Враг Рима 2

Глава 1

Халкидон. Заносчивые греки с противоположного берега Боспора издавна презрительно именовали его «городом слепцов». Легенда гласила, что мегарские колонисты, основавшие здесь поселение, были в буквальном смысле слепы, раз не заметили поистине идеального, богом поцелованного мыса с чудесным заливом Хризокерас на европейском берегу и осели тут, на скалистой, открытой всем ветрам азиатской стороне.

Я же, стоя на высоком халкидонском холме и вглядываясь в сизую дымку пролива, думал о другом. Сейчас эта пресловутая «слепота» их предков, оградившая город от бесконечных кровавых осад, играла мне на руку так удачно, словно я сам её планировал.

Халкидон считался полисом свободным, но де-факто, словно пугливая девица за широкой спиной приятеля, прятался в тени Вифинии. А поскольку грозный флот вифинского царя Никомеда догорал жалкими головнями у пирсов, тень эта резко испарилась. Вернее, теперь город накрыла совсем другая тень — тень расправленных крыльев понтийского Пегаса.

Я хозяйничаю здесь, на берегах пролива, уже месяц. И месяц этот вместил в себя столько, что иным монархам хватило бы на десяток лет ленивого царствования. Но обо всём по порядку.

На следующий же день после фаер-шоу в Никомедии мой флот, в полном походном ордере, объявился на рейде «города слепцов».

В Халкидоне иллюзий не питали. Стены их полиса были куда ниже и жиже византийских, а «сарафанное радио» античного мира работало без сбоев. Слух о понтийских метательных машинах, извергающих негасимый огонь, и о бесславном конце вифинской эскадры обогнал наши красные паруса: ведь отсюда до пепелища у стен Никомедии нет и пяти сотен стадий.

Городской совет даже для приличия не попытался изобразить героическую оборону спартанского образца. Едва только мои передовые биремы, настороженно крутя станинами онагров, вошли в распахнутую настежь гавань, которую, к слову, никто даже не попытался перегородить цепью, как на дозорной башне уже покорно затрепетал на ветру кусок белого некрашеного полотна. На причале, выстроилась неровной шеренгой делегация «отцов города» в белоснежных гиматиях. В ухоженных, унизанных золотыми перстнями руках они судорожно сжимали оливковые ветви — универсальный символ мира, а в данном случае сдачи на милость победителя.

Меньше, чем через час после того, как борт «Митры» коснулся причальной стенки, я уже восседал в резном кресле местного архонта в здании городского булетериона. Мрамор и полированное дерево окружали меня.

Высший свет Халкидона — толстые магистраты, седые советники и нервные судовладельцы — жались к расписным стенам, надеясь на лучшее, но готовясь к худшему. В зале густо пахло въевшимся розовым маслом, удушливым ладаном и старым потом.

— Радуйтесь, архонты, — сказал я ровно и негромко. — Я, Митридат Евпатор, лучший друг эллинов. Боги свидетели этому, Понт не несет меча мирным жителям. Свободе вашего славного полиса ничто не угрожает. Халкидон, как и прежде останется вольным городом.

Я окинул взглядом их недоверчиво распахнутые глаза и перевел дух.

— Не волнуйтесь, разграбления имущества граждан не будет. Мои воины не тронут ваших дочерей и жен, а за каждый кусок мяса, булку хлеба, амфору вина и каждую нужную нам вещь мы заплатим честным понтийским серебром по справедливой цене. У меня есть лишь одно условие.

Толпа затаила дыхание. Ужас ожидания возвращался.

— Временно! С этого дня и вплоть до особого царского указа, вы предоставляете в мое распоряжение участок верфи, припортовые склады и часть пустующих домов. Отныне Халкидон — передовая военно-морская стоянка Понта на Пропонтиде.

Я подался вперед, положив руки на подлокотники резного кресла.

— Вопросы?

Вопросов не последовало. Вряд ли до них сразу дошел масштаб моего "гуманизма", но слово «временно» в связке со словом "серебро" сработало магически. Лучшие люди города погудели для порядка, но возразить никто не посмел — пепел Никомедии стучался в их сердца.

Пролив по-прежнему был свободен для плавания всех купеческих судов — ионийских, родосских, афинских. Торгуйте, плывите, богатейте!

Всем, кроме кораблей, принадлежащих Византию, и кораблей, идущих в его порт. Мои патрульные биремы круглосуточно дежурили у выхода из Золотого Рога. Больше ни одно зернышко золотистой пшеницы, ни одна пузатая амфора фасосского вина не пересекала створы гавани Золотого Рога. Византийцы сидели за своими стенами, наблюдали с высоты башен, как мимо, всего в нескольких стадиях, плывут пузатые «купцы», как течет чужая прибыль, — и облизывались, слушая, как урчит в пустых животах.

А за городом неистовый Котис со своими одрисками развлекался на все обещанные таланты золота. Варвары методично, обращали в пепел предместья и виноградники богатейшей византийской знати. Дым черными, жирными столбами поднимался в безмятежное весеннее небо, заволакивая горизонт копотью.

Город-торгаш, веками привыкший снимать пенки с чужого трафика и жить исключительно за счет торговли, долго на сухих запасах не продержится. Нет, у него была своя сельскохозяйственная хора и весьма обширная, на обоих берегах пролива. Вот только европейскую разорили фракийцы, а добраться до азиатской — руки коротки. Подходит время собирать урожай, а урожая-то — тю-тю — осенью-зимой кушать будет нечего. Если, конечно, не возьмутся за ум и не примут позу покорности.

К слову, о человеческой натуре. За этот месяц произошла забавная метаморфоза: местные, халкидонцы, в первые дни, настороженно поглядывавшие и злобно шипевшие в сторону моих хризаспидов, вдруг… прозрели.

Византий был заблокирован, но торговля-то не остановилась! Сотни кораблей, которые раньше шли в Золотой Рог, чтобы перегрузить товар и оплатить сборы, теперь вынужденно бросали якоря здесь, на азиатском берегу, в порту Халкидона. На узких улочках города стало не протолкнуться от заезжих купцов, матросов и перекупщиков. Таверны трещали по швам. Портовые шлюхи озолотились, а местные торговцы сбивали цены, скупая товары у тех купцов, кто не хотел плыть дальше, в кишащее опасностями Эгейское море.

Спустя месяц, прогуливаясь по рынку, я видел уже не испуганные, а масленые, довольные физиономии. Жажда наживы взяла свое. Местные архонты, подсчитывая невиданные в истории их полиса прибыли, смотрели на византийский берег уже без всякого сочувствия, а на понтийских военных — как на личных финансовых гарантов.

Тем временем пришла весточка из Мазаки. Гордий докладывал, что они с Гаем успели захватить столицу Каппадокии до подхода вифинцев.

Правда, саму виновницу торжества Гордий упустил. Кто-то — может, тайный осведомитель, а может, звериное чутье самой Лаодики — предупредил вдовушку за пару часов до того, как копыта понтийских коней застучали по брусчатке городских улиц. И моя драгоценная, властолюбивая старшая сестрица дала по тапкам так резво, что вошла бы в анналы Олимпийских игр в беге на короткие дистанции. Гордий скупо констатировал, что царица бежала в немыслимой панике. Она бросила всё: роскошные гардеробы, драгоценности из казны Ариарата, даже личных служанок. Схватив за шиворот насмерть перепуганного малолетнего сына-царя, она умчалась прочь в простой дорожной накидке, с жалкой горсткой телохранителей.

«Ах, сестренка, сестренка, — усмехнулся я про себя, сворачивая край свитка. — Как быстро слетает царственное величие, когда на горизонте маячит плаха».

Правда, убежала она недалеко. И в городе Нисса, что на реке Галис, пыльная, растрепанная и лишенная царского лоска, Лаодика упала в объятия своего «спасителя» — царя Вифинии Никомеда Третьего, который как раз форсировал реку во главе своей армии, торопясь надеть брачный венец и прихватить каппадокийский трон.

Впрочем, узнав, что Мазака занята понтийцами, Никомед резко притормозил — штурмовать укрепленный город он оказался не готов, ибо только изображал из себя берсерка, а по натуре был трусоват. А уж когда к хризаспидам присоединился отряд галатских наемников Кингетовера, решимость вифинского царя упала ниже плинтуса.

Его светлейшая мысль поработала, поскрипела и выдала компромисс. «Ну и демоны с ней, с Мазакой, — должно быть, решил Никомед, утирая пот с холеного лица. — Царство там, где царь. А если со мной законный малолетний наследник и его мать, то какая разница, где именно пить свадебное вино?»

Он приказал остановить войска в Ниссе. Решил, что пересидит бурю там, сыграет пышную свадьбу, объявит себя регентом, а потом уже пусть римский Сенат разбирается, кто прав, а кто виноват. Начались суетливые приготовления. Жрецы готовили алтари для Гименея, музыканты настраивали авлосы, рабы резали быков, повара месили тесто. Лаодика, должно быть, уже предвкушала, как примерит венец вифинской царицы.

А потом грянул гром с ясного неба — в лагерь влетел гонец из Никомедии.

Я живо представил себе эту сцену. Как белеет одутловатое лицо Никомеда. Как дрожат его холеные, унизанные перстнями руки, читая донесение.

Гонец привез страшную весть: боевого флота у царя Вифинии больше нет. Он стал золой, болтающейся в водах залива Астакос.

Но это была лишь половина прелестной новости. Мои "смертники" под предводительством Савмака перед уходом расстарались на совесть. Они спалили дотла исполинские склады с сухим корабельным тисом и кедром, для строительства новых кораблей. Пепелище. Ликвидирована даже теоретическая возможность восстановить флот в ближайшее время! Потерять флот — это потерять морские торговые пути. А значит, завтра экономика Вифинии встанет колом.

Тут незадачливого вифинского героя-любовника и поразила суровая, непреодолимая "медвежья болезнь". Проще говоря, он обосрался и бросив войско и невесту, помчался в столицу оценивать ущерб.

А что же Лаодика?

Брошенная покровителем, униженная, без гроша в кармане (ведь вся казна и царская утварь достались Гордию), на краю чужого полиса. У нее остался лишь титул, трясущийся от страха мальчишка-сын да призрачная поддержка Рима. С чем боролась, на то и напоролась.

* * *

Время шло, лето заканчивалось, и ситуация всё больше требовала определенности.

Я сидел на террасе халкидонского особняка, выделенного магистратом под мою резиденцию, рассеянно вертя в руках очередной свиток, доставленный на лодке под белым флагом с противоположного берега. Осажденный полис, словно отвергнутая дама, строчил послания с завидной регулярностью.

Письма были восхитительны в своей непоследовательности. Там эллинская, замешанная на вековой истории спесь («Да мы здесь со времен Посейдона сидим!») мешалась со страхом и недоумением («Чего ты именно к нам прикопался, чем мы так провинились среди всех?»). И завершалось послание, нет не угрозами, для угроз кишка тонка, но напоминанием («Смотри, мол, и на тебя найдется управа»).

Я-то прекрасно знал, на какую «управу» они молятся по ночам Гекате. На ту же самую, что и Никомед, который, по моим сведениям, уже отправил посольство в Рим, а пока что бомбардировал письмами наместника в Эфесе, требуя «справедливости». Наместник, в свою очередь ждал отмашки из Рима и рассчитывал, что его полномочия закончатся раньше, чем она будет получена.

Все чего-то ждали. Ждал и я.

Казалось бы, я в выигрышном положении — сижу себе в проливе и надо мной не каплет. Контролирую трафик. Освободил своих купцов от транзитных сборов, а для чужих снизил их до повсеместных в моей державе, двух процентов. Устойчивая связь с Синопой у меня есть — караваны снуют туда-сюда-обратно — держу руку на пульсе державы. Никомед сидит тихо, как мышь под веником. Живи себе и радуйся. Да вот только есть одна проблемка — я не могу держать фракийцев под стенами Византия вечно. С ними надо, что-то решать.

Нужна была развязка. Если византийцы такие тугодумы и не понимают тонких экономических намеков, значит, придется прибегнуть к шоковой терапии.

И я принял решение: устроить с помощью фракийцев показательный штурм. Не до победного конца, а, как у нас говорили в далеком будущем, «на тоненького». Репетицию апокалипсиса. Дать почувствовать византийцам ледяное дыхание небытия. Подвести их к самому краю пропасти, подержать над ней за шкирку, чтобы они сами взвыли и запросили понтийского царя-миротворца о посредничестве.

Я как раз набрасывал диспозицию этой постановки, когда море подарило мне долгожданный сюрприз. К причалам Халкидона, надменно расталкивая рыбацкие лодки, подошла трирема с поднятым римским штандартом. Они явились. Эмиссары Республики. Кичливые, надутые от осознания собственной исключительности.

Римляне привыкли давить своей наглостью. Они уже давно здесь никого не побеждали, но так напугали местных аборигенов в прошлые победоносные компании, что те до сих перднуть боялись без их одобрения. Но я-то был не местный и знал, что нынешний Рим далек от вершин своего могущества. Его ждёт череда унизительных поражений от германцев. Ныне римляне докопались до Югурты просто потому, что он слабый соперник. Хотя он спокойно сидел в Нумидии, мирно резал своих родственников и римским интересам в Африке, вообще никак не угрожал.

Прямо сейчас консул Луций Кальпурний Бестия, посланный сенатом в Африку, чтобы воевать с Югуртой, вместо этого, в компании с принцепсом сената Эмилием Скавром, торгуется с нумидийским царем об отступных. Во время их встречи, высокими договаривающимися сторонами было решено, что в обмен на репарации в виде тридцати слонов, большого числа лошадей и скота, а также некоторого количества серебра, Рим признает Югурту единоличным царем Нумидии и все довольные разъедутся по домам.

Вышла незадача. Городской плебс надеялся, что Бестия, оправдывая свой зверский когномен, привезет в Рим полную капитуляцию Югурты, но вместо этого консул вернулся, выторговав лишь мелкие репарации. От него кровопролитиев ждали, а он слоников привез!

За свою неуместную мягкость Бестия впоследствии поплатился — его осудили и приговорили к изгнанию. Мир же долго не продлился и уже в следующем году новые легионы отправились в Африку за военным счастьем, но вместо этого потерпели унизительное поражение. Рим окончательно втянулся в ненужную ему долгую и нудную войну.

Поэтому мне было глубоко и искренне плевать на их красные тоги и фасции. Чтобы собрать силу, способную всерьез мне угрожать, Риму понадобится лет пять, не меньше. А за пять лет я переверну этот мир вверх дном.

Аудиенцию я назначил в булетерионе.

На встречу не стал надевать доспехи. Обычный льняной хитон, минимум украшений, лишь золотая диадема в пепельных волосах. Пусть видят уверенного в себе правителя, которому не нужно прятаться за железо.

Эмиссарами были всё тот же Марк Север (прописавшийся в Анатолии) и Луций Корнелий Лентул.

Они вошли. Никаких поклонов и расшаркиваний, разумеется. Слегка кивнули, как равные равному.

— Римский Сенат и Народ шлют слова приветствия царю Митридату, — сухо начал Лентул, даже не пытаясь изобразить дружелюбие. Голос его скрипел, как тележное колесо.

— Понт всегда открыт для речей посланников Запада, — я чуть склонил голову, указав им на кресла напротив моего.

Они не сели. Римляне предпочитали нависать.

— Мы здесь не для долгих речей, царь, — процедил Марк Север, подаваясь вперед. — Терпение Республики велико, но не безгранично. Мы прибыли, чтобы озвучить требования Сената.

— Требования? — я приподнял бровь, изображая искреннее удивление, хотя внутри меня всё ликовало. Понеслась звезда по кочкам. — Слушаю вас со всем вниманием.

Лентул выпрямил сутулую спину и заговорил рублеными фразами, словно зачитывал судебный приговор:

— Первое. Войска Понта должны немедленно и безоговорочно покинуть территорию союзной нам Каппадокии. Второе. Ты обязан из личной казны возместить царю Вифинии Никомеду полную стоимость уничтоженного военного флота за неправедное, бандитское нападение. Третье. Понтийские гарнизоны должны покинуть окрестности Халкидона. И четвертое. Блокада с Византия должна быть снята до захода солнца, а твои фракийские наемники — убраны от стен свободного города!

Я молчал. Долго. Минуту, две. Подпер подбородок рукой, глядя на римлян отсутствующим взглядом, словно размышляя над их словами, взвешивая всю тяжесть обрушившегося на меня римского гнева. Лентул победно переглянулся с Севером. Они решили, что дожали азиата. Что сейчас я начну торговаться, юлить, предлагать уступки.

Наконец я тяжело вздохнул, убрал руку от лица и откинулся на спинку кресла.

— Я внимательно выслушал волю ваших патронов, благородные римляне, — сказал я тихо. И вдруг хищно, не скрывая удовольствия, улыбнулся. — У меня есть встречное, весьма скромное предложение.

Встав, я медленно спустился на две ступени, поравнявшись с послами. Запах римской суконной тоги смешался с ароматом розового масла Лентула.

— Предлагаю Римской Республике умерить свою непомерную гордыню и прекратить совать свой длинный нос и грязные руки в дела понтийской державы. Никто не давал вам права диктовать хозяину Эвксинского Понта, как ему поступать с вашими жалкими марионетками.

Север поперхнулся воздухом. Лицо Лентула пошло красными пятнами, рот приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег.

Я подошел вплотную к Марку Северу, глядя в его расширившиеся от шока серые глаза.

— ...в противном случае, боюсь, вам придется убираться не только из Анатолии, но и из самой Эллады.

— Ты... ты безумец! — прохрипел легат. — Ты угрожаешь Риму?!

— Ни в коем случае, — я безмятежно развел руками. — Наоборот, предлагаю мир и дружбу. В случае, если Рим выполнит мою скромную просьбу, между нашими странами установятся воистину братские отношения на долгие века. В противном же случае...

— Ты только что, объявил себя врагом Рима, — мрачно сказал Лентул, — а это еще никому не сходило с рук!

— Я вам умную вещь скажу, только вы не обижайтесь. Бог Митра, отметивший меня, иногда делится со мной малой частью своей божественной мудрости. Так вот, запоминайте его слова: в ближайшие годы Рим ждут большие неприятности и великие испытания, которые он может не пережить. И это факт! Это больше, чем факт — так всё и будет на самом деле.

Аудиенция окончена, господа послы.

Глава 2

Два месяца назад.

Ситалк был младшим сыном князя Тарго, владыки бедных земель в Родопских горах на краю бывшего Одрисского царства. Одного из тех родовых вождей, что с радостью откликнулись на призыв царя Котиса атаковать Византий. Фракийцы называли таких вождей — тарабостами. Знать. Те, кто имел право сидеть на пирах рядом с царём и вести в бой собственные дружины.

Ситалк поправил тяжелый шерстяной плащ, подбитый волчьим мехом, и невольно вдохнул полной грудью. Здешний ветер нес совсем иные запахи, нежели ледяные сквозняки родных Родоп. Здесь пахло прогретой землей, зреющим колосом, переспелым инжиром и еще чем-то сладковатым, и чужим. Так пахла эллинская сытость — запахом близкой и богатой добычи, от которого у бывалых воинов обильно текла слюна.

И добыча эта лежала прямо перед ними, беззащитная, раскинувшая ноги, подобно пьяной блуднице.

Но Ситалк, в отличие от старших товарищей, мечтал о другом. Для младшего сына князя Тарго это был первый настоящий поход. Его кровь кипела. Ему нужна была слава. Он жаждал услышать, как поют песни о его подвигах, мечтал о поверженных в честном бою врагах и, конечно, о тех самых эллинских женщинах с белой кожей и тонкими запястьями, которых он поведет за своим конем на волосяном аркане.

Сила, которую царь Котис собрал для этого похода, воистину впечатляла. Тысячи всадников в плащах из грубой овечьей шерсти-зейрах, вооруженные легкими дротиками и длинными мечами-махайрами. За ними сплошным потоком топали пехотинцы ополчения с копьями и короткими кривыми мечами-сиками. От этой массы людей и коней исходил непрерывный, тяжелый гул: стук древков о деревянные щиты, ржание, ругань на дюжине языков.

Византий, этот жирный, спесивый город греческих торгашей, давно мозолил глаза окрестным племенам. Даже если не удастся взять его могучие стены штурмом, поход все равно обещал большую добычу в расположенных вне городских стен виллах, имениях и селах.

Жрецы еще на рассвете, когда туман только начал сползать в лощины, принесли жертву. Они ловко вспороли живот белоснежному быку, и главный прорицатель, погрузив руки по локоть в дымящееся, пульсирующее нутро, извлек печень. Она оказалась гладкой и безупречно чистой, без единого изъяна. Сам грозный Арес и Великий Всадник улыбались им с небес, благословляя клинки на обильную жатву.

Вступив в византийские владения, войско одрисов быстро прошло окраины и приблизилось к районам, где земли были распаханы и засеяны хлебами. Здесь, между полями, уходившими к горизонту, виднелись окруженные деревьями поселки, усадьбы и сельские виллы, принадлежавшие богатым землевладельцам.

Фракийская лавина вкатилась в эту мирную страну и расползлась, уничтожая посевы, предавая огню деревни и пленяя еще не успевших бежать людей. При всей видимой хаотичности движения фракийская конница сохраняла подобие порядка. В центре отборные отряды под командованием самого царя; с флангов, несколько выдаваясь вперед, двигались два сильных крыла его тарабостов. Передовые части, постоянно поддерживавшие связь с главными силами, развернулись широкой линией, нащупывая войска противника.

Обозы, составлявшие тыл, принимали добычу, которую со всех сторон свозили всадники, мелкими отрядами рассыпавшиеся по полуострову. Уже в первые дни набега согнали массу скота и пленников; мешками с награбленным имуществом нагрузили телеги, собственные или захваченные во время набега.

* * *

Первое серьезное столкновение с противником — и первое же боевое крещение Ситалка — случилось там, где его, как всегда, не ждали. На переправе через безымянную, лениво текущую реку, коих десятки на пути к Пропонтиде.

Ситалку, по молодости лет, собственного отряда не полагалось. Князь Тарго, не желая, чтобы младший сын бездарно сгинул в первой же стычке, приставил его к старшему брату Севту, командовавшему конной сотней. Севт, воин тертый и мрачный, поручил юнцу держаться за его правым плечом и смотреть в оба.

Река казалась сонной и безопасной. Её пологие берега густо заросли высоким, в человеческий рост, тростником, чьи метелки лениво покачивались на ветру. Эта пасторальная картина усыпила бдительность и решено было переправляться до подхода основных сил. Брод узкий, и чтобы переправить по нему тысячи всадников – дня не хватит.

Переправа началась буднично. Передовой отряд повел коней через реку, поднимая тучи брызг и баламутя воду. Смех, плеск, фырканье лошадей...

Подобное разгильдяйство на войне, часто приводит к печальным последствиям. Так вышло и в этот раз.

Тростник на противоположном берегу вдруг ожил, явив на свет сотни вражеских воинов. Отряд византийских гоплитов молча и слаженно атаковал фракийцев, успевших выбраться на берег. Короткая стычка, и авангард одрисов, не успевший даже выстроить подобие боевого порядка, был смят и опрокинут обратно в реку.

И тут фракийцев настигла новая напасть. Защелкали многочисленные тетивы и загудел воздух. Византийские лучники, до поры скрывавшиеся в зарослях, осыпали переправу целой тучей стрел.

Не так-то легко промахнуться по такой толпе. Люди умирали десятками. Паника, дикая и неуправляемая, вспыхнула мгновенно. Вода вокруг брода вскипела, стремительно окрашиваясь в розовый цвет. Обезумевшие от боли лошади метались среди людей сбивая их с ног. Они барахтались, били копытами по головам упавших, втаптывая их в илистое дно.

Ситалк застыл, не в силах оторвать взгляд от чудовищной бойни. За считанные минуты бездарно погибли несколько сотен отборных бойцов. Это было совсем не похоже на те песни о героях, что пели старики у костров.

— Да что же это делается? — бесновался рядом Севт. — Вот ведь подлость какая!

— Засада! В тылу! — сорвал голос какой-то олух в дозоре.

Можно подумать, тут кто-то слепой. Из дубовой рощицы, шагах в трехстах от реки, вывалилась конница. Византийцы. Сотни четыре тяжелых всадников, невесть, когда перебравшихся через реку. Они даже не орали — просто шли рысью, держа строй с такой молчаливой правильностью, что у Ситалка похолодело внутри. Солнце слепило глаза, отражаясь от их полированных кирас и надвинутых на глаза шлемов. Одрисы у переправы бестолково толклись, шокированные видом избиваемых в реке товарищей, и удар этой железной махины смял их, словно тяжелый валун — корзину с гнилыми тыквинами.

Полсотни парней из сторожевого охранения с гиканьем кинулись наперерез, попытались заткнуть дыру. Глупость, конечно, полнейшая. Легкой коннице против такой брони ловить нечего, их не хватило даже на то, чтобы сбить византийцам темп. Эллинские копья входили в овечьи зейры и немытые тела с противным чавкающим хрустом. Фракийский заслон просто размазало по каменистой земле, втоптало подковами в кровавую грязь вместе с лошадьми.

Ситалк заскрипел зубами, глядя, как чужие кони месят то, что осталось от его дозора. Жалко парней. Но если посчитать без эмоций — эти тридцать или сорок вдохов, которые они только что купили своими жизнями, дали авангарду шанс. Те из одрисов, кто успел скинуть мешки и ухватиться за щиты, уже пятились к воде, огрызаясь дротиками. Быстрой резни в одну калитку теперь не получится.

— В седло, псы! К оружию! — рев Севта, брата Ситалка, перекрыл даже предсмертные крики.

Ситалк взлетел на спину своего жеребца. Руки тряслись, во рту пересохло, сердце колотилось так, что болели ребра.

Первый, самый страшный удар византийцев заставил нестройную толпу фракийцев брызнуть в стороны. Но греков было мало, а одрисы, придя в себя после первого шока и повинуясь свирепым окрикам своих тарабостов, стали смыкаться, стараясь взять греческий клин в кольцо.

Началась сеча.

Это был уже не правильный бой, а собачья свалка. Воздух наполнился густым запахом конского и человеческого пота, распоротых кишок и железа. Лошади храпели, с диким, пронзительным ржанием поднимались на дыбы, раздавая удары передними копытами. Расчищая себе дорогу в кровавой, скользкой сутолоке, они грызли друг друга за шеи. Люди, с искаженными яростью лицами, орали, брызгая слюной и кровью. Здесь не было места для длинных копий. Рубились вплотную — кривыми сиками, тяжелыми боевыми топорами, пытались достать друг друга короткими ножами в щели доспехов. Тяжелые клинки фракийских ромфей со скрежетом скользили по эллинской бронзе, проламывали щиты. Глухой треск раскалываемого дерева и звон металла. Ситалка просто вмяло в самую гущу этой толкучки напирающими сзади телами.

Наконечник чужого копья мазнул по плечу, содрав клок меха с накидки. Ситалк рубанул махайрой наотмашь. Никакой стойки или выучки, просто тупой мах вслепую. Железо увязло в чем-то податливом, отдав в запястье тяжелым толчком, а прямо в глаза плеснуло липким и горячим. Он даже не разглядел, кто именно свалился под ноги. В ушах стоял сплошной звериный ор, и он сам орал, сплевывая попавшую на губы чужую кровь.

А внизу, под конскими брюхами, шла своя, отдельная возня. Сбитые на землю одрисы даже не пытались встать. На четвереньках, чудом уворачиваясь от подкованных копыт, они ныряли под лошадей с короткими ножами. Одно движение по сухожилиям — и дорогущий византийский жеребец с истошным ржанием валится на задние ноги.

Всадники летели из седел прямо в жижу, щедро перемешанную с дерьмом и растоптанными кишками. Хваленая эллинская броня теперь играла против них. Подняться в такой грязи тяжеловооруженные конники просто не успевали — пешие фракийцы тут же вскрывали их топорами, как устричных раковин на берегу.

Исход боя был предрешен — силы оказались слишком неравны. К берегу бесконечной чередой подходили все новые и новые отряды фракийцев. Завидев сечу, тарабосты пускали коней диким карьером, с ходу врезаясь в ряды уже измотанных эллинов.

Наконец, железная дисциплина византийцев дрогнула. Поняв, что поражения не избежать, несколько греческих всадников, прорубив кровавую просеку, вырвались из побоища и пришпорив коней, помчались прочь. Их пример стал заразным. Почти сразу же к ним присоединились другие. Строй сломался. Началось беспорядочное, паническое бегство, а за ним — беспощадное преследование. Фракийцы, опьяненные победой, гнали их стреляя из луков в спины.

На противоположном берегу картина повторилась. Греческая пехота, осознав, что атака кавалерии захлебнулась в крови, начала поспешно отступать, ощетинившись копьями. Причиной тому стало не только поражение их конницы, но и то, что хитроумный Котис еще до начала основной переправы отправил сильный конный отряд выше по течению. Фракийцы перешли реку вброд и теперь заходили византийцам во фланг.

* * *

Ситалк не видел окончания боя, да и не хотел видеть. Сейчас для него существовала только узкая полоска травы, бегущая под копыта, да спины скачущих впереди врагов. Распаленный сечей, оглушенный шумом ветра в ушах, он до боли стискивал бока своего коня, безуспешно пытаясь нагнать старшего брата.

Севт, пригнувшись к самой гриве, летел впереди. Его темный плащ развевался, хлопая на ветру, как крылья гигантской хищной птицы. Жеребец Севта был куда резвее, и Ситалк с юношеской, жгучей досадой понимал, что отстает.

Внезапно конь одного из замыкающих греков, угодил копытом в сурчиную нору. Раздался жуткий хруст ломающейся кости. Лошадь с истошным ржанием кувыркнулась через голову, а всадник, лязгая доспехом, покатился по земле, сминая ковыль.

К чести грека, он мгновенно вскочил на ноги, потеряв шлем, и, спотыкаясь, бросился бежать. Но разве пеший уйдет от конного? Севт настиг его, рубанул мечом и не останавливаясь ни на мгновение, поскакал дальше, оставив за спиной оседающее в пыль тело.

Но погоня уже потеряла смысл. Оставшиеся эллины, подгоняемые страхом смерти, выжимали из своих скакунов последние соки, а Севт, оглянувшись на свой отряд, внезапно осознал, что убегающих куда больше, чем догоняющих. Осадив взмыленного коня, он зло сплюнул в траву и поднял руку, останавливая погоню.

«Хорошо, что не догнали» — появилась в голове у Ситалка крамольная мысль.

Лошади хрипели, их раздувающиеся бока ходили ходуном. Горячка боя отступала, оставляя после себя тяжелую, тягучую усталость.

Братья развернули коней. Когда они подъехали к месту падения эллина, Севт натянул поводья и тяжело соскочил на землю. Ситалк остановился в нескольких шагах, завороженно глядя на поверженного врага.

Удар махайры разрубил бронзу наплечника, словно сухой лист и рассек греку ключицу. Правое плечо и рука держались теперь лишь на лоскутах кожи и окровавленных сухожилиях, открывая широкую зияющую рану, из которой толчками выплескивалась густая темная кровь.

Грек еще жил. Его глаза были прикрыты, но веки мелко, судорожно вздрагивали, словно он пытался проснуться от кошмара. У приоткрытого рта, с каждым свистящим вдохом, вспухала и со всхлипом лопалась розово-красная пена. Она стекала по исцарапанным щекам и подбородку неровными струйками, собираясь в лужицу на сухой земле. Где-то глубоко в пробитой груди и разорванном горле клокотала и булькала кровь, издавая звук, от которого у Ситалка по спине поползли ледяные мурашки.

Севт стоял над умирающим совершенно спокойно, с деловитостью крестьянина, прикидывающего, с какой стороны лучше забить борова. Он наступил сапогом на неровно поднимавшуюся грудь эллина, придавив его к земле. Вытащил из ножен на поясе широкий, длинный нож. Коротко примерился и, навалившись всем весом, вогнал лезвие между ребер — туда, где еще отчаянно билось сердце.

Грек судорожно, выгнулся дугой. Его глаза на мгновение широко распахнулись, и вновь закрылись, горло издало последний хрип. Ноги в поножах скребанули по земле, согнулись и бессильно вытянулись. Бульканье стихло.

Но Севт не закончил. Он перевернул тело лицом вниз. Ситалк, не в силах отвести взгляд, смотрел, как брат делает ножом широкий, глубокий полукруглый надрез на затылке — от уха до уха. Затем Севт, намотав на кулак густые волосы убитого, с силой потянул на себя. Окровавленная кожа с влажным, рвущимся звуком начала сходить с черепа. Севт сдвинул ее на лицо, вывернул наизнанку и, быстро подрезая ножом связки около глаз, ноздрей и рта, стянул весь скальп до самой шеи, словно тесную перчатку.

Срезав жуткий трофей, старший брат отряхнул его от налипшей земли и деловито сунул в кожаный мешок, висевший у седла. Откупорив флягу, плеснул туда же немного воды — чтобы кожа не ссохлась на жаре, — после чего, не говоря ни слова, запрыгнул в седло и медленно поехал назад, к переправе.

Ситалк следовал за ним, немного отстав.

Вместо ожидаемого, пьянящего торжества победы, о котором так сладко пели старики на пирах, он чувствовал лишь противную, тошнотную пустоту в животе. Рвотный спазм подкатывал к горлу, а в носу намертво засел медный запах свежей крови и смрад выпущенных кишок.

Одрисы с равнин, давно торговавшие с эллинами и перенявшие часть их изнеженных привычек, уже не практиковали сдирание кожи с поверженных врагов. Но там, в Родопских горах, откуда был родом их отец, свирепые обычаи предков жили, нетронутые временем. Севт был сыном гор. А Ситалк только сейчас начал понимать, что настоящая война — это не сверкающие на солнце доспехи и боевые кличи, а липкая грязь, булькающая кровь и человек, деловито снимающий кожу с головы другого человека.

* * *

Война, словно запруженная река затапливала полуостров, на краю которого притулился Византий. Эллины, защищавшие свои наделы, сопротивлялись с отчаяньем обреченных, но их было слишком мало. То тут, то там возникали островки сопротивления, но фракийская лавина просто обтекала их и катилась дальше, методично истребляя и выжигая всё, что не могла унести с собой.

Наконец, передовые отряды одрисов вышли к самому Византию. Пожары в предместьях, осветили ночное небо так ярко, что в городе можно было читать без лампад.

Сам Византий напоминал растревоженный, переполненный улей. За его мощными стенами скопились тысячи беглецов со всей округи. Люди спали прямо на улицах, в портиках храмов, прижимая к груди узлы с жалким скарбом, который удалось спасти. Однако в булетерионе, среди отцов города, паники пока не было. Гарнизон был прекрасно вооружен, арсеналы ломились от метательного оружия, а в зернохранилищах лежали горы скифской пшеницы.

Городские архонты надеялись, что им удастся пересидеть, измотать и отразить это нападение, как бывало уже не раз.

И в первую же ночь они решили преподать наглым варварам кровавый урок.

Когда костры фракийского авангарда прогорели и сменились пьяным, тяжелым храпом мародеров, узкая потерна в западной стене бесшумно приоткрылась. Отборный отряд византийской конницы, обмотав копыта коней тряпьем, скользнул во мрак. Сделав широкий крюк по знакомым до последнего камня тропам, они зашли вражескому лагерю в тыл.

Сняв немногочисленных дозорных, эллины врезались в спящий лагерь молча, без боевых кличей, орудуя только копьями и мечами. Спросонья, фракийцы не смогли выстроить оборону. Поддавшись панике, они дрогнули и побежали туда, где, как им казалось, была спасительная темнота — прямо к городским стенам.

Именно этого от них и ждали.

Едва растерянная толпа варваров оказалась в зоне уверенного выстрела, стены Византия вспыхнули сотнями факелов. На мечущихся фракийцев обрушился ливень стрел и град каменных ядер.

Сделавший вылазку эллинский отряд, не ввязываясь в затяжную сечу, так же стремительно отошел под прикрытие своих ворот, потеряв всего нескольких человек. А под стенами Византия осталось лежать множество фракийских тел.

До самого рассвета в городе пили разбавленное вино и славили Гекату. Защитники торжествовали, упиваясь своей хитростью и тактическим гением.

Но торжество их длилось недолго.

Утром к городу начали подходить главные силы царя Котиса.

Они шли сплошной, бесконечной массой со всех сторон — конница, пехота, тяжелые обозные телеги. Подойдя к городу, эта живая волна остановилась ровно на расстоянии двойного полета стрелы, демонстрируя пугающую дисциплину, не свойственную обычным разбойничьим шайкам.

К полудню огромный лагерь охватил Византий плотным полукольцом, прижав город к водам залива. Тысячи кибиток, войлочных шатров и кожаных палаток встали на пепелищах греческих вилл.

На самом высоком холме уже поставили шатер Котиса. Ставка царя. Над просторным навесом ветер трепал пестрые фракийские бунчуки — конские хвосты, грубо вымазанные в багровой и черной краске.

Вокруг шатра вкопали широкое кольцо из свежеоструганных жердей. Их вбили на почтительном отдалении: царь терпеть не мог, когда сладковатая трупная вонь перебивает вкус хорошего вина и жареного мяса. На остриях кольев торчали головы. Те самые эллинские храбрецы, что задали жару авангарду фракийцев на переправе. Теперь они слепо пялились в сторону Византия, а над кровавым частоколом деловито роилось гудящее облако жирных зеленых мух.

Нагляднее некуда.

Где-то в низине хрипло завыли длинные бронзовые трубы и боевые рожки одрисов. Звук противный, заунывный, пробирающий до печенок.

На стенах Византия стало неестественно тихо. Вся ночная спесь и кураж испарились без следа. Опытные стратеги, перевесившись через каменные зубцы, молча считали фракийские вымпелы, и с каждой новой сотней их лица серели все больше. Заготовленное для праздника вино в горло уже никому не лезло.

— Клянусь Светоносной... — прошептал молодой гоплит, нервно сжимая древко копья и глядя на гигантский муравейник вражеского лагеря. — Их здесь больше, чем звезд на небе.

— Молись Гекате, парень, — хрипло отозвался стоявший рядом ветеран, не отрывая взгляда от царского шатра на холме. — Такие орды не подходили к нашему городу со времен македонского Филиппа. И боюсь, дарами мы от них теперь не откупимся.

Глава 3

Пока на стенах юнцы и ветераны ужасались, глядя на бескрайнее море фракийских костров, в самом городе царила лихорадочная суета.

Эпистат Византия Миней тяжело, по-медвежьи переступая широкими ступнями, спускался по каменным ступеням с надвратной башни. Полуденное солнце пекло нещадно и крупный пот непрерывными струйками скатывался с его высокого, умного лба на полные, дряблые щеки.

Миней тяжело дышал, то и дело отирая багровое лицо краем льняного гиматия. Весь его вид демонстрировал крайнюю степень утомленности от государственных забот, но при том и готовности положить жизнь на алтарь родного города.

Эпистат был одним из богатейших людей полиса. Главным источником его баснословного состояния было право первой сделки. Любой заморский купец, чей корабль бросал якорь в Золотом Роге, был обязан сначала предложить свой товар эпистату. Он пользовался этим правом с неукоснительной тщательностью, скупая лучшее зерно, невольников и вино по своим ценам, чтобы затем перепродать с изрядным барышом.

Миней уверенно держал в руках рулевое колесо городского управления, являясь главой исполнительной власти, но оставался демократом или умел казаться таковым.

Формально его власть ограничивалась группой строгих эсимнетов и многочисленным Советом, а за каждый потраченный обол он обязан был отчитываться перед народным собранием — экклесией. Все суровые приказы, к примеру, отправлявшие просрочившихся должников в рабство, всегда начинались священной формулой: «От имени Совета и Народа Византия». Имя самого Минея всегда оставалось в тени.

При всей своей медвежьей грузности Миней каким-то чудом поспевал всюду. Еще до утренней жертвы его видели на пристани. Топал косолапыми ступнями мимо тюков, сопел, прицениваясь к амфорам. К полудню он уже гонял стражу по рыбным и мясным рядам, брезгливо вытирая пальцы о подол хитона. Потом лез на крепостные стены — колупать ногтем свежую известь в кладке и ругаться с архитекторами. А под вечер шептался с олигархами за наглухо закрытыми дверями.

Когда эпистат вывалился на площадь, его сразу окружила взволнованная толпа. С севера несло гарью — фракийцы дожигали пригороды. Какая-то растрепанная баба сунула Минею под нос орущего младенца.

— Спокойствие, сограждане! Мужество! — густым, рокочущим басом вещал он, чмокнув младенца в лобик и по-отечески похлопывая по плечу какого-то грязного ремесленника. — Боги испытывают нас, но стены наши крепки, как воля Гекаты!

Горожане смотрели на него с надеждой — такой не для себя работает. Все в Византии были свято убеждены, что власть для этого человека — лишь тяжкий, нежеланный обет. Казалось, стоит только народу крикнуть ему на экклесии «уйди!», и Миней лишь с облегчением вздохнет, смахнет пот со лба, с готовностью покинет мраморную трибуну и немедленно отправится на пристань, к своим любимым торговым книгам. Он и сам не упускал случая подчеркнуть это.

— О, Зевс-Покровитель, — часто вздыхал он на публике, картинно разводя длинными руками, — должность первого архонта выпивает из меня все соки! Видят боги, я постарел на десять лет за этот год! Если бы не мой долг перед вами, добрые сограждане, и нашим городом, ноги бы моей не было в булевтерионе!

Выполняя обязанности главы государства, он всегда и везде оставался подчеркнуто простым, носил строгий, ничем не украшенный гиматий и изрядно поношенные сандалии и при этом был доступным для каждого смертного.

Но эта показная простота ничуть не мешала ему проводить через Совет законы и решения, строго соответствовавшие интересам узкой кучки городских олигархов.

Выбравшись из толпы, Миней остановился у кромки порта. Ветер с залива с запахом морской соли здесь перебивал удушливую гарь. К нему неслышно подошел Клеон, один из старших эсимнетов, бледный и нервно кусающий губы.

— Варваров многие тысячи, Миней, — прошептал он, оглядываясь, будто раскрыл государственную тайну. — Если они все разом полезут на стены...

Миней снисходительно усмехнулся.

— Отставить панику, дружище! О чем ты? Какой штурм, я тебя умоляю. Эти дикари в овечьих шкурах сроду не умели брать укрепленные города. Все, что они могут — это сидеть под стенами и ждать пока у противника закончатся припасы. Но с нами этот номер не пройдет. Пока Боспор Фракийский свободен, а корабли могут ходить в Эгеиду и Понт, голод нам не грозит. Пусть варвары торчат под стенами хоть до зимних холодов, им это не поможет. Кто владеет морем, тот истинный хозяин положения. Мы их пересидим. Через месяц, они сожрут всё в округе. У них начнется голод, болезни и буза. А еще через месяц родовые князьки станут разбегаться и Котису их не удержать. Он не Филипп Македонский, который мог осаждать Византий два года, а всего лишь варварский царек.

Миней удовлетворенно похлопал себя по объемистому животу и, вновь нацепив на лицо маску озабоченного слуги народа, основательной, медвежьей походкой направился прочь от гавани, в сторону булевтериона. Толпа почтительно расступалась перед ним, провожая полными надежды взглядами, и эпистат милостиво кивал направо и налево.

Был ли Миней патриотом родного города? О, несомненно. Был, но в своем роде. Настоящий эллинский политик всегда готов с тяжелым вздохом поступиться малым ради блага полиса, чтобы в итоге сохранить большее. А под «большим» Миней, разумеется, в первую очередь подразумевал свое собственное состояние, неразрывно связанное с таможенными сборами Византия. Он любил этот город так же нежно и трепетно, как рачительный крестьянин любит свою самую дойную корову.

Шагая по нагретым солнцем мраморным плитам, эпистат чувствовал, как под тонким льном гиматия по спине струится холодный пот, не имеющий ничего общего с дневным зноем. Уверенность, которую он только что демонстрировал толпе, была лишь частью политического фарса, на самом же деле, в его лысеющей, но умной башке выстраивалась пугающая картина.

Он помнил день, когда всё началось. Зал городского совета был полон народу и гудел как растревоженный улей. Несмотря на секретность, люди уже были в курсе дела – сарафанное радио работало исправно. Когда грамматий срывающимся голосом зачитывал возмутительную эпистолу понтийского царя, требовавшего от Византия снизить транзитные сборы и обеспечить свободный проход его кораблям, Миней негодовал громче всех. Он картинно рвал ворот хитона, словно ему не хватало воздуха, потрясал руками и метал громы и молнии в адрес «провинциального деспота, вообразившего себя владыкой Ойкумены». Совет ревел от возмущения, поддерживая своего лидера.

Тем не менее, надрывая глотку криками о попранной гордости Византия, Миней прекрасно понимал — Митридат, отнюдь не был глупцом, чтобы просто так, ради бахвальства, наезжать на город, за которым стояла тень Республики. Посланец Митры, как его называли на Востоке, наверняка был в курсе негласного, щедро оплаченного союза Византия с Римом. Вернее, не так — союза полиса с нынешним наместником провинции Азия, проконсулом Марком Цецилием Метеллом, сменившим на этом посту хитрого Сацердота.

Новый наместник оказался человеком хватким и жадным до неприличия. Рим, в лице вышеупомянутого Метелла, милостиво разрешил Византию возобновить взимание жесточайшей десятипроцентной транзитной пошлины со всех судов, проходящих Боспор Фракийский. Условие было простым, как всё гениальное. Половина этого колоссального куша протекала мимо городской казны, и тихим, но полноводным золотым ручейком исчезала в бездонных карманах самого проконсула. Было ли это несправедливо по отношению к купцам? Конечно. Было ли это грабежом? Несомненно. Но пять процентов от всего внешнеторгового товарооборота Эвксинского Понта это куда лучше, чем ничего, рассудил тогда Миней, соглашаясь на сделку. И вот теперь Митридат замахнулся на святое. Не просто на доходы полиса. Понтиец открыто покусился на личный, тщательно оберегаемый доход всемогущего римского наместника! Свернув в узкий переулок, ведущий к зданию Совета, Миней остановился и нервно потер шею, невольно прислушиваясь к мерзким звукам фракийских дудок.

Что-то здесь было категорически не так. Если царь Понта открыто лезет в карман Марка Цецилия Метелла, значит, он либо безумец, либо точно знает, что Метелл не сможет ответить. Значит, ему известно, что римские легионы увязли в своих войнах и не придут на помощь Эфесу.

А эта фракийская орда под стенами? Миней ни на секунду не верил в совпадения. Каким бы ни был отморозком дикарь Котис, он не осмелился бы осадить Византий по собственной воле. Его кто-то натравил.

Эпистат обернулся и еще раз посмотрел в сторону бухты Золотой Рог. Еще полчаса назад она казалась ему спасением от сухопутной блокады, но теперь...

Если Митридат отрезал их от суши чужими рукам, то что помешает ему...

Миней не успел додумать эту мысль. Со стороны гавани вдруг донесся пронзительный звук сигнальной трубы с портовой башни. За ним последовал удар в бронзовый симандр. Второй, третий, и через мгновение над городом повис сплошной, панический набат.

Глава 4

Примерно шесть месяцев назад.

Итак, я решил «изобрести» требушет.

Требушет с противовесом — механическое артиллерийское орудие, работающее на принципах рычага и гравитации

Как-то так вышло, что античная инженерная мысль пошла другим путем. Путем создания торсионных метательных машин и будем честны, в этом они поднаторели, как никто другой. Вот только такие машины нельзя было использовать как стенобитные орудия – мощи не хватало. Легкие снаряды они метали на ура, но с тяжелыми была системная проблема – ограничение по мощи. Чего не было у гравитационных машин с противовесом. Вернее, там тоже были, но совсем другого порядка.

И ведь, казалось бы, античный инженер знал все детали требушета: рычаг;

неподвижный и подвижный блок; полиспаст; ворот; зубчатые механизмы; огромные ступальные колёса, но как соединить всё это именно в самовзводящийся тяжёлый противовесный метатель он, так и не допер.

В общем, всем уже понятно, что мне нужен не просто требушет, а гигант, навроде легендарного Варвольфа (Warwolf) Эдуарда I, применявшегося при осаде Стерлинга в 1304 году. Данный агрегат метал каменюки под сотню кг и наводил ужас на непокорных шотландцев.

Я химик и историк. Химии тут нет, а из истории я знал лишь общие детали конструкции. Я помнил: рычаг – 10–12 м; отношение плеч что-то вроде 1:5;

праща примерно равна длинному плечу; противовес – 10–12 тонн; вес самой машины порядка 20 тонн. Но я не помнил (да и не знал) толщины балок, размеров осей, диаметра канатов, формы соединений и геометрии рамы. Чтобы построить машину мне нужен был специалист, который по моим наброскам сделает полноценный проект. И я нашел такого специалиста. Это был архитектор Афраний из Афин.

* * *

Афраний, мелкий кудлатый, чернявый мужичок, не знал, как себя вести перед его величеством, царем Понта. Падать на колени ему не хотелось, все-таки уважаемый гражданин великого (когда-то) города. Тем более я вел себя довольно демократично. В итоге, он продался мне с потрохами, дав клятву верности перед Зевсом, Афиной и Митрой, вдобавок.

Клятва – это, конечно, хорошо, но семья в заложниках – еще лучше. Технология гигантской метательной машины не должна покинуть пределы Синопы. Я ж не какой-нибудь там прогрессор из альтруизма развивающий земную цивилизацию. Скорее, регрессор – моя задача, остановить экспансию Рима.

* * *

Из записок Афрания

Я Афраний из Афин, сын зодчего Гераклида, который строил стены Мунихия и умер, не дождавшись оплаты. Я архитектор и механикос по профессии. Строил стены, портовые склады, водостоки и осадные машины, и последние принесли мне больше славы, чем денег. Царь Митридат предложил мне работу по моему ремеслу и назвал плату, услышав которую я переспросил, не напутал ли чего посланник. Две мины серебра в месяц, и считать их он собирался от первого дня, а не от первой законченной постройки. Достойно, в высшей степени достойно.

Хотя, если честно, в тот момент я согласился бы и на недостойно. Афины к тому времени обнищали. Работы, способной прокормить мастера, в городе почти не осталось: кому нужны новые портики, когда старые не на что чинить? Моя семья еле сводила концы с концами. Третий год без заказов. Сестры сидят дома и вышивают на продажу, потому что женихов нет — кто возьмёт девок без приданого из семьи разорившегося архитектора. Я сам три последних месяца питался ячменной кашей на воде и оливками из прошлогоднего запаса, которые уже отдавали прогорклым. Жену отправил к матери в Мегару ещё зимой. Сказал, что верну, когда снова стану человеком. То есть, когда появятся деньги.

Так что, когда на пороге моего дома в Керамике появился курьер в дорожном плаще с понтийской печатью на грамоте и предложил жалование, от которого у меня подогнулись колени, я не раздумывал. Совсем. Даже не спросил, что именно придётся строить. Стены, храмы, осадные машины — всё едино. Лишь бы платили.

Я дал клятву верности перед Зевсом, Афиной и Митрой вдобавок — царю, видимо, одной клятвы показалось мало. Дом наш стоял в двух переулках от гавани; то ли милость, то ли обеспечение клятвы — размышлять на эту тему я не стал. Сестры получат приданое. Пусть теперь кто хочет, то и думает.

Так что в Понт я поехал не торгуясь, из одного страха, что царь передумает.

Я не жалею об этом и сейчас. Хотя в Синопе на меня обрушилось такое, что я месяц не мог подойти к алтарю Афины-Работницы без холодка под ложечкой, а ведь двадцать лет подряд оставлял там ячменную лепёшку и каплю масла перед каждой большой работой. Царь Митридат легко, между двумя глотками разбавленного вина, рассуждал о богах и о блоках и выводы делал такие, что поначалу казались мне бредом. Потом они оказывались правдой. Одна за другой. Я пробовал вести счёт, но на девятой сбился.

Иногда я спрашиваю себя: не бог ли он сам? Ну, хотя бы полубог, от какого-нибудь скучающего Олимпийца. Иначе как объяснить, что человек взял обыкновенный журавль с противовесом, какими на наших стройках таскают плиты на стену, и сделал из него самое могучее оружие, какое я видел? Он называет его загадочным словом: требушет. Слово не греческое и не персидское, более всего напоминает имя какого-нибудь ассирийского демона, ни один из наших толмачей не опознал язык.

Первое, что я заметил в царе — он не делал вид, что разбирается в том, чего не знает.

Это редкое качество. Я бы сказал, вымирающее. Уж поверьте человеку, который за свою жизнь выслушал столько пустопорожней болтовни, что мог бы этой болтовней завалить Пирейскую гавань. Мне пришлось работать под началом двух стратегов и одного богатого метека-судовладельца из Пирея, купившего себе должность попечителя укреплений. Все трое смотрели на мои чертежи с учёным видом и говорили «да, это верно» или «здесь я бы сделал иначе», не имея ни малейшего понятия, что именно видят перед собой. Метек однажды держал лист вверх ногами и хвалил изящество фундамента, который был крышей, при этом кивал так серьёзно, что у меня начал дёргаться глаз. Чтоб с ними работать, требовалось терпение. Много терпения. Я мысленно представлял, как сворачиваю им шеи, и это помогало.

С Митридатом вышло иначе.

Он принёс мне рисунки огромной метательной машины, а я предложил для начала построить такую же, но раз в десять меньше. Я чертил по его наброскам, ни на обол не веря в эту затею из верёвок и палок. Потом плотники собрали её, и она зашвырнула булыжник в пол таланта на целый стадий и пробила деревянный частокол. Я не поверил своим глазам. Мы стояли втроём — я, царь и мастер плотников, у которого от открывшегося рта усы обвисли. Снаряд прошил частокол, будто тот был из папируса, и улетел куда-то в прибрежные заросли, подняв стайку всполошившихся дроздов.

Хотя, по сути, чему тут удивляться? Обычная праща значительно усиливает силу броска голой руки, это знает любой пастух с Балеар. А тут та же самая праща, только циклопического размера. Но до чего гениально использовать тяжесть земли для метания снарядов! Раньше мы использовали для этого силу скрученных сухожилий. Кто занимался таким делом, знает, как это сложно. Секреты добычи и подготовки бычьих жил мастера передают по наследству, от отца к сыну, и ни за какие деньги не продадут постороннему. Жилу с задней ноги вола надо вырезать ещё тёплой, промыть в проточной воде, замочить в уксусе, высушить в тени, а потом беречь так, словно это не падаль, а храмовая утварь. Отсыреет пучок, натяжение сядет. Пересохнет, лопнет в самый неудачный день. Но даже собранные по всем правилам и с изрядным умением, эти машины не смогут метнуть на стадий камень весом больше, чем пол таланта, а тут замах на четыре. И ведь мы сделали это!