"Враг на рейде".

почти документальный пролог. Глава 1. Сближение в пространстве и во времени.

ВРАГ НА РЕЙДЕ.

Интермедия.

«Война моторов». Война «внутреннего сгорания»…

…В Париже, при благодушном попустительстве толстого жандарма, толпа деятельно громила ресторан «Appenrodt», искренне полагая месье Аппенродта германским шпионом. Даже престарелая мадам Жизель колотила тростью по изящному керосиновому фонарю под маркизой, приглашающей за столик летнего «Diners», хоть не далее как сегодня утром пила тут кофе без тени патриотического смущения.

Более практичный оборванец гневно пинал за угол жестянку цейлонского чая, чтобы, выбравшись из толпы, тут же сунуть её за пазуху.

Но, впрочем, за углом он, зачарованный, замер. Не слишком держа ногу, в красных штанах фузилёров времен Крымской войны, по «Итальянскому бульвару» маршировали пехотинцы со старыми винтовками Лебеля или с новенькими карабинами Бертье на плечах, и ранцами опойковой кожи той же древности, что и красные штаны. С середины XIX века поменялся только покрой шинели, подстёгнутые полы которой не мешали маршировать вечно молодому и по-прежнему весело-воинственному духу галлов…

…Однако с центрального вокзала Мюнхена в сторону французской и бельгийской границ уже отправили все вагоны I-III-го классов, и теперь nach Paris шли дощатые скотовозы, изо всех щелей которых мельтешили руки и выпирали стриженые головы резервистов, оставшихся в одних портках и мокрых от жары нательных сорочках.

Кроме посланий Мартам и Эльзам, оставленным в земской глубинке, на досках теплушек выразительно белели надписи мелом: «Ausflug nach Paris!»

Зарешеченный железнодорожный мост, казалось, вот-вот рухнет на крыши вагонов, перегруженный провожающими и людьми просто восторженными, сквозь чугунные переплёты рядом с чёрными котелками, вились ленточки дамских шляпок, в тени дебаркадера оркестр ревел: «Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt!»…

…На станции «Виктория» в Лондоне ему вторил «God Save The Queen!», чуть более уныло — поскольку по стеклу курительного вагона разбредались борозды дождевой воды, или вернее сказать, — равнодушнее. Война, на которую красным шрифтом зазывал сэр Генри Хаггард с плаката на кирпичной стене: «Every man of you must go!», — война была делом добровольным. Зачем она нужна разносчику чайной лавки мистеру Бруку, человеку без внятных перспектив и достойного места — это было понятно, но на кой чёрт далекая континентальная война понадобилась лорду Райану, недоумевала его вновь приобретённая тёща? И без того молодой человек доказал преданность Королеве, скупив на корню активы немецкой торговой кампании по всему берегу Лимпопо.

Тем не менее, далеко отставив сигару, молодой лорд и патентованный лейтенант Райан целовал невесту, скучно кося взглядом куда-то вбок. Похоже, что если бы не старый лорд Райан, считавший женитьбу непременным атрибутом respectability, проводы лейтенанта были бы куда веселее…

…Ещё далее, чем за туманной дымкой Ла-Манша, была эта война для Нового Света, поэтому и реакция на неё была самой неожиданной на фоне всеобщего патриотического подъема всех без исключения стран, готовящихся и уже вступивших в схватку друг с другом. Тут по нью-йоркской Пятой авеню под ироническими, а чаще разочарованными взглядами из-под соломенных шляп джентльменов и козырьков полицейских фуражек, маршировали сдержанные последовательницы европейских скандалисток-суфражисток.

Женская демонстрация против войны и «for piece» не оправдала надежд даже газетчиков, готовых подхватить всю и всякую падаль, но теперь уныло опускавших «Leizkamer-ы» производства разжигателей войны. Да уж, порадовать обывателя было нечем. Даже юные барабанщицы из Союза американских девочек, сопровождавшие возмущенных леди, были задрапированы до пят, — прямо демонстрация пуританок против развратного танго. Хотя, что тут демонстрировать — танго к началу войны порицалось везде и повсеместно…

…Всё ещё царит венский вальс, и его звуки доносятся из кондитерской неподалёку от памятника Радецкому, возле которого австрийские новобранцы разбирают алюминиевые котелки и кружки, ополаскивая их от складской пыли тут же в огромной кадушке, щедро выставленной ресторатором.

Винтовки Манлихера собраны в пирамидки, а на пароконных тележках выглядывают из-под брезента свежеокрашенные пулемёты системы Шварцлозе.

Задразнённые городскими мальчишками, жмутся в сторонке словацкие резервисты в полотняных штанах и вязаных кофтах с дорожными сундучками в руках. Ажиотаж площади Радецкого порядком пугает провинциалов…

Нет, всё-таки начинать с «августа 14-го» нельзя...

Дела, происшествия и события, без которых «Великая война Ивановых» никак не может быть показана, начинались значительно раньше.

По самому жесткому отбору, начать можно с юбилейного (столетие победы над Наполеоном!) 1912 года.

И никак нельзя оставить в стороне «большого врага», существование и действия которого весьма существенно сказывались на событиях и судьбах...

В МИД Российской империи. Кабинетные разговоры. 1912 г.

Не в пример братцу, статский советник Алексей Иванович Иванов сохранил хоть и седой, но густой ещё островок растительности на лбу, гармонирующий с портретными серо-серебристыми баками и со стрижеными, желтоватыми от табака, усами, — ни дать, ни взять, провинциальный англоман конца прошлого века.

— А скажите-ка вы мне, голубчик, — почти ласково произнес Алексей Иванович, глядя на своего собеседника, седовласого каперанга Садовского, только что пересекшего Дворцовую площадь под затяжным ноябрьским дождем. — Что в Адмиралтействе думают по поводу стремительного рейда «Гебена» в Средиземное море?

— «Стремительного»? Да, пожалуй, — согласился каперанг. — Мы тут прикинули: известно, когда он вышел из Вильгельмсхафена и когда ошвартовался у Мальты. Так получается, что в среднем давал не меньше 21 узла, днём и ночью…

— В проливах наверняка снижал ход, — отозвался третий собеседник, неброской внешности господин в партикулярном платье, — и на открытой воде нагонял.

— Да-да, конечно, господин советчик, — чуть заметно кивнул Иванов. — Но меня больше интересует реакция Адмиралтейства.

— Но, собственно говоря, у нас не особо удивлены, — поднял брови Садовский. — Туркам приходится туго, глядишь — чего доброго, наши единоверцы их вообще в Пролив сбросят, вот Германия басурманам и помогает. Не исключают у нас, что «лев» с «петухом» тоже подтянутся.

Разговор происходил в разгар войны на Балканах, которую ещё никто и в мыслях не называл Первой Балканской. Казалось вполне очевидным, что союз Болгарии, Сербии (с Черногорией) и Греции, стран, близких не только исторически и территориально, но духовно и кровно, неразделимо сплочен совместной борьбой против давнего мучителя. Тем паче, что борьба пока что складывалась вполне удачно для балканских союзников: турецкая армия, вопреки недавним уверениям германских инструкторов в успешной подготовленности, только доблестно усеивала убитыми солдатами поля Македонии и Фракии. Нередко контратакуя, но неизменно с большими потерями отступая всё дальше и дальше, уже прямо-таки к дальним окраинам Константинополя.

— Да, ой как боятся европейцы новых флагов у Босфора, — подтвердил Иванов. — А никаких мыслей нет, что если Балканская война закончится ни шатко, ни валко, Проливы останутся за турками, да только «Гебен» не уйдёт? Хорошо, если только «пробкой» останется?

— Да что там беды! — вскинулся Садовский. — У нас на Чёрном море только броненосцев — пять…

— А еще крейсера, миноноски, — вроде бы подхватил «партикулярный» (на самом деле — ротмистр из 4-го отделения Генерального штаба, попросту — разведчик). Подхватил — но так, что и А.И. Иванов, и каперанг явственно ощутили издёвку. И продолжил, чуть преувеличивая: — А ещё канонерки, тральщики и даже госпитальное судно. Все — прошлого века постройки, не так ли?

— Да не так страшен «Гебен», как его малюют, — огрызнулся каперанг. — И кстати, что это за слово — «гебен»? По-немецки вроде «дай», разве так корабли называют?

Алексей Иванович пояснил безо всякого высокомерия:

— Был у германцев такой генерал, Август фон Гебен. Отличился во франко-прусской войне.

— Пехотинец? — с нескрываемым изумлением переспросил Садовский.

— Равно как Мольтке, Зейдлиц и фон дер Танн, — с удовольствием выложил ротмистр Буровцев, перечисляя названия однотипных с «Гебеном» самых совершенных и мощных линейных крейсеров Германии, равно как имена прославленных прусских и баварских генералов прошлого века.

Комментарий:

Появление нового класса кораблей, линейных крейсеров, означало реальное начало нового века для военных флотов великих морских держав. Главный калибр — как у линкоров, броня — как у тяжёлых крейсеров и даже мощнее, и скорость как у эсминцев, — на какое-то время оказались они самыми эффективными воинами морей. Кораблями-убийцами, как называли их многие писатели-маринисты.

Пальма первенства в их создании, что не удивительно, принадлежит «владычице морей», первенцем стал «Инвинсибл» («Непобедимый») — стройный красавец длиной чуть больше 170 и шириной 22 метра, водоизмещением около 20 тысяч тонн.

Германским военным министерством и Адмираль-штабом Кригсмарине в период между августом 1906 (начало проектирования) и ноябрём 1912 г. были введены в строй, последовательно, линейные крейсера «Фон дер Танн», «Мольтке», «Зейдлиц» и «Гебен», однотипные, но с усовершенствованиями каждого последующего борта. Скорость каждого из них, показанная на мерной миле, превышала 28 узлов, «оставляя позади» британских предшественников.

Мощнее, чем у «англичан», было и бронирование, и повышенное внимание было уделено живучести, что вполне себя оправдало в крупнейшем морском сражении Первой мировой — Ютландской битве. В ней принимали участие, помимо прочих классов кораблей, семь английских линейных крейсеров и пять немецких, — и лишь они «выжили» в полном составе, т.е. остались в строю.

МИД. Статскому советнику А.И. Иванову:

Ваше превосходительство, имею честь сообщить, что с 15 по 18 ноября 1912 г. в залив Золотой Рог прибыли военные корабли Германии, Англии, Франции, а также Испании, Нидерландов и Румынии. Предполагается высадка десантов для поддержки турецких войск.

Комментарий:

Неожиданная коалиция будущих противников в мировой войне, которая разразится менее чем через два года, высадила в помощь туркам, откатывающимся под натиском болгарских и греческих армий, десантный корпус численностью свыше 2,5 тысяч штыков.

С линейного крейсера «Гебен» и второго германского крейсера, «Винета», в сводный «интернациональный» десант отрядили около 600 моряков.

Наступление на Константинополь было остановлено, когда до турецкой столицы оставалось 45 км. Сыграли свою роль усиление турецких войск после чудовищных потерь предыдущего периода, но не настолько за счёт переброски свежих частей с Анатолийского полуострова, сколько благодаря тактически более грамотному командованию и религиозно-националистическому подъему. Сказалось и участие «десантников», сравнительно немногочисленных, но хорошо вооруженных и вышколенных подразделений.

Впрочем, доселе имеет хождение версия, что немалая заслуга в остановке наступления принадлежит России, которая планировала сама «водрузить свой флаг на Босфоре».

Можно только вообразить, скольких бедствий удалось бы избежать, если бы план, для реализации которого были и силы, и средства, и едва ли ни самый подходящий момент, осуществился…

Но сослагательного наклонения История не приемлет. 3 декабря 1912 года Первая Балканская война завершилась перемирием.

К Рождеству военные корабли европейской коалиции ушли из Босфора.

Только самый грозный корабль, немецкий линейный крейсер «Гебен», ещё некоторое время оставался в Константинополе, затем, совместно с ВМФ Австрии, оказывал психологическое давление на Черногорию, добиваясь от неё возвращения важного портового города Скутари прежним хозяевам. Давление дипломатическое оказывали собственно Германия и Австро-Венгрия, пригрозив войной и, в частности, высадкой десанта…

Утихло.

Громыхали не взрывы, а удары кузнечных молотов, кующих оружие, полыхали и дымили не пожары, а лётки плавильных печей, и вздымались дым и чад над формами для отливки оболочек снарядов, орудийных лафетов, болванок для рассверливания орудийных стволов или прокатки броневых листов.

Стрекотали не пулемёты, а клепальные молотки на верфях Плимута и Тулона, Гамбурга и Полы, Генуи и Николаева, ну и конечно Петербурга и Нагасаки…

Комментарий-справка:

В 1898 году российский император Николай II Александрович обратился к государям и правительствам европейских стран с предложением заключить соглашение о сохранении всеобщего мира и установлении пределов постоянного роста вооружений.

В 1899 и 1907 годах по его инициативе состоялись Гаагские конференции мира, отдельные (увы, далеко не все) решения которых остаются действительными даже по сей день.

В частности, по решению Конференции 1899 года, созванной для обсуждения вопросов сохранения мира и сокращения вооружений, был учрежден Постоянный арбитражный суд в Гааге.

28-го июля 1914 года началась Первая Мировая война...

Англия. На верфях Плимута проплывает над бетонным ущельем дока в облаках пара и в тучах дыма громада парового котла, подвешенная в стропах крана, словно медный пивной кег для ручного насоса, который тащат в сети на второй этаж паба.

Запрокинув голову в одноимённом котелке, импозантный австралийский турист позирует, прислонив к громадной стопе броневых листов изящную тросточку. Его, на сравнительно компактную, ручную «лейц-камеру» фотографирует хохотливая подружка. В кадр трость попадает совершенно не случайно, — её длину, с точностью до миллиметра, знают в Адмиралтействе союзной России...

Германия. В прокатном цеху с грохотом катятся по роликам листы крупповской стали, чтобы под апокалипсическими сокрушениями парового пресса превратиться в не лишённые изящества «тазики» широкополых касок.

Прежде чем просверлить в них отверстия для креплений усиленной лобной пластины (креплений, которые издали будут казаться дьявольскими рожками, и которые сами «черти» в окопах сразу же начнут отвинчивать, напугавшись сломанной шеи — «говорят, Ганс из Бремена, получив пулю в лоб, так и кончился — бац и хрустнуло тут!» — шлепок по шее) — каску примеряет весьма пожилой мастер Гельмут, не подозревая, что не за горами и его время…

Россия. Рачительный купец I-ой гильдии мануфактурщик Афанасий Астафьев, прослышав о грядущем заказе на пошив военного обмундирования, сперва облегчённо перекрестится: «Ну, теперь будет, куда сбыть залежалое сукно, сдуру купленное в надежде на болгар!», — потом засуетится, забеспокоится: — А ну, как и впрямь война на полном сурьёзе? Тогда просто медком не подмажешь. Тогда целую правительственную комиссию покупать надобно. Ах, ты! Опередит Троекурова, у неё там племянник…»

Впрочем, не меньше купца рады Путиловские рабочие и даже пригрозили дать в морду известному смутьяну из большевиков — Касьяну: «Какие на хрен забастовки! Только работа пошла по хорошему наряду, навались!»

Франция. Комиссия Генерального штаба признала, что разработанная полковником Ланглуа и воплощённая в металл подполковником Депором на казенном заводе 75-мм скорострельная полевая пушка образца 1898 г. остаётся до сих пор непревзойденной. А посему следует увеличить их выпуск на заводах Шнейдера как минимум вдвое…

Вот как вспоминает последние мирные месяцы офицер минзага «Краб» (первый в мире подводный минный заградитель ещё не раз «всплывет» на страницах этой книги):

«…В июне в Либаву специально для расширения нашей практики пришел отдельный дивизион подводных лодок Балтийского флота. Мы побывали на многих лодках, выходили на них в море, участвовали в учебных атаках на крупные корабли, словом значительно расширили свои познания.

В напряженном ритме боевой учебы мы как-то мало интересовались событиями, происходящими в мире. Во всяком случае, мы не придали никакого особого значения Сараевскому убийству и уж никак не думали, что оно будет иметь такие последствия! Помнится, нас гораздо больше взволновало известие об аресте в Германии русского морского офицера, наблюдавшего там за постройкой по русскому заказу двух легких крейсеров. После резкого протеста нашего правительства арестованного офицера освободили. Германское правительство принесло свои извинения, но мы все были глубоко возмущены самим фактом случившегося.

Немного позднее в Кронштадт пришла с визитом английская эскадра под флагом адмирала Битти. Из газет мы узнали, как тепло встречали в Петербурге и Москве английских моряков. После визита англичан последовал визит французской эскадры с президентом Пуанкаре, которому также был оказан блестящий прием. К стыду своему я ничего не мог понять. К чему все эти визиты боевых эскадр, когда вокруг все так тихо и спокойно? И почему в столице австрийский подданный подбивал к стачке рабочих военных заводов и был арестован полицией?

Впрочем, вскоре все стало ясно. Не успела французская эскадра покинуть Балтийские воды, как пришло известие о предъявлении Австрией ультиматума Сербии и о вмешательстве в этот конфликт России со своими мирными предложениями. Но и тогда никто из нас и помыслить не мог о войне. Какая война, когда едва прошло 9 лет после японского разгрома, от которого Россия еще далеко не оправилась? Какая война, если не закончено возрождение флота и реформа армии? Какая война, если тлеют еще искры революции и кровавых мятежей, готовые снова вспыхнуть жарким пламенем?

Но слово «война», повторяясь все чаще и чаще, уже висело в воздухе. Сначала из Либавы была отозвана минная бригада. Затем базу стали покидать пехотные части. Никто не знал, зачем и куда. Командир нашего дивизиона постоянно получал какие-то депеши, но до нас не доводил ничего. Из газет тоже ничего толком понять было невозможно. Одни считали войну неизбежной, другие, напротив, полагали, что все уладится. Мы, в воинственной легкомысленности молодости, не понимали трагичности событий и были готовы помериться силами с кем угодно[2]»…

«Великая война», начавшаяся 2-го августа 1914-го года для одной семьи из миллионов русских Ивановых...

На них мы и остановимся подробнее.

Только на них, ибо объять необъятное — всё одно, что пересчитать этих самых Ивановых по всей Руси.

Только на них, потому что на них Русь и держится, даже если зовут этих «Ивановых» в хроникальной частности: Ибрагим, Иван, Абрам, Иванко, Вано, Ованес — да мало ли как. В нашем случае это всё равно, пусть будет…

Восстановлено по приходским книгам:

Иванов Иван Иванович, 59-ти лет, антрополог экстраординарный профессор Санкт-Петербургского университета. По учёному званию — надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеющий.

Жена его Елизавета, в девичестве Коваль, 1860 — 1897 гг., умерла при родах младшего сына.

Сыновья его:

Вадим Иванович, 35-ти лет от роду, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин». Ныне в Севастополе.

Кирилл Иванович, 30-ти лет, по окончанию Офицерской Воздухоплавательной школы также в Севастополе и также лейтенант, но Императорского военно-воздушного флота.

Василий — озорник 17 лет, последний год «Отдельных гардемаринских классов».

Дочь Варвара — 23 года, домашняя воспитательница, выпускница Петербургских фребелевских курсов.

И приемная дочь Кира Ивановна двадцати одного года, привезенная с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции. И примечательно, что год спустя после смерти законной жены профессора, но уже пяти лет от роду.

Последние трое сейчас в Петербурге с отцом.

Брат профессора Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], имеет свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова, но чем там занимается — Бог весть. 50 лет.

Сын его Николай, племянник профессора, 26-летний гвардии пехотный капитан и, по мнению отца, очевидный недоросль. Сейчас в Красном Селе, в лагере.

Такими их застала Мировая война.

Война на полмира, пока что странно ликующего на площадях Парижа и Вены, Вашингтона, Лондона и Берлина…

…Практичен энтузиазм на рю «Coq Heron», где меркантильные парижане спешат вынести свои вклады из банка «Caisse d'Epargne», попутно вынося его дубовые двери. Их тут даже больше, чем на площади Бастилии.

…В толпе безрассудных буршей на мюнхенской площади Одеон ничем не примечателен молодой человек, машущий летней соломенной шляпой. Разве что стрижеными усиками щеточкой, которым предстоит длительная кинематографическая судьба.

…В Праге на Вацлавской площади молодой журналист с особым интересом приглядывается к инвалиду-колясочнику в толпе демонстрантов, который размахивает костылями и вопит: «На Белград!»

…И ночью озарена газовыми огнями Трафальгарская площадь, точно лондонцам не войну объявили, а разрешение на работу пабов после полуночи.

Впрочем, большего энтузиазма, чем на Дворцовой площади 2-го августа (20 июля старым стилем) Европа, начавшая войну на сгорание, сгорание полное и дотла, не знала…

Глава 1.

Сближение в пространстве и во времени

Петербург. Август 14-го

Потом она часто вспоминала… — а может, в прошествии лет, это уже казалось ей точно воспоминанием… — что «Великой» та война стала для неё именно 2-го августа 1914 года в Санкт-Петербурге.

В городе, которому Санкт-Петербургом оставалось быть считанные дни, до 31-го…

Дворцовая площадь кажется безлюдной, даже когда толпы провинциальных зевак разглядывают на ней позеленелых богинь на крыше Зимнего, артельщики, переминаясь в лаптях, гадают, за каким из окон дворца мужицкий царь Распутин кушает чай с царицею, городовые топчутся на обычных своих местах, но все рассеяны на пространстве самой большой европейской площади. Друг с другом не то, что разойтись — и сойтись-то весьма затруднительно. И что особенно удивляет — тишина, даже если караульная рота с банными вениками грохочет сапогами в Сенатском проезде или рвёт глотку зазывала прогулочной кареты с ряженым лакеем эпохи Елизаветы…

Но сегодня…

Площадь вдруг оказалась не свободней воскресного загородного омнибуса, — также тесно, душно и потно, несмотря на террасную конструкцию вагона, но даже сердиться на отдавленную пятку никак не выходит — так всё весело, сумасшедше и празднично, будто в предвкушении пикника или лодочной прогулки заливом.

Так что, домашнюю учительницу, вчерашнюю фребеличку Варвару Иванову ничто ни смутить не могло, ни разозлить как следует… Ни мосластый локоть чопорной дамы со старомодным лорнетом, втыкавшийся ей в бок с упорством прямо-таки подозрительным, ни фабричный мужичок в огненно-ярмарочной рубахе, угрожающе воздевший «Николая Угодника» в массивном дубовом окладе, ни транспарант: «Свободу Карпатской Руси!», загородивший почти весь вид на бурую громаду дворца. Ни даже приторный запах «Шипра» от какого-то «бонвивана», брезгливо отмахивающегося надушенным платочком, когда, конечно, этого не видела Варя…

И это, пожалуй, единственное, что несколько раздражало девушку в летнем белом платье с бантом чуть ниже талии и с кружевными митенками до локтей. Сознавая, впрочем, что не коситься на неё невозможно — уж больно хороша: глаза серые с искоркой, открытый лоб, обрамленный чуть завитыми белокурыми прядками, маленький рот кукольным бантиком — вишнёво-алый и красить нет надобности, всё-таки подумала: «Да с какой стати, мне вообще смотреть на кого-то, кроме… — сердито поддернула Варя ажурные перчатки, отворачиваясь. — Кроме вот… И когда тут…»

Что именно «вот» и что «тут» — она не смогла бы сейчас не только сказать, но даже сосредоточиться на определении. Всё, что занимало сейчас Варвару Иванову, всю, всё её существо — всё вертелось и кружилось в белокурой головке детским калейдоскопом, лишь на мгновенье отражаясь в сознании пёстрым рисунком, а в душе одним только воплем, который она потихоньку, как пар из закипевшего котла, стравливала то приличными барышне, «ахами» и «охами», то совершенно звериным повизгиванием. Жаль, что не пели больше! Она бы сейчас и гвардейский «Взвейтесь соколы орлами!» подхватила бы, чтоб выпустить восторг, стеснявший душу и дыхание. Хотя, по правде сказать, никогда ей так удивительно и не дышалось — одновременно легко до головокружения и тесно до боли в боку. А тут и вовсе дыхание прекратилось…

…Государь поднял руку, собираясь продолжить, но, вместо того, чтобы умолкнуть, — площадь инстинктивно взревела, словно стиснутые меха, из которых единым порывом вырвался то ли стон восторга, то ли разочарования — мало что, в самом деле, было слышно всем, кто находился далее Александрийского столпа, за цепью жандармов. И немногим более видно — маленькую фигурку в парадном мундире, перечёркнутом орденской лентой, на балконе, в драпировках алого кумача промеж облупившихся колонн, совершенно потерявшуюся рядом с огромным двуглавым орлом:

«Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мировой славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело…»

Напрасно жандарм осаживал рёв зверскими гримасами и маханием рук. Разве можно дать команду «молчать!» летней грозе, раскаты которой вдруг и сами по себе грохочут, когда и где хотят, встречая всякое, едва расслышанное, слово Государя:

«В этом единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы… — доносило неверное эхо, с трудом пробиваясь сквозь рабочий шум библейского столпотворения. — Я черпаю возможность поддерживать Свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее…»

Даже по истовым лицам гвардейцев ходят судороги — им, должно быть, видно из первых рядов, как текут слёзы по щекам Императора, хоть он, по обыкновению, и склонил голову, так что виден мысок редеющих волос. И, чуть исподлобья, продолжает, обращаясь к народу:

«Уверен, что вы все и каждый на своём месте, поможете Мне перенести ниспосланное Мне испытание, и что все, начиная с Меня, исполнят свой долг до конца…»

Авторские заметки:

…Странное дело, но почти в то же самое время рыдал в своих покоях и «врагъ рода человеческаго», озадачивая придворных стонами: «Как Джордж и Ники могли так со мной поступить?» — довольно нелепая фраза, как для мирового агрессора.

Хотя…

Обиду Прусского Короля и Императора Германии Вильгельма II-го на кузена Георга V-го ещё понять было можно — всё-таки, Англия обещала не мешаться в войну Германии с Россией, несмотря даже на союзнический долг перед последней. И вдруг — на тебе — открыто встала на её сторону. А с кузеном Ники, далёким коварства, всё было изначально ясно: Николай II-ой открыто заявлял, что не допустит оккупации Сербии. И, в конце концов, это он сам, Вильгельм, не ответил на предложение русского Императора «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию».

Что ж теперь рыдать-то?

Впрочем, немного уже стоили монаршие слёзы. Совсем отошли на задний план амбиции частных Наполеонов. Война стала безликой, и чья-либо личная мораль не стоила теперь ни ломаного гроша, ни стёртого пфеннига. Должно быть, первым это понял престарелый Франц Иосиф, когда его посол при Святом престоле передал австрийскому Императору ответ Папы Римского на просьбу о благословлении для его армии: «Я не могу благословить ни войну, ни тех, кто её желал. Я благословляю мир… — с сакральным простодушием ответствовал Пий X, и даже добавил: — Император должен быть счастлив, что я его не проклял».

Куда уж больший мировой авторитет — Папа Римский.

И что же?..

Пристыженных монархи бросились в объятья опомнившихся парламентариев? Придя в себя от патриотической одури, добровольцы отхлынули от мобилизационных пунктов, а наступающие войска, рассыпаясь в извинениях, попятились за пограничные столбы?

Ничуть не бывало. Все рвались только вперёд. И, как ни странно, все искренне полагали, что с ними Бог.

Именно с ними. Ни с кем иным.

Петербург. Август 14-го

…«Велик Бог земли русской!» — поднял голову Николай Александрович, обводя площадь влажным взглядом любящего отца.

То ли по команде капельмейстера, то ли уловив, что лучшего окончания и быть не может, оркестры, подстраиваясь друг под друга на ходу, точно «беря в ногу», грянули «Сильный и славный…», блеснули чищеной медью. Площадь взорвалась какофонией ора и заученных лозунгов, впрочем, смешавшихся в один крик, который и тот не мог выразить чувств распирающих грудь и сжимавших сердце: «Сильный и славный!» — кто в этом мог теперь усомниться?!

Неуверенно взмахнув рукой, Император вдруг нашёл самый верный ответ на столь яростное выражение верноподданнических чувств. Он опустился на колени, и тотчас же, просела вся площадь, точно прибой, отхлынувший в каменной заводи. Рядом с Государем безо всякой заминкой зашуршала белыми юбками Государыня.

И да! За это можно было немедленно положить самую жизнь.

За императорскую чету, стоящую на коленях в мольбе со всем своим народом, за их слёзы, бывшие сейчас подлинным мироточением образа, воплощавшего в себе всё, что было теперь Русью, всё, что было в ней правого, честного и возвышенного. И даже, вчера ещё не принятая народом, августейшая немка — чуждая, раздражающая, подозрительная, — сейчас на коленях и со слезами на лице, скупом в выражениях как рафаэлева икона, была теперь чуть ли не русская Богородица, всё покрывающая материнским своим страданием...

Петербург. Дом на Миллионной. Август 1914 г.

— Ах, как не хватало тут царевича, оставленного в Петергофе, в болезни!.. Он и во всякое другое время такой милый и кроткий, что представляется ангелом… — срывая летнюю туфельку, Варя проскакала на одной ноге сумрачным коридором их квартиры.

— Скорее уж агнцем на заклание, — проворчала рыхловатая старуха в переднике и с половником на плече, в объёмистую грудь которой девушка с разбегу уткнулась щекой, как в подушку.

— Злая ты, Аглая, — привычно пробормотала Варя, проникаясь вкусными запахами жаркого и свежей базарной зелени. — Вечно тебе мрак один мерещится. Ты бы видела, как настроены люди! Да я сама, кабы могла дотянуться до горла того Кайзера... А это она? Моя дорожная курица? — не смогла она всё-таки не заметить дразнящих ароматов от передника кухарки, горничной, няни и прочая, что в совокупности просто Глашей и называлось без уточнения звания и штатного расписания.

— Господь с тобой! — закатила выгоревшие до рыжести, когда-то до черна карие глаза старуха. — Виданное ли дело, чтобы девицы Кайзеров душили?.. Курица твоя, к слову сказать, в дорогу собралась уже, — отстранила она Варвару от замасленного передника. — Паштетом нагрузилась по самую гузку и ждёт в восковой бумаге, а ты, цыплёнок? Всё по стульям висит, на кровати да на зеркале. Что себе думаешь? Времени осталось…

— Думаю сейчас же собирать сак, — покладисто перебила её девушка. — Поможешь утрамбовать, как следует, а то я вон какая лёгонькая, а ты вот… — Варвара сравнительно развела руками вокруг пышной, как самоварная клуша, няньки-кухарки, наконец, выдала деликатно: — Капусту квасить можно.

Нянька недостоверно замахнулась половником, но, точно вспомнив что-то, им же и поскребла в белесой от седины луковице волос, заглядывая за плечо девушки.

— Помогу. А мальца где потеряла?

— Найдётся твоя пропажа, — легкомысленно фыркнула Варя. — Нашла тоже мальца, целый гардемарин…

Хотя, признаться, там, на Дворцовой площади, она и сама немало обеспокоилась, когда вскрикнув совсем по-мальчишески: «Ах, Васька, как всё грандиозно!», — не услышала ответа. И даже привычно поискала рукой подле себя, прежде чем обернулась вправо и влево. Гардемарин как в воду канул, несмотря на родительское наставление, даденное ему: не оставлять сестры одной без присмотра — мужчина же всё-таки. Хотя аналогичное наставление в отношении младшего братца было дадено и самой Варваре — старшая всё-таки…

— Васька! — едва не подпрыгнула Варвара, беззащитно отстраняясь от тяжёлого оклада иконы и отмахивая от лица чёрно-бело-золотое полотнище, но тут же наткнулась на заинтересованный взгляд «светского денди» и неодобрительный лорнет «классной дамы», не потерявшей и сейчас своеобразного «присутствия духа»: «Энтузиазм, мадемуазель, ничуть не отменяет приличий!»

Варя смутилась и даже разозлилась: «Ну да, не пропадёт. Сам найдётся. И вообще... Это он должен бы беспокоиться — как сестрёнка из этой «палаты буйных» выбираться станет», — поднялась девушка на носки, выглядывая поверх этакого «мельничного лотка» площади.

Точно кто-то встряхивал и подкидывал, сортируя, фетровые котелки и соломенные шляпы, самые разные дамские уборы с цветами и лентами газа, головы в самой разнообразной растительности или вовсе блестящие медью лысин…

Через минуту вопрос «как отсюда теперь выбраться?» показался ей вопросом жизни и смерти.

«Напрасной жизни и бессмысленной смерти… — про себя уточнила Варвара, отчаянно работая локтями только чтобы устоять на ногах. Толпа подалась назад, будто подчинившись, наконец, нестройному хору полицейских свистков и окриков, закружила и завертелась, потянулась в сторону Александровского сада. На остановку автобуса, что ли? — Это сколько же их понадобится, хоть и с империалами, чтобы развести такую орду. Немыслимо!»

Площадь сделалась тесной и шумной, как театральный гардероб, — отчего-то именно такое сравнение пришло в голову, — такая особая, по-своему праздничная давка, где все и всё ещё на одном дыхании, всё ещё зачумлено общим впечатлением спектакля и не разрознено частным желанием или недовольством. Ещё не вспомнились домашние заботы — вовремя ли дала бонна микстуру детям, не прозевал ли пьянчужка дворник молочника, приготовлено ли горничной платье на завтрашний выход?.. Вспомнилось и ей: «Всё ли сложено в дорожный баул, что может пригодиться в поезде?»

Потолкавшись ещё немного против течения, только чтоб убедиться, что не то, что брата, своей собственной тени тут не высмотреть, Варвара решила:

«Вот есть сейчас время искать! — Она капризно закусила пухлую нижнюю губку. — Да и где теперь? Мало ли что взбредёт в голову, где порядка не прибавилось и за год казарменной жизни?»

Гардемарин-то, по правде сказать, мальчишка совсем. Даром, что у недавнего гимназиста на плечах уже год как чёрные погоны Отдельных гардемаринских классов, а впереди первое практическое плавание. Шмыгнул куда-то, должно быть, промеж смазных сапог и яловых, чтобы ввечеру, за чаем, быть всему самым достоверным свидетелем, размахивая сахарными щипцами и расплёскивая чай на белую крахмальную скатерть.

— ...Я потом по Большой и на Исаакиев! Там народу! Все к германскому посольству ринулись, разнесли в щепы! Из окон повыкидывали всё до железных рыцарей, народу латами покалечило — страх! Говорят, в одном из них посол прятался, как его, па?..

— Пурталес, — невозмутимо подсказывает патриарх семейства профессор Иванов, но, похоже, в рыжеватых усах и бородке прячется ироническая улыбка. — Однако думаю, за прошедшую ночь он уже на полпути к Берлину.

— Конечно, па, — легко соглашается Васька, но тут же округляет глаза. — Говорят, он дважды спрашивал ночью Сазонова — намерен ли Государь остановить мобилизацию, а министр отвечал, что нет. А когда спросил в третий раз…

— Прокукарекал петух… — с серьезнейшей миной подсказала Варвара, но это ничуть не смутило рассказчика.

— Сазонов молча показал послу кукиш! — восторженно заключил он. — Тогда посол вручил ноту и, со словами: «Мой Августейший монарх, Его Величество Император, от имени своей империи принимает вызов и считает себя в состоянии войны с Россией», — разрыдался! Посол-то флот наш вблизи видал, понимает, чем это для них кончится…

— Вильгельм тоже видел наш флот. И не в подзорную трубу, — проворчал отец, промокнув усы салфеткой. — Не знаю, говорили ли они вам, но в седьмом году Государь, во время визита Кайзера, даровал ему звание адмирала русского флота. И как помнится, в ответном тосте новоиспеченный адмирал дал торжественное обещание Государю всеми силами содействовать в деле сохранения мира и оказывать всякую поддержку против любого, кто попытается помешать, или разрушить его…

Закончил старший Иванов почти цитатой и даже полной цитатой: «Чему, я знаю, сочувствует немецкий народ».

— Так что посол как раз таки и есть тот самый народ, что сочувствует. Умнейший человек, между прочим, и всегда был сторонником союза Германии и России. Всё не так просто...

— Да, папа, конечно, — с той же лёгкостью вновь согласился Васька, привыкший поддакивать отцовскому авторитету всегда и во всём, причём нередко путая философские сентенции с нравоучениями. Соответственно и вывод сделал довольно своеобразный: — То-то народ разошёлся. Шкафы в окна летели! Бумаги, что перья из подушки!

Брови Васьки, вскочившие на лоб с восторженным удивлением, нарисовали на нём три отцовских бороздки вдоль выгоревших бровей — прямо фотография из далёкого юношества учёного антрополога и этнографа на досуге Иванова. Тот же скульптурный лоб, пухлые, но твёрдо сжатые губы, и… компрометирующие уши торчком. Да и глаза у Ивана Ивановича по-детски голубые, тогда как у отпрысков его отчего-то серые, будто на другое время смотреть приуготовленные — время цвета шинельного сукна.

— Глупость, однако, — вещает этаким оракулом экстраординарный профессор. — Зачем здесь-то Помпеи устраивать? Скоро руин и так будет предостаточно. Хотя… — перебил он сам себя, и в прищуренном глазу блеснула насмешливая искорка. — Это их тевтонское идолище на крыше такую тоску на площадь наводило, что на их фоне Николай Павлович — просто солнечный зайчик.

— Нет больше того «мальчика на водопое», — давясь горячим, с румяной корочкой, пирожком, торопливо успокоил отца Василий.

Варвара прыснула.

Конная группа на крыше германского посольства, и впрямь, поразила в своё время петербуржцев чужеродностью — и, надо понимать, так и не была принята. Уж кого-кого, а «мальчика, ведущего лошадок на водопой», молодой тевтонец, угрюмый, как дух предков, напоминал меньше всего. Да и в тяжеловозах, которых он вёл под уздцы, было что-то злое, откровенно демоническое…

Нет, рядом с античным изяществом петербургской традиции — это похоронное шествие иначе, как «оптимистическим надгробием», и назвать нельзя было. И то, пожалуй, если с поэтическим снисхождением, на которое, впрочем, не был способен, гардемарин, слишком долго обретавшийся в Дерябинских казармах. Он так попросту и назвал вечно юного тевтонского старца:

— Это уё… убожество, — поправился Василий, поперхнувшись под быстрым взглядом сестры. — Это чудище мужики захомутали и потянули с земли на «ура!» Как громыхнуло! Человек сто обломками… — чуть было не приврал Васька в силу привычки, но снова плеснул из чашки на скатерть и тотчас получил показного подзатыльника от единственного человека, которому дозволительно было увещевать этак запросто надёжу российского флота — от Глаши.

Что там сталось с сотней народа, на которых рухнули злые германские кони — осталось невыясненным, да уже никого и не интересовало. В коридоре раздался немелодичный звон дверного колокола, треснувшего, но не подлежавшего замене, то ли как семейная реликвия, то ли как священная корабельная рында.

Вилка Варвары остановилась над ломтиком сыра.

Отец отчего-то нахмурился, не поднимая лица от тарелки.

И только Васька так извернулся на стуле, что едва не съехал с лакированного седалища, провожая церемониальное шествие Глаши в прихожую…

Семья Ивановых была далеко не в сборе, поэтому всякий звонок в дверь мог быть прелюдией житейской драмы или комедии, чреват как долгожданной вестью, так и вовсе нежданной. И поэтому, сообщение Глаши: «Телеграмма!», — донёсшееся из коридора, только подстегнуло напряженное, но привычно скрываемое друг от друга, ожидание.

Нетерпение прилично было одному только Васе, 17-летнему гардемарину, который один только и знал, чего ему ждать:

— Это мне!..

— Когда ехать?.. — не дождавшись, пока Василий дочитает серый бланк, пляшущий в его руках от нетерпения, спросил отец.

— А?.. На «Пущина». Эскадренный миноносец, вот здорово!.. — невпопад, мечтая уже «о подвигах, о доблестях, о славе…», ответил сын и, спохватился. — Когда? Сейчас. Нет, не в смысле, что сейчас. Сейчас посчитаю...

Он с детской привычностью взглянул на костяшки кулака, должно быть, соображая 31-ое число месяца.

— Ах ты, чёрт! Получается, что аж в октябре…

Варвара едва сумела спрятать в ладонь торжествующую улыбку: «Одна!»

Не придётся сопровождать гардемарина к месту первого практического плавания, как бонна малыша на дачную пристань за руку.

Не доведётся нянчиться с излишне взрослым и самостоятельным братцем, готовым как впасть в детство у газетного киоска на перроне случайной станции — попросту говоря, зазеваться, — так и задраться с армейским юнкером по вопросу очерёдности отдания чести.

Не придётся и присматривать за его поведением на берегу и питанием, чтобы было, что отвечать на непременные расспросы отца и Глаши.

А к октябрю она уже и сама рассчитывала закончить свои традиционные крымские каникулы на даче дяди Лёши.

«Дядя Лёша». Это была ещё одна здравствующая ветвь генеалогического древа Ивановых, коих и вообще-то было немало, поскольку, кроме общепризнанного патриарха Ивана Ивановича, имелся ещё младший брат его, Алексей Иванович пятидесяти лет. И его единственный сын Николай Алексеевич почитался больше чем двоюродным братом для Вадима, Василия и Варвары, а также Кирилла и Киры, которых сейчас так же не было за столом.

Вот, кстати, Кира Иванова, почти ровесница Вари, большей частью и составляла тревогу, заставлявшую прочих, более «домашних», Ивановых вздрагивать от всякого звонка дверного колокольчика. Такой уж это был случай. Особый…

И это вновь заставило подвижное личико Вари сменить выражение. Теперь по нему пробежала лёгкая тень досады.

Нет, конечно же, как и Васю, она нежно любила сводную сестру, поскольку и знала её почти столько же, сколько младшего брата: Кира в их семье появилась через год после рождения младшенького, но не розовым кружевным кулём в корзине, а удивительной пятилетней девочкой, казавшейся даже в европейском платьице какой-то японской куколкой из магазина «Маман Мажестик». И ощущение того, что «эта» Иванова какая-то не совсем «наша», не только не исчезло за годы, пока чудная «заграничная» куколка превратилась в чудесную, вот только экзотическую девицу, но и возросло.

И всё больше казалось Варе, что сама Кира, вольно или нет, но прилагала к тому немало усилий. Кем она только не становилась за один лишь последний год? То апатичная декадентка, то злая революционерка, то вдруг «Наташа Ростова на первом балу», а то такое эмансипе, что даже дворник крестился вслед гермафродиту, марширующему в разношенных ботинках с папиросой в зубах…

Впрочем, все эти её перемены можно было объяснить тем, что ко всему Кира воображала себя еще и поэтессой, через день несчастно влюблённой…

— Ужас… — чуть слышно вздохнула Варвара. — Такая выдумщица. И ведь верит в свои выдумки так истово, что позавидуешь…

От такой спутницы на всё лето тоже неизвестно чего было ждать. Но, впрочем, тут уж с Вари всякая ответственность снималась безоговорочно. Разницы-то у них в годах — чуть. На старшинство особо не сошлёшься.

«На преимущество более зрелого ума тем более, — пожала плечами Варвара перед невидимым оппонентом. — Захочу — тоже взбрыкну политическим памфлетом в стихах или затею роман с автогонщиком. Впрочем, чтоб не повторять Кирку, надо найти авиатора или яхтсмена. Ах ты, чёрт, у неё ж и то, и другое, да и третье в одном флаконе «Тройного». Придётся остановиться на моряке. Уж этого-то добра в Севастополе…»

Как бы там ни было, перспективы на лето вырисовывались самые радужные. Война — конечно, но это только придаст внезапной свободе особой перечной остроты…

Васька даже не понял, за что это вдруг Варя любяще потрепала его по рыжеватой вихрастой макушке. Впрочем, быстро догадался: «Ну да. Это раньше перед поездкой в Севастополь она смотрела на него, как каторжанин на гирю ножных кандалов».

Но теперь на залог своей внезапной свободы Варвара смотрела умилённо, чтоб не сказать умильно.

— Ой, да ладно, — сердито покраснел Васька, будто прочитал на фамильном лбу Варвары: «Теперь воспитание беспутного гардемарина целиком ложится на плечи старшего брата, флотского лейтенанта Иванова Вадима Ивановича, и вообще всего Императорского Флота. Всё, братец Васька! Нянька умывает руки. Детство для тебя закончилось».

О чём, собственно, и сообщал лейтенант Иванов, старший артиллерийский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», телеграфируя:

«Подписал капитана прошение. Фролов не возражает[1] отбыть практику на ЧФ. 1. 10. 6.30 быть борту «Пущина». Смогу встречу Севастополе. Телеграфируй. Опозоришь рея моментально. Всем кланяться. Вадим. Кирилла привет».

— Прочитай ещё раз, — с придыханием попросила Варвара.

— Что? — буркнул гардемарин.

— То место, где про позорную рею…

— Да ну тебя!..

— Значит, уже через месяц… — забарабанил пальцами по скатерти Иванов старший.

— Через два месяца! — с отчаянием в голосе возразил самый младший из Ивановых. — Ещё и занятия догонять придётся по возвращению. Когда ещё тот октябрь!

[1] Судя по всему, капитан 1-го ранга Фролов — начальник Отдельных Гардемаринских классов.

[1] Лев Троцкий. Сочинения, Том 6. Перед историческим рубежом. Балканы и балканская война.

[2] Из книги Нестора Монастырева «Гибель царского флота».

[3] Выпускник Николаевской инженерной академии.

Глава 2. Столкновение

Глава 2.

Столкновение

События августа 1914 года в самом деле складывались так, будто некая сила стремилась превратить войну во всеобщую, Мировую и очень кровопролитную. Чего стоит лишь эпизод, когда некий чрезмерно пунктуальный клерк в британском Адмиралтействе, обнаружив подготовленную шифрограмму приказа о начале военных действий против Австро-Венгрии, тут же осуществил её рассылку, к вящему ужасу и возмущению Уинстона Черчилля, Эдварда Грея и прочего высшего руководства, отнюдь не стремившегося к такому повороту событий.

Шифрограмма была дезавуирована, но успела вызвать серьёзное замешательство на суше и на море. Конфликт с Австро-Венгрией стремительно достигал точки кипения — и вскоре война была всё-таки объявлена.

К тому же разряду событий следует отнести и решение Турции «купить» у Германии «Гебен» и «Бреслау», как бы взамен конфискованных Англией двух достраиваемых там по заказу Порты линкоров. Заказанных, кстати, на деньги, собранные по подписке у весьма небогатого в те времена населения Османской империи.

Германские крейсера получили новые имена — «Явуз Селим Султан» и «Мидилли», соответственно, а Вильгельм фон Сушон, проявивший столько воли и настойчивости во втягивании Турции в союз с Германией, был назначен командующим турецким военно-морским флотом. Часть немецких офицеров были назначены на командные должности на турецких кораблях (командира «Гебена», каперанга Аккермана, даже стали называть Ахмедом), а турецкие офицеры влились в состав экипажей «Явуза» и «Мидилли».

Особых проблем у немцев это не вызвало, зато весьма положительно сказалось на боеготовности турецких военно-морских сил.

Злые языки утверждают, что Султан Абдул-Гамид боялся, что стоит флоту скрыться с его глаз, и он тут же взбунтуется. И — много лет султан держал свой достаточно многочисленный флот на якорной стоянке у Константинополя.

Внешне корабли всегда содержались в порядке и блистали свежей краской, но десятилетия практически полного бездействия не прошли для флота даром. Корабли прогнили, офицеры и матросы пали духом, так что боеготовность остатков военного флота, ещё сохранившихся в Турции к 1914 году, была весьма низкой, несмотря даже на несколько лет работы британской военно-морской миссии.

Немцы, исправляя ситуацию, назначили своих офицеров командирами турецких кораблей или советниками к наиболее компетентным турецким офицерам. Подобные меры вкупе с присущими туркам от природы боевыми качествами — когда им не мешали прихоти султана, — сделали турецкий флот реальной силой.

Произошло это достаточно быстро и поэтому стало в известной мере неожиданностью для командования российского Черноморского флота.

Октябрь 1914 г.

Он наступил быстрее, чем думалось.

Сводки с фронтов подгоняли дни немыми окриками газетных заголовков и воплями мальчишек-разносчиков:

«Король Альберт обратился за помощью к странам-гарантам бельгийского нейтралитета!» — «Кайзер заменил МольткеФалькенгайном!» — «Постановление Совета министров «Об именовании Санкт-Петербургских правительственных, сословных и общественных заведений Петроградскими» — «Французы вернули Эльзас, отобранный у них Германией в 1871!» — «Французская армия оставила Эльзас!» — «Галлиени перекинул на фронт целую пехотную бригаду на таксомоторах!» — «Гласный Городской думы Раевский предложил именовать Петроград как «Свято-Петроград» — «До взятия Кенигсберга генералом Ранненкампфом остались считанные часы!» — «Ранненкампф — предатель! Генерал Самсонов застрелился! Вторая армия погибла в Мазурских болотах!» — «Взят Львов! Возвращена Карпатская Русь!» — «Британский экспедиционный корпус потерпел поражение у Монса» — «Наступление немцев на Варшаву!» — «Немцы отброшены от Варшавы!»…

Севастополь. Октябрь 14-го

...Севастополь.

Он и во всякое иное время город воинственный. Но воинственность его не угрюма и злобна, а весёлая какая-то, парадная. Наверное, оттого, что много в ней солнца, блистающего на духовой меди оркестров и просвечивающего розовым крылья чаек, много в ней белизны мундиров, матросских рубах и рюшей, рвущихся с подолов летнего платья; китайскими фонариками кажутся сигнальные флажки на реях кораблей, видные в самом захламленном портовом переулке…

Даже известная чопорность адмиралтейского города всё как будто накануне парада и легко разрушается задорным лаем корабельной шавки, увязавшейся за сухопутным генералом по наущению чубатых усачей экипажа.

Вот они топочут сапогами по булыжнику мостовой и с нарочито серьезными минами горланят «Варяга», но мичман их ухмыляется самым беспардонным образом. Это не сухопутный, это их город. И это для них тут прячут какие-то тайны за летними зонтиками вездесущие севастопольские барышни, которые встречаются тут везде — и в тени дачной двуколки, из которой они с южным легкомыслием улыбаются на невольное «равнение» матросов, и на палубе грозного броненосца они с простодушным любопытством заглядывают в жерло пушки. И на базаре, где они со знанием дела тычут струганной палочкой янтарный «плачущий» балык…

Оттуда, с Базарной площади, только что прибыл переполненный трамвай, и из него вырвался, пробился сквозь крикливую сутолоку, отставной марсовый Осип Карпенко. С изяществом статуэтки, подбоченившись и придерживая на плече корзину, заложенную мокрой тряпицей, Осип двинул через Екатерининскую площадь.

Впрочем, для «гречанки с кувшином» походка его бросается в глаза нетрезвой, преувеличенной, самоуверенностью.

Следом за ним перебежать на остановку Артиллеристской линии, едва не вприпрыжку, поспешает, волоча под мышкой фунтового осетра, выпускник одесского коммерческого училища Михаил Василиадис. И вот он уже, действительно, похож на терракотовую античную фигурку «мальчик досаждающий Гераклу», если таковым считать матроса Карпенко. Тот, и впрямь, коренаст, но приземист, как будто не уместился в полный рост на расписном боку древнегреческого сосуда. Впрочем, хоть мышцы его в дряблой просоленной шкуре порядком обвисли, курчавая борода местами седа сделалась, но взгляд из-под косматых бровей по-прежнему грозен, несмотря на то, что…

— Як це не страшно? Ще як страшно… — нехотя признается он, выборочно отвечая на град Мишкиных вопросов. — Дурню только не страшно. И страшно бывает.

— Тю! И кого ж ты боишься? — слегка оторопел подросток, привыкший уже как-то к бравурной риторике флотских…

Риторике, несколько поутихшей, было, после августовских разочарований, но с новой силой вспыхнувшей в виду блистательных наших побед в Галиции. И теперь тем более воинственной. Теперь Севастополь знал, что милостивые боги войны и на его долю отмерили пороху, а то…

А то уж, казалось, придётся растрачивать нервы на ругань газет и бессильные «стратегии» в ресторанах и кабаках, завидуя балтийским товарищам. Теперь и у требующих славы бастионов 1854-го года, у причалов, встречавших героев Чесмы и Синопа, ещё скрытый синим морским горизонтом, но появился подлинный враг.

Грозный и опасный по-настоящему.

Германский линейный крейсер «Гебен», вдруг превративший турецкий флот, о котором и говорить-то было неприлично, в ту самую «вражью силу», с которой не зазорно и померяться...

МИД. Статскому советнику А.И. Иванову:

Ваше превосходительство, считаю своим долгом уведомить, что на переговорах между Диваном, дипломатами и представителями германского командования достигнута предварительная договоренность об окончательной поддержке Стамбулом действий Тройственного союза, в обмен на предоставление финансовой и военной помощи.

Венцель.

Комментарий-справка:

Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрия, Италия) сложился в 1879 — 1882 гг. Главным организатором являлась Германская Империя, заключившая в 1879 г. военный союз с Австро-Венгрией, после чего к ним присоединилась Королевство Италия. 20 мая 1882 г. Германия, Австро-Венгрия и Италия подписали секретный договор о Тройственном союзе. Они взяли обязательства сроком на 5 лет не принимать участия ни в каких союзах или соглашениях, направленных против одной из этих стран, консультироваться по вопросам политического и экономического характера и оказывать взаимную поддержку. Германия и Австро-Венгрия обязались оказать Италии помощь в случае, если она «без прямого вызова с её стороны подверглась бы нападению Франции». Италия должна была сделать то же самое в случае неспровоцированного нападения Франции на Германию. Австро-Венгрии отводилась роль резерва на случай вступления в войну России.

Новые союзники приняли к сведению заявление Италии о том, что если одной из держав, напавших на её партнёров, будет Британская Империя, то Италия военную помощь им не окажет, — Италия опасалась вступать в конфликт с Великобританией.

Стороны обязались в случае общего участия в войне не заключать сепаратного мира и держать договор о Тройственном союзе в тайне.

Договор возобновлялся в 1887 и 1891 годах (при этом вносились дополнения и уточнения) и продлевался в 1902 и 1912 годах.

В ответ на создание Тройственного союза («тайное» быстро стало явным) в 1891 — 1893 гг. оформился франко-российский союз. В 1904 г. было заключено англо-французское, а в 1907 — англо-российское соглашение. Так образовалась «Антанта».

С конца XIX века Италия, терпевшая убытки от таможенной войны, которую вела против неё Франция, начала менять политический курс. В 1902 г. она заключила с Францией соглашение, обязавшись соблюдать нейтралитет в случае нападения Германии на Францию. А после заключения в 1915 г. секретного (в то время) Лондонского пакта Италия в мае того же года вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты, и тем самым Тройственный союз распался. Но Болгарское Царство и Османская Империя тогда же присоединились к Германии и Австро-Венгрии, образовав «Четвертной союз».

— ...«Гебена», что ли, боишься? — усомнился Мишка и даже поотстал, мазнув красным хвостом осетра по булыжникам мостовой.

Несмотря на серьёзные гримасы молодых офицеров, обсуждавших в отцовой лавке, явление на Чёрном море новейших немецких кораблей, Мишке всё как-то думалось, что эта серьёзность их показная. Не более чем попытка набить цену своим кителям, ни разу не штопанным от снарядных осколков и даже не облитым фонтаном близкого разрыва.

«Что там, в самом деле, бояться двух кораблей, пусть даже у них орудийных башен будет в три этажа? Наших-то, вон, сколько скрежещет бронированными бортами друг о дружку, полные бухты…»

Но бывший марсовый не только не разочаровал, но вновь очаровал своего верного оруженосца.

— Та не, «Гебена» не боюсь, — проворчал он, по-украински размазав «Г», отчего немецкое имя превратилось чуть ли не в ругательство.

— А кого ж тогда? — подхватил Мишка осклизлую рыбину, уже растягивая рот в предвкушении своеобразной гоголевской остроты матроса.

— А от його… — ткнул Карпенко большим пальцем через свободное плечо, должно быть, указывая на бронзовую фигуру адмирала Нахимова. — А ну як скаже: «Ты чего это, сукин сын, тут равликів[2] каких-то, прости Господи, жрэшь, когда Россию защищать надо?»

Местами даже Михаил Василиади, грек и плоть от плоти южнорусских губерний, не совсем понимал смешанной речи Карпенко, — хоть в Одессе, где до недавнего времени учился, слышал украинский на каждом шагу, да и тут не в диковину…

Но в этот раз понял: «Если что, легендарный адмирал крепко осерчает на нынешних севастопольцев. Вот только — за что именно?..»

— Кого, кого ты тут жрёшь? — уточнил Мишка впрочем, уже догадливо покосившись на корзину, которую матрос с дробью кастаньет установил между сапог.

Чёрный базарный глянец уже выцвел на скорлупах мидий, порыжевших от коросты более мелких собратьев. Ресторанный изыск для тамбовских дворян и привычное меню портовых босяков так и не приняли ни душа, ни желудок потомка запорожских казаков.

— Та ось цю гидоту… — облизнул сухие, брезгливо искривленные губы Карпенко, вновь обернувшись на статую адмирала и, верно, припоминая роскошные торжества 1898 года. Тогда «к открытию Павла Степановича» нижним чинам с нашивкой выдали аж по три целковых и в каждой палатке под флотскими вымпелами бесплатно наливали морсу, а где и рейнского всего за полушку.

— Много ты понимаешь. Сейчас возле «Кирса»[3] обольёшь корзину из колонки и ещё молиться на них станешь, — с важностью законченного коммерческого образования принялся наставлять матроса Мишка. — Их тамошний повар Джером полный передник берёт за гривенник.

— И, вот интересно мне, це ж скільки влізе в подол цього Жерома? — въедливо уточнил практичный хохол, впрочем, в глазах его, напоённых похмельной тоской, вновь засветилась надежда.

Тогда как будущий коммерсант вдруг обнаружил досадную прореху в образовании.

— Ну… — затянул он, пытаясь свести в уме британский баррель с английской же упитанностью, определяющей размер поварского фартука Джерома, но не успел…

Лицо его вдруг застыло, словно маска древнегреческого актера в гримасе крайнего удивления.

Едва не заглушая электрическую трель звонка, за спиной Мишки раздался такой залихватский свист, что их с Осипом базарная попутчица, склочная толстая тетка в пестрядине, выронила, такой же пестроты, несушку.

Нельзя было, конечно, за просто так удивить свистом город матросов и портовых грузчиков, но в этом был такой особенный перелив… — Мишкино лицо озарила улыбка узнавания, — услышь который за пределами Васильевского острова в Петербурге, всякий «чёрный гардемарин» тут же выпустил бы из шлевок форменный ремень, готовясь лететь бить юнкеров, спасть своих...

— Тёзка! Мишка, стой! Не уходи! Стоп машина! — полошился на «круговой», на открытой площадке переполненного трамвая, «чёрный гардемарин» Василий Иванов. — Тёзка!

«Тезка», Михаил Василиади, обернулся уже с совершенно другой маской на лице — мимом недоверчивого счастья и самого зубастого восторга, правда, с прорехой на самом видном месте.

И впрямь, сотоварищ всех мыслимых и немыслимых безобразий его детства, друг и враг юношеского соперничества, наперсник возмужания…

Одним словом, Васька-«Варяг» ехал со стороны вокзала и едва не вываливался за фанерный борт трамвайной кормы.

Варвара Иванова, пытавшаяся изображать демократическое хладнокровие в давке III-го класса, даже подумала: «Не дать ли по старинке подзатыльника братцу?..» Уж больно по-детски тот скакал по чужому вокзальному багажу. Но в последнее мгновенье чуткая воспитательница, представив, как будет смотреться съехавшая на веснушчатый нос фуражка с золотым якорьком почти офицерской кокарды, передумала.

— Давай уже, в таком разе… — зашипела она, потянув братца за рукав шинели на выход. — А то, не ровен час, трамвай опрокинешь.

— …Осип, как я рада, что мы тебя повстречали! — Варя присела возле корзины, безбоязненно распустив подол тёплой юбки по пыльным булыжникам мостовой. — Сделай милость, Осип, одолжи мне свои уши, — бормотала она, двумя пальцами приподнимая мокрую тряпицу.

— Да, на что вам мои уши? — несколько опешил марсовый Карпенко, проверив на всякий случай затребованное.

По крайней мере то, что было с серебряной серьгой, хоть и дряблое, как жухлый капустный лист, всё ж оставалось на месте.

— А у меня свои уже вянут, честное слово, — с притворным вздохом пояснила Варя. — Кирка хитрая, мигренью отнекалась, а Вадим в походе, так я сама встречаю. И всю дорогу как встретила его на вокзале, пытает меня гардемарин, как, де, Севастополь к осаде готовится. Бог весть, отчего он вздумал, что немцы вот-вот должны высадиться тут, как французы с англичанами в пятидесятых. Должно быть, в Питере такие сказки ходят. Подавай ему бастионы, да баррикады на улицах. Ты уж объясни ему, Осип, отчего у нас бонные заграждения промеж брекватеров не выставлены, а то я даже не уверена, что он меня не обругал этакими словами. Что это у тебя здесь, ракушки? — спросила она с северным умилительным ударением, вызывавшим снисходительные ухмылки южан.

— Гады, — уточнил хохол, впрочем, без тени улыбки, даже угрюмо. Услужить сестре лейтенанта Иванова он хоть и считал своим долгом, но отсрочка утреннего благословения в ренском погребке удручала. — Истинно гады морские. Когда обождёте минуту, барышня, то я их зараз в полуштоф обращу, и стану под вашу команду.

— А трезвый ли ты будешь, Осип? — недоверчиво глянула Варвара на отставного матроса снизу-вверх. — …Через целую минуту-то?

— Як чіп, — малопонятно как-то зарекся Карпенко, но даже изъявил готовность крест наложить неловким движением, мол: «как Бог свят!» — До того ж у Василя Иваныча есть теперь с кого спросить за брехватер, — добавил он скороговоркой, подхватывая на плечо корзину.

— И впрямь… — обернулась через плечо Варвара.

Всегда на каникулы — чуть ли не с первого класса, — вчерашние мальчишки и теперешние юноши съезжались в Севастополь. Один из Петербурга, другой из Одессы. И потому, как-то не до конца местные: один вовсе дачник, другой, хоть и из здешних греков, но «эвон куда махнул!», держались друг друга, нередко отбиваясь, спина к спине, от портовых босяков, и вместе лазали через забор к тринадцатилетней девице Самойловой держать отчет о прочитанных книгах…

Одним словом, если уж было искать где Ваську, то не иначе как в лавке Василиади, а если пропадал Мишка, то, непременно, на даче Ивановых.

Сейчас же «молодые люди», позабыв присущую их пониманию возраста солидность, пихались и толкались на трамвайной остановке, как дети, свезенные родителями на дачу. Форменные фуражки — гардемаринская с золотым якорьком и коммерческого училища с серебряными листочками дуба, — хлопали по спинам.

Ёжась в шерстяном английском костюме, Варвара покачала головой.

Куда как снисходительней смотрела на молодых людей с афиши знаменитейшая певица России мадам Вяльцева, приподняв надо лбом тонкими пальцами не менее известный вал волос, переплетенный жемчугами. Сегодня 29 октября в Морском собрании, а после и в летней эстраде для самой широкой публики бесплатно, и надо понимать, для поддержания патриотического духа — состоится бенефис, публика услышит…

Ни великолепная Анастасия, ни Варя, да и никто здесь на Екатерининской площади не знали еще того, что знал уже дядя Варвары.

Петроград. Дворцовая площадь. Министерство иностранных дел

Алексей Иванович пошевелил пухлыми губами, будто перечёл донесение, впрочем, глядя в бумагу невидящим взглядом: «По достоверным сведениям Турция решила 28 октября немедленно объявлять войну России».

Это сообщал Гривс, русский посол в Константинополе министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову, а тот, в свою очередь, прежде чем составить радио командующему Черноморским флотом, счёл нужным зайти к Алексею Ивановичу.

— Что я и говорил, шахматная неторопливость турок в переговорах не есть даже их обычная тороватость или дипломатические ухищрения, а только следствие расстроенного бюрократического аппарата Турции, — заключил тот, педантично заправляя гербовую бумагу обратно в конверт. — Пока Халил[4] в Берлине всё ещё терзается, не продешевила ли Турция с обещанием вступить в войну… Заметьте, с обещанием только! — раздражённо подчеркнул статский советник. — Они и после объявления войны ещё год верблюдов запрягали бы!.. Адмирал фон Сушон уже уговорил Энвера-пашу[5] поручить ему оперативное управление флотом, де, только чтоб научить нехристей немецким командам, а сам незамедлительно выходит в море. Нет, в этом их пыльном «диване» совершенно не с кем договариваться, не на кого положиться. Даже в триумвирате пашей, как в трёх соснах заблудишься…

— Странно, что они сразу же против нас не выступили, как только «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги, — ворчит Сазонов, стуча указательным пальцем по доске подоконника, будто уже диктуя в Севастополь радиограмму.

За окном вечерние сумерки, и без того скорые и мимолетные, сгущает пелена мороси, сыплющаяся словно из сита в руках каких-то жутких чухонских ведьм, бредущих по серым тучам. Как-то пытается остановить их знамением креста ангел с девичьим ликом на вершине Александрийского столпа, но он так одинок против этого злобного воинства, крылья его почернели от воды и как будто даже поникли…

— И выступили бы, если б вовремя получили от рейхсканцлера обещанное золото, — отвлекает министра Алексей Иванович, не преминув напомнить о заслугах «поваров» со своей кухни. — А то, знаешь, до кораблей да пушек тамошним дельцам и дела особого нет, а вот заём в два миллиона лир[6] для казнокрадов султанских, что бочка с медом. За неё они и мать свою османскую…

— Да помню, помню, друг Алексей Иванович, о твоих ловкачах, — нетерпеливо отмахивается Сазонов, привычно сунув руки в мелкие карманы брюк английского покроя. — И дай Бог, чтоб по турецкому обыкновению от той бочки до военных нужд только и дошло, что на стенках останется.

— Ну, таковое бортничество и на Руси старинный промысел, — фыркнул статский советник. — Что будешь в Севастополь телеграфировать? А то у меня там племянницы обе, да Васька как раз в первый поход собрался? — добавил он, поддакнув собственным мыслям.

— Ну… — пожал покатыми плечами Сергей Дмитриевич. — Мальца ты уже не убережёшь, да и не уговоришь, поди, сменить всамделишный боевой поход на Балтийские оборонительные эволюции.

Алексей Иванович польщено пригладил в усах улыбку.

Рвением своего племянника, любимца, до защиты Отечества он гордился не всегда втайне. Мало кто в департаменте не был наслышан. О сыне Николае, гвардии капитане, уже успевшем отличиться в первых боях в Померании, советник распространялся меньше.

— Да и девиц своих ты уж лучше там, на югах, придержи. Болтают, правда, много о десанте в Крыму, да я не верю, — отмахнулся Сазонов от кого-то невидимого, за окном. — Самих немцев в Малой Азии почитай что нет, а турки больше на Кавказ зарятся. Так что, в сравнении с Питером, который теперь весь в вонючих обмотках, девицам твоим там и покойней будет, а то и сытнее. Нынче, знаешь, черепашьи супы из Франции больно стылые доезжают, — все пути военными грузами забиты... А что писать буду… — будто снова вспомнил министр и задумчиво потеребил закрученный кончик усов. — Писать буду как есть: «Ввиду непрекращающихся слухов о предстоящем выходе «Гебена» и «Бреслау» в море, слухов, решительно опровергаемых членами турецкого правительства, полагал бы своевременным принятие необходимых к защите побережья мер, минирование портов и прочее».

Севастополь. Екатерининская площадь

После ревнивого любования сродни строевому смотру, завистливой критики и хвастливых заверений в личной скромности (как-то: отсутствие, например, георгиевских лент на бескозырке, как у всех моряков ЧФ и потому повседневная бескозырка, наверное, так и останется в чемодане, зато в наличии чёрной шинели с иголочки, которая уже на плечах, не говоря уже, что вот таких чёрных погон с белыми кантами весь Питер страшится, и их, чёрт возьми, придётся ещё на бушлат пришивать, а сукно, знаешь, какое толстенное, тогда как даже боцманам везёт — им погоны на бушлат не дозволено) Мишка вдруг посреди сбивчивого разговора посуровел и умолк, будто вспомнил что-то. Посмотрел на приятеля взглядом пристальным и оценивающим, на что Василий так широко расплылся в догадливой улыбке, что даже уши шевельнулись.

В последний раз, когда вот так, испытующе, Михаил Василиади смотрел на него… дело, начатое как минирование японской подводной лодки, закончилось объяснением в участке старшего Василиади за ненадлежащее хранение пороха. Отличная вышла история! Неугомонный выдумщик Мишка усмотрел в песчаном намыве под пристанью Артиллеристской стенки против фарватера очертания зарытой японской субмарины и, напхав жестянку из-под повидла охотничьим черным порохом…

Ну, и рожа была у всплывшего потом между свай плотника! Правда, пришлось отдать ему все деньги, что копились на билет в Порт-Артур…

Мишка нетерпеливо затряс смоляной гривой волос и даже фыркнул, точно конь от досаждавшего слепня:

— Да что ты за глупости вспомнил, ей Богу! Ещё б клятву Самойловой помянул. Тут дело серьёзное… — понизил он голос, и в карих глазах его Васька с удивлением обнаружил, и впрямь, серьёзное как никогда, отношение к действительности. Если уж клятва именем Е. Самойловой на этом фоне сущие пустяки…

— Чего? — невольно понизил голос и Васька.

— Я турецкого шпиона вычислил.

— Да ну тебя…

— Крест святой!

…Сказать, что ума на последнем году гардемаринских курсов у Василия Иванова не прибавилось, нет, нельзя было — он ещё в гимназическую недавнюю пору на предложение смутьяна Мартынова вступить в тайное общество «Рыцарей Республики» ответил самым унизительным смехом. Хоть и не без некоторой зависти смотрел потом на багрово-синие язвы на запястьях «рыцарей» — коряво татуированные буквы «Р.Р.»

И всё-таки… Только, чтоб развенчать наивное заблуждение друга…

— Докажи? — с чувством снисходительного превосходства скрестил на груди руки Василий.

Но, как ни щурил гардемарин с взрослой иронией один серый глаз, Мишка, должно быть, усмотрел в нём тайную надежду.

— Не стану я тебе ничего доказывать, — приосанился он. — Захочешь, сам увидишь. Ибо сказано: «Имеющий уши…» — тут Михаил призадумался.

Иногда казалось, что не коммерческое училище заканчивал Михаил Василиади, а семинарию, но это оттого, что семья его держалась православия истово, как, впрочем, и все почти греки, помнящие, что на «брегах Тавриды» деды их оказались изгнанниками за веру, борцами с турецким игом, большей частью служивыми — одним словом, «сам Бог велел».

— Хочешь, прямо сейчас докажу! — сам не выдержал интригующей паузы Мишка.

…— Осип! — почти хором закричали они.

…Собственно, ни денщиком, ни прислугой Карпенко, бывший марсовый с миноносца «Пущин», для семейства Ивановых не был. Но, списанный лет десять тому по выслуге на берег, считал своим долгом опекать семью лейтенанта, у которого и по судовой роли-то в подчинении быть не мог. Марсовых вообще не было на миноносце, но чин остался со времен крейсерской службы нашивкой и прибавкой к жалованию.

На палубе лейтенант — тогда кадет только, — едва узнавал рядового матроса. Но, обнаружив как-то бывшего марсового со знакомым именем на бескозырке в виде самом неприглядном, чуть не под забором, кадет Иванов непререкаемым, не по возрасту, тоном приказал матросу привести себя в должный вид и явиться для получения дальнейших указаний по адресу…

Что только и требовалось пятидесятипятилетнему мужику, которого никто нигде не ждал, и который только и знал во всю свою жизнь, что подчиняться регламенту и прямым указаниям.

С тех пор даже в случае неизбежного загула Осип мог рассчитывать на тарелку супа за столом Ивановых, когда, конечно, вид его был вполне бравым, иначе и сам бочком пробирался на кухню.

Выполнял за гроши мелкие поручения, хоть по трезву и бесплатно находил себе самое деятельное применение — в общем, полагал себя на службе и чаще ночевал в зимней оранжерее статского советника, чем в своём съемном углу в Матросской слободке, где немало пенсионеров из нижних чинов ему завидовали.

— Та нехай себе. Давно ж не виделись, — легко разрешил Карпенко смущение Вари, вернее возмущение: «Что за барство, в самом деле?!» — свалить на пожилого матроса как на прислугу багаж, рыбину и полкорзины мидий (половина таки вместилась в обширный подол гостиничного повара) и беспардонно ретироваться вспять по проспекту.

— А нам все одно Василя лавка по дороге будет, — просветлённо и весело запихивал Осип в корзину свернутого в крендель осетра. Греческую фамилию Мишкиного отца он никогда и не трудился выговорить.

— Тебе ж, наверное, денег за то обещали? Так я заплачу, — спохватилась Варя, сообразив, что изрядный всё-таки крюк от намеченного курса придётся сделать Карпенко, чтобы усадить её на Гартманский паровой катер[1].

Поборовшись минуту с совестью, матрос таки решительно замотал головой, хоть и ёкнуло что-то не то в желудке, не то в сердце, взыгравшем от предчувствия ещё одной стопки вишневой:

— Та, что вы барышня, які гроші…

Тем более что Мишка, сжалившись, уже отдал ему гривенный, который, по учению лавочника-отца, должно было отдать только по окончанию предприятия.

И потом, зная, что на берегу девицы Ивановы, Варя и Кира, сейчас одни-одинешеньки, по меньшей мере, без мужского пригляду — и речи быть не могло, чтоб отказать. Даже совестно как-то стало Осипу, ведь вчера ещё знал, что…

Встретить младшего брата никак не могли ни средний брат Кирилл, заступивший на дежурство по авиационной станции в Килен-бухте, ни Вадим.

К величайшей досаде Василия, ещё 27-го числа эсминец «Лейтенант Пущин», на который следовало ему явиться, в составе 4-го дивизиона минной бригады, ушёл в Евпаторийский залив на манёвры.

Откуда ввечеру 28-го, как только стало известно о выходе в море «Гебена», дивизион был отряжен в дозор против Севастополя...

Дела большие и малые

Комментарий:

О провокации, благодаря которой удалось значительно приблизить срок начала войны с Турцией, да ещё перечеркнуть взлелеянное в российском руководстве предвоенное преимущество, написано предостаточно.

Традиционно главную роль в этой провокации отводится Вильгельму фон Сушону, который под предлогом проведения учений и маневров — а сделать это можно было только в Чёрном море, поскольку выход из Дарданелл был достаточно надёжно заблокирован Средиземноморским флотом Британии — вывел в поход почти все боевые корабли. Конкретные приказы с заданиями нападений на российские базы и порты отдавались уже непосредственно в море — по команде на кораблях и суднах вскрывали секретные пакеты.

Распределив цели, германо-турецкий флот осуществил нападение на Одессу, Севастополь и Феодосию, произвёл минирование Керченского пролива и обстрелы портов и военно-морских баз на Кавказском побережье.

Не меньше слов было сказано по поводу неудачной дислокации Черноморского флота в роковую ночь с 28 на 29 октября 1914 года, в связи с которой турецко-германская сторона потерь не понесла, в отличие от стороны российской, — при том, что их, потерь то есть, вполне могло бы оказаться на порядок больше.

И, наконец, совершенно справедливо все авторы не оставляют без внимания печальный факт, что между временем объявления по флоту о начале войны с Турцией и временем падения первых «подарков» от 11-дюймовок «Гебена» на Севастополь прошло почти три часа, но никаких реальных мер для повышения боеготовности главной базы не было предпринято.

Вот первая часть хроники событий по «Боевой летописи русского флота», цитируется без изменений:

29 октября (3 час. 20 мин. — 4 час. 45 мин.). Набеговая операция турецких миноносцев «Гайрет» и «Муавенет» на Одесский порт.

Миноносец «Гайрет» (флагман командира 1-й полуфлотилии фрегаттен-капитана Фирле), подойдя на расстояние полукабельтова к канонерской лодке «Донец», стоявшей у внешнего западного конца брекватера Одесской гавани, потопил ее торпедой, выпустил 10 — 12 снарядов по заградителю «Бештау», который, опасаясь обнаружить себя, не открывал огня, двумя выстрелами утопил баржу с углем и вышел из гавани. Затем, прикрывшись брекватером, он некоторое время обстреливал порт, а после открытия огня канонерской лодкой «Кубанец» скрылся в море.

Миноносец «Муавенет» (флагманский миноносец командира флотилии, бывшего старшего офицера «Гебена» фрегаттен-капитана Мадлунга) обстрелял канонерскую лодку «Кубанец» и, имея намерение торпедировать ее, случайно столкнулся с портовым катером, спешившим на помощь тонущему «Донцу». Столкновение с катером на миноносце «Муавенет» было понято как акт преднамеренного нападения с целью нанесения таранного удара или абордажа и, опасаясь повторения атак, «Муавенет» спешно вышел через остовые ворота в Нефтяную гавань, где стал обстреливать стоявшие там суда и портовые сооружения. Выйдя оттуда и проходя с внешней стороны вдоль брекватера, миноносец попал под огонь «Кубанца» и, продолжая обстреливать порт, в 4 час. 45 мин. скрылся во мгле.

На «Донце» погибло 12 чел., было ранено 12 чел. Потери в людях на других кораблях и судах — 5 убитых и 8 раненых. Были некоторые повреждения в порту и городе...

«Ищите и обрящете…»

Покатый и сплошь, по самую рубку, бронированный нос миноносца типа «З» делал его похожим на доисторическую панцирную рыбину, каких Вадим видел в библиотеке отца, уже и не вспомнить, в каком именно из иллюстрированных справочников. Сейчас этим своим белужьи приплюснутым носом «рыбина» с нерестовым упорством бороздила размеренную балльную волну открытого моря, оставляя за собой клубы тяжёлого бурого дыма. Подле, также вздыбив спинной гребень мачт и труб, шли двое собратьев типа «Ж»: «Живучий» и «Жаркий» соответственно. Это, кстати, было дополнительным поводом для гордости экипажа и авансом тщеславию Васьки — вопреки традиции, «Лейтенант Пущин» с 1907 года имел собственное гордое имя героя последней русско-турецкой войны, а не кличку какую-то, прости Господи, вроде его близнецов типа «З»: «Звонкий», «Зоркий», «Завидный»… Хоть и сам рождён был «Задорным».

— «Хорошо хоть не «Зряшно Задиристый».

Вадим невольно улыбнулся, прикрыв ямочку на щеке перчаткой.

Только эти вот ямочки, — предмет зависти сестрицы Варвары, — по его мнению, и портили мужественный портрет флотского офицера. С упрямым выпуклым лбом, строгим взглядом стального оттенка. Впрочем, оттого, наверное, особо стальным и особо суровым, — что, не имея за плечами должного боевого опыта, старший артиллеристский офицер Иванов здесь вообще был единственным старшим офицером БЧ — боевой части. И даже, за вакансией старшего минного офицера, и этой парафией опекался.

А что делать, если после прошлогоднего капитального ремонта на борту мин заграждения прибавилось до 18-ти, тогда как судовой артиллерии, напротив, пять 45-мм пушечек поменяли на одно 75-мм кормовое, да четыре «Гочкиса»? Всего и задору, что три торпеды. Как раз, только чтоб задраться с таким гигантом как «Гебен», да унести винты, пока целы.

— Что, Вадим Иванович, не видать пока супостата? — привалился подле лейтенанта к фальшборту старший по торпедной части мичман Седоусов, который, вообще говоря, не то, что сединой, — усами-то обзавёлся совсем недавно: студент-инженер после Учебного минного отряда. Не будь столь уж детским миловидное его личико, хоть в капор помещай, — и сам не стал бы экспериментировать с рыжеватой порослью, людей смешить.

Но… Похлопав ладошами в суконных перчатках и поправив наушники под околышем фуражки — студёно, мичман продолжил:

— Вот ведь судьба моряка, — не дождавшись от Вадима ответа более обстоятельного, чем пожатие плечами. — Редкая морская баталия длится больше минут. А ищешь её, рыщешь по морю в поисках неприятеля, так целыми днями…

Вадим глянул на молодого человека искоса, с трудом удержавшись насмешливо-удивлённой гримасы, — пожалуй, к опыту с усами, следовало прибавить еще и конспекты по нехитрой матросской философии, да соответственный словарь на полях. Вишь, какого палубного фольклору нахватался. Хоть, и в самом деле…

Смерть пехотинцу особо искать не приходится, — вот она, рядом, — выбросил себя с молитвой или отчаянной руганью за бруствер окопа и встретился: то ли роет она, слепая, землю вокруг тебя, забрасывая с досады комьями грязи, раздраженно шипя, въедаясь в орущую глотку пироксилином-кислятиной. То ли со знанием дела выискивает, выкликает свистом пули, мол, «куда ты денешься?» И до смерти солдату, бывает, всего несколько шагов чистым полем, видит он её в упор огненной кляксой выстрела, блесной штыка в горячечной схватке, мигом оборачивается она подле черным столбом взрыва…

Между матросом и смертью целые мили, ищет он её подолгу, вглядываясь в туман или пытаясь различить в радужном блеске безмятежных солнечных бликов, вслушивается в ночь, чтобы отделить мерный шум волн от злобного бормотания паровой машины. Ждет встречи с ней часами вахты, днями похода… когда, наконец, подаст она голос громовым раскатом орудий на горизонте. И тогда еще матросу придется с замиранием сердца ждать, вслушиваясь в шелест и нарастающий вой, пока неторопкая его смерть явится на палубу корабля, сметая все огненным смерчем, коверкая по-флотски выхоленный, надраенный до блеска порядок вещей. Тут различить в прорези прицела не то, что лицо врага, суетливую фигурку между чужих надстроек — диковина.

Но есть ли чему завидовать?

Чем краше одинокая могила солдата, вырытая ему воронкой, общего гроба корабля, уходящего в донную мглу?

Ни на суше, ни на море смерть не назначает часа свидания.

Но ждёт с нетерпением.

Нетерпеливо похлопал перчаткой по броневому листу фальшборта и лейтенант Иванов, нахмурился, — и без того последние распоряжения командующего не содержали никаких сведений о местонахождении «Гебена» и его турецких «прилипал» — миноносцев «Ташос» и «Самсун». А тут еще ясное утро вдруг заволокло туманом, и не просто дымкой чуть прогретой воды, а прямо-таки, павшими на воду облаками. Густо.

И как тут прикажете «поддержать «Прут» в случае появления неприятеля»? Когда ни заградителя, ни, тем паче неприятеля, не видать в полкабельтова? И всего известного в уравнении только то, что, идущий из Ялты «Прут», должен вот-вот объявиться против Севастополя? Да и объявится — не обрадуешься. Что такое «Прут» сам по себе? Это не только готовая братская могила для целого батальона пехоты, это еще плавучая пороховая бочка, к которой и самому приблизиться страшно. Шутка ли — 750 новейших «вахтенных» мин и глубинных бомб, — не ровён час…

— Справа по борту! — вздрогнул лейтенант от близкого крика над головой.

— Слева по борту! — точно в караульной перекличке отозвался другой, басовитый голос, из-за надстройки.

— Ищите и обрящете, — с неожиданным хладнокровием констатировал молодой мичман, только что несший нервическую чушь. — Вот и нашли, а, Вадим Иванович? — завёл он под подбородок ремешок наушников, точно гимназист перед битвой в снежки. Но теперь ни детским, ни смешным лицо его не казалось.

Вадим невольно подался вперед, опасно накренившись за борт, возвышающийся над серой утренней волной едва ли на две сажени и, щурясь, всмотрелся в кучевые облака упавшего неба.

Севастополь. Берег Артиллерийской бухты.

— Ты что, в «Калач» меня тащишь? — остановился Василий в начале спуска к бухте.

— В него… — нехотя сознался «тезка» Василиади, согнувшись пополам и уперев руки в колени. Запыхался, несмотря на неприлично распахнутую шинель, — благо, тут ему замечание околоточного ничем не грозило, аббревиатура «ОКУ» на пряжке ничего бы не сказала здешнему стражу общественной морали.

— Ты хочешь сказать, Селим — турецкий шпион? — скривил разочарованную гримасу гардемарин.

— Я тебе не только скажу, я тебе и покажу. Такое покажу…

«Калачом» ничтоже сумняшеся называли турецкую кофейню, на вывеске которой, вообще-то, по-русски понятно было написано: «Кылыч», а сам басурман со зверской рожей махал кривыми саблями, выплясывая эдакого гопака. Да и словоохотливый хозяин никогда не ленился растолковать, что Кылыч-паша был знаменитый пират, удостоенный почёта и собственного мавзолея в Константинополе, совсем как пираты королевы Елизаветы. Такой себе, понимаешь, оттоманский Фрэнсис Дрейк…

Наверное, уже то, что турецкий шпион, презрев всякую бдительность, разместился неподалёку от лавки Василиади — должно было насторожить, но как-то не насторожило. Мишка верил в свою звезду. Вот только, засмотревшись на неё, нередко ступал на грабли.

…От Греческой улицы до Биологической станции, куда он бегал купаться, ленясь добираться до городской набережной, было пару минут подворотнями. И вот, однажды…

Отнюдь не шпионский ажиотаж, к чести сказать, привлёк внимание Мишки к фигуре Селима. Да и Севастополь, в отличие от Петербурга, как-то и не страдал особой подозрительностью к иноверцам. По крайней мере, в кофейне турка, находившейся в почтительном удалении от учёного заведения, эти же учёные по-прежнему угощались вязким как дёготь горьким кофе, сваренным на песке, по-домашнему вытягивали ноги в шлёпанцах с резных табуреток прямо на булыжники Корниловской площади. И полагая, что так оно будет правильно, так будет интеллигентно, прочий торгово-конторский люд с Банковой вслед за ними продолжал якшаться с турком по-прежнему. А заглядывать сюда стал даже чаще. И обитатели гостиницы «Бель-Вю», бывшей неподалёку, так и вовсе находили заведение Селима экзотическим, тем более, что война. Входили под кисейный навес достархана с любопытством не меньшим, чем в панораму 1854-55 гг. — посмотреть на неведомого врага вблизи и безопасно, как на картинке.

Не в последнюю очередь в этом была заслуга самого Селима. Уловив тонким вырезом ноздрей дух времени, он вдруг ни с того ни с сего стал загадочным как бедуин. Напялил персидский халат с выцветшим золотым шитьем поверх жилета американской «ёлочкой» — раньше-то ему вполне хватало фески к костюму. И даже стал требовать от прислуги Хамида и Карпа невозмутимости дервишей.

Вот только сегодня он вёл себя как-то несогласно собственным нововведениям. Как армянин какой-то в мясном ряду, честное слово, суетно и навязчиво:

— Да без церемоний, без церемоний, сударь мой! Скажете водочки, извольте вам и водочки. У меня ж тут вполне европейский кафешантан, а не стамбульский «чайный сад», где без бороды просто не знаешь, что делать…

— Это как? — не сразу, но живо подхватила жертва базарной навязчивости. Пока собрался с духом, изрядно развеянным винными парами.

— Это прежде, чем произнести нечто мудрое, например, «а ещё от геморроя хороши ягоды кизила, но только если с косточками»… — воздел толстый палец Селим с клоунски нравоучительной миной, — …надо долго поглаживать бороду, два раза пыхнуть наргиле и сделать как минимум три хода в нарды, не раньше…

Турок зашёлся беззвучным смехом, затрясся, зашуршал полами расшитого халата.

Расплескал чай из маленького стаканчика и его собеседник, подвизгивая тонким смешком.

— Я долью! — угодливо выхватил Селим изящный стеклянный тюльпан из его рук. И, прежде чем гость успел возразить — да он и не успел бы с его поворотливостью, — валко затрусил вглубь заведения к самовару.

Медный пузан с фарфоровой головкой чайника громоздился посреди достархана с недоумением тульского купчины, вдруг увидевшего себя в зеркале восточной кофейни. Морда щекастая нарумянена, связка сушек на медном брюхе в память о Родине — забрёл, сам не зная куда, потерялся…

Селим бесцеремонно охлопал бока пузана, видимо, припоминая, где чайное отделение, а где чорбасы, и дёрнул за нужный кран.

Морская хроника:

29 октября (3 час. 45 мин. — 4 час. 15 мин.). Постановка турецким «вспомогательным минным заградителем», эсминцем «Самсун» минного заграждения (28 мин) перед Одессой на путях к Севастополю.

29 октября (около 4 час.). Постановка минного заграждения (60 мин) на подходах к Севастополю турецким минным заградителем «Нилуфер». На обратном пути заградитель встретил и потопил пароход «Великий князь Александр».

[1] Муниципальное сообщение между севастопольскими бухтами, отданное в концессию фирме Рафаэля фон Гартмана.

[1]Почтовый пароход «Колхида» — Константинопольский стационар военно-морской разведки ЧФ.

[2] Улиток (укр.).

[3] Одна из лучших гостиниц того времени во всей России, ныне административное здание ЧФ РФ.

[4] Министр иностранных дел Турции.

[5] Военный министр Турции.

[6] А тамошняя лира, как ни странно, была на тот момент равна 8.50 р. золотом.

Севастополь

— Вот, это он и есть! — яростно зашипел Мишка в Васькино ухо. Так что тот даже отпрянул, прочистил ухо мизинцем.

— Да кто?

Несмотря на осеннюю скупость «небесной канцелярии» и ранний час — солнца на террасе кофейни всё-таки было уже достаточно и, хоть и пустовал уличный достархан, летом уставленный графинами с запотелым айраном, — несколько завсегдатаев «Калача» уже расставили тут свои кофейные чашки. Бесстрашно дымили дешёвыми папиросками немолодые курьеры, уже изгнанные из контор с утренними поручениями. Безбоязненно — потому как на виду младшего столоначальника, который и сам потому только не боится старшего, что тот в этакую рань застрял, поди ж ты, в «Бель-Вю» за углом…

— Да не туда смотришь, — пихнул Мишка Василия локтем в бок. — Вот, видишь, того, которого Селим сам охаживает?

— Художника, что ли? — недоверчиво уточнил гардемарин, выглянув из-за парапета каменной лестницы.

— А как ты сразу так догадался? — удивился Мишка.

— Такого добра в Питере… — пренебрежительно хмыкнул Василий.

И впрямь, художник на низкой колченогой табуретке раскачивался прямо-таки хрестоматийный — крикливый галстук замысловатым бордовым бантом, жилет играет на складках голубым и лиловым отливом, муаровый что ли? Парусиновые штиблеты, но с кожаными жёлтыми гетрами. Старомодное пальто с пелериной, но зато трость с костяным набалдашником, впрочем, подозрительно рыжеватым. Одно слово, нищенский шик, плохо скрываемый творческой оригинальностью.

Василий, конечно, в такие анализы не вдавался, но «артистов» подобного рода в окружении сестры Киры хватало. У этого хоть физиономия чертями не размалёвана, как у Бурлюка или Маяковского. Но порода, да, угадывалась — наверняка ещё и поэт.

— Такие у нас на востоке нравы, сударь. Но это там у нас… — неопределенно мотнул индюшачьим зобом Селим куда-то через плечо. — А мы тут у нас! А тут у нас мы русские люди. Мы запросто! — захихикал он, поднося чайный «тюльпанчик», но наполненный не по-турецки, розовым чаем, а чем-то прозрачным. — Мы без церемоний, без бороды-с. По-русски. Но турецкую.

— О! — с фальшивым восторгом встретил подношение «художник», хоть и заметно было, как по желчному лицу его прошла судорожная гримаса, и даже кадык подскочил над бордовым бантом. — Раки!

— Ракы! — притворно отнимая назад стаканчик, поправил Селим назидательно.

— С родниковой водой и по глоточку после каждого хода нардами! — послушно согласился «художник».

Однако выпил он крепкую анисовую водку, не разводя и в один заглот, хоть едва не соскочил вместе с атласной подушечкой с табурета, и чуть не закусил шашечкой нард с резной треугольной доски.

Ну, точно, художник.

Комментарий:

Всячески подчёркивая инициативные действия В. фон Сушона и небывалую до того времени масштабность и решительность действий турецкого флота (германо-турецкого, большинством крейсеров и эсминцев командовали немецкие моряки), забывают или же вспоминают лишь мимоходом, что военный министр Турции Энвер-паша приказал провести боевую операцию против ЧФ России ещё 22 октября 1914 г.

Почти за неделю до фактического начала операции.

Вполне достаточно было времени для окончательного уточнения плана действий и завершения подготовки кораблей.

Впрочем, и для принятия контрмер штабом ЧФ, если поступила в Севастополь достоверная разведывательная информация о планах противника.

Севастополь

— ...Вот в том-то и дело, что художник! — снова горячечно зашипел Михаил. — А ты знаешь, что Арт-бухту приказом адмирала запрещено фотографировать? Я ж тебе, сразу хотел сказать… — вернулся он к рассказу, прерванному беготнёй.

Это ещё в сентябре было, когда Михаил Василиади для поддержания здорового духа в здоровом теле, считал обязательным для себя лезть в уже студеную морскую воду. Правда, безо всякой возможности похвастаться своим мужеством и втайне от родителей. А то вместо гордого ощущения себя добровольцем, запросто можно было вновь оказаться беспомощным дитятей, — с горящими от отцовых выговоров ушами, и ногами, горящими в тазике с горчичным порошком.

В тот день, уже выскочив из ледяного удушья на причале Биологической станции, трясясь и не попадая ногой в штанину, он вдруг заметил странное…

Нет, ничего тут не было странного! Это он после придумал себе некие сомнения и размышления. А тогда сразу и безоговорочно понял: «Ах, вы ж гады!..»

Ещё в августе, чуть ли не сразу по объявлению войны, городовые сначала добром, а потом и с обещанием доставить: «Нет, сударь-сударыня, не на съезжую, а куда следует», — стали гонять с набережных фотографов, целивших свои ящики-фотокамеры в сторону рейда и бухт. И тогда только успокаивались стражи общественного благополучия, когда, удовлетворившись бульварным мостиком с драконами, да орлом на колоне «затопленным кораблям», фотолюбители убирались, ворча и вполне, кстати, справедливо, что в городе надо ещё поискать место, чтобы объект флота не угодил в экспозицию. Но закон суров, но он закон… — припомнил Мишка, хмурясь и глядя, как…

— Прикрылись, понимаешь, вот этими коврами да занавесками, — ткнул Мишка в балаганной пестроты шатёр, образованный на резных столбиках террасы драпировками с печатным орнаментом «в Бухару». — И малюет себе, как ни в чём ни бывало, со стороны его ж не видать! И в чайхане ни души, что уже подозрительно. В воскресенье-то! А Селим рядом стоит и руками то в один конец, то в другой тычет. Отсюда же вся Артиллерийская бухта как на ладони…

— Да ну и что… — по-прежнему скептически скривился Василий. — Кто не видал Арт-бухты? Что тут срисовывать-то? Лабазы, торговые склады, рыбачьи пристани? — кивнул он вглубь бухты, где слоились друг на друга, как коржи пирога, рыжие кровли пакгаузов, дощатых башен элеваторов и даже заурядных сараев. Весь этот Вавилон, в традиционных чёрных вывесках с белыми литерами, большей частью, расплодился от близости крытого рынка.

— А вот ты не знаешь, а я знаю… — заупрямился Мишка. — Нынче часть складов флотское интендантство арендовало для получения своих грузов. Даже караулы 2-го экипажа выставлены, а на пристани теперь и вовсе ходу нет, потому с них отгрузка прямо на эскадру идёт.

— Да тебе откуда знать? — недоверчиво покосился Василий.

— Забыл? — сколь мог, принял почтенную позу за парапетом сын купца II гильдии. — «Василиади» — поставщики гастрономии для офицеров минной бригады. Кормильцы твои будущие, между прочим, если, конечно, тебя в кают-компанию примут, а не…

— Слышь, кормилец, — проворчал, сдаваясь наконец, гардемарин. — Знать бы ещё, что именно твой художник для Селима срисовывал. Нахрен он вообще ему понадобился. С угловыми замерами всякие каракули сойдут, живописец тут сто лет не нужен.

Мишка только присвистнул с деланным удивлением в щербину зуба.

— А я про что! — накинулся он на приятеля с ещё большим жаром, так что невольно усадил того на бурые ступени. — Это ж тебе не Рафаэль, который вон, бублики на чайной малюет, это учёный художник, сразу видно. Может и перспективу высчитать, а потом их «Гебен», не входя в бухту, как всадит по координатам зажигательным, — много ты потом без харча и портянок навоюешь?

Довод был дельный, нельзя не согласиться — почесал, сняв фуражку, русые вихры Васька. Тем более что в следующую минуту хозяин турецкой кофейни и сам выдал свою злокозненную сущность…

Морская хроника:

29 октября (9 час. — 10 час.). Обстрел вокзала, порта и складов Феодосии турецким крейсером «Гамидие», выпустившим 150 снарядов. Пройдя затем вдоль крымского побережья, «Гамидие» потопил у мыса Меганом пароход «Шура» и один парусник.

29 октября. Поставив в Керченском проливе минное заграждение (60 мин), крейсер «Бреслау» появился перед Новороссийском и вместе с турецким минным крейсером «Берк» с 10 час. 50 мин. до 12 час. 40 мин. обстреливал суда, портовые сооружения и нефтяные склады, произведя 308 выстрелов и вызвав ряд пожаров.