Враги поневоле

Где грань между ненавистью?

Глава 1

Меня часто спрашивают: «Как так — ваши семьи почти родные, а вы с Генрихом друг друга терпеть не можете?»

Отвечаю.

Когда нашим родителям было по восемнадцать, они случайно встретились в одной кофейне. Владимир и Светлана. Андрей и Ирина. Четверо молодых, амбициозных, ещё ничего не имеющих, кроме характера.

Их объединил дождь и лужа, в которую Светлана поставила новую сумочку. Моя мама протянула салфетки. А мужчины заказали одно вино на двоих.

И всё завертелось на двадцать с лишним лет.

Они прошли через всё вместе. Владимир строил бизнес с нуля — мой папа поддерживал и не завидовал. У Андрея случались кризисы — Владимир приезжал ночью и разгребал завалы. Светлана учила мою маму разбираться в брендах. А мама учила Светлану — как сохранять тепло дома, когда мужья пропадают на работе.

Они стали семьёй. Не по крови, а по выбору.

А потом родились дети.

Сначала Генрих. Через год — я.

И наши наивные родители думали: «О, дети будут дружить! Общие ужины, совместные отпуска, Новый год в одном доме — ну как не стать братом и сестрой?»

Ага. Сейчас.

В детстве это были постоянные драки. Постоянные ссадины. Мы не могли находиться в одной комнате дольше пяти минут — начиналось: то он толкнёт, то я укушу, то вместе покатимся по полу с диким рёвом. Родители разнимали нас, вздыхали, ставили в угол — ничего не помогало.

Потом мы выросли. И научились притворяться.

При родителях — милые улыбки, вежливые «привет» и «пока», делаем вид, что нас всё устраивает. И наши мамы с папами с облегчением выдохнули: «Ну вот, наконец-то повзрослели, слава богу».

А мы тем временем просто перешли в подполье. Обзывали друг друга шёпотом за углом. А когда оставались наедине — устраивали огроменные скандалы. С криками, с хлопаньем дверьми, с такими сценами, которые родителям лучше никогда не видеть.

И знаете что?

Спасибо нашим родителям. За то, что не лезли. За то, что поверили нам. Спасибо, что вы нас свели. Потому что это казалось фееричным моментом в нашей жизни — встретить человека, который бесит тебя так сильно, что хочется одновременно убить и...

В общем, судьба такая штука. Иногда враги становятся... ну, вы поняли.

Эльвира замечает Генриха у бассейна раньше, чем он её. Он стоит на самом краю, и солнечные блики играют на его мокрой коже, стекая по рельефным мышцам плеч и груди. Тёмные волосы, ещё тяжёлые от воды, небрежно зачёсаны назад, открывая скулы и этот вечно насмешливый изгиб губ. А глаза — зелёные, с хвойной глубиной, которую она научилась ненавидеть ещё в детстве, — сейчас сощурены и кажутся почти прозрачными на ярком солнце. Вода с его пальцев падает в бассейн с тихим звоном, и почему-то этот звук заставляет её сердце биться быстрее.

Заметив её, Генрих щурится ещё сильнее, а губы растягиваются в той самой знакомой усмешке. Он скрещивает руки на груди — мускулистых, с чёткими линиями, словно выточенных долгими тренировками, — когда она подходит ближе.

На ней был надет бархатистый купальник глубокого изумрудного оттенка — ткань мягко облегала каждый изгиб её стройного тела, подчёркивая тонкую талию и длинные ноги. Кожа блестела от крема для загара, словно покрытая лёгким сиянием, а золотистые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами. Карие глаза смотрели на Генриха спокойно и чуть устало — будто она уже знала всё, что он собирался сказать.

— Ну, смотрите, кто решил появиться. Если это не мой любимый человек, которого стоит избегать.

Он окидывает её взглядом с головы до ног.

— Отличный наряд. Пытаешься кого-то впечатлить? Не то чтобы мне было важно.

Эльвира подошла, тихо вздохнула и уставилась в пространство абсолютно безразличным взглядом — руки скрещены на груди, лицо говорит «я здесь чисто физически». Внутри же всё просто стонало:

— Боже. Опять двадцать пять. Тот же фильм, та же песня, тот же актёр в главной роли.

Генрих делает шаг ближе, слегка понижая голос.

— Знаешь, наши родители до сих пор спрашивают, почему мы не можем просто «ладить» после стольких лет.

В мыслях у Эльвиры всё это уже давно превратилось в заезженную пластинку.

«Ну вот, сейчас начнётся. Сейчас он будет вбивать мне в голову, что я не на своём месте, что я ему до тошноты ненавистна, и что мы с ним никогда не были и не будем друзьями. Боже. Каждый божий день, стоит нам пересечься, — один и тот же разговор. Мамочка, ну почему ты просто не взяла меня с собой? Лучше бы мы с тобой в Анапу укатили. Или нет… в Дубай. Вот уж где настоящий рай, подальше от этого вечно недовольного Генриха».

Генрих тем временем продолжал:

— Забавно, да? Как будто я не пытался держаться от тебя подальше на каждом рождественском ужине и летнем отпуске, куда они нас запихивают.

Он проводит рукой по влажным волосам, капли воды сверкают на солнце.

— Помнишь прошлое лето, когда ты пытался вступить в команду по плаванию? Это было уморительно. Ты выглядел как тонущий кот. Плавание требует настоящего мастерства, знаешь ли. Годы тренировок. Не то чтобы ты понимал, что такое упорство.

Что-то позади Эльвиры привлекает его внимание, и его выражение на мгновение меняется.

— Твоя мама смотрит на нас. Наверное, думает, что мы мило беседуем. Может, помашем и притворимся лучшими друзьями?

Его тон становится серьёзнее, почти вызывающим.

— Слушай, я не знаю, зачем ты сюда подошла, но давай сразу проясним: то, что наши семьи дружат, не значит, что мы должны. Мы никогда не были друзьями и никогда ими не станем.

Генрих отступает на шаг, бросая взгляд на бассейн.

— Тебе стоит быть осторожнее, стоя так близко к воде. Было бы жаль, если бы ты... упала.

На его губах играет опасная улыбка, напоминая Эльвире все те случаи, когда он усложнял ей жизнь.

— Что такое? Ты выглядишь нервной. Не волнуйся, я бы не толкнул тебя... снова. По крайней мере, не пока все смотрят.

Эльвира подняла на него взгляд и осмотрела его.

Мокрое тело, покрытые мускулистые руки, тонкие изгибы мышц на плечах и груди — и блеск от солнца, от воды. Всё это выглядело буквально невероятным. На миг она даже забыла, что он только что ей угрожал.

Но она быстро взяла себя в руки, сделала скептичный взгляд и сказала:

— Слушай, надоело уже жаловаться. Мне твоя мама сказала подойти, и ты тут нюни развешиваешь только от этого. Боже, какой ты ребёнок.

Глаза Генриха слегка расширяются от слов Эльвиры, его насмешливая улыбка на мгновение исчезает, прежде чем он вновь обретает самообладание. Он делает шаг ближе, голос становится тихим и угрожающим:

— Жалуешься? Ты думаешь, я жалуюсь? Это звучит смешно, особенно от тебя, Эльвира.

Он произносит её имя так, будто оно оставляет у него неприятный привкус.

— Ты не представляешь, каково это – быть мной. Мне приходится каждый день иметь дело с тобой и твоей идеальной маленькой жизнью. Ты просто появляешься здесь, выглядишь такой невинной и милой, но я знаю, что это не так.

Его взгляд снова скользит по её телу, задерживаясь на изгибах фигуры.

— Ты думаешь, что ты такая особенная, да? С твоими длинными ногами и красивым лицом. Все на это ведутся – мои родители, твои родители, даже учителя в школе. Но не я. Я вижу тебя насквозь.

Рука Генриха сжимается в кулак.

Позволь мне кое-что сказать, Эльвира. Я не жалуюсь и не ною. Я беру то, что хочу, и слежу, чтобы все знали своё место.

Он наклоняется ближе, горячее дыхание касается её уха.

— И прямо сейчас ты стоишь на моём месте. У моего бассейна. В моём доме.

— Тогда, Генрих, придержи коней, – спокойно отвечает Эльвира. – Если ты разговариваешь со мной так, будто мы не знакомы, – хорошо, я поиграю в твои правила.

Глаза Генриха вспыхивают от гнева, челюсть напрягается. Он отступает на шаг, тело напряжено.

— Прости? Ты только что сказала мне, чтобы я не торопился? У тебя, Эльвира, просто невероятная наглость.

Он начинает ходить взад-вперёд, активно жестикулируя.

— Ты думаешь, что можешь просто войти сюда и указывать мне, что делать? В моём собственном доме? Я так не думаю.

Генрих останавливается прямо перед ней, лицо в нескольких сантиметрах от её лица.

— Давай сразу договоримся. Я не играю по чужим правилам, только по своим. И сейчас единственное, что имеет значение – ты должна держаться от меня подальше.

Эльвира вздохнула и принялась наблюдать, как он мечется туда-сюда.

Это было всегда — с детства он читал ей нотации, размахивал руками, кипел из-за каждой мелочи. Ей было не привыкать. Но когда он повзрослел… он стал ещё зануднее. Те же самые заученные претензии, только теперь с накачанными плечами и опасным блеском в глазах.

— Сейчас дыру протрёт такими темпами, — еле слышно прошептала она.

Затем Эльвира цокнула, бросила скептический взгляд и, тихо шипя, процедила:

— Зануда.

Он фыркает и отворачивается, проводя рукой по волосам.

— Хочешь поговорить о наших матерях? Давай. Поговорим о том, как твоя мама пыталась нас поссорить с самого детства. Как она считает, что нам «так мило» ненавидеть друг друга, хотя на самом деле это просто жалко. И давай не забывать про мою маму, которая постоянно говорит, чтобы я был с тобой вежлив. Как будто это что-то изменит. Как будто вежливость сможет изменить тот факт, что я не могу выносить твой вид.

Эльвира слушала его уже вполуха. В какой-то момент её взгляд сам собой опустился ниже — на его губы. Они двигались, выплёвывая очередные колкости, но она вдруг задумалась: а каково это — поцеловать того, кого ненавидишь больше всех на свете? Просто так. Из чистого любопытства. Чтобы посмотреть, как он опешит, как его самоуверенность даст трещину. А потом они возненавидят друг друга ещё сильнее — с новой, дикой энергией. И будут собачиться дальше, только уже по-другому. Будто между ними что-то взорвалось и теперь можно не сдерживаться.

Эльвира по сути была избалованной девочкой. С детства она привыкла добиваться того, чего хотела, — будь то новая игрушка, лучшая оценка или первое место в любом соревновании. А уж своё любопытство она всегда утоляла напролом: не обходя препятствия, а снося их. Эта черта въелась в её характер глубже, чем она сама готова была признать. И сейчас, глядя на его губы, она почувствовала то же самое жгучее «хочу проверить», что в детстве заставляло её лезть туда, куда не просили.

Она чуть склонила голову набок, оценивая — сработает или нет. Глаза Генриха сверкали злостью, но в уголках губ застыло то самое высокомерие, которое так хотелось стереть.

«А была — не была», — подумала Эльвира.

Она взяла его за шею и поцеловала в губы.

Поцелуй длился около десяти секунд — не больше, но и не меньше. Достаточно, чтобы почувствовать вкус его губ, его дыхание, его напряжение.

Эльвира быстро отстранилась. Первым делом она резко обернулась через плечо — туда, где за столиком сидели родители. Кажется, они ничего не заметили. Ирина о чём-то увлечённо говорила со Светланой, Андрей что-то показывал в телефоне Владимиру.

Она перевела дух. Всё чисто.

Эльвира уже собралась уходить — сделала первый шаг в сторону дома, — как вдруг чьи-то руки обхватили её талию. Сильные, мокрые после бассейна. Генрих притянул её обратно — резко, почти грубо. Развернул к себе.

А потом он впился в её губы. Жёстко, властно, не оставляя ни шанса на дыхание. Это был уже не тот любопытный поцелуй, который она сама начала. Он поедал её. Жадно, голодно. Она онемела.

Она попыталась оттолкнуть его — раз. Не получилось. Его руки держали крепко, он был слишком сильным.

Со второго раза — с силой, отчаянно — она наконец оттолкнула его. Генрих сделал шаг назад, тяжело дыша. И тогда она подняла глаза.

И замерла.

В его взгляде не было привычной злости. Не было насмешки, ни удивления. Там было что-то другое. Тёмное, глубокое, опасное. То, от чего у неё внутри всё оборвалось. Это пугало сильнее любых его угроз.

Не говоря ни слова, Эльвира развернулась и быстрым шагом направилась к родителям, поправляя растрепавшиеся волосы, в полном смятении. Сердце колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась.

Генрих остался стоять на месте. Запыхавшийся, покрасневший, с тяжело вздымающейся грудью. Он смотрел ей вслед, и в его зелёных глазах всё ещё горело то самое — тёмное, опасное, незнакомое. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — окликнуть её, остановить, — но слова застряли в горле.

А она уже ушла. Убежала. Оставив его одного у бассейна, сбитого с толку, злого на неё, на себя, на этот дурацкий поцелуй, который перевернул всё с ног на голову.

— Эльвира! Вот ты где, – говорит её мама Ирина тепло.

Ирину нельзя назвать спокойной женщиной. У неё яркий, вспыльчивый нрав, и если подставить ей руку — закричит, но при этом будет слушать. Она как партизанка: не сломается, не выдаст лишнего, но своё мнение выскажет в лицо. Именно от матери Эльвира унаследовала этот нежный, но строгий и укоризненный характер — тот самый, который заставляет молчать, когда хочется огрызнуться.

Ирина работает переводчиком в крупной международной компании, но дома она настоящая мама-домохозяечка: трепетная, заботливая, милая до невозможности. У Эльвиры есть младший брат, и к обоим детям Ирина относится одинаково — как к зенице ока. Она никогда не повысит голос на своих, хотя на работе вполне может дать отпор любому.

В одежде она предпочитает нежные, приглушённые тона: розоватый, бежевый, салатовый, пыльно-зелёный. Ничего яркого или кричащего. Носит юбочки, элегантные брюки, красивые жакеты прямого кроя — всё брендовое, но без лишних трат. Следит за модой, но лишний раз деньги не выбросит. Сегодня на ней белый деловой костюм, хотя обычно она комбинирует вещи так, чтобы выглядеть безупречно каждый день.

Ирина обожает юбку-карандаш — она идеально сидит на её стройной фигуре. Небольшой каблучок, брендовые туфельки, а на руке изящная сумочка Dior. Украшения — только золото: серёжки, цепочка, браслет, кольцо. Но каждый раз она комбинирует их по-новому, потому что терпеть не может однотипность. Ногти аккуратные, беленькие, с лёгким маникюром. Лёгкий макияж подчёркивает грацию, а солнечные очки она носит на голове — не на лице, а как стильный аксессуар, который завершает образ.

Волосы у Ирины рыжеватые, уложены в короткое каре. Глаза карие — именно от неё Эльвира унаследовала цвет глаз и некоторые черты лица. И сейчас Ирина смотрит на дочь с любовью и лёгкой тревогой.

— Мы как раз собирались начинать ужин. Всё в порядке?

Эльвира кивает, пытаясь отдышаться.

— Да, всё нормально. Я просто... разговаривала с Генрихом.

Андрей перспективный мужчина. Лет сорока пяти, выглядит намного моложе — статный, высокий, подтянутый, харизматичный. У него золотистые волосы цвета сена — именно от него Эльвира унаследовала этот тёплый оттенок, а также многие черты лица, умение добиваться своего и быть всегда весёлым. Глаза у Андрея голубые, мягкие, но с твёрдым стержнем внутри. В дочери вообще смешалось всё лучшее от обоих родителей: от матери — карие глаза и нежный, но строгий характер, от отца — внешность, весёлый нрав и целеустремлённость.

Андрей владелец одного крупного бизнеса, трёх отелей и уже скоро открывает новое кафе под своим управлением. В отличие от Владимира, он не ходит в костюме дома — предпочитает расслабленную, но дорогую одежду, позволяя себе отдыхать от деловой брони. Однако бренды он соблюдает, и его домашний гардероб тоже выглядит безупречно. Он очень послушный муж, слушает свою жену Ирину, и это у них взаимно. Ирина падкая на золото, а Андрей её очень любит, поэтому сам тоже стал носить золотые украшения — вопреки всему, хотя раньше предпочитал серебро. Теперь на его руке поблескивают золотые, позолоченные Rolex, а на другой — небольшой браслет, который они носят с Ириной как парное украшение. Это единственная золотая вещь, которую Ирина никогда не меняет, потому что она связана с ним.

Андрей хороший семьянин, но к сыну (брату Эльвиры) относится строго. Мальчик должен унаследовать весь бизнес, все открытия. Сам Андрей не прошёл такого тернистого пути, как Владимир. Ему было легче: один отель он получил по наследству, потом открыл ещё два, развил свой бизнес и теперь готовится к запуску кафе. Он ценит то, что имеет, и хочет передать сыну не просто активы, а умение управлять.

— Опять эти двое что-то затеяли, да? Да ладно, не переживайте. Сами разберутся.

Как по команде, Генрих появляется рядом с Эльвирой, лицо нечитаемое.

— Ужин готов, – сухо бросает он и, не говоря больше ни слова, разворачивается и уходит в дом.

Ирина и Андрей переглядываются и идут за ним. Эльвира глубоко вздыхает и тоже заходит, думая о том, что только что произошло, и как это изменит всё.

Вилла, которую они сняли на этот совместный отпуск, стояла прямо на берегу моря. Белоснежное трёхэтажное здание с панорамными окнами и широкими террасами выглядело как дорогая открытка. Белая ограда скрывала территорию от чужих глаз, а вокруг расстилался ухоженный сад с пальмами и яркой бугенвиллией.

На первом этаже — просторная гостиная с высокими потолками, камином и длинным обеденным столом на двенадцать персон. Кухня светлая, в стиле хай-тек: глянцевые фасады, мраморный остров посередине, профессиональная техника. Из окна над мойкой открывался вид на бассейн. Здесь же располагалась небольшая гостевая гардеробная и отдельный санузел для гостей.

На втором этаже — спальни. У каждого своя комната с отдельной ванной. Комната Эльвиры выходила балконом на сад и бассейн. Комната Генриха — окнами на море. Родительские спальни — в противоположном крыле. Широкий коридор второго этажа вёл к общей зоне с диваном и кофейным столиком, где по утрам пили кофе.

На третьем этаже — место для отдыха взрослых: небольшая библиотека с креслами, бильярдная, бар с деревянной стойкой и тёплая терраса под звёздами. Туда дети заходили редко. Полы здесь были из мягкого пробкового дерева, а стены украшали чёрно-белые фотографии моря. И именно там, в тишине между книжными полками и бильярдным столом, Эльвира и Генрих за годы успели пережить не один свой грандиозный скандал.

Снаружи — огромный бассейн с зоной джакузи, шезлонги, беседка с мангалом и дорожка к пляжу.

Вилла была идеальной для двух семей.

С одним маленьким «но».

Внутри этого белоснежного рая жили двое. Те, кто ненавидел друг друга с пелёнок. Те, кто только что совершил то, что уже не назвать просто детской ссорой. Поцелуй. Глупый, импульсивный, запретный. Ошибка, которую невозможно исправить.

Эльвира прошла к столу, стараясь не смотреть в сторону лестницы, где только что скрылся разъярённый Генрих.

Она садится за шикарный стол – рядом со своими родителями. Эльвира быстро смотрит на Генриха и в тот же момент переводит взгляд на его маму Светлану.

Светлана, мама Генриха. Женщина лет тридцати пяти, молодая, целеустремлённая. По ней не скажешь, но она очень хозяйственная — любит проводить время с мужем и своим единственным сыном. Именно от неё Генрих и перенял зелёные глаза. Её элегантность не знает границ, и многие сравнивают её с пантерой — в честь этого она и назвала свой бутик сумок «Чёрная пантера». У неё чёрные кудрявые волосы, густые чёрные ресницы — она любит подчёркивать их, и всегда красная помада, без которой она не выходит из дома. В одежде предпочитает чёрно-белое, леопардовое, красно-чёрное, носит только каблуки. На шее у неё обязательно что-то золотое, а на руках — серебряные кольца и кожаные браслеты. Она сотрудничает с такими крупными домами моды, как Dior, Gucci и Chanel, — теми самыми, где покупает себе сумки Ирина. Но сама Светлана без ума от Gucci, особенно от новых коллекций.

Сейчас Светлана смотрит на Эльвиру с любопытством. Она всегда была к ней добра, но сегодня в её взгляде что-то изменилось — какое-то понимание, от которого у Эльвиры краснеют щёки.

Владимир, харизматичный мужчина, является отцом Генриха, и это видно сразу. Они похожи лицом — те же чёткие скулы, тот же разрез глаз, та же тёмная жёсткость в изгибе бровей. От Владимира сын унаследовал свои тёмные волосы и ту самую породу, которая чувствуется за версту. Но не характер. Сравнивать сына-тирана с этим великодушным человеком было бы настоящим преступлением.

Владимир является владельцем двух крупных компаний. На работе он держит всех в ежовых рукавицах — жёсткий, требовательный, безжалостный к просчётам. Но дома он совершенно другой: добрый, тёплый, почти мягкий. Им управляет его жена Светлана, и он подчиняется ей с какой-то умилительной лёгкостью, словно благодарен за это.

Даже в домашней обстановке он всегда в дорогом костюме. Ни пижам, ни расслабленных футболок — только идеальные линии, строгие пиджаки и безупречные рубашки. Это не просто привычка. Это напоминание о том, через что он прошёл. Владимир пробился сам: тернистый путь, годы без сна, риски, падения и подъёмы. Он начинал с нуля, и каждая деталь его облика — молчаливый триумф. Никогда больше не наденет старую заношенную рубашку. Никогда не вернётся в ту жизнь, где каждая копейка была на счету.

На левой руке у него неизменно поблескивают часы Rolex. Он никогда их не снимает — ни при каких обстоятельствах. Это не просто аксессуар. Это напоминание о том, сколько силы и крови ушло на то, чтобы открыть свои два бизнеса, подняться, стать главным.

После каждого рабочего дня у Владимира есть свой ритуал. Он садится в своём деловом костюме, расслабляет плечи и выпивает бокал хорошего вина. Иногда — в компании с женой, иногда — в тишине кабинета. Под старый джаз на виниловой пластинке, которую крутит старый проигрыватель. Это его способ выдохнуть. Отключить того жёсткого бизнесмена, которым он был весь день, и снова стать просто Владимиром — мужчиной, который заслужил право на эту роскошь.

И при всей своей деловой хватке он смотрит на Эльвиру с теплотой, которую Генрих, кажется, не унаследовал вовсе.

— Ну а ты как, Эльвира? – говорит он с тёплой улыбкой. – Как дела в школе? Ирина рассказывала, что у тебя всё отлично по всем предметам.

Эльвира кивает, благодарная за отвлечение.

— Да, всё нормально. В последнее время много времени учёбе уделяю.

Её мама Ирина вмешивается:

— И она ещё в нескольких волонтёрских проектах участвовала. Приятно смотреть, как она активно помогает.

Генрих тихо усмехается, привлекая внимание всех.

— Конечно-конечно, она права, – бормочет он и делает глоток вина..

Светлана бросает на него предостерегающий взгляд, а потом улыбается Эльвире:

— Это замечательно, Эльвира. Помогать другим – очень важно.

Остаток ужина проходит в относительной тишине – они только иногда перебрасываются короткими фразами. Эльвира чувствует присутствие Генриха рядом как физическую силу: его гнев и растерянность ощутимы.

Когда подают десерт – восхитительный шоколадный торт, – она наконец решается взглянуть на него. Его глаза на мгновение встречаются с её, а потом он быстро отводит взгляд, крепко сжав челюсть.

Эльвира понимает: между ними это ещё не закончилось. Этот поцелуй, возможно, был импульсивным, но он изменил всё. И теперь ей нужно понять, что это значит для них обоих – и как это повлияет на отношения их семей.

Конец 1 главы

Глава 2

Прошло пять дней с тех пор, как они вернулись с виллы. Пять дней, а Генрих всё ещё не мог выбросить из головы тот поцелуй. Мысли о нём возвращались снова и снова, лишая сна, заставляя сжимать челюсть и ходить по комнате. Его мучило непонятное волнение — то, которого он раньше никогда не чувствовал. Особенно между врагами. А они с Эльвирой были врагами. Всегда были. И должны были оставаться. Но этот поцелуй перевернул что-то внутри, и Генрих не понимал, что именно. И это пугало его сильнее любых её выходок.

Эльвира же, в отличие от него, не особо задумывалась о случившемся. Она не считала это чем-то важным. Поцелуй был просто любопытством, проверкой — как далеко можно зайти, чтобы разозлить его ещё сильнее. Она хотела, чтобы он возненавидел её ещё больше. Чтобы между ними снова всё стало понятным и привычным. И, кажется, у неё получилось.

Генриху нужно было освободить голову. Он решил прогуляться. Надел чёрные наушники, закинул в карман джинсов телефон и кошелёк, вышел из своего коттеджа и поймал такси до центра города. Музыка играла так громко, чтобы заглушить мысли, но не получалось. В ушах звучал один и тот же голос. Её голос.

В это же время Эльвира гуляла по торговому центру со своей подругой Кэти. Кэти — полная противоположность Эльвире. Если Эльвира спокойная, расчётливая и держит лицо в любой ситуации, то Кэти — искромётная, громкая, вечно смеющаяся девушка с короткими пепельными волосами и огромными голубыми глазами. Она учится на дизайнера одежды, поэтому постоянно тащит Эльвиру по магазинам, комментирует каждую вещь и умудряется подружиться с продавцами за пять минут. Кэти была одной из немногих, кто знал о негласной войне Эльвиры с Генрихом, но никогда не лезла с советами — просто поддерживала и подкалывала, когда Эльвира слишком серьёзно прожигала взглядом очередное сообщение от него.

Час спустя Эльвира попрощалась с Кэти, пообещав перезвонить вечером, и пошла домой пешком. День клонился к закату, солнце светило в глаза.

Она повернула за угол своего квартала, не отрывая глаз от телефона — листала ленту, отвечала Кэти смайликами, не глядя по сторонам.

Генрих вышел из-за того же угла навстречу. Тоже в наушниках. Тоже уткнулся в экран, что-то искал в картах или просто листал, чтобы занять мысли.

Они столкнулись плечами.

Не сильно. Так, легонько. Но достаточно, чтобы оба вздрогнули и подняли головы.

Место, где они встретились, было тихим уголком между шумных улиц. Узкий переулок выходил на небольшую площадь, зажатую старыми кирпичными домами с коваными решётками на окнах. С другой стороны стеклянная витрина круглосуточной пекарни — из неё тянуло свежим хлебом и корицей. Мостовая из потрескавшейся брусчатки, в трещинах которой застряли прошлогодние листья и блестящие капли недавнего дождя. Чуть дальше, за углом, шумел проспект — там гудели машины, сигналили такси, спешили люди. Но здесь, в этом маленьком закутке, время будто замедлялось. Ржавый фонарь ещё не зажёгся, но уже ждал вечера. А над головой, между домами, был виден кусочек закатного неба.

В этот самый миг мир вокруг наполнился звуками. Где-то вдалеке монотонно пикал светофор. Кругом стоял ровный шум машин. А над головой, прямо над ними, взметнулась стая голубей — хлопанье крыльев разорвало воздух, и десятки белых птиц взлетели в вечернее небо. Один голубь не улетел. Он сел на карниз ближайшего дома и уставился на них, склонив голову набок — будто тоже ждал, чем закончится эта сцена.

Их взгляды пересеклись.

Эльвира узнала его мгновенно. Генрих — её.

И в ту же секунду мир вокруг него словно растворился. Звуки пропали. Люди исчезли. Осталась только она.

Генрих вздрогнул — во второй раз. Не от случайного прикосновения, а от чего-то гораздо более глубокого. Его будто выдернули из одной реальности и бросили в другую. Или в ту, которую он сам себе не хотел признавать.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать — и не смог. Слова застряли где-то в горле, не родившись. Он просто молчал. Смотрел на неё и молчал.

Потом увидел её всю. Как будто впервые.

Был вечер. Солнце клонилось к закату и вдруг выглянуло из-за тучки. Ярко-алые лучи упали на Эльвиру, осветив её со спины. Золотистые волосы, собранные в высокий хвост, вспыхнули огнём. Тут же налетел лёгкий ветерок, подхватил выбившиеся пряди и закружил их вокруг её лица. Эльвира машинально убрала волосы движением руки, но ветер снова бросил ей в лицо золотую прядь.

На ней была короткая чёрная юбочка, белый топик с тонкими бретельками, а поверх — лёгкая чёрная кофточка-болеро, расстёгнутая, открывающая плечи. Ткань мягко облегала фигуру. На шее — тонкая золотая цепочка с кулоном, на запястье — несколько браслетов, среди которых кожаный, чёрный, с серебряной застёжкой. На ногах — белые кроссовки. В правой руке — белый шоппер, в левой — телефон. Проводные наушники тянулись от телефона к ушам: один в ухе, второй болтался на груди.

Макияж был тёмным, хищным. Коричневые тени, подводка к вискам, коричневатая помада на губах. Глаза — карие, и в тот момент, когда луч заката упал на них, они засверкали янтарём.

По спине Генриха пробежали мурашки.

Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. И чем дольше смотрел, тем сильнее понимал: он не дышит. Воздух застрял где-то в груди.

Солнце тем временем окончательно вышло из-за тучки. Багряный свет залил переулок, делая всё вокруг похожим на старое полотно — тёплое, тревожное, живое. Лучи упали на его лицо — и Генрих почувствовал, как щёки начали гореть.

Он краснел. По-настоящему. Как мальчишка.

Лоб стал влажным — пот выступил мелкими капельками. Он не вытер их. Даже не заметил. Потому что смотрел только на неё.

У него перехватило горло. Ладонь, сжимавшая стаканчик с латте, стала влажной. Сердце пропустило удар — и забилось чаще.

Вокруг был час пик. Люди шли мимо, обтекали их, как вода обтекает камни. Кто-то задел плечом, кто-то бросил раздражённое «извините!», кто-то просто проходил, не замечая этой застывшей сцены. Толпа гудела, спешила, торопилась по своим делам. А они стояли посреди всего этого хаоса и не могли отвести друг от друга взгляда.

На секунду мир замер. Все посторонние звуки отступили на задний план, оставив только два ритма: её сердце — ровное, спокойное, почти насмешливое. И его — бешеное, сбивчивое.

Никто не сказал ни слова.

Они машинально сделали шаг в сторону и прошли мимо друг друга. Два шага. Три. А потом оба остановились.

Повисла тишина — та самая, которую не заполнить ни пиканьем светофора, ни шумом машин. Кто-то крикнул «подожди!» где-то за спиной у Эльвиры. Но они слышали только молчание между ними.

Генрих обернулся первым. Эльвира — через секунду.

Снова взгляды. Снова эта странная, тягучая пауза.

Над ними всё ещё кружили голуби, крылья резали воздух, и этот звук почему-то напоминал Эльвире тот самый случай у бассейна. Когда вода падала с его пальцев.

Голубь на карнизе переступил с лапы на лапу, но не улетал.

Они смотрели долго. Слишком долго для врагов.

Эльвира не чувствовала на себе ничего такого. Для неё это была просто случайная встреча. Никакого волнения, никакой дрожи. Она стояла, слегка прищурившись.

Генрих же чувствовал всё. Слишком много. Слишком остро. Её голос звучал в его голове последние пять дней. Её лицо мерещилось ему в каждом прохожем. А теперь она стояла перед ним настоящая, живая. У него побежали мурашки по спине.

Он медленно снял наушники. Провёл рукой по волосам. Повесил их на шею. Потом нервно провёл большим пальцем по дуге наушников — сам не замечая этого жеста.

— Эльвира, — тихо произнёс он.

Почему-то ласково. Почему-то почти нежно. Так, как никогда не произносил имён врагов.

Горло сжалось. Резко стало сухо во рту. Захотелось пить — как будто не пил целую неделю.

Мурашки пробежали по рукам, от плеч до самых пальцев.

Он сам испугался того, как прозвучало её имя.

Эльвира удивилась. Только на миг. Бровь чуть приподнялась — и всё.

— Привет! — сказала она легко, будто ничего не случилось. Будто того поцелуя не было вовсе.

Генрих открыл рот, но слова застряли в горле. Светофор пикал где-то рядом. Машины гудели. Он смотрел на неё и не узнавал — или, наоборот, узнавал слишком хорошо.

— Ты… — начал он и замолчал.

Эльвира чуть склонила голову набок, разглядывая его. Ветер снова шевельнул её волосы.

— Я? — переспросила она с вызовом.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он уже жёстче, пытаясь натянуть привычную маску врага. Но голос дрогнул.

Эльвира пожала плечами.

— Домой иду. А ты?

«Чё это он меня расспрашивать удумал? — мелькнуло у неё в голове. — Я не его жёнушка. Зануда».

Генрих не ответил. Внутри всё кипело. «Какого чёрта я вообще остановился? — злился он на себя. — Что за бред? Она просто вредная, капризная девчонка, которая делает всё, чтобы меня разозлить. Дурочка. А я стою и смотрю на неё, как дурак. Ничего она не значит. Враг. Просто враг. Так и должно быть. Но всё же… милая? О чём я думаю? Ох. Тупая, одним словом».

Он открыл рот, но слова застряли в горле.

— Слушай, — продолжила Эльвира, пряча телефон в карман, — если ты сейчас начнёшь очередную лекцию, пропусти. У меня нет настроения.

— Я не собирался…

— Ну и отлично, — сказала Эльвира. Потом добавила, глядя ему прямо в глаза: — А то твоё занудство меня просто убивает, честное слово.

И показала ему язык. Быстро, по-детски, в знак протеста. И слегка толкнула его в плечо — без злобы, скорее по привычке.

Генрих опешил. На секунду его привычная маска врага треснула, и на лице появилось что-то похожее на растерянность. А потом — усмешка.

— Серьёзно? Язык? Эльвира, тебе не пять лет.

— А тебе не сорок, чтобы всё время ныть, — парировала она.

— Ох, заткнись, — вдруг резко бросил Генрих. — Вечно ты со своими выкрутасами. Капризная девчонка.

Эльвира вкинула бровь, но промолчала.

Генрих покачал головой, но огонёк в глазах стал мягче.

— Ты невыносима.

— Взаимно, — бросила Эльвира и развернулась, чтобы уйти.

«И прекрасна, — добавил Генрих про себя. Потом мотнул головой, словно отгоняя наваждение. — Чёрт. Что за бред в моей голове?»

Но Генрих вдруг сказал:

— Постой.

«Зачем я это сказал? — пронеслось в голове у Генриха. — Вот дурень. Тело само не слушается. Что я ей теперь скажу? Что какой день не могу заснуть? Что она мне мерещится? Что ты со мной сделала, чертовка?»

Эльвира замерла. Остановилась. Медленно обернулась.

«Ну давай, скажи что-нибудь, — подумала она, глядя на него. — Или стой так весь вечер».

И только тогда она действительно его рассмотрела.

Белая футболка свободного кроя, мягкая ткань облегала широкие плечи. Белые льняные штаны чуть ниже колен, белые кроссовки на толстой подошве — всё лёгкое, летнее, идеально чистое. В одной руке телефон, в другой — бумажный стаканчик с латте. На шее висели большие чёрные наушники, которые он только что снял. Тёмные волосы, ещё влажные, небрежно зачёсаны назад, открывая лоб и скулы. А глаза — зелёные, глубокие — смотрели на неё серьёзно, без привычной насмешки.

— Чего? — спросила Эльвира без интереса.

«Ну и что он опять удумал? — мелькнуло у неё в голове. — Стоит, молчит. Язык проглотил?»

Генрих молчал. Долго. Потом выдохнул и тихо произнёс:

— Ничего. Забудь.

Он резко сжал стаканчик с латте — пластиковая крышка жалобно треснула. Капля кофе упала на его белую футболку, оставив маленькое коричневое пятно. Он даже не заметил.

«Дурак, — злился он на себя, уже делая первый шаг. — Идиот. Зачем вообще подошёл?»

Развернулся и пошёл прочь быстрым шагом, почти бегом.

Эльвира повернулась ему вслед. Смотрела, прищурив глаза, в полном недопонимании.

— И чё это с ним? — сказала она вслух.

В тот же момент в телефоне завибрировало — пришло сообщение. Эльвира замерла на секунду, потом опустила взгляд на экран. Кэти прислала какую-то смешную фотку с подписью: «Забыла у тебя спросить, это брать или нет?» А снизу ещё одно: «Ты где?»

Эльвира выдохнула, прикусила нижнюю губу и начала быстро печатать ответ, уже не глядя вслед Генриху. Пальцы зависли над экраном на секунду дольше, чем нужно.

Она начала писать: «Встретила Генриха. Он был странный...»

Пальцы зависли над кнопкой «отправить». Стереть или оставить?

Эльвира стёрла сообщение и написала: «Всё норм, скоро буду».

Но в голове всё равно крутилось: что, если бы она отправила? Что бы Кэти ответила? Что бы это изменило?

Ничего, — сказала она себе. — Ничего бы не изменило.

Мысль о нём всё равно осталась. Где-то на задворках сознания.

Эльвира захлопнула за собой дверь квартиры. Тишина. Дома никого не было — родители ещё на работе, брат у друзей.

Она бросила шоппер на стул, скинула кроссовки и уже направилась на кухню, как в кармане завибрировал телефон.

Не сообщение. Звонок.

На экране высветилось: «Мама».

— Алло? — ответила Эльвира, прислоняя телефон к уху.

— Привет, солнышко, — голос Ирины звучал бодро и даже как-то радостно. — Как дела? До дома дошла?

— Да, только что зашла. А что?

— У нас для тебя новости. Мы со Светланой всё обсудили. На следующей неделе, в субботу, едем на семейный пикник. Все вместе. На озеро, помнишь то место, где мы прошлым летом были?

Эльвира замерла.

— Куда-куда? Пикник? С кем?

— Как с кем? С нами и с семьёй Владимира. Генрих тоже будет, конечно. Ты же не против?

Эльвира открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но мама её опередила:

— Светлана говорит, Генрих очень ждёт этой поездки. Давно не собирались все вместе.

— Ждёт? — переспросила Эльвира с таким выражением, будто услышала что-то про инопланетян. — Он? Меня?

— Не тебя конкретно, а всех, — поправила Ирина. — В общем, готовься. В субботу, в десять утра, выезжаем. Всё, целую.

— Мам, подожди... — начала Эльвира, но в трубке уже раздались гудки. Длинные, монотонные. Потом тишина.

— Чёрт, — тихо сказала она.

Бросила телефон на кровать. И сама рухнула следом — лицом вниз, в подушку. Глухо, тяжело. Так, что пружины матраса жалобно скрипнули.

Пикник. Все вместе. Генрих.

Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Белый, с одной маленькой трещиной в углу. Как её жизнь — вроде целая, а трещина есть.

Эльвира провела рукой по лбу — от виска до виска, массирующими движениями, поднимая волосы вверх и откидывая их назад. Золотистые пряди послушно упали куда надо, открывая лицо.

— За что мне это всё? — тихо спросила она у потолка. — За что мне это наказание?

Помолчала. Потом добавила в пустоту:

— Да он скорее удавится, чем обрадуется.

В это же время Генрих сидел на скамейке в парке. Городской шум стихал, вокруг бегали дети, кто-то выгуливал собаку.

Он смотрел на пятно от кофе на своей белой футболке и думал о том, как оно туда попало. Достал из кармана джинсов салфетку, начал тереть — без толку. Пятно только расползалось, становясь больше. «Отлично, — подумал он. — Теперь ещё и это».

Он уже собирался плюнуть и засунуть салфетку обратно, как вдруг резко зазвонил телефон.

Генрих подпрыгнул на скамейке. Салфетка выпала из рук и улетела под ноги. Он растерянно огляделся, пытаясь понять, откуда звонок, потом вспомнил, что телефон в кармане джинсов. Начал шарить по карманам — сначала в одном, потом в другом, чуть не выронил стаканчик с латте.

Наконец нащупал, вытащил. На экране высветилось: «Мама».

Он нервно провёл пальцем по экрану, поднёс к уху.

— Алло? — голос звучал хрипло, и он сам это услышал. — Привет...

— Сынок, привет, — в голосе матери тоже звучала подозрительная радость.

— Ты где?

— В парке. Гуляю.

— Хорошо. У меня для тебя новость. На следующей неделе, в субботу, едем на пикник. Вся семья. С Андреем и Ириной. Эльвира тоже будет.

Генрих замер. Стаканчик в руке дрогнул.

— Чего? — переспросил он после долгой паузы.

— Пикник, Генрих. Семейный отдых. Ты же не забыл, как мы прошлым летом хорошо провели время?

— Это называется «хорошо провели время»? — пробормотал он себе под нос. В памяти сразу всплыла сцена у бассейна. Поцелуй. Её губы. Её взгляд.

— Что ты там бормочешь? — не расслышала Светлана.

— Ничего, — выдохнул Генрих. — Мам, а может, я не поеду? У меня дела.

— Какие дела? Ты свободен. Всё, мы договорились. В субботу в десять. Без опозданий.

И она положила трубку.

Генрих смотрел на погасший экран. Потом поднял голову к небу, где уже загорались первые звёзды.

Пикник, — подумал он. — С ней. На целый день».

Он представил: зелень, озеро, плед на траве. Родители с бокалами. И она — сидит напротив, смотрит своими карими глазами, и ветер снова бросает ей в лицо золотые пряди.

Милая.

Он мотнул головой, словно от удара.

Нет. Не милая. Капризная. Вредная. Невыносимая.

Но почему тогда сердце колотится?

Заткнись, — сказал он себе. — Просто заткнись.

Генрих встал со скамейки, с силой пнул пустой стаканчик с латте — тот отлетел в урну, но не попал, упал на асфальт и покатился.

— Чёрт, — выругался он вслух.

Не оборачиваясь, зашагал прочь. Наушники болтались на шее.

В конце концов, она добилась того, чего хотела. Он ненавидит её ещё сильнее. Разве не это было нужно?

Разве не это?

Голубь на карнизе всё ещё сидел. Смотрел вслед Генриху. Будто знал что-то, чего не знали они.

Конец главы 2