Врач из РИ. Том первый. Самарканд

Глава 1

Голову разрывала адская боль. Где-то вдалеке, словно из колодца, послышалось:

- Серёга, у тебя всё хорошо?

- Странно. Вроде всего по три выпили, а его уже развезло. Может, переволновался? Всё-таки получить у Сиротинина "весьма удовлетворительно" не каждую сессию удаётся.

- Серёг, ты нас слышишь?

Резкий свет ударил в глаза.

Передо мной за столом сидели двое незнакомых парней в странных кепках. Один - коренастый блондин с веснушками, чем-то напоминавший Алёшу Поповича из безумно растянутой франшизы "Мельницы". Второй, напротив, был худ, с нездорово бледным лицом и большими мешками под глазами.

- На, закуси, - проговорил коренастый, подкрепив предложение огурцом, протянутым на вилке прямо к моему рту.

Тело среагировало автоматически и рот наполнился солёным соком. Огурец оказался неплох - практически такой же, какие готовила моя бабушка, пока была жива.

- Ладно, чего пристал к человеку? - проговорил щуплый. - Лучше расскажи, как ты сам сдал. Вчера хвастался, что всё знаешь.

Коренастый недовольно посмотрел на него.

- Ладно-ладно, шучу. Рассказывай, - примирительно усмехнулся щуплый.

- Ну… - промычал коренастый. - Пока по теории шли, всё было неплохо. За ответ про крупозную пневмонию даже похвалил.

- Опять растерялся на осмотре больного?

- Угу, - мрачно пробубнил коренастый.

- Ну слушай, Лёш. Теорию ты знаешь лучше всех нас. Тебе просто опыта не хватает. На чём хоть погорел?

В голове появилась первая за по-настоящему осмысленная мысль: надо бросать пить.

Свет снова погас.

Спустя мгновение меня уже куда-то вели под руки по мосту.

Я заставил себя приоткрыть глаза. Слева, над Невой, темнел знакомый силуэт Петропавловской крепости, шпиль собора резал светлое ночное небо. Мост, похоже, был Литейным.

Как это вообще могло случиться?

Последнее, что я помнил, - Москва, корпоратив. С коллегами немного перебрал, отмечая новое назначение. Как я мог оказаться в Петербурге? И кто эти двое, так уверенно тащившие меня куда-то?

Пить надо точно бросать. А то однажды можно очнуться не в Питере, а сразу на том свете.

- Извозчика надо было взять, - тяжело выдохнул тот что шел слева .

- Ага. И автомобиль с личным шофёром заодно.

- Ну что ты сразу начинаешь? Тяжёлый же, чёрт. И что его так развезло?

К концу моста я понял, что уже могу контролировать руки и ноги. Даже шея снова слушалась.

Я осторожно повернул голову, чтобы получше разглядеть щуплого.

На вид ему было лет двадцать с небольшим. Тёмные прямые брюки слегка мешковато висели на худых ногах; колени заметно вытянулись. Чёрные высокие ботинки были тщательно начищены, но по потрескавшейся коже сразу становилось ясно, что далеко не новые.

Сверху на нём был странный тёмный мундир - или пиджак, больше всего напоминавший мундир, - застёгнутый почти под горло. Ткань на локтях успела залосниться.

В целом выглядел он импозантно и одновременно как-то… дореволюционно, что ли.

Может, я в баре с актёрами познакомился? Или с реконструкторами?

Ночную тишину разрезал истошный женский крик.

Следом донеслось:

- Помогите! Ради Бога, помогите!

А дальше всё произошло как в известной теореме из матанализа: если полицейский слева от тебя идёт в участок и полицейский справа направляется туда же, то есть серьёзное подозрение, что и ты идёшь в участок.

Ребята по бокам одновременно ускорили шаг, а через несколько секунд уже практически сорвались на бег.

Метров через сто на мостовой мы увидели мужчину лет пятидесяти пяти. Дорогой тёмный сюртук, жилет, золотая цепочка часов - выглядел он человеком весьма состоятельным. Коротко подстриженная борода и такие же аккуратные усы в стиля а-ля Боярский.

Сейчас, однако, вся респектабельность несколько портилась тем, что мужчина сидел прямо на камнях, прижимая ладонь к плечу.

Рукав сюртука был рассечён. Из-под пальцев сочилась кровь, уже успевшая пропитать ткань и тёмными каплями стекала на мостовую.

Рядом стояла молодая женщина в светлом платье. Даже после того, как мы подбежали, она продолжала истошно звать на помощь.

Рана находилась на наружной стороне плеча, чуть ниже плечевого сустава. Сюртук и рубашка были прорезаны косо, ткань вокруг быстро пропиталась кровью. Сам разрез был длиной примерно с ладонь, края неровные, местами расходились при движении руки. Кровь шла непрерывно, густо стекала по предплечью и капала на камни, но не била толчками — похоже, крупную артерию клинок не задел.

- Есть чистый платок?

Я замер.

Лишь через мгновение я понял, что это был мой голос.

Девушка находилась в шоке и никак не отреагировала на мой вопрос.

Я слегка хлопнул её по щеке.

- Есть платок? - повторил я.

Девушка секунды две смотрела на меня с глупым, обиженным выражением лица. Потом в глазах появилась искорка здравомыслия, и она чересчур громко ответила:

- Ах да, конечно.

И протянула мне белоснежный платочек с кружевами.

- Вы меня слышите? Как вас зовут?

- Порфирий Иннокентьевич, - сквозь зубы прошипел мужчина.

- Мне нужно вас перевязать, иначе можете истечь кровью. Для этого придётся снять пальто и сюртук.

- Вы врач?

- Да. Хирург.

- Тогда действуйте.

Пальто было добротное, из какой-то дорогой коричневой ткани. Такое в обычном магазине не купишь. Мужчина явно не бедный.

Нужно было действовать аккуратно, чтобы не причинить руке дополнительного вреда. По-хорошему надо бы распороть, но, к сожалению, подходящих инструментов под рукой не было.

Парни, до этого стоявшие как соляные столбы, наконец бросились помогать, и через пару секунд мужчина уже лежал с голым торсом на своём пальто.

Я плотно прижал платок к ране и жестом показал тому, которого щуплый называл Лёшей:

- Держи. Сильно.

После чего оторвал от своей рубашки большой кусок ткани.

Стоп.

А где шрам от аппендицита, который мне вырезали в прошлом году?

Кожа на его месте была розовая и девственно чистая.

Что за чёрт?

Ладно. Надо меньше пить. С этим разберёмся потом.

Парой отработанных движений я наложил тугую повязку, после чего повернулся к щуплому.

- Скорую вызвал? Чего стоишь, ворон считаешь? Рана, конечно, не опасная, но в больницу надо.

- Так чего звать? - обиженно проговорил щуплый. - До нашей больницы рукой подать. Неужели не донесём?

На горизонте появился человек в мундире, бодро направлявшийся к нам.

Мундир выглядел точь-в-точь как тот, который я видел прошлым летом в Москве, в музее формы. Я тогда ещё подумал, что такой мне бы подошёл.

И тут до меня дошло:

А где машины?

Нет, я понимаю, ночь или вечер - хрен в этом Питере с его белыми ночами определишь. Но даже ночью в центре движение не прекращается.

Перекрыли, что ли?

Может, кино снимают? Или пранк?

Промелькнула мысль: может, всё это как в "Борате", где людей снимали скрытой камерой, используя их как невольных актёров?

А я, получается, тут главный.

Звучит неплохо. Буду потом внукам показывать.

Ладно, раз уж начал - не будем выходить из образа. Немного подыграем.

Актёры, кстати, видно, профессионалы.

Только мысль о том, что кровь и рана были настоящими, изрядно портила идиллию, нарисованную в моей голове.

Городовой - вроде так назывались раньше полицейские - подошёл.

- Что случилось?

- На нас напали двое, попытались забрать часы, а папа попытался этому воспротивиться, поэтому они ударили его ножом, - выразила на одном дыхании девушка.

- Так-с, разберёмся.

- А вы кто? - обратился он в моём направлении.

- Врач.

- Студент, - перебил меня щуплый. - Из Императорской академии мы, мимо проходили.

- Так-с, разберёмся, разберёмся, - повторил городовой.

После чего громко свистнул в сторону стоящей в тени деревьев повозки, словно сошедшей из кадра исторического фильма.

- Ну-ка, студенты, подсобите, - проговорил городовой, взявшись за верхнюю часть пальто.

Ребята схватились за него и аккуратно переместили Порфирия Иннокентьевича в повозку.

- В ближайшую больницу, - командным тоном пробасил городовой.

- Сударыня, вам лучше тоже проехать в больницу вместе с отцом, - уже совершенно другим выражением лица и тоном проговорил служащий. - Там вас осмотрят и обстоятельно опросят.

Неплохие у них бюджеты, - попыталась проскочить мысль, уткнувшись в неприятный комок противоречий.

Где машины, кровь, где, чёрт возьми, мой шрам? Мысли вихрем летели в моей голове.

Вопрос. Надо придумать вопрос, ответ на который могли знать только в дореволюционной России. Судя по костюмам и видам - конец XIX или начало XX века. Навряд ли они заставили выучить матчасть всех актёров.

Только какой?

Назло в голову лезли только очевидные вещи, вроде того, кто сейчас император, но, к сожалению, ответ на этот вопрос ничего не давал.

Что я делаю? Какой вопрос? Странно, что я, врач, человек, напрямую связанный с наукой, хоть на секунду смог решить, что перенёсся в прошлое. Значит, всё-таки фильм, - вернулся я к прошлой версии. Слишком всё реалистично. Не могли же они для этого полгорода перекрыть. Что тогда? Может, галлюцинации из-за отравления?

- Вы видели, кто это сделал? - вопрос вывел меня из задумчивости.

- Нет, - ответил Лёша. - Мы оказались тут уже позже.

- Может, увидели направление, в котором они скрылись?

- Нет.

- Разберёмся. И не такие дела разбирали.

- Фамилии ваши, - снова используя командный тон, спросил городовой.

- Мы студенты четвёртого курса Императорской Военно-медицинской академии.

- Николай Андреевич Соколов, - проговорил щуплый. - Это Алексей Петрович Зуев.

- А это Сергей Николаевич Воронцов.

- Отлично, - проговорил городовой, аккуратно записав всё карандашом в какую-то книжечку. - Можете быть свободны. Если потребуетесь - вызовем.

После чего направился в сторону уехавшей кареты.

- Как думаете, в нашу повезли?

- А куда же ещё? Тут минут пять езды.

- Ну ты, Серёга, и даёшь. Вот кому врачом быть надо, не то что я. Стоял и глазами хлопал. Эх, может, не моё это всё.

- Да не ной ты, Лёша, уже. Ноешь и ноешь. Я вот тоже не сразу сориентировался. Опыт тебе нужен, опыт. Вот наберёшься его и нас с Серёгой ещё за пояс заткнёшь, - улыбаясь, проговорил Николай, дружески ударив Лёшу по спине.

- Ладно, идём уже. Холодно.

После чего ребята двинулись дальше. Пройдя метров десять, они обернулись.

- Серёг, ты чего? Опять плохо? Вроде, когда действовал, уже не пьяный был.

Нет, ну если это фильм, то актёры профессионалы - могу только похлопать. И камеры попрятали, ничего не могу заметить.

Но вот как они шрам убрали? Тут без косметической операции не получилось бы. А не мог я столько пьяным проваляться. Или опоили меня? Но это уже уголовка, и киношники на это пойти не могли. Я бы их так засудить мог, что в страшном сне им этот эпизод приходил бы.

Тогда что?

У меня есть два пути: попробовать пойти с ними и дальше играть под чужую дудку или всё-таки пойти в противоположном направлении и дойти наконец до нормальных людей.

Сколько сейчас? Судя по небу, от одиннадцати до двух-трёх часов ночи. В это время работает ещё много баров. На Литейном знаю неплохой. Пойду поем нормально там и подумаю.

- Ребят, я всё, дальше сам.

- Чего сам? - не понял Лёша.

- Пошёл я.

- Куда ты на ночь глядя?

- В бар. Тут недалеко, на Литейном.

- В бар? - переспросил Николай. - Ты себя точно нормально чувствуешь?

- Да, свеж как огурец. Всё, бывайте.

После чего направился обратно по Литейному мосту. Метров через пятьдесят я обернулся: ребята стояли на том же месте, отчаянно жестикулируя и о чём-то споря.

Странно. Киношники пошли бы за мной. Слишком легко срываюсь.

Перейдя мост, я вздрогнул.

Дом не тот.

Тут стоял совершенно неприятный, под старину построенный семи- или восьмиэтажный особняк, а теперь- низкое и прям совсем не другое здание.

Я протёр глаза. Ну нет, прям совсем не оно. Каждый раз, проходя здесь, оно бесило меня своей новизной и попыткой закосить под дореволюционный стиль, поэтому намертво въелось в память.

Слишком много нестыковок, - противно запищал мозг.

Я сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет. Две оказались крупными серебряными рублями с профилем Николая II. Рядом лежал полтинник, несколько серебряных монет помельче и пара тяжёлых медяков. Всё это неприятно холодило ладонь и звякало совсем не так, как современные мелкие монеты.

Стало очень душно. Я постарался расстегнуть ворот и глубоко вдохнуть, но никак не мог надышаться. Наоборот, чем сильнее пытался вдохнуть, тем теснее становилось в груди.

Сердце сорвалось с привычного ритма и забилось так быстро, что удары отдавали в горло.

Только паничку не хватало словить.

Перед глазами поплыли тёмные точки. В ушах появился звон. Губы и кончики пальцев неприятно закололо.

Захотелось куда-то бежать.

На несколько секунд возникло почти животное ощущение: надо спасаться прямо сейчас.

Я медленно опустился на мостовую.

Итак, вероятно, я в дореволюционной России. Непонятно, кто я, какой сейчас год и как я сюда попал. Страну ждут две революции, масштабная война и Гражданска, а всё, что есть у меня, - это достаточно неплохие знания медицины и весьма посредственные знания будущего. Я даже не помню, когда Русско-японская началась, если она ещё не прошла. А может, сейчас 1914-й, и меня через несколько месяцев или недель заберут на фронт.

Как бы узнать год?

Вдалеке по набережной проезжала похожая на увиденную ранее повозка, запряжённая лошадью.

Надо узнать и уже от этого отталкиваться.

На негнущихся ногах я направился к повозке, или кибитке, или как это сейчас называется.

Мужик достаточно неприятной наружности, увидев мои движения, развернул лошадь и направил её в мою сторону.

- Куда надо? - окрикнул он противным голосом.

- Какой сейчас год?

- Чаво? Куда ехать, спрашиваю.

- Вы не могли бы подсказать, какой сейчас год и число?

- Вы шутки изволите шутить?

- Мне очень нужно.

- Год сейчас первый. Второе мая. Ехать-то куда?

- Спасибо, дальше я сам.

Мужик злобно зыркнул на меня, сплюнул и, всем видом показывая, что совершенно потерял ко мне интерес, направил свою лошадь медленным шагом по набережной прочь от меня.

Итак, лето 1901-го. Время ещё есть, и немало. Если эмигрирую сейчас, то успею прижиться до первой волны русской эмиграции, а мои знания позволят достаточно безбедно существовать. Всё-таки я неплохой врач, а на общем фоне, думаю, даже прям отличный.

Но для начала надо получить звание врача. Время ещё есть. Как там сказал Коля? Студенты мы четвёртого курса. А сколько их сейчас - пять или шесть? Навряд ли больше. Но точно не четыре, иначе бы он назвался бы врачом. Ну, значит, поучимся ещё, заодно местную теорию подучу, латынь вспомню, а то подзабывать начал. В общем, доучиться надо, чтобы максимально повысить себе шансы на комфортную жизнь.

С этим разобрались. А где теперь ночевать? Где я вообще живу?

Пошарив по карманам, я понял, что, кроме монет, у меня ничего с собой нет.

Эх, надо было с ребятами идти. А то актёры, актёры, а оно вот как. Где их теперь искать?

Из того, что я реально могу, - это дойти до Академии и дождаться утра, а там уже будем действовать по обстоятельствам.

Насколько я помню, она была где-то слева от Литейного, совсем недалеко, так что найти будет несложно. Главное - не нарваться тут на ребят с ножами, а то результат таких встреч, как говорится, налицо.

Спустя каких-то жалких тридцать минут я всё-таки смог разыскать запертые ворота Академии.

Ну теперь только ждать, - подумал я, усаживаясь на траву возле ограды.

По-хорошему надо бы поспать. Кто знает, что ещё сегодня придётся пережить.

Да уж, не спал я ещё на улице, на траве, под открытым небом. С другой стороны, я и в прошлом ещё не бывал, - усмехнулся я.

И только теперь осознал, насколько устал. Все эти события, страх, непонимание, паника, раненый мужчина, городовой - будто кто-то за несколько часов выжал из меня все силы.

Я прислонился спиной к холодной ограде и прикрыл глаза.

Сон пришёл почти сразу.

Глава 2

Проснулся я от резкого толчка.

- Серёга, ну ты даёшь!

Передо мной стояли странно знакомые Лёша и Никита с очень обеспокоенными лицами.

- Мы всю ночь тебя ждали, думали, может, случилось что.

- Ты чего домой-то не пошёл?

- Постой, ты что, тут ночевал?

- Да я что-то заплутал и решил уж тут утра дождаться.

- Ага, - не поверил мне Никита. - Напился, небось, один и рухнул тут.

- Ладно, пошли.

- Куда?

- Ну, чудак-человек. Может, тебя Бехтереву на опыты в его больничку сдать? Он там тебе память быстро вправит.

- В канцелярию нам. Мы же сегодня прогонные получаем на дорогу. Правда, что ли, забыл?

- Пошли уже, а то очередь образуется, опять полдня в никуда пропадёт.

После чего ребята уверенной походкой двинулись вглубь корпусов.

Делать было нечего. Может, хоть так что-нибудь пойму.

Канцелярия располагалась в одном из учебных корпусов.

Внутри сидел немолодой мужчина в тёмном форменном мундире, застёгнутом на металлические пуговицы. Его стол был массивным и вызывал некоторую оторопь: весь он был завален какими-то бумагами и журналами, а в руке мужчина держал перо. По бокам от него стояли не менее массивные деревянные шкафы, также доверху забитые бумагами.

Мужчина, казалось, не обратил на нас никакого внимания, продолжая что-то читать в журнале с синей обложкой.

- Фамилия?

- Зуев. Алексей Петрович. Четвёртый курс. За предписанием в Самарканд.

Чиновник повернулся к шкафу, достал оттуда журнал и начал аккуратно его перелистывать.

- Зуев… Зуев… Есть. Самаркандский военный госпиталь.

- Расписаться вот здесь, - показал он и подвинул чернильницу.

Лёша секунд двадцать смотрел на место, куда ткнул чиновник, после чего взял перо и расписался.

Чиновник посмотрел на меня.

- Сергей Николаевич Воронцов. Четвёртый курс. За предписанием в Самарканд, - решил полностью продублировать я.

Чиновник скосил глаза, после чего ткнул пальцем в место в журнале.

Я взял перо и повторил действия Лёши: макнул его и, чтобы точно не накосячить, написал букву "В". Перо неприятно проскребло бумагу, но хоть без кляксы.

Затем процедуру повторил Никита.

- Вот ваши предписания в Самаркандский военный госпиталь. Здесь срок явки, - вытащив из шкафа три листка, проговорил чиновник.

- Деньги на дорогу получите в хозяйственной части по предписанию, - проговорил чиновник, после чего совершенно потерял к нам интерес и продолжил читать журнал.

Выйдя на улицу, я взглянул на листок.

Бумага была плотная, чуть желтоватая, с аккуратными строками и несколькими печатями. Сверху крупнее остального значилось название Академии, ниже - Сергей Николаевич Воронцов.

Интересно, что имя моё совпало. Получается, в этом мире тоже проживал Сергей Николаевич Воронцов, похожий на меня. И где он сейчас? Может, он в моём мире? Вот ему, наверное, там сейчас несладко.

Дальше шёл текст, написанный сухим канцелярским языком. Из него я понял главное: мне предписывалось явиться в Самаркандский военный госпиталь для летних практических занятий.

Я пробежал глазами ниже.

Срок прибытия.

Явиться в Самаркандский военный госпиталь не позднее 1 июня 1901 года.

Есть ещё почти месяц, но вот сколько добираться и как - пока непонятно. Самарканд вроде в Узбекистане. Правда, сейчас такой страны, если мне память не изменяет, нет, и это Россия. Но есть ли туда железная дорога или на лошадях? Может, ребята знают.

Интересно, а какое у меня лицо?

Рядом бил маленький фонтанчик. Я подошёл и взглянул в воду.

Из воды на меня смотрело моё старое лицо, только лет на двадцать пять моложе, без морщин и уставших глаз. Ровно таким оно у меня и было в студенческие годы.

- Ну а чего ты удивляешься? - прошептал я себе под нос. - Скажи спасибо, что единорогов нет с драконами синего цвета.

- Чего ты там увидел? - окликнул меня Никита.

- Боишься, что по пьянке повело?

- Всё, иду, иду.

В хозяйственной части нас встретил грузный мужчина лет пятидесяти с небольшим. На нём был тёмный форменный сюртук, туго сходившийся на заметном животе. Из-под густых седоватых усов виднелись тонкие губы, а маленькие глаза за круглыми очками внимательно следили за каждым нашим движением.

Перед ним лежала раскрытая толстая книга, расчерченная на столбцы. Рядом - чернильница, счёты и несколько аккуратно сложенных пачек бумаг. Самих денег на столе почти не было видно.

- Предписания, господа студенты, - произнёс он, протягивая руку.

Лёша первым положил перед ним листок.

Мужчина внимательно прочитал его, сверился с книгой и несколько раз быстро перебросил костяшки счётов.

- Зуев Алексей Петрович. Самарканд. Так-с…

После чего открыл ящик стола, достал оттуда деньги и начал неторопливо отсчитывать монеты и кредитные билеты.

- Пересчитайте.

Я дождался, пока Лёша пересчитает деньги.

- Всё верно, ровно 34 рубля 40 копеек.

Отлично. Теперь хотя бы знаю, сколько мне должны дать.

- Следующий, - буркнул казначей.

Я положил перед ним своё предписание.

После чего получил деньги и снова расписался буквой "В". Во второй раз оказалось сильно проще. Казалось, рука уже умеет это делать и только немного подзабыла.

Живот громко заурчал.

- Что, в трактир? - выйдя на улицу, предложил Никита.

- Ага, есть хочется нестерпимо.

- Серёж, с нами?

- Может, деньги вначале домой занесём, а то сумма немаленькая, - проговорил я.

- И то правда. Но потом точно в трактир, - проговорил Никита и бодрым шагом направился к выходу из сада.

Идти было недолго, и спустя пятнадцать минут мы оказались в квартирке.

- Пришли, - бросил Лёша и первым нырнул в подъезд.

Я последовал за ним, стараясь не слишком откровенно глазеть по сторонам.

Подъезд оказался тесным и тёмным. Каменные ступени были стёрты посередине, стены когда-то красили в светлый цвет, но теперь они успели изрядно потемнеть. Пахло сыростью, углём и чем-то жареным - видимо, из одной из квартир.

Поднялись на второй этаж.

Николай достал ключ и открыл дверь.

Квартирка оказалась небольшой. Настолько небольшой, что первое время я вообще не понял, как здесь умещались трое взрослых мужиков.

Из узкой прихожей можно было попасть в две комнаты. Первая, побольше, одновременно служила гостиной, столовой и, судя по разобранной кушетке у стены, спальней кого-то из нас. В центре стоял потёртый деревянный стол, вокруг него - три совершенно разных стула. Под окном притулился небольшой диванчик, рядом шкаф с книгами и какими-то медицинскими атласами.

Вторая комната была немного меньше. В ней стояли две кровати, тумбочка, заваленная книгами, и шкаф. Сбоку висели до боли знакомые мундир и пальто.

Я прошёл в большую комнату.

На столе лежали книги по медицине и конспекты.

Я подошёл ближе.

На верхней тетради чернилами было написано:

С. Н. Воронцов.

Я открыл её.

Почерк был ровный, немного угловатый.

Но главное - совершенно незнакомый.

Я перевернул несколько страниц.

Латынь, латынь и ещё раз латынь. Такая родная и такая ненавидимая мной в вузе.

Я сел на кушетку и заглянул под неё. Там стояли сапоги примерно моего размера, сундучок и старый саквояж. На стене рядом висел тёмный студенческий мундир.

Значит, кушетка моя.

Уже неплохо.

Я сел и почувствовал, как внутри снова начинает подниматься неприятное беспокойство.

Где документы?

Где деньги?

Кто мои родители?

Откуда этот Воронцов?

Есть ли у него семья?

Я залез под кушетку и достал маленький сундучок, на дне которого обнаружил ещё около десяти рублей, пару писем и документы на моё имя.

Ну, как минимум, на первые два вопроса ответы появились.

Пробежав глазами письма, я понял, что они от моего дяди. Одно из писем было сильно потёртым и датировалось 1899 годом. В нём дядя сообщал мне, что моя мама умерла и мне необходимо приехать на похороны.

Письмо было каким-то грустным и добрым. Видно, дядя любил своего племянника и тоже тяжело переживал его утрату.

Ну хоть какие-то родственники. Судя по тому, что писем от отца я не вижу, я сейчас круглый сирота. Ну хоть дядя вот пишет, что я могу рассчитывать на него, если появятся финансовые проблемы, и то хлеб.

- Серёг, пошли уже, есть хочется до рези в животе.

- Я могу вам подиагностировать… Fames acuta, - проговорил Никита, поправляя невидимые очки. - Назначаю вам тарелку каши и чашку кваса незамедлительно.

- Слышишь, Серёг, надо идти. Нельзя нарушать предписания профессора Николая Андреевича.

Выйдя на улицу, мы прошли шагов двести, после чего оказались в трактире.

Помещение было тёмное и практически пустое. Только в углу двое людей в недорогой одежде что-то пили и, судя по запаху, ели кашу.

Во рту непроизвольно появилась слюна. А Павлов вроде бы как раз сейчас и работает со своей собакой. Могу его опередить и первым открыть рефлексы, - промелькнула мысль. А ведь и вправду я знаю о науке на сто лет вперёд: все тупиковые ветки, лекарства и инструменты. Фармакологию я знаю неплохо. В вузе её преподавал очень въедливый дед, так что въелась буквально в подкорку. Поэтому многие лекарства я могу синтезировать, нужна только лаборатория.

Никита по-хозяйски громко крикнул:

- Каши и кваса на троих!

Мгновенно появился мужичок с подобострастным лицом и, оглядев нас, скрылся в подсобке.

Через десять минут у нас на столе стояли три миски разваристой гречневой каши и по чашке кваса. Пахло это всё сногсшибательно.

- Могу предложить господам пиво или чего покрепче.

- Хотим? - посмотрев на меня, проговорил Никита.

- Не, мне хватит.

- И то верно.

- Нет, спасибо.

Каша была вкусная, с какими-то травками, но почти не солёная, а квас такой я даже не пробовал. Он был очень кислый и отдавал то ли брусникой, то ли клюквой - было не разобрать.

- Куда вечером?

- Ребят, а как и когда мы поедем в Самарканд?

- До Москвы поездом, дальше на юг, к Баку. Оттуда пароходом через Каспий до Красноводска, а потом снова железной дорогой до Самарканда.

- Надо сегодня вечером зайти на вокзал и уточнить, когда билеты есть. Ехать нам неделю-полторы, но лучше раньше там оказаться, чем позже, поэтому выезжать предлагаю через пару дней.

- Я тоже так думаю, - проговорил Никита.

- Чем раньше, тем лучше. Вы только представьте: персик на каждой ветке, торговцы на верблюдах и жара сто пятьдесят градусов. Точно надо выезжать.

- Сколько с нас? - крикнул Лёша в сторону официанта.

- Тридцать копеек.

- Грабёж, - пробубнил Лёша, выкладывая на стол десять.

Деньги вроде были, поэтому я тоже без сильного сожаления достал десятку.

- И всё же куда теперь?

- Я бы немного посидел в номере. Не очень хорошо себя чувствую, - соврал я.

- Серёг, ну ты чего? Первый неучебный день. Пошли гулять: или в парк, или в театр.

- Нет, ребят, правда нехорошо. Можешь дать ключи? Я в квартиру.

- А твои где?

- Потерял, - снова соврал я. Хотя, может, и не соврал. У меня же они должны были быть, но, когда я пришёл в сознание, их уже не было.

- На, держи мой, - протянул мне ключ Лёша.

- А мы гулять, - радостно проговорил Никита. - Может, на вечер в театр пойдём?

- А есть сегодня?

- Наверняка.

- Ладно, ребят, я домой.

- Давай, бывай. Вечером будем.

Я вернулся в квартиру, сел на кровать и попытался собраться с мыслями.

Так, ещё раз. Я в 1901 году. Сирота. Студент четвёртого курса, направленный на летнюю практику в Самарканд. Живу вместе с двумя друзьями - неплохие, кстати, ребята - в одной квартире. Точно имею дядю и, возможно, ещё каких-то родственников.

В прошлом, хотя для меня теперь скорее в будущем, у меня осталась жена, с которой я развёлся два года назад, дед, с которым я практически не общался, и сестра. С сестрой у нас отношения были тёплые, но она жила в Питере, из-за чего мы виделись хорошо если пару раз в год. У неё своя жизнь, муж и двое детей. Не думаю, что от моего исчезновения или смерти она сильно пострадает.

Отделение жалко. Только стал начальником, десять лет к этому шёл, и когда наконец получил - всё, опять начинать сначала.

С другой стороны, там я хирург неплохой, но и не великий. Что меня ждало? Работа до шестидесяти и минимальная пенсия.

А тут, если постараться, с моими-то знаниями я и богачом могу стать, и людям помочь. Всё-таки я не последняя сволочь и в медицину когда-то идейно шёл. Правда, с годами это куда-то исчезло, и, если уж честно, деньги стали если не важнее пациента, то весьма близки к этому.

Из ресурсов - примерно тринадцать рублей моих и ещё тридцать четыре рубля сорок копеек на дорогу, плюс лекции первых четырёх курсов.

Не густо, но и не пусто. Могло быть гораздо хуже. Перенесло бы меня в тело тамбовского крестьянина - и сеял бы сейчас репу, поплёвывая ворон.

Ну, день долгий. Стоит, наверное, конспекты почитать.

Я взял в руки первую толстую тетрадь, практически полностью исписанную, и начал читать.

От чтения уже под вечер меня отвлекли шаги и смех в коридоре.

- Ну что, как ты, Серёг? Мы тебе яблок мочёных принесли и лука.

- Спасибо, ребят. Положите на стол, сейчас дочитаю и поем.

- Да чего ты? Учёба кончилась, месяц отдыхаем, а ты опять за конспектами. Во время экзаменов не хватило, что ли?

- Захотелось, - буркнул я и укусил яблоко.

- Как прошёл день?

- Да ничего необычного. Погуляли, поели, потом ещё немного прошлись. На вокзал зашли, билеты купили. С тебя, кстати, пять рублей. Отправляемся завтра вечером, в семь часов.

- Ладно, я спать, - проговорил, зевая, Никита.

Я глянул на улицу. Было всё так же светло.

Питер же.

- Я тоже, - буркнул Лёша и пошёл за Никитой.

Ну и мне тогда пора, подумал я, доедая последнее яблоко.

Быстро раздевшись, я лёг на кушетку и взял в руки конспект.

Латинские термины усыпляли лучше колыбельной.

Глава 3

С утра начались сборы. В углу под кроватью я ещё вчера обнаружил чёрный облезлый саквояж. Он был пустым и для путешествия подходил как нельзя лучше.

В него я сложил все конспекты, три тома по терапии, лежавшие на тумбочке около кушетки, и всю одежду, что у меня была. А её оказалось не очень много: две рубашки, запасное бельё, пара носков, полотенце и ещё одни брюки.

Я попытался закрыть саквояж.

Не получилось.

- Ты чего туда напихал? - спросил Лёша, наблюдавший за моими мучениями.

- Всё необходимое.

Он подошёл, открыл саквояж и первым делом вытащил три тяжёлых тома.

- Это тебе зачем?

- Читать.

- В дороге?

- А что?

Лёша посмотрел на меня так, словно я предложил тащить с собой рояль.

- Серёг, мы почти неделю только до Баку добираться будем. Ты там либо спать будешь, либо жрать, либо в окно смотреть. А потом ещё море. Оставь хоть два.

- Нет, мне нужны все три, - с нажимом проговорил я.

- Ладно. Тогда ко мне бросим. Когда потребуется - попросишь.

Документы и деньги я решил держать при себе.

Тринадцать рублей собственных переложил во внутренний карман, а путевые деньги разделил на две части: большую спрятал поглубже в саквояж, несколько рублей оставил в кошельке.

Кто знает, что может случиться в дороге.

А терять все деньги где-нибудь между Петербургом и Самаркандом совершенно не хотелось.

Никита тем временем собирался куда основательнее. На его кровати лежали аккуратно сложенные рубашки, бельё, полотенце, книги и какой-то небольшой свёрток.

- Чего там у тебя?

Он развернул свёрток, продемонстрировав шматок колбасы, два яблока и три яйца.

- В дорогу вчера взял. Тебе, кстати, тоже стоит. А то будешь втридорога на станции покупать. Тебе оно надо?

- Нет, а по дороге купить сможем?

- Постараемся.

- Пойдёмте лучше завтракать, - предложил Лёша.

Спустившись, мы снова направились в этот трактир.

Зайдя, мы сели за тот же столик. Тот же половой - как я понял, тут так называют официанта, судя по громкому крику с соседнего стола от весьма нетрезвого человека с большой рыжей бородой, - подошёл к нам.

- Чего изволите?

Никита вопросительно уставился на нас, после чего осведомился:

- А что можете предложить?

Половой на секунду задумался.

- Каша гречневая, яйца, ветчина, хлеб свежий. Щи вчерашние имеются, пироги с капустой. Чай, квас, молоко.

- Яйца и хлеб, - сразу сказал Лёша.

- Мне кашу и чай, - решил Никита.

Оба посмотрели на меня.

- И мне кашу. И два яйца.

- Чаю-с?

- Давайте.

- Серёж, - спросил меня Лёша, - ещё вчера спросить тебя хотел. А почему, когда тебя спросил тот мужчина, ты хирургом назвался?

Я на секунду опешил. Не говорить же ему, что я из будущего и эта фраза вылетела на автоматизме, а то и вправду сдадут Бехтереву на опыты, как Галчонка из Простоквашино.

- Понимаешь, если бы я назвался студентом, он мог бы меня не подпустить к себе. А если ты вспомнишь, из его раны неплохо так лилась кровь. Минут десять - и это бы стало угрожать жизни. А так всё быстро и все довольны.

- Но это же обман. Врач обязан быть честным перед своим клиентом.

- Не согласен, - возразил я. - Как мне кажется, основная задача - это вылечить своего клиента. Вот смотри, не будешь же ты спорить, что настрой клиента - это половина нашего дела?

- Это кто писал? - ехидно поинтересовался Никита.

- Это из жизненного опыта.

- Ну, допустим. Но при чём тут честность? - с непонимающим лицом спросил Лёша.

- В одной американской клинике провели опыт. Одного заключённого привязали к кровати и сказали, что перережут ему вены, чтобы проверить, сколько литров крови человек может потерять, чтобы не умереть.

- И что?

- К нему подошли, обезболили, после чего сделали надрез, и звуки падения жидкости наполнили комнату. Спустя некоторое время он скончался.

- Как по мне, это не наука, а варварство.

- Ты не дослушал. Он скончался не от потери крови, а от разрыва сердца. В таз лилась вода по трубке, а заключённый так боялся умереть, что умер.

- И чего?

- А то, что и в обратную сторону это может сработать. Если ты будешь всем своим видом показывать пациенту, что всё хорошо, то он сам найдёт в своём организме внутренние резервы и может выздороветь даже в безнадёжном случае.

-Ну не знаю, — протянул Лёша.

Перед нами появились миски с горячей кашей, яйца, хлеб и небольшой чайник. Поэтому я решил ненадолго прервать наш спор.

За соседним столом раздался раздражающий смех.

Тот самый рыжебородый мужчина явно продолжал вчерашнее веселье или начал сегодняшнее слишком рано. Причём сидел он один, и с чего вообще ему было смеяться - непонятно. Как с анекдотом: сам рассказал и сам посмеялся.

- Половой! Ещё водки!

Половой в этот момент принимал заказ в противоположном углу от нас, поэтому немного не успел среагировать на крик.

- Половой! Водки, я сказал! - ещё раз, уже с угрозой, крикнул мужчина.

Мужчина попытался встать.

Сделал шаг.

И вдруг замер.

Сначала я решил, что его просто повело от выпитого. Но две руки, схватившиеся за горло, быстро показали несостоятельность этой версии.

Рыжая борода задрожала вместе с подбородком.

- Что с ним? - Никита отложил ложку.

Мужчина судорожно попытался вдохнуть.

Вместо вдоха раздался едва слышный свист.

- Воды! Воды дайте! - закричали за соседним столиком.

Водой они его убьют, промелькнула мысль. Если я сейчас не вмешаюсь, он тоже, вероятно, умрёт.

Я оказался у него за спиной, обхватил пострадавшего руками, поставил кулак выше пупка и ниже грудины, второй рукой накрыл кулак и сделал несколько резких толчков внутрь и вверх.

Ничего.

Ещё раз.

Тело мужчины обмякло сильнее.

- Серёг… - тихо произнёс Лёша.

- Не мешай.

Третий толчок.

На стол с влажным шлепком вылетел кусок мяса.

Мужчина судорожно втянул воздух.

Потом ещё раз.

Закашлялся так, что едва не согнулся пополам.

В трактире стало совершенно тихо.

Я отпустил его и только теперь понял, что все смотрят на меня.

Никита медленно поднял брови.

- Серёг, а это сейчас что было?

Вот чёрт.

Как-то я не подумал, что до введения этого приёма в практику осталось ещё лет семьдесят. Геймлих ещё, наверное, не родился, а я тут его разработку использую.

- Я просто использовал его диафрагму как насос, чтобы давлением воздуха вытолкнуть инородный предмет, — постарался максимально непринуждённо сказать я.

- В Академии нам такого не рассказывали. Где ты об этом узнал?

- Сам придумал.

- Серёг, ну это же гениально! Этим надо поделиться с общественностью. Это же сколько людей спасёт!

- Ага, ты наших профессоров видел? Ты для них кто? Студент, даже не врач. Они тебя даже слушать не будут.

- И то правда. Но так же нельзя, чтобы люди и дальше гибли. Нужно попытаться.

- Обязательно попытаемся, - успокоил я Лёшу. - Но чуть позже. Вначале сами отработаем, соберём информацию и станем врачами, а дальше будем вводить в мир медицины.

- А нас научишь?

Я в шутку критически осмотрел ребят.

- Ну, не знаю, не знаю. Достойны ли вы столь сакрального знания?

- Серёг, ну чего ты?

- Ладно, ладно, покажу.

Этой фразой я окончательно успокоил ребят и продолжил есть.

На плечо мне опустилась тяжёлая рука.

- Эй, студентик, - пробубнил мужик, изрядно протрезвев от испуга. - Ты, получается, мне это того… жизнь спас?

- Ну, в некотором роде да.

- Возьми. Это от чистого сердца, - сказал мужик, протягивая мне девять с копейками рублей. - Не побрезгуй. Больше нет, только расплатиться.

Я решил не отказываться. Девять рублей, как я понял, - я тут полмесяца питаться смогу без жира, конечно, но хоть не помру.

Кстати, а откуда мой предшественник брал деньги? Дядя присылал или работал где? Надо бы озаботиться этим вопросом.

Мужик одобрительно хмыкнул и двинулся к своему столу доедать.

Мы расплатились и двинулись обратно в свою квартиру.

Не успели мы зайти, как Лёша нетерпеливо выдал:

- Ну, показывай, как это.

- Прямо сейчас?

- А когда ещё? - Лёша уже скинул сюртук и встал посреди комнаты. - Давай на мне.

- На тебе я ничего делать не буду. Этот приём вообще-то рёбра поломать может, если сильно перестараться.

- Так ты не сильно.

Никита закрыл дверь и прислонился к косяку.

- Серёг, покажи хотя бы, куда руки ставить.

- Ладно.

Я встал за спиной Лёши и обхватил его руками.

- Смотри. Кулак ставишь вот сюда, выше пупка, но не на рёбра. Второй рукой накрываешь.

- А дальше?

- Резко на себя и немного вверх. Но сейчас только движение покажу, без усилия.

Я едва заметно обозначил толчок.

- И этим можно кусок из горла выбить? - с сомнением спросил Никита.

- Не выбить. Вытолкнуть воздухом. В лёгких даже после обычного выдоха остаётся воздух. Если резко повысить давление…

- Погоди, - перебил Лёша. - А если человек уже не дышит?

- Именно тогда и имеет смысл. Если он кашляет, разговаривает или хотя бы нормально втягивает воздух - пусть кашляет сам. Лезть к нему раньше времени только хуже сделать можно.

Никита подошёл ближе.

- Теперь на мне.

Я показал ещё раз, теперь уже на Никите, заставив Лёшу внимательно смотреть на положение рук.

- Самое главное - не давить на нижний конец грудины и не пытаться просто сжать человека пополам.

- А если не получилось?

- Повторить.

- Сколько раз?

Я на секунду задумался.

- Пока не выйдет инородное тело или человек не потеряет сознание. Но вообще прежде чем применять это на людях, надо разобраться подробнее.

- Ты же сам придумал, - заметил Никита.

Чёрт.

- Поэтому и надо разобраться подробнее. Один удачный случай ещё не значит, что способ безопасен.

Лёша одобрительно кивнул.

- Вот это правильно. Надо записать.

- Что записать?

Он уже полез к столу за тетрадью.

- Всё. Как руки ставить, почему работает, что с тем мужиком было.

- Лёш…

- А что? Забудем ещё.

Через минуту он уже сидел за столом с пером в руке.

- Ну? Как назовём?

Я едва не сказал первое пришедшее в голову.

"Приём Геймлиха".

Это было бы красиво.

И чрезвычайно глупо.

- Никак.

- Как это никак?

- Рабочее название… поддиафрагмальные толчки.

Никита задумчиво повторил:

- Под-ди-а-фраг-маль-ные.

- Очень по-научному, - вынес он вердикт.

- А писать как? - спросил Лёша.

- Пиши: "Способ удаления инородного тела из верхних дыхательных путей посредством резкого повышения внутригрудного давления".

Лёша поднял голову.

- Ты когда успел это сформулировать?

- Пока кашу ел.

- После такого завтрака я бы ещё одну кафедру открыл, - пробормотал Никита.

Я усмехнулся.

В каком-то смысле ситуация была смешной.

Вчера я не знал, кто я, где живу и какой сейчас год.

Сегодня двое студентов Императорской Военно-медицинской академии сидели передо мной и записывали метод первой помощи, который официально появится через семьдесят с лишним лет.

Если так пойдёт дальше, до Самарканда я ещё успею изобрести дефибриллятор из самовара.

Время до вечера я решил провести в тренировках с чернильницей и пером. Насколько я помню, ручки в это время уже должны были существовать, но боюсь, что бедному студенту их не потянуть. Поэтому перо в руку - и поехали.

Первый час рука совершенно отказывалась писать: перо рвало бумагу и оставляло чудовищные кляксы. Спустя ещё несколько часов я уже мог медленно выводить буквы. Правда, с современной орфографией. Все эти еры и яти пока были для меня дремучим лесом.

Но ничего, дорога длинная, а у меня с собой учебник по терапии. Как-нибудь да приложится. В крайнем случае у Никиты спрошу.

- Всё, пора, - хлопнув себя по коленям, произнёс Лёша.

Взяв саквояжи и купленные в трактире свёртки с едой, мы направились в сторону вокзала.

Я шёл по улице и старался откровенно не пялиться по сторонам. Всё было как в музее: мундиры, платья, рубахи. Литейный поражал буйством красок. Мимо то и дело проносились извозчики, периодически предлагая свои услуги, но Лёша достаточно жёстко им отказывал.

Минут через сорок перед нами показался Московский вокзал.

- Когда-нибудь с Николаевского ездил? - спросил меня Лёша.

- Не помню, - буркнул я.

Вокзал был удивительно знакомым. Те же часы, то же здание. Только стелы на площади не было, да и машин тоже. Вместо них всё так же толпились извозчики и кареты.

Внутри было шумнее. Под высоким потолком гул голосов сливался со стуком каблуков, звоном багажа и выкриками носильщиков. Где-то впереди работали билетные кассы. У стен сидели пассажиры с чемоданами, узлами и корзинами. Особенно много народу толпилось там, где ожидали пассажиры третьего класса.

Пахло угольным дымом, мокрой одеждой, табаком и какой-то едой из вокзального буфета.

Мы прошли дальше, к перрону.

Под деревянным навесом стоял длинный состав, возглавляемый большим паровозом, выпускавшим клубы дыма. Вагоны были деревянными и разных цветов.

Никита бодро направился к тёмно-зелёному вагону третьего класса, ловко проскальзывая между рабочими, таскавшими багаж.

- Москва! - донёсся чей-то голос.

В паре метров от меня другой служащий громко прокричал:

- Господа пассажиры, занимайте места!

Глава 4

Поезд тронулся, и я позволил себе оглядеться. Ну, мягко говоря, не бизнес-класс. Освещение тусклое и явно не электрическое, лавки деревянные, по три человека на лавку, а людей - как в бочке с селёдкой. Пару человек даже едут, сидя на полу.

Перед нами сидел солдатик, куривший уже, наверное, третью по счёту папироску, и ещё двое студентов, совершенно беспечно смотрящих в нашу сторону.

Да, и так придётся провести всю ночь. Ладно, РЖД, я был к тебе несправедлив. Ты - верх комфорта.

- Ребят, может, в картишки? - предложил один из студентов, сидящих передо мной.

- Как вас, кстати, зовут?

- Сергей, Никита и Лёша, - поочерёдно показывая рукой, представил нас Никита.

- Иван.

- Пётр, - представились ребята.

- Куда едете?

- Туда же, куда и вы, в Москву.

- Не, брат, туда же, да не туда. Мы в Самарканд на практику. Москва - это так, начало пути.

- А мы к моему дяде едем, летом подкормиться. У него своя лавка, обещал на лето пристроить.

- Дело хорошее, - задумчиво сказал Лёша.

- Ну так что, в картишки?

- А во что?

- Предлагаю в винт. Правда, нас пятеро.

- Ничего, я не буду, - проговорил я.

Хотя играю я в него неплохо, но стараюсь не злоупотреблять. В вузе в качестве хирургической практики нас заставляли такое с колодами делать, что не каждый шулер умеет. Зато пальцы тренируются. Правда, друзья со мной после этого ни во что карточное играть не соглашались. Ну и не беда, меня самого не сильно тянуло.

Минут пятнадцать я вместе с солдатиком, курившим уже десятую или одиннадцатую папироску, наблюдал за неспешной игрой, после чего провалился в полудрёму.

Проснулся я от толчка Никиты.

- Серёг, займи пять рублей.

Глаза Никиты горели нездоровым светом, а руки немного подрагивали.

- Чего?

- Займи пять рублей, говорю. А лучше девять. Я видел, у тебя есть - тебе за спасение мужик в трактире дал. Я отыграюсь, тринадцать верну.

Да-а, плохо дело. Парней надо выручать.

- Сколько проиграли уже?

- Тридцать два, - грустно, с какой-то обидой проговорил Лёша. - Вначале выиграли десять, а потом карта идти перестала.

- Да ничего, всё ещё пойдёт, - подбодрил ребят Иван.

Да, ситуация.

- Ребят, а давайте так: два короля и дама. Вы их тасуете, а я угадываю, где дама, - предложил я излюбленный карточный лохотрон. Если играют нечестно, то обязаны будут согласиться.

- А сколько ставишь?

- Тридцать два рубля.

- А деньги-то есть или в долг играть будешь?

- Деньги есть. На дорогу до госпиталя получены.

- Ну смотри, сам это предложил.

Солдатик справа от интереса даже курить перестал, уставившись на наш импровизированный столик из трёх саквояжей и двух книг сверху.

- Ну давай, Сергей, следи.

Я глянул на ребят - в гроб кладут краше. Глаза Никиты были всё такого же нездорового цвета, только лицо стало ещё бледнее. От его весёлости не осталось и следа.

М-да. Если вдруг сейчас не справлюсь, то до Самарканда не доедем. А там и из ВУЗа вылететь можно за нарушение дисциплины. Так что надо постараться.

- Играем до двух очков, - провозгласил Пётр.

Пара ребят с соседней скамейки подошли к нам и тоже начали смотреть.

Иван вытащил карты и продемонстрировал мне, что всё честно, после чего отдал колоду и предложил пересчитать.

- Верю. Давай начинать.

На лбу выступила капелька пота.

Вечер перестаёт быть томным.

Лицо Петра было счастливым. Видно, он ни секунды не сомневался в своём дружке.

Иван положил карты, после чего бодро, с подщипом, начал их вращать.

Ну, ребята, это как-то даже несерьёзно.

Я расслабился. Приём, который использовал Иван, я освоил одним из первых.

- Вот эта, - проговорил я, стараясь подавить возникающую улыбку.

- Серёг, ты чего? - попытался возразить Никита. - Я точно видел - левая, а ты из центра берёшь. Проиграем же!

- Не хочешь поменять? - любезно предложил Иван, так сказать, обратив внимание на дружескую поддержку.

- Нет. Центральная.

Иван неохотно её перевернул.

- Очко твоё.

Пётр мгновенно переменился в лице, а солдатик радостно хлопнул себя по колену.

- Блин, шельма! Я тоже на левую думал, а оно вот как.

- Свезло, - пробурчал Иван и начал раскладывать три карты заново.

Напряжение в вагоне, казалось, можно было ножфом резать. Все с ближайших скамеек усиленно прислушивались или глядели в нашу сторону.

Иван начал вертеть. Ловко, этого не отнять. Я даже залюбовался работой.

Я бросил взгляд на Никиту. Он, судя по всему, понял, что попал к шулерам, и теперь его глаза скорее выражали стыд, чем азарт.

- Правая.

В этот раз ребята отказались от комментариев, с надеждой смотря на меня.

- Правая, - ещё раз повторил я.

- Вот чёрт, глазастый, - недовольно пробубнил Иван, переворачивая даму.

- Деньги, - не терпящим возражений тоном проговорил я.

Пётр протянул мне тридцать два рубля.

- Вот, держите.

- Но ведь ты их выиграл.

- Так, отставить. Мы с вами из-за каких-то тридцати рублей спорить начнём? Взяли быстро. И чтобы до Самарканда на карты даже не смотрели, раз играть не умеете.

- Спасибо, - сказал Никита, всё ещё стыдясь, и протянул руку.

- Больше не будем. Даю слово.

Судя по всему, правильно оценив обстановку, Иван с Петром не предлагали отыграться.

Боятся, значит. И правильно, пусть боятся.

Интересно, а студенты они вообще или нет? Ладно, это их дела. Лучше, наверное, попробовать поспать.

Я снова прислонился к вагону, постарался абстрагироваться от шума и закрыл глаза.

Сном это, конечно, назвать было нельзя, но покемарить получилось.

Утром, ещё до прибытия, мы сели завтракать.

Солдатик начал отводить глаза и всеми силами старался не смотреть на наши скромные харчи.

- Будешь? - протянул я ему два яйца и краюху хлеба.

- У меня денег нет, ребятки, - каким-то извиняющимся тоном проговорил солдатик, не отводя глаз от хлеба. - На Николаевском обокрали. Даже не заметил, пока уже не уехали. И кошелёк подрезали. Там немного было, но всё равно обидно.

- Ладно, сочтёмся.

- Спасибо, ребятки, - проговорил он, после чего, стараясь не показывать голод, начал есть.

- Может, и нас угостишь? - сразу возник на горизонте Пётр.

- Вас тоже обокрали?

- Нет.

- Ну вот, на нет и суда нет.

Рядом громко залаяла собака.

- Спокойно, Белый, спокойно. Уже подъезжаем. Что ты нервничаешь-то?

Хозяин собаки не обманул. В окне показался перрон вокзала.

- Ну что, бывайте, - произнёс я, взял свой саквояж и направился к выходу.

- Свидимся! - крикнул мне вдогонку наш так и не представившийся попутчик.

Москва встретила нас недружелюбно - мелким моросящим дождём.

- Куда нам?

- На Курский вокзал.

- Неправильный ответ, коллеги-врачи. Нам сейчас надо поесть тёпленького.

- Может, всё-таки сначала на вокзал, а потом поесть? Купим билеты и уже успокоимся.

- А долго-то идти?

- За час дойдём, - уверенно произнёс Никита.

- С саквояжами и под дождём?

- Сергей Николаевич, вы начинаете капризничать.

- Скорее следить за своим здоровьем.

- Тогда прописываю нам своё любимое лекарство, а именно кислые щи, - заявил Лёша.

Я посмотрел на небо.

Небо дало понять, что дождик пока не собирается прекращаться.

- Ладно. Только давайте не засиживаться.

Мы свернули с площади в ближайшую улицу и почти сразу нашли небольшую трактирную вывеску. Внутри было тепло, тесно и пахло хлебом, капустой и жареным луком.

После вагона этот трактир был словно глоток свежего воздуха, хотя на самом деле воздух в нём был далеко не свежий.

Мы сбросили мокрые фуражки и уселись за свободный стол.

- Вот теперь другое дело, - довольно проговорил Никита. - Щи на троих и чаю.

- И хлеба, - добавил Лёша.

- Побольше.

Половой кивнул и исчез.

Я вытянул ноги и впервые за утро почувствовал, как сильно они затекли после ночи в вагоне.

- А билеты точно сегодня будут? - спросил я.

- До Баку? Думаю, будут. Если нет, возьмём на завтра.

- А дальше?

- Дальше Баку, потом пароход до Красноводска, а там уже железная дорога.

- Не близко.

- А ты думал, Самарканд за Москвой начинается? - усмехнулся Лёша.

Поев, мы направились в сторону вокзала.

Москва, конечно, не поражала. Мест я совершенно не узнавал. Повсюду низенькие домики вперемешку с деревянной застройкой. По сравнению с полностью каменным Петербургом выглядело это, конечно, сильно более антуражно.

Никита не обманул, и мы добрались до вокзала чуть дольше чем через час.

Было бы быстрее, если бы Лёша не погнался за дворовой собакой, пытаясь разглядеть у неё какой-то лишай.

- Я точно говорю, это psoriasis.

- А профессор говорил, что psoriasis у животных не встречается.

- Ну, значит, это не psoriasis, а trichophytia, а ты просто неуч, - выдал тираду Никита.

- Ты видел, чтобы говорить Вот и то-то же. А я вам говорю, это psoriasis.

Поезд оказался на два часа дня, поэтому мы, купив билеты, направились к своим местам.

Наш вагон оказался заметно приличнее вчерашнего. Не купе, конечно, и даже близко не современный плацкарт, но хотя бы не возникало ощущения, что сюда попытались засунуть половину Петербурга.

Лавки всё те же деревянные, только шире, над ними место для багажа, между отделениями достаточно пространства, чтобы ночью хоть как-то вытянуть ноги.

- И сколько нам тут жить?

- Дня три, если повезёт, - ответил Никита.

Я посмотрел на лавку.

Потом на Никиту.

Потом снова на лавку.

- Три дня?

- А ты куда спешишь?

Я достал из своего саквояжа тетрадь с надписью "Частная патология и терапия внутренних болезней" и начал читать.

Первые страницы были исписаны тем же ровным угловатым почерком, который я уже видел дома.

Крупозное воспаление лёгких.

Ну хоть что-то знакомое.

Я пробежал глазами строки.

Начало острое. Озноб. Повышение температуры. Боль в боку, усиливающаяся при дыхании. Кашель, сначала сухой, затем с характерной "ржавой" мокротой. Частое дыхание. При перкуссии - притупление звука. При выслушивании - крепитация, затем бронхиальное дыхание.

Диагностика звучала логично.

Стадии все на месте: прилив, красное опеченение, серое опеченение, разрешение.

Эту информацию получал каждый студент второго курса более-менее адекватного медицинского вуза.

А вот с разделом лечения было хуже.

Понятное дело: покой, постельный режим, молочная диета, холодные компрессы. При высокой температуре - прохладные обтирания и ванны. В качестве лекарств выступали камфора и кофеин.

Самое главное - не было антибиотиков.

Пенициллин ещё даже не открыт, а ведь с момента открытия до адекватного применения прошло лет десять.

Я углубился в чтение.

Брюшной тиф.

Лихорадка, слабость, головная боль, увеличение селезёнки, розеолы на коже живота. Отдельно подчёркнута осторожность при кормлении больных из-за опасности кишечного кровотечения и прободения.

Вот здесь всё было серьёзнее.

Диагностика местами вполне узнаваемая, лечение - в основном режим, питание, уход и борьба с осложнениями.

Следующая тема:

Ревматизм суставной острый.

Потом заболевания сердца.

Шумы.

Пороки клапанов.

Исследование пульса.

Перкуссия границ сердца.

На полях кто-то - вероятно, я прежний - несколько раз подчёркивал фразы и оставлял короткие замечания:

"Спросить у проф."

"Важно для испытания".

"Не путать с недостаточностью аортальных клапанов".

Я усмехнулся.

Некоторые вещи за сто двадцать лет вообще не меняются.

Студент остаётся студентом.

Дальше началась фармакология лечения.

Вот тут стало совсем интересно.

Опий.

Хинин.

Салицилаты.

Наперстянка.

Камфора.

Ртутные препараты.

Йодистый калий.

Мышьяк.

Я поморщился.

Часть средств была совершенно нормальной даже с точки зрения современной медицины - если сделать поправку на дозировки и показания.

Часть представляла собой исторический музей фармакологии.

А часть хотелось отнять у врача ещё до того, как он успеет выписать рецепт.

На одной из страниц было крупно написано:

"При сифилисе - hydrargyrum".

Ртуть.

Я закрыл глаза.

- Господи.

- Чего? - спросил Лёша с соседней лавки.

- Ничего. Учусь.

Я вернулся к чтению.

Через несколько страниц наткнулся на описание язвенной болезни.

Диета. Покой. Висмут. Щёлочи.

Никакого *Helicobacter pylori*.

Эх, если память не изменяет, до Маршалла и Уоррена ещё восемьдесят лет.

А ведь я знаю причину. И знаю, чем лечить.

Ведь язва в огромном количестве случаев связана не, как тут считают, с "нервами" и кислотностью, а появляется в связи с совершенно конкретной бактерией.

Но объяснять профессору Военно-медицинской академии, что в желудке живёт микроорганизм, вызывающий хроническое воспаление, причём делать это, не имея на руках никаких доказательств, - гиблое дело.

Я продолжил читать.

Туберкулёз.

Да, злейший враг людей жив и тут.

Свежий воздух. Усиленное питание. Покой. Санаторное лечение. Борьба с кровохарканьем.

И всё.

Никакого стрептомицина.

Только человек, палочка Коха и надежда на победу.

Я медленно закрыл тетрадь.

Я могу диагностировать практически любую болезнь. Местным светилам даже не снились мои возможности. А вот в плане лечения я тут гораздо более ограничен.

Попробуй вылечи пневмонию без антибиотиков.

Попробуй провести сложную операцию без нормального наркоза, переливания крови и современной реанимации.

Мне нужны лекарства.

Оборудование.

Лаборатории.

Люди.

И деньги.

Ну ничего.

Начнём с того, что есть.

Я снова открыл конспект.

Глава 5

Мы вышли из поезда, разминая затёкшие ноги и руки. Если не кривить душой, это было ужасно. Ну, на самом деле, я думаю, четырёхдневное сидение в деревянной коробке приятным не будет. Ну ничего, разбогатею - буду ездить лучше, чем первым классом. Изобрету тут бизнес-класс чисто под себя: буду к поезду ванну пристёгивать и ехать в ней.

Уже на перроне я понял, что город портовый. В Питере это почему-то так не ощущается: вроде море есть, но видишь его только если выезжать куда-то, а в самом городе морем даже не пахнет. Тут же достаточно резкий ветер сразу дал понять, что о море я не забуду. Кроме запаха морской волны, в воздухе был ещё какой-то тяжёлый, маслянистый запах. Не настолько сильный, чтобы сразу начать кашлять, но достаточно заметный, чтобы было неприятно.

- Понастроили заводов, а людям дышать нечем, - сказал Никита.

- Это нефть, - авторитетно заявил Лёша.

- Ну, по старой традиции предлагаю вначале в порт, узнать, когда наш корабль, а потом гулять.

- И чего-нибудь тёпленького в желудок закинуть.

- Ну, это само собой.

От вокзала к морю шла довольно оживлённая улица. Мимо нас тянулись извозчики, телеги, нагруженные ящиками и бочками, рабочие тащили какие-то мешки, а по сторонам стояли каменные дома с лавками на первых этажах.

Никита пару раз отбегал спрашивать дорогу.

Вывески попадались одна за другой. Русские - вперемешку с совершенно непонятными надписями. Наверное, это азербайджанский. Правда, страны такой ещё нет, не знаю, есть ли язык.

Народу вокруг было ещё разнообразнее. Русские рабочие и чиновники, мужчины в папахах, купцы в европейских костюмах, кто-то в длинной местной одежде.

Через несколько кварталов запах нефти стал сильнее. Дополнительно к нему появился запах рыбы, дыма и чего-то сдохшего.

Потом между домами впервые блеснул Каспий.

Через пару домов перед нами открылся живописнейший вид, просившийся на полотно.

Рейд города был полон белых пароходов, маленьких рыбацких лодочек и пары барж.

По мере приближения к порту городские здания начали сменяться складами. Улицу заполняли какие-то бочки вперемешку с деревянными ящиками.

Справа появилась надпись: "Касса".

Никита направился к ней.

Через пару минут он вернулся с немного недовольной физиономией.

- Сказали, что билеты есть только на завтра.

- Точнее, есть на сегодня, но осталось только два. А, как мне кажется, разделяться - не самая лучшая идея.

- Тогда необходимо найти жильё. Не ночевать же на улице.

- А что? Жарко, цикады поют - лепота.

- Ну тогда мы с Никитой спим в кроватях, а ты под окном. Заодно и сэкономим.

В итоге нашли небольшой постоялый двор в нескольких кварталах от пристани. За комнату с тремя кроватями хозяин запросил шестьдесят копеек.

Комната оказалась такой, что я сразу понял: "гостиницей" это место можно было назвать только из большого уважения к хозяину.

Три узкие кровати стояли почти вплотную друг к другу, между ними едва помещалась маленькая тумбочка с кривым подсвечником. Стены были побелены, но местами покрылись серыми пятнами сырости, а из единственного окна тянуло запахом моря, рыбы и всё той же нефти.

Зато простыни выглядели чистыми, а после четырёх суток в поезде этого уже было достаточно, чтобы считать место почти роскошным.

- Есть предложение: давайте завтра с утра на рыбалку. Когда ещё доведётся порыбачить на Каспии?

- А удочки что, на один раз покупать?

- Думаю, если в порту поискать, то найдётся кто-нибудь, кто копеек за тридцать-пятьдесят одолжит их нам на завтра.

Зарядившись надеждой на завтрашний улов, мы направились в порт.

У самой воды, чуть в стороне от больших причалов, стояла старая рыбацкая лодка. Когда-то её, видимо, красили в тёмно-синий цвет, но теперь краска почти везде облупилась, обнажив серое, рассохшееся дерево. Борта были исцарапаны, на носу виднелась грубая заплата из более свежих досок, а на дне валялись свернутые сети, деревянное ведро и пара вёсел, отполированных руками до блеска.

Рядом с лодкой, сидя на перевёрнутом ящике, устроился невысокий сухой старик армянской наружности. На нём была выцветшая тёмная рубаха, широкие штаны и старая жилетка. Лицо - смуглое, морщинистое, с крупным носом и густыми седыми усами. На голове сидела потёртая фуражка, а в пальцах он неспешно крутил самокрутку.

Он посмотрел на нас из-под тяжёлых век и первым заговорил:

- Чего надо, господа студент? - спросил старик, прищурившись.

- Рыбачить хотим завтра с утра. Удочки бы одолжить.

- Удочка есть. Три есть. Вы рыба ловить умеете?

- Умеем понемногу.

Старик недоверчиво посмотрел на нас.

- Э-э, понемногу - это плохо. Море шутка не любит.

- А лодку можно взять?

- Лодка? - он даже привстал. - Нет-нет. Лодка без меня не идти.

- Почему?

- Потому что вы городские. Ветер будет - куда плыть не знаете. Потом вас искать будет.

Лёша усмехнулся.

- Тогда с вами.

- Со мной можно. Утром рано приходить. Очень рано. Солнце поднялся - рыба уже хуже.

- Сколько?

Старик задумался, загибая пальцы.

- Три удочка - полтинник. Наживка - двадцать копейка. Я и лодка - рубль.

- Дорого.

- Ай, дорого ему. Лодка моя, море знает я, место рыба знает я. Ты что знаешь?

- Медицину.

Старик несколько секунд смотрел на Лёшу, потом махнул рукой.

- Медицина рыба не ловит.

- Ладно, старик, не сердись. Будем завтра до рассвета, как и сказал.

Утро выдалось тёплым.

- Эх, хорошо.

- Знаете, а я ведь никогда до этого не ловил рыбу.

- А мы с отцом всё время рыбу ловили. Он до этого дела у меня очень охоч.

- Бывало, наловим целое ведро карасей, мама зажарит их в сметане - ммм, вкуснотища.

- Будете у нас в Торжке - обязательно тоже пойдём ловить.

- А ты, Серёга, ловил до этого?

- Да, тоже иногда выбирался. На Волге особенно нравится.

- Ты бывал на Волге раньше? Не рассказывал.

- С отцом это было, поэтому и не люблю вспоминать.

Несмотря на ранний час, в порту пусто не было.

Всё так же сновали малые лодочки.

Пара матросов что-то грузила на корабль в ящиках.

Старика не было на прошлом месте, но, немного пройдя дальше, Лёша всё-таки увидел его пёстрые заплаты на одном из пирсов.

- Деньга давай.

Лёша протянул ему согласованную ещё вчера сумму.

- Залезай.

Грести в лодке пришлось нам.

Опыта в этом не было ни у кого из троих. Это кажется, что всё просто, но на самом деле навык достаточно специфический.

Минут через двадцать мы отгребли достаточно далеко от берега.

- Туда, - ткнул старик своей трубкой в направлении большого камня. - Там ձուկ.

- Что там?

- Рыба там, говорю.

Достигнув точки, старик сбросил импровизированный якорь.

- Рыба шум не любит. Тихо.

После чего старик достал жестяную коробку, открыл её и показал нам червей.

- Один червяк много. Половина бери.

После чего ловко насадил его на крючок, полностью скрыв остриё.

Спустя несколько минут, разобравшись с удочками, мы тоже закинули их в воду.

Первые двадцать минут вокруг стояла полная тишина, за исключением редких криков чаек.

- И долго так сидеть? - шёпотом спросил Никита.

- Пока рыба не придёт.

- А если не придёт?

- Тогда сидеть зря, - невозмутимо ответил старик.

Лёша фыркнул.

И почти сразу его поплавок резко ушёл под воду.

- У тебя клюёт! - толкнул Никита Лёшу.

Лёша рванул удилище вверх так, будто собирался вытащить как минимум крокодила.

Из воды вылетела небольшая серебристая рыбина, ударилась о борт и свалилась прямо Никите на колени.

- Ух ты, гадина! Штаны изваляла!

Лёша вскочил, из-за чего лодка опасно качнулась.

- Сиди! - рявкнул старик. - Всех утопишь из-за маленький рыба!

Мы засмеялись, немного разрядив начавшую накаляться обстановку.

- Ну что, рыбак, - сказал я, - первое ведро карасей уже почти есть.

- Да ну вас, - сделал вид, что обиделся, Лёша.

Старик поднял рыбину за леску, внимательно осмотрел и довольно кивнул.

- Хороший. Ещё будет.

Я посмотрел на спокойную воду, на далёкий берег и неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за всё время после попадания мне было просто спокойно.

За следующие полтора часа дело пошло веселее. Никита вытащил двух небольших бычков, Лёше попалась ещё одна вобла, а мне долго не везло вообще.

- Рыба тебя не любит, - довольно сообщил Лёша.

- У неё просто хороший диагностический инстинкт.

И почти сразу поплавок резко ушёл в сторону.

- Тяни! - жестом показал старик.

На этот раз сопротивление было заметно сильнее. Через минуту в лодке забилась крупная серебристая рыба.

Старик впервые за всё утро довольно улыбнулся.

- Кутум. Хороший. Вот это рыба.

Вдоволь наловив рыбы, мы вернулись на берег. За время нашего отсутствия порт заметно ожил.

- Надо где-то приготовить наш улов.

- Может, хозяин квартиры согласится за пару копеек или рыбину.

- Ну, не спросим - не узнаем.

Так, говоря ни о чём, мы добрались до квартиры.

Хозяина на месте не оказалось.

- Тогда, может, сами на костре?

- Ага. А нож у тебя есть? А спички?

- Ну, не знаю. Может, в трактире приготовят или в чайхане.

- Да времени уже нет. Часа полтора до отплытия.

- Эх, такая рыба пропадает.

Оставив наш улов хозяину, мы уже во второй раз за день двинулись в порт.

ну что и как нам тут натйти наш парозход

- Если верить билету, вон тот, - Никита ткнул пальцем в сторону небольшого парохода с высокой чёрной трубой.

По сравнению с современными морскими лайнерами он выглядел, мягко говоря, скромно. Никаких тебе десяти палуб, бассейна и ресторана с видом на море. Чёрный корпус, белая надстройка, деревянная палуба и труба, из которой лениво валил дым.

- Ну, не поезд - и уже хорошо.

- Издеваешься?

- Да нет. Просто уже немного надоело. Поскорее бы в Самарканд, а то от дороги тошнит уже немного. Руки без дела скучают.

- Это да.

- Как думаешь, нам повезёт с начальником?

- Главное, чтобы ему с нами повезло, а остальное приложится.

- Ну не скажи. Ребята рассказывали, что в прошлом году в Архангельске их начальник отделения заставлял крышу перекладывать и полы драть, а к реальной работе так и не подпустил.

- Ну, поживём - увидим.

У трапа стоял служащий и проверял билеты.

Мы встали в небольшую очередь.

Вокруг толпились купцы, солдаты, несколько семей с детьми, рабочие с узлами и пара хорошо одетых мужчин с кожаными чемоданами. Кто-то прощался, кто-то уже спорил с носильщиком из-за цены.

Служащий даже не проверил билет.

- Красноводск?

- Да.

- Проходите.

- А если бы у меня не было билета? - ехидно заметил Никита.

- Ну тогда тебя бы посреди пути скормили акулам.

Я ступил на деревянный трап и посмотрел на воду между бортом и пристанью.

Море билось о сваи под трапом.

- Как же уже хочется в Самарканд.

- Эх, а ещё ведь дня два поездом.

- Не напоминай.

Пароход негромко загудел, матросы начали убирать трап. На берегу кто-то махал платком, кто-то перекрикивался с пассажирами, а один пожилой купец ещё пытался что-то объяснить носильщику, хотя его чемоданы уже давно стояли на палубе.

Через несколько минут между бортом и пристанью появилась полоса воды.

Баку начал медленно отдаляться.

Я облокотился на поручень.

С моря город выглядел совсем иначе. Каменные дома поднимались от берега вверх, над ними торчали трубы, а в стороне висела грязноватая дымка над промышленными кварталами. Даже отсюда время от времени доносился знакомый запах нефти.

- Красиво, - сказал Лёша.

- Пока ветер в нашу сторону не подул.

Никита фыркнул.

Пароход тем временем набирал ход. Вода за кормой вспенилась, портовые сооружения стали уменьшаться, а вскоре город начал сливаться в одну светлую полосу на берегу.

- Ну всё, - сказал Никита. - Теперь назад только вплавь.

- Ты же хотел рыбалку. Вот тебе море. Лови.

- Удочку забыли.

- Руками. Ты будущий врач, мелкая моторика должна быть развита.

Разместили нас, естественно, не в отдельной каюте с мягкими кроватями.

Пассажирам нашего разряда отвели общее помещение с деревянными лавками вдоль стен. Народу было прилично: несколько солдат, семья с тремя детьми, двое купцов, какой-то молчаливый мужчина с огромным узлом и ещё человек десять самой разной наружности.

Я посмотрел на лавку.

После четырёх суток поезда деревянная лавка уже не вызывала прежнего ужаса. Организм, кажется, окончательно смирился с тем, что ближайшую неделю нормальной кровати ему никто не обещал.

Мы бросили вещи и снова вышли на палубу.

Каспий вокруг постепенно становился настоящим морем. Берег Баку ещё некоторое время виднелся за кормой, потом превратился в тонкую полоску и наконец исчез.

Осталась только вода.

Много воды.

Первые пару часов путешествие даже нравилось.

Стоишь у борта, ветер приятно охлаждает лицо, вокруг вода, над головой чайки. Никаких колёс, стучащих прямо под задницей, никаких остановок посреди ночи, никаких карточных шулеров.

А потом Каспий решил напомнить, почему морские путешествия подходят не всем.

Пароход начало слегка покачивать.

Совсем немного.

Практически незаметно.

Потом Леша сел.

В этот момент пароход слегка качнуло.

Он мгновенно отвернулся к морю.

- Леша?

- Идите к чёрту.

Минут через пять он уже стоял, перегнувшись через борт, и с глубоким философским интересом изучал воду.

Никита предусмотрительно отошёл подальше.

Может помощь нужна

Леша показал жесть который каждыц понял бы и в нашевремя

К счастью, через ему какое-то время стало легче.

То ли море успокоилось, то ли организм понял, что еды в желудке больше нет и продолжать бессмысленно.

К вечеру ветер стих.

Мы купили у судового буфетчика хлеба, варёных яиц и чаю. Цены мне совершенно не понравились.

- Вот почему надо было рыбу с собой брать, - сказал Лёша.

- И жарить её на паровой машине?

- Можно было попросить на кухне.

- Теперь-то поздно.

Мы уселись прямо на палубе возле своих вещей.

Солнце постепенно опускалось к горизонту, окрашивая воду в красноватый цвет.

- Красиво всё-таки, - сказал Никита.

На этот раз я не стал спорить.

Красиво.

- Серёга.

- М?

- А что ты первым делом сделаешь, когда приедем?

Я задумался.

- Помоюсь.

- Я серьёзно.

- А я совершенно серьёзно.

Лёша засмеялся.

- А потом?

- Посмотрю госпиталь. Кто начальник, какие отделения, сколько больных, что дают студентам делать.

Еще пару часов мы просто сидели на палубе.

Ночью мы всё-таки ушли вниз.

Спать оказалось не намного удобнее, чем в поезде. Лавка была жёсткой, рядом храпел какой-то мужик, ребёнок периодически начинал плакать, а где-то за стенкой размеренно работала машина.

Тук.

Тук.

Тук.

Через какое-то время этот звук даже начал усыплять.

Проснулся я от того, что кто-то толкнул меня в плечо.

- Вставай.

Я приоткрыл один глаз.

Надо мной стоял Лёша.

- Пожар?

- Нет.

- Тонем?

- Нет.

- Тогда уйди.

- Земля видна.

Это подействовало лучше кофе.

Я поднялся, натянул сапоги и вместе с ними вышел на палубу.

Солнце только начинало подниматься.

Впереди действительно показался берег.

Совсем другой, чем бакинский.

Никакой плотной городской застройки, поднимающейся от моря. Светлый сухой берег, голые холмы и небольшие постройки возле гавани.

- Красноводск? - спросил я.

Стоявший неподалёку матрос кивнул.

- Он самый.

- Наконец-то, - выдохнул Никита.

По мере приближения стали различимы пристань, склады, несколько судов и железнодорожные постройки.

Всё вокруг выглядело сухим.

Даже с моря было понятно, что зелени здесь ждать особенно не стоит.

- Что-то мне уже жарко, - сказал Лёша.

- Солнце только встало.

- Вот именно.

Пароход дал протяжный гудок.

На пристани засуетились люди.

Матросы начали готовить канаты, пассажиры вытаскивали вещи и толпились ближе к выходу.

Я поднял свой саквояж.

- Ну что, господа. Ещё один поезд?

Никита посмотрел на меня с выражением глубокой человеческой боли.

- Не произноси это слово.

- А ведь впереди ещё дня два.

- Серёга.

- Молчу.

Борт мягко ударился о причальные кранцы.

Перекинули трап.

Мы вслед за остальными пассажирами двинулись к выходу.

Стоило ступить на берег, как я почувствовал сухой горячий воздух.

Я оглядел порт, далёкие голые холмы и железнодорожные пути.

Красноводск.

Ещё несколько сотен километров - и наконец Самарканд.

Глава 6

Ну наконец-то вокзал. Ну или то, что в Самарканде так называется. Если сравнивать его с Кисловодском, то он, конечно, не выдерживает никакой конкуренции. Казалось бы, добавь немного местного колорита в постройку - и всё, глаза радуются, и достопримечательность для потомков.

Судя по разговорам в вагоне, он ещё и прямо на отшибе, и до города чапать километров пять. Хорошо хоть приехали с утра, а то по местной жаре и помереть можно.

Жаль, что кондеи ещё не изобрели. В поезде пару раз приходили мысли о самоубийстве - так, конечно, над людьми издеваться нельзя. Хотя какие варианты? Разве что перемещаться по ночам, а днём сидеть в фонтане.

От этих мыслей я невольно улыбнулся.

- Что, Серёг, мандражируешь?

- Нет, с чего бы?

Около вокзала мужчина в старом выцветшем холсте стоял около телеги и кричал с сильным акцентом:

- Двадцать копеек! Регистан!

- Это центр города у них, в вагоне узнал, - сказал Никита.

- Ну, наверное, это лучше, чем непонятно куда идти самим.

Мы сели в телегу. С нами ехали ещё двое людей русской внешности.

- В первый раз в Самарканде?

- Да, на практику.

- Тогда разрешите вам дать совет, чтобы выжить.

- Пейте только кипячёную воду и остерегайтесь скорпионов.

- Ну, звучит логично.

- Как зовут вас, ребята?

Мы представились.

- А я Иннокентий Петрович. Третий год работаю тут, в местном театре. Заходите, кстати, когда наскучит.

- Обязательно посетим.

- И ещё, молодые люди, очень осторожны будьте с местными купцами. Просто чтобы вы знали: сарты - это большинство местного населения - больше всего на свете уважают торговлю. Только, в отличие от нашего купца, у них в почёте те, кто умеет дурить клиента. Их поклонение торговле доходит до того, что, когда они хотят уважительно обратиться к человеку, добавляют "бай" - купец по-нашему.

- А как понять, что нас обманывают?

- Ну, смотрите: товары, которые здесь не производят, тут стоят раза в три дороже, чем в России.

- Ну так и мы вроде в России.

- С одной стороны, да, а с другой - нет, молодой человек. Но ничего, поймёте.

- Ну так вот: стоило касторовое масло сорок копеек, тут вам его за полтора рубля продадут, и то в лучшем случае.

- При этом торговцы начать могут и с шести, так что торгуйтесь, ребята, торгуйтесь. Здесь этот навык вам пригодится.

- А про госпиталь что-нибудь расскажете?

- А, ребята-то вы врачи, получается?

- Студенты.

- Ну ничего, невелика беда. Начало.

- Ну, госпиталь у нас тут практически градообразующее предприятие. В нём мест двести есть и четыре врача. Самый главный у них - подполковник Мир Гидаят-Улла-Косым Ходжа-Мирбадалев.

- Ух, за раз и не запомнишь.

- Привыкайте, Восток всё-таки.

- Он мусульманин, но учился где-то в центральной части России, так что русский у него хороший. Сам он офицер правильный, солдат не обижает, да и они к нему тянутся. Но в госпитале он редко бывает: на нём, кроме вас, ещё практически все военные города, так что работы невпроворот.

- По медицинской части главным, когда я уезжал, был действительный статский советник Христофор Иванович Тольвинский. Лично с ним не знаком, но слышал, что весьма достойный человек. С остальными, к сожалению, не знаком.

- И за это спасибо.

Мы въехали в город.

- Это русская часть города. Видите, улицы широкие, а по бокам тополя растут в два ряда.

- В местной части города по большинству улиц вы и на лошади-то не проедете, не то что на телеге.

Здания были низенькие и одноэтажные, практически идентичные.

- Смотрите, - сказал Лёша, ткнув пальцем в вывеску с надписью "Чай", прибитую прямо к тополю. - А вот ещё одна.

- Да, тополя закрывают дома, поэтому местные придумали такой интересный способ рекламы.

Мы въехали на главную площадь - Регистан. С трёх сторон стояли мечети.

- Медресе, - пояснил нам Иннокентий Петрович. - Они там учатся.

Вся площадь просто пестрела красками: синие, жёлтые, зелёные кафтаны. Казалось, здесь собрались буквально все цвета радуги.

Мы сошли.

- Ну что, ребята, заходите к нам в театр, буду очень рад.

- Примите последний совет. Попробуйте вот эту штуку, - сказал Иннокентий Петрович и протянул тридцать копеек азиату в синем кафтане.

Он откинул одеяло, после чего начал скрести белую субстанцию. Набрав миску, он полил её чем-то тягучим, жёлтым и сунул ложку.

- Что это?

- Не поверите. Попробуйте.

- Мёд?

- Снег.

- Именно.

- Кстати, достаточно вкусно, особенно в такую жару.

- А вот воду со льдом не берите - целее будете.

- Ладно, вам туда. Просто идите прямо и дойдёте до госпиталя.

- Спасибо вам.

- Свидимся.

Мы шли минут двадцать в тени деревьев, воздавая хвалу человеку, который это придумал.

Вдоль дороги тянулись каналы с водой, из которых периодически очень бедно одетые мужички с приспособлениями, похожими на лопаты, поливали деревья и дорогу.

- Шашлык! Вкусный шашлык! - раздалось справа.

- Ребят, может, по шашлычку?

- Давайте хоть до госпиталя живыми дойдём.

Минут через пять мы до него всё-таки дошли.

- Да, не впечатляет.

- А чего ты хотел? Эрмитажа с Биг-Беном на крыше? - съязвил я.

- Почему с Биг-Беном?

- То есть Эрмитаж всё-таки ожидал?

- Да ну тебя.

Госпиталь представлял из себя несколько одноэтажных зданий с разбитым посередине садом.

В саду сидел мужчина в возрасте и курил.

- Нам бы Христофора Ивановича.

- Нет его сейчас, на обходе. Минут двадцать обождите, - произнёс он, ткнув в скамейку напротив с облупившейся краской.

- Как думаете, он нас себе крышу перекладывать не заставит?

- Тебя-то точно.

- А что меня-то сразу?

Ждать пришлось долго. Лишь спустя сорок минут Христофор Иванович появился.

Это был мужчина лет шестидесяти с очень умными глазами, покрасневшими от недосыпа, и очень уставшим лицом.

- Кто такие?

- Студенты, на практику.

- Так рано? Я вас ещё через две недели ожидал. Но и отлично.

- Документы с собой? Давайте сюда.

- Жить будете в служебной квартире, столоваться со всеми тут же. Двое из вас пойдут в общие палаты, один - к аптекарю в помощь. Сами решите, кто куда.

- Если вы не возражаете, я бы к аптекарю пошёл, - немного смущаясь, произнёс Лёша, глядя на нас.

- Тебе лучше практики побольше.

- Пусть идёт, - тронул я Никиту за локоть.

- Ну и отлично.

- Тогда вы поступаете в распоряжение к Николаю Михайловичу Драницыну.

- Петрович, отведи! - крикнул он прислонившемуся к стене встречному мужчине. - Вначале в комнату, а потом сразу в бой.

Мы последовали, еле успевая за Петровичем.

- Вещи бросили сюда, - показал он на столик, открыв дверь. - И за мной, - проговорил он, снова куда-то направляясь.

- Да, видно, туго им тут приходится, если нас сразу к больным.

- А ты что хотел? Двести коек и четыре врача.

- Ну, наверное, не все заполнены. Сейчас и узнаем.

Мы практически бегом направились за Петровичем.

- Вот, Николай Михайлович, принимай пополнение. Студентусы.

- А ты за мной, - проговорил Петрович, ткнув в Лёшу, после чего снова скрылся в дверях.

Николай Михайлович, в отличие от Христофора Ивановича, мне сразу не понравился. Выглядел он очень богато, даже я бы сказал - кричаще богато. Костюм под халатом из дорогой ткани, золотые часы на цепочке и оправа из всё того же золота, а глаза холодные и оценивающие.

- Ну что, будем знакомиться, - мягко произнёс старший ординатор. - Как вас зовут?

- Николай.

- Сергей.

- А ко мне можно просто Николай Михайлович.

- Ну что, кровь бурлит? Знаю, сам молодым был. Хочется сразу к делу. Есть у меня для вас работёнка.

- Идите.

Он встал из-за стола и направился в сторону второй двери.

За ней располагалось около тридцати коек, половина из которых была заполнена людьми.

Он направился к кровати с немолодым солдатом и, тронув медсестру за плечо, сказал:

- Маша, нашлась тебе смена. Иди поспи.

Ловко перехватив у неё из рук палочку с чем-то намотанным белым, вроде нитки.

Я проследил глазами. Нитка уходила в ногу солдата, в месте выхода было нагноение.

- Значит, что это?

- Dracunculus medinensis?

- Радует, что родная академия всё ещё учит.

- Да, именно. Dracunculus medinensis, или, если хотите, просто ришта.

Дракункулёз - в голове пронеслось название из будущего. В моё время заражение этим паразитом я не встречал, да и никто не встречал - его практически вывели, проведя целенаправленную кампанию. Здесь они только недавно узнали, как он вообще распространяется.

- Тут около мечетей есть большие ямы с водой. Её раздают бесплатно. Она намного мягче той, что есть в нашем квартале, но в качестве примеси - микроскопические рачки, циклопы.

- Вот и солдатик не стерпел и хлебнул этой водички. Циклопик в него и залетел. Год кропотливого труда - и вот мы здесь.

- Почему же вы не закроете эти ямы?

- А ты попробуй, а я посмотрю на тебя.

- Ладно, смотрите, что делать. Ваша задача - очень аккуратно вытягивать этого паразита. Работа кропотливая, и тянуть нельзя. Если порвётся, мы его оттуда не достанем. Держите лёгкое натяжение, он и сам выйдет. Тут сантиметров двадцать мы уже достали, осталось от сорока до шестидесяти примерно. Ну, если всё аккуратно делать, то сантиметр в час вытаскивать получится.

- Шестьдесят часов? - удивлённо выдавил Никита.

- В лучшем случае, молодой человек. В лучшем случае.

- Вот, держите.

Я взял в руки.

На несколько часов весь мир сузился до одной точки - места выхода паразита из ноги.

Да, удивительно, но в моё время ничего нового не придумали. Этого паразита всё так же вытаскивали часами.

Другое дело, что после этого антибиотики и обеззараживающие средства не давали болезни шансов, а тут ещё непонятно.

Солдат застонал.

Может, есть способ потравить этих гадов?

В голову быстро ничего не пришло. Ладно, подумаю вечером. Задача на сейчас есть.

В комнату я ввалился вечером, уставший и вспотевший, плохо контролируя себя. С червём остался Никита, а у меня есть пара часов на сон.

Это определённо не то, что я себе представлял, - промелькнула мысль.

Ну ничего, и с этим люди живут.

А теперь спать

План Самарканда начала XX века. Немецкая карта, изданная в Лейпциге более ста лет назад.

Глава 7

Проснулся я на удивление бодрый. Рядом на кровати спали Никита и Лёша.

Значит, Никиту кто-то подменил, а меня решили не будить. Возможно, Маша или какая-то другая санитарка.

Надо потихоньку начинать себя тут ставить, чтобы не просидеть всю практику в позе рака, выкручивая нитки из подопечных. Нет, это дело, конечно, тоже хорошее, но пользы я могу принести гораздо больше.

Пока нет лаборатории под рукой, как мне кажется, лучшее, что я могу сейчас принести в мир, - это порошок для пероральной регидратации. Делается он несложно: литр воды, 5-6 ложек сахара и половинка ложки соли. Взболтать, но не смешивать, - усмехнулся я. Какая же та жизнь кажется далёкой.

Осталось только где-то раздобыть ёмкость, соль и сахар. Это, наверное, можно попросить на кухне. Знать бы только, где она.

Ладно, сделать несложно, но как убедить начальство разрешить мне давать его больным? Можно, конечно, без разрешения, а потом: смотрите, какой я молодец. Но что-то мне подсказывает, что студента, который может что-то непонятное сотворить с больным, будут держать от них подальше, от греха. Да я и сам бы так сделал, а то убьёт человека. Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.

Я встал, оделся, умылся. Зубы почистить, кстати, было нечем. Ну ничего, и с этим разберёмся. И направился в сторону своего непосредственного начальника.

На лавочке в саду снова курил Петрович. Он хоть работает вообще?

- Не спится, студентик?

- Да выспался уже.

- Ну, это просто работаешь плохо. Кто работает хорошо, тот и спит хорошо.

- Ну, вам виднее, - ехидно заметил я и пошёл дальше.

Николай Михайлович сидел за тем же столом, что и вчера, аккуратно заполняя какую-то ведомость.

- А, Сергей, проходи, проходи. Как тебе вчерашний денёк?

- Нормально, бывало и хуже.

- Ну-ну-ну.

- Я к вам по делу. Есть предложение людей с сильной диареей поить не простой водой, а водой с небольшим содержанием сахара и соли.

- Очень интересно. Это кто вам такое предложил?

- Профессор в вузе, - пришлось соврать мне.

- Молодой человек, вам необходимо остановить понос, а вы предлагаете вливать в него воду. Тем более что организм с большой вероятностью вернёт её назад тем же путём.

- Я не предлагаю ею лечить понос, лишь позволить человеку не помереть от обезвоживания и голода. Сахар легко усваивается, а пить нужно давать маленькими глоточками, тогда и выходить будет нечему.

- Да, это немного противоречит принятому лечению.

- Ну а я не прошу его менять, просто добавить к нему воды с небольшим содержанием сахара и соли.

- Ну, допустим, я вам разрешу. И как вы будете подбирать пропорции? На глаз или монетку бросите? Насколько я понимаю, данный метод лечения нигде не описан. Я бы знал.

Крыть было нечем. Не говорить же, что знания даны свыше.

- Я предлагаю начать с маленькой дозы и потихоньку увеличивать.

- Ну, молодой человек, на русских я вам опыты ставить запрещаю, тем более на солдатах. А вот на сартах, думаю, стоит попробовать. Выберите себе одного подопечного и потчивайте.

Грёбаный нацист. Из-за таких, как ты, и случалась вся эта хрень двадцатого века, - промелькнула быстрая мысль.

Улыбка Николая Михайловича стала ещё ослепительнее.

- В вашем возрасте я тоже хотел изменить мир, но, к сожалению, мой начальник в Псковской области не разделял моего мировоззрения. Хотя, возможно, и правильно.

- Выберите себе одного... Хотя ладно, давайте трёх сартов и испытайте то, что хотите, а мне доложитесь. После этого будем думать. Соль и сахар возьмите в столовой, скажите, я попросил.

Выйдя из отделения, я был как будто облит чем-то липким. Ну, с другой стороны, его расизм сейчас сыграет бедным самаркандцам на руку. Я-то точно знаю, что раствор работает и никакой опыт не провожу.

Банки в столовой не оказалось, поэтому я взял две кружки. Теперь надо определиться с пациентами.

Первым я выбрал сухого старика лет шестидесяти в выцветшем полосатом халате. Даже в палате рядом с кроватью лежала его баранья шапка, без которой, судя по местным обычаям, мужчины почти не показывались на людях. Голова под ней была коротко острижена, лицо смуглое, заросшее редкой седой бородой. Старик ещё держался молодцом, но сухие губы, запавшие глаза и слабый частый пульс говорили сами за себя. Понос у него шёл уже третий день, а пил он мало - здешнюю воду, как мне объяснили, местные привыкли брать из арыков и водоёмов, несмотря на все попытки врачей объяснить последствия.

Вторым оказался мужчина лет тридцати пяти, худой настолько, что сквозь расстёгнутый ворот рубахи отчётливо проступали ключицы. На табурете возле кровати лежал скомканный сине-красный халат, а рядом стояли старые сапоги. Он оказался разговорчивее первого и, несмотря на состояние, пытался шутить с санитаром. Правда, стоило ему приподняться, как улыбка исчезла: голова закружилась, и он сразу рухнул обратно на подушку. Кожа сухая, язык почти без слюны, пульс частый - тут даже без лаборатории было понятно, что жидкости в нём осталось немного. Я мысленно поставил возле него жирную галочку: отличный кандидат номер два.

Третьей оказалась девочка лет одиннадцати. Маленькая, худенькая, в длинной цветной рубахе, которая была ей явно велика и закрывала почти до пят. Чёрные волосы были заплетены в одну тонкую косу. Лицо осунулось, губы потрескались, огромные тёмные глаза казались ещё больше. Рядом сидела мать и настороженно следила за каждым моим движением. Девочка уже почти не просила пить - а вот это нехорошо. С неё я и решил начать.

- Вы говорите по-русски?

- Нет, - показала жестом женщина.

- Но понимаете?

- Да, - ответила она.

- Отлично. Я принёс лекарство, надо заставить вашу дочку его выпить. Его привезли из самого Петербурга, где его делали три профессора.

Девочка посмотрела на меня.

- Главное - не давать ей выпить всё. Надо маленькими глоточками, но не прекращая. Вы поняли?

- Ҳа, - ответила женщина.

Ну, будем считать, что это "да", - отметил мысленно я.

Следующие три часа я крутился словно юла, бегая за солью и сахаром, готовя раствор, поя старика и мужчину и наблюдая за девочкой.

Через три часа старик первым подал признаки улучшения. До этого он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и только изредка шевелил пересохшими губами. Теперь же сам повернул голову вслед за чашкой.

- Ещё, - прошептал он.

Я поднёс чашку к губам, позволив сделать два небольших глотка, и снова убрал. Старик недовольно нахмурился и руганулся на своём.

- Нельзя много, подожди, дам ещё.

Я прощупал пульс. Он всё ещё был частым, но теперь не исчезал под пальцами. Кисти немного потеплели, кожа перестала казаться мертвенно-холодной.

Примерно через час он попросился по нужде. Мочи вышло совсем немного, она была тёмной, почти коричневой, но я едва не закричал от радости. Почки заработали. Значит, вода действительно начала возвращаться в кровь.

Женщина заметила моё облегчение и тоже сильно оживилась. Даже попыталась спеть девочке какую-то песенку на своём языке, слов я, к сожалению, не разобрал. Потом женщина очень быстро заговорила, указывая то на старика, то на чашку.

Ещё через два часа стало лучше мужчине. Его тело всё ещё время от времени выгибалось от судорог. Но зато пульс был уже практически в норме.

А вот девочке лучше не становилось. Она снова прекратила пить и почти не открывала глаз. Я буквально через силу вливал в неё маленькие глотки.

Зашёл Николай Михайлович.

- Сергей, это удивительно. Им и вправду лучше. Это надо как следует обсудить. Пойдём ко мне, изложишь свои мысли.

- После, Николай Михайлович. Позже обязательно зайду. Сейчас не могу, мне надо быть тут.

Когда мать приподнимала ей голову, вода вытекала из уголка рта. Несколько раз ребёнок всё-таки сглотнул, но дыхание сразу стало хриплым, и я испугался, что раствор попал не туда.

Я снова проверил пульс девочки. Почти ничего. Иногда под пальцами словно пробегала слабая дрожь и тут же исчезала. Кожа была холодной, глаза глубоко запали, дыхание стало редким и неровным.

Один и тот же раствор. Три больных. Двое возвращаются к жизни, а девочка продолжает угасать.

Ей требовалась вода прямо в кровь.

Я посмотрел на свои руки. Для этого были нужны чистая игла, стеклянный сосуд, резиновая трубка и правильно приготовленный солевой раствор.

Старик тем временем снова потребовал воды и попытался самостоятельно приподняться. Женщина радостно воскликнула, но я почти не слышал её.

Я смотрел на девочку и считал вдохи.

Двенадцать в минуту.

Потом одиннадцать.

Нужно действовать, иначе она умрёт.

- Есть шприц? - обратился я к санитарке.

Она подошла к шкафчику, отворила его и выдала мне запрашиваемое.

- И немного спирту.

- Спирт у нас только под расписку.

Блин. Кипятить долго, а если попросить спирта, то мне запретят.

- Маш, - вспомнил я её имя, - если мы сейчас не найдём спирт, она умрёт.

Маша ничего не сказала, а вышла и через минуту принесла маленький флакончик.

Я нюхнул. То, что нужно.

Обмакнул в спирте шприц.

Вот только готового флакона с красивой надписью «NaCl 0,9 %», естественно, никто мне предоставить не собирался.

Ну, за неимением гербовой пишут на простой.

Я набрал раствор и, нащупав вену, ввёл немного девочке.

Реакции не последовало.

Я подождал ещё пять минут и ввёл вторую дозу.

Ещё спустя пять минут, во время третьего введения, девочка открыла глаза и посмотрела на меня. Я прощупал пульс. Он всё ещё был очень плох, но сильно лучше, чем двадцать минут назад.

Снова зашёл Николай Михайлович.

- Молодой человек, - его голос был приторно мягок, - насколько я помню, мы договаривались только о пероральном введении. А вы что тут делаете?

В этот момент девочка села.

- Вижу, вы тут сейчас нужнее. Завтра с утра - в мой кабинет. Будем говорить о вашем поведении. Хотя не скрою, есть в нём что-то разумное.

Маша всё так же молча подошла ко мне, улыбнувшись, положила руку на плечо и пошла дальше. Работы у неё было ещё много.

Завтра, вероятно, меня ждёт разнос. Но зато девочка будет жить.

А мне нравится лечить людей, - внезапно осознал я простую мысль. Там, проводя плановые операции, от которых тоже, не скрою, часто зависели жизни, я как-то подзабыл это чувство, когда на тебя смотрят благодарные глаза человека, которого совсем скоро могло не стать.

- Ну ты даёшь! - влетел в комнату Никита. - Весь госпиталь только об этом и говорит. Расскажешь?

- Обязательно расскажу, но завтра. Сейчас спать. Смотри, Никит, следи за ними, - пальцем показал я на своих трёх пациентов. - Раз в час буди их и давай им маленькими глоточками попить. Если станет хуже - зови меня.

- Понял, сделаю. Серёга, иди спать, я справлюсь.

А у меня, кажется, появляется команда. Некомпетентная, без титулов и связей, зато своя.

Ладно, надо поспать. Завтра день навряд ли будет проще.

Глава 8

Проснувшись утром, я огляделся. Рядом сопел Лёша. Надо хоть днём поговорить по-человечески, а то с приезда так и не разговорились, лишь кивали друг другу, когда виделись. Я оделся, умылся, пожалев, что так и не решил проблему с чисткой зубов.

Никиту я нашёл на месте, сидящим на стуле в углу.

- Ночь прошла без происшествий?

- Да, всё хорошо.

- Только старик пытался какую-то смолу жевать, но мы вовремя отняли.

- Ну и отлично.

Я быстренько осмотрел больных и проверил пульс. Хуже всего он был у девочки, ну и немудрено.

Только я успел приготовить новую порцию раствора, как в палату залетел незнакомый мне санитар.

- Сергей, к Николаю Михайловичу.

- Я с тобой, - мгновенно отреагировал Никита.

- Нет, вызывают только меня. Следи тут. Не думаю же, что меня обратно не вернут, а остальное переживем.

Николай Михайлович встретил меня стоя.

- Проходи, Сергей, садись, - его голос был всё так же спокоен, даже немного грустен.

- Не хочу ходить вокруг да около. Ты сегодня отправляешься в Ургут на усиление местного фельдшерского пункта.

- В наказание?

- В научение.

- Молодой человек, вы молоды, молодости свойственна горячность. Но вы врач, вы не можете её себе позволить. Точнее, вы пока даже не врач, вы студент. Студент, который решил, что самый умный. Так что в Ургут. До него вёрст тридцать, так что не ходи туда один, найди кого-нибудь на базаре или ещё где. С начальством согласовано.

- Я могу позавтракать?

- Это пожалуйста.

На выходе он меня окликнул:

- Сергей, вы сейчас считаете меня злодеем, душащим инициативу, ортодоксом и думаете, что я обошёлся с вами несправедливо. Но когда станете врачом, то будете мне благодарны. Хуже замшелого старика только неумеха с ножом, мнящий себя гением.

На завтрак был рис и горсть изюма. Не густо, но и не пусто, - быстро поедая кашу, думал я.

Перед выходом я ещё раз проведал своих больных.

- Ну что? - депрессивно спросил Никита, судя по всему что-то прочитав по моему лицу.

- Ссылают меня в Ургут, на усиление.

- Да несправедливо. Им же полегчало.

- Когда назад?

- Не сказали. Да ничего, и там людей лечить надо.

- Это да.

- Сергей, - немного коверкая моё имя, произнёс мужчина. - У меня брат из Ургута. Сегодня вечером после торга пойдёт назад. Сможешь пойти с ним. Скажи, что от меня, он поможет.

И, сорвав с себя какую-то бумажку, протянул мне.

- Спасибо, - искренне поблагодарил я. - А как я смогу его найти?

- Зайди на базар неподалёку от мечети Биби-Ханым и попроси Абдурахман-бая. Там все знают.

После чего мужчина откинулся.

Ну, как минимум, как добраться, стало понятно.

Не захотев больше встречать Николая Михайловича, я заглянул попрощаться с недоумевающим Лёшей.

- Никиту обними, - бросил я и вышел из госпиталя.

Нашёл я нужную точку не быстро, несколько раз спрашивая направление у местных городовых. Они, кстати, все оказались сартами в чёрных кафтанах, напоминающих рясы, и в овечьих шапках. Вообще-то достаточно колоритно. Ещё бы по-русски знали больше трёх слов - и цены бы им не было.

Лавка Абдурахман-бая нашлась почти у самого базара. Вернее, сначала я даже не понял, что это лавка. Ни окон, ни нормальной двери - передняя стена просто отсутствовала, и всё содержимое помещения было выставлено прямо на улицу. Внутри, скрестив ноги на ковре, сидел полный мужчина лет пятидесяти в ярком полосатом халате и небольшой шапочке. За его спиной вдоль стен тянулись низкие шкафчики, а часть товара вообще лежала прямо на полу. Покупателю, судя по всему, заходить внутрь не полагалось: стой себе на улице и показывай пальцем, что тебе нужно.

Вокруг было тесно настолько, что я пару раз инстинктивно прижимался к стене, пропуская людей. Мимо шли мужчины в халатах всех возможных цветов, кто-то вёл осла, где-то прямо посреди улицы спорили два торговца, размахивая руками. Чуть дальше какой-то цирюльник устроился вообще под открытым небом и брил клиента прямо на улице.

Перед Абдурахманом лежали свёрнутые куски ткани, несколько мешочков с чем-то сыпучим, деревянные коробки и пузатые кувшины. Что из этого он продавал, а что просто хранил рядом с собой, я понять не смог. Сам хозяин лавки неторопливо пил чай из небольшой чашки и, кажется, совершенно не переживал из-за окружавшей его толпы.

Я остановился перед лавкой и достал бумажку, которую дал мне пациент. Абдурахман-бай поднял глаза, сначала посмотрел на мою форму, потом на записку, затем снова на меня. Несколько секунд мы молча изучали друг друга. Наконец он отставил чашку, протянул руку за бумагой и что-то коротко сказал сидевшему рядом мальчишке. Тот мгновенно исчез в толпе.

Через минуту появился мужчина лет двадцати в ярких шароварах.

- Бародарам чӣ шуд?

- Что с моим братом? - перевёл мужчина.

- Всё хорошо. Он в госпитале, болезнь отступила.

Мужчина наклонился и перевёл ему мою фразу на ухо.

Лицо хозяина смягчилось.

- Чӣ хизмат кунам?

- Чем могу услужить? - снова перевёл молодой человек.

- Мне нужно добраться в Ургут.

- Вечер, - сказал хозяин на русском.

- Гость, - ткнул он в меня пальцем, после чего свистнул и направился вниз по улице, поманив меня рукой.

- Гость, - ещё раз повторил он.

Минут через пять мы дошли до маленького здания, передняя часть которого была почти полностью открыта на улицу. Внутри вместо привычных мне столов и стульев находилось возвышение, застеленное коврами и войлоком. На нём, поджав под себя ноги, сидели несколько мужчин. Кто-то разговаривал, кто-то молча пил чай, а один старик вообще лежал на боку, подперев голову рукой.

Стоило нам войти, как разговоры на секунду стихли. Пять или шесть пар глаз внимательно осмотрели мою форму, после чего все снова вернулись к своим делам.

Мой проводник что-то быстро сказал хозяину чайханы и указал на меня.

- Гость, - в третий раз прозвучало знакомое слово.

Ну да, я уже понял.

Меня усадили на ковёр возле стены. Через минуту передо мной поставили небольшой деревянный поднос. На нём стоял пузатый чайник, маленькая чашка без ручки и несколько толстых круглых лепёшек. Чай оказался зелёным и совершенно без сахара. Именно такой чай, по описанию путешественника, здесь обычно и пили, закусывая похожим на толстый блин местным хлебом.

- Сахара нет? - на всякий случай спросил я.

Молодой человек перевёл.

За столом засмеялись.

Кажется, вопрос был признан исключительно глупым.

Я попробовал чай.

Горьковатый, терпкий, но после местной жары неожиданно приятный.

Следом принесли небольшую пиалу изюма и какие-то свежие фрукты. Т

Я уже решил, что наконец-то на этом гостеприимство закончилось, когда из глубины чайханы вынесли большое блюдо с пловом. Плов оказался жирным, с крупными кусками риса, морковью и небольшими кусочками баранины. Ел его хозяин вместе со мной, отламывая лепёшку и периодически подливая чай. После нескольких дней госпитальной еды я чуть не прослезился.

К вечеру за мной наконец пришли. Точнее, пришёл какой-то худой мужчина лет тридцати, сказал пару слов моему проводнику и махнул мне рукой.

У чайханы нас ждала арба. Обычная двухколёсная телега, запряжённая лошадью, на вид не особенно заинтересованной ни в Ургуте, ни вообще в продолжении собственного существования.

Я забрался внутрь.

Первые вёрсты дорога ещё шла среди густо населённых мест. По обеим сторонам тянулись сады, но самих садов почти не было видно. Их скрывали высокие глинобитные стены, местами выше человеческого роста. Над стенами торчали ветви деревьев, иногда мелькали верхушки домов, а сама дорога извивалась между ними так, что дальше сотни шагов вперёд ничего не разглядишь.

Через каждые несколько минут нам попадались арбы, всадники или люди с ослами. При встрече приходилось съезжать почти вплотную к стене, а иногда вообще останавливаться, пока встречная телега протискивалась мимо.

Я посмотрел на дорогу.

Потом на часы.

Потом снова на дорогу.

Тридцать вёрст.

В двадцать первом веке я бы уже выбирал музыку в машине и думал, где припарковаться.

Здесь, похоже, надо было выбирать, какой частью тела болеть первой.

Постепенно сады начали редеть. Мы выбрались на более открытое место, и впереди показались горы.

В Самарканде они тоже были видны, но там казались частью горизонта. Здесь же с каждой верстой становились всё выше и ближе.

Спустя ещё некоторое время мы добрались до Джума-Базара. Здесь людей стало заметно больше: телеги, лошади, ослы, торговцы с тюками, женщины с детьми. За селением дорога снова уходила на юг, к горам.

- Ургут? - спросил я, показывая вперёд.

- Ургут.

Подтвердил мой спутник .

Чем дальше мы ехали, тем зеленее становилось вокруг. Поля пересекали арыки, вдоль воды росли деревья, а впереди всё отчётливее проступали сады и виноградники.

Солнце уже начало опускаться к горизонту.

Я снова посмотрел на часы.

Мда, скорость нашего передвижения похоже раздражает только меня.

Потом дорога немного поднялась, и впереди наконец показались первые дома Ургута - глиняные стены, деревья, крыши, а за всем этим почти вплотную стояли горы.

Я даже выпрямился.

Ну здравствуй, ссылка.

Если Николай Михайлович хотел отправить меня в глушь, то хотя бы выбрал глушь с хорошим видом.

Судя по всему, вознице объяснили, куда мне надо, потому что он подвёз меня к маленькому невзрачному глиняному домику.

- Укол, - сказал он, наверное, единственное слово, которое у него ассоциировалось с врачом и больницей.

Я жестом попрощался со спутником и зашёл в здание.

В нос сразу ударил резкий запах спиртного.

- Кто там? Пошли вон, черти, я не принимаю! - раздалось из глубины.

А клиент уже готов.

Пройдя дальше, я заметил достаточно молодого паренька лет двадцати пяти, пьяного в хламину. Он сидел за столом, уронив голову на руку, а рядом стояла почти пустая бутылка.

- Пошёл вон, плохо мне самому.

- Да человека надо выправлять, - сказал я, оглядывая помещение.

На столе валялись бинты, несколько пузырьков, какие-то инструменты и грязная кружка. В углу стояла узкая койка, рядом - ещё одна, накрытая серым одеялом.

Парень медленно поднял голову и посмотрел на меня мутными глазами.

- Ты кто ещё такой?

- Сергей Воронцов. Из Самарканда. На усиление.

Он несколько секунд пытался осмыслить услышанное, потом вдруг хмыкнул.

- Усиление... - пробормотал он. - Ну тогда проходи. Только не шуми. У меня голова сейчас лопнет.

Отлично.

Я ехал сюда несколько часов, представляя себе сурового сельского фельдшера, который один держит на себе половину округа.

А получил похмельного ровесника, который, кажется, сам тут коньки отбросит.

- Что пьёшь-то хоть?

- Тоска у меня. Я же людей лечить хотел, учился. А тут ни медикаментов, ни знакомых, ни вообще кого, кто меня понимает. Ты понимаешь, ты со мной по-русски впервые за месяц заговорил. А то все лопочут, лопочут, а что хотят - непонятно.

- И ты решил это всё запить?

- Я так понимаю, к отсутствию медикаментов мы теперь добавили отсутствие спирта?

- Ещё немного есть, - с болью посмотрев на практически пустую банку, сказал фельдшер.

- Звать-то тебя как?

- Иван.

- Ну что, Иван, давай так. Сейчас уже время позднее, так что ложимся спать. Только поесть бы чего. А завтра ты мне всё расскажешь и покажешь, и мы подумаем, что со всем этим делать.

- Изюм будешь?

- А чего-нибудь посытнее?

- А чего-нибудь посытнее - это не ко мне. У меня изюм есть.

- Ну давай хоть изюм. Что с тобой поделаешь.

Чем дальше в лес, тем пьянее санитары.

Глава 9

Следующий день я начал с ревизии того, что у нас есть.

Картина получилась не особо радостная. Несколько бинтов, вата, карболка, йод, касторка, хинин, непочатый пузырёк хлороформа и небольшой флакон кокаина для местного обезболивания, несколько пузырьков с непонятными остатками и порошки... Из инструментов нашлись ножницы, пинцет, два скальпеля, хирургическая игла, несколько обычных игл и шприц. Всё это лежало вперемешку в деревянном шкафу и чистотой, мягко говоря, не блистало.

Отдельно я пересчитал перевязочный материал и пришёл к совсем неприятному выводу: если сюда одновременно принесут двух человек с нормальным кровотечением, мы останемся без бинтов в первый же час. Спирта тоже почти не было - на дне банки плескалось совсем немного.

- М-да, ситуёвина. А когда поставки ожидать?

- Через три дня должны привезти. Или четыре.

- Ну, кстати, не так плохо.

- Так, ладно. А теперь рассказывай ситуацию на районе.

А ситуация и вправду была неприятная.

Местные по-русски почти не говорили и, судя по всему, фельдшера побаивались. Поэтому предпочитали своих местных колдунов, знахарок или что-то в этом духе.

А русских на всё поселение было человек десять, из которых двое - это мы, и врачебная помощь им особо не требовалась. Вот и сидит тут Иван, пьёт и жизнь свою проклинает.

- Надо эту ситуацию выправлять, а то спирта на двоих не хватит.

- Наверное, стоит зайти к местному главе, познакомиться.

- К старшине?

- Ну а к кому ещё?

Иван явно не загорелся этой идеей, но спорить не стал.

Минут через двадцать мы уже шли по узкой улице между высокими глинобитными стенами. Иван пару раз останавливал прохожих, долго что-то объясняя жестами, пока один старик наконец не понял, кого мы ищем, и махнул рукой в сторону большого двора.

Дом старшины отличался от остальных разве что воротами - широкими, деревянными, с резьбой по краям. Во дворе росли два дерева, под одним из которых стоял низкий топчан, застеленный ковром.

На нём сидел мужчина лет пятидесяти с густой седеющей бородой и в полосатом халате. Рядом - ещё двое помоложе.

При нашем появлении разговор прекратился.

- Здравствуйте.

Мужчина посмотрел на Ивана.

Потом на меня.

Потом снова на Ивана.

Тишина.

- Отличное начало, - пробормотал я.

Один из молодых мужчин вдруг поднялся.

- Русский немного, - сказал он.

- Уже праздник.

Я шагнул вперёд и приложил руку к груди, как видел у местных.

- Сергей. Врач...

Переводчик заговорил со старшиной. Тот внимательно слушал, несколько раз посмотрел на меня, потом что-то спросил.

- Да, спасибо.

- Что? А, не понял.

- Да, спасибо.

Судя по всему, русского реально немного.

Я присел на край топчана.

И что мне с вами делать? Ну хоть кто-нибудь умеет говорить тут по-русски?

- Я русский немного.

- Да понятно, что немного.

- Я врач. Лечить, - попытался показать жестами я. - Денег не надо. Бесплатно.

Как будто перед стеной разговариваю.

Мне дали чаю, ну хоть что-то. Как можно, находясь 50 лет в русском подданстве, даже что-то возглавлять, а по-русски не говорить? Звучит как фарс.

Пришлось идти в пункт обратно несолоно хлебавши, только чай похлебать дали. Да и тот - ничего к нему не дали.

- Я же говорил, они тут хуже зверья.

- Не надо так о людях.

- Да ну тебя, - сказал Иван и куда-то удалился.

Ну что, ситуация, если честно, патовая. Остаётся из ниточек только брат спасённого мной таджика или узбека, если честно, не разбираюсь. Звать, что ли, как местные - сарты - и мозги себе не делать. Только его тут ещё найти надо, городок-то не маленький.

Остаток дня я провёл в уборке, вымыл наше жильё. Во второй комнате обнаружились даже две белые простыни. Ну, точнее, ранее белые, а сейчас скорее жёлтые.

На ужин опять был изюм, оставшиеся 10 рублей я решил поэкономить, мало ли что. А другого в пункте не было. Правда, долго на одном изюме не проживёшь, но это, как говорится, дело меня завтрашнего.

У завтрашнего меня ситуация оказалась не лучше. Почти весь день я гулял по городу, пытаясь найти хоть кого-нибудь, говорящего по-русски. Параллельно пытался найти брата моего пациента - может, он уже приехал в город, тогда сможет помочь. На ужин прикупил риса на 10 копеек и пару яблок.

Лёг я в самых расстроенных чувствах, ситуация казалась безвыходной.

Ночью меня разбудил стук в дверь.

- Да иду я, иду...

Накинув рубаху, я открыл.

На пороге стоял мужчина лет сорока в добротном полосатом халате, подпоясанном широким поясом. На голове - аккуратная тюбетейка, на ногах хорошие кожаные сапоги, явно не из тех, в которых целый день месят грязь. В руке он держал небольшой фонарь. Сам выглядел так, словно бежал сюда всю дорогу: тяжело дышал, а по вискам стекал пот.

Увидев меня, он что-то быстро заговорил на местном языке.

- Стоп. Ничего не понимаю.

Мужчина замолчал, несколько секунд смотрел на меня, потом ткнул пальцем мне в грудь.

- Доктор?

- Ну, допустим.

Он явно обрадовался, схватил меня за рукав и потянул наружу.

- Эй, спокойно! Куда?

Слуга отпустил меня, показал рукой куда-то в сторону города, затем сложил ладони под щекой, изображая лежащего человека. Потом схватился за живот, скривился, застонал и снова указал в темноту.

Делать нечего, надо идти. Я разбудил Ивана, попросил взять его саквояж и идти следом.

Минут через семь мы добрались до дома.

По местным меркам дом оказался явно богатым, хотя с улицы этого почти не было видно. Та же высокая глинобитная стена, что и у соседей, только ворота шире и добротнее - тяжёлые, деревянные, с железными накладками. Слуга несколько раз ударил кольцом, и почти сразу одна створка приоткрылась. Из темноты показался мужчина с лампой, быстро переговорил с нашим провожатым и пропустил нас внутрь.

За воротами открылся большой двор, совсем не похожий на глухую улицу снаружи. Вдоль стен росли фруктовые деревья, над частью двора тянулись виноградные лозы, а сбоку журчала вода в узкой канаве. Под деревом стоял широкий топчан, застеленный ковром. Напротив располагалась открытая веранда на деревянных столбах, за которой начинались жилые комнаты. Вот теперь стало понятно, что хозяин здесь человек далеко не бедный.

Нас провели через веранду. Под ногами лежали ковры, вдоль стены стояли сундуки и свёрнутые постели, в нишах - медные кувшины, пиалы и блюда. Никакой привычной мне мебели почти не было: ни столов нормальной высоты, ни стульев. Зато всё выглядело чистым и ухоженным. Свет нескольких масляных ламп выхватывал из темноты расписные деревянные детали и бросал длинные тени на белёные стены.

Рассматривать хозяйство дальше мне не дали. Слуга быстро повёл нас в дальнюю часть двора. Оттуда уже доносились приглушённые голоса и женский плач. Перед одной из комнат толпились родственники - несколько мужчин и женщин. При нашем появлении разговоры стихли, люди расступились.

На широкой постели лежал мужчина лет сорока пяти, крупный, ещё недавно, судя по всему, вполне крепкий. Сейчас лицо его было серым от боли, лоб блестел от пота, а густые чёрные усы прилипли к верхней губе. Поверх тонкой рубахи он прижимал обе руки к животу и старался почти не двигаться. Ноги были слегка подтянуты к груди - стоило ему распрямиться, как он морщился и тихо стонал.

При нашем появлении мужчина попытался приподняться, но тут же со свистом втянул воздух и снова лёг. Что-то быстро сказал окружающим. Один из родственников ответил, женщина у стены всхлипнула.

Я подошёл ближе.

- Где болит?

- Внизу живота. Очень болит.

Значит, когда надо, русский мы всё-таки понимаем. Учтём.

Я осторожно положил ладонь ему на живот. Слева мягко. Выше тоже ничего особенного. Но стоило приблизиться к правой подвздошной области, как мышцы под рукой напряглись, а больной резко дёрнулся и перехватил меня за запястье.

Кожа была горячей. Пульс частый. Рядом стоял таз, в котором виднелись следы рвоты. Судя по жестам родственников и обрывкам объяснений, живот заболел ещё днём: сначала где-то посередине, а к вечеру боль переместилась вправо и стала сильнее.

Я выпрямился.

- Аппендицит. И, судя по всему, уже не первый час.

- Надо оперировать.

- Сергей, ты с ума сошёл? Какое оперировать? У нас ничего нет. Я такую операцию ни разу в жизни не проводил, только слышал о них.

- В Самарканд его надо, причём срочно.

- Не довезём. По дороге гнойник лопнет, и мы получим перитонит. Вот тогда шансов уже не будет.

Голосом, не требующим возражений, я начал командовать:

- Иван, бегом в пункт за скальпелем, ножницами, спиртом, хлороформом и нитками.

Повернулся я к мужчинам:

- Мне нужны чистые ткани, кипяток и как можно больше света.

Иван нехотя подчинился и пошёл.

Откуда-то принесли всё необходимое.

- Резать будешь?

- Буду. А по-другому никак.

- Нам местный говорил, что травками сможет, только боль такая, что его прогнали.

- Ну, травками, в принципе, можно. Правда, только на тот свет.

- А ты когда-нибудь уже это делал?

- Да.

Соврал и не соврал я.

Комнату освободили почти полностью. Родственников выгнали во двор, оставив только двух мужчин, которые могли помочь держать больного, да Ивана. На низкий стол поставили все лампы, какие удалось найти. Света всё равно было мало: жёлтые огоньки дрожали, по стенам ходили тени, а от одной мысли, что мне сейчас придётся лезть человеку в живот в таких условиях, становилось не по себе.

Инструменты я заставил прокипятить. Чистые ткани тоже обдали кипятком, насколько это вообще можно было назвать подготовкой операционной. Руки вымыл сначала с мылом, потом обработал тем, что было. После современных перчаток, стерильных халатов и яркого света всё происходящее выглядело каким-то дурным сном.

- Хлороформ умеешь давать? - спросил я Ивана.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему управлять паровозом.

- Видел два раза.

- Замечательно. А я видел, как корова рожает, но родить не смогу.

- Льёшь понемногу и постоянно смотришь за дыханием и пульсом.

Больной недолго сопротивлялся, морщась, потом обмяк. Я ещё раз проверил дыхание.

- Начинаем.

Первый разрез дался тяжелее всего.

Не потому, что я не знал, что делать. Наоборот - руки помнили. За годы хирургии такие движения превращаются почти в рефлекс. Просто в моей прежней жизни вокруг были мониторы, отсос, электрокоагуляция, нормальные зажимы и целая бригада. Здесь у меня были два скальпеля, ножницы, Иван с лицом покойника и несколько человек за дверью, которые, судя по звукам, молились своему богу.

Добравшись до брюшной полости, я почти сразу понял, что не ошибся.

Отросток оказался воспалённым, толстым, багровым. Но главное - ещё целым.

- Повезло тебе, мужик, - пробормотал я.

- Что? - напряжённо спросил Иван.

- Говорю, вовремя начали.

Дальше стало проще. Не легко - именно проще. Когда перед глазами появляется конкретная проблема, страх уходит куда-то в сторону. Остаётся работа. Я аккуратно освободил воспалённый отросток, перевязал его и удалил. Никакого разлитого гноя в животе не было. Это было самым лучшим, что я увидел за всю ночь.

- Всё?

- Сложное - да, но работы ещё много.

Я внимательно осмотрел операционное поле, насколько позволял свет. Кровотечение было небольшим. Потом началось закрытие раны - медленно, слой за слоем. Шовный материал был далеко не тем, к которому я привык, игла тоже не вызывала восторга, но выбирать не приходилось.

Когда я наконец выпрямился, спина болела так, будто меня самого только что оперировали.

- Закончили.

Хлороформ убрали. Больной постепенно начал дышать глубже, потом закашлялся и попытался пошевелиться.

- Не давай ему вставать, - сказал я. - И воды пока много не лить. По чуть-чуть, когда окончательно придёт в себя.

Я посмотрел на Ивана.

- Иди в пункт, я тут подежурю.

Его плечи опустились. Было прямо физически видно, как он расслабился, после чего на негнущихся ногах пошёл спать.

Первая аппендэктомия в Российской империи для меня закончилась успешно.

Пока.

И вот это "пока" нравилось мне меньше всего. Антибиотиков не было. Если я где-то занёс инфекцию, если швы разойдутся, если начнётся нагноение или перитонит - исправлять всё это будет уже гораздо сложнее.

Глава 10

Мне постелили в соседней комнате. На пол положили какое-то толстое ватное покрывало, на него бросили пару подушек и лёгкое одеяло. Рядом стояла тарелка с виноградными гроздьями. Несмотря на жару, сон пришёл мгновенно.

Утром меня разбудил кашель. Я вскочил и бросился к больному, уже по дороге понимая, как глупо я, наверное, выгляжу без штанов. Вроде всё хорошо, швы не разошлись. Надо всё-таки одеться и проверить аккуратно.

Я осторожно осмотрел повязку - сухая, крови почти нет. Края раны выглядели спокойно, выраженного покраснения пока не было. Пульс у мужика оставался частым, но уже не таким бешеным, как ночью. Лоб тёплый, однако жара под сорок точно нет. Я попросил его глубоко вдохнуть, потом слегка нажал вокруг шва. Он поморщился, но уже без вчерашнего резкого рывка и попытки оторвать мне руку.

Живот оставался болезненным справа, что после такой ночи было неудивительно, но главное - не был твёрдым как доска. Я прислушался к дыханию, ещё раз проверил пульс и заставил его показать, где болит сильнее всего. Пока всё выглядело терпимо. Не идеально, конечно: без антибиотиков любая инфекция могла всё испортить за сутки, но прямо сейчас поводов хвататься за голову не было.

- Сегодня не вставать. Воду давать кипячёную, понемногу. Если не будет рвать - позже дадите бульон или что-нибудь жидкое. Никакой касторки, трав и прочего лечения без меня.

Я показал на повязку.

- Это не трогать. Вообще. Если пойдёт кровь, гной, поднимется сильный жар или живот опять начнёт болеть сильнее - сразу за мной. Хоть среди ночи.

Мужчины серьёзно закивали.

- И руки мойте, прежде чем к нему подходить.

Снова кивки.

Я был не уверен, что они поняли всё, но суть точно уловили.

Дойдя до пункта, я встретил там Ивана, жарящего мясо.

- О, Сергей, проходи, сейчас кушать будем.

- Откуда мясо? Зарплату привезли?

- Если бы. С утра принесли, разбудили меня, черти. Хотя, если честно, чтоб меня так каждый день будили.

Иван положил мне большую порцию вместе с рисом.

Баранина высшего класса. Я такое мясо, наверное, и не ел никогда, а тут целых два фунта принесли.

Баранина оказалась очень нежной и прямо таяла во рту.

- Как думаешь, теперь к нам пойдут лечиться? После того как ты его спас.

- Ну, мы можем на это надеяться, но, если честно, не знаю. Может, так и будут ходить только когда припрёт.

- Кстати, Иван, давно хотел спросить: а почему ты фельдшер, а не врач?

Иван усмехнулся.

- Потому что врачом стать денег надо. И учиться долго. Отец у меня сапожником был, пятеро детей. Меня и в фельдшерскую школу-то еле вытянули. Окончил - думал, поработаю несколько лет, денег накоплю, дальше учиться пойду.

- И?

- И вот я здесь, - он развёл руками. - Сначала год в Самарканде. Потом местный фельдшер Богу душу отдал, и меня сослали сюда. Жалованье небольшое, домой посылаю.

Он помолчал и добавил:

- Да и какой из меня врач? Я кишку человеческую сегодня первый раз видел не на картинке.

- Ну, это дело поправимое. Рим тоже не за один день строился.

Я услышал какое-то копошение за дверью. Открыв её, увидел молодого парня лет семнадцати, который, заметив меня, испугался и уже собирался уйти.

- Не бойся, - показал я ему жестами. - Проходи.

Парень нерешительно переступил порог, прижимая правую руку к груди. Кисть и часть предплечья были замотаны грязной тряпкой. Я указал на неё. Он помедлил, потом осторожно размотал ткань.

На внутренней стороне предплечья красовалась здоровенная багровая шишка размером почти с куриное яйцо. Кожа вокруг покраснела и натянулась, середина приобрела желтоватый оттенок. Рука заметно распухла, а по тому, как парень дёрнулся, стоило мне едва коснуться кожи, было понятно - болит прилично.

Я осторожно прощупал края. Горячо. В центре под пальцами уже чувствовалась характерная мягкость - гной там явно собрался.

- Ну вот, - пробормотал я. - А говорил Иван, никто к нам не пойдёт.

Парень, естественно, ничего не понял, но на всякий случай согласно закивал.

Я ещё раз посмотрел на гнойник.

- Тут, дружище, травами уже поздно. Резать придётся.

- Что, Иван, сделаешь?

- Сделаю.

- Только не забудь инструменты прокипятить.

Минут через пятнадцать, обезболив руку кокаином, Иван принялся за работу. Парень сидел на табурете, отвернув голову и крепко сжав зубы. Несмотря на обезболивание, спокойным его назвать было трудно. Я встал рядом, больше для уверенности самого Ивана, чем из реальной необходимости.

- Давай, не бойся. Гнойник уже созрел.

Иван коротко кивнул и сделал разрез. Парень дёрнулся, но руку не отнял. Почти сразу наружу вышел густой желтоватый гной, и в комнате появился сладковатый запах, заставляющий невольно морщиться.

Когда всё закончилось, Иван осторожно промыл и обработал рану, после чего наложил чистую повязку. Получилось, кстати, вполне прилично. Не хирург высшей категории, конечно, но тоже весьма и весьма неплохо.

Закончив, парень поблагодарил и побежал по своим делам. Я попытался жестами сказать ему, что завтра надо зайти. Но понял ли он меня - это, конечно, большой вопрос.

Переводчика бы. Эх, мечты, мечты.

На следующее утро я отправился осмотреть своего первого пациента в Ургуте.

Разрез выглядел пока неплохо: короткая линия справа внизу живота, стянутая несколькими грубоватыми швами. Кожа вокруг была чуть припухшей и розовой, местами ещё виднелись засохшие следы крови, но ни гноя, ни неприятного запаха не было. Края раны держались вместе, нитки не прорезали кожу. Для операции, сделанной ночью почти на коленке, выглядело даже слишком прилично.

Если так пойдёт дальше, скоро можно будет снять швы.

Сделав усилие над собой, он произнёс:

- Я благодарить, доктор. Спасибо. Подарок.

После этой фразы от стены оторвался слуга и протянул мне мешочек, судя по весу и звуку - с монетами.

- Могу ли я попросить вас ещё об одной услуге?

- Говори.

- Мне нужен человек, который сможет сложить из кирпича печку.

- Да. Будет. Жди.

Нравится мне это в местных: всё коротко и по делу. Просто "да" - и сделает. Правда, возможно это языковой барьер, ну тут ничего не попишешь пока.

Может, начать учить местный язык? Как я понимаю, это таджикский или узбекский, что-то такое. Надо подумать.

Выйдя на улицу, я пересчитал монеты. Их было сорок. Нехилый такой навар, мне кажется, Иван меньше получает в месяц за работу. Жаль только, что потрачу я их почти все. Есть одна идейка.

Первым делом пришлось искать кузнеца. С этим как раз проблем не возникло: стук молота я услышал раньше, чем увидел саму мастерскую. Объяснять, что именно мне нужно, оказалось куда сложнее. Я минут десять рисовал углём на доске цилиндрический железный сосуд, крышку, две трубы и печь вокруг него. Кузнец смотрел на рисунок, потом на меня, потом снова на рисунок и явно решал, сумасшедший я или просто русский.

- Вот сюда уголь, - ткнул я пальцем в цилиндр. - Здесь огонь. А сюда должен идти пар.

Слово "пар" понимания не вызвало. Пришлось найти кружку, плеснуть туда воды и показать сначала на неё, потом на горн. Кузнец наконец что-то понял, заулыбался и начал быстро говорить. Из всего потока я уловил только цену, которую он показал пальцами.

- Двенадцать рублей? Да ты охренел.

Кузнец улыбнулся ещё шире.

Сошлись на девяти.

Следом понадобились небольшой котёл для воды и железные трубки. С котлом повезло - старый медный нашёлся у торговца на базаре. Трубы оказались сложнее, но тут уже помог кузнец: часть сделал сам, ещё одну длинную трубку обещал достать через знакомого из Самарканда. Я отдельно, жестами и рисунками, раз пять объяснил, что аппарат нельзя запирать наглухо. Пар должен проходить через него и свободно выходить с другой стороны. Взрыв парового котла в список моих достижений попадать не должен.

Печник пришёл вечером, а уже через три дня во дворе за нашим пунктом выросло сооружение, которое при большом желании можно было принять за самогонный аппарат, собранный человеком в горячечном бреду. Небольшая кирпичная печь, в неё горизонтально вставлен железный цилиндр, сбоку подходит труба от котла с водой, а с другого конца торчит ещё одна - для выхода пара и газов. Все щели кузнец промазал глиной.

Первую загрузку я сделал небольшой. Уголь купили на базаре - обычный древесный, мешком. Перебрали, вытряхнули из него землю и мелкий мусор, крупные куски раздробили. Потом засыпали в железный цилиндр и закрыли крышку.

Печь разожгли. Я специально не торопился: железо должно было хорошо прогреться, а уголь внутри - раскалиться без нормального доступа воздуха.

Потом поставили на огонь котёл.

Через некоторое время из выходной трубки пошёл первый пар..

Первая партия оказалась почти бесполезной. На вид уголь не изменился вообще, да и раствор, которым я решил проверить его способность поглощать цвет, очищал не намного лучше обычного.

Вторая получилась ещё хуже - я передержал её, и угля осталось заметно меньше.

Зато на третьей попытке нам повезло.

Убрав огонь, мы дали реторте полностью остыть. Готовый уголь растолкли в чёрный порошок.

- И зачем мы всё это делали? Такой же уголь.

- Такой же, да не такой.

- Вот, смотри.

Я поставил рядом два стакана крепкого чая. В один насыпал размолотый обычный древесный уголь, во второй - наш. Перемешал, дал немного постоять, после чего профильтровал через сложенную ткань.

Иван поднял второй стакан к свету.

- Серёга...

Жидкость стала заметно

светлее.

Я улыбнулся.

- Ну вот. Теперь мы с тобой можем немного подзаработать.

На выбор у меня сейчас было два действия. Первое -я мог пойти на рынок и попробовать продать его, скажем... Цену я, кстати, пока не определил.

Или пойти к Фаресу - так, кстати, звали моего подопечного. Ему было уже гораздо лучше, и как минимум говорить о работе минут пятнадцать точно сможет.

От мыслей меня отвлёк мой следующий пациент. Это был грязный мальчишка, зашедший к нам в пункт с болтающейся, как плеть, рукой. Глаза его были полны отчаяния и мольбы.

- Вывих, - громко прокомментировал Иван. - Возможно, с дерева неудачно упал.

- Русский понимаешь?

Пацан молчал.

- По глазам вижу, что понимаешь.

- Да.

- Сейчас я подготовлюсь и будет чуть чуть больно.

С этими словами Я осторожно взял его за руку и начал медленно отводить её, стараясь не делать резких движений. Пацан зашипел сквозь зубы и напрягся всем телом. - Расслабься, иначе только хуже будет. - Я немного изменил положение плеча, продолжая тянуть плавно и уверенно.

В какой-то момент под пальцами почувствовался короткий толчок, и сустав встал на место. Мальчишка вскрикнул, потом сразу замер и удивлённо посмотрел на руку. Я проверил пальцы, чувствительность и пульс на запястье, после чего велел Ивану подвязать руку косынкой к груди.

Надо идти к Фаресу. Уголь сам себя не продаст.

Поймав голодный взгляд пацана, который он то и дело бросал на лепёшку, которую Иван не успел доесть с завтрака и положил рядом с собой, я спросил:

- Есть хочешь?

- Да, но мне нечем заплатить даже за вашу работу.

- А давай бартер: ты нас учишь своему языку, а мы тебе еду и три копейки каждый день.

- Языку? - не понял пацан.

- Ну смотри. Как на вашем будет "деньги"?

Я достал из кармана монету и показал ему.

Пацан посмотрел сначала на неё, потом на меня.

- Пул.

- Пул, - повторил я. - Просто. А это? - показал я на лепёшку.

- Нон.

- Нон. Уже два слова знаю.

Иван, наблюдавший за нами, усмехнулся:

- а ловко ты это придумал.

- Одно другому не мешает. Так, дальше. Как сказать: "Как тебя зовут?"

Пацан немного подумал.

- Номат чист?

- Номат чист? - повторил я.

Он улыбнулся и несколько раз кивнул.

- Отлично. Номат чист?

- Рахмон.

- Рахмон, значит. А меня Сергей.

- А "да"? - подключился Иван.

- Ҳа.

- А "нет"?

- Не.

Я посмотрел на Ивана.

- ну вот половину языка уже выучили

Я снова повернулся к Рахмону.

- Значит, Договорились . Каждый день приходишь сюда. Учишь меня и Ивана говорить по-вашему. За это получаешь еду и три копейки. Хорошо будешь справляться в конце недели ещё 10 копеек премия.

- Ҳа! Ҳа! С серьезным лицом сказал рахмон

- Ну вот и договорились.

Родители твои где

А нет их, померли от живота прошлым летом. Меня дядька приютил, но он сам не богат и нам на еду не хватает.

Ладно об этом ещё поговорим позже мне надо идти.

Зайдя к Фаресу, мне уже по обычаю принесли горячую воду и прокипячённое полотенце. С помощью кусочка мыла я тщательно помыл руки, вытерся и пошёл обследовать рану.

- Фарес, есть дело.

Он сразу подобрался, каким-то шестым чувством почувствовав, что разговор пойдёт о деньгах.

- Попроси принести воды из лужи, которую я видел при входе.

- Зачем она тебе?

- Пусть принесут, покажу.

Он отдал пару коротких команд на, надеюсь, пока непонятном мне языке. Интересно, кстати, откуда Рахмон знает так хорошо русский, надо спросить.

Через минуту мне в чаше принесли грязную воду.

- Выпьешь? - предложил я её Фаресу.

- Нет. Будет плохо, нельзя пить.

- А теперь смотри.

Я кинул в неё угля.

- Дай вторую.

Через взятую из пункта холстину я перелил воду во вторую чашку. Вода была прозрачная.

- А теперь?

Фарес всё ещё выражал сомнения.

Я взял чашку и выпил тремя большими глотками.

- А так?

- Что это?

- Уголь. Я сделал.

- Сколько ещё сможешь сделать?

Вот тут я задумался. Третья партия у нас получилась удачной, но сказать, сколько выдаст наша конструкция за неделю, я пока не мог.

- Сейчас - немного. Фунтов десять-пятнадцать за несколько дней. Если поставить печь побольше - гораздо больше.

- Цена?

Ну вот и приехали. Себестоимость я ещё толком не считал, рынок не изучал, конкурентов, скорее всего, вообще не было. Отличная база для ценообразования.

- Тридцать копеек за фунт, - наконец сказал я.

Фарес несколько секунд молчал, его лицо выражало мыслительный процесс.

- Уголь столько не стоит.

- Тот уголь на базаре - да. Но может ли тот уголь делать так, как я тебе показал? А мой может: очищает воду, убирает запах и цвет. И не только воду. Вино, масло, сиропы - всё, где надо убрать то, что в жидкости лишнее. Ты покупаешь не уголь. Ты покупаешь то, что он может сделать.

Он снова посмотрел на прозрачную чашку, потом бросил взгляд на остатки грязной воды в первой и что-то у себя в голове решил.

- Десять фунтов сделаешь?

- Сделаю.

- Я возьму всё, и продавать будешь только мне. Если люди будут покупать - возьму ещё.

- Тогда ударим по рукам.

Фарес посмотрел на мою руку с лёгким недоумением, но спустя секундную задержку всё-таки пожал.

Три рубля за первую партию. Не состояние, конечно. Зато ещё неделю назад я десять копеек на рис жалел.

А теперь у меня появился первый покупатель.

Правда, была одна маленькая проблема: выпитая мной вода из лужи всё ещё оставалась водой из лужи. Уголь мог убрать запах и часть примесей, но микробов он не отменял.

Очень надеюсь, что сегодняшняя демонстрация не закончится завтра демонстрацией дизентерии.

Вернувшись домой, я застал Ивана и Рахмона за усердной учёбой.

- Рахмон, хотел тебя спросить: а откуда ты так хорошо знаешь русский язык?

- Мой отец учился в России, в Казани, на инженера. Потом вернулся в Самарканд и женился на маме. Он был хороший, учил меня русскому, немного читать и писать. Говорил, что я тоже стану инженером. Но потом неожиданно вечером свалилась мама, а спустя пару дней заболел и отец. Я тоже болел, но врачи тогда сказали, что повезло - организм крепкий. Затем меня забрал дядька. У него была своя лавка, но этой зимой его ограбили, и он разорился.

Да, история как из триллеров. Осталось только бегать по утрам каждый день, пресс качать и выиграть турнир по боксу - и будет полный набор.

- Ладно, тогда сейчас позанимаешься языком со мной, потом поужинаем и спать. Завтра с утра ты можешь мне пригодиться, так что предлагаю заночевать в пункте. Дядьку надо предупредить?

- Нет, я часто не возвращаюсь, он не замечает. Будет даже рад, что я не прошу еду.

- Ну тогда на том и порешили.

Глава 11

Спать лечь не получилось - в дверь постучали.

- Сергей, открывай.

Голос я сразу узнал - это был Лёша. Но почему? Тоже накосячил? Открыв дверь, я понял, что моя версия несостоятельна: слишком радостное было у него лицо.

Мы обнялись.

- Ты чего тут? Прислали на подмогу?

- Нет, меня со снабжением прислали.

Глянув за Лёшу, я заметил арбу, в которой лежали ящики.

- Иван Андреевич Крылов! - громко закричал возница. - Вы тут?

Иван вылетел пулей.

- Снабжение из Самарканда. Проверьте по ведомости и распишитесь.

Иван быстро пробежался по ней глазами.

- А спирт? Я заказывал десять литров.

- Молодой человек, моё дело - доставить. Всё, что есть в бумаге, привезено в целости и сохранности. Значит, на складе не было спирта или он был распределён не вам. Вы не единственный фельдшерский пункт, знаете ли.

- Да, хреново.

- Ну, будем выкручиваться.

Лёша помог занести ящики в пункт, где мы их и вскрыли. Всё было по ведомости в наличии: баночки с хинином, немного кокаина, много перевязочного материала и остального по мелочи.

Иван расписался в ведомости.

Мы сели за стол, Иван начал кипятить воду для чая.

- Алексей, завтра в восемь часов выезжаем, я за вами зайду.

- Рассказывай, Серёжа, как ты тут.

Я коротко пересказал свои последние пять дней.

- И не страшно было операцию проводить?

- Страшно. Очень страшно. Но иначе бы он умер.

- А у вас там как? Как Никита?

- Да ничего необычного: работаем по двадцать пять часов в сутки и ещё часик на сон выделяем. Мне-то ещё полегче: я лекарства мешаю да порошки толку или ведомости свожу. А вот Никите, да, ему тяжело. Но держится. Тебя вспоминал. А меня Николай Михайлович отправил посмотреть, как вы тут. Вижу, что неплохо.

- Уголь-то свой покажешь, как действует?

После чего я продемонстрировал уже в который раз опыт.

- Неплохо, неплохо. Вот смотрю я на тебя, Серёга, и удивляюсь. Нет, ты, конечно, не был дураком, один из первых на курсе, но после той ночи, когда ты напился, другой ты немного.

- За голову взялся. Людей лечить правильно хочу.

- Людей - это хорошо.

Так в неспешной беседе мы засиделись далеко за полночь.

Утром тепло попрощались, и я направился, по обычаю, пока к единственному своему пациенту, поручив Рахмону сбегать на рынок и купить угля для работы сегодня. Надо было уже всё настраивать на рабочий лад, для этого стоит подыскать работников.

Фарес, на удивление, уже сидел на постели.

- О, Сергей Николаевич, жду тебя сегодня. Пойдёшь со мной? Я тебе покажу батчу.

- Кого?

- Батчу. Мальчик танцует. Хорошо танцует.

Я пожал плечами. Всё равно до вечера дел особых не было, а культурную программу в Ургуте мне пока никто не предлагал.

Через пару часов мы оказались в просторном дворе одного из местных богачей. Фареса принесли на чём-то, напоминающем носилки, двое слуг. Вдоль стен уже расселись мужчины, перед ними стояли пиалы с чаем, блюда с фруктами и лепёшками. В стороне устроились музыканты с бубнами. Наконец из соседней комнаты вывели мальчишку лет двенадцати-тринадцати. Вот только с первого взгляда я бы и не сказал, что это мальчик.

Длинные волосы ему разделили на несколько тонких косичек. Голову покрывал большой светлый шёлковый платок, а поверх него, чуть выше лба, был повязан узкий ярко-красный. Брови и ресницы густо подчернили, на щеках виднелись несколько нарисованных мушек. Одежда была яркая, нарядная, явно приготовленная специально для выступления.

Ударили бубны. Мальчик медленно пошёл по кругу, почти не отрывая ног от земли. Двигался он неожиданно плавно: то выгибал корпус, то поворачивал голову, то поднимал руки так, будто каждое движение пальцев тоже было частью танца. Мужчины вокруг оживились, кто-то хлопал в ладоши, кто-то выкрикивал ему что-то вслед. Сам батча почти не улыбался - лицо оставалось сосредоточенным, будто он не развлекал толпу, а сдавал очень сложный экзамен.

Что-то мне не нравится, как он чешется.

Вот опять руку почесал.

Я повернулся к Фаресу.

- А ты можешь мне устроить встречу с этим мальчиком?

- Могу. Я хорошо знаю его учителя.

- Ты меня очень обяжешь.

- А теперь пойдём, - сказал Фарес, когда танец закончился.

- Куда ещё?

- Батчу угощать будут.

Мы прошли в соседнюю комнату. Ну как прошли - Фареса перенесли, хотя он и порывался встать.

Мальчишка уже сидел у дальней стены на подушках, важно задрав подбородок вверх. Только что он крутился перед толпой до седьмого пота, а теперь изображал небольшого местного шаха. Вокруг, вдоль стен, разместились мужчины - кто на ковре, кто на коленях, и все смотрели только на пацана, пытаясь уловить каждый его жест.

Перед мальчиком поставили поднос: чайник, пиалы, лепёшки, виноград и небольшое блюдо со сладостями.

Один толстый мужчина взял пиалу, налил чай и не просто протянул её мальчишке, а приблизился почти на коленях. Перед тем как подать, он сделал какой-то жест рукой возле бороды и почтительно произнёс:

- Таксир.

Батча едва взглянул на него, принял пиалу и отпил.

Ни спасибо, ни кивка.

Мужик выглядел так, будто его только что наградили орденом.

Я посмотрел на Фареса.

- Это у вас нормально?

- Батча хорошо танцевал. Его любят.

Тем временем мальчик отломил кусочек лепёшки, съел несколько виноградин и снова протянул руку. Тут же нашёлся новый желающий подать ему блюдо. Опять поклоны, опять это "таксир".

Да уж.

Что-то, если честно, даже мерзко. Двенадцатилетний пацан сидит на подушках, а взрослые мужики соревнуются, кто красивее и раболепнее подаст ему виноград.

Взяв очередную сладость, мальчик быстро провёл ногтями по внутренней стороне запястья. Потом ещё раз. И ещё.

Через минуту он уже чесал другую руку - осторожно, словно старался делать это незаметно. Под браслетом виднелись красные расчёсы и какие-то мелкие корочки.

Постепенно люди расходились, остались только мы с Фаресом.

Мальчик уже не сильно стесняясь почёсывался.

- Можешь попросить его подойти?

- Биё, - позвал его Фарес.

Биё, запомнил я.

Рассмотрев его руки вблизи, я понял, что диагноз поставил верно. Чесотка. Неприятно, но не критично. Правда, достаточно запущенная и доставляет парню много неприятностей, но вылечим быстро.

- Ты пойдёшь со мной, я тебя вылечу, - командным тоном произнёс я.

Фарес перевёл.

Парень отрицательно закивал.

- Учитель ждёт. Будет ругаться.

- Фарес, ты можешь поговорить с его учителем? Парню и вправду нужна помощь.

- Помочь батче - это честь. Я поговорю.

- Тебя как зовут?

Фарес снова перевёл.

- Азиз.

- Тогда пошли за мной, - показал я ему в сторону выхода.

Фарес перевёл ему что-то очень слащавым тоном, после чего сказал:

- Иди к себе. Мои люди приведут его к тебе позже, когда он переоденется.

Дойдя до пункта, я застал Ивана, вскрывающего гнойник какому-то мужичку без зубов и параллельно спрашивающего у Рахмона, как что будет на таджикском.

Рядом стояли мешки с углём.

Да-а-а, дело простаивает. Надо нанять человека.

- Рахмон.

- Да, Сергей?

- Мне нужен кто-нибудь из местных, порасторопнее, кто готов производить мой уголь. Приходить с утра и часов восемь работать. Найдёшь таких?

- А сколько будешь платить?

- Ну, копеек пятнадцать в день пойдёт?

- На эти деньги точно найду.

Как его только пропорции заставить соблюдать? Надо у гончара заказать формы, чтобы зачерпнул - и готово.

Через пару часов Рахмон привёл невысокого парня лет двадцати пяти. Худого, жилистого, с обветренным тёмным лицом и чёрной щетиной на подбородке. Одет он был в выцветший полосатый халат, подпоясанный куском ткани, широкие штаны и порядком стоптанные сапоги. На голове - небольшая тюбетейка. Руки сразу бросались в глаза: широкие ладони, пальцы в мозолях, под ногтями въевшаяся земля.

Ну, по крайней мере, работать руками умеет.

Парень остановился у входа и с явным подозрением посмотрел сначала на меня, потом на печь и железную реторту во дворе.

- Зовут Саид, - сообщил Рахмон. - Работал у гончара, потом на виноградниках. Сейчас работы мало.

- Спроси, с огнём работать умеет?

Рахмон перевёл.

Саид что-то быстро ответил и показал на печь.

- Говорит, у гончара три года печь топил.

О, это уже даже лучше, чем я рассчитывал.

- Тогда объясни ему: работа каждый день, кроме... - я задумался. - Ладно, пока каждый день. С утра и примерно до вечера. Пятнадцать копеек в день.

Рахмон перевёл.

Саид моментально нахмурился и что-то возразил.

- Говорит, мало. Хочет двадцать.

- А парень-то не промах.

- Что?

- Ничего. Скажи: пятнадцать сейчас. Если через неделю будет делать всё без меня и не испортит уголь - двадцать.

После перевода Саид задумался, посмотрел на аппарат, потом на мешки с углём и наконец кивнул.

- Согласен.

- Отлично. Теперь самое важное. Скажи ему, что ничего здесь самому придумывать нельзя. Вообще ничего. Сколько угля класть - покажу. Сколько воды - покажу. Как топить - покажу. Когда открыть - тоже покажу. Сделает по-своему - денег за испорченную партию не получит.

Рахмон перевёл значительно более длинную речь, чем я произнёс.

- Ты там точно только мои слова переводишь?

- Почти.

- Что значит "почти"?

- Я сказал, что если он испортит твою железную штуку, ты очень рассердишься.

- Ну... в целом смысл передан правильно.

Саид тем временем подошёл к печи и присел перед ней на корточки. Осмотрел топку, постучал пальцем по кирпичам, потрогал глину вокруг трубы. Потом произнёс несколько слов.

- Говорит, здесь плохо замазано. Дым выходит.

Я наклонился.

Чёрт.

А ведь действительно в одном месте глина уже потрескалась.

- Саид мне нравится всё больше. Скажи, пусть исправит.

Парень впервые улыбнулся.

Следующий час ушёл на обучение. Я показал, какой уголь брать, какие куски выбрасывать, как раздробить оставшиеся и сколько засыпать в реторту. Проблема была в одном - объяснять каждый раз "примерно вот столько" мне совершенно не хотелось.

Поэтому я взял кусок угля и прямо на земле начал рисовать.

- Рахмон, передай: завтра идём к гончару. Мне нужны одинаковые мерки. Одна для угля, одна для воды.

- Зачем?

- Чтобы Саид не решал каждое утро, насколько сегодня щедра его душа.

Рахмон перевёл.

Саид засмеялся.

По крайней мере, чувство юмора у нового сотрудника имелось.

- И ещё, - продолжил я. - Когда печь горячая, вот эту крышку не открывать. Никогда. Сначала дать остыть.

Я показал на выходную трубу.

- А это не затыкать вообще. Даже если оттуда дымит, воняет или шайтан наружу полезет.

Рахмон замер.

- Про шайтана тоже переводить?

- Про шайтана особенно.

Саид выслушал, очень серьёзно кивнул и ещё раз осмотрел трубу.

Наконец я достал пятнадцать копеек и положил их на ладонь.

- Сегодня считаем первым рабочим днём. Деньги вечером, после работы.

Рахмон перевёл.

Саид посмотрел на монеты, потом на меня и впервые за всё время широко улыбнулся.

- Хорошо, - сказал он по-русски с сильным акцентом.

- О! А русский откуда?

Саид пожал плечами и ответил уже через Рахмона.

- На базаре выучил. Немного.

Прекрасно. Ещё через месяц здесь будет половина города говорить по-русски, а я наконец научусь по-таджикски спрашивать не только имя и цену.

Посмотрев назад, я увидел человека Фареса, терпеливо ждущего меня у входа в пункт.

Рядом с ним стоял парень. После того как его расплели и смыли макияж, он стал даже симпатичен. Возрастом, похоже, как Рахмон.

- Одежду снять и сжечь. Если сможет принести другую, буду благодарен.

Рахмон перевёл. Человек Фареса нахмурился и что-то ответил.

- Говорит, одежда дорогая. Учитель будет ругаться.

- Ладно, не сжигать. Прокипятить или хотя бы хорошенько выстирать в горячей воде и высушить. И всё, в чём он спит, тоже.

Азиз при словах об одежде заметно напрягся, но спорить не стал.

- Рахмон, скажи ему раздеться до пояса. Посмотреть надо.

- Я могу опередить Рахмона, - сказал Иван, после чего произнёс несколько слов на татарском.

Парень замялся, бросил взгляд на человека Фареса, потом всё же снял рубаху.

Картина оказалась ожидаемой. На запястьях и между пальцами мелкие расчёсы, кое-где тонкие извилистые полоски. На животе и по бокам тоже следы ногтей, несколько мест уже покрылись желтоватыми корочками. Особенно сильно он расчесал кожу возле пояса.

- Как давно у тебя чешется?

Я глянул на Ивана, но тот стушевался.

Рахмон спросил.

- Больше месяца. Ночью хуже.

Ну да, практически как по учебнику.

Я взял его кисть и внимательно осмотрел промежутки между пальцами.

- Чесотка? - спросил меня Иван.

- Она самая.

- Это плохо? - спросил Рахмон.

- Да нет, обычное дело, вылечим. Плохо будет, если он продолжит расчёсывать кожу грязными руками и всё это загноится.

Азиз опять принялся чесать запястье.

Я несильно ударил его по руке.

- Не чесать.

Рахмон перевёл.

Азиз посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему перестать дышать.

- Ну а что делать, лечиться никогда не приятно. А если приятно, то это уже не лечится.

Из новых запасов я достал бинты и карболку, а потом повернулся к Ивану.

- Неси серу, я видел, немного у нас есть.

- Есть, но её и вправду немного.

- На одного хватит.

Рахмон вдруг что-то спросил у мальчика. Азиз ответил, потом ещё что-то добавил, показывая пальцами три.

- Сергей...

- Что?

- Он не один.

А вот это уже проблема. Интересно, на базаре можно ли купить серу?

- Кто ещё?

- У его учителя ещё три мальчика. Спят рядом.

- Спроси, они тоже чешутся.

Короткий разговор.

- Двое - да. Один недавно начал.

- Прекрасно. Просто великолепно.

Я повернулся к человеку Фареса.

- Передай своему хозяину: поговорить с учителем мало. Завтра сюда привести всех мальчиков. Всех. Одновременно. Иначе этого вылечим, он вернётся туда и через неделю опять будет чесаться.

Рахмон перевёл.

Посланник несколько секунд слушал, потом серьёзно кивнул.

С Азизом начали сразу. Сначала заставили нормально вымыться горячей водой с мылом. На местах, где расчёсы уже начали нагнаиваться, я осторожно обработал кожу. Иван пока приготовил простую серную мазь.

Азиз смотрел на баночку с таким недоверием, будто я собирался намазать его печной сажей.

- Это лекарство, - сказал я.

Рахмон перевёл.

- Пахнет плохо, - показал жестами пацан.

- Зато лечит.

- Когда?

Хороший вопрос.

- Не сегодня. Но скоро станет легче.

Мазью обработали кожу на руках, туловище и других поражённых местах. Я ещё раз объяснил через Рахмона, что одной мазью дело не закончится: одежду, рубаху, постель - всё обработать, а остальных мальчиков привести завтра.

Когда Азиз наконец оделся в чистую рубаху, которую принёс человек Фареса, он выглядел уже совсем иначе. Никакого шёлкового платка, мушек, подведённых глаз. Обычный худой пацан лет тринадцати, который то и дело пытался незаметно почесать руку.

Я поймал его за этим в третий раз.

- Азиз.

Он замер.

- Не чесать.

Парень тяжело вздохнул.

Да.

- Рахмон, пошли на рынок. Попробуем поискать серу.

До базара добрались минут за двадцать. Он гудел ещё издалека. Люди перекрикивались, торговцы зазывали покупателей, где-то ругались из-за цены, где-то смеялись. Между рядами медленно протискивались ослы с мешками, заставляя всех прижиматься к лавкам.

Запахи тоже перемешались в одну совершенно безумную смесь: жареное мясо, лепёшки, специи, навоз, пот, сушёные фрукты и дым от очагов.

- Где здесь всякая химия продаётся?

Рахмон задумался.

- Химия?

- Ну... порошки, краски, лекарства. Сера.

Он что-то сказал одному из торговцев. Тот махнул рукой куда-то в глубину базара.

Мы прошли мимо рядов с фруктами. Виноград лежал целыми горами, рядом продавали дыни, абрикосы, яблоки, изюм. Дальше начинались ремесленные лавки: медная посуда, ножи, замки, глиняные кувшины. У одной лавки хозяин прямо на месте стучал молотком по медному тазу.

Наконец Рахмон подвёл меня к небольшому прилавку, заставленному баночками, свёртками и какими-то пузырьками.

- Спроси про серу.

Рахмон спросил.

Торговец нахмурился.

- Нет.

- Совсем?

После ещё нескольких фраз Рахмон перевёл:

- Говорит, бывает иногда. Из Самарканда привозят. Сейчас нет.

Мы пошли дальше.

Вторая лавка - нет.

Третья - тоже нет.

В четвёртой старик долго пытался понять, чего именно я хочу, потом радостно достал какой-то жёлтый порошок.

Я уже обрадовался.

Посмотрел поближе.

- Это не сера.

Рахмон перевёл.

Старик обиделся и начал доказывать, что порошок очень хороший.

- Я не сомневаюсь, что он замечательный. Но это всё равно не сера.

Ещё через полчаса я окончательно понял, что сегодня мне не везёт.

Серы на базаре не было.

Я посмотрел на Рахмона.

- Ладно. Пойдём обратно.

По дороге я остановился возле гончарного ряда.

Раз уж пришёл на базар - грех уходить совсем с пустыми руками.

- Рахмон, спроси у гончара, сможет он сделать мне несколько одинаковых мерных кружек.

Надо уже производство ставить на рельсы.

Ташкентская улица от Биби-Ханым к Регистану, 1896 год

Глава 12

- Рахмон, а если нужно будет съездить в Самарканд, как туда добираться?

- Ну, надо встать на выходе из города и ждать, когда кто-нибудь из торговцев туда направится. Попроситься с ним - за пару копеек довезёт.

- Тогда слушай задачу.

Я достал несколько монет и протянул ему.

- Вот тебе деньги. Постарайся до завтра добыть серу. Обычную жёлтую серу. Если здесь не найдёшь - попробуй в Самарканде.

- Сделаю! - радостно крикнул Рахмон и, даже не спросив, зачем она мне понадобилась, побежал в противоположную от пункта сторону.

Я только проводил его взглядом. Похоже, поручения ему нравились куда больше, чем уроки русского.

Когда я уже собирался направиться в сторону пункта, меня окликнул голос:

- Сергей!

Навстречу мне шёл мужчина из лазарета, чей брат помог мне добраться до города.

- Сергей, очень рад! Я прибыл сегодня, хотел застать тебя в пункте, но там тебя не оказалось, и врач сказал, что ты пошёл на рынок.

- Очень рад, но прости, не помню твоего имени.

- Меня зовут Илиас. Пойдём поедим.

- Ну, пойдём.

Илиас довольно улыбнулся и повёл меня в сторону базара. По дороге он успел рассказать, что прибыл в Ургут только сегодня утром по делам брата и собирался задержаться здесь на пару дней. Про меня, оказывается, уже слышал.

- Брат говорил, что русский студент теперь в Ургуте работает. Я сначала не поверил. Потом в лазарете спросил - сказали, правда.

- Да уж, работаю. Причём местами больше, чем хотелось бы.

- Говорят, ты Фареса спас.

- Аппендицит вырезал. Повезло, что вовремя.

Илиас посмотрел на меня с уважением, словно я только что признался как минимум в победе над драконом.

- Фарес богатый человек. И хороший. Теперь он этого не забудет.

- Хотелось бы, чтобы главное он сам не забыл ещё пару недель тяжести не таскать.

Илиас рассмеялся.

Мы остановились у небольшой чайханы возле базара. Под навесом стояли низкие столики, вокруг них лежали подушки и небольшие коврики. Народу было прилично: торговцы, несколько стариков в халатах, двое погонщиков. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и луком.

Илиас о чём-то переговорил с хозяином, и буквально через несколько минут перед нами появились горячие лепёшки, пиалы с зелёным чаем и блюдо с кусками жареной баранины, луком и зеленью. Следом принесли небольшую миску густого супа с мясом, картошкой и морковью.

После утренней беготни желудок сразу напомнил, что вообще-то существует.

- Ешь, - сказал Илиас. - Сегодня я угощаю.

- Вот это правильный разговор.

Я отломил кусок горячей лепёшки и принялся за мясо.

- А ты сам зачем в Ургут приехал? - спросил я между кусками.

- Брат попросил отвезти деньги одному человеку и забрать товар. Завтра, может быть, обратно поеду.

- В Самарканд?

- Да

Я сразу вспомнил Рахмона, которого только что отправил за серой.

- Кстати, если встретишь по дороге пацана лет пятнадцати, помоги ему. Я его в Самарканд отправил.

- Одного?

- Ну, как одного... Найдёт торговца, заплатит пару копеек и поедет.

Илиас засмеялся, потом вдруг посерьёзнел.

- Сергей, если тебе или твоему человеку понадобится помощь - скажи. Ты помог нам тогда, когда мог пройти мимо. Я такое не забываю. Если надо будет кого-то найти, отвезти, передать что-то в Самарканд - сделаю. Слово даю.

- Спасибо. Надеюсь, не придётся проверять, насколько серьёзно ты это говоришь.

- Придётся - проверишь, - спокойно ответил Илиас.

За разговором мы незаметно дошли до медицинского пункта.

Утро началось не с кофе.

В дверь резко постучали. Открыв, я узнал человека Фареса, который приходил ко мне в первый раз. Он жестами попросил следовать за ним.

- Что-то с Фаресом?

- Фарес, Фарес, - повторил слуга.

Пока бежал до дома торговца, в голове перебрал все версии. Могла подняться температура, снова заболеть живот, начаться рвота, кровотечение или вообще разойтись швы. В общем, выбор богатый, и ни одного хорошего варианта.

У ворот меня уже ждали. Стоило появиться, как один из слуг что-то быстро крикнул в сторону двора и тут же распахнул калитку. По лицу я попытался понять, насколько всё плохо, но тот только махнул рукой, мол, быстрее.

Во двор я почти влетел.

- Где Фарес? - спросил я, даже не пытаясь отдышаться.

Мне показали на дверь. Я быстро поднялся на веранду, отодвинул занавеску и вошёл в комнату, уже на ходу готовясь увидеть всё что угодно.

Фарес сидел на кровати и выглядел вполне здоровым человеком.

А вот мужчина рядом был сильно старше Фареса, лет шестидесяти пяти, а то и все семьдесят. Худой, сухой, с тёмным морщинистым лицом и длинной седой бородой. На голове белая чалма, поверх одежды дорогой полосатый халат. Правда, сейчас весь его важный вид сильно портило то, что он полулежал на подушках, прижимая руку к груди и тяжело дышал.

Лицо серое, на лбу крупные капли пота. Рядом суетились сразу несколько человек: один обмахивал его какой-то тряпкой, другой пытался напоить водой.

Судя по всему, ради него меня и вызвали.

- Давно так?

- Нет, сразу за тобой послали. Сначала здесь болеть, - он показал на грудь, - потом рука.

Слуга бежал до меня минут десять, и я обратно пятнадцать. Так что около тридцати минут.

Я подошёл к старику и присел рядом.

- Где болит?

Тот приложил ладонь к середине груди, потом провёл ею к левому плечу.

Понятно.

Я нащупал пульс. Частый, слабоватый, но ровный. Старик был в сознании.

- Как вас зовут? - спросил я на татарском.

Его лицо на секунду стало удивлённым.

- Ходжа Абдурахман.

Так, на вопросы отвечает, обе руки двигаются нормально, лицо не перекошено.

Значит, инсульт пока убираем.

А вот сердце мне совсем не нравилось.

Полчаса боли за грудиной с отдачей в левую руку, холодный пот, слабость. Это уже не тот случай, когда можно сказать: "Полежите, дедушка, и всё пройдёт".

Стенокардия или уже инфаркт. Без кардиографа попробуй угадай.

Я заставил родственников отойти от больного, расстегнул ему ворот и приподнял подушки повыше.

Если это обычный тяжёлый приступ грудной жабы, ещё можно было надеяться быстро снять боль. Если инфаркт...

Ну, тогда мои возможности здесь были примерно на уровне "не мешать человеку умирать".

Я достал нитроглицерин.

Дав лекарство Абдурахману, я снова взял его за запястье. Пульс оставался частым, но не становился хуже. Старик лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как кто-то во дворе переливает воду.

Прошло несколько минут.

- Боль? - спросил я на татарском.

Абдурахман открыл глаза, прислушался к себе и медленно показал рукой:

- Меньше.

Уже что-то.

Я выдохнул, хотя радоваться было рано. Тридцать минут боли - слишком долго. Даже если сейчас отпустит, это ещё ничего не доказывает. Кардиограмму мне здесь никто из воздуха не нарисует.

- Сегодня он никуда не идёт, - сказал я Фаресу. - Вообще. Лежать, не вставать, не волноваться. И чтобы рядом постоянно кто-нибудь был.

Фарес перевёл. Абдурахман недовольно что-то ответил.

- Что говорит?

- Говорит, дела есть.

Я посмотрел на старика.

- Передай ему, что если сейчас пойдёт заниматься делами, то следующим делом могут стать его похороны.

Фарес на секунду завис, потом всё-таки перевёл.

Судя по выражению лица Абдурахмана, перевод получился достаточно точным.

В комнату влетел Иван.

- Сергей, там это...

- Что, пожар?

- Нет, Азиза забрали.

- Как забрали?

- Я сопротивлялся.

Только сейчас я заметил начинающий наливаться фингал у Ивана.

- Их было четверо. Они вломились к нам и вынесли его. Я попытался остановить, но главный врезал мне, и дальше я не полез.

Что-то это мне совсем не нравилось. Некоторое подобие паники начало накатывать.

Может, учитель мальчика?

- Фарес, ты поговорил о тех ребятах?

- Да. Обещали доставить их тебе вечером.

- Тогда ничего не понимаю. Кто это может быть?

- Иван, может, они говорили чего?

- Нет. Они говорили не на русском, и я ловил только отдельные слова.

Ну, выбор сейчас только один - идти к учителю самому и выяснять.

- Твой слуга может меня проводить? - повернулся я к Фаресу.

Он подозвал слугу от стены и произнёс ему пару фраз.

- Я пойду с вами.

Двое слуг унесли носилки.

Идти оказалось недалеко. Минут через десять мы свернули с широкой улицы в узкий переулок и остановились перед высокой глинобитной стеной. Ворота были деревянные, старые, но крепкие, без всяких украшений. Дом явно не бедный, но и до Фареса ему было далеко.

Слуга постучал. Почти сразу калитка открылась, и нас впустили во двор. Здесь росло несколько фруктовых деревьев, под стеной тянулся небольшой арык, а почти половину двора занимал виноград, поднятый на деревянные жерди. У дальней стены стояла крытая веранда с коврами и низким столиком. Всё чисто, аккуратно, но без показной роскоши.

На веранде нас уже ждал хозяин. Мужчина лет пятидесяти, невысокий, худой, с аккуратно подстриженной седеющей бородой. Одет он был в тёмный халат без ярких полос, на голове небольшая тюбетейка. Больше всего мне не понравился его взгляд: спокойный, внимательный и какой-то слишком уж оценивающий.

Он не стал ни кричать, ни изображать удивление. Выслушал слугу Фареса, посмотрел сначала на меня, потом на Ивана с начинающим расплываться под глазом синяком и жестом пригласил пройти на веранду. Русский, судя по всему, он понимал, потому что на слово "Азиз" едва заметно изменился в лице.

- Вы учитель Азиза? - спросил я.

Мужчина несколько секунд молчал, потом медленно кивнул.

- Да. Меня зовут Абдулла Саидович.

- Вы забрали Азиза?

- Да, - сухо ответил Абдулла.

Фарес громко и ругательно произнёс что-то на таджикском.

Абдулла ответил.

Фарес озадаченно повернулся ко мне.

- Ему сказал так сделать Валихон Ургути.

- Кто?

- Валихон Ургути. Мулла. Очень уважаемый человек.

- И это его люди забрали Азиза?

Учитель что-то быстро сказал Фаресу, но тот почти сразу покачал головой.

- Да, Валихон их послал.

- Но зачем? Мальчику нужно лечение.

Фарес перевёл. Учитель отвечал заметно дольше.

- Валихон считает, что ты собираешься забрать ребят себе. Говорит, сначала ты лечишь их бесплатно, потом кормишь, даёшь деньги. Скоро они начнут слушать тебя, а не старших.

Я несколько секунд молчал.

- Серьёзно?

- Он так думает, - пожал плечами Фарес. - И ещё говорит, что Азиза лечить тебе нельзя.

- Почему это?

Учитель снова заговорил, теперь уже явно раздражённо.

- Валихон сказал, что сам вылечит мальчика. У него есть травы, молитвы и свои способы. А твои лекарства ему не нужны.

Ну просто прекрасно.

То есть пока я пытался не дать пацану загнуться от инфекции, местный авторитет решил, что я веду какую-то тайную вербовку подростков.

- Ты можешь на него повлиять? - повернулся я к Фаресу.

- Нет. К нему едут отовсюду, у него сотни учеников. Даже глава города ходит советоваться с ним.

- Остальных троих он тоже забрал?

Учитель кивнул.

- Он обещал их вылечить и вернуть, - перевёл мне Фарес.

- Мне надо поговорить с Валихоном Ургути.

- Он тебя не послушает.

- Ну, стоит попытаться.

- Где его искать?

- Мой человек отведёт тебя.

- А сам со мной не пойдёшь?

- Нет.

Ну да, очень обнадёживает.

Слуга Фареса уже ждал у ворот. Мы вышли на улицу и почти сразу свернули в сторону старой части Ургута. Дорога быстро сузилась до такого состояния, что двум телегам здесь пришлось бы сначала договориться, кто из них сегодня едет. По обеим сторонам тянулись высокие глинобитные стены, за которыми иногда виднелись верхушки фруктовых деревьев и виноградные лозы.

Под ногами была сухая пыль, местами перемешанная с грязью возле арыков. Несколько раз приходилось прижиматься к стене, пропуская осла с поклажей или всадника. Людей становилось меньше, а дома, наоборот, выглядели всё богаче: ворота шире, дерево резное, кое-где на створках железные накладки.

Минут через пятнадцать слуга свернул ещё в один переулок и остановился перед высокими воротами. Над ними никакой вывески, естественно, не было. Просто стена, тяжёлые створки и маленькая калитка сбоку.

Он постучал.

Изнутри почти сразу что-то спросили. Слуга ответил, назвав Фареса, потом показал на меня.

Щёлкнул засов.

Калитка приоткрылась. Сначала наружу высунулась голова молодого парня лет двадцати, потом он увидел слугу Фареса и открыл шире.

Мы вошли.

За воротами оказался довольно большой двор. Вдоль стен росли старые деревья, под одним из них сидело человек десять мужчин разного возраста. Кто-то читал, кто-то тихо разговаривал. При нашем появлении почти все замолчали и посмотрели в мою сторону.

Представление начинается.

Слуга что-то сказал парню у ворот. Тот выслушал, посмотрел на меня уже значительно внимательнее и скрылся в доме.

Ждать пришлось минут пять.

Наконец он вернулся и жестом позвал за собой.

Мы прошли через двор к широкой крытой веранде. Там на ковре сидел мужчина лет пятидесяти пяти. Невысокий, худощавый, с уже почти полностью седой бородой и спокойным лицом. Одет просто: светлый халат, белая чалма. Никакого золота, дорогого оружия или прочей атрибутики местного босса.

И всё же хватило одного взгляда, чтобы понять: главный здесь именно он.

Рядом сидели ещё несколько мужчин, но стоило Валихону поднять руку, как разговоры моментально прекратились.

Слуга Фареса поклонился и что-то быстро сказал.

Валихон Ургути посмотрел на меня.

Долго.

Потом произнёс несколько слов.

Слуга повернулся ко мне.

- Он спрашивает, зачем русский доктор пришёл.

- Скажи, я пришёл за больными детьми

После перевода Валихон едва заметно улыбнулся и ответил почти сразу.

- Он говорит: это не твои дети.

- Я знаю. Но они мои больные.

На этот раз ответ последовал не сразу.

Валихон что-то сказал значительно длиннее. Слуга слушал внимательно, пару раз кивнул, потом повернулся ко мне.

- Он говорит, ты приехал недавно, но уже собираешь вокруг себя молодых. Лечишь бесплатно, кормишь их, даёшь деньги. Они начинают ходить к тебе и слушать тебя.

- Я врач.

- Валихон говорит, дети останутся здесь. Он сам их вылечит.

Сжав кулаки, я вышел.

Угробит же ребят. Ну не бить же его. Причём его учеников я штук двадцать насчитал. Они меня даже не заметят. К властям идти не вариант - не пойдут они ссориться с муллой. Или пойдут? Эх, двадцать солдат бы сюда, взять их всех на мушку и научить Родину любить, а русских врачей уважать.

С этими мыслями я и не заметил, как дошёл до дома Фареса.

Надо бы Ходжу Абдурахмана проведать. Мало ли что.

Старичка я нашёл в лежачем положении, попивающего чай и беседующего с Фаресом.

Я сел рядом, взял его за запястье и несколько секунд считал пульс. Уже гораздо спокойнее: не такой частый, ровный, без явных перебоев. Кожа тёплая, пота больше нет, лицо заметно порозовело. Я спросил, не вернулась ли боль в груди и не отдаёт ли снова в руку. Абдурахман отрицательно покачал головой. Дышал он тоже спокойно, без прежней одышки. Послушав сердце и лёгкие, я ничего совсем уж страшного не услышал. В общем, пока старик явно решил отложить знакомство с Аллахом.

- Ну, хоть какие-то позитивные новости на сегодня.

- Ходжа Абдурахман - друг моего отца, - произнёс Фарес. - Спасибо тебе за него. Грустно, что не могу помочь с ребятами. Но тебе стоит отпустить их. Валихон опытный, он сможет их вылечить. Многие прошли через его руки, и очень многим он помог.

Ходжа Абдурахман что-то сказал на таджикском.

- Мой друг говорит, что хорошо знаком с Валихоном и может с ним поговорить о тебе, но ничего обещать не может.

- И на том спасибо.

В пункте меня ждал свежепереработанный уголь и довольный Саид. На глаз килограммов восемь, может, десять. Для нашей самодельной печки - очень даже неплохо. И вернувшийся из Самарканда Рахмон с мешочком серы и улыбкой до ушей из-за выполненного поручения.

Чтобы отвлечься, я решил немного поучить таджикский и заодно параллельно подучить Рахмона цифрам. А то он умел считать до десяти, а складывал и вычитал только на пальцах. Хотя для Ургута это было тоже достижение.

Параллельно мысленно я пытался всё-таки найти решение, но ничего путного в голову не шло. Кто я такой против духовного авторитета? Так, плюнуть и растереть. Правда, может, Ходжа Абдурахман поможет.

Надо завтра сходить, отнести туда серной мази, авось применят. Ладно, утро вечера мудренее. Надо ложиться спать.

Парикмахеры на Регистане. Фото С.М.Прокудина-Горского (1909-1915 гг.)

Глава 13

Проснувшись, я принялся делать мазь. Жёлтую серу, которую вчера принёс Рахмон, высыпал в небольшую глиняную чашку и принялся растирать пестиком. Кристаллы быстро превратились в ярко-жёлтый порошок, но мне этого было мало. Чем мельче частицы, тем равномернее получится мазь, поэтому минут двадцать я старательно перетирал её, пока порошок не стал почти как мука.

В качестве основы пришлось использовать вазелин, который нашёлся среди привезённых из Самарканда припасов. Отложил примерно девять частей вазелина на одну часть серы. Десятипроцентной мази для начала хватит, а если понадобится что-нибудь покрепче, сделать новую партию недолго.

Главное было не высыпать всю серу сразу. Я положил немного вазелина в чашку, добавил часть порошка и начал тщательно растирать. Получилась густая жёлтая масса. Потом понемногу добавлял остальной вазелин, каждый раз размешивая до тех пор, пока не исчезали комочки.

Через несколько минут содержимое чашки стало однородным, бледно-жёлтым и сильно жирным. Я понюхал мазь. Почти ничем не пахнет. Почему-то в своём детстве я был полностью уверен, что сера пахнет адом и протухшими яйцами. Когда подрос, был сильно разочарован тем, что на самом деле сама сера почти ничем не пахнет.

Готовую мазь я переложил в маленькую банку и закрыл крышкой. Против чесотки и некоторых кожных болячек штука в это время совершенно незаменимая.

После того как задача была выполнена, я начал собираться к Валихону. Останавливало только то, что Ходжа Абдурахман мог ещё не успеть до него дойти. Хотя и то, что дойдёт, не факт, что даст результат.

Ладно, надо проверить Саида - и можно идти.

Я встретил его с красными, возбуждёнными глазами. Похоже, он не спал всю ночь. Увидев меня, Саид расплылся в улыбке, схватил за руку и почти потащил в сторону аппарата.

- Смотри, смотри! - кричал он на таджикском.

А уроки Рахмона не проходят зря, радостно подумал я.

За ночь установка успела немного измениться. Под котлом появилась дополнительная кирпичная кладка, удерживающая жар, а трубу, по которой шёл пар, Саид закрепил железными скобами. Все соединения были густо промазаны свежей глиной. Даже выходную трубку он удлинил и отвёл дальше от печи, чтобы дым и горячие газы не били прямо в лицо тому, кто подбрасывает дрова.

- Здесь плохо было, - Саид ткнул пальцем в одно из соединений. - Пар уходил. Я сделал крепче.

Он подкинул в печь несколько поленьев. Огонь загудел, через некоторое время из выходной трубы показалась тонкая струйка пара вперемешку с дымом. Нигде по бокам больше не шипело и не травило, как вчера.

Я обошёл аппарат кругом, потрогал крепления и удовлетворённо кивнул. Саид не просто залепил щели - он уже начал понимать, что именно здесь происходит. На каком-то зверином уровне, используя чутьё или опыт. Вроде он говорил, что работал с печами. С другой стороны, это неважно, главное - работает.

- А это что? - спросил я, заметив небольшую железную заслонку сбоку.

- Чтобы огонь сильнее или меньше, - гордо ответил он и показал, как меняет приток воздуха под печь.

Похоже, не только русская земля полна самородками.

Внезапные таланты Саида меня немного напрягли. Странно, что такой рукастый мужик вдруг оказался не у дел. Мне кажется, даже здесь торговцы его должны были с руками оторвать, а тут практически за копейки готов работать и радуется. Надо попробовать у Фареса поспрашивать или Илиаса. Вроде обещал сегодня вечером перед отъездом зайти, вроде неплохой мужик.

Ладно, откладывать уже некуда, понял я, взглянув на песочные часы. Надо идти к Валихону.

Выйдя из пункта, я понял, что назад оттуда шёл в своих мыслях и совершенно не помню дороги.

Рядом образовался Рахмон.

- Можно я с тобой? Скучно тут сидеть.

- Пошли. Не знаешь, где живёт Валихон?

- Нет, но знаю, у кого спросить.

Пройдя вглубь по узенькой улочке, мы подошли к нищему. Он сидел прямо у высокой глинобитной стены, поджав под себя ноги. Худой, почти высохший старик с тёмным лицом и редкой седой бородой. На нём был когда-то яркий, а теперь выцветший и местами протёртый халат, поверх головы намотана грязноватая ткань. Рядом лежал длинный посох и небольшая тыквенная фляга, а в руке он медленно перебирал чётки. Увидев нас, старик даже не поднялся, только протянул ладонь и что-то негромко произнёс. Вид у него был такой, будто он сидит возле этой стены уже лет двадцать и никуда особенно не торопится.

Рахмон спросил его несколько раз, из которых я уловил только знакомые слова: "колодец", "лево" и "право".

- Надо дать ему пару копеек, - сказал Рахмон.

Я не стал жаться и кинул две копейки в лежавшую перед стариком красную шапку. Тот быстро сгреб монеты, пробормотал что-то вслед, и мы пошли дальше.

Отойдя метров на десять, Рахмон сам начал рассказывать, уже зная, что меня интересуют местные порядки.

- Он не простой нищий. Дивана. Дервиш.

- В смысле монах?

Рахмон немного подумал, подбирая русские слова.

- Почти. Они не работают, как другие. Ходят, молятся, люди дают еду, деньги. Есть один, есть много вместе.

Оказалось, местное нищенство было поставлено куда серьёзнее, чем я сначала подумал. Дервиши ходили по улицам и базарам поодиночке или целыми компаниями. Иногда один начинал тянуть какую-то молитву или песню, а остальные подхватывали хором. Рахмон даже показал руками, как они становятся друг за другом. По его словам, чем громче получалось представление, тем охотнее торговцы бросали им монеты или давали еду.

- А деньги себе оставляют?

- Не всё. Вместе живут. Старший есть. Вечером приходит, всё отдаёт, кроме того, что на еду и одежду.

То есть практически профессиональная артель попрошаек. Днём ходишь по городу с посохом и чашкой, собираешь деньги, хлеб и прочее, вечером возвращаешься к своим. Там добычу складывают, едят, пьют чай, разговаривают. Некоторые ещё курят нашу или употребляют кукнар - что-то вроде опийного отвара, если я правильно понял. Судя по рассказам Рахмона, аскетизм у отдельных товарищей к вечеру становился довольно условным.

В разговорах мы дошли до нужного дома.

Во дворе между старыми деревьями в этот раз сидело людей чуть меньше - человек шесть.

Пройдя внутрь, мы столкнулись с Ходжой Абдурахманом, сидящим и попивающим чай с Валихоном в спокойной беседе. Когда мы вошли, они замолкли. Вид у Ходжи Абдурахмана был лучше, чем вчера во время приступа, но хуже, чем когда я вчера его оставил. Зря он встал.

Я подошёл и попытался измерить пульс. Ходжа Абдурахман без раздражения, но отдёрнул руку.

- Нет. Меня осмотрел Валихон. Всё хорошо, - перевёл Рахмон.

- Мы поговорили о тебе, - перевёл мне Валихон. - Я долго думал и молился ночью и решил дать тебе небольшой шанс. Ты всё пояснишь моему ученику, и он сделает всё, что нужно, с ребятами, если я сочту нужным.

- Мне нужно их осмотреть.

- Это исключено.

- Азиз сегодня просился к тебе. Это нехорошо, что ученик в доме учителя думает о помощи неверного. Если бы не Ходжа Абдурахман, я бы и этого не разрешил.

Ну что же, тоже неплохо, подумал я.

Валихон махнул рукой. Ко мне подошёл его ученик.

- Говорите вот там, чтобы я видел, и пусть твой слуга переводит. Мой ученик не знает русского.

Я передал мазь и объяснил, как пользоваться.

Ученик слушал меня с лицом, как будто я сейчас буду предлагать ему пирожки со свининой есть, и его главная задача - не соблазниться. Рахмон усердно переводил, но понял ли меня мой экзаменуемый, было совершенно непонятно.

- Всё, иди. Через пять минут, - произнёс Валихон и демонстративно вернулся к разговору с Ходжой Абдурахманом.

Выходя из дома, я едва не столкнулся в дверях с мужчиной лет пятидесяти пяти. Высокий, сухой, с аккуратной седеющей бородой и белой чалмой. Халат на нём был тёмный, хорошей ткани, без привычной пестроты. В руке - чётки. За ним держались двое мужчин помоложе.

Он остановился и внимательно посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Рахмона.

- Русский доктор? - спросил он на местном.

Рахмон кивнул.

Мужчина неожиданно заговорил по-русски. Медленно, с заметным акцентом, но вполне понятно:

- Молодой доктор много ходит по нашим домам.

- Работа такая.

- У вас для этого есть пункт. Вот и сидите там, лечите тех, кто придёт и кого мы пошлём.

- Работа врача этим не ограничивается.

Он слегка улыбнулся.

- Нет. Вы ещё учите людей, как им жить. Говорите, что правильно, что неправильно. Спорите со старшими. Даже учеников хотите учить лучше их учителей.

Вот тут я уже посмотрел на него внимательнее.

- Я так понимаю, мы не знакомы. Хотя кто я, вы теперь знаете. Может, представитесь?

Мужчина глянул на Рахмона.

- Это мулла Гасан. Из местной мечети.

- Если человек болен, мне без разницы, чей он ученик и кому молится.

- Вам без разницы, - спокойно согласился мужчина. - Потому что вы здесь недавно.

Он сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу, но разговор явно ещё не закончил.

- Русские часто приезжают сюда и думают: если они знают больше про железо, лекарства или машины, значит, знают больше обо всём.

- А местные, значит, никогда так не думают?

Впервые его улыбка стала чуть шире.

- Конечно, думают. Только вы сейчас не у себя дома. Сейчас вы, русские, сильнее, но это не продлится долго, доктор.

На пару секунд я даже не нашёлся, что ответить.

Мужчина приложил руку к груди.

- Пусть Аллах даст вам мудрость раньше, чем неприятности.

- А вам хорошего дня.

Он прошёл мимо нас во двор. Двое сопровождавших последовали за ним.

Странный мужчина. Как бы он не стал мне палки в колёса вставлять.

Вернувшись в пункт, я решил занять голову чем-нибудь полезным и начал перебирать, что ещё из медицины моего времени можно быстро притащить сюда без лабораторий, заводов и пары миллионов рублей на оборудование.

Иван был полностью в делах. Перед пунктом сидело человек семь пациентов. Болячки у всех примерно одинаковые: порезы, нарывы, нагноившиеся раны, у одного распух палец, другой чем-то рассёк голень. Ну хоть с таким начали ходить - и то хлеб. Ещё неделю назад местные предпочитали дождаться, пока палец сам отвалится, лишь бы не показываться русскому фельдшеру.

Я присел у стены и задумался.

Антисептику не изобретёшь - она уже есть. Карболка есть, инструменты кипятить умеют, руки мыть тоже человечество догадалось без моей помощи. Можно было только заставить Ивана делать это всегда, а не когда настроение подходящее. То же самое с перевязками: заранее кипятить ткань, сушить её чистой и хранить небольшими свёртками. Не XXI век, конечно, зато хотя бы не вытирать рану тряпкой, которой вчера стол протирали.

С раствором для отпаивания интереснее. Соль, сахар и чистая вода есть почти везде, а людей от поноса здесь дохнет столько, будто кишечник объявил Средней Азии личную войну. Сделать несколько бумажных пакетиков с уже отмеренной смесью и объяснить: один пакет на определённое количество кипячёной воды. Вот это уже можно распространить хоть завтра.

Ещё карты больных. Самые простые. Имя, возраст, температура, пульс, жалобы, что дал и когда. Вроде мелочь, но Иван сейчас половину пациентов помнил по принципу "тот мужик, который приходил позавчера с рукой". Если их станет не десять, а пятьдесят, начнётся веселье.

Что ещё?

Переливание крови сразу вычеркнул. Я группы крови знал, конечно, но знать про ABO и безопасно переливать кровь в сельском пункте - немного разные вещи. Ошибёшься один раз, и вместо великого открытия получишь очень быстро остывающего пациента.

Рентген тоже мимо. Даже если объясню принцип, из медной проволоки, самовара и хорошего настроения аппарат не соберёшь.

Зато шины, нормальная обработка ран, промывание, вскрытие гнойников, раннее распознавание аппендицита, обезвоживания, опасных инфекций - всё это почти ничего не стоило. Тут даже не технологии нужны. Просто знать, что делать и, что не менее важно, чего не делать.

Я посмотрел на Ивана, который как раз объяснял очередному мужику, что грязную повязку обратно на свежую рану класть не надо.

Вот, пожалуй, с этого и стоило начинать.

Не антибиотики, не томограф и не искусственное сердце.

Сначала добиться, чтобы мои пациенты хотя бы перестали умирать от грязной тряпки и стакана воды, который им вовремя никто не дал.

А если не медицина?

Я откинулся к стене и начал перебирать уже всё подряд, что помнил из своей нормальной жизни.

Сразу выяснилась неприятная вещь: большая часть привычных вещей либо уже существовала, либо для их производства требовался завод, химик и желательно человек, который действительно понимает, что делает. Я-то хирург. Я могу примерно объяснить, как устроен холодильник, но это ещё не значит, что завтра соберу компрессор из самовара и двух медных трубок.

С углём мне просто повезло. Принцип понятный, сырьё дешёвое, аппарат достаточно примитивный. Причём продавать можно не только сам порошок. Можно делать простые фильтры: деревянный или жестяной сосуд, слой ткани, песок, уголь. Воду это стерильной не сделает, но запах, цвет и часть грязи уберёт. Для богатых домов вполне товар. Главное крупными буквами мысленно написать: "после фильтра всё равно кипятить", а то ещё сам себе эпидемию устрою.

Что ещё?

Чернила. Вот это уже интереснее. Здесь пишут много: чиновники, торговцы, военные, школы. Нормальные стабильные чернила, которые не портятся через неделю и каждый раз получаются одного цвета, вполне можно продавать. Железный купорос, дубильные вещества, камедь - ничего фантастического. Правда, самого рецепта я помнил примерно на уровне "что-то смешать с чем-то". Придётся экспериментировать.

Мыло тоже вариант. Не изобретение, конечно, ему тысяча лет в обед. Но сделать одинаковые небольшие куски нормального качества, добавить запах, завернуть в бумагу и продавать как отдельный товар - почему нет? Особенно если объяснить, что оно не только для богатых женщин, но и просто руки мыть полезно. Правда, последнее опять превращало бизнес в медицинскую пропаганду.

Можно было заняться пропиткой для кожи. Воск, масло, что-нибудь ещё - сапоги здесь нужны всем, а пыль, грязь и вода кожу не щадят. Хорошая водоотталкивающая смесь продавалась бы не хуже мази. Вот только надо сначала выяснить, чем местные уже пользуются, а то ещё торжественно изобрету средство, которое дед Рахмона мешал последние сорок лет.

Да и вообще, кажется, главный мой козырь был не в том, чтобы каждую неделю изобретать вещь из будущего.

Стандартизация.

В моём времени это воспринималось как само собой разумеющееся: покупаешь банку - внутри каждый раз одно и то же. Здесь же можно было взять совершенно обычный товар, точно отмерять состав, обеспечить одинаковое качество, придумать нормальную тару и поставить на нём название.

Уголь одинаковой крупности. Мазь одинаковой концентрации. Чернила одного цвета. Мыло одного веса. Фильтр с понятной инструкцией.

Я посмотрел в сторону печи, возле которой Саид опять что-то подкручивал.

С первыми тремя пунктами, похоже, проблем не было.

Оставалось найти человека, которому я доверю четвёртый.

Вечером со стороны улицы послышался стук копыт. Через минуту во двор въехал всадник на спокойной гнедой лошади. Обычный дорожный курьер: запылённая одежда, небольшая сумка через плечо, никаких скачек на последнем издыхании.

Он спешился, привязал коня у ворот и оглядел двор.

- Сергей Николаевич Воронцов?

- Я.

Мужчина ещё раз посмотрел на меня, будто сверяя с описанием.

- Студент Императорской Военно-медицинской академии?

- Да.

- Вам письмо из Самарканда.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и протянул мне.

- Кто передал?

- Молодой господин. Тоже студент. Назвался Никитой. Заплатил, чтобы доставили сегодня.

Вот теперь мне стало не по себе.

Я развернул письмо и сразу узнал почерк Никиты. Обычно он писал достаточно разборчиво, но сейчас буквы плясали, строки уходили то вверх, то вниз, а несколько слов были торопливо зачёркнуты.

"Серёга.

Приезжай как можно скорее. Лёше очень плохо. Температура держится уже второй день, а сегодня утром ему стало значительно хуже. Врачи почти ничего не обещают.

Он в сознании и несколько раз спрашивал тебя. Просил обязательно послать за тобой.

Хочет попрощаться.

Если получишь письмо сегодня - сразу выезжай.

Никита".

Я несколько секунд просто смотрел на последнюю строчку.

Хочет попрощаться.

Глава 14

Надо ехать, причём срочно. Часов через семь буду в Самарканде. Идрис уже, наверное, уехал, так что помочь может только Фарес.

Не хочется попадать к нему в должники, но делать нечего.

"Хочет попрощаться", - ещё раз возникла мысль в голове.

С одной стороны, для меня Лёша никто. Он друг моего тела, меня с ним связывает неделя поездки.

С другой - даже этой недели хватило, чтобы понять, что друга лучше, чем Лёша и Никита, мне не найти. А мои знания медицины могут помочь, главное, чтобы не стало поздно. Ехать надо сейчас, на ночь глядя. Интересно, есть ли тут волки или кто тут жрёт одиноких путников? Шакалы какие-нибудь.

Надо бежать к Фаресу.

До его дома я добрался уже почти в темноте. Ворота были закрыты, и пришлось несколько раз сильно постучать, прежде чем изнутри послышались шаги. Сонный слуга приоткрыл калитку, увидел меня и явно удивился. Я несколько раз повторил имя Фареса и для убедительности показал в направлении его комнаты. Тот что-то недовольно пробормотал, но всё-таки впустил. Судя по всему, на случай моего появления были оставлены некоторые указания. Мало ли зачем врач пришёл к прооперированному пациенту.

Во дворе уже почти все спали. Под деревьями было темно, только возле крытой веранды горела одна масляная лампа. Сам Фарес лежал там же, на широком топчане, поверх нескольких толстых курпачей. Халат висел на столбе рядом, на нём осталась только длинная светлая рубаха. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на животе недалеко от послеоперационной раны. Рядом на ковре стояли пустая пиала и кувшин с водой.

Слуга осторожно позвал его. Никакой реакции. Позвал ещё раз, уже громче.

Фарес что-то недовольно пробормотал, повернулся на бок и тут же поморщился, вспомнив о швах. Наконец открыл глаза, несколько секунд совершенно бессмысленно смотрел на меня, потом узнал.

- Доктор?

- Прости, что разбудил. Мне срочно нужно в Самарканд. Сегодня. Прямо сейчас.

Сон с него сошёл почти мгновенно. Фарес медленно сел, придерживая рукой живот, выслушал меня и протянул руку за халатом.

- Что случилось? - спросил он.

Я протянул ему письмо.

Фарес читал по-русски медленно, шевеля губами.

- Друг?

- Друг. Учится со мной. Мне надо попасть в Самарканд как можно быстрее.

Он ещё секунду смотрел на письмо, потом коротко кивнул и что-то громко крикнул во двор.

Почти сразу появились двое сонных слуг.

- Лошадь? - спросил Фарес.

- Лучше повозку. Я верхом ездить не умею.

Фарес быстро отдал несколько распоряжений. Один слуга убежал к воротам, второй принёс ему пояс и сапоги.

- Через четверть часа будет арба. Хорошие лошади. Мой человек поедет с тобой.

- Фарес, я заплачу сколько скажешь, могу отдать углём.

Он даже поморщился.

- Потом.

- Ты и так много для меня делаешь, у меня есть деньги.

- Потом, Сергей.

По его тону я понял, что лучше не продолжать и подчиниться. Оставим эту проблему мне из будущего. Но это не беда. Ведь я из будущего - умнее, красивее, богаче и точно пойму, что делать.

Через десять минут во дворе уже слышалось фырканье лошадей и скрип колёс. Вывели не обычную тяжёлую арбу, а сравнительно лёгкую двухколёсную повозку. В неё запрягли двух крепких лошадей. Возница, молодой мужик с короткой бородой, ещё застёгивал халат и явно не понимал, за что его подняли среди ночи.

Фарес вышел следом за мной, хотя я несколько раз велел ему сидеть.

- Тебе вообще-то самому лежать надо.

- Я лежал весь день.

Я уже поставил ногу на ступеньку, когда Фарес схватил меня за рукав.

- В Джума-Базаре остановитесь. Там человек мой. Лошадей поменяете.

Я с благодарностью ему кивнул.

- Сколько до Самарканда?

Фарес пожал плечами.

- Если дорога хорошая - шесть часов. Может, семь.

Я посмотрел в темноту за воротами.

Шесть часов.

Шесть часов - это много, если человек умирает.

И ничтожно мало, если ты ещё можешь успеть его спасти.

- Поехали.

Фарес подошёл и обнял меня.

- Удачи, Сергей. Удачи. Я буду ждать.

Возница щёлкнул языком, лошади тронулись, и через несколько секунд дом Фареса остался позади.

Первые минуты я ещё пытался смотреть на дорогу, потом понял, что занятие бессмысленное. Впереди была почти сплошная темнота, только луна иногда пробивалась между облаками. Колёса подпрыгивали на каждой яме, из темноты доносились лай собак и какие-то совершенно незнакомые звуки.

Я крепче прижал саквояж к ногам. Не знаю, правильно ли я сделал, что забрал половину лекарств из пункта, оставив Ивана с минимумом. Но я должен быть готов к тому, что меня ждёт в госпитале, и не факт, что приём будет дружественным.

Хочет попрощаться.

Нет уж, Лёша.

Попрощаться мы ещё успеем.

Лет через пятьдесят.

Почему-то от этой мысли стало легче.

В Самарканд мы въехали примерно через шесть часов. Могли бы и быстрее, но в Джума-Базаре человека Фареса долго не могли оторвать ото сна, а потом он ещё минут двадцать перепрягал лошадей, явно не желая с ними расставаться. Я уже был готов сам их запрягать, хотя понятия не имел как.

К госпиталю добрались ранним утром. Я выскочил из повозки ещё до того, как она полностью остановилась, сунул вознице несколько копеек и почти бегом направился внутрь.

Лёшу нашёл быстро.

Никита сидел около кровати на деревянном стуле в неестественной позе и смотрел в стенку, уперев локти в колени. Волосы растрёпаны, лицо серое, глаза были красные, вероятно, от слёз. Рядом стояла кружка, в которой, судя по цвету, был остывший чай.

Увидев меня, Никита сначала просто уставился.

Потом вскочил.

- Серёга.

- Лёша живой?

Никита кивнул.

От одного этого кивка мне захотелось его ударить. Не потому, что он сделал что-то плохое, а потому что слишком уж автоматически и безучастно это сделал.

Я подошёл к кровати.

Лёша лежал на спине, бледный, весь мокрый от пота. Губы сухие, дыхание частое. Живот слегка вздут. У кровати стоял таз со следами рвоты.

- Что случилось?

Никита провёл ладонью по лицу.

- Вчера утром живот заболел. Потом его вырвало. К вечеру совсем скрутило. Врач посмотрел, сказал - грыжа. Она у него давно была, только Лёша никому не говорил. Раньше сама уходила.

- Где?

Никита показал вниз.

Я рывком снял одеяло.

В правой паховой области выпирала большая плотная припухлость, уходившая вниз к мошонке. Кожа над ней была натянута, местами покрасневшая. Даже без тщательного осмотра было понятно, что дело у Лёши плохо.

- Когда последний раз стул был?

- Вчера утром вроде.

- Газы отходили?

Никита пожал плечами.

- Ну ты врач или где? Соберись, Никита.

Лёша открыл глаза.

- Серёг?

- Я.

Он попытался улыбнуться.

- Всё-таки приехал.

- А ты думал, я дам тебе умереть без моего разрешения?

Моя глупая шутка вызвала у него слабую улыбку.

Я осторожно положил пальцы на припухлость. Горячая, напряжённая, резко болезненная. Лёша тут же застонал и схватил меня за руку.

Назад она не уходила.

И вправлять силой такую вещь было натуральным убийством.

Ущемлённая паховая грыжа.

Возможно, уже с некрозом кишки.

Я выпрямился.

- Никита, сколько часов она вот такая?

- Не знаю. Наверное, со вчерашнего дня.

- Кто его смотрел?

- Николай Михайлович. Долго осматривал и сказал, что поздно и операция слишком опасная. Лёша слишком слабый.

Я посмотрел на бледное лицо друга.

Потом снова на грыжу.

Да, операция опасная. Но без неё шансов нет совсем.

Надо искать главного врача. Я попытался вспомнить имя - Христофор Иванович. Надо поговорить с ним.

- Серёжа, ты слышишь? Николай Михайлович сказал: слишком поздно.

Я дал Никите несильную пощёчину, выводя его из начинающейся истерики, в которую, судя по всему, он тут без меня уже пару раз впадал.

- Веди.

Христофора Ивановича пришлось разбудить. Дверь открыл сонный служитель, но стоило назвать мою фамилию и сказать, что дело касается студента академии, как вопросы закончились.

Минут через пять появился сам Христофор Иванович. Волосы ещё растрёпаны после сна, поверх рубахи накинут халат, но взгляд уже совершенно ясный.

Он посмотрел на меня и сразу узнал.

- Воронцов. Помню. Вы отмечались у меня после приезда. Самаркандская практика, четвёртый курс.

- Да, Христофор Иванович.

- Что случилось?

- Лёша... Алексей Зуев. Ущемлённая паховая грыжа. Николай Михайлович осматривал. Сказал, что поздно и оперировать нельзя.

Христофор Иванович нахмурился.

- Зуев... - Он на секунду задумался. - Светлый, плотный такой? С вами приехал?

- Да.

- Он умирает.

- Я понял. Пойдёмте.

Никаких споров о том, что я студент, никаких нравоучений. Просто развернулся, велел принести лампу и пошёл с нами.

У кровати Лёши он провёл гораздо больше времени, чем Николай Михайлович, насколько я мог судить по рассказу Никиты. Сначала пульс, дыхание, температура. Потом живот. Осторожно ощупал грыжу, несколько раз меняя положение пальцев. Лёша застонал, но Христофор Иванович не торопился.

Наконец он накрыл его одеялом и несколько секунд молча стоял возле кровати.

По лицу уже было понятно, что ничего хорошего я сейчас не услышу.

- Христофор Иванович, надо оперировать.

Он посмотрел на меня устало, скорее даже с сожалением.

- Сергей Николаевич, я понимаю, что это ваш товарищ.

- Тогда тем более...

- Нет.

Сказано было спокойно. Без раздражения, но так, что продолжать спорить хотелось гораздо меньше.

- Ущемление длится слишком долго. Живот уже вздут, пульс плохой, высокая лихорадка. Скорее всего, кишка омертвела. Возможно, воспаление уже перешло на брюшину.

- Но если не оперировать, он умрёт.

- Да.

Никита рядом резко вдохнул.

Я уставился на врача.

- Тогда я не понимаю. Если он всё равно умрёт, почему не попробовать?

Христофор Иванович вздохнул.

- Потому что операция - это не просто разрезать и посмотреть, Воронцов. Придётся вскрывать грыжевой мешок, оценивать кишку. Если она мертва - удалять участок и соединять концы. На больном, который уже несколько суток почти ничего не ест, лихорадит и, вероятно, имеет начинающееся воспаление брюшины.

- Но шанс есть.

Он покачал головой.

- Теоретически шанс есть всегда. Практически я считаю, что операционный стол только ускорит конец.

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься злость.

- А если бы это был не студент?

Он даже не изменился в лице.

- Решение было бы тем же.

- Если бы ваш сын?

Никита дёрнул меня за рукав, но Христофор Иванович только грустно посмотрел на меня.

- И тогда тоже.

- Дайте мне шанс. Под мою ответственность.

Христофор Иванович покачал головой.

- Молодой человек, вы студент четвёртого курса. Я не мог бы позволить вам самостоятельно оперировать даже в том случае, если бы хотел. А я считаю, что оперировать уже поздно.

- Но он умрёт.

- Я знаю.

Сказал он это тихо, без раздражения. Потом посмотрел на Лёшу и добавил:

- Медицина - не магия, Воронцов. Иногда приходится признать, что врач не успел.

Вот этим он меня и остановил.

Не потому, что убедил.

Просто я понял: он не боялся операции и не пытался снять с себя ответственность. Он действительно считал Лёшу безнадёжным.

А вот я - нет.

В госпитале мне его прооперировать не дадут, но сделать это надо, причём дорог каждый час.

Я оставил Никиту с Лёшей и бегом отправился на базар искать Идриса, надеясь, что он уже приехал. Это был, пожалуй, единственный человек в Самарканде, у которого я мог быстро найти помещение.

Ранним утром базар уже начинал оживать. Торговцы открывали лавки, вытаскивали тюки и корзины, где-то разгружали арбу, пахло свежими лепёшками и дымом от первых очагов. Народу было ещё немного, поэтому Идриса я нашёл быстро.

Он стоял возле своей лавки вместе с приказчиком и, судя по сваленным рядом вещам, собирался открыть лавку.

- Идрис!

Он обернулся и удивлённо посмотрел на меня.

- Сергей? Ты откуда здесь?

- Потом расскажу. Мне нужна помощь. Срочно.

Он сразу перестал улыбаться.

- Что случилось?

- Нужна комната. Большая, чистая. Стол, кипяток, чистая ткань и хороший свет. И чтобы несколько часов туда никто не лез.

Идрис нахмурился.

- Зачем?

- Оперировать человека.

Он несколько секунд молча смотрел на меня.

- В госпитале нельзя?

- Не дают. Считают, что уже поздно.

- А ты считаешь?

- Что без операции он точно умрёт.

Идрис вздохнул и оглянулся на свои вещи.

- Есть дом брата недалеко отсюда. Я его держу для приезжих торговцев. Сейчас пустой.

- Показывай.

До дома дошли минут за десять. Небольшой двор, несколько комнат и одна довольно просторная, с двумя окнами. Посреди стоял тяжёлый деревянный стол.

Я сразу ткнул в него пальцем.

- Этот подойдёт.

Идрис посмотрел на стол, потом на меня.

- Что делать?

- Убрать всё лишнее, вымыть пол и стол. Нужны два таза, как можно больше кипятка, чистые простыни или хлопчатая ткань и несколько ламп. Чем больше света, тем лучше.

- Сделаем.

Я уже направился к выходу, но остановился.

- Идрис. Если он умрёт, могут начаться неприятности.

- Он и так умирает?

- Да.

Идрис пожал плечами.

- Тогда привози.

Вернувшись в госпиталь, я сразу нашёл Христофора Ивановича.

- Я забираю Лёшу.

Он медленно поднял на меня глаза.

- Нет.

- Я нашёл место. Недалеко от базара. Чистая комната, стол, вода, свет. Я буду оперировать.

- Воронцов, моё мнение за последние полчаса не изменилось. Перевозка для него опасна, операция ещё опаснее. Я категорически против.

- Но запретить ему уйти вы не можете.

На этот раз Христофор Иванович ничего не ответил сразу. Только снял очки и несколько секунд протирал их платком.

- Если Зуев находится в сознании и понимает, что делает, решение должен подтвердить он сам. Я обязан спросить его лично и сделать соответствующую запись.

- Тогда спросите.

Мы вернулись в палату.

Никита сидел там же. Лёша лежал с закрытыми глазами, но на наши шаги открыл их.

Христофор Иванович подошёл к кровати.

- Алексей Петрович, посмотрите на меня.

Лёша повернул голову.

- Вы понимаете, что Сергей Николаевич хочет забрать вас из госпиталя?

- Да.

- Он собирается оперировать вас вне госпиталя. Я считаю это крайне опасным и не даю своего согласия как врач. Вы понимаете?

- Понимаю.

- Вы также понимаете, что можете умереть при перевозке или во время операции?

Лёша несколько секунд молчал.

- А если останусь здесь?

Христофор Иванович нахмурился, но отвечать не стал.

- Скажите ему, - попросил Лёша.

- Прогноз крайне тяжёлый.

- Я умру?

Тишина.

- Скорее всего, да.

Лёша закрыл глаза, будто собираясь с силами.

- Тогда я хочу ехать с Сергеем.

- Это ваше решение? Вас никто не заставляет?

- Моё.

Христофор Иванович ещё несколько секунд смотрел на него.

- Хорошо.

По голосу было совершенно понятно, что ничего хорошего он в этом не видел.

Он подозвал служителя и велел принести журнал. Что-то долго записал, потом ещё раз вслух произнёс:

- Больной Алексей Петрович Зуев, находясь в сознании, добровольно покидает госпиталь вопреки заключению врача и предупреждён об опасности для жизни.

Потом повернулся к Лёше.

- Подпись сможете поставить?

- Попробую.

Никита подал ему перо. Рука у Лёши дрожала так сильно, что вместо нормальной подписи получилась какая-то кривая черта с подобием буквы "З".

Христофор Иванович посмотрел на неё, потом на меня.

- Теперь формально я вас удерживать не могу.

- Спасибо.

- Не благодарите. Я по-прежнему считаю, что вы совершаете ошибку.

- А я считаю ошибкой оставить его здесь умирать.

Он поджал губы.

Нашли носилки. Лёшу перекладывали вчетвером, очень медленно, стараясь не тревожить живот. Но даже от этого движения он застонал и сжал зубы.

- Осторожнее, - автоматически сказал я.

- Мы и так осторожно, - буркнул Никита.

Во дворе уже ждала повозка. На дно положили несколько толстых курпачей, сверху устроили носилки, чтобы Лёшу хотя бы немного меньше трясло.

Когда мы уже собирались выезжать, Христофор Иванович подошёл ко мне ещё раз.

- Воронцов.

- Да?

- Я не одобряю того, что вы делаете. И если бы решение зависело от меня, Зуев остался бы здесь.

- Да. Но Алексей смог выбирать сам, и он выбрал шанс на жизнь.

Глава 15

Мы уже выносили Лёшу на носилках через дверь, когда Христофор Иванович не выдержал.

- Всё, я понял, молодой человек, что вы настроены решительно. Несите в операционную. Я буду проводить операцию, вы - ассистировать. Или, скорее, не мешаться и готовиться к смерти своего друга.

Ассистировать? Ну что же, тоже неплохо. И точно получше, чем тащить Лёшу в соседний дом без нормального оборудования и дезинфекции.

Операционная находилась в отдельной светлой комнате в конце коридора. Белёные стены, большие окна, почти никакой мебели. Посередине стоял узкий металлический операционный стол с кожаной обивкой, рядом - два небольших столика для инструментов и несколько эмалированных тазов на подставках. Никаких мониторов, проводов и мигающих лампочек, конечно. После моей родной операционной помещение выглядело почти пустым, но после дома Фареса казалось чуть ли не вершиной цивилизации.

У стены находился шкаф со стеклянными дверцами. Внутри аккуратно лежали инструменты: скальпели, ножницы, зажимы, пинцеты, иглы, металлические зонды. Рядом стояли бутыли со спиртом, карболовой кислотой и прочими растворами. В углу уже нагревалась вода, а санитар начал готовить металлическую посуду и перевязочный материал. Христофор Иванович быстро раздавал распоряжения, и сонная больница словно мгновенно проснулась.

Лёшу переложили на стол. Через окна уже пробивался утренний свет, но его всё равно было мало, поэтому принесли несколько ламп и поставили так, чтобы освещать нижнюю часть живота. Никита остался у двери, белый как стена. Я снял сюртук, закатал рукава и подошёл к тазу мыть руки. Вот теперь всё стало окончательно серьёзно. Через несколько минут мы узнаем, опоздали или нет.

Руки мы мыли долго. Сначала горячая вода с мылом и щёткой, потом спирт и антисептик. Христофор Иванович делал всё молча, привычными движениями. Мне выдали чистый халат. Перчаток не было, причём я даже не знаю, могли ли быть или их ещё не умеют делать.

Лёше начали давать хлороформ. Я подошёл ближе и взял его за запястье, следя за пульсом. Никиту в операционную не пустили, чему я был только рад. Ещё не хватало, чтобы он грохнулся в обморок в самый неподходящий момент.

- Лёша, слышишь меня?

- Ага...

- Сейчас уснёшь.

- Серёг...

- Что?

Он открыл мутные глаза.

- Спасибо.

Уголок его рта чуть дёрнулся.

Через несколько минут мышцы расслабились. Христофор Иванович ещё раз проверил пульс и кивнул. Кожу в паху уже выбрили и тщательно обработали. Операционное поле обложили чистой тканью, оставив открытой только большую напряжённую припухлость.

- Начинаем.

Скальпель лёг ему в руку.

Разрез он сделал прямо над грыжевым выпячиванием - уверенно, без лишней суеты. Я промокал кровь и подавал инструменты. Кровило умеренно, ничего страшного, но каждое движение сейчас почему-то воспринималось мной слишком остро. В современной операционной я бы на такую кровь вообще внимания не обратил. Здесь же одна ошибка - и можно не успеть.

Постепенно Христофор Иванович добрался до грыжевого мешка. Ткани вокруг были отёчными. Он остановился, сменил инструмент и очень осторожно вскрыл мешок.

Наружу сразу выступила мутноватая жидкость.

Христофор Иванович тоже замер на секунду, а потом расширил отверстие.

В глубине показалась ущемлённая петля кишки.

Она была тёмно-багровой, почти чёрной в нескольких местах, опасно набухшей.

- Свинство, - тихо выдохнул я.

Христофор Иванович даже не посмотрел в мою сторону.

- Не отвлекайтесь, Воронцов.

Он осторожно освободил участок кишки от сдавления и вывел его немного наружу.

Теперь оставалось понять главное.

Она ещё живая или мы действительно опоздали.

Христофор Иванович несколько минут наблюдал за кишкой. Цвет понемногу становился лучше, на поверхности появились отдельные сокращения.

- Возможно, я был не прав. Ещё обойдётся, - удивлённо сказал он.

Я пропустил его слова мимо ушей. Организм знакомо напрягся, как всегда делал, когда я начинал совершать ошибку.

В мешке лежала не одна петля.

Я наклонился ниже.

Две.

Два участка кишки уходили обратно в брюшную полость почти рядом, образуя что-то вроде буквы "W".

В голове мгновенно щёлкнуло.

- Стойте, - еле выдавил я из себя.

Христофор Иванович поднял глаза.

- Что?

- Нельзя вправлять.

- Воронцов...

- Здесь две петли.

- Я вижу.

- А средняя где?

Он замер.

Я осторожно показал пальцем, не касаясь тканей.

- Если это ретроградное ущемление, самое плохое сейчас вообще не перед нами. Петля, которая осталась в животе, могла быть пережата сильнее этих двух.

Христофор Иванович несколько секунд молчал.

Потом снова посмотрел на операционное поле.

- Ретроградное ущемление...

Судя по его лицу, он о таком слышал. Возможно, даже читал. Но вот оперировал ли он такое когда-нибудь?

А вот мне приходилось. Один раз в ординатуре и ещё дважды уже состоявшимся хирургом. В XXI веке это всё равно редкость, но если пропустить такую штуку, можно идеально вправить две живые петли и оставить в животе мёртвую.

Пациент после этого очень быстро объяснит тебе, что ты ошибся.

- Нужно смотреть брюшную полость, - сказал я.

- Через этот доступ?

- Нет. Нужен отдельный разрез.

Христофор Иванович посмотрел на меня странным взглядом.

- Вы уверены?

- Нет. Но если я прав и мы сейчас просто закончим операцию, Лёша умрёт.

Несколько секунд в комнате было слышно только дыхание больного и тихое позвякивание инструментов.

Потом Христофор Иванович кивнул.

Живот аккуратно вскрыли.

И почти сразу стало понятно, что я оказался прав.

Петля кишки, оставшаяся внутри, выглядела гораздо хуже той, которую мы освободили из грыжи. Тёмная, почти чёрная, раздутая. На одном участке стенка уже потеряла блеск и стала какой-то серой.

Христофор Иванович осторожно коснулся её инструментом.

Никакой реакции.

- Омертвела, - произнёс он.

Просто освободить грыжу уже не получится. Нужно удалять мёртвую кишку.

Христофор Иванович молча смотрел на неё секунд десять.

- Как думаете, сколько? Пятнадцать? Двадцать? - спросил он наконец.

Я не сводил глаз с участка.

- Не меньше двадцати сантиметров. Возможно, больше.

- Резекция.

- Да.

Он медленно выпрямился.

Резекция мёртвой кишки, когда у нас нет ни антибиотиков, ни переливания крови, при этом на столе человек с лихорадкой и начинающимся перитонитом.

Шансы при такой операции есть, но минимальны.

Христофор Иванович посмотрел на меня, потом в его глазах зажглась решимость.

Он ещё несколько секунд не отводил взгляда, потом неожиданно сделал шаг в сторону.

- К столу.

Я не сразу понял.

- Ведите.

- Что?

- Операцию. Вы увидели то, чего не увидел я. Я по глазам вижу, что вы знаете, что нужно делать. Значит, ведите. Я буду ассистировать. После расскажете, откуда у вас эти знания. Но я достаточно пожил и знаю, когда человек знает, что делает.

По коже прошёлся холодок.

Я подошёл на место Христофора Ивановича.

Пульс частый. Давление измерить толком нечем. Хлороформ идёт. Мёртвая кишка передо мной.

Отступать уже было некуда. За нами Самарканд.

- Зажимы.

Инструмент лёг мне в руку.

И в этот момент студент четвёртого курса Сергей Воронцов закончился.

За столом снова стоял хирург, который десять лет оперировал животы и прекрасно знал одну простую вещь:

если мёртвую кишку не убрать, никакого завтра у Лёши не будет

Христофор Иванович подал инструмент без единого вопроса.

Я ещё раз осмотрел кишку. Мёртвый участок был длиннее, чем показалось сначала. По краям цвет постепенно переходил от почти чёрного к тёмно-багровому, а дальше уже появлялась нормальная розовая стенка и сокращения.

- Здесь и здесь, - показал я границы. - Берём с запасом.

Христофор Иванович прищурился.

- Лучше потерять ещё несколько сантиметров кишки, чем оставить то, что через сутки развалится, - зачем-то прокомментировал я, как будто на экзамене.

Он ничего не ответил, только кивнул.

Дальше руки начали работать почти сами.

Вот это ощущение я помнил прекрасно. Страх никуда не делся, просто отошёл куда-то в сторону. Перед глазами остались ткани, инструменты и следующий шаг. Мёртвый участок отделяли медленно. Сосуды брыжейки приходилось перевязывать один за другим. Здесь особенно спешить было нельзя: нормального электрокоагулятора, который в моё время воспринимался почти как продолжение руки хирурга, разумеется, не существовало.

- Нить.

Мне подали шёлк.

Через несколько минут омертвевший кусок кишки лежал отдельно в металлическом лотке.

Я посмотрел на два оставшихся конца.

Теперь начиналась та часть, от которой зависело, поболтаем ли мы завтра с Лёшей с утра.

- Соединение нужно делать конец в конец?

Теперь уже кивнул я.

Он снова посмотрел на меня странно.

В его глазах читался немой вопрос: откуда студент четвёртого курса может это знать? Теорией такое не получить.

Но вопросов не задавал.

Я осторожно сопоставил края. Главное сейчас - не спешить и не перетянуть швы. Кишка должна остаться живой, а соединение - держать содержимое внутри. Один ряд, второй. Мне приходилось себя всё время одёргивать: инструменты не те, к которым я привык, нити толще и не такие эластичные, даже ощущение ткани под пальцами отличалось от того, к чему я привык, работая в перчатках. Самое важное - не впасть в автоматизм.

- Пульс?

Человек, следивший за хлороформом, ответил:

- Частый. Слабее стал.

- Христофор Иванович, быстрее с жидкостью нельзя?

Он покачал головой.

- Прорвёмся, Лёш, прорвёмся, - пробормотал я себе под нос.

- Что? - переспросил Христофор Иванович.

- Ничего.

Последний шов лёг на место.

Я несколько секунд просто смотрел на соединённую кишку.

Цвет хороший.

Кровоснабжение есть.

Я осторожно проверил линию швов.

Держится.

- Возвращаем.

Кишку уложили обратно в брюшную полость.

Внутри уже была мутная жидкость. Не море гноя, к счастью, но воспаление явно было, и я ничего с ним не мог сделать. Я был так же бессилен, как и мой возрастной коллега. Если бы мы полезли сюда завтра, спасать, скорее всего, было бы уже нечего.

- Перитонит начинается, - констатировал мой невольный экзаменатор.

Я тяжело выдохнул.

Мы очистили брюшную полость настолько, насколько это вообще было возможно в этих условиях. Я специально не стал устраивать там химическую войну карболкой - ещё не хватало вместе с микробами убить половину брюшины.

Христофор Иванович снова посмотрел на меня.

Начали закрывать живот.

Слой за слоем.

Теперь главным противником была уже не сама грыжа.

Инфекция.

Никаких антибиотиков.

Вообще.

Я мог идеально провести операцию, красиво соединить кишку, остановить каждое кровотечение, а через два дня Лёша всё равно мог сгореть от перитонита или сепсиса.

Это бессилие бесило, выводило из себя сильнее всего, хотелось кричать и плюнуть на всё, уйти.

Знать, что спасение существует.

Знать даже его название.

И понимать, что до пенициллина ещё почти тридцать лет.

Когда наложили последний шов, я наконец выпрямился.

Спина сразу напомнила, что всё это время существовала.

- Сколько? - спросил я.

- Почти два часа, - ответил человек справа.

Два часа.

Мне казалось, прошло минут двадцать. Знакомо. Как это знакомо.

Я снял руки со стола, с недовольством замечая, что пальцы слегка дрожат.

Христофор Иванович смотрел не на Лёшу.

На меня.

Причём очень внимательно.

- Воронцов.

- Да?

- После того как ваш товарищ придёт в себя, мы с вами поговорим.

Я посмотрел на неподвижное лицо Лёши.

- С удовольствием.

Если придёт в себя.

Вот только вслух последнюю мысль я произносить не стал.

Следующие два дня прошли как в тумане. Хотя даже это не совсем правильно. Некоторые моменты я помнил очень хорошо, до мелочей, а другие не были даже туманными - они просто исчезли. Вот я сижу возле Лёши и считаю пульс. Вот уже вечер, хотя я совершенно не помню, куда делся день. Потом вдруг утро, в руках кружка с холодным чаем, а кто её мне дал - понятия не имею.

Периодически рядом появлялся Никита. Он очень осунулся и совершенно не походил на себя прежнего. Куда делся тот весёлый парень, который ещё пару недель назад спорил с Лёшей из-за какой-то ерунды и ржал на всю повозку? Теперь он почти не говорил. Садился рядом, спрашивал температуру, смотрел на Лёшу и иногда сменял меня, когда я всё-таки засыпал прямо на стуле.

Пару раз мелькала мысль немного отвлечься и попробовать получить других пациентов. Так сказать, трудотерапия. Посмотреть кого-нибудь, занять голову чем-то кроме Лёшиного пульса и температуры.

Но были две проблемы.

Во-первых, Христофор Иванович явно собирался поговорить со мной после операции. Он несколько раз заходил в палату, смотрел сначала на Лёшу, потом на меня, но разговор почему-то откладывал. Наверное, понимал, что сейчас из меня всё равно ничего толкового не вытащишь. А я к этому разговору был совершенно не готов. Объяснить, откуда студент четвёртого курса умеет распознавать редкое ущемление и спокойно проводить резекцию кишки, было несколько сложнее, чем сдать экзамен.

Во-вторых, существовал Николай Михайлович.

Он периодически появлялся в отделении и даже несколько раз сам осматривал Лёшу. Каждый раз бросал на меня свой странный, слегка насмешливый взгляд, за которым, как мне постепенно стало казаться, он пытался спрятать то ли удивление, то ли поддержку.

Что было ещё страннее.

Может, я вообще ошибся в отношении него.

Ладно. С этим ещё предстоит разобраться.

Но если я начну бегать по госпиталю и лечить чужих пациентов, Николай Михайлович вполне может внезапно вспомнить, что вообще-то отправил меня на практику в Ургут. И тогда придётся объяснять ещё и то, почему я вместо своего пункта уже второй день торчу в Самарканде и устраиваю здесь хирургическую революцию.

На второй день пришёл Идрис.

Он не сказал почти ни слова. Просто появился в дверях с большой корзиной винограда, поставил её на тумбочку и посмотрел на Лёшу.

- Будет жить?

Я уверено кивнул.

Идрис промолчал.

Потом пару раз похлопал меня по плечу, посмотрел на Никиту, снова кивнул и ушёл заниматься своими делами.

Вся беседа заняла минуты две.

Наверное, именно за это я был ему особенно благодарен.

К вечеру второго дня температура у Лёши впервые заметно снизилась. Не до нормы, конечно, но достаточно, чтобы я позволил себе немного расслабиться. Пульс тоже стал лучше. Живот оставался болезненным, однако не становился хуже.

Я сидел рядом и, кажется, снова начал засыпать, когда услышал:

- Серёг...

Сначала решил, что мне показалось.

Потом Лёша пошевелился.

Я мгновенно оказался на ногах.

- Лёша?

Он медленно открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня совершенно непонимающе.

Потом тихо спросил:

- все на месте?

Я выдохнул.

- пошути мне тут.

Он закрыл глаза.

- Жалко.

- Чего?

- Теперь Никите деньги возвращать придётся.

За моей спиной раздался какой-то странный звук.

Никита одновременно засмеялся и всхлипнул.

На следующее утро Лёша выглядел уже заметно лучше.

Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но взгляд стал яснее. Температура снизилась, пульс оставался частым, но уже не таким слабым. Он даже попытался пошутить, за что тут же поплатился болью в животе и больше особенно не разговаривал.

Я как раз проверял повязку, когда в палату вошёл служитель.

- Сергей Николаевич Воронцов?

- Я.

- Христофор Иванович просит к себе.

Вот и дождался.

Я посмотрел на Никиту.

- Посиди с ним.

- А я последние два дня чем занимаюсь?

Я ничего не ответил и вышел.

Пока шёл по коридору, в голове крутилась только одна мысль: сейчас начнут задавать вопросы, на которые у меня нет нормальных ответов.

У двери кабинета я остановился, перевел дух, поправил воротник и постучал.

- Войдите.

Я открыл дверь.

За столом сидел Христофор Иванович.

А рядом с ним стоял Николай Михайлович.

Глава 16

- Проходи, Сергей, садись, - Христофор Иванович указал мне на отодвинутый стул.

Я подошёл и сел, с интересом глядя на начальство. Страх куда-то ушёл. Ну, если бы ко мне пришёл такой вот гениальный студент и заявил, что он из будущего, что бы я подумал? Ну, либо он сбрендил, что по виду не похоже, либо хочет поиздеваться. Сами они такую версию точно не выдвинут, а значит, достаточно аккуратно отбиться и сказать то, что они хотят услышать. Ведь за эти дни они точно общались, пытаясь придумать оправдание моему неожиданному озарению.

- Сергей, как я сказал за операционным столом, нам надо поговорить. То, как ты ведёшь операцию, твои знания - они выходят за рамки учебного курса в любом заведении страны. Да, я думаю, и мира. Чтобы так научиться работать, надо провести сотни часов за операционным столом, а не прослушать краткий курс с вкраплениями теории. Где ты научился так оперировать?

М-да. И ведь не спросишь: "А сами-то думаете?"

Вот во что бы я поверил? Ну, наверное, в безумного деда-хирурга, который своему двадцатилетнему внуку сначала даёт делать операции на кроликах, а потом и к операционному столу допускает. Но, к сожалению, эта версия легко пробивается и рассыпается как карточный домик. Даже если сейчас поверят, потом это может выйти боком.

Нужно что-то, что нельзя проверить.

Я помолчал, изображая не растерянность, а нежелание отвечать.

- Я не могу назвать человека.

Христофор Иванович нахмурился.

- Почему?

- Потому что тогда неприятности будут уже у него.

Николай Михайлович впервые подал голос:

- Даже если мы дадим слово молчать?

- Я не готов дать такое обещание. Вдруг я буду обязан по службе сообщить об этом и тогда нарушу данное слово. Так что продолжайте без имён, - сказал Христофор Иванович.

Я посмотрел на него.

- Последние несколько лет, когда была возможность, я помогал одному хирургу. Сначала просто смотрел. Потом подавал инструменты, перевязывал, зашивал раны. Позже он начал позволять больше.

- Это нормальная практика для студента, - уверенно произнёс Христофор Иванович.

- Тогда я ещё и студентом не был.

Он откинулся на спинку кресла.

- И вы хотите сказать, что какой-то врач допускал мальчишку к операциям?

- Я же сказал, почему не называю его имени.

Неплохо. Теперь пусть сами придумывают остальное. Частная лечебница, земский врач, богатый родственник, сумасшедший хирург - что им больше понравится. Я на всё согласен, главное - не рассеивать туман.

- А резекция кишки? - спросил Христофор Иванович. - Вы её тоже делали?

Вот тут врать полностью было опасно.

- Видел. Не один раз. Самостоятельно - нет. У того хирурга была обширная практика.

Это хотя бы объясняло, почему я знал последовательность действий, но не превращало двадцатилетнего студента в профессора хирургии.

- А ретроградное ущемление?

Я пожал плечами.

- Читал. Я лучший на курсе, с детства мечтал о медицине. Всё, что с ней связано, для меня как воздух.

Николай Михайлович тихо усмехнулся.

- Очень удачно читали.

- Я же говорю, я много о чём читал.

Христофор Иванович долго смотрел на меня. Было видно, что поверил он далеко не всему.

И это меня вполне устраивало.

- Хорошо, - наконец сказал он. - Тогда проверим, насколько внимательно вы читали. Представьте: ущемление устранено, кишка тёмная, но явного омертвения нет. По каким признакам вы решите, оставлять её или резецировать?

- Цвет сам по себе ничего не решает. Нужно смотреть, возвращается ли кровообращение после освобождения, появляется ли перистальтика, как выглядят сосуды брыжейки. Если стенка остаётся тусклой, серой, не сокращается, а сосуды не пульсируют - лучше резецировать. Особенно если сомнителен участок по брыжеечному краю.

Христофор Иванович чуть приподнял брови.

- Допустим. Второй вопрос. Вы удалили участок тонкой кишки. Один конец заметно шире другого. Как будете накладывать соединение, чтобы не получить сужение и несостоятельность?

- Не пытаться насильно совместить края один к одному. Швы распределять так, чтобы разница диаметра уходила постепенно. Особенно внимательно следить за брыжеечным краем - там легче всего оставить плохо сопоставленный участок. И не затягивать нити сильнее, чем нужно для соприкосновения серозных поверхностей.

Николай Михайлович начал улыбаться сильнее, пытаясь скрыть удивление. Мне кажется, этот человек и барана колоть будет с улыбкой.

Христофор Иванович помолчал и задал третий вопрос:

- Хорошо. А теперь хуже. Вы вскрываете живот и находите мутную жидкость, запах, воспалённую брюшину и маленькое отверстие в кишке. Что будете делать сначала: закрывать отверстие, промывать живот или искать источник дальше?

Я уже собирался ответить сразу, но остановился.

- Сначала не дам содержимому продолжать попадать в живот. Изолирую повреждённый участок. Но зашивать первое увиденное отверстие и успокаиваться нельзя - нужно понять, почему оно появилось, насколько жизнеспособна кишка вокруг и нет ли второго повреждения. Если ткань мёртвая, простой шов ничего не даст. Придётся резецировать.

- Недурно. Недурно.

Христофор Иванович снова откинулся на спинку кресла.

- Хорошо. Допустим, имя этого человека я пока спрашивать не буду. Но есть другая проблема, Сергей Николаевич.

- Какая?

- Теперь я знаю, на что вы способны. И пока не понимаю, что с вами делать. С одной стороны, рук у нас не хватает. С другой - вы всё ещё студент и самостоятельно оперировать не можете. Нам нужно подумать.

Он на несколько секунд замолчал.

- Идите. Ваша ссылка закончилась. Возвращайтесь в Самарканд.

- Могу я попросить дать мне неделю?

- Зачем?

- Чтобы закончить дела в Ургуте.

- Какие ещё дела у вас там? - удивлённо спросил Николай Михайлович.

- Больные, которых я не успел долечить. Нужно передать их Ивану, проверить Фареса и закончить ещё несколько дел. Я не хочу просто исчезать.

Христофор Иванович посмотрел на Николая Михайловича. Тот едва заметно пожал плечами.

- Хорошо, - сказал Христофор Иванович. - Неделя. Но через неделю я жду вас здесь.

Он помолчал и добавил:

- Работу для вас я найду.

Я вышел из кабинета.

Лёше становилось лучше, а значит, впервые за последние несколько дней я мог позволить себе уехать обратно в Ургут.

***

Иван встретил меня объятиями.

- Я думал, не вернёшься уже. Сорвался куда-то среди ночи, ничего не объяснил и пропал на пару дней.

- Я был там нужен. Прости, что не сообщил. Когда получил записку, немного потерял контроль.

- Ладно, вечером расскажешь. Приходили люди от Фареса. Принесли деньги, забрали партию угля. Если убрать все затраты, вот что осталось.

Он протянул мне несколько монет.

Я пересчитал.

Два рубля восемьдесят копеек.

- Это уже чистыми?

- Уголь, дрова, долю Саиду - всё вычел. Даже за новую глину.

Я ещё раз посмотрел на деньги.

Не состояние, конечно. Но почти три рубля чистой прибыли с маленькой кустарной установки, которую мы собрали чуть ли не из мусора. Причём это только одна партия.

- А сколько угля забрали?

- Четырнадцать фунтов.

В голове автоматически заработал калькулятор. Четыре рубля двадцать копеек выручки. Значит, себестоимость вышла около рубля сорока.

Для первого производства - совсем неплохо.

- Саид где?

- А где ему быть? - Иван махнул в сторону двора. - Возле своей печки. По-моему, он теперь там живёт.

Я усмехнулся.

Навстречу выбежал Рахмон. Его лицо было тревожным.

- Сергей, нам надо поговорить. Наедине.

- Рахмон, а ты не много на себя берёшь? - возмутился Иван.

- Тише, - примирительно поднял я руки. - Пойдём.

Я обернулся к Ивану.

- Нам много ещё что нужно обсудить, так что не уходи далеко.

Мы с Рахмоном отошли в сторону.

- Я сегодня с утра был в мечети.

- И?

Рахмон оглянулся, будто боялся, что нас могут услышать.

- Там мулла Хасан говорил. Не называл тебя по имени. Но говорил про чужаков, которые приходят в дома, учат людей, спорят со старшими и хотят сделать в городе много плохого.

- Что именно он сказал?

- Что сначала чужак лечит, потом учит, потом говорит, что знает лучше отцов и учителей. Что такие люди разрушают порядок. И что нельзя ждать, пока они сделают зло.

- И что, призывал меня убить?

Рахмон испуганно мотнул головой.

- Нет. Так не говорил. Он умный. Говорил, что хорошие люди сами должны разобраться, кто приходит к ним с добром, а кто приносит беду.

Ну конечно.

Ни имени, ни прямого приказа. Если кто-нибудь после такой речи решит разбить мне голову камнем, мулла Хасан сможет совершенно искренне удивиться.

- Люди как слушали?

- По-разному. Старики молчали. Некоторые кивали. Молодые потом долго говорили между собой. Я слышал твоё имя.

Я потёр лицо ладонями. Не было меня три дня, а тут уже почти общественное движение организовали.

- Рахмон, ты уверен, что речь шла обо мне?

Он посмотрел на меня так, будто я сказал очевидную глупость.

- Сергей, сколько ещё русских докторов ходят по домам, спорят с Валихоном и учат его учеников?

- Ладно. Справедливое замечание.

- Тебе нельзя одному ходить по городу.

- Хорошо. Пока буду осторожнее.

Рахмон немного расслабился.

- И ещё.

- Что ещё?

- После молитвы два человека спрашивали, когда ты вернёшься из Самарканда.

Я перестал улыбаться.

- Ты их знаешь?

Рахмон кивнул не сразу.

- Одного видел раньше. Его зовут Карим. Он часто бывает возле мечети. Высокий, худой, лет тридцати пяти. Борода короткая, почти чёрная, на левой щеке шрам. Всегда ходит в тёмном халате, даже когда жарко. Говорит мало.

- А второй?

- Не знаю. Молодой. Может, двадцать пять. Ниже ростом, широкий в плечах. Лицо круглое, усы, бороды почти нет. На голове чёрная тюбетейка, халат серый. Он больше спрашивал.

- Что именно?

- Когда ты вернёшься. Где живёшь. Ночью остаёшься в лечебном пункте или уходишь. И как позвать тебя на приём.

Кстати, насчёт приёма надо бы сходить проведать ребят у Валихона. Сейчас с Иваном поговорю и пойду.

Иван сидел в пункте, ждал меня и пил чай. Его лицо было немного обиженным, скорее он пытался его сделать таким, но был настолько рад моему приезду, что получалось это плохо.

- Иван, я вернулся на неделю. Дальше я вернусь в Самарканд.

Он мгновенно скис.

Понятно.

- Я постараюсь перетащить тебя в Самарканд. Есть вероятность, что вскоре ко мне будут прислушиваться там.

- Это почему? - всё ещё нахохлившись, спросил Иван.

- Да Христофор Иванович оценил мои таланты.

- А так у меня на тебя большие планы. Ты смотри не закисай. Как приём тут?

- Да так, вчера много было, но пустяковых. А сегодня никого, даже странно.

Интересно, насколько сильный авторитет у местного муллы. Неужели одного слова достаточно, чтобы перечеркнуть всю нашу работу? Как вообще получилось, что на русской территории такой кусок хаоса находится? Раздобыть бы где оружие. Правда, наверное, это надо было делать в Самарканде, хотя можно и здесь попробовать.

С этими мыслями я вышел на улицу и направился в сторону дома Валихона. Рахмон потянулся со мной, всем видом показывая, что готов кинуться на того, кто пойдёт ко мне. Хороший пацан, надо будет его с собой в Самарканд забрать. Разумный и преданный, такие стоят много.

У дома Валихона было непривычно тихо. Рахмон постучал, и через некоторое время нам открыл один из его учеников. Увидев меня, он сначала насторожился, потом всё-таки пропустил во двор.

Валихон сидел под деревом возле низкого столика. Перед ним стояли чайник и несколько пиал. Увидев меня, он только кивнул.

- Вернулся, доктор, - начал переводить мне Рахмон.

- Вернулся.

- Я слышал, ты был в Самарканде.

- Друг заболел.

- Жив?

- Жив.

Валихон поднял глаза к небу.

- Слава Аллаху.

Я кивнул.

- А как ваши больные? Те мальчишки, которым мазь давали?

Вот это меня сейчас интересовало куда больше разговоров о Хасане.

Валихон посмотрел на одного из учеников и что-то спросил. Тот быстро ответил. Рахмон перевёл:

- Лучше. Намного лучше.

- У всех?

- Да. Зуд стал меньше. У двоих кожа уже почти чистая.

Я невольно улыбнулся.

Ну хоть одна хорошая новость.

- Слава Аллаху, - сказал Валихон.

- И сере тоже немного, - не удержался я.

Рахмон перевёл. Ученик едва заметно улыбнулся, а Валихон посмотрел на меня с осуждением, но спорить не стал.

- Азиз тоже лучше, - добавил он после паузы. - Сегодня ночью почти не чесался.

- Покажете его?

Валихон некоторое время молчал, потом отрицательно помотал головой.

- Тебе не нужно с ними контактировать.

Ну, на что-то такое я и рассчитывал. Хоть мальчики поправляются, и то хлеб.

Ну, осталось заглянуть к Фаресу, и план-минимум на день выполнен.

Фарес встретил меня радостно.

- Как твой друг? Судя по всему, выжил?

- Да, я успел вовремя. Спасибо тебе.

- Не за что.

Фарес хлопнул ладонью по топчану рядом с собой.

- Садись. Ты худой стал.

- За три дня?

- За три дня можно и умереть, - совершенно серьёзно ответил он. - Значит, и похудеть можно.

Спорить с такой логикой я не стал.

Почти сразу слуга принёс низкий столик. На нём появились горячие лепёшки, виноград, миска с нарезанной дыней, пиалы с чаем и большое блюдо плова. Запах жареного мяса и специй мгновенно напомнил организму, что последние несколько дней я питался в основном чаем и тем, что попадалось под руку.

- Ешь, - приказал Фарес.

- А ты сам?

Он показал на небольшую пиалу перед собой. У него был какой-то жидкий суп с мелко нарезанным мясом.

- Мне Иван сказал жирное не есть. Я слушаю доктора.

- Удивительно разумный пациент.

- Я хочу жить долго.

- Тогда ещё меньше ходи и не таскай тяжёлого.

Фарес недовольно поморщился, но спорить не стал.

Я взял лепёшку и наконец нормально поел. После первых нескольких ложек стало даже немного стыдно за то, насколько мне хорошо. Лёша ещё лежал в госпитале, вокруг происходило чёрт знает что, местный мулла, похоже, начал против меня маленькую войну, а я сижу под деревом и ем плов.

- У меня к тебе разговор, - начал Фарес. - Твой уголь хорошо продаётся. Моим лавкам нужно ещё, сильно больше. Я готов дать денег, ты делать больше. Семьдесят процентов мне, тридцать тебе. Это честно.

- Фарес, я не спорю, что деньги - это важно, но это пока что уникальная технология.

Слова "уникальная" он, судя по лицу, не понял.

- Пятьдесят на пятьдесят, и я полностью твой.

Он скорчил обиженное лицо.

Спустя примерно двадцать минут споров сошлись на пятидесяти пяти на сорока пяти в мою пользу. Договорились ставить производство в Самарканде с изначальной мощностью, превосходящей мою в пятнадцать раз. Весь товар забирает Фарес на реализацию по фиксированной цене. Свою долю в заводе хочет получать тоже товаром, а не деньгами, всё по той же цене. С договором: если он не забирает, я могу продавать, но на пятьдесят процентов дороже, чем ему. Хотя он и заверил, что выкупать будет всё.

Звучит неплохо. Это, конечно, не завод и не мануфактура, но рублей пять-шесть в день, я думаю, получать буду, а это уже совсем другой разговор.

Правда, что делать со всем после отъезда? Или и вправду воспользоваться предложением Фареса выкупить мою долю, когда поеду? Ну, это уже посмотрим.

Вообще строить завод активации угля там, где этого угля почти нет, звучит как глупость. Но когда вернусь в Питер, технология будет обкатана и можно будет что-то ещё подумать.

Довольный этим разговором, я вышел от Фареса. На улице меня ждал Рахмон, несмотря на то что я сказал ему идти домой, что снова напомнило мне о проблеме и отсутствии оружия. Настроение резко покатилось вниз.

До пункта мы добрались без проблем.

Я заглянул на производство, удостоверился, что всё штатно, провёл ревизию медикаментов, позанимался языком и параллельно объяснял Рахмону умножение и деление. Парень был с золотой головой, схватывал всё буквально на лету. Поболтал с Иваном и лёг спать.

Ночью я проснулся от запаха дыма. Вначале долго казалось, что это сон, но резкий кашель рассеял мои сомнения. Я рывком вскочил с кровати и толкнул Ивана. Рахмон, к счастью, собирался поучиться делать уголь и остался на улице у печей.

- Просыпайся, Иван!

Я схватил саквояж и в два прыжка оказался у двери. По спине пробежала дрожь.

Дверь была заперта.

Глава 17

Дверь была заперта.

Я дёрнул ещё раз, потом навалился плечом.

Ничего.

Иван подскочил с кровати, несколько секунд смотрел на меня совершенно бессмысленно, потом закашлялся.

- Что?!

- Дверь снаружи закрыта!

Дым уже собирался под потолком, становился гуще. Где-то справа трещало дерево. Судя по звуку, горела не только крыша.

Иван схватил табурет.

- Отойди.

Он дважды ударил по двери. Доски задрожали, но выдержали.

Третий удар выбил одну из планок, и вместе со свежим воздухом внутрь ворвался дым.

Снаружи кто-то закричал.

- Сергей!

Рахмон.

- Мы здесь! - заорал я в ответ и тут же согнулся от кашля.

- Дверь подпёрта! Я не могу убрать! Сейчас сбегаю за Саидом.

- К окну!

Иван сорвал со стены какую-то тряпку и обмотал руку. Окно было маленьким, но человек пролезет. Я схватил табурет и ударил по раме. Стекло разлетелось только со второго раза.

Первым полез Иван. Порезался о край, выругался, но выбрался.

Я сунул ему саквояж.

- Держи!

Сам полез следом.

Оглядевшись во дворе, я увидел, что горела часть крыши над входом и деревянный навес. Рахмон с прибежавшим Саидом, не замечая нас, пытались выбить жердь, вкопанную в землю и подпирающую дверь. Рядом уже собирались разбуженные соседи. Кто-то тащил воду, кто-то просто стоял и смотрел.

Я несколько секунд смотрел на эту жердь, чувствуя, как злость вытесняет страх.

- Рахмон.

Он подбежал.

- Ты кого-нибудь видел?

Парень замялся.

- Двоих. Они убежали, когда огонь стал большой.

- Тех, что спрашивали обо мне?

Он медленно кивнул.

Я посмотрел на горящий пункт.

Ну что же.

Мулла Хасан перешёл к действиям.

Адреналин в крови требовал ответа. Хотелось схватить что-нибудь острое и двинуться в сторону мечети. Но последняя спокойная клетка моего мозга начала медленно убеждать остальные.

А смысл?

Доказать я ничего не смогу. Навредить мулле - тоже. Да и вообще, что меня здесь ещё держит?

Ребятам стало лучше, а меня к ним всё равно вряд ли теперь подпустят. Пункт уничтожен. Производство мы уже договорились переносить в Самарканд.

В такой ситуации нужно было стерпеть и уехать.

Признать, что мулла победил.

Зато остаться в живых и выйти из этой истории с минимальными потерями.

****

В Самарканд мы добрались уже ближе к вечеру.

Дорога прошла почти молча. Иван всю дорогу сидел мрачнее тучи, Рахмон то дремал, то оглядывался назад, словно ожидал увидеть погоню. Я тоже несколько раз ловил себя на этом. Глупость, конечно. Если Хасан действительно решил от меня избавиться, вряд ли он погонится за нами через полдороги до Самарканда. Да и вряд ли он захочет светиться. Но после устроенного пожара и отравления угарным газом разум работал хуже обычного.

Когда показались первые дома русского Самарканда, я впервые за весь путь нормально выдохнул.

- Сначала в госпиталь. Потом разберёмся.

Рахмон насторожился.

- Я тоже?

- А куда тебя девать? Возвращать обратно к Хасану?

Он мгновенно замотал головой.

- Вот и я так думаю.

У госпиталя я велел вознице остановиться. Иван начал выгружать наши немногочисленные вещи, а я почти сразу направился внутрь.

Первым делом - к Лёше.

Он уже сидел в кровати, обложенный подушками, и что-то ел с таким выражением лица, будто больничная каша лично его оскорбила. Цвет лица всё ещё оставался далёким от здорового, похудел он заметно, но по сравнению с тем человеком, которого несколько дней назад положили на операционный стол, выглядел прекрасно.

Увидев меня, он расплылся в улыбке.

- Вернулся так быстро, а обещал через неделю. Почему от тебя костром так несёт?

- Пункт сожгли.

Лёша перестал улыбаться.

- Что?

- Не сошлись с местным представителем духовенства по поводу одного места из Блаженного Августина.

- Чего?

- Книжки надо читать. "Три мушкетёра".

- Ночью. Дверь подпёрли снаружи. Мы через окно вылезли

Несколько секунд оба молчали.

Из коридора показался служитель.

- Сергей Николаевич?

- Да?

- Христофор Иванович просил передать: как только вернётесь - сразу к нему.

- Иду, иду, - по-стариковски кряхтя, я начал вставать.

- Не помирай, пока меня нет.

- Постараюсь.

Выйдя из палаты, я обернулся к Ивану, Рахмону и стоявшему в стороне Саиду, решившему не оставлять нас.

- Ждите здесь. Сейчас узнаю, насколько сильно обрадуется начальство тому, что я вернулся на пять дней раньше и с пополнением.

В кабинете Христофор Иванович встретил меня без особого удивления. Только посмотрел на часы, потом на меня.

- Вернулись быстро.

- Обстоятельства изменились.

Он принюхался.

- От вас дымом пахнет.

- Медицинский пункт сгорел.

Христофор Иванович отложил бумаги.

- Несчастный случай?

- Нет, поджог.

Несколько секунд он молчал.

- Вы заявили властям?

- Нет. Доказывать мне нечего, а оставаться там после этого желания не возникло.

- Разумно, - неожиданно сказал он. - Хотя о происшествии сообщить всё равно следует.

Он указал на стул.

- Раз уж вы вернулись, поговорим о вашей дальнейшей работе. Я обсудил вас с Николаем Михайловичем. Самостоятельно оперировать я вам не позволю.

- Этого, в принципе, стоило ожидать.

- Но пациентов вам дам, - продолжил он. - Несложных. Будете вести их под наблюдением врача отделения: осмотр, перевязки, назначения, записи. На операциях будете ассистировать. Если покажете, что ваши способности не ограничиваются одной удачной операцией, будем думать дальше.

- Меня устраивает.

- Я и не сомневался.

- Есть ещё одна проблема.

Христофор Иванович устало посмотрел на меня.

- Воронцов, почему мне кажется, что рядом с вами всегда есть ещё одна проблема?

- Со мной приехали трое.

- Трое?

- Фельдшер Иван, Рахмон и Саид. Им сейчас фактически некуда возвращаться.

- Нет.

- Я ещё даже не попросил.

- А я уже ответил. В госпитале я их не поселю.

- Хотя бы на несколько дней?

- Нет. Это госпиталь, а не постоялый двор. Если ваш Иван будет здесь служить - тогда можно обсуждать его положение. Но двух остальных я куда прикажете записать? Больными? Санитарами?

- Санитарами звучит неплохо.

Христофор Иванович посмотрел на меня поверх очков.

- Даже не начинайте.

Я вздохнул.

Он снова взял бумаги, явно считая разговор оконченным.

- Сергей Николаевич.

- Да?

- Завтра к семи утра будете в отделении. Николай Михайлович покажет ваших больных.

Я поднялся.

- А сегодня?

- Сегодня отмойтесь. От вас действительно пахнет так, будто вы сами этот пожар и устроили.

С жильём оказалось проще, чем я ожидал, а вот место под производство пришлось искать почти до вечера.

Фарес прислал своего человека, который знал половину владельцев лавок, складов и домов в Самарканде. Мы обошли несколько дворов. Первый был слишком маленький: дом хороший, но печь там ставить негде, разве что коптить хозяину окна. Второй стоял среди жилых домов. После недавнего пожара мне почему-то совершенно не хотелось устраивать производство с открытым огнём в двух шагах от чужих крыш. Третий подходил почти идеально, но хозяин запросил такую цену, будто вместе с двором продавал мне половину Самарканда.

Нормальное место нашли ближе к окраине русской части. За невысокими воротами оказался довольно большой двор, обнесённый глинобитной стеной. С одной стороны стоял небольшой дом на три комнаты, с другой - длинный навес и старая хозяйственная постройка. Посреди двора был колодец, а за задней стеной начинались почти пустые участки. Главное - вокруг хватало свободного места, чтобы поставить несколько печей и не спалить соседям крышу при первой же ошибке.

Я прошёлся по двору, прикидывая размеры.

- Печи сюда. Под навесом дробить и сортировать уголь. В той постройке можно хранить готовый. А здесь поставить котёл.

Саид ходил следом и внимательно смотрел туда, куда я показывал. Потом что-то сказал Рахмону.

- Говорит, ветер обычно идёт отсюда. Если печи поставить там, дым будет уходить от дома.

Мне сложно понять, прав он или нет, но сделаем, как он скажет.

Иван тем временем заглянул в жилые комнаты.

- Мы с тобой можем поселиться в доме, Рахмон тоже. Саид, если захочет, найдём место.

- Вы бы на меня не рассчитывали. Жить я буду в госпитале. Да и тебя, наверное, туда распределят.

Через полчаса договорились с хозяином. Платить пришлось вперёд за месяц, зато он разрешил перестраивать хозяйственные постройки и ставить печи во дворе при условии, что дом останется цел.

Я ещё раз оглядел участок.

- Саид, нужно найти ещё трёх человек тебе в подчинение. Теперь тебе двадцать копеек в день, им, как тебе раньше, - по десять. Плюс могут жить в том сарае, если нужно. Найдёшь?

Он кивнул.

- Отлично. Тогда разбираемся и спать.

На следующее утро, придя с Иваном в госпиталь, мы обнаружили, что нас уже ждут.

Возле кабинета Христофора Ивановича стоял незнакомый мужчина лет сорока пяти в тёмном форменном сюртуке. Сухой, подтянутый, с коротко подстриженными усами. Представился он коротко:

- Полицейский пристав Павел Андреевич Соколов.

Я мысленно выругался. Значит, Христофор Иванович всё-таки сообщил о пожаре.

- Воронцов?

- Да.

- А это фельдшер?

- Иван.

Пристав посмотрел сначала на меня, потом на Ивана.

- Проходите. Оба.

В кабинете Христофора Ивановича не было. Похоже, помещение приставу просто уступили на время. На столе уже лежали бумага, чернильница и несколько исписанных листов.

Соколов сел, но нам садиться не предложил.

- Теперь рассказывайте. С самого начала. Мне нужны факты.

Я рассказал про проповедь Хасана, про людей, расспрашивавших Рахмона, про пожар, подпёртую дверь и двух бегущих мужчин.

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становилось лицо пристава.

- Значит, дверь была заперта снаружи?

- Подпёрта жердью.

- Видели её сами?

- Я, Иван, Рахмон и Саид.

Соколов перестал писать.

- А муллу вы возле пожара видели?

- Нет.

- Он при вас приказывал кому-нибудь поджечь пункт?

- Нет.

- Тогда Хасана пока оставим в стороне. Ваши догадки меня не интересуют.

Тон мне не понравился.

- То есть ничего не будет?

Пристав медленно поднял голову и снял очки.

- Молодой человек, не путайте осторожность с бездействием.

Он постучал концом карандаша по столу.

- У меня два человека едва не сгорели заживо. Один из них - фельдшер, второй - студент Императорской Военно-медицинской академии, находящийся здесь на практике. Врачебный пункт сожжён. Дверь намеренно подпёрта. По вашим словам, имеется свидетель, видевший двух убегавших людей. Но, боюсь, не всё так просто в этом деле. Кому-то вы там начали сильно мешать.

Он устало потёр переносицу и посмотрел на исписанные листы.

- На сегодня достаточно. Завтра приведите Рахмона и Саида. Я отдельно поговорю с каждым.

Он снова взял перо, всем видом показывая, что разговор окончен.

Мы с Иваном вышли в коридор.

- Приятный человек, - с иронией произнёс Иван.

- А мне понравился. Хотя поживём - увидим.

В отделении меня встретил Николай Михайлович. Казалось, что он рад меня видеть. Улыбаясь, протянул руку, после чего подкрутил свои усы. Если бы не тёмные круги под глазами, глядя на его безупречный вид, невозможно было бы увидеть в нём реально пашущего врача.

- Сергей, ваш пациент в третьем корпусе. Мужчина, сорок лет, первая кровать справа от входа. Действуйте.

Я вошёл и чуть не проматерился.

У пациента была ришта.

А значит, меня ждут несколько незабываемых дней с одним весёленьким червячком. Я-то в голове себе нарисовал, как буду тут всех оперировать и вылечивать силой мысли. Вот чего Николай Михайлович так веселился. Вроде и повысили, а задача не поменялась.

Ну, не боги горшки обжигают.

Мужчина лежал спокойно, выставив из-под одеяла правую ногу. Чуть выше лодыжки была небольшая воспалённая язва, из которой виднелся тонкий белёсый конец паразита. Вокруг кожа покраснела, но явного нагноения я не увидел. Температура тоже была почти нормальной.

Я промыл кожу, обработал всё вокруг и осторожно подцепил выступавший конец.

Главное - не спешить.

Ришта - не тот противник, которого побеждают силой. Потянешь слишком сильно, оборвёшь внутри - и получишь воспаление, нагноение, а если особенно повезёт, ещё и полноценную хирургическую проблему.

Минут через пятьдесят в палату вошёл Николай Михайлович с Никитой.

- Продолжите, - кивнул он Никите в сторону пациента.

Никита грустно взял палочку у меня из рук.

- Не расстраивайтесь, Сергей Николаевич. У меня для вас есть ещё один. Вы же не думали, что я вас ограничу?

Он кивнул в сторону двери.

- В соседнюю палату только что принесли рабочего. Ожог руки и груди. Кипяток. Посмотрите и решите, что с ним делать.

Я поднялся.

Рабочий оказался крепким мужчиной лет тридцати. Рубаху с него уже сняли. Правая рука от кисти почти до локтя была ярко-красной, местами покрытой крупными пузырями. На груди - широкое красное пятно, тоже с несколькими пузырями, но заметно легче. Мужчина сидел на краю кровати, стиснув зубы, и прижимал руку к себе.

Я первым делом посмотрел на лицо и шею.

Чисто.

- Кипяток?

- Котёл опрокинул, - ответил он. - Рукав сразу промок.

- Давно?

- Может, с полчаса.

Повезло. Никакого огня, дыма, ожога дыхательных путей. И, судя по виду, глубокого поражения тоже не было.

Я осторожно коснулся кожи возле одного из пузырей.

- Чувствуете?

Он отдёрнул руку и выругался.

- Чувствует, - удовлетворённо сказал я.

Николай Михайлович стоял возле двери и наблюдал.

- Ваше заключение?

- Ожог второй степени. Рука хуже груди. Глубокого омертвения пока не вижу.

- И что будете делать?

- Для начала охлаждать.

Я велел принести чистой прохладной воды. Не ледяной - просто прохладной. Руку осторожно поливали несколько минут, пока мужчина не перестал дёргаться от каждого движения.

- Пузыри вскрывать будете? - спросил Николай Михайлович.

- Целые - нет. Пока они сами защищают рану. Если какой-то уже лопнул или начнёт мешать, тогда обработаем отдельно.

- Ну и отлично. Он ваш, - сказал Николай Михайлович и вышел.

На одном пузыре кожа действительно уже была сорвана одеждой. Я аккуратно очистил участок, стараясь не тереть обожжённую поверхность.

- Никакого спирта сюда. И карболку тоже не лить, - сказал я санитару. - Лечить будем чистой повязкой и следить за инфекцией.

На повреждённую поверхность наложили мягкую чистую ткань с нейтральной мазью, чтобы она не присыхала к коже, сверху - свободную повязку. Особенно внимательно я обмотал руку: отёк ещё мог увеличиться, поэтому затягивать было нельзя.

Потом снова осмотрел пальцы.

Тёплые.

Цвет нормальный.

Двигает.

- Руку выше, - сказал я. - Вот так, на подушку.

Мужчина посмотрел на меня с подозрением.

- А мазью какой жгучей не будете?

- Нет.

- Маслом?

- Тоже нет.

Он явно решил, что доктор ему достался странный, но спорить не решался.

- Завтра снимем повязку, посмотрим цвет, отёк, запах, температуру. Если начнёт нагнаиваться - тогда будем решать. И руку разрабатывать, как только позволит боль, иначе потом получим контрактуру.

К вечеру я наконец выбрался из госпиталя. Ожоговый больной устроен, ришта в руках у Никиты, а значит, можно было заняться второй моей работой - той, за которую мне хотя бы платили.

Во дворе меня встретил совершенно непривычный шум. Там, где утром ещё лежала куча кирпича, уже поднимались две печи. Пока невысокие, по пояс, обмазанные свежей глиной, но очертания были вполне узнаваемые. Рядом валялись железные трубы, несколько листов металла и два будущих цилиндра для угля.

- Быстро вы, - сказал я на таджикском.

Саид довольно улыбнулся и показал мне трёх новых работников.

Первый был крепким мужиком лет тридцати пяти с огромными ладонями и совершенно неподвижным лицом. Второй - худой, жилистый, постарше, судя по всему, знавший толк в кирпиче и глине: именно он сейчас выравнивал стенку печи деревянной дощечкой. Третий оказался совсем молодым, лет восемнадцати, зато таскал кирпичи по четыре штуки за раз и явно пытался всем доказать, что взяли его не зря.

- Имена-то у них есть?

Рахмон по очереди представил их. Я честно попытался запомнить и через минуту понял, что помню только одного.

Ладно. К утру разберёмся.

Я обошёл печи, заглянул под навес. Там уже соорудили место для дробления угля, поставили весы и освободили угол под готовую продукцию. Саид ещё и придумал поднять мешки с углём на деревянный настил, чтобы они не тянули сырость от земли.

- Кто придумал?

Саид ткнул пальцем себе в грудь.

- Молодец.

Он расплылся в улыбке.

Я ещё раз посмотрел на двор.

До пятнадцатикратного увеличения производства было далеко. Пока это больше напоминало строительную площадку, на которой четыре человека очень старались изображать промышленную революцию.

Но начало мне нравилось.

- Завтра попробуем первую печь, - сказал я. - Только без геройства. Сначала проверим тягу, потом уже будем загружать уголь.

Саид кивнул так серьёзно и пошёл ругаться на одного из трёх рабочих. Да, не хотел бы я его в начальниках.

- Ну что, Рахмон, задачки, которые я с утра давал, сделал?

- Да, Сергей.

- Ну тогда показывай.

Задачи на умножение были аккуратно решены. Некоторые неправильно, но, как мне кажется, прогресс был поразительный. Параллельно мы начали учить русскую азбуку, так что грамотность Рахмона начала повышаться.

Ставьте ваши лайки, они очень мотивируют продолжать!

Ставьте ваши лайки, они очень мотивируют продолжать!

Глава 18

Прошло две суматошных недели. Я разрывался между своим кустарным производством и работой в госпитале. Николай Михайлович постепенно привык к тому, что в его обойме появился ещё один врач, пусть официально я всё ещё оставался студентом.

Кроме Николая Михайловича, в отделении постоянно работали ещё два врача.

Первым был ординатор Дмитрий Александрович Беляев, мужчина лет тридцати пяти, невысокий, плотный, с круглым лицом и небольшими светлыми усами. Разговаривал он быстро, постоянно куда-то спешил и имел привычку носить халат расстёгнутым, за что регулярно получал замечания от Николая Михайловича.

Меня Дмитрий Александрович принял на удивление спокойно.

- Моё дело маленькое: раз работаете, то работайте, у нас тут рук всегда не хватает.

Этим он мне сразу понравился.

Вторым был Андрей Васильевич Корнилов, примерно сорока лет. Высокий, худой, всегда идеально выбритый, с тонким лицом и тяжёлым внимательным взглядом. Даже халат на нём каким-то образом умудрялся выглядеть как военный мундир.

Вот он отнёсся ко мне совсем иначе.

Первую неделю Андрей Васильевич буквально ходил за мной по пятам. Проверял назначения, самостоятельно осматривал моих пациентов после меня и пару раз без всякого стеснения перечитывал записи в историях болезни. Раньше, видя его, мне казалось, что он совершенно замкнут в себе, но, как оказалось, он просто на чём-то фиксировался и был во власти этого предмета. Сейчас его внимание привлёк я.

Особенно его беспокоило то, что я был студентом четвёртого курса, которого почему-то допустили делать то, что обычно поручали врачам.

Так что отношения у нас сложились своеобразные: Дмитрий Александрович относился ко мне почти как к младшему коллеге, а Андрей Васильевич - как к подозрительному веществу, которое пока не взорвалось, но лучше держать под наблюдением.

Производство тем временем начало приносить стабильный доход. Не баснословный, конечно, но уже такой, что я перестал каждый вечер пересчитывать копейки и гадать, хватит ли завтра на уголь, железо и зарплату рабочим.

Я в который раз начал убеждаться, что Саид оказался просто находкой. Через две недели он уже ни о чём меня не спрашивал. Сам следил за печами, распределял работу и умудрялся одним взглядом заставить троих взрослых мужиков двигаться быстрее. Первые партии выходили неровными: где-то уголь пережигали, где-то недодерживали, но постепенно качество выровнялось.

Плюсом к этому я начал замечать, что по вечерам он занимался с Рахмоном математикой и русским. Приятно всё же, что люди вокруг тянутся к знаниям. Рахмону я даже купил "Новую азбуку" Льва Толстого, чтобы чтение лучше шло. Таким счастливым я пацана никогда не видел. Он долго не мог поверить, а когда до него всё-таки дошло, сжал книгу так, что, казалось, сейчас порвёт, после чего, не спрашивая разрешения, убежал куда-то читать.

Фарес забирал всё, что мы успевали сделать.

Это радовало особенно. Не знаю, насколько у меня есть коммерческая жилка, может, и не смог бы я всё реализовать. А так даже думать об этом не надо.

Я один раз попытался посчитать прибыль за месяц вперёд, потом посмотрел на цифры и решил больше этого не делать. А то ещё начну думать, что медицину надо бросить.

Лёша за эти две недели тоже заметно ожил.

Он уже самостоятельно ходил по коридору, хотя всё ещё медленно и с таким лицом, будто каждый шаг стоил ему пару копеек. Похудел сильно, зато температура окончательно нормализовалась, живот стал мягким, рана выглядела чисто. На самом деле это была лотерея: без пенициллина ровно с таким же шансом я мог бы сейчас справлять девять дней по нему.

Спустя эти две недели я решил, что моё положение укрепилось и можно поговорить о моём растворе. Я бы и раньше о нём начал талдычить, но не было людей, которым он мог помочь, а сегодня привезли девушку с сильным отравлением, и ей он был как раз кстати.

На удивление, в этот раз Николай Михайлович был даже рад предложению.

- Да, конечно, помню. В прошлый раз неплохо помогло. Предлагаю продолжить наблюдение, но мои условия вы помните: пока только на сартах.

Тут до меня дошло: а русских пациентов-то у меня и не было за эти две недели, хотя в самом отделении русских полно. Судя по всему, то, что я начинаю быть врачом, не потому, что я так крут, а потому, что ему пофиг на местных. Его националистические идеи второй раз играли мне на руку.

- Понял, спасибо.

- С результатами ко мне каждый вечер. Будем статью писать на эту тему.

Вот это приятно обрадовало. Самому мне разве что в местной газете дадут выпуститься, но глава отделения в военном госпитале - это совсем другой коленкор.

Я сделал раствор, поручил санитару вливать его пациентке, показал дозировку и, обойдя остальных больных, понял, что впервые за две недели мне нечего делать. На производстве всем заправляет Саид, я только мешать буду. Рахмон уехал проведать дядю в Ургут. Вернётся только завтра. А задачи в госпитале все выполнены.

- Не знаете, чем себя занять? - спросил меня Беляев.

Наверное, это был первый раз, когда он сам ко мне обратился, а не я к нему.

- Возможно. А с чего вы это решили?

- Я знаю этот взгляд. Сам такой был. Когда впервые здесь оказался, двое врачей болело и работы было за троих. Только спустя два месяца у меня появилось свободное время, и, знаете, я почувствовал себя совершенно пустым. Было даже какое-то угрызение совести от того, что остальные работают, а я нет.

- И что вы сделали?

- Пошёл в театр.

- В театр?

- Да. Он тут, кстати, недурён. Не Петербург, конечно, и не Москва, но смотреть можно.

- Пойдёмте сегодня со мной. Ставят Ревизора.

- Ну, театр звучит лучше, чем сидеть и медицинские журналы читать. Я могу взять друга?

- Конечно.

К вечеру мы втроём - я, Никита и Беляев - подошли к театру.

Здание оказалось вполне приличным. Не Александринка, конечно, но и не сарай с занавеской, чего я почему-то ожидал от Самарканда. У входа толпились офицеры, чиновники, несколько дам в светлых платьях, купцы, кто-то из местной русской публики. Пахло пылью, духами, табаком и лошадьми от экипажей у входа.

Никита оглядел фасад.

- Красота.

Беляев только усмехнулся.

Внутри оказалось не хуже. Небольшой зал, ряды кресел, ложи по бокам, сцена с тяжёлым занавесом. Свет давали лампы, от которых под потолком стояло лёгкое марево. Публика шумела, переговаривалась, кто-то уже смеялся, кто-то рассматривал соседей больше, чем сцену.

Мы устроились ближе к середине.

Никита сразу начал глазеть по сторонам.

- Ты спектакль смотреть пришёл или женщин?

- Одно другому не мешает.

Беляев прыснул и как-то сразу расслабился.

Когда поднялся занавес, зал постепенно стих.

Я понял, что действительно соскучился по нормальной жизни. Без крови, перевязок, ришты, печей, поджогов и попыток кого-нибудь спасти.

Просто сидеть в кресле и смотреть, как на сцене люди изображают чужие проблемы.

Спектакль оказался вполне приличным. Актёры местами переигрывали так, что даже Никита пару раз начинал тихо смеяться раньше положенного, но публика принимала их тепло.

Беляев смотрел внимательно, иногда улыбался, но в целом опять нацепил на себя серьёзное лицо, с каким обычно осматривал больных.

Я наклонился к нему.

- Вы и в театре как на обходе. Надо уметь переключаться.

- Привычка.

- И у меня. Но надо иногда и отпускать. Можно выпить немного в антракте, а то сейчас ещё пульс актёру посчитаете.

Беляев на меня строго посмотрел, но искорки заблестели в глазах. Что-то я никак не могу его понять.

Во время антракта зал сразу ожил. Все встали, потянулись в фойе. Кто-то курил, кто-то обсуждал игру, кто-то просто показывал себя публике.

Никита куда-то исчез почти сразу.

- Куда он?

Беляев посмотрел вслед.

- Судя по направлению, знакомиться.

Я посмотрел туда же, куда и Беляев, и увидел Никиту в компании пары девиц и их отцов, глазами буквально расстреливавших моего друга.

- Быстро освоился.

- Молодой.

Я посмотрел на него.

- И мне двадцать два.

- Вот именно. И вы так сможете, если захотите.

И впервые за долгое время вечер проходил совершенно спокойно.

Что, конечно, уже само по себе казалось подозрительным.

В фойе вдруг вбежал Иннокентий Петрович, тот самый, который очень помог мне сразу после приезда. При виде него я почему-то моментально вспомнил вкус снега с виноградным сиропом.

Только сейчас он выглядел совсем не весёлым.

- Врач! Есть здесь врач?

Мы с Дмитрием Александровичем почти одновременно двинулись в его сторону.

Иннокентий Петрович увидел меня, и глаза его блеснули узнаванием.

- Сергей! Быстрее за мной. Очень нужна помощь.

Он повёл нас за сцену.

Там, в небольшой комнате между костюмерной и гримёрной, на кушетке лежал мужчина лет сорока. Судя по костюму, один из актёров. Его буквально скрутило: он лежал на боку, подтянув ноги, лицо мокрое от пота.

- Что случилось? - спросил Беляев.

- Прямо перед антрактом начал жаловаться на бок. Потом стало хуже. Сейчас уже стоять не может.

Я присел рядом.

- Где болит?

Мужчина тяжело вдохнул и показал на правый бок.

- Здесь... и вниз отдаёт.

- Куда вниз?

Он махнул рукой в сторону паха.

Ну вот.

Я положил ладонь ему на живот. Живот мягкий, выраженного напряжения нет. При попытке повернуться он снова застонал, но не лежал неподвижно, как при перитоните, а, наоборот, всё время пытался найти положение, в котором станет легче.

- Тошнило?

- Дважды.

- Мочились сегодня?

Он поморщился.

- Мало. И... больно было.

Я посмотрел на Беляева.

- Похоже на почечную колику.

- Я тоже об этом подумал.

- Камень? - испуганно спросил Иннокентий Петрович.

- Скорее всего, - ответил я. - Но точно скажем позже.

В этот момент актёра снова скрутило. Он стиснул зубы и схватился за бок.

- Чёрт бы его...

Дмитрий Александрович проверил пульс.

- Частый, но удовлетворительный.

- Температура?

Иннокентий Петрович пожал плечами.

Термометр нашёлся минут через пять. Температура оказалась нормальной.

Это меня немного успокоило.

Если действительно камень в мочеточнике, главная задача сейчас - убрать боль и убедиться, что за ней не скрывается что-то неприятнее.

- Морфий у вас есть? - спросил я.

Беляев посмотрел на меня.

- В госпитале - разумеется. Здесь откуда?

Иннокентий Петрович неожиданно сказал:

- У театрального врача что-то есть. Он сегодня не пришёл, но шкаф заперт, ключ у меня.

Вот так сервис.

Через несколько минут Дмитрий Александрович уже разбирался с содержимым шкафа.

Я тем временем снова осмотрел больного.

- Кровь в моче замечали?

- Вроде... да. Сегодня утром розовая была.

Ещё один плюс в сторону камня.

Беляев вернулся.

- Морфий есть.

- Тогда дайте.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

- Сергей Николаевич, я всё-таки врач.

- Не мешаю.

После укола пришлось подождать. Боль не исчезла мгновенно, но минут через пятнадцать мужчина наконец перестал метаться и смог нормально лежать.

Иннокентий Петрович выдохнул.

- Он сможет играть дальше?

Мы с Беляевым одновременно посмотрели на него.

- Нет, - сказал Дмитрий Александрович.

- Совсем?

Я посмотрел на лежащего актёра.

- Если хотите, чтобы второй акт закончился похоронами прямо на сцене, можете попробовать.

Иннокентий Петрович вздохнул.

Актёр приоткрыл глаза.

- Я могу...

- Вы сейчас можете лежать, - сказал я. - Это ваша главная роль на сегодняшний вечер.

Беляев едва заметно улыбнулся.

- Его надо доставить в госпиталь. Посмотрим мочу, будем наблюдать. Если боль вернётся, разберёмся дальше.

Иннокентий Петрович кивнул и вышел искать людей, чтобы организовать перевозку.

Я остался возле кушетки и посмотрел на Дмитрия Александровича.

- А неплохо мы сходили в театр. Как минимум скуки больше нет.

- Я же говорил, здесь недурно.

Со стороны сцены раздался шум публики.

Беляев поправил воротник.

- Правда, мне больше нравится, когда актёры развлекают меня обычными способами.

Мы вернулись в фойе. Народу там стало меньше: часть публики уже вернулась в зал, остальные ещё обсуждали неожиданную задержку спектакля и пытались выяснить, что случилось за сценой.

Не успели мы отойти от двери, как к нам подошла молодая девушка.

На вид лет девятнадцать, не больше. Высокая, стройная, в светлом платье с узким поясом. Тёмные волосы были аккуратно собраны, на шее тонкая цепочка с небольшим крестиком. По одежде и манере держаться - явно не купеческая дочь. Дворянка, причём, судя по всему, из семьи не бедной.

Чуть поодаль остановилась женщина лет сорока пяти, очевидно мать или родственница. Одну девушку к незнакомым мужчинам вряд ли бы отпустили.

- Простите, господа, - обратилась она к нам. - Вы ведь врачи?

Беляев посмотрел на меня, после чего, приняв какое-то внутреннее решение, кивком это подтвердил.

- Что случилось с Петром Сергеевичем? Говорят, ему стало плохо.

- Почечная колика, - ответил Беляев. - По крайней мере, пока всё указывает на неё.

По её лицу было видно, что понятнее от этого не стало.

- Это опасно?

- Очень болезненно, - сказал я. - Но само по себе не обязательно опасно. Скорее всего, камень идёт по мочевым путям. Сейчас боль удалось уменьшить, его отвезут в госпиталь и будут наблюдать.

- Он не умрёт?

Вопрос прозвучал слишком быстро, поэтому она не успела скрыть переживаний.

Я посмотрел на неё внимательнее.

- Сейчас причин так думать нет.

Она заметно расслабилась.

- Благодарю вас.

- Вы родственница? - спросил Беляев.

- Нет. Мы знакомы с его семьёй.

Ну конечно. "Знакомы с семьёй". А лицо такое, словно этот Пётр Сергеевич минимум родной брат.

Она снова посмотрела на меня.

- Вы Воронцов?

Вот теперь уже моя очередь была делать непонимающее лицо.

- Да.

Улыбка Беляева стала подозрительно широкой.

- Простите, а мы знакомы? - Я судорожно пытался вспомнить её лицо.

- Нет. Но о вас я слышала.

- Надеюсь, ничего уголовного.

Девушка тихо рассмеялась.

- К сожалению, нет. Говорили, что вы студент Военно-медицинской академии и недавно спасли здесь человека после тяжёлой операции.

- Почему "к сожалению"?

- Скучно. Очень скучно. А уголовник-врач мог бы неплохо разнообразить наш вечер.

Я бросил взгляд на Беляева.

Тот совершенно беззастенчиво наслаждался ситуацией.

- Слухи в Самарканде быстро ходят, - сказал я.

- Здесь не Петербург, Сергей Николаевич. Новостей не так много.

Она чуть склонила голову.

- Елизавета Александровна Оболенская.

- Очень приятно.

- Взаимно.

Со стороны зала прозвенел звонок, приглашая публику возвращаться на места.

Стоявшая поодаль женщина негромко позвала:

- Лиза.

- Иду, тетя.

Елизавета Александровна ещё раз посмотрела на нас.

- Спасибо за Петра Сергеевича.

Мы вернулись в зал уже после второго звонка. Никита обнаружился на своём месте и встретил нас вопросительным взглядом, но расспрашивать было поздно - занавес уже поднимался.

Оказалось, что спектакль всё-таки решили продолжить. Вместо Петра Сергеевича на сцену выпустили другого актёра.

Новый исполнитель вышел бодро,, но уже через пару минут стало ясно, что роль он знает приблизительно. Играл деревянно, постоянно косился за кулисы и несколько раз зависал посреди фразы с таким выражением лица, будто слова должны были сами явиться к нему на помощь.

И они являлись.

Тихим шёпотом из-за кулис.

Первый раз публика сделала вид, что ничего не заметила. Во второй по залу прошёл смешок. На третий актёру подсказали настолько громко, что слова услышали, кажется, даже в последних рядах.

Никита согнулся пополам, зажав рот ладонью.

- Не смейся, - прошептал я.

На сцене тем временем несчастный опять забыл реплику. Партнёрша терпеливо повторила последнюю фразу, давая ему возможность вспомнить продолжение.

Не помогло.

Из-за декорации снова зашипела подсказка.

Беляев рядом со мной тяжело вздохнул.

После этого я уже не выдержал и рассмеялся вместе с Никитой.

К концу спектакля весь зал прекрасно понимал, что происходит. Актёра почти непрерывно вытаскивали то партнёры, то суфлёр, то кто-нибудь из-за кулис. Но публика неожиданно отнеслась к этому снисходительно и на поклонах хлопала не меньше прежнего.

На улицу мы вышли вместе с основной толпой. После душного зала ночной воздух показался особенно свежим. У театра шумели экипажи, кучера перекликались, лошади били копытами по дороге, а вокруг ещё обсуждали не столько самого "Ревизора", сколько бедолагу, которому весь второй акт подсказывал чуть ли не весь театр.

Ставьте ваши лайки, они очень мотивируют продолжать!

Глава 19

С утра был прекрасный день. Я шёл обратно на работу после того, как зашёл на производство по весточке от Саида, написанной, кстати, русскими буквами. Он хотел поговорить.

Дело оказалось странным.

Саид видел пару нищих довольно подозрительного вида, которые слишком уж интересовались предприятием. Наличие четырёх парней не самого дружелюбного вида их отпугнуло, но ночью Саид пару раз слышал, как кто-то бродил рядом. Выходя наружу, он никого не видел, но лучше от этого не становилось.

Думать голова не хотела. Мысли о конкурентах и злодеях в цилиндрах и фраках, с кошельками на полживота, постоянно перескакивали на вчерашний спектакль, Петра Сергеевича и красивую девушку - столь непринуждённую, но с очень умными глазами, хотя она и пыталась придать своему виду немного простодушия и лёгкости.

Дойдя до госпиталя, я встретил санитарку Марию.

Пару раз после возвращения я пытался с ней заговорить, но, судя по всему, из-за того, как она тогда достала мне спирт, ей нехило влетело, и теперь она меня избегала.

Увидев меня, Мария сразу направилась в мою сторону.

- Вас зовёт Христофор Иванович. Очень гневался, что вас нет. К нему в кабинет. Он послал меня искать вас, - практически на одном дыхании выпалила она.

- Что-то случилось?

- Не знаю. Но за вами послали.

До кабинета я добежал минуты за две.

Внутри были почти все врачи госпиталя. При моём появлении на меня подняли глаза, но тут же продолжили спорить.

Я подошёл к Дмитрию Александровичу, пожал ему руку и сел рядом. Он был непривычно мрачен.

Христофор Иванович посмотрел на меня.

- Итак, Сергей Николаевич, вы опоздали. Об этом поговорим позже. Если коротко: в городе, судя по всему, появился брюшной тиф. Сразу из разных концов русской части города привезли людей с первичными признаками.

Я нахмурился.

- Простите, а сколько больных уже поступило?

- Пока восемь.

- Известно, есть ли между ними какая-нибудь связь? Возможно, они жили рядом, пользовались одним колодцем или ели в одном месте?

- Пока ничего такого не нашли.

- Тогда, полагаю, в первую очередь стоит проверить воду, - сказал я. - Если позволите, я перечислю, что, на мой взгляд, нужно сделать.

Христофор Иванович кивнул.

- Говорите.

- Для начала выяснить, откуда каждый заболевший брал воду. Колодцы, арыки, водоносы - всё. Их адреса и источники воды стоит отметить на карте. Возможно, обнаружится что-то общее.

Я немного помолчал.

- Больных и всех подозрительных, думаю, лучше сразу отделить от остальных пациентов. По возможности выделить для них отдельные палаты, а ещё лучше - отдельный корпус. И закрепить за ними отдельный персонал.

Христофор Иванович довольно кивнул.

- Дальше?

- Бельё необходимо кипятить, посуду держать отдельно. Испражнения больных обязательно обеззараживать, чтобы они ни в коем случае не попадали в арыки или рядом с колодцами.

Я загнул палец.

- Ещё я бы предложил проверить трактиры, кухни, постоялые дворы и места торговли пищей. Особенно если выяснится, что несколько заболевших ели или пили в одном месте.

- А что делать с водой? - спросил Корнилов.

- Если какой-то источник вызовет подозрение, временно закрыть его. А жителям посоветовать кипятить питьевую воду. По крайней мере, пока не станет понятно, откуда идёт заражение.

Я перевёл взгляд на Христофора Ивановича.

- И, наверное, стоит заранее приготовить дополнительные койки, чистое бельё и средства для дезинфекции. Если число больных начнёт быстро расти, времени на это уже не будет.

- Что-нибудь ещё?

- Я бы попросил городские власти помочь выяснить, где жили заболевшие, где они питались и кто доставлял им воду. Только делать это желательно спокойно, без лишнего шума. Паника сейчас тоже ничем не поможет.

- Всё?

- Пока да. Если это действительно брюшной тиф, главное сейчас - как можно быстрее найти источник заражения.

- Ну, как, собственно, я и предлагал. Есть ли у коллег что добавить?

Все промолчали.

- Тогда слушаем. Дмитрий Александрович, готовьте в пятом корпусе отделение, отберите себе двух санитаров и одного врача. Вы будете жить и питаться отдельно.

- С вашего позволения, я бы хотел предложить кандидатуру Сергея Николаевича. В отделении Николая Михайловича он дополнительный, и его отсутствие не вызовет сильных проблем. Наблюдая за ним две недели, я убедился в его профессионализме.

- Возражаю. Вы забыли, что я теряю и вас, и его, - немного раздражённо произнёс мой начальник.

- Ничего страшного. Переведём к вам на время Сергея Илларионовича из второго отделения. Готовьте койки, коллеги.

В кабинет вошёл санитар с корзиной винограда.

- Угощайтесь, коллеги, друг передал, - пояснил Христофор Иванович.

Мы с Дмитрием Александровичем вышли. Работы было невпроворот.

- Санитарами предлагаю Игнатия и Марию, - произнёс мой новый начальник.

- Тебе виднее.

После вчерашнего мы перешли на "ты".

Первого я даже по имени не знаю, только Марию.

- Это тот, без среднего пальца на правой руке?

- Он самый.

- А, этого знаю. Игнатом, значит, кличут. Но нужен всё-таки второй санитар, носилки таскать.

- А мы на что?

- Зато Мария аккуратнее.

- Ну, тогда другое дело. От пары подходов не заржавеем.

Корпус был обычным, мест на сорок, ровно такой же, где я до этого работал. В конце него было небольшое ограждённое место со столом и самоваром.

- Предлагаю самовар сразу вон. Есть и пить мы тут не будем.

- Поддерживается.

Спустя сорок минут мы переселили всех подопечных и принялись за осмотр.

Картина у большинства была похожая: высокая температура, сильная слабость, головная боль, сухой обложенный язык, боли в животе и расстройство кишечника. У нескольких пульс был заметно реже, чем можно было ожидать при таком жаре. Животы в основном оставались мягкими, но у части больных отмечалась болезненность справа внизу и увеличение селезёнки.

Двое уже выглядели заметно тяжелее остальных: почти не реагировали на происходящее, отвечали медленно, с трудом собираясь с мыслями. У одного температура перевалила за сорок.

Мы осматривали одного за другим, отмечая температуру, пульс, состояние языка, живота, селезёнки и кожи. Мария записывала показатели, Игнат помогал переворачивать и переносить тех, кто сам уже почти не вставал.

К концу осмотра стало понятно: перед нами действительно был брюшной тиф.

За следующие три дня население нашего отделения увеличилось на двадцать человек. И все как на подбор из русского квартала. В середине дня к нам зашёл Христофор Иванович.

- Коллеги, у меня для вас две новости: хорошая и плохая. Хорошая - мы наконец-то вычислили: все наши пациенты пользовались услугами одного водовоза.

- А какая плохая?

- А плохая в том, что наш госпиталь тоже пользовался его услугами.

В горле начало першить. Я судорожно вспоминал, что, собственно, ел и пил в госпитале. И, к сожалению, очень многое.

- Вот да, коллеги. Искренне надеюсь, что всю воду кипятили, но, если что, следите друг за другом внимательно. Уже через пару дней могут показаться признаки и у нас. Не дай бог, конечно. Только представить, какой анекдот выйдет: врачи и сами позаражались.

Всё моё свободное время уходило на больных.

Температуру мерили каждый час и обязательно записывали в отдельную карточку. Уже к вечеру перед каждым из нас лежали листы с кривыми, по которым можно было видеть, у кого жар держится ровно, у кого растёт, а у кого наконец начал спадать.

При высокой температуре больных обтирали водой. Про спирт тоже думали, но пришли к выводу, что игра не стоит свеч. Испарялся он прекрасно, вот только вместе с этим можно было получить озноб, а заставлять человека с сорокаградусной температурой мёрзнуть было опасно.

Пить давали постоянно, понемногу. Кипячёную воду, чаще мой раствор, применение которого здесь никто не проверял. Казалось, мы получили карт-бланш: других врачей в корпусе не было. Отдельно записывали, сколько человек выпил и сколько выделил мочи. Если больной начинал пить меньше или почти переставал мочиться, это сразу становилось поводом обратить на него особое внимание и аккуратно его обследовать.

За едой тоже следили. Никакой голодовки. Жидкий бульон, немного яиц и молоко, плюсом шли жидкие каши - небольшими порциями несколько раз в день.

Больных мы разделили между собой. Дмитрий Александрович взял самых тяжёлых, мне достались остальные. Разделение, конечно, было условным. Если кому-то становилось хуже, к койке всё равно собирались все, кто в этот момент был свободен.

Больше всего мы боялись кишечника. Стенки истончались и могли прорваться. Спасти больного при таких условиях было практически невозможно.

Несколько раз в день мы прощупывали живот каждому, следили за стулом и заставили Марию сразу сообщать о любой крови. Внезапная сильная боль, напряжение живота или резкое ухудшение состояния означали одно: надо бросать всё и бежать туда.

Спать я тоже перебрался сюда.

Свободных коек пока хватало, поэтому одну поставили для меня в самом конце корпуса. Дмитрий Александрович устроился через несколько коек.

Получалось удобно: если ночью кому-нибудь становилось хуже, за врачом не надо было бегать через половину госпиталя.

Правда, словом "спать" это можно было назвать с большой натяжкой.

Каждый час кто-нибудь проходил с термометрами. Мы старались хотя бы немного чередоваться: пока один спал, второй оставался на ногах.

Я проваливался в сон минут на сорок, потом меня будили, я шёл смотреть очередного пациента и снова падал на кровать прямо в одежде.

На третью ночь я уже перестал снимать сапоги.

На четвёртый день с утра забежал Рахмон. Близко подходить не стал - метров с двадцати крикнул, что всё хорошо, помахал мне рукой и оставил у входа корзинку с сухофруктами.

Маша была в восторге.

Нет, кормили нас неплохо. Даже, пожалуй, вполне сносно для больницы. Просто однообразно до такой степени, что я уже начинал угадывать обед по звуку посуды в коридоре.

Утром обычно приносили кашу. Иногда пшённую, иногда какую-то другую, но после нескольких дней я перестал замечать разницу. К ней полагался чай - светлый, будто воду только познакомили с заваркой, - и кусок хлеба.

Обед был плотнее. Суп. Какой именно - вопрос философский. В нём обязательно плавало несколько кусочков картошки, что-то похожее на морковь и немного мяса. Потом шла каша или картошка. Вечером всё повторялось в какой-нибудь новой комбинации.

Маша перебирала содержимое корзинки с таким выражением лица, что ей очень не хотелось напоминать, что перерыв на обед окончен и надо идти есть. Странно, я-то даже не замечал, что ем: минут за пять вталкивал в себя и шёл работать. А вот девушке было тяжелее.

Сухофрукты я собирался растянуть на несколько дней. Но, судя по всему, Маша придерживалась несколько другого мнения и уже к вечеру уничтожила такую часть запасов, что мне пришлось спрятать корзинку в тумбочку. Когда я её застукал за поеданием, то был взбешён.

- Ты руки с мылом мыла? Ты понимаешь, какое у нас отделение? Ты тут сейчас с этим абрикосом занесёшь себе тифа - и всё, будешь вот так же лежать, - показал я в направлении мужичка, которому второй день было особенно плохо.

Маша побледнела и выронила кусочек еды.

- Мы не зря ходим есть в отдельное помещение, тщательно моем руки перед едой и снимаем халаты. Тут, конечно, и мой косяк, что я сразу не убрал. Но ты же человек не далёкий от медицины, должна понимать.

У Маши выступили слёзы, и я решил не додавливать.

Вечер привёл нас всех в депрессивное состояние. Принесли Николая Михайловича. Он категорически никого не подпускал себя обследовать, говорил, что ему просто нездоровится, но сам не держался на ногах.

Сколько ещё врачей свалится, если мы все едим из общей кухни? Если заболел мой бывший начальник, то может любой, и даже пациент.

Как там Никита и Лёша? Стало ли ему лучше?

Ни разу за три дня о нём не подумал.

К вечеру Николаю Михайловичу стало заметно хуже. Температура поднялась почти до сорока, лицо покраснело, губы пересохли. Он всё ещё пытался делать вид, что ничего серьёзного не происходит, но спорить уже сил не было.

Лежал почти неподвижно, иногда открывал глаза и что-то недовольно бормотал. На вопросы отвечал не сразу, будто сначала приходилось вспоминать, кто перед ним и чего от него хотят.

Пульс был частый, слабый. Язык сухой, весь в налёте. Пить он соглашался только после нескольких уговоров и делал по два-три глотка.

Больше всего мне не понравилось, что к вечеру он начал путаться. Один раз потребовал принести ему истории болезни и заявил, что сейчас пойдёт на обход. Попытался подняться, но даже сесть самостоятельно не смог.

Пришлось вдвоём укладывать его обратно.

После этого он наконец перестал спорить и просто закрыл глаза.

Смотреть на него было неприятно. Ещё несколько дней назад он ходил по отделению, командовал всеми подряд и одним взглядом мог заставить санитара двигаться быстрее. Теперь лежал передо мной совершенно беспомощный.

Мои размышления прервал крик Маши:

- Сергей Николаевич! Парфенову хуже!

Я вскочил и почти бегом подошёл к его койке.

Он изменился буквально за пару часов. Лицо серое, всё мокрое от пота, губы побелели. Лежал на спине и старался вообще не двигаться. Раньше хотя бы ворочался и жаловался, сейчас только тяжело дышал и смотрел куда-то в пустоту.

- Где болит?

Он не ответил.

Я осторожно надавил на живот.

Он стал твёрдым. Особенно справа. Стоило чуть сильнее нажать, как парень скривился и застонал.

Плохо.

Очень плохо.

- Тошнило?

Маша ответила за него:

- Два раза. И температура опять поднялась.

Я ещё раз прощупал живот и уже почти не сомневался. Ждать дальше нельзя. Что бы там внутри ни происходило, оно явно пошло не в ту сторону.

- Готовьте операционную.

Маша побледнела, но сразу кивнула и побежала.

А я пошёл будить Дмитрия Александровича.

Беляев проснулся сразу, будто и не спал вовсе. Выслушал меня, быстро натянул халат и уже через пару минут стоял возле койки паренька.

Осматривал он недолго.

- Живот давно такой?

- Да.

Дмитрий Александрович убрал руку и нахмурился.

- Похоже на перфорацию.

Я и сам уже думал об этом. Если кишка действительно прорвалась, содержимое попадало в брюшную полость, и счёт шёл уже на минуты.

- Оперируем?

Он не ответил.

Выбора действительно не было.

В операционной уже всё готовили. Парень был настолько слаб, что почти не сопротивлялся, когда его перекладывали на стол. Даже не открыл глаза.

Наркоз начали давать осторожно. Я стоял рядом и следил за дыханием, пока Дмитрий Александрович мыл руки. Потом поменялись.

Когда сделали разрез и добрались до брюшной полости, сомнения закончились сразу.

Запах ударил такой, что Маша за моей спиной резко вдохнула.

Внутри уже была мутная жидкость.

- Вот и приехали, - тихо сказал Беляев.

Мы начали искать источник. Кишечник был воспалён, местами покрыт налётом. Приходилось осторожно перебирать петлю за петлёй, стараясь ничего лишнего не повредить.

Дырку нашли не сразу.

Небольшая, на первый взгляд почти незаметная. Но для того, чтобы убить человека, большой и не требовалось.

- Здесь, - сказал я.

Беляев наклонился ближе.

- Вижу.

Дальше работали почти молча. Дмитрий Александрович ушивал повреждение, я помогал и одновременно следил, чтобы парень на столе продолжал нормально дышать. Несколько раз пульс становился таким слабым, что мне хотелось остановить всё и просто ждать, пока он выровняется.

Но ждать было нельзя.

Потом пришлось долго промывать брюшную полость. Казалось, сколько ни убирай эту мутную жидкость, она всё равно откуда-то появлялась.

- Ещё.

Маша подала следующую порцию.

- Ещё.

Руки уже начинали уставать.

Когда наконец начали закрывать рану, я посмотрел на часы и удивился, сколько прошло времени. Мне казалось, что мы стоим здесь минут двадцать, хотя прошло намного больше.

Последний шов.

Я выпрямился и только тогда почувствовал, как болит спина.

Парень был жив.

Пока что этого было достаточно.

Ставьте ваши лайки, они очень мотивируют продолжать!