Враг императора

Глава 1. Кто я? Где я?

К рассказу приступаю, чтобы сплести тебе на милетский манер разные басни…

Апулей «Метаморфозы»

Выли, ревели, скрежетали с неописуемой яростью фузованные гитары. Утробно ухали ударные, разноцветные лучи прожекторов били прямо в глаза, и черные фигуры музыкантов казались выходцами из потустороннего мира.

Дождавшись конца инструментального проигрыша, вокалист, подойдя к самому краю сцены, поставил ногу на монитор и запел:

Жанна из тех королев,

Что любит роскошь и ночь!

Зал встал на дыбы, подхватив знакомую старую песню тысячью молодых глоток:

Только царить на земле

Долго ей не суждено!

И Лешка, Лешка тоже выкрикивал эти слова, и чувствовал, как по щекам катятся слезы:

Слышишь, Жанна?! Жанна-а-а-а!!!

Звуки музыки гулко отдавались под потолком, сливаясь с неистовым шумом зала. Ревущие гитары, сбивающий с ног бас, рокот барабанов – все сливалось в один тревожный гул… как тогда, под Варной, когда ринулись в атаку на турок рыцари юного короля Владислава.

Слышишь, Жанна-а-а-а!!!

– А-ри-я! А-ри-я! – скандировали зрители.

Лешка тоже кричал, рискуя сорвать связки. Ведь это было так здорово – быть сейчас вместе со всеми, чувствуя, как бьются в унисон сердца.

Снова!

Брошен!

В окна лунный свет…

Все затихли, затихарились, повинуясь голосу певца, и, словно по мановению волшебной палочки, взметнулись вверх руки. Вспыхнули тысячью светлячков огни зажигалок.

Стоя в толпе у сцены, Лешка почувствовал, как кто-то положил ему руки на плечи. Скосил глаза – девчонка с длинными распущенными по плечам волосами. Это слева. Справа стоял – нет, уже покачивался вместе со всеми – небольшой, лет тринадцати, пацан. Вот он привстал на цыпочки – чтоб лучше видно, – повернулся к Лешке. Светленький, темноглазый:

– Привет!

– Вовка! – узнал Алексей. – Ты как здесь?

– Вот, приехал.

– Что, и мать отпустила?

– Не-а… Сбежал.

– Ну ты даешь! – Лешка присвистнул и, вдруг вспомнив одну важную вещь, наклонился, прокричал пареньку прямо в ухо:

– А трактор?! Трактор вытащили?

– Да вытащили! – Странно, но Вовка почему-то легко перекрикивал музыку. – Сам-то что, не помнишь? Ты ж мужикам за спиртом бегал, в Касимовку, к бабке Федотихе!

– А! – вспомнил наконец Лешка. – Ну, точно бегал. Значит, все ж таки вытащили трактор.

И улыбнулся, подмигнул Вовке. Это было хорошо, что вытащили, если б не вытащили, бригадир Василий Михалыч уж так бы ругался, что… Впрочем, что теперь Михалыч? Лешка-то уже студент! Факультета социальных наук местного… нет, не института даже – университета!

Интересно, как зовут ту девчонку, соседку?

– Леха, а ты чего не в армии? – не отставал Вовка.

– В институте учусь… Тьфу-ты, в универе!

– Студент, значит? – В голосе Вовки явственно сквозила зависть.

– Студент. Будто не знаешь? – Алексей пожал плечами, словно произнес нечто само собой разумеющееся.

А ведь не так все было! Не само собой. Отнюдь! Сколько сил, сколько старания он, Лешка Смирнов, приложил для того, чтобы сейчас этак небрежно обозначить свой статус – студент! Уже не абитуриент там какой-то, а настоящий, полноправный студент. И никому ничем не обязан, кроме как самому себе. Сам поступил, никто не помогал, ну, может, старший воспитатель детского дома Василий Филиппыч – и тот, естественно, только советами, а не связями. Не как у других – родители, у Лешки-то их не было, что и говорить – сирота.

– Так теперь не будешь в деревню к нам приезжать? – Поморгав, Вовка почему-то вздохнул. – Жаль.

Алексей улыбнулся:

– Почему не буду? Буду! Подработать-то в страду кому ж не охота? Трактор дадут и…

Сказал – и на полуслове осекся. Кто ж ему теперь доверит-то трактор? После того летнего случая. Хотя, если с другой стороны посмотреть – с кем не бывает? Ну застрял в Черном болоте, и что с того? Можно подумать, другие не застревали? А сколько тракторов на «Курской дуге» по пьяни побилось – тут и говорить нечего. Потому и прозвали тот косогор с поворотом, сразу за Черным болотом – Курской дугой. Остряки, блин…

Интересно, как там бригадир? А вот Вовку-то и спросить!

– Бригадир? – парнишка пожал плечами. – Оленников, что ли?

– Ну да – Василий Михалыч. Что, ему трактористы-то на уборку нужны будут?

Вовка махнул рукой:

– Да нужны. Не только на уборку, но и на посевную.

– Не, на посевную я не смогу – практика.

Практика… В бывшем совхозе, а ныне – ООО «Озерское» его так и прозвали – Леха-Практикант – хотя, конечно, никаким практикантом он не был, просто детский дом дружил с местным ПТУ, где учили на механизаторов. Туда полдетдома и уходило – получали профессию – только вот Лешку куда-то в другую сторону понесло, в студенты. Что и говорить – мечта детская. А вот умение трактором управлять тоже пригождалось – всегда можно было в совхозе подработать, Алексей был парнем непьющим – редкостное на селе качество, – к тому же отнюдь не лентяем, как такого не взять? Вот только что трактор чуть было не утопил… МТЗ82. Так ведь не утопил же! Вытащили мужики, тяганули «дэтэшкой».

Я свободен, словно птица в вышине!

Уау! Это была любимая Лешкина песня… Нет, не так – одна из любимых.

И девчонка – та, что стояла рядом – повернула голову, украдкой бросив на Алексея быстрый заинтересованный взгляд. Их тут как раз осветил шаривший по залу прожектор, выхватил, вырвал из темноты на один миг, и мига этого оказалось достаточно – Лешка успел разглядеть светлые – золотые! – волосы девушки, симпатичное – нет, безумно красивое! – лицо, глаза – синие-синие, как васильки на лугу, как море, как высокое весеннее небо. Где-то он уже видел и эти глаза, и ямочки на щеках, и розовые, чуть припухлые, губы.

– Вас как зовут?

– Олеся.

Олеся?! Странно, но Лешка почему-то ожидал услышать совсем другой ответ.

– А вас?

– Ле… Алексей.

Интересно, как охотно девчонка вступила в разговор! Да и Лешка чувствовал, как их словно бы тянуло друг к другу.

– А я вас знаю, Алексей, – прокричала девушка.

– Знаете? Откуда?!

– Видела в деревне, в Касимовке, на танцах. Вы с одной девушкой были.

– С девушкой? А, это так… одноклассница… А вы где учитесь?

Грохот барабанов перекрыл слова.

– Что?

– Учитесь, говорю, где?

– В техникуме, на юриста.

А концерт продолжался, и прожектора били в глаза, и густой белый дым спускался со сцены вниз призрачными мерцающими клубами, и было хорошо. Не только от хорошей музыки, но и оттого, что Лешка – так уж случилось – уже давно держал Олесю за руку. И та руку не вырывала! Хороший знак. Замечательный!

И были еще песни. «Штиль», «Колизей», «Викинг». И – под самый конец, уже на «бис» – «Ангельская пыль» и «Дай руку мне».

– Дай руку мне!!! – вместе со всем залом счастливо выкрикивал Лешка. Счастливо – этот потому, что руку ему уже дали. И это порождало надежды. С прежней-то своей девушкой – той, про которую сказано было, что – «одноклассница» – Лешка, увы, расстался. А, может, и не «увы», просто вышло так – совершенно разные они оказались люди. А вот эта, Олеся – по всему чувствовалось – то, что надо!

После концерта они вышли на улицу, остановились втроем у старого тополя, росшего рядом с ДК, – Лешка, Вовка, Олеся. Стоял чудесный сентябрьский вечер – теплый, тихий – прощальный поцелуй недавно ушедшего лета. В черном небе сверкали звезды.

– Вы куда теперь? – Алексей улыбнулся.

– Я – домой, в Касимовку.

Это отозвался Вовка, будто бы его спрашивали.

– Ой! – Олеся неожиданно обрадовалась. – И мне туда же – к тетке. Я пока у нее живу.

– А сколько времени?

Лешка посмотрел на часы:

– Одиннадцать. Почти.

– Успеем на последний автобус.

– А возьмет? Он же проходящий.

– Возьмет. Сегодня выходной, народу немного, да и поздно уже, – девушка у улыбкой посмотрела на Лешку. – Проводишь до автостанции?

– Конечно!

Здорово было идти так, по центральной городской улице – широкому, засаженному липами и тополями бульвару. Тут и там шли – с концерта – веселые компании, кто-то играл на гитаре, кто-то пел, кто-то громко смеялся. Хорошо! Словно бы невзначай Лешка взял новую знакомую под руку. Эх! Куда б теперь еще Вовку деть? Послать вперед, к автостанции – мол, есть ли билеты? А самому тем временем… А что – «тем временем»? Да вот зайти… вон, хотя бы в ту аллейку, и… Может быть, даже поцеловать Олесю прямо в губы?! Алексей покраснел даже, не то чтобы так уж устыдился собственных мыслей, нет, просто не совсем ко времени они сейчас были. Знакомы-то сколько? Всего ничего! Хотя почему-то кажется – давно.

Олеся вдруг замедлила шаг, улыбнулась:

– Знаешь, у меня такое чувство, будто я тебе лет триста знаю!

– И я… – Лешка потупил глаза. – Лет триста.

– А я так тебя, Олеся, года три уже вижу, – подал голос Вовка, как будто его спрашивали! – Тетка твоя ведь в Касимовке в новых домах живет?

– Да, в третьем доме.

В третьем. Как раз напротив почтальонши Ленки. Леша тут же отвел глаза в сторону, словно бы боялся, что кто-то вдруг проникнет сейчас в его мысли. Ленка… Женщина лет тридцати или что-то около. Красивая, разбитная… Ну – было! Так один раз всего и было! Или – два. Ну, так у кого только с ней не было?!

– О чем задумался, Леша?

– Так… О своем. Олеся, я смотрю, тебе «Ария» нравится? – Лешка поспешно перевел разговор на другое.

– Да, очень, – девушка засмеялась. – Давно уже.

– А еще кто?

– Да много… Борзов, Чичерина, «Наив», «Король и Шут».

– О! Я тоже «Король и Шут» уважаю! – довольно воскликнул Вовка. – Вот, помню как-то в школе сидим мы такие…

– Слушай, Вовка… – Лешка как раз углядел подходящую скамеечку под развесистой липою. Чуть в стороне от аллейки, за цветочной клумбой. Висевший почти над самой клумбой фонарь до скамеечки почти что не добирал. – Сбегал бы ты до автостанции, а? Узнал бы про автобусы, купил билеты…

Вовка кивнул:

– Ну, конечно, куплю, давайте деньги. А вы?

– А мы помедленнее пойдем, а то Олеся устала.

– Устала?! – Девушка сверкнула глазами и тут же, усмехнувшись, кивнула. – Да-да, немножко есть – устала. Ты беги, Вовик! Вот тебе на билеты.

– Смотрите, не опоздайте!

– Не опоздаем.

Проводив взглядом убегающего парнишку, Алексей снова взглянул на часы:

– До автобуса почти полчаса еще. Куда торопиться?

– Вот именно, – шепотом согласилась Олеся. – Куда?

– Посидим немного? – Лешка кивнул на скамейку.

– Посидим.

Они уселись рядом. Короткая джинсовая юбка Олеси обнажала стройные ноги. Лешка придвинулся ближе:

– Не холодно?

На девушке была лишь черная футболка с логотипом «Арии», такая же, как и на Лешке.

– Вообще-то холодновато, – прошептала Олеся.

Не говоря ни слова, Лешка обнял ее за плечи:

– Так теплее?

– Да…

Золотистые локоны девушки коснулись его щеки… И губы встретились с губами… Лешка словно бы проваливался в какой-то бездонный омут… И было так здорово, так…

– О! Голубки! – прервал затянувшийся поцелуй чей-то нахальный голос.

Тут же раздалось противное ржание – этакое блеяние на козлиный манер.

Алексей повернул голову: четверо. Один – тот, что спрашивал – здоровый такой бугай, примерно Лешкиного возраста, остальные – шелупень года на два младше. Но тоже нахальная – с ухмылочками, с сигаретами, с матерками.

– Чего надо, парни? – вполне доброжелательно улыбнулся Лешка. А внутри все так и сжалось!

– Девку твою поцеловать да полапать! – захохотал бугай. Лицо у него было такое прыщавое, неприятное, вытянутое – не лицо, а лошадиная морда.

– Шутите?! – Лешка намеренно затягивал разговор – искал выход.

– Не, Гришаня, он не понимает! – вякнул кто-то из мелочи. Мелочь мелочью, но тоже – коренастый, не слабый, уж куда сильней Лешки.

– Поучим фраера?

Лошадиноголовый Гришаня ухмыльнулся:

– Зачем? Он нам ничего плохого не сделал. Наоборот – девку привел. Вах, красивая девка! А ну, – голос гопника стал жестким. – Вали отсюда, деточка. А девку оставь.

– Гришаня, а вдруг он ментов позовет?

– Ментов? А и верно. Молодец, Гогочка! Тогда держите его, парни.

Олеся дернулась и закричала…

– А ну, заткнись, сука! – В руках Гришани сверкнул нож. – Личико попорчу. И тебе, и твоему кавалеру. Будешь благоразумной – останешься целой, поняла, дура? Даже портить тебя не будем, так, минет сделаешь каждому… Ну?!

Лезвие ножа…

Нападать!

Если их много – только нападать. Нападать первым! Как учил когда-то покойный Фирс, десятник пограничной стражи.

Нападать? Откуда он, Лешка, это знает? И кто такой Фирс?

Нет! Думать пока было некогда!

Лешка не встал – он прыгнул, ударив главаря ногой в щиколотку и – одновременно – ловким приемом выбивая нож.

Нет, служба в акритах – пограничной имперской страже – отнюдь не прошла даром.

Прыжок!

Удар!

Ногой в челюсть. Тому, коренастому… как его – Гогочке?

Гопник с воем покатился по клумбе.

А этот удар показал как-то Никон – товарищ по сыскному секрету Константинопольского эпарха.

Господи! Кто такой эпарх?!

Лешка не думал… Кто-то сейчас думал за Лешку. И не только думал – действовал! Очень даже успешно.

Раз!

Вытянутая – выкинутая – вперед рука. Кулак с жатыми в «медвежью лапу» пальцами…

Удар!

Так били крестоносцы. Точнее – сербские воины Здравко Чолича. Жаль короля Владислава. Как его прозвали? Варненчик. Эх, Варна, Варна.

Главарь завыл – видать, Лешка сломал ему ребро, а то – и пару. Ну, конечно, действовал предельно жестко – их же много.

Снова прыжок. Удар! Вой! Двое гопников поспешно скрылись в кустах. А оставшиеся…

– Ничего, мы еще посчитаемся…

Удар!

– У-у-у-у…

Лешка наклонился ближе, поинтересовался участливо:

– Может, сломать тебе шею, турецкая морда?

Почему – турецкая?! И кто такой Здравко Чолич?! Король Владислав?!

А такое было чувство – будто он, Лешка, их лично знал – и короля, и этого – Чолича.

Полуоборот. Быстрый внимательный взгляд – так обозревает поле битвы опытный арбалетчик. Нет, вроде бы все спокойно.

Пнуть лошадиноголового – вот так!

А теперь – пусть убираются. Ишь, стонут, сволочи. А и поделом – никто их не просил приставать к незнакомым людям.

Лешка обернулся к Олесе, протянул руку:

– Быстро уходим! Они обязательно вернутся. Не одни – с янычарами!

– С… с… с какими янычарами?

– Что?!

Алексей наконец пришел в себя и теперь удивленно оглядывался.

А Олеся… Олеся вдруг обняла его, прижалась щекой и заплакала:

– Как ты их… Вот уж не подумала бы, что ты умеешь так драться? В секцию ходил?

– Да, – Лешка коротко кивнул и ласково поцеловал девушку в губы. – Ну, что, Леся, идем?

– Как ты меня назвал? – Олеся вдруг улыбнулась. – Леся? Так меня мама зовет. И бабушка.

Леся…

– А меня друзья называют – Лекса.

Лекса?! Откуда это имя? Какие друзья?

Алексей обхватил голову руками.

– Что с тобой? – испуганно произнесла Олеся. – Тебе плохо?

– Нет, все в порядке. Идем!

Улицы уже опустели, лишь кое-где слышались приглушенные голоса, и желтые фонари сгущали ночную тьму, а по широкой центральной улице проносились редкие автомобили.

* * *

Вовка послушно дожидался их на автостанции – приземистого, сталинской еще постройки, здания, не так давно стараниями местных властей заново перекрытого дорогой ядовито-розовой черепицей. Теми же стараниями вокруг здания был разбит небольшой садик – цветы, кусточки, гипсовые вазы, скамеечки. На одной из таких скамеечек, в числе редких пассажиров, и сидел сейчас Вовка – похожий на растрепанного нахохлившегося воробушка, в синих застиранных джинсиках и такой же куртке.

– О, явились, не запылились! – увидав Лешку с Олесей, мальчишка бросился к ним с нескрываемой радостью. – А автобуса-то – нету!

– Как это – нету? – огорчилась Олеся. – Что, ушел уже? Опоздали!

– Не, не ушел, его вообще сегодня отменили, – охотно пояснил Вовка. – Говорят – сломался.

– Сломался он, – Лешка хмыкнул. – Вообще-то должны были бы заменить.

– А зачем? В кассе все равно билетов нет. Может, его и заменили – да он сюда не заехал, мимо прошел.

– Ну, ничего страшного! – немного поразмыслив, Лешка даже обрадовался такому случаю. – Пошли ко мне в общагу?

Эх, вот бы Вовки не было! Впрочем, а куда ж его девать? Ладно, в общаге что-нибудь придумать можно будет.

– Нет, нет, я не могу, – огорченно отказалась Олеся. – Мне обязательно в Касимовку нужно. Обязательно. А так, я бы могла и в техникуме, в общежитии, переночевать.

– А позвонить?

– Да у тетки никакой связи нет. А ждать будет, волноваться. Ну нужно мне в Касимовку, понимаешь, нужно!

Лешка развел руками:

– Нужно так нужно. Пошли на дорогу – попутку ловить.

Девушка восхищенно вскинула глаза – синие-синие:

– Ну, Леша! Ты такой… решительный. Сказал – сделал. И с этими…

– Поймаем ли еще попутку-то? – засомневался Вовка. – Нет, ловить надо – не приеду, мать убьет!

– Да поймаем, тут ехать-то… – Олеся махнула рукой. – Главное, чтоб знакомый кто был.

– Знакомый…

Лешка уже давно вглядывался в красную «Таврию», припаркованную недалеко от автостанции, на углу. Знакомое авто…

– О! – «Таврию» заметил и Вовка. – Не бабки ли Федотихи машина? Вряд ли бабки – что ей тут в такое время делать?

– Может, встречает кого?

– Попросимся?!

– А возьмет?

– Заплатим – возьмет, деньги есть. Немного, правда.

– У меня десять рублей, и еще вот, мелочь.

Лешка покачал головой:

– Пойдем бабку поищем.

С бабкой Федотихой у Алексея были определенно связаны какие-то не очень-то хорошие воспоминания… даже нет, скажем так, не «не очень-то хорошие», а «необычные», вот как. Ну, точно, необычные. Только вот Лешка никак не мог вспомнить – почему именно такие? Спирт у бабки покупал – было, не для себя, для трактористов, когда МТЗ из Черного болота вытаскивали. Так что же в том необычного, коли бабка Федотиха спиртом торгует? Наоборот, в деревнях – самое обычное дело. Иначе с каких бы денег «Таврия», с пенсии, что ли? И все же – странное это было ощущение, словно бы Федотиха знала про Лешку что-то такое, чего он сам не знал.

– Нет нигде бабки! – прибежав с автостанции, доложил Вовка. – Дядька один тут сидит, знакомый, так он сказал – Федотиха с утра еще на электричку спешила.

– На электричку? – удивленно переспросила Олеся. – Зачем же ей на электричку, коли у нее машина имеется?

– Э! – Вовка расхохотался. – Бабка на своей «Таврии» далеко не ездит – максимум в район, и то редко. Вон, как сейчас. А чего – удобно, машину у автостанции бросила – тут все на людях, не угонят, да и кому она нужна-то?

Олеся кивнула:

– Ну да, если что – сигнализация взвоет…

Тут уж расхохотался Лешка:

– Да какая, к чертям собачьим, сигнализация? У нас в деревнях отродясь про чудо такое не слыхали – машины и не запирает никто. Спорим – и у бабки не заперто?!

Вовка с восторгом хлопнул себя по коленкам:

– А пойду, проверю! Я мигом!

– Э, э! – замахал руками Алексей. – Ты это… особо-то не заглядывай, мало ли!

Мальчишка не слушал – бежал к машине. Вот оглянулся, помахал рукою… Оп! Отворив дверцу, нырнул в салон. Ну, точно – не закрыла машину Федотиха! Вот дура старая…

– Я вам больше еще скажу, – вернувшись, возбужденно доложил Вовка. – Там, в салоне, и ключи торчат!

– Чего?!

– Ну, зажигание…

Лешка только хмыкнул – и в самом деле, совсем памяти у бабки не стало. Как еще у таких права-то не заберут?

Меж тем погода резко ухудшилась. Подул холодный ветер, затягивая тучами звезды, закапало, сначала – чуть-чуть, а вскоре – все чаще.

– Эко, дождина, – угрюмо вздохнул Вовка. – А нам еще машину ловить… Хотя…

Он посмотрел на «Таврию».

И Лешка – тоже.

Сам не знал, что на него вдруг нахлынуло – то ли обычная подростковая дурь, то ли выпитое перед концертом пиво еще не все выветрилось, а, скорее всего, просто стало жалко Олеську – холодно ей, небось, в своей юбчоночке да маечке с «Арией». Ишь, как дрожит, бедолага.

Лешка решился:

– Слышь, Вовка, а электричка из Мценска обратно когда приходит? Ну, самая первая?

– К утру. Часов в восемь.

– В восемь часов, говоришь…

Выходило, что может получиться. А что? Федотиха раньше восьми не появится, а отсюда до Касимовки километров семнадцать. Пешком не пойдешь, попутку сейчас ловить – заколебешься, да и кто еще поймается-то? Вдруг да польстятся на девчонку – с Вовки-то какой защитник? Нет уж… Коли уж есть возможность… Тем более – и ключи оставлены.

Осмотревшись по сторонам, Алексей махнул рукой:

– Короче – едем!

– Как это – едем? – ахнула Олеся. – А бабуся?

– А бабуся к утру только будет, ты ж слышала! До утра успею туда-сюда обернуться – тут ехать-то…

– А вдруг ГАИ?

– Здесь – окраина, а в наши места ГАИ не суется – кого там ловить-то? Дороги путней и то не имеется. Идем, едем, поехали…

И с таким убеждением говорил сейчас Лешка, так весело смотрел, шутил, смеялся – что сдалась-таки Олеська, да и не особо-то сопротивлялась – в Касимовку-то, в конце концов, все равно ехать надобно, а тут – такой случай.

Все трое, озираясь, забрались в кабину – Вовка на заднее сиденье, Олеська – спереди. Лешка уселся за руль. И в самом деле – ключи торчали!

Сняв авто с ручника, юноша завел двигатель и, неспешно отъехав от автостанции, включил фары, выруливая на грунтовку. Вырулив, переключился на третью передачку, четвертая здесь, похоже, не канала – кочки, ямы какие-то, лужи.

– Ну вот! – повернув голову, Алексей подмигнул девушке. – Едем!

Та только плечом повела.

Урча, работали дворники. Лешка врубил дальний свет – никаких машин, ни попутных, ни встречных, на дороге не было. Пройдя полем, грунтовка почти сразу же нырнула в лес, и со всех сторон потянулись деревья – сумрачные ели, высокие сосны, осины.

– Страшно вокруг, – смотря в окно, тихо произнесла Олеся. – Как в сказке.

– Да чего уж страшного! – расхохотался на заднем сиденье Вовка. – Здорово, вот что! Молодец, Леха, – а то бы стояли сейчас на дожде, мокли.

Бух! Машина ухнула в какую-то яму… Лешка газанул… Слава богу, выбрались.

Вовка скривился, потер ушибленную голову, попросил:

– Э-э, ты в следующий раз поосторожнее, ладно?

– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! – пошутил Алексей.

И все же, скорость снизил, все ж таки легковая машина – не трактор.

Они проехали еще минут двадцать пять, когда впереди, за деревьями показались огни.

– Ну, слава богу, приехали вроде, – Олеся облегченно перевела дух. – Касимовка. Леша, ты в саму деревню не езжай, ладно? Остановись где-нибудь рядом.

– А дождь?

– Да уж теперь мы и по дождю дойдем, как-никак – дома. Верно, Вовка?

– Угу.

Лешка остановился на повороте и заглушил мотор, пошутил:

– Такси прибыло.

– Удачи тебе! – выбравшись на улицу, пожелала Олеська.

А дождь шел и здесь, только чуть меньше, и в свете габаритных огней было видно, как по щекам девушки ползут длинные мокрые полосы – будто слезы.

– Спасибо тебе, Лешенька! – обойдя машину, Олеська подошла к распахнутой двери, наклонилась и крепко поцеловала юношу в губы.

– Здорово! – ахнул тот. – Всегда бы так и ездил. Вовка, с тобой целоваться не будем?

– Да ну вас всех.

– Ла-а-адно!

Девушка улыбнулась:

– Вот что, Леша. Ты мне свой номер скажи, ну, трубки. И мой запиши.

Молодые люди обменялись телефонами.

– Ну, наконец-то сообразили! – язвительно прокомментировал Вовка. – Ну что, идем или так тут и будем стоять? Лешке-то еще ехать вообще-то!

– Да, да, идем.

Простившись, Олеська и Вовка быстро пошли в деревню. Лешка посигналил им дальним светом фар, завелся и, развернув машину, медленно поехал обратно. С обеих сторон дороги снова потянулся лес. А впереди, за поворотом, показался свет! Интересно, кто бы это мог быть?

Одна! Одна фара! Мотоцикл! Участковый! Вот, черт, и принесло же. Не сидится же людям дома в этакую непогодь.

Алексей специально не прибавлял скорость – как ехал, так и ехал. А мотоцикл вдруг застыл посреди дороги, замигал фарой – явно требовал остановиться.

Притворившись, что ничего такого не замечает, Лешка взял правее… еще правее… еще… Пока не угодил в кювет! А когда сообразил, где оказался – так уже поздно было!

Бумм! Плюх!

Хорошо, похоже, ничего не разбилось, не повредилось.

У двери нарисовался участковый в непромокаемом плаще, накинутом поверх милицейской формы с погонами старшего лейтенанта:

– Здравия желаю, Аграфена Федотовна! А я как раз к вам и еду… Ого!

Милиционер, наконец, разглядел Лешку. А куда ж тому деваться – и хотел бы выскочить, убежать, да правую дверь заклинило, вот ведь непруха какая!

– А вы кто такой, молодой человек? – участковый осветил Лешкино лицо фонариком. – О! Кажись, узнал! Вы что же это, то казенные трактора в болоте топите, то на чужих машинах посреди ночи разъезжаете? Ай-ай-ай, нехорошо!

– Да уж чего хорошего, – ничуть не смущаясь, согласился Лешка. – Бабуся попросила за ней к утру в город приехать, к электричке. Вот – еду. Вернее, ехал, а как теперь отсюда выберусь – даже и не знаю! И что теперь скажу Аграфене Федотовне?

– Так вы ей что, родственник?

– Племяш двоюродный.

Лешка чувствовал в себе некий кураж, которого никогда раньше не ощущал. И слова с языка сыпались, и целые фразы – как будто не он сейчас был виноват, а этот, неизвестно откуда взявшийся участковый.

– Ну, господин старший лейтенант? – выбираясь наружу, с напором спросил Лешка. – Кто ж мне теперь машину вытащит, вы, что ли?

– Ну… попробовать можно, – участковый явно смутился. – Да тут неглубоко, выедет… Ты погазуй, а я подтолкну!

Алексей так и поступил, как советовали – забрался обратно в кабину, погазовал. А старший лейтенант тем временем добросовестно подталкивал сзади.

– А ну, навались! А ну еще! И-и-и-и… раз! И-и-и… Два! – высунувшись из двери, весело командовал Лешка.

И, видать, неплохо командовал, потому как на четвертый толчок и сам почувствовал, как машина нехотя, еле-еле, а все ж таки выбирается на дорогу.

Выбравшись, вышел, пожал участковому руку.

– Ну спасибо, товарищ старший лейтенант!

– Не за что… Секундочку! На доверенность вашу взглянуть можно?

Остаток ночи Лешка провел в опорном пункте милиции. Провел с удобствами – попил с участковым чаю, после чего улегся на старый продавленный диван – спать, утра дожидаясь. Недаром ведь говорится – утро вечера мудренее. Спалось, на удивление, хорошо, лишь только откуда-то сильно несло гнилью – соломой что ли? И откуда здесь, интересно, солома? А еще сырость какая-то… И камни…

А уже под утро со скрипом распахнулась дверь, и чей-то громкий голос издевательски проорал прямо в лицо:

– Подъем, господин старший тавуллярий! Извольте следовать на допрос.

И перед самыми глазами вспыхнул…

Глава 2. Осень 1448 г. Константинополь

О злая судьба!

Увы, о жена, беда за бедой!

Куда ж ты пойдешь? У кого ты

Приюта попросишь?

Еврипид «Медея»

…факел.

Факел!

Алексей поднялся на ноги – тяжело звякнули сковывающие руки цепи. Цепи! Вооруженные короткими мечами стражники! Тюрьма!

А на улице – теплая золотая осень. Южная осень Константинова града, столицы некогда великой, а ныне давно уже пришедшей в упадок, империи. Осень 1448 года от Рождества Христова.

А он – Лешка – не Смирнов Алексей, а некто по имени Алексий Пафлагон – старший тавуллярий сыскного разряда ведомства (секрета) эпарха. Не самый мелкий чиновник, добившийся, надо сказать, немалых успехов на поприще борьбы со всякой шушерой – налетчиками, ворами, шпионами. Сколько он здесь уже? Почти десять лет… Почти десять…

А утопленный в болоте трактор, совхоз, пьяницы, Касимовка – все это на самом деле было! В той, прошлой жизни, которой – судя по привидевшемуся только что сну – продолжал жить оставшийся там, в родной стороне, Лешка. Другой – и тот же самый. Ведь так случилось, что им – по сути, одному и тому же человеку – не было места вдвоем. Кто-то один должен был остаться… или умереть, по крайней мере, именно так говорила бабка Федотиха, прежде чем возвратить Алексея Пафлагона обратно.

Алексей Пафлагон… Константинополь для него давно уже стал родным – друзья, любимая супруга, сын Сенька… нет, Сенька – это по-русски, по-здешнему же – Арсений, что значит – бодрый, крепкий, мужественный! Именно таким – тьфу-тьфу-тьфу – Сенька и был. В следующем году исполнится четыре года. Большой…

Шагая по узким коридорам тюрьмы, Алексей улыбнулся, вспомнив о сыне. И тут же улыбка, на миг озарившая лицо его, погасла – возникла мысль: а почему он здесь? Чьей злобной волею? Хрисанфий Злотос – непосредственный начальник, не скрывавший своей ненависти к подчиненному – вот первый, кто приходил на ум. Один раз Злотос уже Алексея подставил – четыре года назад, вынудив примкнуть к крестоносцам короля Владислава Ягеллона. Но из этой передряги Алексей Пафлагон вышел с честью, за что и получил награду от самого базилевса! Деньги, золотой венец, повышение по службе. Женился-таки на давно любимой девушке, Ксанфии Калле! Родился сын, жизнь, казалось, налаживалась – приличное жалованье, друзья, тихие семейные радости… И вот, на тебе! Тюрьма! Нет, это Злотос интригует, определенно Злотос, больше просто некому.

– Стой!

Остановившись перед низкой дверью, обитой тускло блестевшими в дрожащем пламени факелов железными полосами, идущий впереди страж осторожно постучался. Двое других тюремщиков тем временем проворно обыскали узника – как будто он мог что-то спрятать! Впрочем, Лешка воспринял сие довольно равнодушно – порядок есть порядок.

– Входи! – обернувшись, махнул рукой страж.

Наклонив голову, Алексей вошел в узкую, освещенную двумя светильниками, келью с длинным, обитым зеленым протертым бархатом, столом. В кресле, за столом, сидел лысоватый мужчина лет пятидесяти, показавшийся Лешке немного знакомым, с унылым морщинистым лицом, редкой бородкою и острым пронзительным взглядом. С покатых плеч мужчины ниспадала тяжелая – темно-синего, с золотым шитьем, бархата – мантия, на крючковатых пальцах сверкали перстни с разноцветными драгоценными камнями. Рядом, за креслом, почтительно стоял курчавобородый коротышка – Диомид Ладос – начальник тюрьмы Пиги. Диомида Алексей знал, правда – шапочно, как-то доводилось встречаться по служебной надобности. Теперь вот, снова встретились… Лучше бы в другом месте и при других обстоятельствах. Обстоятельства, кстати, нужно было выяснить – как раз удобный случай! Хотя нет, не удобный – этот вальяжный мужик в кресле тут явно лишний. Интересно, кто это?

– Старший тавуллярий секрета эпарха Алексий Пафлагон? – то ли спросил, то ли уточнил начальник тюрьмы, скорее всего – для сидящего гостя.

Лешка вопросу-уточнению не удивился – таковы уж были здешние правила. По правилам и отвечал, вполне, между прочим, вежливо:

– Да, я Алексей Пафлагон, старший тавуллярий секрета эпарха.

Сказал и поклонился, звякнув цепями.

– Господин квестор желает сказать тебе пару слов, Алексей Пафлагон.

Квестор?! Главный юрист империи! Ну надо же! Так вот почему он казался знакомым – Алексей как-то видел его мельком на каком-то важном собрании в родном ведомстве.

Квестор! Но почему он здесь?! Что такое случилось?

Нехорошее предчувствие охватило узника, засосало под ложечкой, а в груди, под сердцем, разлился холод. Столь важные чиновники не станут таскаться по тюрьмам ради обычного дела!

Квестор обернулся к тюремщику:

– Оставь нас, Диомид.

Голос у него оказался красивый, звучный, наверное, квестор был хорошим оратором или специально брал уроки.

Начальник тюрьмы поклонился и бесшумно покинул келью, тщательно затворив за собой дверь.

Примерно с минуту важный гость пристально буравил Лешку тяжелым холодным взглядом, после чего, поморгав, пододвинул к себе лежащую на столе бумагу, исписанную заковыристым почерком. На красном шнурке висели остатки золотой печати – дело императорской важности.

– Алексей Пафлагон, старший тавуллярий секрета эпарха, обвиняется в подготовке заговора против наследника императора и государства христиан! – тихо прочел квестор и, быстро подняв глаза, спросил: – Надеюсь, тебе не нужно говорить о наказании?

– Не нужно…

Старший тавуллярий похолодел. Так вот, оказывается, в чем дело! Заговор! Его обвиняют в подготовке заговора против императорской власти! Наказание за это по всем законам – «Шестикнижью», прохирону, древней Эклоге – одно: немедленная смерть!

– Но…

– Ты хочешь спросить – на основании чего тебе предъявлено обвинение? – понятливо кивнул вельможа. – Поверь – такие основания есть.

– А…

– А суд уже был! Авторитетный, скорый и, поверь, справедливый. Тебя даже не стали допрашивать и подвергать пыткам – настолько вина твоя неоспорима. Приговор вынесен единогласно, и ты знаешь – какой.

– Смерть.

– Да, смерть. Кроме того, все твое имущество будет конфисковано, а семья – ослеплена и выслана.

Ослеплена! Да, эти сволочи вполне способны выколоть глаза Ксанфии и Арсению!

– Как видишь, высокий суд, несмотря на столь тяжкое обвинение, отнесся к тебе в высшей степени снисходительно.

– Да уж, спасибо за заботу! – издевательски хмыкнул Лешка.

Квестор то ли не заметил издевки, то ли не счел нужным ее замечать. Лишь пояснил, ухмыльнувшись:

– Ты будешь казнен на рассвете через отрубление головы. Это хорошая, легкая казнь.

– И быстрая.

– Да – и быстрая. Приговор исполнит Самсон. Здесь же, на тюремном дворе – ведь дело-то тайное.

– Самсон хороший палач. Я даже рад.

Квестор скривил тонкие губы в улыбке:

– Вот видишь, мы все идем тебе навстречу!

– И даже не спрашиваете сообщников!

– А мы их всех знаем.

– Даже так?! – узник удивленно качнул головой. – А позвольте спросить – кто же мои доброхоты?

– Ты спрашиваешь лишнее!

Ну конечно – скажет он, как же! Нет, здесь не Злотос – пакость-то высшего сорта, тут явно кем-то из вельмож пахнет! И кому же он, Лешка, успел насолить? Интересно… Главное, и обвинение-то какое-то расплывчатое – заговор против императорской власти. А конкретнее?

– Могу я спросить еще, уважаемый господин квестор?

– Спроси, так и быть. Да на том и закончим! – Вельможе явно понравилось показное Лешкино почтение. Впрочем, ничего иного квестор и не ожидал – надо сказать, местное чиновничество очень уж любило лизать задницу любому начальству, в этом смысле мало чем отличаясь от чиновничества российского. Любили, любили… Встретить начальничка хлебом-солью, угодливой улыбкой, поклонами, разносолами, а будет возможность – и банькой с девочками (или с мальчиками, это уж смотря по запросам). И ловить, ловить вельможные взгляды, ловить внимательно, ища в них любой намек на одобрение, и, замирая сердцем, испытывать в груди томление, сродни любовному – а вдруг да понравится начальству прием? Нет, не может не понравиться – ведь вон как все! Стоят, улыбаются, преданно высокого визитера глазами жрут – ах, поругай, поругай нас, сирых, так! Так! Уж если и заругается сановный гость, голосок свой чиновный повысит – так ведь есть за что ругать, уж как не быть-то? А ежели утихомирится, главой кивнет милостиво – вот тут-то и праздник на душе настанет, уж такой праздник, такой – одним взглядом начальства взлелеянный – что и, казалось бы, нету счастливее дня!

Вот так все себя вели – в Византии – тогда, в России – сейчас, да и вообще – в любой чиновной системе, в которой суть одна, простая, самому глупому идиоту в пониманьи доступная: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Оба мы начальники – уважаемые люди!

И даже на смертном одре стремились начальнику угодить! Вот как сейчас Лешка.

Поклонился, сделал несколько шагов вперед… так, чуть заметных. Спросил тихонечко, с неким таким нарочитым ужасом:

– Что же, выходит, я на самого базилевса зло умыслил?!

– На будущего базилевса, наследника – морейского деспота Константина! – с благостной усмешкою пояснил визитер.

Ах, вот оно что! Лешка закусил губу – да-да, вот это расследование он и вел… Так вот оно как вышло! Нет, тут не Злотос… Вернее – не только он.

Константин Палеолог Драгаш, морейский деспот, провозглашенный официальным наследником недавно преставившегося императора Иоанна. И еще пока не вступивший в должность. Ладно…

– Ну, за сим закончим.

Квестор поднял голову – видать, хотел позвать тюремщика.

Нет! Не должен он сейчас кричать, не должен! По-тихому надо, по-тихому – Алексей для себя уже все во время беседы решил, теперь действовать – он же все-таки не ромей, и не российский чиновник – лизать начальству зад не приучен. А квестор-то наверняка по-другому думает! Ну-ну…

Лешка с шумом пал на колени:

– Благослови на смерть, господине!

И тут же прыгнул к столу… Оп! Двинул сановника башкой в подбородок – на тебе! Придержал руками… Хотел еще добавить по башке цепью… Нет, вроде не нужно! Убил, что ли? Не должен бы.

Алексей приложил ухо к вельможной груди. Сердце бьется! Жив. Так! Снять с него мантию! Хорошая мантия, с капюшоном. Теперь быстренько спеленать… хоть вот этой скатертью, ага – и кляп из нее же. Хорошо – материя старая, да цепи на руках длинные – действовать не очень мешают.

Стараясь не шуметь, Лешка затащил спеленутого квестора под стол, потушил ближний светильник, и, накинув на плечи мантию, надел на голову капюшон. Вроде бы ничего, не должны заметить. Теперь только – быстро, быстро, другого такого случая не будет. Поутру казнят – и все тебе.

Придерживая – чтоб не звенели – спрятанные под мантией цепи, узник распахнул дверь и, выйдя в полутемный коридор, властно позвал:

– Диомид!

– Я здесь, господин квестор!

– Проводи меня, Диомиде.

– Слушаюсь, мой господин. – Начальник тюрьмы отобрал у подвернувшегося стражника факел и, подняв его повыше над головой, уверенно зашагал впереди. Время от времени оборачивался, предупреждал:

– Осторожно, здесь лестница – не споткнитесь! И здесь – ступеньки. А вот он – порог. Вам помочь, господине?

– Иди-иди, сам справлюсь.

Диомида нужно было позвать, чтоб сопровождал, ведь кроме него вряд ли кто осмелится войти сейчас в келью. Значит – есть возможность выиграть время, а это важно, очень важно сейчас.

Скрипнув, отворилась дверь – пахнуло ночной свежестью, и с неба брызнули звезды. Квестор, наверное, в коляске приехал. Или верхом? Нет, вряд ли верхом. Но не пешком – точно. И слуги – охрана – наверняка имеются, не может так быть, чтоб без охраны. Ага, вот они!

Серебряная луна освещала узкий тюремный двор, в углу которого виднелся небольшой эшафот с плахой – видать, уже приготовили к завтрему. Алексей невольно поежился, проходя мимо. По левую сторону от эшафота виднелась закрытая двуколка, запряженная четверкою лошадей, и вооруженные короткими копьями воины в панцирях и синих плащах – охрана.

При виде Лешки и Диомида воины живо повскакали в седла, а обернувшийся с облучка возница почтительно поинтересовался:

– Домой, господине?

– Во дворец!!! – забравшись в повозку, громко прорычал Алексей, и повозка тут же покатила к тюремным воротам.

Начальник тюрьмы, прощаясь, побежал рядом, бежал до самых ворот, и потом, когда повозка квестора уже выехала на широкую улицу Пиги, еще долго кричал что-то вослед – как видно, прощался.

Ну и черт с ним!

Откинувшись на мягком, обтянутом парчою, седалище, беглец перевел дух. Время было подумать – он ведь не зря велел ехать к императорскому дворцу – тюрьма-то располагалась у Силиврийских ворот, в западной части города, а дворец – у Святой Софии, на востоке. Через весь город тащиться!

Впрочем, времени мало – сейчас начальник тюрьмы вернется в свой кабинет и…

Лешка высунулся из повозки, увидев, как впереди, в свете луны, показалась старая полуразрушенная стена Константина, по обеим сторонам которой располагались полуразрушенные особняки, заросшие превратившимися в настоящие леса садами – остатками былого величия империи. Нехорошее было местечко, и люд там обретался соответственный – разбойники, лиходеи, актеры, проститутки и прочие. Самое подходящее сейчас местечко!

– Эй, останови! – стараясь, чтоб голос звучал красиво и громко, распорядился беглец.

Повозка замедлила ход и остановилась недалеко от стены, у захламленного пустыря, за которым виднелись какие-то развалины и густые заросли.

– Ждите!

Закутавшись в мантию, Алексей выбрался из кареты и, придерживая цепи, быстро засеменил к развалинам – якобы приспичило по естественной надобности.

– Господине! – закричал было начальник охраны. – Там место недоброе!

– Ждите!!! – обернувшись, снова выкрикнул Лешка.

И проворно скрылся в развалинах некогда великолепнейшего дворца. Снова перевел дух. Так… Куда теперь?

А вон – вдоль стены! Вряд ли охраннички туда сунутся, хотя – кто их знает?

Скинув мантию – уже не нужна, мешает только, – беглец как мог быстро побежал по узкой, тянувшейся меж кустами, тропинке. Места кругом были знакомые – два года назад под непосредственным Лешкиным руководством здесь брали банду страшного душегуба по прозвищу Пигмалион Красный Палец, несколько лет кряду терроризировавшего жителей квартала у церкви Апостолов. Вон она там, церковь – видно, как блестит в свете луны крест. Далековато, конечно, до нее – километра два, не меньше. Да и не нужно туда – слишком уж прямо путь. Лучше сейчас – за стену, уж там-то в последнюю очередь станут искать – ворота-то на ночь заперты, и ночная стража открывает их только по какому-нибудь важному случаю – типа проезда господина квестора.

А кроме ворот – можно сверху стеночку миновать, по старому акведуку. Лешка хорошо знал – как, именно этим путем от него когда-то чуть было не ушел Пигмалион Красный Палец.

Ну вот он, акведук! Черные – на фоне палевого звездного неба – арки. Хорошо, ноги не сковали! Оп!

Подтянувшись, беглец ловко взобрался на акведук и, оглянувшись по сторонам, проворно пополз за стену. Именно, что пополз – идти здесь, в темноте, себе дороже! Днем-то сломаешь ноги или навернешься. Осторожнее надо, осторожнее… Так…

Миновав стену, Алексей мягко спрыгнул в темноту.

И чуть не наступил на голову спящему в кустах бродяжке!

– Ай! – закричав, тот бросился было бежать, да Лешка тут же придержал его за руку. – Вот что, парень, хочешь заработать?

– Кто ж не хочет? – Парнишка – в полутьме плохо было видать, но судя по всему – подросток, юноша – азартно потер руки.

– Доходный дом Степанидоса у Амастрид знаешь? Такой, с балюстрадой. Там еще таверна рядом – «Золотая рыбка».

– «Золотую рыбку» ведаю!

– Сейчас сможешь туда пробраться?

– Обижаете! – парнишка обиженно хмыкнул.

– На улицах ночная стража, – напомнил беглец.

– Так и я ведь не из деревни! Но это дорого стоить будет и…

– Десять дукатов!

– Чего?!!!

– Десять золотых венецианских монет – цехины они еще называются.

– Знаю я, как они называются, господин. А ты… вы меня не обманете?

– Вот! – Лешка сорвал с шеи подвеску с изображением кудрявой головы языческого бога Зевса – чудом сохранившийся амулет, с которым много чего было когда-то связано. – Спросишь госпожу Ксанфию, покажешь амулет, скажешь – пусть тайно проберется в дом Георгия и там ждет меня. Не забудешь?

– Нет, – парень покачал головой и тут же напомнил про деньги.

– Получишь от нее десять… ладно, пятнадцать…

– Лучше двадцать!

– Эк ты алчен! Хорошо – двадцать цехинов. Скажешь, я велел. Меня зовут Алексей, понял?

– Все сделаю, господин!

– Ну иди тогда… Да, если что по твоей вине случится – не обессудь, сыщу и на дне моря!

Алексей с такой силой сжал руку подростка, что тот не выдержал, вскрикнул:

– Да ладно вам, сделаю, как указано! Только с деньгами не обманите.

– В этом можешь не сомневаться! – Зазвенели цепи, впрочем, парень этого не слышал – исчез в темноте.

Выполнит. Алексей не сомневался – выполнит, не такое уж сложное дело для ушлого константинопольского юнца, тем более – светает уже, скоро утро. Главное – успеть, успеть! Сейчас его, Алексея, уже, поди, ловят. Там, на той стороне. Пока побегают, пока сообразят – успеет, успеет парень, жаль, забыл спросить, как зовут, впрочем, это не важно.

Дом Георгия, Георгия Кардая, друга старинного, с которым много чего пережито. Хороший человек Георгий, к тому же – монах, да не простой, а в монастырской братии при церкви Хора человек не последний! Вельможный, можно сказать, монах – иерарх, это слово здесь вернее всего будет употребить. Дом его, когда-то за долги конфискованный, Георгий, как в силу вошел, снова выкупил – мало ли, сгодится. Хотел гостиницу для паломников устроить, да вот пока не успел – все дела. Ну, устроит еще. А пока друзьям – рыжему коммерсанту пройдохе Владосу и ему, Алексею, в дом сей путь не заказан. Георгий так и сказал – пользуйтесь как своим. Да вот пока не пользовались – совестно было, чай, не бедняки какие-нибудь, денег снимать хватало, да еще Ксанфия, супружница, давно уже пыталась дом своего покойного дядюшки отсудить, пока, правда, безрезультатно, но, кто знает, может, и сладится все?

Ладно, об этом потом, сейчас главное – из дерьма выбраться да семью спасти – спрятать где-нибудь. Дом Георгия – он только на первое время сгодится, потом и до него доберутся, ежели как следует копать начнут. Доберутся – сомневаться в том не приходится, но – далеко не сразу. Дня три-четыре, наверное, есть. Георгий – монах, и в гости к Алексею заходил нечасто, и мало кто из знакомых о нем знал. Так что пока – туда, в дом у Пятибашенных ворот. Вот черт! Что же в другую сторону-то бежал? Где церковь Апостолов, а где – Пятибашенные ворота? Теперь через полгорода пробираться. Хотя нет худа без добра – кто ж его искать почти у самой тюрьмы – а она там рядом – будет? Эх, еще от цепей бы избавиться.

Беглец нагнулся, поискал подходящий камень, ударил – нет, не избавиться. И бить неудобно, и цепи – надежные, тюремный кузнец постарался на совесть. Что ж, нужна кузница, и такая, чтобы… В общем – определенного сорта кузница, по роду службы Алексей знал таких несколько, другое дело, что во многих и его в лицо знали. А из тех, где не знали, что поблизости? Да есть парочка, как раз за церковью Апостолов, почти у самой стены.

Старший тавуллярий прикрыл глаза, вспоминая. Ну да, там. Там и лошадок ворованных перековывают, и оружие могут выковать, и много чего еще. Слово только тайное знать нужно – Лешка знал.

Осмотрелся, выждал немного – вроде тихо – и быстро пошел вдоль стены ближе к церкви. Светало уже, и сквозь остатки сизых ночных облаков голубело небо. А на востоке, за стеной – алела заря, и первые лучи солнца золотили нижние края пурпурно-палевых облаков.

Город просыпался. Нахваливая свой нехитрый товар, кричали торговцы, перекрикивались на башнях воины утренней стражи, в церквях вдарили в колокола. Утро.

Беглец запоздало пожалел, что выбросил мантию – пригодилась бы теперь, скрыть цепи, а так – куда же их теперь спрячешь? Издалека видны этакие вериги. Вериги… А что, если… Алексей тут же так и сделал – как придумал: разорвал тунику, сняв, выбросил к черту сапоги, вывалялся в грязи, взъерошил волосы. Да, выбравшись на узкую улочку, пошел себе, ничуть не таясь к церковной площади. Гремел цепями, гнусавил:

– Подайте-е-е-е Христа ради-и-и-и богоугодному страннику!

Люди косились, некоторые даже подавали медяхи, да так, что ближе к церкви скопилось на лепешку и жареную рыбку. Позавтракал, поглазел искоса на постепенно собиравшуюся на площади перед храмом толпу, выискивая знакомых, и, не найдя таковых, направился к стене Константина. Знал, там, на одной из прилегающих улочек, располагалась кузница некоего Демьяна Калитоса, более известного в определенных кругах под именем Демьяна Свинячье Рыло. Никого по пути не спрашивал – дорогу ведал.

Кузница оказалась там, где и была – почти у самой стены, серо-кирпичной, старой, местами разваленной – слышно было, как стучал молот. Алексей огляделся, но в кузницу не заходил, устроился неподалеку, в кусточках, у захламленного ручья. Ждал.

Ожидание его длилось недолго: не прошло и пяти минут, как из мастерской выбежал молодой подмастерье в кожаном фартуке, с объемистыми ведрами в руках, и, насвистывая, спустился к ручью. Выбрав место поглубже, наклонился, черпанул водицы…

– Хозяина покличь! – неслышной тенью возник за его спиной беглец.

– Ась?! – Парень обернулся – косая сажень в плечах, не слабый хлопчик, и в глазах – никакого страха, еще бы.

Со скрытой насмешкой оглядел незнакомца:

– А что тебе за хозяин нужен?

Лешка прищурился:

– Демьян. Кто же еще-то? Иль ты, вьюнош младой, еще какому-нибудь хозяину служишь?

Вот этих слов парень испугался! Вздрогнул даже, оглянулся по сторонам, сплюнул:

– Типун тебе на язык! Нету у меня никого другого, окромя господина Демьяна Калитоса.

– Тогда зови, да побыстрее!

– А, – опустив ведро, парень махнул рукой. – А ты кто будешь?

– Кто надо! – жестко отрезал беглец. – Экий ты любопытный, как я погляжу. Таким любопытным одно место – на погосте.

– Иди ты! – подмастерье испуганно заморгал. – Я к тому, что вдруг Демьян спросит – кто звал, да зачем?

– А ты поклон ему передай. От Елизара.

– Передам, ладно.

Схватив ведра, парень быстро зашагал к мастерской, в воротах которой немного погодя возник и сам хозяин, Демьян Свинячье Рыло, и в самом деле, чем-то напоминавший раздобревшего кабана. Осмотрелся, засунув большие пальцы рук за пояс, крякнул и неспешно зашагал к ручью.

Алексей выступил из-за кустов:

– Здорово, Демьян.

– Здорово, коли не шутишь. – Кузнец внимательно оглядывал путника. – От Елизара, говоришь, поклон?

– От него, – невозмутимо кивнул беглец. – Есть у него к тебе одно дело.

– Так он что, на свободе? – удивленно-недоверчиво переспросил Демьян.

– Нет, но, думаю, скоро будет.

Кузнец хмыкнул:

– Будет он. Каменоломни-то глубоки! Так что за дело-то?

– Не знаю, – Лешка пожал плечами. – Выйдет – скажет.

– Ага, выйдет…

– Я же вышел! Слышь, Демьяне, мне бы лишние украшенья снять, – Алексей красноречиво позвенел цепью.

– Украшения, говоришь? – насмешливо прищурился кузнец. – Так, верно, ведаешь – я в долг не работаю.

– Так я не в долг, – прищурился Лешка. – Бери сейчас крест, вон, на шее висит – серебряный, а завтра я его у тебя выкуплю… дуката за два.

– За три, – быстро поправил Демьян и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. – Идем. Только быстро.

– А подмастерья? – заосторожничал беглец.

Кузнец лишь усмехнулся:

– Не боись! Мои парни не из болтливых.

Не прошло и десяти минут, как освобожденный от оков Лешка уже шагал вдоль стены Константина, направляясь на западную окраину города – к Пятибашенным воротам. Далеко впереди, в утренней туманно-золотистой дымке вздымалась в голубое, с небольшими белыми облачками, небо величественная колокольня церкви Иоанна Студита. За церковью синело море.

Миновав широкую улицу Пиги без задержки – хоть и очень хотелось остановиться у собравшейся около старого портика толпы, послушать, о чем судачат? – Алексей повернул направо и, пройдя проулками, оказался на тихой и неприметной улочке, поросшей тополями, липами и сиренью. За кустами белели стена и ворота дома Георгия – уютного двухэтажного особнячка, некогда знавшего и лучшие времена.

Подойдя к воротам, Лешка постучал условным стуком – подзывал слугу-сторожа. Внутри, во дворе, скрипнул засов, створка ворот отворилась…

– Ксанфия!

О, слава тебе, Господи, она уже здесь!

О блеск золотых волос, о небесная синь глаз, о…

Не в силах сдерживаться, Алексей крепко обнял жену, целуя в губы:

– Ксанфия, цветок мой!

– Я отослала слугу к отцу Григорию. Кое-что разузнать.

– А…

– Соврала, будто в нашем жилище ремонт. Дескать, поживем некоторое время тут.

– Умная ты у меня. А Сенька где?

– Спит. Утомился – мы ведь сюда на рыбачьей лодке. Да – вот твой амулет.

Алексей надел на шею «Кудрявого Зевса», поинтересовался:

– Кстати. Ты расплатилась с тем выжигой, что приходил от меня? Дала ему двадцать монет?

– Он сказал – тридцать. Столько и отсчитала.

– Вот гад!

– Симпатичный юноша. Что же касается денег – в серьезных делах не принято экономить, муж мой.

– Ты права, как всегда, права, – беглец наконец-то улыбнулся. – О Ксанфия! Какая еще жена понимает супруга с полуслова? С желания? С мысли? Поистине сам Господь вознаградил меня тобою!

– Ну уж, – Ксанфия хмыкнула, по блеску в глазах было видно, что слова мужа ей очень приятны.

– Я должен с тобой посоветоваться по одному очень важному делу, – входя в дом, тихо произнес Алексей. – Очень, очень важному. Возможно, тебе и сыну придется уехать. Возможно – надолго.

– Все настолько серьезно?

– Более чем!

– Тогда ничего не говори сейчас – ты, верно, голоден? Соверши омовение, подкрепись, остынь – а уж потом будем думать.

– О жена моя, похоже, ты лучше меня знаешь, что делать?! Кстати, я уже по пути подкрепился, а вот от омовения не откажусь, как и от стаканчика-другого вина.

Ксанфия улыбнулась:

– Я как раз нагрела воды – в бочку уж сам выльешь. Что же касается вина – подожди, принесу.

– Неси уж сразу к бочке!

Ах, каким наслаждением было сейчас выкупаться, смыть с тела липкий тюремный пот и дорожную грязь! И пусть вода оказалось прохладной – успела уже остыть – разве в этом дело?

– Пей, муж мой! – Войдя, Ксанфия принесла бокал на золоченом подносе. Бокал красного родосского – о неземное блаженство!

Лешка улыбнулся:

– А сама что не выпьешь?

– Ты забыл – сегодня пятница, постный день. Я ведь дала обет соблюдать все посты. Помнишь, в день нашей свадьбы?

– Да помню, помню, – расплескивая воду, замахал рукой Алексей. – Но сейчас исключительный случай. Думаю, отец Георгий разрешил бы тебе выпить… и не только выпить, но и нарушить пост как-нибудь… гм-гм… по-иному.

Лешка, прищурясь, посмотрел на жену – на синие, как море, глаза, на густое золото волос, стиснутое узеньким серебряным ободком, на плавные – такие соблазнительные – изгибы тела, коих не в силах была скрыть даже плотная одежда из тяжелого, затканного серебром бархата и парчи.

– А ну, подойди-ка…

Обняв жену мокрыми руками, Алексей погладил ее по волосам и, обняв за шею, принялся с жаром целовать в губы. Ксанфия лишь томно вздохнула…

Лешка поспешно выпрыгнул из бочки, торопливо расстегивая фибулы. Полетела на лавку мантия. Тяжело упала на пол красная бархатная стола, осталась лишь тонкая полотняная рубашка – длинная, небесно-голубая, до самых пят – ее Ксанфия сбросила сама, обнажая трепетно-молодое тело. О, она еще была хоть куда – в свои двадцать шесть выглядела точно так же, как и восемь лет назад, в первый день их знакомства. Лебединая шея, тонкая талия, стройные бедра, волнующая ямочка пупка, налитая упругая грудь… которую Лешка принялся уже целовать, тискать… И тут же, на широкой лавке, обнаженные молодые тела слились в едином порыве страсти… А потом – еще раз, и еще…

Пока Ксанфия не услышала, что кто-то давно уже молотит в ворота.

– Пойду, открою. Наверное, Антип – сторож.

Женщина быстро набросила на себя одежду и, выбежав в прихожую, выглянула в дверь:

– Антип, ты?

– Я, госпожа. Не один, с отцом Георгием.

– Георгию пока ничего не говори! – подбежав сзади, быстро предупредил Алексей. – Не нужно зря подставлять друга.

– Да о чем не говорить-то?

– Узнаешь… А! Рад тебя видеть, дорогой гостюшка! Точнее даже сказать – хозяин. Ничего, что мы воспользовались твоим жилищем? Мы ненадолго, пока ремонт.

– Антип рассказал мне. – Георгий – все тот же, светлоглазый, русоголовый парень, только ныне – с небольшой бородкой и несколько усталым посмурневшим лицом – улыбнулся и крепко обнял приятеля. – Давненько же мы с тобою не виделись! Как мой крестник?

– Спит. Сейчас разбудим!

– Нет, нет, пусть спит, после с ним почеломкаемся. Хотя… – Георгий внезапно запнулся. – Может, уже и долго не свидимся.

Лешка вскинул глаза:

– Долго? А что такое случилось?

– Да уж случилось, брат. О том и зашел сказать. Через три дня еду с посольством на Русь!

– На Русь?! – удивленно переспросила Ксанфия.

– Ну да. В Русские земли, ко двору господина Василия Слепца – Владимирского и Московского князя.

– Вот оно что-о-о, – негромко протянул Алексей. – Вот как оно вышло-то! Оно и на руку! На…

Глава 3. Осень 1448 г. Константинополь. Философ из школы Гемиста-Плифона

О да! Темно на небе… Но на этом

Не кончилось! Не думайте…

Еврипид «Медея»

…руку!

– Вот что, друже Георгий! Ты б моих с собой не прихватил? Я ведь тоже скоро уеду – далеко и надолго, а врагов хватает, сам понимаешь – государева служба!

Отправив жену и сына вместе с Георгием, Алексей сразу почувствовал себя гораздо свободнее – теперь-то он отвечал сам за себя, что называется – тылы были прикрыты. Вряд ли кто дознается, куда делись Ксанфия и Арсений, а ежели и дознается, так поди, догони!

Теперь можно было подумать и о себе, вернее – о своем деле. Но для начала найти жилище побезопаснее – тот, кто преследовал Алексея, наверняка скоро дознается о его возможных убежищах. Значит, нужно искать такие, о которых никто бы не догадался – уж злачных мест в городе хватало. Рассудив как следует, опальный тавуллярий остановил свой выбор на грязных запутанных улочках, вьющихся на северной окраине у развалин некогда блестящего дворца императора Константина Багрянородного, сразу за церковью Хора. Райончик был тот еще – проститутки, воры, насильники плюс ко всему – всякая портовая шваль из Влахернской гавани. Народу хватало – и на чужака там вряд ли кто обратил бы внимание… ежели б этот чужак выглядел соответственно и соответственно же держался. Рядом находилась городская стена и ворота – Калигарийские и Адрианопольские – неплохое подспорье на случай поспешного бегства. Ну и гавань – само собой. Гавань… Именно там, во Влахернской гавани Лешка когда-то познакомился с Ксанфией.

Вот с гавани-то он и начал. Рано утром заявился в Венецианский квартал, нанял за пару аспр челнок и, высадившись в гавани, насвистывая, зашагал следом за толпой паломников и матросов с какого-то недавно прибывшего корабля.

Естественно, никто из местных – кормившихся с приезжих – жителей не оставил без внимания идущих.

– Девочки! Девочки! – озираясь, предлагал какой-то подозрительного вила молодец в лихо заломленной на затылок шапке. – Очень хорошие девочки, отведу – не пожалеете! Бери, господин! – Молодец схватил проходившего мимо беглеца за руку. – Клянусь святым Николаем – не пожалеешь!

– Не надобно, – старший тавуллярий брезгливо вырвал руку.

– Есть и мальчики, господин, – оглянувшись, зашептал молодец. – Красивые мальчики. Некоторые – даже евнухи…

– Евнухи – есть неестественное для природы состояние! – подняв вверх большой палец, наставительно произнес Алексей.

– А-а-а, да ты, я вижу, философ! – настырный зазывала разочарованно свистнул.

– Да, философ, – тут же подтвердил Алексей, подумав про себя – а почему бы ему и не быть философом? Их тут много встречалось – странников, паломников и прочих. – Я Алексей, философ из Мистры!

– Так бы сразу и сказал!

Потеряв к беглецу всякий интерес, молодец бросился к проходившим матросам:

– Девочки! Девочки! Есть и мальчики… если хорошо поискать.

Ни девочки, ни – уж тем более – мальчики Алексея не интересовали. Интересовало другое – жилье. С видом завзятого путешественника, проплывшего на морском корабле уж по крайней мере неделю, а то и месяц, старший тавуллярий остановился рядом с довольно-таки приличного вида людьми и с усталым вздохом сбросил с плеч тяжелый мешок. Ежели б сейчас его увидал кто-то из старых знакомых или друзей – Иоанн, Панкратий или даже сам бывший начальник Филимон Гротас – вряд ли б они опознали в этом всклокоченном парне с пегой бородой и безумным взором своего бывшего коллегу. Да и одет тот был соответственно: длинная – почти до самых пят – туника, пропыленные провинциальные башмаки с подвязками, старый потертый плащ. Все это молодой человек только что приобрел в венецианском квартале за очень смешные деньги. Впрочем, в лучшие времена этакое тряпье Лешка бы и даром не взял.

– Господин желает снять комнату? – К остановившемуся лжепутешественнику тут же подбежал какой-то подросток. Небольшого роста, худенький, с приятным добрым лицом, одетый в короткую желтую тунику – видно, что новую – и темно-голубой плащ. Приличный, надо сказать, вид.

– Так я насчет жилья, господин. В доходном доме Никифора Ладикоса – здесь, недалеко – имеются хорошие комнаты.

Нет, уж слишком прилично одет этот парень! И доходный дом, который он сейчас рекламирует, тоже может оказаться вполне приличным – а это сейчас ни к чему.

Алексей прищурил глаза:

– Сколько?

– Десять аспр в день!

– Не пойдет – дорого.

– Ну, если поговорить с хозяином, может, он согласится и на восемь.

– Нет, мне бы что-нибудь подешевле.

– Подешевле одни притоны, господин!

Завидев идущих паломников, парнишка, бросив бесперспективного клиента, тут же побежал к ним.

Честно говоря, восемь маленьких серебряных монет – аспр – за приличную комнату было не так уж и дорого, учитывая что средний заработок какого-нибудь грузчика или землекопа составлял в день четырнадцать-пятнадцать аспр. Однако беглеца не устраивала приличная комната – нужно было закопаться поглубже.

Искоса Лешка обозрел толпу местных – что, неужели больше никто ничего не предложит?

Ага! Вот какая-то старушенция в небрежно накинутом на плечи рваном шерстяном платке – явно идет к нему. Подошла, повела крючковатым носом да, хмыкнув, прошамкала:

– Издалека к нам?

– Из Мистры, – тут же улыбнулся беглец. Потом приосанился и добавил, громко, чтоб все слышали: – Я – странствующий философ из школы Гемиста-Плифона, может, слыхала?

– Глиста Плафона? Не, не слыхала. Слыхала другое – ты вроде как ищешь недорогое жилье?

– Да. Место, где можно бросить кости.

– Найдется такое местечко… за три аспры в день.

– За три аспры?! – ахнул Лешка. – Откуда у нищего философа такие деньги?

– Хорошо, – поглядев по сторонам, бабка не стала настаивать. – Сговоримся и за две. Вижу – человек ты неплохой, опять же – философ. Иди за мной, господин.

– Что ж, – посчитав, что ничего больше он сейчас здесь не выстоит, Алексей с готовностью поднял с земли котомку. – Веди же меня, славная женщина!

«Славная женщина» – звали ее, как оказалось, Виринея Паскудница (в юности старуха немало вредила ближним) – около часа водила новоявленного «философа» по узкими и кривым улочкам, и уж потом, вдоволь помесив грязь, свернула к развалинам дворца. Лешка даже удивился – неужели эта наглая старуха хочет сдать ему какой-нибудь гнусный сырой позвал – даже для конспирации это было бы слишком, старший тавуллярий вовсе не собирался, рискуя собственным здоровьем, забиться в землю, словно дождевой червь.

– Не, не здесь! – Виринея словно вдруг подслушала лешкины мысли.

Алексей перевел дух – и слава богу!

– Здесь уж все занято. Ничего, есть и получше местечки.

– Получше – это в каком смысле? – Беглец уже пожалел, что связался с бабкой. – Такие же развалины?

– Увидишь, милай, увидишь.

Надо сказать, несмотря на свой возраст и явно выказываемую немощь, Виринея Паскудница шагала довольно быстро, причем ничуть не сбивала дыхание, марафонка хренова. Уж на что Алексей был привычен к такого рода ходьбе – так и он еле поспевал за своей проводницей.

Пройдя сквозь развалины и кусты, путники оказались в самых настоящих зарослях, за которыми виднелись крыши домов, крытые серовато-коричневой, потрескавшейся от времени черепицей. Судя по внешнему виду, эти узкие, трехэтажные, боязливо подпиравшие друг друга домишки помнили еще императора Константина Великого или даже первых поселенцев греческой колонии Византий.

– Ну, вот и пришли, – остановившись около покосившегося забора, окружавшего двор одного из домов, старуха гостеприимно распахнула калитку. – Заходи, господин жилец! Да! Оплату попрошу вперед.

– Так ты что – хозяйка, что ли? – удивился Лешка.

– Хозяйка, – Виринея важно ухмыльнулась. – Она самая и есть. Иначе б с чего я в гавани жильцов искала? Третьего дня у меня жильца одного убили – так, в пьяной драке пристукнули – а ведь такой хороший был человек, солидный и всегда платил вовремя. Вот комната после него и освободилась.

Алексей передернул плечами, однако особой брезгливости не выказал – мало ли кого там где убили?

Развязав пояс, вытащил завернутые в грязную тряпицу деньги, отсчитал, послюнявив пальцы:

– На вот тебе за три дня. Да, поесть бы не мешало!

– Сготовлю, – спрятав монеты, радостно закивала бабка. – Вот прямо сейчас рыбки пожарю. Вниз обедать спустишься, иль подать в комнату?

– В комнату давай. И вина хорошо бы.

– Сделаю. Ну, дорогой жилец, пошли, покажу твое жилище!

Обойдя очаг, сложенный из круглых камней прямо посередине небольшой залы, Алексей заметил сразу за ним несколько столов и скамеек, пока пустующих ввиду раннего времени. Сразу за столами виднелась грязная деревянная лестница – узкая, винтовая, с высокими ступеньками из местами прогнивших и требующих немедленной замены досок. Когда содержательница доходного дома, запалив сальную свечку, ступила на сие ветхое сооружение, тут же послышался противный скрип. Лестница зашаталась, задвигалась, словно бы собиралась тотчас же развалиться.

– На каком этаже хоть? – опасливо осведомился беглец.

– На втором, мой господин, на втором. На самом верхнем! А там и хорошо – от солнышка-то куда теплее!

Второй – так, на римский манер – именовался, говоря по-русски – третий этаж. Первый – обычно нежилой, этажом нигде не считался. И правильно, наверное.

– Ну – вот! – протиснувшись по темному коридору, Виринея Паскудница распахнула крайнюю дверь. – Вот твое жилище – живи!

Новый жилец на миг задержался у двери:

– Это что же, тут никаких запоров нет?

– Снутри-то есть – вон, засовчик.

– А снаружи?

– Так ты ж, сам говоришь – философ. Что у тебя красть-то? Разве только мысли.

Лешка только крякнул – вот так ехидная бабка!

– Ладно, иди, рыбу жарь.

– Уж пожарю, не сомневайся.

– Вина принести не забудь. Надеюсь, это входит в стоимость жилья?

– Входит, входит, – уходя, успокоила постояльца старуха.

К удивлению беглеца, предоставленная ему комната оказалась вовсе не такой плохой, как ему представлялось, судя по состоянию дома. Узкая, с низеньким – дотянуться рукой – потолком, но вполне даже уютная – с большой деревянной кроватью, столиком и покосившимся табуретом. Для одного – в самый раз. Окно небольшое, но в случае чего пролезть можно. Так… Куда выходит?

Сняв забранную слюдою решетку, Алексей распахнул ставни. Окошко выходило во двор, а совсем рядом рос ветвистый платан, а в углу, у самого забора, виднелась копна соломы – что было вовсе неплохо на случай непредвиденного бегства. За платаном виднелись еще несколько подобных доходных домов, а за ними – мощная городская стена и море. Неплохой вид, черт побери!

Налетевший с моря ветерок разогнал облака, и радостное солнце укололо своими сверкающими лучами глаза постояльца. Лешка прищурился и, вставив слюдяную решетку в пазы, растянулся на ложе. Кровать натужно заскрипела, но выдержала – видать, и не такое еще выдерживала, судя по скабрезным рисункам на стене в изголовье. Рисунки, выцарапанные, такое впечатление, гвоздем – и явно не без некоторой доли определенного художественного таланта – изображали различного рода бытовые сценки, большей частью сексуального характера. А около бесстыдно расставившей ноги пышногрудой девицы было написано – «Мелезия – похотливая шлюха». Кто бы сомневался, судя по позе. А вот еще надпись – «бабка Паскудница – сволочь». Ну, это понятно. Здесь же, рядом – «Епифан – содомит» и «плотники – пьяницы и дебоширы», а еще ниже, уже почти что на уровне набитого соломой матраса, нарисован смешной такой человечек с длинными большими ушами – и подписано – Созонтий. И еще – «опасайтесь». Что еще за Созонтий такой длинноухий? И почему его нужно опасаться?

Снаружи, за дверью, послышался скрип, а затем – шаги. И стук.

– Кто там? – Лешка на всякий случай приготовил кинжал – в таких домишках с неосторожными постояльцами случается всякое.

– То я, Виринея. Рыбу принесла и вино.

Вскочив с кровати, Алексей с готовностью отворил дверь.

Поставив на столик вкусно пахнувший поднос с разложенными на пресной лепешке мелкими жареными рыбешками и большой глиняной кружкой, старуха пожелала жильцу приятной трапезы и удалилась.

Тут только почувствовав, что проголодался, Алексей набросился на еду с большим аппетитом, несмотря на то, что рыба оказалась костлявой, лепешка – черствой, а вино – кислым, как уксус. Если б старший тавуллярий страдал изжогой, то она, несомненно, появилась бы от такой пищи, ну, а так обошлось отрыжкой.

Повалявшись немного на ложе, новый жилец спустился вниз и, посетив расположенные, как обычно, под лестницей удобства, зашел в «рецепшн», поболтать с бабкой. Пусть та и сволочь, как безапелляционно утверждала надпись, однако нужно было хотя бы что-нибудь выяснить о соседях.

– А, соседи? – Виринея Паскудница охотно поддержала тему. – Хорошие люди. Все вот, как ты – на заработки приехали.

– Да я не на заработки, а для ученых диспутов! – оскорблено поправил Лешка. – Ну, может, прочту где-нибудь пару-тройку лекций о сути вещей – заработаю. Уж голодать, всяко, не буду!

– Ну, дай-то Бог, дай-то Бог, – закивала бабка. – Надолго ты к нам, Алексий?

– Как дела пойдут, – уклончиво отозвался беглец. – Так что у нас с соседями?

– А! Так я и говорю – хорошие люди. Под тобой, на первом этаже – артельщики, плотники с Лемноса, это остров такой…

– Да знаю.

– Ну вот. Их там много – дюжина – так все вместе, на первом этаже, и живут. Народ солидный, спокойный.

Ага, спокойные – подумал Лешка, вспоминая прикроватную надпись – «плотники – пьяницы и дебоширы». И тут же спросил:

– А на втором, рядом со мной – кто?

– Напротив тебя живет один юноша, Епифан – вежливый такой, обходительный, хочет поступить на службу в таможню – каждый день в порт ходит, возвращается довольный, видать, дела хорошо идут!

Угу, довольный, а как же! Судя опять же по надписи…

– Ну и в начале коридора – паломница, девица Мелезия, комнатку занимает – скромница, каких мало. Все на богомолье по церквям ходит.

– Так-так… скромница, значит…

– Скромница. А напротив нее один богомолец живет, строгих правил – Созонтий.

Созонтий! Интересно его изобразил бывший постоялец. Кстати, что с этим постояльцем случилось? Убили, кажется?

– Да, случайно в драке пырнули ножиком, – неохотно подтвердила Виринея. – Был человек – и нет человека. О-хо-хо, грехи наши тяжкие.

Старуха набожно перекрестилась на висевшую в углу икону, засиженную мухами до такого состояния, что при всем желании было не разобрать, кто именно на ней изображен – то ли Николай Угодник, то ли Матерь Божия.

– Значит, говоришь, хорошие тут жильцы, спокойные?

– Хорошие, хорошие, господин мой! Спокойней некуда. Ну бывает, конечно, побуянят малость, ну ножичками помашут… Жизнь такая – всяко случается!

– Это не они, часом… моего предшественника – того, ножичком?

– Не, это и не у нас вовсе случилось. В развалинах. Ты, мой господин, мимо них ночью-то не ходи… да и днем – неспокойно.

Ага, неспокойно. А то Алексей в развалинах по ночам гулять собрался – лунатик он, что ли?

А вообще, «хорошие» соседушки попались… опять же – судя по надписям. Целый паноптикум! Один – содомит, другая – шлюха, третьи – дебоширы и пьяницы. Впрочем, какой дом – такие и постояльцы, нечего тут и желать лучшего. Главное – вряд ли его хоть кто-нибудь здесь искать будет. Существовала, правда, вероятность напороться на знакомых, но очень небольшая – почти все Лешкины друзья и коллеги жили в противоположном конце города – за площадью Тавра, ближе к Феодосийской гавани. Так что неплохо покуда все складывалось, очень даже неплохо. Теперь можно было спокойненько осмотреться да поразмышлять обо всем случившемся.

А размышлять было над чем! Лешка начал издалека, с того самого момента, когда почувствовал, как непосредственный его начальник – Хрисанф Злотос – начал уж слишком сильно вредничать. Когда это началось? Да месяца два назад. Да – два месяца, или даже чуть больше – как раз в самом конце лета. И до этого конечно же бывали всякие придирки – Злотос Алексея терпеть не мог, однако не мог и выгнать со службы – Лешка пользовался большим уважением коллег и поддержкой прежнего начальника – Филимона Гротаса, давно ушедшего на повышение в центральный аппарат ведомства. Так что пакостить по-крупному Хрисанф опасался, все больше гадил по мелочи: то не впишет старшего тавуллярия в месячный отчет на премию, то занизит показатели, то поручит какое-нибудь нарочито мелкое, не по статусу мелкое, типа разбитых горшков в доме на улице Медников, что близ площади Тавра. Неизвестные хулиганы, видите ли, разбили там у старушонки-владелицы, выставленные на подоконнике горшочки с цветами – герань к чертям собачьим разнесли и две настурции, вот ироды-то! Мелкое вроде бы дело – постыдно для Лешки мелкое! – а попробуй-ка, отыщи лиходеев – улица Медников бойкая, считай, каждый день по ней сотни три народу проходит: утром – в гавань, вечером – с гавани. Нескоро виноватых отыщешь – вот и повод для постоянных выговоров и упреков начальства! Да, честно говоря, старшему тавуллярию жалко было на подобные, с позволения сказать, дела время свое тратить. В то время как крупные уличные банды совсем уже обнаглели и грабили путников прямо у самой площади! Да еще главное было дело – о возможном заговоре против имперской власти, заговоре явно в пользу турок, ими же и финансируемом. И нити, как удалось установить Алексею, тянулись высоко-высоко во дворец… Тянулись-тянулись – и дотянулись – сам Лешка в этом же заговоре и был обвинен! Вот именно! Они – старший тавуллярий пока еще не знал конкретно, кто именно – все всяких сомнений, долго и тщательно готовились, не торопились. Первые сведения о готовящемся заговоре поступили еще в мае, от старика Моген Даша, владельца корчмы на улице Пиги, скупщика краденого и по совместительству – давнего агента сыскного секрета, да не секрета в целом, а лично протокуратора господина Маврикия, чье место сейчас как раз и занял Филимон Гротас, а сам Маврикий подался еще выше. В общем, Моген Даш информировал, что в его таверне собираются периодически весьма странные люди – явно не из простых, сидят, еду не заказывают, пьют мало и словно бы поджидают кого-то. Средь них – некто Алос Навкратос, миллионер, владелец транспортной конторы, еще лет пять тому назад заподозренный в связях с турками, но тогда в отношении его не было никаких доказательств… как, впрочем, и сейчас.

Получив задание разобраться с этой теплой компанией от самого Маврикия, Алексей быстро установил личности всех собиравшихся в таверне людей, действительно, оказавшихся вовсе не простыми. Кроме Навкратоса, еще трое – вельможи, богачи, судовладельцы – одного с Навкратосом поля ягоды, даже еще покруче – во дворец вхожие! – поди к таким, подступись!

О ходе расследования – а вел его Лешка один, никого, по просьбе Маврикия, не привлекая – и было доложено на самый верх, как то и требовалось. Через Филимона Гротаса Маврикий четко приказал, чтоб без его ведома Алексей по этому делу ничего не предпринимал – может, и нет никакого заговора, может, почтенные вельможи-негоцианты в таверне какие-нибудь свои дела решают?

Хотя, конечно, заговор определенно был – старая лиса Моген Даш обычно о пустышках не информировал. Все расследование, по сути, прекратилось где-то к июлю-августу, точнее сказать – приостановилось по приказу начальства. И вот только сейчас, осенью, кто-то из этой троицы нанес упреждающий удар! Долго же выжидал, однако.

Вычислить, этого человека нужно было вычислить, и вычислить, как можно быстрее – вполне возможно, для поиска беглеца он привлечет и свои – пока еще неведомые – силы. Хотя, с другой стороны, может, ему просто выгоднее будет Лешку убить? Почему бы нет? Тихонько так вычислить, да послать человечка – не говоря худого слова, всадить под ребро нож. Очень простой и экономящий время, силы и нервы выход. Дескать, сбежал обвиняемый из-под стражи – значит, признал свою вину. А затем – сгинул, пропал, растворился.

Да! Вот именно! Ведь с ним, старшим тавуллярием Алексеем Пафлагоном, именно так и хотели поступить – казнить как можно быстрее, по сути, без суда и следствия. Значит, кроме официальных поисков, следовало опасаться убийц. Интересно, установили ли они уже в качестве лешкиного пристанища дом Григория? Ежели еще нет, так в скором времени установят, хорошо хоть успел Алексей семью подальше отправить – теперь-то уж его потруднее будет ловить, крючка-то нету!

И есть возможность нанести первый удар самому! А для того нужно возобновить расследование – вычислить, установить того самого вельможного заговорщика! Пока только это, а дальше видно будет.

За подобными мыслями беглец провел всю вторую половину дня, до самого позднего вечера, и только лишь когда за окном совсем уж стемнело, задул светильник да повалился спать.

Однако поспать не дали!

Сначала снизу, с первого этажа послышался какой-то шум: ругань, крики, удары – по всей видимости, это предались своим обычным занятиям вернувшиеся с работы дебоширы-плотники, о которых и предупреждал на стене прежний жилец, точнее сказать – уже давно не жилец.

Алексей вообще-то чувствовал себя уставшим, и раздающийся снизу шум беспокоил его лишь на первых порах. Потом непривередливый постоялец уснул, да так крепко, что даже громкий стук в дверь едва смог его разбудить.

Спрятав под покрывалом кинжал, Лешка зажег свечу и подошел к двери – вероятно, это хозяйка доходного дома принесла ужин.

– Кто?

– Извините, ради бога, вы не поможете? У меня тут заклинило дверь…

Голос был тонкий, жалобный. Та самая «похотливая шлюха», что вполне даже художественно изображена на стене? Вообще-то, если заклинило дверь, так внизу имеются профессионалы – плотники, целая дюжина, и вряд ли они откажутся услужить разбитной веселой девице…

– Плотники отказываются, – пожаловались за дверью. – Непомерную плату требуют, сволочуги.

Отказываются? Однако… Может, просто девка – уродина, от того и «похотливая шлюха»? Нет, некрасивых девок в природе не существует, особенно – для пьяных плотников. Тут что-то другое… Что?

В конце концов любопытство пересилило осторожность, да и с другой стороны, подобное затворничество выглядело бы слишком подозрительно для странствующего молодого философа.

– Сейчас, погляжу, что там у вас с дверью!

Старший тавуллярий отодвинул засов…

Нет, это была не девка! Парень. Обычный, скромненький такой, вьюнош с тонким приятным лицом и светлыми, ниспадающими на плечи кудрями. Этакий херувим.

– Меня зовут Епифан, я ваш сосед… Если не затруднит, помогите! Вот, у меня и стамеска имеется – у плотников попросил. Только вот у самого сил не хватает.

Ах, Епифан, значит! Тот самый, что прописан «содомитом», сиречь – гомосексуалистом. Ишь, скромником прикинулся, черт! Заклинил, собачина гнусная, дверь, и теперь вот, завлекает в свои сети честных философов. Хорошо, прежний жилец предупредил!

– Пожалуйста, господин.

Взгляд юного извращенца был настолько настойчиво умоляющ, что Лешка решил – помогу. Но только пусть попробует сделать хоть какой-нибудь грязный намек!

– Давай сюда свою стамеску!

– Вот… Подождите, я принесу свечу.

– Да есть у меня светильник, возьми.

– Спасибо.

Ишь ты – вежливый содомит попался.

А дверь-то и в самом деле заклинило – почти намертво, видать, извращенец ее слишком сильно захлопнул. Слишком сильно? Старший тавуллярий искоса оглядел Епифана – худосочный и далеко не силач – нет, вряд ли такой сможет этак вот хлопнуть! Тогда кто? Бабка, что ли?

Нет, стамеска тут не поможет, дверь-то открывалась вовнутрь. Лешка с силой толкнул – такое впечатление, будто изнутри ее кто-то держал.

– А ну-ка, давай вместе, с разбега!

Легко сказать – с разбега! Где тут разбежишься-то?

И все же…

– Ра-два… Взяли!

С третьей попытки дверь в комнату жалобно скрипнула и поддалась.

– Ну наконец-то! – подняв повыше светильник, хозяин комнаты переступил порог… да так и застыл с вытянувшимся лицом. Оглянулся, захлопал ресницами:

– Что?! Что это?!

– Похоже, мертвяк, – оглянувшись, пожал плечами Лешка. – А ну-ка, проходи, парень, не стой.

Внизу, на лестнице, уже слышались чьи-то быстро приближающиеся шаги. Некстати! Ох, как некстати!

Алексей быстро зашел в комнату и, захлопнув за собой дверь, задвинул засов. Прежде чем перед кем-то оправдываться, нужно было хорошенько подумать – откуда в комнате взялся труп? Судя по выражению ужаса на бледном лице Епифана, тот был явно ни при чем.

– Кто… Кто это?

– Я думаю – тебе лучше знать, – старший тавуллярий спокойно уселся на табурет.

И в этот момент в дверь постучали:

– Епифан! Огнива нет или свечки?

Женский… нет – девичий… голос.

Епифан дернулся было, да Лешка живо заткнул ему рот:

– Тсс!

– Черт, и здесь никого нет! Да куда они все подевались? Эй, Епифан! Спишь, что ли? Тьфу ты…

Немного потоптавшись у двери, девчонка, похоже, ушла. Да, ушла – слышно было, как вновь заскрипела лестница.

– Это кто? – кивая на дверь, тихо спросил Алексей.

– Мелезия, соседка, – так же шепотом пояснил содомит. – Хорошая девчонка, честная… Ой! – Взгляд его вновь упал на труп. И старший тавуллярий решил, что пора заняться этим делом профессионально.

– Подними светильник повыше.

– Так?!

– Да, так… Да не дрожи ты! Угу…

На шее убитого – лысого тощего старика – зияли сизые отпечатки пальцев. Задушили! Набросились сзади. Расправились умело и быстро. Ясно – старик с кем-то беседовал, потом вдруг рванулся к двери… где и нашел свою смерть. Никто ничего не услышал – услышишь тут, когда внизу этакие буяны. Сделав свое дело – спонтанно или специально, сейчас что об этом гадать? – убийца спокойно вылез в окно – спустился во двор по платану да был таков. Интерес-сно, что это за встречи в чужой комнате?

Лешка посмотрел на дрожащего парня:

– Ну, еще не признал, кто это?

– П-признал, – чуть заикаясь, неожиданно заявил тот.

– Ну? И кто же это?

– С-созонтий. Сосед.

– Созонтий?!

Вот так штука! Как раз его-то бывший жилец и призывал опасаться. Интересно – за что? А этот чертов извращенец наверняка знает больше, чем говорит. А, может, ну их ко всем чертям – эти непонятки-запутки! В конце-то концов, не Лешкино это дело, у него и своих собственных проблем – выше крыши.

– Ой, а в руке-то у него листок!

А ничего содомит – глазастый. И впрямь – листок. Оборванный… Ага, вот, рядом, на полу, еще обрывки…

– Ты свети, свети, парень!

Как видно, убийца вырвал листок из руки убитого, прочел, и, не найдя в нем ничего интересного, просто-напросто выбросил к чертям собачьим.

Любопытно, о чем это пишут покойники?

Старший тавуллярий составил обрывки вместе:

– …высокий, светловолосый, глаза серые, с зеленоватым отливом. По словам Паскудницы, называет себя философом из Мистры…

Господи! Так это же про него, Лешку!

Интересные заворачиваются дела, ничего не скажешь! Вот тебе и спокойный приют. Отсиделся, мать вашу…

Быстро приняв решение, Алексей строго посмотрел на дрожащего Епифана.

– Вот что, парень, а труп-то нам надо спрятать. Вытащить в окно да подбросить куда-нибудь в кусты.

– Подбросить? – Епифан задрожал еще больше. – Зачем подбросить?

– А затем, что, коли его здесь найдут, так первым делом обвинят в убийстве нас – больше-то некого! Тебе лишние проблемы нужны?

– Н-нет.

– Вот и мне – нет! Давай-ка, затуши светильник.

Подойдя к окну, Лешка выглянул на улицу – тьма, хоть глаз выколи! Лишь когда глаза привыкли к темноте, у окна нарисовался платан.

– Как свистну, втащишь его в окно и подтолкнешь, – кивнув на покойника, старший тавуллярий ловко выскочил наружу и спустился по платану во двор. Огляделся, прислушался. Вроде все тихо, если не считать доносившейся со второго этажа песни. Гуляли плотнички-то!

Кажется, здесь где-то должна быть копна сена. Ага, вот она…

Подтащив сено ближе к окну, Алексей еще раз оглянулся и негромко свистнул… едва успев увернуться от упавшего на сено трупа.

И тут же поднял голову:

– Давай и сам вылезай. Что же, я тут один возиться буду?

Парнишка послушно спустился во двор и, словно послушный солдат, застыл в ожидании приказаний.

– Так… Этого – к забору… Стоп! Тс-сс… Вроде снаружи нет никого… Перекидываем… И – рраз! Молодец! Теперь – сами.

И вдруг над самым забором резко вспыхнуло огниво!

– Ловко вы тут мертвяками кидаетесь! Ого…