Врач из будущего (Война)

Глава 1. Февральский свет

«Ты становишься своим в чужом времени не тогда,

когда начинаешь в нем жить.

А тогда, когда готов убить и умереть за его будущее.»

Пролог.

Иногда, засыпая, он по старой, почти забытой привычке искал в кармане халата смартфон. Рука натыкалась на складки простой пижамы, и сознание, уже почти уплывшее в объятия Морфея, снова прояснялось, холодное и ясное: да, он здесь. В Ленинграде, в конце 1937 года - навсегда. И это было не проклятие, а величайший подарок судьбы, который он поначалу принял за наказание.

Пять лет, целая вечность и один миг. Пять лет назад он был другим человеком. Иван Горьков... Врач-неудачник, циник, одинокий волк, запивавший свою нереализованность дешевым алкоголем в баре «Гастроном», стилизованном под советскую столовую. По иронии судьбы, первый, не осознанный тогда намек на его грядущее падение-возрождение. Его смерть была столь же абсурдной, как и жизнь: удар головой о угол стола в пьяной потасовке. Занавес... Финал...

Но занавес не опустился. Он взметнулся, открыв сцену куда более грандиозного и страшного спектакля. Пробуждение в теле двадцатилетнего Льва Борисова, студента-медика, было не воскрешением, а переселением в ад: Ад чуждости, Ад одиночества. Сорокалетнее сознание, запертое в юном теле, билось в истерике против реальности, которая не могла быть реальной. Запахи, звуки, вкусы, всё было неправильным, грубым и примитивным. И самое страшное, медицинская практика, его святая святых, оказалась полем брани с теневыми предрассудками. Лечение высокими дозами наперстянки, убивающими пациента? Отсутствие элементарной асептики? Смерть от заражения крови как обыденность? Это был кошмар.

Но был кошмар и другого рода. Исторический. В его памяти, забитой образами из учебников и, прости господи, Солженицына, этот период был окрашен в один цвет, цвет страха, крови и безысходности. «Большой Террор», «37-й год», «НКВД». Эти слова отдавались в нем леденящим душу эхом. Он просыпался ночами в холодном поту, прислушиваясь к шагам на лестнице, ожидая, что вот-вот дверь распахнется и его, шпиона из будущего, утянут в подвалы «Большого дома». Он смотрел на отца, Бориса Борисовича, сотрудника НКВД, целого замначальника ОБХСС, и видел в нем не родителя, а потенциального палача. Этот внутренний, съедающий страх был его постоянным спутником в первые месяцы.

Его спасла ярость. Ярость отчаяния. Если это сон, бред, предсмертная галлюцинация, то почему бы не сделать ее интереснее? Он начал с малого.... С антисептика. С правильной постановки диагноза, каждый новый шаг был рискованным. Каждое слово на лекции могло привести к доносу. Его отец, тот самый «ужасный чекист», с первого дня почуяв в «новом» сыне опасную странность, дал ему не угрозы, а единственно верный совет: «Не высовывайся». Это был его первый урок реальности.

И он начал учиться, учиться жить, он научился маскироваться. Подавать знания будущего как «рацпредложения», «логические гипотезы», «интуитивные догадки». Он нашел первых друзей. Сашка, с его простой и ясной картиной мира, стал его якорем в этой реальности. Его преданность была слепой и безоговорочной, идущей от сердца, а не от расчета. Катя, с ее грустными умными глазами и трагическим прошлом семьи «бывших», стала его самым строгим критиком и самым верным соратником. Она видела его насквозь, чувствовала его ложь, но принимала его сущность. Именно с ней он впервые почувствовал, что одиночество не приговор.

Постепенно, шаг за шагом, его черно-белый, основанный на страхе и предубеждении взгляд, начал наполняться красками. Да, сажали, но он стал свидетелем, как сажали не «невинных», а тех, кто реально вредил. Террориста-инженера, по чьей вине на заводе погибли люди. Чиновника, годами бравшего взятки и тормозившего важные проекты. Агента, работавшего на иностранную разведку, как тот самый Семёнов в его лаборатории. Система, при всей ее суровости, работала. Она чистила сама себя, выжигая каленым железом настоящих, а не выдуманных врагов. И люди это понимали. Они не жили в животном страхе, как ему казалось из его «просвещенного» будущего, они жили с верой. Да было трудно, но была и надежда.

И он сам стал частью этой системы, не как жертва, а как созидатель. Из гениального студента в комсомольского активиста. Из активиста в руководителя лаборатории СНПЛ-1. Его «крышей» стали маститые ученые: Дмитрий Аркадьевич Жданов, Зинаида Виссарионовна Ермольева. Его защитой растущий авторитет и реальные, измеримые результаты. Его шприцы спасали жизни. Его «Крустозин» творил чудеса. Ему дали квартиру, премии, ордена. Т он женился, женился на Кате. Его родители, Анна и Борис, приняли его выбор, и в их глазах он видел не недоумение, а растущую, неподдельную гордость.

Исчезновение проклятого интернета, который в его прошлой жизни был и удобством, и наркотиком, убивающим живое общение, оказалось благословением. Люди здесь общались смотря друг другу в глаза, разговаривали, спорили. Читали настоящие, пахнущие типографской краской книги. Влюблялись, глядя на живого человека, а не на пиксели на экране. Простота и ясность человеческих отношений, их подлинность, вот что поразило его больше всего. Доброта здесь была не показной, а идущей от сердца. Честность не наигранной, а естественной. Мир был жестче, суровее, но в тысячу раз честнее.

Но самая большая трансформация, финальный акт его превращения, случился с рождением сына Андрея. Эту ночь в больничном коридоре он не забудет никогда: беспомощность, страх. Осознание того, что он, спасавший сотни жизней, сейчас абсолютно бессилен. И всепоглощающее, оглушительное счастье, когда уставшая акушерка сказала: «У вас сын. Крепыш».

Когда он впервые взял на руки этот маленький, теплый, беззащитный комочек жизни, когда крохотные пальчики сжали его палец с неожиданной силой, последние осколки Ивана Горькова растворились без следа. Исчез последний намек на циничного наблюдателя из будущего, смотрящего на всех свысока. Не осталось человека, боявшегося «кровавого режима». Остался отец, муж, гражданин, ученый... Лев Борисов...

Он смотрел на спящего Андрюшу и думал не о прошлом, а о будущем. О том, какой мир он оставит своему сыну. И он знал, что этот мир на пороге самой страшной войны в истории. Но он больше не боялся. Потому что видел, что страна, которую ему рисовали как тюрьму народов, была гигантской стройкой, молодой, сильной, полной энергии и веры. Люди вокруг него были не забитыми рабами, а творцами, энтузиастами, готовыми горы свернуть ради общей цели.

Все, что он делал до этого: шприцы, антибиотики, капельницы — было лишь подготовкой. Разминкой. Закладкой фундамента.

Теперь начиналась настоящая работа. Он обрел дом, семью, любовь. Он обрел Родину, которую понял и принял. Теперь ему предстояло сделать все, чтобы их защитить. Не как одинокий рейнджер из будущего, а как Лев Борисов, советский ученый, вставший на пути у грозовой тучи, что копилась на западе. Он смотрел в окно на заснеженный, спокойный Ленинград и чувствовал в себе не страх, а спокойную, стальную решимость.

Он был готов.

Глава 1. Февральский свет

Чертежи и техзадание на новый, двенадцати канальный электрокардиограф занимали весь широкий стол. Лев Борисов откинулся в кресле, проводя пальцами по вискам. Не хватало деталей, всегда не хватало деталей. Он знал результат, четкую кардиограмму с грудными отведениями, но путь к ней был тернист.

Шесть стандартных отведений от конечностей это вчерашний день. Без грудных мы как слепые котята, инфаркт боковой стенки запросто проглядим. А лампы... Лампы громоздкие, боятся тряски. И этот самописец с чернилами вечно течет, кляксы ставит. Эх, вот бы термобумагу как в 2018... Хотя тут вроде должна быть похожая, на основе воска...

В дверь постучали, и без лишних церемоний вошел Сашка. Лицо его, обветренное, привыкшее к сквознякам цехов и складов, светилось спокойной уверенностью.

— Лёва, с каучуком для трубок к капельницам договорились. Через Торгсин, партия к пятнице будет. — Он положил на край стола папку с отчетами. — А по ЭКГ что? «Светлана» ждет уточнений. Завод-то серьезный, не любят, когда техзадание долго идет.

Лев ткнул пальцем в чертеж.

— Сам поеду к ним. Этот аппарат не просто ящик с лампочками. Если мы сейчас заложим в него правильную логику, он будет двадцать лет спасать жизни в госпиталях. Инженерам надо объяснить не «что», а «зачем». Иначе сделают так, как привыкли, а не так, как нужно.

Сашка кивнул, его не нужно было долго уговаривать. Он давно понял, что странная дотошность Льва в мелочах в итоге всегда выстреливает большими результатами.

— Понял. Тогда я пока с Мишей разберусь по новым партиям питательных сред. Говорит, какой-то новый агар-агар ему нужен, как морская трава. Где я ему морскую траву в феврале в Ленинграде найду?

Лев усмехнулся.

— Скажи, пусть покопает литературу по синтетическим полимерам. Может, найдем замену и агару, и не только ему. — В голове мелькнула мысль, острая и бесполезная. Пластмасса... Полипропилен, полиэтилен... Знаю только названия, общие принципы. Как же я тебе, Миша, объясню, что такое катализатор Циглера-Натта, если его изобретут только через пятнадцать лет? Придется семена бросать в почву и надеяться, что прорастут.

Служебный «ГАЗ-М1» пробивался сквозь февральскую слякоть. Лев смотрел в запотевшее стекло. На стене промерзшего дома алел плакат: «Трудящиеся, изучайте дело противовоздушной и противохимической обороны!» Суровые буквы врезались в серую штукатурку.

Шофер, Николай, бывалый человек с орденом «Красного Знамени» на потертой кожанке, покрутил ручку настройки приемника. Диктор вещал о положении на Дальнем Востоке, голос был металлическим и бесстрастным.

— ...новые попытки японских милитаристов проверить на прочность рубежи нашей Родины...

Николай хмыкнул, не отрывая глаз от дороги.

— Опять эти самураи шебуршатся. Места себе не находят и с немцам, слышь, тихо не сидится. В Австрии у них там дела творятся, нехорошие. Чует мое сердце, Гитлер эту Австрию к себе прибрать норовит.

Лев молча кивнул. До Аншлюса считанные недели, а там Мюнхенский сговор, Чехословакия... Пружина сжимается, туго-натуго, времени все меньше.

Он смотрел на мелькавшие за окном фигуры ленинградцев: озабоченные, торопливые, деловые. Женщины с сетками-авоськами, мужчины в телогрейках. Они строили метро, возводили новые цеха, учились на рабфаках. Они верили в светлое завтра, а он знал, какое кровавое сегодня их ждет. Груз этого знания давил порой сильнее любых бюрократических преград.

Проходная завода «Светлана» встретила их строгой проверкой. Завод был флагманом электронной промышленности, кузницей кадров и передовых технологий. Здесь делали все, от радиоламп до сложнейших измерительных приборов.

Инженер Кривов, мужчина лет сорока в очках и идеально чистом халате, проводил Льва в цех. В воздухе пахло озоном, канифолью и металлом.

— Так, товарищ Борисов, — Кривов разложил на верстаке их чертежи. — Шесть стандартных отведений это понятно. Механизм переключения сложно, но выполнимо. А вот ваши... грудные отведения. Объясните еще раз, для чего это? Аппарат усложняется в разы. Вес растет. Надежность падает.

Лев подошел к стенду, где стоял прототип старого ЭКГ.

— Представьте, товарищ Кривов, что сердце это дом. Стандартные отведения это как смотреть на него с улицы. Вы видите общий вид, горит он или нет. А грудные отведения это как заглянуть в каждое окно. Вы видите, в какой именно комнате пожар. — Он посмотрел инженеру прямо в глаза. — Сейчас от инфаркта миокарда умирают, потому что мы не можем его вовремя и точно диагностировать. Ваш аппарат позволит это делать. Он будет показывать то, что раньше было скрыто. Он будет спасать тех, кого раньше считали безнадежными, особенно молодых бойцов, на фронте.

Кривов снял очки, задумчиво протер стекла.

— «В каждой комнате»... — протянул он. — Выразительно, понятно, но вес... И самописец, чернильный... Тряска, мороз, все течет, все пачкает.

— А если попробовать не чернила? — осторожно предложил Лев. — Есть же самозатемняющаяся бумага для чертежей? Принцип другой, нагрев. Подумайте в эту сторону.

Инженер вдруг улыбнулся, его скепсис растаял, уступив место азарту изобретателя.

— Понял. Задача ясна. Сложная... но интересная. Сделаем, товарищ Борисов. Сделаем такой аппарат, чтобы он и впрямь в каждый оконце заглядывал.

Возвращался Лев в лабораторию с чувством небольшой, но важной победы. В лаборатории пахло знакомо: спиртом, питательными средами и сладковатым запахом плесени. Зинаида Виссарионовна Ермольева, научный руководитель его лаборатории, стояла у термостата, изучая чашки Петри. Увидев Льва, она отложила лупу.

— Лев Борисович, как раз кстати. Смотрите. — Она протянула ему чашку. — Новый штамм. Активность «Крустозина» выросла на восемнадцать процентов.

Лев с искренним восхищением изучил узор из золотистых колоний. Это был настоящий прорыв, и заслуга Ермольевой была неоспорима.

— Зинаида Виссарионовна, это прекрасно. Но позвольте один вопрос... на будущее. Не кажется ли вам, что не только за бактериями будущее, а за целенаправленным химическим ударом? Вот смотрите, пенициллин, продукт жизнедеятельности гриба. А если создать вещество сразу с антибактериальными свойствами? Синтезировать его в колбе.

Ермольева нахмурилась, ее острый ум сразу ухватился за идею.

— Вы о чем? О «пронтозиле» Домагка? Так он в Германии, и данные скудные.

— Именно о нем, — кивнул Лев. — Но почему немцы должны быть впереди? У нас есть мощнейшая микробиологическая школа, ваш опыт. Сульфаниламидная группа... Структура, вроде бы, не архисложная. Может, стоит создать у нас группу и копнуть это направление? Чтобы не догонять, а сразу обогнать.

Ермольева задумалась, ее взгляд стал отстранённым. Лев видел, как в ее голове уже выстраиваются возможные схемы синтеза, ставятся мысленные эксперименты.

— Обогнать... — протянула она. — Это сильное слово. Но идея... Идея имеет право на жизнь. Я посмотрю литературу. Спасибо, Лев Борисович, что направляете мысль в нужное русло.

Дома пахло щами и свежим хлебом. Идиллия, за которую он готов был бороться. Катя укладывала Андрюшу, в столовой Борис Борисович, сняв китель, читал «Правду». Анна Борисовна накладывала на стол. Они теперь были частыми гостями.

— Ну как, директор, твой прорывной кардиограф? — поинтересовался отец, откладывая газету.

— Движемся потихоньку, — Лев разлил суп по тарелкам. — Инженеры «Светланы» люди с головой, быстро поняли суть.

— Это хорошо, — строго сказал Борис Борисович. — Потому что страна сейчас остро нуждается в головах и руках, которые умеют делать нечто большее, чем просто выполнять план. Ситуация на границах... — Он помолчал, выбирая слова, дозволенные к произнесению вслух даже дома. — Япония все делает набеги в поисках бреши границ, это цветочки. В Германии всерьез говорят о «жизненном пространстве» на Востоке. Австрия, судя по всему, следующая на очереди. Все очень быстро развивается сынок. И в такой момент каждая твоя спасенная жизнь на счету. Армии нужна будет не просто медицина, а передовая медицина: быстрая, умная и массовая.

— Мы работаем над этим, папа, — тихо сказал Лев.

— И не только над пенициллином, надеюсь, — добавила Анна Борисовна. — В поликлинике поток воспалений легких, ангин... Люди гибнут от банальных инфекций, хотя и кратно меньше.

После ухода родителей в гостиную Лев остался с Катей на кухне. Она мыла посуду, он сидел за столом, глядя на запотевшее окно.

— Отец прав, — сказал он наконец. — События развиваются стремительно. И нужно думать не только о прорывных вещах вроде пенициллина, но и о массовых. О самых простых, но от того не менее важных.

Он замолчал, в голове всплывали обрывки знаний из прошлой жизни. Лекции в меде, споры на форумах... «Профилактический прием витаминов при сбалансированном питании здоровому человеку не нужен». Золотые слова! Но какое сбалансированное питание может быть в окопе? Булка хлеба да кружка кипятка? Цинга, бери-бери, рахит... Они косили людей не менее эффективно, чем пули.

— Знаешь, Катя, — заговорил он снова, глядя на ее спину. — Есть такая болезнь бери-бери. От истощения, от нехватки одного-единственного вещества. Витамина B1. Его открыл еще голландец Эйкман, за что получил Нобелевку. Он выделил его... из рисовых отрубей. Представляешь? А от цинги, которая косила моряков веками, спасает аскорбиновая кислота. Витамин C. Его выделили из капусты американцы всего несколько лет назад. И витамин D, отсутствие которого вызывает рахит у детей, получают, облучая ультрафиолетом дрожжи.

Катя повернулась, вытирая руки полотенцем. Ее глаза были полны понимания.

— И ты хочешь наладить их производство? Для армии?

— Для армии, для детей, для всех, — твердо сказал Лев. — Потому что война это не только свинец и сталь. Это голод, это холод, это авитаминозы, которые подтачивают силы целых армий. Промышленный синтез витаминов... Это будет спасение сотен тысяч жизней. Не менее важное, чем новый антибиотик.

Он встал и подошел к окну. За ним лежал его город, его дом... Его крепость, которую предстояло укреплять не стенами, а знаниями. Тихая, упрямая решимость наполнила сердце Льва. Путь был ясен! Один шаг, потом другой. ЭКГ для диагностики. Сульфаниламиды для инфекций. Витамины для силы духа и тела. Каждый такой шаг был кирпичом в стене, которую он возводил на пути надвигающейся бури.

Глава 2. Свет науки

Работа в лаборатории практически не останавливалась. Михаил, которого все звали Мишей, сгорбился над сложной установкой из стеклянных трубок и колб, где медленно, капля за каплей, происходил процесс очистки пенициллина. За окном давно стемнело, в большом здании СНПЛ-1 царила гробовая тишина, нарушаемая лишь равномерным тиканьем настенных часов и легким шипением горелки.

Вот ведь, — с удовлетворением подумал Миша, протирая очки. — Выход увеличился почти на три процента. Завтра Леве доложу.

Он был рассеянным, чудаковатым химиком, чей ум жил в мире формул и химических реакций, а не в суровых реалиях конца 1930-х. Приведя в идеальный порядок свое рабочее место, он наконец натянул новенькое пальто, погасил свет и побрел по длинным, пустынным коридорам к выходу. По пути он прошел мимо нескольких пустующих помещений, запертых на тяжелые амбарные замки. «Лева говорил, новыми препаратами заниматься будем... И антигистаминными... И сульфаниламидами... Эх, финансирования бы побольше», — мелькнула у него в голове, деловая мысль.

На проходной его встретил добродушный старик-вахтер, коротавший ночь за чтением какой-то толстой книги.

— Опять один, товарищ химик? — укоризненно, но беззлобно покачал головой сторож. — Девушку бы завел, а не с колбами до полуночи сидел. Непорядок!

Миша смущенно улыбнулся, пробормотал что-то невнятное и вышел на холодный февральский воздух. Где-то на востоке, уже пахло порохом, но здесь, в Ленинграде, пахло только снегом и угольным дымом.

Путь к его недавно полученной квартире лежал через знакомый двор-колодец, подсвеченный одиноким тусклым фонарем. Миша, уже мечтая о кровати, на ходу сочинял в уме докладную записку по методике очистки, и сначала не придал значения двум темным фигурам, отделившимся от стены дома. Но когда они уверенно пошли ему навстречу, смыкая полукруг, по спине пробежал холодок.

Один из мужчин был грубоватого вида, в рабочей телогрейке, второй потоньше, в аккуратной шляпе и пальто, его лицо было невозмутимым и холодным.

— Товарищ, вы же есть то самый знаменитый химик, — тихо, но четко произнес тот, что в шляпе. Голос был ровным, но в произношении проскальзывал едва уловимый акцент, неправильные падежи. — Не волнуйтесь. Пройдемте с нами, и с вами ничего не случится. Нам очень интересны ваши работы, мы бы ...хотим обсудить их.

Миша остолбенел. Он не мог крикнуть, не мог двинуться с места. Его мир формул и колб треснул, столкнувшись с чем-то настоящим, жестким и необъяснимым.

В этот момент из-за угла, бесшумно ступая по снегу, появился дворник. Тот самый, что обычно подметал у входа в лабораторию. В его руках была была метла.

— Эй, граждане, — раздался его спокойный, низкий голос. — Разойдись. Нехорошим делом занимаетесь.

Мужик в телогрейке с руганью рванулся к нему, но «дворник» действовал с пугающей, молниеносной эффективностью. Короткий, быстрый удар в колено и первый нападающий с стоном рухнул в снег. Второй, в шляпе, инстинктивно потянулся за пазуху, но увидел, как «дворник» уже наставил на него ствол своего ТК (Тульский Коровина).

— Не советую, — его голос не изменился. — Руки подними и будем говорить спокойно.

Он ловко обыскал обоих, вытащил из кобуры «шляпы» немецкий «Маузер», а у его подручного обычную финку. Миша, прислонившись к холодной стене, смотрел на все это, не в силах вымолвить ни слова.

— Успокойтесь, Михаил, — «дворник» вдруг обратился к нему по имени. — Всё кончено. Побудьте тут секунду.

Он свистнул, и из-за поворота тут же вырулила темная «эмка». Из нее выскочили два человека в штатском. Мгновение и оба захватчика, один хромая, второй сохраняя ледяное спокойствие, были погружены в машину, которая тут же тронулась и растворилась в ночи.

«Дворник», он же внештатный оперативник НКВД, приставленный к лаборатории для скрытой охраны, повернулся к Мише.

— Ну вот и всё, Михаил. Идемте, я сопровожу вас домой. Завтра обо всем доложу начальству.

Ровно в восемь утра служебный «ГАЗ-М1» Льва Борисова подъехал к подъезду СНПЛ-1. Едва Лев вышел из машины, к нему уверенным шагом подошел давний знакомый, следователь по особо важным делам, майор Громов. На нем была обычная штатская одежда, но осанка и собранность выдавали в нем служаку. Жена Екатерина поняла все без слов и спешно ретировалась, оставив мужчин наедине.

— Лев Борисович, доброе утро, — поздоровался Громов, его лицо было спокойным и деловитым. — Прошу прощения за раннюю встречу. Ночью произошел инцидент с вашим сотрудником, Михаилом Баженовым.

— Я слушаю, Иван Петрович, — Лев сразу настроился на серьезный разговор, смерив шаг.

— Вчера вечером, примерно в двадцать три тридцать, на него было совершено нападение в районе его дома, нападавших было двое. Действовали профессионально. — Громов говорил четко, без лишних эмоций. — Наш сотрудник, находившийся на наружном наблюдении, предотвратил попытку похищения. Один нападавший оказал сопротивление и был нейтрализован на месте. Оба задержаны. Документов при них не оказалось, но стиль работы и оружие немецкое. «Маузер HSc». Видно отголоски "немецкой операции".

Лев на секунду остановился, его лицо стало каменным.

— А что с Мишей? Он цел? Не пострадал?

— Отделался легким испугом. С ним уже побеседовали. Сегодня он выйдет на работу. — Громов сделал небольшую паузу, давая Льву осознать информацию. — Вывод, Лев Борисович, очевиден. Ваши разработки, в частности, работы по очистке пенициллина, стали объектом интереса иностранной разведки. Цель не ликвидация, а похищение специалиста и вывоз технологий.

Лев медленно кивнул, его мозг уже анализировал ситуацию не как трагедию, а как сложную, но решаемую задачу.

— Что предлагаете делать?

— Охрана для ключевых сотрудников вашей лаборатории будет усилена. Мы также прорабатываем вопрос о предоставлении им служебного жилья в этом же районе, чтобы минимизировать передвижение по городу. И, разумеется, меры вашей личной безопасности также будут пересмотрены в сторону усиления. — Громов посмотрел Льву прямо в глаза. — Ваша работа, Лев Борисович, стала стратегическим активом государства. Защита этого актива наша прямая обязанность.

— Понимаю, — Лев ответил просто. Конфликта не было. Была констатация фактов и общая цель. — Я сегодня же проведу собрание и объявлю о новых мерах безопасности. И о новых задачах. Если уж мы стали такой ценной мишенью, значит, будем наращивать ценность. В геометрической прогрессии.

Уголок губ Громова дрогнул в подобии улыбки.

— Именно так я и предполагал. Держите меня в курсе.

Они разошлись у входа в здание, Громов к своей «эмке», Лев в свой кабинет, где его уже ждала папка с чертежами нового ЭКГ и планы реорганизации. Угроза извне лишь подстегнула его решимость.

Большой конференц-зал СНПЛ-1 был забит до отказа. Здесь были все: от ведущих ученых до лаборантов и техников. В воздухе висело напряженное ожидание. Все уже знали о ночном происшествии с Мишей. Лев вышел к трибуне, его лицо было серьезным, но спокойным.

— Коллеги, — начал он без преамбулы, и в зале сразу воцарилась тишина. — Вчера вечером была совершена попытка похищения одного из наших лучших химиков. Потому что его работа, работа каждого из нас, кому-то очень сильно мешает. Значит, мы на правильном пути.

Он обвел взглядом зал, встречаясь глазами с Катей, Сашкой, встревоженным Мишей, с Зинаидой Виссарионовной.

— Но мы не будем забиваться в угол и дрожать. Трусость и упадок духа это именно то, чего от нас ждут наши недоброжелатели. Мы поступим иначе. Мы станем сильнее. Больше. Нам станет тесно в этих стенах. И сегодня я объявляю о начале масштабной реорганизации нашей работы!

Шепот пробежал по залу. Лев подошел к большой доске, на которой уже были начертаны новые названия.

— С сегодняшнего дня наша лаборатория делится на пять ключевых отделов, каждый со своей задачей и своим руководителем.

Он повернулся к залу.

— Первый. Отдел антибиотиков и микробиологии. Руководитель Зинаида Виссарионовна Ермольева. Задачи: углубление работ по пенициллину, поиск новых штаммов, повышение выхода препарата. Работа над новыми антибиотиками.

Ермольева кивнула с царственным спокойствием.

— Второй. Отдел синтетической химии и фармакологии. Руководитель Михаил Баженов. В его ведении все процессы химического синтеза, разработка новых методов очистки, координирование работ по созданию новых соединений.

Миша выпрямился, в его глазах зажегся знакомый Льву огонек научного азарта.

— Третий. Отдел витаминологии и нутрициологии. Руководителем назначается Арсений Ковалёв. — Лев указал на молодого, но уже подававшего большие надежды биохимика. — Задача отдела промышленный синтез витаминов B1, C и D. Но я хочу сделать акцент: нам нужны не только таблетки. Нам нужны концентрированные растворы для инъекций для госпиталей. И нам нужны технологии обогащения массовых продуктов питания: хлеба, крупы, шоколада и всего остального для нужд Красной Армии. Чтобы наш солдат шел в бой сильным и здоровым, чтобы цинга и авитаминозы не косили его ряды!

Ковалёв, серьезный и сосредоточенный, уже что-то быстро записывал в свой блокнот.

— Четвертый. Отдел клинической фармакологии. Куратор Екатерина Борисова. — Лев посмотрел на Катю. — Ваша задача создание группы по разработке и испытаниям антигистаминных препаратов. Французы уже синтезировали первое вещество, но оно слишком токсичное для применения. Наша цель создать лучшее. Я слышал о перспективном направлении — дифенгидрамин*. Изучите этот путь. Эти препараты будут спасать не только от аллергий, но и от шоковых состояний при тяжелых ранениях. Всю информацию я предоставлю. *Димедрол

Катя встретила его взгляд и уверенно кивнула. Она была не просто его женой, она была блестящим аналитиком.

— И пятый. Отдел гематологии и реаниматологии. Группа во главе Владимира Александровича Неговского по антикоагулянтам получает статус отдела. Ваша новая задача не только углубить изучение новых фракций гепарина, но и разработать антидот — средство для быстрой нейтрализации его действия в случае передозировки. Безопасность пациента прежде всего. И не забываем про реаниматологию!

Лев отложил мел.

— Так же отмечаю важность помощи между отделами! Ко мне можете обращаться в любое время по любым вопросам. Вопросы есть?

В зале на секунду повисла тишина, а затем его заполнил гул десятков голосов, обсуждающих грандиозные перспективы. Угроза была забыта. Их вперед мчала энергия созидания.

После того, как гул в зале поутих и сотрудники, обсуживая новые назначения, начали расходиться по своим лабораториям, Лев жестом пригласил Ермольеву в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая внешний шум. В кабинете пахло деревом, кожей и бумагой.

— Зинаида Виссарионовна, благодарю вас за поддержку, — начал Лев, подходя к столу. — И пока мы наметили общие векторы, у меня есть конкретное предложение по одному из направлений. По сульфаниламидам.

Ермольева удобно устроилась в кресле, ее внимательный, проницательный взгляд был устремлен на него. Она всегда слушала так, будто не только слышала слова, но и читала между строк.

— Я вся во внимании, Лев Борисович. Что у вас есть?

— Я провел небольшой, скажем так, заочный анализ доступной научной периодики и пришел к выводу, что изобретать велосипед нам не обязательно. Более того, это потеря драгоценного времени. — Лев открыл папку и достал несколько листков, испещренных химическими формулами и выписками. — В Свердловске, в Уральском индустриальном институте, работает профессор Исаак Яковлевич Постовский.

— Постовский? — Ермольева нахмурилась, листая память. — Фамилия знакома. Кажется, он публиковался в «Журнале общей химии»... По производным пиридина, если не ошибаюсь.

— Именно так. Но это цветочки. — Лев положил перед ней листок с формулой сульфапиридина. — Его группа уже несколько лет в тихую, без лишней шумихи, проводит скрининг сульфаниламидных соединений. На сегодняшний день ими синтезировано и, что важно, испытано более двадцати пяти различных препаратов. Вот этот, он постучал пальцем по формуле, они называют «сульфидин». Предварительные данные, которые мне удалось найти, просто ошеломляющие. Особенно против стрептококковых пневмоний и рожистых воспалений. Эффективность на уровне, а по некоторым показателям и превосходящая немецкий «пронтозил».

Зинаида Виссарионовна взяла листок, ее лицо стало сосредоточенным. Она мысленно проводила реакции, оценивала биодоступность, представляла механизм действия.

— Интересно... Очень интересно. Структура логичная. Но Лев Борисович, если у них уже есть готовые разработки, почему мы до сих пор не видим их препаратов в клиниках? Почему о Постовском не кричат на всех углах?

Лев тяжело вздохнул.

— Потому что они герои-одиночки. Энтузиасты. У них нет ни мощной производственной базы, ни лобби в Наркомздраве, ни выхода на фармацевтические заводы. Они синтезируют препараты чуть ли не в полукустарных условиях, в колбах, и отправляют партиями по несколько грамм в местные госпитали. Практически за свой счет. Это подвиг, но этого катастрофически мало для страны.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А теперь представьте, Зинаида Виссарионовна, что будет, если мы объединим их гений с нашими ресурсами? Их наработки с нашими связями и возможностями? Мы дадим им нашу базу, доступ к современному оборудованию, официальный статус и, главное, прямой путь к промышленному внедрению.

Ермольева отложила листок. В ее глазах зажегся тот самый огонь, который Лев видел у нее всегда, когда речь заходила о прорыве.

— Вы предлагаете создать филиал их группы здесь, в Ленинграде? Или организовать совместные исследования?

— Я предлагаю стратегический альянс. Немедленно выйти на Постовского с официальным предложением от нашей лаборатории. Мы формируем здесь, в СНПЛ-1, мощную группу по сульфаниламидам на основе их наработок. Они делегируют к нам своих лучших химиков, мы обеспечиваем им все условия. Параллельно начинаем подготовку к промышленному выпуску на Свердловском химическом заводе. Сроки? — Лев откинулся на спинку стула. — До конца этого года отладка методик и организация опытного производства здесь. Следующий, тридцать девятый год масштабные клинические испытания. И к сороковому году мы должны дать стране промышленный, доступный «сульфидин» или его улучшенную версию.

— Сроки более чем амбициозные, — заметила Ермольева, но в ее голосе слышалось не сомнение, а вызов. — Но вполне выполнимые. Вы понимаете, какой объем работы предстоит? Координация с Уралом, утверждение в Наркомздраве, инженерные вопросы...

— Я понимаю, — твердо сказал Лев. — Но я также понимаю, что если немецкие агенты уже охотятся за нашими химиками прямо на улицах Ленинграда, значит, гонка уже началась. И отставать в этой гонке мы не имеем права. Это вопрос национальной безопасности. Не в смысле шпионажа, а в смысле здоровья армии и тыла. Мы должны победить. И мы победим.

Зинаида Виссарионовна несколько секунд молча смотрела на него, а потом ее лицо озарила редкая, но искренняя улыбка.

— Хорошо, Лев Борисович. Вы меня убедили. Ваша способность видеть на несколько шагов вперед... она поразительна. Пишите подробное техническое задание и обоснование. Я со своей стороны обеспечу все необходимые визы и договоренности в Наркомздраве. Будем пробивать эту стену вместе.

Они пожали друг другу руки. Два генерала на поле битвы за человеческие жизни. Стена уже не казалась такой неприступной.

К вечеру первоначальная суета улеглась, сменившись сосредоточенным гулом работы. Лев вместе с Сашкой обходил пустующие до сего дня помещения, которые теперь предстояло в срочном порядке превращать в современные лаборатории.

— Вот здесь, Лева, я думаю, под отдел витаминологии Ковалева, — Сашка широким жестом обвел просторную комнату с высокими, светлыми окнами. — Посмотри, какие потолки! Тут можно хоть цистерны ставить. Я уже прикинул: вдоль этой стены три больших автоклава, тут система дистилляции и очистки, а в соседней комнате, ту, что поменьше, остальное мелкое оборудование.

Лев одобрительно кивнул, его взгляд скользил по голым стенам, уже видя будущее в деталях.

— Отличный план. Ты уже составил список необходимого оборудования? Не только автоклавов, но и мелочевки, от пробирок до вытяжных шкафов?

— Да, сразу после твоего выступления, сел и расписал все по пунктам, — Сашка с легким стуком похлопал по объемистой папке под мышкой. — Уже есть предварительные договоренности с «Светланой» по некоторым приборам. Там ребята, после твоего визита, горят идеей. Говорят, для науки сделаем все. — Он помолчал, оглядываясь, и понизил голос. — Кстати, по секрету... От нашего парторга слышал, что в самом Наркомздраве, на самом верху, всерьез заговорили о том, что нашей лаборатории тесно. Будто бы прорабатывается вопрос о создании целого Научно-Исследовательского Института прикладной медицины. И называют его в кулуарах не иначе как... будущий НИИ имени Борисова.

Лев усмехнулся, смотря в окно на потемневший двор.

— НИИ имени Борисова... Звучит громко. Но, Саш, громкое имя нужно заслужить не приказами, а результатами. Сначала надо этими витаминами и будущим «сульфидином» всю страну обеспечить, чтобы в каждой больнице и в каждом военном госпитале они были как хлеб. А потом уж можно будет и подумать, как назвать стены, в которых их создавали.

Вернувшись домой далеко за полночь, Лев застал Катю не спящей. Она сидела за большим столом, заваленным стопками иностранных химических журналов, справочников Менделеева и Шрайнера и листами ее собственных, аккуратных расчетов. Воздух в комнате был густым от запаха свежей типографской краски и старой бумаги.

— И как тебе Дифенгидрамин? Название конечно язык сломаешь, — тихо спросил Лев, подходя и ласково кладя руку ей на плечо.

Катя с облегчением откинулась на спинку стула, потирая переносицу.

— Дифенгидрамин... Сломаешь, да. — Она вздохнула. — Сложно, Лева. Информации кот наплакал. В основном, короткие заметки в французских и швейцарских журналах. Описана общая структура, есть намеки на антигистаминную активность, но ни схем синтеза, ни данных по токсикологии... Одна теория, да и та сырая. Придется идти практически вслепую. — Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел не усталость, а знакомый ему упрямый огонек исследователя. — Но идея... Идея чертовски перспективная. Если мы получим стабильное и нетоксичное соединение... Это будет прорыв не только в лечении аллергий. Представляешь, применение при шоковых состояниях, в хирургии...

— Я знаю, что у тебя получится, — просто сказал Лев. — Я в тебе не сомневаюсь ни секунды.

Они помолчали, прислушиваясь к тихому посапыванию из соседней комнаты, где спал их сын.

— Кстати, — Катя положила свою руку на его. — Мама сегодня заходила. С Андрюшей все утро гуляла. И... она сделала мне предложение.

Лев насторожился:

— Какое?

— Она сказала, что видит, какого масштаба задачи на нас свалились. И что ее главный вклад в наше общее дело сейчас, это позволить нам с тобой работать, не отвлекаясь. Она готова полностью взять на себя заботу о внуке. Говорит: «Ваше время сейчас дороже золота. А я обеспечу вам надежный тыл».

Лев повернулся и посмотрел в полутьму детской, на смутный контур кроватки. Его сердце сжалось от странной смеси благодарности, гордости и щемящей грусти.

— Мы должны оправдать их доверие, Катя. Их всех. И твоей мамы, и моего отца, и всех, кто верит в нас. Мы должны сделать все, чтобы будущее, в котором будет жить наш сын, было светлым и безопасным. Чтобы ему не пришлось проходить через ужасы, которые...

Он не договорил, но Катя поняла его без слов. Ее пальцы сплелись с его пальцами крепко, как спасательный круг.

На следующее утро, ровно в восемь, Лев собрал в своем кабинете всех новых руководителей отделов. Воздух здесь, казалось, вибрировал от энергии предстоящих перемен. За столом сидели Ермольева, Арсений Ковалев, Катя и Миша. Даже Сашка был тут, с своей неизменной папкой.

— Коллеги, — начал Лев, обводя взгляд собравшихся. — Вчерашний день, начавшийся с тревожной вести, закончился для нас созданием нового фронта работ. Вражеская разведка попыталась атаковать нас в самое уязвимое место, через нашего товарища. Но мы ответили не отступлением, а наступлением. Мы не просто сохранили наши силы, мы умножили их.

Он подошел к большой карте СССР, висевшей на стене, и провел рукой от Ленинграда до Свердловска.

— Наша миссия выходит за рамки этих стен. Арсений, — он посмотрел на молодого биохимика, — ваша ключевая задача на этот год не просто синтезировать витамины. К концу тридцать восьмого года я хочу видеть на столе у начальника Военно-санитарного управления первые, пусть опытные, партии витаминных концентратов в формах, пригодных для добавления в армейский паек. Хлеб, сухари, концентраты. Решайте вопросы стабильности, вкуса, сохранности. Это ваша зона ответственности.

Ковалев, серьезный и собранный, кивнул, делая пометку в блокноте.

— Понял. Будет сделано.

— Катя. По антигистаминным препаратам. Срок на первоначальную проработку и представление предварительных результатов до ноября. Я понимаю, что идете почти вслепую. Но я верю в вашу аналитическую интуицию. Дифенгидрамин наша цель. По ходу я конечно буду помогать.

— Мы найдем путь, — тихо, но очень уверенно сказала Катя.

— Зинаида Виссарионовна уже ведет предварительные переговоры со свердловскими коллегами, — продолжал Лев. — И я не сомневаюсь в успехе. Это будет не просто сотрудничество, это будет образец того, как должна работать советская наука, единым фронтом, без ведомственных барьеров!

Он сделал паузу, давая словам усвоиться, и сел за стол.

— Но все это тактика. А теперь о стратегии. Через месяц я представлю в Наркомздрав развернутый план развития нашей научной базы. Речь идет не о простом расширении. Речь идет о создании на базе СНПЛ-1 полноценного Научно-Исследовательского Института с собственным опытно-промышленным производством, клинической базой и аспирантурой. Места, где будут готовить кадры нового типа и решать задачи государственного масштаба.

В кабинете повисла напряженная тишина. Они все понимали, о каком уровне идет речь.

— Однако, — Лев посмотрел на каждого из них, — этот статус, эти ресурсы... Их нужно заслужить. Не просьбами, не связями. Только результатами. Каждым спасенным ребенком, каждым граммом пенициллина, каждой удачной химической реакцией. Наша работа с этого дня, это наш главный аргумент. У нас нет другого пути. И мы его пройдем.

Когда совещание закончилось, и все, обсуждая услышанное, вышли, Лев снова подошел к окну. Внизу, во дворе института, уже кипела жизнь. Грузили новое оборудование, подвозили стройматериалы, сновали люди с чертежами и приборами. Из трубы лабораторного корпуса валил густой пар, шла какая-то очередная, рутинная и от того не менее великая, реакция.

Он поймал себя на мысли, что не чувствует ни тревоги, ни усталости. Чувство, переполнявшее его, было знакомо ему с давних пор, с другой жизни. Оно было похоже на то, как он впервые спасал жизни, диагностируя острые патологии на приеме. Только масштаб был иным. Их скромная лаборатория, этот его плацдарм в прошлом, действительно перерастала в нечто огромное и сильное. И в этом была его главная, тихая победа. Не над внешними врагами, а над обстоятельствами, над неумолимым временем, над самой, казалось бы, предрешенной судьбой. Они не просто готовились к буре. Они сами начинали эту бурю, бурю созидания.

Глава 3. Бремя прорыва

Воздух в новой лаборатории отдела клинической фармакологии еще пах свежей краской и древесиной, но его уже перебивал едкий, терпкий аромат химических реактивов. На длинном столе, заставленным колбами, ретортами и горелками Бунзена, царил организованный хаос. Катя, в белом, чуть запыленном халате, с карандашом в руке и сосредоточенным взглядом, стояла у большой грифельной доски, исписанной формулами.

— Итак, коллеги, — ее голос был четким и собранным, — имеем следующее. Французский препарат, условно назовем его «Фенистин», демонстрирует ярко выраженный антигистаминный эффект в опытах на животных. Но он вызывает токсический гепатит. Печень буквально расплавляется. Структура вот здесь.

Она обвела мелом сложную химическую формулу.

— Задача сохранить ядро, отвечающее за блокировку гистамина, но изменить «хвосты» молекулы, чтобы снизить токсичность до приемлемого уровня.

Лев, стоявший у окна и наблюдавший за работой, подошел ближе. Он чувствовал себя здесь немного чужаком, терапевтом в царстве химиков, но именно это и было его ролью — мостом между дисциплинами.

— Катя, Петр, Виктор Сергеевич, — кивнул он. — Я просматривал кое-какую литературу. Есть у меня интересная гипотеза. Взгляните-ка.

Он взял у Кати мел и рядом с французской формулой нарисовал другую, более изящную.

— Основа та же. Но здесь, видите? Мы заменяем этот радикал на диметиламиновую группу. А здесь вводим дифенильный фрагмент, но не в линию, а под углом. Предполагается, что такая пространственная конфигурация будет лучше стыковаться с рецепторами в организме, давая нужный эффект без тяжелых побочных действий. Это вещество называют «дифенгидрамин».

Миша, до этого молча копавшийся в настройках дистиллятора, подошел, с интересом разглядывая доску. Он снял очки, протер их краем халата.

— Дифенилметан... этаноламин... — пробормотал он. — Лев, это... это очень интересно, ты не перестаешь меня удивлять. Но проблема в синтезе. Ключевой этап, вот это хлорирование. Если использовать стандартный хлорид фосфора, мы сожжем пол молекулы. Нужен более мягкий агент.

— Тионилхлорид? — предположил молодой химик Петр, его глаза горели.

— В среде диоксана, — кивнул Миша, уже полностью увлеченный задачей. — Да, это может сработать. Но потом очистка. Продукт будет грязным.

— А перекристаллизация из бензола? — осторожно вставил Лев, вспоминая классические методы очистки. — Или, может, посмотреть в сторону этилового спирта?

Виктор Сергеевич, пожилой химик с уставшим лицом, хмыкнул.

— Теории, гипотезы... На бумаге все гладко. А в колбе получится коричневая жижа, от которой подопытная крыса протянет ноги за пять минут. Вы что, с французов взять пример хотите?

Лев повернулся к нему. Не с вызовом, а с пониманием.

— Вы абсолютно правы, Виктор Сергеевич. Осторожность наш главный принцип. Мы не будем действовать вслепую. Мы идем не от яда к лекарству, а от гипотезы к проверке. Поэтому предлагаю такой план: Миша помогает нам отработать ключевые этапы синтеза в миниатюре. Петр ведете журнал всех попыток, фиксируете все, каждый цвет, каждый осадок. Катя сразу подключаем биологические испытания на клеточных культурах, смотрим токсичность. Самый малейший признак опасности и останавливаемся, ищем другой путь. Мы не гонимся за скоростью. Мы гонимся за безопасностью.

Его спокойный, уверенный тон подействовал на скептика. Виктор Сергеевич немного размяк.

— Ну, если с такой осторожностью... и если товарищ Баженов руку приложит... тогда можно попробовать.

— Я руку приложу, — тут же отозвался Миша. — Задача интересная. Лев, спасибо, что подкинул идейку. Катя, я к тебе потом зайду, обсудим детали.

Он уже мысленно ушел в свою лабораторию, бормоча что-то о температуре кипения диоксана. Лев поймал на себе взгляд Кати: теплый, полный благодарности и понимания. Он не дал им готовый рецепт. Он дал им компас и карту. И это было куда ценнее. Ведь сам он никогда бы не добился и десятой части своих "идей".

После "брэйншторма" с новым отделом клинической фармакологии, Лев проследовал в такой же новый отдел гематологии и реаниматологии. Его руководитель В.А. Неговский — основоположник самого понятия реаниматологии в СССР, уже работал под руководством Льва Борисова над прототипом аппарата для искусственной вентиляции легких. Его назвали «РВ-1», ручной вентилятор, первая модель. Но она оказалась с "дефектами".

— Смерть это не мгновение. Смерть это процесс! И этот процесс можно повернуть вспять! — Владимир Александрович Неговский, с горящими глазами, стучал костяшками пальцев по столу в кабинете Льва. Перед ним лежали чертежи нового резинового меха с клапанами. — Смотрите, Лев Борисович! «Ручной респиратор РВ-2». Наша новая разработка. Резина, клапан, ничего лишнего. Улучшили герметичность соединений и оно работает! На собаках уже отработано, теперь в восьми случаях из десяти удается восстановить дыхание и сердцебиение после двухминутной остановки!

Лев внимательно изучал чертежи. Этот прототип уже больше напоминал классический для времени Ивана Горького мешок Амбу. Примитивный, но гениальный в своей простоте.

— Две минуты... Это очень мало, Владимир Александрович, — мягко сказал Лев. — Но это начало. Это доказывает, что мы на правильном пути.

— Конечно, мало! — воскликнул Неговский. — Мозг гибнет без кислорода за 4-5 минут. Значит, нужно действовать быстрее! Обучать всех! От санитара до хирурга!

— Именно к этому я и веду, — Лев отложил чертежи. — Ваши эксперименты это фундамент. Но сейчас нам нужны стены. Наркомздрав утвердил нашу лабораторию как головную по разработке методических материалов для врачей. Нам нужно создать «Временное руководство по оказанию неотложной помощи при терминальных состояниях».

Неговский замер, его охватил азарт первооткрывателя.

— Руководство? Чтобы любой фельдшер в глубинке мог... Я припоминаю, что вы обсуждали это там — Владимир указал пальцем на потолок. — И ВМА даст базу для обучения "санинструкторов".

— Да, все верно, теперь нужно расширить те самые методички. Чтобы любой фельдшер в глубинке знал, что делать, когда человек перестал дышать и у него не бьется сердце, — закончил Лев. — Простые, пошаговые инструкции. Алгоритм. Первое, проверить дыхание и пульс. Второе, очистить ротовую полость. Третье, начать искусственное дыхание рот в рот или с помощью вашего РВ-2. Четвертое, непрямой массаж сердца. Рисунки, схемы. Все предельно ясно. Что бы этим владели не только на фронте, но и в любой глубинке! Вот наша задача!

— Да! — Неговский схватил блокнот и начал что-то быстро набрасывать. — И добавим раздел про различия между клинической и биологической смертью! Чтобы не прекращали борьбу раньше времени!

— И обязательно раздел про дальнейшие действия, — добавил Лев. — «После восстановления жизненных функций — срочная транспортировка в стационар для интенсивной терапии». Оживление это только полдела. Дальше пациента нужно выходить.

Неговский поднял на него взгляд, полный уважения.

— Вы мыслите так, будто уже знаете все это, Лев Борисович. Это и вдохновляет и пугает одновременно. — Владимир потупил взгляд в стол. — Но ваши идеи, это же самый настоящий прорыв! Я тоже задумывался над специализированными отделениями! "Отделение интенсивной терапии"... Звучит многообещающе. Вы понимаете что мы создаем новый раздел медицины, Лев Борисович?

— Конечно, Владимир Александрович — улыбнулся Лев. — Приступайте, позже мы с вами обсудим и новые отделения, но пока есть задачки поважнее. У вас есть неделя, чтобы подготовить первый вариант текста.

Не успел скрыться из виду Неговский, как Зинаида Виссарионовна Ермольева вошла в кабинет Льва. С видом полководца, ведущего за собой победоносные войска. За ней, немного смущенно, семенил невысокий, щуплый человек в скромном костюме и с очками в роговой оправе.

— Лев Борисович, разрешите представить, коллега Исаак Яковлевич Постовский, из Свердловска. Тот самый, о чьих работах вы так проникновенно рассказывали.

Лев встал из-за стола и протянул руку.

— Исаак Яковлевич! Это большая честь. Я в курсе ваших работ по сульфаниламидам. «Сульфидин», если не ошибаюсь?

Лицо Постовского озарила робкая, но очень искренняя улыбка.

— Вы... вы знаете? Я думал, кроме нас, в Уральском институте, этим никто не интересуется. Немцы свой «пронтозил» раскричали на весь мир, а наш «сульфидин» тихонечко в свердловских госпиталях спасает людей от рожи и пневмонии.

— Знаю, — твердо сказал Лев, усаживая гостей. — И именно поэтому настоял на нашей встрече. Ваш «сульфидин» это настоящий прорыв. Но он может стать еще лучше.

Он разложил на столе несколько листков с формулами, написанными ранее.

— Ваша молекула сульфапиридин. Эффективная, но есть проблемы с растворимостью, да? И не со всеми бактериями справляется. А что, если попробовать заменить пиридиновое кольцо на пиримидиновое? Или вот здесь, посмотрите, добавить метильную группу?

Постовский, забыв о смущении, прильнул к формулам, бормоча:

— Пиримидин... Да, это может резко повысить биодоступность! Но синтез... синтез будет сложным. У нас нет такого оборудования...

— У нас есть, — спокойно сказал Лев. — Я предлагаю стратегический альянс, Исаак Яковлевич. Ваша группа в Свердловске работает над новыми формулами. Вы гении синтеза. Мы здесь, в СНПЛ-1, берем на себя масштабирование, доклинические и клинические испытания, пробиваем все в Наркомздраве. Мы даем вам ресурсы, а вы даете стране новые, более эффективные и безопасные лекарства.

Постовский смотрел на него, как на волшебника, явившегося из сказки.

— Вы... вы серьезно Лев Борисович? Это же... Это же мечта! Мы все наслышаны о ваших достижениях, но и представить себе не могли совместную работу. — Лицо Постовского украсила искренняя улыбка.

— Это необходимость, — поправил его Лев. — Гонка на мировой арене уже началась. И отставать мы не можем.

Ермольева, наблюдая за сценой, удовлетворенно кивнула. Она видела, как рождается новая научная школа. И была счастлива быть ее частью.

День прошел быстро: короткий обед, работа с документами, ответы на возникающие вопросы у коллег-подчинённых, и вот уже вечереет.

Сумерки сгущались за окном, когда Сашка, с мрачным видом, вошел в кабинет, держа в руках толстую папку с надписью «СМЕТА».

— Лёва, не помешал?

— Нет, Саш, проходи. Что-то случилось?

— Да вот, — Сашка шлепнул папку на стол. — Считали мы тут с Ковалевым стоимость оснащения его отдела витаминологии. Лева, там же одни автоклавы целое состояние! Бюджет, который нам на год выделили, если мы все закупим, кончится к лету. Трещит по всем швам, черт его забери. Я уже ужимался, как мог, не помогает. Надо что-то делать. Или просить дополнительное финансирование, или... или Ковалеву со товарищи пока на пробирках и мензурках сидеть.

Лев с тяжелым вздохом откинулся на спинку стула. Он ожидал этого, но не так скоро. Его грандиозные планы упирались в сухую, скучную, но непреодолимую реальность — деньги.

— Понимаю. Хорошо, Саш. Спасибо, что предупредил. Пока ищи любые возможности сэкономить, перекинь что-то из резервов. А я... я подумаю, откуда можно достать деньги.

На следующий день Лев решил обратиться к своему хорошему товарищу, кому он уже подсказал некоторые его же идеи из будущего. И стал соавтором некоторых работ по лимфатической системе мозга.

Кабинет профессора Жданова в ЛМИ был его личной вселенной. Повсюду стояли муляжи органов, висели детальные анатомические атласы, на полках теснились книги с пожелтевшими корешками. Сам Дмитрий Аркадьевич, в расстегнутом кителе, с наслаждением потягивал горячий чай из граненого стакана.

— Сахару не жалею, — заметил он, следуя за взглядом Льва. — Врачи нам, анатомам, сладкого не добавляют, так хоть в чае компенсирую. Садись, Лев Борисович, рассказывай, как там твоя империя здравоохранения.

Лев с благодарностью принял стакан. Уютная, интеллектуальная атмосфера кабинета Жданова была лучшим лекарством от бюрократических будней.

— Империя трещит по швам, Дмитрий Аркадьевич. Денег не хватает. На все.

— А их всегда не хватает, — философски заметил Жданов. — Особенно когда мыслишь категориями будущего, а не отчетами за прошлый квартал. Но я слушаю.

Лев изложил суть проблемы. Жданов слушал внимательно, изредка кивая.

— Пенициллин, сульфаниламиды, витамины, ЭКГ... — перечислил он. — Ты создаешь не просто лабораторию, Лев. Ты создаешь медицину будущего. Здесь и сейчас. Но бюрократы в Наркомздраве мысляют иначе. Для них твой прорыв, это статья расходов. Тебе нужно ехать в Москву. Лично. И говорить с ними на одном языке, языке грядущей войны.

Лев насторожился.

— Войны?

Жданов положил ложку и посмотрел на него поверх очков.

— Ты что, газет не читаешь? На днях, 12 марта, германские войска вошли в Вену. Аншлюс состоялся. Фюрер объявил о воссоединении немецких земель. А в Испании фашисты бомбят Барселону. В Китае японцы устроили резню в Нанкине. Мир катится к большой войне, Лев Борисович. И ты это прекрасно понимаешь, я по тебе вижу. Твои шприцы, твой пенициллин, твои витаминные концентраты, это не просто «улучшение здравоохранения». Это вопрос обороноспособности. Так и подавай. Требуй финансирования под лозунгом «Все для фронта!», даже если фронта пока нет. Я дам тебе сопроводительное письмо. С моей подписью и подписью Ермольевой тебя хоть в какой кабинет пустят. И к Соколову в ВМА загляни, он как никто оценит.

Лев молча кивнул. Давление сжимающегося времени, которое он всегда чувствовал, теперь получило конкретные даты и названия.

— Спасибо, Дмитрий Аркадьевич. Я так и сделаю.

— И как там твои идеи по лимфатике мозга? — переменил тему Жданов, словно говоря о погоде. — Есть новые гипотезы?

— Работа продолжается. Кстати да, у меня возникла одна гипотеза... о связи хронического лимфостаза и развития фиброза тканей. Возможно, застой лимфы является не следствием, а причиной...

Они проговорили еще полчаса, погрузившись в профессиональные дебри. Для Льва это был глоток свежего воздуха. Уходя, он уже чувствовал себя увереннее.

Вернувшись в свой кабинет, он достал из сейфа толстую тетрадь с кожаной обложкой. На первой странице было аккуратно выведено: «План "Скорая"». Он открыл его и начал делать новые записи, выводы из разговора с Ждановым.

«12.03.38 — Аншлюс случился. Война неизбежна. Ускорить все.»«Проблемы ВМП (военно-полевой медицины), которые нужно решить ДО:»*«1. Массовая гибель медиков на поле боя. Санитаров, врачей целят в первую очередь. Нужно: а) Знак Красного Креста — не защита, а мишень. Искать альтернативы? б) Ускоренная подготовка санитаров-добровольцев. в) Защита для хирургов полевых госпиталей?»*«2. Эвакуация раненых. Санитарный транспорт, недостаток анестетиков в пути. Шок при транспортировке.»«3. Эпидемии. Вши, тиф, дизентерия. Разработать мощные инсектициды, упрощенные методы обеззараживания воды.»*«4. Психологические травмы. "Контузия". Не лечили вообще. Нужна хоть какая-то система.»*

Он писал, пока пальцы не заныли от напряжения. Список получался пугающим. Но теперь он был не просто списком. Это был план действий.

Вечером, придя домой, Лев застал Сашку на кухне. Тот сидел за столом с Катей, допивая чай и заедая его сушками. Андрюша мирно посапывал в соседней комнате.

— О, главнокомандующий прибыл! — шутливо хлопнул Сашка по столу. — Я, значит, к Кате заскочил, совета спросить по одному приборчику. Ну и заодно чайку попить. А то она у нас тут единственный человек, который в моих чертежах что-то понимает.

Катя улыбнулась.

— Он скромничает. Сам все придумал, а мне лишь показывает.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Сашка. — Лева, я про смету... нехорошо вышло. Извини.

— Пустяки, Саш. Проблемы для того и существуют, чтобы их решать. Кстати, я, пожалуй, послезавтра в Москву поеду. Пробивать дополнительные финасирования.

Сашка тут же встрепенулся.

— Один? Да ты с ума сошел! В этих московских кабинетах тебя, как мальчика, раздергают. Я с тобой. Я тебе и папки потаскаю, и в буфет сбегаю, и на нужных людей могу чисто по-мужицки повлиять. Катя, ты не против?

Катя посмотрела на Льва, потом на Сашку.

— Конечно, нет. Вы вдвоем это сила. А мы с Андрюшей и мамой тут справимся. Только обещайте, что будете осторожны.

— Обещаем, — хором сказали Лев и Сашка.

После трудовых будней, Лев с друзьями решили отдохнуть от проблем в компании друзей.

Субботний вечер в кафе «Норд» выдался на удивление шумным и веселым. Компания устроилась за большим угловым столиком. Лев, Катя, Сашка с его женой Варей — милой, круглолицей женщиной, которая не отпускала его руку, Миша и Леша. Дочка Сашки и Вари, Наташка, была у бабушки с дедушкой, а Андрюшка с мамой Кати. Так что взрослые могли позволить себе расслабиться.

— За новую квартиру Сашки и Вари! — предложил тост Лев, поднимая бокал с советским шампанским. — Чтобы в ней всегда было так же тепло и уютно, как сегодня здесь!

— Уррра! — дружно прогремели за столом.

Варя, покраснев, улыбалась во весь рот.

— Спасибо, Левушка. Без тебя мы бы еще пару лет в той коммуналке ютились. А теперь у Наташи своя комната! Просто сказка.

— Да он у нас всем сказочник, — подмигнул Сашка, наливая всем по второй. — То шприцы одноразовые, то пенициллин из плесени, то целые институты из воздуха создает. Я уже молчу про тот тостер, что он мне нарисовал, а в цеху мужики собрали... Так ведь и подарил его нам! Варь, он у нас пищу богов из хлеба делает!

Все засмеялись. Лев смущенно отмахнулся. Беседа текла плавно и непринужденно. Миша, разгоряченный вином и обстановкой, не удержался и похвастался:

— А я, между прочим, свою хроматографическую колонку на серию запустил! Патент получил, завод «Красный химик» интересуется. Представляете? Из моей лаборатории прямиком в промышленность! И документы для Нобелевки отправил..

— Это ж тебе, Миш, теперь, наверное, целый автомобиль «Эмку» вручат? — подначил Леша.

— Да ну, что ты, — смутился Миша. — Мне бы... Мне бы вот с одной сотрудницей из моего отдела сходить куда-нибудь. Ну Дашей зовут, вы ее знаете.

За столом повисла заинтересованная тишина, а потом все загоготали.

— Мишенька влюбился! — просипела Варя, хлопая в ладоши.

— Так пригласи ее в кино! — посоветовал Сашка. — На фильм «Вратарь» сходите, хорошая комедия.

— Или в Пулковскую обсерваторию, — добавил Лев. — Девушкам нравится романтика. Звезды, телескопы...

— Да она у меня сама звезда, — пробормотал Миша, краснея до корней волос, и под общий хохот спрятался за бокалом.

Леша, сидевший до этого в тихом подпитии, вдруг мрачно хмыкнул.

— Вам хорошо, у всех дела, любовь... А я вот на этой своей работе у Кати с бумажками с ума схожу. То ли дело в армию пойти. Красноармейцем. Или даже в командиры выбиться. Вот где жизнь настоящая!

Сашка и Миша тут же оживились.

— Правильно, Леш! Армия дело мужское!

— Станешь настоящим героем!

Лев почувствовал, как у него сжалось внутри. Он посмотрел на Лешу: молодого, сильного, наивного. И увидел его в окопе, под артобстрелом, в атаке...

— Дурак! — вырвалось у него резче, чем он хотел. Голос дрогнул. Все замолчали, удивленно глядя на него. — В армии тебя... — он с трудом подбирал слова, — тебя могут не на ту специальность определить. В пехоту. Ты здесь нужен! Здесь, с нами! Здесь твой фронт, понимаешь?!

Он понимал, что перегибает, но не мог остановиться. Картины будущего стояли перед глазами слишком ярко.

Леша смотрел на него с обидой и непониманием.

— Что ты на меня насел, Лев? Я же по-дружески...

Катя тихо положила руку Льву на запястье. «Успокойся», — сказал ее взгляд.

Лев сделал глубокий вдох, отпил воды.

— Извини, Леш. Просто... Просто не надо об этом. Обещай, что подумаешь еще. Хорошо? Я ведь переживаю за тебя, время не простое предстоит.

Леша, все еще насупившись, кивнул.

— Ладно. Обещаю.

Чтобы разрядить обстановку, Леша перевел тему:

— Кстати, через неделю у нас в секции соревнования по самбо. Алексей Степанович просил передать, ждет тебя, Лев. Говорит, помнит тебя. Приходите все, поддержать!

— Обязательно придем, — сказала Катя, с облегчением ухватившись за повод помирить друзей. — Андрюше будет на кого посмотреть.

— И мы с Варей придем! — подхватил Сашка.

Обстановка снова стала теплой. Они просидели еще долго, вспоминая учебу, строя планы, смеясь над глупостями. Лев, глядя на их лица: умную, красивую Катю, верного Сашку, его милую Варю, гениального и нескладного Мишу, простодушного и храброго Лешу, чувствовал, какую огромную ценность они все для него представляют. Он был готов на все, чтобы защитить этот хрупкий мир.

Раннее мартовское утро было по-ленинградски холодным и сырым. У перрона Витебского вокзала стоял, пыхтя паром, поезд с яркой красной полосой по борту, знаменитая «Красная стрела». Лев и Сашка, с чемоданами в руках, прощались с Катей. Варя не смогла проводить ребят.

— Только не геройствуй там, — тихо сказала Катя, поправляя Льву воротник пальто. — Возвращайся к нам. Мы тебя ждем.

— Я всегда возвращаюсь, люблю тебя. — он поцеловал ее в лоб.

Раздался последний звонок. Они с Сашкой поднялись в вагон. Через минуту поезд плавно тронулся. Ленинград с его мокрыми крышами и острыми шпилями поплыл за окном.

Поезд набирал скорость, увозя их в сторону Москвы, в сторону будущего, полного неизвестности, бюрократических битв и надежды.

Глава 4. Московская ставка

Поезд «Красная Стрела» был не просто средством передвижения. Он был символом. Символом статуса, скорости и той особой, стремительной эпохи. Лев знал, что в советские времена этим поездом пользовалась партийная элита, и теперь, стоя у темно-вишневого, отполированного до зеркального блеска вагона, он чувствовал всю весомость этого момента.

Их купе первого класса поражало продуманной до мелочей роскошью. В отделке преобладало дерево, предположительно, мореный дуб, с глубоким, благородным оттенком. Бронзовые детали брались рукой, обещая надежность, а небольшая хрустальная люстра под потолком, отражая свет, отбрасывала на стены причудливые блики. Верхние полки в их спальном вагоне были убраны, а на их месте разместились изящные бра и зеркала в массивных рамах, зрительно расширявшие и без того просторное помещение. Воздух был насыщен ароматами древесного лака, кожи и едва уловимой озонной свежести – пахло дорогой, основательной вещью, сделанной на века.

— Ну, Лева, давай, показывай, что тебе Катя в дорогу собрала? — с нескрываемым энтузиазмом произнес Сашка, с удовольствием разваливаясь на мягком диване-полке. — А мне Варя целую охапку бутербродов с колбасой всучила, огурцов соленых, печенья своего, зелени пучок! От голода не помрем!

Лев с улыбкой развернул свой, куда более объемный сверток.

— Ну, у меня тут, кажется, целый пир на весь мир. Зажаренный цыпленок, яйца вареные, сало с хлебом и чесноком, и конфеты какие-то завернула, «Жар птица», кажется.

— Вот это да! — рассмеялся Сашка. — Ну, гляди, с голоду точно не помрем. Если что, в купе-буфет сходим. Говорят, там и ужин заказать можно, и шашки с шахматами взять время скоротать.

Вскоре поезд плавно тронулся, и в купе вошел проводник, женщина в безупречно чистой форме и накрахмаленном переднике. Она принесла два блестящих никелированных подстаканника с гербом СССР и заварочный чайник.

— Чай будет готов через пять минут, товарищи, — сказала она с профессиональной улыбкой. — Если потребуется что-то еще, позовите меня.

Когда она вышла, Сашка с благоговением потрогал тяжелый, прохладный подстаканник.

— Вот это сервис... Я, конечно, привык к поездам, но на «Красной Стреле» впервые. Чувствую себя каким-то буржуем.

«О, эта романтика поездов...» — подумал Лев, глядя в окно на убегающие рельсы. Он вспомнил плацкарты XXI века с их суетой, пластиковыми стаканчиками и запахом лапши быстрого приготовления. А здесь деревянная отделка, струганые полки, бархатные шторки. Другой мир. Другая жизнь.

Они принялись за еду. Простой, но невероятно вкусный дорожный пир: хрустящая курочка, яйца с нежно-желтым желтком, душистое сало на ломте свежего ржаного хлеба. Чай из подстаканников оказался крепким, ароматным, согревающим саму душу.

— Лева, я вот все думаю, — начал Сашка, откладывая куриную ножку. — Откуда у тебя все эти идеи? Раньше я списывал все на гениальность. Ну, мол, студент, в библиотеке сидел, все прочитал, все понял. Но сейчас... Слушай, у меня такое ощущение, будто у тебя под рукой лежит готовый чертеж будущего. И ты просто по нему сверяешься. Так откуда, Лёв?

Лев почувствовал легкий укол в сердце. Он посмотрел на верного друга, на его открытое, чуть простоватое, но невероятно честное лицо. Он не мог рассказать правду, но и врать не хотел.

— Представь себе, Саш, — медленно начал он, глядя на пар за стеклом, — что ты прочитал увлекательнейший фантастический роман. О враче из будущего. О том, какие лекарства он создает, какие приборы использует, как организует больницы. И вот ты просыпаешься утром, и понимаешь, что все детали, все идеи из той книги... они работают. Они логичны, они осуществимы. И ты пытаешься их воплотить, пока не забыл. Будто спешишь, потому что знаешь, что скоро страница перевернется, и все исчезнет. — Он тяжело вздохнул и посмотрел Сашке прямо в глаза. — Может, к старости и я свою книгу напишу... в том самом жанре. Фантастики.

Он мысленно представил толстую папку, тайно перепечатанную на машинке, и это вызвало у него горьковато-ироничную улыбку.

Сашка слушал внимательно, хмурясь. Он не все понял, но почувствовал искренность.

— Книга... — протянул он. — Ну, если это из книги, то автор у нее сумасшедший гений. И ты, выходит, его главный герой. Ладно, не буду больше допытываться. Просто знай, Лева, я с тобой. До последней страницы.

Позже они решили размяться и отправились в купе-буфет. Тот оказался небольшим, но уютным помещением. Стояли несколько столиков с вековыми столешницами, за которыми можно было перекусить, а за длинной стойкой из красного дерева хранились закуски, напитки и, вероятно, те самые настольные игры. Они заказали по бутылке лимонада, жаль алкоголь не продавали. Сашка, недолго думая, попросил шашки.

Игра затянулась. Лев, человек другого времени, рассчитывал комбинации, но Сашка, с его практической хваткой, применял простые, но безотказные схемы. Он бил подряд несколько шашек Льва, довольного похлопывая по деревянной доске.

— Вот так-то, профессор! — смеялся он. — Теория теорией, а практика рулит!

Лев лишь отшучивался. Он был рад этой легкости. Они говорили о новых проектах: о пластмассах, которые нужно было разработать, чтобы заменить хрупкое стекло, о логистике витаминных концентратов для армии. Лев генерировал идеи, Сашка тут же прикидывал, как их реализовать, с кем договориться, что где достать. Они были идеальным тандемом: теоретик-стратег и практик-дипломат. За окном мелькали леса, поля, редкие огоньки деревень. «Красная Стрела» несла их навстречу Москве, навстречу самой важной бюрократической битве в жизни Льва.

Прибытие на Ленинградский вокзал Москвы было подобно попаданию в другой мир. Клубы пара, оглушительные гудки маневровых тепловозов, крики носильщиков, густая толпа. Воздух, холодный и промозглый, пах угольной пылью, машинным маслом и тысячами людских жизней. После сдержанного, имперского Ленинграда, Москва поражала своим стремительным энергетическим напором.

Едва они сошли с подножки вагона, как к ним подошли двое носильщиков в форменных фартуках.

— Товарищи, помочь с багажом?

Лев кивнул, и их чемоданы, в которых помимо личных вещей лежали кипы документации и чертежей, были ловко подхвачены. Они шли за носильщиками, прокладывавшими им путь через людской поток, к выходу на огромную площадь, уже озаренную вечерними огнями. Быстро поймав такси, товарищи направились в гостиницу.

Их ждала гостиница «Москва» — монументальное здание, символ новой советской архитектуры. Пройдя через массивные врата, они оказались в вестибюле, от которого захватывало дух. Высоченные потолки, мощные колонны, хрустальные люстры, размером с автомобильное колесо, ковровые дорожки, гасившие любой шорох. У стойки администрации, отделанной темным деревом, царила образцовая чистота и порядок.

Лифтов, разумеется, еще не было, их чемоданы понесли по широкой парадной лестнице. Их номер оказался просторным, с высокими потолками и тяжелой, добротной мебелью. Из окна открывался вид на ночную Манежную площадь и начинающуюся улицу Горького.

— Ну, Лева, — выдохнул Сашка, оглядывая апартаменты, — тут сам Сталин, поди, останавливается. Я на заводе за всю жизнь в таких хоромах не бывал.

— Привыкай, Саш, — улыбнулся Лев, сбрасывая пальто. — Если мы хотим, чтобы к нам относились серьезно, выглядеть мы должны соответственно. Давай разложим документы, еще раз пробежимся по плану.

Они достали папки. Письма от Ермольевой и Жданова с их авторитетными подписями, положительные отзывы из Военно-медицинской академии, подробные сметы и технические обоснования. Они репетировали ключевые тезисы: «обороноспособность», «снижение летальности на 43%», «промышленный масштаб», «валютная выручка».

— Главное давить на военную необходимость, — говорил Лев, расхаживая по комнате. — Болдырев, говорят, человек умный, он поймет. Ты, Саш, готов свой козырь про экспорт выложить?

— Готов, — уверенно кивнул Сашка. — С цифрами все ясно. Если нас послушают, через год мы еще поднимем бюджет страны на экспорте!

Решив, что подготовлены достаточно, они вышли на улицу. Вечерняя Москва встретила их суетливым движением, яркими, по меркам того времени, витринами, гулом трамваев и свежим запахом недавно уложенного асфальта. Они шли по улице Горького, и Лев отмечал про себя иной, более быстрый и деловой ритм жизни по сравнению с его родным Ленинградом.

Вскоре они достигли цели своего вечернего променада — «Коктейль-Холла». Заведение, открывшееся лишь в этом году, уже стало притчей в определённых кругах. Из-за тяжелой двери доносились звуки джаза.

Их встретил швейцар. Лев назвал свою фамилию, и после секундной паузы, в течение которой швейцар, видимо, сверялся со списком, их с легким поклоном впустили внутрь.

Их охватила волна теплого, насыщенного ароматами воздуха: дорогих духов, табака, кофе и алкоголя. Интерьер «Коктейль-Холла» был выдержан в стиле, который позже назовут «советским ар-деко». Мраморные колонны, хрустальные люстры, отражавшиеся в полированном паркете, длинная барная стойка, заставленная бокалами всех калибров, низкие столики, окруженные кожаными диванами, и пальмы в массивных кадках создавали ощущение роскоши и приватности. На небольшой эстраде негромко играл живой оркестр, исполняя задумчивый фокстрот.

Они заняли столик в стороне. Лев с интересом изучал меню, состоящее из невиданных коктейлей: «Таран», «Карнавал», «Красная Шапочка». Сашка, слегка опешивший от обстановки, тыкал пальцем в первый попавшийся пункт.

— Мне... э-э-э... «Нептуна», что ли, — скомандовал он официанту.

Лев заказал «Красную Шапочку», странноватое сочетание шампанского, мороженого и вишневого сиропа. Из закусок взяли тарталетки с печенью трески и жареный соленый миндаль.

Пока они ждали заказ, Лев обвел взглядом зал. И вдруг замер. За столиком у дальней колонны, в одиночестве, с бокалом коньяка в руке, сидел человек с тонкими, нервными чертами лица и пронзительным, усталым взглядом. Лев узнал его сразу, с первой секунды. Это был Михаил Булгаков.

Сердце Льва учащенно забилось. Он видел перед собой не просто великого писателя, а автора одной из главных книг своей прошлой жизни — «Мастер и Маргарита». Книги, которая будет опубликована лишь через четверть века, в 1966 году, и станет откровением для миллионов.

— Саш, смотри, — тихо сказал он. — Видишь того мужчину вон там? Это Булгаков. Писатель.

— Булгаков? — Сашка нахмурился. — А, тот, что «Белую гвардию» написал? Слышал, слышал. Говорят, сам Сталин его хвалил, но и ругал тоже. Рисковый парень. Но писатель хороший.

Лев поймал себя на мысли, что не может упустить этот шанс. Он поймал взгляд официанта и, когда тот подошел, сказал, понизив голос:

— Видите того господина у колонны? Михаила Афанасьевича Булгакова. Передайте ему от нас, от двух ленинградских врачей, с глубочайшим уважением. И предложите ему его любимый напиток за наш счет. Бутылку, конечно.

Официант, кивнув, удалился. Сашка смотрел на Льва с нескрываемым удивлением.

— Не думал что ты большой его поклонник, — хмыкнул он.

— Можно и так сказать, — загадочно ответил Лев.

Через несколько минут они увидели, как официант подошел к Булгакову, что-то сказал, указывая на их столик. Писатель поднял глаза, с легким удивлением посмотрел в их сторону, затем кивнул. Вскоре на его столе появилась новая бутылка коньяка и бокал.

Минут через десять Булгаков неожиданно поднялся и направился к ним. Лев и Сашка встали.

— Господа врачи, — произнес Булгаков глуховатым, но очень четким голосом. — Благодарю за жест. В наше время не часто встречаешь бескорыстное уважение к ремесленнику пера. Не сочтите за грубость, но не составите ли мне компанию? Сидеть в одиночестве за полночь занятие для затворников, а я, кажется, сегодня затворником быть не готов.

Они, не раздумывая, согласились и перешли к его столику.

— Михаил Афанасьевич, для нас это большая честь, — сказал Лев, когда они уселись. — Ваши «Записки юного врача» для нас не просто литература, а почти учебное пособие.

Булгаков улыбнулся, и его лицо на мгновение помолодело.

— О, вы читали? Значит, не только о Белой гвардии и Роковых яйцах наслышаны. Вы, коллега, судя по всему, человек разносторонний. А ваш друг?

— Сашка, — представился тот, немного смущенно. — Я, конечно, больше по технической части, но «Морфий»... это сила. Мне очень понравилось.

Булгаков загадочно улыбнулся.

— Рукописи, знаете ли, не горят. Они иногда... живут своей жизнью. В столах, в умах. Как некий замысел, над которым работаешь годами, не надеясь увидеть его при жизни. Почти как ваш пациент, которого вы лечите, зная, что он обречен, но не можете не бороться.

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он понял, о чем говорит Булгаков.

— Вы сейчас о... новом большом романе? — осторожно спросил он.

Булгаков пристально посмотрел на него, и в его глазах мелькнул интерес.

— Вы удивительно проницательны, доктор. Да. О романе. О дьяволе, посетившем Москву, о Пилате, о Мастере и его возлюбленной... О вечных вопросах, на которые у меня, увы, нет ответов. Иногда кажется, что я собираю по крупицам не просто сюжет, а некий миф, который существовал всегда.

Лев слушал, затаив дыхание. Он сидел за одним столом с гением, который в этот самый момент творил бессмертное произведение. Он знал его будущее, знал, какую бурю оно вызовет, как его будут читать и перечитывать десятки лет спустя. И сколько раз в будущем роман экранизируют...

— Михаил Афанасьевич, — сказал он с предельной искренностью. — Я не знаю, что это за роман. Но я уверен в одном. Он переживет нас всех. Он станет... главной книгой для многих и многих. Это та работа, ради которой стоит жить.

Булгаков смотрел на него с растущим изумлением. Никто не говорил ему таких слов о его «закатном романе».

— Вы... верите в это?

— Я знаю это, — твердо ответил Лев. — Как знаю, что завтра взойдет солнце.

Лев действительно был поклонником автора. И знал о его трагический судьбе. Кажется у того с детства были проблемы с почками.

Лев смотрел в усталое, но острое лицо писателя и чувствовал, как внутри него разрывается два человека. Один — врач и учёный, принявший решение не вмешиваться в ход истории. Другой — простой читатель из будущего, для которого «Мастер и Маргарита» была не просто книгой, а откровением. Он умрет через два года, — с болезненной ясностью подумал Лев. От нефросклероза. Болезнь почек, которую он носил с детства. И он знает. Черт возьми, он точно знает, что болен. Но почему я не попытался спасти того же Кирова? Не знаю. Боялся наверно, да и вряд ли смог бы. Но тут... Тут другой случай.

— Михаил Афанасьевич, — начал Лев, тщательно подбирая слова. — Простите за бестактность врача, но... вы неважно выглядите. Я вижу это не как поклонник, а как специалист. У вас, простите, небольшие отеки под глазами, цвет лица... Это почки?

Булгаков откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным и горьким.

— Коллега, вы весьма наблюдательны. Да, старый недуг. Сопровождает меня с молодости. Врачи в Москве разводят руками. Участь, знаете ли, неизбежная. Остается лишь успеть. — Он бросил взгляд на лежащую на столе папку с рукописями.

Сашка смотрел на них обоих, как на играющих в шахматы инопланетян. Он не понимал и половины их разговора, ни того, почему его друг, всегда такой сдержанный и рациональный, вдруг с таким жаром говорит с каким-то писателем.

— Неизбежность это диагноз, который ставит себе сам пациент, когда теряет надежду, — тихо, но очень четко сказал Лев. — Медицина не стоит на месте. В Ленинграде, в нашей лаборатории, мы как раз работаем над новыми методиками лечения именно таких хронических состояний. Не чудодейственных, нет. Но тех, что позволяют взять болезнь под контроль, продлить активную жизнь. На годы. На десятилетия.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь стену писательского скепсиса.

— Я не предлагаю вам панацею. Я предлагаю вам шанс. Шанс закончить ваш роман. Не торопясь. Не в страхе перед очередным приступом. Вы говорите «успеть». А что, если не нужно торопиться? Что, если у вас впереди еще десять, пятнадцать, двадцать лет работы?

Булгаков молча налил себе коньяку. Рука его дрожала.

— Ленинград... — протянул он задумчиво. — Мне предлагали переехать. Говорили, оформить как командировку для работы над либретто. Но я... я связан с Москвой. Здесь мой дом. Моя жена. Здесь... всё.

— Дом можно на время покинуть, чтобы вернуться в него здоровым, — настаивал Лев. В его голосе зазвучала та самая уверенность, которая заставляла верить ему самых отъявленных скептиков. — Жена поймет. А работа... Михаил Афанасьевич, я не буду вас обманывать. Это будет непросто. Диета, процедуры, регулярные анализы. Но я лично руковожу лабораторией и могу гарантировать вам самое лучшее, что есть сегодня в советской медицине. Мы боремся за каждую жизнь. И ваша жизнь, и ваше творчество бесценны для нашей культуры. Поверьте мне.

— Лева, да что ты его уговариваешь? — не выдержал Сашка. — Человек болен, в Москве лечат, а ты тут про какой-то Ленинград... Неудобно как-то.

Лев резко обернулся к нему, и во взгляде его было столько силы и боли, что Сашка отшатнулся.

— Молчи, Саш. Ты не понимаешь. Речь идет не просто о человеке. Речь идет... о будущем.

Он снова посмотрел на Булгакова.

— Я прошу вас. Рассмотрите эту возможность. Как врач. Как читатель. Как человек, который знает, что ваша главная книга еще не дописана. Позвольте нам помочь вам ее дописать.

Булгаков долго смотрел в свой бокал, словно в темно-янтарной жидкости искал ответ. В зале стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города. Даже музыканты, будто слыша их разговор, на мгновение остановились. Казалось, прошла вечность.

Наконец он поднял голову. В его усталых глазах затеплилась крошечная, слабая искра, не надежды, нет, а скорее любопытства к своему собственному будущему.

— «Рукописи не горят»... — тихо процитировал он сам себя. — Хорошо. Вы... вы очень убедительны, доктор. Я не даю обещаний. Но я... я подумаю. Я поговорю с женой. Возможно... возможно, я оформлю эту командировку. — Он слабо улыбнулся. — Посмотрю ваш Ленинград. И вашу медицину.

Лев почувствовал, как с его плеч свалилась гиря. Он еще не спас Булгакова. Но он выиграл битву. Он открыл дверь в свое новое амплуа.

— Этого пока достаточно, — тихо сказал Лев. — Это главное. Когда будете готовы, просто напишите или позвоните. Я оставлю вам свои данные. Вас будет ждать поезд и лучший врач. Скромный, Борисов Лев Борисович, со своей командой.

Они допили свой коньяк уже в другом настроении, более легком, почти дружеском. Разговаривали о литературе, о театре, о сложной московской жизни. Булгаков оказался блестящим собеседником: язвительным, остроумным, глубоким. Прощаясь, он пожал им руки.

— Спасибо вам, коллеги. Вы не только подарили мне бутылку коньяка. Вы подарили мне каплю веры. Удачи вам в Москве. Держитесь подальше от бюрократов, они куда опаснее любого беса из моего романа.

Выйдя на прохладный ночной воздух, Лев и Сашка молча шли по направлению к гостинице.

— Вот это вечер, — наконец выдохнул Сашка. — Писатель, коньяк, разговоры о дьяволе... Лева, наша жизнь она и правда похожа на какой-то фантастический роман. Хотя я до конца и не понял твоего стремления... Ладно, не буду на мозги капать.

— Похожа, Саш, — тихо согласился Лев, глядя на темное небо над Москвой. — Очень похожа. И, спасибо.

Историю не изменить, но одну человеческую жизнь, одну великую судьбу, попробовать можно. И нужно.

Глава 5. Утро победителей

Утро следующего дня встретило их чистым небом. Позавтракав в гостиничном ресторане порцией овсяной каши с маслом, бутербродами с сыром и крепким кофе, они были готовы к бою.

— Так, на такси поедем? — предположил Сашка, застегивая свой лучший, слегка поношенный, но добротный пиджак.

— Да, — решительно сказал Лев. — Но давай до метро поедем, больно хочется посмотреть на него. Всего одну станцию прокатимся.

— Точно! Метро ведь! Я тоже хочу посмотреть, а то только и слышал про него... — с горящими глазами добавил Сашка

Они вышли на улицу. Утренняя Москва была полна деловой суеты. Поймать такси не составило труда, темно-зеленый ГАЗ-М1 быстро подкатил к обочине. Удивлению водителя не было предела, когда Лев назвал адрес: «До станции метро «Охотный Ряд».

— Товарищи, это же рукой подать! Пешком минут десять! — воскликнул шофер.

— Мы знаем, — улыбнулся Лев. — Но мы гости из Ленинграда. Хотим посмотреть на ваше метро, а времени сейчас нет.

Водитель, покачивая головой, повез их по переулкам, и через пять минут они стояли у вестибюля. Сашка, никогда не видевший московской подземки, был поражен уже на входе. Широкие ступени, свет, льющийся отовсюду.

Но настоящее потрясение ждало их внизу. Когда они вышли на перрон станции «Охотный Ряд», Сашка остановился как вкопанный, а Лев сдержанно, но восхищенно выдохнул. Это был не транспортный узел. Это был дворец. Высокий сводчатый потолок, массивные мраморные колонны, бронзовые светильники, отражающиеся в полированном гранитном полу. Люди внизу казались спешащими актерами на сцене грандиозного театра. Воздух был чист и свеж.

— Боже... — прошептал Сашка. — Да это... это же просто космос! Лев, ты представляешь? Мы ведь под землей!

Лев представлял. Он представлял стандартные, функциональные, часто грязные станции своего времени. И видел перед собой монументальное произведение искусства, символ веры в светлое будущее, высеченное в камне. Его охватило странное чувство гордости. Не за режим, а за людей, за страну, способную на такое.

— Это сила, Саш, — согласился он. — Настоящая сила.

Они не стали сразу уезжать. Прошли по перрону, разглядывая детали. Лев мысленно сравнивал с известными ему станциями кольцевой линии, и понимал, что даже по меркам его времени это было грандиозно.

Выйдя на поверхность, они оказались в самом сердце Москвы. Прямо перед ними, на Красной площади, высился Мавзолей Ленина. В 1938 году он был еще не гранитным, а деревянным, ступенчатым, облицованным темно-красным дубом и серым лабрадоритом. Он выглядел более строгим и монументальным, чем его известный поздний вариант.

Очередь была довольно длинной, люди двигались молча и сосредоточенно. Они встали в хвост. Через несколько минут к ним подошел пожилой мужчина в очках и скромном пальто.

— Простите за беспокойство, — вежливо сказал он. — Вы... не Лев Борисов? Тот самый, кто пенициллин создал?

Лев, удивленный, кивнул.

— Да, я Борисов.

— Узнал по фотографии в «Известиях»! — обрадовался незнакомец. — Позвольте пожать вам руку! Вы делаете великое дело! — Он обернулся к людям в очереди. — Товарищи, пропустите, пожалуйста! Это Лев Борисов, наш ученый, светило медицины!

Лев смущенно пытался отнекиваться, но люди, с интересом и уважением глядя на него, расступились. Сашка, сияя от гордости, шептал ему в ухо: «Видишь, Лева? Видишь? Тебя уже в лицо узнают!».

Минут через пятнадцать они уже выходили из Мавзолея. Оба были под глубоким впечатлением, но от разных вещей. Сашка от самой атмосферы священного для советского человека места. Лев же от щемящего чувства соприкосновения с историей, которая для него была уже прошлым.

Наконец, они подошли к зданию Наркомздрава. Монументальное, солидное строение. Их пропустили после проверки документов. В кабинете Михаила Фёдоровича Болдырева пахло деревом, бумагой и лампадным маслом. Сам нарком здравоохранения, мужчина лет пятидесяти с умным, аскетичным лицом и внимательными, уставшими глазами, сидел за массивным столом. Он был в простой гимнастерке, но держался с природной авторитетностью.

— Лев Борисович, проходите, — он жестом указал на стулья. Его взгляд скользнул по Сашке. — И вашего товарища я знаю, организатор Александр Морозов, кажется.

— Михаил Фёдорович, благодарим за возможность встречи, — начал Лев, занимая место.

— Не благодарите, — сухо парировал Болдырев. — Я читал ваши отчеты и письма Жданова с Ермольевой. Вы либо гений, либо фантазер. Давайте разберемся. Излагайте. Но кратко, время не резиновое.

Лев был готов к такому приему. Он изложил суть: необходимость промышленного производства витаминов B1, C, D для армии, стратегическое значение сульфаниламидов, опережающих немецкие разработки, важность нового ЭКГ для диагностики в госпиталях. Он говорил четко, с цифрами, ссылался на успехи на учениях.

Болдырев слушал, изредка делая пометки в блокноте.

— Понимаю необходимость, Борисов. Но бюджет страны не резиновый. У нас в деревнях до сих пор с цингой борются, школы в бараках строят, промышленность требует инвестиций. Вы просите средств, как на небольшой завод. Докажите, что это не просто блажь ученых.

И тут в разговор мягко, но уверенно вступил Сашка.

— Михаил Фёдорович, разрешите? Мы ведь не просто просим деньги. Мы предлагаем выгодную инвестицию. — Он отодвинул папку с отчетами и положил на стол другой документ. — Вот сводка по валютной выручке от экспорта «Крустозина» и полевых капельниц за последний квартал. Цифры растут. Швеция, Турция, даже США интересуются. Если мы сейчас вложимся в витамины и новые сульфаниламиды, то через год мы будем не просители, а одни из главных поставщиков валюты для страны. Мы сможем сами финансировать свои исследования. Это самодостаточный проект.

Болдырев взял бумагу, внимательно изучил. В кабинете повисла напряженная тишина. Лев видел, как в глазах наркома идет борьба. Он понимал логику Льва, но его сдерживала реальность. Аргумент Сашки о валютной выручке был тем самым козырем, который мог переломить ситуацию.

Наконец, Болдырев отложил документ.

— Ваша настойчивость... и конкретика впечатляют. — Он тяжело вздохнул. — Но суммы, которые вы запрашиваете, слишком велики для моего единоличного решения. — Он посмотрел на часы. — Ждите здесь. Я схожу к Николаю Алексеевичу Петруничеву, заместителю председателя СНК. Сейчас же. Дело срочное, и, судя по всему, важное.

Он встал и вышел из кабинета, оставив их в одиночестве с тикающими настенными часами.

Прошло полчаса. Лев и Сашка молча сидели, изредка перекидываясь фразами.

— Как думаешь, прокатит? — тихо спросил Сашка.

— Аргументы железные, — так же тихо ответил Лев. — Но в большой политике логика не всегда побеждает. Ждем.

Еще через полчаса Болдырев не возвращался.

— Что-то долго, — забеспокоился Сашка. — Не похоже, чтобы отшили сразу. Значит, спорят.

Лев кивнул. Эта неизвестность была хуже любого отказа.

Через час они решили, что сидеть без дела невыносимо. Оставив записку секретарю, что вернутся через два часа, они вышли на улицу. Нервы были натянуты как струны, и им требовалась передышка.

— Пошли в «Арагви», — предложил Лев. — Нужно подкрепиться перед возможным продолжением.

Ресторан грузинской кухни «Арагви» располагался в здании бывшей гостиницы «Дрезден» на улице Горького. Попасть туда «с улицы» было практически невозможно, но фамилия «Борисов» снова сработала как волшебный ключ. Швейцар, с почтительным поклоном пропустил их внутрь.

Их охватила совершенно иная, чем в «Коктейль-Холле», атмосфера — восточная, томная, чувственная. Низкие диваны, полумрак, арочные проемы, и главное: сногсшибательный аромат специй, жареного мяса и свежеиспеченного лаваша.

Их усадили за столик в глубине зала. Официант, настоящий грузин с залихватскими усами, принес меню.

— Рекомендую начать с хачапури по-аджарски, — сказал он с густым акцентом. — А на горячее харчо и шашлык из молодого ягненка. И, конечно, сациви.

Они так и сделали. Когда перед ними поставили лодочки хачапури, из которых струился пар и плавал яркий желток в обрамлении расплавленного сыра и масла, Сашка ахнул.

— Лева, да я таких вкусностей в жизни не видел! — воскликнул он, разламывая хрустящий край теста.

Еда была великолепна. Острый, согревающий харчо, невероятно нежный и ароматный шашлык, пикантный соус сациви. Они ели почти молча, наслаждаясь вкусами, заглушая ими внутреннее напряжение.

— Как думаешь, о чем они там сейчас говорят? — снова начал Сашка, заедая шашлык гранатовыми зернами.

— О деньгах, Саш. Всегда говорят о деньгах, — отозвался Лев. — И о войне. Болдырев не дурак, он видит, куда ветер дует. Наши витамины это не просто таблетки от цинги. Это боеготовность дивизии. А наш сульфидин это тысячи солдат, которые не умрут от заражения крови. Они это понимают. Вопрос в цене.

— Наша цена самая низкая на рынке, — с полным ртом сказал Сашка. — Потому что другого рынка нет.

После обеда, сытые и немного заторможенные, они вышли на улицу. Решили не идти пешком и спустились в метро. Проехали одну станцию от «Охотного Ряда» до «Библиотеки имени Ленина». И снова вышли, чтобы полюбоваться. Станция была иной: более светлой, устремленной вверх, с легкими, ажурными сводами.

— Красиво, — констатировал Сашка. — Сильно. Прямо дух захватывает. Жаль, у нас в Питере такого нет.

— Будет, — уверенно сказал Лев, зная, что первая линия ленинградского метро откроется только через семнадцать лет. — Обязательно будет.

Они медленно пошли в сторону Наркомздрава. По дороге зашли в небольшой сквер, посидели на лавочке, наблюдая за москвичами: матерями с колясками, стариками, читающими газеты, детьми, играющими в салочки. Эта простая, мирная картина странно контрастировала с их миссией, с тревожными мыслями о будущем.

— Ладно, — поднялся Лев, отряхивая ладони. — Пора. Идем получать свой вердикт.

Возвращение в кабинет Болдырева было похоже на возвращение в зал суда после вынесения приговора. Секретарь, встретивший их у дверей, на этот раз улыбнулась более приветливо и немедленно провела их внутрь.

Михаил Фёдорович сидел за своим столом. На его лице читалась усталость, но в уголках глаз пряталось редкое для этого сурового человека выражение – удовлетворение. Перед ним лежала стопка документов, и он что-то помечал на полях быстрыми, точными движениями руки. Он не стал заставлять их томиться.

— Садитесь, — сказал он, жестом указывая на стулья. — Вам повезло. Петруничев человек занятой, но умеет принимать решения. Он был... впечатлен. Особенно аргументом о валютной выручке, — его взгляд на секунду задержался на Сашке. — И, что важнее, он разделяет озабоченность по вопросам обороноспособности.

Лев почувствовал, как у него внутри что-то сжалось в тугой, горячий комок надежды. Он заметил, что Болдырев говорил чуть медленнее обычного, тщательно подбирая слова, как будто взвешивая каждое из них на незримых весах государственной важности.

— Значит... — начал он.

— Значит, — перебил Болдырев, откладывая перо и складывая руки на столе, — финансирование выделяется. В полном объеме, который вы запрашивали. Более того, добавлено десять процентов на непредвиденные расходы. Петруничев лично распорядился.

Сашка не сдержал низкого, победного возгласа: «Сделали!». Лев же просто закрыл глаза на секунду, чувствуя, как гигантская тяжесть спадает с плеч. Он не ощущал эйфории, лишь глубочайшее, всепоглощающее облегчение, смешанное с ошеломляющим пониманием масштаба открывающихся возможностей. Теперь можно было заказывать не один автоклав, а три. Теперь можно было пригласить не двух, а пятерых лучших химиков. Теперь...

— Но, — Болдырев поднял палец, и его лицо вновь стало строгим, словно высеченным из гранита, — за всем этим будет строжайший контроль. Не только финансовая проверка, но и техническая приемка каждого этапа. Отчетность ежеквартальная. Каждая копейка на счету. Малейшая нестыковка, малейшее подозрение в нецелевом расходовании и все будет немедленно прекращено. А с вас, Борисов, — и он посмотрел прямо на Льва, — я буду спрашивать по всей строгости. Вы получили не просто деньги. Вы получили доверие государства. Не обманите его.

— Мы не обманем, Михаил Фёдорович, — твердо сказал Лев, глядя ему в глаза. — Вы получите свои лекарства. И свою валюту.

— В этом я не сомневаюсь, — Болдырев неожиданно улыбнулся, и его лицо на мгновение стало почти отеческим. — Иначе бы не стал пробивать это решение. — Он потянулся к небольшому шкафчику, достал оттуда графин с темно-янтарной жидкостью и три небольших стопки. — Коньяк, армянский. Не самый изысканный, но с характером. Выпьем за успех вашего предприятия. И за здоровье наших будущих солдат, которым, я уверен, ваши разработки спасут не одну жизнь.

Этот жест был настолько неожиданным, что и Лев, и Сашка на секунду опешили. Болдырев налил по стопке и протянул им.

— За победу, — сказал он просто.

Они выпили. Напиток обжег горло, но был действительно хорош. В кабинете воцарилась короткая, почти дружеская пауза.

— Знаете, Борисов, — задумчиво произнес Болдырев, ставя стопку на стол, — я прошел Гражданскую. Видел, как умирают люди от гангрены и тифа. Видел, как не хватает самого элементарного: бинтов, йода, хирургических инструментов. То, что вы делаете... это меняет правила игры. Впервые у меня есть ощущение, что в следующей войне, а она, считайте, уже на пороге — наша медицина будет не догонять, а опережать. Не теряйте это ощущение. Оно дорогого стоит.

Лев кивнул, словно давая клятву. В этот момент он почувствовал не просто одобрение начальства, а передачу некоего знамени. Эстафеты, которую он был обязан донести.

— Мы не подведем, — повторил он, и в этот раз эти слова звучали еще весомее.

Они вышли из кабинета, и тяжелая дверь закрылась за ними. В коридоре, пустом и торжественно-тихом, они остановились, переведя дух. Сашка с силой сжал кулак, его лицо расплылось в широкой, безудержной улыбке.

— Сделали, Лева! Черт возьми, сделали! — прошептал он с неподдельным восторгом. — Ты слышал? В полном объеме! И еще сверху добавили! И коньяк с самим наркомом! Да о таком на заводе и не мечталось!

— Слышал, — Лев улыбнулся, наконец позволяя радости и гордости прорваться наружу. Он чувствовал легкое головокружение – от алкоголя, от усталости, от переполнявших его эмоций. — Мы это сделали, Саш. Вместе. Твой аргумент с экспортом оказался решающим. Ты был блестящ.

— Наш аргумент, — поправил его Сашка, хлопая друга по плечу так, что тот чуть не пошатнулся. — Я просто вовремя его вставил. А ты... ты говорил так, будто не просил, а докладывал о неизбежном. Как о том, что завтра взойдет солнце. Это, наверное, и убедило их окончательно. — Он оглянулся по сторонам и понизил голос. — А теперь, главнокомандующий, какие приказы? Шампанское в «Метрополе» или немедленный отход к новым рубежам?

— Приказ один: домой, — рассмеялся Лев. — Быстро собрать вещи и на вокзал. Я хочу быть в Ленинграде завтра утром. Катя ждет новостей. И я уже почти физически чувствую, как Миша там, без нас, скучает по новому оборудованию.

Они почти бегом, легкими, пружинистыми шагами, вернулись в гостиницу «Москва», стремительно собрали немногие вещи и, расплатившись, вышли на улицу. Вечер был в разгаре, но им было не до московских огней. Поймав такси, они помчались на Ленинградский вокзал. Ужинали уже в простой, шумной и дымной станционной забегаловке – ели простые, но сытные котлеты с пюре, запивая крепким, как деготь, чаем. Еда казалась им невероятно вкусной, со вкусом победы, самой честной и желанной.

«Красная Стрела» была уже подана. Они поднялись в свое роскошное купе, и на этот раз оно показалось им еще уютнее, еще роднее. Когда поезд плавно тронулся, увозя их из сверкающей Москвы обратно, к родным невским берегам, они сидели друг напротив друга, и наступило блаженное, усталое молчание, нарушаемое лишь равномерным стуком колес.

— Ну что, Саш, — нарушил тишину Лев, глядя в темное окно, где мелькали отражения вагона и их собственные усталые, но счастливые лица. — Мы выиграли сражение. Но война... она только начинается. Теперь нам нужно оправдать каждую вложенную в нас копейку. Мы должны сделать больше и быстрее, чем от нас ожидают.

— Оправдаем, — без тени сомнения ответил Сашка, уже доставая свои, чуть помятые, но такие родные вареники. — С такими деньгами мы им такой НИИ построим, что весь мир обзавидуется. Представляешь, Лева? В будущем у нас и правда будет настоящий Научно-исследовательский институт. Не лаборатория в подвале, как тогда, вначале, а целый городок науки. С собственными производствами, больницами... — Он замолчал, и в его глазах вспыхнули огоньки далеких прожекторов. — Доедай цыпленка, закругляться надо. Завтра дома будем. И знаешь, что я думаю? Самое сложное только начинается. Но оно же и самое интересное.

Лев взял кусок хлеба. Он не чувствовал полной, безмятежной победы. Он чувствовал, что только что взвалил на свои плечи еще больший, невероятный груз ответственности. Но груз этот был желанным, выстраданным. Он смотрел на верного Сашку, на темное окно, за которым лежала огромная, незнающая о его миссии страна, и думал о том, что его плацдарм только что получил тяжелую артиллерию и полномасштабное снабжение. Теперь предстояло самое сложное – правильно всем этим распорядиться и успеть до того, как грянет гром.

Глава 6. Планерка

Колеса «Красной Стрелы» отбивали все то же навязчивое «чух-чух-чух», что и пульс у Льва всю обратную дорогу. Но если в Москве этот ритм был боевым маршем, то под утро, когда поезд плавно притормозил у перрона вокзала, он стал усталым, но довольным похлопыванием по плечу: «молодец, справился, теперь домой».

Платформа встретила их серым, влажным питерским утром. Воздух пах дымом, углем и непременным балтийским бризом: запах, который Лев уже безоговорочно считал родным.

— Ну что, главнокомандующий, — Сашка, щурясь от скудного света, потянулся так, что у него хрустнули кости. — Отвод войск на позиции или немедленный штурм новых высот?

— Отвод, — устало улыбнулся Лев, подхватывая свой чемодан. — Тебе домой, к Варе и Наташке. Мне тоже. Выспаться, умыться, обнять своих. Остальное подождет до обеда.

— Выспаться? — Сашка фыркнул. — Ты шутишь? Я сейчас энергетический фонтан, а не человек! Домчусь до дому, Варьку до обморока расцелую, дочку на руки подкину, рубашку чистую надену и на работу! Не могу же я оставить нашу победу без отчета. Миша, поди, уже с утра по лаборатории как угорелый носится, новые колбы заклинает.

Лев покачал головой, но спорить не стал. Энтузиазм Сашки был заразителен и… правилен. Они и правда выиграли не отдых, а право на еще более интенсивную работу.

— Ладно, генерал-интендант. До обеда. И передавай Варе, что её провизия спасла нашу московскую миссию. Без них мы бы с тобой пропали.

— Обязательно! — Сашка, смеясь, поймал первую попавшуюся грузовую «полуторку», в кабине которой уже сидел один рабочий. Обменявшись парой слов с шофером, он ловко вскинул свой чемодан в кузов и вскарабкался в кабину. — До встречи на плацдарме! — крикнул он Льву, и машина, рыча мотором, тронулась в серую утреннюю мглу.

Лев поймал такси. Дорога от вокзала до дома слилась в одно сонное мелькание. Город только просыпался. Из труб поднимался первый дымок, трамвайные звонки звучали робко и редко. Он чувствовал приятную, выстраданную усталость. Не опустошающую, а наполняющую. Как после долгой, сложной, но успешно выполненной операции.

Ключ бесшумно повернулся в замке. В квартире пахло кофе, воском для паркета и сном. Тишина была густой, бархатной. Лев снял пальто и ботинки, прошел на цыпочках в свою почивальню, их с Катей спальню. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь: Катя спала, повернувшись к нему лицом, сбив одеяло, раскинув руку на его пустой половине кровати. В комнате рядом, в своей резной колыбели, посапывал Андрюша. Лев постоял минуту, просто глядя на них, и почувствовал, как остатки московского напряжения тают, словно иней на стекле под утренним солнцем.

Он развернулся и направился в ванную. Наполнил чугунную ванну до краев почти кипятком, всыпал горсть соснового экстракта — подарок от одного из санаториев, и погрузился в обжигающую воду с глухим стоном наслаждения.

Закрыв глаза, он позволил мыслям разбежаться. Не Болдырев, не Петруничев, не цифры финансирования. А конкретные, осязаемые дела. Завтра же Сашка начинает закупки. Нужно три автоклава, а не один. Партия кварцевого стекла для Мишиных колонок. Новые термостаты для Ермольевой. И люди, люди, люди… Нужно срочно расширять штат, искать толковых химиков-технологов, инженеров. Финансирование это не финишная лента. Это стартовый выстрел в самой сложной гонке, гонке со временем.

Дверь скрипнула. Лев открыл глаза. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Катя. На ней был только его старый хлопковый халат, сбившийся на одном плече. Волосы растрепаны, глаза слегка заплывшие от сна, но взгляд ясный, живой, полный безмолвного вопроса. На руке она держала проснувшегося Андрея, который мирно посапывал.

— Ты уже вернулся? — тихо произнесла она, расплываясь в мягкой улыбке.

— Да, не стал тебя будить, — просто ответил он, откидываясь на спинку ванны.

Катя медленно подошла, села на краешек ванны, поправляя сбившийся халат. Андрей, увидев отца, просиял и потянул к нему маленькие ручки.

— Ну, рассказывай, — потребовала она. — Как ваша поездка?

Лев встал из ванны, надел халат, взял сына на руки и стал рассказывать. Неторопливо, с подробностями. Про строгость Болдырева и его неожиданный коньяк. Про решающий аргумент Сашки про валютную выручку, от которого у самого Михаила Федоровича брови поползли на лоб. Про роскошь «Москвы» и сюрреалистический «Коктейль-Холл». И наконец, про встречу с Булгаковым.

— Представляешь, Кать, он сидел всего в двух шагах. Настоящий! Я говорил с ним, но я узнал что у него заболевание почек — Лев замолкал, подбирая слова. — И я уговорил его приехать. Сказал, что в Ленинграде есть специалисты, которые помогут с почками. Он сомневался, но… кажется, согласился.

Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я ничего не понимаю Левушка, а почему его не вылечат в Москве? — Катя недоумевала после слов о болезни писателя.

— Это... это сложно объяснить, он сказал что работает над новым романом, скорее всего самым сильным — тихо сказал Лев. — Он должен жить. Должен дописать его. Его время еще не пришло.

Они молча сидели несколько минут, и только лепет Андрея нарушал тишину. Катя не совсем понимала такую одержимость мужа, но решила не лезть с расспросами.

— А Мавзолей? — вдруг спросила Катя. — Вы ходили посмотреть?

— Да, — кивнул Лев. — Представляешь, нас даже пустили без очереди! А мавзолей, он величествен. Деревянный, облицованный камнем. Как склеп. Очень… торжественно и строго.

Катя взяла его руку, мокрую и горячую, и сжала в своей.

— Я так за тебя боялась, после истории с Мишей. И ждала. — Она помолчала. — Знаешь, о чем я мечтаю? Когда все устаканится… мы съездим в Москву вместе. Втроем. Ты покажешь мне это метро, эти дворцы… Я хочу все это увидеть с тобой.

— Обязательно, — пообещал Лев, и это было не просто обещание, а клятва самому себе. — Покажу тебе и Кремль, и Университет, и парк Побе… — он вовремя остановился, поймав себя на слове. — В общем, все, что можно.

В этот момент в квартире послышались шаги и голос Марьи Петровны.

— Катенька! Ты тут? Лев вернулся?

— В ванной, мама! — отозвалась Катя, с улыбкой глядя на Льва.

Через мгновение в дверь заглянула Марья Петровна. Увидев зятя в халате с внуком на руках, она лишь покачала головой, но в глазах ее светилась улыбка.

— Ну, герой московский, разложился тут в целебных водах! А ну, передавай мне этого бандита. Солнышко уже встало, пора и на прогулку собираться да завтракать. Вам, работникам оборонной промышленности, тоже бы вставать, а то день-то какой знатный!

Она ловко извлекла недовольно захныкавшего Андрея из объятий отца и вышла, приговаривая: «Пойдем, атаман, бабушка тебе кашу сварит, самую вкусную…»

Лев с Катей переглянулись и рассмеялись.

— Ну что, директор, — вытянулась Катя, — пойдем, завтрак ждет. И потом поедем меня на работу.

Час спустя, помытый, побритый и в свежей одежде, Лев выводил из гаража темно-синий ГАЗ-М1. Катя, уже одетая в строгий, но элегантный костюм, устроилась на пассажирском сиденье, с наслаждением растягиваясь на мягкой кожаной обивке.

— Вот это комфорт, все не могу привыкнуть — вздохнула она. — После трамвайной толкучки просто благодать.

Они ехали по набережной Невы. Туман рассеивался, открывая строгие контуры крейсера «Аврора» и золотые шпили.

— И как тебе московские впечатления, если отбросить официальную часть? — спросила Катя, глядя на него.

— Странно, — задумчиво сказал Лев. — Город… другой. Не лучше и не хуже. Просто другой. Более монументальный, что ли. Более активный. А люди… те же. Только одеваются чуть иначе и говорят немного по-другому. Но в целом, такие же как и мы, и так же радуются жизни.

— А ты смог бы там жить?

Лев помедлил с ответом, глядя на знакомый, до боли родной силуэт Петропавловской крепости.

— Нет, — честно сказал он. — Мой дом здесь. Ты, Андрей, родители, лаборатория, наши друзья… Все мое здесь.

Катя положила свою руку ему на колено, и они доехали до Моховой молча, но это было самое что ни на есть содержательное, доверительное молчание.

Они поднялись на второй этаж, в его просторный, но аскетично обставленный кабинет. Уже через пятнадцать минут здесь яблоку негде было упасть. Запахло духами, крепким чаем и возбуждением.

Пришли все: Зинаида Виссарионовна Ермольева, с ее неизменной сдержанной улыбкой и пронзительным взглядом. Миша, с растрепанными волосами и в очках, заляпанных каким-то реактивом. Арсений Ковалев, начальник отдела витаминологии, худой и нервный, постоянно поправлявший галстук. Владимир Неговский, коренастый, с умными, быстрыми глазами. Катя, уже занявшая место у стола с блокнотом. Леша, стоявший в дверях, как обычно, скромно. И еще с десяток ключевых сотрудников, лаборантов, инженеров.

В воздухе висело общее ожидание. Все знали, что Лев и Сашка вернулись из Москвы, но подробностей не было.

Лев обвел взглядом собравшихся. Он видел в этих глазах надежду, трепет, усталость и веру. Веру в него. Груз ответственности придавил с новой силой, но теперь он был тверд, как гранит.

— Ну что, коллеги, — начал он без лишних предисловий, его голос легко заполнил комнату. — Докладываю. Поездка в Москву увенчалась полным успехом.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Финансирование для СНПЛ-1 утверждено. Наркомздрав и СНК поддержали наши предложения. Все, о чем мы просили, — будет. Более того, нам выделили дополнительно десять процентов на непредвиденные расходы.

Первая секунда повисла в тишине. Казалось, люди даже перестали дышать. Потом грохот сорвавшегося с места стула, который подхватил Леша, прозвучал как выстрел. И тут же комната взорвалась.

— Ура-а-а! — кто-то крикнул не своим голосом.

Рукопожатия, хлопки по плечу, счастливые возгласы. Миша, не помня себя, обнял сначала Сашку, потом смущенно отпрянул от Ермольевой, но та, усмехнувшись, сама потрепала его по плечу.

— Ну, Лев Борисович, — сказала Зинаида Виссарионовна, и в ее голосе звучало редкое одобрение, — вы как всегда на высоте. Теперь у нас есть все необходимое для новых прорывов.

— Это общая победа, Зинаида Виссарионовна, — искренне ответил Лев. — Без ваших работ, без наших общих результатов разговаривать было бы не о чем.

— Не скромничайте, — отрезала она, но было видно, что слова Льва ей приятны.

Сашка, сияя, подмигнул Льву через головы товарищей. Арсений Ковалев, бледный от волнения, залепетал:

— Лев Борисович, значит, автоклавы… Я уже составил список самого необходимого оборудования, можно, я…

— Можно, Арсений Павлович, — кивнул Лев. — Сейчас все успеем.

Он подождал, пока стихнут первые восторги, и поднял руку.

— Внимание, коллеги! Поздравляю всех с доверием, которое оказало нам государство. Но это доверие не подарок. Это аванс. Аванс, который мы должны оправдать кровью и потом. Теперь у нас есть все, чтобы работать так, как мы всегда мечтали. Так что праздник окончен. Приступаем к работе.

Он сел за стол, и все последовали его примеру. Воздух в кабинете снова переменился с праздничного на деловой, сосредоточенный.

— Александр, — Лев посмотрел на Сашку. — Первоочередная задача: закупки. Координация с заводами, оформление заказов, логистика. Все, что мы обсуждали, плюс список от Ковалева. Используй новый фонд. Нам нужно все и сразу.

— Уже в работе, шеф, — Сашка достал свой потрепанный блокнот. — Сегодня же начну обзванивать и выезжать.

— Арсений Павлович, ваша очередь. Витамины. Особенно C и B1. Промышленный синтез наш приоритет. Получите финансирование, закупите оборудование, расширьте штат. К лету я хочу видеть не граммы, а килограммы.

— Постараюсь, Лев Борисович! — Ковалев закивал с таким рвением, что казалось, голова у него отвалится.

— Миша, Катя, — Лев перевел взгляд на них. — Димедрол. Фундаментальная работа, но сроки горят. У вас теперь есть все ресурсы. Ускоряйте синтез, отрабатывайте очистку. Все что нужно берите.

Миша что-то пробормотал себе под нос, уже уходя в себя, в мир формул и реакций. Катя уверенно кивнула, делая пометки.

— Владимир Александрович, — Лев обратился к Неговскому. — Ваше «Руководство по реанимации» и «РВ-2» в топку внедрения. Готовьте программы обучения для врачей городских больниц. Начнем с Боткинской и Обуховской.

— Сделаем, Лев Борисович, — Неговский говорил всегда кратко и по делу.

Лев обвел взглядом собравшихся.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Была энергия, готовность к бою и уверенность в победе. Планерка закончилась так же быстро, как и началась. Люди разошлись по своим отделам, унося с собой не радостную эйфорию, а заряженную, целенаправленную энергию.

Лев остался в кабинете один. Он подошел к окну. Во дворе института Сашка уже что-то энергично объяснял водителю грузовика, жестикулируя руками. Начинался новый день. Новый этап.

Оставшись один в кабинете, Лев с головой окунулся в бумажный океан. За два дня его отсутствия на столе выросла внушительная стопка корреспонденции: отчеты из отделов, письма из других НИИ, накладные, проекты приказов. Он взял первую папку, открыл и попытался сосредоточиться. Но мысли упрямо возвращались к Москве, к Болдыреву, к Петруничеву, к тому оглушительному доверию, что теперь лежало на его плечах гирей, пусть и почетной.

Он успел подписать три документа, когда дверь в кабинет бесшумно открылась, и внутрь, как серый призрак, вошел майор Громов. Иван Петрович был в своей неизменной форме, лицо его казалось высеченным из вечной мерзлоты, и только в глазах, холодных и внимательных, плескалась тень недовольства.

— Лев Борисович, — произнес он без предисловий, подходя к столу. Голос был ровным, но в его интонации прозвучал стальной укор.

— Иван Петрович, — Лев отложил перо. — Проходите. Что случилось?

— Случилось то, что о вашей командировке в Москву я узнал из оперативной сводки, а не от вас лично, — Громов сел на стул, положил фуражку на колени и скрестил руки. — В свете последних событий с товарищем Баженовым, так поступать не просто неразумно. Это легкомыслие.

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не страх, а досада. Он и правда забыл, закрутившись в водовороте подготовки и переговоров.

— Виноват, Иван Петрович, — искренне сказал он. — Честно говоря, закрутился. Решение о поездке родилось спонтанно, едва не сорвалось. Я просто не успел…

— В вашем положении, Лев Борисович, — перебил его Громов, — слово «не успел» должно быть вычеркнуто из лексикона. Вы стратегический актив. Ценность. О которой нужно заботиться. И о перемещениях которой информируются соответствующие органы. Заблаговременно. Понятно?

— Понятно, — кивнул Лев. — Больше такого не повторится.

— Надеюсь, — Громов слегка откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по бумагам на столе. — Иначе мою легкую обеспокоенность сменит суровая необходимость приставить к вам персональный эскорт. А это, поверьте, лишь добавит бюрократических сложностей. И лишит вас остатков личного пространства.

Лев представил себе эту картину и содрогнулся внутренне.

— Обойдемся без эскорта, Иван Петрович. Обещаю.

— Ладно, — Громов смягчился на градус. — Докладывайте. Как прошли переговоры?

Лев вкратце изложил суть, опуская лишь самые острые моменты вроде встречи с Булгаковым.

— Финансирование получили. В полном объеме. Теперь будем оправдывать доверие.

Громов выслушал, не перебивая. В конце кивнул.

— Поздравляю. Успех, безусловно, значительный. Но, — он снова сделал ту же паузу, что и Болдырев, — будьте внимательнее. Ваш успех на всех уровнях, это не только бонус и ресурсы. Это и мишень, которую теперь носят на вашей спине. Враг не дремлет. И если раньше вы были интересной фигурой на периферии, то теперь выходите на первый план. Одна неудавшаяся попытка похищения Баженова их не остановит. Скорее, раззадорит.

— Меры безопасности усилены, — напомнил Лев. — Вы же сами распорядились?

— Этого может быть недостаточно, — отозвался Громов. — Будьте бдительны сами. Следите за окружением. Сообщайте о любых подозрительных контактах. — Он поднялся, беря фуражку. — И, Лев Борисович… Не забывайте. Государство в вас поверило. Но государство — это я, Болдырев, Петруничев и многие другие. Не заставляйте нас сожалеть о своем выборе.

С этими словами он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив в кабинете легкий, но отчетливый запах опасности и лакированной кожи.

Лев откинулся на спинку кресла. Эйфория от утреннего триумфа окончательно развеялась, уступив место трезвому, собранному состоянию. Громов был прав. Они играли в очень серьезную игру. И ставки только выросли.

Глава 7. Триумф

После того как Громов покинул кабинет Льва, тот снова взялся за бумаги. Вскоре в кабинет постучали.

— Войдите!

На пороге стоял Леша. В руках у него была папка с отчетами.

— Лева, вот сводка по применению «Крустозина» в городских больницах за последнюю неделю. Статистика улучшения, побочные эффекты…

Лев взял папку, бегло просмотрел цифры. Результаты были обнадеживающими. Снижение смертности от сепсиса в отделениях было значительным.

— Отлично, Леш. Ты молодец. Садись.

Леша неуверенно опустился на стул напротив. Лев, отложив отчет, внимательно посмотрел на друга. Тот выглядел немного потерянным, его обычная добродушная энергия куда-то ушла.

— Леш, я помню наш разговор в кафе «Норд». Про армию. Скажи честно, это все еще актуально для тебя? Не передумал?

Леша вздохнул, опустил глаза, потом посмотрел прямо на Льва.

— Лева, я не передумал. Мне здесь… скучно. — Он помялся. — Не подумай, я ценю, что ты мне доверяешь, что работа важная. Но это все бумажки, отчеты, беготня между больницами. Я не Миша, не гений-химик. Я не Катя, не ученый. Я обычный парень. Руки есть, голова на месте. Я хочу быть там, где реальное дело, где я могу принести пользу, а не в канцелярии. Хочу чувствовать, что я на передовой.

Лев слушал, и сердце у него сжималось. Он понимал Лешу. Понимал его порыв, его простую и ясную мужскую логику. Удержать его силой? Приказать? Он мог. Но это было бы предательством их дружбы. И к тому же стратегической ошибкой. Несчастный человек, прикованный к нелюбимой работе, это балласт. А Леша был не балластом. Он был верным, сильным и преданным товарищем.

— Хочешь реального дела? — тихо спросил Лев. — Хочешь почувствовать себя на передовой?

Леша насторожился, в его глазах вспыхнула искра надежды.

— Конечно, хочу!

— Тогда вот тебе твой фронт, — сказал Лев, беря лист бумаги и быстро написал распоряжение. — С сегодняшнего дня ты переводишься в отдел Владимира Александровича Неговского. В группу реаниматологии. Твои задачи: помощь в проведении экспериментов на животных, отработка методик непрямого массажа сердца и искусственного дыхания, организация и проведение полевых испытаний нового оборудования. Там нужны сильные руки, выносливость, хладнокровие и умение работать в стрессовой ситуации. Это не бумажки. Это спасение жизней в условиях, максимально приближенных к боевым. Там ты будешь на острие. Хочешь?

Леша сидел, не двигаясь, переваривая слова Льва. Его лицо постепенно прояснялось, скулы напряглись, взгляд загорелся тем самым огнем, которого ему так не хватало.

— Да, — выдохнул он твердо. — Хочу. Это… это именно то, что надо. Спасибо, Лева. Я не подведу.

— Я знаю, — Лев протянул ему листок с распоряжением. — Иди к Неговскому, представься по новому. Он ждет тебя. И, Леш… — он добавил, когда тот уже вставал. — Будь осторожен. Твоя передовая вот здесь. И ранения тут могут быть не менее серьезными.

— Понял, — кивнул Леша, и в его глазах читалась уже не тоска, а решимость. Он вышел из кабинета другим человеком, с выпрямленной спиной и уверенным шагом.

Лев проводил его взглядом и с облегчением выдохнул. Один внутренний конфликт был, если не решен, то переведен в конструктивное русло. Он снова спас друга. На этот раз от скуки и чувства ненужности. И, возможно, приобрел для Неговского первоклассного сотрудника.

Зал общества «Динамо» встретил компанию Льва гулким эхом, запахом пота, нашатыря и разогретого дерева. Просторное помещение с высокими потолками было застелено борцовскими коврами, по стенам висели плакаты с нормативами ГТО и портретами спортсменов. Воздух дрожал от сдержанного гула голосов, шлепков тела о маты и властных свистков судей.

«Команда» СНПЛ-1 влилась в этот поток, заняв места на деревянных скамьях неподалеку от края ковра. Лев с Катей устроились с Андреем на руках, Сашка с Варей и маленькой Наташкой, которая с восторгом таращила глазенки на происходящее. И, наконец, Миша с Дашей.

— Ребят, смотрите, какой зал огромный! — Даша, сотрудница из отдела Кати, с восхищением озиралась по сторонам. Она была сегодня не в халате, а в простом, но очень милом синем платье, отчего казалась еще моложе и свежее.

Миша, покрасневший до корней волос, только кивал, безуспешно пытаясь стереть с очков какое-то загадочное пятно.

— Да-да, огромный, — пробормотал он. — Интересно, какая здесь вентиляция… Воздухообмен должен быть интенсивным, при такой физической нагрузке…

— Миш, ты чего как на иголках? — подмигнул ему Сашка. — Девушку привел, на культурное мероприятие, а сам про вентиляцию думаешь! Расслабься!

— Да я… я расслаблен, — соврал Миша, поправляя галстук, который был завязан так криво, будто он делал это в полной темноте.

Лев, наблюдая за ними, с улыбкой покачал головой. Он устроился поудобнее, беря на руки разволновавшегося Андрея. Мальчик тыкал пальчиком в борцов и что-то восторженно лопотал.

— Смотри, сынок, — тихо сказал Лев ему на ухо. — Это наша школа. Умение постоять за себя и за других.

Пока шли предварительные схватки, Лев невольно анализировал технику спортсменов. Его мозг, настроенный на анализ и знание биомеханики из будущего, автоматически выхватывал слабые места.

«Корпус не довернул… пропустил бросок через бедро… А здесь нужна была не силовая борьба, а быстрая подсечка с немедленным переходом на болевой на руку… Дистанцию этот парень держит плохо, его надо джебом держать…»

Он ловил себя на этих мыслях и усмехался. Знания ММА, когда-то бывшие для молодого Ивана Горькова хобби и способом выпустить пар, теперь виделись ему как еще один пласт полезных, прикладных навыков.

Наконец, на ковер вышел Леша. В синих спортивных шортах и куртке-самбовке он выглядел сосредоточенным и по-настоящему сильным. По команде судьи он сделал поклон и сцепился с первым соперником: коренастым парнем с завода.

— Давай, Леша! — крикнул Сашка, поднимаясь со скамьи.

— Ты победишь! — добавила Варя, прижимая к себе Наташку.

Бой был напряженным. Леша действовал упорно, грамотно. Видно было, что тренировки не прошли даром. После серии захватов он провел чистый бросок, прижал соперника к ковру и, после недолгой борьбы, добился победы.

— Стоп! — прокричал судья.

Их сектор взорвался аплодисментами. Леша, тяжело дыша, встал, помог подняться сопернику и, поймав взгляд друзей, смущенно улыбнулся.

— Молодец! — крикнула ему Катя. Андрей захлопал в ладоши, хотя вряд ли понимал, что происходит.

Следующий бой, полуфинальный, был гораздо сложнее. Соперник Леши: высокий, жилистый парень с холодными глазами и быстрыми, как молния, движениями — с первых секунд взял инициативу в свои руки.

— Это Жарков, — пояснил сидевший рядом пожилой спортсмен. — Кандидат в сборную Союза. На всесоюзные готовится.

Борьба шла на грани. Леша держался из последних сил, парировал атаки, пытался контратаковать. Но разница в классе была очевидна. После серии ложных выпадов, Жарков провел молниеносный бросок с захватом ног, перекатился и чисто, почти без сопротивления, провел удушающий прием.

Леша похлопал по плечу соперника, сдаваясь. Судья остановил бой.

Когда он, промокший и усталый, подошел к своим, его встретили не унынием, а бурей поддержки.

— Леха, да ты ему нормально так кости помял! — Сашка хлопнул его по спине так, что тот едва не кашлянул. — Он же будущая звезда, а ты с ним на равных боролся!

— Действительно, очень достойно, — поддержала Катя. — Ты заставил его попотеть.

Леша, все еще отходя от удушья, смущенно улыбался.

— Сильный парень. Быстрее комара. Я и опомниться не успел...

В этот момент к ним подошел их общий тренер, Алексей Степанович, седовласый, с орлиным профилем фронтовик.

— Молодец, Алексей, — сказал он, обращаясь к Леше. — Дал бой. Жарков не твой уровень пока, это факт. Но ты ему сегодня кости помял основательно. Заставил уважать себя. Это дорогого стоит. Потенциал у тебя большой. — Затем он перевел взгляд на Льва. — А ты, Борисов, когда к нам? Я бы с тобой молодым показательный спарринг провел! Показал бы свои навыки!

Лев кивнул. В мыслях он уже продумывал, какие именно безопасные, но эффективные приемы из арсенала ММА он мог бы продемонстрировать, не вызвав лишних вопросов.

— Как время появится, Алексей Степанович, обязательно. Договорились.

Соревнования подходили к концу. Их маленькая компания, возбужденная и проголодавшаяся, начала собираться. Леша, хоть и не вышел в финал, светился от сдержанной гордости. Он был на своем месте. Он сражался. И его ценили.

По приглашению Льва, компанию побрела в сторону дома Борисовых.

Шестикомнатная квартира в Первом доме Ленсовета на Карповке к вечеру наполнилась не просто гостями, а жизнью. Здесь не было показной роскоши, но чувствовалась основательность и уют: дубовый паркет, добротная мебель из карельской березы, книжные шкафы до потолка, а на стене репродукция «Утра в сосновом лесу», подаренная родителями.

Лев и Катя хлопотали как радушные хозяева. Лев разливал по бокалам домашний морс, который ему еще Анна Борисовна заготовила, а Катя выставляла на стол тарелки с бутербродами, горами пышных блинчиков с икрой и вареньем, а также диковинку для всех: тонко нарезанный хлеб из странного аппарата-тостера, который Сашка когда-то, по эскизам Льва, собрал на заводе «в инициативном порядке».

— Ну это просто чудо! Хоть и у нас дома такой же, никак не привыкну к нему — Варя, жена Сашки, милая и круглолицая, с восторгом откусила кусочек хрустящего тоста. — Вот бы и нашим родителям такой!

— Сделаем, Варюша, обязательно сделаем! — пообещал Сашка, удобно устроившись в глубоком кресле с дочкой на коленях. Наташка уже мирно посапывала, уткнувшись лицом в его жилетку.

Атмосфера была по-настоящему домашней, почти семейной. Все разбрелись по гостиной. Миша и Даша устроились на диване в углу. Миша, кажется, уже немного расслабился и даже пытался что-то объяснить Даше, рисуя пальцем в воздухе загадочные химические формулы. Девушка слушала его с улыбкой, подперев голову рукой, и в ее глазах читалось неподдельное любопытство.

— Ничего не понимаю, — весело сказала она, — но звучит очень красиво. Как поэзия.

Миша покраснел и смущенно замолчал, но было видно, что он счастлив.

Леша, помытый и переодетый после соревнований, сидел на кресле рядом с Львом. Он все еще светился от внутреннего удовлетворения.

— Спасибо еще раз, Лева, что устроил к Неговскому, — тихо сказал он. — Я там сегодня уже побывал. Владимир Александрович показал свои новые наработки по реаниматологии... Это же будущее, Лева!

— Вижу, ты на своем месте, — улыбнулся Лев. — Это главное.

В центре комнаты Сашка, развалившись, вел неторопливую беседу.

— Вот скажи мне, Лева, как директор и стратег, — размышлял он вслух, — когда у нас уже свой собственный НИИ будет? Не лаборатория, а целый городок науки? С корпусами, общежитиями для сотрудников, своим детским садом...

— Мечтать не вредно, — усмехнулся Лев, но в глазах у него мелькнула та же искорка. — Сначала надо доказать, что мы можем управляться с тем, что имеем. Но... цель ясна.

— А я представляю, — подхватила Катя, устраиваясь на подлокотнике кресла Льва, — у нас будет своя больница, где мы будем отрабатывать все наши методики. И библиотека. Огромная.

— И свой стадион! — добавил Леша.

— И столовую с поваром из «Арагви»! — фантазировал Сашка.

Все засмеялись. Шутки шутками, но в этих мечтах была серьезная, почти осязаемая вера в общее будущее.

— Знаете, о чем я думаю? — сказала Даша, и все посмотрели на нее. — Я сегодня весь вечер смотрю на вас и думаю: какая у вас удивительная команда. Вы не просто коллеги. Вы как одна большая семья.

В комнате на секунду воцарилась тишина, и каждый, наверное, ощутил ту же мысль.

— А что, так и есть, — просто сказал Сашка, обнимая спящую дочь. — Так и есть.

Разговор тёк неспешно, переходя от работы к планам на выходные, от обсуждения прошедших боев к воспоминаниям о Москве. Лев откинулся на спинку кресла, смотрел на этих людей, своих людей, и чувствовал глубочайшую, выстраданную благодарность. Этот крепкий, надежный тыл был его главным достижением. Более важным, чем любое авторское свидетельство или орден.

Неделя пролетела в вихре деятельности, которая теперь была подкреплена мощным финансовым тылом. СНПЛ-1 напоминал разворошенный улей, где каждый трудился не покладая рук.

Лев стоял у себя в кабинете перед небольшой аудиторией: Арсений Ковалев и Михаил Баженов докладывали о первых результатах и проблемах.

Ковалев, его худое лицо осунулось еще больше от бессонных ночей, но глаза горели.

— Лев Борисович, по тиамину успех! Получили устойчивые образцы витамина B1. Чистота высокая. Начинаем доклинические испытания на животных. Но с аскорбиновой кислотой... — он развел руками, — полный провал. Мы конечно можем полностью повторить синтез Уолтера Хоуорса, но более чистый продукт... Промышленный синтез уперся в нестабильность на этапе восстановления. Получаем не кристаллы, а какую-то коричневую кашу. Теряем до 60% продукта. Нужны недели, а может, и месяцы на перебор условий.

Затем слово взяли Катя и Миша. Катя говорила четко и по делу, Миша бормотал себе под нос, глядя в собственные записи.

— Синтез дифенгидрамина идет, но мы уперлись в проблему очистки, — доложила Катя. — Получаемое соединение содержит примеси, дающие сильный токсический эффект на лабораторных мышей. Стандартные методы перекристаллизации не помогают. Нужно искать другой подход.

— Да, да, — подхватил Миша, не глядя ни на кого. — Побочный продукт реакции... полимеризуется при нагревании... забивает все выходы... нужен другой растворитель, может, спирто-водная смесь с определенным рН...

Лев слушал, скрестив руки на груди. Он видел не неудачу, а нормальный рабочий процесс. Наука это не только озарения, но и 99% упорного труда, проб и ошибок. Но время было слишком ценно, чтобы тратить его на все ошибки подряд.

Он подошел к доске, взял мел.

— Коллеги, спасибо за четкий доклад. Проблемы ясны. Давайте порассуждаем. Арсений Павлович, — он посмотрел на Ковалева, — вы абсолютно правы, мы можем повторить синтез Хоуорса. Но давайте подойдем к проблеме с другой стороны. Вы говорите, проблема на этапе восстановления. Что если мы изменим не катализатор, а... сам восстановитель? Вместо сернистого газа попробуем гипофосфит натрия в слабокислой среде? Или даже электролиз? Это должно дать более мягкое и контролируемое восстановление, без побочных процессов, которые дают вашу «кашу».

Ковалев замер, его глаза расширились. Он мысленно проигрывал реакцию.

— Гипофосфит... Да, это... это может сработать! Он селективен к нитрозной группе! Электролиз... это сложнее, но чище... Лев Борисович, вы гений! Это же надо было додуматься!

«Не додуматься, а просто знать», — с легкой грустью подумал Лев, вспоминая, что промышленный синтез витамина С в итоге пошел по пути, близкому к модифицированному методу Рейхштейна, где как раз использовалось каталитическое гидрирование. Но подтолкнуть их к этому через гипофосфит или электролиз — логичный и безопасный первый шаг.

Он повернулся к Мише и Кате.

— А вам, Михаил, насчет растворителя ваша идея верная. Но проблема, скорее всего, не в полимере, а в том, что у вас образуется смесь изомеров или рацемат. Они имеют очень близкую растворимость. Попробуйте не просто спирто-водную смесь, а дробную кристаллизацию с резким перепадом температур. Охлаждайте не постепенно, а сразу выносите на ледяную баню. И посмотрите литературу по разделению оптических изомеров с помощью виннокислых солей. Возможно, ключ там.

Миша уставился на Льва, его мозг уже прошивал предложенные условия.

— Дробная кристаллизация... Резкое охлаждение... Виннокислые соли для разделения энантиомеров... Да! Да, это имеет смысл! Мы же не проверяли оптическую активность! Катя, пойдем, надо все пересчитать и поставить новые опыты! — Он уже тянул за рукаву слегка ошарашенную Катю к выходу.

Через пятнадцать минут кабинет опустел. Лев снова остался один. Он подошел к окну. Во дворе грузовик разгружал новые автоклавы, за которыми Сашка лично ездил на завод. Рабочие, пыхтя, устанавливали тяжеленное оборудование. Было шумно, грязно и суетно. Но это был судьбоносный, созидательный хаос.

Он положил руку на холодное стекло. Финансирование было получено. Триумф отгремел. Теперь начинались будни: трудные, напряженные, полные препятствий. Но он был готов. У него была команда. У него был дом. У него была цель.

Самое сложное было не начинать. Самое сложное продолжать, день за днем, не сбавляя темпа. И он знал, что не сбавит. Потому что время было их главным противником. И оно неумолимо утекало.

Глава 8. Фундамент будущего

Апрельский вечер медленно опускался на Ленинград, окрашивая небо в сиреневые тона. В квартире Борисовых на Карповке пахло свежей выпечкой и домашним уютом. Андрюша, устроившись на коленях у деда, Бориса Борисовича, с серьезным видом пытался засунуть ему в рот деревянную ложку.

— Нет уж, внучек, это твой секретный инструмент, — с непривычной мягкостью сказал отец, аккуратно отводя руку внука. — У меня свой есть.

Анна Борисовна, наблюдая за этой сценой с дивана, где она сидела рядом с Катей, улыбалась. Ее лицо, обычно хранившее следы вечной усталости от больничных будней, сейчас светилось безмятежным спокойствием.

— Смотри-ка, Боря, он у тебя уже инспекцию проводит, — пошутила она.

— Зря смеешься, — отозвался Борис, но в его глазах тоже плескалось неподдельное умиление. — Мужчина растет. Надо ему саблю деревянную к лету сделать. Для стратегических маневров в песочнице.

Лев, разливая по бокалам крепкий, душистый чай, чувствовал, как накопленное за неделю напряжение понемногу отступает. Эти редкие, тихие вечера с родителями становились для него островком нормальности в бушующем море дел, тревог и ответственности.

— Как дела на фронте медицинской науки? — спросила Анна, принимая из рук сына бокал.

— По всем направлениям наступление, — устало улыбнулся Лев. — Иногда кажется, что мы бежим впереди паровоза, а он вот-вот догонит и переедет.

— С финансированием-то проще стало? — вступил в разговор Борис Борисович, усаживая Андрюшу на ковер рядом с пирамидкой.

— И да, и нет, — честно ответил Лев. — Деньги есть. Но их сразу же разобрали на проекты, как голодные крокодилы... ну или саранча, — поправился он, заметив недоуменный взгляд отца. — Теперь каждый отдел требует больше, лучше, дороже. Спектрографы, автоклавы, дополнительные руки...

Борис Борисович кивнул, его лицо приняло привычное, сосредоточенно-строгое выражение.

— Так и есть, Лёва. Большие деньги это не свобода, это большая ответственность и, главное, большое внимание. К тебе теперь относятся как к директору крупного, стратегически важного предприятия. За тобой выстроится очередь: одни с протянутой рукой, другие с каленым железом. Проверяющие из Наркомздрава, ревизоры из Наркомфина... Документы должны быть идеальными, а сроки железными. Любая оплошность, любая бумажка, подписанная не глядя, будет стоить тебе репутации. А в наше время репутация это не просто слово.

Он помолчал, давая словам усвоиться.

— И еще. Не распыляйся. Выбери два-три главных, самых важных направления и бей в одну точку. Остальное по остаточному принципу. Критически важное в приоритет. Перспективное, но не срочное — в резерв. Нельзя тянуть на себе все повозки сразу. А то сломаешься.

— Я стараюсь, отец, — вздохнул Лев. — Но трудно. Каждая задача кажется критической.

— Учись. Руководитель это не Дед Мороз, чтобы всем раздавать подарки. Ты командующий. И от твоих решений, кому дать резервы, а кому отказать, зависят жизни. Говоря о жизни... — Борис Борисович понизил голос, хотя кроме своих в комнате никого не было. — В верхах чистка продолжается. Ты наверно слышал...

Лев насторожился. Катя и Анна тоже перестали перешептываться.

— Пятнадцатого марта расстреляли Ягоду, — почти без интонации произнес Борис. — Того самого. Теперь очередь за его преемником. Наши копают под Ежова.

В комнате повисла тяжелая пауза. Даже Андрей, почувствовав напряжение, перестал стучать в ладоши и уставился на взрослых.

— Николай Иванович? — негромко переспросила Катя. Ее лицо побледнело. Она помнила времена, когда имя этого человека вселяло ужас в миллионы.

— Он самый, — кивнул отец. — Нарком, который боролся с «врагами народа», возможно сам окажется врагом. Впрочем, это не наше с тобой дело, Лёва, — он строго посмотрел на сына. — Твое дело это твоя лаборатория. Твои шприцы, твои лекарства. Будь как капитан на мостике корабля в шторм. Не смотри на волны, смотри на компас и веди свой корабль. Чем лучше ты это делаешь, тем прочнее твоя позиция. Твои успехи они как броня. Но помни: броня не делает тебя неуязвимым. Она просто дает шанс.

Разговор постепенно перешел на более спокойные темы: здоровье Анны Борисовны, новые успехи Андрюши, который начал пытаться ползать, городские новости. Борис рассказал о торжественной встрече в Москве полярников с Папанинской экспедиции. Это была светлая, объединяющая новость, которой гордилась вся страна.

Проводив родителей, Лев и Катя еще некоторое время молча убирали со стола.

— Что ж творится... Тебе не страшно, Лёв? — тихо спросила Катя, ставя тарелки в мойку.

Лев обнял ее за плечи.

— Не совсем так. Скорее я чую еще большую ответственность. Отец прав. Я должен быть не ученым в башне из слоновой кости, а командующим. А командующие не имеют права бояться. Они должны принимать решения.

Позже, когда Катя уснула, прикорнув на диване с книгой, а Андрей сладко посапывал в своей кроватке, Лев заперся в кабинете. Он достал из потайного ящика стола толстую, в кожаном переплете тетрадь. На обложке было выведено «План "Скорая"».

Он перечитал свои старые, наспех набросанные тезисы, которые казались ему тогда абстрактными кошмарами из другого времени: *«1. Массовая гибель медиков на поле боя. Санитаров, врачей целят в первую очередь. Нужно: а) Знак Красного Креста — не защита, а мишень. Искать альтернативы? б) Ускоренная подготовка санитаров-добровольцев. в) Защита для хирургов полевых госпиталей?»* «2. Эвакуация раненых. Санитарный транспорт, недостаток анестетиков в пути. Шок при транспортировке.» «3. Эпидемии. Вши, тиф, дизентерия. Разработать мощные инсектициды, упрощенные методы обеззараживания воды.» *«4. Психологические травмы. "Контузия". Не лечили вообще. Нужна хоть какая-то система.»*

Некоторые пункты уже обретали плоть. По пенициллину и сульфаниламидам работала Ермольева, по переливанию — своя группа. Но другие висели мертвым грузом. Он взял карандаш и вывел новый, четкий тезис: «5. АНАЛЬГЕТИКИ. Острая нехватка морфия. Синтетический заменитель — Промедол? И неплохо бы хотя бы ибупрофен до кучи начать делать.»

Взгляд снова уперся в пункт один. «Гибель медиков». Эти слова жгли бумагу. Он не мог просто констатировать факт. Он должен был действовать. Но как? Одиночка, даже гениальный, ничего не изменит. Нужна система. Нужны люди. Особые люди. Ученые, организаторы, практики.

Он закрыл тетрадь. Решение созрело. Завтра же он начнет закладывать следующий камень в фундамент своего плана спасения.

Кабинет профессора Жданова в стенах Ленинградского Медицинского института всегда был для Льва местом силы. Здесь пахло старыми книгами, качественным табаком и интеллектуальной смелостью. Дмитрий Аркадьевич, несмотря на свою молодость для профессорского звания, был одним из немногих, с кем Лев мог говорить почти на равных.

— Ну, рассказывай, коллега, — Жданов откинулся в кресле, выпуская струйку дыма из дорогой, на тот момент, папиросы «Казбек». — Как Москва, какие впечатления. Метро опробовал, говоришь? Подземные дворцы для трудового народа... Зрелище, должно быть великолепное.

Лев, удобно устроившись в кожаном кресле напротив, с удовольствием делился впечатлениями. Рассказал и про роскошь «Арагви», и про аскетичное величие деревянного Мавзолея, облицованного лабрадоритом. Да про встречу с Булгаковым не забыл упомянуть.

— Да, — кивнул Жданов, когда Лев закончил. — Страна страна растет, чего уж тут. И сам я давненько Москву не навещал, все в заботах... Ермольеву встречал, поздравлял с финансированием. Молодец ты. Вырвал у государства солидный кусок. Теперь главное не подавиться им. — улыбнулся он

— Об этом и речь, Дмитрий Аркадьевич, — Лев перешел к сути визита. — Деньги есть, но время сжимается. Нужны не просто сотрудники, а таланты. Люди с горящими глазами и холодным умом.

— Есть кто-то конкретный на примере? — Жданов притушил папиросу.

— Химик-органик. Молодой и перспективный. Я присмотрел одного в Москве, Николай Простаков. Работает в институте органической химии, публикации сильные, но, по слухам, ступил на пятки какому-то маститому академику. Карьерный потолок. Мой прагматик Сашка пытался его «купить», предлагал хорошую зарплату, квартиру служебную. Но не вышло. Говорит, «не в деньгах счастье». Видно, не с той стороны я к нему пытался зайти.

— Так а что ты, собственно, от него хочешь? — с интересом спросил Жданов.

— Я хочу создать в структуре СНПЛ-1 отдел синтетических анальгетиков. Для войны. Морфия не хватит на всех раненых. Нужен свой, советский, сильный и не вызывающий привыкания анальгетик. Я хочу предложить Простакову возглавить это направление. Дать ему не просто работу, а лабораторию, ресурсы, команду и стратегическую задачу государственной важности. Но моего имени и авторитета для такого шага, видимо, маловато. Хотя возможно он и просто оскорбился предложением.

Жданов долго молчал, глядя в окно, за которым медленно плыли апрельские облака. Его лицо было непроницаемым. Затем он резко повернулся, взял со стола тяжелую черную телефонную трубку.

— Агата, соедините меня с Москвой, Институт органической химии имени Зелинского. С директором. Да, я жду.

Лев замер. Он не ожидал такой скорости.

Раздался щелчок. Жданов изменил голос. Он стал не просто официальным, а властным, стальным.

— Николай Иванович Шуйкин? Жданов Дмитрий Аркадьевич беспокоит. Здравствуйте. Да, спасибо, все в порядке. Слушайте, мне нужен ваш сотрудник, Простаков Николай Сергеевич. Нет, не консультация. В Ленинграде Лев Борисов, вы, наверняка, слышали его имя, разворачивает новое направление — синтез анальгетиков для нужд обороны. Простаков нужен ему лично. Для руководства отделом. Так что готовьте документы для перевода. Командировку и все формальности оформлю я со своей стороны. Да, я понимаю. Да, но приоритеты меняются. Спасибо за понимание.

Он положил трубку, не дав директору возможности для возражений. Пальцы вновь набрали номер.

— Соедините с лабораторией, с товарищем Простаковым. Да.

Пауза затянулась. Лев видел, как Жданов смотрит в пространство, собирая в кулак всю свою волю и авторитет.

— Простаков Николай Сергеевич? С вами говорит профессор Жданов. Из ЛМИ. Да, тот самый. Слушайте меня внимательно. В Ленинграде Лев Борисов создает новое направление, синтез анальгетиков для фронта, которого еще нет, но который неизбежен. Он просит вас лично. Это не предложение о работе. Это предложение возглавить отдел. Бросьте все, что можете бросить. Приезжайте завтра же. Командировку и все необходимое оформлю я. Вам нужно будет только быть здесь. Вопросы есть?.. Нет? Отлично. Ждем вас.

Он повесил трубку. В кабинете воцарилась тишина.

— Но... вы же с ним лично не знакомы? — осторожно спросил Лев.

— А зачем? — Жданов снова достал портсигар. — Таланты не привлекают, Лев. Их мобилизуют. Особенно в такое время. И для такой цели. Я ему не сладкие пряники сулил. Я ему бросил вызов. И дал шанс. Настоящий талант всегда выберет вызов и шанс вместо теплого, но тесного угла. Он будет здесь завтра-послезавтра. Готовьте ему лабораторию и готовьтесь встречать.

Лев вышел из кабинета Жданова с чувством, что только что увидел мастер-класс по управлению реальностью. Он не просил, не уговаривал. Он констатировал факт и ставил задачу. И мир подстраивался под его волю. Этому, понимал Лев, ему еще предстояло учиться.

На следующий день в кабинете Льва собралось ядро команды: Сашка, Катя, Миша и Арсений Ковалев. В воздухе висело ожидание. Все знали о визите «московского гостя».

Когда дверь открылась и в кабинет вошел Николай Простаков, первое впечатление было обманчивым. Молодой человек, лет двадцати, в скромном, чуть поношенном костюме, с робкой, почти застенчивой улыбкой. Но за стеклами очков глаза горели цепким, живым интеллектом.

— Коллеги, знакомьтесь, Николай Сергеевич Простаков, — представил его Лев. — С сегодняшнего дня он возглавляет в нашей структуре новое направление — отдел синтетических анальгетиков.

Сашка, прагматик до кончиков пальцев, оценивающе осмотрел нового сотрудника. Катя с любопытством изучала его лицо. Миша, погруженный в свои мысли, кивнул вежливо, но без интереса. Ковалев скептически хмыкнул — еще один претендент на новые ресурсы.

— Николай Сергеевич, — Лев подошел к доске. — Задача вашего отдела сформулирована на государственном уровне. Критически важная. Нам нужен свой, советский, мощный анальгетик. Морфий дорогой, вызывает зависимость, и его не хватит. Вы должны создать синтетический препарат, не уступающий ему по силе, но лишенный этих недостатков.

Простаков слушал, затаив дыхание. Его скромность куда-то испарилась, осталась лишь сосредоточенная серьезность.

— Это возможно, — тихо сказал он. — Есть работы в Германии, в США... Но путь долгий. Годы проб и ошибок.

— У нас нет столько времени, — жестко парировал Лев. — У нас есть месяцы. Максимум год. Поэтому мы не будем искать вслепую.

Он взял мел и провел на доске несколько лаконичных формул, общие контуры молекул.

— Мы будем двигаться не от простого к сложному, а от перспективного — к реализуемому. Сконцентрируемся на двух классах соединений. — Он обвел одну группу формул. Во-первых, производные пиперидина. Это наша главная цель, наш «морфий для бедных». И во-вторых... он нарисовал другую структурную формулу, — производные пропионовой кислоты. Задача попроще, но не менее важная. Нестероидный противовоспалительный препарат. Для жара, для менее интенсивной боли, для массового применения. Представьте такой препарат, мы назовем его ибупрофен... в общем идея ясна? Ваша цель — здесь. — Он ткнул мелом в центр нарисованных структур. — Все ресурсы, которые вам потребуются для синтеза и испытаний, вы получите в приоритетном порядке.

В кабинете повисла тишина. Миша первым нарушил ее, подойдя ближе к доске и уставившись на формулы.

— Интересно... — пробормотал он. — Очень изящное направление. Пиперидин... да, логично. А пропионовая кислота... это же гениально просто! Почему до этого никто не додумался?

Простаков смотрел на Льва с благоговейным ужасом и восторгом. Ему только что не просто поставили задачу. Ему показали карту сокровищ, где крестом был отмечен клад.

— Лев Борисович... это... вы на годы опередили современные исследования! Откуда вы..?

— Гипотезы, Николай Сергеевич, — уклончиво улыбнулся Лев. — Логические построения на основе анализа мировой литературы. Ваша задача проверить их и воплотить в жизнь. Жду от вас список необходимого оборудования и количества дополнительных рук. С Александром Морозовым выберете лучшее помещение из пустых и он начнет закупку, по поводу вашей квартиры я сегодня же похлопочу. Договорились?

— Договорились, — Простаков выпрямился, и в его позе появилась уверенность. Сомнений не осталось. Он был на своем месте.

После того как все разошлись, настал черед следующей, менее приятной части дня. Лев назвал ее «аудиенциями». Первым вошел Миша.

— Лев, мне нужен новейший спектрограф, — заявил он без предисловий, его глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем. — Без него мы в димедроле вслепую работаем! Не видим примесей, не контролируем чистоту! Ты сам говорил, что токсичность из-за примесей! А без спектрографа я как с завязанными глазами за рулем!

— Сколько? — спросил Лев, заранее зная, что ответ его не обрадует.

Миша назвал сумму. Она была немаленькая.

— Хорошо, — Лев не стал отказывать сразу. — Подготовь технико-экономическое обоснование. Подробное. Распиши, как именно спектрограф ускорит работы по димедролу, на сколько именно сократит сроки выхода на клинические испытания, какую экономию даст в долгосрочной перспективе за счет сокращения брака. Докажи, что это не просто «хочу блестящую игрушку», а стратегическая необходимость.

Миша нахмурился.

— Но это же очевидно! Лев!

— Мне, конечно да. А людям, которые будут проверять, куда ушли деньги, нет. Сделаешь убедительное ТЭО и получишь свой спектрограф.

Следующим был Неговский. Он, как всегда, говорил страстно и убежденно, жестикулируя.

— Лев Борисович! Мои эксперименты с непрямым массажем сердца и искусственной вентиляцией упираются в отсутствие современной аппаратуры! Мне нужен полноценный виварий с операционной, электроэнцефалограф для отслеживания функций мозга в терминальных состояниях, специальные насосы для моделирования кровообращения! Без этого все наши «руководства по реанимации» это просто теория!

Лев вздохнул.

— Владимир Александрович, ваш проект один из приоритетов. Но бюджет не резиновый. Начните с малого. Докажите эффективность вашей методики на имеющемся оборудовании. Подготовьте новый отчет с результатами на животных. Получите первые, пусть скромные, но реальные результаты. С ними мы пойдем за финансированием на расширение. Согласны?

Неговский хотел было возражать, но, увидев непоколебимый взгляд Льва, сдался.

— Хорошо. Докажем.

Последним вошел Арсений Ковалев, выглядевший как загнанная лошадь.

— Лев Борисович, у меня отдел на грани срыва! По витамину С полный тупик, а по тиамину нужно ставить доклинические испытания! Мне физически не хватает рук! Прошу, одобрите мне хотя бы еще двух лаборантов! Самых простых!

Это была самая простая просьба. И самая дешевая.

— Одобряю, — Лев сделал пометку в блокноте. — Оформите заявку через Сашку. Двух лаборантов вы получите на следующей неделе.

Лицо Ковалева просияло.

— Спасибо! Огромное спасибо, Лев Борисович!

Когда кабинет опустел, Лев откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя как дирижер, пытающийся управлять оркестром, где каждый музыкант хочет играть громче всех и на самом дорогом инструменте. «Если дать всем все сразу – через полгода будем нищими, — подумал он. — Нужно учиться говорить «нет» или «не сейчас». Лидер не Дед Мороз, раздающий подарки, как сказал отец. Лидер это тот, кто решает, кому сегодня достанется последняя пайка хлеба, чтобы завтра весь взвод мог идти в атаку».

Он подошел к окну. Во дворе кипела жизнь. Грузовики подвозили оборудование, рабочие что-то монтировали. Его маленькая империя росла. И он должен был управлять ее ростом, чтобы к моменту испытаний она оказалась не карточным домиком, а крепостью.

Следующий шаг был, пожалуй, самым трудным. Он касался не технологий и не химии, а людей и их судеб. Лев пригласил к себе в кабинет полковника медицинской службы Геннадия Николаевича Соколова, своего старого знакомого по ВМА, человека трезвого ума и большого практического опыта.

Соколов, приземистый, крепкий, с умными, немного уставшими глазами, вошел в кабинет и, поздоровавшись, уселся с видом человека, готового к серьезному разговору.

— Геннадий Николаевич, спасибо, что нашли время, — начал Лев. — Речь пойдет о вещах, о которых не любят говорить в открытую.

— Говори, Лев Борисович, — Соколов достал портсигар. — У нас с тобой, кажется, один уровень секретности. Куришь?

— Нет, спасибо.

— Зря. На войне табак дороже хлеба, — Соколов прикурил. — Нервы успокаивает. Итак, о чем?

— О гибели медиков на поле боя, — прямо сказал Лев.

Соколов замер с папиросой на полпути ко рту. Его лицо стало каменным.

— Это мрачные фантазии, товарищ Борисов. У нас есть Женевская конвенция. Знак Красного Креста...

— ...является отличным прицелом для снайпера, — жестко закончил Лев. — Геннадий Николаевич, давайте отбросим условности. Вы же сами все знаете! Санитары с красными крестами на повозках, медсанбаты, развернутые в километре от передовой... Их не щадили. Не будут щадить и в будущей, большой войне. Потери среди среднего и младшего медперсонала в первые месяцы могут достичь восьмидесяти процентов! Мы можем остаться без тех, кто должен спасать жизни.

Соколов тяжело вздохнул, отложил папиросу.

— Знаю. Конечно, знаю. Но что ты предлагаешь? Отменить конвенцию? Это не в нашей власти.

— Предлагаю думать не о правилах, а о реальности, — Лев встал и начал ходить по кабинету. — Представьте: массовый поток раненых. Хаос. А у нас вместо обученных санитаров убитые мальчишки и девчонки. Решение должно быть комплексным. Давайте начнем с малого. С пилотного проекта. Первое: маскировка. Давайте разработаем и протестируем маскировочные сети и халаты для палаток полевых госпиталей. Не белые с красным крестом, а защитного цвета, с разрывом рисунка. Чтобы с воздуха и с земли не так просто было идентифицировать.

Соколов задумался, кивнул.

— Это можно проработать. Палатки... да, логично.

— Второе: тактика. Надо учить санитаров не геройски бежать с носилками под огнем, а правильно перемещаться. Короткие перебежки, использование складок местности, укрытий. Не «за раненым!», а «к укрытию!», «от воронки к воронке!». Превратить их из мишеней в солдат, чья задача эвакуировать, а не погибнуть с честью.

— Устав... — начал Соколов, но Лев его перебил.

— К черту устав, когда речь идет о выживании! Мы можем разработать краткий, интенсивный курс. Не для всех, а для инструкторов. Пусть это будет наша совместная инициатива: СНПЛ-1 и ВМА. Мы даем методичку, вы полигон и инструкторов.

— И третье, — Лев остановился напротив Соколова. — Кадры. Нам нужно готовить их заранее. И массово. Предложить комсомолу создать сеть кружков «Юный санитар». Не для галочки, а по-настоящему. Ускоренная, интенсивная программа. Основы остановки кровотечения, наложения шин, транспортировки. Чтобы, когда придет время, у нас был мобилизационный резерв из тысяч молодых людей, которые уже знают азы.

Соколов молчал долго. Он снова закурил, его взгляд был устремлен в прошлое...

— Ты предлагаешь революцию, Борисов, — наконец сказал он. — Революцию в военной медицине. От спасения отдельных жизней, к системе спасения.

— Я предлагаю готовиться к войне, которую мы не можем предотвратить, но последствия которой можем смягчить, — поправил его Лев.

— Ладно, — Соколов решительно потушил окурок. — По рукам. Начнем с курса для инструкторов и маскировочных сетей. Разрабатывай свою методичку. Я найду людей в академии, которые возьмутся за это дело без лишних вопросов. И поговорю в комсомоле насчет кружков. Под каким-нибудь благовидным предлогом. Например, «Подготовка к труду и обороне», санитарный раздел. Это будет наш, так сказать, эксперимент.

Когда Соколов ушел, Лев почувствовал невероятную усталость и одновременно огромное облегчение. Еще один пункт его тайного плана перестал быть призраком и начал обретать плоть. Пусть это были лишь первые, робкие шаги. Но это было начало.

Поздний вечер. Лев снова сидел в своем кабинете. За окном был черный, беззвездный ленинградский вечер. В здании царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

Он снова открыл «План "Скорая"».

Рядом с пунктом «5. АНАЛЬГЕТИКИ» он с удовлетворением поставил жирную галочку. «Отдел создан. Руководитель — Простаков. Работа начата.»

Взгляд перешел на пункт «1. ГИБЕЛЬ МЕДИКОВ». Он взял карандаш и, не ставя галочки, провел от него несколько стрелок, превратив его в узел новой сети. Рядом он написал: «Начало работ с ВМА (Соколов). 1. Маскировка госпиталей. 2. Тактика перемещения санитаров. 3. Ускоренная подготовка инструкторов. 4. Инициатива с комсомолом («Юный санитар»).»

Он откинулся на спинку кресла. План больше не был просто списком угроз. Он становился картой действий. Но с каждым решенным вопросом возникали новые. Его мозг, настроенный на поиск уязвимостей, уже выявлял следующую проблему. Он взял карандаш и в самом низу страницы вывел новый, рождающийся прямо сейчас пункт: «6. МАССОВЫЕ РАНЕНИЯ. Проблема сортировки (триажа) в условиях потока. Нужны упрощенные, «дуракоустойчивые» протоколы для младшего медперсонала. Цветовая маркировка? Приоритеты эвакуации?»

Он отложил тетрадь и потушил настольную лампу. В темноте он чувствовал, как его роль снова меняется. Он уже не только ученый, не только организатор. Он стратег, который пытается перевести абстрактные, чудовищные угрозы будущего, в конкретные и осязаемые проекты, приказы и методички. Он строил систему спасения под названием «Скорая» кирпичик за кирпичиком, зная, что времени на возведение всей крепости у него катастрофически мало.

Он вышел из кабинета и медленно пошел по темному коридору. Свет из-под двери отдела организации говорил о том, что Сашка все еще сводит дебет с кредитом, пытаясь втиснуть аппетиты ученых в прокрустово ложе бюджета. Из-за двери химической лаборатории доносился слабый запах и гул вытяжного шкафа — Миша или Простаков, возможно, уже начали свои ночные вахты.

Лев вышел на улицу. Холодный апрельский воздух обжег легкие. Он посмотрел на темный силуэт своей лаборатории. Плацдарм, завоеванный с таким трудом, был построен. Теперь на нем нужно было возводить крепость. Крепость из идей, людей, технологий и протоколов.

«И время, — подумал он, закутываясь в пальто, — это тот самый бетон, который стремительно застывает».

Глава 9. Испытание на прочность

Апрельский свет, яркий и еще не жаркий, заливал конференц-зал Специальной научно-производственной лаборатории №1. Воздух был густ от запаха свежей краски, дерева нового стола и возбужденных голосов. Утренняя планерка была в самом разгаре.

Зинаида Виссарионовна Ермольева, сидя с идеально прямой спиной, отчеканивала отчет, изредка поглядывая на лежавшие перед ней пробирки.

— Образцы сульфидина, полученные по методу Постовского, показали стабильную активность in vitro против стрептококка и пневмококка. Выход пока мизерный, чистота оставляет желать лучшего, но фундамент заложен. Мы на правильном пути.

В зале прошел одобрительный гул. Лев, сидевший во главе стола, кивнул, но его лицо оставалось серьезным.

— Это отличная новость, Зинаида Виссарионовна. Передайте Исааку Яковлевичу нашу благодарность. Но помните: от колбы до полевой аптечки дистанция огромного размера. Нам предстоит решить вопросы масштабирования, очистки и, главное, испытаний. Расслабляться рано.

Ермольева ответила коротким, уверенным кивком. Она и не думала расслабляться.

Следующим слово взял Сашка. Он встал, разминая затекшую спину, и с хитрым прищуром посмотрел на собравшихся.

— Ну, а у меня, как всегда, проза жизни. Партия экспресс-полосок для диагностики тифа и дизентерии упакована, погружена и на следующей неделе отбывает в солнечную Турцию и пыльный Иран. — Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Так-то. Наши полоски будут определять дизентерию у турецких пашей, пока те будут думать, как бы нам пакостить. Это я называю стратегическая медицина! Прямо с конвейера в большую политику!

В зале взорвался смех. Даже суровая Ермольева позволила себе улыбнуться. Лев покачал головой, но в глазах у него играли смешинки.

— Ладно тебе, Саш, разошёлся. Следи, чтобы технологии не утекли вместе с полосками.

— За этим, брат, глаз да глаз, — отозвался Сашка, садясь на место. — Наши ребята инструкцию по применению будут читать так, чтобы самое главное между строк осталось.

Далее посыпались краткие, деловые отчеты. Ковалев доложил о стабильном прогрессе по витамину B1 и маленьких успехах по аскорбиновой кислоте. Миша, бормоча себе под нос, сообщил о «перспективных, но требующих доработки» результатах по очистке дифенгидрамина. Общая картина была ясна: лаборатория напоминала гигантский муравейник, где каждый трудился не покладая рук, но до финиша большинства проектов было еще далеко.

Планерка подходила к концу, когда Лев поднял глаза на Простакова, который скромно сидел в углу.

— Николай Сергеевич, как ваши успехи?

Простаков вздрогнул, словно разбуженный, и заулыбался.

— Я… мы… смонтировали установку. Проводим первые пробные синтезы. Пока сыро, очень сыро. Но вектор задан. Спасибо за ваши… гипотезы, Лев Борисович. Они невероятно экономят время.

— Не за что, — Лев улыбнулся. — Гипотезы на то и существуют, чтобы их проверять. Саша, как там с обустройством Николая Сергеевича?

— Квартира готова, лаборатория укомплектована по минимальному списку, — доложил Сашка. — Можете заехать, проверить.

— Так и сделаем, — кивнул Лев. — Сейчас и отправимся.

Комната в старом, но добротном доме на Петроградской стороне была небольшой, с высокими потолками и видом на тихий, зеленеющий двор. Пахло свежей побелкой и воском. Простаков, стоя посреди своей первой в жизни отдельной квартиры, казался, не верил своему счастью.

— Я думал, мне месяц реактивы выбивать придется, а тут… все есть, — он растерянно повертел в руках ключ. — И квартира… Спасибо, Лев Борисович. И вам, Александр Михайлович.

— Пустяки, — отмахнулся Сашка. — Главное, чтобы голова хорошо работала. А для этого спать надо в нормальных условиях, а не в общежитии на двух табуретках.

Лев, осматриваясь, был доволен. Скромно, но чисто и уютно. Твердый тыл для гениального ума. Они спустились вниз, в СНПЛ-1, где Простакову выделили небольшое, но светлое помещение.

— Вот, смотрите, — Простаков, оживившись, подвел их к собранной своими руками установке из колб, холодильников и трубок. — Провожу пробный синтез по тому пути, что вы наметили. Пока получается нечто мутное и пахучее, но, кажется, я уже понимаю, где можно изменить температуру и катализатор…

Лев слушал, кивая. Он видел в глазах молодого химика тот самый огонь, ради которого все затевалось. Не ради денег или славы, а ради решения невозможной задачи.

— Продолжайте в том же духе, Николай. Все необходимое будет. Ваша работа одна из наших главных ставок.

Выйдя от Простакова, Лев почувствовал прилив удовлетворения. Фундамент будущих побед понемногу закладывался. Но он еще не знал, какую цену ему придется заплатить за эти победы сегодняшним вечером.

День выдался на удивление теплым для конца апреля. Последние лучи солнца золотили фасады ленинградских домов. Лев, закончив все неотложные дела, почувствовал непреодолимую усталость от душных кабинетов, запаха реактивов и бесконечных бумаг. Машина ждала у подъезда, но ему вдруг захотелось просто пройтись, вдохнуть полной грудью, почувствовать себя не директором стратегического объекта, а просто человеком.

«Ничего, — подумал он, — Громов же сказал, что приглядывают. Пройдусь немного, дойду до Карповки, и домой».

Он застегнул пальто и зашагал по тихой, почти безлюдной улице. Воздух был свеж и прохладен. Он шел, глядя на первые листочки на деревьях, и понемногу отпускал напряжение прошедшего дня. Мысли текли лениво и бесцельно. Он вспомнил утренний отчет Сашки, улыбнулся его шутке, подумал о Кате и Андрюше…

Мысли оборвались мгновенно и бесповоротно.

Из подворотни справа вынырнула тень. Невысокий, коренастый мужчина в темном пальто. Лев, обостренными рефлексами Ивана, еще не успев осознать угрозу, инстинктивно отпрянул влево. Взгляд зафиксировал движение руки, не нож, не пистолет, а нечто вроде черного мешка. Похищение.

Время замедлилось. Лев не думал, его тело действовало само. Он не стал блокировать руку с мешком, а вместо этого он сделал резкий шаг навстречу нападавшему, входя в его личную зону, и нанес короткий, хлесткий удар ребром ладони в основание шеи. Удар, который он когда-то отрабатывал на тренировках по ММА до автоматизма. Удар, который в спорте был запрещен.

Раздался короткий, влажный хруст, похожий на звук ломающейся сырой ветки.

Нападавший издал странный, клокочущий звук, его глаза расширились от шока и непонимания, и он безвольно осел на землю.

В этот момент из-за угла выскочил второй. Лев увидел в его руке пистолет. Но выстрела не последовало. Сзади, словно из-под земли, выросли двое в штатском. Один из них, молниеносным движением, выбил оружие из руки нападавшего, второй накрыл его сзади, надежно скрутив. Все произошло за считанные секунды. Тишину вечерней улицы прорезал лишь сдавленный хрип первого нападавшего и тяжелое дыхание.

Лев стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на человека, лежащего у его ног. Тот хрипел, дергался, пытаясь схватить себя за горло, его лицо становилось сизым.

— Скорее! Скорая! — крикнул Лев, но его голос прозвучал чужим и слабым.

Один из оперативников, тот, что был знаком Льву по охране Громова, уже побежал в служебную машину и начал что-то говорить в трубку радиостанции. Второй, обезвредивший стрелка, стоял над хрипящим телом, его лицо было каменным.

Через несколько минут, которые показались вечностью, подъехала «скорая» и черный «газик». Врач, опустившись на колени, проверил пульс у первого нападавшего, потом посветил ему в глаза фонариком и мрачно покачал головой.

— Не жилец. Трахея, кадык… Все раздроблено.

Лев услышал эти слова, и у него подкосились ноги. Он прислонился к холодной стене дома. Во рту был вкус меди. Он смотрел на свои руки. Чистые. Но ему казалось, что они по локоть в крови.

— Вы в порядке, Лев Борисович? — подошел оперативник.

Лев молча кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Немцы, — тихо сказал оперативник. — Шпион. Ты сделал то, что должен был. Другого выхода не было. Он бы тебя обезвредил и увез. А нам бы потом голову сломали, как вызволять.

Лев понимал это умом. Он понимал, что это был враг. Что это была самооборона. Но внутри все сжалось в тугой, холодный комок. Он только что убил человека. Своими руками. Прервал чью-то жизнь. Даже не выстрелил, не ударил ножом, а одним точным, профессиональным движением, как на тренировке.

Он чувствовал не ужас, не панику. Он чувствовал леденящую, всепоглощающую пустоту. И тяжесть. Такую тяжесть, словно на его плечи свалилась вся гранитная мощь ленинградских набережных.

Приехал Громов. Он окинул сцену суровым взглядом, выслушал короткий доклад оперативника, подошел к Льву.

— Идем, — коротко бросил он. — Тебя домой отвезем. Завтра поговорим.

Лев снова кивнул. Он был похож на высокотехнологичного робота, у которого внезапно отключили блок управления. Он механически сел в машину, глядя в окно на удаляющуюся улицу, где на мостовой оставалось темное, быстро исчезающее пятно. Он был жив. Он был в безопасности. Но часть его, та самая, что когда-то была Иваном Горьковым, циничным, но не убийцей, осталась лежать там, на холодном камне, вместе с тем, чьего имени он никогда не узнает.

Машина Громова подъехала к подъезду дома на Карповке. Всю дорогу Лев молчал, уставившись в одну точку. Громов, сидевший рядом, тоже не произнес ни слова, давая ему прийти в себя.

— Завтра в десять у меня в кабинете, — сказал Громов, когда Лев вышел из машины. — И, Борисов... Не зацикливайся. Война уже идет. Только стреляют пока без пуль. Сегодня они проиграли. Ценой жизни одного из своих.

Лев снова кивнул и, не оборачиваясь, пошел к подъезду. Он чувствовал себя так, будто тащил на плечах тот самый гранитный парапет.

Лев стоял у двери своей квартиры, прислонившись лбом к холодной металлической стенке. Он не чувствовал ни страха, ни триумфа, лишь тяжелую, безразличную пустоту, будто внутри выгорело все содержимое и набилось ватой. Он медленно, преодолевая усилие, открыл дверь и вошел в квартиру. Катя застала его в коридоре.

Ее лицо, обычно такое спокойное и собранное, моментально исказилось, увидев лицо мужа.

— Лёва! С тобой что-то случилось? На тебе лица нет! — она вцепилась в его руку, втягивая в прихожую. Ее пальцы были ледяными. — Что с тобой? Ты бледный как полотно!

Он попытался сказать «все в порядке», но слова застряли в горле. Он просто покачал головой, сняв пальто дрожащими руками.

Из гостиной, привлеченной шумом, вышли его родители. Анна Борисовна, увидев его лицо, ахнула и подбежала к сыну. Борис Борисович замер, его взгляд, привыкший оценивать обстановку за секунды, стал жестким и острым, как лезвие.

— Сын? — голос отца прозвучал тихо, но с такой плотной концентрацией, что в комнате стало тихо. — Что случилось? На тебя напали что-ли?

Лев снова покачал головой. Ему было физически сложно говорить.

— Да.

— Противники? — Борис Борисович делал это как на допросе — коротко, ясно, выявляя суть.

— Их... одного задержали, — Лев сглотнул комок в горле. Его взгляд упал на собственные руки. — Одного... я... Он мертв.

В прихожей повисла гробовая тишина. Анна Борисовна отшатнулась, прислонившись к косяку. Катя, все еще державшая его за руку, сжала ее так, что кости хрустнули, ее глаза наполнились не просто страхом, а ужасом перед тем, что он только что сказал.

Борис Борисович подошел к нему вплотную. Он не обнял его, как мог бы сделать любой отец. Он взял его за плечи, заставив посмотреть на себя. Его глаза, серые и холодные, буравили Льва насквозь.

— С тобой точно все в порядке? Не пострадал? — спросил он с отцовской строгостью

Лев молча кивнул, не в силах выдержать этот взгляд.

Отец тяжело вздохнул, опустил руку и положил ее ему на плечо. Прикосновение было твердым, почти грубым, но в нем была странная опора.

— Служба, сынок — отчеканил Борис Борисович. — Она такая. Врага уничтожил, считай долг исполнил. Другого выхода не было. Запомни это. Неси это знание, а не сомнения. Он бы тебя не пожалел.

В этот момент из спальни донесся испуганный плач Андрюши. Катя, бросив на Льва потерянный взгляд, метнулась к ребенку. Анна Борисовна, дрожа, подошла к сыну, хотела обнять, но он неосознанно отстранился. Он был сейчас не в настроение для объятий.

— А что Громов? Он тебя привез? — спросил отец, следуя за ним в гостиную.

— Был там. Завтра в десять у него. Сказал будет разговор.

— Логично, — кивнул Борис Борисович. Он стоял, заложив руки за спину, глядя на Льва как на бойца, вернувшегося с задания. — Теперь ты не просто ученый в халате. Ты стратегический объект. И защита, и ответственность другие. Полагаю Громов по протоколу выдаст тебе табельное и отправит в тир да в спорт зал. Твоя жизнь сейчас крайне ценна для страны. И ее надо беречь. Если враг напал, нужно иметь силы дать отпор. Ты сделал все правильно, сын.

Лев слушал и кивал. Умом он понимал правоту отца. Это была суровая, железная логика войны, которая уже шла. Но та ледяная пустота внутри не сдавалась. Знание того, что он поступил правильно, не отменяло самого факта. Он убил человека. Он, врач, дававший клятву «не навреди».

Он не пошел ужинать. Отговорка «не хочу» была встречена понимающим молчанием. Он прошел в свой кабинет, закрыл дверь и сел в кресло у темного окна. Он сидел так, не двигаясь, может быть, час, может быть, два. Он не плакал, не рыдал. Он просто чувствовал, как та самая часть его, что когда-то была просто Иваном Горьковым, окончательно и бесповоротно умерла там, на холодном камне мостовой.

Дверь тихо приоткрылась. В щели виднелось освещенное лицо Кати.

— Лёва... — ее голос был тихим, полным боли. — Может, все-таки... Может, выйдешь? Я рядом...

Он не обернулся. Просто медленно, с нечеловеческим усилием, покачал головой.

— Кать... пожалуйста. Оставь меня одного. Я... мне нужно побыть одному.

Он услышал, как она тихо всхлипнула, и как дверь так же тихо закрылась.

Он просидел так почти до утра, глядя в свое отражение в черном стекле. Отражение человека, который только что переступил через последнюю, незримую черту. Он был жив. Он был в безопасности. Но тишина в кабинете была громче любого взрыва.

На следующее утро в кабинете Громова царил тот же мрачный порядок, что и всегда. Громов сидел за своим столом, разглядывая Льва.

— Ну как ты, отходишь? — спросил он без предисловий.

— Работаю над этим, — честно ответил Лев.

— Нормально. Первый раз всегда тяжело. — Громов открыл нижний ящик стола и достал оттуда плоскую кобуру из плотной кожи и небольшую коробку. — Вот, держи. Пистолет Токарева. ТТ. Патроны. — Он положил их на стол перед Львом. — И это теперь обязательно. Ты обязан носить с собой всегда. И не бойся им пользоваться в нужны момент. Понимаешь?

— Понимаю, — Лев взял пистолет. Он был тяжелее, чем казался со стороны. Холодный, отполированный до матового блеска.

— Инструктаж по применению и безопасному хранению проведет мой сотрудник. Хотя я и в курсе что ты в годы студенчества получил Ворошиловского, позаниматься тебе обязательно нужно. Заодно и пар выпустишь. Стрельбы два раза в неделю, на нашем тире. Расписание согласуешь. Пропуск я оформил. Распишись вот здесь за получение.

Пока Лев подписывал казённую бумагу, Громов встал и подошел к сейфу, стоявшему в углу кабинета. Он был массивным, с матовой стальной дверцей и сложным замком.

— А это «Яуза-3». Новейшая модель. — Он повернул маховик, щелкнули затворы, и дверца бесшумно отъехала в сторону. — Броне сталь, взломостойкий замок. Здесь ты будешь хранить оружие, патроны и все, что считаешь нужным скрыть от посторонних глаз. Ключ только у тебя. Потерял ключ и считай похоронил содержимое. Ясно?

— Ясно.

— И последнее. Самбо. Ты уже занимался, я знаю, вероятно это и спасло тебя. Теперь это обязательно как и стрельбы. Как раз к вашему инструктору из ЛМИ. С Алексеем Степановичем мы уже договорились, он в курсе. Будешь ходить с тем своим другом Лешей. Два раза в неделю. И без прогулов.

Лев понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотел. Мысль о том, чтобы снова почувствовать свое тело, свою силу, отточить рефлексы, которые только что спасли ему жизнь, была более чем привлекательна.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду.

— Отлично. — Громов снова сел за стол. — Теперь по делу. Тот, кто выжил, молчит, как партизан. Но косвенные улики указывают на немецкую разведку. Их заинтересовали твои успехи. Очень. Так что, поздравляю, товарищ Борисов. Вы вышли на международный уровень. Изначальный интерес к Михаилу Баженову перерос в интерес к вам лично. Будьте бдительны, хотя мои люди и обеспечивают безопасность ключевых фигур вашей лаборатории, лишней бдительности не бывает. Есть вопросы?

Лев покачал головой. Вопросов не было. Была лишь тяжелая, холодная уверенность в том, что точка невозврата пройдена.

Стрельбище НКВД располагалось в одном из подвалов. Лев стоял на линии огня. В руке уже знакомый ТТ.

— Положение для стрельбы стоя! К стрельбе готовсь! — скомандовал инструктор, суровый мужчина с лицом, не выражавшим никаких эмоций.

Лев поднял пистолет, вытянул руку. Мишень на расстоянии тридцати метров казалась маленькой точкой. Он сделал глубокий вдох, и на выдохе, плавно нажал на спуск.

Выстрел оглушительно грохнул в тишине. Отдача встряхнула кисть. Он посмотрел на мишень. Промах. Пуля ушла куда-то влево и вверх.

— Зажимаешь, — бесстрастно констатировал инструктор. — Кисть расслабь. Спуск плавный, не дергай. Продолжаем.

Лев снова поднял пистолет. Снова вдох. Снова выстрел. Снова промах. Раздражение начало подниматься в нем комом. Он сжал рукоятку еще сильнее, пытаясь заставить оружие подчиниться.

— Я сказал, не зажимай! — голос инструктора оставался ровным, но в нем появилась стальная нотка. — Ты с ним борешься? Ты с ним работать должен. Он как продолжение твоей руки должен быть. Чувствуй его.

Лев закрыл глаза на секунду. Он вспомнил свою прошлую жизнь, вспомнил лицо жены и сына, родителей, друзей. В крайней ситуации он обязан их защитить. Не только умом.

Он открыл глаза. Поднял пистолет. Рука была твердой, но не зажатой. Он не целился, а просто смотрел на мишень, ощущая пистолет как часть себя. Плавное движение пальца.

Выстрел. В районе груди мишени зияла свежая дыра. Не в центре, но попадание.

— Лучше, — сказал инструктор. — Продолжаем.

Лев стрелял снова и снова. С каждым выстрелом уходило напряжение. С каждым выстрелом холод внутри понемногу таял, сменяясь сосредоточенным, почти медитативным спокойствием. Здесь, на линии огня, все было просто. Была цель. Было оружие. Было его тело и его воля. Не было сложных этических дилемм, нетерпеливых ученых, бюрократических проволочек. Была только механика. Физика. И очищающая ярость выстрела, уходящая в песчаный вал вместе со свинцом.

После стрельб, уже ближе к вечеру, он отправился в спортзал ЛМИ. Зал пах потом, кожей матов и нашатырным спиртом. Леша был уже там, разминался у шведской стенки.

— Лева! — он широко улыбнулся. — Слышал, вчера приключение было... Все нормально?

— Нормально, — Лев постарался, чтобы его голос звучал естественно. — Уже размялись?

— Да я уже который круг бегу. Жду не дождусь, когда Владимир Александрович новые опыты ставить начнет. Вчера собаку реанимировали, сердце остановилось на три минуты, а мы ее назад, в строй! — глаза Леши горели энтузиазмом.

Льву стало немного легче. Искренняя увлеченность Леши была лучшим лекарством.

— Рад, что тебе нравится, — сказал он, начиная разминку.

— Это не нравится, Лева! Это, наверно, дело жизни! Я чувствую, я на своем месте. Не бумажки таскать, а жизнь спасать. Ну, пока собачью... но скоро и человеческую!

В зал вошел Алексей Степанович. Инструктор был уже в летах, но его осанка и взгляд выдали в нем бывшего фронтовика.

— Ну что, Борисов, приступили? — он подошел к ним. — Слышал, вчера твои навыки пригодились не в учебном спарринге.

Лев кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Пригодились. — кивнул Лев.

— Вижу, — Алексей Степанович окинул его оценивающим взглядом. — Напряжение в плечах, зажатость. Значит, не до конца ситуацию отпустил. Ладно, сейчас поработаем. Леша, ты с нами.

Они начали с разминки, затем отработали несколько стандартных связок: захваты, броски. Алексей Степанович внимательно следил за движениями Льва.

— А теперь, Борисов, покажи мне то, чем ты вчера пользовался. Тот удар. Без фанатизма, в пол-силы, на мне.

Лев немного смутился, но сделал то, что просили. Он не стал бить в горло, а сымитировал удар в плечо. Движение было быстрым, резким, идущим не от мышц, а от всего тела.

Алексей Степанович, приняв удар, свистнул.

— Вот ведь... Чистая работа. Экономно, эффективно. Не на силу, на точность. Где ты этому научился? От отца?

Лев воспользовался готовым объяснением.

— Отец показывал кое-что. Говорил, на всякий случай.

— Ну, твой «всякий случай» вчера наступил, — хмыкнул инструктор. — Ладно, это не классическое самбо. Это что-то другое. Более... приземленное. Уличное. Но в бою именно это и работает. Давай-ка разберем его, отработаем. И тебе, Леша, пригодится. Никогда не знаешь, где придется применять.

Они провели следующий час, разбирая технику удара и защиты от него. Лев, погрузившись в знакомую, почти медитативную работу тела, чувствовал, как последние остатки нервного напряжения уходят. Здесь, на татами, среди знакомых запахов и звуков, он снова обретал контроль. Не только над своим телом, но и над своими мыслями.

Когда тренировка подошла к концу, он был мокрый от пота, но спокойный и собранный. Убийство не перестало быть тяжелым грузом, но он научился этот груз нести. И в этом ему помогали сталь и пот.

***

Неделю спустя в кабинет Льва без лишних церемоний вошел Геннадий Николаевич Соколов. На его обычно невозмутимом лице играла редкая для него улыбка.

— Ну, Борисов, поздравляю, — он шлепнул увесистой папкой на стол Льва. — Твои идеи по маскировке госпиталей и тактике для санитаров долетели до самых верхов. В Наркомате обороны вызвали не просто интерес, а живой, профессиональный ажиотаж.

Лев, отложив отчет по витаминам, с интересом взглянул на папку.

— И что же теперь?

— А теперь, дорогой коллега, — Соколов с наслаждением прикурил папиросу, — тебе официальный заказ. — Он ткнул пальцем в папку. — Запрос № 387/с от Управления снабжения РККА. В кратчайшие сроки представить подробные предложения, чертежи и спецификации по оснащению медицинской службы РККА «перспективными разработками». Это твой шанс, Лев. Твой билет в большую игру.

Сердце Льва учащенно забилось. Это был тот самый момент, к которому он неосознанно стремился все эти годы. Возможность не просто вносить в медицину новое, а влиять на систему в масштабе всей армии.

Он немедленно собрал экстренное совещание. В кабинете, помимо Сашки, Ермольевой, Кати и Миши, были Ковалев, Неговский и сияющий от важности момента Простаков.

— Коллеги, внимание, — Лев поднял папку. — Наркомат обороны официально интересуется нашими разработками. Мы получаем шанс изменить лицо военной медицины. Но для этого нам нужен не разрозненный набор идей, а готовые, продуманные «пакеты». Я ставлю задачу в двухнедельный срок подготовить три основных комплекта.

Он подошел к доске и крупно написал:

1. КОМПЛЕКТ РОТНОГО МЕДИКА.

— Шприцы одноразовые, кровоостанавливающие жгуты с новой, надежной застежкой, ампулы, упаковки морфия, а в будущем нашего синтетического анальгетика. Ножницы, пинцеты. Все в прочном, влагонепроницаемом пенале или сумке. Просто, надежно, массово.

2. ПОЛЕВАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.

— На базе наших экспресс-полосок для тифа и дизентерии. Плюс — компактный набор для базового анализа воды. Плюс, если успеем, упрощенный, мини-спектрометр или фотоколориметр для более точных анализов. Задача — оперативная диагностика в полевых условиях.

3. МОБИЛЬНЫЙ ПЕРЕВЯЗОЧНЫЙ ПУНКТ.

— Это уже следующий уровень. Укомплектовать стандартными капельницами, растворами (физраствор, глюкоза), перевязочными материалами нового поколения, шинами. Все должно быть упаковано в стандартные, взаимозаменяемые ящики для быстрой транспортировки и развертывания.

Он отложил мел и обвел взглядом собравшихся.

— И отдельная, критически важная задача — протоколы полевого триажа. Мы уже внедрили цветовую маркировку в гражданских больницах. Теперь нужно адаптировать ее для фронта. Красный — помощь немедленно, желтый — может подождать, зеленый — ходячие, черный... — он сделал паузу, — черный — безнадежные, тех, кому уже не помочь. Нужны простые, интуитивно понятные инструкции для фельдшеров и санитаров. Там, где счет на секунды, решение должно приниматься за доли секунды.

В кабинете повисла сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь скрипом Миши, который что-то быстро чертил в своем блокноте.

— Это грандиозно, — первым нарушил молчание Сашка. — Но чертежи, спецификации, ТЗ... Это же горы работы. И кто будет нашим куратором с той стороны?

Как будто в ответ на его вопрос, дверь в кабинет открылась. На пороге стояла молодая женщина в хорошо сидящей форме лейтенанта медицинской службы. Подтянутая, стройная, с гладко зачесанными темными волосами, собранными в тугой пучок, и умными, внимательными карими глазами. В ее позе читалась уверенность, а в руках она держала идеально чистый планшет.

— Товарищ Борисов? — ее голос был ровным и мелодичным, без тени подобострастия. — Лейтенант медицинской службы Марина Игоревна Островская. Прикомандирована из ВМА для курирования проекта со стороны Наркомата обороны.

Все взгляды устремились на нее. Лев кивнул.

— Входите, товарищ Островская. Как раз кстати.

Она вошла и заняла свободное место за столом, положив планшет перед собой. Ее движения были точными и экономными. Лев не мог не заметить, она была очень красива. Но не той мягкой, теплой красотой, как у Кати, а холодной, отточенной, как лезвие скальпеля.

Пока Лев продолжал раздавать задания, он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Это был не просто профессиональный интерес. В ее глазах читалось любопытство, смешанное с нескрываемой оценкой. Она изучала его, как интересный экспонат. Лев поймал этот взгляд и на секунду задержался на нем. Девушка не отвела глаз, лишь чуть приподняла бровь, словно говоря: «Да, я тебя изучаю. И что?»

Льву стало не по себе. Ему было абсолютно не до флирта. В голове крутились и госзаказ, и вчерашние стрельбы, и тень того, кого он убил. Он резко отвернулся и продолжил говорить с Неговским о стандартизации капельниц.

— Нет, я настаиваю, — сказал Лев вечером того же дня, глядя на уставшее лицо Кати. — Мы идем в ресторан, в «Асторию». Сегодня, сейчас.

— Лёва, ну что ты... — попыталась возразить Катя. — Андрюша, дела... Я не в настроении.

— Именно поэтому и нужно. Мы с тобой не были нигде, кроме столовой и дома, уже сто лет. Мы превращаемся в своих сотрудников, которые не видят дальше лабораторной колбы. Я хочу, чтобы ты надела свое лучшее платье. Мы пойдем, поедим, выпьем вина. Как нормальные люди. Хотя бы на пару часов.

Катя хотела еще что-то сказать, но, увидев решимость в его глазах, сдалась. Через час они выходили из такси у подъезда знаменитой гостиницы «Астория».

Войдя внутрь, Лев на мгновение застыл. Он забыл, что такое настоящая роскошь. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, отражающиеся в полированном паркете, приглушенный гул изысканных разговоров и тихая, живая музыка, рояль и скрипка. Воздух был пропитан ароматами дорогого табака, кожи и изысканной еды.

Их встретил импозантный метрдотель во фраке.

— Товарищ Борисов? Ваш столик готов.

Их провели через зал к уютному столику у колонны, с хорошим видом на весь ресторан. Лев придержал стул для Кати. Она села, оглядываясь с легкой робостью, которую пыталась скрыть.

— Боже, я и не помнила, что такие места еще существуют, — прошептала она.

— Существуют, — улыбнулся Лев. — И мы имеем на них право.

К ним подошел официант в белоснежной рубашке и бабочке, вручил каждому тяжелое, кожаное меню.

— Что прикажете? Может, аперитив? У нас отличный вермут.

— Принесите бутылку бордо, — не глядя в винную карту, сказал Лев. — Хорошего. И дайте нам минутку.

Он наблюдал, как Катя изучает меню. Ее глаза бегали по незнакомым названиям. Он видел, как понемногу напряжение покидает ее плечи.

— Я не знаю, что выбрать, — призналась она. — Все такое... иностранное.

— Тогда позволь мне, — Лев взял у нее меню. — Начнем с закусок. Икра зернистая, конечно. И салат оливье. А на горячее... — он пробежался глазами по списку, тебе, я думаю, понравится судак в рассоле со сметаной и хреном. А я возьму цыпленка-табака. И на десерт клубнику Сабайон.

Когда официант удалился, Катя снова оглядела зал.

— Здесь так красиво... И так странно. После наших лабораторий, общежитий... Кажется, что мы попали в другой мир.

— Этот мир всегда здесь, — сказал Лев, разливая по бокалам принесенное бордо. Рубиновое вино играло в свете люстр. — Мы просто редко в него заглядываем. Выпьем, Катюш. За нас. За то, что мы все еще вместе, несмотря ни на что. За Андрюшу.

Они чокнулись. Вино было превосходным: плотным, с глубоким бархатистым вкусом.

— Я так за тебя испугалась, Лёва, — тихо сказала Катя, ставя бокал. — У меня сердце в пятки ушло.

— Я знаю. Прости. Но теперь все под контролем. У меня и оружие есть, и охрана. И я сам стал... опаснее, — он с трудом выговорил последнее слово.

Она посмотрела на него с тревогой.

— Ты имеешь в виду... того человека?

Лев кивнул, глядя на вино в своем бокале.

— Да. Я его убил, Катя. Один удар и все. Я не хотел этого, оно вышло спонтанно. Но другого выхода не было. И теперь я это ношу в себе как шрам.

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.

— Ты защищал свою жизнь. Ты вернулся к нам. К своему сыну и ко мне. Это главное. Все остальное... мы переживем. Вместе.

В этот момент подали закуски. Икра, крупная, черная, с дымком, лежала на крохотных блинах с маслом. Салат оливье был не чета столовскому: с нежным мясом рябчиков, свежими огурцами и изысканным соусом.

Они ели, и Лев видел, как Катя понемногу оживает, как возвращаются краски в ее лицо. Они говорили о простых вещах, о том, как Андрюша пытается ползать, о новых книгах, о планах на лето, может быть, съездить отдохнуть. На пару часов они смогли забыть о войне, о шпионах, о смертях и пробирках. Они были просто мужчиной и женщиной, наслаждающимися редким вечером роскоши и покоя.

Когда подали десерт, нежная, ароматная клубника в воздушном винном соусе, Катя вздохнула счастливо.

— Спасибо тебе, Лёва. Ты был прав. Это было нужно.

— Это только начало, — пообещал он, ловя ее взгляд. — Мы еще будем жить, а не только выживать.

Он расплатился наличными, толстой пачкой новых, хрустящих червонцев, полученных еще за Ленинскую премию. Выходя из «Астории» под руку с Катей, он чувствовал, как внутри что-то затягивается, зарубцовывается. Он был еще не цел, но он был на пути к этому. У него был дом. У него была семья. И ради этого стоило бороться. Даже если цена этой борьбы была так высока.

Глава 10. Крепость из стали и бумаги

Конец мая 1938 года выдался на удивление жарким. Солнце палило нещадно, раскаляя крыши Ленинграда и наполняя воздух густым, пыльным запахом асфальта. В конференц-зале СНПЛ-1 было душно, несмотря на распахнутые настежь окна. За большим столом, заваленном чертежами, образцами и пузатыми графинами с теплой водой, собралось ядро лаборатории.

Лев, в расстегнутой на воротнике гимнастерке, стоял у доски, испещренной формулами и схемами. Рядом, с своим неизменным планшетом, сидела Марина Островская. Ее безупречная форма и холодная, собранная красота казались инородным телом в этой атмосфере творческого хаоса.

— Коллеги, — начал Лев, обводя взглядом собравшихся, — запрос из Наркомата обороны, это не просто бумажка. Это доверие. И это наш шанс. Мы должны подготовить не просто список идей, а готовые, продуманные до мелочей «пакеты». Давайте пройдемся по пунктам. Начнем с диагностики. Простейшие тесты на кетоновые тела и глюкозу в моче. Индикаторные полоски.

Миша, сидевший сгорбившись, тут же оживился.

— С кетонами проще. Нитропруссид натрия, сода... Пропитать фильтровальную бумагу технически осуществимо. А вот с глюкозой... — он поморщился, — глюкозооксидаза... Это ж фермент! Чистый и стабильный. Где его взять в промышленных масштабах? В лаборатории-то мы с горем пополам получаем, а на поток...

— А если поискать не чистый фермент, а микроорганизмы, которые его производят? — мягко вклинился Лев. — Грибки? Дрожжи? Выделить не идеально чистый экстракт, но для полевого теста, где важна принципиальная возможность, а не точность до сотой доли, может, сгодится?

Лицо Миши озарилось.

— Дрожжи... Да, конечно! Saccharomyces cerevisiae... Они содержат... Надо попробовать! Не идеально, но как временное решение... — он уже бормотал себе под нос, что-то быстро записывая в засаленный блокнот.

— Отлично, — кивнул Лев. — Прорабатываем оба пути. Далее. Антисептика. Йодная настойка, эффективно, но быстро смывается. Предлагаю создать вязкий раствор, йодинол, на основе поливинилового спирта.

Катя, до этого внимательно слушавшая, подняла глаза.

— Идея блестящая, Лев. Длительная защита раны. Но поливиниловый спирт... Я только слышала о нем, мы сможем через хим комбинаты его делать?

— Да, я позже объясню все Мише и он с Сашкой свяжется с комбинатами — уверенно парировал Лев. — ПВС получают из ацетилена и уксусной кислоты. В Союзе есть мощности. Саша, — он повернулся к своему заму, — тебе задача: выйти на химические комбинаты, выяснить возможности и объемы. Это будет прорыв не только для армии, но и для гражданской медицины.

Сашка, обмахиваясь папкой, решительно кивнул.

— Будет сделано. Договоримся.

— Следующий пункт, — Лев перевел взгляд на доску. — Шприцы-аппликаторы или шприц-тюбики. Можно сделать металлические герметичные тюбики с иглой с готовыми растворами.

— Отличная идея, — поддержал его Неговский.

— Владимир Александрович, готовьте протокол испытаний. Саша, найди нам инженера, который спроектирует простой и надежный шприц-аппликатор. — распорядился Лев

— Со стороны Наркомата этот пункт вызовет однозначный интерес, — вдруг вставила Островская. Ее голос был мелодичным, но без тепла. — Нужно продумать дизайн, чтобы он был интуитивно понятен для санитара в стрессовой ситуации. — Она посмотрела прямо на Льва, и ее взгляд задержался на нем дольше, чем того требовала субординация. Лев почувствовал легкое раздражение, но лишь кивнул и перевел взгляд на Арсения Ковалева.

— Арсений Павлович, ваша очередь. Глюкозо-солевые растворы для пероральной регидратации.

Ковалев, выглядевший вечно уставшим, вздохнул.

— Соль, сода, хлорид калия, глюкоза... Пропорции? Стандартизация?

— Я предлагаю следующий состав, — Лев взял мел и четко вывел на доске формулу, которую помнил еще со времен своей ординатуры. — На литр воды: натрия хлорид — 3.5 грамма, калия хлорид — 1.5 грамма, натрия гидрокарбонат — 2.5 грамма, глюкоза — 20 грамм. Фасовка в герметичные пакетики из вощеной бумаги.

— Это... это очень конкретно, — прошептал Ковалев, завороженно глядя на доску. — Откуда данные?

— Логические выкладки на основе осмотического давления и физиологических норм, — уклончиво ответил Лев. — Проверьте, протестируйте. Думаю, сработает.

Так, пункт за пунктом, они прошли через все предложения. Одноразовые салфетки с пропиткой (поручили Кате и технологам), УФ-лампы для стерилизации (Сашка должен был найти производителей кварцевого стекла), портативные жгуты с калибровкой (инженерам), складные носилки из дюраля и брезента (здесь снова пригодились связи Сашки с авиаторами).

Когда дело дошло до организационных моментов — медкарточки бойца, сеть доноров, мобильные дезотряды — дискуссия разгорелась с новой силой.

— Карточки, это же типография! — развел руками Сашка. — Краска, которая не боится воды, материал прочный... Головная боль!

— Но необходимая, — парировала Катя. — Представьте, фельдшер видит группу крови и аллергию сразу, а не гадает. Это спасет жизни. Я займусь разработкой макета и текста.

— Сеть доноров, — задумчиво сказал Лев. — Начать можно с комсомольских и партийных организаций крупных заводов. Создать там стационарные пункты. Ключевая проблема это консервант. Цитрат натрия. Миша, как успехи?

— Работаем, — буркнул Миша, не отрываясь от своих записей. — Синтез налаживаем. Скромные пока успехи, но работаем.

Островская все это время внимательно слушала, делая пометки в своем планшете. Лев не мог не отметить ее острый ум и способность схватывать суть. Но ее поведение... Когда он встал, чтобы попить воды, она «случайно» подвинула свой стул, и их руки едва коснулись. Лев отдернул руку, как от раскаленного железа, и сел на свое место, не глядя на нее. Он чувствовал ее настойчивый взгляд на себе, но упрямо игнорировал его, сосредоточившись на Сашке, который докладывал о сложностях с поиском средства от комаров для антимоскитных сеток.

К концу совещания, когда солнце уже клонилось к закату, а в зале стоял несмолкаемый гул от споров, был составлен детальный план работ по полутора десяткам направлений. Команда была измотана, но воодушевлена. Они чувствовали, что стоят на пороге чего-то грандиозного.

Островская закрыла свой планшет и встала.

— Потрясающе продуктивная работа, Лев Борисович. У Наркомата не будет вопросов к глубине проработки. — Она улыбнулась ему лично, и в ее улыбке было что-то интимное, предназначенное только для него.

Лев кивнул вежливо и безразлично.

— Спасибо, Марина Игоревна. Это заслуга всей команды.

Он отвернулся к доске, делая вид, что проверяет записи. Он слышал, как ее каблуки отстукивают по паркету, удаляясь. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Эта женщина была опасна. Не как шпион или вредитель, а как угроза его внутреннему равновесию и тому хрупкому миру, что он выстроил с Катей.

Недели, последовавшие за тем совещанием, слились в череду жарких, напряженных дней. Ленинград изнывал от зноя, но в лабораториях и цехах СНПЛ-1 кипела работа, не утихавшая ни на минуту.

Лев строго придерживался графика, посещая стрельбище НКВД и тренировки по самбо. Эти часы стали для него своего рода медитацией. На стрельбище, с тяжелым, послушным ТТ в руке, он оттачивал не просто меткость, а состояние полного контроля. Мир сужался до мушки, мишени и ровного дыхания. Отдача, встряхивающая кисть, грохот выстрела, все это выжигало из него остатки внутренней дрожи, оставшейся после того вечера.

В спортзале ЛМИ пахло потом, кожей и пылью. Он и Леша стали настоящими напарниками. Леша, окрепший и уверенный в себе на новой работе у Неговского, с упоением отрабатывал броски и захваты.

— Лева, а представляешь, — говорил он, вытирая пот со лба, — если бы каждый санитар так умел? Он бы и раненого вытащил, и сам от штыка увернулся!

— Для этого мы и учимся, — отвечал Лев, пропуская его через бедро в отточенном, почти машинальном движении.

Инструктор Алексей Степанович, наблюдая за ними, одобрительно хмыкал.

— Из вас, Борисов, боец получается первоклассный. Жаль, не на том поприще служишь. Такая хватка пропадает.

Лев лишь улыбался в ответ. Он служил на своем поприще. И эти навыки были его щитом, который позволял ему на этом поприще уцелеть.

Тем временем, работа над «пакетами» продвигалась с переменным успехом. В цехе, курируемом Сашкой, уже были готовы первые, грубоватые, но функциональные образцы складных носилок из дюралевых труб и прочного брезента. Сашка, сняв гимнастерку и закатав рукава, лично помогал рабочим испытывать их на прочность.

— Выдерживают! — крикнул он, когда двое дюжих рабочих уселись на носилки. — Теперь бы вес раненого в полной амуниции проверить!

В лаборатории Миши царил творческий хаос. Он с командой бился над пропиткой тест-полосок. Первые образцы для кетонов уже работали, хоть и криво. С глюкозой было хуже, экстракт из дрожжей получался нестабильным.

— На солнце за полчаса выгорает! — почти рыдал Миша, показывая Льву коробку с потемневшими полосками. — Это никуда не годится!

— Успокойся, — Лев положил руку ему на плечо. — Сконцентрируйся пока на кетонах. Доведи их до ума. А по глюкозе... покопай литературу по альтернативным химическим методам, не ферментативным. Возможно, есть что-то попроще, пусть и менее точное.

Катя с своим отделом разрабатывала дизайн медицинской карточки бойца. Спорили до хрипоты: какой размер, какой материал, какую информацию указывать, как защитить от влаги.

— Разработать новый химический состав для пропитки бумаги? — предлагала одна из сотрудниц.

— Слишком дорого для массового производства! — парировал другой.

— Тогда вощеная бумага и специальный карандаш! — находила компромисс Катя.

И сквозь весь этот кипучий поток, как тень, скользила Марина Островская. Она появлялась то в одном цехе, то в другой лаборатории, ее вопросы были всегда по делу, а замечания точны. Но ее присутствие всегда сопровождалось легким, едва уловимым флером чего-то личного, направленного на Льва. То она «случайно» касалась его руки, передавая документ. То ее взгляд, полный нескрываемого интереса, задерживался на нем на долю секунды дольше необходимого.

Однажды вечером Лев задержался в кабинете, дописывая отчет. В дверь постучали. На пороге стояла Островская. На ней не было формы, только легкое летнее платье в мелкий цветочек, что делало ее странно уязвимой и еще более красивой.

— Лев Борисович, я забыла перчатки, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая, нарочитая неуверенность.

Они лежали на стуле. Лев молча указал на них взглядом.

Она вошла, взяла перчатки, но не ушла, а остановилась напротив него.

— Вы всегда так поздно работаете? — спросила она, обводя взглядом заваленный бумагами кабинет.

— Дела не ждут, Марина Игоревна.

— Да... дела... — она сделала шаг ближе. — Вы невероятный человек, Лев Борисович. Уверена, что такие люди должны уметь не только работать, но и... отдыхать. — Она посмотрела на него прямо, и в ее глазах плясали чертики. — Я могла бы составить вам компанию.

В кабинете повисла тягучая, звенящая пауза. Лев медленно поднял на нее глаза. Его лицо было абсолютно спокойным, почти каменным.

— Марина Игоревна, — сказал он четко и холодно, — моя работа и есть мой отдых. А компанию мне составляет моя жена. Доброго вечера.

Он взял со стола папку, встал и, не глядя на нее, вышел из кабинета, оставив ее одну в наступающих сумерках. Он шел по коридору, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не от страха, а от яростного, праведного гнева. Эта игра могла стоить ему всего.

На следующее утро Лев проснулся с тяжелой головой и осадком на душе. Инцидент с Островской висел в воздухе, как невысказанная угроза. За завтраком Катя, намазывая масло на хлеб, внимательно посмотрела на него.

— Лёва, с этой вашей Островской всё в порядке? — спросила она прямо, без предисловий.

Лев почувствовал, как у него внутри всё сжалось.

— В каком смысле? — стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Она на тебя как-то... странно смотрит. Слишком пристально. И вчера, когда ты задержался, я звонила в лабораторию, мне сказали, что ты с ней в кабинете. — В глазах Кати читалась не ревность, а тревога.

Лев вздохнул. Лучше быть честным.

— Ты права, Кать. Она позволяет себе лишнее. Вчера вечером она зашла под предлогом и сделала довольно прозрачное предложение.

Катя побледнела.

— И что же ты?

— Я послал её куда подальше, — отрезал Лев. — Вежливо, но недвусмысленно. Моя жена ты. Ничего другого мне не нужно.

Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Катя сжала его пальцы, и напряжение в ее плечах немного спало.

— Прости, я просто... — она замолчала.

— Не извиняйся. Ты имеешь право волноваться. Но доверяй мне. Всегда.

Этот разговор, как ни странно, еще больше сблизил их. Угроза извне заставила по-новому ощутить ценность того, что у них было.

Следующие несколько дней Островская вела себя с подчеркнутой официальностью. Ее взгляд был холоден, а тон безупречно корректен. Лев понимал, что это затишье, лишь передышка. Но у него не было времени разбираться в душевных терзаниях лейтенанта. Работа над «пакетами» вступала в решающую фазу.

Как-то раз в его кабинет, сияя, вкатил Сашка. Он катил перед собой тележку, на которой лежали первые готовые образцы.

— Смотри, командир! — с гордостью продемонстрировал он. — Полуфабрикат счастья!

Лев подошел. На тележке лежали аккуратно упакованные в бумагу комплекты ротного медика: шприцы в стерильных пакетах, жгуты с новыми металлическими застежками, ампулы, пинцеты. Рядом покоились складные носилки: легкие, прочные, занимающие в сложенном состоянии втрое меньше места.

— Молодец, Саш, — Лев с искренним восхищением осмотрел образцы. — Очень достойно. Как с испытаниями?

— Жгуты проверяли на свиных окороках, держат! Носилки два здоровых мужика держат, не сломались. Осталось полевые испытания устроить.

В этот момент в кабинет вошла Островская. Увидев образцы, она подошла ближе.

— Можно? — спросила она, глядя на Льва.

— Конечно, Марина Игоревна.

Она взяла один из шприцев, осмотрела его, затем вскрыла упаковку и достала шприц для обработки ран. Нажала на поршень. Пена вышла густая, обильная.

— Хорошо, — отрывисто сказала она, ставя аппликатор на место. — Практично. Функционально. Наркомат будет доволен.

Её похвала прозвучала сухо, по-деловому, но Лев почувствовал, что это высшая степень одобрения с ее стороны. Она кивнула им обоим и вышла, ее каблуки отстучали по коридору ровно и быстро.

— Ну что, вы смотрю подружились? — хмыкнул Сашка, когда дверь закрылась.

— Работаем, — уклончиво ответил Лев. — Докладывай, что дальше.

Эйфория от первых успехов длилась недолго. На следующее утро к нему в кабинет ворвался Миша. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Лев! Катастрофа! С этими дрожжами полный провал! Фермент нестабилен! На солнце, в полевых условиях, он разлагается за полчаса! Все полоски чернеют! Это никуда не годится!

Лев усадил его в кресло.

— Успокойся, Миша. Выдохни. Сконцентрируйся пока на кетонах. Доведи их до ума, чтобы работали как часы. А по глюкозе... — Лев замолчал, давая ему успокоиться. — Копни литературу по альтернативным химическим методам, я же тебе уже говорил. Не ферментативным. Возможно, есть что-то попроще, на основе тех же реакций восстановления меди. Пусть будет менее точно, но зато стабильно.

Миша уставился на него, его мозг уже прошивал новую информацию.

— Восстановление меди... Да, метод Бенедикта... Там медь... Но он сложный, для полевых условий...

— Упрости! — настоятельно сказал Лев. — Создай не идеальный лабораторный анализ, а индикатор! «Есть глюкоза — нет глюкозы». Цвет изменился значит тревога. И все.

Миша замер, его глаза загорелись новым огнем.

— Индикатор... Да... Можно попробовать... Спасибо, Лев! — Он вскочил и пулей вылетел из кабинета, уже бормоча себе под нос.

Лев остался один. Он подошел к окну. Гроза, витавшая на горизонте с самого утра, наконец разразилась. Первые тяжелые капли дождя забарабанили по стеклу. Он смотрел на темнеющее небо и чувствовал тяжесть. Он взял на себя огромную ношу. Четырнадцать направлений. Слишком много? Возможно. Но иного пути не было. «Назвался груздем — полезай в кузов», — процитировал он сам себе мысленно. Отступать было нельзя.

В одну из суббот в конце июня их навестил профессор Жданов. После короткого совещания он отвел Льва в сторону.

— Лев, вы с Катей не планируете выбраться на природу? Солнце, воздух. Вы оба выглядите измотанными. У меня есть скромная дача. Простенько, но посидеть вечерок на веранде, шашлычков сделать... Поезжайте в воскресенье. Я настаиваю.

Лев, после мгновения колебания, согласился. Это было нужно им обоим.

Дача Жданова действительно была скромной: аккуратный деревянный домик под темной краской, окруженный высокими соснами. Воздух был напоен хвойным ароматом и запахом нагретой за день земли. После городской духоты здесь можно было дышать полной грудью.

Жданов и его жена, Надежда Павловна, встретили их радушно. Андрюшу оставили с Анной Борисовной — специально, чтобы родители могли отдохнуть.

— Ну, Лев Борисович, — сказал Жданов, раздувая мангал, — я слышал, у вас там целая индустрия развернулась. Четырнадцать направлений? Не многовато ли?

— Дмитрий Аркадьевич, — вздохнул Лев, — когда начинал перечислять, сам не понял, как набралось. Но теперь назад дороги нет. Наркомат ждет.

— Не пытайтесь объять необъятное, — мудро заметил Жданов, укладывая на решетку маринованное мясо. — Выберите три-четыре ключевых. Те, что дадут максимальный эффект здесь и сейчас. Комплект медика, полевой триаж, антисептика, что-то еще. Остальное в перспективный план. Иначе рискуете не сделать ничего.

— Вы правы, и вы мне это уже советовали... — согласился Лев. — Но процессы уже запущены.

В это время Лев неожиданно для всех взял инициативу на себя.

— Дмитрий Аркадьевич, позвольте, я займусь рыбой. Есть один рецепт.

Он очистил и выпотрошил свежего судака, натер лимоном и травами, и аккуратно уложил на решетку рядом с мясом. Жданов с интересом наблюдал за его уверенными движениями.

— Лев Борисович, да вы кулинар! — восхитилась Надежда Павловна, когда аромат запекаемой рыбы смешался с запахом шашлыка. — Мужчина, который и наукой рулит, и на кухне не пропадет, это ж редкость!

Катя с гордостью смотрела на мужа. Она знала, что многие его умения загадка, но сейчас это не имело значения.

За столом на просторной веранде разговор постепенно перетек от рабочих тем к мировым событиям. Жданов налил всем по бокалу легкого крымского вина.

— В Европе, друзья мои, пахнет жженым порохом, — сказал он, и его лицо стало серьезным. — Гитлер бряцает оружием. А на Дальнем Востоке японцы ведут себя все наглее. У границ Монголии постоянно стычки. Наши дипломаты работают на износ, чтобы отсрочить неизбежное. — Он посмотрел на Льва. — Ваша работа, Лев, это тот самый тыл, который даст нам шанс, когда дипломатия исчерпает себя. Каждая ваша капельница, каждый жгут это не просто предмет. Это уверенность. Уверенность бойца, что его не бросят, что ему помогут.

Эти слова легли на Льва тяжелым, но почетным грузом. Он всегда думал о конкретных жизнях. Жданов заставил его взглянуть на свою работу как на часть огромной государственной машины, от которой зависела судьба страны.

Позже, когда Ждановы ушли в дом, Лев и Катя остались на веранде. Ночь была теплой и звездной. Они сидели в плетеных креслах, прислушиваясь к стрекоту цикад.

— Спасибо, что привез меня сюда, — тихо сказала Катя. — Я будто заново родилась.

— Мне тоже это было нужно, — признался Лев. — Иногда кажется, что мы в этой лабораторной круговерти забываем, для чего живем.

— Ты не забываешь, — она положила голову ему на плечо. — Я это вижу. И про Островскую... прости за глупые мысли.

— Не за что извиняться. Ты имела полное право. Но знай, для меня существуешь только ты.

Они сидели так молча, глядя на темный силуэт сосен на фоне звездного неба. Это был момент глубокого, выстраданного покоя. Они черпали силы друг в друге и в этой тихой, хвойной ночи, чтобы завтра снова вернуться в свою крепость из стали и бумаги, которую им предстояло построить. Гроза миновала, но все они чувствовали, что впереди буря.

Глава 11. Первая кровь

Жара в Ленинграде стояла невыносимая. Городской воздух был густым и спертым, пахнущим раскаленным асфальтом и пылью. Даже широко открытое окно кабинета в СНПЛ-1 не спасало, оно впускало лишь знойное марево и назойливый, неумолчный стрекот кузнечиков, долетавший с заросшего пустыря за корпусом. Этот звук, обычно ассоциирующийся с летним покоем, сейчас действовал Льву на нервы, назойливо напоминая о другом, далеком и горячем фронте, о Маньчжоу-Го и озера Хасан.

Лев, сняв китель и расстегнув воротник темной гимнастерки, сидел за столом, пытаясь вникнуть в отчет отдела витаминологии. Цифры по выходу тиамина расплывались перед глазами. Мысли упрямо возвращались на восток. Прошла уже неделя, как начались столкновения, а от Соколова ни единой весточки. Эта неизвестность была хуже любой, даже самой горькой правды.

В дверь резко постучали, и почти не дожидаясь ответа, в кабинет вкатился Сашка. Его лицо, обычно румяное и добродушное, было серым, землистым, а в запотевшей от жары руке он сжимал листок телеграфной бумаги.

— Лев, — его голос прозвучал сдавленно, не по-сашкиному. — От Соколова телеграмма пришла.

Лев медленно отложил карандаш. Он почувствовал, как внутри все сжалось в холодный ком. Походка Сашки, его взгляд, скользящий мимо, все говорило о плохом. Он протянул руку, взял листок. Бумага была шершавой, с характерным оттиском букв.

— Когда пришла?

— Только что. Прямой канал.

Лев развернул телеграмму. Текст был лаконичным, рубленым, как и подобает донесению с линии фронта.

«БОРИСОВУ Л.Б.

ИСПЫТАНИЯ ПРОДУКТОВ СНПЛ В УСЛОВИЯХ РЕАЛЬНЫХ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ ЗАВЕРШЕНЫ РЕЗУЛЬТАТЫ НЕОДНОЗНАЧНЫЕ УСПЕХИ: ЖГУТЫ НОВОЙ КОНСТРУКЦИИ СНИЗИЛИ КРОВОПОТЕРИ НА РОТНОМ УРОВНЕ НА ПРИМЕРНО ТРИДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ

НОСИЛКИ СКЛАДНЫЕ ОБЛЕГЧИЛИ ЭВАКУАЦИЮ В СЛОЖНОМ РЕЛЬЕФЕ

СИСТЕМА ТРИАЖА ЦВЕТОВАЯ УСКОРИЛА СОРТИРОВКУ В ДВА РАЗА

КАПЕЛЬНИЦЫ ПОЛЕВЫЕ ПОЛНОСТЬЮ ОПРАВДАЛИ СЕБЯ ПРИ ШОКЕ И ОБЕЗВОЖИВАНИИ

МЕТОДИКИ РЕАНИМАЦИИ НЕГОВСКОГО РВ ДВА И МАССАЖ ВЕРНУЛИ К ЖИЗНИ ШЕСТЕРЫХ БОЙЦОВ С ОСТАНОВКОЙ ДЫХАНИЯ ПРОБЛЕМЫ: ГЛАВНАЯ ОРГАНИЗАЦИОННАЯ НЕРАЗБЕРИХА ХАОС НЕХВАТКА ОБУЧЕННЫХ КАДРОВ

ЭКСПРЕСС ПОЛОСКИ ОТСЫРЕЛИ В ПЕРВЫЕ ЖЕ СУТКИ В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ

ОСТРАЯ НЕХВАТКА ПРОСТЕЙШИХ СРЕДСТВ БИНТОВ БАЗОВЫХ АНТИСЕПТИКОВ ПОТЕРИ: ПОГИБ ЛЕЙТЕНАНТ МЕДСЛУЖБЫ ИГОРЬ ПЕТРОВ ВЫПУСКНИК ЛМИ ПРОХОДИЛ У ВАС СТАЖИРОВКУ ПОЛГОДА НАЗАД СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ОТ ОСКОЛОЧНОГО РАНЕНИЯ В ГОЛОВУ ПРИ ЭВАКУАЦИИ РАНЕНЫХ ВЫВОД: ТЕОРИЯ ОПЕРЕЖАЕТ ПРАКТИКУ ОТСТАЕТ ЛОГИСТИКА И МАССОВОСТЬ СОКОЛОВ»

Лев перечитал текст еще раз, медленно, впитывая каждое слово. Он чувствовал, как по спине, несмотря на жар, медленными мурашками ползет холод. Успехи... Да, они были. Цифры, проценты, спасенные жизни. Но они меркли, проваливались в черную дыру, которую оставило после себя одно-единственное имя, Игорь Петров. Молодой, румяный, с восторженно горящими глазами парень, который всего полгода назад засыпал его вопросами о методике триажа. «Товарищ Борисов, а если ранение в живот, но пульс частый, это красный или желтый? А если сознание спутано?» И вот его больше нет. Осколок. Голова. Война, которую Лев знал по учебникам истории и сухим сводкам, вдруг стала осязаемой. Она пахла не пылью библиотечных фолиантов, а кровью и порохом, и у нее было лицо того самого лейтенанта.

Дверь приоткрылась, и в кабинет осторожно вошла Катя. Она сразу все поняла по их позам, по побелевшему лицу Сашки, по тому, как Лев, не двигаясь, сжимал в пальцах злополучный листок.

— Что случилось? — тихо спросила она, подходя ближе.

Лев молча протянул ей телеграмму. Катя пробежала глазами по строчкам, ее губы сжались в тонкую белую ниточку, а пальцы, державшие бумагу, слегка дрогнули.

— Игорь... — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная боль. — Господи, ему ведь двадцать два было... Он же только начинал жить...

— Тридцать процентов... — глухо, сдавленно проговорил Сашка, ударив кулаком по косяку двери. Деревянная рама содрогнулась. — Тридцать процентов спасенной крови! А ему это не помогло! Осколок в башку! Какие тут, к черту, жгуты?!

— Успокойся, Александр, — сказала Катя, хотя ее собственный голос срывался. Она положила руку на его вздрагивающее плечо. — Он спас других. Эвакуировал раненых. Он герой.

— Герой... — с горькой, невеселой усмешкой повторил Сашка. — А мне от этого не легче. Мы тут умные книги пишем, приборы собираем, в стерильных лабораториях сидим, а там... там грязь, кровь, вшивый хаос и смерть. И наши супер-полоски отсырели! Черт бы их побрал!

Лев наконец оторвался от телеграммы. Он медленно подошел к окну, глядя на раскаленный, плавящийся на солнце асфальт двора. В голове стучала одна мысль, ясная, безжалостная и обескураживающая в своей простоте. Он ошибся. Он, с его знаниями из будущего, совершил классическую ошибку технократа. Он сосредоточился на создании «штучных», пусть и прорывных, образцов. На пенициллине, на лимфатической системе, на сложных химических синтезах. Он пытался принести в 1938 год скальпель лазерной хирургии, когда на фронте остро не хватало обычных, стальных и остро наточенных.

— Саша прав, — тихо, но с такой железной интонацией, что оба сразу посмотрели на него, произнес Лев, поворачиваясь к ним. — Мы думали о технологиях, но не подумали о системе.

— О какой системе? — спросила Катя, нахмурившись.

— О системе спасения! — Лев резко ударил ладонью по подоконнику. От удара взметнулось маленькое облачко пыли. — Она не может состоять из гениальных, но штучных вещей. Что толку в наших капельницах, если их две на дивизию? Что толку в методике Неговского, если ее не знает рядовой фельдшер, у которого трясутся руки от усталости и страха? Что толку в самых лучших жгутах, если бинтов все равно не хватает?

Он прошелся по кабинету, его движения были резкими, наполненными подавленной яростью на самого себя.

— Соколов абсолютно прав. Теория опережает практику. Мы создали прототипы, но не создали конвейер. Мы написали умные диссертации, но не написали простейших, «дуракоустойчивых» инструкций для санитара, который не спал двое суток и которого постоянно тошнит от вида крови. Мы упустили самое главное: массовость, простоту, логистику. Самые базовые вещи!

— Но... успехи же есть, Лёва, — мягко, но настойчиво попыталась возразить Катя. — Люди живы благодаря нашим разработкам. Шестерых вернули с того света! Это разве не главное?

— И один погиб из-за организационного бардака, который мы не предвидели! — парировал Лев, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неприкрытая боль. Он остановился перед ними, его взгляд был тяжелым и пронзительным. — Хасан это не война. Это учебная тревога. Это нам дали последнее, кровавое предупреждение. Следующая будет по-настоящему. Большой. И к ней мы должны подойти не с десятком идеальных капельниц, а с миллионом простых и надежных. Не с одной научной статьей по реаниматологии, а с десятками тысяч обученных санитаров, которые смогут сделать тот самый массаж сердца в грязном окопе, под свист пуль и разрывы снарядов.

Он взял со стола телеграмму, снова посмотрел на фамилию погибшего лейтенанта, будто вжигая ее в память.

— Игорь Петров... Его смерть не должна быть напрасной. Она должна нас научить. Главный урок Хасана не в том, что наши жгуты работают. А в том, что одного этого недостаточно. Нужно не только создавать гениальные вещи, но и налаживать их массовое, тупое, поточное производство. И обучать тысячи, десятки тысяч людей. Простым вещам. Как остановить кровь. Как капнуть физраствор. Как не дать человеку задохнуться. Все остальное вторично.

В кабинете повисло тяжелое молчание, сквозь которое лишь слышался учащенный, нервный вздох Сашки и назойливый стрекот за окном. Жара, казалось, сгустилась, стала почти осязаемой, давящей.

Сашка мрачно вытер пот со лба и кивнул.

— Значит, меняем планы, командир?

— Меняем, Саш. Кардинально. С нуля. Собирай команду. Час на сборы. Будем ломать то, что с таким трудом строили, и строить заново. Но на этот раз правильно.

Лев отвернулся к окну, глядя на ослепительное, беспощадное солнце. Где-то там, на Дальнем Востоке, на сопках, пролилась первая кровь, в которой была и его, Льва Борисова, вина. Вина несовершенства, вина стратегической близорукости. И сейчас он был полон лишь одной решимости искупить эту вину делом.

Монотонный, назойливый звонок внутреннего телефона, разрезавший тягучую тишину кабинета, заставил Льва вздрогнуть. Он медленно, будто сквозь воду, поднял трубку. Голос секретарши был испуганным и виноватым:

— Лев Борисович, вам Александр Михайлович просил передать... Все собрались в конференц-зале. Ждут только вас.

«Все собрались». Всего два слова, но сколько в них было смысла. Сашка, не теряя ни секунды, уже мобилизовал команду. Хорошо. Медлить было нельзя.

— Иду, — коротко бросил Лев и положил трубку.

Он вышел в коридор. Его шаги отдавались гулко в пустынной, пропахшей воском и жарой галерее. Он не бежал, но шел с такой решимостью, что воздух, казалось, расступался перед ним. Дверь в конференц-зал была приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные, взволнованные голоса.

Лев толкнул дверь и вошел. Все присутствующие: Миша, Ковалев, Неговский, руководители отделов — сидели за большим дубовым столом. Разговоры мгновенно смолкли. Все взгляды, полные тревоги, недоумения и вопроса, устремились на него. Сашка, уже стоявший у доски, мрачно кивкнул. Катя тихо села на свое место рядом с Неговским, ее пальцы бессознательно теребили уголок телеграммы, которую она так и не выпустила из рук.

Лев прошел к голове стола, но не сел. Он оперся ладонями о полированную столешницу, чувствуя под пальцами прохладу дерева, и медленно обвел взглядом собравшихся. В зале повисла звенящая тишина, которую не мог нарушить даже доносящийся с улицы гул города.

— Коллеги, — его голос прозвучал низко и ясно, без следов недавней дрожи. — Получено донесение с озера Хасан от полковника Соколова. Наши разработки прошли первое боевое крещение. Результаты... неоднозначные.

Он коротко, почти телеграфным стилем, пересказал содержание, опустив лишь имя погибшего лейтенанта. Это было не для общих ушей. Но суть он передал точно: успехи есть, но они тонут в море организационного хаоса.

Первым не выдержал Миша. Он вскочил с места, его очки съехали на кончик носа, а лицо исказилось гримасой обиды и гнева.

— Отсырели? Мои полоски отсырели? — его голос взвизгнул. — Да они же были в тройной вощеной упаковке! Это невозм... Надо герметичнее! Нужно что-то придумать! В военно-полевых условиях, понимаете, не лаборатория стерильная! Я требую пересмотреть техусловия!

— Какие техусловия, Михаил Анатольевич? — грубо, без церемоний, оборвал его Сашка. Он стоял, скрестив руки на груди, и его могучее тело выражало сплошное отрицание. — Я же говорил, еще в прошлом месяце говорил, нужно налаживать массовый выпуск самого простого! Шприцы, жгуты, капельницы! А вы со своими спектрографами и хроматографиями... — он с силой ткнул пальцем в сторону Льва, но смотрел на Мишу, — Мы умными статьями сыты не будем! И раненый боец тоже! Ему нужен не идеально очищенный фермент, а сухая повязка и щепотка антибиотика!

— Это примитивизация! — вспыхнул Миша. — Мы обязаны дать армии лучшее!

— Лучшее есть враг хорошего! — парировал Сашка. — И тем более, враг того, что можно произвести здесь и сейчас в нужных количествах!

— Товарищи, — в разговор спокойно, но властно вступила Катя. Ее голос, обычно мягкий, сейчас резал воздух, как скальпель. — Спорить бесполезно. Факты налицо. Методики Владимира Александровича работают, — она кивнула в сторону Неговского, который сидел, гордо выпрямившись, с блеском в глазах, — но им нужно учить. Массово! И учить не профессоров, а санитаров. Нужно срочно готовить инструкции! Простейшие, с картинками! Как пользоваться РВ-2, как делать массаж сердца, как отличить артериальное кровотечение от венозного. Без этого все наши технологии лишь мертвый груз.

Неговский энергично кивнул, его седая голова закивала, как маятник.

— Абсолютно верно, Екатерина Михайловна! Мои методики доказали свою эффективность! Шестерых вернули! Шестерых! Но... — он развел руками, — ...им действительно нужно учить. В каждой роте должен быть человек, умеющий это делать. Это вопрос организации обучения, а не науки.

Лев внимательно слушал этот взрыв эмоций. Он видел, как Ковалев, руководитель отдела витаминологии, нервно перебирает бумаги, а инженер Крутов смотрит в окно, сурово сдвинув брови. Все они были правы. И Миша со своими полосками, и Сашка с его прагматизмом, и Катя с ее системным подходом. Задача была не в том, чтобы найти виноватого, а в том, чтобы синтезировать из этой бури противоречий новую стратегию.

Он выпрямился. Движение было нерезким, но все снова замерли, чувствуя исходящую от него волю.

— Хватит, — сказал Лев тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Претензии друг к другу оставим. Проблема не в том, что кто-то сделал плохую работу. Проблема в том, что мы смотрели не туда.

Он подошел к доске, где еще остались меловые следы от прошлого совещания по сульфаниламидам, и взял мел.

— Полковник Соколов прислал нам не отчет, а диагноз. Диагноз нашей общей стратегической ошибки. Мы создали инструменты для хирурга-виртуоза, а на войне работают тысячи фельдшеров, у которых нет времени на виртуозность.

Он с силой провел мелом по доске, разделив ее на две части. Слева написал: «ПЕРСПЕКТИВА». Справа «ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС».

— Итак, новое распределение приоритетов, — его голос стал жестким, командным. — Все работы по усовершенствованным, сложным диагностическим системам, — он посмотрел на Мишу, — приостанавливаются. До дальнейшего распоряжения.

Миша ахнул, будто его ударили, но Лев уже был настроен беспощадно.

— Все силы и ресурсы немедленно перебрасываются на три направления. Первое: доводка, упрощение и организация массового, поточного производства того, что уже доказало свою эффективность и простоту. Жгуты. Складные носилки. Полевые капельницы. Это твоя зона ответственности, Сашка. Добейся, чтобы их делали тысячами. Не сотнями. Тысячами.

Сашка, нахмуренный, кивнул, его взгляд стал сосредоточенным и острым.

— Будет сделано. Договорюсь с заводами. Упрощу чертежи.

— Второе, — Лев повернулся к Кате и Неговскому. — Екатерина Михайловна, Владимир Александрович. Ваша задача к концу недели подготовить макет «Боевого листка санитара». Простейшие иллюстрированные инструкции по триажу, базовой реанимации, остановке кровотечений. Текст на пальцах. Картинки понятные даже неграмотному. Никакой науки, только алгоритм действий. Согласовали?

— Да, — хором ответили Катя и Неговский. В их глазах вспыхнул огонь новой, понятной и нужной работы.

— Третье. Логистика и упаковка. Александр, это тоже твоя головная боль. Любая наша разработка должна быть упакована так, чтобы выжить в грязи, воде и при минусовой температуре. Забудьте про вощеную бумагу. Ищите новые решения. Консервная банка, если надо!

Он отшвырнул мел. Он снова обвел взглядом команду. Напряжение в зале сменилось сосредоточенностью. Задача была ясна, а план действий очевиден.

— Вопросы есть?

Миша мрачно поднял руку.

— А мои исследования? Хроматография? Новые методы очистки? Синтез препаратов?

— Они подождут, Михаил Анатольевич, — без раздражения, но твердо сказал Лев. — Сейчас твой главный талант умение находить простые химические решения нужен здесь. Подключись к Кате и Владимиру Александровичу. Помоги им. Придумай, как тот же опытный сульфидин можно упаковать в одноразовую, простую в применении ампулу. Сначала массовость и простота. Потом прорыв. Понятно?

Миша тяжело вздохнул, но кивнул. Он был бойцом в этой армии, и приказ есть приказ.

— Тогда приступаем, — заключил Лев. — У нас нет ни дня в запасе. Хасан показал наши слабые места. Следующая проверка будет строже. И плата за ошибку выше.

Он вышел из зала первым, оставив за спиной гул голосов, в котором уже слышались не растерянность и страх, а энергия и целеустремленность. Он шел по коридору, и в голове его уже складывался план разговора с Ждановым. Нужно было заручиться поддержкой старшего товарища, чтобы пролоббировать новые приоритеты наверху. И в этом разговоре ему потребуются не только аргументы, но и конкретные, готовые к внедрению решения. Одно из них уже зрело в его голове, рожденное болью первых потерь и необходимостью спасать жизни здесь и сейчас, без права на ошибку.

Решение было принято, приказ отдан. Команда разошлась, заряженная новой, пусть и суровой, задачей. Сашка, уже забыв про усталость, живо что-то объяснял Крутову, чертя в воздухе пальцами схемы упаковки. Катя и Неговский склонились над листом бумаги, с жаром обсуждая первые наброски «Боевого листка». Энергия хаоса и растерянности преобразовывалась в энергию действия. Это было главное.

Лев вернулся в свой кабинет, чтобы сделать два звонка. Первый профессору Жданову. Тот, выслушав сжатую информацию о телеграмме и принятых решениях, не стал задавать лишних вопросов.

— Понимаю, Лев Борисович. Вы правы. Приходите сейчас, у меня как раз Юстин Юлианович Джанелидзе в гостях. Послушает, вместе подумаем.

Лев положил трубку, на секунду закрыв глаза. Джанелидзе. Тот самый светило военно-полевой хирургии, чье мнение весило больше иных постановлений наркомата. Его участие было подарком судьбы. Второй звонок домой, тёще, предупредить, что они с Катей задержатся. Потом он взял со стола папку с заранее заготовленными схемами и расчетами и вышел. Ему предстоял разговор, который мог перевернуть всю военную медицину. Или разбиться о стену здорового консерватизма.

Кабинет Жданова, в отличие от рабочего хаоса в СНПЛ-1, был оазисом академического порядка. Пахло старыми книгами, качественным табаком и ландышевыми духами Надежды Павловны, запах которых почему-то всегда витал в этой комнате. За массивным письменным столом, отодвинув в сторону чашки с остывшим чаем, сидели двое: Дмитрий Аркадьевич Жданов и приземистый, коренастый мужчина с умными, цепкими глазами и седыми, щеточками усов — профессор Юстин Юлианович Джанелидзе. Он был в форме военврача первого ранга, и его китель сидел на нем так естественно, будто он родился в нем.

— Лев Борисович, проходите, — Жданов жестом пригласил его к креслу. — Юстин Юлианович как раз рассказывал о практике применения вашего пенициллина в госпитале. Результаты впечатляющие.

Джанелидзе оценивающе взглянул на Льва, его взгляд был острым, профессиональным.

— Да, товарищ Борисов. Препарат революционный. Гнойные ранения, сепсис... Мы таких больных раньше списывали в архив. Но есть и проблема. Серьезная.

Лев кивнул, устраиваясь в кресле. Он знал, о чем пойдет речь.

— Анафилактический шок, — четко произнес он.

Джанелидзе мрачно хмыкнул.

— Именно. Страшная вещь. Внезапно, стремительно. Теряли больных. Двоих из двадцати. Десять процентов — непозволительная цена за прорыв.

— Цену можно снизить до нуля, — так же четко заявил Лев. Он открыл свою папку и достал оттуда лист с кратким описанием методики, ту, которую он забыл по своей наивности. — Необходимо ввести обязательную кожную пробу перед первым введением пенициллина во всех лечебных учреждениях СССР. Методика проста: 0.1 миллилитра очищенного препарата, разведенного в физрастворе, вводятся внутрикожно, обычно на сгибе предплечья. Результат оценивается через 15-20 минут. Покраснение, отек, папула более сантиметра — противопоказание к применению.

Он протянул листок Джанелидзе. Тот внимательно, вглядываясь в каждую строчку, изучил его.

— Просто... — наконец произнес он, откладывая бумагу. — До безобразия просто. И гениально. Почему мы сами до этого не додумались? — Он посмотрел на Льва с новым, глубоким уважением. — Если это действительно так же надежно, как кажется, это нужно внедрять немедленно. Немедленно! Я дам распоряжение по своему госпиталю и напишу статью в «Военно-медицинский журнал». Это спасет сотни жизней.

Лев почувствовал, как камень свалился с души. Первый рубеж взят. Теперь второй, куда более рискованный.

— Это лишь тактика, Юстин Юлианович. Позвольте предложить нечто, что может стать стратегией. — Он достал еще один лист, на котором была изображена схема лимфатической системы конечности. — Речь о новом способе введения антибиотиков. О лимфотропной терапии.

Жданов, до этого молча наблюдавший, с интересом наклонился. Джанелидзе насторожился, его брови поползли вверх.

— Лимфотропной? — переспросил он, как бы проверяя, не ослышался ли.

— Да. Моя гипотеза, — Лев сделал акцент на этом слове, — основана на том, что при многих ранениях, особенно конечностей, основной очаг инфекции локализуется именно в лимфатическом русле. Мы вводим антибиотик внутримышечно или внутривенно, он разносится по всему организму, а в нужном месте его концентрация часто недостаточна. А что если доставлять его целенаправленно? — Он провел пальцем по схеме. — Методика такова: на здоровое бедро или плечо накладывается венозный жгут, чуть выше манжета от аппарата Рива-Роччи со средним давлением. Это создает временную, частичную лимфостазию. Затем, ниже манжеты, мы вводим наш антибиотик, например, пенициллин, внутримышечно. Препарат, не имея возможности оттока по лимфатическим путям, устремляется вглубь, создавая в регионарных лимфатических узлах и сосудах концентрацию, в десятки раз превышающую обычную. А потом разносится лимфой по организму, коммулируясь в зоне поражения

В кабинете воцарилась тишина. Джанелидзе не двигался, уставившись на схему. Его лицо было непроницаемым. Жданов тихо насвистывал, глядя в потолок, но по его лицу было видно, что он оценивает масштаб идеи.

— Товарищ Борисов, — наконец медленно, отчеканивая каждое слово, заговорил Джанелидзе. — Это звучит... фантастически. Более того, опасно. Нагружать и без того перегруженную при ранении лимфатическую систему? Создавать искусственный стаз? Вы не боитесь, что это приведет к массивному лимфостазу, слоновости, усугублению интоксикации? Где, скажите мне, хоть какие-то доказательства, хоть одна серия опытов, подтверждающая безопасность и эффективность этого... метода?

Лев не отводил взгляда. Он ждал этого вопроса.

— Доказательства — в логике, Юстин Юлианович. Лимфатическая система это не сточная канава, это магистраль. Мы не засоряем ее, мы используем ее как целевой транспорт. Да, стаз временный, ровно на время введения. Что касается опытов... — он развел руками, — ...их пока нет. Только гипотеза. Но посмотрите. — Он снова ткнул в схему. — При гнойных ранениях, остеомиелитах, флегмонах... Мы можем повысить концентрацию антибиотика в очаге инфекции в разы, снизив общую, системную дозу! Это значит меньше токсичности для почек и печени, меньше риска дисбактериоза, и главное, смертоносная для бактерий доза именно там, где это нужно! Мы будем бить точно в цель, экономя патроны!

Он говорил страстно, забыв о осторожности, его слова летели, опережая мысли. Джанелидзе слушал, не перебивая. Его взгляд из скептического стал внимательным, затем задумчивым. Он взял со стола карандаш и что-то пометил на краю схемы.

— Целенаправленная доставка... — тихо проговорил он, словно пробуя на вкус. — Экономия препарата... Повышение эффективности в очаге... — Он поднял глаза на Льва. — Вы понимаете, что предлагаете перевернуть один из базовых принципов фармакотерапии? Не «где тонко, там и рвется», а «где враг, туда и удар».

— Понимаю, — твердо сказал Лев.

Профессор Джанелидзе откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и уставился в потолок. Прошла минута, другая. Жданов молча налил всем по новой порции остывшего чая. Наконец Джанелидзе резко выпрямился, с силой хлопнул ладонью по столу, отчего чашки звякнули.

— Черт возьми! — вырвалось у него, и его глаза внезапно вспыхнули молодым, азартным огнем. — Это же... это меняет все! При гнойных ранениях, остеомиелитах, трофических язвах... Да мы сможем спасать конечности, которые раньше только ампутировали! Мы сможем лечить сепсис, не грозя сжечь больному печень и почки лошадиными дозами! — Он встал и прошелся по кабинету, его коренастая фигура излучала энергию. — Товарищ Борисов, это рискованно. Это дерзко. Но это... гениально в своей простоте!

Он остановился перед Львом.

— Гипотеза, говорите? Хорошо! Прекрасная гипотеза! Ее нужно проверить. Немедленно. Я беру на себя организацию первых контролируемых клинических испытаний в моем госпитале. Под мой личной ответственностью. Дмитрий Аркадьевич, — он повернулся к Жданову, — обеспечите нас препаратом и методическими рекомендациями?

— Безусловно, Юстин Юлианович, — Жданов кивнул, и на его лице играла улыбка. Он гордился своим протеже.

— Отлично! — Джанелидзе снова сел, схватил карандаш и начал что-то быстро чертить на листке. — Разработаем протокол. Отберем первых двадцать больных с хроническим остеомиелитом... Нужна контрольная группа... Замеры концентрации в лимфе... — Он бормотал себе под нос, полностью уйдя в работу.

Лев перевел дух. Второй, самый опасный рубеж был взят. Идея, украденная у будущего, нашла своего проводника в настоящем. Он посмотрел на двух профессоров, склонившихся над схемой, и почувствовал не гордость, а глубочайшее облегчение. Пусть не он сам, но его знание, его оружие против смерти, теперь попало в верные руки. Руки, которые не дадут ему пропасть и превратят в реальную силу, спасающую жизни. Война приближалась, и на его стороне появлялись новые, могущественные союзники.

Выйдя от Жданова, Лев почувствовал не энергичный подъем, а глухую, выматывающую усталость. Голова гудела от перенапряжения, затылок ныл. Разговор с Джанелидзе, несмотря на блестящий результат, потребовал колоссальной концентрации, каждое слово приходилось взвешивать, каждую «гипотезу» облекать в одежды логического предположения. Иногда ему казалось, что он ведет тончайшую хирургическую операцию по трансплантации знаний, где малейшая ошибка грозит смертельным отторжением.

Он посмотрел на часы. Вечер. Он только сейчас вспомнил про ужин у родителей и повернул в сторону их квартиры. Сегодня ему до боли хотелось простого человеческого тепла, того самого фундамента, на котором держалась его новая жизнь. Того, ради чего, в конечном счете, все это затевалось.

Дверь открыла Анна. Увидев сына, ее уставшее, умное лицо озарилось безмолвной радостью.

— Лёва, а мы тебя уже не ждали, думали до ночи работать будешь. Заходи, заходи, как раз собираемся ужинать. Катя с Андрюшей уже тут.

Из квартиры пахло чем-то домашним, вкусным и бесконечно далеким от лабораторного запаха спирта. Лев снял китель, повесил его на вешалку и прошел в столовую. За столом, под ярким абажуром, сидели Катя, кормившая Андрюшу, и Борис Борисович, с невозмутимым видом читавший «Правду». При виде Льва малыш радостно захлопал ручками и произнес нечто нечленораздельное, но полное восторга.

— Папа пришел, — улыбнулась Катя, и в ее глазах Лев прочитал то же облегчение, что чувствовал сам. Она тоже нуждалась в этой передышке.

Лев сел рядом, взял сына на руки, ощутив его теплый, доверчивый вес. Андрей ухватился крохотными пальцами за его отутюженный галстук и принялся его сосредоточенно жевать. В этой простой, бытовой сцене был такой мощный заряд жизни, что напряжение последних дней начало понемногу отступать.

Анна Борисовна внесла большую супницу с дымящимися щами. Застучали ложки. Завязался негромкий разговор о пустяках, о том, что Андрей уже ползает вовсю, о том, что Катя нашла отличную няню в помощь маме, о том, что в саду поспели первые яблоки. Лев молча слушал, вдыхая знакомый, родной запах щавеля и говядины, и чувствовал, как понемногу оттаивает.

И тут Борис Борисович, отложив газету, негромко, как бы между прочим, произнес, глядя на внука:

— В Туркестане, при Буденном, в такую же жару мы как-то неделю без нормальной воды просидели. В колодцах соленая жижа. Кони дохли. Бойцы... бойцы с ума сходили от жажды. А медики... — он качнул головой, — ...медикам хуже всех было. Раненых поить надо, а взять негде...

Анна Борисовна резко, почти с испугом, посмотрела на мужа.

— Боря, не надо при детях о войне, — мягко, но настойчиво остановила она его.

Борис Борисович кивнул, замолчал, но его взгляд, устремленный в прошлое, был красноречивее любых слов. Лев впервые с такой ясностью увидел в отце не строгого и несколько отстраненного служаку, а человека, прошедшего через ад и хранящего его в себе.

Чуть позже, когда Катя ушла собирать Андрея, а Борис Борисович удалился в кабинет «покурить», Лев помогал матери убирать со стола. Анна Борисовна, стоя у раковины, вдруг заговорила тихо, почти шепотом, глядя в окно на темнеющее небо:

— В германскую войну я на курсах фельдшерских училась. Потом в лазарете... — она помолчала, вспоминая. — Антисептиков не хватало, Лёва. Раны обрабатывали карболовой кислотой, и та в дефиците была. Помню, как умирали мальчики от газовой гангрены... Кости пилили почти без обезболивания, морфий берегли для самых тяжелых... А сейчас... — она обернулась к сыну, и в ее глазах стояли слезы. Не горечи, а гордости. — ...сейчас твои капельницы, твой пенициллин... Это же небо и земля. Ты спасаешь мальчишек, которые там, на Хасане... Спасаешь их от того, через что мы прошли. Спасибо тебе, сынок.

Она быстро вытерла руки о фартук и, прикоснувшись ладонью к его щеке, вышла из кухни. Лев остался один, и эти ее слова, простые и такие искренние, тронули его глубже, чем любое признание со стороны Джанелидзе или Жданова. Это была благодарность не ученому, а сыну. И это было самое ценное.

Он вышел в коридор и увидел, что дверь в кабинет отца приоткрыта. Лев постоял мгновение, затем толкнул ее и вошел. Борис Борисович сидел в кресле у окна, курил, глядя в ночь. Он не обернулся, но Лев знал, отец слышал его.

— Садись, Лёва, — тихо сказал Борис.

Лев сел в кресло напротив. Двое мужчин молчали, окутанные сизым табачным дымом. Наконец Борис Борисович тяжело вздохнул и затушил папиросу в пепельнице.

— Лёва, я тогда, перед твои поступлением... с институтом... был неправ, — проговорил он, глядя куда-то поверх головы сына. Его голос был негромким, но каждое слово падало, как молот. — Говорил, инженеры нужнее. Страну поднимать. Думал, по своему пути идешь... упрямый... — он махнул рукой, отмахиваясь от старой обиды. — А ты... ты делаешь великое дело. Понимаю это теперь. Давно уже понял, да все момента не было. Я вижу, что в газетах пишут. Слышу, что в верхах говорят. Горжусь тобой. Понимаешь? Горжусь.

Лев смотрел на отца, на его седеющие виски, на жесткие, привыкшие к команде руки, и чувствовал, как внутри у него что-то переворачивается, какая-то давняя, занозившая душу трещина вдруг срослась, оставив лишь шрам, память о былой боли, но уже не саму боль. Память Льва Борисова и Ивана Горького срослась, и порой было сложно их дифференцировать.

— Спасибо, отец, — тихо сказал он. Больше он не находил слов.

Борис Борисович кивнул, встал и, пройдя мимо, на секунду положил тяжелую руку на его плечо. Этот молчаливый жест значил больше любой речи.

По дороге домой, Лев, глядя на огни города, отражавшиеся в темных водах Невы, сказал Кате:

— Отец сегодня... признал, что я прав. Странное чувство. Будто камень с души упал. И мать... я не знал, что она в ту войну так глубоко все это прочувствовала.

Катя прижалась к его плечу.

— Они просто любят тебя. И видят, что ты меняешь мир к лучшему. Настоящему, человеческому лучшему. Не на бумаге, а в жизни. Это и есть самое главное, Лёва.

Он приобнял ее, чувствуя тепло ее тела. Впереди его ждали отчеты, совещания, прорывы и провалы. Но сейчас, в салоне своей машины, катящейся сквозь летнюю ночь, он был просто мужем, отцом и сыном. И этого хватало, чтобы обрести силы для нового дня.

Припарковав машину возле дома, они молча поднялись и вошли в квартиру. Катя, уставшая, сразу прошла в детскую, уложить Андрея. Лев остался в гостиной, снял китель и подошел к окну. Город за стеклом был тих и прекрасен в своем ночном уборе, огни отражались в темной воде Карповки, как россыпи алмазов. Но сегодня эта красота не приносила умиротворения. Сквозь нее проступал другой пейзаж: скалистый, продуваемый ветром, пропахший порохом и кровью. И лицо молодого лейтенанта, которого больше не было. Он мысленно записал на себя второе "убийство". Хотя и понимал, что вряд-ли бы спас лейтенанта от гибели... Этот не понятный приступ, чуждый его прошлой жизни, занозой засел внутри Льва. Вероятно, это и есть та самая человечность, промелькнула мысль у Льва.

Он повернулся и прошел в свой кабинет. Не включая верхнего света, зажег настольную лампу, отбрасывающую теплый круг света на полированную столешницу. Он сел, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В ушах еще стоял гул голосов: взволнованный Сашки, обиженный Миши, властный Джанелидзе, мудрый Жданова, тихий и гордый матери. И поверх всего, пронзительная тишина, с которой отец сказал: «Горжусь тобой».

Он провел рукой по лицу, чувствуя песок под веками. Усталость была не физической, а глубинной, экзистенциальной. Он проделал путь от шокированного попаданца до признанного ученого, от одиночки до лидера команды. И сегодня он понял, что пересек еще один рубеж. Роль снова изменилась.

Он потянулся к стопке бумаг и вытащил итоговый отчет о работах за последний месяц. Цифры, графики, протоколы испытаний. Успехи были. Несомненные. Но сейчас они выглядели как коллекция диковинных, ювелирно сделанных инструментов, бесполезных в руках человека, который не умеет ими пользоваться или у которого просто нет к ним доступа.

«Мы создали прототипы, но не создали систему», — повторил он мысленно, глядя на отчет.

Его взгляд упал на лежащий рядом блокнот в кожаном переплете. Его самый секретный документ — «План "Скорая"». Не для чужих глаз, не для отчетов в наркомат. Только для себя. Хроника его личной войны с будущим.

Он открыл блокнот. Листы были испещрены тезисами, стрелками, пометками.

П.1. Антибиотики. (В РАБОТЕ, Ермольева и группа Постовского) П.2. Антисептика. (ВНЕДРЕНА) П.3. Гибель медиков. (НОВАЯ ЗАДАЧА: маскировка, тактика, подготовка) П.4. Шок и реанимация. (В РАБОТЕ, Неговский) П.5. Обезболивание. (В РАБОТЕ, Простаков) П.6. Массовые ранения. Триаж. (ВНЕДРЕН, требуется адаптация для фронта)

Он взял карандаш и с силой, почти процарапывая бумагу, поставил галочку рядом с пунктом 6. Затем, ниже, он вывел новый, рожденный болью и ясностью сегодняшнего дня.

П.7. СИСТЕМА ПОДГОТОВКИ И ТИРАЖИРОВАНИЯ. Задача: Массовое обучение простейшим навыкам (остановка крови, инфузия, базовая реанимация) и налаживание поточного производства простейших средств (жгуты, капельницы, носилки). Цель: Создать не набор инструментов для избранных, а универсальную, «дуракоустойчивую» систему спасения, доступную тысячам. Дубль п.6 частично Исполнители: Все. Приоритет №1.

Он отложил карандаш. Вот он, новый вектор. Не отказ от прорывов, а признание простой истины: самый гениальный скальпель бесполезен, если он один на всю армию, а у каждого санитара нет обычного, остро заточенного ланцета.

«Хасан был не войной, — подумал Лев, глядя на пламя газового рожка за окном, — а последним, кровавым предупреждением».

Он представил себе не поля сражений, полные героизма и ужаса, а бесконечные конвейеры, штампующие тысячи одинаковых, простых и надежных жгутов. Учебные классы, где десятки таких же молодых, как Игорь Петров, парней и девчат учатся накладывать повязки и делать уколы. Типографии, печатающие те самые «Боевые листки санитара» с простыми картинками. Это было не так романтично, как открытие пенициллина, не так интеллектуально увлекательно, как гипотеза о лимфатической системе мозга. Но это была работа, от которой зависели тысячи жизней.

«Система спасения не может состоять из штучных гениальных образцов, — с железной ясностью зафиксировал он про себя. — Она должна быть простой, как лопата, и массовой, как патрон».

Он закрыл блокнот, положил на него ладонь, словно принимая присягу. Чувство потерянности и самообвинения ушло, его место заняла холодная решимость. Гора работы, которая предстояла, уже не пугала. Она была измерена, взвешена и принята.

«И ее нужно успеть построить, — мысленно произнес он, гася настольную лампу и погружая кабинет во тьму. — Теперь я знаю, с чего начать».

Он вышел из кабинета и направился в спальню, к Кате. Впереди был новый день, новые битвы, не с бактериями или консервативными профессорами, а с инерцией, бюрократией и самой масштабностью задачи. Но впервые за долгое время он чувствовал, что смотрит в лицо этой задаче не как ученый или администратор, а как стратег. Стратег, нашедший свою главную цель.

Глава 12. Конвейер

Сентябрьский свет, уже не такой яркий и наглый, как в июле, лениво стелился по полированной столешнице кабинета Льва. В воздухе висела тихая, деловая сосредоточенность, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием карандаша Кати по столу.

— Итак, итоги, — Лев откинулся на спинку стула, переводя взгляд с Сашки на Катю. — «Боевой листок». Доложи, Кать.

Катя, отложив карандаш, положила ладони на стопку свежих, еще пахнущих типографской краской брошюр. На серой обложке была изображена схематичная, но понятная любая грамотному солдату картинка: санитар накладывает жгут на бедро.

— Утверждено ВМА. Без поправок, — в ее голосе звучала законная гордость. — Тираж сто тысяч штук. Первая партия уже отгружена в комсомольские комитеты Ленинграда, Москвы, Киева, Минска. Легли на стол военкоматам.

— Сто тысяч... — протянул Лев, мысленно прикидывая масштаб. — Это только начало. Их должно быть миллионы. Чтобы в каждой роте, в каждом цеху лежала эта бумажка.

— С комсомолом проще, — подключился Сашка, развалившись в кресле с видом заправского интенданта, которому все нипочем. — Я уже отписался. Сеть кружков «Юный санитар» создана. Тридцать пять заводов, пятнадцать вузов. Охват больше пяти тысяч пацанов и девчат. Им только дай, они готовы и перевязки делать, и капельницы свои первые ставить. Говорят, на Кировском заводе после лекции друг на дружке жгуты тренировались накладывать, чуть до драки не дошло, кто правильнее затянет.

Лев не удержался от ухмылки. В этой энергии, в этом непоседливом энтузиазме была та самая сила, которую он и надеялся обернуть в дело.

— Отлично. Это та самая массовость, без которой все наши разработки мыльный пузырь. Теперь армия. Саш, твой выход.

Сашка кивнул, выпрямился, и его лицо стало серьезным, деловым.

— Ждет нас комбриг Иванов. Начальник Санупра РККА. Человек с полномочиями. Не чета нашим прежним тыловым. Ему докладывать одно удовольствие. Говорит только по делу и решения принимает тут же.

Через полчаса в кабинет вошел тот самый комбриг Иванов. Невысокий, коренастый, с умными, цепкими глазами навыкате и седыми усами, он с порога окинул кабинет быстрым, всевидящим взглядом. Его форма сидела безупречно.

— Товарищ Борисов, — голос у него был хрипловатым, прокуренным, но без лишней пафосности. — Заранее прошу прощения за краткость. Время, знаете ли, не ждет. Покажете, что у вас там для моих санитаров?

Лев жестом пригласил его к столу, где были разложены образцы. Сашка, как заправский демонстратор, начал показ.

— Усовершенствованный жгут, товарищ комбриг. Новая застежка, металлическая, не подведет. Проверено на прочность, выдерживает нагрузку до восьмидесяти килограммов.

— Складные носилки, дюраль. Вес три килограмма. В сложенном состоянии как две лыжные палки. Раскладываются за десять секунд.

— Полевая капельница. Полный комплект в стерильной упаковке. Резиновый баллон, иглы, система.

Иванов молча, внимательно осматривал каждый предмет. Он взял жгут, с силой дернул за застежку, попробовал на ощупь резину баллона для капельницы. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Цена? — отрывисто спросил он, наконец подняв на Льва взгляд.

Сашка, не смущаясь, выложил заранее подготовленные калькуляции.

— Себестоимость жгута пятьдесят копеек. Носилок десять рублей сорок. Капельницы три рубля десять. При массовом производстве на десять-пятнадцать процентов ниже.

Комбриг пробежался глазами по цифрам, губы его тронула чуть заметная усмешка.

— Цены реальны, — констатировал он. — Не заоблачно. — Он отложил бумаги и снова посмотрел на Льва. — Товарищ Борисов, честно говоря, когда ваши первые разработки пошли, я думал еще один каприз гениального ученого. Красиво, но непрактично. А вы... вы, я смотрю, мыслить стали как снабженец. И это мне нравится. — Он ткнул пальцем в образцы. — Это наше решение.

Он достал из планшета бланк, быстро его заполнил и протянул Льву.

— Предварительная заявка Санупра. На первом этапе. Крупная. Думаю, к новому году заключим основной госконтракт. Ожидайте вызов в Москву.

Лев взял бланк. Бумага казалась невесомой, но он чувствовал ее вес. Это была не просто бумага. Это был пропуск его идей в настоящую, большую армию.

— Будем ждать, товарищ комбриг. Спасибо за доверие.

— Не за что, — Иванов уже надевал фуражку. — Страну готовим к обороне. Ваша работа часть этого. Так что не подведите.

Когда дверь за комбригом закрылась, в кабинете повисла тишина. Сашка первый ее нарушил, с облегчением выдохнув.

— Ну, командир, кажется, мы в дамки прошли... Армия с нами. Теперь держись.

— Теперь держись, — согласился Лев, глядя на заявку. — Теперь самое сложное, выполнить. И не сбиться с темпа. — Он посмотрел на Сашку. — Следующий этап, Александр. Донорская сеть. Твоя зона контроля. Кровь это следующий рубеж. И его нам тоже нужно взять.

Жара спала, но в лаборатории отдела гематологии по-прежнему пахло стерильной чистотой, кислотой и чем-то металлическим, запахом науки, не терпящей суеты. Лев, скинув китель на спинку стула, стоял перед столом, заставленным колбами и пробирками. Рядом, похожий на взъерошенного воробья в очках, топтался Миша. Его белый халат был украшен разноцветными пятнами, следами недавних экспериментов.

— Ну, показывай свое ноу-хау, — без предисловий сказал Лев, скрестив руки на груди.

Миша, сияя, схватил со стола небольшой стеклянный флакон с резиновой пробкой, внутри которого плескалась темно-алая жидкость.

— Вот он! Консервант! Основа — цитрат натрия, плюс глюкоза. Просто, как все гениальное. — Он потряс флакон. — Цитрат связывает кальций, препятствуя свертыванию. Глюкоза, питание для эритроцитов. В результат кровь сохраняет свойства до двадцати одного дня! Двадцати одного!

Лев взял флакон, повертел в руках. Простота решения действительно была гениальной.

— Двадцать один день... — протянул он. — Это меняет всё Миш, ты молодчина. Раньше кровь нужно было переливать почти сразу. Теперь ее можно хранить, транспортировать...

— Создавать стратегические запасы! — с жаром подхватил Миша. — Представьте, Лев! Склад крови в каждом крупном городе! Специальные флаконы мы уже наладили делать на том же заводе, что и шприцы. Пробка резиновая, герметичная. Все стерильно!

В дверь лаборатории, не стуча, вошел Сашка. Он был в рабочей телогрейке, на лбу выступали капельки пота.

— Ну, я тут, — бросил он, окидывая взглядом химзавод в миниатюре. — Что по крови? Говорите, я записываю. Мне еще на склад ехать...

Лев поставил флакон на стол.

— По крови у нас прорыв. Миша все обосновал. Теперь твоя часть, Саш. Логистика. — Он подошел к висевшей на стене карте СССР. — Нужно создать сеть из двадцати опорных пунктов переливания крови. Ключевые города: Москва, Ленинград, Киев, Минск, Харьков, Свердловск, Новосибирск... — он водил пальцем по карте. — К концу тридцать девятого года мы должны иметь запас минимум на десять тысяч переливаний.

Сашка присвистнул, достал из-за пазухи потрепанный блокнот и начал что-то быстро чертить.

— Двадцать городов... Помещения, холодильное оборудование, персонал, транспорт... — он бормотал, прикидывая. — Это тебе не жгуты штамповать. Но... пахнет государственным делом. Значит, ресурсы дадут. Я возьмусь.

В этот момент в лабораторию влетел запыхавшийся лаборант.

— Товарищ Борисов! В Боткинскую больницу доставили рабочего с завода! Травма, массивная кровопотеря! Группа крови четвертая отрицательная! У них нет запасов четвертой! А у нас в банке как раз есть две дозы!

Лев, не говоря ни слова, бросился к телефону. Сашка, не нуждаясь в приказе, уже кричал в трубку другого аппарата: — Дежурному курьеру! Немедленно к Боткину! Груз — кровь, четвертая отрицательная! Зеленый коридор! Препятствий не чинить!

Сцена приобрела стремительность боевого оперативного штаба. Миша лихорадочно готовил флаконы, Сашка координировал доставку, Лев говорил с главврачом Боткинской, давая краткие указания. Через двадцать минут курьер, вихрем пролетевший по улицам города, доставил кровь. Еще через час из больницы сообщили: рабочего прооперировали, кровопотеря восполнена, состояние стабильное, прогноз благоприятный.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сашки.

— Вот черт... — прошептал он, вытирая потный лоб. — Вот это да... В теории одно, а когда вот так, вживую... Это же он сейчас бы помер, парень-то. А так... жив.

Лев молча смотрел на карту. Крошечные флаконы с алой жидкостью вдруг обрели для него новый, огромный вес. Это была не просто биологическая субстанция. Это были жизни. Конкретные, спасенные жизни. И их счет только начинался.

— Десять тысяч переливаний, Саш, — тихо, но очень четко сказал Лев. — Это не цифра в отчете. Это десять тысяч спасенных человек. Так и работай.

Сашка кивнул. В его глазах не осталось и тени привычной ершистости. Только твердая, как гранит, решимость.

— Будет сделано, командир. Сеть будет сделана.

Утро в лаборатории СНПЛ-1 начиналось с привычного ритма: равномерного гудения термостатов, щелканья выключателей и запаха стерильной чистоты. Лев, придя раньше всех, просматривал свежие отчеты по клиническим испытаниям, когда дверь открылась, пропуская профессора Постовского.

Исаак Яковлевич вошел с характерной для него сдержанной элегантностью. В его руках был аккуратный кожаный портфель, а движения оставались такими же точными и выверенными, как химические формулы, над которыми он работал.

— Лев Борисович, доброе утро, — его мягкий баритон наполнил лабораторию. — Позвольте поделиться последними результатами нашей совместной работы.

Он открыл портфель и извлек несколько пронумерованных контейнеров с белыми кристаллическими порошками.

— Как вы знаете, «Сульфидин» уже прошел предварительные испытания, — Постовский расставил образцы на лабораторном столе. — Но сегодня я хочу представить его улучшенную версию — «Норсульфазол». — Он произнес название с особым, почти отеческим уважением. — Мы смогли значительно снизить нефротоксичность, сохранив при этом превосходную антибактериальную активность.

В это время в лабораторию вошла Катя, держа в руках медицинскую карту. Увидев Постовского, она тепло улыбнулась.

— Исаак Яковлевич, как раз думала о ваших препаратах. На прошлой неделе у нас в подконтрольной больнице был сложный случай, ребенок с тяжелой формой дизентерии. Состояние было критическим: сильная дегидратация, интоксикация... — Она открыла историю болезни. — После применения «Сульфидина» по вашей схеме мы наблюдали значительное улучшение уже через сорок восемь часов.

Постовский кивнул с профессиональным удовлетворением.

— Это подтверждает наши лабораторные данные, Екатерина Михайловна. Препарат действительно показывает хорошую эффективность против шигелл.

Тут же к разговору присоединился Миша, не скрывая легкого волнения. В его руках была склянка с прозрачным раствором.

— Лев, Исаак Яковлевич, — обратился он к коллегам, — позвольте и мне продемонстрировать наши успехи. Очистка дифенгидрамина завершена. — Он бережно поставил склянку на стол. — Препарат стабилен, нетоксичен в терапевтических дозах. Мы уже провели первые клинические наблюдения.

Катя одобрительно кивнула:

— Да, Михаил Анатольевич скромничает. Его препарат, который мы уже называем «Димедрол», на прошлой неделе спас пациента с отеком Квинке. Эффект был поразительным, угрожающий жизни отек удалось купировать за пятнадцать минут.

Лев внимательно изучал представленные образцы, мысленно оценивая потенциал каждого препарата. В этот момент дверь в лабораторию вновь открылась. На пороге стоял главный врач больницы им. Мечникова, Анатолий Федорович Орлов.

— Коллеги, не помешаю? — его голос звучал деловито, но в глазах читался профессиональный интерес. — Слышал, у вас здесь собирается целый арсенал новинок. — Его взгляд скользнул по расставленным на столе препаратам. — Предлагаю обкатать все это добро в условиях реальной клиники. С января готов предоставить два отделения, одно для испытаний новых сульфаниламидов, другое для отработки применения антигистаминных препаратов.

Постовский, обычно сдержанный, не удержался от улыбки:

— Анатолий Федорович, ваше предложение как нельзя кстати. Как раз собирался просить о возможности расширенных клинических испытаний.

Лев обменялся взглядами с коллегами. В воздухе витало ощущение настоящего прорыва, того самого, ради которого они работали все эти месяцы.

— Анатолий Федорович, — сказал Лев, — это именно то, что нам нужно. Мы готовы начать подготовку протоколов испытаний.

Главврач кивнул, его опытный взгляд оценивающе скользнул по лаборатории:

— Прекрасно. В понедельник жду вас у себя для обсуждения деталей. Думаю, мы можем начать с группы из пятидесяти пациентов для каждого препарата.

Когда Орлов удалился, в лаборатории воцарилась глубокая, содержательная тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением оборудования. Постовский, обычно сдержанный, не удержался от комментария:

— Знаете, Лев Борисович, в Свердловске у меня хорошая лаборатория, но то, что я вижу здесь... — он обвел взглядом сверкающее оборудование, — это нечто особенное. Такая концентрация умов и возможностей...

Он не договорил, но все поняли: альянс, начатый несколько месяцев назад, наконец приносит серьезные, осязаемые плоды. Каждый препарат на столе представлял собой не просто химическое соединение, а потенциально спасенные жизни, то, ради чего они все работали не покладая рук.

Лев, глядя на коллег, чувствовал особое удовлетворение. Они не просто создавали отдельные лекарства, они выстраивали целую систему современной медицинской помощи, кирпичик за кирпичиком. И сегодняшний день стал еще одним важным шагом на этом пути.

Следующие недели стали для СНПЛ-1 временем напряженной, но невероятно продуктивной работы. Лаборатория напоминала улей, где каждый знал свое дело, а согласованность действий отрабатывалась до автоматизма. Утренняя планерка у Льва в кабинете стала ежедневным ритуалом, без которого уже невозможно было представить начало рабочего дня.

Как-то раз утром, разбирая почту, Лев обнаружил среди прочих дел письмо с официальным бланком Ленинградского Областного управления Наркомздрава. Его вызвали на совещание по вопросу «расширения витаминного производства». Взяв с собой Сашку и заведующего отделом витаминологии Арсения Ковалева, молодого, но чрезвычайно талантливого биохимика, Лев отправился в Смольный.

Кабинет начальника Облздравотдела поражал своей строгой, почти аскетичной торжественностью. Высокие потолки, темное полированное дерево мебели, портреты членов Политбюро на стенах. Сам начальник, Иван Сергеевич Новиков, человек лет пятидесяти с проседью в аккуратно зачесанных волосах и цепким, внимательным взглядом, принял их сразу, без проволочек.

— Товарищ Борисов, — начал он, пропустив традиционные любезности, — ваш отчет по витаминам изучали. В1, С, D... Вы предлагаете наладить не просто выпуск таблеток, а целую систему обогащения продуктов. Это амбициозно.

Ковалев, нервно поправив галстук, выложил на стол папку с графиками и расчетами.

— Товарищ Новиков, речь идет о стратегической задаче. Авитаминоз не просто сезонная проблема. Это снижение производительности труда на заводах, это ослабление бойцов РККА в условиях полевых учений и, не дай бог, боевых действий. — Его голос, поначалу дрожащий, набирал уверенность по мере погружения в любимую тему. — Мы предлагаем простые и дешевые решения. Обогащение муки первого сорта тиамином, витамином В1 на мелькомбинатах. Это резко снизит риск заболевания бери-бери. Выпуск концентратов с высоким содержанием витамина С для армии, сушеные шиповник и черная смородина, которые можно добавлять в кипяток. И, наконец, витамин D, его можно добавлять в детское питание и пайки для северных гарнизонов, где не хватает солнца.

Сашка, дождавшись паузы, мягко, но настойчиво вступил в разговор. Он не сыпал цифрами, как Ковалев, но его аргументы били в самую цель.

— Иван Сергеевич, позвольте добавить. Речь идет не только о здоровье, но и о экономике. Здоровый рабочий не пропускает смены. Выносливый боец не выходит из строя. Профилактика обходится государству в десятки раз дешевле лечения и потери трудоспособности. Мы уже провели переговоры с директорами ленинградских пищевых комбинатов. Они готовы выделить отдельные линии. Нужна лишь ваша резолюция.

Новиков, до этого внимательно слушавший, медленно кивнул. Он взял с папки Ковалева лист с расчетами экономической эффективности, долго изучал его.

— Аргументы убедительные, — наконец произнес он. — И вопрос, я чувствую, назрел. — Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и крупным, размашистым почерком начертал на их ходатайстве: «Утвердить. Новиков».

— Оформляйте документы, товарищи. Считайте, что зеленый свет вам дан.

Возвращались они в СНПЛ-1 молча, но в машине Сашка не выдержал и с силой хлопнул ладонью по коленке.

— Пробили! Черт возьми, пробили! Теперь, Арсений, держи ухо востро, твоим витаминам быть в каждом хлебном киоске и в каждом солдатском котелке!

Ковалев лишь счастливо улыбался, глядя в запотевшее окно на проплывавший мимо Ленинград.

Успех следовал за успехом. Через несколько дней с завода «Светлана» доставили долгожданные пять прототипов 12-канального электрокардиографа. Аппараты, собранные вручную, громоздкие по современным меркам, но невероятно передовые для своего времени, были установлены в клинике факультетской терапии ЛМИ, где консультировал профессор Жданов.

Лев лично присутствовал на первых испытаниях. В полутемном кабинете, пахнущем озоном и лаком, пациент лежал на кушетке, а к его груди и конечностям крепились резиновые присоски с электродами. Аппарат гудел, а на развертывающейся из него бумажной ленте тонкое перо вырисовывало причудливые, но для знающего взгляда — невероятно информативные зубцы и интервалы.

— Смотрите, Дмитрий Аркадьевич, — не скрывая волнения, говорил Лев, стоя рядом с Ждановым, — мы можем видеть не просто ритм. Мы можем локализовать ишемию, увидеть гипертрофию отделов сердца, диагностировать инфаркт на самой ранней стадии, когда его еще можно предотвратить!

Жданов, склонившись над лентой, внимательно изучал кардиограмму. Его лицо, обычно спокойное, выражало глубочайший интерес.

— Потрясающе, Лев Борисович... Это... это открывает совершенно новые горизонты в кардиологии. Мы избавляемся от необходимости ставить диагнозы практически вслепую, ориентируясь лишь на жалобы и смутные данные перкуссии. Это очередной научный подвиг.

В тот же день было составлено и отправлено в Москву, в Наркомздрав, ходатайство о запуске в опытную промышленную партию двадцати таких аппаратов для оснащения ведущих клиник страны. Аргумент о необходимости диагностики для летного состава ВВС, подсказанный Львом, сыграл свою роль, ответ из Москвы пришел удивительно быстро и был положительным.

Но самой неожиданной новостью того месяца стала телеграмма, пришедшая на имя Михаила Баженова. Ее вскрыли в кабинете Льва при всем составе руководства лаборатории. Миша, прочитав несколько строк, побледнел так, что его веснушки стали особенно заметны, и молча опустился на стул.

— Миша? Что случилось? — встревоженно спросила Катя.

— Из... из Швеции, — с трудом выговорил он. — Нобелевский комитет... Мне... присудили премию по химии... за метод распределительной хроматографии...

В кабинете на мгновение воцарилась абсолютная тишина, которую первым нарушил Сашка.

— Батюшки святы! — вырвалось у него. — Да ты, Миш, вон чего удумал! На весь мир прогремел!

Все наперебой стали поздравлять ошеломленного химика. Но Лев, сквозь общую радость, сразу осознал и проблему. Поездка за границу, в предгрозовой 1938 год, для человека, знающего столько государственных секретов... Это был огромный риск.

Не откладывая, он поднял трубку телефона и набрал номер майора Громова.

— Товарищ майор, у нас чрезвычайная ситуация международного масштаба, — без предисловий сказал Лев, когда на том конце провода сняли трубку. — Михаилу Баженову присудили Нобелевскую премию. Его приглашают в Стокгольм на вручение.

На другом конце провода наступила короткая пауза.

— Понял, — сухо ответил Громов. — Жду вас с ним через час. В «Большом доме».

Встреча в кабинете Громова была столь же быстрой и деловой, сколь и тревожной. Майор, выслушав их, хмуро смотрел в окно.

— Поздравляю, товарищ Баженов, с мировым признанием, — его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная напряженность. — Но поездка... Поездка крайне нежелательна. Однако отказ будет расценен как неуважение и нанесет ущерб престижу страны. — Он перевел взгляд на Льва. — Решение принято на самом верху. Поездка состоится. Но, — Громов отчеканил каждое слово, — товарищ Баженов поедет не один. С ним будут два «ассистента» из моего отдела. Гражданские. Их задача обеспечить его безопасность и... проследить, чтобы разговоры велись исключительно о науке. Вы поняли меня, товарищ Борисов?

— Вполне, товарищ майор, — кивнул Лев. Он понял гораздо больше, чем было сказано. Это была и почесть, и испытание, и огромная ответственность.

В начале декабря Миша в сопровождении двух молчаливых, но исключительно вежливых «коллег» отбыл в Стокгольм. Лаборатория замерла в ожидании. И когда две недели спустя он вернулся, живой, невредимый и переполненный впечатлениями, в СНПЛ-1 поняли — можно было начинать настоящее празднование. Триумф был полным.

Торжественное заседание в Актовом зале Ленинградского медицинского института было обставлено со всей возможной пышностью, на какую только было способно советское государство в 1938 году. Высокие потолки, украшенные лепниной, огромные портреты Ленина и Сталина в обрамлении алых знамен, дубовые панели на стенах, поглощавшие шум многолюдной толпы. Зал был переполнен: профессура в строгих костюмах и форменных мундирах ВМА, студенты с горящими глазами, партийные работники с непроницаемыми лицами, и гордость института сотрудники СНПЛ-1, разместившиеся в первых рядах.

Лев, сидя рядом с Катей, сдержанно наблюдал за церемонией. Он видел, как Миша, бледный и растерянный в новом, слегка мешковатом костюме, стоял на сцене, бессознательно теребя край своего галстука. Рядом с ним ректор института, представитель Академии Наук и высокий, худощавый человек из Президиума Верховного Совета СССР.

— ...и в ознаменование выдающихся заслуг в развитии отечественной науки, за разработку метода, открывающего новые горизонты в химии, — гремел голос представителя, — Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановляет наградить товарища Баженова Михаила Анатольевича орденом Трудового Красного Знамени!

Грохот аплодисментов, казалось, сотряс старые стены зала. Вспышки фотокамер ослепили Мишу, когда он, запинаясь, поднялся для получения награды. Тяжелая награда прикреплена к лацкану его пиджака. Лев, аплодируя вместе со всеми, ловил на себе взгляды коллег: Жданова, который одобрительно кивал, Постовского, сияющего от счастья за товарища, Сашку, который свистел в два пальца, невзирая на пронзительные взгляды сидящих рядом партийцев.

Но за внешним блеском и официозом Лев видел другое: огромные, полные слез счастья глаза Даши, смотревшей на Мишу с таким обожанием, что стало почти неловко. Видел он и майора Громова, скромно стоявшего у боковой двери зала. Его лицо было каменным, но в уголках губ таилась едва заметная усмешка, удовлетворение от того, что операция по сопровождению «актива» за рубеж прошла без сучка без задоринки.

После церемонии, когда толпа начала расходиться, а фотографы и репортеры еще пытались окружить Мишу, Лев жестом собрал свою команду.

— Всем к нам домой, — тихо, но так, чтобы слышали все свои, сказал он, имея в виду свою квартиру. — Без лишних глаз и ушей. Отмечать будем по-семейному.

Стол, накрытый на двадцать персон, ломился. Здесь было все, что могла предложить предновогодняя ленинградская гастрономия для людей их статуса и достатка: горка зернистой икры в хрустальной вазочке, ледяная осетрина с хреном, заливное из языка, салат «Оливье», тот самый, классический, с рябчиками и раковыми шейками, «Сельдь под шубой», тарталетки с грибами, окорок, запеченный в тесте. В центре стола, как символ благополучия, возвышался огромный гусь с яблоками. На отдельном столике скромно стояли несколько бутылок — водка «Столичная» и отечественное шампанское «Абрау-Дюрсо».

Первым, как водится, поднял тост Сашка. Он встал, красный от волнения и уже выпитой рюмки, и высоко поднял свой бокал.

— Ну что, товарищи! — его голос гремел, заглушая патефон. — Поднимем же за нашего скромного гения, который не где-нибудь, а в самой Швеции доказал, что советская наука самая передовая в мире! За Мишу! Чтоб его хроматография и дальше разделяла всякую дрянь на составляющие, а нам от этого была одна польза!

Все дружно выпили. Миша, пунцовый от смущения и внимания, пытался что-то сказать, но его тут же перебил общий гвалт и требования рассказать про Стокгольм.

— Ну, что там... — начал он, глядя в тарелку. — Город... красивый. Вода кругом, мосты... — Он замолкал, подбирая слова. — Церемония... в Ратуше. Золотой зал. Очень богато. Король... Густав Пятый, пожилой уже... вручал дипломы и медали. Говорил по-шведски, нам переводили.

— А банкет? Банкет какой был? — не унималась Варя, жена Сашки, сияющая от любопытства.

— Банкет... — Миша на мгновение зажмурился, вспоминая. — Столы... бесконечные. Фарфор, хрусталь... Еда... — он смущенно улыбнулся, — ...странная. Подавали какую-то оленину с брусничным соусом. И... устрицы. Раковины такие, с живыми моллюсками внутри. Их сбрызгивают лимоном и... глотают.

— Живыми?! — ахнула Варя, с ужасом глядя на мужа. — Саш, ты слышишь? Они там улиток живых едят!

— Не улиток, а устриц, — поправил ее Миша, но Сашка только махнул рукой.

— Фу, черт! Ну их, эти деликатесы! Давай лучше за нашу, родную, селедочку под шубой! Зато сытно и понятно!

Все снова засмеялись. Лев, наблюдая за сценой, ловил себя на мысли, как сильно изменилась его команда. Они были уже не просто коллегами, а настоящей семьей. Его взгляд скользнул по лицам: вот Катя, спокойная и сияющая, перешептывается о чем-то с Дашей. Вот Леша, который, кажется, наконец нашел себя в группе Неговского, с жаром спорит о чем-то с Ковалевым. Вот сам Неговский и Жданов, уединившись в углу, ведут свой, профессорский разговор, но на их лицах редкая для них расслабленность.

В разгар веселья раздался звонок в дверь. На пороге стоял майор Громов.

— Прошу прощения за вторжение, товарищ Борисов, — сказал он, слегка кивнув. — Заглянул на минутку. Поздравить товарища Баженова.

Его появление на секунду остудило общую атмосферу, но Сашка, не долго думая, налил ему стопку.

— Товарищ майор! Милости просим! Без вас и праздник не праздник!

Громов, к всеобщему удивлению, взял стопку, кивнул Мише и выпил. Закусил соленым огурцом с блюда.

— Поздравляю с высокой наградой, товарищ Баженов. Ваш успех это успех всей страны. — Он сказал это без обычной своей сухости, даже с некоторой, едва уловимой теплотой.

Позже, когда Громов, отдав дань уважения, удалился, а веселье снова набрало обороты, Лев и Жданов вышли на балкон. Декабрьский воздух был холодным и колким, но дышалось легко после накуренной гостиной. Андрюша конечно же был передан старшему поколению на этот вечер.

— Ну что, Дмитрий Аркадьевич, — сказал Лев, глядя на темные очертания Исаакиевского собора, — один наш гений получил мировое признание. Другой, готовит революцию в кардиологии. Третий, накормит страну витаминами. Неплохо для одной лаборатории.

Жданов, закуривая папиросу, грустно улыбнулся.

— Неплохо? Это грандиозно, Лев Борисович. Но ты и сам должно быть чувствуешь, как пахнет в воздухе. Не табаком и не икрой. — Он сделал глубокую затяжку. — Пока мы тут празднуем, в Мюнхене уже подписали ту позорную бумагу. Гитлер получил Чехословакию с ее заводами и оружейниками. Теперь его взгляд устремлен на восток. У нас в запасе, я думаю, год. От силы полтора. Ваши витамины, ваш пенициллин, ваши сульфаниламиды... это уже не просто научные проекты. Это вопросы выживания.

Лев молча кивнул. Он знал это лучше кого бы то ни было. Весь его «План "Скорая"» был подчинен этой простой и страшной истине.

— Мы успеем, Дмитрий Аркадьевич. Мы обязательно должны успеть.

Вернувшись в гостиную, Лев застал кульминацию вечера. Миша, набравшись наконец смелости, стоя посреди комнаты, сжимал руку Даши и что-то горячо и сбивчиво говорил ей, глядя в глаза. А потом, под одобрительный гул и аплодисменты присутствующих, поцеловал ее. Даша, покрасневшая, но счастливая, не отстранилась.

Этот простой, человеческий момент был таким же важным, как и орден, и Нобелевская премия. Это была жизнь, которая продолжалась, любовь, которая рождалась, несмотря на все грозовые тучи, сгущавшиеся на горизонте.

Когда гости, уставшие, счастливые и немного подвыпившие, начали расходиться, Лев остался один в тишине опустевшей гостиной. Он подошел к книжному шкафу, где стояла недавно сделанная групповая фотография команды СНПЛ-1. Они все были там улыбающиеся, полные надежд.

Он достал из внутреннего кармана пиджака свой потертый блокнот в кожаном переплете. «План "Скорая"». Открыл его на последней заполненной странице. Взяв карандаш, он медленно, с чувством глубокой ответственности, вывел под последними пунктами:

«1938-й год: мы создали фундамент. Мы доказали, что можем не только изобретать, но и налаживать, тиражировать, обучать. Мы получили мировое признание и укрепили тыл. 1939-й: мы должны возвести стены. Превратить разработки в конвейеры, гипотезы в стандарты лечения. Гроза близка. Теперь счет идет на месяцы.»

Он закрыл блокнот. За окном начинался новый день.

Глава 13. Стены

Катин кабинет, до этого пустующее помещение, теперь был заставлен ящиками и стопками бумаг. В воздухе витал запах чернил, свежей типографской краски и легкого, едва уловимого аромата духов Даши.

— Итак, коллеги, — Катя, стоя перед небольшим коллективом лаборанток и младших научных сотрудников своего отдела, положила ладонь на стопку папок. — С сегодняшнего дня координацию всей нашей документации по клиническим испытаниям берет на себя Дарья Сергеевна Орлова. Она утверждена моим заместителем.

Даша, стоя рядом, слегка выпрямилась, пытаясь скрыть волнение. На ней была не привычная белая медицинская форма, а строгая темная юбка и светлая блузка.

— Даша не только блестящая медсестра, прошедшая с нами огонь и воду, — продолжала Катя, — но и обладает тем самым системным мышлением, которого нам так не хватало в бумажной работе. Все текущие вопросы по протоколам к ней.

Когда короткое собрание закончилось и сотрудники разошлись, в кабинете остались они вдвоем. Катя с облегчением опустилась в свое кресло.

— Спасибо, что согласилась, Даш. Без тебя я бы тут одна захлебнулась в этих «бумажках». Лев требует к двадцатому числу сдать все в Мечникова. Январь старт испытаний.

— Я сделаю все, что в моих силах, Екатерина Михайловна, — серьезно ответила Даша, подходя к столу.

— Хватит этого, — Катя махнула рукой. — Когда мы одни просто Катя. Садись, начнем с самого сложного, с димедрола.

Они погрузились в работу. Даша с поразительной скоростью и аккуратностью заполняла графы в черновиках протоколов, сверяясь с химическими формулами, которые ей предоставил Мишин отдел.

— Так, — говорила Катя, просматривая ее записи. — Для аллергических реакций предлагаем стартовую дозу в десять миллиграмм. Но обязательно прописываем пункт о возможной сонливости, как говорил Лев. Это критично для водителей, машинистов, да и для рабочих у станка.

— А здесь, — Даша переложила перед Катей другой лист, — протокол для премедикации. Перед хирургическими вмешательствами, в комбинации с будущим промедолом, так же со слов Льва Борисович. Дозировку нужно согласовать с анестезиологами в Мечникова.

— Верно. Выдели это красным карандашом. Отдельным приложением.

Они перешли к «Норсульфазолу». Даша разложила таблицы предполагаемых инфекций: от пневмонии до рожистого воспаления, с колонками для дозировок, длительности курса и контроля за функцией почек.

— Профессор Постовский настоял на этом пункте, — показывала Даша на строчку, обведенную чернилами. — Обильное щелочное питье для профилактики кристаллурии. Без этого применение небезопасно.

Катя кивнула, с удовлетворением глядя на подчиненную. Даша не просто переписывала данные, она вникала, анализировала, видела потенциальные проблемы.

— Теперь витамины, — Катя отодвинула стопку с сульфаниламидами и потянула к себе новую папку. — Здесь проще, но масштабнее. Программа профилактики авитаминозов на трех заводах. Нужно расписать график выдачи, формы контроля, опросные листы для рабочих.

— Я уже подготовила черновик, — Даша достала из нижнего ящика стола аккуратно исписанные листы. — По аналогии с тем, что мы делали для «Юного санитара». Только упрощенно. Рабочий не будет заполнять сложные анкеты.

Дверь в кабинет тихо открылась. На пороге стоял Лев. Он несколько секунд молча наблюдал за ними: Катя, склонившаяся над схемой, и Даша, быстро перебирающая бумаги с сосредоточенным выражением лица.

— Как продвигается? — тихо спросил он, чтобы не спугнуть их рабочее настроение.

Катя вздрогнула и подняла на него усталые, но сияющие глаза.

— Продвигается, Лёва. К сроку успеем. Даша просто находка. Если бы не она, я бы до сих пор с одним только димедролом разбиралась.

Лев одобрительно кивнул, его взгляд скользнул по аккуратно разложенным папкам.

— Отлично. Двадцатое число железно. В январе начинаем. От успеха этих испытаний зависит, пойдут ли наши препараты в серию до... — он не договорил, но все в комнате поняли, до того, как начнется по-настоящему.

Он вышел так же тихо, как и появился. Даша выдохнула, сняв напряжение.

— Он всегда такой... собранный?

— Не всегда, — улыбнулась Катя, снова погружаясь в бумаги. — Но сейчас на всех нас давит один и тот же груз. Ты быстро к этому привыкнешь. Главное не забывать, что за всеми этими бумагами стоят реальные люди. И наша задача чтобы эти бумаги помогли им выжить, а не похоронили их в бюрократии.

Она отложила папку и посмотрела на Дашу внимательнее.

— А с Мишей у тебя как? Не сказывается на отношениях? Работа в одном месте, да еще и в таком напряжении?

Даша смущенно покраснела.

— Нормально... Он все дни в своей лаборатории, я тут. Видимся вечерами, иногда в столовой. Он такой... рассеянный стал после Нобеля. Все о своих колонках думает.

— Держись, — Катя положила руку на ее ладонь. — Это пройдет. Просто сейчас у него своя война, а у тебя своя. И вы оба делаете одно общее дело. Это и есть настоящая семья.

Лев вышел из кабинета Кати с чувством глубокого удовлетворения. Видеть, как слаженно работает механизм, который он когда-то создавал в муках и сомнениях, было лучшей наградой. Он медленно прошел по длинному коридору лаборатории, заглядывая в открытые двери.

Из отдела Миши доносилось равномерное гудение спектрографа и сдержанный спор двух химиков о полярности растворителей. В соседнем кабинете Сашка, сняв китель и закатав рубаху, лично помогал двум лаборантам взвешивать на огромных весах упаковки с только что прибывшими резиновыми трубками для капельниц. Он, поймав взгляд Льва, широко улыбнулся и показал большой палец.

Всё кипело. Строились те самые стены, о которых он писал в своем плане. Стены из дисциплины, технологий и человеческой преданности. Он задержался у стенда, где были вывешены те самые одобренные «Боевые листки санитара». Простые, доходчивые схемы, как наложить жгут, как сделать искусственное дыхание. Это было так же важно, как и сложный ЭКГ.

Он дошел до своего кабинета, налил себе крепкого чаю и сел за стол, собираясь углубиться в отчеты по витаминному заводу. Спокойное, рабочее утро. Этим утренним спокойствием и пришлось пожертвовать.

Дверь в кабинет отворилась без стука. На пороге стояла Марина Островская.

Она была в новой, идеально отутюженной форме младшего лейтенанта медицинской службы, сапоги сверкали, а волосы были убраны под пилотку с такой строгой геометрией, что, казалось, нарушь линию и она рассыпется. Ее поведение было выверено, как строевой шаг.

— Товарищ Борисов, — ее голос прозвучал металлически-четко, без единой эмоциональной ноты. — Военфельдшер Островская вернулась из командировки после Хасана и к исполнению обязанностей приступила.

Она сделала два шага вперед и положила на край его стола сложенный вдвое лист с печатью.

— Имею предписание от комбрига Иванова продолжить курирование выполнения госзаказа № 387-С .

Лев медленно отпил чаю и поставил кружку. Он не предложил ей сесть.

— Ясно. Докладывайте о результатах командировки.

— На маневрах 45-й стрелковой дивизии, — начала она, глядя в пространство чуть выше его головы, — апробированы предложенные вашим институтом турникетные жгуты и модифицированные системы для инфузий. Эффективность признана удовлетворительной. Снижение времени наложения жгута на семь секунд.

Она говорила сухо, по-штабному, но Лев видел, что гложет ее изнутри. Не провал на учениях, а личное поражение здесь, в этом кабинете. Ее глаза, холодные и красивые, скользнули по нему, пытаясь поймать его взгляд, найти слабину. Он видел в них не служебное рвение, а стальную, затаенную обиду и непоколебимое намерение эту слабину найти. Она была уверена, что он сломается.

— Однако, — продолжила она, — выявлены новые требования. Армии требуются утвержденные ТТХ для трех основных «пакетов» оснащения. — Она положила на стол еще одну папку. — Комплект ротного медика. Полевая лаборатория. Мобильный перевязочный пункт. Срок предоставления до 25 декабря.

— Пакеты уже в работе, — парировал Лев, даже не глядя на папку. — Тактико-технические будут готовы к сроку.

— Надеюсь, — ее губы тронула едва заметная, холодная улыбка. — Армия не любит ждать. И не терпит невыполнения приказов.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. На пороге стоял Сашка, красный от возбуждения и счастья, смахивая на могучего, румяного медвежонка.

— Лев! — выпалил он, не обращая внимания на Островскую. — С завода №2 докладывают: первая партия жгутов, пять тысяч штук, принята! Ящики грузят в эшелон прямо сейчас! Носилки и капельницы идут следом, к концу недели! — Он, наконец, заметил Островскую и ухмыльнулся ей с нескрываемым ехидством. — О, Марина Игоревна, здравствуйте! Как раз кстати. Вопрос по первому пункту ваших требований, можно сказать, закрыт. И с большим опережением графика.

Островская побледнела. Ее прежняя решимость не смогла скрыть легкую дрожь в уголках губ. Она резко кивнула, больше похоже на отрывистый поклон.

— Принято к сведению. Жду ТТХ по остальным позициям. До двадцать пятого.

И, не прощаясь, вышла, оставив в кабинете тяжелое, но уже побежденное напряжение.

Сашка проводил ее насмешливым взглядом и повернулся к Льву.

— Ну что, шеф? Справился с «угрозой»?

— Пока что да, — Лев наконец улыбнулся. — Справились... Спасибо, Саш.

— Да брось, — тот махнул рукой. — Это я тебе должен сказать спасибо. Пять тысяч жгутов, Лев! Это ж сколько крови удастся остановить?.. Ладно, побежал, там еще три вагона с бинтами встречать.

Он выскочил из кабинета, оставив Льва наедине с мыслью, что Сашка, как всегда, попал в самую суть. Речь шла не о цифрах в отчете, а о крови, которую не прольют.

После совещания в лаборатории воцарилась особая атмосфера: не просто рабочая суета, а сфокусированная, целеустремленная энергия. Из кабинета Кати доносился ровный гул голосов, она с Дашей проводила инструктаж для группы лаборантов, которым предстояло вести протоколы испытаний. В отделе Миши пахло паяльной кислотой и нагретым металлом: он с двумя инженерами колдовал над своим полевым фотоколориметром.

Лев прошелся по коридорам, наблюдая за этим кипением жизни. Он видел усталые, но одухотворенные лица. Эти люди работали на износ, и результаты были впечатляющими. Но он тоже чувствовал нарастающую усталость: в напряженных плечах, в тяжести век к концу дня. Они все выдыхались, а впереди был 1939-й год, несущий с собой обещание новых, еще более тяжелых испытаний.

Именно в этот момент, глядя на молодого лаборанта, задремавшего над микроскопом от изнеможения, Лев окончательно утвердился в своем решении. Им всем нужна была передышка. Не просто выходной, а настоящее событие, которое сплотит команду и даст им заряд перед новым рывком.

Лев подождал, пока стрелки на часах приблизятся к шести, и снял трубку аппарата. Несколько гудков, и на том конце провода раздался знакомый, твердый голос.

— Борисов.

— Отец, это Лев.

— Привет, слушаю тебя, сын. — В голосе Бориса Борисовича появились теплые нотки.

— У меня к тебе просьба, — Лев облокотился о стол. — Команда у меня на пределе. Люди работают без выходных, горят. К Новому году хочу устроить им настоящий отдых. Нужно снять на выходные, с двадцать седьмого по двадцать девятое, большую дачу. Чтобы разместились человек семьдесят. Где-то под городом.

На том конце провода повисла короткая пауза, заполненная лишь ровным гудением линии.

— Мысль здравая, — наконец произнес Борис Борисович. — Бойцов тоже нужно вовремя кормить и давать им поспать. Знаю один поселок, Сиверский. Там селится наша... научная и творческая интеллигенция. Есть несколько подходящих особняков. Думаю, смогу договориться об одном из них.

— Спасибо, отец. — Лев почувствовал, как с его плеч свалилась еще одна забота.

— Пусть отдохнут, — строго сказал Борис Борисович. — Но чтоб без эксцессов. Ты за них отвечаешь.

— Понимаю отец, без возражений.

Вечером дома, когда Андрюша уже спал, Лев поделился идеей с Катей. Она сидела на диване, закутавшись в плед, и читала медицинский журнал.

— Кать, я хочу на выходные перед новым годом всех вывезти на дачу в поселок Сиверский. Отец поможет с организацией.

Катя отложила журнал и посмотрела на него усталыми, но теплыми глазами.

— Это прекрасная идея, Лёва. Им всем это действительно нужно. И нам с тобой тоже, — она потянулась и положила руку ему на ладонь. — Мы все стали похожи на загнанных лошадей. Последний рывок перед праздниками... и потом такой подарок. Они этого не забудут.

На следующее утро Лев подозвал к себе в кабинет Сашку.

— Александр, готовься. Я решил устроить общий праздник для всего коллектива нашей лаборатории. На выходные едем на дачу в Сиверский. На тебе организация продуктов и всего остального, справишься?

Лицо Сашки расплылось в широкой, мальчишеской улыбке.

— Ого, хорошая идея Лев. Да ты что?! Конечно справлюсь! Я организую все по высшему классу! — Он уже потирал руки, в глазах загорелись огоньки. — Продукты, транспорт, музыка... О, Варьку с собой возьмем, она с хозяйством управится! Лев, да ты гений!

"Главное, без эксцессов" — напомнил себе Лев, а Сашка уже мчался вниз по лестнице, строя планы и бормоча что-то про мандарины и патефон.

Договорились, что детей, Андрюшу и Наташку на эти дни оставят с бабушками и дедушками, чтобы взрослые могли по-настоящему расслабиться. Мысль о предстоящем празднике витала в воздухе, заряжая всех новыми силами для завершения дел перед Новым годом.

Центральный рынок в предновогодние дни был подобен кипящему котлу. Гомон голосов, возгласы зазывал, мычание скотины где-то на задворках и пронзительный свист паровозов с соседнего вокзала сливались в единый симфонический гул. Сашка, сдвинув на затылок ушанку и сжимая в руке список, уверенно прокладывал путь через толпу, а Варя, кутаясь в шерстяной платок, едва поспевала за ним.

— Саш, ну куда ты прёшь как танк! — взмолилась она, уворачиваясь от корзины с живыми гусями.

— Не задерживаться, Варька! Надо все успеть! — отбрил он, останавливаясь у прилавка с копченостями. — Здравствуйте, гражданка! Дайте три окорока вот этих, самых жирных. А вообще, давайте четыре! И чтоб самые свежие!

Торговка, дородная женщина в фартуке, смерила его взглядом.

— Четыре, говоришь? А денег-то хватит?

Сашка с вызовом достал из внутреннего кармана толстую пачку.

— Хватит! Отпускайте товар, время дороже.

Заполучив окорока, он двинулся дальше. Варя, пока он торговался за бочку соленых огурцов, с ужасом подсчитывала в уме.

— Саш, ну нам же не роту кормить! — шептала она ему, дергая за рукав.

— Ага, — фыркнул он, — всего-то человек семьдесят, не считая поваров и официантов! Мелочь!

У лотка с цитрусовыми, где пахло так сказочно, он развернулся во всю свою мощь.

— Мандарины эти... — ткнул он пальцем в ящик с золотистыми плодами, — десять ящиков! И апельсинов пять! К новому году детям, значит, надо! — объявил он так громко, что окружающие обернулись. Продавец, тщедушный армянин, от изумления чуть не выронил весы.

— Десять?! Да ты что, гражданин! У меня весь-то запас...

— Знаю твой запас, Ованес! — Сашка подмигнул ему. — Со склада на Кузнечном тебе вчера двадцать ящиков привезли. Так что не разводи антимонию, грузи!

Расплатившись, он, довольный, наблюдал, как грузчики переносят ящики в нанятую им полуторку. Варя лишь качала головой, глядя на мешок лука и мешок моркови, которые Сашка приобрел оптом.

— И что мы с этим добром делать будем? Луковый пир на весь мир?

— Варя, милая, — с пафосом произнес Сашка, — без лука и моркови какой же гусь? Это ж основа основ! А вот теперь, душа моя, главное!

Он взял ее под локоть и повел в сторону рыбных рядов. Здесь воздух был густым и соленым, пахло водорослями и свежестью. Сашка с важным видом остановился у прилавка, ломившегося от даров моря.

— Рыбы нам! — провозгласил он. — Осетра копченого эту тушу! Белужины балык вот этот, с жирком! Семги соленой пять кило! И красной икры, конечно, баночку побольше, осетровой, для бутербродов! — Он щелкнул пальцами, а Варя уже просто безучастно наблюдала за этим пиром воображения и финансов.

Но главный сюрприз ждал впереди. В дальнем углу рынка, у прилавка, который охранял сурового вида мужчина в кожаном фартуке, Сашка обнаружил настоящую редкость.

— Гражданин! Это что же у тебя? — он указал на ледяную глыбу, в которой поблескивали розовато-серые раковины.

— Креветки дальневосточные, мороженные, — буркнул торговец. — Дорого.

— Дорого, это для тех, у кого нет денег! — весело парировал Сашка. — Все, что есть, забираю! И эти мидии тоже! И устрицы, что ли... для разнообразия! — Он обернулся к бледной Варе: — Представляешь, Варь, они устрицы эти с лимоном глотают! Как жабы! Помнишь Мишка рассказывал...

Затем была молочная часть: бидон сметаны, два круга сыра «Голландского», творог для ватрушек, сливочное масло брикетами. И, наконец, гастроном «Елисеевский».

Здесь пахло кофе, дорогим шоколадом и роскошью. Сашка, чувствуя себя рыбаком, забросившим невод в океан, прошелся по залу, указывая пальцем:

— Колбаса «Сервелат» вот эти пять палок! Ветчина «Пражская» тот большой рулет! Шпроты все банки, что на витрине! И конфет: «Птичье молоко, «Грильяж», «Песни Кольцова», «К звёздам» да побольше! Если что, раздадим остальное коллегам!

Он не забыл и о выпивке: несколько ящиков «Столичной», «Портвейн Красный Ливадия», шампанское «Абрау-Дюрсо» и сухое вино «Цинандали» для дам и интеллигенции.

Когда полуторка, груженная до самых бортов окороками, гусями, рыбой, диковинными морепродуктами, ящиками с цитрусами, банками с шпротами и коробками с конфетами, тронулась в сторону Сиверского, Варя выдохнула и облокотилась на мешок с картошкой. Она смотрела на Сашку, который, напевая что-то под нос, уверенно рулил, объезжая трамваи.

— Ну, Саш... Ты либо гений, либо сумасшедший, — прошептала она, но в голосе ее уже не было укора, лишь усталое восхищение.

— Гении они все такие, Варька, — устало улыбнулся он. — А мы просто... создаем праздник. Они это заслужили. Все это, — он кивнул на грузовик, — это просто еда. А то, что мы делаем в лаборатории... это будущее. И ради будущего можно и нужно устроить пир.

Просторная кухня дачи больше напоминала лабораторию алхимика. На массивном дубовом столе громоздились привезенные Сашкой запасы: окорока и гуси, битком набитый морозный ледник с диковинными морепродуктами, мешки с овощами и ящики с цитрусами. Воздух был густым и насыщенным, пахло свежеразделанной рыбой, копченостями, солеными огурцами и чем-то еще, неуловимо праздничным.

Три повара из «Норда» в белоснежных, еще не успевших запачкаться кителях, стояли в почтительном, но недоуменном ожидании. Их возглавлял Аркадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с седыми закрученными усами и бычьей шеей, от которого веяло опытом и легким скепсисом.

Лев, сняв пиджак и закатав рубашку до локтей, с видом полководца перед битвой обходил свои трофеи. Он остановился перед глыбой мороженых креветок.

— Начнем с аперитива, — сказал он, обращаясь к поварам. — Креветки отварим в подсоленной воде с укропом и лавровым листом. Подадим со льдом и дольками лимона. Это чтобы гости могли пообщаться, постоять с бокалом.

Аркадий Петрович скептически хмыкнул:

— Товарищ Борисов, народ привык с селедочки начинать, с водочки... А это... рачки какие-то. Не поймут.

— Поймут, — уверенно парировал Лев. — А теперь главное. — Он взял со стола блокнот с заранее набросанными рецептами. — Блюдо номер один: «Мясо по-французски».

Он начал диктовать, а лица поваров постепенно выражали все большее изумление.

— Свинину, вырезку, нарезаем тонкими пластами, отбиваем. Противень смазываем маслом. Слой лука кольцами. Сверху мясо. Солим, перчим. Заливаем смесью майонеза "провансаль" и горчицы. И последний слой тертый сыр. В духовку, до золотистой корочки.

В кухне повисла тишина. Младший повар, паренек с юношеским пушком на щеках, не удержался:

— Сыр... с мясом? Да он же расплавится, потечет!

— В том-то и смысл! — рассмеялся Лев. — Чтобы получилась румяная, сырная шапка. Это и есть главная особенность.

Аркадий Петрович молча чесал затылок, мысленно примеряя экзотическое блюдо к привычному столу Советов.

— Особенность... — пробормотал он. — Ладно, посмотрим... А майонез этот у нас свой, домашний, яичный, будем делать.

— Отлично. Блюдо номер два, — Лев перелистнул страницу. — Для горячего гусь. Но не просто запеченный. Гусь, фаршированный... — он сделал драматическую паузу, — черносливом, яблоками и гречневой кашей с жареным луком и грибами.

Тут даже Аркадий Петрович одобрительно кивнул:

— Это дело. Сочный будет, с кислинкой. Я таких гусей на своем веку... — но Лев его уже перебил, увлеченный своим кулинарным откровением.

— Блюдо номер три: салат «Оливье».

Повара переглянулись. Знакомое название.

— Но не тот, что вы думаете! — предвосхитил их вопрос Лев. — Отварное мясо телятины и язык, нарезанные кубиком. Отварной картофель, морковь. Соленые огурцы. Зеленый горошек. Вареные раковые шейки. И заправка не сметана, а соус на основе майонеза, с добавлением горчицы и лимонного сока.

— Раковые шейки в салат? — прошептал младший повар, и глаза его стали круглыми, как тарелки.

— А почему бы и нет? — парировал Лев. — Это же праздник!

— Блюдо номер четыре: салат «Цезарь».

И он начал диктовать рецепт соуса, от которого у поваров началась настоящая умственная буря.

— В ступке растираем анчоусы с чесноком. Добавляем горчицу, желтки вареных яиц, лимонный сок. Постоянно помешивая, тонкой струйкой вливаем оливковое масло. Должна получиться густая эмульсия. Этим соусом заправляем листья салата, сверху гренки из белого хлеба, обжаренные на сливочном масле с чесноком, и тертый пармезан.

— Сырое яйцо в соус? — Аркадий Петрович смотрел на Лева, как на укротителя тигров. — Анчоусы? Это ж такая мелкая рыбка, соленая... Граждане просто не поймут, что это!

— А вы не говорите, из чего соус, — нашел выход Лев. — Скажете фирменный соус. Сначала попробуют, потом спасибо скажут.

Он не остановился на достигнутом.

— Блюдо номер пять: торт «Медовик». Тесто на меду, с добавлением соды. Коржи тонко раскатываем и выпекаем до золотистого цвета. Прослаиваем сметанным кремом с ванилью. И даем настояться, чтобы коржи пропитались.

— Блюдо номер шесть: тарталетки. Песочные корзинки, которые наполним икрой, паштетом из печени и грибным жульеном под сыром.

— Блюдо номер семь: канапе. На шпажках: кусочек сыра, маринованный огурчик, оливка. Просто, но элегантно.

— Блюдо номер восемь: картофель. Но не просто отварной, а «Дофин»: натертый с сыром и запеченный со сливками до хрустящей корочки. В довесок, если останутся силы, можете и что-то свое приготовить, людей то много будет! Да и вам с официантами покушать тоже надо.

Когда Лев, наконец, замолчал, в кухне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском дров в плите. Аркадий Петрович медленно вынул из-за уха незажженную папиросу, повертел ее в пальцах и сунул обратно.

— Ну что ж, — тяжело вздохнул он, но в его глазах загорелся огонь настоящего кулинарного азарта. — Будет вам праздник, товарищ Борисов. Такого Ленинград еще не видал. Принимаем бой.

Лев с облегчением улыбнулся. Мост между будущим и прошлым был перекинут не только в медицине, но и здесь, на этой кухне. И это было только начало.

***

Предновогодний вечер в Сиверском встретил их тишиной заснеженного леса и морозной свежестью. Двухэтажный деревянный особняк с резными наличниками, уютно светился всеми окнами, словно гигантский праздничный пряник. К подъезду один за другим подъезжали нанятые автобусы, из которых высыпали оживленные сотрудники СНПЛ-1. После рабочих будней, пропахших формалином и спиртом, эта сказочная обстановка казалась нереальной.

Лев и Катя встречали гостей в просторном холле с огромной елкой, которую Сашка с ребятами успели украсить стеклянными шарами и самодельными гирляндами.

— Размещайтесь! Верхняя одежда в гардероб налево! Кто хочет может пройти в гостиную, там патефон! — выкрикивал Сашка, сияя. Он уже успел сбегать на кухню и вернуться с тарелкой, уставленной канапе. — Попробуйте, это закуска новая, от Льва Борисовича!

Варя, сняв пальто, сразу направилась помогать официанткам расставлять на длиннющих столах столовые приборы. Столы ломились от яств, и воздух постепенно наполнялся густой смесью ароматов: от привычного запаха горячего картофеля и гуся до совершенно новых, волнующих ноток.

Через полчаса все собрались в большой гостиной. Шум голосов, смех, звон бокалов: лаборатория превратилась в одну большую, шумную семью. Лев встал на невысокое возвышение у камина. Разговоры постепенно стихли, все взгляды обратились к нему.

— Дорогие друзья! Коллеги! — начал Лев, и в его голосе не было обычной строгости, лишь теплота и искренняя благодарность. — Мы собрались здесь не просто как сотрудники одного института. Мы семья. Семья, которая совершает, без преувеличения, невозможное. Каждый из вас от уборщицы до заведующего отделом, вносит свой вклад в одно великое дело. В дело спасения жизней.

Он обвел взглядом зал, видя знакомые, дорогие ему лица: умного Жданова, внимательно слушавшего в углу; Постовского, скромно улыбающегося; Мишу, краснеющего под взглядами; Катю, смотрящую на него с безграничной верой и поддержкой.

— Мы создали не просто лабораторию. Мы создали фабрику чудес. Наши шприцы, наши жгуты, наши лекарства уже сейчас, сегодня, спасают людей. А впереди новые открытия, новые победы! Но сегодня не о работе. Сегодня о нас. О нашей дружбе, о нашем единстве. Я хочу сказать каждому из вас спасибо. С наступающим 1939-м годом! За нас!

Громовое «Ура!» потрясло стены особняка. Все чокнулись, кто бокалом с шампанским, кто стопкой с водкой. Настроение стало по-настоящему праздничным.

И тут началось пиршество. Столы представляли собой фантастическое зрелище. Рядом с традиционным гусем с яблоками и селедкой под шубой красовались диковинные блюда.

— А это что за красота? — протолкался к столу один из инженеров, указывая на румяное «Мясо по-французски» под золотистой сырной шапкой.

Лев, стоявший рядом, с улыбкой пояснил:

— Это мясо по-новому рецепту, "а-ля Борисов". Сыр плавится и создает такую корочку. Попробуйте, не пожалеете.

Люди с опаской, но с любопытством накладывали себе на тарелки невиданные яства. Сашка, уже изрядно развеселившийся, активно рекламировал устриц.

— Не бойтесь, граждане! Смотрите, как я! — Он взял раковину, сбрызнул лимоном и с шумом втянул моллюска. Все ахнули. — Вкусно! Как... как свежий огурец, только морской!

Но настоящий фурор произвел салат «Цезарь». Многие с подозрением ковыряли в нем вилкой.

— Листья какие-то... с сухариками? — недоумевала одна из лаборанток.

Лев подошел и, взяв себе порцию, стал есть с видом знатока.

— Это новый салат, «Цезарь». Соус тут особенный. Попробуйте, это очень свежо и вкусно. И полезно.

Его пример оказался заразительным. Вскоре у блюда с «Цезарем» выстроилась очередь. А когда подали торт «Медовик» с нежнейшим сметанным кремом, восторгам не было предела.

— Лев Борисович, да ты не только медик, ты и кулинар от бога! — восхищалась Варя, забирая у официантки вторую порцию торта.

Патефон заиграл танго. Сначала танцевали только самые смелые пары, но постепенно, под воздействием вкусной еды, прекрасного настроения и алкоголя, танцевальная площадка заполнилась. Леша, раскрасневшийся и счастливый, пытался научить Дашу танцевать фокстрот, вызывая добродушный смех окружающих. Миша, сначала ревниво наблюдавший, не выдержал и присоединился к ним.

Сашка отплясывал русскую с Варей, залихватски притоптывая и вызывая оглушительные аплодисменты. Катя, сияя, танцевала с Львом медленный танец, на мгновение забыв обо всех тревогах и заботах.

Позже, когда страсти немного поутихли, кто-то из младших сотрудников достал гитару. Первые, робкие аккорды, и взгляд всей компании невольно обратился к Льву. Он улыбнулся, махнул рукой, но Сашка уже толкал его в спину:

— Спой, Лев! Спой что-нибудь для души!

Лев взял гитару, настроил ее и запел по-особенному, с каким-то фирменным, Горьковским цинизмом и в то же время искренней удалью.

«Я московский озорной гуляка, По всему тверскому району, В переулках каждая собака Знает мою легкую походку...»

Сначала подпевали тихо, потом все громче и громче, а на припеве уже гремел весь зал, хлопая в ладоши и притоптывая. В этот момент не было ни начальников, ни подчиненных, ни академиков, ни лаборантов, была одна большая, шумная, счастливая семья.

Поздней ночью, когда основные страсти утихли и основная масса гостей разбрелась по комнатам или дремaла в креслах, «старая гвардия»: Лев, Катя, Сашка с Варей, Миша, Леша и счастливая Даша устроились в более тесном кругу в малой гостиной, у самого камина. В воздухе витал запах кофе, дорогого табака и полного, глубокого удовлетворения.

Сашка, развалившись в кресле и попивая портвейн, вздохнул:

— Вот это праздник так праздник. Прям душа поёт.

Лев, глядя на огонь в камине, улыбался. Алкоголь и общая атмосфера сделали его разговорчивее.

— А вы знаете, — начал он задумчиво, — пока я все это организовывал, мне в голову пришла одна идея. Побочная, но... прибыльная.

Все с интересом перевели на него взгляды.

— Мы тут с вами всю эту кухню будущего устроили, — он обвел рукой стол с остатками яств. — А почему бы параллельно с медициной не начать делать патенты на бытовую технику? Приборы, которые лет через двадцать-тридцать должны быть в каждом доме.

— Например? — с любопытством спросила Катя.

— Ну, например... тостер, — сказал Лев, и все замерли. — Тот самый Сашка, его ведь можно запросто в массовое производство пустить. — Или электрический чайник. Воду вскипятит в разы быстрее, чем на плите. Или капельная кофеварка... Блендер, чтобы супы-пюре делать... Или... — он сделал драматическую паузу, — микроволновка.

— Микро... что? — не понял Леша.

— Микроволновая печь, — пояснил Лев, стараясь говорить максимально просто. — Прибор, который разогревает еду с помощью особого излучения. За минуту, без огня. Внутри все молекулы воды начинают... колебаться, от этого и жар.

В комнате повисло ошеломленное молчание. Даже Миша, знавший толк в физике, смотрел на Льва с широко раскрытыми глазами.

Первым опомнился Сашка. Он фыркнул, потом рассмеялся, и его смех подхватили все остальные.

— Лев, да ты тот еще изобретатель! — сквозь смех выдохнул он. — Сначала кровь останавливаем, сепсис лечим, а потом бац! И тостерами весь мир завоевываем! Я уже вижу вывеску: «Борисов и Ко: от пенициллина до тостера!»

Все смеялись, шутили, представляя себе эти диковинные приборы. Идея воспринималась как бредовая, но гениальная, рожденная в атмосфере полного расслабления и праздника.

Когда общество окончательно разошлось, Лев и Катя вышли на веранду. Морозный воздух обжег легкие после натопленного дома. Небо было черным и бездонным, усыпанным мириадами звезд. Где-то вдали завывали волки, да из трубы поднимался к луне тонкий столб дыма.

Катя прижалась к нему, кутая руки в рукава его пиджака.

— Холодно, — прошептала она.

— Зато как тихо, — ответил Лев, обнимая ее за плечи. — И как красиво.

Они молча смотрели на звезды. Где-то там, в другой жизни, остался Иван Горьков. А здесь, в морозной тишине подледеневшего декабрьского неба, стоял Лев Борисов. Со своей женой. Со своими друзьями, спящими в доме. Со своей миссией.

— Мы создали не просто лабораторию, Кать, — тихо сказал он, и его голос прозвучал особенно четко в ночной тишине.

— Мы создали... дом. Настоящий. И его нужно беречь.

Катя ничего не ответила, лишь сильнее прижалась к нему. Этого было достаточно. Они стояли так долго, пока мороз не начал пощипывать щеки, глядя на темный силуэт спящего леса и яркие, не мерцающие в морозном воздухе звезды. Впереди был 1939-й год. Год обещаний и год угроз. Но сегодня, в этой тишине, они были просто были счастливы.

Глава 14. Врач и писатель

Запах хвои, воска и мандариновой кожуры витал в просторной гостиной, смешиваясь с ароматом только что заваренного чая. Накрахмаленная скатерть ломилась от небогатого, но с любовью приготовленного угощения: холодец, селедка под шубой, винегрет и шпроты, аккуратно разложенные на ломтиках батона. Не обошлось без бутербродов с икрой, и еще нескольких блюд, приготовленных их оставшихся после "корпоратива" продуктов. В центре стола, как главный трофей, красовался румяный гусь по рецепту повара из "Норда".

Лев, откинувшись на спинку стула, наблюдал за Андрюшей. Сын, сидя на коленях у деда, с упоением разглядывал новую деревянную лошадку-качалку, которую Борис Борисович собственноручно выпилил и отполировал в домашней мастерской.

— Держи крепче, — глуховатым, но неожиданно мягким голосом сказал отец, помогая внуку ухватиться за деревянные ушки игрушки. — Чтобы не свалился.

— Спасибо, отец, — тихо сказал Лев. — Отличную лошадку сделал.

Борис Борисович кивнул, не отрывая глаз от Андрея.

— Пусть растет. А игрушки деткам нужны, и соображать учатся быстрее.

Анна Борисовна, сидевшая рядом с Катей, перебирала ее новогодний подарок: шелковый, нежно-голубой платок.

— Катюша, красота какая! Где ты такой раздобыла?

— Это Лёва постарался, — улыбнулась Катя, с теплотой глядя на мужа. — Через нашего Сашку. Говорит, видел, как я на старый засматривалась, и решил заменить.

Лев поймал ее взгляд и ответил легкой улыбкой. Эти тихие, семейные моменты были для него теперь не просто передышкой между битвами, а тем фундаментом, ради которого все затевалось. Он смотрел на счастливое лицо сына, на спокойные, умиротворенные лица родителей и жены, и мысленно подводил итоги года. От первой, кустарной лаборатории в подвале, до СНПЛ-1, признанной на государственном уровне. От подпольных экспериментов, до массового производства жгутов и собственных препаратов. Они строили стены. Крепкие и надежные.

Ровно в двенадцать раздался бой курантов из репродуктора. Все подняли бокалы с советским шампанским.

— Ну что ж, — Борис Борисович встал, выпрямив свою всегда подтянутую фигуру. Его взгляд, обычно строгий, сейчас был серьезным, но без привычной суровости. Он обвел взглядом всех собравшихся, задержавшись на Льве. — Поднимаю тост за семью. За здоровье всех присутствующих. И… — он сделал небольшую паузу, — чтобы новый, тридцать девятый год, стал для нас всех годом строительства. Только строительства.

Последнюю фразу он произнес с особым смыслом. Никто не произнес вслух слов «война» или «угроза», но все их услышали. Тост был выпит в почтительном, немного тяжелом молчании.

Позже, когда Андрюша наконец уснул на руках у Марьи Петровны, а Катя с Анной пошли накрывать на стол к чаю, Лев и его отец остались в гостиной.

— Как дела на работе, отец? — спросил Лев, закуривая папиросу.

— Работа есть работа, — Борис Борисович пригубил коньяк, который Лев подарил. — Бюрократия, отчетность. Но твои успехи… — он качнул стопкой, глядя на золотистую жидкость, — твои успехи очень многим заткнули рот. Раньше шептались: «Борисов-старший сынка в науку пристроил, по блату». А теперь… теперь молчат.

В его голосе не было ни хвастовства, ни торжества. Лишь спокойное, твердое удовлетворение.

— Спасибо, отец. Без твоей поддержки в самом начале… вряд ли что получилось бы.

— Ладно тебе, — отмахнулся старый чекист. — Ты сам прошел. Доказал чего стоишь. — Он помолчал, глядя на коньяк в бокале. — А теперь скажи мне как простой гражданин , а не как сын сотрудника структур… Чувствуешь это, да? Что ветер меняется?

Лев кивнул. Об этом не говорили по радио, но напряжение в воздухе ощущалось все сильнее.

— Чувствуется, отец. Впереди непростые времена ждут.

— Да... — задумался Борис. — И правда, впереди нас точно что-то ждет. Не к добру расстановки сил в мире, ой не к добру...

Они просидели так еще с полчаса, не говоря ни о чем важном, но в этом молчании было больше понимания, чем в десятках громких фраз. Просто два мужчины, отец и сын, в тишине новогодней ночи, глядя в будущее, которое несло с собой и надежду, и неизбежную грозу.

***

Воздух в больничных коридорах был густым и многослойным: запах антисептика, хлорки и лекарств. Лев, в белом халате поверх костюма, шел по палатам в сопровождении главврача Анатолия Федоровича Орлова, невысокого, юркого человека с вечно озабоченным выражением лица.

— Ну, Лев Борисович, доложу я вам, начали мы, как вы и завещали, — говорил Орлов, потирая руки. — Протоколы соблюдаем строго. Документация вот, можете сами посмотреть.

Они зашли в палату, где у окна лежал молодой парень, рабочий с завода. Его звали Николай. Три дня назад его доставили с температурой под сорок и тяжелейшей двусторонней пневмонией.

— Больной Петров, — представил Орлов. — Поступил в критическом состоянии. С четвертого января начали курс вашего «Норсульфазола».

Лев подошел к койке. Николай, бледный, но уже с ясным взглядом, слабо улыбнулся.

— Доктор… Дышать легче стало. Вчера впервые за неделю поел нормально.

Лев взял со столика температурный лист. Кривая, взметнувшаяся до 39.8, уверенно поползла вниз и сегодня держалась на отметке 37.5.

— Прекрасно, — сказал Лев. — А питье? Обильное, щелочное? Молоко с содой, боржоми?

— Да, да, поили меня, — кивнул Николай. — Как вы и говорили.

В следующей палате их ждала совсем иная картина. Молодая женщина с огромным, багровым пятном рожистого воспаления на голени. До применения «Норсульфазола» ей грозила гангрена. Сейчас воспаление заметно побледнело, края стали четкими, ушла отечность.

— Температура нормализовалась на вторые сутки, — тихо, но с нескрываемым восторгом доложила палатная медсестра. — Сама говорит, что боль почти прошла.

Лев удовлетворенно кивнул. Первые результаты были обнадеживающими.

В экспериментальном отделении аллергологии царила почти праздничная атмосфера. Здесь шли испытания «Димедрола». Девушка лет двадцати, вся покрытая уртикарной сыпью: крапивницей, возникшей на введение антибиотика, полчаса назад получила инъекцию.

— Зуд прошел! — с легким изумлением говорила она, разглядывая свои руки, где волдыри начали буквально на глазах бледнеть и спадать. — Как будто пелена какая-то с глаз упала… Тяжесть с головы сняло.

— Седативный эффект, — пояснил Лев Орлову. — Побочное действие, но в данном случае только на руку.

В палате, где лежали больные для премедикации перед операциями, царила спокойная, почти сонная атмосфера. Мужчине, которому предстояла аппендэктомия, ввели «Димедрол». Он мирно дремал, несмотря на предоперационную суету.

— И еще сухость во рту отмечает, — шепотом сказала анестезистка. — Но для плановой операции это терпимо.

Затем они спустились в подвал, где в отделении функциональной диагностики стояли те самые, собранные на «Светлане», громоздкие, но революционные 12-канальные электрокардиографы.

У первого аппарата лежал мужчина лет пятидесяти, корчащийся от загрудинных болей.

— Поступил с подозрением на грудную жабу, — пояснил профессор Жданов, который лично курировал испытания аппаратуры. — Смотри, Лев Борисович.

Тонкое перо выводило на разворачивающейся бумажной ленте причудливые зубцы. Лев, стоя рядом с Ждановым, смотрел на кривую, видел характерный подъем сегмента ST в нескольких грудных отведениях.

— Заднедиафрагмальный, — тихо сказал он. — Инфаркт. Не «подозрение», а точный диагноз.

Жданов тяжело вздохнул, кивая.

— Да. Теперь мы можем не гадать, а видеть. Видеть локализацию, масштаб… — Он повернулся к ординаторам. — Назначения: строжайший постельный режим! Кислородная палатка. Папаверин подкожно для снятия коронароспазма. Камфора, кофеин для поддержания тонуса. Никаких лишних движений!

У второго аппарата обследовали пожилую женщину с жалобами на «перебои» и «замирания» в сердце. ЭКГ вырисовывала совершенно иную, хаотичную картину.

— Мерцательная аритмия, — уверенно заключил Лев, глядя на беспорядочные колебания кривой. — Пульсовая волна не соответствует сердечным сокращениям. Назначения: дигиталис для урежения ритма. Ограничение жидкости. Мочегонные по показаниям.

Они вышли из отделения, оставив за спиной ровный гул аппаратов. Орлов, шедший рядом, был в приподнятом настроении.

— Лев Борисович, это же революция! Мы по сухим жалобам и данным перкуссии ставили диагнозы, а теперь… теперь у нас есть глаза!

Лев кивал, но внутри его грызла мысль. Да, они сделали огромный шаг в диагностике. Но терапевтический арсенал все еще был беден и убог. Они могли точнее поставить диагноз, но чем лечить? Камфора, кофеин, дигиталис с его узким терапевтическим окном… Это капля в море по сравнению с тем, что было нужно. Его взгляд упал на палату, где лежали те, кого они не смогли спасти, несмотря на все их «норсульфазолы» и «димедролы». Стены возводились, но пробелов в них оставалось еще слишком много.

Утренний обход с главврачом Орловым подходил к концу, когда в палату, где они находились, вбежала запыхавшаяся санитарка.

— Анатолий Федорович! В приемное доставили рабочего с "Красного путиловца"! Травма от разорвавшегося шкива! Рваная рана бедра, кровотечение массивное! И живот, кажется, тоже задело!

Орлов резко повернулся к Льву.

— Лев Борисович, вы уж извините...

— Ничего, идемте, — коротко бросил Лев, и они быстрым шагом направились в приемное отделение.

Хаос. Крики. Кровь на кафельном полу. На носилках лежал мужчина лет тридцати в промасленной робе. Лицо землисто-серое. Из разорванной штанины торчали клочья мышц, пульсирующим алым фонтаном била кровь из бедренной артерии. Но это было не самое страшное. В нижней части живота зияла глубокая, рваная рана, из которой выпадали петли кишечника с странным, синюшным оттенком.

— Проникающее в брюшную полость! — крикнул дежурный хирург, склонившийся над пострадавшим. — Иванченко уже в операционной, готовятся!

Носилки с грохотом покатили по коридору. Лев, не раздумывая, пошел следом.

— Доктор Иванченко! — обратился он к высокому, сутуловатому хирургу, который с хмурым сосредоточенным лицом мыл руки у огромной эмалированной раковины. — Лев Борисов из СНПЛ-1. Разрешите присутствовать? Как наблюдатель. Для оценки потребностей фронтовой хирургии.

Иванченко, не прекращая движений щеткой, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

— Борисов? Тот самый? — буркнул он. — Проходите. Только, ради бога, не мешайте и не разговаривайте. У нас секунды на счет идут.

Лев кивнул и подошел к соседней раковине. Он знал этот ритуал. Метод Спасокукоцкого—Кочергина. Сначала механическая очистка щеткой с мылом в теплой воде, до локтей. Пять минут. Затем обработка 0.5% раствором нашатырного спирта. Потом 70% этиловый спирт. И так два круга. Руки горели, кожа натягивалась. Пахло мылом, спиртом и потом от напряжения.

Медсестра помогла ему надеть стерильный халат, завязала за спиной тесемки, надела марлевую повязку и шапочку. Операционная поразила своим аскетизмом. Яркая лампа над столом, блестящие никелированные инструменты на зеленых простынях, и запах едкий эфир, смешанный с кровью и йодом.

Пациент был уже под наркозом. Маска с эфиром и циклопропаном. Лицо анестезиолога было сосредоточено. Хотя в то время уже и использовали первые внутривенные анестетики: гексобарбитал и тиопентал натрия. От эфира так же не отказывались.

— Начинаем, — тихо сказал Иванченко.

Разрез по средней линии живота: быстрый, точный. Хирург работал молча, лишь изредка отдавая тихие команды ассистентам. Когда брюшная полость была вскрыта, Лев невольно ахнул. Массивное внутрибрюшное кровотечение. Кровь стояла буквально везде. Петли тонкого кишечника были разорваны в нескольких местах, их содержимое смешалось с кровью.

— Зажимы! Срочно! — голос Иванченко был ровным, но Лев видел, как напряглись его плечи. — Ассистент, промакивай! Быстро!

Лев про себя отметил необходимость внедрения и создания медицинского аспиратора — для отсасывания жидкостей при операциях.

Они работали, как в кошмарном сне. Накладывали зажимы на кровоточащие сосуды. Иванченко быстрыми, уверенными движениями резецировал размозженный участок кишки, накладывал анастомоз "конец в конец", сшивая здоровые концы шелковыми нитями.

— Переливание! — скомандовал Иванченко. — Группа четвертая! Давайте кровь!

Медсестра поднесла к капельнице стеклянный флакон с темно-красной жидкостью. Но Лев видел, крови было мало. Один флакон. Второго не было. А потери были катастрофическими.

Лицо пациента под маской стало восковым. Губы синими.

— Давление падает! — тревожно сообщил анестезиолог. — Пульс нитевидный!

— Адреналин! В сердце! — крикнул Иванченко.

Но было уже поздно. Давление упало до нуля. Пульс исчез.

— Остановка! — голос анестезиолога дрогнул.

Иванченко отбросил инструмент и начал непрямой массаж сердца, ритмично надавливая на грудину. Минута. Две. Пять. Напряженная, страшная тишина, нарушаемая лишь хрустом ребер под мощными пальцами хирурга и его тяжелым дыханием.

Он остановился, выпрямился. Его халат был весь в крови. Он снял маску. Лицо было усталым и пустым.

— Констатируем смерть. Время... 11:47.

Лев стоял, не в силах оторвать глаз от тела на столе. Это не был шок от увиденного, в своей прошлой жизни Иван Горьков видел и не такое. Это был шок от осознания. Осознания пределов. Они сделали все, что могли. Лучший хирург. Стерильность. Даже его усовершенствования. Но не было достаточного количества крови. Не было эффективных кровезаменителей. Не было того, что могло бы поддержать организм в такой массивной кровопотере.

И тут его озарило с болезненной ясностью. Острая, режущая мысль, пришедшая из глубины памяти Ивана Горькова. «Я же ради этого когда-то в медицину шел... Мечтал о скальпеле. Хотел стать хирургом, а не бюрократом от науки. Хотел вот так, стоя у стола, бороться за каждую жизнь. А вместо этого...»

Он посмотрел на свои руки. Руки ученого, организатора, администратора. Но не хирурга. Впервые за долгое время он почувствовал острое, почти физическое сожаление.

— Выносите, — тихо сказал Иванченко санитарам. Он подошел к раковине и начал снова мыть руки, смотря в стену. — Каждый раз думаешь... ну что еще можно было сделать? И каждый раз понимаешь, ничего. Просто не хватило ресурсов. Не хватило возможностей.

Лев молча кивнул. Он вышел из операционной в предоперационную, снял халат. Дрожь в руках была не от страха, а от бессильной ярости. Они строили стены. Но дыры в этих стенах были еще слишком велики.

***

Кабинет Льва в СНПЛ-1.

Лев сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на отчетах по клиническим испытаниям витаминов. Цифры и графики расплывались перед глазами. Он снова и снова видел восковое лицо умершего рабочего, слышал хруст ребер под пальцами Иванченко.

Внезапно резко зазвонил телефон. Лев вздрогнул, отложил перо и снял трубку.

— У аппарата Борисов.

— Лев Борисович? — донесся из трубки слабый, но узнаваемый голос с характерными бархатистыми нотами. — Михаил Булгаков вас беспокоит. Мы в Москве говорили...

— Михаил Афанасьевич! — Лев выпрямился в кресле, мгновенно собравшись. — Слушаю вас внимательно. Как ваше самочувствие?

— После нашей встречи... был тяжелейший приступ, — голос писателя звучал устало и отрешенно. — Думал, не встану. Елена Сергеевна... она настаивает на моем визите в Ленинград. Мы все обсудили. Решили принять ваше предложение.

Лев почувствовал, как сжалось сердце. С одной стороны тревога. А с другой решимость.

— Вы приняли правильное решение. Когда сможете выехать?

— Собираем нехитрый скарб. Думаю, сегодня вечером и поедем.

— Прекрасно, — Лев говорил быстро и четко, уже составляя в уме план. — Михаил Афанасьевич, берите «Красную Стрелу». Это самый комфортный и быстрый поезд. Отправляется с вокзала в 23:55, прибывает к нам утром. Я беру на себя все расходы по купе. Вас встретят на вокзале и сразу доставят ко мне.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Вы... слишком любезны, коллега. Мы столько хлопот...

— Это не любезность, Михаил Афанасьевич, — твердо перебил его Лев. — Это необходимость. Вам нужен покой и скорейшее начало обследования. Чем раньше мы начнем, тем больше у нас будет возможностей. Завтра утром я вас жду.

— Хорошо, — просто сказал Булгаков. — До завтра, благодарю.

Лев положил трубку. Смерть рабочего отошла на второй план. Теперь у него была новая, личная битва. Битва за жизнь гения.

Телефон в квартире Сашки Морозова разрывался. Прогремев несколько гудков, он наконец был снят, и трубку подняла Варя.

— Алло?

— Варя, это Лев. Сашка дома?

— Привет Лев. Дома, конечно, уже спит. Сейчас позову.

Слышны были приглушенные звуки, недовольное ворчание, и, наконец, сонный голос Сашки:

— Лев? Что стряслось? Пожар?

— Пожар, Саш, но не тот, о котором ты думаешь, — быстро начал Лев. — Внимание, срочное задание. Завтра утром, в 8:40, прибывает «Красная Стрела». Встретить нужно Михаила Булгакова с женой. Писатель, тот самый, с которым мы в Москве общались.

— Булгаков? — Сашка, судя по голосу, мгновенно проснулся. — Серьезно? К нам едет? Ну, дела... Сделаю. В «Астории» место найдем, не первый раз.

— Не просто встретить, Саш, — продолжал Лев. — Возьми служебную машину. Встретишь и сразу, без заездов в гостиницу, к нам в лабораторию. У него серьезные проблемы со здоровьем, нужно начинать обследование немедленно. И подготовь для них номер в «Астории», да, самый хороший. Чтоб тепло, тихо и удобства были.

— Понял, шеф, — в голосе Сашки зазвенели деловые нотки. — Встречу, устрою, привезу. За мной не заржавеет. Писатель... Ничего себе. А что с ним, я уже забыл?

— Гипертония, почки, — коротко сказал Лев. — Состояние тяжелое. Так что действуй быстро и аккуратно.

— Будет сделано! Не переживай!

Лев положил трубку. Один пункт в плане был выполнен. Теперь предстояло самое сложное.

Воздух в лаборатории Зинаиды Виссарионовны Ермольевой был насыщен знакомым, но от этого не менее волнующим аромато: пахло питательными бульонами, дрожжами и чем-то еще. На стеллажах рядами стояли колбы и чашки Петри с культурами различных штаммов грибов. Лев, пройдя через несколько помещений, застал Ермольеву за микроскопом. Она была сосредоточена, ее тонкие пальцы аккуратно регулировали фокус.

— Зинаида Виссарионовна, — тихо окликнул Лев, чтобы не спугнуть ее.

Она обернулась, и усталое лицо ее озарилось легкой улыбкой.

— Лев Борисович! Как своевременно. Как раз рассматриваю наш новый штамм, тот, что из калужской почвы. Перспективный, очень перспективный.

— Рад это слышать, — Лев подошел ближе. — Но я к вам не только за этим. Есть мысли, которые не дают покоя. Гипотезы, если хотите.

— Ваши гипотезы, Лев Борисович, имеют неприятное обыкновение сбываться, — с легкой иронией заметила Ермольева, отодвигая микроскоп. — Я вся во внимании.

Лев прошелся по лаборатории, собираясь с мыслями. Нужно было быть предельно осторожным. Не давать готовых решений, а подбрасывать идеи, которые могли бы естественно родиться в уме гениального исследователя.

— Вы знаете, Зинаида Виссарионовна, мы с вами ищем в основном в почвах под ногами. А что если... расширить географию? Организовать масштабный скрининг? Представьте: образцы почв со всего Союза: с Кавказа, из Средней Азии, с Дальнего Востока. Микроорганизмы, живущие в разных условиях, в симбиозе с разными растениями... Они ведь могут продуцировать совершенно разные, неизвестные нам антибактериальные вещества. Возможно, даже активные против таких монстров, как туберкулезная палочка. Нужно только искать целенаправленно.

Ермольева внимательно смотрела на него, ее умные, проницательные глаза сузились.

— Вы предлагаете искать не вслепую, а по экологическому принципу? Это... грандиозно. И дорого. Но идея имеет право на жизнь. Актиномицеты, да, они уже не раз преподносили сюрпризы.

— Это первое, — кивнул Лев. — А второе... Вот мы бьемся над пенициллином, но он нестоек, быстро выводится. А что если создать его пролонгированную форму? Труднорастворимую соль? Скажем, с новокаином? Чтобы препарат медленно высвобождался из места введения, создавая в крови постоянную концентрацию. Эффект депо.

Зинаида Виссарионовна задумалась, постукивая карандашом по столу.

— Депо... Это меняет всю схему терапии. Вместо многократных инъекций одна. Это революция в применении. Надо будет обсудить с химиками... — Она сделала пометку в своем блокноте.

— И еще одна мысль, — Лев почувствовал, что ее интерес достиг пика, и сейчас можно бросить самый смелый, но теоретически возможный для 1939 года вызов. — Мы боремся с бактериями. Но есть же еще и вирусы. От них нет никакой защиты. А что если... что если сам организм в ответ на вирусную агрессию вырабатывает некий защитный фактор? Белок, который мешает вирусу размножаться? Если такой фактор существует, его можно попытаться выделить... Например, из лейкоцитов крови. И изучить в культуре тканей.

Ермольева откинулась на спинку стула. Ее лицо выражало крайнюю степень заинтересованности и скепсиса одновременно.

— Защитный белок... Культуры тканей... Лев Борисович, вы понимаете, что это снова звучит как фантастика?

— Все великие открытия поначалу звучали как фантастика, — парировал Лев. — Но если такой механизм существует, его можно использовать. Создать не антибиотик, а... противовирусный щит.

Она молчала несколько секунд, глядя в окно на заснеженный двор института.

— Вы знаете, — наконец сказала она, — когда вы приходите, у меня возникает ощущение, что я разговариваю не с коллегой, а с оракулом. Вы не даете ответов. Вы задаете направления. И эти направления... они оказываются верными. — Она взглянула на него. — Лечение туберкулеза, депо-формы, противовирусный фактор... Это не гипотезы, Лев Борисович. Это готовые исследовательские программы на годы вперед. Грандиозные.

Лев с облегчением улыбнулся. Следующий мост в будущее был перекинут. Теперь все зависело от гения Ермольевой и ее команды.

Лаборатория СНПЛ-1, специально оборудованный кабинет.

Лев ждал, стоя у окна в своем новом кабинете, который он на скорую руку превратил в некое подобие смотровой. Здесь было все необходимое: кушетка, застеленная чистой простыней, стол с инструментами, тонометр...

Ровно в десять утра он услышал тормознувшую у подъезда машину. Через минуту дверь распахнулась, и в кабинет вошел Сашка, а за ним, медленно, опираясь на трость и руку жены, — Михаил Булгаков.

Лев был шокирован переменами. Писатель, которого он видел в Москве уставшим, но полным внутренней энергии, теперь казался тенью самого себя. Лицо одутловатое, землистого оттенка, под глазами тяжелые, темные мешки. Он дышал тяжело, с одышкой. Елена Сергеевна, державшая его под локоть, смотрела на Льва умоляющим, полным тревоги взглядом.

— Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна, — Лев сделал шаг навстречу. — Проходите, пожалуйста. Саша, спасибо.

— Не за что, — кивнул Сашка и, поняв, что его присутствие больше не нужно, ретировался, прикрыв за собой дверь.

— Коллега... — голос Булгакова был тихим, хриплым. — Простите за наш вид... Дорога далась нелегко.

— Я понимаю, Михаил Афанасьевич. Не беспокойтесь. Сейчас все будет. Елена Сергеевна, помогите ему прилечь.

Пока Булгаков, кряхтя, укладывался на кушетку, Лев налил ему и жене стакан воды.

— Сначала я вас осмотрю, потом поговорим.

Осмотр был тщательным. Лев пальпировал отеки на голенях: плотные, оставляющие ямки. Измерил артериальное давление. Столбик на тонометре поднялся до отметки 210 на 110 мм рт. ст. Выслушивание сердца выявило акцент второго тона на аорте. Перкуссия показала расширение границ сердца.

— Елена Сергеевна, — тихо сказал Лев, — будьте добры, помогите мужу вот в эту баночку... — он протянул ей стерильный сосуд для анализов.

Когда пробы были собраны, Лев отнес их лаборанту для срочного исследования на белок и цилиндры.

Возвратившись, он сел напротив Булгакова.

— Михаил Афанасьевич, мой предварительный диагноз, к сожалению, подтверждается. Гипертоническая болезнь. Длительная, запущенная. Она привела к поражению почек: нефросклерозу. Почки не справляются с выведением жидкости и токсинов, отсюда отеки, интоксикация, такое высокое давление.

Булгаков закрыл глаза.

— И что же, доктор? Очередная диета и капли? Я их уже испробовал предостаточно.

— Диета это основа, — твердо сказал Лев. — Но не просто «не солить». Строгая бессолевая диета. Полный отказ. Ни грамма. Ни селедки, ни колбасы, ни соленых огурцов. Молочные продукты, отварные овощи, каши. Это первое.

Он взял блокнот и начал выписывать рецепты.

— Второе мочегонные. Но не ртутные, они слишком токсичны. Будем использовать отвар толокнянки. Третье, для снижения давления и снятия спазмов папаверин. Четвертое, вам нужен покой. Не только физический, но и душевный. Бромиды, валериана. Никаких волнений, никаких стрессов. И главное постельный режим. Вставать только по необходимости.

Булгаков горько усмехнулся, не открывая глаз.

— Писатель без стресса, доктор... это как актер без сцены. Беззубый тигр. Мой роман... он питается моими страстями.

— Ваш роман, Михаил Афанасьевич, — тихо, но очень четко сказал Лев, — питается вашей жизнью. А ее нужно беречь. Сейчас ваша главная работа позволить нам ее спасти. Дайте нам шанс продлить ваш доступ к рукописи.

Елена Сергеевна, сидевшая все это время молча, сжала руку мужа.

— Миша, послушай доктора. Мы приехали сюда, чтобы бороться.

— Я знаю, Лена... знаю, — он потянулся к ней другой рукой. Потом открыл глаза и посмотрел на Льва. — Хорошо, доктор. Я в ваших руках. Делайте со мной что положено.

Лев кивнул. Первый, самый важный шаг был сделан, установлено доверие. Но глядя на изможденное лицо писателя, он понимал: диеты и травяных отваров будет недостаточно. Нужно было что-то более радикальное. Его мысли метнулись к утренней операции, к хирургам. Трансплантация почки? В его время это была обычная операция, но в 1939-м... Может, стоит посоветоваться с Иванченко? Или искать другие, еще неизвестные здесь методы? Мысль о том, что он может потерять Булгакова, несмотря на все свои знания, была невыносимой. Эта битва только начиналась.

Лев заехал в больницу на обратном пути из лаборатории. Ему нужно было проверить, как идут испытания, и отвлечься от тяжёлых мыслей о Булгакове. Встреча с писателем оставила в душе осадок тревоги и ответственности.

Главврач Орлов, увидев Льва, буквально набросился на него с рапортом:

— Лев Борисович! По предварительным данным, снижение летальности при крупозных пневмониях на восемнадцать процентов! Восемнадцать! Это же фантастика! А димедрол так это вообще революция в аллергологии! У нас одна пациентка, которую десять лет крапивницей мучили, после инъекции впервые за десятилетие проспала всю ночь спокойно!

Они шли по светлым, пахнущим чистотой коридорам, заглядывая в палаты. Лев видел лица пациентов: всё ещё бледные, но уже не испуганные. Он видел, как медсёстры уверенно делают инъекции его шприцами, как врачи изучают кардиограммы с его аппаратов.

— Вот видите, Лев Борисович, — Орлов распахнул дверь в одну из палат, где лежали больные, получавшие норсульфазол. — Жизни, спасённые вашими руками. Ну, в прямом смысле, а вашими разработками.

Лев кивал, но внутри не чувствовал триумфа. Слишком свежа была в памяти смерть рабочего в операционной. Слишком ясен был страдальческий облик Булгакова.

— Спасибо, Анатолий Федорович, — сказал он наконец. — Но есть проблемы? Без проблем не бывает.

Орлов вздохнул, понизив голос:

— Проблемы... да какие проблемы! Результаты-то прекрасные! Но вот беда, спрос родил предложение. Врачи из других отделений, видя эффективность, тоже хотят назначать ваши препараты. А у нас-то только опытные партии, строго по протоколу испытаний! На всех не хватает! Уже подходят, спрашивают: «А нам можно? А мы бы тоже хотели...» А я что могу? Говорю: ждите, когда в серию пойдёт!

Лев мрачно усмехнулся. Парадокс — успех создал дефицит.

— Это вопрос логистики и производства, Анатолий Федорович. Поговорю со своими. Увеличат выход. Надо же как-то удовлетворять спрос. Добавим еще несколько контрольных групп.

Они дошли до конца коридора. Лев остановился у окна, выходящего во внутренний двор больницы.

— Знаете, Анатолий Федорович, — тихо сказал он, — мы сегодня спасли двадцать человек. А завтра можем не спасти одного. И этот один будет для кого-то целым миром.

Орлов смотрел на него с недоумением, не понимая этого философского настроя.

— Медицина, Лев Борисович, это статистика. На ошибках учимся, победами живём.

— Да, — согласился Лев. — Статистика. — Но в душе он думал о Булгакове. Один-единственный пациент, чья жизнь вдруг оказалась важнее всех графиков и отчётов.

Лев вернулся домой поздно. Катя ждала его, сидя в гостиной с какими-то бумагами. Андрюша уже спал.

— Как дела? — спросила она, снимая с него пальто. — Усталый вид. Опять в больнице был?

— И в больнице, и Булгаков приехал, — Лев тяжело опустился в кресло. Лицо его было серым от усталости.

Катя насторожилась.

— Булгаков? Писатель? Тот самый? И как он?

— Плохо, Кать. Очень плохо, — Лев провёл рукой по лицу. — Гипертония злокачественная, почки почти отказали. Отеки, давление за двести... В Москве его, по сути, похоронили. Считают случай безнадёжным.

Он рассказал ей о осмотре, о своём плане лечения, о бессолевой диете и травяных отварах.

— Но этого мало, — закончил он, глядя в пустоту. — Этого катастрофически мало. Нужно что-то большее. Что-то, что может всерьёз замедлить прогресс болезни. А у меня руки связаны. Знания есть, а возможностей нет.

Катя внимательно слушала, её умное, спокойное лицо выражало сосредоточенность.

— Но ты же не сдашься? После всего, что ты сделал? Шприцы, антибиотики, всё это...

— Это другое, — перебил он её. — Это система. А тут... один человек. Личная ответственность. Понимаешь? Не перед наркомздравом, не перед государством. Перед ним самим. Перед его... будущими читателями.

Он встал, прошёлся по комнате.

— Я не могу допустить, чтобы он умер. Не сейчас. Не здесь. Я должен найти способ.

Катя подошла к нему и положила руку ему на плечо.

— Ты найдёшь, Лёва. Я знаю. Ты всегда находил. Просто сейчас это не станок для шприцев и не химическая формула. Это человеческая жизнь. И ты будешь бороться за неё так же, как боролся за свои изобретения. Только ещё яростнее.

Лев посмотрел на неё, и в его глазах затеплилась знакомая Кате решимость, та самая, что появлялась, когда он сталкивался, казалось бы, с непреодолимой преградой.

— Да, — сказал он твёрдо. — Буду бороться.

Он подошёл к книжному шкафу, достал несколько томов по терапии и нефрологии, затем свои собственные, тщательно переплетённые блокноты с пометками.

— Прости, Кать, я сегодня буду допоздна, — сказал он, устраиваясь за письменным столом. — Нужно просмотреть кое-какие материалы. Возможно, я что-то упускаю. Должен же быть какой-то способ если не вылечить, то хотя бы стабилизировать...

Катя кивнула, налила ему чаю и поставила на стол.

— Я рядом. Если что позовёшь.

Она ушла в спальню, оставив его наедине с книгами и мыслями. Лев открыл первый том, погрузившись в изучение методов лечения 1930-х годов, вновь и вновь прокручивая в голове все свои знания из будущего, пытаясь найти хоть какую-то точку приложения, хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести его к решению. Битва за жизнь Михаила Булгакова началась.

Глава 15. Цена жизни

В кабинете Льва пахло крепким чаем и бумагой. За окном, украшенным морозным узором, медленно садилось бледное январское солнце. Внутри царила тяжелая, сосредоточенная тишина, которую нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц в толстой медицинской карте.

Лев стоял у большой грифельной доски, на которой мелом были выведены схема почек и график ухудшения состояния Михаила Булгакова. Справа от него сидела Катя, ее умные, внимательные глаза были прикованы к диаграмме, пальцы туго сплетены на коленях. Слева, откинувшись в кресле, профессор Дмитрий Аркадьевич Жданов впился в график суровым, аналитическим взглядом, словно силой воли пытаясь вырвать у него ответ.

— Итак, коллеги, — начал Лев, его голос был низким и ровным. Он поднял историю болезни. — Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891 года рождения. Основной диагноз злокачественная гипертония, приведшая к гипертоническому нефросклерозу. Проще говоря, его почки отказывают. Они больше не могут фильтровать токсины из крови и выводить лишнюю жидкость. — Он постучал мелком по графику. — Симптомы классические и прогрессируют: сильнейшие головные боли, постоянная тошнота, нарушение зрения, массивные отеки на ногах. Давление стабильно выше двухсот. Уровень белка в моче говорит о необратимых повреждениях.

Он подробно расписал начатую им консервативную терапию: строжайшая бессолевая диета, растительные диуретики вроде отвара толокнянки, папаверин для снятия сосудистых спазмов, бромиды для успокоения.

— Это паллиатив, — тихо проговорила Катя, озвучивая невысказанную всеми мысль. — Это может облегчить страдания, но не решает причину.

— И не может, — подтвердил Лев. — Почки умирают. Без них кровь становится ядом. Мы ведем бои за линией фронта, и мы проигрываем.

Профессор Жданов снял очки и тщательно протер их платком. — Прогноз действительно безнадежен, Лев Борисович. Вы правы. В таких запущенных случаях терапия лишь способ сделать неизбежное чуть более комфортным. Дорога ведет к уремической коме, а затем... — Он не договорил, водрузив очки на переносицу. — Нужны радикальные меры. Но какие? Мы не боги, чтобы выращивать новые органы.

Лев положил карту на стол и повернулся к ним обоим. — А если бы мы могли очищать кровь искусственно? Или заменить орган?

Жданов поднял брови. — Что вы предлагаете?

— Дмитрий Аркадьевич, — начал Лев, выбирая слова с осторожностью сапера, разминирующего бомбу. Нужно было звучать как человек, выдвигающий блестящую гипотезу, а не пересказывающий учебник из будущего. — Помнится смутно, признаюсь. Но вроде бы читал о зарубежных экспериментах... Кажется, еще в двадцатых годах. Немецкий врач, Хаас, фамилия вроде бы. Он пытался пропускать кровь пациента через полупроницаемую мембрану, чтобы очистить от токсинов. Называл это «промывкой крови».

Жданов уставился на него, ошеломленный. — Хаас? Не слышал. Искусственная почка?

— Что-то в этом роде, — кивнул Лев. — И это не все. Еще есть смутное воспоминание... возможно, в одном из зарубежных хирургических бюллетеней... об экспериментах по пересадке органов. Здесь, в СССР. В Харькове, если не ошибаюсь. Хирург Воронов, ой... Юрий Вороной. Кажется, он проводил попытку пересадки почки еще в 1933-м.

В кабинете повисла такая тишина, что стал слышен мерный тиканье часов на стене. Жданов смотрел то на Льва, то на доску, его мозг явно пытался переварить эту информацию.

— Вороной... в Харькове? — пробормотал Жданов. — Если это правда... Лев Борисович, иногда ваши «смутные воспоминания» точнее, чем вся наша библиотека. — Он встал и зашагал по кабинету. — Хаас... Вороной... Это меняет всю стратегическую картину. Если эти направления реальны, они представляют собой принципиально новый фронт в борьбе с терминальной уремией.

— Именно, — сказал Лев. — Но у меня лишь общие направления. Имена, не более. Я не знаю деталей, результатов, текущего состояния их работ.

— Тогда мы найдем их, — уверенно заявил Жданов, его научное любопытство было полностью разожжено. — Я задействую все свои академические связи. Пошлю запросы в Харьков, в Москву, в нашу Военно-медицинскую академию. Если такая работа ведется в Советском Союзе, я ее найду. — Он остановился у двери, взявшись за ручку. — Вы продолжайте поддерживающую терапию. Держите его в стабильном состоянии. Я добуду вам информацию.

После ухода Жданова тишина в кабинете стала еще глубже. Катя подошла к Льву, глядя в окно.

— Ты собираешься его спасти, — сказала она не как вопрос, а как констатацию факта. — Не просто отсрочить, а спасти.

— Я обязан, Катя, — ответил Лев, его голос был чуть слышен. — Он должен дописать свой роман... Это... это важнее, чем мы можем представить.

Катя прижалась виском к его плечу.

— Я знаю. Я вижу это в твоих глазах, когда ты говоришь об этом. Это уже не просто медицина, да? И почему ты так зацепился именно за его жизнь...

Лев не ответил. Он лишь смотрел на начинающий падать снег. Битва за жизнь Булгакова была объявлена. Первые ходы сделаны.

Следующие несколько дней прошли в вихре параллельных реальностей. В одной Лев был внимательным врачом, склонившимся над очередными анализами Булгакова. В другой директором стремительно растущей научной лаборатории, винтиком в могучей машине советского государства, готовящегося к войне.

Эта двойственность была особенно заметна во время планерки в его кабинете. Сашка, сияя от торжества, размахивал официальной бумагой с печатью Наркомздрава.

— Лев, всё пропихнул! — возвестил Сашка. — Расширение клинических испытаний норсульфазола, димедрола и витаминных программ одобрено для пяти крупнейших городских больниц. Бюрократический рубеж взят!

Напротив него, с привычной безупречной выправкой, сидела военфельдшер Марина Игоревна Островская. Ее красота была холодной и острой. Она встретила новость Сашки легким, безразличным кивком и положила на стол Льва еще одну папку.

— Из Наркомата обороны, — произнесла она безразличным, ровным голосом. — Новые тактико-технические требования к медицинскому оснащению. Особый акцент на эксплуатацию в условиях резко континентального климата: от морозов на севере, до зноя на потенциальных южных территориях военных действий.

Лев открыл папку. Потребности государства были изложены холодным, точным языком.

— Сашка, работа проделана отличная, — сказал Лев, постучав пальцем по документу. — Но сейчас начнется самое сложное. Масштабирование производства опытных партий под новый спрос. Нужно, чтобы ты взял личный контроль над логистикой. Взаимодействуй с заводами. Не хочу слышать, что больница в Новосибирске не получила препараты из-за косяка в бумагах.

— Понял, — кивнул Сашка, и его лицо стало серьезным.

Затем Лев перешел к военным требованиям.

— Проблема переохлаждения и обморожений приоритет. Работы по химическим грелкам и термоодеялам уже ведутся в группе материаловедения. Сделать это первоочередной задачей. Что касается проблемы обезвоживания в условиях жары... — Он сделал паузу, обдумывая. — По растворам для пероральной регидратации... свежие данные и расчеты есть у Арсентия Ковалева в отделе витаминологии. Взять их за основу и довести до ума. Нам нужен готовый, стабильный, пригодный для полевых условий продукт. Соли и глюкоза в точной пропорции. Все цифры у него уже есть.

Наконец, он повернулся к Мише Баженову, тихо сидевшему в углу и делавшему пометки в блокноте.

— Михаил Анатольевич, срочная задача. Нужны таблетки для обеззараживания воды. Простой, эффективный и дешевый способ для бойца продезинфицировать воду в любой луже. — Миша открыл рот, вероятно, чтобы возразить о сложности создания стабильного состава, но Лев его опередил. — Я знаю, что подобные изыскания уже ведутся в Институте гигиены. Найди этих коллег. Скооперируйся. Используй их наработки по хлору и серебру, но нам нужен готовый, стабильный и дешевый образец. Очень срочно.

Приказы были отданы. Машина СНПЛ-1 загудела, отвечая на запросы настоящего, на нависшую угрозу войны. Но на заднем плане сознания Лев был уже в поезде на Харьков, уже в операционной, уже делал выбор, для которого не было нравственного оправдания.

Островская, собирая свои бумаги, бросила на Льва затяжной, оценивающий взгляд.

— Государство ожидает своевременного выполнения заказа, товарищ Борисов. Ваше личное внимание к этому вопросу... высоко ценится.

Когда они вышли, Лев остался сидеть за столом. Два фронта. Две битвы. Одна за тысячи бойцов в грядущей войне, другая за одного известного писателя в тихом номере гостиницы. Ему предстояло сражаться на обоих. Другого пути не было.

Ровно через неделю профессор Жданов вернулся. На этот раз он не вошел, он ворвался, его лицо пылало азартом охотника, в руке он сжимал потрепанную папку, набитую бумагами.

— Лев Борисович! Вы были правы! По обоим пунктам! — Он с почти торжествующим видом шлепнул папку на стол. — Ваши «смутные воспоминания» это золотая жила!

Сердце Льва забилось чаще.

— Рассказывайте.

— Во-первых, гемодиализ, — начал Жданов, зашагав по кабинету. — Вы правы. Немец, Георг Хаас, в Гиссене. Еще в 1924 году проводил первые процедуры на людях. Использовал целлофановые трубки, те самые полупроницаемые мембраны! — и погружал их в диализирующий раствор. А для предотвращения свертывания... вы не поверите... использовал гирудин, вытяжку из пиявок!

— Пиявки, — повторил Лев, и на его губах дрогнула усмешка.

— Но! — Жданов торжествующе поднял палец. — Это не все. У нас, в нашей же Военно-медицинской академии, есть энтузиасты, последователи Хааса. Но они пошли дальше. Они экспериментируют с гепарином! — Жданов сделал паузу, впечатленный собственными находками. — Он бесконечно эффективнее гирудина. Я договорился о вашей встрече с руководителем группы, профессором Николаем Павловичем Алмазовым.

Это была первая ниточка.

— А Вороной? — спросил Лев, едва сдерживая нетерпение.

— Вороной! — воскликнул Жданов. — Юрий Юрьевич Вороной. Из Харькова. Вы снова оказались правы. В 1933 году он выполнил первую в мире попытку пересадки почки человеку от трупного донора. Пациентка молодая женщина, отравившаяся сулемой. Почку пересадили на бедро. Пациентка прожила... недолго. Двое суток. Но факт есть! И он продолжает работу. Он фанатик, говорят. До мозга костей предан идее.

Лев впитывал информацию, его ум уже мчался вперед.

— Гирудин это действительно примитивно. А гепарин верный путь, — подтвердил он. — Но главная проблема при пересадке... — Он снова тщательно подбирал слова. — Я все думал, Дмитрий Аркадьевич. Подозреваю, что дело не только в технике шва. Я думаю, есть какая-то невидимая биологическая несовместимость. Организм распознает пересаженный орган как чужеродный и отторгает его. Надо научиться определять эту совместимость до операции. По группам крови, как минимум, а возможно, и по каким-то иным, более сложным тканевым маркерам.

Жданов замер и уставился на Льва со смесью восхищения и недоверия.

— Биологическая несовместимость... Определять заранее... Лев Борисович, вы меня иногда пугаете. Вы говорите о вещах, находящихся на самой кромке современной науки. Нет, за кромкой.

— Это всего лишь гипотезы, — отмахнулся Лев. — Но встреча с профессором Алмазовым это первый шаг. Спасибо вам, Дмитрий Аркадьевич. Вы дали нам реальный шанс.

Проводив Жданова, Лев вернулся к столу. Абстрактные «направления» обрели плоть и кровь. Карта проступала. Путь к спасению, опасный и нехоженый, начинал вырисовываться из тумана.

Лаборатория в старом здании ВМА напоминала мастерскую гениального и слегка безумного механика. Воздух был густым от запаха озона, резины и лекарств. В центре, на деревянном столе, покоился аппарат, с виду напоминающий гибрид печатной машинки и самогонного аппарата: система стеклянных колб, манометров, резиновых трубок и зажимов, опутанная проводами.

Профессор Алмазов, сухопарый мужчина лет пятидесяти с всклокоченными седыми волосами и горящими глазами фанатика, с гордостью представил свое детище.

— Основываюсь на идеях Хааса, но ушел дальше! — с жаром объяснял он, водя рукой по конструкции. — Вместо коллодия целлофан. Более стабильно. И главное вот! — Он указал на стеклянный шприц, подключенный к системе. — Гепарин! Ввожу его непосредственно в кровоток, чтобы не свертывалась в трубках. Пропускаю кровь через эту мембрану, здесь диализат... токсины уходят!

Лев с профессиональным интересом осматривал агрегат. Это был прототип. Громоздкий, ненадежный, но рабочий. В нем была воплощена сама идея, которую он до этого лишь мысленно представлял.

— Впечатляюще, Николай Павлович, — искренне сказал Лев. — Вы совершаете настоящий прорыв.

— Пробую, товарищ Борисов! Пробую! На собаках получается. Снижение уровня мочевины на сорок-пятьдесят процентов за сеанс! Но с людьми... — он развел руками, — сложнее. Давление падает, сердце сбоит. Риск колоссальный.

Лев подошел ближе, его взгляд скользнул по целлофановым трубкам.

— А что, Николай Павлович, если использовать не просто целлофан, а мембраны на основе ацетата целлюлозы? Они, теоретически, должны быть эффективнее, тоньше.

Алмазов уставился на него, будто Лев только что сообщил ему формулу философского камня.

— Ацетат целлюлозы? Где вы об этом...? — Он покачал головой. — Не знаю, не слышал. Но идея... идея то перспективная!

— И еще, — продолжал Лев, указывая на манометр. — Нужно продумать систему постоянного, автоматического мониторинга артериального давления во время процедуры. Его резкое падение главная опасность для пациента. Нужен сигнал, предупреждение для оператора.

— Мониторинг... — Алмазов задумался, глядя на свой аппарат новыми глазами. — Да... Конечно! Мы меряем, но не постоянно. Это же очевидно! — Он посмотрел на Лев с растущим уважением. — Жданов говорил, что вы человек с уникальными идеями. Я, признаться, не до конца верил. Теперь вижу, он не преувеличивал.

— Давайте работать вместе, Николай Павлович, — предложил Лев. — Моя лаборатория обладает ресурсами. Ваша уникальным опытом. Мы можем довести ваш аппарат до ума. Сделать его безопаснее.

Алмазов, воодушевленный, схватил его за руку.

— Конечно! Давайте! Только скажите когда начать?

Договорившись о следующей встрече, Лев вышел на морозный воздух. Первый практический шаг был сделан. Он нашел союзника и увидел инструмент. Но, глядя на примитивный аппарат Алмазова, он понимал: это лишь отсрочка, а не решение для одного умирающего гения.

Ранним утром Лев стоял на перроне аэропорта «Шоссейная». Здание из красного кирпича казалось игрушечным после монументальных сталинских высоток. Внутри пахло бензином, махоркой и свежестью. Стюардесс в это время еще не появилось.

АНТ-9, «Советский Витязь», был цельнометаллическим монопланом, внушавшим не столько уверенность, сколько удивление, что такая махина вообще может подняться в воздух. Лев поднялся по трапу в салон. Тесновато, но просторнее, чем в военных самолетах. Гул двух двигателей М-26 был оглушительным; в салоне стоял такой холод, что пассажиры не снимали пальто. Шум был чудовищным.

Полет был тряским, длился несколько долгих часов с промежуточной посадкой. Лев смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу белые поля, и его мысли возвращались к Булгакову, к тому риску, на который он собирался его толкнуть.

В Харькове он нашел клинику. Это было неказистое здание, но внутри царила стерильная, почти монастырская чистота. Юрий Юрьевич Вороной оказался худым, сильно уставшим человеком с горящими, как у Алмазова, но при этом бесконечно усталыми глазами.

— Борисов? — проворчал он, пожимая Леву руку. — Жданов звонил. Говорит, вы интересуетесь моими авантюрами.

— Интересует возможность спасти жизнь, Юрий Юрьевич.

Вороной провел его в свой кабинет, заваленный книгами и протоколами опытов.

— Какую жизнь? Мои пациенты живут часы, максимум двое суток. Орган не приживается. — Он с силой ткнул пальцем в лежащий на столе журнал. — Я думаю, это какая-то иммунная реакция, но как ее подавить не знаю. Никто не знает.

— А если подбирать доноров не просто по группе крови, а по каким-то иным признакам? — осторожно спросил Лев. — Тканевой совместимости?

Вороной горько усмехнулся.

— Теории. Прекрасные теории. А на практике... На практике нужен свежий трупный орган, идеально подобранный, и чтобы его доставили на стол в течение часа-двух. Или... — он тяжело вздохнул, — живой донор-доброволец, что, согласитесь, маловероятно. Технически операцию сделать могу. Сосудистый шов по Каррелю освоил. Но шансы... шансы, Борисов, ничтожны.

Лев слушал, и в душе его росла тяжелая, холодная уверенность. Вороной подтвердил самое страшное: путь к спасению лежал через непроглядную этическую тьму. И он уже знал, куда ему придется ступить.

— Юрий Юрьевич, — сказал Лев, глядя ему прямо в глаза. — Я кажется знаю решение проблемы доноров. Если вы согласны на еще одну операцию! Это шанс на прорыв! Первая в мире успешная трансплантация!

Вороной смотрел на него, словно на безумца. Но в его усталых глазах мелькнула искра: азарт ученого, хирурга, который не может отказаться от вызова.

— Хорошо, Борисов, — тихо сказал он. — Я согласен, буду ждать весточки от вас.

***

Операционная в больнице им. Мечникова, приспособленная для экспериментальных процедур, была похожа на декорацию к научно-фантастическому роману. В центре, под ярким светом мощных ламп, стоял усовершенствованный аппарат Алмазова. Теперь он был подключен к системе мониторов, сконструированных инженерами СНПЛ-1 — стрелочные приборы отслеживали давление и пульс. В воздухе витал резкий запах спирта и озона.

Булгакова доставили на каталке. Его лицо было землистым и одутловатым, дыхание тяжелым и прерывистым. Но глаза, горящие лихорадочным блеском, смотрели ясно и осознанно. Елена Сергеевна, не отпуская его руку, казалась еще бледнее мужа.

Лев подошел к каталке. Он говорил тихо, отчеканивая каждое слово, без прикрас.

— Михаил Афанасьевич, Елена Сергеевна. Это аппарат «искусственная почка». Он может очистить вашу кровь от токсинов, которые отравляют вас сейчас. Это не лечение. Это процедура очень рискованная. — Он посмотрел прямо в глаза писателю. — Она может стабилизировать ваше состояние и дать нам время. Но может и убить вас здесь и сейчас, на этом столе. Сердце может не выдержать нагрузки. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Решение за вами. Вы можете отказаться и я пойму вас .

Булгаков медленно перевел взгляд на жену. Та, сжимая его пальцы, едва заметно кивнула. Он закрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом вновь открыл их и посмотрел на Льва.

— Я доверяю вам, док, — его голос был хриплым, но твердым. — Я и так ходячий мертвец. Если этот риск цена шанса... цена шанса закончить роман... я согласен.

Его переложили на операционный стол. Алмазов и его ассистенты начали сложный танец вокруг аппарата. Лев наблюдал, стоя у изголовья, следя за показаниями приборов. Вены Булгакова были тонкими и хрупкими. Игла вошла с трудом. Темно-вишневая кровь побежала по прозрачной трубке, попала в целлофановый лабиринт аппарата.

— Гепарин! — скомандовал Алмазов.

— Давление держится, — доложил ассистент.

— Пульс учащается...

Процедура длилась мучительно долго. Булгаков лежал с закрытыми глазами, его лицо искажалось гримасой тошноты. Внезапно один из манометров дрогнул, стрелка поползла вниз.

— Давление падает! Сто на шестьдесят! — голос ассистента дрогнул.

— Пульс нитевидный!

Лев шагнул вперед.

— Николай Павлович, поддерживающая инфузия! Быстрее!

Алмазов, бледный, но собранный, ввел препарат. Минуты тянулись, как часы. Елена Сергеевна, стоя у стены, впилась пальцами в свою сумочку, ее плечи дрожали.

И вдруг стрелка замерла, дрогнула и медленно поползла вверх.

— Давление стабилизируется... Сто двадцать на восемьдесят...

— Пульс выравнивается...

Через два часа процедуру завершили. Булгаков был бледен как полотно, но жив. Его перевели в палату. Лев и Алмазов остались в операционной.

— Видите? — выдохнул Алмазов, вытирая лоб. — Это работает! Мы вытянули его!

— Это отсрочка, Николай Павлович, — тихо, но жестко возразил Лев, глядя на аппарат, с которого капала вода. — Не более. Токсины вернутся через несколько дней, может неделю. И снова эта русская рулетка. Единственный шанс на спасение это пересадка.

Алмазов посмотрел на него с ужасом.

— Вы всерьез это рассматриваете? После того, что вам рассказал Вороной?

— Я не рассматриваю, — отчеканил Лев. — Я это сделаю.

Вернувшись домой, Лев был молчалив и мрачен. Катя сразу почуяла неладное. Они сидели на кухне, Андрюша уже спал.

— Лёва, что случилось? — тихо спросила она, дотрагиваясь до его руки. — Ты снова что-то скрываешь. Это из-за Булгакова?

— Решаю организационные вопросы по его лечению, — отозвался он, глядя в пустоту. — Сложные вопросы.

— Мы всегда все решали вместе! — в голосе Кати прозвучала обида и страх. — Почему теперь я чувствую между нами стену? Что происходит? Скажи мне!

Лев встал и отвернулся, делая вид, что наливает чай.

— Не о чем говорить, Кать. Просто рабочие моменты.

— Не ври мне! — она резко встала. — Я вижу, как это тебя съедает изнутри! Ты не спал две ночи! Ты смотришь сквозь меня! Это не просто «рабочие моменты»!

— Хватит! — рявкнул он, не сдержавшись, и тут же пожалел. Он увидел, как она отшатнулась, как боль и непонимание исказили ее милое лицо. — Прости... Я просто устал.

— Нет, — прошептала она, отступая к двери. — Ты не устал. Ты... другой, ты отдаляешься от меня!

Она вышла из кухни. Впервые за долгие годы между ними повисла не просто обида, а настоящая стена недоверия.

***

«Эмка» скользила по темным, заснеженным улицам Ленинграда. Лев сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, но не видя ни вспышек фонарей за окном, ни силуэтов прохожих. Перед его внутренним взором проносились другие картины.

Он стоит над телом немецкого агента. Ощущение хруста и последняя судорога лежащего на земле человека. «Я не убийца», — говорит он себе тогда.

А теперь? Что он делает сейчас?

Он видит лицо Булгакова: серое, изможденное, но с неистовым огнем в глазах. «Цена шанса закончить роман...» Потом лицо Кати, искаженное болью и непониманием. «Ты стал чужим». И наконец безымянные, стертые лица. Те, кого система назвала «врагами народа» и вынесла им приговор. Он не знал их имен. Не знал их вины. Да и какая разница?

Внутри него шла гражданская война. Врач, давший клятву «не навреди», сражался с прагматиком, видевшим единственный путь к спасению. Ученый, стремящийся к прорыву, спорил с обычным человеком, для которого мысль о таком выборе была чудовищной.

«Они все равно умрут, — голос прагматика был холоден и логичен. — Их смерть уже предрешена. Ты не палач. Ты врач, использующий неизбежное во благо. Ты спасешь гения. Ты изменишь ход медицины. Разве одна блестящая жизнь не стоит десятка никому не известных?»

«А кто ты такой, чтобы это решать? — яростно парировала его совесть. — Бог? Судья? Ты становишься частью этой машины, которая перемалывает человеческие судьбы. Ты начинаешь думать, как они. Выбирать. Сортировать. Это скользкий путь, Лев. С него нет возврата».

Он сжал виски пальцами. Голова раскалывалась. Не было правильного ответа. Был только ужасающий выбор между двумя видами зла. Одно пассивное, позволить умереть тому, кого можно спасти. Другое активное, принять на свою душу тяжесть чужой, пусть и предрешенной, смерти.

Машина остановилась у знакомого мрачного здания. Лев глубоко вздохнул, вытирая ладонью вспотевшее лицо. Решение было принято. Не самое правильное. Не самое чистое. Единственно возможное.

Кабинет Громова был таким же, как и всегда: голый стол, портрет, запах табака и старого дерева. Но сегодня между ними висело недавнее прошлое — их разговор после того, как Лев убил человека. Это знание делало их молчаливый диалог более насыщенным.

Громов, выглядевший уставшим, кивком пригласил Льва сесть.

— Лев Борисович. Что случилось? По лицу вижу дело серьезное.

— Иван Петрович, — начал Лев, садясь и глядя на него прямо. — Мне нужна ваша помощь. В деле, которое не имеет аналогов. И которое, вероятно, перечеркнет все, что вы обо мне думали.

— Интересно однако, излагайте, — Громов достал папиросы, предложил Льву. Тот отказал.

— Речь о писателе Булгакове. Его состояние безнадежно. Почки отказывают. Консервативное лечение это лишь отсрочка на недели. Возможно, дни. Есть экспериментальный метод, пересадка почки. Хирург, способный ее провести, уже найден и согласился приехать. Но для этого нужен донор. Живой или... только что умерший. Идеально подобранный по ряду параметров.

Громов прикурил, выпустил струйку дыма. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Продолжайте.

— Я знаю, Иван Петрович, — голос Льва дрогнул, но он заставил себя говорить ровно, — что в вашем... ведомстве... есть контингент лиц, приговоренных к высшей мере наказания. Я прошу предоставить мне доступ к этому контингенту. Для отбора донора. Для проведения анализов на совместимость. Чтобы в момент приведения приговора в исполнение... орган был изъят и доставлен для операции.

В кабинете повисла гробовая тишина. Громов перестал курить. Его пальцы, сжимавшие папиросу, чуть заметно дрогнули. Он смотрел на Льва не с гневом, а с каким-то странным, почти человеческим изумлением. В его глазах мелькнуло то, что Лев видел в них после своего боя: тень той же внутренней боли, того же ужаса перед бездной.

— Вы... — Громов медленно поставил папиросу в пепельницу. — Вы понимаете, что только что сказали, Лев Борисович? Вы просите меня... организовать для вас человеческое жертвоприношение во имя науки.

— Я прошу дать смерти одного человека смысл! — голос Льва сорвался, впервые за весь разговор в нем прорвалась отчаянная страсть. — Его смерть неизбежна! Она уже предрешена вашим судом, вашим приговором! Я не могу это отменить. Но я могу... мы можем... сделать так, чтобы эта смерть не была окончательной. Чтобы она дала шанс на жизнь другому! Я прошу не отменять казнь. Я прошу использовать ее биологический результат для спасения того, кто может еще многое сделать для этой страны! Для ее культуры! Для ее будущего!

Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Громов молчал, уставившись в стол. Прошла минута, другая.

— Вы только недавно убили человека, — тихо, почти беззвучно произнес Громов. — И едва не сломались. А теперь... это. Откуда в вас эта... жесткость, Лев Борисович?

— Не жесткость, — с горечью ответил Лев. — Отчаяние. И понимание того, что иного выхода нет. Я не оправдываю систему. Я пытаюсь найти в ней хоть какую-то щель, чтобы совершить что-то человечное в этих условиях. Я прошу вас о помощи не как чекист у чекиста. Я прошу как... как человек, который видел, что вы тоже не лишены совести. Помогите мне. Ради жизни.

Громов поднял на него взгляд. Долгий и тяжелый. Он видел перед собой не высокопоставленного ученого, не обласканного властью орденоносца, а изможденного, загнанного в угол человека, готового на сделку с дьяволом ради своей цели.

— Вы действительно верите, что этот писатель того стоит? — наконец спросил он.

— Я верю, что каждая спасенная жизнь того стоит. А эта еще и сохранит нечто большее, чем просто жизнь.

Громов медленно поднялся.

— Хорошо. — Это слово прозвучало как приговор. — Я не даю вам согласия. У меня нет таких полномочий. Но я пойду наверх. Изложу вашу... просьбу. Обосную ее государственной необходимостью. Военно-медицинским экспериментом. О результатах вам сообщат. Ждите.

Лев кивнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Вызов последовал через два дня. Снова тот же кабинет. Громов был еще суровее.

— Верховная комиссия дала добро, — без предисловий бросил он. — Без огласки. Вороной будет доставлен. Подпишет все бумаги. Вам предоставят доступ для отбора. Выбирайте. Это будет представлено как эксперимент в интересах обороноспособности. Любая утечка на вашей совести. Вы все еще готовы на это?

Лев сглотнул. Ком в горле был размером с кулак.

— Да.

— Тогда ждите указаний.

Выйдя на улицу, Лев ощутил не облегчение, а тяжесть, сравнимую с свинцовым плащом. Он получил то, что хотел. Но цена... цена была такой, что дышать стало нечем. Он продал часть своей души. И понимал, что это только начало.

Оставшись один в кабинете поздно вечером, Лев дозвонился в Харьков.

— Юрий Юрьевич, я нашел решение проблемы доноров, — сказал он, не позволяя голосу дрогнуть. — Приезжайте в Ленинград. Все расходы на мне. Это тот самый шанс на первую успешную пересадку! Мы можем заложить фундамент для трансплантологии!

Вороной на другом конце провода долго молчал.

— Вы с ума сошли, Борисов, — наконец прошептал он. — Откуда донор? Кто согласится?

— Это будет обеспечено. Государственный эксперимент. У вас будет идеальный материал. Ваша задача техника. Шанс, о котором вы мечтали.

Долгая, тягостная пауза. Лев слышал тяжелое дыхание Вороного. Азарт ученого боролся в нем с ужасом перед неизвестностью.

— Хорошо, Борисов, — наконец капитулировал Вороной. — Я еду. Но это авантюра на грани безумия.

Лев положил трубку. Глубокий мрак за окном казался отражением того, что творилось у него в душе. Он перешел Рубикон. Ради спасения одной жизни он вступил в сговор с дьяволом, согласился стать «селекционером», выбирая, чья смерть принесет больше пользы. Он предал доверие самой близкой ему женщины.

«Я не убийца, — пытался он убедить себя, глядя на свое отражение в темном стекле. — Я врач. Я спасаю жизнь...»

Но отражение молчало. И он чувствовал, как что-то в нем, что-то человеческое, что-то от Ивана Горькова с треском ломается и уходит в небытие.

— Ради жизни... — прошептал он в темноту. — Ради будущего... Прости меня, Катя.