти, а там сами разузнаем, какой дорогой в Старград идти.

Волчица опустила морду вниз, изображая подобие кивка.

– Вот и замечательно! – Злата счастливо улыбалась.

“Можно подумать, и впрямь человек под чарами, – засомневался Вран. – Может, ещё на что сгодится?”

– Так, значит, проводника мы нашли, – заговорил он, обращая на себя внимание.

Волчица раздражённо дёрнула хвостом, в то время как Вран продолжал:

– А ужин ты нам добудешь?

Люта нырнула за ближайший куст и вернулась ещё до того, как Вран успел что-нибудь сказать ей вслед. Из волчьей пасти к его ногам упал лошадиный череп.

“Полакомись”, – явственно сверкало в зелёных глазах Люты.

– Язва, – сплюнул он.

Вран наверняка понял одно: если это взаправду девица, то явно не просто так её в волка обратили. В бабкиных сказках царевны с королевнами всё больше лебёдками да горлицами оборачивались, видно, за кротость нрава и красоту душевную.

Думал, а сам на череп глядел. Уздечка так и болталась на нём, а он, дурень, размечтался! Простой ремешок, зачарованный и украшенный камешками, даже не порвался. Вран наклонился, чтобы поднять уздечку, но Злата явила чудеса проворства и успела первая.

– Это же из княжеских конюшен! Мастер делал!

– Тот же, Великий? – Вран попытался вырвать уздечку из её рук, но Злата спрятала её за спину, а Люта тут же оказалась рядом.

“Слишком часто ты его поминаешь, – подумал Вран. – Как будто самолично знакома”. Подозрения насчёт обеих девиц – если всё же верить, что Люта – девица, – становились всё более нехорошими.

Вран примирительно отступил, сделав вид, что уздечка ему не очень уж и нужна. Потом отберёт.

– Где ты её взял? – требовательно спросила Злата, хмуря светлые брови.

– Что ты всё заладила, где да где. Вестимо, где, сама сказала.

– Ты ограбил великого князя! – ахнула Злата.

Вран не сдержал самодовольной ухмылки:

– Он не сильно обнищал.

Князю Всеволоду давали много прозвищ в народе, и, что примечательно, “Щедрый” не было в их числе, так что причин для столь глубокого волнения со стороны Златы не было совершенно. Однако она едва не задыхалась, голос её дрожал:

– Ты, поди, и лошадь украл!

Эта претензия была совсем уж глупой.

– Так понятно, зачем мне узда без коняги? Самому, что ль, носить?

Злата потрясённо прижала уздечку к сердцу и глядела на Врана так, словно он только что подвёл самые лучшие её чаяния.

– Украл у князя, – повторила она, отступая. Люта же, напротив, шагнула ближе, нехорошо сверкая зеленью глаз.

– Но не я её съел! – попытался оправдаться Вран.

Злата сердито притопнула ножкой.

– Да это всё равно, что мой дом ограбить!

Она тут же обругала себя дурёхой, но сказанное слово назад не затолкать. Выдавать своего происхождения она стереглась, а врать не умела. Недаром нянюшка часто повторяла: дано человеку два уха и один язык, чтобы меньше болтать и больше слушать. Злата успела понадеяться, что Вран не заметит её оговорки, но молодец на слух да внимательность не жаловался. Хуже того, он ждал малейшего её просчёта.

– Твой дом значит? И как тебя по батюшке величать? – спросил он, подозрительно сощурившись. – Запамятовал узнать, какого роду будешь.

Вран бы с удовольствием полюбовался ещё, как щёки её стремительно алели от неловкости, но удержать на Злате взгляд было неимоверно трудно. Всему виной была волчья морда, оказавшаяся ближе, чем Вран бы предпочёл видеть её рядом с собой. Губы волчицы поднялись в немом оскале, демонстрируя: пока у неё нет повода вмешаться, но если надо, она долго раздумывать не станет.

Злата смущалась недолго.

“Что это я, в самом деле? – подумала она, чувствуя, как в груди просыпается что-то горячее и непримиримое. – Мне ли родичей стесняться?”

Гордость за собственное происхождение она не просто впитала с молоком кормилицы. Гордостью дышал сам воздух над её люлькой, гордость красными чернилами пропитала запись в семейной родословной книге, сообщавшей, что у великого князя в год двести пятый от объединения княжеств в единое Светозарье на девятый день месяца Сухня, когда внезапный заморозок побил первые пробившиеся почки, родилась дочь, наречённая Златой.

– Милорадовна, – отчеканила она, глядя Врану в глаза с вызовом. И прежде чем тот успел сообразить – отчество её то же, что и у нынешнего великого князя Всеволода, Злата добавила, чтобы уж наверняка не осталось вопросов:

– Из Радимичей.

И если бы оказалось, что этот горский неуч не знает имя рода потомков первого великого князя, собравшего Светозарье в единый союз, то Злата была готова лично объяснить этот урок.

– Вот пропасть, – в смятении прошептал Вран, так поменявшись в лице, что девица поздравила себя с победой. Она всё-таки стёрла с его лица насмешку!

Увы, ненадолго. Смущение Врана было коротко:

– Суд мне прямо тут устроишь? Извиняй, княжна, в ножки падать не стану.

Стыдно ему, конечно, не было ни капельки. В горле у волчицы глухо зарокотало: видно, и она ждала от него большего уважения, но Врану было всё равно. Это ж как над ним смеялись Узорницы, вплетая в его судьбу эту встречу. Из всех потусторонних птиц ему досталась та, что была княжеских кровей именно с того дома, который он не так давно ограбил, да ещё и с таким куражом, что начальник княжеской стражи его приметы теперь наверняка и во сне видит. И как хитра оказалась! До главной площади её довести попросила, чуть не к воротам княжеским. Да она его сдаст с потрохами, как только сделка силу потеряет. А Вран то думал полюбопытствовать, назначат ли за его поимку награду. Теперь и лично спросить сможет.

– Ни стыда у тебя, ни совести, – Злата упрямо скрестила на груди руки. Отступать не позволила всё та же гордость – она надеялась хоть на одно извинение, но с паршивой овцы и шерсти клок не допроситься. Вспыхнувший гнев улёгся, и усталый глас разума вопросил: на что ей те извинения в лесу? Как бы и похуже ссоры не вышло.

Вран же повёл себя странно: он про неё словно вообще запамятовал. Глядел прямиком на Люту, спрятав руку под плащ.

– Слышал я басенку, как на одну свадьбу при княжеском дворе забыли позвать колдуна. За то он явился без спроса и жениха с невестой, а вместе с ними и всех гостей обратил волками, те лишь по лесам разбежались. Значит, про тебя сказывают. Не обман ли?

Люта оскорблённо зарычала, и Злата могла её понять: не колдун, а всего одна чародейка-недоучка, да и то не со зла, и не всех гостей, а только лишь невесту зачаровала! Однако объясниться не успели. Рука Врана дёрнулась, молниеносно выбросив что-то из-под плаща, но и Люта не сплоховала – прыгнула едва ли не в тот же миг.

– Яви себя! – гаркнул молодец, и Злата поняла, что это за крупинки мерцают в воздухе.

Есть за морем редчайший зверь – однорог. Как он выглядит, рисовальщики во мнениях расходятся, но одно несомненно: рог его, перетёртый в порошок, много свойств дивных имеет. Как, например, показывать вещи такими, какие они есть, даже сквозь чары.

– Люта! – вскрикнула Злата, когда поняла, что сейчас будет, и почему волчица упала как подкошенная. Рычание превратилось в хрип, а потом и вовсе потонуло в хрусте. Это ломались и вставали на место кости, когда Люта принимала человеческий облик.

Перепуганная Злата бросилась к подруге, охваченная одной мыслью: ей же больно! – но обнаружила, что бьётся в руках Врана, не в силах сдвинуться с места.

– Стой, дурная, – зашипел он, оттаскивая её подальше от распластанного на земле тела. Шерсть слезла клочьями, обнажая человеческую фигуру и лохмотья старого платья. Разглядеть больше не удалось, вновь раздался хруст, девичье тело скрутило в судороге, и превращение совершилось обратно. Зрелище было малоприятное, у Златы сердце кровью обливалось. Всё завершилось быстро, перед ними вновь была волчица. Она лежала неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Действия порошка хватило всего на пару мгновений.

Хватка Врана ослабла, и Злата первым делом бухнулась на колени рядом с подругой, положила ладони зверю на морду, вливая в неё целебные чары.

– Как ты только удумал такое сотворить, не предупредив! – возмутилась она.

Люта открыла глаза, и руки Златы бессильно соскользнули на землю. Сказался день полный тревог и чаровства, силы иссякли разом. Тело напоминало, что оно голодно и весь день шло по лесу.

Вран не отвечал подозрительно долго. Злата тихо спросила:

– Доволен, молодец? Али ещё какая проверка тебе нужна?

Вран стоял неподвижно, на глаза ему будто пелена легла. Он совсем не ожидал, что Люте будет так плохо. Порошок он применял раньше только на неживом – дверь скрытую найти, спрятанный под чарами тайник обнажить… Меньше всего ему хотелось причинять боль и самому смотреть на чужие страдания.

– На вас не написано, кто вы и откуда, – буркнул он отворачиваясь. В ушах ещё стоял мерзкий и страшный хруст, и казалось, что это ломаются и двигаются его собственные кости. Собственное тело ныло так, словно помнило, как это бывает. До чего доводит страх!

Рука нащупала мешочек под плащом и проверила остатки порошка – совсем малость на донышке осталась, ну да и она ещё может сгодиться.

– Было б написано, ты что ж, и прочёл бы? – съязвила Злата.

Волчица поднялась на ноги и встряхнулась, не сводя с него укоризненного взгляда.

На душе у Врана до сих пор было гадостно, хотя и слушать заносчивую девицу сил не осталось. Он ответил так зло, что и сам от себя не ожидал:

– А ты не думай, что одна учёная!

– То-то я гляжу, ты шибко образованный! Известно ли тебе, что от внезапного превращения и умом тронуться можно, или так и остаться калекой с одной звериной лапой? – устало откликнулась Злата. – И откуда у тебя столько волшебного, коли сам не чародей? Что ещё ты припас?

К Врану вернулся озноб, уже и плащ не спасал. Он спрятал дрожащие ладони, но легче не стало. Нужен огонь. Под корнями шушукались тени, он вновь кожей чувствовал их присутствие. Скоро сумерки, а заночевать придётся в лесу, так что готовиться можно уже сейчас.

Злата понаблюдала, как он отходит, чтобы поднять одну сухую ветку, вторую, и, пересилив себя, встала на ноги. Верная Люта позволила опереться на себя.

– Отвечай, когда тебя спрашивают! – потребовала она. – Чародейские средства не забава, в неумелых руках и погубить могут. Я хочу знать, что ещё у тебя есть!

Вран подавил желание тут же проверить второй мешочек под плащом, тот, что повесомее. Вот об этом Злате точно знать не требуется.

Волчица согласно зарычала. Негромко, но весомо. Вран бросил несколько палок в общую кучу, только тогда обернулся.

– Значит, твои руки больно умелые? – он многозначительно глянул на волчицу. – Ты как, её одну расчаровать хочешь, или жениха с гостями тоже порадуешь?

Злата потупила взор, сделала вид, что будущие дрова её занимают особенно.

– Всё не так было. Я расскажу.

Вран поковырял сухую берёзу и отодрал кусок бересты. Потом ещё один, и ещё.

– Побереги голос, птаха. Лучше поработай. На всю ночь топливо понадобится. И вопрос про ужин ещё в силе, – он подмигнул волчице. – Кабанчика поймаешь – зажарю.

Люта глядела на него долго, не мигая, но всё же нехотя развернулась и ушла в лес. Злата поплелась собирать сухие ветки, но быстро устала и присела на изогнутый ствол отдохнуть. Голова кружилась – слишком много сил потратила за короткое время. И пусть Вран думает, что она белоручка и бездельница! Ей ещё светом сиять, его же спасая.

Молчали. Вран ходил с напряжённо сжатыми губами – думал. Злата задремала, прислонившись к стволу, и проснулась, когда кремень застучал о кресало. Весело затрещал раздутый огонёк.

– И тебя также корёжило, когда ты в человека превращалась?

Вопрос прозвучал тихо и куда-то в сторону, так что Злата не сразу поняла, что он обращён к ней. Странно было, что Врана это вообще волновало.

– Не так, – подумав, ответила Злата. – Легче. Но я-то к чародейству привычная.

Люта ещё не вернулась, и Вран принялся прилаживать и обтёсывать колышки.

“Так странно, – думала Злата, рассматривая, как ловко он управляется с работой, – сижу в Скверном лесу один на один с вором и разбойником. И не боюсь”.

А что ей о нём известно? Секретов у Врана оказалось не меньше, чем у неё самой, а то, может, побольше и пострашнее. Любопытство шепнуло, что она должна выведать их все. Да хотя бы в отместку, чтобы не важничал! Отсмеёт ему все его насмешки назад!

Глава 7. Учи дитя, пока слушается

Волки выли, созывая сородичей. Люта подняла морду и прислушалась. Она-то знала – братья поймали косулю, учили молодняк загонять крупную дичь. И она тоже ещё сегодня бежала с ними, чуяла запах страха и крови, рвала зубами тёплое мясо и была счастлива ничего не знать и не помнить. Потом её позвала синица, и в одночасье всё переменилось. Память о себе-человеке вспышкой озарила волчий разум, резкими отблесками выхватив обрывки непонятных зверю мыслей и чувств. Её словно на две части раскололо.

Имя она вспомнила первым, и имя было “Злата”. В этом имени была вся её любовь и верность, так что даже волчья природа легко приняла просьбу синицы бежать навстречу к этому человеку. Ясно ведь, что Злата – стая, а стаю надо защищать. Её образ был высечен в сердце, и она узнала подругу мгновенно. Из поросших мхом глубин памяти вспомнилось: вот она, родная душа, самая близкая. Никто лучше Златы её не понимал. Она же сейчас вернула ей и собственное имя.

– Люта, Лютушка!

Волчице захотелось завыть, убежать, сунуть морду в самую глубокую нору, лишь бы не слышать этот голос, от которого всё нутро крутило и голову наполняли новые вспышки: Злата даёт обещание добыть чудесное яблоко, Люта провожает её до Скверного леса, и подруга исчезает в сизой дымке. Дальше – тоска ожидания, бесконечная тревога и одиночество, потом – тепло. Это нашлась её стая. Она лишь на минутку позволила себе порадоваться, что бежит не одна, лишь раз подхватить общую песню… И сколько же времени прошло? Волчица виновато скулила и поджимала уши. Волчица не понимала, что такое время. Много снега выпало и стаяло, много тёплых лет минуло. Сама в себе потерялась, забыла человечье! Говорил ей Сокол, предупреждал, что так бывает! Люта не верила, что впадёт в забытье, но всё же поддалась, даже верность Злате забыла. Стыд какой! Клялась служить до смерти, и когда Злата ушла рисковать собой ради неё же, не дождалась! Так бы и выла, если б Злата сама не позвала.

Стыд огнём жёг изнутри. Стыд пытался напомнить о чём-то ещё… Стыд был непонятен волчице, будил в ней человека и память. И память ясно твердила: этого черноволосого рядом с подругой она не знает.

Стоило почуять, а потом и увидеть Врана, как Люта сразу поняла: не к добру эта встреча. Он держал яблоко – золотое, волшебное, как в преданиях. То яблоко, за которым шла Злата! То, что должно было снять чары. Но хуже всего был запах этого человека: Вран вонял нежитью. Волчица не чувствовала в нём тепла, кровь не билась в его жилах, сердце не стучало.

Злата сидела рядом с чужаком без страха, лечила его, не ведая, к какой мерзости прикасается. Волчья природа и человеческая перестали спорить и сошлись в общем мнении: он враг. Подругу надо защитить. Но как трудно вспоминать и понимать слова! Человеческая часть Люты слишком поздно сообразила, что такое “сделка”, а волчья недоумевала, почему столько шума вокруг давно уже дохлой лошади. Но Злата сердилась, Вран смотрел на неё враждебно, и Люта готова была его припугнуть, чтобы понимал – в иерархии её стаи его положение не из первых. Внезапно начавшееся превращение напугало и разозлило, и дело было не только в боли. Человеческий облик потянул за собой больше человеческих мыслей и воспоминаний, настойчивых, как прорастающая весной трава, и болезненных, как укусы змей.

Люта отправилась на охоту. Не ради Врана, ради Златы. Теперь даже знакомые запахи и звуки не давали ей вернуться в уютную простоту волчьей жизни. Пчелиным роем жужжали в голове голоса.

“Лютик мой, Лютушка, возвращайся”, – упрашивала матушка. Она погибла в родах вместе с так и не задышавшим братом, оставив Люту с отцом задолго до её превращения в волчицу. Нежный голос матери врезался в память и теперь настырно звал-звал, напоминая о том, кто она и откуда, не давая зверю вновь утянуть в беспамятство.

Волчица взяла след. Зайчонок-подросток лакомился недавно клевером на полянке.

Хочет ли она становиться человеком?

“Лютка!” – командовал батюшка, привыкший понукать дружинниками и забывавший дома поменять тон, а потом спохватывался и поправлялся: “Люта, дочка. Не засыпай”.

Волчица погнала зайчонка. Глупый детёныш слишком поздно её заметил.

Пока яблоко у Врана – волчий облик она сможет сменить лишь на короткое время и только с помощью особых снадобий. Но и в таком виде она полезна Злате – может охотиться для неё, защищать. Так какая разница – лапы или руки? А зубы так даже лучше любимого лука – всегда при ней.

“Лютимира”, – от этого голоса, всё внутри сжалось. Сладкий, будто патока, самодовольный. Этот голос ей когда-то сказал: “Женой моей станешь”. Люта и тогда его обладателю перегрызла бы горло.

С каким наслаждением она сомкнула теперь зубы на хрупком тельце!

Когда Люта вернулась к Злате, волчица и человек в ней пришли к согласию. Идти за подругой, служить ей – а там поглядит. Одно плохо – показать точную дорогу не сможет. Как бы хорошо Люта ни знала лес, где какое княжество волчице было неведомо.

Странно ей было коротать вечер у огня, а не в стае, странно было видеть рядом с собой людей, странно и тоскливо.

Время растянулось в бесконечном ожидании. Неловкость после ссоры вылилась у Златы и Врана в тяжёлое молчание, оба уставшие и голодные отмалчивались, разойдясь в разные стороны.

Пока Вран управлялся с тушкой, опустились серые сумерки. Люта позволила Злате дремать на себе, радуясь, что собственная шкура мягче и теплее земли – хорошо. Не замёрзнет чародейка. Из глубин памяти пришло знание – колдовство отнимает много сил, Злате нужен отдых и сытная еда. За Враном, посыпающим солью мясо и заворачивающим его в лопухи, она наблюдала особенно пристально – не отравил бы!

Он отгрёб палкой часть углей, и закопал в них будущий ужин. От аромата жарящегося мяса рот у Люты наполнился слюной.

Сумерки стали плотнее и непрогляднее, а Вран – напряжённее. Люта наблюдала со стороны: мрак вокруг него так и кружился. Тени беззвучно скользили по границе тьмы, Вран делал вид, что не замечает, но Люту было не провести – слишком тщательно он отводил глаза, слишком старался не глядеть в черноту леса.

– Садись ближе, готово, – он позвал негромко и нарочито небрежно добавил. – Костёр что-то тусклый. Добавишь света?

Если бы могла, Люта бы ехидно рассмеялась. Костёр ему тусклый, как же! Здесь, так близко от Потусторонья, тени во тьме ночи уже простого огня не боялись. Что-то во Вране притягивало их к нему.

Злата подошла ближе, сосредоточенно прикрыла глаза, и прогалине стало заметно яснее, когда от неё начало исходить мягкое сияние.

– Вот, – Вран проткнул колышком кусок мяса и протянул его Злате. Он остановился рядом с ней неподобающе близко, и Люту это разозлило.

– Благодарю, – Злата вымученно улыбнулась, и Люта, не выдержав, боднула Врана головой в живот, отталкивая и отвоёвывая себе место перед Златой.

Вран помянул лихо сквозь зубы, зло покосился на Люту и на мрак за спиной, и сел ужинать, не проронив больше ни слова.

Люта замечала, Вран и Злата очень старались не глядеть друг на друга, и когда два взгляда, брошенных искоса и невзначай, встретились над головой Люты, искр над огнём стало как будто больше. Вран многозначительно поднял брови и кивнул Злате, словно удивлялся внезапной встрече, а она сделала вид, что не заметила, и с особенным остервенением вгрызалась в жёсткое мясо. Впрочем, вгрызаться приходилось в любом случае. Поначалу Злата ещё пыталась есть с изяществом по старой выучке, но быстро сдалась. Вран на её хорошие манеры только морщился и швырял кости в кусты за спиной.

Люта отлично слышала, как в кустах что-то хрустело и причавкивало, заставляя Злату каждый раз вздрагивать. Вран упрямо делал вид, что ничего не происходит, и уж тем более за деревьями не мелькают силуэты с загнутыми рогами, не ломаются ветки под чьей-то тяжёлой поступью, а лес не полнится пугающими звуками, напоминающими не то плач, не то стоны. Самообладание он потерял лишь раз, когда над макушками прокатился неожиданно громкий и заливистый хохот. Как-то незаметно оказалось, что Вран придвинулся ближе, чем Люта считала для себя допустимым.

Она щёлкнула на него зубами для острастки, но тот не растерялся и предложил ей заячье ребро с остатками мяса:

– Будешь?

Люта недовольно заворчала и отвернулась. Самое надёжное средство от насмешника – не отвечать. Уж с этим-то она справится легко!

По округе бродила нежить, но оставалась в стороне, опасаясь огня, света и Люты. Отдохнувшая Злата как будто засияла ярче и веселее – волчица рядом с ней успокоилась, поймав краткий миг радости: вот они снова вместе, живы, идут домой, что бы их там ни ждало. Вран, конечно, не преминул всё испортить:

– Лучшее время для страшных сказок – у костра и под звёздами, а, птаха?

Злата чуть потускнела и качнула головой:

– Лучше всего – в тереме за засовом.

В лесу нечто зарыдало-завсхлипывало ей в ответ, а Люта вспомнила: сколько раз они шептали друг другу страшилки под одеялом! Однако ж от некоторых страхов и крепкие стены терема не уберегут.

Вран плотнее закутался в плащ, хотя и без того сидел к огню слишком близко, рискуя опалить одежду залётной искрой. На Злату он глядел, чуть склонив голову. Вран вопросительно приподнял брови, показывая, что слушает, и Злата заговорила:

– Я старшая дочь великого князя Милорада. Моя мать была его первой женой и умерла прежде, чем успела родить князю наследника. Мне было семь, когда он женился второй раз, и восемь, когда родился брат Всеволод. Люта – дочь воеводы при отце, мы сызмальства росли вместе. Её матушка тоже рано покинула живой свет, и мы стали совсем неразлучны.

Взгляд её устремился в огонь, и Люта поняла эту грусть – воспоминания не слишком радостные. Мачеха Злату не приняла. Зачем ей чужое дитя под своей крышей? Прежнюю княгиню любили, княжну жалели, а на новую хозяйку смотрели неприветливо. Пока она не понесла, было ещё ничего, а как родился мальчик, так Злате совсем житья не стало. Придирок в её сторону сыпалось – не счесть. Отец-князь, прежде нежно любивший дочь, и тот похолодел под натиском жены. Одна отрада – разрешили поселить к себе подружку, чтобы не скучала. Люта – воеводина дочка, знатного боярского рода – не зазорно.

Злата, впрочем, скучать и не собиралась – задумок у неё всегда было не счесть, а уж с наперсницей она и вовсе развернулась. Бедные их нянюшки! Поди уследи за проворной девчушкой, с младых ногтей привыкшей себя чувствовать хозяйкой в хоромах. Ничего худого Злата не делала: по крайней мере специально, но и на месте не сидела, как было велено. Изо дня в день она без устали показывала, что долгие часы рукоделия и чинные прогулки в свободные часы – не для неё. Спать ночами тоже было не в правилах Златы. Ночь – самое время для свободы! Страшное и волшебное, а волшебство манило Злату, как огонь мотылька. Саму Люту больше тянуло к соколиной охоте да на стрельбища, а все эти разговоры о тьме, свете и Узорницах судеб, насылающих испытания для вразумления заблудших, её мало тревожили. Однако вникать в заумные речи было не обязательно, чтобы сторожить Злату во время её ночных гуляний по терему и держать свечку, пока та тайком читала или рассматривала очередную добытую безделицу, в таинственную природу которую ей так хотелось верить.

– И что, все княжны чародейству учатся? – спросил Вран, заставив задумавшуюся Злату отвести взгляд от костра.

– Ну что ты. Княжны учатся речи заморской, музыке, шитью, счёту и прочим наукам. Способности открылись в мои десять, никто и не обрадовался.

Рука Златы, мирно покоящаяся на загривке волчицы, непроизвольно сжалась, ухватив жёсткую шерсть.

“Не обрадовался” – это Злата по доброте душевной очень мягко высказала.

Если Злате было десять, то Люта была тогда на год старше. Она помнила, как будто вчера было: послы заморские привезли чудную диковинку – ручное зеркальце в золотом окладе. Слух об удивительных стёклышках, отражающих всё лучше, чем вода, прямо как живое, ходил давно. А тут вот оно! Бояре подивились да отдали девицам потешиться. В тот день ни одна нитка по холсту не гуляла – хохот стоял до ночи.

Злата с Лютой слушали его с завистью – старая нянька сказала, что малы ещё, тем паче неясно, как это диво устроено. Не без колдовства это уж точно, а что там за чары за морем? Люту, может, и не жалко, а вот коли княжне навредят – так няньке головы не сносить. Злата не спорила. Она опускала глазки и старательно выписывала упражнения, но только слепец бы обманулся её кротостью. Не было способа вернее раздразнить любопытство подружки, как поманить её обещанием волшебства, а потом это запретить. Люта и без сговора понимала: ночью они пойдут добывать зеркальце.

Им повезло – чудо девушки оставили в светлице, чтобы утром к нему вернуться. О дивный миг предвкушения! Пол холодил босые пятки, в ногах путалась длинная рубаха, а они со Златой тихо пищали со страху, когда неосторожно наступали на скрипучую половицу. А уж как сердце замерло, когда Злата взяла в руки зеркальце, и обе спрятались в углу на сундуках. Люта осторожно прикрывала трепетную лучинку ладонью, чтобы не отсвечивала – там за окном нередко сам Сокол или его ученики дозором ночами летали, как бы отсвет в окошках не заметили. Злата медленно подняла зеркальце. По ручке вился узор, складывающийся в изящную лозу, каменья самоцветные блистали по краям, но это они всё разглядели потом. Два лица, прижавшиеся друг другу щеками, отразились в стекле. Тёплая улыбка, светлые волосы цвета спелой пшеницы, голубые глаза да россыпь веснушек, словно горсть мелкого речного песка на нос попала – от Златы, и Люта, как её верная тень: русая, зеленоглазая, строгая, словно холодный осенний день рядом с летом. Сердце сжалось и забилось быстрее – хороши ведь обе! Особенно если причешутся. Злата красавица, ну так и Люта не княжна, а всё ж пригожа. Срок придёт, и жениха можно будет выбирать гордо, не спеша.

Лицо Златы в отражении озарилось взбудораженной улыбкой, подруга жарко зашептала в самое ухо:

– Слыхала, у Василисы есть зеркало волшебное, что ни спросишь – на всё ответ знает. Может, любое зеркало годится, если спросить вежливо? На жениха погадаем!

Люта подавила вздох. Мыслили они, как всегда, схоже, да Злату неизбежно уносило из области практичного к волшебному и непостижимому.

– Плохо это, судьбу ведать. Откуда знать, кто отвечать тебе станет? – засомневалась Люта. Чародеи учили, что и мрак пророчить умеет, чтобы в сети свои затянуть. А свету будущее людям являть без надобности, человек сам выбирать должен, без подсказок.

Огонёк в руке мигнул, грозя потухнуть от сквозняка из приоткрытого оконца.

– Как хочешь, о себе спрошу, – задумавшую что-то Злату остановить было не легче занимающегося пожара.

– И так ясно, за королевича сосватают, – попыталась вразумить подружку Люта. – Разговоры уж идут.

Соседнее Мегерское королевство сильно становится, а у короля Петера подрастает сын. Не удивительно, что князь Милорад после рождения наследника думает, как бы с соседями дружбу укрепить, и удачнее для Светозарья старшую дочь устроить.

– А коли не за него? – не унималась Злата, приближая зеркальце к себе и вглядываясь в собственные отражённые черты тревожно и пытливо.

– Лучина гаснет, потемну возвращаться будем, – ухватилась за последнюю соломинку Люта. В окружающем их полумраке ночи ей уже мерещилось недоброе. За окном коротко вскрикнула птица, и неясно – то ли стражи перекликались, то ли просто залётная гостья голос подала, то ли им знак остановиться был.

Злата страха не ведала.

– Зеркальце-зеркальце, правду покажи, обмана не таи, – шептала она бегло, на ходу сочиняя заговор, – яви суженого моего, да чтоб и лицо, и одёжку, и рост видать было.

– И гербы, – подсказала Люта в непреодолимом порыве ехидства, едва сдерживая смешок. Всё происходящее в этот миг показалось ей несусветной глупостью.

– И гербы, – радостно подхватила Злата, счастливая, что не упустила важную подсказку.

– И какая у его коня масть, – насмешничала Люта.

В воздухе что-то изменилось. Сквозняк из окна стал настойчивее и холоднее, принеся с собой не свежесть летней ночи, а запах чего-то гнилостного. Люта предпочла не заметить перемены, а Злата была слишком увлечена разглядыванием грядущего в куске отражающего стекла. Грядущее упорно не желало показываться, но Злата была настойчива.

– И коня… – воодушевилась она ещё больше.

Лучина от резкого порыва воздуха вспыхнула и ярко высветила на мгновение всё убранство светлицы: сундуки по углам, лавки, устланные коврами, высокий светильник на длинной ножке с погашенными свечами, а рядом прялка и широкий стан для тканья. Обыденное показалось каким-то чужим, несуразно-большим, и тут же погрузилось в полумрак лунной ночи. Ещё один удар сердца, и темнота стала вязкой, как дёготь.

– Верно, туча налетела, – ухватилась за разумную мысль Люта, в то время как Злата тревожно сжала холодеющими пальцами её ладонь. На беду она заглянула в зеркальце: по его потемневшей поверхности пробежал яркий блик, высветив не отражение девичьих ликов, а чужое злое черноглазое лицо.

Злата охнула и отбросила от себя зеркальце, осколки брызнули во все стороны. Мрак пополз из углов.

– Бежим, – решительно дёрнула её за руку Люта, но Злата как окаменела. Тень поднялась и заполнила собой всё пространство бесшумно и оттого особенно ужасающе: огромный конь встал на дыбы, заслонив собой путь к спасительной двери. Люта и Злата оказались загнаны в угол, а чёрный всадник всё так же молчаливо протянул к Злате свою ладонь, словно сложенную из клубящегося дыма.

От девичьего визга задребезжали рамы на окнах. Люта без раздумий бросилась наперерез всаднику, закрывая собой подругу, готовая и жизнь отдать, да не пришлось. Окно распахнулось со стуком, звонко пронёсся по светлице соколиный крик, а свечи вспыхнули сами да так ярко, что глаза ослепли.

Звучный мужской голос раздался совсем рядом:

– Это кто тут мрак зовёт? – спросил он грозно, и у Люты потеплело в груди: пусть ругается, зато с ним не пропадут!

Она, наконец, проморгалась. От страшного морока не осталось и следа, теперь перед ней было иное чудо. Люта не без трепета взглянула на молодого мужчину в богатой одёжке. Она знала, что молодым он был только на вид. Все бессмертные чародеи такие – выглядят юнцами, а взгляд умудрённый.

Трепетала Люта не только оттого, что перед ней Великий. Поди сыщи ещё в Светозарье девицу, у которой бы сердечко от вида Сокола не замирало: лицом приятен, глаза лучистые, смешливые, смотрят, будто гладят, русые волосы подобраны плетёным ремешком и лежат на плечах, как шёлк, а губы всегда готовы сложиться в улыбку. Вот и сейчас строгий тон он держал недолго.

– Княжна? – изумился Сокол, скользя взглядом сперва по Злате, а после задержавшись на Люте. – Кто из вас колдует?

Её он по имени знать не мог, и Люте стало так обидно, словно она была дитём малым. Страшась, что он сейчас прочитает её мысли, Люта поспешно опустила взгляд и принялась рассматривать сине-золотое шитьё на красном бархате его кафтана.

– Я о суженом спрашивала, – едва слышно откликнулась Злата, и на её побледневшем лице проступил малиновый румянец.

– О суженом, – вздохнул Сокол, пнув носком красного сапога рамку зеркальца с застрявшим внутри большим осколком. – Разглядела?

Гнева в его голосе не было, чародей смотрел озадаченно.

– Не очень, – Злата потупилась, и в глазах у неё блеснули едва сдерживаемые слёзы.

У Люты внутри сделалось горячо, как всегда бывало, когда Злату обижали. Волна негодования разлилась в груди:

– Мы зла никакого не творили!.. – воскликнула она и тут же осеклась, заслышав шаги за дверью. Да они же весь терем перебудили!

Люта обняла дрожащую Злату за плечи. Ей-то самой ничего не будет, а вот княжне от мачехи много чего услышать придётся, особенно если годовалый наследник проснулся. Сокол тоже понял, к чему дело шло. Протянул обеим руки, коротко приказал:

– Крепче держитесь, – и сам первым ухватил две ладошки. Земля мгновенно улетела из-под ног, однако Люта и охнуть не успела, как на место вернулась не только земля, но и стены, и потолок, только теперь это была не их светлица, а незнакомая ей просторная горенка. От взмаха руки Сокола загорелись свечи в подсвечнике на столике под белой скатёркой. Голова у Люты продолжала кружиться, и взгляд растерянно выхватывал удивительное убранство – на полках толстые книги в кожаных обложках, свитки, принадлежности для письма, а у другой стены – тряпичная куколка, горшочки, корзинка с торчащими спицами и человеческий череп. Люта моргнула, но череп никуда не исчез. Она изумлённо обернулась на Злату – та тоже приметила и совсем с лица спала. Обе начали догадываться, к кому попали.

Сокол тут же подтвердил их мысли, позвал зычным молодецким голосом:

– Сестрица, гостей встречай!

Он оставил из обеих жаться друг к другу на лавке у стола, а сам шагнул к двери.

– Здесь ждите, – распорядился Сокол и вышел из горницы так стремительно, что закрывшаяся за ним дверь едва не прищемила взметнувшиеся золотые кисточки на его поясе.

Злата тревожно теребила кончик растрепавшейся косы.

– Хороши гости, – тихим шёпотом вздохнула она. – Ночью заявились, да ещё и в рубахах.

– Гости в двери стучат, – мрачно поддакнула Люта. – А это… хуже воров.

Обе скосили взор на череп. То ли показалось, то ли в глубине его глазниц и впрямь блеснул жёлтый огонёк.

Куколка неодобрительно качнула головой, и череп потух. Люта сдвинулась к противоположному краю скамьи, Злата же, напротив, словно оттаяла от испуга и вновь зажглась любопытством. Больше своим мыслям, чем Люте, она сказала:

– А зеркальце всё-таки волшебное было!

Громкий голос Сокола по ту сторону двери ответил на её слова:

– Самое что ни на есть просто стекло, – дверь отворилась, впуская двоих, и стало ясно, что чародей обращается не к ним. Он посторонился, пропуская вперёд молодую женщину: такую же статную, как и он сам, неуловимо похожую на него лицом. Только если Сокол весь был теплом и радостью, от одного присутствия женщины в горнице стало как будто холоднее. Люта, конечно, знала её, не лично, но видела. Все три Великих чародея жили при дворе князя, хоть и отлучались частенько по своим волшебным делам. В Старграде их знали в лицо, двух братьев называли по прозвищам: Мастер, изготавливающий разные чудесные вещицы, и Сокол, умелец перевоплощений. Их сестре Василисе тоже прозвищ давали много: кто Мудрой звал, кто Мудрейшей за особо стремление к знаниям и любовь к учёности. Сейчас, глядя на чародейку, Люта считала, что вернее было бы прозвать её Великолепной. Поразительно, как можно выглядеть такой прекрасной простоволосой со сна и в наспех наброшенном на плечи платке.

– Принеси осколки, я сама решу, волшебное или нет, – недовольно ответила она, бросив пронзительный взгляд на Сокола.

– Не веришь мне, – укоризненно качнул он головой. – Да разве я б волшбу не почуял? Сама наша княжна справилась, никто не помогал.

Василиса, наконец, обратила свой взор на лавку. Люта столкнулась с ней глазами – при свечах показалось, что у чародейки они тёмные, как два колодезя, и если смотреть в них долго, то и пропасть недолго. Люта спешно уставилась на вязаный коврик под ногами. Когда чародейка перевела взгляд с неё на Злату, Люта почувствовала, будто что-то её держало всё это время и теперь отпустило.

– Да как же тебе верить, братец, если ты пока с ветром наперегонки летал, весь ум себе выдул, – сказала Василиса почти ласково, но за этой лаской плескался холод, как вода под весенним ненадёжным льдом. – Привёл девчонок ко мне таким путём!

– Мы спешили, – рассмеялся Сокол, усаживаясь на лавку по другую сторону стола. – А ты сперва напои, накорми, а потом думать станем.

– Каким путём? – шепнула Злата, от любопытства забывая даже страх.

Чародей наклонился к ней и громким шёпотом, который и не пытался ничего скрывать, пояснил:

– Могут бессмертные чародеи друг рядом с другом появляться, если вдруг беда какая. А где угодно по своему желанию – не могут. Сестрица уж не первый век над этой задачей бьётся, а решить не получается. Вот и не хочет, чтобы люди знали, будто она что-то не может.

– Финист! – голос чародейки взлетел под самый потолок, на полке задребезжали спицы. Череп заинтересованно засветился, но потух, стоило Соколу пригрозить ему пальцем.

Люта мысленно взывала к Узорницам, чтобы быстрее сплели ей путь домой, а Злата робко улыбнулась. Сокол ей подмигнул.

Василиса устало вздохнула и стукнула три раза по столу указательным пальцем.

– Подать чай с пряниками, да поживее, – приказала она невесть кому, а сама села рядом с братом.

Ничего как будто не произошло, а потом Злата обернулась и восхищённо охнула. Когда и Люта за спину посмотрела, у неё волосы на голове зашевелились: прямо по воздуху плыли чашки, чайничек, самовар, мисочка с колотым сахаром. Всё это аккуратно опустилось на стол, и чай принялся сам разливаться по чашкам.

Василиса многозначительно кашлянула: запоздавшие пряники влетели в комнату вперёд не поспевающей следом тарелки. Сокол поймал себе угощение прямо из воздуха.

Под чай и пряники разговор потёк как-то сам собой. Они со Златой всё рассказали – и про запрет няньки, и как Злата загадала жениха посмотреть, и как Люта про коня подсказала. Сокол спрашивал, Василиса всё больше молчала.

– Он бы меня похитил? Тот чёрный. Я же не его звала… – тихо спросила Злата, когда над столом повисло молчание, только Сокол громко прихлёбывал чай.

Люту этот вопрос тоже немало тревожил, и она вместе со Златой бросала выжидающие взгляды на задумавшегося чародея, но за него ответила Василиса:

– А кто ещё прийти мог? Увести с собой живого мрак не может, а вот сил у позвавшего выпить – это запросто. Убить не убил бы, но очнулась бы нескоро. Сам он никакого волшебства не рождает, только красть чужое и умеет. Да ещё из страха силу черпать… Затем и приходит.

– Сильное у тебя сердце. Так или иначе, волшебство бы к тебе, княжна, путь нашло, – подвёл итог Сокол. – Учить надобно. Бери её к себе, сестрица, по твоей части.

– С Милорадом утром поговорю, – пообещала Василиса. – А пока отведи их назад, да чтоб до утра опочивальню не покидали!

Злата вмиг сникла, даже пряник отложила.

– И Светлане расскажете? – именовать мачеху матушкой она так и не начала, но вдруг спохватилась, что на людях стоит больше почёта выказывать, и поправилась. – Княгине. Про зеркальце и мрак.

Чародеи молча переглянулись, став в этот момент особенно схожими между собой. Василиса смягчила строгое выражение, и впервые за то время, что они проверили вместе, на её лице появилась сочувствующая улыбка.

– Сохраним твою тайну, покуда ничего не решится, – пообещал Сокол. – Ну, идём.

Провожал он их уже человеческими путями – через двери. А что замки под его рукой сами отпирались и назад запирались – так Люта того всеми силами старалась не замечать, лишь твердила про себя: всё хорошо теперь, всё наладилось или скоро наладится.

Никто не вышел их встречать, не пришёл на шум, даже собаки во дворе и те морды отворачивали и молчали. “Глаза он им отводит”, – сообразила Люта и тут же запретила себе замечать это. Чародейство – не её забота. Ей же надо думать, как Злату сберечь, чтобы ни мрак, ни люди не навредили. Особенно – люди. Это Люте хотя бы было понятно. Злата добрая, всем верит, почти всех любит, кто знает, куда ещё её любопытство заведёт?

Спать в ту ночь легли на одну постель – в темноте не так страшно после пережитого.

– А вдруг и правда чародейству научусь? – спросила Злата, когда обе, проворочавшись, так и не смогли заснуть.

– Князь пусть сперва разрешит, – рассудила Люта. – Не слышала я ни про одну княжну-чародейку.

– Первая буду! – Злата аж села на постели, скинув одеяло.

Спорить с вбившей себе в голову что-то подругой было напрасным сотрясением воздуха, и Люта сочла за лучшее согласиться.

Если бы речь шла о ком-то другом, вопроса бы не возникло и вовсе – людей со способностями к чародейству рождалось, а главное, находилось так мало, что в учение брали всех. В каждом из пяти княжеств при дворе полагался чародей – вовремя докладывать, а то и своими силами справляться, если мрак когти распускает или какое чудище появится и вредить начинает. Всякое из Скверного леса к добрым людям лезло – то змеи многоглавые, то кони огнедышащие, а то и вурдалаки какой лес себе облюбуют или бесплотные духи болезни приносят. Полезное ремесло – чародейство, но опасное. Не всё оно про травки да целительство.

И Злата станет так жить? Милая, добрая Злата пойдёт чудищей усмирять? Люта была почти уверена: не позволит князь Милорад.

В душе тревожно звенело. Мир перестал быть привычным, за одну ночь наполнившись новыми волнениями, будущее сделалось зыбким и смутным. Это пугало, хотелось удержать хоть что-то в своих руках. Но что может одиннадцатилетняя девочка? Люта не могла менять судьбу, она отвечала только за себя. Но уж в себе-то она уверена!

– Я клянусь всегда подле тебя быть, – произнесла Люта и почувствовала, как Злата вздрогнула.

– Что ты! А коли замуж? Ради меня себя сгубишь!

– Клянусь, – упрямо повторила Люта. – И замуж не пойду. Батюшка мой князю служит, а я тебе служить стану. Куда ты, туда и я. Хоть к чародеям, хоть к королевичу за границу. Защищать тебя буду.

Чудищ ведь не только волшбой побеждают. Некоторых мечом и стрелой умерщвляют не хуже, а тут и она сгодится.

Сказала – и так легко сделалось на сердце. Мир вновь принял понятные ей очертания.

Как оказалось, предчувствие Люту не обмануло: великий князь Милорад дочь отдавать в учение наотрез отказался. И хотя разговор проходил за закрытыми дверями, весь двор собрался послушать. Не каждый день князь с чародеями до криков ругается.

Из услышанного из-за двери выходило, что княжне волшебству учиться никак нельзя. И не то худо, что Злата особняком от всех родичей встанет, а то, что замуж за королевича её уже не выдать. Нельзя чародеям власть в руки брать. Так от веку положено – князья о людях и стране пекутся, чародеи землю от мрака защищают. И посему князь повелевает – всё волшебное от княжны спрятать от соблазна подальше, надзор усилить, и уроков добавить, чтоб при деле была и ночами не разгуливала. Да, и шить пусть больше учится, а то опозорит всех мастериц Светозарья перед заграничным женихом.

Люта в глубине души была этому даже рада. Пусть волшебство остаётся Великим, они для того и нужны их земле.

Голос Василисы прозвучал так громко, что и по эту сторону резных дверей было каждое слово слышно:

– Невежество ещё никого от беды не уберегло, а волшебство, что река – раз русло проложило, по нему и потечёт. Любят Узорницы руками неумелых судьбы складывать, как бы хуже не было.

Не знала Люта, что Великая не князю, а ей пророчит.

Глава 8. Три задачи

Люта сморгнула с глаз пелену воспоминаний. Так крепко задумалась, что забылась на миг, кто она теперь и где. А всё же славно жилось им детьми! Тоскливо заныло в душе, и волчица тоненько заскулила, мучительно осознав, как не хватает ей сейчас голоса. Не обнять, ни доброго слова сказать Злате! Люта повернула морду, надеясь встретиться с подругой взглядами, но и этого не случилось.

Злата была увлечена беседой. Сидела прямо, раскраснелась, говорила с очень важным видом, чуть поджимая губы, как их наставник по наукам. Ещё не прислушавшись к разговору, Люта поняла: Злата о чём-то поучает. Уж это-то она всегда любила – читать умности самой и другим рассказывать.

– Да кабы всё так просто было, – говорила она в ответ Врану, заинтересованно на неё глядевшему. Разбойник, воняющий нежитью, нашёл самый верный путь к сердцу Златы – он её внимательно слушал. И не перебивал. Люта сделала вывод: хитрый и оттого особенно опасный. Она зареклась больше не отвлекаться, чтобы ни словечка не упустить.

– Нет таких, кто совсем к чародейству не расположен. Волшебство – оно из души идёт. У каждого в сердце живая искорка горит, но не у всех в пожар разгорается. Это-то и есть та сила, которой чародеи мир меняют, и которой мраку не дано. Потому и нужны испытания и обеты – в сокровищах духовных стяжаются новые умения. Доброта, смирение, милосердие – вот источники волшебства.

На лице Врана попыталось отразиться сразу несколько чувств: удивление заставило брови изогнуться, а недоверие дёрнуло рот в усмешке.

– Не слыхал, чтобы все подряд чудеса делали.

– Сердце не даёт мраку людей утащить, это ли не чудо? – вздёрнула подбородок Злата, видно, оскорбившись и за живую искру, и за всё чародейство. – А ты свою искру, видно, где-то потерял.

Люта мстительно понаблюдала, как Злата ненароком отодвинулась, и тени проскользнули за спину Врана на полшага ближе. Лицо Врана разом определилось с выражением и, заодно цветом. Оно стало хмурым и серым, даже оранжевые отблески костра не добавили ему жизни. “Спроси его ещё, спроси”, – мысленно взывала Люта. Она чуяла тайну, и лучше бы её им узнать, раз уж теперь идти вместе. Сейчас, припугнув его мраком, из Врана можно было бы вытащить что угодно… Люта бы так и поступила. Но Злата в очередной раз доказала, что она – не Люта, и сама вернулась на прежнее место, сделав вид, что просто поправляла юбку. Ей совсем не хотелось терять слушателя.

– Чародейство, что шитьё – иголку все держать могут, – вдохновенно начала она, но после тень сомнения легла ей на лоб, и Злата закончила с печальным вздохом, – однако не всем дано тонкие узоры вышивать.

Люта, не сдержавшись, фыркнула, вспоминая Златины рукоделия. Та, наконец, на неё посмотрела.

“Твои полотенца да скатерти тоже не лучше были!” – напомнил её взгляд.

Люта хотела бы засмеяться.

– Ты, значит, так и не научилась? Тонко волшбу шить. С десяти-то лет, – подначил Вран, но без былого огонька и плотнее кутаясь в плащ, даже нос спрятал. Злата не обиделась.

– Дар мой только открылся в десять, а учиться начала в пятнадцать. Батюшка надеялся, я смогу и без него прожить. Замуж сговаривался меня выдать.

– С чего же передумал?

– С того, что волшебство меня само нашло.

Нос Врана высунулся наружу. Люта насторожила уши. Вот теперь пойдёт речь о том, что произошло с ней. Злата заговорила:

– Моя мать, первая жена князя Милорда, рано ушла из жизни. Отец женился второй раз. Княгиня Светлана родила ему сына – нынешнего князя Всеволода, и двух дочерей. Я же ей не по сердцу пришлась. Она не делала мне зла, просто я ей не очень нравилась, – Злата смутилась, споткнувшись о собственные слова. Люта фыркнула. Разумеется, никакого зла – никто Злату и пальцем не трогал, а вечные придирки, недовольство, взыскания по поводу и без в счёт не шли. Только женщина поймёт, как можно сделать жизнь девицы невыносимой под маской благовидности.

– Мы как-то с ней крепко поссорились, я лишнего сказала, – в глазах Златы плясали отблески костра и далёкого несдержанного гнева. – А мачеха запомнила. И как только нашёлся предлог удалить от меня единственную душу, она им воспользовалась, и Люту быстро сосватали. А мы с ней сёстры названные, почти и не разлучались… Люта понравилась сыну советника князя Серда. Это тот, что на Ярославском престоле сидел. Батюшка одобрил. Знатные семьи соединятся, дворы породнятся – сплошная польза, все рады. Кроме нас с Лютой.

Костёр затрещал и выплюнул в небо сноп искр.

Тот день, когда она впервые увидела несостоявшегося жениха, Люта помнила не хуже. В конце зимы Старград принимал у себя князей со свитами, устраивались пышные гуляния и игрища, силой шутя мерились. Пиры шли горой, гуляния. Там к ней и прицепился Желан, оказавшимся желанным и для отца-воеводы, и для князя Милорада, внезапно озаботившегося её судьбой – не иначе княгиня нашептала, а ещё больше ему понравилась мысль укрепить дружбу с советником князя Серда. Свежа была память, что Ярославское княжество само некогда за великий престол боролось, да и дружина у них сильна.

О сватовстве сговорились быстро и втайне от Люты. И когда батюшка попросил на следующий день в лучшее платье нарядиться и – чего уж никогда не бывало – матушкины жемчужные бусы надеть, Люта поняла, как плохи её дела. Не помогли ни рыдания, ни мольбы. Батюшка был поражён – с младенчества слёз её не видел! – но стойко держал отцовскую оборону. Люта должна была выйти за Желана и уехать к Ярославскому двору. Заступничество Златы перед князем тоже не помогло. Как же, княгине только в радость было на их зарёванные лица поглядеть, подрастающий княжич у её юбки – и тот хихикал, не забывая дёргать сестёр-трёхлеток за куцие косы, пока няньки не видели.

Вран подбросил в огонь веточку.

– Значит, её отдавали важному человеку.

Злата кивнула.

– Уж всяко не безродному? – Вран поворошил угли длинной палочкой, заставляя огонь пылать жарче.

– Разумеется, нет, – Злата напряглась, не понимая, к чему он клонит.

– Наверняка богатому.

– И это верно, – тон Златы становился всё подозрительнее.

– Он был стар? – Вран оценивающе оглядел Люту.

– На пару годов старше.

– Некрасив? – ещё одна палочка полетела в костёр.

Злата сморщила лоб.

– Не то чтобы…

– Крутого нрава?

– Вредный до ужаса! – Злата с охотой ухватилась за этот предлог. – Мы гостили у них однажды, я дитём была. Желан мне лягушку на юбку подбросил!

– Так тебе, не ей, – хохотнул Вран, и волчица обнажила зубы в оскале.

– Люта потом ту лягушку ему в лицо бросила, – холодно отозвалась Злата. Всё прыгающее и ползучее пугало её до ужаса. А вот Люту нет. Она бы этому Желану лягушку тогда скормила, если б взрослые не вмешались.

– Поэтому она замуж не хотела? Из-за лягушки? – Вран задумчиво поковырял палочкой в зубах. Злата сморщила нос.

– Просто не хотела!

– Да ну? А что, в лесу лучше?

Только рука подруги на загривке удержала Люту от того, чтобы подняться на лапы.

– Она обещала быть подле меня. Всегда. Это её желание, ясно тебе? – тон Златы давал понять, что это последняя возможность согласиться.

– Нет, не ясно, – с неподдельной искренностью ответил Вран. – Почему бы девке не хотеть замуж?

Люта прыгнула стремительно. Уж кем-кем, а девкой она никогда не была! На какое-то мгновение мысль перегрызть Врану горло была прекрасно реальна.

Он сдавленно охнул, когда её лапы опрокинули его навзничь, однако оскаленная морда в пяди от лица Врана особенно и не испугала. Что-то звякнуло, Люта успела заметить, как из-под плаща просыпались блестящие кругляшки с дырками внутри. “Не деньги”, – подумала она, но отвлекаться на мелочи было некогда. Вран предпринял безуспешную попытку её сбросить, убедился, что такую тушу самому с себя не снять и сдался.

– Извини, – прохрипел он. – Боярышня. Само сорвалось.

“Бойся меня, смерд”, – потребовали глаза Люты. Глаза Врана ответили не меньшим презрением.

“Ну давай, нападай”, – смеялись они.

– Прекратите немедленно! – прозвенел над ними голос Златы.

Люта не сдвинулась с места.

– Он всё понял!

Вран кивнул, насколько это было возможно в его положении. Волчица неохотно вернулась на своё место подле неё. Молодец, опасливо косясь, проворно собрал с земли рассыпавшиеся кругляшки, так что рассмотреть их Люта не успела, и спрятал под плащ.

– Значит, ты зачаровала подружку, лишь бы ей не идти за того Желана, – примирительно изрёк он. – Хитро. Кто ж на волчице женится? Я б точно не стал. Не обнять, ни детей родить.

Люта пожалела, что всё-таки разок не укусила нахала.

– Нет, – возразила Злата. – Превращение – это потом. Случайно вышло. Сперва мы назначили ему испытания.

– А-а-а, – понимающе кивнул Вран. – Вы ещё и посмеялись над несчастным.

Злата не выдержала и запустила в него оставшейся с ужина косточкой. Вран лениво её поймал и забросил подальше во тьму.

– Испытания – это на сватовство. Обычай такой! – она умела быть терпеливой, но недолго. – Жених должен удаль доказать.

Вот и в тот день, когда Злата это придумала, глаза у неё также воодушевлением горели. После новостей и грядущем сватовстве, они заперлись вдвоём в горнице, от всего мира отгородились. Люте так и врезалось в память: вечерний розоватый свет льётся через приоткрытое оконце, придавая знакомой обстановке сказочный и какой-то кружевной облик. Однако волшебное мгновение нарушила гадкая чёрная муха, грузно влетевшая в комнату. Она села на стекло и принялась чиститься совершенно по-хозяйски. Люта безутешно молчала, рассматривала муху, а половицы печально попискивали под шагами Златы.

– Сватовство – это не беда, а полбеды, – подытожила она свои думы. – Нарядись, встреть как положено, а после уж потребуй испытаний, пусть пройдёт, как предками положено.

– Никто так не делает, – каким-то сухим и не своим голосом ответила Люта. – Так только в сказках сказывают.

– Но так было! – Злата подбоченилась. – В летописях указано, что князь Радим, когда за невестой ходил, три задачи выполнил, да не в один день. Вот и ты время потянешь. Первым назначь из лука стрельбу, сама соревноваться выходи. Ославишь Желана на весь свет, он уйдёт с глаз долой, никто и не помянет о свадьбе.

Какая надежда тогда зажглась у Люты в сердце! Уж стрелять-то она всегда умела. Батюшка посмеивался, а всё равно потакал, прошлым летом и лук в подарок ей велел изготовить – лёгкий, с шёлковой тетивой да лебедиными перьями на стрелах.

Вран смотрел на Злату как-то по-новому. Не сказать чтобы с большим уважением, но интереса во взоре определённо прибавилось. И, как показалось Люте, опаски тоже.

– И что вы его заставили делать? В котлах вариться, чудищ побеждать?

– Так нельзя, – погрустнела Злата. – Задача должна быть вроде бы выполнимой, иначе никто бы не согласился. Знаешь забаву, когда яблоки стрелами сбивают? Как будто игра. Мы велели яблоки на ниточки подвесить. Попробуй попади! Люта бы смогла, а над Желаном только б посмеялись.

В руках она крутила широкий лист, и пальцы судорожно кромсали его на мелкие кусочки. Не так-то легко рассказывать о своих поражениях.

– И что пошло не так? – спросил Вран.

– Всё! – щёки Златы вспыхнули, оставшийся остов листа тут же был отброшен. – И ума не приложу, как он смог выиграть!

Люта тоже не ведала. Требование испытаний озадачило сватов, но отказаться причин не нашлось, всё забава! Больше того: жених одобрил. Желан склонил голову перед Лютой, которой приходилось держать добрую улыбку на лице так непривычно долго, что уже начинало сводить челюсть. По его смешливому взору она прочитала – он заметил и в мыслях смеялся над ней.

Голос же его был преисполнен почтения:

– Если уж великий князь Радим от испытаний не уклонился, то и мне негоже.

Это не понравилось Люте. Злата накануне тоже легендарного Радима поминала. Не чудно ли, что и Желан сразу о нём вспомнил?

Желан же был сплошь спокойствие. Ни проблеска удивления! Холёный, как породистый жеребец – локоны блестят, ресницы длинные прячут хитринку в глазах, лицо было бы даже красивым, если б не надменность, которую и за напускным благообразием не спрятать. Кафтан расшит, сапоги новые скрипят, перстни драгоценные блеском слепят, девицы вслед вздыхают.

Им дали время подготовиться. Люта пришла на стрельбища, переодевшись в мужской костюм – свободную рубаху поверх штанов, послав к лиху все приличия и причитающих над ней девок-помощниц. На стрельбища собралось тьма народу, по краям понатащили лавки, столы, даже самовар кто-то успел поставить, дабы господа ни в чём не нуждались. Свои Лютиному облику не удивлялись – давно привыкли, что воеводина дочь с придурью. Её прощали по доброте душевной: коли матери нет, кто б девицу вразумил? Тем более что соревноваться с ней охотников давно уж не находилось.

Скоморохи в цветных одеждах прыгали по приготовленной площадке, развлекали гостей на лавках, выкрикивали потешки. Люта заставила себя не слушать. Беглым взглядом приметила, где князья с жёнами сели, где дети их. Злата среди оживлённого галдящего люда сидела как на похоронах.

Ярославцы улюлюкали вслед. Эка невидаль – девица в мужском костюме и с луком! Люта нашла глазами и князя Серда, а подле него – отца Желана с женой. Прямо в ногах у них сидел карлик, как собачонка. Карлик был толст и плешив, и Люта посчитала, что среди скоморохов видеть его было бы уместнее, но отчего-то уродцу и хорошего платья не пожалели. Люте он уже не раз глаза мозолил: путался везде за Желаном, прислуживал ему. Натолкнувшись на взгляд водянистых глазок, она отвернулась. Не о том думать надобно.

Желан с показным видом скучал у отмеченной на земле черты. И луки, и мишени – всё было готово. Сговорились на три стрелы каждому.

Люта в себе сомневаться не привыкла – поводов никогда не представлялось. Тем труднее было поверить, что она промахнулась. Стрела летела точно в цель, она видела! И в последний момент будто незримая рука её отвела.

– Ветер шалит, – пожал плечами Желан, хотя даже легчайшего сквозняка не было. – Уверен, тебе ещё свезёт.

Люта послала вторую стрелу: теперь от неё само яблоко уклонилось. Третьей она лишь оцарапала кожуру на алом боку.

“Если Желан не попадёт в цель ни разу, то я всё равно выиграю”, – подумала Люта, но этой надежде не суждено было сбыться.

Первой же стрелой Желан угодил в самую сердцевину, второй ловко подрезал нитку, третьей попал в то яблоко, которое не смогла поразить Люта. Толпа ахнула. Скоморохи заголосили, и Люта едва удержалась от позорного порыва заткнуть уши.

Труднее всего оказалось заставить голос не дрожать:

– Первое испытание ещё не победа. Завтра в тот же час приходи за второй задачей, – как можно любезнее выдавила она. Чувство было такое, словно все эти стрелы в неё воткнули.

Желан почтительно поклонился.

– За радость почту. Моей станешь – каждый день соревноваться будем.

Толпа покатилась с хохоту.

Злата сосредоточенно глядела в огонь.

– Мы видели, как он стрелял на игрищах до этого, – рассказывала она. – Ни разу по щиту не попал. Не мог Желан за три дня так научиться! Так не бывает!

– И что вы ему ещё придумали? Второй-то раз уж наверняка били? – фыркнул Вран, жадно прикладываясь к фляге. Вода потекла у него по подбородку.

– Загадку загадали, – неохотно ответила Злата.

Вран поперхнулся.

– Всего-то?

Злата развела руками:

– Мы придумывали похитрее…

Засиделись допоздна, уж сумрак спускался над теремом. Злата книжек понатащила, скатерти под ними видно не было, бубнила, склонившись над страницами:

– Вот ещё хороша: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

– Глупости. К Мастеру зайдёт, у него того, не знаю чего, полный дом, – устало отвечала Люта.

У Мастера они были в гостях не так давно. Вся его мастерская определялась как “то, не знаю что”. В творческом порыве он придумывал много и щедро – от летающих корабликов до огненных колесниц, однако не всё работало, как задумано.

Чародеи Злату не учили, но вроде как пригляд за ней имели, на чай звали, разговоры вели. Люта подозревала, что и книги Злата у Василисы выпросила. Злата очень старалась помочь, да что толку? Люта раздражённо отмахнулась от мухи, настырно жужжащей над ухом. Прихлопнуть бы, да сил нет подняться. Такой разбитой и отчаявшейся она себя никогда не ощущала.

Злата вновь подала голос:

– Что человек всегда теряет, но никогда не может найти?

– Ясно что! Время.

Время утекало водой сквозь пальцы. Времени у неё и не было. Злата шептала, про себя, едва шевеля губами:

– Не крылата, а перната, как летит, так свистит, а сидит, так молчит…

– Ну хватит про стрелы! И вообще, из книжек Желан и сам ответ найдёт или подскажет кто, – не выдержала Люта.

– У них при дворе нет своего чародея, – насупилась Злата.

– Не одни чародеи учёные бывают, – из чистого упрямства продолжила спорить Люта.

Злата не ответила – листала хрусткие страницы молча. На душе у Люты стало ещё горше. Подружка ведь помочь пытается, её же от нежеланного Желана вызволяет!

От тяжёлых дум отвлекло происходящее на дворе. Звонкий птичий крик разнёсся в небе – это Соколовы умельцы город облетали и над княжеским теремом кружились. Люта разглядела ястреба, филина и одного неуклюжего орла. Орёл сел на крышу, когда проскребли по черепице. Птица балансировала крыльями и опасно качалась. Этот был из новеньких, и у Финиста проучился пока недолго. Как поговаривали – высоты страшился. Тот ещё орёл… За последние годы сыскался всего один чародей-перевёртыш, а Сокол мечтал о своей летучей дружине. Нескоро он её наберёт.

Сам же он обнаружился не в небесах, а на земле. Окошко их светлицы выходило на большой двор, и сверху было отлично видно, как Сокол возвращался в конюшню с лошадью в поводу.

– Сивку повёл, – Злата тоже заметила. – Гляди, уже в узде ходит смирно.

Конь был восхитительный. Что ни шерстинка, то серебринка, а в гриве золотые нити сияли, будто лучи солнечные кто вплёл. Словно услышав слова Златы, конь заартачился, закрутил головой, выдохнул из ноздрей густой серый дым, а глаза огнём полыхнули.

Люта хмыкнула. Зверь был не из простых, но иные Финисту неинтересны. Стали с начала лета жалобы поступать то с одной деревни, то с другой: прибегает ночами конь, посевы топтать, а что не потопчет, то подожжёт, никакого сладу с ним нет. Видно, из Скверного леса прямиком явился. Сокол его изловил, нарёк Сивкой и вызвался объездить. Конюхи это чудище за версту обходили, заявив, что чародей бессмертный, пусть сам с ним и воюет, а им пока в могилу рано. Чудище быстро распробовало сахар, почти перестало пытаться откусить его вместе с пальцами, позволяло погладить себя по горячей шее, и только-то. Садиться на него было всё равно, что пытаться объездить пушечное ядро. Сивка был упрямый, а Сокол упрямее. Дружинники делали ставки, кто кого.

“Зверь неразумный так легко свободу свою не отдаёт, а я сдаюсь”, – упрекнула себя Люта. Они с Желаном ещё померяются упрямством.

Люта вышла из горницы и вернулась с зажжённой свечой.

– Огня принесла, – сказала она, – глаза испортишь в темноте читать.

И тогда она придумала.

Злата потянулась к костру длинной веточкой и полюбовалась, как огонёк перепрыгивает на самый кончик и яростно охватывает сухую кору.

– До прихода Желана мы велели загасить во всём тереме огонь. Люта загадала: пусть Желан принесёт то, чего в этом доме нет. И подсказку дала. Без этого не прожить, оно же может и погубить. Желан должен был хотя бы задуматься! Время на поиск потратить!

– Угадал? – бровь Врана скептически изогнулась.

Злата бросила веточку догорать в костёр.

– Хуже! Велел слуге подать зажжённый фонарь. За спинами прятался карлик, у него уже всё готово было. Как он проведал?

– Третью задачу также легко решил? – Вран покосился себе за спину, обнаружив, что тёмная рука слишком близко потянулась к нему из черноты ночи. Молодец придвинулся в сторону Златы ещё на полпяди. Можно подумать, его это спасёт! Люта раздражённо ударила хвостом по земле. Пусть знает – она со своего поста между ними не сдвинется.

– Третья нас всех и сгубила.

Люта положила голову Злате на колени, и тонкие пальцы осторожно коснулись белой звёздочки на лбу волчицы. В груди у неё тихо зарокотали остатки пережитой тогда ярости.

С третьей задачей тянуть она не стала.

Желан стоял перед ней в одной руке с фонарём, не оглядывался ни на родителей, ни на слуг, с любопытством вытягивающих шеи из-за приоткрытых дверей, смотрел прямо и уже без былой насмешки:

– Чем я тебе не мил, Лютимира? Чем не угодил? Добрым мужем стану. Не обижу. Кончай эти игры.

Люта горела, как в огне. Он думал, это для неё забава! Как объяснить ему, что ей вообще никто не мил? И главное, как объяснить это князю так, чтобы и отец не пострадал от его немилости? Ах, ну почему Желан не пришёл к ней с этим вопросом сразу, наедине!

Теперь один выход: до конца идти.

– Третью задачу выполнишь – соглашусь.

Желан качнул головой с укоризной.

– Загадывай.

– Коня златогривого из княжеской конюшни оседлаешь, хоть одну лучину на нём продержишься – пойду за тебя.

А сама думала: не дурак же он. Как увидит Сивку, сам откажется. Шея уж наверняка дороже упрямой невесты.

Домашние взволнованно загудели, отец подле неё сдвинул кустистые брови:

– Это уж не дело, Лютка! Потешилась, и довольно добрых людей держать. Пирком да за свадебку, давно пора.

Но Желан не дал ему окончить. Перебил непочтительно, вновь заговорил сам, оставив родителей в стороне:

– Выполню, – выпалил он, продолжая глядеть только на неё. И в его глазах сверкал тот же дерзкий огонь, что сжигал и её саму.

На миг Люте стало страшно.

“Откажется”, – повторила она про себя.

Когда на двор два конюха вывели с трудом осёдланного Сивку, самоуверенность Желана заметно поубавилась. Люди сомкнулись в круг на дворе, и Люта стояла напротив, так что видела, как побледнели губы горе-жениха. Конь хрипел, бил копытом и выдыхал клубы дыма, яростно сверкая глазами.

“Откажись”, – умоляла она мысленно, когда Желан упрямо улыбнулся сквозь бледность и шагнул к Сивке. Конь шарахнулся в сторону. Конюхи бросили поводья и поспешили убраться с дороги.

Желан, как и она, отступать был не намерен. Злость вскипела в Люте, мгновенно изгнав и страх, и жалость.

“Да чтоб ты кости переломал, упрямый баран!”

Злата подле неё испуганно шепнула:

– Останови его! Убьётся!

У Люты ещё было несколько мгновений, чтоб успеть сказать своё слово. Она смолчала.

Дальше всё случилось слишком быстро. Люта запомнила куски, словно осколки: зло щурился отец Желана, её собственный отец шагнул вперёд, но поздно. Желан вскочил в седло лихо и выпрямился. На мгновение всем поверилось, что он победил. Потом Сивка вскинулся на дыбы и скакнул, взлетая в воздух до брёвен второго этажа, выше голов. Толпа бросилась в стороны, уворачиваясь от копыт.

Сокол упал камнем прямо с неба, в кувырке оборачиваясь человеком. Он не успел – одновременно с ним Желан тяжело бухнулся на землю, Финист встал между ним и ярившимся конём.

– Кто позволил? А ну стой! – гаркнул он, наступая на Сивку, не давая ему затоптать молодца. Сивка попятился, обдавая чародея дымом, пыша пламенем из горящих очей.

Конь храпел, отступая к конюшням, мать Желана причитала, бабы выли. Желан со стоном повернул искажённое болью лицо туда, где стояла Люта.

Она убежала, прежде чем их взгляды пересеклись.

Злата поясняла для Врана:

– Это был необычный конь, чародеем пойманный, для чародея предназначенный. Простому человеку на нём не удержаться. Скакал, словно птица взлетала. Желан свалился с него и встать не смог.

– Я его видел, – подал голос Вран. – Это рядом с ним по пять вёдер с водой ставят, чтобы пожар тушить? Ваш Желан, верно, был пьян, если к этакому чудищу сунулся.

Злата наградила Врана долгим взглядом, который тот выдержал не моргнув. Упрёк об обстоятельствах, в которых Вран полюбовался на Сивку, повис в воздухе невысказанным.

– Желан был очень гордый, – продолжила Злата. – Не сумел отступить. А зря… Сказывают, он ходить так и не начал.

– Ну и дурак. Башкой думать надо, – Вран был безжалостен. – Прости, боярышня, не поверю, что ты того стоила.

Люта огрызнулась с коленей Златы. Вран беспечно сунул в рот травинку:

– И что, свадьбу-таки не отменили?

Злата помрачнела ещё больше:

– Мой отец такого позора терпеть не пожелал. Ссориться с князем Сердом – себе дороже. Свадьбу назначил на следующий день, сказал – хоть за калеку, а пойдёт. Лично к приданому повелел сундуков добавить – извинялся. Пир был не очень весёлый… Желана на носилках принесли. Тогда ко мне снова и пришло волшебство.

В пировальный зал допустили только ближайшую родню. У Люты были отец да Злата. На почётном месте сидела Василиса. Люта стояла разряженная, Желан подле неё лежал на подушках, равнодушно глядя в сторону. Порой он сжимал белеющие от подступающей боли губы.

Они не сказали друг другу с тех пор ни слова. Князь Милорад сам проводил обряд, голос его колоколом разносился по залу. Он стоял над женихом с невестой суровый и непреклонный. Присутствующие, казалось, не дышали, а когда он умолк, в повисшей тишине ни один комар не пищал.

Люте хотелось выть.

– Соедините руки, – потребовал князь.

После этого назад пути уж не будет. Что же ты, Желан, не ушёл подобру поздорову, пока мог!

Злата сама на себя не походила: глаза опухли, лицо пошло красными пятнами. Ни парча, ни шелка её в тот день не красили.

Люта протянула руку к Желану, а глядела только на подругу. Уедет теперь та к своему королевичу одна, кто её там поддержит, кто родное плечо подставит? Как же нечестно! Подле Златы она всю жизнь провела, а Желана видела раза три. Сдалась она ему! Если бы Люта была собакой, она бы стояла у ноги Златы, преданная, верная, непреклонная. Никто б её и с места не сдвинул.

Руки жениха и невесты не успели соприкоснуться, когда Люта почувствовала: что-то происходит. Незаметное для окружающих колыхание воздуха. Будто на гуслях кто заиграл – прямо у неё в голове. Невидимые струны потянулись от Златы к ней, коснулись, сперва осторожно, а после в самую грудь пронзили. Руки Златы вскинулись, взметнулись длинные рукава. Струны между ними натянулись до предела, а глаза подруги стали пустыми и бессмысленными.

Люта успела заметить, как поднялась Василиса, как с её ладоней слетело искрящееся сияние, ударилось по струнам, но те выдержали. Руки Златы раскинулись в стороны как крылья. Люта упала. Её порвало на части.

По крайней мере, так ей показалось, когда глаза застлало болью. Она не сразу поняла, почему при попытке подняться на ноги получается встать только на четвереньки, а почтенные бояре разбегаются с визгом, опрокидывают столы, разбрасывая по полу кушанья, и ломятся в двери, давя и пиная друг друга.

В груди стало тесно, и Люта больше не смогла себя сдерживать. Запрокинула голову и, наконец, завыла, как сердце требовало.

Руки Златы безвольно опустились, и вся она обмякла, осела на пол. Люта подскочила, чтобы поймать её, но не смогла найти собственных рук, вконец запуталась, едва не упала.

Хорошо, что рядом уже была Василиса. Что было дальше, Люта сама не помнила – разум темнотой заволокло.

Во взгляде Врана мелькнуло сочувствие:

– Так ты не сама? Не своей волей чаровала?

– Василиса сказала, Узорницы моими руками наказание Люте сплели. Разве б я такое смогла… Тем более с Лютушкой!

Вран скривился. Люта и сама б никому не позволила себя так называть, Злате одной можно.

– А эта Василиса кем будет? Чародейка?

Злата повела плечами, всем своим видом показывая, что вопрос пустячный и большого внимания не стоит:

– Василиса Мудрая. Сестра Сокола и Мастера, одна из Великих. Слыхал о такой? Наставлять меня взялась после… вот этого всего. Два года я у неё в ученицах проходила.

– А, та Василиса, – ответил Вран, старательно отводя глаза в сторону, чтобы показать, как сильно он не впечатлён. – Иного я б и не думал.

Люта фыркнула в усы. Казалось, весь рассказ его позабавил, и лишь новость о великой чародейке заставила принять происходящее всерьёз.

– Когда ты говорила, что можешь и меня в кого-нибудь превратить, то была не шутка? – вдруг догадался он.

Злата помедлила с ответом.

– Не думаю, что такое повторится. Сейчас-то я свою силу чувствую, – неохотно призналась она. – А там на свадьбе всё как во сне было. Я и не понимала, что сама это делаю.

Вран серьёзное лицо держал недолго. По снисходительной улыбочке Люта догадалась, что сейчас он отпустит очередную колкость. Так и случилось:

– Трое Великих не смогли расчаровать одну девицу? Сильны защитники Светозарья, ничего не скажешь. Что дальше-то было?

Взгляд Златы похолодел. О троих чародеях таким тоном говорить было не принято, но Люта вдруг поняла, что согласна с Враном. Трепета перед Великими в её душе тоже было немного. Они, разумеется, пытались помочь, но больше поучали.

– Дальше – плохо помню. Я в беспамятстве лежала, чуть по ту сторону жизни не ушла. Василиса меня взваром из лунника на ноги ставила, сама готовила. К твоему сведению, только это средство силы чародейские возвращает, и саму эту траву добыть нелегко!

– Так всё-таки что-то они могут, – милостиво признал Вран. – И Люту твою так и оставили, значит.

– А ты думаешь, чародейство – это в ладоши раз хлопнуть, рукавом махнуть, и само всё свершится? – Злата искоса метнула на Врана сердитый взгляд. – Не так всё быстро да легко. В превращениях много опасностей. Самое трудно – в своём уме остаться. У Люты сперва не вышло.

События тех дней остались в памяти Люты сплошным туманом, который иногда прояснялся. Он помнила клетку, в которой её запирали. Помнила, как приходила в себя, а напротив бесстрашно сидел Финист, презирая все преграды, касался рукой её лба и глядел прямо в глаза. Волчица внутри выла и рвалась на свободу, а он говорил и говорил:

– Думай, как человек, Лютимира, вспоминай. Всё, что любишь, вспоминай.

Было очень трудно, потом она начала мыслить яснее чаще, почти привыкла думать, как Люта, а жить, как волчица. Её даже больше не запирали, правда, и вольно бегать не разрешали. Василиса их со Златой в свой терем забрала, и тогда уж сама взялась за Люту. От горечи её снадобий всё нутро выворачивало.

– Они всё же смогли вернуть ей человечье обличье. Было одно средство, если выпить – Люта становилась собой, но не совсем…

Вран вновь высунул нос из плаща:

– Как это? Хвост остался?

Злата качнула головой:

– Да лучше б он. Она словно забыла, как это – человеком быть. Ходила с трудом, ложку держать не могла, речь забыла. И помогало ненадолго, чуть что – снова назад оборачивалась. Финист сказал, пока она в своём уме не утвердится, ничего не выйдет. А Василиса…

Злата оборвала речь на полуслове.

– И что она? – напомнил Вран спустя несколько мучительных мгновений.

– Она говорит, жестокосердие добротой искупается.

Вран поразмыслил над этим.

– Но проще добыть золотое яблоко, чем извиниться?

Люте захотелось его укусить, чтобы кровь полилась, чтобы Вран закричал от боли, чтобы не видеть его вздёрнутую бровь.

– Как извиняться, если говорить не можешь? – ответила Злата, а глаза отвела Люта. Вран, зная её один день, оказался прав: она и не пыталась. Не нашла в себе сил даже встретиться с несостоявшимся женихом. Вовек бы его не видеть!

– А с Желаном что было? – спросил Вран, и мышцы Люты напряглись. Хватит с неё этих разговоров. Волчица рвалась подняться на ноги, убежать, скрыться, найти братьев. Ей ведь было в лесу хорошо, верно? Никто не ворошил давние раны. Никто не спрашивал с неё по совести.

– Уехал, – пожала плечами Злата. – Люди говорили, не встал больше. – А я осталась учиться. Узнала про чудодейственное яблоко из Потусторонья и решила, что должна непременно его достать. Это ведь через меня Люта заколдовалась. Дальше ты и сам знаешь.

Подробности о то, как им жилось это время, Злата рассказывать не стала. И дня не проходило, чтобы Люта не боролась со своей новой звериной природой, в то время как Злата корпела над книгами, свитками, травами. Батюшку нечасто встречала – воевода весь поседел, страшно менялся в лице при виде дочери, даже если она под действием снадобья и выглядела, как человек. Но всё же порой в минуты просветление Люта думала – не всё к худу. Она осталась подле Златы. Речи о том, чтобы выдать её за королевича больше не шло. Княгиня Светлана делала вид, что ни падчерицы, ни её волчицы не существует.

Вран поворошил палочкой костёр, подкинул ещё веток и изрёк:

– Волк – ночной зверь, вот ты, боярышня, первая на страже и посидишь. Проследи, чтобы птаха светить не забывала. Потом меня разбудишь.

И улёгся на бок как ни в чём не бывало.

Уставшая Злата обвила шею волчицы руками, да так и осталась. Тихо потрескивал костёр, бросаясь в небо яркими искорками. В лесу что-то всхлипывало и гоготало попеременно.

– Одного в толк не возьму, – после долгого молчания подал голос Вран, переворачиваясь на спину и всматриваясь в черноту ночного неба. – Как ты, птаха, до Потусторонья дойти смогла? До Старграда отсюда далеко. А ты на путницу никак не тянешь, слишком нарядная. Другую дорогу знаешь, не через лес?

Злата лежала с закрытыми глазами, но Люта слышала – подруга не спала. Наконец, она ответила:

– На ковре самолётном долетели. Люта в лесу осталась, а меня Потусторонье прямо с ним поглотило. Пришлось его у камня оставить.

– Вот так диковинка, – мечтательно восхитился Вран. – Такой и я бы украл.

– Я вернуть собиралась, – Злата отвернулась на другую сторону. – Записку оставила… с извинениями.

От стыда и грусти Злата засветила тусклее, и Вран вдруг обнаружил, что пятно света вокруг него всколыхнулось и оставило его на самом его краю.

– Так ты сбежала и коврик прихватила, – догадался Вран. – Вы обе сбежали. Никто тебя, недоучку, на испытание не отправлял.

Злата отвернулась и судорожно вздохнула. Пятно сделалось ещё уже, заставив Врана, наконец, обнаружил связь волшебства и настроения.

– Эй, птаха. У нас сделка! – напомнил он.

Плечи Златы вздрогнули, сердце у Люты кровью облилось. Если бы подруга не лежала на ней, готовая расплакаться, она бы вмиг научила этого бродягу безродного, как за языком следить, и девиц не расстраивать.

– Слушай, княжна. Украсть только первый раз совестно, потом привыкаешь, – Вран заговорил неловко, с неумелой заботой.

Ох, великие. Он, кажется, и правда пытался так её утешить.

Злата села резко, глядя на него прямо и гневно:

– Я ничего не украла! И ты, пока при мне, не смей чужого брать!

От её сердитого сияния можно было ослепнуть.

Вран, кажется, не того ожидал, но быстро стёр с лица изумление. Обещать, впрочем, тоже ничего не стал. Подкинул веток в огонь и лёг назад.

До Люты донеслось его сонное бормотание:

– Ковёр жалко. На таком вмиг бы отсюда убрались.

А после дыхание его стало ровным и глубоким.

Люта порадовалась, что Злата уснула раньше и ничего не слышала.

Глава 9. Знать птицу по перьям, а молодца по речам

В раскрытые ладони Врана падали перья. Они залетали в маленькое окошко под каменным потолком и кружились в лучах мутного зимнего света вместе с колючей снежной крошкой. В каменных коридорах подземного замка стояла стылая тишина, и можно было различить тихий шорох, с которым перья опускались на холодный пол.

Здесь были и короткие пёрышки с мягким сероватым пушком, и иссиня-чёрные маховые. Опускаясь, они щекотали босые ноги Врана, а он всё тянулся окоченевшими ладонями к тем, что сыпались в окно, и пытался поймать хоть одно в полёте. Подхваченные невесомыми потоками, перья ускользали прямо из-под пальцев в последний момент. Что-то не то было с руками: они стали слишком маленькие. И весь он как будто уменьшился и снова был мальчишкой двенадцати лет, который не так давно попал в каменный замок под горой и начал служить хозяину.

Когда в кулак всё же попалось одно крохотное пёрышко, ликование теплом разлилось в груди. Получилось!

Но удержать добычу в ладони оказало невозможно. Руку пребольно укололо, так что кулак разжался, а пёрышко взвилось и опустилось ему на запястье, вонзившись острым очином прямо в кожу. Вран вскрикнул от неожиданности и боли. Для прочих перьев это словно послужило знаком. Всё с тем же тихим шуршанием они потянулись к нему. Больше не было нужды их ловить: перья облепили руки, залезли под рукава рубахи, потянулись к шее и набились под ворот. Каждое впивалось в кожу, прирастая плотно. Вран орал, хлопал по себе ладонями, катался на полу, пытаясь отряхнуться, но перья не сбивались и не выдёргивались. Как же от них избавиться?!

Вран выл и рычал, не разрешая себе бояться, однако все усилия пошли прахом, стоило услышать тихий шелестящий голос хозяина, прозвучавший прямо в голове:

“Я научу его слушаться, мальчишка нарушил запрет”, – хозяин будто бы говорил не с Враном, а с кем-то другим. Вран замер, закрывая лицо ладонями, а перья всё жалили и кололи, протыкая одежду, укладываясь плотными рядами.

“Какой запрет? Я не понимаю!” – хотелось закричать, но он боялся открыть рот.

Вдруг руки раскинулись сами собой против воли, его подбросило в воздух легко, как пушинку. Кости затрещали, ломаясь и двигаясь под кожей, и Вран уже не чувствовал ни ног, ни рук, и только мечтал потерять сознание, но и этого милосердия он был лишён.

Что-то изменилось. Мир странно убольшился, а перед лицом мелькнули чёрные перья на крыльях – его крыльях! Он неловко забил ими, шлёпнулся на пол, не в силах удержать себя в воздухе, закричал, но из горла вылетел только жалкий хрипловатый писк, и тут уж Вран испугался, как никогда в жизни не боялся. Ужас маленького беспомощного существа овладел им, заставляя забыть и себя, и хозяина. Неуклюжее тело не подчинялось ему, он метался, падал, снова взмахивал своими изменёнными руками…

Тихий смешок хозяина привёл его в чувство.

“На первый раз прощаю”.

Когда Вран понял, что его опять крошит и ломает изнутри, он даже почти обрадовался. Беспамятство уже накрывало, когда боль друг отступила, но как-то не до конца.

Болела нога. Левая. Что-то с силой дёргало и тянуло его за лодыжку.

– Люта, не надо так, – шёпотом ужаснулась Злата. – Ты ему ногу оторвёшь!

Вран пошевелился. Судя по недовольному ворчанию, попал по чувствительному носу. Сапог был освобождён, а Вран, наконец, поверил, что проснулся. Он сел и протёр глаза, с плеч упал плащ. Небо было серым, как в предрассветный час, костёр вяло потрескивал догорая.

Злата тревожно мерцала рядом. Она робко потянулась к его плечу ладонью, но вернула её на колени, обжёгшись о его взгляд.

– Что? – хрипло спросил Вран, обнимая себя руками, чтобы скрыть дрожь. Попытка вышла не очень – теперь от озноба его трясло целиком. Приснится же всякое! И чего так колотит? Это не взаправду было, всего лишь глупый сон. Он видел, как превращалась Люта, наслушался россказней Златы, вот и примерил на себя.

– Ты кричал, – Злата смотрела на него испуганно и жалостливо, вот что было невыносимо. Уж лучше ощерившаяся Люта.

– Я? Кричал? Тебе приснилось.

“Это всё лес, – продолжал убеждать себя Вран. – Тут и не такая пакость в голову залезет”.

Злата улыбнулась, словно пыталась извиниться за то, что подсмотрела что-то личное.

– Громко, – неловко пояснила она, продолжая пристально всматриваться в него своими печальными, как у лани, глазами.

– Не замечал за собой раньше, – Вран придал лицу бесстрастное выражение.

– Да тебя не добудиться было! – возмутилась Злата, вспыхивая ровнее и ярче, и Вран порадовался знакомой сердитой складке на её лбу. Пусть лучше злится, чем жалеет.

– Раз уж разбудили, дальше я посторожу, – великодушно предложил он и потянулся к остаткам веток, чтобы подбросить их в костёр. И впервые после пробуждения увидел собственные руки. Только-только успокоившаяся дрожь вернулась вновь.

Вот лихо.

Каждый кусочек кожи покрывал рисунок из чёрных перьев, даже пальцы. И хуже всего было то, что Злата тоже смотрела.

– Спи дальше, – буркнул Вран, пока она ничего не сказала, и спрятал ладони под плащ. – Посветлеет, сразу пойдём.

Он хотел ещё съязвить про то, что здесь не опочивальня в тереме, до обеда проваляться не выйдет, но Злата заговорила вперёд:

– Много власти над собой ты кому-то отдал, да? Вон какой рисунок большой. Крепко тебя держит.

– Просто морок, – обронил Вран.

К его облегчению, Злата, наконец, отвернулась.

“Наваждение мрака, и только-то”, – убеждал он себя, смахивая испарину со лба. Но каким настоящим казался сон! Ещё бы он не кричал! Всё было как живое: и каменный замок, выдолбленный какими-то далёкими предками и забытый потомками, и эти окошки, впускающие свет и воздух внутрь горы, и голос хозяина. И хруст его собственных костей. Но ведь не было никогда с ним такого. Ни в кого он не превращался! Вот уж с кем поведёшься...

Вран упрямо тряхнул головой, сбрасывая с лица растрепавшиеся со сна пряди. По горскому обычаю волосы он носил по плечи и связывал их в хвост, но теперь завязка где-то потерялась, и новую в лесу достать было негде.

Яблоко, спрятанное в поясе, неприятно давило на рёбра, рука непроизвольно потянулась взять его. Золотая кожура показалась очень горячей на ощупь, но над этой загадкой Вран голову ломать не стал. Хватит с него тайн на сегодня, и без того всё смешалось: свой болезненный сон, воспоминание о старухе, настойчиво советовавшей расправить крылья, рассказ Златы. Та ему тоже про Василису говорила, уж не она ли сестра его старухи из видения, которой он привет должен передать? Хороши родственнички! Что ж ему теперь не просто княжну до дома вести, а сразу чародеям сдаваться? Так и так, добрые люди, я вас обокрал не единожды, но какая-то бабка наврала, что кроме вас никто не поможет. Лихова удача.

А с другой стороны – что ещё остаётся? Злату с Лютой довести до дома придётся, иначе яблоко он потеряет, и хозяин ему этот промах с рук не спустит. Получит ли он там помощь – вопрос открытый, однако есть надежда, что за возвращённую княжну ему и простят ту кражу уздечки с каурой. О других, поди, и не знают.

Небо медленно светлело, звёзд уже было не различить. Мир наполняла вязкая тишина – ни одна птица не пела, ещё не пробудились насекомые. Вран насторожился и всмотрелся в смазанные утренней серостью силуэты деревьев. У него было стойкое чувство чужого пристального взгляда на себе, но где прячется опасность? И где всё то, что ухало и смеялось ночью? Если кто-то и смотрел на него из чащи, Вран не смог понять, с какой стороны.

Он с трудом подавил зевок и обернулся.

Злата вновь провалилась в глубокий сон. Одной рукой она прижимала к груди уздечку, другой обвила волчью шею. Люта дёргала ушами, по-щенячьи поскуливая. Возможно, охотилась во сне.

Лес продолжал молчать. Борясь с сонливостью, Вран поднялся и приблизился к деревьям.

Под сапогом хрустнула незамеченная ветка. В чаще что-то шевельнулось, сверкнули глаза. Из тени кустарника вышел молодой волк.

Скосив взгляд, Вран заметил поодаль ещё одну лобастую морду, и ещё… Волки окружили прогалину кольцом. Какое-то время они со зверями молча рассматривали друг друга, пока волки не ушли в тень сами.

Волки скрылись, оставив Врана дивиться: стая стерегла свою сестру, а заодно и их со Златой. Вот уж никогда не подумал бы, что будет благодарить их за тихую ночь! Услышь такое отец-охотник, решил бы, что сын умом тронулся. Впрочем, Вран мог бы многое ему рассказать и похлеще этого.

На мгновение ему померещилось движение поодаль. Как будто раскидистые оленьи рога качнулись и растворились в сумраке.

“Может, и впрямь зверь”, – утешил себя Вран. Волки ничем не выдали своего волнения в его присутствии.

От земли поднялась белёсая туманная дымка, стало особенно зябко. Вран подбросил в огонь веток и снова посмотрел на небо: скоро уж и солнце взойдёт, а пока Злата горела тепло и золотисто, как зарница. Ни одна тень не приближалась более.

А ночью так и норовили подкрасться… Однако нет, ни одной не видно, сумрак оставался недвижим. И чуйка подсказывала: нет их рядом. Дышится легче.

Поднимался утренний туман. К терпкому запаху дыма прибавился аромат влажной земли и трав. В какое-то мгновение травы запахли даже сильнее. Голова потяжелела, сон пришёл незаметно.

Вран понял, что уснул на своём посту в тот момент, когда его разбудили. Прямо над головой грянул такой дружный птичий гвалт, что молодец сперва подпрыгнул, а затем разлепил глаза, ошалело оглядываясь.

Он так и сидел лицом к костру, уронив голову на грудь.

“Всего-то разок моргнул!” – но потухший огонь свидетельствовал обратное, да и шея затекла.

Вран осоловело разлеплял веки, те сопротивлялись и пытались слипнуться обратно. Голова была как хмельная, мысли ворочались натужно, однако когда среди беспорядочных птичьих криков позади тоненько взлетел к посветлевшим небесам девичий визг, тело среагировало само и скоро. Вран обернулся, одновременно выхватывая топорик, но увиденное так его поразило, что он потерял драгоценное мгновение, заглядевшись на невиданную картину.

Сперва ему показалось, что за то время, что он проспал, между ним и девицами выросли кусты: груда веток загородила от него Злату и Люту. Вдруг она качнулась и разогнулась выше человеческого роста.

“Не кусты, а дерево”, – за листвой показался широкий древесный ствол с толстыми ветвями. Его опутывали сухие комья спутавшейся травы, сквозь них проглядывала растрескавшаяся кора с глубокими чёрными трещинами и проплешинами лишайника.

– Чудище поганое! – крик Златы привёл его в чувство. – Пусти! Вра-ан!

Птицы над головой хлопали крыльями и тревожно метались. Рычала Люта. Её Вран увидел, когда оббежал тварь и махнул наотмашь топориком. Лезвие лишь стесало кусок мягкого мха и едва не запуталось в клочках травы, даже не задев морщинистую кору. Над ухом просвистело – Вран чудом успел пригнуться и откатиться, в то время как ветка с сучками-пальцами едва-едва не ударила его по голове. Вторая такая же рука, бугристая от покрывающих её трутовых грибов, поднимала верещащую Злату над землёй, придавив ей руки и прижимая к себе. Теперь уж в чудище проглядывалось больше человечьего: туго сплетённые корни подняли его над землёй подобно ногам, рук Вран тоже насчитал две, а мох и прутья, торчащие из туловища, образовывали подобие одежды. Люта набросилась на обидчика, но лишь когтями царапнула. Свободная рука-ветка отшвырнула волчицу играючи. Она пролетела в воздухе пару саженей и повалилась на землю, проехавшись ещё по мокрой траве, да так и осталась.

Пока чудище отвлеклось, Вран вновь нанёс удар. Топорик попал в ту часть, которая могла считаться бедром – Вран целился в корни, рассчитывая повалить великана, но попал выше. Раздался оглушающий треск-стон, и по лицу хлестнули прутья. Вран не удержал равновесия, рухнул на спину, чудом не получив в нос сапогом Златы, колотящей по воздуху ногами. Великан со скрипом развернулся и навис над Враном. Когда он шагал, корни вытаскивали из земли целые куски.

Оружие потерялось, и Вран пополз назад. Страшно было даже подумать, во что он превратится, если это бревно на него сейчас наступит.

Вторая рука твари опустилась, чтобы достать из ноги досаждающий топорик, и открыла то, что могло сойти за лицо. Грибы добрались и туда, так что поначалу Вран разглядел только венчавшие эту голову огромные оленьи рога, ясно очерченные на заметно посветлевшем небе. Потом великан издал низкий утробный звук, рот приоткрылся расползающейся трещиной и над ним обнаружились щели глаз.

Нога нацелилась на Врана. Шагало чудище медленнее, чем ветками размахивало, и можно было бы успеть увернуться. Молодец рывком бросил тело в сторону… и обнаружил себя накрепко привязанным к земле тонкими корешками.

– Да что б ты провалился!.. – зашипел Вран.

“Ну теперь точно всё”, – мелькнуло в голове не без облегчения.

Помощь пришла откуда не ждал – птицы опустились ниже, закрыв собой от чудища.

“Да что ему эта мелочь, на один удар”, – с досады скрипнул зубами Вран, однако, как ни странно, птиц оно трогать не стало. Тяжело опустило поднятую ногу, отчего земля отчётливо вздрогнула.

Перед глазами проносились силуэты синиц, зябликов, дятлов, щеглов, сорок, и за их настойчивым щебетанием не сразу различился новый звук: звонкий тревожный клёкот. Стайка брызнула в разные стороны, открыв Врану переменившуюся картинку: Златы в руках чудища уже не было. Окружённая сияющим вихрем ало-золотая птица скользнула из древесной ладони, оттолкнулась когтистыми лапами от мшистого плеча и широко распахнула крылья взлетая.

“Молодец, птаха!”, – восхитился Вран, не забывая при этом отдирать себя от земли. Корешки поддавались неохотно, но одну руку высвободить удалось.

Птица закричала вновь, на этот раз испуганно и сдавленно. Люта позади отчаянно взвыла, и Вран поднял глаза. Улететь Злата не успела: тонкие веточки вытянулись из рук великана, оплели её плотным коконом. Чудище довольно заскрипело. Мелкие птицы вились вокруг его головы, бесстрашно садились на рога, и отмахиваться от них было нечем – обеими руками он прижимал к себе пойманную в странную клеть ало-золотую птицу.

Вран вытащил с пояса нож, и дело пошло быстрее. К этому моменту он уже почти освободил ноги и прикидывал, куда нужно ударить тварь, чтобы она выпустила Злату.

“Жаль, огонь потух!”

Но сделать он ничего не успел. Земля снова вздрогнула, затем ещё и ещё, а великан при этом как-то странно уменьшался в росте.

Вран поднялся на ноги и едва на них удержался – всё вокруг ходило ходуном. Прямо под чудищем разверзалась земля. Появилась трещина, которая с каждым мгновением становилась всё шире и шире, края её расползались в разные стороны, и Врану пришлось отпрыгнуть, чтобы не свалиться в разрастающуюся яму вместе с сыпавшейся вниз землёй. Великан проваливался, а с ним и пойманная Злата. Он вдруг сложился пополам, согнав с себя всю пернатую мелочь, и земля поднялась чёрной волной, чтобы скрыть его целиком. Засыпала так, что и ямы не осталось.

Ничего не было видно от поднятой пыли. Вран так и замер с ножом в руке, наблюдая, как она оседает в пробивающихся через лес косых утренних лучах. Протяжно подвывая, на нетвёрдых ногах подошла Люта.

– Вот лихо, – Вран сплюнул скрипевшую на зубах землю. – Ушёл!

Когда он желал чудищу провалиться, то хотел совсем не того.

К надломленному стеблю чертополоха прицепилась алая ленточка.

“Злата косу завязывала”, – вспомнил Вран и спрятал ленту рядом с яблоком. Отдаст.

Птицы по одной слетали на взрыхлённые комья с клочьями травы, выдёргивая поднятых червей.

Их не испугала даже волчица, принявшаяся исступлённо эту землю рыть. Её шатало, правая лапа плохо слушалась, пыль забивала ей нос и глаза…

– Эй, – окликнул Вран, переминаясь с ноги на ногу. – Оставь это. Не поможет.

Люта его не слышала. Сороки подрались за особенно толстого червяка, раскричались, не заметили её в жаре перетягивания добычи и врезались в помятый бок. Люта ощерилась так, что наглецы мигом стихли и отбежали от неё, мелко перебирая ногами. Брошенный червяк торопливо уползал. Люта рыла дальше. Дышала она тяжело и с присвистом

– Боярышня, – чуть громче позвал Вран, приближаясь к волчице. – Нет её там. Не трать силы.

Люта скосила на него злой зелёный глаз, но своё занятие не бросила. Всё внутри Врана противилось, но он всё равно сделал ещё один шаг. Невероятно трудно было увидеть в ней не раненого озлобленного зверя, а расстроенную потерей подруги девицу. Но он всё-таки постарался. Без Люты он Злату не выручит.

Преодолевая здравый смысл, Вран едва ощутимо коснулся серой жёсткой шкуры на загривке, надеясь, что простой человеческий жест заставит Люту прислушаться. О том, что обратил на себя её внимание, Вран пожалел почти мгновенно. Когда лежал опрокинутый навзничь – спасибо, вскопанная земля смягчила удар, – и глядел в одичавшие глаза, очень старался не смотреть ещё и на зубы.

– Охолони, Лютик, – просипел он, и, о чудо, одна лапа перестала давить ему на горло.

Люта рычала глухо, обдавая его смрадным волчьим дыханием, и вдруг резко выдохнула, почувствовав укол в незащищённое брюхо – нож всё ещё был при нём.

– Слезай с меня, я с волками не целуюсь, – криво усмехнулся Вран, замечая, что она хоть и злилась за дерзость, но дикая пелена с глаз уже спадала. Волчица пятилась, угрюмо ворча.

– Так-то лучше, – нож он на всякий случай убирать не стал. – А теперь думать будем. Во-первых, жива княжна. Видишь? Залог при мне. Не исчез. А раз жива, то разыщем. Не одной тебе наша птаха нужна.

Люта недоверчиво смотрела в своё отражение на блестящем боку предъявленного яблока, пока Вран вновь не спрятал его.

– Во-вторых, – он поднялся на ноги и принялся расхаживать по прогалине, собирая вещи. – Ты это диво лесное впервые видишь, хотя и живёшь тут столько лет, так?

Люта пристыженно скосила глаза.

– А я вот кое-что понял, – Вран поднял сухой дубовый листок и сунул его прямо волчице под нос. – Ни о чём не говорит? Это он обронил.

Листок осыпался мелкой крошкой ему в ладонь, а крошка обернулась белой пылью.

– Прах… – Вран поспешно отряхнул руки.

Люта брезгливо отодвинула морду, всё ещё косясь на молодца злобно и недоверчиво, но клыки больше не показывала.

– Нам нужна дубовая роща, – подсказал Вран. – Где тут такая?

Несколько затянувшихся мгновений Люта смотрела на него всё также недоверчиво.

– Не знаешь?

Вопрос прозвучал разочарованно. Хорош проводник ему достался!

– Сам лесной хозяин на нашу птаху позарился, – прекратил играть в загадки Вран. – В дубовой роще должно быть его логово. Любят они там селиться, да и листок этот… сама видела.

Волчий взгляд исподлобья стал ещё более хмурым.

– Что, и про лешего не слыхала? – разозлился Вран.

Люта обиженно огрызнулась.

Вран обозвал боярскую дочь дурой – но только в мыслях. Чудом спасённая жизнь была ему дорога.

– Стая где твоя? Всю ночь тут караулила! – кипятился Вран, не зная, на кого ещё слить досаду. Время уходит!

Стаи, конечно, давно не было.

Люту, видно, оскорбление собственных братьев задело. Губы её предупреждающе дрогнули.

– Ладно, – примирительно поднял ладони Вран, – против лешего они б ничего и не сделали. Все твари лесные у него в услужении. Ты вон и сама его не почуяла.

Люта отчего-то примиряться не желала, и рокот в её груди зазвучал угрожающе.

– Ну и я проспал, – пришлось согласиться Врану. – Может, сам, а может, и помогли мне.

Люта умолкла. Вероятно, согласилась. В повисшей напряжённой тишине было слышно, как налетевшие вороны прогоняют с земли сорок. Мелкая птица расселась по веткам на опушке и наблюдала за дракой с безопасного расстояния.

Искорка надежды вспыхнула в душе Врана.

– Птицы!

Искорка разгорелась в уверенное пламя.

– Княжна с птицами разговаривает. Они же нас разбудили!

Люта насторожила уши.

– Эгей! – позвал Вран, шагая вперёд и обводя взглядом птичье сборище. – Кто проводит нас к хозяину?

На него и не посмотрели – вороны прогнали сорок и теперь делили откопанных ими червей между собой. Давно Вран не чувствовал себя таким идиотом. Они, может, и речь человеческую не разумеют.

Стремительное движение справа он едва уловил – Люта, забывшая и о боли, и о своих обидах, выпрыгнула из-за его спины и придавила ворону поменьше. Неуклюжий короткохвостый слёток захрипел и забился, мгновенно всполошив остальных птиц. Люта подхватила его в зубы, и пара ворон, в полёте нацелившихся ей в глаза, аккуратно облетели волчицу по дуге.

Люта едва слышно рыкнула. По всей видимости, её поняли с первого раза: одна из ворон, отлетела в сторону, обернулась и злобно каркнула. Люта, так и держа обмякшего воронёнка, потрусила за ней, слегка припадая на правую лапу.

Замершему на месте Врану она адресовала тяжёлый взгляд и мотнула головой, указывая на ворону: мол, шевелись. Голова воронёнка мотнулась туда-сюда.

– Ну ты лиха, боярышня, – присвистнул Вран, – детьми угрожать…

Отчего-то его особенно покоробило от вида беспомощной чёрной птицы.

Взгляд его зацепился за жёлтый отблеск чуть поодаль. Перо! Длинное, с мягкой опушкой понизу и рисунком с переливающимся кругом-глазком на конце. Оно мягко светилось, и приятное тепло согрело его холодные пальцы, как только Вран взял его в руки.

"Будет мне оберегом", – решил он, пряча перо поближе к свирельке и косичке из разноцветных ниток.

Глава 10. Шулерская наука

За вороной шли долго – уже и солнце вовсю светило. Вчерашнего тумана как не бывало, однако свет всё равно казался каким-то тусклым, кожа не чувствовала тепла. В нормальном лесу в такую погоду было бы свежо и приятно прятаться от жара полуденных лучей, здесь же в неподвижном воздухе висел запах затхлости. Не гудел гнус, все птицы разлетелись, а самым громким звуком был шорох их шагов, карканье вороны, да изредка протяжно скрипели стволы.

Лес, у которого есть хозяин, никогда не будет таким неживым. Однако же вот он, леший! Сам явился.

Вран не узнал его сразу, но чем больше думал, тем крепче убеждался – он не ошибся. Хозяин Скверного леса был под стать своим владениям – весь заросший, засохший, почти лишившийся привычного облика, но всё ещё могучий и пугающий, как древние чудища. Те лешачки, что жили рядом с людскими селениями, прятались по чащам и заставляли путников плутать меж трёх сосёнок, этому великану и в подмётки не годились. Не удивительно, что их никто уж и не боялся.

Всё, что Вран знал об этом народе, казалось, к нынешнему его знакомому совсем неприменимо. И как Злату выручать?

“Вот бы Баюна спросить, – тоска змейкой заползла в душу, но он прогнал её насмешкой, – Гляди-ка, по коту соскучился”.

Вот у Златы – живой брат есть, у Люты поди тоже кто-нибудь остался, а у него родная душа – чудовищный кот, одной лапой укладывающий горного козла. Вечерами, когда снаружи завывали злые ветра, а в комнате Врана горел единственной на весь каменный замок камин, Баюн его учил.

...Шесть карт отделились от колоды и аккуратно опустились Врану прямо в ладони. Отсутствие человеческих рук ничуть не мешало коту их тасовать – хватало и взгляда. Другие шесть карт зависли в воздухе напротив Баюна, дразня узорчатыми рубашками. Ему самому достался не лучший расклад – слабые карты, зато от каждой масти. В этой игре придумали изображать извечное противостояние людей с нелюдями, разделив четыре масти на два цвета – чёрные и красные. Чёрными были древние чудища и нелюди, в красных мастях числился княжеский двор и разбойники.

Вран протянул руку и сам перевернул козырь. Жест отнюдь не случайный – пальцы подтолкнули в ладонь лишнюю карту, пока кот довольно мурлыкал, разглядывая собственный расклад.

“Леший”, – мельком глянул Вран, подсовывая добычу поверх веера карт в руках, так чтобы со стороны Баюна казалось, будто бы карт у него по-прежнему шесть. Не слишком крупный, но всё же козырь. Лучше б даму-русалку или водяного царя!

“Вот уж только в картах бывает, чтобы лешие да водяные главенствовали”.

– Начина-ай, – лениво махнул хвостом Баюн, и началось сражение.

От семёрки разбойников кот отбился такой же десяткой, от шестёрки чудищ – змеицей.

– Бито, – Баюн взглядом смахнул карты, добавив обоим недостающих из колоды. Пришла очередь Врана защищаться. Перед ним шлёпнулась чародейка княжеской масти. Отделался мелочью – отдал за неё козырную девятку. Баюн подкинул ему ещё пару карт и, как на зло, подсунул целого туза, пришлось забирать всё – и девица-чародейка вновь была у него. Пока Вран незаметно прятал в руках совсем мелкую шестёрку князей – эта была бесполезная, глядишь, к концу игры и не вспомнится, что пропала, – кот повёл речь:

– Господин тебя на юг пошлёт, в Озёрный край к водяным.

Вран чуть все карты не раскрыл от удивления. В такую даль его ещё не отправляли!

– Как же у них из-под воды что-то утащить можно?

Кот недовольно буравил его жёлтыми глазами, в которых отражалось пляшущее в камине пламя. Вран невольно поёжился: вон как жарко горит! А отчего-то холод изнутри до конца не прогонят. Холод стал чувствоваться не так давно и занимал пока малую часть в его груди.

– Тащить, как ты выражаешься, ничего не надо, – басовито промурчал Баюн с упрёком. – Гонцом поедешь, подарки повезёшь. Разведаешь, какие настроения у водяных князьков. Сложится – снова поедешь. Господину нужны союзники и их сокровища, а водяные хоть и сильны, да осторожничают. Поторговаться придётся.

– Торговаться с нелюдями, вот ещё, – скривил губы Вран, глядя, как Баюн отбивает его карты все до одной и добирает новых из колоды.

– Скажет торговаться – будешь торговаться, – протянул Баюн, но Вран не обманулся напускной ленцой: хвост пушистой метёлкой гулял по полу. – А о нелюдях ты зря так пренебрежительно думаешь. Их народы на этой земле ещё до людей жили, не тебе, человечку, зазнаваться. И сила у них немалая. Господин это понимает.

Вран прикусил губу. Отбиваться предстояло от целой оравы козырных нелюдей. А у него на руках сплошь князья да разбойники!

И с котом спорить зря начал, вон как распушился от недовольства.

– Моранку вместо меня послать нельзя? Она речи красивые сложит ладно, – спросил, лишь бы не сдаваться так легко, как в картах. Сестру господин всегда при себе держал, на побегушках у него один Вран был. Баюн даже отвечать на это не стал, тему переменил:

– Как с водяными красиво говорить, я тебя потом научу. Ты сейчас вот какой совет выслушай: по пути в Озёрный край, сверни к лесам, зайди в дубравы, лешачков разыщи. Они с людьми не спешат знакомства водить, но на хлеб с солью падки, умаслишь.

– От этих-то господину что нужно? – Вран яростно пошёл в атаку, теперь уж коту пришлось несладко. Водяной царь и туз козырный, наконец, были разыграны и убраны в сторону.

– Тебе нужно, дурень, – пожурил Баюн, теряя терпение. – С твоим ремеслом – любая подмога сгодится.

Кот пошёл на него целой оравой разбойников во главе с атаманом.

– Вот ты в лесу заплутал, что делать станешь?

Отбиваться пришлось мелкими козырями, атамана закрыл лешим. И впрямь сгодился!

– А если хозяина лесного рассердить, не думай, что легко уйдёшь.

Вран лишь отмахнулся:

– Огнём его жечь, да и делов-то.

Он был весь в игре. Победа уже, считай его.

– Всё б тебе жечь, – недовольно встопорщил усы Баюн. – А я тебе говорю: хитрее будь. Люди бы не победили в Сумеречный век, если б всё только жгли да ломали. Знание выше силы. С ним не пропадёшь.

– Что ж ты сам тогда в услужении ходишь, коли такой умный? – в азарте сболтнул Вран, бросая противнику даму-русалку.

Кот лишь хвостом себя по бокам хлестнул, и огонь во взгляде вспыхнул ярче. Уже не отражённый, а тот, что в душе живёт. Вран прикусил язык: Баюн лишь кажется пушистым милым котиком, а ростом в холке котяра ему по грудь. О его чудовищной природе говорить меж ними не принято, хотя ясно, с каких древних времён живёт Баюн-наставник. Ещё хуже поминать о его неволе. Вран и сам о своей старался помалкивать.

– У всех есть слабости, – ответил Баюн неожиданно тихо, и Вран рискнул оторвать виноватые глаза от пола. – И пороки, за них ловить легче всего. Чужие тайны много власти дают и без чародейских сделок. Не сокровища тебе для себя добывать надо – секреты. Для этого смотри в оба. Всегда смотри. И в пути, и дома. Всякую мелочь подмечай.

Вран выдержал пристальный взгляд жёлтых глаз, а когда перевёл его на карты, то обнаружил перед собой весь козырный состав: леший, русалка, водяной-царь, туз.

– Да как же! Эти все в отбой ушли! – в рукаве защекотало, и припрятанная карта выскользнула, словно кто её за край потянул.

Кот фыркнул. Вран надулся.

Баюн вновь замурчал так сладко, что не слушать его было выше человеческих сил:

– Водяные – жадные до одури и хитрые, с ними ухо востро держи. Лешаки – просты и азартны. Музыку-танцы любят, даром что сами не играют. Выйдут к лесорубу и просят: сыграй мне, молодец, али ещё как развлеки, а у того руки-ноги сами собой пляшут. После из лесу воротится и вспомнить не может, как и что было.

– Странные, – буркнул Вран, всё ещё обиженный, но всё же всматривающийся в карту с лешим повнимательнее. Художник мастерски вывел и лицо с трещинками глаз, и листочки, и узоры на коре вместо кожи. Как есть деревяшка.

– Очеловечившиеся, – дёрнул ушами кот. Вран давно понял – это у него всё равно, что плечами пожать. – Измельчали.

– А русалки? – соседняя карта так и притягивала взгляд. На улыбающуюся девицу, сплошь укутанную в волосы вместо одежды и с венком кубышек на голове глядеть было куда приятнее. – Их я у водяных встречу?

В голос прокралось чуть больше интереса, чем следовало, и кот хитро прищурился:

– Встретишь.

– И что им по душе? – терять было уже нечего, Вран пошёл напролом. – Подарки, угощения?

Кот медленно улёгся, уложив голову на лапы.

– За безделицу купятся, как все девки, – он зевнул, показав клыки, от которых местные барсы шарахались, как от огня, и промурлыкал себе под нос. – А раньше ты таких вопросов не задавал.

Вран зарделся до кончиков ушей. Чай не мальчишка уже, пятнадцатая весна идёт! Обойдётся и без поучений, сам разберётся. Потянулся за кочергой поворошить угли, лишь бы руки занять и уязвлённую гордость не показывать. Но Баюна было не обмануть:

– Смотри, чтоб не утопили. Да причешись сперва, – вздохнул он, мягко поднимаясь на лапы и цокая когтями по каменному полу. Остановился в дверях и добавил:

– И не забудь узнать, чтоб твоя русалка не в царском гареме была, иначе хлопот не оберёшься. Потом уж подарки предлагай.

Тут Вран не выдержал:

– А что такое гарем?

Баюн наклонил голову, раздумывая, вздохнул тяжно и, бормоча что-то про “молодо-зелено”, вернулся на прежнее место.

– Ну, слушай мою науку. Во-первых, вот что запомни: девичья улыбка не одного молодца в дураках оставила. Во-вторых…

Сейчас, продираясь через густой колючий подлесок, Вран жалел только об одном: лучше б не про русалок, а про леших побольше выведал! Всё сложилось: и к водяным несколько раз наведывался, и лешаков повидал, и секрет, на который Баюн намекал, добыл, да только окажется ли припрятанная в рукаве карта козырной? Тот лешачонок был молодой, зелёненький, мшистая борода толком не отросла, а уже дедушкой величать просил. Ветку у него не сломай, цветы не потопчи, а в карты продул как ребёнок. Теперь же дело иное.

Про русалок вспоминать так и вовсе не хотелось. Сладко пели водные девы, но не находилось тепла ни в их словах, ни в объятиях. Он усмехнулся невесёлым думам: а пять лет назад не жаловался. Теперь же зябко было вспоминать.

Прав был кот, во всём прав. Знания да смекалка – вот это сила. Не о том он спрашивал, ох не о том.

Лес неожиданно закончился, в глаза ударило солнце, непривычно яркое после тенистого сумрака. Вернее, лес продолжался – просто он превратился в сухой мёртвый бурелом.

Им и вчера попадались такие участки, из которых будто вся жизнь утекла, но там хотя бы поломанных деревьев было меньше. Здесь же чувство было такое, словно богатырь-великан разгулялся: махал палицей направо и налево, переломал стволы, раскидывая их в разные стороны, без всякого порядка, вывернул корни. Местами попадались выкорчеванные пни такой ширины, что дерево невозможно было бы в одиночку руками обхватить, и корни выше человеческого роста. Некоторые тощие деревца уцелели, они и торчали одинокими свечами. Ветви их были голы, новая листва почти не росла.

– Вот и дубки пошли, – негромко сказал Вран. В этом месте казалось кощунством говорить громко. Чувство было как на кладбище.

Несмотря на открытое солнце, Врана вновь зазнобило. Из-под вывернутых коряг и обломанных стволов на него смотрели тени. На свет, конечно, не вылезут, но оказаться тут вечером будет равно самоубийству. Мрак отобрал эту землю себе и высасывал из неё все соки.

Что за сила прошлась здесь бешеным ураганом. Забавлялась ли так? Или билась в бессильной ярости?

Не хотелось с ней столкнуться. Княжну умыкнуть бы тихонько, и подальше бежать. Далеко ли только в лесу от его хозяина уйдёшь? Тут что ни дерево, то его глаза и уши.

Больное место. Плохое.

При каждом шаге хрустели осыпавшиеся веточки и сухая трава, а сапоги покрыла мелкая белая пыль. Пыль была тут везде, Люта от неё беспрестанно чихала и брезгливо отряхивала лапы.

– Никогда не видела, как мрак землю разъедает? – спросил Вран, поймав её вопросительный взгляд, и признался. – Чтобы так, я тоже.

Ворона летела прямо через бурелом и сухостой. На другом конце пыльного участка лес вновь смыкался плотно и зелено.

– Отпусти птенца, дальше сами дойдём, – распорядился Вран, когда они только приближались к зелёной стене.

Люта недовольно заворчала: ворона летела впереди, садилась на сухие острые сучья и вывернутые корни и беспрестанно оглядывалась.

– Отпусти, – настаивал Вран. – Она сейчас хозяину нажалуется, так вообще не пройдём.

Люта неохотно выплюнула воронёнка, и по выражению её морды было ясно: Врана она полагает выжившим из ума.

Ветки сплелись так плотно, что и не протиснуться, и не обойти – куда ни глянь, справа и слева лес оставался неприступным. Вран попробовал аккуратно раздвинуть прутики потоньше, но и они не поддались. Недовольно заскрипело-загудело в чаще.

Надо бы рубить, а как иначе? Рукоять топорика легла в ладонь, но Вран не спешил. Думал, нахмурив лоб.

Люта царапнула лапкой ветку, ухватила зубами, но сдалась. Так не пробиться.

Ладно бы просто пройти, так где-то там сидит пойманная Злата. Что с ней леший сделает, если они его сейчас разгневают?

Баюн учил выбирать иные пути. Учил искать подход к каждому. Вран вновь воскресил в памяти маленького лешачка ростом ему по грудь, перебрал в уме подробности их встречи, и в голову пришла совсем уж дурацкая мысль, но стоило хотя бы попытаться. Ничего он не теряет, разве только Люта совсем сумасшедшим сочтёт – но вот уж невеликое огорчение.

Топорик с глухим стуком упал на землю. Вран его бросил так, чтобы не очень далеко. Люта повернула голову и настороженно рыкнула.

Вран положил поясной поклон к широким узловатым корням.

В тишине тоненько зашелестели листья и – ничего. Хороший знак!

– Кланяйся, – зашипел Вран. Люта закрутила головой, глядя то на Врана, то на лес.

Вран заговорил громко:

– С добром идём к тебе, дедушка.

Ветки слегка расцепились. Люта наклонила голову, вероятно, от изумления.

Вран разогнулся и достал из-под плаща один из своих мешочков.

– Хлеба, извини, не припас, одна соль осталась.

Задумчивый шепоток пролетел по листве. Мелко вздрогнули ветки и раздвинулись, будто пасть раскрылась. Внутри было темно и колюче. Вран посторонился:

– Доброе слово и лешему приятно, – поучительно произнёс он, жестом приглашая волчицу проходить первой.

Люта скользнула внутрь и даже не оглянулась.

Глава 11. Дедушка

Снова неволя! И какая радость от крыльев, если взлететь не выходит?

Когда чудище в землю закопалось, Злата от ужаса чуть разума не лишилась – заживо, да в могилу! Но земля не сковала тяжестью, а воздух не кончился, вскоре и вовсе посвежел и наполнился звуками. Прутья её кокона-клетки раздвинулись свободнее, и стало видно, что теперь она болтается в ней на верхней ветке дуба. Её дерево было могучее, и кругом стояли такие же великаны. Всё это так отличалось от того Скверного леса, который Злата наблюдала весь вчерашний день! Из горла сама собой вырвалась тихая трель.

Здесь тоже было сумрачно, но не страшно. Ветер тихонько перебирал резные листочки, внизу в шелковистой траве гудел шмель, невдалеке плескал ручеёк.

Протяжный скрип нарушил умиротворение. Сучковатые пальцы коснулись её клетки. Злата шарахнулась в сторону и вскрикнула, неудачно напоровшись крылом на острую ветку. Чудище стояло в тени густой листвы так тихо, что она его и не заметила. Щели-трещины на корявом лице неотрывно наблюдали за ней. Злата клюнула протиснувшийся через прутья палец и отколола небольшую щепку. Палец тут же покинул её клетку. Злата ободрилась. У неё ведь ещё и когти были!

Ковырять прутья она принялась с удвоенным рвением. Её пленитель этому занятию не препятствовал, только скрипел тоскливо. Злата отломила одну веточку, другую… и на её месте незамедлительно выросли новые. Она возмущённо закричала, и чудище вновь потянуло к ней ладонь, но само испугалось её ранить – хотя ему-то что! – и снова чуть отодвинуло пальцы, печально хрустнуло. В этом звуке Злате померещилось что-то просительное, даже человеческое, и она рискнула заговорить:

– Зачем я тебе сдалась невольницей? Отпусти меня!

Чудище тяжко вздохнуло, и когда Злате показалось, что оно уже готово было ей посочувствовать, тряхнуло клетку обеими руками, оглушительно взревев.

Злата закачалась, забылась, в каком теле находится – от ужаса она вообще всё забыла, замахала руками-крыльями, заклекотала-заплакала. Где-то осталась так и не спасённая ею Люта, но что было делать? Как выбираться?

Её оставили в покое, и всё повторилось: она ковыряла клювом ветки, они отрастали по новой.

Сколько времени так прошло, Злата не чувствовала, но, кажется, много. Хотелось есть, ещё больше – пить, и думать разумно становилось всё тяжелее: птичья паника захлёстывала её волнами.

“Ну что же ты, княжеская дочь, – говорила себе Злата, когда чувствовала, что опять проваливается в простые птичьи мысли. – Потусторонье пережила, собой осталась и тут сможешь!”

Надо было назад человеком оборачиваться. Однако и это не вышло. Но ведь получилось же раньше! После Потусторонья превращение само собой вышло, лишь только свободного воздуха глотнула.

“Так и сгину”, – Злата заплакала, мешая девичьи всхлипы с птичьей песней. Как больно, оказывается, вновь оказаться в плену после воли.

Она не сразу узнала голос, произнёсший слова без своей привычной колкости.

– Отпусти девицу, дедушка.

Сердце её встрепенулось, когда высокая фигура в тёмном плаще показалась из-за могучих дубов. И Люта подле прихрамывала!

– Если она тебя чем обидела, то не со зла, прости её, – продолжал молодец, склонив голову в полупоклоне. Только тёмные глаза пытливо блестели из-под чёрных ресниц.

Злата едва не задохнулась от возмущения. Она обидела! Во сне, что ли? Да не он ли проспал свою стражу у костра?

И другая колючая мысль выросла в душе: Вран, оказывается, умел быть вежливым! Но не с ней.

– И меня прости, что топором ударил, – Вран положил ладонь на сердце.

Чудище испустило вздох, от которого вздрогнула листва. Вран позволил себе улыбнуться. Не насмешливо, по-доброму. Злата и не предполагала, что его лицо на такое способно.

Слова он говорил чу́дные. У кого прощения просил? У того, кто похитил её вероломно?

Злата вся превратилась в натянутую струну. Улыбающемуся Врану она бы верить ни за что не стала. Судя по тому, как напряжённо замерла Люта с низко опущенной головой, она тоже о врановой дипломатии была невысокого мнения.

Что он сделает? Заболтает, обманет и ударит?

Рука молодца скользнула под плащ. Вот-вот выхватит топорик и бросится на чудище… да будет ли толк?

Великан, наверняка, то же самое подумал. Склонился ниже, рогами царапнув по веткам и заставив клетку со Златой сильно качнуться, ручищи сжал. Такая колода по голове прилетит – мало не покажется.

– А давай, дедушка, уговор? Я тебя развеселю, а ты девицу отпускаешь, – в руке Врана появилась простенькая тростниковая дудочка.

Злата чуть было в голос не возмутилась. Люта и та выглядела удивлённой, хотя волчья морда не слишком была приспособлена под выражение чувств. Одно лишь чудище издало звук, который с натяжкой мог бы сойти за радость. Как будто даже посветлело вокруг.

Вран боялся думать, что будет, если он ошибся: слишком много неясного было с этим лешим. Почему не говорит? Почему так странно выглядит? Наконец, зачем ему Злата?

Первые догадки появились, когда он увидел это место – закрытое, тихое, словно дыхание умирающего. Деревья были очень старые, как и сам хозяин. Древний забывшийся леший заперся в последнем своём прибежище и бросил вотчину на растерзание мрака.

Плохо было дедушке. Больно и одиноко. Вот и разум помутился, и речь забылась… но было ещё что-то живое во взгляде. И была Злата, целая и невредимая, бережно подвешенная в своей клетке повыше.

“Рискну”, – Вран поднёс к губам дудочку. Баюн одним голосом чаровал, и никаких слов не надо было, неужто и его дудочка не справится? Ему ведь даже умения не нужно, волшебная вещица сама всё сделает. Знай, дуй да не останавливайся.

Первые звуки вышли хриплыми и нестройными, затем неведомая сила мягко направила его, и Вран перестал замечать что-либо вокруг: осталась только окрыляющая душу мелодия и его дыхание. Пальцы сами собой открывали и закрывали дырочки на свирельке, он то выдыхал долго, то коротко и резко, а мелодия кружилась, взвивалась к макушкам дубов, весёлой дробью рассыпалась по земле и собиралась вновь в задорном мотиве.

Переливчатый шелест прокатился по траве, мелко зазвенели листья над головой, застучали ветки, и каждый звук вливался в мелодию, как голоса в хор.

В глубоких глазах-трещинках у лешего вспыхнули зелёные огоньки – хороший знак! Поднявшийся с земли ветер завился у ног послушной лентой, поднимаясь выше и выше, увлекая за собой сухие листья, травинки, сорванные лепестки и пару шмелей. Леший довольно крякнул и прихлопнул ладонями. Деревья качнулись в такт. Мелодия рванула резче, веселее, сильнее.

Переплетённые кроны раздвинулись, впуская в лес солнце. Леший качался, издавая короткие прерывистые тоненькие скрипы, сменившиеся гулким треском, и Вран понял, что он смеётся. Великан уже не казался таким страшным, древесное лицо подобрело.

“Вот это чародейство!” – восхитился Вран, притопывая в ритм. И ему даже играть не надо было уметь! Музыка лилась сама, он и не чувствовал, как творит её. Что-то чудесное просыпалось в душе – воспоминание о беззаботном, радостном, детском. Когда ещё не было ни тревог, ни холода в груди. Он почти вспомнил, как легко тогда жилось. И сам бы засмеялся или даже взлетел от лёгкости, да дудку не выпустить из рук. Ещё, ещё!

Простенькая мелодия то тонула в поднятом шуме, то вновь вырывалась из него резкой трелью. Весь лес подыгрывал ей. Ветер беспорядочно метался, прижимая к земле траву, креня стволы деревьев потоньше, и вот их окружила уже настоящая буря в погожий день. Ветер свистел в ушах, ревел леший, а Врану было смешно. Пока не завыла Люта.

Он на миг очнулся: где же Злата? Поискал глазами дерево с подвешенной клеткой, но настойчивый голос в голове зашептал: “Играй, играй!”. Злата вылетела у него из мыслей. Мелодия взвилась вверх, её поддержал надрывный хруст гнущихся дубков.

Желание Златы превратиться в человека исполнилось совершенно неожиданно – от игры Врана клетка расплелась, выпуская пойманную птицу на свободу. Злата взмахнула крыльями и захотела засмеяться от лёгкости, наполнившей грудь. Музыка щекотала её изнутри. Но птицы не умеют ни хихикать, ни хохотать, и позыв этот был столь силён, что тело не смело ему противиться. Рухнуть на землю Злате не дала ближайшая толстая ветка, за которую она чудом уцепилась. Сразу стало не очень смешно: на верхушке качающегося дуба не до веселья. Звуки врановой дудочки здесь заглушал шум разгулявшейся бури. Злата со всей силы пыталась удержаться, пальцы скользили. Дрожь пробежала по земле и сотрясла могучий ствол.

Люта за все пятьдесят лет в лесу такого ужаса не испытала: ни грозы, ни ливни не могли сравниться с тем, что устроил Вран. Лешего колотило от дикого веселья, ветер поднимал в воздух опавшую листву и веточки, то и дело норовя попасть острым сучком ей в глаз, от поднявшегося воя и грохота закладывало уши. А разбойнику хоть бы что! Стоит, притопывает, того и гляди сам в пляс пустится. Одно хорошо – Злата освободилась. Когда она полетела, Люта приготовилась бежать отсюда со всех лап. Она-волчица и Злата-птица быстро могли бы убраться прочь! Ну а Вран догонит, чай, не впервой. А после всё пошло совсем не так: Злата отчего-то обернулась человеком прямо в воздухе, и Люта взвыла сперва от страха, потом от облегчения, когда подруга повисла на ветке. Сорвётся, как ловить её? Единственное, что можно было сделать – прекратить эту дикую лесную пляску. В один бросок она повалила Врана на землю, и проклятая дудка вылетела из его рук, откатилась в сторону. В подёрнутые пеленой тёмные глаза молодца медленно возвращалось осмысленное выражение. Блаженно расслабленное лицо вновь складывалось в привычную гримасу.

– Что ты… – он зло прищурился. – Вот лихо!

“Очнулся”, – мрачно подумала Люта, но выяснять отношения было недосуг.

Воцарившуюся тишину вспорол короткий крик Златы. Люта метнулась к её дереву, страшась того, что сейчас произойдёт.

Вздрогнула земля. За мгновение до того, как пальцы Златы отпустили спасительную ветку, две древесные ладони подхватили её и поднесли к заросшему трутовиками лицу великана. Окаменевшая от ужаса Злата уставилась в трещины напротив, полыхающие жутковатым зелёным огнём. Другая трещина ниже разверзлась и обдала её гнилостным духом:

– С…эээ…ии… – загудело в груди великана.

“Умру, и кто тогда с Люты чары снимет?” – пробилась до испуганного сознания Златы отчаянная мысль, которая вернула ей уверенность. Она чародейка, разве можно сейчас сдаться?

Бежать снова было некуда, и Златой опять овладело то чувство, которое утром заставило её превратиться в птицу – тугой комок внутри разжался, высвобождая таинственную силу, толкающую её в воздух. Только теперь руки не превращались в крылья, а пылали от жара.

– Пусти меня! – крикнула Злата.

С её горячих пальцев летели огненные искры, от которых остались чёрные следы ожога на морщинистой ладони.

“Гори ярче! Жги!” – мысленно пожелала Злата и зажмурилась от того, как пышно заалел костёр на её руках. Чудесное пламя хозяйке не вредило, зато держащий её великан застонал, согнувшись пополам.

Злата скатилась на землю и подскочила на ноги, почти не запутавшись в сарафане. Чародейская сила сделала её лёгкой и быстрой, и она проворным огоньком побежала к своему обидчику, размахивая горящими руками.

– Вот тебе, чудище! Прочь!

Пусть уходит в чащу, пусть оставит их в покое! Наконец, и она покажет, что чего-то стоит!

– С-с-с-э-э-и-и-и… – повторило чудище.

Злата подняла ладонь, собрав в кулаке пламя, но внезапный оклик заставил её замереть.

– Птаха! Не тронь его!

Пока она оборачивалась к подбежавшему Врану, чудище отползло дальше и осталось у ручья, баюкая раненую ладонь.

Вран остановился в нескольких шагах. Жар, исходивший от Златы, не позволял подойти к ней близко. От движения тёплого воздуха трепетала одежда, по коже разливалось тепло, будто он грелся у костра, и Вран целое мгновение надеялся, что сейчас и холодный комок внутри него растает. Однако чуда не случилось – лишь яростнее холод вонзил свои ледяные зубы в душу.

Дудка затерялась в траве, но пальцы ещё помнили, как держали её в руках. Забытьё музыки позволило притупить озноб, и когда холод вернулся, стало только хуже.

Какая же сила в этой девице! И что за мучение замерзать рядом с жарким теплом. Кажется, вот оно – руку протяни, согрейся. Теперь-то Вран точно знал, чего хотел леший. Он и сам чувствовал то же.

– Не тронь? – повторила Злата, подозрительно оглядывая его. – Ты не попутал, кому на выручку пришёл?

Внутри у неё всё клокотало. Она впервые в жизни смогла что-то сама. Не по велению таинственной волшебной силы, сплетающий чудеса её руками, а собственной волей приказала, всех спасла, чудище победила. Ну почти. Вот-вот победит. Прогонит. А он ей – не тронь.

– Погаси огонь, ты тут всё к лиху спалишь.

Глаза Врана лихорадочно блестели, и Злата уверилась, что он ещё от своей музыки не отошёл. Не то чтобы она не была рада видеть Люту с Враном, да и игра его позволила ей из плена освободиться, но всё же это у неё нашлось средство чудище победить. Злата ожидала признания, а не выговора.

“Рукоплесканий не будет”, – с горечью подумала она.

– Это страшилище напало на нас, – заупрямилась Злата. – Меня похитило! Или ты уже забыл?

Она всплеснула руками, на которых так и прыгали язычки жёлтого пламени, и Вран отшатнулся. Злата виновато притухла и сцепила ладони перед собой в замок. Только-только обретённая под ногами твердь уверенности в себе начала шататься. Великая чародейка, как же… Сейчас и спутников своих подожжёт случайно.

– Он просит помощи.

– Помощи? У меня? – глупо повторила Злата, примечая, что на миг в лице Врана что-то мелькнуло – не то сочувствие, не то отзвук боли – и тут же спряталось за ухмылкой:

– У тебя, птаха! Это леший, а не чудище. Не видишь, как его гниль пожирает?

Леший повторял всё то же:

– С-с-с-э-э-и-и-и…

– Свети, – помог с переводом Вран. – Он пришёл к тебе, потому что ты прогоняла мрак. Забыл, как говорить, не смог объяснить и отнёс к себе. Ну а я его немного в чувство привёл.

К его облегчению Злата перестала воинственно полыхать, а то с таким серьёзным лицом, с каким она руками махала, только глупости делать. И не хотел бы он стоять в этот момент у неё на пути!

Жар в руках унялся сам собой, но Злата ещё сомневалась. Странная мысль: чудище лесное лечить? Но Вран так просил – ни тени насмешки! Леший тоже вёл себя примерно и скрипел очень уж жалобно. Теперь-то и она различала просительные нотки в его голосе.

Злата обернулась к Люте, ища опоры и поддержки. Волчица с крайне недоверчивым видом рассматривала всех троих, и, кажется, вопросы у неё были к каждому: Врану с дудкой, Злате с огнём, лешему, похищающему девиц.

Злата вздохнула: решать придётся самой. Первые шаги навстречу лешему она сделала робко, потом осмелела и встала рядом с ним совсем уже без страха. Как она раньше не замечала эти страшные глубокие чёрные трещины, уродливые наросты грибов, как язвы, покрывавшие его кожу-кору. Болезнь ведь никому доброты не добавляет, ей ли нос воротить? Она ещё не слышала, чтобы чародеи нелюдей исцеляли, но какая разница – из человека болезненного духа прогнать, или из лешего мрак. Тот же старик, и морщины те же.

– Ожог вылечи и посвети, – деловито советовал Вран, бесстрашно касаясь сгорбленной фигуры.

Злата глубоко вдохнула. Вран вновь заговорил, обращаясь к лешему:

– Дай руку, дедушка. Извини, что пожгли, не поняли тебя сразу.

И Злата окончательно решилась. От её прикосновения чёрная подпалина на корявой ладони не исчезла сама – отвалилась, обнажив под собой светлую древесину. Леший облегчённо вздохнул. Злата прикрыла веки, потянулась сердцем к существу перед ней, ощущая и его боль, и тоску. Как же ему плохо!

Свет, родившийся на её ладонях, загорелся ярко и тепло. Мягко коснулся лица лешего, проник внутрь, волной потёк вниз. Злата чувствовала, как упирается мрак, давит изнутри, не желая сдаваться. Вольготно же он себя тут чувствует! Но она сильнее. Целительное волшебство переливались из её ладоней в измученное тело лешего не по каплям – потоком. В груди её всё сжималось – от сочувствия, от желания помогать, от искреннего сопереживания. Вдруг с внезапным “пх!” трутовики, плотно покрывавшие его всего, осыпались трухой. Чёрные трещины на груди затянулись, прикрытые молодой зелёной порослью, а леший облегчённо скрипнул. Надтреснутый голос ясно и громко произнёс:

– Благодарю, чародейка.

Как складно и чисто он теперь говорил!

В глазах у Златы двоилось, а в голове билась одна мысль: чудище уже не казалось чудищем. Вот диво! Леший выпрямился во весь свой рост, очищенное от трутовиков лицо перестало выглядеть как уродливая маска, огоньки в глазах горели спокойно и ровно, и выражение трещинок рта и глаз несли отпечаток настоящего княжеского величия.

– Гостями моими будьте, – леший величаво качнул в их сторону рогами. – За добро добром отплачу.

Злата постаралась незаметно опереться ладонью на скользнувшую под её правую руку Люту, но очертания мира стремительно потеряли чёткость, и пришлось облокотиться на ствол дуба за спиной.

– Нам бы из лесу выйти, дедушка, – попросил Вран. – Покажешь дорогу покороче?

– Покажу и провожу, – согласно прогудел леший, – но не спешите уходить, гости, уважьте старика. Накормлю, чем богат, а вы меня беседой развлеките. Давно речи настоящей не слышал, что в мире вокруг творится – не ведаю.

– Идёт, – отозвался Вран.

Коленки у Златы подкосились, и её неумолимо потянуло к мягкой траве.

– Согласна, птаха?

“Сперва согласился, а потом мнения моего спросил!” – нашлись откуда-то силы изумиться сквозь заволакивающий её туман. Три вещи не дали ей совсем провалиться в беспамятство: мокрый волчий нос, ткнувшийся в щёку, встревоженный голос и пальцы, впившиеся ей в плечи так, что наверняка потом синяки останутся.

– Птаха? Ты чего? Вот пропасть! – Вран совсем невежливо встряхнул её, и Злата ещё смогла поразиться, какие холодные у него руки – даже сквозь рубаху озноб пробивал. – На, пей! Всё-то с тобой вечно неладно…

К губам ей подсунули флягу, и в рот полилась вода, пахнущая тиной из лесного ручья. Злата закашлялась, и глаза пришлось открыть, только чтобы он убрал от неё эту гадость. По крайней мере, теперь она могла сидеть. Оказалось, что вокруг произошли перемены, и звон в её ушах не от слабости, а оттого, что птиц слетелось видимо-невидимо.

Они заняли все деревья. Тут были и мелкие пташки, и птицы побольше, их теснили шустрые белки, а на земле толклись остроухие зайцы, которые, впрочем, от людей держались на расстоянии. Клочок земли перед путниками превратился в накрытый стол. Сверху вспорхнула синица, положила на листок к горстке ягод ещё веточку спелой малины и улетела. Уже лежали орехи, голубика с ежевикой, и прочие лесные яства.

Сам хозяин сел напротив, а на рогах у него бесстрашно расположилось семейство сорок.

– Ешь, чародейка. Знаю, много твоих сил на меня ушло, – леший.

Пока Злата изумлённо хлопала глазами, Вран щедро насыпал ей в ладони горсть самых спелых ягод, залив соком руки и заляпав сарафан.

– Ты не смотри, жуй, – буркнул он. – Завтрак подан, княжна.

Ягоды неприятно напоминали о случае с туманницей, и Злата положила пару штук в рот не без опаски. Как ни странно, ей сразу стало лучше, и сидеть прямо больше не казалось такой уж мукой.

– Спасибо, – пролепетала она и добавила, памятуя обращение Врана, – дедушка.

Леший довольно затрещал. Вран косо глянул на неё, и Злата поняла, что он боится, как бы ей опять не стало плохо.

Она попыталась ему улыбнуться:

– И тебе спасибо, – собственный голос показался таким жалким и слабым.

Вран скорчил ехидную гримасу:

– Я ведь снова тебя украл.

Ещё вчера она бы на него обиделась, а теперь смогла заметить в глубине тёмных глаз тревогу. Видимо, таинственная вранова природа мешала ему напрямую спросить, как она себя чувствует и что случилось, поэтому он проверял её очередной насмешкой. Злата решилась ответить на его же языке. Она и произнесла, подражая его тону:

– Спасибо, вор.

Ухмылка Врана чуточку потеплела.

– Обращайся.

Злата украдкой качнула головой. Может быть, к концу путешествия она и научится его понимать.

Это было самый странный пир в её жизни, и Злата всеми силами пыталась не оплошать, потому говорить старалась поменьше. Врана же ничего не смущало, будто каждый день у леших гостил. Его и к столу два раза звать не пришлось, и беседу он вёл без стеснения и неловкости. От ягодного сока у него покраснели пальцы, а орехи колоть ему помогла тут же спустившаяся по знаку лешего белка.

Люта тоже притихла, согревая её тёплым боком. Она неотрывно наблюдала за играющими поодаль зайчатами. Соблазн схватить хоть одного был так велик, что для верности волчица положила голову на колени Злате, лишь бы не чуять соблазнительный заячий дух. Какая мука опять с собой бороться!

Тем временем Вран непринуждённо вёл беседу:

– Что за беда у тебя приключилась, дедушка? Как это всё с тобой вышло?

– Давно это было, – начал рассказ леший, задумчиво поглаживая мшистую бороду, и блуждающий взгляд его остановился на Злате. – Так давно, что только самые старые дубы помнят. Было у меня сокровище, которое ни украсть, ни подарить.

При упоминании сокровища глаза Врана азартно блеснули – совсем как у Люты, глядящей на зайчат. Леший продолжал:

– Лес его хранил, а чародейка дорогу к нему спрятала. Но за сокровищем явился злодей, привёл с собой нежить, напал на защитницу, лес попортил. Другие бессмертные ей на помощь пришли, большая битва была. Воинство его тут и стоит с тех пор. Ни гниль их не берёт, ни время.

– Кощи со своей ратью, – догадалась Злата. – Ты говоришь о чародейской войне? Это было три века назад!

– Я не ведаю, как назвали то время люди, – качнул головой леший и согнал с рогов рассевшуюся на них стайку сорок. – Я знаю, то, что видел: бессмертные бились так, что страшная сила высвободилась, и в мой лес пришла гниль. Та, что хранила сокровище, сгинула, остальные изловили злодея и ушли. А лес остался сохнуть. Мрак разросся. Я и сам… кхе… забылся. В логове спрятался, спал. Проснулся, когда тебя, красна девица, почувствовал.

Он почтительно кивнул ей, и Злата вся залилась краской стыда. А она на бедного страдающего лешего с огнём шла!

– А что ж великие чародеи? Где были? Почему не исцелили землю? – в голос Врана тут же вернулся былой яд, и так это было внезапно после вежливых речей, что Злате впервые пришло в голову: может, это не дурной нрав, а какая-то личная обида его подначивает? Но с чего бы ему на Великих сердиться, если он и не встречал их ни разу? Сам ведь расспрашивал давеча!

Он метнул в неё острый взгляд, и Злата поспешила ответить:

– Слишком велика тут власть мрака, не выходит его изгнать, – проговорила она и добавила замявшись. – Мне… рассказывали. Можно только следить, чтобы дальше не полз.

Злата посчитала недипломатичным говорить лешему о том, что она зналась с теми самыми бессмертными, навлёкшими на лес беду, и бросившими погибать его хозяина.

Леший задумчиво вслушался в поскрипывание веток над головой.

– Деревья шепчут, что они иногда приходят.

– А что сокровище? – полюбопытствовал Вран. – Осталось?

– Нет его после той битвы, ушло, – вздохнул леший и по листьям прокатился печальный шелест.

Злата с трудом подавила злорадную усмешку, заметив, как молодец разочарованно скривился.

– Но кое-что всё же есть, – хозяин вновь встал во весь свой рост, поднял громадную ладонь над собой, и на неё опустилась ворона. В клюве она держала яркий голубой цветок с длинными лепестками, по которым пробегала сияющая рябь.

– Возьми, чародейка, – леший опустил перед Златой раскрытую ладонь. – В благодарность за исцеление.

– Лунник! – Злата так и подпрыгнула. Так вот где Василиса брала дивные цветы, чтобы её лечить!

– Волшебный? – деловито уточнил Вран, с долей недоверия рассматривая не до конца раскрывшийся бутон. – Завянет же.

Леший засмеялся, и эхо гулко подхватило его смех:

– Не завянет. Бери, девица. Тебе пригодится.

Злата снова вспомнила, как в руках её пылал огонь, как решительно она собиралась прогонять чудище. И ни капли сочувствия не пришло ей тогда в сердце, даже мысли о том, что ему нужна помощь, не было.

– Я недостойна твоего подарка. Я не могу…

Так будет честнее.

– Я могу, – ладонь Врана, перепачканная ягодами, потянулась к тонкому стебельку, и Злата едва успела взять цветок первой.

– Благодарю, дедушка. Буду беречь твой дар, – она поклонилась и пока опускала голову, успела разглядеть усмешку на губах Врана. И завистливый взгляд, прикованный к луннику.

– И про тебя, добрый молодец, я не забыл.

Вран напряжённо застыл. Та же ворона по знаку лешего принесла ему в лапах оставленную в траве дудочку. Он осторожно взял её в пальцы, словно мелкую щепочку, и поднёс к глазам:

– Очень ты меня, старика, порадовал, – зелёные огоньки засветились ярче, – однако не слыхал я раньше, чтобы люди нашу лесную пляску знали.

– В карты у одного лешачонка выиграл, – пожал плечами Вран. – Толку от неё больше нет, волшебства было на один раз.

Леший понимающе скрипнул.

"У лешего в карты, – повторила про себя Злата, почти не удивлённая. – Да что за жизнь у него такая?"

– Хочешь, снова музыку в твою дудочку вдохну? – предложил Леший.

Вран не спешил с ответом. В повисшей тишине слышно было, как постукивает по земле носок его сапога, да чирикают птицы.

– Отплати ты мне, дедушка, лучше услугой, – неспешно проговорил Вран.

Леший погладил бороду, сбросил с неё копошащихся жуков и задумчиво спросил:

– Что же ты хочешь от меня?

– Пока – ничего. А как придёт нужда, кликну.

Леший подумал ещё.

– Пусть так, – прокряхтел он и обратился к Люте. – А на тебя я всё смотрю, и понять не могу, кто такая. Точно знаю – не моя ты, человечья.

Люта опустила морду и, кажется, если могла бы, то вжалась бы в Злату ещё сильнее. Та ответила за подругу:

– Люта не может превратиться назад. Чары на ней.

– Волшебство, значит, – с присвистом вздохнул леший и дотронулся до лапы Люты кончиком пальца. Та испуганно попятилась, но вышло неловко: наступать ей было больно. Хозяин незлобиво пожурил её:

– Да стой ты ровно, бедовая. Как кусаться, так первая и бесстрашная. Вылечу. Пусть твоя чародейка силы побережёт.

Люта выдохнула с присвистом и в полную силу наступила на лапу.

– Спасибо, – вновь за двоих ответила Злата.

– Так вот, – снова заговорил леший, обращаясь к Люте, – на краю леса живут похожие на тебя люди. Есть у них одна вещица, чтобы облик свой возвращать. Я могу дорогу к ним показать.

Люта сделала шаг вперёд, и глаза у неё в этот момент были очень человеческие.

– Не уверена, что ей это средство поможет, – у Златы сердце кровью обливалось на этих словах, но лучше было сразу сказать правду. Василиса с Финистом столько всего испробовали, а одно только снадобье и действовало, и то недолго. В силу золотого яблока снимать чары и проклятия Злата верила больше, чем в сомнительные вещицы непонятно откуда.

– Волшебный предмет? Показывай! – оживился Вран.

– Если бы такой предмет был, я бы знала, – заупрямилась Злата. – Нам нужно не теряя времени в Луговицкое княжество идти и сделку исполнять.

– Ну и иди, – фыркнул Вран. – Посмотрю я на тебя, как ты с волком через сёла и города пойдёшь.

Злата открыла рот, чтобы возразить, и закрыла его обратно – слов не нашлось. А ведь правда! Волчий облик Люты сильно осложнит им дорогу. Она об этом и не подумала.

– Если есть способ хоть ненадолго боярышне человечий вид вернуть, оно нам нужно, – решительно заявил Вран. – Показывай дорогу, дедушка.

Леший хлопнул в ладоши раз – ветки дуба, под которым они сидели, склонились вниз до самой травы. Второй хлопок – и листочки зашевелились, потянулись друг к другу. Леший последний раз развёл руками, и после третьего удара Злата увидела, что ветви переплетаются венком, образуя ровный круг прохода посередине. Ствола дуба, который должен был находиться за ним, не было видно – там как будто рос совсем иной лес, а между берёзками и ёлочками вилась тропинка.

Леший напутствовал их на прощание:

– Дорожка вас выведет. Не сворачивайте – заплутаете. Ну, с добром идите. Не поминайте лихом.

– Спасибо, дедушка, – искренне улыбнулась Злата, – вовек тебя не забуду.

И с чего лесной хозяин казался ей страшным? Никакое он не чудище, а в чём-то даже и получше иных людей.

Люта первая прыгнула на тропинку, Злата за ней последовала. Один Вран помедлил:

– А что за сокровище в лесу было, не скажешь? Раз уж его всё равно теперь нет.

Злате очень захотелось невежливо, но от души надавать ему по шее как проказливому мальчишке. Всё ему сокровищ мало!

Леший качнул рогами.

– Тайна это не моя. Я клятву давал молчать. Так что прощай, молодец.

Вран перекинул ногу через сплетённые ветки, но обернулся ещё раз:

– А как звали ту чародейку, что сокровище хранила? Или тоже секрет?

– Это – скажу. Марья было её имя. Хорошая была девица. Жаль, что пропала.

Вран шумно выдохнул. Злата замерла, прижимая к груди чудесный цветок. Это имя её наставница поминала нечасто. Даже реже, чем злодея Кощи.

Глава 12. Где забор, там и двор

– Ну вот и всё, – Вран вдохнул с видимым облегчением. Прогретый воздух сладко пах земляникой. – Вышли.

Солнечный зайчик соскользнул с блестящего листа, ослепил глаза и заставил зажмуриться. Вран с невыразимым блаженством на пару мгновений утонул в свете, разлившимся под закрытыми веками.

Стоило покинуть границу Скверного леса, как весь мир разом стал ярче и теплее, даже проклятый холод в груди съёжился, позволив немного отогреться. Чувство было такое, будто всё это время Вран смотрел через мутный туман, съедающий краски и звуки, и вот теперь он развеялся, и на Врана обрушилось острое чувство красоты жизни, какое раньше приходило только в родных горах. Он жадно впитывал его, как иссохшая земля влагу. Сколько, оказывается, дивного в мире! Уж наверняка больше, чем у князей сокровищ в сундуках. И что поразительно – никакой платы не требуется, бери да радуйся, на всех хватит. Вот только беда – с собой не унести. И другая – сколько ни ищи, всё мало будет.

Унявшийся было холод собрал силы, пробежал мурашками по спине и разлился колючими иголочками по пальцам отвратительным напоминанием – Врану и того меньше достанется. От мрака в Скверном лесу ушёл, но то лишь на время, а его время утекало слишком быстро. Он никогда не спрашивал у хозяина, сколько ему отмерено ещё. Может быть, после того, как вернётся…

“Нет, не хочу знать, – решил Вран, – так с тоски и того раньше загнусь”.

Лучше уж надеяться, что ещё успеет что-то придумать, как-то вытащить если не себя, то хоть Моранку. Ему и малейшей возможности хватит, уж Вран всё сделает. Поэтому надо, надо идти вперёд, покуда ноги его несут, надо вести княжну в Старград, надо искать встречи с чародеями. Авось и выйдет что.

Прошло немало времени, а ни опушка, ни обещанный выход к людям всё не показывались. На вопрос Врана, не слышит ли кого-нибудь Люта, та лишь водила ушами, что, видимо, означало “нет”.

Злата, погружённая в свои думы, медленно переставляла ноги, и Врану приходилось подстраиваться под её неспешный шаг. Она, кажется, и не заметила, что большую часть пути он теперь шёл не впереди, а по её правую руку – так было лучше видно цветок. Длинные загнутые лепестки на свету маняще переливались голубым, являя скрытую волшебную силу. А если волшебную, значит, господин заинтересуется. Вран прикинул: скоро придётся объясниться, почему поход за яблоком затягивается, и как он допустил эту сделку, когда должен был сразу добычу хозяину передать. Тот яблоко жаждал получить так сильно, что заранее было уговорено выслать ему вперёд гонца и встретиться в оговорённом месте. И если Вран не сможет сейчас же отдать яблоко, неплохо было бы что-то взамен предложить. Расплатиться за задержку чудесной птицей не вышло – Вран хмыкнул, представив, что на это сказала бы Злата. Но ведь цветок, хвала узорницам, ни в кого не превращается, только что принадлежал не ему. Но это нетрудно будет исправить, если удастся отвлечь излишне бдительную Люту.

Злату же всю дорогу терзали тягостные мысли иного толка:

“Как опасно мнить себя доброй. Верила, что должна служить людям, приходить на помощь тем, кому моя сила нужна, а сама и не подумала, что не только человеку могу быть полезна. Вот такое моё служение, что простой вор оказался и более чутким, и более сведущим”.

Злата тяжело вздохнула. Мучили её не только мысли. Помимо них были стёртые ноги, неудобный сарафан, неприятно липнущая к телу несвежая рубаха, и распустившаяся коса, еле-еле державшаяся за спиной и то и дело цепляющаяся за торчащие прутики. Как потом расчёсываться станет? Телесные неудобства как нельзя лучше сочетались с душевными страданиями. Всё-таки куда достойнее переживать, что ты оказалась недостаточно милосердна, чем о мозолях.

Под это настроение пришлось признать, что её предыдущие умозаключения требовали одной поправки – простым Врана назвать было никак нельзя, но Злата пока не поняла, увеличивает ли это её вину в случае с лешим или можно сделать себе поблажку.

Коса окончательно сдалась, и волосы рассыпались по плечам, случайно зацепившись за низко склонившуюся веточку. Ох, как всё сейчас запутается! Телесное победило духовное и пришлось обратиться к Врану с неудобным вопросом. Она задержала молодца, аккуратно тронув пальцем за рукав.

– А гребня у тебя, случайно, нет?

– Конечно, – невозмутимо ответил он. – Вместе с бадьёй горячей воды припас.

Сказал, и сам себя обругал в мыслях: обидится ведь! Девчонки нормальных шуток не понимают, а расстраивать Злату после того, как она пыталась потерять сознание у него на руках, даже ему совесть не позволяла.

– Смеёшься, – Злата так кротко вздохнула, что Вран едва не извинился. Золотые пряди упали ей на лицо, солнце с готовностью заиграло на них бликами. С незаплетённой головой человеческие девицы на людях не ходили, тем более девицы высокого рода, и Врану вдруг подумалось: его взгляду открылось что-то для него не предназначенное. Какому-нибудь князю или заграничному королевичу – пожалуйста. Как будто случайно сокровище в руки попало! И пусть бы она шла, а он любовался, но что-то настойчиво свербело в груди: так нечестно. Вран от этих мыслей отмахнулся – когда это его волновала честность? Но мысли были упорные и продолжали твердить: какая радость в случайности? Вот если бы это он ей косу расплёл, а она позволила…

“Дурень, нашёл о чём думать, – Вран сердито тряхнул головой, откидывая с глаз собственные непослушные пряди. – Не сам ли только что о смерти гадал?”

– Твоё? – он вытащил из-под плаща ленту.

Девица посветлела лицом – и куда только вся хмарь из глаз ушла! Потом им с Лютой пришлось ждать, пока Злата пыталась без гребня заплести косу, присев на трухлявый пень. Переплетать приходилось несколько раз – всё не получалось.

Цветок был опрометчиво оставлен на земле, так и приковывая к себе внимание. Вран поймал пристальный волчий взгляд и сделал вид, что волшебный дар лешего его не слишком интересует, и не так уж слукавил: было что-то притягательное в проворных девичьих пальцах, закладывающих прядь за прядью. В конце концов, заплетающихся девиц ему тоже приходилось наблюдать нечасто, и Врану подумалось, что это как ещё один момент из жизни, что ни украсть, ни продлить. Люта едва слышно зарычала. Вран со смешком отвернулся – пусть не переживает волчица, тем более, что настроение тешиться занятными пустяками уже прошло, и от этого сокровища он отказался без сожаления.

Люта навострила уши – над их головами качнулась ветка. Лесной хозяин ли послал за ними проследить, или какая-то тварь со Скверного леса отставать не желает? Показываться она тоже им пока не спешила, держалась на расстоянии, Люта только и смогла заметить тёмные очертания немаленькой птицы, но кто там в зелени сидит, разве разглядишь против солнца?

Вновь двинулись в путь, и одновременно в вышине захлопали крылья. Люта вслушивалась в лес, но всё было спокойно. И впереди – ничего. Ни голоса, ни шагов, ни скрипов телег, ни бряцанья – никаких свидетельств близкого присутствия людского жилья.

Это страшило Люту-человека, но не могло не радовать волчицу. В лесу хорошо, тут её дом, и к братьям ещё можно вернуться.

Позади Злата завела разговор, и Люта ухватилась за её голос, чтобы удержаться за то человеческое, что в ней было.

– А дудочку покажешь? Очень посмотреть любопытно. Неужто, правда, у лешего её получил?

– Правда, – отозвался Вран, перешагивая через корень, бугром пересекающий тропинку, – только что там показывать? Всё волшебство ушло. Я там у дубов и оставил.

– Как оставил? – ахнула Злата и сама чуть не споткнулась, но вовремя была подхвачена Враном за локоть. От Люты не укрылось, как подруга болезненно поморщилась – хватка у молодца была крепкая. Она бдительно проследила, чтобы рука Врана надолго там не осталась.

– А на кой она мне без чар?

– Жаль, – коротко вздохнула Злата, украдкой потирая локоть. Люта угадала её печаль: подругу всегда тянуло к волшебным предметам. Яркой вспышкой пришло воспоминание: в заветном ларчике у Златы хранилось небольшое собрание якобы волшебных вещиц. Волшебными они были только по уверениям продавцов, но подруга и тому радовалась. А тут настоящая колдовская дудочка!

– А ты молодец, – неожиданно похвалил Вран, – не сплоховала там.

Тропа здесь сузилась, ветви сомкнулись над головой плотнее, и идти пришлось гуськом — сперва Люта, за ней Злата, и последним Вран.

– Я просто… – стушевалась Злата и резко переменила тему. – Ты много знаешь для того, кто чары не плетёт. И в нежити разбираешься, и с нелюдями близко знаком.

– Странно, что ты не разбираешься, чародейка, – молодец привычно бросил колкость, и Люте даже не надо было оборачиваться, чтобы представить, как он самодовольно задирает голову.

– Про нежить я немного изучала, – со спокойным достоинством произнесла Злата, и волчица воздела глаза к небу: началось! Этот тон был ей хорошо знаком. Злата, начитавшаяся Василисиных книжек, потом ходила за Лютой и поучала её в чародейской премудрости, до которой Люте дела не было. Зачем ей знать, какую нежить мрак порождает, и относятся ли к ней древние чудища из Сумеречных времён?

– Что-то тебе это с туманницей не помогло, – вставил Вран. Тропа снова позволила им идти рядом. На вкус Люты, разбойник мог бы держаться от Златы и на немного большем расстоянии.

Злата сделала вид, что не заметила обидных слов, и повела свою речь дальше:

– А про нелюдей мало ведаю. Только с водяными у нас торговые дела. Но тебе откуда столько известно?

Вран ощетинился мгновенно:

– Тебе что за забота?

Люта скосила глаза. Разговор принимал занятный оборот.

– Может быть, тебя украли в детстве? Те же лешие, как в старых сказках, – Злата будто разговаривала сама с собой. – Вот ты и научился у них, а людей дичишься.

– Это я дичусь? – опешил Вран.

– Ты меня вчера чуть в лесу не оставил, – напомнила Злата.

Люта навострила уши: этого она не знала, и лишний раз убедилась: этому человеку веры не было.

– Я думал, ты нежить! Из птицы превратилась, – замялся Вран, но от смущения быстро оправился. – От девиц всего можно ожидать!

– Это тебя твои лешие научили?

– Такая учёная, а всё в сказки веришь, – огрызнулся Вран.

В тишине было слышно, как наверху затрещала ветка. Люта вскинула морду: вот кто их преследует – ворон! Птица вновь поднялась в воздух, и только и можно было разглядеть, что она полетела вправо. Туда же, куда вот-вот должна была свернуть их тропа прямо за частоколом молодых ёлочек.

Вран остановился и пнул росшие рядком поганки.

– Никто меня не похищал. Отец охотой промышлял, мать пряжу пряла. Обычная семья… была , – он наступил на отлетевшую в сторону шляпку и раздавил её носком.

Лицо молодца скрывала тень.

– Так это родители отдали тебя в учение? – предположила Злата ему в спину.

– Сам ушёл, – Вран тряхнул лохматой головой, и чересчур резко обернулся, едва не столкнувшись лбом со Златой. Она отступила, но взгляда не отвела.

– Он был из странствующих чародеев?

– Не знаю, кто он, – буркнул Вран, поёжившись, будто его зазнобило. – Так мы идём или болтаем?

Не дожидаясь ответа, он размашисто зашагал по тропе и обогнал Люту, через мгновение оказавшись у поворота.

“Семья у него была, – подумала Люта, подстраиваясь под шаг Златы и держась к ней поближе, – а теперь – нет”.

Видно, и Злата обратила внимание, потому что с грустью спросила:

– Так ты совсем один?

Он замер, вглядываясь куда-то за ёлки. Воронье карканье звонко прокатилось над лесом.

– Нет. Ещё сестра есть, – ответ прозвучал отстранённо, Вран думал уже о другом, морщил лоб. – А мы, кажется, пришли.

Дом Люта увидела не сразу – так ловко в пестроте между деревьями прятался за высоким забором потемневший от времени сруб с косой крышей, поросшей мхом. Забор оказался сплошь зелен от закрывающего его плюща. Ни ворот, ни калитки, ни тропы, ведущей дому… Непроходимые заросли малинника позволили бы приблизиться к нему разве что очень голодному медведю.

Под крышей проглядывали столбики узкого балкона, обрамляющего ряд из пяти окон. Все ставни были наглухо закрыты.

Из трубы струился дымок. Люта не смогла понять, почему она не почуяла его раньше.

– А тропа наша где? – спросила Злата.

Ни тропы, ни светлого леса позади не осталось. Аромат ягодной сладости выветрился, будто и не было его. Запахло прелью и сыростью.

– Болото там, что ли, – пробормотал Вран и вернулся к созерцанию забора. – Вот это хоромы! Кто в лесу такой домище строить станет?

– Охотники? – с сомнением уточнила Злата.

– Сколько же их должно быть?

Люта подозрительно водила носом. Ни примятой травы, ни следов, ни запахов на земле – людей тут будто и не бывало.

Молчание затягивалось.

– Хозяева дома, – несмело предположила Злата. – Постучимся?

На забор влетел молодой галчонок и оглядел всех троих, подозрительно склонив голову набок. Вран двинулся в обход дома.

– Попросимся на ночлег вместе с волком?

– Я по эту сторону Люту не оставлю! – заартачилась Злата. – От кого-то же они так спрятались!

Волчий облик не давал возможности разнообразно выражать чувства, и насмешливое фырчание Люты было больше похоже на чих. Уж в лесу волку всегда безопаснее, чем рядом с человеческим жильём! В конце концов, она несколько десятков лет зверем со стаей бегала – и ничего. Ещё неизвестно, по какую сторону забора опаснее. Эта мысль Люте не понравилась: а ну как и вправду там внутри не от кого-то прячутся, а что-то прячут? Леший, похоже, ошибся и вывел их не туда. Волчий разум твердил, что надо пройти мимо, а ещё лучше – назад повернуть. Потому что дальше уже край леса, а где край – там поля, дороги, злые люди, которые не любят зверьё рядом с собой, но любят шить из них шубы.

Как ей всё же нужно было средство, чтобы хоть ненадолго становится человеком!

– Тогда так поступим: ты прилетишь и посмотришь, кто тут хозяйничает… – предложил Вран.

“Одна она туда не пойдёт,” – испугалась за подругу её человеческая часть, и волчица предложила покусать Врана, чтобы перестал предлагать глупости.

С другой стороны дома всё так же не было никаких следов дверей, зато и малинник сменился бурьяном Люте по грудь.

Злата опустила глаза в землю:

– Я не могу. Не знаю, как птицей снова обернуться.

– Да ну! – возмутился Вран и забывшись повысил голос, вспугнув галчонка с забора. Продолжил он уже шёпотом. – Но там у лешего!…

– Я со страху сама не поняла как, – Злата смущённо теребила кончик косы.

– Может, всё-таки попробуешь?

Злата остановилась, постояла зажмурившись. Уши Люты нервно дёрнулись. Пискляво звенел комар. Злата хлопнула себя по шее.

– Не могу.

– Ладно. Чародейка… – вздохнул Вран.

Вдруг лицо Златы озарилось воодушевлённой улыбкой:

– Я птиц спрошу! Пусть они посмотрят, и мне скажут.

Ответа она ждать не стала, подхватила сарафан и побежала к забору.

– Галочка, милая, ты высоко сидишь, далеко видишь. Кто тут живёт, знаешь?

Птица молча мигнула и вспорхнула повыше на дерево.

– Вот вредная, – Злата сердито скрестила руки на груди. От обиды лицо её пошло красными пятнами, и она старательно отводила от молодца глаза.

– Мда, – вот и всё, что сказал Вран.

Хорошо хоть иные замечания оставил при себе.

Пару мгновений он оценивающе рассматривал Люту, откинув голову назад. Судя по всему, зрелище его не слишком воодушевило.

– И за собаку тебя не выдать… кто ж видел псов с корову.

Верхняя губа Люты дрогнула. Собак волчица на дух не переносила.

Молодец какое-то время раздумывал, а потом глаза его сверкнули азартным блеском, который Люте понравился ещё меньше, чем идея попасть за забор без ворот.

– Тогда постучимся, и если кто появится, то говорить буду я, – он подмигнул Люте. – Будь паинькой. Если тут и правда есть амулет, то я его для тебя добуду.

Вран ударил кулаком раз, другой. Эхо подхватило звук и с готовностью его повторило. Испуганно оборвалась птичья трель в вышине. В ответ застучал дятел.

– Эгей, хозяева! Пустите путников переночевать! – гаркнул Вран, и Злата прижалась поближе к Люте.

– У тебя был топорик и меч, – вспомнила она. – Может, дашь мне что-нибудь? На всякий случай.

– Прикинешься лесорубом? – Вран вновь замолотил по забору, отчего с досок полетела пыль, а по плющу пробежала дрожь. – Я всё оставил. У меня только нож при себе.

– Как оставил? – ахнула Злата. – А коли сейчас кто недобрый появится?

– А коли так, то ты, птаха, беги, – Вран адресовал ей ухмылку. – А лучше – лети. Испугаться ещё раз сможешь?

– Ну знаешь…

– Опа! Что это тут? – Вран отодвинул плющ и под ним обнаружились кованые петли. – Вот и вход.

Теперь он постучал в калитку, но ответа с той стороны всё также не было.

Галка над их головами хрипло закричала.

– Он говорит, не надо, – перевела Злата.

– Он?

– Галчонок. Он мальчик.

– А кто там живёт и дверь не открывает, он сказать не хочет? Я ведь и сам зайти могу, – пропыхтел Вран, пытаясь заглянуть в щёлочку между досками, но те словно срослись.

Ещё один хриплый оклик сверху заставил Злату вздрогнуть.

– Он говорит, они уже летят.

– Летят? Или идут?

Люта поняла ещё раньше и задрала голову, заслышав нестройное хлопанье крыльев. Пока далёкое, но приближающееся с каждым мгновением. Пронзительно завизжала сова, нежно закурлыкал журавль, тонко и высоко закричал ястреб.

– Вот лихо, – прошипел Вран, отпрянув от забора.

Люта среагировала и того раньше. Закрыла Злату собой насколько могла и приготовилась обороняться, если понадобится.

Они появились разом – сова пикировала, выставив вперёд когти, ястреб налетал с другой стороны. Обоих скрыла тень от размаха крыльев огромной птицы, с голой шеей и мощным загнутым клювом. Какие-то мелкие птахи сновали между ними, их разглядывать было уже недосуг.

– Гриф, – выдохнул Вран, и у Люты мелькнуло воспоминание: птица с гор. Когда-то их со Златой учили… Да что им сейчас с этого знания?

– Злата! Жги их! – закричал молодец, пряча лицо в руках – когти были страшно близко.

“Она же всех нас опалит,” – с содроганием подумала волчица, но предпринять ничего не успела.

Мир утонул в ослепительном сиянии и беспорядочных птичьих криках, вдруг сменившихся вполне человеческими воплями.

Глава 13. Для доброго гостя и ворота настежь

Зрение не возвращалось так долго, что Вран испугался, как бы свет не выжег ему глаза.

Совсем близко бухнулось что-то тяжёлое, послышалось сдавленное оханье. Другой голос с чувством пожелал им всем провалиться к праху.

“И эти в птиц обращаются! Вот что значит, люди как Люта”, – подумал Вран и не удивился. Навидался за эти дни.

– Прошу не толкаться, я плечо ушиб, – молвил третий с боярским достоинством.

– Ха-арош ныть, лебёдушка, пока ещё и ба-ашку не пришиб, – беззлобно посулил четвёртый. – С ноги ма-аей слезь, а?

“Да сколько же вас тут!” – мысленно возопил Вран, отползая и мучительно осознавая, что его выдаёт шорох бурьяна. Под руку попало что-то волосатое и костистое.

Волчица зарычала прямо над ухом.

– Воры эти где? Уйдут ведь! – посетовал совсем юный мальчишеский голос.

– Братцы, свет-то как потушить? Глаза режет, мочи нет!

“Пятый и шестой,” – мрачно посчитал Вран, сдвигаясь ещё немного в сторону и наткнувшись на кого-то мягче и теплее.

– Ой, – едва слышно пискнула Злата ему в шею и посторонилась.

– Это я, – шёпотом отозвался Вран, соображая, что же делать дальше. Запоздало пришла досадная мысль: Злату с Лютой стоило оставить в лесу, а в дом идти самому. И одному в случае чего уйти легче было бы, и для спутниц безопаснее.

“Сделанного не воротишь”, – смирился Вран, пообещав себе, что впредь будет думать наперёд за троих.

Злата виновато вздохнула за его плечом:

– Не смогла я птичек пожечь, жалко их.

Вран вспомнил о когтях, нацеленных ему в лицо, и жалости к “птичкам” не ощутил никакой.

Поморгал. Белая пелена застилала мир одинаково с открытыми и закрытыми глазами.

“Да она же так и светит, не переставая!” – внезапно дошло до него.

– Хватит чаровать, ослепнем, – спохватился он. – Потихоньку притухни.

Сияющая белизна слегка поблёкла и заплясала разноцветными кругами. Вран заставил себя не обращать на это внимания – нужно что-то предпринять, пока незнакомцы их не опередили.

– Ищите, – тем временем вовсю командовал басовитый голос. – Далеко не могли уйти, где-то тут сидят.

Беспорядочная возня вперемежку с жалобами и ругательствами сообщила, что “братцы” нашли в первую очередь друг друга.

И Вран решился: в конце концов, первоначальный план был не так уж и плох, хотя и не предполагал, что к ним полезут драться так быстро. Пару шагов назад он всё же сделал, и Злату за собой уволок – на всякий случай.

– Птаха, слушай, – Вран заговорил едва слышно, на ощупь приближаясь к ней. С плечом он угадал, а вот с тем, чтобы наклониться к уху, возникли трудности – Вран наткнулся на затылок. Злата вздрогнула. – Держи себя, ну, как ты умеешь. Вот это вот княжеское, поняла?

Очертания предметов постепенно проступали.

– То есть вежливо? – с подозрением уточнила Злата. Можно подумать, она могла как-то иначе!

Глаза Врана уже различали оттенки цветов, в мир возвращались тени.

– Будто это они тут гости незваные, а не мы, – пояснил Вран, и, не дав ей опомниться, заговорил в полный голос. – С чего это вы мирных путников сразу ворами кличете?

Перед ними стояли люди – семь человек, все молодцы протирали глаза и осоловело моргали. Компания выходила разномастная: одни были постарше, уже возмужавшие и отрастившие бороды, другие только-только из отрочества вышли, и то не все. А впереди всех стоял здоровяк на голову выше самого Врана и шире раза в три. Не человек – гора!

– Добрые люди на двор без хозяев не ломятся и за заборы не подглядывают, – ответил здоровяк уже знакомым басом, и Вран мысленно окрестил его главарём.

Лицо у него заросло русой бородой так, что и не различишь, сколько ему лет. Глаза из-под куститых бровей угрюмо посверкивали на чужаков.

– Не ломились, а стучали, – поправил Вран. – И не подглядывали!

– А только собирались, – закончил за него бородач, пряча в усы невесёлую усмешку.

“Откуда бы им это знать?” – гадал Вран.

Прочие молодцы вышли ближе и сгрудились неровным полукругом. Все они были одеты в простую, но добротную одежду, и все – Вран особливо посмотрел – при сапогах. Не бедствовали уж точно. У всех за пояса длинных льняных рубах были заткнуты ножи. Нетрудно было предположить, что вся честная компания с ними не по грибы ходила.

Под их пристальными взглядами Злата вся сделалась прямая и будто деревянная. Вран чуть выступил вперёд, оставляя её позади за своим плечом, и Злата ощутила прилив благодарности – растрёпанная, в лесу перед столькими молодцами она ощущала себя словно раздетая. Правая рука покоилась на спине Люты и чувствовала, как волчица напряглась, готовая в любой момент сорваться с места. Глаза её беспокойно метались от одного человека к другому.

В левой ладони Злата покрепче сжала цветок лунника, предусмотрительно скрыв его за спиной Врана.

Он вновь подал голос:

– На ночлег попроситься хотели, долго в пути были, да вижу, нам тут не рады. Вы на всех пришлых так кидаетесь? Когтями сразу рвёте?

“Разбойники или нет?” – гадал Вран. Очень уж похожи, но что-то не вязалось. Какие-то они все были больно опрятные.

“Не все”, – взгляд Врана выцепил безбородого парнишку со ссутуленными плечами, с кожей болезненного серого цвета. Как попало обрезанные короткие волосы висели засаленными прядями и падали ему на глаза. Тот пристально разглядывал Врана, и от этого становилось жутко. Прочие всё больше на Злату с Лютой посматривали. Экая диковинка – волк в лесу, да ещё при девице! А этому лупоглазому один Вран приглянулся.

– Добрые люди нас обычно стороной обходят, – прогудел в ответ бородач. – А пришлых здесь не бывает, места глухие. Стало быть, искали нас. Значит, знаете к кому шли?

Из-под его руки высунулся худощавый отрок:

– Добрые са-ами в двери не ломя-атся и с волками не шастают! Верно я гва-арю, бра-атцы? – вставил он.

– Цыц, Чиж, – огромная рука бородача задвинула бойкого мальца в общий строй.

– А ты его не затыкай, Сыч, Чижик дело говорит, – вступился другой молодец на вид одного возраста с Враном и худой как жердь. – Кто-то из них чаровал.

– А Га-алка сказал, с ба-алот пришли! Что я, вру что ли?

– Светом чаровал, – весомо уронил другой отрок с крапинками веснушек на лице. Он был одного возраста с тем, кого назвали Чижом, но на лице его читалось куда больше рассудительности, а в движениях не было суетливости. – Значит, не от мрака они.

Ропот прокатился среди молодцев.

– Пусть сами о себе скажут, – разрешил бородач, прозванный Сычом. – А мы послушаем.

– Догадаться, что вы за птицы нетрудно, вы не то чтобы скрывались, – неспешно начал Вран, нанизывая слова, как бусины на нитку, и лихорадочно соображая, какую часть правды безопасно сейчас выдать. Злату с цветком не спрячешь, захотят – числом возьмут, однако на девицу поглядывали с интересом, но и смущённо – один с благородным лицом и шелковистыми волосами по плечи так и трепетал длинными ресницами в её сторону. Вран решил, что идти надо с козырей.

Подбоченился для пущей важности, глянул твёрдо на Сыча:

– Галка ваша ошиблась, – откуда-то сверху раздался возмущённый крик, и чёрная птица с серой головой слетела на плечо парнишки, помянувшего светлые чары. – Не с болот, а из Скверного леса тайной тропой вышли.

Признайся Вран, что пришёл их ограбить, вряд ли произвёл бы впечатление сильнее. Пышные брови Сыча сошлись на переносице, Чижик подпрыгнул, коренастый молодец, доселе молчавший, – потянулся к ножу на поясе. Теперь уже все глядели на Врана, и он продолжил, добавив словам весу:

– Странствующая чародейка сокровище себе добыла, с мраком боролась.

Вран шагнул в сторону, открывая их взорам цветок в руке Златы.

– Лунник! – вырвался изумлённый вздох у красавца с длинными ресницами.

Люта ступила на шаг вперёд, загораживая Злату собой и глухо ворча. Это было ещё не рычание, но губы уже многозначительно подрагивали, приоткрывая зубы.

– Птицы ей подвластны, звери повинуются, – Вран сделал особый упор на последнем слове, и клокочущий звук в груди волчицы стал тише. – И я по мере сил помогаю.

Взгляды в сторону Златы стали уважительнее.

– Так пусть чародейка сама за себя скажет, – нахмурился Сыч, отчего ещё больше стал похож на птицу, чьё прозвище носил. – Равным с равными говорить. Как зовут вас?

Вран вдохнул резко, со свистом. Один человек во всём мире называл его слугой, от других он не стерпит.

От Златы не укрылось, как больно слова Сыча резанули по самолюбию молодца. Подумала с внезапной весёлостью: да у него гордости, как у князя!

Она заговорила, придя ему на выручку:

– Все перед великим светом равны, и мы сейчас не в том положении, чтобы решать, кто выше стоит, – миролюбиво, но и не без лёгкой укоризны произнесла она.

Вран не удержался и хмыкнул под нос – так складно сложила, будто не сама давеча толковала ему о своём роде.

Голос её, ровный, будто журчащий, произвёл впечатление. Лица молодцев посветлели, даже Сыч смягчился.

– Меня Златой зовут, – продолжила она, вся сжимаясь внутри. Вран так обернул их историю, что и в самом деле людям не стыдно рассказать, и даже лгать не пришлось. Разве она не чародейка? Не странствует? Цветок не добыла? Но имя могло её выдать. Можно было придумать иное, но не хотелось плодить ложь. Она как плесень, раз посеявшись, расползётся чёрным пятном. Злата и боялась называться, и втайне ждала, что её узнают.

Но нет. Не промелькнуло у молодцев узнавания. Да откуда бы им тут в лесу княжеские дела пятидесятилетней давности ведать?

– А я Вран. Волчица – Люта. Она с нами.

На вкус Златы, говорить Вран мог бы и менее вызывающе. Всю дипломатию ей порушит.

– Да-а ну! На-аш что ли? – вновь вылез вперёд Чиж, но его быстро задвинули в четыре руки назад.

– Свой собственный, – мрачно откликнулся Вран, и больше вопросов ему не задавали.

– Как ты получила цветок? – спросил коренастый молчун. Он был старше остальных, уже сложившийся муж, а не юнец. Нос его изгибался хищной горбинкой, глаза глядели остро и зорко, подбородок покрывала щетина.

– Мы лешего от гнили излечили, за то он наградил и вывел к вам, сказал, найдём тут кров и отдых.

Вран оценил это “мы”.

– Нет там никакого лешего, мы б знали, – подозрительно вскинул голову высокий молодец. Вран мысленно звал его жердью. – Это мы с мраком из Скверного леса боремся и людей защищаем.

– Однако же лунник только там и можно добыть, – возразил ему обладатель длинных ресниц. Речь его лилась чисто, выдавая благородного. Он улыбнулся Злате уголками губ, и Вран ощутил непреодолимое желание сказать что-то особенно колкое.

– Плохо защищаете, там всё прогнило, – вставил он и немедленно заработал ещё один тяжёлый взгляд от Сыча. Злате захотелось ткнуть его посильнее, чтобы образумился, каким тоном с хозяевами говорить, но пришлось сглаживать впечатление речью:

– Леший спал в своей дубраве, он медленно умирал. Прах добрался почти к самому сердцу его леса.

Возражать ей никто не стал. Молодцы молча обменивались взглядами, ища общее решение.

– Что скажете, братцы? Поверим? – прогудел Сыч.

Первым высказался “благородный”:

– Лес чародейка верно описала, да и силу свою светлую явила, – он столкнулся взглядом с Враном и будто бы впервые его заметил.

– Ты, Лебедь, очевидное не видишь, – тихо ответил “жердь”. – Они странниками сказались, а котомок нет при них.

– Потеряли, чай не по ярмарке гуляли, – выплюнул Вран, и Злата, не выдержав, тронула его за рукав. Ну что он так озлобился? Хорошо же сперва начал!

Вран недовольно дёрнул плечом, сбрасывая её руку. Злата обиженно поджала губы: он ведь умеет быть вежливым! Тем более что сейчас это так необходимо, когда им готовы поверить. Вран же ни с того, ни с сего ощетинился, как ёж.

– И волчище при них, – задумчиво протянул Сыч.

– Гнать таких гостей в шею от беды подальше, – вякнул откуда-то из-за спин Чиж.

Галчонок, молча слушавший весь разговор, вдруг замахал крыльями, закричал.

– Уймись, смутьян, – осадил его коренастый с горбатым носом. – Из-за тебя чуть людей не порвали.

– За амулетом бы ему сбегать, братцы, тоже ведь слово сказать хочет, – попросил рассудительный отрок.

– Обойдётся, – оборвал Сыч.

“Они в человеческом обличье птиц не понимают”, – подивилась Злата, и с готовностью пришла бедному галчонку на помощь.

– Ты неправ, – в её сторону тут же повернулись все спорщики, но Злата продолжала смотреть на птицу и веснушчатого отрока, на плече которого так и сидела галка. Отрок смущённо заалел и втянул голову в плечи.

– Мы не собирались ломиться в дом, – продолжила Злата. Про себя она уже решила, что она-то точно не собиралась, и Врану бы не дала. Она бы его отговорила! Хотя бы попыталась. – Я просила тебя посмотреть, что внутри, потому что мы не могли найти калитку. Долго шли по лесу, очень устали, надеялись найти кров и кусок хлеба.

Вот это было чистейшей правдой. Злата представила, как близко от неё сейчас были и нормальная постель, и горячая еда, и бадья с тёплой водой. Голос невольно дрогнул, и она произнесла резче, чем от себя ожидала.

– Но видно гнили вокруг слишком много, если хозяева боятся путников принять, – закончила она, обращаясь уже ко всем.

Смущённо потупленных в землю взоров заметно прибавилось.

– Да что это мы, братья! Людей на порог не пустим? – первым сдался благородный, названный Лебедем.

– Старшого надобно дождаться, он рассудит, – осторожно пошёл на уступки “жердь”.

“Вот, значит, как, – отметил про себя Вран. – Сыч у них не самый главный, ещё старший есть.”

– Он со Стрижом, может, ночью вернётся, что ж теперь, до сумерек у забора куковать? – спросил Сыч и посмотрел на горбоносого. – Ястреб, ты что думаешь?

– Людей можно и пустить. Зверь тут подождёт.

Лохматый Чиж обежал всю компанию и высунулся с другой стороны подле молчаливого болезненного отрока.

– В са-арае за-апереть, – протянул он и добавил, – та-ам и цепь есть.

Одобрительный ропот прокатился среди молодцев.

– Нет! – воскликнула Злата, покрепче прижала к себе голову волчицы. Она совладала с волнением и спокойнее попросила. – Пожалуйста, не надо цепь. Люта с нами, и никому из вас не навредит.

– Ну уж это нам решать, – голос Сыча прозвучал грозно.

– Во двор на верёвку? – несмело предложил Лебедь, и Вран мстительно отметил, каким сердитым взглядом наградила его Злата. Однако благородный молодец тут же заставил её смягчиться. – Собак у нас нет. Из оконца зверя своего видеть будешь.

– Пусть так. Но большего не предложу, – устало махнул рукой Сыч.

Злата кротко вздохнула и погладила Люту, прижавшую уши.

Волчица внутри неё выла о том, что бежать надо сейчас.

Когда уже казалось, что возражений больше не осталось, Сыч глянул на того болезного, что не сводил глаз с Врана всё это время.

– Гриф, твоё слово.

Юноша медленно и устало моргнул. Голос его прозвучал шелестом листьев:

– Чародейка не обманула, в ней свет, – его спина дрогнула, он с трудом распрямил ссутуленные плечи, волосы упали с лица. На осунувшемся измождённом лице тёмные глаза казались особенно большими. – А ворон пахнет мраком.

– Вран – это имя, – некстати вспомнилось, как во сне вонзались в кожу чёрные перья и крошились кости. Интересно, больно ли этим братьям надевать птичье обличье?

– Заночуй в Скверном лесу, и не так провоняешь, – небрежно добавил он.

Злата боялась пошевелиться. Если бы она не видела, как за Враном гнались тени, она бы в нём никакой связи с мраком не заподозрила. Гриф же хоть и хворый на вид, а силён.

Но, видимо, не настолько, чтобы понять всю Вранову подноготную. Сомнение пробежало по его лицу, и молодец глянулся особенно жалко. Он был старше юркого Чижа, и Злата бы сказала, что он её ровесник, но каков же печальный вид имел! Сердце её дрогнуло. Она чувствовала в нём не быстро проходящую болезнь, а что-то глубокое, возможно, неисцелимое.

– Но ведь живой человек? Не нежить? – спросил Сыч.

– Живой, – прошелестел в ответ Гриф.

– Ну так и всё, хватит топтаться, – проворчал “жердь”. – Жрать охота. Откройте им дверь.

– Идём, – согласно пробасил Сыч. – Гостями будьте.

Коренастый Ястреб вышел к забору, потеснив высокого молодца:

– А ну двинься, дылда длинноногая. Тебе, журавлю, и топтаться не надо, и без крыльев заборы можешь перешагивать. Да не ворчи, а помоги траву убрать. Давно тут не ходили.

Вдвоём они сорвали часть покрывающего забор плюща, освобождая проход к калитке.

– Мы по воздуху перелетаем, – пояснил очевидное Лебедь, оказавшийся вдруг рядом со Златой. – Нам двери не нужны.

Злата была слишком занята Лютой – та вся дрожала. Зато Вран не без интереса понаблюдал за Ястребом – тот положил ладонь на калитку, толкнул дверцу, помянул лихо и недовольно кликнул:

– Дрозд, поди сюда. Ты с чарами лучше ладишь.

Веснушчатый отрок с галчонком на плече неуверенно шагнул ближе.

– Не велено без старшого открывать, сами-то не затворим, – засомневался он.

– Вернётся и снова запрёт, – решил Сыч. – Открывай. Или гостей через забор сам перекинешь?

Как Дрозд справился с дверью, Вран за их спинами, к своему сожалению, не разглядел.

– Заходите, – пригласил Ястреб.

Люта впервые ощущала себя маленьким слабым волчонком. Лапы независимо от неё упирались и отказывались повиноваться.

– Пожалуйста, пойдём, – упрашивала шёпотом Злата. – Потерпи немного ради меня, милая. Верёвка – это ненадолго. Я придумаю, как их уговорить.

Люта заставила себя перешагнуть порог, а Злата даже не заметила услужливо протянутой ей руки и разочарованного взгляда из-под длинных ресниц.

Зато заметил Вран и окончательно уверился, что этот Лебедь ему совсем не по душе. Если бы он такого в городе встретил, непременно бы обокрал, чтоб не зазнавался. Вран снова глянул на него искоса – жердь-Журавль поровнялся с товарищем и что-то шептал тому с ухмылочкой, а Лебедь хмурился и отвечал с серьёзной степенностью, гордо тряхнув шелковистой шевелюрой.

“А что, у него и гребень должен быть”, – подумалось вдруг Врану.