Враг Рима

Глава 1

Утро над Пантикапеем выдалось дымным. Ветер с пролива гнал на верхние террасы города тяжелый, тошнотворный запах — причудливый коктейль из горелого дерева, паленой смолы и жареной соленой рыбы.

Дела наши на Боспоре шли вполне успешно, хотя и с небольшим пиротехническим сопровождением.

Мятеж сатавков и портовых рабов, на который так щедро отслюнявил серебра толстяк Криспин, закончился, толком не начавшись. Когда тысяча тяжеловооруженных гоплитов и пятьсот всадников вошли в Пантикапей и окружили гавань, энтузиазм бунтовщиков как-то сразу угас. Одно дело — резать сонных купцов и жечь пакгаузы, и совсем другое — переть с кривыми ножами и баграми на сомкнутый ряд щитов и разящих из-за них копий. Мои парни вытеснили мятежную толпу обратно в порт, оставляя за собой устланные трупами улицы. Дальнейшей зачисткой занималась городская стража и фракийские наемники Перисада, компенсируя свой недавний страх излишней жестокостью.

В итоге, Пантикапей почти не пострадал. Если, конечно, не считать пары сгоревших складов у причалов да большой рыбозасолочной эргастерии, из-за которой теперь весь город благоухал, как забытая на плите сковородка. Издержки производства.

Зато политические дивиденды превзошли все ожидания.

Я прибыл в столицу Боспора на рассвете, и не теряя времени на переодевания и формальности, направился в царские покои акрополя.

Дворец встретил меня гулкой, настороженной тишиной. Стража расступалась, опуская копья, — за эту ночь все в Пантикапее усвоили, в чьих руках теперь находится реальная сила.

Перисад принял меня в малом тронном зале. Старый царь сидел в глубоком кедровом кресле, ссутулившись и глубоко укутавшись в тяжелый шерстяной плащ, несмотря на уже дававшую о себе знать утреннюю духоту. Ночной мятеж высосал из него остатки жизненных сил. Его лицо, освещенное неверным светом догорающих лампад, напоминало измятый, пожелтевший от времени пергамент.

Иллюзии рухнули. Всего за одну ночь старик осознал, насколько хрупка была его власть, построенная на компромиссах, и как тонка оказалась нить, на которой висела его собственная жизнь. Мальчишка, которого он вытащил из степной грязи и усадил по правую руку, пришел перерезать ему горло.

Перисад медленно поднял на меня выцветшие, воспаленные глаза. В них больше не было ни старческой хитринки, ни уязвленной гордости монарха. Только безмерная усталость.

— Ты был прав, Митридат, — проскрипел он надтреснутым голосом. — Волки не становятся собаками. Как их ни корми с серебра, они всё равно смотрят в лес... Позовите мне главного писца. И принесите большую царскую печать.

Никаких долгих прелюдий. Никаких умилостивительных жертвоприношений, гаданий по бараньей лопатке и совещаний с архонтами, о которых он твердил все последние дни, отчаянно затягивая принятие судьбоносного решения. Небольшого, но весьма кровавого бунта в собственном доме хватило, чтобы «слияние и поглощение» античного образца пошло без сучка и задоринки.

В зал бесшумной тенью скользнул архиграмматевс — худой, лысеющий грек, сжимающий в руках шкатулку красного дерева. Он установил рядом с троном складной столик, развернул свиток дорогого пергамента, с деревянным умбиликом на конце, и достал заточенный тростниковый калам.

В тишине зала раздался сухой, ритмичный скрип тростника по коже. Писец выводил витиеватые греческие буквы, рядом второй писец писал копию на восковой дощечке, чтобы отдать потом глашатаям для объявления вслух по всем городам и весям царства.

Голос Перисада, диктующего свою последнюю волю, звучал сухо и официально, словно зачитывал приговор самому себе:

«Диате́ка Перисада.

Царское завещание и усыновление.

Я, Перисад, басилевс Боспора и владыка множества племен, будучи в здравии и владея разумом, сим усыновляю Митридата Евпатора, сына Митридата Эвергета, басилевса Понта, и признаю́ его своим законным сыном и единственным наследником моего царства...»

Дальше было много «бла-бла-бла», про историю династии, волю богов, логику обстоятельств и т.д. и т.п. примерно на страницу формата А4, но меня больше интересовало окончание этого затянувшегося монолога. И оно последовало.

«Повелеваю советам городов, стратегам, войску и всему народу Боспора принести клятву нерушимой верности Митридату Евпатору сразу после моей смерти, дабы царство не вверглось в пучину смуты».

Писец замер, ожидая продолжения. Перисад тяжело вздохнул, высвободил из-под плаща дрожащую, унизанную перстнями руку и потянулся к каламу.

— Дальше я сам. Подай пурпур.

Слуга торопливо открыл драгоценную чернильницу с густой тушью, добытой из желез морской улитки. Пурпур — знак царской воли. Старый царь обмакнул перо и, низко склонившись над пергаментом, вывел своей рукой последние строки. Почерк его прыгал, но нажим был твердым:

«Покуда я жив, власть над Боспором принадлежит мне; по моей кончине царство без спора и дележа переходит к Митридату Евпатору.

Басилевс Боспора, Перисад, пятый из носивших это имя».

Далее вступил в дело царский ювелир. Острой трубкой он пробил в пергаменте пять аккуратных дырочек прямо под подписью Перисада, чтобы после никто не смог ничего самовольно дописать в текст завещания. Продел сквозь них шнур из красного шелка. Достал золотой цилиндрик с дыркой в боку и всунул в неё свободные концы шнура. После чего положил цилиндрик на небольшую наковальню, приставил царскую печать – стальной чекан с вырезанным бегущим грифоном на бойке и от души жмякнул по ней маленькой кувалдой. Мягкое золото сплющилось до толщины монеты, повторив на аверсе безупречный оттиск и намертво скрепив пурпурные нити. Теперь царский хрисовул был готов.

Документ свернули, засунули в лакированный футляр, перевязали таким же шнуром и запечатали восковой печатью, на которой Перисад оттиснул свой перстень и почтительно передали мне.

С этого утра я официально стал его усыновленным наследником и протектором Боспора. Власть над самым богатым куском Северного Причерноморья упала мне в руки — не окровавленная, добытая в тяжелой осаде, а абсолютно легитимная, юридически безупречная и тяжелая, как ларец с золотыми статерами.

Я бережно принял диатеку.

— Боспор не забудет твоей мудрости, папа, — произнес я, сознательно сделав акцент на последнем слове. Перисад в ответ лишь горько усмехнулся и прикрыл глаза.

* * *

Завершив формальности с подписанием диатеки, Перисад удалился, волоча за собой тяжелый пурпурный плащ и оставив мне тронный зал для дальнейших дел. Насколько я понял по его просветлевшему лицу и нетерпеливому жесту, брошенному главному виночерпию, старый царь собирался немедленно начать пьянствовать. И от души.

Ну, а где пьянство, там и льстивые собутыльники, и визгливые куртизанки, и звуки расстроенных кифар. Старик наконец-то сбросил с себя неподъемный груз ответственности за трещавшее по швам царство. Теперь он мог позволить себе просто бухать и отдыхать в безопасности, которую я ему гарантировал.

Ну что ж, я готов принять этот груз на свои плечи. Тем более, что вместе с грузом полагались и весьма приятные бонусы. Например, неограниченный доступ к боспорской нефти и напротив, ограничение этого доступа всем, кто мне не понравится. Да, римляне – это я о вас. До ближневосточной нефти вам пока не дотянуться, а других источников поблизости, увы, нет.

Часом позже стража с лязгом распахнула окованные бронзой двери, и в зал втолкнули Секста Публия Криспина.

Глава коллегии римских публиканов на Боспоре выглядел жалко и нелепо. Мои гвардейцы, ребята простые и не склонные к пиетету перед иностранными инвесторами, притащили его прямо с загородной виллы. Ему даже не дали переодеться: на римлянине была наспех накинутая туника из тончайшего египетского льна, заляпанная вином и каким-то соусом. На одной ноге болталась дорогая сандалия, вторая была босой и перепачканной в уличной грязи.

Толстяк обильно потел, тяжело дышал, словно выброшенная на берег белуга, и нервно озирался по сторонам. Он явно не понимал (или делал вид), почему его, важного гражданина Рима и держателя долговых расписок половины местной знати, волокут под конвоем, как дешевого воришку.

Увидев меня, вальяжно развалившегося в кресле Перисада, Криспин всё понял, но попытался принять горделивую позу, правда из-за одышки это вышло скверно.

— Благородный Митридат... — начал он, пытаясь изобразить праведное возмущение, хотя голос предательски дрожал.

— Я-то благородный, – перебил я его, – А ты вот, не очень. Изволишь заниматься грязными делишками на чужой территории?

От страха он принялся дерзить:

— Это поклеп и неслыханный произвол! Мое имущество опечатано... Мои рабы избиты... Я требую легата! Кто ты вообще такой? Ты не у себя в Понте, чтобы распоряжаться в Пантикапее! Я свободный римлянин, и царь Перисад знаком со мной лично! Он не потерпит...

— Твой легат отбыл в неизвестном направлении, прихватив с собой лишь собственную задницу. Тебе ли этого не знать, Секст Публий? — мягко, но веско оборвал я его излияния. — А что до старика Перисада... Вот, почитай на досуге.

Я взял со стола копию диатеки, переписанную на покрытую воском дощечку, и небрежно швырнул ее по мраморному полу. Дощечка с сухим стуком доехала до босых пальцев Криспина.

— Это текст декрета, который глашатаи прямо сейчас орут на всех перекрестках Боспора.

Римлянин, кряхтя нагнулся, подобрал табличку и пробежал глазами по выцарапанным греческим буквам. По мере чтения остатки спеси слетали с него, как шелуха с луковицы. Он понурился, губы беззвучно зашевелились. Крыть было нечем — Боспор юридически ушел под мою руку.

— А что до твоего имущества, Секст Публий... — я сцепил пальцы в замок и посмотрел на него взглядом сочувствующего палача. — Видишь ли, финансирование государственного переворота, вооружение толпы и попытка организовать убийство царя Боспора — это очень серьезное преступление.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как расширяются его поросячьи глазки.

— В этих диких краях за такое обычно карают смертью. Причем весьма затейливым образом. Например, сажанием на тупой, неотесанный кол. Или, что еще хуже, — запеканием заживо в бронзовом быке. Слышал о таком местном аттракционе? Говорят, крики поджариваемого внутри человека, проходя через специальные трубы в пасти быка, звучат как нежный рев животного. Эстеты, что с них взять.

Криспин побледнел так стремительно, что цвет его лица стал сливаться с белизной испорченной туники. Тройной подбородок мелко, противно затрясся, а по лысине покатились крупные капли холодного пота.

— Это поклеп варвара! Гнусная ложь! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Этот скифский ублюдок Савмак оговаривает меня, чтобы спасти свою шкуру! – тут он осекся, поняв, что брякнул лишнее.

— Разве я что-то говорил про Савмака? – удивился я.

— Не, но…

— Что, но?

— Разве не он возглавлял заговор?

— Конечно же – нет, он слишком прост для этого, обычный скифский паренек, что с него взять. Но раз не он, значит, кто-то другой. Кто бы это мог быть? Может быть вы, со своим легатом и организовали? Вы же римляне мастера на такие проделки. Вот недавно другой ваш легат Марк Север организовал мятеж у нас в Понте и у него почти получилось. А когда все-таки не получилось, он сбежал, так же, как и Луций Лентул, бросив своих подельников на произвол судьбы. Знаешь, что с ними случилось? Да не тряси ты щеками. Самое смешное, то, что вы хотели предотвратить, вы, наоборот, ускорили. И вот я перед тобой – законный сын и наследник басилевса Боспора.

— Я гражданин Рима, меня может судить только римский суд, – опять завелся Криспин. – Сенат покарает вас!

— За кого? За тебя? Может быть, ты представитель Сената? Нет, ты жулик и проходимец, каких поискать! Ты годами обворовывал свой любимый Рим, недаром, тебя оттуда выперли. Хотя… у вас, наверно, там все такие. Впрочем, мы заболтались. Доказательств твоей вины достаточно, чтобы местный суд, состоящий из старых друзей Перисада, которых ты годами душил грабительскими процентами, с огромным удовольствием поверил им. И тогда тебя, благородный римский гражданин, торжественно посадят на тот самый кол прямо на агоре... или начнут собирать дрова для бронзового быка.

Толстяк осел, словно из проткнутого бурдюка выпустили воздух. Ноги его не держали, и он рухнул на колени прямо на холодный мрамор, судорожно хватая ртом воздух.

— Но я не варвар, Криспин. Я человек цивилизованный, с широким кругозором, — я милостиво улыбнулся, глядя на эту жалкую кучу плоти. — Я не буду тебя наказывать, пытать или жарить. Зачем? Жизнь — это бесценный дар богов, и не мне ее отнимать.

Римлянин поднял на меня глаза, в которых блеснула безумная надежда.

— Поэтому, я просто конфискую всё твое имущество. Полностью. Виллы с виноградниками, склады в порту, корабли на рейде, наличность в сундуках и даже те чудесные статуи, что стоят у тебя в атриуме, — всё это переходит в казну Боспора и Понта. Считай это справедливой компенсацией за моральный ущерб правящей династии и, скажем, за восстановление сгоревшей ночью рыбозасолочной фабрики. А самого тебя, в чем мать родила... ну, или в чем стража притащила, я высылаю из Пантикапея навсегда.

— Конфискация?! Всего?! — Криспин схватился обеими руками за сердце, словно в него вонзили кинжал. Для прожженного дельца потерять капиталы было непереносимо. — Но я же буду нищим! У меня нет ни обола! Как я доберусь до дома?!

— Считай это внезапным духовным очищением, — иронично заметил я, поднимаясь с кресла. — Философы-стоики утверждают, что богатство лишь отягощает душу. Боги любят аскетов, Секст Публий. Привыкай к легкой жизни.

Я брезгливо махнул рукой страже, застывшей у дверей.

— Поднимите этого просветленного господина и помогите ему добраться до порта. Посадите его на первый же попутный корабль, идущий до Эфеса или Пергама. Да, и вот еще что... — я бросил гвардейцу золотую монету. — Билет в один конец, оплатите из моих личных средств. Я, в отличие от Рима, не крохобор.

Дождавшись, пока воющего римлянина вытолкают за дверь, я сказал секретарю.

— Выпускай глашатаев на улицы. Всем римским дельцам, публиканам и ростовщикам — два дня на сборы. Их движимое и недвижимое имущество отписывается в казну. С собой разрешается взять лишь то, что смогут унести на себе. Кто не успеет сесть на корабль, станет вне закона и пусть сам разбирается со своими рабами, должниками и прочими заинтересованными лицами.

* * *

Оставшись один, я подошел к окну и посмотрел на расстилающийся внизу город. Пантикапей приходил в себя. Дым от пожарищ в порту еще тянулся к сизому утреннему небу, но на улицах уже было спокойно. Боспор стал моим. Римская финансовая удавка, душившая пролив, была разрублена одним ударом. Казна, пополненная золотом Криспина и его присных, тяжелела прямо на глазах, обещая новые возможности.

Ну что ж, займемся главным виновником торжества.

Я вернулся к массивному трону Перисада. Откинулся на высокую резную спинку, закинул ногу на ногу и кивнул секретарю.

Савмака ввели, точнее, втолкнули в зал так, что он едва удержался на ногах. Парня изрядно помяли при задержании. Дорогой доспех, предмет его гордости и золотую гривну с шеи, с него содрали еще ночью мародеры из числа фракийцев — тут уж не уследишь, трофеи есть трофеи. Сейчас на нем оставалась лишь изодранная нижняя туника, пропитанная грязью и потом. Под скулой наливался великолепный, иссиня-черный кровоподтек, а разбитая губа запеклась темной коркой.

Тяжелые железные кандалы звякали на руках и ногах при каждом шаге, но голову степной царевич упрямо держал высоко. Зыркал из-под слипшихся прядей волос, как затравленный, но не сломленный барс, готовый броситься на рогатину.

Я сидел молча, лениво перебирая пальцами гладкие бусины четок из бактрийского лазурита. Тишина в просторном зале давила, заставляя пленника нервничать.

— Ну здравствуй, принц полуночный, — наконец нарушил я тишину. — Как тебе понравилась ночная прогулка по Пантикапею, особенно её завершение? Говорят, опыт неудачных путчей необычайно полезен от излишних амбиций. Помогает проветрить голову.

Савмак дернул щекой и с вызовом сплюнул кровавую слюну прямо на драгоценный мозаичный пол.

— Руби голову, понтиец, — глухо прорычал он. — Выиграл — так празднуй. К чему эти разговоры? Хочешь насладиться моим страхом? Не дождешься.

— Рубить голову — это так скучно, Савмак, — я вздохнул с искренним разочарованием. — И, главное, так нерационально. Вжик — и всё. Мгновение боли, и ты уже на небесах, в чертогах своих варварских предков, пируешь с ними за одним столом! Где же тут наказание?

Я перестал перебирать четки и подался вперед, вперив в него тяжелый взгляд.

— А ведь есть много затейливых способов расставания с жизнью, при которых смерть будет казаться тебе величайшим, недостижимым избавлением... Ты храбрый воин, не спорю. Но если тебя распять на кресте, как это делают твои друзья римляне, ты будешь умирать на площади много дней, под палящим солнцем, моля о глотке воды, а вороны выклюют тебе глаза, не дожидаясь смерти. Так ли ты хотел закончить свою жизнь, герой?

Лицо скифа побледнело. Даже сквозь густой коричневый загар и слой грязи было видно, как отхлынула кровь от его щек. Храбрость в бою — это одно, а медленная, позорная агония — совсем другое.

— Что ты хочешь от меня? — выдавил он, тяжело сглотнув.

— Чего я хочу? Давай подумаем вместе... — я задумчиво постучал пальцем по подлокотнику. — Я ведь знаю, что не сам ты эту кашу заварил. У тебя в голове сплошная степь, ветер да звон клинков. Для таких многоходовок с ночным подкупом стражи и синхронным бунтом рабов в порту нужны совсем другие мозги. Хитрые и изворотливые. Римские.

Савмак дернулся так резко, что цепи глухо и тревожно звякнули в тишине зала.

— С чего ты взял? — буркнул он, но в глазах мелькнула явная неуверенность.

— Тебе ли не знать, что Митра отметил меня. Ты ведь присутствовал при этом. С тех пор, он периодически вкладывает мне в голову частичку своей божественной мудрости. Так что враждовать со мной весьма опасно, и твои друзья-римляне скоро в этом убедятся. Кстати, они уплыли, бросив тебя расхлебывать это дерьмо в одиночку, — жестко припечатал я. — Но не в этом суть. Ты хотел стать героем, Савмак? Хотел славы и крови?

Он вскинул голову.

— Ты их получишь. Не сомневайся! Но не в царском венце и не в мягкой постели. Я сохраню тебе жизнь. Пока.

Его глаза расширились от изумления. Он явно готовился к смерти и не понимал, к чему клонит этот странный понтиец.

— Я формирую новый отряд. Отряд тех, кто всегда будет идти в бой первыми, — чеканя слова, словно вбивая гвозди, произнес я. — Туда войдут твои выжившие дружки-мятежники, пленные пираты, которых мы выловим, и самый отмороженный сброд, которому давно место на кресте. И ты будешь ими командовать.

Савмак слушал, приоткрыв разбитые губы.

— Оружие и доспехи — за ваш счет. Добудете в бою, если сумеете. В следующей нашей кампании вы пойдете первыми на самые крепкие и высокие стены, в самый ад. Выживешь в этой мясорубке — получишь свободу, золото и большие возможности. Попытаешься сбежать или поднять мятеж... — я криво усмехнулся, — даже говорить не хочется, что с тобой будет. Бежать там будет некуда. Только в море. Так что выбирай прямо сейчас: топор палача сегодня или призрачный шанс выжить завтра?

Скиф стоял, тяжело дыша. Грудь его вздымалась. Понятие «штрафбат» в этом времени еще не изобрели, но саму суть искупления кровью варвар усвоил мгновенно. Это был шанс сражаться и выжить с мечом в руке, а не дергаться на кресте под хохот толпы.

Он посмотрел на свои закованные руки, потом на меня.

— Я поведу твоих смертников, царь, — хрипло ответил он. И впервые, пусть и неохотно, склонил голову в знак повиновения.

— Не торопись, — я холодно усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. — Даже эту милость еще надо заслужить!

Савмак вскинул голову. Непонимающе нахмурил брови.

— Сейчас объясню, как, – я подался вперед и негромко, но четко изложил скифскому царевичу свой план. Короткий и жестокий для тех, кто думал, что можно безнаказанно гадить в моем царстве.

— В конце концов, ведь римлянин втравил тебя в эти… неприятности, а сам преспокойно отбыл в сторону Родоса, — закончил я мысль, глядя в его потемневшие глаза. — Я конечно, ощипал ему перышки, но не сомневаюсь, что припрятанного золота у него еще — как навоза за конюшней. Разве это справедливо, ты стоишь здесь, в цепях и в крови, ожидая лютой смерти, а он в белоснежной тоге попивает вино на палубе, плывя к сладкой жизни?

Савмак слушал меня с каменным лицом, но я видел, как раздуваются его ноздри и сжимаются кулаки, желваки играют на скулах.

Злится, скифская морда. А как он хотел? Отвечать надо за свои дела. Как говорили в моем времени: по мощам и елей.

— Так что скажешь? – поторопил я его. – Согласен?

— А у меня есть выбор?

— Хорошего – нет. Поэтому выбирать придется только между плохим и очень плохим.

— Согласен, — процедил скиф. В его голосе зазвучала та самая звериная, первобытная ярость, которая мне и была нужна.

— Так и думал, что мы договоримся. Уведите его. И снимите кандалы, — махнул я страже.

Когда за Савмаком закрылась дверь, я позволил себе легкую, удовлетворенную улыбку. Надо же, думал, придется ломать его дольше. Оказалось — всё гораздо проще. Степной волк получил команду «фас» и побежал отрабатывать свое право на жизнь.

* * *

Пузатый торговый корабль — тяжелый, глубоко сидящий в воде холкос — с грузом боспорского зерна и соленой рыбы неторопливо бороздил прибрежные воды Эвксинского Понта. Судно из Пантикапея шло каботажем, прижимаясь к берегу, курсом на Трапезунт, чтобы оттуда перевалить к Гераклее и далее, спасительными эгейскими водами, добраться до Эфеса.

Стоял тот самый мертвящий полуденный зной, когда море кажется не водой, а расплавленным свинцом. Бодрый утренний ветерок, еще недавно туго надувавший единственный прямоугольный парус, заметно скис. Кибернеты на корме лениво, обливаясь потом, ворочали тяжелыми рулевыми веслами, стараясь удержать неповоротливую лохань на курсе.

На носу, у самого акростоля, стоял проревс — впередсмотрящий. Вернее, он должен был стоять и зорко глядеть вдаль, высматривая мели, топляки или, не дай боги, пиратские паруса. Но море сверкало нестерпимо, утомляя глаза, жара плавила мозги, и беднягу неудержимо клонило в сон. Он то и дело клевал носом, наваливаясь грудью на высокий борт.

— Эй ты, сонная ворона! — хрипло гаркнул с кормы навклер — он же капитан и владелец судна, тучный грек с обветренным до черноты лицом. — Или ты хочешь гибели моего корабля?! Не спи, грязный пес, чтоб тебя эринии сожрали живьем!

Проревс, будучи вольноотпущенником (что на деле означало "почти раб, но без гарантированной пайки"), выглядел существом забитым и жалким. Услыхав грозный окрик хозяина, он испуганно встрепенулся, подавился слюной, гулко прокашлялся и изо всех сил вытаращил покрасневшие глаза, делая вид, что бдит за горизонтом лучше самого Аргуса.

А чуть дальше от носа, на верхней палубе, разворачивалась драма совсем иного рода.

Там, под натянутым полосатым тентом, изнывая от жары, морской болезни и собственной желчи, сидели пассажиры корабля. Злополучные римские публиканы, менялы и ростовщики, с позором изгнанные Митридатом из Пантикапея. И главным среди них, центром этого унылого собрания, был Секст Публий Криспин.

Зрелище они представляли собой поистине гротескное. Все они — за исключением самого Криспина, которого стражники запихнули на корабль в чем он был — выглядели как ходячие ювелирные лавки.

Коварный понтийский деспот в своем "милосердии" позволил им забрать с собой лишь то богатство, которое каждый из этих бедолаг мог физически унести на себе. Жадность, как известно, сильнее гравитации. Поэтому почтенные римские граждане, пыхтя и обливаясь потом, надели на себя всё самое ценное, что имелось в хозяйстве.

Они сидели, ссутулившись под тяжестью десятков золотых цепей, браслетов, перетягивающих пухлые предплечья, и перстней, надетых на каждый палец. Они были увешаны золотом подобно восточным царицам или шлюхам высшего разбора. К их поясам были намертво привязаны туго набитые кошели, оттягивающие туники вниз. В этой нелепой броне из драгоценных металлов они прели на жаре, не смея снять ни одной безделушки, опасаясь, что алчные матросы-греки с вороватыми рожами немедленно ее прикарманят.

Римляне уже устали ругать понтийского и боспорского басилевсов. Они уже истощили свой словарный запас, кляня "варварское вероломство" и "неслыханный произвол". Они уже пятый раз за день вслух составляли коллективное письмо с жалобой римскому Сенату, обещая обрушить на Понт и Боспор легионы Республики.

Но легионы были далеко, а воняющая битумом палуба холкоса — вот она, прямо под ними.

Кто-то из публиканов спал, тяжело похрапывая и пуская слюну на золотые мониста. Кто-то вяло, вполголоса переговаривался с соседом, подсчитывая убытки от оставленных на Боспоре складов и невыплаченных процентов. Кто-то остервенело грыз твердое, как подошва калиги, вяленое мясо, обильно запивая его теплым вином из деревянной баклаги.

А впереди было еще столько дней пути. Столько дней тошноты, качки, рыбной вони и страха перед штормами и пиратами.

— Проклятье на голову этого выскочки Митридата... — в очередной раз прохрипел Криспин, утирая пот с лысины грязным краем туники. — Рим ему этого не простит. Клянусь Юпитером – я всё для этого сделаю!

Молодой матрос, стоявший у борта, вдруг вытянул руку в сторону моря, и истошно закричал:

— Глядите!.. Корабль!

Все на палубе разом повернули головы. Десятки взоров, щурясь от яркого света, вопрошающе устремились в морскую даль.

Там, прямо по их кильватеру, покачиваясь на волнах, стремительно приближалось парусное судно. Либурна. Ее единственная мачта и большой парус вспыхивали золотом в лучах солнца, начинающего склоняться к западу. Два ряда весел синхронно и зло ударяли по воде, взбивая пену, — корабль шел на перехват, выжимая из гребцов все соки. Люди на палубе издали казались совсем маленькими, но среди них то и дело ярко вспыхивали солнечные отблески — несомненный признак начищенных шлемов и обнаженного оружия.

Проревс на носу, как выяснилось, мирно спал, положив под голову грязное ведро для мытья палубы. Лишь когда кибернет с кормы застучал деревянной колотушкой, подавая сигнал тревоги, матросы забегали по палубе стуча босыми пятками.

Зазвенело оружие. Из трюма, как сонные мухи, выбирались пельтасты охраны. Их было всего пятеро, они громко зевали, терли глаза и на ходу, путаясь в застежках, пытались стянуть ремни кожаных панцирей. Римские пассажиры благоразумно попятились к задней рубке, сбившись в кучу, чтобы в случае чего вовремя спрятаться за досками от пиратских стрел.

Когда растолкали навклера, он долго пучил заплывшие глаза, не в силах понять, почему его корабль вдруг стал объектом чьего-то пристального внимания.

А судно тем временем приближалось. Теперь было отчетливо видно, что это хищный, узкий военный баркас. На его носовой площадке стоял высокий, широкоплечий человек в красном плаще и остроконечной степной шапке-башлыке. Он прикрывал глаза ладонью, оценивая дистанцию. Позади него застыли воины, щетинившиеся копьями.

— Это не пираты, — равнодушно констатировал проревс, который успел проснуться и теперь широко зевал, демонстрируя гнилые зубы. — Это боспорская либурна. Царские люди.

Еще через полчаса преследующее судно приблизилось вплотную, почти касаясь веслами бортов неповоротливого холкоса.

— Именем царя Перисада! — гулко крикнул воин в красном плаще с бака либурны. — Спустить паруса! Лечь в дрейф для досмотра!

— Что ты делаешь?! — взвизгнул Секст Публий Криспин, кидаясь к навклеру, который уже махнул матросам, приказывая опустить снасти. — Ты слепой?! Они не те, за кого себя выдают! Не смей останавливаться!

— Чего тебе надо, римлянин? — брезгливо отмахнулся толстый капитан, отталкивая ростовщика. — Я не собираюсь из-за твоих истерик ссориться с боспорцами! Мне в их портах еще работать. Если хотят досмотреть — пусть смотрят. У меня товар честный.

Парус со свистом опал. Корабли сблизились с глухим деревянным стуком. На борт торгового судна, звеня железом, перемахнули десять воинов.

Высокий предводитель в скифской шапке шагнул вперед. Он сдвинул башлык на затылок и плотоядно улыбнулся Криспину разбитыми губами.

Римлянина затрясло. Взгляд его заметался, по ногам потекло теплое — от животного, парализующего страха бывший вершитель судеб Боспора банально обмочился.

— Савмак... — выдохнул он.

— Это убийцы! — заорал Секст Публий дурным, срывающимся голосом, пытаясь отступить за спины своих товарищей.

Но он тут же получил исчерпывающее подтверждение своих слов. Савмак не стал тратить время на разговоры. Мгновенно приблизившись, он сделал быстрый выпад, и его акинак с влажным хрустом вошел римлянину прямо в толстую, лоснящуюся шею.

Криспин захрипел, пуская кровавые пузыри, и тяжело рухнул на палубу. Он засучил толстыми ногами, цепляясь пухлыми пальцами за собственное горло, из которого толчками била горячая алая кровь, заливая доски.

Пельтасты охраны дернулись было к мечам, но замерли, увидев нацеленные на них копья абордажной команды.

— Стоять! Бояться! — рявкнул Савмак, выдергивая окровавленный клинок и обводя безумным взглядом застывших в ужасе людей. — Дернетесь — всех порежем и скормим рыбам! Нам нужны только римляне. Вернее, их неправедно нажитые богатства.

Скифские воины деловито, без суеты, подошли к трясущимся публиканам. Те даже не пытались сопротивляться. С них срывали золотые цепи, стаскивали с пальцев перстни, срезали ножами туго набитые кошели с поясов. Никто не проронил ни звука, лишь слышалось тяжелое дыхание да предсмертный хрип Криспина, который всё никак не мог испустить дух в луже собственной крови и мочи.

— Заберем свое, и можете плыть, — процедил Савмак, брезгливо вытирая лезвие меча о тогу одного из менял. — Передавайте Сенату и римскому народу, будь он проклят, пламенный привет от меня, Савмака сына Скилура!

Через полчаса боспорская либурна отвалила от борта и, резко набирая ход, ушла в сторону золотеющего заката, а холкос, вновь подняв парус, неуклюже поплыл дальше.

На палубе торгового судна стояла мертвая тишина. Обобранные до нитки, лишенные своего лощеного величия римские граждане жались в кучку, словно овцы в грозу, с ужасом глядя на остывающее тело того, кто еще утром обещал им защиту Республики.

Глава 2

Обратный путь через Понт Эвксинский дался легко, словно сам Посейдон решил расстелить перед моим флотом синюю ковровую дорожку. Ветер туго полнил пузатые красные паруса, ласково плескались волны о борт корабля, а соленые брызги освежали лицо.

Я стоял на носу «Лаодики», опираясь на резной фальшборт, и смотрел вперед, туда, где вскоре должны были показаться горы Понта. Представлял восторг встречающих и внутри меня разливалось теплое, густое чувство выполненного долга. Это была не просто радость полководца, выигравшего кампанию, а расчетливая гордость социального инженера, который оптимизировал кривой механизм истории.

В «оригинальной» временной линии, которую я изучал по книгам, мой предшественник потратил на этот крымский узел целых три года. Три года бесконечных перебросок войск, осад, мятежей и потери ресурсов! Я же, отсекая лишнее и действуя на опережение, свернул шею скифской угрозе и боспорскому сепаратизму за один неполный год. Как сказали бы в моем прошлом времени — перевыполнил план пятилетки досрочно.

Впрочем, расслабляться рано. Скифы притихли, но степь велика, и недобитых братьев Палака там шастает еще предостаточно. Поэтому уводить всю армию было бы верхом идиотизма.

Диофанта я оставил зимовать на полуострове. Дал ему четкий приказ: держать северные рубежи и выбивать из варваров дурь при малейшем шевелении. С ним остались две тысячи тяжелых гоплитов и, что самое главное, конница. Без хорошей кавалерии в степи делать нечего.

Своей зимней ставкой мой стратег-автократор выбрал Керкинитиду — уютный портовый городок на западном побережье. И тут старый служака решил проявить чудеса придворной лести. Буквально перед самым моим отплытием он прислал мне папирус с почтительнейшей просьбой: дозволить переименовать очищенный от варваров полис в честь своего царя-спасителя.

Так на карте античного мира появилась Евпатория.

Когда я читал этот рапорт, хохотал, вызывая немалое удивление у окружающих. Опередить с переименованием матушку Екатерину Великую и князя Потемкина почти на две тысячи лет! Вот это я понимаю — альтернативная история в действии. В общем, прогиб был засчитан и дал милостивое соизволение.

Впрочем, не все радовались этому переименованию. «Отцы города» из Херсонеса, провожавшие меня, кривили лица так, будто нажевались кислых дичков. Керкинитида исторически была их колонией, которую они отжали у ионийских греков еще в четвертом веке и благополучно продули скифам несколько лет назад. И теперь, когда понтийские мечи вернули город в «лоно эллинской цивилизации», херсонеситы наивно надеялись получить его обратно. Бесплатно. На блюдечке.

«Ага, сейчас. Разбежался, — вежливо, но непреклонно ответил я их делегации. – А может вы хотите возместить мне стоимость заморской экспедиции, каких-то пару тысяч талантов серебра?» Я малость преувеличил сумму для доходчивости. Херсонесские архонты поскрипели зубами, но возражать не посмели. Политическая арифметика быстро остудила их жадность. После многолетнего бодания со скифами у них и одной тысячи талантов не было. С утратой колонии пришлось смириться, благо, добрый царь вернул им Калос Лимен, Прекрасную гавань.

К тому же, хитрые торгаши быстро сообразили: пусть уж лучше полуторатысячный гарнизон суровых, вечно голодных и охочих до женского пола наемников Диофанта квартирует там, в Евпатории-Керкинитиде, на самообеспечении, чем будет всю долгую зиму топтаться на узких улочках самого Херсонеса, объедая их склады и щупая их дочерей и жен.

Так что разошлись мы к обоюдному удовольствию. Херсонес получил безопасность от скифов, а я — плацдарм в Крыму, лояльного полководца и город своего имени.

* * *

До зимних штормов и закрытия навигации у Диофанта оставалась еще уйма дел на северном направлении. Слава о разгроме Палака и спасении Херсонеса разлетелась по берегам Понта Эвксинского быстрее, чем крики чаек. И первой на этот звон победных мечей отреагировала Ольвия.

Этот древний греческий полис, стоящий у устья великого Борисфена, переживал худшую пору своей долгой жизни. Степь давила на него безжалостно. Если херсонеситов терроризировали крымские тавроскифы, то ольвиополиты страдали от более жесткого контингента — кочевых сарматов и тех же самых недобитых материковых скифов, которые брали дань, грабили хору и чувствовали себя у ворот города как у себя дома.

Вдохновившись примером избавленного от варваров Херсонеса, отцы Ольвии прислали слезное посольство с мольбой о понтийской защите.

Брать под крыло еще один проблемный полис? В другой ситуации я бы трижды подумал. Но устье Борисфена — это стратегический торговый узел, прямой выход вглубь варварских земель. Мёд, воск, кожи, меха. Янтарь, наконец. Отдавать его на растерзание степнякам было бы расточительством.

Поэтому Диофант получил приказ: загрузить десяток кораблей самыми представительными, закованными в бронзу гоплитами и сплавать в Ольвию. Не воевать — демонстрировать флаг. Воевать всегда успеется, а пока задача ставилась четкая: выяснить диспозицию, оценить реальную угрозу от местных вождей варваров, прикинуть толщину городских стен и, самое главное, подготовить почву для союзного договора. Разумеется, на условиях, максимально выгодных для Синопы. Ольвия должна понять: понтийский зонтик безопасности оплачивать придется не только данью, но и полной политической лояльностью.

Но и на этом миссия Диофанта не заканчивалась.

Глядя на карту Черного моря перед самым отплытием, я прочертил пальцем линию от Ольвии дальше на запад и юг. Вдоль Фракийского побережья.

— Как закончишь дела на Борисфене, — сказал я стратегу, — не спеши возвращаться в Тавриду. Пройди с эскадрой вдоль западного берега Эвксиниды. Томы, Одесс, Истрия, Аполлония.

Диофант, слегка нахмурился, пытаясь уловить геополитический замысел.

— Хочешь припугнуть фракийцев, государь?

— Хочу навести мосты, — поправил я его. — Тамошние греческие полисы живут как на пороховой бочке. С одной стороны их жмут дикие фракийские племена — геты, бастарны. С другой — из Македонии всё настойчивее тянет свои щупальца Рим. Мне нужно, чтобы ты разузнал, как там обстоят дела. Кто дышит в затылок местным архонтам? Кого они боятся больше: варваров или римских легионов?

Я похлопал стратега по плечу.

— Просто проплыви мимо. Зайди в порты, пополни запасы воды и вина. Поговори с архонтами, пока твои солдаты погуляют по рынкам звеня монетами. Пусть эллины Запада увидят понтийские паруса и поймут: на востоке появилась сила, способная защитить их лучше, чем далекий и жадный Сенат. Будь вежлив, щедр, но грозен. Слушай, запоминай и составляй списки тех, с кем можно будет вести дела, когда придет время.

Диофант, старый лис, всё понял без лишних объяснений. Подчинение Таврики было лишь первым шагом. Мы начали прощупывать берега будущей империи Митридата, медленно, но верно замыкая кольцо вокруг всего Эвксинского Понта.

* * *

Ну что ж, теперь пришло время заняться восточным берегом. А именно — Колхидой.

Страна легендарного Золотого руна манила меня отнюдь не мифами об аргонавтах. Для человека моего склада ума «золотое руно» — это густые мачтовые леса, богатейшие залежи железной руды, меди и контроль над торговыми путями через Кавказ. Стояла середина августа — македонский месяц Горпией. По меркам античной логистики у меня оставалось еще полтора-два месяца до начала осенних штормов, чтобы организовать туда полноценную военную экспедицию и принудить местных князьков-скептухов к «взаимовыгодному» союзу.

Ресурсы для этого имелись. Со мной из Тавриды возвращался крепкий ударный кулак: три тысячи обстрелянных, понюхавших пороху (в прямом смысле слова) гоплитов. А главное — тысяча легкой скифской конницы.

Да, без конницы в чужих землях ловить нечего, и эту тысячу мне по нашему договору весьма «любезно» предоставили новоиспеченные союзники — князья Садмак и Фарзой. Вчерашние враги, чьи стрелы еще недавно стучали по нашим щитам, теперь плыли со мной на одних кораблях. Зрелище, доложу я вам, было уморительное. Свирепые степные волки на палубах транспортных барж-иппагогов вели себя тише воды, ниже травы. Они страдали от морской болезни, зеленели, молились своим степным богам и с ужасом косились на бездонную синеву за бортом. Их кони, с заткнутыми ветошью ушами, нервно храпели в стойлах. Греческие гоплиты посматривали на новых «братьев по оружию» с высокомерной усмешкой, но не задирались — дисциплина работала.

Но главным, самым ценным моим грузом была не конница.

Вместе с войском в Синопу плыл целый «детский сад» — стайка из полусотни парней и девчонок. Это были дети тех самых Садмака, Фарзоя и отпрыски других сколотских князей, пожелавших присоединиться к нашему пакту.

Официально они именовались «почетными гостями царя», едущими ко двору для постижения эллинских наук и приобщения к цивилизации. Неофициально — это был железобетонный страховой полис. Заложники. Гарантия того, что в трудный момент скифские папаши не вспомнят о своей кочевой вольнице и не ударят мне в спину.

Я стоял на корме и наблюдал за этой пестрой компанией, которую вывели на палубу подышать свежим воздухом.

Они сбились в кучу, словно стайка перепелов, завидевшая тень ястреба. Мальчишки в расшитых кожаных куртках и штанах, с еще не стриженными детскими косицами, исподлобья зыркали по сторонам. Девчонки, закутанные в пестрые шерстяные платки, испуганно цеплялись за братьев. На шеях и запястьях многих тускло поблескивало тяжелое, грубой ковки степное золото — гривны и браслеты с оскаленными мордами барсов и грифонов. От них несмотря на путешествие по морю, всё еще пахло дымом костров, кумысом и невыделанной кожей.

В их глазах читался первобытный страх. Наверняка няньки рассказывали им на ночь сказки о кровожадном понтийском царе-колдуне, который завтракает младенцами, а глазами мечет молнии.

Я подозвал Гая.

— Посмотри на них, друг мой, — я кивнул на стайку заложников. — Кого ты видишь? Маленьких дикарей?

— Вижу волчат, государь, — хмуро отозвался Гай. — Вырастут — будут кусаться.

— Ошибаешься, — я усмехнулся. — Перед тобой будущие лохаги моей армии – преданные командиры конницы и красивые здоровые жены для понтийских аристократов.

Гай удивленно вскинул бровь, явно не успевая за полетом моей политической мысли.

— Мы привезем их в Синопу, отмоем, снимем эти вонючие шкуры, оденем в тонкий лен и шелк. Дадим им лучших учителей. Они будут читать Гомера и Платона. Мальчишки станут тренироваться плечом к плечу с гетайрами. Девочки войдут в свиту моих сестер. Поверь, Гай, пройдет всего пара лет, и они забудут вкус свежей конской крови, начнут брезгливо морщить носы от запаха немытой овчины.

Я перевел взгляд на береговую линию Понта, уже прорисовывающуюся на юге сизой полоской.

— Когда придет время возвращаться в степь, они будут бóльшими эллинами, чем мы с тобой. И верность они сохранят не своим диким отцам, а тому, кто подарил им этот новый, сияющий мир. Мне. Это, Гай, называется «мягкая сила». И поверь, она привязывает к трону крепче и надежней любых цепей.

— Дай-то боги, — проворчал гиппарх, явно предпочитающий силу твердую и остро заточенную. — Но пока нам нужно высадить их в Синопе, пополнить запасы и не упустить время. В Колхиде дожди начинаются рано. Местные скептухи сидят в своих ущельях крепче барсуков в норах, выковыривать их оттуда по осенней грязи — то еще удовольствие.

— Не придется выковыривать, — уверенно ответил я. — У меня найдутся для них аргументы поубедительнее копий.

* * *

Встреча в порту Синопы по пышности соответствовала статусу покорителя Тавриды. Корабли пришвартовались под оглушительный рев труб и крики толпы. Жрецы в белых хитонах, с венками из плюща, раздували жаровни, распространяя густой дым ладана, который должен был умилостивить богов и заодно перебить рыбный дух порта. Музыканты дудели в авлосы и стучали в тимпаны. Почетный караул во главе с нарядным Артамисом, новоиспеченным архонтом царской стражи, отделял мою семью от прочих встречающих. Пестрая от дорогих гиматиев и сияющая золотом толпа шумела, словно растревоженное море, приветствуя победоносного басилевса.

Едва я ступил с шатких сходней на твердый камень причала, как Ниса, презрев дворцовый политес, бросилась мне на шею.

— Вернулся! Триумфатор! Горжусь тобой, мой царь! — восторженно щебетала она, путаясь в полах моего плаща.

Старшие сестры держались чинно, с достоинством — замужние дамы как-никак, статус обязывает. Мы изобразили формальные, прохладные объятия и целомудренные поцелуи мимо щек. Матушка, царица Лаодика, облаченная в безупречный темный пеплос, встретила меня взглядом, в котором читался сложный коктейль из материнской гордости и вечной, неистребимой настороженности. Она величественно поцеловала меня в лоб, а я в ответ — как и подобает почтительному сыну — коснулся губами её холодной, бархатной щеки.

Отдельное удовольствие доставляло наблюдать за Гаем. Мой бравый гиппарх, гроза скифов, сейчас токовал возле своей молодой жены Роксаны, как влюбленный тетерев по весне. Он гордо выпятил грудь и торжественно извлек из-за пазухи сверток дорогой ткани.

— Я обещал тебе диадему скифской царицы, о свет очей моих! Изволь! Добыл с боем в самом Неаполе Скифском, в царском дворце, когда мы гнали оттуда варваров!

Он развернул ткань, явив на свет божий массивную золотую конструкцию, щедро, но невероятно аляповато усыпанную крупными, плохо ограненными самоцветами.

Роксана картинно всплеснула руками, заохала и заахала.

— О, муж мой! Какая красота! Какая тонкая работа!

Она изображала бурное восхищение так искусно, что неискушенный зритель непременно пустил бы слезу умиления. Но я-то знал: у урожденных царевен дипломатическое лицемерие впитывается с молоком кормилицы.

Я едва подавил смешок и тактично отвернулся к морю, поскольку прекрасно знал историю происхождения этой «боевой добычи». Сию увесистую бирюльку Гай приобрел в одной из ювелирных мастерских Пантикапея за день до нашего отплытия. Заплатил втридорога, должно быть, спустив изрядную долю трофеев. Но, увы, вкуса у моего рубаки-гиппарха сроду не водилось, как, впрочем, и у мифических скифских мастеров, которым он приписал это творение. Зря потратился, бедолага. Роксана, привыкшая к изяществу эллинской и персидской чеканки, эту тяжеловесную безвкусицу носить не будет ни за какие коврижки. Засунет на дно самого дальнего сундука, чтобы не расстраивать мужа.

Оставив воркующую парочку, я подошел к мужской компании. Обнялся с братцем Хрестом, обоими Дорилаями — молодым и старым — и Гордием. Крепко, по-мужски, от души хлопая по закованным в бронзу и кожу спинам.

Хрест, исполнявший роль моего наместника, выглядел осунувшимся, но держался молодцом. Справился он со своей ролью на удивление сносно. Слава богам, не натворил глупостей. Впрочем, кто бы из моего ближнего круга дал ему их натворить?

— Государь... Брат... — выдохнул он, когда я стиснул его плечо. — Слава Митре, ты вернулся. Дипломатия и суды — это так утомительно.

— Привыкай, братишка, — усмехнулся я. — Это только начало наших славных дел. Ты справился, и я это ценю.

Сдав свой «детский сад» из степных заложников на попечение дворцовых экономов, я не стал терять времени и первым делом направился к своему «министру финансов».

Аркесилай ждал меня в кабинете, традиционно забаррикадировавшись восковыми табличками и свитками. Вид у него был глубоко озабоченный, но сквозь профессиональную скорбь счетовода пробивалось явное удовлетворение.

— Ну, как наша казна? — с порога спросил я, бросая тяжелый походный плащ на кресло. — Выдержала летнюю кампанию?

— Выдержала, басилевс, — сухощавый грек позволил себе скупую, экономную улыбку. — И даже приумножилась. Боспорское золото, конфискованное у римских публиканов, прибыло в полном объеме. Я уже пустил часть средств в оборот, выкупив права на...

— Отлично, детали оставим на потом, — перебил я, не желая сейчас вязнуть в бухгалтерских дебрях. — Готовь новые ассигнования. Дорилай Тактик и Гай скоро отправляются в Колхиду. Армию нужно доукомплектовать, выплатить щедрые премии за Тавриду и обеспечить припасы на два месяца вперед. Торговаться не смей — воины должны уйти в поход сытыми и довольными.

Аркесилай инстинктивно прижал ладонь к груди, словно я только что вонзил туда кинжал, услышав о новых расходах, но спорить с триумфатором благоразумно не решился.

— Слушаюсь, государь. Если ты так решил, золото будет найдено.

— И еще, — я подошел к окну, вглядываясь в панораму города, туда, где за жилыми кварталами темнели дымные столбы ремесленного предместья. — Что там Фома? Он еще не разнес свои мастерские?

— Наоборот он их усердно восстанавливает и расширяет. Твой архифилософ пугающе деятелен, — казначей позволил себе легкую иронию. — Я оплачиваю его счета по первому требованию, как ты и приказывал, но, признаться, эти траты кажутся мне... расточительными.

— Это не траты, Аркесилай. Это инвестиции. Семена, которые дадут такие всходы, что мир удивится. Они окупятся многократно не сомневайся.

* * *

Лаборатория Фомы встретила меня густым, специфическим амбре, в котором смешались всевозможные неприятные запахи. Воздух здесь был живым — он шевелился, клубился, меняя оттенки.

За время моего отсутствия архифилософ развернулся с истинно индустриальным размахом. Разрушенную во время мятежа мастерскую он не просто восстановил — он превратил её в настоящую мануфактуру, обнеся территорию глухим каменным забором высотой в два человеческих роста. У ворот, окованных железом, нёс службу караул царских гвардейцев. Отбывая в Тавриду, я приказал ввести режим повышенной секретности. Достижения моей научной и инженерной школы больше не должны достаться римлянам.

Фома меня и порадовал, и расстроил одновременно. Порадовал, конечно, больше — но ложка дёгтя всё же нашлась.

Добыча «Снега Зевса» — сырой селитры из пещерного гуано — была поставлена на поток.

Чумазые ученики, деловито сновали между огромными деревянными чанами, вросшими в утрамбованную глину пола. Они выщелачивали драгоценную соль, фильтровали её через многослойную холстину, натянутую на деревянные рамы, и терпеливо ждали, пока в мелких керамических чашах медленно прорастут игольчатые кристаллы. Работа шла споро, без суеты, с той методичной неторопливостью, что отличает хорошо отлаженное производство от хаотичных метаний.

Производство пороха — нашего «пиркона», как мероприятие взрыво- и пожароопасное, было благоразумно вынесено за городские стены. Там, в заброшенной и ныне восстановленной гончарной эргастерии на берегу моря, под присмотром мастера, рабы измельчали серу и древесный уголь в бронзовых ступах — осторожно, без спешки, чтобы не высечь искру. Там же смешивали компоненты во влажном состоянии с селитрой, превращая их в вязкую массу. А потом зернили высушенную пороховую смесь, протирая её через сита разного калибра.

В соседнем здании, отделённом широким пустырём на случай неприятностей, занимались пирхатоном — жидким огнём.

Дела с нашим секретным оружием шли в гору, и это грело душу. Перегонка нефти работала как часы — мерно, ритмично, с предсказуемым выходом продукта. К тому же я здорово подсобил Фоме с сырьём: ещё будучи на Боспоре, я разыскал лучшего местного специалиста-нефтечерпальщика — сморщенного скифа с руками, чёрными до локтей. Старик за горсть серебра и обещание царской милости показал мне естественные выходы самой лёгкой, самой летучей нефти, какую только можно найти в тех краях. Были на полуострове и такие источники, где чёрная жижа не походила на тяжёлый, вязкий мазут, а горела весело и бодро. Я немедленно зафрахтовал грузовой наулеон и отправил в Синопу несколько тонн этого земляного масла, упакованного в пузатые амфоры. Теперь у Фомы было с чем работать.

Но радость моя померкла, когда мы перешли к третьему главному проекту. К тому, что должно было стать венцом химической революции Понта. К свинцовой камере для производства серной кислоты — того самого купоросного духа, без которого химик, как без рук.

Фома, понуро потупив взгляд, подвёл меня к деревянному сараю, сколоченному в дальнем углу двора, подальше от жилых построек. Ещё на подходе я почувствовал неладное.

— Что за вонь? — я поморщился, прикрывая нос краем плаща. — Почему сернистым газом прёт?

В воздухе висел резкий, удушливый запах двуокиси серы — тот самый, что бьёт в нос возле вулканов. Глаза начали слезиться сами собой, в горле засаднило.

Фома ещё сильнее понурил голову, нервно теребя край своего прожжённого фартука.

— Прости, владыка... Мы запустили процесс, как ты и велел. Зажгли серу, подали пар и селитряный дух... Внутри началась реакция, по стенкам потекла маслянистая роса... А потом...

Он безнадежно махнул рукой в сторону свинцовой комнаты.

Я подошел ближе. Камера выглядела жалко. По швам, там, где свинцовые листы соединялись друг с другом, зияли щели, из которых сочился едкий белый дымок и капала бурая, разъедающая дерево жидкость.

— Что случилось со швами? — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Я же дал точные указания. Свинец к свинцу. Что пошло не так?

— Мастера-плюмбарии... — пролепетал Фома, инстинктивно отступая на шаг, словно ожидая удара. — Когда они собирали камеру, они... они спаяли листы оловянным припоем. Сказали, что так будет быстрее и надёжнее, что они всю жизнь так делают, что свинец со свинцом не соединить... Я не остановил их, владыка. Я же не ремесленник, я фисиолог, я не разбираюсь в пайке...

Я закрыл глаза и глубоко, очень медленно выдохнул, считая до десяти. Старая практика из прошлой жизни — прежде чем наорать на нерадивых подчинённых, сосчитай до десяти. Иногда помогает.

Олово. Эти кретины спаяли свинцовые листы оловянным припоем! Конечно, понимаю — температура плавления у олова намного ниже, паять им свинцовые листы одно удовольствие, любой деревенский лудильщик справится за полдня. Но, чёрт возьми, это же серная кислота! Концентрированная! Горячая!

— Идиоты... — прошипел я сквозь зубы, не открывая глаз. — Безмозглые, упёртые придурки.

Когда в камеру пошли горячие едкие пары и начал конденсироваться концентрированный купоросный дух, оловянный припой, естественно, вступил в реакцию. Кислота просто сожрала олово за несколько часов, растворив его без остатка. Швы разошлись, и камера начала сифонить из всех щелей, отравляя воздух и губя драгоценный продукт. Полное, безоговорочное фиаско.

Вот же блин! Обязательно вылезают такие мелкие, паскудные косяки, которые могут испоганить самую великую затею. Дьявол всегда кроется в деталях. Я что, должен стоять над каждым лудильщиком и думать за них, как сварить свинцовые листы без чужеродного металла?! О, Митра, дай мне терпение не перевешать этих халтурщиков на городских воротах для назидания потомкам!

Я резко повернулся к Фоме.

— Найди того плюмбария, который это делал. И передай ему: если он не придумает, как спаять свинец свинцом без всякого олова, я заставлю его пить ту жижу, которая сейчас вытекает из этих щелей!

— Но владыка, — Фома вжал голову в плечи. — Это очень тонкая работа. Свинец слишком легко плавится... Чуть передержишь нагретый инструмент — и дыра. Они говорят, это невозможно...

— Значит, пусть греют инструмент меньше! — рявкнул я. Мой внутренний инженер лихорадочно искал выход из тупика, роясь в памяти прошлой жизни.

Как они это делали в восемнадцатом веке, когда изобрели камерный способ? — стучало у меня в голове.

— Фома, слушай меня внимательно, — я схватил его за плечо, заставив выпрямиться и посмотреть мне в глаза. — Сейчас я объясню один раз. Записывай, если память дырявая. Возьмите бронзовые утюжки — тяжёлые, массивные, чтобы хорошо держали тепло. Нагревайте их на углях, но не докрасна, а чуть-чуть. Для контроля температуры используйте кусочек свинца — приложили к утюжку, начал плавиться и течь — значит, норма, самое то. У свинцовых листов загибайте края, ставьте их встык друг к другу, потом загибайте оба края вместе, чтобы получилась складка. И проглаживайте этот загиб горячим утюжком, с легким нажимом, медленно. Свинец должен стать мягким, податливым, как воск на солнце, и листы просто слипнутся друг с другом, сплавятся в единое целое без всяких швов. Никакого припоя! Только чистый свинец к чистому свинцу! Ясно?

Глаза Фомы загорелись пониманием.

— Горячее склепывание... Понял, государь! Это может сработать!

— Это должно сработать, — жестко поправил я. — Разбирайте эту отравленную коробку, промывайте листы водой и начинайте заново. Мне нужна кислота, Фома. Без нее мы так и будем топтаться на уровне алхимических фокусов.

Выйдя из пропахшего серой сарая на свежий воздух, я устало потер виски. Прогрессорство — это не только гениальные идеи из будущего. Это ежедневная, изматывающая борьба с рукожопостью подчиненных и отсутствием нужных технологий.

Но ничего. Прорвемся. Свинец мы сварим.

— Что там с золотой медью? — спросил я Фому, меняя тему на более приятную.

Латунь нужна была нам позарез — у меня на неё были большие планы. Олово для бронзы стоило безумных денег, и вся торговля им шла через проклятый Рим, который мог в любой момент перекрыть поставки. А меди и кадмии — цинковой руды — в Анатолии было навалом.

— О, хризохалкос! — Фома многозначительно усмехнулся, и на его лице впервые за время нашего разговора появилось что-то похожее на гордость.

Он метнулся к своему стеллажу с образцами материалов и реактивов — аккуратно подписанными склянками, пузырьками и коробочками. Вернувшись, он с торжественным видом протянул мне продолговатую пластинку из жёлтого металла.

Я взял её, ощутив приятную тяжесть, покрутил в пальцах, поднёс к свету. С одной стороны пластинка была тщательно отполирована и блестела ярким, солнечным блеском, почти как золото. Настроение моё мгновенно улучшилось. Фома получил сплав методом спекания медной и цинковой руды под слоем угля — точно так же, как это спустя века будут делать римляне, не зная ещё о существовании металлического цинка. Для начала вполне сойдёт, а в дальнейшем цинк будем выгонять в чистом металлическом виде — через восстановление и возгонку. Тем более что он и сам по себе ценен: как компонент серебряных припоев, как основа для гальванических элементов...

Зачем мне, спрашивается, батарейки в античности? Шут его знает. Связь телеграфом наладить? Пригодятся.

— Отличная работа, — похвалил я, и Фома расцвёл, как цветок под солнцем. — Продолжай в том же духе. Я пришлю к тебе литейщиков. Налаживайте производство.

Глава 3

А теперь самое время навестить Баал-Ханнона и посмотреть, как обстоят дела с нашим "генератором водяного газа". Надеюсь, хоть там обошлось без самодеятельности.

Черт возьми! И тут оказалось то же самое. Как говорится, шаг вперед, два шага назад.

В мастерской Баал-Ханнона было жарко, как в преддверии Гадеса, но атмосфера стояла скорее торжественная. Там меня встречали трое. Сам финикийский стеклодув, Артабаз, перс, лучший мастер огня и печей во всём Понте, человек, который мог построить горн для любых целей; и Гефестодор, глава кузнечной гильдии Синопы, седобородый исполин с кулаками, как кувалды. Все трое ждали меня у входа, согнувшись в почтительном полупоклоне, с плохо скрываемой гордостью на лицах.

Сперва они меня действительно порадовали.

Мы подошли к небольшому горну, сложенному из специального огнеупорного кирпича — того самого, что Артабаз лично отбирал и обжигал. Внутри горна шипело и плясало бледно-голубое, почти прозрачное пламя невероятной красоты — чистое, ровное, без копоти и дыма. От него исходил такой нестерпимый жар, что приходилось жмуриться и отворачиваться, а кожу лица обдавало волной горячего воздуха, словно ты заглянул в жерло вулкана.

Первая пилотная установка генератора водяного газа, собранная по моим чертежам, работала просто великолепно — ровно, мерно, с тихим шипением, как дыхание маленького прирученного дракона. Обслуживало её четверо рабов — все молодые, сильные, отобранные специально для этой работы. Двое по очереди качали большие кузнечные мехи-фюсы, раздувая огонь в зоне нагрева реактора. Третий ритмично, в такт дыханию, нажимал на рукоять маленькой фюсы, подавая воздух прямо в горелку, регулируя интенсивность пламени. Ещё один невольник следил за подачей пара, периодически подбрасывая горящих углей в жаровню, на которой неистово кипел герметично закрытый медный котёл с водой.

— Помучиться пришлось, государь, ох, помучиться, — гордо рассказывал Артабаз, и в его голосе слышалась та особая гордость мастера, который одолел непокорный материал. — Чтобы дух огня в трубе удержать, его усмирить и заставить течь куда надо... Никак он поначалу в горелку идти не хотел. Рвался наружу, искал щели.

Его длинные, как у орангутана руки выразительно жестикулировали, рисуя в воздухе невидимые потоки газа.

Я предвидел такой расклад, поэтому все опыты заранее приказал вести при настежь распахнутых дверях и окнах, чтоб сквозняк тянул. Водород — газ весьма пронырливый, легчайший из всех, он просачивается в малейшие щели и образует с воздухом взрывоопасные смеси, способные снести крышу. А монооксид углерода — угарный газ — еще и смертельно ядовит, убивает тихо и незаметно, погружая жертву в сон, из которого уже не проснуться. Мне не нужны были взорванные мастерские и отравленные мастера.

— И как же справились? — с искренним любопытством поинтересовался я, разглядывая установку. — Что придумали?

— Трубу, которую ты «реактором» называешь, изнутри покрыли глазурью, — Артабаз оживился, входя во вкус рассказа. — Причем не один раз обмазали и обожгли, а трижды! Каждый слой — отдельный обжиг. Получилась внутри такая корочка гладкая, блестящая, как у парадной чаши. Через неё дух не просачивается. На входе, где пар заходит холодный, швы замазали смолой из земляного масла — она вязкая, липучая, держит намертво. А вот выход-то горячий, там смола сразу обугливается и трескается, не годится... Пришлось свинцом уплотнять!

Я обошел горн сбоку, пригнувшись, чтобы заглянуть за массивный корпус печи. Конец трубы реактора, торчащий из нутра печи, украшали настоящие фланцы — массивные бронзовые кольца с отверстиями, отлитые мастерами Гефестодора с большой любовью к делу. Они были скреплены между собой грубыми, но добротными винтами с ушками.

Молодцы чертяки, могут, когда захотят. Фланцевое соединение, подсказанное мной — это уже не варварская замазка швов глиной. Это технологический прорыв. Можно быстро обслуживать, загружать уголь взамен сгоревшего, даже не остужая всей печи. Красота!

— Нарадоваться не могу, владыка, — Баал-Ханнон, стоявший чуть в стороне, не выдержал и выступил вперед. — Изволь глянуть.

Финикиец подвел меня к рабочему столу-верстаку и жестом фокусника осторожно поднял легкую ткань. На темном дереве россыпью лежали стеклянные изделия. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок восторга.

Колбы, реторты, змеевики для перегонки — целый арсенал химической посуды. Но это было не то мутное, кривое, зеленоватое античное стекло с пузырями, разводами и вкраплениями песка, к которому все привыкли. Нет. Это было стекло вполне приличного, даже по меркам двадцатого века, вида! Идеально прозрачное, тонкостенное, ровное, без изъянов и включений.

— Такого жара я никогда в жизни не видел, государь, — продолжал финикиец, и голос его дрожал от профессионального восторга. — Я работаю со стеклом уже тридцать лет. Я учился у лучших мастеров Тира и Сидона, где делают стекло со времен, когда мир был молод. Но при таком огне... при таком божественном огне даже самое тугоплавкое стекло, становится послушным, как мягкий воск под пальцами! Оно течет, легко выдувается, принимает любую форму, оно подчиняется воле мастера! Я теперь могу выдуть сосуд любой сложности, владыка! С любыми изгибами труб, с любыми горлышками и отводами. Хочешь — сделаю змеевик в три витка, хочешь — реторту с двумя носиками. То, что раньше требовало дней мучений и половина изделий трескалась при остывании... теперь делается за час! И главное — я могу контролировать толщину стенок. Видишь? — он провёл пальцем по боку колбы. — Тонко, но прочно. Такой сосуд выдержит и нагрев, и охлаждение.

Я осторожно взял за горлышко одну из реторт — изящную, с длинным изогнутым носиком, и щёлкнул по ней ногтем. Раздался чистый, высокий, почти хрустальный звон.

Превосходно. Более чем превосходно. Химическая посуда, способная выдержать термоудар и агрессивные реагенты — у нас есть. Теперь мы можем ставить опыты всерьёз, а не играть в алхимию на коленке.

Следующим выступил Гефестодор.

— Басилевс, мудрость твоя воистину не имеет границ! — тон у седобородого металлурга был восторженным, даже благоговейным. — Когда я впервые направил струю этого нового, невидимого огня в тигель... когда я увидел своими глазами, как железо не просто белеет и становится мягким, как в обычном горне... а течёт! Течёт огненным ручьём, как вода! Я подумал: боги помутили мой разум. Ведь железо не плавится! Все это знают! Оно только размягчается, как тесто, и тогда его куют. Но плавить его, лить как бронзу... Это же невозможно! Было невозможно. А теперь… — он извлёк из ножен короткий меч-акинак — широкий, обоюдоострый, с прямым клинком. Лезвие сверкало полированным блеском, на котором играли блики от горящей печи. Сталь была настолько чистой и однородной, что казалась почти зеркальной.

— Мы сделали всё в точности, как ты велел, государь, — продолжал Гефестодор, поглаживая клинок с нежностью отца, гладящего голову сына. — Взяли мягкое губчатое железо — три части. И добавили туда одну часть хрупкого железа, что остаётся на дне сыродутных печей и которое кузнецы обычно выбрасывают за ненадобностью.... Ты называл его «свинским».

Я кивнул с едва заметной улыбкой. «Свинским железом» — pig iron — в Англии обзывали чугун. Название пошло от формы слитков, похожих на поросят, сосущих свиноматку. Здесь его тоже иногда случайно получали при слишком сильном дутье и избытке угля в печи, но считали браком, потому что он не ковался, а кололся под молотом, как стекло.

А вот если расплавить вместе низкоуглеродистое железо и высокоуглеродистый чугун в правильной пропорции — углерод усреднится, распределится равномерно, и на выходе мы получим жидкую сталь с содержанием углерода около одного процента. Тигельная плавка в чистом виде!

— Посмотри на этот клинок, государь! — Гефестодор с благоговением, протянул мне меч рукоятью вперёд. — Я никогда не видел такой стали!

Я взял акинак, ощущая идеальный баланс клинка, и провёл пальцем вдоль лезвия, чувствуя остроту заточки.

— Её не надо проковывать десятки раз, владыка, — продолжал старый кузнец, и голос его срывался от волнения. — Не надо складывать слоями, тратя дни и недели на один несчастный меч, раз за разом убирая шлак и вваривая твёрдость. Металл чист изначально! Его можно лить! Лить в формы, как бронзу! Добавляешь немного извести и весь шлак всплывает. Представляешь, государь? Мы можем отливать заготовки для мечей, наконечников копий, топоров — всего, что угодно! — а потом лишь пару раз пройтись молотом, придавая окончательную форму и оттягивая кромку лезвия. Наконечники стрел вообще можно выпекать, как пирожки в пекарне — залил металл в глиняную форму, закалил, заточил. Всё!

Его глаза горели.

— Оружие для всей армии, владыка! Для всей твоей армии — за считанные месяцы, а не годы! Мечи, копья, панцирные пластины... Железа в Понте навалом. Если их продавать – это немыслимые деньги!

Победа, как она есть!

Но тут ложку дёгтя — нет, даже не ложку, а здоровенный ковш — в бочку моего триумфа решился внести Артабаз. Знатный керамевс, только что такой гордый и довольный, вдруг понурился, опустил глаза в пол, избегая моего взгляда. Радость на его лице, покрытом несмываемой копотью и морщинами, сменилась виноватой обречённостью, которая у подчинённых означает: «Сейчас я скажу то, что тебе очень не понравится, господин, и ты, возможно, захочешь меня покарать, но деваться некуда».

— Случилось неприятное, — вздохнул он тяжело, и плечи его поникли. — Увеличить твою огненосную установку нам немножко не удалось, владыка. Никак не удалось. И, может быть, не удастся никогда…

Моя эйфория схлынула мгновенно, как вода через пробоину в днище.

— Что значит «не удалось»? — напрягся я. — Поясни подробнее.

— Мы пытались, государь. Дважды пытались, — Артабаз развёл руками — Отлили большую трубу из лучшей огнеупорной глины, которую я сам отбирал. Набили его углем, пустили пар снизу... Но как только температура внутри достигает нужного предела, того самого, когда начинает идти сильный поток духа огня — он сглотнул, — трескается труба реактора. Разлетается на куски.

Рука его указала на дальний угол двора, туда, где за штабелями дров и поленницей валялась груда обломков. Я подошёл ближе, присел на корточки, разглядывая останки реактора. Обожжённая глина была разорвана на крупные куски с рваными краями, словно изнутри рванула бомба.

— Слишком сильный перепад жара снаружи и холода от пара внутри, — пояснил мастер печально, глядя на эти руины своих трудов. — Маленькая труба, которая сейчас работает, — она выдерживает. Потому что стенки тонкие. Жар быстро проходит сквозь них, они прогреваются равномерно, и внутренняя сторона не сильно холоднее наружной. А большая, толстая труба, которая нужна для серьёзного производства...

Он покачал головой.

— Внешняя сторона раскалена добела, а внутри от холодного пара, что всё время подаётся, она остывает. Получается: снаружи жарко, внутри холодно. Глина не выдерживает такого напряжения. Она начинает трескаться вдоль, по всей длине. Потом — бах! — весь дух вырывается наружу и всё сгорает впустую. Мы пробовали разные составы глин — жирную, тощую, с добавлением толчёного кирпича, с песком, с соломой... Всё равно рвёт! Как проклятие какое-то.

Я стоял, глядя на эти жалкие черепки, и стискивал зубы так, что скулы заболели.

Ну конечно. Сопромат и термодинамика. Великие и безжалостные законы физики, которые не подчиняются царским указам и не признают божественного происхождения правителей. Керамика — плохой проводник тепла, это прописная истина. Толстая керамическая труба при одностороннем нагреве и одновременном внутреннем охлаждении неминуемо треснет от термических напряжений.

В девятнадцатом веке, когда промышленность начала массово использовать генераторы водяного газа, реторты для них делали из жаропрочного чугуна или специальной легированной стали. Материалов, которые могут выдержать и высокую температуру, и термоудары, и химическую агрессию раскалённого пара. А у меня здесь что? Глина, кирпичи и бронза, которая плавится уже при тысяче градусов.

Гнев, горячий и несправедливый, ударил в голову. Я-то думал, что самое сложное — дать им идею. Оказалось, самое сложное — заставить эту идею работать на базе из говна и палок.

— Мне что, надо вас учить?! — заорал я на них, срываясь. Эхо моего голоса метнулось под своды мастерской, заставив подмастерьев испуганно вжать головы в плечи. — Экспериментируйте! Меняйте состав глины! Армируйте! Добавляйте толченый кварц, еще чего-нибудь! Сделайте так, чтобы она не трескалась!

Я швырнул прекрасный стальной акинак на верстак. Меч со звоном подпрыгнул на досках.

— Царь, за вас всё должен делать?! Должен сам месить глину и лепить вам печи?! Я дал вам огонь, которого нет ни у одного народа в мире! А вы не можете придумать, как удержать его в трубе?! Думай, Артабаз! Включай голову, которую боги дали тебе не для того, чтобы в неё есть! Думайте, все! Если через месяц у меня не будет большой плавильной печи, клянусь Митрой, я найду других мастеров, А вас отправлю лепить горшки для ночных ваз. Думайте, мать вашу!

Я круто развернулся и зашагал к выходу, оставляя мастеров в подавленном молчании. Злился, конечно, больше на себя. Нельзя перепрыгнуть через технологические ступени, не набив шишек. Но понимание это не делало ситуацию менее бесящей.

Выскочив во двор, я, всё ещё ослеплённый гневом и ярким полуденным солнцем, после полумрака мастерской, с размаху налетел на кого-то, кто как раз шел мне навстречу. Раздался испуганный вскрик, звон разбитого стекла, и хрупкая девичья фигура отлетела назад.

Это была Танит. Сидя на земле, она таращила на меня испуганные глаза цвета темного янтаря. У ног ее блестели осколки стекла — видимо, несла отцу новые заготовки.

— Смотри, куда идешь, девочка! — рыкнул я, всё еще не в силах сбросить с себя напряжение. — Чуть шею себе не свернула! Ты что, слепая?!

Она посмотрела на меня как на уставшего, злого мужчину, у которого что-то не получается.

— Прости, государь, — тихо, почти шёпотом сказала она, потупив глаза. — Я не хотела попасться тебе под ноги. Я торопилась и не смотрела вперёд. Это моя вина.

— Вставай, давай, — проворчал я уже мягче, чувствуя укол стыда, – расселась, как на именинах.

Наклонившись, протянул ей руку. Она осторожно, почти робко, вложила свою ладонь в мою. Маленькая ладошка была горячей, жесткой, шершавой — рука человека, знающего тяжелый труд. Совсем не похожая на нежные, натертые розовым маслом ручки исчезнувшей Лаодики.

Я поднял её на ноги легко, почти без усилия — девушка была лёгкой, как птица, а потом зачем-то задержал ее ладонь в своей чуть дольше, чем того требовала простая помощь упавшему человеку.

— Не гневайся на отца, владыка, — вдруг произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Они с мастером Артабазом ночами не спят, думают над твоим "драконьим очагом", – замолчала, но не опустила глаз. Дерзкая девчонка.

— Разреши мне сказать своё слово на этот счет?

Меня поразила не только смелость, с которой она защищала отца, но и то, что у неё оказывается было собственное мнение.

— Ну? —усмехнулся я, чувствуя, как улетучиваются последние остатки гнева. — Говори. Слушаю тебя, мудрая советчица.

Она сглотнула, собираясь с духом, и выпалила быстро, словно боялась, что я передумаю и не стану слушать:

— У тебя уже есть работающий органон дающий драконий огонь. Просто вели сделать еще один такой же… и еще, и еще сколько будет нужно. И объедини их или используй раздельно направляя дух огня в один большой горн. Разве это не сработает?

Сказать, что я был удивлен, значит ничего не сказать. Мало того, что эта пигалица предложила изящное решение проблемы, но она еще и знала термин «органон» — слово, которым Аристотель называл любой сложный механический инструмент или систему инструментов!

Действительно, можно продолжать биться над созданием мега-установки — рано или поздно решение найдётся. А можно пойти простым путём: воспроизвести уже отлаженную, проверенную конструкцию и распараллелить их работу. Батарея генераторов вместо одного гигантского! Модульная система! Да это же основа основ любого промышленного производства! Как я сам не додумался?!

— Ты очень умная девочка, Цици, — я усмехнулся, почувствовав, как напряжение окончательно отпускает плечи. – Но почему ты не сказала об этом отцу?

Она покачала головой.

— Мой отец никогда не будет слушать глупую девчонку, государь, — просто, без обиды сказала она. — Даже если эта девчонка — его дочь. Для него я — подмастерье-принималка, который должен принимать стекло, подавать инструменты и помалкивать. У него нет твоей мудрости. Не всем дано впитать знание самого Митры, как это дано тебе.

Впитать… впитать…

Почему-то меня зацепило это слово, прозвучавшее из её уст. Оно эхом отозвалось в голове, зацепилось за какую-то мысль, крутившуюся на периферии сознания.

Впитать… пропитать… точно! Вот оно! Надо пропитать керамику маслом…

Я стоял, всё ещё держа Танит за руку, и глядя в её янтарные глаза, широко распахнутые и немного испуганные. А где-то на задворках сознания совершенно несвоевременно и неуместно мелькнула мысль: «Интересно, а какова она в постели?» А молодое, полное гормонов тело Митридата откликнулось внезапной, горячей волной.

Так, это надо прекращать, а то и до греха рукой подать. Отпустил её руку и отступил на шаг

— Ну-ка пойдем со мной, – сказал, как можно более деловым, бесстрастным тоном, – изложим твой план мастерам.

Все трое так и стояли у разбитой печи со скорбным видом, словно хоронили близкого родственника. Услышав мои шаги, они поспешно выпрямились, ожидая новой порции царского гнева. Но я был спокоен.

— Артабаз, — я подошел к меланхолично гудящей маленькой печи, которая работала безупречно. — Сколько таких органонов ты можешь сложить за месяц? Точно таких же, проверенных?

Старый керамевс удивленно заморгал, сбитый с толку внезапной сменой темы и моего тона.

— Таких малых? Пару точно, государь. Все ухищрения нам теперь известны.

— Ну так и делай!

Мастера переглянулись. До них начало доходить. Лицо Артабаза медленно озарилось пониманием, а потом он хлопнул себя по закопченному лбу так громко, что разнеслось эхо.

— Клянусь горном Гефеста! — выдохнул он. — Зачем нам строить одну гигантскую печь, которая рвет саму себя изнутри, если мы можем поставить в круг пять... малых органонов! Они будут работать независимо. Вывод огненного духа мы соберем в общий горн. Вместо одной горелки будет пять и жара будет в пятеро!

— Батарея генераторов, — кивнул я, наслаждаясь моментом. В голове уже рисовалась схема классического цеха: ряд однотипных установок, работающих синхронно. Надо перезарядить углем одну — закрыли задвижку, охладили – перезарядили, пока остальные работают. Непрерывный цикл!

Баал-Ханнон почесал свою чёрную с проседью бороду, задумчиво глядя на маленькую печь, и озвучил вопрос, который, очевидно, мучил всех троих:

— Так просто… — пробормотал он почти обиженно. — Решение лежало на поверхности. Как же мы сами не додумались до этого? Мы же опытные мастера…

— Вот именно, — хмыкнул я, — а что опыт подсказывает мастеру? Делай то, что велено, иначе накажут. А велено вам было построить маленькую установку, а потом её увеличить – что вы её и делали. Гениальная в своей простоте идея может прийти в голову лишь человеку неопытному, — я с усмешкой указал на Танит, которая скромно переминалась с ноги на ногу у входа, стараясь слиться со стеной. — Например, вот этой «глупой девчонке».

Челюсти у мастеров отвисли синхронно. Баал-Ханнон вытаращился на дочь так, словно перед ним мраморная статуя ожила и запела. Для него, человека традиций, где женщина в ремесле — это максимум подай-принеси, случившееся было сродни удару молнии с ясного неба.

— Моя... Танит? — пробормотал он.

— Твоя Танит, — подтвердил я жестко, чтобы закрепить урок. — И впредь, мастер, я настоятельно советую тебе прислушиваться к ее словам.

Артабаз, будучи человеком прагматичным, первым справился с шоком. Он низко поклонился мне, а затем, совершенно серьезно, отвесил короткий поклон смущенной Танит.

— Понятно, государь. Завтра же начнем заготавливать материалы сразу на батарею печей.

И тут я их огорошил.

— Но большой генератор всё равно будем делать, — сказал спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся.

Мастера замерли. Артабаз открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл.

— Но… как, владыка? — выдохнул он почти с отчаянием. — Мы же только что выяснили, что труба трескается! Она не выдерживает! Мы пробовали всё!

— Не всё, — я загадочно усмехнулся, наслаждаясь их недоумением.

Термостойкость обычной керамики традиционно повышают добавлением графита. Графита у нас нет и взять пока неоткуда, но есть другое не худшее решение.

— Надо пропитать заготовку большого реактора маслом.

— Маслом? – ахнули мастера.

— Именно маслом, — кивнул я. — Слушайте внимательно, записывайте, если память дырявая. Берёте заготовку трубы. Прокаливаете её в печи на среднем жару — не слишком сильном, но достаточном. Так, чтобы она стала уже прочной, держала форму, но при этом оставалась ещё пористой. Понятно?

Они закивали, хотя в глазах читалось полное непонимание.

— Затем — и это самое важное! — погружаете заготовку в чан с горячим льняным маслом. Она должна полностью пропитаться, впитать масло во все поры. Даёте остыть прямо в масле. Потом вынимаете, сушите на солнце несколько дней…

— Но простое масло не высохнет за несколько дней, владыка, — возразил Артабаз.

— Правильно мыслишь, там нужны специальные добавки. Кто у нас варит лаки и краски для кораблей?

— Мастера корабельной смолы, государь.

— Вот у них и возьмете масло уже с добавками. Значит, сушите и калите на самом большом жару какой только можете создать. Все, труба не должна трескаться.

— Но почему, владыка?

— Так Митра открыл мне, — сказал я просто и веско, возводя глаза к потолку, как будто вспоминая божественное видение. — Бог солнца явился мне во сне и показал этот способ. Мудрость его безгранична. Поэтому делайте, как сказано — и всё получится.

Не объяснять же трем выпучившим глаза мужикам и одной девчонке, что при нагреве происходит пиролиз масла. Органика распадается: летучие вещества уходят, остается чистый аморфный углерод внутри структуры керамики. Что этот углерод создает армирующую сетку, которая гасит термические напряжения.

Мудрость Митры, частичку которой я впитал, гораздо лучшее обоснование.

Зачем мне нужно городить зверинец из разноразмерных генераторов? Элементарно! Большая установка, это жирный журавль в небе. Когда еще удастся её собрать и заставить стабильно работать – наверняка, вылезет куча косяков, связанных с масштабированием. Так что пока будем довольствоваться синицами. А когда получится с большой, на маленьких станут работать стеклодувы, им её пламени вполне достаточно. Стеклодув у меня пока в единственном числе, но я планировал это исправить. Пусть Баал-Ханнон набирает учеников.

Глава 4

Говорят, выдающимся людям свойственны странности, и по этому признаку первый наместник римской провинции Азия, Маний Аквилий, вполне мог быть отнесен пусть не к великим, но к весьма незаурядным личностям мира сего.

В те давние дни, когда закованные в железо легионеры методично, улица за улицей, очищали богатейший Пергам от фанатичных повстанцев Аристоника, проконсул осматривал свои новые владения. Шляясь по разграбленному царскому дворцу Атталидов, ступая калигами по мозаикам, залитым свежей кровью, он наткнулся на странный зал. Это помещение само по себе напоминало поле битвы: повсюду валялись трупы поверженных, обезглавленных, раздавленных воображаемыми колесницами врагов. Вот только плоть их была не из мяса и костей, а из крашеного воска.

Мародёры потрудились на совесть: отдельные головы закатились в дальние углы, некоторые тела были лишены рук — то ли сломанных при падении, то ли унесённых как диковинный трофей.

Любой нормальный римлянин, воспитанный в духе суровой республиканской бережливости, на месте Аквилия приказал бы собрать этот жутковатый хлам и немедленно перетопить. Воск во все времена стоил немалых денег, а легионам всегда нужны средства. Но только не Аквилий. Консуляр, чьи руки были по локоть в реальной крови, бережно поднимал с пола тяжелые восковые головы, отделенные от туловищ мародерскими мечами, с таким сокрушенным видом, словно это были священные маски предков в атриуме его собственного дома на Палатине, а не изображения каких-то давно истлевших азиатских царьков, чьих имён он, верно, и выговорить бы не умел.

Тогда же он приказал лучшим мастерам, восстановить эти фигуры за счет казны и бережно перевезти их в Эфес, в свой проконсульский таблин. Впоследствии он пополнял эту коллекцию мертвецов новыми изваяниями. По его заказу греческие скульпторы лепили с натуры слепки с многих сенаторов, проезжавших через провинцию, и с царей — как покорных союзников Рима, так и пока еще независимых владык. Особый, пикантный шик залу придавали искусно выполненные фигуры знаменитых ионийских гетер. Правда, все фигуры в этом странном пантеоне были тщательно задрапированы в дорогие одежды из шелка и тонкой шерсти, имея вид вполне пристойный и торжественный. Это должно было говорить о высоком благочестии Устроителя Азии — именно так льстецы стали называть Мания Аквилия и он, судя по всему, принял этот титул со всей возможной серьёзностью.

Аквилий давно покинул провинцию, с позором отозванный в Рим по обвинению в чудовищной коррупции, грандиозной даже по меркам сенаторского сословия, — но дело его жило. Ни один из последующих наместников не решился ликвидировать этот восковой паноптикум. Напротив, каждый новый хозяин Эфеса считал своим долгом пополнить коллекцию лицами местных знаменитостей и, разумеется, заказывал собственную статую в полный рост — дабы и потомки не забыли, кто здесь правил провинцией.

В этот удушливо-жаркий вечер, когда со стороны Эгейского моря не долетало ни дуновения, в восковом зале было особенно душно. Густо пахло разогретым воском, старой пылью и дорогим аравийским ладаном, который курился в бронзовых треножниках, отгоняя злых духов и мух.

В неверном, подрагивающем свете масляных ламп стеклянные глаза манекенов казались живыми. Они глядели из полумрака с одинаковым выражением — если только равнодушие можно считать выражением, — словно прислушивались к разговору трех живых людей, собравшихся у массивного стола из черного дерева.

Проконсул Азии, Гай Лициний Сацердот, тяжело вздохнул и промокнул потную шею краем льняной тоги. Напротив него сидели двое легатов-неудачников: Луций Корнелий Лентул, недавно покинувший Пантикапей, и Марк Валерий Север, чье бегство из Синопы было еще более поспешным и позорным.

— Значит, мы потеряли Боспор, — констатировал Сацердот, не спрашивая, а утверждая. Его палец задумчиво скользил по ножке серебряного кубка. — И не просто потеряли. Мы позволили этому молодому понтийскому щенку заглотить его целиком — причем на абсолютно законных основаниях. Усыновление. Какая издевательская, сугубо греческая уловка.

Лентул, чья подагра в Эфесе разыгралась с новой силой, поморщился и осторожно переставил больную ногу, опираясь на подлокотник кресла.

— Перисад был слишком стар и слишком напуган, Гай. Мой человек, Криспин, всё подготовил для мятежа. Этот степной дикарь, Савмак, должен был перерезать старику горло. Если бы не внезапное появление Митридата с войском, Боспор сейчас умолял бы Сенат о протекторате.

— «Если бы да кабы», Луций! — Сацердот раздраженно стукнул ладонью по массивному столу. От резкого звука восковая фигура покойного пергамского царя Аттала, стоявшая неподалеку, казалось, укоризненно покачнулась в неверном свете лампад — хотя, разумеется, это была лишь игра огня, потревоженного хлопком. — Мы не знаем точно, почему мятеж не удался. Но мы абсолютно точно знаем, другое: твой хваленый Савмак, вместо того чтобы пустить кровь старому Перисаду, перерезал глотку Сексту Криспину. Человеку, у которого, между прочим, должников в римском Сенате больше, чем блох на бродячей собаке! Варвар еще и кичился этим на глазах десятков свидетелей — передавал кровавые приветы Сенату и римскому народу. Это немыслимое оскорбление! — консуляр перевел дыхание. — А может, он просто морочил вам головы, а сам с самого начала работал на Митридата? А, Луций?

— Не знаю, — Лентул поморщился и пожал плечами, перекладывая больную подагрой ногу. — С ним общался сам Криспин. Но, зная покойного, мне с трудом верится, что простодушный степной варвар мог так изящно обвести вокруг пальца прожженного делягу вроде Секста Публия. У него был собачий нюх на ложь. Был.

— Тогда я вообще ничего не понимаю! — Сацердот злобно зыркнул на подчиненного. — Если мятеж не удался, почему этот скифский ублюдок жив, на свободе и безнаказанно режет римских граждан?

— Нам следует направить официальную ноту. Потребовать у Митридата его выдачи, — жестко вмешался Марк Валерий Север, потирая гладко выбритый подбородок. — Если откажет, значит, Савмак — его цепной пес.

Проконсул сухо, невесело рассмеялся — тем коротким смехом, которым опытные администраторы встречают наивные предложения.

— Я заранее знаю, что ответит тебе этот лис. Напишет, что понятия не имеет, где сейчас прячется сей дикий варвар, и выразит свои глубочайшие соболезнования вдове Криспина.

— Но потребовать мы обязаны, — настаивал Лентул, мысля категориями опытного бюрократа, для которого важнее всего не результат, но правильно оформленный след в архиве. — У покойного остались обширные связи. Его друзья организуют возмущение в куриях, они могут прислать сенатскую комиссию для разбирательств. Если мы промолчим, нас обвинят в бездействии. Нам нужны оправдания для Рима…

— Сенату не нужны наши оправдания! — рявкнул проконсул, обрывая его. — Сенату нужны бесперебойные налоги и безопасность границ! А вместо этого мы имеем на востоке молодого, алчного царя с амбициями объединителя всех греков. — Он выдержал паузу и перевел тяжелый взгляд на Севера, — Марк, ты видел его ближе всех. Что ты скажешь о нашем новом соседе?

Марк Север сжал челюсти. Вспоминать поспешное бегство из Синопы было унизительно.

— Он совершенно не похож на своего отца, Эвергета, — медленно произнес легат, глядя на застывшую в углу восковую копию покойного понтийского владыки. — Тот был хитер, но предсказуем. С ним можно было договориться, можно было купить. Этот... этот мыслит иначе. Он выгнал наших публиканов не из глупой вспышки ярости, а чтобы хладнокровно замкнуть все финансовые потоки царства на себе. Он не доверяет наемникам — создает собственную преторианскую гвардию. И самое неприятное — у него есть какое-то новое оружие.

— Оружие? — Сацердот скептически изогнул бровь. — Какое еще оружие? Молнии из глаз пускает, как Юпитер?

— Огонь, Гай. Живой огонь, — глухо ответил Север. — И напрасно ты иронизируешь, мои выжившие агенты среди галатов доносили, что при обороне какой-то захудалой горной крепости он использовал глиняные горшки, которые взрывались с грохотом, подобным грому Юпитера, и извергали пламя, которое невозможно потушить водой. Галаты бежали в животном ужасе. Так же, как и скифы в Тавриде. Варвары называют его колдуном.

Лентул презрительно фыркнул:

— Сказки степняков для оправдания собственной трусости.

— Пусть сказки, — огрызнулся Север, резко подаваясь вперед. — Но эти сказки за один сезон разгромили огромную армию царя Палака! Эти сказки играючи подавили мятеж в Синопе! И теперь этот «сказочник» держит в руках весь северный берег Эвксинского Понта и большую часть южного — тоже. По моим сведениям, он уже с жадностью присматривается к восточному и западному побережьям. Вы представляете, что будет, если он замкнет кольцо и установит контроль над всем внутренним морем?

В душном зале повисла тяжелая, вязкая тишина. Они представляли. Это означало, что у Республики появится соперник, подобного которому не было со времен пунийца Ганнибала, который умел превращать победы в систему.

Тихо потрескивали фитили в лампадах. Восковые цари из своего полумрака безмолвно взирали на живых римлян, чья абсолютная власть над Азией вдруг дала трещину.

— У меня есть кое-что еще, — произнес наконец Марк Валерий Север. Он откинулся на спинку кресла и вытянул уставшие ноги. — Записи Митридата. Те самые, которые мои люди успели изъять из его личного кабинета во время суматохи в Синопе.

— И что там? Планы кампаний? Списки агентов? — живо заинтересовался Сацердот.

— Если бы, — легат поморщился. — Какие-то сложные рисунки, геометрические схемы, чертежи механизмов… Но беда в том, что все подписи и заметки на полях сделаны на каком-то неизвестном языке. Я показывал их лучшим толмачам Эфеса — финикийцам, арамейцам, знатокам египетского письма. Никто из них не смог перевести ни единого слова. Более того — никто не смог понять, какому народу эта письменность принадлежит. Многие буквы напоминают греческие или наши, латинские, а другие искажены, перевёрнуты, изломаны. Словно выведены рукой человека, который знает эти алфавиты — и намеренно их перекраивает. Еще странность – между группами букв есть промежутки, которые будто бы разделяют отдельные слова. В общем толмачи, посовещавшись выдали вердикт – это не тайнопись и не шифр. Митридат пишет на каком-то неизвестном нам языке. Об этом говорит: повторяемость букв; повторяющиеся группы букв; разная длина слов.

Север сделал глоток теплого вина, чтобы смочить пересохшее горло.

— Всё это не даёт мне покоя, Гай. Чем обычно интересуются цари этих полуварварских царств? Охота. Шумные пиры. Наложницы. Скачки. Война — как развлечение для тех, кому прочего уже мало. Из этого классического списка Митридата занимает лишь последнее. Но добавь к этому совершенно непонятное увлечение натурфилософией, вылившееся в изобретение жидкого огня и взрывающихся снарядов. Добавь записи на странном языке, которые не может прочесть никто на этом берегу Срединного моря. И скажи мне — что ещё придёт в его больную голову и чем это может грозить нам?

— Ну, хватит причитать, Марк Валерий! — проконсул брезгливо скривился, словно у него внезапно заболели зубы. — Ты римский патриций, а не испуганная греческая баба! Предлагай что-нибудь! Оставь его чертежи философам. Есть у тебя реальное средство, которым мы сможем взять его за горло?

На губах легата появилась тонкая, змеиная улыбка.

— Лаодика. Сестра Митридата. Я привез ее с собой. Гермей, начальник тайной стражи Митридата должен был вывезти всю царскую семью, но что-то пошло не так. Гермея больше никто не видел, а семья напротив, вернулась в Синопу. Митридат внезапно снял с матери опалу а сестер выдал замуж за своих ближайших сподвижников.

Глаза Сацердота хищно блеснули в полумраке.

— Эта Лаодика. она законная наследница?

— Более чем. Мало того, до мятежа Митридат официально объявил ее своей невестой. Сейчас она напугана, зла и готова на все, чтобы отомстить брату, который лишил ее трона и изгнал из постели. Сенат может блестяще разыграть эту карту. Мы объявим Митридата самозванцем-узурпатором, а ее — законной царицей Понта под римским протекторатом.

— Неплохая мысль, Марк Валерий, — проконсул Сацердот одобрительно кивнул, но тут же помрачнел. — Однако для того, чтобы посадить марионетку на трон, нужны легионы. А легионов у нас нет.

Луций Лентул недовольно поморщился, потирая воспаленный сустав — разговор давался ему не легче, чем ходьба.

— Что у нас есть в провинции на данный момент, Гай? Только без прикрас для отчетов в Сенат.

Проконсул медленно поднялся и подошёл к восковой фигуре ионийской гетеры, чьи накрашенные киноварью губы застыли в вечной полуулыбке — улыбке, которая в этом свете казалась скорее надменной, чем чувственной. Он тяжело оперся о стол, как будто слова давили физически.

— Без прикрас? Одно название. Один недоукомплектованный легион, расквартированный под Пергамом. Наполовину — зеленые новобранцы из италиков, которые толком меча в руках не держали, наполовину — обрюзгшие ветераны, ждущие земельных наделов. Плюс несколько когорт вспомогательной пехоты из местных фракийцев и вифинцев. Эти вообще разбегутся при первом же слухе о «живом огне» Митридата. А на море? Провинциальная эскадра — два десятка старых триер, чьи днища давно изъел морской червь.

— Если мы сунемся с этим сбродом в Понт, — холодно и без тени эмоции произнёс Север, — его стратег Диофант раскатает нас в тонкий лист, а флот пустит на дно прежде, чем мы увидим берег. У Митридата уже сотни кораблей — по последним сведениям. Нам нельзя вступать в прямую конфронтацию. В Африке разгорается война с Югуртой. На севере кимвры угрожают перейти Альпы и топчут союзные нам племена. Рим не пришлёт в Азию ни единого лишнего манипула. Ни в этом году. Ни в следующем.

В зале снова стало тихо — той особой тишиной, которая наступает, когда все присутствующие одновременно понимают, что ситуация хуже, чем каждый из них признавал про себя.

— Значит, мы не будем бить мечом, — произнес наконец Сацердот, ласково поглаживая восковую щеку гетеры. — Мы ударим интригой. Мы должны заставить соседей Понта бояться Митридата больше, чем они боятся нас. Страх — это тоже оружие. Дешёвое и безотказное.

— Нам понадобятся фонды… эх жаль Криспина, он бы мог помочь, — заметил Лентул, мысля категориями опытного коррупционера. — Чтобы сколотить коалицию из царьков Вифинии, Каппадокии и Пафлагонии, придется запрашивать у Сената золото. Много золота. Эти стервятники без предоплаты и пальцем не пошевелят.

Проконсул резко обернулся, посмотрев на Лентула как на умалишенного.

— Тратить римское золото?! О, боги... Луций, солнце Боспора окончательно расплавило твой мозг! Сенат не даст нам ни единого медного асса — и правильно сделает. Провинции нужны Риму, чтоб тянуть из них деньги, а не тратить на них. И потом — зачем платить бешеным псам, когда они и так готовы грызть друг другу глотки, если им правильно указать?

Сацердот подошел к карте, разложенной на столе, и властно ткнул в нее пальцем — туда, где восточнее провинции Азия теснились царства, обозначенные привычными названиями.

— Царь Вифинии, Никомед. Он спит и видит, как бы прибрать к рукам соседнюю Пафлагонию, на которую с другой стороны точит зубы Понт. Это противоречие существует само по себе — нам нужно лишь его разжечь. А в Каппадокии сидит Ариарат, который женат на старшей сестре Митридата и до смерти боится своего новоиспеченного шурина. Вы отправитесь к ним.

— Без золота? — скептически изогнул бровь Север. — С чем же?

— Со страхом и надеждой! — глаза проконсула загорелись холодным политическим азартом. — Скажите им, что Митридат строит империю и они — следующие в его планах. Пусть они тратят свое серебро на вербовку наемников. Пусть они истощают свои арсеналы. А мы, Рим, дадим им то, что не стоит нам ничего, но ценится выше золота.

Он победоносно обвел взглядом своих легатов:

— Мы дадим им титул «Друзей и союзников римского народа». Мы пообещаем им признать их права на земли, которые они сами же отвоюют у Понта. Пусть Митридат увязнет в бесконечных пограничных стычках с этими шакалами. Пусть расходует свои ресурсы. Мы создадим вокруг него огненное кольцо чужими руками. Если у него будет подгорать в собственном доме, ему будет не до захвата дальних царств. А когда-нибудь потом, собравшись с силами, Рим прихлопнет его как надоедливую муху.

— А девочка? — Марк Валерий Север кивнул в сторону дверей, за которыми, где-то в гостевых покоях дворца, прятали беглую царевну.

— Девочку немедленно отправляйте в Рим, — Сацердот усмехнулся. — Она хороша собой?

— Весьма, – кивнул легат.

— Тогда, тем более. Сенаторы обожают хорошеньких экзотических принцесс с трагической судьбой, особенно если те готовы плакать на ступенях Курии. Пусть она станет живым символом «понтийской тирании». Когда Митридат окончательно истечет кровью в войнах с соседями, мы придем как освободители, посадим ее на трон и заберем Понт голыми руками.

Легаты переглянулись молча. План был циничен, дешев в исполнении и в высшей степени по-римски безупречен: он не требовал ни войска, ни казны, ни риска — только терпения и умения правильно рассказывать нужным людям нужные вещи в нужное время.

В душной тени восковых мертвецов медленно, но верно зарождался замысел новой, пока еще холодной войны, в которой Понт Эвксинский должен был стать ареной для кровавой бойни чужими руками.

Глава 5

Военный совет проходил узким составом.

Я смотрел на карту Колхиды, придавленную по краям свинцовыми грузами — грубо процарапанные линии горных хребтов, завитки рек, точки укрепленных поселений — и чувствовал, как внутри меня борются азарт с холодным расчетом. Кровь двадцатилетнего воина, привыкшего к стремительным решениям и жажда славы, кипели в венах. Тело рвалось туда, на восток. Вскочить на коня, или встать на носу флагмана, лично увидеть, как вспыхнут замки непокорных князьков, как растечется по склонам зарево пожарищ... Но разум... Разум, помнящий уроки истории, безжалостно бил по рукам.

Царь-полководец — это красиво и эпично, но империи строят цари-администраторы. Если я уплыву в Фасис, кто будет следить за формированием гвардии аргираспидов? Кто проконтролирует свинцовые камеры Фомы, печи Баал-Ханнона? У меня куча задумок, которые надо воплощать немедленно, а не откладывать до триумфального возвращения. На следующий год намечены грандиозные планы, а как показывает практика, отсутствие царя в столице резко снижает трудовую доблесть его подданых.

Я поднял взгляд от карты. Передо мной стояли трое. Гай, мой гиппарх, Дорилай-младший, командир моей гвардии, и его дядя — Дорилай Тактик, только что вернувшийся из Греции с двумя сотнями отборных гоплитов.

Старик был ровесником моего покойного отца. Несмотря на седину, покрывшую голову, несмотря на морщины, прорезавшие лицо, он все еще был крепок, как мореный дуб. Спина прямая, руки не дрожат — еще повоюет.

— Дорилай, — я обратился к старшему из присутствующих, намеренно выделяя его статус. — Ты привел мне отличную пехоту. Пришло время окупить отданное за неё серебро. Ты поведешь экспедиционный корпус на восток в Колхиду.

Старый полководец не выказал ни удивления, ни бурной радости. Лишь коротко, по-военному кивнул, приложив кулак к груди.

— Благодарю за доверие, басилевс. Какова цель? Захватить Фасис и Диоскуриаду?

— Фасис и Диоскуриада... — эти греческие полисы и так упадут к нам в руки, как перезрелые персики. Колхи в последнее время их активно беспокоят — нападают на хору, грабят, похищают людей, требуют выкуп. Поэтому, стоит тебе только бросить якоря в их гаванях — и городские советы сами побегут присягать на верность. Там сидят торговцы, а не воины. Им нужна стабильность и защита караванных путей, а не героическая гибель за идеалы свободы и демократии.

Я провел пальцем дальше, очерчивая горные хребты в глубине материка — там, где картограф нарисовал условные значки башен и написал: «Земля скептухов».

— Твоя настоящая цель — приведение под мою руку горных князьков. Жезлоносцев, — я позволил себе усмешку. — Местных владык, которые сидят в своих каменных гнездах и мнят себя равными богам. Каждый — царь в собственных глазах. Каждый — не ведает, что такое настоящая сила. Ты должен усмирить их гордыню и сделать их лояльными Понту. Не уничтожить — включить в систему. Понимаешь разницу?

— Понимаю, государь, — Дорилай Тактик потер седую бороду. — Однако... камень не горит. Их замки строили на совесть, я это знаю. Стоят они на возвышениях, в труднодоступных местах, где не развернешь осадные машины. Там не помогут тараны, не помогут подкопы. Чтобы выковырять этих горных орлов из их гнезд, нужны месяцы осады. А до осенних дождей... — он многозначительно посмотрел на меня, — всего ничего. Мы увязнем в грязи раньше, чем возьмем хотя бы одну крепость.

Другого от него и не ожидал. Классическая военная школа. Линейное мышление.

— Камень не горит, — согласился я, опершись обеими руками о стол. — Но зато горят дубовые ворота. Горят деревянные настилы внутренних галерей. Горят балки, на которых держатся их черепичные крыши. Горят запасы зерна. Горит все, что делает крепость живой. Поверь мне, Дорилай, их каменные башни станут для них не спасением, а ловушкой. Идеальной печью.

Тактик нахмурился, пытаясь понять мою мысль. Гай и Дорилай-младший переглянулись — они уже знали, к чему я веду.

— Я не пошлю тебя долбить их стены лбами солдат. С твоей армией пойдет особый отряд. Десяток специально обученных людей Фомы Пирфора. И они повезут с собой амфоры с «пирхатоном». Много амфор.

При слове «пирхатон» Гай нервно сглотнул. Он помнил, как этот огонь поджарил скифскую гвардию в Тавриде.

— Вы подкатите баллисты поближе к их стенам и забросите мой жидкий огонь прямо им на головы. За стены. Внутрь дворов. Огненная смесь липнет ко всему. Когда она вспыхнет, она сожрет весь воздух в их каменных мешках. Черный, ядовитый дым проникнет в каждую щель. Тяга сработает как в кузнечном горне. Те, кто не сгорит заживо от брызг, просто задохнутся в едком дыму, царапая ногтями свои неприступные стены.

Дорилай Тактик смотрел на меня расширенными глазами. Ветеран десятков войн, он привык к смерти — видел ее в разных обличьях. Но то, что предлагал его басилевс, выходило за рамки привычного. Это была не война — это было ритуальное жертвоприношение. Воин в нем восхищался эффективностью. Человек — содрогался от жестокости.

— Сперва, конечно, — я смягчил тон, — ты предложишь им почетную сдачу. Это важно. Пообещаешь не грабить их дома, не трогать женщин и детей, сохранить их власть над землями. Дашь время на размышление. Скажем, до утра. Пусть видят твое войско, пусть знают — у них есть выбор между нормальной жизнью и ненормальной смертью. Если откажутся... мы это уже обсудили. Сожжешь одну, максимум две их крепости так быстро и так страшно, что зарево увидят на снежных вершинах Кавказа. Чтобы дым стоял столбом до небес. Чтобы вопли слышали в соседних долинах. Чтобы они усвоили раз и навсегда: гнев царя Понта страшнее гнева Гекаты. Страшнее землетрясения. Страшнее мора. Это будет твой кнут.

— А пряник? — хрипло спросил старый стратег.

— Будет и пряник, — я выпрямился. — Когда остальные скептухи, убоявшись судьбы своих несговорчивых соплеменников, приползут к твоим ногам, ты не лишишь их власти. Зачем нам самим управлять этими горными дебрями и вникать в их родовые дрязги?

— Ты утвердишь каждого князька на его землях — от моего имени. Раздашь им золотые гривны, как знак царской милости. Объявишь их «друзьями царя Понта», филами басилевса. Пышно, торжественно, с жертвоприношениями. Пусть почувствуют себя важными. Пусть их гордость будет удовлетворена.

Но самое главное, ты дашь им возможность торговать.

Фасис и Диоскуриада будут под нашим контролем, абсолютно все торговые пути через Кавказ пойдут через нас. Сейчас колхи несут в полисы все свои богатства: золото из речных россыпей, корабельный лес — кедр и тис, лён и коноплю для канатов и парусов, воск, мёд, шкуры, рабов... Их вожди окажутся перед простым выбором. Или торгуй через понтийских посредников, по новым правилам, отдавая нам свою долю — или не торгуй вообще.

— Это убедительнее любого военного аргумента. Колхский князек может сидеть в своей затерянной в горах башне сколько угодно, может объявить себя свободным и независимым, может плевать на мои указы... И пусть, я даже не доберусь до него, чтоб покарать, но без греческого железа для мечей, без вина для пиров, без оливкового масла, без тканей и украшений, без всех этих милых безделушек, которые составляют разницу между вождем и нищим старейшиной, — его авторитет среди своих людей растает, как снег под весенним солнцем. Они сами придут к нему и спросят: зачем нам такой вождь, который довел нас до нищеты из-за своей гордыни?

Всё, что ты потребуешь взамен — это бесперебойная дань строевым лесом для моего флота. Каждый год, каждую весну — свежесрубленные стволы, сплавленные к побережью. И спокойствие на караванных тропах для моих купцов. Не грабить, не брать пошлин больше установленного. Не так уж и много, если подумать. Мы даем им доступ к богатствам всего Понта Эвксинского, а берем — лес и порядок.

Старый полководец медленно кивнул, признавая превосходство моей логики.

— Сурово. Но действенно. Мои гоплиты пойдут морем?

— Пехота — да. Высадитесь одновременно в Фасисе и Диоскуриаде — не дадим им времени на сговор. А вот конницу... — я повернулся к Гаю. — Ты возьмешь тысячу легких скифских всадников и пойдешь сушей, вдоль побережья. Быстрым маршем. С тобой будет царевич Савмак. Я помиловал его при условии, что он будет за меня воевать в особо горячих местах. Держи его при себе под стражей, но всем говори, что именно он возглавляет скифскую конницу. Пусть его соплеменники видят: их царевич служит мне. Это их успокоит, и в то же время — если Савмак попытается бежать или поднять мятеж, ты его прирежешь на месте. Понял?

— Понял, басилевс.

— За Трапезунтом, — я снова обратился к карте, — когда закончатся земли Понта и пойдут владения непокоренных племен, можешь начинать свободную охоту. Разоряйте все, что встретится по пути. Сжигайте селения, угоняйте скот, берите рабов. Скифы — мастера на такие дела, им объяснять не надо.

Гай усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Скажешь их командирам — всё, что награбят, их собственность. Царь берет только землю, а то что сейчас на ней — ваша добыча. Разделитесь на мелкие отряды по пятьдесят человек, действуйте не дальше, чем двести-триста стадий от берега, чтобы можно было быстро собраться, если что. Если кто-то из них попадет в засаду и сгинет... — я пожал плечами. — Да и пес с ними. Жизни варваров меня не беспокоят. Главное — чтобы страх шел перед вами, как туман перед рассветом. Чтобы каждое племя знало: идет скифская конница. Чтобы они сами бежали в горы, оставляя вам пустые деревни.

— Вырезайте местных князьков, — я провел пальцем по карте, словно чертя линию будущей резни. — Кого поймаете — желательно под чистую, чтобы не было кровной мести. Родовая вражда в горах длится веками. Одного оставишь — через десять лет его сын вернется с отрядом мстителей. Мужиков под нож, женщин и детей — на продажу. Жестоко, но чем меньше их останется вблизи побережья, тем лучше для нас. Мы потом туда заселим своих людей — греков, понтийцев, тех, кто будет нам предан. Если сходу не удастся захватить вражескую башню — идите дальше, не теряйте времени на бесплодные осады.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, как лучше объяснить то, что хочу.

— У нас будет классическая схема — добрый и злой полицейский...

Увидел недоумение на лицах подчиненных. Дорилай Тактик нахмурился, явно пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-нибудь такое греческое слово. Гай выглядел озадаченным.

— Ладно, забудьте, — махнул я рукой. – Суть проста. Факт в том, что у колхов будет выбор, с кем общаться. С одной стороны — дикие, отмороженные скифы во главе с царевичем Савмаком, которые грабят, жгут, убивают и угоняют в плен всех, до кого дотянутся. Настоящие эринии из Аида. С другой стороны — культурные, цивилизованные понтийцы, с которыми можно договориться к обоюдной выгоде. Мед и уксус. Контраст должен быть разительным. Понимаете?

Дорилай Тактик медленно кивнул. Понял. Хитрость незамысловатая, но действенная.

— Идите, — я выпрямился, давая понять, что аудиенция окончена. — Дорилай, готовь людей и корабли. Через десять дней флот должен поднять паруса. А ты, Гай, можешь выступать хоть завтра на рассвете — нечего скифам тут торчать без дела, жрать мои запасы и пугать горожан.

Они приложили кулаки к груди и вышли. Шаги загрохотали по мраморному полу коридора, потом стихли за поворотом.

Когда за полководцами закрылась тяжелая дверь из кипарисового дерева, в покое повисла тишина — густая, осязаемая, нарушаемая лишь глухим гулом с городских улиц, доносящимся сквозь узкие окна. Где-то внизу кричали носильщики, звенела кузнечная наковальня, ржали кони. Жизнь города текла своим чередом, не ведая о войнах и завоеваниях, которые я готовил для нее.

Я подошел к столу, где на серебряном подносе стояли кувшин с вином и несколько кубков. Налил себе, не торопясь — темно-красное, керасунтское вишневое. Пристрастился я к нему.

И тут краем глаза заметил, как переминается с ноги на ногу Дорилай-младший. Командир моей гвардии, мой друг и зять, остался стоять у колонны. Лицо его было мрачнее тучи, а губы плотно сжаты.

— А я, государь? — спросил он наконец, и в его голосе явственно сквозила обида молодого, горячего воина. — Я опять остаюсь в Синопе? Моему дяде достанутся лавры покорителя Колхиды, Гаю — уже вторая компания и слава грозы колхов... А я буду копаться здесь, как червь в навозе?

— Успеешь, — сказал я мягче, чем собирался. — Навоюешься до отвала, обещаю. В следующем году нас ждут воистину великие дела — такие, что эта колхидская вылазка покажется детской игрой в солдатики. А пока твоя война — здесь и сейчас. Как дела с моими аргираспидами?

Я решил создать профессиональную армию. Настоящую. Как та, что появилась у Рима после реформ Гая Мария. Римляне перейдут от ополчения граждан-земледельцев к профессиональной армии наемников, служащих не только за идею, а еще и за регулярное жалование и землю после выслуги лет. И эта армия сделает Рим властелином мира.

Но Гай Марий проведет свою реформу только через несколько лет. А я собирался сделать это прямо сейчас. Здесь, в Понте.

Мне нужны были не ополченцы, которых отрывают от плуга на один сезон, и не наемники-чужаки, готовые перебежать к врагу, если тот предложит на статер больше или если ветер войны повернет в другую сторону.

Мне нужны были профессионалы из граждан Понта, которым не чужд патриотизм и гордость за свою страну, за её басилевса. Воины, единственным ремеслом и смыслом жизни которых будет война. Не кузнецы, подрабатывающие солдатами. Не крестьяне, мечтающие вернуться к своим виноградникам. А солдаты. Профессионалы. Мастера своего дела.

Они будут получать твердое жалование из царской казны — регулярно, исправно, независимо от того, идет сейчас война или мы сидим в мире. Плюс харчи, плюс обмундирование, плюс оружие — все за государственный счет. А в походе, разумеется, им будет полагаться еще и доля добычи, как положено воинам. Пусть и это будет стимулом.

Я установлю им железную выслугу лет — скажем, пятнадцать кампаний. Пятнадцать сезонов войны. Это много, но не запредельно. Человек, вступивший в армию в двадцать лет, выйдет из нее в тридцать пять — еще достаточно молодым и крепким, чтобы начать мирную жизнь.

Почетная отставка. Каждому ветерану — щедрый надел хорошей, плодородной земли где-нибудь у ручья или реки, чтобы не таскать воду ведрами за версту. С виноградником, уже посаженным и плодоносящим. С оливковым садом. И солидное выходное пособие в звонкой монете — на которое бывший солдат, даже рядовой, сможет купить себе пару крепких рабов для работы в поле, завести толстенькую и красивую жену, чтобы она рожала ему детей и готовила, а он мог спокойно встретить старость, сидя в тени собственной виноградной лозы и рассказывая внукам байки о том, как резал врагов и штурмовал крепости.

— Глашатаи уже кричат твою волю по всем полисам побережья, басилевс, — ответил Дорилай, немного оживляясь. Тема армии его всегда воодушевляла. — Пехоту набираем из местных греков, как ты и приказывал. В основном из бедноты. Тех, кому в мирной жизни ничего не светит, кроме горба на спине от поденной работы в порту или жалкого участка каменистой земли на склоне, где и коза не прокормится.

— И как успехи? — Я отпил вина, ожидая.

— Отбоя нет, — Дорилай усмехнулся, и впервые за этот разговор на его лице появилось что-то похожее на радость. — Государь, у вербовочных столов драки случаются за право записаться первым. Приходят целыми толпами — рыбаки, грузчики, батраки, младшие сыновья разорившихся торговцев... На обещанное жалованье и казенные харчи слетаются, как мухи на мед. Два обола в день на испытательный срок — для таких людей это состояние. Они привыкли жить впроголодь.

— Конкурс — это прекрасно, — кивнул я. — Значит, можем выбирать. Бери на испытания только самых крепких, самых здоровых. Пусть проходят жесткий отбор — на силу, выносливость, ловкость. По итогам, пускай отсеются девять из десяти. Слабаков, больных и прочих убогих — вон. Нам нужны только лучшие.

Дорилай кивнул, записывая мысленно.

— А как отсеются лишние и наберутся первые сотни, — продолжил я, — сразу набирай следующую партию. А тех, кого остался в строю из первой волны — ставь десятниками, декархами. Пусть командуют новичками. Это даст им статус и опыт командования.

Я прошелся по кабинету, обдумывая цифры.

— Пока нам хватит пяти тысяч пехотинцев. Не больше. Мы не гонимся за количеством — нам нужно качество. Мы воспитаем из этого сброда портовых грузчиков и оборванных рыбаков элитную тяжелую пехоту. Доспехи, оружие, обучение — всё за мой счет, из царской казны. Они не будут зависеть от милости полисов, от решений народных собраний, от капризов стратегов. Они будут зависеть только от меня. И подчиняться только мне. Ну и тебе, конечно, — я усмехнулся, — во вторую очередь, как командиру.

В глазах Дорилая загорелся азарт.

— А конница? — он шагнул ближе, забыв про обиду. — Легких скифов мы отправили с Гаем в Колхиду, а наши в Тавриде. Кто будет прикрывать фланги аргираспидам в бою? Без конницы пехота — как черепаха без панциря.

— Тяжелая кавалерия, — я поставил кубок на стол. — Клибанарии. Закованные в сталь всадники на закованных в броню конях.

Дорилай присвистнул.

— Их мы сформируем из младших сыновей понтийских горных князьков и знати, — объяснил я. — Тех самых парней, которым по праву первородства не светит никакого наследства, кроме отцовской гордости и жгучей зависти к старшим братьям, которые получат всё — земли, стада, власть, красивых жен. Младшие же сыновья... Младшие обречены либо батрачить на старшего, либо искать удачи на стороне. Мы дадим им статус. Мы дадим им цель. Мы сделаем из них элиту.

Пока хватит тысячи всадников, — сказал я, глядя на синюю полоску моря вдали. — Потом наберем больше, если будет необходимо. Коней оденем в чешуйчатую броню — грудь, бока, круп. Всадников закуем в сталь с ног до головы — шлемы с забралами, панцири, поножи, наручи. Длинные копья для таранного удара. Это будет непробиваемый бронированный кулак, который раздавит любую легкую конницу и смешает с грязью любую пехоту.

Дорилай слушал, затаив дыхание.

Я задумчиво потер подбородок. Боевые колесницы с косами... Тот, реальный Митридат Евпатор из исторической хроники, очень любил эту античную экзотику. Использовал их сотнями, пытался рвать ими вражеские порядки. Но особых успехов это ему не принесло.

Нет. Время колесниц безвозвратно ушло. Это был красивый, но бесполезный пережиток бронзового века. Зато будет кое-что другое, куда более важное. Новые седла для конницы.

Дорилай нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

— Деревянный ленчик, — начал перечислять я, загибая пальцы. — Высокие передняя и задняя луки, чтобы всадник сидел, как в кресле, а не на скользкой попоне. Мягкая кожаная подушка для задницы, чтобы не натирать ее до крови на длинных переходах. И самое главное...

Я выдержал паузу для драматического эффекта.

— Стремена.

Дорилай посмотрел на меня с легким скепсисом, и я понял, о чем он думает. Он знал про мою одержимость амуницией. И стремена я уже демонстрировал в узком кругу своих соратников месяц назад. Отнеслись кто как. Гаю, например, идея упора для ног сразу понравилась — он, как прирожденный кавалерист, быстро понял преимущества. Дорилай же, выросший в греческой военной традиции, отнесся настороженно.

В этом времени такого пока не знали и долго еще не узнали бы. Всадники сидели на простых попонах или примитивных мягких седлах без стремян, цепляясь за бока лошади коленями и сжимая ее боками изо всех сил, и не могли наносить по-настоящему сильных рубящих ударов мечом или колющих ударов копьем — сорвешься, вылетишь из седла, и конь умчится без тебя.

— В обычной скачке, — пояснил я, видя его скепсис, — от этих кожаных ремней с петлями для ног толку, может, и немного. Ну, удобнее сидеть, ноги не болтаются. Но в бою... В бою это совсем другое дело.

Когда твоя задница надежно зафиксирована между высокими передней и задней луками седла, а ноги жестко упираются в стремена — ты сливаешься с конем в одно целое. Понимаешь? Не человек сидящий на коне — а кентавр. Единый организм. Удар твоего копья будет равен совместному весу всадника и скачущего на полном галопе боевого коня. Ты пробьешь этим копьем любой щит, любой панцирь, любую кольчугу. Ты сможешь рубить мечом наотмашь, вкладывая в удар всю силу плеча, не боясь потерять равновесие и упасть. Это сделает наших клибанариев непобедимыми в лобовой сшибке.

Я наконец, отпил забытое вино.

— Эти шесть тысяч станут ядром моей армии. Ее хребтом.

— А остальные? — спросил Дорилай. — Шесть тысяч маловато для большой войны, государь.

— Остальные — это обертка, — я пренебрежительно махнул рукой. — Намотать на это железное ядро мясо из иностранных наемников, фракийцев, галатов или тех же скифов — дело недолгое, были бы деньги. Они нужны на одну-две кампании. Но костяк, основа, фундамент — он должен быть своим. Понтийским. Преданным.

И знаешь, друг мой, какова будет главная, стратегическая цель этой нашей элиты?

Он выпрямился, ожидая услышать что-то про героические прорывы вражеского фронта или захват вражеских знамен.

— Поддержка техники — метательных машин, — жестко припечатал я.

Дорилай моргнул, явно сбитый с толку.

— Метательных машин? Но ведь пехота должна атаковать... Машины — это для осад, для взятия городов...

— Забудь старые правила, друг мой, — я покачал головой. — Забудь все, чему тебя учили твой отец и твой дядя. Забудь Ксенофонта и его «Анабасис», забудь македонскую фалангу Александра, забудь римские манипулы. Это всё уходит в прошлое.

Я постучал костяшками пальцев по столу.

— Главной ударной силой Понта отныне будут машины. Онагры и прочие баллисты с катапультами, стреляющие моим жидким огнем и разрывными снарядами. Они будут перемалывать строй врага на расстоянии. А задача твоих аргираспидов — стоять стеной и не дать ни одному вражескому отряду прорваться к нашим техникам. Если они выполнят это — победа будет у нас в кармане.

Дорилай растерянно хлопал глазами, слушая эту пафосную тираду. Для него мое заявление было фактическим убийством героической модели войны, где бой – сцена для доблести, а героизм важнее эффективности.

— Стоять? — он нахмурился. — И смотреть, как машины делают за нас работу?

— Не смотреть, — спокойно ответил я. — Не дать врагу их уничтожить.

— Но где же тогда доблесть? Где полководческий талант? Где удар? Где слава?

Я усмехнулся.

— Слава, друг мой, — это когда ты остаёшься жив и побеждаешь. Всё остальное — песни мертвецов. Диофант это уже понял и ты поймешь.